Элизабет Чедвик

Отвергнуть короля

© А. Киланова, перевод, 2014

© Ю. Каташинская, карты, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Родословное древо Маршалов

Выборочное родословное древо Биго, включая родственные связи с Солсбери и королевским семейством

Глава 1

Имение Маршалов Кавершем, Беркшир,

январь 1204 года

– Это нечестно! – Десятилетняя Махелт Маршал сердито взглянула на старших братьев, увлеченных игрой в воображаемый набег на вражеский замок. – Почему я не могу быть рыцарем?

– Девочки не участвуют в набегах, – ответил Уилл с чувством превосходства, основанным на том, что он был мужчиной неполных четырнадцати лет, да еще и наследником графства Пембрук.

Махелт попыталась схватить поводья его коня, и Уилл отдернул их, чтобы сестра не смогла дотянуться.

– Девочки сидят дома, вышивают и рожают детей. Только мужчины ходят на войну.

– Женщины должны защищать свой замок, когда их лорды в отъезде, – заметила Махелт. – Мама защищает… И вы должны ей повиноваться.

Вскинув голову, она посмотрела на Ричарда, тому было лишь двенадцать, и порой его можно было перетянуть на свою сторону. Но, несмотря на широкую улыбку на веснушчатом лице, брат не спешил ей на помощь.

– Мама должна покоряться приказам нашего лорда, когда он возвращается, – возразил Уилл. – Разве папа посылает ее в бой с копьем в руке, когда он дома?

– Я могу притвориться. Все равно это просто притворство, – не сдавалась Махелт. – Ты еще не мужчина.

Уилл покраснел, и улыбка Ричарда стала шире.

– Пусть защищает замок, – предложил он. – Возможно, ей это предстоит, когда она выйдет замуж.

Уильям закатил глаза, но уступил:

– Ладно, но она не рыцарь и не скачет на Эквусе.

– Разумеется, нет.

– И пусть она будет француженкой. А мы – англичане.

– Это нечестно! – снова запротестовала Махелт.

– Тогда не играй, – равнодушно ответил Уилл.

Девочка бросила на братьев гневный взгляд. Ей хотелось прокатиться на новом скакуне Уилла – это был самый настоящий, большой конь, а не пони. Хотелось перепрыгивать на нем через изгороди, как Уилл, и проверить, насколько быстро конь может мчаться. Хотелось почувствовать ветер в волосах. Уилл назвал своего скакуна Эквусом и утверждал, что это латинское название, означающее «боевой конь».

Смирный серый Ричарда был не так интересен, а своего маленького коренастого гнедого, который повредил ногу и остался в конюшне, Махелт уже переросла. Она знала, что может ездить верхом не хуже братьев.

Тяжело вздохнув, девочка поплелась оборонять «замок», которым в игре именовалась хижина псаря. Здесь хранились ошейники и поводки для гончих, старые одеяла, охотничьи рожки, различные инструменты, корзины и миски. На полке на уровне глаз Махелт стояли пузатые глиняные горшки с целебной мазью для собак. Девочка взяла один горшок, сняла крышку из плетеной соломки и тут же отпрянула, почувствовав вонь прогорклого гусиного жира.

– Готова? – донесся крик Ричарда.

Обхватив горшок левой рукой, Махелт вышла из сарая и, решительно выпятив подбородок, повернулась к братьям, лошади которых нетерпеливо перебирали ногами. Оба мальчика соорудили себе копья из ясеневых палок и держали наготове учебные щиты. Братья хором завопили и бросились в атаку. Махелт стояла неподвижно, зная, что они думают, будто она испугается и нырнет обратно в сарай. Девочка зачерпнула пригоршню склизкого жира и швырнула его в лошадей. Уилл спрятался за щитом, который принял первый удар, но следующий снаряд Махелт перелетел через обод из сыромятной кожи и забрызгал его плащ и шею. Еще одна порция жира угодила в бок коня Ричарда. Пытаясь успокоить пугливую лошадь, брат открылся, и четвертая пригоршня попала ему прямо в лицо.

– Ха! Вы оба мертвы! – Махелт радостно запрыгала. – Я победила, я победила!

Радость горела на ее лице. Она им показала!

Уилл молниеносно спрыгнул с коня. Махелт завизжала и попыталась укрыться в сарае, но брат был слишком быстр и поймал ее за руку. Девочка развернулась и ударила Уилла в грудь перепачканной в мази рукой, замарав его плащ прогорклым жиром.

– Бить даму бесчестно! – завопила Махелт, когда брат угрожающе поднял кулак.

Уилл посмотрел на свой сжатый кулак, опустил руку и с раздражением толкнул сестру:

– Посмотри, во что ты превратила мой плащ! Мне жаль того, кому ты достанешься в жены. Настоящая сорвиголова!

Махелт вздернула подбородок, не желая выказывать раскаяние или испуг.

– Но я все равно победила, – повторила она. – Вас обоих.

– Уилл, оставь ее, – недовольно произнес Ричард, вытирая лицо. – Поехали. Это не лучшее место для тренировок. В настоящем бою в нас полетит кое-что посерьезнее старого жира.

Сверкнув напоследок глазами, Уилл развернулся и взобрался на Эквуса.

– Похоже, ты все-таки проиграла, – бросил он, собирая поводья.

Сквозь пелену злых слез Махелт наблюдала, как братья скачут прочь. Подняв руку, чтобы вытереть глаза, девочка обнаружила, что вонь от мази стала просто невыносимой. Махелт замерзла, проголодалась и чувствовала обиду. Ее победа оказалась фальшивой, и теперь ей влетит за то, что она истратила мазь псаря и перепачкала одежду братьев. Девочка поставила горшок обратно на полку и закрыла дверь сарая. Обернувшись, Махелт подскочила – за ее спиной стоял Годфри, помощник камергера отца.

– Вас ищут родители, молодая госпожа. – Он поморщился. – Господь всемогущий, чем вы занимались?

– Ничем. – Махелт властно посмотрела на него, чтобы скрыть свою вину. – Защищала замок.

Годфри ничего не сказал, но взгляд его был красноречивым.

– Чего они хотят?

Встреча с двумя родителями сразу обычно приберегалась для серьезных проступков. У матери Махелт глаза были на затылке, но она не могла так скоро узнать о швырянии жиром, и девочка не припоминала, за что еще могла заслужить подобный приказ.

– Я не знаю, молодая госпожа. Ваша леди матушка просто велела привести вас.

Махелт с тревогой проследовала за ним в дом, по пути остановившись, чтобы сполоснуть руки в корыте и вытереть о сетку с сеном, привязанную к стене конюшни.

Мать с отцом сидели у очага в своей комнате, и девочка заметила, как они обменялись быстрыми взглядами при ее появлении. Она чувствовала, что в воздухе таится опасность, но не злость. Гилберт и Уолтер, два ее младших брата, играли на полу в кости, а няня присматривала за маленькими сестрами, четырехлетней Беллой и двухлетней Сибирой.

Мать указала на скамью, и Махелт села между родителями, освободившими для нее место. Огонь окутал ее теплом. Оконные ставни были задернуты занавесями, и мягкое сияние множества свечей из пчелиного воска делало комнату уютной и гостеприимной. От матери чудесно пахло розами, и рука, которой она приобняла Махелт, была ласковой и любящей. Пусть братья занимаются их дурацкой игрой. Родительское внимание намного лучше, особенно если ей ничто не угрожает. Махелт показалось странным, что отец держит в руках ее мягкую тряпичную куклу и задумчиво глядит на нее. Заметив, что дочь наблюдает за ним, отец положил куклу и улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

– Помнишь, как несколько недель назад мы навещали рождественский двор в Кентербери? – спросил он.

– Да, папа, – кивнула Махелт.

Это было чудесно – бесконечные пиры, танцы и веселье. Махелт чувствовала себя совсем большой, ведь ей разрешили общаться со взрослыми. Она сторонилась короля Иоанна, поскольку знала, что мать не любит его, но все же нашла висевшие на нем драгоценности великолепными. Сапфиры и рубины – прямиком из Сарандиба[1], так сказала ее кузина Эла.

– Ты помнишь Гуго Биго?

– Да, папа.

Внезапно лицо девочки раскраснелось. Она взяла куклу и сама принялась теребить ее. Гуго был взрослым, но танцевал с Махелт в хороводе, сжимая ее руку и ведя девочку сквозь цепочку. Позже он устроил игры в жмурки и в камешек для младших детей и сам охотно в них поучаствовал. У него был сильный певческий голос и улыбка, от которой у Махелт сосало под ложечкой, хотя она не знала почему. Однажды он станет графом Норфолком, точно так же как Уилл станет графом Пембруком.

– Родители Гуго ищут для него подходящую жену, – произнес ее отец. – Мы с твоей матерью считаем, что Маршалам и Биго не худо бы породниться через брачный союз.

Махелт заморгала. Она ощущала жар очага, руку матери на талии. Перебирая пальцами кукольное платье, Махелт посмотрела на отца. Если закон это позволяет и Господу это угодно, она выйдет за Гуго.

Девочка знала, что ей предстоит сделать хорошую партию ради блага семьи. Это ее долг, и она с гордостью его исполнит, но никак не думала, что все случится подобным образом – в самый обычный день, после шутливой стычки с братьями. Тут у нее засосало под ложечкой.

– Речь идет только о помолвке, – заверила мать. – Ничего не изменится, пока ты не повзрослеешь, но твой отец должен сделать предложение уже сейчас.

Облегчение, которое Махелт испытала при мысли, что не выйдет замуж незамедлительно, тут же сменилось любопытством.

– Почему вы должны сделать предложение сейчас, папа?

Серьезно посмотрев на дочь, он заговорил как взрослый со взрослым:

– Потому что, Матти, я хочу укрепить наш союз с графом Норфолком. Он могущественный и знатный человек, поместья его процветают. Роджер Биго знает законы нашей земли лучше, чем кто бы то ни было, а его сын – достойный юноша. Он всегда сможет защитить тебя, а для меня это важно. Если мы не сделаем предложение сейчас, граф не станет ждать. Есть другие знатные семейства, с которыми Биго могут породниться. Я считаю, что Гуго – лучший жених для тебя.

Махелт крепче вцепилась в куклу, но не потому, что расстроилась. Девочка размышляла: Уилл был обручен с пятилетней Элис де Бетюн. Кузина Махелт Эла, графиня Солсбери, вышла замуж за Уильяма Длинный Меч, когда ей было всего десять лет. А Махелт уже почти одиннадцать!

– Мне нравится Гуго Биго, – заявила она, болтая ногами.

Графиня Ида ей тоже нравилась – она подарила ей на Рождество эмалевую брошку с красными и синими цветами. А отец Гуго, граф Роджер Норфолк, всегда носил великолепные шляпы.

– В таком случае я рад, – произнес отец, – и очень горжусь тобой. Я сделаю предложение, и поглядим, что из этого выйдет.

Его одобрение воодушевило Махелт. Отец обнял ее, и девочка оставила куклу, чтобы изо всех сил обнять его в ответ. Он притворился, будто кашляет от ее крепкой хватки, но после издал совсем другой звук и, морщась, отстранился:

– Малышка, что ты делала? Что это за запах?

Махелт попыталась изобразить равнодушие:

– Это всего лишь мазь, которой псарь Том врачует гончих, если они поранятся.

Отец поднял брови:

– И как же она оказалась на тебе?

Махелт заерзала:

– Уилл велел мне защищать замок от нападения, но быть рыцарем и скакать на Эквусе не позволил. – Ее глаза вспыхнули. – Он сказал, я должна быть француженкой, а потом рассердился и ускакал, потому что проиграл.

Махелт скрыла мимолетную дрожь при воспоминании, как брат сказал, что на самом деле проиграла она. Это было неправдой.

– А мазь?

– Мне больше нечего было бросать. – Махелт выпятила подбородок. – Иначе они взяли бы меня в плен и потребовали выкуп.

Отец отвернулся и потер лицо рукой. Когда он снова посмотрел на Махелт, лицо его было строгим.

– Ты понимаешь, что Тому теперь придется делать новую мазь, а для этого нужно подождать, пока мы зарежем кабанчика и добудем сало? Травы тоже придется поискать.

Махелт теребила кончик косы.

– Простите, папа… Я готова помочь ему. – Девочка подумала, что это будет забавно – подбирать и смешивать ингредиенты. Лучше, чем шить в беседке.

Отец поморщился:

– Пожалуй, хорошо, что между твоей помолвкой и свадьбой еще достаточно времени.

– Я не стану ничего бросать в своего мужа, – заверила Махелт.

– Рад это слышать, – чуть сдавленным голосом ответил отец. – А теперь иди и как следует вымой руки, а потом мы поджарим немного хлеба на огне.

Махелт вскочила со скамьи и поспешила исполнить приказ, радуясь, что так легко отделалась. К тому же она умирала от голода.

– Она еще совсем ребенок, – позже прошептал Уильям Маршал жене, когда они, собираясь лечь спать, смотрели на спящую дочь.

В тусклом свете свечи ее густые каштановые волосы отливали красным, к груди девочка крепко прижимала куклу.

Но, прежде чем свет успел потревожить сон Махелт, Изабелла увлекла мужа в спальню.

– Вы должны были принять решение, и это верное решение.

Уильям Маршал сел на край кровати и потер лицо.

– Роджер Биго – наш друг, но в первую очередь он будет преследовать собственные интересы… Как поступил бы и я на его месте.

– Ну разумеется, – согласилась Изабелла, ставя в нишу свечу, – но я подозреваю, что наше предложение придется ему по сердцу и он не станет искать иного.

– Да уж, наверное! – вспыхнул Уильям. – Махелт – лучшая невеста в стране.

Изабелла ласково положила руку ему на затылок:

– Ну конечно, и вы не могли найти ей лучшей пары, чем Гуго Биго.

Она наклонилась, чтобы поцеловать мужа, ощутив его тоску об утрате. Другие их дочери были еще крошками. Махелт исполнилось семь, когда родилась ее первая сестра, а значит, она долгое время оставалась единственной дочерью Уильяма. Она так походила на него! Махелт унаследовала могучую жизненную силу и искренность отца и так же высоко ставила честь и долг, хотя, надо признать, не обладала отцовским терпением и тактом. Девочка знала, чего стоит, а стоила любимая старшая дочь графа Пембрука немало. Изабелла любила дочь всем сердцем, но понимала, что Гуго Биго придется с ней непросто.

– К тому же Норфолк и Йоркшир вдалеке от опасности, – добавил Уильям с тревогой во взгляде.

Изабелла закусила губу. Их отношения с королем Иоанном оставались непростыми. Король никогда не любил Уильяма и не доверял ему. Уильям платил королю той же монетой, но клятва верности обязывала, а Иоанн даровал им графство Пембрук в обмен на эту клятву. Несокрушимая преданность всегда была сильной стороной Уильяма Маршала, но он служил человеку, который не верил в честь и сам не обладал подобной добродетелью. В Нормандии начались беспорядки, под внешне спокойной поверхностью закипало недовольство. Восточная Англия, однако, оставалась гаванью, далекой от волнений, а ее граф был осторожен и управлял своими поместьями крепкой рукой.

– Десять лет назад я нес дочь в церковь, чтобы окрестить, – покачал головой Уильям, – и на ее тельце еще виднелись следы родов. Кажется, все случилось только вчера, и вот я уже устраиваю ее брак. Время подобно лошади, которая скачет во весь опор, не повинуясь поводьям.

– Возможно, лошадь и не повинуется поводьям, но если рассчитывать свои действия, больше шансов удержаться в седле.

Уильям весело фыркнул, снял котту и лег на кровать, закинув руки за голову.

– Хорошо, что вы сказали «больше шансов», любовь моя. – Он наблюдал, как Изабелла снимает вуаль и вытягивает шпильки из волос, отпуская на свободу тяжелые золотые косы. – Господу известно, что на дороге довольно препятствий, способных выбить из седла даже самого осторожного всадника. Завтра я велю писцам написать Биго, и тогда поглядим.

Глава 2

Сеттрингтон, Йоркшир,

февраль 1204 года

Гуго Биго спешился, чтобы осмотреть волчицу, которую только что убил, и вытер копье бурой зимней травой. Ветер ерошил серебристо-серый мех. Волчица скалила окровавленные клыки, и даже в смерти янтарные глаза смотрели злобно. Она должна была ощениться в этом году, но ее живот раздулся не от щенков, а от того, что вчера она и ее приятель задрали беременную овцу. Волки были сущей напастью в пору ягнения: они рыскали вокруг овчарен, серые, словно сумерки, выжидая подходящий момент. Пастухи и собаки были настороже, но не могли поспеть повсюду, и даже когда стадо перегоняли ближе к дому, некоторым овцам не везло.

На лицо Гуго упали ледяные капли косого дождя, подул холодный ветер. И хотя руки были в рукавицах, они онемели. Стояло морозное, голодное время года, зима еще держалась, но светало все раньше, а по вечерам небо долго не сдавалось темноте.

– Теперь я могу сделать прикроватный коврик из волчьей шкуры, – произнес с блеском в темно-серых глазах его тринадцатилетний брат Ральф.

Гуго улыбнулся:

– А с другой стороны кровати положи овечью шкуру – для симметрии и чтобы помнить, почему мы вообще охотимся на волков.

– Не понимаю, зачем тебе волчья шкура, она же воняет, – заметил другой брат – Уильям. В свои почти пятнадцать по возрасту он был ближе всех к Гуго.

– Нет, если шкуру как следует выдубить и просушить, – возразил Ральф.

– Волку самое место в помойной яме, – покачал головой Уильям.

Привыкший к их перепалкам, Гуго не обращал на братьев внимания. Слова ничего не значили. Мальчики часто спорили – порой дело доходило до драки, – но долго друг на друга не злились и неизменно выступали вместе против общего врага.

Гуго сел на Стрелку. Кобыла получила имя за способность пускаться с места во весь опор. Она могла перегнать любого волка и была гордостью и радостью Гуго. Собрав поводья, он изучал набрякшие мокрым снегом тучи, которые мчались с восточного побережья, и ждал, пока Ральф перебросит окровавленные туши через седло вьючного пони. Ветер свирепо завывал, словно дикий зверь. В такую погоду все разумные люди сидят у огня и выходят, только чтобы облегчиться… или разобраться с волками.

Гуго стал лордом Сеттрингтона пять лет назад, когда после коронации Иоанна отец подарил ему десять рыцарских наделов.

Тогда ему уже исполнилось шестнадцать, и он был достаточно взрослым, чтобы нести ответственность под присмотром отца. Гуго наточил зубы в этих йоркширских поместьях, готовясь ко дню, когда унаследует обширные плодородные земли и прибрежные деревни в Восточной Англии, в том числе замок Фрамлингем с тринадцатью великими башнями. Отец его еще здоров и крепок, но однажды Гуго станет графом Норфолком, и к нему перейдет больше ста шестидесяти рыцарских наделов.

Гуго задержался у хижины пастухов, чтобы сообщить им хорошую новость о волках, и поскакал в усадьбу. Смеркалось, лошади месили ледяную грязь дороги, морозный воздух клубился паром вокруг их ноздрей, поднимался от шкур. Сквозь щели в ставнях пробивался свет, и конюхи встретили охотников, чтобы забрать скакунов.

– Сир, прибыл ваш лорд отец, – сообщил Гуго старший конюх, когда тот спешился.

Гуго уже заметил в стойлах лишних лошадей и возросшее количество слуг. Он ожидал визита отца, поскольку король Иоанн и двор расположились в Йорке, всего в двадцати милях от Сеттрингтона. Гуго кивнул конюху, сдернул рукавицы и вошел в дом, дыханием согревая озябшие ладони. Камергер поднес ему чашу горячего вина с пряностями, которую Гуго принял с благодарностью. Его отец сидел у огня, скрестив ноги, и тоже потягивал вино из кубка, но при виде Гуго встал.

– Сир… – Гуго опустился на одно колено и склонил голову.

– Сын! – В голосе Роджера Биго прозвучала гордость.

Он поднял Гуго на ноги и расцеловал в обе щеки. Когда они обнялись, Гуго под плащом на меховой подкладке ощутил литые мышцы. Его отец был крепким и кряжистым, как подстриженное дерево.

Прибывшие Уильям и Ральф получили свою долю приветствий, и некоторое время разговор вращался вокруг непогоды и охоты на волков. Принесли еще горячего вина и блюда с горячими жареными пирожками. Был Великий пост, поэтому обошлось без сырной начинки или посыпки из сахара с пряностями, но мужчины, проведшие весь день в тяжелых трудах на морозе, были рады обжигающим язык пирожкам с хрустящей корочкой. Руки и ноги Гуго начали отогреваться и пульсировать. Риск что-нибудь отморозить – еще один повод не отходить от огня в промозглый февральский день. Он отпихнул нос собаки, выпрашивающей подачку.

– Как поживает моя леди мать?

– Неплохо. – Его отец вытер губы салфеткой. – Но с нетерпением ждет весны, как и все мы… И новостей от тебя, разумеется.

– Как только погода улучшится, я съезжу в Фрамлингем и повидаюсь с ней.

– Это может случиться и раньше.

– Да? – вопросительно поднял бровь Гуго.

Граф взглянул на остальных сыновей.

– После ужина я хочу побеседовать с тобой наедине и без помех.

Разговорить отца было невозможно, и Гуго пришлось усмирить свое любопытство.

* * *

После скромного постного ужина из рыбного рагу и хлеба Ральф отправился свежевать своих волков. Уильям, слишком брезгливый, чтобы присоединиться к нему, получил приказ удалиться и решил сыграть в кости с рыцарями.

Гуго напряженно ожидал, когда отец заговорит. Назревало что-то важное.

Стоя спиной к огню, граф прокашлялся:

– Уильям Маршал обратился ко мне и предложил тебе в жены свою старшую дочь Махелт.

Новость не стала неожиданностью, но у Гуго все равно засосало под ложечкой. Отец уже некоторое время присматривал ему невесту. Дочь Маршала была одной из нескольких кандидаток.

– Я сказал ему, что мы рассмотрим его предложение и я дам ответ, когда поговорю с тобой.

– Ей нет и одиннадцати, – сорвалось с языка Гуго.

– Она скоро вырастет, а ты еще молод для брака. Мне было больше тридцати, когда я женился на твоей матери, а Маршал был почти вдвое старше тебя, когда взял в жены Изабеллу Лейнстер. Что действительно важно – это престиж союза с Маршалами и родственные связи, которые принесет девочка.

Гуго вспомнил, как танцевал с Махелт Маршал на рождественском пиру в Кентербери. Она была высокой для своих лет и поджарой, точно борзая. Лучше всего ему запомнились ее волосы – блестящие, темно-каштановые, с насыщенным бронзовым отливом. Ему понравилась ее сообразительность и живость, но она была шумным ребенком и не годилась для брачной постели. Более того, при мысли о Маршалах ему представлялись граф и графиня, а не Махелт. При дворе его покой смутила скорее графиня Изабелла, сильная и привлекательная женщина слегка за тридцать.

– Похоже, тебя что-то беспокоит.

Гуго подпер подбородок рукой:

– Возможно, девочку от женщины отделяет всего несколько лет, но что, если она умрет раньше? Мы лишимся ее приданого и упустим другие предложения.

– Придется пойти на риск, – признал его отец, – но Махелт Маршал не из болезненных. Все ее братья и сестры крепки, как боевые кони. – Глаза старшего мужчины блеснули. – Прекрасная порода!

Гуго сардонически фыркнул.

Его отец посерьезнел:

– Предложения лучше не будет.

Гуго знал, что хитроумие и здравый смысл сделали Роджера Биго ценным судьей и советником короля. По-видимому, отец взвесил все преимущества и недостатки предложения и подготовил ответы на любые вопросы Гуго.

– Я покоряюсь вашей воле, сир, – произнес он. – Мне известен мой долг перед семьей, и мои сомнения – не возражения.

Губы отца изогнулись в полуулыбке.

– И все же сомнения делают тебе честь. Я рад, что воспитал сына, который думает своей головой. Лорд Маршал желает заключить только помолвку и повременить со свадьбой, пока девочка не станет достаточно взрослой, чтобы исполнять все обязанности жены.

– Она будет жить с нами? – Тон Гуго был безучастным, но он втайне беспокоился, что придется жить с девочкой-женой, даже если в основном она будет находиться на попечении его матери.

– До свадьбы – нет, а это случится не раньше, чем она достигнет детородного возраста. Граф Пембрук предлагает заключить помолвку в Кавершеме после Великого поста.

– Как пожелаете, сир, – произнес Гуго с облегчением при мысли, что не будет сразу же обременен невестой.

Отец протянул Гуго свой кубок, чтобы тот его наполнил.

– Хорошо, в таком случае дело решено, не считая обсуждения мелких подробностей приданого и выкупа. Разумеется, король должен дать разрешение, но я не предвижу проблем. Он благоволит нам и ценит нашу поддержку. Я принял меры предосторожности и, учитывая любовь Иоанна к побрякушкам и чтению, приготовил для него драгоценности и басни Эзопа. Они должны привести короля в хорошее расположение духа.

– Есть ли новости из Нормандии?

Когда Гуго в последний раз был при дворе, король Франции Филипп совершал набеги вглубь страны, и под угрозой находились не только земли Биго неподалеку от Байё, но и значительно более обширные владения Уильяма Маршала.

– Хороших нет, – покачал головой его отец. – Пока замок в Гайаре держится, Руан французам не взять, но мы ничего не достигли, и когда начнется новый военный сезон… – Он умолк и жестом дал понять, насколько затруднительно положение короля Иоанна. Восточная Нормандия наводнена французами, Анжу потерян. – Королеве Алиеноре восемьдесят лет, и ее здоровье оставляет желать лучшего. Когда она умрет, в Пуату вспыхнет война. – Он помрачнел. – Я привык считать королеву неотъемлемой частью пейзажа, но люди не столь долговечны, как камни.

Гуго промолчал, поскольку полагал своих родителей именно такими – несокрушимыми, будто скалы, – хотя в действительности они были так же уязвимы, как все смертные.

– Король соберет армию, чтобы попытаться отбросить Филиппа, но преуспеет он или нет… – Роджер глядел в огонь с мрачной задумчивостью. – Мелкие нормандские вассалы переметнутся к Филиппу, чтобы защитить свои земли. К чему хранить верность лорду, который сбежал за море и бросил их на произвол судьбы? Иоанн потеряет всех мелких вассалов, а именно на их плечи опираются великие люди.

– А наши поместья? – Гуго пристально посмотрел на отца. – И конный завод?

– Я собирался поговорить с тобой об этом. Полагаю, настала пора перевезти лошадей в Англию. Даже если мне придется потерять Корбон и Монфике, я не собираюсь дарить королю Франции своих лошадей. Я хочу, чтобы ты отправился за ними и перевез обратно в Восточную Англию, когда погода улучшится.

– А наши люди?

– Будем решать проблемы по мере их возникновения. – Отец скрестил руки под меховым плащом. – Твой прадедушка прибыл в Англию и сражался в битве при Гастингсе, потому что нормандских земель ему было мало. Это полезное дополнение, но не более. – Он поджал губы. – Маршалу придется нелегко, если мы лишимся Нормандии, ведь ему приходится думать о своих ценных замках и поместьях. Он потеряет наследство второго сына. Парнишке скоро тринадцать, и Маршалу нужно продержаться, пока он не сможет отправить его в Нормандию полновластным владельцем. – Роджер Биго тяжело вздохнул. – Так или иначе, все мы ходим по лезвию ножа, но лучше ходить по нему в обществе сильного. Меньше шансов, что тебя сожрут волки. – Он поднял кубок в тосте. – За твою помолвку.

– За мою помолвку, – кисло отозвался Гуго.

Глава 3

Йорк, февраль 1204 года

Иоанн, король Англии, со знанием дела потер большим пальцем резные пластины из слоновой кости, защищавшие обложку книги, которую он держал в руках.

– Мои вельможи жалуются на бедность, и все же у них достаточно средств, чтобы подносить мне подобные дары. – Открыв книгу, он указал на украшенную орнаментом буквицу. – Ляпис-лазурь и золото. Во сколько это обошлось графу Норфолку?

– Мне неизвестно содержимое его сундуков, сир. – Уильям Длинный Меч, граф Солсбери, встряхнул кости в кулаке и бросил на игральную доску.

– Разве? – Глаза Иоанна сардонически заблестели. – Вы проводите немало времени в обществе Биго. Я полагал, вы имеете представление.

– Граф не хвастает своими сундуками, а гости не задают подобных вопросов.

– Но вы больше, чем гость, вы родня, – вкрадчиво заметил Иоанн.

Длинный Меч мысленно выругался, поскольку на костях выпали двойка и единица. Удача могла изменять Иоанну в других областях, но в кости он выигрывал весь вечер. Любезные слова короля были пропитаны ядом. Царственный единокровный брат Уильяма прекрасно знал о тех чувствах, которые Длинный Меч питал к своим родственникам Биго, и играл на них без малейшего угрызения совести.

– Вам я тоже родня, но мне неизвестно количество серебра в вашем ларце.

Иоанн недобро засмеялся:

– Вам известно, что в нем прибавится еще одна марка серебра, а то и больше. – Он указал на доску свободной рукой. – Жаль только, что приходится вам одалживать, чтобы потом выигрывать собственные деньги. Граф Норфолк выручает вас, когда вы навещаете мать?

– Мы не играем, – покраснел Длинный Меч.

– Неудивительно. Роджер Биго не стал бы рисковать. – Иоанн бережно переворачивал страницы изысканной маленькой книжки.

Длинный Меч потянулся за вином. Близко общаться с Иоанном, сидеть в личных покоях короля в Йоркском замке, пить рубиновое гасконское вино и терять серебро в азартных играх было его привилегией. Если бы не пятно незаконнорожденности, он и сам был бы принцем. Его матери едва исполнилось пятнадцать, когда отец Иоанна, король Генрих, взял ее в любовницы и обрюхатил. Потом она вышла замуж за Роджера Биго, графа Норфолка, и Уильям Длинный Меч, тогда еще ребенок, вырос при королевском дворе. После мать рассказывала ему, как горевала из-за необходимости расстаться с ним, и уверяла, что его отец-король не оставил ей выбора. Она родила своему мужу целый выводок законных, но отнюдь не таких благородных детей и воспитала их вдали от королевских кругов, в Йоркшире и Восточной Англии. Длинный Меч презирал своих единоутробных братьев и сестер, но в то же время завидовал тому, чего был лишен. Иногда он заезжал в их крепость во Фрамлингеме. Эти визиты приносили ему радость и боль одновременно, уезжал он всегда с облегчением… и неохотой.

– Итак… – Иоанн аккуратно закрыл и застегнул книгу – к литературе и письменному слову он питал больше почтения, чем к людям. – Что вы думаете об этом брачном договоре между старшей дочерью Маршала и вашим единоутробным братом?

– Разумный выбор, на мой взгляд, – осторожно ответил Длинный Меч.

Иоанн провел языком по внутренней стороне щеки. Его голос стал чуть насмешливым.

– Биго никогда не упустит своей выгоды, в рамках закона, разумеется. – Король с любопытством покосился на Уильяма. – Кажется, вашей Эле было девять лет, когда вы поженились?

– Около того, – кивнул Уильям.

– Теперь ей чудные шестнадцать. Как долго вы ждали?

– Достаточно долго. – Лицо Длинного Меча потемнело.

– Но живота она пока не отрастила, – оскалил зубы в волчьей усмешке Иоанн. – При этом жена отнимает у вас немало времени. Вам будет что посоветовать брату, когда придет его черед.

Длинный Меч промолчал с застывшим выражением лица. Он терпеть не мог, когда Иоанн говорил о его личной жизни в подобном тоне. В том-то все и дело: король не считал такие разговоры чем-то предосудительным, в отличие от Длинного Меча. Уильям обожал Элу и стремился ее защитить. Памятуя о хищных наклонностях Иоанна, он редко привозил ее ко двору. Уильям также старался не упоминать лишний раз о жене, поскольку неоднократно замечал, как Иоанн ревнует ко всему, что становится между ним и тем, что он полагает своей территорией.

Длинный Меч знал, что Иоанн считает его своей собственностью, и это не слишком его беспокоило, поскольку обеспечивало престиж и место в самом сердце двора. За это приходилось платить, но платить нужно всегда. Уильям старался вести себя благородно, однако отворачивался, когда происходило то, чего он не мог изменить.

Улыбаясь, Иоанн взял кости, встряхнул в кулаке и выбросил шестерку и пятерку.

– Ну, хватит, – произнес он. – Не делайте такое лицо. Я просто пошутил. Всех благ вашим родственникам Маршалам и Биго. Они стоят друг друга.

Слова короля прозвучали как оскорбление, чем, вероятно, и были.

* * *

Утром двор собирался на охоту, и Длинный Меч протиснулся через толчею собак и лошадей на конном дворе, чтобы отыскать и поздравить единоутробного брата с предстоящим бракосочетанием. Он не стремился к общению с Гуго, но вежливость превыше всего.

Сначала Длинный Меч заметил серебристую кобылу, упряжь которой была окрашена в красные и золотые цвета Биго, и его сердце исполнилось зависти. Отчиму принадлежали лучшие конюшни во всей Англии, и его наследнику Гуго, естественно, доставались самые сливки. Последний был занят беседой с конюхом, и Длинный Меч презрительно покачал головой. Для общения со слугами существуют посредники. Он выпрямился, поправил плащ и двинулся вперед.

– Брат, – выдавил он, прежде чем слово застряло в горле. – Рад встрече. Говорят, вас есть с чем поздравить?

Гуго обернулся и улыбнулся, хотя взгляд его голубых, как море, глаз оставался прохладным. Под бледным зимним солнцем волосы Гуго отливали золотом.

– Благодарю, – с сомнением в голосе произнес он. – Я еще не привык к этой мысли. Как Эла?

– Хорошо, – чопорно ответил Длинный Меч. Вспомнив слова Иоанна насчет советов, он испытал неловкость. – Ваша невеста переедет во Фрамлингем?

– Не сейчас, – покачал головой Гуго. – У меня впереди еще несколько лет холостяцкой жизни.

– В таком случае наслаждайтесь ими… Но, полагаю, жена тоже доставит вам немало счастья. Эла не устает меня радовать.

Покончив с формальностями, Длинный Меч отошел от Гуго, чтобы осмотреть кобылу.

– Быстрая? – Он со знанием дела ощупал ее ноги.

– Очень, – кивнул Гуго. – На дистанции в милю обойдет любого рысака из здешних конюшен.

– Полагаете, она сможет обойти вороного де Браоза? – Длинный Меч кивнул в сторону свиты лорда Брамбера.

Конюх обихаживал могучего испанского жеребца с выгнутой шеей и широким крупом. Конь был молод и нетерпеливо перебирал ногами.

– Легко, – не без бравады ответил Гуго.

– Достаточно легко, чтобы на это поставить? – Длинный Меч ощутил знакомый прилив возбуждения, неизменно сопровождавший риск. Он представил, как сидит на серебристой кобыле, ощущая ее скорость и силу. Насколько он знал Гуго, тот еще не испытал лошадь и наполовину. Гуго замешкался. – Или это было пустое, ничем не подкрепленное хвастовство?

Голубые глаза Гуго сверкнули.

– Это не хвастовство.

– То есть вы согласны на скачки?

– Я…

Длинный Меч повернулся, когда его хлопнули по плечу, и увидел еще одного своего брата, Ральфа.

– Ха, вся семья в сборе! – Он поприветствовал новоприбывшего более сердечным объятием, нежели Гуго.

К Ральфу он относился гораздо лучше. Парень был моложе и не скрывал восхищения Уильямом. К тому же Ральф не унаследует графство в три раза большее, чем графство Длинного Меча.

Ральф засмеялся, пустив петуха:

– Нет, здесь только Уильям, Гуго, наш отец и я. Остальные в Норфолке. Мы помогали Гуго охотиться на волков в Сеттрингтоне.

– Кого-нибудь завалили?

– Волка и волчицу. Они образовали бы новую стаю, если бы мы их не прикончили. Я забрал себе шкуры.

– Они воняют! – Ноздри Длинного Меча раздулись.

– Уильям говорит то же самое.

Длинный Меч потер подбородок.

– Итак, – вернулся он к делу, – как, по-вашему, кобыла Гуго обойдет вороного де Браоза?

– Кто, Стрелка? – Юноша упер руки в боки. – Разумеется, обойдет. Она самая быстрая лошадь в Англии!

– В таком случае вы ничем не рискуете. – Длинный Меч повернулся к Гуго. – Что скажете? Одолжите ее мне?

– Давай, Гуго, соглашайся! – Серые глаза Ральфа горели от восторга.

– А как же охота? – попытался увильнуть Гуго.

– Разве у вас нет других лошадей? – нетерпеливо отмахнулся Длинный Меч.

Гуго с плохо скрываемой неприязнью протянул поводья:

– Поосторожнее с ней.

– Не волнуйтесь, я знаю лошадей, – снисходительно осклабился Длинный Меч. – Я научился ездить верхом раньше, чем ходить.

Он похлопал кобылу по шее и, вставив ногу в стремя, вскочил в седло. В груди его приятно потеплело, поскольку теперь он смотрел на Гуго сверху вниз – как и подобает, ведь он сын короля.

Уильям Длинный Меч отправил своего герольда бросить вызов и поставил пять марок на исход. Пари позабавило де Браоза, и он охотно согласился участвовать, хотя ввиду своего немалого веса и зрелых лет посадил в седло одного из оруженосцев.

– Должен признать, вы не страшитесь превосходящих сил, Длинный Меч, – хмыкнул де Браоз, дыхание вырывалось из его рта клубами пара.

Он хлопнул ладонью по мощной шее вороного, отчего конь вздрогнул и пошел боком.

Прибыл король – в плаще и сапогах, готовый к погоне. Прежде чем подойти к Длинному Мечу, он с интересом и презрением во взгляде понаблюдал за происходящим.

– Боюсь, конь де Браоза выиграет. – Король протянул Уильяму свой хлыст из плетеной черной кожи. – Без него у вас нет ни малейшего шанса.

Сердце Гуго бешено забилось.

– Сир, я никогда не бью своих лошадей, как и мой отец…

– И напрасно, – презрительно заметил Иоанн. – Лошади, собаки, женщины и епископы. Всем им время от времени не повредит немного кнута, чтобы быстрее пошевеливались. – Он махнул рукой Длинному Мечу. – Заставьте ее лететь, брат, потому что от милорда де Браоза пощады не жди.

Длинный Меч направил кобылу к воротам замка резким поворотом, от которого удила врезались ей в губы. Ральф вскочил на коня и последовал за братом быстрой рысью. Гуго проглотил повторное предупреждение, зная, что его сочтут сварливой бабой, и вместо этого рявкнул конюху, чтобы оседлал запасную лошадь. Ему пришлось отскочить в сторону, когда огромный вороной де Браоза раздвинул толпу. Пот пенился вокруг поводьев на его мощной шее. У Гуго засосало под ложечкой. Надо было оставить Стрелку в Сеттрингтоне или самому остаться дома. Гоняться за волками менее опасно.

В поле за воротами Миклгейт-Бар собралась толпа, и другие мужчины выставляли своих самых быстрых скакунов против главных соперников. Граф Дерби усадил оруженосца на поджарого гнедого, а еще один единокровный брат короля, Джеффри, архиепископ Йоркский, выставил молодого конюха на рыжем скакуне.

Гуго жевал щеку изнутри, пока отмеряли четыре фарлонга[2] и вбивали в землю деревянный кол, чтобы отметить точку поворота. Он хотел было заставить Длинного Меча спешиться и сесть на Стрелку самому, но все зашло слишком далеко, оставалось только смотреть и молиться. Ему не нравилось, что Стрелка шла боком, размахивая хвостом и перебирая копытами под Длинным Мечом. Кроме того, его тревожил азартный огонек в глазах единоутробного брата и его напряженное тело.

Гуго ненадолго отвлекся, увидев, что прибыл его отец в сопровождении нескольких слуг Биго.

– Что происходит? – Роджер указал подбородком на толкущихся людей и лошадей.

Сын объяснил ему. Выражение лица отца не изменилось, но Гуго почувствовал его неудовольствие.

– Мне следовало отказаться, – признал он.

– Следовало, – кивнул граф, – и в другой раз ты откажешься. Пусть это станет для тебя уроком. Уильям Длинный Меч всегда желает получить самое лучшее. Он обладает отвагой солдата и сердцем игрока, вот почему Ральф так его любит.

Всадники и лошади сгрудились у начала импровизированного круга, теперь их было восемь, лошади гарцевали и рвались в бой, всадники натягивали поводья, бросая друг на друга устрашающие взгляды. Вороной де Браоза лязгал зубами и кидался на всех, кто подходил слишком близко. Кто-то язвительно заметил, что конь весьма похож на сварливую жену де Браоза, разве что хуже объезжен. Над кобылой Гуго тоже подшучивали, отпуская замечания насчет ее необузданности. Длинный Меч засмеялся. Гуго растянул губы в улыбке, хотя ему никогда еще не было так невесело. Его замутило при виде того, как Длинный Меч хозяйским жестом тянет Стрелку за уши и хлопает по вспотевшей шее.

Кони толкались и гарцевали перед стартовой чертой, обозначенной на траве песком, которым посыпали пол в королевских покоях. Прибыл герольд с рогом и, поднеся его к губам, смачно дунул. Кони и люди перемахнули через черту, словно выпущенные из катапульты. Зрителей осы́пали комья земли. Гуго следил за вздымающейся белой шкурой Стрелки и серебристым стягом ее хвоста. На мгновение ее обступило море гнедого, рыжего и вороного, но вскоре она вырвалась вперед, словно облачко, влекомое ветром.

