Клод Изнер

Три стильных детектива

Claude Izner

“Rendez-vous passage d'Enfer”, “La momie de la Butte-aux-Cailles”, “Le petit homme de l’Opera”

Печатается с разрешения издательства Univers Poche при содействии литературного агентства Анастасии Лестер

Все права охраняются, включая право на полное или частичное воспроизведение в какой бы то ни было форме.

Rendez-vous passage d'Enfer

© Editions 10 / 18, Departеment d'Univers Poche, 2008

La momie de la Butte-aux-Cailles

© Editions 10 / 18, Departеment d'Univers Poche, 2009

Le petit homme de l'Opera

© Editions 10 / 18, Departеment d'Univers Poche, 2010

© Сергеева Е., Столярова Л., Павловская О., перевод.

© ООО «Издательство АСТ»

Встреча в пассаже д’Анфер

Осень, и снова – осень. Осень крадется тихо.

Песни осенней скрипки ветер зовут и холод.

Мы закрываем шторы, мы переводим стрелки.

Листья ложатся наземь – антигоны и филомелы…

Хрупкие их останки сжигает могильщик-дворник.

«О бедный Йорик!» – смерти легло дыханье

Изморозью на стеклах…

Жюль Лафорг. Воскресенья.

Нашей мужественной Мари-Франс Жиро

Памяти нашего дорогого друга Ива Жибо

Клодине и Фабьену Лезаж, нашим давним соратникам по ассоциации «Эскло»:

«Мы добирались туда пешком… и ночевали в лесу, под деревом».

Артисту Алену Манжено

Всем нашим дорогим и любимым

Благодарим Франсуазу и Мишеля за то, что позволили нам использовать название их книжного магазина «Эльзевир» в Монтрее

Пролог

Эта планета не раз сталкивалась с небесными телами, которые миллиарды лет вращались вокруг Солнца. От нее откалывались куски и устремлялись в открытое космическое пространство.

Однажды осколок весом в несколько тонн отделился от остальных. Гравитационные поля планет, чей путь он пересекал, влияли на траекторию его полета. Космические тела из пояса астероидов, расположенного между орбитами Юпитера и Марса, вреза́лись в гигантский осколок, и он дробился на осколки поменьше. Таким образом, когда по окончании странствия длиною в двадцать миллионов лет осколок достиг одной небольшой планеты, он весил уже не более полутонны. Летя навстречу новому препятствию, он ворвался в атмосферу Земли, где и распался на части. По мере приближения к поверхности Земли его скорость уменьшалась, и последнюю часть пути он летел практически вертикально.

Жаркой августовской ночью 1895 года он рассыпался метеоритным дождем над лесом Монморанси.

Глава первая

Лес Монморанси, среда, 14 августа 1895 года

От земли шел пар. Легкий ветерок освежал подлесок, где пахло грибами, влажной травой и мятой. Растянувшись на траве перед своей хижиной, Жеробом Дараньяк глядел на небо поверх крон каштанов. Внезапно он понял, что мешает ему заснуть. Жеробом оперся на локоть. Что-то должно произойти, интуиция его никогда не обманывала. Ослепленный светом луны, он поначалу ничего не мог различить. Потом увидел, как на небе появился ослепительно яркий огненный шар. Он непрерывно уменьшался, как будто таял. Жеробом пригляделся. Нет, это ему не примерещилось. Шар исчез, но оставил в небе широкий, похожий на столб дыма след, изгибающийся, словно сказочный исполинский змей. Который, в свою очередь, постепенно тускнел, пока не распался на отдельные клочья.

Поместье Гюго Мальпера в Домоне

На веранде при свете свечей, обмахиваясь веерами, сидели две дамы. Внезапно воздух заискрился. Искры не были красно-желтыми, как от углей, они носились вокруг серебристым вихрем.

– Ой, что это? Они кусаются?

– Да это же не комары, а светлячки.

– Терпеть не могу всех этих насекомых…

– Сюзанна, ты заметила, что сегодня вечером нас собралось только девятеро из тринадцати? – воскликнула высокая худощавая молодая женщина с пучком на затылке.

– Ошибаешься, Ида! Ты забыла про нашего гостеприимного хозяина! – возразила ей собеседница, полноватая блондинка в кружевной мантилье. – Нас осталось десять: Эмиль Легри и твой отец уже на небесах.

– Должен быть кто-то еще один!

– С чего ты взяла?

– Потому что я все отлично помню, хотя в семьдесят шестом году, когда этот чудак Эмиль Легри создал ассоциацию, мне было всего тринадцать. А ты старше на восемь лет.

– Что ты говоришь! На целых восемь лет? Не может быть!

– Так и есть! Отец хотел, чтобы я завершила музыкальное образование, а мои уроки сольфеджио оплачивал месье Легри. Поэтому я должна была присутствовать на ваших собраниях. Как же скучно мне было сидеть в пыльной, пропахшей плесенью книжной лавке этого плешивого старика и слушать ваши нескончаемые разговоры!

– Плешивого? Ты про кого это?

– Про Эмиля Легри, про кого же еще!

– Неужели тебе было тогда всего тринадцать? Не могу в это поверить! Ты была выше меня на целую голову и отлично пела.

– Ну да, я была высокой для своего возраста. Думаешь, мне хотелось петь в начале каждого заседания ассоциации этот дурацкий гимн?

Как маяк Александрийский

Шарль Фурье ведет по жизни…

– Страшно подумать, сколько лет прошло с тех пор! И ведь мы не становимся моложе…

– Говори за себя! У меня еще вся жизнь впереди!

– Ну, знаешь, голубушка…

– Спокойствие, дамы, спокойствие, давайте хотя бы на время забудем о ссорах, – вмешался жизнерадостный господин с очень широкими бедрами, появляясь на веранде.

– Вы правы, Виржиль, мы замолкаем.

Гюго Мальпер был не в духе: почти все гости прибыли с опозданием и набросились на угощение так, будто перед этим постились не меньше месяца. Теперь, насытившись, они подобрели и готовы были, забыв о взаимной неприязни, обниматься со слезами на глазах.

– Лицемеры! Конечно, брюхо себе набили, теперь можно и вспомнить про «дорогого Эмиля Легри», – ворчал он, шагая по аллее между фруктовыми деревьями.

Эта традиция возникла в 1880 году, через три года после кончины их благодетеля: они устраивали торжественный ужин, и перед десертом один из членов ассоциации должен был произнести речь в память об Эмиле Легри. На этот раз пришел черед Эвариста Вуазена. Он уже сделал большой глоток шампанского, очевидно, для храбрости, но Гюго Мальпер потребовал сделать перерыв, сказав, что ему надо срочно сходить на псарню, проведать собаку, у которой болят зубы.

– Господа пока могут сыграть партию в бильярд, а дамы, угощаясь мадерой, записывать результаты!

Все охотно согласились. На самом деле собаки были совершенно здоровы – Гюго Мальпер просто не мог дождаться момента, когда гости наконец уедут, и хотел от них немного отдохнуть. В свое время именно он, питая теплые чувства ко всем, кто был, как и он сам, преисполнен благодарности по отношению к Эмилю Легри, предложил проводить эти ежегодные встречи здесь, в своем поместье в окрестностях Домона, и назначил памятной датой тот самый день, когда познакомился с Эмилем. Но теперь эти люди не вызывали у него ничего, кроме раздражения. Он уже давно собирался отменить ежегодную пирушку, да только все не решался объявить об этом.

Гюго Мальпер толкнул узкую створку загона, обогнул колодец и пошел вдоль ряда вольеров. Питомцы встретили его нестройным лаем. У Гюго была тридцать одна собака: кобели и суки, чистокровные и беспородные, молодые и старые. Их объединяло то, что все они остались без хозяев и заменили Гюго детей – его супруга Каролина погибла сразу после свадебного путешествия в Бретань.

Проведав собак, Гюго не спешил возвращаться к гостям: он постоял немного, глядя на свой маленький замок, копию дворянской усадьбы XVI века, возведенный во времена Второй Империи по чертежам его деда. Чересчур много башенок и столько окон, что ни одна прислуга в доме не задерживается… Последняя, мадам Бонефон, осталась в услужении у Мальпера только потому, что нашла компромисс: она мыла половину окон осенью, а другую весной.

– Куда он запропастился, этот Апорт! – воскликнула Ида. – Вечно он занят своими собаками! А на кухне дожидаются два торта-безе с лимоном, да и суфле с ромом скоро наверняка опадет.

– Ты же знаешь, Гюго обожает животных. Только не вздумай назвать его этим прозвищем в глаза – он его терпеть не может!

– А что такого?! Я же не обижаюсь, когда меня зовут Восьмушкой[1]!

– Тебе это подходит! В отличие от меня: думаешь, приятно, когда тебя называют Ни-То-Ни-Се?

– Кстати, я забыла, а какие прозвища у остальных? – поинтересовалась Ида. – Я восемь лет не посещала эти ваши собрания, а сегодня приехала только ради тебя.

– Так заведи записную книжку! Смотри: вон тот старик, такой упитанный, что стоит у камина, это Виржиль Сернен. Редкий бабник, что, впрочем, не помешало ему сделать шестерых детей. Его жена, бедняжка, родами и умерла. Ну, дочерей-то он уже всех замуж пристроил. И теперь, несмотря на постоянные боли, изображает Дон Жуана.

– Боли? А что с ним такое?

– Почечные колики. Приступы случаются у него каждые три – четыре месяца. А прозвали его Мухоловкой!

– Почему?

– Он – любитель земноводных. У него в ресторане стоят аквариумы со всякими ящерицами и змеями… Тьфу, какая гадость!

– О, а вон та пара мне знакома! Это Рен и Лазар Дюкудре! Они держат магазин игрушек, и прозвали их Юлой и Волчком. А старикашка с волосами желтоватого цвета… погоди, как его… Ах да, Максанс Вине!

– По прозвищу Макс Большое Ухо. Он глуховат и вечно пристает ко всем с цитатами из Марка Аврелия… Ну вот, а остальных-то ты вспомнила, наконец?

– Не всех.

– Я не собираюсь их перечислять! О, посмотри на того чудака, прямо Плакса Жан[2]!

Выплывшая из-за облака луна осветила большой парк, вдалеке переходящий в лес. Собеседницы заулыбались. На самом деле они неплохо относились друг к другу, возможно потому, что редко виделись и не были соперницами.

Максанс Вине показался в проеме двери, ведущей на террасу.

– Вот вы где! Вас все ищут. Необходимо ваше присутствие.

– Мы тут дышим свежим воздухом. Апорт вернулся?

– Нет. Партия окончена. Эварист считает, что нам надо снова собраться в столовой.

– Зачем? Он все-таки намеревается произнести свою нудную речь?

Дамы неохотно поднялись и направились в комнату, где стояли крепкий стол и скамьи, на которых расселись приглашенные.

– А кто такой Эварист? – шепотом спросила Ида у подруги.

– Неужели не помнишь? Его прозвали Гриб, потому что он работает на ферме, где выращивают шампиньоны. Рыжий такой, ему около пятидесяти.

– Нет, не припоминаю, видно, мы с ним редко встречались!

– А где Максанс? – воскликнул тщедушный человек с редкими волосами и бледно-рыжими бакенбардами, перебирая стопку выцветших листов бумаги.

– Мы его не ели, Деода.

– Кто такой этот Деода? – спросила Ида у подруги.

– Ты меня совсем замучила, Ида. Деода Брикбек, или Гринвич, служит в обсерватории. Кстати, его сердце свободно!

– Нет уж, лучше остаться старой девой, чем выйти за такого замуж, – пробормотала Ида, усаживаясь рядом с пышной Рен Дюкудре.

– Кстати, я отлично помню, что на похороны Эмиля Легри приехали не все. Не было Юлы, Волчка и Поршня, – заявила Сюзанна.

– Сюзанна, оставьте это ребячество, давайте называть друг друга по именам, – заявил один из гостей, несмотря на морщины, выглядевший моложаво и одетый в элегантный костюм с галстуком.

– Послушайте, Донатьен, мне кажется, вы забываете, что эти прозвища придумал не кто иной, как Эмиль. Кстати, себя он называл Кавардаком[3]. Я понимаю, вам не по душе прозвище Поршень, тем не менее, именно благодаря связям Эмиля вам досталась должность заместителя начальника Западного вокзала.

Лазар Дюкудре, он же Волчок, коротышка, похожий на сахарную голову, к которой приделали козлиную бородку, бросил на говорившего недовольный взгляд.

– Ну конечно, ведь именно поршень[4] приводит машину в движение, – с намеком заметила Сюзанна.

Донатьен Вандель побледнел и отвернулся.

– Да ладно тебе, – проворчала Ида. – Скорей бы все это закончилось! Я проголодалась… Чем он там занимается, этот Гюго?

Гюго Мальпер обошел все вольеры, удостоверился, что у питомцев полные миски, и задержался около своей любимицы, Пишетты[5], толстой спаниелихи, похожей на кувшин.

– Ах, если бы ты знала, Пишетта, как мне осточертели эти паразиты! – прошептал он, почесывая собаку за ухом.

В соседнем вольере жалобно заскулила такса.

– Тихо, Эдип! Я зайду к тебе в другой раз, а сейчас мне, увы, придется вернуться к гостям.

Донатьен Вандель умирал от скуки. Он согласился принять участие в этой церемонии только ради своей сестры Бернадетты, которая мечтала о том, что его повысят, и из заместителя начальника он станет начальником вокзала. «Поезжай, Донатьен, и постарайся понравиться господину Мальперу, тогда он окажет тебе протекцию». И Вандель поехал, скрепя сердце.

Он взглянул на Эвариста Вуазена, который готовился произнести речь, и снова погрузился в мысли о брошюре, которую недавно нашел у букиниста. Ее напечатало в Льеже в 1870 году издательство «Вайан Гарман», и в ней излагалась программа поставки спальных вагонов для европейских железнодорожных компаний. Этот ценный исторический документ должен был пополнить коллекцию Ванделя, в которой уже были модель железнодорожного состава Марклина и вагона Пульмана, а также номер «Монд иллюстрэ» за 1870 год с изображением интерьера спального вагона. Один из отставных служащих подарил ему комплект фотографий: там были и почтовый вагон, и переход через пути, и стрелка, и железнодорожные знаки, и станционное здание, и туннель. У Донатьена Ванделя была заветная мечта – купить билет в спальный вагон «Восточного экспресса» и, забыв о службе и семье, отправиться куда-нибудь далеко-далеко…

Эварист Вуазен, сидевший на противоположном конце стола, начинал терять терпение. Ему хотелось налить себе стаканчик, но он не решался. Вуазен стыдился своего потертого выходного костюма, стоптанных ботинок, давно не стриженной рыжей шевелюры, в которой уже появились седые пряди. Он чувствовал себя не в своей тарелке, не подозревая, что на самом деле финансовое положение присутствующих немногим лучше, чем его собственное. «Нет, вы только гляньте на этих дармоедов, им бы только пыль в глаза пускать! – думал он. – А та толстуха, вся в рюшах, чего она все время на меня пялится? Черт возьми, у меня совсем в глотке пересохло!»

Он уже протянул руку к бутылке, когда наконец появился хозяин дома, крепкий пожилой мужчина с седеющей бородкой и закрученными кверху усами. Гюго Мальпер был чуть ли не единственным близким другом Эмиля Легри и, когда тот решил объединить своих подопечных в ассоциацию «Подранки», поддержал это начинание.

Собравшиеся смотрели на него с уважением и даже робостью, словно ученики на учителя.

– Где Максанс? – спросил он.

– Где-то в доме, – пробурчал Эварист.

– Тогда начнем без него, – распорядился Гюго. – Кухарка, мадам Бонефон, волнуется за суфле с ромом.

Эварист собрался с мыслями и начал речь:

– Мы бесконечно благодарны тебе, дорогой Эмиль Легри! Ты объединил реки наших жизней в мощный поток, и мы оплакивали тебя, стоя над гробом, не замечая ливня, который…

– И правда, Лазар, в тот день лило как из ведра! – шепнула соседу Сюзанна. – Я чуть не схватила воспаление легких!

Лазар Дюкудре очнулся от дремоты.

Метеорит приближался, оставляя на небе дымящийся след. Не сводя с него глаз, Жеробом Дараньяк встал. Судя по траектории, метеорит должен был упасть в болото в паре километров от его хижины.

Жеробом прижался спиной к стволу каштана. Неужели ему наконец повезло, и он своими глазами увидит падение небесного тела, которое, по мнению колдунов, обладает необыкновенными целебными свойствами… Безудержная радость охватила его, он глубоко вздохнул и бросился в заросли кустарника.

– О небесный гость, я заполучу тебя, и ты поможешь мне избавлять людей от страданий!

Максанс Вине не хотел слушать путаную речь Эвариста Вуазена. Он предпочел ознакомиться с хозяйской библиотекой. Будь на то его воля, он бы вместо журналов с рассказами о животных и пособий по лесоводству собрал здесь совсем другие книги.

– Каким же невеждой надо быть, чтобы засунуть бесценные философские труды на самую верхнюю полку! – бормотал он себе под нос. – Это просто возмутительно!

Максанс взял с полки первый попавшийся журнал.

– «Каждый двенадцатый житель Франции держит собаку», – прочитал вслух он. – Ну да, а наш хозяин держит их столько, что портит всю статистику.

Эмиль Легри видел в Гюго Мальпере продолжателя своего дела. Но тот быстро разуверился в том, что можно изменить человеческую природу к лучшему, и стал настоящим мизантропом.

Максанс Вине не получил высшего образования и набирал багаж знаний самостоятельно. Он свято хранил бесценный подарок Эмиля Легри, потрепанный экземпляр «Размышлений» Марка Аврелия, чье учение помогало ему переносить превратности судьбы. Повернувшись лицом к окну, он воскликнул:

– «Не заблуждайся доле; не будешь ты читать своих заметок, деяний древних римлян и эллинов, выписок из книг, которые откладывал себе на старость»[6]!

Вдруг он увидел в темном небе нечто, похожее на красноватый металлический шар. Несмотря на плохой слух, Максанс ясно различил нарастающий гул, заглушавший даже лай собак. Максанс вздрогнул. Странный свет озарил горизонт.

– Так поднимем же бокалы в память о нашем духовном наставнике Эмиле Легри, который, без всякого сомне…

Речь Эвариста Вуазена прервала ворвавшаяся в комнату мадам Бонфон:

– Господа, на помощь! Небо падает нам прямо на голову!

Все бросились к окнам и увидели светящийся шар, который перемещался с востока на запад, оставляя за собой пылающий след. Несколько взрывов прогремели один за другим. Двумя секундами позже раздался оглушительный свист, как если бы работала огромная турбина, слабый свет упал на каштаны в саду и почти тотчас же погас, зато на горизонте все ярче разгоралось желтоватое зарево.

– Метеорит! – выкрикнул Деода.

– Вы уверены?

– Абсолютно! Я изучал описание подобного явления в архивах обсерватории!

– Он упал где-то у монастыря святой Радегонды.

– Пойдемте, посмотрим! – предложил Виржиль Сернен.

– И не вздумайте! Мы сделаем это завтра на рассвете, – отрезала Рен Дюкудре.

– Вы собираетесь исследовать каждый кустик в лесу? – спросил Гюго Мальпер.

– Именно так.

– Но это же смешно!

– Я намерен поэкспериментировать с методом пеленгации, то есть определением местонахождения предмета, – объявил Деода Брикбек. – Мне понадобятся карандаш и бумага.

– Нужно совсем потерять рассудок, чтобы пытаться разыскать что бы то ни было посреди болот и дремучего леса!

«Проклятье! Теперь они еще долго не уберутся отсюда!» – подумал Гюго Мальпер. Он сделал над собой усилие и произнес:

– Как пожелаете. Я скажу кухарке, чтобы она приготовила корзины для пикника.

Чтобы накормить и разместить у себя этих людей, он был вынужден нанять дополнительную прислугу, которая помогала мадам Бонефон убирать комнаты и готовить еду. Лишь когда его надоедливые гости усядутся в поезд, он вздохнет с облегчением.

– Надеюсь, вы загадали желание? – проговорил он, с трудом скрывая вздох сожаления.

– Еще бы! Не каждому повезет увидеть падение метеорита! – воскликнул Виржиль Сернен.

– Что же вы надеетесь найти? – поинтересовался Донатьен Вандель.

– Камни из далекой таинственной Вселенной.

– Камни? Скорее, камешки! – проворчал Донатьен. – На вашем месте я бы поостерегся ползать по кустам: у вас опять могут начаться колики.

– Я не нуждаюсь в ваших советах! – пробурчал тот в ответ.

Дверь распахнулась. Мертвенно-бледный Максанс Вине стоял на пороге, сжимая в руке «Размышления» Марка Аврелия.

– Знак! Это Эмиль нам подал знак! – возвестил он, воздев указательный палец к потолку.

Глава вторая

Пятница, 15 августа

На соломенном тюфяке лежал, прерывисто дыша, ребенок с распухшей шеей. Мать сидела рядом, придерживая на его воспаленном лбу влажное полотенце. В освещенном дверном проеме возникла высокая фигура. Женщина повернулась к мужу:

– У нас нет выбора, визит доктора нам не по карману, придется идти за мецем[7]. Говорят, этот добрый человек творит чудеса и лечит бедняков бесплатно.

Мужчина нахмурил брови.

– Он колдун. Я уверен: то, что произошло сегодня ночью, его рук дело.

– Даже если он нам не поможет, хуже уже не будет!

– Это еще неизвестно…

– Ты хочешь, чтобы наш малыш умер?! – в отчаянии воскликнула женщина и склонилась над ребенком.

Ее муж взглянул на сына и вышел.

Он бежал, не останавливаясь, через болота, не замечая пения птиц и жужжания насекомых, сливавшихся в причудливую мелодию. Заслышав его тяжелые шаги, заяц шмыгнул в заросли папоротника.

Хижина меца стояла под высоким каштаном у зернового склада недалеко от так называемого Охотничьего замка – здания XII века с четырьмя массивными башнями, куда парижане любили приезжать на пикники. Жеробом Дараньяк работал угольщиком, иногда помогал бочару из Монлиньона. Питался он в основном дичью – зайчатиной, фазанами и куропатками, а еще грибами и лесной ягодой. К нему часто приходили за помощью издалека, и он принимал пациентов прямо на лугу, у пруда, заросшего лилиями, над которыми кружились стрекозы, а в плохую погоду – в своем бревенчатом домишке. Невдалеке располагалось небольшое поле гречихи, и красные тряпки, привязанные к деревьям, должны были отпугивать косуль.

Приблизившись, мужчина увидел разлетающиеся искры. Мец стучал долотом по предмету, лежавшему на наковальне.

Жеробому было около сорока. Он был высок, с черными вьющимися волосами и чисто выбритым лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не зигзагообразный шрам на виске, полученный от одного ревнивого мужа – из-за той истории Жеробому пришлось уехать из родного Лимузена. Он был добрая душа и охотился только для того, чтобы утолить голод, а от пациентов принимал плату продуктами. Вот и теперь отец больного ребенка посулил ему дюжину яиц и два кочана капусты, если он вылечит малыша.

– У меня есть кое-что очень действенное, но это средство можно использовать только один раз.

Жеробом Дараньяк взвесил блестящий металлический предмет на руке. Конечно, жаль было с ним расставаться, но появление мужчины Жеробом воспринял как знак Провидения. Он верил в силу природы и знал целебные свойства диких растений и камней, но не переоценивал себя, считая лишь орудием, осуществляющим волю Всевышнего. Мысленно произнеся молитву, Жеробом повернулся к мужчине:

– Я готов. Веди меня.

Они двинулись через болота в обратном направлении. Солнечные блики плясали на тропинке, вдоль которой росли кусты ежевики. Когда они проходили мимо замка, стая голубей взмыла в небо, громко хлопая крыльями.

Склонившись над малышом, Жеробом осторожно ощупал отек. Потом послюнявил палец, начертал на груди ребенка какие-то знаки и плотно прижал к его распухшей шее металлический предмет, бормоча:

– Семь горестей, семь радостей, семь гордостей, семь печатей на книгах прорицателей, семь цветов радуги, семь нот в музыке… Семь, вещее число.

Через несколько минут он весь покрылся испариной, ощущая, как болезнь ребенка перетекает в магический предмет, а затем через руку проникает в его собственное тело. Если родители будут четко следовать его указаниям, ребенок скоро поправится.

– Это очень сильное средство, – сказал он, вручая им металлический предмет. – Я совершил магический ритуал, теперь это будете делать вы: слово в слово, жест за жестом, иначе болезнь не остановить.

Мать сжала сына в объятиях и радостно вскрикнула:

– Кажется… Похоже, он очнулся!

Она смотрела на меца с благоговением.

– Надо верить всему, сомневаться во всем и ничего не отрицать, – важно произнес Жеробом. – Возьми этот предмет, женщина, я доверяю его тебе. Слушай и запоминай. – Он прошептал ей что-то на ухо, затем отстранился и добавил вполголоса: – Ты понимаешь, что означает держать рот на замке?

– Да.

– Уверена?

– Да.

– Тогда приступай немедленно.

И Жеробом ушел.

Суббота, 17 августа, утро

– Время идет, а ваш экземпляр «Путешествия молодого Анахарсиса»[8] все еще не продан. Вы не готовы с ним расстаться? – Посетитель поправил монокль и удалился.

– Звучит не очень-то оптимистично, – заметил Кэндзи Мори, надел очки и вернулся к своим каталожным карточкам.

– Если вы полагаете, что это потенциальный клиент, то глубоко ошибаетесь. Он слишком мрачно настроен и к тому же без гроша, – парировал Жозеф Пиньо, сердито поглядывая на Юрбена, уже третьего подручного, нанятого за последние шесть месяцев.

Кэндзи искоса посмотрел на зятя. Зачем Виктор решил сделать Жозефа компаньоном? Он был хорош на своем месте.

Несмотря на увлечение техническими новшествами, Кэндзи Мори был консервативен и не любил перемен. А Жозеф умудрился выжить из лавки уже двух служащих.

Раздражение мешало Кэндзи сосредоточиться. Он был не в восторге от союза Жозефа с Айрис, так как желал для дочери лучшей партии, но смирился с ее выбором, когда узнал о том, что она беременна. Увы, родилась девочка, а он мечтал о внуке. Айрис и Жозеф поселились в бывших комнатах Виктора – тот тоже женился и теперь появлялся в лавке лишь изредка… Одним словом, поводов для раздражения у Кэндзи хватало. В том числе и постоянное присутствие Эфросиньи Пиньо.

Он снял очки, покрутил их в руках и убрал в ящик, не в силах больше слушать, как Жозеф громко отчитывает служащего:

– Зарубите себе на носу, Юрбен: работая в книжной лавке, вы обязаны знать имена писателей и годы издания всех книг, а еще быть всегда вежливы с покупателями. Кроме того, вы должны предлагать им книги, о каких они и не слышали!

«Он унаследовал ужасный характер от своей матери, – подумал Кэндзи, собирая свои карточки, – и этот Юрбен здесь тоже долго не продержится. Кстати, интересно, кем приходится мне Эфросинья Пиньо?»

Жозеф же, наблюдая за подчиненным, на самом деле завидовал ему, так как Юрбен очень ловко упаковывал книги в оберточную бумагу. Самому Жозефу это никогда не удавалось: то бумага рвалась, то бечевка запутывалась.

– Это все, на что он способен. При этом не может перечислить даже поэтов Плеяды! Это же надо было умудриться – заявить мадам де Камбрези, что Мариво – автор «Совращенной поселянки»! Хорошо еще, что старая карга и сама в литературе ничего не смыслит, она убеждена, что «Лжец»[9] – это комедия Мольера! – пробормотал Жозеф. Еще один промах – и он уволит этого тупицу, который, к тому же, похоже, нечист на руку.

Его размышления прервало появление месье Шодре, аптекаря с улицы Жакоб.

– О, месье Пиньо, какое удивительное происшествие! Я видел все собственными глазами!

– Что вы видели?

– Позавчера я был в Монморанси, у моей сестры, мы праздновали ее серебряную свадьбу, была ночь, и звезды сыпались с неба дождем!

– Скоро, наверное, ни одной не останется, – с иронией заметил Кэндзи, с грохотом задвигая ящик стола.

– Не шутите, месье Мори, ведь это плохой знак, предвещающий войну, а может, и конец света. Так написали в газете. А вы как думаете?

– Что это души летят из чистилища в рай, – пробурчал Кэндзи.

– Надо же, а я все проспал! – расстроился Жозеф.

Пока он расспрашивал аптекаря, Кэндзи, покусывая карандаш, прислушивался к топотанию маленьких ножек на верхнем этаже. Внучка Дафнэ, которой недавно исполнился годик, занимала в его сердце особое место. Поначалу крики младенца приводили Кэндзи в ужас, но как только малышка впервые улыбнулась ему, сразу стала для него ангелом, пусть и с черными как смоль волосами и миндалевидными, чуть раскосыми глазками. Увидев первые неуверенные шаги и услышав первый лепет внучки, Кэндзи мгновенно превратился в ее покорного раба, не лучше бабки Эфросиньи, которая, коверкая слова и сюсюкая, громко восторгалась проделками малышки.

– Ради всего святого, мадам Пиньо, разговаривайте с ребенком на нормальном французском! – умолял Кэндзи, но Эфросинья его не слушала. Избавиться от нее можно было, лишь напомнив, что пора готовить ужин, или предложив проследить за тем, чтобы служанка Зульма Тайру не ушла домой, не закончив работу.

– Верно! Эта негодяйка только и думает о том, как бы улизнуть к своему голубку!

Речь шла о почтенном чопорном Андре Боньолье, слуге Виктора и его супруги Таша, который уже давно ухаживал за Зульмой Тайру, не решаясь признаться в своих чувствах, из-за чего девушка постоянно пребывала в рассеянности и била посуду. Эфросинья бранила ее на чем свет стоит, но иногда меняла гнев на милость и давала ценные советы.

К счастью, Кэндзи занимали не только проблемы домочадцев – он наслаждался идиллией в отношениях с Джиной Херсон, матерью Таша Легри, и проводил выходные в холостяцкой квартирке на улице Эшель, где переживал самые восхитительные моменты своей жизни. Он и не предполагал, что после смерти Дафнэ Легри способен испытывать подобные чувства.

– Вы слышали, месье Мори, – обратился к нему Жозеф, – Хосе-Мария Эредиа[10] раздобыл на набережной оригинальный экземпляр «Мыслей» Паскаля всего за два су!

– Жаль, что мы его упустили! Впрочем, ничего удивительного: ведь Виктор занят фотографией, а вы – своими газетными вырезками! – И Кэндзи указал на стойку, где лежал свежий выпуск газеты «Фигаро».

– Неужели вам не интересно узнать, что произошло вчера ночью в лесу Монморанси! Вот послушайте! – И Жозеф прочитал:

Удивительное событие посеяло панику в окрестностях деревни Домон. Метеоритный дождь обрушился на руины храма святой Радегонды. Местные жители утверждают: им казалось, что на небе две луны.

Кэндзи не слушал Жозефа. Он силился выкинуть из головы Эдокси Аллар, княгиню Максимову, до замужества танцевавшую в «Мулен Руж» под именем Фифи Ба-Рен. Она позавидовала успеху Лианы де Пужи[11], гастролировавшей в России в 1894 году, и стремилась добиться того же на парижских подмостках. Кэндзи навестил Эдокси на прошлой неделе в ее квартире на авеню Опера́, и с тех пор соблазнительный образ бывшей любовницы преследовал его, при этом, как ни странно, не затмевая чувств к Джине.

Жозеф продолжал рассуждать о метеоритах:

– С десятого по четырнадцатое августа они падали по всей Англии, от Стратфорда-на-Эйвоне до Бристоля. Один наблюдатель насчитал целых двадцать шесть!

– Надеюсь, он получит за это медаль. А вы уверены, что он не перебрал лишнего? – заметил Виктор Легри, входя в лавку.

– Вам смешно! Но я согласен: метеоритный дождь не предвещает ничего хорошего!

– Боитесь конца света? Но Персеиды[12] в середине августа каждый год освещают наши ночи, в этом нет ничего сверхъестественного.

– Так или иначе, эту вырезку я сохраню. – Жозеф аккуратно вклеил заметку в свой знаменитый блокнот, где коллекционировал описания всевозможных необыкновенных происшествий.

– Эти три заказа нужно доставить сегодня? – спросил Юрбен.

– Нет, в воскресенье после мессы! – с иронией воскликнул Жозеф. – Разумеется, сегодня! Вы уже должны быть в пути!

– Но покупатели живут в разных концах города: один – на улице Тюрбидо в Третьем округе, другой – на улице Дюрантон в Четвертом, а третий – в Сен-Манде.

– Поезжайте на омнибусе!

Юрбен ушел, а Виктор едва удержался, чтобы не напомнить Жозефу о том, что тот в свое время вел себя точно так же, как новый служащий.

Книжный магазин опустел, и три компаньона погрузились каждый в свои мысли.

Кэндзи грезил о граммофоне. Он видел рекламу в «Иллюстрасьон» и планировал приобрести новейшее техническое устройство к Рождеству.

Виктор силился понять, почему фотографии обнаженной Таша – сколько же красноречия ему понадобилось, чтобы убедить ее позировать! – не получились такими, как он рассчитывал. Возможно, он добавил слишком много соды в проявитель. В его мечтах эти снимки оживали. Одна знакомая описала ему презентацию кинематографа братьев Люмьер, которую те провели 22 марта для членов национальной промышленной комиссии, и Виктор сразу понял: это будущее фотографии. Как бы ему хотелось увидеть «Выход рабочих с фабрики»… Он закрыл глаза и представил себе фильм, главная героиня которого была похожа на Таша.

Жозеф же обдумывал сюжет очередного романа с продолжением. Предыдущий, «Букет дьявола», печатавшийся несколько месяцев в газете «Пасс-парту», имел у читателей успех, а затем вышел отдельным изданием у «Шарпантье и Фаскель». Когда Жозеф узнал от Айрис – ему плохо давался язык Шекспира, – о том, что Шерлок Холмс погиб в смертельной схватке с профессором Мориарти у Рейхенбахского водопада, ему стало казаться, что жанр криминального расследования оказался в глубоком кризисе. Получится ли у него написать детектив? Если нет, то к какому жанру обратиться? Он пролистал «Юность Лагардера»[13] и почесал в затылке. Взяться за приключения? Написать роман плаща и шпаги? Нет, нельзя бесконечно эксплуатировать тему горбуна, даже если являешься экспертом в этом вопросе[14]. Ах! Лагардер! Быть его alter ego! «Но я же не владею шпагой, – сказал себе Жозеф, – а значит, прощайте дуэли в сумерках на склоне перед замком Келюс-Таррид! А может, попробовать написать что-то в духе Жюля Верна или даже Альбера Робида[15]? Создать роман не хуже, чем «Машина времени» некоего Г. Дж. Уэллса, который Айрис читает в английских газетах, описывая потом мужу конфликты между элоями и морлоками, происходящие в 802701 году. И вдруг Жозефа осенило: а что если ему написать о том, как гигантский метеорит упал прямо на Париж?

Глава третья

Вторник, 22 октября

– Который час? – пробормотал молодой человек, развалившийся на перине.

Девушка приводила в порядок прическу, зажав во рту шпильки для волос. Воткнув в волосы последнюю, она показала локтем на грязное окно.

– Уже полдень. Давай-ка, пошевеливайся! Мне пора бежать на работу, – сказала она, завязывая мятую ленту бантом на пастушьем посохе.

Кора работала в «Пивнушке для холостяков» на улице Сен-Северен с пятнадцати лет. Ее приняли туда, поставив условие: никому не признаваться в том, что она еще несовершеннолетняя. Она и ее товарки должны были ублажать мужчин в специальных комнатках в подвале или в малой гостиной, где свидание стоило втрое дороже, так как клиентам в дополнение к пастушке полагались еще вишневая настойка или тминный ликер. По окончании рабочего дня Кора обслуживала постоянных клиентов. Эрик Перошон был из их числа, и поскольку она ему симпатизировала, он иногда оставался у нее на ночь.

Молодой человек облегчил карман своего сюртука, выудив оттуда последние монеты, и, насвистывая, спустился по лестнице. После того как умер отец, Эрику приходилось несладко – денег, которые давала мать, ему не хватало. Промучившись так некоторое время, он решил, что пора потрясти дядюшку Донатьена: тот все равно лежит без движения, и деньги ему не нужны.

Эрику Перошону было двадцать три года, и, пользуясь своей привлекательной внешностью, он соблазнял женщин самого разного круга. Молодой человек бы уверен, что надо брать от жизни все, и не собирался следовать примеру покойного отца, который всю жизнь честно трудился, чтобы обеспечивать семью. «Разве это жизнь, если надо на рассвете вылезать из постели, а вечерами считать, сколько удалось продать молотков, задвижек, метелок и кухонной утвари?» – рассуждал Эрик, которому вовсе не улыбалась перспектива стать хозяином мелочной лавки. Он терпеть не мог семейные обеды, во время которых все разговоры сводились к дежурным фразам вроде: «Передай мне масла!» или замечаниям относительно того, что некоторые идиоты не умеют распоряжаться своими деньгами. Запираясь у себя в комнате, юноша взахлеб читал приключенческие романы, представляя себя то капитаном Немо, то Чакасом, то Лагардером, то графом Монте-Кристо, то бароном де Сигоньяком[16]. Эрик мог бы стать бунтовщиком, но был для этого слишком расчетлив, а потому притворялся порядочным молодым человеком. «Кто ждет, тот дождется», – рассуждал он. Отец оплатил его обучение в Школе архитектуры на бульваре Монпарнас, но юноше занятия быстро наскучили, и он решил, что гораздо приятнее посещать театры, балы и дам с сомнительной репутацией. Каждое утро Эрик повторял, как заклинание: «Завтра будет лучше, завтра будет лучше». Он твердо верил, что блестящее будущее уготовано ему судьбой.

Тут все было фиолетовое – обои, обивка софы и двух вольтеровских кресел, стоящих перед сервантом, заставленным английским фарфором с фиолетовым узором, – даже скатерть на столе, и та была фиолетовой. Мрачная комната.

Донатьен Вандель был парализован и лишен дара речи, поэтому не мог сказать о том, что, возможно, ему стало бы лучше, если бы в комнате сменили декор. Он проклинал себя за то, что поддался на уговоры сестры. Четыре года назад она явилась к нему в слезах, оплакивая своего супруга Жан-Поля. Донатьен Вандель тогда был заместителем начальника вокзала. Он рассудил, что сестре нужно о ком-то заботиться, и предложил ей с сыном Эриком переехать к нему. Увлеченный работой, он не сразу заметил, что Бернадетта быстро превратила его строгую холостяцкую квартиру в бонбоньерку. Да и потом не протестовал, радуясь тому, что может уделять больше времени племяннику, к которому питал отцовские чувства. Вандель видел Эрика знаменитым архитектором, который, возможно, превзойдет самого Гюстава Эйфеля.

Эрик появился на улице Депар ровно в полдень. «Дядя сейчас обедает. Присутствовать при этом – поистине пытка!» – подумал он и предпочел уединиться в своей комнате. К несчастью, по пути туда он столкнулся с матерью, сгибавшейся под тяжестью корзины с продуктами.

– У тебя сегодня нет занятий? – спросила она.

– Два преподавателя схватили инфлюэнцу. А ты сегодня занимаешься благотворительностью?

– Нет, я отложила это на завтра. У нас закончились продукты, а служанка вчера вечером сказала, что ее мать сломала руку, и я отпустила ее домой.

– Сиделка у дяди?

Бернадетта Перошон кивнула. Она никак не могла поверить в то, что брат никогда не оправится, и его неподвижно лежащее тело казалось ей куклой. Она отвела больному самую светлую из комнат и делала все возможное, чтобы обеспечить ему необходимый уход. Однако в глубине души, не признаваясь в этом даже самой себе, Бернадетта испытывала смутное удовольствие, став единоличной хозяйкой дома, – она расценивала это как восстановление справедливости. В юности она жила под строгим надзором родителей, затем по указке мужа. И хотя брат вовсе не был тираном, жизнь с ним под одной крышей означала зависимость. И вот наконец в пятьдесят два года Бернадетта обрела полную свободу действий. Эрик по большей части отсутствовал, а она делала что хотела: могла с аппетитом съесть краюху теплого хлеба или даже пирожное с кремом, а могла часами стоять перед зеркалом, примеряя новое платье… А как приятно было следить за сиделкой! Правда, тут Бернадетту ждало разочарование – пожилая некрасивая женщина атлетического телосложения ухаживала за Донатьеном безупречно и не давала никаких поводов для подозрений в воровстве. Вот и сейчас она упорно пыталась просунуть в сомкнутые губы своего подопечного ложечку рубленого мяса.

– Он все привередничает, упрямец, но я не отступлюсь! Не хотите мяса, месье Вандель? Тогда будем есть суп.

После короткой борьбы сиделке удалось влить в горло несчастному бульон из поильника. Правда, он чуть не захлебнулся, но она с силой хлопнула его по спине и, убедившись, что дыхание восстановилось, вытерла ему губы.

– Как он сегодня? – спросила Бернадетта.

– Так и зыркает на меня. Но я знаю, он меня очень ценит.

Заметив блеснувшую в глазах брата ненависть, Бернадетта Перошон с сомнением покачала головой. Она поправила ему одеяло и взбила подушку.

– Ему надо отдохнуть. Я закрою ставни.

– А как же компот?

– Оставьте его на полдник.

– В таком случае могу я отлучиться? Мне надо размять ноги, – спросила сиделка, которой на самом деле хотелось выкурить трубочку.

– Да-да, конечно. А я пока займусь корреспонденцией, мне надо написать пару писем.

…«Небо явно ко мне благоволит!» – сказал себе Эрик, бесшумно входя в дядину комнату. Там никого не было, больной спал. «Ну же, не стесняйся, – подбадривал себя юноша, – ощупай каждую складку одежды, подними крышки вазочек, проверь секретер, и ты наверняка разживешься хотя бы несколькими купюрами».

Донатьен наблюдал за племянником из-под прикрытых век. Он испытывал бессильную ярость, не имея возможности сопротивляться бесцеремонной сиделке, но то, что происходило сейчас у него на глазах, поразило его до глубины души. Похоже, Эрик ведет разгульную жизнь… Что ж, почему бы не обчистить дядюшку-инвалида, доживающего последние дни? Ничего, пусть парень развлекается, пока может, на учебе это не должно сказаться, утешал себя Донатьен. Он прикрыл глаза и дал волю воображению, мчась на полном скаку за неясной тенью, все быстрее и быстрее… чтобы отомстить!

Отправившись из Гранвиля в 8 часов 45 минут, экспресс № 56 миновал станцию «Версаль Рив-Гош» и, изрыгая серый дым, помчался в направлении путепровода.

Машинист Гийом-Мари Пелерен велел кочегару Виктору Гарнье подбросить угля в топку, чтобы быстрее преодолеть последние два километра до станции, соединяющей западную линию с кольцевой железной дорогой. Он считал своим долгом прибыть к месту назначения вовремя и, опоздав на вокзал Монпарнас хотя бы на пять минут, очень бы расстроился.

Начальник поезда Альбер Марьетта с легким беспокойством отметил, что скорость превысила пятнадцать километров в час, но доверился опытному машинисту, работавшему в компании уже девятнадцать лет. Марьетта смотрел на мелькающие за окнами дома и думал о том, что никогда не узнает о привычках их обитателей. Когда состав проехал мимо высокого здания с изображением огромной упаковки детского питания «Фосфатин Фальер», беспокойство начальника поезда возросло – в этом месте поезд обычно замедлял ход, но сегодня этого не произошло. Паровоз подтвердил его опасения протяжным свистом – экспресс несся с недопустимой скоростью.

Альберт Марьетта нажал на тормоз Вестенгаузена, а кочегар тем временем лихорадочно забрасывал в топку песок. Но было уже поздно – потеряв управление, поезд на всех парах мчался к вокзалу.

Стоявший на перроне железнодорожник бросился прочь, его примеру последовали пассажиры. Платформа опустела за несколько секунд.

На Реннской площади[17] недалеко от буфета под навесами-маркизами стояли трамваи линии «Бастилия – Монпарнас» и «Монпарнас – площадь Звезды». Чуть в стороне, между улицей Ариве и улицей Депар, в просторном крытом помещении толпились пассажиры, ожидающие прибытия омнибусов до Ванва и Менильмонтана. Пожилая пара с плоскими плетеными корзинками поднималась по ступеням, мужчина с тростью помогал жене. Они опустились на сиденья и задремали. По счастью, лошади, запряженные в вагон трамвая, вовремя услышали страшный грохот, встали на дыбы и рванулись вперед, спасая пассажиров от неминуемой гибели.

Паровоз сошел с рельсов, проскочил на полном ходу через зал ожидания, пробил стену, вылетел на Реннскую площадь и упал с десятиметровой высоты вниз. Падая, он задел заднюю часть трамвая маршрута «Монпарнас – площадь Звезды», оторвал у него подножку и уткнулся носом в землю, напоминая огромное доисторическое животное, упавшее в пропасть. Тендер и первый багажный вагон отлетели в сторону, второй багажный, почтовый и десять пассажирских чудом удержались на краю зияющей в стене вокзала пробоины.

Снаружи собирались зеваки, на вокзале служащие спешили на помощь пассажирам, среди которых, к счастью, не оказалось тяжело раненных. Машинисту и кочегару удалось выпрыгнуть на подъезде к тупику.

В этой катастрофе была лишь одна жертва: Мари-Огюстин Эгийяр, мать двоих детей, которая подменяла мужа в киоске, пока он запасался вечерними газетами, получила смертельный удар по голове зольником[18] безумного поезда.

От удара здание на улице Депар дрогнуло. Большая фарфоровая ваза упала на пол, от потолка, уже давно потрескавшегося под двойным слоем фиолетовой краски, откололись два больших куска штукатурки и обрушились прямо на голову Донатьену Ванделю. Эрик бросился к дяде, схватил простыню и стал вытирать ею усыпанное побелкой лицо несчастного. Тот едва дышал. Почти улегшись на него, Эрик различил слабый шепот:

– Я могу… я хочу…

– Ты говоришь! Ты выздоровел!

Эрик не знал, радоваться ему или скрипеть зубами. Он, конечно, рассчитывал на дядюшкино наследство, но в глубине души считал Донатьена славным человеком, не заслуживающим такой жалкой участи.

– Я позову маму! – воскликнул он.

Сильные пальцы впились в его руку.

– Нет-нет, я должен тебе сказать… времени мало…

Донатьен дико выпучил глаза и дернулся от приступа ужасной боли. Его голова горела в огне.

– Сокровище… Забери его, это из-за него я пострадал. Запиши, поторопись, конец близок… Отомсти за меня!

Не найдя карандаша, Эрик прижал ухо к губам умирающего, у которого уже почти не осталось сил говорить. Он произносил какие-то бессвязные обрывки слов, и Эрик разобрал только что-то про 15 августа, двуличность и – несколько раз – слово «сокровище». Потом прозвучали имя и адрес. Эрик повторил их несколько раз, чтобы запомнить. Пальцы, вцепившиеся в его руку, разжались, и Донатьен Вандель испустил дух.

Глава четвертая

Среда, 23 октября

«В нашей памяти, этом антикварном магазине впечатлений и идей, мы обнаруживаем иногда, неожиданно для самих себя, старое забытое воспоминание, которое позволяет нам заново пережить какое-нибудь событие далекого прошлого».

Прочитав это высказывание Мопассана, напечатанное в газете «Галуаз» в 1881 году, Кэндзи Мори невольно вспомнил эпизод из своей юности, затерявшийся в дальних уголках сознания. Стоял жаркий июльский день, он гулял по улицам японского города Кобе со своей кузиной Кумико. Их внимание привлек торговец сладостями. На его передвижном лотке лежали горкой сухие стебли тростника и мизу аме, тесто на основе рисовой муки. Торговец создавал из них для каждого ребенка по желанию зверей, птиц, бабочек или цветы. Кэндзи спросил Кумико, что она хотела бы получить, и девочка, помедлив, выбрала дракона. Оторвав от тростника липкую фигурку сказочного животного, она завернула ее в бумагу и сказала, что сохранит на память. Кэндзи думал о том, что теперь Кумико, наверное, уже красивая солидная дама. Интересно, остался ли у нее тот дракончик из рисовой муки…

Его воспоминания прервали пронзительные женские голоса: он узнал Матильду де Флавиньоль, Рафаэль де Гувелин, Хельгу Беккер, консьержку Мишлин Баллю и, конечно же, Эфросинью. К ним примешивались и мужские – Жозефа и Виктора.

– Семьдесят тысяч кило, какая громадина! – говорил Жозеф.

– Йа-йа, это ужасно, почему же тормоз не сработал?! – Судя по немецкому акценту, это была Хельга Беккер.

– Виноват машинист. Говорят, он действовал вопреки правилам, установленным на вокзале Монпарнас: он должен был начать торможение заранее, – заявила Рафаэль де Гувелин.

– Он не мог маневрировать, – возразила Хельга Беккер. – Представьте, что вы едете на велосипеде по мокрой дороге, скользите и… хлоп! Месье Легри, а вы знаете, что в Лондоне женщинам скоро разрешат появляться в брюках в отелях и ресторанах?

– О! Месье Легри, скажите, что вы об этом думаете, – пропела нежным голоском Матильда де Флавиньоль, уже много лет питавшая слабость к Виктору – без всякой надежды на взаимность.

– Как сказал бы мой компаньон, в наши дни дамы сильнее покрыты нагаром[19], чем в незапамятные времена, но меньше, чем пеньковые трубки или чайники.

– А я считаю, что показывать ноги неприлично, если хотите знать мое мнение! – высказалась Эфросинья.

Та, кого она пренебрежительно называла Тевтонкой, наградила ее презрительным взглядом, и мадам Пиньо мысленно произнесла в ее адрес гневный монолог о «немецких войсках», пообещав себе записать его в дневник.

– Реннская площадь выглядит просто ужасно! – продолжила тему Рафаэль де Гувелин. – Этот стоящий вертикально паровоз, повсюду обломки… Не представляю себе, как его будут поднимать. Но, надо отдать должное мэру, силы правопорядка были на высоте.

– Поезд пролетел через весь вокзал, и это просто чудо, что никто из пассажиров не пострадал. Если бы стена не обрушилась, вагоны сплющило бы об нее, и получилась бы братская могила, – заметила Матильда де Флавиньоль.

– Одна женщина все же погибла, – возразила ей Хельга Беккер.

– Что до меня, я никогда не соглашусь путешествовать на поезде! Все эти новейшие изобретения мне до лампочки, от них одни неприятности! – заявила Мишлин Баллю и удалилась в свою каморку.

– Ну, уж вам-то точно ничего не грозит, – пробормотал Жозеф. «А что, если вставить в будущий роман не только историю о гигантском метеорите, обрушившемся на Париж, но и произошедшую накануне железнодорожную катастрофу?» – задумался он, но Рафаэль де Гувелин не дала ему сосредоточиться.

– Месье Пиньо, я хочу просить вас об одолжении. Скоро ваша очаровательная малышка будет спать в кроватке, и…

– Ну, да, Айрис собирается переделать бывший кабинет Виктора в детскую.

– Когда это произойдет, не будете ли вы столь любезны и не продадите ли мне эту восхитительную плетеную колыбель из ивы, которую ваша супруга украсила сатином и тюлем?

Жозеф удивленно посмотрел на Рафаэль де Гувелин. Неужели она согрешила, в ее-то возрасте?

– Мои дорогие малыши будут довольны, если у них будет такая колыбель, вся в кружевах и бантиках.

– Ваши дорогие малыши?!

– Мальтийская болонка и шипперке.

Виктор закашлялся, чтобы не расхохотаться, и поспешно скрылся в хранилище. Там он с удивлением обнаружил Кэндзи.

– Скоро они уберутся? – тихо спросил тот.

– Понятия не имею. Боюсь, их визит затянется надолго.

– А Юрбен, когда он вернется?

– Этого я тем более не знаю.

– А вы в курсе, что Жозеф снова дал объявление о том, что нам требуется служащий? Я было его пожурил, но он сказал, что хочет найти работника, который говорил бы по-английски, знал историю литературы и умел вести бухгалтерские книги.

– Зачем? Мне кажется, Юрбен весьма успешно справляется со своими обязанностями, – заметил Виктор.

– А еще я хотела бы побеседовать с вашей супругой, – не отставала от Жозефа Рафаэль де Гувелин. – Мне нужен ее совет: я вяжу крючком ошейники для моих милашек, в них вплетены бубенчики, и застегиваются они на крючки. У меня никак не получается это сделать!

Жозеф сообразил, что это отличный предлог скрыться.

– Подождите меня здесь, я сейчас все для вас узнаю! – И он поспешно взбежал по ступенькам наверх.

Айрис была раздосадована. Она надеялась спокойно закончить сказку «Божья коровка без пятнышек», но ее постоянно отвлекали. Сначала Эфросинья, костерившая на чем свет стоит немку и велосипеды, потом Жозеф, едва сдерживавшийся, чтобы не выставить вон этих кумушек. Увидев, в каком он состоянии, Айрис поняла, что должна его успокоить, и они вместе склонились над колыбелью, где щебетала маленькая Дафнэ.

Жозеф собирался поговорить с женой о переезде. Ему хотелось, чтобы они жили отдельно от Кэндзи и Эфросиньи, и он уже не раз заводил об этом разговор, но Айрис уклонялась от ответа, и он понял: она еще не готова расстаться с отцом.

«Ничего, я подожду: уверен, этот момент когда-нибудь наступит», – сказал себе Жозеф, собираясь с духом, чтобы спуститься вниз.

Айрис закрыла за ним дверь на задвижку и вздохнула с облегчением. Она открыла ящик секретера, где хранила тетради со своими сказками, иллюстрации к которым рисовала Таша, и погрузилась в мечты о том, как отец ей подарит пианино, и она будет играть для дочери. Потом она уселась за стол и вернулась к сказке.

Никто не звал в гости божью коровку по имени Ледибед, потому что на ее спинке не было ни одного пятнышка – в отличие от других божьих коровок.

– Она согласна меня принять? – бросилась к Жозефу Рафаэль де Гувелин.

– Сейчас Айрис пеленает ребенка. Приходите завтра.

Рафаэль де Гувелин обиженно удалилась, фрейлейн Беккер и Матильда де Флавиньоль последовали ее примеру.

На улице уже темнело, и Жозеф зажег светильники с колпачком Ауэра[20], которые заказал для лавки Кэндзи, обожавший всяческие технические новшества.

Пламя восковых свечей в четырех подсвечниках рисовало на потолке причудливые тени. Сгорбившись в вольтеровском кресле рядом с безжизненным телом брата, Бернадетта Перошон стонала, закрыв лицо ладонями. Ей было очень стыдно, но она не могла выжать из себя ни слезинки. Возможно, она слишком много их пролила, оплакивая мужа? И теперь не столько горевала по Донатьену, сколько злилась на него. Он оставил ее! Ушел, даже не успев исповедоваться. Оставил ли он завещание? И что в нем написал? Есть ли у него какие-то деньги? Или ценности? «В любом случае, – успокаивала себя женщина, – мы с Эриком его единственные наследники». Конечно, ей будет не хватать брата, но она надеялась, что еще успеет насладиться обеспеченной старостью.

Сиделка тоже расстроилась. Здесь, у Ванделей, ей было совсем неплохо, а теперь придется искать нового пациента, и кто знает, какие там будут условия. Как же она ненавидела эти лицемерные стенания у тела покойника! Женщина украдкой взглянула на Эрика. Кажется, он уже успокоился. Когда она вошла, парень был в шоке. Но как только доктор подтвердил, что Донатьен Вандель отправился к праотцам, на лице молодого человека появилось обычное насмешливое выражение. И слава богу, сиделка не вынесла бы, если бы он последовал примеру своей мамаши.

Эрик испытывал смешанные чувства: отвращение перед смертью и смутное ощущение утраты. Он закрыл глаза и сосредоточился на последних словах Донатьена. Дядя упомянул о каком-то сокровище. Скорее всего, это был бред умирающего. Разве можно представить, чтобы респектабельный чиновник, заместитель начальника вокзала, закопал где-то сундук, полный драгоценностей и дублонов? Или дядя имел в виду что-то другое? Эрик подавил зевок и решил дождаться оглашения завещания.

Суббота, 26 октября

Когда нотариус закончил читать завещание, Эрик окончательно убедился в том, что богатые американские дядюшки – миф. Донатьен Вандель оставил все свое имущество сестре Бернадетте. Речь шла о квартире на улице Депар, включая мебель, белье, кухонную утварь и прочее. Что касается Эрика, то он стал обладателем коллекции миниатюрных железнодорожных составов, с любовью расставленных дядюшкой в стеклянном шкафу.

Лежа в своей комнате, Эрик погрузился в мрачные размышления. Его ждет нищета! Затем, развивая неясную мысль, посетившую его во время визита к нотариусу, он пришел к уверенности, что история с сокровищем, возможно, все же имеет какой-то смысл.

Юноша прокрался в дядюшкин кабинет: единственный уголок в квартире, обустроенный по вкусу Донатьена, – стены там покрывали афиши с изображением полуобнаженных танцовщиц.

Дядюшка часто приговаривал: «Лови удачу за хвост: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня!» Эрику Перошону был по душе этот девиз. Он подошел к стеклянному шкафу, отодвинул в сторону миниатюрные поезда, резким движением оторвал покрывавшую полки материю и обнаружил под ней двенадцать тысячефранковых купюр. Да это целое состояние! Матери он про свою находку ничего не скажет. Однако то ли это сокровище, о котором говорил дядя? Видимо, все-таки нет, ведь Донатьен явно пытался сказать, что сокровище у него похитили. Мало того, просил племянника отомстить…

Эрик долго раздумывал, прежде чем у него созрел план действий.

Где – ему было известно. Когда – зависело только от него самого. А вот как – это уже совсем другой коленкор…

Глава пятая

Понедельник, 28 октября

Жозеф стоял у прилавка и, забыв про кофе, задумчиво смотрел на хмурую дождливую улицу. Крупные капли дождя, похожие на слезы, струились по стеклу и стекали на тротуар.

«Сегодня к нам вряд ли зайдет хоть один покупатель, я мог бы спокойно отправиться спать…»

Одна из витрин книжной лавки «Эльзевир» была отдана на откуп детективным и приключенческим романам: тут были и «Комната преступления» Эжен Шавет, и «Обезглавленная» Фортюне Дю Буасгобея; и книги Пьера Заккона, и «Пять су Лавареда» Поля д’Ивуа[21], изданный в прошлом году, а также несколько романов Роберта Льюиса Стивенсона и Артура Конан Дойля на английском языке. На самом видном месте красовались «Странное дело Анколи» и «Кубок Туле», произведения Жозефа Пиньо. Мужчина в потертом котелке и клетчатом костюме, не обращая внимания на ливень, с интересом изучал витрину. Жозефа это удивило: неужели его романы уже настолько популярны, что читатели готовы прийти за ними даже в непогоду. Он вышел на порог.

– Вижу, месье ценит книги.

Посетитель вздрогнул от неожиданности.

– Детективы – моя страсть, – признался он.

– Правда? Приятно встретить единомышленника! У вас есть любимые авторы?

– Я… эти я все прочитал, кроме вон тех двух, – пробормотал мужчина.

– Тех, что лежат на возвышении? Их написал я.

– Что вы говорите?! Какая честь для меня – побеседовать с живым писателем!

– Так заходите же в лавку, не то схватите инфлюэнцу!

Мужчина замялся, но все же вошел в помещение магазина, оставляя на полу мокрые следы.

– Шерлок Холмс был бы счастлив идти по вашему следу, если бы вы были преступником, – заметил Жозеф, поспешно вытирая пол, пока Эфросинья ничего не заметила. Сейчас он был в лавке один, но не стоило испытывать судьбу. Он подвел посетителя к стеллажам, посвященным детективным историям.

– Рекомендую. Если вам доставит удовольствие полистать…

Мужчина замялся и смущенно пробормотал:

– Я бы предпочел купить… ваши книги с автографом.

Жозеф покраснел от удовольствия.

– С радостью подпишу их для вас! Надо сказать, они имеют успех.

Он подбежал к письменному столу Кэндзи, погладив в порыве чувств бюст Мольера, стоявший на каминной полке, уселся в кресло и вынул из кармана на груди вечное перо.

– Как ваше имя?

– Симеон Дельма.

Жозеф расписался на форзаце.

– Не закрывайте сразу, пусть чернила высохнут. Итак, вы читали Стивенсона и Конан Дойля. Вы говорите по-английски?

– Да, я провел год в Кембридже. Сколько я вам должен?

– Три с половиной франка умножить на два, будет семь.

Симеон Дельма сунул руку в карман пиджака и высыпал на ладонь монеты. Их было всего четыре.

– Мне очень жаль, я не взял с собой наличные. Отложите для меня эти книги, я вернусь за ними в конце дня. В котором часу вы закрываетесь?

– В половине седьмого. Пожалуйста, возьмите их, я вам доверяю.

– Нет-нет, вдруг мне что-нибудь помешает прийти. До вечера, месье Пиньо, я постараюсь быть здесь около шести.

Симеон Дельма вежливо приподнял шляпу. Открывая дверь, он посторонился, чтобы пропустить Юрбена, который влетел в лавку со всех ног.

– Как вам не стыдно! – набросился на него Жозеф. – Вы чуть не сбили с ног этого господина! Вам надо на центральном рынке овощи грузить, а не книги продавать!

– Мсье Пиньо, месье Шодре просил передать, что он в ярости оттого, что ваши политические очерки неполные!

– Во-первых, они не мои, а Эжена де Мирекура[22]. А во-вторых, месье Шодре имел удовольствие пролистать книгу, а я сделал ему скидку! И вообще, это не повод, чтобы налетать на других клиентов. Впредь будьте осторожнее!

Юрбен, опустив голову, шмыгнул на свое место за прилавком и раскрыл книгу заказов.

Виктор любил проводить время в фотолаборатории, которую устроил в бывшей столовой на улице Фонтен. Перепланировку решила сделать Таша – они все равно обедали у нее. Таким образом, Виктор получил в свое распоряжение просторное помещение, где можно было удобно разместить аппаратуру. Из кухни сюда провели воду и оборудовали кран над керамической раковиной.

Слева от раковины находился бак с проявителем, а справа стояли в ряд снабженные этикетками флаконы с химикатами и лежал корнцанг, с помощью которого Виктор извлекал из ванночки негативы. На окне висели плотные шторы. Еще в комнате была печь с дымоходом. На столе стояли весы, фонарь со сменными стеклами красного и желтого цвета и керосиновая лампа.

Виктор ласково погладил фотокамеру со штативом, которую подарила ему Таша на годовщину их знакомства в июне 1889 года. Вопреки предсказаниям некоторых их общих знакомых, его чувство к ней не слабело, а с каждым годом лишь росло, обретая глубину и новые краски.

Виктор любил бродить по Парижу и запечатлевать повседневную жизнь его обитателей, особенно ремесленников и рыночных торговцев, а еще женщин и детей. Он видел в этом свое предназначение: ему хотелось увековечить представителей профессий, которые, возможно, скоро безвозвратно уйдут в прошлое. В фотографии Виктора привлекало то же, что и в криминальных расследованиях: ему хотелось уловить и рассмотреть непримечательные на первый взгляд детали.

Он задержал взгляд на фотографии обнаженной Таша. Изгибы ее тела пробуждали в нем желание.

А я изменился, вдруг понял Виктор. Когда-то он был ветреником. Но, влюбившись в Таша, узнал, что такое чувство собственника. Женитьба ничего не изменила, он по-прежнему ревновал супругу, хотя со временем научился сдерживать эмоции.

Виктор решил заняться проявкой снимков. Он стал готовить раствор, но выяснилось, что закончилась сода, и настроение у него сразу испортилось.

Таша тем временем сражалась у себя в мастерской с огромным панно, изображающим всадницу на мчащейся галопом лошади. Она отложила палитру, сказав себе, что ей никогда не сравниться с Лотреком, и наклонилась, чтобы погладить Кошку, которая, громко мурлыкая, терлась об ее ноги.

– Тебе хорошо, Полукисточка, ты довольна жизнью: целыми днями только спишь, набиваешь себе брюшко, да еще и погуливаешь, если не запереть тебя дома. Что, я не права? Ну да, конечно, бедняжка, в прошлом году у тебя отобрали котят и раздали чужим людям! И все равно я тебе завидую: у тебя есть потомство… Моя сестра Рахиль беременна, а у нас с Виктором по-прежнему нет детей. Хотя… возможно, это к лучшему…

Таша потянулась и села в одно из кресел в стиле Генриха IV, стоящее рядом с канапе эпохи Регентства. Эту мебель Виктор купил в еще 1890 году. Больше всего Таша нравилась двуспальная кровать, стоящая в нише. Когда пружины стонали, не выдерживая бурных любовных утех, супруги перемещались в спальню к Виктору, хотя Таша было там не слишком уютно. Странно, как это они, такие разные люди, могут любить друг друга! Наверное, это возможно только благодаря взаимному уважению.

Таша пролистала альбом с набросками иллюстраций к сказкам Андерсена. Ей заказал их один бельгийский издатель, и она взялась за работу, так как ее картины не продавались. Несмотря на успех выставки, организованной в 1894 году «Ревю бланш», ни один коллекционер не приобрел ее картин. Таша отдавала себе отчет в том, что работами женщин-художниц интересуются куда меньше, чем произведениями их коллег-мужчин, но ее все чаще посещали сомнения. Стоит ли ей продолжать заниматься живописью? Виктор считал, что да. Но холсты, рамы и краски стоили дорого, поэтому Таша бралась за любую работу: она рисовала иллюстрации к книгам и карикатуры для газет, особенно для «Пасс-парту», где когда-то начинала, а еще раз в неделю давала вместе с матерью уроки акварели. Она придирчиво оглядела эскиз к сказке «Русалочка», который считала лучшим, и вдруг подумала, что и сама, подобно Русалочке, приносит себя в жертву – только не любви, а независимости. Таша вспомнила, как рисовала весной театральный задник для «Театр Либр». Столько самоотверженного труда – и такая смехотворная плата! Ей часто приходилось жертвовать интересными предложениями в пользу денежных. Вот и теперь она обдумывала предложение сэра Реджинальда Лимингтона, близкого друга английского писателя Оскара Уайльда, судебный процесс над которым вызвал в мае много кривотолков. Речь шла о том, чтобы сделать четыре декоративных панно для украшения одной из гостиных парижского особняка Лимингтона. Таша склонялась к тому, чтобы взяться за это – и на этот раз не только для того, чтобы покрыть свои расходы. Она надеялась раз и навсегда избавить Виктора от безосновательной ревности и доказать ему, что ничто не разрушит их брак.

– Идиотка! Ты вся – сплошное противоречие! Любишь мужа, но несмотря на его недовольство, все равно встречаешься с друзьями-художниками. Да, но не сидеть же круглосуточно в четырех стенах, правда, Кошка? Иначе дойдет до того, что я буду скучать даже по бездельнику Морису Ломье!

Таша отдалилась от всей этой братии, когда дело Дрейфуса вызвало во Франции всплеск антисемитизма. Был он виновен или нет, художники Форен и Каран д’Аш[23] яростно выкрикивали расистские лозунги. После ссылки Дрейфуса на Чёртов остров они поутихли, однако Таша не торопилась возобновлять с ними знакомство и ограничивалась общением с братьями Натансонами[24]. Она слишком серьезно пострадала от глубокой ненависти русских к евреям, чтобы испытать подобное снова, причем в стране, которая казалась ей образцовой с точки зрения соблюдения прав человека и гражданина. А ее отец Пинхас, опасаясь репрессий, вообще перебрался в Нью-Йорк…

Таша вздохнула и сунула альбом с набросками в стопку эскизов. Кошка мяукнула.

– Ты права, пора принимать решение. Я соглашусь на предложение сэра Реджинальда.

…Человек в клетчатом костюме и потертом котелке появился в книжной лавке «Эльзевир» за двадцать минут до закрытия. Жозеф, просияв, вышел ему навстречу.

– Вы пунктуальны, месье Дельма! Ваши книги упакованы.

– Я должен вам три франка, вот они. Я тут подумал… и принес вам своего Конан Дойля. У меня оказалось два экземпляра, они не совсем новые, зато это первое английское издание.

– Как мило с вашей стороны! Я как раз изучаю английский, и мне будет очень полезно почитать Конан Дойля в оригинале. Пойдемте, поговорим в задней комнате, здесь нам могут помешать, – предложил Жозеф, увидев в дверях внушительную фигуру Эфросиньи.

Кэндзи тем временем поспешил на помощь милой барышне, которая искала сентиментальные новеллы. Он проигнорировал взгляд Эфросиньи, пристально изучавшей его волосы, изменившие цвет благодаря патентованному средству «Нигритин», и притворился, что не слышит ее жалоб на служанку Зульму Тайру:

– Эта негодяйка не прибрала за собой на кухне! Это ей даром не пройдет!

Неизвестно почему в магазин рекой хлынули покупатели. Их голоса действовали Виктору на нервы – он злился на Таша, которая объявила, что в ближайшие несколько недель будет выполнять какую-то важную работу, и ей, возможно, придется ночевать в особняке сэра Реджинальда Лимингтона на улице Фезандри! Виктор возмутился: да кто такой этот проходимец, чтобы навязывать ей свое общество? Таша заметила, что заказчик – настоящий денди, который высоко ценит ее талант. Он попросил расписать стены его дома мифологическими сюжетами. Виктора такое объяснение не удовлетворило, и он весь день кипел от злости и ревности.

Вот почему, когда Мишлин Баллю подошла к нему, он встретил ее враждебным взглядом. Но смутить консьержку было невозможно, и Виктор сдался, согласившись ее выслушать.

– Позвольте мне занять мансарду на шестом этаже! Я бы припрятала там свои фарфор и столовое серебро на случай, если лишусь работы. Надо быть готовой ко всему… Глядите-ка, помяни лихо, и оно тут как тут: вот и гадюка Примолин, во все бочки затычка! – Консьержка оттеснила Виктора к комнате в глубине лавки и шепнула: – Ей нельзя доверять. Так что, вы согласны пустить меня в мансарду?

Виктор молча кивнул.

– Очень мило с вашей стороны! Вот только есть одна загвоздка… там все заставлено мебелью, а еще такой огромный сундук, ну, знаете, тот самый, в котором ваш покойный дядюшка хранил свои вещи… Он занимает так много места!.. Я позволила себе заглянуть в него одним глазком и увидела там только старые счета и какие-то бумаги. Если бы вы разрешили мне выкинуть хотя бы часть из них, я бы смогла положить туда мой фарфоровый кофейный сервиз, ну, и несколько салатниц, их подарил мне мой покойный супруг Онезим…

– Хорошо, я разберу сундук.

– Когда именно?

Симеон Дельма с любопытством наблюдал за этой сценкой. Жозеф счел своим долгом вмешаться:

– Не обращайте внимания, месье Дельма, это наша консьержка, она всегда говорит очень громко…. – Жозеф спохватился, что не представил своего нового знакомого. – Виктор, это месье Дельма, один из моих преданных читателей. Месье Дельма, Виктор Легри – мой шурин и компаньон. Могу ли я показать месье Дельма наши книги?

– Безусловно, – сказал Виктор и вновь повернулся к консьержке.

– Вы застали меня врасплох, мадам Баллю, – пробормотал он.

– У вас ведь найдется завтра часок, я же не бог весть чего прошу! Я положу ключ рядом с Лафонтеном… – не отставала мадам Баллю.

– Это Мольер.

– Ох, какая разница, у обоих были парики и оба сочиняли рифмы! – не смутилась она.

– Доброй ночи! – буркнул измученный Виктор и бросился вон из магазина.

– Нет, все-таки странный он человек! Что я, не имею права попросить о незначительном одолжении? Я тут, между прочим, день и ночь надрываюсь, пока кое-кто спит с курочками в обнимку!

– А вам не приходило в голову, мадам Баллю, что если курочка оставит гнездо, мы останемся без омлета на завтрак? – шепнул ей Кэндзи.

– Боже, да тут не только месье Легри, тут все как один чокнутые! – взвизгнула консьержка, посчитав себя оскорбленной.

– Не удивляйтесь, месье Дельма, такие перебранки у нас дело обычное, – сказал Жозеф обескураженному посетителю.

Симеон Дельма кивнул:

– Да-да, мне такое хорошо знакомо. Я вырос в большой семье. Мы иногда так шумели, что консьержка являлась выяснять, в чем дело.

Жозеф испытывал к новому знакомому все больше симпатии.

– Может, останетесь отужинать с нами? – предложил он. – Моя супруга была бы счастлива…

– Нет-нет, я не хочу вам докучать.

– Не отказывайтесь, вам даже идти никуда не придется, наша квартира тут, над лавкой, на втором этаже. А если вам нужно предупредить супругу…

– О нет, я не женат.

– Тогда решено.

Жозеф попрощался с Кэндзи и повел своего гостя в квартиру.

Кэндзи одарил улыбкой барышню, которой помог выбрать романы Зенаиды Флерьо, препоручил ее заботам Юрбена и тоже удалился.

Виктор охотно последовал бы примеру обоих компаньонов, но один из клиентов, щеголеватый блондин, настаивал, чтобы ему нашли трактат Витрувия «Об архитектуре». Виктор разозлился на Жозефа, который оставил его одного на поле боя, и отправился на поиски. Перебирая книги, он уронил несколько томов на пол, вышел из себя и заявил покупателю, что опаздывает на очень важную встречу.

– Какое счастье, что именно сегодня вечером маман ушла к подруге играть в «желтого гнома»[25], да и тестя нет дома. Поужинаем чем бог послал, месье Дельма, а потом обсудим проблемы детективного жанра! – сказал Жозеф, усаживая гостя за стол.

Айрис с первого взгляда понравился этот молодой человек, краснеющий по любому поводу. Он вовсе не был привлекателен, крупный нос и растрепанные бакенбарды придавали ему сходство с совой, но зато какой эрудит! Разговор крутился в основном вокруг литературной карьеры Жозефа, которая была под угрозой из-за отсутствия вдохновения.

– До сего момента я довольствовался тем, что описывал в романах уголовные расследования, в которых нам с моим шурином, месье Легри, довелось принимать участие…

– Реальные преступления?! – воскликнул Симеон Дельма.

– Ну да. Правда, мы расследовали их как сыщики-любители. Но, тем не менее, наши имена даже попали в газеты! – не удержался от хвастовства Жозеф.

– Не слушайте его, месье Дельма! Они ввязывались в опасные приключения, не думая о своих близких! – воскликнула Айрис и прибавила дрожащим голосом: – И рисковали жизнью. Но теперь, став отцом, Жозеф поклялся мне, что будет иметь дело с преступниками только на страницах своих книг. Не так ли, милый?

– Конечно, к тому же ничего интересного в последнее время не случается, – пробурчал Жозеф. – Да и работы у меня прибавилось с тех пор, как я стал компаньоном.

– А ты не хочешь продолжить работу над «Бурной жизнью улицы Висконти»? – предложила Айрис.

– Да, это… Это старая история.

– Какой там сюжет? – поинтересовался Симеон Дельма.

– Это исторический роман о знаменитостях, которые жили или работали на этой улице: Бальзак, Делакруа, Энгр, Расин… а еще преступник Луи Алибо, которого отправили на гильотину за покушение на Людовика-Филиппа Первого.

– А что, если вам написать роман о том, как призрак Алибо появляется на улицах столицы и вновь совершает убийства?

Жозеф даже перестал жевать.

– У вас… У вас светлая голова! Какая гениальная мысль! У меня в голове уже рождаются повороты сюжета!

– Спасибо вам, месье Дельма! – подхватила Айрис. – Муж ходит расстроенный вот уже несколько недель…

Послышался детский плач, и она, извинившись, вышла.

– Я так вам признателен, – повторил Жозеф и вдруг задумался: – Послушайте, а вы не хотели бы поработать у нас в лавке? О, я, конечно, понимаю, это не слишком почетная должность… Чем вы зарабатываете на жизнь?

Симеон Дельма смущенно признался, что дает частные уроки:

– Право, я не знаю… У меня ведь совсем нет опыта…

– Глупости! Да, вы знаете в двадцать раз больше, чем этот тупица Юрбен! Что до упаковки книг, это несложно, я сам – ас этого дела. Признайте, ведь это намного лучше, чем возиться с мальчишками-сорванцами!

– Но ваш Юрбен… Ведь из-за меня он потеряет работу…

– Он? Вы ошибаетесь. Его отец – комиссионер на рынке Ле Аль, он легко подыщет сыну другое место.

– Что ж, тогда я, пожалуй, подумаю над вашим предложением. Оно выглядит весьма соблазнительным.

– Отлично! Хотите, мы прямо сейчас спустимся в лавку, и я введу вас в курс дела?

– С радостью.

Айрис была рада за Жозефа. Наконец-то он снова почувствует вкус к жизни! Да и ей тоже будет полегче: завтра же она отправит Эфросинью прогуляться с малышкой в Люксембургский сад, а сама сядет за сказку о божьей коровке без пятнышек…

Четверг, 31 октября

Виктор понял, что мысли о Таша мешают ему сосредоточиться, и решил отвлечься, выполнив просьбу Мишлин Баллю.

Почему все предметы имеют привычку исчезать именно тогда, когда становятся нужны? Виктор отлично помнил, что консьержка положила ключ от мансарды возле бюста Мольера, но там его не оказалось. И в голову ему снова полезли мысли о Таша и Реджинальде Лимингтоне.

– Что-нибудь удалось продать? – бросил он Жозефу.

– Симеон Дельма повез две книги графине де Салиньяк.

– Ага, значит, вы таки добились своего: прощай Юрбен, привет Симеону!

– Месье Дельма подходит нам как никто другой, он образованный человек и даже говорит по-английски.

– И все же увольнять Юрбена без предупреждения было некрасиво.

– Между прочим, я заплатил ему отступные из собственного кармана.

– Какая щедрость!

– И месье Мори дал согласие…

– Он просто не хотел с вами связываться.

– Ну, знаете, с меня хватит! Не понимаю, чем нам навредит компетентный служащий!

Виктору надоело препираться, и он решил сменить тему:

– Скажите, не вашей ли матушке я обязан исчезновением ключа от мансарды?

Жозеф с негодованием возразил:

– Не рассчитывайте, что я смогу отучить ее от этой дурной привычки, она прячет мои бумаги, а потом уверяет, что ни к чему не прикасалась, призывая в свидетели своих Иисуса-Марию-Иосифа!

Виктор был в полном замешательстве:

– Если только это не Кэндзи…

– Месье Мори сейчас у себя, он занимается гимнастикой. Думаю, он будет не в восторге, если вы устроите ему допрос с пристрастием! Лично я склоняюсь к другой гипотезе: может, мадам Баллю сама взяла ключ?

Виктор покинул магазин и вошел в соседнее здание. Жозеф прав, чертова консьержка наверняка его опередила. Поднявшись на шестой этаж и пройдя по коридору, он увидел ключ в замочной скважине и резко толкнул дверь. Мансарда, освещенная скупым светом из слухового окна, была пуста, если не считать нескольких расшатанных стульев, множества шляпных картонок и распахнутого сундука, возле которого на пыльном полу валялась куча бумаг.

Виктор пришел в ярость. Ему хотелось в отместку устроить погром в комнате консьержки, но он заставил себя успокоиться. Чего он этим добьется? Только скандала и пересудов. То есть зря потеряет время.

Он опустился на колени, чтобы собрать разбросанные документы в папки и сложить в коробки, чтобы потом попросить Андре Боньоля доставить их на улицу Фонтен. Когда Виктор просматривал очередную пачку бумаг, его внимание привлек портрет, написанный углем. Он сразу узнал отца: его худощавое лицо, строго поджатые губы, бородку в стиле Наполеона III. Должно быть, дядюшка Эмиль нарисовал брата во время своего последнего визита в Лондон в 1866 году. Виктору тогда было лет шесть, и он хорошо помнил жизнерадостного круглолицего добряка Эмиля. Братья Легри были совершенно не похожи. Эмиль постоянно рассуждал о социальных реформах и всеобщей гармонии, и это раздражало его младшего брата. Виктор смущенно вспомнил о том, как мечтал тогда, чтобы его отцом был Эмиль.

Спускаясь вниз и увидев мадам Баллю, которая, стоя на четвереньках, терла щеткой пол второго этажа, он не удержался и едко заметил:

– Я запер мансарду и впредь буду держать ключ при себе. К вашему сведению, складывать и разбрасывать – не одно и то же. Всего хорошего.

Озадаченная консьержка распрямилась, потирая поясницу.

– О чем это вы? Как это «запер мансарду»?

И Мишлин Баллю погрузилась в печальные мысли о тяжкой судьбе честной и работящей вдовы, которую никто не понимает.

Глава шестая

Четверг, 14 ноября

Эрик Перошон ликовал. Все шло так, словно сам дядя с небес руководил событиями. В списке было тринадцать имен, за исключением двух покойников – самого Донатьена и Эмиля Легри.

На следующий день Эрик нанял экипаж и, вооружившись драгоценным списком, поехал по первому адресу, выбрав его наугад. Ему нравилось приключение, в которое он ввязался. Оно будоражило больше, чем игра в карты на деньги. Эрик оделся как можно неприметнее, чтобы выглядеть, как обычный клерк. Увы, он потерпел фиаско – консьержка сообщила ему, что дама, о которой он спрашивает, переехала:

– Оно и к лучшему! Притворялась святошей, а сама водила к себе мужчин. Что до того, где она теперь обосновалась, мне о том неведомо!

Эрик решил сменить тактику. В течение нескольких дней он внимательно изучал объявления о сдаче жилья внаем, пока не отыскал подходящее – в пассаже д’Анфер, 20, на антресольном этаже[26] за умеренную плату. 5 ноября он подписал договор аренды и прикрепил на дверь табличку с именем Гранден.

Затем сообщил матери, что его нанял на работу один архитектор, и переехал в эту квартиру. В его распоряжении были две комнаты: просторная – для приема посетителей, и другая, поменьше, где стояли кровать и ночной столик. Кухня ему была не нужна – обедать дома Эрик не собирался, поэтому решил использовать ее как гардеробную и туалетную. Приди сюда его подружка Кора, она бы немало удивилась, увидев на стене репродукцию «Клятвы Горациев»[27], да и мебель в стиле ампир тоже – кресла фирмы «Жакоб», секретер с откидной крышкой, бронзовые канделябры с позолотой и столик с гнутыми ножками. Впрочем, Коре здесь было нечего делать.

Окна квартиры выходили на улицу, но, поскольку располагались под карнизом верхнего этажа, пропускали мало света. Эрик решил эту проблему, повесив зеркало над отделанным изразцами камином. Он обставил приемную продуманно: шесть кресел, выстроившихся вдоль стен с обоями цвета слоновой кости в коричневую полоску, должны были внушать посетителю впечатление, что хозяин любит порядок. В буфете красного дерева красовались тарелки с золотой каемкой, похищенные Эриком из дома, – эта деталь была призвана придать помещению уют.

Теперь можно было приступать к выполнению задуманного. Эрик разослал по почте приглашения всем членам ассоциации «Подранки».

Двое из них сразу же нанесли ему визит: один утром, второй вечером. Эрик сообщил им о поручении, которое дал ему покойный месье Вандель. Они внимательно его выслушали, но отрицали, что им что-либо известно. Что это было – наивность, порядочность или подозрительность? Тем не менее, сто франков каждому развязали им языки: Эрик получил адреса всех остальных, настоящих и бывших членов ассоциации.

Пятница, 15 ноября

Виктор мрачнел с каждым днем. Он больше не мог противиться охватившей его ревности и уступил сомнениям. И хотя знал, что Таша никогда ему не изменит, испытывал какое-то нездоровое удовольствие, представляя себе, как это могло бы быть. Он не допускал и мысли о том, что ее может желать какой-то другой мужчина, но не мог не заметить: с тех пор как приняла предложение сэра Реджинальда Лимингтона, Таша словно расцвела. По вечерам, возвращаясь домой, она с жаром пересказывала мужу все, что обсуждалось в доме Лимингтона, в том числе историю Оскара Уайльда. Виктора раздражало, что ей интересно с этими людьми.

«Что это со мной? Ведь мы с Таша уже шесть лет вместе, и мне давно пора перестать переживать по поводу ее знакомств», – думал Виктор, краем уха слушая болтовню Эфросиньи с фрейлейн Беккер, которая пришла в лавку за книгой доктора Рошблава «О велосипедном спорте, гигиене и болезнях».

– Больше всего мне понравился четвертый акт, когда Тафен Рагнель, дама коннетабля, обращается к воинам с речью и благословляет их на битву при Кошреле[28], – с жаром рассказывала фрейлейн Беккер. – Ах! Я никогда не забуду этот спектакль и буду вечно благодарна мадам де Салиньяк за то, что она достала мне билет!

– О какой пьесе идет речь? – поинтересовался Кэндзи, оторвавшись от своих карточек.

– Это «Мессир Дю Геклен», драма Поля Деруледа[29], которая идет в Театре «Порт-Сен-Мартен».

– Поль Дерулед? – пробурчал Кэндзи с ноткой раздражения. – Это, кажется, ему мы обязаны строками: «Все разворотим, черт возьми! Бомба и пушка всегда впереди!»

Цитата явно позабавила покупателя, только что расплатившегося за книгу в переплете из зеленой шагреневой кожи, которую упаковывал для него Симеон Дельма. Лицо покупателя – с резкими чертами, открытым лбом, усами и короткой рыжей бородой, показалось Виктору знакомым. Постоянный посетитель? Нет, тогда он бы вспомнил, кто это. Жаль, Жозеф ушел к аптекарю на улицу Жакоб за лекарством для Дафнэ, у которой резались зубки. И тут рыжий посетитель сам обратился к Виктору:

– Месье Легри?

– Да, к вашим услугам… Простите, я как раз пытался вспомнить…

– …Что продавали мою книгу в прошлом году? Она называется «Рыжик».

Виктор хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ну, конечно! Вы – Жюль Ренар, мы познакомились с вами в «Ревю бланш»!

– Куда вы сопровождали вашу очаровательную супругу, которая, как и я, сотрудничает с братьями Натансон. Там были еще и Альфред Валлетт с Рашильдой, Реми де Гурмон[30] и студент педагогического института Леон Блюм.

– Я читал его восторженную рецензию на ваш роман и полностью согласен с оценкой… «Не всякому посчастливится быть сиротой…»[31]

Услышав эту фразу, Кэндзи бросил на Виктора возмущенный взгляд.

– Как вы можете говорить такое! Вам досталась лучшая из матерей!

– Я лишь цитирую горький афоризм месье Ренара, – пояснил Виктор. – Его героиня мадам Лепик напомнила мне моего отца, в романе «Рыжик» месье Ренар рассказал о своем детстве, о том, как его, несчастного, тиранила грубая бессердечная мать. Позвольте поинтересоваться, что вы выбрали?

– «Хронику царствования Карла IX» Проспера Мериме. Это для моего сына, ему всего шесть лет, но я считаю своим долгом позаботиться о том, что он будет читать.

Кэндзи подошел поприветствовать Жюля Ренара и выразить ему свою симпатию. Тот любезно улыбнулся:

– Таша рассказывала о вас, месье Мори. Скажите, а как вы относитесь к тому, что в Париже повсюду продают японские товары? Я говорю не о гравюрах, которые дороги сердцу любого художника, а об этих вычурных вазах и разноцветных ширмах…

– Подобные изделия, месье Ренар, – подобны искусственным цветам. Буржуа восклицают: «О, какие прекрасные пионы и хризантемы, прямо как настоящие!» А когда им попадается живой цветок, равнодушно топчут его ногами.

– Красивая метафора, возможно, я у вас ее позаимствую, – ответил Жюль Ренар, прощаясь.

– А это вы видели, Виктор? По-моему, не хуже. – Кэндзи схватил журнал «Нувель ревю» за февраль 1895 года, лежащий на его письменном столе среди наваленных в беспорядке газет. – «Глаза у него вместо сетей, и образы в них запутываются сами». Прекрасно, не правда ли? Покажите это Жозефу.

Виктор кивнул и взглянул на часы: шесть вечера, пора идти на свидание с Таша на улицу Пти-Шан в их любимое «Восточное кафе».

– Представляете, месье Легри, один немецкий врач, доктор Хениг, собирается усовершенствовать велосипед, чтобы на нем могли ездить даже инвалиды! – воскликнула Хельга Беккер, и Виктор поспешил скрыться.

Деода Брикбек снимал комнату с кухней в одной из пристроек дома по соседству с монастырем. Из окна ему видна была крыша приюта для детей и слепых, но Брикбека это мало интересовало – он предпочитал подглядывать за молоденькой служанкой, недавно поступившей на службу к двум старым дамам, которые обучали детишек сольфеджио и игре на арфе. Один из приятелей Деода, узнав об этом, воскликнул:

– Арфа – это так прекрасно!

– Ну да, на струнах можно сушить белье, – ухмыльнулся Брикбек.

Этим утром он украдкой наблюдал, как горничная чистит хозяйские ботинки. Ее руки, расставляющие на балконе несколько пар женских туфель, возбуждали его. А когда он услышал красивое сопрано, исполнявшее арию из «Трубадура»[32], его волнение усилилось. Увы, приятный женский голос вскоре прервал взрыв хохота, и вскоре дом наполнился гулом, состоящим из звуков пианино, на котором кто-то разучивал гаммы, звона кастрюль, журчания канализации и криков попугая: «Жако! Кр-р-репкий кофе!».

Деода смочил расческу водой и провел пробор на жирных волосах. Отряхнув с плеч перхоть, он застегнул сюртук со стоячим воротником. Потом позавтракал бутербродом с сыром и стаканом остывшего цикория.

Он пересек двор и свернул на авеню Обсерватории. Обогнул здание приюта и, свернув на улицу Кассини, пошел в сторону родильного дома, который женщины называли «Бурб»[33]. Сквозь оголенные ветви каштанов виднелись купола обсерватории. Деода вошел в сводчатый вестибюль с широкой лестницей, подошел к шкафчику, открыл его своим ключом и, сменив котелок на фуражку, взял в руки метелку из больших перьев.

В его обязанности входило поддерживать чистоту в здании, и он считал свою должность достойной всяческого уважения. Если бы не он, скульптура Жана-Доминика Кассини, первого директора обсерватории и автора научных работ о Венере, Марсе и Юпитере, открывшего два спутника Сатурна, не блестела бы как новенькая. Деода ежедневно протирал ее кусочком замши, с грустью думая о том, что этот выдающийся человек почему-то незаслуженно забыт, и всех теперь интересуют лишь ветреные танцовщицы.

Затем Деода наводил порядок в кабинете нынешнего директора обсерватории, Феликса Тисрана. Часть окон кабинета выходили на Люксембургский сад, другие – на выложенную плиткой террасу. Затем Деода переходил в Зал меридиана, где находились бесценные оптические устройства: астрономические часы, грегорианский телескоп, теодолиты и другие. Если бы он не чистил их до блеска, ученые, возможно, не совершили бы многих открытий, ведь мельчайшая пылинка могла исказить картину звездного неба!

Деода относился к сотрудникам обсерватории с глубоким уважением и не обижался на них за то, что его не замечают. Он знал свое место и считал себя крошечным винтиком в огромном сложнейшем механизме обсерватории. На эту должность ему помог устроиться Эмиль Легри, и Деода был ему за это бесконечно благодарен.

Он прошел мимо просторного холла, где хранились многочисленные устаревшие устройства. Они находились под попечением коллеги Деода, Марселя Дюшомье, который, впрочем, выполнял свои обязанности спустя рукава и гораздо больше интересовался пышными юбками танцовщиц, чем большим телескопом Франсуа Араго[34].

В центральном зале третьего этажа Деода на минуту задержался у металлической линейки, вмонтированной в плиты пола. Она обозначала нулевой меридиан, пока в 1884 году его не сменил Гринвичский. Деода искренне восхищался этим небольшим местечком в окрестностях Лондона, ставшим в одночасье знаменитым, за что и получил от членов ассоциации, созданной Эмилем Легри, прозвище Гринвич.

Деода Брикбек завершил обход обсерватории, где среди многочисленных сокровищ находились меридианный круг Рейхенбаха и параллактический треугольник Гамбея[35]. Установленным на возвышении метеорологическим оборудованием и бюро географических координат должен был заниматься Марсель Дюшомье.

Деода Брикбек переходил из одного помещения в другое. Он задумался так глубоко, что чуть не забыл подмести листья у подножия статуи астронома Леверрье[36].

В обеденный перерыв, зайдя перекусить в трактир на улице Фобур-Сен-Жак, он снова перечитал полученное накануне письмо. Некий месье Гранден приглашал его безотлагательно посетить контору в пассаже д’Анфер, поясняя, что речь идет о завещании, для выполнения которого требуется соблюдение определенных условий.

Деода Брикбек подозревал, что это какой-то шантаж, тем более, что имя завещателя в письме не упоминалось, да и адрес конторы наводил на мрачные мысли. Деода где-то читал, что пассаж д’Анфер в 1855 году стал местом убийства – извозчик по имени Коллиньон всадил пулю в висок своему седоку месье Жюжу, директору педагогического института в Дуэ. Мотивом убийства стало то, что Жюж пожаловался в городскую компанию наемных экипажей, что с него взяли на два франка больше положенного. Однако из дома внезапно выскочил толстый господин с густой бородой и в пенсне и запер дверь на засов, помешав убийце скрыться с места преступления. Толстый господин в пенсне был не кто иной, как Пьер Жозеф Прудон, автор ставшей крылатой фразы «Собственность – это кража». А имя извозчика стало нарицательным: коллиньонами с тех пор называли всех кучеров в цилиндрах с огрубевшими от ветра лицами.

Деода Брикбек решил проигнорировать приглашение месье Грандена. Разорвав письмо и развеяв обрывки по ветру на улице Фобур-Сен-Жак, он обрел утраченный душевный покой. Но когда в шесть вечера подошел к своему шкафчику, чтобы положить на место фуражку, Марсель Дюшомье тронул его за плечо.

– Какой-то бродяга только что принес для тебя письмо. Мне пришлось дать ему монетку!

Деода Брикбек взял конверт, но вскрыл его, только оказавшись на улице.

Привет, приятель!

Виржиль вчера выписался из больницы, где лечил свои почки. По этому поводу он приглашает нас всех к себе на поздний ужин в «Миротон де Терн». Мы хотим тебя видеть. И чтобы ты не улизнул, мы сложились и наняли для тебя фиакр: кучер заедет за тобой в семь вечера. Ему известно, куда тебя доставить, так что отвертеться тебе не удастся!

Подпись была неразборчивая, но Деода показалось, что он узнал почерк, и он улыбнулся. Не беда, если сегодня он ляжет спать попозже, грешно пропустить пирушку в честь выздоровления друга. Он смял письмо и выбросил в сточную канаву.

В семь часов экипаж стоял у его дома. Деода подтвердил кучеру адрес и, зябко поежившись, забрался внутрь. Усевшись на сиденье, он с удовольствием отметил, что жаровня стоит на полу, испуская приятное тепло. Ноябрь выдался сырой и предвещал раннюю зиму. Деода откинулся на спинку сиденья и прислонил подошвы к жаровне с горячим углем.

Угасающие лучи солнца осветили деревья в Люксембургском саду. Деода наблюдал в окно за неясными силуэтами прохожих в вечерних сумерках, потом, убаюканный покачиванием кареты, погрузился в мир фантазий. Он представлял себя молодым, красивым, открывшим новую планету и ставшим академиком.

Тряска вывела его из дремы. Было жарко, слишком жарко. Деода протянул руку, чтобы опустить стекло. Ручка не поддавалась. Он попробовал открыть другое, с левой стороны, и тоже безуспешно.

«Что это значит?»

Фиакр катил по широкой пустынной улице между каменных стен, за которыми виднелись очертания заводов, фабрик и каменоломен, затем под мостом мрачного вида.

«Мы же не туда едем! Куда он меня везет, этот кучер?»

– Вы сбились с пути! Ради бога, остановитесь! – закричал Деода.

Он чувствовал, как у него закружилась голова, тело отяжелело, в ушах загудело, перед глазами поплыл туман. Дышать становилось все труднее, а жаровня горела, заполняя окисью углерода тесный салон фиакра. Деода, теряя сознание, медленно сполз на пол.

Фиакр набирал скорость, оставляя улицу Толбьяк позади.

Таша набрала в грудь большой глоток воздуха, напрягла живот и снова выдохнула, тренируя брюшные мышцы. Вдалбливать искусство акварели в голову легкомысленным девицам, которые наверняка предпочли бы вместо урока пробежаться по магазинам, было для нее серьезным испытанием. Утешало лишь то, что она помогала матери, давая возможность привести в порядок свою квартиру или просто отдохнуть.

Таша сложила табуреты друг на друга, разогнулась и, упершись кулаками в бока, отклонилась назад, разминая поясницу. Потом прошлась по комнате, просматривая работы учениц, которые должны были скопировать один из видов Венеции кисти Феликса Зима[37] с ее собственной копии, сделанной в Люксембургском дворце. Хорош был лишь один эскиз, выполненный Маргаритой Равийон, по-настоящему одаренной ученицей, но Таша знала, что и та вряд ли станет художницей: скорее всего, по воле отца выйдет замуж за какого-нибудь жалкого интенданта и будет заниматься дамским рукоделием.

Джина внесла самовар и поставила его на круглый столик между двумя мольбертами. На тарелке лежали ломти хлеба, виноград и сыр.

– Как твоя семейная жизнь? – спросила она.

– Отлично. Виктор идеальный муж, он само совершенство.

Бодрый тон дочери не убедил Джину. Ей хотелось спросить, когда Таша с Виктором планируют обзавестись детьми, но она боялась ранить дочь. Младшая сестра Таша, Рахиль, к концу года должна родить. Радость от того, что она станет бабушкой, боролась в Джине с желанием оставаться молодой в глазах Кэндзи.

Таша проницательно изучала лицо матери, и Джина покраснела, испугавшись, что та прочитает ее мысли.

– С тех пор как Айрис подарила ему внучку, Кэндзи остепенился. Я подозреваю, что у него теперь есть постоянная подруга, почти жена, ведь он в выходные не ночует дома. Говорит, что работает, но никто в это не верит.

Джина покраснела еще гуще. Слова дочери смутили ее, но в то же время успокоили.

Таша с невинным видом смахнула крошку с губы и наполнила чашки.

– Сегодня утром я получила письмо из Америки, – сказала Джина, – которое имеет отношение и к тебе. Пинхас за нас беспокоится. Он вложил в конверт вырезки из газет, которые получил от своего друга-француза. Взгляни.

Таша принялась разбирать каракули отца. Почитатель Томаса Альвы Эдисона, Пинхас сожалел, что тому пока не удается озвучить кинетоскопические фильмы.

…Это время придет. Публичных сеансов становится все больше. В мае Вудвилл Лэтем за плату показывал на Бродвее в Нью-Йорке фильм о боксерском поединке. Успех был огромный. Лэтем использовал эйдолоскоп, а Эжен Лост занят проблемой записи звука. Вы об этом слышали? А знаете, чем сейчас занимаются братья Люмьер? Мы с моим компаньоном Шоном О’Флаерти отсняли киноленту, предназначенную для эйдолоскопа[38], на которой очень удачно получились ритуальный танец племени сиу и сцена в салуне. Только бы нас не опередили французы!

Таша рассмеялась:

– Я и не знала, что папа интересуется индейцами и боксом!

– Он непредсказуем.

Письмо заканчивалось размышлениями о судьбе евреев в Европе и в частности во Франции. Пинхаса тревожили последствия ссылки капитана Дрейфуса на Чертов остров и гнетущая тишина, последовавшая за всеобщей ненавистью. Он прислал жене и дочери смелую статью Жана Ажальбера, опубликованную в «Жиль Блаз», которая начиналась со слов: «То, что толпа, подобно стае диких зверей, упивается кровью, я еще могу объяснить. Но жестокость писателей и художников … я понять не в состоянии», и заметку социалиста Мориса Шарне, который писал с негодованием: «Закон, провоцирующий шовинизм в то время, когда в армии распространяется учение социалистов, не сослужит государству добрую службу».

Таша вернула письмо матери.

– Мне хорошо во Франции, тут, по крайней мере, нет царя.

Они перешли на другие темы: исчезновение Берты Моризо, поступление коллекции Кайботта в Люксембургский дворец и новые скульптуры Родена.

– Ты поедешь в Краков к Рахили? – вдруг спросила Таша. – Было бы хорошо, если бы ты была рядом с ней во время родов.

– Я и сама хотела, но ее муж – врач, ему это может не понравиться…

– Глупости! Вам с ним давно пора познакомиться. Я уверена, Милош Табор – очень приятный человек, во всяком случае, такое впечатление он производит на свадебной фотографии.

– Это правда, я могла бы поехать к Рахили в конце декабря и остаться в Польше до весны. А как поживает твоя подруга Дуся?

– Она решила эмигрировать в Америку, к тетке, которая живет в Нью-Йорке. Я дала ей адрес папы. – Таша натянула перчатки. – Мне пора. Мы с Виктором договорились поужинать вместе. – И она вышла, оставив после себя легкий аромат росного ладана.

Джина вернулась в свою квартиру и, усевшись у камина, прикрыла ладонями уставшие глаза. В ее сознании возникли смутные образы – сначала Пинхас, потом Кэндзи – такой нежный, заботливый, внимательный… С ним Джина забывала о возрасте. Они жили настоящим. Благодаря Кэндзи она испытала доселе неведомые наслаждения, они ощущали себя единым целым. Она скучала по нему и жаждала его прикосновений.

Глава седьмая

Суббота, 16 ноября

Литейная мастерская Пиа порадовала бы и бога Вулкана, если бы ему каким-то чудом пришлось оказаться на улице Сен-Мор, 85. Это было похожее на храм просторное прямоугольное здание с застекленной крышей и двумя рядами крытых галерей. В мастерской у жарко горящих печей суетились рабочие, пахло расплавленным металлом, грохотали механизмы, напильники скрежетали, раздавались мерные удары молота по наковальне, стонали кузнечные мехи, визжали сверла.

Максанс Вине разминал в пальцах песок, словно крестьянин, перебирающий горсть земли. Он знал все секреты производства и учил новичков, как правильно смешивать ингредиенты, необходимые для получения прочного металла, а когда извлекал готовое изделие из формы, его движения были точны, как у опытного кондитера.

Он решил передохнуть и вышел из здания, направляясь к многолюдной улице Фобур-дю-Тампль, где расположились торговцы овощами. Перед фасадом театра де ля Репюблик он увидел стражей порядка, задержавших карманника, и окружившую их толпу зевак. Жалкого паренька в лохмотьях, не церемонясь, затолкали в полицейский фургон. Эта сценка оживила в памяти Максанса другой эпизод. Когда ему было восемнадцать, он принимал участие в манифестации 1849 года. Несколько тысяч безоружных людей во главе с Ледрю-Ролленом и Виктором Консидераном[39] двинулись из Шато д’О к Большим бульварам, скандируя: «Да здравствует Конституция!» Они дошли до Национальной школы искусств и ремесел, но войска остановили шествие и разогнали его участников, пустив в ход оружие. Если бы не вмешательство Эмиля Легри, который затащил его в свою книжную лавку на улице Сен-Пер, где он скрывался много недель, Максансу вряд ли удалось бы избежать ареста. Он вернулся домой с подарком, получив от своего спасителя книгу с изречениями императора Марка Аврелия. И с тех пор всегда находил в них поддержку.

Максанс Вине сел в омнибус и доехал до Лувра. Там он сделал пересадку и ехал еще долго, прежде чем добрался до улицы Фурно. Оставалось минут пятнадцать ходьбы до дома престарелых на улице Алезья, 134. Максанс купил у булочника ромовую бабу, которую собирался съесть на десерт, поужинав вермишелевой похлебкой.

Консьержка сделала ему выговор:

– Разве можно в вашем возрасте так много работать?! Поторапливайтесь, ваша похлебка остынет.

Работавшие в этом заведении женщины искренне заботились о своих подопечных, а Максанс Вине, как самый старший, был их любимчиком. Вежливый, аккуратный и трудолюбивый, он, без всякого сомнения, заслуживал того, чтобы государство обеспечило его жильем за один франк в день, впрочем, при условии, что он где-то работает.

Максанс направился в столовую. Большинство постояльцев уже поужинали и теперь играли в настольную игру, устроившись поближе к камину.

Максанс Вине поднялся на второй этаж, вежливо приветствуя встречавшихся по пути соседей. У него здесь не было близких друзей – за исключением Сиприена, изможденного человека лет пятидесяти, заработавшего в рудниках чахотку. Максанс хотел поделиться с другом ромовой бабой, но Сиприен отказался.

В крошечной комнатушке с трудом умещались кровать, стол, стул и шкафчик для одежды. Максанс с грустью оглядел свое жилище, красноречиво свидетельствующее о крушении всех надежд. А ведь когда-то он мечтал о домике в деревне с небольшим садиком, ласковой жене и детишках…

Он уселся на кровать и взял в руки любимую книгу, лежащую рядом на стуле. Она открылась на странице, заложенной ленточкой.

Никто не может лишиться ни минувшего, ни грядущего. Ибо кто мог бы отнять у меня то, чего я не имею? Настоящее – вот все, чего можно лишиться, так как только им и обладаешь[40].

Эти строки успокоили его, и Максанс приступил к десерту, думая о том, как ему повезло: ведь многие старики остались на склоне лет бездомными. А ему еще и должность сохранить посчастливилось.

Он встал, сложил бумагу, в которую была завернута ромовая баба, и задумался, куда ее положить. Взгляд его упал на полученное недавно письмо с приглашением явиться в пассаж д’Анфер, 20. Адрес звучал настолько зловеще, что Максансу стало не по себе, и он поспешно засунул письмо между страницами журнала, который Сиприен нашел в мусорном баке.

Максанс уже собирался потушить керосиновую лампу и лечь в постель, когда в дверь тихонько постучали. Он приоткрыл ее.

– Ты? Черт, прошло уже три месяца! Каким ветром тебя принесло?..

– Мы решили не дожидаться лета, чтобы устроить попойку в честь Виржиля: он целый месяц провалялся в клинике со своими почками. А заодно помянем Донатьена.

– Ванделя? – удивился Максанс. Он недолюбливал этого высокомерного чиновника и общался с ним только из уважения к Эмилю Легри.

– Ты что, не в курсе? Донатьен умер месяц тому назад!

– Как умер?

– Я был уверен, что тебя об этом известили. Потолок обрушился ему на голову. Между нами говоря, я думаю, это лучше, чем лежать как овощ. Мир его праху. У каждого из нас своя судьба: одни умирают, другие выздоравливают, как Виржиль. Одним словом, наши решили погулять сегодня за счет Виржиля. Так как, ты едешь?

– Видишь ли… У меня был тяжелый день, я очень устал.

– Да ты что, приятель! Разве можно упускать возможность повеселиться и набить брюхо, особенно, когда угощает Виржиль!

Максанс, поужинавший пустой похлебкой и ромовой бабой, не смог устоять перед таким искушением. Он снова обул башмаки и натянул свой старенький сюртук. Приятели выскользнули на лестницу и прокрались к выходу.

– Надо задобрить консьержку – не хочу, чтобы меня выгнали отсюда за нарушение правил проживания, – сказал Максанс.

Он наврал женщине, что его брат тяжело заболел, и попросил дубликат ключа на случай, если вернется после полуночи.

Получив от его приятеля двадцать су, она согласилась.

– А вот это уже лишнее, – сказал ему Максанс.

– Ничего не поделаешь – этот ключик открывает любой, даже самый ржавый замок, – ответил тот. – Пойдем, я оставил экипаж неподалеку.

Они уселись на сиденье, чувствуя себя студентами, собирающимися покутить. Максанс даже позабыл о ревматизме, который мучил его день и ночь, не давая ни минуты передышки.

– Спасибо тебе, что вытащил меня! Жизнь прекрасна! – воскликнул он.

– Надо остановиться, здесь наверняка есть магазины, – заметил его приятель и дал знак кучеру. – Куплю бутылочку – негоже прийти с пустыми руками. Что-то тут холодно, давай, я включу тебе отопление, – сказал он и вышел.

Максанс Вине с наслаждением протянул подошвы к жаровне и вскоре задремал, вспоминая один из лучших моментов своей жизни. Как-то раз зимой, когда ему было семь лет, бабушка, продавщица воздушных шаров, которая воспитывала его после смерти родителей, привела его в кафе на Бульварах. Они уселись у камина, и, напившись шоколада со сладостями, Максанс уснул.

Он почувствовал легкую головную боль, потом стало трудно дышать, сердце забилось чаще. Максанс не мог бороться с охватившей его слабостью, все тело отяжелело, не было сил пошевелиться. Ему почудилось, что он очутился в печи, в которой плавят металл. Максанс попытался глубоко вдохнуть, но из груди вырвался хрип. Он закашлялся и стал искать на ощупь ручку дверцы. Она не поддавалась. Он застонал. Фиакр тронулся. Уже теряя сознание, Максанс подумал о том, что теперь он, наконец, встретится с императором Марком Аврелием.

Глава восьмая

Понедельник, 18 ноября

Жозеф был готов отдать что угодно за то, чтобы каким-нибудь чудесным образом очутиться в Патагонии, на Больших Зондских островах или на вершине Килиманджаро – неважно, где, лишь бы подальше от этих клуш. Он не спал всю ночь из-за криков Дафнэ, у которой резались зубки, а теперь был вынужден общаться с Олимпией де Салиньяк и ее тощей, похожей на козу приятельницей Бланш де Камбрези, которые перевернули всю лавку в поисках «Эйримаха», исторического романа Жозефа Анри Рони-старшего, написанного им в соавторстве с младшим братом Серафеном Жюстеном Франсуа, и «Осени женщины» Марселя Прево, при этом болтая без умолку о том, как независимы женщины в Соединенных Штатах и покорны в Японии.

Кэндзи отправился оценивать библиотеку на Бур-ля-Рен, Виктор скрылся в хранилище, и на растерзание дамам остались Жозеф и Симеон Дельма. Впрочем, последний являл собой образец ангельского терпения и общался с покупательницами с неизменной улыбкой на лице. Жозеф схватил газету и начал отступление к задней комнате. До него долетали обрывки фраз, но он открыл страницу с хроникой происшествий и больше ничего не слышал.

ДВЕ СТРАННЫЕ СМЕРТИ В ФИАКРЕ

У нас уже были заразные попугаи. Теперь появились фиакры-убийцы. Жаровни с углем стали причиной гибели Деода Брикбека, служащего Парижской обсерватории, и Максанса Вине, рабочего-литейщика, проживающего в богоугодном заведении Тиссран на улице Алезья. Двое мужчин были найдены мертвыми с интервалом в один день. Полиция подозревает, что это не несчастный случай, а преднамеренное убийство. Возможно, в Париже появился маньяк! Ведется расследование. Общественность призывает владельцев фиакров проверить качество жаровен. Пассажирам следует регулярно открывать дверцы, чтобы избежать удушья.

Жозеф, который всегда охотно пользовался этим видом транспорта, решил, что надо предупредить о грозящей опасности всех, и первым делом Виктора. Мелкими перебежками, чтобы его не заметили дамы, он двинулся к лестнице, ведущей в хранилище.

Виктор был не в восторге от появления Жозефа. Он сделал вид, что внимательно слушает подробное перечисление смертельных опасностей, подстерегающих пассажиров плохо проветренных фиакров, напевая про себя песенку собственного сочинения:

Он учил Брикбека играть на ребеке[41],

благодаря греку,

который уехал в Мекку.

– Вы меня слушаете? – спросил Жозеф.

– Конечно, Жозеф. Кстати, как вы думаете, Брикбек пишется через «к», так же как и город?

– Ну да, в школе бедолагу наверняка дразнили «Брик-а-брак»[42]!

– Среди многочисленных увлечений моего дяди Эмиля была и история старинных замков. Во время своего последнего пребывания в Лондоне он несколько раз упоминал о замке Брикбеков.

– А какое это имеет отношение к тому, что я вам только что прочитал?

– Никакого.

– Понятно! Вы заговорили про замки, чтобы от меня избавиться! – обиделся Жозеф и вышел из хранилища, бросив газету на картонную коробку.

Оставшись один, Виктор попытался припомнить детали того разговора с дядей. Замками-то Эмиль, конечно, интересовался, но вот о Брикбеке упомянул, как казалось теперь Виктору, лишь потому, что ему встретился в Париже некто, чья личность показалась забавной. Как же дядя его описывал… «Ему всего двадцать четыре года, но выглядит он гораздо старше, возможно, потому, что волосы у него длинные и одет он неизменно строго, во все черное. В нем было что-то от персонажей Диккенса… этакий протестантский пастор».

Виктор развернул газету. Деода Брикбек. В тумане его воспоминаний словно замигал маяк. Деода Брикбек, Максанс Вине. Эти имена были ему определенно знакомы. Он машинально подчеркнул их карандашом и пометил на полях: «Проверить…». Где же он мог их видеть?.. Он щелкнул пальцами. Вот оно! Когда после смерти дяди он унаследовал книжную лавку, ему пришлось разбирать хранившиеся там старые счета, письма и другие бумаги. Всё, что было связано с дорогим сердцу дяди учением Шарля Фурье, Виктор сложил в сундук. Тот самый, о котором упоминала недавно Мишлин Баллю и содержимое которого Виктор увидел на полу в мансарде.

«Прыжки на одной ноге… Одноногий… Хромоножка… Нет! Подранки!» – так Эмиль Легри назвал ассоциацию, среди членов которой были и Деода Брикбек, и Максанс Вине. Остальных Виктор не помнил и решил подняться в мансарду. Увы, для этого надо было пройти через магазин, где он тут же попал в лапы Бланш де Камбрези, которая, за неимением Марселя Прево, готова была удовлетвориться «Галилеей» Пьера Лоти[43].

– Я буду к вашим услугам через тридцать секунд! – пообещал ей Виктор.

Не сказав ни слова Айрис, которая качала на руках Дафнэ, он прошел к лестнице, ведущей на мансарду, открыл дверь и, споткнувшись о фарфоровую салатницу, с трудом устоял на ногах. Ругаясь на чем свет стоит, зажег свечу и склонился над сундуком. Тот был пуст.

– Дырявая голова! Я же сам попросил Андре Боньоля отнести на улицу Фонтен коробки с дядюшкиными бумагами!

Когда мадам Баллю вернулась с рынка, Виктор вручил ей ключ.

– Спасибо, месье Виктор, я разобрала подарки покойного Онезима, и теперь их осталось только отнести наверх. Правда, у меня сегодня так болит поясница…

Виктор проигнорировал эту завуалированную просьбу о помощи и, решив оставить велосипед в лавке, чтобы не столкнуться с покупательницами, отправился домой в фиакре. Причем, несмотря на холод, отказался воспользоваться жаровней.

Приехав домой, он сразу позвонил Жозефу.

– Куда вы подевались? – удивился тот.

– Извините, я опаздывал на важную встречу, и мне пришлось срочно уйти.

Вряд ли Жозеф ему поверил, но обещание быть завтра в лавке к открытию его успокоило.

Коробки из мансарды стояли в дальнем углу мастерской. Поскольку Таша не было дома, Виктор решил приступить к делу немедленно. Не сразу, но он отыскал реестровую книгу, правда, оказалось, что первая страница в ней отсутствует. Это заставило Виктора задуматься. Когда он по просьбе мадам Баллю поднялся в мансарду, там все было перевернуто вверх дном. Он подумал, что это дело рук консьержки, но вряд ли она вырвала страницу из реестровой книги Эмиля Легри. Не связано ли все это с подозрительной кончиной двух дядюшкиных знакомых? Внутренний голос нашептывал Виктору: «Ты ухватился за ниточку, ведущую к разгадке». Он взял в руки старую фотографию, датированную июнем 1876 года: на ней были запечатлены девятеро мужчин, две молодые женщины с бокалами в руках и совсем юная, но очень высокая девушка. Судя по всему, это и были члены ассоциации «Подранки». Жаль, что на фотографии не указаны их имена. И вдруг Виктора осенило! Он поспешно направился в свою фотолабораторию.

Переехав сюда, на улицу Фонтен, он решил украсить квартиру акварелями Констебля, портретами кисти Гейнсборо и рисунками Фурье, которые достались ему в наследство от дяди, и заказал для них новые рамки. И теперь припомнил, что заметил тогда на обратной стороне одного из рисунков какой-то список.

Виктор снимал их со стены один за другим и переворачивал. Удача улыбнулась ему на третьем рисунке. В левом верхнем углу, под дважды подчеркнутой надписью «Подранки» был длинный список имен.

– Ида Бонваль, Матюрен Бонваль, Сюзанна Боске, Деода Брикбек, Рен и Лазар Дюкудре, Гюго Мальпер, Виржиль Сернен, Эрнест Сорбье, Донатьен Вандель, Максанс Вине, Эварист Вуазен, – прочитал Виктор. – Итого дюжина, а сам дядюшка Эмиль тринадцатый, он, должно быть, всех и сфотографировал. Имена перечислены в алфавитном порядке. А вот адресов здесь, увы, нет. Но я помню, они были записаны в реестровой книге. Так… зато в статье, которую мне подсунул Жозеф, говорилось, что Деода работал в Обсерватории, а Максанс жил… Нет, не помню. Ничего, выясню это завтра же. Но мне, кажется, попадались еще какие-то бумаги, связанные с этой веселой компанией…

Виктор порылся в ящиках бюро и извлек оттуда коробку из-под печенья с красивой картинкой на крышке.

– Вот! Сюда я сложил открытки с приглашениями на свадьбы, крестины и похороны… Надо же, сколько людей уже покинули этот мир… Нашел!

Он вертел в руках маленький конверт, адресованный Эмилю Легри в книжную лавку на улице Сен-Пер, 18. Там стояла дата: февраль 1888 года. По всей видимости, отправитель не знал, что адресата уже нет в живых. Виктор вынул из конверта карточку с черной рамкой, на которой было написано всего несколько слов:

Мадам Жюльен Сорбье, урожденная Кате, и ее сыновья Жан и Мишель с прискорбием сообщают о кончине супруга и отца Эрнеста Сорбье. Похороны состоятся на кладбище Пер-Лашез….

– Сорбье… Это тот самый, которого прозвали Полька Пикет. И где же жил покойный? Вот: Париж, Двенадцатый округ, авеню Домесниль, дом 26.

– Привет, а вот и я! – раздался голос Таша. – Решил навести порядок?

– Нет, просто кое-что искал.

– Ты увлекся коллекционированием? – предположила она, проведя рукой в перчатке по рассыпанным перед ним карточкам.

– Я коллекционирую только женщин, дорогая, – улыбнулся Виктор.

– Что ж, тогда я – жемчужина твоей коллекции!

Виктору нечего было возразить – так хороша была Таша в шелковом серо-голубом платье с воланами и кокетливой шляпке в тон.

– Сэру Реджинальду несказанно повезло, – ревниво заметил он, – каждый день видеть такую красивую и элегантную женщину!

– Радуйся, мой заказчик уезжает в Лондон, чтобы привлечь внимание общественности к судьбе своего друга Оскара Уайльда, которого в скором времени собираются перевести из тюрьмы Уандсворт в Редингскую тюрьму. Несчастный совершенно сломлен. Это такая несправедливость – гениального поэта осудили за гомосексуализм, хотя многим другим это сходит с рук!

– Тебя в Лондон не пригласили?

– Зачем? Здесь, в Париже, я могу сделать гораздо больше. К примеру, воспользовавшись отсутствием сэра Реджинальда, планирую заняться «Наядой». Я хочу изобразить ее выглядывающей из-за скалы на фоне уплывающего вдаль парохода – объединить прошлое с настоящим.

– Продолжить серию «современные сюжеты, навеянные античностью»?

– Да. Хотя моему заказчику это вряд ли понравится. Его гость, Обри Бердслей, не одобряет мой стиль, и, поскольку он проведет на улице Фезандри ближайшие два дня, я не смогу там работать.

– Очень рад. Бердслей? Не он ли делал иллюстрации к «Саломее» Оскара Уайльда, вышедшей в свет в прошлом году? Я помню их – обнаженные рабы, порочные ангелы… Довольно откровенно.

– Но очень талантливо. Уистлер превозносит Бердслея до небес: тому всего двадцать три года, а он уже не раз выставлялся.

– Ты к нему неравнодушна?

– Перестань. Он был одним из любовников Уайльда, и на судебном процессе его тоже облили грязью. Их познакомил приятель сэра Реджинальда, Артур Симон, который издает «Савой», а Бердслей сотрудничает с этим журналом.

– Что ж, я благодарен ему за то, что он критикует твои произведения, и ты возвращаешься в лоно семьи! Но сорок восемь часов пролетят быстро…

Виктор притянул Таша к себе и с удовольствием вдохнул запах ее любимых духов с ароматом росного ладана.

– А ты в мое отсутствие снова занялся разгадкой какой-то тайны? – прошептала Таша, кивая на карточки.

– Самая главная тайна для меня – это ты, мой обожаемый сфинкс.

– Ты увиливаешь, потому что я права! Ты лицемер, собственник и обманщик! Беда только в том, что я тебя безумно люблю…

Они разомкнули объятия и с нежностью посмотрели друг на друга. На самом деле оба оберегали свою любовь, и именно поэтому старались избежать разногласий.

– Дорогой, ты слышал что-нибудь о Уолтере Патере?

– Нет, а кто это?

– Английский эссеист, духовный наставник Оскара Уайльда. Он умер в прошлом году. У него есть такое выражение: «Главное – не результат, а процесс познания!»

– Согласен.

– Ты ведешь расследование, признавайся?

– Может быть, да, а может быть, нет.

– Значит, да.

Он засмеялся и прошептал ей на ухо:

– Ночами я принадлежу одной тебе, родная.

– Только ночами? Значит, ты больше не будешь фотографировать меня в костюме Евы?

Он расстегнул лиф ее платья, радуясь тому, что она не носит корсет.

– Пойдем в постель, – прошептал он.

– Готовь свою аппаратуру.

– К черту фотографию!

Забытая во дворе, Кошка заскреблась в дверь.

– И к черту представителей семейства кошачьих, – пробормотал Виктор, увлекая Таша в альков.

Вечер того же дня

– И это – псише мадемуазель Марс[44]? Нет, это всего лишь его жалкая копия! Вас облапошили, как последнего простофилю!

– Мышоночек, ну вы же не собираетесь завладеть оригиналом графини де Ла Бинь?

– Не произносите при мне этого имени! Я ненавижу эту Вальтесс де Ла Бинь[45], кстати, на самом деле ее зовут Люси Эмили Делабинь.

– Но вы проявляете изобретательность, подражая ей.

Сюзанна Боске раздраженно мерила шагами будуар, где собиралась разместить свой трофей. Длинный подол ее платья из черного атласа, украшенного лиловыми шелковыми лентами, волочился по полу. Наконец, она успокоилась и склонилась над подарком, который преподнес ей Амори де Шамплье-Марей. В нем отразилось ее лицо, густо покрытое румянами и рисовой пудрой, которые должны были скрыть пятнадцать лет разницы между нею и любовником.

«Какой же он недотепа! Если бы не его деньги, я бы послала его ко всем чертям!»

Но Сюзанна была достаточно умна, чтобы держать при себе юного простофилю, предпочитавшего зрелых любовниц. Регулярные семейные сцены шли их отношениям только на пользу. Последнюю Сюзанна устроила позавчера, когда нашла под креслом альбом под названием «Невинные забавы инфанты» с фотографиями некой Фьяметты, выставлявшей напоказ свои прелести.

– Я узнала ее! Это Фифи Ба-Рен, ваша бывшая, танцовщица канкана, которая вышла замуж за русского князя! Вот значит, чем вы занимаетесь в мое отсутствие!

Амори Шамплье-Марейю понадобился час, чтобы успокоить Сюзанну и заверить в том, что она в его сердце – единственная.

«Со своим кривым носом и торчащими во все стороны вихрами он похож на птенца!» – тяжко вздохнула она.

Впрочем, разве важно, как он выглядит? Лишь бы давал ей возможность жить на широкую ногу. И все же ее небольшая вилла на улице Бель-Респи[46] не шла ни в какое сравнение с особняком графини де Ла Бинь. Эта куртизанка в пятнадцать лет стала матерью-одиночкой, она якшалась со всякими бездарными мазилами. Ее особняк журналы описывали как построенный в стиле модерн, хотя на самом деле его стиль больше тяготел к Ренессансу. Вот почему Сюзанна, сгорая от зависти, заставила любовника потратить часть своего наследства на реставрацию «презренной лачуги», расположенной недалеко от площади Звезды.

– Я хочу вестибюль из белого камня, украшенный чучелами ибисов, столовую в средневековом стиле, а в моей спальне – кровать с балдахином, который держит в руках серебряная Венера. А еще должны быть веранда и живописный сад. А в моем будуаре будет стоять точная копия псише мадемуазель Марс!

– Но, мышоночек, это стоит целое состояние! Я же не принц де Саган[47]!

– Вы – сахарный король, а это гораздо лучше. Ах, как я вас люблю! Мы с вами – две половинки одного целого! – промурлыкала Сюзанна, расправляя тонкое кружево на корсаже и прижимая любовника к пышной груди.

И Амори де Шамплье-Марей растаял.

– А зачем нам библиотека? – осведомился он, разглядывая одну из стен гостиной, расположенной рядом с будуаром.

– Я хочу заполнить ее книгами в красивых переплетах.

– Для чего? Вы же их не читаете. Сами говорили, что не выносите такого бездарного времяпрепровождения, от которого к тому же портится зрение!

– Зато наши гости это оценят. Мы же будем принимать у себя весь Париж!

– Ну, что она там копается, эта растяпа? – Сюзанна бросилась к горничной, которая неуклюже расставляла в застекленном шкафу кофейный сервиз. – Смотрите, не разбейте! Этот сервиз мне достался от бабушки.

На самом деле, это был подарок Эмиля Легри, одного из первых любовников Сюзанны, который вывел ее в свет и оставил после себя волнующие воспоминания.

– А эта бездельница вообще читает газету! Право, мой друг, что за никчемных слуг вы наняли! Наверное, и тут сэкономили, как с этим зеркалом?

– Простите, мадам! – воскликнула служанка. – Просто тут такое написано, что кровь в жилах стынет! Два человека погибли в фиакре из-за жаровен! А мой отец служит в конторе, владеющей наемными экипажами!

Сюзанна взяла у нее газету и пробежала глазами статью. Два имени бросились ей в глаза: Деода Брикбек и Максанс Вине. В статье открыто намекали на убийство. Сюзанна едва не потеряла сознание, комната закружилась у нее перед глазами, пол уходил из-под ног. Она выронила газету и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.

– Мышоночек, что с вами? – бросился к ней Амори.

– Ничего, я, должно быть, простудилась. В этом доме такой холод!

– Лизон, скорее, нюхательные соли мадам! – крикнул Амори де Шамплье-Марей.

Он взял газету.

– О! Вас это напугало? Вероятно, это месть какого-нибудь уволенного служащего городской компании наемных экипажей. Не бойтесь, в нашем доме уже сложили камины, и я планирую еще установить калориферы, в которых циркулирует горячая вода… Скоро тут будет не просто тепло – жарко!

Сюзанна оттолкнула Лизон, которая протягивала ей флакон с нюхательными солями. Сначала разочарование при виде жалкого псише в раме с пухлыми ангелочками. Потом потрясение, которое она испытала при виде статьи в газете…

– Какое счастье, что я не попросила вас купить мне ванну маркизы Паивы[48], вы бы притащили какое-нибудь корыто! Это жалкая лачуга! Здесь не хватает гобеленов, зеленых растений, всего не хватает! Который час?

– Половина пятого, мой мышоночек.

– Мне хочется прогуляться!

– Я могу вас сопровождать?

– Нет, вы отправитесь к флористу заказывать пальмы в горшках! – раздраженно буркнула Сюзанна и, тут же опомнившись, просюсюкала: – Мой сладенький, мой Момо. Я вас обожаю.

«Вот так, дорогая, – сказала она себе, – с тебя не убудет. Мужчины настолько глупы, что не способны распознать, когда их любят за деньги».

Но тревога, охватившая ее после того, как она увидела в газете знакомые имена, не отступала. Убиты! Что заставило полицию прийти к такому заключению? Сердце Сюзанны бешено колотилось. Начнется расследование, ее могут вызвать на допрос! Только усилием воли ей удалось немного успокоиться.

Она нацепила широкополую шляпу, разукрашенную бантами и перьями, сменила туфли на высоких каблуках на удобные ботики и, надев жакет с баской, накинула норковую пелерину.

Сидя в тильбюри[49], Сюзанна Боске прижимала к груди шоколадного пуделя Какао. Нет, ей опасность не грозит, ведь она не имеет к этой истории никакого отношения. И тут она вспомнила об ужасном происшествии с Донатьеном Ванделем. В тот летний день она вместе с двумя идиотами и Гюго Мальпером сопровождала несчастного к нему домой, в дом номер 5 на улице Депар. Вдруг Бернадетта Перошон ее запомнила? Поставит ли она в известность полицию? Вряд ли. Сюзанна поцеловала пуделя и решила отвлечься от тревожных мыслей, придумывая себе псевдоним, – собственное имя казалось ей чересчур простым. Почему бы не стать Эрмин де Комбре? Или Эрмангардой де Рокбрюн?

– Придумала! Афродита д’Анжьен! В конце концов, это мой родной город. Никто же не знает, что мои родители были колбасниками.

На город опустились сумерки, обыватели расселись на скамьях под деревьями вдоль Елисейских Полей. Зажигались фонари, освещая посыпанные песком дорожки, многочисленные лавки и магазины.

Сюзанне не терпелось поскорее попасть на улицу Марини, где ее должна была ждать в открытой коляске графиня Греффюль, урожденная Караман-Шиме. Они собирались посмотреть военный парад. В воздухе уже с раннего вечера стояла странная смесь запахов конского навоза и дамских духо́в, а экипажи всех мастей съезжались в предместье Сент-Оноре. Если бы Сюзанне, вернее, Афродите д’Анжьен, повезло чуть больше, ее бы заметили баронесса де Ротшильд, которая ехала в двухместной карете, запряженной двумя чистокровными лошадьми, или месье Луи Стерн, чей кучер в сапогах с отворотами подгонял хлыстом породистых гнедых лошадей. Дорога была запружена всадниками, повозками и даже велосипедистами. Когда тильбюри Сюзанны приостановилось перед особняком Паивы, Сюзанна прочла слова Эмиля Ожье[50], выбитые над входом: «Добродетель, как и порок, имеет границы».

А бесчестье? Есть ли у него границы? Сюзанна в ужасе представила, как к ней приближается отряд полицейских.

Глава девятая

Вторник, 19 ноября

Строчки из газеты так и стояли перед глазами Эрика, сидевшего на скамье в сквере рядом с церковью Святой Троицы. Деревья шумели и гнулись под сильным северным ветром. Слышалось назойливое журчание фонтанов.

– Убиты. Деода Брикбек и Максанс Вине убиты, угорели до смерти, наглухо запертые в фиакрах…

Молодой человек совсем замерз и решил укрыться в одном из трактиров на улице Клиши. Он вошел в первое попавшееся заведение и сел за столик. Официант подошел к нему и принял заказ.

Эрик снова развернул газету и внимательно перечитал показания коллиньонов, которые везли Деода и Максанса. Их нанял какой-то человек, описать которого им было сложно, так как он был одет в длинное широкое пальто с капюшоном; он заранее обговорил маршрут и оплатил поездку. Кучеры понятия не имели о том, что происходило внутри фиакра. Они постоянно использовали жаровню, и до сих пор никаких проблем это не вызывало.

Официант поставил перед Эриком пикон[51] с гранатовым сиропом. Юноша сделал глоток и вновь уткнулся в газету. Как следовало из доклада полицейских экспертов, в данном случае уголь в жаровнях был особенный, при его горении выделялось большее количество окиси углерода, чем обычно. Таким образом, преднамеренное убийство было налицо.

Эрик повертел в руках стакан. Кому понадобилось убивать этих несчастных? И почему это случилось именно с теми, кого он пригласил к себе в контору в пассаж д’Анфер? О предстоящем визите могли знать только двое, уже посетившие Эрика. Впрочем, они вполне могли рассказать об этом другим членам ассоциации. Но главный вывод из случившегося очевиден: если кто-то готов прибегнуть даже к таким жестоким методам, чтобы убрать двух пешек с шахматной доски, игра наверняка стоит свеч.

«Значит, сокровище, о котором упоминал дядя, не выдумка, а знатный куш, – думал Эрик. – Я был слишком наивен. Впредь надо действовать более осмотрительно!»

Он допил пикон и извлек из кармана лист бумаги, разрисованный карикатурами.

Устав ассоциации «Подранки»,

предназначение которой – создание фаланстера,

направленного на филантропию

Заседание первое

6 января 1876 года

Список присутствующих в алфавитном порядке:

1. Бонваль Ида, родилась в 1863 году, студентка и певица, по прозвищу Восьмушка, проживает со своим отцом Матюреном на улице Клиши, 24

2. Бонваль Матюрен, родился в 1838 году, водонос, по прозвищу Кап-Кап, отец Иды, адрес тот же

3. Боске Сюзанна, родилась в 1855 году, без профессии, по прозвищу Ни-То-Ни-Се, авеню Вагран, 63

4. Легри Эмиль, основатель, книготорговец, по прозвищу Кавардак, улица Сен-Пер, 18

5. Мальпер Гюго, родился в 1835 году, философ, друг собак, по прозвищу Апорт, Домон, замок Буа-Жоли

6. Вандель Донатьен, родился в 1837 году, служащий железных дорог, по прозвищу Поршень, улица Депар, 5

7. Вине Максанс, родился в 1831 году, рабочий литейщик, по прозвищу Макс Большое Ухо, сите Дюпон, 6.

Из-за невозможности приехать отсутствовали и уполномочили голосовать за себя:

8. Брикбек Деода, родился в 1846 году, служащий обсерватории, по прозвищу Гринвич, улица Данфер-Рошро, 83

9. Дюкудре Рен, родилась в 1844 году, коммерсантка, по прозвищу Юла, бульвар Бомарше, 13

10. Дюкудре Лазар, родился в 1843 году, коммерсант, по прозвищу Волчок, адрес тот же

11. Сернен Виржиль, родился в 1842 году, владелец ресторана, по прозвищу Мухоловка, улица Понсле, 2

12. Сорбье Эрнест, родился в 1833 году, учитель танцев, по прозвищу Полька Пикет, авеню Домесниль, 26

13. Вуазен Эварист, родился в 1845 году, разводит шампиньоны, по прозвищу Гриб, Карьер-Сен-Дени, дорога де Ла Крю, 11

То есть изначально их было тринадцать. Эмиль Легри и Донатьен Вандель умерли своей смертью. Деода Брикбек и Максанс Вине отравлены. Теперь их осталось девять. И один из них – убийца?

Эрик подозвал официанта и попросил принести перо и бумагу. Он написал:

Я побывал в конторе в пассаже д’Анфер, 20 по поводу дела, имеющего отношение к Донатьену Ванделю, о кончине которого не знал. А затем прочитал в газете о гибели Деода и Максанса в фиакрах от угарного газа. Полиция считает, что это были преднамеренные убийства. Мне стало страшно. Возможно, все мы теперь в опасности? Будьте начеку. Неужели один из нас убийца?

Эварист Вуазен

Закончив, Эрик снова развернул список и принялся помечать карандашом имена, приговаривая вполголоса:

– Эту записку я отправлю Бонвалю, Иде и Матюрену… Так, Боске Сюзанна… Надо найти ее новый адрес, но как? Мальперу Гюго я тоже ее пошлю.

В результате список стал выглядеть так:

Донатьен Вандель. Умер естественной смертью, но в августе в Домоне с ним произошел несчастный случай.

Максанс Вине. Убит.

Деода Брикбек. Убит.

Рен Дюкудре. Отправить записку.

Лазар Дюкудре. Отправить записку.

Сернен Виржиль. Отправить записку.

Сорбье Эрнест. В течение нескольких лет отсутствует на заседаниях. Убедиться в этом. Проверить прежде, чем отправить.

Вуазен Эварист. Послужит наживкой.

Эрик переписал текст записки четыре раза, рассовал листки по конвертам и надписал адреса получателей. Три письма он спрятал в портфель, четвертое – в карман пальто. Заплатив по счету, молодой человек направился к дому 24 по улице Клиши.

Консьержки не было видно. Напрасно Эрик искал список жильцов. К счастью, в тот момент, когда он уже готов был сдаться и уйти, к дому подошла пожилая женщина с таксой на поводке. Она охотно ответила на вопрос Эрика.

– Ида? Конечно, я ее знаю. Когда она была совсем еще крошкой, я качала ее на коленях! Ида мечтала стать певицей и своего добилась. Фенуйяр, не тяни, ты же удавишься, глупая собака! О чем это я? Ах, да! Матюрен, Идин отец, отдал Богу душу пять лет назад. Бедняга, он выбивался из сил ради дочери, совсем себя не щадил! Он один Иду воспитывал, его жена умерла, когда малышке было три года. Славный был человек, он разносил клиентам воду из общественного источника. По двадцать литров в каждой руке, тридцать пять – сорок ходок в день, а ведь нередко ему приходилось подниматься на верхние этажи. И так с утра до вечера! Фенуйяр, прекрати! Слава богу, у них был друг, книготорговец, он им помогал… Но в семьдесят седьмом или в семьдесят восьмом он скончался, вот тогда Бонвалям туго пришлось… Пока Ида не начала зарабатывать, они едва сводили концы с концами!

– А вы не подскажете, как мне найти мадемуазель Иду?

– Сейчас у нее гастроли в провинции, не помню, где именно. Но путь, похоже, туда не ближний, я видела, как она уезжала, так вот, она взяла с собой два больших чемодана…

– А когда она вернется, не знаете?

– Обещала, что приедет к Рождеству. Извините, но мой Фенуйяр больше не вытерпит. Перестанешь ты тянуть, или нет, кретин!

И женщина удалилась. Эрик мысленно вычеркнул из списка Матюрена, взглянул на адресованное ему письмо и после краткого раздумья сунул его консьержке под дверь. Теперь – на почту.

Сермез-ле-Бен, в тот же день

В зеркале отражалось изможденное лицо с синяками под глазами и густым слоем кольдкрема на щеках. Порывистым движением Ида Бонваль провела пуховкой по лицу. Когда она красила губы, рука ее дрогнула, и помада оставила в углу рта алую полосу, похожую на рану. Ида вытерла ее кружевным платочком, но кружево зацепилось за серьгу, и Ида вскрикнула от боли, а на мочке уха выступила капля крови. Плохой знак, подумала Ида и поцеловала золотой кулон в виде трилистника, надеясь, что талисман поможет ей избежать несчастья. День заканчивался так же плохо, как начался.

Утром горничная принесла ей поднос с легким завтраком и свежими газетами. После вчерашнего спектакля Ида надеялась отдохнуть. Она с любопытством развернула газету. Театральные критики обычно публиковали рецензии сразу после премьеры, излагая личное мнение, которое в девяти случаях из десяти не совпадало с мнением публики. Ида надеялась увидеть в газете свое имя: она считалась известной оперной певицей. На этот раз она выступала в казино Сермез-ле-Бен, второй этаж которого был недавно переделан в концертный зал. Ида равнодушно скользнула взглядом по статье о пользе железистых источников и об архитектуре бювета[52], построенного в 1852 году по инициативе компании по водоснабжению и канализации. Ага, вот оно!

…Только до 28 ноября! «Маскотта» Эдмона Одрана[53] с божественной Идой Бонваль и великим Лучано Орвьетто, способными очаровать всех, кто любит оперетту.

Ида пила апельсиновый сок и жевала круассан, читая статью о Саре Бернар. Вдруг она заметила внизу страницы знакомые имена: Деода Брикбек и Максанс Вине. Прочитав о том, что они найдены мертвыми в фиакре и полиция подозревает двойное убийство, Ида чуть не подавилась.

Ну почему она отказалась от предложения открывшегося в августе казино Руайян, полагая, что не успеет разучить свою партию? Если бы согласилась на два спектакля «Корневильских колоколов»[54], ей бы не пришлось возвращаться в Париж. Ида впала в панику. Если ее вызовут в полицию, чтобы допросить в качестве свидетеля, карьера будет погублена!

Ида вспомнила слова своего импресарио, который постоянно предостерегал ее, призывая быть более осмотрительной: «Милочка, чтобы сделаться известной, надо быть знаменитой! Ты – не звезда, так что не задирай нос. Когда ты превзойдешь славу Эммы Кальве[55], мы вернемся к этому разговору».

Кретин! Она еще покажет ему, чего стоит! Вот выйдет на сцену «Опера́ Комик», и ему останется только утопиться в первой попавшейся сточной канаве.

Ее нервы были на пределе, и она принялась мерить шагами комнату, декламируя:

– «Артист не должен задерживать время начала спектакля, указанное в афишах и программках… Артист сам обеспечивает себя костюмами… В случае болезни артист не имеет права прерывать гастроли, если только не предоставит врачебное заключение, в котором значится, что он не может передвигаться[56]…».

У Иды пропал аппетит, и ее партнер Лучано Орвьетто, которого на самом деле звали Гислен Лепля, немало удивился, когда за обедом она даже не прикоснулась к блюду из кролика. Он оставил вялые попытки поухаживать за ней и отправился к себе. Ида поспешила закрыться в своей комнате.

Был только один способ избавиться от тревоги: обратиться к Сюзанне Боске, которая сообщила ей по секрету («только тебе, моя козочка») свой новый адрес. Эта мысль Иду приободрила, и она продолжила гримироваться. Несколькими минутами позже она уже пела низким грудным меццо-сопрано партию в дуэте с баритоном Лучано Орвьетто:

Я так люблю моих индюшек…

Я так люблю моих барашков…

Когда они так нежно бормочут…

Когда они делают «бе-бе»![57]

Глава десятая

Среда, 20 ноября

– Моя цыпочка, вы не просто медсестра, вы мой ангел-хранитель! А ваши глаза – прямо как два вулкана, ах, потоки лавы уже достигли моего сердца, я горю, вот-вот умру! Если вы сейчас же не скажете мне, что я прекрасен как Триумфальная Арка, я выброшусь из окна!

С голыми ногами, в одной рубахе, мужчина с красным лицом гнался за молодой испуганной девушкой через всю палату, а лежащие на койках пациенты давились от хохота. Но тут в дверях появился доктор со стетоскопом на шее и термометром в руке.

– Месье Сернен, немедленно успокойтесь и ложитесь в постель!

– Нет уж! Я знаю, вы опять заставите меня пить этот травяной настой, я уже сыт им по горло! У меня ресторан простаивает, и если я останусь тут еще хотя бы на один день, рискую разориться!

– А ваши почки, вы о них подумали? Если мы не растворим камни, у вас может случиться очередной приступ колики!

– Что вы заладили: камни, камни! За один день, проведенный в вашей клинике, я теряю пятьдесят клиентов. А каждый из них заплатил бы мне в среднем по два франка за обед!

– Вы слишком трудный пациент, я отказываюсь вас лечить. В следующий раз выбирайте другую клинику!

– Лучше пришлите мне Симону, только она может со мной справиться. Я всегда питал слабость к брюнеткам.

Доктор пожал плечами и начал осматривать какого-то старика. Виржиль Сернен, ворча, снова улегся. Чаша его терпения была переполнена. Еще несколько дней в этом лазарете, и он отправится домой, независимо от того, поправится или нет. На самом деле гораздо больше, чем о состоянии дел в ресторане, он беспокоился о своих питомцах, которых держал в стеклянных аквариумах. Толстуха Маринетта обещала о них позаботиться, но он знал, какое отвращение ей внушают рептилии и земноводные. К ящерицам и саламандрам она относилась более терпимо, однако кормить их червями, мухами и другими насекомыми было для нее настоящей пыткой. А хуже всего были ужи, которые питались исключительно рыбой, жабами, лягушками и головастиками. И хотя она знала, что они совершенно безобидны, все равно боялась быть укушенной.

Пока была жива, о подопечных заботилась жена Виржиля, Люси. После ее смерти их некому было препоручить. И хотя у Виржиля были две любовницы, он скрывал от них, где находится, опасаясь, что они могут случайно столкнуться в его палате. Ивонне он написал записку, в которой сообщил, что уезжает отдыхать в Ньевр к тетушке. А Мелани считала, что Виржиль в Бордо – помогает кузену, который якобы оказался в трудном положении. Скрывшись таким образом от обеих женщин, Виржиль мог спокойно лечиться, но зато был лишен возможности получать известия о том, как идут дела в «Миротон де Терн», его ресторанчике на улице Понсле.

На самом деле был человек, на кого он мог положиться, – Рен Дюкудре, но ему не хотелось ее беспокоить. Это была необыкновенная женщина, такие редко встречаются. Они пережили вместе незабываемые моменты, причем ни жена Виржиля Люси, ни муж Рен Лазар ничего не подозревали. В какой-то момент любовники даже собирались оставить своих законных супругов и сочетаться браком. Но Виржиль не смог устоять против новенькой брюнетки-официантки. Рен застукала их в подвале. Она давно свыклась с тем, что муж не хранит ей верность, но измена любовника – это было уже слишком. Рен бросила Виржиля, и с тех пор он сменил много любовниц, но ни одна не могла сравниться с этой удивительной женщиной – соблазнительной, остроумной и наделенной деловой хваткой. Виржилю горько было сознавать, что она по-прежнему живет с этим кретином Лазаром Дюкудре.

В палату вошла медсестра, толкая перед собой тележку с лекарствами. При виде нее Виржиль спрятался под простыню с головой.

– Ну же, месье Виржиль, будьте благоразумны! – воскликнула она. – Если вы не примете микстуру, мне достанется от доктора Гарро!

– Охотно верю! Я знаю, он только и делает, что бранит пациентов и персонал! Ладно уж, я выпью ваше пойло, но при одном условии: шепните мне на ушко ваш адресок.

Покраснев, девушка склонилась к его койке.

Виктору все сложнее было совмещать обязанности книготорговца и увлечение фотографией. Кончилось тем, что, переговорив со своими компаньонами, он стал появляться в лавке «Эльзевир» через день. А когда сталкивался с какой-то тайной, не мог удержаться, чтобы не ввязаться в расследование, хотя знал, что снова придется вести двойную жизнь, а потом оправдываться перед Таша и Кэндзи.

В эту среду Виктор позвонил Кэндзи по телефону и сказал, что встречается с клиентом, который пригласил его оценить библиотеку, поэтому придет в лавку только после обеда. Примерно то же самое он наплел и Таша. Вышел из дома и почти сразу же сел в фиакр.

Когда они добрались до Лионского вокзала, там оказался затор из экипажей. Виктор расплатился и, выйдя из фиакра, окунулся в безбрежное море людей, которое раскинулось до самой авеню Домесниль, одной из рек, впадающих в это море; на ее берегах росли богатые дома буржуа, тут и там виднелись магазины, а совсем рядом – виадук вокзала. Улица выглядела довольно мирной, если не считать длинного мрачного здания тюрьмы, обнесенного высокими стенами со сторожевыми башнями по углам. За стенами располагались архивы, канцелярия суда, квартира директора и центральный корпус, от которого расходились шесть трехэтажных пристроек, разделенных внутренними двориками.

Глядя на тюрьму, Виктор задумался: где-то там сидят и убийцы, которых вычислил он. После завершения каждого расследования ему случалось испытывать смутное чувство вины, а иногда снились кошмары, в которых кто-то из тех, кого он поймал, мстил ему. Он понимал, что ни один из преступников не заслуживает сочувствия, и если бы остались на свободе, они совершили бы новые злодеяния. И все же, как он ни любил сам процесс охоты, результат был ему не по душе.

С этими мыслями Виктор подошел к дому 26 по авеню Домесниль. Медная табличка на стене гласила:

МАДАМ ЖЮЛЬЕН СОРБЬЕ

УРОКИ БАЛЬНЫХ ТАНЦЕВ

ВАЛЬС

ПОЛЬКА

ШОТЛАНДСКИЙ ТАНЕЦ

МАЗУРКА

Первый этаж, налево

Виктор позвонил, и вскоре за стеклянной дверью показался неясный силуэт. Женщина с седеющими волосами и грубыми чертами лица, одетая в шерстяное платье, вышла ему навстречу.

– Извините за беспокойство, мне нужно поговорить с мадам Сорбье.

– Это я. Моя помощница опаздывает. Вы хотели записаться? У нас мало мужчин, однако…

– Нет, я хотел поговорить о вашем супруге.

– Об Эрнесте? Но его уже семь лет нет с нами!

– Вы позволите мне войти? Меня зовут Виктор Легри, я книготорговец. Ваш муж был другом моего дяди Эмиля.

Услышав это, женщина нахмурилась и поджала губы. Затем достала из кармана очки с толстыми стеклами, нацепила их и принялась внимательно разглядывать собеседника.

– Что ж, проходите.

Она впустила Виктора в вестибюль, заставленный большими фарфоровыми вазами, и провела в просторную комнату, почти пустую, за исключением ковра на полу, пианино, танцевальных станков вдоль стен и зеркал напротив. В углу стояли несколько стульев, там хозяйка с гостем и уселись.

– Месье Легри много сделал для моего мужа. Когда стало ясно, что у Эрнеста больное сердце, он устроил ему консультацию у известного специалиста. Лечение было дорогостоящим, и мы никогда бы не смогли оплатить его без поддержки месье Легри, в то время у нас было всего несколько учеников, и мы едва сводили концы с концами…

Мадам Сорбье тяжело вздохнула.

– Ваш дядя был благородным человеком. Они познакомились с Эрнестом в одном кабачке в Латинском квартале, и у них завязалась дискуссия о Шарле Фурье. Потом, пропустив пару стаканчиков сидра, они решили сыграть в пикет. Отсюда и прозвище, которым Эмиль наградил моего мужа, узнав, что тот – учитель танцев.

– В восемьдесят восьмом году вы послали моему дяде извещение о смерти Эрнеста. Разве вы не знали, что Эмиль Легри умер десять лет назад?

Мадемуазель Сорбье невольно вскрикнула.

– Как?! Никто не сообщил нам!

– Странно, если поверить в то, что Эрнест и Эмиль были близкими друзьями и регулярно встречались!

– Да, так и было. Но однажды они поссорились и с тех пор больше не виделись. Мой муж был хороший человек, но очень обидчивый.

– А из-за чего они поссорились?

– Эрнест еще в юности стал атеистом. Но, несмотря на то, что я ревностная католичка, это не помешало мне его полюбить. А в 1875 году с ним произошло мистическое событие, которое произвело на него такое сильное впечатление, что он уверовал в Бога. А ваш дядя…

– Но Эмиль не был атеистом! – заметил Виктор.

– Он называл себя агностиком, и это приводило Эрнеста в негодование. Однажды их ученый спор перерос в ссору, и оба потеряли самообладание. И хотя Эрнест потом переживал из-за этой размолвки, он не был готов к примирению, и поэтому разорвал отношения с Эмилем. Когда у него случился инфаркт, я написала вашему дяде. А не увидев его на похоронах, подумала, что он не простил Эрнеста, и больше не пыталась с ним связаться. Отчего он умер?

– От чахотки. Туберкулеза легких. Я был рядом. Он держался мужественно. И взял с меня слово, что я сохраню его бумаги и гравюры, имеющие отношение к фурьеризму.

Виктор надеялся увидеть на лице мадам Сорбье хоть малейший признак того, что ей что-то известно об ассоциации. Но она и глазом не моргнула. Тогда он продолжил расспросы:

– А что послужило причиной инфаркта месье Сорбье?

– Мы думали, что это очередной сердечный приступ, но все оказалось гораздо серьезнее. Это было ужасно. Наш старший сын, Жан, стал давать уроки танцев вместо отца, чтобы младший имел возможность завершить образование: он учится на юриста. Я верю, что Эрнест – там, где он сейчас, гордится нами. Ах! Если бы вы встретились с ним раньше… Он превосходно танцевал, а в польке никто не мог с ним сравниться! Жан унаследовал талант от отца. А я аккомпанирую. Зоя, моя невестка, тоже работает с нами. Но мода на танцы меняется, и меня это беспокоит. Вот и теперь, этот новый танец, пришедший к нам из Аргентины, становится все более популярен, несмотря на свою вульгарность. Его называют танго. А уж канкан…

Виктор поднялся: он не испытывая ни малейшего желания обсуждать эту тему, так как отдавал предпочтение классическому балету. Он вспомнил выступление Фифи Ба-Рен, которое имел счастье лицезреть: оно вызывало эмоции, весьма далекие от эстетических.

…Когда Виктор появился в лавке, Кэндзи с облегчением передал ему бразды правления. Нанятый на неполный рабочий день Симеон Дельма уходил после обеда, и Жозефу предстояло самому доставить «Соединение и перевод четырех Евангелий» графа Льва Толстого Саломее де Флавиньоль. Кэндзи с радостью воспользовался возможностью отправиться на улицу Эшель и заказать знакомому трактирщику изысканные блюда, чтобы удивить Джину, которую пригласил на ужин.

Воспользовавшись тем, что Кэндзи пошел поцеловать на прощание Айрис и Дафнэ, Виктор спустился в хранилище и, взяв подшивку газет, стал просматривать некрологи. Его внимание привлекло объявление в черной рамке.

Мадам Бернадетта Перошон и ее сын Эрик выражают признательность всем тем, кто счел своим долгом присутствовать на мессе в соборе Нотр-Дам в субботу 16 ноября, через три недели после того, как Донатьен Вандель покинул этот мир.

– Донатьен Вандель… Донатьен… Он тоже был в списке членов ассоциации «Подранки»! – воскликнул Виктор.

Оставив газету на столе, он бросился наверх.

– Что-то случилось? – всполошилась Эфросинья, которую он едва не сбил с ног.

– Нет, – бросил Виктор на ходу.

– Чего ж тогда так нестись?! – недовольно пробурчала она.

Глава одиннадцатая

Четверг, 21 ноября

Огромная мрачная туча нависла над набережными Сены. Виктор ехал на улицу Сен-Пер на велосипеде. Он почувствовал себя в безопасности, только добравшись наконец до книжного магазина «Эльзевир», где в это пасмурное, уже по-настоящему зимнее утро было тепло. Не успел он спрятать свой велосипед в кладовку, как хлынул ливень.

– Сегодня у нас вряд ли будет много покупателей, – заметил Симеон Дельма.

Кэндзи пробурчал что-то в знак согласия, занятый составлением своего драгоценного каталога.

– Жозеф еще не спускался? – спросил Виктор.

– Нет, – ответил Кэндзи и добавил: – Сегодня ночью всем нам досталось. Воистину, природа что-то не продумала, наделяя человека зубами: зачем младенцу терпеть столько страданий, когда они режутся, если к старости они все равно выпадут.

– Увы, изменить сие нам не дано, – заметил Виктор, направляясь к лестнице.

Он обнаружил Жозефа на кухне. Молодой отец сидел за столом, невидящим взглядом уставившись на чашку горячего кофе и, видимо, забыв о том, что собирался его выпить.

– Взбодритесь, у меня важные новости, – сказал ему Виктор. – Я буду ждать вас в хранилище, приходите туда, как только позавтракаете.

– О чем вы?! – воскликнул тот. – Я сегодня спал едва ли часа три. Нужен домкрат, чтобы поставить меня на ноги. А вы говорите…

– Перестаньте, в вашем возрасте вредно много спать. Жду вас внизу.

– Счастливец, – проворчал Жозеф, оставшись один. – У него нет детей!

Но любопытство уже разгорелось в нем, поэтому он одним глотком выпил кофе и тихонько, чтобы не разбудить Айрис и малышку, вышел.

– Как, и вы в подвал? – бросил на него подозрительный взгляд Кэндзи.

– Нам с Виктором там есть чем заняться.

Жозеф обошел кипы сложенных на полу книг, за которыми, прислонившись спиной к шкафу, стоял, уткнувшись носом в записную книжку, Виктор.

– Ну, и что за новость вы мне хотели поведать? Неужели гигантский метеорит рухнул прямо на Эйфелеву башню?

– Прежде всего, приношу свои извинения за то, что не отнесся с должным вниманием к хронике происшествий, которую вы мне читали.

– Да что это с вами? Приступ вежливости? – воскликнул Жозеф, но тут же спохватился: – О какой хронике происшествий вы говорите?

– Про двух мужчин, задохнувшихся в экипажах.

– Ах, этих! И для этого вы вызывали меня сюда? Надо полагать, то, что произошло с этими недотепами, вовсе не несчастный случай?

– Пока нельзя сказать наверняка. Тем не менее, кое-что наводит на размышления…

И Виктор начал обстоятельный рассказ о своем расследовании, начиная с реестровой книги Эмиля Легри и заканчивая визитом к мадам Сорбье, а потом поведал о мессе в память о Донатьене Ванделе.

Жозеф слушал его со все возрастающим любопытством, стараясь этого не показывать.

– Действительно, все это довольно странно. Но при чем тут я?

– Вы не хотите принять участие в расследовании?

Жозеф театральным жестом прижал руки к груди.

– Я теперь отец семейства!

– Не устраивайте спектакль, я не вхожу в число ваших преданных почитателей.

– Я всегда знал, что вы с пренебрежением относитесь к моему творчеству! – обиделся Жозеф.

– Неужели вам не интересно разгадать загадку? – продолжал уговаривать его Виктор. – Строить гипотезы, которые поначалу рушатся, как карточные домики, а потом постепенно обретать уверенность в своей правоте… А какой отличный может получиться сюжет для нового романа…

– Спасибо, сюжет у меня уже есть. Я начал писать новый роман, который вы наверняка проигнорируете, как впрочем, и предыдущие. Он будет называться «Месть призрака». И речь в нем пойдет о том, как один медиум вызвал духов, а требующий отмщения призрак Алибо материализовался и стал регулярно появляться на улице Висконти, сея среди обывателей страх и ужас. Впрочем, вам это совершенно неинтересно…

– Ошибаетесь. Я восхищаюсь вашим литературным даром, и, так как вы, под влиянием многословной Мельпомены…

– Под чьим влиянием?

– Я имею в виду музу трагедии. Так вот, я знаю – писательский труд нелегок, он требует самодисциплины и уединения, но ведь можно иногда и отвлечься?..

– Допустим, я соглашусь, но какова будет моя роль? Как всегда, второстепенная?

– Бросьте, в последнем расследовании[58] мы были на равных.

– Да, но лавры, как всегда, достались вам.

– Значит, вы отказываетесь?

Виктор сделал вид, что собирается уходить, но Жозеф схватил его за рукав.

– Какой у нас план действий?

– Сегодня утром мне придется поработать в лавке: один букинист с набережной Конти, которому дал наш адрес Реми де Гурмон, должен доставить партию разрозненных книг, среди которых может попасться что-нибудь стоящее. А вы, если хотите, разузнайте подробности о Деода Брикбеке в обсерватории, это в нескольких минутах ходьбы от Люксембургского сада. Уверен, вы отлично справитесь.

– Тут, наверное, я должен щелкнуть каблуками и ответить: «Рад стараться, мой командир»?

Виктор улыбнулся.

– Как только вы вернетесь, я займусь Максансом Вине и Донатьеном Ванделем, они жили в одном районе.

– Знаете, что мне кажется? Вы спугнули крупную дичь. Тот, кто перевернул вверх дном нашу мансарду и украл список, не стал бы из-за пустяков подвергаться опасности быть застигнутым на месте преступления. Надо расспросить мадам Баллю!

Возвращаясь в помещение лавки, Жозеф споткнулся о Симеона Дельма, разыскивавшего что-то под лестницей, ведущей в подвал, где были в беспорядке навалены сотни брошюр.

– Симеон, что вы ищете?

– Месье Шодре умолял разыскать для него недостающий том политических зарисовок Эжена де Мирекура[59].

– Оставьте это занятие. Месье Шодре – страшный зануда, а этой книги у нас все равно нет.

Марсель Дюшомье с сигаретой в зубах замечтался, представляя себе, как было бы здорово, если бы метла сама собой подмела вокруг статуи астронома Ле Веррье. Что за глупая идея пришла в голову его коллеге – взять да умереть в фиакре! И вот теперь изволь выполнять его обязанности в дополнение к собственным! Когда еще руководство обсерватории займется тем, чтобы нанять второго уборщика… Так что о бале Бюллье[60] можно забыть. Что ж, остается только «Фоли-Бержер», где он любил поглазеть на симпатичные мордашки и откровенные декольте.

– Извините, что отвлекаю вас от работы, – раздалось у него за спиной. – Я журналист из «Пасс-парту». Что вы можете сказать о неком Брикбеке Деода?

– К вашим услугам! – воскликнул Марсель Дюшомье, с радостью отставляя в сторону метлу, на которую опирался. Молодой, немного сутулый репортер внушал доверие. Так почему бы не поболтать с ним про зануду Деода вместо того, чтобы выполнять обязанности этого самого Деода?

– Брикбек вечно читал мне нотации. А в день своей смерти долго выговаривал за то, что я отказался дать монетку бродяге, который передал ему письмо. Я не скряга, но не люблю сорить деньгами!

– А что было в том письме?

Марсель Дюшомье покачал головой и ухмыльнулся.

– Не знаю. Может, этот осел наконец подцепил какую-нибудь девицу! Он был закоренелым холостяком, и к тому же урод каких мало, но на вкус и цвет товарищей нет, разве не так?

– А ему часто писали?

Жозеф так прилежно конспектировал его слова, что, прежде чем ответить, уборщик подсказал:

– Я разрешаю вам упомянуть мое имя, меня зовут Марсель Дюшомье. Нет, это было впервые. Деода был настоящий отшельник. Только один раз уезжал на три дня куда-то за город встречаться с друзьями, дело было в августе.

– А куда именно, не знаете?

– Он не говорил, а я не спрашивал. Кто его знает, а вдруг он связался с какими-нибудь франкмасонами… Я не хочу иметь к этому никакого отношения.

– Я хотел бы побывать дома у месье Брикбека, не могли бы вы сообщить его адрес?

– Улица Данфер-Рошро, 83. Вот была бы потеха, если он охмурил какую-нибудь девицу!

– Постыдитесь! – хмуро заметил Жозеф. – Как вам известно, он никого больше не охмурит.

Консьержка дома на улице Данфер-Рошро меланхолично жевала табак.

– Меня в мои годы ничем уже не удивишь. Бывает, что и людей высокого помета, которые в особняках живут, прирежет какой-нибудь мерзавец, сумевший пробраться к ним под покрывалом ночи. Чего ж удивляться, если скромного служащего укокошили в фиакре? Хотя, конечно, жалко его, слов нет.

Жозеф записывал, исправляя ошибки: высокого полета, под покровом ночи.

– Вы считаете, что его убили, или это был несчастный случай?

– Коли не убили, зачем тогда полицейские облазили тут все четыре этажа? Когда я своим ключом открыла его комнату, там все было перевернуто вверх дном! Это точно ограбление, и вот что странно: у него ведь не было ни гроша, мебель дешевая, а одежда вся поношенная, как из лавки старьевщика, одним словом, нищета полнейшая.

– К нему приходил кто-нибудь?

– Нет, месье Брикбек был идеальный постоялец, ни собаки не держал, ни женщины у него не было, чистая душа. Никому не доставлял беспокойства.

– Получал ли он письма в последнее время?

– Только одно. Я, когда передавала ему, заметила, что там не было обратного адреса.

Поднявшись на четвертый этаж, Жозеф легко отыскал дверь Деода – она была опечатана. Он раздумывал, к кому первому из соседей обратиться с расспросами, когда одна из дверей открылась, и на пороге появилась седая женщина с блекло-голубыми глазами.

– Вы из полиции?

– Нет, я журналист. Собираю информацию о месье Брикбеке.

За спиной первой возникла вторая дама, ее точная копия. Они в полголоса посовещались и пригласили Жозефа войти.

В крошечной гостиной со стенами, обитыми розовой тканью, почти все пространство занимала арфа. У оттоманки стоял пюпитр с партитурой, между буфетом и шкафом втиснулись три стула, а стены сплошь покрывали множество семейных фотографий вперемежку с акварельными рисунками, изображающими сельские красоты. В примыкающей к гостиной комнатке виднелась кровать с покрывалом в цветочек.

Хозяйки, которые представились Жозефу как сестры Женепи, Прюданс и Клеманс, указали ему на оттоманку.

– Любите ли вы музыку, месье… – задала вопрос Клеманс.

– Пиньо, Жозеф Пиньо. О да, очень.

– А кто ваш любимый композитор? – продолжила перекрестный допрос Прюданс.

Жозеф заметил над буфетом портрет.

– Э-э… Моцарт.

– А Шуберта вы не жалуете? – с сожалением заметила Клеманс.

– Месье Брикбек тоже любил музыку? – Жозеф попытался повернуть разговор в нужное русло.

– Да мы с ним…

– …Особенно не общались.

– Он неохотно…

– …Сходился с людьми. Только здравствуйте…

– …И до свидания.

Если они так и будут изъясняться, я тронусь умом, подумал Жозеф, который уже устал вертеть головой, переводя взгляд с одной сестры на другую.

– Кроме того памятного вечера…

– …Когда он поехал куда-то после работы…

– …Мы даже подумали, что его срочно вызвали…

– …К постели больного родственника…

– …Но знали, что у него никого нет.

Жозеф решил, что будет вести беседу только с одной из сестер, и выразительно посмотрел на Прюданс. Но у него ничего не вышло.

– Он ведь всегда рано ложился спать.

– Мы подумали, что он под хмельком.

– …Когда мы услышали шум в его квартире, у меня началось сердцебиение…

– …А я начала задыхаться. Наша служанка Анаис уже ушла, она бы нам приготовила…

– …Целебный настой из трав. Мы были уверены, что это месье Деода, что он выпил и поэтому натыкается на мебель.

– Но это был вовсе не он, а грабители.

– Так сказали полицейские, они обыскивали его квартиру, а потом…

– …Задали нам кучу вопросов.

– Беднягу убили! Ах, куда катится этот мир, какие ужасные времена настают, если честных граждан сначала…

– …Убивают, а потом грабят!

– Напишите про это, а что касается нас…

– …Мы собираемся попросить…

– …Поменять нам замки и сделать…

– …Дополнительные засовы!

Когда Жозеф, пошатываясь, покинул, наконец, сестер Женепи, в голове у него шумело. Полученную информацию он решил проанализировать позднее.

«Будь я бандитом, мог бы десять раз прикончить этих простофиль, которые впускают в дом кого попало. Виктор прав, каждое новое расследование дает материал для романа».

Жозеф прошел по улице Данфер-Рошро до монастырского приюта. К нему бросился газетчик, размахивая свежим номером:

– Специальный выпуск! Два убийства в фиакре! Удушье было заранее спланировано!

Эта новость подтверждала версию Виктора.

«Черт побери, два покойника, а может и три, если считать Донатьена Ванделя! Да, в этом деле пока что все покрыто мраком!» – подумал Жозеф, листая «Пасс-парту».

Уткнувшись носом в газету, он дошел до авеню Обсерватории, которое десять лет назад расширили, чтобы провести Арпажонскую ветку железной дороги. Прежде чем перейти улицу, Жозеф предусмотрительно закрыл «Пасс-парту»: трамвай, запряженный лошадьми, ехал прямо на него.

Виктор трясся в седле велосипеда по неровной мостовой квартала Плезанс. Тут стояли приземистые дома с огородами, похожие на деревенские. На улице Дидо телега молочника, которую тянула старая кобыла в яблоках, преградила ему дорогу. Он добрался до заведения Тиссран, представился книготорговцем, другом месье Вине, и ему посоветовали обратиться к Сиприену Бретешу.

Странная смесь запахов капусты, керосина и мыла витала в пустынном в это время суток коридоре. Виктор уже дошел до поворота, когда его окликнул какой-то долговязый старик.

– Похоже, вы меня ищете. Я спускался, чтобы одолжить у мамаши Танше яйцо для штопки, проходите, мои хоромы тут.

Виктор окинул взглядом узкую комнату, где умещались только двуспальная складная металлическая кровать и деревянный сундук. Стены были обклеены иллюстрациями из журналов: сцены на пляже, строящие песочные замки мальчишки в матросских костюмчиках и соломенных шляпах с ленточками и девочки в платьях из органди. Таким, очевидно, была страна Эльдорадо, о которой мечтал обитатель этой комнаты. Войдя, он уселся на кровать. Виктор остался стоять, но хозяин похлопал рукой по ситцевому покрывалу рядом с собой.

– Садитесь, эта койка вполне заменит канапе, на каких сидят гости в высшем обществе. Я нарочно купил большую, ведь на кровати мы проводим добрую половину жизни.

– Неправда, только одну треть.

– Говорите за себя, я дрыхну часов двенадцать, иначе у меня голова потом кружится, а в моем возрасте это может иметь плачевные последствия.

Озадаченный Виктор внимательно разглядывал лицо старика, покрытое густой сеткой морщин.

– Допустим. Как думаете, что случилось с Максансом? В газетах пишут об убийстве.

– Меня допрашивали сегодня утром, и я сказал: «Он был безобиден как голубь, Макс Большое Ухо, грешно убивать таких».

– Откуда это прозвище?

– Макс Большое Ухо? Постойте, а вы сами-то кто такой? – насторожился Сиприен Бретеш.

– Мой дядя Эмиль Легри был другом Максанса.

– А-а, ну да, об этом Эмиле Макс мог говорить без конца. А раз уж вы член его семьи, вот вам моя рука. Я расскажу вам то, о чем никогда не узнает полиция. В тот вечер Макс ушел из дома не один, я не видел его спутника, но слышал, там был кто-то еще.

– Мужчина или женщина?

Сиприен Бретеш только молча надул щеки, что, должно быть, означало, что Виктор требует слишком многого.

– Ладно. Но вы не ответили на мой вопрос. Откуда это прозвище, Макс Большое Ухо?

– Во-первых, Макс обожал Аврелия и вечно цитировал его, а во-вторых – всегда прикидывался, что глуховат[61], если ему не хотелось иметь дело с каким-нибудь занудой.

Сиприен Бретеш порылся в сундуке и вытащил оттуда «Размышления» Марка Аврелия.

– Эта книга принадлежала ему? – спросил Виктор.

– Я успел стянуть ее вчера из его комнаты, пока там не начали делать уборку, и еще взял гравюру – на ней тот тип, что написал книгу. Оттуда выкинули все, кроме мебели, и уже вселился новый жилец, мне его рожа не нравится. А у вас книжная лавка? Вам не нужны журналы? Я подобрал целую пачку на улице Жергови.

– Вы очень любезны, но я продаю только книги.

– Дайте-ка ваш адресок, вдруг мне попадется что-нибудь стоящее. Я бы вам сбагрил и этот талмуд, но хочу оставить на память о товарище. Макс Большое Ухо был добрейшей души человек!

Виктор дал старику свою визитную карточку и, поблагодарив, ушел.

Он доехал до авеню д’Орлеан, затем, немного поразмыслив, свернул на авеню дю Мэн, боясь заплутать в районе бульвара Распай, пребывавшего в состоянии вечной стройки. Потом срезал путь по улице Гэте, где уличные торговцы предлагали по сниженной цене контрамарки в кабаре и в театр «Монпарнас», а перед трактирами, украшенными гербами Ренна и Сен-Мало, бретонцы в национальных костюмах продавали столичным кумушкам блины и свой фирменный крем-брюле с черносливом.

Наконец он добрался до дома номер 5 по улице Депар. Спрятав свой велосипед в кладовке, Виктор поднялся по лестнице и позвонил в дверь с табличкой «Вандель-Перошон». Ему открыла импозантная дама с пепельными волосами, в платье из изумрудной тафты, выгодно подчеркивающем грудь и бедра. Упоминание о родстве с Эмилем Легри снова произвело нужный эффект, и хозяйка без малейшего колебания пригласила Виктора в дом. Но, сидя в вольтеровском кресле с фиолетовой обивкой посреди комнаты, вызвавшей в его памяти воспоминания об отце, который обожал лиловые тона, Виктор скоро пожалел о том, что упомянул про дядю, так как это вызвало нескончаемый поток причитаний, которые он тщетно пытался остановить.

– Я совсем одна, понимаете, одна! Как же несправедлива жизнь, я не заслужила такой жестокой судьбы, мой муж умер, брат тоже, сын уехал в Лион работать у какого-то архитектора и не прислал оттуда еще ни одного письма. Служанка? Лентяйка и воровка! Стащила мои английские тарелки и выклянчила неделю отпуска под предлогом, что ее мать сломала руку! Да, ваш дядя был славный человек, должностью заместителя начальника вокзала мой брат обязан ему. Но при мысли о том, в каком состоянии вернула мне его в августе эта пиратская шайка, на собрания которой Донатьен постоянно ездил, – несчастный случай, как они утверждали, – во мне закипает гнев, и я…

– Вы говорите об ассоциации «Подранки»? – наконец смог вставить слово Виктор.

– Именно! Когда Донатьена привезли с их последнего собрания, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И после этого ни один из этих жалких субъектов не соблаговолил присутствовать на похоронах! Правда, у меня был адрес только Гюго Мальпера, у которого они как раз и собирались – в бумагах брата мне не удалось разыскать адреса остальных, – но он-то мог известить их! Никто не интересовался здоровьем Донатьена. За два месяца ни одного визита. Ничтожные людишки!

– Не могли бы вы рассказать поподробнее о том, что случилось в августе?

– Подробнее? Они привезли брата сюда и несли какую-то чушь про то, что в лесу Монморанси произошел несчастный случай, в результате которого с Донатьеном все это и приключилось. Он лежал тут парализованный, пока из-за крушения поезда ему на голову не обвалился кусок штукатурки. Это его и доконало… Вот вам подробности!

– Скажите, а кто именно доставил его домой из леса Монморанси?

– Гюго Мальпер, этот неотесанный мужлан, два грубияна, которые даже не представились, и с ними еще была женщина, она вела себя приличнее, ее звали Сюзанна Тайи или Фюте… нет, Боске. Кажется, мой брат питал к ней симпатию… Она – дама полусвета, вульгарная особа, такие нравятся мужчинам, ну, вы меня понимаете. Весной Донатьен рассказывал моему сыну Эрику – он очень любил его…

Рыдания прервали ее рассказ. Виктор терпеливо ждал, пока она успокоится, потом не выдержал:

– Итак, месье Вандель рассказал вашему сыну…

Бернадетта шумно всхлипнула.

– …Что у этой Сюзанны всегда были влиятельные покровители. Последний из них, Амори де Шамплье-Марей, унаследовал кругленькую сумму после смерти отца-сахарозаводчика. Сюзанна потребовала, чтобы любовник построил ей особнячок где-то у площади Звезды. Так вот, Донатьен шутил: «Сюзанна всегда любила сахар, но на этот раз она переборщила!»

– Вы знаете ее новый адрес?

– Нет, только Гюго Мальпера: Домон, замок дю Буа-Жоли.

Бернадетта повысила голос.

– Мой брат вечно приезжал оттуда весь в собачьей шерсти, потому что этот Мальпер коллекционирует собак, как сам Донатьен – миниатюрные модели железных дорог. Брат собрал их целую сотню, точные копии. Это настоящее сокровище, я храню их в банковском сейфе, уверена, они стоят целое состояние! Эти модели поставляли ему – кстати, они тоже состояли в ассоциации «Подранки» – супруги Дюкудуар… нет, Дюкудре, я их как-то видела мельком, женщина болтала о всяких пустяках, пока брат расплачивался с мужчиной. Наверняка, они тоже жулики, как и остальные.

– А чем они занимаются?

– Торгуют игрушками… Ох, как же мне одиноко… Не желаете ли со мной поужинать, дорогой месье? Я приготовила телячью голову под соусом…

Виктору едва удалось вырваться от Бернадетты Перошон. Уже проехав весь бульвар Монпарнас, он пожалел, что не попросил у нее разрешения посмотреть бумаги Донатьена Ванделя, – в них, возможно, были какие-то сведения о его друзьях. Приходилось довольствоваться тем, что рассказала его чудаковатая сестра.

Размышляя обо всем этом, Виктор не замечал ничего вокруг. И вдруг – сильный удар, лязг железа, резкая боль в правой руке, зажатой между рычагом тормоза и рулем. Очнувшись, Виктор понял, что врезался в медицинский трамвай. Санитар предложил ему помощь, но он отказался, предварительно удостоверившись, что все пальцы целы, и обвязал опухшую руку платком. У велосипеда пострадало переднее колесо, в голове у Виктора звенело. Ему пришлось возвращаться на улицу Фонтен пешком, толкая перед собой многострадальный велосипед и кляня себя за рассеянность. Сейчас Виктору было не до того, чтобы встречаться с Жозефом. Он решил пригласить помощника в кафе «Потерянное время» завтра утром. Они выпьют кофе перед открытием книжной лавки и обменяются добытыми сведениями.

Сейчас Виктору хотелось только одного – чтобы Таша была дома.

Сидя по-турецки под «Клятвой Горациев», Эрик Перошон массировал себе пальцы ног. Что только ни сделаешь, чтобы раздобыть нужные сведения, не вызывая подозрений! Сегодня, к примеру, он был вынужден целый день танцевать лансье[62], мазурку и шотландский танец в паре с неприятной тощей особой, которая до одури набрызгалась духами с запахом пачули. Это было тяжкое испытание!

Последний лучик света упал на украденную у матери тарелку с золотой каемкой. Он захохотал. Если бы она только видела его в компании этой… как ее имя… ах да, Зоя, невестка мадам Сорбье, аккомпаниаторши, которая стучала по клавишам, не жалея сил!.. Эрик не жалел для Зои улыбок и комплиментов относительно того, как грациозно она показывает ему фигуры танцев. Кружась с ним по устланному ковром паркету, она поведала историю своей жизни: пансионат в Версале, свадьба со старшим сыном Сорбье, несбывшиеся мечты, не оправдавшиеся надежды… Увы, в 1888 году ее свекор умер, оставив их в полной нищете, и Жану пришлось продолжить дело отца, которого называли Полька Пикет.

Когда пришло время оплачивать эти четыре незабываемых часа, Эрик выразил мадам Сорбье свое почтение и королевским жестом протянул две купюры по сто франков, заявив, что его отец задолжал покойному Эрнесту, и теперь он возвращает долг с процентами. Вдова остолбенела, молча глядя на него, а потом вскричала срывающимся голосом:

– Да что же такое происходит?! Вы – уже третий, кому ни с того ни с сего понадобился мой бедный Эрнест! Почему вдруг все стали им интересоваться? Сначала это приглашение в пассаж д’Анфер. Я туда поехала, но никакого месье Грандена там не нашла! Вчера меня посетил племянник месье Легри, теперь вы! Право слово, все будто помешались! Кто ваш отец?

Эрик молча, с достоинством поклонился и поспешил удалиться. Он узнал то, что хотел. Во-первых, Эрнест Сорбье отправился в мир иной, во-вторых, какой-то племянник Эмиля Легри тоже интересуется этим делом. Эрик чувствовал, что запахло жареным, и решил, что осторожность ему не повредит. Никто не должен знать о том, что месье Гранден живет в этой квартире.

Убедившись, что на лестнице никого нет, Эрик снял табличку с двери, выходившей на лестничную площадку. Затем прошел на кухню, налил в тазик воду из чайника, сел на табурет и, закатав брюки выше колен, с наслаждением опустил натруженные ноги в теплую воду. Переехать на улицу Верней? Нет, только не сегодня, он слишком устал. Он перекусит в молочной лавке мамаши Табар, а потом вернется сюда на ночлег. А завтра переберется к Коре – поживет там, пока все не уляжется. Эрик уговаривал себя, что все предусмотрел и поводов для беспокойства нет – ведь аренду квартиры в пассаже д’Анфер он оформил на вымышленное имя.

Глава двенадцатая

Пятница, 22 ноября

Было восемь часов утра. Небо затянуло, моросил дождь. Симеон Дельма открыл ставни книжной лавки, взял швабру, протер влажной тряпкой полы, а затем расставил стулья вокруг круглого стола у камина. Это была идея месье Мори – он стремился создать в лавке уютную атмосферу библиотеки. На верхней ступени винтовой лестницы показался заспанный Жозеф.

– Доброе утро, месье Пиньо, хорошо спали? – поприветствовал его Симеон Дельма.

– Я бы так не сказал. Скажите, ну, почему мы рождаемся беззубыми? Этой ночью я вставал к малышке Дафнэ три раза. А вот вы, месье Дельма, судя по всему, бодры и полны сил.

– Я всегда так боюсь опоздать, что приезжаю раньше времени. О, кто-то идет!

Снаружи у витрины стоял гостиничный лакей и подавал какие-то знаки. Симеон открыл ему дверь.

– У меня пакет для месье Мори. Надо, чтобы он расписался.

– Давайте мне, – сказал Жозеф.

– Разве вы – месье Мори? Мне сказали, он японец.

– Я его зять.

– Сожалею, месье. Мне велено отдать пакет адресату лично в руки.

– Симеон, будьте добры, позовите патрона, я не в силах, – простонал Жозеф, облокотившись на стойку.

Кэндзи зашнуровывал ботинки, когда в дверь его квартиры постучал Симеон Дельма. Он рассыпался в извинениях по поводу своего вторжения и попросил хозяина спуститься.

Расписавшись в получении и дав посыльному на чай, Кэндзи уселся за письменный стол, под любопытным взглядом зятя вскрыл пакет и, залившись краской, поспешно спустился в подвал.

– Да что это с ним такое?! – вскричал Жозеф. – У меня назначена встреча, мне надо уходить.

Кэндзи пересек хранилище, где возвышались горы книг, и прошел в бывшую лабораторию Виктора, где Жозеф теперь держал личные бумаги и энциклопедии. Укрывшись в этой маленькой комнатке, Кэндзи при свете газовой лампы рассмотрел содержимое пакета: там оказался надушенный конверт и фотоальбом, где Фифи Ба-Рен, под сценическим псевдонимом Фьяметта, представала во всей красе. Возбуждение охватило Кэндзи при виде этой роскошной женщины в легком неглиже. Он вспомнил про Джину и устыдился: нет, он должен хранить верность любимой. Кэндзи отложил альбом и поднял взгляд на старые пожелтевшие фотографии на стене: мадам Пиньо тянет руки к пухлому младенцу… А вот и сам Кэндзи, беседует с букинистом с набережной Малакэ… На другом снимке была изображена незнакомка в ратиновом пальто, пересекавшая Реннскую улицу…

Кэндзи решился распечатать конверт.

Мой дорогой микадо,

Ты – дрянной мальчишка, а ведь когда-то ты называл меня «моя кошечка». Неужели ты забыл свою подругу? С самой премьеры я напрасно ожидала, что ты придешь в театр. Почему ты избегаешь меня? Чем я провинилась? Приходи. Шлю тебе контрамарку. И не откладывай, спектакль идет только до начала декабря.

Эдокси,

а для своих Фифи Ба-Рен.

Кэндзи перечитал письмо еще раз, задумался на несколько секунд, а потом разорвал послание в мелкие клочки. Но контрамарку не тронул, напротив, сунул в карман. А альбом? Неужели его тоже придется уничтожить? Кэндзи схватил экземпляр «Фигаро», намереваясь завернуть в газету альбом с фотографиями бывшей любовницы. Он машинально пробежал глазами страницу – и увидел два имени, подчеркнутые карандашом. Кэндзи поднес газету к свету и прочитал:

Отопление фиакров становится смертельно опасным. Двое мужчин – Деода Брикбек, служащий парижской обсерватории, и Максанс Вине, рабочий-литейщик, проживающий в заведении Тисран на улице Алезья…

На полях была пометка: «Проверить». Кэндзи без труда узнал почерк Виктора с характерной крышечкой над буквой «П». Так. Похоже, внимание Виктора снова привлекло необычное происшествие!

– Когда это случилось? – пробормотал Кэндзи, проверяя дату на газете. – 18 ноября, не так давно. Час от часу не легче. Интересно, Жозеф снова с ним заодно? Значит, оба моих компаньона играют в детективов. Неудивительно, что им не до торговли! Ну, ничего, я наведу здесь порядок!

Спрятав компрометирующий подарок Эдокси под стопкой журналов, Кэндзи поднялся наверх и стал перебирать карточки своего каталога. Но сосредоточиться ему не удавалось – поведение компаньонов возмущало Кэндзи. Он уже жалел, что обнаружил эту проклятую газету.

«Если они снова взялись за свое, прощай покой! Работать мне, очевидно, придется одному! Они просто издеваются надо мной!»

В глубине души Кэндзи прекрасно сознавал, что злится не столько на Жозефа и Виктора, сколько на себя самого – из-за Эдокси Аллар.

«Нет, я не пойду в театр, – подумал он. – И избавлюсь от контрамарки».

Он должен обуздать свои страсти, держать себя в руках.

– Простите, месье, вы хорошо себя чувствуете? – обратился к нему Симеон Дельма.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Вы покраснели, похоже, у вас жар.

– Нет, со мной все в порядке, просто тут слишком натоплено, – спокойно ответил Кэндзи. – А где Жозеф?

– Уехал.

– Куда?

– Не знаю, месье Мори, он очень торопился. Сказал, что вернется через час. Простите, могу ли я задать вам вопрос?

– Разумеется.

– Как давно существует ваша книжная лавка?

– Ее открыл за четыре года до моего рождения, в 1835 году, месье Эмиль Легри, дядя Виктора.

– А вы действительно родились в Японии?

– Да, в Нагасаки.

– Как бы мне хотелось туда попасть! Япония такая экзотическая страна!

– О, все изменилось, теперь это современная страна.

– Вы давно там бывали?

– Вот уже тридцать семь лет, как я уехал из Японии. В 1878 году мы с месье Виктором занялись книготорговлей. Судьба вертит нами, как ей вздумается… Вы верите в судьбу, Симеон?

– О нет, месье, я верю в свободную волю и считаю, что каждый несет ответственность за свои поступки.

– Вы меня заинтриговали, Симеон. Вот уже три недели, как вы работаете у нас, и я не перестаю удивляться, почему такой умный и образованный человек, как вы, не нашел себе более завидную должность.

– Здесь, среди книг, я в своей стихии. К тому же график удобный – вторая половина дня в полном моем распоряжении, и у меня есть возможность расти, развиваться. Я надеюсь, что когда-нибудь смогу заниматься тем же, чем и вы… Скажите, месье, а правда, что месье Виктор иногда расследует преступления?

– За ним такое водится. Но я не хотел бы продолжать эту тему.

Жозеф устало опустился на скамью в «Потерянном времени», выбрав ту, что поближе к печи, и заказал маленькую чашечку черного кофе и один круассан. Хозяйка заведения, приветливая немолодая женщина, в этот ранний час расставляла на стойке стаканы, готовясь угостить сухим белым вином матросов, грузчиков и других работяг.

Вскоре появился Виктор – с заспанным лицом и взъерошенными волосами. Жозеф встретил шурина угрюмым молчанием. Но потом заметил, что рука у Виктора забинтована, и не удержался от вопроса:

– Что случилось?

– Упал с велосипеда вчера вечером, ничего страшного. Велосипед пострадал больше, чем я. Мне, пожалуйста, то же самое, – сказал Виктор хозяйке, которая принесла заказ Жозефа.

– Что ж, тогда перейдем к делу. Скажите, зачем вы вытащили меня сюда в такую рань? Я с трудом соображаю, дочка плакала всю ночь… Вчера я побеседовал с коллегой Деода Брикбека, с его консьержкой и соседями. Тут есть от чего свихнуться, скажу я вам! Такое впечатление, что психов на свободе больше, чем в специальных учреждениях! Вот что я выяснил: прежде чем отдать концы в фиакре, Деода получил два письма, одно на работе, другое дома. Так что, думаю, вы не ошиблись: это было преднамеренное убийство. Честное слово, вы чуете преступления, как утечку газа!

– Это все?

– А вам мало? – возмутился Жозеф. – Хотя да, я забыл рассказать еще кое-что: каждое лето Деода Брикбек ездил на собрания куда-то в пригород Парижа. И, возможно, его квартиру обокрали – после того как он умер.

Виктор чиркнул спичкой и закурил сигарету.

– Ваш рассказ подтверждает то, что я узнал от Бернадетты Перошон, сестры Донатьена Ванделя. Собрания проходили в Домоне, в замке некоего Гюго Мальпера, и там присутствовали все, кому помогал мой дядя Эмиль, в том числе какая-то содержанка, как выразилась о ней мадам Перошон, Сюзанна Боске. А приятель Максанса Вине, которого я навестил в заведении Тисран, сообщил, что в вечер убийства его сосед покинул дом в сопровождении неизвестного лица.

– Таким образом, у нас намечаются три следа: кокотка, Дюкудре и все тот же господин из Домона, – подытожил Жозеф.

– Еще нам известно, что один из членов ассоциации «Подранки» служит на ферме, где выращивают шампиньоны.

– Нам еще только шампиньонов не хватало! Давайте поскорее составим план действий, мне скоро надо уйти, я должен успеть к открытию магазина. Я займусь супругами Дюкудре. Их магазин будет несложно найти. Но сегодня нам с вами придется оставаться в книжной лавке, у Кэндзи свидание.

– Мне кажется, в первую очередь необходимо заняться Гюго Мальпером. Все трое погибших были у него этим летом, и именно оттуда Донатьен Вандель вернулся парализованным, – пробурчал Виктор, кладя в блюдце несколько монет.

– Что ж, с удовольствием уступлю его вам. Домон – это ведь у черта на куличках!

Увы, Виктору и Жозефу пришлось забыть на время о своем расследовании. Несмотря на проливные дожди, в книжной лавке на улице Сен-Пер в эти дни было полно покупателей, выбирающих книги в подарок на Рождество.

Зульме Тайру поручили следить за цветной капустой. Овощи варились на медленном огне, и девушка почти справилась с задачей: ущерб был минимальный, только одна разбитая чашка и опрокинутая солонка. Но она никак не могла взять в толк: зачем на столе лежит корка хлеба? Зульма отправила ее в рот, мысленно поблагодарив Эфросинью.

– Вы глупы, как индюшка! Этот ломтик поджаренного хлеба надо было положить в готовое блюдо, а вы его слопали! Что стоите столбом, отрежьте еще кусок и обжарьте! Или думаете, я заставлю вас все выплюнуть?

– Слишком поздно, я уже проглотила, – виновато пробормотала Зульма.

Звонок в дверь прервал их перепалку.

– Откройте! – приказала Эфросинья.

На пороге стоял чопорного вида мужчина, поглаживая рукой подбородок.

– Мадемуазель Зульма, – прошептал он, слегка поклонившись.

– Мсье Андре! Какая…

– Зульма, про стирку вы, я вижу, уже забыли!

Девушка растерянно обернулась.

– Ну что за дура! Вам разве неизвестно, что простыни иногда стирают! А потом сходите, купите мне у месье Шодре русский мозольный пластырь.

Расстроенная Зульма бросила отчаянный взгляд на гостя и, взяв корзину с бельем, вышла на лестничную площадку. Проходя мимо Андре Боньоля, она ненароком задела его плечом, и он в смущении отпрянул.

– Ну, что же вы стоите на сквозняке, заходите, погрейтесь, – обратилась к нему Эфросинья, мило улыбаясь.

Поначалу она была настроена к слуге Виктора и Таша, который казался ей весьма заносчивым, довольно враждебно. Но когда он превратился в робкого воздыхателя Зульмы, молчаливо оказывая девушке знаки внимания, Эфросинья сменила гнев на милость. Более того, она решила, что и сама может составить юной служанке конкуренцию в борьбе за сердце Боньоля. А что такого – она на несколько лет моложе него, а ее пышные формы вполне способны привлечь мужское внимание!

Андре Боньоль отважно принял приглашение. Когда-то он служил метрдотелем и в совершенстве владел искусством выражать чувства, не размыкая губ. Не так давно, в знак уважения к Феликсу Фору, избранному 17 января главой государства, Боньоль сбрил бороду и подстриг свои галльские усы, что сделало его еще импозантнее. Единственное, что раздражало в нем Эфросинью, – это привычка употреблять местоимение «мы».

– Мы принесли послание от мадам Легри ее супругу.

Эфросинья притворилась, что не слышит. Вооружившись деревянной ложкой, она с важным видом помешивала в кастрюле. Андре Боньоль подошел ближе и с любопытством заглянул ей через плечо.

– Крестоцветные укрепляют нашу конституцию, – одобрительно заметил он.

Эфросинья осенила себя крестным знамением[63].

– Позвольте поинтересоваться, как вы собираетесь ее готовить?

– Кого? – не поняла мадам Пиньо.

– Вашу цветную капусту. Мы знаем превосходный рецепт. Когда капуста сварилась, мы раскладываем ее на блюде, посыпаем мелко натертым сыром, толчеными сухарями и растопленным маслом и ставим в печь. Лимонный сок и немного мускатного ореха придадут блюду особую изюминку.

Эфросинья в изумлении уставилась на него. Это была самая длинная речь из всех, какие он когда-либо произносил в ее присутствии.

– А я знаю, как приготовить испанский артишок под соусом бешамель, – жеманно протянула она.

Андре Боньоль смущенно кашлянул.

– Мы счастливы это слышать, но нам надо выполнить поручение, а потом сходить на рынок.

– В таком случае, ступайте, месье Легри в лавке. А потом зайдите, я плесну вам немного мадеры на дорожку. О! Будьте осторожны, смотрите, куда ступаете, эта ветреница Зульма рассыпала соль…

«Я буду ждать тебя в доме номер 33 на улице Фезандри», – повторял про себя Виктор, не выпуская из рук «Письма мессира Роже де Рабютена, графа де Бюсси[64]», изданные в Амстердаме в 1752 году, которые он собирался всучить одному из покупателей, любителю старинных переплетов. Таша так спешила вернуться в дом этого дворянчика, что даже не нашла времени зайти в книжную лавку. Получив из рук Анри Боньоля ее записку, Виктор помрачнел. Таша могла бы воспользоваться телефоном, но предпочла написать ему. Почему?

Покупка состоялась, клиент ожидал, пока ему упакуют книги. В лавку спустился Кэндзи, благоухая лавандой, и окинул хозяйским взором свои владения.

Да уж, немало воды утекло с тех пор, как в 1877 году семнадцатилетний Виктор унаследовал от своего дядюшки Эмиля Легри этот магазин! Дафнэ была тогда еще жива и здорова, и Кэндзи был с ней счастлив. После ее кончины он не в силах был оставаться на Слоан-сквер и принял решение полностью сменить обстановку, уехать, посвятив себя новому делу. Ему пришлось использовать всю силу убеждения, на какую он был способен, дабы уговорить Виктора покинуть Лондон и обосноваться во Франции. Чтобы превратить скромную книжную лавку дяди Эмиля в популярный парижский магазин, понадобилось пять лет поездок из Парижа в Лондон и обратно: надо было составить ассортимент, упорядочить каталоги, ликвидировать товар в книжной лавке на Слоан-сквер, взять кредит в банке, обустроиться на улице Сен-Пер…

Если бы коммерцией занимался только Виктор, подумал Кэндзи, вряд ли бы из этого что-то получилось. Наверное, они все же приняли правильное решение, когда сделали своим компаньоном Жозефа. Он показал себя энергичным и преданным делу, за исключением разве что периодов, когда с головой уходил в сочинение очередного романа. А Симеон Дельма стал для них настоящей находкой: он умел ловко и быстро упаковывать книги, а кроме того, нередко подавал отличные идеи, к примеру, когда предложил поместить в центре одной из двух витрин издания Жюля Верна, Александра Дюма-отца, Поля д’Ивуа или Альфреда Ассолана[65] в разноцветных обложках и с золотым обрезом. Многие родители в период рождественских праздников не могли устоять перед искушением приобрести своим юным отпрыскам книгу популярного писателя.

Кэндзи проверил карманы: портмоне на месте, шелковый носовой платок тоже, хронометр на цепочке приколот булавкой к петлице жилета. Эффектный галстук, завязанный большим бантом, украшал его шею, стрелка на брюках была безупречно ровной, в одной руке он держал перчатки, а в другой трость, увенчанную набалдашником в виде лошадиной головы, на голове красовался цилиндр, а пальто сидело точно по фигуре. Кэндзи спрятал в специальный футляр монокль, модную вещицу, которую взял с собой вместо очков. Он условился отобедать в «Прюнье» с Гастоном Пари[66] из Французской академии и еще c несколькими эрудитами из Общества книготорговцев, которые иногда приобретали у него редкие издания.

Когда Кэндзи предстал перед компаньонами, они дружно восхитились его элегантным видом и в душе позавидовали тому, что у него есть предлог сбежать с поля боя.

– У вас в карманах звенит, как у уличного торговца. Что вы там носите? – не выдержал Виктор.

Не удостоив его ответа, Кэндзи похвалил Симеона Дельма за идею с обновлением витрины, и тот покраснел от гордости.

Дафнэ спала, и Айрис воспользовалась этим, чтобы записать несколько фраз, пришедших ей на ум, пока она укачивала малышку. Ледибед, божья коровка без пятнышек, предпочла изгнание молчаливому презрению, которым окружили ее собратья насекомые. Пролетев над множеством лугов и полей, она достигла, наконец, волшебной страны, где все было молочно-белым, а других цветов не было вовсе. Божья коровка без сил опустилась на большой камень и заснула. Каково же было ее удивление, когда, проснувшись, она обнаружила, что ее окружила толпа разнообразных букашек, которые хором воскликнули, что никогда не видели таких ярко-красных крыльев, как у нее, и тут же провозгласили Ледибед королевой.

– Дорогая, к столу! Маман приготовила нам филе лиманды[67] с цветной капустой!

Айрис спрятала под матрас заветную тетрадь со сказками, иллюстрации к которым рисовала Таша, и присоединилась к мужу. Они редко обедали вдвоем, но сегодня Эфросинья ушла к мадам Баллю, к которой заглянул кузен Альфонс со своими друзьями, чтобы сразиться в «желтого гнома». Виктор отказался от обеда, сказав, что ему надо отдать в починку велосипед, поэтому он перекусит дома на скорую руку и к двум часам вернется. Зульма, разделавшись со стиркой и сбегав к аптекарю, получила поручение зайти к доктору Рено и пригласить его осмотреть Дафнэ после обеда. Когда служанка вернулась, у нее был такой измученный вид, что Айрис отпустила ее домой.

Ради того, чтобы побыть наедине с мужем, Айрис готова была оставить на время свою божью коровку.

– Помнишь наши первые свидания? Ты никак не решался открыться… – с улыбкой сказала она.

– Решила погрузиться в воспоминания? Можно подумать, что мы – пожилая пара!

– А что? Лет через двадцать у нас будет уже куча внуков!

– Не торопи события! Пока что мы – счастливые родители одной-единственной крикуньи.

Жозеф наполнил тарелку жены и коснулся губами ее волос. Потом уселся за стол и начал без аппетита ковырять вилкой в тарелке.

– Терпеть не могу рыбу… Скажи, а ты не знаешь, где можно купить миниатюрную железную дорогу?

– Хочешь подарить ее Дафнэ на Рождество?

– Нет, я… Мне это нужно для романа, идею которого подсказал Симеон Дельма.

– Призрак Алибо интересуется паровозами?

– Я немного изменил сюжет. Один коллекционер миниатюрных железных дорог, проживающий на улице Висконти, нашел у старьевщика игрушечный паровоз, исторгающий настоящий дым. Однажды вечером огромное страшное облако поднялось над ним и превратилось в отвратительное злобное привидение…

Жозеф промокнул лоб салфеткой.

– Как такое могло прийти тебе в голову?

– Секрет… В этом и заключается мастерство писателя.

– Вернемся к Рождеству: я думаю подарить Дафнэ первую куклу, сейчас в продаже появились говорящие, они кричат «папа» и «мама».

– Отличная мысль, дорогая. И где же нам такую раздобыть?

– В «Лувре».

– Не лучше ли обратиться к частным торговцам, ну, не знаю, к Дюкудре, например?

– А кто это? – спросила Айрис в замешательстве.

– Известные коммерсанты, мадам де Салиньяк за них ручается.

– Где же находится их магазин?

– В том-то и дело, что я забыл. Думал, ты знаешь… Название улицы так и вертится у меня на языке…

– А еще у тебя рыба на подбородке. Я не пойму, ты что-то имеешь против «Лувра»?

– Доверься мне, магазин Дюкудре – это то, что нам нужно. И я придумал, как их разыскать! Нам поможет телефон.

Не успела Айрис сказать и слова, как Жозеф, чмокнув ее на ходу, помчался на первый этаж. Он покрутил ручку телефона и поднес трубку к уху, надеясь услышать на другом конце провода приятный голос, который помог бы решить его проблему. Агрессивный выкрик «алло» чуть не оглушил его.

– Мадемуазель, будьте так любезны! Скажите, можно узнать у вас адрес магазина игрушек?

– Я вам не справочное бюро!

– Ну, пожалуйста, помогите мне! Дело в том, что я собирался закупить крупную партию подарков для сирот. Разве можно оставить ребятишек без рождественских подарков!.. Будьте добры, я ведь не прошу невозможного!

– Хорошо, диктуйте имя по буквам.

– Дюкудре. «Д» как Деода, «Ю» как Юрбен, «К» как…

– Есть «Синий карлик», бульвар Капуцинов, 27, «Детский магазин» «Пассаж д’Опера́», «Детский рай», улица Риволи, 156. Дюкудре я не вижу… Ах, нет, стойте, нашла, «Лошадка– качалка», бульвар Бомарше, 13.

– Мадемуазель, вы спасли мне жизнь!

Сухой щелчок означал, что на другом конце провода положили трубку. Жозеф ликовал. Сам Шерлок Холмс был бы им доволен.

Эварист Вуазен остановился, чтобы дать отдых затекшей под тяжестью лейки руке. С раннего утра он чистил теплицы, где в удобренной навозом почве выращивали шампиньоны. В прошлом месяце там высадили мицелий. Споровые любили тепло и влажность, поэтому почву поверх навоза посыпали песком, выравнивая его лопатами. В течение месяца грядки регулярно поливали и выпалывали сорняки. Наконец наступил этап, который Эварист любил больше всего – на ровных грядках начали появляться сероватые шарики, которые будут расти до тех пор, пока не придет время их собирать.