– Он слишком сильно ее погоняет. – Гуго поднялся на цыпочки, когда лошади скрылись из виду. – Надо было задать темп. Стрелка надорвется!

Уловив напряжение в собственном голосе, Гуго собрался с духом, понимая, что за ним наблюдают. Наследник графства Норфолк не должен выказывать слабости перед равными, в особенности когда все обсуждают союз с Маршалом. Кто питает слабость к лошади, может оказаться слаб и в других областях.

Сквозь подошвы сапог Гуго чувствовал бешеный стук копыт. Ральф кричал пронзительным, словно лезвие ножа, голосом:

– Они впереди! Впереди! Давай, девочка, лети, словно ветер!

Стрелка действительно мчалась к финишу первой, но с каждым шагом вороной де Браоза настигал ее, как и гнедой архиепископа. Кобыла скакала во весь опор, но перестаралась в начале дистанции и теперь выбивалась из сил.

– Давай! – заорал Ральф, вскидывая кулаки в воздух. – Давай!

Стрелка прижимала уши к голове и боролась за каждый шаг, пока вороной обходил ее справа, а гнедой слева. Длина, половина длины, голова. Длинный Меч поднял руку и опустил хлыст, затем еще раз, и кобыла почти распласталась вдоль земли в последнем рывке, благодаря которому ее голова и плечи пересекли песчаную черту первыми. По инерции продолжая скакать, она споткнулась, пошатнулась и рухнула, перебирая ногами. Длинный Меч скатился в сторону и лежал, свернувшись клубком, пока другие лошади не прогрохотали мимо. С диким криком Гуго подбежал к кобыле и упал рядом с ней на колени. Из ее ноздрей бежали алые струйки, и хотя она еще дышала и пыталась подняться, он знал, что видит мертвую лошадь.

Длинный Меч, шатаясь, встал и с пепельно-бледным лицом побрел по истоптанной траве к умирающей кобыле.

– Иисусе! – выдохнул он и утер рот ладонью. – Господи Иисусе!

Гуго его не слышал. Он смотрел, как гаснет свет в глазах Стрелки, как ее попытки подняться на дрожащих ногах переходят в агонию. Жаркая кровь Стрелки стекала ему на колени. Склонившись над лошадью, Гуго положил ладонь ей на щеку и погладил хохолок на лбу.

Последний вздох слетел с ее губ, и ноги перестали дергаться. Кровь застыла в жилах Гуго. Вокруг толпились люди, смотрели, восклицали, привлеченные трагедией и зрелищем. Подошел Уильям де Браоз, поглядел, скривив губы, и сунул увесистый кошелек в руку Длинного Меча.

– Вам повезло, что черта не была проведена на десять ярдов дальше, – прорычал он. – Что толку иметь быструю лошадь, если она падает под вами замертво?

Еще раз презрительно глянув через плечо, он зашагал к своему вспотевшему скакуну.

Ярость пронзила Гуго, словно вспышка молнии. Шатаясь, он встал, подол его синей котты был перепачкан кровью Стрелки.

– Вы использовали хлыст, – задыхаясь от ярости, обвинил он Длинного Меча.

– Всего один раз. – Длинный Меч учащенно дышал, прижимая руку к ребрам. – Господь свидетель, она умерла, потому что была недостаточно крепкой, а не из-за того, что я ударил ее. Это могло случиться когда угодно. Лучше сейчас, чем в разгар охоты или на поле боя.

Эти оправдания лишили Гуго самообладания, и он схватил Длинного Меча за горло.

– Вы загнали ее до смерти! – всхлипнул он, голос его дрожал. – Ее кровь на ваших руках!

Но кровь была на его руках, забилась под ногти, окрасила складки на костяшках пальцев.

Отец оттащил Гуго от Длинного Меча, вклинившись между ними.

– Довольно! Хватит устраивать спектакль на потеху публике.

Длинный Меч сухо кивнул. Он был бледен и явно испытывал боль. Гуго обхватил себя руками, пытаясь укротить бешеную злобу.

– Я возмещу вам потерю, – пообещал Длинный Меч. – Куплю другого коня… на этот раз крепкого и со здоровыми легкими.

– Мне ничего от вас не надо! – оскалил зубы Гуго. – Я не взял бы у вас серебра, даже если бы голодал и нуждался. Эта лошадь была для меня дороже денег… Но вам этого не понять!

Длинный Меч промолчал, хотя по его лицу было ясно, что он считает Гуго сентиментальным глупцом, без меры привязавшимся к животному. Длинного Меча также возмутило, что его предложение было столь нелюбезным образом отвергнуто.

Прибыл король. Кто-то поднял хлыст, который Длинный Меч уронил, скатившись с загнанной лошади, и теперь Иоанн сжимал его в руке.

– Плохо дело, – покачал он головой. – Мои соболезнования, Биго. Ваша кобыла была очень быстрой, но скорость еще не все. – Он саркастично посмотрел на Роджера и Гуго. – Вам следует больше внимания уделять родословной и потомству.

– Сир, благодарю за заботу и совет, – невозмутимо ответил Роджер. – Не сомневайтесь, я приму его близко к сердцу. В любой родословной встречаются огрехи.

– Несомненно, милорд, – кисло улыбнулся Иоанн.

Он было направился прочь, но бросил через плечо взгляд на Длинного Меча:

– Можете воспользоваться моими покоями, пока меня нет, если вам нужно залечить свои раны.

– Благодарю, сир, но я присоединюсь к охоте, – покачал головой Длинный Меч.

– Как пожелаете. Ваше рвение достойно похвалы… хотя и безрассудно. – Иоанн легонько хлыстом похлопал Длинного Меча по плечу и удалился.

Когда король ушел, Длинный Меч протянул кошелек с пятью марками Роджеру, и тот не стал отказываться.

– Я сожалею о том, что случилось, – задыхаясь, произнес он, – но лошадь все равно бы пала рано или поздно.

– Вы это уже говорили, и я с вами согласен, – равнодушно ответил Роджер. Гуго промолчал, поскольку, в отличие от отца, вовсе не был согласен.

Длинный Меч с трудом поклонился и осторожно направился к своему скакуну. Ральф, который жадно наблюдал за стычкой со стороны, поспешно подвел лошадь к подставке. Когда Длинный Меч сел в седло и собрал поводья, лицо его было бледным и потным, но решительным.

Когда охота умчалась прочь, конюхи из дома Биго принесли веревки, чтобы оттащить кобылу. Гуго с отвращением разглядывал кошелек в руке отца.

– Это кровавые деньги. – Его кадык судорожно дергался. – Он отдал деньги за пари, которое стоило жизни моей кобыле, и считает, будто мы в расчете, но будьте уверены, сир, я никогда не дам ему больше ничего своего, клянусь в том до гробовой доски.

Глава 4

Кавершем, март 1204 года

Махелт бросила сквозь ресницы взгляд на своего будущего мужа, когда он надел на ее безымянный палец плетеное золотое колечко. Три месяца назад Гуго Биго держал ее за руку и танцевал с ней на рождественском пиру в Кентербери. Теперь его жест был частью церемонии, не менее обязывающей, чем свадьба. Поведение Гуго было торжественным, лишенным прежней легкомысленной живости. На этот раз Махелт полностью сознавала, что находится в обществе взрослого мужчины, с которым у нее нет ничего общего, кроме высокого положения и необходимости исполнить долг перед семьей.

Девочка сжала губы и постаралась подавить страх внутри. Ей не нужно переезжать к Гуго прямо сейчас. Это просто обещание на будущее. Надо только ответить на вопросы, а это не сложнее, чем запомнить последовательность шагов в танце. Махелт заставила себя взглянуть на жениха. Его глаза были голубыми, словно летнее море, и, встретившись со взглядом девочки, на мгновение блеснули весельем, напомнив ей о встрече на рождественском празднике. Успокоившись, Махелт улыбнулась в ответ и скромно опустила глаза, соблюдая приличия.

Из часовни Кавершема общество направилось в дом на пир в честь помолвки. Мать Гуго заключила Махелт в благоуханные объятия и представила всей семье. Отец Гуго лучился от удовольствия и напоминал петуха с распушенными перьями. Как всегда, на нем была великолепная шляпа, на этот раз красная, с закрученным плюмажем. Гуго тоже немного расслабился, когда формальности остались позади, но его поведение по отношению к Махелт оставалось учтивым и почтительным, и он не выказывал желания играть, как было на Рождество. Махелт держала глаза опущенными, как подобает будущей невесте, но дрыгала ногами под столом. Жаль, что нельзя подоткнуть юбку и умчаться во весь опор, просто чтобы выплеснуть избыток энергии!

Гуго предлагал ей самые лакомые кусочки, но Махелт была не голодна. Великий пост закончился, и деликатесы снова появились на столе, но девочка была слишком напряжена, чтобы отдать должное сочной молодой утке и ароматным ячменным зернам, приправленным кардамоном.

– Когда мы поженимся, я возьму вас покататься на лошади и покажу наши владения, – пообещал Гуго. – Как вам это понравится?

Махелт кивнула.

– У меня появилась новая лошадь, – осмелилась сказать она. – Ее зовут Янтарь.

Гуго сощурился, и Махелт подумала, что сказала или сделала что-то не то, но затем черты его лица разгладились, и он улыбнулся:

– О да, и очень хорошая. Я видел, как вы прибыли на ней, и счел вас прекрасной наездницей.

Его похвала наполнила девочку гордостью.

– Та белая кобыла, на которой вы ездили в Рождество, еще у вас?

Лицо Гуго вновь омрачилось.

– Нет, – ответил он, – но я скоро отправлюсь в Нормандию, чтобы перевезти в Англию наших племенных лошадей, и тогда выберу себе новую.

Махелт задрыгала ногами сильнее, разминая кусочек хлеба. Она решила не спрашивать, что случилось с кобылой. По лицу Гуго было ясно: он не хочет об этом говорить.

Ближе к концу пира прибыл оружейник с лезвиями мечей, которые заказал отец Махелт, и мужчины отправились их пробовать, оставив женщин вести свои беседы.

Троюродная сестра Махелт Эла воспользовалась случаем, чтобы восхититься обручальным кольцом.

– Оно прекрасно, – заметила она с улыбкой в серо-ореховых глазах.

Эла вышла замуж за единоутробного брата Гуго Уильяма Длинный Меч, когда ей было девять лет. Теперь ей исполнилось шестнадцать, и она оставалась скромной, но уверенной в себе молодой женщиной. Ее муж служил королю при дворе, но Эла охотно посетила помолвку.

Разглядывая кольцо, Махелт пыталась представить, каково быть женой, но это оказалось все равно что надеть слишком большое платье и выслушивать уверения, будто она до него дорастет.

– Ты знаешь, когда будет свадьба? – спросила Эла.

Махелт покачала головой:

– Через несколько лет, не раньше.

– Графиня Ида очень милая, – заверила ее Эла, бросив нежный взгляд на свекровь. – Она многому меня научила.

– Она мне нравится, – согласилась Махелт, хотя была уверена, что никто не сравнится с ее собственной матерью.

– А Гуго? Он тебе нравится? – Глаза Элы лукаво сверкнули. – Он красивый, правда?

Махелт покраснела и кивнула.

– И добрый, – добавила Эла. – В браке нет ничего важнее доброты… и уважения. Мой муж добр ко мне, и я предана ему всем сердцем. Жаль только, что они с Гуго недолюбливают друг друга. Я сожалею об этом, потому что они оба прекрасные люди, каждый по-своему, и вышли из одной утробы.

– Почему же они недолюбливают друг друга? – живо заинтересовалась Махелт.

– Мой Уилл не желает об этом говорить, – наморщила лоб Эла. – Он сердится, когда я завожу разговор на эту тему, и делает вид, будто ничего не случилось, но, по-моему, это как-то связано с семейными и имущественными делами.

Махелт нахмурилась, пытаясь понять слова Элы. Наверное, Длинный Меч испытывает неловкость в обществе Биго из-за своей незаконнорожденности, хотя, насколько она успела узнать характер Гуго, тот не мог быть жестоким или неприветливым со своим единоутробным братом только из-за этого. К тому же, как сын и брат короля, Длинный Меч вовсе не был обездолен.

– Мой муж как меж двух огней, – продолжила Эла. – Ему приходится нелегко, поскольку король ожидает, что он станет выкладывать ему подноготную Биго, а Биго надеются, что он поможет им снискать благосклонность короля. Уиллу нелегко всем угодить, не роняя своей чести и помня о долге.

Махелт кивнула. Это она понимала, поскольку ее отцу часто приходилось идти по тонкой грани между долгом семье и долгом королю. И все же это не объясняло вражды между Гуго и Длинным Мечом.

– Жена должна быть миротворицей, – заметила Эла. – Я стараюсь, как могу, но Уилл горд и упрям, а Гуго прячет истинные мысли за улыбкой.

Пока Махелт пыталась переварить все в своей голове, галопом прибыл гонец, спешился и направился прямо к ее отцу. Что бы ни сказал Уильям Маршал, все прекратили упражняться с мечами и с озабоченными лицами собрались вокруг него. У Махелт похолодело внутри. Гонцы были частыми гостями в Кавершеме. Более того, ее отец почти всегда находился в их обществе, но этот отыскал его в разгар празднества, а значит, новость не терпела отлагательства.

Когда мужчины разошлись, Махелт подбежала к Уиллу и схватила его за руку.

– Что случилось? – спросила она.

Брат взволнованно откинул темную челку со лба.

– Замок в Гайаре пал, – ответил он. – А значит, Руан беззащитен перед французами, потому что Гайар охранял подходы к реке. Теперь король точно потеряет Нормандию.

Махелт вспомнила высокие крепостные стены в Лонгвиле и бесконечные поля спелой темно-золотистой пшеницы, которые были с них видны.

– Это значит, что папа тоже потеряет свои земли? – спросила девочка.

– Может, и нет, – пожал плечами Уилл, – но дела плохи.

Глава 5

Монфике, Нормандия,

май 1204 года

Лежа на кровати, Гуго слушал пение птиц за окном. Звонкая трель дрозда в прохладном рассветном воздухе наполняла его грудь чувствами, которые угрожали перелиться через край, подобно птичьей песне. Поместье пробуждалось ото сна. Гуго слышал голоса, тихое ржание лошади, скрип колодезного ворота, поднимающего ведро. Вскоре ему тоже придется встать и присоединиться к общей суматохе. А когда солнце согреет весеннюю траву, это место станет для него лишь воспоминанием, воротить которое ему не суждено… если не случится чуда.

Гуго повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на Николетту. Волосы девушки были темными, с красноватым отливом, словно вишни, а губы – мягкими и сладкими. Он мог целовать ее вечно. Прошлой ночью они оставили ставни открытыми и занимались любовью при свете звезд, памятуя, что, когда наступит утро, их пути навсегда разойдутся. Гуго знал, что был лишь одним из нескольких клиентов, включая епископа и богатого виноторговца, но между ним и Николеттой все равно существовала взаимная привязанность, выходившая за рамки оплаты оказанных ею услуг.

Словно почувствовав его испытующий взгляд, девушка открыла глаза и зевнула.

– Рассвело, – произнес Гуго. – Нам пора.

Он склонился над Николеттой, чтобы обнять еще один, последний раз, она обвила его шею руками и тесно прижалась.

Уличный шум становился все громче. Конюхи седлали лошадей. Женщина звала цыплят. Гуго неохотно отстранился и начал одеваться, унося на губах влажный отпечаток поцелуя. Николетта села, наблюдая за ним. Грудь прикрыта простыней, рубиновые волосы рассыпались по спине.

– Мне будет не хватать твоих визитов. – Она зевнула еще раз, словно кошка. – Возможно, когда король Англии и король Франции уладят свои разногласия, ты навестишь меня в Байё.

– Может быть… – Гуго знал, что этому не бывать.

Когда оба оделись, он преподнес девушке маленькую вышитую, с шелковыми шнурками сумочку на пояс. Сумочка была набита серебром и приятно увесиста. Это была плата, но преподнесенная скорее как дар.

Николетта поблагодарила его последним долгим поцелуем.

– Вспоминай обо мне иногда, – попросила она.

– Я буду вспоминать тебя намного чаще, – пообещал он. – Сложнее будет тебя забыть.

– Сперва да, мой Гуго. – Она погладила его по щеке и отстранилась. – Но время все сгладит, и свежая рана зарубцуется.

Он знал, что девушка права. Эти последние мгновения болезненно сладостны, но, когда связь будет оборвана, каждый пойдет своим путем.

Они вместе спустились во двор. Гуго подсадил Николетту на лошадь и мгновение постоял у седла, держа девушку за лодыжку. Затем разжал пальцы и отпустил ее, предоставив в сопровождение двух своих людей.

Николетта оглянулась только раз, и Гуго запомнил бледный овал ее лица и улыбку, разомкнувшую полные губы. Когда она вновь посмотрела на дорогу, он отвернулся и принялся усердно готовить отцовских лошадей к переходу до побережья. Гуго выбрал себе нового коня из табуна – четырехлетнего жеребца цвета полированного гагата. Эбен получил свое имя за цвет, и в его выпуклом носе и гордом изгибе шеи, с которой ниспадала черная грива, чувствовалась испанская кровь. Вчера Гуго ездил на нем по поместью, прощаясь с дорогими с детства местами и зная, что скоро явятся французы и захватят их земли, будут разводить здесь своих лошадей, давить яблоки и готовить сидр. На полях за фруктовыми садами он набрался смелости и пустил Эбена в галоп – во весь опор, распластавшись, ветер в лицо, плащ летит за плечами. Скача на Эбене, Гуго испытал чувство освобождения и понемногу начал забывать о погибшей Стрелке. Это в прошлом, надо жить и не повторять былых ошибок.

Весна в этом году выдалась ранней, и обочины уже зеленели, а дороги подсохли, но еще не пылили, когда Гуго в сопровождении сержантов и гуртовщиков гнал лошадей к берегу в трех милях от поместья. Юные братья Гуго скакали рядом, поскольку отец посчитал, что им не повредит сопровождать его. Они, разумеется, тянули лямку вместе со всеми и были весьма полезны. С несвойственным братьям тактом они прошлым вечером оставили Гуго одного, хотя их тычки и улыбки сегодня утром были весьма нескромными.

Ральф легким галопом скакал впереди, его шляпа была лихо заломлена на темных кудрях. Он вплел красную ленточку в хвост своего скакуна. Гуго покачал головой и невольно усмехнулся. Для Ральфа жизнь – одно большое приключение. Уильям присоединился к Гуго, лицо его казалось задумчивым и мрачным.

– Как, по-твоему, почему отец не захотел оставить кого-либо из нас в Нормандии? – спросил он. – Ральф или я мог бы принести клятву верности королю Франции и сохранить наши владения.

– Вы с Ральфом еще слишком молоды, чтобы управлять людьми… даже если Ральф считает иначе. – Гуго с раздражением указал на жизнерадостного младшего брата. – Местные земли дают хороших лошадей и сидр, но они капля в море по сравнению с нашими английскими владениями. Отец не станет разделять семью. Скорее он сплотит нас вокруг того, что мы точно сможем удержать и что не обойдется нам слишком дорого.

– Но Маршал не отступается, верно? Судя по новости, которую я слышал сегодня утром.

– Какой новости? – пристально взглянул на него Гуго.

– Пока мы завтракали, а ты был… занят другими делами, прибыл гистрион[3]. Он предлагал свои услуги, но, поскольку мы уезжали, отправился дальше.

– И? – Тон Гуго оставался резким.

– Ты в курсе, что Маршал встречался с королем Франции, чтобы попытаться заключить соглашение о мире?

– Это всем известно, – кивнул Гуго.

– Гистрион рассказал, что Маршал предложил королю Филиппу пятьсот марок за то, чтобы сохранить за собой нормандские земли еще на год, и Филипп согласился при условии, что по истечении этого срока Маршал либо откажется от владений, либо присягнет Франции… если Иоанн не вернет утерянное, разумеется.

Гуго обдумывал новость, наблюдая, как Ральф скачет вдоль вереницы лошадей. Земли Маршалов в Нормандии были намного обширнее земель Биго. На кону стояло больше чем несколько домов, садов и лошадей, а именно: Орбек, Лонгвиль, Бьенфе и все остальное. Королю Иоанну подобная новость придется не по вкусу. Сепаратные соглашения его баронов с королем Франции снились ему в ночных кошмарах.

– Надеюсь, нам ничего не грозит из-за твоей помолвки с дочерью Маршала, – мрачно произнес Уильям. – Не хватало только впутаться в раздоры, которые могут начаться.

– Наш отец слишком проницателен, чтобы допустить подобное, – отмахнулся Гуго, – да и Маршал не дурак и умеет беречь собственную шкуру. Как, по-твоему, почему он вообще решил выдать свою старшую дочь за меня?

– Потому что они с нашим отцом друзья и союзники, – пожал плечами Уильям. – Ему нужны союзы со всеми великими семьями страны, чтобы упрочить свое положение, и у него есть для этого сыновья и дочери.

– Да, – согласился Гуго, – но он также знает, что наш отец всегда идет прямым путем. Мы достаточно сильны, чтобы защитить его дочь. Восточная Англия сама размером с королевство и далека от суматошного двора. Мы можем жить как хотим, и никто нам не помешает.

– Если бы…

Гуго наклонил голову, признавая правоту Уильяма. Дорога впереди изрыта ямами, будь то дорога солдата или судьи, и каждому придется самому искать свой путь.

Глава 6

Кавершем, весна 1205 года

Уилл сложил руки на груди, с сердитым выражением лица наблюдая за сестрой.

– Я надеюсь, ты не собираешься это оставить?

Закатав рукава, обвязав талию льняным фартуком, Махелт усердно купала грязного, покрытого струпьями коричневого с белым терьера – с такой же ласковой основательностью она купала своих деревянных кукол, когда была маленькой. Пес в кадке дрожал и скулил, но не сопротивлялся. Время от времени он пытался лизнуть Махелт в лицо.

– Мама разрешила, – ответила она, не поднимая глаз. – Просто он грязный, и его нужно помыть.

– Если бы только грязный! – фыркнул Уилл. – Да у него не хватает передней лапы, или ты не заметила?

Махелт сердито посмотрела на брата:

– Отец Уолтер говорит, что, наверное, он попал в капкан, когда был щенком, но кто-то отрезал ему лапу и спас… как старого Адама.

Адамом звали одноногого кучера, который некогда был сержантом в войске ее отца. Он был ранен стрелой в икру и пережил ампутацию.

Священник нашел пса, когда тот рылся в поисках пищи в одном из амбаров после гастролей бродячих актеров. Вероятно, он принадлежал им. Пес был паршивым и кишел блохами, ребра натягивали его шкуру, словно зубья грабель. Но бойкое виляние хвостом и ясный умоляющий взгляд заставили священника изменить первоначальное намерение позвать стражника, чтобы тот прикончил животное, ударив тупым концом копья. Махелт, горевавшая по недавно погибшей певчей птичке, схватилась за соломинку и немедленно отдала свое сердце собаке.

– Он не сможет гоняться за добычей или разрывать лисьи норы, – заметил Уилл.

– Не все собаки охотятся. – Махелт вынула пса из кадки, изрядно намочив свое платье. – Он будет жить в моей комнате и лаять на незнакомцев.

Пес неистово встряхнулся, разбрызгав капли воды во все стороны. При этом он умудрился не упасть. Махелт захихикала, а Уилл с ругательствами отскочил.

– На месте Биго я бы отказался от этой части приданого, – с презрением заметил он.

– Гуго любит собак. – Махелт высокомерно взглянула на брата. – В любом случае мне еще рано замуж.

Прошло чуть больше года после ее помолвки, и жизнь вернулась в привычное русло. Девочка редко вспоминала, что вообще обручена. Она готовила себе приданое: вышитые подушки, простыни и одеяла, изысканные скатерти и салфетки и тому подобное, – но они не столько служили постоянным напоминанием о будущем, сколько были частью повседневной рутины. Кольцо Махелт хранила в сундучке и надевала по особенным случаям. Разговоры о свадьбе были все равно что сказка о чужом человеке. Она упоминала Гуго Биго в молитвах, но механически. Девочка знала его недостаточно хорошо, чтобы впустить в свои мысли, и не видела со времени помолвки, потому что он либо выполнял поручения отца, либо следовал за двором.

Уилл покачал головой, глядя на сестру и на пса, но все же присел на корточки и протянул руку, чтобы ее обнюхали и облизали. Потом достал из мешочка корку хлеба, которую приберег для своей лошади. Пес бешено завилял хвостом, и хлеб исчез в мгновение ока, хотя был принят с исключительной учтивостью и деликатностью.

– Отец Уолтер предлагает назвать его Трайпсом. – Махелт накрыла спину пса полотенцем и энергично растерла. – Он говорит, по-латыни это значит «три ноги».

– И «требуха» по-английски, – усмехнулся Уилл. – Вот что, я сплету ему ошейник и поводок из хвоста Эквуса. Хочешь?

Махелт вздернула подбородок:

– Значит, ты согласен его оставить?

– Разумеется, нет, – равнодушно пожал плечами Уилл, – но ты ведь все равно оставишь, я же знаю, какая ты упрямая.

Махелт перестала вытирать пса и крепко обняла брата. Часто она находила его невыносимо заносчивым, категоричным и настолько уверенным в своем мужском превосходстве, что хотелось его задушить. Но порой, как сейчас, он обнаруживал свою доброту и веселил ее. Кроме того, Уилл был ее старшим братом, и Махелт любила его.

– Скорей бы папа вернулся домой и увидел его, – сказала она. – Ты успеешь сплести ошейник?

– Возможно, – ответил Уилл. – Это зависит от того, что происходит в Портсмуте.

– В смысле? – Махелт прикрыла глаза от солнца, чтобы лучше видеть лицо брата.

– Король надумал пересечь Узкое море и вторгнуться в Нормандию. Бароны не хотят, чтобы он участвовал в подобной кампании, пока не обзаведется наследником. Многие к тому же говорят, что их не волнуют события, происходящие за пределами Англии. Наш отец считает, армия так и не выступит.

Махелт позавидовала, что брат участвует в политических дискуссиях, к которым девочек не допускали. Ее мозги не хуже… а то и лучше, ведь она не может выпутываться из неприятностей с помощью силы и вынуждена полагаться на смекалку. Мать Махелт всегда участвовала в дискуссиях, которые касались их земель, но мать – полновластная графиня, и отец с почтением относится к ней, отдавая должное ее титулу. Дочь, к сожалению, не обладала подобными привилегиями.

– Папа хочет ехать? – спросила она.

– Он не может, поскольку дал клятву Филиппу Французскому. Если он поедет, то нарушит клятву и наверняка потеряет Лонгвиль и Орбек.

– Но разве король Иоанн не разозлится на него, если он не поедет?

Уилл поднял камешек и бросил в папоротник, росший из трещины в бойнице крепостной стены.

– Возможно, но это ни для кого не новость. В наши дни редкий барон сумел сохранить благосклонность короля. Иоанн берет у нас деньги и платит наемникам, чтобы те выполняли его приказы вместо нас. Биго в фаворе, но только благодаря влиянию Уильяма Длинный Меч, а еще потому, что Роджер Норфолк не нахлобучивает свои знаменитые шляпы на каждый зубец башни. – Уилл с силой швырнул еще один камень следом за первым. – Только подумай: Иоанн станет тебе почти братом.

– Тебе тоже, – фыркнула Махелт, – ведь ты мой родной брат.

Уилл скривил губы и кивнул на Трайпса:

– Так и должно быть?

Махелт стремительно обернулась и в ужасе вскрикнула, потому что пес нашел кучу свежего конского навоза и с наслаждением в нем катался.

– Похоже, тебе понадобится еще немного воды, – засмеялся Уилл. – Не передумала его оставлять?

* * *

Скрываясь от жаркого июньского солнца, Гуго сидел под навесом полосатого отцовского шатра в Портсмуте. Шатер стоял входом к сверкающему голубому морю. Вокруг него разбили лагерь войска Биго. Дров в костер для приготовления пищи больше не подбрасывали, складывали полотнища и взнуздывали вьючных лошадей.

Отец Гуго вернулся с берега и плюхнулся на табурет. Сын налил кубок разбавленного водой вина из кувшина на столе и протянул ему.

– Король не сдается, – сообщил Роджер. – Зря он надеется, что все отплывут вместе с ним.

Гуго потер обожженную солнцем шею:

– Я велел снимать лагерь.

Последние два дня король пытался устыдить своих баронов и заставить их пересечь Узкое море, сев на корабль. Пока к нему присоединились только наемники и Длинный Меч. Отец Гуго ступал по тонкой грани: он отказался сажать людей на корабли, но предложил уплатить щитовой сбор[4] со своих рыцарских наделов, чтобы при желании король мог приобрести еще наемников.

– Ладно, – сказал Роджер Биго, взглянув из-под широких полей соломенной шляпы на сверкающую вереницу шатров. – Вряд ли мы задержимся здесь надолго.

– А что будет с Маршалом? – спросил Гуго.

Вчера Маршал и король поссорились на людях из-за отказа Маршала выйти в море, поскольку он поклялся в верности Филиппу Французскому, чтобы сохранить свои нормандские владения.

Отец отмахнулся от назойливой осы.

– Если повезет – ничего. У Маршала слишком много друзей, чтобы король мог с ним легко разделаться, но мудро было бы на время залечь на дно. Маршал осмелился на большее, чем осмелился бы я, но и потерять он может больше. – Роджер кивнул на королевскую галеру на воде. – Смотри, они причаливают.

Король сошел на берег в сопровождении домашних рыцарей[5], наемников и некоторых членов экипажа и зашагал в сторону королевского шатра. Уильям Длинный Меч пересек берег, хрустя галькой, и направился к ряду палаток, стоявших вдоль поля. Его собственный лагерь не был свернут, более того, повар раздувал мехами огонь, и на вертеле поджаривалась только что выловленная кефаль.

Завидев Роджера и Гуго, Длинный Меч повернул, чтобы поговорить с ними. Его лицо было цвета дубленой кожи, а солнце и ветер прочертили морщинки в уголках глаз.

– Король гневается, и справедливо, – сообщил он. В поведении Длинного Меча тоже ощущалась скрытая ярость. Он подбоченился и выставил вперед ногу, обутую в ботинок из крашеной телячьей кожи. – Иоанн не может отправиться в Нормандию без нашей поддержки.

– Сейчас не самое благоприятное время, – спокойно возразил Роджер. – Лучше поберечь силы.

– Да, некоторые так считают, – пристально посмотрел на него Длинный Меч.

– Многие, – поправил Гуго. – Как вы сами прекрасно видите.

– Это еще не значит, что они правы, – бросил раздраженно Длинный Меч.

Роджер указал на шатер Длинного Меча:

– Кажется, вы не снимаете лагерь?

– Нет. – Длинный Меч выпрямился. – Я возглавлю армию, которая выступит на помощь Ла-Рошели. Пока они держатся, но нуждаются в людях и припасах; по крайней мере, это король может им предоставить. Поистине позорно, если король Франции захватит Пуату следом за Нормандией, как по-вашему?

Роджер склонил голову. Его голос оставался спокойным:

– Я желаю вам успеха, и да ускорит Господь ваше путешествие и сохранит вас.

Гуго повторил отцовские пожелания, отдавая дань вежливости, хотя его истинные чувства были более прохладными. Похоже, его единоутробный брат считает участие в военной авантюре своим высшим долгом. Пусть другие заботятся об урожае и благополучии всего, на чем держится мир. «А для чего еще нужны слуги?» – не раз спрашивал Длинный Меч.

– Прошу передать мои наилучшие пожелания леди матушке, – поклонился он в ответ, – и сообщить ей, что я привезу Элу погостить, когда вернусь.

– Всенепременно.

Длинный Меч пошел дальше к своему шатру, отдавая приказы. Гуго облегченно вздохнул и, разжав кулаки, принялся разминать руки, чтобы снять напряжение.

– Отправить в Ла-Рошель войска под предводительством командира, которому он может доверять, – вполне разумная стратегия со стороны Иоанна, – произнес Роджер. – Так он продолжит оставаться занозой в заду короля Филиппа. К тому же это хорошее занятие для Длинного Меча. Порой он несноснее, чем власяница, но его воинское искусство не подлежит сомнению.

Гуго испытывал антипатию к единоутробному брату. Но, говоря по справедливости, тот был весьма искусен в сражениях на суше и на море, несмотря на свое высокомерие. Поняв, что отец внимательно наблюдает за ним, Гуго перестал разминать руки.

– Длинный Меч полезен королю, а значит, полезен нашей семье, – заметил Роджер. – Твоя мать любит его, он мой пасынок и твой единоутробный брат. Поэтому я привечаю его…

– Сир… – сухо начал Гуго.

– …но он не Биго.

Тонкий юмор отцовского замечания изменил выражение лица Гуго. Он не удержался и хихикнул:

– Боже упаси!

– Идем. – Отец хлопнул его по плечу. – Лошади оседланы, можно ехать. Пожитки отправим следом, не торопясь.

Глава 7

Хэмстед-Маршал, Беркшир,

июль 1205 года

Махелт села на кровать Ричарда в комнате, которую делили ее братья. Ее мир вдруг разлетелся вдребезги. Кровать Уилла была ободранным костяком, а матрас скатан, скреплен ремнями и погружен на вьючную лошадь вместе с простынями и подушками. Сундук брата с одеждой опустел, игральная доска и коробка с костяными фишками исчезли. На вешалках ничего не было, на колышке в стене не висело ни плаща, ни капюшона. Два вечера назад они вдвоем играли здесь в кости, подшучивали друг над другом, с удовольствием спорили, им было весело. Теперь же не осталось никаких свидетельств, что Уилл вообще существовал на свете. Махелт смотрела на клочок зеленого с желтым шелка. Она была не в силах поверить, что король Иоанн потребовал Уилла в качестве заложника верности ее семьи, и до сих пор не оправилась от удара, который испытала, когда отец согласился отдать брата. У них были неприятности при дворе из-за того, что ее отец дал клятву королю Франции, дабы сохранить нормандские земли, пока Ричард не подрастет. Теперь, в качестве возмездия, Иоанн потребовал Уилла. Махелт сказали: ее брат уезжает, чтобы стать оруженосцем, и это была хорошая новость – при дворе Уилл расширил бы свои знания. Но девочка знала, что слова взрослых лишь разноцветная вуаль, которая прикрывает дерьмо. Ее родители поссорились из-за требования Иоанна. Мать хотела отказать, но отец сказал, что у них нет выбора, а его слово закон. Никогда прежде благополучию Махелт не угрожал раскол в доме, и она сильно расстроилась.

Открылась дверь, и вошел Уилл. На нем были дорожные плащ и сапоги, волосы прикрывала темная шапка с закрученным краем. Застывшее лицо брата оставалось непроницаемым, но Махелт знала, что он не хочет ехать… только не к Иоанну.

– Что ты здесь делаешь? – отрывисто спросил Уилл. – Все ждут во дворе.

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – вздернула подбородок Махелт.

– Проверяю, не забыл ли чего. – Он присел на корточки и протянул руку Трайпсу, который обнюхивал углы комнаты, но подошел лизнуть руку Уилла, а потом перевернулся на спину, чтобы ему почесали живот.

– Я делала то же самое… Но ты ничего не забыл, я проверила. – У Махелт сжалось горло. Она протянула брату сложенный клочок шелка, и глаза ее наполнились слезами. – Я собиралась подарить его тебе, когда закончу, но придется сделать это сейчас.

Уилл перестал гладить собаку, встал, развернул шелк и увидел, что это маленький вымпел, какие привязывают к копью. На нем был изображен герб Маршалов – рыкающий лев на зеленом с золотым поле.

Уилл мужественно сглотнул.

– Он всегда будет со мной, – пообещал мальчик.

Махелт не могла больше терпеть. Это конец! Мир изменился навсегда. Каково будет жить без брата? Всхлипнув, она обвила его шею руками и крепко прижалась:

– Я никуда тебя не отпущу!

Уилл обнял сестру в ответ и закружил по комнате:

– В мыслях я останусь рядом. Клянусь, я всегда буду помнить о тебе.

Махелт знала: это объятие может оказаться последним. Так или иначе, но дверь в ее детство захлопнулась. Уиллу пришлось силой расцепить руки сестры и отстранить ее.

– Со мной все будет в порядке, Матти, – улыбнулся он, притворяясь беззаботным. – По-моему, ты просто завидуешь, потому что хочешь стать оруженосцем вместо меня и скакать на прекрасном большом коне.

Услышав свое ласковое прозвище, Махелт едва не завыла от горя, но сдержала крик до боли в животе.

– Я поменялась бы с тобой местами, если бы могла.

– Не сомневаюсь, но я не слишком искусен в вышивании, да и Биго были бы потрясены.

Махелт заставила себя подыграть, улыбнувшись сквозь слезы и с укоризной пихнув брата в бок.

– К тому же это мой долг. – Уилл обвел комнату последним долгим взглядом.

Махелт сцепила руки за спиной, чтобы не броситься к нему снова.

Уилл пропустил сестру вперед, когда они спускались по лестнице во двор. Летнее солнце заливало верховых и вьючных лошадей, сверкало на сбруе. Уилл получил для путешествия нового серого жеребца, Эквус стал запасным. Отец сопровождал его и уже сидел на лошади, сохраняя неизменное спокойствие. Махелт не понимала, как он может быть таким сильным и неумолимым. Девочка пыталась подражать отцу, но у нее ничего не выходило. Лицо матери было бледно, а глаза полны горя, но она высоко держала голову.

– Нас не сломить, – услышала Махелт ее тихий шепот, пока они смотрели, как Уилл садится в седло. – Нас никому не сломить. – Голос матери стал не громче вздоха. – Ах, сын мой, дитя мое…

Чаша горя Махелт переполнилась, как и чаша злости на короля Иоанна, разбивающего их семью и наносящего столь болезненные раны. Когда последняя лошадь выехала за ворота, девочка стремительно развернулась и умчалась в комнату, которую делила с младшими сестрами. В отчаянии бросившись на кровать, она измолотила подушку и разрыдалась.

Через некоторое время вошла мать и села на кровать. Заключив Махелт в объятия, она погладила дочь по волосам.

– Будь мужественной, дочка. – Глаза матери тоже опухли и покраснели. – Поплачь сейчас, но завтра будь сильной. Помни, кто мы. Мы Маршалы! И никакие лишения не отнимут у нас ни нашу честь, ни нашу гордость.

* * *

Глядя, как Ральф бродит по спальне с мечтательным видом влюбленного пастушка, Гуго боролся с желанием схватить того за шкирку и вправить ему мозги. На кончике языка вертелось, что Уильям Длинный Меч – всего лишь смертный человек, а не бог, но подобное замечание привело бы только к закатыванию глаз и враждебности. Ральф должен сам понять это.

Ральф находился в приподнятом настроении уже неделю – с тех пор как Длинный Меч, полный энтузиазма после успешной кампании в Ла-Рошели, явился с визитом и предложил взять мальчика к себе в дом оруженосцем. Ральф пришел в полный восторг и обеими руками ухватился за выпавший шанс. Длинный Меч купался в обожании и явно считал, что милостив и щедр к своей родне Биго.

– Все собрано. – Ральф посмотрел на два дорожных свертка рядом со своей кроватью и с тоскою задержал взгляд на паре волчьих шкур, расстеленных на полу.

– Длинный Меч не обрадуется, если ты возьмешь их с собой, – предупредил Гуго. – Более того, вряд ли он это разрешит – он не настолько снисходителен.

– Наверное, ты прав, – вздохнул Ральф.

– Я знаю, что прав. Вот что, пусть они остаются здесь до твоего возвращения… Если только матушка не выкинет.

– Не выкинет, – сказал Ральф. – Она сохранит их, как сохранила все наши молочные зубы и наши первые котты и башмаки.

Гуго криво усмехнулся в знак согласия, вспомнив сундук в комнате матери, наполненный разномастными памятками из их детства. Там лежала и его первая игрушечная лошадка, заплатанная и облысевшая вокруг ушей. Однако Гуго не мог представить, чтобы она добавила к коллекции две волчьи шкуры. Даже сейчас, год спустя, от них шел тяжелый, неприятный дух, когда их вытряхивали.

– Я буду скучать по тебе. – Гуго заключил Ральфа в грубые, медвежьи объятия. – Пусть граф Солсбери заботится о тебе как следует, не то я обрушусь на него, словно камень из требюше[6].

Гуго потрепал брата по макушке. Ральф вырвался и замахнулся, но Гуго увернулся от удара.

– Не беспокойся, – сказал Ральф. – Я могу о себе позаботиться. А когда вернусь, не стану размахивать плащом и позировать, чтобы все на меня смотрели. – Он принял картинную позу.

– Только попробуй, и я тебе покажу! – со смехом предупредил Гуго.

– Сперва поймай! – усмехнулся Ральф.

Он ловко увернулся от затрещины Гуго, потом подошел к кровати и, перебросив сумку через плечо, поднял один из свертков.

– Я тоже буду скучать по тебе, – признался Ральф, обводя взглядом комнату. – И по дому.

– Но это не заставит тебя остаться.

Гуго поднял второй сверток, и братья вместе вышли из спальни.

В зале Длинный Меч сидел и разговаривал с их матерью. Его одежда была безукоризненна и изящна. Гуго подозревал, что брат долго тренировался, чтобы достичь подобной небрежности. Мать внимательно слушала Уильяма, лицо ее светилось материнской гордостью. Он потчевал ее рассказом о стае дельфинов, которые резвились перед их кораблями на обратном пути из Ла-Рошели. Длинный Меч был искусным рассказчиком и умело жестикулировал, благодаря чему слушатели почти видели, как серебристо-стальные создания взмывают в небо и падают обратно в море. Появление Ральфа стало сигналом к окончанию беседы, и все высыпали во двор, где свита Длинного Меча ожидала приказа выступить в путь. Вновь последовали крепкие объятия, похлопывания по плечу, призывы позаботиться о себе. Ральф преклонил колени перед родителями, получив их благословение и еще одно объятие матери. Конюх пристегнул его вещи к вьючной лошади, и Ральф сел на своего гнедого скакуна. Его серые глаза горели, он весь дрожал от предвкушения близкого приключения. Тем не менее, собрав поводья, он с напускным достоинством выпятил подбородок и выпрямил спину.

Ида промокнула слезу, и Гуго ласково обнял ее за плечи. Подбоченившись и широко расставив ноги, отец стоял чуть в стороне и смотрел, как уезжает его сын.

– Вам еще повезло, мадам, – сердито взглянул он на жену. – По крайней мере, Ральф едет по собственной воле, а не в качестве заложника царственного брата Длинного Меча, как сын Маршала. Да убережет нас Господь от беды!

Гуго почувствовал, как мать содрогнулась под его рукой.

– Аминь, – произнесла она. – Я молюсь о Маршалах и их мальчике.

Они вернулись в дом, опустевший с отъездом гостей. Гуго ничуть не скучал по Длинному Мечу, но Ральфа ему явно недоставало, и внезапно он порадовался, что убедил своего веселого младшего брата оставить дома пахучие волчьи шкуры.

Глава 8

Замок Стригуил, граница с Уэльсом,

июнь 1206 года

Сидя за вышиванием, Махелт прислушивалась к тяжелому стуку капель дождя за окном. Она трудилась над чехлом для сундука с приданым. Зная, сколь искусна в вышивании ее будущая свекровь, девочка старалась как можно аккуратнее класть стежки на белую ткань. Каждый раз, втыкая иглу в ткань, она вспоминала, как быстро мчится время. Три месяца назад у нее начались месячные. Их называли «цветами», поскольку ее тело распустилось подобно цветку, готовясь принять семя, и теперь она могла понести, хотя ее таз был еще недостаточно широк, чтобы благополучно разрешиться. Махелт ощутила одновременно гордость и тревогу при появлении кровотечений, поскольку они знаменовали превращение из девочки в девушку и приближали ее свадьбу. Никто не поднимал тему брака, если не считать пары лукавых улыбок и общих разговоров за подготовкой приданого, но Махелт знала, что крошечная точка на горизонте стала гораздо ближе.

При звуке горна, возвещающем прибытие отца, девочка подняла голову к открытому окну и с облегчением отложила шитье. Мать тоже отложила иглу и поспешно приказала развести огонь.

– Они, должно быть, промокли до нитки, – заметила она, глядя на проливной дождь.

Махелт вскочила и потянулась к плащу:

– Я спущусь!

Она выбежала из комнаты, горя желанием первой встретить отца и хотя бы ненадолго заполучить его только для себя. Мягкие туфли из козлиной кожи мгновенно пали жертвой луж во дворе, но Махелт не обращала внимания ни на лужи, ни на намокший подол платья. Когда отец въехал в ворота, ее волнение возросло. На мгновение она снова стала маленькой девочкой в Нормандии, бурно радующейся возвращению отца и требующей, чтобы ее посадили в седло. Воспоминание потянуло ее вперед. С ослепительной улыбкой Махелт коснулась стремени, надеясь, что отец тоже вспомнит старые времена и подхватит ее.

Уильям Маршал горбился над лукой седла, но попытался сесть прямо.

– Матти! – хрипло крякнул он. – Матти, где твоя матушка?

Брызжущая радость Махелт сменилась давящим страхом. Глаза отца одновременно сверкали и были тусклыми, как полированные, но поцарапанные камешки. Его щеки горели.

– В замке, наставляет служанок…

– Так приведи ее, милая… – Отец спешился, но вцепился в лошадь, колени его подогнулись. Махелт чувствовала, что он пышет жаром, как печка. – Иди, дитя… Не подходи слишком близко, будь хорошей девочкой. Дорога меня утомила, я не хочу упасть на тебя.

По голосу отца было ясно, что он тщетно пытается скрыть свое недомогание. Подошел слуга, чтобы поддержать его, и лошадь увели. Махелт побежала обратно в замок, шлепая по лужам. Мать уже накинула плащ, собираясь поприветствовать вернувшегося супруга. Махелт схватила ее за руку:

– Скорей! Папа болен. У него жар, и он не может стоять!

Мать бросила на нее полный ужаса взгляд и пустилась бегом. Когда они с Махелт выбежали в нижний двор, отец шел к замку, опираясь на своего рыцаря Жана Д’Эрли с одной стороны и крепкого конюха с другой. Коротко вскрикнув, Изабелла поспешила на помощь.

Махелт присоединилась бы к матери, но та велела ей уйти и проследить, чтобы приготовили кровать и принесли дополнительные одеяла и подушки. Махелт поспешила исполнить приказ, покрикивая на служанок, чтобы пошевеливались. Она лично взбила и встряхнула подушки, выплеснув часть страха. Когда подошел, шатаясь из стороны в сторону, отец, девочка подбежала к нему, но он отстранил ее:

– Пусть за мной поухаживают мужчины, Матти. Они промокли так же, как и я. Я скоро поправлюсь.

Мать отправила Махелт навести порядок в доме и отыскать камергера и стюарда, чтобы те позаботились о нуждах вернувшихся рыцарей. Девочка не хотела уходить, но кто-то же должен был выполнить поручение матушки. Остальных членов семьи тоже выгнали из комнаты, чтобы не досаждали отцу, как сказала Изабелла, хотя Махелт подозревала, что мать опасалась зловредных испарений, которые могли от него исходить.

– Что с ним? – спросила она Жана Д’Эрли, закончив беседовать с камергером.

Жан был главным рыцарем отца и доверенным другом семьи. Куда бы ни отправился отец, Жан всегда скакал рядом.

Рыцарь ободряюще улыбнулся, но глаза его говорили совсем о другом.

– Милорд устал и замерз после трудной дороги, и у него небольшой жар, – ответил он. – Уверен, это всего лишь простуда и к утру ему станет лучше.

Махелт пристально взглянула на Жана:

– Отец никогда не болеет.

– Болеет, но обычно выздоравливает так быстро, что никто не замечает. Здесь о нем позаботятся как нельзя лучше. Дома, в кругу семьи, он скоро поправится, вот увидите. – Жан пощекотал Махелт за подбородок.

Девочка хотела ему верить, но не знала, верит ли. Пусть Жан один из самых верных рыцарей, это еще не значит, что он расскажет ей всю правду.

Явился стюард и спросил, какое вино подавать. Махелт пришлось отвлечься, а когда она освободилась, Жан уже занимался людьми, устраивал их на постой и старался, чтобы все казалось привычным и нормальным, но Махелт знала, что это невыполнимо, пока ее отец болен, а старший брат может вовсе не вернуться домой.

* * *

Тяжело дыша, Гуго вытер меч о тунику мертвого французского солдата. Четырех рыцарей взяли в плен, чтобы запросить выкуп, а сержанты и пехотинцы либо сбежали, либо погибли. Они побросали свои пожитки, в том числе две телеги доспехов и восемь вьючных пони, нагруженных мешками с мукой и другими припасами. Французская армия, осаждавшая город Ньор, таяла под натиском англичан, но тех, кто покинул ее слишком поздно или выбрал неверную дорогу для бегства, настигали мечи короля Иоанна.

Рука Гуго жестоко болела от обмена ударами в схватке, но в целом он не пострадал. Ни один из его людей не был ранен, и исход сражения оказался счастливым. Доспехи, которые они захватили, весьма пригодятся, а повара будут рады муке.

Гуго выстроил свой отряд, проследил, чтобы пленников привязали к лошадям, и поскакал к основным силам Биго, от которых отделился для рекогносцировки. Войска, возглавляемые его отцом, тоже захватили несколько отставших французов, но отпустили их целыми и невредимыми, за вычетом лошадей, оружия и денег.

– Они бегут со всех ног, – с удовлетворением произнес Роджер Биго. – Разведчики сообщают, что дорога на Ньор открыта. Французы отступили.

Гуго сообщил отцу результаты своей стычки.

– Раненых нет, – сказал он. – Четыре добрых боевых коня и восемь вьючных, а также телеги с доспехами и десять бушелей муки.

– Что ж, вы намолотили немало, – хихикнул отец над своим посредственным каламбуром. – Вряд ли король Филипп задержится, чтобы встретиться с нами. Он не может позволить себе как следует укусить Пуату, пока не переварил Нормандию.

Улыбка Роджера поблекла, хотя он давно признал, что земли в Байё потеряны для семьи, их утрата до сих пор причиняла боль.

– Возможно, мы сможем захватить что-нибудь еще. Монтобан, например.

– Как только Ньор окажется в безопасности, он станет нашей следующей целью, – кивнул отец.

По мере приближения к Ньору к ним присоединялись другие отряды фуражиров. Знамена и вымпелы развевались на ветру, а палящее солнце позднего утра усиливало едкие запахи армии на марше – запахи пота, испражнений, пыли, грязи и крови. Гуго изнемогал от жары в своей кольчуге. Ему казалось, что, когда придет время ее снять, его придется выливать из доспехов. Лицо отца тоже покраснело от напряжения и солнечных ожогов. Роджер приближался к шестидесяти, и хотя был здоров и крепок, вес имел излишний.

Мужчины обернулись на крик за спиной и увидели, как вдоль строя к ним скачет гнедой конь. Внезапно Гуго улыбнулся:

– Ральф.

Его отец закатил глаза:

– Мог бы и сам догадаться.

Гуго выехал на Эбене из колонны и поскакал навстречу брату. Лошади встретились в клубах пыли и едва не столкнулись. Ральфу пришлось изо всех сил натянуть поводья. Пряжку его ремня украшало несколько эмалированных подвесок с гербами французских рыцарей.

– Выходит, ты еще жив, – небрежно произнес Гуго.

В последний раз он видел Ральфа, когда войска покидали Ла-Рошель. Паренек покачивался в седле, под глазами у него залегли круги. Большую часть прошлой ночи он провел за полировкой доспехов, чтобы Длинный Меч мог красоваться во всем блеске. Но теперь Ральф был бодр и полон сил.

– Ну разумеется, жив. Я могу о себе позаботиться.

– А это что? – Гуго указал на подвески.

– Гербы рыцарей, которых мы взяли в плен ради выкупа. Мой лорд говорит, что я могу носить их на поясе.

– Неплохая добыча.

– Я помог поймать этого и этого, – кивнул Ральф и с гордостью указал на подвески. – Вместе с Уиллом Маршалом. – Ральф повернулся в седле и подозвал юношу на сером мерине, который следовал за ним. – Мы заставили их спешиться, и милорд Длинный Меч вынудил их капитулировать.

Юноша поклонился сперва Гуго, затем отцу Гуго. Уиллу Маршалу, наследнику Пембрука, недавно исполнилось шестнадцать. Он был красивым пареньком, более хрупкого телосложения, чем его прославленный отец, но не слабаком. Тело было крепким, темные глаза смотрели настороженно и бдительно. Уилл должен был следовать за королем Иоанном, но во время кампании в Пуату много времени проводил в лагере Длинного Меча. Отец юноши отправил в Пуату войска, но сам не явился, и король не позволял молодому Маршалу общаться с отцовскими людьми.

– И как тебе живется в свите Длинного Меча? – спросил Гуго Ральфа по дороге в Ньор. – Не слишком он тебя утруждает?

Ральф наклонил голову, размышляя.

– Длинному Мечу нравится, когда его упряжь и снаряжение отполированы так, что в них можно смотреться, – ответил он. – Его расстраивает малейшее пятнышко грязи. Он требует, чтобы кровать была расстелена, как положено, даже если мы разбили лагерь в поле под дождем, но Меч справедлив, у него многому можно научиться. Всегда есть чем заняться.

Гуго и его отец понимающе переглянулись. Когда Гуго привечал Ральфа в Сеттрингтоне, тому тоже всегда было чем заняться, но вести боевые действия намного интереснее, чем заботиться о поместье.

– А вам нравится жизнь оруженосца, мессир Маршал? – спросил Гуго у Уилла, который слушал Ральфа молча, но чуть улыбнулся при упоминании о чистоплотности Длинного Меча.

– Я многому учусь, – дипломатично ответил он.

Ральф фыркнул и притворно закашлялся, виня в этом пыль, поднятую лошадьми и повозками.

Граф Роджер многозначительно посмотрел на младшего сына.

– Разве не в этом весь смысл – в обучении? – строго спросил он.

* * *

Позже тем же вечером, в безопасности за стенами Ньора, приветствуемые как его освободители, английские войска располагались на постой. Гуго сидел у огня в главном зале донжона вместе со своим отцом, Ральфом, Уиллом Маршалом и Длинным Мечом. Последний был весьма разговорчив после дневных успехов и двух кубков доброго красного вина, похищенного из французского обоза. Щеки добродушно раскраснелись, третий кубок, опустошенный наполовину, подрагивал на колене. Все пели непристойную застольную песню о французах и девицах, и Длинный Меч расслабился настолько, что подпевал.

– Теперь, когда мы вернули себе Пуату, можно подумать и об Анжу, – заявил он, размахивая кубком. – Мой брат устроит там пир еще до окончания этой кампании, помяните мои слова. Мы обратили французов в бегство.

Мужчины поддержали тостами и одобрительными криками столь достойные воинственные речи, а после сегодняшнего дня все казалось возможным. Сегодня никому не хотелось думать, будто это капля в море.

Гуго внезапно поднял взгляд и, тут же вскочив, опустился на колени. Все незамедлительно последовали его примеру, поскольку перед ними стоял сам король. Драгоценные камни мерцали вокруг его шеи, кольца сверкали на пальцах. Иоанн жестом велел всем вернуться на места и многословно превознес победы дня. Взгляд его остановился на Длинном Мече.

– Мне охота сыграть в кости сегодня вечером, – произнес король. – Что скажете, брат?

Длинный Меч склонил голову:

– Если таково ваше желание, сир, я с радостью его исполню.

– Вот видите, милорды, как легко мне услужить, – улыбнулся собравшимся Иоанн.

– Несомненно, сир, но я задаюсь вопросом, много ли милорд Солсбери потеряет, – поднял бровь Роджер Норфолк.

Иоанн предпочел улыбнуться его замечанию, так что и все прочие осмелились засмеяться.

– Своего – ничего, – возразил король, – поскольку все, чем он является и чем обладает, он получил из рук королевской семьи. Его жизнь, его земли, его жена, его привилегии – все даровано нами. Он, в отличие от некоторых, прекрасно знает, что не следует кусать руку, которая тебя кормит…

Красноречивый взгляд короля на мгновение коснулся Уилла Маршала и с благожелательностью владельца, разглядывающего любимую борзую, остановился на Длинном Мече. Тот покраснел и опустил глаза. Иоанн сделал шаг, как будто собираясь идти дальше, но остановился и повернулся, одной рукой теребя драгоценные камни на шее, другой сжимая черный кожаный пояс.

– Да, кстати, Маршал, – произнес он. – Меня опечалила весть о тяжелой болезни вашего отца. Я буду молиться за него.

Уилл в потрясении уставился на Иоанна:

– Болезни моего отца, сир?

– А вы не знали? – Иоанн выглядел обеспокоенным и виноватым. – Полагаю, мои гонцы быстрее, чем гонцы вашей семьи. Не могли же они о вас забыть? Отек легких, насколько я понял, и ежедневные приступы лихорадки. В его возрасте очень опасно. Да-да, я буду молиться о нем, как должно всем нам. – Иоанн пошел дальше, щелкнув пальцами Длинному Мечу.

Длинный Меч со смущенным видом помедлил и положил руку на плечо Уиллу:

– Если это правда, я глубоко сочувствую вам. Я буду молиться Деве о выздоровлении вашего отца и попытаюсь разузнать подробности. – Он встал и вышел следом за Иоанном.

Уилл, тяжело дыша, огляделся по сторонам:

– Я не должен оставаться здесь, мне надлежит быть дома. Почему мне не сообщили?

– Потому что король прав, его гонцы быстрее, – ответил Роджер. – Возможно, болезнь пустяковая. Ваш отец или его представители написали бы только в крайнем случае. Успокойтесь, приятель. Завтра мы узнаем правду.

Гуго прекрасно понял красноречивый взгляд, брошенный отцом. Под словом «гонцы» Иоанн подразумевал шпионов. Возможно, Маршал и болен, но не хочет, чтобы всему миру стало об этом известно. Иоанн славится своей бездумной жестокостью и вполне способен выдумывать истории, чтобы причинять другим боль. Если это правда, надо внимательнее следить за происходящим. Даже если сказанное королем – ложь, слова Иоанна, брошенные юноше, обнаружили, как сильно его задела клятва верности, данная Маршалом Филиппу Французскому.

* * *

Махелт опустилась на колени перед алтарем в семейной часовне в Стригуиле и несколько раз перекрестилась:

– Пресвятая Богородица, Пресвятая Богородица, смилуйся, смилуйся над моим отцом.

Собственный голос казался ей тонким и слабым. Она никогда еще не чувствовала себя настолько беспомощной и потому злилась… Была в ярости оттого, что это происходит с ее возлюбленным отцом, а не с королем Иоанном. Вот уж кто должен страдать!

Утром пришел священник, чтобы посидеть с ее отцом. Сначала Махелт испугалась, что состояние отца ухудшилось и он готовится к последнему помазанию. Уверения, что Уильям Маршал просто хочет обрести душевный покой, не принесли ей облегчения, девочка им не поверила. Она знала, что ей говорят не всё. Люди думали, будто защищают ее, но незнание приносило лишь беспомощность и отчаяние. Махелт предпочитала встречать беду лицом к лицу, а не отворачиваться, делая вид, будто ее не существует. Так поступают только трусы.

Отец болел уже так давно, что Махелт не знала, сколько он еще выдержит. Большую часть времени Уильям Маршал бредил из-за высокой температуры и застоя в легких. Он запрещал впускать детей в свою комнату, опасаясь, что они подхватят ту же болезнь, и даже отказывал Изабелле в праве сидеть рядом с ним, хотя жена с яростным упорством отметала его возражения. Это тоже злило Махелт: ее мать может не подчиняться приказам или, по крайней мере, брать власть в свои руки, в то время как сама она таким правом не обладает. Девочка поклялась, что когда станет хозяйкой собственного дома, то будет править им по своему усмотрению, а не по чьей-либо указке.

Колени Махелт покраснели и воспалились от долгих часов, проведенных в молитве на выложенном плиткой полу часовни. Мысль о том, что отец может умереть и лежать под холодной могильной плитой, страшила ее. «Только не его, пожалуйста, не забирай его, умоляю!» Если отец умрет, ее мир рухнет с исчезновением его всеобъемлющей, безоговорочной любви. Уилл станет не просто заложником Иоанна. Будучи несовершеннолетним, он станет его подопечным. Они все перейдут под опеку Иоанна, и тот продаст их тем, кто больше заплатит. Помолвку Махелт нельзя разорвать, но три ее младшие сестры окажутся во власти короля, как и четверо ее братьев, не говоря уже о матери, богатой графине, еще не вышедшей из детородного возраста. Со всеми ими Иоанн поступит на свое усмотрение, и пощады можно не ждать.

Махелт встала и поплелась к чаше со святой водой, чтобы умыть лицо из кувшина. Холодная вода освежила, но заставила задрожать.

– Махелт! – окликнула мать.

Девочка обернулась и на мгновение испугалась, решив, будто мать явилась сообщить ужасную весть. Она попятилась, качая головой:

– Нет, мама, нет!

– Все в порядке. – Изабелла поспешно взмахнула рукой. – Матти, все хорошо. Лихорадка прошла, отец зовет тебя.

Изабелла улыбнулась и, хохотнув, утерла рукой мокрые щеки. Затем она распахнула объятия, и Махелт упала в них, прильнув к матери.

– Он… Он поправится?

– Ну конечно поправится! – Голос матери дрожал, но был полон решимости. – Но пока что он слаб, как котенок. Мы не должны его утомлять или расстраивать. Твой отец нуждается в нежной заботе.

– Я охотно позабочусь о нем, – пылко ответила Махелт дрожащим голосом и тоже утерла лицо. – Буду играть ему на лютне, петь песни и рассказывать истории.

– Только не всё одновременно, – предупредила Изабелла. – Ему нужен мир и покой.

– Молчать я тоже могу! – Девочка была готова на все, лишь бы отец выздоровел и стал прежним.

– Для начала ты должна поесть, попить и привести себя в порядок, чтобы радовать взор отца. Представляю, как ему надоело видеть рядом с собой одно бледное пугало. – Она разгладила мятое платье.

– Мама, вы прекрасны, – покачала головой Махелт.

– Сейчас – сомневаюсь! – фыркнула Изабелла.

Махелт еще раз обняла ее и выбежала из часовни, но у входа опомнилась, присела в реверансе и перекрестилась в знак благодарности Деве. Она поклялась принести ей в дар свою лучшую брошь, как только достанет ее из сундука.

Когда девочка вошла в комнату, отец сидел на кровати, опершись о бесчисленные подушки и валики. Его плечи были укутаны мягким красным шерстяным плащом, подбитым горностаем и застегнутым золотой брошью. Лицо было искаженным и изможденным, но он смог улыбнуться. Памятуя о предупреждении матери, Махелт чинно подошла к кровати и поцеловала колючую щеку отца, хотя обычно крепко обнимала его. Кожа больного была прохладной на ощупь, а глаза ясными, несмотря на темные круги от усталости.

– Солнышко, – просипел он.

– Я молилась день и ночь. Вы поправитесь, правда?

Уильям Маршал устало улыбнулся и закрыл глаза:

– Я надеюсь на милосердие Господне. Сыграй мне что-нибудь, будь хорошей девочкой.

Махелт принесла лютню и села у кровати:

– Что именно?

– Что хочешь. Что-нибудь негромкое.

Махелт прикусила губу. Она восприняла слова матери в часовне как весть о полном выздоровлении и не ожидала, что отец окажется настолько слаб. Девочка осторожно коснулась инструмента и принялась перебирать струны. Веки отца оставались закрытыми, но он одобрительно кивал в такт нежной мелодии.

– Мне о многом нужно подумать, Матти, – произнес он через некоторое время. – Я давно не приводил свои дела в порядок.

– Папа? – Махелт перестала играть и посмотрела на отца, но он покачал головой и жестом велел продолжать.

– Сыграй мне песню, которой я тебя научил. Ту, что нравится твоей матери: о Деве и младенце Иисусе.

* * *

День за днем Махелт наблюдала, как отец оправляется от болезни, которая угрожала его жизни и стала для всех леденящим напоминанием о смертности и о том, как быстро коса срезает траву. Уильям Маршал не торопил события, чему все были рады, поскольку он никогда еще не бывал так подолгу дома, с семьей. Прежде мир всегда отнимал у них отца, но сейчас время на мгновение застыло.

В самом начале его выздоровления Махелт сидела на кровати в его комнате, разговаривала с ним, пела, играла на лютне или цитоле[7]. Когда отец немного окреп, она стала играть с ним в шахматы, мельницу и нарды.

Иногда Махелт замечала, как он тоскливо и пристально глядит на нее, но когда спрашивала, что случилось, отец улыбался и переводил разговор – говорил, что ничего не случилось или что он гордится ею – той прелестной молодой женщиной, которой она становится.

По мере выздоровления отец начал ездить верхом для укрепления мышц. Ему больше не сиделось в комнате или теплом уютном уголке цитадели. Уильям Маршал снова взял дела графства в свои руки, преследуя определенные цели.

– Он собирается просить дозволения короля отправиться в Ирландию, – сказал Махелт Ричард, когда они наблюдали за выгрузкой вина с корабля у речных ворот замка. Трайпс с сопением бегал вдоль стены, время от времени останавливаясь, чтобы пометить территорию.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась она.

Махелт разглядывала брата. Его волосы блестели на осеннем солнце, как яркая медная проволока, а зеленоватые глаза смотрели проницательно. Она испытала укол зависти оттого, что Ричарду доверили новость, а ей нет. Только потому, что он старше. Только потому, что он мальчик. Это нечестно!

– Я слышал, как отец беседовал в конюшнях с Жаном Д’Эрли. Он сказал, что ему нужно съездить в Лейнстер и во всем разобраться… что он позволил чему-то зайти слишком далеко и теперь собирается написать королю и попросить дозволения ехать.

Махелт прислушалась, как трубит сигнальщик и как скрипит ворот, поднимая сеть с винными бочками. Она побывала в Ирландии в раннем детстве. Ее бабушка Ифа, дочь верховного короля Лейнстера, тогда еще была жива, и Махелт помнила холодную голую крепость в Килкенни с ее протекающей крышей и затхлыми комнатами. Девочка смутно помнила энергичный ремонт и новое строительство, затеянные отцом, в том числе основание порта на реке Барроу, дабы принести процветание и торговлю в Лейнстер. И дождь. Непрерывный дождь, но отец укутывал ее своим меховым плащом, и ей было тепло и сухо.

– У отца есть люди в Лейнстере, которые могут о нем позаботиться, – сказала Махелт.

– Да, но они не справляются, а некоторые из них – ставленники короля Иоанна. Лейнстер – мамино приданое.

– Ну и что? – пожала плечами Махелт.

– А то, что маме придется на него жить, если она овдовеет, – помрачнел Ричард.

Махелт ударила его:

– Не говори так!

– Мы должны смотреть правде в лицо. Как папа. Он спас наши нормандские земли, чтобы я мог их унаследовать. Теперь он должен сберечь остальное для мамы, Уилла и всех нас.

Махелт задрожала и пошла дальше, обхватив себя руками, чтобы согреться.

– Уилл – заложник Иоанна, – сказала она. – Некоторые люди так и не возвращаются из-под опеки короля. Всем известно, что принц Артур исчез, когда был его пленником. До меня дошли слухи, что Иоанн убил его… А ведь Артур приходился ему племянником.

Артур соперничал с Иоанном за английский трон и контроль над Нормандией и Анжу, утверждая, будто у него больше прав. Последовала военная кампания, в ходе которой Артур попал в плен и был заключен в цитадель Руана, откуда так и не вышел.

Ричард мгновение выглядел испуганным, но быстро встряхнулся:

– Это пустая молва. Папа не отдал бы Уилла Иоанну, если бы думал, что Иоанн его убьет.

– Но если папа отправится в Ирландию, его не будет рядом, когда что-то случится…

– Выходит, ты не доверяешь его решению?

– Ну конечно доверяю! – Махелт ускорила шаг, как будто могла убежать от своих страхов и в особенности от перемен, которые произойдут в ее собственной жизни, если отец решит пересечь Ирландское море.

Глава 9

Замок Фрамлингем, Суффолк,

декабрь 1206 года

Когда Гуго вскочил на Эбена, тонкий слой снега припорашивал землю, словно мука, просыпанная вокруг квашни. Собаки и лошади теснились во дворе, пока мужчины торопливо рассаживались по коням, готовясь к зимней оленьей охоте в большом парке Фрамлингема.

Граф потянул спину и отказался присоединиться к погоне, предпочтя греться у огня и, попивая пряное вино, разбираться с делами поместья. Пусть другие добывают свежую оленину к столу, если хотят. Однако он вышел во двор, завернувшись в меховой плащ, чтобы пожелать им удачи.

Длинный Меч гостил сейчас во Фрамлингеме, и ему не терпелось поохотиться. Гнедой конь Длинного Меча беспокоился и бил копытом, размахивая хвостом, а его хозяин испытывал схожее нетерпение. Прославившись в походе в Пуату, он окончательно уверился в собственном величии. Роджер понимающе улыбнулся Гуго. Они исполнили в Пуату свой долг, не уронив чести, но не искали признания, в то время как Длинный Меч был полон решимости прожить жизнь в блеске славы.

Роджер разглядывал Ральфа, конь под которым тоже беспокоился. На покрасневших от холода губах юноши играла ослепительная улыбка. На его бедре висел длинный кинжал и нож покороче. Ральф выглядел солдатом-оруженосцем и придворным до кончиков ногтей – обучение под руководством Длинного Меча обострило обе черты.

– Доброй охоты! – Роджер хлопнул коня Ральфа по крупу.

– Надеюсь, мы привезем домой достаточно оленины для званого ужина.

– Ты не забыл предупредить об этом мать и поваров? – фыркнул Роджер.

Он перевел взгляд с Ральфа на только что прибывшего гонца. Ткань седла и подвески на шлейке его лошади были украшены эмблемой Маршала. Роджеру вдруг еще больше захотелось сесть у огня и заняться делами. Хотя Маршал оправился от серьезной болезни, ко двору он пока не вернулся. Ходили разные слухи, но, судя по всему, Уильям Маршал собирался отправиться в Ирландию, как только получит дозволение короля Иоанна. Подобное решение будет иметь далеко идущие последствия для союзников Маршала. Когда охотники промчались через задние ворота и поскакали к оленьему парку, Роджер вернулся в дом и велел камергеру немедленно звать гонца.

* * *

Хотя выпал снег, земля под ногами была мягкой, а скачка опасной. Гуго придерживал Эбена. Одно дело рисковать лошадью в битве или когда на карту поставлена жизнь, и совсем другое – ради победы в состязаниях, а после гибели Стрелки он был осторожен. Гуго предпочел бы остаться дома с отцом, но должен был сопровождать Длинного Меча и разыгрывать гостеприимного хозяина. Длинный Меч, разумеется, считал иначе; чтобы выиграть пари, он был готов загнать любую лошадь до смерти. Он уже мчался во весь опор во главе погони, плащ летел за спиной, лицо пылало яростным возбуждением. Гуго не пытался его догнать, зная, что Уильям лишь прибавит скорость.

Загонщики кричали, дули в рога, колотили подлесок метлами и палками, чтобы вспугнуть дичь. Гончие натягивали поводки из конского волоса и лаяли. Внезапно раздалось громкое «ату!», когда олень вылетел из зарослей молодого орешника и поскакал прочь. Красновато-коричневая пятнистая шкура стремительно мелькала среди зимних деревьев. Выжлятники спустили псов, и всадники ринулись в погоню. Гуго круто развернул Эбена, когда олень метнулся в сторону крутого рва, отделявшего олений парк от полей за ним. Следуя за погоней, он проехал вдоль рва, отметив место, где стенка раскрошилась и нуждалась в починке.

Олень проскакал по своим следам и выскочил из-за деревьев слева от Гуго. Проскользнув мимо Гуго, он помчался по крошащемуся краю рва, широко скакнул в сторону и ринулся обратно в лес. Эбен, испугавшись, дернулся и поскользнулся, сбросив Гуго в ров. Гуго покатился по грязному крутому склону, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но, ничего не нащупав, приземлился наконец на дно рва, весь в синяках, задыхающийся и покрытый толстым слоем липкой грязи. Он слышал, как Эбен фыркает наверху, как копыта коней месят землю. На правом запястье Гуго горела длинная кровавая царапина, ребра и левое бедро пульсировали от боли. Он вытер руку о плащ, но, поскольку был весь покрыт грязью, лучше ему не стало.

Охота с грохотом вернулась, преследуя оленя, сперва собаки, заходящиеся лаем, затем люди, вопящие и улюлюкающие. Гуго потерял свой охотничий рог, когда падал, но сложил ладони чашечкой и крикнул в ответ, не зная, услышат ли его среди такого гама. Но они, разумеется, увидят его лошадь без всадника. С огромным облегчением Гуго услышал, как кто-то прогудел сбор. Через несколько секунд над краем рва показалось лицо Ральфа.

– Гуго?

– Я здесь!

– О боже! Ты ранен?

– Нет. Просто вытащи меня. Вы поймали Эбена?

– Да. Что случилось?

– Олень испугал коня, и он меня сбросил.

Перекличка не доставила Гуго ни малейшего удовольствия. Он чувствовал себя идиотом. В последний раз он упал с лошади, когда ему было шесть лет.

– Что случилось? – раздался нетерпеливый голос Длинного Меча. – Олень уйдет!

– Гуго упал, но с ним все в порядке, – пояснил Ральф.

Длинный Меч пробормотал что-то уничижительное, но Гуго не вполне его расслышал, затем присмотрелся и крикнул вниз:

– Вы можете выбраться?

– Нет, стенки слишком скользкие. Мне нужна веревка или лестница.

– И вы не ранены?

– Нет! – рявкнул Гуго, игнорируя боль в руке и боку.

– Хорошо. Мы пришлем кого-нибудь за вами, как только представится возможность.

– Мы не можем его бросить! – взвился изумленный голос Ральфа.

– Мы его не бросаем. Мы вернемся за ним. – Ответ Длинного Меча был кратким от нетерпения. – Все равно без лестницы не справиться. Я пошлю сюда одного из загонщиков, как только мы догоним охоту.

– Но…

– Это приказ.

Гуго услышал звяканье упряжи и стук копыт – коней направили прочь, сначала рысью, затем галопом. Он не мог поверить, что его бросили. Гуго сделал несколько попыток выбраться, но грязь была скользкой и сырой, а склон слишком крутым. Держаться и опираться было не на что, не считая прошлогодней травы и комков мха, которые расползались под пальцами. Наконец Гуго сдался, добавив себе еще несколько синяков и царапин. Сев на корточки, он завернулся в плащ, натянул шляпу на уши и приготовился ждать.

Когда Гуго наконец услышал шаги людей, уже смеркалось. Он весь закоченел, словно покойник, зимний холод пробирал до костей.

– Эй! – крикнул Ральф.

Подняв глаза, Гуго увидел наверху силуэт брата. С ним пришел их отец и несколько охотников. Веревочная лестница заскользила по склону, раскачиваясь и собирая грязь и мусор. Пальцы Гуго онемели от холода, ноги висели бревнами. Синяки налились, и он с большим трудом хватался за ступеньки и едва не погиб, выбираясь изо рва в красноватые зимние сумерки. Сильные руки схватили и вытащили его, когда он навалился грудью на край.

– Прости, нам надо было догонять охоту, и Длинный Меч думал, что ты сможешь выбраться сам, – произнес Ральф, задыхаясь от усилий и огорчения.

– Так давай посадим его в ров и посмотрим, как скоро он выберется! – огрызнулся Гуго. – Он нарочно бросил меня там!

– Нет, – забеспокоился Ральф. – Я уверен, в пылу погони он просто забыл про тебя. Длинный Меч бы так не поступил.

– Неужели? – с глубочайшим презрением произнес Гуго.

Отец протянул ему поводья Эбена.

– Ты в состоянии ехать? – Он указал на исцарапанные грязные руки Гуго. Хотя граф ничего не сказал, он был шокирован поступком Длинного Меча. Нельзя бросать упавшего, помочь ему выбраться – священный долг и обязанность.

– Я справлюсь, – коротко кивнул Гуго. Превозмогая боль, он сел в седло и повернул к дому.

Когда Гуго вошел в зал Фрамлингема, испачканный и промерзший до костей, Длинный Меч беседовал с их матерью, удобно расположившись на обитой скамье у огня. Он был облачен в роскошную мантию из такой толстой шерсти, что она блестела, как шелк. На шее сверкала золотая брошь. Длинный Меч выглядел согревшимся, расслабленным и сытым. Мать с нежностью улыбалась ему. Гуго с трудом подавил желание убить единоутробного брата.

– Почему вы не послали за мной раньше?! – рявкнул он. – Как, во имя всего святого, я должен был оттуда выбираться?

Длинный Меч покраснел. Он виновато взмахнул рукой и улыбнулся, как будто думал, что Гуго суетится из-за пустяка.

– Простите! Но я знал, что вы не пострадали.

– А охота на оленя важнее, чем спасение упавшего охотника и к тому же вашего родственника?

– Я уже извинился. Сядьте у огня, выпейте горячего вина. – Он указал на кувшин, гревшийся на камине.

Гуго заметил просительное выражение на лице матери – выражение, которое намекало, что они всего лишь дети, поссорившиеся из-за шутки, которую один сыграл над другим, и что он должен принять оливковую ветвь мира.

– Лучше не стоит, – ответил Гуго. – Мне нужно избавиться от грязной одежды, и я сейчас не слишком приятный собеседник. Прошу меня извинить.

Сухо поклонившись матери и игнорируя Длинного Меча, он вышел из зала и поднялся в жилые покои на верхнем этаже. К его возвращению была приготовлена горячая ванна, и на камине тихо побулькивал глиняный горшок с мясным бульоном. На маленьком столике рядом с ванной ждали хлеб и вино, а также пикантные пирожки.

Когда Гуго раздевался, дверь тихо отворилась и закрылась за его отцом. Очевидно, он тоже был не в силах оставаться в зале, попивая вино с их гостем.

– Он считает меня мягкотелым только потому, что я не бросаюсь, очертя голову, в атаку, и потому, что песнь меча для меня лишь одна из многих. – Гуго поморщился, обнажив длинную алую царапину на предплечье, совпадавшую с прорехой в рубахе.

– Все дело в том, что, хотя его отец – король, а я всего лишь граф, Длинный Меч – бастард, а ты рожден в законном браке и вдвое богаче его, – прагматично заметил отец. – Он всегда будет завидовать обстоятельствам твоего рождения. Ради твоей матери я привечаю его. Кроме того, в наших интересах иметь своего человека при дворе… Однако его сегодняшнее поведение совершенно недопустимо.

Гуго погрузился в ванну, и ему немного полегчало, когда горячая ароматная вода омыла тело, расслабляя напряженные мышцы, облегчая боль от синяков и ушибов. Вино было горячим и пряным, а в пирожки добавлен имбирь, и вскоре Гуго раскраснелся.

– Я знаю, кто такой Длинный Меч, – сказал он. – Да, он нужен нам при дворе, и моя мать души в нем не чает. Я понимаю, почему он желанный гость в нашем доме, но после сегодняшнего… – Уголки его рта опустились, а голос стал жестким. – Ради матери и графства я готов терпеть его присутствие, но не рассчитывайте, что я буду его развлекать.

– Я и не рассчитываю, – ответил отец. – Тем не менее я рад этой возможности поговорить наедине, потому что нам нужно еще кое-что обсудить.

– Что именно?

– Твой брак с Махелт Маршал.

Гуго вышел из ванны, энергично растерся полотенцем и надел мягкую, согретую на огне одежду и удобные туфли из кожи козленка.

– А вы что, передумали? – спросил он, застегивая пояс.

– Слишком поздно, – криво улыбнулся отец. – Помолвка – это клятвенное обещание жениться, аннулировать ее нелегко и чревато последствиями… Впрочем, я этого и не желаю. – Он погладил меховой воротник плаща. – Маршал написал мне, что собирается отправиться в Ирландию, как только получит дозволение короля. Необходимо навести порядок во владениях его жены в Лейнстере. Графиня будет жить на доходы с них, если с Маршалом что-то случится, а он, полагаю, после недавней болезни задумался о собственной смерти.

– Какое отношение это имеет к нам? – Гуго налил себе еще вина.

Роджер снова разгладил гладкий беличий мех.

– Маршал не берет с собой старшую дочь. Он хочет, чтобы она осталась в Англии, и попросил скрепить ваш брак… желательно до Великого поста.

Гуго в смятении уставился на отца:

– Но до поста всего два месяца!

– Девочке будет почти четырнадцать. Ее семья говорит, что у нее начались женские кровотечения, но она еще слишком молода, чтобы вынашивать детей. Они просят сохранить ее невинность до пятнадцатого дня рождения.

– Брак, не вступивший в силу, еще можно расторгнуть, – заметил Гуго.

– Согласен, об этом нужно помнить, но они рискуют не меньше, чем мы, – резко ответил Роджер. – Уильям Маршал хочет обеспечить безопасность дочери и просит нас стать ее опекунами. Год пролетит быстро, и вы успеете узнать друг друга, прежде чем разделите постель, что только к лучшему, а она тем временем научится жить на наш лад.

Гуго подумал о темноволосом ребенке, с которым был помолвлен два года назад. Он мог представить, как веселит и поддразнивает девочку точно так же, как своих младших сестер, но мысль о том, чтобы ухаживать за ней, не говоря уже о том, чтобы делить постель ради обзаведения потомством, казалась ему дикой.

– Король может и не дать Маршалу разрешения отправиться в Ирландию.

– Разумеется. Иоанну придется не по вкусу, если Маршал будет совать повсюду нос, мешая его интересам. Графиня принадлежит к ирландской королевской семье. Учитывая подозрительный характер Иоанна, он может подумать, что Маршал собирается основать себе королевство в Ирландии.

– А он собирается, как по-вашему?

Отец задумался.

– Полагаю, Маршал хочет убраться подальше от Иоанна и заняться собственными делами, поскольку долго ими пренебрегал, но нужно соблюдать равновесие между своими желаниями и снисходительностью короля. Пока нам везло, но только потому, что мы не испытывали терпение Иоанна и не возбуждали его подозрений.

Гуго обдумал слова отца. Маршал, вероятно, считает, что королевское разрешение почти у него в руках, иначе бы не написал насчет брака.

– А если мы откажем графу Уильяму?

– Не думаю, что это в наших интересах. Уильям Маршал не дурак. Он нуждается в нас, но ему известно, насколько этот брак важен и для нас. Ни у кого из знати нет дочерей столь высокого положения. Мы должны держать ухо востро, только и всего.

Гуго подошел к камину и присел на корточки, чтобы налить полную миску горячего бульона.