В животе у Эвариста забурчало. Он надел куртку, попрощался с коллегами, которые оставались перекусить прямо на рабочем месте, и двинулся к проходу между каменных стен, где время от времени попадались кучи песка. Укрывшись за одной из них, он присел на корточки и нащупал рукой припрятанную литровую бутыль красного вина. Эварист не подозревал, что всем давно известна его слабость. Хлебнув вина и слегка пошатываясь, Эварист прошел по проходу, поднялся по ступенькам и через старый вентиляционный люк, который когда-то использовали для проветривания карьера, где теперь были устроены теплицы с шампиньонами, выбрался наружу.

Свое название городок Карьер-Сен-Дени[68] получил благодаря тому, что в его окрестностях добывали известняк, гипс и мел, которые использовали при строительстве Парижа. Эварист был местным уроженцем и хотел бы здесь и умереть. Он не жаловался на судьбу, и если бы в свое время не имел неосторожность жениться на сестре своего лучшего друга, был бы вполне счастлив. Эварист не понимал, как прелестная юная Аспази могла превратиться с годами в сварливую Ксантиппу. У них родилось четверо детей, все как один похожие на мать: лживые и жестокие. Чтобы ужиться со своим семейством, Эваристу приходилось черпать силы в вине.

Он быстро добрался до своего дома, который построил около двадцати лет назад с помощью Эмиля Легри, ссудившего ему кругленькую сумму без процентов. Теперь фасад уже потрескался, угрожая со дня на день обвалиться, а порывами ветра с крыши сдуло почти всю черепицу, и в непогоду она протекала.

Эварист вошел в кухню, где изможденная, преждевременно поседевшая женщина накладывала еду в тарелки, которые ей протянули мальчик и девочка. Два старших сына, один ученик парикмахера, другой – ювелира, обедали на своих рабочих местах.

– Поздновато же ты явился! Да еще и выпивши! – набросилась на мужа мадам Вуазен.

Эварист молча работал ложкой. В картошке не хватало соли и масла, ну, да что ж поделаешь, сойдет и так.

– А ты что же не сядешь? – спросил он жену, которая стояла у плиты и с мрачным видом рассматривала его.

– Вот уже неделю мы вынуждены питаться одной картошкой! С твоей нищенской зарплатой ни сосисочки не можем себе позволить, ни кусочка паштета! Я знаю, куда уходят твои деньги! Какие-то две курицы прислали тебе письмо, держу пари, это потаскухи!

Она развернула скомканный листок бумаги и насмешливо прочитала:

Эварист!

Мы все приглашены на пирушку по случаю освобождения Виржиля из заточения. Заедем за тобой на фиакре. Будь у твоего любимого бистро в эту пятницу в 7 часов вечера. Остальные присоединятся к нам по дороге.

Сюзанна и Ида.

– Зачем ты вскрыла письмо? Оно адресовано мне! Дай его сюда! – возмутился Эварист.

– Значит, твое любимое бистро? Небось, заведение толстяка Луи? Хороший же ты пример подаешь своим детям!

И она кивнула на хохочущих малышей.

– Ты отдашь мне письмо? – повторил Эварист.

– Хватит и того, что ты раз в год посещаешь эти сборища в память о своем благодетеле! А вот это, – женщина гневно потрясла листком бумаги перед носом мужа, – уже переходит все границы! Даже и не думай, я не позволю тебе встречаться с потаскухами у твоего любимого Луи! Смотри, что я сделаю с этим письмом!

Она сняла с плиты одну из чугунных конфорок и бросила листок в огонь, прежде чем Эварист успел ей помешать. Он в ярости замахнулся на жену. Аспази с вызовом посмотрела на него, и в ее глазах горела такая ненависть, что он отвернулся и уселся за стол, опустив голову.

– Если хочешь знать, было и второе письмо! Нотариус или кто-то там хотел с тобой встретиться. Его я тоже сожгла!

Эварист вскочил и выбежал вон, чтобы укрыться в домике, служившем уборной. За спиной у него раздавались возмущенные крики:

– Нет, вы только подумайте, два письма за один день! Будто он министр какой-нибудь! Почтальон, должно быть, дар речи потерял от изумления! Попробуй только удрать на свою гулянку!

Эварист поспешил вернуться на работу. Он не знал, что Аспази нашла в кармане его рубашки еще одно письмо из нотариальной конторы, которое не стала ни сжигать, ни выбрасывать, – всем известно, что уведомление от нотариуса попахивает деньгами. Ей было невдомек, что маленькие проказники стянули письмо, и конверт был пуст.

– Проклятая баба! Наступит день, когда я не выдержу и засвечу ей промеж глаз! Денег ей мало! Между прочим, это я приношу их в дом, а ей ни разу и в голову не пришло поблагодарить меня за это! Нет уж, я пойду к Луи к назначенному часу!

– Разговариваешь сам с собой? – спросил один из его коллег.

– Представляешь, жена не пускает меня отпраздновать сегодня вечером выздоровление моего приятеля Виржиля!

– Ты прав, этих баб не грех проучить! На твоем месте я бы прикинулся больным и попросил папашу Бертрана отпустить тебя пораньше – на тот случай, если твоя половина вздумает поджидать тебя у выхода.

Эварист поблагодарил за совет и направился к начальнику.

Глава тринадцатая

Вечер того же дня

Ламартин[69] точно подметил, что у вещей есть душа и, если можно так выразиться, склонность исчезать в самые неподходящие моменты. Это справедливое высказывание вполне подходило к кружевным перчаткам, которыми Таша хотела дополнить свой наряд, платье из серо-голубого шелка.

– Может, они завалились за комод? – предположила она, обращаясь к Кошке, которая терлась об ее ноги.

Таша знала за собой этот недостаток – она никогда не клала вещи на место, в отличие от Виктора, у которого была маниакальная страсть к порядку. В ее спальне царил настоящий хаос – нижние юбки, шали, непарные чулки, открытые флаконы духов… Прошло немало времени, прежде чем Таша отыскала злополучные перчатки. Она уже собиралась уходить, когда обратила внимание на Кошку, которая гоняла лапой по полу комок мятой бумаги. Таша подняла его, развернула и сразу же узнала почерк мужа.

Жюльен Сорбье, авеню Домесниль, 26. Танцы. Интересно. Следует заняться.

Лишившись игрушки, Кошка требовательно мяукнула. Таша глубоко задумалась. У Виктора появилась другая женщина? Нет не может быть! Она приняла решение не раздумывая. Сэр Реджинальд ждет, но ничего не поделаешь, она должна во всем разобраться. Таша надела свою любимую шляпку, украшенную цветами, и, перекинув плащ через локоть, вышла из дома.

Она взяла фиакр, и вскоре он остановился перед зажиточным домом. Табличка на двери гласила, что здесь обучают танцевать. Таша позвонила, и через несколько минут старая служанка в белом чепце и переднике проводила ее в маленькую гостиную. За стеной на фортепьяно играли мазурку, слышался громкий топот множества ног. Служанка, по-видимому, не решалась прервать занятие, и прошло немало времени, прежде чем звуки фортепьяно стихли.

Шум шагов, скрипнула дверь, и Таша услышала за спиной:

– Чем могу служить, мадам?

Она обернулась, ожидая увидеть воздушное создание, но перед ней стояла немолодая, очень высокая дама.

– Мадам Жюльен Сорбье?

– Она самая.

– Я супруга месье Легри, не знаю, успел ли он связаться с вами…

– Месье Легри? Ваш муж желает брать уроки? Какие именно танцы вы хотели бы изучать? Мне надо свериться с расписанием, – любезно произнесла мадам Сорбье.

– Нет, дело не в этом… Виктор Легри – владелец книжного магазина. Он недавно приходил к вам, по крайней мере, мне так кажется.

– Ах, да, я вспомнила этого господина! Но что всем надо от моего Эрнеста? Вы уже третья, кто им интересуется: сначала ваш супруг, потом этот блондин, должна признаться, очень приятный молодой человек…

– Простите! Вы сказали, блондин?

– Вы что, пишете покойнику ради развлечения? Странное у вас чувство юмора, ничего не скажешь!

– Но, мадам, я не понимаю, о чем вы говорите…

– Я получила адресованное Эрнесту письмо от какого-то нотариуса. Ну, и вскрыла его. Он приглашал Эрнеста явиться в пассаж д’Анфер. Адрес просто демонический! Я пошла туда, но никакого Грандена там не обнаружила. Это просто возмутительно! Мадам, я рассказала месье Легри обо всем, что касается разрыва отношений между Эмилем Легри и моим Эрнестом. Прошу вас, не докучайте мне!

И она вышла.

Таша была не на шутку озадачена. Она вспомнила, как недавно застала мужа за разглядыванием какого-то рисунка, который он, судя по всему, извлек из рамки, причем разглядывал он не сам рисунок, а его обратную сторону. Это связано с его дядей Эмилем? Виктор наткнулся на какую-то тайну двадцатилетней давности? Таша поняла, что муж ввязался в очередную авантюру. А тот блондин, о котором упомянула мадам Сорбье, наверняка Жозеф.

Значит, Виктор опять, уже в который раз, соврал ей! Ну уж нет, она больше не даст себя одурачить!

Таша настолько глубоко погрузилась в свои мысли, что не сразу заметила какого-то субъекта, который шел за ней по пятам, пытаясь привлечь ее внимание. Она ускорила шаг и, пройдя чуть вперед, остановила экипаж.

Эварист Вуазен нетерпеливо толкнул дверь, ведущую в его любимый трактир. Луи, хозяин заведения, грузный мужчина с маленькими, глубоко посаженными глазками и лицом, покрытым красными пятнами, вышел ему навстречу, что было необычно – в его заведении завсегдатаи сами подходили к стойке, чтобы заказать себе что-нибудь.

– Ты что, слинял со службы посреди рабочего дня? – пробурчал Луи.

– Да, старик, я сбежал с этой каторги. Две малышки заедут за мной к семи часам, а до тех пор мне надо схорониться, потому как, боюсь, моя благоверная будет прочесывать окрестности. У тебя не найдется для меня укромного уголка? Я бы с удовольствием выпил немного киру[70] и закусил белым хлебом и кусочком сыра. У меня в брюхе урчит от голода, а жена дрожит над каждой крошкой!

Эварист огляделся, заметил парочку завсегдатаев, склонившихся над своими стаканами, и поморщился:

– Ну, у них и рожи! Нет уж, пожалуй, пить я не буду. Надо сохранить ясную голову!

– Иди за стойку, там есть дверь, она ведет в клетушку, где я держу бочки. Там тебя никто не побеспокоит. А я пока пойду, приготовлю тебе поесть.

В комнатушке стоял терпкий запах прокисшего вина и кошачьей мочи. Но Эварист, сидя на бочке под скупым светом, падающим из фрамуги, не поменялся бы местами с самим королем Пруссии. Когда же Луи принес ему поднос с едой, его радости не было границ.

– Угощайся, тут все свежее. Хлеб я пеку сам, а окорок, сардельки и колбасу делает мой приятель.

Эварист с беспокойством посмотрел на трактирщика.

– У меня сейчас плохо с деньгами, а следующая получка не сильно поправит положение…

– Не переживай, постоянным клиентам я даю кредит.

– Ты славный парень, Луи, с меня причитается.

Эварист с аппетитом съел все, что ему принесли, и закурил трубку. От сытной еды и непривычного безделья его разморило и стало клонить в сон. В голове бродили приятные воспоминания. Первое относилось к далекому весеннему дню 1874 года, когда Эмиль Легри познакомил его с учением Фурье, за которым видел будущее. Затем память перенесла Эвариста к событиям минувшего лета, когда он вместе с другими членами ассоциации «Подранки» разыскивал в лесу упавший с неба метеорит. Совместные поиски сблизили их, и Эварист впервые почувствовал себя с остальными на равных. Он расхрабрился настолько, что позволил себе пару раз ущипнуть за мягкое место Сюзанну Боске. Она с хихиканьем уворачивалась, но далеко не уходила, давая понять, что вовсе не против его ухаживаний. Жаль, что приятную прогулку пришлось прервать – этому кретину Донатьену Ванделю взбрело в голову зачем-то влезть на дерево, а потом свалиться оттуда…

Воспоминания Эвариста прервал появившийся на пороге Луи с бутылкой мюскаде[71] в руках.

– Твои девицы запаздывают. Передали с посыльным вот это, чтобы приятнее было коротать ожидание.

– Я предпочел бы этому сиропу красненькое.

– Да брось, мюскаде – неплохое вино, особенно если с желудком проблемы.

Луи откупорил бутылку, и Эварист предложил ему тоже угоститься стаканчиком.

– Нет, я ведь на работе, – отказался тот. – А ты пей, я принесу еще закуски.

Эварист глотнул прямо из бутылки. Вино было странным на вкус, и внутренности ему тут же скрутило. Эварист упал на пол и, тяжело дыша, прислонился спиной к стене. Сердце тоже вело себя странно: то колотилось как бешеное, то билось гулкими, глухими ударами. Все поплыло у него перед глазами, тело пронзили новые спазмы. Он распластался на полу.

– Доктора, скорее! – прошептал он еле слышно.

У него начались судороги. Изо рта пошла пена.

Когда Луи с подносом вернулся в комнатушку, мертвые глаза Эвариста смотрели на паука, сидящего в центре паутины, натянутой между двух бочек.

У каждого здания есть свое лицо, а, может, даже и душа, сказал себе Виктор. Вот это, с разукрашенным лепниной фасадом, похоже на напыщенного сноба, а вон то, строгих геометрических форм, напоминает скромного, порядочного гражданина. На эти мысли его навел особняк сэра Реджинальда, втиснувшийся между двумя соседними домами. Его фасад был украшен маскаронами, а над монументальной входной дверью возвышались два атланта, державшие на плечах земной шар, на котором был выбит девиз:

Она вертится впустую, а мы топчемся на месте.

Претенциозно, но не без юмора, вынес Виктор свой вердикт.

Гости толпились в вестибюле, из которого вела наверх величественная лестница. Виктор разглядывал бюсты гетер, расставленные среди цветущих растений, невольно улавливая обрывки разговоров.

– Меня тут все раздражает…

– Вы читали Рёскина[72]?

– Я вас уверяю, в его оранжерее полно черных ирисов, а еще он коллекционирует нефритовые фигурки животных и живых сиамских кошек.

– Смотрите, вон идет принцесса де Ришелье, что за горделивая осанка!

– Скажите, неужели Ла Гандара[73] действительно развелся?

– Боюсь, что так. Прошлым летом при встрече с одним моим приятелем он дал ему совет: «Никогда не женитесь, друг мой»…

– Говорят, он будет здесь сегодня.

Медленно поднимаясь по мраморным ступеням, Виктор видел немало представителей парижской богемы: Марсель Швоб, близоруко сощурив глубоко посаженные глаза, подавал руку Маргарите Морено. Жан Мореас с сигарой в зубах беседовал с Фелисьеном Ропсом[74], немолодым человеком с подведенными глазами, в обтягивающей блузе кроваво-красного цвета. Тут были женщины, одетые по-мужски, с галстуками и эполетами, и женоподобные мужчины. Имя Оскара Уайльда было у всех на устах.

Большая часть гостей устремилась через анфиладу комнат к большой гостиной, где на возвышении, окруженном дымящимися курильницами, дама в бархатном платье с вышивкой золотом исполняла произведение Августы Холмс[75].

– «Эрос, сжалься над нами!..»

Виктор протискивался сквозь толпу, и с противоположных концов комнаты до него доносились голоса двух чтецов.

– Это Альбер Самен и Стюарт Мерилл[76], – сказал кто-то у него за спиной, и, обернувшись, Виктор узнал того, кто говорил про художника Антонио де ла Гандара.

– Виктор!

Перед ним стояла Таша, в серо-голубом платье, которое очень шло к ее рыжим волосам, она выглядела восхитительно. При виде нее горечь, уже несколько дней терзавшая Виктора, мгновенно улетучилась. Но почему жена смотрит на него так насмешливо?

– Привет, дорогой! Ты не слишком сюда торопился!

– Приехал, как только получил твою записку. Не сразу удалось найти экипаж, да и дороги запружены. А мой велосипед в ремонте, ты же знаешь, к тому же я не позволил бы себе приехать на нем в такое место.

– Ты заблуждаешься, этот пафос показной. А большинство присутствующих просто очень эксцентричные люди. Что до сэра Реджинальда… кстати, вот и он, сейчас я вас друг другу представлю.

Хотя большинство мужчин, судя по всему, предпочли нонконформизм и были одеты в классическом стиле, хозяин, тучный господин с красным лицом, был в темном жилете, брюках с шелковыми галунами и короткой курточке, что странно сочеталось с белым галстуком и традиционной складной шляпой-цилиндром, моду на которую недавно ввел во Франции принц Уэльский. Сэр Реджинальд радушно пожимал руки гостям, и когда очередь дошла до Виктора, с такой силой сжал его ладонь, обнажив в улыбке крупные зубы, что тот едва не вскрикнул от боли.

– Так значит, вы и есть счастливый супруг нашей очаровательной плутовки Таша! Она сказала, что вы любитель литературы. Рад это слышать, мы весьма нуждаемся в помощи тех, кто ценит талант и презирает запреты. – Свой монолог хозяин дома произнес без малейшего акцента.

– Что он хотел этим сказать? – шепотом спросил Виктор у Таша, которая увлекла его в библиотеку.

– Это намек на Оскара Уайльда, в честь которого и организован прием. Сэр Реджинальд надеется привлечь как можно больше людей на его защиту, чтобы под петицией стояли известные имена. Пойдем, я хочу, чтобы ты взглянул на мою работу, пока сэр Реджинальд не начал свою речь.

Виктор понял, что легко заблудился бы в лабиринте коридоров и никогда не нашел лестницу, ведущую наверх. Таша уверенно вела его вперед. Они миновали шесть комнат, где висели полотна Гюстава Моро, и наконец оказались в той, которую оформляла Таша.

– Этот заказ для меня очень важен. Если три мои последующие аллегории получатся не хуже первой, я, возможно, даже смогу составить конкуренцию Вюйару[77]. В прошлом году он создал одиннадцать великолепных полотен! Александр Натансон повесил их в своей резиденции на авеню дю Буа[78].

Таша была верна себе, смешав различные стили и жанры, и Виктор в очередной раз восхитился ее талантом. Она изобразила обнаженную нимфу, устремившую томный взор за горизонт, куда, покачиваясь на волнах, уплывал корабль. Это вызывало легкую грусть и выглядело довольно эротично. Виктор попытался обнять жену.

– Эй, руки прочь! – с напускной строгостью воскликнула она, выскользнув из его объятий. – Если хочешь, можешь остаться и переночевать тут вместе со мной.

– Значит, здесь ты спишь?

Виктор разочарованно окинул взглядом небольшой будуар.

– Апартаменты сэра Реджинальда недалеко, – поддразнила его Таша и со смехом добавила: – Милый ты мой простофиля, неужели ты не понял, что женщины его не интересуют? Даже если бы мы остались с ним одни во всем свете, он бы и пальцем ко мне не притронулся. А как твое расследование, продвигается?

– Какое расследование?

– О, забудь, я пошутила. Пойдем, нам пора!

Они спустились вниз и вошли в овальную гостиную, стены которой были увешаны саблями – старинными и современными. На трибуне, украшенной французским и английским флагами, ораторствовал сэр Реджинальд, сменивший цилиндр на фуражку с козырьком, а орхидею на гвоздику.

– …Произведения Оскара Уайльда исчезли из магазинов, его имя не появляется на театральных афишах, а лондонское общество разделилось на тех, кто «за», и тех, кто «против». Только представьте себе, умнейшему человеку нашего времени, семьянину, отцу двоих детей маркиз Куинсберри оставил в клубе записку с обвинением в содомии! Разве можно винить блестящего писателя в том, что он подал в суд иск за клевету, защищая свою честь? Разве мог он предполагать, что этот достойный поступок обернется против него самого?!

– Он поступил правильно! – зашумела аудитория.

– Имя Оскара Уайльда смешали с грязью, ему устроили допрос с пристрастием, копаясь в его частной жизни. И это неудивительно: ведь англичане самого Байрона выжили из страны! Наш суд ополчился против Оскара Уайльда, приговорив его к двум годам принудительных работ. Но, я спрашиваю вас, почему личные переживания человека, и не просто человека, а великого художника, должны быть достоянием общественности?

По залу прошел ропот.

– Здесь, во Франции, люди не столь лицемерны. Ваши газеты не приветствовали вынесенный Уайльду приговор. Ни один из французских критиков не назвал «Портрет Дориана Грея» безнравственной книгой, – продолжил свою речь оратор.

– Это шедевр, мой друг Малларме объявил об этом во всеуслышание! – выкрикнули из зала.

Виктора кто-то тронул за локоть. Он обернулся и увидел Мориса Ломье.

– Не хотите ли проветриться, дорогой Легри? – предложил тот.

Виктор сделал знак жене, что ненадолго выйдет. Таша недовольно кивнула, погруженная в свои невеселые мысли. Сэр Реджинальд нахваливал власти Франции, но разве не они сослали Дрейфуса, обвинив его в предательстве только потому, что он еврей? Да и ее родители, Джина и Пинхас, всегда готовы к худшему…

– Вы меня знаете, Легри, я предпочитаю дам, но то, что утверждает Лимингтон, который попросил меня написать портрет одного из его близких друзей, некоего Андре Жида, – небезосновательно. Произведения Флобера и Бодлера тоже одно время считали непристойными, но их же не заставляли предстать перед судом! Если заключать под стражу всех, кто ведет себя как Уайльд, тюрьмы будут переполнены, – пробормотал Ломье, указывая Виктору на некоторых гостей. – Видите вон того молодого человека? Это Рейнальдо Ан[79], очень одаренный пианист. А вон там, за фикусом, прячется Марсель Пруст, Рейнальдо – его любовник. А вон тот верзила с пышными усами – Жан Лорен, он приехал сюда, хотя когда-то отказался пожать руку Уайльду, потому что тот заметил: «Такие люди, как мы с вами, не могут быть друзьями, они могут быть только любовниками».

– Вы удивляете меня, Ломье, не знал, что вы придерживаетесь таких свободных взглядов.

– Дорогой мой, никогда не стоит откапывать топор войны. Кстати, позвольте еще раз выразить вам признательность за ту услугу, что вы мне оказали в прошлом году[80]. Что до Мими, она навсегда предана вам.

– Польщен.

– Жизнь можно охарактеризовать одним словом – неопределенность, – нежно пропела молодая англичанка, обращаясь к Жану Мореа, который подписывал ей свою брошюру.

Виктор и Ломье дружно рассмеялись. Они протискивались сквозь группы людей, болтающих между собой, пока, наконец, не добрались до стола с белой скатертью и столовым серебром. Горы пирожных, фруктов и канапе с сыром и огурцом стремительно уменьшались под набегами гостей. Добыв несколько тарталеток и два бокала шампанского, Виктор и Ломье устроились за одним из круглых столиков.

– А знаете, кажется, пришел мой черед попросить вас об одолжении, – проронил Виктор.

– Слушаю вас, но должен предупредить: я без гроша. Как говорил Александр Дюма-сын: «Когда начинаются займы, кончается дружба».

– Речь идет вовсе не о деньгах, мне нужен адрес. Я ищу Амори де Шамплье-Марейя.

– Сахарного короля? Он куда-то исчез. Скорее всего, с очередной любовницей. Полагаю, одна небезызвестная вам дама могла бы кое-что сообщить по этому поводу, ведь она и сама когда-то встречалась с этим господином. Я говорю о Фифи Ба-Рен, княгине Максимовой, которая снова покоряет наши подмостки, на этот раз под именем Фьяметта. И похоже, имеет бешеный успех!

– Это так, – подтвердил сидевший с ними за одним столиком румяный мужчина.

– Виктор Легри – Юг Ребель[81], – представил их друг другу Ломье. – Здравствуйте, Юг.

– Эта Фьяметта дорогая штучка! Надеюсь, мои слова не шокируют вас, дорогая, – с улыбкой повернулся к своей спутнице Ребель, – но я не мог не воспользоваться дарами, которые Господь Бог, если он, конечно, существует, послал мне.

– Вы знаете, где она квартирует? – спросил Виктор.

– В отеле «Континенталь». Жюль Ренар вам только что кивнул, – обращаясь к Ломье, сказал Ребель. – Он говорил, что хочет вас видеть. Вы слышали, театр «Одеон» включил в репертуар его одноактовую комедию «Просьба», Жюль Леметр[82] написал хвалебную статью в его честь, и Сара Бернар пригласила его к себе.

В этот момент одна девица, подражая Мэй Белфорт[83], запела:

Мои брюки как у англикашек,

Такие неудобные,

Пускай они некрасивые, мне плевать,

Ведь на сцене они – то, что надо!

Виктору захотелось побыть одному и подышать воздухом. Он попрощался с Ломье и с трудом отыскал Таша, которая оживленно беседовала с какой-то американкой.

– Познакомься, это Мэри Кассат, два года назад она выставила девяносто восемь картин у Дюран-Рюэля[84], – пояснила ему Таша. – Мне кажется, тебе не очень здесь понравилось, я не ошиблась?

– Нет, слишком много сплетен и кривлянья, я собираюсь вернуться в магазин, ты со мной?

– Мне бы очень хотелось, но завтра с рассветом надо приступать к работе, мне еще много что предстоит сделать.

– Что ж, тогда увидимся завтра.

Он погладил ее по руке и скрылся в толпе. Какая-то полная дама шепнула ему на ухо:

– Представляете, англичанкам уже мало их знаменитых чаепитий, они теперь еще и курят, это называется «чай с сигаретами», только подумайте!

Выйдя наружу, Виктор тоже закурил. Лязг железа, доносящийся со стороны конюшен, вызвал его любопытство. Он подошел и увидел сэра Реджинальда, на сей раз в клетчатом пиджаке, склонившимся над трехколесной машиной с двумя кожаными сиденьями. Англичанин поднял голову.

– Это трехколесный паровой экипаж Серполле[85], невежды видят в нем нечто сатанинское. Но должен сказать, месье Легри, на этой машине, на управление которой я получил разрешение, подписанное комиссаром полиции, я легко обгоняю конные экипажи. Придет время, когда даже велосипед уйдет в прошлое. В Париже уже есть Автомобильный Клуб, благодаря маркизу де Диону[86]. Вы нас покидаете?

– Увы, мне нужно работать. Благодарю за прекрасный вечер.

Автомобиль произвел на Виктора сильное впечатление. Он бы не отказался приобрести такой.

Бледный свет фонаря падал на кровать сквозь решетчатые ставни. Эрик задумчиво смотрел на спящую Кору. Ранним утром он явился к ней с двумя чемоданами, объяснив свой переезд тем, что поссорился с матерью.

– Я в долгу не останусь, – пообещал он девушке.

Кора встретила его с распростертыми объятиями, воспринимая его нежность к ней как плату за гостеприимство.

«Она всего лишь маленькая шлюха, но заслуживает лучшей доли. Конечно, как у большинства ей подобных, на уме у нее только деньги… Но я и сам, в конечном итоге, немногим лучше, – думал Эрик. – Интересно, в кого я такой… Может, в дядюшку Донатьена?.. Что ж, если мне удастся провернуть это дельце, я позабочусь о малышке».

Он ненавидел квартиру на улице Верней – темную, с удушающей атмосферой, и узкие грязные домишки по соседству, в которых обитали по большей части мясники, колбасники и торговцы углем. Ему надоела скрипучая кровать, дешевые побрякушки Коры, ее расчески, щипцы для завивки волос…

Его разбудили истошные крики торговки, расхваливающей салат-латук: «Первосортный товар из Карантана! Налетай, кто желает!» Когда-нибудь он свернет ей шею.

Эрик засунул руку под простыню и погладил грудь Коры. Ничто так не возбуждало его, как пассивность объекта вожделения.

Кора покорно отдалась ему, а когда он откинулся на спину, удовлетворенный, отвернулась и снова уснула. Эрик встал, собираясь уйти по-английски, но его взгляд упал на гору грязной посуды, которую можно было вымыть в раковине в конце коридора, и вдруг, неожиданно для него самого, сердце сжалось от жалости к Коре. Она всячески старалась ему угодить. Вернувшись вчера из «Пивнушки для холостяков», несмотря на усталость, приготовила телячье рагу и, пока он ел, стояла рядом и смотрела на него, готовая удовлетворить любой каприз любовника. Эрик представил себе, что было бы, если бы его мать узнала об этой связи. Бернадетта Перошон была строгих правил, и ее, наверное, хватил бы удар, если бы она увидела сына в квартире проститутки. Он словно наяву услышал ее визгливый голос: «Неблагодарный! А о моей репутации ты подумал? От тебя никогда не будет толку. Один Бог ведает, чем это может закончиться!»

Эрик зажег свечу, натянул брюки, вынул из кармана пиджака, висящего на спинке стула, карандаш и записную книжку и начертал:

Бонваль Ида. В провинции, перед рождественскими праздниками должна вернуться в Париж.

Найти во что бы то ни стало новый адрес Сюзанны Боске.

– Эрнест Сорбье с 1888 года вне игры. Значит, их осталось всего семеро, – прошептал он. – Ида Бонваль, Сюзанна Боске, Гюго Мальпер, Рен и Лазар Дюкудре, Виржиль Сернен и Эварист Вуазен. Интересно, как они себя поведут, когда получат от меня очередную записку? Не исключено, что перегрызутся между собой. Плохо только одно: я не единственный, кто идет по следу, и медлить мне нельзя.

Глава четырнадцатая

Суббота, 23 ноября

Издав протяжный гудок, поезд тронулся, оставив Виктора и еще нескольких пассажиров на платформе под проливным дождем. Все бегом бросились к зданию вокзала. Виктор поинтересовался у служащего, как ему попасть в замок Буа-Жоли. Тот снял фуражку и долго чесал в затылке, прежде чем изрек:

– Папаша Граффар.

Виктору пришлось подождать еще некоторое время, пока паренек со станции сбегал предупредить папашу Граффара о том, что его дожидается клиент.

Наконец, потрепанный шарабан[87], запряженный не менее древней, чем он сам, клячей, остановился у края платформы. Папаша Граффар, совершенно седой, но довольно бодрый старик, выслушал адрес и лениво взмахнул кнутом. Лошадь двинулась, и вскоре Виктор увидел безлюдную, утопавшую в грязи деревеньку. Он порадовался, что захватил с собой зонт, в противном случае, сидя рядом с кучером в открытой повозке, вымок бы до последней нитки.

Чуть меньше чем через полчаса шарабан остановился у незапертых ворот.

– С вас двадцать су, – произнес папаша Граффар, молчавший всю дорогу.

– Я хотел бы нанять вас на целый день, если возможно. Назначьте цену.

После долгого раздумья кучер потребовал сто су. Виктор согласился.

– Подождите меня, я не знаю, сколько времени мне придется там провести, а потом поедем в Сен-Ле-Таверни[88], где я сяду на обратный поезд.

Он прошел через парк по аллее с фруктовыми деревьями по обеим сторонам. Справа, у невысокой стены, теснились решетчатые вольеры с собаками. Они разноголосым лаем встретили появление чужака. Виктора поразило их количество.

Перспектива путешествия в замок Гюго Мальпера и сама по себе не слишком воодушевляла Виктора, в довершение ко всему у него с самого утра разболелась голова. И неудивительно, ведь ему всю ночь снились кошмары. Тем не менее, в восемь утра он позвонил в лавку и сообщил Жозефу, что отправляется в Домон, попросив придумать что-нибудь, чтобы объяснить его отсутствие Кэндзи. «Телефон – замечательное изобретение, и главное его достоинство в том, что можно оборвать разговор, не слушая возражений собеседника», – подумал Виктор, вешая трубку.

Он подивился на замок, построенный словно по проекту Безумного Шляпника из сказки Льюиса Кэролла, и позвонил в дверь. Ему открыла широкоплечая женщина лет пятидесяти с некрасивым лицом. Но Виктор угадал в ней одну из тех, у кого под неприглядной внешностью скрывается добрая душа. Он назвался далеким родственником месье Мальпера, с которым желал бы обсудить семейные дела.

– Добрый день, месье, меня зовут мадам Бонефон. Хозяин уехал на рассвете. Анри запряг двух лошадей в его ландо[89], и они помчались к знакомому ветеринару, который живет в Медоне. Если бедная Пишетта умрет, это разобьет хозяину сердце!

– Речь идет об одной из собак?

– Любимой! Пишетта принадлежала раньше маленькой дочке бакалейщика, бедную собаку зацепило шальной пулей на охоте. Бакалейщик отдал ее месье Мальперу, которого прозвали у нас Покровителем псов. Теперь Пишетта, конечно, чересчур растолстела, и с годами это только усугубляется, потому что хозяин балует ее сладостями. А вчера вечером ее укусил хорек! Рана глубокая, остается надеяться, что она не воспалится! Месье Мальпер – славный человек, но когда дело касается собак, теряет голову!

– Давно вы у него служите?

– Четыре года. Работы тут полно, а я управляюсь практически одна. У меня всего две руки, так что отдыхать мне некогда. Кормит собак Анри, сын конюха, а я целыми днями готовлю: у нас ведь их три десятка, да и люди тоже есть хотят!

– Гюго упоминал в письмах про нескольких собак, но я не подозревал, что у него целая свора.

– Свора бездельников, скажу я вам! Бездомные бродяги, жертвы судьбы. Да что это я – чешу языком, а вы совсем продрогли. Входите же, погрейтесь у меня на кухне.

Виктор принял приглашение с удовольствием. На плите в котелке булькало какое-то варево из овощей и мяса, и ему не хотелось думать о том, кому именно – двуногим или четвероногим обитателям поместья оно предназначалось. Помешав в котелке поварешкой, мадам Бонефон продолжила, явно радуясь тому, что есть кому ее выслушать:

– Если бы какой-нибудь литератор захотел написать про хозяина, ему было бы чем заполнить страницы. Первую собаку, которую месье Мальпер приютил, он назвал Эмилем, и я часто слышу от него это имя. Потом он подобрал тощую легавую и борзую со следами побоев на спине. Как люди жестоки! Тогда хозяин и отвел часть парка под псарню. Чтобы не мучиться, придумывая клички своим питомцам, он давал им имена из книжек.

Мадам Бонефон склонилась над котелком, и Виктор изумился, как ее не стошнило от доносящегося оттуда запаха.

– Но у меня все имена записаны. Каждому году соответствует буква алфавита. В семьдесят третьем у нас появились Аякс и Ариадна, на следующий год Бомарше и Босси, потом Декарт и Даная… Последним к нам попал кокер-спаниель, он слонялся весной по дороге де Фон. Держу пари, вы ни за что не угадаете его кличку!

– Как вы думаете, когда месье Мальпер вернется домой? – отважился спросить Виктор, подавив приступ тошноты.

– Да я и сама хотела бы это знать! Может, сегодня вечером, а может, завтра или через неделю! И все это время, пока нет Анри, кормить собак придется мне… А у вас к нему срочное дело?

– Да, я хотел поговорить с ним про его знакомых.

– Нежеланных гостей?

Мадам Бонефон рывком сняла котелок с плиты и, водрузив на стол, накрыла тряпкой. Виктор, наконец, смог вдохнуть полной грудью.

– Не делайте большие глаза, я уверена, вы поняли, о ком я! Так называет их сам хозяин. Они каждый год приезжают сюда пировать за его счет. А ведь захлопни он дверь перед носом у этих дармоедов, от скольких хлопот это меня бы избавило! Одна надежда, что случившееся нынешним летом, в августе, послужит им хорошим уроком!

– А что тогда произошло? – спросил Виктор, отступая на шаг назад, чтобы пропустить мадам Бонефон, которая намеревалась раскладывать варево в миски.

– Это было той ночью, когда с неба свалился этот камень. Метеор, так, кажется, было написано в газетах. Что до меня, так я считаю, что это мец накликал беду. С тех пор как он поселился в лесу, чего только тут не случалось… Коли встретишь его, он будто пронзает взглядом насквозь! Его давным-давно следовало упрятать за решетку!

Мадам Бонефон откинула тряпку с котелка, и Виктор, опрометью кинувшись к окну, распахнул его.

– Так вот, в августе наш дом был полон народу, – продолжала славная женщина. – Хорошо еще, хозяин догадался нанять дополнительную прислугу. Когда раздался невероятный грохот и с неба упала эта каменюка, гости повскакивали и хотели немедленно идти в лес. Ну да, нашли бы они этот метеор, как же! В темноте-то, в лесу, среди болот! В конечном итоге они успокоились, а я приготовила им корзины для пикника и уложила все, что осталось от ужина.

Виктор испуганно покосился на котелок.

– Они торчали здесь три дня! Пока не случилось несчастье. Правду говорят: не буди лихо! Один из них, я забыла, как его звать, свернул себе шею. Упал с дерева и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Месье Мальпер уложил его в коляску и отвез в Париж, с ними еще трое поехали. А остальных тут же как корова языком слизнула! Ну, и скатертью им дорожка! А больше мне ничего не известно.

– Месье Мальпер не говорил вам, что тот несчастный, его звали Донадьен Вандель, скончался? Это случилось месяц назад.

– Да ну! – всплеснула руками мадам Бонефон. – Нет, я этого не знала.

– Еще двоих, Деода Брикбека и Максанса Вине, тоже недавно не стало: они угорели в фиакрах.

– Боже всемогущий! – вскричала мадам Бонефон, прижав руки к лицу. – Если месье Мальпер чего и знает, он держит это при себе! Да и зачем ему со мной об этом говорить, я всего лишь крестьянка, в Париже-то была один раз в жизни, в восемьдесят девятом, поехала на выставку. Ох, я думала, лишусь рассудка в этой суматохе! Угореть в фиакрах, это же надо… Говорю вам, это все мец! Тут наверняка не обошлось без колдовства!

«Что за фантазия пришла в голову Донатьену Ванделю взобраться на дерево? И кто этот мец, о котором мадам Бонефон столь нелестно отзывалась?» – размышлял Виктор, возвращаясь к шарабану папаши Граффара.

– Вы не знаете, есть тут поблизости какое-нибудь заведение, где можно недорого поесть и выпить местного вина? – спросил он у старика, рассудив, что трактир – идеальное место, чтобы разузнать о пресловутом меце.

Папаша Граффар прикрыл глаза и надолго задумался.

– «Три колоса»! – наконец осенило его, и шарабан покатился по дороге.

Хозяйка заведения, пухленькая южанка с томным взглядом, проворно принесла Виктору недожаренный омлет, ломоть хлеба и бутылку медока[90].

– Сразу видно, что вы нездешний, месье, у вас хорошие манеры. Не то что у наших пьянчуг, – пропела она.

– Эй, Ирма, не трать время зря! Месье тебе все равно не пара, а если бы мы не таскались в твой кабак, тебе пришлось бы прикрыть лавочку! – прохрипел мужчина с пышными усами и желтой прокуренной бородой.

Эти слова вызвали шумное одобрение завсегдатаев, которые с удовольствием поглядывали на широкие бедра и налитую грудь хозяйки.

– Тише там! – прикрикнула Ирма. – У нас республика! С кем хочу, с тем и разговариваю!

Виктор решил воспользоваться тем, что она выказала ему симпатию.

– Вы отлично готовите омлет. Такого не попробуешь даже в английском кафе.

– Да что они могут приготовить! – раздался громоподобный голос Желтой Бороды.

– Заткнись, Жюстиньен, или убирайся прочь! – прикрикнула на него Ирма.

Тот притих, и Виктор воспользовался этим, чтобы начать разговор на интересующую его тему:

– По пути сюда я наткнулся на какого-то типа бандитского вида. Кажется, его называют тут мецем.

Тишина воцарилась такая, что слышно было жужжание последней осенней мухи. Наконец Ирма осмелилась сказать:

– Он и правда обладает силой, как злой, так и доброй. Те, кто приходят к нему за помощью с чистой совестью, не бывают разочарованы. А других, кто задумал недоброе, Жеробом Дараньяк видит насквозь и напускает на них порчу.

– Ущипните меня, я, должно быть, сплю! Ирма влюбилась в колдуна! – завопил Желтая Борода.

Не обращая на него внимания, Виктор продолжил расспросы:

– А где он живет?

– В лесу, в хижине недалеко от Охотничьего замка. Но раньше чем через два дня вы его не увидите: сейчас полнолуние, и он готовит свои снадобья где-то в одному ему известном месте. Никому еще не удавалось его там найти.

– А он никак не связан с хозяином замка Буа-Жоли Гюго Мальпером?

– Ну, я бы не удивилась, если между этими сумасбродами есть какая-то связь. Хотя из них двоих собачник – более чокнутый и более одинокий. Я как-то раз столкнулась с ним и его сворой: они шествовали как на параде, он впереди – в мундире, застегнутом на все пуговицы, собаки за ним. Странный он человек, этот Гюго Мальпер, он даже женщинами не интересуется.

– А тебе обидно, да, Ирма? – вставил Желтая Борода.

– Его соседи поначалу были недовольны, но собаки ведь никого не кусают, и в конце концов их оставили в покое. Мне-то кажется, Гюго Мальпер – славный человек, он готов приютить любую псину.

– А лай-то какой у него там стоит! Они заливаются как бешеные, это пугает ребятишек, а щенков я бы вообще всех утопил…

– Все, Жюстиньен, мое терпение лопнуло. Вон отсюда!

Желтая Борода, видимо, привыкший слушаться Ирму, которая в данный момент указывала ему пальцем на дверь, повиновался. К разочарованию хозяйки Виктор тоже ушел, правда, в противоположном направлении. Он захватил с собой почти полную бутылку медока и вручил ее папаше Граффару, восседавшему на козлах. Тот сделал несколько глотков и довольно причмокнул губами. В Сен-Ле они добрались довольно быстро. Дождь прекратился, головная боль у Виктора на свежем воздухе прошла, а главное, он был доволен добытой информацией, хотя понимал, что ему придется нанести еще один визит в Домон, чтобы встретиться с Гюго Мальпером и Жеробомом Дараньяком.

Жозеф наводил порядок в хранилище. Он почти не слушал Виктора, возмущенный тем, что шурин отсутствовал почти три дня. Однако, узнав о том, что следующая операция в замке Буа-Жоли поручена ему, Жозеф успокоился. И окончательно повеселел, услышав, что ему предстоит выполнить еще одно задание: посетить магазин Дюкудре.

– Но что мы скажем Кэндзи?

– Что у букиниста Ораса Тансона оказалось много разрозненных томов из собраний сочинений, от которых он охотно избавился бы. А вечером вы разворчитесь, что съездили к клиенту понапрасну, – тут же нашелся Виктор.

Жозеф спешил покинуть площадь Бастилии: Июльская колонна напоминала ему о весьма неприятных событиях, произошедших три года назад[91]. Он резко дернул за колокольчик на двери магазина «Лошадка-качалка».

Немолодая полноватая женщина с приятным курносым лицом и ямочками на щеках демонстрировала покупателям говорящую куклу фирмы Жюмо[92]:

– Под этой пластинкой с дырками у нее на груди находится маленький цилиндрический фонограф. Достаточно потянуть куклу за ручку, чтобы привести в движение часовой механизм. Послушайте.

Звонкий девчоночий голосок выпалил скороговоркой: «Как я рада, мама позволила мне пойти в театр, я иду на спектакль. Ах! Тир-лир-ло, как прекрасен мой шато, тир-лир-ло, в нем я буду королевой, тир-лир-ло!»

Послышались восхищенные восклицания, и Жозеф тоже не смог сдержать улыбки. В этом царстве игрушек он невольно вспомнил свое детство: как в далеком 1879 году шел, держась за руку матери, по Большим бульварам, где каждый год в декабре рядами выстраивались ярмарочные ларьки. Уличные торговцы расхваливали свой товар перед прохожими, желающими приобрести недорогие подарки к Рождеству, размахивая полишинелями[93], дудочками и барабанами. Перед прилавком с заводными игрушками Жожо встал как вкопанный. Ему страстно хотелось иметь маленького человечка, толкающего перед собой тележку.

– Сколько? – спросила Эфросинья после короткого раздумья.

– Шесть су, – ответил торговец.

Мать выудила из кошелька все монеты, но двух су не хватало.

– Я уступлю вам, мадам, – смилостивился продавец.

Не веря своему счастью, Жожо прижал игрушку к груди. Потом, придя домой, он поставил ее на сундук и до вечера не сводил с нее глаз. После этого им с матерью пришлось питаться яблоками и хлебом, пока в кошельке снова не завелись деньги. Позже Жожо купили лото и маску из папье-маше, но человечек с тележкой навсегда остался его самой любимой игрушкой. Он, наверное, до сих пор валяется где-нибудь в углу сарая на улице Висконти.

Теперь заводные игрушки стали более сложными. Куклы в красивых платьях не только двигали руками и ногами, но и разговаривать умели.

Пройдя мимо петрушек и швейных машинок, стоивших почти как настоящие, Жозеф заинтересовался лошадкой на колесиках, с хвостом из настоящего конского волоса и красным кожаным седлом. Глядя на нее, Жозефу захотелось стать маленьким мальчиком. Увы, в прошлое нельзя вернуться. Он смотрел на игрушки и размышлял, как поступить: купить Дафнэ куклу и игрушечную посуду – или праксиноскоп[94]?

– Вам помочь, месье?

– Какие у вас есть развивающие игрушки?

– Скачущие лошадки, книжки с картинками, головоломки, калейдоскопы, волчки, – произнес продавец, очень бледный мужчина лет пятидесяти.

– Вы месье Дюкудре? Лазар Дюкудре?

Продавец пристально посмотрел на Жозефа.

– Дайте подумать. Может, я человек с полыми костями?

– Что за тарабарщина? – оторопел Жозеф.

Посмеявшись над своей шуткой, продавец, казалось, проснулся.

– Я имею в виду Овидия[95]. Это загадка, молодой человек, а загадки – моя страсть. А ну-ка, ответьте, что это: четыре девушки гонятся друг за другом, но никогда не смогут друг друга поймать?.. Неужели не догадались? Четыре колеса повозки! Ладно, шутки в сторону. Лазар, выйди к нам[96]!

Жозеф растерялся: казалось, у этого человека не все дома.

– Я… э-э-э… меня направил к вам наш общий знакомый, – пробормотал он. – Мы оба коллекционируем миниатюрные модели железных дорог. Его зовут месье Вандель. Он сказал мне, что покупал их у вас.

Лазар Дюкудре вытаращил на него глаза.

– А, старик Донатьен! Как его дела? Бедняга, ему не повезло! Он ведь тяжело болен… Кстати, вот вам еще загадка: в начале и в конце она коротка, а в полдень достигает максимальной длины. Что это? Ну же, я имею в виду тень, а вы…

– Месье Вандель покинул наш бренный мир, – прошептал Жозеф.

Лазар Дюкудре как будто растерялся.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Рен! Иди сюда!

Курносая женщина отложила куклу и приблизилась.

– Здравствуйте, мадам. Да, Донатьен умер. Это случилось в тот самый день, когда произошла катастрофа на вокзале Монпарнас, – уточнил Жозеф. – Мадам Перошон не пустила меня в комнату брата, но я мельком видел тело.

– Господь смилостивился над несчастным и послал за ним поезд, который увез его на Небеса, – со скорбным видом произнесла мадам Дюкудре.

– А мы так и не собрались навестить его. Теперь уже поздно, – пробормотал ее муж. – Но нам никто не сообщил о его кончине.

– Это было в газете. – Жозеф показал им вырезку с объявлением в черной рамке.

Мадам Бернадетта Перошон и ее сын Эрик выражают признательность всем тем, кто счел своим долгом присутствовать на мессе в соборе Нотр-Дам в субботу 16 ноября, через три недели после того, как Донатьен Вандель покинул этот мир.

– А знаете, что такое: черный днем и белый ночью? Не догадались?.. Кюре.

– Лазар, прекрати, – шикнула на него супруга. – А что это за газета?

– «Фигаро».

– Мы читаем только «Ле Тамп», – заявила Рен довольно резко, но затем, смягчившись, спросила участливо: – Давно вы с ним знакомы?

– С тех пор как я поселился в доме номер 5 на улице Депар, то есть уже два года, – выпалил Жозеф первое, что пришло в голову.

– Это он рассказал вам про нас?

– Да, дорогая, месье пришел к нам по рекомендации Ванделя, он тоже коллекционирует миниатюрные железные дороги.

– А вы – тоже члены ассоциации «Подранки», не так ли? Месье Вандель мне рассказывал, при каких обстоятельствах она была основана. Вы были с ним рядом, когда произошло это ужасное несчастье?

– Нет, мы все разбрелись по лесу, прочесывали кусты в надежде отыскать осколки метеорита. Когда мы вернулись в замок месье Мальпера, он уже увез Донатьена в Париж.

– Но зачем он полез на дерево?

– Мы и сами хотели бы это знать, месье…

– Пижо, Жан Пижо. Мадам Перошон рассказывала мне, что среди тех, кто привез ее брата домой, была некая Ида Бонваль.

– Она ошиблась, Ида не поехала с Мальпером. Она вопила, что от волнения портятся голосовые связки, и целый час полоскала горло мелиссовой водой. Итак, месье Пижо, вы хотели приобрести новые модели для своей коллекции? – Рен Дюкудре явно давала понять, что разговор о происшествии в лесу Монморанси окончен.

– Да-да, кончено. А еще… моей дочке чуть больше года, приближаются праздники…

– У меня есть то, что вам нужно!

Хозяйка потащила Жозефа к полке с куклами, но его внимание привлек Ноев ковчег с фигурками персонажей библейского сюжета.

– Вот это мне подойдет.

– Возьмете все?

– Нет, пожалуй, ограничусь медведем, жирафом и слоном.

Рен Дюкудре, раздраженно бросив в кассу две монеты, не дала себе труда даже срезать написанные от руки этикетки и упаковать игрушки. У двери незадачливого покупателя нагнал Лазар и шепнул ему на ухо:

– Шагаешь – впереди лежит, оглянешься – домой бежит. Знаете, что это такое? Улица.

Книжная лавка «Эльзевир» напоминала потревоженный улей. За несколько минут до закрытия в магазин пожаловали графиня Олимпия де Салиньяк, Бланш де Камбрези, Адальберта де Реовиль и Хельга Беккер. Вскоре появилась и Мишлин Баллю, жаждущая последних сплетен.

Виктор, злясь на Жозефа за то, что тот запаздывает, поспешил укрыться в комнатке за магазином, но и туда доносились громкие женские голоса из лавки.

– «Франция, на колени! Скоро ты предстанешь перед Богом. Звони, священный колокол! Внимайте, народы! Франция приносит свою молитву Господу!» Это так трогательно! Я чуть не разрыдалась! – вскричала Олимпия де Салиньяк. – Никогда не забуду эту проповедь. Вы были там, месье Мори?

– Где? – переспросил Кэндзи, не успевший улизнуть.

– На вершине холма Монмартр, конечно! Это был великий день для французских католиков, не так ли, Адальберта?

– Знаменательный день, – охотно согласилась мадам де Бри, и ее лицо исказила мучительная гримаса, следствие пареза.

– Чем же он примечателен? – спросила Хельга Беккер.

– Вы, что с луны свалились? Двадцатое ноября навсегда останется в нашей памяти, в этот благословенный день в крестильную купель окунули Франсуазу-Маргариту из Савойи.

– Не имею чести знать это дитя, – пробурчал Кэндзи.

– Вы что, смеетесь, месье Мори! Франсуаза-Маргарита – это колокол «Савойяр», самый большой во Франции, дар Савойской епархии базилике Сакре-Кер. Он будет ждать окончания строительных работ справа от главных ворот.

– Я была там в воскресенье с моим кузеном Альфонсом, – вставила мадам Баллю. – И не жалею, там просто рай для торговцев. А на улице Шевалье де ла Барр был большой базар! Кузен сказал, что он словно попал в Марракеш. Там продаются и маленькие копии колокола «Савойяр» для вызова прислуги, и гипсовые статуэтки Девы Марии, и картинки с изображениями Жанны д’Арк на коне и во время молитвы, а еще фигурки святых, я купила себе одну, Святого Антуана. Но больше всего мне понравились всякие мелочи с изображением Сердца Господня, окруженного пламенем: подушечки для булавок, платки, кольца для салфеток, пеналы, пресс-папье, чашки, тарелки…

– Вы пойдете посмотреть колокол? – обратилась к Кэндзи графиня де Салиньяк.

– Должен признаться, дорогая мадам де Салиньяк, я с детства не люблю толпы, она связана для меня с мятежом или революцией… Кстати, в честь кого назвали улицу Шевалье де ла Барр? Кажется, этого молодого человека казнили за то, что он не поприветствовал церковную процессию?

– Именно так. Это случилось больше века назад, месье Мори, – кивнула графиня.

Кэндзи взглянул на свой хронометр.

– Милые дамы, прошу прощения, мне надо уйти, сейчас будут укладывать спать мою внучку. Виктор, позаботьтесь о наших очаровательных клиентках.

Виктор неохотно покинул свое убежище и выдавил из себя любезную улыбку.

– О, месье Легри! – обрадовалась его появлению Олимпия де Салиньяк. – Надеюсь, вы сумеете мне помочь! Я ищу новую книгу Поля Деруледа.

– Увы, мадам, боюсь, я ничего не могу для вас сделать, – сухо ответил Виктор.

– Но почему?

– В нашем магазине никогда не было произведений этого автора.

Возмущенная графиня поджала губы и в сопровождении своей свиты гордо направилась к выходу. Мадам Баллю последовала их примеру.

Перед театром на улице Комартен выстроилась очередь. Кэндзи коротал время, стоя под фонарем и проглядывая в газете рубрику «Премьеры».

Нынче у дам в моде худоба и изысканная бледность, они берут за образец женские образы прерафаэлитов и идут по жизни с лилией в руке, устремив взгляд к небу. Не такова мадемуазель Фьяметта. Лиане де Пужи остается только смириться с поражением! Девиз мадемуазель Фьяметты: «Ad aperturam libri – раскрытая книга», и ей нечего скрывать. Словно древнеримская богиня, она предлагает нам познать вкус эпикурейских удовольствий и земных радостей. Публика в восторге! Фьяметта дает возможность вкусить запретного плода, не согрешив при этом. Посмотрите спектакль «Невинные забавы инфанты», и вы будете навсегда покорены…

Кэндзи сложил газету и засунул ее в карман пальто. Он вошел в вестибюль театра, оставил в гардеробной трость и цилиндр и невольно улыбнулся, прочитав объявление у входе в зрительный зал:

Дамам в шляпах вход воспрещен

Кэндзи занял место в ложе бенуара и посмотрел на сцену.

Оркестр заиграл медленный вальс, название которого – «Отдайся мне вся без остатка» – не оставляло ни малейшего сомнения относительно содержания спектакля. Судя по всему, многие зрители хорошо знали слова этой песенки, которые подверглись жестокой критике сенатора Рене Беренжера четыре года назад, потому что потихоньку подпевали:

Отдайся мне вся без остатка,

Пусть сердце стучит…

Отдайся мне вся без остатка

И грудь покажи!

Отдайся мне вся без остатка,

Капля за каплей,

Капля за каплей[97].

Занавес открылся, представив взору зрителя спальню. Кровать, туалетный столик, секретер, кресло, два стула и мольберт с почти законченным портретом удалого усача в мундире.

Раздался взрыв оваций, и появилась та, кого все ждали. Глубокое декольте открывало грудь, красная юбка обрисовывала бедра. Брюнетка с матовой кожей и темными глазами напоминала женщин с полотен Гойя.

Фифи Ба-Рен в совершенстве владела искусством пробуждать в мужчинах желание, и ей легко удалось покорить зал. Несмотря на титул княгини Максимовой, она не скрывала честолюбивых устремлений и ничуть не стеснялась, выставляя свои прелести напоказ. И вот уже пять недель у ее выступлений был полный аншлаг.

Томно опустив ресницы и приоткрыв губы, она принялась расстегивать корсет. Зал будто сошел с ума. Фьяметта кончиками пальцев взялась за юбку и приподняла ее, демонстрируя аппетитные ножки в черных чулках. Потом повернулась к портрету своего «супруга» и протянула к нему руки. Раздался звон кимвалов. Фьяметта приподняла за подол верхнюю юбку, так называемую скромницу, под которой была другая: плутовка. С рассеянным видом она провела пальцами с длинными, накрашенными ярко-красным лаком ногтями по бедрам и взметнула юбками. Зал затаил дыхание. Чаровница вздохнула и изящно присела за маленький столик. Оркестр играл все тише, а Фьяметта делала вид, что пишет письмо. Дрожащим голосом, подражая Саре Бернар, она произнесла:

– Мой обожаемый супруг! С тех пор как ты уехал на Кубу, в нашем любовном гнездышке стало так тоскливо… Я бесконечно одинока, в одиночестве встаю, в одиночестве ложусь, всю ночь одна в этой огромной, холодной постели…

Фьяметта промокнула глаза и стала покачиваться в сладострастном танце. Верхняя юбка упала на спинку стула. Вторая взлетела вверх, являя взору зрителей третью, и вскоре присоединилась к первой.

– О, мой Педро! – продолжала Фьяметта. – Зачем ты уехал? Тебя влечет война, только одна война! Я знаю, Куба прекрасна, там тепло, но это так далеко! Мне тебя не хватает!

Кэндзи, как и все остальные зрители, на мог оторвать взгляда от ее тяжело вздымающейся груди под тонкой сорочкой. Его охватили воспоминания о том, как когда-то он и эта женщина предавались любовным играм.

В четвертой сцене Фьяметта, измученная страданиями и одиночеством, окончательно избавилась от юбок и корсета. Она предстала перед зрителями с обнаженной грудью и выражением шаловливой невинности на лице, призвала мужа вернуться и скользнула под простыни.

Опустился занавес, зал взорвался аплодисментами. Запахнувшись в шелковый пеньюар, Фьяметта вышла на поклон. Она тщательно продумала все нюансы роли. Будь она слишком холодна или чересчур развязна, ее бы освистали. Встретившись взглядом с бывшей любовницей, Кэндзи прочел в ее глазах: «Я раздевалась для тебя!». Фьяметта скрылась за кулисами.

Кэндзи выходил из зала последним. Он не мог не признать, что Фифи сумела удержаться на тонкой грани приличий. Но нет, он не пойдет к ней в гримерную с поздравлениями.

Чтобы успокоиться, он отправился на улицу Сен-Пер пешком. «Желание без любви все равно что безвкусное блюдо», – уговаривал он себя.

Внезапно им овладело беспокойство. Неосмотрительно было прятать альбом с фотографиями в хранилище. Кто-то из его компаньонов или Симеон Дельма могли на него наткнуться. Надо забрать его оттуда.

Глава пятнадцатая

Вторник, 26 ноября

Гудок поезда становился все громче, свет фар – все ослепительнее. Эрик застонал и проснулся. Он не сразу узнал тесную комнатушку в слабом утреннем свете, и только окончательно придя в себя, сообразил, что именно принял во сне за грохот несущегося поезда: это Барда, марокканский торговец брезентом, чье настоящее имя никто не знал, катил свою тележку по мостовой улицы Верней. Рядом с Эриком лежала на животе, свесив руку с кровати, Кора. Она вернулась из «Пивнушки для холостяков» только под утро и упала в постель, даже не раздевшись.

Эрик поднялся, скрипнув пружинами кровати. Решение созрело у него в голове прежде, чем он успел допить большую кружку кофе с молоком и прожевать кусок черствого хлеба. Дергать за ниточки и наблюдать за развитием событий становилось опасно. Ему надоело ждать, пока тот из членов ассоциации «Подранки», кто владеет пресловутым сокровищем, выдаст себя. Послания от имени Эвариста Вуазена он разослал им еще 19-го ноября. Эрик регулярно покупал ежедневные газеты и просматривал хронику происшествий, но ничего не происходило. Терпение никогда не входило в число добродетелей Эрика, и он решил, что пришло время действовать самому. Да, сегодня же днем он поедет в Карьер-Сен-Дени и познакомится с любителем шампиньонов поближе. Разумеется, забывать об осторожности не следует. Пока он не доберется до сокровища, необходимо соблюдать строжайшую конспирацию.

Эрик поставил кружку на стол и обвел взглядом комнату. В воздухе стоял кисловатый запах пота, спящая девушка не вызывала никаких чувств, кроме жалости, занавески на окне выглядели несвежими и мятыми. Эрика вдруг охватило отвращение, он распахнул окно и вдохнул холодный воздух.

– Превосходная скумбрия! Наисвежайшая жирная селедка! – завопила торговка рыбой.

Эрик подавил приступ тошноты, поспешно оделся и бросился вон из комнаты. Сбежав по лестнице, он заперся в уборной в глубине двора.

Сюзанне Боске вовсе не хотелось платить два франка за вход на каток «Северный полюс» на улице Клиши, 18, но ее слова о том, что она всего лишь зрительница и не собирается кататься, не произвели на кассира никакого впечатления.

«Что за странная идея пришла в голову этой дурехе? Почему надо было назначать мне встречу именно на катке? Тут так холодно! Хорошо еще, я надела теплое пальто и шиншилловую шапочку!»

Сюзанна пробиралась сквозь плотную толпу на просторной крытой галерее вокруг катка, устроенной для тех, кто предпочитал любоваться пируэтами на льду и комментировать их.

Каток, длиной в сорок метров и шириной в двадцать, с металлическими перекрытиями, соседствовал с рыночными павильонами Бальтара[98]. Его освещали электрические лампы, здесь была и большая живописная панорама, изображающая арктический пейзаж. С помощью большого калорифера на катке поддерживалась постоянная температура в пятнадцать градусов, но спортсменам, увлеченно исполняющим пируэты, похоже, было даже жарко.

Сюзанна легко нашла подругу, ее высокую фигуру в красном платье с черным поясом и в бордовом капоре с вуалеткой было видно издалека. Ида так ловко скользила по льду, что было ясно – она часто тренировалась. Ее изящные движения приковывали восхищенные взгляды окружающих. Сюзанна попыталась привлечь ее внимание, размахивая руками, но не преуспела, и тогда громко крикнула: «Ида! Ида!» Наконец, когда оркестр взял паузу, подруга услышала голос Сюзанны, грациозно подкатилась к бортику, облокотилась на перила и, чуть запыхавшись, стала отвинчивать полозы коньков, прикрепленные к подошвам ботинок. Она убрала их в сумку из белой холстины с кожаными ремешками и присоединилась к Сюзанне, пройдя по короткому мостику.

– Странная ты женщина, Ида! Зачем тебе, певице, эти упражнения на льду? Впрочем, теперь ясно, почему ты пригласила меня именно сюда – это же в двух шагах от твоего дома!

Ида откинула вуалетку, чтобы расцеловаться с подругой, и Сюзанна с удивлением заметила, что та бледна и растеряна.

– Я рассудила, что каток – такое место, где легко затеряться. За тобой не следили?

– Думаешь, я бы это заметила? Да здесь собралось пол-Парижа! Ты что, прервала гастроли?

– Да, сказалась больной. В любом случае, гастроли заканчиваются послезавтра, и моя дублерша только рада возможности лишний раз выступить. Пойдем к раздевалке, там безопаснее.

Они отошли от галереи и попали в коридор с пронумерованными дверями. Ида достала ключ с номером 38 и, бросив завистливый взгляд на наряд подруги, извлекла из шкафчика свой плащ, отделанный лисьим мехом.

– Ты вернулась домой? – спросила Сюзанна.

– Что ты! Я поселилась в Венсенне, у молочной сестры. Кстати, ты не могла бы послать кого-нибудь в мой дом, забрать у консьержки предназначенную мне корреспонденцию?

– Браво, ты все продумала.

– Скажи, что теперь с нами будет?! С тех пор как прочитала о гибели наших, я просто извелась. Все складывалось так хорошо! В Сермезе меня отлично принимали, каждый вечер были аншлаги, публика аплодировала стоя, мне дарили розы, а теперь…

– Хватит причитать, успокойся! Надо просто подождать, пока все не уляжется, – сказала Сюзанна, сжимая ее плечо.

– Не покидай меня, мне так страшно!

– Что ж, раз ты расклеилась, придется мне взять дело в свои руки.

– Тебе легко говорить! – с обидой воскликнула Ида. – Ты можешь спрятаться на Бель-Респиро, и целое войско лакеев встанет на твою защиту, а любовник всегда будет готов тебя утешить!

– Каждому свое, дорогая. Чтобы добиться цели, я себя не щадила. Надеюсь, ты никому ничего не рассказывала?

– Кому я могла бы… – начала было возмущенно Ида.

– Любовнику, например!

– Мужчины для меня ничего не значат!

– Вот и славно. Я провожу тебя до дома, не спорь, я настаиваю. И, как только что-нибудь прояснится, извещу тебя, и мы все обсудим. Думаешь, я не волнуюсь? Ошибаешься! Просто я не сижу, сложа руки, а действую. И делаю вид, что все в порядке! Ну, хватит, улыбнись, поверь, все уладится.

Вдруг Ида остановилась.

– Вот черт! Забыла сдать коньки, я брала их напрокат. Прошу тебя, сделай это вместо меня, я не хочу привлекать к себе внимание.

Сюзанна нехотя взяла у Иды сумку с коньками и потащила подругу к фиакру.

Таша решила на несколько дней оставить особняк сэра Лимингтона. Бельгийский издатель требовал срочно представить иллюстрации. Акварельный рисунок к сказке «Русалочка» Таша оставила на десерт. Ее героиня из последних сил пыталась удержать над бушующими волнами голову принца. Таша так старательно вырисовывала гребешки волн, что ее лоб покрылся испариной. В такие моменты, когда хозяйка напряженно работала, Андре Боньоль старался ее не беспокоить. И все же, деликатно кашлянув, произнес:

– Мы приготовили рагу из птицы с грибами. Разогреть картофельные биточки на гарнир?

– Да, нет, спасибо, – ответила Таша, задумавшись о том, не глуповатый ли у ее русалки вид.

Боньоль исчез, но вместо него на пороге почти сразу же появился Виктор. Вытряхнув содержимое кувшина и переворошив стопку эскизов, он поднял страшный шум. Раздраженная Таша решила прервать работу и пообедать с мужем, что случалось нечасто. В другой раз она обрадовалась бы такой возможности, но сейчас ей не хотелось отрываться от работы. Она обернулась, и ей показалось, что Виктор куда-то торопится.

– Что ты ищешь?

– Перламутровые запонки, которые Айрис подарила мне на свадьбу…

Таша заметила, что он одет элегантнее, чем обычно. Не у Кэндзи ли он позаимствовал этот шелковый жилет, вышитый крошечными маргаритками? А этого яркого галстука она вообще прежде не видела.

– Почему ты думаешь, что они могут быть здесь?

– Потому что, не обижайся, дорогая, порядка у тебя нет.

– Это касается только моих вещей, – парировала Таша. – На твоем месте я посмотрела бы в туалетной комнате.

Виктор пожал плечами и последовал ее совету. Она не ошиблась, пресловутые запонки там и оказались, однако Виктор не сказал Таша ни слова благодарности, садясь за стол, который она накрыла, пока он был занят поисками.

Она обиженно прикусила губу и с грохотом опустила кастрюли на подставки для блюд. Виктор удивленно посмотрел на нее. Жевал он без всякого аппетита.

– Битки чуть теплые.

– Андре заверил меня, что их лучше есть холодными.

– В этом наши с тобой вкусы не совпадают.

– Только в этом?

Виктор растерянно отложил вилку. Он чувствовал, что Таша раздражена. Чем он ее обидел?

– Что с тобой, дорогая?

– Ничего, просто… ты одет с иголочки! И явно не для меня.

– Все очень просто, – соврал не моргнув глазом Виктор. – Я направляюсь в Друо к важному клиенту, у него есть Мольер 1673 года издания в двенадцатую долю листа. Кэндзи мечтает заполучить эту книгу. Я надеюсь перехватить ее, пока владелец не обратился к оценщикам, чтобы выставить ее на аукцион. Затем планирую справиться о здоровье моего дорогого велосипеда. А вот потом хотел бы помочь тебе снять блузку…

Таша немного успокоилась, и кофе они пили, уже весело смеясь.

Сюзанна Боске спрыгнула с подножки омнибуса на углу улицы Бель-Респиро и Елисейских Полей. Встреча с Идой на катке привела ее в смятение, а путешествие в трясущемся омнибусе измучило. Ступив на тротуар, Сюзанна украдкой обернулась, чтобы проверить, тут ли кабриолет[99] с темным верхом, запряженный гнедой лошадью, который уже несколько раз попадался ей на глаза. Но увидела лишь сплошной поток экипажей, движущихся по улице со стороны авеню.

«Наверное, у меня уже галлюцинации. Ничего удивительного, эта каланча мне всю душу наизнанку вывернула. Таких идиоток поискать! Во всяком случае, маловероятно, что ей в ближайшее время понадобятся коньки», – подумала Сюзанна, поправляя ремни на сумке Иды.

Погруженная в эти мысли, она вышла на проезжую часть, не посмотрев по сторонам. Конское ржание, стук копыт несущейся галопом лошади, грохот колес по мостовой заставили Сюзанну повернуть голову. Она остолбенела. Кабриолет мчался прямо на нее, еще мгновение, и она окажется под колесами! Сама не понимая, как ей это удалось, женщина ухитрилась резко отскочить в сторону и упасть на тротуар. Это спасло ей жизнь. Разбив колени о мостовую, она приземлилась на четвереньки, опершись рукой о сумку с коньками. Некоторое время оставалась неподвижной, ожидая, пока немного успокоится отчаянно бьющееся сердце, затем попыталась встать. На помощь ей уже бежал консьерж, подметавший у дверей дома напротив.

– Господи, сударыня, еще немного, и от вас не осталось бы и мокрого места! Этот буйно помешанный будто специально выжидал, пока вы окажетесь на мостовой, чтобы пришпорить свою клячу! Ой, да вы ранены, надо позвать доктора!

Сюзанна осторожно поднялась на ноги, ощупала щиколотки и осмотрела свою ладонь – она порезалась острием конька, торчащим из сумки. Ранка была неглубокая, но кровь так и хлестала.

– Нет, врача не надо! Пожалуйста, возьмите у меня из сумочки шелковый платок и перевяжите мне руку, не то я запачкаю платье.

– Боюсь, это уже случилось, – заметил консьерж, показывая на пятна на юбке и сумке.

Он перевязал Сюзанне ладонь, бормоча себе под нос:

– В наши дни нигде нельзя чувствовать себя в безопасности! Вы уверены, что можете идти?

– Я живу неподалеку, обо мне позаботятся.

– Может быть, мне все-таки сообщить в полицию? Эти лихачи представляют опасность для общества.

– Ни в коем случае! – заявила Сюзанна, поблагодарила консьержа и поковыляла к особняку Амори Шамплье-Марейя.

Произошедшее говорило, что ей следует быть настороже.

Молодой лакей в ливрее закрыл решетчатые створки и потянул за рычаг. Пока лифт медленно полз вверх, Виктор вспоминал волосы цвета воронова крыла и чувственный рот той, кого он видел мельком в ресторане на Эйфелевой башне шесть лет назад. Эдокси Аллар, этот нежный суккуб[100], тогда служила машинисткой в «Пасс-парту». Интересно, сильно ли изменилась она после своих знаменитых выступлений в «Мулен Руж»?

Горничная провела гостя в гостиничный номер, окна которого выходили на сад Тюильри. Виктор стоял со шляпой в руке перед картиной, изображающей покаяние грешников. Вскоре послышался шелест юбок, и вошла княгиня Эдокси Максимова в туалете из белого муслина, расшитого фестонами розового бархата.

– Милый месье Легри, я так рада вас видеть! Проходите!

Плетеная мебель в гостиной превосходно сочеталась с атласными обоями в бледно-желтую и сиреневую полоски. Эдокси предложила гостю присесть и указала на кресло, такое низкое, что у Виктора, едва он сел, сразу же заболела спина. Сама Эдокси удобно устроилась напротив, положив ноги на пуф и демонстрируя изящные щиколотки. Ее пышные волосы отливали иссиня-черным блеском.

– Что же привело вас в мое скромное жилище? – спросила она насмешливо.

– Я хотел бы разузнать о господине Амори де Шамплье-Марейе. Мне сказали, что он – один из ваших близких знакомых.

Эдокси сделала вид, что возмущена, но потом передумала и непринужденно расхохоталась.

– Был когда-то, мой дорогой Виктор, был когда-то. Ничто не вечно под луной. А вы, я вижу, привыкли брать быка за рога! Что ж, отвечу вам прямо: в прошлом году я действительно вскружила голову этому франту, который узурпировал дворянский титул в эпоху Консулата[101]. Все, что в нем есть хорошего, это тугой кошелек, и он расстается с деньгами так легко, что грех было этим не воспользоваться. Однако, когда я решила, что, говоря словами Ламартина, «полно мне, пленясь мечтаньями, здесь надеждам доверять»[102], я нашла себе другого. Амори быстро утешился с Сюзанной Боске, куртизанкой, которая с недавних пор называет себя Афродитой д’Анжьен. Со своими пышными формами она могла бы стать отличной моделью для Рубенса. Между нами говоря, эта простолюдинка Амори в матери годится. Но я знаю его вкусы и не удивлена, что он увлекся ею. Он изображает из себя этакого рыцаря печального образа, и все потому, что рос сиротой. Среди его зрелых, мясистых любовниц я была досадным исключением. Но откуда у вас к нему интерес? Только не говорите, что вы положили глаз на Сюзанну!

– Нет, конечно! Просто прошел слух о том, что месье Амори де Шамплье-Марей намерен собрать хорошую библиотеку. Не подскажете, где мне его найти?

– Он вьет любовное гнездышко для своей богини на улице Бель-Респиро. Это настоящий образчик дурного вкуса! А вы меня разочаровали. Неужели вы пришли только по делу? А как поживает наш дорогой Кэндзи? Я давно о нем ничего не слыхала.

– Лучше не бывает, – кратко ответил Виктор.

– О, не смущайтесь. Мне отлично известно о его отношениях с вашей тещей.

Виктор покраснел как рак. Он тоже об этом знал, но предпочитал делать вид, что ему ничего не известно.

– Успокойтесь, милый Виктор, я не держу на нее зла и не считаю соперницей. Ведь мы обе славянки, правда, я – только по мужу. Причем не готова отказаться от нашей прекрасной родины, ведь здесь умеренный климат, и ночи теплые даже зимой. Помните мою Фьяметту? Она тоскует одна в холодной постели. Ах, Париж! Париж! Надеюсь, вы придете на спектакль в театр «Эден»[103].

– Э-э, да, разумеется… А что об этом думает князь Максимов? – спросил Виктор, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринужденно.

– Федор привык проводить зиму в Санкт-Петербурге. У него там дела… Мой супруг не боится ни вечной мерзлоты, ни сибирской тундры. Я же, как птичка на ветке, до которой легко дотянуться. Что поделаешь, я такая, и этого уже не изменить. Предпочитаю жить в отеле… Зачем мне мраморный дворец, если в нем я зачахну от тоски? А здесь я могу заводить новые связи с интересными мне людьми… интимные связи, – прошептала Эдокси, вставая. Она скользнула за спину Виктору и принялась тихонько массировать ему плечи. – Ваша супруга, прелестная Таша, тоже славянка. Это нас с вами сближает. Свободны ли вы завтра? Мы бы побеседовали о России, я дала бы вам урок географии…

Шляпа, которую Виктор сжимал в руках, давно превратилась в блин.

– Фифи, откровенность делает вам честь. Но, увы, я предпочитаю хранить верность жене.

– Какое ужасное слово! Я еще не встречала мужчины, который не поддался бы искушению. Мой девиз: «Не плюй в колодец…» Что ж, раз уж вы нашли ко мне дорогу, смею верить, в следующий раз не заблудитесь. Я бы показала вам комнату, где вижу сладкие сны… А пока примите от меня этот скромный подарок.

Эдокси протянула Виктору что-то, похожее на книгу, завернутое в бумагу, и он уже собирался развернуть ее, но она остановила его:

– Нет! Наберитесь терпения и откройте это, лежа в постели, когда ваша прелестная супруга будет пребывать в объятиях Морфея.

Виктор с трудом выбрался из кресла и, попрощавшись с хозяйкой, покинул номер.

Не в состоянии побороть любопытство, он остановился посреди холла отеля «Континенталь» и все-таки развернул пакет: там был альбом с фотографиями. Причем такими, что Виктор залился краской.

– Ах, моя милая мадам Баллю, с маленькими детками столько хлопот! После послеобеденного сна моя внучка проснулась вся в испарине. Айрис была в панике, но я уверена, это режутся зубки. Но, вы думаете, они меня слушают? Как бы не так! Ни сын, ни невестка! Жожо помчался к доктору Рено и оставил лавку на меня! – причитала Эфросинья.

– Не волнуйтесь, голубушка, в такой ливень к вам вряд ли кто-нибудь придет. Мне пора идти, надо перегладить кучу сорочек кузена Альфонса, – заявила мадам Баллю, которая на самом деле торопилась к себе, чтобы выпить грога.

– Что действительно необходимо вашему кузену, так это хорошая жена, – успела вставить Эфросинья, прежде чем консьержка скрылась за порогом.

«Ну что за невезение! – сокрушалась она. – Надо же, чтобы именно сегодня Виктор решил отпроситься, а Кэндзи приспичило отправиться в Гренель оценивать чью-то библиотеку! А этот новый служащий, где он? Его никогда не бывает на месте после обеда! Стоило ли нанимать такого бездельника? Все мы должны нести свой крест… – она тяжко вздохнула. – Что ж, если какой-нибудь клиент все-таки явится, мне плевать, пусть сам разбирается!»

И она открыла тетрадь, чтобы записать рецепт, продиктованный Андре Боньолем.

За покрытой инеем витриной показался силуэт. Тощий высокий мужчина с львиной гривой волос толкнул дверь и вошел в лавку. С ним случился приступ кашля, и он прикрыл рот платком. Отхаркавшись, запахнул залатанное пальто и облокотился на прилавок.

– Могу я видеть месье Легри?

– Его нет, – выдохнула испуганная Эфросинья.

– Вот незадача! Неужели я зря тащился в такую даль, да еще под проливным дождем! Я продрог до костей!

Посетитель уже собирался плюхнуться на стул рядом с печкой, но Эфросинья встала перед ним, скрестив руки на груди, словно эльзаска перед полчищем тевтонцев.

– Меня зовут Сиприен Бретеш, – представился мужчина. – Месье Легри, должно быть, упоминал обо мне, я приятель Максанса Вине, ну, или Макса Большое Ухо, если вам так больше нравится.

– Какого Макса? – переспросила мадам Пиньо.

– Большое Ухо. Я собирал его вещи и, когда открыл один журнал, который сам когда-то ему принес, нашел между страниц письмо. Вот и подумал, может, оно пригодится вашему мужу.

– Мой муж умер еще в семьдесят третьем году! Он был солдатом национальной гвардии.

– Вот как? Но тот господин, что меня расспрашивал, был из плоти и крови, это точно!

– Месье Легри – сводный брат моей невестки.

Сиприен Бретеш надул щеки, пытаясь переварить эту информацию. А потом вытащил из-за пазухи конверт.

– Я не собираюсь век тут торчать, так что рассчитываю на вас. Передайте месье Легри это письмо и скажите, что неплохо бы меня отблагодарить: в нашем заведении не больно-то хорошо кормят, скажу я вам.

– Да как вы смеете попрошайничать!

– Я не милостыню прошу, а плату за услугу! Право слово, у вас нет сердца! Есть еще кто-нибудь в этой лавчонке?

– Убирайтесь вон!

Эфросинья с грозным видом уставилась на непрошеного гостя. Сиприен Бретеш смачно сплюнул и убрался восвояси, пробурчав на прощанье:

– Что б ты сдохла, жирная медуза!

Жозеф, который привел доктора Рено, застал мать белой как мел. Она лепетала что-то одними губами.

– Мама, с тобой все в порядке? – спросил он, но не стал дожидаться ответа. Его гораздо больше волновало самочувствие маленькой Дафнэ.

– Медуза… Он назвал меня жирной медузой… Жалкий червяк! – возмутилась Эфросинья. Она вскрыла конверт и, вынув оттуда листок бумаги, прочитала:

Месье,

Вам необходимо явиться в пассаж д’Анфер, 20 и обратиться к месье Грандену, служащему нотариальной конторы, по делу о наследстве месье Донатьена Ванделя, скончавшегося 22 октября, который назначил вас наследником при выполнении некоторых условий.

Примите уверения…

– Что за галиматья? Да уж, странные знакомые у месье Легри, и странными делами он занимается. Что-то здесь нечисто! О, Иисус-Мария-Иосиф!

– Журналист? Вы из тех, кто пишет статьи, которые потом печатают в газетах? Первый раз в жизни вижу журналиста! – воскликнула служанка, в обязанности которой входило встречать посетителей в доме Амори де Шамплье-Марейя.

– И каково же ваше впечатление? – спросил Виктор.

Девушка смутилась и глупо хихикнула.

– По большому счету вы не больно-то отличаетесь от простых смертных. Мадам примет вас в библиотеке.

Вдоль свежевыкрашенных стен стояли застекленные стеллажи, но полки их были пусты, если не считать нескольких томов «Литтре»[104]. Виктор окинул взглядом кабинетный рояль с вертящимся табуретом, у ножки которого валялась на полу сумка из белой холстины в красный горошек, картину на стене, изображающую псовую охоту, две пальмы в горшках. У переносного камина, в котором не горел огонь, стояло канапе, и на нем восседала женщина в платье оливкового цвета с рюшами. На ней было столько украшений, что она напоминала рождественскую елку. Эдокси Аллар вовсе не преувеличивала, Сюзанна Боске действительно могла бы стать моделью Рубенса.

– Мадемуазель Афродита д’Анжьен, я полагаю? – сказал Виктор.

Он склонил голову, чтобы поцеловать хозяйке руку, и заметил, что из подола ее платья выдран клок.

Польщенная тем, что журналист назвал ее Афродитой д’Анжьен, Сюзанна одарила его улыбкой и, похлопав рукой по канапе, пригласила присесть.

– Спасибо, я предпочитаю стоять, недавно упал с лошади, повредил колено… Я вас не задержу. Я веду светскую хронику. Княгиня Максимова, близкая знакомая моего приятеля Гюго Мальпера, дала мне ваш адрес…

– Гюго обхаживает княгиню? Не может быть! – удивленно воскликнула Сюзанна, вмиг забыв про светские манеры. – Максимова… Максимова… – задумчиво повторила она, нахмурив брови. – Не та ли это распутница, что каждый вечер выставляет напоказ свои прелести? Фья… Фья…

– Вы правы, ее сценический псевдоним Фьяметта, и она выступает на сцене театра «Эден», – подтвердил Виктор, с трудом сдерживая смех.

«Значит, Амори дал этой женщине свой адрес? Он продолжает с ней встречаться?! Но как этому медведю Гюго Мальперу удалось добиться ее расположения?» – вертелось в голове у Сюзанны.

– Княгиня о вас очень высокого мнения, – добавил Виктор, чувствуя, что хозяйка недовольна. – Она говорила о вас только в превосходной степени.

Сюзанна Боске поднялась и направилась к пианино. И тут заметила сумку под табуретом. Как она могла забыть ее здесь! Когда час назад она проковыляла в туалетную комнату, чтобы промыть рану на ладони, бросила сумку на пол и с тех пор о ней не вспоминала. Сюзанна наклонилась, надеясь незаметно для гостя поднять сумку, но Виктор ее опередил. То, что он сначала принял за горошек на ткани, при ближайшем рассмотрении больше напоминало пятна крови. Два острых лезвия торчали из открытой сумки. Сюзанна Боске резким движением рванула за ремни.

– Прислуга совершенно отбилась от рук! Хлоя! – рявкнула она.

Прибежала горничная.

– Спрячьте это в шкаф, и поживей!

Сюзанна взяла себя в руки и одарила Виктора обольстительной улыбкой.

– Что же говорила обо мне княгиня?

– Что вы очаровательная женщина, и что месье де Шамплье-Марейю очень повезло. Я полностью разделяю ее мнение и собираюсь написать об этом в моей колонке светской хроники. Я упомяну там и про Гюго Мальпера. Ведь он столь же эксцентричен, как и богат… Я слышал, он возглавляет ассоциацию, членом которой вы являетесь?

– Ну, ассоциация – это громко сказано, – возразила Сюзанна с кислым видом. – Так случилось, что судьба когда-то свела вместе совершенно разных людей. Я встречаюсь с ними только раз в году, в Домоне, и каждый раз, чтобы туда поехать, мне приходится делать над собой усилие. Я общаюсь только с Гюго и певицей Идой Бонваль, остальные – люди не моего круга. Прошу вас, месье.

Она повела гостя в будуар, где камеристка уже поставила на круглый столик кофейный сервиз и тарелочку с пирожными.

– Не понимаю англичан с их дурацкой традицией пить чай. Разрешите угостить вас кофе? Или, может, желаете шоколаду?

– Предпочел бы кофе.

– Тарталетки с клубникой?

– Откроюсь вам, я слежу за фигурой, – сказал Виктор, заметивший еще один круглый столик на одной ножке, на котором лежали газеты.

Его взгляд упал на иллюстрированное приложение к «Пти Журналь», открытое на странице с фотографией: старик с синюшным лицом, открытым ртом и закрытыми глазами лежит на полу фиакра.

– Следите за фигурой? Вы шутите! – воскликнула Сюзанна в изумлении.

– Если есть проблемы с коленями, набирать вес запрещено, так мне сказал доктор.

– Да что вы их слушаете, этих докторов! Надо наслаждаться жизнью!

– Позвольте, я за вами поухаживаю.

Сюзанна согласилась. Виктор наклонил кофейник над чашкой и, сделав вид, что рука у него дрогнула, пролил кофе на скатерть. Раздосадованная хозяйка отскочила, боясь испачкаться.

– Простите, я так неловок.

– Ничего страшного, я позову служанку, – сказала она, стараясь быть любезной.

Едва она вышла, как Виктор подошел к столику с газетами и выудил из стопки «Фигаро». В глаза ему сразу бросился заголовок, напечатанный жирным шрифтом:

ДВЕ СТРАННЫЕ СМЕРТИ В ФИАКРЕ

Из газеты выпал листок бумаги. Виктор поднял его, но не успел рассмотреть, так как Сюзанна уже возвращалась в сопровождении служанки с чистой скатертью в руках. Виктор быстро спрятал листок в карман. Когда последствия досадного инцидента были устранены, хозяйка обратила внимание гостя на копию псише мадемуазель Марс.

– Я настаиваю, чтобы вы рассказали о нем своим читателям. Не забудьте упомянуть, что это редкий экземпляр. Как называется ваше издание?

– «Газетт де Франс», главный редактор Фернан Ксо[105]. Я пишу под псевдонимом Господин во фраке.

– Это издание появилась недавно?

– Три года назад. У нас печатались такие знаменитости, как Эмиль Золя, Франсуа Коппе, Октав Мирбо, Анри Бек, Морис Баррес, Леон Доде, Эдмон Ростан[106].

Сюзанна вздохнула.

– Мы, женщины, не интересуемся политикой. Лично я никогда не читаю новости, только модные журналы, ведь блистать в обществе – тяжкий труд! Мне нравится «Семья», дорогой Господин во фраке. Теперь вы, наверное, думаете, что у Афродиты д’Анжьен мечты простой домохозяйки.

– Вовсе нет. Кофе у вас превосходный, но мне пора возвращаться в редакцию. Кстати, эта певица, Ида Бонваль… Раз уж она ваша знакомая, я хотел бы взять у нее интервью. Где она живет?

– Улица Клиши, 24. Но она уже несколько недель на гастролях, в настоящее время выступает в казино Сермез-ле-Бен, потом отправится на юг Франции, а затем ее голосом будет наслаждаться Италия. Милая Ида, как мне ее не хватает! Увы, она далеко, и я не смогу услышать, как она поет…

Виктор подошел к хозяйке, чтобы поцеловать на прощание руку, и от его внимания не укрылось, что она по привычке хотела протянуть ему правую, но, спохватившись, снова подала левую.

– Дорогой Господин во фраке, если мне вдруг случайно удастся связаться с мадемуазель Бонваль, где я смогу вас найти?

Ее вопрос застал Виктора врасплох. Он на секунду задумался, а потом выпалил:

– У меня частный кабинет на улице Фонтен, 36, там есть телефон, при моей профессии это необходимо. Но, прошу вас, пусть это останется между нами.

Оказавшись на Елисейских Полях, Виктор вспомнил о листке бумаги, который стащил у Сюзанны Боске. Это была газетная вырезка, и, шагая к месту стоянки экипажей, он ощутил небывалый подъем сил: визит на улицу Бель-Респиро дал расследованию неожиданный поворот.

Успокоившись относительно здоровья малышки Дафнэ, у которой был всего лишь легкий насморк, Жозеф воспользовался передышкой, чтобы пополнить свою коллекцию газетных вырезок теми, что имели отношение к текущему расследованию. Он оставил их на прилавке, ожидая, пока клей высохнет, и взялся за перо. Ударившись локтем о спинку стула, Жозеф высказал немало лестного в адрес количества мебели в лавке. К счастью, ни Кэндзи, ни Эфросинья этого не слышали.

– Ну у вас и манеры! – воскликнул Виктор, неслышно входя в лавку.

Жозеф подпрыгнул от неожиданности.

– Я собирался закрываться и хоть немного прибрать, но тот, кто расставил тут столько мебели, явно желает моей смерти!

– Кстати о смерти, у меня важные новости, – сообщил Виктор и вполголоса пересказал компаньону беседы с Эдокси и Сюзанной.

– Да уж, вы времени даром не теряете! – восхитился Жозеф. – Но что, если об этом узнает Таша?

– Этого нельзя допустить. А вот самое интересное, – Виктор достал газетную вырезку из будуара Сюзанны.

– Боже, да это же упоминание о мессе в память о заместителе начальника вокзала! – воскликнул Жозеф.

– Еще подозрительнее то, что мадемуазель Афродита д’Анжьен пыталась скрыть от меня запачканную кровью сумку, из которой торчали какие-то острые металлические предметы. Ее юбка была порвана, и она прятала правую руку, которая, я полагаю, была ранена. Когда же я заговорил о певице, эта дама заверила меня в том, что мы нескоро сможем ее увидеть.

– Вы полагаете, она могла избавиться от Иды Бонваль?

– К тому же мадемуазель Афродита утверждала, что читает исключительно женские издания, хотя по меньшей мере две из газет, лежащих у нее на столике, говорят об обратном. А эта вырезка доказывает, что о смерти Донатьена Ванделя ей тоже известно.

– Если так, члены ассоциации «Подранки» в опасности, – еле слышно проговорил Жозеф. – Супруги Дюкудре, Гюго Мальпер, Виржиль Сернен, Эварист… Да, совсем забыл рассказать вам, я обзвонил все организации, занимающиеся выращиванием шампиньонов в Париже и его окрестностях, и выяснил, что Эварист Вуазен работает в Карьер-Сен-Дени. Я нанесу ему визит завтра, при условии, что у меня будут развязаны руки.

– Об этом не волнуйтесь, утром я буду в лавке, да и Симеон Дельма тоже. Сам я во второй половине дня собираюсь отправиться на улицу Клиши, 24, это адрес Иды Бонваль.

– А Гюго Мальпер?

– Терпение, друг мой, расследование – это, конечно, важно, но у нас есть и другие обязанности. Нам надо принять меры предосторожности, чтобы не привлечь внимание Кэндзи и Айрис. Что касается Таша, то мне кажется, она о чем-то догадывается. Я пойду, обещал вернуться домой пораньше. Если Таша спросит, сегодня я вел переговоры с библиофилом с улицы Друо.

– Договорились.

И Жозеф записал в свой блокнот последние новости:

Эдокси Аллар сообщила, где можно найти Сюзанну Боске: у Амори де Шамплье-Марейя, улица Бель-Респиро. Мадемуазель Боске врет, не краснея, ей известно о смерти Донатьена Ванделя.

– Жозеф, закрывайся скорее, пора за стол!

Услышав голос Айрис, Жозеф оставил все как есть и поспешил наверх.

Виржиль Сернен старался думать о чем-нибудь приятном. О Рен Дюкудре, например. Что, если позвонить ей? Нет, не получится, телефон есть только в кабинете доктора Гарро. Он проворчал что-то себе под нос, сел на койке и почесал подбородок. Потом надел халат, на цыпочках прокрался мимо храпящих соседей по палате и выбрался в коридор.

Там Виржиль столкнулся с медсестрой Симоной.

– Месье Сернен, почему вы не спите? Немедленно ложитесь в постель! – потребовала она.

Больной шлепнул ее по заду и прошел в туалет. Сидя на унитазе, он перечитал записку, доставленную накануне курьером.

Дорогой Виржиль,

Твое лечение приближается к концу, не пора ли бежать из темницы? θ Завтра в одиннадцать мы собираемся в «Миротон де Терн». θ Очень на тебя рассчитываем. Мы приготовили тебе сюрприз…

Твои друзья из ассоциации «Подранки».

Через полчаса он уже шел через сад. Ночь была холодной, но ясной, на небе высыпали звезды. Шагая по безмолвным улицам Нейи, Виржиль наслаждался обретенной свободой. Пусть доктор Гарро катится к черту со своей шафранно-опийной настойкой! Прогулка пошла Виржилю на пользу, почки его не беспокоили. Добравшись до улицы Понселе, он почувствовал прилив сил. Неужели он наконец окажется в своем уютном гнездышке, обретенном благодаря доброте покойного Эмиля Легри…

Ресторан был пуст. Виржиль вошел и, на ощупь найдя выключатель, зажег свет. В помещении было чисто, но он заметил вдоль плинтусов хлопья пыли. Горе толстой Маринетте, если она не убирала как следует подвал! Виржиль бросился к аквариумам, чиркая спичкой и зажигая по пути газовые фонари. Увиденное заставило его впасть в оцепенение: аквариумы были пусты, а столы, на которых они стояли, и пол вокруг усыпаны осколками стекла.

– Нет… Нет… Господи, только не это… Где же вы, мои милые малютки?

Услышав шорох, Виржиль обернулся и увидел ящерицу, которая ползла по каменному полу. Он опустился на колени. Как спасти ее, не покалечив? Надо подсунуть под лапки бумагу. Виржиль нащупал в кармане полученную записку. Он уже собирался развернуть ее, когда легкий шелест заставил его выпрямиться. Звук шел из корзины, стоящей на сервировочном столике. Виржиль осторожно приподнял крышку и вскрикнул, еще не осознавая того, что произошло. Жгучая боль пронзила его руку. Он нагнулся и увидел змею. Это не один из его любимых ужей, у этой змеи были зубы!

Страх парализовал его. Виржиль приник губами к крошечной ранке. Главное не поддаваться панике. Он схватил полотенце и повязал на предплечье повыше ранки, с помощью вилки скрутил его и затянул так крепко, как только мог.

– Гадюка! Это гадюка… Надо сделать надрез…

Виржиль схватил острый нож для мяса, надрезал кожу там, куда вонзились зубы змеи, снова поднес руку к губам, отсосал кровь и выплюнул ее. Надо сесть. Успокоить бешено бьющееся сердце. Он почувствовал слабость, упал в старое кресло и ослабил жгут. Осмотрел опухшую руку, и глаза его наполнились слезами. Приступ тошноты заставил его сложиться пополам, и он, казалось, различил на обоях темный силуэт в желтых пятнах. Саламандра? Виржиль впал в оцепенение. Разум затуманивался, гигантская тень уже достигла потолка. Корзина поднялась над его головой. Дверь приоткрылась, Виржиля Сернена обдало сквозняком, и все вокруг погрузилось в темноту.

Он был один в глубине колодца, он задыхался. Внезапно его отбросило в туннель, в конце которого он увидел яркий белый свет.

Глава шестнадцатая

Среда, 27 ноября

Симеон Дельма был очень доволен собой. За время службы в книжной лавке «Эльзевир» этот пакет, перевязанный тонкой бечевкой, удался ему лучше всего, и если бы Жозеф был сейчас здесь, то не преминул бы его похвалить. Но месье Пиньо отбыл куда-то рано утром, и сегодня его насвистывание и веселые замечания не смогут оживить по-зимнему холодную атмосферу книжной лавки.

Кэндзи Мори не сиделось на месте: он устраивался то у печки, то возле светильников Ауэра. Виктор наблюдал краем глаза за двумя клиентами, внимательно изучавшими трактаты на средневековой латыни. Он отчаянно замерз, несмотря на то, что надел теплую шерстяную фуфайку.

Дверь распахнулась, и в магазин влетел порыв ледяного ветра. Разъяренная Эфросинья стояла на пороге, размахивая конвертом.

– Да закройте же дверь! Вы что, хотите, чтобы мы все тут окоченели! – воскликнул Кэндзи.

– Вы намекаете, что я медуза, да?! – оскорбилась мадам Пиньо.

– Причем здесь Медуза Горгона? Я просто прошу вас беречь тепло, которое мы с таким трудом поддерживаем.

Эфросинья с такой силой захлопнула за собой дверь, что стекла в витринах задрожали, а колокольчик неистово зазвонил. Наступила тишина, какая обычно бывает перед бурей.

Симеон Дельма укрылся в комнатке за магазином, прихватив с собой пакет, предназначенный для мадам де Салиньяк. Любители латыни, которых отвлекла перебранка, снова погрузились в изучение трудов Святого Августина и Фомы Кемпийского[107]. Кэндзи вернулся к своему каталогу.

Виктору пришлось в одиночестве противостоять мадам Пиньо. Его самоотверженность ее только раззадорила. Бессвязный поток слов полился с ее губ. Все, что копилось в ней со вчерашнего дня, вырвалось наружу, и, кроме оскорбивших ее слов о медузе, там фигурировали какие-то большие уши Макса, а некто длинный как жердь смеялся и харкал на кладбище.

Виктор несколько минут терпеливо слушал это, потом прервал Эфросинью, королевским жестом указав на винтовую лестницу.

– Я слушаю вас вот уже пять минут, – ровным тоном произнес он, – но вы не в состоянии связно изложить, что произошло. Сделайте глубокий вдох и расскажите все по порядку, четко выговаривая каждое слово.

Кто-то за спиной Виктора прыснул со смеху. Он не поверил своим ушам. Неужели это Кэндзи?

Воскликнув «Ах, нелегок мой крест!», Эфросинья постаралась собраться с мыслями. Кэндзи взлетел по лестнице подобно дикой белке, покупатели испарились.

– Вчера какой-то тип, похожий на вестгота[108], – сказала уже гораздо спокойнее мадам Пиньо, – вручил мне для вас это письмо. Он нес какую-то чушь: якобы он приятель некоего Макса Большое Ухо, а конверт он нашел в журнале «Смех»[109]. Я ему не поверила, так он сравнил меня с медузой и пожелал мне поскорей отдать концы. Ночью у меня было учащенное сердцебиение, – проворчала она, протягивая Виктору конверт.

Виктор постарался изобразить раскаяние.

– Мне очень жаль, что он так непочтительно обошелся с вами, – прошептал он.

– Не надо делать вид, что вы мне сочувствуете, я вижу вас насквозь!

Изображая всем своим видом оскорбленное достоинство, Эфросинья удалилась.

Убедившись в том, что Симеон Дельма по-прежнему скрывается в комнатке за магазином, Виктор ознакомился с содержанием письма. В нем Максансу Вине предлагали явиться к помощнику нотариуса Грандену по делу о наследстве, в которое адресат может вступить при выполнении некоторых условий. Что бы это значило? Адрес нотариальной конторы: пассаж д’Анфер, 20, удивил Виктора больше всего, он никогда не слыхал о таком.

«Значит, нотариальная контора мэтра Грандена. Что ж, мы с Жозефом просто обязаны посетить ее», – подумал он.

– Кэндзи! Я сбегаю в табачный киоск! – крикнул он, решив не дожидаться Жозефа.

Он немного успокоился, только когда добрался до бульвара Сен-Жермен.

Кэндзи вернулся в лавку, чтобы взять бразды правления в свои руки. Его удивило отсутствие Симеона Дельма, но заметив, что рядом за бюстом Мольера горит красная лампа, он понял, что служащий спустился в хранилище. Кэндзи испугался, что тот случайно наткнется на альбом с фотографиями Фьяметты, и отправился туда же. Симеон вышел ему навстречу из бывшей лаборатории Виктора.

– Чем вы там занимаетесь?

– Искал в энциклопедии информацию о Медузе Горгоне. Меня заинтересовали ваши слова, сказанные мадам Пиньо. Оказывается, у Медузы было две сестры, Эвриала и Стено.

– Признаться, никогда о них не слышал. Интересно, не от имени ли Стено произошло слово «стенография»?

– Нет, месье Мори, об этом там не написано.

Кэндзи дождался, пока Симеон уйдет, схватил компрометирующий альбом, спрятал его поглубже во внутренний карман сюртука и поднялся наверх.

Книги, недавно приобретенные им у вышедшего в отставку профессора Сорбонны, были уже распакованы и сложены аккуратной стопкой. Кэндзи с удовольствием подержал в руках великолепное издание Расина на тонком пергаменте в переплете из красного сафьяна и направился к своему письменному столу. На прилавке среди бумаг лежал черный молескин[110]. Кэндзи без труда узнал его – он принадлежал Жозефу, который вклеивал туда газетные вырезки о необычных происшествиях, снабжая пометками. Молескин был открыт, и Кэндзи, не сдержав любопытства, заглянул в него. Он увидел две газетные вырезки, в первой из которых говорилось об смертях в фиакре, причем имена погибших подчеркнуты, а на полях рукой Виктора написано: «Проверить… Когда? Где?». Кэндзи взглянул на дату и понял, что эту газету он сам принес в лавку в тот день, когда получил подарок от Эдокси. Вторая вырезка содержала объявление о заупокойной мессе. Там тоже была пометка, на этот раз сделанная детским подчерком Жозефа: «Эдокси Аллар сообщила, где можно найти Сюзанну Боске: у Амори де Шамплье-Марейя, улица Бель-Респиро. Мадемуазель Боске врет, не краснея, ей известно о смерти Донатьена Ванделя».

Кэндзи нахмурился. Жозеф встречался с княгиней Максимовой?! И тут он понял: его компаньоны снова взялись за старое! Эдокси Аллар и Сюзанна Боске интересуют их только в связи с очередным расследованием! Но кто такой Донатьен Вандель?..

«Что ж, хорошо, что я в курсе, – подумал Кэндзи. – Когда птичка кошку не боится, кошке легче ее сцапать».

Жозеф с трудом выбрался из переполненного вагона пригородного поезда и зашагал по талому грязному снегу. Он вообразил себя путешественником, исследователем сибирской тундры, и это помогло ему перенести тяготы изнурительного блуждания сначала по деревне Уй, а затем по Карьер-Сен-Дени. Идея отправиться сюда быстро утратила свою привлекательность, тем более, что утомленному путнику не встретились по пути ни прохожие, способные указать ему дорогу, ни омнибус, ни фиакр. Жозеф сделал вывод, что лучше жить в Центральной Азии, чем в отдаленном пригороде Парижа. От путеводителя не было толку, и он пожалел, что не прихватил с собой компас. Наконец, какая-то крестьянка указала ему верное направление. Совершенно измученный, он свернул к видневшейся невдалеке четырехугольной деревянной башне.

– Неужели там выращивают шампиньоны? – удивленно пробормотал он.

Подойдя к башне, он увидел что-то вроде вентиляционного люка, заглянул в него и обнаружил ведущие вниз ступеньки. Похоже, ему, подобно Эдуарду Альфреду Мартелю[111], предстоит путешествие в недра земли. Он осенил себя крестным знамением, чтобы придать храбрости, сев на край люка, нащупал ногами ступеньки и стал осторожно спускаться.

– Я кролик из «Алисы», я горный гном, я Гамельнский крысолов[112]… – бормотал Жозеф себе под нос.

Наконец, он почувствовал под ногами твердую почву. Бледноватый свет керосиновых ламп освещал длинный тоннель. Жозеф продвигался вперед, стараясь не вдыхать влажный воздух, насыщенный резким запахом грибов. Вскоре туннель расширился, и вдалеке стали видны движущиеся тени. Убедившись, что попал не в логово дракона, а на плантацию шампиньонов, Жозеф некоторое время наблюдал за работниками, наполнявшими корзины, пока один из них не окликнул его:

– Что вы здесь вынюхиваете?

– Я хотел бы поговорить с Эваристом Вуазеном, у меня к нему срочное дело.

– Вы слышали, «он хотел бы»?! Что ж, приятель, тогда бегите прямиком в морг, Эварист уже пять дней как там!

– Он умер?! – выдохнул Жозеф, испуганно глядя на собеседника, молодого парня в рубахе с закатанными рукавами.

– Мертвее некуда! – спокойно ответил тот.

– Это был несчастный случай?

– Если это несчастный случай, значит, толстяк Луи подал ему жавелеву воду[113] вместо обычного пойла. Он и нашел труп Эвариста в пятницу вечером. Теперь толстяк Луи за решеткой.

Жозеф взбирался вверх по ступенькам с такой скоростью, словно за ним гнались по пятам. Теперь его целью был полицейский участок.

Комиссар разгадывал ребус в местной газете. Неохотно прервавшись, он выслушал Жозефа и уставился на него, задумчиво теребя бороду.

– Неужели газетчикам больше не о чем писать? Смертью от отравления сейчас никого не удивишь. Как бы там ни было, вы опоздали, один из ваших коллег тут уже побывал. Право слово, вы, репортеры, чуете трупы за версту!

– Я работаю на «Пасс-парту». А тот репортер какое издание представлял?

– Он беседовал не со мной, а с Гутье.

– Может, и мне обратиться к этому вашему сотруднику?

– Его сейчас нет на месте: он ловит одного карманника.

– Возможно, тот человек обманул вас и на самом деле он вовсе не газетчик?

– А почем я знаю, что вы говорите правду?

Жозеф с оскорбленным видом предъявил удостоверение, которое ему выдал по его просьбе Изидор Гувье, хроникер «Пасс-парту».

– Ладно уж, – проворчал комиссар, вновь принимаясь за свою бороду, – скажу вам, что знаю, лишь бы вы оставили меня в покое. В пятницу 22 ноября около девяти часов вечера Луи Фортен, трактирщик из Карьер-Сен-Дени, прибежал в участок и в ужасе сообщил нам, что один из его клиентов отдал концы прямо в заведении. Я взял с собой двоих людей и прибыл туда. При виде жуткой гримасы, исказившей лицо покойного, я сразу заподозрил отравление. Тут возможны два варианта: либо самоубийство, либо убийство. Тело увезли на вскрытие, а бутыль с вином отправили на анализ. Результат уже известен, там был стрихнин. Луи Фортен на допросе нес сущий вздор: якобы Эварист Вуазен должен был встретиться с какими-то двумя женщинами, и это они передали ему бутылку москаде.

Комиссар громко расхохотался.

– Никогда не поверю, что трактирщик возьмет у кого-то бутылку вина, у него ведь есть свое. Луи утверждает, что те две девицы прислали ее Эваристу в качестве извинения за свое опоздание. Покопавшись в прошлом Фортена, мы обнаружили, что его уже задерживали за побои и членовредительство. Так что следствие склоняется в пользу версии убийства. К тому же, мадам Вуазен утверждает, что у ее супруга не было причин покончить с собой.

– Она живет здесь же, в Карьер-Сен-Дени?

– Вы что, собираетесь взять у нее интервью? – вскричал комиссар.

– Наши читатели должны знать все подробности.

– Не нравится мне это, но лучше я сам вам скажу, чем вы начнете расспрашивать всех подряд. Так вот, мадам Вуазен проживает на улице де Ла Грю. Что касается Фортена, то если он виновен, то ему не отвертеться. Дело ведь передали Аристиду Лекашеру.

– Инспектору Лекашеру?

– Да, его привлекли к расследованию вчера, когда версия самоубийства отпала, – неохотно признался комиссар. – А вы что, с ним знакомы?

– Только понаслышке.

– Поговаривают, что он получил должность благодаря своим связям, – буркнул комиссар.

«Мама, наверное, сказала бы, что эта лачуга до сих пор не развалилась только благодаря вмешательству Святого Духа», – подумал Жозеф, найдя по указанному комиссаром адресу странное сооружение из обломков кирпича, кое-как замазанных цементом, и кусков листового железа.

В дверном проеме появилась чумазая девчушка.

– Мели, кто там? – послышался визгливый женский голос.

– Какой-то месье, – ответила девочка.

На кухне пахло аппетитно. Мальчик, такой же грязный, как его сестра, не сводил глаз со сковороды, в которой что-то стряпала его мать, худая, изможденная, рано постаревшая женщина. Мальчик и женщина враждебно уставились на Жозефа. Паренек показал ему язык, а его мать отвернулась и продолжила свое занятие. Вскоре первый блин шлепнулся на тарелку.

– Кто вы такой, полицейский? Или еще один писака?

– Значит, журналист к вам уже приходил?

– Да, вчера днем, и задал мне кучу вопросов.

– А как он выглядел?

– Вы что думаете, я его разглядывала… Стервятники, вот кто вы есть! Оставьте нас в покое, моего Эвариста больше нет. Что будет с нами, со мной, с детьми, теперь, когда этот лентяй оставил нас? – Она налила новую порцию теста в сковороду и добавила: – Вы, что ли, будете нас кормить? Где же тогда ваша корзина с продуктами?

Дети захихикали, но, дождавшись второго блина, тут же забыли про гостя. Через несколько секунд их тарелки были пусты.

– Счастье еще, что соседи принесли нам яиц, муки и масла. На помощь старших детей я не могу рассчитывать!

Жозеф достал из кармана монету и положил ее на стол.

– Ух ты! Пять франков! – ахнула девчушка и протянула к ней руку, но мать опередила ее.

– Ваш муж часто посещал заведение Луи Фортена? – спросил Жозеф.

– Была б его воля, он бы там и ночевал! Да только Эварист был трусоват и ходил у меня по струнке! Если бы я в пятницу не прочитала то письмо…

– Какое письмо? – спросил Жозеф, вытаскивая из кармана еще две монеты по одному франку.

Мадам Вуазен ответила с неохотой:

– Я его сожгла. – Она прикусила губу. – Не хотела, чтобы муж встречался с этими потаскушками…

– Идой и Сюзанной, Сюзанной и Идой, – затараторили наперебой ребятишки.

– А ну, замолчите! – приказала им мать.

– Письмо было подписано этими именами? Поймите, мадам, это очень важно! Ведь в тюрьму посадили человека, который, возможно, невиновен!

– Вы о Луи? Да пропади он пропадом, этот жирный боров. Вечно прикрывал Эвариста, когда тот шлялся по бабам! Как бы там ни было, никаких доказательств нет, говорю же, письмо я сожгла!

Мадам Вуазен с вызовом смотрела на Жозефа.

– А другое оставила! – выкрикнул ее сын.

– Заткнешься ты, в конце концов, или нет?! – рявкнула она и взмахнула рукой, собираясь залепить мальчишке пощечину.

– А что, было еще и второе письмо? – Жозеф выгреб из кармана целую горсть мелочи и высыпал ее на стол.

Мадам Вуазен посмотрела на деньги и заорала на детей:

– Чтоб духу вашего здесь не было!

Оставшись с женщиной наедине, Жозеф заявил:

– Имейте в виду, у меня не осталось ни су. Либо вы скажете мне правду, либо я вернусь в участок и сообщу, что вы скрываете важную для следствия информацию.

– Что вы меня пугаете? Если мой рассказ напечатают в газете, результат будет такой же!

– Не беспокойтесь, я подам все так, что вы не будете замешаны в этом деле. У нас, у журналистов, есть свои источники информации…

Мадам Вуазен нахмурилась, сунула руку в карман фартука и извлекла оттуда мятый конверт.

– Вот это письмо. Я ведь не круглая идиотка, понимаю, что извещение от нотариуса надо сохранить.

– От нотариуса?

Жозеф в волнении заглянул в конверт: он был пуст.

– Вот паршивцы, они стащили письмо! – воскликнула женщина. – Ну, я им задам!

– Может, вы запомнили имя и адрес нотариуса? – не скрывая разочарования, спросил Жозеф.

Она пожала плечами.

– Да разве все упомнишь? Там было много всяких слов, я не стала вникать. Думала, вот Эварист вернется…

Она, казалось, только сейчас осознала, что муж не вернется никогда. Но это вызвало у нее не печаль, а озлобленность.

– Говорю же: это вылетело у меня из головы! Я, что, не ясно выразилась? Что вам еще от меня надо?! Явились сюда без приглашения и теперь требуете, чтобы я изливала вам душу?! А ну, убирайтесь!

Жозеф отошел от дома на несколько метров, когда услышал свист. Он обернулся и увидел детишек Вуазена, стоящих в тени крытого гумна. Он подошел к ним.

– Дайте нам монетки, полу́чите письмо! – сказал мальчик.

– А ты, похоже, не пропадешь, малец!

Жозеф пошарил в карманах и понял, что денег у него осталось только на обратную дорогу. Он поразмыслил минуту и решил расстаться с подарком отца – перочинным ножиком с роговой ручкой.

– Это – или ничего, – поставил он ультиматум.

Дети вполголоса посовещались.

– Идет, – сказал мальчик.

Обмен произошел в мгновение ока, и Жозеф вдруг понял, что пожертвовал памятью об отце ради мятого клочка бумаги.

«Маленькие негодники! – пробормотал он. – Да здесь только обрывок! И все же это, возможно, даст нам недостающее звено в цепочке. Интересно, соизволит ли дорогой Виктор оценить мою жертву?»

От письма сохранилась лишь часть:

Месье,

Вам необходимо явиться в пассаж д’Анфер, 20 и обратиться к месье Грандену…

– Вы молодец, Жозеф! Жаль, конечно, что мы не можем прочитать письмо полностью, но теперь я точно знаю, мы на верном пути, – прошептал Виктор, когда Жозеф вручил ему свой трофей в подвале книжного магазина.

Жозеф чуть не задохнулся от возмущения:

– Ах, вот как! Вы меня просто используете, а вся слава достанется вам! Да я при вас, как в штрафной роте! – И он запел:

В штрафной роте мы маршируем,

И нельзя отставать;

Когда разводящий кричит: «Чётче шаг!»,

Надо маршировать…[114]

– Ничего подобного, мы ведем расследование на равных.

– Я продрог до костей, может быть, теперь слягу или даже умру, а вы будете почивать на лаврах! Имейте в виду, в случае моей смерти вам придется взять на себя заботу о моих жене и дочери!

– Уймитесь, Жозеф, у меня нет времени петь вам дифирамбы. Повторяю еще раз: мы действуем сообща. И, благодаря вам, расследование продвигается. Ведь мне передали послание, предназначенное Максансу Вине, и это тоже приглашение в пассаж д’Анфер к служащему нотариальной конторы Грандену.

– Вот как?! Значит, всех их связывает какое-то наследство! Я должен немедленно это записать. – Жозеф похлопал себя по карманам и побледнел. – Мой блокнот! Я потерял его! Это катастрофа!

– Когда вы в последний раз держали его в руках?

– Не помню… Ах да, вчера вечером! Меня позвала Айрис, и я… Вот черт, я забыл его на прилавке! Только бы он был там…

Он со всех ног бросился наверх, в лавку. Кэндзи сидел за своим столом, Симеон Дельма расставлял на полках тома «Человеческой комедии». Жозеф с непринужденным видом скользнул за прилавок, и из его груди вырвался вздох облегчения – драгоценный черный молескин лежал под стопкой бумаг. Он поспешно сунул его в карман, не заметив насмешливого взгляда Кэндзи.

Солнце, казалось, решило все же наведаться в столицу, чтобы доказать парижанам, что не оставляет их своим вниманием. Виктор слез с велосипеда. После ремонта тот был, конечно, уже не так хорош, как прежде, и по улице Клиши Виктору пришлось идти пешком, толкая велосипед перед собой.

На тротуаре перед домом номер 24 толпились люди. Виктор прислонил велосипед к стене, присел на корточки, делая вид, что проверяет, как работают педали, и прислушался.

– Ох, уж эти артисты! Это настоящее бедствие для приличного дома! – воскликнула невысокая женщина в вязаной шали. – Ходят туда-сюда, пачкают лестницу, а ведь на улице постоянно идет дождь! Заявляются после полуночи, а ты им дверь открывай! К примеру, прошлой ночью этот писака с пятого этажа, ты помнишь его, Зефирен?

– Конечно, – подтвердил усатый мужчина в зеленоватой кепке. – Они вечно не дают нам спать, мы с Титиной просто валимся с ног от усталости! Да-а, скажу я вам! Раньше это был приличный дом, но потом большинство наших жильцов переехали в более престижные кварталы, и тут поселились всякие голодранцы!

– Это точно! – горячо поддержал его сторож из парка, бывший вояка с пустым рукавом куртки, приколотым к плечу английской булавкой. – Мы вынуждены жить рядом со шлюхами и бездельниками! У них есть обе руки, но они ни черта не делают! А вот я, месье Плюше, по-прежнему служу родине, хотя пострадал, исполняя свой гражданский долг!

– Ну да, месье Жоблен, почти все поступили так же.

– Ну да, кроме тех, кто ни в армии служить не хочет, ни работать! Мой отец умер, месье Плюше, в сорок три года. Нас у него было пятеро, и без лишней скромности скажу, все выросли порядочными людьми. Теперь такого не бывает…

– Вы правы, месье Жоблен, – согласилась пожилая женщина, дергая таксу за поводок. – Нынче в газетах твердят, что Франции нужны дети. Увы, у меня их нет, зато есть мой Фенуйяр, с ним мне не так одиноко.

– У вас славный пес, – заметил месье Жоблен. – А вот и наша Амеде! Привет, ты принесла мою пенсию?

– Привет честной компании. Нет, Жоблен, я не принесла тебе пенсию, зато у меня есть письмо для вас, мадам Альфонзина.

Мадам Плюше поспешно распечатала конверт, воскликнула «О!», и ее лицо озарила улыбка.

– Это от мадемуазель Иды, она не забыла про нас, Зефирен.

– Фенуйяр, прекрати, глупая собака, ты же удавишься! – закричала пожилая женщина. – Можно мне тоже посмотреть, мадам Плюше?

Обе с восторгом разглядывали программку казино в Сермез-ле-Бен.

– «Мадам Альфонзине Плюше и ее супругу месье Зефирену Плюше на память о гастролях “Ла Маскотт”. С наилучшими пожеланиями», – прочитала вслух счастливая консьержка. – Как это приятно – получить от такой известной певицы подарок! Я вклею эту программку в наш семейный альбом, ладно, Зефирен? Мы обожаем оперетту. А вы, месье Жоблен, любите музыку?

– Только военную!

Виктор решил, что пора вмешаться:

– Добрый вечер, дамы и господа, – сказал он, приблизившись, и посмотрел на мужчину: – Если не ошибаюсь, вы здешний дворник?

Зефирен Плюше окинул его недоверчивым взглядом.

– Ошибаетесь, месье, я – консьерж.

– Прошу меня извинить.

– Ваши извинения приняты. Но впредь не путайте, это разные должности: я отвечаю в этом доме за все. Чем вам помочь?

– Я хотел бы послать букет цветов мадемуазель Иде Бонваль. Она ведь здесь проживает?

– Ее сейчас нет, она на гастролях, за ее квартирой присматривает мадам Плюше.

– А вы не знаете, когда она вернется?

– Вы знакомы с ней лично? – насторожилась Альфонзина Плюше.

– Я имел удовольствие наслаждаться ее пением в салоне у графини де Салиньяк и хотел бы выразить свое восхищение.

– Это очень любезно с вашей стороны, но насчет цветов вам лучше повременить, не то, боюсь, они успеют завянуть. Мадемуазель Бонваль вернется не раньше Рождества.

– Бесконечно вам признателен, мадам. Вам повезло, вы ведь имеете счастье часто видеть такую знаменитость.

Заметив, что Альфонзина Плюше зарделась от удовольствия, Виктор продолжил атаку:

– Полагаю, мадемуазель Бонваль получает много писем от поклонников…

– О, да. Но она дама приличная и не требует, чтобы мы приносили их ей, сама спускается за почтой. Вчера от нее приезжал посыльный, чтобы забрать корреспонденцию. Я все отдала, ведь он показал мне записку, написанную ее рукой. Она собирается пожить за городом у какой-то знатной дамы. Будет там репетировать перед выступлением в Елисейском дворце, а в январе следующего года мадемуазель Бонваль, по слухам, даст сольный концерт в присутствии президента Феликса Фора и его супруги.

– А знатная дама, у которой она поселилась, случайно, не Афродита д’Анжьен, у нее есть поместье недалеко от Домона? – спросил Виктор с деланным равнодушием.

– Альфонзина, ты слишком много болтаешь, – заметил Зефирен Плюше. – Месье, мы не обсуждаем с незнакомыми людьми своих жильцов. Все, что мы можем вам сказать, это что в настоящее время мадемуазель Бонваль находится в Сермез-ле-Бен. Мое почтение.

Виктор приподнял шляпу и снова оседлал велосипед. Миновав дом номер 18, он поехал вдоль длинного здания, на котором висела огромная вывеска:

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС

Катание на коньках на настоящем льду

Виктор вздрогнул. В голове вертелась какая-то мысль: «Катание на коньках на настоящем льду»! Его осенило: полозья! Он видел полозья коньков в заляпанной кровью сумке, которая валялась на полу в квартире Сюзанны Боске! Сердце у него бешено заколотилось. Он должен быть уверен. Виктор развернулся и поехал в обратную сторону. На тротуаре возле дома номер 24 уже никого не было, за исключением пожилой женщины с таксой.

– Мадам! Простите, еще один маленький вопрос. Вы знакомы с мадемуазель Бонваль?

– Мы живем с ней на одной лестничной клетке.

– Вы не знаете, бывает ли она на катке «Северный полюс»?

– О да, она часто проводит там время. Настоящая королева льда. Фенуйяр, будь умницей, пописай! – обратилась она к собаке, которая обнюхивала фонарный столб. – Меня это всегда удивляло, ведь ей надо беречь свой голос. А зачем вам…

Но Виктор был уже далеко.

Он ехал, энергично нажимая на педали, по направлению к улице Прованс и тщетно пытался сложить вместе детали мозаики. Пока что ясно было только одно: члены ассоциации «Подранки» один за другим отправлялись на тот свет, и, если не поторопиться с решением этой загадки, скоро их останется не больше, чем пальцев одной руки.

Глава семнадцатая

Четверг, 28 ноября

В этот поздний (или ранний) час – в зависимости от того, гуляли ли вы всю ночь или мучились бессонницей, – в город полновластной хозяйкой вошла зима. Виктор осторожно брел по тротуарам, еще сухим накануне днем, а теперь покрытым первым снегом. На пересечении улиц Нотр-Дам-де-Лоретт и Ларошфуко одинокий фонарь высвечивал лунный ореол перед канализационным люком.

Ночь – пора темных делишек и лихих людей. Но ни одна тень не потревожила Виктора, ничто не могло поколебать его блаженного состояния. Проснувшись среди ночи, Таша закричала и прижалась к нему. Они с таким пылом занимались любовью, что были сами поражены неистовству своей страсти. Запыхавшаяся, растрепанная, раскрасневшаяся Таша сказала:

– Я хочу есть.

Кладовая оказалась пуста, и Виктор принес себя в жертву. Вот почему в четыре часа утра он шел по направлению улицы де Шатоден, где находилась круглосуточная булочная Рикье. Он издалека почувствовал аппетитный запах свежей выпечки и с благодарностью подумал о тех, кто не покладая рук месил тесто, прерываясь только для того, чтобы промочить горло глотком дешевого красного вина.

Он вошел в лавку, где на прилавке аккуратными горками лежали белые булочки, багеты и продолговатые хлебцы, посыпанные сахарной пудрой.

Кроме него, покупателей не было, и к нему тут же бросились две потаскухи. Он не обращал на них внимания, дожидаясь, пока хозяйка булочной положит для него в пакет несколько румяных круассанов.

– О! У меня не будет сдачи! – воскликнула она при виде купюры, которую он ей протянул. – Нитуш, сбегай, разменяй деньги в аптеке на Монмартре!

Пухленькая девушка с круглым, в ямочках, лицом вытерла руки о передник и схватила купюру. Ожидая, пока она вернется, Виктор присел за столик в углу и огляделся. Вокруг сидели, попивая ликер, уличные проститутки, уставшие мерить шагами тротуар. Водрузив корзину со свежим хлебом на голову, юный подмастерье уже готов был тронуться в путь. Бродячая собака вертелась у дверей. Маленькая оборванка прошлась между столиками с висящим на лямке лотком, предлагая духи с резким запахом пачули и крошечные кусочки туалетного мыла. Нищий, получив от хозяйки несколько сухих горбушек, запустил лапу в глубокий вырез на груди потаскушки и получил звонкую оплеуху. Внимание Виктора привлек разговор двух старьевщиков.

– Только представь, ты приходишь в ресторан, усаживаешься, делаешь заказ. Тебе приносят тарелку, а в ней – скорпион, или ящерица, или еще какой гад!

– У меня нет денег на рестораны!

– Мишу, я же сказал: представь. В любом случае, ничего удивительного, что того типа укусила змея.

– Виржиль Сернен уже ни на что не пожалуется.

– Простите, месье, о ком вы говорите? – поинтересовался Виктор.

Старьевщики недоверчиво покосились на него, пытаясь угадать, не полицейский ли это в штатском. И все же один ответил:

– О трактирщике с улицы Понселе, которого укусила змея. Неудивительно, ведь он держал у себя всяких ядовитых гадов. Это было во вчерашней вечерней газете. – И он протянул ее Виктору.

Владелец ресторана «Миротон де Терн», хорошо известного любителям местной кухни, месье Виржиль Сернен, находился на лечении в клинике доктора Гарро. Вечером 26 ноября он вернулся в свой ресторан. Его безжизненное тело обнаружила одна из официанток, мадемуазель Маринетта Гассанди. Если верить врачам, осмотревшим тело…

Виктору пришлось вернуть газету старьевщику, так как пришла Нитуш, разменявшая деньги, и хозяйка булочной уже отсчитывала ему сдачу. Настроение у Виктора испортилось. Неужели еще один член ассоциации «Подранки» покинул мир живых?..

Эрик зажег лампу, схватил вчерашнюю газету и еще раз перечитал заметку о загадочной смерти Виржиля Сернена. Похоже, он, Эрик, разворошил настоящий муравейник! Возможно, ему самому теперь тоже грозит опасность… Кора ушла к какому-то клиенту. В комнатушке было душно, и Эрик приоткрыл окно. Послышались мерные тяжелые шаги: полицейские совершали утренний обход вверенной им территории.

Эрик снова улегся на кровать, положив под голову скомканную подушку. Уже пять часов утра, но уснуть ему, похоже, сегодня больше не удастся. Впервые в жизни он оказался в самом центре трагических событий. Это пьянило его и в то же время пугало. Кто совершил все эти убийства? Один из тех двоих, кто приходил к нему в пассаж д’Анфер? Или любой другой из членов ассоциации, кто хотел единолично владеть сокровищем? Эрик мысленно перечислил тех, кто все еще был в игре: Гюго Мальпер, Рен и Лазар Дюкудре, Ида Бонваль, Сюзанна Боске. Две последние вызывали наибольшие подозрения: Эрик узнал от детей вдовы Вуазен, что письмо, в котором их отцу назначили встречу в трактире, где бедняга и умер, было от Иды и Сюзанны.

Сокровище! В его ценности теперь не было сомнений, поскольку тот или та, кто желал завладеть им, совершал все новые тщательно продуманные убийства.

Улица Верней просыпалась. Повозки молочников катили по мостовой, громыхая жестяными канистрами. Торговцы выставляли столики с товаром на тротуар.

«Спать. Ночи, проведенные без сна, похожи на преддверие ада. Спать. Ни о чем не думать…», – уговаривал себя Эрик. Увы, все усилия были напрасны. Он понимал, что рискует не выбраться из этой переделки живым, а потому должен разоблачить убийцу, пока тот не добрался до него самого. Сейчас его цель – Ида Бонваль и Сюзанна Боске.

«Все началось в Домоне. Книготорговец, блондин, проклятые проныры!.. Все, расслабься, ни о чем не думай, спи».

Пылкие ласки любимого не успокоили Таша – она все еще была под властью ночного кошмара. Когда вернулся Виктор с круассанами, они выпили кофе, снова легли в постель и уснули. Рассвет застал их готовыми к новым любовным баталиям.

Потом Таша, закрывшись в туалетной комнате, расчесала и завязала лентой свои пышные рыжие волосы. И вдруг страшный сон снова встал у нее перед глазами: Виктор идет ей навстречу через поле, вдруг налетает песчаный вихрь и погребает его под собой. Таша бросается к мужу, разгребает песок обеими руками, но никак не может добраться до него. Она проснулась вся в поту, вцепившись в Виктора, словно утопающий в спасательный плот.

Звон посуды рассеял наваждение. За стеной, на кухне Виктор споласкивал чашки, из которых они пили кофе. Таша припудрила синяки под глазами.

Виктор прошел через лабораторию и, стараясь ступать неслышно, направился в спальню, где недавно установил второй телефонный аппарат из палисандрового дерева, прикрепив его к стене. Его надежды оправдались, трубку взял Жозеф.

– Придумайте какой-нибудь предлог и немедленно бегите за газетой. Виржиль Сернен – очередная жертва, – проговорил он вполголоса. – Как и Деода Брикбек, и Максанс Вине, и Эварист Вуазен. Я одеваюсь и еду в ресторан на улице Понселе, затем приду в лавку.

Виктор закончил разговор. Он был так раздражен несообразительностью компаньона, что не обратил внимания на легкий скрип половиц у себя за спиной.

Таша тихо прикрыла дверь. На упаковке от туалетного мыла торопливо записала четыре имени, упомянутые Виктором. Медлить больше нельзя, пора бить тревогу. Но к кому обратиться? К Айрис? Нет, не стоит ее волновать, ей хватает забот с маленькой Дафнэ. Остается только один человек. Да, но как с ним связаться, не привлекая внимания? Если трубку снимет Симеон Дельма, еще полбеды, но если это будет Жозеф, он тут же узнает голос Таша. Она решила прибегнуть к старому проверенному способу: попросить Андре Боньоля отнести Кэндзи записку.

Едва Виктор выехал на бульвар Клиши, как выяснилось, что обод колеса погнулся. Виктор выругался, наградив торговца велосипедами, который занимался и их починкой, нелестными эпитетами, и продолжил путь.

Фасад ресторана «Миротон де Терн» был обит деревянными панелями, выкрашенными в бледно-зеленый и лимонно-желтый цвет. Виктор ожидал, что тут все оцеплено полицией, но ошибся. Он потянул за ручку двери и оказался в большом помещении с длинными столами. Высокая, грузная женщина с кудрявыми волосами мыла полы. Виктор кашлянул. Она подняла голову и мрачно посмотрела на него.

– Закрыто. Я забыла задвинуть засов после ухода инспектора. Вы тоже из полиции или просто посетитель?

– Я был близко знаком с беднягой Виржилем. Известие о его кончине меня потрясло. Надо же, чтобы человек, который так любил рептилий, погиб от укуса змеи!

Женщина кивнула.

– Да, он любил этих тварей. Да только его питомцы были не ядовитые. Уж мне-то это хорошо известно, я их кормила.

– Сразу видно, что вы добрый человек, животные всегда это чувствуют, – заметил Виктор, надеясь завоевать ее расположение.

Ему это удалось: женщина окинула его изучающим взглядом, отставила швабру и, вытерев руки о передник, протянула ему руку.

– Меня зовут Маринетта Гассанди. Я работаю тут уже семь лет, хозяин мне доверял. Не представляю, что будет со всеми нами теперь, когда его больше нет… Боже, я никак не могу привыкнуть к этой мысли! Ведь здесь, кроме меня, служили еще две официантки, два повара и кассирша. А что делать с питомцами хозяина, теми, что выжили? Две ящерицы и саламандра подохли.

– Может, его друзья возьмут их к себе?

– Ха! Какие друзья? Те, что писали ему дурацкие письма?!

– Эти письма у вас?

Женщина насторожилась и снова внимательно посмотрела на Виктора. Он понял, что придется прибегнуть к испытанному средству.

– Мое имя – Жозеф Пиньо, я служу в книжной лавке. Поверьте, я умею хранить тайны – это знают и мои хозяева, и наши клиенты.

Маринетта пригладила руками свою пышную шевелюру.

– Я нашла три письма: одно – под стулом и два – в карманах месье Виржиля. Это ведь я его обнаружила – это было ужасное зрелище! Так вот, я их припрятала, потому что подумала, что они от его любовниц. У хозяина их было две, Мелани и Ивонна, и они вечно из-за него ссорились. Затем я известила полицию. Но, хотя инспектор Лекашу… Лекашьен… не помню точно его имя, раз десять задавал мне одни и те же вопросы – по-моему, он слишком высокого о себе мнения! – я не сказала ему о письмах ни слова.

Виктор порылся в своем портфеле и извлек оттуда розовый конверт, подарок Рафаэль де Гувелин, мысленно похвалив себя за то, что не выбросил его.

– Вот билет в ложу бенуара театра де ля Репюблик на спектакль «Приключения Томаса Плюмпата», пьесу Гастона Маро в пяти актах и двенадцати сценах. Я предлагаю вам его в обмен на эти письма!

Маринетта Гассанди завороженно смотрела на конверт. Ей очень хотелось пойти в театр, но она сомневалась, что может ради этого раскрыть чужую тайну. И все же обмен состоялся: розовый конверт за два листка бумаги.

– Только никому не говорите про письма, – прошептала Маринетта. – Их вообще надо было сжечь. Я рада, что избавилась от них, теперь полицейским до них ни за что не добраться! Уйдут отсюда не солоно хлебавши! А вам я доверяю, месье. – И она кокетливо улыбнулась Виктору. – А где находится ваша книжная лавка?

– На улице Барбе-де-Жуи, 22.

Виктор распрощался с Маринеттой Гассанди, оседлал свой многострадальный велосипед и покатил к авеню де Терн.

Увидев Андре Боньоля, как всегда чопорного и подтянутого, Эфросинья воздала хвалу небу. Хорошо, что он явился в тот момент, когда Зульму Тайру отправили в магазин забрать заказанные Айрис обновки.

– Мы принесли письмо для месье Кэндзи Мори, – важно объявил бывший метрдотель.

– Спускайтесь в магазин, месье Мори там, а потом приходите на кухню, я переписала для вас несколько рецептов, думаю, они вам пригодятся.

– Благодарю вас, я непременно вернусь.

Уходя, Андре Боньоль не удержался от того, чтобы поискать взглядом даму своего сердца.

– А нашей дорогой Зульмы здесь нет! – с притворным сожалением заметила Эфросинья, перехватив его взгляд.

– Мы выразим ей наше почтение в следующий раз, – важно заявил Андре Боньоль и удалился.

Мадам Пиньо подумала о том, что вполне могла бы составить конкуренцию этой бестолковой Зульме. Единственное, что ее смущало, это королевское «мы» Андре Боньоля. А что если поцеловать его в щеку? Нет, она никогда не позволит себе такую вольность. Покойный месье Пиньо был совсем другим. Ему хватило глотка чего-то горячительного в кафе на набережной Вольтера, чтобы объясниться в любви юной Эфросинье Курлак. Так стоит ли ей вообще прикладывать какие-то усилия, чтобы завоевать сердце чопорного Андре Боньоля? Может ли быть такое, чтобы за его внешней невозмутимостью скрывался мужчина, способный воскликнуть в решающий момент: «Эфросинья, я люблю вас! Согласны ли вы выйти за меня замуж?»… Потому что, если это прозвучит как: «Мы вас любим! Согласны ли вы выйти за нас замуж?», придется признать, что она против многомужества.

Когда Андре Боньоль вошел в лавку, Кэндзи радовался удачному завершению сделки: ему только что удалось продать одному состоятельному коллекционеру пять томов «Декамерона» Боккаччо, изданных в 1757 году. Он передал клиента в руки Жозефа, который сидел за кассой, и велел Симеону упаковать книги. Взяв из рук Андре Боньоля записку Таша, Кэндзи внимательно прочитал ее. При этом на его лице не дрогнул ни единый мускул.

– Пришла моя очередь отлучиться, – сказал он своим помощникам. – Это личное дело, я постараюсь вернуться через час. Спасибо вам, Андре.

Кэндзи поднялся к себе, чтобы переодеться, а Андре Боньоль направился к Эфросинье на кухню.

– Вот, как и обещала, я переписала для вас несколько особых рецептов, например, курица с устрицами и морской скат с грибами: надо сварить шампиньоны в приправленной уксусом воде, нарезать чеснок и лук, посолить, обжарить в масле, и только потом добавить их к скату.

– Мы… мы не любим этих… хрящевых рыб, которых надо засовывать в кипяток, – пробормотал Андре Боньоль.

– Я разделяю ваше мнение. Как говорит отец моей невестки: «Когда рыбка поймана, негоже снова совать ее в воду». Но если бы у вас была сноха, которая не ест мяса, вам бы тоже пришлось готовить морепродукты! Да что я такое говорю, ведь чтобы иметь сноху, нужен сын, а чтобы иметь сына, нужна жена, – проворковала Эфросинья, придвигаясь к своей жертве почти вплотную.

Андре Боньоль схватил рецепты и попятился, как краб, к выходу.

– Мы бесконечно благодарны вам за этот бесценный дар, – произнес он.

– Но я еще не все вам рассказала! Есть еще пикша в соусе из сливочного масла, морские петушки[115] со шпинатом, рисовый суп с миндальным молоком… Эй, куда же вы!

Увы, Андре Боньоля уже и след простыл.

«Вот так всегда! – расстроилась Эфросинья. – Вы из кожи вон лезете, чтобы соблазнить мужчину, а он бежит от вас как от чумной!»

Заинтригованный запиской Таша, Кэндзи дошел по улице Жакоб до дома номер 47 и остановился у главного входа в больницу «Шарите». Почему Таша захотела безотлагательно переговорить с ним? Ее возмущает безнравственное поведение матери? Или, может, она задумала бросить Виктора?

Он сразу заметил знакомую шляпку с маргаритками на копне ослепительно рыжих волос. Молодая женщина была одета в короткую серую шерстяную накидку и бархатную юбку цвета слоновой кости. При всей скромности своего наряда, Таша выглядела среди больных, гуляющих в саду, королевой среди придворных. Поцеловав ей руку, Кэндзи шепнул на ухо:

– Подумать только, а ведь когда Виктор ухаживал за вами, я был против!

– А я всегда жалела, что вы не мой отец, несмотря на то, что наши взгляды во многом расходятся. Впрочем, мое желание в некотором роде исполнилось.

Таша лукаво улыбнулась.

– Что вы имеете в виду? – смутился Кэндзи.

– Ну как же, ведь выйдя замуж за вашего приемного сына, я стала почти что вашей дочерью. Вот почему ваш портрет висит на почетном месте у меня в мастерской.

Кэндзи вздохнул с облегчением – ему на мгновение показалось, что Таша имеет в виду его роман с ее матерью Джиной – и поздоровался с сидящим неподалеку молодым человеком. Тот читал книгу «От Мазаса до Иерусалима» Зо д’Акса, и Кэндзи узнал в нем своего покупателя.

– А я, в свою очередь, никогда не устану любоваться вашим пейзажем, изображающим парижские крыши на рассвете, который висит напротив моей кровати, – ответил он.

– Спасибо, но я позвала вас не для того, чтобы обмениваться комплиментами. Дело серьезное: Виктор снова ввязался в расследование, и я очень за него беспокоюсь. Сегодня утром он звонил Жозефу и сказал, что убит некий Виржиль Сернен. И назвал еще троих убитых, я записала их имена.

Таша сунула свекру в руки упаковку от мыла.

– Деода Брикбек, Максанс Вине, Эварист Вуазен, – прочитал Кэндзи.

Он тотчас вспомнил про газету «Фигаро» с пометками, забытую Виктором в бывшей фотолаборатории. Два имени были подчеркнуты карандашом: Деода Брикбек, служащий обсерватории, и Максанс Вине, рабочий-литейщик. Эти двое погибли от удушья в фиакрах. Был еще блокнот Жозефа, в котором упоминались Эдокси Аллар, Сюзанна Боске и двое мужчин: Амори де Шамплье-Марей и Донатьен Вандель. Кэндзи поделился этой информацией с невесткой.

– Нет никаких сомнений: они снова взялись за старое! – удрученно воскликнула Таша и тихо добавила: – Возможно, Виктору необходима время от времени подобная встряска, обыденность наводит на него скуку…

– Но ведь ему есть чем заняться: книжная лавка, фотография… – возразил Кэндзи. – И вы, у него есть вы.

Таша покраснела, тронутая его словами.

– Увы, сталкиваясь с какой-то тайной, он не в силах устоять. Скажите, что мы с вами можем предпринять?

Кэндзи пригладил рукой прядь седеющих волос. Он чувствовал, что стареет, хотя никогда в этом не признался бы. Ему все труднее противостоять энергии сына и зятя. Невозмутимость изменила ему, и он воскликнул:

– Трагедия на площади Бастилии ничему его не научила! Если бы не никелевый хронометр, револьверная пуля пронзила бы его грудь![116] – Вот видите! Виктор снова готов ходить по лезвию бритвы, не беспокоясь о том, что при этом чувствуем мы с вами! И Жозефа за собой тянет. Этому необходимо положить конец, но я не знаю как…

– Для начала договоримся о том, что будем делиться любой имеющей отношение к делу информацией. Но если Виктору и Жозефу приспичит куда-то уйти, я не смогу их остановить!

– Как нельзя остановить ветер, – согласилась Таша.

Они скрепили свой союз рукопожатием, которое немного смутило их обоих.

Предчувствия не обманули Кэндзи. В тот же день оба его компаньона исчезли из магазина: Жозеф сослался на какую-то экспертизу, Виктор – на встречу с фотографом Альбертом Лонде[117].

Они сели в фиакр, который привез их на улицу Кампань-Премьер, где они зашли на ферму, торгующую яйцами, маслом и сыром, и выпили по стакану теплого молока, глядя на кур, копавшихся в овечьем помете.

– У нас есть три письма, – сказал Виктор. – Под первым стоит подпись «Твои друзья из ассоциации “Подранки”», и в нем Виржилю Сернену обещают большой сюрприз, под которым, вероятно, подразумевалась ядовитая змея. Почерк, которым написаны два других письма, совпадает. Одно – в точности такое же, какое получил Максанс Вине, – это приглашение к мэтру Грандену в пассаж д’Анфер по поводу завещания Донатьена Ванделя. Другое, подписанное Эваристом Вуазеном, предостерегает об опасности со стороны кого-то из членов ассоциации, который, по всей вероятности, сводит с остальными счеты.

– Вы провернули эту операцию блестяще, дорогой компаньон! – воскликнул Жозеф. – Меня радует, что благодаря Маринетте инспектор Лекашер остался с носом. Но кто строит все эти козни, по-прежнему непонятно. Зачем понадобилось подделывать почерк нотариуса?

Виктор нахмурился:

– Начнем с того, что выясним, существует ли нотариус вообще.

Пассаж д’Анфер, несмотря на зловещее название, выглядел тихим и мирным. На антресольном этаже дома номер 20 была только одна закрытая дверь. Компаньоны долго стучали, но никто им так и не открыл. Наблюдательный Виктор заметил на деревянной стене сбоку от двери следы от гвоздей, свидетельство того, что там была прикреплена табличка. На третьем этаже здания действительно располагалась нотариальная контора, однако на медной дощечке возле двери значилось другое имя: «Мэтр Турнефор». Клерк с напомаженными волосами сообщил им, что никакой Гранден в их конторе, где он сам имеет честь служить вот уже пять лет, не числится.

– Встречали ли вы когда-нибудь своего соседа с антресольного этажа?

– Их двое, и, судя по сходству, они – родные братья.

– Их фамилия Гранден?

– Как зовут этих молодых людей, мне неизвестно.

– Значит, они молоды?

– Я бы сказал, им где-то между двадцатью и сорока годами.

– Весьма точное определение, – буркнул Жозеф.

– Это приличные, любезные люди. Я живу на первом этаже, и шаги над головой меня немало раздражают, но эти соседи никогда не доставляют беспокойства. А вот их предшественник, преподаватель колледжа, имел отвратительную привычку ходить взад-вперед по комнате, декламируя басни Лафонтена. Я был вынужден месяцами слушать их, испытывая «страх перед вторым башмаком»…

– Каким башмаком? – удивился Жозеф.

Клерк с сочувствием посмотрел на него.

– Это выражение означает, что вы напряженно ожидаете, что вот-вот раздастся грохот, как если бы на пол внезапно свалился тяжелый башмак и сейчас упадет второй. А с такими соседями, как братья Гранден, раз уж вы утверждаете, что их так зовут, я сплю спокойно.

– Не могли бы вы описать их внешность? – попросил Виктор.

– Один блондин, второй рыжий. Рыжий выходит из дома рано утром, мне случалось сталкиваться с ним и обмениваться приветствиями. Блондин возвращается поздно вечером, и мы с ним тоже вежливо здороваемся. Чем они занимаются, мне неизвестно. Это все. Прощайте, господа.

Виктор и Жозефом стояли на лестничной площадке озадаченные.

– Полный провал, – разочарованно произнес, наконец, Жозеф.

Глава восемнадцатая

Пятница, 29 ноября

В пятницу утром солнце, видимо, решило вовсе не вставать над Парижем. Но если улица Сен-Пер выглядела мрачно, то ярко освещенные витрины книжной лавки «Эльзевир» не только согревали своим видом сердца прохожих, но и дарили тепло тем, кто заходил внутрь.

Юбка-брюки фрейлейн Беккер открывала полные икры в туго зашнурованных ботинках, а ее уже начинавшие седеть волосы, заплетенные в косу и закрученные в пучок под шляпкой с перьями, придавали ей вид состарившейся девочки. Она ворвалась в магазин, держа в руке длинный предмет цилиндрической формы, так стремительно, что чуть не сбила с ног писателя Реми де Гурмона, мужчину со следами оспы на лице и c пенсне на крупном носу.

– Гутен таг, месье Мори, приветствую вас, господа! – провозгласила фрейлейн Беккер, обращаясь к Виктору, Жозефу, Симеону и трем посетителям. – Посмотрите на эту афишу, не правда ли, она прекрасна? Я сорвала ее со стены дома, расположенного по соседству от моего, на улице Нотр-Дам-де-Лоретт…

Она развернула рекламу, изображавшую пару фигуристов в «Ледовом дворце» на Елисейских Полях. Кэндзи порылся в своем столе и извлек оттуда какой-то листок.

– Возьмите для вашей коллекции. Мне прислали это на прошлой неделе из Лондона, это вырезка из «The Illustrated Sporting and Dramatic News», сомневаюсь, что у вас есть такой экземпляр.

Фрейлейн Беккер с благоговением рассматривала рисунок, изображающий Папу Римского в митре. Он сидел на престоле, украшенном страусиными перьями, и держал в правой руке чашку, на которой было написано «Боврил». Напротив него на подставке из резного дерева стояла огромная шахматная ладья, освещенная тремя свечами, на которой тоже было выгравировано «Боврил».

– Очень оригинально! Хотя я предпочитаю рекламные листовки, восхваляющие достоинства велосипедов, – заключила фрейлейн Беккер.

– А что такое «боврил»? – поинтересовался один из покупателей, одетый весь в черное.

– Экстракт из говядины для приготовления бульона, – ответил Кэндзи.

– Но это же безнравственно! – возмутился покупатель. – Англичане – настоящие безбожники! Я считаю это диффамацией по отношению к католикам и вынужден буду сообщить об этом моим коллегам из газеты «Ла Кру»[118]. Использовать папу, чтобы рекламировать бульон! Причем говяжий! Позор!

Хлопнув дверью, он выбежал из магазина, а Кэндзи многозначительно повертел пальцем у виска. Виктор, который при упоминании о «Ледовом дворце» крепко задумался, сделал знак Жозефу следовать за ним в комнатку за магазином.

– Итак, у нас есть полозья коньков и запачканная кровью сумка, которые я заметил у Сюзанны Боске, а Ида Бонваль, между тем, бесследно исчезла.

– Исчезла? Но вы же говорили, что она за городом, репетирует в гостях у какой-то знатной дамы, и что 26 ноября присылала за своей почтой!

– Разве у нас есть доказательства того, что именно она прислала посыльного? Это мог сделать и убийца. Например, Сюзанна Боске.

– Но какой у нее мотив? Она как-то связана со лже-нотариусами братьями Гранден? И где бы она спрятала тело? Тоже под пианино, что ли? – Жозеф подумал минуту и вдруг выпалил: – А вдруг Ида Бонваль хочет, чтобы ее считали погибшей, чтобы удобнее было… убивать самой!

– Такое тоже не исключено. Вернемся к исходному пункту: из десяти человек, бывших в добром здравии в августе, в живых осталось пятеро – если считать, что Ида уцелела. Двое, выдающие себя за нотариусов, играют в этой истории ключевую роль. Необходимо как можно скорее связаться с оставшимися в живых членами ассоциации и предупредить их о грозящей им опасности!

– Но нас с вами тоже только двое, не разорваться же нам! В магазин игрушек я больше не пойду: хозяин несет околесицу, а его жена ведет себя так, словно вот-вот меня укусит! К тому же Айрис считает безобразными этих зверушек, которых я купил там для Дафнэ!

Жозеф выудил из кармана деревянные фигурки медведя, жирафа и слона. Виктор взял их в руки и улыбнулся:

– Я покупаю их у вас. Подарю мадам Баллю на Рождество, – сказал он, протягивая Жозефу купюру.

– Да вы что, с ума сошли?! Эти уродцы столько не стоят! – смутился тот.

Но Виктор уже думал о другом.

– Кэндзи не появится тут до понедельника, а значит, одному из нас придется приглядывать за магазином. Выбирайте: Гюго Мальпер или работа.

– Ладно уж, поеду в Домон… – нехотя пробормотал Жозеф и мрачно вздохнул: – Еще одно богом забытое место!

– Вы же всегда мечтали о дальних странствиях! – усмехнулся Виктор, похлопывая его по плечу.

Кэндзи наблюдал, как Симеон Дельма демонстрирует двум постоянным клиентам редкие издания. Увиденное его удовлетворило. Он дождался, пока нагруженная корзинами с овощами Эфросинья, тяжело ступая, поднялась по лестнице, подошел к сюртуку, который Виктор повесил на спинку стула, и сунул руку в карман. Украдкой взглянув на свою добычу – три мятых конверта, Кэндзи поспешно сунул их под свои лежащие на прилавке перчатки и стал небрежно перелистывать купленную Жозефом «Пасс-парту». Заметив, что Симеон Дельма направляется в его сторону, Кэндзи взял газету и вернулся за свой стол. Почему Виктора заинтересовала смерть Виржиля Сернена? Есть ли связь между этим любителем рептилий и еще тремя персонажами, чьи имена записала Таша?..

Один из клиентов, месье Шаламель, обратился к Кэндзи за помощью, и тот, скомкав газету, засунул ее между бюстом Мольера и напольными часами аккурат в тот момент, когда хмурый Жозеф снова появился в лавке. Он явно искал свою газету.

– Месье Мори, вы не брали мою «Пасс-парту»?

– Конечно, нет. Я предпочитаю «Ле Тамп» или «Фигаро».

– Не понимаю, куда она могла подеваться?

– Ваша матушка только что была здесь, а вы знаете, зачем ей нужны газеты.

Перед глазами Жозефа сразу возник крюк в домике в дальней части двора, на который Эфросинья прикрепляла куски бумаги.

– Это катастрофа! Я как раз собирался изучить…

– Биржевые котировки, я полагаю? – насмешливо вставил Кэндзи.

– Не теряйте время, вы купите газету на вокзале, – прошептал Виктор на ухо Жозефу, подталкивая его к выходу.

– Зимой сыскная горячка обостряется, – пробормотал Кэндзи, и месье Шаламель от неожиданности уронил книгу Бероальда де Вервиля[119].

Чем ближе подходил Жозеф к замку Буа-Жоли, тем громче слышался лай собак. Он заметил человека с рукой на перевязи, вероятно, садовника, в окружении огромной своры псов, один страшней другого. Закрученные кверху усы, всклокоченная борода и огромные сапоги придавали мужчине сходство с колдуном из народных сказок. Напуганный Жозеф уже был готов дождаться, пока этот странный персонаж со своими псами куда-нибудь уйдет, но потом нашел в себе силы крикнуть:

– Милейший, я хотел бы переговорить с Гюго Мальпером!

Бородач распрямился и шикнул на собак.

– Это я, месье.

Жозеф шел к нему медленно, готовый удрать в любую минуту. Однако животные вели себя смирно, за исключением упитанной самки с туго перевязанной бинтами задней лапой.

– Спокойно, Пишетта. Она недавно чуть было не погибла от укуса хорька, с тех пор стала беспокойной, – объяснил гостю Гюго Мальпер.

– А вы? – спросил Жозеф, держась поодаль.

– Что вы имеете в виду?

– Что у вас с рукой, тоже хорек укусил?

Гюго Мальпер насторожился:

– Кто вы такой, месье? Что вам тут надо?

– Меня зовут Жозеф Пиньо, я журналист из «Пасс-парту». Я приехал сюда специально, чтобы предупредить вас об опасности… Возможно, вас хотят убить.

– Спасибо за предупреждение, – мрачно усмехнулся Мальпер. – Да только оно немного запоздало, меня на днях пытались зарезать.

Жозеф остолбенел.

– Вы видели нападавшего?

– Я успел заметить только тень. Скажите, месье журналист, а откуда вам известно, что меня хотят убить?

– Вы состоите в ассоциации «Подранки»?

– Да.

– Вы в курсе, что за последнее время убиты несколько ее членов?

Гюго Мальпер в таком изумлении уставился на Жозефа, что тот подумал: либо этот человек искусный притворщик, либо он действительно ничего не знал.

Мальпер загнал своих псов в вольеры и вернулся к гостю. Жозеф решил играть ва-банк:

– Мне кажется, вы меня не поняли, месье Мальпер. Максанс Вине и Деода Брикбек убиты, не так ли?

– Вздор! Я в курсе, как они погибли, это был несчастный случай.

– С обоими?

– Всего лишь досадное совпадение. Вы, журналисты, вечно делаете из мухи слона… Но кого еще вы имели в виду?

– Виржиль Сернен скончался от укуса ядовитой змеи, Эварист Вуазен отравился вином.

Гюго Мальпер смотрел на Жозефа в растерянности.

– Видимо, мне следовало серьезнее отнестись к предостережению Эвариста… Но кто принимает во внимание слова пьянчужки?.. – прошептал он потрясенно.

– А он вас о чем-то предупреждал? – оживился Жозеф.

– Я получил от него письмо. Он сообщил, что его вызывает нотариус по поводу какого-то завещания. И что-то о том, что один из нас сводит счеты…

– Это письмо мог написать кто угодно. Вы его сохранили?

– Выбросил.

– А ваша рука, как это произошло?

– Я повез Пишетту к доктору Бутейю в Медон. Он отличный ветеринар. Пока он занимался собакой, я пошел перекусить. Собирался дождь, и я решил дождаться фуникулера. Я был один на станции, когда почувствовал острую боль в плече и инстинктивно подался вперед. Я понял, что получил удар ножом, только когда увидел кровь у себя на куртке. Должно быть, тот, кто напал на меня, подкрался и, сделав свое черное дело, удрал. Я думал, это грабитель.

– Вам повезло.

– Да, не уклонись я, лезвие вошло бы прямо между лопаток. Я вернулся к доктору Бутейю, и он оказал мне первую помощь.

– Вы заявили в полицию?

– На кого?

– У вас есть враги?

– Вероятно, как у всех. Да взять хотя бы старого хрыча, полковника в отставке, моего соседа. Он ненавидит моих собак, но чтобы решиться убить меня…

Гюго Мальпер прошел к скамейке и тяжело опустился на нее. Пишетта улеглась у его ног. Жозеф был разочарован – он-то надеялся, что его пригласят в дом выпить чашечку горячего шоколада. Запахнув полы пальто, он пригляделся к лицу хозяина поместья. Тот явно пребывал в замешательстве.

– Боже мой, значит, осталось пятеро – это если считать вместе со мной, – и один из нас, возможно…

– Мсье Мальпер, вы получали приглашение явиться в пассаж д’Анфер?

– Нет.

– Вам знаком мэтр Гранден?

– Нет. Вы что, меня подозреваете? Что ж, дело ваше. – Мальпер глубоко вздохнул и понизил голос: – Что вы хотите узнать?

Жозеф почувствовал, что его пульс участился.

– Как возникла ваша ассоциация? – спросил он.

Гюго Мальпер смотрел ему прямо в глаза, на шее у него пульсировала вена.

– Вам нужна сенсация, мсье журналист? Тогда вы будете разочарованы, эта история скучна и банальна, она никого не заинтересует. Извольте: когда-то я преподавал философию, рассказывал студентам о трудах Аристотеля, Спинозы, Гегеля… Сам я больше всего любил Софокла, потому что его учение касается каждого из нас. Когда я повстречал Эмиля Легри, он был владельцем книжной лавки на улице Сен-Пер, должно быть, это был 1869 год. Я был молод, он произвел на меня сильное впечатление: это был неординарный человек. Эмиль вел почти монашеский образ жизни. Я никогда не забуду его лицо в ореоле седых волос, неизменный красный жилет… Мы прониклись друг к другу симпатией. Эмиль был горячим приверженцем учения утопистов. Он рассказал мне о Шарле Фурье и изложил его теорию об обществе, в котором будет царить полная гармония: упразднение института семьи в пользу всеобщего братства, победа над бедностью, жалованье, выплачиваемое гражданам не по их заслугам, но в зависимости от желания каждого. Мне захотелось разобраться в этом, и я стал его учеником. Это был благороднейший человек. Когда умер мой отец, я унаследовал его поместье и состояние и решил оставить преподавание и полностью посвятить себя фурьеризму вместе с Эмилем. В конце 1876 года мы основали ассоциацию «Подранки». Первое общее собрание проходило в книжном магазине «Эльзевир». Присутствовало шесть человек. Я помню, что Эмиль записал на форзаце реестровой книги имена и адреса всех членов ассоциации, включая тех, кто отсутствовал. Мне кажется, вы замерзли.

– Нет-нет…

– Может, выпьем чего-нибудь горячительного? А потом мой конюх отвезет вас на станцию.

Жозеф настолько окоченел, что был не в состоянии вымолвить ни звука. Гюго Мальпер с иронией посмотрел на него.

– Не бойтесь, молодой человек, у меня нет намерений брать вас в заложники.

Жозеф неохотно поднялся.

Они рано поужинали и предались любовным утехам.

В девять вечера Джина проснулась и посмотрела на лежащего рядом Кэндзи. Она была благодарна своей самой одаренной ученице, Маргарите Равийон, пригласившей ее на свадьбу, которая должна была состояться в воскресенье в церкви Сен-Рош. Из-за этого свидание с Кэндзи пришлось перенести на день раньше. Джина взяла свой пеньюар и собрала разбросанную на ковре одежду. Она собиралась повесить пиджак Кэндзи на спинку вольтеровского кресла, когда из кармана выпал какой-то предмет. Джина хотела положить его на место, но ее внимание привлекла обложка с надписью: «Невинные забавы инфанты».

Джина почувствовала, что заливается краской, разглядывая фотографии обнаженной молодой женщины: это была прелестная княгиня Максимова, чье лицо часто появлялось на театральных афишах. У Джины закружилась голова. Она взяла себя в руки и положила альбом на место, в карман пиджака. Потом бросила взгляд на Кэндзи, который безмятежно спал, свесив руку с кровати.

Джина вышла и стала мерить шагами гостиную, пораженная только что сделанным открытием. Как могла она быть столь наивной? Ей казалось, что Кэндзи не такой, как другие мужчины!

«Идиотка! Какая же ты идиотка, – повторяла она про себя. – Разве может хоть один мужчина устоять перед хорошенькой внешностью. Права пословица: “Сердце человека и дно океана – вот две самые глубокие бездны”. Надо быть реалисткой, не наступать второй раз на те же грабли, нельзя зависеть от мужских капризов. Я очень люблю его, но не стану строить далеко идущие планы: свиданий пару раз в неделю вполне достаточно. – Джина остановилась перед зеркалом: едва заметные морщинки в уголках глаз, серебристые нити в волосах, да и талия уже не такая тонкая, как раньше… – Время берет свое. А ты ведешь себя, как наивная девочка!»

Опустились сумерки. Джина бросила полено в очаг. Сухое дерево затрещало, взметнулся сноп искр.

Запахнувшись в широкое синее кимоно, в комнату вошел Кэндзи и уселся в кресло, положив ногу на ногу. Он смотрел на Джину, склонив голову на бок.

– Который час? – спросил он.

– Начало десятого.

– Перестань метаться, как тигр в клетке. Что с тобой?

– Ничего.

Кэндзи нахмурился. Джина улыбнулась ему.

– Хорошо, я скажу тебе…

Она взяла его за руки и притянула к себе:

– Выслушай меня, не перебивая. Я уезжаю в Краков. Рахиль, моя младшая дочь, скоро должна родить, я нужна ей.

– Когда ты вернешься?

– В следующем году.

– Что?!

– Сейчас уже конец ноября, дурачок. Я приеду в начале весны.

– Что я буду делать без тебя?

– Ах ты, старый хитрец! Думаю, ты найдешь, чем заняться, и потом, у тебя же магазин…

– Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо и нежно прижал к себе.

У Джины перехватило дыхание. Он просунул руку под пеньюар. Она развязала пояс кимоно.

Потом они долго лежали, обнявшись.

– Пойдем, перекусим, – сказал он.

– Позволь мне, милая, это слишком тяжело для тебя.

– Брось, Лазар, каждый занимается своим делом, как всегда! Ты же не на белоручке какой женился!

И, закусив губу, Рен Дюкудре потащила к примыкающей к магазину кладовой небольшую двухколесную тележку, на которую ее муж сложил ящики с товаром.

– У нее постоянно болит поясница из-за того, что она таскает всякие тяжести, но она не желает это признавать, – объяснил месье Дюкудре вознице фургона, который заканчивал разгрузку.

– Радуйтесь, что у вас такая крепкая жена, моя-то – кожа да кости! Подпишите здесь, – сказал тот, ткнув пальцем в накладную, а потом взобрался на козлы и стегнул кнутом двух замученных кляч, которые, тяжело ступая, поплелись к площади Бастилии. Он злился, что попадет домой в Банеле не раньше десяти вечера, но ему оставалось только браниться. – Боже правый, еле плетутся, как будто мы свинец возим!

Этот славный человек был не так уж далек от истины. Действительно, в бо́льшей части коробок, что он выгрузил на тротуар, были оловянные солдатики. Лазар заказал их в таком количестве, потому что в период рождественских праздников солдатиков хорошо разбирали. Красивые куклы тоже пользовались спросом у покупателей, как и блеющие барашки, говорящие кролики и прочая ерунда.

Лазар Дюкудре появился на свет в 1843 году в семье школьного учителя. Закончив школу, он отказался продолжать учебу и устроился служащим в секретариате столичной мэрии. На балу, недалеко от Марна, он познакомился с Рен Дроссе, чьи родители были людьми состоятельными, они держали гостиницу. По их мнению, дочь засиделась в девках, поэтому свадьбу сыграли быстро. Лазар собирался завербоваться в зуавы[120], но Рен настояла на том, чтобы они открыли в центре столицы магазин игрушек. Супруги сняли квартиру на улице Крозатье, и вскоре у них родился сын. Лазар был счастлив. Но в 1868 году случилась трагедия. 12 сентября, эта дата огненными буквами впечаталась в сердце Лазара, его сын Арно выбежал на мостовую за укатившимся обручем и погиб под колесами экипажа.

На кладбище Пер-Лашез супруги Дюкудре познакомились с пожилым эксцентричным человеком, Эмилем Легри, который принес букет роз на могилу известного сочинителя песен Беранже. Он посочувствовал Рен и Лазару и вскоре сделал им интересное предложение. Эмиль был знаком с владельцем лавки на бульваре Бомарше, с прилегающим складом и квартирой на антресольном этаже, который собирался продать все это и уехать в провинцию. Эмиль Легри одолжил супругам Дюкудре сумму, необходимую для обустройства будущей «Лошадки-качалки». Годы шли, магазин процветал, но Лазар замкнулся в себе, сердце его очерствело. Работа не грела ему душу, а чужие малыши, наполнявшие магазин своим смехом, делали его горе только острее. Однако свои страдания Лазар прятал за напускным добродушием, и о его загадках среди покупателей ходили легенды.

– Он невидим, но сгибает нас к земле, – сказал он жене, которая вернулась с пустой тележкой, чтобы забрать очередную партию товара.

– Ты уже загадывал мне эту загадку! Стареешь, что ли? Настольные игры и заводные игрушки привезли?

– Нет, их доставят завтра вместе с бильбоке[121], арбалетами, качелями и игрушечной мебелью.

Они закончили перевозить ящики на склад, все стены которого занимали стеллажи. Лазар прислонил к ним лестницу и, взвалив ящик с товаром на плечо, полез наверх, чтобы положить его на полку.

Упершись руками в бока, Рен насмешливо наблюдала за мужем.

– Может, мой позвоночник и не в порядке, зато руки у меня растут, откуда надо, чего не скажешь о тебе. Нам надо поменяться местами.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал Лазар, поднимая ящик с этикеткой «Гусары».

Несмотря на полноту, Рен была проворнее мужа. Когда он спустился за очередным ящиком, она, опередив его, ловко взобралась по ступенькам, прижимая к груди коробку с куклами. Освободившись от своей ноши, она почувствовала, как скрипнули ее шейные позвонки.

«В один прекрасный день мы загнемся, либо он, либо я. Давно пора нанять подручного!» – думала мадам Дюкудре, спускаясь вниз.

– Прошу тебя, милая, передохни хотя бы пять минут, – сказал Лазар.

Поскольку каждый новый подъем давался ему все труднее, он взял сразу три коробки.

– Кукол и плюшевых игрушек оставь мне, ты совсем запыхался, – приказала Рен.

– Если ты настаиваешь, я подчинюсь, но лестницу надо передвинуть влево, на этих полках уже нет места.

Лазар удостоверился, что лестница стоит крепко, и предупредил жену, что пойдет за лампой, так как на улице темнело и света из окон уже не хватало, чтобы осветить просторное помещение.

Рен схватила большую коробку с погремушками и арлекинами. Она поднялась на верхнюю перекладину лестницы и попыталась впихнуть ее между коробками с кеглями, но не смогла дотянуться. Лестница покачнулась, Рен едва успела ухватиться за полку. Хорошо, что Лазар этого не видел, иначе на нее бы обрушился целый поток нравоучений. Подняв голову, Рен увидела свободную полку, положила туда коробку и уже собиралась спуститься, как весь товар со стеллажа посыпался ей на голову. Она не успела ни уклониться, ни даже закричать. И вдруг, как при землетрясении, рухнул и сам стеллаж, погребая несчастную женщину под обломками железа, фарфора и дерева.

– Рен!!

Лазар попытался разгрести завал. Наконец, он увидел ее лицо с округлившимися от ужаса глазами и глубокими порезами на щеках.

– Дорогая, я сейчас тебя вытащу, только скажи хоть что-нибудь, – умолял он.

Но через мгновение взгляд Рен Дюкудре остановился. В уголках ее губ образовался и медленно лопнул кровавый пузырь. Лазар поднялся на ноги. Холодный пот струился у него по спине, пелена застилала глаза. Силы оставили его, и он осел на пол рядом с помятым заводным медведем, который упорно бил в медные тарелки.

Глава девятнадцатая

Суббота, 30 ноября

Сквозь щели в ставнях серый свет рождающегося утра проникал в комнату, и постепенно вырисовывались очертания мебели. Дафнэ возилась в своей кроватке и время от времени пронзительно кричала, напоминая родителям о том, что проголодалась. А потом замолкала, словно прислушиваясь к храпу Жозефа, и двигала ножками и ручками в такт этой «музыке».

Айрис подошла к кроватке, взяла малышку на руки и перенесла в свою постель, положив между собой и мужем. Дафнэ тут же успокоилась и уснула. Айрис с нежностью прижала дочку к груди. Это был один из тех сладостных моментов материнства, когда все твои мысли и чувства сосредоточены на крошечном, бесконечно родном существе. Накануне Айрис закончила сказку. Полюбив хромого скарабея Леми Жука, превращавшегося в прекрасного принца, как только он раскрывал крылья, божья коровка без пятнышек улетела с ним вместе. Они решили посетить разноцветную страну, где хотели избавиться от воспоминаний. Айрис уже представила себе акварели Таша, которые украсят будущую книжку, и заранее радовалась, предвкушая, как будет читать ее дочери.

Дафнэ проснулась и снова пронзительно закричала. Айрис очнулась от грез, бесшумно поднялась и, взяв на руки, стала укачивать малышку, вполголоса проговаривая детскую считалочку. Но Дафнэ продолжала недовольно кричать. Пришлось отправиться с ней на кухню.

Выйдя из ватерклозета, который по примеру Кэндзи установил у себя дома, Виктор уже не смог заснуть. Он тихо, на цыпочках, выбрался из спальни, не побеспокоив жену и не задев Кошку, которая свернулась калачиком на стеганом одеяле. Держа одежду в руках, он пошел одеваться у печки в мастерской. Согревшись черным кофе со свежим хлебом, Виктор стал мерить шагами комнату – тревожные мысли не давали ему покоя.

Расследование с каждым днем казалось все более сложным. Что им с Жозефом удалось выяснить? Множество противоречивых фактов, связанных с людьми из списка, составленного Эмилем Легри. Чем вызвана череда смертей, про которые даже неясно, были ли они все убийствами? Мотив по-прежнему непонятен. И еще эти письма…

Виктор покопался в карманах, вытащил оттуда сначала деревянных зверушек, а затем три письма, которые отдала ему Маринетта Гассанди. Он читал и перечитывал их снова и снова, пока у него не заболела голова. Внезапно его осенила догадка. Решение здесь, прямо у него перед глазами, все так просто, что казалось глупым. В крайнем возбуждении, сам себе не веря, Виктор снова подошел к столу. Нет, невозможно, в этом нет никакого смысла…

Он засунул письма в карман сюртука, оставив деревянные фигурки на столе. «Дело сдвинулось с мертвой точки!», – подумал он, выходя на улицу Фонтен.

Рестораны и кафе еще не открылись. Виктор медленно шел по улице, и перед его мысленным взором мелькали картинки. Он миновал витрины с апельсинами, потом с фарфоровой посудой, с абажурами, с корсетами, но ничего не замечал. Погрузившись в свои мысли, он даже чуть не сшиб какую-то женщину. Ворча, она отскочила в сторону и перекрестилась при виде проезжающего катафалка.

Пройдя через площадь Пигаль, Виктор свернул на улицу Дюпере и остановился перед газетным киоском. Юный разносчик газет в фуражке набекрень, прижимая к груди кипу свежих газет, кричал что есть сил:

– Несчастный случай произошел вчера вечером недалеко от площади Бастилии! Женщина мертва, ее муж чудом спасся! Наверное, его спасло имя: если вас зовут Лазарем, вы вернетесь и с того света! Гигантская ваза из яшмы, подарок Франции от русского царя, прибыла в Париж, побывав проездом в Гавре!

Виктор купил у него свежий выпуск «Пасс-парту», почти полностью посвященный аресту Артона[122] в Лондоне. Тем не менее, заметка о гибели Рен Дюкудре, которую придавило одним из стеллажей на складе ее собственного магазина игрушек, была размещена на первой полосе.

Пораженный этой новостью, Виктор поспешил домой. По синеватому отблеску керосиновой лампы, падавшему в прихожую, он понял, что Таша уже встала, тихонько вошел и тут же услышал недовольный голос:

– Мадам, я уверяю вас, он вышел!

Таша в кофте, накинутой поверх ночной рубашки, держала в руке слуховую трубку столь нелюбимого ею телефона. Завидев мужа, она поспешно протянула ему трубку.

– Алло? Доброе утро, да, это я, не мог уснуть и вышел подышать… Сегодня?.. Прочтите мне это еще раз, пожалуйста. Право же, я думаю, вам следует принять предложение. Постарайтесь прибыть в Домон ровно в полдень, я тоже буду там, обещаю. До встречи, мадам.

Виктор повесил трубку, ощущая на себе подозрительный взгляд жены.

– Значит, теперь ты «Господин во фраке»! Браво! Пожалуй, настала моя очередь ревновать! Телефонный звонок от женщины в полвосьмого утра! И ты договариваешься с ней о свидании. Где оно будет?

– Ты же слышала, в Домоне, – ответил Виктор. – Это всего лишь клиентка, дорогая. Ей нужна помощь эксперта.

– Расскажи это кому-нибудь другому! Тогда почему она называла тебя «Господином во фраке»? Она что, не в своем уме?

Виктор засмеялся и попытался обнять жену, но она отстранилась, и он притворился, что обижен.

– Мне нечего добавить помимо того, что я сказал этой…

– Сюзанне Боске.

– Это дама полусвета, она хочет избавиться от библиотеки бывшего любовника.

– А что ты делал на улице в такой ранний час?

– Выпил чашечку кофе и собирался снова лечь спать, но поскольку ты так неласкова со мной, я исчезаю.

Прежде чем Таша успела возразить, он вышел во двор. До открытия магазина связываться с Жозефом бесполезно. Виктор отправился в кафе «Прогресс», чтобы позвонить компаньону оттуда.

– Сюзанна Боске… Сюзанна Боске, – бормотала Таша, рассеянно поглаживая Кошку. – Вспомнила! Кэндзи говорил мне о ней! Ее имя… как же он сказал… Оно было записано в блокноте Жозефа рядом с именем Эдокси Аллар!

Вопреки своему предубеждению против телефона, она сняла трубку. Кэндзи установил в своей квартире телефонный аппарат с персональным номером, и у нее была возможность попросить тестя проследить за Жозефом, с которым, Таша была в этом уверена, не замедлит связаться Виктор.

Трясясь в фиакре по дороге в Венсенн, Сюзанна Боске вертела в руках телеграмму, которую принесли на рассвете в ее особняк на улице Бель-Респиро. Не совершила ли она ошибку, связавшись с этим журналистом, Господином во фраке? Она ведь ничего о нем не знает. Но она не могла положиться на Амори, этот бесхарактерный человек вряд ли помог бы ей, он годился только на то, чтобы оплачивать счета!

– Я поступила правильно, – прошептала она. – Как бы там ни было, я уже еду, и Ида тоже, пора с этим покончить!

Час спустя Ида Бонваль, которую она практически силком вытащила из дома, уселась в экипаж. При виде нее Сюзанна с трудом сдержала улыбку.

«Хороша, нечего сказать! Шляпка надета криво, на платье не все пуговицы застегнуты! Да уж, она мне тоже не помощница! Но все равно должна присутствовать, в конце концов, мы с ней – одни из главных действующих лиц в этой пьесе! Не стоит говорить, что я вскрыла адресованную ей корреспонденцию. Это была отличная идея – отправить посыльного к консьержке на улицу Клиши. Хорошо, что то письмо я увидела первой, эта дуреха наверняка ударилась бы в панику. “Будьте начеку. Возможно, один из нас сводит счеты”. Неужели это действительно написал Эварист? Вряд ли, он же настоящая деревенщина, да и вообще уже сыграл в ящик».

– Мне кажется, мы поступаем опрометчиво, отправляясь к Гюго, – дрожащим голосом произнесла Ида. – А вдруг он и есть убийца?

– Думаешь, там нас ждет засада? Я и это предусмотрела, дорогая, – ответила Сюзанна, выхватывая из сумочки и направляя на Иду миниатюрный револьвер с перламутровой рукояткой.

Ида вздрогнула, а потом удивленно присвистнула:

– Неужели ты считаешь, что такого, как Гюго, можно напугать этой игрушкой! Да он справится с нами одной левой!

– Ошибаешься, это вполне серьезное оружие. А стрелять я умею, меня научил один из бывших любовников, он был полицейским осведомителем и многих отправил за решетку!

Ида отпрянула к дверце фиакра. Неужели та, кому она с детства привыкла доверять, способна спустить курок? Она зажмурила глаза, вверяя свою душу Богу.

– Ты что, решила вздремнуть? Самое время! – с иронией заметила Сюзанна.

Ида сделала над собой усилие и взглянула на подругу. Слава богу, револьвера у той в руках уже не было.

– Я плохо спала, кошмары замучили, – жалобно произнесла Ида.

– Если мы сегодня не покончим со этой историей, вся наша жизнь превратится в кошмар! Я долго размышляла, зачем Гюго понадобилось назначать нам встречу, и поняла: либо он знает разгадку, либо сам совершил все эти преступления и теперь хочет убить нас.

– Не говори так! – испуганно вскричала Ида. – Ведь когда-то Гюго ухлестывал за тобой.

– Да уж, у нашего Апорта были шаловливые ручонки. Но теперь он расточает ласки только своим псам.

– А как же я? Обо мне-то он не упоминал… Что это значит? Что я вне игры или что он невиновен?

– Ты же неуловима, как порыв ветра: взяла, да и улетела в провинцию распевать песенки. «Беглянка из Венсенна» – отличное название для дешевого романа! Осталось только узнать, вычислил тебя преступник или нет.

– Или преступница, – прошептала Ида.

– Ты имеешь в виду Рен Дюкудре? С трудом представляю ее в этой роли. Постой-ка… или ты подозреваешь меня?!

– А почему бы и нет, – промямлила Ида дрожащим голосом.

– Потому что, между нами говоря, ты вовсе не такая простушка, какой стараешься казаться…

Приблизившись к Северному вокзалу, экипаж замедлил ход. Сюзанна взглянула на вокзальные часы.

– Пойдем, посмотрим расписание. Я обещала этому журналисту, что мы будем у Гюго в полдень.

– Какому журналисту? – воскликнула Ида.

– Расскажу, когда будем в поезде, и ты убедишься в чистоте моих намерений. Где это видано, чтобы женщина, отправляясь совершать очередное убийство, сообщала репортеру имена своих будущих жертв и место преступления?

Ида молча пробиралась сквозь толпу пассажиров. Почему вместо того, чтобы сбежать, она покорно тащится за Сюзанной через весь зал ожидания? Потому что иначе никогда не перестанет трястись от страха. Развязка неотвратима.

Внезапно до слуха женщин долетел звонкий голос мальчишки – разносчика газет:

– Необычная смерть! Читайте в «Пасс-парту»! Хозяйку магазина игрушек убили оловянные солдатики!

Жозеф что-то напевал себе под нос, когда в лавке появился мертвенно-бледный Симеон Дельма с мокрым зонтом в руке, и в тот же самый момент зазвонил телефон. Кэндзи схватил трубку прежде, чем Жожо успел подбежать к аппарату.

– Виктор? Рад вас слышать. Что, простите? Говорите громче, помехи на линии. Вы сегодня не почтите нас своим присутствием? Это печально. Хотите переговорить с Жозефом? Спешу передать ему трубку, в противном случае он вырвет ее у меня вместе с рукой.

– Алло, Виктор? Говорите громче! В Домоне, в полдень?.. Рен Дюкудре? Нет! Серьезно? Уже бегу! Да, в одиннадцать, на Северном вокзале, возле пригородных касс.

– Вижу, вы нас тоже покидаете? – поинтересовался Кэндзи.

Жозеф пустился в долгие и путаные объяснения о какой-то экспертизе в богом забытом захолустье.

Кэндзи собрался с мыслями. Успеет ли он поменять сиреневый галстук на темно-красную бабочку, пока Жозеф прощается с Айрис? Он решил, что да, и как только зять поднялся по лестнице, направился следом, крикнув на ходу Симеону:

– Я тоже ухожу, мне надо в аптеку.

Симеон Дельма провел пальцами по волосам, попытался пригладить бакенбарды и с унылым видом раскрыл книгу заказов.

– Поезжайте следом за тем экипажем, но будьте осторожны, нас не должны заметить, – распорядился Кэндзи.

Возница поправил форменную фуражку с белым верхом и слегка поморщился, решив, что ему снова попался муж-рогоносец.

Устраиваясь на сиденье в фиакре, Кэндзи подумал, что поездка будет не из приятных. Шел дождь. За окном слышались грохот экипажей и ругань кучеров, следящих за тем, чтобы их лошади не поскользнулись на деревянных мостовых. Казалось, большинство жителей решило покинуть Париж. Кэндзи спрашивал себя, удастся ли ему провести своих компаньонов и проскользнуть в вагон незамеченным. А когда он доберется до Домона, о существовании которого еще несколько часов назад даже не подозревал, сумеет ли противостоять возможному нападению? Он так спешил, что успел прихватить с собой только любимую трость с нефритовым набалдашником. С ее помощью можно отбиться от хулигана… Конечно, Кэндзи владел приемами японской борьбы, но возраст давал о себе знать, к тому же из-за сырой погоды у него разыгрался ревматизм.

На вокзале он почти сразу увидел Виктора и Жозефа: они беседовали о чем-то с начальником поезда. Кэндзи машинально прикрыл лицо газетой, а потом потихоньку двинулся к кассам. Купив билет, он, продолжая делать вид, что увлеченно читает на ходу, уверенным шагом направился к платформе.

Кто из них привлекательнее, та, что постарше, в платье из ярко-фиолетового плюша, украшенного перьями и пайетками, словно у танцовщицы из кабаре? Или вторая, длинная как жердь, которая испуганно таращит глаза, будто опасаясь, что кто-то посягнет на ее добродетель? Ни та, ни другая. Гюго Мальпер предпочитал всем этим безмозглым курицам своих четвероногих питомцев. Он уже жалел, что пригласил Сюзанну. Если бы он знал, что она притащит с собой Иду, ни за что не отправил бы ей послание, а там уж будь, что будет. В любом случае, они обе обречены, и толстуха и тощая, причем сами в этом виноваты. Сколько же подобных им никчемных существ населяет планету… Тот, кто избавит свет от этих двух дур, окажет человечеству неоценимую услугу.

Сюзанне неудобно было сидеть на жесткой лавке у длинного стола. «Ну что за деревенщина! – мысленно возмущалась она. – Ему даже не пришло в голову предложить нам выпить, к тому же тут так холодно, что мы скоро окоченеем!»

– О чем вы нам хотели столь срочно сообщить? Это имеет отношение к смерти Рен?

Гюго уставился на нее, продемонстрировав редкую выдержку.

– Рен? Она убита?

– Это выглядит как несчастный случай, в газетах пишут, что на нее рухнул стеллаж, на котором они с Лазаром хранили товар.

– А Лазар?

– Он не пострадал. Но согласитесь, в этом году наша ассоциация потеряла слишком многих членов!

– Точнее и не скажешь. Кстати говоря, меня на прошлой неделе тоже пытались убрать. Боюсь, что и вы в опасности. Поэтому разоблачить злодея для нас – вопрос жизни и смерти, – сказал Гюго.

– Как это мило с вашей стороны – беспокоиться о нашей судьбе! Но, если я правильно умею считать, из нас уцелело только трое, за исключением Лазара, и все трое находятся в этой комнате. Значит, один из нас – преступник. Так как это не Ида и не ваша покорная слуга…

– Вы смеете обвинять меня?! Меня, которого чуть не зарезали!

– Жаль, что вы спаслись. Если бы погибли, то были бы вне подозрений.

Гюго в ярости вскочил и сделал шаг по направлению к женщинам. Ида взвизгнула: «Боже мой!», а Сюзанна выхватила револьвер и наставила на хозяина поместья. Он застыл на месте.

– Вы прогадали! Посчитали нас круглыми идиотками, да, жалкий женоненавистник?! Заманили сюда, в глушь, и рассчитывали покончить с нами, а потом бросить наши трупы на съедение вашим волкодавам? Раз, и готово!

– Хотелось бы услышать, какие мотивы побудили меня совершить все эти злодеяния, – спокойно произнес Гюго Мальпер.

– Черт побери! – выкрикнула Сюзанна. – Сначала вы организовали убийства Деода и Макса. Затем отравили Эвариста и подбросили Виржилю ядовитую змею. Донатьен и Рен – жертвы несчастного случая?! Как бы не так! Это вы все подстроили! Лазар уцелел чудом. Что до нас, вам с нами так просто не совладать! Забавная получилась мизансцена! Вы здесь – всего лишь актеришка на второстепенных ролях, который пытается доказать, что способен сыграть главную роль – убийцы!

– Вы не ответили на вопрос: так каковы мои мотивы?

– Вы презираете нас, вы нас ненавидите, вам осточертело принимать нас каждый год! А этим летом в довершение всего еще и Донатьен покалечился, охотясь за метеоритами! Эта капля переполнила чашу вашего терпения, и вы решили укокошить нас всех до единого.

– Какой бред!

– Ничего удивительного, вы ведь – чокнутый!

Гюго Мальпер схватил лежавший на лавке хлыст. Сюзанна и Ида проворно отскочили подальше.

– Чертова стерва! Подумать только, было время, когда вы мне нравились! Да это вы – убийца, глупая старая курица! А что до этой дивы, широко известной в узких кругах, то она – всего лишь пешка в ваших руках!

– Я – убийца?! Интересно, что же толкнуло на преступление меня? – вскричала Сюзанна дрожащим от обиды голосом.

– Страстное желание взобраться повыше по социальной лестнице! Да, даже до этой дыры доходят светские сплетни, моя дорогая. Вы подцепили богатого наследника сахарного короля. А ваши старые знакомые могли поведать ему о ваших былых проказах! Узнав, сколько у вас было любовников, Амори де Шамплье-Марей вас наверняка бы бросил. И вы решили уничтожить всех членов нашей ассоциации, это очевидно. Еще несколько минут назад я подозревал другого человека, но вы сами подтвердили, что виновны. А вы, Ида, поберегитесь, как только она пустит мне пулю в лоб, придет ваш черед!

Ида была в растерянности, она не знала, к какому лагерю примкнуть. Сюзанна снова подняла револьвер, держа палец на курке. Гюго Мальпер вертел в руках хлыст, готовый защищаться.

– Хозяин! Они вынудили меня открыть дверь! – услышали они крик мадам Бонефон.

Чья-то сильная рука схватила Сюзанну за руку, и револьвер упал на пол.

– Господин во фраке обещал, что прибудет ровно в полдень, – прошептал ей на ухо Виктор.

Жозеф тем временем прыгнул на спину Гюго. Тот отчаянно отбивался, пытаясь сбросить неожиданного противника, но Жозеф словно прилип к нему.

Ида и мадам Бонефон пронзительно завизжали.

– Выходите все, быстро! Дом сейчас взлетит на воздух! – раздался неожиданно мужской голос.

Все кинулись к выходу и, толкаясь, выбежали на тенистую аллею. Взрывом их бросило на землю. Когда они поднялись на ноги, перед ними предстало ужасное зрелище: часть стены, отделяющей библиотеку от столовой, превратилась в груду почерневших кирпичей.

– Смотрите! – закричал Жозеф.

Они увидели троих мужчин, бегущих под проливным дождем по направлению к решетчатому забору с узкой дверцей. Собаки залились разноголосым лаем, и через мгновение двое мужчин появились снова, с трудом волоча за собой третьего. Когда они приблизились, Жозеф воскликнул:

– Кэндзи схватил месье Дюкудре. И… Симеон?! Что вы здесь делаете? И почему вы напали на Лазара?

– Значит, я не ошибся. Вот только действовал недостаточно быстро, – признал Виктор с горечью.

– Это ваш единственный промах, – заметил Кэндзи.

– Я тоже догадывался, но эти дамочки сбили меня с толку, – пробормотал Гюго.

– Кто-нибудь объяснит мне, наконец, что все это значит?! – взвизгнула Сюзанна.

Мадам Бонефон вздохнула и сделала всем знак следовать за ней. Она с облегчением увидела, что кухня не пострадала, и повела туда нестройную процессию.

Глава двадцатая

Тот же день

Виктор старался держаться подальше от плиты, хотя на ней в данный момент, к счастью, ничего не варилось. Мадам Бонефон окинула всех взглядом и заявила:

– Садитесь, а я вызову полицию.

– Не торопитесь, сначала нам надо кое-что прояснить. Лучше приготовьте нам горячего шоколаду, – велел ей Гюго.

– И ему тоже?! – воскликнула славная женщина, указывая на Лазара, который сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

– Да, и ему, он никуда не убежит.

Все остальные расселись на табуретах вокруг круглого столика на одной ножке.

– Скажите, как, черт возьми, вы догадались, куда мы направляемся? – обратился Виктор к Кэндзи.

– Мое присутствие объясняется не стечением обстоятельств и не даром предвидения. Меня встревожили некоторые наблюдения: вырезка из газеты с пометками, сделанными вашей рукой, блокнот Жозефа, который валялся на прилавке…

– Вы следили за мной! Я знал! Я чувствовал! – возмущенно вскричал Жожо.

Кэндзи не обратил на него внимания.

– А потом Таша подтвердила мои подозрения. Мы с ней посовещались и договорились действовать сообща. Сегодня утром, узнав, что вы направляетесь в Домон, она сразу же позвонила мне. Оставалось только проследить за Жозефом. Приехав сюда следом за вами, я заметил на подступах к замку этого субъекта, который возился с чем-то похожим на взрывное устройство, и забил тревогу.

– Таша… Я чувствовал, что она последнее время чем-то озабочена.

– Ну, не только же вам донимать ее своей подозрительностью. Могу ли я поинтересоваться, месье Дельма, на кого вы оставили наш магазин? – спросил Кэндзи.

– О, не беспокойтесь, мадам Пиньо обещала за ним приглядеть, – без тени смущения ответил тот.

– Кто вы такой на самом деле? Что означают ваш парик и фальшивый нос? – закричал Жозеф.

Симеон Дельма невозмутимо встретил его взгляд. Он ответил не сразу, размышляя, стоит ли раскрывать свою роль в этом деле. Тщеславие победило осторожность.

– На самом деле меня зовут Эрик Перошон, я племянник Донатьена Ванделя.

– Зачем же вы нанялись в наш магазин, месье Перошон?

Эрик только улыбнулся и многозначительно приложил палец к губам.

Сюзанна привстала и, гневно сверкнув глазами, указала на Лазара.

– Вы тратите время, препираясь с этим молокососом, в то время как вот он, вероломный Лазар, погубил почти всех наших друзей! Да мы и сами последовали бы за ними, если бы не помощь месье китайца, которого нам словно послало Провидение!

– Я японец, мадам, – поправил ее Кэндзи.

– Неважно, – отмахнулась она. – Это настоящий волк в овечьей шкуре! Только подумайте, он отравил двух бедолаг в фиакрах, потом Эвариста…

– Держу пари, он и свою жену отправил к праотцам! Душегуб! – присоединилась к подруге Ида.

Лазар Дюкудре никак не реагировал на обвинения, и это еще больше распаляло Иду и Сюзанну.

Напряженную атмосферу несколько разрядило лишь появление мадам Бонефон. Она принесла горячий шоколад и принялась разливать его в чашки, не скупясь на наставления.

– Сахар можете не добавлять, – бубнила она, – я его уже положила. И не жалейте сливок.

– Спасибо, мадам Бонефон, – сказал Гюго.

Славная женщина с отвращением протянула чашку Лазару Дюкудре:

– Пейте, раз уж хозяин так хочет. Пресвятая Дева! Мыслимо ли такое – загубить столько христиан!

Лазар с отсутствующим видом смотрел в пространство. Потом он прошептал:

– Вы ничего не сможете доказать.

– Ошибаетесь, мне кое-что известно, – заявил Гюго. – Все началось в этом доме 14 августа, когда упал метеорит. Деода Брикбек настоял, чтобы мы без промедления, на следующий же день отправились прочесывать лес в поисках осколков. Донатьен с энтузиазмом подхватил эту идею. Лазар и Рен ушли далеко вперед. В подлеске у корней каштана они заметили черный камень. Я наблюдал за ними, стоя неподалеку за деревом, и видел, как они вертели камень в руках, удивляясь тому, что он был весь в дырках. Потом Рен осталась внизу, а Лазар взобрался на дерево и спрятал камень в развилке ветвей. Рен свистнула, Лазар спрыгнул на землю. В этот момент подошел Донатьен. Они показали ему на метеорит, и Лазар предложил достать камень. Донатьен, недолго думая, полез на дерево. Он был в полном восторге и бормотал, что это не просто осколок метеорита, а таинственное подтверждение внеземной жизни. Что эта находка принесет ему славу. Вдруг ветка, за которую он уцепился, обломилась, и он упал вниз. Он лежал на спине и не мог пошевелиться. Рен закричала. Прибежали Максанс и Деода. Рен твердила: «Он мертв! Он мертв!», пока Лазар не шикнул на нее. Потом появились Ида и Сюзанна, а за ними Виржиль. Я воспользовался тем, что всеобщее внимание сосредоточено на Донатьене, и стащил метеорит. Лазар потом вспомнил про камень и не мог понять, куда тот исчез.

– Почему вы об этом молчали? – поинтересовалась Сюзанна.

– Дюкудре всего лишь хотели посмеяться над Донатьеном. Они не виноваты, что их шутка закончилась трагедией.

– А метеорит, где он сейчас? – поинтересовался Виктор.

– Я закопал его у входа на псарню. Это всего лишь осколок базальта.

Все заговорили одновременно, высказывая свое мнение об услышанном.

Эрик Перошон подошел к Гюго и спросил:

– Выходит, сокровище, о котором говорил мне дядя, это обыкновенный камень?

– А вы решили, что Донатьен говорит о каком-то кладе? – догадался Виктор. – И гонялись за миражом, господин Гранден… вернее, господа Грандены.

– Что?! – изумленно воскликнул Жозеф. – Вы хотите сказать, что он изображал обоих братьев?

– Да, Жозеф. Думая, что его дядя является обладателем какого-то бесценного сокровища, этот молодой человек придумал себе двойника. Наклеивая фальшивый нос и надевая парик, он становился то нотариусом, то его братом-близнецом, который работал служащим в нашей книжной лавке. Болтливая мадам Баллю случайно подсказала ему, где хранятся бумаги Эмиля Легри. Он завладел ключом от мансарды и отыскал там реестровую книгу Эмиля со списком членов ассоциации «Подранки», где были указаны их имена и адреса. Скажите, месье Перошон, кто первым откликнулся на ваше приглашение в пассаж д’Анфер?

– Лазар Дюкудре и Гюго Мальпер.

– И вы нам ничего не сказали?! – воскликнула Сюзанна, обращаясь к Гюго.

– Месье Перошон, вы отдаете себе отчет в том, что именно вы спровоцировали убийцу? – прокурорским тоном обратился к Эрику Виктор. – Побывав у вас, Лазар испугался и решил избавиться от Деода и Максанса, которые были свидетелями его дурной шутки с Донатьеном. Потом вы отправили еще одно письмо, не так ли?

– Да, от имени Эвариста Вуазена, – о том, что один из членов ассоциации, возможно, сводит счеты с остальными. Странно, что месье Мальпер ни словом об этом не обмолвился.

– Ничего подобного! – возразил Гюго. – Вот этот человек может подтвердить.

– Он говорит правду, – кивнул Жозеф. – Продолжайте, Виктор.

– Получив это письмо, Лазар догадался о том, что писал его не Вуазен. Он хорошо знал почерк и стиль Эвариста, который вечно путался в хитросплетениях синтаксиса, и понял, что кто-то выдает себя за него. Это укрепило месье Дюкудре в решении идти до конца. Убив Эвариста, он решил запугать неизвестного, который пытался предупредить всех об опасности. Затем настал черед Виржиля Сернена. Потом убийца чуть не зарезал вас в Медоне, месье Мальпер. Иду Бонваль Лазар отложил на потом, так как ее не было дома, то же самое с Сюзанной – он не знал, где она живет… А если бы не своевременное появление месье Мори, мы все могли оказаться в общей могиле прямо здесь, на этом самом месте!

– Скажите же наконец, Гюго, – встряла Сюзанна, – зачем вы так срочно хотели меня видеть?

– У меня были на ваш счет серьезные подозрения.

Это заявление вызвало у Сюзанны новый приступ ярости.

– Убийца! – воскликнула она, подскакивая к Лазару. – Вы с Рен друг друга стоили!

– Жирная индюшка! – прошипел в ответ Лазар. – Вы всегда держали меня за идиота. Думаете, вам все известно, да? Ну, так вот, я открою вам секрет, вы не умней, чем пробка от бутылки. Да, это я убил Рен и подстроил так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Да, это я уничтожил всех остальных! Жаль только, вы уцелели! Покончить с вами для меня было бы истинным наслаждением!

Сюзанна, побледнев, отшатнулась и ухватилась рукой за столик.

– Вы убили Рен? Свою жену? Да вы просто чудовище!

– Он так и не смог простить ей измены, – заметил Гюго.

Лазар съежился, как от пощечины.

– Их брак был похож на величественное здание, красивый фасад которого скрывает потрескавшиеся стены и готовый обрушиться потолок, – продолжил Гюго с видимым удовольствием. – Вам, Лазар, удавалось обманывать всех, кроме нас с Виржилем. Это он рассказал мне, что после гибели сына Рен навсегда покинула супружескую спальню. Однажды, когда она под каким-то предлогом ушла из дома, вы проследили за ней и убедились, что у нее есть любовник, и зовут его Виржиль Сернен. Но потом они разорвали отношения. Может, знай вы об этом, пощадили бы их?

Лазара трясло как в лихорадке.

– Она отравила мою жизнь! – выкрикнул он.

– И все же вы не хотели умирать, месье Дюкудре, иначе зачем припасли для нас динамит? – спросил Виктор.

– Чтобы уничтожить всех свидетелей!

– Это вы приходили к Деода Брикбеку?

– Да! Чтобы забрать письмо, в котором его приглашали на ужин.

– Но, Виктор, как вам удалось разгадать эту запутанную головоломку?! – потрясенно молвил Жозеф.

– Благодаря вам, дорогой мой, точнее, благодаря деревянным игрушкам, которые так раздражали вас и которые я забрал себе. Прошлой ночью я поставил их на столик, где лежали письма, найденные мной у Виржиля Сернена. И вдруг заметил, что на этикетках, где была написана цена игрушки, между франками и сантимами стоял кружок, перечеркнутый чертой. Подобный знак красовался и в том письме, которое Виржиль получил, когда лежал в клинике.

Виктор вытащил из бумажника листок бумаги и показал его всем присутствующим.

– Вот, можете сами убедиться.

Дорогой Виржиль,

Твое лечение приближается к концу, не пора ли бежать из темницы θ Завтра в одиннадцать мы собираемся в «Миротон де Терн» θ Очень на тебя рассчитываем. Мы приготовили тебе большой сюрприз θ

Твои друзья из ассоциации «Подранки».

– Это вело к Дюкудре. Вначале я отбросил эту версию, улик было недостаточно. К тому же кто угодно – Сюзанна, Ида или Гюго – вполне могли подстроить так, чтобы этикетки сбивали нас со следа. Но, узнав о смерти Рен, я сказал себе, что она как нельзя вовремя вышла из игры. А значит, убийца – Лазар.

– Вам, как всегда, повезло, – заключил Кэндзи.

– Нет, на этот раз я просто получил доказательства своих предположений.

– Ваших предположений?! Да вы самый непоследовательный, взбалмошный, безрассудный тип, которого я когда-либо…

Бешеный лай собак прервал Кэндзи на полуслове. Все бросились к псарне. Сидя на корточках перед рядами вольеров, какой-то лохматый мужчина копал мотыгой землю. Добравшись до камня, он схватил его и выпрямился.

– Метеорит! Он выкопал его! Вор! – воскликнул Гюго.

Мужчина оглянулся, и все увидели шрам у него на виске.

– Привет честной компании! Дары неба принадлежат тем, кто владеет участком земли, куда они упали. Именно такое решение вынес суд по делу крестьянина Дуйяра в этом году! Я первым нашел этот камень на своей земле, а значит, он мой.

– У вас нет доказательств, – возразил Гюго. – Впрочем… ведь вы Жеробом Дараньяк, колдун? Ваша деятельность противозаконна!

– Есть только один закон, Божий. Этот метеорит способен излечивать от болезней, и я с его помощью сумел спасти умирающего ребенка. К сожалению, его мать не послушалась меня: я велел ей закопать камень в лесу, а она его просто выбросила. А когда этот тип, – колдун показал на Лазара Дюкудре, – и его жена уговаривали своего друга забраться на дерево, я был там. И видел, как вы, месье Мальпер, подобрали камень. Я бы мог оставить его там, где вы его спрятали, но Дух Леса предупредил меня о том, что готовится страшное злодеяние, и что в случае, если кто-то завладеет камнем, грядут великие беды. – С этими словами мец выбросил камень в колодец. – Не пытайтесь его достать, это может привести к роковым последствиям. Ирма правильно поступила, известив меня о том, что у нас в округе появились любопытные и что-то вынюхивают. Не успей я вовремя, эпидемия поразила бы всех ваших собак, а я слыхал, что вы их любите, месье Мальпер. Прощайте, сегодня полнолуние, я обещал соседям подстричь газон и волосы им самим.

Жеробом Дараньяк исчез так быстро, словно испарился. Когда присутствующие вышли из оцепенения, выяснилось, что Эрик Перошон тоже пропал. Мадам Бонефон перегнулась через край колодца, Кэндзи последовал ее примеру.

– Думаю, теперь уже можно известить полицию, месье Легри, – сказала Ида охрипшим от волнения и сырости голосом.

«Какой ужас! Я же не смогу петь!» – с беспокойством подумала она.

– Так займитесь этим. Мы свою миссию выполнили, – ответил ей Виктор, – и возвращаемся в Париж.

– Дорогой Господин во фраке, вы – обманщик!

– Да, мадемуазель Боске, я не журналист, а книготорговец. Загадка интересна мне лишь до тех пор, пока не решена. Прощайте, месье Дюкудре. Вы убили столько людей, а все закончилось всплеском воды в колодце…

– Кто хватается за все, ни в чем не поспевает, – глубокомысленно изрек Жожо.

– К этой истории, скорее, подойдет выражение «суета сует», дорогой зять, – с иронией заметил Кэндзи.

– Постойте! – воскликнула Сюзанна. – Кое-что мне осталось неясно: кто был в том кабриолете с темным верхом, который чуть не сшиб меня?

Лазар Дюкудре усмехнулся:

– Это был я, моя милая. Я следил за домом нашей примадонны и видел вас обеих на катке. Когда птичка в руках, ее надо ощипать. Жаль, что вы увернулись. В память о покойном Максе Большое Ухо приведу тебе известное изречение: «Везение не может быть вечным».

Эпилог

За окном слышались шум дождя и завывание ветра. Эрик Перошон перевез в квартиру Коры кое-что из обстановки своей псевдо-нотариальной конторы: секретер с откидной крышкой и кресла фирмы Жакоб вытеснили туалетный столик и шифоньер, доставшиеся Коре от бабушки, на маленькую кухоньку, а их владелица безропотно капитулировала под натиском любовника. «Клятва Горациев» теперь висела на стене вместо репродукции «Разбитого кувшина» кисти Греза, а тарелки Бернадетты Перошон – вместо статуэтки Святого Христофора с младенцем Иисусом на руках.

Эрик валялся на кровати, наслаждаясь бездельем. Кора вернется не раньше одиннадцати утра, она провела ночь с греком-судовладельцем, который щедро платил за ее ласки. Эрик ее не ревновал и не чувствовал себя униженным, напротив, его вполне устраивало такое положение вещей. Кора не только давала ему кров и стол, он пользовался ее телом и деньгами тоже.

Печально было признать, что в надежде завладеть сокровищем он гонялся за миражом. Судьба подшутила над ним, оказалось, что речь шла об обыкновенном камне, который покоится теперь на дне глубокого колодца. Впрочем, Эрик не умел долго поддаваться унынию и решил начать новую жизнь. Вот только от двенадцати тысяч франков, которые он нашел в шкафу у дядюшки Донатьена, уже почти ничего не осталось. О том, чтобы вернуться к матери, не могло быть и речи. К счастью, Кора была к нему добра. Когда Эрик спросил: «Можно, я поживу у тебя, пока мои дела не наладятся?», она долго смотрела на него, взвешивая «за» и «против», и в конце концов ответила: «Хорошо. Но при одном условии: никаких других женщин. Потому что если ты подхватишь сифилис, нам обоим придет конец. Будь умницей, иначе я выставлю тебя за дверь. И еще не забывай: детей не аисты приносят». Эрик впервые видел ее такой: мудрой и осмотрительной. Он понял, что ошибался на ее счет, эта девушка – настоящее сокровище. Эрик с улыбкой кивнул: для него главное – не думать о том, как заработать на кусок хлеба. Но он дал себе слово, что никогда не отплатит неблагодарностью той, кто поддержала его в трудную минуту.

Пробежав глазами письмо Джины, Кэндзи ощутил легкий укол ревности. Она писала о своем новорожденном внуке Маркусе Таборе так, словно он один олицетворял собой все семь чудес света. Почему младенцы вызывают у всех такой восторг? Кэндзи аккуратно сложил листки, исписанные мелким изящным почерком. Джина писала, что задержится у младшей дочери на неопределенное время. Сомнение закралось в душу Кэндзи: испытывает ли она к нему по-прежнему глубокую привязанность, или сработало правило: «С глаз долой – из сердца вон»?

«А ты сам? – возразил ему внутренний голос. – Так ли сильно ты дорожишь этой женщиной? Будет ли предательством по отношению к Джине, если ты скрасишь дни разлуки с помощью Фьяметты?»

Кэндзи стало стыдно. Разве можно нарушить клятвы, которыми они с Джиной обменивались ночами на улице Эшель? Неужели он способен изменить ей с женщиной, которую не любит?

«Разумеется, способен, – ответил он сам себе. – Это всего лишь зов плоти. Сама Фифи Ба-Рен с легкостью обманывает мужа и любовников, она исповедует принцип свободной любви. Джина никогда не узнает об этой интрижке, а значит, не будет страдать».

Кэндзи включил фонограф, который подарили ему на Рождество дочь и зять. Послышалось шипение, и красивый баритон запел:

Ты больше не прилетишь, маленькая влюбленная бабочка,

И не станешь кружиться здесь день и ночь…[123]

Кто-то потянул его за брючину, и он резко обернулся. Оказывается, это маленькая Дафнэ, заслышав музыку, выбралась из своей кроватки. Теперь за ней нужен был глаз да глаз: ведь она могла попытаться самостоятельно спуститься по винтовой лестнице в магазин. Жозеф изобретал всякие перегородки и баррикады, но малышка успешно их преодолевала. Кэндзи взял внучку на руки и с улыбкой наблюдал, как она шевелит пальчиками в такт мелодии. Хорошенькая, спокойная, разумная… ему не хватало эпитетов, чтобы описать Дафнэ. Куда до нее какому-то Маркусу Табору! Кэндзи встал и с внучкой на руках прошел в соседнюю комнату. Оттуда слышался грохот пишущей машинки: Айрис печатала последние страницы нового романа «Месть призрака», который этой ночью закончил сочинять Жозеф.

Кэндзи с укоризной посмотрел на дочь.

– Дафнэ опять выбралась из кроватки, – сказал он.

Айрис испуганно вскочила.

– О боже! Когда я работаю, ничего вокруг не замечаю…

– Жозеф не должен был нагружать тебя, – проворчал Кэндзи.

– Я сама предложила ему помощь, – возразила Айрис, – иначе он просидел бы за пишущей машинкой всю ночь.

– А главное – ради чего! Это же всего лишь очередной бульварный роман, – заметил Кэндзи, усаживая Дафнэ обратно в кроватку.

Но она тут же снова вскочила и закричала что есть мочи:

– Кэзи! Музика!

– Она требует продолжения концерта! – рассмеялась Айрис.

– Так сыграй ей Шопена, – ответил Кэндзи, указывая на пианино.

– Боюсь, я разучилась играть: уже с трудом читаю с листа!

– Вот именно! Вместо того чтобы стучать по клавишам этого дурацкого аппарата, лучше бы поупражнялась на клавишах пианино.

– Ты же приверженец технического прогресса, чем тебя не устраивает мой «Ремингтон»?

– «Ремингтон» вполне устраивает, а вот к зятю есть претензии, – буркнул Кэндзи и вышел.

Айрис достала тетрадь со сказкой про божью коровку без пятнышек и перелистала ее. Таша нарисовала пока еще только две иллюстрации, но Айрис этого было достаточно, чтобы представить, что в руках у нее настоящая книга. Дафнэ все громче требовала к себе внимания, и Айрис, присев перед ней на корточки, показала дочери божью коровку на картинке.

– Ледибед, – произнесла она, четко выговаривая каждую букву.

– Эди! Кэзи! – отозвалась Дафнэ, стараясь схватить тетрадь.

– Как же ты любишь своего деда! Ничего удивительного: он неизменно имеет успех у слабого пола!

– Месье Мори! Наконец-то я вижу вас в лавке! Вы получили «Дочь депутата» Жоржа Оне[124]? Я дожидаюсь ее вот уже две недели!

– Дорогая мадам де Салиньяк, я сейчас занят составлением весеннего каталога. После того как месье Пиньо удовлетворит заявку мадемуазель Беккер, он с удовольствием займется вашим заказом.

Раздосадованная Олимпия де Салиньяк похлопала по плечу Хельгу Беккер, которая восторженно описывала новый магазин велосипедов, открывшийся в Париже около недели назад.

– О! Это вы, графиня! Я так огорчена, я просто в отчаянии! Как я умудрилась пропустить открытие выставки во Дворце промышленности! Сам президент Феликс Фор пришел полюбоваться новыми моделями. Ах, это просто чудо техники! Складной велосипед Жерара, велосипедный подъемник, модель «Дешенэ» и этот «Акатен», в котором не нужно смазывать тормоза, это что-то невероятное!

– Не сомневаюсь. Вы позволите?

Но даже столь титулованной особе под силу было прервать Хельгу Беккер, которая села на своего любимого конька.

– Месье Пиньо, я принесла вам каталоги, передайте их месье Легри. Это правда, что он купил себе новый велосипед? Не тот ли знаменитый, что стоит двести пятьдесят франков?

– Право же, вы прекрасно осведомлены! – воскликнула неслышно вошедшая Эфросинья.

– Мама!

– Дайте моему сыну хоть немного передохнуть, он так устает, ведь теперь ему приходится выполнять двойные обязанности: свои собственные и служащего, – продолжила мадам Пиньо, бросив злобный взгляд на Кэндзи.

– Мама, перестань!

– Нет, не перестану! Я очень расстроена! Андре Боньоль и эта нескладеха Зульма Тайру поженились сегодня утром в мэрии Шестого округа. Ей таки удалось его окрутить, а ведь он мог бы стать твоим отчимом! Ох, тяжек мой крест! Да чтоб они оба провалились! Всё, я вычеркиваю их из своей жизни!

Жозеф застыл, потрясенный.

– Вот это, и правда, новость так новость! Кто же будет тебе помогать, если Зульма уволится?

– От этой лентяйки все равно было мало проку! Я справлюсь одна.

– Но, мама, ты уже не в том возрасте…

– Что-о?! Твой отец всегда говорил: «Эфросинья, у тебя отменное здоровье». Я в любом возрасте не собираюсь сидеть сложа руки!

– Мадам Пиньо, вы прямо как Фредегонда[125], которая никогда не сдавалась, несмотря на превратности судьбы! – воскликнула Хельга Беккер.

– А кто это?! – с подозрением уставилась на нее Эфросинья, ожидая подвоха.

– Героиня оперы[126], которую я недавно слушала!

– Месье Пиньо, я жду, когда вы займетесь моим Жоржем Оне, – вмешалась графиня де Салиньяк, теряя терпение.

– Да-да, одну минуту! Мама, пусти, я пройду!

Жозеф порылся в стопке книг и воскликнул:

– Нашел, вот она!

– Графиня уже ушла, – отозвался Кэндзи, не поднимая глаз.

Жозеф выбежал на улицу.

– Мадам, ваш Оне!

– Нет уж, молодой человек, я больше не приду в ваш магазин! Никакого воспитания, никакого такта, а что за прием?! Имейте в виду, отныне я буду заказывать книги только у ваших конкурентов!

– Графиня Вальтесс де Ла Бинь? – удивилась Ида.

– Простолюдинка! Выскочка! – фыркнула Сюзанна. – Когда я думаю…

– А это точная копия псише мадемуазель Марс, великой французской актрисы? – перебила ее Ида.

– Да, дорогая, именно так. Амори заплатил за это зеркало целое состояние! – ответила Сюзанна, довольная восторгом подруги.

Они вошли в гостиную, где служанка сервировала для них чай. Ида с таким аппетитом набросилась на булочки и пирожные, как будто неделю не ела.

– Я откормлю тебя, моя цыпочка, – с нежностью заверила ее Сюзанна. – Хорошо, что этот недоумок Амори поехал навестить своих родственников! Мы с тобой повеселимся на славу, ты и я!

Насытившись, они отправились на экскурсию по особняку, битком набитому китайскими и японскими безделушками, украшениями из искусственного мрамора, коврами и мебелью, которая, казалось, была доставлена сюда прямиком от старьевщика, торгующего железным ломом. Ида не переставала охать и ахать, сгорая от зависти. Больше всего ее поразила огромная кровать.

– О-ля-ля! Вот это да! Хотя, конечно, для двоих нужно много места…

– Для двоих? Девочка моя, Амори тут никогда надолго не задерживается.

– Прямо как у Золя в «Нана», ты читала этот роман?

– Конечно! – подтвердила Сюзанна.

Она подошла к кровати, поправила волан на покрывале, взбила подушки.

– Знаешь, мне бывает так одиноко в этой большой кровати…

Ида поняла намек и вспыхнула.

– Мы могли бы спать вместе, как сестры… – продолжила Сюзанна. – Шушукались бы, согревали друг друга… Мне так надоел этот зануда Амори!

Ида провела рукой по тонкому кружеву покрывала и молча кивнула головой.

Вечер выдался дождливым. Виктор и Таша целовались в фиакре, с трудом пробирающемся через заполненный экипажами бульвар Капуцинов. Виктор так горячо просил простить его за то, что он ввязался в очередное расследование, что Таша над ним смилостивилась.

Потом они гуляли по улицам самого шикарного квартала столицы, где, несмотря на ливень, было много зевак. В лужах отражались масляные лампы ярмарочных палаток, стоящих тесными рядами вдоль бульвара. Уличные торговцы надрывали горло.

– Попробуйте леденцовую карамель, нугу из Монтелимара!

– Каштаны, горячие каштаны!

У дома номер 14 какой-то человек, одетый в адмиральскую форму, но при этом почему-то в котелке, вышагивал перед входом в «Гран Кафе», выкрикивая:

– Приглашаем насладиться синематографом! Проекция движущихся фотографий братьев Люмьер!

Прохожие получали буклеты, в которых описывалась программа: десять кинолент по семнадцать метров каждая. Три десятка любопытствующих, в том числе Таша с Виктором, заплатили двадцать су зазывале, стоящему рядом с афишей.

Виктор увидел месье Вольпини, директора «Гран Кафе», с которым познакомился на Всемирной выставке 1889 года, где выставляли свои работы коллеги Таша, и подошел, чтобы поприветствовать его.

– Как великодушно с вашей стороны предоставить помещение братьям Люмьер.

– Да, но боюсь, их изобретение пока что пользуется не слишком большой популярностью.

Зрители спускались по лестнице в подвал, бывший бильярдный зал, а теперь Индийский салон «Гран Кафе». На этом первом платном сеансе плетеные стулья, поставленные в несколько рядов перед белым полотном, натянутым на раму, почти все оставались незанятыми. Большой выручки это не обещало.

– Месье Легри! Если я не ошибаюсь…

Повернувшись, Виктор столкнулся нос к носу с инспектором Аристидом Лекашером.

– Не хотите леденец, господин книготорговец… и детектив в одном лице? Нет? Жаль, я хотел вас отблагодарить. Хотя вы сыграли в этом грязном деле, которое недавно было раскрыто, весьма сомнительную роль. И не надо улыбаться, прошу вас. Субъект, которого описывают многочисленные свидетели как в Уйе, так и в Домоне и в «Миротон де Терн», сильно напоминает вас. А некоторые факты, связанные с личностями Эвариста Вуазена и Виржиля Сернена, мы пока так и не смогли объяснить.

– Я не вижу связи…

– Ах, не видите? Почему бы вам тогда не воспользоваться очками? Что вы можете сказать по поводу взрыва в замке Буа-Жоли? Почему на месте событий оказались вы и ваш родственник?

– Мы тут не при чем, инспектор. Простите, нам пора рассаживаться, сеанс вот-вот начнется.

– Вы как всегда увиливаете от ответа! К вашему сведению, я собираюсь уйти в отставку и намерен писать мемуары. Можете не сомневаться, вам в них будет отведено особое место. Под каким именем вы предпочитаете фигурировать: Леблан, Ленуар? Имейте в виду, мой преемник – молодой хищник с острыми клыками, напрочь лишенный чувства юмора. Кстати, я все еще надеюсь, что вы достанете для меня первое издание «Манон Леско».

Инспектор поклонился Таша и прошел в дальний конец Индийского салона.

Свет погас, послышались аплодисменты, на экране появилось изображение площади Белькур в Лионе.

– Это и есть их великая находка? – возмутился Виктор вполголоса. – Месье Мельес[127] показывает такое в театре «Робер-Уден» вот уже десять лет!

Едва он успел это сказать, как лошадь, запряженная в повозку, стала двигаться. По залу прокатился вздох восхищения.

– Снято прямо посреди улицы! – прошептал Виктор на ухо Таша. – Посмотри, как падает свет… Изображение такое четкое… Просто потрясающе!

На экране открылись ворота фабрики, выпуская мужчин на велосипедах и работниц в длинных платьях… В следующем сюжете плакал ребенок… по озеру плыл игрушечный парусник… Затем на экране возник провинциальный вокзал и железная дорога. Вдалеке показалась движущаяся точка, которая приближалась до тех пор, пока не превратилась в огромный паровоз, несущийся, казалось, прямиком на зрителей. Кто-то из них даже вскочил на ноги в страхе быть раздавленным, но паровоз свернул влево за пределы экрана, вагоны остановились у платформы, и пассажиры стали садиться в поезд[128].

Виктора поразила реалистичность действия, которое разворачивалось перед его глазами. Он не отрываясь смотрел на экран, чувствуя, что стал свидетелем поворотного момента в истории человечества.

Когда в зале снова зажегся свет, он прошептал Таша:

– Это событие не менее значимое, чем… падение метеорита.

Послесловие

Зима в 1895 году холодная.

Чтобы пассажиры не мерзли, в фиакрах ставят на пол раскаленные жаровни, что вызывает несколько несчастных случаев. По мнению доктора Армана Готье, профессора медицины, системы отопления, при которых происходит выделение продуктов сгорания, необходимо запретить, так как пребывание в плохо проветриваемом помещении вызывает отравление или даже удушье. Чтобы избежать несчастных случаев, в Иври разрабатывают обогревательный аппарат под названием «Монополия»; он спрятан под днище экипажа и сверху закрыт ковром. Таким образом, он нагревает кабину, но вредные вещества в нее не попадают.

Сена покрыта льдом, часто идет снег. Катание на коньках становится популярным среди жителей столицы. Хорошо идут дела у продавцов шуб, искусственных или натуральных, а также у угольщиков. Благотворительные организации пытаются помочь бедным и обездоленным.

Холод не останавливает тех, кто пришли посмотреть гражданскую казнь капитана артиллерии Альфреда Дрейфуса. 5 января 1895 года, воскресенье, девять часов утра. Слушатели Военной школы выходят во внутренний двор, выстраиваются рядами и застывают по стойке «смирно». Выводят капитана Дрейфуса. Щелкнув каблуками, он останавливается перед генералом. Секретарь военного суда зачитывает приговор. Генерал приподнимается в стременах и обращается к приговоренному: «Альфред Дрейфус, вы недостойны носить оружие. Именем французского народа мы вас разжалуем. Привести приговор в исполнение!» Дрейфус кричит: «Я невиновен! Да здравствует Франция!» Звучит барабанная дробь. Толпа волнуется. Слышатся крики: «Смерть евреям!» Аджюдан[129] республиканской гвардии приближается к приговоренному, срывает с его формы знаки отличия, ордена и медали и бросает их на землю. Над головой Дрейфуса переламывают его шпагу. Ему предстоит пройти перед войсками и сделать круг по плацу. Поравнявшись с группой журналистов, он останавливается перед ними: «Господа, пусть Франция знает, что я – невиновен!» «Замолчи, мерзавец! – отвечают ему. – Трус! Предатель! Иуда!». Так начинается то, что останется в истории как позорное «Дело Дрейфуса» и спровоцирует политический кризис во Франции в 1898–1899 годах.

Меньше чем через две недели, 17 января 1895 года, президентское кресло в Елисейском дворце занимает Феликс Фор. Ему пятьдесят четыре года, он сын хозяина скромной обойной мастерской в Париже, а сам владеет большим кожевенным предприятием в Гавре и уже почти двенадцать лет является президентом тамошней торговой палаты и членом палаты депутатов. Его предшественник на посту президента Жан Казимир-Перье подал в отставку, пробыв у власти лишь шесть месяцев и двадцать дней. Вызванные отставкой волнения продлились недолго: через сорок восемь часов Казимир-Перье был замещен.

«Машина по избранию президентов Республики, установленная на версальском заводе, функционирует бесперебойно с момента включения и никогда не заржавеет», – пишет по этому поводу хроникер «Фигаро иллюстре» Лютециус.

С приходом к власти нового президента и его министров потребности чиновников только возрастают. По мнению Симона Левраля, печатающего свои статьи в приложении к газете «Пти Журналь иллюстре», «из пяти – шести тысяч чиновников префектур и супрефектур около семисот живут за государственный счет, и число их неуклонно растет».

Государственный долг Франции достигает тридцати пяти миллиардов четырехсот двадцати одного миллиона золотых франков. На каждого маленького француза уже в момент рождения ложится долг в девятьсот двадцать два франка пятьдесят сантимов.

Снова начинается обсуждение планов строительства метрополитена, про который забыли на двадцать два года. Впереди Всемирная выставка 1900 года, которая должна состояться в Париже. Бюрократические проволочки сильно замедляют дело. Общественность возмущена тем, что суровыми зимами женщины, старики и дети вынуждены ездить на втором этаже омнибусов на открытом ветру. Это расценивают как «варварство в столице, которая претендует называться цивилизованной».

Президент Феликс Фор ясно выражает свою позицию во внешней политике, поддержав планы завоевания Францией Мадагаскара. Во время церемонии вручения знамен войскам, расположенным в Сатонэ близ Лиона он заявляет: «Наш флаг символизирует не только могущество французской армии, но и просветительский дух нашей Родины; помните об этом всегда, только так вы сможете показать себя достойными нести факел цивилизации, который вам доверила Республика».

В марте Париж захлестывает волна энтузиазма. Войска готовы немедленно отправляться на далекий остров. Огромная толпа собирается у казарм Пепиньер, люди бросают солдатам цветы, машут шляпами и провожают их до самого вокзала. Слышатся патриотические возгласы, народ приветствует тех, кто отправляется отстаивать интересы своей страны на малагасийской земле. На Мадагаскаре добывают золото, серебро, медь, железо и каменный уголь. Страна имеет стратегически важное географическое положение. Через нее пролегает путь в Индию, и господство над этим большим островом позволит Франции занять выгодную геополитическую и экономическую позицию, обеспечит страну рабочей силой и углем. При этом на страницах «Магазен питореск» речь идет о том, чтобы «избавить Мадагаскар от двух его главных бед, которыми являются ховы[130] и англичане».

В мае контр-адмирал Бьенеме[131] занимает город Таматаве на западном берегу Мадагаскара и освобождает порт Диего-Суарес, а генерал Дюшен высаживается в Мадзунге. Первого августа на острове Реюньон в ряды французской армии вербуют местных жителей – по закону 1889 года уроженцы колоний подлежат призыву. 21 августа в Андрибе экспедиционный корпус одерживает победу над ховами. Месяц спустя, 30 сентября, генерал Дюшен входит в Антананариву. Мадагаскар, «король Индийского океана» становится французским. Остров подчиняется протекторату, более жесткому, чем протекторат 1885 года, а 6 августа 1896-го объявляется колонией. Королеву Ранавалону III лишают всех полномочий, и она отправляется в ссылку сначала на остров Реюньон, а затем в Алжир.

Надо отметить, что ход этой кампании не получал широкого освещения в прессе. Если англичане передают новости в Лондон через остров Маврикий, то французские депеши обходятся слишком дорого – по десять франков за слово, так как, чтобы достигнуть Франции, должны обогнуть почти весь Африканский континент. Поэтому глава кабинета министров Александр Рибо узнает о взятии Антананариву лишь через десять дней после того, как это произошло.

По данным альманаха «Ашетт, или Малая энциклопедия практической жизни», в этой войне со стороны французов погибло от ранений около тридцати пяти человек и пять тысяч пятьсот пятьдесят семь от болезней, что составило четверть всего личного состава.

Жертвы катастрофы в Бузе, произошедшей в мае, не столь впечатляющи – сотня погибших, в том числе много детей. Стена водохранилища, находящегося в семи километрах от Эпиналя, снабжающего Восточный канал[132], обрушилась почти по всей длине, и семь миллионов кубометров воды с сокрушительной силой хлынули в долину Авера, неся смерть и разрушения. Дома были унесены водой вместе с их обитателями, железная дорога Эпиналь – Шомон отрезана, но, заплатив десять франков за три минуты разговора, можно позвонить в Лондон, где с марта по май рассматривается дело писателя Оскара Уайльда. Три месяца лондонское общество разделено на тех, кто «за», и тех, кто «против». Книги Уайльда исчезли с прилавков, а его имя с театральных афиш, и никто больше не осмеливается носить увядшую орхидею в петлице. Обыватели связывают Обри Бердслея с этим «делом», несмотря на его разногласия с Уайльдом. Приговор Оскару Уайльду – два года принудительных работ – не встречает большого отклика во Франции. Писатель отбывает наказание в Редингской тюрьме на юге Англии. Там он пишет свое знаменитое письмо-исповедь «De profundis» («Тюремная исповедь»), адресованное любовнику лорду Альфреду Дугласу. Выйдя из тюрьмы, Уайльд уезжает во Францию и в 1898 году публикует там поэму «Баллада Редингской тюрьмы». Оскар Уайльд умрет в нищете и одиночестве в 1900 году.

Несмотря на то что в энциклопедии «Ларусс»[133] 1895 года издания говорится, что «порядочность и нравственный облик людей страдают, когда они покидают свои дома», французам не сидится «дома», в своей стране, и результатом становятся франко-малагасийские войны.

Будущий год будет, как и предыдущие, отмечен катастрофами, забастовками, военными походами, изобретениями, новой модой, новыми песнями, рождениями и смертями. На июнь месяц приходится основание Французской Западной Африки, которая объединяет африканские колонии общей площадью 4 425 000 квадратных километров. Затем, 29 сентября и 12 декабря, Франция присоединяет и острова в Океании, которые получат название Французской Полинезии: это Хуахине, Бора-Бора и Райатеа или, как их еще называют, Подветренные острова.

А французы тем временем напевают модные песенки. Выбор огромен, и, как сказал Бомарше: «В наше время то, чего не стоит говорить, поют». Наибольшей популярностью пользуется трогательная «Пемполезка» в исполнении Меоля, музыка Эжена Фотрие, слова Теодора Ботреля[134]. Она у всех на устах, эта «Пемполезка, что ждет меня в земле бретонской». В своей книге «Большой успех и пирожки» Роми пишет, что Меоль во время репетиции замечает некоторый конфуз в третьем куплете:

Твои паруса, старик Жан-Блез,

Не так белы на бизань-мачте,

Как кожа пемполезки,

Что ждет меня в земле бретонской.

В предпоследней строчке: «Que la peau de la Paimpolaise» из-за паузы можно было услышать: «Que la peau», что могло вызвать смех, так как «Твои паруса, старик Жан-Блез, не так белы, как твоя кожа…» звучит не совсем пристойно. Если убрать паузу, то получится ничем не лучше: «Que la peau de lapin» («не так белы, как кожа кролика»). Поэтому Ботрель заменяет двусмысленную строчку на: «Que la coiffe а la paimpolaise» («как чепчик пемполезки»), что так навсегда и закрепилось в песне. «Пемполезка» вновь обретет популярность в шестидесятые годы двадцатого столетия[135].

В июне в Парижской Опере дают «Тангейзера». Большинство слушателей покорены музыкой Вагнера, и остаются равнодушными лишь те, кого несколько лет назад не впечатлила постановка «Лоэнгрина». Многих привлекает в театр «Жимназ» афиша спектакля по пьесе Марселя Прево с красноречивым названием «Полудевы».

А как же национальный праздник, неужели он предан забвению? Не считая военного парада на аллее Лоншам под изнуряющим солнцем, никакие официальные мероприятия не запланированы, и народ празднует 14 июля кто во что горазд. В кабаках идет гулянье. «Порядочные люди уезжают за город или запираются дома: вот как они празднуют взятие Бастилии, наш главный праздник, символ освобождения!» – возмущается хроникер «Фигаро».

Велосипед скоро заменит лошадь, его используют везде, даже в армии. Капитан Жерар конструирует складной велосипед, который пехота может носить с собой и раскладывать за несколько минут. Как и все новинки, это изобретение подвергается нападкам, но через год успешно пройдет испытания на крупномасштабных военных учениях.

Лето 1895 года выдается необыкновенно жарким. Даже в сентябре температура доходит до 35,5 °C. Такого никогда прежде не бывало! Максимально высокие цифры зафиксированы 16 сентября 1847 года и составляли 33,2 °C.

23 и 24 сентября основана Всеобщая конфедерация труда Франции.

Согласно статистике, потребление алкоголя во Франции, которое в 1830 году составляло 1,12 литра на человека, возросло в 1894 году до 4,04 литра, тогда как в Швеции оно уменьшилось благодаря мерам, принятым правительством.

Шведский предприниматель и химик, изобретатель динамита Альфред Нобель составляет в Париже завещание, согласно которому большая часть его состояния должна пойти на учреждение премии в области физики, химии, физиологии или медицины, литературы и укрепления мира. Текст завещания помещен в сейф стокгольмского банка. Альфред Нобель умрет в Италии в 1896 году.

Немецкий физик Вильгельм Конрад Рентген, открывший 8 ноября 1895 года Х-лучи, 22 декабря осуществляет первую рентгенографию руки своей супруги. Двумя годами позже рентгенологию уже преподают на большинстве медицинских факультетов Европы. Беда в том, что рентгенологи не знают о риске, которому подвергаются, и не защищаются от излучения.

Мужская мода меняется и предписывает, чтобы отныне на брюках были отвороты. Двубортный жилет украшают вышивкой, галстуки носят как обычные, так и бабочки. Довершают туалет пристегивающиеся жесткие белые воротнички. Ночью господа, следящие за модой, переодеваются в пижамы английского производства.

Себастьян Фор основывает свою газету «Ле Либертер»[136]. На улице Шапталь открывает свои двери новый театр «Гран-Гиньоль», парижский театр ужасов, один из родоначальников жанра хоррор. Начинается строительство моста Мирабо. Состоялось открытие музея Гальерá.

Книжная лавка «Эльзевир» предлагает покупателям последние литературные новинки: «Пустыню» Пьера Лоти, восьмой том «Дневника» братьев Гонкур, «Плавучий остров» Жюля Верна, «Маленький приход» Альфонса Доде, «Сад Эпикура» Анатоля Франса, «Топи» Андре Жида, «Города-спруты» Эмиля Верхарна, «Исповедь» Верлена…

Во время экскурсии по Парижу путешественник XXI века обязательно остановится у дома номер 14 на бульваре Капуцинов, чтобы прочитать на табличке:

Здесь

28 декабря 1895 года

состоялась первая публичная демонстрация

движущихся картинок с помощью синематографа,

изобретенного братьями Люмьер

«Входите, входите, билет стоит всего двадцать су!» – кричит зазывала. Он останавливается возле афиши Бриспо[137], на которой черными и красными буквами написано: «СИНЕМАТОГРАФ ЛЮМЬЕР». Для первого платного публичного сеанса братья Люмьер сознательно выбрали небольшое помещение, чтобы в случае провала убытки были минимальными. Они наняли кассира и киномеханика и сняли за тридцать франков в день в подвале «Гран Кафе», расположенного в самом центре шикарного парижского квартала, бывший бильярдный зал, декорированный в восточном стиле и названный Индийским салоном. Владельцы кафе, не веря в успех предприятия, отказались от 25 % своей доли выручки. Потом они горько пожалеют об этом.

Продрогший зазывала кричит во все горло: «Персонажи в натуральную величину! Полная иллюзия реальной жизни всего за двадцать су!» Несколько смельчаков спускаются по лестнице, ведущей в Индийский салон. Там перед натянутым на раму белым полотном расставлены рядами около сотни плетеных стульев, по большей части пустующих. Свет гаснет. Раздается потрескивание, на экране появляется изображение закрытых ворот и надпись: «ВЫХОД РАБОЧИХ С ФАБРИКИ».

Антуан Люмьер управлял в Лионе заводом по производству фотографических пластинок, на котором работало восемьсот рабочих. Он привлек к делу своих старших сыновей Луи и Огюста. В 1894 году в Париже Антуан увидел, как работает кинетоскоп Томаса Эдисона, и задумался над тем, как видоизменить этот аппарат, предназначенный для индивидуального просмотра, и сделать из него проектор для широкой публики. Он поделился идеей со своими сыновьями. Луи и Огюст берутся за дело. С помощью системы перфорации Томаса Эдисона можно добиться того, чтобы кадры следовали один за другим. Оставалось решить один важный вопрос: как протягивать киноленту, чтобы изображение оставалось четким и создавало ощущение движения. Огюст Люмьер рассказывает: «Однажды утром, это был уже конец 1894 года, я вошел в комнату брата. Он сообщил мне, что не спал этой ночью и изобрел механизм…» Взяв за основу принцип швейной машинки, разработанной французом Бартелеми Тимонье в 1830 году, Луи Люмьер изобрел кинематограф. В его аппарате два рычага, вращающиеся при помощи металлического приводного диска, зацепляются за перфорационные отверстия пленки и перемещают ее на один кадр вниз. Каждый кадр задерживается в световом луче объектива на 1/45 секунды. Затем на окно проектора опускается заслонка, а пленка передвигается вниз. На место первого кадра поступает второй и так далее. Зритель не успевает заметить на экране непродолжительные периоды затемнения между кадрами, но они необходимы: иначе получится нагромождение картинок, а не последовательность четких изображений.

Какое же имя дать своему изобретению? Антуан Люмьер предлагает сыновьям название «Domitor», но они, следуя моде, предпочитают образовать слово от греческого, решено, это будет кинематограф (от греческого kinеma – движение и graphein – писать, то есть записывающий движение).

13 февраля 1895 года братья Люмьер получают патент на аппарат, сконструированный инженером Жюлем Карпантье и снабженный специальной ручкой и проектором, который является одновременно камерой. 22 марта кинематограф впервые представлен в Обществе содействия национальной промышленности. Второй сеанс проходит в Сорбонне, затем в Лионе во время конгресса Общества по развитию французской фотографии. Демонстрируются семь коротких сюжетов, в числе которых первый игровой фильм «Политый поливальщик».

28 декабря в Индийском салоне первый публичный сеанс смотрят всего три десятка зрителей. Настоящий успех к кинематографу придет на следующий день. Восторженные зрители рассказывают всем об увиденных чудесах. Когда директор театра «Робер-Уден» Жорж Мельес попросит Антуана Люмьера продать ему аппарат, тот ответит: «Нет-нет. Кинематограф будет интересен какое-то время как техническая новинка, но у него нет никаких коммерческих перспектив». И все же вскоре приходится увеличить число сеансов. Журналисты, в тот момент гораздо более интересующиеся свадьбой Иветты Жильбер, вынуждены реагировать: они пишут, что изобретение Люмьеров позволит увековечить воспоминания об умерших.

В этом году уходят из жизни Александр Дюма-сын, Берта Моризо, Фридрих Энгельс и Луи Пастер и появляются на свет те, кому предназначено судьбой стать диктатором, писателем, актером, режиссером, ученым или музыкантом. 1895 год подарил миру драматурга и кинорежиссера Марселя Паньоля (28 февраля); писателей Жана Жионо (30 марта) и Анри де Монтерлана (30 апреля); киноактера Рудольфо Валентино (6 мая); композитора, автора кантаты «Кармина Бурана» Карла Орфа (10 июля); аргентинского диктатора Хуана Перона (8 октября), поэта Поля Элюара (14 декабря) и многих других.

Как поется в известной песне:

Ты – всего лишь звено в цепи,

Ты – всего лишь в жизни звено,

Звено радости и тоски,

Но дойдешь ты до смертной доски,

И всему замереть суждено[138].

Мумия из Бютт-о-Кай

Посвящается

Бернару, Этья, Жему и Морису

Лизе и Дени Селем и их трем сыновьям

Монике Брийон

Сегодня было тихо у реки.

Дух осени носился над водою —

И больше никого. Лишь холод, мгла, покой.

Безветрие.

Но вот глаза открыли фонари;

дрожат ресницы света – ветер близко.

Так ждут они прихода ноября.

Эфраим Микаэль. Осень Микаэля[139]

Пролог

Начало января 1896 года

Густой мелкий снег засыпал улицы белой пудрой. Париж дремал в объятиях зимней ночи. Однако, как и в любом другом городе, далеко не все его обитатели впали в оцепенение: нетвердой походкой возвращались домой гуляки, бодрствовали сутенеры, а те, кому просто не спалось, слонялись по городу, проклиная свою жалкую участь. Большинство тех, кто оставался на ногах, делали это не по своей воле: они подчинялись некоей неумолимой госпоже – работе. Это по ее прихоти бессонно гудел среди дремлющих кварталов порт Сен-Николя, где непрерывно подходили к причалу все новые баржи, покуда мирные рантье острова Сите посапывали на своих мягких перинах.

«Утренняя звезда», доставившая товар из Гавра, завершала свой путь по темной воде, в которой отражались кормовые огни и свет уличных фонарей. Она прошла вдоль купален Вижье, недалеко от Королевского моста, а когда оказалась у моста Карузель, небо побледнело и озарилось первыми лучами солнца. Павильон Флоры тенью мелькнул на фоне светлых облаков. Вот показался острый угол сквера Вер-Галан, возник силуэт Нотр-Дама с его башнями, похожими на дымоходы. «Утренняя звезда» дала гудок и прошла среди драг[140] и подъемных кранов. Она пришвартовалась между трамповым судном из Лондона и огромной баржей, на которой, выбиваясь из сил, портовые рабочие кидали лопатами известь в огромные корзины. Эти корзины затем переправляли вниз, на набережную.

У берега покачивались, стукаясь бортами, лодки. Здесь же бродила черная дворняга, похожая на изможденного волка. Ее терзал мучительный голод. Ей бы хоть что-нибудь проглотить, свернуться калачиком у мотка троса и провалиться в небытие. Неподалеку искал себе пристанища вихрастый мальчишка в разбитых деревянных башмаках. Его тощее тело едва выдерживало груз непомерно большой головы, постоянно клонившейся вправо. Час назад он заморил червячка овощным бульоном в столовой для нищих, и теперь хотел лишь одного – найти укромный уголок, где можно было бы согреться и поспать. Родители бросили его два года назад на перекрестке, сказав, что скоро вернутся, и с тех пор он бродяжничал, побирался и почему-то надеялся однажды вновь увидеть родные лица. Когда у него спрашивали, куда он направляется, заморыш хрипло отвечал: «За город». Это было почти правдой, потому что летом он ошивался в Венсенском лесу и парке Сен-Клу. Там ему, возможно, попадалась и собака, рыскавшая по лесной просеке в поисках чего-нибудь съедобного – крота, лесной мыши или любых объедков. Несколько раз люди устраивали облаву, намереваясь поймать собаку и поместить в установленную на телеге огромную клетку, из которой доносился громкий лай, исполненный ярости и отчаяния. Несмотря на жалкий вид и запавшие бока, собака была сильна и осторожна. Инстинкт самосохранения помогал ей избегать многих опасностей и проявлять чудеса изобретательности, так что до сего дня ей удалось избежать живодерни, где погибло множество ее бездомных сородичей.

Когда солнце робко коснулось куполов Ла Монне и Института Франции и шлейф тумана растянулся вдоль Нового моста и моста Искусств, нависая над шлюзами и узким притоком Сены, собака наконец нашла себе прибежище и, свернувшись калачиком, задремала. По берегу взад-вперед сновали грузчики. Они сгибались под тяжестью огромных ивовых корзин, до краев заполненных каменным углем. Уголь грузчики сваливали в огромную кучу и снова возвращались к трюму за очередной порцией. У груды песчаника суетились женщины в повязанных вокруг головы платках. Этот камень, столь необходимый для строительства новых домов, везли из Сенара. От «Утренней звезды» к пристани протянулась цепочка людей, которые передавали друг другу тяжелые ящики.

Из своего убежища собака могла исподволь следить за портовой суетой. Она уж было смежила веки, как вдруг ее тонкий нюх различил едва уловимый запах. Поджав уши, на полусогнутых лапах, она отважилась выйти из укрытия. Ее тут же заметили грузчики и принялись что-то кричать. В панике собака метнулась по льду на разъезжающихся лапах и забилась под груду досок. «Держи! Держи ее! Ату!» – вопили вслед.

Но голод оказался сильнее чувства опасности. Когда шум немного затих, собака высунула из укрытия морду, но в нее тут же кто-то запустил камнем. Собака затаилась.

Из-за кучи песка за ней внимательно наблюдал мальчик. Он ей сочувствовал, ведь и ему самому приходилось несладко, и все это время он постоянно сталкивался с человеческой несправедливостью, равнодушием и жестокостью. А потому он придумал уловку, чтобы помочь четвероногому товарищу по несчастью. Подхватив брус, он поднял его как можно выше и резко бросил на груду щебня. Щебень с шумом осыпался на мостовую. Грузчики, ругаясь на чем свет стоит, никак не могли сообразить, что произошло. Тем временем собака, воспользовавшись суматохой, смогла наконец пробраться к источнику запаха – мешкам, выгруженным с «Утренней звезды».

Мальчик наблюдал, как дворняга с рычанием разодрала джутовую ткань и засунула в дыру морду. Когда она ее вытащила, морда оказалась перепачканной чем-то бурым. Мальчик сделал резкое движение, и собака испуганными прыжками вернулась в убежище. Удостоверившись в том, что никто на него не смотрит, мальчик отважился подойти к мешку. Он уже собирался засунуть в дырку руку, чтобы извлечь содержимое. Но тут увидел то, чего предпочел бы не видеть никогда. Взвизгнув, он как безумный ринулся к лестнице, ведущей с набережной на парапет.

А тем временем торговка вопила:

– Рюмашку! Кому рюмашку?

На правой руке у нее висела корзина, в которой позвякивали разноцветные бутылки, а в левой она держала термос с горьковатым кофе. Горячий кофе и выпивка отлично согревали грузчиков, береговых рабочих и бурлаков. К тому же это пойло неплохо заглушало голод. Торговка видела, как в мешке копались сначала голодная шавка, а потом этот заморыш, испугавшийся собственной тени. Сгорая от любопытства, она быстро подошла к мешку – и ее чуть не вывернуло наизнанку. Отвратительное зрелище! Отставив прочь корзинку, она бросилась к знакомому носильщику, который, недовольно морщась, все-таки согласился ее сопровождать.

Когда они наконец оказались на месте, страшный мешок исчез. На земле валялся лишь вывалившийся из дыры осколок человеческого черепа с ошметками окровавленной плоти.

Глава первая

29 февраля 1896 года, середина дня

Маленькая стрелка часов, казалось, застыла на цифре три. Айрис вернется около пяти. Виктор думал, что Дафнэ наконец устанет и он сможет передохнуть, но стоило ему уложить ее в кроватку, как она тут же вскочила и протянула ручонки, прося, чтобы он ее поднял и посадил к себе на плечи.

Сестра позвонила утром. Ей нужно было отлучиться, и она попросила его присмотреть за племянницей. Кэндзи был занят в книжной лавке, у бабушки разыгрался ревматизм, а Жозеф был занят – он разносил книги, так что без помощи старшего брата было не обойтись.

Виктор сослался на то, что не умеет обращаться с детьми. Айрис возразила, что это полезный опыт, ведь рано или поздно и у него появятся свои дети. Виктор неохотно согласился, ругая себя за уступчивость. Айрис уже покормила дочку, и ему нужно было всего лишь присмотреть за ней во время дневного сна.

Дневной сон? Утопия, мираж, несбыточная мечта!

Они строили на полу домики из кубиков с буквами, наряжали кукол, а потом затерялись в джунглях кресел и диванных подушек, охотясь за деревянным медведем, жирафом и слоном, которых Жозеф раздобыл в прошлом году у торговцев, попавших в затруднительное положение[141]. Наконец, превратившись в лошадку, Виктор несколько раз обежал на четвереньках квартиру. Девочка, сидя верхом, крепко держала его за волосы и визжала от радости, когда он громко, с удовольствием, ржал.

В конце-то концов ему даже понравилось возиться с этой крошкой, но сил уже не было никаких. Он предпринял очередную попытку уложить ребенка в постель. Безуспешно. Стоило ему уйти из комнаты, как Дафнэ принималась горько плакать, и перед ее слезами не мог бы устоять даже человек с каменным сердцем, не то что Виктор. Он посмотрел на часы. Было без четверти четыре.

– Не плачь, сейчас пойдем играть! – вздохнул незадачливый дядя.

Усадив Дафнэ на детский стульчик, Виктор огляделся и заметил под раковиной стопку старых газет. Он вспомнил, как в детстве, когда оставался один в резиденции Слоун-сквер, папа разрешал ему вырезать ножницами фигурки из старых номеров журнала «Таймс», правда, при условии, что на полу не будет валяться обрезков. Виктор взял газету, оторвал страницу и сложил гармошкой.

Он вырезал из сложенной страницы фигурку с толстым животом и огромным шиньоном на голове. А когда ее развернул, одна фигурка превратилась в десяток тетушек-близнецов, танцующих фарандолу.

– Мадам Толстушка! – объявил он.

Дафнэ посмотрела на фигурки, хитро улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Не тойстушка, – возразила она, – это баба Фосина! – Довольная, она рассмеялась и нежно прошептала: – Хочу сказку.

Виктор поднял с пола газетные странички и вдруг увидел заметку, обведенную красным карандашом:

Человек, встретивший смерть вчера ближе к вечеру у Дворца колоний, вероятно, тоже был ужален пчелой. Это американский исследователь-натуралист. На днях приехав в Париж, он…

Эта заметка уже канула в Лету, ее постигла участь всех прочих подобных публикаций, но теперь, нарушив ход времени, она вдруг оживила события семилетней давности, и Виктор представил себя таким, каким был тогда. Он вспомнил, как бежал по лестнице с букетом маргариток, белых солнышек с желтыми сердцевинками. Вот Таша открывает ему дверь своей мансарды, босая, в широкой блузе. Ее собранные гребешком рыжие волосы переливаются в радужном свете, проникшем в комнату через слуховое окно…

Это видение вызвало у него счастливый вздох.

Таша… Без нее жизнь не имела бы смысла…

Он почувствовал, что его дергают за рукав, и мгновенно вернулся к реальности.

– Тише, Дафнэ! Это бумаги Жозефа! 1889 год, Всемирная выставка, наше первое расследование[142]! Если твой папа обнаружит, что бабушка опять использует его газеты как туалетную бумагу… Ой, что будет!

Он скомкал обрезки и, от греха, сунул в мусорное ведро, чтобы Жозеф ничего не заприметил. Ополоснув руки, подхватил Дафнэ и направился в комнату. Девочка прижалась к нему щекой, ее веки дрогнули.

– Бай-бай, – прошептал Виктор, подхватил вырезанную фигурку и, скомкав, сунул в карман.

Дафнэ, словно в насмешку, тут же широко раскрыла глаза.

– Тото, сказку!

– Ну хорошо, хорошо… Но какую? Я уж и не помню никаких сказок…

Ему странно было возиться с этой крошкой в своей бывшей квартире. Когда-то они с Таша целую неделю наслаждались здесь друг другом, почти не выходя из дома.

Испытывая легкую грусть, он принялся напевать:

Время улетает прочь,

Улетают наши жизни,

Улетим и мы с тобой —

Завтра, может, иль сегодня[143]…

– Не пой! Сказку!

Он подумал о маргаритках, о том, как Таша встретила его на пороге своей мансарды: «Извините за мой вид, я ужасно выгляжу…» – и начал рассказывать:

– Жил-был цветок, и был он совсем некрасивым… Э-э-э… Даже уродливым. У него было всего четыре крошечных серых лепестка, тонкий, как проволока, стебелек и два невзрачных круглых листика. Он был так безобразен, что пчелы, сновавшие вокруг, жужжали: «Ж-ж-ж… Ах! Какой уж-ж-ж-жас!» И перелетали на другой цветок. А бабочки, порхавшие поблизости, хлоп-хлоп-хлоп, никогда на него не садились. Несчастный цветок грустил, ведь он был совсем-совсем никому не нужен.

Виктор рассказывал ребенку сказку впервые в жизни, он не знал, как это делается, и потому, подражая какому-то комедийному актеру, строил рожицы, размахивал руками и даже делал вид, что плачет. Дафнэ невозмутимо наблюдала за ним, засунув в рот большой палец.

«Неужели ей интересно?!» – подумал он, не представляя, чем закончить свой рассказ.

– Сказку, Тото! – потребовала девочка.

– Погоди минуточку…

Разве может мужчина тридцати шести лет устоять перед просьбами полуторагодовалой кокетки?

– …И вот однажды, когда стало совсем одиноко, – продолжил Виктор, – некрасивый цветок отважился заговорить с другим цветком, своей соседкой. А соседка была очаровательна, с яркими лепестками, зелеными листочками и прямым стебельком. «Скажи, пожалуйста, как тебе удается быть столь лучезарной?» – спросил безобразный цветок. «Это так просто! – ответила красавица. – Я дружу с солнышком». – «С солнышком? А как же с ним подружиться?» – «С ним надо поговорить». – «Отлично!» – сказал безобразный цветок, принялся размахивать своими жалкими листочками и даже вырвал из земли свои тощие корешки. Цветок закружился в нелепом полете, развеселившем пролетавших мимо птичек, и добрался до солнышка. А очутившись наверху… Э-э-э… Ну… Неизвестно, что с ним произошло дальше, потому что, когда смотришь на солнце, так больно глазам, что приходится зажмуриваться. Закрывай глазки, Дафнэ, баю-бай, баю-бай…

Кто-то вдруг захлопал в ладоши. Виктор поднял голову: в дверях, в мокром плаще, стоял Жозеф.

– Браво, Тото!

– Тсс! Она спит. И не называйте меня Тото! – прошептал Виктор.

– Конечно, извините, – промямлил Жозеф. – Поздравляю, из вас вышел бы прекрасный сказочник!

– Жозеф, прошу вас, я едва стою на ногах. Не представляю, как вы со всем этим справляетесь…

– Наконец хоть кто-то посочувствовал. Я и сам не знаю. Когда разрываешься между книжной лавкой, нашими расследованиями, вами, Кэндзи, моей матерью, доставками, написанием книг… Кстати, вам не кажется, что моя дочь еще маловата для этой истории про безобразный цветок?

– Я не думаю, что это может ей навредить.

Трам-тара-рам!

Чихать я хотел на школу!

Трам-тара-рам!

От грамматики я взопрел.

Трам-тара-рам…[144]

Жан-Батист Бренгар, так называемый Бренголо, перестал горланить песню и глотнул еще ратафии[145]. Целый день он бродил под колючим дождем, мелким и пронизывающе холодным. Под этой мерзостью промокаешь порой сильнее, чем под ливнем. Он попал в Жантийи вечером, когда не боявшиеся восточного ветра прохожие отважно тянулись к дому. И уже почти отчаялся найти приют, когда поток света, разорвав мутное небо, словно перст Божий, указал ему на невзрачную хижину. Бренголо, не раздумывая, направился к бедной лачуге, на двери которой даже не было замка. Там он обнаружил грабли, лопату и мешок с гнилой картошкой. Самое Провидение привело его к этому райскому жилищу, хорошо бы только, чтобы никто его не потревожил.

Увы, очень скоро в дверях появился худощавый человек с корзиной на плечах.

– Простите, мсье, на улице я бы просто околел! – воскликнул Бренголо.

– Не беспокойтесь, дружище. Я просто вспомнил, что не запер дверь… Но раз уж вы здесь… – Хозяин лачуги махнул рукой. – Огород был нашей с женой радостью. Мы сажали капусту, салат, лук-порей. Это, конечно, не рай земной, но зато, когда обрабатываешь клочок земли, тебе кажется, что ты богач. А какой был горох! А помидоры! Мы удобряли почву куриным навозом, а лучшего удобрения для овощей и не придумать!

– Отличное удобрение, к тому же бесплатное, – поддакнул Бренголо. Ему хотелось завоевать расположение хозяина. Вдруг тот позволит ему остаться здесь на пару деньков?

– Увы, жена умерла, а огород хотят отобрать. Мол, он мне не принадлежит. Да что уж тут поделать! Когда-то мы с Монетт приезжали сюда каждое воскресенье, она возилась с грядками, я пил охлажденное в ведре с водой пиво и дремал, надвинув на затылок соломенную шляпу… Без нее все утратило смысл…

– Кстати о пиве… Может, у вас остался хотя бы глоточек?

– Нет, дружище, ни капли. Вот, держите… два су… Я не богач, сколько могу… А если что – в двадцати метрах отсюда стоят фургоны старьевщиков, они хоть и живут в постоянной нужде, но всегда выручат, если что.

– Да-да, это правда. Всегда найдутся люди несчастнее тебя. Уж я-то знаю, как меня встретят в деревушке. Слава богу, что ненароком не арестовали: ведь что бы ни стряслось, легче-легкого обвинить в том бездомного. А я и мухи не обижу! – воскликнул Бренголо.

– Мне-то кажется, честного человека сразу видно… Оставайтесь здесь, если хотите. Эту лачугу снесут только в августе, а я буду сюда захаживать, когда в огороде что-нибудь поспеет.

– Вы так добры! Знаете, для таких, как я, нет ничего страшнее, чем в холодрыгу ночевать на улице.

– Я попрошу у соседа сена, вот вам и постель.

– А кто ваш сосед?

– Он держит нечто вроде постоялого двора. Там ночуют возницы, а лошадям дают овса. Вам не кажется, что тут как-то странно пахнет?..

С этими словами хозяин домишки вдруг удалился, и Бренголо даже не успел попросить у него хотя бы похлебки. Придется довольствоваться краюхой хлеба и почками, которыми его угостила добродушная колбасница.

Бренголо давно уже усвоил нехитрые правила, совершенно необходимые для таких, как он. Во-первых, никогда не отказываться от чьей-либо помощи, даже полицейских. Во-вторых, как можно реже мыться. Корка грязи не только спасает от палящих лучей солнца и кусачего мороза, но и отпугивает докучливых комаров. Что до вшей, то черт с ними, пусть живут: этих тварей нипочем не изничтожить, они – неизменные спутники всякого оборванца. В-третьих, профессиональному бродяге полагается иметь два вида одежды: для лета нужно как можно больше дыр (так лучше проветривается тело), а для зимы сгодятся сильно штопанные обноски, своим видом вызывающие жалость у прохожих и в то же время хорошо удерживающие тепло. В-четвертых, никогда не напиваться в стельку и предпочитать потроха любому другому мясному блюду: они богаты железом. Если повезет, следует употреблять сухофрукты и сырую морковь – они также очень полезны. Ну а духовную пищу черпать из книг, которые, пару раз прочитав, можно безжалостно выбросить. Сейчас у него была с собой «Песнь оборванцев» Жана Ришпена[146]. В ожидании возвращения своего благодетеля, он открыл первую попавшуюся страницу и начал декламировать:

Зима прокашляла последнюю простуду,

И грустный след ее сметается повсюду.

Надолго сгладились узоры на стекле,

Снега растаяли в нахлынувшем тепле,

И светлая весна сошла на землю Божью[147].

Согретый этими строчками, он поплотнее укутался в свои лохмотья и задремал.

В тот же день, на закате

Фирма «Романт», специализирующаяся на производстве парфюмерии и косметики, не поскупилась. Просторный холл, где прежде хранили заказы, освободили и украсили разноцветными гирляндами. На буфетных столах, застеленных скатертями, расставили подсвечники. А на стене красовался транспарант с надписью:

Да здравствует Бенуа Маню!

Мы благодарны ему за долгую и верную службу!

Тут собрались управляющие предприятием, мрачные и торжественные, словно гробовщики на похоронах, одетые в одинаковые черные костюмы; у всех были одинаковые бакенбарды, а из-под одинаковых цилиндров выглядывали седеющие волосы. Несмотря на разницу в росте и телосложении, они казались братьями, семьей, единым целым. Сложно было представить, что у кого-то из них могут быть собственные мысли или свое, отдельное мнение. Сейчас их неподвижность и сплоченность выражала одну идею: Бенуа Маню должен нас покинуть, это неизбежно, alea jacta est[148]!

Остальные служащие, сгрудившиеся в сторонке, были одеты не так строго и держались непринужденней. Поглядывая на бутыли игристых вин и сдобные булочки, щедро оплаченные дирекцией, каждый думал, как лучше ко всему этому подступиться. Речь главного управляющего никого из них не интересовала.

– Друзья мои, мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить на заслуженный отдых нашего доблестного сотрудника, на протяжении долгих лет много делавшего для процветания компании. Так давайте воздадим должное его преданности и…

Старик вдруг затрясся от приступа кашля и не мог произнести ни слова; один из коллег бросился к нему со стаканом игристого вина, которое, увы, не помогло (управляющий чуть не захлебнулся, пытаясь сделать глоток), – а многие тем временем восприняли его жест как приглашение к угощению и ринулись к буфету. Остальные пытались их остановить, но безуспешно: их призывы напоминали рев осла при виде полчища саранчи. Наконец главному управляющему удалось справиться с кашлем, он отдышался и продолжил:

– …И пусть отныне мсье Маню, отдыхая от забот, наслаждается заслуженным покоем.

Кто-то тихо, но отчетливо сказал: «Аминь». Последовала пауза, во время которой оголодавшие служащие с бешеной скоростью поглощали закуски.

– Благодарим вас, мсье Маню, – в заключение сказал управляющий, – эффективность вашей работы превзошла все наши ожидания!

Раздались жидкие аплодисменты. Управляющий после паузы извлек из кармана футляр – ему не сразу удалось его нащупать, так как он затерялся между носовым платком, табакеркой и зажигалкой, – и продемонстрировал коллегам.

– Административный совет по такому случаю заказал в честь мсье Маню серебряную медаль. На лицевой стороне выгравирован его профиль, а на реверсе – витой флакон и ветка мимозы, в память о нашем первом успехе, духах «Мимозетт». Позвольте вручить вам медаль, мсье Маню!

Под звуки трубы из группы сотрудников выбрался человек в поношенном шевиотовом костюме. Нос, похожий на клюв попугая, глубоко запавшие глаза, незаметный рот, подбородок с ямочкой. И все это окружал нимб из взлохмаченной, с проседью, шевелюры. Бенуа Маню поправил пенсне, слушая дрожащий голос управляющего:

– Дирекция, президент и служащие говорят вам…

– …идите к черту! – вновь встрял записной остряк, но оратор пропустил эту колкость мимо ушей и громогласно закончил:

– Вы – наша гордость!

Вновь раздались жидкие аплодисменты. Бенуа Маню решил, что ему, видимо, следует взглянуть на медаль, что он и сделал, поблагодарив всех легким кивком головы. В левую руку ему вложили футляр, а правую лихорадочно пожали.

– Речь, речь! – проблеяла высоченная дама в желтом платье, заговорщически посмотрев на свою соседку, коротышку в розовом.

Бенуа Маню взглянул на коллег, среди которых у него не осталось ни единого друга, и невнятно пробормотал:

– Я вам… бесконечно признателен… – Но его никто не слушал. Его голос потонул в выкриках «ура!» и «браво!». Маню прошептал управляющему:

– Спасибо, мсье Кларанс. – Дыхание у него перехватило, и непрошеная слеза скользнула по щеке.

Оркестр, состоявший, помимо трубача, из тромбониста, саксофониста и барабанщика, заиграл самый модный шлягер, «Вальс тыкв». Сквозь слезы Бенуа Маню различал кружащиеся в танце пары – желтую даму в объятиях пижона с пышными бакенбардами, розовую коротышку рядом с громилой с ассирийской бородой. Никто уже не обращал на виновника торжества ни малейшего внимания, кроме одного сутулого близорукого человечка, который, подойдя, похлопал его по плечу. Он почувствовал себя таким одиноким в этой толпе! Маню задыхался, голова шла кругом, его то и дело толкали и пихали бывшие сослуживцы. Всем было на него наплевать. Шатаясь, хотя не выпил ни капли, нетвердой походкой он направился во двор. Там стояли телеги, а в расположенной рядом конюшне лошади жевали сено.

Было холодно и совсем темно, но он знал, что у него в запасе еще много времени. Если повезет, он успеет на пароход, который отходит в половине седьмого. Он с досадой сжал кулаки. Его трясло и от холода, и от обиды: как внезапно и несправедливо его выпроводили из компании, которой он верно служил тридцать лет!

Тридцать лет рабства!

– Пустяковая ошибка в дозировке, – заявил он начальству.

– Непростительная рассеянность, – жестко ответили ему. – Вы больше не можете занимать эту должность. Не упорствуйте, дорогой мсье Маню, ведь ваше время истекло.

Гнев заставлял его ускорять шаги, пока боль не сковала колени. К счастью, он был уже у моста Шарантон, а там рукой подать до пристани Бато Паризьен. Бенуа Маню едва успел на суденышко, разрисованное рекламой шоколада «Менье» и бульона «Магги». Контролер за десять сантимов вручил ему металлический жетон, который следовало вернуть при выходе.

Маню заметил среди пассажиров несколько знакомых и поприветствовал их. Мужчины покуривали сигары, облокотясь на леер[149], на скамейках нижней палубы вязали женщины. Он скользнул рукой в карман сюртука, чтобы удостовериться, что медаль на месте. Ничтожная благодарность за годы самозабвения, за творчество, итогом которого стало создание неповторимых ароматов!

– Вы допустили прискорбную оплошность. Но не беспокойтесь, мсье Маню, мы просто отправим вас на пенсию. Случай не будет предан огласке, и ваша репутация не пострадает. С вашими рекомендациями вы сможете даже подыскать новое место работы, – улещивал его заместитель директора мсье Тадорн.

Новое место работы! Это в сорок шесть лет! К тому же из послужного списка видно, что в шестнадцать он нанялся на фирму подручным и обучался ремеслу прямо на месте, не получив при этом специального образования!

Глаза застилали злые слезы, и берег, усыпанный огоньками фонарей, расплывался. Это был уже не прежний берег, а как будто некое чистилище, где его ожидали новые мучения. «Они избавились от меня, как от обузы! Посмотрим, что они запоют, когда их записные гении станут наливать вместо духов кошачью мочу!»

Его мутило, голова кружилась, и он заметил, что судно находится возле набережной Аустрелиц только в тот момент, когда оно уже собиралось отчаливать. Он поспешил на берег и бросился к лавке торговцев сладостями.

– Уже без одной минуты, мсье Маню! – воскликнула немолодая хозяйка в кокетливом кружевном чепце. – Вам как обычно, миндального печенья?

Мост Берси он пересек, жуя на ходу печенье, сладкий вкус которого, скрашивавший его вечера, ничуть не сглаживал душевную боль. Порт де ля Рапе, заваленный штабелями досок и грудами кирпича, производил жалкое впечатление. Бенуа Маню заметил грузчиков и огромное количество бочек с вином, отгороженных от дороги решеткой. Грузчики подтаскивали бочки к подъемникам, подъемники зажимали их металлическим захватом и переносили на повозки, которые развезут их на винные склады. Маню представил, как подъемник захватывает не бочку, а его тело, сжимает своими металлическими челюстями и бросает в черную воду. Поперхнувшись, он выплюнул печенье и завопил:

– Я отомщу! Я никогда не клялся им хранить тайну! Я продам их формулы конкурентам, и эти подонки разорятся, подчистую!

Он воинственно махнул рукой и решительно направился к бистро, намереваясь нарушить сегодня строгую диету и отужинать тушеным мясом или жарким и бокалом красного вина.

Глава вторая

1 марта

Лунный луч скользнул между занавесок и нежно коснулся книжного шкафа. В тишине комнаты было слышно только дыхание подруги. Виктор осторожно ворочался, стараясь ее не разбудить. В голове его бешено роились мысли, увлекая в веселый хоровод. Обычно, когда по ночам не спалось, он вставал и закрывался в лаборатории, где с увлечением предавался любимому занятию: ретушировал негативы. Но Таша непременно за ним приходила, скреблась в дверь: «Иди спать, Виктор!». Он подчинялся, возвращался к ней, и тогда, в полусне, она уступала его ласкам, и они вместе уплывали куда-то в ладье счастья.

Вот уже несколько дней он радовался подарку, который преподнесет ей по случаю дня рождения. Надеясь, что общее увлечение еще больше их сблизит, и повинуясь порыву, он купил ей велосипед фирмы «Альсион». Как только она научится на нем ездить, они погрузят велосипеды на поезд и поедут вместе далеко-далеко, гонять по сельским дорогам. Она будет рисовать на пленере, он – заниматься фотографией. Он намерен вести себя благоразумно: больше никаких расследований, с этим покончено.

Он давно мечтал проследовать по пути Роберта Льюиса Стивенсона и его ослицы Модестины[150]… И от одной мысли, что мечта вот-вот осуществится, его охватила радость.

Косой луч покинул книги и добрался до волос Таша.

Приподнявшись на локте, Виктор любовался этим мирным зрелищем, которое навеки запечатлелось в его душе.

Альфонс Баллю колебался, не умея выбрать между желанием надеть обновку – полосатый саржевый костюм – и ошеломить всех, появившись в офицерской форме. В конце концов, поборов искушение, он решил не пачкать новый мундир. Комиссованный из армии по причине слабого здоровья, Баллю сменил службу в Сенегале на должность в военном министерстве, где служил секретарем генерала Барне. Первое время эта работа не вызывала у него ничего, кроме отвращения, но вскоре он уже радовался тому, что в его жизни больше не будет форсированных маршей в непогоду, не говоря уже о том, что теперь, выйдя со службы, он мог себе позволить удовольствие сесть за столик летнего кафе и полюбоваться прелестями проходящих мимо девиц, которые иногда строили ему глазки. Именно так ему удалось соблазнить некую Люси Гремий, которая стригла и помадила его соратников в салоне-парикмахерской на улице Антрепренер. Эта девица, надо признать, оказалась весьма ловкой и умелой: она его буквально преобразила, побрив подбородок, чтобы подчеркнуть роскошные длинные усы, и сделав ему косой пробор.

Когда, налюбовавшись своим отражением в зеркале шифоньера и сделав выбор в пользу полосок, он величественно спустился по лестнице, хозяйка семейного пансиона вдова Симоне воскликнула: «О, вас и не узнать!» – и это доказывало, что он не ошибся в выборе.

– Что вы хотите этим сказать, Арманда?

– Ах, мсье Баллю!.. Я запрещаю вам называть меня по имени! Хватит красоваться, идите завтракать, кофе и яичница остывают!

Мадам Симоне проводила взглядом любимого квартиросъемщика и, терзаемая смутным беспокойством, вернулась на кухню. На самом деле вдовой она не была: ни с кем и никогда мадам Симоне не была связана узами брака. Однако, понимая, что статус незамужней дамы может смутить квартирантов, которым она предлагала кров и пищу, а также желая опередить неприятные расспросы, она придумала себе трагическую биографию. В ней все было как надо: ветреный супруг, измучивший ее изменами, его преждевременная гибель под колесами экипажа и наконец законное наследство.

О своем реальном прошлом Арманда Симоне предпочитала не вспоминать. С юности она жила исключительно за счет своих прелестей, но в конце концов ей повезло: она стала содержанкой у богатого старика, хозяина дома на улице Рамбютто. Длившиеся пять лет отношения не были освящены церковью, но зато он оставил ей неплохое наследство. С годами Арманда располнела, сменила прическу и теперь не боялась, что кто-то из прежних клиентов может ее узнать. Почти все свои средства она вложила в этот дом в зажиточном квартале Гренель, расположенный недалеко от мэрии, церкви и старинного замка, где теперь стояла пожарная часть.

В дверь позвонили. Катрин, служанка, пошла открывать. Она впустила пухленькую низкорослую женщину, укутанную в шали и в шляпке с перьями. Мадам Симоне сразу узнала Мишлин Баллю, кузину самовлюбленного Альфонса.

Мадам Симоне ее недолюбливала: каждое второе воскресенье эта толстуха отправлялась с братцем на прогулку, а после они обедали в каких-то дешевых забегаловках, вместо того чтобы столоваться у нее.

– Капитан Баллю завтракает, – объявила она с плохо скрытой неприязнью.

– Ну что ж, я пока с ним поболтаю! – невозмутимо ответила та.

Мадам Симоне пожала плечами. Она считала ниже своего достоинства общение с какой-то консьержкой. Что ж, тем хуже, капитан Баллю останется без дополнительных бутербродов. Она не станет долго терпеть присутствие этой расфуфыренной тушки.

Кроме Альфонса Баллю, за столом сидел Адемар Фендорж, бывший преподаватель латыни в религиозном училище. Теперь, выйдя на пенсию, он часами гулял в саду Тюильри, куда в обеденный перерыв приходили молоденькие девушки, которых он развлекал с помощью своей латыни. Этот дородный книгочей с длинными крашеными волосами произвел сильное впечатление на Мишлин, особенно после того как кузен рассказал ей о том, что тридцать лет назад, в молодости, латинист участвовал в раскопках останков доисторических животных в песчаном карьере на улице Сен-Шарль.

– Представляешь, Мимина, – так звал свою кузину Альфонс Баллю, – он обнаружил коренной зуб гиппопотама и берцовую кость гигантского ископаемого оленя!

– А эти штуки… которые он обнаружил… они редкие?

– Да ты смеешься?! Они ис-то-ри-чес-ки-е!

Войдя в столовую, Мишлин Баллю присела в неловком реверансе, а мсье Фендорж, кивнув в ответ и промокнув салфеткой рот, неторопливо направился на поиски новых, все более и более миловидных поклонниц.

– Вот это я понимаю! Какой интересный господин! Братец, тебе сказочно повезло иметь таких соседей!

Когда оба ушли, мадам Симоне принялась убирать со стола.

– О капитане Баллю могу сказать только хорошее. А вот его кузина – просто бестия, – проворчала она служанке.

– Да уж, мадам! Хорошо хоть, другие ваши постояльцы ее не видели, особенно мсье и мадам Дюссо. Они и без того такие угрюмые!

Но супруги Дюссо, бывшие фармацевты, как раз столкнулись с Баллю и его кузиной перед особняком, принадлежавшим когда-то химику Ансельму Пейену, а ныне – его дочери, устроившей в нем дом престарелых. Мадам Дюссо, плоская, как доска, несмотря на все попытки набрать вес с помощью особо питательной диеты, окинула презрительным взглядом пышнотелую мадемуазель, а когда обе пары разминулись, ехидно процедила:

– Того и гляди, она скоро лопнет, эта консьержка с улицы Сен-Пер! А строит-то из себя!

– Куда ты поведешь меня сегодня, Пулэ[151]? – поинтересовалась Мишлин Баллю.

Она не имела права оставлять дом на улице Сен-Пер без присмотра, но договорилась, что ее подменит Лулу, племянница хозяйки «Потерянного времени», где потягивали пиво ученики Школы изящных искусств. Когда эти выходы в свет стали для Мишлин и ее кузена традиционными, они договорились, что Альфонс будет их организовывать, а его кузина – оплачивать.

– Ну, Мимина, мне бы хотелось пройтись до моста Гренель. Мы сможем посмотреть на уменьшенную копию статуи Свободы, из-за которой Париж похож на французский Нью-Йорк. Я никогда не видел ее вблизи! А потом пойдем пировать в кафе на улице Жавель[152].

При слове «жавель» Мишлин Баллю поморщилась: она порядком устала от этого едкого раствора, которым чуть ли не каждый день ей приходилось драить лестницы в доме на улице Сен-Пер.

– Какая глупость! – проворчала она. – Тащиться в рабочее предместье, когда сам живешь на улице Лили…

– У нас, кстати, ужасно шумно и полно тараканов… Да и чем тебе не угодило рабочее предместье? Заводы – это здорово! Вообрази, что было бы, если бы в нашем округе построили фабрику игрушек, гидравлический цех, машиностроительный завод или еще что-нибудь в таком духе. Железный город… Это страшно интересно, тебе понравится. Я покажу тебе несколько заводов, если нам хватит решимости дойти до площади Бретей.

Он не стал оглашать цель первой части программы: пройтись по улице Антрепренер. Парикмахерская наверняка будет уже закрыта, зато не исключено, что Люси выглянет в окно.

Приятная беседа с кузиной была прервана грохотом: по улице галопом неслись две белые лошади, тащившие повозку с пожарной помпой из казармы Виоле.

– И тем не менее, – вздохнула Мишлин, – я бы предпочла посидеть в каком-нибудь местечке, где у меня поднимется настроение…

– Где же это у тебя оно поднимется? Разве что на Эйфелевой башне?.. – сказав это, он тут же представил себе утомительный подъем на башню и украдкой зевнул.

Бенуа Маню вытянул затекшие ноги. Всю ночь ему снились кошмары. Он оторопело уставился на блеклые обойные цветочки, и ему вдруг показалось, что из всех этих цветочков на него смотрят злобные маленькие глазки. Чуть ли не выпрыгнув из кровати, он плеснул воды из кувшина и смочил лоб. Странный звук заставил его напрячь слух. Уже десять минут десятого! Почему не били часы? Надо скорее бриться, одеваться, черт, кофе кончился, а варить слишком долго. Тем хуже, придется обойтись без кофе. И только приготовив кисточку для бритья, он вдруг все вспомнил. Он уволен! Ему некуда больше торопиться. Ему вручили эту дурацкую медаль, отправив на свалку с нищенской пенсией. Он рухнул на матрас с кисточкой в руке. Впереди был бесконечный пустой день. День безделья и скуки.

– Ты – отброс, тебя обрекают на нищету, и у тебя есть все шансы закончить жизнь на помойке! – бормотал он себе под нос.

Мысли, проносившиеся в голове, были одна чернее другой.

Он не читал романов, никогда не ходил в театр или кабаре, ненавидел деревню, не увлекался живописью. Женщины?.. Ничтожные создания, безрассудные, лишенные изобретательности. Секс? Раз в две недели в доме терпимости на улице Прованс, для здоровья. Его политические взгляды были точно такими, как у большинства буржуа. Все имело смысл: мораль, полиция, армия, начальники, деньги, – только в том мире, в котором у него была его работа. И вот теперь эта прекрасная конструкция рухнула.

Холод и голод вывели его из неподвижности. Накормив печь коксом, а себя яблоком и камамбером, он раздвинул шторы. Его окна выходили на бульвар Берси. Ни солнце, ни утреннее небо не могли его утешить. Он не скажет ни слова соседям и торговцам. Будет возвращаться домой как обычно, делая вид, будто продолжает ходить на службу. Маню носился по комнатам в поисках беспорядочно разбросанной одежды, на ходу оделся. Замешкался лишь, чтобы повязать галстук вокруг шеи, запрятать поглубже медаль и пригладить шевелюру перед трюмо, втиснутым между книжным шкафом со всевозможными учебниками и справочниками по химии и столиком, заваленным ретортами и пробирками.

Маню направил свои стопы в бухгалтерию фабрики «Романт». Они, небось, думают, что рассчитались с ним сполна. Не тут-то было! Он не откажется ни от сантима из положенной компенсации.

Консьерж мерил шагами тротуар, покуривая короткую трубку и ворча на детвору, высыпавшую из школы на переменку. Иногда – когда был уверен, что никто не вмешается, – консьерж развлекался тем, что шпынял робкую молоденькую служанку, которой не хватало решимости постоять за себя. Этот злющий цербер по имени Жюль испытывал садистское наслаждение, издеваясь над теми квартиросъемщиками, которые представлялись ему слабаками. Но истинными козлами отпущения были у него одноглазая старуха, прозябавшая под самой крышей и когда-то работавшая матрасницей, и Бенуа Маню.

– А, вот и вы, а я вас с позавчерашнего дня поджидаю. Вы помните о сроке платежа? Вы обязаны безотлагательно заплатить, домовладелец ждать не будет!

– Сегодня вечером точно заплачу, а сейчас, извините, я очень тороплюсь.

– Проспали, да? И теперь несетесь как угорелый! В воскресенье! Так вы и по воскресеньям на своей парфюмерной фабрике вкалываете? Ну дела!

Бенуа Маню поднял брови. Он и забыл, что сегодня воскресенье. Непринужденным жестом достал из кармана часы.

– Неотложное дело, – пробормотал он.

Консьерж усмехнулся.

– Все хотел спросить, почему у вас-то в квартире розами не пахнет? А дом вы не спалите из-за своих дурацких опытов?..

Что-то бормоча в ответ, Бенуа Маню быстро отвернулся и почти бегом направился к берегу Сены. Он уже не мог видеть, как консьерж изменился в лице, когда двухместная карета, стоявшая до того метрах в десяти от парадного, тронулась за ним вдогонку, а поравнявшись, остановилась, и из открытой дверцы показался рукав, отделанный кружевом. Его поманила рука в белой перчатке.

Бенуа Маню остолбенел. И оглянулся вокруг. Без сомнения, жест был адресован ему. Он тщетно пытался сообразить, кто эта незнакомка, и на мгновение заколебался, но как устоять перед таким судьбоносным призывом? Мсье Маню вздохнул. Ему необходимо решиться. Но на что? Наконец, справившись с болезненной робостью, он подошел к распахнувшейся дверце и уселся в карету, которая тут же тронулась с места.

– И этому типу хватает наглости ходить по девкам вместо того, чтобы вовремя платить за жилье! Неотложное дело! Я не позволю над собой насмехаться! Я тебе покажу неотложное дело! – орал консьерж, выронив трубку.

Глава третья

30 мая

В широких шароварах для велосипедных прогулок Хельга Беккер сзади напоминала клоуна. И то, что несмотря на свою тучность, она передвигалась с такой легкостью, совершенно противоречило закону притяжения. Виктор с удовольствием наблюдал, как она гоняла вокруг фонтана в Люксембургском саду. Это могло бы стать сюжетом для кинематографического скетча, даже более смешным, чем «Политый поливальщик» братьев Люмьер.

Дама едет по саду на велосипеде. Велосипедистка, не удержав равновесие, падает в пруд и уходит под воду, но ее моментально вытаскивает ярмарочный силач.

Он недавно сфотографировал одного такого силача с улицы Дюранс, который давал представления на площади Домниль, и теперь Виктор представлял себе те трюки запечатленными на кинопленку. Он был убежден, что изобретение братьев Люмьер в техническом плане ничуть не совершеннее хронофотографии Этьенна Жюля Марея[153], хотя видел в нем замечательное средство художественного выражения, позволившее придать движение застывшей вселенной фотографии. Но когда наконец появятся цвет и звук?

Виктор уже позабыл свою фантазию о Хельге Беккер, барахтающейся в пруду среди лебедей и крошечных парусников, которых пускают, вооружившись шестами, мальчишки в матросских костюмчиках. Он теперь любовался Таша в изящном костюме от модного дома Френкель, что специализируется на спортивной одежде. Новенькие велосипеды-близнецы посверкивали на солнце. Таша еще нетвердо держала руль, но ей уже удалось объездить это грациозное животное. Правда, не обошлось без падений…

Таша тем временем миновала женщину, сдающую стулья напрокат, которая немного испугалась внезапному появлению этой девушки-кентавра, и остановилась возле коляски, в которой сидели улыбчивые девчушки.

Хельга Беккер порекомендовала Таша свое любимое средство от простуды: кусочек сахара, пропитанный мятной настойкой.

– Эта машина, какой бы прекрасной она ни была, может стать причиной всяких неприятностей, моя дорогая! Взять хотя бы макияж. Я использую изобретение доктора Диса, наклеиваю эти его полоски, а вечером их снимаю. И ауфидерзейн морщины! А с тех пор как я стала носить корсет без пластинок и с отверстиями для доступа воздуха, я распрощалась и с болью в желудке!

– Таша решила эту проблему по-своему, она вообще отказалась от корсета, – встрял в разговор Виктор.

– О! Мсье Легри, мужчины не должны обсуждать такие вопросы, вы вгоняете меня в краску! – так громко завопила Хельга Беккер, что человек, сдающий лодки напрокат, бросил на нее веселый взгляд.

Хельга посмотрела на часы.

– Уже поздно, и я должна вас покинуть. Я обещала мадам де Флавиньоль пойти с ней на соревнования по медленной езде на велосипеде, от парка Монтрету до моста Сен-Клу. Это теперь так модно! Я, должно быть, смущаю вас тем, что так громко говорю… просто не могу прийти в себя после победы Массона на велогонках в Афинах[154], на Олимпийский играх! Вот это скорость! Промчался, как стрела! А ехать медленно, по-черепашьи, совсем не интересно!

Когда, неуверенно покачиваясь, Хельга покатила прочь, Виктор и Таша тоже оседлали своих железных коней и направились к киоску под крышей с кованым козырьком. Торговка как раз испекла вафли, которыми они лакомились, наблюдая, как маленькие девочки качаются на лошадках.

Сначала Таша отнеслась к велосипеду, этому странному и громоздкому изобретению, настороженно, но в конце концов согласилась учиться на нем ездить, при условии, что обучать ее будет женщина, например Хельга Беккер, не понаслышке знакомая с трудностями и опасностями, которые приходится преодолевать при этом слабому полу.

– Ты ни слова не сказал о моем костюме. А ведь я его надела сегодня в первый раз.

В отличие от Хельги, широкая шотландская юбка которой легко превращалась с помощью завязок в шаровары, Таша выбрала облегающий костюм: короткую куртку, бриджи, открывающие икры в черных чулках и ботинки. Этот выбор, нисколько не лишая женственности, еще больше стройнил ее. Однако Виктору ее вид был непривычен.

– По-моему, слишком облегающе. Я не уверен, что женщина должна выставлять свои прелести напоказ. Прощай, тайна, скрываемая под ворохом шелков!

– Здравствуй, свобода движений!

– Боюсь, что в проигрыше от этого нового мировоззрения будет любовь. Если женщины откажутся носить платье, грань между мужским и женским сотрется, уделом всех станет нечто усредненное, не оставляющее места мечтам.

– Похотливым мечтам придворных Эдокси Аллар, эрцгерцогини Максимовой, срывающей нижнее белье на сцене театра «Эден»?.. Неужели и тебе это интересно?! Сегодня вечером я докажу тебе, что снимать этот костюмчик можно так же эротично, как развязывать нижнюю юбку! А что до стирания различий – ты сам виноват, ведь это ты, по собственному недомыслию, сделал из меня спортсменку! Спорим, ты меня не догонишь?..

И она помчалась. Преследуя ее под узорчатой тенью платанов, ведущих к фонтану Медичи, Виктор испытывал чувственное наслаждение. Тень вековых деревьев, отраженных в воде, делала устремленный вперед силуэт причудливым и особенно романтичным. Эта наяда – или танцовщица? – казалась ему неуловимой, а оттого еще более желанной.

Притаившись среди девственного леса, дом дремал. Он был построен на углу Итальянского бульвара и улицы Корвизара обувщиком с улицы Комартен, нажившим состояние во времена Второй империи. Быстро разбогатев, тот пожелал жить в роскоши. Но в этом доме на него обрушилось страшное несчастье: супруга сбежала от него вместе с детьми. Обувщик пустил себе пулю в висок, а дом остался недостроенным. Из-за бесконечных тяжб наследников, которые так и не были улажены, вот уже много лет здание тихо ветшало, а парк превращался в дикие заросли.

В ближайшем от него квартале кипела жизнь. Бульвар был запружен повозками, груженными сельдереем, морковью и свеклой. Там же толпились разносчики товаров, блеяло стадо овец, расхаживали кухарки с корзинами в руках. В воздухе носились запахи прогорклого масла, лука и отхожих мест, отовсюду слышался звон колокольчиков и песенки, которые насвистывали или напевали прохожие. Старьевщики и ремесленники ссорились, отвоевывая себе место, где можно было бы разложить товар, а заводы располагались так близко, что дым из труб затягивало в окна винных лавок. Здесь жили бедняки. В их ветхих жилищах не было мебели, ее заменяли ящики из-под мыла. В таких же ящиках выращивали на продажу морских свинок и лаковые деревья[155], под ветвями которых играли одетые в лохмотья дети.

Дом, спрятавшись под покрывалом из плюща и ломоноса, угрюмо смотрел своими темными пустыми глазницами на аллеи, заросшие сиренью, акацией и орешником. Правое крыло, судя по всему, было задумано в псевдоренессансном стиле, но ныне больше походило на неудачно спроектированное административное здание. Центральная часть, увитая молодым виноградом, имела величественный вид. Ее украшали орнаменты: аканты, ионики, вязи. На барельефах над окнами были изображены женщины и дети в античных одеяниях. Верхний полуэтаж поддерживали колонны, на капителях которых были вырезаны листья и плоды. Серовато-синюю крышу из сланца украшало декоративное навершие. Два каменных льва, сидевшие на задних лапах, охраняли вход, рядом с которым находилась привратницкая, ныне уже почти разрушенная. Левое крыло возвести так и не успели: на этом месте виднелось только основание будущих стен, обнесенное ветхим забором.

Для того чтобы обойти огромный заброшенный сад, нужно было иметь хорошую физическую форму: его разбили на склоне холма, и, хотя когда-то здесь были лестницы, но они так обветшали, что по ним уж было не пройти. Приходилось карабкаться, цепляясь за кусты. В гуще сада притаился пруд, покрытый ряской и заросший камышом. Время от времени на свободной от тины и ряски поверхности появлялись круги: признак того, что в нем водилась рыба. Впрочем, кроме бездомных кошек, здесь бывали лишь отважные мальчишки: в тишине пруда было что-то тревожно-пугающее. Облупившаяся статуя Девы Марии указывала пальцем куда-то в небо, словно предупреждая о возмездии. Было ли услышано ее предупреждение? И неужели ничего, кроме тайн, не осталось в этом доме с перебитыми из рогаток стеклами? Ходили слухи, будто в нем живут привидения, что, кроме обувщика, здесь покончил с собой некий отвергнутый поклонник, а сутенер задушил проститутку.

Тишина царила в этих зарослях, где даже птицы не спешили вить свои гнезда. На протяжении многих лет дом словно терпеливо караулил, покуда какая-нибудь жертва запутается в его тенетах. Момент был близок. Бездушные камни чувствовали, что вскоре здесь произойдет нечто ужасное.

– Официально сообщают, что погибли тысяча триста шестьдесят человек! А по слухам их не меньше трех тысяч! – возвестила Рафаэль де Гувелин, размахивая газетой и волоча за собой отчаянно упиравшихся собачек, мальтийскую болонку и шипперке. Те никак не хотели заходить вместе с хозяйкой в книжную лавку «Эльзевир» на улице Сен-Пер, 18.

Кэндзи Мори оторвался от своих карточек, а Жозеф обратился в слух.

– А что случилось? Землетрясение? Извержение вулкана? – полюбопытствовал он.

– Вот и не угадали! Но это ужасно, ужасно!

– Мы почему-то так и подумали.

– …Это случилось в России, на Ходынском поле, на торжествах по случаю коронации Николая II. Это поле – сплошные промоины и ямы, рядом овраг глубиной двадцать метров. Несчастные, бросившиеся получать подарки царской четы – фунт белого хлеба, сласти, платок и кружку, – сами создали давку, и их затоптали те, что напирали сзади.

– Я читал репортаж о том, как царский кортеж пересек Красную площадь. И что в честь восшествия на престол Николая II был дан семьдесят один пушечный залп. Сломать себе шею ради подарка от самодержца – в этом что-то есть! – воскликнул Жозеф.

– Когда собирается такая тьма народа – это уже таит в себе опасность, – проговорила Рафаэль де Гувелин, прикрываясь веером, как щитом. – Но, полагаю, вы предпочли бы, чтобы я рассказала об убийстве. Вы ведь обожаете подобные происшествия!

– Ну да, признаться, меня это больше занимает. Например, такая история: человек убил знакомого, чтобы украсть у него коллекцию марок стоимостью десять тысяч франков. А тело спрятал в сундук и сдал в камеру хранения в городке Кувилль, недалеко от Шербурга. Оригинально, не правда ли?

Его собеседница пожала плечами и обратилась к Кэндзи.

– Дорогой мсье Мори, вы так цените шик в одежде, что вы думаете о революции, которую эти великосветские щеголи пытаются совершить против цилиндров?

– Думаю, последствия их бунта против цилиндров менее пагубны, чем последствия коронации русского царя. Полагаю, вам известно изречение Виктора Гюго о том, что мыслящая голова лучше головы в модной шляпе.

Рафаэль де Гувелин рассеянно погладила песиков и вновь обратилась к Жозефу, который расставлял на полке приобретенные накануне восемь томов «Тысячи и одной ночи».

– Не посоветуете, где мне поискать корзинку для моих крошек? К несчастью, они сгрызли ту замечательную ивовую корзинку, что подарила ваша супруга. Она так изысканно украсила ее тюлем и сатином… А может, ее не затруднит сделать мне такую же?

Жозеф открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверях появилась дама в туалете желтого шелка и широкополой бархатной шляпе. Она склонила голову, приветствуя Рафаэль, и громко воскликнула:

– Здравствуйте, мсье Мори!

– Мое почтение, мадам. Какая неожиданность! Значит, наши конкуренты вас не устраивают?

Олимпия де Салиньяк никогда не признавала своих ошибок. В прошлом году она демонстративно перестала посещать книжную лавку, недовольная тем, как ее обслуживали. По правде говоря, ее недовольство было случайным капризом, и она здорово скучала по приветливым владельцам, по располагающей к беседе и тому неподдельному интересу, который все здесь выказывали к книге и книжным знаниям. Не обратив никакого внимания на реплику Мори, она продолжила:

– Терпеть не могу этого вашего Эмиля Золя! Он порочит благородные просветительские идеи. Но мне хотелось бы полистать его последний роман «Рим», что вышел в издательстве Шарпантье. Говорят, он пишет, что город так и остался языческим и что по берегам Тибра разгуливают наследники цезарей, одержимые манией величия. Мне хотелось бы уточнить, так ли это, ведь послом при святейшем престоле назначили моего друга мсье Пубеля[156].

– Читала я эту книгу! – воскликнула Рафаэль де Гувелин. – Ее герой – молодой священник, который порицает современную католическую церковь. Какая дерзость!

С нескрываемым раздражением Кэндзи отложил свои карточки.

– У нас этой книги нет. Заказать?

– Да, закажите. Лучше две… И добавьте еще «Супружеские тайны» мадемуазель де Бове, вышедшие в издательстве «Лемер». Моя племянница, мадам де Пон-Жубер, жаждет углубить свои познания.

Жозеф воспринял эти слова как колкость в свой адрес. Когда-то он увлекся Валентин де Салиньяк, но та вышла замуж за знатного франта. Жозеф натянул куртку и собрался уходить, но Рафаэль де Гувелин его окликнула.

– Так что с корзинкой?

– Попробую узнать у Айрис. Но вообще-то мы здесь больше не живем. Всего доброго. До понедельника! – бросил он с заговорщическим жестом Кэндзи, и тот, отвечая ему, поднялся.

– Дамы, нам пора закрываться.

– Как это – они здесь не живут? – повторила Рафаэль де Гувелин.

– Птицы покидают гнездо, едва научатся летать, а люди – когда у них появляются деньги на арендную плату, – со вздохом пояснил Кэндзи, выпроваживая покупательниц на улицу.

Жозеф испытывал благодарность к Реми де Гурмону[157], который не только частенько посещал книжную лавку «Эльзевир», но и охотно читал его странные рассказы. Разумеется, Жозеф понимал, что не может соперничать с автором «Таинственной латыни» и «Сикстины», с человеком, которого за статью «Игрушечный патриотизм» изгнали из Национальной библиотеки, после чего он стал одним из основателей журнала и издательства «Меркюр де Франс», где и работал до конца своих дней. Но было у них и нечто общее: оба страдали от своих физических недостатков: у одного был горб, у другого – волчанка. И оба были влюблены в книги, которые Реми де Гурмон увлеченно собирал. К тому же он не гнушался продавать кое-какие экземпляры через букиниста с набережной Малакэ. Когда мсье де Гурмон узнал, что Жозеф хочет переехать, он, запинаясь, сообщил, что один его родственник намерен выехать из трехкомнатной квартиры с очень умеренной арендной платой на улице Сены, 31.

Убедить Айрис покинуть отчий дом оказалось проще, чем ожидал ее супруг. Она очень любила своего отца, но оставаться в его доме не могла: ей хотелось чувствовать себя хозяйкой и избавиться от его властной заботы. Поскольку жили поблизости, они могли часто навещать друг друга – это было тем более важно, поскольку в квартире на улице Сены, в отличие от квартиры на улице Сен-Пер, не было ванны. Что до мадам Пиньо, чья квартира находилась на пересечении улиц Висконти и Сены, то и она не имела ничего против того, чтобы сын с семейством жил на несколько десятков метров дальше от ее дома.

Жозеф и Айрис влюбились в новую квартиру. Комнаты были просторными, окна выходили на сад, а под одним из окон росла липа. Им пришлись по вкусу и шторы бежевого репса, и недавно поклеенные зеленые, в разводах, обои. Не было необходимости ничего в квартире менять, а это позволяло еще и сэкономить. Когда же хозяин квартиры, друг Реми де Гурмона, предложил им приобрести по сходной цене несколько предметов мебели красного дерева, они мигом подписали арендный договор и почти сразу переехали.

Этим вечером сердце Жозефа, как обычно, забилось быстрее, когда он поднимался на третий этаж по лестнице со стертыми ступенями и коваными перилами. Подумать только, здесь жила Жорж Санд! И именно здесь в двадцать семь лет она впервые переоделась в мужское платье. Жозеф, конечно, был бы против, если бы Айрис пришло в голову последовать ее примеру, однако этот факт его воодушевлял: ему представлялось, что дух знаменитой писательницы окажет покровительство его литературной карьере.

Войдя, он почувствовал аппетитный запах гратена[158], фирменного блюда Эфросиньи, имевшей обыкновение ужинать вместе с сыном и невесткой. Зюльма Тайру, помогавшая ей на кухне у Кэндзи Мори, вышла замуж за Андре Боньоля, бывшего дворецкого Легри, и перебралась в Нант, где готовила в местном кафе жареный картофель по-парижски. Так что теперь Эфросинья буквально разрывалась на части, помогая и семье сына, и Виктору с Таша. Мсье Мори отказывается от ее услуг? Что ж, это даже к лучшему. И пусть тогда сам разбирается со своей новой экономкой!

Пока Жозеф обсуждал новости с матерью, Айрис сидела в гостиной, где вышивала суконный чехол на пианино, напевая дочке колыбельную. Та лежала рядом, посасывая палец. Слушая ровное дыхание дочери, Айрис погружалась в сладостный, волшебный мир. Три тетради сказок с рисунками Таша лежали на письменном столе. Последняя история, «Кот с острова Мэн», была еще не закончена. Ее герой, белый кот, так горевал из-за того, что у него не было хвоста, что решил купить на континенте кошку-девятихвостку[159]… Она унеслась мыслями очень далеко, но тут свекровь позвала всех за стол.

– Ты слишком много работаешь, сынок! – ворковала Эфросинья. – И переутомляешься! Понимаю, ты стал компаньоном, но почему бы мсье Легри не подменять тебя по субботам? Я только что видела их с мадам Легри… Она одета в один из этих дурацких костюмов. Все так и пялились на ее ноги, стыд-то какой!

– Мама, я тебе уже объяснял, мы распределили обязанности. Виктор дежурит три утра и три полных дня в неделю. А Кэндзи главным образом разыскивает у букинистов и на аукционах раритеты. Я по понедельникам свободен, а по вторникам и четвергам разношу книги. Таким образом нам не приходится нанимать еще одного работника, а у Виктора остается свободное время для занятий фотографией… Скоро мы сменим вывеску, и на ней будет значиться: «Древние и современные книги. Мори – Легри – Пиньо»!

– Мне тоже кажется, что все идет хорошо, – поддержала мужа Айрис. – Жозеф может больше времени уделять семье и своему писательству. Он говорил вам, что «Месть призрака» выйдет в «Пасс-парту» на следующей неделе?

– Конечно говорил! И все же я убеждена: его эксплуатируют! И платят мало! Небось, Пьер Декурсель[160] не страдает от безденежья! – возразила Эфросинья.

– Ну послушай, мама! У него же толпа помощников, а я все делаю сам!

Не так давно Матильда де Флавиньоль подарила ей билет в театр Амбигю-Комик на «Двух малышей»; Эфросинья вышла из зала в слезах и теперь только и говорила, что о том спектакле.

– Ах! Какая трогательная пьеса! Мне так жаль Фанфана и Клодине, ведь они стали жертвами бандита Ля Лимаса и его сожительницы Зефирины. Вот какие истории следует сочинять! Больной чахоткой мальчик, отец которого несправедливо обвиняет свою жену в измене и мстит, отдав сына Ля Лимасу… Это даже лучше, чем «Две сироты».

Но Жозеф не слушал. Он уставился в тарелку, вспоминая случай, произошедший совсем недавно, в феврале: лошадь фиакра номер 10 536, устав ждать пассажира, поднялась вверх по улице Эльзас, дошла до соседней станции и остановилась, пока кучер искал ее повсюду как одержимый.

– Вот и сюжет будущего романа: экипаж, который тянет заколдованная кобыла… И называться он будет «Адский фиакр» – успех гарантирован! – произнес наконец Жозеф, прежде чем положить в рот изрядную порцию картофеля и расплавленного грюэра.

Ему так не терпелось записать скорее свою идею, что он в мгновение ока покончил с ужином – к удовольствию матери, которая отнесла это на счет своего кулинарного таланта.

Стена на улице Корвизар была увита вьюнком. Его не было лишь на ржавых створках ворот, ведущих в поместье. Над Бютт-о-Кай уже сгущались сумерки, когда двое с сумками, один широкоплечий, а второй – тщедушный, повернули в замке тяжелый ключ и направились по заросшей тропинке к дому, силуэт которого темнел на фоне золотистого вечернего неба. На полпути тщедушный замедлил шаг и бросил в пруд пригоршню крошек. На мутной поверхности появились круги: карпы, лини и золотые рыбки наперебой хватали крошки.

– Зачем ты их кормишь? Лучше давай поймаем одного и сами полакомимся, – проворчал здоровяк.

Он схватил тщедушного за рукав, но тот вырвался и первым устремился в заросли.

Перед небольшим строением они остановились. Тщедушный снял навесной замок с подгнившей двери и зажег фонарь. Они шли по узкому, затянутому паутиной коридору, в конце которого была лестница с крутыми ступенями, ведшая в погреб. Фонарь осветил канделябр со свечными огарками и окно, наглухо закрытое ставнями, а потом выхватил из темноты покрывало, которым был накрыт какой-то длинный вытянутый предмет. Тщедушный испуганно отшатнулся.

– Ты уверен, что он действительно… – прошептал он.

– Если бы он был жив, мы были бы в курсе. Давай скорее!

Они откинули покрывало. Перед ними лежал окоченевший труп мужчины в брюках и рединготе, с прижатой к груди рукой. Глаза мертвеца были закрыты. Здоровяк ощупал одежду, порылся в карманах покойника. Достав бумажник, тут же в него заглянул, но там лежали только две купюры, которые он сунул себе в карман.

– Раздевать не будем.

– А башмаки?

– И что это даст? Я все обдумал, никто его не опознает.

Тщедушный возразил, перекрестившись:

– Это не по-христиански, вот так хоронить человека!

– Не по-христиански? А убивать вообще по-христиански? Держать его в этом тайнике по-христиански? Мы взялись за грязную работу, и теперь у нас один выход – закончить ее как можно скорее, иначе мы рискуем оказаться на тюремных нарах, где у нас будет достаточно времени, чтобы перебирать четки и благоговейно призывать на помощь Святую Троицу. Раньше надо было думать! И не забудь, ты сам затеял эту игру.

– Надо было запихнуть его в мешок, набить туда камней и бросить в пруд. Он бы утонул, и рыбы бы его сожрали.

– Не смеши меня! Это ведь не пираньи и не аллигаторы. Давай, доставай инструменты. Наш приятель бледен, и я его сейчас разукрашу. Но прежде всего – одеяние. Шевелись, подавай инструменты!

Тщедушный взглянул на подельника со смешанным чувством восхищения и отвращения. Но тот сурово повторил приказ, и ему пришлось повиноваться. Присев на корточки, тщедушный достал из первой сумки отрез сукна и расстелил его на земле. Затем вынул инструменты, разложил на ткани, и здоровяк принялся за дело. Тщедушный же поднялся, шепотом произнес: «Матерь Божия!» – и свернул пыльное покрывало.

Глава четвертая

9 сентября

Как ни жаль, но Жану-Пьеру Верберену не удалось отстоять свои права на хижину в Жантийи. Бренголо находил в ней приют с зимы до середины лета, не уставая благодарить приютившего его хозяина, а тот, верный своему обещанию, делился с ним собранным урожаем. Их повседневной пищей были сырые и вареные овощи, а импровизированный стол – сбитые вместе и положенные на две бочки доски – буквально ломился от даров земли.

Но настал день, когда сюда явились почтенные господа в костюмах, с гербовой бумагой и складным метром в руках. Когда с замерами было покончено, хозяин лачуги и бродяга расстались. Первый направился в Порт де Брансион, в меблированную квартирку, где он прозябал на жалкую пенсию бывшего переписчика, второй – просто в город. Он не пошел дальше XIII округа, чтобы как можно чаще навещать своего приятеля Жано, как он его называл. Удача ему сопутствовала, и, проведя несколько ночей под открытым небом, он наконец добрался до приюта на улице Жан-Мари-Жего, возле артезианского источника Бютт-о-Кай. Тем, у кого не было за душой ни гроша, подавали там краюху хлеба и миску похлебки. А за десять сантимов, которые раздобыть несложно, прося милостыню, можно было и попировать: поесть рагу, сосисок, макарон или батата. Клиентами таких приютов были не только нищие, но и рабочие, которым не доставало времени заниматься домашней стряпней. Ребятишки, жившие в этом самом убогом столичном квартале, могли помыться в приютской больнице, где их к тому же поили молоком, а также снабжали лекарствами и одеждой.

Некто Полен Анфер организовал раздачу бесплатного супа в бывшем здании театра на улице Мартен-Бернар, построенного из материалов, что остались после выставки 1889 года. Бреголо регулярно наведывался туда за похлебкой, которую им выдавали под девизом: «Мы не должны отказывать беднякам в крошках хлеба, которые скармливаем воробьям».

Как-то Бренголо забрел в заброшенное поместье обувщика с улицы Комартен. И хотя от дома остались только стены и местами провалившаяся крыша, Бренголо счел это жилье роскошным. Он заложил дыры в стенах камнями, затолкал в оставшиеся щели соломы, и теперь ему оставалось соорудить печь и вывести наружу трубу.

– Я теперь богат! У меня свой замок! – хвастал Бренголо приятелю. Сообщив Жано адрес замка, он пообещал, едва все доделает, пригласить того на новоселье, поесть до отвала лапши.

– А пока пойдем промочим глотку в забегаловке на пустыре. Я угощаю!

Взобравшись на вершину холма, они увидели цыганский табор. Яркие повозки стояли полукругом. Из котелков, висевших над огнем, доносился аппетитный пряный запах мясного рагу. Смуглые стройные женщины стирали белье, лущили фасоль и раздавали подзатыльники ребятне. Мужчины с важным видом курили трубки. Старик плел корзину, прислонившись спиной к дереву, к которому был привязан ослик. Бренголо и его приятеля пригласили поужинать, и они согласились. Бренголо чувствовал себя в таборе, как дома. Жан-Пьер Верберен, напуганный гортанным языком и грубыми манерами, немного оттаял, когда ему налили стакан самогона. Две девчонки в пестрых юбках сплясали перед ними, стуча, как в бубны, в пустые кастрюли.

– Подайте су на свадьбу, мсье!

– На свадьбу? Но вы же еще маленькие! – удивился Жан-Пьер Верберен.

– Ну, на понарошечную свадьбу, вон с ними! – Маленькие цыганки показали на двух мальчишек в узких брючках и огромных шапках.

– А ну-ка прочь отсюда, негодницы! – прикрикнула на них старуха, запахивая шаль на тощей груди. – Еще стаканчик, мсье?

– Почему бы нет? – оживился Бренголо. – Эх, Жано, вот это жизнь! Полная свобода! Твой дом там, где твоя повозка… и женщины! Да, женщины мне не хватает. Как устроюсь, подыщу себе какую-нибудь.

Выпив залпом третий стакан, Бренголо вспомнил о девушке Луизе, которая тридцать лет назад обучила его искусству любви и наполнила его жизнь смыслом, пока вдруг не выставила вон. Он все еще хранил в душе ее образ, но уже не мог вспомнить ни голос, ни черты лица. Еще помнил название деревушки на берегу речки… как же она называлась… Бенез?.. Да, кажется, Бенез. Ах, как страстно он обнимал Луизу, когда они отплывали подальше от берега на лодке! Она была очень красива, но в деревеньке слыла то ли колдуньей, то ли сумасшедшей. А однажды утром она вдруг захотела погадать ему по руке.

– Тебя, мой блондинчик, не заарканит ни одна женщина. Ты увидишь мир, а потом состаришься и окажешься на небесах. Если бы ты знал, как там чудесно!

Покидая приют Монморийон, Жан-Батист Бренгар еще не был Бренголо. Ему было всего четырнадцать. Он был безусым коротко стриженным юнцом, со взглядом, полным любопытства, когда отправлялся в Шательро, где собирался поступить в ученики к столяру. Но после приюта с его казарменной дисциплиной учиться парню не хотелось.

– Ах! Это было чудесное время, Жано. В любом городке я легко находил работу. Летом ночевал на лугу или в лесу на берегу ручья. Голодать мне не приходилось: уж кусок хлеба с сыром у меня был всегда. А зимой я прятался в амбарах или зарывался в стог сена.

– Неужели у тебя никогда не было желания остепениться?

– Было! Только я не люблю об этом вспоминать. Ее звали Луиза, она была стегальщицей обуви. Темноволосая, пухленькая. Это она подарила мне этот ножик. Видишь, я даже вырезал на рукоятке сердечко.

Глаза Верберена увлажнились.

– Моя Монетт… мне ее никто не заменит… Она была такая нежная… Почему она меня покинула?

– Не переживай, Жано, как только подцеплю бабенку, я с тобой поделюсь! – пообещал Бренголо. – Знаешь что, приходи послезавтра, одиннадцатого. К пяти часам. Я приготовлю царский ужин!

– Сельдерей с пармезаном несъедобен, – заявил Виктор.

– Зато куриные окорочка по-римски – просто объеденье! – отозвалась Таша. – Причем после плотного ужина тебя почему-то не тянуло в сон, и мне ты тоже не давал заснуть, – заметила она, вытянувшись рядом на развороченной постели. – Настоящее поле битвы, правда, Кисточка? – спросила она у кошки, свернувшейся клубком на подушке на полу.

Они расправили простыни и снова легли, но прежде Виктор запер кошку на кухне. Он не знал, что она научилась, подпрыгивая, открывать дверные ручки, а это значило, что как только хозяева уснут, готова была пробраться в спальню.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, но сон все не шел – каждого терзали свои проблемы.

Таша продолжала задаваться вопросом о том, когда наконец у них будет ребенок. И если с ребенком ничего не выйдет – расстанутся они или нет. Она гнала эти мысли, придумывая иллюстрации к «Эмалям и камеям» Теофиля Готье, заказанные ей одним швейцарцем, представляла, как оформила бы «Вариации на тему “Венецианского карнавала”»: под высокими сводами, на ступенях лестницы, танцуют под дождем из блесток Арлекин, Коломбина и Пьеро, на которых равнодушно смотрит случайный прохожий в рединготе и цилиндре. Видение растаяло и уступило место воспоминаниям о посещении салона Общества французских художников: «Мадам Дождь» – женщина в вуали, рядом с горгульей Собора Парижской Богоматери, «Литургия в церкви Капри», «Выпуск голубей на борту миноносца в Ла-Манше», или «Пастушка из Ролльбуаза». Вот что нравится публике. Так стоит ли удивляться, что ее картины не покупают? И все же ей грех жаловаться, разве сэр Реджинальд Лимингтон не приобрел ту, где изображена ярмарка, и в толпе бродят легендарные исторические личности? Он отправлял всех своих знакомых англичан, прибывавших в Париж, к ней в мастерскую на улицу Фонтен, и двое из них уже стали ее постоянными покупателями. А между тем многие коллеги Таша были в гораздо худшем положении.

Она переживала из-за того, что, много лет занимаясь живописью, так и не обрела известность. Остался ли у нее шанс добиться успеха? А вдруг Виктору все это надоест? Нет, конечно, ведь он ее любит! А она терпит его приступы ревности и безумные полицейские расследования. Конечно, так будет и впредь. Ведь они созданы друг для друга.

«В следующем году мне исполнится тридцать. Это – рубеж. И почему мне не достался дар Камиля Писсарро?»

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором встали нарядные руанские крыши, которые восхитили ее в галерее Дюран-Рюэля[161]. Щелкнула кухонная дверь – это Кисточка бесшумно прокралась в спальню, – и Таша наконец провалилась в сон.

Виктор пребывал на грани сна и бодрствования. Он тяжело переживал кончину Поля Верлена. Бедный Лелиан, разделявший с уличной девкой[162] убогое жилище на улице Декарта, скончался в январе. Ужасная судьба!

«А во мне, изнеженном комфортом, есть ли хоть искра священного огня, горевшего в душе поэта и озаряющего работы Таша? Талантливы ли мои фотографии? Или образ Таша на велосипеде достоин лишь семейного альбома?»

Виктор наконец решился воспользоваться аппаратом «Pocket Kodak», подаренным ему Таша 14 января на тридцатишестилетие. Он был горд и счастлив, что два его увеличенных фотоснимка были выставлены в помещении парижского фото-клуба, в галерее на Елисейских Полях. И тем не менее его снедали сомнения. Портреты андалузского кузнеца и пастушки из Ларзака, те, что он отобрал для выставки из множества снимков, сделанных во время восхитительных летних каникул с Таша, вряд ли могли соперничать с «Лозерским извозчиком», «Современной Мадонной» и «Ястребами в гнезде». Виктор страстно желал научиться использовать все возможности фотоаппарата. Он уже закрыл глаза, и в тот момент, когда кошка укладывалась клубочком у него на животе, сон перенес его на парижский бульвар. Таша шла рядом, они разглядывали газовые фонари и прохожих, толпившихся у лотка уличного торговца. Черно-белый сон стал цветным, появился звук; ветер раскачивал замшелые ветви каштанов, словно дергал за ниточки огромных марионеток.

10 сентября

Первые восемь месяцев 1896 года были богаты природными катаклизмами. Более сорока гроз обрушилось тогда на столицу. 26 июля парижане пережили целых четыре грозы, а ливень с градом нанес значительный ущерб Ботаническому саду.

Но в тот четверг, 10 сентября, ничто не предвещало беды.

Бренголо проснулся, когда от голода подвело живот. Он зажег два фонаря, которые стащил ночью на стройке, и сварил на керосинке кофе. Представив себе сочное жаркое с картошкой, судорожно сглотнул слюну.

– Вот незадача: в брюхе пусто и мне нечем его набить. Ведь коли есть хоть корочка хлеба, ты вроде и не голоден.

Было еще слишком рано для благотворительных обедов, и он решил стянуть кувшинчик молока из тех, что молочник ставил возле дверей домов. Усталые ноги нещадно болели, но пришлось пройти довольно далеко, на площадь Италии. В своем квартале, среди развалюх с окнами, затянутыми промасленной бумагой, он вряд ли раздобыл бы себе еду. Потому, перекинув через плечо сумку, в которой лежала пустая бутылка, Бренголо доковылял до площади Италии и, не замеченный консьержем, потихоньку проскользнул в один из домов. Там он отлил молока из кувшина и направился в обратный путь.

Проскользнув в парк через прореху в заборе, скрытую зарослями крапивы и жимолости, он пробрался в чащу, где притаился его дворец. Там он выпил полбутылки молока, порылся среди старых удочек, выбрал одну и открыл жестяную банку с червями.

Бренголо подошел к пруду, мимоходом погладив по щеке потрескавшуюся Деву Марию.

– Ну что, красавица моя, помоги мне поймать пару рыбешек. Карпик меня бы вполне устроил, я продал бы его матушке Аделаиде и на пять франков купил бы добрый кусок говяжьего филе. Ты не захотела помочь мне с силками… Но рыбы-то тут полно.

Дева безмолвствовала, зато ворона согласно закаркала. Бренголо перекрестился и посмотрел на другое божество, царствующее посреди пруда, – хотя было бы правильнее назвать эту статую чудовищем, а не божеством, настолько устрашающим было ее лицо. Бренголо питал к ней отвращение, но вел себя почтительно, опасаясь, что в противном случае она принесет ему несчастье.

– Ну и видок у тебя… Не то человек, не то волк… но ты не думай, я вовсе не хотел тебя оскорбить… – Он вздохнул. – Пожалуй, не такой уж ты и урод, старина. В любом случае, ты не помешаешь мне поудить рыбку. Я вижу там, в воде, какое-то движение, и чутье подсказывает мне, что меня ждет неплохой улов!

Он опустился на четвереньки и вгляделся в мутную воду, где отражались пролетавшие над прудом птицы. А вот и водомерки заскользили по поверхности.

– Наверное, там есть и глубокие места. А ты, – снова обратился он к статуе, – напоминаешь мне водяного. Нас пугали таким в приюте, якобы он хватает за ноги мальчишек, которые уходят купаться без спроса, и утаскивает на дно… К черту этот вздор, пора заняться делом! – Он взял червяка и стал старательно нанизывать его на крючок. – Не получается! Ну и кривые же у меня руки!..

Вдруг сильный ветер зашумел в кронах деревьев, и над парком повисли грозовые тучи.

– Пора закругляться, похоже, сейчас пойдет дождь, и сильный!

Бренголо не знал, что несколькими мгновениями раньше над центром Парижа зародился ветер. Усиливаясь с каждой минутой, он поднимал с земли опавшие листья. Устремился на улицу Мабийон, к Новому мосту, к воротам де Пантен через Шатле, Репюблик и Бютт-Шомон. Уже собираясь пересечь Сену, он не смог устоять перед искушением и дохнул в направлении Ботанического сада. А потом, настоящим ураганом, обрушился на поместье на улице Корвизар.

Пригнувшись под его резкими порывами, Бренголо огляделся в поисках укрытия. Между кустов орешника была небольшая канавка, и он поспешил туда. Он повидал на своем веку немало бурь, поэтому та, что трепала сейчас парк, его не испугала. Он лег в канавку, свернулся калачиком и приготовился заснуть, но громкий треск ломавшихся веток мешал ему. Бренголо на всякий случай обеими руками ухватился за самую толстую ветку. В этот момент торнадо достиг пруда, и перед Бренголо предстало фантастическое зрелище: воду, рыб, кувшинки завертело и подняло в воздух в огромной воронке. Казалось, какое-то гигантское существо через огромную соломинку пытается втянуть в себя пруд и всех его обитателей. А статуя словно ожила. Бренголо похолодел, увидев, как она зашевелилась на пьедестале и склонилась, словно приветствуя кого-то, но тут же верхняя ее часть обрушилась: торс покатился к берегу, руки отвалились, и из обрубков потекла вязкая зловонная жижа. Бренголо казалось, что настал конец света. Он прижался к земле, обхватив руками голову, но потом сообразил, что его может придавить упавшим деревом, и вскочил.

Казалось, сад околдовали злые чары. Деревья были изломаны, по земле бежали потоки воды, на мокрых листьях фосфорически светились какие-то зловещие искорки. А вдруг это они вдохнули в статую жизнь? Надо бежать! Но куда? Его прибежище от таких мощных ударов могло вообще распасться на куски. Все вокруг гудело, стонало и завывало, резкие порывы ветра сбивали несчастного с ног. Он присел на корточки, не в силах отвести взгляд от обломков ужасной статуи. Ему хотелось оглохнуть и ослепнуть!

И вдруг ветер резко стих. Над парком еще висели мрачные грозовые тучи, но бледный луч солнца прорвался сквозь них и осветил акации на берегу пруда. Мимо Бренголо проскользнула ондатра. Решив, что опасность миновала, он встал и отряхнулся, но тут ливень и ураган обрушились на сад с новой силой, и рядом с Бренголо, чуть не задев его, на землю с треском упала толстая ветка.

– Да это просто какая-то казнь египетская! – воскликнул он и поднял голову к небесам: – Эй, вы там, наверху! Вы ошиблись, я не фараон!

Он опустился на землю, голова у него кружилась. Пережитые невзгоды оставили его, отпустив в мир видений. Не чувствуя тела, он воспарил над землей…

Через некоторое время Бренголо очнулся. Все тело у него затекло. Он шевельнулся, чихнул, перекатился на спину и увидел над собой безмятежно синее, без единого облачка небо. Неужели ураган ему привиделся? Нет, он еще не сошел с ума – это подтверждала лежавшая неподалеку береза, вырванная из земли с корнями. Но это было не самое худшее. Бренголо наткнулся на что-то носком башмака, посмотрел, что это, и застыл от ужаса: собачья голова статуи уставилась на него пустыми глазницами. И хотя она лежала отдельно от изуродованного тела, Бренголо стало не по себе: ему показалось, что поверженное чудовище вот-вот оживет. Он затаил дыхание и попятился. Подойдя к пруду ближе, Бренголо с изумлением увидел, что уровень воды в нем понизился на две трети, и было видно, как на дне бьется уцелевшая рыба.

– Вот это да! – обрадовался Бренголо, тут же позабыв все свои страхи. – Эх, жаль, нет с собой сачка! Придется обойтись терпением, хитростью и смекалкой!

Он огляделся: поблизости был чудом уцелевший куст дикой смородины. Бродяга отломал раздвоенную ветку, снял рубаху. Оставшись в одних штанах, начал безудержно чихать. Бренголо привязал рубаху к ветке, соорудив из нее что-то вроде верши, и вошел в воду, осторожно обходя обломки статуи, а потом опустился на четвереньки прямо в грязь, сея панику среди рыб.

– Это ж надо – достаточно нагнуться, и вот он, чудесный улов! Жаль, шарахнуло по голове, реакция не та. Ох, какая там, подальше, с золотистой чешуей… Да это карп!

Он гонялся за добычей добрую четверть часа, карп сопротивлялся гораздо серьезнее, чем можно было ожидать. Это была славная схватка. Когда Бренголо прижал к груди рубаху с рыбиной, он закоченел так, что пальцы у него не разгибались, а кожа посинела.

– Придется довольствоваться этим, не то заработаю пневмонию. Красавчик! Жирный, как щука. Что ж, за остальными можно вернуться позже, если, конечно, они не подохнут в этой маленькой лужице…

Одеваясь, он с опаской поглядывал на обломки статуи, готовый удрать, если та возобновит попытки пошевелиться.

– Вот проверну сделку с рыбой, приду и раздроблю тебя на мелкие кусочки!

Юбка, пальто, чулки и туфли Мишлин Баллю так запачкались, будто она побывала в трясине. План кузена сводить ее в парижские катакомбы удался. А поход в Оперу было решено перенести на четверг. Мишлин не сомневалась, что не скоро забудет груды черепов вдоль стен парижских катакомб. Гордясь тем, что ему выдали в префектуре пропуск, Альфонс провел ее сквозь толпу туристов, предвкушавших жуткое зрелище подземного некрополя. Ей не слишком улыбалась перспектива бродить по лабиринту, но разве могла она отказать любимому кузену? И она утешила себя мыслью, что это гораздо лучше, чем если бы они, как планировали раньше, отправились в Оперу: в тот самый день, 20 мая, огромная люстра не удержалась на крюке, сорвалась и упала в зал, прикончив на месте одну из зрительниц.

Подходя к дому на улице Сен-Пер, Мишлин заметила какую-то женщину, украдкой проскользнувшую в дверь, хотя в столь поздний час книжная лавка была уже закрыта.

– Ну да, конечно! Я давно это подозревала. С тех пор как мсье Мори живет один, он вряд ли избегает женского общества! Неужели они думали, что я ничего не замечу? Не выходят из комнаты, опасаясь, что я их выдам… Да если б я захотела, давно бы оповестила об этом весь город, но я не скажу ни слова, ведь мать мадам Таша несомненно лучше, чем прежние подружки мсье Мори.

Кэндзи встречал Джину Херсон на пороге. Он обнял ее и поцеловал в губы, а его пальцы уже расстегивали ее корсаж.

– Не торопись, дай мне отдышаться, – шепнула она. – Экипаж довез меня только до бульвара Сен-Жермен, пришлось идти пешком… Что случилось? У тебя неприятности? Твое письмо меня напугало, ведь сегодня еще только четверг!

– Знаю, – прошептал Кэндзи. – Я больше не мог ждать, так соскучился…

Он с трудом перенес разлуку с Джиной, которая почти всю прошлую зиму провела в Кракове у своей старшей дочери Руфи и новорожденного внука Маркуса. «Неужели я стал сентиментален, – спрашивал себя Кэндзи, – оттого, что от меня съехали Айрис, Жозеф и Дафнэ?» Теперь в его полном распоряжении были две квартиры, и он мог позволить себе принимать Джину гораздо чаще, и каждый раз набрасывался на нее, как голодный на еду.

Он даже приобрел широкую двуспальную кровать, но оставил все по-прежнему в своей аскетической спальне, где на дощатом настиле лежали лишь циновка, деревянный валик вместо подушки и тонкое хлопчатобумажное одеяло. Он спал там, когда был дома один, чтобы оставаться в форме.

Джина не решалась показываться с Кэндзи на людях. Конечно, она знала, что близкие догадались о том, что происходит между ней и Кэндзи, и не стыдилась этого, но ей не хотелось обыденной семейной жизни. Она уже познала ее со своим мужем Пинхасом, который жил теперь в Нью-Йорке. Сознание того, что она снова желанна, воодушевляло ее всю неделю и помогало забыть о том, что ей далеко за сорок.

– Твоя экономка дома?

– Я дал ей выходной.

Кэндзи нанял экономку в апреле, он отдыхал от деспотичной Эфросиньи. Мели Беллак рекомендовала ему тетушка мсье Шодре, аптекаря с улицы Жакоб. Шестидесятилетняя вдова родом из Брив-ля-Гейард оказалась скромной и работящей. Правда, у нее была привычка постоянно напевать:

Будет ли это, будет ли, девочка,

Будет ли длиться? Долго ли, коротко?

Пока будут деньги, будут и танцы,

Пока будут деньги, девочка спляшет[163].

Песенка оказалась привязчивая, и Кэндзи часто пел ее Дафнэ, когда приходил ужинать на улицу Сены. Он так привык к лимузенскому диалекту, что иногда в разговоре путал гласные звуки, чем вызывал удивление клиентов и насмешки Жозефа.

Еще одним недостатком новой экономки, с точки зрения Кэндзи, было увлечение блюдами из картофеля, яиц и фарша – вкусными, но слишком тяжелыми для него.

Однако во всем остальном он был доволен Мели – краснощекая, с черными виноградинами глаз и носом картошкой, в чистеньком светло-сером платье, она всегда была весела и приветлива.

– В таком случае, раз уж мы тут одни, я бы хотела принять ванну, – сказала Джина и, прежде чем он успел ответить, высвободилась из его объятий и поднялась по винтовой лестнице.

Ванная располагалась в дальнем конце квартиры. Джина постояла перед зеркалом, любуясь своим нарядом, который Кэндзи подарил ей в начале весны: темно-синим барежевым[164] платьем с высоким воротником, вельветовым палевым жакетом и серой бархатной шляпкой, украшенной жемчугом.

«Ты уже не в том возрасте, чтобы вертеться перед зеркалом, – сказала она себе. – Хотя у Таша еще нет детей, младшая дочь уже сделала тебя бабушкой!»

Она пустила воду и начала раздеваться, стараясь не смотреть на фотографию, стоявшую на мраморной полке. На ней была изображена молодая брюнетка и очень похожий на нее мальчик лет двенадцати. Подпись гласила: «Дафнэ и Виктор. Лондон, 1872 год».

Джина ревновала Кэндзи к этой Дафнэ, и тот факт, что соперницы давно уже нет в живых, ничего в ее чувствах не менял.

«Мог бы и убрать отсюда это фото», – подумала она.

– Можно посмотреть, как ты раздеваешься? – раздалось у нее за спиной.

Джина вздрогнула и смущенно прикрыла грудь нижней юбкой, которую только что сняла.

– Надеешься увидеть что-то вроде «Невинных забав инфанты»? Вряд ли я могу составить конкуренцию знаменитой Фьяметте[165]… У меня не хватает смелости выставлять свое тело напоказ!

– Забудь о ней! – сказал Кэндзи и сам стал ее раздевать. Правда, задача оказалась сложнее, чем он предполагал. В конце концов Джине пришлось прийти ему на помощь, и вот наконец последние предметы туалета скользнули на пол.

– Вода сейчас польется через край! – спохватился Кэндзи. – Какое мыло ты предпочитаешь, лавандовое или жасминовое?

– Постой-постой! Думаешь так легко отделаться? Теперь моя очередь.

До поездки в Краков собственная смелость шокировала бы Джину, но из Польши она вернулась свободной от предрассудков. По пути в Париж, в поезде, какой-то усатый господин бросал на нее красноречивые взгляды, а на перроне ее ждали пылкие объятия Кэндзи. И если у нее иногда и случались приступы стыдливости, ей уже не сложно было их побороть.

Она стянула с Кэндзи пиджак и расстегнула рубашку. Он сам снял остальное, и они вместе шагнули в воду. Постояли немного, держась за руки и любуясь друг другом. Потом их тела переплелись, и у Кэндзи вдруг промелькнула неуместная мысль о том, что после таких водных упражнений он бы с аппетитом съел булигу[166] Мели Беллак.

– Я так счастлива! Наконец-то мои Белинда и Шерубен обручились!

Затянутая в корсет, в красной юбке, Рафаэль де Гувелин, обмахиваясь веером и едва сдерживая слезы, смотрела на своих собачек, сидевших на усыпанном флердоранжем возвышении. Оставшись вдовой, она посвятила себя собакам, которые заменили ей детей. Она заказывала им у модного портного Ледубля пальто для путешествий, резиновые сапожки, пляжные туалеты из кремового батиста и матроски с вышитыми на воротниках якорями.

Роль шафера исполнял позаимствованный у ювелирши с улицы Колизея йоркширский терьер с длинной шелковистой шерстью.

– Невеста похожа на Клео де Мерод[167], вы не находите? – спросила Рафаэль де Гувелин, обращаясь к гостям.

– На воспитанницу Национальной музыкальной академии? Сколько шумихи подняли в Париже из-за этой интриганки! Ее называют прелестной и соблазнительной, а между тем ходят слухи, что она носит прическу, как у красавиц с картин Боттичелли, чтобы скрыть оттопыренные уши.

Гостей на свадьбе было немного. Рафаэль де Гувелин пригласила Виктора и Таша, поскольку хотела заказать мадам Легри свой портрет.

Завтрак был накрыт в роскошном салоне, декорированном в серебристо-зеленых тонах, с мебелью в стиле модерн и множеством прелестных вещиц работы Лалика и Галле, которые хозяйка имела обыкновение приобретать в художественной галерее Самюэля Бинга[168].

– Дорогая моя, у вас трехметровые потолки! – заметила слегка завистливо Бланш де Камбрези, которую в книжной лавке «Эльзевир» с легкой руки Жозефа за глаза звали Козой.

Виктора раздражала абсурдность ситуации, в которой он оказался. Он отошел к книжному шкафу и стал рассматривать книги, надеясь угадать, что намерена заказать им мадам де Флавиньоль.

Таша чувствовала себя не лучше. Она сослалась на то, что ей надо припудриться, поднялась по лестнице, украшенной гобеленами и комнатными растениями, и случайно попала в спальню, где стояла кровать из палисандрового дерева с позолоченными бронзовыми статуэтками. К спальне примыкал будуар с раскладным диваном. При виде его Таша подумала, что, вероятно, покойный Октав де Гувелин страдал бессонницей и нередко покидал супружеское ложе. На круглом столике лежала пачка перевязанных ленточкой газет и распечатанная почта. Одна из карточек привлекла внимание Таша. Она взяла ее в руки и прочитала. Нет, этого не может быть! Это не он! Быть может, это приглашение прислано давно, несколько лет назад? Но дата на карточке не оставляла никаких сомнений: он прибыл в Париж, чтобы принять участие в празднествах по случаю приезда Николая Второго, и пробудет здесь до начала октября. Таша медленно положила карточку на место. Она не готова была встретиться с прошлым, о котором так долго старалась забыть.

Глава пятая

11 сентября

Это был знаменательный день для Бренголо: он ждал к ужину Верберена. Ранним утром Бренголо отправился на авеню де Шуази. Здесь было множество магазинов, магазинчиков и лавок, а у витрин со сластями и игрушками толпилась ребятня. Бренголо поминутно отворачивался, борясь с соблазнами. Он уже жалел, что обменял своего карпа на продукты вместо того, чтобы продать, но теперь поздно – что сделано, то сделано. Ему повезло: когда он со смиренным видом занял свое место на паперти достраивающейся церкви Святой Анны в Бютт-о-Кай, туда прибыл свадебный кортеж, и он получил столь щедрую милостыню, что теперь мог устроить для приятеля настоящий пир. Бренголо купил у старьевщика колченогий стол и выпросил у торговца фруктами пару деревянных ящиков, побольше и поменьше – вот вам гостиная!

Вернувшись, он поставил на импровизированный стол бутылку кислого вина, – не украденную, а честно купленную. Ведь когда приглашаешь друга поужинать, не стоит скупиться. Потом вырыл в земле достаточно глубокую ямку, чтобы в ней можно было развести огонь: к приходу Жано угли будут готовы, и он поджарит на решетке, которую стащил на стройке, сосиски. А еще сварит картошку. Бренголо довольно потирал руки. Вода в котелке, подвешенном над костром из хвороста, еще не закипела, и он мог позволить себе немного передохнуть.

Он открыл свою любимую «Песнь нищих» наугад и прочел вслух, четко выделяя слоги:

И – ох! – вот он, кудрявый,

Достал свой наточенный нож…

Послышался шум. Бренголо поднял голову от книги и негромко окликнул:

– Жано?

Ответом ему была тишина. Бренголо снова уткнулся в книгу.

И – ах! – бедняжка Марго,

Ей в шею вонзили тот нож…

Раздался треск. Бренголо вновь прислушался, гадая, действительно ли что-то слышал или ему почудилось. Потом обернулся, но не увидел ничего, кроме дворца-развалюхи, кустов и деревьев. «Наверное, это потрескивает огонь», – успокоил он себя и уже хотел продолжить чтение, когда снова что-то услышал.

– Эй, дружище, это ты? – громко крикнул он.

Кто-то приближался, насвистывая. Бренголо знал эту мелодию, он выучил ее в приюте Монморийон. Перед его мысленным взором тут же возникла столовая с решетчатыми окнами и изможденное лицо сестры Марии Доминики, сидящей у фисгармонии. Тут из тумана вышел человек, и когда пламя вспыхнуло ярче, Бренголо успел различить искривленное гримасой лицо и руку, замахнувшуюся молотком. Он дернулся, пытаясь увернуться от удара, но не успел: крик замер у него на губах, голову пронзила резкая боль. Бренголо кулем упал лицом вниз. Раскрытая книга осталась лежать в траве.

– Монетт, милая Монетт… Надеюсь, малыш Шарло предупредит Бренголо, и он на меня не обидится. Он, небось, с ног сбился, бедолага, готовя угощение …

Жан-Пьер Верберен положил портрет своей супруги на тумбочку. Ее не стало три года назад. Он скучал по ней, особенно вечерами. Не то чтобы они много разговаривали, но ему достаточно было просто сидеть рядом, смотреть, как она строчит на машинке, и знать, что он принадлежит ей, а она – ему. Они вместе вырастили сына, и им не нужно было говорить друг другу о любви: когда их глаза встречались, в них можно было все прочесть… Это как мелодия, слов которой не знаешь, но которая постоянно вертится у тебя в голове…

Жан-Пьер отказался от квартиры на улице Сен-Поль, где стало слишком просторно для одного. Сын Андре жил в Лионе, писал нечасто, хорошо если раз в год, и все обещал приехать…

Жан-Пьер Верберен снял в квартале у Брансионских ворот за сто двадцать франков в год очень скромную, но вполне приличную меблированную квартирку, состоявшую из крошечной спальни и кухоньки без вентиляции. Его пенсии едва хватало на оплату жилья и еду. Когда он возвращался домой, ему в нос бил зловонный запах на лестнице. Уборная находилась в конце темного коридора, стены которого были размалеваны непристойными рисунками, а за водой приходилось ходить к колодцу, за двести метров от дома.

Он встал, опершись на спинку стула, и с трудом поплелся к окну. Его опять скрутил приступ ревматизма, поясница мучительно ныла. Жан-Пьер всю жизнь проработал делопроизводителем: весь рабочий день он сидел в кабинете среди бумажных завалов и гор картонных папок. Мозоль на искривленном среднем пальце, наверное, не пройдет уже никогда. Интересно, можно ли сосчитать, сколько букв он вывел каллиграфическим почерком, сколько поставил точек, запятых, дефисов и тире? Наверное, миллион…

Каждую неделю, в выходные, они с Монетт ездили в Жантийи в свой садик, вскапывали грядки, что-то высаживали. К вечеру они падали от усталости, но как приятно было потом привозить домой корзины овощей и цветов!

«Только бы Шарло не заблудился», – подумал Жан-Пьер. Он отправил к Бренголо старшего сына своей соседки мадам Люсетт. Она работала на обувной фабрике обметчицей, и у нее было трое детей. Хотя двенадцатилетний Шарло уже подрабатывал резчиком кожи, им никак не удавалось свести концы с концами. А мсье Люсетт почти не выходил из тюрьмы. В последний раз его посадили за то, что, не уплатив налог, он занимался продажей шнурков и ремешков для туфель. Обвинение гласило: нарушение правил торговли и оскорбление представителей закона, приговор – четыре месяца заключения в Пуасси. В семейном бюджете мадам Люсетт вновь образовалась брешь. Жан-Пьер Верберен знал, каково им приходится, и платил Шарло за мелкие услуги.

Бренголо очнулся: все вокруг было как в тумане. Теперь, он лежал на спине, потому что перед глазами у него были листья какого-то кустарника. Пахло анисом. Где-то далеко бил колокол. Бренголо почувствовал, что озяб. Вдруг послышался шепот. Медленно, с большим трудом он повернул голову и только тогда осознал, в какой странной позе лежит: одна нога подтянута почти к самому подбородку, левая рука вывернута за спину. Он попытался пошевелиться, и его пронзила такая резкая боль, что в глазах потемнело. Что произошло? Где он? В висках пульсировало. Бренголо увидел светлое прямоугольное пятно примерно в метре от лица. Книга? Он начал осторожно раскачиваться, пытаясь высвободить руку. Наконец его ладонь, испачканная липкой горячей жидкостью, струившейся из рукава, легла на страницу. Голова у него кружилась, мысли путались. Невероятным усилием ему удалось заткнуть книгу за пояс. Перед тем как потерять сознание, он увидел протянутые к нему руки. И почувствовал, что словно вырвался из собственного тела и плывет среди яркого света… Ему снова было двадцать, он шел по лугу… Луиза… Она говорит: «Посмотри на небо! Какая красота!» Она права. Это огромное поле пшеницы, усыпанное маками, действительно великолепно. Вон там, совсем рядом, у реки, показалась фигура с голубым нимбом над головой… Это Луиза, и она идет ему навстречу.

Человек бросил неподвижное тело Бренголо на опавшие листья, насвистывая, наклонился и прижал два пальца к сонной артерии. Никаких признаков жизни. Этот пронырливый оборванец никому больше не доставит проблем.

Глава шестая

13 сентября

Мишлин Баллю решительно взялась за дверной молоток семейного пансиона, где жил Альфонс: они с кузеном больше не пойдут на прогулку ни в промышленный район, ни на кладбище, ни тем более в музей. Зато она охотно согласится пройтись вдоль витрин «Самаритена»[169], где среди новинок осенне-зимнего сезона приглядела себе чудесное платье из мохера песочного оттенка и без пышных рукавов – в модном стиле а-ля рюс.

В дверях появилась Катрин, при виде мадам Баллю любезная улыбка на лице служанки сменилась выражением крайней досады. «Опять пришла эта зануда», – думала Катрин, провожая посетительницу к кабинету хозяйки.

Мадам Арманда Симоне гадала на картах. Ее преследовал бубновый король, и она подозревала, что это учитель Фендорж.

– Здравствуйте, мадам, я пришла к Альфонсу.

Мадам Симоне ответила легким кивком.

– К сожалению, мсье Баллю не появлялся тут со вчерашнего дня. Мне хорошо известно, что он ведет беспутную жизнь, но до сих пор в таких случаях он меня предупреждал. Впрочем, я о нем не беспокоюсь, он наверняка у некоей Люси Гремий, парикмахерши с улицы Антрепренер.

Мишлин Баллю от возмущения чуть не выронила сумочку.

– Это переходит все границы! Мы с мсье Баллю должны были вчера ехать в Руан, я откладывала деньги на это путешествие с самого Рождества! Билет третьего класса, к вашему сведению, стоит целых двенадцать франков! Но кузен позвонил мне в книжную лавку «Эльзевир» и сказал, что все отменяется. Я расстроилась, но он обещал мне взамен прогулку по Парижу. Я пришла, а его нет!

– В котором часу он звонил?

– Было почти десять, я уже готова была отправиться на вокзал Сен-Лазар. Мы бы вернулись только после полуночи, но зато какое бы получили удовольствие…

– За ним пришла женщина.

– Какая? Парикмахерша? Ну, он у меня получит!

– Нет, та, что приходила вчера, мне не знакома. Но мсье Баллю вел себя с ней как со старинной приятельницей.

– Опишите ее! – потребовала консьержка.

Арманда Симоне не привыкла, чтобы с ней разговаривали в таком тоне. Она нарочно выдержала долгую паузу, поправила кочергой поленья в камине и только потом соизволила ответить:

– Среднего роста, волосы наверняка крашеные, терпеть не могу этот вульгарный золотисто-каштановый цвет! Совершенно заурядное лицо.

– Ее имя?

– Что-то вроде Пийош… Черт! Не могу вспомнить… Амандина, Альбертина… Судя по всему, она занимается торговлей, мне сказали об этом мадам и мсье Дюссо, они видели мсье Баллю и его спутницу, когда выходили из дома. Надо думать, товар у этой торговки привлекательнее, чем ее внешность. Никогда бы не поверила, что такой видный мужчина, как мсье Баллю, мог ею увлечься. Хотя, если поразмыслить, парикмахерша, у которой он торчит по воскресеньям… Кстати, вы не задумывались, почему он перенес ваши прогулки на будние дни?.. Так вот, эта Люси тоже довольно вульгарна…

– Альбертина Пийош… Или может, Александрина Пийот? – воскликнула Мишлин Баллю.

– Да, кажется, так. Значит, вы ее знаете?

Но вопрос мадам Симоне повис в воздухе – Мишлин Баллю выбежала вон, мысленно проклиная Виктора Легри. Ведь именно он познакомил ее дорогого кузена с этой отвратительной торговкой!

– Если Альфонс с ней крутит, я ему устрою, этому мсье Легри! – проворчала консьержка.

14 сентября

Морис Ломье трижды прошелся по двору, собираясь с духом, и уже занес руку, чтобы постучать, но передумал. После того как в 1894 году Виктор Легри оказал ему серьезную услугу, их отношения были вполне сносными, но Ломье не мог забыть Виктору, что тот когда-то отнял у него прекрасную Таша.

«Он чертовски ловко проводит свои расследования и самоотверженно искал в свое время Лулу[170], но при этом слишком самодоволен. Фотограф-дилетант, который строит из себя мастера! И все же он, наверное, единственный, кто согласится одолжить мне денег. Так что долой сомнения!» – решился Ломье и постучал.

Вышла Таша, одетая по-домашнему просто: в легкую длинную блузу, из-под которой виднелась нижняя юбка, с распущенными волосами – и Ломье отметил про себя, что в такой одежде она еще краше.

– Морис! Какой сюрприз! Вы к Виктору? Он бреется, сейчас я его позову… – Она хотела направиться в ванную, но художник сжал ее локоть.

– Минутку, ласточка, позволь мне побыть хоть минутку с тобой наедине. Ты хорошеешь с каждым днем!

– Дорогой! – крикнула Таша, мягко высвобождаясь. – К тебе пришли!

Морис Ломье разочарованно вздохнул. Услышав громкое мяуканье, опустил взгляд и увидел, что о его черные брюки трется кошка.

– Чудесно, теперь я буду весь в шерсти! – пробормотал он, и в этот момент к нему вышел Виктор.

– Ломье! Какими судьбами? Вы уже завтракали? Хотите кофе?

Они прошли на кухню, где Таша уже готовила для них кофе.

– Как поживает Мими? – вежливо поинтересовался Виктор.

– Она передает вам привет. Если позволите, я стащу у вас для нее один круассан. Мими редко ест досыта, бедняжка.

– Что вы говорите?! – воскликнула Таша.

– Чистую правду, моя красавица! Простите за фамильярность, Легри. Вы, должно быть, уже забыли, что удел живописцев – пустой кошелек.

– Но вы, кажется, не так давно были на пути к успеху. Помните, вы показывали мне наброски к портрету Жоржа Оне[171]? – возразила Таша.

Морис Ломье и Виктор искоса поглядывали друг на друга. Виктор вертел сигарету между пальцами.

– Вы в затруднительном положении, Ломье? Двадцати франков достаточно?

Тот поначалу отказался, но когда Виктор протянул деньги, живо спрятал их в карман.

– Увы, пристрастия меняются так быстро. Мой стиль письма наскучил господам литераторам и светской публике. Они считают его слишком академичным… И вот, извольте, я снова не у дел. – Ломье стряхнул крошки с рукава и поднялся. – Благодарю вас, верну как только смогу. О, кстати! – Он достал из кармана и вставил между кофейником и чашкой два приглашения. – Вы непременно должны посетить эту выставку. Ваш покорный слуга тоже внес свой скромный вклад. Там будет представлена акварель, масло, скульптура, в том числе работы Родена. Открытие послезавтра, в кафе «Прокоп», в семь вечера.

Таша пробежала глазами приглашение, в котором было перечислено несколько имен. Опять он!

– До скорого! У меня назначена встреча с приятелем на площади Сен-Сюльпис, – бросил Морис Ломье и направился к выходу.

– Подождите меня, я оденусь… – остановила его Таша. – Мне нужно к покупателю на набережную Конти, пойдемте вместе.

– Ты мне ничего об этом не говорила, – расстроился Виктор.

Она поцеловала его в щеку и шепнула:

– Это знакомый сэра Реджинальда, он в Париже проездом… Прости мою забывчивость. Я вернусь до полудня, обещаю, милый.

– Можешь не спешить, я весь день буду в книжной лавке, – буркнул Виктор.

Так всегда – Таша свободолюбива, и с этим ничего не поделаешь. Кошка подошла к нему, и он задумчиво почесал ее за ушком.

– Привет, Пятница, меня зовут Робинзон… Придется нам с тобой набраться терпения, крошка, – прошептал он.

Недалеко от оперного театра экипаж застрял в пробке, образовавшейся из-за столкновения парового трамвая и грузового фургона. Обругав все средства передвижения, которые не только наполняют столицу смрадом, но и представляют собой опасность, кучер надвинул шапку на глаза и задремал. Морис Ломье протянул к Таша руки, она резко отодвинулась.

– Итак, ты на мели? – спросила она.

– У меня всегда бывали взлеты и падения. В сентябре нам с Мими было совсем туго, но я верю, благоденствие не за горами. Один мой приятель знаком с торговцем, который продает картины буржуа, желающим украсить свои дома. Их не интересует современное искусство, им нужна только классика, ты меня понимаешь?

Улучив мгновение, он попытался ее обнять.

– Держи руки при себе, Морис! – с напускной строгостью сказала она и щелкнула его по носу.

– Злюка! – нахмурился он.

– Это тебе не только за нахальные ухаживания, но и за то, что ты предаешь свои идеалы!

Пробка наконец рассосалась, и экипаж тронулся с места.

– Легко читать мораль другим, когда ты замужем за обеспеченным книготорговцем. А что касается меня, то я ни от чего не отрекался, все осталось здесь. – Он выразительно постучал указательным пальцем по голове. – Но пока искусство не дает мне средств к существованию, придется зарабатывать на жизнь иначе.

– Интересно, как?

– Все просто: поступает заказ на дюжину одинаковых сюжетов. Каждый художник – а я вхожу в команду пейзажистов – выбирает себе три темы. У меня это долина, по которой течет река, рыбаки в бретонском порту и деревенская свадьба. Кто-то пишет натюрморты, охотничьи сцены, лунный свет в горах… да все что угодно. Я могу намалевать такой шедевр за двенадцать часов. Конечно, поначалу больших заработков не будет, к примеру, за полотно размером сорок на тридцать три мне заплатят тридцать сантимов, да еще и краски придется покупать за свой счет.

– Не слишком воодушевляет!

– Согласен. Поэтому я хочу открыть свое дело и продавать свои работы гуашью с торгов по двенадцать-пятнадцать франков за пару, в позолоченной рамочке. Вешай в столовой и любуйся на здоровье!

– Это еще хуже! Морис, тебе не стоит растрачиваться на подделки!

– Брось! Мы с Мими хотим жить как люди. Тебе это кажется странным? То, что нам надоело перебиваться с хлеба на воду. А так я поднакоплю деньжат, сниму студию, и тогда… все узнают про мой талант!

Таша посмотрела на него с сомнением, но решила не спорить. Она вспомнила, как еще не так давно сама прозябала в мансарде на улице Нотр-Дам-де-Лоретт. Разве вправе она осуждать менее удачливого товарища? К тому же она поехала с ним вместе вовсе не для того, чтобы выяснить источники его доходов.

– На этой выставке в «Прокопе», судя по всему, будет много участников. Я знаю кого-то из художников?

– Двух-трех человек. Там будет много иностранцев: девица из Шотландии, которая пишет портреты пастухов в килтах, скульптор из Румынии, отливший столько бюстов Дидро, что ими можно заставить весь Монмартр, бельгиец, изображающий шахтерские поселки под дождем… А еще какой-то итальянский скульптор, я о нем ничего не слышал, как и о двух немцах: один, по слухам, добился успеха в Берлине. Кажется, все: нет, еще гречанка-миниатюристка.

Экипаж резво катил к улице Риволи, и скорость раззадорила художника, но его поцелуй скользнул мимо щеки Таша, вовремя предугадавшей этот маневр.

– Как, неужели мне не положено даже скромного поцелуйчика в память о прошлом? Телемская капелла, Бибулус… И несколько сеансов, когда ты мне позировала… У тебя восхитительная грудь! О, я предчувствую, что скоро к ней прильнет маленький крепыш!

– Ты ошибаешься, – улыбнулась Таша.

– Вы не планируете ребенка? О, ты была бы замечательной матерью!

Таша начала сердиться: она запрещала себе думать об этом, но идиот Ломье не умолкал!

– Я не собираюсь бросать работу, – пробормотала она, не желая признаваться Ломье в том, что она очень хочет ребенка, но у них с Виктором пока ничего не получается.

Ломье заметил, что она расстроилась.

– Прости, я вел себя, как болван.

– Прощаю, – кивнула она и вдруг добавила: – Меня это пока устраивает.

– Что именно? – не понял Ломье.

– Нам с Виктором вполне хватает друг друга…

– Жаль, что ты выбрала его, моя прелесть. Мы с тобой легко преодолели бы любые трудности.

– Не стоит сожалеть о том, чего уже не изменить, – философски заметила Таша. – У тебя есть Мими, а наши с тобой отношения все равно не продлились бы больше полугода. Ну вот, я приехала. Держи, оплатишь поездку, – сказала она, оставляя деньги на сиденье.

– Я буду с нетерпением ждать открытия выставки и рассчитываю увидеть там тебя! – крикнул он вслед.

Таша дождалась, пока экипаж скроется из вида, и окликнула другой. Она солгала Виктору: никакого друга сэра Реджинальда на набережной Конти не было, Таша надеялась разузнать у Ломье о нем. И теперь возвращалась домой, на улицу Фонтен, твердо решив: она обязательно пойдет на выставку в «Прокоп».

– Мишель! Эй! Форестье! Прошу прощения, что опоздал, причина уважительная, вот десять франков, которые я тебе должен!

В начале извилистой улицы Феру стоял парень в драповых брюках и пальто, задумчиво созерцая двух сфинксов, охраняющих дверь особняка. Он повернул к Морису Ломье безусое лицо, увенчанное густой шевелюрой.

– Ты узнал меня со спины?

– Еще бы! Твое драное пальто ни с каким другим не спутать. Хочешь пропустить стаканчик?

– Сейчас, только загляну в лавку, удостоверюсь, что заказ готов, и я в твоем распоряжении.

Они направились на улицу Сен-Сюльпис, где продавали ризы, шляпы, псалтири и молитвенники, не говоря уже об иконах и свечах, и вошли в одну из лавочек. Покупатели тут были серьезные и почтенные – сестра милосердия в белом чепце, пожилая дама в плаще с капюшоном – и повсюду висели изображения святых: святая Тереза Авильская на коленях перед Жанной д’Арк, Франциск Ксаверий, проповедующий евангелие непосвященным, угрюмый Бенедикт Лабр в лохмотьях, святой Рох с собакой[172], сонмы ангелов… Наконец они подошли к художнику, расписывавшему одежды Святой Девы с Младенцем на руках.

– Рад вас видеть, мсье Форестье. Святую Розу Лимскую[173] как раз упаковывают для отправки в Бразилию. Приданое будем отправлять?

– Непременно, счет уже оплачен.

Морис Ломье недоверчиво приблизился к деревянной статуе с синими эмалевыми глазами, подкрашенными нежно-розовой краской щеками и в алом бархатном плаще.

– Ей нет цены!

– Напротив, приятель! Плащ для Святой Розы – полторы тысячи франков, платье – порядка девятисот, нижние юбки – пятьсот… На деньги, полученные за ее гардероб, можно пировать с января по декабрь.

– Белье для святой, ты шутишь?

– У нее оно такое же, как у любой парижанки, – батистовая сорочка, нижние юбки, черные шелковые чулки, атласные туфли.

– Так вот чем ты занимаешься!

Мишель Форестье покачал головой.

– Я отвечаю только за формы, в которые заливают гипс, чтобы отлить статуи Святого Николая. А еще организую отправку товара за границу.

– И что, прибыльное дело?

– У меня есть постоянные клиенты, я даже открыл маленькую частную мастерскую, – и Мишель Форестье прошел в застекленный холл, где дал какие-то указания подмастерью, работавшему над париком для статуи Святого Иосифа.

– Пойдем, я отведу тебя в один кабачок, где подают грог с корицей, и ты расскажешь мне последние новости.

Заведение располагалось на углу улиц Вье-Коломбье и Бонапарта. Усевшись перед дымящимися стаканами, приятели с удовольствием вспоминали прошлое.

– А помнишь, как ты организовал выставку в «Золотом солнце»? У меня тогда были покупатели, и хоть я не купался в роскоши, мне не приходилось штамповать статуи святых.

– Я тебя понимаю! Ты не представляешь, сколько сейчас продается посредственных картин! Вкусы общества становятся все более примитивными, настоящих ценителей почти не осталось. Что поделаешь, такие времена! Придется приспосабливаться. Если я считаю, что картина должна стоить больше двадцати франков, смело ставлю свою подпись, так что если ты когда-нибудь прочтешь на картине подпись «А. Талия», выполненную готическим шрифтом, знай, ее автор – твой покорный слуга.

– Но это же имя героини Расина!

– И греческой музы, которая высмеивала человеческие слабости и пороки. Признай, в этом что-то есть: Ален Талия, подающий надежды художник, получает двенадцать франков из двадцати, вырученных за его картину. А еще я хотел тебя пригласить… – Морис Ломье протянул Мишелю Форестье карточку. – Там будут подавать птифуры[174], придут торговцы, меценаты и известные люди. Некий Кемперс пригласил даже Огюста Родена.

– Как! Родена? Это гениальный скульптор! Бюст Пюви де Шаванна[175] его работы просто великолепен! В прошлом году Роден давал ужин в отеле «Континенталь» по случаю своего семидесятилетия, мне удалось туда попасть… Я обязательно приду в «Прокоп»!

Приятели беседовали еще долго. Морис Ломье с завистью говорил о своем кумире Гогене, который сбежал в Папеэте[176], как он писал одному из своих друзей, устав от «вечной борьбы с глупцами». Мишель Форестье мечтал получить заказ на портрет Бальзака в полный рост, чтобы отказаться от ужина у Доде или Гонкура, сославшись на то, что завален работой.

Они не заметили, как один экипаж замедлил ход, и за его запотевшим стеклом мелькнул отороченный кружевом рукав женского платья.

Альфонс Баллю изнемогал от немоты, тоски и неизвестности. Как ему выбраться из этого темного сырого подземелья?! Он потерял счет времени и уже не мог бы сказать, как долго пребывает в заточении. Какой же он кретин! Как можно было сесть в тот экипаж!

Очнувшись, он обнаружил, что сидит, прислонившись спиной к неровной каменистой стене, с повязкой на глазах и связанными запястьями и щиколотками. Он напряг слух. Сколько их, похитителей? И где они? Альфонс понял, что должен освободиться во что бы то ни стало! Или хотя бы оставить какой-то знак… на случай, если его будут искать. Но где же бумажник, ключи, носовой платок, расческа? Он попытался, насколько это было возможно, ощупать свой пиджак. Пусто. Его обчистили! Ботинок! Он может оставить здесь свой ботинок! Но щиколотки были так туго стянуты веревкой, что снять ботинок не получалось. Похитители скоро вернутся. Возможно, они потребовали за него выкуп! Тогда все пропало: платить за него некому, и его убьют. Альфонс ухитрился сдвинуть рукой повязку. Место, где он находился, напоминало овраг, заваленный ветками и каким-то мусором. Что это, лес? Или свалка? Он пригляделся: невдалеке, под кустарником, виднелось какое-то светлое пятно. Быстрее, быстрее, надо действовать, пока они не… Карточка! Быть может, это его единственный шанс спастись! Изгибаясь ужом, двумя пальцами извлек карточку из кармана, дополз до пятна. Это была книга. Спина затекла, все тело болело. Еще одно усилие! Ему удалось положить карточку на раскрытую страницу книги и подпихнуть ее ногой под кучку опавших листьев. Теперь надо быстро вернуться на место и поправить повязку.

Потом его подхватили за руки и за ноги и бросили в подвал без окон. Там была печка, которая совсем не грела. Кормили дважды в день черствым хлебом и похлебкой, которой побрезговала бы и собака. И постоянно твердили, что скоро освободят, что не надо отчаиваться, что как только выяснят, чем именно он может быть полезен, его отпустят. Альфонс решил, что скорее сможет выпутаться, назвавшись важной шишкой. Но поможет ли ему эта хитрость? Вот в чем вопрос…

Глава седьмая

Тот же день, книжная лавка

Виктора одолевали мрачные мысли. Когда Таша ушла из дома с Морисом Ломье, он захандрил, в очередной раз теряя веру в их счастливое совместное будущее. Но потом взял себя в руки и, рассудив, что спасение в работе, оседлал велосипед и отправился в лавку. Там он воспользовался отсутствием Жозефа, чтобы рассортировать и спокойно разложить по порядку тома. Кэндзи не было видно, что означало, что он поздно лег. Виктор догадывался, что могло быть тому причиной, но предпочитал делать вид, будто ничего не замечает.

Ему не суждено было долго пробыть в одиночестве: горбатый хромой старик, бывший учитель химии из Коллеж де Франс, появился на пороге.

– Здравствуйте, мсье Мандоль, как поживаете? – любезно приветствовал его Виктор.

– Как поживаю? Да я чуть не отдал концы на набережной Малакэ во время этого чудовищного урагана! С окрестных домов срывало черепицу, и она падала прохожим на головы! Видите шрам возле правого глаза? Еще чуть-чуть, и я бы окривел!

– Да-да, – сочувственно покивал Виктор, – ураган нанес огромный ущерб, кровельщикам будет много работы.

– По меньшей мере пятеро погибли и сотни ранены. Ураган вырывал с корнем платаны, подбрасывал их в воздухе; поднятые в воздух обломки разбивали окна и черепицу на крышах! А лодки прачек[177] разнесло в щепки. Я сам видел их на парапете! До сих пор я был уверен, что такое бывает только в романах Гюстава Эмара[178].

– А мне пришли на ум романы Поля Бурже, который преклоняется перед страданием и верит в его очистительную силу. А вот доктор Анкосс[179] утверждает, что у парижан столько капризов и прихотей, что они в конце концов слились в единый поток отрицательной энергии и вызвали ураган, – возразил Виктор.

– Этот Папюс осел! Но я пришел сюда не для того, чтобы вывести его на чистую воду. Получили вы наконец монографии Шевреля[180]?

Виктор мысленно взмолился о помощи. Но к его радости, дверь магазина открылась, и вошла консьержка. Правда, вид у нее был отнюдь не благодушный.

– Это вы во всем виноваты! – напустилась она на Виктора. – Это из-за вас они встретились!

– Добро пожаловать, мадам Баллю! Простите, кто «они»?

– Старьевщица, приманившая моего кузена старинными военными медалями! И не говорите мне, что вы не знаете Александрину Пийот, эту базарную бабу с рыжими патлами!

Мсье Мандоль ехидно ухмыльнулся. Виктор отошел к камину и сделал вид, будто смахивает пылинку с бюста Мольера.

– Это уже слишком! – гремела Мишлин Баллю. – Альфонс рассказал мне, как однажды, когда он бродил по аукционному залу, вы познакомили его с этой Пийот! Она просекла, что за военные побрякушки он отдаст все что угодно, и впарила ему медали, заявив, что они якобы принадлежали зятю президента Жюля Греви[181], который продал их из-под полы, чтобы выплатить долги!

– Этот скандальный случай давно в прошлом, – заметил мсье Мандоль.

– А ваш кузен давно уже вышел из детского возраста и волен тратить деньги по своему усмотрению, – возразил Виктор.

– Держу пари, эти медали фальшивые! А ваша Пийот хочет заполучить моего Альфонса!

– Я не имею никакого отношения к похождениям мсье Баллю. С чего вы взяли, что между ним и старьевщицей что-то есть?

– С чего я взяла?! Да с того, что, во-первых, Александрина Пийот позавчера выманила Альфонса из дома, и он не вернулся ночевать в свой пансион. И потом… интуиция меня никогда еще не подводила!

Виктор раздраженно закатил глаза, думая о том, как избавиться от крикливой консьержки, и не заметил, что спасение было рядом: мимо него в заднюю комнату тихонько пробрался Кэндзи. В шкафу, где он хранил экзотические вещицы, привезенные в качестве сувениров, между татуировочной иглой и флягой из тыквы с геометрическим рисунком лежал продолговатый предмет, упакованный в папиросную бумагу. Кэндзи развернул его и увидел бледно-голубой шейный платок, к которому булавкой была приколота записка: «Пусть он согреет тебя, любимый». Подписи не было, но он узнал почерк Джины и, взволнованный, уткнулся лицом в платок, вдыхая аромат знакомых духов любимой женщины.

– О, я не намерена соперничать с Генриеттой Кудон, якобы заручившейся поддержкой архангела Гавриила и предсказавшей торнадо! Но когда речь идет о мужчинах, в чутье мне не откажешь! Когда мой покойный супруг Онезим собрался завести интрижку со служаночкой с третьего этажа, я два дня не выпускала его из дома! – похвастала мадам Баллю.

– Скажите, чего вы хотите от меня? – устало взмолился Виктор. – Чтобы я взял вашего кузена под стражу?

– Зачем? А вот если бы вы сходили на улицу Друо и что-нибудь о нем разузнали… Вы ведь наверняка покупаете книги у этой старьевщицы…

– Мсье Легри, вы так и не ответили на мой вопрос о монографиях, – вмешался мсье Мандоль. – Я полагаю, труды Шевреля должны пользоваться популярностью. А раз так, вы обязаны иметь их в вашей лавке!

– Что ж, раз теперь у меня есть две причины, чтобы отправиться к мадам Пийот, я загляну в аукционный зал прямо сегодня, – пообещал Виктор.

Когда посетители наконец удалились, Кэндзи, в новом шейном платке, отважился покинуть свое убежище.

– Почему бы вам не отправиться туда уже сейчас? Мели тем временем приготовит нам телячьи мозги под соусом. Если не ошибаюсь, вы без ума от этого блюда.

– Но у нас есть другие дела…

– Жизнь слишком коротка, но не стоит становиться рабом времени, – заявил Кэндзи, указывая Виктору на дверь.

У торгового павильона сновали обивщики мебели, одна за другой подъезжали подводы с товарами, которые сразу несли к оценщику.

Виктор терпеть не мог суету и тесноту Кур-де-Массакра. Он вошел в зал, который остряки окрестили Свалкой, надеясь найти Александрину Пийот, или, как ее здесь звали, Тетушку, в этом чистилище, предназначенном для распродаж вещей умерших или разорившихся парижан. Траченные молью ковры, портняжьи манекены, зеркала и посуда из поддельного мельхиора… Около двадцати торговцев, вытянув шеи, ходили вдоль узкой комнаты, рассматривая предложенный товар, но среди них не было ни одной женщины.

Виктор решил подняться на второй этаж и заглянул в зал 13, где продавали часы, фаянс, гравюры, драгоценности и хрусталь. Тут было много экспертов и библиофилов, господ почтенного возраста в рединготах и цилиндрах, в очках и с орденскими ленточками. Виктор узнал среди них некоторых клиентов книжной лавки «Эльзевир», членов научных обществ и академиков. Они уже направлялись к выходу из зала, а значит, торги только что закончились.

«Что ж, если Тетушка не здесь, я догадываюсь, где она может быть», – подумал Виктор, которого забавляла мысль о том, что Альфонс ухлестывает за женщиной, которая старше его на пятнадцать лет.

Он поднялся вверх по улице Шоша к знакомому бистро. Пятеро перекупщиков, среди которых была женщина с огненными волосами, пили пиво. До официального начала торгов они договаривались купить несколько лотов, а во время аукциона постоянно поднимали ставки, чтобы товар не ушел к другим покупателям. Участники отказывались от лота из-за слишком высокой стоимости, и он доставался одному из заговорщиков, а тот уступал соучастником кое-что из своей добычи. Вот и сейчас какой-то тощий суетливый субъект пытался оторвать от пола два бронзовых светильника.

– Фальшивая бронза, двенадцать франков. Кто даст больше? Я, Жозефин Гро, предлагаю четырнадцать. Мсье Алибер – шестнадцать, мадам Пийот – семнадцать, я даю восемнадцать с половиной, раз, два… – Он стукнул по столу вилкой. – Продано Жозефину Гро.

– Мсье Легри! Идите же к нам! – воскликнула Александрина Пийот, завидев Виктора. – Я расскажу вам последние сплетни. Мсье книготорговец, – объяснила она собравшимся. – Угадайте, что нашел кюре в томике Корнеля, который только что купил за кусок хлеба? Облигацию, которая позволила одному из его молодых прихожан избавиться от долгов отца.

– Этот священник наверняка попадет в рай, – заметил Виктор.

– А я как-то раз обнаружил стофранковую купюру в учебнике светских манер, – прошептал старик с моноклем.

– Александрина, у вас случайно нет текстов Шевреля? – спросил Виктор.

– Того, который дожил до ста лет? Возможно. Надо вернуться в свою нору и поискать. У меня там столько книг…

Тетушка была дородной женщиной лет пятидесяти с такими густыми пышными волосами, что когда она затягивала их в пучок, казалось, будто у нее к голове пришпилен небольшой мячик. Зимой и летом она носила черную вязаную шаль. Обладая коммерческой жилкой, она умела выгодно сбыть любой товар, но при этом не жадничала и жила очень скромно, в небольшой квартирке неподалеку от Кур де Роан[182]. Нора, о которой упомянула мадам Пийот, представляла собой старый сарай, который она приспособила под склад и вот уже лет тридцать держала там книги и безделушки, придерживаясь принципа, что на всяк товар рано или поздно найдется покупатель. Она ни на чем конкретном не специализировалась и продавала все подряд: подсвечники, украшенные эмалью, монеты, медали, – одним словом все, что могло привлечь хоть какого-нибудь простофилю.

Обычно сделка происходила примерно так:

– Сколько стоят эти часы, Тетушка?

– Они принадлежали Наполеону III. Полюбуйтесь на циферблат, какая красивая чеканка! Эти часы были на императоре во время его пребывания в городе Седане. Для вас – сто пятьдесят франков, почти даром.

– Да вы что?!

– Не нравится? Очень жаль…

Жертва сопротивлялась, умоляла, колебалась, но в конце концов платила сто франков за позолоченные карманные часы, стоившие на самом деле не больше пятнадцати.

Виктор взял экипаж, за что Александрина Пийот, которую мучил ревматизм, была необычайно признательна, и они всю дорогу болтали. Виктор все не осмеливался завести разговор на интересующую его тему. Ему было неловко расспрашивать ее об Альфонсе Баллю, и он решил, что благоразумнее вообще отказаться от этой мысли.

– Вы так предупредительны, мсье Легри, и в благодарность, помимо книг Шевреля, на которые вы получите скидку, я покажу вам еще одну необычную вещицу. Мне ведь прекрасно известна ваша слабость: стоит вам увидеть что-то загадочное, как вы делаете стойку, словно охотничий пес.

Извозчик привез их к перекрестку де Бюси. Они прошли пассаж дю Коммерс – грязноватый переулок, тянувшийся между задними дворами жилых домов, котельными, мастерскими, газетными киосками и бакалейными лавками. Когда шли мимо дома 9, Виктору стало не по себе: ведь именно здесь в 1790 году доктор Гильотен опробовал на овцах свое изобретение – машину для отрубания голов. В старинной башне времен Филиппа-Августа[183] теперь расположилась мастерская слесаря.

От пассажа дю Коммерс было рукой подать до Кур де Роан. Тесную площадь обступили потемневшие от времени особняки XVI–XVII веков, некоторые из которых были такими старыми, что, казалось, не могли стоять прямо и старались прислониться к соседу. Несмотря на очевидную бедность здешних жителей, на подоконниках верхних этажей весело цвели левкои, а в клетках щебетали птицы.

На одном из домов висело объявление:

Требуются рабочие руки

для изготовления цветов и украшений из перьев

Виктору стало понятно, почему у некоторых прохожих в волосах застряли посеребренные веточки и нитки.

В одном углу проходного двора были выставлены пустые бочки – видимо, из крошечного трактира с террасой, увитой чахлым вьюнком, в другом валялась ржавая утварь, трухлявые оконные рамы и печные трубы.

У сарая Тетушки, расположенного на первом этаже здания эпохи Людовика XIII, сохранилась «подставка для мула» – возможно, единственная сохранившаяся в Париже. Этот невысокий металлический треножник когда-то служил для того, чтобы какой-нибудь толстый монах или пожилой профессор Сорбонны могли без посторонней помощи забраться в седло. У порога мастерской столяра щенок резвился в стружках, пахнущих хвоей.

Квартира старьевщицы располагалась на втором этаже: там, дома, Александрина Пийот хранила самый ценный товар, который предлагала только серьезным клиентам. Виктор не раз приобретал у нее, не торгуясь, редкие книги и фотографии, в том числе три снимка Гюстава ле Гре[184].

Если сарай Тетушки был похож на свинарник, то ее двухкомнатная квартирка сияла чистотой. Стены, кровать и три кресла с кретоновой обивкой были словно из кукольного домика. На полках стояли горшки с анютиными глазками и резедой, фарфор и книги с золотым обрезом; к каждой был прикреплен ярлычок с указанием цены. Виктор с интересом стал разглядывать эти сокровища, но вскоре разочарованно отметил, что редких и действительно ценных томов среди них нет. И все же, хотя это был второсортный товар, распродав его, Тетушка Старьевщица могла бы несколько месяцев провести на курорте. Но она не собиралась оставлять свое занятие, понимая, что без него ее жизнь потеряет смысл.

– Торговля – моя страсть. Каждое утро я повторяю себе: «Ну уж сегодня ты точно добудешь нечто небывалое!» Я верчу в руках старинные вещицы из Кур де Массакр, хожу по залам, и порой та или иная вещь словно шепчет мне: «Мы созданы друг для друга, забери меня…» Чашечку кофе, мсье Легри?

Она принесла к кофе тарелочку лукума, вытащила откуда-то из складок юбки кисет и свернула папироску, лукаво поглядывая на Виктора. Потом повернула ключ в ящике письменного стола, достала оттуда коробочку из-под мигренина и приоткрыла ее.

– Вашу руку, пожалуйста.

Виктор повиновался, и хозяйка положила ему на ладонь крохотную книжечку.

– Это что, сделано для ребенка? – спросил он.

– Рассмотрите хорошенько.

Пять бумажных лент были сложены гармошкой и грубо сшиты, так что получилась крошечная записная книжка в пять сантиметров длиной и четыре шириной. Обложкой послужил папирус, испещренный иероглифами, на обратной стороне неразборчиво нацарапан адрес.

– Мне стало интересно, что означают эти формулы, – объяснила Александрина Пийот.

Виктор раскрыл книжечку: она была вся заполнена цифрами, знаками сложения, процентами и латинскими терминами.

– Ваша миниатюра чем-то пахнет… С каких это пор вы ловите рыбу?

– Эту книжечку при мне достали из рыбьего брюха, а точнее из карпа. Как он ее проглотил – загадка!

– Это было давно?

– В четверг. Я как обычно обедала в «Уютном уголке». Хозяйка трактира, Аделаида Лезюер, – моя приятельница. Это было в тот самый день, когда случился ураган. К счастью, когда он начался, я уже была дома.

Виктор снова задумчиво пролистал блокнот. Страницы были расчерчены как в расчетной книжке. На одной он увидел надпись:

RMAT

Fa ri u e pa f s

2, re l’Arc v

C RE T N

На других были записаны полустертые цифры, и только два слова целиком: cinnamum и murra. Уцелевшая фраза заканчивала книжку:

PENTAOUR CREAVIT

– Какая-то тарабарщина! Ясно одно – эти листочки не имеют никакой ценности и их не так давно скрепили. Боюсь, никто не захочет пополнить свою библиотеку книгой, даже такой миниатюрной, если она воняет рыбой.

– Мсье Легри, вы что, пытаетесь заговорить мне зубы, чтобы получить ее задаром? На вас не похоже! Впрочем, я не собираюсь с ней расставаться. Она будет моим талисманом. Можете смеяться, но я убеждена, что у вещей бывает несколько жизней. Конечно, эти каракули не такие древние, но мой мизинчик нашептывает мне[185], что тут кроется какая-то тайна. В детстве я читала сказку о карпе, проглотившем волшебное кольцо. Эти буквы… А вдруг, если правильно их произнести, можно вызвать черта?

Сказав это, она надолго умолкла. Виктор тоже не говорил ни слова. В комнате стояла такая тишина, что шум во дворе казался громче, чем обычно. Там звучали смех и веселые голоса, крики молочника, расхваливающего свои сыры и масло…

Виктор напомнил мадам Пийот про монографии Шевреля.

– Заходите денька через два-три. Если я не найду их здесь, они наверняка внизу, а если они там, то чтобы их найти, мне понадобится время, а главное – силы. Что касается записной книжки, надеюсь, вы не сердитесь на меня, мсье Легри. Я так же любопытна, как и вы, и мне ужасно хочется узнать, что означает эта тарабарщина. Я обратилась за помощью к вашему знакомому, коллекционеру медалей, но, увы, он не сумел помочь.

– Вы имеете в виду Альфонса Баллю? Так вот в чем дело! – и Виктор расхохотался. – Представляете, его сестра, которая работает у нас консьержкой, заподозрила, что он… состоит с вами в интимной связи.

Виктор ликовал: без всяких усилий с его стороны ему удалось выполнить просьбу мадам Баллю. «Правда сама идет ко мне в руки», – самодовольно подумал он.

– Да ну?! Нужен мне этот чинуша из военного министерства! Вы же его видели – тощий, как швабра, начищенный, как ружье новобранца, и неуклюжий, как медведь! Если б я и захотела завести интрижку, то выбрала бы кого-нибудь посимпатичнее. Да только я давно пришла к заключению, что от мужчин одни проблемы.

– Мужчины то же самое говорят о женщинах… Мадам Пийот, может, вы разрешите мне скопировать то, что написано в этой таинственной книжице?

– Почему бы нет, мсье Легри! Я вас уважаю и доверяю вам. Эх, была бы я годика на три-четыре помоложе…

Виктор ее уже не слушал: он старательно переписывал в свою записную книжку каждую букву и цифру, уверенный, что загадка заинтересует и Жозефа.

Перед уходом он попросил разрешения помыть руки: ему показалось, что и они пропитались резким запахом рыбы.

Глава восьмая

16 сентября

Бютт-о-Кай просыпался. Жан-Пьер Верберен шел по немощеной улице, вдоль которой струился ручеек грязной воды, а на стенах домов мелькал дрожащий свет газовых фонарей. Кое-как залатанные, эти стены грозили в любую минуту рухнуть прямо у вас на глазах. Женщина выплеснула помои прямо перед домом, хлопали двери, кричали младенцы, на старом деревянном ящике кукарекал петух. На улице Барро слышалась смачная ругань – это угольщики и поденщики расходились по домам после ночной смены.

Из заводских труб шел серый дым. Телеги молочников грохотали по улицам. Освященные керосиновыми лампами лавки. Громыхание омнибуса…

– Что это за бульвар? – обратился Жан-Пьер к молодому рабочему, что спешил на завод с сумкой через плечо и корзиной с обедом в руке.

– Бульвар Италии, – ответил тот.

Жан-Пьер Верберен понял, что его цель близка. Ему очень не хотелось выходить из дома, и он буквально заставил себя отправиться на улицу Корвизар. Ему было стыдно, что он подвел Бренголо, и он хотел искупить свою вину. Записка, которую должен был доставить Шарло, с объяснениями и приглашением отведать фасоль с бараниной в воскресенье у Брансионских ворот, не дошла до адресата: мальчишка не застал Бренголо дома.

Жан-Пьер Верберен сразу узнал поместье, описанное Бренголо. Оно было обнесено высокими стенами, и Жан-Пьер колебался. Войти означало без спросу вторгнуться на чужую территорию, да и подниматься с больной спиной по полуразвалившимся ступеням – нелегкая задача. Но тут он заметил дыру в стене, сквозь которую виднелся запущенный сад. Пригнувшись, Жан-Пьер пролез в нее и ступил на траву.

Он шел очень медленно, хватаясь за ветки, обходя корни и осторожно спускаясь по склонам. А на берегу пруда поскользнулся на глине и плюхнулся на живот.

Поднялся на ноги Жан-Пьер с трудом. Мокрые брюки прилипли к бедрам, холод проникал под одежду, ныла спина, но он не мог уйти, не извинившись перед приятелем. И упрямо продолжил путь.

Углубившись в рощу, он вдруг почувствовал, что ему стало не по себе. Казалось, за ним кто-то наблюдает. Он резко обернулся. Никого. Только потрескавшаяся статуя Девы Марии. Невдалеке, на островке посреди водоема возвышалось что-то непонятное, чуть дальше виднелось что-то вроде хижины, сложенной из камней и веток… Не это ли дворец Бренголо?

Верберен устремился к хижине, как потерпевший кораблекрушение к спасательному плоту. Сейчас он согреется и выпьет чашечку кофе, слушая дружеские упреки.

Каково же было его разочарование, когда он обнаружил, что лачуга явно пустует уже не первый день! Может, он пришел не туда? Однако все соответствовало описанию Бренголо. Или заблудился в предрассветных сумерках? Нет, все точно: он хорошо помнил и адрес, и описание местности.

Жан-Пьер повернул обратно, но в последний момент заметил пень и, кряхтя от боли, перешагнул через него. Не задерживаясь, прошел мимо каменных львов-привратников, охранявших вход в поместье, и направился к низенькому домику с наспех залатанной досками дверью, решив, что это и есть жилище Бренголо.

– Точно. Скорее всего, он перебрался сюда после урагана.

Он попытался открыть дверь, но все усилия оказались тщетными, она не поддавалась. Только сейчас Жан-Пьер заметил замок.

Он окликнул друга. Ответом ему была тишина.

Верберен пошел прочь, внимательно глядя под ноги и стараясь больше не падать. Из-под кучки опавших листьев выглядывал бумажный прямоугольник. Это была раскрытая книга, лежавшая домиком. Он поднял ее и повертел в руках: «Песнь нищих» Жана Ришпена.

– Это же книга Бренголо!

Книга была открыта на стихотворении «Кровавая идиллия». К странице прилипла рекламная карточка салона-парикмахерской. Но что это? Какие-то пятна…

– Похоже на ржавчину или… на кровь! – выдохнул Жан-Пьер.

Его охватил ужас. С Бренголо случилось что-то страшное! Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что надо немедленно бежать отсюда, но ведь Бренголо его друг… Жан-Пьер поборол страх и решил осмотреть все вокруг. Кое-как он перелез через разрушенную часть стены и направился к каменным львам. Увидев узкий ров, пошел вдоль него, с трудом сохраняя равновесие. Здесь его ждала еще одна находка: перочинный нож.

– Боже мой! На рукоятке выгравировано сердечко! Это ножик Бренголо.

Ужас охватил все его существо. Верберен вздрогнул и испуганно огляделся.

Бежать! Надо немедленно бежать отсюда!

Эфросинья Пиньо мыла витрину книжной лавки «Эльзевир».

– Сейчас, когда фонари уже погасили, если еще и стекла останутся заляпанными, никто не разглядит, что у нас продается, – ворчала она, выжимая тряпку, с которой стекала грязная вода.

– Да хватит тереть стекла, и так все видно! – засмеялась Мишлин Баллю, подходя. – Вы отлично постарались, чего не скажешь о мсье Легри. Я на него в обиде.

– Да как у вас язык поворачивается говорить такое?! Благодаря ему вы сохранили свою комнату, да и в мансарду он вас пустил!

– Так и есть, но речь не об этом. Вы ведь, наверное, слышали, мой кузен Альфонс бесследно пропал! У меня комок к горлу подкатывает, когда я думаю о том, что с ним могло случиться! Я обратилась за помощью к мсье Виктору, и что? Ничего!

– А может, мсье Баллю выполняет какое-нибудь ответственное задание? Он ведь человек служивый, а у военных принято держать язык за зубами… Вы, небось, слышали про эту странную историю?

– Какую еще историю?

– Про Альфреда Дрейфуса, которого подозревают в шпионаже.

– Что значит «подозревают»? Альфонс говорит, он действительно изменник и заслуживает не разжалования и ссылки, а смертной казни!

– В прошлом году его сослали на Чертов остров[186]. Мсье Легри и мсье Мори обсуждали вчера вечером статью, где говорится, что Дрейфуса обвинили несправедливо, и упоминается о каком-то секретном документе, закодированном послании, которое немецкий военный атташе переправил в Италию, мол, чертов Дрейфус становится слишком требовательным. «Дело тут нечисто», – сказал мсье Мори.

– Нечисто? Говорят, в этих документах содержится неопровержимое доказательство!

– А в статье написано, что, хотя эту записку, и передали в Военный суд, адвокаты ее не видели. Значит, можно предположить, что дело сфабриковано… По крайней мере так полагают мсье Легри и мсье Мори. А мой Жозеф повторяет их слова как попугай! Мне это не нравится. Я прошу его быть осторожнее, а он посылает меня к черту!

Она выжала тряпку над ведром.

– Вполне естественно, что ваш сын разделяет их взгляды, ведь жена и теща мсье Легри – его родственники, – заметила мадам Баллю.

Рука Эфросиньи с тряпкой застыла у оконного переплета.

– Да, но сам-то Жозеф шарантонец, по моей линии, а по отцу вообще потомственный голландец из Гронингена.

– Да, а мадам Таша и ее мать – они ведь еврейки, как и Дрейфус, не так ли?

– Ничего подобного! Мадам Легри – француженка, пусть только по мужу, мадам Херсон – русская, а Альфред Дрейфус – эльзасец. Вы имеете что-то против русских и эльзасцев?

Мишлин Баллю возмущенно выдохнула:

– Эти иностранки – еврейки, и Дрейфус тоже!

Эфросинья с грозным видом нависла над консьержкой. Она была крупнее и выше ее на голову. Мишлин Баллю съежилась.

– Если так рассуждать, то моя внучка Дафнэ – тоже иностранка, поскольку моя сноха Айрис наполовину англичанка, наполовину японка! И с теми, кому это не нравится, я готова разобраться!

– Но я ничего такого не имела в виду, – пошла на попятную консьержка, – я лишь сказала, что…

– Впредь думайте, прежде чем соберетесь что-то сказать, мадам Баллю! – Обе вздрогнули от неожиданности, услышав голос Жозефа.

– Успокойся, котик, мадам Баллю оговорилась, – поспешно сказала Эфросинья.

– У меня с собой заметка Эмиля Золя, напечатанная в «Фигаро» 16 мая. Я вам ее зачитаю, – заявил Жозеф. – «Мы готовы разрушить границы, мечтаем о содружестве народов… говорим, что все мы – братья, хотим избавить людей от нищеты, объединиться в сострадании к ним! Но есть среди нас горстка дураков и интриганов, которые кричат каждое утро: “Смерть евреям!”».

Жозеф читал страстно, голос его дрожал, и прохожие настороженно замедляли шаг. Эфросинья застыла от ужаса, но не решалась прервать его. Мадам Баллю готова была провалиться сквозь землю.

Закончив читать, Жозеф добавил:

– Мама, вытри поскорее стекла! Мы там, внутри, чувствуем себя как в баке для кипячения белья! – И тут он заметил покупательницу. – О! Здравствуйте, мадам де Реовиль, прошу вас, заходите, я придержу дверь!

Бывшая мадам де Бри поднесла к глазам лорнет и высокомерно, словно сеньора своих вассалов, окинула взглядом всех троих. Ее лицо, и без того почти неподвижное из-за одностороннего паралича, казалось, окончательно окаменело. Ее теперешний супруг, полковник де Реовиль, вдалбливал ей: те, кто осмелится, вопреки исчерпывающим доказательствам, оспаривать тот факт, что капитан Дрейфус – предатель, враги Франции. Она пришла в книжную лавку «Эльзевир», чтобы заказать «Разочарованное сердце» Эдуара Дельпи[187], но, услышав пламенную речь Жозефа, отказалась от своего намерения и молча прошла мимо магазина.

– Это, наверное, из-за погоды, – растерянно пробормотал Жозеф. – Похоже, собирается гроза, и нервы у всех шалят.

– Жожо, не сердись на Мишлин, у нее нет новостей от кузена, и это ее беспокоит. Ей бы так хотелось, чтобы мсье Легри помог ей и наведался к одной особе, торгующей антиквариатом…

– А сколько лет мсье Баллю? – спросил Жозеф.

– Тридцать четыре, – ответила консьержка.

– В таком случае, он сам отвечает за свои поступки. Если бы счел нужным, он прислал бы вам записку. Ну хорошо, – смягчился он, заметив слезы на глазах мадам Баллю, – я напомню Виктору про вашу просьбу, как только он почтит нас своим присутствием. Опять опаздывает…

– Осторожно! – схватила его за руку консьержка. – К нам идет Примолен, она всегда подслушивает… Здравствуйте, мадам Примолен, как ваше люмбаго, вам уже лучше? – заискивающе осведомилась она.

Виктор энергично крутил педали. Ему хотелось только одного – ехать куда глаза глядят, пытаясь убежать от своих страхов, от себя самого и даже от своей любви к Таша, потому что любовь эту разъедала ревность. Быстрая езда словно очищала его, ветер бил в лицо, и Виктору казалось, что он становится другим человеком.

Он мчался на набережную Малакэ в надежде наверстать время, потраченное на починку проколотой шины. Жозеф опять обвинит его в том, что он забросил работу в лавке. И будет прав. Если любовь к книгам и не ослабла в нем, с ней теперь соперничали не только увлечение фотографией, но и интерес к синематографу. Он нащупал бумажник, где лежал заветный кусочек картона:

Синематограф братьев Люмьер

Входной билет

Сеансы проводятся каждый день, включая воскресенья и праздничные дни,

с 2 до 6 часов и с 8.30 до 10.30

Виктор был вчера в синематографе, но ему хотелось посмотреть все еще раз. Сюжеты коротеньких фильмов были очень простыми – это мог быть завтрак малыша, партия в карты или снос стены, которая, о чудо, тут же вырастала заново. Виктора потряс этот удивительный эффект. А в ленте, снятой в кузнице, с экрана внезапно повалил дым! Виктор предвкушал новые незабываемые впечатления: Жорж Мельес обещал показать в театре «Робер-Уден» эпизоды, которые снял в своем владении в Монтрее и в Нормандии летом с помощью кинетографа[188].

Насвистывая мотив «Хабанеры» Эммануэля Шабрие[189], он вошел в книжную лавку и, оставив велосипед в задней комнатке, проследовал к покупателям. Эфросинья Пиньо и Мишлин Баллю уже удалились: первая, взяв корзинку, пошла на рынок, вторая была вынуждена отправиться мыть ступени. Жожо беседовал с бывшим преподавателем химии из Коллеж де Франс, только что избавившись от будущего инженера, который искал книги о строительстве мостов и дорог.

– Рад видеть вас обоих! – приветствовал их Виктор. – Жозеф, вчера вечером я не успел показать вам кое-что любопытное. А на вас, мсье Мандоль, я очень рассчитываю…

– Речь пойдет о монографиях Шевреля?

– Нет, о загадочных формулах. Я переписал их из одной книжицы, которую показала мне дама. Она как раз обещала достать то, что вы ищете. Мсье Мори наверху?

– Он изучает последние поступления от букинистов, – сообщил Жозеф.

– Очень хорошо! – обрадовался Виктор. Он открыл свой блокнот и рассказал озадаченным слушателям, что формулы были записаны в крошечной книжечке, которую извлекли из желудка карпа.

– Бессмыслица! – пробормотал Жозеф.

– Минутку… Вы позволите? – Мсье Мандоль выхватил у Виктора блокнот и поправил пенсне. Cinnamum, murra — это просто. …nyx, us, ardu, oes – можно догадаться, что речь идет об onyx, tus, nardus и aloe, – пробормотал он.

– Что означают эти слова?

– Все очень просто, мсье Легри, это латынь: …nyx, us, ardu, oes означает оникс, ладан, нард и алоэ. Cinnamum и murra – корица и мирра[190]. Все это пахучие вещества, думаю, они входят в состав какого-то раствора, например лекарства. А вот цифры… Вероятно, это дозировка.

– А что означает Pentaour creavit?

– Pentaour — это, возможно, имя собственное, похоже на что-то египетское. Creavit — это третье лицо единственного числа глагола creo, creare, в прошедшем времени изъявительного наклонения, что может означать «Пентаур создал» или «Пентаур его создал».

– А это CRETN? Сокращение от «кретин»? Я пошутил, конечно. А 2, re l’Arc v — это может быть адрес – улица Арк-де-ля-Виктуар, дом 2… А еще выше, RMAT… Тут я сдаюсь!

– Неужели вы признаете свое поражение, Жозеф? Ведь криптограммы – ваше любимое развлечение!

– Хорошо, тогда дайте мне на время этот ценный документ.

Виктор неохотно повиновался, надеясь, что в блокноте нет ничего такого, что он не хотел бы показывать окружающим.

– Благодарю вас за помощь, мсье Мандоль.

– Не стоит. Лучше побывайте еще раз у той дамы – не знаю ее имени…

– Александрина Пийот, так называемая Тетушка…

– Знакомое имя! Я слышал его от мамы! – воскликнул Жозеф. – Мишлин Баллю подозревает, что ее кузен переехал к ней жить. Мы-то считаем, что Альфонс имеет право сам устраивать свою жизнь, но мадам Баллю, когда чем-то раздражена, становится просто невыносимой! Вы бы слышали, что она сейчас говорила на улице…

– Нет-нет, не продолжайте, Жозеф! Мне не хочется омрачать такой чудесный день: смотрите, небо прояснилось! Я воспользуюсь этим, чтобы нанести визит мадам Пийот. Если повезет, у меня есть шанс застать ее дома.

– Мне тоже пора, – сказал мсье Мандоль, – меня ждут в Коллеж де Франс. Я рассчитываю на вас, мсье Легри.

Бывший учитель вышел, и дверь за ним закрылась, звякнув колокольчиком. Жозеф устало закатил глаза.

– Как же он мне надоел со своим Шеврелем! А вы тоже хороши! Это неслыханно! Вы провели здесь всего пять минут и снова удираете! – возмущенно воскликнул Жозеф.

– Послушайте, разве не вы только что просили, чтобы я помог мадам Баллю? Боюсь, я опять проколю шину, так что лучше пешком… Я доберусь туда минут за двадцать. Присмотрите за моим велосипедом.

– Услуга за услугу: у вашей сказки о цветке есть продолжение? Я начал рассказывать ее Дафнэ, и она тут же заснула. Что там было дальше?

– Да я уже забыл, о чем там речь, – растерялся Виктор.

– Об уродливом цветке, который отправился навстречу солнцу.

Виктор почувствовал себя Шахерезадой.

– М-да… Когда безобразный цветок вернулся, он стал неслыханно красив! Пчелы слетались к нему, радостно жужжа. Бабочки, привлеченные его чудесным ароматом, наперебой махали над ним крылышками… Э-э-э… Жозеф, это смешно! Неужели вы всерьез хотите, чтобы…

– А как вы думали?! Мне тоже надо иногда отдыхать! Если не буду высыпаться, я стану для вас бесполезен. А ваша сказка действует на мою дочку лучше, чем успокаивающая микстурка.

– Ну спасибо.

– Да не за что, это чистая правда! Итак, безобразный цветок стал безумно счастлив…

– До поры до времени. Потому что через несколько дней он осознал, что из-за такой бешеной популярности у него не остается ни единой минутки на себя. Поэтому, когда дуновением ветерка его пригнуло к тонкой былинке, он спросил у нее: «Скажи, как тебе удается быть такой маленькой?» И она ответила: «Все очень просто, я дружу с луной». Вот и все, вы довольны, Жозеф?

– Я понял, это бесконечная история…

– Конечно! Вы и сами можете сочинить такую.

Виктор неторопливо шел по пассажу дю Коммерс. Напротив дома 8 в 1794 году располагался читальный зал вдовы де Бриссо, где были собраны труды по юриспруденции, принадлежавшие когда-то ее мужу-жирондисту. Когда его повесили, вдова с сыном находилась под наблюдением полиции. Недалеко от читальни стоял дом, где в 1793 году Марат писал свои статьи, подписывая их словами «Друг народа». «Казалось, все это происходило вчера», – думал Виктор, представляя себя одним из революционеров, арестованных за распространение запрещенных памфлетов.

Он очнулся от размышлений лишь у Кур де Роан. Под окнами домов росли каштаны; лошади жевали в стойле сено.

Из сарая с приоткрытыми створками высыпали полосатые котята, а за ними – кошка.

«Кажется, мне повезло: не придется идти на улицу Друо», – подумал Виктор. Все говорило о том, что Тетушка дома.

Он заглянул в сарай. После яркого света глаза не сразу привыкли к полумраку, но, приглядевшись, он увидел там и пыльную модель трехмачтового парусного судна, и амфору без ручки, и чучело выдры, и букетики искусственных цветов, и глобус…

– Тетушка! – крикнул он.

Ему почему-то стало не по себе, словно среди старых вещей бродили тени их бывших хозяев, готовые окружить незваного гостя и бросить в темницу, где он будет прозябать до самой смерти.

Виктор поспешил выйти. Вид тощих кошек, растянувшихся на солнышке, его немного успокоил. Сложив руку козырьком, он поднял взгляд на окна второго этажа. Увы, они были занавешены, и он смог различить лишь стоявшие на подоконнике горшки с геранью.

Поднявшись, он постучал, подождал немного и, не получив ответа, повернул ручку. Дверь отворилась. Войдя, он споткнулся о скамеечку для ног и раздраженно отшвырнул ее в сторону. Ему вспомнилась неприятная сценка из детства: когда ему было шесть лет, он проснулся среди ночи, побежал в спальню родителей и, ворвавшись туда, наткнулся на сервировочный столик. Грохот, крики, ярость отца…

Виктор прошел в комнату мадам Пийот. Сквозняк шевелил занавески на приоткрытых окнах. В мягком полумраке полки вдоль стен, заставленные безделушками и коробочками, казались геометрическим орнаментом, нарисованным прямо на обоях. На пол спланировал какой-то конверт. Виктор поднял его и, выпрямившись, вздрогнул, увидев силуэт, прислонившийся к сундуку.

– Вы здесь! Что вы задумали? Вы что, не слышали, как я стучал?

Тетушка медленно повернулась к Виктору. Он улыбнулся, радуясь, что застал ее дома, но через долю секунды его улыбка исчезла. Поза женщины была неестественной, и он вдруг понял, что ее ноги не касаются пола.

Глава девятая

Вторая половина того же дня

Этим осенним днем коридоры префектуры казались мрачнее и грязнее обычного.

Огюстен Вальми медленно поднимался по ступеням главного полицейского управления в свой кабинет, ранее принадлежавший инспектору Лекашеру, – невзрачное помещение с геометрическим темно-коричневым рисунком на обоях, который действовал Вальми на нервы. Единственное, что ему здесь нравилось, – это раковина, установленная под зеркалом с облезлой амальгамой.

Он шел по коридору бледно-зеленого цвета, когда услышал, как его окликнул дневальный.

– Господин инспектор, начальник управления приказал вам незамедлительно отправиться в Кур де Роан. Комиссару Перо из Шестого округа позвонили: некто обнаружил труп женщины в доме 12. Комиссар Перо побывал там и установил факт смерти. Он отправил туда двух своих полицейских, Шаваньяка и Жербекура, которые охраняют место преступления. Начальник настаивает, чтобы именно вы провели расследование.

– Но Шестой округ закреплен за Раулем Перо! Я занят по горло, скопилось много бумаг, которые нужно разобрать. Мое присутствие действительно необходимо?

– Я лишь передаю вам указания. Начальник уточнил, что тревогу поднял некий Виктор Легри, хорошо известный полиции нашего округа, и еще – что дело серьезное и не подлежит огласке.

Когда девять месяцев назад Огюстен Вальми принимал дела от инспектора Аристида Лекашера, тот предупредил его насчет Виктора Легри. Лекашер сообщил, что сей книготорговец имеет обыкновение соперничать с полицией. Мало того, что сует повсюду нос, мешая расследованию, – еще и совершает ошибки, которые всякий раз должны были бы привести к катастрофе, но почему-то все выходит наоборот: при помощи своего шурина или других лиц, а также благодаря необычайной удаче, он задерживает убийц с такой же легкостью, с какой первоклассный стрелок попадает в яблочко.

Огюстену Вальми было тридцать семь, и он успел прослыть талантливым сыщиком. Он тщательно следил за собой, отличался спокойным, даже флегматичным характером и никому не доверял. Когда Лекашер предупредил его о возможном вмешательстве Виктора Легри в дела полиции, Вальми лишь невозмутимо пожал плечами. Он был уверен, что проблем с сыщиком-любителем у него не возникнет. Значит, мсье Легри появился на сцене! В Кур де Роан погибла женщина, и это чертов книготорговец первый оказался на месте преступления.

Огюстен Вальми отправился туда незамедлительно. Его не покидало странное ощущение, будто он забыл что-то очень важное. Руки! Он собирался намылить их, когда ему передали приказ начальника. Не выполнив этот ритуал, Вальми чувствовал себя не в своей тарелке. Он развернул носовой платок и тщательно вытер пальцы. Затем изучил свое лицо в карманном зеркальце, поправил воротник, расчесал на пробор жесткие каштановые волосы и одернул рукава модного пальто из мягкой вигони[191].

– Вы не передвигали мебель?

Еще не оправившись от волнения, Виктор молча покачал головой. Позвонив в полицию, он выпил бокал коньяку в небольшом кафе, а потом стоял у сарая Тетушки в ожидании своего давнего приятеля комиссара Рауля Перо[192]. Но того отстранили от расследования в пользу преемника Аристида Лекашера, нового инспектора, фамилия которого напоминала об известном сражении времен Революции[193]. При виде него Виктор отметил, что тот держится неестественно прямо, точно кол проглотил.

– Начнем с самого начала, мсье Легри. У вас была назначена встреча с мадам Пийот?

Здесь только что погиб человек, и смерть ощущалась так близко, что Огюстен Вальми умирал от желания поскорее вымыть руки. Если бы не этот книготорговец, он бы без колебаний вошел в квартиру, чтобы воспользоваться рукомойником.

– Сколько можно повторять: меня привела в этот квартал случайность, мадам Пийот обещала поискать для меня книги, которые нужны одному из моих клиентов, и вот…

– Признайте, любопытное совпадение, особенно если учесть ваше пристрастие к расследованию преступлений. Ваше присутствие на месте вероятного убийства не выглядит случайным.

– А вы не думаете, что это самоубийство?

– Скамеечка для ног наталкивает на подобную мысль. Но странный факт – она слишком далеко от трупа. Хотя… женщина могла оттолкнуть ее, когда затянулся узел. Поскольку вы утверждаете, что ничего не передвигали…

Виктор отвел взгляд от пронзавших его серо-голубых глаз инспектора и стал разглядывать три кресла, столик на одной ножке, кровать и полки вдоль стен. Сам он на всякий случай решил умолчать о том, что споткнулся об эту скамеечку. Инспектор задернул занавески, и холодный дневной свет, проникая сквозь прозрачный красноватый кретон, создавал в комнате тревожно-гнетущую атмосферу.

– Не понимаю, почему бы она могла покончить с собой? В последний раз, когда я с ней беседовал, она была весела и довольна жизнью.

– Мсье Легри, для вас было бы лучше, если бы мадам Пийот повесилась сама, потому что если ей кто-то помог, боюсь, вы будете главным подозреваемым.

– У вас нет никаких улик! Я пришел сюда к одиннадцати. Мой шурин и один из клиентов могут подтвердить, что до этого я полчаса находился в лавке. А тело мадам Пийот уже окоченело.

– Что ж, надеюсь, судебно-медицинский эксперт подтвердит ваши показания и установит, что смерть наступила до вашего прихода. Но меня смущает одна деталь: где вы были до встречи со своим помощником?

– Я покинул свой дом в половине девятого, но по дороге проткнул велосипедную шину и вынужден был заняться ее починкой.

– Это кто-нибудь может подтвердить?

– Откуда мне знать? В это время дня по бульвару Капуцинов прогуливаются сотни прохожих!

– Что вы делали на бульваре Капуцинов? Он находится на правом берегу, а мы с вами – на левом, неподалеку от вашей лавки.

– Я живу на улице Фонтен.

– Подытожим: вы выехали с улицы Фонтен на велосипеде, проткнули шину, починили ее и приехали в лавку поздним утром. В котором часу вы пешком отправились с улицы Сен-Пер в Кур де Роан?

– В одиннадцать или в пять минут двенадцатого. Я не смотрел на часы.

– На то, чтобы починить шину, вам понадобилось два часа? Вы заметно нервничаете, мсье Легри.

– Я больше не стану отвечать на ваши вопросы, пока сюда не прибудут судебно-медицинский эксперт и другие ваши коллеги.

– Не беспокойтесь, они появятся с минуты на минуту. Я уверен, мы раскроем преступление по горячим следам. Что находится во второй комнате?

– Кухня, которая также служит столовой.

– Пойду взгляну. До скорого, мсье Легри!

Инспектор Вальми прошелся по квартире в поисках крана с водой, а Виктор нащупал в глубине кармана помятый конверт, который подобрал на полу. Сидя в кафе в ожидании инспектора, он несколько раз перечитал послание, которое находилось в конверте, а оно вызывало немало вопросов. Почему Александрина Пийот решила завещать свое состояние ему, ведь она его почти не знала? И означает ли этот конверт, что она действительно покончила с собой?

Завещание

Я, нижеподписавшаяся Александрина Пийот, перекупщица, проживающая по адресу Париж, Кур де Роан 12, завещаю господину Виктору Легри, торговцу книгами с улицы Сен-Пер, все мое имущество, находящееся в квартире, лавке и сарае.

Составлено и написано мною лично

в Париже 2 февраля 1896 года.

Далее шла подпись.

Виктор не знал, как поступить с этим документом. Если он оставит его у себя, а инспектор узнает о том, что старьевщица отписала ему все свое имущество, подозрения в отношении него еще более окрепнут, и его арестуют. Может, лучше спрятать завещание на полке между книгами, чтобы полицейские обнаружили его позже? Но Виктор не питал иллюзий: профессионалы найдут все что угодно. Неужели эта бумага существует лишь для того, чтобы указать на него как на убийцу?

Огюстен Вальми снял перчатки и с наслаждением окунул руки в миску, где была замочена белая фасоль. Она напомнила ему скользкую гальку, по которой он ступал в жаркий полдень, когда плескался в реке Гиль, недалеко от дома родителей. Увидит ли он когда-нибудь родные Альпы? И покинул бы их когда-нибудь вообще, если бы в одно воскресенье, когда ему шел десятый год, не увидел девушку в горной речке с кинжалом между лопаток? Это был первый в его жизни труп.

Он осмотрел кухню, заметил вафельное полотенце, висевшее на оконном шпингалете, потянулся к нему, но передумал. Вытер руки носовым платком, аккуратно взял полотенце и положил в бумажный пакет, который достал из кармана пальто.

– Когда ты прекратишь таскать мне полузадушенных мышей? Вот место для твоих охотничьих трофеев!

Таша брезгливо взяла мышь за хвост и, бросив в мусорное ведро, поспешно закрыла крышку. Кошка отчаянно мяукала, требуя вернуть добычу, но Таша вымыла руки и вышла, заперев кошку на кухне. Потом надела строгую черную кофточку с высоким воротником и воланами на рукавах и юбку синего бархата. Ей нравилась сдержанность этого наряда: в нем проще будет пресечь ухаживания Мориса Ломье. А что до него… Если бы только она могла о нем не думать!

Утром Виктор сообщил ей, что сможет прийти в кафе «Прокоп» только когда закроется книжная лавка, и добавил:

– Я понимаю, как тебе хочется пойти туда. Ты иди, не дожидайся меня – встретишься с друзьями, насладишься атмосферой искусства…

Таша с нежностью погладила подаренное мужем колечко с аквамарином, которое никогда не снимала. Надев пару кружевных перчаток, новую шляпку, украшенную черешней, и шерстяное пальто, заперла дверь квартиры. Мастерская в дальнем углу двора манила ее, словно шепча: «Куда ты собралась? Иди лучше сюда. Твоей картине скучно. Ей хочется, чтобы ты ее завершила».

Стараясь не поворачивать голову в ту сторону, Таша быстрым шагом пересекла двор.