– Я предполагал, что после выздоровления Маршал может поступить подобным образом, – задумчиво произнес его отец. – Разумный человек должен заботиться о будущем и благополучии следующего поколения. – Он проницательно взглянул на Гуго. – Благодаря матери и сестрам ты хорошо знаком с домашним укладом и, несомненно, успел познать женщин. Полагаю, ты в состоянии сладить с Махелт Маршал, если брак будет заключен раньше срока.

Гуго потягивал бульон, чтобы можно было не отвечать.

– Разумеется, у нее будет собственная комната во Фрамлингеме. Можно обновить верхние покои в старом доме, пока твоя мать знакомит ее с нашим укладом. – Роджер направился к двери, уминая пирожок с имбирем. – Длинный Меч скоро уедет, – добавил он. – Надеюсь, тебе хватит здравого смысла не затевать ссор.

Гуго скривился, а Роджер хмыкнул и вышел за дверь. Гуго сел на скамью у камина, чтобы допить бульон. Мысль о надвигающемся браке смущала его. На его плечи ляжет ответственность за молодую супругу – девочку, которая ему не сестра и не дочь и целомудрие которой не должно подвергаться сомнению в глазах света. Гуго застонал. Длинный Меч пережил подобное с Элой и наверняка может дать мудрый совет, но Гуго не собирался его спрашивать. Он знал, что, если спросит, Длинный Меч поведет себя как учитель, пытающийся вразумить безмозглого болвана, а не как брат и друг.

Дверь снова открылась, и в комнату тихо вошла мать. Ее тонкое лицо было встревожено.

– С тобой все в порядке, милый? – спросила она. – Я волновалась, когда узнала, что ты упал. – Она положила ладонь сыну на плечо и поцеловала в щеку.

– Да, матушка, – заставил себя улыбнуться Гуго, – ничего серьезного.

– Надеюсь, вы с Уильямом сумеете уладить свои разногласия до его отъезда. Мне невыносимо видеть, как вы ссоритесь. – В ее кротких карих глазах плескалась тревога. – В конце концов, вы братья.

Это было уже слишком, и Гуго не стерпел:

– Тогда, возможно, ему первому следует об этом помнить. Если бы Ральф, или Уильям, или Роджер упали в ров и не могли выбраться, я бы не бросил их, чтобы погнаться за оленем. Я бы лично съездил за веревкой.

– Уильям извинился. – В голосе матери звучала мольба. – По-моему, он не понимал, что тебе самому не выбраться.

– Он прекрасно все понимал, матушка.

Гуго прикусил язык. Мать становилась совершенно слепой, когда дело касалось Длинного Меча, а поскольку слепота эта была вызвана угрызениями совести из-за того, что много лет назад ее вынудили отказаться от ребенка, Ида никогда не прозреет.

– Ладно, – вздохнул Гуго, – я поговорю с ним… ради мира и спокойствия… но не просите меня делать это из братской любви.

– Спасибо. – Мать снова поцеловала его. – Я горжусь тобой. Отец говорил тебе о Махелт Маршал?

– Да, говорил.

В уголках ее губ появились ямочки.

– Так приятно будет снова увидеть в доме юную девушку! С тех пор как твои сестры вышли замуж, мне не хватает подобного общества. Девочка будет оторвана от собственной семьи, так что мы должны стать ее семьей. – Улыбка Иды слегка поблекла. – Нас ждет немало хлопот, если свадьбу придется играть вскоре после Рождества.

Гуго видел по ее рассеянному взгляду, что мать мысленно подсчитывает скатерти и салфетки, кубки, подносы и тому подобное. Затем она встряхнулась и сосредоточилась.

– Ты присоединишься к нам в зале? Нам не хватает твоего голоса для песен.

Гуго помедлил. Он не собирался спускаться в зал, но если прятаться здесь, покажешься всем неучтивым и неспособным принимать удары, как должно мужчине.

– Хорошо, – безропотно вздохнул он и при виде просиявшего лица матери испытал жалость и раздражение одновременно.

В зале его ожидало место на скамье у огня. Гуго встретили веселые крики, тосты и добродушные возгласы. Длинный Меч был исключительно любезен, даже сам налил брату пряного вина, вместо того чтобы приказать слуге – неслыханное дело! Похоже, его единоутробный брат осознал, что зашел слишком далеко, и пытается загладить вину.

Поначалу Гуго пришлось заставлять себя улыбаться и отвечать, но вечер шел своим чередом, песни становились все более жаркими, и он смягчился. Его голос, богатый и звучный, намного превосходил голос Длинного Меча, разносясь по всему залу, в то время как Длинному Мечу оставалось лишь подхватывать припев. Мелочь, но Гуго стало легче.

Глава 10

Фрамлингем, январь 1207 года

Гуго преклонил колени рядом с Махелт в часовне замка Фрамлингем, чтобы получить причастие. Он уже надел обручальное кольцо на безымянный палец новобрачной, произнес слова обета и выделил ей вдовью часть – девять поместий. Махелт была очень молода, но не совсем ребенок, как он представлял. Девочка здорово выросла с их последней встречи и была уже выше его матери. Свадебное платье из тонкого серебристо-зеленого шелка подчеркивало ее недавно налившиеся округлости и рисовало фигуру гибкую, но сильную.

Гуго волновался, не зная, как обращаться с ней. Наступал новый этап в его жизни, к которому он не был готов, и хотя инструкции касательно поведения с новобрачной строги, ситуация оставляла немало места для споров. Махелт становилась его женой, но не должна была выполнять обязанности жены. Она была женщиной, но еще оставалась ребенком. С ней следовало обходиться как с гостьей, но она также являлась полноправным членом семьи. Сознавая, что отец Махелт смотрит на него, Гуго тщательно обдумывал каждое свое слово и действие, чтобы не навлечь неодобрения. Он словно вновь стал подростком, хотя уже несколько лет был самостоятельным мужчиной.

Новобрачные и гости вышли из часовни и перешли через двор в новый дом, украшенный в честь свадьбы вечнозелеными растениями и лентами. Вдоль стен стояли столы, застеленные белоснежными скатертями. Музыканты и актеры в ярких одеждах готовились развлекать гостей во время и между переменами блюд свадебного пира. Родители Махелт на рассвете уезжали в Стригуил, чтобы подготовиться к отплытию в Ирландию, поэтому празднество предполагалось красочным и роскошным, но недолгим.

Между переменами блюд устраивались развлечения и танцы. Гуго и Махелт были в центре внимания, когда, поворачиваясь в свадебной кароле[8], давили душистые травы, рассыпанные на полу, высвобождая мимолетные ароматы лаванды и розмарина. Махелт поглядывала на Гуго и улыбалась ему. Неуловимый темный оттенок ее глаз заворожил его, это все равно что смотреть в красильный котел, в котором бурлят и переливаются всевозможные темные краски. Волосы Махелт, распущенные в знак невинности, блестели, подобно полированному дубу, и были яркими, как камчатный шелк. Она была немного робкой, но вполне уверенной в себе. Эта девочка знала себе цену.

Они оба танцевали с гостями, и Гуго обнаружил себя в паре с тещей, великолепной Изабеллой де Клер.

– Я рада, что мы оставляем дочку в надежных руках, – произнесла она, когда они сошлись, разошлись и повернулись. – Меньше придется тащить за Ирландское море.

Гуго поклонился ей:

– Она будет дорога всем обитателям Фрамлингема, миледи матушка. – Назвав Изабеллу «матушкой», он покраснел, потому что до сих пор был без ума от нее.

Изабелла развеселилась.

– Знаете, я хотела, чтобы вы женились на Махелт, – сказала она. – Хорошо, что мой муж был того же мнения.

Гуго прокашлялся, чувствуя себя косноязычным оруженосцем:

– Я буду заботиться о ней изо всех сил, миледи.

– Знаю, – тепло улыбнулась Изабелла.

Танцы продолжились. Гуго танцевал со своей матерью, которая широко улыбалась, но явно переживала, все ли гладко. Он заверил ее, что все просто чудесно, и рассмешил, закружив в танце. Замужние сестры Гуго Мари и Маргарита засы́пали его супружескими советами. Делай то, не делай этого, будь внимателен, но не дави на нее. Дари ей подарки, но смотри не избалуй. В конце концов Гуго сумел сбежать от них к своей невестке Эле, графине Солсбери, которая была ослепительна в платье из голубого шелка, расшитом маленькими золотыми львятами.

– Теперь мы породнились с обеих сторон, – поддразнила его Эла. – Вы единоутробный брат моего мужа и родственник по линии жены.

– Я рад нашему родству, – ответил Гуго, поскольку действительно так считал. И что бы он ни думал о Длинном Мече, к Эле он питал неподдельную нежность. – А у вас найдется мудрый совет для меня?

– Несомненно, вы уже выслушали предостаточно советов! – премило улыбнулась она.

Гуго засмеялся:

– Я досконально знаю, чего мне не следует делать, хотя вряд ли мне доведется приблизиться к жене настолько, чтобы выдержать испытание. У меня почти не было возможности поговорить с ней, и я не знаю, что сказать, если таковая представится.

– Поверьте, вы найдете что сказать. – Эла похлопала его по руке. – Мой мудрый совет, уж не знаю, насколько ценный, заключается в том, чтобы все шло своим чередом.

Гуго фыркнул:

– Пока что я не поспеваю за происходящим, но постараюсь оказаться в нужном месте в нужное время.

Подошел Длинный Меч и хозяйским жестом приобнял жену. Гуго перебросился с братом парой натянутых реплик и откланялся, чтобы отправиться на поиски новобрачной.

Ее не было видно ни в зале, ни снаружи. Какого-то перебравшего гостя тошнило в оголенные шпалеры для роз у стены. Качая головой, Гуго перешел через двор в старый дом, где Махелт выделили комнату, поднялся по внешней лестнице в верхние покои и открыл дверь.

Девочка сидела на кровати и баюкала странную трехногую собачку, которую привезла из Стригуила. Ее щеки алели, словно лепестки роз.

Подняв глаза, она коротко и быстро вздохнула:

– Я… Я пришла проверить, как Трайпс. Его надолго здесь заперли.

– Ну конечно, надо было удостовериться в благополучии пса, – серьезно произнес Гуго. – Я знаю, сейчас вам все кажется странным, но надеюсь, что скоро вы привыкнете.

– Да, – с сомнением в глазах ответила Махелт.

Гуго обвел комнату рукой:

– Вы можете полностью сменить обстановку. Все постараются угодить вам.

– Спасибо, – серьезно кивнула она.

На лестнице раздались шаги, и Ричард Маршал просунул голову в дверь.

– Тебя ищут, Матти. – Он переводил взгляд с сестры на Гуго и обратно.

– Я даже свою собаку навестить не могу без того, чтобы за мной не следили? – Махелт сердито посмотрела на брата. – В уборной меня тоже ждут зрители?

– Вполне возможно. – Лицо Гуго было непроницаемым. – Злые языки сегодня трудятся больше, чем цепы в пору молотьбы.

Девочка встала и вздернула подбородок. Приказав Трайпсу сидеть, она направилась к двери, как королева. Ее серебристо-зеленое платье переливалось подобно воде. И тут Гуго испытал прилив сочувствия, заметив, что указательным и большим пальцем она украдкой смахивает слезы. Бедная девочка! У нее нет даже убежища, где она может выплакаться, чтобы ослабить напряжение. Он молча шагнул в сторону и любезно предложил ей пройти вперед.

– Полагаю, будет лучше, если вы проводите свою сестру в зал, – обратился он к Ричарду.

Щеки юноши зарделись от смущения.

– Я и не думал, будто вы занимались здесь чем-то недостойным.

Махелт взглянула на брата с сердитым упреком.

– Ну конечно. – Гуго сгладил углы, прекрасно сознавая, что Ричард явился посмотреть на них именно с этой целью. – Но она ваша сестра, и мы дали вашей семье обещание обращаться с ней как можно более уважительно. – Он указал на дверь.

Раздосадованный Ричард протянул руку Махелт, и она приняла ее. Гуго учтиво склонил голову и чуть отступил, чтобы следовать за ними.

– Извини, – пробормотал Ричард краем рта. – Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо.

– Глупец, – прошипела она. – Ну разумеется, у меня все хорошо. К тому же тебе не кажется, что уже несколько поздно беспокоиться о благородстве Биго?

– Я буду скучать по тебе, – хмуро произнес Ричард. – Вот уж не думал, что скажу подобное, когда мы ссорились детьми, но это правда. Кто еще объяснит мне, какой я болван?

– Ничего больше не говори, Ричард, во имя Христа, не говори! – Шаткое самообладание грозило покинуть Махелт. – Ты заставишь меня плакать, а я не хочу, чтобы моя новая семья или наши родители видели меня в слезах. Это радостное событие!

– Ну конечно. – Энтузиазм в голосе Ричарда прозвучал как похоронный звон.

– Тогда не будь таким идиотом! – Махелт стремительно и страстно обняла брата, и он крепко обнял ее в ответ. – Я тоже буду скучать по тебе.

Ричард Маршал был силен, как молодой медведь, и ребра девочки едва не треснули в его объятиях. «Я не заплачу, – сказала она себе. – Я никогда не буду плакать».

Начался новый танец, и Ричард повел сестру в первом круге, после чего передал ее отцу. Махелт старательно улыбалась, хотя сердце ее болело. Девочке хотелось лишь одного – навсегда укрыться в безопасном детстве.

– Милая, – коснулся ее лица отец, – я горжусь тобой.

Махелт заставила себя улыбнуться, как будто это был самый счастливый момент в ее жизни, и понадеялась, что отец не почувствовал пальцем влагу на ее щеках. Отец улыбнулся в ответ. И девочка увидела в его глазах теплоту и печаль. Ведь обычно он всегда носил на лице маску придворного. Она станет такой же, как он, и никто не узнает о ее тревоге и горе.

Уильям Маршал осторожно передал ее Гуго.

– Позаботьтесь о ней, – попросил он грудным голосом.

– Всеми силами, – пообещал Гуго, и Махелт ощутила, как пальцы мужа переплелись с ее пальцами и он приобнял ее за талию, чтобы поднять в прыжке.

Махелт последовала за ним, легкая и податливая, и, когда Гуго опустил ее, оказалась не там, где стояла – не между своим братом и отцом, а между Гуго и его отцом, так что, поменяв место в танце, поменяла и семью.

Глава 11

Фрамлингем, февраль 1207 года

Махелт смотрела в окно своей комнаты, прикалывая брошь к вороту платья. Февральское утро выдалось теплым и ясным – дразнящим предвестником весны, до которой оставался еще месяц. Первые тощенькие белые ягнята ковыляли рядом с матерями, и вечера становились все длиннее.

Махелт медленно привыкала к новой жизни, но многие ее стороны находила неловкими и странными. Дом Биго жил совсем не так, как дом Маршалов, и хотя все были добры к ней, ей не хватало всеобщего внимания и слепой любви отца. Девочка не могла рассчитывать на слепую любовь Гуго, пока они не стали мужем и женой по-настоящему. Узнать его ближе также не получалось, поскольку их никогда не оставляли наедине. Два дня назад он уехал по делам в Йоркшир, и она на время вовсе лишилась его общества. Махелт сторонилась отца Гуго, который не питал к ней особой приязни. Его отношение диктовалось лишь чувством долга и ответственности. Он оберегал ее, но считал, что каждый в доме должен знать свое место. Роджер Биго полагал, что, если все станут заниматься своими делами, жизнь будет течь гладко, но, если отклониться от назначенной роли, воцарится хаос.

Поправив платье, Махелт покинула свою комнату, перешла через двор в новый дом и поднялась в покои графини Иды, которые выходили на сады и озеро. Ида сидела за рамой и плела тесьму. Ее служанки занимались другим рукоделием, и ставни были открыты, чтобы утренний свет беспрепятственно лился на ткани, подчеркивая яркость цветов. Зрелище напомнило Махелт подобные занятия дома. Эта комната походила на комнату ее матери в Пембруке или Стригуиле. Столь усердная работа не была Махелт по душе, хотя она достигла в ней больших успехов. Девочка предпочитала более энергичные занятия, приносящие более скороспелые плоды. С другой стороны, за плетением и вышиванием она услышит свежие сплетни и узнает, кого в замке стоит обхаживать, а кого – избегать.

Махелт подошла к Иде и присела в реверансе.

– Миледи матушка, – произнесла она. Это обращение по-прежнему казалось ей странным.

Ида поцеловала девочку в щеку и пощупала шелковый вимпл Махелт.

– Какая прелесть! – восхитилась она.

– Он принадлежал моей бабушке, принцессе Ифе, – ответила Махелт. – Она носила его, когда вышла замуж за моего дедушку Ричарда Стронгбоу.

Ида одобрительно кивнула:

– Хорошо, когда вещи передаются из поколения в поколение. – Она указала на свою работу, на которой несколько раз повторялся красный с желтым щит Биго, украшенный золотой нитью. – Я плету новый пояс для графа.

– Очень красиво. – Махелт восторгалась искусством Иды, но надеялась, что от нее не станут ждать подобного мастерства.

– Мне тоже так кажется, – просияла от удовольствия Ида.

Ветерок ворвался в оконный проем и пробежал по стенным драпировкам. Махелт с тоской посмотрела на арку света и, словно гончая, втянула свежий воздух.

Ида проследила за направлением ее взгляда.

– Идем, – с внезапной решимостью сказала она. – Я хочу, чтобы ты увидела, что лежит за стенами замка. В это время года хорошая погода – дар, которым не следует пренебрегать. Кроме того, я не хочу, чтобы ты считала себя пленницей.

В глубине души Махелт что-то отозвалось, когда Ида произнесла слово «пленница». Ее подташнивало от одиночества при мысли, что Уилл – заложник короля, родители далеко в Ирландии, а Гуго уехал в Йоркшир. Стены строят для защиты, но в них можно и заточить.

– С радостью, матушка, – ответила девочка.

– Благослови тебя Боже, дитя! – Ида обняла ее.

Велев служанкам продолжать работу, Ида послала в конюшни, чтобы оседлали лошадей. К графу отправили мальчика с известием, что графиня берет Махелт на прогулку, желая показать ей окрестности, и очень скоро женщины проскакали рысью под подъемной решеткой и поехали вдоль озера. Обе были надежно закутаны в теплые плащи и сидели на лошадях по-мужски, как на охоте, а не в дамских седлах, что было бы уместно в официальной обстановке.

– Давно я этого не делала, – с сожалением произнесла Ида. – О да, слишком давно.

Махелт крутила головой, наслаждаясь тем, что скачет по лугам и полям, а не просто глядит на них со стен замка.

– Дома… то есть прежде чем выйти замуж, я ездила верхом почти каждый день.

Возможно, Ида и обратила внимание на оговорку про «дом», но виду не показала.

– С матерью?

– Иногда, но чаще с братьями или отцом. Мы вместе осматривали наши владения. Приятно было дышать свежим воздухом, да и лошади не застаивались.

Глаза Иды лукаво сверкнули.

– У нас лучшие лошади в Англии, – заметила она. – Мне бы не хотелось, чтобы они застоялись из-за недостатка регулярных упражнений.

Ида и Махелт въехали в парк и перешли с рыси на легкий галоп. Чащи, подрост и редколесье давали приют оленям и пестрели широкими травяными дорожками, которые помогали охотиться на зайцев, создавая при этом разнообразие ландшафта. Исполненные радости, женщины пустили лошадей во весь опор. Махелт наслаждалась ощущением скорости, ветра, бьющего в лицо, распластавшейся в скачке кобылы, из-под копыт которой летели комья земли. Щеки Иды раскраснелись, и внезапно она рассмеялась высоким звонким смехом, принадлежавшим намного более молодой женщине.

У ручья с прозрачной, как янтарное стекло, водой они спешились, чтобы напиться, зачерпнув воду ладонями. Подолы их платьев потемнели, коснувшись края воды, а костяшки пальцев покраснели от пронзительного холода. Сопровождающие их грумы держались позади и переглядывались, отчего Ида и Махелт захихикали.

– Ах, – сказала Ида, – надо вернуться сюда летом с рыболовными лесами и корзиной для пикника.

Махелт пылко согласилась. Она с нежностью вспоминала подобные дни в Хэмстеде и Кавершеме, когда отцу удавалось ненадолго отвлечься от своих обязанностей.

За границами оленьего парка Ида показала девочке темные поля плодородной пахотной земли, которая скоро будет засеяна яровой пшеницей. Небо было широким, пустым и, казалось, простиралось бесконечно, и Махелт невольно испытала благоговение. Она привыкла к великолепию гор и пылающим коронам закатов за валлийскими холмами, но этот прохладный восточный свет обладал царственным величием. Бескрайние просторы земли и неба заставили ее осознать всю силу семьи, в которую она вошла. У них не так много замков или рыцарских наделов, как у ее отца, у них нет провинции в Ирландии или поместий в Нормандии, но у них много щедрой и плодородной земли. У них есть прибрежные владения, богатые рыбой, соляными промыслами и торговыми портами. Ида рассказала Махелт о доходах от выращиваемой пшеницы и их важности для экономики хозяйства. Она показала девочке табун кобыл с конного завода, превосходных боевых коней, коров, свиней и домашнюю птицу.

– Тебе не придется всю жизнь прясть и ткать в женской комнате, – заверила Ида. – В поместье тоже много забот.

В ее голосе прозвучала жесткая нотка, которая заставила Махелт задуматься, довольна ли Ида своим уделом. Она знала, что свекровь когда-то была любовницей старого короля и жила при дворе. Жизнь, которую графиня вела сейчас, настолько отличалась от прежней, что привыкнуть к ней, наверное, удалось не сразу.

Когда они вернулись во Фрамлингем, Махелт обнаружила, что от отца прибыл гонец с письмами для графа и письмом для нее. К письму прилагалась вышитая сумочка с мотком красной шелковой ленты для волос и серебряной маркой. Подарки, однако, должны были подсластить новость, от которой Махелт резко опустилась на скамью и закрыла рот рукой.

– Что случилось? – Ида поспешно села рядом.

Махелт горестно покачала головой:

– Король взял в заложники еще и моего брата Ричарда… перед тем, как они отплыли в Ирландию. – Девочка подняла на свекровь разъяренный взор, полный слез. – Король Иоанн считает моего отца предателем, но он не предатель, не предатель!

– Ну конечно нет! – Ида обняла Махелт. – Ах, милая, здесь, должно быть, ошибка.

– Почему он так поступает? – Махелт дрожала от отвращения. – Он не вправе отнимать моих братьев. Я его ненавижу!

– Тише, тише. Все будет хорошо. – Ида оглянулась на служанок и молча дала понять, чтобы не болтали за пределами женской комнаты.

Графиня была в ужасе. Впрочем, вполне естественно, что Иоанн забрал старшего сына Маршала. Роджер сказал, что король имеет на то право, а Уильям Маршал ходит по краю пропасти из-за своих нормандских земель. Но отнять и второго сына… Это за гранью допустимого. Иоанн не хотел, чтобы Маршалы отправились в Ирландию, но отец Махелт не послушал его и уехал. К чему это все приведет? Господь всемогущий, ведь это может отразиться и на ее собственной семье! Что, если Иоанн пожелает забрать и ее сыновей?

– Нет, не будет, – произнесла Махелт сквозь сжатые зубы. – Все никогда не будет хорошо!

– Идем, – сказала Ида. – Ты ничего не можешь поделать, но если попросишь помощи Господа, он обязательно прислушается.

Махелт позволила Иде завести ее в часовню, где всего несколько коротких недель назад она выходила замуж. Девочка смотрела на раскрашенные колонны, на свечи, горящие на алтаре, на статую Девы с младенцем Иисусом, который улыбался сверху вниз бессмысленно и безмятежно. Если бы Господь действительно нас слушал, подумала Махелт, Он поразил бы Иоанна молнией. И еще Господу часто нужна рука человека, чтобы претворить Его планы в жизнь. Правильно, наверное, говорят, что Господь помогает тем, кто сам не плошает.

* * *

– Я слышал о вашем брате. Сочувствую, – произнес Гуго.

Махелт покачала головой, глядя, как Трайпс обнюхивает тропинку перед ней.

– Не знаю, почему король так поступает с моей семьей. Это несправедливо и нечестно.

Девочка потерла руки. Снова похолодало, но небо было ясным и бескрайним. Они гуляли бок о бок в саду у западной стены замка. Гуго исполнил свой долг и вернулся сегодня утром, через три дня после того, как Махелт получила известие о судьбе Ричарда.

– Ваш отец – могущественный человек, – ответил Гуго. – Король хочет держать его при дворе, где за ним можно присматривать и пользоваться его советами. Иоанн теряет одного из самых важных помощников, и, возможно, надолго. Ваш отец отсутствовал при дворе почти весь прошлый год.

– Только потому, что был нездоров, – возразила Махелт.

– Да, но Иоанн не знал, насколько серьезна его болезнь. Возможно, он посчитал ее отговоркой. Пока ваш отец в Ирландии, он будет преследовать свои собственные интересы, а не интересы Иоанна. Король, вероятно, вспоминает обо всех дарах и наградах, которыми он осыпал вашего отца, и полагает, что в ответ получил слишком мало, в особенности после этой истории с присягой французам.

Глаза Махелт сверкнули.

– Мой отец не берет в заложники сыновей своих вассалов, когда они возвращаются в свои поместья. Ваш тоже, так почему король поступает иначе?

– Вы говорите совсем о другом. – Гуго бросил на Махелт взгляд, означавший, что она нарочно притворяется бестолковой, ибо ей не нравятся его слова. – Для начала, ставки не столь высоки. Одно-единственное поместье – далеко не провинция или королевство. И наши отцы не обладают природной подозрительностью короля. Отъезд вашего отца в Ирландию показался Иоанну предательством – знаком, что у него нет времени для короля. Уильям Маршал настолько могуществен и популярен, что может угрожать трону, если пожелает. – Гуго поднял руку, когда Махелт приготовилась возражать. – Я знаю, он не стал бы, но Иоанн полагает иначе. По его мнению, ваш отец отправился в Ирландию, чтобы свить гнездо за королевский счет.

– У отца не осталось бы никакого гнезда, если бы король добился своего, – отрезала Махелт. – Иоанн постоянно покушается на наши земли и понемногу отщипывает от наших прав и привилегий. Почему бы моему отцу не съездить в Ирландию? Лейнстер принадлежит моей матери. Отец его ни у кого не украл. Иоанн – вот кто берет то, что ему не принадлежит!

– Ваш отец – сильный человек, вполне способный о себе позаботиться, даже если противостоит королю, – спокойно ответил Гуго. – И вы здесь в полной безопасности, потому что мы не менее сильны. С вами ничего не случится.

Махелт ощетинилась, уловив в голосе Гуго терпеливую снисходительность. Она не ребенок, и ей не нужны лживые утешения!

– А мои братья? Кто их защитит?

– Я не думаю, что им угрожает опасность, – покачал головой Гуго. – У вашего отца имеются союзники. При дворе есть люди, которые приглядывают за вашими братьями. Болдуин де Бетюн, например, или мой брат Уильям Длинный Меч. Он ваш родственник по мужу и мой – по матери.

Когда Махелт обдумала слова Гуго, ее волнение улеглось, и острая боль сменилась ноющей, но до конца не прошла.

– Мои братья должны быть со своей семьей, а не заложниками во власти короля. Вы бы говорили то же самое, если бы в плену держали ваших братьев?

Гуго потер подбородок:

– Я учитывал бы это, но, возможно, вы правы – я бы больше переживал.

Махелт поежилась:

– Чудовище не уйдет, если спрятаться от него за высокими стенами.

– Да, но если знать, с каким именно чудовищем имеешь дело, от него легче защититься. Вам кажется, будто я отмахиваюсь от ваших тревог, но я действительно хочу, чтобы во Фрамлингеме вы чувствовали себя в безопасности.

– Я чувствую себя в безопасности. – Махелт оттаяла достаточно, чтобы бросить на Гуго взгляд сквозь ресницы.

– Хорошо, – улыбнулся он, и Махелт ощутила тепло в солнечном сплетении.

Она задумалась, каково быть женой во всех смыслах этого слова, а не просто будущей женой. Тепло поднялось к ее лицу и проступило румянцем. Внезапно ей захотелось сорваться с места. Девочка отошла, подняла ветку с одной из клумб и изо всех сил швырнула Трайпсу. Когда пес помчался за палкой, она побежала за ним, подбадривая звонким голоском.

Глядя, как Махелт играет с питомцем, Гуго улыбнулся столь стремительной смене настроения. Гармония и гибкое изящество ее движений вызывали прилив крови к чреслам и радовали глаз. И еще он испытывал жалость. Девочка должна быстро повзрослеть, а это зачастую непросто. Гуго молча пообещал изо всех сил защищать ее и помогать во всем. И с этим решением пришло теплое собственническое чувство. Махелт не только его бремя, но и будущая награда.

Глава 12

Фрамлингем, май 1207 года

Был день шитья. Махелт сидела за вышиванием, кладя стежки с решимостью, но без особого энтузиазма. Вышивание отнимало много времени, а результат был ничтожен, но, желая угодить Иде и прослыть хорошей невесткой, она старалась, как могла. Одним из немногочисленных преимуществ данного занятия было то, что у Махелт оставалось время подумать о Гуго, представляя его улыбку и яркие голубые, как море, глаза.

В последние три месяца девочка наслаждалась его обществом и чувствовала себя обездоленной, когда Гуго нужно было отлучиться. Она ездила с ним верхом почти каждый день, и хотя слуги или спутники неизменно присутствовали где-то рядом, им все же удавалось ненадолго остаться наедине – более того, это стало своего рода игрой. Иногда, когда они гуляли с собаками, Гуго держал Махелт за руку, игриво раскачивая ее, и совсем не расстроился, когда Трайпс сжевал его лучшие туфли из кожи козленка.

Гуго беседовал с Махелт о музыке и поэзии. Часто читал ей книги из семейной библиотеки: басни Эзопа, легенды о короле Артуре, романтические истории Марии Французской[9]. Девочке нравилось слушать, как Гуго читает, и она получала двойное удовольствие – и от самой истории, и от его выразительного голоса, подчеркивающего отдельные слова.

Сегодня бо́льшую часть утра Гуго провел, запершись с отцом и братьями за обсуждением вопроса, связанного с графством. Обстановка была напряженной, хотя при женщинах ничего не говорилось. Когда Махелт попыталась выяснить у Иды, что именно их беспокоит, свекровь предостерегающе покачала головой.

– Не вмешивайся, – посоветовала она. – Мужчины справятся сами. Они знают, как лучше.

Махелт не была в этом так уверена. Ее мать всегда говорила, что мужчины думают, будто знают, как лучше, а это не то же самое.

Когда совещание закончилось, девочка отложила иглу и посмотрела в окно. Братья Гуго, Роджер и Уильям, вышли во двор и решительно зашагали к конюшням. Туда же, перекинув сумку через плечо, почти бегом поспешил гонец. Через несколько мгновений в комнату стремительно ворвался Гуго. Перепуганные служанки присели в реверансах.

– Что случилось? – Ида отложила шитье.

Махелт напряглась. Когда лорд запирается со своими приближенными и сыновьями для совещания и когда мужчина поспешно входит в женскую комнату, это всегда означает неприятности.

Гуго обеими руками ухватился за свой пояс.

– Ничего… – произнес он, оглядывая комнату, как будто видел ее в первый раз.

«Ничего» тоже было типичным. Дальше должно следовать «но».

– …но нам надо на время увезти из Фрамлингема кое-какие вещи. – Он подошел к шкафу с тканями и распахнул дверцы. – Ваши шелка, мама, и лучшие рулоны шерсти и льна. Оставьте только то, что нужно прямо сейчас. – Гуго еще раз осмотрелся, напоминая хищника, почуявшего жертву. – Кроме того, придется снять балдахин и эту сцену охоты. – Он указал на дорогую вышивку на стене, привезенную из Фландрии. – Уильям и Роджер отправились за возчиками и погонщиками вьючных лошадей.

– Но почему? – Ида в тревоге взглянула на сына и бросилась к шкафу, раскинув руки, словно пытаясь защитить дорогое дитя.

– Король учредил новый налог: тринадцатую часть всего движимого имущества и доходов, – тяжело вздохнул Гуго. – Налог будет собран со всех, и королевские чиновники уполномочены провести инспекции и проверить подсчеты. Говорят, замок Ричмонд захвачен, поскольку его комендант Руальд Фицаллан отказался сообщить, чем владеет.

– Я не понимаю… – Ида выглядела озадаченной.

Гуго указал на рулоны ткани – шелк мерцал, как темная вода, льняное полотно было неброским и утонченным.

– Необходимо убрать ценные вещи на хранение, пока не прибыли инспекторы шерифа. Как вы думаете, сколько стоит тринадцатая часть этих тканей в пересчете на золото? Или тринадцатая часть стенной драпировки? Или тех кубков с рубинами и горным хрусталем? Мы всегда платим налоги, но это уже чересчур. Если мы не спрячем имущество сейчас, с нас потребуют тысячи марок.

– Сейчас? – Ида была потрясена. – То есть немедленно?

– Да, – кивнул Гуго. – Мы не знаем, сколько у нас времени до того, как они придут вынюхивать, и Фрамлингем – первейшая цель.

– Куда вы их увезете? – Махелт была скорее заинтригована, чем потрясена.

Король беспрестанно учреждает налоги. Кроме обычного скутагия, который все платят на нужды армии, четыре года назад Иоанн потребовал седьмую часть всего движимого имущества.

– Что куда, – ответил Гуго. – Если мы спрячем все в одном месте и нас поймают, наши труды пропадут даром и мы получим штраф в дополнение к налогу. – Он пересчитал по пальцам монастыри, которым покровительствовала его семья. – Часть увезем в Тетфорд, часть в приорат в Колне, основанный моей бабушкой. Еще есть Хиклинг, Сибтон и Уолтон. Все они сыграют свою роль.

– Но если Фрамлингем будет опустошен, они заподозрят неладное, – заметила Махелт. – Возможно, вам стоит «небрежно» припрятать кое-что не слишком ценное, чтобы сбить их со следа.

– Вы совершенно правы. – Глаза Гуго блеснули весело и одобрительно. – Мы расставим приманки, но сейчас нужно увезти вещи.

Махелт задумалась, как ее родная семья заплатит тринадцатую часть движимого имущества и дохода. У ее отца должен быть план действий в непредвиденных обстоятельствах. Можно использовать Тинтерн и Картмел, к тому же он наверняка захватил бóльшую часть своих богатств в Ирландию.

– Я помогу, – с пылом вызвалась девочка. Она была готова на все, лишь бы досадить Иоанну.

– Вы настоящая жена Биго! – усмехнулся Гуго.

Махелт покраснела.

Остаток утра она помогала грузить на телеги ткани и столовое белье, стенные драпировки, кубки, серебряную посуду и всевозможные предметы, которые чиновники короля могли обложить налогом. Работа доставляла ей удовольствие – во многом благодаря заразительному веселью мужа. Даже его отец захихикал, когда Махелт приказала слугам уложить сундучок в телегу таким образом, чтобы его содержимому ничего не угрожало. Граф полагал, что женщины должны сидеть в своей комнате и заниматься домашними делами, но энтузиазм Махелт и ее несомненные организаторские способности, не говоря уже о молодом задоре, смягчили его.

Ида в смятении наблюдала за происходящим, но тоже проявила решимость, когда муж попытался забрать рулон красного шелка, необходимый ей для следующей работы. Она заслонила ткань, вздернув подбородок и воинственно сверкая глазами – попробуй забери! Граф поворчал насчет женского упрямства, которое дорого ему обойдется, но Ида добилась своего. Махелт подозревала, что граф капитулировал только потому, что намеревался сделать любезный сердцу Иды рулон красного шелка одной из приманок на случай, если королевские чиновники явятся вынюхивать.

Когда телеги наконец были нагружены, Гуго велел конюху седлать Эбена и сказал Махелт, чтобы она тоже готовилась к поездке.

– Что может быть естественнее, чем перевезти домочадцев в Тетфорд и почтить могилы предков? – произнес он. – Если с нами будут женщины, встречные легче поверят в нашу легенду. Отец Майкл, ваша горничная и мои братья поедут с нами и засвидетельствуют, что все приличия были соблюдены.

Махелт не пришлось уговаривать, и она умчалась собирать дорожный сундук. Грустно улыбаясь, Ида помогала ей.

– Без тебя здесь станет очень тихо. – Лицо графини казалось несчастным. – Особенно с совершенно пустым шкафом для тканей!

– Это всего на несколько дней. – Махелт импульсивно обняла свекровь, и та обняла ее в ответ.

– Бог в помощь, – произнесла Ида, глядя, как Махелт выбегает из комнаты.

Та напоминала длинноногого жеребенка, юного, полного жизни и сил. Из груди Иды вырвался вздох. Как стремительно река несет суденышки по течению, увлекая их в море! Она спустилась во двор, чтобы помахать вслед телегам, и обратила внимание, каким красивым выглядит Гуго, подсаживая в седло свою улыбающуюся, взволнованную девочку-жену. Дай Бог им счастья, подумала она и вытерла глаза рукавом. Ида прильнула к мужу, который наблюдал за отъездом, подбоченясь и поджав губы.

– Не приведи Господь, чтобы тучи сгустились над их головой, – произнес он.

Ида взглянула на мужа, посчитав его слова весьма романтичными.

Граф прищелкнул языком:

– Не то телега увязнет в грязи, и люди будут задавать вопросы.

Вздохнув, Ида вернулась к своему разоренному шкафу для тканей.

* * *

В Тетфорде привезенные вещи перетащили в дом настоятеля. Несколько предметов принесли в жертву – спрятали так, что их можно было легко обнаружить. Бóльшая часть ценностей отправилась в надежное укрытие, где их отыскали бы, только разобрав приорат по камешкам. Пока Гуго и его братья ужинали с настоятелем и вели деликатные переговоры о вознаграждении за хранение ценностей, Махелт развлекала жен тетфордской знати в доме Биго за рекой. Девочка видела мать в подобных обстоятельствах и помогала ей так часто, что это занятие давалось ей легко, и она наслаждалась возможностью выступить в роли хозяйки, вместо того чтобы подчиняться Иде.

Когда Гуго и его братья вернулись, последняя гостья Махелт как раз откланялась и слуги убирали остатки еды, чтобы потом раздать милостыню.

– Нашим соседям тоже не хочется расставаться с тринадцатой частью имущества, – сказала Махелт Гуго, когда он снял плащ и сел у огня. – Половина из них прячет вещи или сообщает лишь о части того, чем владеет.

– Они вам сами сказали? – удивленно поднял брови Гуго.

– Обиняком, – засмеялась Махелт. – Было много разговоров о том, чем они владеют, то есть о том, что готовы предъявить.

– Точно так же все соседи понимают, что мы посетили Тетфорд не с целью поклониться костям вашего дедушки! – весело фыркнул Гуго. – Но им нужно наше покровительство, и они чувствуют, что все мы союзники против несправедливости, так что мы в безопасности. – Гуго сложил руки на груди. – Похоже, вам нравится развлекать гостей?

Махелт бросила на мужа гордый взгляд и скрыла неуверенность, выпятив подбородок.

– Я приучена слушать, наблюдать и понимать истинный смысл слов и поступков.

Гуго обернулся через плечо. Его братья отошли, чтобы поболтать друг с другом и выпить вина. Слуги были заняты делом. Повернувшись обратно, он тыльной стороной руки погладил Махелт по щеке, а затем поцеловал то место, которое погладил, и, прежде чем отстраниться, на мгновение задержался, вдыхая тонкий аромат розовой воды, исходящий от губ.

– Я не стану спрашивать, как вы истолкуете это, – произнес Гуго. – Надеюсь, что одобрите.

Махелт посмотрела на него лукаво и томно.

– В таком случае я рада угодить своему господину, – ответила она.

Выражение глаз Гуго и прикосновение его губ к щеке заставили Махелт покрыться мурашками с головы до ног. Она отчасти надеялась, что Гуго повторит поцелуй, но тот отстранился и повел ее к своим братьям, сидевшим у огня.

* * *

После возвращения из Тетфорда Гуго пришлось немедленно отправиться в Йоркшир, где тоже нужно было припрятать имущество семьи. Он должен был убедиться, что тринадцатая часть не пробьет большую брешь в его собственных доходах.

Махелт опечалил отъезд Гуго. Дорога в Тетфорд, три дня, проведенные там, и возвращение домой изменили их отношения. Она открыла для себя радости флирта с Гуго. Девочка испытывала трепет, переплетая свои пальцы с его, когда они сидели у огня, рассказывали истории и пели песни. Руки Гуго не были такими большими и мощными, как у ее отца, но были сильными и в то же время изящными. Перед возвращением из Тетфорда они ели с одного подноса, плечи их соприкасались, и если бы Махелт немного подвинулась, то прижалась бы к нему бедром. Она этого не сделала, хотя ей хотелось. Гуго потчевал ее лакомыми кусочками, и его пальцы были насколько близки к ее зубам, что Махелт при желании могла бы укусить их. Когда она в ответ вытерла капельку соуса в уголке его рта, а потом облизнула палец, Гуго покраснел, и Махелт заметила, что дыхание его участилось. Во время дороги домой он держался от нее подальше, но они все равно много шутили, смеялись и пели песни. О да, ей нравилось безрассудное опьянение флирта. Фрамлингем станет очень скучным местом без Гуго, где ей придется только мечтать о нем.

Королевские чиновники посетили замок. Отец Гуго поручился, что сообщил обо всем своем движимом имуществе, и предоставил им полную свободу действий.

– Нам нечего прятать, – раскинул он руки.