С мольберта на нее с едва заметной улыбкой смотрел Виктор. Она начала писать его портрет, когда ей надоели аллегорические сюжеты и иллюстрации к «Эмалям и камеям» Готье. Она работала увлеченно и вдумчиво, как всегда, стремясь постигнуть внутренний мир того, чей портрет писала, и передать свои впечатления зрителю. Это было нелегкой задачей, но Таша не сдавалась. В данном случае она пыталась передать противоречивую натуру Виктора – его мужество и ранимость, энергию и медлительность, дружелюбие и почти непреодолимую властность.

Чистый прозрачный воздух, блекнущие краски, возвещающие о приходе осени… Легкой походкой Таша прошла по улицам Фонтен и Пигаль, пересекла площадь Святой Троицы и с удивлением обнаружила, что находится на улице Скриб, рядом с «Гран кафе». Она забрела не туда, куда собиралась. Перед лавкой гаванских сигар стояли, бурно жестикулируя, южноамериканцы, которые проводили ее жадными взглядами. Какой бы простой и скромный туалет Таша ни надела, она всегда привлекала мужское внимание, и это ее сердило. Она взяла экипаж. Угрызения совести терзали ее, словно злобные гарпии.

«Ты лицемерка! – говорила она себе. – Утверждаешь, что обожаешь мужа, но стоит ему выйти за порог, как бежишь на выставку якобы для того, чтобы поддержать коллег, хотя на самом деле хочешь видеть его! Ты одержима мыслями о нем, и тебе стоит немалых усилий удержаться от того, чтобы с ним связаться. Ты много раз видела его во сне и хотя, проснувшись, уверяла себя, что это нелепо, мысли о нем тебя не оставляют. И ведь ты не решилась открыться перед своим любимым Виктором, лучшим из мужей! Вовсе нет! Притворщица несчастная!»

Таша гнала назойливые мысли, но чувство вины не исчезало. Стоило ей узнать, что она может увидеть его, как она тут же устремилась ему навстречу. И то, что Виктор сам отправил ее на вернисаж, не оправдание.

В ней словно спорили два человека. «Еще не поздно все отменить», – подсказывал один, в то время как другой нашептывал: «Зачем отказываться от встречи? Почему бы просто не поболтать с ним о том о сем. Соблюдая приличия, оставаясь отстраненно-вежливой. Разве это преступление – поинтересоваться, как у него дела?»

Виктор старался курить меньше, но он был рад, когда ему позволили выйти для этого на улицу, пока судебно-медицинский эксперт производил осмотр тела, а полицейские методично обыскивали квартиру. Он был рад, что больше не видит несчастную мадам Пийот.

Время шло, сгущались сумерки. Виктор попросил у инспектора разрешения позвонить своему помощнику и супруге. Тот кивнул, и Виктор отправился в кафе на бульваре Сен-Жермен, но вернулся оттуда ни с чем: телефон книжной лавки был занят, а у Кэндзи и на улице Фонтен никто не отвечал. Должно быть, Таша уже в «Прокопе».

Виктор вдруг понял, что страшно проголодался, купил кулек жареного картофеля, и только потом поднялся в квартиру Тетушки. Несчастная лежала на своей кровати. Врач, который долго осматривал ее, наконец со вздохом выпрямился и, растирая затекшую спину, принялся что-то докладывать инспектору Вальми. Тот сделал Виктору знак подойти.

– Дорогой мсье Легри, доктор Шеналь сообщил мне, что, по его мнению, женщина скончалась более пятнадцати часов назад. Точнее будет известно, когда произведут вскрытие. Таким образом, если коллеги и супруга подтвердят ваши показания, вы вне подозрений.

– Вы что, собираетесь вызвать мадам Легри в префектуру?! – в ужасе воскликнул Виктор.

– Могу побеседовать с ней дома. Я не тороплюсь. Мы с доктором склоняемся к версии самоубийства, остается только прояснить мотивы. И понять, какую роль сыграла эта несчастная скамеечка для ног… Впрочем, это вас не касается. Однако я прошу вас не покидать город, пока расследование не будет закончено. Ах да, чуть не забыл!

Огюстен Вальми взял чернильницу, перо и чистый лист бумаги.

– Будьте любезны, напишите ваш домашний адрес и адрес вашей лавки.

Виктора не обмануло показное благодушие инспектора. Попрощавшись с ним и с судебно-медицинским экспертом, он отправился на перекресток де Бюси, откуда собирался доехать на фиакре на улицу Фонтен, переодеться. По дороге он пару раз обернулся, уверенный, что за ним следят, и с облегчением убедился, что это не так.

Глава десятая

Вечер того же дня

Жан-Пьер Верберен тщательно все осмотрел, но не нашел больше никаких следов своего друга Бренголо. Он подумал, что имеет смысл поинтересоваться местом, обозначенным на карточке, что лежала в книге.

В омнибусе было тесно, но плавное движение успокаивало. Потом Жан-Пьер шел по улицам, пробираясь сквозь толпу.

Улица Антрепренер была освещена слабо, и салон-парикмахерскую было видно сразу: под оранжевой вывеской с изображением огромных ножниц горели три газовых фонаря, и крупная вывеска бросалась в глаза:

Модест Шамлан

Мытье головы для мужчин и женщин. Стрижка.

Уход за лицом. Борода и усы.

Салон не предоставляет услуг в кредит.

Миловидная девушка в фартучке с оборками предложила ему присесть и подождать, пока она и владелец салона закончат беседу с двумя клиентами. Хозяин крутился вокруг дородного господина, подравнивая ему бакенбарды и попутно комментируя новости из газет:

– Я считаю, что эти белые жезлы, которыми собираются снабдить наших полицейских, – просто абсурд. Разве это помешает машинам давить пешеходов?!

– О, от этого быстро откажутся, – скептически заметил клиент. – Отменили ведь оплату за проезд в омнибусе!

– Но пока что, – продолжил парикмахер, – полицейские гордятся своими жезлами, им кажется, они похожи на французских маршалов. Они даже называют префекта полиции маршалом правопорядка.

Девушка, склонившись к седовласой даме, плечи которой были прикрыты специальной накидкой, говорила, намазывая ей щеки вязким, как смола, кремом:

– Мы стремимся к прогрессу, потому что нетерпеливы. И все же вряд ли пойдем на то, чтобы отправлять назначения больным с помощью почтовых голубей, как это делает один шотландский доктор.

Дама в ответ промычала что-то невразумительное: не решаясь открыть рот из-за крема.

– Повторите, мадам Бюрган, я не разобрала!

Клиентка вытерла губы накидкой.

– Это ненадежный способ, ведь голубя в любой момент могут подстрелить!

Парикмахер энергичным движением стер с щек почтенного господина мыльную пену и принялся расхваливать ему чудодейственное средство, которое можно использовать и как лосьон после бритья, и как средство от выпадения волос. Клиент, видимо, чтобы отвязаться от надоедливого парикмахера, согласился купить флакон. Хозяин салона проводил его до дверей:

– До скорой встречи, мсье Фендорж, надеюсь, вам у нас понравилось: вас не только обслужили по первому разряду, но и снабдили последними новостями!

Он подал клиенту шляпу и пальто, смахнув с них щеткой пылинки, и получил щедрые чаевые.

– Что ж, приступим? – обратился он к Жану-Пьеру Верберену.

Тот и охнуть не успел, как его укутали в пеньюар, обмотали шею скатанным в жгут полотенцем и намазали помазком подбородок. Несмотря на протесты, ему подкрутили густые усы и, властным движением откинув голову назад, защелкали ножницами. Ловко приведя шевелюру клиента в порядок, парикмахер щедро плеснул ему на голову лосьона, и Верберен почувствовал, как струйки затекли ему за воротник. Он взглянул на свое отражение в зеркале, перед которым стояла целая батарея флаконов и пузырьков и лежали всевозможные щетки и расчески. На него смотрел незнакомец – помолодевший и элегантный. Парикмахер, который во время работы беспрерывно болтал о чем угодно, начиная с обсуждения визита русского царя в Копенгаген и заканчивая информацией о последних моделях велосипедов, бегах и урагане, произошедшем десятого числа, в четверг, произнес:

– А вы не слишком разговорчивы, мсье. Надеюсь, вы остались довольны стрижкой?

Девушка тем временем уже прощалась со своей клиенткой:

– Всего доброго, мадам Бурган, не забудьте нанести крем на ночь, и завтра у вас будет прекрасный цвет лица! – напутствовала она клиентку.

Хлопнула дверь.

– Спасибо, все отлично, – пробормотал Жан-Пьер Верберен.

Пока ему отсчитывали сдачу, он набирался смелости и наконец спросил:

– Вы случайно не знаете моего друга? Его зовут Жан-Батист Бренгар, для близких – Бренголо.

Парикмахер и его помощница отрицательно покачали головой.

– Он клоун? Фокусник? С таким именем…

– Нет, он… э-э-э… путешественник, – пояснил Верберен.

Девушка взяла веник и принялась подметать ошметки волос на полу. Верберена очаровал ее хорошенький вздернутый носик, аппетитные ямочки на щеках, светлые кудри, завитушки на висках и сине-зеленые глаза.

– Люси, закройте салон, – распорядился хозяин. – Я убегаю, жена будет ворчать, если суп остынет!

– А почему вы решили, что этот ваш… Бренголо посещает наш салон? – спросила Люси у Жана-Пьера.

– Я нашел карточку вашего салона в его книге, он использовал ее как закладку.

– Здесь бывают не только постоянные клиенты, – сказала девушка. – Вот вы, например, пришли к нам впервые. Мы с мсье Шамланом иногда обслуживаем совершенно незнакомых людей. Оставьте мне ваш адрес, и если что-нибудь узнаю о вашем приятеле, я вас извещу. – И она протянула Верберену тетрадку, где записывала выручку.

Он написал:

Жан-Пьер Верберен

тупик де Лабрадор 4а

Пятнадцатый округ

– Это недалеко от Брансьонского моста, – уточнил он.

– У вас красивый почерк.

– Я почти тридцать лет работал делопроизводителем.

– Завидую образованным людям! – призналась девушка. – Мой жених работает в военном министерстве. Хотя какой он мне жених! – печально добавила она. – Вот уже неделю он не дает о себе знать…

Смутившись под ее пристальным взглядом, Верберен сослался на поздний час и удалился. Он корил себя за то, что стушевался: наверное, надо было рассказать обо всем, что с ним приключилось: и про Бренголо, и про его книгу, и про кровавые отпечатки, и про найденный ножик. Но он всю жизнь испытывал трепет перед противоположным полом (единственным исключением была Монетт). Вдруг эта молодая особа сочла бы его поведение двусмысленным? К тому же он боялся, что станет запинаться и краснеть. Он и не подозревал, что Люси Гремий с первого взгляда прониклась к нему симпатией.

– Какой приятный мужчина! – прошептала она, снова берясь за веник.

Морис Ломье и Мишель Форестье встретились на улице Ансьен-Комеди у дома 13, где находилось кафе «Прокоп», одно из самых старых в Париже. Морис указал другу на великолепный балкон с кованой решеткой и сообщил, что Фонтенель, Шамфор и Ривароль[194] сочиняли здесь каламбуры, которые, к сожалению, не вошли ни в одно издание произведений.

– Мими осталась дома, сидит у камина с грогом, у нее сильный насморк, – сообщил Ломье. – И это к лучшему: она мастерица закатывать сцены, а если учесть, что здесь будут хорошенькие женщины…

– Сколько полотен ты выставляешь?

– Всего четыре, мне нужно найти заказчиков.

Жарко натопленный зал был полон. Таша прошла мимо работ Мориса Ломье не задерживаясь, она считала эти поделки недостойными его таланта. А вот у пейзажа, изображавшего шахты на севере Франции, замедлила шаг: ей показалось, они написаны углем. Рядом с автором, бледным и худым, стояла хорошенькая, как кукла, молодая женщина, с темными волосами и множеством украшений на шее и пальцах. Она схватила Таша за руку и потянула к столику, на котором были разложены миниатюры, некоторые размером не больше медальона. Все они были посвящены национальному костюму Греции, родины мадемуазель Электры Стаматис. Так она представилась Таша, болтая без умолку.

– Я тут самая одаренная, а меня задвинули в дальний угол! Теперь, когда умер Верлен, один из моих соотечественников, Жан Мореас[195] наконец избран королем поэтов! Ах! Верлен недостойно обругал его в своем недавно вышедшем сборнике «Поношения»[196], он обвинил Мореаса в том, что тот якобы возомнил себя основателем школы… Ходят слухи, будто подружка Верлена Эжени Кранц страшно нуждается и что она чуть ли не торгует на базаре трубками своего великого любовника…

Ее злоба, сильный акцент и просторечные выражения вызвали у Таша отвращение, и она поспешила отойти к скульптуре белого мрамора, изображавшей обнаженную пышнобедрую женщину с двумя ведрами в руках.

– Безвкусица и разврат! – отрезала дама в зеленой шляпке.

– Мадам, эта молочница – олицетворение крестьянского труда! – возразил итальянский скульптор, раскатисто произнося звук «р».

– Вам нет причин оправдываться, мсье. Во Франции принято считать опасными всех, чей образ мысли отличается от общепринятого, – спокойно заявил человек с внушительной бородой и носом с горбинкой.

– Мсье Франс! Как я рада вас видеть! – воскликнула Таша.

Анатоль Франс поцеловал ей руку и прошептал:

– Тише, дитя мое, я всего лишь обычный посетитель. Здесь есть талантливые художники, им реклама гораздо нужнее. Простите, я вас оставлю, хочу выразить почтение Огюсту Родену, вице-председателю комитета по возведению памятника Верлену в Люксембургском саду[197].

Таша проследила за писателем взглядом: он подошел к коренастому человеку, тоже с густой бородой, который оживленно беседовал с… Она его тут же узнала, хоть он и стоял вполоборота. Чуть постаревший, с сединой на висках. У нее комок застрял в горле. К тому же он украдкой поглядывал на нее! Она смутилась и отвернулась, опасаясь, что он сразу все поймет, прочитает в ее глазах. Глаза никогда не лгут. Боже! Как глупо было прийти сюда! Таша притворилась, будто разглядывает бюст Дидро и стоявшие рядом другие бронзовые скульптуры необычных вытянутых пропорций.

– Мсье Кемперс, – говорил автору Роден, – вы делаете большие успехи. Фотографии, которые вы мне отправили, не смогли передать, насколько хороши ваши работы. Мне особенно нравится влюбленный, пытающийся удержать свою возлюбленную.

– Я принимал участие в десятке выставок в Берлине, – ответил тот, – и критики были ко мне весьма благосклонны. Но ваше мнение бесценно для меня. Я был в Кале этим летом, ваши «Граждане Кале» – просто чудо! Каждый персонаж – отдельная история. Здесь так убедительно передано движение, эмоции людей, готовых отправиться на казнь ради спасения своего города! Гордая осанка говорит о том, что они достойны звания Человека. Они храбры – и в то же время исполнены отчаяния. А «Поцелуй»! Сколько любовного пыла, чувственности! Вы воспеваете вечную женственность, это прекрасно!

– Дорогой мой, подобно кусту, который обкорнал садовник, женщина сохраняет красоту, даже когда ее уродует беспощадная мода.

– Вы правы, женщина – украшение жизни.

«Неужели для них и я была бы всего лишь моделью?» – подумала Таша.

Знакомый хрипловатый голос, безупречный слог, манера произносить носовые звуки вызвали в ней невыносимую боль. Он говорил по-французски бегло, не прилагая видимых усилий.

– Вы любить Дидро? – тихо обратился к ней плотный мужчина с дергающейся щекой. – Я принести сюда часть своих работ, девяносто три других оставаться в мастерской. Вы согласиться на них взглянуть?

Она отрицательно покачала головой и пошла к выходу, но Анатоль Франс пригласил ее выпить с ним бокал шампанского. Они направились к буфету, над которым висели портреты Вольтера, Д’Аламбера, Пирона, Руссо, Мирабо[198].

– Подумать только, здесь я слушал, как Гюстав Эмар, забыв про своих любимых краснокожих, рассказывал анекдоты, Эмиль Гудо декламировал сонеты, Верлен читал свое первое произведение, «Мадам Обен». Казалье собирал каждый четверг и воскресенье литераторов-новичков, мы пели на мотив Каде Русселя: «Ах! Ах! “Прокоп” – чудесное кафе!». – Он вздохнул. – Где наши молодые годы? Увы! Если раньше вся литературная жизнь Парижа проходила в кафе «Прокоп», теперь молодые поэты обретают славу на Монмартре!

Мимо них прошла быстрым шагом женщина, на лице которой было очень много косметики, явно ради того, чтобы выглядеть моложе. Она остановилась возле Мориса Ломье, который в этот момент чокался с Мишелем Форестье.

– Наконец-то! – воскликнул Форестье. – Морис, это моя тетя, мадам Фелисите Дюкрест, страстная поклонница современного искусства.

Художник посмотрел на мадам Дюкрест: тонкий прямой нос, кроваво-красный рот и мелкие ровные зубы. «А она ничего…», – подумал он.

– Мой друг работает в технике клуазоне[199], но вынужден растрачивать свой талант на куда более примитивные вещи.

– Ты склонен к преувеличению, – сказала племяннику дама и повернулась к Ломье: – Ваши картины вовсе не примитивны, они лаконичны, и это очень современно.

Морис Ломье был польщен.

– Вы будете разочарованы, я не способен превзойти неописуемую мазню, которую нынче вывесили в салоне на Елисейских Полях.

– Вы слишком категоричны. Мне нравится академичность, классические жанровые сценки… Рано или поздно начинаешь уставать от фиолетовых лошадей, оранжевых женщин и шоколадных деревьев… Я шучу, молодой человек, – заметила дама, увидев выражение лица Ломье. – Для меня нет художника лучше Гогена. Хотя мне нравится и Ренуар, а несколько его полотен украшают мое скромное жилище.

– Черт возьми, в наше время всюду царит вульгарность! – воскликнул Мишель Форестье. – А критики превозносят посредственность! Например «После бани». Они пишут, что это ода материнству, а я вижу лишь толстых щекастых купидонов, которые пристают к робким нимфам. Что за пошлость! Мои гипсовые святые и мадонны с бо́льшим правом могут именоваться произведениями искусства…

– Ну-ну, дорогой племянник, – похлопала его по руке перчаткой мадам Дюкрест, – придет и твой час, и ваш тоже, мсье…

Перед тем как оставить их, Морис Ломье огляделся и с удовольствием увидел стоявшую неподалеку Таша. Он потянул ее за руку.

– Но, Морис, это невежливо… – попыталась воспротивиться она.

– Он прав, зачем вам этот старый сатир, мадемуазель! – воскликнул Мишель Форестье.

– Как не стыдно, мсье, это же великий Анатоль Франс!

– Да хоть президент Республики, это ничего не меняет. Разрешите представиться, меня зовут Мишель Форестье, мы с Морисом вместе учились в школе искусств, на отделении скульптуры.

– Здесь меня знают как Таша Херсон, но теперь я мадам Легри, – представилась Таша.

– Боже мой, как здесь душно, я вот-вот потеряю сознание! Надо же было выбрать эти кости именно сегодня! – проворчала Фелисите Дюкрест.

– Простите, не понял… – оторопел Ломье.

– Мсье, нам с этой милой девушкой нужно посекретничать.

И она увела Таша в другой конец зала, где было почти пусто – лишь несколько особо любопытных посетителей разглядывали статуэтки шотландских горцев в килтах.

– О чем вы? – прошептала Таша.

– О корсете, дорогая, – косточки расходятся в стороны и великолепно поддерживают грудь. Это новая модель. Выглядишь в ней очень эффектно, но при этом страшно жарко и неудобно.

– Мне трудно вас понять, я вообще не ношу корсет, – тихо призналась Таша.

– Good morrrning, ladies, my name is Ellen Mac Gregorrr, – громогласно заявила внушительная матрона, подходя к ним. Она писала маслом шотландцев в окружении стада длинношерстных овец.

– Кто эта рыжеволосая Венера? – спросил Мишель Форестье у Ломье. – Фантастическая женщина! Жаль, Фелисите ее увела…

– Таша занимается живописью. Но, увы, она замужем за книготорговцем, а он ужасно ревнив.

– Мне нет дела до чьих-то мужей. Это несносное племя, от которого стоило бы избавиться. Но… что это с ней? – И Мишель Форестье со всех ног бросился к Таша, которая чуть ли не упала в его объятия. Он помог ей дойти до стула, и она попросила Фелисите принести ей стакан воды.

– Что с вами?

– Здесь так душно!

– Вам лучше?

– Да, только слегка подташнивает, – пробормотала она.

Воспользовавшись моментом, Мишель Форестье сунул клочок бумаги в ее сумочку.

– Тут имя и адрес, умоляю, не откажите в свидании! Увидев вас, я почувствовал…

Подошла Фелисите с водой, и он умолк. Таша, сделав глоток воды, поднялась.

– Благодарю. Мне пора домой.

– Позвольте хотя бы нанять для вас экипаж.

– Спасибо за заботу, но, думаю, мне лучше пройтись.

– Одной?! Ночью?! После того, что с вами было? Я вас провожу…

– Нет, мсье. Этим займусь я, – остановил его стройный, гладко выбритый мужчина с каштановыми волосами.

К удивлению Форестье и его тетушки, Таша не протестовала. Они изумленно смотрели, как пара удаляется.

– Если она так легко согласилась уйти с этим Кемперсом, – буркнул Форестье, – то почему противится моим ухаживаниям?..

– Ты взял фамилию матери, Ганс? – поинтересовалась Таша, когда они зашли в кабачок на площади Одеона.

– Я решил навсегда покончить с прошлым. Поскольку мы с Фридой разошлись, я…

– Значит, ты ее бросил, – Таша старалась говорить непринужденным тоном. – И наверняка нашел новую Галатею. Кто она, певица, писательница, художница, скульпторша?

Они сидели так близко друг к другу, что она спрятала руки под стол, чтобы устоять перед искушением и не погладить его по макушке, как часто делала когда-то.

Он грустно рассмеялся и, осушив полкружки пива, ответил:

– Ошибаешься, это она меня бросила: влюбилась в офицеришку из Лейпцига. Теперь они растят нашего отпрыска.

– У тебя есть сын?

– Гельмут, ему уже пять. А у тебя?

– Я вышла замуж за книготорговца, его зовут Виктор Легри, и мы очень любим друг друга. Детей у нас нет.

– Понятно. Судя по всему, он тебя никогда не критикует. Поэтому в твоих картинах, хотя ты, несомненно, выросла по сравнению с берлинским периодом, слишком много светлых оттенков, да и перспектива порой искажена. Или таков твой авторский замысел?

Таша решила не отвечать на этот укол.

– Ты шпионил за мной? – спросила она.

– Я в Париже уже два месяца. Старые связи помогли мне получить доступ к частным коллекциям, в том числе к тем, в которых есть и твои работы.

– Я должна гордиться таким интересом? И поблагодарить тебя за похвалу?

– А почему бы и нет? Ты ведь ничего не забыла. А мы с тобой пережили незабываемые моменты…

– Да, втайне от твоей жены. И не говори, что ты страдал из-за нашего разрыва!

– Страдал.

– И сожалеешь, что мы расстались…

В ожидании ответа ее сердце ухнуло куда-то вниз.

– Да, – ответил он серьезно.

– Слишком поздно, Ганс!

– Я знаю. И все равно рад тебя видеть. Ты сердишься на меня, но… То, что я говорил тебе по поводу твоих работ, я считал правильным тогда и не изменил своей точки зрения сейчас. Не смотри на меня так! Ты очень талантлива, и хотя мои замечания казались тебе обидными, я лишь хотел помочь. Мне тоже не удалось избежать нападок, но именно искренние оценки настоящих друзей помогли мне добиться успеха.

– Браво, Ганс! – с иронией воскликнула Таша. – Раз уж тебя превозносит до небес Роден, думаю, ты и правда способен разъяснить, что подразумевается под правильной перспективой и композицией.

Он печально вздохнул.

– Ты ничуть не изменилось. И все равно мне жаль, что ты меня оставила…

– Сначала я, потом твоя супруга. Не повод ли задуматься? Может, женщин раздражает твой менторский тон?

– У каждого свои недостатки. Однако признай: мы очень подходим друг другу. Никогда, слышишь меня, и ни с какой женщиной – ни до тебя, ни после – я не испытывал такого физического наслаждения.

Очарованная звучанием его бархатистого голоса, Таша погрузилась в их общее прошлое. Воспоминание о желании, которое он ей внушал и с которым она неистово боролась, заставило ее прийти сегодня в кафе «Прокоп». Но она горячо любила Виктора, и с ним ей было хорошо, ведь их связывала любовь, основанная на взаимном уважении… Неужели все дело в том, что Ганс был ее первым мужчиной, и ее тело до сих пор помнит его ласки?

Она встала.

– Мне пора, прощай.

– Ладно тебе, давай помиримся. Да, я справлялся о тебе. Заходил на улицу Сен-Пер, беседовал с Виктором Легри. Должен признать, как это ни горько, он славный человек.

Таша в ужасе посмотрела на него.

– Он знает, кто ты?!

– Нет, успокойся. Я для него обычный клиент. К тому же скоро покину Париж.

Таша ощутила облегчение и одновременно легкую грусть.

– Подожди меня, – попросил он. – Я на минутку зайду в «Прокоп», чтобы объяснить, куда запропастился, и вернусь, чтобы проводить тебя домой. Обещаю, буду вести себя благоразумно.

Когда он ушел, Таша захотелось ускользнуть. Зачем ей возвращаться в ту, другую жизнь? И все же она почему-то осталась, дождалась его возвращения.

– Ну вот, я испачкалась маслом, не поищешь мне «Бензин Коллас»[200], сынок? – попросила Эфросинья, лакомясь форелью с миндалем.

Жозеф недовольно поморщился, но повиновался. Айрис и Кэндзи молча переглянулись.

– Мсье Мори, какая неприятность! Я прочла в одной из газет, которые рву для туалета, что цунами ужасной силы разрушил три японских провинции, погибло двадцать семь тысяч человек! Надеюсь, никто из вашей семьи не пострадал!

– Успокойтесь, мадам Пиньо, у меня нет родственников в провинциях Мияги, Ивате и Аомори.

– Тем лучше. А в Киото у вас есть родственники?

– Троюродный кузен.

– Он, наверное, как и вы, обожает прогресс. В вашей стране пустили первый электрический трамвай в двадцать шесть вагонов, который может проехать восемнадцать километров.

– Моя страна Франция, но я рад, что вы так интересуетесь Японией.

– Что ж поделаешь, если моя внучка тоже имеет к Японии отношение! Как знать, может, в один прекрасный день я отправлюсь туда вместе с вами. Вот пока и собираю информацию.

– Мама, держи свой пятновыводитель, – протянул ей бутылочку Жозеф. – Пахнет он не очень, думаю, лучше воспользоваться им после ужина. Айрис тебе поможет.

– Что ж, форель вам удалась, – заметила Эфросинья, – но, если бы ее готовила я, то жарила бы чуть дольше и добавила чуточку молока и муки. Ну и, конечно, положила бы меньше масла.

– Дорогая Эфросинья, – улыбнулась Айрис, – если путешествие к самураям, которого вы так ждете, действительно состоится, туда отправится целая делегация…

Все недоуменно смотрели на нее, не понимая, к чему она клонит. Айрис смущенно потупилась:

– У нас скоро будет прибавление…

Кэндзи и Жозеф молча уставились друг на друга. Эфросинья поперхнулась.

– Что… Что это значит? – пробормотал Жозеф.

– Я сегодня была у доктора Рейно, и он подтвердил: я беременна. Малыш родится в апреле следующего года.

Жозеф был рад и напуган одновременно. Прокормит ли он еще одну кроху?

Он поцеловал Айрис, и Кэндзи тоже обнял дочь, мечтая о внуке. Что до Эфросиньи, то она скороговоркой забормотала свои: «Хвала Господу!», «Иисус-Мария-Иосиф!» – и всевозможные советы.

– Надо ввести в рацион хоть немного мяса, не то родите хилого мальчишку с соком репы вместо крови в венах! И вообще, с сегодняшнего дня я беру стряпню на себя!

– Меня зовет Дафнэ, извините… – сказала Айрис и вышла.

– У тебя будет сестричка! – объявила она малышке и добавила то, что не решилась сказать в лицо свекрови: – А я все равно не стану есть мясо! И сама буду готовить!

Она села за пианино. Ей никак не давалось адажио из Первой сонаты Баха. Айрис знала, что у нее нет способностей пианистки, но ей нравилось играть. Она мечтала о том, что у Дафнэ, когда малышка подрастет, это будет получаться лучше, чем у матери. А еще о том, что во время беременности у нее будет время, чтобы закончить сказку о коте с острова Мэн и даже начать новую, о тигре-вегетарианце, начало которой она придумала бессонной ночью.

Жозеф, Эфросинья и Кэндзи тоже пришли в гостиную. Жозеф, не вслушиваясь в неуверенные звуки, извлекаемые женой из инструмента, погрузился в мысли о своем творчестве, которое – он этого страстно желал – в конце концов принесет ему успех и богатство. Теперь ему придется содержать четверых, а это не так-то легко! Он вновь вернулся к сюжету романа «Адский фиакр», но довольно скоро зашел в тупик.

«Ну хорошо, начало у меня есть, но что же будет дальше?..» – спросил себя Жозеф и почти тут же задремал под звуки Баха.

Эфросинья мысленно подсчитывала пеленки и слюнявчики, которые предстояло приобрести, не говоря уже о колыбельке, ее тоже придется покупать, ведь колыбельку Дафнэ непутевые сын и невестка зачем-то отдали в пользование двум гадким собачонкам, которые моментально разгрызли ее в щепки.

Тем временем Кэндзи представлял себя старым, сгорбленным, опирающимся на любимую трость с набалдашником в форме лошадиной головы, в сопровождении целой толпы озорников. Еще один внук? Значит, старость уже на пороге! Расстроенный, он вышел на улицу, сославшись на мигрень. Но путь его лежал не на Сен-Пер, нет! Он нуждался в поддержке: ему хотелось получить доказательства того, что он еще полон сил.

Когда он позвонил в квартиру на улице Дюн, Джина уже собиралась ложиться спать. В расшитой гладью сорочке из белого нансука[201] и чепчике с оборками, она стелила постель. Ее кровать стояла в углу просторной комнаты с палевыми обоями, где висели вперемешку копии японских гравюр и акварели Таша.

Она приоткрыла дверь. Кэндзи был взволнован, он прерывисто дышал:

– Прости, что пришел без предупреждения! Я так хотел тебя видеть, ждать не было сил… Мысль о том, что проведу эту ночь в одиночестве, для меня невыносима. Если я мешаю, готов подремать на диване, а завтра рано утром уйти…

Джина легонько стукнула его кулачком в грудь, делая вид, что рассержена, хотя в глубине души ликовала.

– Кажется, мы договорились…

– Умоляю, всего один поцелуй, чашка зеленого чая, и я уйду!

– Ну уж нет, я тебя не отпущу! Значит, ты меня любишь?

Ей хотелось услышать от него эти слова, ведь до сих пор он всегда уходил от прямого ответа.

– Ты сама знаешь.

– Так скажи это!

Он сжал ее в объятиях.

– Да, люблю!

Виктор метался по квартире как тигр в клетке: спальня, лаборатория, кухня, коридор, спальня. Кошка следовала за ним, но он ее не замечал.

Таша рассердится! Что придумать в свое оправдание, как объяснить ей, почему он не пришел в «Прокоп»? И почему она задерживается? Рассказать ей про это самоубийство? Или убийство… Нет, она придет в ярость, узнав, что он начал очередное расследование! А еще его мучила мысль о том, что он скрыл от полиции завещание Тетушки…

Он услышал шаги и голоса. Подошел к окну. Две нечеткие тени на тротуаре то расходились, то сближались. Таша. Но не одна. Мужчина поддерживал ее под локоть, а она склонилась головой к его плечу, а он шел прямо, словно не замечая ее восхитительной близости. Внезапно Таша резко повернулась и очень быстрым шагом направилась в мастерскую. Мужчина несколько секунд помедлил и двинулся к воротам.

Виктор стоял, прижав лоб к стеклу, и слушал, как неистово бьется сердце. Наконец, сделав над собой усилие, пересек двор. Войдя в мастерскую, увидел на кровати Таша. Она зажгла всего одну свечу и теперь лежала неподвижно.

– Прости, я не мог… у меня возникла проблема. Торговка, которая обещала книги… она… Что с тобой, ты заболела?

– Нет, просто устала. Все эти самодовольные мазилы, не признающие женщин в искусстве… А еще я снова столкнулась с антисемитизмом. Мне стало плохо. Знакомый Ломье подвез меня на фиакре.

– Я звонил, чтобы предупредить, но тебя уже не было дома… Ни с Кэндзи, ни с Жозефом мне тоже не удалось связаться…

– Это неважно, любимый, ты ничего не потерял, эта выставка – просто собрание безвкусицы!

– Ты останешься здесь?

– Ты иди, я скоро приду.

Виктор вернулся в квартиру. Он солгал ей, она ему тоже. От этой мысли его затошнило. Он запер кошку на кухне и нырнул под одеяло. Когда Таша легла рядом, ему захотелось ее обнять, но она отвернулась.

Виктора мучило чувство вины. Ну почему он не пошел в кафе «Прокоп» прямиком с Кур де Роан? Все из-за этого инспектора!

Наконец все мысли оставили Виктора, и он отдался во власть Морфея.

А Таша снилось, что ее преследует разъяренная толпа, и в последнюю минуту ее спасает от толпы брюнет, чье лицо она никак не может разглядеть.

Глава одиннадцатая

17 сентября

Ночь была теплой. Через несколько часов дневной свет проникнет сквозь шторы, и все пойдет своим чередом. В полумраке Огюстен Вальми не различал коричневые прямоугольники бежевых обоев, которыми были оклеены стены, и кабинет казался ему почти приятным.

Он зевнул, посмотрел на свои ногти и удобно устроился в кресле, приготовившись выслушать судебно-медицинского эксперта.

– Рассмотрев под микроскопом полотенце с кухни мадам Пийот, – начал тот, – мы обнаружили мельчайшие частички эпидермиса, которые могли попасть туда, если бы шею сильно сдавили вафельной тканью. Таким образом, жертву могли сначала удушить, а затем повесить.

– А более точный вывод сделать нельзя?

– Убийцы редко вешают свои жертвы.

– Не так уж мало самоубийств, которые принимают за убийства, привлекая к ответственности невиновных. Дело Каласа[202] – самый известный тому пример.

– Того самого, в защиту которого выступил Вольтер?

– Именно. Эксперт, утверждавший, что Жан Калас убил собственного сына, в прошлом сам был палачом. У него спросили, мог ли человек повеситься на притолоке двери, и он ответил, что такое случается – хотя и редко.

– Зачем нам обсуждать события двухвековой давности?! Лучше скажите, что нам дают эти частички кожи на полотенце?

– Этого недостаточно для подтверждения версии об убийстве. Мадам Пийот могла и сама им вытираться… Однако когда шею затягивает удавка, от нее остается характерный след, так называемая странгуляционная борозда. При суициде она почти горизонтально идет через гортань и трахею, в то время как у повешенных поднимается к затылку. В данном случае мы имеем второе, то есть мадам Пийот сначала была задушена, возможно, с помощью полотенца, а затем повешена.

– Следовательно, это убийство?

– Согласно установленным фактам, да.

Огюстен Вальми покинул полицейское управление только к двум часам ночи. Он возвращался домой пешком, вдоль Сены. Поравнявшись с мостом Нотр-Дам, он почему-то вспомнил Жавера из «Отверженных». Именно здесь глубокой ночью, терзаемый угрызениями совести, тот бросился в воду. Огюстен Вальми вздрогнул. Ему был симпатичен инспектор, старавшийся держаться холодно и отстраненно, но не чуждый человечности и сострадания. «Отверженные» и упомянутое сегодня дело Каласа вызывали в нем меланхолию, он терял уверенность в себе.

– Не нравится мне эта история… Однако если эту несчастную женщину все-таки убили, я это выясню. Прежде всего следует найти мотив.

Кошка вьюном вилась вокруг ног Виктора и пронзительно мяукала, требуя еду. Он даже не сразу услышал стук в дверь. Едва успев накинуть халат, Виктор провел инспектора Вальми в фотолабораторию, чтобы Таша могла одеться. С взъерошенными после сна волосами и в халате он стоял перед безукоризненно одетым полицейским и чувствовал себя не в своей тарелке.

– Чем обязан столь раннему визиту?

– Примите мои извинения, я, должно быть, вытащил вас из постели. Но меня ждет тяжелый день, и я решил начать его с визита к вам, потому что у меня хорошая новость. Сегодня ночью мы изучали бумаги мадам Пийот. Своим наследником она назначила вас, мсье Легри, отписав вам все свое движимое имущество. Вам надлежит уплатить налоги и расторгнуть договор аренды на квартиру и сарай. Вот ключи.

«Вот все и выяснилось!» – подумал Виктор.

– Вы пришли, чтобы меня арестовать?

– Почему?

– Но у вас есть отличный мотив!

Огюстен Вальми изобразил улыбку.

– Ну что вы, мсье Легри, разве я могу заподозрить в вас преступника? Среди безделушек мадам Пийот нет ничего ценного, а продажа всего этого добра отравит вам существование на несколько недель, если не больше. Если только последнюю волю мадам Пийот не оспорит какой-нибудь неизвестный нам родственник. Впрочем, судя по всему, она была совершенно одинока. Версию о самоубийстве подтвердило медицинское освидетельствование, которое погибшая проходила еще в июле: мадам Пийот страдала серьезным заболеванием сердца. Она была обречена и, вполне вероятно, знала об этом. Следовательно, мы не будем производить вскрытие.

– Вскрытие? Кто-то умер? – воскликнула Таша, входя. Она была в бледно-зеленых блузке и юбке, и этот цвет очень шел к ее белой коже и рыжим волосам, свободно спадавшим на плечи.

«Какая хорошенькая!» – подумал инспектор Вальми.

– Мадам Легри? Я инспектор полиции Вальми.

Таша вопросительно посмотрела на Виктора. Он сделал вид, что занят кошкой.

– Доброе утро, мсье Вальми. Если я вам не нужна, не буду нарушать ваш тет-а-тет.

– Ошибаетесь, мадам, требуется ваше присутствие. О, это пустая формальность! Скажите, ваш супруг не отлучался от вас в ночь со вторника на среду?

– Позвольте, но… – возмутилась Таша.

– Дело в том, что вчера он имел несчастье обнаружить тело некоей мадам Пийот, старьевщицы. Ее повесили… Невиновность вашего супруга очевидна, однако я обязан взять у вас свидетельские показания, таков порядок.

Виктор боялся поднять голову и встретиться глазами с Таша, а потому по-прежнему гладил кошку.

– Теперь ошибаетесь вы, мсье Вальми. Разумеется, я в курсе дела, мне всего лишь хотелось вас проверить. Да, муж был со мной этой ночью, как и всегда. И надеюсь, так будет и впредь.

– Нисколько не сомневаюсь! Разве можно оставить такую обворожительную даму одну!

– Благодарю за комплимент, инспектор. Однако вы, мужчины, порой бываете легкомысленны, а потому мы, женщины, всегда готовы к худшему.

Инспектор поцеловал Таша руку, задержав ее в своей немного дольше, чем требовала простая любезность. Он был очарован этой женщиной: красота и молодость сочетались в ней с острым умом и достоинством.

Виктора возмутило поведение инспектора. «Мужлан! Он что, не знает, что женской руки губами следует едва коснуться?!»

– Только безумец способен огорчить такую женщину, как вы, мадам, – пробормотал инспектор. – Мсье Легри, прошу вас ознакомиться с вашим наследством, полученным от мадам Пийот. Если найдете что-нибудь, проливающее свет на возможную причину самоубийства, прошу незамедлительно об этом сообщить.

Кошка проводила гостя до самых дверей.

– Ты опять солгал мне! – воскликнула Таша, закрыв за инспектором дверь. – Сказал, что старьевщица исчезла, а она, оказывается, умерла! И возможно, убита!

– Я не хотел тебя волновать.

– Но ты попал под подозрение!

– Это уже в прошлом, медицинская экспертиза доказала, что я тут ни при чем.

Виктор пытался ее обнять, но она вырвалась и отпрянула.

– Всегда одно и то же! Лжец, лжец, гадкий лжец!

– А ты, любовь моя, всегда говоришь правду? Тогда скажи, кто этот человек, который провожал тебя, когда ты возвращалась из «Прокопа»?

Таша залилась краской, но быстро взяла себя в руки.

– Это приятель Ломье, скульптор, не припомню его имя… Я говорила тебе, мне стало плохо, и он любезно предложил проводить меня домой.

– И был очень нежен… Или мне показалось?

– Прекрати, Виктор! Ты изводишь меня своей ревностью! И мне надоели эти твои расследования! – Она зарыдала и бросилась вон, чуть не наступив на кошку.

Виктор подхватил ее и сжал в объятиях.

– Давай не будем ссориться! Я доверяю тебе, а ты, пожалуйста, ответь мне тем же! Возможно, вчера мы не поняли друг друга…

Таша всхлипнула и подняла к нему лицо.

– Обещай мне, что будешь осторожен!

– Дорогая, ну что может быть опасного в том, чтобы разобрать всякое старье и безделушки? Я только одного не могу понять: почему мадам Пийот завещала все мне?..

– Может, она была в тебя влюблена?

– Хочешь поменяться со мной ролями? – пошутил Виктор. – Мне надо позвонить Жозефу, хочу, чтобы он присоединился ко мне в Кур де Роан. Я позавтракаю в городе.

Таша слышала, как Виктор беседует с Жожо, и думала о том, что этот лукавый инспектор лишь сделал вид, что не подозревает Виктора. Но потом все затмил образ Ганса.

Люси Гремий проснулась в дурном настроении. Она опять провела ночь в одиночестве на двуспальной кровати, которую купила, когда стала встречаться с Альфонсом Баллю, и это была для нее серьезная трата, образовавшая ощутимую брешь в бюджете. Не говоря уж о том, что кровать заняла очень много места в комнатке, которую снимала Люси. Там умещался еще только громоздкий шифоньер орехового дерева с резными дверцами, а клетка с двумя канарейками и маленький туалетный столик, на котором стояли таз и кувшин для умывания, едва втиснулись между окном и шифоньером.

Каким бы тесным ни было это гнездышко, Люси пришлось немало потрудиться, чтобы позволить его себе, ведь в 1894 году она приехала из Бордо без гроша в кармане. Ей нравилось работать в парикмахерской у Модеста Шамлана, он не приставал к ней, не критиковал и всегда вовремя платил. Но Люси этого было мало, и хотя ухажеры у нее были всегда – Люси Гремий была хорошенькой, – ей хотелось более серьезных отношений. Она мечтала о постоянном партнере, который в конце концов сделает ей предложение, и тогда ей не надо будет больше работать. Детей у них будет двое. И, конечно же, просторная светлая квартира.

Когда она познакомилась с Альфонсом Баллю, ей показалось, что он – тот, кто ей нужен. И вот, пожалуйста, Альфонс исчез! Почему? У нее появилась соперница? Необходимо все выяснить и добиться от любовника объяснений. Люси отправила Модесту Шамлану записку, отпросившись с работы по причине ежемесячного недомогания, припудрила носик и спустилась вниз.

Во дворе она увидела Жаклин, двенадцатилетнюю дочку портье, болезненную девочку, которая постоянно читала в журналах романы с продолжением, а затем воображала себя прекрасной бедной модисткой, в которую влюбился принц, переодетый нищим. Люси подозвала девочку.

– Жаклин, я дам тебе десять су, если ты отнесешь это послание в парикмахерскую.

– У меня нет времени, я должна дочитать роман Поля Феваля[203] и потом пересказать его маме.

– Ну и лентяйка же ты! Хорошо, двадцать су. Это очень большие деньги! Ты сможешь купить себе шелковую ленточку в косу!

Жаклин смилостивилась. Она нехотя взяла конверт и поплелась со двора, еле переставляя ноги. Люси Гремий убедилась, что девочка ушла, и направилась к площади Богренель.

– Вам телеграмма! – объявил Адемар Фендорж накануне вечером, кладя конверт на сервировочный столик семейного пансиона. Арманда Симоне вскрыла послание и прочла:

Не болтай об исчезновении Альфонса Баллю. Иначе все узнают, что почтенная хозяйка семейного пансиона – бывшая потаскуха.

Мадам Симоне провела бессонную ночь. Кто это написал, мужчина или женщина? Откуда ему известно о ее прошлом? К чему эти угрозы? Анонимка, даже спрятанная под бельем в глубине комода, наводила на Арманду Симоне ужас. Но ей не хватало мужества ее уничтожить. Кто пытается запугать честную вдову? Один из квартиросъемщиков? Сосед? Александрина Пийот? Или сам Альфонс Баллю, который опасается, что она предаст огласке его непристойное поведение? Если так, сюда он больше не вернется – она уже отправила пожитки бравого капитана на улицу Виоле.

– Вы чем-то обеспокоены, душа моя? – поинтересовался Адемар Фендорж.

Покончив с завтраком, он зашел на кухню, где Арманда Симоне давала служанке указания. Фендоржу больше нравились молоденькие девушки, но он мудро рассудил, что в его возрасте следует соблюдать осторожность и жениться не по любви, а по расчету. Именно поэтому он в последнее время стал оказывать хозяйке знаки внимания.

– Цены опять подскочили! Завтра постный день, так что будем есть рыбу на обед и ужин.

В дверь позвонили. Катрин вышла, а потом вернулась и сообщила хозяйке, что к ней пришла некая Люси Гремий.

– Очаровательная парикмахерша, – весело прошептал Адемар Фендорж.

– Я приму ее в гостиной, – объявила Арманда Симоне.

Она однажды видела в окно эту девицу под ручку с Альфонсом Баллю и сразу возненавидела Люси за молодость и красоту.

Знает она этих жеманниц! Охмурят какого-нибудь простофилю и потом всю жизнь пьют его кровь. Уж ей ли, Арманде Симоне, не знать, насколько они лицемерны!

Люси Гремий нервно ходила по комнате. Хозяйка сухо с ней поздоровалась.

– Мадам, скажите, бога ради, что случилось с мсье Баллю? Он заболел? Или занят по службе? Он не показывался у меня уже почти неделю!

– А почему он должен информировать вас о своих планах?

– Потому что мы с ним друзья! – весело объявила Люси Гремий.

– Мсье Баллю покинул мой пансион в субботу без каких-либо объяснений. Не получив от него вестей, я сделала вывод, что он уехал. Тайком.

– Но это невозможно! Он ведь военный!

– Почему же? – проворчала Арманда Симоне, сдувая пыль с засушенного поблекшего букета. – Военные тоже люди.

– Он бы меня предупредил! Скажите, у него есть в Париже родственники?

– Мне об этом ничего не известно.

– Но он, кажется, упоминал о какой-то кузине…

– Вы неправильно его поняли. Он сирота.

Люси Гремий поняла, что ей ничего не удастся узнать – хозяйка пансиона настроена к ней столь враждебно, что даже отрицает очевидное. Люси знала, что Альфонс каждую субботу встречается с кузиной, и обижалась за это на любовника. Жаль, что она не спросила ее адрес! Что ж, раз здесь она потерпела неудачу, у нее остается единственный шанс его найти – обратиться в военное министерство. Но Люси не решалась туда отправиться из опасения рассердить Альфонса. Она распрощалась и вышла.

Арманда Симоне бросилась к окну.

Их было нетрудно заметить, этих двоих, пристроившихся в разных углах Кур де Роан. Лохмотья были слишком тщательно изорваны, а позы нарочито беспечны. Виктор понял: инспектор ему не доверяет. И дело не только в том, что он получил от старьевщицы наследство. Если за ним организовали слежку, значит, версия о самоубийстве не нашла подтверждений. Он и сам сомневался, что мадам Пийот покончила с собой – ему не давала покоя пресловутая скамеечка для ног. Она не могла находиться там, где он об нее споткнулся, даже если бы Тетушка оттолкнула ее ногой.

Значит, лишь кто-то третий мог оставить скамеечку слева от сундука. И эта деталь из тех, какие помогают раскрыть даже безупречно спланированные убийства. И хотя инспектор Вальми предположил, что мадам Пийот предпочла сразу расстаться с жизнью, нежели медленно умирать от болезни, Виктору трудно было поверить, что такая энергичная и жизнерадостная женщина способна принять подобное решение. Но тогда каков мог быть мотив убийцы?..

Ночью в его сознании промелькнул какой-то неясный образ, но он не мог понять, как это связано с преступлением. Ему привиделась коробочка из-под мигренина, из которой торговка вытряхнула тогда на ладонь миниатюрную книжечку, воняющую рыбой. И все же это была зацепка, и она манила Виктора, словно запах мыши кошку.

Это состояние было ему хорошо знакомо: оно накатывало внезапно, словно приступ лихорадки, и в такие мгновения разум непостижимым образом улавливал тайную связь событий, скрытые намерения людей и мотивы их действий.

Он решил начать расследование с квартиры мадам Пийот. После обыска тут повсюду валялась одежда, на матрасе лежала скомканная простыня, на полупустых полках осталось несколько книг и безделушек. У Виктора сжалось сердце, он подумал об иронии судьбы: совершая Великий Переход, человек совсем ничего не может взять с собой… А ведь все эти вещи так много значили для несчастной Тетушки! Он поднял упавший горшок с резедой и аккуратно поставил на полку – между фарфоровыми фигурками собачек.

Он обшарил всю квартиру, но так и не нашел того, что искал. Вероятно, коробочку из-под мигренина забрали полицейские… Или убийца? А может, Александрина Пийот унесла ее и спрятала среди хлама в сарае… «Рано или поздно мне придется тут все разобрать», – подумал Виктор, но пока у него еще не хватало на это решимости.

Он перекусил бифштексом с картофелем в ресторанчике на улице Эперон и вернулся в квартиру в ожидании Жозефа. Тот пришел через час, запыхавшийся и мрачный.

– Кэндзи мечет громы и молнии, он уверяет, что вы обещали весь день быть в лавке, а я должен с утра до ночи разносить заказы. Я сказал, что отправляюсь к Шанморю, букинисту с моста Сен-Мишель.

– Которого постоянно арестовывают за неподчинение властям?

– Именно. Он обещал оставить для вас книгу с экслибрисом Антуана Шевалье[204]. Возможно, он врет, но я слышал, как он хвастал этой покупкой перед своим соседом, тоже уличным торговцем.

– Будем надеяться, что Кэндзи не потребует от него подтверждения этих слов, – проворчал Виктор.

– Ну, рассказывайте, зачем вы меня вызвали? Здесь все перевернуто вверх дном, разве можно что-то отыскать в таком бардаке?

Виктор изложил ему ход событий, начиная с откровений Тетушки и до не слишком приятного визита инспектора Вальми на улицу Фонтен.

– Александрина Пийот назначила меня своим наследником. Полиция, похоже, склоняется к тому, что ее убили… Я стал предметом их пристального внимания, я…

– Постойте! Александрина Пийот – это та самая, которая, по мнению мадам Баллю, похитила ее кузена Альфонса?

Виктор кивнул. Он совсем забыл про Альфонса. Какова его роль в этом деле? И куда же он исчез?

– Итак, мы снова начинаем расследование! – с воодушевлением воскликнул Жозеф. – Что у нас есть?

– Помните загадочные формулы, которые я переписал в свой блокнот? Кстати, вы мне его так и не вернули!

– Конечно помню! Да они у меня из головы не идут! Я полночи пытался понять, что это может означать.

– Миниатюрную книжечку, из которой я их скопировал, мадам Пийот хранила в коробочке из-под мигренина.

– Ну и что?

– Не могу ее отыскать. И перепоручаю эту миссию вам, поскольку Кэндзи жаждет видеть меня в книжной лавке. Имейте в виду, квартиру я уже обшарил, осталось поискать в сарае, но там беспорядок еще хуже, чем здесь. Боюсь, на поиски уйдет не один день. Уходя, запрете дверь на ключ. И не обращайте внимания на субъектов, что бродят поблизости, наблюдая за нами.

– Жаль, инспектор Лекашер ушел на покой… Он предоставлял нам полную свободу действий. Ну, ладно, идите, вас ждут, а я, как всегда, займусь самой черной работой.

– Перестаньте, Жозеф! Я вам очень благодарен! И люблю вас не только как соратника, но и как родственника.

– Кстати, вам нравится роль дядюшки?

– Что за странный вопрос?

– Мы с Айрис ждем появления на свет еще одного маленького Пиньо.

– Но это же здорово!

Виктор завидовал шурину. У них с Айрис вот-вот родится второй ребенок, а они с Таша… Виктор успокаивал себя мыслью, что не годится на роль отца.

Наконец Виктор ушел, и Жозеф глубоко задумался. Ему казалось, он понимал, что переживает Виктор, у которого пока нет еще своих детей. Но ведь рано или поздно это неизбежно произойдет! Зато они снова столкнулись с загадочным преступлением. И пусть пока все выглядит туманно, они несомненно получат удовольствие, расследуя этот случай.

– Подведем итоги, – пробормотал Жозеф себе под нос. – Некто Пентаур что-то изобрел, записал в книжечке формулу, рыба ее слопала, хозяйка таверны извлекла книжечку из ее брюха и отдала своей подруге Александрине. Та спрятала подарок в коробочку из-под мигренина, и ее укокошили… И что же дальше?..

Он решил сдвинуть мебель и тщательно осмотреть паркет. Проползав по полу на четвереньках около часа, он так ничего и не обнаружил. Тогда Жозеф занялся полками. Там стояли произведения Даниэля Дефо, Шарля Перро, Александра Дюма с иллюстрациями Гранвиля и Родольфа Топфера[205]. Там же почему-то стояла книга в восьмую долю листа, озаглавленная «Планеты и их влияние».

В конце концов Жозеф выбился из сил. Он растянулся прямо на полу, смежил веки и заснул. Ему привиделось, что он оказался на луне – у расщелины, по краям которой лежат стопки книг, – и идет по ковру из белых страниц, подсчитывая, сколько прибыли получит, продав все это. На всех обложках без исключения стояло одно и то же имя: Жозеф Пиньо. Стопки книг все росли, выстраиваясь в огромные серые башни, и опасно кренились, грозя рухнуть и погрести под собой автора. Жозеф попытался убежать, но ноги у него вдруг сделались ватными…

Он открыл глаза. Уже утро? Нелепая мысль пришла ему в голову: как же можно подружиться с луной? Он пробормотал себе под нос:

– Безобразный цветок замахал лепестками и, поднявшись вверх… Непонятно, что произошло дальше, потому что он отправился на темную сторону луны, которую никому не видно. Я тоже ничего не вижу. Мигренин, ты где?..

Жозеф чувствовал себя таким уставшим! Он повернул голову, посмотрел на полку с книгами, и его внезапно осенило:

– Обратная сторона луны!

Он схватил «Планеты и их влияние», и из книги выпал перевязанный сиреневой ленточкой сверток. Жозеф развернул его и увидел десяток расплывчатых фотографий старого аукциониста без головного убора с поднятой, как у дирижера, палочкой и пачку писем, датированных 1883 годом. Все они почему-то оканчивались одинаково:

Меркурий, посланник богов, кладет свое сердце к твоим несравненным ногам.

Еще там были счета и копия документа:

ВЫПИСКА ИЗ СВИДЕТЕЛЬСТВА О РОЖДЕНИИ

Коммуна Мезон-Бланш

В 1840 году, 17 июля, в пять часов вечера, зарегистрировано рождение Александрины Эжени Просперины Пийот, женского пола, родившейся накануне, 16 июля, в три часа утра, в доме своих родителей, отца Антуана Пийота, двадцати трех лет, краснодеревщика, и матери Филомены Фурнье, двадцати лет, кастелянши, проживающих по адресу: улица Эсперанс 12а.

Составлено нами, Эженом Сюльпис Бурсо, мэром, заведующим отделом записи актов гражданского состояния коммуны Мезон-Бланш, на основе предъявления ребенка и заявления, сделанного его отцом, в присутствии Мишеля Андре Реми, тридцати девяти лет, каменщика, проживающего…

Жозеф хотел было вложить листочки обратно в «Планеты и их влияние», но передумал. Раз уж он не нашел коробочку из-под мигренина, так хотя бы принесет Виктору этот документ.

Модест Шамлан великодушно отпустил свою помощницу пораньше – симптомы ее недуга были ему хорошо известны по собственной супруге.

Пройдя по улицам, освещенным лучами закатного солнца, Люси Гремий почему-то чуть не заблудилась и только в сумерках добралась до квартала «Деревня будущего», созданного около сорока лет назад неким Шовло[206]. Он назвал улицы и переулки нового квартала в честь побед, одержанных Францией в войне с Италией в 1859 году, а также в честь национальных героев и завоеванных территорий. Люси Гремий с трудом отыскала в свете масляных фонарей табличку с надписью «Тупик Лабрадора» и свернула туда.

Жан-Пьер Верберен сидел за столом, разложив на нем головку сыра и свежий багет и наливал себе бокал вина. Он изучал рекламную брошюру, где рабочим и пенсионерам предлагали жилье за скромную сумму в девятьсот девяносто пять франков. Домик площадью не больше двадцати пяти квадратных метров нужно было обустроить самостоятельно. В смету входили лишь каркас здания и крыша ценой восемь франков за метр. Там, где была глинистая почва, как в случае Верберена, владевшего кусочком земли на окраине Жантийи, советовали ставить фундамент на слой песка. Жан-Пьер совсем запутался в подсчетах, когда услышал стук в дверь.

Увидев незваную гостью, он собирался уже захлопнуть дверь, но девушка его остановила:

– Мсье Верберен, не бойтесь, я вас не съем! О, вижу, вы ужинаете, простите…

– Ничего страшного, садитесь, пожалуйста! – и он смущенно протер ладонью плетеный стул.

– Красиво! Сами сшили? – воскликнула она, показывая на кресло, прикрытое покрывалом из разноцветных кусочков ткани.

– Это Монетт, моя жена. Она пришивала по лоскутку каждую неделю, приговаривая, что, когда покинет меня, мне нужно будет лишь пересчитать лоскутки, чтобы узнать, сколько дней она боролась с болезнью.

– Мне жаль. И вы пересчитали?

– Нет, я и так никогда не забуду: девяносто два дня. Я сохранил восемь лоскутков, которые она не успела пришить. Она была уверена, что не проживет больше ста дней.

Люси было очень жаль его, и она стала лихорадочно искать повод сменить тему. Тут ее взгляд наткнулся на брошюру.

– Хотите построить себе домик?

– Да, у меня есть небольшой клочок земли и кое-какие сбережения, и вот теперь, когда образовалось достаточно свободного времени… Это, конечно, не бог весть что, но меня устроит и такой. Здесь все обветшало, да и сосед мне не нравится – бывший мясник, пристрастился к выпивке…

– А вы сможете сами справиться со строительством?

– Думаю да. Монетт говорила, у меня золотые руки, я ведь сам сделал здесь всю мебель.

– Вам можно только позавидовать!

– У вас руки не хуже, вы отлично стрижете…

– Знаете, я ведь пришла поговорить с вами о той рекламной карточке, которую ваш друг…

– Бренгар, Жан-Батист Бренгар по прозвищу Бренголо. Да, он использовал ее как закладку.

– Мой жених, капитан Альфонс Баллю из военного министерства, тоже носил с собой такую карточку. Он исчез неделю назад, и… Конечно, вряд ли такое возможно, но… я подумала… а вдруг ваш друг с ним подружился. Мне больше некуда обратиться.

Жан-Пьер Верберен поджал губы и с сомнением покачал головой.

– Вряд ли. Бренголо не из тех, кто захаживает в министерства. Я сказал, что он путешественник, но на самом деле он обычный бродяга. Живет одним днем и спит под открытым небом.

Вопреки его предположениям, Люси Гремий эта новость не обескуражила.

– Ну и что! Это все глупые предрассудки! Бывает и так, что люди из разных слоев общества сходятся…

– Пожалуй, у этих двоих есть нечто общее: Бренголо тоже бесследно пропал.

– Вот видите! А где он живет?

– Когда мы в последний раз виделись, он обитал в заброшенном доме недалеко от улицы Корвизар.

– Почему бы нам не пойти туда вместе?

– Прямо сейчас?!

– Может, завтра?.. Нет, лучше в воскресенье, у меня выходной. А сейчас знаете что? Я бы с удовольствием съела бутерброд с камамбером, я очень проголодалась!

Жан-Пьер засуетился, доставая тарелку, а Люси тайком за ним наблюдала. Ее умиляла его застенчивость, ей нравилось его выразительное лицо, коротко стриженные волосы, серебристым венчиком обрамлявшие макушку, добрые карие глаза с морщинками вокруг них. В конце концов, не такой уж он и старый. И Люси представила себе, как он вручает ей ключи от кукольного домика, покрашенного в яркие цвета, в точности как на странице брошюры, лежащей на столе. Жан-Пьер что-то говорил, но она, погрузившись в мечты, слушала его рассеянно.

– Это сборник «Песнь нищих». Бренголо имеет обыкновение избавляться от книг, как только их прочтет. Но эта была для него особенной, он ею дорожил… А вы читали Жана Ришпена?

– Не говорите мне, что не получали «Двух сфинксов» Абеля Эрмана[207], эта книга вышла еще в начале месяца!

– Сожалею, мадам де Салиньяк, но из двух экземпляров, что у нас были, оба уже проданы. Я закажу еще один специально для вас, только наберитесь терпения, – заверил ее Виктор.

Кэндзи тихонько улизнул, и, как нарочно, покупатели сплошным потоком потянулись в книжную лавку «Эльзевир». Матильда де Флавиньоль назначила здесь встречу Хельге Беккер, с которой собиралась отправиться на соревнования велосипедистов. Они все не уходили, и Виктор уже терял терпение, а тут появилась еще и графиня де Салиньяк со своими претензиями, а следом – какой-то любитель средневековых романов.

– Я недавно встретила мадам Легри: она была на велосипеде! Итак, она тоже не устояла перед «механическим волшебником», как называют его журналисты? – поинтересовалась Матильда де Флавиньоль.

– О да, я ее учу, – закивала фрейлейн Беккер, – и она очень одаренная ученица.

– Но костюм! Это же неприлично! – пробормотала графиня де Салиньяк. Она не скрывала своего презрения к юбке-брюкам, в которую наряжалась Хельга Беккер.

– Зато практично, – парировала та. – Хотя, не спорю, такая одежда больше подходит молодежи, чем нам. Кстати, я где-то читала, что самому юному велосипедисту Франции всего три года, он живет в Лиможе, а его отец – глава национального общества велосипедистов. Этот ребенок настоящее чудо! Он увлекается еще и греблей, и управляется с лодкой даже лучше, чем с велосипедом!

– Интересно, а ходить он при этом научился? – с иронией поинтересовался любитель средневековых текстов.

– Конечно! И я думаю, если он займется танцами, то несомненно освоит покоривший парижские салоны вальс-бостон, – выдохнула Матильда де Флавиньоль, желавшая выглядеть в глазах Виктора современной и просвещенной.

– А что вы думаете о фотографии, сделанной с помощью рентгеновских лучей, герр Легри? – спросила Хельга Беккер.

– Какой ужас! – воскликнула графиня. – Показывать то, что находится под кожей, еще более неприлично, чем открывать ноги! Нет, я решительно ненавижу прогресс!

Они с медиевистом обменялись возмущенными взглядами, но Хельга Беккер решительно возразила:

– Вы неправы! Благодаря Вильгельму Конраду Рентгену, моему соотечественнику из Вюрцбурга, открывшему такое излучение, медицина совершит гигантский скачок!

– Мсье Легри, ходят слухи, вы побывали на первом кинематографическом сеансе братьев Люмьер в подвале «Гран кафе». Это правда? – Матильда де Флавиньоль не оставляла попытки завязать с Виктором беседу. Если бы она только знала, что он готов стереть в порошок всех присутствующих, включая ее самое.

Спасение явилось в образе Жозефа. Едва закрыв за собой дверь, он победоносно замахал каким-то листком.

– Я выяснил, где она жила раньше, – в Тринадцатом округе!

Виктор пробежал бумагу глазами.

– Вы уверены? Речь идет о коммуне Мезон-Бланш.

– Я позвонил Исидору Гувье, и он предоставил мне сведения об истории присоединения к Парижу этой части коммуны Иври. Это произошло в 1860 году. На самом деле Шестнадцатый округ должен был стать Тринадцатым. Но, как известно, число это несчастливое, и даже была поговорка, мол, выйти замуж в Тринадцатом округе означало остаться старой девой, вот богачи и выбрали себе шестнадцатый номер, а тринадцатый достался беднякам.

– А что за улица Эсперанс?

– Она в Бютт-о-Кай, районе, который до 1860 года был… чтобы не соврать… – Жозеф заглянул в свои записи. – Вот… был одной из деревушек, которая вместе с Пти-Жантийи, называемом также Ледник, и Бель-Эр образовывала Мезон-Бланш.

– Значит, там и будем искать, едва удастся отсюда улизнуть.

– Завтра?

– Завтра я собирался заняться проявкой пленок. А вы дежурите в лавке.

– Что ж, к утру я наверняка что-нибудь придумаю и, как только освобожусь, присоединюсь к вам на улице Фонтен. А пока разрешаю вам похвалить меня за находку.

– Конечно-конечно, вы воистину заслужили похвалу!

Глава двенадцатая

18 сентября

Кэндзи пригласил Джину на ужин в «Максим». Они лакомились устрицами, омарами и морским языком, пили шампанское и слушали цыганский оркестр. Правда, в начале вечера ресторан заполонили богатые, но не отличавшиеся изысканностью манер буржуа, но Джина с удовольствием заметила в зеркалах с золочеными рамами с изображениями наяд и водяных лилий отражение княгини Шиме, урожденной Клары Вард. После десяти вечера появились и знаменитые завсегдатаи: великий князь Кирилл и звезды сцены – Режан, Лиана де Пужи, Эмильена д’Алансон, Каролина Отеро[208].

Дома Кэндзи налил себе воды с содой и, сделав пару осторожных глотков, чтобы успокоить желчный пузырь, дававший о себе знать после обильного застолья, спустился в лавку, где давно уже хлопотал Жозеф.

– Учтите, сегодня я никуда вас не отпущу, – пробормотал Кэндзи слабым голосом.

– Об этом не может быть и речи, я ни за что не упустил бы прелестную Венеру, что посетила нас вчера за пять минут до закрытия. Она обещала, что придет сегодня, чтобы изучить ассортимент наших книг. Она не только хороша собой, но и на редкость эрудирована. Так что можете отдохнуть, вы ведь, похоже, почревоугодничали вволю, а я с удовольствием займусь покупательницей.

– Мне обидны ваши намеки! – нахмурился Кэндзи. – Вам известно, что сказал Карем[209]? «Если люди перестанут наслаждаться едой, они не будут писать писем, не смогут изысканно выражаться и общаться с друзьями, и всему придет конец». Так что я сам приму эту клиентку. А вы уже доставили все заказы?

Изобразив раскаяние, Жозеф признал, что не заходил накануне ни к Саломее де Флавиньоль в Пасси, ни к профессору Мандолю на площадь Пантеона, ни к студенту-архитектору.

– Так займитесь этим сейчас! – распорядился Кэндзи.

– Непременно! – обрадовался Жозеф, притворяясь расстроенным, и тут же отнес все упакованные книги в кафе «Потерянное время». Ничего страшного не произойдет, если клиенты получат их чуть позже.

– Только не говорите ничего мсье Мори, это сюрприз, – предупредил он хозяйку кафе, привыкшую к его чудачествам.

Нестор Бельгран широко зевнул, потянулся и замер. Из страха встать с левой ноги он предпочитал вообще не вставать. Зачем пускаться в столь рискованное предприятие, если конечности причиняют такие страдания, а славная Аделаида, как водится, придет ему на помощь.

Скрестив руки на затылке, он думал о том, как станет на досуге писать мемуары. Если воспоминания двух известных полицейских пользуются таким успехом, что же будет, когда на суд публике будут представлены откровения настоящего преступника! Кто лучше, чем он, сумеет описать лжемонахинь, умоляющих торговок на Центральном рынке пожертвовать на приюты для сироток? Разве не он был в начале своей криминальной карьеры их пособником, разве не он притворялся ангелом-хранителем подвыпивших господ, помогая добраться до дома и обчищая по пути? Разве не прибегал он, вместе с двумя приятелями, откликавшимися на прозвища Гнилой Томат и Ущипни-Меня-За-Нос к «приему папаши Франсуа»? Он представлял, как напишет рецепт популярного убийства:

Вооружившись шелковым шейным платком, вы набрасываетесь на клиента со спины и душите. Затем выгребаете у него из карманов монеты. Теперь у вас есть деньги, женщины и новая шляпа! Занавес.

– Лучший жизненный урок – папаши Франсуа пинок! – пропел он.

Нестор Бельгран отказался от этого многообещающего литературного проекта лишь потому, что не так-то просто было перевести на нормальный французский язык нарочито путанное (чтоб было понятно только посвященным) воровское арго, да и вряд ли удалось бы найти издателя, который не выдал бы своего автора полиции. Не говоря уже о том, что Нестор Бельгран не был обучен грамоте.

– Ненес! Иди сюда, булки закончились! – услышал он хорошо знакомый визгливый голос.

Он спустился на первый этаж, в узкую темную комнатушку с двумя столиками, где можно было поесть за восемь су: два – за хлеб, четыре – за мясо с овощами. Два су за вино надо было уплатить заранее. Каждый посетитель брал себе приборы на входе и шел к стойке, где колдовала над кастрюлями кухарка. Сейчас она, руки в боки, поглядывала на любовника. Ему было около сорока, и красивым его было трудно назвать: квадратное лицо с мощными челюстями, короткая бычья шея, коренастая фигура, сильные руки и ноги.

Аделаида, хоть и была старше его на шесть лет, все еще оставалась вполне привлекательной: талия у нее была по-прежнему тонкой, а темперамент – пылким. Эта женщина с фиалковыми глазами и светлыми волосами подобрала его прямо на улице, недалеко от ее харчевни, где, тяжело раненный в драке, он истекал кровью. Поправившись, Нестор остался в «Уютной каморке», присматривая за заведением, с хозяйкой которого его связывало отныне что-то вроде соглашения. Они не обменивались любовными клятвами, но привязались друг к другу и уже не хотели расставаться.

Нестор занимался закупками, подсчитывал выручку, забирая из нее сумму, причитавшуюся ему на табак и мелкие расходы, а Аделаида готовила еду, мыла посуду и убирала. Если по случаю праздника или свадьбы клиентов было слишком много, они нанимали еще одного работника, но обычно справлялись сами, и ссоры между ними случались редко: со своей спасительницей Нестор вел себя смирно.

– Булки? Сколько нужно?

– Хватит десятка, со вчерашнего дня еще остались, я их слегка обжарила. Сейчас мало народу. Ах, да! Еще возьми фунт сала и три десятка яиц, пусть матушка Блондо запишет на наш счет.

Он ушел, и Аделаида вздохнула с облегчением. Наконец-то она осталась одна. Можно проветрить комнату и принарядиться. Она быстро справится с блюдом дня, это будет омлет с ветчиной. Она уже направилась к лестнице, когда в заведение вошли двое мужчин, не похожих на ее обычных посетителей.

– Мадам Аделаида Лезюер? Мы друзья Александрины Пийот, – заявил более элегантный.

– Мы с трудом вас нашли. К счастью, ваш ресторанчик широко известен, и нам наконец указали нужное направление, – добавил тот, что помоложе.

– Что ж, здравствуйте, господа. Мы виделись с Александриной на прошлой неделе, в то самое утро, когда один чудак выменял у меня карпа на антрекот.

– У нас для вас плохая новость, – понизил голос Виктор. – Позавчера мадам Пийот покончила с собой. Она повесилась.

Аделаида Лезюер ахнула, всплеснула руками, задев при этом буфет, и вскрикнула – на сей раз от боли.

– Да что вы говорите! Не могла она совершить такую глупость! Александрина любила жизнь, да и побоялась бы гореть в аду!

– Увы, такова действительность. Простите, а что у вас с рукой? – спросил Виктор.

– Я порезалась, когда чистила карпа в тот самый четверг. Александрина приходила сюда каждые две недели, как часы. И тут какой-то тип, с виду настоящий голодранец, предложил мне огромную рыбину в обмен на обед и бутылку красного вина. Александрина сидела за стойкой, попивая кир[210], и ждала, когда приготовится мясо под белым соусом. Было одиннадцать, в заведении почти никого, а мне предстояло в обед кормить каменщиков-итальянцев. Когда тот тип предложил мне карпа, Александрина прошла со мной на кухню и понюхала рыбину, чтобы проверить, не протухла ли она. Она обожает жареную рыбу, и я пригласила ее пообедать со мной и моим ненаглядным Нестором, как только обслужу рабочих.

– Тогда вы и порезались? – поинтересовался Виктор.

– Ну да. Александрина перевязала мне палец платком, Нестор не выносит вида крови. Довольно странно, учитывая его прошлое. Александрина занялась рыбой вместо меня, я пошла в зал, а потом вернулась на кухню. «Посмотри-ка сюда!» – воскликнула Александрина. Оказывается, когда вспорола карпу брюхо и хотела выпотрошить, она нашла у него в желудке что-то вроде полотняного мешочка. Мы его разорвали, и внутри оказалась крохотная записная книжка, исчерканная какими-то непонятными буквами и цифрами.

– Надеюсь, вы ее выбросили! Такие находки приносят несчастье, – сказал Жозеф.

– Александрина предложила мне за нее сто су, сказав, что книжечка напомнила ей тетрадки, какие мы в детстве мастерили, когда играли в школу. Я и согласилась. А в том, что карп проглотил эту штуковину, я не вижу ничего удивительного, эти бестии хватают все подряд!

– Но где же тот бродяга поймал свою рыбину?

– Мы пытались его расспросить, но он был уже сильно пьян. Болтал что-то бессвязное о проклятом доме, о чудище на пруду… Мой Нестор считает, что речь шла о заброшенном поместье недалеко отсюда. Может, и так. Мы все тут не можем дождаться, чтобы его снесли! Люди побаиваются туда ходить, говорят, по ночам там светятся болотные огни. Короче, двое каменщиков схватили бродягу под мышки и выпроводили отсюда. Я не приваживаю пьянчужек, это портит репутацию заведения. Он прикорнул на скамейке, а часа через два, когда Нестор вышел купить табака, там уже никого не было. Ох, бедняжка Александрина! – Аделаида пригорюнилась и даже промокнула глаза фартуком, но коммерческая жилка взяла верх над горем, и она предложила гостям выпить по глоточку. Виктор заказал вермут, Жозеф – бокал вина.

– А что если бродяга выловил рыбу в Бьевре? – предположил Жозеф.

– Вы смеетесь! Это не река, а сточная канава, если учесть, сколько дряни туда сливают дубильные цеха! Мы бы не смогли проглотить ни кусочка такой рыбы, а эта была просто объеденье.

– Архангел предположил, что бродяга стащил рыбину у торговца, но тот клялся, что это не так, – вмешался в беседу плотный коренастый мужчина, внося в ресторанчик картонную коробку.

– Познакомьтесь, это Нестор. Нестор, эти господа – друзья Александрины. Ты только вообрази: она повесилась!

Нестор Бельгран свернул себе папироску и, склонившись к Аделаиде, прошептал ей на ухо:

– Осторожно! Это, возможно, дознаватели из полиции.

– А кто такой Архангел? Один из ваших посетителей? – спросил Виктор.

– Ну да, можно и так сказать. У него мастерская в двух шагах отсюда – настоящий рай с настоящими святыми!

– Он что, монах? – удивился Жозеф.

– Нет, он отливает гипсовые статуи святых, которыми украшают часовни, – объяснила Аделаида, не замечая выразительного взгляда Нестора. – Он и сам рыбак, любитель уклейки. Как только выдается свободная минутка, закидывает удочку в Ла Варенн.

– И где же находится его рай?

– Посреди улицы Мишаль, вы сразу увидите.

Виктор и Жозеф попрощались.

– Успокойся, Ненес, – сказала Аделаида Нестору, – эти не из полиции, тех я за версту чую, от них у меня сразу крапивница начинается. А тут ни одного прыщика!

В этом пригороде Парижа не было добротных каменных домов, только покосившиеся хибары, часто столь плотно заселенные, что двоим-троим жильцам приходилось делить одну кровать. Улицы были едва намечены среди наделов земли, в летнюю пору засеянных пшеницей и маком. Зная, что нищета и преступность часто идут рука об руку, Жозеф шел осторожно, озираясь по сторонам. Виктор же думал о том, что здесь, на узких улочках, больше похожих на тропинки, вдоль которых располагались забегаловки, бакалеи и фруктовые лавки, можно сделать неплохие фотографии торговца ослиным молоком, продавцов метел и скребков или точильщика.

– Починка старых ведер, кузнечных мехов, зонтов! – заорал лудильщик в дырявом берете, когда они подошли к улице Мишаль.

В углу двора, заваленного мешками с гипсом и бревнами, стояли, словно на посту, Святой Николай и Святая Роза Лимская, сработанные из какого-то белого с желтоватым отливом материала. Над потрескавшейся дверью висела табличка:

Мишель Форестье

Скульптор-формовщик

Имитация мрамора, гипс, древесина

Виктор и Жозеф вошли и увидели двух подростков, которые переносили от стеллажа к ящику статуэтки разного размера под присмотром парня, развалившегося на соломенном тюфяке.

– Здравствуйте, вы здесь главный? – обратился к нему Виктор.

Тот поднялся. Если густые светлые волосы и делали его слегка похожим на ангела, то атлетическое сложение и грязный халат скорее подошли бы грузчику. Он внимательно смотрел на гостей, поглаживая выбритый подбородок.

– Хотите сделать заказ?

– Нам посоветовали обратиться к Архангелу.

– Это меня так называют.

– Говорят, вы рыбак.

Парень улыбнулся.

– Архангелы никогда не грешат[211]. А если серьезно, то мне и правда нравится посидеть с удочкой в свободное время. Хотя я кручусь тут, как белка в колесе. И от пустых разговоров мои доходы не увеличатся.

– Мы пришли к вам от мадам Лезюер.

– Вот как? И что же? – Он повернулся к подмастерьям. – Пошевеливайтесь, ребята, надо подготовить еще три заказа на доставку. Арман, осторожнее, не поломай! Этих пострелов надо все время подгонять, – снова обернулся к Виктору и Жозефу Архангел. – Если они будут прохлаждаться, наш хозяин, фабрикант из Бондье[212], будет очень недоволен.

Увидев удивленные лица Виктора и Жозефа, он пояснил:

– Он продает статуи в лавке на улице Сен-Сюльпис, где я вкалываю бо́льшую часть недели, и направляет ко мне мальчишек, чтобы я их обучал. Когда работа закончена, они ее упаковывают. Итак, что там хотела Аделаида?

– Она рассказала нам историю о чудо-карпе. Вы тогда еще сказали, что его, должно быть, стащили с лотка торговца рыбой…

– Да, помню. Конечно, так и было, иначе где этот босяк мог выудить такой отменный экземпляр, неужто в Сене? Если б я устроился на Новом мосту, то поймал бы только какую-нибудь мелюзгу. Правда, в Марне водится неплохая рыба, но карпов там все равно нет!

– Вы знаете этого бродягу?

– Бренголо? Его знают все! Он вечно слоняется тут, ищет, чем поживиться. В последний раз я видел его дней двадцать назад и даже позволил переночевать здесь две ночи. Он, конечно, пьяница и пустозвон, но неплохой человек.

– Где же он живет?

Архангел покачал головой:

– Этого вам никто не скажет. Бренголо из тех, кому не сидится на месте!

– А вы не знаете, где тут какой-то заброшенный дом? – спросил Жозеф.

– Ну и любопытны же вы! – присвистнул Архангел. – Это недалеко от улицы Корвизар. В один прекрасный день он рухнет, и наверняка будут жертвы, потому что ребятня играет там в жандармов и воров, а молодые парни и девчонки – в зверя с двумя спинами[213]. Там повесили табличку: «Частная собственность, вход запрещен, за нарушение – штраф», но все бесполезно. Поскорее бы его снесли! Поговаривают, в лачуге обитает привидение, а ночами там видели болотные огни. Ну вот что, господа, – Архангел смотрел уже сердито, – если вам охота поболтать, я буду свободен завтра в этот же час, а теперь мне надо работать. Я как раз начал обтачивать ствол липы, из которого выйдет херувим, не хуже, чем у Микеланджело, и возьмусь за него, как только Арман и Гастон помогут мне отлить ноги и туловища еще нескольких святых. А самое приятное я оставил на вечер: буду отливать с натуры обворожительную девушку…

– Это как, с натуры? – удивился Виктор.

– Очень просто! Намажу ей кожу смесью гипса и масла.

– Но она же задохнется! – воскликнул Жозеф.

– Ничего подобного, – успокоил Архангел. – Как только смесь высохнет, я выну ее из формы, как пирог, а в оболочку залью специальный состав. Мне заказал ее не служитель культа, а один богач, что торгует заморскими фруктами. Это дело требует особого мастерства, но зрители до двадцати лет на сеанс не допускаются! – И Архангел наградил пинком Армана, который подслушивал разговор.

– Я читаю ваши мысли, Жозеф. Ответ – нет. И потом, на решетке висит замок.

Они уже некоторое время шли по улице Корвизар, пытаясь найти заброшенный дом, когда начался страшный ливень.

– Взгляните-ка сюда! В эту дыру легко пролезть!

Виктор взобрался на каменистый пригорок, надеясь увидеть объект их поисков. У него внезапно закружилась голова, и он почувствовал, что теряет равновесие. Ему стало не по себе, этот дикий заросший сад пугал его, тут, казалось, витали странные видения. И он подумал, что, как ни велико его желание найти и расспросить бродягу, лучше будет как можно скорее покинуть это неприятное место.

Жозеф же проявлял невиданный энтузиазм. Он забыл свои страхи и представлял себя членом экспедиции доктора Дэвида Ливингстона[214], мужественно шлепая по грязи и сражаясь с кустарниками. Он чувствовал себя первооткрывателем неизведанных территорий и каждые два метра устанавливал воображаемый флаг. Жаль только, он не прихватил с собой мачете… Лишь начавшийся ливень охладил его пыл, и он повернул обратно.

Выбраться из зарослей кустарников было нелегко, и Виктор выбранил себя за тягу к приключениям. Хорошо еще, тут нет жандармов, и никто не может обвинить его в нарушении неприкосновенности частного владения.

– Я считаю, надо прекратить поиски этого… как его, Бренголо, – сказал он напарнику. – В конце концов, даже полиция не может определить, было это самоубийство или убийство… Я слишком увлекся интригующей версией, согласно которой Александрину Пийот убили из-за коробочки, в которой она хранила миниатюрную книжку….

– А мне кажется, это весьма правдоподобно.

– Всего лишь гипотеза. Возможно, старьевщица кому-то продала или подарила книжечку. И повесилась по каким-то одной ей известным причинам.

– Вчера вы были более решительно настроены. Что это с вами, я вас не узнаю – делаете шаг вперед, и тут же пятитесь назад!

Они дошли уже до проспекта Италии. У лавки фермера какой-то бродяжка напевал дрожащим голосом:

– «Моя голубка, она упорхнула!»

Жозеф охотно подхватил бы припев, но Виктор уже тянул его за руку к стоянке фиакров, где, несмотря на дождливую погоду, дворник поливал мостовую.

– Угомонитесь, вам сегодня еще предстоит работать в лавке.

Жозеф притих, но подумал про себя: «Если он воображает, что я отступлюсь, то ошибается! Я все равно разгадаю эту шараду! Не зря мама утверждает, что я упрям, как осел!»

Эфросинья напевала, накрывая на стол:

Нету лучше котлет, чем на рю д’Арбалет,

Хочешь нежное жиго[215] – дуй на рю де Тюрбиго…

Мадам Пиньо и не подозревала, что автором слов был Жюль Жуи[216]. Она думала только о том, что невестка опять вынудила ее готовить морской язык под соусом, тогда как она предпочла бы говяжью вырезку с капустой.

В дверь позвонили. Пришла Мишлин Баллю, растрепанная, в шали наизнанку.

– Что случилось? У вас неприятности?

Консьержка кивнула:

– Только вам могу рассказать. Я вам помешала?

– Нет-нет, ничего страшного. Жозеф еще не вернулся, ужин я приготовила, так что мы можем спокойно посидеть на кухне и поболтать.

– Как же я устала! Еще немного, и заработаю язву.

– А меня мучают мозоли, надо купить пластырь, говорят, это лучшее средство.

Мишлин Баллю уселась и тут же разразилась рыданиями.

– Ну-ну, успокойтесь, расскажите, что случилось? Вам не дают отпуск? Давайте-ка я вам чего-нибудь налью. Как насчет испанского вина? Мигом согреетесь, и вам полегчает.

– Ой нет, спасибо, здесь и без того жарко… – отказалась мадам Баллю. – Дело в том, что мой кузен…

– Альфонс?

– Слава богу, у меня только один кузен. Так вот, сегодня утром… – Она всхлипнула. Эфросинья налила себе полный стакан малаги и тоже уселась.

– Ох, уж этот ваш Альфонс!

Мишлин Баллю взяла себя в руки.

– Сегодня утром ко мне приходили из военного министерства и задавали кучу вопросов: давно ли я видела Альфонса, знаю ли я, куда он переехал, говорил ли о своих планах… После смерти Онезима он мой единственный родственник, но вот уже неделю как и носа не кажет на службу! То есть выходит, что мой Альфонс – дезертир!

– Он наверняка с этой своей подружкой. Вот уж она взяла над ним власть! Когда мужчинам приспичит, они становятся хуже гиен! Точно вам говорю – во всем виновата женщина, он просто потерял голову.

Айрис, ведя за руку Дафнэ, которая скакала, размахивая бубном, пришла узнать, когда будет готов ужин.

– Думаю, мы дождемся Жозефа, но ребенка можно уже покормить, – ответила Эфросинья. – Кушай, радость моя, и отправляйся смотреть интересные сны!

Дафнэ вопросительно взглянула на нее:

– Закрыть глазки и смотреть?

– Ну разве не умница! Она у нас сообразительная, как все Курлак и Пиньо, – восхитилась Эфросинья.

– Вы поужинаете с нами, мадам Баллю? – предложила Айрис, усаживая дочь на колени.

– Ах нет, спасибо, вдруг он даст о себе знать… Я ведь ушла, даже не предупредив Лулу, на меня это совсем не похоже!

– Иисус-Мария-Иосиф! – вздохнула Эфросинья, подливая себе вина.

– Вы о ком говорите?

– О кузене мадам Баллю, который работает в военном министерстве. Он пропал.

– Я уверена, этому найдется объяснение, и он рано или поздно объявится, – сказала Айрис.

– Вашими бы устами… Я просила мсье Легри о помощи, но мне кажется, он не воспринял это всерьез. А вы говорили с Жозефом? – повернулась к Эфросинье мадам Баллю.

Та кивнула.

– Если ваш кузен не подает признаков жизни… Простите за нескромный вопрос, мадам Баллю, но, возможно, у него есть подруга? – отважилась спросить Айрис.

– И не одна! – рявкнула консьержка. – В этом деле Альфонс просто чемпион! Только я никак не пойму, чем могла привлечь его женщина, которая годится ему в матери! Еще подцепит от нее гонорею!

– Мишлин, замолчите! – проворчала Эфросинья, прикрывая ладонями уши Дафнэ.

Консьержка громко высморкалась.

– Простите меня. Подумать только, я стираю ему белье, крахмалю воротнички, делаю запеканки. А что мне теперь делать с его мундиром?

– Может, отнести ему? – раздался мужской голос, и все три женщины вздрогнули, а Дафнэ закричала:

– Папа!

– Ты надел тапочки, котик мой? Я натерла полы.

Жозефа возмутило упоминание о таких глупостях, как тапочки и полы.

– Вы знаете его адрес? – обратился он к мадам Баллю.

– Да, пансион Симоне, улица Виоле, 37, Гренель.

– Хорошо, мадам Баллю, даю вам слово, как только у меня появится немного свободного времени, я отправлюсь туда и все выясню!

Мадам Баллю рассыпалась в благодарностях и ушла, Эфросинья отправилась за тапочками, Айрис увела Дафнэ спать, а Жозеф, оставшись один, задумался о том, как бы ему получить завтра выходной.

«До вечера придется поработать, учитывая, что в субботу Виктор будет в разъездах, а Кэндзи уедет к своей возлюбленной… Значит, мне следует посетить сначала улицу Корвизар, а потом – Виоле… Не слишком ли это будет для одного дня?..»

Плавучую прачечную у Нового моста, искореженную в прошлом году ураганом, кое-как починили, и прачки снова отстирывали там белье. Неблагодарный труд! Роза Варле поняла это с самого начала, когда в середине лета нанялась в помощницы к гладильщице с улицы Пуллетье. С шести утра до поздней ночи мальчишка-подручный носил ей от хозяйки тонкое, среднее и грубое белье, которое приходилось сортировать, замачивать, намыливать, тереть, выжимать и складывать. Брюки, носовые платки, рубашки, простыни и полотенца она тщательно пересчитывала из опасения, что что-нибудь потеряется. Роза платила сорок сантимов за место в прачечной, пять сантимов за ведро, куда складывала выстиранное белье, а еще за аренду помещения для просушки – все это обходилось ей в сорок пять сантимов, а она зарабатывала три франка в день. Она знала, что к сорока годам превратится в развалину, ее будет мучить варикоз, и скорее всего она станет прикладываться к бутылке. Это произойдет, конечно, еще не скоро, однако, когда торчишь то у раскаленного котла, то на ветру у реки, рискуешь получить воспаление легких.

И все же Роза дорожила своей работой. Она нередко наблюдала потасовки между товарками, и старалась вести себя тише воды ниже травы, не поддаваясь искушению выпить абсента. А когда ей поручали отнести тюк чистого белья какому-нибудь холостяку, никогда не отвечала на заигрывания.

Зато ей нравилось танцевать, и она позволяла себе пропустить рюмочку абсента в субботу вечером с подругой Роландой. Именно там она в прошлом месяце танцевала с мужчиной, который ей настолько понравился, что она дала ему свой адрес. С тех пор каждый раз, возвращаясь домой на набережную Анжу, 13, где снимала мансарду, Роза мечтала увидеть у подножия лестницы его широкоплечую фигуру. Не то чтобы она питала какие-то надежды, ей ведь уже приходилось слышать заверения в любви, а потом горько плакать, проснувшись в одиночестве в измятой постели. Да и мать ее ругала:

– Хорошо еще, что ты в подоле не принесла! Даю руку на отсечение, в Париже такая недотепа окажется в чьей-нибудь постели быстрее, чем любая уличная девка. Но учти, мы с отцом тебе такого не простим!

В сумерках остров Сен-Луи с его маленькими лавками, плохо освещенными пустынными улицами и окнами со ставнями напоминал Розе родной город.

Она постояла немного, заглядевшись на судно, медленно двигавшееся к порту Берси. Будь у нее деньги, она зашла бы в таверну «Встреча моряков» и заказала мясные биточки и пирожок с рисом. А если бы повезло, могла бы завлечь какого-нибудь мужчину, и тот бы ее угостил. Она готова была лечь с кем-нибудь в постель, но при условии, что не придется сожалеть о последствиях.

Газовые фонари на мосту Марии отражались в черной воде. Розе нравились строгие и изящные арки, преданно охранявшие ее, покуда она стирала внизу белье. Ее взгляд упал на порт Сен-Поль, откуда мигали огромные глаза барж. Она уже хотела пересечь мощеный двор своего дома, когда кто-то преградил ей путь. Роза испуганно отпрянула.

– Не бойтесь, это всего лишь я. Вот наконец решился прийти. Меня подвела модель, она не пришла. Мне стало так одиноко…

– Архангел! – радостно прошептала Роза.

Глава тринадцатая

19 сентября

При виде каждого снимка у него начинало быстрее биться сердце. Он погружал в ванночку с проявителем девственно-чистый лист, и начиналась магия: там, где секунду назад не было ничего, проступали темные пятнышки: одно, другое, третье… Они увеличивались, сливались друг с другом и наконец превращались в изображение – причем довольно часто оно сильно отличалось от той картинки, которую Виктор видел в видоискатель фотоаппарата, нажимая на спуск. Сейчас он наблюдал, как появилась лежащая Таша, обнаженная, небрежно положившая руку на лобок, похожая на чувственную и целомудренную «Олимпию» Мане. На ее лице читалась чуть насмешливая улыбка, головой она опиралась на левую руку (которая вышла чуть размытой), и Виктору казалось, что Таша вот-вот кивнет ему, приглашая подойти поближе.

Почему из всех женщин он выбрал эту? Да, она красива, а их тела, соединяясь, испытывают неистовое блаженство. Но для него было немыслимо представить страсть как «контакт двух эпидермисов», как описал ее Шамфор[217]. Из какой загадочной алхимии она возникала?

В памяти всплыли странные слова, переписанные из миниатюрной книжечки Александрины Пийот. Какая-то формула, предположил профессор Мандоль. Лекарство? Мазь? Эликсир молодости? Наркотик? Он прошел в спальню.

Открыв блокнот, достал старую фармакопею с полки книжного шкафа.

– Циннамон: кустарник, произрастающий в теплых районах Азии. Мирра: камедистая ароматическая смола, получаемая с бальзамического тополя. Нард: травянистое экзотическое растение… Что там еще? Алоэ…

Приход почтальона прервал его поиски. Тот принес почту и «Иллюстрасьон», еженедельный журнал, который они выписывали с Таша. Он не устоял перед соблазном пробежать его глазами и прочел формальное опровержение предполагаемого побега капитана Дрейфуса, все еще находящегося в ссылке на Чертовом острове. Эмиль Шотан, бывший министр колоний, сообщал общественности, что осужденный, отныне закованный в цепи, особо охраняется унтер-офицером с револьвером за поясным ремнем, которому дан приказ стрелять прямо в голову при малейшей попытке к бегству.

– Бесподобно, – проворчал Виктор.

Взгляд на часы вынудил его закрыть журнал и фармакопею: Эфросинья не задержится, поэтому благоразумнее выйти из дома вовремя, жаль, киносеанс Жоржа Мельеса начнется лишь в половине первого.

«Надо будет показать этот список мсье Шодре, аптекарю. Может, у него возникнет логичная гипотеза?»

Пока возился с фотографиями, он прокрутил в голове последовательность событий, которая накануне привела их с Жозефом на территорию поместья на улице Корвизар. Он упрекал себя в малодушии.

«Я постоянно колеблюсь между двумя противоположными версиями. Александрина Пийот покончила с собой или это было убийство? Я обязан докопаться до истины».

Как только закончится показ в театре Робер-Гуден, он заскочит в книжную лавку за Жозефом.

Идея заболеть ангиной была просто отличной! Жозеф пожаловался тестю на самочувствие и к четырем часам был свободен.

«Бедняжка мадам Керсон, согревающие компрессы, это так неприятно… Неужели она думает, что я не узнал ее голос?! Благодаря ей я организую свою экспедицию тихо и мирно», – думал Жозеф, идя по улице Висконти. К счастью, Эфросинья в это время как раз посвящала Мели Беллак в основы игры «желтый гном». Они сидели в бывшей квартире Виктора на улице Сен-Пер.

– Главное – не говорите маме, она способна отказаться даже от игры ради того, чтобы приготовить мне гоголь-моголь и горчичный порошок! – попросил он Кэндзи.

Отец Жозефа, букинист с набережной Вольтера, оставил сыну в наследство квартирку, до того забитую старыми книгами и вещами, что она напоминала ему пещеру контрабандиста. Вход был со двора, рядом располагались каретные сараи.

Согласно неизменному ритуалу, Жозеф погладил кончиками пальцев фотографию, прикрепленную кнопками к перегородке. На него, улыбаясь, смотрел пухленький букинист, облокотившись на парапет.

– Здравствуй, папа! Как там, наверху? У меня потрясающая новость: ты снова будешь дедом. Будь бдителен, отведи от меня неприятности, потому что мне нужна защита, особенно сегодня вечером.

Он долго собирал свое исследовательское снаряжение и после тщетных попыток найти лампу Румкорфа схватил свечи и спички. Он отыскал компас, валявшийся в коробке, доверху наполненной изъеденными молью шерстяными вещами, которые Эфросинья свято хранила на случай очередной войны, вытащил новую записную книжку из-под «Жиля Бласа», оценил вес заржавевшей сабли национальной гвардии, отложил ее, сунул в карман несколько карандашей. Уже собираясь выйти, он взял еще моток бечевки и ножницы.

– Ну вот, я ухожу, но скоро вернусь.

Сгибаясь под тяжестью ноши, он заскочил на кухню, откуда стащил четверть палки колбасы, полбатона и нож. Эта кража отягощала его совесть, пока он не добрался до лавки «Маленький мавр». Там, среди мешков с сушеными овощами и бочек с сельдью, хозяин предлагал отличный кофе. Жозеф зашел на минутку, радуясь своей выдумке с мнимой болезнью, пробудившей в нем ностальгическое воспоминание о тех случаях, когда мальчишкой он ускользал от надоедливого надзора матери.

– Чем обязан такой честью? Мы нечасто видим вас, мсье Пиньо, – заметила официантка.

– Работа, мадам Бушарда, работа. Кстати, вас не затруднит отнести записку моей супруге?

Он нацарапал для Айрис записку, прося ее успокоить мать и ложиться спать, так как он вернется поздно.

– Это ведь на улице Сены, 31? – уточнила мадам Бушарда, кладя в карман записку и чаевые.

– Все верно, третий этаж. Спасибо, мадам Бушарда, до встречи!

Фиакр привез его на улицу Сенк-Диаман, где он надеялся еще раз поговорить с Аделаидой Лезюер. Если повезет, ее бандитского вида дружка не будет дома. Ехал он довольно долго, и за это время заново пережил давнее ночное вторжение в развалины мрачной Счетной палаты[218]. Там он едва избежал смерти, и даже воспоминание об этом пугало и волновало.

Ставни в «Уютной каморке» были закрыты. Удивившись, что хозяева покинули кабачок в субботу вечером, Жозеф расспросил шорника, лавка которого располагалась по соседству.

– Аделаида? Она в больнице из-за раны на руке, которая воспалилась и сильно распухла. У бедняжки так подскочила температура, что Тотор заволновался, – объяснил мужчина, не вынимая папиросу изо рта.

– В какой больнице?

– Я ничего об этом не знаю. Тотор молчит, как рыба!

«Решительно, куда ни закинь удочку – всюду попадается эта проклятая рыба! Придется идти в замок с призраками», – подумал Жозеф.

Он сбился с пути и сориентировался только дойдя до колодца с конической крышей, из которого брали воду жители квартала Бютт-о-Кай. Повернул назад. Выйдя на бульвар Италии, а затем на улицу Корвизар, заметил наконец аллею, ведущую к зарослям кустарника, которую окрестил «Автономной территорией Пиньо, известного французского географа».

Он шагал взад-вперед по тротуару, пока не улетучились последние прохожие, и только тогда углубился в чащу. Пока не было необходимости зажигать свечу, меркнущего дневного света было достаточно, чтобы прокладывать себе дорогу. Он вооружился веткой, чтобы раздирать ею стебли плюща и ломоноса, обвившиеся вокруг деревьев. Казалось, этот зеленый ад ждал его прихода, он словно вбирал его в себя, тут же скрывая его следы.

– Вот булыжники Виктора. Здесь я увяз в грязи, до сих пор видны мои следы. Только бы не угодить в болото! А вдруг я что-нибудь себе сломаю, или меня укусит змея, или я окажусь в зарослях ядовитого плюща? Нужны крепкие ноги, чтобы дойти до конца этого проклятого лабиринта, он то поднимается вверх, то спускается. Я бы здесь все выровнял, засыпал землей и построил диспансер или школу, где местным жителям станут вдалбливать, что их предки были галлами.

Он без конца терял равновесие, бранился и, не заметив ступеньку, покрытую опавшими листьями, чуть не врезался в акацию. Мох, выстилавший аллею, был пропитан водой сильнее, чем саварен – ромом[219]. В мокрых насквозь ботинках он осмотрел водоем, где плавало что-то, напоминавшее куски пробковой коры. Присмотревшись, он понял, что это дохлые рыбы.

– Это еще что за дрянь? Морда как у шакала… Отвратительно! Сюда бы санитарную службу, чтобы вычистить всю эту зловонную клоаку. И поставить аптечный киоск, в котором бесплатно раздавали бы хинин. А это что посередине?

Он прищурился, чтобы рассмотреть что-то вроде островка, на котором возвышалась облезлая статуя с воздетыми к небу руками.

– Ну, голубушка, тебя немного подштукатурят, а потом наденут на голову симпатичный фригийский колпак, чтобы все помнили достижения Республики. А аборигены будут возлагать к твоим ногам кокосовые орехи.

Пока он ступал по доскам и щебню, у него между ног проскочила лесная мышь. Жозеф зажег свечу, капля воска обожгла запястье. Боевое ранение.

Парк поредел, над деревьями показалась острая крыша дома. Приближаясь, Жозеф различил двух львов, сидящих на задних лапах.

Даже самые отважные завоеватели делают передышки, чтобы записать свои наблюдения, которыми будут наслаждаться потомки.

Он прикрепил свечу к лапе одного из львов, чтобы сумбурно описать неизведанные земли, на которые ступил.

Ну и куда ему идти?

Он решил направиться к центральному зданию. Ветхая дверь отворилась, стоило ее посильнее толкнуть. Он вошел и закашлялся от зловония. Справа находилась просторная комната с тремя окнами без рам. Из мебели здесь имелся только деревянный ящик, перевернутый так, чтобы получилось подобие стола. На него были брошены какие-то засаленные тряпки. Рядом лежал мятый перегонный куб. Слева обнаружилась темная узкая комната. Скрипучий паркет был покрыт слоем земли и камешков. Свеча осветила матрас, из которого с шумом высыпалась целая ватага крыс.

Мерзкое отродье!

Коридор заканчивался лестницей с железными перилами. Ступени были такими ветхими, что он боялся, как бы они под ним не провалились. Тем не менее он дошел до лестничной площадки, а следующий пролет привел его на второй этаж, где все было так же, как на первом.

На западной стороне располагалась такая же пустая комната, как и внизу, с той лишь разницей, что ставни, хоть и поломанные, здесь были закрыты. Со стен свисали лоскуты обоев, а пол был усеян отбросами, некоторые из них, казалось, были органического происхождения. Отблеск свечи скользнул на облупившийся потолок, пробежал по пыльному лоскуту, который, должно быть, когда-то был обивкой. Пахло плесенью и грибами. Взгляд привлек какой-то зеленый стебелек. Он нагнулся. Это была тонкая бархатная ленточка, которую он поднял и положил между страницами блокнота.

В восточном крыле воздух был таким спертым (ставни давно были плотно закрыты), что Жозеф зажал нос. Камин с крохотным очагом и два заколоченных стенных шкафа свидетельствовали о давнем отсутствии человека.

– Отличные декорации для двойного убийства на улице Морг, – проворчал он, рассматривая одно из заколоченных окон.

Ему стало любопытно, какой вид открывался бы из окна, если бы не мешали ставни. Наверное, он увидел бы сад и крышу вычурного левого крыла. Надо будет наведаться туда чуть позже.

Пламя свечи позволило ему прочесть надписи, нацарапанные углем. Большинство из них были непристойными, некоторые дополнялись рисунками, имевшими целью пояснить утверждения, касающиеся анатомических подвигов, которые индивиды мужского пола намеревались совершить в неопределенном будущем. На разрушенном карнизе виднелась надпись, отличавшаяся от этих постыдных обещаний:

Марсель Топен, катафалк на колесах![220]

Жозеф презрительно фыркнул, переписывая в записную книжку эти свидетельства примитивной культуры. Ему хотелось поскорее убраться отсюда, тем более что пауки, которым, похоже, нравилось в этом законопаченном помещении, все здесь оплели своими сетями.

Но он не успел никуда уйти, так как внезапно услышал шум, и, похоже, это были чьи-то шаги. Жозеф остановился, придя в ужас от мысли, что он отрезан от цивилизации, заперт в этой мрачной постройке, проглотившей и переварившей одного за другим всех предыдущих обитателей. Призраки вновь вступали во владение этим местом, куда они вернулись из-за вторжения чужака. Здесь было что-то сверхъестественное, и учащенный пульс Жозефа это подтверждал. Окна отказывались открываться, а у подножья лестницы притаилось чудище, созданное, вероятно, при помощи обряда вуду.

Жозеф никак не мог вдохнуть воздух. Стоит ли подниматься выше? С дрожью в коленях он уже хотел было на это решиться, когда вдруг понял, что ритмичный шум, столь напоминающий шаги, раздается как раз с верхнего пролета.

Близость опасности привела его в чувство. Он стал тихо пробираться вперед. Незваный гость бродил у него над головой. Кажется, этот призрак носил страшно тяжелые ботинки.

Свет, окруженный оранжеватым ореолом, мелькнул на этаже. Жозеф загасил свечу и пригнулся. Кто-то спускался, насвистывая. Жозеф знал мотив: эту колыбельную пела ему каждый вечер мать, не осознавая, что порождает в малыше чувство страха. Но слов было уже не вспомнить.

Скрежет, покашливание, хлопнувшая дверь.

Жозеф подбежал к одной из сломанных ставен. Под орешником возник расплывчатый силуэт и исчез.

Не заботясь о надежности ступеней, Жозеф помчался вниз. Пот застилал глаза, он предпочитал не думать о том, что ожидало его снаружи, и влетел бы в кустарник, если бы не споткнулся о какое-то препятствие. Он рухнул, как куль с мукой. А придя в себя, нашарил в кармане свечу и спички.

Залезть в подвал? Ну уж нет! Там, наверное, полно тараканов и крыс. Лучше пойти за тем типом!

Но незнакомец в тяжеленных ботинках был уже далеко, а Жозеф не мог позволить себе остаться в памяти потомков трусливым исследователем, пренебрегшим своим долгом и повернувшим назад в самый ответственный момент. А вдруг там, внизу, пещера, где растут огромные кристаллы, от которых пришел бы в восторг сам Линденброк?

И собравшись с духом, он шагнул к лестнице, бормоча, как жюльверновский герой: «Там, вероятно, остались следы доисторической жизни, и я обязан их отыскать. Вперед, профессор!» «Вот докембрийские отложения! Мы на верном пути, пошли! Вперед!»

В отличие от хлипких деревянных пролетов, по которым ему пришлось подниматься до этого, лестница в подвал оказалась каменной и весьма надежной. Запах, ударивший в ноздри на этот раз, напоминал вонь разлагающейся плоти.

– У них забился туалет? Или это кладовая огромного паука-птицееда? Спокойно, представь, что читатели заинтересовались твоими приключениями, позабыв о своих хлопотах, не замечая окружающего мира. Насладись пережитым опытом. Ты просто глянешь и тут же уберешься восвояси.

Он приблизился к углублению в стене, нише, наполненной странными предметами.

– Должно быть, здесь обитают анималисты. Похоже на останки… Они воняют! Может, куклы?..

Жозеф вскрикнул от ужаса, чуть не уронив свечу. Но даже в такой ситуации он не забывал о своем блокноте. Дрожащей рукой он вывел:

Нога без большого пальца, собаки, кошки, наполовину обмотанные бинтами и…

– Мамочки!

…мумифицировавшийся труп овцы…

От приступа тошноты он согнулся пополам. Ему казалось, он сейчас выблюет все, что у него внутри, но вдруг под нишей что-то блеснуло. Рука нащупала нечто твердое, застрявшее между двух кирпичей. Он поднял металлическую безделушку, слегка выгнутую, с крошечным колечком на обратной стороне, похожую на пуговицу от униформы. Выделялась рельефная надпись: «Колониальный пехотный полк». У него мелькнула мысль об Альфонсе Баллю. Альфонс Баллю замешан в этом деле?

Волнение, вызванное эти предположением, остановило приступ тошноты. Не чувствуя, как на руку капает горячий воск, он вскарабкался по ступеням, движимый одной мыслью – наполнить легкие кислородом.

Обессилевший исследователь добрался до дыры на улице Корвизар.

– Надо отмыться, прежде чем лечь спать, от меня, кажется, воняет… Бальзамирование! Я обнаружил в Париже место, где изготавливают мумии!..

Глава четырнадцатая

20 сентября

Из-под полуприкрытых век Айрис наблюдала за Жозефом. Он смотрел в потолок, сложив руки на одеяле, скрестив пальцы. Переносицу прорезала вертикальная морщинка, что, как она знала по опыту, свидетельствовало о мыслительных усилиях.

В последнее время Жозеф изменился. Не то чтобы он с меньшей нежностью стал относиться к ней и дочери или забросил работу. Она чувствовала, он чем-то озабочен. Когда он возвращался по вечерам, он не бросался к дочке, чтобы поиграть с ней. Ему трудно было набросать план будущего романа, а выход в свет «Мести призрака» его не воодушевил. Может, причина была в том, что он снова станет отцом?

На этот раз он явился домой поздно ночью. Она слышала, как он умывался. На рассвете, когда дал себя знать токсикоз, она обнаружила в корзине для грязного белья его одежду, всю в пятнах и с отвратительным запахом. Она точно знала, что он явился в столь поздний час не из-за женщины.

Он заснул. А она смотрела, как он сопит, вытянувшись на спине, с приоткрытым ртом, подложив руку под затылок, и улыбается во сне.

«Мой хитрый братец, видимо, заморочил ему голову, и он снова принялся за очередное расследование. Ведут себя как мальчишки! Лишь бы и на этот раз они остались целы и невредимы…»

Тихонько встав, она накинула халат и на цыпочках вышла. Усевшись у пианино, разложила на закрытой крышке листочки: кот с острова Мэн, высадившись в Шербурге, бродил вдоль доков, как вдруг встретил себе подобного. Айрис подумала и решила, что у представителей семейства кошачьих не существует языкового барьера, а потому им нет необходимости таскать с собой двуязычный словарь.

– Блэки, так будут звать кота-француза, – прошептала она. – А что касается нашего героя с острова Мэн, назовем его Шорти. Шорти сетовал на отсутствие хвоста, – закончила она, услышав мелкие шажки.

Это была Дафнэ, которой почему-то тоже не спалось.

Жозеф уже минут десять колотил в дверь, решив во что бы то ни стало поговорить с Виктором. Тот, с припухшим лицом, наконец отворил.

– Жозеф! Что это на вас нашло? Сегодня воскресенье! У вас круги под глазами, вы плохо спали?

– Мне нужно срочно рассказать вам одну вещь. Вообразите, я вернулся на улицу Корвизар, и…

– Так вот почему я не застал вас в лавке! Кэндзи сказал, у вас ангина! Я чуть не заявился к вам, хорошо еще, вовремя спохватился, зная вашу мамашу и ее сильнодействующие средства. Когда она берется вас лечить, я всякий раз опасаюсь, что однажды это закончится трагически. Заходите, не то я простужусь до смерти! – проворчал он, дрожа в своей пижаме.

– Таша спит?

– Нет, заперлась в ванной. Мигрень, головокружение… это меня беспокоит…

– Может, она тоже простудилась?

– Почему «тоже»? Вы правда заболели?

– Да нет, заболела мадам Керсон. Ничего страшного, Кэндзи позаботится о ней. Между прочим, после такой ночи, как сегодняшняя, у меня может начаться воспаление легких, но вам, кажется, на это наплевать!

Появилась Таша, бледная и пошатывающаяся. Виктор бросился к ней и проводил в комнату.

Вздохнув, Жозеф опустился на стул и вытянул из стопки под столом газету. Это был выпуск «Пасс-парту». Он пробежал глазами несколько рубрик, обратив внимание на заметку, которая была обведена красным карандашом:

Зловещая находка

Уличная торговка чуть не умерла от разрыва сердца, обнаружив фрагмент человеческого черепа в порту Сен-Николя. Полиция ведет расследование.

– Невероятно! Это ведь моя газета! Я сам выделил эту заметку! Черт возьми, ну, мама! Что мне с ней делать!

Он достал следующую газету, нервно пролистал ее и не мог сдержать негодования.

– Она рылась в моей кладовке! Я этого так не оставлю!

Преступная торговля

В Руанском порту обнаружены три поддельные мумии, предназначенные для коллекционеров. После того как из свежих трупов были извлечены внутренности, преступники набили их бумагой и обмотали бинтами. Рядом с телами, украшенными дешевыми амулетами, находилось около тридцати животных, также мумифицированных, из которых полдюжины – кошки.

Так значит, Эфросинья снова нарушила строгий запрет. Она позволила себе стащить часть его ценнейшего собрания о необычных происшествиях. Он посмотрел дату последнего выпуска: 10 января 1896 года – и продолжил чтение:

Как отличить подлинник от контрафакта? Фальсификаторы подделывают предметы искусства, вводя в заблуждение даже знатоков. Примером может служить скандал со скипетром Карла Великого, который выставлялся в галерее Аполлона в Лувре с 1805-го по 1882 год, после чего обман был раскрыт. Этот скипетр оказался всего лишь посохом менестреля[221].

– Ну, это просто нахальство! Стянуть у меня такой ценный материал, чтобы сложить газеты у Виктора и использовать для розжига плиты! Проучить бы ее как следует! – воскликнул раздосадованный Жозеф.

– Это за что же? – прогремел голос позади него.

Эфросинья в ярости швырнула хозяйственную сумку к раковине.

– За что мне такое наказание? Собственный сын угрожает физической расправой!

– Это была метафора, – пробормотал Жозеф.

– Мета что? Ну давай, насмехайся над матерью, побеседуй с ней языке «бессмертных» академиков! Я вкалывала с восьми лет, у меня не было привилегии учиться в школе! Твой несчастный отец научил меня читать. Ах, если бы он был здесь, он бы тебе показал! Да, я женщина простая, и тебе придется с этим смириться! И вообще я ухожу, так что предупреди мсье Легри, что я приду сюда попозже!

И она величественно удалилась.

– Хорошо нападать на других, когда сам виноват! – крикнул Жозеф.

Продолжение статьи отвлекло его от инцидента.

Что касается мумий, спрятанных среди ящиков с апельсинами на грузовом судне «Дакар», возможно, их погрузили на борт во время остановки в Каире. Вероятно, в Египте таможенники проявляют великодушие, соблазнившись магарычом. Но египтян можно понять – экономике их страны был нанесен такой урон Европой и Америкой, что жители зачастую нарушают закон, пытаясь заработать немного денег. Впрочем, покупатели-европейцы, прекрасно понимая незаконность торговли антиквариатом, тем не менее охотятся за египетскими древностями. Ловкие арабы, пользуясь ситуацией, выкапывают свежезахороненные тела и мумифицируют их, выдавая за останки фараонов. Только на этот раз…

– С кем тут была перебранка?

Виктор подошел к Жозефу, недовольному, что пришлось прервать чтение.

– С матерью. Она утащила сюда мои газеты. Я сказал, что об этом думаю, а она разозлилась. Как Таша?

– Она приболела, и я позвонил доктору Рейно.

– Может, уйдем в какое-нибудь спокойное место, где нам никто не помешает? То, что мне надо рассказать, чрезвычайно важно, и как нарочно…

– Вы предлагаете мне оставить супругу в таком состоянии?

– Всего на час. В любом случае, мама с ней побудет. Она вышла на улицу – обижаться. Пойдите, объясните ей все, она поймет. У вас это получится лучше, чем у меня.

– Вы ее обидели?

– Ну, это уж слишком! – воскликнул Жозеф, сворачивая газету в трубочку.

– Успокойтесь! Я пошел одеваться. «Бибулюс» вам подойдет?

Виктор был не особенно религиозен. Его представления о загробной жизни сводились к одному большому вопросительному знаку. Но при этом он верил, что дорогие и любимые люди, уйдя из жизни, продолжают наблюдать за живыми и помогать им, и еще верил, что места могут хранить память о тех событиях, которые там когда-то произошли. В харчевню «Бибулюс» на улице Толозе когда-то захаживала Таша. Потому она была дорога его сердцу. Заходя туда, он с наслаждением вдыхал запах пива и табака. Кофеварка, газовые фонари, коридор, заканчивающийся бильярдной, – всего этого не было в то время, когда Таша встречалась со своими друзьями-художниками в мастерской под названием «Телемская капелла», однако старая обстановка навсегда осталась у него в памяти.

Фирмен, краснощекий трактирщик, с гордостью показал фотографию своих наследников и, поправив очки, стал расхваливать четырехлетнего Рюпера и Серве, которому было два с половиной. Усевшись друг напротив друга на плетеных стульях, Виктор и Жозеф не признавались себе в тоске по былым временам, когда зал был заставлен простыми трехногими столами и бочками вместо стульев. Жозеф рассказал о своей экспедиции и тут же зачитал статью из «Пасс-парту».

– Любопытно, что вы просмотрели эту газету именно сегодня утром!

– Да, в самом деле. Вы ведь могли выкинуть ее, ничего не подозревая. Но вот видите красный карандаш? Это означает, что заметка уже привлекла мое внимание. Я отложил газету в сторону, а мама… Ну не будем больше об этом. Не могу же я повесить замок на дверь! Она бы мне этого не простила. Как бы то ни было, я бы…

Внезапно Жозеф, сам тому удивившись, стал довольно громко и фальшиво насвистывать мелодию, услышанную в доме на улице Корвизар, чувствуя, как у него на затылке волосы встают дыбом. Виктор наблюдал за ним, нервно постукивая по столу.

– Жозеф, вы не обидитесь, если я проявлю нетерпение?

– Что? Да нет, я привык! Есть связь между тем, что напечатано здесь, и Аделаидой Лезюер, это очевидно! Как она порезалась? Когда чистила карпа, принесенного бродягой! Где, по его словам, он его выловил? В водоеме, полном дохлой рыбы, в двух шагах от барака, где валяются руки, ноги, перебинтованные кошки и собаки и иссушенный баран.

– Прочтите концовку еще раз.

Однако на этот раз произошел несчастный случай. Жан Дуссар двадцати четырех лет, отец тройняшек, был госпитализирован после жалобы на ранение плеча во время разгрузки «Дакара». Когда весь багаж тщательно осмотрели, были обнаружены останки, описать которые нам не позволяет приличие, настолько их состояние было плачевным. Компаньон мсье Дуссара заявил: «Жить-то надо! Мы рады любой работе. Бригадир зовет нас, и мы разгружаем все, что прикажут».

– Кто подписал репортаж?

– Вирус, точнее Антонен Клюзель собственной персоной.

– Он предоставил нам слишком мало сведений. Одно из двух – либо окончание было напечатано в следующем номере, либо Клюзель решил придержать информацию. Единственный способ узнать правду – это встретиться с ним. Я предлагаю сделать это завтра. У меня мало надежды застать его в офисе в воскресенье, и потом, я хочу посвятить день Таша.

– Отличная идея. Если симптомы у этого грузчика окажутся такими же, как у Аделаиды Лезюер – отек руки, высокая температура – мы будем уверены, что эти случаи связаны между собой… Мумии, вы отдаете себе отчет! Мумии в Париже!

– Мумии… Вы уверены, что вас не обмануло воображение? Останки животных – вы ведь говорили об овцах? – которые вы видели в отблеске свечи, могли быть принесены с подпольной скотобойни.

– Странное место для скотобойни! Полагаю, еще одна вечерняя прогулка могла бы вас разубедить. Вам имеет смысл отправиться со мной, чтобы воочию убедиться, что это не галлюцинации.

– Хорошо. Хотя день обещает быть нелегким.

Виктор поднялся. Он чувствовал себя уставшим.

– Постойте! Я вам не показал еще вот это! Я нашел ее в том месте, которое вы называете подпольной скотобойней.

Виктор покрутил в руке пуговицу.

– «Колониальный пехотный полк», – разобрал он.

– Ну! Кого вам это напоминает?

– Альфонса Баллю? – предположил Виктор.

– Кого же еще? Он ведь пропал, да? К тому же мама рассказывала, что двое военных приходили к Мишлин Баллю, чтобы допросить ее. И вот, я сказал себе, старина Жожо, придумай план, чтобы удостовериться в этом, и я его придумал, этот план. Я возьму у мадам Баллю сменную форму ее кузена, найдя предлог. Я знаю, она у нее, мадам ведь всегда кричит, что гладит вещи своего дорогого Альфонса. Затем отнесу ее к нему домой, на улицу Виоле, 37б, и потребую у хозяйки поменять ее на вторую форму, а если на ней не хватает пуговицы…

– Но если она сейчас на нем?

– По крайней мере мы узнаем, правда ли, что он удрал! Мне хочется хоть какой-то ясности после всех этих туманных догадок.

Виктор вздохнул, не выдержав натиска шурина. Тот даже проводил его на улицу Фонтен, чтобы справиться о здоровье Таша. После гоголя-моголя и материнских забот Эфросиньи ей стало гораздо лучше, и она отменила вызов доктора Рейно. Когда Виктор предложил прогуляться по Жуанвилю, она с радостью согласилась. Помирившись с матерью, Жозеф ушел, бурча себе под нос, что его одного занимает это расследование.

Виктор же уединился в лаборатории. В полудреме он закрыл глаза. Перед ним мелькали карусели, речные трамвайчики, игроки в карты. Потом он увидел площадь Опера́, по ней шла женщина… потом его внутреннему взору предстал берег моря… волны разбивались о скалы… Показ в театре Робер-Гуден впечатлил его больше, чем киносеанс братьев Люмьер. Одни картинки сменялись другими… Он предчувствовал, что Жорж Мельес со своими помощниками создадут фантасмагории, которые превзойдут самые смелые мечты, и больше всего на свете ему хотелось в этом поучаствовать.

Арманда Симоне рассмотрела непрошеного гостя. Белокурый и голубоглазый, он мог показаться весьма привлекательным, если бы не небольшой горб.

Когда, держа сверток в руках, он изложил ей свою просьбу, она не предложила ему сесть и отказалась выполнить его желание.

– Мне очень жаль, но я против вторжений к моим постояльцам в их отсутствие. Поскольку вы были так любезны и принесли мсье Баллю его сменную форму, я повешу ее на вешалку до его возвращения.

– Так он действительно уехал? А куда? Его кузина, да и я сам очень хотели бы переговорить с ним.

«Не вы одни», – подумала Арманда Симоне, униженная допросом, которому ее подверг накануне чиновник из военного министерства.

– Я сдаю меблированные комнаты, а не заведую общежитием. Мои постояльцы – взрослые люди, свободные в своих передвижениях, пока они вносят плату. Мсье Баллю заплатил за месяц вперед, поэтому меня мало интересуют его похождения. Возможно, ему поручили сверхсекретную миссию.

– Вряд ли! Мишлин, то есть мадам Баллю, допрашивал военный, начальник ее кузена. Он тоже ищет Альфонса. В любом случае, с ваших слов она знает, что он удалился в обществе перекупщицы в прошлую субботу. А после его следы теряются.

Она подняла бровь, шокированная фамильярностью его речи.

– Скажите мне хотя бы одно: он надел форму перед тем, как скрыться?

Собеседница не желала отвечать. А если этот горбун и есть автор письма, угрожающий раскрыть ее беспутное прошлое? Вдруг эта сцена – хитрость, предназначенная для того, чтобы испытать ее? Она покачала головой.

– Я этого не знаю.

– Ну, это легко проверить, вам следует всего лишь порыться в его шкафу!

Она отпрянула и возмущенно приказала ему убраться.

– Какое нахальство! Попросить меня, его хозяйку, порыться у него в комнате! Вы меня путаете с консьержкой?

Этот намек на мадам Баллю окончательно вывел Жозефа из себя, и он удалился, не попрощавшись.

Он столкнулся с тремя людьми, двумя мужчинами и женщиной пожилого возраста, которые, по всей видимости, подслушивали их разговор. Они тут же принялись наперебой обсуждать останки доисторических животных, обнаруженные недавно в одном из карьеров.

– Сумасшедший дом! – бросил Жозеф служанке, которая провожала его до двери.

– Тише, мсье, зайдемте-ка на минутку на кухню, у меня есть что сказать, – шепнула хорошенькая девушка, осторожно оглядев коридор. – Проходя мимо салона, я слышала, как вы расспрашивали мадам Симоне. Мсье Баллю был одет в свою форму, когда пришла та женщина. А новый полосатый костюм висит в его комнате. Он – его любимый, странно, что мсье за ним не пришел!

– Мадемуазель, вы оказали мне огромную услугу! – воскликнул Жозеф.

Она шепнула, покраснев:

– Меня зовут Катрин.

Жозеф стоял на остановке омнибусов. Жаль, что эта грациозная субретка не смогла описать ему, в каком состоянии форма, в которой ушел Альфонс. Все ли пуговицы на месте? Мундир, который он выпросил у Мишлин Баллю после долгих увещеваний и который должен был вернуть обратно, был безупречен. И хотя Жозеф не смог все как следует разузнать, у него уже появилась уверенность: капитан Баллю действительно пропал.

Он пересчитал монетки в кармане. Фиакр был доступной для него роскошью. Он удалился как раз в тот момент, когда Люси Гремий, разодетая и завитая, подошла к остановке омнибуса, который должен был отвезти ее к бывшему переписчику.

Они поужинали на авеню Шуази, недалеко от газового завода, в небольшом кафе, хозяином которого был отец бывшего коллеги Жана-Пьера Верберена.

После ужина они принялись бродить, дожидаясь наступления темноты.

Молчаливые и испуганные, они рассматривали решетку с замком, надеясь, что она чудесным образом приоткроется. Уже два раза они ходили осматривать дыру в заборе, ведущую в поместье. Напрасно Жан-Пьер уверял девушку, что это единственный вход на пустырь, она отказывалась туда лезть.

– А если кто-нибудь увидит? И потом, я не так одета. Лучше вам пойти туда одному, я вас здесь подожду.

– Квартал пользуется дурной репутацией, особенно ночью, мне не хочется оставлять вас одну. Лучше отложить до завтра.

Так они переговаривались шепотом, когда, покачиваясь, к ним приблизился какой-то здоровяк. Они бросились в темный закоулок, в нескольких шагах от фонаря.

Здоровяк был под хмельком. Шатаясь, он опустился перед дырой на колени и произнес ряд ругательств, заканчивавшихся воинственным криком:

– Я сдеру с него заживо кожу, с этого чертова бродяги!

Ему пришлось приложить почти столько же усилий, чтобы пролезть в дыру, сколько требуется младенцу, чтобы выбраться из материнского чрева.

Когда Нестор Бельгран выпрямился и вновь обрел шаткое равновесие, он ничуть не был похож на младенца. Человек, затаившийся в гуще ветвей, прежде чем исчезнуть, пробормотал сквозь зубы:

– Добро пожаловать в мои владения, паршивая собака!

Нестор Бельгран не расслышал его шепота, утонувшего в шуме листвы.

Несмотря на остроту взгляда, человек из тени не заметил с другой стороны парочку, тоже стоявшую в полумраке. Он был озабочен лишь этим пьянчужкой, неверной походкой бросившимся к дому, ничуть не заметив, что за ним наблюдают.

– Вы дрожите, – сказал Верберен, положив руку на талию Люси.

– Ведь этот человек ищет вашего друга? Какое жуткое место!.. Умоляю, пойдемте отсюда!

Они пошли, пошатываясь, по неровному тротуару. Люси вцепилась в спутника, будто боялась, что ее от него оттащат. Однако ей нечего было опасаться – он прижимал ее даже крепче, чем собственную супругу.

Глава пятнадцатая

21 сентября

Мели Беллак чуть не плакала. Она рассчитывала задобрить Эфросинью, приготовив первоклассный обед по рецепту, который не могла знать мадам Пиньо. Почему эта женщина к ней придирается? И зачем вмешивается в дела других? Мели Беллак отыгралась на луке, безжалостно измельчив его и решительно бросив в кастрюлю, где он присоединился к главной причине спора – филейной части говядины, которую, по словам Эфросиньи, готовить таким способом преступно.

– Мсье Мори обожает мясо, запеченное в духовке! Вы рискуете вызвать у него несварение!

– La charonha![222] – в который раз процедила сквозь зубы Мели.

Она ужасно жалела, что согласилась на это место. С мсье Мори совершенно невозможно поговорить, а в его квартире полно возмутительных гравюр с изображением обнаженных узкоглазых мужчин и женщин в непристойных позах. На их создание художника вдохновил сам дьявол, не иначе! И в довершение всего еще и мадам Пиньо, которая повсюду сует свой длинный нос…

С карандашом за ухом Кэндзи складывал в стопку демонстрационные экземпляры книг, выставленные в витрине и выцветшие на солнце. Он мурлыкал под нос песенку Мели Беллак, не замечая, что мешает попыткам Жозефа припомнить мотив, который насвистывал незнакомец в доме с призраками.

Именно этот момент выбрала Матильда де Флавиньоль, чтобы появиться в книжной лавке в наряде из поплина в крупную клетку и круглой шляпке, украшенной пышным бантом.

– Какими судьбами? – поинтересовался Кэндзи.

Матильда де Флавиньоль слегка растерялась, но тут же развернула рекламку велосипедов «Буксель» и «Дюбуа», гордясь, что ей удалось ее выклянчить у расклейщика афиш.

– Отдам Хельге Беккер, она их коллекционирует. Она случайно не здесь?

С простодушным видом она осмотрела лавку и увидела одного Жозефа. В глубине души она надеялась встретить Виктора Легри.

Но тот именно в это время беседовал с букинистом Шанморю, пытаясь добиться с его помощью осуществления своих и Жозефа планов. Для этого ему пришлось потратить немало силы убеждения и даже несколько франков, так что когда он появился, Матильда де Флавиньоль уже убралась восвояси. Виктор поставил велосипед рядом со шкафом, где Кэндзи хранил сувениры, привезенные из путешествий. Жозеф тоже проскользнул к этому убежищу.

Наклонившись к стопке книг Артура Шницлера – то была повесть «Смерть», переведенная с немецкого и вышедшая в издательстве «Перрен», – Кэндзи вспоминал, как Джина сказала, что они могут встретиться лишь на следующей неделе. Он настаивал, но в ответ слышал: «Я ужасно выгляжу, у меня синие круги под глазами. Лучше меня такой не видеть…» Надо ли было настоять? А вдруг она потом упрекнет его, что он ее послушал? Женщин так сложно понять! Можно ли быть уверенным, что их запрет не предназначен для того, чтобы его нарушить? Он судорожно вздохнул. Он сожалел о своих прежних связях, в частности, об отношениях с Евдоксией Аллар. С ней не было никакого жеманства, они раздевались, совершали что должно, одевались и назначали следующую встречу, в интервале с пяти до семи.

– Эта хозяйка пансиона – лицемерка, она не позволила мне подняться к Альфонсу, потому что скрывает что-то подозрительное! А если она его прикончила и повесила в шкафу рядом с полосатым костюмом?

– Вы преувеличиваете, Жозеф. Успокойтесь, а то мы не сможем одурачить Кэндзи.

Будто только и ждавший этой реплики, колокольчик прозвенел. К Кэндзи направился любопытный персонаж. Под расстегнутым пальто виднелась зелено-желтая рубашка, подбородок был укутан кашне. На ногах красовались деревянные сабо, громко стучавшие по полу. Длинные светлые волосы прикрыты бобровой шапкой. Незнакомец зарос бородой до самых глаз – маленьких, небесно-голубого цвета, похожих на яркие камешки, вдавленные глубоко в лицо. Войдя, он немедленно устремился к новинкам.

– Hello, дорогой собрат. Надеюсь, ваша лавка примет мой план социального обновления, и когда я создам профсоюз, будет подчиняться его правилам.

– Что это будут за правила, мсье Шанморю? – холодно спросил Кэндзи.

– Не продавать ни одного произведения по цене ниже установленной мною. Комитет утвердит расценки. Все книги будут рассортированы в алфавитном порядке, на этикетке указано заглавие и цена, приложена закладка, а на карточке, составленной на старофранцузском, будут написаны разумные советы по уходу за книгами, а также строгий запрет сыпать на них пепел от сигарет.

– А из кого будет состоять этот комитет?

– В основном из меня. Но я еще с вами об этом поговорю. Hic et nunc меня интересует совсем другое. Два ваших компаньона обещали мне прийти оценить тома, украшенные экслибрисом каноника Антуана Шевалье, которыми набита моя кладовка, как бочка селедкой. Раритет 1650 года.

– А что это вы сказали вначале? На каком языке?

– Латынь, мсье Мори, латынь. Я сказал: «здесь и сейчас».

Виктор и Жозеф показались из задней комнаты. У обоих были такие детски невинные лица, что это сразу показалось Кэндзи подозрительным.

– Я намеревался пойти в Друо, – запротестовал Кэндзи.

– Клянусь собственной матерью, вернусь к полудню! – завопил Жозеф.

– Аккуратнее с клятвами, а не то ваши выходки отразятся на здоровье вашей матери и положат конец терпению вашего тестя!

«Они принимают меня за идиота! Шанморю, раритет! Как же!» – размышлял Кэндзи, следя за тремя мошенниками через витрину.

– Главное, держите язык за зубами и не забудьте упаковать два тома с пресловутым экслибрисом, – посоветовал Виктор Шанморю, чьи сабо уже стучали по тротуару улицы Сен-Пер.

Полицейские Шаваньяк и Жербекур, подручные комиссара Рауля Перо, следили за Роанским двором, замерев, как два огородных пугала. Они должны были отслеживать визиты в дом Александрины Пийот Виктора и Жозефа. Шаваньяк сделал знак Жербекуру быть начеку: подозреваемые как раз проскользнули к сараю.

При виде свалки, где, возможно, была погребена коробочка из-под мигренина, Виктор тяжело вздохнул. Жозеф тоже.

– Представьте, что через тысячи лет археологи, перерывая этот квартал, найдут чучело выдры, шляпки, корсет и кринолин. Какой вывод они сделают? Наверняка решат, что предки были маленькими волосатыми млекопитающими, носившими дырявые шляпы и запиравшими своих врагов в клетках из китового уса.

– Жозеф, мы торопимся! Давайте не тратить время на всякие глупости!

Следующий час они потратили на то, что копались в грудах странных предметов, назначение которых было порой сложно определить. Например, там была ракетка для бадминтона без ручки, но зато с прикрепленными к ней искусственными цветами. Иногда перед ними вдруг открывалось месторождение вафельниц или рудная жила ложек для абсента. Заметив какую-нибудь коробочку, они старались поскорее вытащить ее из-под груды хлама, а потом, чихая от пыли, смотрели на упаковку из-под ливонских капель, шоколада Menier или ликера на травах.

– Это бесполезно, мы зря теряем время, – в конце концов заметил Виктор.

– Не совсем, – возразил Жозеф, держа пачку листочков в руке. – Здесь говорится о жирах и стеариновой кислоте, а подписано Шеврелем. Это понравится мсье Мандолю!

– Браво, Жозеф! Он будет в восторге, а мы воспользуемся этим, чтобы спросить о химической формуле из книжечки. Или вы хотите подвергнуть мсье Шодре такому же допросу?

– Нет, спасибо, он мне постоянно талдычит об Эжене де Миркуре, чьи работы я никак не могу достать. Ну что, мы правда сматываемся? Здорово! Вы позволите?

Жозеф нацарапал несколько слов в своем блокноте, почему-то насвистывая мотив, услышанный на улице Корвизар. Сдерживая раздражение, Виктор проворчал:

– Вы мне все уши прожужжали своими трелями!

– Не сердитесь, Виктор, когда я слышу надоевшую мелодию, слова которой забыл, она отпечатывается у меня в мозгу, и я месяц не могу от нее отделаться. Мы правда уходим? В самом деле?

– Это все равно что искать иголку в стоге сена. Уводите Шаваньяка и возвращайтесь домой, а я займусь Жербекуром и сбегаю в «Пасс-парту». Встречаемся сегодня вечером в «Потерянном времени», оттуда и отправимся в этот чертов особняк.

Выйдя из фиакра, Ганс некоторое время выждал. Отправиться на улицу Фонтен – сложное испытание. Все это время он вспоминал о Таша со всей теплотой былой нежности и мучительной тоской. Приехав в Париж, он пробежал по всем местам, где мог надеяться на мимолетную встречу: посещал тех же людей, что и она, даже нашел удовольствие в беседе с эти проклятым книготорговцем, за которого она вышла замуж. Утверждали, будто тот раскрывает преступления. Что из того? Ганс был не из таких. Его мало что интересовало, кроме собственных желаний. Согласившись принять участие в выставке в «Прокопе», он уступил своим амбициям, а также желанию возобновить отношения с женщиной, чей образ не давал ему покоя и чье лицо он запечатлел на нескольких своих скульптурах. Статуи, расставленные по мастерской, обладали не только лицом, но и телом Таша. Он был убежден, что сумеет убедить ее уступить. Ведь он испытывал к ней такое сильное влечение. Лишь бы она была одна.

Ему повезло: дверь открыла сама Таша. На ней была юбка и светло-серая блузка, похожая на ту, которую она носила в Берлине и под которой угадывалось обнаженное тело. Она тут же хотела захлопнуть дверь, но он удержал ее.

– Разве я некстати? Ведь ты, похоже, одна.

– Виктор здесь неподалеку, он сейчас вернется.

– Лгунья, я знаю, что его нет! Нам нужно столько всего сказать друг другу. Я тебе рассказывал о книге, которую друг Доде и Родена, корреспондент «Нойе фрай пресс», Теодор Герцль[223], написал по делу капитана Дрейфуса? Это должно тебя заинтересовать, там речь идет о необходимости создать государство для евреев.

– Отныне я француженка, моя фамилия Легри, – возразила она, пятясь.

– Боюсь, смены гражданства недостаточно. В России или во Франции, ты все равно еврейка.

– Во Франции не устраивают погромов.

– Но здесь есть антисемиты. Разве ты не видишь? Дело Дрейфуса помогло все увидеть в верном свете. Твой Легри не сможет тебя защитить, а я смогу! И никто не будет желать тебя так, как я.

– Замолчи!

– Зачем с этим бороться? Ты и сама горишь желанием!

Он взял ее за плечи и привлек к себе. Она уступила с такой безучастностью, что Гансу показалось, будто он сжимает в объятиях куклу. Он отпустил ее, и она тут же попыталась ускользнуть, но он рывком приблизил ее к себе и стал целовать в губы. Она же не оказывала ни малейшего сопротивления. Сильные пальцы скульптора мяли ее одежду, жадно гладили бедра. Вместе они качнулись в сторону алькова. Несмотря на то что голос внутри Таша кричал: «Нет!» – они медленно опустились на кровать, и Ганс, оказавшись сверху, рванул на ней блузу. Она не произнесла ни звука, будто загипнотизированная, но он слышал, как она с усилием дышала. Внезапно она резко оттолкнула его, почувствовав, что уже готова уступить.

– Нет, Ганс! – сказала она тихо. – Все кончено. Невозможно ничего вернуть.

– Но почему?

– Ты можешь цепляться за прошлое, если это доставляет тебе удовольствие, но для меня прошлое уже ушло.

– Не будь злюкой, ведь ты хочешь этого!

– Я вижу, ты остался таким же властным. Ничто и никто не может противиться твоим решениям, не так ли? – холодно бросила она ему.

Теперь она смотрела на него с презрением. Он не привык, чтобы с ним так обращались, и, охваченный яростью, грубо тряхнул ее. Она споткнулась обо что-то мягкое. Возмущенное мяуканье прервало их рукопашную схватку. Маленькая кошка, превратившись в комок вздыбленной шерсти, выпустила коготки и бросилась на обидчика хозяйки.

– Мерзкое животное! – завопил он и побежал к выходу, а кошка помчалась за ним.

Таша воспользовалась этим. Слизнув с запястья кровь и прижимая к груди порванную блузку, она бросилась запирать дверь.

– Спасибо, Кисточка! Ты спасла меня от себя самой! – шепнула она кошке, которая терлась у ее ног.

Наспех одевшись, Таша выглянула в окно в поисках кого-нибудь, кто помог бы ей избавиться от непрошеного посетителя.

– Не делай глупостей, открой! – умолял под дверью Ганс. – Прошу тебя, впусти! Ну, будь умницей!

– Уходи! Остановимся на этом, чтобы не опуститься до бранных слов, – сказала она.

Тут она увидела в окошко, как дочки столяра принялись бегать друг за другом вокруг фонтана, напевая веселую песенку. Таша схватила сумочку, открыла дверь, грубо оттолкнув Ганса, и кинулась на улицу.

– Зоя! Хлоя! Подождите меня!

Подбежав к девчушкам, она схватила их за руки и пошла вместе с ними. Она прошла всего несколько метров, как с ней поравнялся пустой фиакр. Она вскочила в него как раз в тот момент, когда Ганс собирался схватить ее за руку.

Куда ехать? В книжную лавку? Нет, только не туда! На улицу Сены, к Айрис, чтобы собраться с мыслями! Слезы застилали ей глаза, она стала искать платок и нащупала скомканную бумажку в глубине сумки. Улица Сен-Сюльпис, Мишель Форестье. Она смутно вспомнила друга Ломье, который поспешил к ней на помощь в «Прокопе», когда ей стало плохо, и воспользовался этим, чтобы распустить руки.

«Решительно, все они одинаковы!»

Она порвала бумажку на мелкие кусочки и засунула их между сиденьем и спинкой фиакра, в то время как экипаж выехал на набережную Малакэ. Улица Сен-Сюльпис напомнила ей Люксембургский сад и первые уроки езды на велосипеде с Хельгой Беккер. Прогулка вокруг водоема больше всего пойдет ей на пользу. Пройтись по саду, съесть горячую вафлю, забыть о минутной слабости, изгнать Ганса из своих мыслей. Постучав в перегородку, она велела кучеру изменить маршрут, выйдя на углу улицы Феру.

Едва она ступила на тротуар, как к ней подбежала немолодая, но шикарная женщина в каракулевом туалете.

– Вы помните меня? Фелисите Дюкрест, мы познакомились недавно в «Прокопе»! – воскликнула она, смеясь.

Таша узнала тетку Мишеля Форестье, жеманницу с торчащими, как у кролика, зубами.

– Простите мою нескромность, вы идете к моему племяннику?

Да как она смеет!

– Я хочу прогуляться по Люксембургскому саду. Я не знала, что ваш племянник здесь живет, – добавила она с наигранным удивлением.

– Он и работает здесь! Я подумала, раз у вас есть время, не согласитесь ли вы выпить чашечку чая у меня дома? Одинокой женщине, как я, лестно поболтать с художницей, а вы могли бы полюбоваться моими картинами – Ренуаром и Гогеном. Я живу на площади Вогезов.

Таша, не раздумывая, согласилась. Если Ганс попытается отыскать ее, ему придется побегать по Парижу.

– Моя карета стоит на улице Гизард.

Виктор поднялся на второй этаж здания, в котором располагалась редакция «Пасс-парту» на улице Гранж-Бательер. Давно он не вдыхал запах свежих чернил, а вид Антонена Клюзеля (он же Вирус) вместе с этим обонятельным воспоминанием вызвал у него ностальгию. Далеко уже было то время, когда он посещал гулкий мир газеты, для которой когда-то писал статьи!

– Мсье Клюзель, я проследил за маршрутом царя, он прибыл в Бреслау 5 сентября, ожидается 5 октября в Шербуре, почтив своим августейшим присутствием Лилль, Копенгаген и Балморал. Поместить это на первую полосу? – спросил молодой репортер в кепке.

– Читатели уже пресытились приторными, как кремовый торт, новостями. Поищите что-нибудь более оригинальное. Подождите-ка, вот: загадочный Тимбукту, занятый нашими славными войсками в 1893 году!

– Эта новость уже протухла.

– Ну хорошо, большие маневры или скорое открытие «Триумфа республики» Далу[224]. Это ваша работа, старина, будьте изобретательны. О! Боже мой! Легри!

Не успел Виктор опомниться, как его затащили в офис, где сидела пухленькая секретарша, постукивая по клавиатуре печатной машинки.

– Элали! Ты все так же верна своей работе, – заметил он.

– Тем более что отныне это ее священная обязанность. В июне мы поженились, – заявил Антонен Клюзель, жестом собственника положив руку ей на плечо. – Радость моя, у нас больше нет секретов друг от друга, однако если тебе вдруг сию минуту захотелось полакомиться пирожным с кремом, я ничего не имею против.

– Можешь не волноваться, я ухожу, – проворчала Элали, хлопая дверью.

Антонен Клюзель закурил гаванскую сигару. Колечки дыма поднялись над письменным столом, из-под которого он быстренько достал бутылку кюрасао.

– Поднимем бокал за встречу, приятель! Это две мои маленькие слабости, – заметил он, показав на сигару и бокал. – Жаль только, врачи запрещают! Вот я и нарушаю предписания, пользуясь малейшим отсутствием своей очаровательной супруги.

– Мне кажется, вы в отличной форме.

– Ах, быть и казаться – разные вещи!.. Ну, и на какой след напал сыщик? Не хмурьтесь, ваше появление позволяет надеяться на интереснейшую историю с преступлениями и тайнами.

– Это верно! Я прочел номер «Пасс-парту» за 10 января, и мне хотелось бы узнать подробности этой истории с «Дакаром».

– С «Дакаром»? Покажите… Ах да, припоминаю! Дорогой мой, не верьте журналистам: они наживаются на читательской страсти к грязным историям. – Антонен Клюзель открыл окно. – Вот, скрываю следы преступления, не хочу, чтобы милая Элали читала мне нотации. Устраивайтесь в этом кресле, а то вы так суетитесь, что у меня от вас голова кружится.

– Даю руку на отсечение, вы что-то знаете!

– Не стоит играть с огнем, Легри. К тому же статья от десятого января – это устаревшие сведения, газетная хроника хороша только с пылу с жару. Никто, кроме вас, не собирает старые газеты.

– Ну же, Антонен, я ведь не требую невозможного.

– Опять темная история, Легри? Ну хорошо, сдаюсь. Даже если я ничего не расскажу, вы все равно до всего докопаетесь. Это лишь вопрос времени.

– Что это вы осторожничаете? Ведь я – сама сдержанность!

– А может, я еще сохранил остатки профессиональной этики!

– Из альтруизма?

– Из осторожности, дорогой мой, из осторожности. Вы должны обещать…

– Я обещаю.

– Вирус посчитал благоразумным не тревожить своих подписчиков, я замял дело под давлением военно-морских властей. Но вам я готов предоставить информацию. Какая жалость, с «Дакаром» у нас были бы такие тиражи…

Он приподнял стопку материалов и вытащил из-под нее папку. В папке лежали два листка, которые он и протянул Виктору.

– Читайте, это первая составленная мною версия.

Полиция только что обнаружила, что в Руанском порту осуществляется незаконная торговля предметами, которые справедливо вызывают отвращение у любого порядочного человека. Речь идет о торговле фальшивыми мумиями, которые преступники изготавливают из неопознанных трупов, извлекая внутренности, набивая их бумагой и обматывая бинтами. Кроме того, полиция обнаружила около тридцати мумий животных, в том числе десять кошек. Все они были спрятаны между ящиками с бананами, которые перевозило судно «Дакар». Очевидно, именно так мумии и попадали в столицу. На этот раз намерениям фальсификаторов помешала трагическая случайность: двадцатичетырехлетний грузчик Жан Дуссар, выгружая тюки, случайно поранил руку осколком кости, который прорвал ткань и торчал наружу. Доктор Садейян диагностировал у Жана Дуссара тяжелое отравление. А через две недели, несмотря на усилия врачей, несчастный скончался от сибирской язвы.

– Сибирской язвы! – воскликнул Виктор.

– Это установлено, дорогой мой. Я сам говорил с этим врачом, и у него не было никаких сомнений.

– А для чего скрывать информацию? Ведь вы даже цензурой временами пренебрегаете!

– Все указывает на то, что сумки, содержимое которых было предназначено для изготовления мумий, побывали в нашей дорогой столице. Сами посудите, что было бы, объяви мы об этом во всеуслышание. Врачам только бы и осталось, что успокаивать бдительных мамаш, которые со всеми царапинами и ссадинами волокли бы своих деток в больницы в ожидании страшного приговора. А полиция! Стоило бы Гюстену или Фифине припоздниться с возвращением домой, как в семействах поднималась бы истерика: все, их ребеночка уже зарезали и выпотрошили!

– А как же этика?

– Этика! Пф! Она тлеет, как эта сигара, а пепел от нее лучше замести под коврик… Будьте так любезны, прихватите с собой этот окурок, а я воспользуюсь вашей газетой как веером, ведь запах никотина должен рассеяться не долее чем через пять минут! Мое почтение вашей супруге.

В конце улицы де Бираг показалась площадь Вогезов. Фелисите Дюкрест жила в верхнем полуэтаже здания восемнадцатого века, построенного из красного кирпича и с островерхой крышей. Кучер гнал фиакр в каретный сарай на улице Беарн, две женщины прошли по саду, прогрохотал омнибус, ехавший по маршруту Бастилия-Ваграм. И Королевская площадь, по которой когда-то прогуливались Нинон де Ланкло, Марион Делорм, мадам де Севинье, Рашель, Виктор Гюго и Теофиль Готье, вновь погрузилась в сон. Три стороны огромного четырехугольника площади были пусты, а вдоль четвертой протянулись скромные лавки – фруктовая, книжная, бакалейная и лавка старьевщика.

Квартира Фелисите Дюкрест состояла из нескольких комнат. Простенки гостиной, когда-то украшенные позолотой, изрядно облезли, а мраморный камин казался неуместно помпезным. Оттоманки, комнатные растения, мебель эпохи Директории и калорифер плохо сочетались друг с другом. В двух спальнях стены были обиты желтым утрехтским бархатом. Служанка в кружевном фартучке хлопотала в довольно тесной кухне, готовясь подать мясной пирог. В гостиной же хозяйка устроила музей: из всей мебели там были лишь несколько стульев черешневого дерева и диван, обитый тканью либерти с цветочным узором. Множество картин висели на стенах, выкрашенных в белый цвет – это сразу очаровало Таша: сдержанная белизна выгодно подчеркивала яркие оттенки полотен.

Особенно она отметила молодую женщину в лодке, в светлом одеянии и в темной шляпке, написанную Ренуаром в начале его карьеры.

– Мне нравятся эти красные и синие пятна на общем зеленом фоне, в этом есть что-то от Курбе, – заметила Таша.

Она надолго остановилась перед фермой, написанной Гогеном на Мартинике в 1887 году.

Вкусы хозяйки были разнообразны, от гравюр Дюрера до карикатур Домье. Другие произведения, более современные, заинтересовали Таша меньше, зато ей очень польстило, когда она обнаружила один из собственных натюрмортов, вазу с грушами и яблоками.

– Где вы купили эту гуашь?

– Я выпросила ее у одного из друзей сэра Реджинальда Лимингтона. Он согласился уступить ее с хорошей скидкой. Неловко об этом говорить, но мое финансовое положение начинает страдать от моих прихотей.

Они сели, и Фелисите Дюкрест позвонила прислуге. На столике для триктрака как по волшебству появилось блюдо с закусками.

– Угощайтесь, я обожаю эти канапе с сыром и всегда пью бокал мадеры перед ужином, но если вы предпочитаете этот безвкусный британский напиток…

– Спасибо, чай я пью только за завтраком.

С некоторой неприязнью Таша наблюдала, как слишком красные губы хозяйки поглотили канапе.

– Вы произвели огромное впечатление на моего племянника, – вымолвила Фелисите Дюкрест. – Когда увидела вас рядом с магазином, где он работает, я подумала… Но я ошиблась, и тем лучше. Мишель очарователен, но он страшный ловелас. Он разъезжает по балам и приемам, делает всякие глупости, расплачиваться за которые приходится мне. Бывает, он напивается и бьет посуду, а иногда оставляет в обременительном положении девушек, скорее простушек, чем развратниц. Я устала утешать их разбитые сердца, а точнее – давать им адреса… ну, знаете, дам, делающих незаконные аборты… Кроме всего прочего, это стоит больших денег.

Таша встала.

– Уверяю вас, я счастлива в браке. Тем не менее, если бы мне взбрело в голову наставить рога своему супругу, я бы уж точно выбрала для этого кого-нибудь другого, но не вашего племянника. Благодарю за приглашение, ваша коллекция восхитительна! – крикнула она уже у дверей.

Если бы не сирены, тихонько напевавшие ему свои протяжные песни о нераскрытых тайнах, Виктор без сожалений отказался бы от мысли снова забраться в заброшенный сад и полуразвалившийся дом, тем более после рассказа Жозефа. Однако тот почти силой всучил ему свечу и первым двинулся вперед.

– Статуя с головой шакала, дохлая рыба, человеческие останки… Все-таки вы большой выдумщик! Вы хоть сознаете, что речь идет о нарушении неприкосновенности жилища? – ворчал Виктор, когда они подошли к водоему.

– Посветите-ка в этот угол, вот сюда. Странно, ничего нет. И рыба… словно испарилась. Клянусь, это не было галлюцинацией! Может, был сильный ветер…

Как только они вошли в здание, в нос Виктору ударил гнилостный запах. Тут Жозеф явно ничего не придумал. Поднимаясь по лестнице вслед за шурином, Виктор колебался, как лучше: заткнуть нос или дышать с открытым ртом? Он выбрал второй вариант, тогда как с удовольствием остановился бы на третьем – незамедлительном и отчаянном бегстве. Но имидж, который он сам себе создал и которым так гордился, имидж сыщика, которому нет равных, мешал уступить этому соблазну.

Когда отблеск свечи робко колыхнулся, осветив ту мерзость, что была свалена на полу, он с трудом подавил приступ тошноты.

– Какой ужас!..

– Что мы возьмем? – шепнул Жозеф, который уже знал, что́ увидит, и был к этому готов.

– Вы что, на рынке?! Не трогайте! – воскликнул Виктор в тот момент, когда шурин был готов распеленать мумию кошки. – У нас есть сумка?

– Да, я прихватил мамину.

– Надо будет ее сжечь. Замотайте руку платком, я не шучу!

– Ну хорошо. Вы мне поможете или нет?

– Я бы с удовольствием, но мой костюм стоит двести франков…

Тут оба замерли, так как на лестнице послышались приглушенные шаги, затем показался какой-то смутный силуэт, который тут же, заметив их, метнулся к выходу. Жозеф схватил первое попавшееся под руку, запихнул в сумку и бросился за Виктором, который, пересилив страх, помчался за тенью через парк. Свечи сразу погасли, и Виктор с Жозефом наугад преследовали незнакомца, двигаясь по направлению к ореховой роще. В конце концов им удалось настичь его и схватить. Он нисколько не сопротивлялся.

– Прошу вас, отпустите меня! – взмолился незнакомец.

Они дотащили его до стены, отделявшей имение от улицы Корвизар. В бледном свете фонаря им наконец удалось разглядеть свою добычу: тщедушный мужчина лет пятидесяти, с глубокими морщинами на лбу и щеках, с седыми волосами и темными глазами.

– Кто вы? Чем здесь занимаетесь? – строго спросил Жозеф.

– Да отпустите вы его, наконец, тупицы! – вдруг крикнул высокий голос.

Он принадлежал молодой женщине, светловолосой и кудрявой, которая так яростно сверлила взглядом Виктора и Жозефа, словно хотела обратить их в камень.

– А вот и еще одна! Так вас много?

– Мы с Жаном-Пьером ищем своих друзей. Разве это запрещено?

– На территории частного владения? Кого же вы ищете?

– Какая вам разница? Мы не сделали ничего дурного, – уверенно сказала блондинка. – Мы пытаемся найти мсье Бренгара и мсье Баллю, они пропали где-то в этих местах.

– Баллю? Вы сказали Баллю? Альфонс Баллю?

– Вы его знаете?! – спросила изумленная женщина.

– А как же! Это кузен консьержки из дома, расположенного рядом с книжной лавкой.

– Жозеф, помолчите хоть минуту, я постараюсь объяснить все понятнее. Но прежде всего давайте представимся. Меня зовут Виктор Легри, а это мой шурин и компаньон Жозеф Пиньо.

– И писатель, – заметил Жозеф.

– Я – Жан-Пьер Верберен, а мадемуазель – Люси Гремий, невеста мсье Баллю.

– Невеста – это громко сказано, – возразила Люси.

Полчаса спустя бывший переписчик и парикмахерша, перебивая друг друга и прерываясь из-за постоянных замечаний Жозефа, поведали о том, как был заселен заброшенный дом и как исчез Жан-Батист Бренгар, он же – Бренголо. Альфонс Баллю тоже испарился. Непонятно было, что связывало двоих пропавших, кроме рекламной карточки парикмахерской, где работала мадемуазель Гремий.

– Так значит, бродягу, который продал карпа Аделаиде Лезюер, зовут Бренголо, – подытожил Жозеф.

– Какого карпа? – спросила Люси.

– Неважно. И вы утверждаете, что он живет в этом поместье?

– Да, – подтвердил Жан-Пьер Верберен. – Он поселился здесь в середине августа, когда меня выгнали из моей хижины в Шантийи.

Жозеф задумался. А что если насвистывал тогда не кто иной, как Бренголо? «Какова же его роль? Хорошо бы разыскать его».

– У нас есть доказательство, что Альфонс Баллю был здесь, – сказал Жозеф. – Это пуговица от формы, я проверял, точно такие же пришиты на его сменном мундире. Если он заметил останки, которые гниют в подвале, он должен был драпать отсюда со всех ног.

– Какие останки?

– Типа этих, – ответил Жозеф и, обмотав правую кисть платком, осторожно вытащил из сумки человеческую руку.

Люси завизжала и вцепилась в плечо Жана-Пьера Верберена, которому и самому стало не по себе.

– Мертвец! – закричала она. – Разрезанный на куски!

– Там больше трупов животных, чем людей. Вероятно, из них изготавливают поддельные мумии, – объяснил Виктор.

– И Альфонс замешан в этом?!

– Либо он преследует преступников, либо входит в их банду, – ответил Жозеф.

– Он?! Не может быть! Он слишком добрый и, извините меня, слишком глупый.

– Мсье Мори, мой тесть, утверждает, что преступление рождается из глупости и алчности.

– Тем хуже для мсье Мори! Альфонс и мухи не обидит!

– Это уж слишком для военного! – пробормотал Виктор.

– Я охотно верю вам, мадемуазель, если только эта муха не охраняет сокровище. Возьмите, например, тех, кто позволяет крестьянам находить трюфели и…

– Мсье, и все же я опасаюсь, что мой друг Бренголо убит, – вмешался Верберен. – Видите эту книгу? Это «Песнь нищих» Жана Ришпена. Она принадлежит ему. Я нашел ее недалеко от разрушенного дома, и на странице, где поэт описывает убийство, можно видеть кровавый отпечаток ладони.

– Ну вот, мы запутались в этом деле безнадежнее, чем пресловутая муха в паутине! – простонал Жозеф.

– Мой компаньон прав. Лучше всего сейчас вернуться и лечь спать. Завтра утром мы объединим усилия, чтобы раскрыть тайну этого жилища.

– Завтра я работаю, – возразила Люси.

– А я не чувствую себя способным продолжить это дело, у меня слишком слабые нервы, чтобы выдержать такие волнения. Мне очень жаль, – добавил Жан-Пьер.

– Ваша реакция естественна. Ну а мы с Жозефом продолжим, – пообещал Виктор. – Если разгадаем эту загадку, я дам вам знать.

Они обменялись адресами и устремились друг за другом в проход, образованный деревьями, ветви которых низко смыкались над головой. Когда они выпрямились и отряхнулись, Виктор предложил всем вместе сесть в фиакр, но Верберен и его спутница отклонили его предложение.

– По-вашему им можно верить?

– Мне кажется, да. Жозеф, сложите эту сумку, свой платок и его содержимое в тщательно закрытую коробку. Никто не должен ее обнаружить. Положите ее в подвал.

– Почему?

– Я настоятельно прошу вас об этом. И помойтесь с мылом с ног до головы перед малейшим контактом с близкими. Обещаете?

– Ну да!

– А мы с вами продолжим на рассвете.

– Вы забываете об одной детали: Кэндзи.

– В таком случае я беру утренний осмотр на себя.

– Ну вот, так всегда! На самом интересном месте!

Они вышли, переругиваясь, на бульвар Италии, в то время как на противоположной стороне спешил в обратном направлении тот человек, что следил за парочкой из-за кустов. Он спешил обратно на свой пост, досадуя на себя из-за задержки, вызванной случившейся некстати ссорой. Теперь, из-за усталости и навалившихся дел, ему придется значительно сократить время наблюдения.

Устроившись рядом с Таша, Виктор никак не мог уснуть. Он размышлял. Куда мог деться Альфонс Баллю? Он дезертировал? Причастен ли он к смерти Александрины Пийот? Нельзя было отбрасывать эту версию. В конце концов, Баллю бывал в ее лавке.

«Может, с ним произошел несчастный случай? Тогда об этом знали бы в штабе… А его личные вещи? Ведь они остались на улице Виоле».

Виктор не мог выбросить из головы мысль об этом подозрительном исчезновении. Он бесшумно поднялся, прошел на кухню, где кошка настоятельно потребовала от него еще паштета. Он брызнул себе в лицо холодной водой и рухнул на стул. Виктор был взволнован и полон мрачных предчувствий. А инспектора Вальми, несмотря на его добродушный вид, не проведешь.

Глава шестнадцатая

22 сентября

Если бы Таша не обещала швейцарскому заказчику «Эмалей и камей», находящемуся проездом в Париже, встретиться с ним рано утром, Виктор отложил бы запланированный обыск на улице Корвизар. Они расстались после тем более пылких поцелуев, что совесть каждого из них была нечиста. Вспоминая посещение Ганса, Таша ощущала отвращение женщины, считавшей себя виновной в недостойной слабости, а Виктор, накануне вернувшийся поздно, не знал, что придумать в свое оправдание.

Жозеф был в лавке и почти сразу снял трубку. Однако разговор не получился, так как он говорил невнятно, что несомненно означало, что Кэндзи был где-то рядом. Испытывая смешанные чувства, Виктор решил в одиночку осуществить намеченную программу – вернуться на улицу Корвизар за мумифицированными останками, чтобы отправить их на экспертизу.

Южный ветер нежил улицы, омытые косым светом. Виктор сел в фиакр, который мчался полным ходом по дремавшему городу, и быстро достиг цели.

На умытых ночными дождями мостовых каждая капля преломляла солнечные лучи. Успокоившись, Виктор шел как бесцельно слоняющийся школьник, заново переживая давнее посещение Лондона, где в школьные каникулы парки превращались в экзотические леса.

На краю водоема, недалеко от остова сделанного на скорую руку жилища, вырисовался женский образ с рукой, устремленной в лазурную даль. Два каменных льва показались ему старыми приятелями. Он заинтересовался левым крылом, но на дощатом заграждении, заменявшем дверь, висел большой замок, который без инструмента не откроешь. Он займется им позже. Виктор натянул толстые перчатки и поправил на плече сумку. Взглянув на развалины пристройки для прислуги, он прошел в центральную часть и в волнении остановился на пороге. Внутренне он оправдывал внезапную робость тем, что глазам следовало вначале привыкнуть к темноте.

Наконец он решился. Запах падали показался ему не таким сильным. Будучи менее организованным, чем Жозеф, он взял с собой только спички. Виктор чиркнул спичкой и углубился под землю, к месту, где накануне ночью валялись страшные отходы. Но напрасно он обжигал себе пальцы – он заметил лишь мышь, проскользнувшую под камень. Он обшарил все вокруг. Ничего. Кто-то навел порядок. Горло сдавило от волнения, когда он смотрел на притоптанный, тщательно подметенный земляной пол. Все его существо исполнилось ужасом и паникой. Виктор резко повернул и бросился бежать.

Забравшись в кусты, он благодарил Провидение за то, что сохранило ему жизнь, которая была у него вполне счастливой, и умолял хранить его и впредь. Он просил лишь еще одну небольшую милость: согласиться на то, чтобы он целым и невредимым выбрался из этого страшного места.

Соседи ресторанчика «Уютная каморка» предоставили противоречивые сведения. Одни говорили, что хозяйку срочно увезли к августинкам Сакре-Кер де Мари, другие – в Международную больницу. Споры дошли до кулачных боев. Шорник, мастерская которого прилегала к харчевне, высказал иное мнение: Аделаида Лезюер борется со смертью в больнице де Лурсин, которая с недавнего времени носит имя хирурга Брока.

– Я знаю об этом от ее мужа, Нестора. Он так переживает, что забывает поесть, и вчера вечером я приглашал его на ужин. Перед тем как напиться в стельку, он рассказал мне подробности. На рассвете он все еще был не в себе и молол вздор, но это не помешало ему пойти проведать свою ненаглядную.

– А что за вздор он молол?

– Об этом, мсье, я обещал не болтать, вопрос чести!

Виктор понял, что настаивать бесполезно. Он вернулся назад, поднялся по улице Корвизар и пошел по улице Паскаля.

Встретившая его медсестра, тучная брюнетка с томными глазами, объяснила, что в их заведении, вообще-то предназначавшемся для женщин с венерическими заболеваниями и заболеваниями кожи, действительно находится труп несчастной, которая страдала от заражения крови и скончалась на рассвете.

– Могу ли я встретиться с лечившим ее врачом? Я – журналист, – заявил Виктор, показывая старое удостоверение, выданное Изидором Гувье.

Медсестра оценила все «против» – доктор Сомбрен отдыхал после изнурительного утра – и «за» – этот посетитель был таким милым мальчиком. «За» одержало верх.

Виктор терпеть не мог запах фенола, пропитывающий палаты, в которых на одинаковых белых кроватях лежали больные. В основном это были женщины. Пациентки с интересом уставились на элегантного мужчину, и возможно, каждой казалось, что он пришел сюда, чтобы вылечить именно ее, а потому одна за другой они одаривали его улыбкой.

Недовольный, что его потревожили, врач отыгрался за вторжение, ущипнув за талию медсестру, и та поспешила удалиться. Виктора пригласили присесть в узком кабинете, где тоже пахло дезинфицирующим средством.

– Журналисты находят удовольствие в том, что суют нос в чужие дела, им все непристойности подавай.

– Я здесь по личному делу. Я обедаю в заведении у мадам Лезюер, мы стали друзьями, и, зная, что ее может видеть лишь член семьи, я позволил себе сообщить о том, что я журналист.

– Должен сказать, мы вынуждены были изолировать тело из гигиенических соображений. Я почти уверен, что у этой пациентки сибирская язва. Вскрытие покажет. Это очень неприятно, и мне бы не хотелось, чтобы вы предали этот факт огласке. Должно быть, она имела контакт с зараженным мясом, которое порой попадается на рынке или в лавках. Если с таким мясом неаккуратно обращаться, достаточно простой царапины…

– Как же, по-вашему, заразилась мадам Лезюер?

– У нее ведь был ресторанчик, да? Ее муж говорил о рыбьей кости… Это возможно, малейшая рана может спровоцировать заражение сибирской язвой. Через два дня после инцидента на коже становится заметной точка как после укуса вши, провоцирующая жжение и зуд. Затем появляется гнойничок, постепенно усиливается боль и развивается отек, образуются новые гнойнички. Если не лечиться антисептическими средствами и хинной настойкой, болезнь распространяется в клеточной ткани, поражает мышцы и внутренние органы. К сожалению, чаще всего исход летален.

– Может ли болезнь передаваться при употреблении в пищу зараженного мяса? – спросил Виктор, вспомнив, что ел на прошлой неделе бифштекс с картофелем в ресторанчике на улице Эперон.

– В жареном мясе иногда остаются бактерии, да, это возможно. Все зависит от качества кулинарной обработки. Главное, чтобы мясо было первого сорта и, конечно, хорошо прожарено. Вот и все, мсье. Я предупредил службу здравоохранения. Вам остается лишь сохранять рекомендуемое в таких случаях молчание. Сожалею, что пришлось рассказать вам то, о чем я поведал мужу этой женщины, тяжко переживающему ее кончину. Поскольку вы их друг, вам бы лучше присмотреть за ним, горе может побудить его совершить какую-нибудь глупость…

Сидя на скамье на бульваре Араго, какие-то бродяги с удовольствием жевали кусок хлеба с сыром. Виктор жалел, что, в отличие от своей сестры, не отказался от мясной пищи, как хотел было сделать после посещения скотобойни де ла Виллетт в 1894 году[225].

Подумать только, это было два года назад! Куда уходят эти прожитые дни, недели и месяцы?.. И тем не менее это по-прежнему я, здесь, в Париже… Итак, Аделаида Лезюер порезала палец, когда чистила рыбу, выловленную в водоеме рядом с домом, где хранились зараженные останки. Эта версия неправдоподобна: мумифицированные фрагменты лежали в подвале, далеко от водоема… Ах, да! Торнадо! Бродяга продал карпа именно в этот день. Но ветер не мог проникнуть в повал. Если только не эта штуковина с песьей головой, которую осматривал Жозеф… Ураган ее опрокинул, она свалилась в пруд, рыбы стали ее есть – и мадам Аделаида Лезюер скончалась. Так же, как грузчик с «Дакара», о печальной кончине которого поведал Антонен Клюзель и симптомы у которого были такими же. А Александрина Пийот была убита за то, что владела записной книжкой с формулами, которые, вероятно, служат для изготовления какого-нибудь напитка. Эта записная книжка каким-то чудом попала в желудок карпа, резвившегося в водоеме заброшенного поместья. Бродяга по имени Бренголо выловил рыбку и отнес мадам Лезюер, подцепившей смертельную заразу. Все это нелепо… но складывается в единую картину. Правда, остаются неизвестные. Что с Альфонсом Баллю? Должен ли Виктор побеспокоиться об этом Несторе? И потом, половину из того, что записано в блокноте, невозможно разобрать! Надо немедленно предупредить Жозефа.

Вытаращив глаза, Жозеф самозабвенно перечитывал обрывки фраз, переписанные Виктором. К великому раздражению Кэндзи, погрузившегося в свои карточки, он, не переставая, насвистывал мелодию, услышанную в проклятом доме. Поглощенный надписью C RE T N, которую в данный момент связывал с именем Корантен, он вздрогнул, когда звякнула дверь.

– Мсье Пиньо, подвиньте мне стул!

Олимпия де Салиньяк произнесла эти слова таким высокомерным тоном, каким генерал мог бы приказать своим войскам порубить себя на мелкие кусочки, и продолжила:

– У моих племянников, близнецов, такие способности к игре на фортепиано, что в три года они уже играют в четыре руки.

– Хорошо что не наоборот, – проворчал Жозеф.

– Что вы сказали, молодой человек?

– Ничего, это я так.

– Мне нужен подходящий учебник по сольфеджио, и поторопитесь!.. А как ваша дочь? Говорят, у нее есть музыкальный слух, в чем я сильно сомневаюсь.

– О! Моя дочь пока всего лишь ползает на четвереньках.

Кэндзи счел разумным выйти из своего убежища и лично заняться графиней, которая уже вышла из себя. В этот момент раздался резкий звонок.

– Извините меня, телефон, – сказал Жозеф, а Кэндзи повел графиню в дальнюю комнату.

– Алло! А, это вы?.. Что?!.. Сибирская язва?! – воскликнул Жозеф, прижав трубку к уху. – Да, я один… Нет, я не кричу… Вот черт! Я держал эту дрянь так близко!.. Легко сказать ничем не рискую!.. Да нет, по крайней мере, я их не трогал… Нет, у меня нет ни порезов, ни царапин… Я в точности последовал вашему совету, натерся мылом с головы до пят… Ну да, читайте теперь нотации!.. Я все сложил в подвал, упаковал в коробку… Да знаю, знаю, вы так же рисковали… Да, я вам доверяю… Кладу трубку, Кэндзи идет!

– Кто это? – спросил Кэндзи.

– Один покупатель. Сам не знает, чего хочет.

– Предложите графине сесть, спуститесь в хранилище и найдите мне «Мемуары парижского буржуа» доктора Верона.

Жозеф с готовностью повиновался. В хранилище он уселся в полумраке на сложенные стопкой книги.

«Ошибаешься, – убеждал он себя, – ты ничем не рискуешь. Виктор прав».

Он осмотрел свои бумажные владения и сосредоточился на поисках пяти томов «Мемуаров» доктора Верона.

Каково же было его удивление, когда после ухода мегеры, вместо того чтобы раскритиковать поведение зятя, тесть отпустил его за два часа до закрытия!

– Учитывая, что покупателей сегодня мало, я и один справлюсь. Дафнэ обрадуется, если папа придет пораньше.

Жозеф повиновался, удивившись непривычной предупредительности Кэндзи. Радость охватила его, когда он вошел в квартиру, его маленький мирок, островок покоя и любви. Он прошел мимо кухни, где суетилась Эфросинья, и бросился целовать Айрис, у которой растрепались волосы и разрумянились щеки после прогулки в Тюильри с Дафнэ. Малышка развлекалась тем, что строила стену из кубиков, которую тут же ломала, и была в восторге, когда папа согласился присоединиться к этой увлекательной игре.

Внезапно Жозеф увидел букву C. Он положил ее рядом с R, E, T и N. Рассердившись, что у нее отобрали кубики, девочка хотела забрать свое добро, но Жозеф ей помешал. Он только что поместил букву A в середину ряда. Получалось название, и в нем зарождалась смутная идея.

– Найди букву, круглую, как колечко, моя радость, мы сейчас поиграем в новую игру.

Дафнэ тут же оставила свою стену, сломав ее, чтобы извлечь букву O. Она наблюдала, как рука отца меняет кубики, передвигая их.

– Чего-то не хватает, но чего?

– Чего? – повторила Дафнэ.

Заинтригованная Айрис оставила свои дела и склонилась над ковром.

– Какое название ты ищешь?

– Название города… мне кажется…

– C…A…REN…TON. Надо положить H рядом с C, получится Charenton, Шарантон, местечко, известное больницей для умалишенных. Надеюсь, ты не собираешься туда отправиться?

– Дорогая, ты просто волшебница! Шерлок Холмс, которого женщины оставляют равнодушным, влюбился бы в тебя!

– Шар! – воскликнула Дафнэ.

– Мне достаточно и моего собственного Шерлока. Ты случайно не взялся за новое расследование?

– Я?! Ни в коем случае! Я разгадываю ребус, который вырезал из «Пасс-парту»!

Не заметив недоверчивого выражения на лице жены, он бросился в спальню, где лежал справочник маленьких городских коммун, расположенных в окрестностях Парижа.

– Шантийи… Шапонваль… Шарантон! Осталось лишь рассмотреть улицы на плане. 2, re l’Arc v… Де л’Аршевеше! Тройное ура! Ну, и кто здесь лучший? Не хватает еще одного названия, этого R MA T. Единственный способ разобраться – это сказать, что кое-что забыл, и вернуться в лавку. Оттуда можно позвонить в справочную службу…

Это Жозеф и сделал, сокрушаясь, что ценный блокнот остался на прилавке. Но когда дошел до улицы Сен-Пер, 18, он увидел, что окна лавки закрыты ставнями.

– Птичка вылетела из гнезда на час раньше! Какое невезенье!

К счастью, в «Потерянном времени» тоже был телефон, и Жозеф наконец услышал в трубке монотонный голос:

– «Романт», фабрика по производству духов, улица де л’Аршевеше, 12, находится в…

– Я уже знаю! – воскликнул Жозеф. – Она находится в Шарантоне!

– Вы!.. Я получил вашу записку сегодня утром.

Невозмутимость Кэндзи внезапно улетучилась. Он так поспешно встал, что уронил свой стул.

– Я подождала, пока лавка опустеет, мне бы не хотелось вас компрометировать. Вот я и вернулась, мой дорогой микадо. Компаньонов на горизонте нет?

– Нет. Вы остаетесь в Париже? – спросил он, взволнованный душистыми мехами и загадочным взглядом темноволосой Евдоксии Максимовой.

– Вопреки желанию моего мужа! Но как устоять перед зовом Искусства? Вообразите, кинематограф настаивает на участии Фьяметты в трех-четырехминутном скетче, который будет называться «Подвязка невесты». Это будет более романтическая версия спектакля, в котором, если помните, я играла в прошлом году в театре «Иден». Злюка, ты так и не пришел ко мне в ложу, однако…

Помнил ли он! Его бросало в дрожь, стоило только вспомнить о Евдоксии, игравшей роль жены некоего Педро, который отправился воевать на Кубу. Посреди сцены стояла огромная кровать, и соблазнительная Евдоксия раскинулась на ней, смущая и волнуя зрителей низко открытой грудью, отсутствием корсета, чулок и нижних юбок, в одной только тонкой сорочке, ложившейся мягкими складками…

– Оставим прошлое, я здесь, ведь так? Это доставляет вам удовольствие?

– Огромное! – прошептал он.

У этой женщины был дар волновать его до исступления.

– Программа еще не совсем ясна, поэтому я настроена остаться здесь до весны. Одна из моих подруг, Ольга Вологда, – она танцует в кордебалете Опера́, – любезно предложила остановиться у нее. Любовник снимает для нее квартиру возле сквера Монтолон… Ах! Я буду чувствовать себя одиноко в этом городе, где у каждой достойной женщины есть поклонник… Я полагаю, ваши отношения с этой дамой… не припомню ее имени… отныне не позволяют вам встречаться со мной. Вы благоразумный человек, а верность – это добродетель, которой я, дурная девчонка, не подвержена.

Она сняла соболиные меха, продемонстрировав роскошное декольте.

– Как жаль, мой дорогой микадо, я больше не смогу вкусить прелести твоего общества! А я так предвкушала нашу встречу… Оставляю вам свой адрес, надеюсь, вы проведаете меня, так, по-дружески.

Она одарила его многообещающей улыбкой и, шурша юбками, выплыла за дверь, а он так и не успел ей ответить.

Кэндзи поднял свой стул и только потом взглянул на визитку: сквер Монтолон. Он весь был охвачен пламенем.

С Евдоксией все становилось так просто! Если бы мог, он немедленно бросился бы за ней, и это было бы столь же естественным, как стремление утолить голод или жажду. Его охватила дрожь. Он не хотел погружаться в прошлое, но помимо воли на него нахлынули сладостные воспоминания о связи с этой искусной соблазнительницей, связи, окрашенной чувственным наслаждением и сулящей осуществление всех мыслимых эротических желаний. С Евдоксией не нужно быть нежным и настойчивым…

Сквер Монтолон. Отныне он был убежден, что сдастся, какими бы глубокими и искренними ни были его чувства к Джине. Евдоксия Максимова – это авантюра, запретное лакомство, сводящее с ума. Джина – это надежность, с ней хотелось говорить, шутить, ее хотелось слушать и только потом заниматься любовью…

Он положил визитку в бумажник. Сквер Монтолон. Ему придется соблюдать конспирацию. Способен ли он воевать на два фронта без малейшего чувства вины? Ведь Джина ничего не узнает, а то, о чем не знаешь, не может причинить боль.

Стоя на пороге забегаловки под названием «Пьяный кучер», где топил горе в вине, Нестор Бельгран невидящим взглядом смотрел, как поливальщик пытается пристроить на голове своей лошаденки соломенную шляпу с прорезями для ушей, а шляпа никак не желает держаться ровно.

Взад-вперед по бульвару расхаживали двое полицейских, то и дело вытирая пот со лба. Они с подозрением оглядели Нестора, его помятую физиономию и красный носище. Однако пьянчужка вел себя смирно, порядок не нарушал, а полицейским было лень его задерживать. Они просто прошли мимо. Нестор икнул, и слезы потекли по его щекам. Умерла! Она умерла из-за бродяги, продавшего ей испорченную рыбу. Ему, Нестору, не дали даже с ней попрощаться.

«Эти мерзкие студенты-медики выпотрошат ее, как карпа! Не беспокойся, Аделаида, я за тебя отомщу!»

Нестор решил вернуться в дом на улице Корвизар. Он много раз видел бродягу, продавшего отравленную рыбу, и знал, что тот прячется в том парке за оградой заброшенного дома. Чего бы ему это ни стоило, он выманит его.

Мысли, проносившиеся в голове, только пуще распаляли его гнев и горе. Оборвалась счастливая жизнь в «Уютной каморке». С кончиной Аделаиды исчез уютный мирок, защищавший его от всех невзгод. Никогда больше он не прижмет к себе жаркое тело любовницы, которая была столь ему преданна, что даже носила ему кофе в постель. Никогда больше он не пойдет покупать булки к матушке Газелль, булочная которой благоухала хрустящим хлебом, или яйца к матушке Блондо. Отныне он один, без крыши, без денег. Все, что у него осталось – боль в пояснице. Перед ним открывалась лишь одна перспектива – лачуги Орлеана, городка Жанны д’Арк, притоны рецидивистов и нищих. Казалось, изголодавшийся вечер с жадностью пожирал дневной свет. Нестор выругался. Он слишком плотно поужинал, ноги отекли, и ему не хотелось никуда идти. Но желание отомстить за Аделаиду заставляло его собрать волю в кулак.

Две проститутки ходили взад-вперед по тротуару недалеко от бледного газового фонаря. Они сказали что-то ехидное в его адрес, и он обложил их, не замедляя шага.

Нестор заметил пролом в стене. Не раздумывая, он пролез к здоровенному валуну с надписью «Ноно любит Нини», и тихо усмехнулся, найдя неподалеку старую консервную банку, пустую бутылку и сломанный фонарь. Тот, другой побывал здесь, а раз так, он его разыщет.

Опустив голову, он пошел по аллее, ведшей к поместью. Он знал этот дом, так как не раз распивал в нем винцо, а парк выбалтывал ему свои секреты.

«Подожди-ка, я сниму с тебя шкуру, и ты узнаешь, что почем».

Свет между зарослями приближался. Он пробирался от дерева к дереву, идя вдоль тропинки, параллельной аллее. Прокричала сова.

– Вот же он!

Присев на корточки в высокой траве, он ощутил то же, что чувствовал, когда готовился совершить злодеяние.

Свет был почти рядом. Нестор прижался к земле. Через мгновение он понял, в чем дело. Это были огни тележки. Вдруг она свернула с дороги и поехала по извилистой тропинке. Нестор вскочил и тихо двинулся вдогонку. Он вдруг почувствовал себя охотником, выслеживающим добычу.

Тележка исчезла. Слабый свет мерцал на втором этаже. Должно быть, нищий выбрал себе жилье в одной из комнат. Нестор принялся было подниматься по лестнице, но гнилое дерево не выдержало его веса, и ступеньки провалились. Он упал вперед, вытянув руки, чтобы смягчить падение, и понял, что поранил себе ладони.

Свет переместился влево. Взобравшись на кучу кирпичей, он мельком увидел огромную тень, устремившуюся к другому выходу. Он взглянул на строительный мусор, которым был усеян пол, и достал свой нож с ограничителем.

Его внимание привлекла приоткрытая дверь. Он прислушался, анализируя малейший шорох, но услышал лишь собственное дыхание и скрип досок.

«Он там», – сказал он себе.

Внезапно все погрузилось во тьму. Он зажег спичку. Вторая лестница вела вниз. Он отважился пойти по ступенькам, ведя рукой по стене, пропитавшейся запахом гнили. Он чиркнул второй спичкой. Ботинки попали в какую-то лужу, и что-то проскользнуло у ног, чуть задев край брюк.

Черт, крысы!

Позади послышался скрежет. Он резко обернулся, сжимая нож, и смутно увидел какую-то фигуру. Упав на колени, он поднял руку, чтобы защититься. Металлический предмет размозжил ему ладонь. Он взвыл, уронив нож, на него кто-то навалился, и чьи-то жесткие пальцы сомкнулись на его шее.

Ночь была тяжелой. К грохоту молотка, который словно взрывал изнутри его череп, добавились мучительные бессвязные образы. Они мелькали в сознании, перетекая один в другой: руки подвешивают к балке женщину, задушенную петлей; голубь превращается в чудовище – получеловека-полуптицу; платье из тонкой блестящей ткани тает, тает, пока от него не остается крошечная красная лужица; человечек, заточенный в бутылку, взрывается, обращается к конфетти, конфетти засыпает дом подобно сухим листьям, а из пруда испаряется вода…

На коже выступил холодный пот. Он проснулся и сел в кровати, тяжело дыша. Эти дневные галлюцинации хуже ночных кошмаров. Но отныне и те и другие будут его постоянными спутниками, и ему никуда от них не скрыться.

Глава семнадцатая

23 сентября

Кошка мирно спала, свернувшись в ногах хозяев, но вот один из них неловко потянулся, потревожив ее, она мягко спрыгнула на пол и затаилась под кроватью. Виктор только что вернулся в реальность мрачного утра и ворочался, пытаясь утишить боль, сковавшую шею. Остеохондроз, только этого еще не хватало. Он повернулся к Таша, которая все еще спала, приоткрыв губы и ровно дыша. Она застонала. Кто ей снится? Его настойчивый взгляд словно разогнал ее сон, она приоткрыла глаза и некоторое время собиралась с мыслями.

– Виктор, который час?

– Еще слишком рано, – прошептал он и прижал ее к себе. Замерев, они насладились мгновением нежности, лишенным желания.

– В последние дни я чувствую, что ты как-то отдалилась от меня, моя милая. Ты не переутомилась?

Она высвободилась из его объятий, вздохнула и наконец произнесла:

– Я виделась с Гансом Рихтером.

– Тем, из Берлина?

Вот уж кого он выбросил из головы! Когда-то он ревновал к нему, так же, как и ко всем остальным мужчинам, которые приближались к Таша, но эта связь была в прошлом, том прошлом, в котором он, Виктор, еще не существовал в ее жизни.

– И что? Что ты почувствовала?

– Огорчение, – поспешила она ответить. – Я о нем не вспоминала. Он давно уже – восемь лет, целую вечность, – перестал что-либо значить для меня, и его присутствие в Париже вызывает неприятные воспоминания. Он участвовал в выставке под фамилией своей матери, Кэмперс.

– Он хочет обосноваться здесь?

– Он здесь временно, живет в пассаже Радзивилл, 33, планирует скоро уехать. А пока он докучает мне, и я боюсь случайно встретиться с ним где-нибудь.

Она почувствовала огромное облегчение, избавившись от груза, давившего на нее с тех пор, как Ганс, раздосадованный, что она убежала от его страстного напора, написал ей, требуя новой встречи у него дома. Она сожгла его письмо. Она понимала, что без Виктора ей не избавиться от навязчивого ухажера.

– Ты хочешь, чтобы я с ним объяснился?

– Я бы хотела, чтобы он смирился с тем, что я твоя жена и что никогда уже не вернуть то, что когда-то нас связывало.

Виктор ликовал. Это было самым изысканным доказательством любви, которое она могла ему предоставить. Поручив ему роль примирителя, она давала Виктору возможность хотя бы на время освободиться от недоверия, которое его терзало. Ненавистный образ человека, прижавшегося к его Дульсинее в темном дворе, рассеялся. Он поцеловал ее плечо, ладонь, вырез ночной рубашки, и вот его руки, движимые страстью, которую он не мог контролировать, проникли под тонкий батист и сдавили округлые теплые груди.

По ритмичному движению, от которого тряслась кровать, кошка поняла, что лучше перебраться на кухню и провести остаток ночи там. К тому же у нее оставалось еще полблюдца молока, и это было неплохим утешением.

Покупатель был одет так, словно натянул на себя первое, что попалось под руку. Он был в глухо застегнутом, на редкость уродливом рединготе и бархатных брюках, заштопанных в нескольких местах. Довершали образ широкополая фетровая шляпа, белая борода и длинная фарфоровая трубка, которая, хоть была погашена, не покидала его рта. Утверждали, будто он сказочно богат. Жозеф как раз пытался ему продать «Любовь Психеи и Купидона» Жана Лафонтена, оригинальное издание, вышедшее в 1669 году у Клода Барбена.

– Такая редкость, в старинном сафьяновом переплете, украшенном Трауцем[226]. Всего тысяча пятьсот франков, это почти даром!

– Даже не знаю… – пробормотал человек.

Жозеф принял вдохновенный вид и принялся читать:

Внизу Латоны сын с божественной сестрой

И мать их гневная волшебною струёй

Дождят на злых людей, чтоб сделать их зверями.

Вот пальцы одного уж стали плавниками…[227]

– Признайте, искушение велико! – сказал он.

– Да… Что ж, сдаюсь. Доставьте ее при первой возможности ко мне на улицу Вожирар.

– Мсье барон, сперва я должен получить аванс – таков порядок.

Жозеф положил три голубые бумажки в ящик, который запер на ключ, и проводил покупателя до двери.

– Вы действительно эксперт в искусстве убеждения, – заметил Виктор, присутствовавший при сцене.

– Барон де Вебер только что оплатил нам все счета за полгода, поблагодарите старину Лафонтена. У меня есть новости: я расшифровал адрес на миниатюрной книжечке! Это фабрика духов «Романт» в Шарантоне, улица де л’Аршевеше, 12а и 12б.

Виктор предложил отдать кисть руки, подобранную в подвале заброшенного здания, на исследование специалисту мсье Мандолю. Мандоль был родом из городка Санлис, а в Париже снимал целый этаж в доме на площади Пантеон.

Жозеф неохотно спустился в хранилище, где накануне сжег сумку, которую теперь тщетно пыталась отыскать Эфросинья. Он взял руку, надежно укутанную в тряпки, и прихватил монографии Шевреля из запасов Тетушки.

– Если вы сядете на омнибус, то поедете в нем один. Это здорово воняет.

Виктор забрал принесенный Жозефом сверток с таким выражением на лице, с каким, вероятно, осужденный поднимается на эшафот.

Тремя часами позже он вернулся, сияя, и нетерпеливо притопывал, пока две покупательницы придирчиво выбирали книги. Когда они наконец ушли со сборником Франсуа Коппе[228], он велел Жозефу набросить щеколду.

– Мели дома?

– Нет, она ушла за покупками. Ну, а Мандоля тебе удалось отловить?

– Мне повезло, он был дома. Хотя «повезло» – слишком сильно сказано. Там стоит такая вонь, что по сравнению с ней этот сверток пахнет ландышами.

– Насчет ландышей вы преувеличиваете, – пробормотал Жозеф, который, прежде чем слушать дальше, предпочел снова отправить сверток в подвал.

Они устроились на двух стульях, занимавших единственное свободное от книг пространство.

– Бюст статуи с песьей головой, который вы, как утверждаете, разглядели – это, бесспорно, египетский бог Анубис. Он был покровителем бальзамировщиков и – вместе с Осирисом – судьей в загробном мире. Скорее всего мы имеем дело с подпольной торговлей фальшивыми древностями. Представляете, Жозеф, увлечение древнеегипетскими предметами искусства сейчас чрезвычайно велико. Частные коллекционеры и работники музеев буквально с ума посходили. Соответственно, увеличилось число расхитителей гробниц и изготовителей фальшивых реликвий.

– Вам бы пришло в голову купить разлагающуюся руку и держать ее в гостиной?

– Мне – нет, а любителям древностей – да. Незаконная торговля мумиями процветает. Спрос превышает предложение. Порой умельцы бальзамируют свежий труп, обматывают бинтами и, снабдив подлинными украшениями, продают покупателю за очень большие деньги. Размах некоторых афер поражает воображение. Владелец одной из таких мумий обнаружил, что брюшная полость его приобретения набита газетной бумагой, а точнее, номерами «Таймс».

– Идеальный способ усвоить язык Байрона!

– В 1892 году в Берлинском королевском музее была выставлена целая когорта египетских царей и цариц самых древних династий. Многие из их величеств сохранились столь хорошо, что их прекрасный цвет лица вызвал подозрения знатоков. В результате они установили, что семнадцать мумий поддельные. Они были изготовлены в Александрии изобретательными, но не слишком порядочными египтологами.

– Ну, если уж и ученым нельзя доверять… Ну а что с нашей рукой?

– Она принадлежит обезьяне.

– Мы ведь не будем продолжать лезть из кожи вон ради шимпанзе или уистити! Зря я согласился положить наш трофей в мамину добротную хозяйственную сумку! Только вещь испортил.

– Мадам Пийот не покончила с собой, ее убили. Альфонс Баллю исчез. Жан-Батист Бренгар – тоже. А тут еще торговля мумиями, которая может привести к эпидемии сибирской язвы. Неужели вам все это безразлично?

– Но по большому счету мы по-прежнему ничего не знаем. Я запишу в свой блокнот то, что вам рассказал профессор, но меня это мало интересует.

Виктор вздохнул, готовый признать поражение. Упавший духом Жозеф схватил блокнот. Тоненькая ленточка зеленого бархата служила ему закладкой.

– Смотри-ка, а о нем-то я и забыл! Я нашел это рядом с пуговицей от формы.

– Кто угодно мог потерять. Архангел рассказывал, что в том доме частенько играют дети.

– Это улика или нет?

– Сдаюсь, положите ее к остальным предметам и держите наготове. Я устал. Думаю, велосипедная прогулка проветрит мне голову.

Виктор оставил велосипед на попечение консьержки, сидевшей верхом на табурете перед плитой, где на медленном огне томилась свинина. Девятиэтажное здание, в котором поселился Ганс Рихтер, долгое время считалось самым высоким в столице. Две узкие слабоосвещенные аллеи, начинающиеся на улице Валуа, тянулись до улицы Бонзанфан и объединялись в темный проход, заканчивавшийся лестницей, которая вела в другие закоулки. Двойная лестница была разделена перилами, так что те, кто поднимался, никогда не сталкивались со спускающимися. Виктор торопился, убежденный, что удача не может сопутствовать ему дважды и что если он застал мсье Мандоля в его жилище, маловероятно, что так выйдет и со скульптором.

Он едва не заблудился в лабиринте коридоров, но ему повезло: пышная дама с восхитительным декольте подсказала ему, куда идти. Наконец Виктор постучал в нужную дверь, та отворилась, и он увидел человека, которого, как он помнил, не так давно уже встречал в своей книжной лавке.

– Мсье Легри, чем обязан… Входите же и простите мой вид, я поздно лег.

Ступая за хозяином, одетым в домашний халат, Виктор пробирался среди статуй из бронзы и обожженной глины, изображавших, в своем большинстве, обнаженных женщин. Они быстро подошли к крошечному столику, на котором стояла плитка и куча грязной посуды.

– Кофе? – предложил Ганс.

– Нет, спасибо. Я буду краток. Моя супруга запрещает вам преследовать ее.

– Не понимаю, Таша боится меня или своих собственных порывов?

– Я был бы вам признателен, если бы вы взяли назад эти непристойные слова, – ответил Виктор, у которого непроизвольно сжались кулаки.

– Я приму во внимание вашу просьбу. Пусть Таша не беспокоится, я больше не буду настаивать на встрече. Она принадлежит вам, постарайтесь быть достойным ее и способным ее удержать. Эта бабочка порхает там, где ей вздумается.

– Да как вы смеете?!

Ганс принял оборонительную позицию, но на его лице вызывающее выражение мешалось с беспокойством. Виктор же не двинулся с места, не зная, как следует начать драку. Ударить в подбородок? В нос? В низ живота? Он представил себя зрителем, оценил нелепость ситуации и порекомендовал Виктору-боксеру сдаться. Его руки опустились.

– Я не собираюсь опускаться до драки, потому что доверяю своей жене.

– Браво, вы благородны! Если только это не свидетельство трусости.

Ганс даже сделал какой-то выпад, хотя на самом деле не был расположен к драке. Виктор был ему чем-то симпатичен. А что касается Таша, лучше временно от нее отказаться, чем рисковать получить фингал.

Он протянул Виктору руку:

– Оставим этот разговор, мсье Легри, не буду вас провожать. Прощайте, и лучше нам больше не встречаться.

На выходе Виктор резко обернулся и бросил:

– Ваше общество было мне куда приятнее, когда вы нанесли визит в нашу лавку, чтобы приобрести книги по истории искусства. Мой компаньон, который любит придумывать пословицы, сказал бы: маска украшает фата.

Отблагодарив консьержку чаевыми, Виктор сел на велосипед. Он ехал, не останавливаясь, вдоль Пети-Шам, замедлив ход лишь на улице Вольне. Он остановился там перед фасадом художественно-литературного кружка, чтобы полюбоваться фризом, который тянулся под карнизом второго этажа. Он был членом этого клуба в то время, когда встречался с Одеттой Валуа. Здесь он наводил справки о выходе книг и писал письма в роскошном зале корреспонденции. Слуги в коротких штанах сколь угодно наполняли его тарелку и бокал, а один раз в год у него была привилегия посетить новую театральную постановку.

Одетта… Тогда он был другим человеком – ветреным, светским. Любовь к Таша совершенно изменила его.

Он выехал на бульвары. Торговцы хрусталем, сапожники, ювелиры, лавки с безделушками, отели и рестораны зазывали покупателей. Пользуясь солнечным деньком, господа потягивали вермут на террасе кафе, дамы беседовали под каштанами и там же женщина, одетая в черное, сдавала стулья напрокат.

Его внимание привлек салон цирюльника, обитый ярко-желтыми панелями. Под вывеской находилась любопытная картинка: из прядей прямых, вьющихся и кудрявых волос всевозможных оттенков хозяин парикмахерской собрал изображение процессии жрецов перед египетской пирамидой. «Буквально все ведет меня в Египет», – сказал себе Виктор и вдруг увидел витрину парфюмерного магазина. Он попросил лакея в красном пиджаке присмотреть за своим транспортным средством, намереваясь купить бензойной смолы для Таша. Этот подарок смягчит неприятное впечатление, которое оставила у него в душе встреча с Гансом Рихтером.

Он прохаживался между прилавками, где женщины в мехах подставляли продавщицам запястья, а затем вдыхали аромат, который должен был превзойти запах лилий и роз. Он пренебрег новинками от Lubin, Houbigant, Bourjois или Pinaud, несмотря на то, что продавщица – девушка в бирюзовой блузке – всячески старалась привлечь к ним его внимание. Через несколько метров он остановился перед флаконом, вокруг которого была обвита зеленая ленточка, похожая на ту, что показал ему Жозеф. Бирюзовая блузка примчалась на выручку.

– Мсье хочет понюхать «Улыбку Индии»? Или вам просто нужен совет?

Он разглядывал палевый шелк, которым была выстелена изнутри коробочка с духами. Внезапно сердце забилось так быстро, словно он оказался за рулем вожделенного автомобиля «Серполе»[229] от Реджинальда Лимингтона, о котором мечтал год назад. Ему показалось, будто в тот момент мигнула маленькая красная лампочка, висевшая в книжной лавке рядом с бюстом Мольера. Что ему говорил Жозеф?..

«Ну и болван же я, улица де л’Аршевеше, 12а и 12б, фабрика “Романт”!»

– Мадемуазель, духи «Романт» такого же качества, как и у производителей-конкурентов?

– Отличного. Но духи не выбирают, как обычный товар, поскольку не всё всем подходит. Есть духи для блондинок, рыжих и брюнеток. «Улыбка Индии» лучшего всего подходит брюнеткам, запах слегка пряный, чуть с кислинкой, однако…

– Я беру!

Расстроенная продавщица поставила флакон, с которого уже хотела снять колпачок, чтобы полить из него пальцы Виктора.

– Я полагаю, это подарок? Мы завернем его для вас.

– Минуточку! У вас есть бензойная смола?

Продавщица едва сдерживала улыбку. «У него уж точно нет ни жены, ни любовницы!» – сделала она вывод.

– Бензойную смолу тоже завернуть?

Виктор кивнул. Итак, формула из книжечки, проглоченной карпом, была формулой духов. Алоэ, нард, оникс, циннамон, мирра, – ароматические вещества, в определенной дозировке входящие в состав единого аромата. Но как фабрика «Романт» из Шарантона связана с происхождением эссенции, созданной неким Пентауром[230]? И какое отношение это имеет к смерти Александрины Пийот, у которой, в коробочке из-под мигренина, хранилась эта формула?

– Ваши свертки, мсье. Извольте оплатить на кассе, – с заискивающим видом сказала бирюзовая девушка.

Инспектор Вальми развернул бурную деятельность. Он долго и нудно расспрашивал соседей Александрины Пийот. Торговка пухом и пером, которой было едва пятнадцать, замерев от страха, опустив глаза, с пальцами, исколотыми и распухшими от постоянного перебирания перьев, рискнула намекнуть на военного, встречавшегося ей здесь несколько раз, мсье Альфонса Баллю.

– Он такой мерзавец! Он затаскивал меня в темный угол, требовал, чтобы я задрала юбку, и демонстрировал мне свой член… Только не говорите никому, а не то я лишусь места! И так уже мной все помыкают, заставляют бегать для них в лавку и относить любовные записки!

Испытывая одновременно отвращение и удовлетворение, Огюстен Вальми пошел помыть руки – ему казалось, будто он испачкался, слушая рассказ девчонки про всякие гнусности. Один из его подчиненных занялся поисками вышеупомянутого Баллю. К концу дня выяснили, что тот обедает у кузины, консьержки с улицы Сен-Пер, где как раз расположена книжная лавка господина Легри. Узнали и адрес этого чиновника военного министерства: улица Виоле, 37.

Если мадам Арманда Симоне не выказала волнения по поводу визита полиции, то лишь благодаря своей выдержке. На самом деле в горле у нее пересохло, сердце сжалось, а колени дрожали, но она давно уже научилась не выказывать своего смятения. Указав инспектору на кресло, она села напротив и приготовилась отвечать на вопросы.

– Правда ли, что одного из ваших жильцов зовут Альфонс Баллю?

– Совершенно верно. Но в данный момент он отсутствует.

– Это отсутствие беспокоит генерала Барне, секретарем которого он является, поскольку разрешение на это ему не выдавалось. У вас есть предположения, где он может находиться?

– Жильцы редко предупреждают меня о своих передвижениях.

Она лгала. Огюстен Вальми догадался об этом по бегающему взгляду и по тому, как нервно она покусывала губы.

– Правда? Разве вы не начинаете беспокоиться, если они подолгу отсутствуют?

– Не особенно. Может, прикажете еще и письмами с ними обмениваться!

– Вы помните, в какой день исчез капитан Баллю?

Арманда Симоне сделала вид, будто размышляет. Она и в самом деле размышляла: что опаснее, признаться или смолчать?

– В последний раз я разговаривала с ним в субботу 12 сентября. Он встретился с женщиной на улице, и они вместе удалились.

– Черт возьми, прошло уже полторы недели! Не могли бы вы ее описать?

– Она казалась старше его.

– Ее одежда? Прическа?

– С чего бы мне обращать на это внимание?

Недовольный инспектор встал. Дама оказалась упрямой. Однако официальный вызов на допрос, возможно, ее образумит. Заодно он пригласит эту кузину, Мишлин Баллю, так же, как и Виктора Легри, этого проныру, который вместе со своим родственничком перевернул вверх дном сарай перекупщицы. Выходя, он машинально провел пальцем по колпаку над камином. Ему пришлось долго тереть серый от пыли палец белоснежным платком, прежде чем он надел замшевые перчатки.

Арманда Симоне прислонилась к дверной раме. Она была в ярости. Какое право они имеют вмешиваться в ее частную жизнь? Неучтивые замечания, назидательные речи, немой укор по поводу чистоты жилища! Ей никогда не нравились визиты полицейских, и если этот наглец в перчатках надеялся ее запугать, то он ошибался, как и незнакомец, принудивший ее к молчанию.

Кэндзи и Виктор долго обсуждали книжные дела, пока Жозеф беседовал то со специалистом по Стендалю, то с последователем Огюста Конта, обрушив при этом целую гору книг в поисках фолианта для маркиза, увлекавшегося генеалогией.

Когда все разошлись, Кэндзи взялся за свои любимые карточки, терзаясь все тем же вопросом: если он хоть однажды уступит очарованию Евдоксии, означает ли это, что он потеряет Джину?

– Жозеф, найдите мне несколько книг по парфюмерии, – попросил Виктор, тихо добавив: – Есть новости, надо поговорить с глазу на глаз.

Как только они зашли в дальнюю комнату, он прошептал:

– Дайте мне ту зеленую ленточку!

Жозеф достал ее из блокнота, в то время как Виктор рвал сиреневую бумагу, в которую была завернута «Улыбка Индии». Они сравнили ленточки, одинаковые по размеру и текстуре.

– Вы записались на ускоренные курсы магии? Как вам это удалось?

– Пути Господни неисповедимы. Теперь пора нанести визит на фабрику «Романт». Я могу сделать вид, будто снимаю фоторепортаж.

– Отличная мысль, это поможет все выведать. Я сейчас туда позвоню. Завтра вас устроит?

– Я только что предупредил Кэндзи, что завтра мы с вами идем к Шанморю проверять списки иллюстрированных изданий.

– Готовьте ваш фотоаппарат, если они согласятся, я дам вам сегодня вечером по телефону два сигнала, а после отбоя – еще один. Это будет означать: встречаемся у моего дома в восемь утра.

Когда они вернулись, Эфросинья, засучив рукава, как живое воплощение Правосудия, вырисовалась в дверном проеме.

– Мама, я ж тебя просил…

– Я знаю, запретная территория! Бессовестный сын, это ведь твоя мать! А между тем бедняжка Мишлин так страдает из-за своего кузена, которого ты обещал разыскать. И вы тоже, мсье Легри!

– Мы очень заняты, но с завтрашнего дня…

– Ага, понятно, когда рак на горе свиснет! Скажи-ка, Жозеф, ты случайно не видел мою зеленую сумку?

– Нет.

– Ну и куда она могла запропаститься?

Она бросила подозрительный взгляд на сына, который притворился, будто листает книгу заказов.

– А это точно не ты?

– Что – я? Ну подумай, зачем бы мне понадобилась твоя зеленая сумка?

Эфросинья так яростно хлопнула дверью, что колокольчик чуть не отвалился. Кэндзи отвлекся от своей дилеммы и, опустив очки, пристально посмотрел на компаньонов.

– Мальчишки, играющие в конспираторов! Вам не совестно, в вашем-то возрасте!

Жозеф приготовился отпираться, но Виктор его опередил.

– Не могли же мы признаться Эфросинье, что кузен ее лучшей подруги завел шашни с торговкой сыром с центрального рынка!

Слово «шашни» вновь пробудило у Кэндзи угрызения совести, и он вернулся к своим карточкам.

Глава восемнадцатая

24 сентября

Территорию фабрики окружала серая стена. За ней, в глубине парка, находилось собственно предприятие, а также лавки, склады и ателье. Навстречу Жозефу и Виктору, который нес на плече фотоаппарат на штативе, спешил низенький кругленький человечек в высоком, побитом молью цилиндре. Признав в гостях фотографа и его ассистента, он принялся исступленно махать им.

– Если он считает себя семафором, а нас двумя ореховыми скорлупками в море, то он недалек от истины, – проворчал Жозеф, поеживаясь на ветру.

– Приветствую вас, господа, вы, должно быть, из газеты «Пасс-парту»? Мне поручили показать вам наше предприятие. Мое имя Матиас Эрве, я – нос.

– Нос?! – воскликнул Жозеф, рассматривая картофелину, которая возвышалась над усами, смахивавшими на тюленьи.

– Я, если хотите, – из тех волшебников, которые создают аромат и душу духов. Мой мозг, хоть он и скромных размеров, способен определить состав и дозировку компонентов самого сложного и гармоничного запаха. Мой предшественник был невероятно одарен, но я надеюсь его затмить. Идите следом за мной, в нашем распоряжении всего час, не то мои дистилляторы меня заждутся.

Они прошли вдоль конюшен, где запряженные в двуколки лошади мотали головами и били копытами, с нетерпением ожидая, когда их освободят от сбруи. Матиас Эрве начал рассказывать:

– Фабрика «Романт» была основана в 1873 году Луи Романтом, братом Шарля Романта, министра финансов с июня по сентябрь 1890 года. Луи Романт женился на мадемуазель Сюрже, богатой наследнице из Граса. Ее отец создал там завод по перегонке лаванды, что позволило супругам покинуть Прованс и создать эту фабрику. А теперь следуйте за мной.

Он объяснил им, что они не смогут попасть в помещение, где создают духи, поскольку этот процесс окутан тайной и строго охраняется от посторонних глаз.

– Разглашать наши приемы запрещено. Тем не менее, желая просветить ваших читателей, господин директор разрешает вам сфотографировать механический аппарат для смешивания.

Он подошел к металлическому круглому столу, установленному на вертикальном стержне. За счет работы небольшого мотора начинали вращаться зазубренные железные полукруги – к ним ремешками были прикреплены сосуды с экстрактами.

Виктор решил взять с собой камеру формата 18 × 24 на треноге и десяток пластинок. Нужно было произвести впечатление на персонал, а с простым Pocket Kodak с такой задачей было не справиться – этот фотоаппарат слишком мал. Пока Виктор готовился к съемке, Матиас Эрве принял величественную позу и выпятил грудь, ни на минуту не переставая болтать.

– Мы используем также экстракторы – жестяные цилиндры, в которых лопастями перемешиваются жиры и спирт, необходимые для создания ароматов. Дирекция не желает, чтобы и этот процесс предавался огласке. Вы закончили?

Виктор расставил снаряжение. У него не было намерения делать ни единого снимка: кроме всего прочего здесь было слишком темно.

Матиас Эрве повел их в зал, где духи «одевали».

Запыхавшись, они оказались под застекленной крышей, где гудел женский рой. Дыхание затруднил сильный свежий запах, исходящий от десятков растений. Мелкоцветная роза, розовый клевер, апельсиновое дерево, ирис, папоротник, мимоза, корица давали сильнейший аромат, к которому примешивался запах ванили и мускуса. Жозеф чихнул.

– Ну вот, теперь это надолго, – проворчал он.

Женщины указывали на них друг другу кивком подбородка, посмеиваясь. Работать здесь было и так нелегко, но тяжелее других приходилось тем, кто изготавливал рисовую и мыльную пудру. Когда ее засыпали в полотняные мешочки, а затем взбивали и трясли их, чтобы придать нужную форму, в воздух поднималось столько пудры, что работники становились похожими на учеников булочника. Готовые мешочки раскладывали по украшенным кружевом коробочкам, похожим на коробочки из-под драже.

Жозеф никак не мог остановиться и почти беспрестанно чихал, а Виктора пробрал сухой кашель. Ко всему прочему он опасался, что пудра проникла сквозь упаковку и привела в негодное состояние его фотоматериалы.

Они прошли в следующую мастерскую, где изготавливали упаковку для духов.

– Эти хрустальные флаконы производятся вручную в Баккаре. Наш директор предпочитает квадратные и прямоугольные формы, но ему случается поддаться игривому порыву, создав, например, вот такую амфору в греческом стиле. Как чудесно сочетается с этой формой янтарный отблеск стекла! Духи – не только запах, но и образ, сначала они становятся предметом вожделения, а потом – орудием соблазна!

Он расхаживал взад-вперед возле парня, который аккуратно укладывал на сатин удлиненный флакон с двумя ручками, перевязанный голубой тесьмой.

– Как вы можете убедиться, мы производим еще и кремы на основе животного или растительного жира. А вот это мыльце – сама изысканность, так и хочется намылиться с головы до пят! …Мы гордимся своей зубной пастой «Полли», нашим кремом «Мимозетт», ставшим классикой, пастой «Романт» для смягчения кожи рук, которая восхищает, очаровывает кокеток, и которую прописывают известные врачи своим пациентам от обморожения, кремом «Летнее облако», благодаря которому мужчины могут отныне бриться без воды и мыла.

– И без бритвы? – спросил Жозеф.

Виктор снова принялся расставлять штатив.

– Сейчас вы можете наблюдать важнейший процесс розлива духов во флаконы, – продолжал их проводник по царству ароматов.

Этим важным процессом занимались женщины в белых передниках. Они работали в командах по четыре человека, разливая духи по флаконам из огромных, объемом в двадцать-тридцать литров, сосудов с изумрудной, гранатово-алой, оранжевой и розовой ароматной жидкостью. Полный флакон затыкали плотно притертой стеклянной пробкой, наклеивали на него этикетку, клали в кожаную коробочку и перевязывали ее лентой.

– Мы следим, чтобы упаковка гармонировала с цветом духов, чтобы ленточка была изящной, прочной и легко развязывалась. У этих дам пальчики ловкие, как у фей. Они не станут вязать неуклюжие узлы, как простые модистки.

Виктор с сочувствием посмотрел на «фей». День-деньской стоять возле сосудов с духами и нюхать оглушающе сильный аромат – у них наверняка под вечер начинается мигрень.

– Знаете, господа, чтобы правильно надушиться, достаточно нанести несколько капель туда, где прощупывается пульс. Или одну-две капли на подушку и простыни. От этого меняется жизнь! – заявил человечек и начал декламировать:

Читатель, знал ли ты, как сладостно душе,

Себя медлительно, блаженно опьяняя,

Пить ладан, что висит, свод церкви наполняя,

Иль едким мускусом пропахшее саше?[231]

– А вот эти, покрытые пылью, на полочке, – это какие-то особенные духи? – спросил Жозеф. Он указал Виктору на зеленую ленточку, похожую на ту, что украшала «Улыбку Индии».

Смутившись, человечек попытался уйти от ответа и шагнул в сторону, но Виктор преградил ему путь.

– Нет, просто их производство прекратили.

– По какой причине?

– Мне ее официально не сообщили.

– Вы хотите сказать, что в курсе дела? – оживился Виктор.

– Мы не глухи, не слепы, много чего слышим и знаем.

– Так о чем шепчутся в коридорах заведения «Романт»?

– Если я вам расскажу и вы это опубликуете, я получу выговор.

– Мы клянемся хранить молчание.

– Вы, журналисты?! За кого вы меня принимаете!

– Мы торжественно обещаем сохранить все в тайне, – шепнул Жозеф, разворачивая банковский билет под носом у человечка.

Тот посмотрел вокруг и спрятал купюру.

– В конце концов, это всего лишь слухи, и никто не знает, кто их распускает. Говорят, произошла ошибка в процессе изготовления духов. Наша дирекция была вынуждена отозвать из магазинов весь запас «Вечной женственности», так же, как и те флаконы, которые были предназначены для экспорта. Дело замяли, опасаясь скандала. Ведь у нас есть клиенты в мире high life, сливки общества, настоящие воображалы. За такие дела и фабрику прикрыть могут! Так нам объяснила Жинетт, а она все точно знает.

– Жинетт?

– Жинетт Мерсье. Неприятная особа. Она работала здесь год старшим мастером, для нас это было тяжелое время. Я рад был узнать о ее уходе, сразу после праздника, организованного в честь мсье Маню. Бедолага! Его выставили вон, хоть и сделали это красиво: в его честь отлили серебряную медаль, на которой был выгравирован его профиль.

– Так его уволили?

– Официально нам сообщили, что он добровольно вышел досрочно на пенсию, но на самом деле его выгнали, решив, что это он виноват в истории с «Вечной женственностью». Мне-то кажется, что Жинетт намеренно его очернила. У нее была связь с Сержем Романтом, сыном хозяина, сорокалетним холостяком, бабником и развратником, довольно бестолковым управленцем. А расплатиться за все пришлось бедняге Бенуа.

– А какую же должность он занимал?

– Ту же, на которой сейчас я. Я его преемник. Он посвятил меня в профессию. Он ведь самоучка, сам до всего дошел. Вначале у человека есть просто способности, но постепенно он совершенствуется. Для этого нужно обонятельное сознание, фантазия, вкус, упорство, методика, размышле…

– А почему же эта самая Жинетт его невзлюбила? – перебил его Виктор.

– Я не знаю. Возможно, завидовала. Может, сама хотела создавать композиции, тем более что любовник уже пресытился ею. Она была настоящей ведьмой, помыкавшей всем персоналом, и ни один из нас не жалеет о ее уходе. Надеюсь, Бенуа удалось куда-нибудь устроиться, он ведь еще не стар, а на пенсию, которую ему выплачивают, не проживешь.

– Вы симпатизируете своему сопернику? – заметил Жозеф.

– Да, потому что он славный человек. Один раз он одолжил мне кругленькую сумму, чтобы я прожил до зарплаты. Я воспользовался его знаниями, чтобы занять его место, но он не держал за это зла. Великодушие – редкое качество. Он не заслужил того, чтобы с ним обошлись как с паршивой овцой. Профессия – вся его жизнь. Он продолжал исследования и дома. Я два раза заходил к нему, до сих пор не могу забыть его консьержа…

– Где он живет?

– Бульвар де Берси, 28. Если узнают, что я все это рассказал…

– Не беспокойтесь, нам просто хотелось бы порасспросить его о вашей работе.

– Моих разъяснений недостаточно?

– Два рассказа лучше, чем один. Его мы тоже вознаградим, что, как вы понимаете, не будет лишним для его финансов, – объяснил Виктор.

– Только не упоминайте моего имени. Вам удалось хоть что-то снять? Да? В таком случае, господа, имею честь.

– Нюхач постарался поскорее нас выпроводить! – воскликнул Жозеф, когда они оказались на улице. – Для человека, сожалеющего, что отнял работу у коллеги, он не особенно сострадателен. Не удосужился даже узнать, как сейчас живет этот Маню.

– Вот этим я и займусь, – пробормотал Виктор.

– Вы? А я как же?

– А вы, дорогой шурин, отнесете мой аппарат в лавку, смените Кэндзи и как следует поразмышляете над этой загадкой.

– Ловко вы от меня избавились!

Жюль Фрике одинаково ненавидел и детей и квартиросъемщиков.

Первых он щедро награждал пинками, тумаками и оплеухами. Он использовал любую возможность унизить того, кто не мог за себя постоять. К этой трусливой жестокости добавлялось удовольствие прятать от детей их сокровища. В комнате, прилегающей к крошечной столовой его квартирки, было собрано множество таких трофеев: однорукая кукла, мячик, около двадцати волчков, фарфоровые шарики, стеклянные фигурки, плюшевый ослик, пять скакалок, – было бы чем заполнить магазин подержанных игрушек. А что до сладостей – леденцов, карамелек, пастилок и жевательных шариков, – их он держал в шкафу, и они были любимым десертом консьержа.

Квартиросъемщиков он не менее щедро одаривал притворной предупредительностью, но если приносил им почту, то умудрялся перепутать некоторые письма, а то и не отдавал их вообще. Под тщательно вычищенными ковриками у дверей скапливалась грязь. По лестницам, натертым мастикой, было опасно ходить, а после дверных ручек, испачканных смолой, руки становились отвратительно липкими.

Самые нищие из жильцов подвергались самым ярым нападкам. Если им случалось задержаться с платой, таз грязной воды мог некстати вылиться им на ноги, когда они выходили в вестибюль. На лестничной клетке неожиданно прорывало канализационную трубу, замочные скважины оказывались забитыми воском, а тараканы (которых переносили в спичечных коробках) заполоняли мансарды несчастных.

Хуже всех было Мадлен Дюмериль, старушке-матраснице, которая всю жизнь прочесывала шерсть на матрасах, взбивала соломенные тюфяки и чистила обшивку кресел под мостом Марии. Родственница, скончавшаяся недавно где-то в Пикардии, оставила ей немного денег, которые она получала в качестве регулярных выплат и которые позволяли ей платить за каморку, покупать картофель и бульон, а раз в неделю – мешок угля, чтобы согреться в холодное время года. Жюль Фрике не мог ей этого простить, равно как и правительству, которое, по его мнению, обязано высылать таких, как она, из столицы, а не оставлять жить под одной крышей с добропорядочными гражданами.

Вот у этой-то женщины, которая, согнувшись в три погибели и тяжко опираясь на две клюки, собиралась войти в дом 28 на бульваре Берси, Виктор и спросил о Бенуа Маню.

– Хотите, я помогу вам донести покупки? – предложил он, протянув руку к почти пустой сетке.

Она недоверчиво осмотрела его единственным глазом – второй был спрятан под квадратиком из черной ткани.

– Благодарю вас, я как-нибудь сама.

– Раз вы живете здесь, быть может, подскажете. Я ищу мсье Бенуа Маню.

Прежде чем она успела открыть рот, консьерж выскочил из своего закутка и вырос перед Виктором.

– Мамаша Выпей-Море вам уж точно не поможет! Она слишком редко просыхает, чтобы помнить соседей!

– Это неправда, я и в молодости не выпивала, а уж теперь и подавно!

– Ваше прозвище говорит само за себя! Да и все голодранцы имеют обыкновение прикладываться к бутыли.

– Если меня так и прозвали, то потому, что летом, под мостом, мы умирали от жары, и я пила воду литрами! – возразила возмущенная старушка.

Но тут в их перепалку вмешался Виктор.

– Мсье, относитесь к этой даме с уважением.

– К даме! Скажете тоже! Только ведь вам, мсье, нужен именно я, нравится вам это или нет. Ваш Маню, этот странный тип, который не удосуживался вовремя платить за жилье, исчез, испарился еще в феврале! Не заплатив! Несколько дней я переживал, что его не видно. Я подумал было, что у него срочная работа и он скоро явится. Как бы не так! Мы с домовладельцем ждали долго, но в конце концов вынуждены были воспользоваться моей отмычкой – на случай, если нас от этого мошенника избавила старуха с косой. И что же: никого! Хозяин обратился в полицию – никаких следов. Вещи на месте, документы, мебель, реторты, из-за которых, кстати, он десятки раз мог устроить пожар, одежда… Домовладельцу не хотелось тратиться на хранение, и он поручил мне сбыть все это с рук. Я позвал перекупщика, и в квартире поселился другой жилец, каналья Пьер Андре, который еще хуже, чем Маню. Ведь он, представьте себе, поэт! До чего дошла Франция!

– А мне очень нравился мсье Бенуа, – пробормотала старушка. – И заметьте, мсье Андре очень любезный.

– Не удивительно! Рыбак рыбака видит издалека. Вы довольны, я вам все выложил, ведь так? А эта старуха, бьюсь об заклад, сама ничего и не заметила!

– У «этой старухи» есть имя, и если бы вы позволили, она бы мне все рассказала не хуже вашего.

– Вот она, благодарность! А кто вы, собственно, такой? Родственник Маню? Если так, то вот, я подсчитал сумму его долга, – извольте оплатить!

Виктор достал из кармана удостоверение, выданное Изидором Гувье, и потряс им перед лицом консьержа.

– Я журналист. Могу обеспечить вам такую репутацию, что мало не покажется.

Жюль Фрике так поспешно скрылся в своей квартирке, будто его укусила бешеная собака. Старушка рассмеялась.

– Это правда, что вы пишете статьи? Я расскажу вам кое-что еще, о чем умолчал консьерж. Он все видел, как и я. Я как раз шла из булочной.

– Что же вы оба видели?

– Этот славный мсье Маню забрался в фиакр и уехал, как только кучер махнул хлыстом. С тех пор он здесь и не показывается. А в фиакре, как мне показалось, сидела дама. Добрый мсье Бенуа в конце концов завоевал чье-то сердце. Я рада за него. Всего хорошего, мсье.

Порывы ветра колыхали поверхность Сены, по которой плавали ветки и клочья промасленной бумаги. Боясь, что шляпа улетит, Виктор решил снять ее, проходя по мосту Берси. Возможно ли, чтобы Бенуа Маню оставил свое жилье ради чувственных шалостей? Он посмотрел на эту ситуацию с другой стороны: если бы Таша велела ему немедленно к ней переехать, согласился бы он вообще ничего с собой не брать?

«Это маловероятно. Я забрал бы некоторые сувениры. Но откуда нам знать, может, этот Маню набил пару чемоданов, которые тайно вынес за несколько дней до побега. Но он исчез в феврале! То есть уже полгода не дает о себе знать!»

Два часа спустя, изнуренный долгой ходьбой и насквозь промокший под сильным дождем, он поделился своими размышлениями с Жозефом, который один хозяйничал в лавке.

– Исчез! Они как будто заразились друг от друга этой манерой бесследно пропадать. И куда они все подевались?! – воскликнул он.

– Блокнот был сделан из чеков. Его заполнил Бенуа Маню? Формула духов, адрес «Романта»… это подтверждают. Видно, он выронил эту книжечку в доме на улице Корвизар, а точнее – возле водоема, где ею полакомился карп… Но что он там делал? Этот человек – нос, а запахи там, однако, не могут быть ему приятны!

Виктор потер виски, пытаясь сосредоточиться. Ему была нужна тишина. Жозеф, в свою очередь, пытался привести мысли в порядок с помощью музыки. Он машинально стал напевать мелодию, которая не оставляла его в покое.

– Мои мысли путаются, вы не могли бы помолчать? – проворчал Виктор.

– Этот мотив постоянно вертится у меня в голове. Я его слышал в ту ночь, когда обыскивал поместье, там его насвистывал какой-то тип. Самое ужасное, я знаю эту песню, мама…

– Жаль, мы не знаем, как выглядит ваш свистун. Я пойду домой, у меня голова раскалывается, завтра поговорим.

– Завтра не рассчитывайте на меня раньше обеда. Я веду Дафнэ в мэрию, на кукольный спектакль. Айрис будет ожидать доктора Рейно, а моя мать займется генеральной уборкой у вас на улице Фонтен.

Узнав о такой перспективе, Виктор решил посвятить утро фотоделу, которое ему пришлось забросить из-за расследования. Ему нужно было бежать как можно дальше от веников и щеток, которые совсем скоро будут плясать сарабанду в его жилище.

Глава девятнадцатая

25 сентября

При других обстоятельствах это было бы приятно – оказаться в центре внимания. Но сейчас Жозеф не слишком радовался тому интересу, который он вызвал. В праздничном зале мэрии установили скамейки, принесенные из соседней школы. На них теснились жены лавочников, буржуазки и служанки, пытающиеся усмирить свою детвору. За их ироничными взглядами скрывалась зависть к этому единственному среди них папаше с такой послушной девочкой. Дафнэ гордо восседала на его коленях, завороженная видом деревянной ширмы-будочки с алым занавесом, поставленной на возвышении. В первых рядах сидели дети постарше: девочки в бархатных платьях с кружевными воротничками и шляпках с завязками и мальчики в костюмах флотских офицеров и фуражках с козырьком. Они галдели, топали, шаркали башмаками по каменному полу, под удивленным и не одобряющим взглядом миндалевидных глаз маленькой девочки. Дафнэ не так часто выпадала возможность встречаться с другими детьми, и их поведение было ей непонятно. А еще она с нетерпением ожидала, когда наконец ей откроется чудесная тайна.

Сухая пожилая дама с седым шиньоном села за арфу и, едва поднялся занавес, принялась щипать струны. Дафнэ протянула ручонки, словно надеясь поймать мелодию, которая вдруг потекла, как извилистая речка. Но когда курносый круглолицый персонаж в коричневом суконном жакете и треуголке побил палкой бездельника за то, что тот стащил его яблоки, те же самые ручонки прижались к исказившемуся от страха лицу. Жозеф попытался успокоить дочурку, но кукловод, просовывая перчатки под платья кукол, тем временем пронзительным голосом озвучивал всех персонажей, и, к великому удовольствию публики, их проделки неизменно заканчивались взбучкой, какую Гиньоль устраивал Ньяфрону[232].

Начался антракт, а за ним музыкальная интермедия, «Баллада толстых индюков» Эммануэля Шабрие[233], которая успокоила Дафнэ. Жозеф старался развлечь малышку, подбрасывая ее на коленях – точно скакун, уносящий сказочную принцессу туда, где нет горя, – в далекую страну, в замок, защищенный рвами, толстыми стенами и пушками. Но вторая часть спектакля оказалась еще более мучительной. Кукольник остановил свой выбор на старых народных песнях. Песенки про кадета Русселя и его три дома[234], дикого соловья и язык любви, о нантской темнице и ее узнике имели счастье понравиться Дафнэ. Но когда король приказал бить в барабан, а маркиза умерла, понюхав отравленный букет[235], и потом, когда король Рено нес в руках собственные кишки, а земля поглотила его прекрасную супругу[236], Дафнэ отчаянно разревелась. Няни и жены торговцев хмурили брови, глядя на девочку, которая извивалась, пытаясь выбраться из отцовских объятий. Апофеоз настал, когда Гиньоль, в окружении крохотных куколок, смело сразился с безумцем в окровавленном фартуке, который угрожал ему топором.

Трое маленьких детей

Собирали в поле колоски… —

прогнусавил кукловод, которого Жозеф уже тихо проклинал.

А когда вернулись,

Их убил мясник,

Разрезал на куски

А после засолил.

Жозефу пришлось побеспокоить с десяток раздраженных матрон, наступая им на ноги и рассыпаясь в извинениях, когда он ринулся к выходу, унося свою орущую наследницу, в то время как в песенке все еще только начиналось.

На улице Дафнэ отвлекли от ее переживаний мальчишки, бежавшие гурьбой из школы на улице Мадам: эти ожившие марионетки в коротких штанишках понравились ей куда больше страшной куклы-мясника. А румяная булочка, купленная отцом, окончательно примирила ее с действительностью.

Жозеф вытер дочке слезы, и они сели передохнуть на лавке перед церковью Сен-Жермен-де-Пре.

«И это они называют спектаклем для детей! Этот ужас заслуживает того, чтобы… Стоп! Ведь это та самая мелодия, которую я слышал в бараке на улице Корвизар! “Легенда о Святом Николае”, эта ужасная мамина считалочка, ставшая причиной стольких ночных кошмаров! Каким же я был кретином, что не вспомнил ее раньше!»

Он нагнулся к Дафнэ.

– Ты знаешь, моя милая, там в конце концов все заканчивается хорошо. Хочешь, я тебе спою?

«Детки, ваш сон потревожу,

Ведь я – Святой Николай».

Рукой он махнул

И жизнь им вернул.

– А сейчас, мой цыпленок, ты пойдешь к маме есть кашку, а потом баиньки!

– Нет! Я не хочу спать! – возразила Дафнэ. – Еще день!

Жозеф встал. Он дышал тяжело, так, будто только что бегом поднялся по лестнице.

Верберен утверждал, что Бренголо поселился на улице Корвизар в середине августа. Архангел же говорил, что тот бродит по Бютт-о-Кай дней двадцать. Либо у этих двоих нет чувства времени, либо один из них лжет. Если Бренголо еще здесь, он может оказаться инфицированным сибирской язвой, и тогда…

«Так кто же тогда свистел? Верберен утверждает, Бренголо исчез. Где искать правду? Я не знаю адреса Верберена, остается Архангел. Нужно все уточнить, и поскорее».

Жозефу пришлось четырежды рассказывать дочери одну и ту же сказку, всякий раз приукрашивая ее новыми деталями, прежде чем Дафнэ, наконец, уснула. В конце концов она безропотно приняла печальную судьбу трех маленьких жертв мясника, ведь в итоге Святой Николай собрал их по кусочкам и вдохнул в них жизнь.

Доктор посоветовал Айрис побольше отдыхать. Перед уходом Жозеф рассеянно поцеловал жену, прилегшую после обеда. Айрис вздохнула. Она чувствовала себя брошенной. Неужели она обречена на жизнь в четырех стенах, и ее единственное развлечение – вышивать салфетки в ожидании очередного ребенка? Станет ли она похожей на женщин, обезображенных бесконечными беременностями, которые в гостиных у своих подруг обсуждают свое состояние и сроки родин? Когда жила в Лондоне, а затем в Сен-Манде, она ждала от жизни чего-то большего, чем просто роль матери семейства. Ей хотелось путешествовать, исследовать дальние страны, стать знаменитой. Прагматизм одержал верх над ребячеством, и когда появился Жозеф, она с радостью согласилась соединить с ним свою жизнь. Рождение Дафнэ дополнило их счастье. Она обожала девочку, играла с ней, как с куклой. Но теперь она знала, что эти радости сопровождают обязанности и тяжелый труд. Сможет ли она вынести все это снова? Посильна ли для нее необходимость постоянно заботиться теперь уже о двух детях? Сможет ли она любить второго малыша столь же горячо и полно, как любит свою дочурку? При мысли, что за вторым ребенком последует еще один, а потом еще и еще, она стиснула зубы. Эфросинья с каждым годом будет все больше командовать ею, навязывая свои требования, наводя критику…

На краткий миг воспоминание о настойчивом внимании художника Мориса Ломье вызвало в душе сожаление. Она любила Жозефа и не представляла, что может изменить ему, и все же сожалела о том, что ей больше не приходится отвергать ухаживания других мужчин. Она понимала, почему Кэндзи так стремился нравиться женщинам: когда соблазняешь кого-то, начинаешь больше верить в себя.

Она встала, нашла тетрадь со сказками – ее единственное средство от уныния и тоски, и перо побежало по бумаге:

Блэки объяснил Шорти, что кошка с девятью хвостами не сможет разрешить его проблему, так как речь шла всего лишь о плетке, используемой в парусном флоте для наказания бастовавших матросов… Ее-то и называли «кошкой-девятихвосткой».

Ресторанчик «Уютная каморка» был все еще закрыт, и это свидетельствовало о том, что у мужа покойной Аделаиды Лезюер не лежала к нему душа. Спеша добраться до мастерской Мишеля Форестье, Жозеф поскользнулся на очистках и едва не угодил в навозную кучу. Куры с кудахтаньем разлетелись, а кумушки, высунувшись из окон, зубоскалили:

– Вот умора! Да он пьян в стельку!

– Ну конечно! Эй, пьянчуга! Мотай, пока я тебя не взгрела!

Он поспешил в тесный дворик и притаился за кучей грязных матрасов и старых половиков. А когда все стихло, вышел на улицу Мишаль. По пути он миновал лавку упаковщика, мясника, водопроводчика, обогнул подводу, перегородившую дорогу, и даже обошел старушку, задремавшую на крыльце перед дверью.

Предоставленные самим себе подмастерья Гастон и Арман неплохо проводили время: они влезли на дерево и потихоньку выкурили там трубку, а потом принялись показывать друг другу языки и корчить рожицы – Святой Николай и Роза Лимская с осуждением взирали на их непристойное поведение, – а потом принялись играть в «кинет»: нужно было так ударить по заостренному с обоих концов колышку, чтобы он отлетел как можно дальше. Кончилось тем, что Гастон едва не выбил глаз не вовремя появившемуся Жозефу.

– Так вам за это платят, лодыри? Где Архангел?

Подмастерья готовы были прыснуть от смеха. Гастон лениво прошелся от одного мешка с гипсом к другому.

– У него интрижка в самом разгаре, так что, как закончит дела, он сразу удерет к Розе, своей любовнице.

Арман чертил носком деревянного башмака круги в пыли, насвистывая все ту же «Легенду о Святом Николае».

– Ты знаешь эту мелодию?! – воскликнул удивленный Жозеф.

– Еще бы! Патрон напевает ее с утра до ночи. Она просто намертво впечатывается в котелок и не выходит оттуда!

Вот это открытие! Неужели свистун из дома с привидениями и Архангел – одно лицо?!

– А где живет эта Роза?

– С чего бы мы стали вам это говорить?

– Вот этот аргумент подходит? – и Жозеф достал из кармана монетку в один франк.

– И все?! Ну нет, с вас пять франков, не меньше!

– Пять франков! Вы решили, что перед вами владелец золотых приисков?!

Жозеф выложил на ладонь всю мелочь, какая была в кармане.

– Придется довольствоваться тремя франками двадцатью шестью сантимами.

После долгих переговоров с товарищем Арман наконец согласился:

– Она живет на набережной Анжу, 13. Ее зовут Роза Варле.

– Выходит, Архангел вам докладывает о своих романах?

– Да нет, просто он обронил записную книжку, – пробормотал Гастон.

– Значит, ты умеешь читать?

– Меня отец научил, он грамотный, работает кучером на катафалке.

– Отличная профессия! – прошептал Жозеф, огорченный тем, что пришлось так дорого заплатить за сведения, которые не казались ему надежными.

– Кроме шуток! А по вечерам отец играет в настоящем театре. Вместе с приятелями таскает носилки, на которых восседает китайская императрица!

Пожав плечами, Жозеф кое-как записал имя и адрес, которые сообщил подмастерье, и ушел. Как жаль, что именно теперь Виктора нет на месте!

– Забавно, едва я переступаю порог, как вы уходите. Я вам, случайно, не мешаю?

– Да что вы, Эфросинья, что вы напридумывали? У меня просто встреча.

Отправившись следом за Таша, которую пригласила к себе Рафаэль де Гувелин, заказавшая портрет, Виктор положил в карман Pocket Kodak. Прослонявшись бесцельно два часа по улицам, не переставая размышлять о смерти Александрины Пийот, он проголодался. Он оказался рядом с церковью Сен-Филипп-дю-Руле. И вместо того чтобы заглянуть в один из шикарных местных ресторанов, выбрал кабачок, который посещали кучера фиакров. Полное меню, состоявшее из супа, помидоров с петрушкой, бараньих ребрышек, десерта и фруктового пюре обошлось ему всего в сорок су. Облокотившись на барную стойку, клиенты косо поглядывали на него, пробуя пальцем похлебку – не слишком ли горячая. Официант, подметавший опилки на каменном полу между горшками с углем, то и дело оглядывался на Виктора через плечо, будто пытаясь понять, что забыл в их заведении этот элегантно одетый господин.

Виктор предпочел уйти и дошел до «Неаполитанца» на бульваре Капуцинов, чтобы выпить там хорошего кофе. Длинноволосый мужчина с моноклем подсел за столик к высокому дородному человеку, напоминавшему ветхозаветного пророка, чей огромный кожаный портфель занимал целый стул. Он узнал критика Эрнеста Лаженесса и писателя Катюля Мендеса[237]. Пока угодливый официант выставлял на только что протертый столик мороженое и газированную воду, они обменивались последними сплетнями из мира литературы. Указывая на ресторан-кафе «Американец», расположенный на противоположной стороне, Катюль Мендес заговорил о хроникере Орельене Шолле[238].

– Вы слышали, что он предложил одному управляющему? «Хотите, я подскажу вам отличную сделку? Покупать убеждения по той цене, какую они стоят, и перепродавать тому, кто в них верит!»

Виктор оценил остроту. Он хотел бы услышать побольше, но мешала собравшаяся поблизости толпа. Поднявшись из-за столика, он присоединился к сборищу, окружившему стоявший напротив автомобиль с бензиновым двигателем и пневматическими шинами Данлопа[239]. Его владелец щеголял в меховой шубе, сомбреро, очках с затемненными стеклами и к тому же курил фарфоровую трубку.

– Барон де Вебер! – прошептал Виктор.

Эксцентричный старик объяснял зевакам, что его автомобиль, созданный Эдуардом Роше и Теофилем Шнейдером[240], может развивать скорость до 35 километров в час.

– Одна из таких машин поднялась до ущелья Галибье, что до этого не удавалось ни одному транспортному средству помимо лошадей!

Першеронов, жевавших овес неподалеку от этого чуда, автомобиль, казалось, нимало не впечатлил. С восхищением и завистью Виктор рассматривал хромированный металл, который так хотелось потрогать. Он отошел на несколько шагов, и взгляд упал на вывеску парфюмерного магазина. Не здесь ли он покупал бензойную смолу и «Улыбку Индии» с зеленой ленточкой фабрики «Романт»? Сутулая фигура Жоржа Фейдо на мгновение возникла перед витриной, где к нему подошел нервный мужчина с резкими движениями, одетый в красную куртку. Виктор узнал фотографа Феликса Турнашона, или Надара[241], работами которого он восхищался и с которым с удовольствием бы побеседовал. Но его мысли неприятным образом вернулись к Гансу. Он никак не мог избавиться от подозрений. Тщетно желая развеять их, он попытался переключиться на чудо техники, красующееся перед любопытной толпой. От мысли о том, что вечером следует непременно поговорить о скульпторе с Таша, у него засосало под ложечкой. Лучше уж бродить по городу, чем запереться сейчас у себя, на улице Фонтен.

Жан-Пьер Верберен переминался с ноги на ногу на углу дома перед парикмахерской. Так он мог остаться незамеченным и наблюдать за Люси Гремий, видя лишь ее профиль и руки, державшие крошечные ножницы. Она взяла крошечную кисточку и принялась покрывать розовым лаком ногти клиентки, тощей и длинной, точно жердь. Затем достала из ящичка расческу и принялась приводить в порядок ее прическу. Хозяин тем временем запустил руку в банку с кремом для укладки и принялся приглаживать непослушную шевелюру мальчишки, сидевшего перед ним на высоком стуле. Тот отчаянно вертел головой, а когда парикмахер закончил, с наслаждением почесал макушку, сведя на нет все его усилия. Как привлечь внимание молодой женщины? Жан-Пьер Верберен колебался. Войти в салон? Приоткрыть дверь? Он не осмеливался объявиться с той самой ночи, когда они пытались разыскать пропавших. Девушка, обществом которой он имел счастье насладиться, волновала его. Он был слишком стар и некрасив и не мог надеяться, что она на него польстится. Он даже начал тихо ненавидеть этого Альфонса Баллю, в которого она влюблена. Хвала Всевышнему, спровадившему этого типа куда подальше.

Наконец он решился и тихонько постучал в окно. Люси его заметила и поторопилась завершить работу.

– Плохая новость? – спросила она, вглядываясь в его печальное лицо.

– Ваш жених…

– Альфонс… он не является моим официальным женихом. Но что случилось?

После небольшой паузы он внезапно выложил:

– Его нашли убитым в этом проклятом доме!

Она застонала, схватив его за руку.

– Вы хотите сказать, что его…

Он запутался в собственной лжи, но отступать было поздно.

– Убили! Не знаю подробностей, но я получил записку от книготорговца, которого мы встретили там четыре дня назад. Она какая-то странная, но общий смысл вполне ясен.

– О! Покажите мне ее!

– Я так разволновался, что забыл ее захватить.

– В таком случае, почему бы нам не прочесть ее сегодня вечером у вас дома? – и она наградила его своей самой очаровательной улыбкой.

Он ожидал слез, обморока, всего чего угодно, но только не этого. Растерявшись, он открыл рот, но не смог произнести ни звука.

– Вы находите неприличным принимать меня у себя? Не стоит возражать, бесполезно. Тогда хотя бы согласитесь поужинать вместе. Я хожу в кафе на площади Коммерс, там вкусно и недорого… Я скоро заканчиваю, а вы могли бы пока погулять.

– Ну конечно, я с радостью соглашаюсь. Но только за ужин плачу я.

– Это ужасно: представить, что Альфонс… А ваш друг, этот Бренголо?

– Он не был упомянут.

У него разыгралось воображение или Люси и впрямь чмокнула его в щеку? Он уже жалел о своей лжи: сможет ли он выпутаться из нее, не ударив в грязь лицом?

Что ж, завтра он может заявить, что книготорговец ошибся.

Виктор ждал Таша, сидя на кровати, а кошка свернулась у него на коленях. Он листал блокнот, пробегая глазами записи из крошечной книжечки Тетушки. В предыдущих расследованиях тайна раскрывалась лишь с определенного момента, когда собиралось необходимое количество сведений, которые оставалось лишь объединить между собой. Сложнее всего было выбрать нужную нить из спутанного клубка, угадать подлинную нить Ариадны. Он и прежде несколько раз выбирал тупиковый путь. Лучше ли справится на этот раз? Сейчас на кону несколько жизней. Он составил ребус из цифр и имен, связанных стрелками, вокруг которых закручивались спирали. А что если изложить дело в нескольких фразах? Он написал:

Бенуа Маню была известна формула духов, выведенная еще древними египтянами, которую хотела получить некая Жинетт, работавшая старшим мастером на парфюмерной фабрике «Романт». Убила ли она его? Или убедила ей помочь? Подытоживаем. Бренголо приносит свой улов в «Уютную каморку». Кто-то присутствует при сделке и…

Появление Таша вынудило его быстро сунуть блокнот в карман. Кошка бросилась навстречу хозяйке.

– Кисточка, ты прямо как собачонка! – воскликнула она, бросая жакет на спинку стула.

Подойдя к Виктору, Таша прижалась к нему и вздохнула:

– Портрет выйдет кошмарный. Дама настаивает на чудовищном желтом пальто и юбке в клеточку. А ее ненаглядных собачонок в бантиках невозможно заставить усидеть на месте!

– Это тебе, – пробормотал он, протягивая ей флакон бензойной смолы.

Обрадовавшись, она сразу надушилась и захотела обрызгать и его. Он, смеясь, стал отбиваться, и их стычка закончилась нежными объятиями. В тот момент, когда она покусывала его ухо, он прошептал:

– Я разговаривал с твоим Гансом. Он полный кретин. Представь, он мне заявил, что провожал тебя до дома после выставки в «Прокопе», и ты позволила ему тебя обнять.

Она резко высвободилась и с вызовом посмотрела на него.

– Это ложь! – твердо сказала Таша, повысив голос.

Видя его недоверчивое и огорченное лицо, она смягчилась. Она была права, все отрицая, она чувствовала это, потому что если Виктор узнает правду, они оба будут страдать.

– Мы уже обсуждали эту историю, но раз уж ты настаиваешь… Когда я встретила Ганса в «Прокопе», у меня началось головокружение, ну так, пустяки, от удивления или от жары… Ко мне подошел один приятель Ломье, Мишель Форестье. Он настаивал на том, чтобы проводить меня. Он пытался приставать ко мне, но я поставила его на место, вот и все.

– Любопытное совпадение, ведь я его знаю!

– Правда? Откуда?

Он сжал губы. Он опасался совершить оплошность, ведь расследование еще не закончено.

Она подождала его ответа и с облегчением поняла, что он хочет закрыть эту тему. Ему было неприятно признаться себе, что его счастье зависит от умения держать язык за зубами. Что будет, если Виктор когда-нибудь поговорит с Фелисите Дюкрест? Она поспешила закрыться в ванной.

В дверь постучали. Виктор машинально крикнул:

– Входите!

В мастерскую, запыхавшись, влетел Жозеф.

– Вы дома! Какая удача! Я, похоже, знаю, кто насвистывал в бараке на улице Корвизар, когда я там был! И у меня есть адрес его любовницы! Архангел! Он каким-то образом связан с незаконной торговлей мумиями!

Пока пунцовый Жозеф произносил свою речь, не замечая отчаянных знаков, которые подавал Виктор, дверь ванной медленно отворилась. И лишь когда появилась ошеломленная Таша, он смущенно замолчал и отвел глаза.

– Выкладывайте все! Оба! – возмущенно воскликнула она.

– Послушай, дорогая, это глупая шутка, которую Жозеф…

– Лицемер! Обманщик! Ты опять взялся за старое! Тоже мне, поборник справедливости! А вы, Жозеф, вам должно быть стыдно, вы скоро снова будете отцом, и… вот! – подытожила она с дрожью в голосе.

Виктор ломал голову, пытаясь отыскать правдоподобное объяснение. Она вытянула палец в его сторону.

– И не думай мне зубы заговаривать, я не идиотка. Я требую правды!

– Дело в том, что… все очень запутано, – пробормотал Жозеф.

– Ну так упростите, а если не получится, ничего страшного: у нас впереди еще целая ночь.

Ясно дав понять, что она не отступит, Таша села в кресло и похлопала ладонью по колену, подзывая Кошку, которая не замедлила занять свое место на ручках у хозяйки.

Вернувшись из небытия, Альфонс Баллю вновь оказался в этом запертом помещении, где его держали пленником уже целую вечность. Из этого места, населенного призраками, исходил зловонный запах, от которого его постоянно мутило. Печка, для растопки которой имелись лишь опилки, и лошадиная попона не помогали согреться, и он стучал зубами. В самый первый день с него сняли путы, которыми он был связан. Вначале он принуждал себя ходить взад-вперед, чтобы не окоченеть, сейчас для этого уже не было ни желания, ни сил. Чего от него ждали? Он об этом не знал. Его тюремщик никогда с ним не заговаривал, он лишь приоткрывал дверь, чтобы поставить еду, затем крепко запирал ее и уходил, насвистывая детскую считалочку.

В обычной жизни Альфонс Баллю был здравомыслящим человеком, самовлюбленным, лишенным малейшего сострадания к ближнему. В Африке его военная служба ограничивалась парой-тройкой показательных маршей во главе отряда; остальное время он просиживал штаны в сенегальском штабе, штампуя толстые пачки бумаг, с удовольствием посещал приемы, которые устраивал губернатор, и утолял сладострастие с прекрасными женщинами, чья кожа была черной, словно эбеновое дерево. Правда, по мнению самого Альфонса, он прекрасно справлялся с миссией просветителя, возложенной на него родиной.

Прошлое превращалось в лихорадочный сон. Он все больше погружался в оцепенение, словно его разум и тело были одурманены наркотическим веществом, лишавшим его способности понимать, кто он и что с ним происходит…

Глава двадцатая

26 сентября

Роза Варле проснулась внезапно. В ночном кошмаре ей привиделось чудище: оно скрывалось во тьме пещеры, рыча на девушку и сверкая желтыми зрачками. Рык перешел в низкое гудение, когда Роза открыла глаза. Оказалось, это было всего лишь буксирное судно, подходившее к острову Ситэ. Она встала, приблизилась к окну, облокотилась на подгнивший подоконник. Тревога постепенно оставляла ее. Забылись и дурной сон, и изматывающая работа, и крошечная сырая комнатушка под самой крышей, и невезение в любви. В оконной раме двигались живые картины: над рекой растекался молочный туман, волны сонно шлепали по каменной набережной Анжу; легкий ветер трогал ветви осин; рыбаки удили колюшек с утлых суденышек. Вот по Сене проплыла шаланда, а собачий парикмахер, как всегда, устроился на своем привычном месте на берегу. Под мостом де Сюлли купали коней, а на мосту устанавливал мольберт и потрепанный шелковый зонтик пожилой художник в шерстяном пиджаке и панаме.

На колокольне пробило семь. По субботам Роза пользовалась привилегией встать попозже. Она наспех оделась и налила себе кофе, забелив его каплей молока.

Она не знала, что в этот самый момент в мощеном дворе, обсаженном кустарниками, человек в клетчатом костюме и шляпе-котелке изводил консьержку, пока не выбил из нее нужные сведения, а именно: Роза Варле действительно живет в этом доме и вот-вот должна появиться.

Жозеф приоткрыл тяжелую дверь, подбитую гвоздями, и подошел к Виктору и Таша, которые сидели под фонарем на своих велосипедах.

– Я все уточнил. Она молодая, темноволосая, и в руках у нее будет большая корзина. Смотрите-ка, вот она! Сделаем безразличный вид.

Таша предпочла встать чуть свет, чем отказаться от принятого ночью решения. На этот раз она будет участвовать в расследовании, вместо того чтобы сходить с ума, боясь, что с мужем что-то случилось.

Если бы Роза Варле догадалась, что на велосипедах, ехавших на почтительном от нее расстоянии, сидят ее преследователи, она бы рванула прочь, как заяц от гончих. Но Роза, разумеется, не могла помыслить себя столь важной персоной, удостоившейся настоящей слежки, а потому неторопливо дошла до улицы Пуллетье, поздоровавшись на ходу со старой продавщицей из табачного киоска – тощей очкастой старухой и ее сонными детьми.

– Вы не видали моего Гектора? Опять им овладел демон карамболя[242]! Папаша Майен рассказал, что около полуночи он едва не затеял драку в кафе, – а все оттого, что пропустил удар накатом! Чертов бильярд, он нас погубит!

Девушка постаралась как могла успокоить безутешную продавщицу и поспешила в прачечную. Преследователи до боли в глазах вглядывались в окна, но за плотными занавесками ничего было не разобрать.

Роза подошла к застеленному голубым кретоном столу, на котором возвышалась невообразимая гора мятых рубашек и платьев. Над коксовой печью, подвешенные к перекладине, сушились кружевные чепчики; полки были забиты свертками с выстиранным бельем; на столе возле печи остывали до нужной температуры чугунные утюги. Гладильщицы, взопревшие, красные от жара, трудились не покладая рук среди хаоса щеток, ушатов с горячей и холодной водой и мисок с крахмалом.

Наполнив корзину, Роза засеменила к улице Сен-Луи-ан-л’Иль, представлявшей собой прямую линию, вдоль которой лепились тесные лавчонки со ступеньками. У многих ремесленников – сапожников, рамочников, слесарей, краснодеревщиков, – не было даже такого угла, они раскладывали товар прямо на земле в конце темных закоулков, где на их присутствие указывала лишь скромная вывеска. Торговец рыбой мыл свой прилавок, щедро поливая его водой. На углу улицы Ле Регратье владелец кабака проветривал прокуренное заведение. Другие торговцы – кондитер, антиквар, флорист – откроют свои ставни лишь к полудню. Из булочной же доносился запах свежего хлеба, которым соблазнилась Роза Варле. Жуя слоеный пирожок с яблочной начинкой, она наклонилась к подвальному окну, чтобы поговорить со стариком в круглой шапочке и халате. Затем завернула в молочный магазин Брюна. Купив там кусок сыра, который вместе с багетом и составит ее обед, она ускорила шаг.

Взобравшись на багажник Виктора, Жозеф цеплялся за шурина, рискуя перевернуть их обоих. Он пытался делать вид, будто ему удобно, а сам боялся в любой момент грохнуться на мостовую. Но разве не прав Кэндзи, который говорит: «Если хочешь победить, ты уже близок к победе»[243]? Каждый преодоленный метр укреплял его уверенность в себе, если так и будет продолжаться, к сумеркам он одержит самую главную свою победу – над самим собой. Что до Таша, то она как ни в чем не бывало ехала впереди, правда, постоянно оглядывалась, желая удостовериться, что Виктор едет следом.

Как только они выехали на остров Сите, подул сильный ветер. В лицо летели листья и мелкие веточки, в глаза то и дело попадали соринки, так что они с трудом преследовали прачку, которой и самой нелегко было продвигаться вперед. Наконец она прошла Новый мост и спустилась по лестнице, у подножья которой ее поглотило судно-прачечная. Виктор остановился рядом с Таша на полукруглой площадке.

– Она может пробыть там целый день. Тебе лучше вернуться, милая.

– И речи быть не может, я остаюсь!

Неподалеку остановился фиакр. Женщина, укутанная в черную накидку, спрыгнула на землю и направилась к берегу.

– Надо же! Это тетя Мишеля Форестье, я встречалась с ней в «Прокопе»! – воскликнула Таша, которая сразу насторожилась, заметив женщину, столкновения которой с Виктором она опасалась.

– Это невозможно, должно быть, ты путаешь!

Она хотела бы, чтобы это было так, однако в судно-прачечную точно вошла Фелисите Дюкрест.

– Чем она здесь занимается?

– Неужели они сообщники? Ну и дела! Голову сломаешь! – проворчал Жозеф.

Снова показалась дама в черной накидке, которая держала за запястье плачущую Розу Варле. Они поднялись к карете, и непрошеная гостья, плащ которой развевался на ветру, словно крылья огромного насекомого, почти силой затолкала в нее девушку.

Не обменявшись ни словом, ни взглядом, трое сообщников оседлали велосипеды, собираясь преследовать фиакр.

Опустив голову и сжав зубы, они выехали на левый берег, по которому промчались до порта Сен-Бернар. Пальцы Виктора окоченели, он жалел, что из-за спешки не успел надеть перчатки. Жозеф ехал позади, тоже дрожа от холода, а Таша, которая возглавляла процессию, в своих брючках до колена и коричневой саржевой куртке, уж точно сполна насладилась утренней свежестью. Ее густые рыжие волосы были собраны в тяжелый узел и прикрыты шляпкой из бирюзового бархата. Несколько локонов выбились из прически, ветер тянул и трепал их. Виктор старался сохранять дистанцию, опасаясь, что их присутствие заметят. Он нервничал.

По мере того как фиакр углублялся в квартал де ла Гар, Виктора стало одолевать нехорошее предчувствие. Это направление ему не нравилось. Убежденный, что не лучше к этому маршруту относился и Жозеф, он тем не менее ехал вдоль госпиталя Сальпетриер, затем – мимо бойни де Вильжюиф, где забивали старых и больных лошадей, пересек площадь Италии, выехал на бульвар с тем же названием. Его тревога росла… И наконец, уже нисколько не удивившись, он увидел, как фиакр повернул на улицу Корвизар и остановился перед усадьбой, куда он предпочел бы никогда больше не заходить.

Таша остановилась за углом у забора. Виктор спрятался за тележкой, полной щебня. Когда фиакр затормозил, из него показались тетка Мишеля Форестье и Роза Варле. Они пролезли в дыру в заборе. Виктор шепнул Таша, чтобы та осталась у велосипедов, и жестом указал Жозефу на заброшенный дом.

– Где они? – прошептал Жозеф, когда они тоже оказались на заброшенной территории.

– А сам как думаешь?

Колючие кусты не желали пускать незваных гостей, цепляясь за одежду. Когда, изрядно потрепанные, они выбрались из зарослей и Жозеф хотел было рвануться вперед, Виктор удержал его:

– Погоди, надо дать им время… А теперь пошли!

Они проскользнули в дом и двинулись ощупью по коридору, то и дело задевая руками паутину. Жозеф успел подумать, что пауки со всего Парижа, должно быть, решили поселиться именно в этом отвратительном здании. Внизу мерцал свет. Женский голос резко произнес:

– Конечная остановка, ласточка моя, а вот и твой дружок!

Другой женский голос, совсем юный, воскликнул:

– Ты! Но что ты здесь делаешь?!

Первый голос продолжал:

– Вот так сюрприз, а? Хорошенько повеселитесь вместе. Скоро вы расстанетесь, голубки, и не вы одни!

Прежде чем Роза смогла ответить, кружок света дрогнул и поплыл в направлении Виктора и Жозефа.

– Обратный ход! – шепнул Виктор.

Они кинулись в ближайшие заросли. Присев на корточки на скользкой почве, они различили тень, которая, повернув в двери ключ, удалилась.

– Но там ведь Таша! Она ее узнает! – закричал Виктор.

Они бросились за женщиной, но не смогли ее догнать. Когда оказались на улице, фиакр уже удалялся, а Таша зачем-то устремилась за ним. Она на секунду отпустила руль и успокаивающе махнула Виктору.

– Не расстраивайтесь, Виктор, она и сама способна свести счеты с этой гадюкой. А нам нужно освободить пленников.

Виктор пребывал в ступоре. Если Таша будет ранена – а большего бедствия он и представить себе не мог, – он этого не вынесет.

Несмотря на многочисленные уроки Хельги Беккер, гонка с одного конца столицы на другой оказалась суровым испытанием для Таша. Ей было неудобно сидеть, все тело затекло, и она устала жать на педали. К тому же Таша продрогла, а ее глаза слезились от ветра и того напряжения, с которым она всматривалась в фиакр. На улице Сен-Антуан она едва не врезалась в тильбюри[244].

Фиакр останавливался на площади Вогезов, а затем отправился дальше, уже без своей пассажирки. Не раздумывая, Таша устремилась к дому, где жила Фелисите Дюкрест, и, спрятав велосипед за мусорными баками, взбежала на третий этаж с такой скоростью, что сердце чуть не выскочило из груди. Надавила на задвижку, открыла дверь. Когда она появилась в гостиной с зеркалами, Фелисите как раз резко обернулась. Какое-то время женщины молча разглядывали друг друга. У Таша перехватило дыхание, язык словно прилип к нёбу. Она следила за жестами своей противницы, которая, сжав губы и скривившись, медленно расстегивала накидку.

– Это грубо: врываться в дом к людям, которые вас не приглашали, – прошептала она.

И бросаясь на самозванку, швырнула ей в лицо свою накидку. Но Таша, ожидавшая нападения, увернулась и схватила фикус в горшке, держа его, как щит. Фелисите дернула за растение, выдрав его с корнем, и принялась хлестать им незваную гостью по ногам. Когда цветок сломался, она метнулась к камину, вооружилась кочергой и снова набросилась на Таша – та в последний момент отскочила в сторону, едва избежав удара по голове. Отбросив бесполезный горшок, она схватила мехи и что было сил дунула ими прямо в нос сопернице. Та зажмурилась от неожиданности, отшатнулась, споткнулась об оттоманку и чуть было не растянулась на полу. В ярости стукнув кочергой по полу, она ринулась на Таша, и некоторое время они метались по спальне, обитой утрехтским бархатом[245]. Потом они оказались в кухне у стола, заваленного грязной посудой. На блюде красовалась поджаренная баранья нога, в которую была воткнута длинная вилка с двумя зубцами.

– Милочка, напрасно вы вторглись в мою частную жизнь! Полагаете, я не заметила вас, когда вы катили за мной на этом железном монстре? Чего вы добиваетесь?

– Хочу отправить вас за решетку. В доме на улице Корвизар творятся темные делишки, которыми непременно заинтересуется правосудие.

– Правосудие! Не бросайтесь словами, смысл которых вам не ясен. Правосудие – это удел Господа, и лишь Его одного. А то, что вы называете человеческим правосудием, – завуалированное лицемерие. Но раз уж вы так жаждете справедливости, то получайте ордалию[246] от меня.

Перед глазами Таша сверкнула молния, и она в последний миг загородилась шумовкой, подобранной в тот же момент, что и вилка, которую Фелисите в нее запустила. Противницы добрались до столовой, где они медленно ходили по кругу, не спуская друг с друга глаз. Внезапно Фелисите Дюкрест подскочила к натюрморту с вазочкой, работе Таша.

– Дрянь! Если ты не попросишь пощады, я разорву твою картину!

– Какое мне дело до этой мазни! Зато я искромсаю твою ренуаровскую лодку!

– Не смей!..

В Таша полетел стул вишневого дерева, та отпрянула, и он разбился о стену, едва не задев драгоценного Ренуара. Таша схватила одну из отломавшихся ножек, бросилась к Фелисите и огрела ее по затылку. Фелисите запнулась, сделала пару шагов, покачнулась и рухнула на пол. Таша тут же опустилась на колени рядом и принялась щупать ее пульс. Слава богу, жива! Но чем ее связать? Жаль, конечно, резать обивку дивана, уж слишком хороша эта либерти[247] в мелкий цветочек, – но выбора нет…

Минут пятнадцать Виктор и Жозеф яростно ломились в полусгнившую дверь. Наконец им удалось ее разбить и они хотели было устремиться внутрь, как вдруг натолкнулись на следующее препятствие. Перед ними была прочная дубовая дверь, которую они с Виктором не заметили во время своего недавнего вторжения, вероятно, потому, что она не была заперта. Огромный навесной замок на внушительных железных скобах не позволял им рассчитывать легко проникнуть в подвал.

– Черт возьми, совсем новый, ни пятнышка ржавчины! Нам понадобится ножовка по металлу или кувалда! – воскликнул Жозеф.

– Может, камень подойдет? Я много узнал, читая о приемах грабителей.

– Ну тогда вам карты в руки.

Виктор подумал о Таша, надеясь, что с ней не случится ничего дурного. Как же ему хотелось, чтобы она была далеко от всего этого ужаса!

Жозеф пытался отыскать камень потяжелее. Это требовало времени. Виктор наблюдал за ним, нервно затягиваясь сигаретой.

– Поторопитесь, Жозеф.

– Готово! Сейчас увидите, что будет!

Сжав зубы, Жозеф сражался с замком, не добившись иного результата, кроме того, что ободрал пальцы. Один яростный удар стал роковым для указательного пальца на левой руке. Он аж подпрыгнул, чертыхаясь.

– Жозеф, покажите палец!

– О, как больно! Не знаю, смогу ли я в ближайшее время писать, – ответил он, со злостью глядя на невредимый замок.

– Ну, ничего страшного, небольшой ушиб, – успокоил Виктор. – Дайте, перевяжу.

Он замотал носовой платок вокруг пальца Жозефа, который морщился и ойкал, как нежная барышня.

– Вы бы иначе заговорили, будь это ваш палец! Ну и что нам теперь делать? Не можем же мы бросить здесь этих людей!

Выбивать двери противоречило принципам Виктора – от этого сильно страдали плечи. Поэтому он предпочел воспользоваться ручкой от ржавой лопаты, которую он заметил под настилом опавших листьев.

– Вот первоклассный рычаг, я сейчас надавлю, должно получиться.

– Успехов, – проворчал Жозеф, нежно прижимая к себе руку с ушибленным пальцем.

Виктор переоценил свои силы. Он то и дело прерывался, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба. Ему пришлось сражаться три четверти часа, прежде чем замок наконец был взломан.

Повернувшись к Жозефу, который все это время просто наблюдал за ним и давал дельные советы, он любезным жестом пригласил его пройти первым.

– Почему это я? – вымолвил помощник. – Я ранен.

– Потому что вы умираете от нетерпения. С моей стороны было бы несправедливо захватить первенство в расследовании, которое было так удачно проведено благодаря вашей храбрости. Для вас, не испугавшегося среди ночи призраков и мумий, будет просто игрой освободить пленников среди бела дня!

– Там темно, хоть глаз выколи!

– Я одолжу вам спички.

Они испытали сомнительное удовольствие, снова ступив в темноту коридора, заселенного пауками. Жозеф чиркнул спичкой, пытаясь разглядеть лестницу.

– Есть здесь кто-нибудь? – прошептал он, боясь потревожить восьминогих обитателей тьмы.

– Мы здесь, внизу! Поторопитесь! Он не может пошевелиться, он связан, и этот, второй тоже! – крикнул женский голос.

– Второй? Кто это второй? Мадемуазель Роза? Это вы?

– Да, быстрее, умоляю вас, я никак не могу развязать их!

Потребовался целый коробок спичек, чтобы освободить заключенных. Наконец по влажным ступенькам поднялись четыре пошатывающихся силуэта во главе с Жозефом.

– Архангел! – воскликнул тот, разглядев наконец спутника Розы. – Это ведь вы насвистывали «Легенду о Святом Николае» ночью в субботу, девятнадцатого, в верхней части дома?

Но тот, хоть и смотрел на своего собеседника, казалось, не слышал его. Виктор, правда, уже утратил к нему интерес, с изумлением глядя на третьего узника, бледного человека, с лицом, покрытым отросшей за несколько дней бородой, в порванной военной форме, болтающейся на исхудавшем теле.

– Альфонс! И в каком состоянии! С ума сойти, что вы делали в этом подземелье, зачем эта чокнутая заперла вас там? Кстати, имя Бренголо ни о чем вам не говорит?

Роза Варле, прижавшись к Архангелу, направила указательный палец на заросли, как будто прицелилась из невидимого револьвера. Вытянув шею, Жозеф старался рассмотреть то, на что она указывала. Виктор бросился туда и исчез в орешнике.

Когда Жозеф добежал до шурина, тот уже ухватил какого-то крепкого парня, и оба катались в грязи у водоема. Рукопашная сопровождалась хриплыми восклицаниями. Едва один одерживал верх, как противник валил его на землю, пытаясь окунуть его голову в черную воду. Но прежде чем Жозеф подбежал к Виктору, раздался длинный свисток, и почти сразу два жандарма и капрал подъехали к водоему на велосипедах вместе с молодой рыжеволосой женщиной. Жандармы схватили обоих мужчин и развели их в стороны.

– Кто из них злоумышленник? – крикнул капрал.

– Вот этот здоровяк, – ответила Таша, спрыгивая с велосипеда. – Бог мой, да это же… Мишель Форестье!

– Форестье? Не может быть! – возразил Жозеф. – Он там!

Он показал на Архангела, который, в сопровождении Розы Варле и Альфонса Баллю, присутствовал при поимке.

– Вы ошибаетесь, мсье, я – Пьер Марселен, работник Мишеля.

– Но тогда… Виктор, мы олухи! – закричал Жозеф.

– Уж точно! Я не буду это оспаривать, – согласился ироничный голос.

Все повернулись к элегантному японцу в голубом галстуке-банте, опиравшемуся на трость с нефритовым набалдашником в форме лошадиной головы.

– Кэндзи! А вы-то как узнали?.. – прошептал Виктор, вытирая лицо, залепленное грязью.

– Айрис почувствовала неладное. Она рассказала все Таша, позвонившей ей из комиссариата. Я был у вас, дорогой зять, навещая внучку, и предложил помочь своей дочери, которая, как вы помните, скоро подарит вам нового наследника, если только подобные волнения не скажутся на ее здоровье.

Воспользовавшись общей растерянностью, Мишель Форестье ударил одного из жандармов кулаком в подбородок и, наградив тумаком другого, чуть не свалил его. Но тут Альфонс Баллю, с внезапным приливом ярости, набросился на преступника и удушил бы его, если бы не вмешался капрал.

– Дамы и господа! Я прошу вас успокоиться и направиться за нами в полицию.

– Мне не дает покоя одна деталь, – шепнул Жозеф Виктору. – Как велосипеды могли оказаться в парке?

– Через калитку, замок на которой распилили жандармы, – лениво ответил тот.

У него раскалывалась голова и очень болела спина.

– Мсье Легри, я очень огорчен тем, что вы так скверно сотрудничали с нами. А ведь я предоставил вам полную свободу…

– Свободу под надзором, инспектор Вальми, – возразил Виктор, упорно изучая коричневые прямоугольники на бежевых обоях.

– Я думал, вы излечились от этого странного недуга, о котором предупреждал мой предшественник, и перестали наступать на пятки полиции… Что было бы, если бы не ваша отчаянная супруга?

– Мы с шурином обезвредили бы Форестье.

– Вы, однако, никудышные боксеры. Ладно, полагаю, несмотря ни на что, я должен быть вам признателен. Вы помогли распутать преступление, в котором еще многое нужно прояснить. Однако не стану вас благодарить, поскольку ваше вмешательство могло повлечь за собой тяжкие последствия. Поэтому довольствуюсь тем, что пожму вам руку. Предупреждаю, нам придется часто встречаться на протяжении ближайших недель. Велите своим друзьям оставить адреса и разойтись по домам, я буду записывать их показания, начиная с понедельника.

На этой угрожающей ноте Виктор поспешил распрощаться с инспектором. Едва он вышел, инспектор принялся тереть пальцы над раковиной с заляпанным мыльными пятнами зеркалом. Виктору Легри предстоят трудные времена, его так замучают допросами, что вряд ли он скоро захочет снова поиграть в сыщика. Эта мысль была так заманчива, что инспектор мыл руки дольше, чем необходимо, прежде чем вытер их и надел перчатки.

В тускло освещенном коридоре Виктор присоединился к своим приятелям, сидевшим в ряд на скамейке.

– Любопытство вынуждает меня узнать причины, по которым Мишель Форестье и… как зовут эту женщину, которую ты засадила за решетку, дорогая?

– Фелисите Дюкрест.

– Спасибо… и Фелисите Дюкрест заперли вас в подвале, мсье Архангел.

– Пьер Марселен. Я подозревал, что Мишель занимается какими-то махинациями. Однажды вечером я пошел за ним следом в дом на улице Корвизар и увидел, как он перетаскивает мешки и закапывает их в зарослях. Он не заметил меня, но когда я вышел, он меня выследил.

– Вы можете предположить, что находилось в этих мешках?

– Гипс, тяжелый, как бетон. Я пораскинул мозгами и решил, что ошибся. В чем же смысл всей этой истории?

– Это ясно как день, – ответил Жозеф. – Всю подноготную этого темного дела можно было бы описать в нескольких словах: крохотная книжечка, рыба, повешение, незаконная торговля мумиями, формула духов…

– Избавим их от этой головоломки. После столь тяжелого дня нам всем лучше отдохнуть. Инспектор разрешает нам разойтись по домам, – сказал Виктор.

– Поблагодарим его за это, – заметил Кэндзи. – Жозеф наверняка торопится к жене, а вы, Виктор, должны предупредить мадам Баллю, что ее кузен жив и находится в больнице. Дорогая, позвольте проводить вас в экипаже до улицы Фонтен! Я попрошу кучера погрузить ваш велосипед.

Он галантно подал руку Таша. Затем ушли Роза и Пьер, она – энергичная и радостная, он – покорный и подавленный. Виктор и Жозеф, замыкавшие процессию, были рады, что положили конец деятельности двух преступников, и в то же время удручены тем, что предстояло еще столько объяснений как с близкими, так и с полицией.

– Ничего, мы и не такое пережили, – беззаботным тоном произнес Жозеф.

Виктор был ему признателен за оптимизм и немедля пригласил выпить анисовой водки в «Ноктамбуле» на улице Шампольон.

– А Айрис? А мадам Баллю… а Таша? Они ведь будут переживать, разве нет?

– «Я страдал, когда у меня не было обуви. И перестал страдать, увидев человека без ног».

– Это Кэндзи придумал эту тарабарщину?

– Нет, Жозеф, Конфуций.

Глава двадцать первая

28 сентября

Виктор толкнул дверь кабинета инспектора, стараясь изобразить на лице непринужденную улыбку. Комнату освещала газовая лампа, придающая ей вид монашеской кельи. В шкафу у стены лежали пыльные стопки личных дел. Инспектор Вальми, склонившись над раковиной, стоял спиной к посетителю. Он не спеша вытер руки и, не произнеся ни слова, показал ему, куда сесть. Виктор рухнул в единственное кресло, которое издало дикий скрежет. Инспектор Вальми скривился, затем сел напротив.

– Вы задали мне трудную задачу, мсье Легри. Вы, кажется, мечтаете упразднить полицию как ненужный орган?..

– Что вы, инспектор, я всего лишь любитель. Есть задачи, с которыми я не справился. Я знал, что мсье Маню пропал, но понятия не имел, что его убили. Вы нашли тело?

Огюстен Вальми спрашивал себя, почему этот книготорговец с такой поспешностью задал ему этот вопрос. И решил не отвечать.

– Все вы одинаковы, – медленно произнес он. – Вы сеете путаницу, вводите всех в заблуждение и считаете при этом, что вас должны чествовать как великого сыщика – раскатать перед вами ковер и приветствовать бурными аплодисментами. А еще вы самозабвенно запутываете следы.

– У меня нет причин хвастать этим, инспектор, я уважаю ваши методы расследования.

– Ну, уж это ложь, мсье Легри, хотя и приятная.

– Я говорю это совершенно искренне и с огромным уважением, поверьте.

– Очень любезно с вашей стороны. Кроме шуток, у меня есть основания обвинить вас в том, что вы чинили препятствия следствию.

– Да, но вы этого не сделаете.

– Почему же?

– У нас с вами общая черта: мы терпеть не можем административную волокиту, и потом, официально, это вы таскаете каштаны из огня. Я с самого начала не сомневался в вашей проницательности, вы единственный сразу поняли, что мадам Пийот убили.

Огюстен Вальми сосредоточенно рассматривал чернильницу. Потом кивнул.

– Это неудивительно, – сказал он с достоинством. – Профессию полицейского невозможно освоить, это то, к чему ты предрасположен с младых ногтей.

Казалось, он вот-вот скажет еще что-то, так как было похоже, что эта фраза приоткрыла дверь, за которой таился сонм воспоминаний, но инспектор подавил свой порыв.

– Мсье Легри, мы ведь с вами прекрасно понимаем друг друга. Я полагаю, вы хотите удовлетворить свое любопытство… Оба подсудимых решились на признание. Они не испытывают ни угрызений совести, ни чувства вины, особенно дама, Фелисите Дюкрест. Она утверждает, что никоим образом не участвовала в убийствах. На самом деле она была мозгом, а ее племянник и пособник – лишь исполнителем.

– Мишель Форестье ее племянник?

Инспектор Вальми соблаговолил улыбнуться.

– Вы принимаете меня за идиота, мсье Легри? Вы же читали прессу. Между нами говоря, журналисты обнародуют лишь ту информацию, которую мы им предоставляем! – Он посмотрел на часы. – Посвятить вас в подробности до или после обеда, которым вы меня угостите? – спросил он.

– Сначала обед! – встрепенулся Виктор. – Что вы скажете насчет «Фуайо»?

– Бедняжка Пулэ, разве это не ужасно? Посмотрите на него, мадам Пиньо, у него даже не осталось сил поднять ложку, я сама его кормлю! Ах, мерзавцы! Попадись они мне…

– Да, вид у него изможденный. Ему бы сейчас добрый кусок зайчатины под соусом и бокал бордо, это сразу придало бы сил.

– Что вы такое говорите! Доктор Рейно прописал ему куриную лапшу. Если Альфонс перегрузит желудок после голодовки пряной пищей, он может умереть!

– Заметьте, Мишлин, во всем нужно уметь видеть нечто позитивное. Его уволили из армии, назначив неплохую пенсию, и он теперь сможет вам помогать. Да и домовладелец не сможет вас выгнать.

– Ну, это уж на его совести. А пока Альфонс занял мою кровать. У вас есть газета?

– Я вам сейчас почитаю, идите же на кухню, не надо, чтобы он это слышал, а то у него волосы встанут дыбом.

На кухне они расселись, и Эфросинья взяла очки.

– Изначально было два сообщника, авантюристка Фелисите Дюкрест и скульптор, который изготавливает статуи святых, – Мишель Форестье.

– Не рассказывайте, читайте.

– Итак, слушайте:

Фелисите Дюкрест родилась в Журсаке департамента Канталь, в 1869 году. В возрасте восемнадцати лет она приехала в Париж и нашла место продавщицы в магазине одежды и колониальных товаров. В 1889 году она вышла замуж за англичанина, Хьюга Стивенса, служащего в бюро путешествий «Кук» в Луксоре…

– Где находится этот Луксор?

– Перестаньте меня перебивать! Извольте слушать дальше.

…Луксоре, деревне, расположенной напротив некрополя в Фивах, бывшей резиденции фараонов. Пара переезжает в Египет, где Хью Стивенс водит туристов на экскурсии. Улицы Луксора переполнены приезжими европейцами, египтологами-любителями и официальными экспедициями, ведущими раскопки. Они приезжают, чтобы посетить гробницы западного берега Нила и пощекотать нервы, разглядывая мумии.

– Какой ужас! – воскликнула Мишлин Баллю. – Вот в кого они хотели превратить единственного родного мне человека – в мумию!

– Да ведь он жив! Успокойтесь, Мишлин, не то перестану читать. Послушайте-ка, нам надо выпить портвейна, так будет легче слушать о злодеяниях, совершенных этими негодяями. Сидите, я налью.

Две женщины чокнулись и с удовольствием пригубили крепкий напиток. Эфросинья продолжила:

Хью Стивенс подрабатывает, осуществляя незаконную торговлю. Его доходы растут, а с ними усиливается и его археологическая лихорадка, ибо для европейцев мумия или один из ее фрагментов являются лучшим сувениром, привезенным из Египта. Тем более что это приобретение окутано тайной, поскольку все знают, что торговля египетским антиквариатом, в частности, мумиями, незаконна. Спрос настолько высок, что предприимчивые египтяне организуют подпольные фабрики человеческих и животных мумий, превращая свежие трупы в мумии, которым можно дать тысячу лет.

– Иисус-Мария-Иосиф! Нужно быть чокнутым, чтобы коллекционировать такую дрянь! – воскликнула Эфросинья, наполняя пустые стаканы. – И эта мерзость приносит доход?

– Ну да, здесь так и написано:

С 1890 до 1892 года пара обогащается, тайно сбывая с рук свои находки коллекционерам и торговцам. В Париже их принимает Мишель Форестье, скульптор, племянник Фелисите. Мишель Форестье находит заброшенное здание в квартале Бютт-о-Кай. Именно в этом доме, окруженном парком, он складирует товар, который перевозят на барже. Поэтому он обустроил свою скульптурную мастерскую поблизости, на улице Мишаль.

В конце 1892 года Хью Стивенс умирает. Фелисите вновь берет свою девичью фамилию и возвращается во Францию, везя в багаже загадочный пергамент, содержание которого нам неизвестно.

– Мимина! Мимина, ты здесь? Я хочу пить!

– Мой Пулэ зовет меня! Оставьте мне газету, мадам Пиньо, я почитаю ее перед сном.

– Великолепно! – сказал Огюстен Вальми. – Изысканная кухня. Столь же изысканная, как и замыслы мадам Фелисите Дюкрест. Она богата. Она сняла квартиру на площади Вогезов и могла бы жить на свои ежегодные доходы, но ей этого мало. Благодаря формуле, записанной на пергаменте, который был куплен в лавке Луксора, она могла попасть в высший свет. Вы хотели узнать мотив, месье Легри, так вот он!

Он порылся в кармане, вытащил из него листок и прочитал:

– «Ладан и мирра использовались в Египте во времена фараонов. Египтяне не могли устоять перед чарами этого аромата. Они пропитывали ими бинты, в которые заворачивали умерших для путешествия в вечность, они применяли их для всех актов религиозной и общественной жизни. В Александрии был свой квартал парфюмеров и свои фабрики духов…» Пентаур – египетское имя. Это Пентаур создал духи!

Уткнувшись в шоколадное суфле, Виктор разыграл наивность.

– Мадам Дюкрест хотела выпустить в продажу новые духи? Ей это удалось?

– И да и нет. Эта женщина вынашивала план, который не могла одна осуществить. Она посвятила в тайну своего племянника Мишеля. Торговля мумиями не давала большого дохода. В январе Мишель принял последний груз в порту Сен-Николя. За несколько месяцев до этого Фелисите Дюкрест сняла комнату в Шарантоне под именем Жинетт Мерсье, и ей удалось устроиться старшим мастером на парфюмерную фабрику. Для того чтобы преуспеть, двум сообщникам нужен был высококлассный химик. Фелисите Дюкрест хотела нанять «нос». Мишель Форестье должен был оборудовать лабораторию в одном из подвалов дома в Бютт-о-Кай. В начале 1896 года Фелисите обнаружила редкую жемчужину. Речь идет о химике сорока шести лет, Бенуа Маню, холостяке, работавшем более тридцати лет на той же парфюмерной фабрике, что и она. Она намеренно испортила партию «Вечной женственности», духов, которые уже разошлись по самым роскошным магазинам. Покупатель, открыв флакон, чуял несусветную вонь! Это происшествие нанесло по фабрике сильнейший удар. Ответственность за случившееся была возложена на Бенуа Маню. Чтобы избежать скандала, его отправили на пенсию. Тогда Фелисите Дюкрест, она же Жинетт Мерсье, сделала ему заманчивое предложение. За серьезное вознаграждение он должен был изготовить духи по обнаруженной ею формуле. Он согласился, как, впрочем, и на то, чтобы без предупреждения покинуть свое жилище и устроиться в заброшенном здании. Только Маню был недоверчив. Он записал формулу на клочках бумажки, сшил их и спрятал под стелькой ботинка. Он не знал, что сообщники намеревались убить его, а труп запрятать в статую.

– Как это?

– Обычно тело модели смазывают оливковым маслом, затем наносят на нее гипс и ждут, пока он высохнет. Потом модель извлекают из получившейся формы, а в образовавшуюся полость заливают другую порцию гипса, который, затвердев, превращается в почти готовую статую. Бедняга Маню испытал эту методику на себе, но не имел счастья быть вынутым из формы, а следовательно, умер. Ради шутки и чтобы скрыть его лицо, Мишель Форестье приделал ему голову египетского бога. Но убийцы совершили ошибку: они сочли излишним раздеть труп и установили его на возвышении, среди водоема. Торнадо нарушил их планы. Псевдостатуя разбилась, карп проглотил мини-блокнот с формулой и…

– Я знаю продолжение, – прошептал Виктор, с отвращением отодвинув от себя десерт. – Но как Фелисите Дюкрест и Мишель Форестье добрались до Александрины Пийот и почему они посадили в заточение капитана Баллю?.. Кстати, хотите кофе?

– С удовольствием. Мне нравится этот ресторан, здесь можно встретить интересных личностей. Человек с седыми бакенбардами – это случайно не председатель суда Фердинан Ламастр?

– Да, он столуется здесь. Рюмочку коньяка?

– Охотно. Вы не знаете того, мсье Легри, что Пьер Марселен по прозвищу Архангел присутствовал при обмене карпа в «Уютной каморке» и без всяких задних мыслей рассказал о происшедшем Мишелю Форестье, своему хозяину. Тот немедля позвонил своей сообщнице, которая решила действовать. На следующий же день она отправилась к Александрине Пийот. Никто не должен был знать, что записано в этом мини-блокноте…

– Вы мне не… Как же вы все-таки опознали тело мсье Маню?

Огюстен Вальми посмотрел на свои руки, прежде чем процедить сквозь зубы:

– По медали, мсье Легри, по медали, врученной этому бедняге за его верную службу. Мы обнаружили ее, вычищая бассейн. Где здесь можно помыть руки?

22 октября

– Вот это да! – воскликнул Жозеф. – Это достойно романа Жюля Лермина[248]!

Он развернул «Пасс-парту» на прилавке и погрузился в чтение:

Вчера в суде Сены открылось заседание по делу, всколыхнувшему общественность. Мы посчитали интересным воспроизвести заявления одной из обвиняемых, мадам Фелисите Дюкрест, опрошенной господином председателем Ламастром.

– Как вам удалось обмануть мадам Пийот?

– Я пришла к ней под именем мадам Ланкур. Я ей сказала, что знаю о том, что в желудке карпа нашли книжицу, и что коллекционирую такие диковинки и хочу ее приобрести. Я сказала также, что за ценой не постою. Вы понимаете, господин председатель, для нас с Мишелем потерять блокнот было бы катастрофой, все наши усилия могли стать напрасными из-за этой канальи Бенуа Маню, который тайком переписал формулы.

– Не отходите от сути дела.

– Александрина Пийот мне поверила, и мы поднялись к ней, где ее ждал военный, любитель медалей. Она достала коробочку из шкафа. Блокнот лежал в коробке, и мы могли спокойно его рассмотреть. Я сделала мадам Пийот предложение, но она мне отказала под предлогом, что ждет экспертизы одного из своих друзей, книготорговца с улицы Сен-Пер, некоего Виктора Легри, хорошо разбирающегося в древних манускриптах. Он вскоре должен был дать ей ответ. Мадам Пийот хотела также узнать мнение присутствующего военного, капитана Альфонса Баллю из военного министерства. Он пообещал навести справки у одного человека из его окружения, служащего патентного бюро. Нужно было нейтрализовать этого свидетеля. Когда он попрощался, я подошла к нему и предложила по низкой цене медали, оставленные в наследство моим покойным мужем. Он легко поддался на обман и безропотно последовал за мной. Он буквально дрожал от нетерпения! Мы окликнули фиакр. Я рассказала ему, что переезжаю из своих владений в пригород, что у меня нет с собой ключа и мне нужно позвонить охраннику, чтобы он нам открыл. На самом деле я предупредила своего племянника, объяснила ему суть дела и попросила подождать меня на улице Корвизар. Мы посадили военного в подвал. Теперь нужно было завладеть блокнотом. Мы вернулись в Роанский двор, к мадам Пийот, прихватив с собой побрякушки, чтобы предложить ей, и веревку… Мадам Пийот была дома. Я представила ей Мишеля под именем мсье Жюие, старого приятеля. Она не хотела нас принимать, но когда Мишель показал ей принесенные на всякий случай серебряные ложки и драгоценности, она передумала. Мы согласились оставить их ей на хранение. Мне нужен был образец ее почерка.

– И вы попросили у нее расписку.

– Да, господин председатель.

– Вы ей продиктовали то, о чем заявили во время следствия:

Я, нижеподписавшаяся, Александрина Пийот, перекупщица, проживающая по адресу: Париж, Роанский двор 12, настоящим удостоверяю, что мсье Жюие, проживающий по адресу улица Ампер 1, оставил в моем жилище несколько ценных вещей, а именно: 18 (восемнадцать) серебряных ложек и 2 (два) золотых кольца.

Составлено и написано мною лично, в Париже…

– Да, именно, господин председатель.

– Так значит, ваш маневр был заранее спланирован?

– О, нет! Все произошло спонтанно.

– И что было дальше?

– Когда она подписала бумагу, Мишель, которой ушел рыться на кухню, быстро накинул ей на шею скрученное полотенце и потянул вверх. Позвонки хрустнули. Мы удостоверились, что она мертва, и подвесили ее к балке, поставив скамейку примерно в одном метре от входа, чтобы запутать следователей. Затем забрали коробку, в которой лежала книжечка, и, на основе текста, продиктованного мадам Пийот, я составила завещание, достойное самых великих фальсификаторов, чтобы скомпрометировать мсье Легри.

– Во время следствия вы говорили, что не принимали участия в убийстве.

– Это правда, господин председатель. Мишель действовал один. После этого… мы повесили полотенце на место и все убрали. Я вложила завещание в конверт и положила на полку. Мы ушли незамеченными. Оставалось уладить одну деталь: заставить молчать Арманду Симоне, хозяйку пансиона, где жил этот недоумок капитан Баллю. Я покопалась в не слишком блестящем прошлом этой дамы и послала ей анонимное письмо с угрозой, чтобы она держала язык за зубами.

– Зачем было держать в заключении Альфонса Баллю?

– Он видел меня у мадам Пийот, и потом, он знал чиновников в патентном бюро. Мишель принял решение избавиться от него, как и от бродяги и бандита Нестора Бельграна. И если бы не эта мерзкая буря…

– Никакой фантазии не хватит придумать такое! Как после этого прикажете книги писать? Ну, если эта гадюка, чтобы спасти свою шкуру, захочет свалить все на своего племянника, о, ей быстро найдут укорот! – проворчал Жозеф, вооружившись ножницами.

Эпилог

7 ноября

Виктор получил разрешение инспектора Вальми уехать на три дня из Франции. Короткое путешествие в Англию показалось ему действенным средством, чтобы справиться с переживаниями, связанными с расследованием дела Форестье-Дюкрест, а также с изменениями, которые вскоре должны были перевернуть его жизнь. Оказалось, что Таша носит под сердцем их ребенка! Это известие наполняло его радостью, но было и причиной мучений. Он скоро станет отцом! Он был из тех людей, которые, получив то, чего истово желали, тут же начинают думать о тяготах, связанных с этим обладанием. И лишь работа помогала ему преодолевать свои сомнения. Поэтому он решил совместить приятное с полезным, отправившись в Кэмбридж, чтобы забрать там гравюры и старинные книги – наследство недавно скончавшегося кузена матери. Ненадолго остановившись в Лондоне, он присутствовал в театре Альгамбра на площади Лейсестер на показе серии фильмов Роберта Уильяма Поля, среди которых были и фильмы братьев Люмьер. Если большинство этих произведений основывалось на современности, то некоторые, в частности «The Soldier’s Courtship», были скетчами, где были задействованы актеры.

Вернувшись в Париж, Виктор беседовал там с Жоржем Мельесом, проникаясь к нему все большей симпатией. Тот показал ему первому свой «Замок дьявола», вызвав такой же восторг, как когда-то Кэндзи, лет тридцать назад, когда рассказывал мальчику о подвигах легендарного Сунь Укуна, царя обезьян, или сказки о драконах и принцессе Сурабае.

Сидя за кухонным столом, он нехотя ковырял вилкой салат с картошкой и салом, приготовленный Эфросиньей. Не обращая внимания на мяуканье Кисточки, он то беспокоился о Таша, которой долго не было, то задавался вопросом, как удалось Мельесу превратить летучую мышь в мессира сатану, а потом – в облако дыма[249]. Люди, наконец, научились превращать самые экстравагантные образы в кинокадры. Этот новый вид искусства даст людям неограниченную возможность исследовать самые таинственные сферы воображаемого. И Виктор ощущал все большее желание участвовать в этом опыте.

– Слушая тебя, я теряюсь. Стать матерью – это в твоем случае благословение или кошмар? – спросила Айрис.

Таша вынудила себя улыбнуться. Как объяснить этот поток сложных эмоций, который нахлынул на нее, едва она поняла причину своих недомоганий? Через несколько месяцев она даст начало новой жизни, будет ответственна за нее и в то же время потеряет свою независимость. Но сколько счастья принесет им этот ребенок, Виктору и ей! Это будет их общая радость, они передадут ему свои знания, свой энтузиазм и, конечно, свою нежность…

– Это очень больно?

– Удовольствием назвать трудно, но даже в этих муках что-то есть. Первый крик младенца, первый контакт с тем, кто был частью тебя, а сейчас вдруг обрел отдельную жизнь… Это волшебно.

Она погладила по головке Дафнэ, которая, в обнимку со своей любимой куклой, спала, прислонившись к ее плечу.

– Но лично я бы предпочла, чтобы это счастье не накрыло меня в третий раз. Где можно достать… э-э-э… презервативы? – вздохнув, спросила Айрис.

– В фирме «Бадор». Достаточно написать заказ, и ты будешь получать их по почте. Не беспокойся, на упаковке не будет написано, что внутри. У тебя полно времени, чтобы позаботиться об этом. Ты закончила свою сказку?

– Почти.

Таша пролистала тетрадь с рассказом о коте с острова Мэн.

– Мне нравится. У меня есть несколько мыслей по поводу внешности обоих котов. Кошка будет мне моделью. Ты никогда не думала о том, чтобы опубликовать свою сказку?

Айрис сделала неопределенный жест.

– Позже, когда напишу другие. Одного писателя в семье уже достаточно! – кивнула она на «Ремингтон», на котором печатала тексты мужа.

Жозеф проклинал судьбу. Из-за отсутствия Виктора, а сегодня еще и Кэндзи, сославшегося на необходимость отдохнуть, он не мог вырваться в город, а ведь именно сегодня в Париже устраивались гулянья по поводу приезда царя[250].

Всегда готовая сеять раздор, Эфросинья воспользовалась этим, чтобы досадить ему.

– А ты, котик мой, ты-то когда будешь отдыхать?

Ее сын находил жалкое утешение в том, что Мели Беллак тоже сидела под домашним арестом, и на протяжении всего дня ее «Pichounela» перебивала «Легенду о Святом Николае».

«Однако такую возможность нельзя было упускать! В газетах описывают берлину[251], две упряжки цугом, пять колясок на восьми рессорах! Я бы поместил в роман как можно больше достоверных деталей…»

В отместку он пробормотал:

– Крикнем: Да здравствует Феликс Фор[252]!

Эхо отвечает: Да здравствует царь![253]

Ему пришлось ненадолго прервать размышления, чтобы продать иллюстрированный экземпляр «Жака-фаталиста»[254]. Снова оставшись один, он стал журить себя. Разве сам он не считает себя писателем? Разве не обладает даром нагромождать интриги? И ведь у него под рукой всегда есть пресса, откуда можно почерпнуть самые неожиданные истории. Он схватил блокнот. Надо было поскорее записать слова, которые так и просились на бумагу.

Уже многие годы безобразный старик вынашивал коварный план. Одним темным зимним вечером, ударив хлыстом, он пустил лошадь галопом по самому уродливому бульвару столицы, ознаменовавшему взятие Севастополя. В вихре удушливой пыли Дьяблетто…

Жан-Пьер Верберен жалел, что позволил Люси Гремий увести его на место будущего моста Александра III, первый камень которого скоро заложит русский император. На него давила атмосфера всеобщего лихорадочного веселья, однако он не осмеливался признаться в том своей молодой подруге. Ведь они ничего не смогут рассмотреть, утонув в море рединготов, шляпок с цветочками, плачущей детворы, то и дело отвлекаясь на тычки локтями в бок. Зато поучаствуют в происходящем, а потом, в парикмахерской, хозяйкой которой она станет, Люси будет говорить при первой возможности: «Я тоже там была!».

Внезапно выпустив руку своей подруги, он по ошибке вцепился в рукав какой-то матроны, которая в бешенстве отшвырнула его к провинциалке в шейном платке, затянутом на ее шее так туго, что, казалось, она вот-вот грохнется в обморок, – тем не менее девица упорно пробивалась сквозь толпу, видимо, желая вскорости похвастать перед соседями рассказом о своем приключении. Крикун со светлой бородой запел писклявым голосом:

Явились в Париж —

скажите, зачем? —

царь Николай,

императрица

и маленькая Ольга

с худосочной нянькой.

Явились в Париж —

скажите, зачем?[255]

У Жана-Пьера Верберена было чувство, что он вязнет в болоте. Почему его преследует тень покойного друга Жана-Батиста Бренгара?.. Какая нелепая смерть! Но ведь любая смерть – не что иное, как нагромождение нелепостей! Монетт, Бренголо, этот мумифицированный парфюмер и тысячи, миллионы предшественников обратились в землю, которую теперь топчет толпа, танцуя вечную джигу!

«Но я ведь тоже ее топчу», – думал он с грустью.

В этот момент кто-то цепко схватил его руку.

– Лучше больше не отпускать друг друга, а то потеряемся! – весело крикнула Люси.

Он кивнул, успокаиваясь и радуясь, что она выбрала его, а не того военного, что томился в подвале. На мгновение он проникся жалостью к тощему бледному человеку, который сразу после освобождения загремел в больницу. Но он стер это воспоминание и думал только о настоящем моменте, прижимаясь к этой веселой, пышущей здоровьем девушке. И с удивлением услышал собственный голос:

– Да здравствует Россия!

– Да здравствует царь! – воскликнула эрцгерцогиня Евдоксия Максимова, высунувшись в окно на набережной Вольтера, откуда тщетно пыталась увидеть императорский кортеж.

Увы, с ней не было того, чьего присутствия она так желала. Кэндзи Мори, ее обожаемый микадо, подарил ей лишь последнюю ночь любви в квартире возле сквера Монтолон, где она жила у одной из своих подруг, балерины Ольги Вологды, которая сняла по баснословной цене комнату у дамы благородного происхождения, посещавшей книжный магазин «Эльзевир».

– Вы отдаете себе отчет, дорогая, что мы переживаем исторический момент? Со своего поражения в 1870 году Франция принимала лишь одно иностранное величество, персидского шаха! – сказала балерина, старательно грассируя.

– Да, это признание союза двух наших стран, хотя французские дипломаты и отказываются произносить слово «союзники». Я слышала, ради этого визита построили вокзал в Булонском лесу. Сегодня вокзал, а завтра, кто знает, – велодром?

Евдоксия вздохнула. То, что ее супруг эрцгерцог входит в конную гвардию Николая II, для нее имело мало значения. Даже то, что ее снимут обнаженной, не так уж ей льстило. Зачем ей все это, если ни один достойный мужчина не ищет с ней встреч?

– Эта комната, должно быть, стоила вам целого состояния!

– Всего пятьсот франков в неделю. Мелочь по сравнению с шестью тысячами, которые потребовались на роскошный салон, четыре окна которого выходит на бульвар Сен-Жермен. Мне повезло, что мы знакомы! Если бы не вы, я бы скучала здесь, вдали от родины и семьи…

– Разве ваш любовник, Амеде Розель, не владеет несколькими фотостудиями? Разве не вы будете играть в следующем году Копелию на сцене Опера́?

– Ах, ничто не заменит искренней дружбы! – вздохнула Ольга Вологда.

Евдоксия знала, что Ольга была когда-то любовницей Федора. А сама она ложилась в постель с Амеде. Да, Ольга права, делиться самым ценным – основа прочной любви.

– А я-то воображала, что Олимпия всецело мне доверяет! И вот теперь…

Рафаэль де Гувелин расхаживала по роскошному кремовому со светло-зеленым салону, где красовалась картина, написанная Таша. Болонка и шиппер цеплялись за вышитые комнатные туфли и каждый раз, когда она разворачивалась, чуть не сбивались с ног.

– Белинда, Шерубен, прекратите мне докучать! Вы уверены в том, что говорите, дорогая моя?

– Абсолютно, – ответила Матильда де Флавиньоль. – Я знаю об этом от Адальберты. Пятьсот франков в неделю за убогую мансарду на набережной Вольтера. Неужели она без гроша?

– И неужели люди – идиоты? Это увлечение Россией просто вульгарно! Нас завалили франко-русскими кремами, франко-русским голландским сыром, франко-русскими каштанами…

– Но ведь донские казаки разбили когда-то лагерь в Париже, а их лошади щипали траву на Елисейских Полях, – заметила Матильда де Флавиньоль. – Мой предок…

Рафаэль де Гувелин резким жестом ее прервала и жестом подозвала к мольберту.

– Это полотно странное… Я немного похожа на королеву Викторию, разве нет? Самое удивительное – мое пальто. По-вашему, какого оно цвета?

– Э-э-э… зеленого, я полагаю.

– А на самом деле оно желтое! Одно из двух: либо у этой Таша Легри – а она русская, заметьте – проблема с восприятием цвета, либо она намеренно выбрала цвет надежды. Жаль, ведь мне гораздо больше к лицу все то, что делает меня похожей на канарейку.

«Бьюсь об заклад, у него желтуха», – подумала Арманда Симоне, когда Альфонс Баллю в сопровождении кузины вошел в холл.

– Я уже не надеялась вас увидеть. Вы болели? – прогнусавила она.

– Да, печеночный приступ. Я и сейчас не совсем здоров. Поэтому планирую завершить свое выздоровление у Мишлин, которая поднимется за моими вещами.

– Я сейчас вернусь, Пулэ.

– Я полагаю, вы рассчитаетесь со мной? – поинтересовалась вдова.

– Разве я похож на проходимца? Получите всю сумму до сантима. Мне жаль покидать такую очаровательную хозяйку, которая с возрастом только хорошеет.

Альфонс Баллю безуспешно попытался обнять свою хозяйку, которая ускользнула от его объятий, как змея при виде скорпиона.

– О, не пытайтесь заморочить мне голову своим притворством, я слишком хорошо знаю мужчин! Вам уже недостаточно вашей цацы, разбирающейся в папильотках?

– Этой жеманницы? Она легкомысленна, пустоголова, непостоянна. Ах, уверяю вас, Арманда, нет ничего лучше зрелой женщины!

– Как вы смеете называть меня Армандой и оскорблять, говоря о моем возрасте?!

Выйдя из столовой, Адемар Фендорж поспешил к ней на помощь.

– Пристало ли говорить о вашем возрасте, когда вы еще только расцветаете?! Фи! Грубиян! Мадам, не окажете ли вы мне честь пройти со мной в мою комнату, чтобы полюбоваться моляром гиппопотама? Мсье, я вам не кланяюсь!

– Ну, что тут стряслось? – поинтересовалась Мишлин Баллю, появившаяся с двумя внушительными чемоданами в руках. – Ты был желтым, как лимон, а сейчас красен, как помидор!

Мели Беллак приготовила им сырые овощи и пирог с птицей. Поужинав, Кэндзи и Джина устроились в переоборудованной спальне.

– Пинхас отправил мне несколько писем. Он не возражает против развода, однако боится, что его будет непросто оформить, учитывая расстояние, которое нас разделяет. Это первый шаг. Я вам уже рассказывала о Дусе, подруге детства Таша? Она эмигрировала в Нью-Йорк, где Пинхас подыскал ей жилье. Она работает секретаршей у него и у его помощника.

Кэндзи стоял к ней спиной, уставившись в окно. Он был недоволен или зачарован сумерками?

– Дуся, в свою очередь, написала Таша. Она ей рассказала, что у нее был жених в России, учитель математики, который расстался с ней, когда узнал, что она еврейка. Грустная история. Моя вторая дочь, Рахиль, отправила мне несколько фотографий Маркуса. Он очень красив, копия отец…

Она не спускала глаз со спины Кэндзи.

– Какое счастье, что Виктор и Таша скоро станут родителями! Правда, я сразу стану еще старее: дважды бабушка…

Кэндзи резко обернулся:

– Вы прежде всего женщина, женщина, которую я люблю! Поэтому, умоляю, прекратите навязывать мне этих младенцев! Полагаю, не получив развода, вы никогда не согласитесь переехать жить сюда, со мной…

Она внимательно посмотрела на него, сгорая от смущения, желания и радости.

– Вы неправы, любовь моя! Я всегда мечтала иметь ванну.

Послесловие

В 1896 году, согласно статистике, население планеты составляло 1 миллиард 480 миллионов человек.

Борьба великих держав за раздел мира продолжалась.

Английский авантюрист, доктор Джеймсон, пересекает границу Трансвааля и пытается захватить Йоханнесбург. Отряд взят в плен бурскими войсками, самого Джеймсона заключают в тюрьму. Вот какая заметка была опубликована в «Пти журналь»:

Германский император Вильгельм II отправил поздравительную депешу господину Крюгеру, президенту Южно-Африканской республики (Трансвааль), одержавшему победу над солдатами своей бабки[256].

В Англии распространялись слухи о неизбежном конфликте с Германией.

Итальянцы, обосновавшиеся в Эритрее и Сомали, сражались в Абиссинии с войсками негуса Менелика II[257] и потерпели сокрушительное поражение в Адуа. Волнения, прокатившиеся по Италии, привели к отставке кабинета министров во главе с его председателем господином Криспи.

Англичанин лорд Герберт Китченер сражался против Махди[258], ставшего правителем Судана.

На Антильских островах уже два года воевали против Испании за свою независимость кубинцы.

Япония подписала с Россией договор о Корее, ставшей кондоминиумом, то есть совместной собственностью двух держав.

В Турции с сентября 1895-го по февраль 1896 года число жертв среди армян достигло 25 тысяч человек. По Криту прокатились кровопролитные столкновения с правительственными войсками.

Джибути стал одной из французских колоний под названием Берег Французского Сомали.

Генерал Галлиени стал правителем Мадагаскара.

В том же году можно было прочитать в «Иллюстрасьон», что американский электрик господин Рич предложил использовать для бомбардировки городов авиаторпеду.

«Можно лишь порадоваться появлению подобных орудий, так как приближается время, когда мощность средств разрушения сделает войну невозможной».

Между тем во французской пехоте скорость передвижения уменьшилась со 127 до 120 шагов в минуту, а длина шага осталась прежней – 27 сантиметров.

«Быть любопытным, но ничем конкретно не интересоваться – вот в чем заключается работа репортера», – писал Фердинанд Брюнетьер, редактор «Ревю де дё монд», о котором так резко отзывался Верлен[259].

Обыватели упивались рубрикой «Происшествия», появившейся во всех газетах. В феврале, после двадцатишестилетнего перерыва, вновь был проведен парад Жирной Коровы[260]. Фермер из Сены и Уазы с особой заботой растил странного теленка с двумя головами. Согласно полицейской статистике, в Париже насчитывалось невероятное число иностранцев – 181 тысяча человек. Но и эта «тревожная» цифра, по мнению «Пти журналь», была далека от истины: «Большое число иммигрантов из экзотических стран не заявляет о себе, так как им есть что скрывать». Замечательно практичное изобретение переворачивает повседневную жизнь французов: мухоловка, представлявшая собой вращающуюся металлическую пластинку с желобком, намазанным медом или вареньем. В конус, возвышающийся над пластинкой, попадали мухи и другие вредные насекомые. Это нововведение оказалось весьма полезным, особенно когда вдруг выяснилось, что, когда коврики вытряхивают в окно или плюют на землю, это способствует размножению микробов. Французов утешает только рекорд, установленный их соседями англичанами, у которых в мороженое, продававшееся на открытом воздухе, попадали угольная пыль, опилки, соломинки, текстильное волокно, табак, шерсть, мухи, лапки клопов и даже клопы целиком, что в сумме давало 7 миллионов микробов на один кубический сантиметр. Во Франции же в лимонаде известных фирм содержалось всего около 1 миллиона микробов на кубический сантиметр. «Монд иллюстре», в свою очередь, задавалась животрепещущим вопросом: «Следует ли среди других прав человека упомянуть право на плевок?»

Уже стали появляться первые автомобили марки «Форд», однако первенство оставалось за велосипедом, которому отдавали предпочтение даже перед серийным бензиновым автомобилем Леона Болле[261]. Во Франции насчитывалось 160 тысяч велосипедов, более 25 тысяч из них – в одном Париже. К концу 1896 года 300 фиакров в столице были оснащены шинами фирмы «Мишлен», благодаря чему значительно уменьшился шум от колес с железным ободом. Большим достижением также было то, что на специальных станциях можно было сесть на омнибус. В январе в Вене впервые были применены в хирургии рентгеновские лучи, в то время как в Гамбурге господин Кислинг посредством тех же лучей получил изображение скелета эмбриона.

Во Франции тогда насчитывалось 38 228 969 жителей. В Париже – 2 511 955, в Алжире – 4 393 698.

11 апреля сенат отклонил проект о налоге на доход, предложенный Полем Думером, обрадовав два с половиной миллиона рантье. А 52 500 работников с января по декабрь устроили 465 забастовок.

23 мая было учреждено Министерство почты и телеграфа. В тот же день господин Пубель, изобретатель урн, был назначен послом в Ватикане.

30 мая на банкете в Сен-Манде социалисты решили создать свой блок. Адвокат Александр Мильеран представляет, за неимением лучшего, реформистскую программу. Жан Дени Бреден в издании «Аффер» вкратце ее излагает и комментирует:

«Общественная собственность должна постепенно сменить капиталистическую». Некоторые отрасли промышленности, такие, как сахарная, “уже сейчас готовы к социалистическому присвоению” […] Социалисты являются интернационалистами, но у них нет “кощунственной и безумной идеи” разрушить родину. Да, они – патриоты. […] Сначала нужно войти в правительство. Так французские социалисты дисциплинируют себя».

Жан Дени Бреден делает вывод: выходит, социалисты хотят укрепить буржуазную республику!

25 марта по инициативе барона Пьера де Кубертена в Афинах проходили первые Олимпийские игры: 285 атлетов представляли 14 стран. Спиридон Луис[262] выиграл марафон, самое популярное в Греции состязание.

В Париже все веселились. На Монмартре праздновали Вашалькаду. Королевой была худосочная «бешеная корова» из папье-маше, символизировавшая нужду и лишения, удел поэтов и живописцев. Ремесленники, художники, шансонье, иллюстраторы, юмористы добровольно принимали участие в организации праздника.

В апреле было завершено строительство моста Мирабо. Это был важный участок, соединивший широкую кольцевую артерию левого берега, берущую свое начало с моста Тольбиак.

Появились исследователи нового типа: Эжен Промио, Феликс Мегиш, Шарль Муассон, Франсис Дублие, Габриэль Вейр. Они не носили с собой измерительные инструменты, но были неразлучны со штативом и камерой, в которую входило до ста метров пленки, что обеспечивало пять минут непрерывной работы и долгие годы славы и всеобщего внимания.

В конце мая Франсис Дублие должен был снять в Москве первый новостной фильм: коронацию Николая II, милостью Божией государя всея Руси. Через несколько дней после церемонии, по старому обычаю, народ собрался, чтобы получить полагающиеся по случаю подарки. Более полумиллиона человек – кто босиком и в лохмотьях, кто в национальных костюмах, разнообразие которых весьма велико в этой огромной стране, – собрались в Москве. Неразбериха и давка были неописуемыми – и все ради того, чтобы получить кружку с памятной надписью и сласти. Народные гуляния устроили за городом, на Ходынском поле. В немецкой газете «Берлинер тагеблатт» так была описана эта драма:

В ожидании стояло множество людей. Когда к вечеру опустели фабрики и лавки, толпа еще увеличилась. Народу все прибывало. К пяти часам уже не было свободного места. Овраг перед лавками – шириной 50–60 метров – был полон людей, тесно прижатых друг к другу. Все вокруг заполнилось жалобами, криками, тяжелым дыханием. Вдруг впереди, слева произошло какое-то движение. […] Все длилось не более четверти часа: поле битвы в мирное время. Мужчины, женщины, старики, дети лежали в лужах крови, раздавленные, неузнаваемые.

Франсис Дублие, один из первых журналистов, снимавших репортажи, рискуя собственной жизнью, во всех подробностях запечатлел трагедию. И хотя за это его бросили в тюрьму, проявленную пленку конфисковали, а камеру, которой он снимал, вернули только через полгода, он продолжил путешествие по России, останавливаясь в городах, куда уже было проведено электричество: Севастополе, Архангельске, Тифлисе… Он проявлял негативы в подвалах гостиниц и использовал водку, чтобы пленка поскорее высыхала.

Тем временем реклама компании «Норд-экспресс» заверяла, что еженедельный поезд со спальными вагонами может преодолеть расстояние от Парижа до Москвы за 48 часов.

22 июня в Японии в результате цунами погибли 27 тысяч человек, а город Камаиси был разрушен; 12 августа во время полета на своем планере в Берлине разбился аэронавт Отто Лилиенталь[263].

Вот уже два года капитан Альфред Дрейфус находился в ссылке на Чертовом острове. Выдвинутое против него обвинение в шпионаже уже не занимало умы, он был почти забыт. Матье Дрейфус пытался доказать невиновность брата, но никто не хотел его слушать. Матье Дрейфус обратился к английским детективам. В апреле он отправился в Лондон, в агентство, возглавляемое господином Куком. В июле Кук приехал в Париж и рассказал ему, что корреспондент «Дейли кроникл» во Франции Клиффорд Миллэдж убежден в невиновности Альфреда Дрейфуса и намерен опубликовать в британской и французской прессе информацию о плачевных условиях содержания осужденного.

Как привлечь внимание к человеку, которого история почти забыла? Распространяя о нем ложные слухи, полагал Клиффорд Миллэдж.

В начале сентября «Дейли кроникл» опубликовала материал со ссылкой на некую газету города Ньюпорта «Саус Уэльс Аргус». Матье Дрейфус рассказывал: «В заметке, автором которой был Клиффорд Миллэдж, речь шла о том, что капитан Дрейфус якобы бежал из ссылки и что эту новость сообщил ему капитан судна “Нон парей”. Я убежден, что ни указанная газета, ни капитан, ни его судно никогда не существовали в действительности».

Цель была достигнута, о деле Дрейфуса вновь заговорили. Дрюмон в «Либр пароль» и Анри Рошфор в «Энтранзижан» поносили тех, кто усмотрел в нем возможность юридической ошибки. 14 сентября в газете «Эклер» из-под пера журналиста-антисемита, желавшего изобличить Альфреда Дрейфуса, вышла информация о существовании секретного дела и даже часть его содержания, известная только судьям. Откуда у него эти сведения? От друзей полковника Пикара, выступавшего с требованием пересмотреть дело Дрейфуса. В газете был опубликован этот секретный документ, в котором содержалась фраза «Эта каналья Д.». 18 сентября Люси Дрейфус обратилась в палату депутатов с просьбой о пересмотре дела ее мужа и получила отказ. А в ноябре Бернар Лазар опубликовал брошюру «Юридическая ошибка. Правда о деле Дрейфуса».

«Правда», «дело» – теперь эти слова звучали все чаще…

В 1894 году венгерский журналист Теодор Герцль, корреспондент венской газеты «Neue Freie Presse», присутствовал при разжаловании Альфреда Дрейфуса. Он слышал, как толпа вопила: «Смерть евреям!». Даже в сердце Франции, государства свободы и прав человека, со стороны крайне правых и крайне левых поднимался этот вопль ненависти, столь знакомый современной Европе!

За несколько лет до этого, в Лондоне, Герцль лицезрел чудовищную нищету, скрывавшуюся за роскошным фасадом современной цивилизации. Он почти ничего не знал о еврействе, но увлекался еврейской историей и лелеял надежду создать для своих братьев государство, где они могли бы достойно жить. 19 января 1896 года, после недель упорного труда, он закончил свою работу «Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса», которая была опубликована в Вене 14 февраля 1896 года тиражом три тысячи экземпляров – и в том же году вышла на иврите, английском, французском, русском и румынском языках.

26 сентября департамент вероисповеданий вошел в состав Министерства юстиции, а 27 сентября на Тронной, ныне Национальной площади, был открыт «Триумф республики».

4 октября в ресторане «Жиле» в Булонском лесу чествовали трицикл де Диона[264], победивший в гонке «Париж-Марсель-Париж». Со средней скоростью 25 километров в час он проехал расстояние в 1800 километров за семьдесят три часа сорок шесть минут. Рене де Кейфф занял второе место на трицикле Панара и Левассора[265]. Журналисты и энтузиасты утверждали, будто на отрезке между Версалем и Парижем он развил скорость свыше 60 километров в час!

Франция пережила метеорологически аномальный год, разбушевались ураганы и смерчи, Париж понес огромный ущерб. «Альманах Ашетт» утверждал, что прежде никогда не выпадало столько осадков. Тем не менее ничто не должно было помешать предстоящим празднествам. Через несколько дней должна была открыться «Русская неделя», с участием царя и царицы. 5 октября они высадились в Шербурге, где их встретил президент республики Феликс Фор в сопровождении членов правительства. И дожди наконец закончились.

Царская чета прибыла в Париж на собственном поезде из Санкт-Петербурга на вокзал Ранелаг. В течение нескольких дней перед их приездом в столице орудовал целый полк уборщиков. «Пти журналь» заключал: «Благодаря этому мы наконец осознали, в какой грязи нас вынуждают жить наши драгоценные власти».

Этот визит вызвал у французов воодушевление. Царю было двадцать восемь лет, он был невысок, коренаст, голубоглаз и нравился женщинам. Кортеж из парадных карет, три берлины, две упряжки цугом и пять колясок на восьми рессорах проехали через город. По всему Парижу были установлены декоративные мачты. Настоящий марафон: Версаль, Елисейский дворец, Монетный двор, Нотр-Дам, Пантеон, Дворец Правосудия, пять минут в Святой Капелле, Институт, Дом Инвалидов и наконец апофеоз: закладка первого камня будущего моста Александра III, строительство которого должны были завершить к Всемирной выставке 1900 года.

Поют гимн России и «Марсельезу». Хор детей Лютеции выводит «Бессмертную славу наших предков». Затем Поль Муне из Комеди Франсез выходит вперед и дрожащим голосом декламирует стихи, написанные для этого случая Жозе Мариа де Эредиа:

Поэты и Цари беседуют на «ты».

Я – от своей страны – сегодня не премину

воздать почет Царю, блистательному Сыну

достойного Отца, и поднести цветы[266].

После семидневного визита Николай II покинул Францию. Император не присутствовал на премьере кинематографического показа первого настоящего фильма с актерами, снятого Жоржем Мельесом.

Отказ Антуана Люмьера продать ему камеру-проектор разжег желание Мельеса во что бы то ни стало приобрести аппарат такого типа. В январе 1896 года он отправился в Лондон, где встретился с Робертом Уильямом Полем, создателем аниматографа[267]. Он купил такой аппарат за тысячу франков. Вернувшись в Париж, с помощью своего ассистента Люсьена Релоса и инженера Корстена, после многочисленных проб, он собрал свою первую камеру, названную кинетографом. Мельес сам пробивал в темной комнате, при свете красной лампы, мотки пленки, стуча по шилу молотком. Он разрезал пленку ножницами и вручную наматывал на двадцатиметровую кассету, что позволяло вести съемку в течение одной минуты. Для того чтобы привлечь аудиторию, Мельес прикрепил экран к одному зданию на Монмартре, у театра Варьете. Он показывал там каждый вечер короткие рекламные фильмы, нахваливавшие детское питание «Фальер», шоколад «Менье», горчицу «Борнибю», и это привлекало толпы зрителей. В своем поместье Монтрей-су-Буа он готовится создать первую кинематографическую студию в мире. В октябре он занялся полнометражным фильмом в 60 метров. «Замок дьявола» стал его первым фильмом, снятым по специально написанному сценарию, в котором он не только запечатлел свою вторую супругу Жанну д’Альси, но и воплотил на экране фантастический образ дьявола, но не злобного духа, а скорее лукавого Мефистофеля.

В том же году писатель Анатоль Франс стал членом Французской академии. Поставленная в театре «Эвр» драма Альфреда Жарри[268] «Король Убю» вызвала грандиозный скандал. Сара Бернар в это же время была занята в «Лорензаччо» Альфреда де Мюссе[269].

Пьер Боннар написал картину «Партия в карты», Поль Сезанн – полотно «Курильщик», Одилон Редон – «Сновидения», Огюст Ренуар – «Семья художника». Пабло Пикассо в Испании создал картину «Нищий».

Поль Валери опубликовал «Вечер с господином Тэстом», Анри Бергсон – труд «Материя и память», Жюль Ренар – «Естественные истории», Марсель Пруст – «Удовольствия и сожаления», Реми Гонкур – первую «Книгу масок». В книжных магазинах появился «Рим» Эмиля Золя.

В Бельгии Эмиль Верхарн закончил сборник «Ранние часы», а Морис Метерлинк – «Сокровище смиренных», в то время как в Италии вышли «Девы утесов» Габриэле д’Аннунцио, а в России – «Чайка» Антона Чехова. В Англии Герберт Джордж Уэллс, один из первых писателей-фантастов, поразил своих читателей «Островом доктора Моро».

В «Опера́ комик» в Париже можно было насладиться музыкальной драмой Кристофа Виллибальда Глюка «Орфей». Камиль Сен-Санс только что закончил «Концерт для фортепиано с оркестром № 5 Фа мажор», Густав Малер – «Симфонию № 3», Джакомо Пуччини – «Богему». Рихард Штраус, под впечатлением от одноименного произведения Фридриха Ницше, создал симфоническую поэму «Так говорил Заратустра».

В январе 1896-го умер Поль Верлен и был похоронен на Батиньольском кладбище. В мае во Франкфурте ушла из жизни Клара Шуман, а в июле в США – Гарриет Бичер-Стоу, известная американская романистка, чье произведение «Хижина дяди Тома», написанное в поддержку освобождения темнокожих рабов, имело неслыханный отклик, было продано более чем миллионом экземпляров и переведено на множество языков. В октябре в Вене скончался композитор Антон Брукнер.

В этом же году родились писатели Джон Дос Пассос, Андре Бретон, Тристан Тцара, Антонен Арто, Эльза Триоле, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, кинорежиссер Говард Хоукс, актеры Жан Тисье и Дениз Грей, как и миллионы других людей, для истории оставшихся неизвестными… И свое восемнадцатилетие они отметили в 1914-м, в год начала Первой мировой войны.

Маленький человек из Опера де Пари

Моей сестре

Раз и два – пляшет Смерть,

Пяткою стучит в плиту: тук, тук, тук.

Завлекает в круговерть,

В замогильный хоровод: топ, топ, топ.

Из стихотворения Анри Казалиса, на сюжет которого Камиль Сен-Санс написал симфоническую поэму «Пляска смерти»

Пролог

Читальня ютилась на пересечении тупика и узкой улочки, облюбованной торговцами ломом. Приземистое сероватое здание стояло бок о бок с общественной уборной; стеклянный фонарь, привинченный к стене, истекал тусклым светом, и желтые отблески ложились на вывеску у входа:

МУНИЦИПАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

Часы работы: с 14.00 до 19.00

Книга в полусафьяновом переплете жила на самой нижней полке, между «Евангелиями» Ламенне и «Христианским бракосочетанием» монсеньора Дюпанлу. Никто никогда в нее не заглядывал. Она оказалась здесь, проделав долгий извилистый путь с макушки шифоньера, пылившегося в лавке старьевщика, и томилась в забвении уже пять лет.

Середину читального зала занимал длинный стол, окруженный скамейками. В шкафах теснились тома – толстые и тощие, разновеликие, в обложках и переплетах всех мастей. В углу прихожей громоздилась, отливая синевой, печка. Резко пахло опилками. И ни звука – лишь шелестели газетные листы.

Библиотекарь в шапочке и очках, сгорбившись за конторкой на возвышении в глубине зала, переписывал каталожные карточки. Порой он отрывался от этого занятия, вскидывал подбородок и, покачивая пером в воздухе, озирал читателей, уткнувшихся в раскрытые книги и периодику.

Скрипнула дверь – вошла местная матрона, принялась выкладывать из корзины на конторку один за другим бульварные романы по двадцать су. Дождавшись своей очереди, мужчина в свитере извлек из сумки первый том «Людских тайн»[270]. Библиотекарь отметил возвраты и, поплотнее укутавшись в плед, спустился в зал по лесенке из двух ступенек.

Книга в полусафьяновом переплете называлась «Пляски смерти в средневековой Франции», и только что ее выдернули из убежища. Чья-то рука перелистала страницы, голова склонилась над гравюрой с подписью:

Ребра – скрипичные струны, остов заместо смычка. Смерть пляшет, вовлекая в хоровод усопших всех возрастов и сословий: пап, королей, сервов, богачей и нищих, мужчин и женщин, стариков и детей.

– Вот оно! Именно так! – зашевелились чьи-то губы в едва различимом шепоте. – Эта аллегория – воплощение твоих упований. Все думают, что роль старухи с косой, вершащей жатву средь рода людского, тебе не по силам… Прими вызов! Накинь плащ с капюшоном, веди смертных за собой в адское пламя! Кто заподозрит в тебе инфернальный дар? Злокозненные комбинации, гибельные ловушки – и тебя-то охватывают сомнения, справишься ли, сумеешь достичь своей цели, ведь ты – ничтожество…

Библиотекарь тем временем прибавил пламени в газовых светильниках и пошел подкормить печку поленьями…

Глава первая

Четверг, 11 марта 1897 года

С течением лет Париж не переставал расти, расползался предместьями, извергая на обочины все, что ему мешало. Там в беспорядке копились меблирашки, притоны, трущобы; там, задушенные железнодорожными узлами и насыпями укреплений, бились в агонии фермерские хозяйства. Улица Шарантон являла собой наглядный пример этих постоянных приступов кашля, освобождавших городские легкие от мокро́ты. На улице Шарантон так образовался целый реестр гостиниц с дурной славой, лавчонок, торгующих прогорклой парфюмерией, караван-сараев и «дансингов», где танцы за два су служили лишь прелюдией к более чувственным забавам. Попасть на улицу Шарантон можно было через Венсенский лес, одолев траншеи – вотчину военных оркестров, репетировавших каждую субботу, – а затем две железные дороги: окружную и ту, что соединяет Париж, Лион и Марсель. Еще надобно было взобраться на откос, заваленный мусором, обгоревшими шпалами и старыми вагонами, с которых давно пообдирали доски, – таким случайному путнику открывался рай для окрестной босоты, клошаров и бродячих собак. А на другой стороне у подножия склона случайный путник мог заметить ярмарочный фургон, приспособленный кем-то под жилье.

Ночь лежала трауром на пустырях в этом сомнительном уголке парижских окраин, скрывала дымный горизонт, к которому убегали железнодорожные пути. Между погостом и мануфактурой, производившей сигареты из гаванского табака, под замшелой крышей, поросшей сорняками, скрючился домишко, издалека – точь-в-точь дикобраз. Старенький и неказистый, он, однако, еще отважно противостоял ветрам и болотам. Рассохшаяся дверь вела прямиком в кухню. Окно с потрескавшимися стеклами глядело на тропинку, а та уползала в заросли обнесенного стеной запущенного сада, дождливыми днями превращаясь в трясину. Соседи в насмешку прозвали эти угодья «Островок сокровищ».

Хозяйке домика и сада, Сюзанне Арбуа, давно перевалило за шестьдесят. Маленькая и коренастая, лицо в сетке морщин, старуха напоминала пивную кружку. Она зажгла керосинку, похлебала суп и наполнила кошачьи миски – у нее на довольствии был целый выводок, кормившийся отбросами, которые Сюзанне поставляли окрестные торговки. Пушистая банда обреталась в саду вокруг колодца и ночевала в клетях, служивших в лучшие времена приютом для кроликов.

Когда-то у старухи были друзья и родные, но теперь ей и по имени-то некого было окликнуть – война, нищета, преклонный возраст обрекли ее на одиночество. Никого, кроме кошек, рядом не осталось.

– Сюзанна, милочка моя, какая ж ты бездельница! Вот ведь лентяйка, ну-ка за работу! У тебя дел невпроворот, давай-ка покажи, на что ты способна.

Старуха пристрастилась вести беседы с Господином Дюверзьё, котом. Он внимательно слушал, глядя на кормилицу изумрудно-зелеными глазами, а она подавала реплики и за себя, и за него. Это ее вдохновляло не хуже, чем рюмочка персикового ликера, которым Сюзанна угощалась, прежде чем взяться за стряпню. Вот и сейчас она вперевалочку заковыляла от печки к буфету, набитому всякой всячиной – безделушками, искусственными цветами, и украшенному пожелтевшим портретом девочки в платье для первого причастия.

– Беда нынче с приработком, всё труднее приходится. Кто ж меня, седую-старую, на фабрике-то держать будет? Повезло еще, что я получала вспомоществование от того любезного господина, хотелось бы мне знать, кто он. Но кто бы он ни был, а за десять лет ни разу про меня не забыл, денежные переводы поступали исправно. «На образование для вашей крошки», – так он мне писал. А что ж, я отказываться стану? Я и сама не желала, чтобы моя дочурка выросла дворничихой или на табачную фабрику пошла. Уж я-то знаю, что это такое, когда с утра до ночи спички по коробка́м раскладываешь: в конце концов без легких останешься, сера тебя прикончит. Только теперь вот мне одной-одинешеньке выкручиваться надобно. Девочка моя выросла давным-давно, нашла себе местечко под солнцем, а ко мне дай бог два раза в год наведается, и на том спасибо. Чего уж, в жизни главное – терпеть научиться, а там уж и страдать не так тяжело будет, верно ведь, Господин Дюверзьё?

Примерно в это время к домику-дикобразу подходила Сюзаннина соседка Полина Драпье, обитательница ярмарочного фургона. Десятью минутами раньше Полина спохватилась, что на омлет ей недостает ровно трех яиц, накинула жакет и, бросив жилище на попечение двух мальчуганов, своих учеников, которых она оставила заночевать после уроков чистописания и счета, побежала к мадам Арбуа. Мальчики жили на улице Дюранс, отправлять их домой в столь поздний час было опасно, да и родители их, супруги Селестен, были к Полине добры и платили ей щедро – уж очень им хотелось дать отпрыскам хорошее образование, чтобы Альфреда и Людо минула скорбная семейная доля бродячих циркачей.

Полина Драпье подняла уже руку, собираясь постучать в дверь, – и опустила. В доме у мадам Арбуа кто-то был… Мужчина? Или женщина?

Через расколотые стекла отчетливо доносился голос хозяйки:

– Раненько вы заявились, не готово у меня еще, вот завернуть осталось. Присядьте пока. Выпьете чего-нибудь?

Ответа не последовало, и мадам Арбуа продолжила:

– Вы ведь мне дюжину заказали, верно? По одному су за каждую. Корзинку-то принесли? – Она подошла к раковине.

Заскрипел стул. Уродливая тень скользнула по потолку, две руки схватили старуху сзади за шею, и пальцы начали сжиматься, сжиматься…

Мадам Арбуа кулем осела на пол.

Все произошло так быстро и в такой страшной тишине, что Полина не сразу сумела осознать случившееся у нее на глазах. Она пошатнулась и ухватилась за стену из крошащегося песчаника, дырчатую, как губка. Посыпались мелкие осколки камня.

– Ой, – прошептала девушка. – Ой-ёй-ёй. – И, перепугавшись, что выдала свое присутствие, метнулась в колючие кусты, растянулась на земле, лихорадочно прислушиваясь. Но в ушах отдавались лишь стук зубов и прерывистое дыхание – ее собственное.

Полина медленно сосчитала до пятидесяти. Надо рискнуть во что бы то ни стало! Один шанс из десяти. Или из ста?.. Нечеловеческим напряжением воли она заставила себя подняться. Бежать! Но неведомая сила не пустила ее. Девушка пригнулась, сложившись чуть ли не вдвое, скользнула к садовой стене и притаилась за кустом сирени.

Керосиновая лампа осветила крольчатник и колодец, через борт которого в следующий миг тень перекинула безжизненное тело старухи. Полина услышала приглушенный всплеск. Сейчас она не смогла бы закричать, даже если бы на это отважилась.

Тень пристроила на место крышку колодца, подкинула в руке молоток и, достав из кармана гвозди, принялась заколачивать «гроб».

Возле куста сирени стояла уборная, Полина сунулась в открытую дверцу, вцепилась обеими руками в метлу – хоть какое-то средство защиты, пусть и неизвестно от чего…

Свет у колодца сделался не таким ярким – тень двинулась к дому и исчезла за дверью кухни. Полина мельком увидела плащ с капюшоном, но лица разглядеть не смогла.

А тень уже переместилась за окном дома-дикобраза обратно к двери. Распахнулась створка. Качнувшись на пороге, тень неверной походкой побрела прочь и растворилась в ночи.

Наконец-то Полина осмелилась выбраться из своего убежища. Подол юбки шелохнулся, будто кто-то его задел, и девушка вскрикнула. Кот! Отогнав Господина Дюверзьё, который жался к ее ногам, она шагнула к колодцу и заметила на краю белый прямоугольник. Конверт, случайно выроненный тенью?.. Схватив его, Полина со всех ног помчалась к ярмарочному фургону.

Мальчики спали. На дне стакана оплывал огарок свечи. В фургоне было тесно, всей мебели – шкафчик из болотной сосны, столик, табурет, спиртовка, узкая кушетка и полка с несколькими школьными учебниками.

Полина разорвала конверт – из него вывалилась открытка:

Приглашаем Вас

на необыкновенное представление «Коппелии»[271],

каковое будет дано в Опера́

в среду 31 марта 1897 года, в 9 часов вечера.

И ни имени, ни адреса.

Обратиться в полицию? Будет расследование, не избежать допросов, а там, глядишь, она из свидетельницы превратится в подозреваемую… Полина засунула приглашение между страницами «Франсинэ»[272], по которой учила своих подопечных читать (это был сборник весьма наставительных текстов, призванный воспитывать благонамеренных граждан), сняла жакет, провела по нему ладонью, стряхивая пыль, – и похолодела. Карточки бон-пуэн![273] Исчезли! Полина точно помнила, что она их пересчитывала, перед тем как пошла за яйцами для омлета к мадам Арбуа. Да, перевязала стопку ленточкой и, надевая жакет, машинально сунула ее в карман… Карточек было ровно восемнадцать. Полина обшарила карманы. Ни одной! Лихорадочно обыскала фургон. Как сквозь землю провалились! Нахлынула волна вопросов. Где она их потеряла? По дороге к соседке? На обратном пути? У дома, в котором произошло убийство? Вернуться туда? Но на это не было ни сил, ни смелости. А если карточки уже нашла тень? Трудно ли ей будет отыскать и обронившую их учительницу?..

Девушка так сильно сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Безвольно опустившись на кушетку рядом с посапывающими во сне мальчиками, она до самого рассвета невидяще смотрела на небо в проеме люка на потолке…

Пятница, 12 марта

Небо выплескивало на город очередную порцию ливней, и дождевые струи снова колыхались над ним блеклым занавесом, вода гудела в желобах. Когда дождь утихал, за парижан принимался ветер, налетал порывами, раздавая мокрые оплеухи, и прохожие невольно втягивали голову в плечи. Все мечтали об одном: поскорее дождаться ночи и свернуться калачиком на перине под одеялом, а к ногам положить грелку. Мечта воплощалась, разумеется, у всех, кроме бездомных.

Рассеянный свет пролился на купол дворца Гарнье[274], стёк по карнизу, на котором уже ворковали голуби, и добрался до слухового окна. За этим оконцем, надежно укрытый от непогоды, зашевелился ворох тряпья.

– Шалюмо… Шалюмо… Мельхиор Шалюмо… – забормотал маленький человек.

Ему необходимо было услышать собственное имя, чтобы вернуться к действительности. Каждое утро, просыпаясь, он под эти звуки не без труда расставался с надеждой воплотиться в героя романтической драмы. Каждое утро его постигало одно и то же разочарование: Мельхиор Шалюмо зауряден, некрасив, немолод, у него болят суставы и ломит поясницу.

Он резко сел, пытаясь восстановить способность соображать, обвел взглядом смутные контуры своей каморки. Мало-помалу очертания делались яснее, и ощущение, что он оказался в незнакомом месте, пропадало. Закутавшись в кашне, Мельхиор Шалюмо встал на кровати и прижался лбом к стеклу круглого слухового оконца. Вдали дымили каминные трубы; внизу, на улице Обер, грузные туши омнибусов, запряженных тройками лошадей, то и дело останавливались, вытряхивая на мостовую раскрытые зонтики, которые тотчас разбегались в разные стороны.

Большой перекресток, на котором сходились семь улиц, превратился в декорацию к многофигурному балету. Девицы из модных ателье, раздатчики рекламных листовок, рабочие, полицейские, продавцы газет шествовали по мокрым тротуарам. Кучеры подбирали вожжи, и экипажи устремлялись в путь по мостовым; лошади копытами разбивали лужи, разбрызгивая вместе с водой блики от газовых рожков. Тележки мусорщиков гремели по брусчатке. Служащие поднимали охранные решетки магазинов, их коллеги, вскарабкавшись на стремянки, протирали витрины. В этот час утреннего туалета сердце столицы ускоряло биение под слепым взглядом бронзовых статуй, стоящих на страже вокруг Опера́.

Маленький человек, зябко поеживаясь, поспешил в уборную над антресольным этажом – отличное местечко для того, чтобы безнаказанно подглядывать за ученицами балетной школы. Но занятия еще не начались. Он наполнил водой кувшинчик и вернулся в свою каморку. Там второпях побрызгал водой в лицо – нос его едва доставал до рукомойника, – оделся, жуя корочку хлеба, повязал галстук. Смотреться в зеркало не было нужды: Мельхиор и без того знал, что выглядит безупречно, однако даже самый элегантный наряд не мог добавить ему ни сантиметра роста. Тонкие усики дрогнули – рот человечка скривился в привычной гримасе.

После того пожара, уничтожившего в январе 1894 года хранилища декораций Опера́ на улице Рише, Мельхиор Шалюмо все время боялся, как бы огонь не вспыхнул в бутафорских и реквизиторских дворца Гарнье (этот страх просачивался даже в его сны), и оттого положил себе за правило каждое утро проводить инспекцию помещений. Он шагал по коридорам, распахивал двери, заглядывал во все углы. В свете фонаря его взору представали таинственные пространства в духе картин Пиранези, населенные причудливыми образами. Он трепетал от сладостного волнения, всякий раз заново открывая для себя эту фантастическую вселенную. Свет наполнял пустые глазницы гипсового Посейдона, выхватывал из тьмы торс Аполлона, головы чудовищ из папье-маше, бумажные купы аканта; набитые соломой верблюжьи горбы, лесные чащи, уходящие в обманную даль на холстах; орифламмы, сабли, пистоли…

Порой коротышка замедлял шаг у прялки из «Фауста» или впадал в задумчивость перед рогом Роланда[275]. В этом море хлама, уровень которого прибывал с каждым музыкальным сезоном, возвышался манекен из ивовых прутьев – стройная поджарая фигура, глаза подведены чернильными стрелками до висков. Мельхиор избрал куклу своим идеалом – это был его единственный наперсник, его альтер-эго.

– Эй, привет! А я тут опять с ног сбиваюсь, по делу мчусь. Ламбер Паже, болван злосчастный, велел мне доставить пралинки[276] предмету его пылкой страсти… Эй, Адонис, ты меня слушаешь? – Охваченный внезапной яростью, Мельхиор пнул ивового человека. – Да сделай же над собой усилие, черт побери! Я тебе о ней уже говорил – воображала-задавака, которая только и умеет, что ногами дрыгать да руками размахивать. Она это, видишь ли, хореографией называет. Да ладно, ты же ее помнишь! Русская она, Ольга Вологда. На Розиту Мори зуб точит, из театра ее выжить норовит – вот удумала, со смеху лопнуть можно! – Ярость улеглась так же внезапно, как вспыхнула. – Всё, будь умничкой, Адонис, а меня служба зовет, – закончил он, похлопав манекен по руке. – Как с делами расправлюсь, пойду в «Комеди-Франсез» – там нынче девяносто пятую годовщину со дня рождения дражайшего Виктора Гюго празднуют.

Маленький человек поселился во дворце Гарнье в 1877-м, спустя два года после официального открытия, и знал как свои пять пальцев каждый камень фундамента, точный бюджет, отведенный под строительство, сумму, на которую была превышена себестоимость, число погибших и покалеченных при возведении здания и поименно всех художников, скульпторов и мраморщиков, нанятых для воплощения в жизнь замысла Шарля Гарнье.

Он выбивался из сил, поднимаясь и спускаясь по лестницам с первого этажа на седьмой. Там, на седьмом, над административными кабинетами, было его логово, его убежище – чуланчик с «бычьим глазом»[277], а внутри – медная кровать, молельная скамеечка и ларец с выложенным мозаикой из желтых стекляшек именем «Саламбо» на крышке. В ларце хранились сокровища Мельхиора, всё его добро и трофеи, добытые во время ночных вылазок в учебные залы: ленты, кружева, стоптанные балетки и прохудившиеся чулки (нельзя отрицать, что некоторые вещи вызывали в нем нездоровое возбуждение).

Чтобы пресечь пересуды, Мельхиору в конце концов пришлось легализовать свое присутствие – и договор аренды с правом продления позволил ему занять жалкие восемь квадратных метров на законных основаниях.

К себе в каморку Мельхиор пробирался со стороны бульвара Османа, старательно прячась от месье Марсо, вахтера, обитавшего в служебном помещении на первом этаже, где стены сверху донизу были увешаны фотографиями артистов. Фуражка, зеленый редингот с адмиральскими пуговицами, встопорщенные седые усищи, как у Виктора Эммануила[278], лишь подчеркивали суровый облик этого отставного служаки. Маленький человек прозвал его Янитором[279] и возненавидел за неусыпную бдительность, каковую вахтер проявлял на границах доверенных ему владений не хуже иного таможенника. Месье Марсо отваживал докучливых поклонников балерин, конфисковывал пылкие послания какой-нибудь диве или скромному пажу, открывал доступ в кулуары тем, кто давал ему взятку, и вступал в препирательства с цветочницами и торговцами шоколадом. Человечек успевал проскользнуть внутрь или покинуть дворец как раз в такие моменты, когда вахтер был занят разглагольствованиями: тут уж Мельхиору не грозило быть застигнутым и в очередной раз отчитанным цербером, который преследовал его с тех пор, как застал за воркованием с девочкой из балетной школы – Мельхиор тогда засовывал ей в карманы конфеты…

Был день генеральной репетиции, и мысль о том, что скоро три вечера подряд будут давать «Коппелию», привела маленького человека в хорошее настроение. Он шустро пробирался среди лебедок и пеньковых тросов, проскальзывал меж деревянных рам, истертых веревками, и чувствовал себя капитаном величественного корабля, на палубах которого кипит работа, все бурлит и ладится, муравьями снуют матросы-машинисты, приводя в порядок снасти-декорации. Он шел среди металлических колонн, поддерживающих самую огромную в мире сцену, и был горд от того, что она способна вместить всю труппу «Комеди-Франсез».

Человечек жил на свете,

Сам не больше воробья.

«Чик-Чирик!» – кричали дети,

«Чик!» – им вторили друзья.

Напевая любимую песенку, Мельхиор скакал под колосниками, играл в прятки со стокилограммовыми противовесами, отшучивался в ответ на насмешки рабочих, ловко огибал люки, то и дело разевавшие пасть у него под ногами. Выворачивая шею, он устремлял взгляд вверх и, млея от головокружения, смотрел на верхушки практикаблей и задники, перемещавшиеся в глубине сцены. А под конец не устоял перед искушением поглазеть на зрительный зал через прореху в занавесе.

– Пшел вон, Чик-Чирик, не то я тебе клюв сворочу! – рявкнул старшина рабочих сцены.

– Как бы я тебе чего не своротил, старый хрыч! – взвизгнул Мельхиор и, отбежав на безопасное расстояние, забормотал: – Господь Всемогущий, да обрушится Твоя железная длань на этого жирного борова, да расплющит его в лепешку, ну что Тебе сто́ит, сделай милость…

Молитва была прервана пируэтами двух балерин: одна щеголяла в костюме шотландки, вторая – испанки.

– Вот ведь разоделись, коровы! – проворчал маленький человек, разъярившись еще и от того, что вспомнил о своем задании: он должен доставить «этой бесстыднице русской приме» подарок от «этого кретина Ламбера Паже».

Миновав владения хореографа и хормейстера, Мельхиор Шалюмо изобразил на лице безмятежное благодушие. Скромной манерой держаться с нужными людьми, вежливыми речами, усердием и расторопностью он снискал себе репутацию человека надежного и исполнительного и был намерен всячески ее блюсти. При этом Мельхиор знал, что служит постоянной мишенью для зубоскальства, и умел при необходимости держать свои чувства при себе, скрывая истинную натуру. В глубине души он уподоблял себя королевскому шуту, ибо шуты за ужимками и показной готовностью терпеть унижения таят хитрость и коварство.

С самого детства его принимали за полудурка, поскольку людям свойственно мерить ум по росту. Он глотал обиды, обуздывал гнев и в мечтах казнил насмешников тысячей страшных способов. Уж он им еще напомнит, что двое коротышек, Наполеон и Александр Македонский, в свое время создали империи, и докажет, что Мельхиор Шалюмо ничем не хуже!..

Остановившись у первой артистической уборной, человечек постучал и крикнул:

– Мадемуазель Вологда! Вам посылка!

Из-за двери послышались приглушенный смех, скрип стула. Створка приоткрылась, и ее изнутри подпер ногой мужчина в расстегнутой рубашке. Лет тридцати, стройный, с правильными чертами лица, длинные волосы в беспорядке. Озорные искорки в глазах лишь прибавляли ему шарма.

– Стой! Кто идет?! – выпалил он, делая вид, что высматривает кого-то в коридоре поверх головы Мельхиора. – Куда вы подевались? Эй, кто здесь?

– Я к мадемуазель Вологде, – сказал Мельхиор Шалюмо.

– А? Кто это говорит? Слышу, но не вижу.

– Это я…

– Кто – «я»? Вы где? Ольга, помоги же мне его найти!

– Перестань, Тони, – прозвучал из гримерки женский голос.

Мужчина опустил глаза и разыграл удивление, смерив Мельхиора Шалюмо взглядом во весь его невеликий рост:

– И кто же ты, прекрасный незнакомец?

Маленький человек вздрогнул, как от удара, но смолчал. Он давно усвоил, что лучше всего людской жестокости противостоит притворное смирение.

– Прочь, недомерок, дама сегодня не принимает.

В щель между косяком и дверной створкой Мельхиор увидел полураздетую Ольгу Вологду, возлежавшую на кушетке, и попытался протиснуться в гримерку, но мужчина по имени Тони заступил ему дорогу:

– Кыш отсюда, Чик-Чирик!

Перед мысленным взором маленького человека одна за другой вставали картины мести: вот красавчик вопит под колесами молочного фургона, вот он падает в оркестровую яму, а вот растворяется в воздухе, испив колдовского зелья… Детское воображение Мельхиора питалось фантастическими образами и ситуациями, заимствованными безо всякого осмысления из театральной вселенной. Он вытянулся на цыпочках. Жалкие сто тридцать сантиметров роста вынуждали его вечно задирать подбородок, и от этого все время болела шея.

– Мне поручено…

– Дай сюда!

– Нет, я должен передать посылку из рук в руки! – воспротивился Мельхиор.

– А это чем тебе не руки? – хмыкнул красавчик, сунув ладони ему под нос, и выхватил сверток. – О, пралинки! Прелесть какая. А от кого?

– От завсегдатая Опера́.

– Имя-то у него есть, у завсегдатая?

– Месье Ламбер Паже, – слащаво осклабился человечек.

– Ах, этот скряга! Ольга, ты слышишь? Господин неудавшийся финансист разорился на пралинки – очень диетическое лакомство, как раз для твоей фигуры!

– Тони, прекрати эту дурацкую игру! Иди сюда, мне холодно.

– Долг зовет! – подмигнул красавчик Мельхиору. – А ты прогуляйся пока, мелочь пузатая.

Дверь захлопнулась. Человечек сжал кулаки. Маленькое тело сотрясала дрожь, в груди поднималась волна ярости, взор застила багряная пелена.

– Господи, спаси и помилуй… – зашептал он. – Ты, Тони Аркуэ, еще не знаешь, кто я такой… а я… я…

В ночь с 28-го на 29 октября 1873 года яркий свет озарил здание между улицами Ле-Пелетье и Друо, временно приютившее Парижскую оперу. Некоторые потом уверяли, будто слышали, как взорвался газопровод. Другие склонялись к мнению, что огонь вспыхнул по недосмотру на складах декораций или в костюмерных мастерских. Мельхиор Шалюмо, в ту пору двадцати трех лет, так и не смог докопаться до истины. Зато в его памяти навсегда запечатлелась картина: острые языки пламени тянутся к ним со всех сторон, а они бегут между рядами костюмов из «Фауста» Гуно. Ничтожность своего положения Мельхиор, в те времена подсобный рабочий сцены, восполнял блестящим знанием территории и непревзойденной ловкостью в фальсификациях, сделавшей его обладателем дубликатов всех ключей. Да, он отчетливо помнил себя в конической шляпе Мефистофеля, помнил, как веселился, гримасничая и кривляясь перед девочкой, как та пугалась и ахала от неподдельного ужаса. Приплясывая вокруг маленькой балерины, Мельхиор выжидал момента коснуться ее, а то и обнять, ведь это было бы так просто, он всего на пару сантиметров выше… Ему помешал огонь…

Совсем рядом загрохотало – обрушились доски, и человечек будто вынырнул из омута, застрял на миг между прошлым и настоящим, а потом вернулся к реальности. Суматоха в сознании улеглась, огненно-алые миражи воспоминаний выцвели, утихли отголоски давней истории.

Глава вторая

Понедельник, 15 марта

«Как говаривает Кэндзи: “Кто собирает крошки со своего стола, тот и со слугами скуп”. А этот лысый олух не только со своего стола крошки метет, он и в гостях скатерть себе в карман вытряхнет, скареда этакий», – подумал Жозеф Пиньо о посетителе и невозмутимо ему улыбнулся:

– Нет, ваше сиятельство, увы, весьма сожалею. Я признаю́, что эти произведения обладают художественной ценностью, но они слишком часто издаются. – Он покачал головой и вернул книги долговязому субъекту, нависшему над конторкой лавки «Эльзевир».

– Но они куплены здесь, у вас, вот подпись месье Мори! – выпалил субъект.

Жозеф уставился на каббалистические знаки, начертанные карандашом на титульном листе «Сказок» Перро с иллюстрациями Гюстава Доре. Он размышлял, не отправить ли субъекта, то есть герцога де Фриуля, к своему крестному Фюльберу Ботье, букинисту с набережной Вольтера (месье Ботье специализировался на нумерованных изданиях, пергаментах, гримуарах и автографах), но тотчас передумал: нельзя же так подставлять лучшего друга покойного батюшки!

– Моя родственница со стороны жены, герцогиня де Салиньяк, подарила эти книги сыновьям моего племянника, месье де Пон-Жубера!

«Племянник, племянник! – мысленно передразнил герцога Жозеф. – Мне Валентина, любовь моей юности, как-то рассказывала про этого пижона с дворянской частицей, что он в свое время… Стоп, ну-ка, ну-ка… – Молодой человек пригляделся к герцогу де Фриулю. – Ага, плечи поникли, взгляд бегает… Да его сиятельство в бедственном положении! Карточные долги?»

Герцог опять завел шарманку:

– У меня есть великолепные экземпляры – старинные манускрипты в переплетах. Можете зайти ко мне на улицу Микеланджело, взглянуть на них, если купите эти. Уверен, среди тех, что у меня дома, вы найдете даже первые издания…

– Нет, спасибо, я… мы сейчас проводим опись и… – Жозеф прочел в глазах визави такую отчаянную решимость, что пришлось сдаться. – Ладно, беру за треть цены, – буркнул он, мысленно назвав себя идиотом, после чего выложил из кассы несколько банкнот и проводил мрачным взглядом герцога де Фриуля, который покинул лавку триумфальным шагом.

Утро было в самый раз для того, чтобы улизнуть из дома. У Виктора внезапно проснулась страсть к бродяжничеству, захотелось развеять прогулкой тоску, одолевавшую его, когда он думал о предстоящем отцовстве. Кое-что не давало ему покоя: необходимо было заранее освободить в квартире бывшую столовую, которую он превратил в фотолабораторию, и привести ее в порядок. Ребенку потребуется отдельное чистое помещение, запахи химических реактивов будут для него чрезвычайно вредны, детская должна хорошо проветриться… А где же найти место для фотолаборатории – комнату с водопроводом? Снова занять подвал книжной лавки? Жозеф этого не простит, он давно приспособил каморку под хранение своих архивов. Оставалось только одно решение: перебраться в мастерскую Таша́ на противоположной стороне двора, но Виктор не осмеливался посягнуть на территорию жены, загроможденную мольбертами, холстами и рамами. В любом случае его маниакальная педантичность в работе не уживется с творческим беспорядком Таша.

Малодушно отбросив в очередной раз эти мысли, Виктор слез с велосипеда и вкатил его в горку по улице Сен-Пер. На подступах к «Эльзевиру» он разминулся с долговязым субъектом, показавшимся ему смутно знакомым.

Консьержка здания, где находилась книжная лавка, подметала тротуар, распевая во все горло: «Я из Рио-де-Жанейро, бразильянка я!» Заметив Виктора, она заулыбалась:

– Ранняя вы пташка, месье Легри. Как себя чувствует мадам Таша?

– Доброе утро, мадам Баллю. Спасибо, она в добром здравии. А как поживает ваш кузен?

– Альфонс, как всегда, баклуши бьет, неисправимый лоботряс, а уж когда он на рассвете из кабака возвращается, весь дом о том знает – колокола собора Парижской Богоматери так не гремят, как этот бездельник. Эй, закемарил, что ли? Чего расселся? – крикнула мадам Баллю, обернувшись к верзиле, который развалился на скамейке у подъезда.

Виктор толкнул ногой дверь книжной лавки «Эльзевир», загнал внутрь велосипед и в ужасе застыл:

– Жозеф, что это такое?!

– Все претензии к месье Мори. Он пожелал, чтобы в торговый зал непременно вернулись стулья, и вот вам пожалуйста – негде развернуться. Я уже дважды на стол натыкался. А что это вам не спится? У вас же сегодня выходной.

– Я на минутку – забыл «кодак» под конторкой. Заберу его и махну на площадь Домениль. Хочу пофотографировать семью циркачей с улицы Дюранс, они будут выступать на Тронной ярмарке.

– Ну, если вы на минутку, оставьте свой агрегат во дворе под навесом, а то к подсобке вам с ним не пробиться.

– Он у себя?

– Кто?

– Месье Мори.

– Мой дорогой тесть куда-то отлучился, вернется к закрытию. А мне поручено рассортировать новые приобретения и составить опись – меня ждут вон те двадцать коробок, набитые по самое некуда. Я заранее устаю, стоит только взглянуть на них!

Проигнорировав совет Жозефа насчет двора и навеса, Виктор, пробравшись между стульями, вкатил велосипед в подсобку и вылавировал обратно к конторке.

– По́лно вам дуться на месье Мори, Жозеф, – попытался он ободряюще улыбнуться, – обычно в этот час вам все равно заняться нечем, кроме чтения статеек о всякой всячине, которые вы вырезаете из газет. О, а откуда взялись эти «этцели»[280]?

– Герцог де Фриуль взял меня измором…

– Ах, так это его я встретил! Что же, он опять на мели?

– Да уж наверняка, раз стащил у внучатых племянников их любимые книжки.

– Я возьму Шарля Перро для моей будущей наследницы.

– Откуда вы знаете, что родится девочка?

– Интуиция подсказывает. Жозеф, а вы уверены, что у меня…

– Догадываюсь, о чем вы хотите спросить. Когда родилась Дафнэ, я перепугался, что мне нипочем не справиться, а теперь ничего, привык. Так что не беспокойтесь, у вас все получится. Когда же произойдет радостное событие?

– В июне. А у вас?

– В мае.

– Правда? По-моему, Айрис нам говорила, что в апреле.

– Она все перепутала – разволновалась и неправильно подсчитала. На этот раз я заказал сына!

Они рассмеялись.

– Если бы наши жены честно выполняли заказы!.. – покачал головой Жозеф. – Ну, теперь всё, кончена вольная жизнь, придется безвылазно сидеть дома.

– Вообще-то я не рассматривал отцовство с этой точки зрения, – задумчиво протянул Виктор. Он помялся пару мгновений, но все же почти решился задать вопрос: – Жозеф, а когда родилась Дафнэ, вы с Айрис… э-э… ну, я… понимаете ли…

– Понимаю. Рождение Дафнэ ничуть не охладило наши взаимные чувства. Вам это может показаться фантастической идиллией, но у нас с Айрис действительно ничего не изменилось, мы оба захотели второго ребенка и… Кстати, приготовьтесь к тому, что в первые месяцы вам придется иметь дело с вопящим комочком, и только потом он превратится собственно в ребенка, который повсюду ползает, все хватает и тянет в рот. В общем, смотреть надо будет в оба…

В этот момент дверь книжной лавки открылась и в сопровождении длинноволосого щеголя вошла изящная брюнетка в кашемировом платье цвета лаванды с воротником а-ля Медичи и в черной замысловатой шляпке. Небрежно бросив на конторку мохеровую накидку, дама улыбнулась:

– Привет честно́й компании! Где вы тут прячете Кэндзи Мори?

Виктор, конечно, сразу узнал Эдокси Максимову – томный суккуб, сперва пытавшийся соблазнить его самого, а потом склонивший к распутству его приемного отца Кэндзи.

– Месье Мори на улице Друо, – холодно ответил он.

– Досадно… – поморщилась Эдокси. – Ах, какая же я невежа! Позвольте представить вам моего доброго друга: Тони Аркуэ, кларнетист из Опера́.

– И преподаватель музыкальной гармонии в Национальной консерватории, – добавил щеголь.

– Разумеется, Тони, а как же. Разбудите-ка в себе читателя и попросите управляющего найти вам книгу о русском балете.

– Я больше не управляющий, – вскинулся Жозеф, – я…

– Перестаньте болтать, молодой человек! Мне нужно побеседовать с вашим хозяином, оставьте нас наедине, подите оба, живо!

Тони Аркуэ побледнел от унижения, однако повиновался и позволил Жозефу увлечь себя в глубь торгового зала. Сам Жозеф был возмущен до предела и, чтобы немного остыть, принялся разглядывать коллекцию экзотических изданий в застекленном шкафу. Его внимание привлек не замеченный ранее двухтомник in-16 в красном сафьяне. Он рассеянно открыл один том, окинул взглядом страницу – и, густо покраснев, тотчас захлопнул крышку переплета. Это, несомненно, было одно из приобретений Кэндзи для его личной библиотеки эротики.

Книгу ловко выхватил у Жозефа из рук Тони Аркуэ, вслух прочел название:

– «Галантные встречи Алоизии в изложении ученого Мерсиуса»[281], – и захихикал, разглядывая фривольную гравюру. – А у вас тут забавно! Надо будет дать адресок паре приятелей, им понравится.

Не поддавшись на провокацию, Жозеф сосредоточился на Эдокси Максимовой, которая как раз обольстительно улыбалась Виктору.

– Ах мой миленький Легри, ну не смотрите на меня с таким похоронным видом! У меня нет ни малейшего намерения отбить вашего месье Мори у его дульсинеи! Так он у себя или нет?

– Дорогая моя, чувствуйте себя как дома, не обращайте на меня внимания, ищите, переверните всё вверх дном, его комнаты наверху. – Виктор указал на винтовую лестницу.

Эдокси одарила его насмешливым взглядом:

– По́лно вам, Легри, я девушка простая: говорю что думаю, верю всему, что слышу. А если порой я веду себя не так, как того требуют приличия, это потому, что здравый смысл мне то и дело изменяет. Вот, передайте месье Мори от меня. – Эдокси помахала у Виктора перед носом конвертом, состроив ироническую гримаску, которая призвана была показать, что простушка она только на словах, а так у нее хватает козырей в рукаве.

«Она меня провоцирует, – подумал Виктор. – Делает вид, что ничего не понимает, а на самом деле ей прекрасно известно, что у Кэндзи есть любимая женщина».

– Мадам Херсон здесь, – шепнул он, ткнув пальцем в потолок.

– Матушка вашей супруги на втором этаже приникла ухом к полу и не пропускает ни звука из нашей беседы? – усмехнулась Эдокси. – Но мы ведь с вами еще не сказали ничего предосудительного, насколько я заметила. – И она снова помахала конвертом.

Виктор, пришедший в отчаяние от беспечности бывшей танцовщицы, нервно барабанил пальцами по прилавку, и не подумав протянуть руку за конвертом.

– Легри, я на вас очень рассчитываю, – вздохнула Эдокси. – Это два приглашения в Опера́ на «Коппелию», балет дают тридцать первого числа сего месяца. Повторяю: два приглашения, одно для мадам Джины Херсон, второе для месье Кэндзи Мори. Их раздобыла моя подруга Ольга Вологда, она исполняет в этом балете заглавную партию.

Притаившись за нагромождением картонных коробок, Тони Аркуэ с интересом прислушивался к разговору. Жозеф попытался его отвлечь:

– Так вы, стало быть, играете на флейте?

– На кларнете, – поправил длинноволосый, недобро зыркнув в его сторону.

– А я писатель.

– Ах как оригинально! Знаете, что сказал по этому поводу Орельен Шоль[282]? «Раньше всякая безмозглая скотина только языком молола, теперь она пишет».

– Что-что, простите?..

– Молодой человек, я мало читаю, меня больше увлекает музыка.

– Тогда, должно быть, вам не слишком уютно в книжной лавке.

– Что верно, то верно, тут такая пылища! Это вредно для легких – плохо сказывается на дыхании, а я дыханием на хлеб зарабатываю. И уберите от меня эти книги о русском балете – я уже сыт ими по горло! – Тони Аркуэ устремился к Эдокси: – Дорогая моя, у вас ведь назначена встреча, как бы вы не опоздали…

– Помню, помню, – отмахнулась она. – Месье Легри, почему мужчины подозревают женщину в кокетстве лишь на том основании, что она независимая?

Виктор услышал в ее тоне затаенную насмешку. За дурака она его, что ли, держит?

– Никто не рискнет заподозрить в независимости замужнюю женщину, – непринужденно отозвался он.

– Черт возьми! – вспыхнула Эдокси. – С меня довольно! Вашу руку, Тони, мы уходим!

Кларнетист бросился вперед, чтобы придержать для нее дверь, обернулся и, не скрывая удовлетворения, попрощался:

– Господа, честь имею.

Когда дверь за ними закрылась, Жозеф хмыкнул:

– Да уж, независимости у этой плясуньи, пусть и бывшей, на деле хоть отбавляй. Ее вельможному муженьку стоило бы за ней присмотреть.

– Это вряд ли. Федор Максимов редко покидает Санкт-Петербург, он ведь служит в конной гвардии Николая Второго. Будем надеяться, прекрасная Эдокси не лелеет коварных замыслов. – Виктор на всякий случай прощупал запечатанный конверт с приглашениями.

– И снова прав Кэндзи, – заметил Жозеф, – когда говорит: «Чтоб несчастья избежать, не ходи на бал плясать».

Гравюра, случайно увиденная им в неприличной книжке, никак не хотела стираться из памяти.

Это ж надо, с таким усердием да так тщательно вырисовывать подобные ужасы! Мели Беллак захлопнула папку с картинками и сурово стегнула по ней метелкой из перьев. Но не удержалась и еще раз пристально изучила цветные гравюры, которые месье Мори заботливо переложил листами полупрозрачной бумаги. С первого взгляда трудно было установить, какому занятию предаются на гравюрах с этакой небрежностью азиат в кимоно, расшитом геометрическими фигурами, и его подруга в шелках. Лишь внимательный взор мог различить атрибуты, указывающие на половую принадлежность персонажей и пребывающие в положениях, противных всяческим правилам приличия. Созерцая эти сцены причудливых совокуплений, Мелия вспомнила о своей давней помолвке с подмастерьем булочника из Бургундии, проходившим обучение в Тюле. Они тогда успели лишь пару раз поцеловаться, а потом Тьену́ продолжил свое путешествие по Франции. С той поры к Мелии не прикоснулся ни один мужчина, и теперь, открыв для себя содержимое хозяйской папки с картинками, она могла честно сказать, что ничуть об этом не жалеет.

Во второй раз захлопнув папку, Мелия снова взялась за уборку, напевая:

Негоже деви́цам бегать за парнями.

Хлопочи по хозяйству целыми днями —

Стирай, убирай, еду готовь тоже,

А за парнями бегать негоже!

Зеркало в ванной комнате показало ей две новые морщинки и несколько седых волос. Расстроиться или посмеяться? Мелия решила посмеяться и показала своему отражению язык. А что? Никто ж не видит…

Следующим номером программы было приготовление завтрака: говяжья вырезка с овощами, цикорий, крем-брюле. Она как раз обжаривала муку в масле для подливки, когда послышались тяжелые шаги – ее заклятая врагиня Эфросинья Пиньо, мамаша зятя месье Мори, явилась с инспекцией.

– Ну не семейство, а вавилонское столпотворение, право слово! – проворчала Мелия. – Дракониха, которая мне житья не дает, желтые, белые, русские, англичашки – черт ногу сломит! – И расправила плечи, готовясь выдержать бурю и натиск.

– Милочка моя! – не замедлила разбушеваться Эфросинья. – Что это вы тут стряпаете? Хотите накормить истинного гурмана какими-то там овощишками? Да еще теперь, когда в жизни месье Мори появилась женщина? Да вам бы только баклуши бить!

– Мне бы только яйца взбить, а то не успею, – отрезала Мелия.

– Она еще и огрызается! Когда я тут хозяйничала, каждый завтрак был пиром! – Стоя на пороге кухни, Эфросинья выпустила в домработницу весь запас парфянских стрел: – У вас подливка комковатая! Растяпа вы этакая, вам до моего уровня еще расти и расти, нет бы чему поучиться. Я весьма разочарована и должна вас покинуть! – Развернувшись, она отступила с поля битвы.

– Вот-вот, покинь меня, не засти солнце, – процедила сквозь зубы Мелия. – Как же меня допекла эта зануда! В следующий раз я их тут кашей из гнилой брюквы накормлю – пусть подавятся!

Эфросинья с достоинством спустилась по лестнице, хотя ей нетерпелось похвастаться перед своей товаркой Мишлин Баллю обновками: красная сатиновая юбка, миндально-зеленая кофта и шляпка с перьями были чудо как хороши.

Консьержка дома 18-бис, склонившись над ведром с черной от грязи водой, выжимала половую тряпку. Кафельный пол блистал. И тут в подъезд ввалился угольщик.

– Стоять! Проход закрыт! – всполошилась мадам Баллю. – Я только что пол вымыла!

– Сочувствую, дамочка, но у меня срочная доставка. – И угольщик с мешком без зазрения совести помчался вверх по ступенькам.

– Да вы этак лестницу обрушите! – возмутилась ему вслед Эфросинья, прижавшись к стене. – Нет, вы это видели, дорогая Мишлин? Он чуть не перепачкал мой наряд, который, обратите внимание, прекрасен!

– Глядите, как бы вас в таком наряде на небо не унесло, – сердито буркнула консьержка, устыдившись своего бумазейного платья. – Перьями-то за облако заце́питесь – и поминай как звали.

– Иисус-Мария-Иосиф! Счастье еще, что я здесь не живу, это ж не дом, а скотный двор какой-то!

Уже сидя в омнибусе, увозившем ее на улицу Фонтен, к обиталищу четы Легри, разобиженная Эфросинья сказала себе: «Да уж, будет что записать в дневнике нынче вечером!»

Омнибус тащился по авеню Генерала Мишеля Бизо. Полина Драпье сидела у самого окна; в тесном салоне томились женщины с корзинками, служащие, старики, сонные рабочие – обычные пассажиры переполненного городского транспорта. Авеню было забито фиакрами и ломовыми телегами. Быть может, где-то там, в этой толпе, ее подстерегает та самая тень, что пять дней назад сбросила в колодец безжизненное тело Сюзанны Арбуа?..

Нынче в начале дня Полина видела на площади Домениль, как месье Оноре Селестен разговаривал с поджарым брюнетом, подкатившим на велосипеде. Брюнет просил у месье Селестена разрешения пофотографировать его сыновей, был корректен, ненавязчив, внимательно выслушал рассказ о тяготах жизни ярмарочных циркачей, и вообще этот человек со смешным ящиком на треноге внушал симпатию. Потом он пробрался в первые ряды толпы зевак и делал снимки, пока Альфред и Людо исполняли номер антиподистов[283].

Полина тем временем пообщалась с мадам Селестен, и та попросила взять в ученики еще сынишку глотателя огня и дочку силача – разрывателя цепей. Это была настоящая удача! А когда Полина пришла на остановку омнибусов, она заметила того самого брюнета-фотографа – оседлал велосипед на углу улицы Прудона и, как только омнибус, в который она села, тронулся, устремился за ним. Вот тут-то девушку и охватила паника: «Он меня преследует!»

Полина Драпье привстала с сиденья и рухнула обратно, нервно вцепившись в сумочку обеими руками. Страх проникал в душу медленно, осторожно. Память нарисовала перед глазами тень в плаще с капюшоном, неспешно бредущую вдаль по дороге, – и Полину, как в ту минуту, когда она хватилась карточек бон-пуэн и не нашла их, пронзил ужас. Нет, это не сон. Это кошмар, обернувшийся явью!

Она вышла из омнибуса у кладбища. Изо всех сил сдерживая себя, чтобы не побежать, сделала несколько шагов и обернулась, будто бросая вызов преследователю. Но кроме бродячей собаки, позади никого не было.

Глава третья

Суббота, 20 марта

«О Всемогущий, Ты правишь стихиями, на Тебя уповаю! Сделай так, чтобы дождь иссяк и воссияло солнце! Да здравствует праздник, пусть даже такой никудышный!»

Прислонившись к стволу каштана у озера Францисканцев, Мельхиор Шалюмо то норовил плевком попасть в парочку уток-мандаринок, то, приложив ладонь козырьком ко лбу, обозревал дорожку вокруг старых монастырских угодий, то косился на дремавших у берега рыбаков. «Что творят, недотепы! У них же сейчас вся рыба от скуки передохнет».

В тот момент, когда одному из рыбаков посчастливилось выудить старый башмак и он уже подсекал, тучи, сложившиеся над озером и купами деревьев в замысловатый узор, расползлись в стороны. Небо просветлело, но не спешило явить взору синеву.

«Благодарю Тебя, Отец Всемогущий, нам много не надо, хватит и этой божественной серости. Пирушка-то готовится не ахти какая, так себе свадебка, обойдутся уж они как-нибудь и без Твоей лазури».

Издали долетел стук копыт, вспорхнула воробьиная стайка, на аллее между Фонтене-су-Буа и Венсенским лесом показались кареты, нанятые на станции Ножан, и выстроились у моста, соединившего берег озера и один из трех искусственных островков, на котором стояло заведение с вывеской «Кафе-ресторан у Желтых врат».

Повара хлопотали с самого рассвета. Фрикасе из курицы, яйца в желе, дрозды, запеченные в тесте, топинамбуры в сметане – блюда одно за другим появлялись на столах в празднично убранном зале. Хозяева были рады-радешеньки принять два десятка гостей сейчас, в начале весны, когда свадьбы играют редко.

– Скупердяи, – шепнул один официант другому, – даже не заказали шампанского, только дрянное игристое. А чаевых мы от них и вовсе не дождемся!

– Ничего, уж я их заставлю раскошелиться. Вот потребуют подать коньяк после кофе – всучу им черешневую настойку по цене арманьяка. Только хозяевам не сболтни!

Восемь мужчин и дюжина женщин, все разодетые в пух и прах, выгрузились из карет с бо́льшим или меньшим изяществом. Мужчины отпустили кучеров, с тем чтобы те вернулись к пяти часам, и весь бомонд с натужными шутками и фальшивым хихиканьем устремился к месту торжественной трапезы.

«Воркуйте, голубки, пока воркуется, потом еще наплачетесь. Семейная жизнь – не такая приятная затея, как вам кажется. Слово Мельхиора Шалюмо: на смену обжималкам придут перепалки!»

– Мельхиор! Мельхиор Шалюмо! – услышал маленький человек свое имя с раскатистым «р» и увидел даму, чей силуэт казался пышным из-за обилия лисьих хвостов, украшавших накидку. – Как приятно, что вы среди нас!

Он поднял голову и неприветливо уставился в лицо Ольги Вологды, примы санкт-петербургского балета. Она была выше его сантиметров на тридцать пять. Каре-зеленые глаза, черные как смоль волосы – скорее эффектная, чем хорошенькая.

– Ошибаетесь, Ольга, меня не соизволили пригласить. Однако не уподоблюсь злым феям и как добрый волшебник пожелаю вам всяческих успехов. Да минуют вас невзгоды, вас и новобрачных! Весна благоприятствует союзу двух душ, каковые были бы куда счастливее, избежав знакомства.

Ольга Вологда засмеялась низким, грудным смехом, и Мельхиору захотелось заткнуть ей рот, до того он разозлился. Но еще хуже была улыбка, пришедшая на смену этому приступу веселости: по выражению лица балерины Мельхиор понял, что она испытывает к нему жалость. И медленно выдохнул сквозь зубы. Он мог бы одним словом изменить навсегда ее снисходительное отношение, но вместо этого отвернулся и поприветствовал новобрачную – пухленькую блондинку Марию Бюнь, отныне мадам Аженор Фералес в горе и в радости. Вспомнив о том, что некогда питал к ней нежные чувства, человечек решил проявить великодушие и не закатывать скандалов.

– Мельхиор, оставайтесь! – еще шире улыбнулась Ольга. – Вас не пригласили по досадному недоразумению!

– Да-да, Мельхиор, присоединяйтесь к нам! – поддержала ее Мария, не обращая внимания на недовольную мину, состроенную мужем. – Мне бы очень этого хотелось!

Но маленький человек уже убрался восвояси.

– Уж не наш ли приятель Чик-Чирик это был? – осведомился подошедший длинноволосый щеголь.

– Он самый, Тони, – ответила Ольга Вологда. – Будем надеяться, он не устроит нам какой-нибудь каверзы в отместку, как те злые феи, что портят людям праздники в сказках.

– Неужто вы боитесь этого недомерка? И что же он сделает – превратит вас в лягушку?

– Кстати, а лягушками нас попотчуют? Обожаю лягушачьи лапки! – заявил пузатый тип с бородой веером.

– Все что угодно, только бы не улитки с лошадиным легким и не петушиный гребень, рубленный со свиной кишкой! – поморщилась подружка невесты, девица в соломенной шляпе с зелеными перьями. Шляпа была похожа на курицу, которая по глупости изготовилась к взлету.

Мельхиор тем временем сидел, скрестив ноги, в увитой плющом беседке перед рестораном и расстреливал камешками отважного дрозда.

«Беру свои слова обратно, о Отец Всемогущий! Да разверзнутся хляби небесные – так ей и надо, этой Марии. Не может отказаться от сладкого, вот и разнесло ее, а ведь когда она выступала в кордебалете, ножки у нее были весьма соблазнительные… И взбрело же ей в голову забросить антраша и заделаться костюмершей, да еще с инспектором сцены спуталась, замуж за него вышла! Аженор Фералес всегда меня презирал. Этот задохлик мнит себя слоном перед моськой, однако же и моська – страшная сила, если в ней зверя разбудить, стоило бы ему об этом задуматься, грубияну несчастному! А какую он рожу скроил, когда Мария попросила меня остаться! Девицы – они все такие, уж я-то знаю. Когда я пробираюсь к ним в раздевалку после занятий танцами и щиплю за разные места, им это нравится. Они, конечно, визжат и куксятся, оперные крысятки, всякий раз, как мне приходит в голову поиграть с ними в кошки-мышки, но Ты не верь их возмущенным воплям, о Всемогущий, – в глубине души каждая из них ждет не дождется, чтобы я с ней пошалил».

Внезапно Мельхиора одолели усталость и отвращение, шумная толпа гостей показалась сборищем призраков, принявших человеческий облик.

– Прожорливые твари! Сейчас всё слопают и не поделятся! Ну ничего, они скоро поплатятся, слышишь, ты, шерсти клок?

Последние его слова были обращены к белке, которая при виде неподвижно сидящего человечка потеряла бдительность и, осмелев, подобралась совсем близко. Беличьи шустрые глазки с любопытством рассматривали круглую голову в темных, едва тронутых сединой кудрях, лицо с редкими морщинками, ямочку на подбородке. И когда Мельхиор вдруг резко вскочил – у зверька чуть инфаркт не случился, хотя ростом человечек оказался не выше десятилетнего ребенка. Белка заполошно метнулась прочь от чудовища, несколькими скачками взобралась на вершину вяза и нервно запрыгала там с ветки на ветку.

Некоторое время Мельхиор рассеянно наблюдал за ее кульбитами. Теплый ветерок колыхал кроны деревьев, поодаль от водопада двое муниципальных служащих жгли выкорчеванные пни, и вскоре ноздрей маленького человека достиг запах дыма. Рыжая шкурка, мелькающая в листве, вдруг обернулась языком пламени, вызвав у него странное ощущение, в котором смешались растерянность и возбуждение.

Огонь уже пожирал костюмы, раскаленные челюсти рвали ткань. Девочка завизжала. Когда Мельхиор подхватил ее на руки, легкую и хрупкую, как соломинка, когда он помчался по узким галереям к старым кухонным помещениям особняка Шуазеля, чувствуя, как трепещет детское сердце возле его груди, неземное блаженство вытеснило страх… Но пламя жарко дышало в затылок, подгоняя. Наконец Мельхиор поставил свою ношу на пол и распахнул дверь черного хода. Теперь они были в безопасности…

Белка проскакала вниз по стволу вяза, порскнула в густую траву рыже-алой молнией. Мельхиор вздрогнул и встряхнулся, пытаясь преодолеть слабость, парализовавшую члены и разум. Нужно было во что бы то ни стало совладать с темной стороной своего существа, подавить агрессию, рвущуюся наружу.

Он подошел к ресторану и заглянул внутрь, сплющив нос о стекло витрины. Рассматривая балерин и костюмерш, человечек тщился вспомнить их прежних, тех молоденьких учениц балетной школы, дразнивших его чувства. Он окинул взглядом Ольгу Вологду и постарался представить, какой она была двадцать лет назад – девочка в вызывающем русском наряде, в расшитой узорами блузке, туго охватившей едва наметившуюся грудь, в розовом трико, облегающем стройные ножки… И пожал плечами, не в силах разглядеть в величественном силуэте того подростка, которым она могла быть. Как жаль, что, взрослея, восхитительные создания превращаются в великанш с непривлекательными округлостями!

Мельхиор со вздохом переключил внимание на мужскую половину сборища и приметил двух завсегдатаев оперного закулисья. Сидя по правую руку от Ольги Вологды, обгладывал куриное крылышко Ламбер Паже. Этот человек играл на бирже, страстно увлекался балетом и бельканто и не пропускал ни одной генеральной репетиции в Опера́. Во внешности его было что-то британское – блекло-голубые глаза, аристократическая худоба, рыжие волнистые волосы. Его собрат по увлечению, владелец скобяной лавки Анисэ Бруссар, шумный красномордый волокита, атаковал под столом мыском штиблеты оборки на подоле своей соседки, распутной костюмерши. «Разожрался, толстяк, руки вон уже не опускаются, как будто под мышками по арбузу, а всё туда же», – прокомментировал про себя Мельхиор.

Среди приглашенных оказался и кларнетист Тони Аркуэ – длинноволосый щеголь, единственный из музыкантов оркестра Опера, кого маленький человек старательно избегал, – а также скрипач Жоашен Бланден, бонвиван и пьяница. Бланден нравился женщинам – их прельщали атлетическая фигура и обрамленный короткой бородкой ангельский лик, трогательная детская припухлость которого грозила с годами обернуться одутловатостью.

Новобрачный Аженор Фералес – его выпуклые глаза казались огромными за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе, отчего он походил на филина, – пригласил на торжество, помимо перечисленных господ, еще отставного пожарного, служившего когда-то в Опера́, старшину рабочих сцены и подмастерье из костюмерного цеха. Все трое были ничем не примечательны и как один таращились, разинув рот, на соблазнительную Марию. «Берегись, Аженор, скоро твоя благоверная скушает с потрохами этого молокососа, которому она преподает портняжное ремесло. Опозорит тебя, уж можешь не сомневаться! Пусть я ошибка природы, но ума у меня поболее будет, чем у иных прочих».

– Дамы и господа, нас ждет десерт под открытым небом! Все на лужайку! Идемте же, глядите, как распогодилось!

Человечек, услышав призыв Аженора, проворно шмыгнул в заросли бересклета.

Официанты вынесли из ресторана стол, и двое поварят водрузили на него произведение кондитерского искусства: большой торт в форме дворца Гарнье. Гости между тем, стоя возле стульев, уже притопывали от нетерпения и, когда все было готово, набросились на лакомство.

Мельхиор из своего укрытия мрачно наблюдал за кулинарным абордажем: «Ну обжоры! Чтоб у них заворот кишок приключился!»

Тони Аркуэ поднял бокал:

– За здоровье новобрачных! И за ваше, Ламбер! Не вас ли, часом, я имел удовольствие видеть в прошлое воскресенье на ипподроме Лоншан? Вас, могу поклясться! Оно и неудивительно – где биржа, там и скачки. Игроки рознятся лишь толщиной мошны, потому одним – горы золота, другим – кучи лошадиного навоза.

Ламбер Паже выслушал его в оскорбленном молчании, открыл было рот, чтобы ответить наглецу, но, заметив, что Аженор Фералес делает ему знаки отойти в сторонку, все так же молча последовал за новобрачным.

При виде двоих мужчин, приближающихся к кустам бересклета, Мельхиор залег на землю, и правильно сделал – Фералес и Паже остановились как раз напротив, так что их ботинки оказались у него перед носом.

– По́лно вам, старина Ламбер, не обращайте внимания на всякий вздор в такой прекрасный день – у меня же свадьба! А этот беспардонный Аркуэ просто рисуется перед дамами, ему все равно кого подначивать – лишь бы вывести из себя. Могу я предложить вам сигару?

Маленький человек, затаив дыхание в страхе быть обнаруженным, не упускал ни слова из разговора.

– Признаться, я вынужден был его пригласить, – продолжал Аженор Фералес, – хотя глаза б мои этого хама не видели. Увы, приходится принимать в расчет дипломатические соображения: пока он пользуется благосклонностью прима-балерины, я буду с ним предельно вежлив. Несмотря на то что на прошлой неделе он меня публично унизил.

– Неужели?

– Да-да, устроил мне выволочку перед персоналом. Он, видите ли, по окончании репетиции хватился какой-то бесценной рукописи и прилюдно обвинил меня в краже, мерзавец этакий! А вечером я, как всегда, обходил сцену и зрительный зал и нашел пропажу. – Аженор сердито пыхнул сигарой. – Представьте себе, рукопись завалилась между пюпитром и перегородкой оркестровой ямы! Я отправил Шалюмо к Аркуэ вернуть потерю – и что вы думаете, музыкантишка меня поблагодарил? Не тут-то было!

– А что за рукопись? – поинтересовался Ламбер Паже.

– Либретто оперы-балета, сочиненное… ни за что не догадаетесь кем! – Аженор Фералес, предвкушая изумление собеседника, неспешно выпустил облачко сигарного дыма и лишь затем торжественно объявил: – Ольгой Вологдой!

– Вы шутите?! – оправдал его ожидания Паже. – Она сочинила либретто? Вот уж позвольте не поверить!

– А между тем, это чистая правда. Мадемуазель Вологда сама мне призналась и даже просила устроить ей встречу с мадемуазель Сандерсон, исполнительницей заглавной партии в «Таис», и с месье Морелем, Яго из «Отелло»[284]. Хочет обсудить с ними будущую постановку.

– И вы согласились?

– Ну разумеется, кто же откажет такой женщине? Я, знаете ли, вхож в закулисье, так что выполнить просьбу мне труда не составило…

– Аженор! Месье Паже! Что вы там шепчетесь? Вам так одни крошки достанутся!

– Идем, Мария, уже идем!

У Мельхиора, все это время лежавшего неподвижно, затекли руки и ноги. Он, кряхтя, потянулся и презрительно сморщился: «Жалкие смертные! Время – как сломанный кран, подтекает минутами, кап-кап. Давайте растрачивайте его – злословьте, судачьте, исходите желчью, превозносите бездарей, бахвальтесь своими скудными талантами! Но пути-то Господни неисповедимы…»

Съеденный на три четверти бисквитно-кремовый дворец Гарнье сейчас напоминал скалистый берег, подточенный ветрами и волнами. Половые, вероятно опасаясь, как бы гостей не загрызла совесть при виде этих скорбных руин, расторопно уволокли торт на кухню и подали кофе с крепкими спиртными напитками. На вытоптанном газоне вокруг стола остатками пиршества лакомились вороны, косясь на любителей польки – несколько парочек уже отплясывали под аккомпанемент кларнета и скрипки. Поскольку мужчин среди гостей было меньше, чем женщин, дамы танцевали с дамами.

К кларнетисту подбежал посыльный и вручил ему сверток в розовой бумаге. Тони Аркуэ покинул импровизированный дансинг, но ненадолго – вернулся через пять минут с довольной физиономией и снова взялся за инструмент.

Веселье разгоралось. Мельхиор даже поймал себя на том, что отбивает ритм правым кулаком по левой ладони. Он тут же спрятал руки за спину и, глядя в безнадежно чистое небо, пробормотал:

– Ну что же Ты, Отец Всемогущий? Сегодня потоп устроишь или как?

Господь порешил, что сегодня дождя не будет, так что вдохновленная хорошей погодой Ольга Вологда отправилась на причал узнать цены на аренду лодок.

– Пятьдесят сантимов с пассажира за полчаса! Однако, у этого парня губа не дура! – возмутился Жоашен Бланден, покосившись на прокатчика, который беспечно орудовал во рту зубочисткой, приглядывая за своим лодочным хозяйством.

– Это уж точно! За такие деньги можно неспешно и со всей приятностью пересечь Ла-Манш, дабы поприветствовать коварный Альбион! – поддержал его Тони Аркуэ.

Но дамы уже разохотились до водной прогулки – озеро тотчас было переименовано в «венчальный пруд» и населено страшными морскими чудовищами, вероломно принявшими обличье уток. Спасаться от чудовищ предполагалось метким ударом веслом.

Притаившись в кустах на берегу, Мельхиор Шалюмо наблюдал, как Ольга Вологда усаживается в лодку в сопровождении двух музыкантов, Ламбера Паже и толстого владельца скобяной лавки. Аженор Фералес, Мария, бывший пожарный и две балерины отчалили вслед за ними на другой посудине. А рыбак, которому недавно посчастливилось выудить башмак, с негодующим видом сложил раскладной стул и прибрал снасти.

– Эй, салаги, прибавить ходу! – закричала Ольга Вологда. – Нас преследуют пираты! Если замешкаемся – болтаться нам всем на реях!

Заскрипели уключины, весла взметнулись и, опустившись, вспенили воду, лодка рванулась вперед под дружный хохот и воинственные кличи команды.

– Я лихой капитан! – объявил Тони Аркуэ. – Юнга Вологда – на фор-салинг! Матросы Бланден и Бруссар – налечь на весла, лодыри!

– Сам ты лодырь! – пропыхтел багровый от натуги Жоашен Бланден.

– Дорогуша, я ведь лихой капитан – мы, лихие капитаны, все такие! – парировал Тони.

Ламбер Паже, съежившись на носу лодки, мужественно боролся с водобоязнью – недугом, естественным у человека, который умеет плавать только в море биржевых котировок. Сын разорившегося аристократа, он рано стал сиротой и с годами присоединился к сборищу бездельников из тех, что занимаются биржевыми спекуляциями без особого риска, скорее с опаской и исключительно ради того, чтобы обеспечить себе пропитание. Накануне месье Паже до вечера проторчал на улице Вивьен[285], где, умирая от скуки, выслушивал предложения о продаже и покупке акций. Пережить этот унылый день ему помогла лишь мысль о том, что завтра предстоит прогулка в Венсенском лесу с восхитительной Ольгой Вологдой. Он не обманывался на свой счет: конечно, его неказистая внешность не способна привлечь танцовщицу, но, кажется, разорившись на пралинки, он все же снискал ее благосклонность. А ни на что иное Ламбер Паже и не рассчитывал – ему, закоренелому холостяку, было не привыкать довольствоваться малым. В юности он мечтал стать балетным хореографом, но не сложилось, опыт приобрести не удалось, и пришлось ограничиться сочинением либретто – последнее из десятка написанных им даже вызвало одобрительные отклики некоторых знакомых критиков из музыкальных кругов. Однако в свои тридцать пять лет он ждал от жизни большего, чем скудная похвала, да еще со стороны приятелей. Он жаждал славы.

– Поддайте жару, морские волки! Навались! Берег близко, мы почти спасены! Пираты отстают! – надрывался взлохмаченный и раскрасневшийся Тони Аркуэ – ему очень нравилась роль покорителя морей.

Жоашен Бланден и Анисэ Бруссар гребли изо всех сил, играя мускулами друг перед другом – каждый старался поднять весла повыше и оттолкнуться помощнее, чем напарник. Жоашен, поглядывая на балерину, думал о том, что она может сколько угодно делать вид, будто не замечает его авансов, – эта дамочка все равно упадет в его объятия, как скрипка в футляр, и даже бросит богатого любовника ради него, Жоашена. Уж он-то знает женщин: все они рано или поздно начинают делать, так сказать, орфографические ошибки в клятве верности, вот и обворожительной Ольге Вологде тоже не сохранить грамотность.

Сидя за спиной скрипача, Анисэ Бруссар, владелец скобяной лавки, украдкой присматривался к соперникам, оценивая свои шансы против них. Самый опасный – конечно же, этот хлыщ Тони Аркуэ, преподаватель гармонии в Национальной консерватории. «Иди ты к черту, Тони! Если тебе на шею всякие мамзельки вешаются, это еще не повод задирать нос. Дурень, такую ношу тебе не удержать – не подходишь ты Ольге, голодранец. Ей золото-бриллианты подавай, так что преимущество на моей стороне. Разумеется, Берта, моя благоверная, будет серьезным препятствием. Скобяная лавка как-никак в ее собственности, и ежели Берта чего узнает… Ну да ладно, выкрутимся…»

– Вы были на премьере «Бродяги» Жана Ришпена в «Одеоне»? – спросил он у предмета своей страсти, чтобы продемонстрировать осведомленность в культурной жизни.

– О, фабула глупее некуда! – фыркнула Ольга. – Неунывающий батрак трудится на соляных копях, зарабатывая гроши, но не жалуясь на судьбу, и влюбляется в служанку, а она предпочитает ему нищего бродягу. И все жизнерадостно поют: «Броди, бродяга, по свету! Следуй за вольным ветром!»

– Я бы запретил пьесы в пяти актах и в стихах – это же сущее наказание, – подал голос Ламбер Паже, который спектакль не видел, но читал рецензию на него в «Эклэр» и решил поддакнуть приме.

Владелец скобяной лавки, несмотря на всю свою неприязнь к этому человеку, пришел к выводу, что лишь в коалиции с месье Паже, таким же аутсайдером, он сумеет дать бой двум самоуверенным и более удачливым соперникам-музыкантам. Оглянувшись, Бруссар подмигнул биржевому игроку и начал потихоньку раскачивать лодку. Паже, видимо, понял знак правильно – стал сперва робко, затем все активнее помогать. Ольга весело присоединилась к этой затее, а Жоашен Бланден, обрадовавшись возможности поиграть грудными мышцами и бицепсами перед балериной, и вовсе разошелся – уперся руками в борта, резко наклонился вправо, влево, опять вправо, и вскоре посудину уже трясло не хуже чем на штормовых волнах.

– Эй, прекратите! Мы же перевернемся! – выпалил Тони Аркуэ, стоявший на корме во весь рост. Он почувствовал внезапный приступ тошноты, побледнел, но на ногах удержался, изо всех сил пытаясь сохранить достоинство.

Жоашен Бланден, обменявшись с Ольгой заговорщицким взглядом, сел ровно. Тони Аркуэ воспользовался этим, чтобы украдкой смахнуть пот со лба.

– Что, уже не смешно? – подначил его Анисэ Бруссар.

И в этот момент Жоашен стремительно качнулся вправо. Кларнетист, потеряв равновесие, упал в озеро и забился в воде, панически замолотил руками, поднимая фонтаны брызг, при том лицо его перекосила такая потешная гримаса, что вся компания разразилась хохотом.

– Вот умора! Ну же, адмирал Аркуэ, не сдавайтесь! Вас ждет неведомая земля – вон она, пешком дойдете! Только рот закройте, не то жабу проглотите! – потешался Жоашен.

– А он умеет плавать? – вдруг обеспокоилась Ольга.

– Да он вырос в порте Навало, в Бретани, – хмыкнул скрипач.

– Это еще ничего не значит.

Тони все еще барахтался, но уже как-то вяло, плюхал руками, то уходя под воду, то выныривая и судорожно хватая ртом воздух, отчего танцовщица не на шутку испугалась… Или он все-таки притворяется? Здесь же вроде бы мелко…

Ламбер Паже хотел протянуть кларнетисту весло, однако владелец скобяной лавки ему воспрепятствовал:

– Ну что вы, право слово! Этот хлыщ нас всех дурачит, а вы поддаетесь на провокацию.

– На… по… мощь! – забулькал Тони.

– По-моему, он сейчас правда захлебнется! – воскликнула Ольга.

Кларнетист в очередной раз погрузился с головой – и больше не показался на поверхности. На том месте, где он только что бултыхался, всплыли пузыри и лопнули, разогнав круги по воде, а спустя несколько секунд лишь ветер тревожил озерную гладь, собирая ее в мелкие морщинки.

– Держу пари, он сейчас вынырнет там, где мы не ждем, – нарушил всеобщее молчание Жоашен Бланден.

Но время шло, а Тони Аркуэ так нигде и не вынырнул. Озеро не захотело его отпустить.

– Помогите! Тони утонул! – пронзительно закричала Ольга, приложив ладони рупором ко рту.

Вторая лодка догнала первую, как раз когда незадачливый рыбак, которому шумная компания распугала все башмаки, решил-таки проглотить обиду и устремился на подмогу. Он вошел в мутную жижу у берега и, проклиная поднявших волну гребцов, добрел по грудь в воде до того места, где погрузился на дно Тони. Аженор Фералес и пожарный выпрыгнули из лодки. Рыбак нырнул, нашарил, разгребая руками донную грязь, бесчувственное тело, ухватил его за шею и поднял на поверхность как тряпичную куклу. Голова кларнетиста безвольно закачалась на волнах, длинные мокрые пряди волос расползлись щупальцами, распахнутые глаза слепо уставились в небо, подбородок отвис.

Трое мужчин вытащили Тони Аркуэ на причал, куда уже высаживались пассажиры обеих лодок. Пожарный тотчас засуетился, пытаясь привести его в чувство, и со всех сторон посыпались советы:

– Нужно ему руки поднять и опустить несколько раз!

– Нажмите ему на грудину!

– Может, его вверх ногами подвесить, чтобы вода вылилась?

Только Ламбер Паже хранил молчание.

– Боже мой![286] Умоляю, сделайте что-нибудь! Какой ужас! – простонала Ольга Вологда. – Пустите меня к нему! Дайте мне его обнять! Это я во всем виновата! – Она истерично метнулась к утопленнику, попыталась оттолкнуть рыбака, но пощечина вернула ей способность соображать.

Выбившись из сил, пожарный, чьи старания так и не принесли результата, поднялся, потирая поясницу, и скорбно вздохнул:

– Всё. Помер.

В толпе заахали, все разом бросились к жертве. Стоя вокруг мертвого Тони, Аженор Фералес, Жоашен Бланден и владелец скобяной лавки с трудом сдерживали натиск, а люди напирали, завороженно глазея на труп. В полной тишине трое спасателей подняли его и понесли к ресторану, откуда уже высыпали те, кто не участвовал в лодочной прогулке. Женщины причитали, то и дело звучали слова «врача!» и «в полицию!».

– Что случилось? – спросил Мельхиор Шалюмо, заступив дорогу рыбаку.

– Человек упал с лодки, – буркнул тот, недовольный, что какой-то коротышка лишил его возможности немедленно выступить перед большой аудиторией, жаждущей макабрических подробностей. – А и не странно: эти олухи пляски на борту устроили, такую болтанку учинили – мало не показалось. Парень свалился в озеро, запаниковал, но эти обормоты решили, что он их разыгрывает. С другой стороны, непонятно, как он ухитрился утопнуть в этой луже – там воды-то по грудь. Разве что в иле увяз… Это да, дно здесь сущая трясина и ям полно́ – небось провалился в такую, его и затянуло. Жуткое дело – топь, человека держит что магнит железные опилки. А парень хилый был, хоть и молодой. В общем, почитай в стакане воды захлебнулся.

– Не знаете, как его звали?

– Приятели кричали ему «Тони». Ладно, прошу прощения, мне еще показания дать нужно – сейчас полицейские явятся, начнут расспрашивать. Я как-никак главный свидетель.

«Тони Аркуэ, Тони Аркуэ… – забормотал человечек, укрывшись за кучей валежника. – Ну, Отец Небесный, Ты превзошел себя, я на такое даже не рассчитывал. Дождичек, эдакий весенний, лучше со снегом и с градом – таковы были скромные мои упования, а Ты, о Всемогущий, наказал все мерзкое сборище, подбросив им утопленника! И кого же Ты избрал мишенью Своего праведного гнева? Кларнетиста, которого я терпеть не мог! Конечно, я предпочел бы, чтоб Ты покарал его приятеля Аженора Фералеса, грядущего короля рогоносцев, или Анисэ Бруссара, хозяина скобяной лавки на улице Вут. Но что сделано, то сделано, благодарю Тебя и за это… А я их предупреждал. Не позвали меня на праздник – им и аукнулось. Так-то, кто Чик-Чирика обидит – расплатится сполна… Нет, подумать только – даже тортом не угостили! И я еще поначалу выпрашивал для них хорошей погоды!»

Пообщавшись с Господом, Мельхиор направился к новобрачной. Мария Фералес, сидя на раскладном стуле, горько рыдала, пухлые плечи ее подрагивали. Все утро, с самого рассвета, она наряжалась и прихорашивалась, чтобы предстать со своим Аженором перед священником, а потом отпраздновать свадьбу с друзьями и коллегами. Этот день должен был стать самым прекрасным в ее жизни. И вдруг – смерть. Ужасный, недобрый знак! Она ревела самозабвенно, громко всхлипывая, и не сразу заметила, что кто-то пощипывает ее за ляжку. Вздрогнув, Мария оторвала ладони от лица и при виде маленького человека попыталась улыбнуться:

– Мельхиор! Как мило, что ты пришел меня утешить.

– Загублена твоя свадьба, бедняжечка… Жаль, что ты отказала мне в удовольствии быть твоим шафером.

– Аженор тебя недолюбливает, вот и…

– Вот и напрасно! Сегодня все убедились, что тех, кто против меня, Господь сурово карает.

– Пшел вон, уродец! Убери свои грязные лапы от моей жены! – Невесть откуда взявшийся разъяренный Аженор Фералес навис над человечком с таким видом, будто сейчас ударит.

Мария охнула от неожиданности, а Мельхиор Шалюмо, отбежав на безопасное расстояние, выкрикнул:

– Берегитесь, мерзкие свиньи, Господь Всемогущий вас изничтожит одного за другим! – И бросился в лес, распугивая голубей.

На бегу человечек яростно хлестал прутом кусты, из-под них кидались врассыпную мыши. Отмахав сотню метров, он вдруг остановился и подобрал сморщенный плод каштана, а когда выпрямился, кукольное личико его было безмятежно. Никакое событие, радостное или печальное, не могло надолго выбить Мельхиора Шалюмо из колеи.

«Думаешь, ты победил, Аженор Фералес? А вот и нет! Я же могу кое-кому многое порассказать, ежели меня вовремя спросить. Никто ведь пальцем не пошевелил, чтобы выловить красавчика из пучины, и я укажу виновных – всех перечислю. Уж не прогневайся, Отец Небесный: Ты – Всемогущий, а я – всеведущий!»

– Мельхиор, вы видели, что произошло?

Маленький человек поднял голову и наткнулся на пристальный взгляд Ольги Вологды.

– Нет. Я пришел, когда все пытались откачать вашего Тони.

– Лгунишка, я заметила вас на берегу, когда месье Аркуэ вытаскивали из озера.

– Вероятно, в суматохе вас подвело зрение, моя дорогая, – в то время я был у водопада. Вы пережили страшное потрясение, но не терзайтесь так – это был всего лишь несчастный случай.

– Вы так полагаете?

– У вас есть другое объяснение?

Балерина недоверчиво и с некоторым подозрением воззрилась на него, но человечек держался почтительно, вид имел невинный и спокойно продолжил:

– Надо думать, ангел-хранитель месье Аркуэ изволил отлучиться, вот и не пофартило бедняге. Стало быть, судьба у него такая – утонуть в луже. Если только…

Ольга нервно усмехнулась:

– На что вы намекаете? Знаете, Мельхиор, порой я вас боюсь. Вы и сейчас хотите меня напугать?

– А что, собственно, вы так суетитесь? Кем он вам был, этот Тони Аркуэ? Никем – поиграли и забыли. Милая моя Ольга, вам плохо удается роль испуганной овечки, более того – она вам совсем не идет. Уж не мучает ли вас совесть?

Балерина беспечно пожала плечами:

– Тоже мне ясновидящий – видите то, чего нет. Подите лучше найдите мне фиакр, Шалюмо, я хочу домой.

– Слушаю и повинуюсь, дорогая Ольга. – Мельхиор поклонился и зашагал к ресторану.

«И то верно – поезжай домой, цыпочка, запри дверь и клюв не высовывай», – с этой мыслью он запустил каштаном в воробья, промахнулся и рассмеялся себе под нос. А в следующую секунду лицо его застыло в привычной гримаске – губы так и остались растянутыми в улыбке, но в ней не было и следа веселья…

Глава четвертая

Пятница, 26 марта

Виктор ликовал, он чувствовал себя лордом Дэвидом из романа «Человек, который смеется», тем самым английским пэром, что «страстно любил уличные представления, ярмарочные подмостки, клоунов, паяцев, чудеса под открытым небом». Сегодня ему невероятно повезло – удалось нащупать связующую нить между двумя волновавшими его темами: эксплуатацией детского труда, лишающей ребенка образования, и бродячим цирком. Вернее, найти сведения, которые могли примирить одно с другим. Супруги Селестен, ярмарочные циркачи, познакомили его с мадам Бонфуа. В 1892 году эта удивительная женщина устроила у себя в цирковом фургоне классную комнату и давала уроки чтения и письма двенадцати юным акробатам, мальчикам и девочкам. Мало-помалу число учеников росло, понадобилось даже нанять профессиональных учителей. И вскоре уже несколько школ-фургонов сопровождали семьи бродячих артистов в гастрольных разъездах по Парижу, внешним бульварам и предместьям, а на стоянках вырастали школы-палатки. И хотя преподаватели были католиками, принимали они малышей любого вероисповедания, каждому находилось местечко. Нынешней весной 1897 года занятия посещали двести семь учеников, и некоторые школы существовали на государственные субсидии, выделенные месье Бюиссоном, министром начального образования. Уроки проходили под звуки шарманок и литавр, даже в разгар праздничных гуляний в Менильмонтане или в Венсенском лесу.

Сейчас в Париже шла подготовка к открытию ярмарки на Тронной площади, переименованной в площадь Нации, – там, где когда-то сходились дороги на Монтрёй и Шаронну с Большим Венсенским трактом, между двух колонн, увенчанных статуями Людовика Святого и Филиппа-Августа. Виктор все утро бродил среди рабочих, собиравших павильоны и красивших деревянных лошадок; понаблюдал, как художники расписывают фанерные стены, расспросил мастеров о действии механизма карусели, помог им смазать зубчатые колеса. Позавтракав в компании человека-скелета, альбиноски и всего семейства Селестен, он водрузил треногу фотографического аппарата у недостроенного огромного павильона, где в скором времени начнут выступать танцовщицы, жонглеры, фокусники, и провел время весьма плодотворно. Снимки должны были получиться на славу – он старался запечатлеть на пластинах изумительное разнообразие ярмарочных номеров, уходящее в прошлое, кудесников и силачей, которых становились все меньше и меньше по мере того, как площадные праздники переставали играть важную роль в жизни горожан.

Виктор работал, пока позволяло освещение. Съемку монтажа карусели с деревянными лошадками и репетиции юных эквилибристов он решил отложить на завтра и принялся собирать вещи. Наклонившись за сумкой, поднял голову и внезапно поймал взгляд молодой женщины, стоявшей у входа в школу-палатку. Виктор кивнул ей и улыбнулся. Но женщина повела себя странно – вздрогнув, как от удара, бросилась бежать между штабелями досок и металлических брусьев прочь от него. Подивившись такой неожиданной реакции, он пожал плечами и пошел ловить фиакр.

Полина Драпье вскарабкалась на империал[287], вцепилась в поручень. Сердце бешено колотилось, перед глазами плыло, ее била дрожь. Руки так тряслись, что девушка с трудом отсчитала мелочь на билет. Это точно был он – тот самый фотограф, которого она видела несколько дней назад на площади Домениль. Поприветствовал ее – стало быть, узнал! От ужаса Полину бросило в жар, а когда она вышла из омнибуса на улице Шарантон, зуб на зуб не попадал от холода.