Махелт была сама скромность и прилежание, когда чиновники явились осмотреть комнату ее свекрови. Ида отперла шкаф с тканями, и в нем нашлось несколько рулонов повседневного полотна, неплохая зеленая шерсть и красный шелк, хотя от него осталась лишь четверть. Трайпс зарычал на непрошеных гостей и оскалил зубы. Его ошейник из красной тесьмы был одного оттенка с великолепным шелковым платьем его юной хозяйки.

– У него всего три ноги, – дерзко сообщила Махелт чиновникам. – Он уже заплатил налоги.

Когда они ушли, Махелт поймала взгляд Иды, и женщины расхохотались, отчасти от облегчения и даже негодования, что король послал людей обыскивать их личные комнаты и грабить, дабы насытить свою алчность. Махелт очень жалела, что Трайпс не покусал их за лодыжки.

– Хотелось бы знать, как скоро я увижу остальные свои ткани, – печально вздохнула Ида.

Махелт нахмурилась, размышляя.

– Вам просто нужно купить новые в Норвиче, чтобы пережить нелегкие времена, – заметила она, и Ида снова рассмеялась. Но тут же посерьезнела и нарочито строго покачала пальцем.

– Тебе лучше переодеться, девочка, если ты собираешься помогать мне делать сыр сегодня вечером, – сказала она.

Через неделю стало известно, что их дом в Тетфорде и приорат обыскали, обнаружили набор из четырех серебряных кубков и графина и конфисковали. Граф Роджер был весьма доволен, поскольку ожидал, что королевские чиновники найдут также фламандскую стенную драпировку, но, очевидно, они не слишком старались. Впрочем, бдительности никто не утратил. Всегда надо быть настороже.

* * *

Махелт сидела в своей комнате и приводила волосы в порядок. Во время прогулки по поместью она поскакала за собаками через густой подрост. Ветка зацепилась за вимпл и наполовину стянула его с головы. Махелт потеряла пару золотых шпилек и вернулась во Фрамлингем в растрепанном виде, весьма огорчившем ее свекра. Он полагал, что она слишком много ездит ради удовольствия и должна уделять больше времени домашним делам. Девочка присела в реверансе перед рассерженным свекром и поспешно удалилась, чтобы привести себя в порядок, отослав горничную Эдеву, которая обычно чересчур суетилась. Иногда Махелт казалось, что она окружена курицами, кудахчущими и топорщащими перья, пусть даже они пытались ее опекать и укрывать под крылом.

Махелт расчесывала гребнем крепкие шелковистые пряди, когда дверь открылась и вошел Гуго. Он остановился и, учащенно дыша, уставился на ее непокрытые волосы. Махелт с радостным криком вскочила и бросилась к нему:

– Гуго! Как замечательно, что вы вернулись!

Он обхватил Махелт руками за талию, закружил и не смог устоять перед соблазном погладить ее по волосам. Его заворожила их длина, блеск, сила и яркий цвет. Все женщины снимали головные уборы только в своих личных покоях, видеть женские волосы непокрытыми было исключительной привилегией мужа.

– Где Эдева? – огляделся он.

Махелт вскинула голову:

– О, она трещала без умолку, и я отправила ее помогать вашей матери. – Махелт снова села на кровать и продолжила приводить себя в порядок. – Волосы запутались, когда я скакала, – объяснила она. – Я въехала в тот высокий подрост на другой стороне озера, когда гончие почуяли лису, и нависшая ветка зацепилась за вимпл.

Гуго наклонился, чтобы погладить Трайпса, который перекатился на спину, подставив живот.

– Смотрю, вы не скучали в мое отсутствие, – сухо заметил Гуго.

– Несмотря на то что вы опустошили шкаф для тканей, дел хватало, – скривилась Махелт. – Я улучила минутку только сегодня утром, потому что моя лошадь застоялась и ей нужно было размяться.

– А вам?

– Немного, – улыбнулась она. – Знаете, приходили королевские чиновники.

– Да, отец написал мне.

– Они посетили ваши поместья?

– И ничего не нашли, – кивнул Гуго. – Они были очень дотошны, но куда им тягаться со мной! Я привык отваживать волков.

Гуго оставил собаку в покое, сел на кровать и, забрав у Махелт гребень, принялся расчесывать ее волосы.

– Они похожи на темный водопад, – тихо произнес он.

Махелт закрыла глаза и откинулась назад, позволяя ему осторожно водить гребнем по волосам. Затем девочка повернулась к нему, приподняв лицо в безмолвном приглашении. Его губы едва коснулись ее лба и скул. Она затаила дыхание, желая, чтобы он осмелился на большее, чтобы это мгновение длилось вечно.

Гуго кончиком пальца отвел волосы со лба девочки и прильнул к ее губам. Махелт закрыла глаза, целиком отдаваясь удовольствию принимать поцелуи и возвращать их. Это как держать бабочку, подумала она, и чувствовать нежный трепет крыльев в ладони.

Они вытянулись на кровати, и Гуго продолжил гладить Махелт по волосам, перемежая прикосновения поцелуями, которые не шли дальше нежного вступления. Не было ни сплетения языков, ни влажной, торопливой настойчивости. И все же, лаская полотно волос, он касался прикрытых им частей тела: талии, руки, изгиба груди. Его большой палец несколько раз задел ее сосок. Махелт почти растаяла под этими прикосновениями. Ее голова кружилась, а тело наливалось жаром и тяжестью, одурманенное медлительным томлением, которое сосредоточилось в лоне и влекло ее к Гуго. Махелт была невинна, но не наивна и желала большего.

За окном один из конюхов что-то крикнул товарищу, и прачка Элсвит, хрипло загоготав, съязвила насчет крепкой твердой палки для стирки.

Гуго запрокинул голову и ахнул. То, что началось как краткое мгновение нежности в честь его возвращения, быстро становилось чем-то другим. Он поклялся не вступать в брачные отношения до следующей весны, но, с другой стороны, эта девушка была его женой, она обладала всеми женскими прелестями и в последнее время отзывалась на его прикосновения далеко не как ребенок. И все же Гуго не хотел, чтобы они впервые занимались любовью в спешке, прислушиваясь к шагам, под непристойные разговоры слуг, доносящиеся через окно. Все должно пройти достойно. Одно дело – ухаживать за ней и постепенно вести по дороге наслаждений к брачной постели, это он вправе делать, и совсем другое – нарушить клятву.

Собрав всю силу воли, Гуго поцеловал Махелт еще раз, коротко и игриво, разомкнул объятия и поднялся с кровати.

– Идемте, – сказал он. – Прикройте волосы, пока я не потерял самообладания. У меня есть кое-что для вас… Подарок с севера.

Махелт облизала губы, взгляд ее был затуманенным и растерянным.

– Я привез его вам из-за вашего отца и деда, – намекнул Гуго, протягивая руку. – Хотите посмотреть?

Махелт неохотно встала с кровати и, подойдя к двери, обвила шею Гуго руками, повиснув на нем.

– Вы не могли бы принести его сюда?

Махелт положила голову ему на грудь. Гуго закрыл глаза и сглотнул. Стоять было так же небезопасно, как и лежать, поскольку их бедра вновь соприкоснулись, и воображение его сразу пустилось вскачь.

– Я бы мог, – сдавленным голосом произнес Гуго, – но это непросто. – Он решительно отставил жену в сторону и поднял с кровати ее шапочку и вимпл. – Поспешите, не то мы опоздаем к ужину.

– Вам придется мне помочь… если не хотите, чтобы я позвала Эдеву.

– Это было бы неблагоразумно, – сдавленно хихикнул Гуго.

Махелт заплела и закрутила волосы, и они вместе закрепили их шпильками, накинув сверху вимпл. Все еще румяные от желания, они развеселились, и атмосфера разрядилась. Махелт быстро привела себя в порядок, Гуго крепко взял ее за правую руку и с немалым облегчением вывел из комнаты во двор. Когда они проходили мимо кухонь, до них донесся аппетитный мясной запах и стук черпака о стенку котла, означавший, что ужин и вправду не за горами.

Одно из стойл в конюшнях занимал маленький пегий пони. Челка закрывала половину его морды, а кончик густого черного хвоста касался пышной соломенной подстилки.

Махелт вопросительно посмотрела на Гуго.

– Это мне? – спросила она.

Гуго скривился при виде ее недоуменного лица:

– На днях я читал хартию времен вашего деда. В ней говорится, что Маршалам принадлежат все пегие лошади, захваченные в ходе военной кампании. Конечно, я ездил не на войну, если не считать таковой наши старания избежать уплаты непомерных налогов, но я подумал, что это подходящий подарок, ведь вы из рода Маршалов.

Махелт захлопала в ладоши и расхохоталась:

– Ах, Гуго, мошенник! Он прекрасен!

Девочка зачерпнула из ларя с зерном пригоршню овса и протянула пони. Пони жадно слопал овес и, прежде чем она успела зачерпнуть еще, воспылал внезапной страстью к ее только что прилаженному вимплу, крепко ухватив его зубами. Вереща и смеясь, Махелт пыталась освободиться. Гуго захихикал, а потом и вовсе расхохотался, наблюдая за упорным «перетягиванием каната». Когда Махелт наконец сумела освободиться, порванный край вимпла был вымазан слюнями и недожеванным овсом. Гуго надрывался от смеха. Прижимая руки к животу, Махелт припала к мужу, слезы струились по ее лицу. Гуго не утерпел и принялся целовать жену снова, пока та не разрумянилась, а когда он наконец встряхнулся, чтобы глотнуть воздуха, то увидел, как в дверь проскальзывает мальчик – подручный конюха, старательно опустив глаза. Гуго осознал, что уже, должно быть, протрубили в рожок на ужин, а они не услышали. Он поспешно отстранился, разгладил котту и помог Махелт поправить вимпл, хотя с беспорядком, устроенным пони, ничего нельзя было поделать.

За их поздним появлением в растрепанном виде наблюдал целый зал ошеломленных домочадцев. Высоко держа голову, Гуго направился к возвышению, как будто ничего не случилось, а Махелт шла рядом с ним с достоинством королевы, хотя он чувствовал, как она дрожит, и не смел взглянуть на жену, опасаясь снова рассмеяться.

Рыцари и доверенные слуги обменивались взглядами и тихими понимающими смешками. Щеки графа слегка покраснели, но он поджал губы и ничего не сказал, когда пара заняла свои места. Ида укоризненно посмотрела на Махелт.

– На твоем платье сзади солома, – горячо прошептала она. – Чем вы занимались?

Махелт покраснела, омывая руки в чаше.

– Гуго привез мне пони из Йоркшира. Мы были в конюшнях.

– Вы не слышали сигнал к ужину?

Махелт покачала головой и рассказала, как пони сжевал ее вимпл, предъявив в доказательство перепачканный, изорванный край ткани. Ида испытала явное облегчение, но все же предупреждающе потрепала Махелт по руке:

– Мы печемся только о твоем благополучии, дорогая, и чести наших семей. Обещание необходимо сдержать во что бы то ни стало.

– Да, матушка, – смиренно ответила Махелт, хотя была обижена.

Почему люди всегда думают о плохом? Почему они не могут оставить ее и Гуго в покое?

Основным блюдом был барашек под острым мятным соусом – редкое лакомство, поскольку ягнят обычно не забивали на мясо. Десяток лишних барашков забили из-за потребности в кожах для изготовления пергамента. Когда все приступили к еде, Гуго и Махелт обменивались улыбками и заговорщицкими взглядами. Он нарезал мясо на их общем подносе – коричневое снаружи, розовое и сочное внутри. Махелт изящно взяла ломтик указательным и большим пальцем, обмакнула в мятный соус и, откусив половину, угостила Гуго оставшейся. Он проделал то же самое. Они пили из одного кубка, прикасаясь к нему губами в одном и том же месте. Махелт прекрасно сознавала, что свекор с неодобрением наблюдает за ней. Возмущение вскипело в ее крови, и девочка нарочно угостила Гуго еще одним лакомым кусочком.

* * *

Ужин закончился. Запах жареного барашка еще витал в воздухе, и все испытывали приятную тяжесть в животе. Ида увела Махелт, чтобы та под присмотром занялась шитьем. Граф раздраженно наблюдал за их уходом и сорвал недовольство на Гуго, который остался с ним в зале.

– Я знаю, что ты только что вернулся из Йоркшира и что разлука укрепляет нежные чувства, но тебе следует вести себя осторожнее, – проворчал он.

– Сир?

– Не смотри на меня невинными глазами. Вы с девочкой становитесь слишком близки. Мы дали обещание ее родителям, и сдержать его – дело чести. Никто не посмеет сказать, что Биго не держат слова. Если у тебя есть потребности, удовлетворяй их в другом месте. Ты знаешь, что я имею в виду.

Гуго покраснел.

– Мы не делали ничего недостойного, – сухо произнес он.

Отец поднял брови:

– Вернувшись из конюшен в соломе?

– Это не…

– Более того, я отправился искать тебя перед ужином и заметил на ее кровати отпечатки двух тел, а не одного. Что это говорит о твоем поведении и намерениях?

– Она моя жена. Мы всего лишь целовались. – Голос Гуго окреп от злости. – Надеюсь, мне позволено немного поухаживать за ней?

Граф расстегнул пояс, давящий на набитый живот.

– Ты можешь ухаживать за ней сколько угодно в зале, на верховых прогулках в сопровождении грумов или в присутствии матери и ее служанок, но не в конюшнях и не наедине в ее комнате… в особенности на кровати. И мне бы не хотелось возвращаться к этому разговору, ясно?

– Абсолютно, сир, – ответил Гуго, выпятив подбородок и чувствуя себя ребенком, которого отчитали за кражу пирожков с кухни.

* * *

Махелт штопала порванный вимпл в комнате Иды. Сказано ничего не было, но Махелт чувствовала напряженную атмосферу. Хотя ей не сиделось на месте, она всячески старалась навести разрушенные мосты. Когда Гуго вошел в комнату, Махелт продолжила шить, почти не поднимая глаз, хотя щеки ее вспыхнули. Гуго формально поприветствовал мать и ненадолго присел, чтобы тихо переговорить с ней. Ида расслабилась, поцеловала сына и похлопала по щеке. Заключив мир, он подошел к скамейке у окна, где Махелт корпела над работой.

– Мой отец говорит, что мы должны тщательнее следить за своим поведением, – вздохнул Гуго. – Полагаю, он прав.

Махелт вскипела. Почему свекор вмешивается? И ведомо ли старому графу сладостное томление ухаживания и страсти? Вряд ли! Он больше не делит постель с графиней, предпочитая в своей комнате корпеть над хартиями и счетами.

– Вы всегда поступаете, как он скажет? – поддела она.

– Я исполняю свой долг и повинуюсь отцу, – спокойно ответил Гуго. – Разве вы поступаете иначе?

Махелт сжала губы, сгорая от желания взбунтоваться. Она терпеть не могла, как все наблюдают за ними, дотошно высчитывая, что прилично, а что нет. Ида не хочет, чтобы Махелт чувствовала себя во Фрамлингеме пленницей, но она часто чувствовала себя именно так.

– Тогда, полагаю, мы должны ему повиноваться… – Девочка глубоко вздохнула и метнула на Гуго лукавый взгляд. – Во всяком случае, на людях.

Она встала и направилась к Иде расспросить об узоре для вышивки, по дороге нарочно задев Гуго ногой.

Испытав замешательство, Гуго ретировался из женской комнаты ради незамысловатого общества братьев и забот о поместье, в которых, по крайней мере, не было ничего сложного.

Глава 13

Фрамлингем, сентябрь 1207 года

С завязанным на талии льняным фартуком и спрятанными под платком волосами, Махелт опустила черпак в котел с густой похлебкой из бобов со свининой и наполнила миску, подставленную женой пастуха. Женщина присела в реверансе и, робко улыбнувшись Махелт, перешла к столу, заваленному буханками пышного белого хлеба. Махелт снова зачерпнула похлебки и угостила следующую женщину. По традиции в Михайлов день[10] арендаторы являлись на пир, который устраивали лорд и его семья. Пока граф с сыновьями кормили мужчин, графиня и ее дамы угощали женщин и детей.

Махелт была бесконечно счастлива. Это намного лучше, чем вышивание! Она хвалила и награждала людей за их старание и усердную работу, а в ответ купалась в восхищении и благожелательности.

Девочка исполняла свои обязанности с легкостью и так хорошо, что свекор смягчился и охотно улыбался ей сегодня. Кузнец принес волынку, кто-то еще – барабан, и несколько детей и подростков взялись за руки, чтобы потанцевать. Махелт наблюдала и улыбалась. Под столом, за которым она раздавала еду, сидел Трайпс и с удовольствием грыз кость.

Ненадолго отвлекшись от своих обязанностей, к ней подошел Гуго с полотенцем сенешаля на плече, его голубые глаза блестели от удовольствия. Махелт улыбнулась мужу и ощутила вспышку радости во всем теле. С тех пор как его отец предупредил их о неподобающем поведении, они стали более осмотрительны, но флиртовать не перестали. Вчера они ездили на охоту, и Гуго помог Махелт усадить сокола на запястье. Его близость, его пальцы на ее коже, его учащенное дыхание были мучительно-сладостны. И все под пристальным взором его отца и в рамках приличия!

– Вы прекрасно справляетесь, леди жена, – улыбнулся Гуго.

– Я получаю от этого удовольствие. – Махелт зачерпнула похлебки и предложила Гуго отведать.

– Я тоже! – Он припал к черпаку, не сводя с жены глаз, и хотя это был обычный обмен любезностями, щеки Махелт порозовели.

Она запоздало заметила, что свекор наблюдает за ними, и не стала показывать язык, как собиралась. Рядом со свекром стоял гонец и жадно пил из глиняной чаши. Забрав черпак у Гуго, Махелт вернулась к своим обязанностям. Гуго любезно взял пустую миску у маленькой девочки, стоявшей первой в очереди, протянул Махелт, чтобы та наполнила ее, и вернул малышке, учтиво раскланявшись. Девочка захихикала и, уходя, кокетливо взглянула на него через плечо. Гуго продолжил помогать Махелт, и женщины в очереди подталкивали друг друга и пересмеивались.

Граф присоединился к ним, и смех прекратился. Махелт вздрогнула от беспокойства. Она была почти такой же высокой, как ее свекор – он не мог смотреть на нее сверху вниз, но даже с полотенцем на плече воплощал собой невероятную мощь и силу.

– На одно слово, – сказал он Гуго, бросив на Махелт резкий взгляд, которого она не поняла.

Девочка заподозрила, что граф снова собирается ее отчитать, и разозлилась, поскольку вела себя примерно. Она знала, как все будет. Отец выразит свое неудовольствие сыну, ожидая, что Гуго, как ее муж, примет меры.

Гуго поклонился последней клиентке и, прежде чем последовать за отцом, тихонько пожал руку Махелт.

Та продолжала раздавать рагу из свинины, но теперь, в ожидании кары, ей было нелегко улыбаться. Это нечестно! Когда все получили хотя бы по одной порции, она оставила черпак в котле и развязала фартук.

Ида присоединилась к ней, все еще в фартуке.

– Ты замечательно справилась! – Сияя, она поцеловала Махелт. – Я горжусь тобой. У тебя настоящий талант. – Взгляд графини стал насмешливым. – Очевидно, это нравится тебе больше, чем шитье.

– Не могу отрицать. – Махелт старалась подыгрывать, но оставалась рассеянной.

– Хорошо, когда есть такие дни, которые можно потом вспоминать. – Ида оглядела зал.

– Да, – согласилась Махелт, но она не хотела жить воспоминаниями.

Она хотела жить настоящим, сиюминутным. Махелт увидела, как возвращается Гуго, и встревоженное выражение его лица подтвердило ее страхи, в особенности когда Ида внезапно вспомнила о неотложном деле.

Повернувшись к мужу, Махелт выпрямилась и приготовилась защищаться.

– Что ваш отец сказал вам на этот раз? – спросила она, полагая, что лучшая защита – это нападение.

– Идем. – Гуго взял ее за руку и подвел к скамье, согнав оттуда двоих детей, которые болтали ногами, глодая свиные ребрышки. – Это не то, что вы думаете.

– А что же?

– Он только что получил весточку со двора… от моего брата Уильяма Длинный Меч. – Взгляд Гуго был мрачным, когда он взял жену за руки. – Ваш отец в Англии. Король велел ему вернуться из Ирландии.

Махелт готовилась защищаться от мелочных придирок свекра, и слова Гуго ошеломили ее. Она не знала, радоваться сверх меры или пугаться.

– Почему? Моя мать тоже вернулась, а мои братья и сестры?

– Нет, они остались в Ирландии, – серьезно покачал головой Гуго. – Но король вызвал вашего отца, чтобы разрешить спор между ним и Мейлиром Фицгенри.

– Мне известно о споре. – Махелт вскинула голову. – Это одна из основных причин, по которой моему отцу пришлось отправиться в Ирландию. Мейлир Фицгенри крал нашу землю, и его действия следовало пресечь, пока у нас еще хоть что-то оставалось. – Глаза девочки потемнели от злости. – Настоящее преступление, что юстициарий Ирландии позволяет себе воровать у приличных людей.

– Фицгенри тоже вызван ко двору, как и некоторые ирландские вассалы вашего отца… но, боюсь, возникли определенные трудности.

Махелт заледенела:

– Какие трудности?

– Фицгенри разграбил порт вашего отца в Ньютауне и напал на его людей, – вздохнул Гуго.

– Сукин сын! – Махелт села прямо, сверкая глазами. – Трусливое дерьмо! Да как он посмел! – В ней кипели ярость и страх. – Мой отец этого не потерпит!

– Он оставил своих лучших людей защищать вашу мать, братьев и сестер, – бодро заверил Гуго. – За их безопасность отвечает Жан Д’Эрли, а он силен и верен им беспредельно.

Гуго не стал добавлять, что ее отец – беспомощный пленник при дворе. Маршал не мог вернуться в Ирландию без разрешения Иоанна, и прихвостни Фицгенри тем временем могли творить, что хотели. Король заполучил в заложники не только двух старших братьев Махелт, но и ее отца. Его собственный отец глубоко переживал из-за возможных последствий, а Гуго беспокоился о Махелт. Кто знает, к чему это приведет? Погубить Маршала не так-то просто, но все происходящее ясно показало, как опасно перечить недоверчивому, мстительному королю.

– Ваш отец выстоит, – сказал Гуго, не позволяя сомнениям отразиться на лице. – Он великий человек. Мы защитим вас во Фрамлингеме. Здесь вам ничто не угрожает.

Махелт раздраженно пожала плечами – собственная безопасность ее мало волновала. Она хотела сражаться. Оглядев пирующих, поющих и танцующих, девочка внезапно сочла их глупцами, а свою работу с черпаком – пустой тратой времени, которая ничем не поможет отцу. Ненависть Махелт к Иоанну была так сильна, что у нее свело живот.

– Как написал Уильям Длинный Меч, ваш отец пытается получить разрешение короля вернуться в Ирландию, но Иоанн не поддается на уговоры. Пока нам остается только наблюдать и ждать.

Махелт скривилась. Наблюдать и ждать – испытание похуже вышивания. Неугомонная энергия и нетерпение рвались на свободу и призывали к действию. Махелт сходила с ума, сознавая, что ничего не может поделать. Девочка вскочила, не в силах усидеть на месте, и быстро зашагала, широко, как мужчина, искренне сожалея, что она не мужчина и не может взять меч и порубить врагов на мелкие кусочки.

Наконец она остановилась на берегу озера, едва не касаясь осоки, что росла у воды. Подросший выводок дикой утки вспорхнул с испуганным кряканьем. Махелт поджала губы. Голова ее раскалывалась, глаза горели. Гуго последовал за женой и, не говоря ни слова, обнял за плечи.

– Королю не победить, – произнесла она сквозь стиснутые зубы. – Клянусь, не победить!

И Махелт обрела утешение на груди Гуго, спрятав лицо в мягкой синей шерсти его котты.

Глава 14

Тетфорд, Норфолк, октябрь 1207 года

Через месяц граф Роджер на несколько дней привез своих домочадцев в Тетфорд, и Гуго воспользовался случаем отправиться на охоту со своими братьями и домашними рыцарями, чтобы добыть свежее мясо к столу. С тех пор как стало известно о возвращении ее отца в Англию, Махелт почти ничего не слышала о деле с ирландским бароном Мейлиром Фицгенри. Спор затягивался, и отец был вынужден прозябать при дворе, где держал его Иоанн.

Проведя час за тренировкой своей лошади, Махелт спешилась. В это время прибыл торговец-разносчик на увеличенной версии Пирожка, черно-белого пони, которого ей подарил Гуго. Из вьючной корзины разносчика свисало несколько кошачьих шкур. От него воняло застарелым дымом и въевшейся грязью многодневного путешествия, а чулки алого цвета были сморщены и порваны. Махелт попыталась обогнуть торговца и войти в дом, но тот заступил ей дорогу, снял засаленную шляпу и поклонился. Затем быстро протянул сложенный и запечатанный пергамент, который был заткнут за поля шляпы.

– Леди Биго, меня послал к вам некий юный лорд, которого я встретил в пути. Он велел передать вам, что лев – всегда лев, в особенности если он из рода Маршалов.

Махелт поспешно спрятала пергамент под плащ и огляделась, не заметил ли кто-нибудь, но разносчик удачно выбрал момент – конюх был занят ее лошадью.

– Благодарю вас, – выдохнула она. – Попросите на кухне хлеба и эля. Скажите, что леди Махелт Биго велела вас накормить.

– Миледи… – поклонился еще раз торговец, удостоив ее зрелищем вшей, кишевших в его волосах, и, шатаясь, побрел к кухне.

Махелт помчалась в свою комнату, нетерпеливым щелчком пальцев отослала Эдеву и села у окна, чтобы прочесть пергамент. Трайпс вскочил на скамью рядом с ней и занялся своим туалетом. Махелт взглянула на каракули, явно нацарапанные в спешке, и засмеялась, смахивая слезы. Когда же она прочитала письмо, сердце ее забилось быстрее. Уилл направляется на север под опекой сына своего тюремщика, Джона Фицроберта, и придворного рыцаря по имени Роберт Сэндфорд, но следующую ночь должен провести в Эдмундсбери. Уилл хочет, чтобы Махелт пришла туда и встретилась с ним. Нахмурившись, девочка закусила губу, поскольку это было проще сказать, чем сделать.

Она привела себя в порядок, поправила покрывало на голове, разгладила платье и стряхнула с него собачью шерсть, удостоверившись, что выглядит скромно и благопристойно. Приняв застенчивый вид, Махелт глубоко вдохнула и отправилась на поиски свекра.

Роджер Биго беседовал с писцами в своей спальне, но, увидев невестку, оборвал разговор и пригласил ее в комнату.

– Дочка… – Он поднял брови. – Все в порядке?

– Да, отец. – С колотящимся сердцем Махелт показала свекру письмо Уилла и испросила разрешения отправиться навестить брата.

Граф сцепил руки под подбородком, разглядывая Махелт проницательными серыми глазами.

– Думаю, нет, – наконец сказал он спокойным, но безапелляционным тоном. – Это не женское дело – разъезжать по округе, в особенности если женщина юна и несведуща, как вы. Для подобной выходки у меня нет ни людей, ни лошадей. К тому же вести частную переписку через залетных бродяг неприлично и не подобает супруге моего сына.

– Но Уилл – мой брат! – Махелт в смятении глядела на него. – Мы не виделись с тех пор, как его взяли в заложники!

Однако граф был неумолим:

– Мне жаль, но в первую очередь я должен заботиться о вашей безопасности и интересах моей семьи, а это значит твердой рукой управлять всем, что здесь происходит. Я не потерплю, чтобы в нашем доме усомнились. Вы можете сколько угодно общаться со своим братом, но открыто и подобающим образом. А эта встреча попахивает тайными делишками. Опыт подсказывает мне, что вы можете оказаться в ловушке.

– Пожалуйста! – взмолилась Махелт. – Вы не можете запретить мне, не можете!

– Могу, дочка, и запрещаю, – ледяным голосом ответил граф. – Советую вам удалиться в свою комнату, успокоиться и поразмыслить о послушании.

Махелт всегда умела обвести родного отца вокруг пальца, и Гуго тоже поддавался на ее уловки. Но в доспехах ее свекра не было ни малейшей щели. Он был непреклонен. Девочка небрежно присела в реверансе и выбежала из комнаты. Сощурившись, граф посмотрел ей вслед и вернулся к своим делам, но не выбросил сказанное невесткой из головы.

* * *

Опустились осенние сумерки. Небо на западе было алым со светло-желтыми прожилками и лиловыми тенями. Махелт подташнивало. Она сняла плащ с вешалки и застегнула на шее. Затем последовали капюшон и накидка. Девочку дважды стошнило, что придало достоверности ее заявлению, будто она нездорова. Затем Махелт испросила дозволения удалиться и дать возможность сну справиться с болезнью. Свекор подозревал, что невестка хандрит из-за его вчерашнего отказа разрешить навестить брата, но предпочел поверить и пожелал ей хорошо выспаться и пойти на поправку к утру.

Днем граф позволил Махелт написать Уиллу, что она желает ему всяческих благ, но встречаться им было бы неблагоразумно. Письмо отправили с купцом, ехавшим в Эдмундсбери. Но существовало и другое письмо, отправленное с разносчиком, который вышел на рассвете, щеголяя в новых крепких чулках. Его пони был нагружен хлебом, сыром и колбасами, а в кармане звенели три серебряных пенни. Вместе с письмом разносчик вез подарок для Уилла – шелковый шарф с узором из красных львов Маршалов. Махелт надеялась, что брат догадается о его значении.

– Госпожа, прошу вас, не надо! – плакала Эдева, заламывая руки. – Вам грозит опасность. Прошу вас, не противьтесь графу!

– Мне грозит опасность, только если ты распустишь язык! – рявкнула на горничную Махелт. – Ты послужишь мне лучше всего, если будешь говорить тем, кто явится в мою комнату, что я сплю. Я вернусь задолго до рассвета. А теперь спусти лестницу.

– Госпожа… я не смею!

– Господи Иисусе, тогда я спущу ее сама! – Махелт открыла сундук и достала веревочную лестницу, которую умыкнула в свою комнату днем, спрятав под грудой шерсти для прядения.

Привратник графа, вероятно, бодрствует, но перебраться можно и через стену. Подойдя к окну, Махелт распахнула ставни. Воздух был морозным, а от заката осталась лишь узкая багрово-красная ленточка на горизонте. Несмотря на страх, Махелт испытала прилив дикого возбуждения.

– Во имя Христа, не будь тряпкой! – прошипела она плачущей горничной. – Если бы это был твой брат, ты поступила бы так же.

Наконец она уговорила дрожащую девушку помочь ей с лестницей. Эдева умоляла Махелт не ходить, но та закусила удила и с непоколебимой решимостью перебралась через стену. Теперь ее ничто не остановит. Если Гуго может охотиться со своими дружками ночь напролет, она может навестить брата.

В деревьях за домом девочку ждал грум Уилла Тарант с запасным конем, в полном соответствии с ее инструкциями, посланными утром с разносчиком.

Махелт взлетела в седло и поскакала в Эдмундсбери.

* * *

Роджер грозно смотрел на Эдеву, которая стояла перед ним и плакала, выворачивая руки.

– Через стену, – произнес он, с трудом выговаривая слова из-за выпяченного подбородка.

– Да, сир, – всхлипнула Эдева. – Я пыталась отговорить госпожу, но она не слушала. Мне пришлось помочь ей из опасения, что она упадет или поранится.

– И тебе не пришло в голову немедленно поднять тревогу?

– Я… Я не знала, что делать… Ах, сир, молю вас о прощении! – Слезы струились по ее лицу. Роджер был не в настроении прощать, и эта глупая девица лишь распалила его гнев. Однако многолетний опыт судьи помог ему сдержаться. По крайней мере, она явилась и все рассказала. Иначе эта бесстыдная выходка могла остаться незамеченной и заложить фундамент для будущих бед.

– Довольно, – велел он. – Иди к себе в комнату и ни с кем не разговаривай. Ты правильно поступила, что пришла ко мне, и тем спасла себя.

– Что… Что будет с моей госпожой?

– Это моя забота. Ступай прочь!

Когда девушка ушла, Роджер зашагал по комнате, чтобы выплеснуть раздражение. Он взглянул на Иду, которая сидела у камина, не касаясь иголкой шитья.

– Мы предоставили девчонке слишком много свободы, – прорычал он. – Почему за ней так плохо следили?

– За Махелт постоянно кто-нибудь присматривал, – покачала головой Ида. Она тоже, казалось, была готова расплакаться в любой момент. – Если не я, то одна из ее служанок или священник.

– Однако никого не оказалось рядом, чтобы помешать ей!

– Я была с вами в доме и исполняла свои обязанности. – Ида выглядела уязвленной. – Все думали, что у нее болит живот. Что мы могли поделать?

Роджер дошел до стены и развернулся, чтобы зашагать в обратную сторону.

– Ее следовало приструнить задолго до того, как это произошло! – рявкнул он. – Вы ездили с ней на прогулки и вели себя как две дикарки. Я думал, вы научите ее быть хорошей женой, но вместо этого она учит вас быть сорвиголовой!

Ида ахнула и прижала руку ко рту, как будто муж ударил ее. Поступок Махелт потряс ее и наполнил угрызениями совести и терзаниями. Что она сделала не так? Она всеми силами старалась облегчить жизнь девочки и считала, что они подружились. Разумеется, муж прав: приятно было смеяться, скакать на лошади и наслаждаться обществом бойкой молодой женщины, чего графине очень не хватало с тех пор, как ее дочери вышли замуж и уехали. Махелт развеяла тоску, но какой ценой?

– Это просто глупая выходка, детская проказа, – сказала Ида.

– Но она больше не ребенок и это не проказа! – На подбородке Роджера дернулся мускул. – Более того, это может оказаться опасным для всех нас. И Гуго ничуть не лучше. Он позволяет ей водить себя на поводке, как томящегося от любви дурачка, и пренебрегает своей обязанностью охотиться и вращаться в свете. Девочку необходимо занять делом – у нее слишком много свободного времени.

– Что вы собираетесь делать? – Иду подташнивало от страха. – Вы отправитесь за ней в погоню?

– Нет, – покачал головой граф. – Мне нужно знать, не кроется ли здесь нечто большее, прежде чем решить, но я приструню ее. Я не потерплю подобного неповиновения в собственном доме.

* * *

Когда Махелт спешилась у купеческого дома в предместье Эдмундсбери, Уилл, освещенный лунным светом, ожидал ее, чтобы поприветствовать. Девочка выдохнула его имя и повисла у брата на шее, плача от радости и облегчения. Уилл прижал ее к себе и крепко расцеловал в обе щеки.

– Я так рад тебя видеть! – Голос Уилла надломился от чувств. – Так рад, что ты пришла!

– Я никому и ничему не позволила бы себя остановить! – воскликнула Махелт, оглядев брата с головы до ног. Уилл уже был намного выше ее.

– Уверен, что никто бы не отважился, сестра! – невесело рассмеялся он. – Но я все равно сильно рисковал, попросив тебя о встрече.

– Мне наплевать! – Махелт выпятила подбородок. – Я проехала бы через преисподнюю, чтобы попасть сюда.

Они вошли в дом, теплый и хорошо обставленный. Уилл подвел Махелт к сиденью у очага и налил ей кубок горячего вина из кувшина, стоявшего рядом с углями.

– Я сказал Сэндфорду и Фицроберту, что у меня связь с юной леди. – Он взглянул исподлобья. – Чистая правда, но никто не подозревает, что эта леди – моя сестра. Они отправились куда-то выпить, чтобы обеспечить мне свободу действий.

– Но это же все равно твои тюремщики?

– Я сейчас не просто под их опекой, – с унылым видом пожал плечами Уилл. – Иоанн отослал меня на север подальше от отца… на время, по крайней мере. Он не хочет, чтобы мы плели заговоры при дворе. Отец Фицроберта – констебль Ньюкасла, где мне придется жить. По правде говоря, я только рад покинуть королевскую свиту. – Глубокие морщины вдруг избороздили его лоб. – Ты ничего не знаешь. Это все равно что пытаться выжить в загоне, полном голодных крыс. Некоторые наемники Иоанна… – Уилл осекся и сглотнул. – Я не хочу об этом говорить.

Махелт потягивала вино, но тепло не достигало ледяного комка страха внутри ее.

– А что с папой и Ричардом?

– С Ричардом все хорошо. Есть в нем нечто такое, благодаря чему ему все нипочем. Его постоянно дразнят из-за рыжих волос и размеров, но он не обращает внимания. Наш отец… – Губы Уилла дернулись. – Он тоже не обращает внимания, но какой ценой? На любое унижение, которому его подвергает Иоанн, отец отвечает улыбкой или спокойным взглядом, но оскорбления и вероломство, должно быть, разрывают ему сердце, просто он не подает вида. Я не в силах этого выносить. А что касается происходящего в Ирландии, помоги нам Господь! – Он залпом опустошил свой кубок и налил еще.

Махелт сжала кулаки при мысли о том, что ее любимого отца травят подобным образом. Всерьез думать об Ирландии она не смела, опасаясь превратиться в разъяренную гарпию.

– Кроме того, наша мать снова носит ребенка, – добавил Уилл. – Отец говорит, он должен появиться на свет в начале весны. Родители хотели, чтобы хотя бы один из нас родился в Ирландии.

Махелт потрясенно взглянула на брата и задумалась, сколько еще должно на них свалиться, прежде чем все рухнет. Весть о беременности обычно повод для радости, но мысль о том, что мать снова в тягости – а это уже девятая ее беременность – и при этом в Ирландии совсем одна, лишь усилила беспокойство.

– У меня кое-что есть для тебя, – помедлив, сказал Уилл. Он достал из-под рубашки сложенный в несколько раз кусок пергамента.

– Что это?

Уилл украдкой огляделся и протянул бумагу сестре:

– Письмо от короля об отправке солдат в Ирландию. В нем указана численность войск и имена кастелянов, которых он посылает туда, – инструкции для его агентов.

У Махелт свело живот.

– Где ты его раздобыл? – прошептала она.

– Одному из гонцов Фицроберта хватило ума, выходя помочиться, оставить мешок с письмами без присмотра. Я не смею оставить его у себя, поскольку мои вещи могут обыскать, но ты можешь найти способ передать его нашей матери и Жану Д’Эрли, которым оно будет очень полезно. Никому его не показывай, иначе нас ждет гибель. Я не знаю, кому еще доверять, и не могу оставить его у себя.

Махелт задрожала при его словах, но собрала всю решимость и засунула письмо в кармашек на поясе.

– Не волнуйся, – сказала она, скрывая страх за уверенностью. – Я справлюсь. Я напишу маме и передам его как можно скорее.

Уилл предложил Махелт поесть, она нехотя пощипала корку хлеба и ломтик сыра, но страх отбил всякий голод. Письмо и понимание того, что ей нельзя было являться сюда, не шли у девочки из головы.

– Мне пора. – Она поспешно допила вино. – Граф запретил мне видеться с тобой, и если он узнает, что я сбежала… – Она не договорила.

– Понимаю, – решительно кивнул Уилл. – Роджер Биго весьма неуступчив. А твой муж?

Махелт покраснела:

– Гуго в отъезде, охотится в лесу Тетфорда. Он ничего не знает. – Она потеребила торчащую нитку на плаще. – Мне с ним весело, и он умеет глубоко мыслить. Гуго не такой закоснелый, как его отец.

– Ты можешь на него положиться?

Махелт встала и покраснела еще сильнее.

– Я не стала бы рассказывать об этом Гуго, – ответила она, – но я ему доверяю…

Девочка еще раз обняла Уилла и крепко прижалась к нему, впитывая тепло и близость родного человека, не желая отпускать его.

– Береги себя, а я буду молиться о скорой встрече. Не переживай из-за письма. У меня оно в безопасности.

– Я больше не вспоминаю, каково было дома, – глухо произнес Уилл в капюшон ее плаща. – Не смею, чтобы не раскиснуть. Кто знает, суждено ли мне вернуться домой и суждено ли тебе… Ах, я слишком много болтаю. Иди, Матти, и сделай, что сможешь. – Он поцеловал ее в висок и в щеку.

Мальчик привел свежую лошадь, и Уилл подсадил Махелт для тринадцатимильной скачки обратно в Тетфорд.

– Бог в помощь, – произнес Уилл. – Тарант позаботится о тебе. – Он кивнул на грума.

Махелт послала брату воздушный поцелуй и ударила лошадь пятками. Скача прочь, она оглянулась и запечатлела в памяти силуэт Уилла в освещенном проеме двери, с поднятой на прощание рукой.

* * *

Махелт проснулась поздно утром и лежала в кровати, пытаясь собраться с мыслями. Вчерашние события казались сном, но, протянув руку к небольшой прорехе в матрасе и нащупав скрученный край пергамента, который передал ей Уилл, она поняла, что все случилось на самом деле. Бедра ныли от отчаянной скачки, а рука болела в том месте, которым она ударилась о стену, забираясь обратно по веревочной лестнице в окно спальни за час до рассвета. Эдева ждала ее и дрожала так сильно, что с трудом захлопнула ставни. Махелт чувствовала себя немногим лучше, но испытывала прилив возбуждения и долго не могла заснуть. Ее разбудила Эдева, вошедшая в комнату на цыпочках. Горничная принесла кружку пахты и немного хлеба и сыра. Махелт была еще слишком взвинчена, чтобы есть, но заставила себя хотя бы выпить пахту. Если поднос вернется из ее комнаты нетронутым, это придаст достоверности ее мнимой болезни.