«Еще светло, и здесь полно людей, – попыталась она совладать с паникой, но все же невольно ускорила шаг. – Как он меня нашел? По карточкам бон-пуэн?» Вместо того чтобы отправиться прямиком в свой фургончик и забиться в темный угол, Полина заставила себя зайти в мясную лавку.

Хозяин лавки, месье Фурнель, нареза́л окорок, его жена сидела за конторкой.

– Здравствуйте, мне, пожалуйста, сосиску и картошку во фритюре, – выпалила с порога девушка.

– Мадемуазель Полина! – заулыбалась мадам Фурнель. – Давненько вы к нам не захаживали. Неужто забросили учительствовать?

– Вовсе нет. Я сейчас преподаю в походной школе на площади Нации, где ярмарочные павильоны строят, там и ночую…

– Ах, стало быть, вы не слышали новость? А у нас в квартале только о том и судачат. Вчера шуму было! Вы ведь знали мадам Арбуа?

– Да, она моя соседка и…

– Представьте себе: ее убили! – перебила мадам Фурнель. – Уму непостижимо – такая славная старушка, никому дурного не сделала… А нашли-то покойницу благодаря мне! Дело было так. Я забеспокоилась – что это она у нас появляться перестала, думаю. Обычно каждое утро заходила за гольём да обрезками, которые я для нее специально откладываю, забирала кулек и шла к толстой Луизе, та ей заветренные бутерброды отдавала. Мадам Арбуа из голья да черствого хлеба паштеты крутила на весь свой кошачий выводок. Ну так вот, позавчера мы лавку только закрыли – я сразу к толстой Луизе. «Что-то душа у меня не на месте из-за мадам Арбуа, – говорю, – она к вам не заходила нынче?» А толстая Луиза мне: «Нет, – говорит, – в последний раз две недели назад заглянула и с тех пор не показывалась, у меня для ее кисок уж пять мешков сухарей скопилось, девать некуда». «И что ж нам делать?» – спрашиваю. «Надо бы к ней наведаться – мало ли что», – отвечает. Ну мы и наведались. Стучали, стучали – тишина. Обошли сад. Глядь-поглядь, а там ни одной кошки, вот тут-то мы еще пуще забеспокоились. Потом смотрим – мать честна́я, дверь кухонная нараспашку стоит, внутри все дождем залило, и такой бардак, такой бардак! Ну, мы дом обшарили, конечно, – надо ж было проверить. А в доме – никого, словно хозяйка съехала в такой спешке, что с собой ничего взять не успела. Мы уж решили, что дочь ее к себе увезла наконец, вышли из дома, и вижу я вдруг: кот облезлый на краю колодца сидит. «Это ж Господин Дюверзьё», – говорю я толстой Луизе. А он сидит и смотрит на нас эдак чудно́, будто подойти поближе приглашает. Мы подошли – что за чудеса! – крышка колодца гвоздями прибита. Это где ж такое видано, чтобы крышки колодцев гвоздями прибивали? А воду как брать, скажите на милость? «Луиза, – говорю я Луизе, – надо твоего хлебопека Фернана звать, что-то тут нечисто». А уж когда мы Фернана привели и он гвозди клещами повыдрал да крышку поднял – матерь божия, я чуть не сомлела. Бедняжка-то завонялась уже – таким смрадом из колодца в нос шибануло! А Фернан как увидел кучу тряпья внизу, в водице, смело так говорит: «Полезу-ка я поближе гляну». Привязал веревку к колодезному вороту и спустился, а когда вылез, белый был как простыня и бормотал всё: «Мертвая она, легавых зовите, мертвая совсем». Вот так сперва жандармы сбежались, потом сам комиссар с судебным доктором прибыть изволили – целая делегация! Доктор сказал, что мадам Арбуа задушили, а уж потом в колодец сбросили, и полицейские начали расспрашивать всех соседей. В конце концов постановили, что это бродяга какой-нито ее убил. Хотя странно – из пожитков вроде ничего не украдено… Ох, как подумаю об этом, сердце в пятки уходит: вот так сидишь дома, а к тебе в гости – убийца, здрасьте-пожалуйста. Он же и к нам прийти может, известное дело – убийца всегда возвращается на место преступления, а мы тут все бок о бок живем…

– Пусть попробует прийти, – проворчал месье Фурнель, – я его вот этим тесаком на котлеты порублю.

– Молчи, дурень, такими вещами не шутят, – шикнула на мужа мадам Фурнель. И снова обратилась к Полине: – Мы всем кварталом сложились на похороны мадам Арбуа, место ей на ближнем кладбище оплатили, чтобы в знакомой земле лежала.

– Я бы тоже хотела поучаствовать…

– А и поучаствуйте, мадемуазель Полина, – закажем ей красивый венок из лилий.

– Дочери мадам Арбуа уже сообщили?

– Никто не знает, где ее искать. Она навестила мать в последний раз полгода назад. Не по нутру ей наш квартал, слишком уж бедные мы все тут для нее. А я же ее совсем крошечкой помню – нянчилась с ней, ежели мадам Арбуа куда отлучиться надо было. Нелюдимая была девочка, никогда не играла с другими детьми… А какого числа, вы говорите, Тронная ярмарка откроется?

– Восемнадцатого апреля. Если желаете, мадам Фурнель, я раздобуду вам билеты на все аттракционы.

– Ой, как мило с вашей стороны! Не помешало бы нам с мужем развеяться, а то на душе до того тягостно…

Покинув Фурнелей, Полина прошла мимо дома мадам Арбуа, стараясь подавить новый приступ паники, вбежала в свой фургончик, задвинула засов, на всякий случай заглянула под кушетку и только после этого тяжело опустилась на табурет. Кулек с сосиской и жареной картошкой она даже не развернула – все равно сейчас не смогла бы проглотить ни кусочка. Перед глазами стояло лицо фотографа, что сегодня улыбнулся ей на площади Нации, – и сердце заходилось от страха.

Среда, 31 марта, ближе к вечеру

Виктор устроился в кресле салона на бульваре Мадлен. Поль Вибер, оператор из знаменитых фотостудий Розеля, любезно пригласил его сюда на приватный сеанс фильмы, о которой, как он уверял, вскоре будет говорить весь Париж.

Свет погас, на экране появились заглавные титры:

ПОДВЯЗКА НОВОБРАЧНОЙ

В спальню вошла молодая особа в свадебном платье и на мгновение обернулась с шаловливой улыбкой, обращенной, по всей вероятности, к мужчине в соседней комнате, но тот пока оставался за кадром.

Виктор вздрогнул. Такого он не ожидал. Перед ним замелькали сцены синематографической версии выступления Эдокси Максимовой в 1895 году на подмостках «Эдан-Театр». Тогда она представала перед публикой под псевдонимом Фьяметта…

Новобрачная на экране сняла венок из флёрдоранжа, белое платье скользнуло на пол, тонкие пальцы распустили шнуровку корсета…

По телу Виктора волной прокатилась дрожь.

Вот женщина – безымянная новобрачная или Эдокси? – сбрасывает корсет, медленно приподнимает нижние юбки, являя взору голени, обтянутые шелковыми чулками, колени, бедра, оборки панталон…

Виктор заерзал в кресле, и Поль Вибер дружески ткнул его кулаком в плечо:

– Видали? Пикантно, а?

В кадре появился мужчина во фраке и цилиндре, опустился перед Эдокси на колени, провел рукой снизу вверх по ее ножке, коснулся кружевной подвязки…

На самом интересном месте экран потемнел, и в салоне зажегся свет.

– Ну как, понравилось, месье Легри?

– Весьма, весьма…

– А фильму про девицу и паровоз вам еще не довелось посмотреть? Презабавная штука! Девица разоблачается в чистом поле, снимает то, сё, и вот уже когда… Хоп! Между ней и зрителем проходит поезд! А представьте, что получится, если слегка изменить сценарий. Например, поезд слегка припоздает, а? Сперва мы видим девицу, затем нам показывают стоящий на рельсах паровоз, снова девицу – и опять состав, уже в клубах пара! Это создаст интригу и произведет оглушительный эффект, согласны?

– Э-э… да, несомненно, но меня, знаете ли, больше занимает техническая сторона.

– Техническая сторона чего? Железнодорожного движения или оголения девицы? – загоготал Поль Вибер.

Виктор поморщился. В одной части его сознания все еще кружились фривольные образы, другая изыскивала способ положить конец этой беседе.

Поль Вибер не унимался:

– Да понимаю, понимаю, о чем вы! Патрон с удовольствием объяснит вам принцип действия своего витаскопа, но сейчас он, увы, в Биаррице. Когда вернется – непременно устрою вам встречу. Кстати, месье Розель уже несколько месяцев ведет переговоры с неким Коэном, американцем, который снял фильму под названием Annabelle’s Butterfly Dance и раскрасил вручную каждый кадр, так что фильма получилась цветная – представляете? За синематографом будущее, месье Легри, изобретатели из кожи вон лезут, чтобы друг друга переплюнуть, новация следует за новацией, и каждая вызывает живейший интерес в обществе. Знаете ли вы, что Том Эдисон уже возил свой кинетоскоп в Японию, а первые киносеансы имели шумный успех в Бомбее? Если вы так увлеклись этой темой, могу представить вас братьям Люмьер. Они сейчас рассылают операторов по всему свету – в Америку, в Мексику, в Россию, чтобы собрать документальный архив, и могут предложить вам работу.

Все время, пока Поль Вибер разглагольствовал, Виктор методично стряхивал несуществующие пылинки с рукава собственного пиджака. Он уже изнемогал – смертельно хотелось выйти на улицу проветриться.

– Очень соблазнительно, но моя супруга в скором времени должна разродиться. В любом случае премного вам благодарен, месье Вибер, и вынужден откланяться.

Уже шагая по бульвару Мадлен, он никак не мог выкинуть из головы фривольную фильму и злился на себя: Эдокси Максимовой снова удалось поймать его в ловушку. «Утешает одно – она об этом никогда не узнает… Движущиеся картинки! Если все это придумано только для того, чтобы показывать людям такую пошлость, я готов довольствоваться станковой живописью. А лучше сам когда-нибудь обзаведусь камерой, чтобы запечатлеть всю красоту и убожество этого мира».

Настал час Больших бульваров – закусочные ломились от посетителей, на тротуарах тоже было тесно. Виктор увидел в толпе одноглазого пузатого человека с безбородым лицом, иссеченным шрамами, и в щегольском лазурно-голубом шарфе. Он сразу узнал Лорана Тайяда[288], автора «В стране невеж». В памяти всплыли строчки из его несуразных стихов:

Если хочешь, на фиакре

Мы поедем есть свинину…

Вокруг город бурлил жизнью, парижане спешили по делам, а Виктор шел в этой суете и упивался свободой. При виде здания Опера́ Гарнье он вдруг вспомнил Данило Дуковича[289] – певца, который был жестоко убит на пороге воплощения своей мечты. «Бедный Данило! Ты мечтал исполнить партию Бориса Годунова на этих великих подмостках. Надеюсь, твой прекрасный голос сейчас звучит в специальном раю для баритонов».

Виктор неторопливо продолжил путь, а за его спиной остался сверкать на солнце купол Академии музыки[290].

Если бы какой-нибудь любознательный гражданин взял на себя труд выведать тайные устремления Мельхиора Шалюмо, он был бы немало удивлен ответом: «Я хотел бы стать суфлером, сидеть в будочке и всеми силами способствовать успеху исполнителей».

Действительно, что за причуда – выбрать среди всех важных профессий, необходимых для поддержания работы гигантского механизма под названием Парижская опера, суфлерское ремесло, чтобы залезть под авансцену и спасать от конфуза забывчивых певцов!

«Быть неизвестным героем, всевластной тенью, незримой для публики, – это не ремесло, а истинное искусство, требующее от своего адепта хладнокровия и блестящего знания партий и реплик. Я обладаю и тем, и другим», – мог бы возразить маленький человек, благоразумно умолчав, что незримая тень давно бродит по закулисью и пребывает в курсе всех балетно-оперно-альковных тайн.

Пока же для всех вокруг Мельхиор был лишь мальчиком на побегушках, хотя предпочитал именовать себя «оповестителем». Это он, шустро перебирая ножками, метался от гримерки к гримерке с криком: «Занавес через тридцать минут! Извольте приготовиться! Заранее благодарю вас!»

В обязанности человечка входила также проверка хористов и танцовщиков из массовки на дееспособность – то и дело кто-нибудь из них, сказавшись больным, норовил улизнуть с репетиции или пропустить спектакль, так вот сначала их пытался вывести на чистую воду Мельхиор, а затем уж посылали за врачом. Сам Мельхиор медицинскими познаниями похвастаться не мог, но почитал себя мастером массажа и с удовольствием взялся бы исцелить натруженные пальчики ног или сведенные судорогой икры балерин, особенно молоденьких учениц балетной школы.

«Дебютантки», девочки семи – восьми лет, приходили в балетную школу Опера́ со всех концов страны – из Вожирара, Бельвиля, с горы Святой Женевьевы, бывало что и пешком, спасаясь от уготованной для них судьбой и окружением участи бродячих торговок, поденщиц и маркитанток. Мадемуазель Бернэ, наставница младших и средних классов, проводила строгий отбор, после чего юные счастливицы допускались к занятиям.

Мельхиор Шалюмо обожал слушать их веселое щебетание, притаившись у раздевалки. Вот и сейчас из-за тонкой ширмы доносились смех, болтовня, визг, строгий голос наставницы, призывающей всех к порядку; потом из класса долетели дружный топот десятков ножек и звуки скрипки.

– Руки округлить! Держим спину!

Только для того чтобы овладеть пятью позициями, требовалось четыре – пять месяцев; дальше наступало время дегаже, рон-де-жамб, плие и батманов.

До чего же они были трогательные, будущие балерины, – тоненькие, взъерошенные и плохо умытые без материнской руки, все в газовых юбочках с розовыми или голубыми шелковыми поясками! Как радовались, если какой-нибудь хореограф приглашал их для участия в массовой сцене на вечернем представлении, как ликовали, получая за это честно заработанные сорок су! Тогда сразу забывалась усталость, и добытчица посреди ночи бежала домой с монетами в кулачке, измотанная донельзя, но сказочно богатая…

Очередной урок закончился тактами из «Кармен». Последний взмах смычка – и девочки слетелись в стайку вокруг наставницы, чтобы внимательно выслушать ее замечания.

Мельхиор Шалюмо продал бы душу дьяволу, лишь бы сделаться невидимым и побывать хоть на одном уроке – но только в этом, начальном, классе. К девочкам постарше он был равнодушен, как и к мальчикам любого возраста.

За все золото мира маленький человек не согласился бы покинуть Опера́. Порой он ночи напролет бодрствовал на крыше, а перед каждой премьерой спускался под землю, в подвалы дворца, и беседовал с тем, кого он называл Создателем и Отцом Всемогущим, с тем, на кого возлагал все свои чаяния. В состоянии мистического транса Мельхиор видел громокипящие потоки – они обрушивались с косогоров Бельвиля и Менильмонтана и уходили в почву грунтовыми водами, которые устремлялись к Сене, заполняли ее русло, а потом попада́ли в плен огромного резервуара под зданием Гарнье, призванного служить оплотом противопожарной безопасности. Он видел все это и утешался мыслью, что страшный пожар, пережитый им на улице Ле-Пелетье, никогда не повторится здесь, в новом пристанище Парижской оперы. Дворец в такие минуты превращался для Мельхиора в призрачный парусник, плывущий сквозь сон и явь, неосязаемый, нереальный, наполненный музыкой Гуно, Доницетти, Массне или Верди – их колдовские чары завораживали зрителей, и все тысяча девятьсот человек во фраках и вечерних туалетах были в его, Мельхиора, руках, все безропотно покорялись воле крошечного капитана.

– …Я похожа на индюшку!

Ольга Вологда металась по гримерке, то вскакивая на пуанты, то шлепая по полу всей стопой. Она чувствовала себя дебютанткой, умирающей от страха в ожидании вердикта публики, к тому же ее волнение перед выходом на сцену сейчас усугубляла жесточайшая головная боль, молотом бившая в затылок.

– Вылитая индюшка! – убежденно сообщила Ольга костюмерше, которая уже несколько минут бегала за балериной, пытаясь приспособить ей пониже спины гигантский бархатный бант.

– Что вы, мадам! В этом костюме вы неотразимы – у всех мужчин в зале слюнки потекут!

– Вот я и говорю: рождественская индюшка! – возопила Ольга и, усевшись за туалетный столик, нервно взмахнула пуховкой.

Осознание тщеты собственного существования становилось все неотвратимее, и от этого опускались руки, ей казалось, что оцепенение охватывает не только тело, но и душу и что лишь какое-то чудовищное, невероятное событие может вырвать ее из болота апатии, в котором она увязла по самую макушку. Гибель Тони Аркуэ не произвела на нее впечатления – она вообще ничего не почувствовала. Тогда откуда эта опустошенность? Заели серые будни? Или появился страх перед будущим? В свои тридцать два года Ольга Вологда еще ни разу не задумывалась о том, что конец карьеры не за горами, ей и в голову не приходило уйти со сцены, хотя за плечами был долгий путь – двадцать шесть лет на пуантах.

Она пристально изучила свое лицо в зеркале – оттуда на нее смотрела, полуприкрыв темные глаза, эффектная женщина с карминно-алым ртом – и несколькими движениями довела грим до совершенства. Еще немного крема, чуть-чуть пудры, слегка подправить бровь угольным карандашом… Встав со стула, балерина окинула взглядом свое отражение: прекрасное тело гармоничных пропорций, белокурый парик с шелковистыми завитыми локонами… Костюмерша водрузила ей на голову пеструю шляпку с фестонами, на талию повязала передник с оборками и принялась подкалывать подол булавками.

– Забавно… – тихо проговорила Ольга. – Сколько триумфальных ролей, а теперь я должна играть никчемную механическую куклу, которая появляется в балете всего-то пару раз. Смех и грех! Балет называется «Коппелия», а на деле главная партия у Сванильды. Хорошо хоть в первом акте у Коппелии есть вальс, не то я была бы жалкой статисткой при этой Розите Мори!

– Пожалуйста, стойте спокойно, мадам, – взмолилась костюмерша, – а то я случайно вас уколю.

– Подумать только, в восемьдесят четвертом году сам Мариус Петипа поставил «Коппелию» в новой хореографии под названием «Дева с глазами из эмали» специально для Императорского Санкт-Петербургского балета – и я тогда была слишком юна для главной партии! А сейчас я для нее слишком стара… Все потеряно, я старая кляча!

– Как не стыдно клеветать на себя, мадам! Вы во цвете лет!

– К черту вашу лесть, Гортензия!

– Но воздыхателей-то у вас не поубавилось, так и ходят толпами!

– Ах ну да, сейчас лопну от гордости – за мной ходят толпы старых хрычей и пижонистых молокососов!

– Вы преувеличиваете, среди них есть очень достойные господа – тот виконт, например, и еще банкир, они такие представительные и темпераментные… Вам повезло, что месье Розель – мужчина широких взглядов…

– Замолчи сейчас же, бесстыдница! – вскинулась Ольга. – Амедэ Розель – славный человек, он любит меня такой, какая я есть!.. Впрочем, ты права, – помолчав, вздохнула она, – мне не на что жаловаться. И соперничать с Розитой Мори я не стремлюсь – она ведет жизнь затворницы, боится проехаться в открытом экипаже, чтобы не подхватить простуду, и не позволяет себе ни интрижек, ни выходов в свет… Да уж, весело нам живется! Чтобы добиться успеха на сцене, нужно морить себя голодом – отказаться навсегда от борща, закусок, кулебяки, от всякой вкуснятины! Целомудрие и самоограничение во всем – вот два непременных условия, которые позволяют стать прима-балериной. Что до меня, я решила слегка нарушить правила, пока молодость не помахала мне ручкой. И знакомство с Амедэ Розелем стало для меня прекрасной возможностью со всем удобством обустроиться в Париже. Уж лучше быть содержанкой или вовсе удавиться, чем преподавать искусство Терпсихоры этим сопля́чкам!

– Так чего же вы тогда разворчались?

– Да потому что… потому что в зрительный зал набился весь Париж, а я исполняю второстепенную роль! И потому что у меня голова раскалывается!

– Занавес через полчаса! – донесся из коридора звонкий голос Мельхиора Шалюмо. – Мадемуазель Ольга, для вас посылка – подарок анонимного поклонника!

– Оставьте под дверью! Ну-ка, Гортензия, живо налей мне воды в миску. Моя бедная матушка говорила, что самое верное средство от мигрени – подержать запястья в холодной воде. О черт, куда ты задевала мои кружевные митенки?..

В фиакре Кэндзи всю дорогу любовался сидевшей напротив Джиной – отороченная мехом накидка, которую он подарил ей к Новому году, подчеркивала восхитительную белизну кожи.

На излете авеню, рассеивая ночную темень, переливалась огнями самоцветов гора из мрамора, порфира и бронзы – дворец Гарнье. Джину переполняло чувство полноты жизни. Роскошные магазины, кафе, рестораны проплывали за окном фиакра. Элегантный до невозможности Кэндзи во фраке то и дело нежно касался ее щеки и чуть слышно шептал ее имя…

Улицу Алеви наводнили экипажи. Фиакр пристроился вслед неуклюжей берлине[291] и остановился за ней под аркой правого крыла Академии музыки. Натянув перчатки, Кэндзи выскочил из фиакра и, склонившись у раскрытой дверцы, подал руку Джине.

В вестибюле дворца Гарнье у нее тотчас закружилась голова. Вверх по широкой парадной лестнице, выложенной разноцветным мрамором, текла толпа разодетых дам и господ, волнами накатывали гул голосов и смешанные ароматы дорогих духов. Джину захлестнула эйфория. Застывшие в камне Рамо, Гендель, Люлли и Глюк молча взирали на восхитительное разнообразие роскошных туалетов, равнодушные к суете и толкотне, но казалось, и они разделяют ее экзальтацию. Этот вечер в Опера́ должен был упрочить узы, связавшие Джину с Кэндзи Мори.

Свет играл на шелках, парче и бархате, дамы, сопровождаемые кавалерами, которые все как один держались с церемонностью распорядителей похоронного бюро, не скупились ни на декольте, ни на благосклонные улыбки, и Кэндзи млел от удовольствия – женщины, юные и зрелые, всегда его завораживали, и, восхищаясь ими сейчас, он чувствовал, что его спутница от этого становится еще желаннее. Джина была прекрасна в вечернем парчовом платье, мужчины глаз с нее не сводили, а Кэндзи это льстило – ему нравилось разжигать зависть в соперниках. Он огляделся в поисках знакомых лиц. Ну конечно, у фонтана со статуей пифии чопорная Бланш де Камбрези, вцепившись в локоть своего супруга Станислава, беседовала с мадам Адальбертой де Бри, та явилась с полковником де Реовилем, вторым мужем. А вот и… Кэндзи поспешно отвернулся, но было поздно: к нему уже устремился сатанинского вида высокий худощавый субъект с остроконечной бородкой и в немыслимом наряде из гранатово-красного бархата:

– Месье Мори, дружочек! Мы не виделись целую вечность! Мадам, честь имею. Какое счастье, что мы наконец-то можем насладиться шедевром Лео Делиба, он ведь вернул к жизни симфонический балет как явление, знаете ли. На сей раз его восславят в веках Ольга Вологда и Розита Мори. Кстати о мадемуазель Вологде, мне недавно представили на рецензию либретто оперы-балета ее собственного сочинения, подумайте только – на античный сюжет! Главную балетную партию она писала словно для себя – и будет в ней божественна, могу поклясться. Я твердо намерен убедить директора Опера́ принять сие чудо к постановке. О, еще раз кстати: вы с Розитой Мори однофамильцы, ну не забавно ли!

– Моя фамилия по-другому пишется[292], – буркнул Кэндзи и, поскольку ему удалось прервать поток красноречия субъекта, перешел к формальностям: – Джина, позволь тебе представить Максанса де Кермарека. Он антиквар, специализируется на продаже старинных струнных музыкальных инструментов. Мадам Джина Херсон, художница-акварелистка.

– Мое почтение, мадам, – раскланялся мефистофель в бархате. – Изысканностью и утонченностью ваш туалет превосходит лучшие образцы нарядов восемнадцатого века! Ах, крепон цвета индиго, ох, венецианский гипюр! Шаль просто волшебная. А это что же? О боже, японские узоры! Сама Помпадур позеленела бы от зависти! – Максанс де Кермарек сделал вид, будто залюбовался узорами на шелке, но Джина заметила, что он то и дело косит глазом на Кэндзи, да при том как-то заискивающе.

– Только Помпадур? А что же мадам де Ментенон? – усмехнулась она.

– О нет, дорогая моя, вы достойны сравнения исключительно с Помпадур! – вскричал мефистофель. – Помпадур и еще раз Помпадур – куда до нее этой благочестивой грымзе Ментенон, на которой наш Король-Солнце женился, когда из него уже песок сыпался! – Он обворожительно улыбнулся Кэндзи: – Ну когда же, когда вы заглянете ко мне на улицу Турнон, дружочек?

– В скором времени.

Максанс де Кермарек поклонился Джине, пожал руку японцу и, задержав его ладонь в своей, шепнул:

– Я припас для вас коллекцию китайского чая. Вы единственный мужчина, с кем я могу разделить свою страсть… к экзотическим напиткам.

– Очень любезно с вашей стороны, непременно наведаюсь к вам на днях. Идемте, дорогая, нам еще нужно отыскать ложу бенуара.

Уходя вслед за Кэндзи, Джина успела заметить разочарование на лице антиквара.

– Похоже, месье де Кермарек пошил себе костюм из портьеры, – фыркнула она. – Помните, у Анатоля Франса есть история о чудаке, носившем сюртук из ткани, которой обтягивают матрасы? – И тотчас устыдилась своего злословия. – Ваш друг показался мне несколько…

– Льстивым? Дорогая, его комплименты предназначались не вам. Максанс предпочитает мужское общество, он хотел польстить именно мне.

– Вы хотите сказать…

– Неужто вы шокированы? В любви всякий волен выбирать предмет воздыханий сообразно своим склонностям. Или у вас какие-то предрассудки на сей счет?

– Нет, просто…

– Не беспокойтесь, я поддаюсь только женским чарам. И сам ворожу исключительно ради женщин.

– Стало быть, я всего лишь одна из тех, кого вы вероломно приворожили?

– Вы знаете, что это не так, и по-моему, я уже приводил доказательства. Вы есть и пребудете моей второй и последней любовью.

В этот момент дали звонок. Музыканты заняли места в оркестровой яме и теперь настраивали инструменты – бодрая какофония перекрыла гул голосов в зале. Джина едва успела рассмотреть ложи, обитые темно-красным бархатом, и аллегорические фигуры на потолочном своде[293], как огни гигантской люстры начали гаснуть. Старший машинист сцены подал сигнал, в зале сделалось совсем темно – и занавес с бахромой и витыми шнурами медленно пополз вверх, являя взорам деревеньку в центральной Европе.

Нежно сжимая друг друга в объятиях, Франц и Сванильда, главные герои действа, протанцевали всю ночь до зари, и вот уже с первыми лучами рассвета на балконе старинного особняка появился старый Коппелиус, безумный мастер-механик. Он принялся производить манипуляции над своим новым творением, заводной куклой в рост человека, пытаясь вдохнуть в нее жизнь.

Из ложи бенуара по соседству с той, что занимали Джина и Кэндзи, донеслось восхищенное «Ольга!», но на поклонника русской примы тотчас зашикали.

Японец подался вперед – в тусклом свете рампы, достигавшем первых рядов партера, он различил греческий профиль Эдокси.

Случайно ли она оказалась здесь, совсем рядом с бывшим возлюбленным, с тем, кого она когда-то называла своим микадо[294]?.. Кэндзи благоразумно отодвинулся подальше от бортика, откинувшись на спинку кресла.

Сванильда в исполнении неземной, волшебной, воздушной Розиты Мори, женщины-птицы, гневалась на жениха, который бессовестно флиртовал с селянками. И Кэндзи одолели мрачные мысли: в этих двух персонажах, Франце и Сванильде, он увидел себя и свою спутницу. Джина порвет с ним не задумываясь, едва узнает, что он до сих пор испытывает влечение к Эдокси. Снова наклонившись к бортику, японец украдкой посмотрел в зал – и наткнулся на взгляд бывшей любовницы. В глазах Эдокси читался вызов – она устремила взор на Кэндзи, как фехтовальщик направляет шпагу в лицо противнику, и хотя тотчас же отвернулась, он догадался, что не сумел скрыть от нее свои чувства. Благо, увлеченная балетом, Джина ничего не заметила.

На сцене настал звездный час Ольги Вологды – ломаные, отрывистые, но необыкновенно точные движения Коппелии ошеломили зрителей. Она вальсировала с Францем и кружилась в объятиях деревенских парней, сраженных красотой механической куклы.

Джина чуть слышно напевала, вторя мелодии. Ей вспомнилось далекое прошлое: дочери, Таша и Рахиль, совсем малышки, уморительно топают по квартирке в Одессе, изображая заводные игрушки, а их отец хохочет и хлопает в ладоши. Пинхас тогда еще не ушел из семьи, и она, Джина, была счастлива… От ностальгии защемило сердце. И в этот миг Кэндзи ласково коснулся ее руки…

– Если так пойдет и дальше, я возьму да засну, и от храпа моего могучего колосники попа́дают! – пообещал Мельхиор Шалюмо в пространство, глядя на хореографические выкрутасы Ольги Вологды.

Заняв пост в кулисе на левой стороне, он надзирал за статистками, толпившимися за сценой и пока только мечтавшими попасть в состав кордебалета. Его бесило, что они так легко принимают ухаживания всяких господ не первой свежести – один седовласый соблазнитель уже зажимал в углу девицу и что-то нашептывал ей, пытаясь всучить коробку конфет; второй восседал на стуле, а у него на коленях вертелись и хихикали сразу две малолетние егозы.

«Позор тому, кто дурно об этом подумает», – прокомментировал Мельхиор, смертельно завидуя обоим престарелым ловеласам. И единственная принятая им мера против непотребства за сценой свелась к тому, что он оштрафовал девчонку, которая громче всех смеялась, – обычная санкция, призванная поддерживать дисциплину среди маленьких жеманниц, ни единая из которых никогда не сравнится с мадемуазель Сюбра или мадемуазель Хирш.

– Эта Аглая стоила мне полторы тысячи франков на Рождество! – пожаловался старикан с орденом Почетного легиона такому же скрюченному годами сатиру.

Мельхиор Шалюмо, пожав плечами, перебрался поближе к сцене.

И вдруг произошло нечто ужасное: в разгар вальса Ольга Вологда упала – и осталась лежать, смешно раскорячившись на подмостках. Все случилось столь быстро и неожиданно, танцовщики столь стремительно бросились спасать положение, что публика решила, будто так и задумано хореографом. Балерины из кордебалета тотчас заслонили Ольгу собой, Сванильда и Франц сымпровизировали зажигательное па-де-де, а русскую приму тем временем унесли за кулисы. Не успели редкие балетоманы, придирчиво сверявшиеся с либретто по ходу спектакля, удивиться, а на сцену уже выпорхнула дублерша Коппелии и, обмирая от счастья – надо же, как повезло! – устремилась в круг.

Кто-кто, а уж Мельхиор Шалюмо все видел и все понял. Один-единственный взгляд на распростертое тело Ольги Вологды – и его охватило такое неистовое ликование, что человечек даже испугался: он не сумеет скрыть свои чувства, надо срочно что-то делать. Прочь отсюда немедленно, а то заметят!.. Куда же?.. Конечно, на крышу!

Мельхиора шатало, сердце грозило вырваться из груди, и чтобы дать выход безудержной радости, он запел:

Человечек жил на свете,

Сам не больше воробья.

«Чик-Чирик!» – кричали дети…

На высоте пятидесяти метров Чик-Чирик скакал по крыше дворца Гарнье, который вознес его над сияющей электрическими фонарями авеню Опера́, над Парижем, чей сон хранила конная муниципальная гвардия, над миром, над Вселенной.

– Господь Всемогущий, Ты меня так вконец избалуешь! Я ждал этого момента, верил Тебе, как всегда, без оглядки. Ну, бывало, что и усомниться доводилось время от времени – да ведь не без повода же, сам подумай! А тут – оп-ля! – Ты разложил мне эту злыдню на сцене, как блин на сковородке! Брависсимо!

Мельхиор пробежался по краю аттика, на оконечностях которого высились аллегорические скульптурные группы Поэзия и Гармония. Задрал голову – и позолоченный фонарь купола представился ему вдруг монаршей короной запредельного королевства, где не существует запретов, стесняющих его здесь, на земле. Он развернулся, щелкнул каблуками, вскинул руки в приветствии городу, лилипут, возомнивший себя сверхчеловеком, и прокричал:

– Вы – куклы! Я – кукольник!

Глава пятая

Четверг, 1 апреля, вечером

– Тряпичная кукла – вот кто я такая! Ах, сердце уже не бьется! Я умираю… – Ольга Вологда, утопая в пышной перине и подушках, попыталась привстать на кровати и обратила бледное лицо к Эдокси Максимовой.

– Ну еще чего – умираешь! Вот, выпей отвар и перестань говорить ерунду. Ты скоро поправишься. Могли бы и без врача обойтись – он сказал, что тебе просто нужно хорошенько отдохнуть. Поспи.

– Я чахну, увядаю, одна-одинешенька, всеми заброшена! – взвыла балерина.

Эдокси досадливо поморщилась:

– Ольга, ну что ты, право слово! Я же здесь, с тобой.

– О, ты – другое дело. А негодяй Амедэ Розель сейчас развлекается в Биаррице с этой потаскухой Афродитой д’Ангиен, да еще имел наглость написать мне, что сиднем сидит у смертного одра своей бабушки! – расшумелась прима. – Перевелись рыцари на французской земле! Одно утешает – говорят, у них там, в Биаррице, на атлантическом побережье, льет как из ведра!

– Тише, тише, тебе нельзя так волноваться. Лучше выпей еще отвару.

– Помоги встать, меня тошнит…

Эдокси отвела Ольгу в уборную и уселась ждать ее в гостиной, затопленной сумерками. Ей было неуютно здесь, в загроможденных вычурной мебелью апартаментах – Амедэ Розель, обставляя свое жилище, слишком увлекся резным палиссандром, итальянским мрамором, саксонским фарфором и светильниками в форме негритят с газовыми рожка́ми из матового стекла на голове. Пурпур и позолота безуспешно сражались за территорию с агрессивной зеленью, прущей из бесчисленных горшков и жардиньерок. Арфа, на которой никто в доме не умел играть, и два монументальных полотна – на одном шествовали Ганнибаловы слоны, на втором был явлен триумф Юлия Цезаря на римском Форуме – довершали декор гостиной. Эдокси зажгла лампу Рочестера и раздвинула двойные занавески. Она с ног валилась от усталости, под глазами залегли тени, хотелось только одного: выспаться.

Наконец вернулась Ольга – шла она пошатываясь, судорожно вцепившись пальцами в ткань домашнего платья, отороченного соболями. Добрела до полудивана и без сил рухнула на него.

«У нее расширены зрачки, – с ужасом заметила Эдокси. – Неужели опиум?..» Даже в полумраке гостиной она видела, что нос подруги заострился, глаза запали, лицо покрылось восковой бледностью. Что, если доктор Маржери поставил неверный диагноз?.. Эдокси вдруг охватил иррациональный страх. Вдруг он ошибся?..

– Послушай, Ольга, постарайся припомнить, что ты ела перед выходом на сцену.

– Ах, оставь меня!.. Ты прекрасно знаешь, что в дни премьер я соблюдаю строгую диету. Несколько глотков воды сделала, и всё.

– Ты пила воду из-под крана?

– Разумеется нет. Из запечатанных бутылок. Я покупаю воду из горных источников Оверни у бакалейщика на улице Рошамбо и всецело ему доверяю. Я пью эту воду во время каждого приема пищи, и Амедэ тоже пьет, свинья жирная, вот уж я устрою ему сюрприз, когда вернется, я приказала сменить замки в… Ой! – Ольга привстала, сжимая пальцами виски. Домашнее платье распахнулось, и разошлась шнуровка лифа, обнажив грудь. Балерина безвольно откинулась на спину.

– О боже, Ольга! Опять приступ? – забеспокоилась Эдокси.

– Нет… да… это слово… Я сказала «свинья» – и вспомнила!

– Ты ела свинину? Окорок? Ветчину? Свиную колбасу?

– Нет, пряничную свинку! Мельхиор Шалюмо, оповеститель, принес мне подарок от какого-то поклонника… Я тогда искала свои митенки… Странный подарок для балерины – я думала, надо мной кто-то подшутил. Знаешь, такие штучки на праздничных гуляньях продают – считается, что они приносят удачу. Фигурка из теста, а на ней глазурью выведено имя.

– Пряничная свинка? Как на ярмарках?

– Ну да. На моей было написано «Ольга», а в пакет вложена карточка со словами «Съешь меня, я…» Ох, опять голова закружилась.

– Так ты съела свинку?

– Маленький кусочек откусила, не смогла удержаться – я же суеверная… Эдокси, пожалуйста, оставь меня, я так хочу спать…

Пятница, 2 апреля

Таша вдали от мира невзгод и страстей путешествовала по стране грез, сладко посапывая во сне. Ее левая рука свесилась на пол перед носом кошки Кошки, которая прикорнула под кроватью. Виктор тоже спал, и ему снилось, что он пытается прочесть старинный свиток, но буквы расплывались, и слова исчезали на глазах.

В просторной мастерской пахло ладаном. Книги на полках и акварели на стенах сливались в многоцветный узор. Рамы, мольберты, стаканы с кистями, разбросанная повсюду одежда превращали комнату в живописный кафарнаум.

Виктора разбудил лай дворовой собаки. Он открыл глаза, но при виде картины, висевшей напротив алькова, снова зажмурился. Это был портрет его приемного отца, написанный Таша. Непринужденно сидящий в кресле – нога закинута на ногу, в руке открытая книга, – Кэндзи Мори, казалось, вот-вот изречет одну из своих обожаемых пословиц. Собака снова залаяла, под окном защебетали соседки – дочери столяра пришли за водой и наполняли ведра у колонки.

Что же было написано в том свитке?.. Виктор встал с кровати. На пол что-то упало, когда он откидывал одеяло, и тотчас раздались топоток мягких лапок, скрежетание когтей по паркету – Кошка в несколько скачков настигла добычу.

– Ну-ка отдай! Брысь отсюда! – прошипел Виктор.

Он отобрал у зверя букетик: веточка самшита, перо горлицы и пшеничный колосок, перевязанные соломинкой. Стало быть, Эфросинья Пиньо запрятала-таки свой оберег им под подушку, хотя ее просили этого не делать. Но добрая женщина считала волшебный букетик верным залогом того, что ребенок родится здоровеньким. Скоро их будет трое… Огромные буквы, составившие слово «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ», замигали, как фары, в тумане будущего. Сумеет ли его любовь к Таша, становившаяся с годами все требовательнее и эгоистичнее, примириться с тем, что главное место в ее сердце займет малыш? Чей нрав он унаследует, на кого будет похож?

Поначалу, узнав, что Таша забеременела спустя семь лет совместной жизни, Виктор был горд и счастлив, однако по мере того как дитя росло в ее чреве, к этим чувствам стала примешиваться тревога, он начал бояться, что во время родов случится что-то ужасное… Нет, нельзя об этом думать, прочь дурные мысли!

В дверь постучали. Консьержка вручила Виктору письмо, и он сразу узнал почерк Эдокси:

Дорогой месье Легри,

никто, кроме Вас, не сумеет мне помочь. Я очень напугана. Со дня моего визита в книжную лавку произошли драматические события, и я с ума схожу от беспокойства. Мне известна Ваша репутация опытного сыщика, потому умоляю Вас спасти меня. Мне совершенно необходим Ваш совет. Посылаю Вам приглашение на сегодняшний вечер. Непременно приходите, мы сделаем вид, что встретились случайно. Всецело на Вас полагаюсь. Не подведите меня в память о давних временах и нашей длительной дружбе.

Фифи Ба-Рен.

В приглашении значилось:

Вас просят присутствовать

на высокодуховном, однако же светском концерте,

каковой состоится в пятницу, 2 апреля 1897 года,

в 11 часов вечера

в оссуарии Парижских катакомб

стараниями прославленных музыкантов.

Приглашение на две персоны.

Виктора одолели сомнения. Что это – ловушка, новая попытка его соблазнить? Он хотел было бросить письмо с приглашением в огонь, но раздумал и положил оба листа в бумажник. Подогрел еду для кошки, поставил вариться кофе и, поворошив угли в камине, поправил одеяло Таша – было прохладно.

– Пахнет кофе, – пробормотала она. – Ты покормил Кошку?

– Да, милая. Мне пора, я сегодня дежурю в лавке. Эфросинья придет к десяти, сделает уборку и приготовит тебе завтрак. В квартиру не заходи – краска еще не высохла. Я тебе протелефонирую. Будь умничкой, солнышко.

Виктор, пьянея от скорости, гнал велосипед по сонным пустынным улицам. Вокруг не было ни души – лишь метельщики попадались у перекрестков. На квадратной площади с клумбами павлоний просыпался цветочный рынок, торговки на каждом углу поднимали навесы, и по городу разливалось буйное море настурций, роз, первоцветов, фиалок. Париж то здесь, то там словно расцветал деревенскими лужайками в обрамлении мостовых. Если бы у Виктора была кинокамера, он непременно заснял бы покупателей, богатых и бедных, что вскоре будут увлеченно торговаться за орхидеи и скромные букеты полевых цветов; от его объектива не укрылся бы и шарманщик, старый овернец, чью аудиторию составили два бродячих кота и простоволосая кумушка.

На набережной Гранз-Огюстен двое военных флиртовали с разносчицей хлеба. Букинисты, торговцы гравюрами и аптекари открывали лавки, с балконов свисали почуявшие тепло стебли душистого горошка. Еще вчера была зима – и вдруг за одну ночь весна покорила Париж тихой сапой. Небо поголубело, пахло кофе и жареными хлебцами, очаровательная девушка улыбнулась Виктору – и он забыл все тревоги, душу переполнило блаженство.

Мрачный как туча Жозеф сидел, облокотившись на стойку, в кафе «Утраченное время». Рекламный плакат, красовавшийся на стене над рядами бутылок, окончательно его добил:

У ВАС СЕДЕЮТ ВОЛОСЫ И БАКЕНБАРДЫ?

Красящий лосьон «ТРУБОЧИСТ» – 6 франков за флакон!

– С добрым утром, зятек! – бодро поприветствовал молодого человека Виктор. – Нуте-с, подкрепимся хорошенько перед работой!

Хмуро покосившись на шурина, Жозеф поплелся за ним к столику.

– Похоже, вы нынче не в духе, дорогой зять. Неприятности?

– Если так пойдет и дальше, придется мне разбить свинью-копилку и закупать лосьон «Трубочист» ведрами. А может, никакой «Трубочист» и не понадобится – облысею быстрее, чем лужайка, по которой прошлось стадо баранов, – вздохнул молодой человек. – Меня от этих огурцов в конфитюре уже с души воротит! Если б я питал склонность к алкоголю, мне сейчас могла бы помочь только двойная порция «землетрясения»[295].

– В такую рань? Давайте ограничимся кофе с бутербродами, мне ваша трезвая голова еще понадобится сегодня в лавке. Гарсон, два полных завтрака! Кстати, Жозеф, «Огурцы в конфитюре» – отличное название для вашего очередного романа-фельетона[296]. Откуда столь странный рецепт?

– Смейтесь, злодей! Во всем виновата, между прочим, ваша сестрица. То есть она, конечно, ангел, посланный мне судьбой, но все время требует то огурцов, то конфитюра, в доме уже и еды-то нормальной не осталось. А сегодня подняла меня засветло – пришлось бежать в «Мавританца», будить мадам Бушарда́ и упрашивать ее продать мне маринованных артишоков!

– У Таша причуды классического свойства – она с утра до вечера пьет чай с лимоном.

– А у меня еще матушка, от которой не спрячешься!

– Эфросинья – сокровище. Благодарите провидение за то, что у вас есть мать, Жозеф. Хотел бы я произносить это слово, не только когда вижу, что на меня из-за угла несется омнибус. Гарсон, счет! – Виктор открыл бумажник, и ему на глаза попалось письмо Эдокси с приглашением на концерт в Катакомбах. – Жозеф, хочу попросить вас об одной услуге… Не могли бы вы обеспечить мне алиби на сегодняшний вечер? Мне надобно кое-куда отлучиться и…

– Я бы с удовольствием, но это невозможно. Если я провожу вечер с вами – значит, меня нет дома; если меня нет дома – значит, нужно как-то объяснить свое отсутствие, а Айрис не так-то легко обмануть.

– Я не могу сказать вам, куда отправлюсь, но это очень важно, Жозеф.

– А я в таком случае не могу придумать ни одного объяснения для Айрис.

– Ладно. Что, если мне необходимо выручить из беды одну даму?

– О! Такое объяснение оценила бы любая жена! А что за дама нуждается в вашей помощи?

– Эдокси Максимова, – сдался Виктор и поспешно добавил: – Нет, это не то, о чем вы подумали! Вот что она мне написала. – Он протянул Жозефу письмо с приглашением, и молодой человек, быстро прочитав, не сумел скрыть восторга:

– Неужто сама Фифи Ба-Рен? Вообще-то, от этой хитрой бестии всего можно ожидать. Но мне не терпится побродить по Катакомбам, а стало быть, я иду с вами – такова для вас будет цена моего молчания. Для всех прочих мы отправляемся оценивать частную библиотеку.

– Нет уж, этот затасканный прием не сработает – наши жены не поверят, да и Кэндзи что-нибудь заподозрит.

– Спокойствие! Герцог де Фриуль засвидетельствует наше присутствие на улице Микеланджело кому угодно. Решено, я сейчас же ему протелефонирую, а если понадобится, сам к нему загляну. Он скажет все, что я попрошу, – мне ведь известна одна его маленькая тайна: лысый олух ворует книжки у внучатых племянников!

– Жозеф, это же шантаж…

– А то! Я в таких делах мастер.

Жозеф и Виктор застали Кэндзи в лавке «Эльзевир»: он замер в экстазе перед манускриптами в роскошных переплетах, разложенными на столе посреди торгового зала. Глаза японца сияли, он чуть ли не облизывался, как гурман, приготовившийся отведать самых изысканных деликатесов.

– Инкрустированные наугольники, форзацы из синего шелка! Потрясающе! И всё в идеальном состоянии – на бумаге ни пятнышка. – Кэндзи погладил раритетный экземпляр в красном сафьяне с желтыми мраморными обрезами.

Жозеф, усевшись за конторку, развернул утреннюю газету.

– Журналисты, как всегда, непоследовательны. Всего три строчки о смерти Жюля Жуи, знаменитейшего поэта-песенника, ничуть не больше о Родольфе Салисе[297] – и здоровенная статья о некой Ольге Вологде, которую угораздило грохнуться на сцене Опера́ в первом акте какого-то балета!.. Постойте-ка, я уже слышал это имя, и кажется, именно здесь… Вспомнил! Это же подруга Фифи Ба… – Жозеф прикусил язык, поймав испепеляющий взгляд Виктора.

Но Кэндзи и ухом не повел. Он уже положил книгу на стол и, поигрывая очками с половинками стекол, бесстрастно осведомился:

– Жозеф, вы сделали опись изданий Бальзака?

– Разумеется. Мы с Виктором сегодня вечером идем к герцогу де Фриулю – его сиятельство обещал показать мне собрание эротических гравюр. Выйти нам нужно часа в четыре. Вы закроете лавку?

Кэндзи степенно водрузил очки на нос.

– С этой сделкой Виктор справится и без вас. Тут необходимы чувство такта и доскональное знание истории гравюры, а вам еще многому нужно учиться.

– Но я… – Жозефу помешало договорить вторжение покупательницы – явилась мадам Шодре, супруга аптекаря с улицы Иакова:

– Добрый день, господа. Мне нужна «Партия Левой Ноги», роман Мари-Анны де Бовэ[298], вышедший у Лемера. Мадам Баллю очень рекомендует почитать, говорит – весьма увлекательное сочинение.

– Жозеф, найдите для мадам «Партию Левой Ноги» – это как раз в вашей компетенции.

Отправиться на подземный концерт в одиннадцать часов вечера – что за нелепая причуда! Кому скажи – не поверят… Солгать по телефону было бы, конечно, безопаснее, чем в глаза, но Виктор чувствовал себя виноватым, оттого что собирался оставить беременную супругу одну в такое непростое время – Таша хандрила, – и, пересилив себя, он поехал ужинать домой, на улицу Фонтен.

По пути Виктор прицепился «вагончиком» к омнибусу маршрута Мадлен – Бастилия и, поставив ноги на педальное крепление велосипеда, наслаждался путешествием. Однако вскоре был замечен и обруган красномордым кучером в цилиндре, который преподал ему правила дорожного движения на доходчивом языке. Виктор ответил улыбкой. Крутить педали, подставляя лицо ветру, дышать атмосферой Парижа, насыщенной ароматами, цветом, многоголосьем, – что может быть приятнее? Впереди – весна и лето. Какие захватывающие приключения ему уготованы?..

Огибая церковь Троицы, он подумал: «Троица! Нас будет трое в июне… А если ребенок встанет между мной и Таша? Если он разлучит нас, вместо того чтобы связать еще крепче?.. Хватит об этом, Легри! Ты так стремился стать взрослым мужчиной – и все для того, чтобы вдруг понять, что хочешь снова сделаться маленьким мальчиком?.. А впрочем, взрослые люди только притворяются взрослыми – все мы в глубине души остаемся детьми».

Порой Таша охватывала всепоглощающая радость от того, что в ней вызревает новая жизнь. Но на место радости быстро приходила хандра, приступы чрезмерной веселости оборачивались меланхолией, и сердце сжималось от смутной тревоги. Она ужасно расстраивалась, глядя, как растет и уродливо меняется ее тело. Постоянная слабость исключала интимную близость с Виктором. Выпирающий живот мешал рисовать, а несколько недель назад доктор Рейно сказал, что ей противопоказано долго стоять, и с тех пор она не подходила к мольберту. Жила почти как затворница, бо́льшую часть времени валялась на кровати и читала или делала наброски углем в блокноте. Иногда она иллюстрировала сказки свояченицы, тоже беременной. Айрис недавно закончила «Котика с острова Мэн», оставалась все такой же энергичной, не утратила резвости и никогда не унывала, несмотря на постоянное общение со своей свекровью Эфросиньей.

Таша, отложив книгу, помассировала поясницу. Малыш пошевелился в животе, и она, преисполнившись нежности, вдруг вспомнила собственное детство. Это было так давно, так далеко и непохоже на ее нынешнюю жизнь… Мираж, эхо нездешней мелодии…

– Рахиль! Рахиль, вернись! Здесь нельзя играть!

Она бежит за младшей сестренкой по рыбному рынку в Одессе среди щедрых даров Черного моря. Вокруг пестро и нарядно – кроваво-красные барабульки, коричневые широколобки, пойманные среди береговых утесов; голубые и синие скумбрии, серебристые сардины, плоские морские языки с зеленоватой чешуей, ощетинившейся шипами…

«Рахиль, как я по тебе скучаю!» – подумала Таша и увидела за окном Виктора. Она улеглась поудобнее и снова открыла стихотворный сборник.

– Что ты читаешь, милая? – спросил через минуту Виктор, заботливо поправив подушку у нее под головой.

– «Там все Европой дышит, веет, все блещет югом и пестреет разнообразностью живой…»[299]

– Знаю, так Пушкин сказал об Одессе! Мы непременно свозим туда нашу дочь.

– Нашего сына!

– Как вам будет угодно, мадам. – Рука Виктора скользнула в декольте Таша. – Они такие… внушительные…

– Я вся-вся такая внушительная, – фыркнула она. – Чувствую себя китом, выброшенным на берег.

– Ты королева китов, прекрасная и желанная!

– Между прочим, это ты во всем виноват… Ты переодеваешься? Куда-то собрался?

– Да, поужинаю с тобой и побегу. Жозеф уже, наверное, заждался. Нагрянем на ночь глядя к герцогу де Фриулю – он распродает свою библиотеку.

Таша понаблюдала, как муж снимает брюки, и схватилась за блокнот и карандаш.

– О нет, милая, умоляю, не надо рисовать меня в таком виде!

– В таком виде ты можешь сесть за стол – тогда не придется стирать одежду, а то Эфросинья приготовила нам пулярку в собственном соку. Кстати, тебе письмо. – Она протянула Виктору листочек бумаги, сложенный вчетверо, и он, развернув, прочитал: «Насчет комнаты – ладно, уломали».

– И что это значит? – удивился Виктор.

– Столяр согласен сдать в наем свой сарай. Угадай – кому? Блистательному фавориту королевы китов!

– Ты хочешь выселить меня в сарай?!

– Мы выселим туда все твои фотографические причиндалы, и у тебя будет настоящая фотолаборатория, она же рабочий кабинет в двух шагах от квартиры. Я уже договорилась с водопроводчиком. Ты доволен?

Виктор встал рядом с кроватью на колени и поцеловал жену в лоб.

– Я тебя обожаю!

– Милый, поцелуй меня еще раз… всего семь часов… ты ведь еще успеешь к Фриулю…

Глава шестая

Вечер того же дня

В зеленоватом свете фонаря Мельхиор Шалюмо с трудом различил стрелки на циферблате карманных часов: четверть одиннадцатого.

На бульваре Святого Иакова вырисовывались силуэты фланирующих полуночников, все витрины попрятались за охранными решетками, лишь хозяева корсетной лавки припоздали с закрытием – за стеклом виднелись черные и белые пятна корсетов, расшитых цветами и орнаментами. Мельхиор на них не обратил внимания – он осторожно обходил участок дороги, на котором ремонтники оставили ведра, заляпанные гудроном. Невидимый в темноте, заорал кот, жалуясь на судьбу. Процокали каблучки, и из тени вынырнула девица.

– Эй, малолетка, поразвлечься не желаешь? – хихикнула она при виде человечка.

– Поди прочь, шлюха!

Услышав оскорбление, произнесенное отнюдь не детским голосом, девица аж подскочила:

– Опа! Гляньте, экий недомерок! Слышь, ушлепок, я те скидку за рост сделаю!

Мельхиор ускорил шаг.

– Тащи ко мне своего папашу – мы с ним лишние полметра тебе смастрячим! – завопила ему вслед девица.

Прохожие засмеялись, кто-то обернулся поглазеть на «ушлепка».

Люди. Нормальные люди. Вокруг было слишком много нормальных людей, и от этого Мельхиор чувствовал себя совсем несчастным и одиноким. «Почему они испытывают такое отвращение ко всем, кто на них не похож? Это что, преступление – быть не похожим на других? Я устал, я хочу сбежать от них, хочу забыть, что я пленник этого куцего тела…» Он шагал как во сне. Стены, стены, стены, узкая улочка. Лошадь спит в упряжке фиакра, неподвижная, как те же стены, нависающие с двух сторон. И в ушах звучит лишь эхо собственных шагов…

Очнулся Мельхиор перед железной дверцей, взялся за ручку. Чудно́ – он и сам не заметил, как сюда добрался.

Бельфорский лев[300] напоминал спящего сфинкса. Двое мужчин вышли из фиакра и направились ко входу в Катакомбы.

– Вам там наверняка понравится, Жозеф. Только представьте – тысячи скелетов. Это должно вдохновить вас на новый роман-фельетон.

Дородный буржуа, выгуливавший собаку на улице Даро в эту промозглую ночь, чуть не выронил сигарету, когда его бульдог рванул к незнакомцам. Но повелительный свист вкупе с окриком «Медор!» вернули зверя хозяину, и буржуа торопливо поволок питомца на поводке к улице Алле.

Один за другим подъезжали экипажи, останавливаясь всего на несколько минут, чтобы высадить пассажиров, и спешили убраться отсюда подальше. Дамы в платьях с пышными оборками и господа в цилиндрах столпились на тротуаре, приглушенно гомонили растревоженным роем, никто не хотел уступать другу другу место, все толкались, возмущались и окликали знакомых вполголоса. Самые трусливые ждали, что вот-вот нагрянет конная стража; кто посмелее, пользовались ночной теменью, чтобы потискать соседок.

Наконец дверь дома с табличкой «92» широко распахнулась, и трое верзил в париках дружно зашикали на гостей, призывая к молчанию. Подняв повыше светильники, они велели меломанам выстроиться в цепочку, и те гуськом последовали за провожатыми.

Виктор протянул вахтеру приглашение на две персоны, они с Жозефом миновали служебное помещение, нырнули в дверной проем в стене и, смешавшись с толпой любителей острых ощущений, начали нисхождение. Дамы то и дело ахали и взвизгивали, кавалеры кряхтели; винтовая лестница уходила под землю на двадцать четыре фута.

Внизу гостей встретил человечек ростом не выше десятилетнего ребенка, одетый в яблочно-зеленый камзол и клетчатые панталоны. Сделав знак следовать за ним, он устремился вперед, распевая:

Раз и два – пляшет Смерть,

Пяткою стучит в плиту: тук, тук, тук.

Завлекает в круговерть,

В замогильный хоровод: топ, топ, топ.

Процессия преодолела извилистую галерею с низкими цементированными сводами и ступила в просторный зал, стены которого были сложены из человеческих останков. Те, кому еще не доводилось бывать здесь, в Ротонде Берцовых Костей, не смогли сдержать испуганных восклицаний.

– Какой ужас! – выпалил музыкальный критик. – Это что, кладбище?

– Совершенно верно, – обернулся к нему нотный издатель. – Сюда с тысяча семьсот восемьдесят пятого года свозят останки из всех парижских некрополей. И то, что вы видите сейчас, – лишь малая толика. Галереи этого хранилища тянутся на восток до Ботанического сада, а на западе оканчиваются у старой заставы Вожирара.

– Да уж, тут мертвых поболее, чем живых в городе, – пробормотал Виктор.

– Миллионы парижан сложены штабелями на территории одиннадцать тысяч квадратных метров, а в высоту эта поленница составляет полтора метра, месье.

– До чего артистичное местечко! – умилилась пожилая дама, любительница концертов Колонна и Ламуре. – Взгляните, как ровненько сложены кости, а из самых длинных рабочие даже составили кресты.

– А вон там черепа. Как посмотрю на них – дурно делается, – шепнул Виктору Жозеф. – Они словно наблюдают за нами пустыми глазницами.

Виктор поежился при мысли о том, что когда-нибудь и от него останется такая вот груда костей, ничего больше.

Полночь бьют, а Смерть смычок

Хвать, хвать, хвать.

Скрипку вскинет на плечо —

И давай наяривать, —

снова затянул человечек, шагая во главе процессии.

– Что это вы нам поете? – недовольно осведомилась пожилая дама.

– Это стихи Анри Казалиса[301], вдохновившие Камиля Сен-Санса на симфоническую поэму «Пляска смерти». В скором времени вы ею насладитесь, – ответил коротышка и опять заголосил:

Нет, не вырваться из круга,

Пляшет каждый так и сяк.

Только кости друг о друга

Бряк, бряк, бряк.

Над входом в Крипту Страстей, превращенную на эту ночь в концертный зал, висело предупреждение:

СТОЙ! ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ ЦАРСТВО СМЕРТИ!

Внутри к колоннам из тесаного камня были прикреплены подсвечники, и пламя слегка подрагивало, освещая параллельные ряды соломенных стульев перед эстрадой, поставленной для музыкантов.

Жозеф отошел в сторонку, прочитал надпись на табличке:

Останки с кладбища Невинных,

перезахоронены в апреле 1786-го и в июле 1802 гг.

и взялся переписывать ее в блокнот – пригодится для нового романа-фельетона.

Человечек, послуживший гостям чичероне, подкрался к нему:

– Что вы там калякаете?

– Так, собираю материал. Я, знаете ли, романист. Вы читали «Месть неупокоенной души»?

– У меня хлопот невпроворот, чтоб еще и романы читать. Но историй всяких у меня у самого на собрание сочинений наберется. Кабы я взялся за дело, так исписал бы сотню тетрадей, я ведь очень чувствительный, а стало быть, талантливый. Впрочем, все мы, ущербные, ужас какие чувствительные. Меня вот называют «недомерком» и «малоросликом», что весьма прискорбно. Хорошо хоть я не такой корявый, как Лотрек[302], глядите, очень даже пропорциональный. А у вас-то с фигурой тоже нелады, однако в этом сюртуке с подбитыми плечами ваш горб почти незаметен. Напрасно вы его прячете, чувствовать себя отверженным порой бывает полезно – это укрепляет дух. Признайте, мы с вами в одной лодке!

– Я выбрал для себя девизом слова Виктора Гюго: «Боюсь лишь одного: как бы душа не сделалась горбатой», – сухо сказал Жозеф.

Но коротышка уже зашагал прочь.

– Нахал! – буркнул ему в спину молодой человек. – Одно плечо выше другого – пустяк по сравнению с нехваткой полуметра роста.

Виктор тем временем повесил пальто на спинку стула и огляделся в поисках знакомых лиц. Здесь было много журналистов. Директор Консерватории Фернан Буржа́ сидел рядом с Альбером Лавиньяком, одним из преподавателей этого заведения. Поэт Жан Лоррен, воздев оба указательных пальца, унизанных перстнями, наставлял художника Анри Бриспо в краниологии. Антонен Клюзель, главный редактор «Пасс-парту», развлекал шутками изящную дамочку, та хохотала, встряхивая светлыми кудряшками и блестя ровными зубами, просто помирала со смеху, и Антонену, похоже, от этого даже было неловко. Вздернутый носик, веснушки на скулах… Виктору дамочка показалась знакомой. Где он ее встречал? Когда?.. Напряг память, но имени так и не вспомнил. Кто-то сзади коснулся его плеча, на ухо прошептали:

– Спасибо, что пришли.

Виктор обернулся:

– Эдокси! Здесь весьма романтично.

– Виктор, мне нужна ваша помощь, все очень серьезно.

Он снисходительно улыбнулся:

– Избитый трюк, Эдокси, вы могли бы измыслить что-нибудь похитрее, чтобы поймать меня в сети. Прошу вас, оставьте свои уловки, мне казалось, что вопрос решен раз и навсегда. Я женат.

– Не беспокойтесь, я буду вести себя благоразумно.

– Так что же вам от меня нужно?

– Я уже сказала: помощь. Я временно поселилась в апартаментах месье Розеля напротив сквера Монтолон. Месье Розель – верный поклонник моей подруги Ольги Вологды…

– Бывшей примы санкт-петербургского балета. Она любовница упомянутого вами месье Розеля, владельца фотоателье на площади Мадлен?

– Совершенно верно. Но не поймите превратно: я лишь снимаю у них комнату, всё честь по чести. И не смотрите на меня так, будто сомневаетесь в этом.

Виктор отошел к стене, сложенной из берцовых костей, Эдокси последовала за ним.

– Не сомневаюсь и ничему не удивляюсь. Просто я слегка раздосадован – не ожидал встретить в этом волшебном месте главного редактора «Пасс-парту». – Тут он заметил Жозефа – к нему льнула та самая дамочка в кудряшках, от которой ухитрился избавиться Антонен Клюзель, а Жозеф, бледнея и краснея, сурово отвергал ее домогательства. – Кто это? – спросил Виктор у Эдокси.

– Ваш управляющий, кто же еще?

– Во-первых, он уже не управляющий, а совладелец. Во-вторых, я имел в виду его собеседницу. Мне кажется, я ее где-то видел.

– Вы про ту истеричную блондинку? Она для вас слишком вульгарна. Глядишь, еще подорвет основы вашей нравственности. Только взгляните на ее наигранные жесты, а глазами как стреляет! Она называет себя танцовщицей, однако…

– Танцовщицей? Решительно, я не…

– Вряд ли вы ее встречали. Нелепая жеманница откуда-то с окраин, только и умеет, что дрыгать ножками да вертеть задом. Мы с ней пару раз пересекались еще в ту пору, когда я только начинала выступать на сцене «Мулен-Руж». Помните, Виктор? Славное было времечко! А эта парвеню, думаю, еще своего добьется – и титул отхватит, и богатый особняк, если, конечно, ноги себе не переломает, поспешая за толстыми кошельками… или не объестся пряничными свинками. Вернемся к делу, Виктор. Ольга Вологда тяжело пережила гибель Тони Аркуэ – вы с ним знакомы, он сопровождал меня в тот день, когда я пришла к вам в «Эльзевир» с приглашениями в Опера́ для Кэндзи.

– Тони Аркуэ погиб?

– В результате несчастного случая. Утонул. Тони – последнее увлечение Ольги, они были любовниками, и эта внезапная смерть ее потрясла. Бедняжка хандрила, плохо спала, мучилась мигренями и в конце концов упала без чувств на сцене прямо во время спектакля. Месье Мори вам об этом не рассказывал?.. Я полагала, что Ольгино недомогание вызвано неврастенией. Врач из Опера́ дал ей успокоительное и отправил домой, а я просидела у ее кровати всю ночь. Часам к четырем утра у Ольги началась рвота, она корчилась от боли в животе и кричала, что умирает. Я чуть было не ударилась в панику. По счастью, этажом выше живет доктор Маржери. Он осмотрел ее и диагностировал пищевое отравление. Сказал, съела что-то несвежее, ничего серьезного. Однако у меня возникли некоторые сомнения. Что, если ее хотели убить и подсунули яд?

– У вас есть вещественные доказательства?

– Увы, нет, только свидетельство самой Ольги. Анонимный поклонник прислал ей пряничную свинку с надписью «Съешь меня…» или что-то вроде того. Ольга съела маленький кусочек как раз перед выходом на сцену.

– Не берите в голову, Эдокси. Возможно, это просто чья-то злая шутка. В любом случае я не вижу, чем могу вам помочь. Если боитесь за жизнь подруги – обратитесь в полицию.

– Другими словами, это не ваше дело?

– Не мое. Давайте не будем больше к этому возвращаться, Эдокси. – Виктор вернулся на место и демонстративно уткнулся в программку.

1. «Похоронный марш» Шопена.

2. «Пляска смерти» Сен-Санса. «Аве Мария», поэма г-на Алла, читает автор.

3. Хорал и похоронный марш из «Персов». В исполнении принимает участие г-н Ксавье Леру.

4. «В Катакомбах», поэма г-на Марли.

5. Похоронный марш из Героической симфонии Бетховена[303].

«Да уж, весьма соблазнительно, – хмыкнул про себя Виктор. – Надо было отказаться от приглашения».

Он подобрал с пола миниатюрный букетик, упавший с платья какой-то дамы, и с сожалением подумал о том, что носить такие украшения за корсажем уже несколько месяцев как не модно – теперь дамы крепят их на талии с левой стороны. Расправив стебельки, Виктор пощекотал ими шею сидевшего впереди Жозефа и, когда тот обернулся, пошевелил пальцами – дескать, я намереваюсь потихоньку отсюда смыться.

Часы показывали уже половину первого ночи. Оркестранты начали рассаживаться за пюпитрами – на эстраде было сорок пять человек, и все собрались здесь только ради того, чтобы помузицировать в безумных декорациях на круглой площадке, задрапированной черным крепом. Композитор Ксавье Леру с самоуверенным видом взялся за литавры. Дирижировал оркестром месье Фюре, бывший виолончелист и лауреат, с отличием закончивший музыкальные классы на улице Бержер.

Пока медь и струнные звучали вразнобой, подлаживаясь друг под друга и под взмахи дирижерской палочки, зрители занимали места, образуя группы по интересам. Одинокие и робкие сбились в стайку поодаль от всех, самые шустрые – журналисты – заняли стол, чтобы по ходу концерта чиркать в блокнотах.

Жозеф снова оказался рядом с кудрявой блондинкой, которая так и липла к нему. Поерзав на стуле, она полезла в сумочку и извлекла оттуда фляжку в оплетке и два стаканчика. Из фляжки ощутимо пахну́ло бренди.

– Лучшее средство против окоченения, – заявила дамочка. – Тем ребятам, из которых стены сложены, уже не поможет, а нам в самый раз будет. За твое здоровье, пупсик. Да не дергайся ты так, Клюзель как-нибудь переживет, что я тут с тобой любезничаю. А ты, стало быть, мелодрамы пишешь? Непременно дай мне почитать – обожаю печальные истории, но чтобы хорошо заканчивались. Бр-р, ведь хотела же я разодеться в меха – и чего передумала? Тут такая холодина, правда околеешь.

– Так и нечего было сюда приходить, душа моя, – проворчал услышавший ее Мельхиор Шалюмо и под музыку Сен-Санса, сопровождаемую стихами Казалиса, поскакал дальше между рядами зрителей.

Скелеты белеют во мраке,

В саванах пляшут, кривляки…

– Приветствую тебя, Мельхиор, легконогий Гермес! – прозвучал слева баритон. – Это мне?

Жозеф повернулся и увидел, как коротышка с заговорщицким видом вручил сверток в светло-голубой атласной бумаге какому-то бородачу атлетического телосложения и растворился в толпе приглашенных, слушавших концерт стоя. Бородач, зажав под мышкой скрипичный футляр, развернул бумагу и рассмеялся.

Блондинка ткнула Жозефа кулачком в плечо:

– Эй, писака, ты будешь пить или нет? Давай не жмись, пей до дна, сразу взбодришься! – Она сунула ему в руку стаканчик.

Жозеф в отчаянии закусил губу и возвел очи горе́. Отвернувшись от дамочки, он поймал взгляд того самого скрипача, присмотрелся к розовощекому лицу – похоже, в выпивке этот господин себе не отказывает, – и протянул ему стаканчик.

– Ух ты! Благодарю, вы очень любезны. – Бородач поцокал языком. – Как раз то, чего мне не хватало. Определенно, у меня нынче удачный день, хвала богам за это! Я только что получил закуску на счастье, а тут еще и бренди!

Жозеф между тем прочитал, что было написано на карточке у музыканта в руке:

Маэстро, съешьте меня, нос не вороти́те —

и скрипичным смычком чудеса сотворите!

Молодой человек поспешно вскочил со стула.

– Пряничная свинка – как это мило! – заявил он, готовый на все, лишь бы сбежать от своей соседки. – У вас очень внимательные друзья. Или это от поклонницы? Вот тут глазурью написано «Жоашен» – вас так зовут? – Не умолкая, Жозеф продвигался все дальше от кудрявой блондинки и наконец вслед за скрипачом добрался до вешалок, где гости оставили верхнюю одежду.

– Э-э… вынужден вас покинуть, – сказал музыкант, не ожидавший такого интереса к своей персоне со стороны незнакомого парня. – Мне сейчас выступать. – Он положил свинку в карман и присоединился к остальным оркестрантам.

В это мгновение пианист, которому наконец-то удалось поднять вертящийся стул на нужную высоту, взмахнул руками над клавишами, и зазвучали первые аккорды «Похоронного марша». Этот гимн мертвым под гулкими сводами крипты произвел на слушателей столь сильное впечатление, что одна дама потребовала нюхательную соль, а музыкальный критик выронил трость и перчатки.

Когда через два с половиной часа дирижер опустил палочку и в крипте воцарилась тишина, аудитория не сразу пришла в себя – какое-то время все сидели неподвижно и лишь потом разразились аплодисментами. Громче всех хлопали ксилофонисту, чьими стараниями гремели воображаемые кости в «Пляске смерти».

Меломаны начали расходиться, оркестранты снимали с пюпитров партитуры. Бородатый скрипач с фигурой атлета уложил инструмент в футляр; пианист, флейтист и гобоист пожелали ему приятно провести остаток ночи.

В гордом одиночестве Жоашен Бланден углубился в извилистые переходы царства мертвых. В животе заурчало, и он вспомнил о пряничной свинке. Зажав футляр между колен, достал из кармана сюртука сверток, доставленный ему маленьким человеком, и за обе щеки уплел угощение.

Вокруг простирался подземный стылый лабиринт, населенный призраками усопших, Жоашен шагал по коридорам, и отблески пламени свечи в его руке то и дело выхватывали из тьмы останки кого-нибудь из трех миллионов покоящихся здесь мертвецов. Страха он не испытывал – взрослый мужчина все-таки. Поленницы костей справа и слева уже достигли метра в высоту, и вдруг Жоашену почудилось, что он заблудился. Музыкант заозирался, побежал было назад искать коллег, но ноги внезапно ослабели – странно, ведь он выпил всего-то стаканчик бренди… Он снова развернулся и различил в темноте ступени. Пламя свечи съежилось, будто убоявшись напирающего со всех сторон мрака. Сделалось еще холоднее. Скрипичный футляр выскользнул у Жоашена из-под локтя, во рту появился металлический привкус. Он, с трудом наклонившись, подобрал инструмент, добрел до лестницы, поднялся по ступенькам и вывалился на свежий воздух. В полубеспамятстве преодолел улицу Святого Иакова, пересек площадь Данфер-Рошро. Раздолбанная колесами экипажей мостовая пестрела выбоинами, то и дело какой-нибудь булыжник шатался под ногой с сухим треском, и Жоашен старался ступать осторожно. Он даже вытянул в сторону руку, не занятую футляром, – ни дать ни взять канатоходец, который вот-вот упадет.

На улице Фруадево Жоашен споткнулся и налетел на фонарный столб. Живот скрутило, скрипач согнулся пополам. Желудок спазматически дернулся, затошнило так, что выступил холодный пот. Он попытался выпрямиться, но отяжелевшее тело качнулось вперед, по спине побежали мурашки. Издалека донеслись вопли какого-то полуночника из меломанов, горланившего:

Вдруг распался хоровод —

Слышите, петух поет,

Пляска утихает.

Жоашен хотел позвать на помощь, но не смог.

Последним усилием воли он напряг мускулы. Сердце замедлило биение. Почти удалось убедить себя в том, что он спит и все это привиделось ему в пьяном кошмаре, а кошмары никогда не длятся долго.

«Я сейчас проснусь», – сказал себе скрипач и попробовал сделать шаг, еще один… но пошатнулся и рухнул в канаву. Падая, он с размаху ударился головой о бордюр.

Глава седьмая

Суббота, 3 апреля

Парень в картузе высунул нос из люка посреди тротуара на перекрестке улиц Фруадево и Гассенди. Второй работяга, стоя над брусчатке, затоптал окурок и протянул напарнику руку. Из люка показался фонарь, осветивший пустынную мостовую, затем вынырнули торс и две ноги в болотных сапогах. Парень в картузе, усевшись на краю люка, ловко перенес ступни на тротуар и подтянул тяжелую чугунную крышку, запечатав спуск в канализацию. На колокольне Странноприимного дома Марии-Терезии как раз отбили половину четвертого утра.

Милу Потье поглубже натянул картуз, встал во весь рост и жадно вдохнул свежий воздух. Он всю ночь разгребал мусорные заторы в ледяном чреве столицы, и ему не терпелось оказаться в тепле излюбленного кабачка, где можно подкрепиться сыром и парой бокалов фольбланша.

– Ну, как улов? – поинтересовался второй работяга.

– Да какой там улов? – отмахнулся Милу. – Эполет, драный кивер, дырявая ложка для абсента и пригоршня шпилек. Дерьмовая, короче, работенка, с какой стороны ни посмотри. Думаешь, мне хоть раз повезло найти набитый бумажник? Держи карман шире! Ладно, пошли отсюда. Ты со мной?

– Нет, я на боковую. Пока, Потье.

– Пока, Пульфен.

Двое полицейских шагали вдоль решетки Монпарнасского кладбища. Спешить им было некуда, ночь выдалась тихая, и оба пребывали в добром расположении духа. Вдруг их внимание привлек человек в высоких, заляпанных грязью сапогах – он сидел на корточках возле неподвижно лежащего под фонарем тела и поочередно поднимал ему руки. Руки брякались на тротуар как мешки с песком. Тело не сопротивлялось.

– Эй, малый, с пьянчугой маешься? – крикнул один полицейский.

– Похоже, ваш приятель ужрался вусмерть! – хохотнул второй.

Милу Потье выпрямился и снял картуз:

– Вусмерть – это да. Только он не пьяный и мне не приятель, я этого бородача вообще впервые вижу. Вытащил вот его из канавы, а он не дышит.

– Вы нам зубы не заговаривайте, уж мы-то привыкли иметь дело с пьяными – он же еще и обгадился, воняет от него за километр.

– Не, это от меня, – доверительно сообщил Милу. – А бородач мертвее мертвого, хотя еще теплый. Надо думать, он прямо сейчас перед Господом ответ держит. Ну или перед дьяволом, это уж вам решать.

Полицейские переглянулись, один подошел и присел на корточки у распростертого тела, рассмотрел его поближе.

– А и верно, здоровяк сложил зонтик[304]. У него глубокая рана от виска до надбровной дуги. Дерьмом от него вроде не пахнет, а вот спиртным – есть чуто́к. Нужно доложить комиссару Перо. Сделаешь, Шаваньяк? А я займусь гражданином подозреваемым.

– Чего? Хотите повесить на меня этого жмура? – возмутился Милу. – Да я ишачил всю ночь, на ногах еле стою! Не, вы как хотите, а я домой, в койку!

– Койку мы тебе предоставим, дружище. В уютной камере.

– Отлично сказано, Жербекур! – одобрил тот, кого назвали Шаваньяком. – Надень на него наручники. Вместе его отведем, а потом я к шефу.

– Да вы у Пульфена спроси́те, черти! – возопил Милу. – Я пять минут назад из-под земли вылез!

– Из-под земли? Как это?

– Золотарь я, то есть канализационный рабочий! Что, по запаху не ясно?! Вон там люк. Я по трубам ползал, а Пульфен все это время наверху торчал – сторожил, чтоб какой прохожий в дыру не загремел… Ну что за дерьмо! Спроси́те же вы Пульфена, он на улице Роже живет!

– Ладно, не буянь, парень, спросим мы твоего Пульфена. А пока ты к нам в комиссариат заглянешь. На чашечку кофе.

До тайника, служившего почтовым ящиком, маленький человек добрался, когда швейцарские часы из «Вильгельма Телля»[305] пробили шесть утра. Тайник был обустроен за подкладкой костюма туранского пленника из оперы «Маг»[306]. Эта хламида из седоватой медвежьей шкуры в свое время так насмешила избранную публику, долго потешавшуюся над исполнителем, который в подобном наряде походил не столько на нищего туранца, сколько на зажравшегося ассирийца, что костюм списали навечно в реквизиторскую сразу после генеральной репетиции. Мельхиор присвоил тому, что осталось от медведя, имя Бальтазар и хранил за подкладкой доверенные ему артистами любовные записки, контрамарки, небольшие посылки, если не мог их доставить по назначению сразу. Кое-что он перетаскивал сюда из секретной ниши в подножии одной из шести огромных колонн фойе Танца – о существовании этого, второго, тайника знали только его доверенные клиенты, о первом никто даже не догадывался.

– Так-так, что тут у нас? Любовная писулька для мадемуазель Бертэ, ага, весьма одаренная барышня, божественно спела партию в «Мессидоре»[307]. Еще одна для мадам Дешан-Жээн. Это послание месье Дельма, Одину из «Валькирии»[308], – великолепный голос, да, у меня от него аж мурашки по загривку. Посылка для… Черт, он же на другом конце Парижа живет, этот субчик!

В следующий миг Мельхиор уже повернулся к ивовому манекену:

– Прекрасный мой Адонис, имею удовольствие сообщить тебе, что в костюмерных и бутафорских мастерских, равно как и на складах реквизита, царит безупречный порядок: всякому месту отведена своя вещь, то есть всякой вещи – свое место. От трудов праведных я до постели добрался поздно и глаз потом не смыкал до рассвета. Однако же воспользовался бессонным временем с пользой, дабы перечитать либретто «Гадес и Персефона». И скажу тебе: недурно, весьма недурно. Если обожаемый мною Всемогущий не оставит меня своей милостью, эта опера-балет натворит немалых бед! Впрочем, что это я разболтался? Молчок, рот на крючок! Больше ничего тебе сказать пока не могу, наберись терпения, дружочек… Спрашиваешь, как прошел концерт среди черепов? О, концерт удался, там стоило побывать – раз и два, тук-тук, бряк-бряк! Я даже слегка примирился с жизнью, особенно после того как Тони Аркуэ до смерти наглотался воды. Кстати, про воду. Думаю, огонь здесь, во дворце, нам все-таки не грозит. Малейшая искорка – и все двенадцать тысяч литров воды из подземного озера под нами устремятся с помощью насосов к колосникам и обрушатся оттуда бурными потоками. Пожарные наши не дремлют!

Огонь… Рев бушующего пламени до сих пор стоял у него в ушах. А как забыть душераздирающие крики старшины пожарных, которого проглотило это ревущее чудовище?

Девочка вцепилась в маленького человека обеими руками. С безопасного расстояния они смотрели, как рушится крыша оперного зала на улице Ле-Пелетье близ улицы Россини. Над Большими бульварами ветер гнал клубы дыма. Обитатели дома в Оперном проезде, на который вот-вот должно было перекинуться пламя, выкидывали, обезумев от страха, пожитки из окон…

Огонек свечи дрогнул, и Мельхиор встрепенулся.

– Адонис, я так хочу, чтобы меня любили, – жалобно сказал он, – но этого никогда не будет. Знаешь, если ты никому не нужен, поневоле начинаешь впадать в неистовство, хочется разнести все вокруг вдребезги! – При этих словах у человечка вдруг закружилась голова, и в припадке ярости он отвесил ивовому манекену затрещину. Но через секунду ярости как не бывало. – Прости меня, Адонис, не надо было с тобой так… Ты ведь простишь меня, а? Да, ты меня простишь. Послушай-ка, я скоро вернусь и перенесу тебя к себе, не возражаешь? Ты станешь охранять мои сокровища, а если будешь паинькой, я подарю тебе настоящий щит, как у воительниц из «Валькирии». Ну ладно, сейчас я умоюсь, приоденусь и поработаю немного почтальоном. Будь начеку, Адонис!

Мельхиор бесшумно спустился на шесть этажей и, сложившись вдвое, прошмыгнул мимо входа во владения вахтера. Цербер небось еще ночной колпак не снял, он-то, может, и утратил бдительность, но уж его не менее грозная супружница в любой момент могла заорать «караул!».

– Вампирша в дурацком шиньоне! – буркнул в ее адрес маленький человек, выбираясь на улицу, и приветливо махнул рукой белой акации – единственному деревцу близ Опера́, которому чудом удалось пробиться к свету у подножия декоративного пилона. Миниатюрная, как и Мельхиор, она была наделена такой же неуемной жаждой жизни.

Париж исполнял ежеутренний марш за хлебом насущным. По Большим бульварам на работу спешили продавщицы, модистки, белошвейки, телефонистки, все как одна с заспанными личиками. Легионы разносчиков и уличных торговцев выступали на позиции. Господа в потертых пальто и начищенных цилиндрах гурьбой устремлялись на службу в нотариальные конторы, банки, магазины. Омнибусы принимали на борт и вытряхивали на остановках десятки украшенных цветами жакетов, шляпок с лентами и строгих рединготов. Муниципальный дворник охаживал метлой тротуары, боты, сапожки и штиблеты без разбору.

К счастью, свободный фиакр отыскался прямо у скульптурной аллегории Танца – Мельхиор, дрожа от голода и усталости, тотчас направился к нему.

Париж потягивался, разгоняя жизненные соки по рукам-улицам и ногам-проспектам. Зажиточные кварталы просыпались наравне с бедняцкими. Забившись в уголок салона, Мельхиор с удовольствием наблюдал из окна замысловатые хореографические композиции предместий. Фиакр обогнал стадо осликов, которых пастух призывал к порядку басовитыми гудками рожка; остался позади торговец кроличьими шкурками. Молочницы, укрывшись от ветра в подворотнях, скликали прохожих позавтракать. Хозяин кафе раскладывал утренние газеты на столиках у себя в заведении; домохозяйки, обвешанные кошелками, сплетничали у порога продуктовых лавок; булочница наполняла корзины в витрине свежевыпеченным белым хлебом, присыпанным мукой.

Мельхиор пообещал себе объесться круассанами, как только доставит первую посылку. А фиакр между тем уже выкатил на Тронную площадь супротив двух колонн, стерегущих Венсенскую аллею, и свернул на улицу Вут.

Комиссар Рауль Перо предавался скорби. Он уже несколько суток не расчесывал свои роскошные галльские усы, сегодня вместо обычной пиджачной пары по рассеянности облачился в костюм для благотворительных мероприятий, забыл надеть носки, а его ботинки были неприлично забрызганы грязью. На столе в небрежении валялись последние поэтические опыты месье Перо – верлибры, навеянные творениями Марии Кшисинской[309] и Жюля Лафорга. По давней традиции он подписал их псевдонимом Исида. Но даже мысль о том, что мечта увидеть собственные стихи напечатанными в литературном журнале «Жиль Блаз» наконец-то осуществилась, уже не радовала. Потому что неделю назад, пораженная таинственным недугом, испустила дух его драгоценная черепаха Нанетта, а вслед за ней отправился в собачий рай Тутун, черный красавчик с белыми подпалинами, – бродячий пес, которого месье Перо подобрал на Рождество, погиб под колесами кареты муниципальной «Скорой помощи». Сейчас его любимые зверушки лежали в земле бок о бок – Нанетта в коробке, перевязанной лентой, и Тутун, завернутый в пелеринку.

В кабинете, захламленном книгами, потянуло дымком с улицы, донесся аромат кофе.

«Ах, если б я остался в полицейском участке Шапели, ничего этого не случилось бы! Бедняжка Нанетта, ты не вынесла переезда, а ты, малыш Тутун, не знал, каких подвохов ждать на здешних улицах, потому и не уберегся!» – в который раз сокрушенно подумал Рауль Перо.

Последние пять лет его постоянно переводили из одного комиссариата в другой, и вот наконец самого назначили комиссаром. Хорошо хоть высшие чины дозволили взять с собой верных подчиненных – вероятно, в качестве моральной компенсации за проделанный по чужой воле долгий и полный опасностей путь из Шестого округа в Четырнадцатый через квартал Шапель. Так или иначе, Бюшроль, Шаваньяк и Жербекур по-прежнему служили под началом месье Перо.

Сейчас он пытался слушать путаный доклад одного из них.

– Короче говоря, у нас есть труп и свидетель убийства, я правильно понял?

– Подозреваемый, шеф, – помотал головой Шаваньяк. – У мертвеца здоровенная рана на виске.

– Пьяная драка?

– Поди разбери. Подозреваемый кричит о своей невиновности. Дескать, некий Пульфен с улицы Роже может это подтвердить.

– Так допросите его, этого Пульфена.

– Бюшроль уже на полдороге к нему, шеф.

– Отлично. А труп где?

– Да мы покумекали, шеф, и без вашего разрешения отправили покойничка в морг, а то у нас тут и без него тесно. Еще мы прикинули, что вскрытие не помешает, тем более личность-то пока не установлена… Так что вот, шеф, вам теперь только пару бумажек подписать надо.

– Похвальная инициатива. А что вы сделали с подозреваемым? Что-то его не слышно.

– Да в камере он, дрыхнет. Жербекур за ним приглядывает.

– Отлично, отлично. А приготовьте-ка нам кофе, друг мой. – Рауль Перо откинулся на спинку кресла и мысленно взмолился: «Если есть надмирная сила, благоволящая живым и мертвым, да не покинет она моих маленьких друзей в их последнем странствии, да ниспошлет мне славу и богатство, каковых удостоился Франсуа Коппе[310], да позволит она мне жить литературным трудом и да оставят меня все в покое!»

В тот же день, после полудня

С детских лет Мельхиор Шалюмо любил бродить по городу, высматривая под ногами всякие диковины и подбирая то, на чем остановится любопытный взгляд. Он набивал карманы монетками, бандерольками от сигар, гвоздями, пуговицами, притаскивал это добро домой, тщательно рассортировывал и пополнял коллекцию сокровищ. Наблюдая за насекомыми, разглядывая мхи и травинки, он знакомился с миром, неведомым горожанам. Скверы превращались для него в таинственную страну птиц, и песни коноплянок, щеглов, воробьев, вплетаясь в столичный гомон, неразличимые для всех, казались ему весточками из запределья. Порой его сердце сжималось при виде какого-нибудь тощего безпризорного пса, понуро бредущего в поисках пропитания, но сейчас Мельхиора всецело увлекло грандиозное строительство, затеянное муравьями между кариатидами аристократического особняка.

Маленький человек питал отвращение к богатым кварталам, где словно напоказ были выставлены османовские[311] домища и частные особняки. Он вырос в бедняцкой развалюхе в двух шагах от стройки, где его папаша гасил известь, и терпеть не мог величественные здания из камня, возведенные на землях, отнятых государством у бедняков. Улицы и бульвары, лишенные духа простонародья, чопорные и вычищенные до блеска, не таили для него никаких сюрпризов, страсть исследователя не находила здесь удовлетворения.

– Эй, муравьишки, боритесь за свои права! Возьмите приступом эту буржуйскую крепость! – подбодрил Мельхиор крохотных строителей, открывая калитку в воротах особняка.

В вестибюле он представился консьержке, доложил о цели визита и потрусил к ступеням.

– Так и знал – какая ж лестница без витражей, ну куда ж без этого безобразия! – фыркнул себе под нос Мельхиор, на которого с каждой лестничной площадки таращили стеклянные глаза сиреневые юницы и отроки с охапками пшеничных колосьев в руках.

У дверей апартаментов, куда направлялся человечек, толпились гости – два ливрейных лакея взимали с каждого внушительный взнос за вход. Даже если бы у Мельхиора в кармане был луидор, Мельхиор из принципа отказался бы с ним расстаться, а потому, растолкав двух прелатов, он незаметно для церберов прошмыгнул прямиком в гостиную, где приглашенных принимала хозяйка, мадам Бланш де Камбрези. Здесь проходило благотворительное мероприятие, организованное Комитетом помощи жертвам эпидемии чумы в английских колониях Индии. Но Мельхиору до всяких филантропических обществ дела не было – он нарочно выдумал предлог заявиться сюда, лишь для того чтобы послушать, как гвоздь программы, американская ясновидящая Эванджелина Бёрд, станет предсказывать будущее.

Сурового вида слуги предлагали гостям бокалы шампанского и канапе. Мельхиор, завладев тем, до чего сумел дотянуться – его нос приходился как раз вровень с подносами в руках слуг, – отступил в будуар и оттуда принялся разглядывать благородное собрание.

На козетке в уголке госпожа Эванджелина Бёрд давала частную консультацию графине де Лабинь, которая яростно обмахивалась веером, внимая предсказательнице. Госпожа Бёрд оказалась древней иссохшей старухой, хрупкой как тростинка и весьма экзотичной – темная кожа, белоснежные волосы, серебряные серьги с длинными подвесками, певучий заокеанский акцент. В ее больших, ясных, совсем не старческих глазах бушевало внутреннее пламя, населенное призраками грядущего. Она родилась в хижине рабов на плантации близ Батон-Руж в те времена, когда Луизиана еще принадлежала Франции, и выросла там, среди озер и протоков, вскормленная индейскими и африканскими легендами. В 1841 году Финеас Барнум[312] привез ее в Новый Орлеан и показывал публике, представляя самой старой на земле женщиной, которая, дескать, была кормилицей самого Джорджа Вашингтона. А потом Эванджелина Бёрд отправилась в далекую Европу и удостоилась аудиенций правящей семьи Великобритании, монаршей четы Бельгии, российского императора и французского короля Луи-Филиппа. Ходили слухи, будто ее устами говорит сам пророк Иезекииль, и услышать прорицания стремились многие, в том числе коронованные особы, но она редко принимала посетителей и еще реже покидала свое уединенное жилище на швейцарской земле, в Давосе.

И вдруг госпожа Эванджелина обратила взор лучистых глаз на Мельхиора Шалюмо. Сухие морщинистые веки дрогнули, на губах расцвела улыбка.

Мельхиору почудилось, будто этот странный взгляд пронзил его душу насквозь. Он даже невольно попятился и наткнулся на двоих мужчин, беседовавших возле карликовой пальмы.

– …невероятно рад вас видеть! Я заходил вчера в «Книжную лавку антисемита»[313], подписываюсь под каждым словом в вашей статье – этот Дрейфус понес заслуженное наказание!

– Несомненно, месье, несомненно… А с кем, простите, имею честь?..

– Полковник де Реовиль. Позвольте представить вам мою супругу, мадам Адальберту де Бри, а также месье де Шанльё-Марея, мадемуазель де Жиньяк и аббата Турьера. Друзья мои, это месье Гастон Мери – писатель, журналист и сотрудник месье Эдуара Дрюмона в «Свободном слове». Месье Мери, знакомство с вами для меня честь. Я читал ваш критический обзор под названием «Отголоски чудесного». Вы, стало быть, последователь Камиля Фламмариона[314]? Леопольд, к ноге! Прошу прощения, это я собаке.

Длинноногая африканская борзая только что чуть не опрокинула Жозе-Мариа де Эредиа точным броском и была наказана грозным шипением персидского кота.

Мельхиор Шалюмо прыснул в кулак. Напыщенные вирши Эредиа не вызывали у него восторга, он не простил прославленному поэту строчку «И кречетов полет вдали от родных гекатомб»[315]. Покинув свое убежище, человечек пробрался к хозяйке и бесцеремонно подергал ее за юбку туалета из переливающегося шелка.

– Позвольте вручить вам это приглашение, о королева здешних мест.

Мадам де Камбрези с удивлением воззрилась на коротышку и приняла у него из рук карточку:

Приглашаем Вас присутствовать на благотворительном концерте итальянского тенора Таманьо в пользу Братской лиги детей Франции. Концерт состоится в Опера́ 13 апреля сего года.

– Э-э… весьма польщена, месье…

– Шалюмо, – поклонился Мельхиор. – Не стоит благодарности. Я в Опера́ свой человек, в дождь и в зной на посту. – Отвернувшись от Бланш де Камбрези, он вздрогнул: в гостиную, опираясь на руку Ламбера Паже, вошла кудрявая блондинка со вздернутым носиком.

«Вот уж кого не ожидал тут увидеть… – подумал Мельхиор, окидывая взглядом ее кричаще-яркое платье. – Она что, тоже собирается предсказывать знатным дамам и господам судьбу? Вероятно, на кофейной гуще… – Его сердце забилось сильнее. – А этот-то прифрантился! Чертов Ламбер Паже! И как она могла с ним спутаться? Дурочка, ты заслуживаешь лучшего! И это истинная правда, как то, что Господь правит на небе, а золото – на земле».

Ламбер Паже остановился и заговорил с долговязым поджарым господином, с ног до головы облаченным в алое.

«Оп-ля, антиквар, торгующий струнными инструментами на улице Турнон! И о чем же эта чудилка де Кермарек щебечет с нашим биржевым магнатом?» Задавшись вопросом, Мельхиор просочился между фалдами и оборками и подкрался к беседующим поближе.

– …Всецело разделяю вашу страсть к опере, дорогой мой Ламбер. Недавно меня попросили составить мнение об одном произведении в трех актах. Вы будете удивлены, но либреттистка – не кто иная, как Ольга Вологда! Музыку еще не сочинили, однако же композитор непременно придумает что-нибудь оригинальное. Это будет опера-балет на сюжет из античной мифологии. Либретто, знаете ли, весьма многообещающее, да и сама Ольга Вологда в главной балетной партии будет восхитительна, могу поклясться. Непременно воспользуюсь своим влиянием на директора Опера́ и добьюсь постановки. Разумеется, для мадемуазель там тоже найдется роль, – добавил Максанс де Кермарек, изящно поклонившись спутнице Ламбера Паже.

– А как называется эта опера-балет? – поинтересовался тот.

Ответить антиквар не успел, потому что на всю гостиную прозвучал голос автора «Трофеев»[316]:

– Друзья мои! Просим всех проследовать в парадный зал! Госпожа Эванджелина Бёрд будет беседовать с пророком Иезекиилем!

Сгорающая от любопытства толпа хлынула к дверям и окружила восседающую в центре большого зала предсказательницу. Мельхиор Шалюмо скромно примостился за фикусом. В струящейся тунике госпожа Эванджелина Бёрд была похожа на престарелую царицу Савскую. Она сидела очень прямо, с бесстрастным лицом. Вдруг глаза ее закатились, по телу прошла дрожь, и в зале установилась тишина. Грудь ясновидящей приподнялась в глубоком вздохе, и она заговорила низким вибрирующим голосом, медленно, нараспев:

Безумие в маске прогнившей

Начинает кружиться в пляске.

Когорты в красных трико маршируют,

Хоронят друг друга в землю!

Механические птицы несут яйца смерти…

Дыхание Эванджелины Бёрд сделалось глубже, она замолчала. В зале стали раздаваться приглушенные смешки, покашливание, трагически завопил персидский кот, и графиня де Лабинь вскрикнула от неожиданности. Гастон Мери невозмутимо строчил в блокноте. Кто-то толкнул его сзади под руку, он разгневанно обернулся отчитать невежу, но столкнулся нос к носу с Жозе-Мариа де Эредиа, а истинный виновник, Мельхиор Шалюмо, уже исчез среди пышных юбок.

Госпожа Эванджелина Бёрд очнулась от оцепенения, и с ее губ снова стали срываться слова:

Исход, руины,

Труп на трупе.

Кровью омыто небо,

Пылают под ним города́.

Пламя! Бушует пламя!

– Впечатляет, – пробормотал Жозе-Мариа де Эредиа. – Уж не вознамерилась ли уважаемая пифия скинуть с пьедестала наших парнасцев[317]?

Мельхиор гулко сглотнул, в животе зашевелилась ледяная глыба. «Она ведьма! Ведьма!» Человечек пошатнулся, схватился за спинку стула…

– Неужели ей можно верить? – взвизгнула мадам де Бри-Реовиль, и уголок рта у нее задергался в нервном тике. – Эта кассандра напугала меня до смерти! Механические птицы, трупы, руины… О чем это? О войне? Об эпидемии чумы? Но ведь доктор Йерсен из Института Пастера уже придумал животворную сыворотку и провел удачные опыты вакцинации!

– В Бомбее за несколько месяцев, с сентября тысяча восемьсот девяносто шестого по февраль девяносто седьмого, от чумы умерло более двенадцати тысяч человек! – сообщила графиня де Лабинь. – Какой ужас!

– Нет никаких причин для беспокойства, – обернулся к ней полковник де Реовиль. – Мы готовы встретить эпидемию во всеоружии, если она доберется до старушки Европы. Правительство уже принимает решительные меры. На улице Дюто склады забиты вакциной – ее хватит, чтобы пресечь на корню эту индийскую заразу.

– Верно, – поддержал Гастон Мери, – таково мнение светил медицины и ведущих специалистов Института Пастера. Что до войны, рано или поздно придется ее начать, если мы хотим получить обратно Эльзас и Лотарингию.

Мельхиор не помнил, как скатился по лестнице и выскочил на улицу Ла-Боэти. Он побрел по городу, не разбирая дороги, не обращая внимания на развороченные мостовые у строящихся зданий, на горы мусора и земли. Гортань перехватил спазм – так, что стало больно дышать. Человечек упал на скамейку и осторожно втянул носом воздух. Его словно накрыло багровым облаком – окружающий мир исчез.

Огонь мчался за беглецами по пятам, набирал скорость, и казалось – им не спастись, уже вспыхнули деревянные двери… Потом одна женщина, жившая по соседству, рассказывала, как из горящего здания, из дыма и пламени, вывалилось чудовище о двух головах, отковыляло подальше и рухнуло на мостовую кучей тряпья. Оно, видимо, попыталось подняться – куча заворочалась, и вдруг над ней во весь рост выпрямилась девочка, ошалело заозиралась. Женщина, конечно, решила, что это ей примерещилось от ужаса и волнения – ведь ни девочку, ни чудовище потом так и не нашли…

Автомобильный клаксон вернул Мельхиора к действительности. В том, что на дворе сейчас апрельский день 1897 года, человечка окончательно убедила острая боль в желудке. Еще выяснилось, что он вымок до нитки – по городу успел пройти ливень, сделав мостовые нарядными, фиолетово-синими. Бледное солнце освещало строительный забор, за которым смутно вырисовывалась громадина Дворца промышленности, предназначенного к слому. На его месте скоро вырастут два монументальных сооружения – Париж уже начал прихорашиваться, готовясь к Всемирной выставке 1900 года. И о вступающей в свои права весне город тоже не забывал – на империалах кативших мимо омнибусов пассажиры щеголяли в соломенных шляпах, а по Елисейским Полям разъезжали экипажи с опущенным верхом.

«О Всемогущий, я так одинок! Отвержен всеми и проклят! Но я готов бросить вызов самому Вельзевулу, лишь бы перевернуть свою жалкую жизнь!»

Путешествие на фиакре всегда было для Мельхиора приключением, и настроение его снова изменилось: он весело окликнул кучера. Тот покривился при виде коротышки, но все же взял его на борт.

Прижимаясь лбом к окну фиакра, маленький человек вскоре забыл о тревогах, которые пророчества ясновидящей всколыхнули в нем. Фиакр покачивался на рессорах, приятно убаюкивая, – ни печалей, ни угрызений совести не осталось, лишь удовольствие от поездки по городу.

– Ты мое спасение, мое искупленье, – прошептал Мельхиор. – И пусть ты не догадываешься о моем существовании, но то, что я видел и слышал сегодня, – знамение свыше, и я буду по-прежнему хранить тебя, заботиться о тебе тайком. Ты не узнаешь об этом, но в моей душе снова воцарится покой…

На пересечении набережной Малакэ с улицей Сен-Пер драл глотку бродячий торговец:

– Покупайте план Парижа и Версаля! Всего за один франк! Месье, карту Парижа не желаете?

Жозеф перешел на противоположный тротуар, чтобы не попасться на глаза матушке и мадам Баллю, которые сплетничали у дома 18-бис. Эфросинья двумя руками держала корзинку с овощами. Бывшая зеленщица так и не избавилась от нежной привязанности к луку-порею, артишокам и морковке, а ее сын с утра до вечера готов был питаться только жареной картошкой. «Опять шпинат! – с ужасом подумал он. – У меня так когда-нибудь заворот кишок случится!» Но как можно злиться на родную мать, которая изо всех сил старается обеспечить семье здоровое питание? А ей трудно приходится: Айрис – вегетарианка, мясо на дух не переносит, а он, Жозеф, терпеть не может рыбу…

Эфросинья попрощалась с консьержкой и направилась в сторону улицы Иакова. Мишлин Баллю, опорожнив помойное ведро в канаву, скрылась в подъезде дома 18-бис. Путь был свободен. Жозеф без опаски пересек улицу, но тут-то его и ждала коварная западня: перед ним как из-под земли вырос пышноусый гражданин с гладко выбритым подбородком, одетый в брючную пару из полосатой саржи.

– Месье Пиньо! Рад вас видеть. Зная вашу страсть к загадкам, я хотел бы с вами посоветоваться. Почему, скажите на милость, чем меньше предметов выставлено в витрине, тем дороже они стоят? Вот, к примеру, парфюмер на бульваре Сен-Жермен предлагает четыре флакона духов – не пять, не шесть, а четыре, заметьте! – по весьма экстравагантной цене, тогда как…

– С чего это тебе духи понадобились, Альфонс? Новой потаскушкой обзавелся, что ли? – Мишлин Баллю, подбоченившись, смерила кузена недобрым взглядом с порога дома.

Альфонс Баллю заговорщицки подмигнул Жозефу и возвел очи горе́.

– Я к тебе обращаюсь, Альфонс! Что ты там гримасничаешь? Позволю себе напомнить: я тебя приютила для того, чтоб ты здоровье поправил после армии и стал мне всяческой поддержкой и опорой, а не для того, чтоб ты за юбками бегал по всему городу спозаранку!

– Да я в Военное ведомство ходил старых соратников навестить, – пожал плечами Альфонс.

– И как, не упарился, навещаючи-то? – прищурилась Мишлин.

– Ничего, сейчас отдохну и буду в порядке, – невозмутимо отозвался ее кузен. – Ах, армия! Лучшее время моей жизни! – С этими словами он уселся на свое привычное место возле арки, ведущей во двор, сунул в зубы сигару и развернул свежую газету.

– Нет, вы видали? – разбушевалась мадам Баллю. – Черная неблагодарность! Взгляните на этого лоботряса! И компашка у него такая же – одни бездельники и голодранцы! Ему еще повезло, что он мой единственный родственник и я его из дома не выгнала! А вы, месье Пиньо, не обижайте свою мамочку – хоть у нее и премерзкий характер, она ради вас в лепешку готова расшибиться…

Жозеф с трудом подавил зевок.

– Это что же?! – возопила консьержка. – Вам скучно слушать, что я говорю? В сон клонит? Люди добрые, еще один неблагодарный! – Она развернулась и удалилась в дом, оскорбленно хлопнув за собой дверью.

– О как! – хмыкнул Альфонс. – До чего ж бабы любят читать нотации!

– Однако же кузина о вас заботится, – заметил Жозеф.

– Это да, и стряпуха она отменная. Кстати, ваш новый роман-фельетон великолепен! Я не пропустил ни одной публикации. И у меня есть предложение: возьмите за основу очередного сюжета дело в Бютт-о-Кай – это будет грандиозно! – Альфонс протянул Жозефу газету. – Вот, почитайте про него. Только с возвратом! Иначе кузина Мимина меня со свету сживет.

Кэндзи сидел в книжной лавке за столом и просматривал каталог издательских новинок.

– У вас глаза, как у белого кролика, – констатировал он, взглянув на зятя поверх очков. – Плохо спали?

– И чего всем не дает покоя мой сон? – проворчал себе под нос Жозеф, направляясь к подсобке. Пока он пристраивал на вешалке редингот и котелок, зазвенел колокольчик на двери, и молодой человек узнал визгливый голос Матильды де Флавиньоль:

– Месье Мори, в каком страшном мире мы живем! Бедняжка Рафаэль де Гувелин упала в обморок из-за этого северного Христофора Колубма – норвежского путешественника Нансена, которого с такой помпой принимали в Географическом обществе.

– Что же, ее так впечатлили заполярные подвиги месье Нансена? – прозвучал серьезный мужской голос.

– Ах, месье Легри, как я рада вас видеть! – Матильда де Флавиньоль вцепилась в только что вошедшего Виктора, лишив его возможности откатить велосипед в подсобку. – Представьте себе, месье Нансен застрял на своей шхуне «Фрам» во льдах, припасы быстро закончились – и что же сделал этот ужасный норвежец? Он разрешил команде съесть всех собак, которых взяли с собой в экспедицию!

– Мадам, как сказал Гёте, «человеку свойственны любые мерзости», – бесстрастно отозвался Кэндзи. – Вы пришли к нам за книгой?

– У вас есть «Неотразимое очарование» Даниэля Лесюэра в издании Лемера?

– Жозеф справится по нашему каталогу. Жозеф!

– Ну уж нет! Это выше моих сил! – пробормотал молодой человек, притаившись за кучей картонных коробок. Он уселся поудобнее, потер о рукав яблоко, откусил добрую половину и принялся просматривать любимую рубрику всякой всячины в газете.

С помощью рентгеновских лучей и индукционной катушки Румкорфа мошенники на спиритических сеансах морочат голову доверчивой публике, пугая ее внезапным появлением скелетов.

– Доверчивой публике стоило бы прогуляться по Катакомбам, – шепотом прокомментировал Жозеф.

Любители прогулок в Венсенском лесу расстроены внезапной смертью уток-мандаринок на озере…

– Похоже, репортерам совсем делать нечего – скоро они будут рассказывать нам о каждой бродячей собаке, издохшей под колесами фиакра… А вот это уже интересно.

ЭКСТРЕННАЯ НОВОСТЬ

Сегодня ночью канализационным рабочим обнаружен труп. Месье Мишель Потье шел по бульвару Распай к улице Буассонад и у ограды Монпарнасского кладбища увидел неподвижно лежащего на тротуаре человека. Личность покойного пока не установлена…

– Черт побери! Труп в двух шагах от входа в Катакомбы! Это надо вырезать… А где ножницы и клей? Вот невезение, они у меня на конторке, а тетенька и не думает избавить нас от своего присутствия!

– …Да-да, месье Легри, уверяю вас! Ваша супруга невероятно талантлива, ее портрет Рафаэль де Гувелин – просто чудо расчудесное, и мне…

Жозеф решился на отчаянные действия – ему не терпелось поговорить с Виктором и пополнить коллекцию статеек о необычных событиях, которые служили ему подспорьем в писательском труде. Выскочив из укрытия, он метнулся к конторке, но с маху налетел на педаль велосипеда и, ругаясь почем зря, заскакал на правой ноге, схватившись за лодыжку левой под насмешливым взглядом Кэндзи.

– Черт, теперь синяк будет! – прошипел сквозь зубы Жозеф. – Смешно вам? Конечно, стульев тут понаставили – не развернешься. Я в подвал – надо сделать компресс, пока нога не распухла.

Виктор отвернулся, едва взглянув на зятя, но Жозеф успел прочитать в его глазах обещание поскорее освободиться.

Внизу, миновав склад, загроможденный книгами, молодой человек доковылял до бывшей фотолаборатории, отданной Виктором ему в безраздельное владение. Подождав, пока боль утихнет, и обработав уже наливавшийся кровью синяк, он аккуратно наклеил в блокнот со всякой всячиной три вырезки из «Пасс-парту». Что ж, придется вернуть мадам Баллю искромсанную газету… Жозеф подчеркнул красным карандашом имя Мишеля Потье, канализационного рабочего, и в порыве вдохновения набросал сюжет нового романа-фельетона, в котором фигурировали рентгеновские лучи, подземелья Парижа, горы костей и сумасшедший ученый, которого не менее сумасшедший колдун превратил в утку-мандаринку.

– Назову это «Люди подземелий» или «Демоническая утка»!

– Надеюсь, я не вспугнул вашу музу? – Виктор, бледный и осунувшийся, опустился на табурет. – Гувелинша меня оглушила на левое ухо. А как ваша лодыжка?

– Если начнется гангрена, придется ее ампутировать, – вдумчиво сказал Жозеф.

– Эй, вы двое внизу! Мне нужно отлучиться по делу! – прогремел сверху голос Кэндзи. – Извольте кто-нибудь присмотреть за лавкой!

Виктор и Жозеф, повздыхав, поплелись в торговый зал.

– И почему он все время где-то шастает? Дело у него, видите ли, – проворчал Жозеф в адрес тестя. – Кстати, спасибо, что вчера бросили меня одного в Катакомбах. Я, конечно, готов безропотно обеспечивать вам алиби всякий раз, как вы решите поиграть в поборника справедливости, но в данном случае я имею право хотя бы узнать результаты вашей беседы с княгиней Максимовой. Что у нее стряслось?

– Я только что пришел, Жозеф, дайте мне отдышаться!.. Ладно, помните того длинноволосого денди, который сопровождал Эдокси, когда она заявилась к нам в лавку? Вы в тот день как раз прикупили для нас бесценные «этцели» у герцога де Фриуля.

– Вы о кларнетисте? – проглотил насмешку молодой человек.

– Да. Он утонул.

– Стало быть, хитрая бестия заманила вас в Катакомбы для того, чтобы сообщить эту радостную новость? Или она все-таки снова пыталась вас соблазнить?

– Кларнетист был любовником ее подруги Ольги Вологды, прима-балерины Опера́, – не отреагировал на подковырку Виктор. – И у Эдокси есть подозрение, что кто-то пытался мадемуазель Вологду отравить. Должен признать, эта история показалась мне несколько замысловатой…

– Порой реальность превосходит любой вымысел. Каким образом ее хотели отравить?

– Ольга Вологда отведала угощения, присланного ей анонимным поклонником. Подарок оказался пряничной свинкой с ее именем, а на карточке было написано: «Съешь меня…» и еще что-то.

– Пряничная свинка! – воскликнул Жозеф. – Вчера вечером, после того как вы малодушно сбежали, я познакомился с одним музыкантом, который, правда, больше походил на гладиатора, чем на виртуоза смычка. Так вот, коротышка, провожавший нас в крипту, вручил ему сверток. Угадайте, что в нем было?

– От мертвого осла уши? – предположил Виктор.

– Нет, пряничная свинка! И у нее на боку глазурью было выведено имя. Я его запомнил, потому что папенька, когда пытался меня накормить в детстве, всякий раз читал мне «Сетования» Жоашена дю Белле[318]:

Франция, матерь искусств, оружия и законов,

Вскормлен я был в свое время твоим молоком…

– Жозеф, вы бредите?

– Скрипача звали Жоашен – как дю Белле! И ему тоже прислали карточку вместе со свинкой. Я успел прочитать: «Маэстро, съешьте меня…» Дальше не помню. Вот только попробуйте сказать, что между ним и вашей балериной нет ничего общего… О, у нас посетитель!

На пороге книжной лавки «Эльзевир» возник господин в помятом костюме и фетровой шляпе а-ля Виктор Гюго. По роскошным галльским усам Виктор тотчас узнал комиссара Рауля Перо – доброго гения бродячих псов и беспризорных черепах.

– Месье Легри, месье Пиньо, ваш покорный слуга! Не смог отказать себе в удовольствии заглянуть к вам, проходя мимо. Ох, сколько книг, сколько книг! А запах – кожа и бумага, какое чудо!

– Давненько мы вас не видели, комиссар! – искренне улыбнулся Виктор.

– Меня снова перевели в другой участок. Надо сказать, эти постоянные переезды мне весьма тяжело даются. Надеюсь, на сей раз я надолго обосновался под сенью Бельфорского льва.

– Моя супруга читала мне ваши стихи, опубликованные в «Жиль Блаз». Браво! Они превосходны!

– Вы слишком добры ко мне, месье Легри. Услышать такое от знатока поэзии необычайно лестно. А нет ли у вас…

– Сочинений Жюля Лафорга? Увы, в данный момент нет.

– Что ж, я готов удовольствоваться сборниками других символистов. К слову, вы не были на спектакле «Король Убю»? Премьера состоялась в минувшем сезоне в театре «Эвр». Общество шокировано этим вызывающим фарсом Альфреда Жарри, но символистская молодежь встретила его восторженно, я и сам хохотал как сумасшедший!

– Кажется, я видел томики Эфраима Микаэля и Рене Гиля, когда составлял опись, – вспомнил Жозеф. – Непременно найду их и доставлю вам, месье Перо.

– Очень любезно с вашей стороны, месье Пиньо. Знаете ли вы, что мои подчиненные не пропускают ни одного из ваших романов-фельетонов? Я и сам порой с наслаждением вас почитываю, если выдается свободная минутка.

– Много работы?

– В основном текучка, однако случаются и весьма драматические события. Сегодня ночью мы, к примеру, подобрали труп скрипача у Монпарнасского кладбища. Я уже провел кое-какое расследование и пришел к выводу, что он возвращался с концерта в Катакомбах, но что-то помешало ему добраться до дома.

Виктор, покосившись на Жозефа, спросил:

– Полагаете, это было убийство?

– О-ля-ля, вижу прежнего месье Легри! – хитро заулыбался Рауль Перо. – Пока неизвестно, тело в морге, на вскрытии. Но у господина скрипача рваная рана на виске, и от него попахивало спиртным – полагаю, он мог упасть и размозжить себе череп о мостовую.

– А почему вы думаете, что он побывал в Катакомбах? И откуда известно, что он скрипач? – поинтересовался Жозеф. – Что вас навело на след?

– Дело в том, что в канаве рядом с телом была найдена неопровержимая улика: скрипичный футляр, а в нем… скрипка! Нет-нет, господа, больше ничего сказать вам не могу. Но знайте, что я направляюсь в Префектуру, откуда немедленно свяжусь с организаторами концерта в Катакомбах на предмет проведения опознания… Месье Пиньо, ваша матушка делает вам таинственные знаки.

Жозеф обернулся. Стоя на тротуаре у витрины, Эфросинья в шляпке набекрень и сбившемся шиньоне энергично грозила сыну пальцем. Он тотчас выскочил из лавки.

– Ой, что будет!.. – шепнул Виктор комиссару, предвкушая громы и молнии, которые наверняка будет слышно в торговом зале.

Мадам Пиньо всецело оправдала его ожидания.

– Иисус-Мария-Иосиф! Ах ты поросенок! И ты еще смеешь считать себя взрослым мужчиной?! Завел, видишь ли, семью, ребенка, второго заделал, а сам неизвестно где ночами шляется, когда его дочурка кашляет так, что стены трясутся!

– Матушка, потише, нас ведь услышат…

– Очень надеюсь, что нас услышат! – пуще прежнего взревела Эфросинья. – Пусть слышат и слушают! Пусть все знают, какой ты негодный отец! Где ты пропадал вчера вечером? Будь твой бедный папочка жив, он бы тебе ремня всыпал!

– Моя внучка больна? – раздался голос незаметно подошедшего по улице Кэндзи.

Мать с сыном резко обернулись.

– О, ничего страшного, месье Мори, – поспешно заверила Эфросинья. – Всего лишь ангина, доктор Рейно осмотрел малышку. Я просто объясняла Жозефу… Так, что я здесь делаю? Мне срочно нужно в аптеку!

Японец некоторое время смотрел в спину улепетывающей Эфросинье, затем, не сказав зятю ни слова, последовал за ним в лавку и поднялся по винтовой лестнице к себе в апартаменты.

– Месье Легри, эта восхитительная комедийная сценка заставила меня вспомнить извечный вопрос Верлена: «Такая ли уж важная и серьезная штука жизнь?» Буду почаще к вам наведываться! – С этими словами Рауль Перо раскланялся с Виктором и, выходя из лавки, кивнул Жозефу: – Не забудьте о моих книгах, месье Пиньо. Вы знаете, где меня найти – под сенью Бельфорского льва!

Виктор беспокойно побарабанил пальцами по голове гипсового Мольера на каминном колпаке.

– Ну вот, я был прав – моего скрипача отравили! – удовлетворенно заявил Жозеф.

– Боюсь, как бы комиссар Перо не пронюхал, что мы были в Катакомбах…

– Нервы у вас ни к черту! Впадаете в черную меланхолию, едва запахнет жареным. Взбодритесь же – весна на дворе, жизнь прекрасна!.. А я ведь сразу почуял: труп у Монпарнасского кладбища неспроста оказался! Глядите, что я вырезал из «Пасс-парту» еще до того, как комиссар Перо рассказал про скрипача!

Виктор пробежал взглядом заметку и пожал плечами:

– С чего вы взяли, что это именно тот скрипач? К тому же месье Перо прав: наверняка он сам упал, потому что был пьян, и разбил голову.

– Это еще надо выяснить. И я готов побиться об заклад, что речь идет о Жоашене. Так что́ будем делать?

– Ничего. Забудем об этом.

– Ушам своим не верю!

– Я обещал Таша никогда больше не затевать расследований. Это слишком опасное развлечение… А вы между прочим то же самое пообещали Айрис. Кроме того, я намерен посвятить все свое свободное время фоторепортажу о ярмарочных праздниках.

– Браво! С такой темой вам прямая дорога на выставку в престижную фотогалерею!

– Не надо иронизировать. Мне наплевать на славу и награды. Я хочу запечатлеть поэзию улиц – ни больше и не меньше. Пусть публика недоумевает и возмущается, оттого что ей показывают сцены из обычной современной жизни, пусть меня не воспринимают как художника – я хочу сохранить на фотографиях явления, которые уходят в прошлое.

– Стало быть, от расследования вы отказываетесь? – покачал головой Жозеф. – Но к чему это вас обязывает? Ладно, предлагаю вот что: я уступаю вам честь первооткрывателя – вам всего-то и нужно еще разок побеседовать с вашей соблазнительницей Эдокси Максимовой, а дальше я буду действовать один, так уж и быть. Согласны?

Глава восьмая

Понедельник, 5 апреля

Каждое утро восстанавливать поблекшую в странствованиях по царству сна красоту – занятие утомительное. Необходимо вернуть совершенство коже, укротить непослушные волосы, извести синеву под глазами, возродить румянец на скулах, а затем облачиться в замысловатый наряд – истинный рыцарский доспех, состоящий из корсета, юбок, платья, шляпки и ботов. И не забыть духи, перчатки и веер!

Эдокси Максимова поднялась на рассвете, чтобы своими руками подвергнуть себя череде истязаний, которые в исполнении палача наверняка вызвали бы у нее живейший протест. Приспособлениям из китового уса, увеличивающим округлости фигуры, она предпочитала те, что их скрывают, и затягивала тело в тугую броню, превращаясь в андрогина – своеобразный способ скрывать возраст. Этим и многими другими ухищрениями она собиралась добиться раскаяния от Кэндзи Мори, чья нынешняя холодность шла вразрез с прежними проявлениями пылкой страсти. Он снова должен быть у ее ног. Эдокси была невыносима мысль о том, что в бесчисленном стаде зачарованных самцов, немеющих от восхищения в ее обществе, завелся один равнодушный к ее прелестям. Но главная причина тревог, хотя Эдокси отказывалась признаться в этом самой себе, заключалась в том, что невозмутимый японец, посмевший ее отвергнуть, отныне прочно занял место в ее сердце. Скорее! Протелефонировать ему, а потом со всех ног бежать на улицу Сен-Пер, пока надвигающийся ливень не уничтожил результаты самоотверженного труда, занявшего все утро!

А Кэндзи и не подозревал, какие усилия предпринимаются ради него. Он стоял в тапочках и кальсонах посреди собственной спальни и совершал магические пассы над прямоугольным аппаратом из полированного дерева, пытаясь завести его ключом. Вчера было воскресенье, весь вечер и всю ночь они с Джиной посвятили любовным утехам, и, проснувшись, Кэндзи решил, что утренний туалет его подруги должен проходить под музыку. Из коробки с четырьмя цилиндрами он извлек один наугад, приладил его к граммофону, и когда механизм был запущен, из металлического раструба полился голос примадонны, исполняющей арию из оперы-буффа Così fan tutte[319], – Моцарт, вероятно, никак не ожидавший такого применения своим талантам, начал задавать ритм движениям Джины, облачающейся в кремовое кружевное белье.

Волшебство модуляций оперной дивы вдруг нарушил резкий телефонный звонок из прихожей, и Кэндзи бросился туда. Разговор занял всего несколько секунд – японец вернулся в спальню, что-то бормоча сквозь зубы, поспешно натянул брюки, рубашку, накинул сюртук и обулся в штиблеты.

– Клиент звонил? – поинтересовалась Джина.

– Да, что за беспардонность! Я был с ним воплощенная любезность, но придется дать понять этому шельмецу, что нельзя беспокоить меня безнаказанно в столь ранний час. Садитесь завтракать без меня, друг мой, я к вам присоединюсь.

Выйдя на площадку винтовой лестницы, он плотно закрыл за собой дверь бывшей квартиры Виктора.

Эдокси вбежала в книжную лавку, оставив за спиной проливной дождь хлестать вдоль и поперек мостовую.

– Прости, что разбудила тебя звонком, мой микадо, – я боялась застать тебя врасплох, поэтому сочла уместным сначала протелефонировать.

– Я не один, – прошептал Кэндзи.

Посетительница уставилась в потолок и некоторое время прислушивалась к легким шагам на втором этаже, свидетельствовавшим о присутствии женщины. Хозяин заведения, заложив руки за спину, нервно крутил большими пальцами. Вид у него был еще тот – лицо помятое, веки припухли, отчего глаза казались тонкими щелочками, галстук-«бабочка» перекосился. Думал японец об одном: только бы Джина не выглянула в торговый зал – ее столкновения с его бывшей любовницей он не вынесет! К тому же желудок восстал против внезапного вторжения Эдокси, лишившего его скромного утреннего пропитания – чашечки зеленого чая и бисквита без масла.

– Что привело вас сюда в такую рань?

– Хотела сообщить вам о том, что я уезжаю. Повезу бедную Ольгу, мою подругу, на Ривьеру – ей совершенно необходим хороший отдых. Врач прописал ей полный покой. У нее до сих пор случаются приступы тошноты, а какая рвота была в тот день…

– Умоляю, избавьте меня от медицинских подробностей, – поморщился Кэндзи. – С ней стряслось что-то серьезное? Инфлюэнца? – добавил он с показным участием.

– Как, месье Легри вам не рассказывал? Странно, мы ведь виделись с ним на концерте в Катакомбах в пятницу вечером. Он пришел туда с месье Пиньо… Здоровье Ольги идет на поправку, но чтобы полностью окрепнуть, ей понадобится время, потому мы и отправляемся в Ниццу… Ах, если бы ты знал, как мне тяжело уезжать так далеко! Я уже заранее по тебе скучаю, мой микадо!

– Когда вы уезжаете? – холодно спросил Кэндзи, все больше нервничая при мысли о том, что их может застать Джина.

– Поезд в одиннадцать. Это будет печальное отбытие – мы одни-одинешеньки, никто не помашет платочком вслед… Я обречена чувствовать себя изгнанницей – сначала Россия, теперь вот юг Франции…

– Ну, на сей раз вас ждет изгнание в рай, моя дорогая. К тому же я убежден, что вы недооцениваете рвение своих воздыхателей – перрон будет заполнен толпой прекрасных мужчин, готовых броситься на рельсы, лишь бы вас удержать.

– Смейтесь, злодей! – Эдокси поправила шляпку, усеянную блестками и расшитую золотой нитью, запахнула накидку из серебристо-голубой шерсти, не скрывшую, впрочем, глубокого декольте платья из тафты, и направилась к выходу.

А Кэндзи все с тем же невозмутимым видом почти вытолкнул ее из лавки.

Когда он поднялся на второй этаж, Мелия Беллак, сидя на кухне, переписывала перечень покупок, составленный Джиной.

– Рокфор и масло! Право слово, моя матушка назвала бы это сущей ересью! Вы уверены, что стоит смешивать коровье молоко с овечьим? – сурово осведомилась она, завидев хозяина.

– Утро, конечно, вечера мудренее, но моя способность соображать возвращается не раньше десяти часов, – пробормотал Кэндзи, довольный тем, что не застал Джину – она уже ушла через подъезд дома 18-бис на улицу Дюн, где ее ждали ученики класса акварели. Но кое-что его не на шутку разозлило: «Мои совладельцы – коварные плуты! Это же надо – втихаря в Катакомбы полезли, а герцога де Фриуля взяли в сообщники, он им алиби обеспечил! Вот паршивцы!»

Японец со всем тщанием привел себя в порядок, потратив немало времени на то, чтобы добиться идеального наклона крахмального воротничка, и снова спустился в торговый зал открыть лавку – Жозеф в этот день должен был явиться только к полудню.

Первым посетителем оказался гражданин, которого из-за вечной ухмылки в «Эльзевире» прозвали за глаза Человек-который-смеется.

– Месье Мори, не надумали продать мне за полцены ваше «Путешествие юного Анахарсиса»[320] без карт? Все равно у вас его больше никто не купит! – еще шире осклабился Человек-который-смеется, хотя, казалось бы, дальше некуда. – Так что́? «Юный Анахарсис» дорог вашему сердцу или все же уступите его мне?

Кэндзи мысленно представил себя на одиноком тихоокенском атолле, где никакому разумному книгочею не придет в голову затеять торг. Где вообще нет никаких книгочеев…

Дафнэ придумала игру: колыбель для будущего братика или сестрички была превращена в берлогу, где живет медведь, и как только он собирался высунуть оттуда нос, девочка обстреливала его игрушками. Наполненная метательными снарядами, колыбель походила на пещеру Али-Бабы – ни один косолапый оттуда не вылезет! Победа! Дафнэ знала, что игра продлится недолго: скоро берлогу займет некое крошечное существо. Ей об этом все время говорили взрослые, делая круглые глаза – мол, ты же не будешь швыряться игрушками в малыша? И Дафнэ мысленно дивилась их глупости: неужели взрослые думают, что она не знает, какое хрупкое существо – младенчик? К тому же когда этот младенчик появится, сражаться будет уже не с кем – бурый мишка, устрашенный его воплями, спрячется под кровать, где давно обитает семейство гризли.

Эфросинья хлопотала на кухне, пытаясь приготовить бланкетт[321] без мяса – она уже умудрилась заменить говядину треской и теперь корпела над соусом. Айрис тем временем нежилась в постели, покусывая кончик карандаша. Мысль связать двадцать третью шерстяную распашонку ее не вдохновила, и, уютно откинувшись на гору подушек, она созерцала чистую страницу тетради. Но муза витала где-то далеко – новая сказка никак не сочинялась, пришлось отложить тетрадку. Возможно, музу вспугнул малыш, который с самого рассвета беспокойно толкается в животе? В тишине громко тикали ходики, на кухне гремели кастрюли. Взгляд Айрис упал на карманные часы, оставленные Жозефом на тумбочке, и вдруг в ее воображении закачался целый лес маятников, населенный забавными персонажами с длинными руками и лицами-циферблатами. Все были круглоглазы, шевелили усами-стре́лками и немедленно расшумелись, осыпая ее советами:

«Нельзя терять ни минуты! Время – деньги!»

«Пора, пора вставать, лежебока, ну-ка быстро умываться-одеваться!»

«В твои годы мы вскакивали на заре и работали как заведенные!»

Айрис схватила тетрадку, и слова, теснясь и мешая друг другу, словно из ниоткуда, стали появляться на чистых листах. Она даже не заметила, как вернулся муж и нежно поцеловал ее в лоб.

– Какой я рассеянный – часы забыл! Дафнэ просится поиграть в нашу спальню, а матушка ушла к Таша.

– Угум-м-м… – отозвалась Айрис, не поднимая головы.

Жозеф бесшумно вышел из комнаты. Ему не терпелось заняться расследованием – он собирался наведаться в морг и справиться там о покойнике, найденном у Монпарнасского кладбища. И наведался бы, но неистовая матушка нарушила все планы – теперь ему вместо этого предстояло вызвать водопроводчика, сходить за хлебом и поиграть с Дафнэ.

Остановившись у окна в гостиной, молодой человек облокотился на подоконник, печально уставился на липу во дворе, терзаемую ветром, и почувствовал сродство с бедным деревом. Ведь и он отдан во власть стихиям – трем женщинам, которые веревки из него вьют.

«Что за жизнь – расписание навязывают, детей подкидывают! Ну да пусть их, уж завтра-то я точно загляну в морг, и если окажется, что тамошний покойничек – тот самый скрипач с пряничной свинкой, расследованию быть! И дельце обещает стать интересным…»

Мельхиор Шалюмо не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться маленькими танцовщицами, повторяющими урок под суровым взором наставницы, вечно готовой придраться к чему угодно – то подъем не тянем, то спину не держим.

– Мадемуазель Жермена, ну-ка соберитесь!

Мельхиор смотрел и умилялся. До чего же тоненькие, хорошенькие, трогательные девчушки! У всех волосы растрепаны, глазки припухли со сна, но от этого будущие балерины еще восхитительнее. Некоторые были в вязаных гетрах, иные в шерстяных платочках – зал не отапливался, девочки мерзли. А при виде Жермены в штопаных-перештопаных чулочках, тарлатановой юбочке и стоптанных балетках у него защемило сердце, как в прежние времена.

«Драгоценный Всемогущий, клянусь: никогда-никогда не уступал я своей чудовищной склонности, не давал себе волю, честное слово, даже в тот проклятый вечер, когда вспыхнул пожар. Признаю́: я тогда под лживым предлогом задержал малышку после репетиции, но разве же не спас я ей жизнь? А Жерменой я только любуюсь издали – это же не преступление. Ведь кто ж, как не Ты, сотворил эти прекрасные создания? А соблазн-то кто придумал? Ты, Ты за него в ответе».

Тут оповеститель был замечен и изгнан прочь гневными жестами. Прежде чем броситься со всех ног в коридор, он успел показать язык маленьким чертовкам, не сумевшим оценить его внимание. Краем глаза Мельхиор заметил мальчишек в трико – они делали упражнения на растяжку подколенных сухожилий на полу, слегка смоченном водой из лейки, чтобы ноги не скользили. Ничего интересного. Мельхиор продолжил путь вверх по лестнице.

«Человеку, как и обществу, нужно время от времени выпускать пар, а то взорвется», – подумал он. Досада от того, что девчонки его прогнали, уже забылась. Он со злорадным удовольствием принялся докучать портным и швеям, корпевшим над вестготскими доспехами, ущипнул за ляжку помощницу костюмерши и вывел из себя двух реквизиторов, чистивших вальтрап для деревянного коня.

Натешившись вдоволь, Мельхиор уединился в своем жилище. Прежде всего, как обычно, там ему попались на глаза два неумелых портрета, нарисованные им же самим в детстве. На первом был запечатлен дедушка по материнской линии, Матьё, который заботился о Мельхиоре после смерти его родителей и подвизался в разных цирках с труппой лилипутов. На втором красовался Бедокур – черный пес, умевший ходить на задних лапах, преданное создание, чья бескорыстная любовь служила маленькому человеку утешением целых тринадцать лет.

Мельхиор зажег две свечи и преклонил колени.

– Миленький Всемогущий, благодарю Тебя за то, что присмотрел, как бы меня кто не застал в морге!

Сегодня он, воспользовавшись ротозейством охранников морга, обшарил карманы одежды, сваленной в кучу рядом с трупом, и нашел вещицу, достойную пополнить его коллекцию. Сейчас, в своей каморке, маленький человек поднял крышку ларца «Саламбо», нежно погладил лежащие там клапан от кларнета, который теперь уже никому не понадобится, и кружевную митенку, а затем аккуратно пристроил рядом с этими двумя реликвиями батистовый платок с инициалами «Ж.Б.».

– Чутье мне подсказывает, что в ближайшее время у вас появится еще один сосед, мои сокровища. Я назову его… Номером Четвертым! И чем длиннее будет список, тем пуще мое веселье – даром я, что ли, Веселый Чик-Чирик? Раз и два, пляшет Смерть! А теперь за дело, надобно неустанно учиться и самосовершенствоваться!

С этими словами, выхватив из-под соломенного тюфяка два учебника под названием «Немецкий без труда», Мельхиор растянулся на постели и погрузился в чтение.

Совесть Виктора, который покинул семейное гнездышко ни свет ни заря, возмущалась не так уж и громко, чтобы заглушить гремевшие в его душе фанфары ликования. Велосипед «Альцион» набирал скорость, а наездник пьянел от свежего ветра на сонных улочках, где навстречу попадались лишь метельщики, бродившие у перекрестков. Медленно бледнел желтоватый свет фонарей. На улице Бланш Виктор остановился понаблюдать за потасовкой в дверях кафе – завсегдатаи скопом ломились туда промочить горло с утра пораньше. Суматоха и разноголосица напомнили ему о карнавале, бушевавшем в городе месяц назад. Он тогда с удовольствием фотографировал бесчисленные карнавальные колесницы, на которых разъезжали консьержки и квартиросъемщики, члены Лиги медвежьих шапок Наполеоновской гвардии, отмечавшие столетие цилиндра, а на одной в чреве огромного кита из папье-маше дремал Иона подле двух прелестных прачек – это была композиция Общества рентгеновских лучей.

Тогда же, на карнавале, Виктор повстречал Жоржа Мельеса[322] и получил приглашение посетить его «экспозиционную мастерскую», построенную зимой в саду загородного дома в Монтрёе. Виктора весьма впечатлил застекленный ангар площадью семьдесят восемь квадратных метров. Удивительно, что открытие этой студии не привлекло ни малейшего внимания прессы – ни единого репортера не было на дефиле актеров среди полотен в технике гризайли. Мельес намеревался снимать не только фантастические или комические постановочные сценки, но и злободневные сюжеты. К примеру, в его планах было воссоздать на экране недавно начавшуюся греко-турецкую войну. Виктор провел бы в резиденции Мильеса побольше времени, но у него было право на эксклюзивный фоторепортаж о Бычьем кортеже[323] на площади Согласия, и он покинул тогда окрестности Монтрёя с твердым намерением рано или поздно поучаствовать в синематографической авантюре.

Сейчас Виктор миновал здание редакции «Пти журналь» и остановился у сквера Монтолон. На обрамленных бордюрами лужайках жались друг к другу нарциссы. Няньки выгуливали малышню под голыми еще деревьями. Он огляделся. Ну и как тут вычислить дом, в котором живет Ольга Вологда? Можно было, конечно, расспросить консьержек – порой это приносит щедрые плоды, но требует беспредельного терпения, а Виктора утомила езда на велосипеде. «Стареешь, приятель, суставы у тебя бунтуют, мозг объявляет забастовки, а ты, дурень, все в сыщиков играешь!»

Помощь подоспела неожиданно – и все благодаря экипировке велосипедиста, подаренной ему Кэндзи на Новый год. К Виктору подошел пожилой господин в пальто из шотландки:

– Прошу прощения, юноша, не соблаговолите ли вы дать мне адрес вашего портного? У меня племянник – заядлый велосипедист, он будет счастлив обзавестись таким же костюмом.

Польщенный обращением «юноша» Виктор немедленно сообщил, что двубортный пиджак с долгими рядами пуговиц и короткие панталоны, зауженные на лодыжках, равно как и кожаные туфли, были приобретены в бутике «American Fashion» на бульваре Капуцинок. И не преминул воспользоваться случаем:

– К слову, месье, если вы здешний, не знаете ли, часом, прославленную русскую балерину Ольгу Вологду? Память меня подводит – все время забываю номер ее дома.

– Вам повезло: прекрасно ее знаю. Мадемуазель квартирует у месье Розеля двумя этажами выше моих апартаментов. Вот уж соседи зубоскалят… а кое-кто и жалобы на них пишет. Как же, месье Розель изволит жить с двумя дамами: одна танцовщица, вторая, тоже со славянской фамилией, и вовсе особа скандальной репутации. Только представьте себе – она выступала под псевдонимом Фьяметта на сцене театра «Эдан»… полуголая!

– Постойте-ка, вы сказали – Розель? Не тот ли фотограф с площади Мадлен?

Пожилой господин подтвердил. Вид у него был игривый – похоже, он не отказался бы поглазеть на выступление Фьяметты.

На лестничной площадке перед апартаментами, указанными пожилым господином, ступить было некуда – повсюду стояли чемоданы и кофры. Ливрейный лакей, скорбный насморком, то и дело утирая вздернутый нос, по одному заносил их в прихожую.

– Месье может расположиться в гостиной, господин Розель скоро выйдет. Прилег отдохнуть – совсем вымотался в этом своем Биаррице. Благодарение богу, его тут не было, когда мадам расхворалась – уж господина Розеля не порадовали бы все эти стенания и перешептывания с врачом. Бедняжка чуть не упокоилась…

В гостиной при виде картин Виктору сразу стало неуютно – мало того что он терпеть не мог античные сюжеты, так еще и с детства испытывал безотчетный страх перед слонами. Но, едва отвернувшись от когорт Ганнибала, он уперся взглядом в Юлия Цезаря на Форуме и поспешно схватил со столика «Пти журналь». Газета оказалась открыта на статье о сорняках. Виктор захлопнул ее и принялся рассматривать цветную гравюру на первой полосе: королеву Викторию принимают в Шербуре со всеми подобающими ее положению почестями.

– День добрый. Чем могу быть полезен, месье…

К Виктору шагнул хозяин апартаментов – ироничный взгляд, чувственные губы, козлиная бородка, внушительные пропорции и роскошный халат.

Виктор слегка поклонился:

– Легри, книготорговец и фотограф – любитель, разумеется. Мне довелось присутствовать на демонстрации вашей фильмы с мадам Максимовой в главной роли. Это успех!

Амедэ Розель просиял:

– Вам понравилось? Приятно слышать такое от фотографа. Я, знаете ли, планирую и впредь снимать подобные штучки – тут вам и искусство, и развлечение. Нужно идти в ногу со временем. Однако, я вижу в вас брата по духу – ценителя женской анатомии, запечатленной так, чтобы вознести душу мужчины к поэтическим сферам. Прав ли я?

– О да! Не соблаговолите ли вы представить меня прекрасной Фьяметте, наделенной даром раздеваться со столь естественной грацией?

– Увы, друг мой, птичка упорхнула в теплые края, в синеву небесную и морскую, устремилась вперед, как камень с вершины холма, увлекая за собой Ольгу Вологду, драгоценную жемчужину из страны снегов. Где-то сейчас прелестницы, что замышляют?.. И хоть мое одиночество населено изысканными призраками, я скучаю по ним отчаянно.

– Полагаю, изысканные призраки порой обретают материальную форму в тех оазисах мирской жизни, где вы царите единовластно, – подхватил Виктор, тоже завороженный музой метафор.

– Вы мне льстите. Прошу прощения, я сейчас вернусь – переоденусь во что-нибудь приличное…

– Нет-нет, не беспокойтесь, я должен вас покинуть – у меня назначена встреча. Еще раз благодарю за чудесную фильму. Кстати, а как продвигаются ваши переговоры с тем американцем, который снимает черно-белые картины и раскрашивает каждый кадр? Э-э… запамятовал его имя…

– Мистер Коэн. Продвигаются помалу. Надеюсь, у вас нет намерения перебежать мне дорогу?

– Ни в коем случае! Я просто любопытствую.

– Что ж, до встречи, дорогой друг. Располагайте мною.

Виктор спустился на лифте, пересек вестибюль и уже подходил к дверям, когда дорогу ему заступил некий денди с темными редкими волосами и безупречным пробором. Отметив краем глаза пальто из вигоневой шерсти и замшевые перчатки, Виктор замер, невольно выдохнув:

– Какое совпадение!

Перед ним был инспектор Вальми.

– Э нет, месье Легри, в совпадения я не верю. Я, видите ли, детерминист. Открою вам секрет: при малейшем подозрении о готовящемся злодеянии, о появлении убийцы бедным инспекторам полиции вменяется в обязанность самим устраивать подобные совпадения в ущерб планам преступного мира. А инспекторы терпеть не могут, когда им чинят препятствия. Потому позвольте узнать, ваш визит в этот дом продиктован чувством долга или неуемным любопытством?

– Я всего лишь хотел побеседовать по делу с княгиней Максимовой, постоянной клиенткой моей книжной лавки. Она живет в одних апартаментах с мадемуазель Вологдой и месье Розелем.

– Насколько я понимаю, речь идет о той нимфе, чьи выступления на подмостках театра «Эдан» два года назад вызвали приступ гнева у сенатора Беранже?

– Какая проницательность, инспектор! Когда я познакомился с этой дамой в восемьдесят девятом году, она была секретарем в газете «Пасс-парту» и звалась Эдокси Аллар. Затем ее захватила страсть к канкану, под псевдонимом Фифи Ба-Рен она прославилась на сцене «Мулен-Руж» и сама сделалась героиней восторженных газетных репортажей. Замужество принесло ей дворянский титул, и теперь княгиня Максимова живет то в России, то во Франции.

– Я в курсе. Ее компатриотке, мадемуазель Ольге Вологде, следовало бы ограничить общение с такой подругой. Похоже, у княгини Максимовой гибельный дар приносить несчастье людям из близкого окружения.

– Вот как? Отчего же вы так решили?

– Некий кларнетист утонул во время свадебного гулянья, затем скрипач расстался с жизнью, напившись после концерта в Катакомбах. Оба входили в круг знакомств мадам Максимовой.

Виктору с трудом удалось скрыть охватившее его нервное возбуждение. Скрипач! Жозефа определенно не подвело чутье!

– Какой кошмар! Прямо мороз по коже. А скажите-ка, инспектор, с каких это пор криминальная полиция интересуется несчастными случаями?

– Перестаньте разыгрывать святую невинность, месье Легри. Ваша давняя дружба с мадам Максимовой тут вовсе ни при чем. Вы приходили к Ольге Вологде, которая была прекрасно знакома с обоими музыкантами и которой недавно сделалось дурно прямо на сцене Опера́ во время исполнения «Коппелии».

– Так вы подозреваете два убийства и одно покушение на убийство?

– Я здесь для того, чтобы получить разъяснения на сей счет у обеих дам.

– Однако голу́бки упорхнули из гнезда.

Инспектор Вальми резко наклонился, чтобы смахнуть пыль со своих черных лаковых туфель. Когда он выпрямился, его лицо приняло флегматичное выражение:

– Весьма досадно. Что ж… Надеюсь, карьера вашей очаровательной спутницы жизни продвигается успешно?

– Она скоро станет матерью.

– А вы, значит, отцом? Наличие потомства заставляет остепениться даже самых рьяных частных сыщиков и возвращает их в лоно семьи. Но до чего же прискорбно, что живопись потеряет столь талантливую художницу, как мадемуазель Херсон!

Виктор, мысленно призывавший себя сохранять хладнокровие, все же не выдержал.

– Мадам Легри, – поправил он инспектора сквозь зубы. – И почему же она должна бросить рисовать, а я – расследовать преступления?

– Ага! Вот вы и признались! – прищурился Вальми.

– О нет! Мои расследования связаны всего лишь с изучением низменных инстинктов рода людского.

– Тогда позвольте дать вам совет: перестаньте докучать княгине Максимовой и мадемуазель Вологде. А в кулуарах Опера́ даже не вздумайте появляться. Мое почтение вашей супруге и разрешите откланяться – мне нужно побеседовать с месье Розелем.

Мужчины сухо попрощались друг с другом и разошлись. Теперь Виктор Легри был уверен, что нить расследования ведет в Опера́. Верная помощница Вальми – интуиция – уже почуяла преступление, хотя ни одного доказательства пока не было, и инспектор насторожился. А обнаружив интерес доморощенного сыщика к этому делу, лишь укрепился в подозрениях, и если упомянул при нем о кулуарах Опера́, то неспроста. Вальми дал собаке унюхать косточку, и когда собака косточку найдет, останется только отобрать у нее добычу. Сейчас же инспектора мучил единственный вопрос: удастся ли вымыть испачканные дорожной пылью руки в квартире любовника балерины.

Соорудив на голове тюрбан из полотенца, Таша внимательно рассмотрела в зеркале свое лицо. Беременность ее ничуть не испортила. Она протерла кожу увлажняющим молочком, расчесала подсохшие волосы и убрала их под шиньон. Затем погримасничала, оценивая результат.

– Какая гадость эти веснушки! Впрочем, Виктор их обожает.

Муж, пойманный в серебристую рамку, улыбался ей с фотографии на комоде. Предмет мебели затрясся – Кошка решила почесать о него спинку.

– Ах ты попрошайка! Мурлыкай сколько хочешь, мой ответ – «Нет!», обжора, ты и так уже наелась. Кстати, а где мой питательный крем?

Книжечка, лежавшая на краю комода рядом с фотографией, не выдержала Кошкиного напора и соскользнула на пол. Таша ее подняла, задумчиво перелистала страницы. Это было анонимное произведение, вышедшее в Брюсселе в ноябре 1896 года под названием «Судебная ошибка. Правда о деле Дрейфуса». В продажу издание не поступало, но некоторые влиятельные граждане получили по экземпляру почтой. Виктору шестидесятистраничную брошюрку подарил писатель Анатоль Франс, завсегдатай книжной лавки «Эльзевир». От него же Виктор недавно узнал, что Бернар Лазар[324] пытался добиться встречи с заместителем председателя Сената Огюстом Шерер-Кестнером, чтобы убедить его в невиновности Альфреда Дрейфуса. И что Золя с Жоресом[325] отказались вступить в борьбу за правое дело.

Таша прижала ладони к животу, словно хотела защитить ребенка, – слишком яркими были воспоминания о погромах в России. Долгое время она считала, что Франция чужда расовой ненависти, а теперь боялась, что и ее дитя постигнет это бедствие. Со дня суда над капитаном Дрейфусом, состоявшегося два года назад, не утихали антисемитские речи, в прессе то и дело появлялись карикатуры на евреев. Таша поссорилась со многими приятелями-художниками, которые раньше ей казались противниками любой дискриминации.

В этот момент очень кстати появился Виктор. Вот в нем, в его любви и смелости, Таша не сомневалась.

– Ты поздно, – нахмурилась она.

Виктор нежно обнял жену:

– Ты же знаешь: у меня только одно любовное увлечение – это ты!

Они поцеловались.

– Как ты себя чувствуешь, милая?

– Чувствую себя античной древностью – мне ведь уже тридцать лет.

– Археологи дорого бы отдали, чтобы выставить в музее такой соблазнительный экспонат, – шепнул Виктор, пытаясь расстегнуть ее кофточку.

Таша с улыбкой отстранилась:

– Ты пойдешь в этом году на собрание в память о Шарле Фурье[326] на Монмартрском кладбище?

– Дядя Эмиль на смертном одре взял с меня слово, что я там буду. Не думай, что я невежда – мне прекрасно известно, что в сочинениях Фурье есть клевета и оскорбительные высказывания в адрес евреев. Но если всех авторов оценивать с этой точки зрения, нам пришлось бы выбросить бо́льшую часть книг из тех, что мы продаем в лавке.

– Так много я от тебя не требую.

– И еще мне известно, что последователи Фурье не сложили оружия, наоборот – подняли головы после приговора капитану Дрейфусу. Я стараюсь избегать общения с ними, но не могу нарушить последнюю волю дяди, он был очень добр ко мне… – Голос Виктора дрогнул, а вид у него был совсем несчастный. – Таша, неужели после семи лет совместной жизни ты думаешь, что я…

Она прижала пальцы к его губам:

– Ты дал дяде слово – я это уважаю. А еще я тебя люблю. И страшно проголодалась – мне ведь теперь нужно есть за двоих. Эфросинья приготовила нам говяжье филе, оно ждет не дождется нас на кухне. Кстати, ты ошибаешься, когда недооцениваешь мой возраст. Очень скоро женщинам от пятнадцати до тридцати лет разрешат работать в галереях и в библиотеке Школы изящных искусств – это будет настоящая победа, а я не смогу ею воспользоваться, потому что уже старая. Меня не возьмут туда даже на курсы рисунка и лепки!

– Готов стать твоим преподавателем! Кому, как не мне, знать, что такое совершенные формы, вот же они, передо мной…

Таша хотела запротестовать, но быстро оставила сопротивление и забыла о требовательном мяуканье Кошки. Лаская жену, Виктор невольно подумал о форме скрипки, и тут же вспомнился музыкант из Опера́ с именем как у поэта дю Белле.

«Сто лет не был в Опера́», – сказал он себе, склоняясь к голому плечу Таша.

Глава девятая

Вторник, 6 апреля

По мнению Мельхиора Шалюмо, завтрак в каком-нибудь роскошном заведении являлся высочайшим проявлением эстетства. И сейчас он эстетствовал, заказав себе чашечку кофе со сливками и два круассана, на террасе «Гранд-Отель». Вчера Мельхиор получил щедрое вознаграждение от престарелого любезника, которому устроил встречу с мадемуазель Сюбра.

Подкрепившись и в последний момент удачно ускользнув от бдительного взгляда месье Марсо, маленький человек весело одолел все шесть этажей – и замер как вкопанный перед своим убежищем. Там, у старого чулана, присев на корточки, парень в синей рабочей блузе складывал отвертки и клещи в ящик с инструментами. Рядом с дверью стоял Аженор Фералес. Он подвинул к переносице съехавшие очки в черепаховой оправе, наклонился, пощупал пальцем замочную скважину и похвалил ремесленника:

– Отличная работа.

– Вы что тут делаете, а? Это мое жилище! – возопил Мельхиор.

Аженор Фералес, уставившись на него совиными глазами, огладил бородку и лучезарно улыбнулся:

– Это было твое жилище. Вернее, недожилище недомерка. Благодарю вас, месье Бертье, – кивнул он рабочему. – Я оплачу счет в конце недели.

Парень подхватил ящик с инструментами и ушел, сочувственно покосившись на Мельхиора.

– Фералес, вы подлая скотина! – взвизгнул маленький человек.

– А главное, – радостно продолжил Аженор Фералес, – теперь можно не гадать, куда исчезает реквизит! Я все облазил в поисках щита воительницы из «Валькирии», и догадайся, где он нашелся? В твоем логове! А вместе со щитом и ларец из «Саламбо». Знаешь, как это называется?

– «Позаимствовать»!

– «Украсть»! Я конфисковал у тебя гирлянды искусственных цветов из «Коппелии», светильники из «Аиды», штандарты из «Сида»[327], которые ты приспособил как занавески… в общем, язык отвалится перечислять. Просто какая-то болезненная страсть к собирательству, тебя лечить надо.

– Не смейте обращаться ко мне на «ты», невежа!

– А ты большего и не заслуживаешь, ничтожество. Еще будешь делать мне замечания? Ты, жалкий воришка? Я доложу о твоих проделках директору. Собирай манатки и выметайся отсюда. Еще скажи спасибо, что за тобой сохранят должность оповестителя.

– Вы не имеете права! – Мельхиор выпрямился во весь свой малый рост и, сжав кулачки, с таким грозным видом шагнул к Аженору, что тот невольно попятился. Но эффект неожиданности длился недолго: в следующую секунду отступить пришлось уже коротышке, да так, что он спиной прижался к стене.

– Засунь это право знаешь куда?! – взревел Аженор Фералес. – Я тут ответственный, твой договор аренды гроша ломаного не стоит! Но я великодушен, о да! Поэтому даю тебе три дня, чтобы ты снял себе нору подальше от Опера́ и съехал отсюда вместе со своим барахлом. Не сделаешь этого – выброшу твой жалкий скарб из окна и подожгу!

Мельхиор, обезумев от ярости, все это время пытался наброситься на инспектора сцены с кулаками, но Аженор легко удерживал человечка на расстоянии вытянутой руки, упираясь ладонью ему в лоб.

– Мерзавец! – взвыл Мельхиор. – При нынешних ценах на жилье мне под мостом ночевать придется!

– Ах да, еще одно условие: когда очистишь территорию, ты придешь ко мне и отчитаешься, иначе будешь уволен!

– Но за что? За что?!

– За то, что ты мерзкий уродец! Я тебя всегда терпеть не мог. Ты повсюду суешь свой нос. Ты знал, что у Марии была интрижка с этим волокитой Тони Аркуэ, слава богу, он уже сдох. Как ты, должно быть, потешался, когда я на ней женился! Ты и сам все время вокруг нее вертелся, когда она еще девчонкой была, извращенец! Да я бы трижды удавился, вместо того чтобы пригласить на свадьбу такого развратника, а ты сам приперся и выставил меня идиотом! Пошел вон, выродок! У тебя три дня, ясно? – Аженор Фералес засунул Мельхиору за воротник ключ от старого замка чулана: – Вот тебе на память! – оттолкнул человечка и зашагал прочь.

Мельхиор вздрогнул, когда по коже скользнул холодный металл. Незапертая дверь чулана приоткрылась, и он не мог отвести глаз от распотрошенного соломенного тюфяка, разбросанных по полу вещей, пустого сундука. Адонис не сумел противостоять захватчикам, он валялся на сетке кровати – одна рука отвалилась, голова свернута набок.

Спасти его! Маленький человек бросился в разоренное жилище. Ивовая конечность была тотчас примотана на место с помощью бечевки, голова манекена вернулась в изначальное положение.

– Ничего, приятель, отдыхай пока. Все наладится, все устроится. Не видать мерзавцу Фералесу благословенного рая! Пес шелудивый, жаба зловредная, нечисть, упырь! Миром правит подлейшая несправедливость! Меня, кроху, беззащитное хрупкое создание, оскорбляют, оплевывают, гонят из этой клетушки, где я никому не мешаю. Ну да ничего, вы, гонители, еще увидите, еще узнаете, еще пожалеете, ох наплачетесь!

Возмездие уже вершится, и оно продолжится! Берегись, подлец! Придет и твой черед!

Мельхиору понадобилось больше часа, чтобы собрать раскиданные по всей каморке вещи. Запыхавшись, он устало опустился на молельную скамеечку, достал из кармана скомканную бумажку, разгладил ее и обратился к ивовому манекену:

– Вот послушай-ка, Адонис, они опознали покойничка: «Мужчина, найденный мертвым неподалеку от Монпарнасского кладбища, носил имя Жоашен Бланден и был скрипачом в оркестре Парижской оперы. По заключению судебно-медицинской экспертизы, он умер от сердечного приступа, возвращаясь с концерта в Катакомбах, каковой концерт, как известно, уже стал причиной того, что пролилось немало чернил…» Чернил, ха! Кровищи пролилось столько, Адонис, что я охотно распил бы с тобой пинту-другую, дабы отметить это дело! – Злость внезапно схлынула, и маленький человек тихо проговорил: – Я отбегу ненадолго, надо кое-что уладить.

Объехав вокруг дворца Гарнье, Виктор зарулил в арку административного входа на бульваре Османа. Здесь, на обширном дворе, около поста пожарного, обычно нес священную вахту месье Марсо, а если ему доводилось отлучиться или ослабить бдительность, его обязанности принимала на себя энергичная мадам Марсо.

На окошке в комнатке вахтеров красовалась табличка:

ВЫПОЛНЯЕМ ПОРУЧЕНИЯ

Виктор крадучись пересек вестибюль и пристегнул велосипед цепочкой к перилам у подножия лестницы.

– Куда это вы с велосипедом, а? Что за манеры! – накинулась на него внезапно возникшая из коридора женщина.

– Вы консьержка?

– Да уж не сладкоголосая дива! Меня зовут Октавия Марсо, я тут на службе, – она ткнула пальцем в сторону таблички. – Вы по какому делу?

– Я репортер. Получил задание написать о скрипаче, чью печальную кончину здесь все оплакивают, о некоем Жоашене… э-э… Можно взять у вас интервью?

Мадам Марсо слегка смягчилась:

– Двое ваших собратьев по ремеслу тут уже побывали.

– Неужели? Из какой газеты?

– Из «Фигаро» и «Матэн». А сами-то вы откуда будете?

– Из «Пасс-парту». Антонен Клюзель к вашим услугам, – уверенно солгал Виктор. – Я подписываюсь псевдонимом Вирус.

– Как, тот самый Вирус?! – восхитилась консьержка. – Я представляла вас этаким плюгавеньким, а вы вполне себе ничего.

– Можно оставить тут велосипед?

– Вам можно, присмотрю. Месье Марсо отправился выполнять поручения, потому что когда этот лодырь Мельхиор Шалюмо позарез нужен, его не сыщешь.

– Мельхиор?..

– Оповеститель, ленивый задохлик. Обычно он у нас перехватывает любовные писульки от артистов их пассиям, сам разносит нам в убыток. И вот сегодня нас этими писульками просто завалили, Шалюмо куда-то запропастился, и мужу пришлось поработать почтальоном, а ему еще в прокат костюмов сбегать надобно.

– Но ведь у Опера́ целый склад костюмов и своя мастерская…

– Так-то оно так, да только администрация жмотничает, на всем экономит, им дешевле взять напрокат, чем новый пошить. Этак все ремесло захиреет. Изготовители париков еще как-то держатся, а прочие… Но что-то я заболталась, совсем забыла про бедного месье Жоашена. Месье Марсо вызывали в городской морг, вот уж он разнервничался, когда его попросили осмотреть скрипичный футляр и опознать покойника. Да что же мы стоим? Заходите!

В комнатке вахтеров мадам Марсо усадила Виктора в кресло. На стене ровными рядами выстроились фотографии музыкальных знаменитостей.

– Прелюбопытная коллекция, – похвалил Виктор. – У вас есть вкус, здесь очень уютно.

– Мило, что вы заметили.

– Расскажите мне об этом скрипаче, Жоашене… Жоашене… ох, запамятовал фамилию.

– Бланден, Жоашен Бланден, но я всегда называла его месье Жоашен. Такой был вежливый, услужливый юноша. Выпить, правда, любил, водился за ним грешок. Но надо сказать, перед выступлением никогда себе не позволял, ни-ни, только после. Превосходный исполнитель, теперь поди найди ему замену. Впрочем, будь ты хоть виртуозом, а коли себя растрачиваешь по пустякам, все прахом идет.

– Что же это значит?

– Вместо того чтобы всецело посвятить себя оркестру, месье Жоашен то домашние уроки давал, то выступал на всяких богемных сборищах за вознаграждение. Разбазаривал талант в каком-то смысле. Не мне его судить, конечно, нам-то с мужем почасовые платят… А еще он сочинял музыку к шансонеткам какого-то стихоплета в духе «ля-ля, лу-лу».

– Э-э… не понял.

– Ну, это ж старье какое, всем известное, уж лет десять как Сюльбак спел в «Эльдорадо»:

Встретил я тебя,

Ля-ля, ля-ля,

В Опера́ на балу,

Лу-лу, лу-лу.

– В общем, они с этим стихоплетом не слишком-то утруждались.

– А этого стихоплета как зовут?

– Вот уж чем никогда не интересовалась! Я лишних вопросов никому не задаю, не из таковских. А в бедного месье Жоашена камень не брошу – он сочинял и серьезную музыку, симфоническую. – Мадам Марсо задумчиво повертела в руках перо, провела кончиком по щеке. – Вот уж беда не ходит одна! Сначала месье Аркуэ богу душу отдал, потом эта девица Вологда прямо на сцене грохнулась, потом месье Жоашен… Закон повторения.

– А от чего умер месье Аркуэ?

– Утоп. Несчастный случай. Вы ж наверняка об этом в газетах читали.

– Да-да, конечно. Мадемуазель Вологда была знакома с господами Бланденом и Аркуэ?

– Оперный мир – одна большая семья, хотя тут все исподтишка друг другу подножки ставят. Этой Вологде многие завидуют по-черному, потому что она, несмотря на возраст, до сих пор собирает вокруг себя толпы престарелых, но состоятельных поклонников, вы меня понимаете. А рядом полно девиц помоложе да попрелестней ее, – доверительно сообщила мадам Марсо.

– Скажите, – перешел Виктор к главному, – вашему мужу не приходилось доставлять пряничных свинок означенным трем особам?

Мадам Марсо смерила его гневным взглядом:

– Тут вам не бакалейная лавка, тут вам Академия музыки! Где вы услышали такую чушь?

– Просто слух прошел…

– Ну букеты – это пожалуйста, ну пралине в крайнем случае, но пряничные свинки!..

– Месье Бланден жил один? – поспешно сменил тему Виктор.

– Не обязательно жить с кем-то под одной крышей, чтобы… ну, вы меня понимаете. У месье Жоашена, как и у всех, были определенные потребности, но он никогда не трепался напропалую о своих увлечениях. К Вологде этой, кстати, он неровно дышал. То есть это я так думаю. Но у Вологды уже был богатый любовник – владелец фотоателье на бульваре Мадлен. Впрочем, это не мешало ей крутить шашни с месье Аркуэ. Однажды я их застала, когда они… Эй, только не вздумайте писать об этом в репортаже! Кстати, почему вы не записываете?

– У меня идеальная память. Спасибо, мадам, честь имею. – Виктор поднялся, но мадам Марсо тотчас сорвалась с места и встала между гостем и дверью.

– Месье Марсо еще нескоро вернется, а я много чего могу вам порассказать. К примеру, прелюбопытные дела творятся в фойе Танца – благодетели наших мамзелек обмениваются заветными адресами. Советую вам потолкаться там в понедельник – самый, так сказать, базарный день. Кто знает, что за интриги у них затеваются, особенно в присутствии этого развратника Мельхиора, который играет роль посредника.

– Мельхиора?..

– Это наш оповеститель, говорила ж ведь. Ну так что? Если хотите, проведу вас туда, когда месье Марсо зазевается, а то строгий он у меня, всё у него по правилам, одна служба на уме – стережет участок, что твой часовой. Младший лейтенант от артиллерии в отставке все ж таки: пароль-отзыв, и дорога в штаб открыта. Как, вы уже уходите?

Мадам Марсо проводила Виктора до дверей.

– Ежели что потребуется – не стесняйтесь меня беспокоить, господин Вирус. И помните: базарный день – понедельник!

Виктор наконец-то вырвался из лап вахтерши и покинул Опера́ с твердым намерением пообщаться с «оповестителем», который наверняка должен знать побольше, чем мадам Марсо.

– Древесницы въедливые? Кто это такие? – Жозеф тщетно делал знаки Кэндзи, моля о помощи, – тесть перебирал каталожные карточки, притворяясь слепоглухонемым.

– Это, молодой человек, представители семейства древоточцев, чьи гусеницы являются ксилофагами. Я уверена, что, если вы хорошенько пороетесь в той куче бумаги, непременно отыщете мне исследование, посвященное сему подотряду разнокрылых. – Пожилая дама в затемненных очках и заношенном до дыр пальто, не снимая галош, прошлась по книжной лавке.

Жозеф помотал головой – ему казалось, что посетительница говорит с ним на иностранном языке.

– Прошу прощения, мадам, но мне в жизни не доводилось встречать въедливых разнокрылых ксилофагов. И читать об их нравах и обычаях тоже.

– Вы меня удивляете! Речь идет о самых обыкновенных ночных бабочках. Зато их гусеницы выгрызают в стволах деревьев длиннющие ходы, целые лабиринты. Если мы будем сидеть сложа руки, наша планета превратится в головку швейцарского сыра! Что ж, придется мне отправиться в музейную библиотеку, поскольку у вас тут, в «Эльзевире», пренебрегают естественными науками.

Колокольчик звякнул – дверь за пожилой дамой закрылась, – и Кэндзи наконец оторвался от каталожных карточек.

– Зять мой, меня вы тоже удивляете! – радостно сообщил он. – Неужто вы не встретили ни одной ночной бабочки? Вы, прославленный исследователь подземных лабиринтов, которыми мы наверняка обязаны въедливым ксилофагам! Вы же облазили тайные ходы вдоль и поперек с нашим третьим совладельцем!

Жозеф разинул рот и опять помотал головой:

– Не понимаю, о чем вы…

– О подземных ходах, которые в народе именуют Катакомбами. Каким-то многоумным антрепренерам взбрело в голову, что это идеальное место для концерта. У вас что, провал в памяти? Забыли, что ходили туда с Виктором слушать Шопена и Сен-Санса в прошлую пятницу, в то самое время, когда вы предположительно должны были заниматься описью библиотеки герцога де Фриуля? Вот уж троица отъявленных лжецов!

– Кто наговорил вам такой вздор? – пролепетал молодой человек.

– Мадам Максимова. Это же она назначила вам рандеву в Катакомбах.

– Ах да… Вот уж доносчица! Она меня разочаровала. Видите ли, мадам Максимова пообещала нам помочь с именами, а поскольку ее трудно застать дома…

– Перестаньте водить меня за нос! – рявкнул Кэндзи, но тут же полюбопытствовал: – С какими именами?

– Для наших наследников. Пока это секрет. Я собирался все рассказать Айрис в конце недели, и Виктор еще ничего не обсуждал с Таша. Мадам Эдокси одобрила мой выбор. Вас это, кстати, касается в первую очередь, потому что если у нас с Айрис родится мальчик, мы назовем его Артур Габен Кэндзи!

– Габен – понимаю, так звали вашего батюшку, но Артур…

– Ну как же? Артур Конан Дойл – один из моих любимых писателей!

– Стало быть, беднягу Эмиля Габорио, некогда властителя ваших дум, вы разлюбили?

– Ни в коем случае! Если родится дочь, будет Эмилией Эфросиньей. Матушка страшно обиделась, что старшую мы нарекли Дафнэ, но Эфросинья, однако, не лучшее имя для девочки, поэтому я поставил его на второе место.

– Это наводит меня на мысль, что мое имя и вовсе никуда не годится, раз вы отвели ему третье.

Жозеф покраснел и принялся было убеждать тестя в искренности намерений, но Кэндзи, разволновавшийся больше, чем сам от себя ожидал, остановил его жестом и начал протирать очки.

– В чистоте ваших побуждений я не сомневаюсь, однако мое имя, помимо того что оно повергнет в ужас всех чиновников, еще и принесет моему внуку немало мучений в школе. Поэтому и вас, и Виктора я освобождаю от обязательств передо мной. Кстати, Виктор сегодня не придет, а у меня есть дела наверху, так что вы остаетесь на хозяйстве. – Кэндзи договорил, уже поднимаясь по винтовой лестнице.

– Э-э… а как же мои доставки?

– Возрадуйтесь – доставлять нечего. Вы упаковали книги для месье Куртелина[328]? Он сам их заберет.

Проводив тестя взглядом, Жозеф сердито пнул стул. «Ну вот, опять наряд вне очереди! Месье будет любезничать с мадам Джиной, а я тут надрывайся. Упаковки, упаковки, терпеть не могу упаковки. В морг хочу! Хватит с меня», – метал он громы и молнии, яростно выстраивая на конторке стопку из книг в переплетах и отрывая здоровенный кусок оберточной бумаги. Завернув кое-как томики в бумагу, молодой человек обмотал стопку бечевкой, сделал узел, но ухитрился намертво увязать в него указательный палец и попытался выдернуть руку. Вся конструкция развалилась, книги посыпались под конторку, и Жозеф чертыхаясь полез за ними. В этот момент зазвенел колокольчик на входной двери, в лавку ворвался человек с гладко зачесанными волосами и бешеным взглядом.

– Призываю вас бойкотировать «Неаполитанца»! – возопил он. – Это не кафе, а бандитский притон! Вчера вечером у меня там украли пальто. Нога бы моя в эти заведения не ступала, да и не ступает, разве что захожу туда каждый день с друзьями сигару выкурить, но это не в счет!

– Здравствуйте, месье Куртелин, – пропыхтел Жозеф, показавшись из-под конторки, и снова попытался выровнять на ней стопку книг.

– Здравствуйте, честь имею… А, это вы, Пиньо? Я хотел заказать у вас «Парижскую глупость» Поля Эрвиё – Лемер только что выпустил новое, дополненное издание. А это всё для меня? – указал на стопку книг месье Куртелин.

– Да… уф… сейчас я их…

– Не надо запаковывать, я так возьму. Пришлите мне счет, всего хорошего. – Завернув книги в газетную полосу, месье Куртелин бросил остальные листы на прилавок и удалился с добычей.

Жозеф, запрятав ножницы и моток бечевки в ящик конторки, взялся за распотрошенную свежую газету.

Труп, обнаруженный у Монпарнасского кладбища, опознан. Г-н Жоашен Бланден, скрипач, служивший в оркестре Парижской оперы, возвращался с концерта, прошедшего в Катакомбах, и, по мнению судебно-медицинского эксперта, стал жертвой сердечного приступа. Он упал и разбил голову о бордюр…

«Я так и знал! Жоашен Бланден! Скрипач! – возликовал Жозеф. – Минуточку, сердечный приступ? Может, полиция не хочет раскрывать тайну следствия? Я чую, что в этой смерти есть что-то подозрительное. Чутье ведет меня в мрачные чащобы, кишащие древесницами въедливыми, а не в мирный подлесок для променадов. А кого чутье подводит? Моего шурина! Какая досада – флики уже идут по следу, а я тут жду у моря погоды».

…Виктор брел по Монмартрскому кладбищу, по дорожке двадцать третьего участка к могиле Шарля Фурье. В память о покойном дядюшке Эмиле, яром приверженце фаланстерской школы, он каждый год заставлял себя присутствовать на церемониальных собраниях во славу этого философа, прозванного Искупителем. На таких собраниях Виктор держался в сторонке, избегал общения с последователями Фурье и не участвовал в вечерних посиделках за столом.

Последние адепты утопических теорий уже разошлись, когда он наконец увидел лестницу и у ее основания мраморную корону, украшенную свежими букетами и скромными венками. Закинув «Альцион» на плечо и попутно испачкав куртку велосипедной смазкой, Виктор спустился к могильному камню.

Здесь покоятся останки Шарля Фурье.

Серия распространяет гармонию.

Влечения пропорциональны предназначениям.

В очередной раз прочитав изречения философа, всегда казавшиеся ему туманными, Виктор покачал головой. Интересно, дядюшка Эмиль когда-нибудь задумывался над противоречием в теории Фурье: как можно достичь всеобщего счастия, истребив половину человечества? Виктор поискал фонтанчик, чтобы вычистить куртку, нашел, но лишь размазал черное пятно по рукаву и усмехнулся: «Ну вот, буду носить траур по гуманистической мысли».

За кипарисами мелькали могилы Мюрже, Теофиля Готье, Берлиоза, Стендаля, Оффенбаха. Прочитанное на памятнике Фурье слово «предназначения» подтолкнуло Виктора к рассуждениям о смысле жизни. Есть ли у жизни смысл? Какая судьба уготована его нерожденному ребенку? Это будет девочка, точно. Таша хочет назвать ее в честь героини Льюиса Кэрролла – Алисой, а второе имя они выбрали в память прабабушки Виктора – Элизабет Прескот, которая в свое время бросила вызов общественному мнению, выйдя замуж по любви за пастуха.

Погруженный в размышления Виктор миновал виадук Коленкур, проехал по одноименной улице, а затем по улице Лепик до старой мельницы. Посреди площади он остановился перевести дыхание. Вокруг на скамейках сплетничали кумушки, из дешевой забегаловки у здания мэрии XVIII века вывалилась разодетая как на свадьбу компания мужчин и женщин, перебрасываясь словами.

– «Пропади моя зеленая свечка, рогатое брюхо»[329], этот плотный завтрак с возлиянием пришелся тебе по нраву? – вопросил богемного вида тип в фетровой шляпе с загнутыми полями, и Виктор тотчас признал в нем Мориса Ломье.

– «Дерррьмо! Лопни мой зад!» – радостно отозвался длинноволосый толстяк, одетый в нечто ужасное сиреневого бархата. На ногах он держался нетвердо. – Это было недурно! Да здравствует король Убю!

– Выбирай выражения, Гедеон, а то вон тех дамочек распугаешь – они, похоже, не в восторге от красноречия нашего друга Альфреда Жарри и от твоей пьяной хари!

И действительно, кумушки с возмущенным видом встали и удалились, а свадебный хоровод оккупировал освободившиеся скамейки. Внезапно невеста, которая в изобилующем кружевами платье походила на ломоть грюерского сыра, однако с весьма соблазнительными формами, устремилась к Виктору. Он даже чуть велосипед не уронил.

– Месье Легри! Это вы! В такой знаменательный день! Какой у вас хорошенький велосипедик. Позвольте представить вам нашего свидетеля Гедеона Лапорта, он рисует исключительно колокольни романских церквей. Я хотела послать вам приглашение, но Морис предпочитает праздники в узком кругу, поэтому мы по-свински объелись кровяной колбасой с жареной картошкой в том кабаке. Ах, до чего же я счастлива! – И новобрачная немедленно разрыдалась на груди толстого Гедеона.

– Эй, Мими, сейчас же вытри сопли, – буркнул Морис Ломье. – Это она от радости, Легри, видите, прям сияет вся.

– Стало быть, и вас охомутали, – не без удовлетворения констатировал Виктор. «Одним соперником меньше», – подумал он. Изящный оборот невесты – «по-свински» – напомнил ему о пряничных свинках.

– Увы, а что поделаешь – пришлось расплачиваться за успех. Серия моих картин, посвященных рыбацкой флотилии в бретонском порту, изрядно поправила наше финансовое положение – я продал эти шедевры современного искусства в Большие магазины Лувра. Представьте себе, сидел без гроша, а тут вдруг богатеем заделался. Как говаривал дражайший Альфонс Але[330], «деньги помогают сносить нищету». А в результате Мими возжелала респектабельной жизни. Прощайте, мадемуазель Лестокар, здрасьте, мадам Ломье! Катастрофа. Не хочу больше, дескать, спать на скрипучей койке, подавай мне перину пуховую и резной гарнитур в стиле какого-нибудь Людовика… Что-то совсем у нас Мими расклеилась, а, Гедеон? Ладно, ты ее утешай, а мы с Легри пока накатим по стаканчику – и не какой-нибудь там дешевой анисовки!

Морис Ломье и Виктор уселись на старые колченогие стулья в ближайшей винной лавке и заказали коньяк.

– Выпьем, Легри, в знак скорби по нашим надеждам, а также за размеренное существование, шерстяные носки, трехразовое питание и сопливых карапузов… Ходят слухи, вы скоро станете папашей?

– За ваше семейное счастье, Морис. Супружеская жизнь наверняка пойдет вам на пользу, я предрекаю чете Ломье многочисленное потомство – троих, четверых, пятерых маленьких художников, алчущих славы.

– Просто алчущих! Они же кормилицу живьем сожрут, а меня разорят!

– Да бросьте, у вас впереди лучшие годы. Прошу прощения, должен вас покинуть – меня ждет Таша.

– Погодите! Откройте тайну – вы знаете какое-то колдовское заклинание? Семь лет супружеской идиллии, никаких громких скандалов – это значит, что вы оба отъявленные плуты или же что вы обожаете друг друга до умопомрачения?

– Все дело в том, что мы с Таша увлечены не только друг другом, но и каждый – любимым делом. Она – живописью, я – расследованием преступлений.

– И еще этой ерундой, которая претендует на звание искусства, – фотографией, – фыркнул Ломье. – Что ж, храните свою тайну. И как бы то ни было, не забудьте сообщить прекрасной Таша, что ее поклонник сам себе надел петлю на шею.

Виктор снова оседлал велосипед и промчался по улице Лепик на полной скорости, за что был обруган зеленщицами и торговцами рыбой.

– Так, на повестке дня – оповеститель, – бормотал он себе под нос. – Как его?.. Ах да, имя как у одного из волхвов. Ага, Гаспар? Бальтазар?.. Нет! Черт возьми, третье на языке вертится… Протелефонировать Жозефу? Кэндзи может взять отводную трубку. Придется потерпеть…

Он наблюдал за ней тайком, и на душе становилось легче. Она была в простой одежде, светлые кудряшки выбились из прически. Ее платье в цветочек словно осветило собою булочную на улице Рокет, где она с багетом под мышкой пересмеивалась с двумя подмастерьями. Потом он шел за ней, сохраняя дистанцию, мимо высоких зданий с темными, растрескавшимися фасадами, на которых белыми клетками шахматной доски билось под ветром на бечевках белье между небом и землей. Она свернула в заросший травой двор, где мальчишки играли в шары.

«Мое спасенье, мое искупление, до чего же ты миленькая, когда не наряжаешься кокоткой».

Мельхиор Шалюмо прошел мимо муниципальной библиотеки, вдоль лавок торговцев ломом, поглазел на выставленные в витрине весы без чаш, дырявые кастрюли, подковы, горы гаек и болтов.

– Паровую машину для обогреву одинокими ночами не желаете? – осклабился овернец в деревянных башмаках, хозяин перечисленного великолепия.

– Продай ему лучше подъемный кран, этому недомерку! – загоготала беззубая старьевщица.

«Драгоценный Всемогущий, спасибо за очередную оплеуху. Я презираю мелких людишек, бросающих мне оскорбления, – по сравнению с ними я великан! Посмотри, какая грязища, какой беспорядок, я никогда не видал столько металлолома. Тут продают даже оловянные барные стойки, а там – котлы, карнизы, корабельные якоря. Ною было бы из чего построить ковчег, вот уж он обрадовался бы. Кстати, заметь, Ной взял с собой каждой твари по паре – только животных, а это свидетельствует, что до гнусного рода человеческого ему дела не было. Вот и мне на людишек наплевать. О, ну наконец-то хоть что-то полезное!» Мельхиор нагнулся и поднял из кучи ржавого мусора стамеску.

– Настанет и мой черед посмеяться. Месть слаще меда!

Доведенный до кипения, мед загустел и был смешан с мукой, которую чья-то рука насыпала в него деревянной ложкой. Две субстанции соединились, и тягучая масса отправилась охладиться в квашню. В замес добавилось и полстакана молока, подсоленного пятнадцатью граммами белейшего поташа[331]. Чьи-то руки замесили тесто, сдобрив его имбирем и корицей. Главное – не забыть щепотку того, что превратит пряник в уникальное угощение, в последнее, что отведает человек, кому он предназначен. Вот так, заполнить формочку, поставить ее на огонь…

Проще простого. Чтобы отравить ближнего своего, всего-то и нужно, что добрый рецепт, минимум мастерства и изрядное хладнокровие.

Глава десятая

Среда, 7 апреля

Аженор Фералес так разозлился, что никак не мог успокоиться. Едва заполучив на палец обручальное кольцо, Мария, эта нимфа, за которой он ухаживал больше года и которая в конце концов стала с ним так нежна и мила, что не было возможности устоять перед малейшими ее капризами, забыла о дне рождения мужа! Аженор проснулся в чудесном расположении духа, предвкушая, что сейчас жена подаст ему завтрак в постель, а под одеялом обнаружится сверток, перевязанный золотистой ленточкой. Но вместо этого Мария заперлась в ванной комнате и плескалась там, пока он в одиночестве пил горькую бурду под названием кофе и жевал гренки. Ничего себе начало семейной жизни!

Как всегда по утрам, они сели на омнибус и отправились на работу, однако на сей раз не обменялись по дороге ни словом. Аженор вихрем ворвался во дворец Гарнье – спешил на помощь режиссеру и балетмейстеру на репетицию «Волшебной флейты»[332]; скоро должна была состояться оглушительная премьера. Он устремился было в зал, и тут Мария наконец нарушила молчание:

– Совершенно необходимо, чтобы ты пошел со мной – у нас беда с чепчиками, расшитыми жемчугом, для мадемуазель Дезире, Дзамбелли и Виолла́.

Аженор резко развернулся и сердито уставился на жену:

– Это твоя забота!

Она не отступилась, принялась убеждать, что только он, Аженор, пользуется авторитетом у шляпниц, которые все как одна нахалки и грубиянки, чуть что бегут жаловаться Хлодомиру, парикмахеру, готовому взять каждую под крыло.

Ссутулившись и бормоча сквозь зубы проклятия, Аженор тяжело поднялся по лестнице. В мастерской закройщиков было тихо. И неудивительно – ни одного из тридцати трудяг, орудовавших здесь ножницами под командованием сурового мастера, не оказалось на месте. Лишь рулоны тафты, шевиота, ратина, бумазеи ждали своего часа на столах; там же валялись незаконченные мантии, бармы и пышные короткие штаны.

– Это что за ерунда? Забастовка? – вслух изумился Аженор. Выходя из мастерской, он к тому же подскользнулся на упавших со стола штанах и едва удержался на ногах, схватившись за гладильный столик. Рассвирепев, тут же бросился искать Марию, чтобы дать выход гневу, и увидел, как она входит в швейную мастерскую.

– Ты объяснишь мне наконец, что… – взревел именинник, догоняя жену, но тут грянуло в сотню глоток:

– С днем рожденья, Аженор!

Совершенно оторопевший, он оказался среди юных швей, шляпниц, сапожников, портных, закройщиков и вахтеров. Были там и главный костюмер, и Рике Лёсюэр – бывший пожарный Опера́, и Оскар Лафарж – старшина рабочих сцены, и Обен Комбре – подмастерье, которого Мария учила ремеслу. Аженора принялись поздравлять со всех сторон, засы́пали подарками. Мария преподнесла ему футлярчик, где на бархате лежала заколка для галстука, украшенная бриллиантами. Преисполнившись раскаяния и прослезившись, он крепко обнял жену.

– Здо́рово я тебя разыграла, а, мой котеночек? – засмеялась она. – Ты решил, я совсем совесть потеряла, и уже подумывал развестись?

Примирение супругов было встречено криками «ура!» и свистом.

– Рыцари иглы и ножниц, врачеватели костюмных изъянов, за мной! – завопил Хлодомир. – Нас ждет вино в оружейной!

Все ринулись к залу, где рядами выстроились аркебузы, копья, круглые щиты и мечи. У статуи египетской Венеры из оперы «Таис» заведующий постановочной частью наполнял белым и красным вином бокалы, расставленные на ящиках с прочим реквизитом.

– Пейте и не говорите, что это плохо, иначе директор меня со свету сживет – он не терпит шуток над его собственностью!

Когда каждый обзавелся выпивкой, старик Рике призвал всех спуститься на пожарный пост, где была приготовлена закуска. Пожалуй, стадо разъяренных быков промчалось бы по лестнице, создав куда меньше шума и разрушений. Самым отъявленным пьяницам, уже принявшим на грудь, срочно понадобилось наведаться в уборную над антресольным этажом. Костюмер, прорвавшийся туда первым, все никак не выходил, и остальные страждущие забарабанили ему в дверь:

– Эй, ты что там делаешь? Шеф нам задаст, если замешкаемся!

– Да тут… Глядите, чего на штукатурке намалевали!

Все, толкаясь, вломились в кабинку и уставились на свеженанесенную зеленой фосфорной краской надпись:

Коли месье Фералес затоскует

И с женой разведется,

Вся Опера́ возликует —

Потаскушке скучать не придется!

Какая-то добрая душа поспешила сообщить об этом имениннику, который уже успел спуститься до первого этажа, и он, перепрыгивая через две ступеньки, побежал наверх.

Ознакомившись с надписью, Аженор разбушевался:

– Шалюмо! Это он сделал! Прикончу гада!

Его начали утешать, убеждать, что нет никаких доказательств вины Мельхиора и вообще – зачем бы это делать оповестителю? К тому же Мельхиора никто не видел со вчерашнего дня. Скверные вирши Аженору пообещали замазать белилами – Обен Комбре, подопечный Марии, сам вызвался поработать маляром. Он так и сиял:

– За десять минут справлюсь, идите, я вас догоню!

Аженор окинул подозрительным взглядом молодого человека (тот ободряюще улыбнулся мужу наставницы) и неохотно позволил коллегам увлечь себя на первый этаж.

На посту пожарных имениннику было приготовлено роскошное кресло в центре помещения, походившего на каюту транспортного судна. Начальник пожарной службы, стоя на фоне огромных настенных часов с маятником, обратился к публике с короткой, но торжественной речью, в которой фигурировали инструкции по технике безопасности, чувство долга, тарталетки и пирожные с кофейным кремом. Сладости ждали гостей, разложенные на досках, водруженных на козлы.

– Говорю тебе: эту гадость написал Мельхиор, – сердито прошептал Аженор на ухо жене.

– Ни за что не поверю, он всегда со мной так мил, он не считает меня… такой! Это кто угодно мог написать.

– Ну да! Он, кто же еще? Решил мне отомстить, мерзавец! Я добьюсь, чтобы его уволили!

– За что отомстить? – удивилась Мария.

– Защищать его вздумала? Значит, нравится, когда он к тебе пристает?

– Не смей так со мной…

Семейную ссору прервал Обен Комбре – его кукольное личико со светлым пушком над верхней губой показалось в дверном проеме.

– Готово! Я закрасил в три слоя, мсье Фералес, теперь слова днем с огнем не разглядишь. Вот, а это для вас кто-то из персонала оставил, – парень протянул имениннику тарелку, на которой красовалась пряничная свинка.

– Кто-то из персонала? Кто?

– Не знаю. Это стояло у входа с запиской: «За твои тридцать четыре года. Съешь меня, Аженор-Тамино, и Царица Ночи[333] утратит власть над тобой!»

– Дай сюда, я умею читать, сопляк!

– А что я такого сделал? – обиделся Обен на грубое обращение.

– Вот и я спрашиваю: что ты такого сделал. Мы это еще выясним.

– Ой, смотрите, на свинке глазурью написано «Аженор»! – вмешалась Мария. – Она принесет тебе счастье!

– Только нужно съесть ее целиком, до крошки, – проявил осведомленность Оскар Лафарж.

– Терпеть не могу пряники – они к зубам прилипают, – буркнул Аженор. Но вся компания уже скандировала:

– Це-ли-ком! До крош-ки! До крош-ки!

Аженор с удовольствием выкинул бы пряничную тварь в мусорное ведро и даже попытался было спрятать ее под салфетку, но Мария схватила свинку, затолкала ему в рот и закричала Обену, Рике и Оскару:

– Скорей помогайте!

Аженор попятился, но мужчины вцепились в него с двух сторон, Обен зажал ему нос, и пришлось проглотить «угощение».

– Брависсимо! Еще! Еще! – возликовали коллеги.

– Хватит, черт возьми, я вообще на диете! – промычал именинник.

– Вот, запей для правильного пищеварения. – Оскар протянул ему бутылку, и багровый Аженор под аплодисменты надолго приник к горлышку. Затем все ринулись к импровизированному буфету, пол покрылся серпантином, оберточными бумажками, крошками, и где-то среди всего этого мусора осталась лежать записка, на которой явственно читалось «Аженор-Тамино».

– Дамы и господа, праздник окончен, пора за работу! – провозгласил старшина пожарных. – Мы с моими людьми тут приберемся!

– Мсье Фералес, я извиняюсь, вас срочно требуют осветители, у них там что-то стряслось! – с криком примчался откуда-то Обен Комбре.

– Ты знаешь, как обычно поступают с гонцами, которые приносят дурные вести? – нахмурился Аженор.

– Нет, мсье.

– Опишу тебе когда-нибудь во всех подробностях. Эти дурни без меня, что ли, не могут обойтись? Ладно, Мария, я пошел. – Аженор поцеловал жену и в очередной раз залюбовался заколкой с бриллиантами, которую она прикрепила ему на галстук.

– Прям царская штучка, – одобрил Обен вещицу.

– Да уж, тебе, сопляку, женщины нескоро такие дарить будут… если вообще будут, – фыркнул Аженор, покидая пожарный пост.

В коридорах Опера́ было шумно. Туда-сюда бегали певцы и хористки, сталкиваясь с музыкантами, которые тоже спешили на репетицию со скрипкой или гобоем под мышкой. Из гримерной доносились вокализы тенора. Кто-то истошно звал Хлодомира.

Аженор Фералес миновал владения инженеров-гидравликов, наполнявших водой фонтаны и искусственные пруды, которые станут частью декораций, затем вотчину техников, умеющих превращать балерин в птиц и воспламенять адским огнем любовные напитки. Здесь, в служебных помещениях, всегда было промозгло, но раньше Аженор так не мерз. Сейчас у него зуб на зуб не попадал, перед глазами плясали разноцветные «мушки», порой все вокруг накрывала темная пелена, становилось трудно дышать. Он даже остановился и привалился к мостовому крану, чтобы накопить сил и добраться наконец до помещения службы, ответственной за воссоздание грозы, пожаров и огнестрельных залпов.

– Нездоровится? – участливо спросил проходивший мимо механик.

Аженор махнул рукой – мол, все в порядке, – и мысленно приказал себе взбодриться, чтобы не уронить достоинства перед коллегами. Вино! Что за глупость – смешать красное с белым! В глаза ударил ослепительный пурпурный луч – старшина осветителей, сидя в нише рядом с суфлерской будкой, следил за эффектами светотени, производимыми табло освещения. Аженор попытался сфокусировать взгляд на аппарате, установленном над авансценой, и догадаться, что сломалось в этом нагромождении массивных труб, управляемых с помощью зубчатого колеса.

– Когда я требую, чтобы на сцене наступила ночь, – это значит, что сумрак должен сгущаться постепенно, а не сразу – бац! – и темнота, как будто зал лавиной накрыло, понимаете, Валено?! – бушевал режиссер на грани нервного срыва. – Ах, вот и вы, Фералес, наконец-то! Посиделки закончились? Наелись-напились? Мне как раз нужен ваш трезвый взгляд, а то мы тут бродим в густом тумане… Да закройте же вы этот люк, эй, там! Я чуть не провалился!

Аженор стоял, не в силах выдавить ни звука. Странное сверкающее пятно в форме пилы застило взор, очертания внешнего мира сделались неразличимыми, по телу пробежала дрожь. Внезапно полумрак вокруг сменился полной тьмой.

– Короткое замыкание! – известил всех электрик.

Аженор, шатаясь, двинулся в сторону поста управления колоколами. Но сцена внезапно исчезла из-под ног, он рухнул в пустоту – и то, что составляло его личность, разлетелось вдребезги. Аженор столь стремительно потерял связь с реальностью, что даже не успел осознать расставание с нею.

Когда подача электричества была восстановлена, всеобщее смятение чуть не стало причиной новых несчастных случаев. Месье Филипон, помощник старшины рабочих сцены, бросился звать врача.

А наверху знать ничего не знали о трагедии. Старшина рабочих сцены ударил в гонг:

– Дамы-господа, начинаем! Репетиция! Освободите сцену!

В кулисе Царица Ночи с перекошенным от гнева лицом кляла на все лады костюмера, глядя, как его помощница, стоя на коленях, подшивает прямо на ней черную мантию.

– Царица Ночи, ваш выход! – возопил режиссер. – Господи, да что она там возится!

Мельхиор Шалюмо проскользнул под занавесом, ловко избежав столкновения с огнедышащим драконом из папье-маше, который ждал своего часа, чтобы напасть на Тамино. Маленький человек состроил чудищу рожу, проскакивая мимо, и с разбега налетел на месье Филипона – тот как раз выметнулся из левой кулисы.

– Чик-Чирик, беги за доктором, скорей, скорей! Фералес упал в люк! Кажется, он мертв!

Мельхиор прищурился, как сытый кот.

– Живо, малорослик! Чего стоишь?!

Человечек схватился за сердце, кровь волной прилила к щекам. Он бросился бежать. Никогда в жизни Мельхиор Шалюмо и помыслить не мог, что силы небесные с таким усердием станут воплощать его, Мельхиора, чаяния.

«Благодарю, о Всемогущий! Благодарю, благодарю! Ну и кто теперь осмелится выгнать меня из дому? Вот я везунчик! Прощай, Аженор, да упокоится душа твоя с миром. Как здорово, что ты успел насладиться моими виршами, перед тем как покинул сию долину скорби!»

Вторник, 8 апреля

– Опа! Бойня продолжается!

Жозеф внимательно перечитал статейку в газете:

Скорбный день рождения

Г-н Аженор Фералес, инспектор сцены в нашей Опера́, трагически погиб вчера, в день своего тридцатичетырехлетия, упав в темноте во время короткого замыкания в открытый люк на сцене. Персонал дворца Гарнье скорбит вместе с вдовой, мадам Марией Фералес. Свадьба состоялась всего три недели назад…

– Guten Morgen, Herr Pignot[334].

– Черт, черт, черт! – пробормотал Жозеф себе под нос. В лавку только что вошла фрейлейн Хельга Беккер.

– Месье Пиньо, у меня грандиозная новость: я стала владелицей автомобиля фирмы Жоржа Ришара! Старею, знаете ли, от езды на велосипеде ужасно болит поясница.

– А водить автомобиль вы умеете? – с большим сомнением в голосе спросил Жозеф.

– Что же тут сложного? И ребенок справится – машиной можно управлять одним пальцем. Она выдает скорость двадцать пять километров в час и умеет взбираться на самые крутые склоны. Именно то, что вам с месье Легри нужно, чтобы проводить ваши расследования! Купить автомобиль – значит одновременно обзавестись лошадью, упряжью, каретой и конюшней!

– Ну да, только у нас на это не хватит средств, – сказал Жозеф, демонстративно зевая.

– Вы наверняка сможете позволить себе двухместную машинку фирмы месье Леона Болле. Бак в ней рассчитан на сто – сто двадцать километров, а расход на горючее составляет всего два сантима на километр.

– Мадемуазель Беккер, уж не желаете ли вы сказать, что женщине самое место в коробчонке на колесиках? Как-то это не изящно, – заметил Жозеф и яростно высморкался.

– Здравствуйте, мадемуазель Беккер. Привет, Жозеф.

Молодой человек живо обернулся – по винтовой лестнице спускалась Джина Херсон.

– Я слышала трубный глас – такой, будто кто-то созывал усопших в долину Иосафата, – испепелив Жозефа взглядом, но не меняя любезного тона, продолжила она. – Возможно, это кто-то высморкался.

Жозеф покраснел и быстро спрятал платок в карман.

– Мадам Херсон, я… э-э… Вы пришли к месье Мори? Он отлучился из лавки, можете подождать его здесь, если хотите…

Однако Джина умолкать не собиралась:

– Мужчины хотят, чтобы мы всецело от них зависели, мадемуазель Беккер, а нам остается лишь набраться терпения и проявлять к ним снисходительность. Они боятся потерять преимущества, которые сами себе присвоили, поэтому придумали правила приличия, этикет и условности. Вот я, к примеру, живу здесь с месье Мори уже несколько месяцев, но все делают вид, что не замечают этого. Я незримая любовница, не так ли, Жозеф?

– Э-э… я… хе-хе…

– К вашему сведению, месье Пиньо, я терпеть не могу эту вашу привычку глупо ухмыляться, когда предмет обсуждения не располагает к веселью, – ровным тоном проговорила Джина и обратилась к немке: – Мадемуазель Беккер, меня чрезвычайно интересуют автомобили. Я бы с удовольствием прокатилась с вами и послушала лекцию о достоинствах этого транспортного средства. Если вас не затруднит, конечно. Месье Пиньо, передайте месье Мори, что, если он по мне соскучится, я буду ждать его на улице Дюн.

– Но… но вы же не сядете в эту… в…

Джина села в машину рядом с Хельгой Беккер, и Жозеф некоторое время, стоя на пороге лавки, беспомощно глядел вслед «ришару», удалявшемуся по улице Сен-Пер. Из ступора молодого человека вывела телефонная трель. Звонил Виктор. Жозеф слушал его несколько секунд, не выдержал и в отчаянии перебил:

– Да знаю я, что инспектор сцены свернул себе шею – я тоже читал газету!.. Что? Если я правильно понял, вы опять оставили меня за бортом?!.. Ох, ладно, буду ждать… Как? Вы очаровали вахтершу в Опера́? Поздравляю!.. Хорошо, хорошо, Казанова, пустите в ход все свое обаяние, приворожите ее намертво и вытрясите всю правду. Возвращайтесь к пяти часам.

Виктор вышел из почтового отделения, откуда звонил Жозефу, злой как черт. Решительно, зятю не достает широты ума – надо же, Казановой обозвал! Сев на омнибус, он рассеянно размышлял некоторое время, чему обязана улица, соединяющая Пале-Руаяль и Опера́, громким званием «авеню», если на ней нет ни единого дерева. В Опера́ Виктор надеялся еще раз пообщаться с мадам Марсо, но нарвался на ее мужа – малоприятного типа в рединготе с медными пуговицами и фуражке с галуном. Он походил на сурового унтера, готового прямо сейчас влепить пару нарядов вне очереди какому-нибудь нарушителю устава. Монета в пять франков и упоминание «Пасс-парту» его, однако, смягчили. Виктор был допущен в запретные чертоги – комнату вахтеров, – но перед этим его заставили расписаться скрипучим пером в журнале посещений: указать имя и род занятий («Антонен Клюзель, псевдоним Вирус, репортер»), а также цель визита. Цербер почему-то сделался настолько любезен, что усадил гостя в то самое кресло, которое ему предлагала раньше мадам Марсо, и даже попотчевал отвратительным кофе со сливками.

– Вы сюда не первым из репортеров заявились – от ваших собратьев уже деваться некуда, летят как мухи на мед. А ничего нового я вам не скажу, разве что знайте: за все пятнадцать лет, что я тружусь в этом заведении, никогда не было такого, чтобы три покойника зараз. Беда за бедой, право слово, будто кто-то сглазил, а то и порчу навел на наш храм музыки. Один завсегдатай кулуаров тут рассказывал про ясновидящую негритянку, которая проездом в Париже. Говорит, ей сотня лет и она пророчит события страшные и пренелепейшие – чуму, войну, в общем чушь какую-то, верите? Чокнутая, видать, но от этих иностранцев, которые наш хлеб едят, всего ожидать можно. Поди знай, чего они там замышляют.

– Впервые слышу о предсказательнице.

– Как же? Это ведь ваша обязанность – новости ловить. Какие-то богачи устроили сеанс ясновидения, у них это сейчас модно. Сглазили нас всех, точно вам говорю.

– Я не занимаюсь светской хроникой. Мне бы хотелось побеседовать с мадам Фералес. Надо думать, она сейчас дома, никуда не выходит после такого несчастья. Не могли бы вы продиктовать мне ее адрес?

Вахтер озадаченно нахмурился, достал из кармана замшевую тряпочку и принялся протирать пуговицы на рединготе.

– Ишь чего вам… Такие сведения я только полиции выдать могу, а так не имею права. Нет-нет! – воскликнул он, с неохотой отказываясь от второй монеты, которую ему протянул Виктор. – Я на службе. Однако вы вполне можете побеседовать со старым Рике. Официально он в отставке, но все время тут ошивается у своих приятелей пожарных. Уж он вам много чего понарасскажет – как никак был закадычным другом Аженора.

Месье Марсо объяснил, как найти пожарный пост – здесь же, на первом этаже, рукой подать. А когда лже-репортер покинул комнатку вахтеров, цербер выглянул в коридор, ведущий к кухне:

– Прямое попадание, инспектор Вальми! У вас тоже пророческий дар! Вы сказали, что парень заявится, – он и заявился. Вот, можете вытереть руки чистой тряпкой.

…Рике Лёсюэр был не толще соломинки. На изможденном лице красовался выдающийся назальный отрог[335] в форме клубня пиона; обширную плешь, похожую на монашескую тонзуру, компенсировала буйная седоватая растительность на щеках и подбородке. Рике был женат вторым браком на молочнице, которая запрещала ему спиртное, а взамен закармливала творогом, сметаной и каждый вечер проверяла его пульс. Старик проводил дни, слоняясь по знакомым-приятелям в ожидании, не поднесут ли чарочку; страсть к горячительному он делил с Аженором Фералесом, под чьим патриотическим девизом: «Алкоголь убивает, но французский солдат не боится смерти!» и проходили совместные дружеские попойки, а после них оба жевали кофейные зерна, чтобы отбить запах перегара.

Удрученный потерей, Рике торчал на пожарном посту и угрюмо таращился на часы, как будто лишь зримое течение жизни могло умерить его печаль. Через равные промежутки времени старшина набрасывался на старика с требованием не путаться под ногами, потому что его людям надо совершать обход – а это вам не шутки, ведь во дворце Гарнье десятки мастерских. Так что Рике вздохнул с облегчением, когда появился Виктор и увлек его в сторонку.

Отставной пожарный тотчас разговорился:

– Короче, над сценой есть коронная шестерня, и еще одна, медная, под сценой. Резервуары связаны меж собой вертикальными трубами. В наличии имеются тросы на пожарных щитах, ведра, эпонж, топоры, пожарные насосы – работают на десять метров, не что либо как. А ежели…

– Простите, – перебил Виктор, – я пришел не для того, чтобы изучать вашу противопожарную систему, я…

Но Рике будто не слышал:

– А ежели потребуется, так компрессионные аппараты дадут струю помощнее торнадо. Двенадцать тысяч литров воды – это ж Везувий потушить можно! Короче, бояться нечего. А Жеже взял и шею себе свернул…

– Вы о месье Аженоре Фералесе?

– Какой был мужик! Тот еще брюзга, конечно, но чтобы друга из беды вытащить, пополам бы порвался. Десять лет назад я чуть было не потерял работу – черт меня дернул однажды набраться прямо на посту, ну и… В общем, Жеже меня отстоял тогда перед начальством – сказал, это он во всем виноват, мол, сам предложил мне выпить, и заверил, что такого больше не повторится. А теперь он танцует вальс-бостон со святым Петром…

У Рике на глазах выступили слезы, Виктор вывел его на улицу, и они устроились на скамейке.

– Вы будете участвовать в ночном бдении?

Старик покачал головой:

– Мария так убивается по мужу, что хочет побыть одна. Она потребовала, чтобы гроб на эту ночь поставили в их спальне, а нас ждет завтра, на похоронах. Лишь бы только чего над собой не сотворила, бедняжка…

– Она по-прежнему живет на улице Скриб? – бросил пробный камень Виктор.

– С чего бы? Никогда она там не жила! А после свадьбы они сняли двухкомнатную квартирку на проезде Тиволи[336], в доме четыре-бис, там еще лавчонка, в которой зонты продают.

– Ваш друг погиб в день своего рождения?

– Эх, что да, то да. Шикарный был день рождения! Как хорошо все начиналось – подарки, сладости, вино, мы вскладчину такой праздник устроили… Я ему посеребренную зажигалку подарил, чуть по миру не пошел. А вино какое было, ух, крепкое, можете не сомневаться! – Рике Лёсюэр даже языком прищелкнул. – Потом кое-кому из наших понадобилось отлить, ну и наткнулись в уборной на ту надпись…

– Что за надпись?

– Какой-то негодяй на стене нацарапал, что Мария… э-э… верностью не отличается. Аженор раскричался, что это Мельхиор Шалюмо натворил, но вы не думайте, что…

– А кто это – Шалюмо?

– Человечек он довольно мстительный, конечно, но в каком-то смысле я его понимаю: ростом он не вышел, мне по плечо, вот все бедолагу и задирают, посмеиваются над ним. Я в школах не учился, месье, но знаю, что люди называют противоестественным не то, что противоречит природе, а то, что противоречит их правилам и обычаям, а их правила и обычаи требуют, чтобы все было по единой мерке скроено. Со мной Мельхиор вполне любезен. Честное слово, не верю, что он мог написать подобные гнусности про Марию, этот парень ее опекал, когда она еще девчонкой была.

– Что же было дальше на дне рождения?

– Ну, наелись все от пуза. Аженора еще и пряничную свинку с его именем на боку съесть заставили, хотя он всячески отбивался.

– Пряничную свинку? – насторожился Виктор.

– Ее самую. После пирушки Аженор пошел потолковать с осветителями – что-то у них там стряслось. Ну а дальше…

Виктор поднялся со скамейки. Стало быть, Жозеф угадал верный путь – по следам пряничных свинок, предвестниц смерти. Нужно срочно принять меры, пока кто-нибудь еще не стал жертвой… Жертвой чего? Несчастного случая? Злой судьбы? Или яда, подмешанного в пряничное тесто?

Инспектор Вальми проводил взглядом сыщика-любителя, бросившегося ловить фиакр, и беспечной походкой направился к лавочке, на которой сидел Рике Лёсюэр, погрузившийся в созерцание уличных часов.

– Уважаемый, я служу в Префектуре полиции. Позвольте прервать ваши размышления и осведомиться, о чем с вами беседовал тот лже-писака?

– Вот! – оживился Рике Лёсюэр. – Все писаки лгут. А потому что не знают ничего. Говорит, Мария жила на улице Скриб – ну надо же, удумал!

– …Проезд Тиволи, дом четыре-бис. Не кукситесь и не смейте обвинять меня в том, что я расследую в одиночку. К Марии Фералес поедете вы, я подменю вас в лавке, – прошептал Виктор на ухо Жозефу.

– А что я скажу клиентам? Тут один разыскивает «Метаморфозы» Овидия в четырех томах, изданные с тысяча семьсот шестьдесят седьмого по тысяча семьсот семьдесят первый год, – и только потому, что хочет полюбоваться на иллюстрацию Буше «Похищение Европы». Похоже, это будет стоить ему целого состояния… А другой ворчит и торгуется – у нашего «Декамерона», видите ли, переплет, конечно, старый, но слишком ординарный, чтобы выложить за него две тысячи сто франков, которые мы запросили.

– Я ими займусь. Не забудьте главное: пряничные свинки и Мельхиор Шалюмо. Если найдете улики, не возвращайтесь сюда – позвоните мне вечером на улицу Фонтен и просто скажите: «Со свинкой все в порядке». Это будет означать, что завтра в семь часов мы встречаемся в «Утраченном времени», где и обсудим наши дальнейшие действия.

Жозеф сердито оделся – накинул плащ и нахлобучил кепи. «Я весь день на ногах, бегаю тут от полки к полке, а он меня на задание посылает… Впрочем, все-таки шурин у меня молодец – ведь мог бы и сам к свидетельнице, а взял и уступил мне…»

…Через час Жозеф, который сел не на тот омнибус, уехал бог знает куда и заблудился, стоял на мосту Европы и считал железнодорожные составы, извергавшие облака пара. Вдруг сзади кто-то ткнул его кулаком в плечо. Молодой человек резко обернулся, собираясь дать сдачи, но тотчас успокоился, обнаружив перед собой толстяка флегматичного вида в старом коричневом костюме и потрепанном котелке. Толстяк пошмыгал носом, будто принюхивался, как гончая, взявшая след, выхватил в последний момент клетчатый платок и от души чихнул в него.

– Чертова сенная лихорадка!

– Месье Гувье! – улыбнулся Жозеф. – Как всегда, в делах, в заботах?

– Считайте, в командировке. В «Пасс-парту» завелась рубрика «Искусство», и счастливый избранник – я. В галерее на улице Лафит опять выставили какую-то мазню – иду любоваться. У художника ни грамма таланта, зато целый пуд связей. А слышали эту историю? Два месяца назад толпа каких-то кретинов чуть не передралась перед картинами из коллекции покойного Кайботта[337], которые наконец-то выставили во временном хранилище Люксембургского музея! Как сказал один мой коллега, «эта экспозиция – окончательный приговор живописи, называемой импрессионистской: все, кто представляет ее здесь, за исключением двоих-троих, – импотенты». Невольно задаешься вопросом, кто будет заселять Францию.

– Я! – гордо заявил Жозеф. – У меня ожидается пополнение в семействе, и у месье Легри тоже.

– Осанна! Старые деревья приносят самые сладкие плоды.

– Но я же молодой, месье Гувье!

– Так пользуйтесь этим, мой мальчик, не отказывайте себе ни в чем и ни от чего не отказывайтесь. Посмотрите на меня: перед вами образчик нонконформизма, который сдал свои позиции, погряз в рутине и изнывает от скуки. А вы, Шерлок Пиньо, небось затеяли расследование на вокзале Сен-Лазар?

– О нет, мне нужно доставить книгу клиенту на проезд Тиволи. Не знаете, как туда добраться?

– Проезд Тиволи… что-то знакомое… Вы блестящий фельетонист, молодой человек, но врунишка из вас никудышный. Где же книжка, которую вы собираетесь доставить? Ни один карман у вас не топорщится. Руку даю на отсечение, что вы направляетесь в дом четыре-бис.

– Нет-нет, уверяю вас…

– Да ладно, уж меня-то вы не проведете. Клюзель на рассвете дал мне задание расспросить персонал Опера́ о смерти некоего Аженора Фералеса.

– Неужели? И что же в этой смерти особенного?

– А то, что за месяц это уже третий из верных слуг нашей Академии музыки, который спустил рукава[338]. Клюзелю ситуация кажется необычной.

– Я внимательно читаю «Пасс-парту», но не заметил никаких комментариев по этим делам.

– О, с тех пор как у нас тираж пошел вверх, Клюзель осторожничает. Пока не удостоверится в надежности источника, ни за что не станет публиковать гипотезы, чтобы не вызвать потом возмущение читающей публики. Зато я знаю пару издателей, которые не боятся разворошить муравейник… Что ж, юноша, проезд Тиволи – это мне по дороге, я вас провожу.

– Месье Гувье, а может, поделитесь сведениями об обитательнице дома четыре-бис?

– Если бы я что-то знал – с удовольствием поделился бы, но пока мы с вами на равных.

Они расстались на улице Амстердам, условившись встретиться как-нибудь и посидеть за стаканчиком с Виктором. Жозеф, миновав мостовые пролеты, свернул на короткую улочку и заметил торговца почтовыми открытками с картинками – тот разместился под рекламным плакатом, прославляющим морские красоты Туке-Пари-Плаж. Эфросинья собирала открытки, которые ей присылали старые знакомые – зеленщицы и торговки свежими овощами, удалившиеся от дел, – из Барневиля или Суйяка. Такого добра было навалом на вокзалах и лотках уличных торговцев, снабжавших путешественников доказательствами их смелых вылазок, не говоря уж об открытках с юмористическими рисунками и именами из цветочного орнамента. Матушка Жозефа их тщательно систематизировала и помещала в прекрасный альбом на шесть отделений, подаренный ей Кэндзи с памятной надписью: «Чем больше воспоминаний, тем теснее мир».

Жозеф купил набор открыток, посвященных подвигам и героической смерти «рыцаря без страха и упрека». Выдавать их Эфросинье он собирался по одной – в ближайшие несколько недель отважный рыцарь Баярд будет помогать ему умилостивить матушку в нужные моменты.

Стучать в дверь квартиры Фералесов пришлось долго, прежде чем Мария наконец приоткрыла ее, не снимая цепочки. Щеки у вдовы были мокры от слез, лицо распухло, и на нем не читалось ни малейшего желания принимать гостей. Но Жозеф не отступился:

– Здравствуйте, мадам. Соболезную вашей утрате. Я ни за что не побеспокоил бы вас в такой день, если бы не подозрение, что смерть вашего мужа не была естественной.

– Разумеется, не была! Это несчастный случай. Что вам еще от меня нужно? Уходите!

– Мадам, прошу вас…

– Убирайтесь отсюда! Кто вы такой? Журналист? Агент похоронного бюро? Все вы падальщики! Мне уже пришлось отвечать на вопросы полицейских, они тоже совершенно не уважают чужой траур, мерзавцы!

– Я не полицейский. Я был другом вашего мужа, он приглашал меня на день рождения…

– Впервые вас вижу.

– Мы частенько встречались в кафе, покуривали сигары, откровенничали…

Мария отступила от двери и некоторое время стояла неподвижно. На скулах проступили красные пятна. Наконец она спросила срывающимся от сдерживаемого рыдания голосом:

– Ему желали зла, моему Жеже? Что он вам говорил?

– Можно мне войти? – осторожно спросил Жозеф.

Женщина высморкалась, поправила растрепанные волосы.

– Как вас зовут?

– Изидор Гувье. Я работаю в библиотеке Академии музыки.

Мария сняла дверную цепочку и впустила его. Войдя, Жозеф осмотрелся: тесная темная гостиная, фаянсовая печка в углу, дубовый буфет. Швейная машинка соседствует с квадратным столиком, окруженным плетеными стульями. Этажерки, уставленные всякой всячиной, заслоняют стены с обоями цвета мирабели. Над всем царит подвешенная к потолку керосиновая лампа.

Мария Фералес, пухленькая блондинка, не дала себе труда переодеться – осталась в плюшевом пеньюаре цвета фуксии, застегнутом от горла до лодыжек на пуговицы-помпоны.

– Так что же вам сказал Жеже? Присаживайтесь…

– Ему не давала покоя гибель двух музыкантов из оркестра Опера́. Он видел, как Жоашен Бланден получил небольшую посылку перед самым началом концерта в Катакомбах.

– В Катакомбах? Что за ерунда! Мой Жеже никогда не бывал в Катакомбах, он терпеть не мог кладбища… а завтра его зароют в землю… – Мария снова разрыдалась.

Жозеф представил на секунду, что его может постигнуть такое же несчастье, и тотчас защемило сердце. Он вместе со стулом подвинулся поближе к вдове.

– Ах, я так перед ним виновата – Жеже ужасно расстроился из-за той гнусной надписи, – с горечью проговорила она.

– Да-да, я знаю, он считал, что это сделал Мельхиор Шалюмо. – Жозеф покраснел – ему стыдно было разыгрывать комедию перед безутешной женщиной.

– Жеже ошибался, мы с Мельхиором дружим… мы очень давно знакомы…

– А где его можно найти?

– Только не донимайте его расспросами, ему и так несладко приходится. В Опера́ все его шпыняют, никогда не упускают случая унизить. Он живет в чулане под самой крышей дворца Гарнье, над административным этажом. Вчера я его не видела. Но та надпись… Мельхиор тут ни при чем, это я во всем виновата – Жеже не нравилось, что я взяла в ученики малыша Обена Комбре. Обен совсем мальчишка, а Жеже навоображал себе всякого на пустом месте… Ах боже мой, боже! Он умер!

– Успокойтесь, пожалуйста, мадам. Может быть, стакан воды?

– Спасибо, вы очень любезны… Подумать только – перед тем как Жеже упал в люк, я заставила его съесть пряничную свинку с его именем. Считается, что это приносит счастье…

– Свинку купили вы?

– Нет, какие-то приятели, наверное, специально для него заказали – у Жеже была любимая поговорка: «Мы вместе свиней не пасли». А я ему подарила заколку для галстука… Ах, беда за бедой, я приношу людям несчастье, и в день нашей свадьбы тоже… – Слезы заструились по щекам Марии с удвоенной силой.

Жозеф взял ее ледяную руку в ладони.

– Что случилось в день вашей свадьбы?

Мария попыталась заговорить, но получилось у нее не сразу.

– Тони Аркуэ упал с лодки в пруд и утонул. Я подумала тогда, что это страшное предзнаменование.

– Тони Аркуэ?

– Кларнетист.

– Пустые суеверия, вы тут совершенно ни при чем, – заверил Жозеф. – Вы плыли с ним на одной лодке?

– Нет.

– Вот видите – просто совпадение, несчастный случай. А кто с ним плыл?

Мария потерла лоб, пытаясь вспомнить, потом выпрямилась так резко, что стакан с водой полетел на пол. Жозеф бросился подбирать осколки.

– С ним плыл Жоашен Бланден – он тоже мертв! И еще Ольга Вологда – она заболела! – Это открытие так ошеломило Марию, что она забыла о своей скорби. – Еще там были Ламбер Паже, биржевой игрок, он часто давал Аженору советы, куда вложить деньги, и Анисэ Бруссар, владелец скобяной лавки и меломан. Они в опасности?

– Пока не знаю, мадам. У вас есть их адреса?

– Где живет Ламбер Паже, не знаю, а у Анисэ Бруссара лавка на улице Вут… номер дома не помню. Пожалуйста, месье, уходите, я хочу побыть одна… с Аженором…

– Обещайте мне, что будете благоразумны, – выдавил Жозеф, у которого перехватило горло. Получив от Марии кивок, он поднялся, подавленный присутствием смерти в доме, выскочил из квартиры и сбежал по лестнице, прыгая через ступеньку.

На проезде Тиволи Жозеф едва не сбил с ног старушку в чепце, разглядывавшую рекламный плакат пляжей Туке.

– Красиво, а, месье, что скажете? Только у меня денег не хватит, чтобы там побывать.

– Я отвезу вас туда, когда тираж моего последнего романа достигнет пятидесяти тысяч экземпляров! – пообещал Жозеф, только что исполнивший акробатический трюк, чтобы не задеть престарелую даму на бегу. – Вам роман тоже понравится! «Месть лемура» покорит всех читательниц! – И помчался дальше.

Инспектор Вальми наблюдал за кульбитами Жозефа с ехидной улыбкой. «Пляши, мой юный друг, пляши, пока есть возможность. Скоро у тебя и у твоего напарника энергии поубавится, потому что плясать вы будете под мою дудку. Что ж, настало время принести наши соболезнования мадам Фералес».

Глава одиннадцатая

Пятница, 9 апреля

– С утра чувствую себя старой развалиной. Это, наверно, потому, что матушка вчера вечером накормила нас диковинным блюдом из лангуста, которого ей за полцены продала давняя приятельница с Центрального рынка. Ощущение, будто я проглотил наковальню.

– Однако у вас хватило сил заверить меня, что «со свинкой все в порядке».

– Ну да, всё, кроме того, что она верещит от ужаса, и такое впечатление, что прямо у меня в желудке. Варвар вы этакий, еще смеетесь, – проворчал Жозеф, хватаясь за чашку с кофе.

– Думаете, лангусты не верещат, когда их живьем в кипяток бросают? – хмыкнул Виктор. – А я, знаете ли, что-то проголодался после прогулки на велосипеде. Закажу-ка окорок.

– Во-во, кровожадный варвар.

– Ладно, шутки в сторону. Мария Фералес сказала что-нибудь полезное для расследования?

– Повторяю: у всех трагедий есть общий знаменатель – это дворец Гарнье, и теперь нам известно, что уже не двое, а четверо тамошних служащих слопали по пряничной свинке и для них все плохо закончилось. Этого недостаточно, чтобы возбудить ваше любопытство?

В «Утраченное время», где сидели Виктор и Жозеф, ввалилась толпа голодных грузчиков, распространяя вокруг себя запах мокрой псины.

– На улице льет как из пожарного шланга, – пожаловался один из них. – Я бы согрелся рюмочкой сивухи.

– У нас такого не подают, – отрезала хозяйка заведения.

– Ну тогда кофе и анисовку, ежели ваша светлость не возражает, – подмигнул грузчик.

– Вот что, дорогой совладелец и коллега, – продолжил Жозеф, – я тут набросал факты. – Он протянул Виктору блокнот.

1. Падение с лодки в воду. Тони Аркуэ, кларнетист. Дворец Гарнье.

2. Падение по причине недомогания на сцене. Ольга Вологда, балерина. Дворец Гарнье.

3. Падение виском на бордюр. Жоашен Бланден, скрипач. Дворец Гарнье.

4. Падение в открытый люк. Аженор Фералес, инспектор сцены. Дворец Гарнье.

Итог: одно вероятное отравление и три смерти, похожие на несчастные случаи.

– По-моему, тут действует злой умысел, – подытожил Жозеф, когда Виктор прочитал.

– Напомните, как зовут того оповестителя…

– Мельхиор Шалюмо. Я мог бы с ним повидаться сегодня на похоронах Аженора Фералеса, но Кэндзи неизвестно где пропадает – мне придется весь день торчать в «Эльзевире», и вам тоже. Наверстаем упущенное завтра или в понедельник – надо будет допросить Ламбера Паже и Анисэ Бруссара. Разыграем их в орла и решку?

– Выбирайте кого хотите.

– Тогда чур владелец скобяной лавки мой. По крайней мере известно, что он обретается где-то на улице Вут. А Ламбера Паже придется караулить у дворца Броньяра[339], вот уж узнаете, каково это – преследовать незнакомых буржуа! Если хотите знать мое мнение, наилучший метод – обшарить все забегаловки в округе.

– Что вы вкладываете в понятие «буржуа»?

– Ну, для кучера на фиакре это пешеход, для военного – тыловая крыса; для художника – дурень набитый, который ничего не смыслит в живописи и готов выложить стопку банкнот за какой-нибудь закат на озере Бурже; для крестьянина – владелец поместья, где он горбатится; для работяги – спиногрыз…

– А для вас, Жозеф?

– Для меня это клиент, покупающий книгу не для того, чтобы ее прочитать, а только потому, что ее расхвалили в газете.

– А я – буржуа?

– Вы – фотограф.

– Ага, значит, глаз у меня наметанный, я умею подмечать детали и позволю себе напомнить вам, что Ольга Вологда сбежала из Парижа.

– Вы ее подозреваете?

– Еще как!

Все столики в «Утраченном времени» уже были заняты. Хозяйка устала держать над чашками кофейник, а служанка Лулу – сыпать в чашки сахар и на пол свежую солому, которая тут же промокала под грязными ботинками посетителей.

– Предупреждаю, господа, меня не интересуют ваши рекомендации, что читать, что не читать. Я и так точно знаю, что мне нужно.

Мужчине, вошедшему в книжную лавку «Эльзевир», было за шестьдесят. Толстый, приземистый, со здоровым цветом лица, седоватыми бакенбардами и импозантными усами офицера колониальных войск. Костюм в клетку полнил его еще пуще.

– Господа, вы имеете дело с Алистером Пейлтоком, подданным Йорка, Великобритания, борцом с загрязнением городской окружающей среды. Привел меня к вам не Святой Дух, но госпожа Эванджелина Бёрд, выдающаяся прорицательница, находящаяся проездом в Париже. Она предсказала, что мне удастся завладеть редчайшей жемчужиной, каковой недостает в моей коллекции, если я отправлюсь в книжную лавку под названием «Эльзевир». И вот я здесь! До беседы с госпожой Эванджелиной я потратил впустую уйму времени на общение с вашими коллегами – ни один не смог мне помочь, а потому, прежде чем изложить вам свое дело, позвольте испытать ваши познания в области литературы, дабы сохранить мое терпение. Премного сомневаюсь, что вам известен автор следующих строк: «И выросли города бесчисленные, огромные, в дыму. Зеленая листва увяла, загубленная жарким дыханием печей. Прекрасный лик Природы исказился, словно под воздействием отвратительного недуга…»

Оторопевший Жозеф незаметно для посетителя покрутил пальцем у виска, но Виктор с видом примерного ученика выступил вперед:

– Сдается мне, что это отрывок из произведения Эдгара Аллана По под названием «Беседа Моноса и Уны», опубликованного в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Я читал его в детстве.

– Месье, мои поздравления! А теперь назовите цену.

– Увы, это действительно редчайшая жемчужина. Оставьте ваш адрес, и когда мне удастся ее разыскать, я вас извещу. Пока же могу предложить вам книгу Жана Рамо, если вы…

– Жана Рамо? Название?

– Это опубликованная отдельно десять лет назад часть «Фантасмагорий» – «Отравления в двадцать первом веке».

– Она у вас есть?

– Жозеф, полка «Науки», на букву «Р».

Алистер Пейлток выхватил томик из рук Жозефа и громко прочитал:

– «К тысяча девятьсот тридцать четвертому году французы, коих медленно травят поставщики продуктов и тошнотворные испарения, накрывшие Париж, а затем и всю Францию…» Беру ее, месье, беру, давно искал. У вас есть еще что-нибудь на эту тему?

– Возможно, вам придется по сердцу Альбер Робида, хотя о будущем он рассуждает все больше в юмористическом ключе. Могу посоветовать вам «Двадцатый век» – сочинение, в котором он излагает свое представление о повседневной жизни с тысяча девятьсот пятьдесят второго по пятьдесят девятый год.

– Добавьте это к списку моих покупок. Не затруднит ли вас доставить книги в дом двенадцать по бульвару Мальзерб? Кто-нибудь из домашних рассчитается с вами на месте. И как только раздобудете издание По, вы мне сообщите? – уточнил Алистер Пейлток, уже двинувшись к выходу.

– Непременно.

Едва дверь за посетителем закрылась, Виктор рявкнул:

– Чтоб мне провалиться ко всем свиньям, если я не раздобуду этого По!

– К свиньям провалиться? – изумился Жозеф. – Куда это?

– Ну да, да, – вздохнул Виктор, – эта история с пряничными свинками никак не идет у меня из головы. А что, если Эдокси права? Что, если в свинках было какое-то токсичное вещество, что-то вроде сильного снотворного, которое затормаживает рефлексы?

– Вот дела! Это я напал на след, я поднял зайца, я несколько дней пытаюсь вас убедить, что все три смерти не случайны, а вы мне тут преподносите это как собственный вывод?!

– Знаю, знаю, Жозеф, первооткрыватель – вы, но мне надо убедиться в истинности наших умозаключений. Не злитесь, мы же напарники, и главное для нас – результат, верно?

Зазвенел колокольчик на двери, и в лавку вошла Матильда де Флавиньоль.

– Ах, месье Легри, какое удовольствие вас видеть! Отныне и впредь Сара Бернар не дождется моих аплодисментов! Представляете, она заявила, что велосипедисты провоцируют опасные ситуации и даже несчастные случаи!

Виктор проворно метнулся к запасному выходу, бросив на ходу:

– Здравствуйте, мадам. Жозеф, я отлучусь на четверть часа – куплю свежую «утку» и наведаюсь к букинистам из галерей «Одеона». Я почти уверен, что видел у них «Беседу Моноса и Уны» на английском. Наша касса скоро станет полным-полна. Good bye!

– Неплохо придумано, – сердито пробормотал себе под нос Жозеф, – тебе «утку», а мне тетеньку. Как я от нее теперь избавлюсь?

– Месье Пиньо, – не замедлила завязать разговор Матильда де Флавиньоль, – почему ежедневные газеты называют «утками»?

Жозеф в отчаянии облокотился на конторку.

– Все началось с памфлета времен Революции, мадам. Он назывался «Про утку, коя съела пятерых своих соплеменниц и была съедена полковником».

– Чушь какая-то!

– Это точно. Но отсюда у нас пошел обычай называть «утками» сначала неправдоподобные истории, затем газеты, их публикующие, а потом и всю прессу.

Жозеф клокотал от ярости. Полчаса назад ему в голову пришла блестящая идея по поводу романа «Демоническая утка» – он собирался использовать в нем недавно вычитанную в газетах всякую всячину. Продолжая рассеянно отвечать на вопросы мадам де Флавиньоль, молодой человек полистал тетрадь, куда наклеивал вырезки.

Любители прогулок в Венсенском лесу оплакивают смерть двух уток-мандаринок. Птички, предвестницы весны, должно быть, отравились каким-то ядовитым веществом. Неужто в наши дни есть злонамеренные граждане, способные на хладнокровное убийство невинных лапчатоногих?

И забыв о посетительнице, Жозеф, пока вдохновение не покинуло его, принялся строчить в блокноте:

Демоническая утка клювом опрокинула флакон, и крысиный яд просыпался в канализационный люк, под которым в лужице дождевой воды плескались два голубка – Леонида и Сигизмунд. И вот…

– Пресвятая Глокеншпиль! – воскликнул он вдруг, выронив перо. – Об этом-то мы не подумали! Нужно срочно проверить!

Виктор между тем уже вернулся и, незаметно прокравшись через торговый зал, направлялся к подсобному помещению. Жозеф деловито поручил мадам де Флавиньоль присмотреть за хозяйством, чем немало ее озадачил, и бросился за Виктором.

– Парижская фондовая биржа отменяется, дорогой шурин! Завтра мы идем в Венсенский лес. Кэндзи будет метать громы и молнии, но я знаю, как его унять: мне поможет какое-нибудь сочинение месье Куртелина, найду у него предлог улизнуть так, чтобы гроза меня не накрыла.

– Жозеф, вы ставите меня в тупик. Какая связь между месье Куртелином и вашим намерением избежать праведного гнева Кэндзи?

– Вы не читали пьесу «Господа бюрократы»? Какое упущение, непременно прочтите. Это история клерка из Ведомства дарений и завещанного имущества, который вечно опаздывает на службу. Всякий раз ему приходится оправдываться перед начальством, и он рассказывает о том, что, дескать, потерял то зятя, то тетушку, то дядюшку, то мать, то отца, при этом сестрица у него по два раза в год выходит замуж и каждые три месяца рожает первенца. В итоге он якобы все время страшно занят то похоронами, то свадьбами, то крещением младенцев своих многочисленных родственников.

– И нечто подобное вы собираетесь поведать Кэндзи? Полагаете, этот бред его убедит? Кстати, а что мы будем делать в Венсенском лесу?

– Расследовать непреднамеренное убийство уток-мандаринок!

Суббота, 10 апреля

Виктор и Жозеф, сидя за столиком лицом к озеру Францисканцев, где флотилия рыбацких суденышек оборонялась от арендованных отдыхающими лодок, потягивали вермут с ликером из черной смородины и старались отделаться от воспоминаний о разговоре с Кэндзи. Искаженное яростью лицо японца так и стояло у обоих перед глазами. Нет, о том, что сегодня Виктор не появится в лавке, было условлено заранее, хотя суббота – самый удачный день для торговли. Но вот когда Жозеф заявил, что должен немедленно доставить Жоржу Куртелину набор почтовых открыток, прославляющих благородные деяния шевалье Баярда, чаша терпения месье Мори переполнилась…

– Уверяю вас, патро… то есть месье Мори, месье Куртелин велел мне принести ему открытки сегодня в «Неаполитанца» ровно в час.

– Советую вам избавиться от этого бремени в рекордные сроки. Даю вам сорок пять минут максимум, ясно? – прошипел Кэндзи в лицо Жозефу.

А Виктор шепнул ему на ухо, когда сыщики-любители покидали «Эльзевир»:

– Мы же не успеем. И какой предлог еще у вас найдется?

– О, в Париже проблем хватает на каждом шагу, – беспечно отмахнулся молодой человек. – То фиакр собьет пешехода – и пожалуйста, затор, то телега с капустой перевернется, и tutti quanti[340]. Бежим!!!

Вот как они оказались на террасе «Кафе-ресторана у Желтых врат» в Венсенском лесу и вот почему решили утешиться превосходным обедом, поданным гарсоном в белом фартуке. На столике перед ними расположились моллюски-литторины, устрицы из Марена в шабли, баранина с зеленой фасолью, кувшин легкого красного вина, «снежки» и кофе.

– Со «Сливовым деревом» или «Парижским кафе» это заведение, конечно, не сравнится, но в общем недурно, – признал Виктор, выдавая гарсону щедрые чаевые, и осведомился: – Как вас зовут?

– Никефор Бёзи́, можно просто Ник, – ответил тот.

– Уважаемый Ник, мы с коллегой репортеры, интересуемся несчастным случаем, который произошел двадцатого марта. Вы видели, как на озере утонул человек?

Ник поскреб макушку, отчего с нее посыпалась перхоть, и прищурился:

– Ну, если вы о том самом утопленнике, так я мало что знаю, меня тут вообще не было из-за свекрови – угораздило ее навернуться со стремянки, не убилась, зато перепугала всех, с утра до ночи с ней носились. Но Рауль кое-что занятное порассказал.

– Рауль? Ваш коллега?

– Ну да, Рауль Годрон, он в отпуске до завтра. Так вот Рауль говорил, что перед тем как этот калар… крал… музыкант, короче, забрался в лодку, ему вручили пряничную свинку в оберточной бумаге с ленточкой, а на свинке было написано его имя – «Тони». Кра… музыкант бумажку развернул и прочитал вслух послание: «Съешь меня от пятачка до копыт – будешь удачлив, весел и сыт». Раулю до того понравилось, что он даже слова записал, чтобы при случае что-нибудь этакое подарить подружке и приписку такую же сделать, ну, только изменить слегка: «Съешь меня от пятачка до хвоста – будешь удачлива, весела и сыта».

– Он последовал указанию?

– Кто, Рауль? Какому?

– Да нет же, кларнетист.

– Ну, не совсем – отъел половину, а остальное в карман засунул.

– Кто вручил ему подарок?

– Никто, свинку нашли на стойке в зале и отдали кулар…

– Кларнетисту.

– Ага.

– А про мандаринок, которых мертвыми из пруда достали, вы что-нибудь слышали? – вмешался в разговор Жозеф.

– Это вам к папаше Астико надо, он в птичках души не чаял. Найдете его вон там – сидит на раскладном стуле с удочкой, ловит мелочь всякую.

Рассудив, что больше ничего полезного из парня вытрясти не удастся, Виктор и Жозеф оставили его на растерзание ввалившемуся на террасу многочисленному семейству, которое Ник встретил поклонами и расшаркиванием и принялся рассаживать, без умолку щебеча: «Честь имею, мадам Робишон», и «Рад вас видеть, месье Робишон», и «Как поживают юные месье и мадемуазель Робишон?»

Одинокий посетитель в надвинутой до бровей шляпе занял место за соседним столиком, заказал сливовую настойку и осведомился, где тут можно вымыть руки.

Папаша Астико сообщил, что терять друзей – это ужасно печально.

– Кларнетист был вашим другом? – сочувственно спросил Жозеф.

– Кто? Утопленник? – удивился папаша Астико. – Знать его не знаю. Одним дурнем на земле меньше стало, и ладно. Не надо было так руками размахивать в лодке. Нет, мне уточек-мандаринок жалко. Мы с женой каждое воскресенье приносили им крошки от печенья. Вы бы видели, как они радовались, как забавно задирали хвостики, ныряя за угощением… А теперь их души парят где-то в стратосфере… Мы с женой даже имена им дали: Фризик и Бобом.

– Когда случилось несчастье?

– В воскресенье, двадцать первого. Дату я запомнил, потому что в тот день мы повели старшенькую к первому причастию. Она у нас косенькая от рождения, чуть не опрокинула дароносицу, толкнула кюре – просвиры по полу раскатились… Мы все со смеху полопались. А после обеда катались на лодке, тут младшенькая как завизжит… Я смотрю – мандаринки кверху брюхом в воде плавают, в метре от того места, где накануне дурень захлебнулся. Вот такая злая судьба… Бедные Фризик и Бобом!

– Ни при чем тут судьба, я так скажу, – вмешался служитель лодочной станции, который давно прислушивался к разговору, и видно было, что он тоже не прочь поболтать. – Это чей-то злой умысел. А ежели такое случается, все в первую очередь меня винить начинают, потому что, видите ли, я тут деньги зарабатываю и всякий сброд на лодках катаю. Вообще-то, папаша Астико, рыбалка здесь теперь запрещена, ну да ладно, рыбачьте, что́ мне из-за башмака и пары колюшек скандал устраивать…

– А почему рыбалка запрещена? – спросил Виктор.

– Да санитарные службы всполошились – считают, что мандаринки могли сдохнуть от какой-нибудь заразной болезни… Нет, это кем же надо быть, чтобы извести птичек, которые украшают собой панораму!

– Вы уверены, что уток убили?

Служитель принял плату за лодочную прогулку у очередных желающих покататься и после этого степенно ответил:

– Мой зять служит в полиции. Так вот он говорил, что в ветеринарной лаборатории проверили содержимое желудков погибших уток и нашли там ядовитое вещество. Очевидно, в пруду этой дряни больше не осталось, раз рыба не всплывает, так что ресторан может не бояться дурной рекламы, а то подобные слухи коммерции не способствуют.

– Что за ядовитое вещество?

– Понятия не имею, – пожал плечами лодочник. – Так или иначе, наши мандаринки не от старости умерли. Ну попадись мне в руки этот ненормальный…

– Кстати о ненормальных. В тот день, когда утонул кларнетист, вы не видели поблизости человечка очень невысокого роста?

Папаша Астико с подозрением окинул взглядом сначала Жозефа, задавшего вопрос, затем Виктора:

– А что, тот коротышка – ваш приятель? Он меня заболтал до смерти – я уж не знал, как от него отделаться, а потом видел, что он клеился к новобрачной, мужа ее до белого каления довел.

Виктор и Жозеф оставили наконец свидетелей в покое и, вернувшись на террасу ресторана, уселись неподалеку от семейства Робишон утолить жажду.

– Ну, Виктор? Вы думаете о том же, о чем я? Тони Аркуэ с половинкой ядовитой пряничной свиньи в желудке умер не сразу, но ему стало дурно и он не смог удержаться на поверхности озера. Вторая половинка свиньи выпала у него из кармана в воду, на следующий день ею полакомились мандаринки – и отправились на тот свет вслед за кларнетистом. Но мы с вами единственные, кто знает о смертоносной роли пряничных свинок в этой истории.

– И у нас нет ни одного прямого доказательства.

– Зато есть косвенные. Три человека и два пернатых водоплавающих умерли, отведав пряничной отравы: Тони Аркуэ, Жоашен Бланден, Аженор Фералес, Фризик и Бобом. Повезло только Ольге Вологде, которая откусила маленький кусочек.

«Демоническая утка полюбовалась безжизненными телами Леониды и Сигизмунда, после чего, издав сардоническое “кря-кря”, заковыляла прочь. Ее месть свершилась», – мысленно сочинил Жозеф и расстроился оттого, что не прихватил с собой ни пера, ни блокнота.

– Завтра воскресенье, – сказал Виктор, – я обещал Таша прогуляться вместе с ней. Но в понедельник я непременно неведаюсь в Опера́ и найду там Мельхиора Шалюмо – он присутствовал при каждом несчастном случае… то есть на месте каждого преступления.

– Нет, в день смерти Аженора Фералеса его никто не видел.

– Но мы не знаем наверняка, что его там не было. Он мог где-нибудь затаиться. Этот Шалюмо – гордиев узел всего дела. Встречусь с ним – разгадаю загадку.

– С моей помощью, дорогой зять.

«И с моей, господа, и с моей», – подумал инспектор Вальми, ловко уклоняясь от обстрела гороховыми снарядами из ложек-катапульт – малолетние Робишоны вели по нему прицельный огонь. К заказанной еде он едва притронулся, но сполна расплатился по счету, тщательно вытер руки салфеткой, надел замшевые перчатки и, обходя лужи, направился к папаше Астико, лениво болтавшему с лодочником.

– Полиция, друзья мои. Ай-яй-яй, закон нарушаем? Рыбку удим, пассажиров катаем, несмотря на запрет? Я сделаю вид, что ничего не заметил, если вы поведаете мне суть вашей беседы вон с теми господами.

– Мы добропорядочные граждане, всегда готовы к сотрудничеству! – заверил служитель лодочной станции.

– Я весь внимание, – кивнул инспектор Вальми, стараясь уберечь лаковые туфли от прибрежной грязи.

– Вот уж Кэндзи мне устроит! Этот фиакр ползет как черепаха. И сиденья тут жесткие, у меня поясница болит. Будущим отцам нужны комфортные условия. Эх, поспать бы сейчас, поничегонеделать!

– А не доводилось ли вам, Жозеф, читать о чудесной стране, где жили медноликие люди с узкими темными глазами? Зардандан – так называлась эта провинция империи великого хана. Там мужчина, после того как его жена разрешалась от бремени, в течение сорока дней не вставал с постели и все это время сам заботился о младенце. У них считалось, что отец тоже должен страдать, поэтому существовала такая справедливая традиция.

– Где вы эту чушь вычитали, Виктор?

– В «Книге о разнообразии мира» Марко Поло.

Джина чувствовала себя виноватой, но едва увидев Таша, спящую в алькове – на боку, кулачок прижат к губам, как когда-то в детстве, – она тотчас забыла о своих терзаниях и преисполнилась нежности к милому Рыжику. Присев рядом с дочерью, Джина отогнала Кошку, которая немедленно заворчала и выгнула спину.

– Мама, это ты? – сонно пробормотала Таша.

– Я о тебе беспокоилась. Как ты себя чувствуешь?

Таша села на кровати и засмеялась:

– Как кит, который мечтает станцевать вальс, но у него получается только бурре[341]. Хочешь чаю?

– Не вставай, я сама приготовлю. Я купила плетенки с изюмом и сырные пирожные.

– Я и так толстая, толще некуда. Знаешь, кого мне больше всех не хватает? Рахили! Вот бы взмахнуть волшебной палочкой – и чтобы мы оказались здесь все вместе: моя сестренка, ее муж и их сыночек Маркус, которого я видела только на фотографии. А от папы есть новости?

– Пинхас стал большим человеком. Со своим ирландским партнером открыл синематографический салон на Западном Бродвее – понятия не имею, где это, но думаю, что квартал респектабельный и доходный. Зал рассчитан на сто пятьдесят зрителей. Они заключили арендный договор на пять лет, переманили у мистера Эдисона пианиста, который подбирает музыку к картинкам, мелькающим на экране, и двух механиков. У них каждый день аншлаги. Твой отец становится заправским капиталистом – вот ведь причуда судьбы…

– Мама, а ты счастлива?

– Понимаешь, я… О, мне так неловко об этом говорить!

– Почему неловко? Что тебя мучает? Твои отношения с Кэндзи? Мамочка, несмотря на ваши с ним конспиративные хитрости, все вокруг знают, что происходит, и все за вас радуются.

– Боже, мне почти пятьдесят, я скоро стану бабушкой, я русская еврейка, а он японец…

– О нет, только не надо расовых теорий, проповедуемых месье Дрюмоном[342] и его присными! Ты любишь Кэндзи, он любит тебя – все очень просто. И велика ли важность, что «скажут люди»? Думай о себе и о нем… А где же чай и обещанные плетенки с изюмом, где сырные пирожные?..

Глава двенадцатая

Понедельник, 12 апреля

Угрюмое холодное небо, с самого рассвета злонамеренно копившее над Парижем тучи, сдержало обещание: пошел снег. Виктор не рискнул ехать на велосипеде и поднялся на империал битком набитого омнибуса. Оттуда он вскоре и увидел Биржевой дворец, похожий на фигурный торт. Ассоциация тотчас вызвала чувство голода – Виктор встал рано, так что позавтракал давно. Спустившись с империала на остановке, он пробрался между писсуаром и припаркованными транспортными средствами биржевых посредников, и остановился перед перистилем[343] – архитектурным излишеством дворца Броньяра, которое сегодня показалось ему особенно отталкивающим.

– Золотой телец твердо стоит на четырех копытах. Впрочем, молчу, молчу – все-таки мне удалось здесь без труда продать пакет облигаций, полученных в наследство от отца, и квартира на улице Фонтен куплена именно на эти деньги. Ох, кажется, я говорю вслух, – спохватился он, поймав на себе насмешливые взгляды молоденьких цветочниц.

Виктор побродил по импровизированному рынку: за окружающей дворец решеткой толпились в основном женщины с кошелками, все пытались продать за несколько франков пакеты акций, упавших в цене до нулевой отметки. Когда-то за этими акциями охотились, беспощадно сражались, чтобы ими завладеть, а теперь в них только и осталось ценного, что сама бумага. Однако и на такой товар находились покупатели – ушлые негоцианты, намеренные объявить себя банкротами, приобретали обесценившиеся акции, чтобы предъявить их в доказательство своей финансовой несостоятельности. И нередко такие фокусы приносили положительные результаты. Виктор понаблюдал за сутолокой и редкими актами купли-продажи, и подумал, что в отличие от удалившихся от дел буржуа, отставных военных и неудачливых политиков – основных посетителей дворца Броньяра, – эти господа негоцианты ходят на Биржу как в цирк, в театр или на скачки. Они прогуливались с важным видом, пыхтели сигарами и сыпали понятными только местным завсегдатаям словечками, обсуждая падение Тюрбана, прекрасное самочувствие Баронессы и попутный ветер для Кораблика[344].

Капиталовложения! Ни одна газета, ни один журнал, даже для домохозяек, ни единый политик не забывали прославлять выгоды, которые несет правильное размещение средств. Возмутители общественного спокойствия заявляли, что это лучший способ укрепить цепи рабства, держать в повиновении тех, кто расстается со своими финансами. Но капиталистам дела не было до обличительных речей, они продолжали заваливать рынок такими привлекательными новинками, как, например, «зубная паста с небывалым запахом». Названия у бесчисленных товаров были непременно экзотические, навевавшие грезы о дальних странствиях и землях, усыпанных драгоценными каменьями, – «Сарагосса», «Ломбардия», «Рио-Тинто», «Тихоокеанский берег»…

Виктор пересек дворик, обнесенный прямоугольной колоннадой и очень похожий на монастырский, поразглядывал серые фрески в стиле ампир, покосился на шумную толпу у входа в храм финансов, прошел мимо «черной биржи» – сборища посредников, которые спекулировали бумагами, не прошедшими котировку, и каждый день становились причиной скандалов, не вызывая при этом ни малейшего интереса со стороны караульного в кивере и при оружии. Снежные хлопья мокрыми поцелуями ложились на щеки и шеи биржевых игроков.

На раскладном стуле, привалившись спиной к балюстраде, скучал старик в ветхом котелке. Он продавал ценные бумаги по два су, но торговля не ладилась. Виктор наклонился к нему:

– Вы не знаете человека по фамилии Паже? Ламбер Паже?

– А как он выглядит, этот ваш Паже? Высокий, низенький, тощий, жирный?

– Не знаю.

– А интересы у него в нашем деле какие?

– Не имею представления.

– Тогда проваливайте. Ежели кто берется выслеживать человека и при этом ничего о нем не ведает, так это только шпик может быть. А я шпиков на дух не выношу.

– Быть может, вы согласитесь сказать, где его найти, за вознаграждение?

– Вот это другой разговор, братец. Вон там куча кабаков и забегаловок, вечно битком набитых местным народцем, особенно в это чертово время дня, авось там его отыщете. Эх, печурку бы мне сюда, и жизнь стала бы сносной!

Виктор дошел до перекрестка замысловатой конфигурации, откуда брали начало улицы Вивьен и Реомюр, проскользнул между автомобилями-купе и лимузинами, миновал здание «Гавас»[345], окруженное скромными бутиками, и добрался до улицы Катр-Септамбр. Он решил начать обход «кабаков и забегаловок» с ресторана «Шампо». Это старое заведение, соседствующее с «Аркадным кафе» и филиалом компании «Османский табак», привлекало зажиточную клиентуру – состоятельные биржевые игроки заходили туда перекусить в разгар торгов.

– Одна куропатка с хрустящей корочкой, одна! Полбутылки «Святого Евстахия»! – надрывались половые.

Туда-сюда сновали посыльные, доставляя посетителям новости о ходе торгов. Завсегдатаи откладывали вилки, что-то подсчитывали на салфетках, посыльные галопом уносились прочь. В этой суете Виктору не без труда удалось раздобыть скудные сведения. Одна из кассирш, брюнетка не первой молодости, сказала ему, что месье Паже только что перебрался в другое заведение с приятелями.

– Подождите меня – в три часа я освобожусь, к этому времени торги на Бирже заканчиваются и зал пустеет, так что у меня будет перерыв, и мы вместе пройдемся по окрестностям в поисках вашего знакомого, – кокетливо улыбнулась она.

Виктор спешно покинул «Шампо». Он впустую обошел несколько других шикарных ресторанов – «Бребан», «Ноэль», – пробежался мимо ювелирных магазинов, обувных бутиков, ателье, за кричащими вывесками которых не было видно фасадов, вернулся обратно и приступил к внутреннему осмотру пивных, закусочных и кафе, облюбованных экспертами в области капиталовложений и спекулянтами без особых амбиций. Он обследовал винные лавки на пересечении улиц Реомюр и Нотр-Дам-де-Виктуар – безрезультатно. Наконец в небольшом бистро, заполненном клубами сигарного дыма и носившем помпезное название «Острова удачи», хозяин за стойкой указал ему на сухопарого мужчину с львиной гривой:

– Вон ваш Паже, тот рыжий тип за столиком с тремя толстяками.

Виктор тотчас уселся по соседству, заказал телятину с капустой и принялся с аппетитом есть, исподтишка поглядывая на Ламбера Паже. Блеклые голубые глаза, аристократическая бледность и буйная, морковного цвета шевелюра выдавали в нем британца, но, прислушавшись, Виктор уловил типично парижские интонации, а навострив уши, узнал, что с первых шагов по лабиринтам транзакций Ламбер Паже не ленился бывать и на подступах к улице Вивьен – изучал общественное мнение и завязывал дружбу в политических кругах. Как и тысячи ему подобных, он воспринимал окружающую реальность под тем углом зрения, который диктовала его собственная позиция на бирже в данный момент.

– Послушайте-ка это, друзья мои, – сказал один из трех толстяков, читавший газету. – «В тысяча восемьсот девяносто шестом году прибыль табачной монополии составила триста одиннадцать миллионов восемьсот семьдесят девять франков»!

– А шведские спички сколько принесли? – поинтересовался второй.

– Хочешь меня подловить? Не выйдет. Двадцать миллионов сто пятнадцать тысяч девятьсот тридцать три франка!

– Какая проза! – возопил Ламбер Паже. – Биржу не зря сравнивают с термометром. Цифры, цифры, цифры – всегда и везде, будто мир состоит только из них. В ресторанных счетах и то больше поэзии – смотрите, просто кулинарные вирши.

– Главное, чтобы на эти вирши финансы не запели романсы в наших кошельках, – громко заметил Виктор и заслужил одобрительный смех со стороны компании. – Прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу беседу, господа, – продолжил он, – но я неофит на Бирже, и терминология экономических статей порой ставит меня в тупик. По-моему, без диплома Сен-Сир[346] во всех этих отчетах о повышениях и понижениях курса бумаг и вовсе не разобраться. Я бы хотел поучаствовать в биржевых играх, но будучи простым книготорговцем, ничего в этом не смыслю…

– Полноте, месье, – усмехнулся Ламбер Паже, – даже пятилетний ребенок легко усвоит базовые принципы этого рода деятельности. Допустим, вы хотите заняться спекуляциями и у вас есть подозрение, что акции, скажем, Газовой компании скоро пойдут на понижение. Сейчас они стоят пятьсот франков. Вы находите покупателя и заключаете контракт на продажу десяти акций с отсрочкой – это значит, что предоставить предмет сделки вы обязаны не раньше, чем через месяц. Разумеется, этих акций у вас и в помине нет. Через несколько дней ваши подозрения подтверждаются: цена на акции Газовой компании падает до четырехсот франков. И вы покупаете десять штук. А по прошествии месяца продаете их по цене, указанной в контракте, то есть по пятьсот франков. Разницу кладете себе в карман – десять раз по сто франков.

Лекция Паже вызвала гром аплодисментов, один из толстяков посоветовал оратору основать школу, где будут преподавать основы искусства транзакций.

– Так просто? – изумился Виктор. – Вот так, без труда, можно получить тысячу франков? Знаете, по-моему, вся ваша Биржа – грандиозное мошенничество. Удивительное дело – бродяг и попрошаек государство преследует по закону, а сборище настоящих плутов паразитирует на нашей экономике совершенно безнаказанно!

Все четверо биржевых игроков, не ожидавшие такой провокации, гневно вскочили, загромыхав стульями. Три толстяка с оскорбленным видом двинулись к выходу.

– Месье! Вы, стало быть, из пролетарских баламутов? – возмутился Ламбер Паже. – Обманом вытянули из меня сведения! Я не потерплю!.. – Он швырнул банкноту на блюдце, где уже лежали деньги его приятелей, расплатившихся за обед.

– Уверяю, в мои намерения не входило вас обидеть! – воскликнул Виктор. – Если я совершил оплошность, то лишь потому, что я новичок в биржевых кругах и мое невежество порой заставляет меня неловко выражаться. Я и сам вкладываю деньги в государственные займы.

Эта попытка оправдаться ничуть не смягчила Ламбера Паже – наоборот, он еще пуще разозлился и устремился было за своими товарищами, но Виктор его остановил:

– Погодите же! Позвольте угостить вас десертом и дижестивом. Вы ведь месье Паже, не так ли? У меня для вас сообщение чрезвычайной важности. Не возражаете, если я пересяду за ваш столик? – Подозвав полового, он попросил две порции грушевого пирога и два бокала арманьяка.

– Я бы предпочел салат с потрохами и бокал белого бордоского, – вмешался Ламбер Паже.

Три толстяка, заскучавшие на тротуаре у витрины кафе, помахали ему руками, но быстро поняли, что приятель их бросил, и, пожав плечами, удалились.

– Я друг Ольги Вологды, – шепнул Виктор, доверившись интуиции. И с удовлетворением понял, что сделал верный ход.

– Ольги? Я удостоился чести быть представленным ей прошлой зимой на балу в Опера́. – Ламбер Паже отправил в рот здоровенную порцию салата; на его усах остался след от майонеза.

– Вы давно с ней виделись в последний раз? – поинтересовался Виктор.

– Три недели назад. При трагических обстоятельствах, – ответил Паже, когда ему удалось прожевать и проглотить угощение. – А именно на свадьбе костюмерши из дворца Гарнье – Марии Бюнь, отныне Фералес. Нас пригласили в числе прочих знакомых. На праздновании произошел глупейший несчастный случай – один из гостей утонул. Мне до сих пор кошмары снятся. Он так забавно бултыхался в воде, звал на помощь – а мы смеялись, потому что там было совсем неглубоко и Бланден, скрипач, сказал, что Тони умеет плавать. Тони Аркуэ, кларнетист. Ах, ужасно, ужасно!.. – Взволнованный страшными воспоминаниями, Ламбер Паже схватил бокал вина, сделал добрый глоток – и подавился. Виктору даже пришлось похлопать его между лопаток, а то бедняга никак не мог прокашляться.

– Некоторое время спустя Ольга приболела, сейчас она поправляет здоровье на Ривьере, – сообщил ему Виктор.

Паже резко отодвинул бокал с вином:

– Ах, так вот почему она не отвечала на мои письма!

– Вы упомянули скрипача… Он тоже погиб – шел после концерта домой и неудачно упал на улице. Вы об этом знали?

Заметно побледнев, Ламбер Паже уставился на собеседника:

– Жоашен Бланден умер? Невероятно!

– Тем не менее это правда. А супруга Марии, Аженора Фералеса, оплакивали в прошлую среду: он провалился в открытый люк на сцене в кромешной темноте во время короткого замыкания и зашибся насмерть. Не читали об этом в газетах?

– Я читаю только биржевые сводки. Однако, сколько дурных известий…

– Сожалею, что нарушил ваше душевное спокойствие.

– Тони, Жоашен, Аженор… Словно какое-то проклятие!

– Вы знакомы с Мельхиором Шалюмо?

– С оповестителем? Встречал пару раз.

– Что вы о нем думаете?

– Премерзкий человечишка. Его заигрывания с малолетними балеринами отвратительны. Он что, причастен к трагедиям?

– Нет-нет. Вы случайно не получали от него пряничную свинку?

– Боже, да вы ясновидец! Не далее как позавчера консьерж действительно передал мне посылку – в ней была пряничная свинка. А при чем тут…

– Тони Аркуэ, Жоашен Бланден и Аженор Фералес получили перед смертью это лакомство на счастье. Но счастья оно им не принесло.

Ламбер Паже испустил вздох облегчения:

– Уф, я выбросил пряник в мусорную корзину. Мне нельзя сладкое – я диабетик. Да и твердый он был как камень – зубы поломаешь… Думаете, меня хотели убить? Но кому это могло понадобиться? И кстати, откуда вы столько знаете? Почему интересуетесь этими делами? Вы что, из полиции?

Виктор протянул ему визитку с домашним адресом:

– В отличие от меня полиция пока не заинтересовалась этими делами. Близкая подруга Ольги Вологды, княгиня Максимова, попросила меня провести тайное расследование. Позвольте осведомиться, где вы живете?

Ламбер Паже медленно вытер усы салфеткой.

– Простите мне эту осторожность, но свой адрес я вам не назову. Если у вас возникнет необходимость со мной поговорить, я обедаю здесь по понедельникам и субботам. Ваш покорный слуга, месье.

…Полина Драпье поднималась по пустынному откосу. Дорога вела вдоль погоста, вокруг стояла тишина, даже ветра не было, лишь снег похрустывал под ногами девушки. Она настороженно остановилась – не подстерегает ли кто-нибудь? – постояла и продолжила путь. Слава богу, через неделю наконец-то можно будет перегнать фургон к Венсенским воротам, где готовится ярмарка, в деловитую суету, в сутолоку, к людям. Каждый раз, возвращаясь по пустырям к своему передвижному жилищу, Полина морщилась от боли – нервное напряжение сводило судорогой икры. Сколько дней она уже не спит? Убеждать себя в том, что тень в плаще с капюшоном не заметила ее в вечер убийства, было бесполезно – сразу вспоминались потерянные карточки бон-пуэн, и хрупкая уверенность в собственной безопасности разлеталась вдребезги. Фотограф в последнее время не появлялся, а с расследованием убийства Сюзанны Арбуа полиция не очень-то спешила.

Добравшись до своего фургона, Полина достала ключи, поднесла руку к замочной скважине – и замерла. Дверь была приоткрыта. Девушка толкнула створку, переступила порог, но тотчас попятилась. Чтобы не упасть от внезапной слабости, охватившей ее при виде того, что творилось внутри, пришлось даже ухватиться за косяк. Перевернутая табуретка задрала три ножки к потолку, тарелки валялись на кушетке, шкаф простирал распахнутые дверцы к двум новым свечкам, стоящим на пустой полке этажерки. Остальные полки тоже были пусты – книги грудой лежали на полу. Свечи горели, освещая прикнопленную к перегородке цветную картинку, вырезанную из иллюстрированного приложения к «Пти журналь»: старушка сгорбилась на стуле посреди неописуемого беспорядка, а вокруг нее стоят, сидят и бродят кошки. Третья свеча озаряла стол, на котором были разложены пять карточек бон-пуэн.

Это был не сон – если спишь, можно проснуться, и кошмар рассеется. Тень в капюшоне все видела. Она все знала с самого начала. Она нашла Полину.

«Чудна́я улочка – как будто находишься на дне оврага под железнодорожным мостом, не хватает только паровоза в клубах пара. О, а вот лестница как на Монмартре, только в миниатюре. Кто бы мог подумать, что за садами прячутся Венсенские ворота и широченная дорога к ним? Здесь так спокойно, словно в долине бурной реки, которой не видно и не слышно». Оказываясь в незнакомом уголке Парижа, Жозеф всегда чувствовал себя в душе путешественником Стэнли[347].

Улица Вут уходила налево. На ней меж двух газовых фонарей разместилась большая торговая лавка, боковые витрины которой украшали толстощекие ангелочки: один держал в руках метлу и лопату, второй – ведра и половые тряпки. Белые буквы вывески складывались в название: «Рай для домохозяек»; вход прикрывала черная тюлевая занавеска.

– Как здоровьечко, мадам? – услышал Жозеф высокий голос из полумрака.

– На ногах держусь – и ладно, месье Антельм, – прошамкала в ответ сгорбленная старушка, опиравшаяся на палку.

Жозеф тихо проскользнул в магазин, и в ноздри сразу ударил смешанный запах воска и ацетона. На полках выстроились флаконы, бидоны и пузырьки разной емкости, этикетки на них – «Саксолеин», «Полуденное сияние», «Вода Рафаэля», «Глянец Бюхлера», «Инсектицид Викат» – сплетались в изысканные вирши, которые высоко оценил бы любой поклонник верлибров.

– Так чего же изволите, мадам Марут? – спросили высоким голосом.

– Пятилитровый бидон «Люцилина» изволю, для керосиновой лампы, у меня такая, знаете ли, с желобками и краником впереди. И еще воска марки «Братья Томасэ» для швейной машинки – она совсем у меня потускнела, потому что Гару вечно на ней дрыхнет.

– Гару? Ваш родственник? Иностранец, что ли?

– Господь с вами! По-вашему, иностранцы на швейных машинках дрыхнут? Гару – это мой кот, он обожает «Зингер» и с тех пор, как я ею не пользуюсь, просто не слезает оттуда. Я только и делаю, что счищаю с нее шерсть, а лак на дереве и вовсе стерся.

Несмотря на скудное освещение, Жозефу удалось разглядеть хозяина скобяной лавки – со старушкой, угодливо улыбаясь, беседовал мужчина лет тридцати в серой блузе. Темная растительность на его лице с трудом скрывала щедрую россыпь прыщей, а в медоточивом голосе, предназначенном для клиентуры, то и дело проскальзывали язвительные нотки.

Мадам Марут наконец удалилась, нагруженная покупками так, что палка ходуном ходила под рукой.

– Месье Бруссар, полагаю? – подступил к хозяину лавки Жозеф. Вероятно, в легендарном вопросе Стэнли: «Doctor Livingstone, I presume?»[348] прозвучало в свое время не меньше энтузиазма.

Торговец потер руки с таким видом, будто приготовился продать ему весь ассортимент.

– Полюбуйтесь нашим механическим противнем – модели новее вы нигде не найдете! – сразу приступил он к делу. – А вот, извольте, универсальная газовая плита – это же восторг, а не плита. Ежели хотите угодить супруге – покупайте без колебаний, здесь до того низкие цены, что люди проходят тысячи километров, лишь бы у нас отовариться!

Жозеф подумал, что Эфросинья лопнет от восторга, если ей подарить такой агрегат, и мысленно поклялся потратить на него часть авторского гонорара. Он попытался вступить в разговор, но владелец лавки не оставил ему ни малейшего шанса:

– За весьма умеренную плату можем предложить вам прекрасные кофемолки, каждый приобретатель кофемолки получает в подарок мешочек кофе «Плантатор из Каиффы». У нас также большой выбор американских кастрюль и котелков, электрических кипятильников и… А взгляните только на этот умывальник с колонкой! Кре́пите его к стене, над ним подвешиваете зеркало, и тем самым доставляете неземное блаженство любой дамочке. Все дамочки – кокетки, их непременно обрадует возможность совершать утренний туалет, любуясь своим отражением! Если же вам посчастливилось стать отцом, мы располагаем богатейшим ассортиментом детских колясок. А может, вы владелец дома с палисадником? Тогда наша архимедова машина для стрижки травы станет для вас истинным спасением – ни один сорняк от нее не ускользнет…

– Вы месье Бруссар? – прервал это словоизвержение Жозеф. – Антельм – ваше второе имя, да? Я думал, вас зовут Анисэ.

Торговец тотчас помрачнел, его голос понизился на октаву:

– Мой дядя Анисэ в отлучке. Он отправился на ежегодный съезд владельцев скобяных лавок, его в этом году выбрали председателем. А затем в Гавр – нанести визит родственникам покойной супруги.

– Он овдовел?

– Вы разве не заметили траурный полог на входе?

– Я думал, это элемент декора.

Антельм Бруссар хрустнул пальцами.

– Хорошенький декор! Моя бедная тетушка умерла девять дней назад. Подавилась и задохнулась, представляете? В мгновение ока все произошло. Едва ее похоронили, убитый горем дядюшка получил известие о том, что удостоен коллегами большой чести возглавить ежегодный съезд, на котором будут обсуждаться перспективы электрического утюга марки «Карпентер» и безопасной механической бритвы – эта бритва, якобы, вот-вот произведет революцию в цирюльном деле. Вот оно, профессиональное признание!

– Вы сказали, тетушка подавилась? Неужели рыбьей костью?

– Нет, пряничной свинкой.

– Не может быть! – выпалил Жозеф.

– Могу поклясться. Посинела враз – и брык! Смерть от удушья. А считается, что эти пряники приносят удачу…

– Очень необычная смерть! А откуда взялась эта пряничная свинка?

– Какой-то человечек, от горшка два вершка, принес посылку. Предназначалась она, вообще-то, моему дядюшке, но он не ест пряники, а тетушка была та еще сладкоежка, не смогла удержаться… Уж дядя чего только ни делал, чтобы она снова задышала – всё впустую. Потом за врачом послали, невзирая на расходы, но было уже поздно – преставилась. Дядюшка от горя свинью эту пряничную растоптал в месиво и порвал записку, которая к ней прилагалась, голубой ленточкой была привязана. Так убивался, бедняга, совсем обезумел! Месье кюре пообещал, что святой Антоний непременно позаботится о его Берте.

– Почему святой Антоний? – удивился Жозеф.

– Святой Антоний Египетский, тот, что подвергался искушениям. Его часто рисуют со свиньей на веревке.

– Так значит, он в отъезде?

– Святой Антоний?

– Ваш дядя.

– Ну да, дела есть дела. «Торговля должна идти полным ходом, иначе мы все в землю врастем», – так тетушка говорила. А дядюшка сказал: «Берта отправилась в последнее путешествие, ну и я в путь-дорогу двинусь, так мне будет казаться, что я ее сопровождаю, это меня немного утешит».

Жозеф слушал племянника Анисэ Бруссара и все никак не мог понять: то ли парень и правда простак, то ли мысленно над ним посмеивается. Он задал новый вопрос:

– На пряничной свинке было написано имя?

– Точно, «Анисэ» – розовой глазурью, коротко и ясно. Чуете? Свинья Анисэ. Наверно, какой-нибудь приятель решил над ним подшутить. Дядюшка торжественно заявил, что если найдет шутника – шкуру с него спустит. Но это он от горя – вообще-то добрейшей души человек. А я вот нет. Ежели найду след, так пройду по нему до конца, в гневе меня не остановить, – сказал, будто припечатал, Антельм Бруссар и с неожиданной злобой уставился на Жозефа.

– А эти безопасные бритвы… ваш дядюшка собирается их импортировать? – поспешил тот сменить тему.

– Еще бы! Их производят в Соединенных Штатах, точнее в Нью-Йорке. Это изобретение некоего Кинга Кэмпа Джиллетта положит конец царствованию опасных бритв и очень облегчит мужчинам жизнь – каждый сможет бриться у себя дома бесплатно, цирюльники разорятся. В новых бритвах есть маленькое обоюдоострое лезвие, которое срезает щетину под корень, оно избавит вас от всей растительности на лице, ежели, конечно, вы не пожелаете ее сохранить, а то без бороды или усов мужчина – не мужчина. Собственно, вот как сам инструмент выглядит. – Антельм протянул Жозефу рекламный проспект.

– Действительно, весьма практичной формы и занимает мало места, – одобрил тот. – А это то самое лезвие внутри бритвы?

– Ну да. Когда оно изнашивается, вынимаете его и вставляете новое. Сменные лезвия продают упаковками по пять и по десять штук. В Соединенных Штатах джентльмены пользуются безопасными бритвами уже больше года. Кстати, а что вам нужно от моего дяди?

– Хотел кое о чем с ним побеседовать. Это очень важно.

– Я передам, что вы заходили. Он должен вернуться через несколько дней. Где вас найти?

– В книжной лавке «Эльзевир» совладельцев Легри, Мори, Пиньо, дом восемнадцать по улице Сен-Пер. Пиньо – это я. Жозеф Пиньо.

«Одно плечо выше другого, в разговоре темнит что-то. Надо с этим типом поосторожнее», – заключил Антельм Бруссар.

«Либо добрейший дядюшка отравил тетушку, либо это работа оповестителя. А Виктор нынче вечером идет в Опера́! Только бы Мельхиор Шалюмо ничего не заподозрил», – подумал Жозеф, торопливо шагая к выходу из скобяной лавки.

Виктор редко выбирался из дому в одиночестве на какие-либо мероприятия, потому в этот вечер понедельника – а у высшего света считалось хорошим тоном проводить вечера по понедельникам в опере – он, как школьник перед каникулами, сгорал от волнения при мысли о том, что его ждет зарезервированная на одну персону ложа. Оказавшись там, он положил цилиндр – какое счастье наконец-то избавиться от этого орудия пытки! – трость и перчатки на соседнее сиденье, программку пристроил на подлокотнике, закинул ногу на ногу и в ожидании, когда поднимут занавес, принялся разглядывать зрительный зал, украшенный статуями, кариатидами и золочеными трофеями[349]. Мужская часть публики была облачена в черно-белое, женская пестрела всеми цветами радуги, словно бросала вызов строгим фракам. Этой весной в моде были фуляровые платья: с большим воротником из расшитого тюля, короткими оборчатыми рукавами, оставляющими открытыми руки, и поясом на талии – партер походил на гигантскую клумбу в каком-нибудь Гранвиле с живыми, дышащими цветами.

Наконец свет в зале стал медленно гаснуть, и музыканты, уже настроившие инструменты, замерли. Познания Виктора в музыке ограничивались основами, он предпочитал Моцарта, Шумана, Форе и нескольких безвестных композиторов – однако, какую бы оперу ни давали в театре, всегда испытывал чувство, близкое к ликованию, когда дирижер поднимал палочку и одним скупым движением приводил в действие весь оркестр.

Пока остальные зрители настраивали бинокли, разглядывая декорации, являвшие миру деревеньку Газа в Палестине, Виктор прикрыл глаза, впуская в себя музыку – хор дал начало первому акту «Самсона и Далилы»[350] Камиля Сен-Санса:

Господь! Израиля Отец!

Внемли мольбе детей Твоих!

– О да, внемлите моей мольбе, заклинаю, не отталкивайте меня по своей извечной привычке, – прошептали Виктору на ухо.

Он резко обернулся, и в ту же секунду узнал княгиню Максимову. С этого момента нить драмы, разворачивавшейся на сцене, была для него потеряна – голову вскружил, лишив способности соображать, густой аромат жимолости, ее духов.

– Эдокси! Я думал, вы всё еще на юге с подругой…

– Увы, мой милый, мы всё еще были бы там, если бы эта дуреха Ольга не спустила почти все свое состояние в казино Монте-Карло – она, видите ли, увлеклась игрой в рулетку. О, глядите-ка, и этот, как всегда, здесь! Вон там, у авансцены, господин с седыми бакенбардами, видите?

– Один из ваших поклонников?

– У меня гораздо меньше поклонников, чем вы себе навоображали, а этот к тому же ужасный сумасброд. Его зовут месье Шошар. Бывший лавочник, недавно сделался директором Больших магазинов Лувра. Его страсть – часы с маятником, он их коллекционирует. Представляете, что творится, когда вся эта коллекция начинает дружно звонить в полдень? А еще Шошар член Общества вспомоществования «крысам».

– Крысам?! – удивился Виктор.

– Оперным «крысам», невежда! – фыркнула Эдокси.

На них возмущенно зашикали захваченные представлением зрители из соседней ложи, и пришлось продолжить разговор в кулуарах.

– По счастью, моего влияния на Ольгу хватило, чтобы обуздать ее взрывной темперамент и помешать бедняжке разориться в прах, а заодно и лишить меня моего собственного капитала. Иначе не знаю, как бы мы вернулись в Париж – наверное, пешком, голые и босые! – Эдокси сокрушенно вздохнула, отчего в глубоком вырезе декольте колыхнулась грудь. – Хорошо, что милый Амедэ, который к нам слишком уж благосклонен – да-да, двум несчастным стареющим изгнанницам порой так нужна мужская поддержка! – прислал денежный перевод, это позволило нам покинуть гибельное место.

– Ольга выздоровела?

– О да, она чувствует себя прекрасно, у нас с Амедэ уже голова кругом идет от ее пируэтов по всей квартире. Но она не столько репетирует, сколько пытается таким образом, изматывая себя, избавиться от страхов. Амедэ рассказал нам о трагической смерти Жоашена Бландена и о том, что случилось с Аженором Фералесом. Такое впечатление, что злая судьба ополчилась на людей из нашего окружения.

Виктор сдерживался как мог, но так и косил глазом в сторону декольте Эдокси, которая старательно выставляла бюст ему на обозрение, куда бы он ни повернулся. Пришлось контратаковать вопросами:

– Что вы думаете об этой эпидемии смерти? У вас наверняка должны быть какие-то предположения.

Княгиня Максимова приняла позу античной плакальщицы, но слезы все-таки сдержала волевым усилием, превратившим ее лицо в меланхолическую маску.

– Предположения? Я же ничего не знаю. Судьба, случай, фатальное стечение обстоятельств…

– Вы не находите странным, что все три жертвы фатального стечения обстоятельств перед смертью получили в дар пряничную свинку, какие продают на ярмарках – считается, что они приносят удачу? На каждой было написано имя жертвы. Все трое умерли, отведав угощения. Впрочем, прошу прощения – вы действительно не могли знать. Мы с Жозефом сами лишь недавно обнаружили этот общий знаменатель и держали его в тайне. Кстати, и Ольга Вологда дорого заплатила за то, что откусила кусочек от пряничной свинки в день премьеры «Коппелии». А еще меня сбивает с толку одно воспоминание. На том концерте в Катакомбах, куда вы меня так настойчиво приглашали, вы, говоря о какой-то танцовщице, обронили фразу, что она, мол, своего добьется, если только не объестся пряничными свинками…

На какое-то мгновение Эдокси растерялась – на щеках выступили красные пятна, дрогнули ресницы. Но она тотчас взяла себя в руки и вызывающе рассмеялась:

– Ну наконец-то я нашла средство заинтересовать вас своей скромной персоной! Мне посчастливилось стать подозреваемой! Обыщите же меня немедленно, я настаиваю на этом. Скорее же – хватайте, ощупывайте, ищите улики, которые превратят меня в специалистку по убийствам. И я непременно призна́юсь вам, что у меня гораздо больше талантов, чем вы думаете.

В это время из зала хлынула волна зрителей, спешивших воспользоваться первым антрактом, Виктора толкнули, и ему не пришлось самому уклоняться от внезапно шагнувшей к нему княгини.

– Дорогая моя, позвольте вас покинуть – у меня тут назначена встреча, которую я не могу пропустить. Продолжим этот разговор во втором акте.

– Трус! – раздосадованно воскликнула Эдокси. – А вы не подумали, что моя жизнь подвергается смертельной опасности? Я вовсе не убийца!

Но Виктор уже нырнул в толпу.

«Артистки, да? Это? Вульгарные статистки, мой Всемогущий, испорченные создания, кои выставляют свои юные тела на показ публике, уверенной, что перед ними скромницы, посвятившие свою жизнь без остатка хореографии. А на самом деле они тут машут ножками только ради того, чтобы в конце концов соблазнить какого-нибудь богатого старикашку!»

Мельхиор Шалюмо в клетчатом пиджаке и оранжевых панталонах шагал по фойе Танца, куда допускались лишь владельцы абонементов и несколько привилегированных особ. Ему хотелось наброситься с кулаками на всех этих господ в безупречно белых манишках и безупречно сидящих фраках, на представителей элиты высшего света, разглядывающих и сопоставляющих достоинства танцовщиц – так плантаторы выбирали рабов на невольничьих рынках. Но он лишь прошипел сквозь зубы:

– Свиньи! Грязные свиньи!

Среди посетителей Мельхиор узнал наследника одного из блистательных престолов Европы – наследник увивался за мадемуазель Хирш, участвовавшей в первом акте «Самсона и Далилы». Сейчас они о чем-то болтали, но молодой человек, старавшийся сохранять серьезную мину, проявлял больше внимания к ножкам собеседницы, нежели к ее откровениям.

«Только посмотрите на него! Делает вид, будто явился сюда провести опрос по поручению академического жюри премии Монтийона[351]! Лицемер!»

– Прошу прощения, любезный джентльмен, вы случайно не Мельхиор Шалюмо?

Человечек с подозрением оглядел задавшего вопрос незнакомца с тонкими усиками, которого уже не раз замечал в окрестностях дворца Гарнье.

– А вы сами кто будете?

– Простой книготорговец. Я собираюсь опубликовать исследование об этом прекрасном дворце и собственно о Парижской опере. Знающие люди, коим я всецело доверяю, посоветовали обратиться к вам за некоторыми разъяснениями. К примеру, меня интересует происхождение одного слова, вернее понятия.

– Понятия? – переспросил Мельхиор, польщенный тем, что к нему посоветовали обратиться.

– Да-да, понятия «крысы». Ума не приложу, почему столь милых юных барышень в балетных пачках уподобляют этим отвратительным грызунам.

– О, тогда вы обратились по адресу! Существует несколько версий. Злопыхатели говорят, что эти девчушки острыми зубками изничтожают капиталы своих поклонников – престарелых сатиров. Некоторые рассказывают, что рабочие начали копать подземный ход под репетиционным залом молодняка, но, перепуганные неимоверным нашествием крыс, привлеченных водами большого резервуара, тотчас этот ход засыпали, оттуда и повелось. Бальзак вторую версию опровергает. По его мнению[352], «крыса» – это девочка, театральная статистка, склоненная распутниками к греху и пороку. Вот тут уже я не согласен и предлагаю вам четвертую гипотезу: юные ученицы балетной школы чисты – в отличие от того отродья, что нас окружает, видите? От этих прогорклых сливок общества. Вот только девчонки все время суетятся, шустрят и грызут орешки, пралинки, печенье – отсюда нелестное сравнение с крысами.

– Надо думать, они и пряничными свинками не брезгуют – знаете, теми, что продают на ярмарках на удачу?

Виктор и Мельхиор уставились друг другу в глаза с внезапной враждебностью, каждый отступил на шаг и смерил собеседника взглядом. В этот момент дали звонок к началу второго акта, и Мельхиор бросился оповещать певцов. А Виктор задумчиво полюбовался кессонным потолком, балетными станками, обитыми бархатом (здесь балерины разминались, когда не хватало места в гримерке) и огромным зеркалом Святого Габена, в котором несколько минут назад отражались силуэты корифеек – солисток второго состава балета – и соблазнителей, обсуждавших их прелести. В этом сонме призраков-отражений затерялся маленький человек. Так он и есть убийца?..

Виктор быстро принял решение. Сен-Сансом придется пожертвовать, тем более что Эдокси уже испортила ему все удовольствие от оперы. Прежде всего нужно обыскать жилище Мельхиора Шалюмо. Мария Фералес сказала Жозефу, что оповеститель обустроился в чулане на седьмом этаже, над кабинетами администрации, – должно быть, найти его будет нетрудно.

Инспектор Вальми дождался ухода Виктора Легри, покинул свое укрытие за драпировкой и тщательно отряхнул полы редингота, к которым прилипло несколько волосков бархата.

Преодолеть препятствие в виде поста вахтера оказалось легче, чем Виктор ожидал, – супруги Марсо то ли были приглашены в зрительный зал, то ли закрылись у себя в каморке. Поднявшись на седьмой этаж, Виктор остановился отдышаться и с досадой отметил для себя, что, несмотря на постоянные велосипедные прогулки, призванные поддерживать организм в форме, он не так уж хорошо переносит физические нагрузки.

В скудном свете нескольких газовых рожков Виктор побродил по седьмому этажу, заглядывая в многочисленные помещения, а добравшись наконец до двери, которая вполне могла быть дверью того самого чулана, приютившего оповестителя, попытался вспомнить наставления Рауля Перо в деле взлома. Сомнений в том, что замок заперт, не было. Какая-нибудь железяка, проволока или стержень – вот что нужно… Виктор прошелся по коридору, быстро отыскал оброненную кем-то шпильку для волос и попробовал отжать ею язычок замка. Щелчка не последовало – дверь была открыта. Виктор толкнул створку, шагнул в темную комнату, тотчас наткнулся правым коленом на угол сундука и невольно вскрикнул от боли, но по другой причине – внезапно ожгло плечо. Он резко обернулся.

Злобно прищурившись, скривив рот в яростной гримасе, на него снизу вверх смотрел Мельхиор Шалюмо.

– Книготорговец, приобщенный к культуре, да? Нет – жулик! Прохвост! Шпик! Я тебе покажу, как вламываться в чужой дом!

В руке оповестителя был кнут, как у цирковых укротителей. Произнося каждое слово, Мельхиор щелкал кнутом по полу, а Виктор тем временем пятился и на ощупь пытался найти, чем защититься. Под ладонью оказался какой-то крупный, но неожиданно легкий предмет. Выставив его перед собой как щит, Виктор начал наступать на коротышку. В тусклом свете удалось рассмотреть, что предмет – это ивовый манекен с полуоторванной головой, которая моталась из стороны в сторону.

– Адонис! – заверещал Мельхиор. – Он же ранен! Немедленно положи его! У него сейчас голова отвалится!

Конечно, Виктор мог бы одним ударом отправить маленького человека в нокаут. Но он не хотел драться. Лучше избежать скандала, продолжить расследование и собрать доказательства против зловредного коротышки. Поэтому Виктор одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от выхода, швырнул манекен в противника и кинулся к лестнице.

– Адонис! Бедная твоя головушка! Этот негодяй за все заплатит – я его поймаю, а потом вылечу тебя, обещаю! – Утешив друга, Мельхиор тоже бросился прочь.

Ни оповеститель, ни Виктор во время перепалки не заметили неслышно поднявшуюся на этаж тень. Инспектор Вальми убедился, что странная парочка умчалась вниз по ступенькам, вошел в чулан и, чиркнув спичкой, зажег свечу. Неугомонный Легри! Вот уж спасибо ему – очень упростил задачу. Инспектор осмотрел каморку, ничтожные сокровища Мельхиора Шалюмо и поднял крышку ларца.

– «Саламбо»… «Это было в Мегаре, предместье Карфагена, в садах Гамилькара…»[353] Так-так, любопытная коллекция: кружевная митенка, деталь какого-то музыкального инструмента, вероятно… платок с инициалами «Ж.Б.». Жоашен Бланден? Похоже на улику…

Он мысленно вернулся к результатам проделанной за последние дни работы. На вскрытие попал только труп скрипача. Согласно отчету судмедэксперта, в его желудке было обнаружено ядовитое вещество, похожее на алкалоид, содержащийся в растении под названием борец, или аконит, но поскольку смерть была вызвана сердечным приступом, подробного анализа не проводилось. Семья Тони Аркуэ отказала в эксгумации, а Мария Фералес после гибели мужа совсем обезумела и настояла на том, чтобы тело покойного сразу выдали ей. В результате Аженор Фералес был похоронен, так и не попав на стол полицейского патологоанатома.

Инспектор Вальми вздохнул. Все-таки неплохо, что этот книготорговец повсюду сует свой нос. Пусть всё разнюхает, а он, Вальми, без зазрения совести воспользуется плодами труда сыщика-любителя, который настолько неблагоразумен, что вечно влипает в опасные ситуации, зато хитер в должной мере, чтобы находить след. Мельхиора Шалюмо, например, нашел – а такого подозреваемого из виду упускать нельзя. Единственная неприятность: вместо того чтобы помешать убийце, инспектор Вальми рискует толкнуть его на новое преступление. «Будем надеяться, что книготорговец успеет первым и соберет против него улики. Пусть потаскает из огня каштаны, а полакомлюсь ими я!»

Виктор заскочил в фиакр на ходу в тот самый момент, когда Мельхиор Шалюмо уже вцепился в карман его пиджака. Дверца клацнула прямо перед носом оповестителя, и тот остался на мостовой извергать проклятия вслед укатившему экипажу.

Пока Виктор восстанавливал дыхание и душевное равновесие, убегала вдаль авеню Опера́, больше года назад украшенная вдоль тротуаров и по центру фонарными столбами с дуговыми лампами. Дворец Гарнье по мере удаления терял вид огромного перевернутого котла и превращался в бонбоньерку. «Теперь нужно расслабиться, выкинуть из головы мысли об Эдокси и Мельхиоре. Завтра будет время о них подумать…»

Глава тринадцатая

Вторник, 13 апреля

Проснулся Виктор на заре, бесшумно вынырнув из кошмара: ему снилось, что вокруг лодыжек обвился кнут и кто-то неумолимо подтягивает его к разинутой пасти огромной голодной свиньи. Он быстро оделся и побежал в сарай месье Бодуэна. Накануне столяр вручил наконец ключ Таша, и та, не дождавшись мужа, перевязала подарок ленточкой и оставила его на подушке. К тому времени как Виктор вернулся из Опера́, Таша уже спала.

Осмотрев сарай, он подумал, что сначала здесь надо вытереть пыль, покрасить стены, а затем поставить водопроводный кран и раковину. Чем заполнить шкафы, у него найдется – вся квартира забита заархивированными по датам и темам клише последних лет. Но все это хранится в разных комнатах, а теперь его фоторепортажи будут собраны в одном месте. Разумеется, тут вам не фотолаборатория, какую мадам баронесса Ротшильд отгрохала в саду своего особняка на улице Монсо, но если использовать пространство рационально и сделать несколько перегородок, можно будет на одной стороне держать негативы, на другой позитивы, и еще останется место для ретуши и лаков. На этажерках разместим рамки, флаконы с гипосульфитом, проявители и разноцветные стекла, позволяющие варьировать освещение в зависимости от задач съемки. А отапливать помещение можно будет с помощью калорифера.

Виктор наскоро позавтракал кофе с круассаном в лавке овернца на углу, вернулся к дому 36-бис и выкурил сигарету во дворе, где уже нежилась на первом весеннем солнышке Кошка, задрав все четыре лапы и подставляя пузо почти теплым лучам. Стараясь ступать тихо, он вошел в мастерскую Таша. Лишняя предосторожность – она уже проснулась, сидела в алькове, отбросив одеяло, и собиралась впиться зубами в лакомство, которое Виктор сразу же узнал. В два прыжка он оказался рядом с постелью и вырвал у жены из рук… пряничную свинку.

– Не смей! Скорее вытри руки! Возьми мой платок!

Ошарашенная Таша уставилась на мужа во все глаза:

– Я всего лишь хотела выполнить твое пожелание, вот… – Она указала на смятый листок, лежащий на прикроватной тумбочке.

Пусть на смену сладкому сну придет

сладкое пробуждение!

Вставай пораньше, соня!

– Это же не мой почерк! – воскликнул Виктор, прочитав.

– Правда? А я подумала, это так мило с твоей стороны, несмотря на то что посыльный меня разбудил и пришлось тащиться открывать ему дверь.

– Как выглядел посыльный? Человечек очень маленького роста, в клетчатом пиджаке?

– Что за ерунда? Человек как человек, в обычной униформе посыльного, попросил меня расписаться на бланке… А ты, кстати, откуда? Не ночевал дома, да? Впрочем, кажется, я слышала сквозь сон оглушительный храп…

– Я проснулся раньше тебя и наведался в сарай месье Бодуэна, – пробормотал Виктор, с ужасом глядя на пряничную свинку. И на выведенное на ее боку фиолетовой глазурью, украшенное цветочками имя «ТАША». Он быстро завернул отраву в оберточную бумагу. – Этот подарок не от меня. Должно быть, кто-то из твоих друзей с Монмартра пошутил.

– Пошутил? – удивилась Таша. – А что смешного в том, чтобы подарить хорошему человеку вкусную вкусность?

– Ну посмотри на себя, дорогая! В этих вкусностях очень много сахара и жира, к тому же вообще неизвестно, из чего их делают, не хватало еще пищевого отравления в твоем положении. Я не хочу, чтобы ты рисковала своим здоровьем и здоровьем малыша. Ты же, как только избавишься от бремени, сразу вскочишь на свой велосипед, а сейчас совершенно необходимо соблюдать режим…

– Что за чушь ты несешь? – перебила Виктора жена. – Как только «избавлюсь от бремени»? Я вообще-то еще собираюсь кормить ребенка грудью… Ох, погоди-ка, ведь ты что-то от меня скрываешь, так? Ты же белый как полотно, и вообще вид у тебя такой, будто ты черта увидел! И все из-за какой-то пряничной свинки?.. А это что? Хочешь, чтобы я умывалась в постели? – Таша изумленно воззрилась на тазик с водой, мыло и полотенце – все это Виктор только что водрузил перед ней.

– Предосторожности никогда не бывают лишними. Я тоже, если позволишь, хорошенько вымою руки.

Их пальцы соприкоснулись в прохладной воде, и Таша не устояла перед искушением – обрызгала мужа, а тот зафыркал и поспешил к двери.

– Куда ты?

– В лавку. Кэндзи сегодня надо рано уйти.

– Не забудь шляпу! Ой, постой, у тебя карман оторвался, держится на ниточке. Надень другой пиджак. Ты меня не поцелуешь?

Виктор взял помятую фетровую шляпу, накинул старый редингот, чмокнул жену в нос и побежал в «Эльзевир».

Кошка, воспользовавшись тем, что хозяин открыл дверь, метнулась в альков, под бочок к хозяйке, и принялась ластиться к ней. Таша рассеянно погладила любимицу правой рукой, покусывая ноготь на мизинце левой.

– Полукисточка, твой папочка только что вел себя очень, очень странно. Я так и чую неприятности. Надо срочно протелефонировать Айрис, потому что когда Виктор вдруг сходит с ума, Жозеф непременно теряет голову, и наоборот…

Виктор так перепугался за жену, что целых пять минут не обращал внимания на давку и тряску в омнибусе, прежде чем осознал, что забыл взять велосипед и едет на переполненном пассажирами империале. Народу наверху было столько, что ему пришлось втиснуться между двумя кумушками, которые, сердито разобравшись со своими кошелками и корзинками, перегнулись через него, чтобы продолжить болтовню:

– Ой, и не говори! Это ж стихийное бедствие! Я начинаю толстеть, а толстеть – значит стареть.

– Принимай каждое утро по две пилюли «Тироидин Бьюти» – и скоро снова станешь стройненькой. Мне, по крайней мере, помогло.

К тому времени, как они добрались до обсуждения проекта запуска трамвайной линии по Елисейским Полям (первая кумушка считала, что это станет причиной невероятных заторов, а вторая уверяла ее, что, наоборот, разгрузит дорожное движение в городе), Виктором овладела приятная апатия. Но тут кумушки устремились к выходу, причем обе намеренно толкнули его с одинаковой силой, и в душе снова поднялась волна страха за жену. Если ядовитое лакомство прислал ей Мельхиор Шалюмо, значит, коротышка накануне вечером проследил за ним, Виктором, и нанял на почте посыльного, которому велел доставить по адресу смертоносный груз. Груз, оттягивавший сейчас карман Виктора. А если бы он вернулся из сарая месье Бодуэна чуть позже? Если бы Таша успела съесть эту дрянь?.. Гнев оказался сильнее страха. Виктора охватила такая ярость, что даже в глазах помутилось, и он чуть не пропустил свою остановку.

До «Эльзевира» Виктор бежал бегом и испытал облегчение, застав там не Кэндзи, а Жозефа, осажденного стайкой юных барышень. Барышни, надо думать, улизнувшие из какого-нибудь строгого религиозного учебного заведения, требовали продать им «Любовницу эстетов» Уилли.

– Ну как вы не понимаете, – втолковывала Жозефу самая отчаянная, – матушка строго-настрого запретила мне это читать! Поэтому…

– Я все понимаю, но уже устал вам повторять, мадемуазель, что нет у нас этого издания, мы его еще не получили. Я запишу ваши фамилии в реестр заказов и…

– О, можете сэкономить чернила и желчь – мы идем в другую книжную лавку!

Виктор, вынырнув из водоворота оборчатых юбок и воланов, закруживших его на входе, устремился к Жозефу, который немедленно разворчался:

– Вот ведь чертовки! Хороша у нас молодежь, ничего не скажешь! Если Дафнэ рискнет превратиться в такую кокетку, уж я ей устрою! Погодите-ка, любезный шурин, на вас лица нет, вы бледный, как… о, а теперь вы прямо побагровели…

Виктор обрушился на стул и поведал зятю о том, что случилось у них с Таша дома, а потом последовательно изложил все, что узнал за вчерашний день.

– Итак, трое подозреваемых на выбор. Нет, четверо. Номер первый – оповеститель. Номер второй – Ольга Вологда, которая могла притвориться больной. Номер третий – Эдокси, ее я подозреваю в соучастии Ольге. Откуда нам знать, действительно ли они покидали Париж? Ведь нет никаких доказательств их отъезда на юг. А Амедэ Розель? Непростой человек, весьма непростой. Две женщины рядом, и, возможно, от обеих он желает избавиться. Но как бы там ни было, я склонен в первую очередь подозревать Мельхиора Шалюмо. Не сомневаюсь: он к делу причастен, и еще как. Да я собственными руками сверну ему шею – он пытался убить мою жену!

– Пока вы не совершили непоправимого, послушайте, что я разузнал в скобяной лавке, – прервал этот монолог Жозеф. – Похоже, месье Бруссар избавился от супруги известным нам способом. По крайней мере, ее внезапная смерть не слишком его опечалила, потому что он тотчас отправился в Гавр любоваться свежеизобретенными бритвами, которые бреют почище ятагана. Я уже жалею, что сообщил адрес нашей книжной лавки племяннику Бруссара – бородатому хаму. Видок у него в самый раз для торговца бритвами! Только бы вся эта история не принесла неприятностей Кэндзи и мадам Херсон…

– Пятеро подозреваемых, – подвел итог Виктор.

– Шестеро – считая биржевого спекулянта, отказавшегося назвать вам свой адрес. Ну да ничего, он еще не имел дела со мной, а я не сдамся, я твердо намерен все вызнать про него у других биржевых игроков. Так что утро в вашем распоряжении, зато после обеда извольте быть в лавке – я отсюда слиняю!

– Но вы признаёте, что Мельхиор Шалюмо…

– Замаран по самую макушку? О да, мне чутье подсказывает то же самое. Но я помню, к каким последствиям приводили наши с вами поспешные, а проще говоря – необоснованные выводы. Для обвинения нужны веские доказательства! Например, почему бы не отдать ту пряничную свинку, что вы притащили с собой, аптекарю с улицы Жакоб для химического анализа?

Виктор восхищенно уставился на Жозефа. Ученик определенно делает успехи, так, глядишь, вскоре превзойдет учителя.

– А если его заинтересует, откуда взялся в прянике яд, который он наверняка обнаружит? Что я скажу?

– Что свинку состряпал я в целях научного эксперимента – мол, хочу представить на его непогрешимый суд новый метод истребления ближнего своего. Короче, я пишу очередной роман и в нем убийца вооружен знанием современной фармакологии. Аптекарь будет счастлив поучаствовать в создании литературного произведения в качестве консультанта.

– Браво, Жозеф! И договорились – после обеда я отпущу вас на Биржу. А сейчас предупредите Айрис и свою матушку, что, если почтальон или посыльный, в униформе или в обычной одежде, доставит им пряничных свинок, они должны немедленно выкинуть эту гадость в корзину.

– Какой же я все-таки молодец! Не зря настоял на том, чтобы к нам в квартиру провели телефонную линию, когда Айрис забеременела. Правда, если к телефону сейчас подойдет матушка, придется мне выслушать «Марсельезу» на бретонском…

Ответила действительно Эфросинья – по обыкновению завопила в рожок как резаная, а услышав предупреждение сына, повысила голос еще на пару октав:

– Свинку?! Кому это в голову придет послать свинину твоей жене-вегетарианке?!

– Не свинину, матушка, а пряничную свинку!

– Не ори мне в ухо, я не глухая! Никто нам пока подарков не присылал, и не приходил никто, только Мишлин Баллю – тот еще подарочек, опять жаловалась на своего кузена Альфонса!..

Месье Шодре был увлечен беседой с профессором Мандолем, бывшим преподавателем химии из Коллеж де Франс: они как раз обсуждали опасности, связанные с использованием целлулоида – легковоспламенимого материала, с помощью коего иные умельцы теперь запечатлевали несуразные «движущиеся картинки».

– Вы только подумайте – это же продукт реакции синтеза на базе пироксилина и камфары! Одна искра – и так бабахнет! – сокрушался профессор. – Я не намерен рисковать собственной жизнью только ради того, чтобы полюбоваться выходом рабочих с завода или «Отходом Иветты ко сну», мне, знаете ли, отходов ко сну моей супруги хватает…

Потом речь зашла о редчайшей патологии под названием «арифмомания». Ею страдал некий юный житель Бордо – он полагал своим долгом пересчитывать буквы во всех словах, которые произносил. Дальше двое ученых мужей собирались развенчать миф о ложном микробе «плешивости обыкновенной», якобы вызывающем облысение и выявленном молодым исследователем месье Сабуро, но тут Виктора, уже некоторое время стоявшего у аптекарского прилавка и пытавшегося обратить на себя внимание, одолел такой приступ кашля, что он сложился пополам, а перепуганный месье Мандоль поспешно покинул заведение.

– Месье Легри, – вздохнул аптекарь, – мне неловко вам, тяжелобольному человеку, об этом говорить, но не могли бы вы прикрывать рот рукой, когда кашляете? А то ведь микробы не дремлют. И кстати, советую вам воздержаться от курения турецких сигарет – их набивают соломой. Какой марки сироп от кашля предпочитаете? Я бы порекомендовал вам…

– А кто тут кашлял? Я? О, не обращайте внимания, я вовсе не болен – просто в горле запершило. Причина моего визита к вам совсем в другом.

– О чудо! Неужто Жозефу удалось разыскать полное собрание «Политических портретов» Эжена де Меркура, которого мне так не хватает?

– Увы, нет.

– Какая жалость. Зато мадам Шодре не устает восхищаться купленной у вас «Партией Левой Ноги».

– Приятно слышать. А пришел я, собственно, вот зачем. Извольте взглянуть: пряничная свинка, начиненная особым веществом. Жозеф бросает вам вызов – попробуйте это вещество определить.

– Держу пари, это как-то связано с его новым романом-фельетоном! – оживился месье Шодре. – А вещество, надо полагать, ядовитое?

– Maybe… Who knows…[354] Не исключено. Ответ от вас нам нужен чем раньше, тем лучше. Вы сумеете закончить анализ до часа закрытия?

– Постараюсь. Видов отравляющих веществ не так много, как, возможно, думает наш писатель. Есть яды минеральные – мышьяк, серная кислота, цианистый калий. Есть ядовитые бактерии, но их я исключаю сразу, поскольку они опасны и для самого́ отравителя. Далее – органические яды, выделяемые, например, насекомыми или змеями, а также стрихнин и прочее. Ну и яды растительного происхождения. Последние самые многочисленные, наиболее известны из них цикута, опий и белладонна. Однако, какой изысканный ход – использовать пряничную свинку, узнаю́ романиста по воображению! Если клиенты не потянутся вереницей, я выдам вам заключение к вечеру. И помните, месье Легри: непременно закрывайте рот рукой, когда кашляете, – болезнетворные микробы всегда готовы найти новую жертву!

…По дороге в книжную лавку Виктор мимоходом заметил на ограде палисадника рекламную афишу и остановился.

РАСТЕНИЯ И ЦВЕТЫ ДЛЯ ВАС!

Саженцы и семена на будущий сезон

Отдел оптовых продаж магазина

«РОЗА И РЕДИСКА»,

ул. Миньон, д. 21.

В голове мелькнула неожиданная ассоциация. Где-то он видел совсем недавно статью о сорняках… Где же?.. Ах да, в той ужасной гостиной, где он томился в ожидании Амедэ Розеля! А что за газета? «Фигаро», «Голуа», «Эклэр»? Это было в понедельник… На первой полосе еще была цветная гравюра: королеву Викторию торжественно принимают в Шербуре. Точно, иллюстрированное приложение к «Пти журналь», которое выходит по воскресеньям! Редакция находится в доме номер 61 по улице Лафайет, рядом со сквером Монтолон, то есть поблизости от обиталища дражайшего месье Розеля. Быть может, речь в статье шла о вредных растениях – или ядовитых?

Виктор решил немедленно все проверить.

Прозванная американцами «колоссом среди газет» из-за феноменальных тиражей, «Пти журналь» придерживалась четкой издательской политики: никаких полемических статей и дискуссий, зато в изобилии раздутые факты, истории из обыденной жизни, романы-фельетоны за авторством модных писателей, сенсационные новости, скандалы, кровища – все это день из дня предъявлялось читателям и пользовалось неизменно растущим успехом. Репортеры «Пти журналь» не обходили вниманием ни единого преступления в самом распоследнем захолустье – всякое удостаивалось многочисленных колонок, насыщенных жуткими подробностями. Четыреста тысяч экземпляров в день – число нешуточное! Каждое воскресенье выходило иллюстрированное приложение с гравюрой в десять цветов, отпечатанной на хромотипографических ротационных машинах месье Маринони. Гравюры являли читателям драматические сюжеты или батальные сцены и продавались по всей Франции за пять сантимов.

Снабдив Виктора всеми этими сведениями, долговязый архивариус в пенсне, призванный знакомить читателей с несвежими выпусками газеты, отвел посетителя в зал, где со всем тщанием хранились подшивки номеров «Пти журналь» за последние годы.

– Ваш-то заказ выполнить – невелик труд, месье. Вот, извольте: выпуск за четырнадцатое марта тысяча восемьсот девяносто седьмого. Читайте, не стану вам мешать. Только поосторожнее, будьте так любезны, – листы рвутся. Темновато здесь, сейчас свет зажгу. Дирекция установила тут лампу накаливания, потому что фабрикант, изготовитель таких ламп, постоянно размещает у нас рекламу. Боюсь вот только, что однажды это чудо лопнет, и в прочих лампах вспыхнет керосин.

Виктор сел за стол, на котором стоял плафон в форме шара – внутри него что-то горело ровным белым светом без гари и запаха. Искомая статья занимала целую полосу. В ней излагались полезные и губительные свойства безвременника, морозника, дурмана, аконита, молочая и белены. Виктор узнал, что из этих широко распространенных растений человек научился готовить как лекарства, так и яды.

Безвременник осенний, называемый еще луговым шафраном, цветет в сентябре. Его прекрасными пурпурными лепестками вдохновился бы любой художник и безрассудно украсил ими какую-нибудь лужайку, но остерегайтесь прикасаться к этой красоте! – предупреждал автор статьи. – Безвременник осенний благоразумно обходят стороной даже животные, последуем их примеру. В отличие от безвременника, морозник черный, известный еще как «рождественская роза», расцветает под конец зимы в лесах и подлесках. Древние греки, слывшие мудрецами, якобы врачевали с его помощью безумие, однако от того он не перестает быть смертоносным. И уж во что бы то ни стало избегайте дружбы с дурманом, облюбовавшим подножия средневековых башен.

«Именно средневековых? – озадачился Виктор. – А башни эпохи Возрождения он почему игнорирует?»

Что же до борца-аконита, или волкобоя, его синие и бледно-желтые соцветия, похожие на большой колос, определенно составили бы честь любому букету, но уж лучше украсить апартаменты тюльпанами или гортензиями. Поэты числят аконит главным ингредиентом ядовитого зелья, сваренного Медеей; в соке аконита германцы, галлы и готы некогда смачивали наконечники стрел и острия мечей, дабы придать им убийственную силу.

Под конец журналист смешал с грязью белену, которой заросли обочины французских дорог. Ее тошнотворный запах, дескать, отпугивает всех почище любых предупреждений, но и предупреждение о том, что белена ядовита, будет не лишним.

Виктор на некоторое время задумался о риске, которому подвергаются несчастные страждущие, вынужденные глотать пилюли и порошки из ядовитых растений. Что, если такие лекарства приносят больше вреда, чем сама болезнь? Но в конце концов он просто пожал плечами, доверившись, в отличие от автора статьи, мнению древнегреческих мудрецов, и не стал читать приложение к статье под названием «Сократ и цикута». Он был доволен результатом сегодняшних изысканий: подозрения по поводу трио Амедэ – Ольга – Эдокси подтвердились. Однако это усложняло все расследование. Жозеф оказался прав: замаранный по макушку Мельхиор Шалюмо – не единственный грязнуля в этом деле.

Напоследок долговязый архивариус в пенсне попытался настоять на том, чтобы Виктор разместил в «Пти журналь» рекламное объявление по цене десять франков, ну хотя бы за четыре франка в еженедельнике «Современное сельское хозяйство», но Виктор вежливо отказался. Когда ему наконец удалось покинуть архив, туда заглянул некий франт, представился и от имени полиции потребовал рассказать, что здесь искал тот господин в мягкой фетровой шляпе. Ворча себе под нос, долговязый без особой охоты и его проводил в читальный зал.

– Вот, номер за четырнадцатое марта, открыт как раз на полосе, которую читал тот месье.

Инспектор Вальми склонился над газетой и при виде слова «аконит» возликовал:

– Какой потрясающий яд, вы не находите? Такого и для любимой тещи не жалко, а? Испейте, дескать, матушка, чашечку безотказного снотворного! На языке цветов аконит означает «преступление», не так ли? Кстати, ваши газеты прошли санитарную обработку?

– Что-что? Вы полагаете, мы их тут в автоклавах кипятим? Это же бумага, а не консервы, уважаемый!

– В таком случае подскажите, где можно вымыть руки с мылом.

– До конца коридора и налево, – буркнул архивариус и, поправив пенсне, мрачно добавил про себя: «Решительно, сегодня день открытых дверей в заведениях для душевнобольных. А всего-то одиннадцать утра!»

– Жозеф, ну сколько можно вам повторять: это крайне важно! То, что я узнал, подтверждает ваше блестящее умозаключение о том, что в деле может быть гораздо больше подозреваемых. Добудьте во что бы то ни стало адрес Паже – соблазняйте официанток, забалтывайте гарсонов, выпытывайте у них сведения как хотите, но не вздумайте вернуться с пустыми руками!

– Дорогой шурин, сдается мне, вы просто опять хотите от меня избавиться – ведь сегодня вечером аптекарь Шодре должен сообщить нам результат химического анализа свинки, – проворчал Жозеф, нахлобучивая котелок. – Гоните деньги на фиакр, а то у меня в карманах пусто.

Виктор требование выполнил, но сердито заметил, что можно было бы прокатиться и на омнибусе.

– Безусловно, вот только я все утро проторчал здесь, пока вы занимались настоящим делом, мне нужен реванш! – парировал Жозеф.

Кучер высадил пассажира в двух шагах от заведения «Острова удачи» и взял за поездку меньше, чем ожидал Жозеф, так что, к его удовольствию, еще осталось на омлет с салатом.

– Посажу вас вон туда, в уголок у витрины, там вас никто не побеспокоит, – улыбнулась официантка-блондиночка при виде такого симпатичного молодого человека, которого совсем не портил небольшой горб. – Кувшинчик вина?

– Я предпочитаю лягушачью настойку, – огорошил ее Жозеф.

– Ой, а что это? – округлила глаза девушка. – Вроде как на лимонных корках, только вместо них давленые лягушки?

– Я имел в виду простую воду, милая барышня, – хмыкнул Жозеф.

– Забавная у вас манера выражаться.

– Этому я научился у своего приятеля Ламбера Паже. Вы его наверняка знаете – такой высокий тощий тип, он здесь завсегдатай.

– Паже… Паже… действительно что-то знакомое…

– Роланда! Давай пошевеливайся, клиентов полно! – сердито крикнул хозяин заведения из-за стойки.

Жозеф совсем истомился в ожидании заказанного блюда, но наконец перед ним на столик была водружена тарелка с омлетом, окруженным салатом-латуком.

В знак извинения официантка добавила еще веточки петрушки, а в бокале с водой плавали два кубика льда.

– У вас очень оригинальное имя – Роланда. Такое… музыкальное. Что и не удивительно – ведь Роланд имел обыкновение трубить в рог[355], – заметил Жозеф, вооружаясь вилкой.

– Что за Роланд? Никогда о таком музыканте не слышала. А где он играл? На ярмарках? Тоже работа та еще, не лучше, чем у меня. Кручусь тут с утра до ночи. Кстати, пока была на кухне, я вспомнила вашего Ламбера Паже – совсем-совсем худышка, даже как-то нездорово из-за этого выглядит, и одну только воду пьет, в точности как вы, наверное, потому что болен. У вас что, тоже беда со здоровьем?

Искреннее участие, прозвучавшее в голосе девушки, тронуло Жозефа, и он даже слегка устыдился, что приходится ей лгать. Миленькая все-таки барышня.

– У меня? Что вы, я здоров как бык, а воду пью потому, что мой организм не переносит алкоголь. Но самочувствие бедняги Ламбера меня очень беспокоит. Как думаете, с ним что-то серьезное?

– Роланда, тут тушеное мясо стынет, а там клиенты за пустым столом извелись совсем в одиночестве, живо за работу! – рявкнул хозяин.

Запыхавшаяся девушка вернулась к Жозефу, когда он уже доел омлет.

– Про вашего Ламбера. Он не говорил, что́ с ним, сказал только, что «регулярно бывает на водах». Если верить нашему повару, таких людей называют «курортниками». Интересно почему? Может, потому, что они правда больные и им можно только отварную курицу да куриный бульон?

– Так Ламбер уехал на воды?

– Не знаю. Но там, куда он обычно ездит, есть какая-то особая вода с железом, которого ему не хватает – похоже, кости у него больные, вот что, – заключила Роланда и понизила голос: – Хотите кофе? От заведения.

Жозеф предложение принял, хоть и понял, что «от заведения» означает «от Роланды». Девушка тотчас принесла чашку и подмигнула ему:

– Вы сегодня свободны? Я заканчиваю в три.

– Увы, мне надо возвращаться на улицу Сен-Пер… А что же Ламбер? Не показывался здесь?

– Сегодня нет, вчера тоже. А вдруг он утонул в этих своих водах с железом?

– А вы случайно не знаете, на какой курорт он обычно ездит?

– Курорт – это что, птицеферма, где кур выращивают? Понятия не имею, где он затоваривается мясом на бульон.

– Ясно, мадемуазель. Счет, пожалуйста.

– Но вы ведь еще вернетесь?

– Клянусь вам, непременно!

– Далеко же мы продвинулись… – вздохнул Виктор, только что отделавшийся от почитателя Сен-Симона, требовавшего найти и продать ему полное собрание «Мемуаров» в двадцати томах, изданное в 1872 году Шерюэлем и Адольфом Ренье в «Ашетт». – Вы представляете себе список городов на водах? Куда укатил наш Паже? В Ангиен-ле-Бен? В Сермез? В Пломбьер? В Виши? В Ла-Бурбуль?

– Эй! Предупреждаю сразу: и речи не может быть о том, чтобы вы отправили меня скитаться по всей Франции в поисках этого субъекта! – воскликнул Жозеф. – Матушка и так меня уже поедом ест – постоянно упрекает, что ребенок растет без отца… Блаженная Глокеншпиль, ведь мы оба скоро станем отцами, подумайте о детях!

– Что это вы заранее записываете меня в никудышные отцы? Меня, будущего пеликана?! – возмутился Виктор. – Но сейчас-то, пока я перьями не оброс, можно мне отлучиться к месье Шодре за результатом?

– Да ладно уж, летите. Пеликан не пеликан, а орел вы тот еще…

Виктор, к своему облегчению, обнаружил, что аптека пуста.

– Месье Шодре! – позвал он.

Аптекарь появился из подсобки – взъерошенный, злой, в заляпанной блузе и перчатках. В одной руке его был кусок пряничной свинки, в другой – пробирка.

– Итак? Вы определили яд? – с надеждой спросил Виктор.

– Честно признаться, месье Легри, вы меня страшно огорчили. Я и помыслить не мог, что вы способны на столь жестокие розыгрыши. А уж месье Пиньо будет иметь со мной весьма неприятный разговор!

– Однако я…

– Если мед, мука, сахар, дрожжи, яйца и молоко пока еще не причислены к разряду ядовитых веществ, ума не приложу, как кого бы то ни было угораздит отравиться подобным лакомством. Вы, вероятно, ответите мне, что выдуманный месье Пиньо убийца избрал жертвой диабетика или какого-нибудь бедолагу с аллергией на черствый хлеб? Ибо этот ваш пряник тверже камня. Весьма сочувствую тому, кто попытается его разгрызть – он либо зубы поломает, либо подавится и немедленно задохнется.

– Так, значит, нет никакого яда? – разочарованно уточнил Виктор.

– Вот именно! – взвился месье Шодре. – По вашей милости я потратил впустую несколько драгоценных часов! Уже получил за это нагоняй от супруги и выслушал упреки клиентов! Вот уж не замечал за вами склонности к таким злым шуткам, месье Легри! И впредь упражняйтесь в остроумии на ком-нибудь другом!

– Но я тут ни при чем, уверяю вас…

– О, ну конечно!

Несмотря на отповедь месье Шодре, из аптеки Виктор вышел в прекрасном настроении, которое, однако, не погасило в нем неясной тревоги. Теперь он знал, что ни Таша, ни ребенку ничто не угрожало… в тот момент, когда Таша собиралась съесть пряничную свинку. Но что означал этот подарок? Кто прислал лакомство и почему? Возможно, это было предупреждение – мол, в следующий раз, приятель, я не буду таким добрым и кто-нибудь из твоих близких, отведав моего угощения, разделит судьбу Тони Аркуэ, Жоашена Бландена и Аженора Фералеса!

Виктор снова почувствовал страх и гнев, но смутная тревога всё пересилила. Отчаянное положение: продолжив расследование, он запустит механизм, подобный тому, что на оперной сцене приводит в движение колосники, только вместо занавеса на голову кого-то из его близких упадет нож…

Вдруг в памяти всплыли слова месье Шодре о том, что пряничная свинка была черствой и тот, кто ее съест, рискует подавиться и задохнуться. Но ведь именно так умерла мадам Бруссар, жена владельца скобяной лавки…

Глава четырнадцатая

Среда, 14 апреля

Полина Драпье провела ночь, свернувшись клубком у дощатой стенки разломанного железнодорожного вагона. Она прибежала сюда в приступе паники и, обессиленная, уснула. Накануне вечером, возвратившись с уроков на улице Шарантон, она снова застала дверь фургона приоткрытой и на сей раз обнаружила в своем жилище уже двенадцать карточек бон-пуэн – семь из них были выложены на кушетке в вертикальный ряд, пять – в горизонтальный, так что получился крест, знак, не оставлявший никаких сомнений в том, что ее ждет, если она осмелится кому-нибудь рассказать об увиденном месяц назад во дворе дома мадам Арбуа.

Проснувшись, Полина с трудом уняла дрожь, охватившую ее при воспоминании о прошлом вечере, и побрела к своему фургону. Там поспешно собрала школьные учебники и пожитки. Пролистала «Франсинэ» – пригласительная открытка на представление «Коппелии» в Опера́, запрятанная между страницами, исчезла. И тут она услышала странные звуки.

Кто-то плакал.

Полина подкралась к окну, трясущейся рукой отодвинула занавеску и выглянула. Сумерки медленно растворялись в молочно-белом рассвете. Облака тумана погребли под собой гласисы фортификаций. И снова раздалось жалобное хныканье. Ребенок?.. Полина набралась смелости, резко распахнула дверь и… увидела кота. Очень знакомого кота. Он поднял на нее изумрудно-зеленые глазища.

– Господин Дюверзьё! – Полина подхватила зверя на руки – он так исхудал, что почти ничего не весил. – Бедный Господин Дюверзьё, ты проголодался? – Поставив кота на пол фургончика, она из плетеной корзинки достала сосиску, мелко порезала ее. – Вот, ешь всё, я сейчас не смогу проглотить ни кусочка… Теперь нас двое. – Девушка вздохнула. – И мы оба в отчаянном положении.

Полина почувствовала, что не дождется 18 апреля – начала Тронной ярмарки, – чтобы переехать с фургоном на площадь Нации. Одна с котом в крошечном жилище на колесах, в каких-то сотнях метров от дома бедной Сюзанны Арбуа, нашедшей смерть на дне колодца, она обмирала от страха и не могла ни о чем думать, кроме той ужасной тени в плаще с капюшоном. Промучившись так какое-то время, Полина вскочила, схватила пожитки, посадила кота в корзинку и выбежала из фургона. Недавно приятельница мадам Селестен – Луиза Вебер – предлагала приютить ее у себя на пару дней, если гостья согласится присматривать за домиком в отсутствие хозяйки.

Лет десять назад Луиза Вебер покорила весь Париж, выступая на подмостках «Мулен-Руж» под псевдонимом Ла Гулю[356]. Пышные юбки из шестидесяти метров кружев взлетали выше головы от взмаха ножки, затянутой в черный чулок, – этим номером она и прославилась. Потом Монмартр канкана, Салиса и Брюана[357] остался лишь в воспоминаниях. Ла Гулю исполнилось двадцать восемь лет, она сохранила былое очарование, но рождение ребенка преждевременно состарило ее. Танцовщица прекратила выходить на большую сцену, однако перед публикой по-прежнему появлялась. На собственные сбережения она поставила ярмарочный номер: в мавританском костюме, в окружении нескольких статисток являла взорам чувственный хореографический этюд под названием «Пляска альмы»[358]. С этим номером Луиза Вебер недавно перекочевала с Тронной площади на праздничные гулянья в Нейи. Весной 1895 года в рекламных целях она упросила своего старого знакомого Тулуз-Лотрека расписать фасад ее домика. Тот согласился, и Ла Гулю обзавелась двумя «фресками» три метра на три. Слева от входа художник изобразил саму хозяйку на пике славы рядом с Валантеном ле Дезоссе[359], справа – ее же в образе альмы перед зрителями, среди которых можно было узнать Габриэля Тапье де Селейрана, Поля Сеско, Жанну Авриль, Феликса Фенеона[360], Оскара Уайльда и собственно Тулуз-Лотрека.

Несмотря на страх, Полина Драпье решила воспользоваться предложением. До Тронной площади она добралась, когда там в шуме, толчее и ругани заканчивался монтаж последних строений. Домик Ла Гулю девушка нашла по описанию, которое ей дала мадам Селестен. Кстати, в репортаже газеты «Фэн де сьекль» по поводу работы Тулуз-Лотрека говорилось вот что:

Два настенных панно снискали оглушительный успех <…> Потрясающие картины…

А «Ви паризьен» высказалась так:

Это грандиозная насмешка Тулуз-Лотрека, художника крайне эксцентричного. На сей раз он решил развлечься, обратившись к народному творчеству, наглому и лихому: сама толпа запечатлена в настенной росписи, неистовство символического городского гулянья! Кричащие цвета, немыслимый рисунок – и все же это действительно забавно, и чувствуется беспримерная ирония художника в том, что на первом плане он изобразил Оскара Уайльда! О! Как приятно видеть человека, который бесстрашно потешается над публикой!

Встретила Полину мадам Селестен и ознакомила с окрестностями. Но принять ее приглашение на завтрак девушка постеснялась. Сославшись на головную боль, она заперлась в домике Ла Гулю, повернув ключ на два оборота, и молила Всевышнего о том, чтобы тень в плаще с капюшоном никогда не нашла ее здесь. Мурлыканье и само присутствие Господина Дюверзьё ее немного успокоили, Полина смогла наконец отвлечься от страшных мыслей и немного отдохнуть, но когда свечерело, ее снова охватил ужас. Чудовищное видение – задушенная Сюзанна Арбуа – встало перед глазами, лишив способности соображать.

Четверг, 15 апреля

Таша, растянувшись на бержерке, уже некоторое время наблюдала, как муж сражается с накрахмаленным пристегивающимся воротничком каменной твердости. Замурованный в этот ошейник по самые уши, Виктор изо всех сил задирал подбородок, но все равно задыхался.

– Милый, знаешь, что я прочитала в журнале «Натюр»? Два года назад в купе поезда Ницца – Париж был обнаружен труп богатого американца. Расследование и судебно-медицинская экспертиза показали, что путешественник был задушен… собственным пристегивающимся воротничком.

– Спасибо, дорогая, очень любезно с твоей стороны сообщить мне об этом.

– По-моему, весьма плодотворный сюжет для Жозефа. Идеальное преступление: истреблять с помощью удушения бумажных героев, разгуливающих в этой тюремной колодке на шее. А вообще, конечно, мода – глупейшая штука. И я тоже особого ума не проявила: рассуждаю о преступлениях, тогда как сама готовлюсь дать жизнь человеку. – Пробормотав это, Таша снова погрузилась в чтение. – Бедный Альфред Сислей, – вздохнула она, просматривая статью в разделе «Искусство». – Похоже, его выставка у Пети закончилась катастрофой. А я-то ему и в подметки не гожусь, так что завоевать восторги публики и критиков у меня нет никакой надежды, тем более сейчас, когда дни напролет приходится проводить в постели.

– Черт, сдаюсь! – не выдержал Виктор. – Отдай этот пыточный инструмент Кошке, пусть об него когти точит. – И схватил свою старую голубую рубашку с мягким отложным воротничком.

– Замри! Ты сейчас потрясающе выглядишь! – Таша широкими штрихами принялась набрасывать в блокноте силуэт мужа с голыми ногами.

– Солнышко, я ценю твое стремление запечатлеть меня на века без штанов, но мне совершенно необходимо облачиться в эти полосатые брюки и эти штиблеты на застежках. Я должен соблазнить мадам де Салиньяк, которая удостоит «Эльзевир» своим визитом нынче утром. Надеюсь, мой безупречный внешний вид очарует нашу дражайшую Олимпию и она сдастся на милость победителя, то есть на мою. Потому что я намерен всучить ей тонну любовных романов так, чтобы она не очень отбивалась.

– Между прочим, твой кофе уже остыл.

Не успел Виктор добраться до чашки, как раздался громкий стук в дверь. Он накинул пиджак британского покроя, пошел открывать и, толкнув створку, замер на пороге: перед ним стоял высокий щуплый господин, взъерошенный и сильно огорченный. На Виктора пристально смотрели бледно-голубые глаза.

– Месье Паже! Какой сюрприз! – воскликнул он и немедленно шагнул вперед, вытесняя гостя во двор, чтобы его не увидела Таша.

– Месье Легри, как хорошо, что вы оставили мне свой адрес, иначе я не знал бы, к кому обратиться за помощью. Я погибаю от ужаса! Подумайте только – мне прислали вторую пряничную свинку, а после всего, что вы поведали мне в ресторане…

– Свинка у вас с собой?

– Я так перепугался при виде этой кошмарной штуки, что выронил ее из рук. Она осталась у железистой скважины.

– У железистой скважины? – не понял Виктор.

– Я живу в Пасси рядом с бывшим парком термальных источников. Сейчас там частное владение, но мне любезно дозволили продолжать лечение.

– Ах вот оно что! Это все объясняет. Вы не были ни в Пломбьере, ни в Баньер-де-Люшоне, а сидели в Париже!

– Ну разумеется! Кто вам сказал, что я уехал из города?

– О, это было просто предположение. Так, собственно, чем могу помочь?

– Проводите меня до дома, я покажу вам пряник, и если вы сочтете необходимым, мы предъявим его как улику в суде. Не хотелось бы мне разделить судьбу Тони и Жоашена.

Виктор задумался. Кэндзи придет в ярость, если ему позвонить из квартиры в такой час. Лучше уж потом извиниться за опоздание. Что до Таша… Только бы она не подслушала беседу с Паже!

Но Таша подслушала. Тихонько выскользнула за мужем в прихожую и уловила обрывки разговора. Когда Виктор вернулся в альков, она уже снова лежала на бержерке. Он застегнул пиджак, надел шляпу, взял трость и перчатки и наклонился поцеловать жену.

– Что, какому-то клиенту не терпится раздобыть книжную диковинку, милый?

– Какая проницательность! Так и есть. Я буду к вечеру. Не вздумай рисовать за мольбертом. Скоро придет Эфросинья и накормит тебя своим фирменным рагу.

– Чтобы меня еще больше разнесло вширь? Ну уж нет!

– Подумай о ребенке.

– Ты тоже о нем не забывай. Поменьше слушай сказки своих знакомцев.

– Не понял, это намек на какой-то конкретный эпизод?

– Нет, это скорее мой совет самой себе. Я вспомнила про концерт в Катакомбах. Айрис почему-то думает, что вы с Жозефом были там в тот вечер, хотя на самом деле вы же работали в библиотеке герцога де Фриуля, правда? Впрочем, у нее буйное воображение… Иди, милый, а то твой клиент и графиня де Салиньяк уже истомились.

Виктор озадаченно посмотрел на жену, хотел что-то сказать, но вышел из дома, не проронив ни слова и размышляя, что могло означать загадочное выражение ее лица.

Огюстен Вальми нервничал. Фиакр, на котором он ехал, намертво застрял в потоке других транспортных средств и отказывался двигаться с места.

«Я их потеряю, – сокрушался инспектор, – непременно потеряю, вот же невезение!»

Выскочив на проезжую часть, он бросился бежать, петляя между экипажами, чтобы хотя бы запомнить номер пролетки, на которой укатили Виктор и его гость. Но пролетки нигде не было видно.

Ламбер Паже попросил кучера высадить их на набережной Пасси.

– Сейчас пройдем по проезду Дез-О[361], поднимемся по лестнице и окажемся как раз на улице Ренуар. Там я и живу, – пояснил он Виктору.

Виктор подивился архитектурной причуде: Эйфелева башня на Левом берегу огромной ажурной буровой вышкой вздымалась над этой дорогой, словно вынырнувшей из прошлого. Здесь пересекались два мира – один ощетинился арматурой, воздел железные балки, норовя проткнуть облака, второй будто сошел с какой-нибудь гравюры Гюстава Доре. Склон был крутой, и Виктор пожалел, что надел жесткие ботинки – ступеньки, в трещинах и выбоинах, могли бы привести в восторг разве что овечью отару. Они резко уходили вверх по откосу от одной стены – низенькой, увитой плющом, до другой – высокой и заросшей мхом. Виктор заметил столб с кронштейном и крестовиной – остатки фонаря с масляными лампами, такого же, как тот, что сломал Жан Вальжан в «Отверженных», убегая от полицейского Жавера у монастыря Пти-Пикпюс.

Дальше Виктор вслед за Ламбером Паже прошел под аркой, оказался на улице Ренуар и словно вернулся в цивилизацию – перед ним снова были многоэтажные дома, павильоны, бутики, экипажи. Между делом Паже, как заправский чичероне, показал ему дом Бенджамина Франклина, где тот проводил первые опыты с громоотводами. Сам Паже жил в доме номер 42, где сдавались меблированные комнаты, по соседству с шансонье Беранже.

Они дошли до номера 27 и свернули в ворота, через которые с любезного дозволения баронессы Бартольди Ламбер Паже беспрепятственно проникал в парк Делессер, куда прочим любителям минеральных вод доступ теперь был заказан[362]. По словам Паже, раньше это местечко привлекало многих адептов целебных вод – в том числе знаменитостей, таких как мадам де Тансен[363], Жан-Жак Руссо и Бенджамин Франклин.

– Некогда аббат Лерагуа, казначей мадам де Ментенон, купив эти владения, обнаружил, что приобрел вместе с ними истинное сокровище – три источника минеральной воды. И таким образом с тысяча семьсот двадцатого года Пасси прославился, – сообщил Ламбер Паже, слегка задыхаясь на ходу. – В действительности источники в Пасси были открыты еще в середине семнадцатого века. Затем ученые мужи изучили целебные свойства вод и установили, что воды эти «железистые» и «бальзамические». Некоторые утверждали, что они врачуют женское бесплодие и приливы, – добавил он, уводя Виктора все дальше по холмистым лужайкам, заполоненным полчищами маргариток.

Они прошли мимо шале, который был куплен в Швейцарии в 1825 году, привезен сюда по частям и собран на месте; фасад его украшали резной орнамент и витражи. Глядя на розарий, оранжереи, фруктовый сад, виноградники, Виктор с трудом мог поверить, что он все еще в столице, а река, поблескивающая на солнце вдалеке, – Сена.

– Удивлены, да? А представьте себе цветущую сирень и сотни вьющихся над ней бабочек, более занятых насыщением друг другом, нежели утренней росой на листьях… В тысяча восемьсот двенадцатом году месье Делессер обустроил здесь рафинадную фабрику, на которой впервые стали получать сахар из свеклы. А водолечебницу закрыли лет тридцать назад, но владельцы участка еще долго дозволяли больным продолжать процедуры. Сам я тут пользую железосодержащую воду. Другие источники богаты серой и купоросом.

– Надеюсь, вы эту воду не пьете?

– Пью, но в ничтожных дозах. Что делать, если мой желудок нуждается в ржавчине. Приходится пить, хотя на вкус вода отвратительна и воняет чернилами.

– С тем же успехом можно грызть ржавые ключи, – хмыкнул Виктор.

Почва под ногами стала мягкой и влажной. Они спустились по пологой лестнице и оказались на пороге пещеры, откуда вытекал мутный ручей. Нависшие над ним кроны вековых деревьев сгущали тени, и атмосфера в сочетании со стойким запахом серы не располагала к веселью. Внутри у входа в пещеру стояли вдоль стенки старые глиняные кувшины, когда-то служившие для отстоя воды.

– Так где же вы оставили пряничную свинку? – спросил Виктор, которому захотелось поскорее очутиться подальше от этого места и вдохнуть свежего воздуха.

– Вон там, – указал Ламбер Паже, – справа от того кубического камня.

– А, вижу. Ваше имя написано на ней оранжевой глазурью.

– Нет, розовой, просто в сумраке не разобрать.

Наклонившись, чтобы поднять свинку, Виктор услышал позади шорох, а в следующий миг затылок взорвался болью и перед глазами заплясал хоровод солнечных зайчиков. «Кувшином огрели…» – мелькнула мысль, прежде чем ноги его подогнулись и он упал на замшелый пол пещеры. Солнечные зайчики потухли, мир вокруг погрузился во мрак.

Очнулся Виктор опять же от боли в затылке. Сколько он пролежал без сознания, определить не представлялось возможным. Ему с трудом удалось сначала встать на колени, затем выпрямиться, опираясь на камень. Виктор машинально отряхнул брюки. Чье это тяжелое дыхание шумит в ушах? Его собственное или Ламбера Паже?.. Он огляделся. Паже лежал навзничь у ручья, на его шее алело несколько порезов.

– Господи, ранен! – выпалил Виктор и, доковыляв до неподвижного тела, прижал к царапинам свой платок.

Ламбер Паже захрипел. Виктор похлопал его по щекам, чтобы привести в чувство, и эти нехитрые движения тотчас отозвались очередным всплеском боли в затылке. Ругаясь сквозь зубы, Виктор на коленях подполз к ручью, окунул в него лицо, поплескал водой на голову и зашипел – затылок словно огнем ожгло.

Паже тем временем открыл глаза, закашлялся и попытался сесть.

– Лучше полежите, – посоветовал Виктор.

– Вы кто?

– Легри, книготорговец. Друг. Вы в порядке?

– О нет, едва ли. Что произошло?

– Нас обоих оглушили.

Ламбер Паже схватился за шею, увидел кровь на своих пальцах и в ужасе уставился на Виктора.

– Не волнуйтесь – по-моему, это всего лишь царапины. Давайте я помогу вам подняться… Чертовы ботинки… скользят… Так, держитесь за мое плечо… – Виктор поставил собрата по несчастью на ноги, с трудом подобрал с пола свою шляпу, трость, перепачканные перчатки.

– Кто оглушил? Зачем?.. Ай! – Ламбер Паже пошатнулся, но устоял.

– Чтобы забрать пряничную свинку. Видите, ее нет?

– Но это же бессмысленно! Зачем ее тогда мне прислали?

– Ох, мой платок уже ни на что не годится… – Виктор снял свою любимую голубую рубашку и обмотал ее вокруг кровоточащей шеи Ламбера Паже. Он надеялся, что под английским пиджаком не будет видно, что на нем только майка.

Подняться по ступенькам было делом нелегким. Несколько раз они чуть не покатились вниз друг за другом – то Виктор терял равновесие, то Ламбер Паже вдруг повисал на нем, как тряпичная кукла, набитая не ватой, а кирпичами. И оба опасались, что враг поджидает их наверху. Но там никого не было. По счастью, и свидетелей их возвращения через парк поблизости не оказалось – только кипарисы свысока взирали на двух бедолаг среди деревьев пониже, высаженных в шахматном порядке.

– Я бы предпочел, чтобы баронесса Бартольди не выбрала этот благословенный час для своей прогулки, – пробормотал Паже. – Должно быть, мы выглядим как два пьянчуги или того хуже – как уличная шпана, попавшая в переделку.

– Уж в переделку-то мы точно попали, – проворчал Виктор.

На улице Ренуар внимания прохожих избежать не удалось. Какой-то шалопай даже запустил в них пригоршней щебня с воплем:

– Глядите на верблюдов! В хлам упились!

– Ну надо же! – вконец огорчился Ламбер Паже. – Я ж никогда ни капли!

У дверей собственного дома он неожиданно уперся – наотрез отказался входить из страха, что убийца подкарауливает его в комнате, но после уговоров Виктора все-таки сдался. На площадке второго этажа навстречу им попалась пожилая дама и заохала при виде соседа:

– Ой-ой, месье Паже, что это вы так закутались? Неужто простыли?

– Да-да, мадам Шанак, ужасно разболелось горло.

– Я вообще-то иду на рынок за репой, но это может подождать. Давайте-ка я приготовлю вам отвар из просвирняка.

– Что вы, не утруждайтесь.

– Напрасно отказываетесь, очень действенное средство. А грелка у вас есть? Могу одолжить…

Вместо благодарности Ламбер Паже захлопнул дверь прямо перед носом сердобольной соседки и сразу бросился на кровать, на которой, как заметил Виктор, простыни не меняли, похоже, с прошлого лета – были они засаленные, скомканные, щедро усыпанные крошками и, помимо одеяла, несли на себе массу вещей, не имеющих отношения к постельным принадлежностям.

Виктор подложил хозяину апартаментов под голову подушки в пожелтевших наволочках. Кровь на шее подсохла, порезы действительно оказались неглубокими, но Паже повезло, что нападавший не задел сонную артерию. Виктор осторожно ощупал его затылок – под волосами обнаружилась незначительная шишка, такая же, как у него самого.

– Ну как? Я серьезно ранен? – слабым голосом вопросил Ламбер Паже.

– Нет. Нужно продезинфицировать и перевязать ваши царапины, они быстро затянутся. По-моему, со стороны нападавшего или нападавших это было что-то вроде предупреждения – ведь им не составило бы труда перерезать вам яремную вену, а они оставили всего-то пару ссадин. Меня же и вовсе просто оглушили…

– Куда вы? Не уходи́те!

– Я ищу, чем бы промыть и забинтовать вам шею.

– Раковина на лестничной площадке. Только убедитесь, что мадам Шанак убралась восвояси, а то она способна всполошить всю округу.

Пока Виктор суетился вокруг раненого, тот проявлял полнейшее бездействие.

– У вас найдется бинт? Или чистая тряпица?

– В шкафу есть простыня, разорвите ее на полосы.

– Вообще-то ей место на вашем матрасе…

– Ничего, обойдусь. Рвите без зазрения совести.

Виктор послушался, и когда перевязка была закончена, лицо Ламбера Паже словно выглядывало из огромного снежного кома.

– Попытайтесь немного поспать, а потом сходите к аптекарю или к врачу, – посоветовал ему Виктор.

– И что же я им скажу? – скривился Паже. – Что меня сбил омнибус?

– Придумайте что-нибудь поправдоподобнее, язык у вас хорошо подвешен. К тому же как только вы выложите деньги за лечение, вопросы о происхождении ваших ран у врача и аптекаря отпадут сами собой, ничего объяснять не придется. А теперь позвольте вас покинуть – мои совладельцы уже, наверное, соскучились.

…Жил на свете человечек,

Сам не больше воробья.

На охоте настрелял он

Много дикого зверья.

– Это я, Адонис. Охота и правда была удачной.

Мельхиор Шалюмо запер дверь своей каморки, потер ручки и принялся раздеваться.

– Все прошло отлично, Адонис! Никто меня не заметил. Признай же, что я не лишен гениальности! Достаточно было нахлобучить берет, накинуть школьную пелеринку, влезть в пару галош, замотаться шарфом до самого носа, и – оп-ля! – перед вами миленький маленький мальчик, на которого никто не обращает внимания! За ними нужно было непременно проследить, понимаешь? Этот книготорговец, повсюду сующий нос, начинает меня нервировать… Ты что, не слушаешь, Адонис? Ах да, сочувствую, у тебя, надо думать, ужасно болит шея, но у меня хлопот полон рот, так что не могу прямо сейчас тебя полечить. Не хнычь, потерпи еще немного.

Мельхиор надел узкие брючки, хлопковую рубашку и темно-серый пиджак, аккуратно запаковал школьную одежду и положил ее на молельную скамеечку.

– Нужно вернуть эти тряпки в магазин. Знаешь, Адонис, упросить кучера следовать за пролеткой моей тетушки Аспазии, которая забыла меня, малютку, в «Магазэн дю Прентан», было нечеловечески просто. Он скушал мою байку и не подавился, к тому же я заранее отсыпал ему царские чаевые. Самым неприятным было то, что мне пришлось пожертвовать усами и побрить ноги. Ну да ничего, волосы отрастут! Коли собираешься сыграть роль надлежащим образом, нужно быть готовым войти в соответствие с ней, а чтобы войти в соответствие с ней, нужно в нее вжиться… Так, почти полдень. Надо срочно разыскать этого пьянчужку Рике. Он сейчас наверняка ошивается где-то в окрестностях казармы пожарных – ждет, что ему поднесут стаканчик вина…

По причине отсутствия фиакров на улице Ренуар Виктору пришлось свернуть на улицу Бертон. Он шел, не видя ничего вокруг и под ногами, по маковому цвету и заячьей капусте, пробивающимся меж булыжников мостовой, мимо дома, где когда-то жил Бальзак, и лечебницы для нервнобольных[364]. Лишь пение петуха за кованой решеткой в обширном саду, по которому бродили неврастеники, и Эйфелева башня впереди, чей силуэт четко выделялся на сером фоне квартала Гренель, ненадолго отвлекли его от напряженных размышлений.

На набережной Пасси кучер из компании «Юрбен» принял Виктора на борт желтой колымаги. Виктор забился в угол, привалился к оконному стеклу. От усталости и пережитых эмоций страшно хотелось спать, но нужно было еще придумать объяснение своему двухчасовому опозданию…

Кэндзи, раздираемый гневом и беспокойством, побарабанил пальцами по бюстику Мольера на каминном колпаке и прервал замысловатый рассказ Виктора – речь в нем шла о падении с велосипеда и о пустячном ударе затылком о мостовую.

– И вы полагаете, я поверю в эти бредни? Кстати, вы обращались к врачу? Нет? Я сейчас же вызову доктора Рейно, вам необходимы компресс и постельный режим.

– Что вы, нет смысла беспокоить доктора из-за какого-то синяка. – Помолчав, Виктор добавил, что успел прийти в себя в кафе, рядом с которым и случилось это досадное, но не стоящее внимания происшествие, и что велосипед и грязную рубашку он оставил у хозяина заведения.

– Стало быть, вам нужна рубашка, – решил Кэндзи. – Поднимитесь на второй этаж, Джины сейчас там нет. Все необходимое вы найдете в моей спальне. К рубашке можете подобрать галстук-«бабочку». Жозеф скоро придет, а у меня через час назначена экспертиза.

Пока Виктор наверху напряженно размышлял над двумя рубашками – шелковой бежевой и льняной белой, не зная, какую выбрать, Кэндзи вспомнил слова Таша, которая телефонировала ему сегодня утром: «Мы с Айрис уверены, что они снова взялись за старое и затеяли очередное расследование. Умоляю, присмотрите за ними, мы не хотим, чтобы наши дети стали сиротами».

Виктор подошел к большому зеркалу и окинул взглядом свое отражение в полный рост. Обнаружив, что отворот на одной штанине помялся, он наклонился расправить ткань, заметил под складкой странный отблеск, как будто туда завалился кусочек металла, попытался его достать и едва не вскрикнул – на указательном пальце появился глубокий порез, полилась кровь. Бросившись в ванную, Виктор сунул палец под струю холодной воды, забинтовал порез и вернулся в спальню посмотреть, что же его поранило. На ковре лежало тончайшее прямоугольное лезвие с острыми краями. Виктор аккуратно завернул его в лист бумаги, прихваченный со стола Кэндзи, спрятал в карман и направился к винтовой лестнице, соединявшей книжную лавку с жилыми помещениями. Проходя мимо кухни, он коротко поприветствовал Мелию Беллак, чистившую морковь.

– Великолепно, – проворчал Кэндзи, оценив выбор Виктора. – Это моя любимая. Что может быть элегантнее белой сорочки с черной «бабочкой»? Берегите ее. А теперь вы скажете мне, кто на вас напал.

Виктор изобразил полнейшее непонимание.

– Не надо мне тут разыгрывать святую невинность! – рявкнул Кэндзи. – Вы ничуть не изменились с тех пор, как я с вами познакомился. С младых ногтей обладаете даром убедительно отрицать очевидное. Еще ребенком вы лгали не краснея и делали это так обаятельно, что любой другой на месте вашего батюшки тотчас простил бы вам кражу сладостей из буфета. Сейчас происходит то же самое, только за пазухой вы прячете от близких уже не мармеладки, а кое-что посерьезнее, и с каждым годом ваши тайны все опаснее. Когда ж вы наконец осознаете свою моральную ответственность перед теми, кто вам дорог? И мой неугомонный зять от вас не отстает! Да вы скоро отцами станете, надо же думать о детях, черт побери!

– Кэндзи, ругаться вам как-то не к лицу…

– А вам не к лицу лукавить! Черт побери и еще раз черт побери! Вы не только отрицаете очевидное, но еще и насмехаетесь надо мной! Вы составляли опись библиотеки герцога де Фриуля, да? А может, нет? Может, вы были на ночном концерте в Катакомбах? Что вы там затеяли совместно с княгиней Максимовой, а?

– Ах, стало быть, Эдокси по-прежнему развлекает вас… сказками? Джине не понравится, если она об этом узнает.

Побагровев от ярости, японец нахлобучил цилиндр и грозно потряс в воздухе тростью с нефритовым набалдашником:

– Ну разумеется, лучшая защита – это нападение! Однако вы так просто не отделаетесь! Если я узнаю, что вы с Жожо все-таки ввязались в расследование, я вам… уши надеру!

– Это доказывает, что вы видите во мне сына, которого у вас никогда не было, – расплылся в улыбке Виктор. – И я счастлив.

– Паяц! – Кэндзи устремился прочь и так хлопнул дверью лавки, что колокольчик зашелся в истерике.

А Виктор возблагодарил небо за то, что в торговом зале все это время не было ни единого покупателя.

Через несколько минут вбежал Жозеф и уставился на коллегу круглыми от удивления глазами:

– Мне почудилось или это действительно Кэндзи сейчас промчался мимо, бормоча под нос проклятия?!

– Он подозревает, что мы опять ведем расследование, – вздохнул Виктор. – Кстати, пока не нагрянули клиенты, я должен поведать вам о моих сегодняшних приключениях.

Он вкратце рассказал о паломничестве с Ламбером Паже к минеральным источникам в Пасси и о нападении, которому они оба подверглись.

– Мне не дает покоя эта цепочка нелогичных поступков. Кто-то пытается убить Ламбера Паже, послав ему отравленную пряничную свинку. Затем мы с ним попадаем в ловушку, а свинка исчезает. Может, это был безобидный пряник, такой же, как тот, что чуть не съела Таша? При том Паже все же здорово досталось – ему порезали шею. Вероятно, вот этим. – Виктор достал из кармана упакованное лезвие и развернул бумагу. – Что это, по-вашему?

– Очень похоже на то, что я видел в рекламном проспекте, который мне показал племянник Анисэ Бруссара, владельца скобяной лавки. Я бы сказал, что это лезвие для бритвы «Кинг Кэмп Джиллетт», новомодного американского изобретения.

– Сегодня же надо убедиться наверняка. Отправляйтесь на улицу Вут, я подежурю в лавке.

– А если этот питекантроп, племянник Бруссара, и меня порежет?

– Вас? Ни в коем случае, вы же мастер выпутываться из опасных ситуаций, вас этому учили Эмиль Габорио и Конан Дойл!

– Но на их героев никто не нападал с лезвиями и смертоносными пряничными свинками!

– Зато вы превосходите своих наставников силой воображения. А я, как только отделаюсь от графини де Салиньяк, грозившейся нас сегодня посетить, закрою лавку и отправлюсь спать – жутко болит голова. Не телефонируйте мне сегодня – завтра увидимся.

Мельхиор Шалюмо как раз собирался прошмыгнуть мимо владений вахтеров, когда на его плечо легла чья-то рука. Человечек вздрогнул, будто его укусили, и обернулся. Вот оно что, его напугала эта русская кукла. И какого же черта? Жаль, что она всего лишь упала тогда на сцене в первом акте «Коппелии»…

– Малютка Мельхиор, можно вас на минутку? Я хотела попросить об одной услуге… – Балерина увлекла его в коридор и присела на корточки, чтобы разговаривать лицом к лицу.

«Жеманница! Плутовка!» – мысленно вознегодовал Мельхиор.

– Дело касается Амедэ Розеля. Он у меня ужасно ревнивый и вечно выдумывает невесть что. Вбил себе в голову, что я дарю своей благосклонностью множество мужчин. С Тони Аркуэ, дескать, любезничала, с Жоашеном Бланденом, земля им пухом, а теперь вот с Анисэ Бруссаром.

– А я-то здесь при чем? – буркнул Мельхиор.

– Было бы очень любезно с вашей стороны заверить Розеля в том, что я живу только искусством, мечтаю лишь танцевать – а это есть чистейшая правда, – что я сама добродетель и никогда-никогда не ступала на путь порока… В общем, вы меня понимаете.

– Ничего я не понимаю.

Ольга Вологда выпрямилась, слащавый тон ее изменился:

– Не делайте вид, что вы глупее, чем есть на самом деле. Я давно за вами наблюдаю и пришла к выводу, что истинный хранитель Опера́ – это вы, а не какой-нибудь остолоп Марсо. Стало быть, если вы, человек, пребывающий в курсе всех амурных делишек балерин, засвидетельствуете Розелю мое безупречное поведение, он вам поверит и будет по-прежнему отстаивать мои интересы перед дирекцией театра. В противном случае…

– Это что, ультиматум? Мне? Как вы смеете!

– В противном случае, – продолжила Ольга, не обращая внимания на возмущение человечка, – я вынуждена буду открыть руководству глаза на некоторые ваши поступки. Ваше поведение, в отличие от моего, не так уж безупречно. Посему в наших с вами общих интересах договориться.

Мельхиор смерил балерину злобным взглядом, но, поразмыслив, кивнул, не сказав ни слова. Ольга торжествующе улыбнулась, тоже кивнула – в знак благодарности, – но Мельхиор уже демонстративно отвернулся.

К своему убежищу на седьмом этаже он прискакал с проворством зайца, преследуемого сворой собак, убедился, что его там никто не подстерегает, и лишь тогда отворил дверь.

– Дорогой Адонис, молчок, рот на крючок – сейчас я пополню свою коллекцию еще одной бесценной вещицей.

Открыв ларец «Саламбо», Мельхиор положил туда пряничную свинку, на которой розовой глазурью было написано имя, полюбовался и с довольным видом захлопнул крышку. Затем еще раз оглядел результат «лечения» Адониса – сегодня он починил манекен, и тот снова мог озирать окрестности, выпрямившись во весь рост.

– Чертов книготорговец хотел тебя убить, Адонис. Проныра! Влез в мой дом! О Всемогущий, не обойди меня Своей милостью, защити от злоумышленников, норовящих изгнать меня из этой тихой гавани!

Мельхиор перекрестился и, поднявшись на цыпочки, чмокнул Адониса в щеку.

Осторожно заглянув в недра скобяной лавки из-за траурного полога, по-прежнему висевшего на входе, Жозеф помялся на пороге, но все же осмелился ступить в логово людоеда, поджидавшего его там. И с облегчением обнаружил, что торговый зал пуст. Вот и славно, лучше зайти в другой раз. Он собрался уже развернуться, но из глубины помещения его окликнули:

– Чего изволите?

За прилавком стоял вовсе не бородатый лицемер, а незнакомец лет пятидесяти, широкоплечий и приземистый. Красный нос выдавал склонность своего владельца к крепким напиткам, которую опровергал ровный, поставленный голос.

– Вы месье Анисэ Бруссар?

– Он самый, и пусть кто-нибудь попытается оспорить мое право носить это имя.

– Мои соболезнования, – поспешно сказал Жозеф, чтобы Бруссар не заподозрил его в намерении оспорить право.

– По поводу? – удивился хозяин заведения. – Я вроде жив-здоров. Правда, так понервничал нынче утром из-за мадам Марут, что чуть удар меня не хватил.

– Мадам Марут? Дама с тростью? – вспомнил Жозеф.

– Вы ее родственник?

– Нет, просто видел ее здесь, когда вы были в Гавре.

– Ох уж она нам сегодня устроила! Представьте себе: впервые за все мои годы работы у покупательницы случился сердечный приступ прямо в нашем торговом зале! Я тотчас отправил Антельма звать пожарных, чтобы отвезли ее в больницу – старуха-то уже посинела, так что спас я ее, считайте, она мне теперь жизнью обязана! Ну вот, пожарные приехали и вовремя доставили ее к врачу, а я потерял полдня, отвечая на вопросы полицейских. С мадам Марут теперь все в порядке, но мне-то каково пришлось! И что за причуда в ее-то возрасте спускаться по лестнице на шесть этажей из-за жирного кота, который, видите ли, завел привычку дрыхнуть на ее швейной машинке!.. Так, собственно, почему вы мне соболезнуете?

– Но ведь… ваша супруга…

– Ах да, бедняжка Берта, – спохватился Бруссар. – Верно, верно. Прошу прощения, я совсем закрутился, вымотался ужасно – этот съезд владельцев скобяных лавок, путешествие туда-обратно, мадам Марут вот сегодня… Голова кру́гом идет. Вы были знакомы с моей покойной женой?

– Не имел чести. Я знаком только с вашим племянником Антельмом. Он здесь?

– Пошел кормить Гару, кота мадам Марут. Этого зверя на ярмарках нужно показывать за деньги – он весит килограммов десять, не меньше. Так что Антельм вернется нескоро – поди накорми такого проглота.

«Нескоро, и отлично», – подумал Жозеф. За время разговора он подошел к прилавку в глубине помещения; на прилавке в скудном свете поблескивали несколько кастрюль.

– Ваш адрес дал мне один из моих клиентов, когда я обмолвился, что собираюсь обзавестись кухонной утварью. Ламбер Паже.

– Неужели? Пару дней назад он сюда заходил, но я был в отлучке. Да-да, как раз тринадцатого числа он наведался, а я тринадцатого ездил в Эрменонвиль. О, не для того чтобы полюбоваться сельскими красотами – нужно было провести испытания нового станка для бритья. Ламбера Паже принимал Антельм и совсем его заболтал, расхваливая наши товары, а Паже такие разговоры терпеть не может – его интересуют только биржевые котировки.

– Да уж, ваш племянник за словом в карман не полезет – я войти не успел, а он мне уже выложил все о достоинствах механического противня, универсальной газовой плиты, кофемолок и детских колясок, без которых я прекрасно обходился, а теперь вот задумался.

– Это он умеет. А Ламбер – славный парень. В последний раз мы с ним виделись при трагических обстоятельствах, когда утонул один наш общий знакомый. Дело на свадебном гулянье было. Потом я узнал, что жених, инспектор сцены в Опера́ по имени Аженор Фералес, упал в люк и разбился насмерть. Решительно, я…

– Так я, собственно, нигде не могу застать Ламбера, – перебил Жозеф. – Ничего не можете подсказать?

– Ну, кроме того, что он постоянно бывает на Больших бульварах, в «Островах удачи» или у себя дома в Пасси…

– В Пасси пусто. Что любопытно, соседка Ламбера рассказала мне, что видела порезы на его шее. Это мне сразу напомнило о новой бритве, устройство которой описал мне ваш племянник. Называется… э-э… какая-то американская модель.

– «Кинг Кэмп Джиллетт»? Вот ведь дубина стоеросовая, все выболтал раньше времени! – разволновался Анисэ Бруссар. – «Джиллетт» еще не вышел на французский рынок, у меня эксклюзивное право на продажу. Надеюсь, вы не собираетесь перебежать мне дорогу? Предупреждаю: я уже подписал контракт!

– Заняться сбытом средств гигиены? Мне, книготорговцу? Да вы шутите! Кстати, Ламбер Паже заказал у меня очень ценное издание и даже заплатил аванс, поэтому…

– Так вот, я, единственный владелец права на распространение этой бритвы и единственный человек во Франции, проверивший ее на практике, гарантирую вам, что сие изобретение ждет блестящее будущее!

Жозеф вздохнул. Либо Бруссар ловко ломает комедию, либо он не имеет отношения к порезам Ламбера Паже. А значит, в деле может быть замешан его племянник…

– Знаете, я не слишком разбираюсь во всех этих механических штуках, – пожал плечами Жозеф, направляясь к выходу из скобяной лавки, – но ваш «Джиллетт» показался мне удобным изобретением. Станок ухватистый, бритвы менять можно. Их продают упаковками по десять штук вроде бы?

– Этот дурень Антельм совершенно не умеет держать язык за зубами! – снова возмутился Анисэ Бруссар. – Да, упаковками по десять штук… Погодите-ка, я кое-что вспомнил. У Ламбера же есть любовница, какая-то актрисулька или танцовщица, имя вот забыл… Ах да, она обычно представляется Королевой Маб. Предсказывает будущее по кофейной гуще и выступает с двумя мартышками в «Фоли-Бержер». Можете у нее про Ламбера спросить.

Глава пятнадцатая

Пятница, 16 апреля

– В «Фоли-Бержер»? Сегодня вечером? Вы в своем уме? – прошептал Виктор Жозефу в подсобке, откуда они наблюдали за единственным клиентом, увлеченным поиском романтической литературы.

– Шишка у вас на затылке уже сдулась, вы в полном порядке, разве нет? А железо, как известно, надо ковать, пока горячо. Наши жены, между прочим, не дремлют и воспользуются любым предлогом, чтобы посадить нас под домашний арест и лишить возможности расследования. Я уж не говорю про свою матушку и Кэндзи!

Виктор задумчиво потер подбородок – его не прельщала перспектива вернуться домой поздно и застать Таша на грани нервного срыва. Раз уж их эскапада в Катакомбы раскрыта, совершенно очевидно, что теперь лишь предельная осторожность и беспримерная хитрость позволят им продолжать расследование.

– Хорошо, как только этот клиент определится наконец с выбором между Готье, Виньи и Ламартином, мы протелефонируем женам и… Что? Что с вами, Жозеф?

Молодой человек, устремив взгляд поверх плеча Виктора, отчаянно закашлялся. И в этот момент на входной двери зазвенел колокольчик. Охваченный недобрым предчувствием, Виктор обернулся. Дама, тощая, как Росинант, в чопорном туалете канареечного цвета, таращилась на него в лорнет. Сразу появилось неприятное ощущение, будто в него, как в коллекционную бабочку, втыкается булавка. А Бланш де Камбрези продолжала его неприветливо рассматривать, на ее овечьей мордочке не было и следа симпатии. Явилась она на сей раз не одна – рядом стояла миниатюрная старушка с темной кожей и белоснежными курчавыми волосами. Одета она была в черное, на голове красовалась круглая плоская шляпка. В торговом зале медленно сгущалась грозовая атмосфера – до тех пор пока длинная физиономия мадам де Камбрези не растянулась в хитрой улыбке:

– Месье Легри, я привела к вам знаменитость, увлеченную коллекционированием инкунабул. Насколько мне известно, у вас богатое собрание книг по оккультным наукам, и посему я предложила моей гостье, госпоже Эванджелине Бёрд, посетить вашу пещеру сокровищ.

Виктор уже обрел связь с суровой реальностью и сразу включился в деловой разговор:

– Для меня это большая честь, однако боюсь вас разочаровать. Жозеф! Принесите стулья для наших дам.

Он отошел с мадам де Камбрези к книжным полкам, а Жозеф поволок стулья в торговый зал, и лицо у него при этом было такое, будто его ждет встреча с двумя тарантулами.

– Не стоит выставлять напоказ вашу неприязнь к мадам де Камбрези, юноша, – шепнула ему госпожа Эванджелина Бёрд, усаживаясь и снимая перчатки. – Лучшее средство против злых языков – безмятежная мина и молчание.

Жозеф удивленно воззрился на старую темнокожую женщину, на ее иссохшие руки. Она в свою очередь весело взглянула на него:

– Я родилась в тысяча семьсот девяносто третьем году, вы ведь это хотели узнать? Скоро мне предстоит ступить по ту сторону зеркала иллюзий, но прежде чем путешествие в зазеркалье состоится, я успею сказать, что вам уготовано в будущем. Ваша буйная фантазия принесет плоды, у вас впереди долгие годы, насыщенные событиями, пользуйтесь этой передышкой – она продлится семнадцать лет.

– А потом?

– Потом грядут страшные потрясения, но вас и ваших близких они не коснутся. – Эванджелина Бёрд поднялась с живостью молоденькой девушки. – Покажите мне сокровища, те, что я мельком заметила в комнатке у входа.

Эта комната была набита книгами, посвященными странам, которые Кэндзи Мори посетил десятилетия назад, и разными диковинками. Застекленный шкаф хранил невиданные редкости: первое издание «Свадебных и погребальных церемоний Японии» 1819 года соседствовало там с сочинением об ужасающих условиях, в каких негритянских рабов перевозили в корабельных трюмах в Америку. Госпожа Эванджелина Бёрд вполголоса прочитала название:

– «Крик африканской души в знак протеста угнетению ее европейцами». Я слышала об этой книге – самом знаменитом обличительном трактате Томаса Кларксона против рабства, но никогда не видела ее.

Рядом в переплете, обтянутом светлой крапчатой замшей, лежало издание «The Kingdom and People of Siam»[365], а подле него – анонимная реляция о научных изысканиях в Порто-Рико, открытая на цветной гравюре с изображением стада диких свиней.

– Это знак, – едва слышно произнесла госпожа Эванджелина.

– Знак? Какой знак? – удивился Жозеф.

Она не ответила, отошла от шкафа и задержалась перед выложенными в ряд стальными гребнями, расческами, металлическими заколками с острыми стержнями и прочими чудесами ремесленного искусства.

– С каким мастерством это сделано! Решительно, браслеты с сердоликом, колчаны и сарбаканы занимают меня куда больше, чем книги о магии.

Едва оставшись наедине с Виктором, Бланш де Камбрези дала волю своей страсти к сплетням.

– Знаете ли вы, что звезда русского балета, Ольга Вологда, крутит амуры с подданным ее величества королевы Английской? Она бросила месье Розеля ради борца за чистоту окружающей среды, некоего Алистера Пейлтока, и сейчас они уже на пути в Овернь, в его замок в Амбере. Там она сможет танцевать бурре до посинения!

– Признаться, эта новость не вызывает у меня интереса.

– Да неужели? А как же ваша дорогая подруга Эдокси? Она ведь теперь окажется на улице, поскольку и речи не может быть о том, чтобы ей остаться в квартире месье Розеля – что скажут люди? Бедная, бедная княгиня Максимова, одна-одинешенька, без угла! Я посоветовала ей обратиться к вашему совладельцу-азиату, но кажется, он уже кого-то приютил, не так ли?

– Мой приемный отец и матушка моей супруги питают друг к другу взаимную симпатию.

– Какая ирония судьбы: семейная склонность к франко-русским союзам! Или в данном случае союз лучше будет назвать японско-еврейским?

– Как вам угодно, дорогая мадам. Вы, собственно, ищете какое-то определенное издание?

Госпожа Эванджелина Бёрд отступила на шаг от драгоценной коллекции Кэндзи Мори, чтобы получше рассмотреть два деревянных щита, украшенных резными изображениями животных.

– Вот опять ваш нынешний тотем, он появляется уже во второй раз – это доброе предзнаменование.

– Пред… предзнаменование? – пробормотал Жозеф. – Это… это же кабан! А на гравюре были… свиньи. Как… как же это возможно?

– Нет ничего невозможного, мой мальчик, вы должны научиться читать самые незаметные и незначительные знаки. Незаметные и незначительные – наиболее важные, нужно им верить и толковать их, доверяясь интуиции.

Жозеф покраснел от волнения, капля пота скатилась по виску, сердце заколотилось сильнее.

– Откуда вы знаете?..

– Порой у меня бывают видения. Каждый из нас способен их воспринять, но человеческое общество стало насквозь материалистичным, и большинство его членов слепы, глухи и нечувствительны к отголоскам потустороннего. Надо постоянно быть начеку, чтобы не пропустить их. Я с младых ногтей научилась ценить то, что вы, люди, называющие себя цивилизованными, почитаете бессмысленным. Вы мчитесь вдогонку прогрессу, полагая, что он облегчит вашу жизнь. Но прогресс вас только портит, превращает в животных – взгляните, что сделалось с этой планетой: повсюду несправедливость, эксплуатация, бойни…

Жозеф открыл было рот, но не произнес ни звука.

– Нет-нет, я не безумна, юноша! Просто я умею видеть и слышать. И я доверилась именно вам, потому что знаю, что ваш совладелец месье Легри не приемлет мой взгляд на вещи. Он заблуждается. Матушка до сих пор присматривает за ним, защищает…

– Но его мать…

– Давно на той стороне реки, да.

– Вы предсказываете будущее? – спросил Жозеф дрогнувшим голосом.

– Предсказываю, но иллюзий не питаю – мне мало кто верит… Однако в том, что я предчувствую, всегда есть крупица истины. Остерегайтесь расхожих мнений, мой мальчик. – В глазах старой женщины проскользнуло беспокойство. – И будьте снисходительны к мадам де Камбрези – очень скоро вы ее больше не увидите. – Она нахмурилась – картина, представшая перед внутренним взором, вероятно, ей не понравилась. – Что ж, а теперь можете задать мне ваш вопрос, юноша – я же вижу, что вы сгораете от нетерпения узнать ответ.

– Ну… на сегодняшний вечер у нас с месье Легри назначено некое предприятие, и…

– И вы оба ломаете голову, измышляя убедительную ложь для своих жен. – Госпожа Эванджелина Бёрд подошла ближе к Жозефу, и тот окаменел, завороженный зеленоватым блеском ее глаз. – Сегодня «Магазэн дю Прентан» будут работать всю ночь. Парочка слюнявчиков и распашонок станут превосходным предлогом для отлучки и надежным алиби. И помните: никому ни слова о нашем с вами разговоре. Выдавать священные тайны – дело опасное.

Жозеф хотел заверить, что не выдаст, но перехватило горло – он лишь издал звук, похожий на «да», и кивнул.

– Не переживайте так, мой мальчик. Единственное, что имеет значение в этом мире, – способность дарить радость и счастье тем, кого вы любите.

– Я вас обожаю за то, что вы дали мне возможность увидеть эти чудеса! – Джина поцеловала Кэндзи в щеку и смеясь побежала на второй этаж.

Он замер на мгновение, изумленный и восхищенный смелостью своей подруги, потом устремился следом.

– Какая громадина! Должно быть, весит не меньше тонны! – воскликнула Джина, остановившись перед четырехметровой бронзовой статуей Будды. – Очень любезно со стороны господина хранителя коллекции дозволить нам полюбоваться уникальными экспонатами. И самое приятное, что мы здесь единственные посетители. Вы были знакомы с покойным месье Чернуши?

– О да, тогда он был директором Парижского банка и страстным поклонником китайского и японского искусства. Во время поездки на Дальний Восток потратил уйму времени и денег на то, чтобы собрать эти шедевры. В своем завещании он вместе с особняком отписал их Парижу, скоро этот музей откроется для публики.

– Восхитительно! – ахнула Джина при виде картины на высокой, в человеческий рост цилиндрической подставке, которую можно было вертеть, чтобы рассмотреть все фрагменты.

– Это очень древнее какэмоно[366], – принялся рассказывать Кэндзи. – На нем изображен Бэнь-Гунь, его страсть – охота на летучих мышей, а обязанность… пожалуй, Бэнь-Гуня можно уподобить христианскому святому Петру. Так вот, его страстью пользуются нечистые души, стремящиеся попасть на небо. Они берут с собой летучих мышей, выпускают их, Бэнь-Гунь бросает вахту у небесных врат и устремляется за крылатыми созданиями, а нечистые души таким образом обманом проникают в рай.

– Это же безнравственно, – поморщилась Джина.

– А вы думаете, что люди, переступая черту жизни, сразу начинают хорошо себя вести?

Джина хмыкнула и подошла к витрине, на которой были выставлены изящные шкатулки, покрытые красным и золотистым лаком.

– Что это?

– Инро. Внутри этих шкатулок несколько отделений – для снадобий, целебных трав, табака, монет. Их крепят к поясу с помощью нэцкэ – маленьких статуэток в виде животных, цветов, фруктов или мифологических персонажей. – Кэндзи привлек Джину к себе и ласково коснулся ее щеки. – Вы устали, моя дорогая, пойдемте отдохнем в парке на свежем воздухе, а потом отправимся обедать.

Они прошли по авеню Веласкеса и ступили в тень высоких деревьев парка Монсо. Миновали колоннаду, окружающую пруд, полюбовались гротом с искусственными сталактитами, из которого струился водопад, одолели итальянский мостик – копию венецианского Риальто, – и сели на скамейку под зелеными кронами рядом с детской площадкой. Карапузы, вооруженные ведерками и лопатками, возились в песочнице под бдительным оком нянек в шляпках с разноцветными лентами, девочки играли в «уголки», мальчишки гоняли обручи по аллеям.

Джина крепче сжала локоть Кэндзи; ее переполняли нежность и жизненная сила. Вдруг она заметила странный силуэт – в десятке метров у подножия статуи приплясывал чудно́й человечек в яблочно-зеленом камзоле и клетчатых панталонах. Сначала ей показалось, что это мальчик, нарядившийся лесным фавном для какого-нибудь школьного праздника. Но в его манере держаться не было ничего мальчишеского. А тут он еще и запел взрослым голосом на забавный мотивчик:

Человечек жил на свете,

Сам не больше воробья.

«Чик-Чирик!» – кричали дети…

В детстве Джина безоглядно верила в сказки о добрых волшебницах и домашних духах из славянской мифологии. Она очень почитала домового – украдкой клала для него под печку то кусочек хлеба, то какое-нибудь лакомство. А любимая книжка с картинками Кейт Гриневей[367] уносила ее в сказочные миры, которые представлялись совсем настоящими. Больше всего Джине нравились иллюстрации к «Гамельнскому крысолову».

Человечек улыбался, глядя прямо на нее. Неужели померещилось?.. Джина покосилась на Кэндзи – он дремал. По дорожкам прогуливались пары, дети забавлялись, няньки вязали, болтая о пустяках. Маленькое существо в причудливом наряде казалось не менее реальным и материальным, чем они. Джина наблюдала за человечком, а он шагал к ее скамейке. Остановился, подался к ней всем корпусом и шепнул:

– Ты меня видишь?

– Да… – вконец растерялась Джина.

– Это для Кэндзи Мори. – Он положил ей на колени сверток, перевязанный розовой ленточкой. – От друга, мадам.

– Как тебя зовут, человечек?

– Это секрет. Прощайте. – Странное существо хихикнуло и в считаные секунды исчезло за пышной клумбой.

Джина собралась переложить сверток на колени Кэндзи, но внезапно посылку выхватила у нее чья-то рука в перчатке.

– Не трогайте, мадам, заклинаю вас! Это опасно!

– В чем дело? – очнулся Кэндзи и собрался уже вступить в схватку с нарушителем спокойствия – флегматичным щеголем лет сорока с серо-голубыми глазами и темными волосами, набриолиненными и уложенными на прямой пробор. Поверх элегантного костюма на незнакомце было пальто из вигоневой шерсти.

– Месье Мори, позвольте представиться: Огюстен Вальми, инспектор полиции с набережной Орфевр. – Он достал из кармана платок, затем, осторожно придерживая сверток с его помощью, развязал ленточку, развернул бумагу и извлек на свет пряничную свинку; у нее на боку глазурью было выведено имя «Кэндзи». – Я так и думал, – пробормотал инспектор.

– Что все это значит? – возмутился японец. – Вы напугали мою подругу!

– Прошу прощения, но я должен сообщить вам известия чрезвычайной важности. Мы можем побеседовать наедине?

– Мне нечего скрывать от мадам Херсон. Слушаю вас.

В нескольких словах инспектор Вальми поведал Джине и Кэндзи о недавних событиях.

– Ваш сын и ваш зять ввязались в это дело, да так, что я опасаюсь, как бы они сами не пострадали. Уже есть жертвы, теперь убийца покушается на вас – хорошо что я вовремя успел. Отдам эту пряничную свинку на экспертизу. Когда будут результаты – сообщу вам.

Кэндзи молчал. На лице его ясно читалось смятение, но, поразмыслив немного, он спокойно заключил:

– Стало быть, мальчишки снова разворошили осиное гнездо. Вы сказали, есть жертвы. Как они умерли?

– Отравлены аконитом.

– Но это ведь цветок? Борец?

– Совершенно верно. Очень ядовитый цветок. Яд убивает не сразу и безболезненно, действие его выражается всего лишь в сильном желании уснуть. Четыре грамма яда из корней приводят к смертельному исходу, отравы из листьев понадобится больше – от восьмидесяти до ста граммов, но результат будет тот же. Симптомы – замедление сердцебиения, стесненное дыхание, расширенные зрачки, дрожание членов и страшная слабость. Они проявляются через тридцать-сорок минут после того, как яд попадает в желудок. Определить наличие алкалоида из аконита в организме после смерти можно только путем химического анализа.

– И давно вы знаете об этих преступлениях и о том, что Виктор с Жозефом ввязались в расследование? – нахмурился Кэндзи.

– Какое-то время, – уклонился от ответа инспектор.

– А меня предупредили только сейчас!

– Не волнуйтесь, месье Мори, мои сотрудники не теряют бдительности. У нас уже есть подозреваемый, и мы полагаем, что в его вине можно не сомневаться. Именно он вручил сверток мадам Херсон.

– Тот человечек? – ахнула Джина. – Но он показался мне совсем безобидным!

– Только на вид, мадам. – Огюстен Вальми брезгливо встряхнул платок, держа его двумя пальцами так, будто он пропитан ядом. – Прошу прощения, мне пора в лабораторию. С вами можно связаться по телефонной линии?

– Телефонируйте мне на улицу Сен-Пер, – кивнул Кэндзи. – Но зачем я вам нужен?

– Мы установили наблюдение за вашими сыном и зятем. Если заметим что-нибудь подозрительное, я вас извещу.

Когда инспектор Вальми удалился, Джина схватила японца за руку и подняла на него полные слез глаза.

– Ведь я могла потерять тебя… – прошептала она.

– Ну что ты, – ласково улыбнулся он, – такого не могло случиться, инспектор прибыл вовремя, не переживай понапрасну. А уж с этими двумя шалопаями я еще побеседую по душам, я им…

Кэндзи осекся, и Джина смотрела на него, тоже не говоря ни слова, – оба внезапно осознали, что еще ни разу не обращались друг к другу на «ты».

– Пойдем домой, дорогая. В спальню…

Джина спала. Кэндзи слушал ее ровное дыхание, а за окном бушевал ливень, колотил по стеклу мокрыми кулаками. Кэндзи зарылся лицом в волосы возлюбленной, она открыла глаза.

– Джина, ты счастлива? – тихо спросил он, прижимаясь щекой к ее груди.

– Да. С тех пор как тебя встретила, я живу в радости, я забыла о возрасте. Раньше я занималась любовью потому, что считала это супружеским долгом. О нет, у меня был прекрасный муж, но… только с тобой я узнала, что значит истинное наслаждение, какое это пьянящее чувство…

Кэндзи был благодарен Джине за то, что она никогда не требовала от него пустых пафосных слов – банальностей, которыми принято обмениваться у влюбленных. Люди злоупотребляют словами, и слова теряют смысл. Сколько ночей провел он рядом с женщинами, которые умоляли его: «Скажи, что ты меня любишь! Ну что же ты молчишь?!»

Джина накинула пеньюар и подошла к окну.

– Дождь закончился, солнышко вернулось… Кэндзи, меня беспокоит поведение Жозефа и Виктора. Я за них боюсь. Неужели они настолько безрассудны?

– Не надо за них бояться.

– И все же я боюсь. Всего боюсь. Боюсь счастья, которое на меня обрушилось, боюсь, что оно не продлится долго, боюсь времени, которое мчится вскачь, и бед, которые не смогу вынести…

– «Уступи страху несчастья – и познаешь несчастье страха».

– Опять твои поговорки! – невольно улыбнулась она.

– Это не моя поговорка, а слова Бомарше из «Севильского цирюльника». Если хочешь, могу привести такую цитату: «Любовь и страх не ходят парой», – серьезно проговорил Кэндзи.

Джина вернулась в постель, легла рядом с ним и шепнула:

– В твоих объятиях я чувствую себя в безопасности.

Кэндзи нахмурился, по его лбу и от уголков глаз разбежались морщинки. Он молчал некоторое время, глядя на гравюру Хиросигэ «Побережье Майко», и вдруг предложил:

– А не съездить ли нам на море? Вдвоем – только ты и я.

– Нашим дочерям скоро рожать…

– И мы станем бабушкой и дедушкой. А их мужья тем временем совсем совесть потеряли. Ничего, я этих оболтусов еще приведу в чувство! Прежде всего надо предупредить Эфросинью, чтобы приглядывала за сыном.

– Она же в обморок упадет, если ты ей расскажешь историю пряничных свинок.

– Ну я-то, в отличие от некоторых, уж точно не безрассуден – изложу в лучшем виде. Умолчание не есть ложь. Попрошу ее отчитать Жозефа за то, что его частые отлучки вредят нашему общему книжному делу… Всё, милая, решено, едем на море – имеем же мы право немного пожить свободно! А я мечтаю побывать в краях Барбе д’Оревильи[368]. Как только наши шалопаи прекратят играть в воров и полицейских – а они прекратят, уж я об этом позабочусь, – Котантен[369] будет безраздельно принадлежать нам с тобой!

…Эфросинья отлучилась из столовой во время семейного обеда и беседовала по телефону с неизвестным абонентом. Жозефу было страшно любопытно, кто ее вызвал и зачем, но матушка плотно закрыла за собой дверь, а аппарат стоял на геридоне у входа, и возможности подслушать не предвиделось. Вернулась Эфросинья, когда супруги уже добрались до десерта, и выражение лица у нее было угрожающее.

– Матушка, кто звонил? – не выдержал Жозеф.

– Кое-кто по личному делу. Что это, вам не понравился мой английский крем?

– Очень понравился, но мы ждали тебя.

– Не ори так – Дафнэ разбудишь. Айрис, милая моя, может быть, вам прилечь на софе? Вы совсем бледненькая. А ты, бездельник, пойдешь со мной – поможешь маме вымыть посуду. Мне надо с тобой поговорить.

Из кухни Жозефа выпустили через полчаса, и вывалился он оттуда с видом маленького мальчика, которому только что устроили хорошую трепку. В довершение всех бед Айрис тотчас нежно ему улыбнулась – это было невыносимо, поскольку предстояло ей солгать, ведь Жозеф вопреки всему не собирался отказываться от вечернего похода в «Фоли-Бержер».

– Мне нужно сходить за покупками, это будет сюрприз! – заявил он. – Вот увидишь, тебе понравится! Ты хорошо себя чувствуешь? Малыш не толкается?

Айрис глубоко вздохнула, покачала головой и, направляясь к спальне, бросила через плечо:

– Нет, просто я немножко устала. Посплю.

– …Жозеф, вы гений! Ну и обалдели же продавщицы «Магазэн дю Прентан»! Еще бы – двое мужчин увлеченно выбирали игрушки-погремушки у них перед носом!

– Да уж, надеюсь, теперь у Кэндзи и моей неистовой матушки не будет ни малейшего повода для подозрений, если им вздумается проверить наше алиби.

Улица Фобур-Монмартр празднично сверкала в желтом свете фонарей. Полуночники, спешившие по тротуарам, замедляли шаг, сливаясь в плотный, бурлящий жизнью поток у входа в кабаре, на фасаде которого пылали огнем буквы: «Фоли-Бержер». Виктор и Жозеф, оба с набитыми свертками карманами, выскочили из фиакра и смешались с толпой, окружившей лотки торговцев лимонадом и сладостями. Жозеф задержался купить два миндальных пирожных и бросился догонять Виктора – тот уже ступил в зимний сад, разбитый под широким тентом. Под ногами заскрипели мелкие камушки, шум фонтана заглушили фанфары. Сыщики-любители начали лавировать между столиками, стульями и кадками с растениями. Вокруг на английском, немецком, испанском болтали кутилы. Солдат муниципальной гвардии неодобрительно косился на компанию молодых оболтусов в кепи и с сигаретами в зубах, готовый в любой момент призвать их к порядку. Сомнительное общество разбавляли добропорядочные семейства, пришедшие сюда поглазеть на клоунов, акробатов и борцов. Виктор и Жозеф следом за ними добрались до окошка кассы, купили билеты и вошли в зрительный зал, имеющий форму подковы. В нос сразу ударил резкий запах табака. На сцене тем временем заканчивался балет с сюжетом из древне-римской истории – патриции и сабинянки зажигательно отплясывали на Форуме.

– «Похищение сабинянок», – прочел Жозеф в програмке. – Не думал, что здесь уделяют внимание просветительской деятельности.

– Только на предмет анатомии, Жозеф.

Служительница провела их в украшенную алым бархатом тесную ложу. Оттуда сыщики-любители попытались рассмотреть сцену сквозь клубы табачного дыма, поднимающиеся до потолка, – галерея вверху, над которой нависала витая, в форме купола люстра, показалась им облаком, населенным бледными призраками, и Виктор, несмотря на желание закурить, не стал доставать сигарету.

– Ты уже видела, как мисс Океана пляшет на железном тросе? Такое выделывает! – прозвучало из соседней ложи. Там тучная дама беседовала с тощей, не в меру напудренной соседкой.

– Нет еще, но я в восторге от человека-змеи: у него чешуйчатая кожа, и он умеет извиваться, как гадюка!

– Мерзость какая, даже подумать страшно, не то что посмотреть!

– Не переживай, сегодня программу изменили.

Свет сделался приглушенным, загремели барабаны, жалобно взвыли кларнеты. Прекрасная Миранда, королева диаболо, исполняя номер в луче прожектора, держала публику в напряжении до тех пор, пока ей на смену не пришла девица, которая принялась крутиться вокруг своей оси на трапеции, держась зубами за специальное приспособление.

– Лишь бы она всю челюсть на этой трапеции не оставила, – прокомментировала тощая соседка.

Далее боксирующий кенгуру, вальсирующий верблюд и петух, совершающий арифметические действия, убедительно продемонстрировали публике равенство между животными и человеком. Виктор и Жозеф уже ерзали от нетерпения в ожидании, когда на сцене появятся две обезьянки и гадалка с кофейником. Объявили антракт, а Королева Маб так и не выступила.

– Наверное, ее номер приберегают напоследок, – проворчал Жозеф.

Они вышли из ложи размять ноги. Ни один, ни другой не заметили человека в пальто из вигоневой шерсти и в шляпе, надвинутой до бровей, стоявшего возле уборной.

Инспектор Вальми с омерзением взирал на публику «Фоли-Бержер», то и дело вытирая платком лоб. Вокруг в избытке были представлены сводники в цилиндрах и лайковых перчатках, при всем респектабельном облике ничем не превосходившие своих подзаборных собратьев, а девицы легкого поведения ловили клиентов, не опасаясь полиции нравов. В действительности представления в этом кабаре были всего лишь прикрытием – главные спектакли здесь давали не на сцене, а в залах и коридорах, особенно на первом этаже, прозванном «мясным рынком», где вовсю шла торговля женским телом.

«Разодеты в шелка – так свиней на сельских праздниках украшают лентами, – мысленно высказался инспектор Вальми про местных барышень и снова перенес внимание на двоих книготорговцев. – Где же этот японец, что он себе думает? Я ему протелефонировал час назад! Надобно, чтобы он увидел воочию проделки своих родственничков. Да уж, вся она такая, буржуазия!» Охваченный приступом отвращения, он метнулся в уборную, достал пилочку и принялся яростно вычищать несуществующую грязь из-под ногтей. Брезгливо покосился на засаленное полотенце рядом с умывальником, протер руки одеколоном и вышел из уборной. Дверную ручку, открывая створку, он обернул туалетной бумагой и немедленно выбросил смятый комок в урну. Оглядевшись, замер: «О боже, куда они подевались?!» Но, взбежав по лестнице, вздохнул с облегчением: двое повес как раз возвращались в зрительный зал.

Тут к инспектору, покачивая обширными бедрами, подступила блондинистая девица с пурпурными губами и щедро выставленной напоказ грудью, повисла на руке:

– Угостишь даму стаканчиком, красавчик? Даме очень не хватает стаканчика лимонада и капельки любви!

Огюстен Вальми отшатнулся, воздел палец и взревел:

– Убирайся прочь, потаскушка!

– Разорался, недотрога, – фыркнула «дама». – Или ты жадина? А рожа-то у тебя такая, что сразу ясно: в твоей постельке разве только клопы частые гости!

За этой перепалкой с удовольствием наблюдал Кэндзи, прячась за спинами прожигателей жизни. Сделав каменное лицо, он приблизился к инспектору, когда «дама» отошла, и тот шепнул ему, проходя мимо:

– Они вернулись на свои места в зале. Мой человек глаз не спускает с их ложи.

Второе действие шло полным ходом. После номера на роликовых коньках публика освистала двух незадачливых клоунов, затем, отчаянно чихая, бисировала полуголой кавалерист-девице, которая, вздымая тучи опилок, отработала на славу. Апофеозом представления стал сиамский балет – танцовщицы в чем-то похожем на кимоно и в головных уборах в виде пагод выделывали замысловатые па вокруг шестирукой богини в трико и символическом бюстгальтере из двух морских раковин. Она грозно размахивала двумя трезубцами, потом демон, вымазанный гуталином, их отобрал и растоптал копытцами, а сиамские танцовщицы тотчас разоблачились, и полуголая труппа исполнила бесстыдную сарабанду под гром аплодисментов и какофонию оркестра.

– Эй, а где Королева Маб?! Королеву Маб давай! – не выдержав, заорал Жозеф.

– Королева Маб? Здесь вы ее нескоро увидите – она готовится к выступлениям на Тронной ярмарке, – просветила его тучная дама из соседней ложи. – Впрочем, невелика потеря для «Фоли-Бержер»: эта девка со своими мартышками только и умеет, что людям головы дурить. Мне она заявила, что я в этом году выйду замуж, да еще и за богача, потому что, дескать, ей привиделись на блюдце ровненькие кружочки из кофейной гущи – монеты, то бишь. И что в результате? Ни мужчины на горизонте, ни денег!

Помощник инспектора Вальми тихо отошел от ложи и бросился бегом к начальству передать сведения, любезно предоставленные толстой кумушкой.

Представление закончилось, Виктор и Жозеф побрели по коридору к выходу. Если бы они были повнимательнее и снизошли до того, чтобы приглядеться к веселой толпе, приумноженной зеркалами, непременно заметили бы среди кутил и добропорядочных семейств инспектора Вальми и следующего за ним тенью Кэндзи Мори. Но оба были погружены в свои мысли – беспокоились, какой прием им окажут дома, – и сосредоточенно работали локтями, пробираясь на улицу.

Суббота, 17 апреля, час ночи

С ботинками в руках Жозеф бесшумно переступил порог квартиры.

– Ага! Явился-таки! – Эфросинья Пиньо, настроенная агрессивнее обычного, стояла в проеме кухонной двери.

– Матушка, ты еще здесь? – обомлел Жозеф.

Тут уж Эфросинья дала волю своему гневу, но при этом изо всех сил старалась говорить тихо, отчего было еще страшнее:

– Ты, значит, где-то шляешься, домой под утро возвращаешься, а твоя жена, между прочим, в обморок упала! Иисус-Мария-Иосиф, чем же я Господа так прогневала, что он послал мне такого сына?! Я дома была, спокойно себе спала, а тут прибегает соседка и кричит, что Айрис сделалось дурно! У меня чуть сердце не остановилось!

– Айрис дурно? Обморок? – Жозеф устремился было в спальню, но мать заступила ему дорогу:

– Бедняжка погибает, а ты шатаешься где ни попадя!

Совсем обезумев от тревоги за жену, Жозеф оттолкнул Эфросинью и ворвался в спальню. Айрис лежала на кровати, рядом сидел доктор Рейно со стетоскопом на шее и, глядя на часы, считал ее пульс. Закончив, он улыбнулся Жозефу:

– Ничего страшного не случилось, мальчик мой. Ну-ка вдохните-выдохните и успокойтесь, не то у меня станет пациентом больше, а мне и одного в такой час достаточно. Ну-с, как себя чувствуете, милочка?

– Хорошо, доктор, – тоже попыталась улыбнуться Айрис. – Просто голова закружилась.

– Прекрасно, прекрасно. Это ведь будет ваш второй ребенок? – обернулся врач к Жозефу.

Тот кивнул. Он был бледен, но, похоже, уже пришел в себя.

– Что ж, посмотрим, как у малыша дела. Месье Пиньо, извольте-ка выйти. Мадам, поднимите ноги.

– Но… – начал было Жозеф.

– Молчи и выметайся отсюда, – зашипела на него Эфросинья.

Молодой человек неохотно вышел в коридор и тотчас приник ухом к двери, которая захлопнулась у него перед носом. Но ему так и не удалось ничего услышать. Пришлось ждать, когда впустят обратно. Наконец дверь снова открылась.

– Нет никаких причин для беспокойства, – сообщил доктор, – срок еще не подошел. Сегодня семнадцатое апреля, а ваш наследник планирует появиться не раньше середины мая. Все, что вам нужно до тех пор, – покой, сон и здоровое питание. Вы собираетесь рожать дома или в больнице?

– Разумеется, дома, – влезла Эфросинья. – Ну вы придумали – в больнице! Там ужасные условия. Надеюсь, вы будете присутствовать при родах, доктор?

– Конечно. Как поживает малютка Дафнэ?

– Мы с ней уже подружки, доктор, – заулыбалась Айрис.

– Через шесть недель у вас будет еще одна подружка или дружок. Ну-с, месье Пиньо, кого вы на сей раз ждете – сына или дочку?

– Ему без разницы, – проворчала Эфросинья. – Он, видите ли, считает, что главное – чтобы ребеночек был хорошо сложен. Я вот никогда не слыхала про папаш, которых не волнует пол наследника…

– Матушка!

– …но мне-то главное, чтобы он не унаследовал твой скверный характер!

Жозеф не решился спорить – закусил губу и умолк.

– Я прописал пациентке полный покой, – напомнил доктор Рейно Эфросинье. – Идемте, оставим их.

– Любимая, обещаю: никогда больше тебя не брошу! – кинулся Жозеф к Айрис, как только дверь за матерью и врачом закрылась. – Завтра не пойду на работу! И вообще не пойду, если ты хочешь, – в лавке и без меня справятся!

– Ну что ты, – засмеялась Айрис, – так много от тебя я не требую. И не обижайся на матушку – она и в самом деле страшно перепугалась. Ты бы видел, как она врача вызывала по телефону – взяла аппарат приступом и одержала молниеносную победу! Ну же, перестань нервничать милый. Ты – лучший отец на свете! Кстати, Дафнэ мечтает посмотреть на медведей в Зоологическом саду. Сводишь ее завтра?

Жозеф обнял жену. Он уже забыл о погремушках и пеленках, купленных в «Магазэн дю Прентан».

Глава шестнадцатая

Воскресенье, 18 апреля

Виктор стоял у ярмарочного тира, где у них с Жозефом была назначена встреча. Он уже жалел, что взял с собой треножник и массивный фотографический аппарат в футляре на ремне, который сейчас оттягивал плечо. Но он клятвенно заверил Таша, что собирается увековечить несколько ярмарочных сценок, а стало быть, пришлось волей-неволей захватить орудия труда. Погода, по счастью, благоприятствовала. Виктор рассеянно понаблюдал за посетителями тира, палившими по скверно нарисованным портретам Феликса Фора[370], Альфреда Дрейфуса, Вильгельма II, Бисмарка и иже с ними… Жозеф предупредил, что задержится, потому что позавчера ночью Айрис нездоровилось и он за нее до сих пор переживает, но вот наконец Виктор заметил его в толпе. В глазах молодого человека читалась победа, доставшаяся в нелегкой борьбе с беспокойством за любимую жену.

– Как себя чувствует Айрис? – сразу спросил Виктор.

– Хорошо, иначе я не пришел бы. Айрис меня почти что вытолкала за дверь – сказала, мне нужно прогуляться. Не знаю, что бы я без нее делал… Вчера вот удалось вырваться с дочкой в Зоологический сад, а так матушка решила мне устроить кошмарную жизнь, это каторга какая-то, я долго не выдержу!

– Жозеф, старина, вы слишком покладисты. Дайте ей уже наконец отпор раз и навсегда, вам ведь двадцать девять лет!

– Не могу, у матушки, кроме нас с Айрис и Дафнэ, никого нет. Она сделалась незаменимой, убирает, готовит, на ней весь дом держится… А мы смирились. Кстати, она не запрещала мне сегодня отлучаться из квартиры, даже хотела, чтобы я взял с собой Дафнэ и мы погуляли по ярмарочной площади, но по счастью, Айрис убедила ее, что девочку испугает шумная толпа. Да и опасно это – тащить в такую сутолоку малютку, которой и трех лет не исполнилось.

Они зашагали по украшенной гирляндами и серпантином улице, простиравшейся более чем на километр – от железной дороги до площади Нации. Пригородный квартал, обычно тихий, заполонили крикливые торговцы сладостями. Жозеф восторженно глазел по сторонам: знакомый пейзаж изменился до неузнаваемости, превратившись в сказочную страну – подмостки, повозки бродячих артистов, зверинцы преобразили серость повседневности. Как будто учебник грамматики вдруг обернулся приключенческим романом. Виктора же быстро утомили и прогулка, и суета вокруг – все толкались, куда-то спешили. Он остановился у маленького шапито с вывеской «Ноев ковчег Марио Дзанфреди».

– Что? – забеспокоился Жозеф.

– Вы-то молодой, вам этот марш-бросок в радость. А у меня уже ноги подгибаются, нет сил тащить на себе амуницию…

– Ох, да вы совсем побледнели! Давайте сюда ваш треножник.

«Дзынь! Бум! Бам! Трам-пам-пам!» – неслось со всех сторон. Приходилось кричать, чтобы перекрыть вой тромбонов, какофонию шарманок и свист паровых двигателей. Неподалеку колотили в огромный барабан, призывая всех желающих за два су стать свидетелями эпической битвы женщины-омара и самого настоящего каннибала с Сандвичевых островов. Виктор залез на кучу досок, оттуда перебрался на крышу каретного сарая и обозрел ярмарочные задворки. Ему открылся истинный Двор Чудес: латаные шатры, пестрые, как плащ Арлекина, а среди них мужчины и женщины, все заняты делом – орудуют молотками, забивая гвозди, стругают доски для подмостков, репетируют цирковые номера, стирают белье в чанах, разбрызгивая мыльную воду; вокруг мельтешат ватаги ребятишек в обносках.

– Ну где вы там? Спускайтесь уже! – сердито пропыхтел Жозеф, которого одолел приступ чихания от резкого запаха свежей краски.

Они подошли к эстраде, где целая команда пуделей выделывала трюки под присмотром украшенной лентами козочки. Фотографировать их Виктор не стал, зато навел объектив на заковыристый механизм, по которому несколько парней по очереди лупили деревянными колотушками, чтобы в качестве награды полюбоваться на куклу в кружевном чепчике – она должна была появиться, когда механизм сработает.

Жозеф, увидев колесо фортуны, собрался было разориться в пух и прах, но Виктору удалось отвратить его от этой идеи пинком.

– Ох, куда ж вы так торопитесь? – проворчал молодой человек, с трудом поспевая за шурином. – И вообще, сдалась вам эта Королева Маб! О чем вы собираетесь ее расспрашивать? Мы и так знаем, где живет Ламбер Паже.

– Она же его любовница. Может быть, тоже замешана в деле, – отозвался Виктор, с отвращением шарахнувшись от афиши, где была изображена барышня с головой коровы.

– «Буржуазия – корова, на голову нездорова»[371], – прокомментировал художество Жозеф. – А вы уверены, что нам удастся отыскать Королеву Маб в этом пандемониуме?

– Я ни в чем не уверен, кроме одного: назад той же дорогой нам уже не вернуться.

И правда, толпа несла их вперед, остановиться не было возможности – затопчут. Обогнав набеленного мукой клоуна (тот тщетно пытался насмешить народ красным носом, огромными прохудившимися башмаками – из дыр торчали грязные пальцы – и дудкой, через которую он плевался водой), Виктор свернул в сторону поприветствовать месье Оноре Селестена, силача с улицы Дюранс, после чего не без труда отыскал Жозефа у анатомического театра. Молодой человек, разинув рот, слушал зазывалу, а тот надрывался:

– Входите, входите и содрогнитесь при виде расчлененных трупов прелюбодеев, живых мертвецов и чудовищных младенцев о трех головах!

– Я просто обязан войти и содрогнуться – мне это необходимо, чтобы написать страшную сцену в романе «Демоническая утка»! – заявил Жозеф.

– О нет! – запротестовал Виктор. – Вы же обещали мне помочь и…

– Все на феерическое выступление Королевы Маб! – завопил другой зазывала. – В путешествиях по Персии, Китаю, Индиям и островам Малабара сия прекрасная Венера познала чудесные тайны! Ее родные братья Фиджет и Миджет были обращены злыми духами в обезьянок и с тех пор ей прислуживают! Всякий желающий узнать свое будущее да попросит их вылить заколдованный кофе на блюдце Королевы Маб – и сия Саломея наших дней откроет ему судьбу, а равно его склонности и устремления. Вы также узрите диавольские сущности, резвящиеся вокруг предсказательницы – это станет возможным благодаря новейшему проекционному аппарату, привезенному из Англии! В программе: «Пляска смерти», трехминутный показ движущихся картинок! И всё за каких-то десять су!

Виктор и Жозеф приступом взяли два места на скамейке в первом ряду. Выступление гадалки проходило в павильончике, увешанном зеркалами. Когда помещение было забито до отказа и публика начала выражать нетерпение, занавес поднялся и взорам предстал помост, задрапированный тканями с персидскими узорами. На красных лакированных подставках курился ладан. Две гипсовые корейские собаки-льва, коренастые, с налитыми кровью глазами, сторожили гору разноцветных пуфов и подушек, наваленных перед белым экраном. Жаловалась на жизнь невидимая флейта, звенел бубен, а некое создание, с ног до макушки закутанное в одежды из ткани, похожей на паутину, исполняло танец – по задумке, экзотический. Один за другим отрезы материи, служившие танцовщице нарядом, облетали с нее, словно луковые перья, и в конце концов она осталась в расшитом звездами корсете, сетчатых чулках и туфлях без задников на высоких каблуках. В финале танца она сорвала муслиновый платок, скрывавший лицо, и по плечам рассыпались белокурые кудряшки.

– Надувательство, конечно, все эти гадания, но тетка улётная, – высказался уличный мальчишка по соседству с Виктором.

«Странное дело, по-моему, я ее где-то видел», – подумал тот. Зачарованный происходящим на помосте Жозеф тем временем резво притопывал ногами в такт эротическим телодвижениям Королевы Маб. В конце концов она его заметила и щелкнула пальцами. Две обезьянки в пышных панталонах и фесках притащили кофейник с горбатым носиком, стопку блюдец и расставили все на медном подносе.

– Благодарю вас, милые мои Фиджет и Миджет. Да вернут вам злокозненные силы, некогда превратившие вас в зверей, истинный облик! – воскликнула Королева Маб пригородным говорком. – А сейчас, месье Фиджет, извольте-ка перемешать гущу в кофейнике и вылейте-ка ее на блюдце, которое подержит для вас месье Миджет.

– Эй, цыпа, кончай трепаться! Давай уже предсказывай! – заорал какой-то матрос.

Королева Маб, подбоченившись, встала на краю помоста и презрительно посмотрела на парня сверху вниз:

– Тебе, мокрозадый, я предсказываю капитанское звание. Только кораблик твой потонет! – Тут она повернулась к Жозефу и, одарив его очаровательной улыбкой, медоточиво продолжила: – У нас тут есть прехорошенький юноша, обеспокоенный своим будущим. Желает ли юноша узнать судьбу?

– Э-э… ну если только вы скажете мне что-нибудь хорошее, – промямлил Жозеф.

– Вспомнил, где я встречал эту девушку! – спохватился Виктор. – На концерте в Катакомбах!

Но Жозеф уже стоял у помоста и завороженно вглядывался в узоры из кофейной гущи на блюдце.

– Ну-ка, ну-ка, – бормотала прекрасная гетера, – что тут у нас? Много четко очерченных кружочков. Ждите прибытка! О, а в серединке крест – вы доживете до глубокой старости. А вот здесь еще один круг с четырьмя белыми точками. У вас, значит, будет четверо детишек.

– О нет! – вырвалось у Жозефа.

– Эй, красотуля, а мне что напророчишь? – завопили в зале. – Что ты там про меня видишь в этом своем цикории?

Виктор дернул Жозефа за рукав:

– Посмотрите туда! Это он, человечек из Опера́!

В третьем ряду сидел Мельхиор Шалюмо собственной персоной и беззастенчиво пялился на них.

– А про вас, месье, я вижу вот что… – отозвалась Королева Маб.

Свет в павильоне погас. Несколько минут в непроглядной тьме звучали шорохи и нервное перешептывание, затем воцарилась тишина, потому что белая простыня, натянутая в качестве экрана над горой подушек, осветилась и на ней зашевелились причудливые тени: бесы принялись энергично размахивать метлами, их растолкала фигура без головы и исполнила неистовый танец вокруг алхимического перегонного куба, откуда вырвалось целое облако цветов и звезд.

Виктор смотрел на экран не отрываясь, но едва включили свет, он обернулся – человечек из Опера́ исчез.

– Это надувательство! – завопил матрос. – У нее есть сообщник! Такие фокусы в театре «Робер Уден» показывают!

– Ошибаетесь, месье, – холодно заявила Королева Маб. – Цветы и звезды – благое предзнаменование. – И скрылась за кулисой.

Публика потянулась к выходу – кто посмеиваясь, кто выражая разочарование.

– Куда подевался коротышка? – забеспокоился Жозеф.

– Бегите вперед, разыщите его, – подтолкнул зятя Виктор, – я за вами. Если разделимся, шансы найти его удвоятся.

Однако сам он устремился в другом направлении – к владельцу павильона и проекционного аппарата. Тот как раз перематывал бабину с только что продемонстрированной фильмой.

– Вы позволите взглянуть на ваш проектор?

– Да вот он, глядите сколько пожелаете. Я вообще-то собираюсь его продать. Вот когда кто-нибудь придумает, как добиться, чтобы изображение на экране не дрожало, вот это будет зрелище! Да, месье, когда-нибудь синематограф сможет потягаться и с литературой и с прессой. Репортеры останутся не у дел: люди будут слушать новости с помощью фонографа и смотреть живые картинки. Кстати, если желаете приобрести проектор, я сделаю вам скидку. Надоело, знаете ли, крутить ручку и одновременно напевать «Самбра и Маас», чтобы четко выдерживать ритм смены картинок. Вот я и столковался о работе с месье Шарлем Пате – он открыл магазин фонографов тут неподалеку. Так сказать, делает деньги из звука. Отличная штука эти фонографы, можно послушать «Магали», представляете? Но сейчас бешеным успехом пользуется последняя речь президента Карно[372] в Лионе. Месье Пате самолично ее начитал и записал.

– А откуда этот проектор?

– Из Лондона.

– Сейчас я спешу, но непременно вернусь. Меня очень заинтересовало ваше предложение.

Жозеф ждал Виктора у павильона.

– Коротышка испарился! – возмущенно сообщил молодой человек. – И всё из-за вас – бросили меня одного!

– Да вон же он, там, у качелей! Бежим скорее!

В мгновение ока они оказались у ограды вокруг качелей в форме больших зеленых лодок, на которых молодежь, опьяненная скоростью, взлетала к небу.

– Это же гадалка! – выпалил Жозеф.

В шелках и шляпке с фиалками Королева Маб прошествовала прямиком к Мельхиору Шалюмо, и тот подхватил ее под локоток – вернее, повис на руке. Парочка направилась к Тронной площади. И следовать за ними в толкающейся гомонящей толпе не показалось Жозефу с Виктором приятной прогулкой. Неожиданно они очутились на пятачке, окруженном «русскими горками» и большими каруселями, вертящимися под завывания шарманок.

– Смотрите, они расстаются! Вы за коротышкой! – велел Виктор.

– Вот уж нет! Уже почти шесть часов, я обещал вернуться пораньше.

– Досадно, кого-то дома будет ждать скандал. За коротышкой! А я беру на себя Королеву Маб. Обменяемся впечатлениями завтра утром в лавке.

– А что мне делать с вашим треножником?

– Завтра вернете, завтра! – отмахнулся Виктор, устремляясь за гадалкой.

Жозеф прошел несколько метров прогулочным шагом и остановился, сделав вид, что его чрезвычайно увлекло представление на очередном помосте: там шимпанзе в костюме повара готовила еду для пони. Все это время молодой человек не выпускал из виду Мельхиора Шалюмо. А тот купил билет на остановке, и вскоре омнибус отправился в путь к площади Сент-Огюстен.

Первое, что бросилось в глаза Виктору за витриной кафе, куда только что вошла Королева Маб, – это огненная грива Ламбера Паже. Шея его по-прежнему была перевязана. Паже поднялся из-за столика навстречу гадалке, они заказали две кружки пива и принялись что-то оживленно обсуждать. Усевшись на лавочку, Виктор погрузился в мечты о проекционном аппарате, который собирался выставить на продажу хозяин ярмарочного павильончика. От усталости его быстро сморило, голова свесилась на грудь. А очнулся он, лишь когда мимо промчалась шумная крикливая компания. Виктор вскочил – Ламбер Паже все еще сидел в кафе, но за его столиком больше никого не было. Виктор бросился в узкий проход между двумя каруселями – в конце его как ни в чем не бывало стояла Королева Маб и неодобрительно разглядывала «стрелку» на своем чулке. Покачав головой, она пристроилась в очередь пассажиров, ожидавших на остановке трамвай маршрута G. Виктор, сгибаясь под тяжестью фотоаппарата, домчался до остановки и успел запрыгнуть на платформу трамвая в самый последний момент.

За окнами трамвая на всем пути от площади Нации до Шарантонских ворот нескончаемо тянулись улицы, возносившие дома-утесы к серому небосводу. И куда ни глянь – рельсы, пустыри, неприютность. Промчался поезд Париж – Лион – Марсель в сером, как небо, облаке пара. Кое-где еще уцелели трущобы, до которых не добрались торговцы недвижимостью; покосившиеся двери и распахнутые окна с помятыми занавесками являли взору убогое нутро квартирок.

Виктору, спрыгнувшему с подножки трамвая на мостовую, почудилось, что он попал в параллельный мир. Для многих Париж – город блеска и роскоши, прочее остается за кадром, а здесь – живые изгороди из хмеля и барбариса вокруг каких-то лачуг, над ними вдалеке громоздится темной горой дымящая фабрика…

Королева Маб шагала быстро – сохранять дистанцию Виктору было трудно, приходилось даже нагонять. По пути к нему пристала престарелая любительница абсента – он бросил ей монетку. Королева Маб маячила далеко впереди смутным силуэтом. Он прибавил шаг, почти пробежал вдоль фортификаций, нырнул в потерну[373], выскочил по другую сторону стены укреплений и оказался у кладбищенской решетки; вокруг волновалось море трав и сорняков. Чуть поодаль из этого моря прибрежным, источенным приливами валуном торчал ветхий домишко. Насколько хватало глаз, это было единственное жилище в округе. Неужели Королева Маб вошла туда?.. Виктор, не обнаружив в пределах видимости объекта слежки, со всех ног устремился по ухабистой тропинке, подскользнулся в размокшей грязи и растянулся на животе. Ударом о землю из легких выбило весь воздух. Уткнувшись лицом в локоть, он услышал женский голос:

– Матушка! Матушка, ты дома? Это я, Жозетта!