Эдева держала глаза опущенными, помогая Махелт одеваться, и, казалось, собиралась расплакаться. Махелт хотелось рявкнуть на горничную, чтобы не была такой гусыней, но придержала язык. Притворяться, будто ничего не случилось, пожалуй, лучшая тактика. Махелт собиралась послать Эдеву за пергаментом и чернилами, чтобы написать матери, когда к двери подошел оруженосец и сообщил, что граф желает немедленно видеть ее в своей комнате. У Махелт в горле встал комок от страха. Он не мог узнать. Не мог! Если только… Она взглянула на Эдеву, но та старательно разглаживала постель. Слуга ждал, давая понять, что Махелт должна последовать за ним, и она знала, что жалобы на болезнь не смягчат сердце свекра.

Полная страха, она последовала за слугой в комнату графа. Тот стоял посередине комнаты, ожидая ее, и Махелт ахнула от ужаса, увидев, что грум ее брата Тарант висит между двумя домашними рыцарями. Он был избит и окровавлен, руки связаны шнуром. Махелт показалось, что пропасть разверзлась под ногами и она падает и падает вниз.

Серо-голубые глаза Роджера Биго были ледяными, как зимнее море.

– Вам что-нибудь об этом известно, дочка? – спросил он. – Вы знаете этого человека?

Махелт покачала головой.

– Я никогда его прежде не видела, – солгала она, хотя во рту и пересохло от страха.

– В таком случае мне остается лишь предположить, что, поскольку у него нет оснований пребывать на моей земле и он не признается, чем занимался, выходит, он предатель или шпион и с ним следует обойтись соответственно. – Граф пристально взглянул на нее. – Как вы посоветуете поступить с этим человеком, моя девочка? Вздернуть на виселице?

– Возможно, он просто проходил мимо по пути в другое место, сир. – От страха голос Махелт стал хриплым.

– Но что он делал здесь, а не в другом месте, глухой ночью?

Последовала долгая неприятная пауза, во время которой Махелт вонзила ногти в ладони, размышляя, не признаться ли, что виделась с братом. Она почти не сомневалась, что свекор знает, и это ее наказание. Сознаться или все отрицать?

– На нем цвета вашего отца. Вы уверены, что не знаете его? – Граф раскрыл сжатый кулак и показал Махелт маленькую эмалевую подвеску для лошади со львом Маршалов на знакомом зеленом и золотом фоне.

У девочки подкосились колени.

– Возможно, он работал в доме отца, но я не знаю всех слуг, – тихо ответила она.

– Так или иначе, мы узнаем. – Граф скривил верхнюю губу. – Я ведь могу написать королю и сообщить, что мы поймали шпиона.

Глаза Махелт широко распахнулись.

– Нет!

– А, так вы его знаете.

Девочка опустила глаза, избегая пронзительного взгляда графа, и едва заметно кивнула.

– И какие же у вас с ним дела? Я выведу вас на чистую воду! – Его голос окреп. – Ей-богу, я узнаю, что творится в моих владениях!

– Я только хотела встретиться со своим братом, – прошептала Махелт. – Мы так давно не виделись. – Она вытерла глаза рукавом. – Это был мой единственный шанс. Мне нужно было удостовериться, что у него все хорошо.

– И ради этого вы ослушались меня! – резко произнес Роджер. – Вы перекинули лестницу через стену. Рисковали собственным благополучием, как физическим, так и моральным. Но что действительно непростительно – вы поставили под угрозу безопасность нашего дома. Я этого не потерплю!

Махелт никогда еще не выговаривали так сурово. До того как выйти замуж, она была любимой избалованной дочерью. Сердце бешено билось. Девочка была испугана, загнана в угол и разъярена.

– Он мой брат, – повторила она.

– Разумеется, и у вас будут прекрасные возможности встретиться с ним, не предпринимая безответственных побегов под покровом ночи. А теперь идите и принесите мне то, ради чего это было затеяно.

У Махелт перехватило дыхание.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Так загляните в свой матрас, чтобы освежить память. Принесите мне это письмо. Я не потерплю, чтобы меня держали за дурака. Гамо, проводите ее, – махнул он одному из рыцарей.

Махелт вышла из комнаты на дрожащих ногах. Не было ни малейшей возможности избавиться от письма или испортить его в присутствии рыцаря с жестким лицом, и поскольку свекор знал о существовании письма, то уже опережал ее на один шаг в этой игре. Когда она вошла в комнату, Эдева была еще там, и Махелт поняла, кого винить.

– Я должна была ему признаться, миледи, – плакала Эдева, вновь заламывая руки. – Я так боялась за вас…

Махелт промолчала, ярость настолько переполняла ее, что иметь дело с Эдевой, даже просто говорить с ней, было невыносимо. Когда под холодным пристальным взглядом Гамо девочка вынимала сложенный пергамент из прорези в матрасе, ей хотелось умереть. Брат доверился ей, а она не смогла справиться с заданием. Если бы лестница по-прежнему была под рукой, Махелт снова перекинула бы ее через стену и сбежала. Но ей оставалось лишь замкнуться в себе со злостью и стыдом, словно наблюдая со стороны, как незнакомка спускается по лестнице, входит в комнату и протягивает пергамент ожидающему мужчине.

Граф с непроницаемым лицом прочел страницу.

– Это не слишком хорошо свидетельствует о вашем брате и его верности, – ледяным тоном произнес он. – Как и о вашей, собственно говоря. – Он поджал губы. – Вам необходимо усвоить, моя девочка, на чьей стороне вы находитесь и чьим интересам служите. Не вашего брата и не родной семьи. Вы служите дому, в который вошли. Пока вы живете под этой крышей, ваша верность принадлежит семье Биго и честь превыше всего. Это ясно?

Махелт заскрипела зубами.

– Да, сир, – произнесла она, зная, что никогда не простит свекра за это унижение.

По-королевски высоко держа голову, она подошла к груму брата и встала рядом с ним в знак солидарности.

– Если бы вы были моей родной дочерью, я привязал бы вас к столбу и высек! – прорычал Роджер. – Очень жаль, что ваш отец не применял плеть, когда следовало. Я был слишком снисходителен. Раз у вас нашлось время на подобную выходку, значит у вас было слишком мало дел. Меня достало это… это осиное гнездо.

Граф швырнул пергамент в жаровню и смотрел, как он скручивается и вспыхивает, прежде чем рассыпаться пеплом.

– Можете забрать своего сообщника и позаботиться о нем. Затем он может идти, и я не желаю больше ничего об этом слышать… никогда. Освободите его, – махнул он рукой.

Махелт присела в реверансе перед графом и помогла Таранту дойти до ниши в конюшнях, где хранилась упряжь. Она велела мальчику принести миску воды и тряпку, чтобы промыть лиловый распухший глаз грума, и сама принесла ему хлеб и эль. Тарант выпил, но есть не стал, потому что потерял несколько зубов.

– Он знал, госпожа, он знал, – бормотал Тарант, пока Махелт хлопотала вокруг него. – Но я ему ничего не сказал, клянусь, не сказал.

– Знаю. – У нее сжималось горло. – Я всего лишь хотела помочь своей семье.

Махелт казалось, что она не вынесет подобного бремени. Девочке было жаль Таранта, она чувствовала себя виноватой перед ним. Ей казалось, что ее тоже избили.

– Как ты думаешь, граф правда сообщит королю Иоанну? – прошептала она.

Тарант сделал глоток эля и ахнул от боли.

– Нет, госпожа, потому что король может заподозрить его в соучастии. Уверен, он просто пытался вас запугать.

– Я всего лишь хотела поступить, как лучше, но все запуталось. – Махелт склонила голову.

Тарант жестом попросил ее перестать обрабатывать его синяки.

– Наберитесь храбрости, молодая госпожа. Пусть все успокоится.

Махелт было стыдно, что грум, невзирая на боль, пытается ее утешить. Граф полагает, будто преподал ей урок относительно поступков и их последствий, но она всего лишь пыталась помочь своей семье и искренне негодовала из-за того, как свекор ее унизил.

– Я не хочу, чтобы ты возвращался к моему брату, – сказала она. – Отправляйся в Ирландию, к моей матери и Жану Д’Эрли.

Помогая Таранту забраться на лошадь, Махелт пересказала ему все, что смогла запомнить из содержимого письма. Не идеально, но лучше, чем ничего. Она словно бросила вызов, и ей стало легче.

* * *

Когда Тарант уехал, сгорбившись над седлом и потирая помятые ребра, Махелт отправилась в комнату Иды, зная, что этого от нее ожидают и необходимо исполнить свой долг, как бы неприятно это ни было.

Ида плакала, и лицо ее стало пятнистым и опухшим. Она сидела у окна с шитьем и быстро клала аккуратные стежки, как будто могла заштопать мир и вернуть все в надлежащее русло. Махелт замерла на пороге, испытав чувство вины при виде склоненной головы и скорбного лица этой женщины. Она пересекла комнату и обхватила свекровь руками.

– Простите, что причинила вам неприятности, миледи матушка, – искренне произнесла девочка. Меньше всего ей хотелось расстраивать Иду.

Свекровь сперва казалась суровой, но в конце концов смягчилась и приняла объятие, хотя и не ответила на него.

– Ты понимаешь, какой опасности подвергалась? – Голос графини дрожал от боли. – Мы связаны священным долгом заботиться о тебе. Что бы мы сказали твоим родителям, если бы ты упала, если бы тебя убили или похитили? Возможно, ты считаешь себя бессмертной, но это не так. Только подумай, сколько горя ты причинила тем, кому небезразлично твое благополучие! – Слезы стояли в ее кротких карих глазах. – Граф винит меня. Он говорит, что я слишком мало нагружала тебя делами, а также винит Гуго за то, что он не был достаточно строгим мужем.

– Это несправедливо! – ахнула Махелт.

– Нет! – Ида подняла ладонь. – Граф в своем праве… И что бы ты ни думала о нем, он всегда справедлив.

Махелт была не согласна с этим, но промолчала.

Ида глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

– Я знаю, тебе не по душе шитье, но ты неплохо умеешь присматривать за слугами и имеешь море энергии. Вполне разумно возложить на тебя больше обязанностей теперь, когда ты немного освоилась. Граф полагает, это поможет тебе остепениться. Мне не хотелось обременять тебя вскоре после свадьбы, но теперь я вижу, что ошибалась.

Махелт была уязвлена:

– Я знаю, что такое ответственность.

Ида подняла брови:

– Побег через стену глухой ночью едва ли свидетельствует о зрелости, даже если ты думала, что поступаешь правильно. Пришла пора узнать больше о своем долге перед этим домом. – Свекровь подчеркнула последние два слова. – Я знаю, как тяжело, когда семья далеко, а братьев посылают то туда, то сюда по прихоти короля, но твоя жизнь теперь связана с нами, и ты должна научиться жить по нашим правилам.

– Да матушка, – недовольно надула губы Махелт.

– Идем. – Ида отложила шитье и поднялась. – Завтра мы возвращаемся во Фрамлингем, и нужно собираться. Посмотрим, насколько ты в действительности ответственна.

Махелт покорно проследовала за Идой к дорожным сундукам в углу комнаты.

– Когда мы вернемся, граф желает, чтобы ты проследила за измельчением яблок для сидра и хранения зимой, – сказала Ида, подняв крышку ближайшего сундука. – Обычно этим занимаюсь я, но теперь это будет твоей задачей, от начала и до конца.

– Да, матушка, – почтительно ответила Махелт. Она подозревала, что, если все взвесить, измельчение яблок лучше, чем груда шитья, и все же это было рутинным, домашним занятием, в то время как ее семья боролась за выживание.

Глава 15

Лес Тетфорда, октябрь 1207 года

Накинув плащ, с взъерошенными после сна волосами, Гуго раздвинул полотнища палатки и вышел в осеннее лесное утро. От походного костра поднимался кучерявый дымок, и товарищи Гуго медленно возвращались к жизни после вчерашней попойки. У Гуго болела голова, а во рту стоял кислый привкус, но он считал это вполне естественным.

Его брат Уильям и зять Ранульф, держась за головы, сидели у костра, ели хлеб и холодные колбаски и пили жидкий английский эль. Присоединившись к ним, Гуго шутя надвинул Уильяму шляпу на глаза.

– Хорошая выдалась ночка, а? – Он взглянул на охотников, грузивших на вьючных лошадей туши оленей. Первоклассная оленина для стола и коптильни! Кроме того, псы затравили несколько зайцев.

– Кажется, да, насколько я помню, – театрально скривился Ранульф, сощурив светло-зеленые глаза, которые резал безжалостный утренний свет. – Мари считает, что вы дурно на меня влияете. Вам неизменно удается сбить меня с пути.

– Очень похоже на мою сестру! – засмеялся Гуго. – По правде говоря, вы способны сбиться с пути и без посторонней помощи.

Ранульф фыркнул и сделал неприличный жест. В это время в лагерь въехал гонец.

– Неприятности, – предположил Ранульф.

Хмурясь и гадая, что такого важного и неотложного могло случиться, Гуго подошел к гонцу и взял сложенный пергамент, который тот достал из сумки. На пергаменте стояла печать отца, и оттиск в сургуче был очень глубоким, как будто его поставила решительная или даже разъяренная рука. С дурным предчувствием Гуго сломал печать, развернул письмо и начал читать. Слова словно распирали его изнутри, он тяжко и глубоко вздохнул, чтобы сбросить напряжение.

– Что случилось? – тревожно спросил Уильям.

– А ты как думаешь? – скривился Гуго. – Махелт.

– А! – Его брат закатил глаза и ухмыльнулся. – Надо полагать, она снова мутит воду в доме?

– Можно сказать и так. – Гуго протянул письмо Уильяму, который прочел его вместе с Ранульфом, пока они допивали свой эль.

Уильям поднял взгляд на Гуго, больше не улыбаясь:

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. – Гуго надул щеки. – Если я накажу жену слишком жестоко, то утрачу ее доверие и то, что делает ее непохожей на других, а на это я не пойду ни за что на свете.

– Но ты должен что-то сделать, – настаивал Уильям. – Это не просто глупая выходка. Поступок Махелт мог иметь серьезные последствия для всех нас.

– Знаю. – Гуго прикусил костяшку большого пальца. – Она действует, не подумав.

Ранульф прокашлялся.

– Мужчины, сопровождающие брата вашей жены… – Он умолк и покачал головой. – Де Сэндфорд верен королю, но Джон Фицроберт известен в наших местах как сумасброд.

– Однако его отец верен королю и является комендантом Ньюкасла.

– Да, но сын водит компанию с Джоном де Ласи, который тоже весьма опрометчив, а отец де Ласи – близкий родственник ирландской ветви семьи. Де Браоз, де Ласи и Маршал, – перечислил по пальцам Ранульф. – Иоанн уничтожил бы всех троих, если б мог, потому что его пугает их сила. – Он предупреждающе помахал пальцем. – Даже будучи заложником, брат вашей жены водит сомнительную компанию… А король следит за ним, ведь его шпионы повсюду.

– Но Роджер де Ласи непоколебим как скала, – заметил Гуго, думая о суровом, молчаливом коменданте Понтефракта.

– Вы говорите об отце, не о сыне, – ответил Ранульф. – А это не одно и то же. У старого короля Генриха было четверо взрослых сыновей, и все они восстали против него. – Он взял кружку с элем. – Я лишь хочу сказать, что вам следует позаботиться о собственной безопасности, подобно доброму пастуху, сторожащему отару от волков.

* * *

Когда Гуго прибыл во Фрамлингем, Махелт выбежала встречать его. При виде ее порывистых движений сердце Гуго сжалось. Во имя Христа, как он сможет укротить эту девочку, не сломив ее дух?

Когда Гуго спешился, Махелт помедлила, а затем снова бросилась вперед и смиренно присела в реверансе. Щеки жены горели, возможно, от бега, но сердце подсказывало ему, что причина кроется в другом… А ее торопливость, вероятно, вызвана желанием поспеть к мужу прежде других.

Гуго поднял Махелт, поцеловал в щеку, а не в губы, а затем отстранился, продолжая держать ее за руки.

– Отец написал мне, – сказал он, пристально взглянув на жену. – Махелт, что вы натворили?

– Ничего такого, чего мне следовало бы стыдиться. – Она вздернула подбородок. – Ваш отец не понима…

Гуго предупреждающе поднял руку, увидев, что отец широким шагом направляется к ним.

– Сир… – поклонился он.

Махелт чопорно присела в реверансе и сжала губы.

Граф переводил свои серые глаза с одного на другого.

– На пару слов, сын мой. – Он отослал Махелт коротким кивком, который означал, что, хотя невестка бегает быстрее и поспела первой, власть полностью в его руках и ей следует выучить этот урок.

Махелт оставалось только снова присесть и удалиться в женскую комнату. Спину ей жгли любопытные взгляды охотников. Девочка высоко держала голову, притворяясь, будто ничего не замечает.

* * *

– Хорошо поохотились? – резко спросил Роджер, когда слуга закрыл дверь в его комнату, оставив их с Гуго наедине.

– Да, сир. Я побеседовал с лесничими о новом кроличьем садке.

– Возможно, лучше было бы навести порядок в собственном доме, прежде чем заботиться о жилище для кроликов.

– Вы сказали, что отправиться на охоту – неплохая идея. – Грудь Гуго раздулась от негодования. – У вас не было никаких возражений!

Граф косо посмотрел на сына:

– Это было до того, как твоя жена сбежала среди ночи, чтобы вступить в предательские сношения со своим братом. Твоя жена, Гуго, не моя! Ты несешь за нее ответственность и плохо учишь девчонку исполнять ее долг!

– Сир, это не пра…

– Ты позволяешь ей расти без присмотра! – Отец выпрямился. – Чего ради давать ей столько свободы? Она настоящий сорванец и позор имени Биго!

У Гуго свело живот. Отец редко закипал, но, когда это случалось, гнев его был страшен и бил в одну точку. Обвинения в адрес Махелт заставили Гуго оцепенеть. Он любил свою молодую жену за ее неукротимую энергию, прямоту, забавные высказывания, но прекрасно понимал ярость отца.

– Махелт еще очень молода, сир, – сказал Гуго. – Вряд ли она понимала, какой вред это может причинить.

– Она быстро становится женщиной, судя по тому, как ты в последнее время с ней обращаешься! – отрезал граф. – Ты говоришь о ней одно, а делаешь другое. Девчонка должна знать свое место, и это не то место, которое она себе обеспечила благодаря твоему слепому потаканию! Твой долг как мужа направить ее энергию в надлежащее русло. – Он назидательно поднял указательный палец. – У нее не должно быть возможности для подобного поведения в нашем доме.

– Я согласен, – вставил Гуго, но отец вовсю разглагольствовал, полный решимости высказать все, что накопилось.

– Помни, это наш дом, а не дом Маршалов. Я никогда не стану их вассалом и не позволю им диктовать, что нам делать. Девчонка – всего лишь пешка в их игре.

– Я не…

– И если они заботятся о ней так мало, чтобы подвергнуть подобной опасности, то берегись, поскольку до ее мужа им тем более нет дела… как и до нас, попомни мои слова!

Роджер Биго закончил, грудь его вздымалась, лоб покрылся испариной, а его ярость уже не умещалась в комнате. Гуго не видел отца в таком гневе с тех пор, как ребенком бросил большой камень в зубья мельницы, чтобы посмотреть, что получится, и полностью разрушил механизм.

Гуго налил вина им обоим и сел у огня, чтобы дать себе возможность поразмыслить, а отцу – успокоиться. Конечно, граф не прав насчет отношения Маршалов к дочери, да и вина в первую очередь лежала на ее брате, но в целом Гуго был согласен с отцом. Но нужно было подумать и о Махелт, и Гуго не знал, как указать ей ее место. Девочка была похожа на маленькую тучку: переменчивую, неуловимую, до невозможности прекрасную, но вполне способную посеять хаос.

Гуго чувствовал, что если применит к жене силу, то лишь восстановит против себя и сделает еще более своевольной. Он вырос в доме, где редко воспитывали кулаком или плетью. В детстве он лишь однажды получил хорошую взбучку – за то, что подверг младшего брата опасности, используя его в качестве турнирной мишени. Отец высек Гуго на глазах у всех домочадцев. Но сам Гуго не мог так поступить с Махелт, а строгий выговор ей как с гуся вода. Как же обуздать бьющую через край энергию, которой она обладает, и направить во благо?

Гуго подозревал, что сможет управлять Махелт, воззвав к ее преданности и любви. Эти качества воспитывались в ней с детства, но лишь по отношению к родной семье. Чтобы завоевать ее, необходимо изменить их направленность. Гуго не хотел потерять Махелт. Она его радость и свет его жизни, оберегать ее – его долг.

Отец продолжал стоять посреди комнаты. Плечи его перестали бурно вздыматься, но выражение лица по-прежнему говорило, что он намерен довести дело до конца.

– Сир, мне очень жаль, – начал Гуго. – Я понимаю, что был беспечен и, возможно, чересчур снисходителен к Махелт, но я нахожусь в непростом положении… При всем моем уважении, вам оно незнакомо. – (Граф вопросительно поднял брови.) – Когда вы взяли в жены мою мать, она была уже взрослой женщиной и матерью. Но как справиться с девочкой, на которую у вас есть все права и никаких? Как заботиться о той, кто вам не дочь, но еще не жена? Когда не знаешь, кем она окажется через мгновение – ребенком или женщиной?

Отец глубоко вздохнул, ноздри его раздулись.

– Я не знаю, но ты должен поспешить и найти способ, потому что я больше не потерплю подобного в своем доме. Усмири ее.

– Непременно, сир, но дайте мне немного времени подумать. – Гуго допил вино и встал.

Отец хрюкнул и предупреждающе поднял указательный палец.

– Поторопись! – прорычал он. – Не то я сам возьмусь за дело.

* * *

В тот вечер, сидя в зале за высоким столом, Махелт была несчастна и расстроена, как никогда. Она знала, что свекор наговорил Гуго много плохого о ней. Покинув с мрачным видом его комнату, Гуго почти не разговаривал с Махелт, совсем не уделял ей внимания, что она находила невыносимым… и пугающим. Нужно было, чтобы Гуго вступился за нее, но он, похоже, поверил отцовской версии событий.

Трапеза была официальной, и Гуго сидел рядом с матерью и ухаживал за ней, в то время как Махелт приходилось делить поднос с графом. Нежная говядина в соусе застревала у нее в горле. Отец Гуго обращался с ней с безупречной ледяной учтивостью, и Махелт отвечала ему тем же – через силу и не слишком успешно. Родная семья никогда бы не обошлась с ней подобным образом. Даже другие сыновья графа были с девочкой холодны и почти не разговаривали, их взгляды оставались настороженными и неодобрительными.

После ужина пришло время танцев и песен. Обычно Махелт нравились эти развлечения, особенно когда Гуго был дома. Они могли тогда смеяться, двигаться, касаться друг друга. Но сегодня Гуго оставался чопорным и сдержанным. Он потанцевал с Махелт всего один раз, хотя она чувствовала на себе его задумчивый, изучающий взгляд.

Наконец, не в силах больше терпеть, Махелт попросила разрешения удалиться в свою комнату, где могла хотя бы поплакать и предаться горю за задернутым пологом кровати. Граф отпустил ее взмахом руки.

– Сир, я должен проводить свою жену в ее комнату. – Гуго встал и поклонился отцу, который красноречиво посмотрел на него и кивнул.

Надежда переполняла Махелт, когда она вышла из зала с Гуго. Теперь, вдали от его отца, все будет иначе, думала она. Она сможет рассказать мужу, что случилось на самом деле, и заручиться его поддержкой. Однако, когда они пересекли внутренний двор и ступили на лестницу, ведущую в ее комнату, Гуго заговорил первым:

– Постарайтесь сегодня не отходить слишком далеко от своих покоев. – Он указал на солдата, расхаживающего по двору с мастифом на коротком поводке. – Как видите, стража не дремлет.

В его голосе не чувствовалось ни тепла, ни веселья, и Махелт ощутила себя еще более несчастной. От Гуго пахло вином, и его речь была осторожной, хотя и вполне разборчивой. Она топнула ногой и развернулась на лестнице, глаза ее обожгли слезы.

– Я не потерплю, чтобы со мной обращались подобным образом!

Гуго поднялся еще на две ступеньки и оказался почти на одном уровне с ней.

– К сожалению, вам придется, пока вы не научитесь подобающему поведению в этом доме. Разве вы не понимаете, сколько огорчений причинили своей глупостью?

Махелт была потрясена.

– В этом доме понятия не имеют о подобающем поведении! – сорвалась она. – Нужен Маршал, чтобы научить вас отличать хорошее от дурного.

На мгновение повисла тишина, и Гуго произнес с едва заметной насмешкой:

– В таком случае очень жаль, что вы Биго, миледи жена.

Махелт ахнула и замахнулась, чтоб ударить Гуго, но тот крепко схватил ее за запястье. Девочка боролась, но у Гуго была солдатская хватка, крепкая и уверенная. Он прижал ее к стене, и Махелт всем телом ощутила его тело. Господь всемогущий! Гуго коснулся кончика ее носа указательным пальцем свободной руки.

– Думайте, кого сердить, миледи, не то последствия могут быть непредсказуемы, – хрипло прошептал он.

Убрав палец, Гуго поцеловал ее в губы, раздвинув их языком. Их груди, бедра и чресла идеально совпадали друг с другом. Вся ее кровь, полная ярости, прилила к лону. Махелт дрожала, таяла, у нее подкашивались колени. Когда Гуго отстранился, ей пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть.

– Мы еще поговорим об этом утром, когда я протрезвею и у нас обоих будет время подумать, – произнес он. – И тогда мы решим, что делать дальше. А пока я желаю вам доброй ночи, и не забудьте закрыть дверь на засов ради собственного блага.

Махелт со всхлипом втянула воздух и взбежала по лестнице. Оказавшись в своей комнате, она не преминула закрыть дверь на засов и прислонилась к ней, задыхаясь, словно загнанная лань, в последний момент укрывшаяся в потайной пещере от гончих.

Через некоторое время она осознала, что Эдева стоит у разворошенной постели. Служанка смотрела в пол и дрожала почти так же сильно, как и ее госпожа. Махелт вновь охватила ярость. Она вспомнила слова Гуго, что за ней будут следить. Возможно, но только не эта женщина.

– Пошла вон! – рявкнула она. – Не желаю тебя видеть!

– Миледи, я только исполняла свой долг. – Эдева прикусила губу.

– Не передо мной. Уходи, я больше не хочу тебя видеть!

Служанка с укоризной посмотрела на нее, но робко шагнула к двери. Махелт убрала засов и отступила в сторону, чтобы пропустить Эдеву, подавив желание толкнуть ее, а затем с грохотом задвинула засов обратно. Девочка прижалась лбом к холодной каменной стене и позволила себе поплакать. Рыдания вырывались из глубины души. Махелт тосковала по прежней жизни милой доченьки, которую все любили. Теперь ее считали младшим членом семейства и досадной помехой, хотя охотно пользовались богатством и престижем, которые она принесла. О да, это было им по душе! Тело Махелт все еще покалывало от поцелуя Гуго. Лоно ныло, принося беспокойство и неудовлетворенность. Если бы она могла, то убежала бы в конюшни, оседлала лошадь и проскакала галопом много миль. Но она не могла. Это было запрещено. Более того, возможно, ей не придется больше скакать галопом.

* * *

Рано утром Махелт гуляла среди деревьев в саду. Платье ее волочилось по мокрой траве, и подол потемнел. Эдева не вернулась, и девочке пришлось одеться самой и выпить остатки выдохшегося вина из графина, оставленного в комнате. Ей не принесли ни свежей воды для умывания, ни еды. Ее продолжали наказывать, но она не желала поджимать хвост. Вместо того чтобы спуститься в зал, утолить голод и показаться на люди, Махелт гуляла по саду и дышала чистым, морозным воздухом.

Проходя под низко нависшей веткой, девочка взяла яблоко и слегка потянула, чтобы проверить, легко ли его сорвать. Яблоко осталось в руке, но, когда она откусила кусочек, оказалось кислым и терпким, хотя и с намеком на сладость. Неплохо для сидра или кислого сока.

Услышав легкие шаги, она обернулась и увидела Гуго с деревянным подносом, нагруженным хлебом, сыром и двумя кружками эля.

– Угощайтесь, – предложил он. – Если, конечно, не хотите утолить голод зелеными яблоками и поплатиться за это. Я видел, как вы прошли мимо зала.

– То есть вы следили за мной? – оскалилась Махелт. – Наверное, боялись, как бы я не сбежала за стену?

– Я действительно не знаю, на что вы способны, – покачав головой, ответил Гуго. – И никто не знает. Садитесь, поешьте.

Он поставил поднос на скамью, огибавшую одно из деревьев, и сел. Махелт присоединилась к нему, но не сразу, чтобы показать, что поступает на свое усмотрение, а не повинуясь его приказу. После прошлого вечера Махелт держалась с мужем настороженно; возможно, его забота – своего рода извинение, которое он не собирается озвучивать.

Садовые работники приступали к своим обязанностям и суетились вокруг с лестницами и корзинами. Последние ленивые осы ползали среди паданцев и гудели между деревьев, время от времени вызывая внезапный переполох среди сборщиков.

Гуго разломил хлеб и нарезал своим ножом сыр. Махелт следила за руками мужа. Его волосы падали на лоб, и летнее солнце окрасило их кончики золотом. Закончив, Гуго отложил нож и взглянул на нее. В нежном утреннем свете в его глазах играли все оттенки синего – от светло-голубого до практически черного.

Гуго откусил кусок корки и энергично и с удовольствием прожевал. Даже если он напился вчера ночью, похмелье, очевидно, его не мучило. У Махелт крутило в животе. Она пощипывала хлеб и сыр в ожидании, когда Гуго заговорит.

– Итак, – наконец сказал он, подняв кружку. – Что нам делать со всем этим безобразием? Вы вызвали больше переполоха в этом доме, чем лисица в курятнике.

Махелт продолжала вертеть в руках еду и помалкивала.

Гуго отпил, разглядывая девочку поверх кружки, потом опустил руку и вздохнул:

– Разве вы не понимаете, какой вред могли причинить? Если о случившемся узнают не те люди, это может погубить всех нас. Как сможет мой отец помочь вашему, если король обвинит его в предательстве? Он должен быть вне подозрений!

Глаза Махелт широко распахнулись. Ей не приходило в голову, что отец Гуго будет помогать ее семье. Она считала его косным и самодовольным петухом с потребностью педантично разложить все по полочкам. Она видела, как дотошно он относится к сервировке стола. Не дай бог, нож ляжет косо, кубок встанет криво или на скатерти окажется пятнышко!

– Я не знала, что ваш отец помогает моему.

– Вы многого не знаете. – Гуго взял ее за руку и погладил большим пальцем обручальное кольцо. – Ваш брат мог передать вам то, что он полагает тайными посланиями, но мы вовсе не несведущие дурни. Мы знаем, что происходит при дворе, – это необходимо для нашей собственной безопасности.

Махелт задрожала при его прикосновении.

– Я боюсь за своего отца и братьев… как боялись бы и вы, окажись ваши родные в заложниках.

– Несомненно. Я знаю, что вы были в отчаянии и поступили, как считали правильным, но это не должно повториться. Приходите ко мне, если вас что-либо обеспокоит, и мы вместе придумаем, как быть.

Махелт заподозрила, что Гуго окольно предлагает ей помощь в передаче сообщений, и это встревожило ее не меньше, чем умилило, поскольку, даже если брак сделал ее Биго, он точно не сделал Гуго Маршалом. Она хотела доверять мужу, но знала, что честь обязывает его повиноваться отцу.

– Мне предстоит измельчать яблоки, – уклонилась она от прямого ответа. – По-видимому, ваш отец считает это подходящим занятием для женщины.

Губы Гуго дернулись.

– Он хочет увидеть, как вы стараетесь, а значит, готовы стать частью этого дома. По-моему, измельчить несколько яблок – невысокая цена за то, чтобы сохранить мир и доказать, что вы способны быть доброй хозяйкой. Приложите немного усилий, и давление на вас ослабнет.

Махелт встала и с вызовом взглянула на мужа:

– И так будет всегда? Мне всегда придется быть пленницей его убеждений и требований?

Гуго тоже встал и приобнял жену за талию:

– Любовь моя, вы не пленница, если только сами того не пожелаете, но вы должны научиться идти на компромисс.

– Почему? – Махелт надула губы. – Он ведь не идет.

– Всегда есть обходные пути. – Гуго прижал ее крепче. – Необязательно пробивать стену головой, если рядом есть дверь… Если только вам не нравится причинять себе вред. Мой отец – юрист и судья. Ему известно, что такое справедливость, и он беспристрастен. Если вы готовы проявить благоразумие, он тоже будет благоразумен.

– Он не позволил мне увидеться с Уиллом! Я не назвала бы это благоразумным.

– А перелезать через стену по ночам и принимать секретные письма – благоразумно? Кто из вас менее благоразумен? Вот о чем вам стоит подумать, любовь моя.

Гуго снова поцеловал Махелт в губы, на этот раз более нежно, без вчерашнего натиска, и еще раз, легонько, в щеку.

– Не суйте пальцы в огонь, если не хотите обжечься, – добавил он. – Как я уже говорил, у всего есть последствия.

Глядя, как Гуго уходит по своим делам, Махелт поднесла кончики пальцев к губам. Девочка испытывала одновременно легкость и тяжесть во всем теле, наполненность и опустошенность, потребность, но в чем? Гуго прав. О многом нужно подумать. Глубоко вдохнув, Махелт засучила рукава. Если измельчение целого сада яблок вернет ей милость, лучше посвятить себя этому занятию, но что будет дальше – еще не известно.

Глава 16

Фрамлингем, январь 1208 года

Слякотным, морозным январским днем Махелт резвилась с младшими членами семейства Биго. Водящему закрывали глаза шерстяным капюшоном, надетым задом наперед. Остальные игроки шныряли вокруг и шлепали его своими капюшонами, а водящий должен был кого-нибудь поймать, чтобы поменяться с ним местами.

Весело вереща, Махелт ринулась вперед, шлепнула своего зятя Ранульфа, который водил, и метнулась обратно. Девочка знала, что свекор наблюдает за ней, но он в кои-то веки улыбался, хотя бдительности не терял. На мгновение встретившись с Махелт взглядом, Роджер Биго поднял в тосте кубок сидра, выжатого из яблок, которые она измельчила осенью. Махелт присела перед ним в почтительном, хотя и не слишком искреннем реверансе. После того, что случилось в октябре, девочка изо всех сил старалась держать себя в подобающих рамках. Махелт сложно было сидеть на месте и шить, но она взялась присматривать за молочным хозяйством и помогала устраивать гостей и посетителей Фрамлингема. С последней обязанностью девочка хорошо справлялась, зная, что за ней пристально наблюдают, дабы она не воспользовалась случаем передать весточку. Махелт могла лишь пожалеть, что это невозможно. Ее отец продолжал терять время при дворе, а братья оставались заложниками. Как невыносимо думать, что они томятся в плену!

Махелт бросилась на Ранульфа, но он оказался быстрее и поймал ее с триумфальным воплем. Девочка засмеялась, но потом скривилась, поскольку ей пришлось надеть капюшон. Почему-то в темноте она чувствовала себя на своем месте. Игра возобновилась, капюшоны хлопали по телу, а Махелт ловила воздух и слышала дразнящий смех. Мягкий узел шлепнул ее по боку, и еще раз, насмешливо. Шлеп, шлеп. Девочка притворялась, будто не замечает, а затем резко обернулась и прыгнула, схватив кисточку на конце капюшона. Гуго, поняла она, поскольку он единственный носил подобное украшение.

– Поймала! – триумфально крикнула Махелт, сорвав с головы капюшон.

Гуго широко улыбнулся.

– Хотите сказать, я вас спас, – парировал он.

Махелт вздернула нос и подбоченилась:

– Вот еще!

Гуго ущипнул ее за нос и поцеловал в щеку.

Они с Гуго продолжали балансировать на лезвии ножа. С ноября он часто отсутствовал по разным делам, связанным с графством и другими его поместьями. Во время его отлучек Махелт находилась под строгим надзором графа. Когда Гуго возвращался домой, то был осторожным и сдержанным. Тем не менее им довелось пережить пару ярких мгновений наедине. Его отец не мог наблюдать за ними постоянно, и даже он смирился с возможностью некоего официального ухаживания, пока таковое оставалось в рамках приличия.

К графу подошел камергер, вложил в руки запечатанный пакет и что-то прошептал. У Махелт свело живот, как всякий раз при виде гонца, поскольку с ним могли прибыть новости из Ирландии или от королевского двора. Граф сломал печать и прочел письмо. Лицо его осталось бесстрастным, что могло означать все или ничего. Махелт снова с бездумной страстью предалась игре, и ее снова поймали. Гуго покачал головой.

– Что мне с вами делать? – горестно произнес он. – Я не могу спасти вас от самой себя!

Девочка вскинула голову.

– Меня не надо спасать! – надменно фыркнула она, готовая сорваться.

Махелт яростно нацепила капюшон, и перед ее глазами все померкло. Когда она в следующий раз кого-то поймала, это оказалась ее золовка Мари, и пока Махелт моргала на свету и оглядывалась по сторонам, она осознала, что Гуго и его отца нет в зале. Под предлогом, что ей нужно посетить уборную, Махелт тоже вышла.

* * *

Гуго закрыл за собой дверь отцовской комнаты. Ледяной дождь царапался в закрытые ставни, и пламя подсвечников клонилось под пронизывающим сквозняком от окон.

– Сир?

– Это от Ральфа. – Роджер протянул Гуго скрученный пергамент. – Я больше не знаю, чему верить. При дворе поговаривают, что людей Маршала разбили в Ирландии.

Встревоженный Гуго быстро прочел письмо брата. На пергаменте виднелся, точно призрак, след овечьего хребта. Мейлир Фицгенри вернулся в Ирландию, и король приказал всем лучшим рыцарям Маршала явиться ко двору, дабы ответить за свои поступки. Они отказались, тогда король заявил, что получил известие о жестокой битве в Лейнстере, приведшей к гибели Жана Д’Эрли и пленению беременной графини Изабеллы и остальных детей Маршала.

– Не может быть! – Гуго в потрясении взглянул на отца. – Вся страна гудела бы, будь это так, и Длинный Меч написал бы нам лично, а не предоставил это Ральфу!

– Я ничего больше не знаю с таким королем у кормила! – резко ответил Роджер. – Ни его словам, ни его делам нельзя доверять. Если Маршал падет… – Он не договорил и, покачав головой, сказал, словно пытаясь самого себя убедить: – До этого не дойдет. Слухи – всего лишь слухи, а мы прекрасно знаем, что Иоанну нравится мучить людей и держать их в подвешенном состоянии.

– Однако, по всей вероятности, правда то, что Фицгенри отправлен обратно в Ирландию.

– Да, но с отъезда Фицгенри прошло всего две недели – так пишет Ральф. Слишком мало, чтобы подобные заявления могли оказаться правдой, а новости успели дойти. Подозреваю, король чинит зло, поскольку это в его характере. – Граф плотнее запахнулся в плащ на меху, когда очередной жестокий порыв ветра швырнул мокрый снег в ставни. – Мы узнаем, как все обстоит, когда явимся ко двору.

– Сказать Махелт?

Граф поразмыслил и покачал головой:

– Нет смысла, пока не узнаем, что правда, а что слухи. Сейчас мы не в силах ничего изменить. Единственное наше преимущество в том, что кто предупрежден – вооружен.

Выйдя из комнаты, Гуго едва не налетел на Махелт и по ее бледному лицу и горящим глазам понял: она услышала часть их разговора. Гуго выругался, обернулся и, возблагодарив Бога за то, что отец не заметил невестку, силой потащил ее в коридор.

– Снова подслушиваете у замочных скважин? – прошептал он. – Я думал, вы усвоили урок!

Махелт вырвалась из его хватки.

– Почему бы и нет, если дело касается меня! Я слышала, как вы говорили со своим отцом… о моем!

Гуго пытался припомнить, что именно было сказано. Он снова схватил Махелт и потащил ее прочь от комнаты отца, пытаясь оценить нанесенный ущерб. Дверь была толстой, и девушка играла в жмурки, когда он ушел. Она не могла услышать всего.

– Что вы имели в виду – если он падет? – прошипела Махелт. – Что вам стало известно?

Гуго огляделся по сторонам и тихо произнес:

– Король отправил Мейлира Фицгенри обратно в Ирландию и велел старшим рыцарям вашего отца явиться ко двору. Ральф счел, что нам следует знать об этом.

– Они откажутся! – Махелт отчаянно заморгала. – Жан ни за что не ослушается наказа отца и не бросит мою мать в одиночестве.

– Ну конечно не бросит.

– Почему он так поступает с моей семьей? Почему не может оставить нас в покое? Я ненавижу его! – Она заплакала.

– Ну же, Махелт, не надо. – Гуго заключил жену в объятия и поцеловал.

Ему хотелось защитить ее от превратностей судьбы, в число коих входил король Иоанн, а также – по глубокому убеждению Гуго – и отец, и братья Махелт, поскольку все, что с ними творится, – тяжелый удар для девочки. По закону она Биго и должна быть верной этому дому, но Гуго подозревал, что, признавая сие на словах, Махелт всегда будет оставаться Маршал. Ничто и никогда этого не изменит.

* * *

Роджер не был при дворе несколько месяцев, но счел благоразумным показаться королю и произвести на него приятное впечатление. Неплохо иметь при дворе представителей и родственников, но они способны лишь сохранить за ним место, не продвинув дело вперед.

Стоя в шумном зале Мальборо, Роджер на мгновение задержал взгляд на Гуго, беседовавшем с группой придворных, в том числе с Уильямом Длинный Меч, Ральфом и графом Оксфордом. Братья Махелт, заложники, тоже присутствовали; старшего недавно вернули на юг. Его не держали подолгу на одном месте. Братья Маршалы стояли в общей группе, но все же чуть поодаль, как будто между ними и другими придворными возвышалась незримая стена. Слухи, которые Ральф упомянул в своем письме, подтвердились лишь отчасти. Мейлир Фицгенри действительно вернулся в Ирландию с заданием привезти людей Маршала, но история о битве и пленении графини была лишь порождением злобы Иоанна, выдающего желаемое за действительное. Ирландское море штормило, и ни один корабль не пересек его за последний месяц.

Гуго, к вящей радости Роджера, становился популярен при дворе. Сын ловко использовал свое добродушие и приятную внешность и не слыл наглецом, как иные юноши. Манеры Гуго были безупречны, и, в отличие от Длинного Меча, он не уделял чрезмерного внимания своей одежде. Роджер рассудил, что сыну все же нужно быть менее откровенным с некоторыми людьми, но со временем и опытом это придет.

Обернувшись еще раз, граф заметил, что Уильям Маршал, беседовавший с епископом Нориджским, остался в одиночестве, не считая двух его рыцарей, стоявших по бокам, как сторожевые псы. Люди избегали Маршала – немилость короля Иоанна была заразной. Приходилось думать, с кем говоришь, и взвешивать каждое слово. По этой же причине Роджер пристально следил за успехами Гуго.

Граф глубоко вздохнул, поскольку следующие несколько секунд обещали стать неприятными: нужно было переговорить с Маршалом. При воспоминании о том, что случилось у него за спиной в Тетфорде, графа до сих пор охватывала ярость. Опустив голову наподобие быка, Роджер Биго пересек комнату и сухо поклонился Уильяму Маршалу.

Маршал до сих пор не переступил порога старости. Но вблизи Роджер увидел, как он высох со времени свадьбы Гуго и Махелт. Под скулами наметились морщины, усталость тенями залегла под глазами.

Уильям одарил Роджера улыбкой профессионального царедворца.

– Говорят, завтра двор перебирается во Фримантл, – произнес он.

– По крайней мере, дороги сухие, – склонив голову, с раздражением ответил Роджер. Он не желал вести чопорный светский разговор и – ради собственного блага – не мог себе позволить слишком долгой беседы с графом Пембруком.

– Как поживает ваша дочь? – спросил Уильям через мгновение, продолжая улыбаться.

Роджер прекрасно понимал, что Уильям имеет в виду Махелт, а не Мари или Маргариту.

– У меня создалось впечатление, что она ваша дочь, милорд, – резко ответил он.

Повисла напряженная тишина, во время которой оба мужчины пытались понять истинный смысл произнесенных слов. На щеке Уильяма дернулся мускул.

– Увы, нет, теперь она больше Биго, но я надеюсь, что она верно служит, и я… часто думаю о ней…

Внезапно надломившийся голос и блеснувшие глаза собеседника захватили Роджера врасплох. Граф привык считать, что Уильям Маршал – безупречный царедворец, скрывающий чувства за маской приветливого и непринужденного спокойствия. В этот миг Роджер осознал, как глубоко граф беспокоится о Махелт, но это само по себе уже опасно. В жизни все должно быть уравновешено – словом, нельзя балансировать на лезвии ножа.

– Можете быть уверены в нашей заботе о ее благополучии, – ответил он. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы воспитать и защитить ее. – Роджер пристально посмотрел на Уильяма. – Я бдительно слежу за всем, что происходит в моих владениях.

– И совершенно верно поступаете, милорд, – поклонился Уильям.

Роджер вернул комплимент.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – произнес он и перешел к другой группе.

Граф потер вспотевшие руки, как бы умывая их и стряхивая пыль. Дело сделано. Обернувшись, он увидел, что прямая спина Уильяма чуть сгорбилась. Где-то в самом темном уголке души граф испытывал триумф и удовлетворение, но при этом, как ни странно, он испытывал тревогу и даже жалость, поскольку, по правде говоря, любой мужчина в этой комнате мог в мгновение ока очутиться в таком же тяжелом положении, как и Уильям. Два года назад Маршал сказал, что он зеркало для всех них, и не солгал.

* * *

Гуго оказался наедине со своим шурином, когда они направились в уборную. Отец поговорил с Уильямом Маршалом. Теперь его долг побеседовать с Уиллом. Убедившись, что никто не может их слышать, Гуго произнес:

– Вы не должны были втягивать сестру в свои дела. Вы подвергли ее серьезной опасности.

Юноша поднял на него глаза такого же неопределенного цвета, как у Махелт.

– Вы плохо знаете мою сестру, – с ноткой презрения заметил Уилл.

– Я узнаю́ ее все лучше, – ответил Гуго без улыбки. – Махелт ради своей родной семьи готова жертвовать жизнью. Она ничего не делает наполовину, ее верность неистова и искренна. Вам не следовало вовлекать сестру в свои планы. Как ее муж, я связан долгом заботиться о благополучии и чести Махелт и не позволю рисковать ни тем ни другим.

Уилл продолжал насмешливо смотреть на него.

– Тогда не натягивайте поводья слишком сильно, не то это не пойдет ей во благо.

Гуго сощурился:

– Ей также не пойдет во благо, если она окажется в опасности из-за вашего безрассудного поведения.

– Мы все в опасности, брат, – оскалился Уилл, – и притом постоянно.

Гуго подавил желание схватить Уилла за горло.

– Возможно, но сейчас, во Фрамлингеме, ей ничего не угрожает. Вы подвергли сестру опасности своим необдуманным планом и навлекли на нее гнев моего отца, когда он узнал правду. Теперь он не доверяет ей, и Махелт живет, словно в клетке. Я мало что могу изменить, поскольку слово моего отца – закон. Вы не просто причинили вред нашему дому и своей сестре, вы испытали на прочность связь между своим отцом и моим. Последствия неминуемы, и вы должны это осознать… брат.

На скулах Уилла вспыхнули алые пятна.

– Мне известно, что такое честь! – резко произнес он. – И моей сестре тоже. Нам ни к чему ваши наставления.

– Тогда поучитесь благоразумию! – рявкнул Гуго. – Подумайте о том, что я вам сказал… и особенно о благополучии своей сестры.

Глава 17

Фрамлингем, март 1208 года

Въехав в деревню Кеттлборо, Махелт вздрогнула и в испуге огляделась вокруг, поскольку ясный весенний воздух пронзали истеричные женские вопли и визг детей.

– В чем дело? – спросила она.

Ида с встревоженным видом крепче перехватила поводья своей кобылы.

– Я не знаю.

Их спутники сомкнули ряды вокруг женщин и навьюченных пони. Ида и Махелт возвращались во Фрамлингем после недельного визита в Ипсуич. Дороги были в целом безопасны для тех, кто путешествовал под защитой вооруженных мужчин, но времена становились все более беспокойными.

Когда Махелт и Ида достигли улицы, отходившей от небольшой церквушки, то с потрясением увидели завывающую женщину, которая была привязана к хвосту солдатской лошади. Слезы ручьем текли по лицу женщины. Головной убор был сорван, и растрепанные седые косы змеились по плечам. За другой лошадью таким же образом тащили двоих детей – плачущую девочку лет десяти и мальчика помладше с длинными и тонкими ногами и грязными коленками.

Солдаты – суровые мужчины в кольчугах, с мечами на бедрах и дубинками в руках – при виде отряда Биго попятились и уступили дорогу. Деверь Махелт Уильям, возглавлявший отряд по дороге домой, выехал вперед, чтобы поговорить с солдатами, пока женщина и ее дети продолжали плакать и выть.

– Это интердикт, – сообщил Уильям, вернувшись к Махелт и Иде. – Король говорит, что если священники не желают служить своей стране, то и он больше не будет терпеть их беспутное поведение. – Уильям кивнул на солдат и их пленников. – Людей шерифа послали, чтобы арестовать всех женщин, считающихся любовницами священников. Женщина утверждает, что была женой священнослужителя на протяжении двенадцати лет, но, поскольку священникам запрещено вступать в брак, солдаты говорят, что она его шлюха, а дети – его ублюдки.

– Что с ними будет? – Махелт с жалостью посмотрела на мать и детей, хотя понимала, что ничем не сможет помочь.

Папа Римский недавно наложил интердикт на короля Иоанна и его страну, поскольку король отказался признать ставленника Папы Стефана Лэнгтона следующим архиепископом Кентерберийским. В качестве ответной меры Рим применил санкции ко всей Англии. Спор тянулся два года, предоставляя недовольным множество возможностей мутить воду за его счет. Махелт ненавидела Иоанна, но, как и большинство, считала поведение Папы деспотичным и полагала, что Рим не вправе назначать архиепископов. Интердикт означал, что священники отказывались проводить службы. Церковные колокола не звонили, мессы не служились, браки не благословлялись, исповеди не выслушивались, тела не погребались в освященной земле. Единственные службы, которые проводились, – крещение новорожденных и соборование умирающих. Тогда Иоанн начал конфисковывать церковные земли. Это решение – хитроумное и полное яда – стало новым поворотом в его правлении.

– Их отвезут в Норидж и бросят за решетку, – пожал плечами Уильям. – Если священник пожелает увидеть свою семью снова, ему придется выкупить ее из тюрьмы.

Пока они ехали во Фрамлингем, Махелт обменивалась многозначительными взглядами с Идой. У отца Майкла тоже имелась «жена», которая работала швеей в комнате Иды. У них была маленькая дочка двух лет от роду и младенец в колыбели.

– Люди шерифа явятся за Венгевой?

– Не знаю. – Ида выглядела обеспокоенной. – Надеюсь, нет. Шериф – человек короля, но у него нет причин изводить нас во Фрамлингеме.

Махелт неловко поерзала в седле. Ида не обвиняла ее и даже не намекала на случай с Уиллом, но чувство вины не давало Махелт покоя. Она не жалела, что перебралась через стену, но осознала, как опасно это было, причем не только для нее и брата.

Когда они прибыли во Фрамлингем, там кипела жизнь. Махелт огляделась по сторонам при виде лошадей и повозок.

– Эбен! – воскликнула она, увидев черного жеребца Гуго, привязанного к кольцу в стене, где его растирал конюх.

Большой гнедой графа тоже был здесь, а также скакуны множества рыцарей и оруженосцев. Не дожидаясь помощи грума, Махелт спрыгнула с кобылы и со всех ног бросилась в дом, отчего Ида, невольно улыбнувшись, печально покачала головой.

Гуго как раз выходил, и Махелт едва не налетела на него. Он поймал ее, придержал, поднял в воздух и закружил. Махелт закинула руки ему на шею и поцеловала. Гуго засмеялся, прижал жену к себе и отстранил, чтобы как следует рассмотреть.

– Мы были в Ипсуиче, – сообщила Махелт. – И не ожидали вашего возвращения раньше чем через неделю.

Улыбка Гуго слегка поблекла.

– Нам показалось, что пора возвращаться домой, – ответил он и направился дальше, чтобы поцеловать мать и хлопнуть брата по плечу.

Граф вышел из дома следом за Гуго, и Махелт присела перед ним, соблюдая приличия, которыми пренебрегла, приветствуя Гуго.

– Дочка, – мрачно произнес он, – в моих вещах лежат письма от вашего отца. Он посылает поклон и подарки… и напоминает, что теперь вы жена Биго.

Слова графа сорвали с Махелт маску благопристойности.

– Вы видели моего отца? – жадно спросила она. – С ним все благополучно, милорд?

– О да, с вашим отцом все благополучно. – Хмурый, как штормовое море, взгляд графа слегка потеплел. – Позвольте успокоить вас, сообщив, что ирландская проблема решена. Ваша мать, братья и сестры в безопасности. Ваш отец договорился с королем о новой хартии для Лейнстера и вернулся в Ирландию, чтобы уладить свои дела. Мейлира Фицгенри на посту юстициария Ирландии сменит епископ Нориджский. – Роджер Биго кивнул в знак завершения разговора и бросил многозначительный взгляд на суматоху во дворе. – Не стану отвлекать вас от ваших обязанностей.

Следующие несколько часов Махелт и Ида провели, отдавая приказания слугам, организуя еду, спальные места, распаковывая вещи первой необходимости и решая всевозможные задачи, сопровождающие возвращение двух ветвей семьи. Наконец, наведя порядок, Махелт улучила минутку, чтобы посидеть в саду под западной стеной и прочесть письмо отца. Слова, начертанные отцовским писцом, были обнадеживающими. У него все благополучно, и ей не о чем тревожиться. Отец не порицал и вообще не упоминал происшествия с Уиллом, но просил ее хранить верность мужу и повиноваться свекру. Махелт наморщила лоб, гадая, что было сказано при дворе. Отец прислал ей небольшую шкатулку с драгоценностями: серебряной ирландской брошкой, золотыми кольцами и шпильками для вимпла, серебряными подвесками для шлейки ее кобылы. Уильям Маршал любил дочь и желал ей добра. Махелт зажмурилась, но слезы все равно обожгли лицо.

Услышав звук, девочка стремительно обернулась и увидела, что к ней идет Гуго, а за ним, сопя, бежит Трайпс. Она поспешно вытерла глаза краем рукава.

– Слезы? – Гуго выглядел встревоженным.

– Я просто рада, что с моим отцом все хорошо. – Махелт хлюпнула носом. – Он прислал мне это. – Она показала мужу содержимое шкатулки. – И говорит, что у него все благополучно.

– Так и есть. – Гуго сел рядом с женой.

– Как бы я хотела увидеть отца своими глазами!

– И несомненно, увидите, когда он закончит дела в Ирландии. Он должен был немедленно вернуться, чтобы все уладить.

– Я знаю, что он нужен там, – кивнула Махелт, пытаясь скрыть разочарование. – Возможно, теперь Иоанн оставит его в покое.

Гуго помедлил и произнес:

– Опасность еще не миновала. Король меняет Мейлира Фицгенри на Джона де Грея, а он более чем компетентен и верен королю. Ваш отец и де Грей в хороших отношениях, но, что касается прав Иоанна, поблажек не жди. – Гуго закинул ногу на ногу и потеребил кожаную шнуровку сапога. Трайпс плюхнулся на землю, положив нос между лапами, и вздохнул. – Я также подозреваю, что де Грей отправляется в Ирландию, чтобы не налагать интердикт на короля.

При упоминании интердикта перед внутренним взором Махелт вспыхнула сцена на дороге в Кеттлборо, и она рассказала о ней Гуго.

– Этого не должно случиться с отцом Майклом! – страстно сказала она. – Я не хочу, чтобы Венгеву и ее детей швырнули в темницу, но вряд ли мы можем спрятать их, подобно рулонам ткани или серебряным подсвечникам.

Гуго коснулся ее руки:

– Я уже поговорил с отцом Майклом. Он продолжит проводить службы в часовне, и их смогут посещать все желающие, а значит, конфликтов не будет и людям короля незачем его навещать.

– Но разве это не означает неповиновения епископу и Папе?

Гуго пожал плечами:

– Поскольку епископ Нориджский будет очень занят в Ирландии, ни он, ни его служащие не станут проверять каждого священника и капеллана в епархии. А Папа – в Риме. Майкл достаточно благоразумен, чтобы не кусать руку, которая защищает его женщину и детей. Здесь ничего не изменится.

Гуго наклонился, чтобы подбодрить жену поцелуем. Махелт поцеловала его в ответ и растаяла. Она так скучала по нему!

Гуго осторожно снял ее головной убор и погладил блестящие темные косы, шепча, как они прекрасны, но затем вдруг резко отстранился. Проследив за его взглядом, Махелт увидела, что граф наблюдает за ними со стены. Она не могла различить выражения его лица, но знала, что оно должно быть осуждающим. Испытывая неловкость оттого, что за ними подглядели, девочка поспешно спрятала волосы обратно под чепчик и накрыла его вуалью. Гуго осторожно разгладил вуаль и аккуратно закрепил шпильками.

– Скоро, – пообещал он. – Скоро у нас будет своя собственная комната и своя собственная постель.

Махелт скорчила рожицу и встала.

– Это не помешает людям подслушивать у двери и подсматривать в замочную скважину, – возразила она, – а также подсчитывать время, проведенное нами наедине, и следить, насколько быстро растет мой живот.

Гуго тоже встал:

– Мы всегда сможем улучить минутку.

– Как сейчас, в саду?

– Я обещаю вам.

– Мне надо идти, – покачала головой Махелт. – У меня есть обязанности. – На последнем слове уголок ее рта дернулся.

Гуго поймал жену, когда она подошла к двери.

– Клянусь! – Он целовал ее снова, в щеки и лоб, шею и губы. Махелт ахнула, но выскользнула из его объятий.

– Поживем – увидим, – сказала девочка.

Но когда она вышла во двор и вернулась к заботам о замке, на губах ее играла улыбка, оставленная поцелуем.

Гуго коснулся пальцем губ и постарался не думать о том, о чем умолчал.

Глава 18

Фрамлингем, конец апреля 1208 года

Гуго сидел в комнате отца и в третий раз пытался прочесть письмо, требующее внимания. Это был черновик грамоты, дарующей земли приорату Колна, и Гуго должен был проверить формулировки, но никак не мог сосредоточиться, буквы казались ему столь же бессмысленными, как в детстве, когда он пытался освоить грамоту и латынь. С досадой выругавшись, Гуго отложил перо и подошел к окну. По телу словно струился живительный сок, пробужденный теплом весны и пышным цветением, которое царило вокруг. Жеребые кобылы паслись на сочных лугах. За водной дичью на озере тянулись выводки пушистого молодняка. В гнездах сидели едва оперившиеся птенцы, на псарне щенки, в конюшнях котята. Всяк обзавелся потомством. Даже его тестя ждал в Ирландии новый сын. Весть о рождении маленького Анселя дошла до них три недели назад. Обернувшись, Гуго вздохнул при виде счетов и пергаментов, ожидающих его внимания. Махелт недавно отпраздновала свой пятнадцатый день рождения, но Гуго был в Ипсуиче. Граф сказал, что теперь необходимо устроить официальную церемонию консумации брака, чтобы подтвердить их соглашение с Маршалами, но оставалось еще два месяца до того, как все домочадцы соберутся вместе во Фрамлингеме. Его отец заседал в суде и должен был вернуться во второй половине лета, а Гуго тем временем нужно было отправиться в Йоркшир, чтобы разобраться с собственными поместьями.

Продолжая смотреть в окно, он обдумывал положение, в котором очутился. Махелт вошла в возраст, и договоренность была соблюдена. Время ожидания истекло, однако нужно совершить переходный обряд. Но Гуго была отвратительна мысль о пышной церемонии консумации с вывешиванием в зале окровавленной простыни, чтобы каждый мог убедиться: дело сделано. Для Махелт это станет очередным унижением. Они не могли забыть о любопытных взглядах каждый раз, когда целовались или прикасались друг к другу, зная, что за ними пристально наблюдают, как за кобылой и жеребцом в сезон спаривания.

Беззвучно бормоча, Гуго вернулся за стол и попытался работать. Явился кастелян Фрамлингема Уильям Ленвейз, попросил пополнить гарнизон арбалетчиками и пожелал обсудить их жалованье. Повторив вопрос дважды, кастелян был несколько раздосадован.

– Сир! – с напором произнес он.

Гуго взмахнул рукой, извиняясь за свою рассеянность.

– Возьмите четырех, – велел он, – а остальных наймем, если понадобится. Пока нам больше не нужно.

Ленвейз поклонился и вышел из комнаты. Гуго потер глаза, глядя на пергаменты, снова выругался и, бросив их, спустился по лестнице.

Ида отложила шитье и с удивлением взглянула на сына:

– Ты просишь моего благословения отвезти Махелт в Сеттрингтон?

– Да, матушка. – Сев рядом с ней, Гуго достал ленточку из корзинки для шитья и пропустил сквозь пальцы.

– Я правильно понимаю, что это значит?

Гуго смотрел на шелк, мерцающий на руке. Над пальцами, под пальцами и между пальцами.

– Да, – сказал он. – Ради Бога, давайте устроим официальную церемонию во Фрамлингеме, когда отец вернется, но мне нужно остаться с Махелт наедине… По-настоящему наедине.

– А как же желания твоего отца? – Лицо матери было встревоженным.

– Пусть устраивает свою церемонию, если хочет, – с тихой решимостью произнес Гуго, – со склянкой куриной крови, чтобы испортить простыню, если это так уж необходимо. До сих пор я ему подчинялся, но я не он, и отец должен дать мне возможность дышать. Я знаю свою жену, как он не знает… и узнáю ее еще лучше. Как я могу сосредоточиться на своих обязанностях, когда Махелт постоянно со мной… рядом, но недостижима?

Ида задумчиво взглянула на сына:

– И ты сможешь сосредоточиться, когда она будет достижима? Ты хоть что-нибудь будешь делать?

Гуго взглянул в кроткие карие глаза матери. Обычно она смотрела на него с нежностью. Часто в ее взгляде искрилось веселье, но сейчас взгляд казался усталым и печальным. В словах Иды не было привычного поддразнивания, она мрачно глядела на сына.

– Да, буду, – твердо ответил Гуго. – Я получу желаемое и успокоюсь… и она тоже. Пока мы здесь, мы все равно что дети под вашим присмотром. Нам нужно побыть наедине, чтобы стать мужем и женой.

Мать долго молчала. Затем снова вздохнула:

– Когда я вышла замуж за твоего отца, он привез меня во Фрамлингем. Это случилось еще до того, как построили башни и новый дом. Твой отец был не графом, а всего лишь юношей, пытающимся пробить себе дорогу в жизни. Я много лет прожила при дворе, но была рада приехать сюда. Мы проводили время наедине, и я ценила эти мгновения дороже золота и графской короны. – Глаза Иды увлажнились. – По правде говоря, те недели я пронесла сквозь годы как благословение и проклятие. – (Гуго поднял брови.) – Это было самое сладостное время моей жизни. Мы были обычными новобрачными, могли делать все, что хотели, ни на кого не оглядываясь. Твой отец жарил хлеб на огне в нашей спальне, и мы кормили друг друга с любовью… – Ида с трудом сглотнула. – С тех пор нам выпадало не много подобных минут. Что не смог отнять мир, то перемололо время. – Она улыбнулась ему с пронзительной грустью. – Езжай, сын мой. Благословляю вас. Я не стану лишать вас этой сладости.

Гуго опустился на колени перед матерью и ощутил невесомое прикосновение к волосам.

– Когда-то ты, даже стоя, был не выше моих коленей… – У нее перехватило дыхание. – Теперь тебе приходится преклонять свои.

– В вашу честь, – ответил Гуго, и мать сжала его руки своими и поцеловала в обе щеки.

Когда Гуго ушел, Ида вытерла глаза и осмотрела комнату, заполненную шитьем. Каждый стежок был крошечной отметиной времени. Из точки вырастал наряд, стенная драпировка или тесьма, говорившая о месяцах и годах работы – времени, которое она провела без Роджера, не считая случайных встреч. Все эти предметы были материальным воплощением усердия и одиночества. Воспоминаниями о времени, проведенном с мужем. А дети один за другим обрезали нить и ткали собственные жизни за пределами ее досягаемости… Точно так же, как муж постепенно отдалился от нее, посвящая все свое время делам графства. Внуки заполнят пустоту, предположила Ида, и, разумеется, шитье всегда под рукой. Она заставила себя встряхнуться. Подобные мысли глупы и бесполезны. Графиня велела служанкам принести покрывало из светлого шелка, на котором вышивала белые и розовые розы, готовясь к церемонии консумации. Покрывало было почти закончено, и если сегодня все постараются, Гуго сможет взять его с собой в Йоркшир, как зримое свидетельство ее любви и благословения.

* * *

Махелт спешилась на конном дворе поместья Гуго в Сеттрингтоне и огляделась по сторонам, изучая обстановку. Дом во многом напоминал дом ее семьи в Хэмстеде. Он был примерно такого же размера, а поблизости даже текла похожая река. В нем царила такая же приятная атмосфера ухоженности, и поскольку он напоминал ей родной дом, она тут же к нему прикипела. Арочные окна были похожи на удивленные глаза, а через дверь, словно улыбка, лился свет.

Всадники отправились вперед, чтобы слуги успели подготовиться к прибытию основного отряда, и из кухонных построек доносились соблазнительные запахи. Дом был чистым и светлым, внутренние стены сверкали свежим слоем известковой побелки с яркими пятнами щитов и знамен. Мебели оказалось немного, но вся она была из добротного дуба с медовым ароматом пчелиного воска.

Они отправились в Сеттрингтон вдоль берега, под парусом от Ярмута до Бридлингтона, а затем верхом на запад в Сеттрингтон. Махелт наслаждалась каждой секундой. Она, в отличие от своего отца, не страдала морской болезнью и радовалась ветру в лицо и брызгам поверх планшира, от которых губы становились солеными. В жилах Гуго определенно текла морская вода, и Махелт с гордостью и желанием наблюдала за мужем, когда он помогал брать рифы и вставал в свой черед к рулевому веслу. Как хорошо было сидеть рядом с ним под палубным навесом и делить один плащ для защиты от ветра, пока галера шла на север и морские птицы поднимались с воздушными потоками от размытых очертаний берега по левому борту.

Гуго устроил Махелт в зале перед камином и велел слугам принести ей воды, чтобы вымыть руки, и доброго вина и лакомых пирожков, чтобы освежиться. Он пробормотал, что у него есть дела, но он скоро вернется. Махелт с улыбкой кивнула и воспользовалась передышкой, чтобы собраться с мыслями и проникнуться атмосферой дома. Скамья, на которой она сидела, была старой и блестела мягкой патиной. В искусно вышитых подушках Махелт заподозрила работу Иды. Она откинула голову назад, наслаждаясь вином и ощущением спокойствия и свободы.

Вернувшись, Гуго сел на скамью рядом с ней. Его лицо раскраснелось, и он казался весьма довольным собой.

– Вам нравится? – Он обвел зал рукой.

– Очень! – улыбнулась Махелт. – Наверное, так себя чувствуют женатые люди?

Гуго откинул голову и расхохотался:

– Не знаю, но я намерен скоро это выяснить. – Он съел пирожок, запив вином. – Поместье принадлежит мне с семнадцати лет.

Махелт сквозь ресницы кокетливо посмотрела на мужа:

– Нам следовало раньше приехать сюда.

– Я думал об этом, но тогда уж точно не смог бы сдержать обещание нашим родителям. – (В животе Махелт что-то приятно встрепенулось.) – Я хочу вам кое-что показать. – Гуго поставил кубок и протянул руку. – Идем?

Махелт засмеялась. Она чувствовала теплоту и слабость.

– Надеюсь, это не пони?

– На этот раз нет. – Глаза Гуго сияли.

Махелт взяла мужа за руку, вышла за ним на улицу и поднялась по лестнице к двери, ведущей в комнату над залом. Гуго снял капюшон и надел ей на голову, как бы собираясь играть в прятки.

– Не вздумайте подсматривать сквозь пальцы, – прошептал он ей на ухо.

Голос Гуго был приглушен слоями ткани, но в нем безошибочно чувствовались смех и напряжение, и по спине Махелт пробежала легкая чудесная дрожь.

Он снова взял ее за руку, открыл дверь и шаг за шагом провел по комнате. Девочка чувствовала под ногами плотную, но покорную упругость тростника, ее щеки коснулся ласковый ветерок из окна. Гуго направил жену в сторону, чтобы не налететь на мебель. Лишенная зрения, она обнаружила, что остальные ее чувства обострились. Рука мужа была теплой и уверенной. Махелт ощутила тяжесть шерстяного занавеса и поняла, что Гуго поднял руку, чтобы сдвинуть его в сторону. Он осторожно помог ей переступить порог и закрыл за ними занавес.

– Теперь можете смотреть, – сказал он и снял капюшон.

Махелт заморгала и принялась смотреть во все глаза. Они были в спальне, как она и ожидала, но такой комнаты она не могла и представить. В камине горел огонь, прогоняя прочь холод. Стены сверкали белой известкой, и на них был нарисован бордюр из изящных зеленых завитков, переплетенных с розовым шиповником. Открытые ставни, выкрашенные в теплый ярко-красный цвет, позволяли послеполуденному свету струиться на пол и заливать кровать. Простыни и валики из хрустящей белой ткани контрастировали с покрывалом – полем вышитых роз. А на подушке рассыпаны розовые лепестки. Кровать была лишена балдахина и открыта свету дня. Воздух наполнял изысканный аромат смеси цветов и пряностей.

Махелт онемела от изумления, даже слезы навернулись на глаза. Казалось, ее сердце заполнило всю грудь, не оставив места для воздуха. Гуго положил ладонь ей на щеку и с величайшей нежностью вынул шпильки, удерживавшие головной убор, потом снял сеточку с волос, чтобы косы упали на спину.

– Я столько мечтал об этом, – хрипло произнес он, проводя рукой по роскошной косе. – Я знаю, мы должны провести официальную церемонию со свидетелями, но этот миг принадлежит только нам. На моей земле и без чужих глаз. Только вы и я, пусть всего на несколько дней. Клянусь, я вас не обижу. Вам нечего бояться.

Дыхание Махелт участилось.

– Я не боюсь ни этого, ни вас, – прошептала она.

Гуго поднял ее и отнес на кровать, на покрывало, сверкавшее в ярких весенних лучах. Все будет ослепительно ясно в этот первый раз, очищено от греха светом. Гуго хотел видеть тело Махелт – узнать о ней все, чтобы она воистину стала частью его, а он – частью ее.

Он расплел ее косы и позволил темным шелковистым прядям обвить его руки. Солнце играло в волосах Махелт оттенками золота, рубина и королевского пурпура. А глаза были полуночно-синими, угольными, с янтарными лучиками вокруг зрачков. Когда ее губы разомкнулись под его губами, Гуго ощутил вкус меда и вина. Наконец долгожданный миг настал, и Гуго больше не балансировал на лезвии ножа. Он хотел, чтобы этот миг длился вечно. Хотел, чтобы они обладали всем временем мира.

Гуго медленно раздел жену, одевая в поцелуи вместо сорванных предметов одежды. Он исследовал ее кожу, оценивая гибкие линии тела глазами любовника и художника. Ноги Махелт были длинными, а груди оказались маленькими и округлыми. Гуго легко мог взять их в ладони, как согретые солнцем яблоки. Соски были восхитительного розовато-коричневого оттенка. Он поцеловал изящные ключицы, тонкую бледную шею и насладился мерцанием весеннего солнца на ее коже. Потом стянул через голову котту, взял руки жены и положил поверх своей рубашки. Махелт уловила намек и развязала завязки. Гуго снял рубашку, и их взгляды на мгновение встретились, прежде чем она опустила глаза, чтобы изучить его тело.

Махелт уже видела мужа полуодетым, но никогда столь близко. Прежде они ласкали друг друга, не снимая одежды, и она впервые прикасалась к его обнаженной коже. Гуго был гибким и мускулистым, хорошо сложенным. Его волосы окружал ореол солнечного сияния, и казалось, что оба они сотканы из света.

Розовые лепестки были влажными под ее бедрами и ягодицами, а простыни прохладными и нетронутыми. Махелт поежилась, ее руки покрылись мурашками.

– Вы замерзли?

– Нет…

Дрожь пробежала по ней от головы до ног. Девушка увидела свое собственное свечение, отраженное в его взгляде и вернувшееся к ней стократ.

– Гуго… – прошептала она и коснулась его волос, прежде чем уткнуться лицом в лихорадочное биение пульса на шее мужа.

Махелт чувствовала, как бешено колотится его сердце и ее сердце бьется в унисон. Пока они гладили друг друга, ласкали и целовали, ей начало казаться, что они являются одним целым. Одна плоть, какой, по словам Церкви, становятся муж и жена после принесения брачных обетов. Сотворена из ребра Адама. Ощутив покачивание его бедер, Махелт ответила тем же. Гуго ахнул, положил жену на себя и запустил пальцы в ее густые волосы, одновременно яркие и темные. Ощутив его восставшую плоть, Махелт задрожала от возбуждения и страха. Она не любила чувствовать себя загнанной в угол, а потому осмелилась шагнуть вперед, ей вдруг показалось, будто она очутилась в гуще битвы и это был единственный способ выжить.

Но Гуго усмирил нетерпение и воспользовался собственным опытом, чтобы подчинить Махелт своей воле. Он вошел в нее, и солнце заиграло на их телах, двигавшихся в коконе света. Гуго целовал веки, нос, шею и губы жены, соотнося каждое движение губ и языка с движением бедер. Аромат надушенных простыней, едкая нотка их общего пота, пряный запах ее волос наполняли каждый его вдох и становились его частью. Гуго ощутил, как Махелт напряглась под ним, молотя головой о валик, и понял, что развязка близка, но он хотел, чтобы происходящее сейчас длилось вечно, потому что оно было совершенно и, возможно, никогда больше не будет таким. Гуго заключил жену в объятия, и она обхватила его ногами и в свою очередь вобрала его, отдавая и получая и снова отдавая, сливаясь в одно целое.

После ослепительной вспышки облегчения Гуго повернулся на бок, чтобы не раздавить жену своим весом. Ее ладонь ласкала его вздымающуюся грудную клетку.

– Сердце вырвется из вашей груди, – пробормотала Махелт.

– Тогда вы заберете его на хранение. – Гуго погладил ее по волосам. – Так и должно быть, ведь оно принадлежит вам.

Когда на него снизошла умиротворенная усталость, Гуго ощутил, что в мире может происходить что угодно – ему все равно. Лишь бы они с Махелт остались здесь навсегда.

– У меня есть жена. Моя женщина, – с улыбкой добавил он.

Махелт зарделась, когда он произнес «моя женщина». Потому что теперь она действительно ощущала себя женщиной. Теперь она знала то, что знали другие женщины. У нее появился опыт, и она благодарна Гуго за то, что он сделал его таким приятным. Приподнявшись на локте, Махелт провела свободной рукой по его телу. Солнечный свет смягчился и из белоснежного стал светло-золотым. Руки и запястья, лицо и шея Гуго были темнее, чем остальное тело, и казалось, что на нем надето нижнее белье из плоти… под которое она только что проникла, чтобы коснуться его истинного «я». Махелт охватил такой приступ любви, что ее глаза наполнились слезами.

– Мой муж, – ответила она. – Мой мужчина.

* * *

В последующие дни Гуго брал Махелт на верховые прогулки по поместью и показывал ей поля, леса, овечье пастбище. Он баловал жену маленькими сюрпризами: изящное кольцо в виде двух соединенных рук, венок из роз на голову, шелковые подвязки для чулок и золотые ленты для волос. Они играли как дети, занимаясь любовью при открытых окнах, на залитой светом кровати, до изнеможения и пресыщения, – на этот раз некому было их останавливать или бросать суровые взгляды.

Однажды в поместье заглянул путник, направлявшийся в Йорк. В его заплечном мешке лежали драгоценности: блестящий черный гагат, гранаты и балтийский янтарь.

Гуго в особенности очаровал неправильной формы кусок янтаря, в котором виднелось странное насекомое, словно утонувшее в меду. Детали были такими отчетливыми, что можно было разглядеть изящные жилки на расправленных крыльях и тонкие волоски на ножках. Гуго купил янтарь у разносчика, а также темно-красный гранат для отцовской шляпы и большой голубой камень – вставить в подвеску для матери. И жемчуг для Махелт, чтобы пропустить сквозь волосы, будто звезды.

Разносчика звали Мэтью. Он оказался словоохотливым молодым человеком, который хотя и сознавал собственное место в этом мире, но не раболепствовал и весьма гордился своим ремеслом. Мэтью надеялся продать бóльшую часть камней ювелирам из Йорка.

– Вам надо быть поосторожнее, – предупредил его Гуго. – Вас могут ограбить из-за содержимого вашего мешка.

– Ограбят так ограбят, – пожал плечами Мэтью, – но со стороны я выгляжу бедным разносчиком, который не стоит внимания. Я не ношу богатой одежды, у меня нет доброй лошади, только ослик и простое вьючное седло.

Гуго кивнул. Слова торговца заставили его задуматься. Возможно, Мэтью стоит привечать, на случай если понадобится отправлять послания отцу или кому-либо другому не столь очевидным образом, как с гонцом в ливрее Биго.

* * *

Махелт открыла глаза и, очнувшись от сна, выглянула в открытые ставни. Ей нравилось, как лившийся в окно свет менялся в течение дня – от белого к золотому и охряному. Гуго спал рядом с ней, его спутанные волосы были пронизаны солнцем, окруженные блестками щетины губы расслабились. Острый приступ любви пронзил Махелт от сердца до лона. Прошлой ночью Гуго сказал, что пора возвращаться во Фрамлингем. Она знала, что муж прав, но стремилась насладиться оставшимися днями и выжать их до последней капли золота, поскольку, когда они вернутся в Суффолк, их жизни немедленно будут скованы долгом перед другими. Махелт как раз размышляла, не разбудить ли Гуго поцелуем, когда услышала во дворе стук копыт, звон упряжи и добродушный обмен шутками.

Махелт накинула сорочку и поспешила к окну, заплетая косу. К величайшему изумлению девушки, во дворе спешивались ее братья Уилл и Ричард, а также еще один молодой человек, которого она раньше не видела. Подняв взгляд, Ричард заметил, что сестра смотрит из окна, улыбнулся и помахал рукой. Махелт поспешно скрылась из виду и встряхнула Гуго.

– Проснитесь! – Голос ее звенел от возбуждения. – Проснитесь, мои братья приехали!

Гуго заворчал, с трудом разлепил глаза и нашарил рубашку.

– А они не торопились, – пробормотал он.

Махелт оставила попытки надеть платье и уставилась на мужа:

– В смысле – «не торопились»? Вы знали?

– Я слышал, что они в Ньюкасле, и написал Роберту Фицроджеру, их опекуну. Я подумал, он достаточно мягкосердечен, чтобы позволить им съездить в Сеттрингтон на пару дней.

– Вы не сочли нужным сообщить мне? – Махелт проворно зашнуровала платье по бокам.

– Я точно не знал, позволят ли им сорваться с крючка, и потому решил сохранить все в секрете.

Махелт склонилась над кроватью и крепко поцеловала Гуго в губы.

– Обожаю ваши сюрпризы!

– Они щедро вознаграждаются, – хихикнул он.

Махелт прикусила его нижнюю губу, а Гуго шлепнул ее по ягодицам. Она взглянула на него с притворным недовольством, убирая волосы под сеточку и закрепляя на них вуаль золотыми шпильками.

– Вы за это поплатитесь!

– Жду с нетерпением, – ничуть не смутился Гуго и засмеялся себе под нос, когда Махелт, словно вихрь, вылетела из комнаты.

Однако постепенно его улыбка поблекла, а лицо стало задумчивым. Отец, конечно, не одобрит его поступок. Лучше разрешить Махелт нарушить правила, пока муж рядом, чем позволить ей сорваться с привязи. Так он сможет проследить за всем, что будет сказано, а возможно, и узнать что-то новое.

* * *

Махелт поспешила через зал и поприветствовала братьев, радостно обнимая их. Затем, с меньшим энтузиазмом, присела перед Джоном Фицробертом, старшим сыном тюремщика ее братьев. У юноши было изрытое оспой лицо и свирепый взгляд, но говорил он складно и учтиво.

Гуго вошел в зал, застегивая на ходу пояс.

– Прошу прощения, мы заспались сегодня утром, – улыбнулся он, приветствуя гостей.

Затем Гуго подвел их к столу на возвышении, на который слуги носили кувшины с вином, свежий хлеб, сыр и мед.

Сперва застольная беседа была шутливой и касалась дел семейных. Уилл и Ричард рассказали Гуго, как сестра кидалась в них прогорклой мазью, защищая свой «замок», и Махелт вздернула нос.

– Я выиграла, – заметила она. – Разве нет?

– Да, выиграла. – Губы Уилла изогнулись. – Мой плащ так и не удалось отстирать.

Махелт с надменным видом фыркнула. Зашел разговор об Ирландии и их малютке-брате Анселе.

– Давайте надеяться, что познакомимся с ним раньше, чем он повзрослеет, – произнес Уилл.

– А если нет, мы все успеем превратиться в стариков, – заметил Ричард.

– Не говори так, – толкнула его Махелт, – мы скоро снова будем все вместе.

– Мне бы твою уверенность, – покачал головой Уилл. – Возможно, Мейлир Фицгенри и побежден, но король не оставит все как есть.

Махелт пристально смотрела на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Иоанн не любит проигрывать, и притом он мстителен. Он не оставит нашего отца в покое в Ирландии, в особенности теперь, когда туда бежал Уильям де Браоз.

Махелт широко распахнула глаза.

– Де Браоз бежал? – Она в изумлении посмотрела на Гуго, но тот отвел глаза. – Почему?

Уилл, похоже, удивился:

– Я думал, ты знаешь. Он бежал в Ирландию с женой и семьей. Король уверяет, что де Браоз задолжал ему тысячи марок, и велел уплатить все долги и дать заложников в подтверждение своей преданности. – Слово «заложники» Уилл произнес с мрачным отвращением. – Но дело не только в деньгах.

– Это не застольный разговор. – Гуго бросил на Уилла предупреждающий взгляд.

– А какой? – спросил Уилл. – Смахнуть его в кучу навоза, как все остальное, и притвориться, будто вони у нас под носом не существует?

– Никто не станет тыкать палкой в кучу навоза без особой необходимости, – покачал головой Гуго.

Махелт сердито посмотрела на мужа:

– Расскажи мне. Я не желаю оставаться в неведении.

Гуго сжал губы.