Виктор отдышался наконец, кое-как поднялся и первым делом проверил, не пострадал ли фотографический аппарат. Вроде бы все было в порядке, ничего не сломалось. Теперь он не только слышал, но и видел Королеву Маб: она изо всех сил колотила в закрытые ставни домишки, потом повернулась и прошла вдоль стены – ее скрыли кусты сирени. Виктор незаметно проник в заросший, неухоженный сад, посреди которого стоял колодезный сруб, и осмотрелся. Королева Маб ломилась в растрескавшуюся, опечатанную дверь:

– Матушка, ты где? Я к тебе пришла!

Она бросилась назад, к тропинке, и Виктор поспешно шмыгнул в кусты сирени.

– Зря вы тут надрываетесь, старушка переехала.

Королева Маб встала как вкопанная, едва не сбив с ног толстячка на деревянной ноге и с барабаном на перевязи.

– Вы кто такой?

– Когда-то я был глашатаем, – охотно принялся рассказывать толстячок. – Бил в барабан и зачитывал вслух постановления муниципального совета. А потом все оповещения начали печатать в типографиях и расклеивать на стенах, вот я и остался не у дел. Ну мне сразу, как водится, под зад коленом – мол, выметайся. Но барабан я им не отдал!

– Да наплевать на ваш барабан! – надвинулась на него Королева Маб. – Полгода назад в этом доме жила мадам Арбуа. Куда она переехала?

Толстячок ткнул пальцем в сторону кладбища.

– Матушка умерла? – попятилась гадалка. – Когда?!

– Вы что же, дочка ей, что ли?

– Ну разумеется, иначе я не назвала бы ее «матушка»!

– В марте это случилось, в марте. Ее задушили, тело потом нашлось на дне колодца. Вас стали разыскивать, хотели об этом сообщить, но вы куда-то запропастились. А старушку флики забрали в городской морг, потом соседи вскладчину купили для нее участок на местном кладбище, чтоб рядом с домом, где она всю жизнь прожила. На могильной плите даже ее имя выгравировали, очень миленькая могилка получилась, смею вас заверить, вся в цветах…

– Убийцу уже арестовали? – перебила Королева Маб.

– Куда там! – махнул рукой толстячок. – Станут флики тратить на нас, на бедняков, время. Для них этот квартал, считайте, не существует. Да он и взаправду вроде как не существует. А когда-то здесь было славно – маленькие домики, садики-огородики, хозяева выносили стулья на крыльцо, садились и обозревали окрестности. И у меня по ночам был кров над головой в приюте, а днем – тарелка бесплатного супа. Ну а потом эти господа инженеры, санитарные врачи, архитекторы и всякие перекупщики тут все разорили. Да и черт с ним. Но если вы дочурка Арбуа, должны помнить те времена, верно ведь? У вас пары монеток не найдется?

Королева Маб посмотрела на кладбище и, не сказав больше ни слова, отправилась в ту сторону, откуда пришла. Пожав плечами, толстячок с барабаном тоже заковылял своей дорогой – к стене укреплений.

А Виктор выбрался из кустов сирени в полнейшей растерянности. Все услышанное его сильно озадачило. Он брезгливо обошел лужу помоев и зашагал вверх по откосу, заваленному выпотрошенными матрасами. Вокруг было тихо, лишь лягушачье кваканье нарушало тишину. Заходящее солнце окрасило мир в сиреневые тона. Виктор резко остановился – ему почудилось глухое рычание, но звуки смолкли, прежде чем он успел определить их источник. Продолжив путь, он снова услышал шум, на сей раз ближе и отчетливее – это действительно было рычание. Прямо по курсу на дороге возле фургона стояла огромная собака и пристально смотрела на него.

– Сидеть! – выкрикнул Виктор дрогнувшим голосом, видя, что зверь приготовился к прыжку.

– Цыц, Тоска! – рявкнул собаке появившийся из-за фургона мужчина, и та захлопнула пасть. – Простите ее, месье, она у нас вообще-то не злая, просто бдит на совесть.

– Выглядит, однако, жутковато, – поежился Виктор, понемногу приходя в себя – испугался он не на шутку.

– Да что вы, обычная овчарка.

– Месье Пипат, я готова, – раздался женский голосок.

– Сейчас, сейчас поедем, пора уж. Нам до самой площади Нации добираться, а кобылка у меня не шустрая.

– Вы едете в Париж? – оживился Виктор. – Не могли бы меня подбросить?

– Нет! – истерически прозвучал тот же женский голосок, и мужчины удивленно обернулись.

– Что это на тебя нашло, Полина? – спросил месье Пипат. – Почему нет? Ты обычно такая вежливая…

– Здравствуйте, мадемуазель, – приподнял шляпу Виктор. – А я вас видел на Тронной ярмарке, когда там шли подготовительные работы. Мадам Селестен сказала, что вы учите грамоте маленьких циркачей.

Полина Драпье ошеломленно молчала. На Виктора она не смотрела – ее взгляд был прикован к огромному футляру, висевшему у него на плече. Виктор рассмеялся:

– Вас напугала эта махина? Всего лишь фотографический аппарат.

– Не обращайте внимания, – посоветовал месье Пипат, – Полина просто устала, у нее был суматошный день. Она перебирается к Венсенским воротам, а мы с Пегаской – это моя кобылка – пришли помочь перегнать ее фургон. Ну, пора отправляться, а то уже темнеет. Давай-ка, Полина, бери вожжи, только не дергай слишком сильно – Пегаска этого не любит. А я пешочком пройдусь до бульвара, так что вы тоже присаживайтесь, месье. Н-но, пошла, ласточка моя!

Забравшись на облучок, Виктор пристроился рядом с Полиной. Некоторое время девушка, бледная, будто все еще напуганная, ехала молча, не решаясь на него смотреть. Затем тихо спросила:

– Вы явились за мной?

– Не понял?..

– Если вы желаете мне зла, сделайте свое черное дело сразу, не хочу ждать.

– Какое черное дело? – растерялся Виктор. – И почему я должен желать вам зла? Я всего лишь книготорговец и фотограф-любитель… Да что ж вас так напугало, милая барышня? Неужели убийство той старой женщины?

– Откуда вы знаете, что ее убили?

– Мне так сказал человек с барабаном.

– Папаша Леон? – прищурилась Полина.

– Понятия не имею, как его зовут, – развел руками Виктор.

Девушка с облегчением улыбнулась:

– Если бы вы сказали «да», я бы не поверила ни единому вашему слову, потому что его на самом деле зовут Рири Ватье, он живет подаянием, всегда просит «парочку монеток» – два су, не меньше и не больше… А вы правда книготорговец?

– Вот моя визитная карточка. – Виктор протянул девушке картонный прямоугольник. – Я правда книготорговец, женат, скоро стану отцом. Могу я вам чем-нибудь помочь? Чего вы боитесь?

– Я случайно стала свидетельницей убийства бедной мадам Арбуа, – решилась Полина. – И убийца не мог меня не заметить. Рано или поздно он придет за мной и заставит замолчать навсегда.

– Вы заявили об этом в полицию? – нахмурился Виктор.

– Нет.

– А почему убили мадам Арбуа, вы знаете?

– Даже не догадываюсь. Она была добрая женщина. И сильная. Я слышала, что у нее в жизни случилась страшная история, связанная с ее дочерью Жозеттой.

«Жозетта! – мысленно отметил Виктор. – Королева Маб?» Теперь он вспомнил, где встречал танцовщицу с белокурыми кудряшками, ту, что называла себя теперь Королевой Маб. Не только в Катакомбах. В первый раз это было шесть лет назад, в «Мулен-Руж», тогда она вела разгульную жизнь под именем Молина[374].

– Жозетта, стало быть? Девица вольных взглядов, парвеню из тех, кто зарабатывает на хлеб собственной внешностью. Такие мечтают лишь о том, чтобы заполучить богатого любовника и собственный особняк, – прокомментировал Виктор.

Полина покосилась на него и отвела взгляд.

– Мать в ней души не чаяла, – вздохнула она. – Не думаю, что ей понравились бы ваши слова. Мадам Арбуа гордилась Жозеттой, потому что той удалось, по ее мнению, пробиться в высший свет – она выступала в кабаре. Это все же лучше, чем спички на фабрике фасовать, так мадам Арбуа говорила… Ах, она с Жозетты пылинки сдувала, с тех пор как девочка чуть не погибла, просто боготворила ее. А дочь презирала мать, потешалась над ее горькой судьбой. Навещала ее всего-то раз в полгода…

– Расскажите о той трагедии. Почему Жозетта чуть не погибла?

– В детстве Жозетта мечтала стать балериной и училась в балетной школе Опера́, тогда еще в здании на улице Ле-Пелетье. А чуть не погибла она во время пожара. Известная давняя история, Жозетте тогда было лет семь-восемь. Какой-то человек спас ее из огня. А мадам Арбуа после этого строго-настрого запретила ей продолжать занятия. Жозетта почти ничего не могла сказать о том, что случилось, говорила, что ничего не помнит, но по ночам просыпалась от собственного крика – ей снились кошмары. Дети стали ее сторониться, она замкнулась в себе. Тем временем мать надрывалась на табачной фабрике ради того, чтобы обеспечить дочери достойное будущее. А однажды она получила банковский чек и письмо с пояснением. Мадам Арбуа мне его читала вслух, там говорилось вот что: «Эти деньги предназначены вашей Жозетте. Меня вы не знаете и никогда не узнаете, но я буду оказывать вам денежное вспомоществование, пока девочке не исполнится восемнадцать лет. Ваша дочь – мое спасенье, мое искупление». Из этих денег мадам Арбуа оплачивала начальное образование Жозетты, девочка научилась читать, писать и считать, а потом брала уроки у преподавателя из хореографической школы Бюлье. Балериной она не стала, но для кабаре навыков хватило. После того как ей исполнилось восемнадцать, денежные переводы перестали приходить, и Жозетта покинула квартал.

Виктор задумчиво кивнул.

– Вы можете описать убийцу?

– Он был в плаще с капюшоном, я не видела его лица.

– Высокий, низкий? Мужчина или женщина?

– Я была так напугана, что ничего не разглядела… Но мадам Арбуа впустила этого человека в дом, то есть она определенно была с ним знакома. Предложила ему присесть и сказала: «Вы ведь мне дюжину заказали, верно? По одному су за каждую».

– Дюжину чего?

– Наверное, каких-нибудь пирожных или печенья – я слышала запах меда. Мадам Арбуа делала печенье мадлен, тарталетки, пряники, марципан и за несколько су продавала все это в бакалейные лавки или в трактиры. Зарабатывала она сущие гроши, но как-то все же сводила концы с концами. Основную прибыль приносила продажа сладостей на ярмарках в Париже и пригородах. На дочь-то ей рассчитывать не приходилось.

– Вы сказали – пряники? Может быть, убийца заказал ей пряничных свинок, по одному су за каждую? – Виктор задал вопрос просто так, на удачу – он все это время пытался привести в порядок обрывки мыслей и догадок, которые никак не складывались в цельную картину.

– Может быть, – покивала Полина.

Колеса фургона между тем загрохотали по мостовой – они уже добрались до авеню Генерала Мишеля Бизо.

– Высадим вас здесь? – обернулся к Виктору месье Пипат, шагавший рядом с кобылкой. – Тут в двух шагах остановка фиакров.

– Да-да, спасибо! – отозвался Виктор и взял Полину за руку. – Послушайте меня внимательно, мадемуазель. Завтра утром ступайте не мешкая на набережную Орфевр, найдите инспектора Вальми и повторите ему все то, что рассказали мне. Он честный полицейский и непременно вас защитит. По личным причинам прошу вас не упоминать при нем моего имени – у нас с ним есть некоторые разногласия… в общем, мы не ладим. Если вы все же сообщите инспектору, кто вас надоумил к нему обратиться, мне придется дать ему разъяснения, а я предпочел бы этого не делать. Разумеется, при малейшей необходимости вы можете мне телефонировать, номер указан на визитной карточке.

– Почему вы помогаете мне, месье Легри? – тихо спросила девушка.

– Один мой добрый друг любит повторять: «Спасение человеческой жизни – деяние более ценное, нежели строительство семиярусной пагоды». Не падайте духом, мадемуазель, скоро у вас все наладится, обещаю.

Виктор спрыгнул на мостовую, некоторое время смотрел вслед удалявшемуся фургону, а затем отправился ловить фиакр.

Глава семнадцатая

Понедельник, 19 апреля

Три запечатанных цилиндра с посланиями внутри на полной скорости промчались по лабиринту пневматической почты в подземельях столицы. По прибытии в пункты назначения контейнеры были вскрыты, а их содержимое доверено добросовестным почтальонам. И менее чем через час с момента отправки адресаты уже с трудом разбирали каракули Ольги Вологды. Каждого она приглашала в этот день к 14 часам на станцию окружной железной дороги у моста над Венсенским трактом. Каждый при этом испытывал разные чувства. Текст во всех трех письмах совпадал слово в слово:

Дорогой друг, в истории, касающейся нас обоих, произошли непредвиденные события. Мне необходимо сообщить вам сведения чрезвычайной важности. Я в ужасной беде и взываю о помощи, предаю себя душой и телом на милость того, кому, насколько мне известно, я небезразлична.

Не подведите меня!

Ваша Ольга.

Анисэ Бруссар преисполнился решимости спасти предмет своей страсти. Он немедленно извлек из гардероба свадебный костюм с карманами, набитыми нафталином, после чего, вооружившись бритвой «Джиллетт», подравнял бакенбарды и кончики усов, оделся и пошел будить оглушительно храпевшего бездельника Антельма, чтобы оставить его на хозяйстве.

Ламбер Паже испытал живейшую досаду. Вторая половина дня у него уже была распланирована – предстояло сделать кое-что важное, а тут письмо от Ольги… Однако, взвесив все «за» и «против», он пришел к выводу, что важное дело вполне можно отодвинуть на пару часов, а отказываться от такого приглашения было бы глупо.

Что до Виктора Легри, его это послание одновременно заинтриговало и обеспокоило.

– Ну и зачем вам с ним встречаться? У вас и так довольно знакомых в области синематографа, и даже Жорж Мельес среди них не самый главный знаток. А вы откопали какого-то ярмарочного торговца и собираетесь покупать у него проектор. Да он вам распоследнюю рухлядь всучит за бешеные деньги!

– Я не такой простак, как вы изволите думать. К тому же у меня нет ни малейшего намерения покупать этот проектор – я просто хочу понять, как он устроен.

Книголюбам, листающим в лавке «Эльзевир» древние и свежеизданные фолианты, Кэндзи и Виктор сейчас могли бы показаться со стороны двумя добрыми приятелями, которые непринужденно обсуждают новейшее и пока еще недоступное для широкой публики изобретение. Однако же человек, давно знакомый с обоими, непременно понял бы, что японец сильно раздосадован, судя по тому, как он барабанит пальцами по бюстику Мольера на каминном колпаке, и не преминул бы заметить, что приемный сын обращается к нему с вызовом и намерен стоять на своем – об этом свидетельствовали вертикальные морщинки на лбу, придававшие Виктору вид кокер-спаниеля, занятого решением философской дилеммы.

– Если вы сейчас удалитесь, мне придется весь день проторчать в лавке, потому что Жозеф вытребовал себе выходной.

– Не весь день, – заверил Виктор. – Обещаю, что скоро вернусь и освобожу вас из заключения. Честное слово, я быстро – туда-обратно на фиакре, и все!

– Нет, не все, – буркнул Кэндзи. – Пока вы туда-обратно на фиакре, я себе голову сломаю, гадая, что́ вы опять затеяли.

Но Виктор этого не слышал – он уже мчался к бульвару Сен-Жермен. Телефонного звонка он не слышал тоже.

Кэндзи некоторое время стоял неподвижно, глядя в пространство. Телефон не умолкал. Наконец японец рассеянно снял рожки́.

– Месье Мори? Приветствую вас. Инспектор Огюстен Вальми. Не могли бы вы позвать к аппарату месье Легри?

– Он только что убежал.

– А не сказал вам, куда?

– Якобы на Тронную ярмарку – у него встреча с каким-то сомнительным владельцем синематографического проектора.

– Этого я и боялся. Мы должны поспешить, иначе произойдет несчастье. В лаборатории провели анализ: пряничная свинка, которую вы получили, не содержит никаких ядовитых веществ, однако те, что уже убили троих людей, отравой прямо-таки нашпигованы. Мне наконец-то удалось добиться разрешения на эксгумацию трупов Тони Аркуэ и Аженора Фералеса, мы провели аутопсию. Судмедэксперт высказался однозначно: он нашел четкие следы одного и того же яда. А где, позвольте спросить, водятся пряничные свинки?

– На Тронной ярмарке, – мрачно ответил Кэндзи. – Где вас там найти?

– На площади, у карусели с кошками. Не медлите!

Кэндзи повесил рожки́ на телефонный аппарат. Некоторое время он просто стоял, опустив руки, как марионетка, чьи веревки выронил кукольник, и глубоко дышал, пытаясь успокоить нервы. Потом заметил, что пальцы у него дрожат. «Когда же эти два шалопая перестанут отравлять мне существование?!» – с этой мыслью японец поднялся на второй этаж.

Джина, страдавшая с утра мигренью, дремала. Кэндзи еще ни разу не просил ее поучаствовать в деловой жизни «Эльзевира» – считал, что уроки акварели, которые она дает, и так отнимают слишком много сил. Но истинная причина была в другом: месье Мори боялся кривотолков, вопреки своему извечному презрению к благонравию и правилам приличия. Нет, он смирился с тем, что возлюбленная никогда не станет его женой, ибо законный муж Джины, перебравшийся в Нью-Йорк, упорно отказывается дать ей развод. И пусть хоть весь Париж хором осудит любовников – Кэндзи до этого не было дела. А вот что скажут клиенты книжной лавки, имело для него очень большое значение. Потому-то Джине пока так и не довелось встать за прилавок. Но сейчас деваться было некуда.

– Дорогая, не могла бы ты подежурить в торговом зале пару часов? – осторожно начал Кэндзи, заметив, что Джина открыла глаза.

Без лишних вопросов, с милой улыбкой, несмотря на головную боль, которую не сумела победить таблетка церебрина, Джина встала с постели и последовала за своим мужчиной к винтовой лестнице.

– Я раньше никогда этого не делала!

– Не бойся, тебе и не придется ничего делать – постоянных клиентов попросишь прийти в другой раз, а случайные вряд ли появятся.

– Нет, ты не понял – я ужасно горжусь оказанным доверием! Как будто я стала настоящей мадам Мори.

– Ты и есть мадам Мори, особенно после нынешней бессонной ночи, – улыбнулся Кэндзи. – И главное, не забудь: если тебе принесут пряничную свинку, не прикасайся к ней!

– …Виктор, вы меня разыгрываете? Пневматическая почта от Ольги Вологды? Я думал, она променяла Париж на овернские вулканы, сбежала на природу с этим, помните, ревнителем чистоты, борцом с загрязнением и поклонником Робиды… О, понял! Это хитроумная ловушка, расставленная Эдокси Максимовой! Она снова решила вас соблазнить…

– Не говорите глупостей. Так что́ насчет похода на Тронную ярмарку? Вы со мной или нет?

– Вовсе не глупости я говорю. Это западня, предупреждаю вас! Чует мое сердце, придется уносить ноги.

Жозеф в задумчивости пристроил телефонный рожок на рычаг. Отказать Виктору у него не хватило духу – новое приключение взбудоражило, раздразнило, но при этом ему не хотелось оставлять Айрис, пока не вернутся Эфросинья с Дафнэ – бабушка повела внучку в обувную лавку за новыми башмачками.

– Они долго не задержатся, и потом, у тебя телефон под боком, – решился он наконец.

Айрис вздохнула. Укорять Жозефа не было ни смысла, ни желания. Она относилась к мужу с тем же нежным снисхождением, что и к дочери, пожалуй даже с бо́льшим. Но у нее было подозрение, что Жозеф ей лжет.

– Дай мне честное слово, что звонил Виктор. Неужели он без тебя не справится с покупкой этого проектора?

– Дело не в покупке. Аппарат-то тяжелый, тащить его вдвоем сподручнее. Быстро не обернемся – пока сторгуемся, потом еще с этой махиной пробираться в толпе бездельников, которые так и норовят наступить на мозоль…

– А потом еще полакомиться сладкой ватой или пряничной свинкой! – подхватила Айрис.

– Я? Лопать такую гадость?! I swear never to eat a pig![375] – вскричал Жозеф, постаравшись воспроизвести произношение лондонского денди.

– Браво, ты делаешь успехи в английском! – засмеялась жена. – Дорога истины вымощена сладкозвучными клятвами. Я требую, чтобы ты свою клятву сдержал, на каком бы языке она ни прозвучала.

Приложив правую руку к сердцу, а левую воздев к потолку, Жозеф призвал небо в свидетели, что не родился еще на свет тот, кто увидит его с пряничной свинкой в зубах.

– И ты, дорогая, опасайся этих мерзких животных, и к Дафнэ их ни за что не подпускай.

– Животные… – рассеянно пробормотала Айрис, когда муж удалился. – Меня гораздо больше занимают часы…

Она взяла тетрадку с новой сказкой и принялась писать:

«Откройте-ка учебники, настало время заняться умножением, сложением и вычитанием!» – затикали самые большие настенные часы с маятником, выполнявшие обязанности главного наставника. Детишки послушно открыли учебники, и только Полетта пропищала: «А плетением? Мы займемся плетением? Я хочу научиться плести всякие небылицы!»

Виктор и Жозеф встретились у качелей на ярмарочной площади за полчаса до указанного в письме Ольги Вологды времени и теперь томились в ожидании у входа на станцию, вдыхая аромат нуги и сахарной ваты – эти сласти с шутками и прибаутками рядом предлагал праздным прохожим парень с фигурой атлета.

Поезда останавливались, вытряхивая на перрон толпы пассажиров – большинство из них, как заправские ныряльщики, тотчас бросались в людское море, бушевавшее на ярмарочной площади. Залпы в тире сливались со звонкими руладами уличных певцов. Девчонка голосила под аккомпанемент рыдающей скрипки:

Какой красавчик, гляди, гляди!

Он любовник Эвриди… Эвриди… ки!

Виктор дернул Жозефа за рукав:

– Паже!

Сыщики-любители проворно спрятались за металлическими опорами вокзала.

Ламбер Паже прихорошился: буйная рыжая грива укрощена бриллиантином, на макушке красуется шляпа-канотье. Он нервно расхаживал по перрону, зыркая по сторонам. И вдруг ему навстречу выдвинулся не кто иной, как Анисэ Бруссар, владелец скобяной лавки, и тоже при параде: в строгом черном костюме и котелке в тон.

– Вот это да! – выдохнул Жозеф. – Тут явно не хватает только прекрасной Ольги…

Виктор щелчком пальцами призвал его к молчанию.

Они не заметили, что на второй платформе пристроился на скамеечке Мельхиор Шалюмо. Да и трудно было заметить какого-то мальчишку в школьной пелеринке, в берете, надвинутом до бровей, и с леденцом на палочке. Он безмятежно созерцал разыгрывавшийся спектакль, среди персонажей которого были два сыщика-любителя и два опереточных дурня.

Анисэ Бруссар и Ламбер Паже вели оживленный диалог. Бруссар, похоже, был в ярости: размахивал руками и грозил собеседнику пальцем. Паже, напротив, являл собой воплощенное спокойствие. В конце концов Бруссар выхватил из кармана сложенный листок и протянул его биржевому игроку. Тот развернул бумагу, прочитал, покачал головой и вернул письмо Бруссару, который уже поутих и даже попытался изобразить нечто похожее на улыбку. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, затем Бруссар подхватил Паже под локоть и повлек его к выходу. Покинув станцию, они направились к проспекту, на котором шумела ярмарочная толпа.

«Вот это компания, о Всемогущий! Ну и шутку Ты с ними сыграл! Русскую балерину они могли тут ждать до скончания веков с таким же успехом, как папу римского. А эти два олуха еще и прошляпили другую парочку у себя на хвосте. Я уже лопаюсь от смеха, а веселье-то продолжается – идем-ка за ними!»

Жозеф с удовольствием избавился бы от нескольких су в обмен на кулек картошки-фри, но Виктор, железной хваткой вцепившийся в его рукав, тащил зятя за собой, не спуская глаз с Паже и Бруссара. Дорогу им внезапно заступила банда уличных хулиганов, пристававших к девушкам. Вокруг зазвенели пощечины, посыпались оскорбления. Когда Виктор протолкался сквозь затор, Паже и Бруссара уже и след простыл.

– Где они?

– Да вон же! – Жозеф ткнул пальцем в сторону вывески на павильоне аттракционов:

ВАС ЖДУТ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ТАИНСТВЕННОЙ РЕКЕ,

ДИКИЕ ОСТРОВА И НЕЖНЫЕ ДИКАРКИ!

Прочитав это обещание, выписанное огромными изумрудно-зелеными буквами на фанере, Виктор потянул Жозефа к павильону, в котором исчезли объекты наблюдения, и вскоре сыщики-любители уже сидели в лодке. Как только мелочь перекочевала из их карманов в кулак владельца аттракционов, лодка неспешно двинулась по реке, оказавшейся жалким ручьем, в темный проем павильона.

– Да будьте же милосердны, я не умею плавать! – запоздало возмутился Жозеф.

– Друг мой, ручей тут для красоты, наш броненосец катится по рельсам. Главное, не упустите из виду тех двоих, мало ли что они замышляют.

Вторая лодка пока оставалась в пределах видимости, Виктор даже различал огненную шевелюру Паже, норовившую избавиться и от оков бриллиантина, и от соломенной шляпы, а рядом с ней маячил котелок Бруссара.

– Батюшки, туннель, этого еще не хватало! – проворчал Жозеф.

Вокруг теперь царила тьма, и из тьмы со всех сторон вдруг зазвучали девичьи голоса: «Ми-илый, где же ты? Иди к нам!» Но медоточивые сирены тщетно пытались за четыре су заманить в свои сети сыщиков-любителей.

– Я бы с удовольствием, мадемуазель… или мадам, пардон, я вас не вижу… да только ваш остров – это чернильница какая-то, а я чернилам только одно применение нахожу – для литературного творчества.

– Боже мой, да замолчите вы! – зашипел на Жозефа Виктор. – Разговаривать еще с этими…

– Где ваша вежливость? Мне сделали предложение – я от него изящно отказался.

Дальше стало посветлее, лодка подплыла к понтону, и зловещего вида пират – настоящий висельник, – бесцеремонно схватив путешественников за руки, выдернул обоих из лодки.

– Ну и зверюга! У меня ж синяки останутся!

– Жозеф, скорее, они вошли в лабиринт!

– Вы это называете лабиринтом? Вот эту кучу досок, похожую на строительные леса?

На очередной фанерке полыхали алые буквы, теперь это было предупреждение:

ТЫ, ВСТУПАЮЩИЙ В ЛАБИРИНТ,

НЕ ЗАБУДЬ ОТМЕЧАТЬ ДОРОГУ,

ИНАЧЕ НАВСЕГДА ОСТАНЕШЬСЯ ПЛЕННИКОМ!

– И как же, с вашего позволения, тут отмечать дорогу? – пропыхтел Жозеф, с трудом поспевая за Виктором. – Я вам не Мальчик-с-пальчик, нет у меня ни хлебных крошек, ни камешков. А вы, между прочим, мне даже картошку-фри купить не дали!

Как ни старался он не отставать от Виктора, вскоре потерял его из виду и очутился один-одинешенек посреди тесного прохода, по сторонам которого тянулся глухой дощатый забор, размалеванный разноцветными красками.

– Эй! Кто-нибудь!

В голове вдруг сделалось пусто, но Жозеф, не теряя надежды, что сто́ит свернуть за угол в конце прохода – и одиночеству придет конец, устремился вперед. Надежда в некотором смысле оправдалась: он обрел целую толпу в виде ополоумевшей от долгого блуждания по лабиринту дамочки, двух хнычущих девочек и старика с моноклем, немедленно уставившегося на него с подозрением. Но Виктора среди них не было.

«Черт! Куда он подевался?» – совсем растерялся Жозеф.

А Виктор тем временем пребывал в бешенстве – еще бы, ему приходится разыскивать зятя, который исчез в неизвестном направлении, а Паже и Бруссар, оторвавшись от погони, где-то проворачивают черные делишки!

Так, читая угрозы и издевки на фанерках, начертанные теми же крупными буквами, что и на вывеске, например:

ГОРЕ ЗАБЛУДШЕМУ!

МОЖЕТ, ЭТО И ПОХОЖЕ НА ВЫХОД,

НО ТЫ В ТУПИКЕ!

или:

НАБЕРИСЬ ТЕРПЕНИЯ:

ВСЕГО-ТО ПАРУ СОТЕН ЛЕТ В ЛАБИРИНТЕ МИНОТАВРА,

И НИКАКОЙ ТЕБЕ АРИАДНЫ!

они – Виктор и Жозеф – через параллельные выходы вырвались на свежий воздух и тотчас бросились друг к другу одновременно с облегчением и негодованием.

– Вы что, смерти моей желаете?! – возопил Жозеф.

– Из-за вас они уже потерялись в толпе! – взревел Виктор, пытаясь перекричать ярмарочный шум.

Но тут их внимание отвлекли.

– Благородные рыцари, призываем вас сразиться с привидениями и темными личностями, коих мы замуровали в зловещем узилище! Они уже поджидают вас, готовятся к битве, в каковой вы либо голову сложите, либо одержите победу, коли у вас достанет мужества и доблести! Решитесь ли вы избавить мир от козней сатанинских сил? Или же в страхе сбежите, ничтожества этакие, поелику не владеете ни сердцем отважным, ни пятнадцатью су, потребными для участия в славной баталии?

Человек, все это громогласно изрекавший, стоял перед павильоном с фасадом из папье-маше, который какой-то безумный гений изрисовал плодами своих фантазий. По высоте полета творческой мысли композиция превосходила самые смелые деяния современных живописцев. В центре ее изображен был монстр о двух головах, и у каждой клыки свисали аж до локтей.

– Ну же, цыпа моя, идем туда, печенкой чую: будет весело! Позабавимся похлеще, чем в павильоне укротительницы блох! – уговаривал подружку молодой солдатик в увольнительной.

Рыжие волосы Паже на мгновение огнем полыхнули из-под канотье рядом с вывеской «ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ», а котелок Бруссара уже исчезал в дверях.

– О нет, вот только битвы с привидениями мне еще не хватало! – простонал Жозеф, бросаясь к монструозному павильону вслед за Виктором.

Сначала они ничего не видели и не слышали. Потом чьи-то незримые руки сунули им в кулаки свечи и прозвучал тихий голос:

– Вы в чертогах Времени!

В темноте вырисовался смутный силуэт: долговязая тощая фигура, закутанная в простыню и вооруженная огромной косой. Виктор при виде ее лишь плечами пожал, но все же почувствовал, как по спине пробежал холодок; Жозеф отчетливо охнул, будто с размаху получил в живот. Они шагнули к тускло освещенному красным фонарем дверному проему, а когда переступали порог, тем же голосом их напутствовали:

– Поставьте свечи на алтарь, благородные рыцари! Вы вторглись в логово женщины-ската – сто́ит вам коснуться ее хоть кончиком меча, и вы получите электрический разряд, равный по силе тому, коим убивает небезызвестная морская рыба. Берегитесь!

В слабом белесом свете фонариков навстречу им качнулась расплывчатая темная туша, намеренная, видимо, ткнуть благородных рыцарей спрятанной под пестрым балахоном гальванической батарейкой. Жозеф и Виктор, шарахнувшись в сторону, продолжили путь по следам Паже и Бруссара, чьи голоса звучали в отдалении.

– Не иначе как по насмешке злой судьбы вы очутились в обиталище гарпий, чужестранцы! – раздался скрежещущий голос, обладателю коего не помешала бы большая ложка сиропа от кашля.

Замигали лампы на рамах зеркал, и в них отразились, многократно умноженные, три девицы, закружившиеся в пляске – куда там дервишам до того кружения.

– Надеюсь, что бедняжкам за это хорошо платят и что их не стошнит, а то у меня у самого голова кру́гом идет, – пробормотал Жозеф. – Ай! Перестаньте меня щипать! – Он гневно обернулся к Виктору, но Виктора там не было – молодому человеку в лицо радостно скалился череп.

Конечно, отважный рыцарь должен был бы немедленно сразиться с нечистью, но у рыцаря имелись заботы поважнее – срочно отыскать шурина и желательно подальше от скелета, например в соседней комнате. Жозеф, икнув, бросился туда со всех ног.

Увы, это оказалась камера пыток, оборудованная дыбой, «железной девой» и прочими приспособлениями, эффективность которых проверяли на себе восковые манекены.

– Виктор, это вы? – выдохнул Жозеф, склоняясь над перекошенным лицом жертвы, растянутой на пыточном станке. Но ответом ему были стеклянный взгляд куклы и чей-то утробный смех.

Вдруг откуда-то налетело темное облако, завихрилось вокруг – словно сонм черных бабочек отчаянно рвался к свету. Этого Жозеф уже не вынес, помчался во всю прыть к единственному выходу – на шаткую лестницу, ведущую вверх, в царство мертвых, попросту на темный чердак. Дальше был панический бег с препятствиями в виде сваленных повсюду в кучи гробов из папье-маше и усложненный погоней: за Жозефом скакали четверо мертвецов, призванных показать живым, почем литр масла в геенне огненной. От кульбитов и зигзагов, которые приходилось выделывать на бегу, чтобы не запутаться ногами в зловещей паутине – веревочных сетках, – у Жозефа сбилось дыхание и кружилась голова, он был уже на пределе сил. Разумеется, под личинами настигающих его мертвецов скрывались артисты массовки из какого-нибудь второразрядного театра или уличные зазывалы и раздатчики рекламных проспектов – Жозеф это прекрасно понимал, но от того было не легче, он удирал от них как в кошмарном сне, по позвоночнику то и дело прокатывалась холодная волна страха, в груди застряла глыба льда. «Ну что, будешь еще сочинять ужасные сцены для своей “Демонической утки”?» – спрашивал он себя, задыхаясь.

Неожиданно, когда у Жозефа уже подгибались ноги от слабости и он думал, что упадет, воцарилась тишина, топот преследователей стих. Потом в темноте заворочалась чернильно-черная масса, послышалось хриплое страшное дыхание и хрипы постепенно сложились в слова:

– Взгляни на эти маски, прочти на их безмолвных губах свой смертный приговор! Приговор будет исполнен, если ты не сумеешь покинуть это место!

Голос скрипел и скрежетал похлеще того, что Жозеф слышал на первом этаже. «Они что тут, все простуженные? Мне вот еще насморк подхватить осталось!» – ужаснулся молодой человек. И в этот момент кто-то хлопнул его сзади по плечу – сердце провалилось в пятки, он чуть язык не прикусил, но все же выговорил:

– Виктор, это вы?

– Если бы вы не думали только о развлечениях, мы бы их уже догнали! – рявкнул Виктор и сердито стукнул тростью в пол.

– Уф-ф… Бо… боже, какие страхолюдины! – выдавил Жозеф, тыча пальцем в сторону кривобоких фигур с зелеными, тускло мерцающими лицами.

– Всего лишь фосфоресцентная краска… Тихо! Я, кажется, что-то нашел… – В следующую секунду Виктор растянулся на полу рядом с человеком, о которого он споткнулся.

Человек лежал на боку, шляпа валялась возле плеча, из-под головы натекла черная лужа. Виктор, превозмогая отвращение, опустил в лужу палец, поднес его ко рту и лизнул. Солоновато-металлический привкус он бы ни с чем не спутал – это была кровь! Издав придушенный стон, Виктор с трудом поднялся на четвереньки, а затем, шатаясь, выпрямился.

Жозеф непременно помог бы ему, но при виде трупа молодой человек слишком перепугался и теперь пятился с воплями:

– Дайте свет! На помощь! Скорее! Здесь покойник!

В несколько прыжков, мгновенно забыв и о страшных масках вокруг и о зяте, пребывавшем в состоянии шока, Виктор достиг лестницы и помчался вниз по ступенькам. Солнечный свет после темного чердака ослепил, заставил остановиться. Проморгавшись, Виктор завертел головой в поисках беглеца, увидел, как тот яростно продирается сквозь толпу у ближайших аттракционов, и устремился следом. По пути пришлось обогнуть помост, на котором Оноре Селестен, силач с улицы Дюранс, боролся один против шестерых противников, среди коих были представители обоих полов. Все шестеро щеголяли в розовых трико и туниках, а женщины – еще и в пеплумах. Вероятно, речь шла о противостоянии могучего галла римским легионерам и их боевым подругам.

– Оноре! – заорал Виктор на бегу. – И вы, силачи! За мной! Совершено преступление! Убийца бежит к площади Нации, нужно его задержать!

Месье Селестен и его команда без колебаний спрыгнули с помоста. Решив, что это какой-то предусмотренный представлением трюк, зрители возликовали, сгрудились вокруг них и всей гурьбой рванули за Виктором. Вскоре задыхающаяся, разгоряченная бегом и весельем толпа заполнила ближайшую аллею, переполошив и повергнув в негодование торговцев карамелью и леденцами. Продавец пряничных свинок, как раз дорисовывавший глазурью имя «Генриетта» на боку одной из них, выронил от неожиданности тюбик, и буква «а» превратилась в «р».

– Что за «Генриеттр» такой? – обиделась юная обладательница имени и белокурой косы до пояса. – Такого даже в святцах нет!

– А что происходит-то? – заинтересовался продавец пряничных свинок.

– Убийцу ловим! Ату его! – пропыхтел Жозеф, бежавший изо всех сил в последних рядах преследователей. – Кровищи там море!

Где-то рядом зазвенели фарфоровые вазы, взлетели в воздух открытки, лотерейные билеты дождем просыпались в лоток с макаронами.

– Ах черти, они нам весь товар перепортят и покупателей распугают! – завизжали ямарочные торговки и бросились заталкивать своих отпрысков в фургоны, чтобы не умчались за толпой.

– Месье Виктор, глядите! Что делать будем?! – крикнул Оноре Селестен, указывая пальцем на беглеца, который в этот момент залезал на огромную карусель с механическим, ощетинившимся медными раструбами орга́ном в центре.

Виктор не мешкая устремился к круглой платформе, уже набиравшей обороты вращения. Беглец оседлал корову, Виктор вцепился в кролика-переростка, Оноре следом за ними вскочил на гигантскую крысу и завопил своим:

– Эй, Огюст! Да, ты, Защитник Камарга! Запрыгивай скорей на слона! А ты, Роже, Угорь из Пуату, – на зебру! Лулу, Пепе, Железные Сестрички, в вашем распоряжении крокодил и страус, а вы, близнецы, Мушкетеры Лотарингии, караульте этого негодяя на земле, да смотрите, не упустите его, если вздумает удрать!

Жозеф, тоже добежавший до карусели, на несколько мгновений замер в растерянности, не в силах выбрать себе скакуна, но наконец решился укротить свирепого вида буйвола. Когда карусель раскрутилась в полную силу, заработал духовой орга́н, и победоносно грянули фанфары, перекрыв визг железа и оглушительный шум на «русских горках» по соседству.

Не обращая внимания на крики и ругань распорядителя аттракциона – тот носился вокруг карусели и рвал на себе волосы, – Оноре, его друзья-силачи, Виктор и последним Жозеф принялись перебираться с одного «скакуна» на другого, то и дело теряя равновесие и хватаясь за прочих животных из папье-маше, сидя верхом на которых малышня размахивала длинными прутьями, предназначенными для того, чтобы срывать разноцветные кольца, прикрепленные на дощечках по ободу карусели.

Крепко обняв свою скаковую корову за шею, беглец закрыл глаза, и перед его мысленным взором мелькали сцены свадебного гулянья на озере Францисканцев в Булонском лесу, бурной килевой качки, устроенной на лодке Жоашеном Бланденом, и лицо Тони Аркуэ, барахтающегося в воде… Движение и шум его оглушили.

Наконец распорядитель аттракциона изо всех сил налег на рычаг, и карусель резко остановилась – вся команда Оноре Селестена тотчас посыпалась на помост, как кегли, к великой радости детворы. Беглец, очнувшись, стремительно соскочил с карусели, оставив в дураках Мушкетеров Лотарингии, и растворился в толпе. И он непременно ушел бы от погони, если бы мальчуган в берете и с леденцом на палочке не поставил ему подножку. Беглец упал на четвереньки, хотел подняться, но азиат лет пятидесяти-шестидесяти молниеносно прижал его к земле коленом и парализовал болевым захватом, а пути к дальнейшему бегству быстро перекрыли долговязый щеголь в пальто и перчатках сливочного цвета и задыхающийся темноволосый мужчина в простом костюме.

– Браво, месье Мори, блестящая демонстрация ваших талантов! Господа силачи обзавидуются. Вы, кстати, изволили опоздать на десять минут, и я назначил вам встречу вовсе не здесь, а у карусели с кошками, но все хорошо, что хорошо кончается. Что до вас, месье Легри, вам стоит принять участие в марафоне на ближайших олимпийских играх. Ах, вот и вы, месье Пиньо, да только праздник уже окончен.

– Клянусь, ни… когда… никогда больше не сяду на карусель… и вообще их нужно запретить… детей туда не пускать… – отчаянно борясь с тошнотой, прохрипел Жозеф и, увидев наконец, кто распростерт перед ним на земле, выпалил: – Это же он!

Кэндзи и инспектор Вальми подняли Ламбера Паже на ноги. Он стоял, пошатываясь, с блуждающим взором, странно улыбался в пространство и не оказал ни малейшего сопротивления, когда двое полицейских надевали на него наручники.

– У этого человека шок, ему нужна медицинская помощь, – забеспокоился Виктор.

– Боже мой, какое благородство! – проворчал Кэндзи.

– Вы же сами говорили: «Мучить преступника – значит уподобиться ему», – напомнил тестю Жозеф.

Японец лишь мрачно покосился на него.

– Отведите этого негодяя в изолятор на набережной Орфевр, – приказал инспектор Вальми подчиненным. – Когда он придет в себя, я его допрошу. А вас, господа, я приглашаю вон в то заведение на другом краю площади – приведем себя в порядок, выпьем чего-нибудь освежающего и потолкуем… Э нет, уважаемые силачи, мы обойдемся без вас. Можете вернуться к вашим кулачным боям на радость почтеннейшей публике.

Разочарованный Оноре Селестен сделал знак собратьям возвращаться на ярмарку. Виктор, когда вся команда понуро побрела восвояси, сунул им несколько монет за труды.

– Лихо отплясывают! – пробормотал под нос Мельхиор Шалюмо, созерцая телодвижения четырех лже-черкешенок, исполняющих неистовый танец под безумную музыку вокруг абрека в кафтане с газырями. Краем глаза, однако, человечек не забывал следить за тем, что происходило на площади.

«Вот и всё, любезный Паже, игра окончена. Больше ты не будешь меня эксплуатировать. Твоя ничтожная жизнь прервется здесь, в разгар праздника, а моя только начнется! О Всемогущий, не знаю, как Тебя благодарить!»

Глава восемнадцатая

Вечер того же дня

За столиком в биллиардном зале кафе пригорода Сент-Антуан четверо мужчин молча смотрели каждый в свой бокал с мятной водой. Наконец инспектор Вальми опустил в воду соломинку, освежил горло и нарушил молчание:

– Прежде всего, господа, я попросил бы вас поведать, какова ваша роль в череде известных нам убийств. – И в его голосе прозвучала угроза.

– О чем вы? – разыграл недоумение Виктор. – Мы вообще не имеем к этому никакого отношения!

– Шутить изволите? – Огюстен Вальми достал из кармана потрепанный блокнот. – Господа, эти записи касаются вас. Здесь зафиксированы все ваши действия, связанные с упомянутыми мною преступлениями, так что я не потерплю возражений.

– Могу я взглянуть на ваши записи? – нахмурился Виктор.

– Нет. Я сам зачитаю их специально для месье Мори – ему будет весьма любопытно узнать о ваших деяниях. Итак, пятого апреля я неожиданно для себя встретил месье Легри у квартиры месье Розеля, фотографа. Месье Легри принял меня за полного идиота и наплел таких небылиц, что я насторожился, а затем пришел к выводу, что он затеял некое новое расследование, и решил не упускать его из виду. Восьмого апреля месье Легри учинил допрос месье Марсо, вахтеру служебного хода Опера́, а затем докучал бывшему старшине пожарных театра, месье Рике, выпытывая адрес мадам Фералес, вдовы одного из сотрудников этого заведения. Во второй половине того же дня его верный помощник, уважаемый месье Пиньо, заявился к безутешной вдове в гости с вопросами. Десятого числа наши доморощенные детективы завтракали в ресторане на озере Францисканцев. Двенадцатого месье Легри отправился в Опера́, но вместо того чтобы насладиться музыкой, побеседовал там с княгиней Максимовой, после чего устроил обыск в жилище оповестителя по имени Мельхиор Шалюмо. Тринадцатого месье Легри побывал в архиве редакции «Пти журналь», где изучил статью, посвященную ядовитым растениям. Пятнадцатого к месье Легри на улицу Фонтен явился месье Паже, и они вместе уехали на фиакре – я, к сожалению, не смог за ними проследить из-за крайне затрудненного дорожного движения. Вечером господа Легри и Пиньо стремительно совершили покупки в детском отделе «Магазэн дю Прентан» и устремились в «Фоли-Бержер». Там, месье Мори, вы присоединились ко мне, так что остальное вам известно. Восемнадцатого я обнаружил их на Тронной ярмарке – господа присутствовали на сеансе гадания, проводившемся некой Королевой Маб. А сегодня… вы и так в курсе, чем все закончилось, месье Мори. – Огюстен Вальми захлопнул блокнот и приник к бокалу с водой.

– Да уж, дела… – проворчал Кэндзи. – Я знал об их приключениях в Катакомбах, но это!.. И подумать только – у одного уже есть дочь и еще один ребенок на подходе, а второй скоро впервые станет отцом! Да у вас нет никакого понятия о долге перед семьей, господа! Хуже того – вы лжете, вы обманываете доверие близких, вы ставите их жизнь под угрозу! Вы хоть осознаёте, до чего может довести ваше неблагоразумие?

– Любая авантюра неблагоразумна, но без авантюр не жизнь, а скука смертная, – буркнул Жозеф.

– Если работа в книжной лавке навевает на вас тоску, посвятите себя без остатка сочинению своих пошлых романов-фельетонов! – взорвался Кэндзи. – Не представляю, как вы будете сводить концы с концами, имея двоих детей на руках!

– Мои романы-фельетоны приносят мне… – Жозеф осекся, рассудив, что выбрал неподходящий момент для душевных излияний.

Виктор же понял, что дальше нужно действовать осторожно.

– Что ж, Кэндзи, вы совершенно правы, и я прошу прощения: снова не смог устоять перед очередной загадкой. Но отныне – клянусь! – никаких авантюр, никаких расследований! – Говоря это, он скрестил пальцы за спиной. – Инспектор, позвольте выразить вам восхищение: мы ни на секунду не заподозрили, что находимся под наблюдением. – И с невинным видом добавил: – Проявите великодушие, удовлетворите наше любопытство: когда вы раскрыли всю подноготную этой истории?

Огюстен Вальми пристально уставился на него:

– А вам, стало быть, известна не вся подноготная?

– О нет. Прежде всего я даже не догадываюсь о мотивах убийцы.

– Увы, я тоже, – с неохотой признался инспектор.

Кэндзи с грохотом отодвинул стул и поднялся.

– Я возвращаюсь в лавку, меня ждут. Вы двое – по домам. Если, конечно, инспектор не намерен бросить вас обоих за решетку.

– Я, пожалуй, ограничусь тем, что приглашу их еще на одну беседу в ближайшее время… – отозвался Огюстен Вальми. – Нет-нет, не нужно, я сам оплачу счет.

У него отобрали часы, бумажник, галстук, подтяжки и оставили одного в камере. Казенный врач – прыщавый задохлик с надменным видом – осмотрел его с ног до головы и обмазал всего каким-то антисептическим средством с мерзким запахом. После врача явился надзиратель, поставил на стол еду на подносе и удалился. От одного взгляда на тарелку затошнило: брокколи, похожие на линялую зеленую губку, соседствовали там с треской, утонувшей в бледном комковатом соусе.

Ламбер Паже поморщился и растянулся на откидной койке.

…Лишь опустившись на стул за рабочим столом в своем кабинете, Огюстен Вальми прочувствовал, насколько вымотался за сегодняшний день. Стены кабинета, оклеенные жуткими бежевыми обоями в мелких коричневых прямоугольниках, окончательно испортили ему настроение. Даже сходить вымыть руки сил не хватило – он ограничился тем, что протер их платком, смоченным одеколоном. Открылась дверь, судебный секретарь бесшумно скользнул за конторку в углу, следом двое полицейских ввели Ламбера Паже – тот обеими руками поддерживал спадавшие брюки. Инспектор Вальми указал ему на стул и кивком отпустил конвоиров.

– Сожалею, что пришлось отобрать у вас подтяжки, месье Паже, но таковы правила. Вынужденная мера на случай, если…

– На какой случай?

– Если вы вдруг решите свести счеты с жизнью.

– С чего бы это мне сводить счеты с жизнью? Я невиновен. Кстати, ваши тюремщики назвали эту конуру кабинетом инспектора. – Ламбер Паже демонстративно огляделся. – По-моему, больше похоже на чулан, вы не находите?

– Не возражаете, если вопросы здесь буду задавать я?

– Господин инспектор, мне это записать? – робко подал голос из угла судебный секретарь.

– Как вам будет угодно, месье Делорм, но должен вам сообщить, что это всего лишь преамбула. Что до вас, месье Паже, не стоит относиться к своему положению слишком легкомысленно. Вы задержаны по подозрению в убийстве Анисэ Бруссара, владельца скобяной лавки на улице Вут. Вот теперь, месье Делорм, начинайте записывать. Я внимательно вас слушаю, месье Паже.

Ламбер пожал плечами:

– Это был несчастный случай. Бруссар напал на меня с намерением убить, мне пришлось защищаться.

– Стало быть, самооборона? Почему же вы тогда сбежали, вместо того чтобы немедленно обратиться в полицию?

– Я был в состоянии шока, не соображал, что делаю. Ну и перепугался не на шутку.

– Вы были хорошо знакомы с месье Бруссаром?

– Мы частенько сталкивались в Опера́. Иногда он спрашивал у меня совета по поводу финансовых инвестиций.

– У него были причины желать вам смерти?

– Бруссар с ума сходил от ревности, потому что Ольга Вологда, прима санкт-петербургского балета, предпочла меня ему. Он два раза пытался меня убить. Видите шрамы? – Ламбер Паже задрал подбородок, показывая затянувшиеся царапины на шее. – Бруссар порезал меня бритвенным лезвием «Джиллетт» – новомодное американское изобретение, такие во Франции пока что не продаются, и он был их единственным обладателем, можете проверить. К тому же у меня есть свидетель нападения. Когда это произошло, со мной рядом находился месье Легри, книготорговец с улицы Сен-Пер. Бруссар оглушил нас обоих и хотел меня зарезать…. До сих пор, как вспомню, в дрожь бросает.

– И когда же это случилось?

– В прошлый четверг.

Огюстен Вальми полистал потрепанный блокнот, вздохнул и захлопнул его – именно в прошлый четверг, 15 апреля, он упустил Легри и Паже из-за затора на дороге.

– У вас прекрасная память, месье Паже. А я не вспомню, что делал и позавчера.

– Своего рода профессиональный навык – я, знаете ли, поигрываю на Бирже, приходится запоминать котировки.

– Зачем вы с месье Легри ездили в Пасси?

– Возможно, вам это покажется странным… По-моему, у господина книготорговца не все дома. Но это я сейчас так думаю. Когда же он заявил мне, что несколько человек из моего окружения были отравлены пряничными свинками, я слегка насторожился. А потом мне самому подкинули пряничную свинку прямо в пещеру с минеральными источниками, где я прохожу курс лечения. Я испугался и привел месье Легри в термальный парк, чтобы он взглянул на «подарок» собственными глазами.

– Действительно, странная история. У вас сохранилась та пряничная свинка?

– Нет. Я был напуган, и когда мы с книготорговцем выбирались из пещеры, даже не подумал ее прихватить.

– Что ж вы такой пугливый, месье Паже? То и дело пугаетесь… Однако вот в чем загвоздка: пресловутым лезвием, которое не продается во Франции и единственным обладателем которого был месье Бруссар, зарезан именно месье Бруссар. Откуда же оно у вас оказалось? – Огюстен Вальми развернул сложенный лист бумаги и принялся разглядывать лежащую на нем металлическую полоску два с половиной на четыре с половиной сантиметра с прорезью посередине. – Прелюбопытный предмет, и очень острый, – сделал он вывод.

– Бруссар сначала угрожал мне на словах, потом набросился на меня, замахнулся… Я перехватил его кулак и оттолкнул изо всех сил – лезвие, которое он сжимал пальцами, угодило ему в горло.

– Да-да, точно в сонную артерию, какое невезение… Вы встретились с ним на Тронной ярмарке случайно?

– Нет, он нарочно заманил меня в ловушку, по крайней мере я так полагаю. Утром мне доставили письмо, отправленное пневматической почтой якобы Ольгой Вологдой.

– И что же было в том письме?

– Просьба о помощи и подпись «Ваша Ольга». Совсем не в ее стиле. Но я не мог проигнорировать такой призыв, а когда явился в условленное место и увидел Бруссара, понял, что послание от него.

– Дальше?

– Он показал мне точно такое же послание, только адресованное ему. Я решил вступить в игру и не стал говорить, что получил пневматическую почту. Сказал, что очутился в этих местах потому, что провел ночь у любовницы, Королевы Маб – она дает сеансы магии и гадания на Тронной ярмарке. Еще я сообщил ему, что Ольга Вологда бросила своего дорогого друга месье Розеля ради какого-то англичанина, у которого замок в Амбере.

– Откуда вам об этом известно?

– Услышал от месье Станислава де Камбрези. Ольга Вологда знакома с его супругой.

– Бруссар вам поверил?

– Не имею представления. Однако новость он воспринял спокойно и пригласил меня прогуляться… Когда я смогу быть свободным?

– Когда я проверю ваши показания. Человек мертв, вы имеете к этой смерти прямое отношение… Я распоряжусь, чтобы вам выделили камеру поприличнее. Правосудие должно быть беспристрастным.

Ламбер Паже презрительно фыркнул:

– Правосудие? О да, оно беспристрастно. Только оглянитесь вокруг, инспектор. Где вы его видели, это правосудие, кроме как в сентиментальных романах? Вы искренне считаете, что праведникам воздастся, а грешники будут наказаны? Правосудие – не смешите меня! Тоже мне урок Закона Божьего…

Огюстен Вальми невозмутимо достал пилочку и, приводя ногти в порядок, произнес:

– Еще один вопрос, месье Паже. Настоящее имя вашей любовницы, Королевы Маб, – Жозетта Арбуа?

– Откуда мне знать? – вскинулся Ламбер Паже. Стало заметно, что он теряет терпение. – И какое отношение это имеет к делу? Моя частная жизнь никак не связана со смертью бедолаги Бруссара! Я не хотел его убить, это была самооборона, никто не сможет доказать обратное!

– Я государственный чиновник, месье Паже, и государство мне платит за то, что я делаю свою работу. А моя работа состоит в том, чтобы собрать как можно больше сведений. Мы оба устали за день, так что чем раньше закончим, тем лучше. – Инспектор Вальми, тоже утомленный разговором, покосился на стрелки больших настенных часов с маятником, тиканье которых выводило его из себя. – Боюсь, что не понимаю вас, месье Паже: вы содержите женщину и не знаете, как ее зовут?

– Содержать женщин мне не по средствам, Королева Маб – всего лишь мое мимолетное увлечение. Она назвалась Жозеттой, мне этого было достаточно. По обоюдному согласию мы встречаемся у нее на улице Рокетт, это удобно для нас обоих.

– Почему же не у вас, в Пасси? Неужто опасаетесь пересудов?

– Я закоренелый холостяк, инспектор, и образ жизни у меня соответствующий. В квартире бардак, черт ногу сломит. И потом, Пасси – не ближний край.

– Последний вопрос, и вас проводят в камеру. Доводилось ли вам прибегать к услугам месье Шалюмо для передачи посланий и посылок?

– Да. И не мне одному. Многие завсегдатаи фойе Танца годами прибегают к его услугам – Шалюмо таким образом подрабатывает. Могу я попросить вас об одолжении, инспектор?

– Я вас слушаю.

– Можно ли сделать так, чтобы мне давали еду, похожую на еду?

Вторник, 20 апреля

Огюстен Вальми усердно обрабатывал пилочкой ногти, искоса наблюдая за маневрами барж у берега. Он, Виктор и Жозеф сидели на скамеечке в сквере Вер-Галан на стрелке острова Сите. Прохожих в этот утренний час было мало, погода стояла замечательная, легкий ветерок носил по скверу запах сонной реки и звуки аккордеона.

– Здесь гораздо лучше, чем в вашем кабинете, – поделился очевидным выводом Жозеф.

– Будем считать, что вы всего лишь мои осведомители, а не свидетели по делу об убийстве, – отозвался инспектор. – Это облегчит жизнь всем нам. В кабинет для дачи показаний я вызову вас лишь в случае крайней необходимости.

– Очень любезно с вашей стороны, – буркнул Виктор. – Но у меня такое ощущение, что вы собираетесь присвоить результаты нашего расследования.

– Именно так. И ничуть этого не стыжусь. Не вы ли сами убеждали меня в том, что ваше расследование направлено исключительно на изучение низменных инстинктов рода людского? Стало быть, вам придется довольствоваться ролью социолога, а мне карьеру делать надо, уважаемый месье Легри. Однако я удовлетворю ваше любопытство. – Не переставая орудовать пилочкой, инспектор Вальми поведал сыщикам-любителям о допросе Ламбера Паже.

– Что еще он рассказал вам, инспектор? – спросил Виктор, когда Огюстен Вальми вкратце изложил факты.

– Сущий вздор. Например, что Бруссар в первый раз напал на него в Пасси, в тот день, когда я потерял вас, угодив в затор.

– То есть это было пятнадцатого числа? – уточнил Жозеф.

– Именно так.

– А вы выяснили, что делал в тот день Мельхиор Шалюмо?

– Конечно, – кивнул инспектор. – Он не покидал Опера́, папаша Рике мне это засвидетельствовал. Они сначала поболтали, потом спустились под сцену проверить, все ли люки закрыты. После этого Мельхиор Шалюмо пригласил папашу Рике выпить стаканчик у него в каморке на седьмом этаже. Если бы Шалюмо обладал даром вездесущности, я бы сильно удивился.

– Это было утром или во второй половине дня?

– Ближе к полудню.

– Значит, утром Шалюмо мог съездить в Пасси и обратно, – заметил Виктор.

– Но тогда он должен был откуда-то узнать, что Ламбер Паже заявится к вам на улицу Фонтен, – покачал головой инспектор Вальми. – Нет, я думаю Шалюмо тут ни при чем.

– Что значит – ни при чем? – возмутился Виктор. – Он был на озере Францисканцев, как раз когда Тони Аркуэ сначала получил пряничную свинку, а после этого утонул! У Шалюмо был доступ в гримерку Ольги Вологды. И это он доставил на улицу Вут еще одну пряничную свинку, ставшую причиной смерти мадам Бруссар! Кроме того, вам прекрасно известно, что тем утром, когда я ходил в архив редакции «Пти журналь», моя жена тоже…

– Да-да, – перебил его Огюстен Вальми, – мне все это известно. Вашей жене пряничную свинку принес простой посыльный. Мы провели экспертизу, и она продтвердила вывод месье Шодре: в тесте не было и следа яда. Стало быть, повторяю, Мельхиор Шалюмо ни при чем.

– Я своими глазами видел, как он вручил пряничную свинку Жоашену Бландену в Катакомбах, – вмешался Жозеф. – А Фералес? Вы о нем забыли? Конечно, он не пригласил Мельхиора Шалюмо на свою свадьбу, однако нет доказательств, что…

– Нет вообще никаких доказательств. – Инспектор наконец завершил гигиеническую процедуру и убрал пилочку в карман. – А без доказательств у меня руки связаны. Да, я нашел в сундучке Шалюмо предметы, принадлежавшие покойным Аркуэ, Бландену и Фералесу, но для ордера на арест судье этого будет недостаточно. Кроме того, доставлять подарки и любовные записки входит в обязанности Шалюмо – тут тоже не подкопаешься.

Тут Жозеф так резко вскочил, что из-под его ноги брызнула галька, и безупречно чистые ботинки инспектора припорошило каменной крошкой.

– Шалюмо якшается с Королевой Маб!

– И что? – проворчал инспектор Вальми, тщательно вытирая ботинки платком. – Ламбер Паже тоже с ней якшается.

– Как – что? Настоящее имя Королебы Маб – Жозетта Арбуа, она дочь задушенной старухи, той самой, что напекла ядовитых пряничных свинок! Это ведь доказательство!

– Доказательство чего? Девица Драпье, которая наконец-то явилась в полицию, не в состоянии описать убийцу. Даже не может сказать, высокий он был или низкий. Девица Драпье, видите ли, не в курсе, она, видите ли, затаилась возле уборной, обмирая от страха, и оттуда ничего не сумела разглядеть. – Огюстен Вальми выбросил испачканный платок и надел перчатки. – Месье Легри, если вы предоставите мне неопровержимые факты, свидетельствующие о вине Мельхиора Шалюмо, он не избежит справедливого суда. Самое неприятное, что нам неизвестен мотив этих преступлений. Что же до Ламбера Паже… – Он посмотрел на памятник Генриху IV. – Возможно, именно в душе Ламбера Паже таится ответ на все загадки, как в этой бронзовой статуе – некие сокровища.

Виктор с Жозефом уставились на инспектора как на человека, внезапно потерявшего рассудок.

– Я в своем уме, господа, не надо на меня так таращиться. Вы что, не знаете эту историю? В начале эпохи Реставрации[376] было решено отлить из бронзы и установить здесь конную статую короля Генриха. Но после опустошительных сражений, в которых принимала участие артиллерия, во Франции отчаянно не хватало этого металла – весь пошел на пушки, – и новое правительство распорядилось переплавить две статуи Наполеона: ту, что венчала Вандомскую колонну, и памятник работы Гудона с колонны в Булонь-сюр-Мер.

– А какое отношение это имеет к Ламберу Паже? – нахмурился Виктор.

– Говорят, что в знак протеста один из работавших над статуей Генриха Четвертого чеканщиков, будучи ярым бонапартистом, замуровал в правую руку монарха маленькую фигурку Наполеона, а в брюхо коня – кипу памфлетов, порочащих ненавистных Бурбонов. Никто не знает, легенда это или сущая правда. Мы не найдем ответ, пока не разломаем памятник. Обыск в квартире Жозетты Арбуа, более известной как Королева Маб, равно как и обыск в логове Паже, ничего не дал. У нас нет ни одной улики, которую можно было бы предоставить суду, а презумпция невиновности требует четких доказательств со стороны обвинения. Если Паже не подпишет чистосердечное признание, его будут судить только за непреднамеренное убийство Анисэ Бруссара. Адвокат заявит, что это была вынужденная самооборона или преступление на почве ревности. И в том и в другом случае больше трех-четырех лет Паже не дадут – присяжные обычно снисходительны в такого рода делах.

– Постойте-ка! – воскликнул вдруг Жозеф. – Пятнадцатое апреля, точно! Ламбер Паже утверждает, что шею ему порезал Бруссар, но это невозможно! Пятнадцатого апреля я видел Анисэ Бруссара на улице Вут. Утром у них там было чрезвычайное происшествие, приезжали полицейские и пожарные – старушке, которая часто наведывается в скобяную лавку, стало плохо прямо в торговом зале, у нее случился сердечный приступ, и Бруссар хлопотал вокруг, пока пожарные не увезли ее в больницу. Стало быть, он не мог быть в Пасси! И вот еще что: Бруссар говорил мне, что Паже заходил в лавку двумя днями раньше, но не застал его, поскольку он в то время был в Эрменонвиле. Ламбер Паже вполне мог стащить лезвие и, вероятно…

– Минуточку! – перебил молодого человека инспектор. – Нет ничего проще, чем сделать ложные выводы на основе необоснованных предположений. «Мог» и «вероятно» – это не доказательства. Найдите и предъявите мне осязаемые улики или непреложные факты его вины. Пока этого не случится, нам не о чем с вами разговаривать.

Под застекленным куполом Восточного вокзала клубился сизый дым. Натужное дыхание паровозов, лязг вагонных сцепок, свистки и грохот багажных тележек по перрону сливались с гомоном толпы озабоченных путешественников. На лицах читались беспокойство – всё ли взяли в дорогу? – и горечь расставания. Мельхиор Шалюмо в безупречном костюме из альпаки[377] самому себе казался великаном. Он величественно прокладывал дорогу в толчее, размахивая тростью, а за ним волоклись двое носильщиков с его пожитками: ларцом, на крышке которого красовалось выложенное мозаикой имя «Саламбо», кожаным саквояжем и манекеном из ивовых прутьев, одетым в форму гусарского полковника.

В конце перрона, вдали от толпы, зияло пустое пространство – там проводник в золотых галунах стоял на страже сверкающей железной машины, сложного механизма, соединенного с вагоном-рестораном и вагонами-купе. Маленький человек замедлил шаг, дабы обозреть это чудо из чудес. «Восточный экспресс», следующий в Константинополь через Вену, был здесь только ради него, Мельхиора Шалюмо, – сказочно прекрасный, надраенный до блеска, потрясающий воображение. Его карета.

Отдельное купе могло бы потягаться в роскоши с каким-нибудь великосветским салоном – просторное, уютное, со всеми удобствами. Мельхиор присел на койку, попрыгал, проверяя, насколько она мягкая, растянулся на ней с наслаждением, вдохнул запах свежего постельного белья. Затем встал и пристроил ивовый манекен в кресле.

– Особенным путешественникам – особенный поезд, Адонис. Я давно мечтал приобщиться к этому великолепию, доступному лишь избранным. Согласись, здесь получше будет, чем в чулане восьми квадратных метров на седьмом этаже! Не стану отрицать, обошлось мне это недешево, но за годы службы разносчиком тайных даров и посланий я успел набить чулок монетками под завязку… О, слышишь? Двери захлопали…

Прозвучали два долгих гудка. Ударили в стороны струи пара. «Восточный экспресс», едва ощутимо качнувшись, тронулся с места – Мельхиор даже не сразу осознал, что они отправились в путь, ему почудилось, что это соседний состав отошел от перрона. Но вскоре здание вокзала исчезло из виду, и маленький человек возликовал.

Поезд промчался по унылому предместью, галантно проследовал меж загородных вилл и дальше покатил по сельской местности: за окном потянулись поля, перелески, реки, проплыла мимо будка дежурного по переезду. С синего неба за «Восточным экспрессом» наблюдали редкие белые облачка.

Инспектор Вальми торжествовал – наконец-то в его руках оказался хоть один козырь. Полюбовавшись еще раз на важную улику, он спрятал ее в конверт – маленький картонный прямоугольник с цветной картинкой и подписью:

Г-н де Ножан застает Люлли, придворного поваренка мадемуазель де Монпансье, когда тот дает концерт на кухне перед своими собратьями.

В середине дня Огюстен Вальми вызвал на набережную Орфевр девицу Драпье и немедленно показал ей улику:

– Посмотрите внимательно: это одна из ваших карточек бон-пуэн, мадемуазель?

Полина Драпье не колебалась ни секунды:

– Да, господин инспектор. Их было восемнадцать, несколько штук я потеряла, потом кто-то подкинул их мне в фургон. Но собралось всего семнадцать. Все они из серии «Знаменитые дети», там есть Антонио Канова, Карл Линней…

Огюстен Вальми прервал девушку нетерпеливым жестом:

– Меня интересует только эта карточка. Я, кстати, не знал о флорентийских корнях Жан-Батиста Люлли[378] и о том, что в возрасте десяти лет родители продали его шевалье де Гизу, чтобы мальчик стал шутом при дворе мадемуазель де Монпансье, а та сперва отправила его поваренком на кухню. Да уж, весьма поучительно для школьников.

– Где вы ее нашли? – спросила Полина.

Огюстен Вальми вместо ответа принялся разглядывать собственные ногти.

– Видите ли, мадемуазель, – наконец нарушил он молчание, – убийцы не хитрее большинства простых смертных, они тоже совершают ошибки. Я догадываюсь, почему он оставил при себе именно эту карточку… Жан-Батист Люлли был зачинателем оперы во Франции.

– Они надеются меня сломить? Болваны! Защищайся, Ламбер, и не забывай контролировать эмоции. Ты готов выдержать бесстрастный взгляд инспектора Вальми, не заробеешь при виде его ничего не выражающего лица, ответишь верно на все его каверзные вопросы. Да, ты готов ко всему. Нужно противостоять служителям закона отважно и хладнокровно, притвориться недоумком, чтобы сделать в конце концов дураков из них – а ты ведь это умеешь. Единственная тень на горизонте – та учительница… как же ее зовут?.. ах да, Полина Драпье. Интересно, она уже дала свидетельские показания?.. А о чем, собственно, она способна рассказать? Девчонка не видела моего лица, не слышала голоса… Так, а Жозетта? Жозетта ничего не знает, ее и вовсе можно списать со счетов. Остается Чик-Чирик. Коварный извращенец, хитрая бестия, однако же у него нет никакого резона меня топить, иначе пойдет на дно вместе со мной – окажется на скамье обвиняемых как соучастник… Чертов Мельхиор! Нет, он будет молчать… С другой стороны, он может заявить, что не ведал о содержимом посылок, которые доставлял по моей просьбе, а это сущая правда… Еще книготорговец. Этот чуть было не нарушил все мои планы, но я его перехитрил – он заглотил наживку и не поморщился. Понадобилось изрядное самообладание, чтобы его оглушить, а потом порезать себе шею бритвенным лезвием и засунуть его за отворот брючины Легри, тем самым направив подозрения доморощенного сыщика против Бруссара. Блестяще было задумано!.. Одно мне непонятно: куда подевалась свинка, которую я положил рядом с источником железистой воды?.. Ба, да какая разница, это был невинный пряник без крупицы яда.

Растянувшись на тюремной койке, Ламбер Паже вполголоса разрабатывал стратегию защиты. Он совершил пять убийств – шесть, если считать непредвиденную смерть Берты Бруссар, – и у полиции не было ни единой улики против него. Лишь убийство Анисэ Бруссара поставило его перед дилеммой.

– У тебя два варианта: преступление на почве ревности и вынужденная самооборона. И в том и в другом случае партия считай выиграна – к тебе наверняка проявят снисхождение. – Ламбер Паже улыбнулся. – Пара-тройка лет за решеткой? Что ж, будет время почитать и написать либретто еще одной оперы-балета за государственный счет. И мое новое творение будет лучше прежнего, «Гадес и Персефона» с ним не сравнится… Впрочем, если версия самообороны пройдет на «ура», тебя и вовсе оправдают.

Он поправил подушку под головой и повернулся к стене. Предыдущий обитатель узилища нацарапал на ней:

Там злые демоны! О, преисподней дщери!

Пришли меня терзать вы, как добычу – звери?

Те змеи, что шипят на ваших головах…[379]

Перед мысленным взором тотчас возникла картинка.

Занавес закрывается на премьере его оперы-балета, в зале вспыхивает свет, исполнители партий Гадеса и Персефоны выходят на поклон под гром аплодисментов. Зал встает, раздаются восторженные крики «Браво!», овации не смолкают. Публика потрясена, зачарована, пение и хореография создали новое измерение, в котором властвуют эмоции…

Картинка стерлась, и он устремил взгляд на зарешеченное оконце.

– Четыре года труда уничтожены четверкой подлецов! Каким же я был идиотом – доверился Ольге Вологде, отдал ей законченное либретто! И оно исчезло, а всякий раз, когда я спрашивал о его судьбе, она отвечала уклончиво: «Ах, мой милый Ламбер, ваше либретто прелестно, это шедевр, вы невероятно талантливы. Однако же надобно время, чтобы найти достойных исполнителей, прежде всего хороших музыкантов». Змеи! Я сам влез в гадючник! Гореть им всем в аду!

Однажды вечером, в январе, он увидел в фойе Танца Анисэ Бруссара, беседовавшего с Максансом де Кермареком, антикваром с улицы Турнон. Ламбер стоял там, где они не могли его заметить, зато ему был прекрасно слышен разговор. Бруссара распирало от сознания собственной важности, он, выпячивая грудь, повествовал человеку в красном: «Дорогой мой Кермарек, вы удивитесь, но я финансирую постановку оперы-балета на сюжет из античной мифологии. А знаете, кто написал либретто? Сама Ольга Вологда! Действие происходит в царстве мертвых, но ничего общего с Оффенбахом![380] Господа Тони Аркуэ и Жоашен Бланден в поте лица трудятся над партитурой. Хореографическую партию Персефоны будет исполнять Ольга Вологда, вокальную – мадемуазель Сандерсон, дива из “Таис”. На роль Гадеса мы подумываем пригласить месье Мореля, который прославился в партии Яго. Месье Фералес поклялся мне, что сделает все возможное, чтобы убедить их участвовать в спектакле».

Слова Бруссара тогда звоном отдавались в голове Ламбера Паже, во рту появился металлический привкус крови. Гомон в просторном зале делался все тише, будто Ламбер оглох и внезапно оказался в пустоте. Охваченный гневом, он скрипнул зубами, пошатнулся и схватился за колонну, на шее от внутреннего напряжения вздулись вены.

Той ночью он не мог заснуть. Сидел у открытого окна и, не обращая внимания на холод, курил сигарету за сигаретой до зари. В нем медленно созревал инфернальный план. Когда рассвело, Ламбер по пути к Жозетте завернул в муниципальную библиотеку – хотел почитать справочник по криминологии, но ему в руки попалась та книга. Ее название – «Пляски смерти в средневековой Франции» – рассеяло последние сомнения. Да, он способен на чрезвычайный поступок. Остается придумать, как именно его совершить. Сразу пришла мысль о яде – о таком яде, который не оставляет следов и который легко раздобыть, не обращаясь к аптекарю. Ламбер Паже остановился на аконите. Но как заставить четверых негодяев добровольно проглотить его?

Спустя неделю Ламбер все еще ломал голову над этой задачей. На ответ его, сама о том не ведая, натолкнула Жозетта: впервые со дня знакомства она вдруг завела речь о своей матери – жалкая старуха, мол, живет тем, что стряпает и продает сладости да пряничных свинок. Жозетта ее стыдилась. «Ах дружочек, глаза б мои не видели это убогое предместье, оно навевает на меня тоску!» Поначалу Ламбер не слушал душевные излияния любовницы, но слова «пряничные свинки» привлекли его внимание. Какой изящный ход – скормить четырем свиньям их пряничных соплеменниц, щедро сдобренных ядом!

Так он и познакомился с Сюзанной Арбуа. Поначалу Ламбер намеревался только выведать у нее рецепт и стянуть пару подходящих формочек для выпечки. Но тут опять пригодилась Жозетта – эта дуреха решила, что ради ее, Жозетты, прекрасных глаз возлюбленный хочет облагодетельствовать мамашу заказом: «Какой же ты благородненький, дружочек, прям настоящий джентльмен!..»

Лежа на тюремной койке, Ламбер Паже опять почувствовал, как в груди поднимается волна гнева:

– Свиньи, мерзавцы, воры! Это говорю вам я, настоящий джентльмен! Я уничтожил вас одного за другим! Ольга Вологда избежала смерти от яда, но с ней и так все кончено – в ее возрасте пора уходить со сцены, она не будет больше танцевать, а это жестокое наказание. Мадам Бруссар? Досадная ошибка, всякое бывает. Единственное, о чем я сожалею, – это о том, что пришлось задушить старуху, общение с ней мне уже начинало нравиться. Однако, не разбив яиц, омлета не приготовишь.

Он вдруг подумал, правда ли, что стремительно обрушивающийся на шею нож гильотины ощущается всего лишь как прикосновение ветра…

«Восточный экспресс» мчался сквозь ночь, как ему и положено, на восток. Мельхиор Шалюмо быстро привел себя в порядок: пригладил едва начавшие отрастать усы и сменил костюм из альпаки на вечернюю тройку.

– Путешествие будет долгим, Адонис, до Вены еще далеко. Я забронировал комнату в семейном пансионе на Кернтнер-штрассе в двух шагах от Венской оперы. Языком я более или менее владею, объясниться смогу, к тому же учебники немецкого и словарь при мне. Держи пальцы скрещенными, Адонис! Как только устроимся на новом месте, я испрошу аудиенции у баронессы Эммы фон Шей. Госпожа Эванджелина Бёрд любезно снабдила меня рекомендательным письмом к сей влиятельной особе. Да, не зря я тогда вернулся, чтобы еще раз побеседовать с предсказательницей – она напророчила мне блестящее будущее. Баронесса фон Шей знакома с новым директором Венской оперы, герром Густавом Малером – дирижером и композитором. Мое терпение безгранично, Адонис, обещаю тебе: я добьюсь своего во что бы то ни стало. Скоро на сцене Венской оперы будет поставлено мое сочинение «Гадес и Персефона»… Не смотри на меня, как дохлая рыба на водоросль, Адонис, ты же прекрасно понимаешь, о чем я… Ох, а ведь нет, не понимаешь, я же тебе об этом еще не рассказывал! Ну прости, пожалуйста, сейчас всё исправлю. Вот смотри.

Мельхиор открыл саквояж и извлек оттуда толстую тетрадь, страницы которой были сплошь заполнены убористым почерком.

– Вот оно, либретто, дружище… А? Что?.. Тебе не стоило об этом спрашивать, но я, так и быть, отвечу. Нет, сей шедевр создан не мною. Открывая тебе правду, я ничем не рискую, потому что рано или поздно истинный автор «Гадеса и Персефоны» обвенчается с мадемуазель Гильотиной. Хочешь знать, кто он? Погоди немного, ты о нем еще услышишь. Что, уже смеешься? И правильно делаешь. А я-то поумнее буду всей этой великосветской шушеры, что приобщается к искусству, ухлестывая за балеринами… Дурни! Думали, я не знал, что́ было в посылках и в конвертах, которые они передавали объектам своей страсти? Как бы не так! Я мог бы зашантажировать до сердечного приступа любого из этих олухов! Мне, видишь ли, Адонис, не лень было вести бортовой журнал. Помнишь, как однажды ночью – после полуночи дело было, не как-нибудь – меня разбудил Аженор Фералес и велел отнести Тони Аркуэ какую-то рукопись – дескать, тот потерял ее в оркестровой яме? Я не стал буянить, покорно покивал, но едва Фералес убрался восвояси, я улегся обратно в постельку. А рукопись оставил при себе.

Мельхиор расхохотался и запрыгал на койке.

– Они все со мной обращались как с рабом: «Чик-Чирик, вот тебе пять франков, отнеси это, отнеси то!..» А появление в моем тайнике пряничной свинки, завернутой в миленькую розовую бумажку и предназначенной Тони Аркуэ, но без имени дарителя, меня, помнится, сразу насторожило. Обычно дарители желают, чтобы сладкоежки знали, кто их подкармливает, кто же это такой щедрый. А тут, представляешь, только имя адресата, место назначения, дата доставки и купюра в десять франков. Да еще записка, весьма интригующая: «Съешь меня от пятачка до копыт – будешь удачлив, весел и сыт». Разумеется, обжора Тони не устоял перед лакомством. Преломил, так сказать, свой последний хлеб. Занятная превратность судьбы, да? Тем более что я подслушал разговор Ламбера Паже с Аженором Фералесом о той самой рукописи, которую мне надлежало доставить Тони, а точнее, о либретто оперы-балета, написанном якобы Ольгой Вологдой. Спустя неделю пряничная свинка снова вышла на охоту – на сей раз я уже знал, кто ее выпустил, – и она напала на прекрасную Ольгу, каковой было обещано вот что: «Съешь меня, я вкуснее всех, – и Коппелию ждет успех». Охота не удалась, зато Ольга обеспечила себе прекрасное алиби – ведь это она подбила всю ораву на свадьбе Фералеса прокатиться на лодке, в результате чего и утонул кларнетист. Как бы то ни было, я ждал развития событий. Что меня действительно огорошило, так это смерть Жоашена Бландена. Тут опять не обошлось без пряничной свинки: «Маэстро, съешьте меня, нос не вороти́те – и скрипичным смычком чудеса сотворите». Прочитав эти слова, я застыл, как Моисей перед Неопалимой Купиной – я еще ничего не понимал, и в то же время смутно прозревал все причины и следствия. И вдруг меня озарило, вспомнилось виденное недавно: Жозетта в обнимку с Ламбером Паже в салоне мадам де Камбрези, в тот день, когда там принимали госпожу Эванджелину Бёрд. Моя Жозетта, мое спасение, мое искупленье! Жозетта, вызволенная из пожара в Парижской опере на улице Ле-Пелетье моей рукой! Я и денег немало потратил, чтобы загладить вину… В общем, я озаботился разнюхать, чем зарабатывает на жизнь ее несчастная мамаша, Сюзанна Арбуа. И чем, ты думаешь? Печеньем и прочими пряниками! Чертов Ламбер! Неужели Жозетта – его сообщница? Я должен был в этом удостовериться. Я пошел к Сюзанне – оказалось, ее дом опечатан полицией. Я порыскал по округе и выяснил, что старуху задушили. Теперь мне необходимо было любой ценой защитить Жозетту, какова бы ни была ее роль в этом деле.

Не надо так глаза закатывать, Адонис. Знаю: я виноват, потому что продолжал разносить пряничных свинок. Сначала Аженору Фералесу – без зазрения совести, можешь не сомневаться. Потом этому оголтелому Легри, но тут уж я угощение подменил – та свинка, что его жена получила от посыльного, была самой обычной. Я проследил за ним и Ламбером Паже до Пасси, я всё видел. Пока они валялись на полу, я умыкнул пряничную свинку – просто так, чтобы досадить Ламберу. Сейчас она в безопасности, в ларце вместе с остальными трофеями. А Ламберу всё было мало – он попытался отравить японца. Но японцу в любом случае ничто не угрожало, даже если бы не вмешался полицейский инспектор, – я опять подменил пряник. На мысль о пневматической почте меня навела эта курица Ольга Вологда, когда набросилась на меня с ультиматумом. Я решил спровоцировать финальное столкновение. Ах, какое наслаждение было наблюдать, как друг друга потрошат вор и убийца!.. А теперь я свободен, «Гадес и Персефона» при мне, и никто не оспорит авторство сего творения. Но на всякий пожарный я принял меры предосторожности – Паже тот еще пройдоха, ему обдурить полицию как раз плюнуть. Так что я перевел либретто на итальянский, изменил название на «Плутон и Прозерпина», а действие перенес из Древней Греции в Древний Рим. Улавливаешь, Адонис?

Что-то я проголодался. А ты нет? Нет, ты никогда не испытываешь чувства голода, ты живешь любовью и росой. Я же, с твоего позволения, устрою себе пир в вагоне-ресторане… Ах да, забыл поведать тебе еще кое-что. Оцени мою предусмотрительность, Адонис: я все продумал. Я послал самому себе телеграмму, каковая при необходимости станет свидетельством того, что меня не было на Тронной ярмарке девятнадцатого числа, когда Паже угрохал Бруссара. Вот послушай мое сочинение: «Миленький Мельхиорчик зпт приезжайте замок Баливо зпт Амбер зпт поместье мистера Пейлтока тчк Богатый англичанин готов финансировать мой проект тчк Месье Розелем мы расстались друзьями зпт убедите его повлиять на директора Опера тчк Предаю себя душой и телом на вашу милость зпт ибо знаю зпт что я вам небезразлична тчк Искренне ваша Ольга». Датировано пятнадцатым апреля – вот наидостовернейший почтовый штемпель, Адонис.

Почему телеграмма? Да чтобы почерк не опознали, дубина. Тут же печатный текст, стало быть, никакой тебе графологической экспертизы. Знаю-знаю, о чем ты спросишь: место отправления. Нет, я никогда не был в Амбере, но и не такой лопух, чтобы посылать телеграмму из почтового отделения в районе Опера́. Она ушла с Лионского вокзала. Доволен?

Мельхиор Шалюмо исполнил вокруг манекена жеманный танец.

– Ах, прекрасная Ольга без ума от меня! А когда она побывает на премьере моей оперы-балета, и вовсе рехнется!

Вторник, 21 апреля, на рассвете

Ламберу Паже казалось, что он живет в параноидальном кошмаре. Инспектор Вальми демонстрировал обманчивую вежливость, лукавство и маниакальную страсть к чистоте: за три часа допроса он вымыл руки уже двадцать раз, тщательно обрабатывая ногти намыленной щеточкой и используя пемзу для ладоней. Ненормальный! А его кабинет? Крысиная нора с видом на вонючий дворик! От аргументов Ламбера инспектор отмахивался, как от назойливых мух, пресекал все его попытки оправдаться – знал, что молчание порой красноречивее ответов на каверзные вопросы. На губах чистюли играла улыбка – издевательская, едва заметная, но ее значение не вызывало сомнений: «Ну что ж вы всё упорствуете? Я и так уже вывел вас на чистую воду, обо всем догадался!»

«Догадки не есть доказательства, инспектор! – мысленно усмехнулся Ламбер. – Ты блефуешь! У тебя ни единого козыря в рукаве. Хочешь, чтобы я сам раскололся? И не мечтай! Ты наверняка перевернул вверх дном мою квартиру, выпотрошил шкафы, вывернул наизнанку матрас, простучал пол, стены и потолок – но всё зря, ты не нашел ни одной улики. А на что ты надеялся? Найти формочки для выпечки в виде свинок? Корни аконита? Пряничные крошки, пропитанные ядом? Я успел избавиться от всего, что могло меня скомпрометировать. Бардак в моем жилище, повергнувший в ужас месье Легри, устроен намеренно, он призван усложнить тебе задачу».

Огюстен Вальми поднялся из-за рабочего стола, потянулся и опять направился к умывальнику.

«О нет! Господи, уйми его наконец!» – безмолвно взмолился Ламбер.

Однако инспектор не унимался – ритуал омовения повторился в двадцать первый раз. Судебный секретарь воспользовался очередной передышкой, чтобы дожевать половинку бисквита.

Ламбер принялся наблюдать за путешествием таракана по водопроводной трубе. И вдруг расхохотался.

– Вас так развеселила перспектива участия в судебном разбирательстве по делу о шести убийствах? – осведомился Огюстен Вальми, снова усаживаясь за стол.

– Я слушал вас очень внимательно, инспектор, и должен заметить, что у вас с месье Легри на редкость богатое воображение. Вы создали теорию, но не можете обосновать ни одного ее положения. Даже интересно, с чего вы собираетесь начать.

– Я знаю свое дело лучше, чем вы думаете, месье Паже. Вот потрудитесь взглянуть – я нашел это в вашем бумажнике.

На стол перед Ламбером Паже легла карточка бон-пуэн.

– Или это, по-вашему, тоже плод моего воображения?

– Шутить изволите? – фыркнул Паже. – Карточка бон-пуэн – доказательство моей вины? Я купил ее пару месяцев назад в писчебумажном магазине, который специализируется на школьных товарах. Хотите, продиктую адрес? Увидел картинку на витрине и не смог устоять, потому что тут изображен Жан-Батист Люлли. Опера́ Гарнье – мой второй дом, инспектор. Так к чему вы, собственно, клоните?

Огюстен Вальми откинулся на спинку стула и потер подбородок. Вид у Паже был по-прежнему уверенный, но инспектору показалось, что негодяй слегка занервничал.

– Не находите ли вы, инспектор, – продолжал между тем Ламбер Паже, – что как-то недостойно человека вашего звания и заслуг пытаться осудить в пяти убийствах невинного допропорядочного гражданина? Ведь это вовсе и не убийства, а несчастные случаи. Аркуэ утонул, Бландена подвело сердце – он много пил, Фералес свернул себе шею, провалившись в люк, мадам Бруссар подавилась, а по поводу смерти Сюзанны Арбуа, матушки моей подруги Жозетты, полиция уже четко ответила: преступление совершил бродяга.

Огюстен Вальми все время, пока подозреваемый говорил, задумчиво разглядывал лист бумаги с текстом, отпечатанным на машинке.

– Да что вам, в конце концов, от меня нужно?! – не выдержал Ламбер. – При всем моем уважении к вам, инспектор, я не намерен признаваться в пяти убийствах, которых не совершал! Сожалею, но не могу доставить вам такого удовольствия! Это ваша задача – доказать, что я убийца, а насколько мне известно, у вас нет ни одного аргумента. Ни свидетельских показаний, ни мотива, ни улик! Вам придется ограничиться судебным разбирательством по делу Анисэ Бруссара и принять мою версию вынужденной самообороны.

Пять дней спустя

– Как там продвигается ваше дело о пряничных свинках? – осведомился Кэндзи с плотоядной ухмылкой. – Вам удалось выяснить мотив преступлений?

– Нет, – надменно отозвался Жозеф, перевязывая стопку книг для доставки. – Ламбер Паже всё отрицает, признаёт лишь одно: что непреднамеренно убил Анисэ Бруссара в порядке самообороны. Об этом пишут в газетах. – Он запыхтел, пытаясь вытащить палец из тугого узла, который сам же и затянул. – Если вам любопытно, можете посвятить сегодняшний вечер чтению… О черт! Как мне надоели эти веревочки, тесемочки, бантики, хватит, не могу больше, это невыносимо! Просто китайская пытка какая-то!

– Дорогой мой Жозеф, в Японии существуют древние и славные традиции подарочной упаковки. Я всерьез подумываю о том, чтобы отправить вас туда на стажировку, только сперва вам придется выучить язык. Уверяю вас, японский куда проще китайского!

Эпилог

Июль 1897 г., воскресенье

Раскаленный добела город укрывал от солнца как мог редкие оазисы, поросшие чахлой травкой. Там парижане в промежутках между грозами могли отдохнуть на плетеных стульях, мысленно переносясь в какие-нибудь экзотические уголки планеты, пока вокруг грохочут омнибусы и кружатся на горячем ветру безвременно пожелтевшие, иссушенные жарой листья. Удовольствие стоило десять сантимов – именно за такую цену стулья выдавались напрокат[381].

Кабы не изнурительная духота, лето походило бы на осень. Июль изводил горожан зноем и одновременно навевал на них тоску, сдувая влажным тропическим дыханием листья с каштанов. Расположившись вокруг фонтана Медичи в Люксембургском саду, клан Легри-Мори-Пиньо нежился в скудной тени, которую отбрасывали ветки с еще уцелевшими листьями. Подле взрослых стояли две детские коляски. В одной, причмокивая и пуская пузыри, спал Артур Габен, наследник Жозефа и Айрис; за малышом бдительно присматривала старшая сестренка. Чуть поодаль пышнотелая коррезианка[382], младшая сестра Мелии Беллак, баюкала своего сыночка. У Айрис не хватало молока, пришлось обратиться к услугам кормилицы, и Пэррина Беллак – у нее-то молока на двоих младенцев было с лихвой, – поселилась в доме Пиньо, к величайшей досаде Эфросиньи. Особенно нервировал добрую женщину выдающийся бюст Пэррины, каковой так и тщился явить себя взорам публики, вырываясь из корсажа. «Истинная Иезавель эта толстуха, Иисус-Мария-Иосиф, хоть бы одевалась поскромнее, а то на такое богатство все мужики слетятся как конкистадоры на золото – не отобьется потом. Ах, если уж научный прогресс и принес нам что-то полезное, так это детский рожок для молока. Но нет, моя невестка питает к бутылочкам с соской предубеждение – ей чтоб все натурально было хочется!» – жаловалась Эфросинья всем подряд.

Дафнэ тоже с первой встречи невзлюбила румяную пейзанку – когда кормилица поднесла двух младенцев к могучей груди, девочка испугалась, что она подменит ее обожаемого братика на своего карапуза. Из-за неприкрытой враждебности со стороны бабушки и внучки Пиньо Пэррине Беллак приходилось порой спать на перекрученной простыне и пить кофе с солью вместо сахара, но добродушная жизнерадостная коррезианка безропотно сносила эти превратности судьбы, и с каждым днем грудь ее лишь больше наливалась молоком.

Во второй коляске посапывала во сне, крепко сжав кулачки, Алиса Элизабет Легри – Таша сама покормила ее час назад в подсобке книжной лавки «Эльзевир».

Виктор, обнаружив, как потяжелели, удвоившись в объеме, груди жены, был приятно удивлен. Однако пыл его быстро угас: все внимание Таша теперь принадлежало дочери. Мужу она тоже старалась уделять время, но времени отчаянно не хватало. «Просто нужно пережить тяжелый период, старина», – философски повторял себе Виктор. Впрочем, он был без ума от маленькой Алисы и ни за что на свете не стал бы требовать от жены сократить период кормления грудью.

Он склонился над дочерью. Какие мысли бродят в этой крошечной головке? Какие чувства таятся в сердечке? На кого она будет похожа, когда подрастет? Суждено ли ему быть рядом с ней, чтобы подмечать все изменения, происходящие в человечке в пору взросления?

На первый план вышли более прозаичные вопросы. Каким образом столь малому существу удается издавать столь пронзительный рев? Когда можно будет перестать объедаться снотворным на ночь, чтобы проспать несколько часов спокойно?..

Вдруг на плечо Виктора легла чья-то рука, а под нос ему сунули визитную карточку. Он машинально взял ее и прочел:

МОРИС ЛОМЬЕ

живописец

Специализация: портреты новорожденных

и сцены крещения

– Ломье?! Что это значит?.. – Виктор поднял голову: перед ним стоял старый знакомец в бархатном костюме и черной широкополой шляпе.

– Легри! Вот уж не ожидал вас встретить! Это чей карапуз, ваш? И твой? – последний вопрос Морис Ломье с улыбкой адресовал Таша, но та отвернулась с таким видом, будто они не знакомы.

– Неужто вы потеряли интерес к рыбацким лодкам и закатам на озере Бурже? – осведомился Виктор, еще раз поглядев на визитную карточку.

– Представьте себе, да. До смерти надоело малевать открытки и наблюдать, как Мими превращается в мещанку, которую интересуют только шляпки с перьями и покупка мебели в кредит у Дюфайеля. После эпических скандалов мы пришли к компромиссу: она перестает опустошать наш кошелек, а я берусь запечатлевать на холстах представителей рода людского.

– На мой взгляд, младенцы гораздо ближе к лягушкам, чем к Homo sapiens, – задумчиво сообщил Виктор.

– По́лно вам! Младенец – это обещание стать человеком, в нем заключено столько задатков и возможностей!

– И еще это обещание выплатить ваши кредиты у Дюфайеля, – хмыкнул Виктор. – Такая возможность!

– Мой дорогой Легри, вы совсем не романтичны, зато честны. В любом случае моя идея заняться портретами новорожденных сулит неплохой доход, несмотря на конкуренцию со стороны фотографии. Раз уж вы стали отцом, мой талант в полном распоряжении…

– Моей дочери? Нет уж, благодарю вас. Не забывайте, что я фотограф-любитель, а Таша – не менее одаренный художник, чем вы.

– Полагаю, обращаться с тем же предложением к вашей сестрице, вон той чернокудрой Венере, нет смысла, – вздохнул Морис Ломье. – А ведь когда-то она поддалась моим чарам… Пойду-ка я, пожалуй, пока ее муженек, ваш доблестный напарник, не испепелил меня взглядом. Честь имею, Легри! – Живописец приподнял шляпу и направился к компании кумушек, ахавших от умиления вокруг пухленькой девчушки с белокурыми кудряшками.

Девчушка была полной противоположностью Дафнэ – та, стройненькая, с прямыми черными волосами, заплетенными в косичку, походила на маленького индейца. Сейчас она как раз затеяла исполнить боевой танец охотников за скальпами вокруг коляски спящего братика, и Эфросинья поспешно увела ее гулять по аллеям Люксембургского сада. Они похихикали над мальчишкой с огромным соломенным чубом – считалось, что такая прическа защищает детей от удара лбом при падении – и остановились у тележки мороженщика. Пока Дафнэ лакомилась лимонным шербетом, подставляя ветру игрушечную целлулоидную мельницу, бабушка разглядывала прохожих. Она даже подскочила, завидев красотку в капоре и платье из органди, украшенном букетиками фиалок. Красотка вышагивала под ручку с упитанным господином гораздо старше ее. Черный костюм, нарукавная повязка, антрацитовый цилиндр и галстук свидетельствовали о том, что господин носит траур.

– Ой батюшки, Иисус-Мария-Иосиф, это ж та бесстыдница, княгиня, понимаете ли, голышом перед всем честны́м народом выступавшая! Срам-то какой – подцепила благородного вдовца, подумать только, у него ведь жена заживо сгорела, не прошло и трех месяцев. Ох какой страшный пожар был на том Благотворительном базаре, а погибли-то в основном женщины – мужчины к выходу ломились не разбирая дороги, по головам шли, тростями размахивали, прокладывая путь, шкуру собственную спасая! – разворчалась Эфросинья, стараясь не замечать ироническую улыбку Эдокси Максимовой, которая конечно же тоже ее узнала.

– Баба Фосинья, ты со мной говолишь? – спросила Дафнэ.

– Нет-нет, золотко, это я сама с собой. Пойдем посмотрим на парусные лодочки.

Эдокси между тем сказала своему спутнику, Станиславу де Камбрези, что ненадолго отлучится, и величественно направилась к фонтану Медичи. Она только что установила местонахождение того, кого разыскивала взглядом с тех пор, как увидела старую ведьму, гуляющую с внучкой.

По счастью, Виктор, наблюдавший, как Таша заботливо протирает влажной салфеткой лоб и щечки ребенка, заметил княгиню Максимову до того, как на нее обратил внимание Кэндзи, и бросился на перехват.

– Какая приятная встреча! Как вы поживаете? Я слышал о безнравственном поступке Ольги Вологды, сбежавшей с этим англичанином, Алистером Пейлтоком. А что же месье Розель? Он оправился от такого удара?

Эдокси яростно взмахнула кружевным веером:

– Дорогуша, умоляю вас, давайте не будем о грустном. Амедэ обвинил меня в том, что я оказала дурное влияние на его дульсинею. Потом повестка в суд на слушание по делу Ламбера Паже его так взбесила, что он выставил меня на улицу. А ведь до этого все было так хорошо, у нас установилось полное взаимопонимание… Я уже собиралась вернуться к своему обожаемому князю в Санкт-Петербург, но мне предложили потрясающую роль в кабаре «Диван Жапонэ» на Монмартре. Премьера назначена на сентябрь. Представляете, я там даже буду петь:

Милый Арман, что вы прячете там?

Серьги, кулоны, браслет?

Ах, поверьте, нужды в них нет:

Злата блеск, самоцветов сиянье —

Всё на свете затмит мое обаянье!

В этом тесном корсаже томятся

Два сокровища, что стремятся…

Виктор захлопал в ладоши:

– Очаровательно! Уверен, вы покорите столицу в этой роли!

– Я уже хотела снять комнату в гостинице, – продолжила рассказ о своих злоключениях Эдокси, – но месье де Камбрези, чья супруга погибла при трагических обстоятельствах, так умолял меня поселиться у него на улице Боэти, что я не нашла в себе сил отказать. Он чувствовал себя таким одиноким, а я не могу спокойно смотреть на страдания ближнего, особенно если этот ближний – человек состоятельный… Постойте-ка, кто это там? Уж не Кэндзи ли Мори?

– Браво, у вас прекрасное зрение. Однако же давайте сделаем вид, что оно вам изменило и мой приемный отец в компании моей тещи – всего лишь мираж.

– О, понимаю – блюдете честь семьи и все такое прочее. Коварную соблазнительницу только что попросили удалиться. Что ж, я выполню вашу просьбу – вы всегда были мне симпатичны, Легри, и я хотела бы сохранить наши добрые отношения. Передайте Кэндзи, что я желаю ему всего хорошего. Больше я его не побеспокою.

Виктор некоторое время смотрел вслед Эдокси – она устремилась к скамейке, на которой ждал ее сомлевший от солнца Станислав де Камбрези, – а затем вернулся к своему плетеному стулу. К нему тотчас подошел Кэндзи, выразил благодарность незаметным для других представителей клана жестом и протянул небольшую серебряную коробочку:

– Виктор, у меня для вас подарок. Я заказал это через одного моего американского клиента.

– Спасибо, но… А что это?

– Изобретение мистера Гранта У. Смита, заслужившее особую благодарность Общества противников злоупотребления табаком. Смотрите, внутри портсигара два отделения: первое для сигарет, а во втором спрятан часовой механизм, позволяющий открывать первое только через определенные промежутки времени, не раньше.

– Кэндзи, очень мило с вашей стороны, но…

– Никаких «но»! Табачный дым вреден для ваших легких, для детей и для всех окружающих.

Неподалеку Жозеф жаловался Айрис на отсутствие вдохновения:

– Милая, я горжусь этим ребенком и страшно рад, что ты в добром здравии после родов. Но я чувствую себя бесполезным, никчемным, опустошенным, меня покинула муза. Я начал новый роман-фельетон, суливший мне успех и славу, а теперь – всё, застрял, ни единой мысли в голове. Меня постиг самый страшный кошмар писателей – творческий кризис!

Айрис могла бы похвастаться, что не только закончила сказку под названием «Полетта и часы» – ее, как и предыдущие, обещала проиллюстрировать Таша, – но и уже написала первую часть истории про гнома Мельхиседека, который живет в Парижских катакомбах и мечтает танцевать на сцене Опера́. Могла бы, но гуманно промолчала.

Кэндзи счел уместным подбодрить зятя на свой манер:

– Возрадуйтесь, молодой человек, у вас вся жизнь впереди. Ничуть не сомневаюсь, что, если вы приложите определенные усилия, непременно станете настоящим писателем, способным родить нечто достойное называться литературным произведением. И сразу же вас увенчают лаврами признания и оросят золотым дождем, а ваши родные будут вам страшно благодарны за это. За золотой дождь, я имею в виду. Однако пока что удовольствуйтесь служением книгам за прилавком «Эльзевира». Вы подумали над моим предложением съездить в Японию на пару недель, дабы приобщиться к искусству подарочной упаковки, каковое достигает там невероятных высот? Таким образом вы сможете обрести совершенство хоть в одной области. Ибо, как гласит пословица моего сочинения – да-да, я тоже не чужд сочинительству, – прежде чем взойти на вершину, надобно преодолеть равнину.

Весь клан дружно засмеялся, только Жозеф надулся и побрел к фонтану. Виктор догнал его.

– Всё из-за этого Ламбера Паже! – в сердцах воскликнул молодой человек. – Если бы он не задурил нам голову своими пряничными свинками, я бы уже давным-давно дописал «Демоническую утку». Вы читали газеты? Паже дали четыре года. Он убил шестерых, мы точно знаем, что убил, – и всего четыре года, подумать только! Тупица Вальми позволил обвести себя вокруг пальца. Теперь ему долго придется ждать просторного кабинета с туалетной комнатой, оснащенной всеми достижениями научной мысли! Да чтоб он в раковине утонул, чертов чистюля! Ему бы не в полиции работать, а в Сальпетриер[383] доктору Шарко лабораторной крысой служить!

– Не злитесь так на инспектора, Жозеф, – покачал головой Виктор. – У него же не было ни одной улики. Человека нельзя осудить на основании одних подозрений без весомых доказательств вины. А потом, кто знает – может быть, мы ошиблись?..

– Вот! И я думаю – куда подевался Шалюмо, а? Исчез, ускользнул, сбежал в неизвестном направлении!.. Нет-нет, Паже хитер, он хотел нас облапошить, и ему это удалось… Если только Шалюмо не… – Жозеф горестно замолчал.

Виктор похлопал его по плечу:

– Жозеф, не знаю, как вы, а я все расследования предпринимал не ради праведного суда над преступником, а только для того, чтобы скрасить унылые будни.

– То есть до невинных жертв вам дела нет? – возмутился молодой человек.

– А вы что же, полагаете, что смертный приговор, вынесенный Паже, воскресил бы всех, кого он убил?

– И все-таки он слишком легко отделался!.. И еще мне хотелось бы знать его мотивы. Нужно ведь иметь какие-то основания для того, чтобы угробить столько людей.

– Вы же писатель – придумайте. Может, это вдохновит вас на новую фантастическую историю?

– Я подумываю сменить жанр. Буду писать романы плаща и шпаги, например. У таких книг много поклонников.

– Хотите забросить свою «Демоническую утку»?

– Увы, это невозможно – я подписал контракт на нее с Клюзелем, какая досада. – Вдруг Жозеф заметил на аллее знакомый силуэт. Валентина де Пон-Жубер в сопровождении мужа и сыновей-близнецов прогуливалась по Люксембургскому саду. Жозеф возблагодарил Господа за то, что уберег его бывшую возлюбленную от гибели в огне на Благотворительном базаре – ведь ее могла постичь та же печальная участь, что и Бланш де Камбрези.

– Ну же, Жозеф, не впадайте в отчаяние, – подбодрил его Виктор. – Мы с вами все-таки разгадали такую загадку, которая, по вашему излюбленному выражению, стоит не одного выеденного яйца. Используйте реальные факты и ходы в своем повествовании, и ваша «Утка», расправив крылья, воспарит к небосводу фантастических историй!

– Именем блаженной Глокеншпиль, вы чертовски правы! Что, если изменить сюжет? Главным героем будет человечек, продающий сладости на ярмарочных праздниках. Я назову его именем другого волхва, например пусть он будет Гаспаром. Человечек этот обладает злокозненным даром превращать тех, кто съест его пряник, в разных животных и птиц. Потом он сам по ошибке слопает свою колдовскую пряничную зверушку и превратится…

– В демоническую утку! – подхватил Виктор.

Таша подошла к Джине и Айрис, и они втроем принялись наблюдать за двумя мужчинами – те что-то увлеченно обсуждали, размахивая руками и перебивая друг друга.

– Мальчишки, – констатировала Таша. – Спорим, они сейчас вспоминают свои подвиги, которые могли им дорого обойтись?

– И нам тоже, – заметила Джина.

– В глубине души каждый из них мечтает о новой авантюре, потому что это позволит им увильнуть от обязанностей в книжной лавке, сбежать от жен и детей, – вздохнула Таша и решительно воскликнула: – Прекрасные дамы! Мы должны вступить в бой с теми химерами, что уводят наших мужей с пути праведного, и вернуть благородных рыцарей на верную дорогу!

– Ох и страшным будет бой, – пропыхтела Эфросинья, совсем выбившаяся из сил в погоне за неугомонной внучкой. Плюхнувшись на скамейку, она грозно добавила: – Ох уж и страшным, святые угодники, помяните мое слово!

Послесловие

Год 1897-й отмечен во Франции тремя важными событиями: пожаром на Благотворительном базаре, новым поворотом в деле Дрейфуса и премьерой «Сирано де Бержерака».

14 февраля закончено строительство улицы Реомюр между улицей Тампль и Биржевой площадью. Длина ее составила 1400 м, ширина проезжей части – 12 м, тротуары с обеих сторон – по 4 м. Улица оснащена электрическим освещением, а под ней предусмотрено пространство для прокладки подземной железной дороги. Проект метрополитена будет подкреплен декретом об общественной пользе, за который парламент проголосует в 1898 г. Настало время перебираться под землю: движение в столице парализовано заторами, пешие парижане рискуют жизнью всякий раз, пересекая авеню или бульвар, поскольку не существует ни правил, ни специально оборудованных переходов. Ежедневно по Парижу разъезжают 570 омнибусов на конной тяге, функционируют 32 трамвайные линии и линия окружной железной дороги, пассажиров перевозят 100 речных трамваев и 10 000 фиакров. И это не считая участия в трафике ландо, тильбюри, прочих экипажей, а также мебельных фургонов, ручных тачек, груженых повозок и всадников. В суете и хаосе на улицах постоянно подвергают себя риску велосипедисты; довольными своим видом транспорта они бывают лишь на тихих пустынных улочках. Двое министров – внутренних дел и общественных работ – в октябре направляют префектам циркуляр с предложением ввести запрет на появление лошадей, иных животных и телег на обустроенных в последнее время для велосипедистов обочинах некоторых улиц.

21-го числа Сена выходит из берегов между Пюто и мостом Нейи. Затоплены острова на участке от Пюто до Курбевуа.

В начале апреля двое эксцентричных предпринимателей, господа Бертран и Гайар, устраивают концерт в Парижских катакомбах. Камиль Сен-Санс хоть и известен тонким художественным вкусом, однако же соглашается исполнить свою «Пляску смерти» перед толпой скелетов и с оркестром под управлением дирижера, одетого в костюм служащего похоронного бюро. Это очень «современно». Впрочем, идея понравилась бы и лорду Байрону – он наверняка не отказался бы выпить верескового меда, использовав в качестве кубка череп. «Записные парижские снобы, не приглашенные послушать “Похоронный марш” Шопена в оссуарии, рвут на себе волосы», – комментирует «Иллюстрасьон».

В воскресенье 18 апреля французы получают возможность полюбоваться новой монетой в пять франков по эскизу медальера Оскара Роти: на аверсе изображена Сеятельница[384] (символ простой и знакомый каждому), на реверсе – факел, обвитый лавровой ветвью, символом мира. И неудивительно: Франция – едва ли не единственное место в мире, где уже несколько лет не было ни войн, ни массовых убийств.

Двумя месяцами раньше, в феврале 1897 г., Греция и Османская империя вступили в конфликт по поводу острова Крит, населенного турецким меньшинством и греческим христианским большинством. Островные греки требовали воссоединения с исторической родиной; турки, вопреки Константинопольскому соглашению 1806 г., ответили резней в Ханье. Греция выслала к острову флот, османцы объявили мобилизацию. В марте вспыхивает война, и за месяц греки разгромлены. За них вступаются европейские державы – за исключением Австро-Венгрии и Германии – и принуждают Османскую империю к подписанию мира. В июне Крит провозглашен автономией под протекторатом Европы, но с Грецией он так и не воссоединился – остался под верховной властью османского султана, а возглавил автономное государство второй сын греческого короля принц Георгий.

В апреле Феликс Мезгиш, кинооператор братьев Люмьер, задержан в Чикаго под предлогом, что он не имеет разрешения на съемку, – вступила в силу протекционистская политика, на которой настаивал Эдисон. Компания Люмьеров вынуждена прекратить деятельность на территории Соединенных Штатов.

Месяцем позже кинематограф во Франции окажется на скамье подсудимых. Обвиняемый – целлулоид.

На пустыре возле улицы Жана Гужона, неподалеку от Елисейских Полей, возвели огромную деревянную конструкцию, рабочие завершили внешнюю отделку – штукатурка под мрамор, папье-маше, расписные ткани, – и взорам публики явлена была средневековая улица 80 м в длину и 10 м в ширину. Здесь должен был вскоре открыться ежегодный Благотворительный базар – продажа всевозможных товаров в пользу обездоленных. Ожидалось, что на базаре, как всегда, соберется вся женская половина парижской аристократии. Барон де Мако, один из организаторов, для полноты ощущения праздника придумал отвести небольшое помещение под киносалон, где дети и юные барышни смогут посмотреть фильмы. Глава дома «Норманден и К°», на которого было возложено проведение киносеанса, категорически возражал против этой затеи, поскольку помещение оказалось слишком тесным и без единого окна: «Где, скажите на милость, я поставлю осветительные приборы и бидоны с эфиром для лампы? – вопрошал он. – И потом, здесь нет перегородки между киномехаником и публикой – свет ослепит зрителей!» Барон де Мако предложил ему повесить просмоленную ткань вокруг проекционного аппарата и заявил, что бидоны с эфиром вполне можно поставить вне помещения, на пустыре.

На следующий день, во вторник 4 мая, установили проектор. Электричество тогда было не слишком широко распространено, поэтому в качестве источника света для проекционных аппаратов использовали эфирные лампы. Месье Беллак, киномеханик, нанятый месье Норманденом, приступил к наладке оборудования.

А за стеной, на тротуаре улицы Жана Гужона, уже толпились зеваки, пришедшие поглазеть на прибытие знаменитостей. В ворота средневекового Парижа в тот день вошли более тысячи человек.

Импровизированный киносалон заполнялся несколько раз. За 50 сантимов почтенной публике показывали семь коротких фильмов, каждый на 20 м пленки. В помощь месье Беллаку был отряжен месье Баграшов, возглавлявший кинолабораторию в «Норманден и К°». В четыре часа пополудни начался новый сеанс. Месье Беллак уже взялся за рукоятку проектора, когда лампа начала гаснуть. Он окликнул месье Баграшова, сидевшего среди зрителей, и пожаловался, что ему не хватает света. Тот заглянул в отделенную занавесом «аппаратную».

– Света, говорю, не хватает, – развел руками месье Беллак.

– Так, где коробок? – пробормотал месье Баграшов.

«Я не сразу понял, что он имел в виду спички», – сокрушался потом киномеханик.

Слишком поздно! Месье Баграшов чиркнул спичкой – пары́ эфира воспламенились, и целлулоидная кинопленка мгновенно вспыхнула.

На средневековой парижской улице пока никто еще не подозревал об опасности. В тесных проходах между прилавками было не протолкнуться.

Месье Беллак, размахивая обожженными руками, выскочил в зал:

– Я не могу потушить пожар! Людей нужно срочно выводить!

Удалось вывести из помещения три десятка зрителей. «Аппаратная» была охвачена огнем, от просмоленной ткани валил черный дым. Вдруг из-под занавеса вырвался язык пламени, взлетел до потолка – полыхнул весь павильон, и огненная лавина покатилась дальше по базару, пожирая деревянные конструкции, обивочный материал, ленты, кружева…

Толпу охватила паника. Первые добежавшие к закрытым воротам люди, обезумев от страха, начали дергать створки, вместо того чтобы толкать их от себя, не удержались на ногах и повалились на землю, перегородив выход. Благотворительный базар превратился в огненную ловушку.

Внутри рабочие, конюхи, повара из «Отель дю Палэ» самоотверженно бросались в огонь – им удалось спасти несколько женщин и детей.

В половине пятого все было кончено. Погибли сто двадцать пять человек, более сотни получили травмы и ожоги. Среди погибших лишь пятеро принадлежали к мужскому полу: трое стариков, в том числе один генерал, а также врач – доктор Фулар, и двенадцатилетний мальчик из прислуги. Между тем, на Благотворительном базаре в тот день присутствовали сто с лишним молодых и зрелых мужчин, и почти у всех были дворянские частицы при фамилиях.

Северин[385] писала в «Журналь»:

В числе этих господ можно назвать двоих, проявивших себя героически, и около десятка таких, кто честно выполнил свой долг. Остальные позорно бежали, не только не попытавшись никого спасти, но еще и расталкивая по пути женщин, пробивая себе дорогу ногами и кулаками.

Марсель Пруст возмущался:

Бойтесь того, что ждет вас в день, когда вы услышите крик «Пожар!» не в деревянном павильоне, где собралась светская публика, но в ветхом, трухлявом, готовом рухнуть здании под названием «государство». Среди всеобщего бегства под лозунгом «Спасайся кто может!» не рассчитывайте на господ, сведущих в современных теориях.

Год 1897-й – год «современный».

Комик Жан Коклен из «Комеди-Франсез» претендовал на звание глашатая этой «непреходящей современности», когда с каменным лицом читал иронические монологи, принадлежавшие перу Жана Мезена:

Дабы прослыть современным в политике, надобно обещать народу реформы… те, которых народ ждет. Голосовать за них не надобно – народ ведь ждет, и еще подождет, потому о них надлежит часто говорить и неустанно думать… или по крайней мере делать вид, что думаешь. Кроме того, необходимо громко возмущаться теми, кто о них не думает, клеймить таковых продажными… или объединяться с ними. Это называется «правильный курс». Это очень современно.

Год 1897-й – «современнее» некуда. Между социальными классами – про́пасть. Между полами – тоже. В среднем за выполнение одной и той же работы в промышленном секторе жалованье мужчин составляет 6,15 франков, женщин – 3 франка. Телефонистки получают 800 франков в год, просиживая с утра до ночи в наглухо закрытых помещениях, где летом температура воздуха превышает отметку в 30 °C. Продавщицы обязаны стоять за прилавком с 8 утра до 10 вечера, лишь в 1901 г. они добьются права выполнять свои обязанности сидя.

Ничто не препятствует прогрессу. В сентябре в журнале «Натюр» опубликована рекламная статья о новых утюгах. Старые утюги слишком сильно нагреваются, их невозможно держать за рукоятку, потому, дескать, некий месье Рено во избежание сего неудобства придумал делать рукоятки из асбеста и снабжать утюги подставками из того же материала. Отныне гладильщицы могут работать без опаски. Асбестовые рукоятки и подставки предлагалось заказывать у изобретателя по адресу: Париж, Страсбургский бульвар, д. 43.

В британской Индии – голод и мор, несколько недель земли опустошает чума. В январе зафиксировано 3394 случая заболевания, 2356 смертей, но эта статистика обманчива: многие случаи скрыты или зарегистрированы как другие болезни. Домашние животные, свиньи, птицы, крысы тоже погибают.

В Бомбее есть обычай класть тела умерших на решетки, венчающие высокие башни, – хищные птицы склевывают мясо, а кости падают вниз, в оссуарий. К январским трупам не притронулся ни один гриф. Местные власти начали опасаться еще и эпидемии холеры. Доктор Йерсен из Института Пастера, год назад проводивший успешные опыты по вакцинации, прибыл в Аннам, где бубонная чума свирепствовала с особой лютостью. Вести об этой заразной болезни всполошили и французское правительство – чума могла попасть в Европу вместе с грузами из Индии. И правда, в Лондоне взяли в карантин двоих зараженных чумой членов экипажа с корабля, прибывшего из колонии. Тотчас были приняты строжайшие профилактические меры, и больше никто не заболел – по крайней мере, об этом не сообщалось.

В области медицины совершает открытие британский врач сэр Роналд Росс: он установил, что комары определенного вида передают малярию птицам. Спустя некоторое время итальянский ученый Джованни Баттиста Грасси доказал, что переносчиком возбудителя малярии у человека являются комары рода анофелес.

Американский врач Джон Келлогг впервые включает в рацион питания своих пациентов в санатории Бэттл-Крик (Мичиган) кукурузные хлопья. Вскоре Kellogg’s corn-flakes суждено завоевать всю планету.

Во Франции количество велосипедов к 1 января достигает 329 816, владельцы 62 892 из них – жители департамента Сена. Налог на велосипеды, введенный министром финансов в 1893 г., принес государству за 1896 г. 2 720 339 франков.

13 июля в Париже состоялось открытие моста Мирабо, соединившего XV и XVI округа.

Таможенное управление вводит применение рентгеновских лучей для проверки багажа и пассажиров. Преимущество нового метода – в скорости и в том, что нет необходимости открывать саквояжи и обыскивать их владельцев. Однако просветить рентгеновскими лучами можно лишь небольшие чемоданчики, а на снимке различимы только силуэты, по которым не всегда удается установить, о каком предмете идет речь. К тому же, если виден силуэт бутылки, нельзя определить, что в ней – флердоранжевая вода или коньяк.

В Соединенных Штатах построен новый вокзал в Монтгомери для Луисвиллской и Нэшвиллской железной дороги. Наряду с главным залом ожидания там есть отдельное изолированное помещение для цветных – выйти оттуда можно только на улицу и на перрон.

В августе Теодор Герцль организовал в Базеле первый сионистский конгресс и на базе собственных теорий, изложенных в труде «Еврейское государство», основал Всемирную сионистскую организацию, имевшую целью вернуть евреев на родину – в Палестину. Герцль, свидетель всплеска антисемитских настроений после разжалования капитана Дрейфуса, предвидел драматические последствия в форме того, что писатель Жюль Ренар определил как «общественное мнение, эта липкая косматая масса». Неожиданный поворот в деле Дрейфуса подтвердил его предчувствия.

Капитан Альфред Дрейфус, осужденный в 1894 г. за шпионаж в пользу Германии и приговоренный к пожизненной ссылке военным трибуналом, отбывает наказание на Чертовом острове во Французской Гвиане. К 1897 г. о нем позабыли все, кроме родственников, в том числе брата Матьё, который продолжает сражаться, пытаясь доказать, что Альфред стал жертвой судебной ошибки.

Дело было возобновлено стараниями одного военного, подполковника Жоржа Пикара – он участвовал в процессе 1894 г. и в ту пору был убежден в виновности Дрейфуса. С 1 июля 1895 г. Пикар возглавил службу разведки, а в 1896 г. в его руки попало письмо, предназначенное для пересылки пневматической почтой, но так и не отправленное, – скомканное послание нашел в здании немецкого посольства, в корзине для мусора, агент французской контрразведки. Оно было написано германским военным атташе фон Шварцкоппеном и адресовано майору Эстерхази, проживающему в доме 27 по улице Бьенфезанс в Париже. Германский атташе просил майора предоставить сведения «по вопросу, который нас тревожит». Заинтригованный полковник Пикар решил выяснить, кто такой Эстерхази.

В настоящий момент Фердинанд Вальсен-Эстерхази, называвший себя графом Эстерхази, числился в полку инфантерии, расквартированном в Руане. До этого он был офицером австрийской армии, затем служил во французских колониальных войсках и в Иностранном легионе. Расследование, проведенное Пикаром, показало, что человек этот пользуется дурной репутацией, водит сомнительные знакомства, известен как дебошир, живет игрой и мошенничеством.

Пикар сравнил почерк Эстерхази с тем, которым был написан сопроводительный документ – бордеро, – ставший главной уликой против капитана Дрейфуса. Почерк совпал. То есть истинным автором бордеро, поставленного в вину Дрейфусу, был не кто иной, как Эстерхази, корреспондент германского атташе фон Шварцкоппена.

3 сентября 1896 г. Пикар проинформировал об этом своего начальника, генерала Гонза. И услышал в ответ:

– Какое вам дело до того, где обретается этот еврей Дрейфус? Пусть сидит на Чертовом острове.

– Но он же невиновен! – воскликнул Пикар.

– Вот и незачем об этом знать никому, кроме вас.

– Господин генерал, это гнусно! Не знаю, что я сделаю, но я точно не намерен унести тайну невиновности Дрейфуса с собой в могилу! – возмутился подполковник.

От него быстро отделались. Подполковник Пикар был переведен на южную границу Туниса – командование надеялось, что он оттуда не вернется.

Дело было улажено, в Генеральном штабе вздохнули с облегчением.

Пикар же оказался перед сложным выбором. Убежденный патриот, верно отслуживший отечеству двадцать пять лет, он не мог обнародовать доказательства невиновности Дрейфуса, не скомпрометировав тем самым французскую армию. Он испросил разрешения связаться со своим адвокатом, мэтром Леблуа, и передал ему письмо, в котором излагал все раздобытые сведения по делу капитана Дрейфуса. В случае смерти Пикара мэтр Леблуа должен был передать этот документ президенту Республики.

Однако адвокат рассудил, что не имеет права хранить молчание, и решил обо всем рассказать порядочному и влиятельному человеку, который сумеет открыть истину обществу. Речь шла об Огюсте Шерер-Кестнере – заместителе председателя Сената, эльзасце, протестанте, родном дяде Жюля Ферри. Помимо прочего, он всегда был республиканцем и дружил с Гамбетта[386]. К несчастью, мэтр Леблуа взял с него слово не выдавать источник информации, поскольку это означало бы смертный приговор для Пикара.

В начале октября Шерер-Кестнера принял Феликс Фор, президент Французской Республики. Их беседа окончилась безрезультатно, поскольку связанный словом заместитель председателя Сената не смог предоставить никаких доказательств и вынужден был удалиться ни с чем.

После этого сенатор пытался одного за другим убедить в невиновности Дрейфуса военного министра Бийо, министра иностранных дел Аното и председателя Совета министров Мелина. Тщетно. Генеральный штаб тоже вступил в игру и всеми силами противостоял любым попыткам обвинить майора Эстерхази. На кону стояла честь французской армии – и речи быть не могло о пересмотре дела. Аното, министр иностранных дел, лично заверил Шерер-Кестнера, что Дрейфус виновен.

Одна из бывших любовниц Эстерхази, мадам де Буланси, обманутая им и брошенная, решила отомстить. Она передала своему адвокату, мэтру Жюлемье, письма тринадцатилетней давности, компрометирующие Эстерхази. Мэтр Жюлемье в свою очередь при личной встрече вручил их Шерер-Кестнеру. Эстерхази писал:

Немцы поставят всех этих людей [французов] на их истинное место, и очень скоро <…> На эту страну [Францию] и патроны тратить жалко <…> Сам я и мухи не обижу, но с удовольствием пошлю на смерть сотню тысяч французов <…> Париж, взятый штурмом и отданный на растерзание сотне тысяч пьяных солдат, – вот о чем я мечтаю. Да будет так.

9 ноября Феликс Фор заявил на Совете министров: «Дрейфус был обвинен справедливо и в полном соответствии с законом».

Матьё Дрейфус, брат разжалованного капитана, и не подозревал об этих маневрах, пока счастливый случай не помог выйти всей истории на свет. Произошло это благодаря неофициальному биржевому маклеру месье де Кастро. Однажды осенним днем 1897 г. он ждал фиакр на Больших бульварах, вокруг выкрикивали заголовки разносчики газет, и он, чтобы занять время, купил выпуск, в котором как раз было опубликовано факсимиле бордеро. Месье де Кастро узнал почерк одного из своих клиентов – Эстерхази – и сообщил об этом Матьё Дрейфусу. Отныне мэтр Леблуа, Шерер-Кестнер и Пикар, считавшие себя не вправе обнародовать доказательства, получили свободу действий.

15 ноября Матьё Дрейфус написал военному министру:

Господин министр, единственная улика, послужившая в 1894 году поводом для вынесения обвинительного приговора моему несчастному брату, – это сопроводительное послание без подписи и даты, в коем говорится, что некие конфиденциальные военные документы переданы агенту иностранной державы. Имею честь сообщить Вам, что автором данного бордеро является г-н граф Вальсен-Эстерхази, майор от инфантерии, временно выведенный за штат по состоянию здоровья прошлой весной.

Дело, которое очень скоро расколет Францию надвое и станет причиной нового всплеска ненависти и насилия, только начинается. Призыв к битве «до первой крови», брошенный охотниками за сенсациями, лишь подстегнет низменные инстинкты читательской аудитории их газет.

31 октября газетчики отвели душу, известив общественность о чудовищных злодеяниях некоего Жозефа Вашэ, бродяги-потрошителя. Попался он на попытке изнасилования, был арестован и препровожден в участок города Турнона (департамент Ардеш). Там месье Гарсен, следователь, добился от него признания в многочисленных преступлениях. Гражданин Вашэ 1869 года рождения оказался мономаном, два раза попадавшим в больницы для умалишенных. Во второй раз вышел он оттуда в 1894-м. По обвинению в одиннадцати доказанных убийствах юношей, девушек и женщин Вашэ был приговорен к гильотинированию.

В армии на вооружение вскоре должен был поступить пулемет «Гочкисс». Его скорострельность составляла до 500 патронов в минуту. Пулемет был снабжен треногой и сиденьем для стрелка. Позднее его оснастили также регулятором темпа стрельбы, и скорость составила от 100 до 600 выстрелов в минуту.

«Надо быть современным, – декламировал Жан Коклен очередной монолог. – Если вы не современны, не идете в ногу со временем, стало быть, вы плететесь в хвосте, и это всем заметно. А если кто отстает от жизни, тот, считайте, умер, не родившись».

Это однако же не помешало одному из репортеров «Журналь иллюстрэ» заявить, что «современные научные открытия угрожают личной свободе человека». Взять хотя бы телефон – телефонные линии сетью опутали, связали, скрутили чиновников и служащих! А что уж говорить о другом дьявольском изобретении – фонографе, из-за которого многие готовы наложить на себя руки? Это же невыносимая мука – вы собираетесь мирно отойти ко сну, а у соседей за стеной вдруг начинает громыхать ужасающая фортепианная соната, увековеченная на цилиндре фонографа в исполнении какой-нибудь учительницы музыки! Или романс в интерпретации тещи. Или звуки флейты, гобоя, гитары, арфы. Добавьте к тому трели телефонных звонков и грохот трехколесных велосипедов, на которых раскатывают детишки в квартире над вами. Решительно, это превосходит границы разумного. Может, пора ставить памятники тишине?..

А во Дворце правосудия много шума наделала мадемуазель Жанна Шовен, бакалавриатка по гуманитарным и естественным наукам. Будучи также докторессой юриспруденции, она потребовала принять ее в коллегию адвокатов и права выступать в суде. В судейском сословии притязания барышни, покусившейся на мужские прерогативы, вызвали волну негодования, и господа юристы решили во что бы то ни стало воспрепятствовать женскому вторжению в их ряды. Репортер «Иллюстрасьон» писал:

Либо мадемуазель Шовен, изучавшая правоведение, обнаружит, выступая истицей, полнейшую недееспособность, присущую ее полу и общеизвестную, либо она окажется на высоте и проявит себя достойной звания, на кое претендует.

И Жан Коклен к тому добавил:

Дабы прослыть современным в отношениях с женщинами, надобно забыть, что перед вами женщины. В конце концов, женщины – такие же люди, как мы… просто это люди женского пола.

Год 1897-й подходит к концу. На суд книгочеев за эти двенадцать месяцев были представлены: «Ивовый манекен» и «Под городскими вязами» Анатоля Франса, «Яства земные» Андре Жида, «Рамунчо» Пьера Лоти, «Лишенные почвы» Мориса Барреса, «Собор» Жориса Карла Гюисманса. Французские полиглоты открыли для себя «Дракулу» ирландца Брэма Стокера, «Увенчанного снами» немца Райнера Марии Рильке, «Отважных капитанов» англичанина Редьярда Киплинга и «Человека-невидимку» еще одного англичанина – Герберта Дж. Уэллса.

Театралы побывали на премьерах «Серьезного клиента» Жоржа Куртелина и «Сирано де Бержерака» Эдмона Ростана.

Куда вы, сударь? Без проказ!

Так будет шишка на затылке.

Ведь я предупреждал же вас,

Что попаду в конце посылки![387]

Вечером 27 декабря в театре «Порт-Сен-Мартен» состоялась генеральная репетиция новой пьесы в пяти актах, вышедшей из-под пера молодого драматурга, уже известного публике комедией «Романтики» и драмами «Самаритянка» и «Принцесса Грёза». Его звали Эдмон Ростан, и ему было двадцать девять лет.

Последние репетиции «Сирано де Бержерака» не обошлись без досадных инцидентов. Перед началом одной из них у Марии Лего, исполнявшей роль Роксаны, пропал голос. Об отмене репетиции не могло быть и речи – в зале в тот день присутствовал сам Вальдек-Руссо[388] с супругой. Актрису в спешном порядке заменила поэтесса Роземонда Жерар, жена Ростана.

На репетиции в костюмах, предшествовавшей генеральной, оставляло желать лучшего поведение массовки в первом акте. На следующий день Эдмон Ростан сам оделся в театральный костюм, втайне от актеров и зрителей в зале присоединился к толпе статистов и лично направлял их действия.

Многие пьесы в стихах потерпели фиаско на сцене «Порт-Сен-Мартен», и убедить дирекцию театра согласиться на постановку «Сирано де Бержерака» было непросто. Пять актов в стихах! Дата премьеры постоянно откладывалась. Театр экономил на костюмах и декорациях. Да, у «Сирано де Бержерака» почти не было шансов завоевать публику, но все же сколько усилий, сколько времени и труда вложил в него автор, сочинявший эту пьесу у себя за столом в доме на улице Фортюни целых десять месяцев! Фортюни – Фортуна… Он не мог не уповать на богиню судьбы.

В вечер премьеры за кулисами царила напряженная атмосфера, все были настроены пессимистично. Мандраж перед выходом на сцену, сомнения, неуверенность… Один из друзей сказал Ростану еще на репетиции: «Эта тирада про носы никуда не годится, слишком длинная – сократи ее». В конце концов драматург не выдерживает и, бледный, со слезами на глазах, бросается к Констану Коклену – актеру, известному как Коклен-старший, исполнителю главной роли в его пьесе, – с криком: «Простите! Ах простите, друг мой, что я втянул вас в эту печальную авантюру!»

В зрительном зале, в бельэтаже и в партере, присутствовали в тот вечер все, от кого зависел провал или успех спектакля. Распорядитель три раза ударил колотушкой. Занавес поднялся. Начался первый акт.

Публика пока еще рассеянно переговаривается, листает программки, забавляясь нововведением – фотографиями артистов на страницах буклета. Многие снисходительно посмеиваются над подписью к фотографии драматурга: «Зрелость таланта не зависит от возраста человека».

«Провал, провал, это будет провал», – бормочет молодой человек со зрелым талантом, стоя в кулисе.

И вдруг раздаются рукоплескания – публика встречает выход Сирано. Провожают его уже громом аплодисментов. После первого акта артистов вызывают на поклон девять раз, лишь тогда удается опустить занавес. После третьего акта зал неистовствует от восторга. «Автора! Автора!» – скандируют театралы.

В антракте за кулисами не протолкнуться. Катулл-Мендес, плодовитый автор фривольных романов, поэт-лирик из группы парнасцев и драматург, пробился к Ростану: «Позвольте мне, человеку преклонных лет (ему было пятьдесят девять), смиренно назвать вас отцом, как назвал Корнеля Ротру[389] в вечер премьеры “Сида”!»

Спектакль продолжился. Когда Коклен в конце пятого акта произнес последние слова: «В субботу убит поэт де Бержерак!»[390] – зал ответил оглушительным ревом и овацией. Исполнителей вызывали на поклон больше сорока раз, уже было два часа ночи, а зрители отказывались покидать зал. Драматургу наконец-то удалось улизнуть. Констан Коклен, осыпанный похвалами, принимая чествования, сказал: «Это была моя самая длинная роль. Тысяча четыреста строф! У Рюи Блаза[391] всего тысяча двести!»

Пройдет меньше века, и Максим Лефорестье споет:

Утром чудесным рождается жизнь,

А миру пока невдомек…

В 1897 г. родились кинематографисты Жан Эпштейн, Дуглас Серк и Франк Капра, актеры Фернан Леду, Пьер Фресней, Ноэль-Ноэль, Фредрик Марш, писатели Жорж Батай, Уильям Фолкнер, Луи Арагон и всем известная Энид Блайтон (кто из французов не читал под одеялом при свете карманного фонарика «Клуб пятерых» или «Клан семерых»?), увидели свет художник Поль Дельво и Джованни Баттиста Монтини – будущий папа Павел VI. А для иных свет этого мира померк – умерли композитор Иоганн Брамс, святая Тереза из Лизьё, София-Шарлотта де Бавьер, герцогиня Алансонская (она погибла в пожаре на Благотворительном базаре) и Альфонс Доде.

По сути же год 1897-й мало чем отличается от прочих прошедших и грядущих лет, ибо, как утверждал Жан Мезен устами Коклена-младшего:

Деньги – вот самая что ни на есть современная штука! Получать деньги, зарабатывать их по мере сил, но главное – владеть ими, распоряжаться целой кучей денег! И еще важно не терять их. Когда у тебя нет денег – ты не существуешь. Когда теряешь их – считай, что никогда и не существовал…

Примечания

1

Видимо, давая прозвище Иде, члены ассоциации намекали на ее занятия музыкой и высокий рост: восьмушка – это нота длительностью 1/8 такта. – Прим. перев.

2

«Плакса Жан и Весельчак Жан» – французская народная детская песенка. – Прим. перев.

3

Игра слов: прозвище героя Fourre-tout («мешанина», «вверх дном») – созвучно с фамилией философа Фурье и идеями социалистов-утопистов о необходимости радикальных изменений «с ног на голову». – Прим. перев.

4

Каламбур в том, что во французском языке слово piston (поршень) имеет другое значение: протекция, блат. – Прим. перев.

5

Pichet (фр.) – кувшин. – Прим. перев.

6

Марк Аврелий. «Размышления» (Пер. А.К. Гаврилова). – Прим. перев.

7

Мец – знахарь (от латинского medicus и французского médecin – врач). – Прим. авт.

8

«Путешествие молодого Анахарсиса в Грецию в середине четвертого столетия до нашей эры», автор – аббат Жан-Жак Бартелеми (1716–1795). – Прим. авт.

9

Пьер Карле де Шамблен де Мариво (1688–1763) – французский комедиограф и романист, автор романа «Удачливый крестьянин», который Юбер перепутал с «Совращенной поселянкой» Никола Ретиф де ла Бретонна (1734–1806); «Лжец» – пьеса Корнеля. – Прим. авт.

10

Хосе-Мария Эредиа (1842–1905) – французский поэт кубинского происхождения. – Прим. перев.

11

Лиана де Пужи (Анна-Мари де Шассень; 1869–1950) – французская танцовщица, писательница и куртизанка, одна из звезд Бель Эпок. – Прим. перев.

12

Персеиды – метеорный поток, ежегодно появляющийся в августе со стороны созвездия Персея. – Прим. перев.

13

Автор Поль Феваль (1816–1887) – французский писатель, автор популярных приключенческих романов (так называемых романов плаща и шпаги), при жизни пользовался не меньшим успехом, чем Бальзак и Дюма. Роман издан в 1893 году. – Прим. авт.

14

Самым известным романом Феваля считается «Горбун» (1857), а Жозеф и сам горбат. – Прим. перев.

15

Альбер Робида (1848–1926) – французский карикатурист, иллюстратор и писатель. В 1880-е написал футуристическую трилогию, став предтечей стимпанка. – Прим. перев.

16

Чакас – герой романа «Натчезы» Франсуа Рене Шатобриана (1768–1848); барон де Сигоньяк – герой романа «Капитан Фракасс» Теофиля Готье (1811–1872). – Прим. авт.

17

Ныне площадь 18 июня 1940 года. – Прим. авт.

18

Зольник – бункер, расположенный в нижней части (под колосниковой решёткой) топки паровоза, служащий для сбора золы и шлаков, образовавшихся в результате сгорания топлива. – Прим. перев.

19

Игра слов: французское слово culotté имеет несколько значений: одетый в брюки; обкуренный, покрытый нагаром; наглый, нахальный. – Прим. перев.

20

Карл Ауэр фон Вельсбах (1858–1929) – австрийский химик, в 1885 году изобрел и запатентовал газокалильную сетку, многократно усиливающую яркость газового пламени, использовавшегося тогда для освещения – т. н. «ауэровский колпачок». – Прим. перев.

21

Фортюне Дю Буасгобей (1821–1891) – французский писатель, автор полицейских романов!фельетонов; Пьер Заккон (1817–1895) – французский писатель, стал популярен благодаря публикации фельетонов в дешевых газетах; Поль д’Ивуа – французский писатель, автор приключенческих романов. – Прим. перев.

22

Эжен де Мирекур (Шарль Жан Батист Жако; 1812–1880) – французский писатель, автор еженедельного периодического сборника «Современники». – Прим. авт.

23

Жан-Луи Форен (1852–1931) – французский художник, график, книжный иллюстратор; Каран д’Аш – псевдоним известного французского карикатуриста Эммануэля Пуаре. – Прим. перев.

24

Таде Натансон (1868–1951), вместе со своими братьями Александром и Луи-Альфредом (его писательский псевдоним – Альфред Ати), руководил литературно-художественным журналом «Ревю бланш». – Прим. авт.

25

Карточная игра. – Прим. перев.

26

В переводе с французского пассаж д’Анфер означает «Дорога в ад»; полуэтаж расположен обычно между первым и вторым этажами. – Прим. перев.

27

Картина известного французского художника Жака Луи Давида (1748–1825). – Прим. перев.

28

Речь идет о сражении между французами и англичанами в 1364 году. Бертран Дю Геклен (1320–1380) – французский полководец, прозванный Орлом Бретани, коннетабль Франции с 1369, участник Столетней войны, одерживает победу над армией Карла Злого. Жена дю Геклена, Тафен Рагнель, занимавшаяся астрологией, предсказывает французам победу. – Прим. перев.

29

Дю Геклену посвящены историческая повесть Дж. У. Дипинга «Бертран Бретонский» (1908), серия новелл Грейс Уитхем «Бертрам» (1914), исторический роман А. Конан Дойля «Белый отряд» (1891), драмы Вольтера «Аделаида Дю Геклен» (пост. 1734, изд. 1765) и П. Деруледа «Мессир Дю Геклен» (1895). – Прим. перев.

30

Альфред Валлетт (1858–1935) – французский литературный деятель, основавший в 1890 году вместе с женой Рашильдой ежемесячник «Меркюр де Франс», самый авторитетный символистский журнал; Реми де Гурмон (1858–1915) – французский писатель, эссеист, художественный критик. – Прим. перев.

31

Роман Жюля Ренара был переведен на русский язык Н. Жарковой и Б. Песисом под названием «Рыжик». – Прим. перев.

32

«Трубадур» – опера в четырех действиях Джузеппе Верди (премьера состоялась 19 января 1853 года в Риме). – Прим. перев.

33

La bourbe в переводе с французского – грязь, тина. Бурб – бесплатный родильный дом, где обстановка и уход были значительно хуже, чем в платных лечебницах. – Прим. перев.

34

Доминик Франсуа Араго (1786–1853) – французский астроном, физик и политический деятель, с 1809 – член Парижской Академии наук. – Прим. авт.

35

Меридианный круг – астрономический прибор, предназначенный для определения координат светил; параллактический треугольник – треугольник на небесной сфере, образованный пересечением небесного меридиана, вертикального круга и часового. – Прим. перев.

36

Урбен Жан Жозеф Леверрье (1811–1877) – известный французский астроном, с 1853 года – директор Парижской обсерватории. – Прим. перев.

37

Феликс Франсуа Жорж Филибер Зим (1821–1911) – французский пейзажист, представитель «барбизонской школы». – Прим. перев.

38

Вудвилл Лэтем (1837–1911) – артиллерийский офицер и профессор химии университета Западной Вирджинии, один из изобретателей кинопленки и проектора для публичных показов, разработал в 1895 году прибор под названием эйдолоскоп – для съемки и широкоформатного воспроизведения движущегося изображения. – Прим. перев.

39

Ледрю-Роллен Александр Огюст (1807–1874) – французский политический деятель, в 1849 году, являясь одним из руководителей мелкобуржуазной оппозиционной группы «Новая Гора», возглавил июньскую демонстрацию в Париже против реакционной внешней политики правительства Луи Бонапарта; Консидеран Виктор (1808–1893) – социалист-утопист, последователь Ш. Фурье, представитель мелкобуржуазной демократической оппозиции. – Прим. перев.

40

Марк Аврелий. «Наедине с собой. Размышления». – Прим. перев.

41

Ребек – старинный смычковый струнный инструмент. – Прим. перев.

42

Bric-а-brac (фр.) – старый хлам. – Прим. перев.

43

Пьер Лоти (наст. имя Луи Мари Жюльен Вио; 1850–1923) – французский офицер, романист и коллекционер. – Прим. перев.

44

Мадемуазель Марс (наст. имя Анн-Франсуаз-Ипполита Буте-Сальвета; 1779–1847) – французская актриса, игравшая на сцене Комеди Франсез 33 года; псише – напольное овальное зеркало. – Прим. перев.

45

Вальтесс де Ла Бинь (наст. имя Люси Эмили Делабинь; 1848–1910) – французская актриса, писательница, куртизанка. – Прим. перев.

46

Переименована в 1897 году в улицу Арсена Юссе. – Прим. авт.

47

Финансировал строительство особняка Вальтесс де Ла Бинь, что его и разорило. – Прим. авт.

48

Маркиза Паива (Лахман, Эсфирь Борисовна; 1819–1884) – европейская куртизанка еврейского происхождения, одна из ярких символических фигур Второй империи. Родилась в Москве, приехав в Париж, вышла замуж за немца Хенкеля Доннерсмарка, который построил для нее особняк на Елисейских Полях (дом 25), открытый для посещения и в наши дни. – Прим. авт.

49

Тильбюри – легкий двухколесный экипаж. – Прим. перев.

50

Эмиль Ожье (1820–1889) – французский драматург, автор известных пьес, член Академии. – Прим. перев.

51

Пикон – алкогольный напиток, приготовленный путем вымачивания апельсиновых корочек, горечавки и коры хинного дерева. – Прим. перев.

52

Бювет – специальное сооружение над минеральным источником или близ него. – Прим. перев.

53

Эдмон Одран (1842–1901) – французский композитор – Прим. перев.

54

«Корневильские колокола» – оперетта Робера Планкетта (1848–1903). – Прим. перев.

55

Эмма Кальве (1862–1942) – французская оперная певица, в 1892 году исполнила партию Кармен в «Опера́ Комик». – Прим. авт.

56

Шарль Баре. «О человеке, который хорошо устроился», 1909. – Прим. авт.

57

«Дуэт индюшек» из оперетты «Маскотта» (Э. Одран, 1880). – Прим. перев.

58

См. роман «Талисман из Ла Виллетт». – Прим. авт.

59

Эжен де Мирекур (наст. имя Шарль Жан Баптист Жако; 1812–1880) – французский писатель. – Прим. перев.

60

«Клозери де Лила» – танцевальный зал (сад) в Париже, который посещала главным образом молодежь Латинского квартала. Сначала танцевали только летом. Бюллье открыл там увеселительное заведение, которое работало круглый год. Боборыкин вспоминал о парижских студентах, которые посещали «бал Бюллье», как кратко называли прежнюю «Клозери де Лила». (Боборыкин. Т. 1. С. 475). – Прим. перев.

61

Игра слов: по-французски Oreille («ухо») созвучно с именем философа, Aurèle. – Прим. перев.

62

Лансье – английский бальный танец, напоминающий кадриль. – Прим. перев.

63

Слово crucifères имеет во французском языке два значения: крестоносцы и крестоцветные. – Прим. перев.

64

Бюсси Роже де Рабютен (1618–1693) – французский военачальник и писатель. – Прим. перев.

65

Альфред Ассолан (1827–1886) – французский романист, автор в числе прочего романа «Приключения капитана Коркорана» – Прим. авт.

66

Гастон Пари – филолог-романист, один из крупнейших фольклористов XIX – начала XX века. – Прим. перев.

67

Лиманда – рыба семейства камбаловых; то же, что ершоватка. – Прим. перев.

68

Современное название Карьер-сюр-Сен. – Прим. авт.

69

Альфонс Мари Луи де Ламартин (1790–869) – французский поэт-романтик, историк, политический деятель. – Прим. перев.

70

Кир – смесь белого вина и ликера из черной смородины. – Прим. перев.

71

Мюскаде – легкое белое вино с фруктовым вкусом. – Прим. перев.

72

Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик и поэт; оказал большое влияние на развитие искусствознания и эстетики второй половины XIX – начала XX века. – Прим. перев.

73

Антонио де ла Гандара (1861–1917) – французский художник. – Прим. перев.

74

Марсель Швоб (1867–1905) – французский писатель-символист и переводчик, писал притчевую фантастическую прозу; Маргарита Морено (1871–1948) – актриса; Жан Мореас (1856–1910) – французский поэт-символист, автор «Манифеста символизма» (1886); Фелисьен Ропс (1833–1898) – бельгийский художник-символист. – Прим. перев.

75

Августа Мария Анна Холмс (1847–1903) – французский композитор, ученица Сезара Франка. – Прим. авт.

76

Альбер Самен (1858–1900) – французский поэт-символист; Стюарт Мерилл (1863–1915) – французский поэт американского происхождения. – Прим. перев.

77

Жан Эдуар Вюйар (1868–1940) – французский художник-символист. – Прим. перев.

78

Ныне авеню Фош. – Прим. авт.

79

Рейнальдо Ан (1874–1947) – французский композитор, пианист, музыкальный критик, дирижер и руководитель оркестра, один из наиболее известных музыкантов «Прекрасной эпохи». – Прим. перев.

80

См. роман «Талисман из Ла Виллетт». – Прим. авт.

81

Юг Ребель – прозвище французского литератора Жоржа Грассаля де Шофаля (1867–1905). – Прим. авт.

82

Жюль Франсуа Эли Леметр (1723–1793) – французский критик и писатель. – Прим. перев.

83

Мэй Белфорт – ирландская певица, модель Тулуз-Лотрека: он написал пять ее портретов, сделал несколько литографий и к началу выступлений певицы в «Пти казино» создал для нее афишу. – Прим. перев.

84

Мэри Кассат (1844–1926) – знаменитая американская художница и график, импрессионист; прожила большую часть жизни во Франции, была дружна с Эдгаром Дега; Поль Дюран-Рюэль (1831–1922) – французский коллекционер, связанный с импрессионистами. Одним из первых стал оказывать финансовую поддержку художникам и организовывать персональные выставки. – Прим. перев.

85

Леон Серполле (1858–1907) – французский изобретатель, создатель паровых котлов, двигателей и автомобилей. – Прим. перев.

86

Клуб создан в 1895 году. – Прим. авт.

87

Открытый экипаж с несколькими поперечными сиденьями. – Прим. перев.

88

Ныне Сен-Лё-ла-Форе; Таверни стала независимым муниципалитетом в 1915 году. – Прим. авт.

89

Ландо – четырехместная карета с откидывающимся верхом. – Прим. перев.

90

Медок – сорт вина. – Прим. перев.

91

См. роман «Тайна квартала Анфан-Руж». – Прим. авт.

92

Всемирно известная французская фирма по производству кукол, основанная в 1843 году Пьером-Франсуа Жюмо. В 1877 году под руководством его сына Эмиля Жюмо создается знаменитая кукла «Bébé Jumeau», которая не раз занимала первые места на всемирных выставках и удостоилась статуса национальной куклы. – Прим. перев.

93

Полишинель – кукла или вырезанная из картона фигурка с горбом спереди и сзади, в колпаке, изображающая комический персонаж французского кукольного театра или карнавала. – Прим. перев.

94

Праксиноскоп – оптический прибор, запатентованный в 1877 году Эмилем Рейно, – первое устройство, в котором кинематографический принцип смены отдельных кадров уступил место видео– и телевизионному принципу развертки – постепенной частичной замене одного кадра другим. – Прим. перев.

95

Каламбур заключается в том, что Овидий по-французски пишется Ovide и совпадает по звучанию со словосочетанием os vides, что в переводе означает «полые кости». – Прим. перев.

96

Дюкудре намекает на текст Нового Завета о воскрешении Лазаря. – Прим. перев.

97

Слова Гастона Хабрекорна (1866–1917), знаменитого французского шансонье конца XIX века, автора т. н. «чувственных песен».». – Прим. авт.

98

Виктор Бальтар (1805–1874) – французский архитектор, представитель неоклассицизма. Впервые применил металл и стекло для перекрытий зонтичного типа при строительстве павильонов Центрального рынка в Париже. – Прим. перев.

99

Легкий двухколесный экипаж с одним сиденьем и без козел на высоком ходу. – Прим. перев.

100

Суккуб – в средневековых легендах демоница, посещающая ночью молодых мужчин и вызывающая у них сладострастные сны. – Прим. перев.

101

Консулат, или эпоха консульства – период в истории Франции (1799–1804), когда страной управляли три консула, должность первого консула занимал Наполеон Бонапарт. – Прим. перев.

102

Из элегии Альфонса Ламартина (1790–1869) «Долина» (Пер. П. Межакова). – Прим. перев.

103

Позднее – театр «Атене». – Прим. перев.

104

Обиходное название знаменитого «Словаря французского языка», названного по имени его составителя, филолога и философа Эмиля Литтре (1801–1881). – Прим. перев.

105

Фернан Ксо (1852–1899) – французский журналист. – Прим. перев.

106

Франсуа Коппе (1842–1908) – французский поэт, драматург и прозаик, представитель парнасской школы, с 1884 года – член Французской академии; Октав Мирбо (1848–1917) – французский писатель, романист, драматург и публицист, член Академии Гонкуров; Анри Бек (1837–1899) – французский драматург; Морис Баррес (1862–1923) – французский писатель, член Французской академии с 1906. – Прим. перев.

107

Фома Кемпийский (Томас Хемеркен; 1378/1380–1471) – средневековый голландский теолог. – Прим. перев.

108

Вестготы – германское племя, представлявшее собой одну из двух главных ветвей племенного союза готов; считаются одними из предков современных испанцев и португальцев. – Прим. перев.

109

Еженедельное юмористическое издание, которое выходило в Париже с 1984 года. – Прим. перев.

110

Молескин – торговая марка итальянской компании «Modo&Modo», производящей канцелярские товары, преимущественно записные книжки. Классический молескин представляет собой черную тетрадь в твердом переплете, запирающуюся на эластичную ленту, с закладкой. – Прим. перев.

111

Эдуард Альфред Мартель (1859–1938) – французский ученый, географ, картограф, основоположник спелеологии. – Прим. перев.

112

Гамельнский крысолов – персонаж средневековой немецкой легенды: музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, с помощью колдовства увел за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно. – Прим. перев.

113

Жавелева вода – раствор хлорноватисто-натриевой или калиевой соли в воде; приготовлена впервые на заводе в городке Жавель близ Парижа в 1792 году. Применялась для отбеливания тканей и выведения пятен. – Прим. перев.

114

Песня Аристида Бриана, писателя, актера, шансонье, 1891 год. – Прим. авт.

115

Морской петушок (vongole) – тип одного из самых маленьких моллюсков, живущих в раковине. – Прим. перев.

116

См. роман «Тайна квартала Анфан-Руж». – Прим. авт.

117

Лонде Альберт (1858–1917) – французский исследователь, медик. В 1878 году в больнице Сальпетриер использовал способ хронофотографии душевнобольных для изучения протекания заболевания. Также применял сконструированный им аппарат для изучения баллистики. Фотографии Лонде воспринимаются теперь и как художественные произведения. – Прим. перев.

118

Название газеты «La Croix» переводится с французского как «Крест». Видимо, речь идет о каком-то религиозном издании. – Прим. перев.

119

Франсуа Бероальд де Вервиль (1556–1626) – французский писатель конца XVI – начала XVII века. – Прим. перев.

120

Зуав – военнослужащий легкой пехоты во французских колониальных войсках, части которой формировались, главным образом, из жителей Северной Африки, а также добровольцев-французов. Зуавы участвовали в различных войнах Франции в XIX–XX веках. – Прим. перев.

121

Бильбоке – игрушка, состоящая из шарика и деревянной чашечки на стержне, в которую ловят шарик, подбрасывая его. – Прим. перев.

122

Леопольд Аарон, известный как Эмиль Артон, французский бизнесмен, замешанный в скандале, связанном со строительством Панамского канала. – Прим. авт.

123

Моцарт, «Женитьба Фигаро», конец первого акта.». – Прим. авт.

124

Жорж Оне (1848–1918) – французский новеллист, представитель модернизма. Автор ряда сценариев к фильмам. – Прим. перев.

125

Фредегонда (ок. 545–597) – франкская королева. – Прим. перев.

126

Либретто оперы «Фредегонда» написал Луи Галле (1835–1898), а музыку – Эрнест Гиро (1837–1892). Окончил и оркестровал оперу Шарль-Камиль Сен-Санс (1835–1921). – Прим. авт.

127

Жорж Мельес (1861–1938) – французский предприниматель, режиссер, один из основоположников мирового кинематографа. – Прим. перев.

128

На первых сеансах братья Люмьер демонстрировали сценки, в основном снятые с натуры: «Выход рабочих с фабрики», «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота», «Завтрак младенца», «Вылавливание красных рыбок» и др. – Прим. перев.

129

Аджюдан – старшее унтер-офицерское звание во французской армии. – Прим. перев.

130

Ховы – коренные жители Мадагаскара. – Прим. перев.

131

Амедей Пьер Ленард Бьенеме (1843–1930) – военный и политический деятель, контр-адмирал с 1895 года, вице-адмирал с 1900 года, автор книги «Война на море 1914–1915: ошибки и возмездие». – Прим. перев.

132

Восточный канал – водный путь во Франции, включающий канализованную р. Мёз (Маас), небольшой отрезок канала Марна – Рейн, р. Мозель (верхнее течение) и канал Мозель – Сона. Соединяет систему внутренних водных путей Бельгии и Франции. Сооружен в 1882 году. – Прим. перев.

133

Пьер Ларусс (1817–1875) – французский лексикограф, основал в 1852 году издательство «Ларусс», выпустившее в 1856 году первый том «Большого Универсального Словаря XIX века». С 1856 по 1876 год было выпущено 15 томов этого словаря. После смерти Пьера Ларусса его дело унаследовал племянник Клод Оже. В 1889 году он издает Полный Иллюстрированный Словарь, а с 1906 года приступает к ежегодному выпуску довольно увесистого однотомного «Малого Иллюстрированного Ларусса». – Прим. перев.

134

«Севильский цирюльник» (1775), д. I, явл. 2; Теодор Ботрель (1868–1925) – бретонский фольклорный поэт и певец; Роми – литературный псевдоним французского писателя, историка, журналиста, антиквара и радиоведущего Роббера Микеля (1905–1995). – Прим. перев.

135

Цитируется по книге Роми «Большой успех и пирожки» (Gros Succиs et petits fours), издательство Serg, 1967. – Прим. авт.

136

Себастьян Фор (1858–1942) – один из наиболее видных лидеров анархистского движения во Франции, основатель метода индуктивной педагогики, оратор, автор нескольких книг и основатель анархистского периодического издания «Ле Либертер» («Освободитель»). – Прим. перев.

137

Анри Бриспо (1846–1928) – французский художник, писавший в стиле Бэль Эпок. Особую известность ему принесли жанровые сценки и изображение фигур в интерьере. Автор ряда рекламных афиш, в т. ч. для синематографа братьев Люмьер. – Прим. перев.

138

«О чем ты думаешь?» («Звено»), песня Робера Ламуре и Анри Буртера, 1954. – Прим. авт.

139

Эфраим Микаэль (1866–1890) – поэт-символист; «Осень Микаэля» (1886) – единственный сборник его стихотворений, опубликованный при жизни автора. – Прим. перев.

140

Драга – судно, оснащенное многочисленными черпаками для подъема со дна водоемов породы, содержащей полезные ископаемые. – Прим. перев.

141

См. роман «Встреча в пассаже д’Анфер». – Прим. перев.

142

См. роман «Убийство на Эйфелевой башне». – Прим. перев.

143

«Танец времени». Слова Марка Мориса, музыка Пьера Арве. – Прим. перев.

144

Шуточная песенка французского композитора Эдуарда Дерансара, мелодию которой использовал Жюль Массне (1842–1912) в опере «Вертер» (1887). – Прим. перев.

145

Ратафия – разновидность ликера, настойка на спирту спелых плодов и ягод с добавлением сахара. – Прим. перев.

146

Жан Ришпен (1849–1926) – поэт и писатель. Приобрел известность благодаря сборнику стихов «Песнь оборванцев» (1876). В 1908 году был избран членом Французской академии. – Прим. перев.

147

Жан Ришпен. Идиллия бедных. Из сб. «Песнь оборванцев». (Пер. С. Андреевского). – Прим. перев.

148

«Alea jacta est» (лат.) – «Жребий брошен». Так якобы сказал Юлий Цезарь, пересекая реку Рубикон. – Прим. перев.

149

Леер – съёмное или стационарное ограждение открытых палуб, которое служит для предупреждения падения людей за борт. – Прим. перев.

150

Имеются в виду путевые заметки английского писателя и поэта Р.Л. Стивенсона (1850–1894) «Путешествие с ослом в Севенны» (1879). – Прим. перев.

151

Пулэ (фр. poulet) – «цыпленок». – Прим. перев.

152

Жавель (жавелевая вода) – хлористый раствор, зеленовато-желтая едкая жидкость, которую употребляли для беления ткани и при стирке белья. – Прим. перев.

153

Хронофотография – киносъемка или фотосъемка движущегося объекта через короткие равные интервалы; в 1893 году французский физиолог Этьенн Марей (1830–1904) изобрел этот метод для изучения полета птиц и насекомых. – Прим. перев.

154

Открытие состоялось 25 марта 1896 года по инициативе барона Пьера де Кубертена. – Прим. перев.

155

Лаковое дерево (лат. Toxicodendron vernicifluum) – растение семейства Сумаховых, вид рода Токсикодендрон, произрастающее в Китае, Корее и Японии. В плодах содержится около 25 % жирного масла, из которого получают так называемый «японский чёрный лак». – Прим. перев.

156

Эжен Рене Пубель (1831–1907) – префект департамента Сена (1883–1896); ввел в употребление металлические урны для мусора, которые были названы по его фамилии poubelles. – Прим. перев.

157

Реми де Гурмон (1858–1915) – писатель, эссеист, художественный критик; антинационалистическая статья «Игрушечный патриотизм» (1891), написанная с симпатией к немецкой культуре, вызвала шумную полемику в прессе. – Прим. перев.

158

Гратен – блюдо из картофеля, запеченного ломтиками с сыром, сливками и специями. – Прим. перев.

159

Имеется в виду особая порода бесхвостых кошек с острова Мэн. Согласно легенде, кошка опаздывала на Ноев ковчег и Ной, затворяя дверь, нечаянно прищемил ей хвост; кошка-девятихвостка – плеть с девятью и более хвостами, на конце которых либо узлы, либо крючья, либо острые наконечники. – Прим. перев.

160

Пьер Декурсель (1856–1926) – автор бульварных романов, в том числе «Преступление святого», «Пьющая слезы» и «Два малыша», которые пользовались огромным успехом. – Прим. перев.

161

Поль Дюран-Рюэль (1831–1922) – один из первых коллекционеров; оказывал финансовую поддержку художникам, особенно импрессионистам, которым организовывал персональные выставки. – Прим. перев.

162

Pauvre Lélian – анаграмма имени Paul Verlaine; Эжени Кранц – бывшая танцовщица, став любовницей Верлена, вскоре разорила его. – Прим. перев.

163

Старинная песня на лимузенском диалекте окситанского языка, который отличается от литературного французского тем, что в нем звук [œ] часто заменяется звуком [a]. – Прим. перев.

164

Бареж – тонкая шерстяная материя. – Прим. перев.

165

См. роман «Встреча в пассаже д’Анфер». – Прим. перев.

166

Вишневый пирог из дрожжевого теста. – Прим. перев.

167

Клео де Мерод (1875–1966) – танцовщица, звезда бель эпок. Ее писали Дега, Тулуз-Лотрек, Болдили и фотографировали Леопольд Ройтлингер и Феликс Надар; почтовые открытки с ее изображениями были чрезвычайно популярны в конце XIX – начале ХХ века, а журнал «Иллюстрасьон» избрал ее королевой красоты. – Прим. перев.

168

Рене Лалик (1860–1945) – ювелир и стеклянных дел мастер, один из выдающихся представителей стиля модерн. Создавал динамичные, необычных форм произведения; Эмиль Галле (1846–1904) – дизайнер, представитель стиля модерн, автор художественных произведений из стекла; Самюэль Бинг (1838–1905) – немецкий керамист, знаток декоративно-прикладного искусства и коллекционер, переехал в Париж в 1871 году. – Прим. перев.

169

«Самаритен» – самый большой универмаг в Париже, открыт в 1869 году. Здание выполнено в стилях ар деко и ар нуво. Получил название от насоса, который качал воду из Сены у Нового Моста для нужд центральной части Парижа. – Прим. перев.

170

См. роман «Талисман из Ла Виллетт». – Прим. перев.

171

Жорж Оне (1848–1918) – новеллист, представитель модернизма. Автор ряда сценариев к фильмам. – Прим. перев.

172

Тереза Авильская (1515–1582) – испанская религиозно-мистическая писательница, монахиня ордена кармелиток, канонизирована в 1622 году, причислена к Учителям Церкви (1970); Франциск Ксаверий (1506–1552) – католический святой, один из основателей ордена иезуитов; один из самых успешных миссионеров в истории христианства; Бенедикт Иосиф Лабр (1748–1783) – католический святой, нищенствующий монах и юродивый; Святой Рох (ок. 1295–1327) – защитник от чумы; по преданию, собака дворянина по имени Готхард принесла умиравшему от голода святому Роху хлеб и стала его помощником. – Прим. перев.

173

Роза Лимская (1586–1617) – первая католическая святая Латинской Америки, покровительница Перу и всей Южной Америки. – Прим. перев.

174

Птифуры – маленькие печенья с начинкой. – Прим. перев.

175

Пьер Сесиль Пюви де Шаванн (1824–1898) – художник, представитель символизма. – Прим. перев.

176

Папеэте – административный центр французских владений в Океании (Французская Полинезия), находится на острове Таити. – Прим. перев.

177

Парижские прачки в те времена полоскали белье в Сене, забираясь в старые лодки, стоявшие на приколе у берега. – Прим. перев.

178

Гюстав Эмар (наст. имя Оливье Глу; 1818–1883) – писатель, автор историко-приключенческих произведений, в том числе об индейцах. – Прим. перев.

179

Поль Бурже (1852–1935) – критик и романист, достигший громкой известности своими психологическими романами; Жерар Анкосс (псевдоним Папюс; 1865–1916) – известный оккультист, маг и врач. – Прим. перев.

180

Мишель Эжен Шеврёль (1786–1889) – французский химик-органик, за свои достижения был принят в члены-корреспонденты Петербургской АН (1853). – Прим. перев.

181

Жюль Греви (1807–1891) – политический деятель, президент Франции (Третья республика, 1879–1887). – Прим. перев.

182

Кур де Роан представляет собой цепочку из трех двориков, датируемых XV веком и оставшихся от дворца Архиепископа Руана, название которого со временем трансформировалось в Роан. – Прим. перев.

183

Филипп II Август, Филипп Кривой (1165–1223) – король Франции (1180–1223); сын короля Людовика VII Молодого и его третьей жены Адели Шампанской. – Прим. перев.

184

Гюстав ле Гре (1820–1884) – выдающийся французский фотограф XIX века, изобретатель технических новшеств, в частности, негатива на вощеной бумаге. – Прим. перев.

185

«Мне мизинчик нашептал» – франц. поговорка. – Прим. перев.

186

Остров Иль-дю-Дьябль во Французской Гвиане. – Прим. перев.

187

Эдуар Дельпи (1849–1911) – поэт, писатель и драматург; брат известного актера немого кино Альбера Дельпи. – Прим. перев.

188

Предположительно созданный оператором Феликсом Мегишем (1871–1949), одним из первых кинорепортеров; кинетограф (кинетоскоп) – оптический прибор, позволявший демонстрировать движущиеся картинки с фонограммой, слышимой через наушники и записанной на фонографе. Изобретен в 1891 году Томасом Эдисоном. – Прим. перев.

189

Алексис Эммануэль Шабрие (1841–1894) – композитор романтического направления, наиболее известный своей рапсодией для оркестра «Испания» и «Радостным маршем». Творчество Шабрие оказало влияние на таких композиторов, как Дебюсси, Равель, Стравинский, Рихард Штраус. – Прим. перев.

190

Нард – травянистое растение семейства валерьяновых и добываемое из него ароматическое вещество; мирра – пахучая смола некоторых видов деревьев. – Прим. перев.

191

Вигонь – рыхлая пушистая пряжа, изготовленная преимущественно из хлопка и его отходов с примесью отходов шерстопрядильного производства (шерстяных очесов). – Прим. перев.

192

См. роман «Тайна квартала Анфан-Руж». – Прим. перев.

193

Вальми – селение, близ которого 20 сентября 1792 года войска революционной Франции одержали первую победу над войсками австро-прусских интервентов и французских дворян-эмигрантов. – Прим. перев.

194

Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) – писатель, философ, популяризатор науки, предшественник просветителей; Себастьен-Рош Николя де Шамфор (1741–1794) – писатель, мыслитель, моралист; Антуан Ривароль (1753–1801) – писатель. – Прим. перев.

195

Жан Мореас – французский поэт; наст. имя Яннис Пападиамандопулос; родился в 1856 году в Афинах, умер в 1910 году в Париже. – Прим. перев.

196

Сборник опубликовал 12 сентября 1896 года издатель Леон Ванье, который скончался буквально через неделю после его выхода в свет. – Прим. перев.

197

Памятник работы скульптора Огюста де Нидерхаузерна-Родо будет открыт лишь 28 мая 1911 года. – Прим. перев.

198

Франсуа Мари Аруэ Вольтер (1694–1778) – один из крупнейших французских философов-просветителей, писатель, публицист; Жан Лерон Д’Аламбер (1717–1783) – философ-энциклопедист, математик, астроном, член Парижской Академии наук (с 1746 г.) и Французской академии; Алексис Пирон (1689–1773) – драматург, поэт и юрист; Жан-Жак Руссо (1712–1778) – выдающийся писатель, мыслитель, композитор; Оноре Габриэль Рикетти де Мирабо (1749–1791) – один из самых известных политических деятелей Франции эпохи Великой Французской революции. – Прим. перев.

199

Клуазоне – перегородчатая эмаль. – Прим. перев.

200

Запатентованное в конце XIX века средство для удаления пятен жира и краски. – Прим. перев.

201

Нансук – тонкая хлопчатобумажная бельевая ткань, сходная по выделке с полотном. – Прим. перев.

202

Жан Калас (1698–1762) – торговец из Тулузы, был осужден за убийство, которого не совершал, из-за того, что исповедовал протестантскую веру; его дело стало во Франции символом религиозной нетерпимости. – Прим. перев.

203

Поль Феваль (1816–1887) – писатель, автор популярных приключенческих романов (так называемых романов плаща и шпаги); при жизни был не менее популярен, чем Бальзак и Дюма. – Прим. перев.

204

Антуан Рудольф Шевалье (1507–1572) – протестант, знаток еврейского языка, вследствие религиозных преследований бежал в Англию, где преподавал французский язык будущей королеве Елизавете I, затем – в Страсбург и Женеву; вернулся во Францию, но вынужден был снова бежать в Англию, где с 1568 года преподавал в Кембридже. Автор «Rudimenta hebraicae linguae» (1560); переводов с еврейского на латинский и эпитафии Кальвину на еврейском языке. – Прим. перев.

205

Жан Иньяс Изидор Гранвиль (наст. фамилия Жерар; 1803–1847) – рисовальщик-иллюстратор; Родольф Топфер (Тёпффер) (1799–1846) – франкоязычный швейцарский писатель и рисовальщик-карикатурист. – Прим. перев.

206

Александр Шовло (1797–1861) – архитектор-новатор; называл свои кварталы «деревнями». – Прим. перев.

207

Абель Эрман (1861–1950) – писатель, драматург, член Академии. – Прим. перев.

208

Клара Вард (1873–1916) – американская киноактриса, вышла замуж за бельгийского князя Караман-Шиме; Режан (Габриэль-Шарлотт Режу; 1856–1920); Лиана де Пужи (Анна-Мари де Шассень; 1869–1950); Эмильена д’Алансон (Эмили Андре; 1869–1946); Каролина Отеро, или Прекрасная Отеро (1868–1965) – актрисы и танцовщицы, звезды бель эпок. – Прим. перев.

209

Мари-Антуан Карем (1784–1833) – знаменитый повар, «король поваров и повар королей», как его называли современники. – Прим. перев.

210

Кир – смесь белого вина и ликера из черной смородины. – Прим. перев.

211

Игра слов. Французское слово pêcheur означает и «рыбак», и «грешник». – Прим. перев.

212

Игра слов: топоним звучит как словосочетание «Добрый Господь». – Прим. перев.

213

Идиома, означающая «заниматься любовью». – Прим. перев.

214

Дэвид Ливингстон (1813–1873) – шотландский миссионер, выдающийся исследователь Африки. – Прим. перев.

215

Жиго – жаркое из крупного куска сочной баранины или телятины. – Прим. перев.

216

Жюль Жюи (1855–1897) – поэт, автор чрезвычайно популярных в народе песен на политические и общественные темы. – Прим. перев.

217

Себастьен-Рош Николя де Шамфор (фр. Sébastien-Roch Nicolas de Chamfort; 1741–1794) – писатель, мыслитель, моралист. Остался в истории книгой наблюдений и афоризмов «Максимы и мысли, характеры и анекдоты», изданной после его смерти одним из друзей (1795), из которой и взята приведенная выше цитата. – Прим. перев.

218

См. роман «Происшествие на кладбище Пер-Лашез». – Прим. перев.

219

Саварен (фр. savarin) – выпечка из дрожжевого теста, французский вариант ромовой бабы. Корж покрывают абрикосовым джемом, пропитывают сиропом на основе рома или красного вина с пряностями. – Прим. перев.

220

Так дети дразнили нытиков и плакс. (Прим. авт)

221

Достоверный случай. (Прим. авт).

222

«Змея», «подлюга» – созвучно с франц. Charogne. – Прим. перев.

223

Теодор Герцль (нем. Theodor Herzl; 1860–1904) – еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Был журналистом, писателем, доктором юриспруденции. – Прим. перев.

224

Эме-Жюль Далу (фр. Aimé-Jules Dalou; 1838–1902) – скульптор, представитель натуралистической школы. «Триумф Республики» – грандиозная скульптура, которая красуется на Национальной площади в Париже. – Прим. перев.

225

Cм. роман «Талисман из ла Виллетт». – Прим. перев.

226

Жорж Трауц (1808–1879) – немецкий переплетчик. В 1830 году эмигрировал во Францию и поступил на работу в мастерские Антуана Бозонне. До 1848 года переплеты мастерской Бозонне подписывались «Бозонне – Трауц», а затем Трауц, вероятно, выкупил дело, и переплеты с маркой «Трауц – Бозонне» вскоре стали самыми известными во Франции XIX века. – Прим. перев.

227

Пер. Н.Я. Рыковой. – Прим. перев.

228

Франсуа Коппе (фр. François Édouard Joachim Coppée; 1842–1908) – поэт, драматург и прозаик, представитель парнасской школы, член Французской академии. Коппе был одним из самых популярных и широко читаемых поэтов своего времени, но вскоре его творчество стало предметом насмешек и пародий «проклятых поэтов» (Верлена, Рембо, Кро), а затем предано забвению. Его стихи отмечены несколько назидательным патриотизмом, чувствительностью, вниманием к повседневности, интересом к чувствам простого человека (за что Коппе получил прозвание «поэта бедняков»). – Прим. перев.

229

Серполе, Гарднер-Серполе (Serpolet, Gardner-Serpolet) – марка французского автомобиля. Выпускалась с 1889-го по 1907 год. Трицикл «Серполе 4/6CV» (1891) имел четырехместный кузов, мощность двигателя 4–6 л. с., максимальную скорость 25 км/ч. – Прим. перев.

230

Пентаур (сб. Pa-en-ta-uret – принадлежащий богине Uret) – имя, довольно часто встречавшееся в Египте во время Нового царства в придворном и чиновничьем мире. От некоторых из Пентауров дошли папирусы с их подписью. После одного из них, жившего при Рамзесе II, сохранились две интересные рукописи. Первая заключает в себе обрывки легенды об изгнании гиксосов и трактат дидактического характера о пользе ученья и преимуществах чиновничества; вторая – так называемый эпос о битве с хетами при Кадеше. Пентаур был простым переписчиком этих произведений, известных в науке под его именем. – Прим. перев.

231

Ш. Бодлер. Призрак. II Аромат. Сб. «Цветы зла» (Пер. Эллиса). – Прим. перев.

232

Гиньоль (фр. Guignol), Ньяфрон (фр. Gnafron) – перчаточные куклы ярмарочного театра, появившегося в Лионе в конце XVIII – начале XIX века. Гиньоль изображал рабочего шелковой мануфактуры, а его друг Ньяфрон – едкого на язык сапожника-выпивоху. – Прим. перев.

233

Алексис-Эммануэль Шабрие (фр. Alexis-Emmanuel Chabrier; 1841–1894) – композитор романтического направления, наиболее известный своей рапсодией для оркестра «Испания» и «Радостным маршем». Творчество Шабрие оказало влияние на таких композиторов, как Дебюсси, Равель, Стравинский, Штраус. Трилогия юмористических песен («Виланелла маленьких утят», «Баллада толстых индюков», «Пастораль розовых поросят») укрепили его репутацию оригинального композитора и музыкального остроумца. – Прим. перев.

234

Кадет Руссель – герой народной песни. Его настоящее имя Гийом Жозеф Руссель (Guillaume Joseph Roussel; 1743–1807). Он был младшим ребенком в семье, за что и получил прозвище Кадет (сadet – малыш). В двадцатилетнем возрасте он переехал в Осер, где был слугой, лакеем, мелким чиновником в суде. С началом Революции эксцентричный Кадет становится «добрым революционером», активным участником событий. По-видимому, его активность была чрезмерной, потому что в 1792 году Кадет становится героем сатирической песни Гаспара де Шеню (Gaspard de Chenu). В песне Руссель представлен непутевым человеком, у которого, за что бы он ни брался, ничего не получается. Интересно, что песня, высмеивающая революционера, очень быстро стала необычайно популярной. – Прим. перев.

235

«Нантский узник» (фр. Dans les prisons de Nantes) – старинная бретонская песня о заключенном, который хитростью и с помощью дочери тюремщика сбежал из темницы. Речь идет о песне XVII века «Король приказал бить в барабаны» («Le Roi а fait battre tambour»), сюжет которой напоминает историю любви Людовика XIV и мадам де Монтеспан. В песне королева посылает сопернице отправленный букет, и та, понюхав его, умирает. – Прим. перев.

236

«Баллада о короле Рено» восходит к XIII веку. В ней рассказывается о короле, который, будучи смертельно ранен в живот, возвращается к жене, матери и новорожденному сыну, где и умирает. Его супруга, не выдержав горя, просит землю поглотить ее, что и происходит. – Прим. перев.

237

Эрнест Лаженесс (фр. Ernest La Jeunesse, наст. имя Harry Caën, 1874–1917) – критик, журналист, иллюстратор, известный своими критическими статьями; Катюль Мендес (фр. Catulle Mendиs, 1841–1909) – поэт, основатель журнала «Revue fantaisiste»; за напечатанную там первую, крайне фривольную поэму, подвергся тюремному заключению. Был одним из основателей «Parnasse contemporain», где печатал строго выдержанные в классическом духе поэмы. Автор многочисленных драматических пьес сказочно-романтического содержания. – Прим. перев.

238

Орельен Шолль (фр. Aurelien Scholl, 1833–1902) – журналист; с семнадцати лет, работая в парижской прессе, выдвинулся в ряды наиболее видных хроникеров; сотрудничал в «Figaro», им самим основанном «Voltaire», а с 1875 года в «Evénement», легко и изящно беседуя обо всех предметах, от политики до моды, от искусства до спорта, оставаясь злым и опасным полемистом там, где дело касалось просветительских идей или его личности. – Прим. перев.

239

Джон Бойд Данлоп (англ. John Boyd Dunlop; 1840–1921). Изобрёл надувную велосипедную шину, которую запатентовал в 1888 году; изобретение было использовано и при производстве автомобильной шины. – Прим. перев.

240

Эдуард Роше (Eduard Rochet) и Теофиль Шнейдер (Theophile Schneider) – основатели автомобильной марки «Роше-Шнейдер», одной из старейших в мире. С 1898 года она выпускала легковые автомобили, а в начале XX века в программу вошли грузовые автомобили с цепным приводом, четырех– и восьмицилиндровыми моторами мощностью до 70 л. с. Во время Первой мировой войны «Роше-Шнейдер» выпускала грузовики для французской армии. Производство легковых автомобилей было возобновлено в 1918 году. – Прим. перев.

241

Надар (фр. Nadar; наст. имя Гаспар Феликс Турнашон, фр. Gaspard-Félix Tournachon; 1820–1910) – знаменитый фотограф, карикатурист, романист и воздухоплаватель. Стиль его портретов был простым и строгим. Как правило, он снимал людей стоящими, использовал только верхний свет и однотонный фон. Основное внимание уделял лицу, жестам, позе, стараясь выявить индивидуальные особенности модели. Автор фотопортретов Шарля Бодлера, Гюстава Курбе, Сары Бернар и др. Надар стал снимать при электрическом свете, создал серию снимков о жизни подземного Парижа. Запатентовал идею фотографирования с воздушного шара. – Прим. перев.

242

Карамболь – разновидность бильярда, а также определение удара, при котором биток (шар, по которому нанесен удар) совершает последовательное соударение с двумя прицельными шарами. – Прим. перев.

243

Ж. Ротру. Венцеслав (1648). Жан Ротру (фр. Jean Rotrou; 1609–1650) – драматург, пьесы которого пользовались успехом, сравнимым с успехом Корнеля; пользовался покровительством кардинала Ришелье; был чрезвычайно плодовит; пьеса «Венцеслав» – одна из наиболее известных его произведений. – Прим. перев.

244

Тильбюри (тильбери) – легкая открытая двухколесная карета, с крышей или без, разработана в начале XIX века лондонской фирмой «Тильбюри». – Прим. перев.

245

Утрехтский бархат – название происходит от провинции Утрехт (Нидерланды); ткань из шерсти, изготовленная в бархатной технике. – Прим. перев.

246

Ордалии (от англосакс. ordol, лат. ordalium – приговор, суд) – в широком смысле то же, что и «Божий суд»; в узком – суд путем испытания огнем и водой. При испытании водой нужно было достать кольцо из кипятка; испытуемого опускали в холодную воду связанным и т. п.; при испытании огнем испытуемый должен был держать руки на огне, проходить через горящий костер и держать в руках раскаленное железо. Выдержавший испытания признавался оправданным, не выдержавший – виновным. – Прим. перев.

247

Либерти – сорт блестящей мягкой (обычно шелковой или полушелковой) ткани. – Прим. перев.

248

Жюль Лермин (1839–1915) – автор популярных фантастических и научно-фантастических романов; некоторые были опубликованы под псевдонимом Уильям Кобб. – Прим. перев.

249

Речь идет о спецэффектах во французском короткометражном художественном фильме «Замок дьявола» (фр. Le manoir du diable, 1896), одном из первых в мире опытов воплощения на экране фантастических образов. По сюжету в декорациях старинного замка появляется летучая мышь, которая вдруг превращается в Мефистофеля. Мефистофель наколдовывает магический котел. Из котла появляются мороки – призраки, скелеты, ведьмы и т. д., – которыми дьявол пугает попавшие в его власть души. Одна из душ совершает крестное знамение, и Мефистофель исчезает. – Прим. перев.

250

В 1896 году Николай II совершил большую поездку по Европе; завершением поездки стало его прибытие в Париж. – Прим. перев.

251

Берлина (берлинская карета) – элегантная четырехместная карета, использовавшаяся для торжественных выездов. – Прим. перев.

252

Феликс Фор (фр. Félix Faure, наст. имя Франсуа-Феликс Фор; 1841–1899) – политический деятель, президент (1895–1899) Французской Третьей республики. – Прим. перев.

253

Цитата из книги Дж. Гран-Картре (John Grand-Carteret) «Le musée pittoresque du voyage du Tsar». – Прим. перев.

254

«Жак-фаталист» (фр. «Jacques le fataliste») – роман Д. Дидро (1773–1774), написанный во время пребывания автора в России и Голландии. Сопровождая верхом своего хозяина, Жак-фаталист беседует с ним обо всем понемногу: о рангах, о свободе, детерминизме, галантных похождениях и т. д. – Прим. перев.

255

Песня шансонье Винсена Испа, которую он исполнял в кабаре «Ша нуар». – Прим. перев.

256

Германский император Вильгельм II приходился внуком королеве Виктории. – Прим. перев.

257

Менелик II (1844–1913) – император (негус, или негус негести, «царь царей») Эфиопии (Абиссинии) с 1889 года. Основал на территории провинции новую столицу империи – Аддис-Абебу. – Прим. перев.

258

Гораций Герберт Китченер (1850–1916) – фельдмаршал, барон, виконт, граф. В 1895–1898 годах, будучи командующим англо-египетскими войсками, руководил подавлением восстания махдистов (сторонников мусульманского проповедника Мухаммеда Ахмеда, провозгласившего себя Махди, то есть спасителем, мессией) в Судане. Разгромил армию махдистов и отдал своим войскам их столицу Омдурман на разграбление. Приказал вырыть из могилы тело Махди и бросить в Нил. В результате Судан был превращен в английскую колонию. – Прим. перев.

259

Фердинанд Брюнетьер (Ferdinand Brunetiere, 1848–1907) – литературовед, историк литературы и критики. Отказывался причислять Верлена к символистам, что стало поводом для конфликта. – Прим. перев.

260

«Парад Жирной Коровы» (фр. Promenade du Boeuf Gras) – традиционный карнавал, который проводится в Париже с 1274 года. Возглавляет праздничную процессию самая откормленная корова. – Прим. перев.

261

Марка «Болле» (фр. Bollée) – одна из самый старых и знаменитых во Франции, но ее автомобили не сохранились до наших дней. Фирма принадлежала семейству Болле, хотя каждый из его представителей имел собственную компанию и выпускал свои машины независимо от другого. – Прим. перев.

262

Спирúдон «Спúрос» Луис (1873–1940) – греческий легкоатлет, чемпион летних Олимпийских игр 1896 года. Выиграв марафон, Луис стал национальным героем. – Прим. перев.

263

Карл-Вильгельм Отто Лилиенталь (1848–1896) – немецкий инженер, один из пионеров авиации, объяснивший причины парения птиц. – Прим. перев.

264

Виконт Альбер де Дион, увидев маленькую паровую машинку, увлекся ею, познакомился с ее создателями Д. Бутоном и М. Трепарду и предложил свою материальную поддержку. В 1895 году Дион начал выпускать автомобили, работавшие на бензине, и разработал совместно с Бутоном легкий экипаж – трицикл. Трицикл представлял собой компактную одноместную тележку, нечто среднее между детским трехколесным велосипедом и мотоциклом, имевшую трубчатую раму на трех велосипедных колесах и обычный велосипедный руль, седло и педальный привод на два задних колеса. – Прим. перев.

265

Трицикл Панара и Левассора — автомобиль, созданный фабрикантом Рене Панаром и инженером и гонщиком Эмилем Левассором. – Прим. перев.

266

Перевод В. Кормана. – Прим. перев.

267

Роберт Уильям Поль (англ. Robert W. Paul, 1869–1943) – английский кинорежиссер, продюсер, механик и оптик. Почти одновременно с братьями Люмьер создал съемочную кинокамеру, а в марте 1896 года получил патент на проекционный аппарат под названием биоскоп (впоследствии переименованный в аниматограф). – Прим. перев.

268

Альфред Жарри (фр. Alfred Jarry; 1873–1907) – поэт, прозаик, драматург. Гротескная кукольная драма «Король Убю» в 1896 году была поставлена известным режиссером Орельеном Люнье-По. На представлении разразился скандал, который сравнивают со скандалом на премьере драмы Виктора Гюго «Эрнани». Жарри еще и переводил стихи и прозу; умер в забвении; его творчество заново открыли Аполлинер и сюрреалисты. – Прим. перев.

269

Альфред де Мюссе (фр. Alfred de Musset; 1810–1857) – поэт, драматург и прозаик, представитель позднего романтизма. Власть разврата над душой человека – постоянная тема его драматических произведений, из которых особенного внимания заслуживает «Лорензаччо». На границе идиллического и трагического, под прикрытием легкого юмора, Мюссе затрагивает самые тонкие струны душевной жизни. – Прим. перев.

270

«Людские тайны» – 16-томный исторический роман Эжена Сю (1804–1857). – Прим. перев.

271

Балет Лео Делиба, премьера состоялась в 1870 году. Либретто Шарля Нюите и Артюра Сен-Леона по мотивам повести Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек». – Прим. авт.

272

Книга для чтения Ж. Брюно (псевдоним Огюстины Тюильри; 1833–1923), получившая награду Французской академии и соответствующая школьной программе 1882 года. – Прим. авт.

273

Бон-пуэн – принятое в некоторых французских школах средство поощрения учеников младших классов; определенное количество таких картонных карточек с картинками и надписями, как правило познавательными, можно обменять на подарок от учителя. – Прим. перев.

274

Дворец Гарнье – здание, где с 1875 года. размещается знаменитый французский оперный театр, известный как Гранд-Опера́, Парижская опера, или Опера́ Гарнье. Названо по имени архитектора Шарля Гарнье (1825–1898). – Прим. перев.

275

«Фауст» – опера Ш. Гуно (1859). «Неистовый Роланд» – опера А. Вивальди (1727). – Прим. перев.

276

Пралина – обжаренный и засахаренный миндаль. – Прим. перев.

277

«Бычий глаз» – круглое слуховое окно. – Прим. перев.

278

Виктор Эммануил II (1820–1878) – король Италии. – Прим. перев.

279

Janitor – сторож, привратник (лат.). – Прим. перев.

280

Имеются в виду книги парижского издателя Пьера-Жюля Этцеля (1814–1886). – Прим. перев.

281

Сочинение Николя Шорье, издательство «Цитера», 1782 год. – Прим. авт.

282

Орельен Шоль (1833–1902) – французский журналист, писатель и драматург. – Прим. авт.

283

Жонгляж с помощью ног лежа на спине. – Прим. перев.

284

«Таис» – опера Ж. Массне (1894). На либретто по трагедии У. Шекспира «Отелло» написали оперы Дж. Россини (1816) и Дж. Верди (1887). – Прим. перев.

285

На улице Вивьен находится Парижская фондовая биржа. – Прим. перев.

286

Здесь и далее курсивом выделены слова, которые персонажи романа произносят по-русски. – Прим. перев.

287

Империал – верхний, открытый этаж в омнибусе. – Прим. перев.

288

Лоран Тайяд (1854–1919) – французский поэт-сатирик, эссеист и переводчик. – Прим. перев.

289

См. роман «Убийство на Эйфелевой башне». – Прим. авт.

290

Официальное название Парижской оперы как государственного учреждения с 1669 года. – Королевская академия музыки. – Прим. перев.

291

Берлина – дорожная карета. – Прим. перев.

292

Фамилия балерины – Mauri, японца – Mori; по-французски произносятся одинаково. – Прим. перев.

293

В 1964 году поверх аллегорических фресок Жюля-Эжена Лёнёвё (1819–1898) свод зрительного зала Опера́ Гарнье расписал Марк Шагал. – Прим. авт.

294

Микадо – древнее титулование верховного правителя Японии. – Прим. перев.

295

Абсент с кофе. – Прим. авт.

296

Роман-фельетон – «роман с продолжением», главы которого публикуются в периодическом печатном издании. В XIX века этот жанр был очень популярен во Франции. – Прим. перев.

297

Родольф Салис (1851–1897) – художник, основатель «Черного кота», первого кабаре в Париже (1881). – Прим. авт.

298

Мари-Анна де Бовэ (1855–19..) – французская романистка и патриотка, поборница эмансипации. – Прим. перев.

299

Пушкин А.С. «Евгений Онегин». – Прим. перев.

300

Памятник на площади Данфер-Рошро в Париже, прославляющий героизм жителей города Бельфора во времена Франко-прусской войны 1870–1871 годов. – Прим. перев.

301

Анри Казалис (1840–1909) – французский поэт-декадент, писал также под псевдонимом Жан Лаор. – Прим. перев.

302

Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901) – французский художник-постимпрессионист. В детстве сломал обе ноги, после чего они перестали расти, и физический дефект остался на всю жизнь. – Прим. перев.

303

Подлинная программа концерта, состоявшегося в Парижских катакомбах 2 апреля 1897 года. – Прим. авт.

304

На городском жаргоне это значит «умер». – Прим. авт.

305

«Вильгельм Телль» – опера Дж. Россини (1829). – Прим. перев.

306

Музыка Жюля Массне, либретто Жана Ришпена. Премьера оперы состоялась 16 марта 1891 года. – Прим. авт.

307

Лирическая драма в пяти актах Эмиля Золя, музыка Альфреда Брюно; опера впервые исполнена 19 февраля 1897 года. – Прим. авт.

308

«Валькирия» – вторая часть оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга» (1870). – Прим. перев.

309

Мария Кшисинская (1845–1908) – французская поэтесса, романистка и литературный критик. – Прим. авт.

310

Франсуа Коппе (1842–1908) – популярный в свое время и во Франции, и в России поэт из группы парнасцев, прозаик и драматург. – Прим. перев.

311

Барон Жорж Эжен Осман (1809–1891) – французский государственный деятель, префект департамента Сена, в который входит Париж, и градостроитель, во многом определивший облик французской столицы. – Прим. перев.

312

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) – антрепренер и основатель знаменитого американского цирка, мастер мистификаций. – Прим. перев.

313

Находилась в доме номер 14 по бульвару Монмартр. – Прим. авт.

314

Камиль Николя Фламмарион (1842–1925) – французский астроном и популяризатор науки, редактор научных отделов нескольких журналов. – Прим. перев.

315

Из сонета «Завоеватели». – Прим. авт.

316

«Трофеи» – сборник сонетов Жозе-Мариа де Эредиа. – Прим. перев.

317

Парнасцы – группа французских поэтов во главе с Теофилем Готье, приверженцы искусства ради искусства. – Прим. перев.

318

Жоашен дю Белле (1522–1560) – французский поэт, теоретик творческого объединения «Плеяда» и близкий друг Ронсара. – Прим. перев.

319

«Все женщины так делают» (ит.). – Прим. перев.

320

«Путешествие юного Анахарсиса в Грецию в половине IV века до начала вульгарной эры», сочинение аббата Жан-Жака Бартельми, 1788 год. – Прим. авт.

321

Бланкетт – мясное рагу под белым соусом. – Прим. перев.

322

Жорж Мельес (1861–1938) – один из основоположников французского кинематографа, режиссер и предприниматель, владелец театра «Робер Уден». Помимо прочего, снял первый в истории научно-фантастический фильм «Путешествие на Луну» (1902). – Прим. перев.

323

В конце карнавала по улицам города водят откормленного и украшенного лентами быка. – Прим. перев.

324

Бернар Лазар (1865–1903) – литературный критик и политический журналист. – Прим. авт.

325

Жан Жорес (1859–1914) – французский социалист, философ, историк. – Прим. перев.

326

Шарль Фурье (1772–1837) – французский философ и социолог, приверженец идей утопического социализма. – Прим. перев.

327

«Аида» – опера Дж. Верди (1871). «Сид» – опера Ж. Массне (1885). – Прим. перев.

328

Жорж Куртелин (1858–1929) – французский писатель и драматург. – Прим. перев.

329

Здесь и в следующей реплике цитируется пьеса Альфреда Жарри «Убю-король», премьера которой состоялась в 1896 году. (Пер. А. Миролюбовой). – Прим. перев.

330

Альфонс Але (1855–1905) – французский юморист. – Прим. перев.

331

Поташ – карбонат калия. – Прим. перев.

332

Опера Моцарта. Впервые поставлена в 1791 году. – Прим. перев.

333

Тамино и Царица Ночи – персонажи оперы Моцарта «Волшебная флейта». – Прим. перев.

334

Доброе утро, господин Пиньо (нем.). – Прим. перев.

335

Первым такое определение носа дал Теофиль Готье. – Прим. авт.

336

С 1910 года. улица Будапешт. – Прим. авт.

337

Гюстав Кайботт (1848–1894) – коллекционер, художник и меценат, финансировавший выставки импрессионистов. Завещал коллекцию из 68 картин (в том числе Э. Мане, К. Моне, П.-О. Ренуара, Э. Дега, П. Сезанна) французскому правительству, с тем чтобы она была выставлена в Люксембургском дворце, а затем в Лувре, но особого восторга эта инициатива не встретила – во французском искусстве конца XIX века все еще доминировало академическое направление. – Прим. перев.

338

Выражение, на жаргоне клерков означающее «умер». – Прим. авт.

339

Во дворце Броньяра находится Парижская фондовая биржа. – Прим. перев.

340

Все такое прочее (ит.). – Прим. перев.

341

Бурре – старинный овернский народный танец. – Прим. перев.

342

Эдуар Дрюмон (1844–1917) – французский политик и публицист, основатель антисемитской партии. – Прим. перев.

343

Перистиль – пустое пространство, окруженное с четырех сторон крытой колоннадой. – Прим. перев.

344

Тюрбан – Турецкий банк. Баронесса – Вексельный банк. Кораблик – Трансатлантическая компания. – Прим. авт.

345

«Гавас» – французское информационное агентство, на базе которого в 1944 году создано «Франс Пресс». – Прим. перев.

346

Особая военная школа Сен-Сир – учебное заведение, выпускавшее кадры для высшего офицерства и жандармерии. – Прим. перев.

347

Генри Морган Стэнли (1841–1904) – английский журналист и путешественник. – Прим. перев.

348

Доктор Ливингстон, полагаю? (англ.) Давид Ливингстон (1813–1873) – шотландский миссионер и исследователь Африки. – Прим. перев.

349

Трофеи – архитектурное орнаментальное украшение в виде военных доспехов, музыкальных инструментов и прочих символов. – Прим. перев.

350

Либретто Фердинана Лемера. Опера в трех актах создана в 1877 году. в Веймаре. – Прим. авт.

351

Жан-Батист-Антуан Оже, барон де Монтийон (1733–1820) – филантроп и экономист, родился и умер в Париже, завещал Институту Франции ренту на учреждение трех премий, в том числе за добродетель. – Прим. авт.

352

См. главу «Торпиль» романа «Блеск и нищета куртизанок». – Прим. авт.

353

Г. Флобер «Саламбо» (Пер. Н. Минского). – Прим. перев.

354

Может быть… Кто знает… (англ.) – Прим. перев.

355

Роланд – персонаж героической эпопеи французского Средневековья «Песнь о Роланде» и поэмы Лодовико Ариосто «Неистовый Роланд». – Прим. перев.

356

Ла Гулю – буквально «обжора» или «большеротая» (фр.). – Прим. перев.

357

Аристид Брюан (1851–1925) – знаменитый в свое время шансонье, выступавший помимо прочего в кабаре «Черный кот» Родольфа Салиса и в собственном кабаре «Мирлитон» на Монмартре. – Прим. перев.

358

Альма – египетская танцовщица. – Прим. перев.

359

Валантен ле Дезоссе (Валентин Бескостный) – настоящее имя Жюль Этьен Эдме Ренадин (1843–1907), танцовщик канкана и партнер Ла Гулю (1866–1929) в кабаре «Мулен-Руж». – Прим. перев.

360

Габриэль Тапье де Селейран – кузен Тулуз-Лотрека. Поль Сеско – фотограф. Жанна Авриль – танцовщица канкана в «Мулен-Руж». Феликс Фенеон – публицист, художественный критик, писатель. – Прим. перев.

361

С 1905 года улица Дез-О. – Прим. авт.

362

С 1930 года место, где когда-то был парк Пасси с минеральными источниками, а затем поместье Делессер, занимают три авеню – Рене Буалева, Марселя Пруста и Парк-де-Пасси. – Прим. авт.

363

Клодина Александрина Герен де Тансен (1682–1749) – французская куртизанка и писательница, основательница литературного салона. – Прим. перев.

364

Особняк мадам де Ламбаль, затем частная лечебница, которой руководили, помимо прочих, доктор Антуан-Эмиль Бланш и доктор Мерио. – Прим. авт.

365

«Царство и народ Сиама» (англ.). – Прим. перев.

366

Какэмоно – японский свиток из бумаги или шелка с рисунком или иероглифами. – Прим. перев.

367

Кейт Гриневей (1846–1901) – английская художница, прославившаяся иллюстрациями к романам для юношества. – Прим. авт.

368

Жюль Амедэ Барбе д’Оревильи (1808–1889) – французский писатель и публицист, родился и вырос в Нормандии. – Прим. перев.

369

Котантен – полуостров на французском побережье Ла-Манша, в Нормандии. – Прим. перев.

370

Феликс Фор (1841–1899) – президент Французской Республики в 1895–1899 годах. – Прим. перев.

371

Из стихотворения Виктора Гюго «Песня Гавроша», сборник «Все струны лиры». – Прим. авт.

372

Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) – президент Французской Республики в 1887–1894 годах. – Прим. перев.

373

Потерна – закрытый ход сообщения, галерея внутри крепостных сооружений. – Прим. перев.

374

См. роман «Роковой перекресток». – Прим. авт.

375

Клянусь никогда не есть свинок! (англ.) – Прим. перев.

376

Эпоха Реставрации во Франции – период с 1814-го по 1830 год, время возвращения к власти Бурбонов. – Прим. перев.

377

Альпака – модная в конце XIX века во Франции легкая, слегка блестящая шерстяная ткань. – Прим. перев.

378

Жан-Батист Люлли (1632–1687) – композитор, скрипач, дирижер итальянского происхождения, создатель французской национальной оперы. – Прим. перев.

379

Расин «Андромаха» (Пер. И. Шафаренко и В. Шора). – Прим. авт.

380

Жак Оффенбах написал оперетту «Орфей в аду» (1858). – Прим. перев.

381

Такая практика существовала во Франции с XVIII века. Прокатчицы стульев получали скромное дневное жалованье и десять процентов от проданных «билетов». В 1974 году последние представительницы этой профессии покинули городские сады. – Прим. авт.

382

Коррез – департамент во Франции. – Прим. перев.

383

Сальпетриер – приют для престарелых и душевнобольных в Париже. – Прим. перев.

384

Сеятельница – аллегорический образ Франции. – Прим. перев.

385

Северин (Каролина Реми; 1855–1929) – французская писательница и журналистка. – Прим. перев.

386

Жюль Ферри (1832–1893), Леон Гамбетта (1838–1882) – французские политические деятели, республиканцы, неоднократно занимавшие высокие посты в правительстве, адвокаты и публицисты. – Прим. перев.

387

Ростан Э. «Сирано де Бержерак» (Пер. Вл. Соловьева)

388

Пьер Мари Рене Эрнест Вальдек-Руссо (1846–1904) – французский адвокат и государственный деятель. Публично отстаивал невиновность Альфреда Дрейфуса. – Прим. перев.

389

Жан Ротру (1609–1650) – французский драматург, пользовавшийся у современников не меньшей славой, чем Пьер Корнель (1606–1684). – Прим. перев.

390

Пер. Вл. Соловьева. – Прим. перев.

391

Рюи Блаз – главный герой одноименной драмы В. Гюго. – Прим. перев.

Content

Клод Изнер
Три стильных детектива

Встреча в пассаже д’Анфер

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Эпилог

Послесловие

Мумия из Бютт-о-Кай

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Послесловие

Маленький человек из Опера де Пари

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Эпилог

Послесловие

Примечания