Уилл повернулся к сестре и произнес:

– Де Браоз был последним, кто видел принца Артура живым, и он знает, что с ним случилось. – Он обвел собравшихся взглядом. – Иоанн хладнокровно убил собственного племянника.

– Это всего лишь слухи, – отрезал Гуго.

– «Всего лишь» слухов было достаточно, чтобы жена де Браоза отказалась отдать сыновей в заложники Иоанну, – возразил Уилл. – Достаточно, чтобы вознести де Браоза в благодарность за его молчание, а затем низринуть на самое дно, словно крысу, скребущуюся в конце замурованного тоннеля. Достаточно, чтобы уничтожить его и его родню. Сколько слухов нужно, чтобы это стало правдой? Сколько нам еще страдать от правления этого деспота?

– Довольно! – Голос Гуго звенел от злости. – Общайтесь со своей сестрой и охотьтесь на моих землях, сколько пожелаете, но знайте, я не потерплю подобных разговоров у своего очага.

Уилл выдержал его взгляд:

– Если что-то замалчивать, оно не исчезнет. А будет расти и расти, пока вы не обращаете на него внимания… и однажды проглотит вас целиком! Вот тогда вы пожалеете, что не прислушались.

– Мы постараемся защитить себя. На то есть множество путей, притом в рамках закона. В Восточной Англии нас особо не трогают.

Выражение лица Уилла без слов давало понять, что он считает Гуго слепцом.

– Быть может, потому, что вы в Восточной Англии закрываете на все глаза, – заметил Фицроберт.

Гуго подмывало ответить, что лучше закрывать глаза, чем лишиться их, но сдержался. Отец Фицроберта был не только комендантом Ньюкасла, но и шерифом Норфолка, и здравый смысл советовал подбирать слова осторожно.

– У меня достаточно ясное зрение, чтобы видеть, что мы балансируем на краю пропасти, – решительно подвел он черту. – Довольно об этом. Ваши отцы одобрили бы подобный разговор, если бы сидели здесь? Как бы они отреагировали на ваши слова?

Наступило неловкое молчание. Затем Уилл пробормотал извинение себе под нос, а Ричард задал осторожный вопрос об одной из борзых, дремавших у огня, и разговор перешел на более безопасные темы.

* * *

Махелт расчесывала волосы и глядела, как Гуго энергично расхаживает по спальне. Ее братья и Фицроберт легли спать в комнате рядом с залом и собирались выехать на рассвете, чтобы поохотиться и затем отправиться обратно на север.

– Уилл избрал опасный путь, – глубоко вздохнул Гуго.

– А какой путь избрали бы вы на его месте? – спросила Махелт. – Если бы вас оторвали от семьи и подвергли унижению?

Гуго потер лоб:

– Поднимать голову над парапетом – напрашиваться на стрелу в глаз. Лучше держаться пониже.

– А как же истина и справедливость? Что, если начнут убивать ваших друзей и союзников? Вы не придете им на помощь?

– Разумеется, приду, – нетерпеливо взмахнул рукой Гуго, – но поднимать голову над парапетом означает просто умереть вместе с ними. Приглашение ваших братьев в гости уже достаточно близко к выглядыванию в бойницы!

Махелт вздернула подбородок и насмешливо произнесла:

– Мой отец однажды встал на пути у Ричарда Львиное Сердце, чтобы помешать ему пленить старого короля Генриха, когда они были на войне. Он хотел принести себя в жертву. За ценой отец никогда не стоял.

– Я слышал эту историю десятки раз! – рявкнул Гуго, расшнуровывая рубашку. – Король Ричард был безоружен, и ваш отец знал, что преимущество за ним. Уильям Маршал совершил множество подвигов, но всегда просчитывал риск и не бросал вызов королю… а лишь хотел защитить себя от нападения. Мой отец тоже великий человек, но в ином роде. Король Ричард использовал вашего отца, чтобы тот сражался за него в Нормандии. Моего он использовал, чтобы вершить правосудие и сохранять мир в графствах. Теперь у нас другой король, и времена изменились. Мы все должны подстроиться, но лучше держаться избранного пути.

– А если вы свернули с пути? – не унималась Махелт. – Мой брат не должен был стать заложником, а мой отец не должен был подвергнуться гонениям. Это величайшая несправедливость! Если на пути есть помеха, ее следует устранить.

– Или обойти, или изменить.

– Для этого нужно знание.

– Знание – это одно, и оно часто обретается с трудом, но заговоры и измена – совсем другое. Есть черта, которую нельзя пересекать. Ваш отец и мой знают это, но я не уверен, что знают ваш брат и его друзья.

– Мой брат не предатель! – вспыхнула Махелт.

– По отношению к своей семье – да, но если он пересечет эту черту и будет раскрыт, последствий не избежать никому. Он погубит не только себя.

Махелт принялась перекладывать гребни и горшочки с мазями, стоявшими на сундуке. Гуго прав, но она не собиралась этого признавать, потому что не любила уступать в споре и хотела защитить Уилла.

– А что де Браоз? – сменила она тему. – Как по-вашему, король убил племянника? И де Браоз подвергся гонениям, потому что слишком много знает?

– Считаю весьма вероятным, что Иоанн убил Артура, – глубоко вздохнул Гуго, – но доказательств нет. Полагаю, де Браоз стал слишком заносчивым и могущественным, и Иоанн собирается его осадить… как пытался осадить вашего отца. Он боится людей, которые могут стать сильнее его.

– Вы не рассказали мне о де Браозе.

– Не рассказал. Что в том было пользы?

– Дело не в пользе. Вы должны были мне рассказать, а не держать меня в неведении. – Махелт обхватила себя руками. – Или вы считаете меня всего лишь сосудом для ваших наследников?

– Разумеется, нет! – сверкнул глазами Гуго. – Я постоянно думаю о вас. Вы всегда со мной! Я не хотел тревожить вас без надобности. Ради вас я рискнул пригласить ваших братьев сюда, потому что они не смогли бы приехать во Фрамлингем. Я знаю вас, Махелт. Я читаю в вашем сердце. И хочу, чтобы вы родили мне сыновей и дочерей. Хочу подарить их вам, но если вы считаете, что я нуждаюсь в вас лишь по этой причине, то впредь мы можем занимать разные спальни.

Махелт скривила губы:

– Подобно вашим родителям?

Это напоминало тренировочный бой на ристалище, когда соперники испытывают отвагу друг друга… часто проливая кровь.

– Мы не они. – Смягчившись, Гуго наклонился вперед и примирительным жестом взял лицо жены в свои ладони.

Махелт закрыла глаза, ощутив его прикосновение.

– Я хочу доверять вам… Но могу ли? Это обоюдоострый меч, любимый.

– Вы можете доверять мне до последней капли крови, – страстно ответил Гуго, – но должны поклясться мне в том же…

Пристальный взгляд Махелт задержал его в этом мгновении. Ее дыхание участилось, а лоно налилось тяжестью, когда она увидела решимость в глазах мужа.

– Клянусь своей душой! – хрипло произнес он, привлек ее к себе и жарко поцеловал.

Махелт целовала Гуго в ответ с неменьшей страстью, и по взаимному согласию они потянули друг друга в постель, чтобы скрепить договор.

Глава 19

Фрамлингем, июнь 1209 года

Махелт положила руку себе на утробу, ощутив, как толкнулся малыш. Ее талия еще оставалась тонкой, но живот горделиво торчал, знаменуя начало шестого месяца. Объявление о беременности Махелт во время праздничной трапезы на Сретение[11], после того как у нее второй раз не пришли крови, было встречено новой семьей с радостью и ликованием. Свекор был с невесткой очень ласков и снисходителен и искренне заботился о ее благополучии, поскольку та выполняла свое предназначение, вынашивая новое поколение. Махелт также объявила перемирие. Беременность смягчила ее нрав. Девушка вдруг обнаружила, что ей хочется сидеть и шить вместе с Идой, а не пребывать в постоянном движении. Махелт теперь не могла пройти мимо колыбели, не заглянув туда, в ней внезапно пробудился интерес к младенцам и маленьким детям, какого она в себе не подозревала. Когда дочь Иды Мари навестила родителей вместе с Ранульфом и их потомством, Махелт наблюдала за малышами новыми глазами. Ее охватывала приятная дрожь при мысли о том, что она скоро родит собственное дитя… дитя Гуго… станет матерью, а Гуго сделает отцом и подарит внуков своим родителям.

Они с Гуго наконец обзавелись личной комнатой в старом доме и собственной кроватью. Теперь со всеобщего одобрения они имели полное право оставаться наедине. Для Махелт это было даром божьим. Граф настоял на официальной церемонии консумации, когда они вернулись из Йоркшира, и розовое покрывало было торжественно постелено на их новую постель и благословлено отцом Майклом, продолжавшим служить в доме, несмотря на то что интердикт окончательно зажал страну в тиски. В часовне Фрамлингема обитатели замка продолжали посещать службы и исповеди, женились с одобрения церкви и погребались со всем уважением.

Время от времени доходили новости от братьев Махелт из Ирландии, но все пока нетревожные. Уилл прислушался к предупреждению Гуго, а беременность Махелт означала, что ее меньше стали волновать события за стенами дома.

– Все хорошо? – с ноткой беспокойства спросила Ида, касаясь рукава Махелт.

Та отвлеклась от своих размышлений и улыбнулась Иде:

– Да, матушка. Ребенок сегодня утром разыгрался, только и всего. Вот неугомонный!

С тех пор как Махелт месяц назад впервые ощутила толчки малыша, движение в ее утробе было постоянным. Ребенок, похоже, никогда не спал: он или она уже обладал всеми качествами, чтобы стать непобедимым борцом.

– Ложись! – с радостью и сочувствием засмеялась Ида. – Я разотру тебе ноги.

– Вы так добры ко мне. – Махелт подошла к кровати и скинула тапочки.

Так приятно, когда тебе потакают. Ида, большая мастерица по этой части, начала уверенно растирать ей ноги. Махелт прикрыла глаза и расслабилась. Будь она кошкой, то замурлыкала бы. Даже ребенок стал пинаться и кувыркаться потише, как будто его успокоили кроткий голос и мягкие руки Иды.

Графиня тихо напевала себе под нос, но через несколько куплетов колыбельной прервалась на разговор:

– Я так рада, что ты прижилась у нас, дочка.

– Вы имеете в виду теперь, когда я исполняю женский долг?

– Едва ты приехала, как я полюбила тебя, словно родную, но я тебя не знала. – Ида выглядела виноватой. – Я старалась, чтобы ты почувствовала себя как дома, но после… после того, что случилось, я боялась за тебя.

– Я знаю, и мне очень жаль, – покаянно ответила Махелт, потому что ей действительно было жаль расстраивать Иду. И все же она знала, что может бросить вызов, если придется. – С тех пор я повзрослела.

– О да, очень повзрослела. – Ида напела еще один куплет и продолжила растирать Махелт ноги. – Всем лучше, оттого что ты стала настоящей женой и приняла все полагающиеся обязанности. Благодаря тебе мой сын счастлив, за что я благословляю тебя, и граф вполне доволен.

Махелт едва не скривилась при упоминании свекра.

– Ну, у вас с графом немало разногласий, – вздохнула Ида, – но он всегда искренне заботился о твоем благополучии и благополучии графства.

– Да, матушка, – тактично ответила Махелт.

Ида хочет, чтобы все было идеально и правильно, но это не всегда возможно. Граф Роджер желает, чтобы все находилось на своих местах и выполняло свои функции. Но для жизни нужен свежий воздух и место для роста, а он, похоже, этого не понимает. Свекровь давно смирилась, но Махелт не позволит втиснуть себя в тесный ящик, сколько бы детей она ни выносила за годы брака и сколько бы домашних обязанностей ей ни вменили.

Гуго вошел в комнату и присоединился к ним, чопорно поклонившись и поцеловав мать, а затем жену. Он обсуждал с отцом дела графства, и Махелт встревожилась при виде его озабоченного лица. Гуго пришел в комнату матери не для того, чтобы приятно провести время.

– Прибыл вызов, как мы и думали, – произнес он. – Мы должны явиться в Йорк в конце июля со своими рекрутами, а затем перебраться на север, чтобы разобраться с Вильгельмом Шотландским. – Гуго мрачно взглянул на Махелт. – Ходят слухи о заговоре против короля среди северных баронов. Иоанн намерен укрепить шотландскую границу и развеять любые амбициозные заблуждения, которые король Вильгельм и другие могут питать.

Махелт испугалась за Уилла.

– Слухи о заговорах вечны, – сказала она. – Иоанн способен увидеть заговор в кружке воды.

– Возможно, – пожал плечами Гуго, – но это не отменяет того, что мы должны явиться на вызов.

Ида тяжело вздохнула.

– Пойду, пожалуй, собирать вещи твоего отца, – тактично сказала она, поцеловала обоих и вышла из комнаты.

Гуго сел на место матери и положил ноги Махелт себе на колени. Ему нравились их сильные изящные линии, высокий подъем, тонкие длинные кости и алебастровая кожа, но его ласки преследовали и вполне практическую цель. Пока Гуго держал жену за ноги, она не могла вскочить и начать расхаживать по комнате.

– Что еще за слухи о заговорах? – спросила Махелт, как он и думал. – И откуда вам стало о них известно? Прежде вы говорили мне, что слухи есть слухи и ничего не значат без доказательств.

– Йоркшир не так уж далеко от шотландской границы, а у моей матери есть родня при шотландском дворе. Так что до нас доходят кое-какие вести. Король Вильгельм обменивается письмами с Филиппом Французским, обсуждая вторжение в Англию. В Ирландии также неспокойно. Роджер де Ласи в Честере под подозрением, потому что его сын писал письма во Францию и мутил воду, а его семья к тому же обладает влиянием за Ирландским морем.

– И… – Махелт закусила губу. – Уилл в чем-то замешан?

– Не знаю… и не хочу знать. – Гуго ласково растирал ей ноги. – Надеюсь, что нет, ради его же блага. Судя по всему, Ирландия, Шотландия и Франция собираются объединиться, и Иоанн должен это предотвратить. Проще всего начать с Шотландии. Ему не придется переправляться через море, а набег на шотландские земли – развлечение, которому все обрадуются, любят они Иоанна или нет.

– А что мой отец?

Гуго увидел, что глаза жены потемнели от гнева и страха.

– Я высоко ценю вашего отца, он сильный и проницательный человек, – осторожно произнес Гуго. – Уильям Маршал будет решать проблемы по мере их поступления.

– Вы полагаете, он тоже замешан?

– Думаю, ваш отец знает, что происходит, и, вероятно, будет держаться в стороне, – помедлив, ответил Гуго. – Он пришел с королем к соглашению насчет Ирландии, и даже если де Браоз – его союзник, король Иоанн – его сеньор. Пока что взор Иоанна обращен на Шотландию – беспокоиться рано.

Махелт опустила ноги и, встав с кровати, подошла к окну:

– Вы увидитесь с моим братом?

– Возможно.

– Скажите ему… Скажите, чтобы был очень осторожен.

– Непременно, – пообещал Гуго, полагая это пустой тратой времени, поскольку брат Махелт, как и она сама, не любил принимать советы.

Гуго поднялся и встал рядом с женой, близко, но не касаясь ее. Поля и луга за окном сверкали под безмятежным летним солнцем.

– Вы тоже будьте осторожны, – произнесла она напряженным страдающим голосом, от которого его сердце устремилось к ней.

– Я ни во что не стану впутываться, любовь моя. – Гуго положил руку на плечо Махелт, а другой охватил плавный изгиб ее живота. – Мне есть что терять.

Она повернулась в его объятиях и провела по его подбородку кончиком указательного пальца:

– Ах, Гуго…

Заглянув в глаза жены, полные тревоги и любви, Гуго понял, что до сих пор не знает, какого они цвета, но знает, что в них заключен весь мир.

Глава 20

Фрамлингем, август 1209 года

Приподнявшись на локтях на родильном ложе, Махелт наблюдала, как няня купает вопящего розового младенца в бронзовом тазу у огня. Мальчик, со своим влажным хохолком темных волос, длинными руками и ногами и громким голосом, был бесподобен. Сын и будущий наследник графства Норфолк, первый внук ее отца. Махелт испытывала гордость за себя, удовлетворение и ликование, несмотря на отголоски боли. Ребенка должны были назвать Роджером в честь деда, поскольку это было традиционное имя Биго.

Махелт затворилась в родильном покое две недели назад, когда Гуго уехал на север, на королевский сбор. Она ожидала родов в начале сентября, но ребенок поторопился и застал всех врасплох, включая собственную мать. Только что Махелт сидела у окна своей комнаты, смотрела на небо и мечтала проскакать под его бескрайней синевой, как вдруг между ее бедрами хлынули воды и она ощутила мощные мучительные схватки. Повитуха сказала, что для первых родов все прошло быстро. Меньше четырех часов от начала и до конца, и без осложнений. Махелт вознегодовала, когда повитуха похлопала ее по бедрам и назвала большой сильной девочкой, как будто кобылу или корову. А сегодня груди внезапно раздулись в огромное вымя, и Махелт признала, что эта женщина, вероятно, была права.

Поскольку ребенок должен был родиться не раньше чем через три недели, Ида уехала в Ипсуич по делам графа, и единственной товаркой Махелт была Эла Солсбери, которая явилась составить ей компанию во время ожидания родов.

Эла наблюдала за няней и малышом тоскливыми, тревожными глазами.

– Он просто прелесть! – сказала она.

– Особенно теперь, когда мне больше не приходится его носить! – засмеялась Махелт. – Кажется, у него нос Гуго, но глаза мои. Гуго скажет, что у него мой характер, но я считаю, это только к лучшему.

Эла прохладно улыбнулась и положила руку себе на живот. На ней было модное, туго зашнурованное платье, и фигура была плоской, как доска. Махелт быстро добавила:

– Все будет хорошо. Королева только что родила королю Иоанну сына, а они женаты семь лет.

Эла выглядела задумчивой.

– Я молюсь и делаю, что говорят повитухи, но Уильям постоянно в отъезде, и мы давно не делили постель. – Она опустила взгляд себе на руки. – Мой муж очень гордый человек.

Махелт поняла то, что осталось невысказанным. Рождение наследника Гуго уязвит Уильяма Длинный Меч, который всегда считал, что должен быть лучше из-за своей королевской крови.

– Так залучите его в свою постель, – сказала она. – Молитвы и повитухи бесполезны, если у вас нет самого главного. Что толку вспахивать грядку, если ее некому засеять?

Эла покраснела:

– Я знаю… – Она наблюдала, как няня обтирает ребенка, пеленает и укладывает в колыбель. – Но не хочу, чтобы муж посчитал меня навязчивой или нескромной.

– Уверена, вам не о чем волноваться. – Махелт подозревала, что рождение Роджера сделает Длинного Меча весьма внимательным в данном отношении и ищущим удобного случая, и вряд ли Эла могла показаться ему нескромной.

Ребенок уснул, и Махелт тоже решила вздремнуть, но успела заметить, как Эла на цыпочках вышла из комнаты и отправилась в соседнюю часовню, чтобы преклонить колени и помолиться.

* * *

На следующее утро Эла читала Махелт лэ[12] Марии Французской. Вдруг на лестнице раздалась легкая дробь шагов, дверь распахнулась, и в комнату влетела Ида, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, с грязным после дороги подолом платья.

– Где он?! – воскликнула она с сияющими глазами. – Где он?

Широко улыбаясь Махелт и Эле, графиня бросилась к колыбели и заглянула в нее. Няня отправилась за чистым свивальником, и ребенок лежал голенький на овечьей шкуре. Когда Ида склонилась над ним, его крошечные пальчики случайно схватили голубой камень, висевший у нее на шее, и сжались в кулак.

– О! – Ида была полностью очарована. – Смотрите, он уже хватает предметы, а ведь он только что родился! Он будет отважным воином, наш кроха!

С нежной заботой графиня подняла малыша и прижала к груди, осторожно отцепив его пальчики от цепочки на шее.

– Первенец моего сына и его жены и будущий граф! – Со слезами на глазах Ида поцеловала и покачала младенца на руках, а затем подошла к кровати Махелт. – Ты замечательно справилась!

Махелт улыбнулась.

– Не правда ли, он прелесть? – с капелькой самодовольства спросила она.

С огромной неохотой Ида отдала ребенка кормилице, чтобы та запеленала его, а сама села у кровати, не обращая внимания на забрызганный грязью подол платья.

– Было больно? Прости, что меня не оказалось рядом, но ты застала всех врасплох!

– Хуже, чем боль в животе, когда я в детстве наелась зеленых яблок, – поморщилась Махелт, – и нелегкий труд, но, по крайней мере, результат того стоил. – Она взглянула на няню, которая боролась с ярдами свивальника. – Эла составила мне приятную компанию.

Эла покраснела и улыбнулась, хотя изгиб ее губ был несколько напряженным.

– Хорошая девочка, – тепло похвалила Ида, прежде чем снова обратиться к Махелт. – Гонцы уже отправлены?

– Да. К Гуго, графу и к моим родителям в Ирландию.

Взгляд Иды заблестел.

– Их первый внук. Они будут так гордиться тобой, а Гуго, я знаю, чуть не лопнет от гордости. – Голос Иды был таким ласковым, что у Махелт перехватило горло. – Позволь причесать тебе волосы, – попросила Ида, – и спеть моему внуку.

Эла встала:

– Я прикажу принести еду и питье, мама, и приготовить вам воду, чтобы смыть пыль.

– Не стоит беспокоиться! – засмеялась Ида, но, посмотрев на себя, закусила губу. – Наверное, я выгляжу как старая ведьма!

– Вовсе нет! – хором запротестовали обе невестки.

– Вы милые девочки, – сказала Ида. – Вообще-то, еда и вино не помешают, как и чистое платье.

Эла покинула комнату, спеша исполнить поручение. Ида достала гребни и горшочек пудры с ароматом мускатного ореха и принялась расчесывать блестящие темные косы Махелт.

– В юности у меня были такие же волосы, – проговорила она. – Сейчас и не скажешь, но когда-то они были яркими и густыми, как роскошный дамаст. Теперь же их лучше прятать под вимплом из дамаста. – Тон графини был грустным.

Она смочила гребень в миске с розовой водой и провела им по волосам Махелт, оставив на них теплый летний аромат.

– Эла боится, что бесплодна, – сказала Махелт.

Улыбка Иды поблекла.

– Чему бывать, того не миновать, хотя я молю Господа благословить ее и моего сына в надлежащее время. Я надеюсь, он не накажет их за мои грехи.

– За ваши грехи? – Махелт с удивлением взглянула на свекровь.

– Я жила при дворе и вступила в преступную связь с королем Генрихом, когда была молоденькой девушкой, и мой сын – плод этой связи. С тех пор я замаливаю свой грех и стараюсь быть добродетельной женой и матерью, но не могу отделаться от мысли, что это моя вина.

– Ну разумеется нет! – Махелт была потрясена, поняв, что Ида до сих пор страдает из-за того, что случилось много лет назад. Свекровь порой была тихой и задумчивой, но Махелт никогда по-настоящему не интересовалась причиной либо винила графа. – Они просто редко бывают вместе. Король постоянно отсылает его из дома. Все будет хорошо, я уверена.

– Надеюсь. – Ида сняла голубой камень с шеи и привязала на верху колыбели, где он переливался и сверкал, когда она поставила ногу на качалку. – Я хочу, чтобы все мои дети нашли себя и были счастливы, и их дети тоже. Если бы мое желание могло исполниться, я пожелала бы только этого, но я знаю, что проще желать, чем достигнуть.

* * *

Гуго и его отец сидели в своем шатре в Норхеме недалеко от шотландской границы, пили вино, прокисшее за несколько недель, пока оно плескалось в бочонке на борту судна, а затем подскакивало на вьючном пони и телеге по дороге сюда. Шатры английской армии простирались, сколько хватало взгляда, словно ведьмины кольца осенних грибов. У противостоявшего им Вильгельма Льва Шотландского было меньше войск под началом и еще меньше припасов. У него не хватало рыцарей, и их снаряжение не шло ни в какое сравнение со снаряжением английских рыцарей. Говорили, что недостаток людей шотландцы возмещают свирепостью, но, с другой стороны, свирепость ослабляет дисциплину.

Иоанн и шотландский король весь день заседали и пришли к суровому соглашению, а именно: Иоанн не пошлет свои войска через границу, чтобы обглодать Шотландию до костей, при условии, что король Вильгельм распустит свою армию, выплатит пятнадцать тысяч марок и отдаст двух законных дочерей в заложницы с тем, чтобы в будущем Иоанн выдал их замуж за английских баронов по своему усмотрению. Условия изложили дипломатическим языком, но споры были жаркими.

Длинный Меч, направляясь в свой шатер, чтобы переодеть котту перед предстоящим пиром, заглянул в шатер Биго. Когда он отведал предложенного вина, под его глазом дернулся мускул.

– Напоминает старые времена при дворе, – уныло заметил Роджер. – Бочонки вашего отца славились своим уксусом.

– Я был слишком юн, чтобы судить, но слышал об этом. – Длинный Меч втянул щеки и покрутил содержимое кубка. – Вино редко переносит тяготы кампаний. – Он бросил взгляд на Роджера и Гуго. – Как вы относитесь к тому, что король лишил Роджера де Ласи должностей шерифа Ланкашира и Йоркшира?

– Иоанну нужна крепкая опора на севере, – пожал плечами Роджер. – По крайней мере, с этим договором шотландцы на время оставят нас в покое, и если на северной границе будут верные мужи, нам не придется постоянно опасаться за свою спину. Я не утверждаю, будто де Ласи вероломен… Он мне нравится… Но сын его ненадежен, и у них есть родственники за Ирландским морем, которым нельзя доверять.

– Как Иоанн намерен распорядиться пятнадцатью тысячами шотландских марок? – спросил Гуго, разглядывая единоутробного брата.

Выражение лица Уильяма немедленно стало замкнутым.

– У него есть несколько незаконченных дел.

– Как и всегда.

Гуго поднял взгляд – в шатер вошел гонец. Тот явно скакал во весь опор, запах лошади и пота был едким. Но когда гонец достал из мешка пачку запечатанных пергаментов и опустился на колени, на лице его играла широкая улыбка.

– Милорды, мне велено приветствовать вас и сообщить, что леди Махелт Биго четыре дня тому назад в канун Успения[13] разрешилась прекрасным здоровым сыном.

Прежде чем поднять гонца и обнять его, словно лучшего друга, Гуго схватил послание и, сломав печать, прочел содержимое. Потом велел болтавшемуся поблизости оруженосцу принести еще вина.

– Отыщи самое лучшее, какое у нас есть, или сходи и купи. Я хочу отметить это сладким вином. Сын! Первый ребенок и сразу сын! – Отпустив гонца, Гуго обнял Длинного Меча и смачно поцеловал в щеку.

Длинный Меч не поддался столь вульгарному натиску.

– Прекрасная новость, – не слишком искренне улыбнулся он, когда Гуго облобызал довольно улыбающегося отца.

Гуго снова повернулся к гонцу:

– Так вы говорите, с моей женой все в порядке?

– Да, милорд, и она посылает вам наилучшие пожелания. Ребенка окрестили Роджером, как вы и хотели.

Оруженосец вернулся с бочонком вина, который ему удалось выманить у стюарда графа Оксфорда. Оксфорд был кровным родственником ребенка, за которого собирались пить. Бочонок немедленно вскрыли и роздали кубки собравшимся.

– За моего сына и моего внука, будущих графов Норфолков! – объявил Роджер, подняв кубок над головой. Все выпили, и вино на этот раз действительно оказалось неплохим.

– За мою жену! – откликнулся Гуго. – И за моего отца, правящего графа, да будут его дни долгими!

Мужчины выпили, и кубки снова были наполнены.

Уильям Длинный Меч поддержал первые два тоста, но от третьего кубка отказался и с презрением отметил, что гонцу и другим слугам позволили остаться и пить. Все это было неподобающим, но типичным для Биго. Грудь Длинного Меча налилась свинцовой тяжестью зависти. Невыносимо то, что Гуго обзавелся сыном раньше его. Уильяма тошнило при виде Гуго, надувшегося от гордости, и старого графа, похожего на лягушку-быка. Извинившись, он учтиво откланялся, но, выйдя из палатки, стиснул кулаки и зашагал в свой шатер в весьма дурном настроении.

– Идите и переночуйте с моими людьми. – Гуго вложил в руку гонца несколько монет. – Я напишу миледи, но передайте ей, что я вернусь домой, как только смогу. Через две недели, не позже.

– Милорд… – Слуга дернул себя за вихор в знак почтения и вышел из палатки.

– Помню, когда ты родился, – мечтательно произнес отец, – я казался себе повелителем мира. Увидев тебя в колыбели, я понял, что это самый счастливый момент в моей жизни… А теперь у моего сына есть сын.

Они снова обнялись, и глаза Гуго защипало от нахлынувших слез. Граф прокашлялся, сухо и деловито.

– Твоя жена… Возможно, я казался суровым… но ей следовало уяснить пределы допустимого. Я весьма доволен тем, что она успокоилась и исполнила свой долг.

Гуго ощутил приступ раздражения при этом замечании, но понимал, почему отец так сказал, ведь для него все в мире шло хорошо, если каждый находился на своем месте.

– Пойду сообщу ее братьям, что у них родился племянник.

Отец кивнул, но предупреждающе поднял палец:

– Не оставайся там надолго и попридержи язык, потому что за ними наверняка наблюдают.

– Знаю. – Гуго сумел скрыть нетерпение. Назидания отца были утомительны, хотя и порождены заботой.

Уилла и Ричарда он нашел в компании двух Джонов – Фицроберта и де Ласи. Хотя того следовало ожидать, у Гуго похолодело внутри, поскольку подобное общество было небезопасным. Ричард весело улыбнулся Гуго и подвинулся, чтобы освободить ему место за грудой упряжи, которую они якобы чистили.

– Не желаете помочь? – осведомился он. – Вот замечательная уздечка, которая нуждается в полировке. Богатая отделка, придется повозиться.

Уилл положил ноги на низкий походный столик и откинулся на спинку стула.

– Не глупи, Ричард, – с хитрецой произнес он. – Наш добрый зять не останется надолго. Папочка не позволяет.

Гуго покоробили столь развязные манеры девятнадцатилетнего юнца, но он сдержался, поскольку сейчас следовало радоваться, а не злиться.

– Я пришел сообщить, что у меня родился сын, а у вас – племянник. Махелт благополучно разрешилась мальчиком.

Ричард громко ухнул, вскочил и хлопнул Гуго по плечу:

– Чудесная новость!

Лицо Уилла медленно расплылось в улыбке и перестало быть настороженным и воинственным, явив непосредственного темноглазого юнца вместо сурового, уставшего от жизни мужчины. Он снял ноги со стола и подошел обнять Гуго.

– Я так рад за вас с Махелт! Передайте, что я люблю ее и желаю ребенку всех благ! – засмеялся он. – Малышка сделала меня дядей. Я вдруг почувствовал себя таким старым и опытным.

– Что-то не заметно! – съязвил де Ласи, на что Уилл ответил неприличным жестом.

Гуго решил принять предложение Ричарда и немного посидеть с ними, поскольку, несмотря на опасность, в их обществе он чувствовал себя намного бодрее. Он выпил кружку местного эля, который оказался намного лучше, чем проделавшее дальний путь вино, и даже взял уздечку, на которую указал Ричард, и начал протирать ее тряпочкой с пчелиным воском.

Через некоторое время Уилл произнес:

– Полагаю, вы слышали, что король собирается лишить отца Джона должностей шерифа? – Он указал на де Ласи.

– Да, Длинный Меч сообщил мне. – Гуго поднял взгляд от кожаной уздечки. – Я также слышал, что милорд де Ласи будет трудиться на благо короны на другой ниве. На него просто возложат новые обязанности… Король вправе это делать.

– Похоже, он вправе делать что угодно. – Де Ласи бросил на Гуго презрительный взгляд. – Причин разжаловать моего отца не было.

Уилл наклонился к Гуго:

– Как, по-вашему, что он намерен делать с кучей денег, уплаченных шотландским королем?

– Для них найдется множество применений… – пожал плечами Гуго. – Например, построить корабли, чтобы защищать побережье от французов.

– Или финансировать кампанию в Ирландии, – заметил Уилл.

– Возможно. Лично я рад, что шотландцы не станут грабить наши границы, поскольку мои йоркширские поместья стоят у них на пути. Мне хватает хлопот и с четвероногими волками, без набегов диких уроженцев Голуэя. – Гуго допил эль под задумчивым взглядом Уилла. – Мне пора. – Поднявшись, он положил начищенную уздечку на стол. – Я еще не всем сообщил новость. Надеюсь, вы скоро сможете навестить Махелт и племянника.

– Разве мне будут рады? – Лицо Уилла снова приняло циничное выражение.

– Вам решать.

Гуго вышел из шатра и шумно выдохнул. Молодой Уильям Маршал – крепкий орешек. После заката поднялся холодный ветер, и Гуго остановился, чтобы застегнуть плащ повыше. Ричард тоже покинул шатер и догнал его.

– Вы принесли нам хорошую новость, – сказал он. – Уилл считает так же, просто у него дурное настроение. Не обращайте внимания.

Гуго остановился и повернулся к своему серьезному веснушчатому шурину.

– Я и не обращаю, – заверил он. – Предложение навестить Махелт в силе. Я хочу, чтобы мой сын узнал своих дядьев Маршалов.

– Не слишком ли безответственное предложение для новоиспеченного отца? – расплылся в улыбке Ричард.

Гуго засмеялся, на сердце у него полегчало, и он хлопнул юношу по плечу:

– Пожалуй, учитывая обстоятельства. Надеюсь не пожалеть.

– Не пожалеете.

– Поживем – увидим, – уклончиво пожал плечами Гуго и отправился дальше.

Вскоре, переходя от лагеря к лагерю и от празднования к празднованию, Гуго позабыл о братьях Махелт. Его мир теперь был залит светом, потому что в нем появилось крошечное живое существо.

* * *

По дороге домой Гуго купил Махелт подарки: рубиновый крестик на золотой цепочке, пояс с изящной золотой пряжкой, шелковый головной убор и ленты для волос, а для малыша зубное кольцо и погремушку. Щедрость его сердца состязалась с щедростью кошелька, но кошелек, в отличие от сердца, увы, не был бездонным. Граф остался с королем, который отправился на юг в Мальборо, куда были призваны все старшие вассалы, чтобы принести клятву верности Иоанну и его сыну Генриху. Казалось, воцарился мир, но был он напряженным и непрочным, готовым лопнуть, как плохо спряденная нить.

Мать выбежала Гуго навстречу, когда он въехал во Фрамлингем. Лицо Иды светилось, карие глаза сверкали, давно он не видел ее такой оживленной. Она пылко обняла его.

– Твой сын само совершенство… как и твоя жена, – сказала графиня, когда конюхи увели лошадей. Она поцеловала Гуго, ласково подтолкнув к лестнице. – Иди, они ждут тебя.

Войдя в комнату, Гуго первым делом увидел колыбель у кровати. Подойдя к ней, он взглянул на сына и исполнился изумления. Видеть раздутый живот Махелт и знать, что она носит дитя, совсем не то, что увидеть дитя в колыбели. Вместо свивальника на ребенке была длинная льняная сорочка. Он размахивал маленькими ручками и ножками и что-то бубнил под нос, привыкая к звуку собственного голоса. Волосы малыша были мягкими и темными, а глаза материнскими, сине-карими.

– Привет, дружочек, – ласково сказал Гуго и нежно пощекотал ребенка под подбородком.

Малыш заагукал и повернул голову. Отец и сын глядели друг на друга, и Гуго был уверен, что кроха понимает, кто перед ним. Все его существо затопило тепло и радость. Он повернулся к Махелт, которая стояла у кровати, наблюдая за его реакцией, и широко улыбалась.

– Правда, он прелесть? – с гордостью спросила она. – И уже такой сильный и умный! Он попытался схватить голубой камень вашей матери, когда она наклонилась. Смотрите, графиня повесила камень над колыбелью.

Гуго заключил жену в объятия и поцеловал. Ее талия была тонкой, но живот еще оставался округлым после родов.

– С вами все хорошо?

– Все говорят, что роды выдались легкими, – поморщилась Махелт, – но мне так не показалось. Я искренне сочувствую своей матери и вашей… и всем женщинам, которые терпят такое из года в год. В наказание за грех Евы, вот уж лучше не скажешь! – Она остановилась у колыбели и взяла ребенка. – Но он того стоит.

Махелт действовала уверенно, поскольку была уже достаточно взрослой, чтобы помогать со своими сестрами, когда те родились, и привыкла к младенцам. Улыбаясь, она положила сына на руки Гуго, и тот тоже не ощутил ни малейшей неловкости, поскольку был старшим в семье. Он снова пощекотал ребенка под подбородком и засмеялся, когда малыш начал ерзать.

– Обещаю не обременять вас из года в год, но пожаловаться на результат не могу. – Гуго снова поцеловал Махелт.

На мгновение все ушло на задний план, и остался лишь он – в своем доме, со своей женой и своим сыном.

Глава 21

Фрамлингем, декабрь 1209 года

Земля промерзла насквозь, воздух был пронзительно холодным. Зимнее солнце окрашивало красным двор, в котором мужчины сражались друг с другом и упражнялись с оружием, окутанные облачками пара, вылетавшего из их ртов. Махелт сидела у открытых ставен в зале и наблюдала за состязаниями вместе с Элой, Идой и другими женщинами.

– Мы бы так хотели, чтобы вы остались до рождественского пира, вы же знаете, – с грустью сказала Ида Эле.

Эла повернула свою аккуратную маленькую головку:

– Спасибо, матушка, и я бы согласилась, но король ожидает моего мужа при дворе. – В ее ответе прозвучало искреннее сожаление. А лицо оставалось совершенно бесстрастным, когда она говорила о короле.

– Да, конечно. – Ида скрыла разочарование за натянутой улыбкой. – По крайней мере, вы можете радоваться жизни, пока находитесь здесь.

– А подле короля они не смогут? – спросила Махелт с лукавым блеском в глазах.

Скоро наступит Рождество, и Уильям Длинный Меч с Элой приехали на несколько дней, прежде чем присоединиться к королю в Виндзоре. Без обычных противоречий и подводных течений не обошлось, но всем удавалось вести себя учтиво, и пока что их визит не был ничем омрачен. Эла искренне полюбила маленького Роджера. Ей нравилось обнимать его и слушать, как он хихикает. Махелт замечала, что Длинный Меч наблюдает в этот момент за женой с наполовину тоскливым, наполовину раздосадованным видом. Похоже, он не захочет задерживаться дольше, чем положено, и предпочтет провести Рождество при дворе, а не здесь.

– Разумеется, смогут, – покраснела Ида. – Но при дворе у них будет больше обязанностей и ответственности. А здесь они и родственники, и желанные гости.

Получив выговор, Махелт сосредоточилась на сражающихся. К окну поднимался стук боевых шестов, громкие советы зрителей и ругань Ральфа, которого ударили по большому пальцу. Махелт улыбнулась сама себе. Незнакомое слово. Надо запомнить.

* * *

Внизу во дворе Гуго сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Морозный воздух обжигал грудь. Гуго было тепло в стеганой котте, он даже вспотел от усилий, но лютый холод давал о себе знать. Гуго предпочел бы провести день у огня, поджаривая каштаны, рассказывая истории и распевая песни, но Длинный Меч пожелал выйти на ристалище, дабы изгнать своих демонов, а поскольку он был гостем, братья Гуго с радостью подхватили его идею. Гуго был вынужден подчиниться, чтобы не показаться брюзгой.

Пытаясь отдышаться, он наблюдал, как его единоутробный брат вращает своим прославленным длинным мечом и демонстрирует несколько ловких, отточенных приемов. Остальные пытались ему подражать, но никто не обладал мастерством Уильяма. Ральф, который тоже сделал передышку, но уже пришел в себя, вызвал Гуго на тренировочный бой. Гуго смирился, поднял щит и принялся фехтовать, легко и скупо отбивая удары Ральфа.

Длинный Меч встал, подбоченившись, чтобы понаблюдать за ними. Через мгновение он слегка покачал головой. Гуго краешком глаза заметил невысказанное замечание и, когда они с Ральфом расцепились, опустил меч и повернулся.

– Вы что-то хотели сказать? – Его плечи бурно вздымались. – Мы с удовольствием вас послушаем.

Длинный Меч скрестил руки на груди:

– Ральфу скажу, что он неплох, но должен усерднее упражняться и больше полагаться на ноги, поскольку не обладает преимуществом в росте.

Ральф покраснел, услыхав похвалу и критику, и закивал с пылом молодого щенка в процессе дрессировки.

– А мне? – спросил Гуго.

– Вы предпочитаете обороняться и, возможно, недостаточно свирепы, чтобы командовать в битве.

– Я и не знал, что это битва, – прищурился Гуго. – Может быть, мне в следующий раз отрубить Ральфу голову, чтобы порадовать вас? – Он вложил меч в ножны и скрестил руки на груди. – Вы весьма искусны в военном деле, и я восхищаюсь вашими способностями, но это еще не все и не означает, что те, кто сражается с меньшим… блеском, неопытны. Котта не становится удобнее оттого, что расшита золотом… Напротив, иногда от простой ткани больше проку.

– Что вы имеете в виду? – Ноздри Длинного Меча раздулись.

– Я думал, это очевидно для человека вашего ума.

Длинный Меч выглядел уязвленным.

– Не понимаю, почему вы избрали столь враждебный тон, ведь я всего лишь сказал правду.

Гуго удержался и не сообщил, что они с Длинным Мечом по-разному представляют себе правду. Если продолжать в том же ключе, вспыхнет жестокая ссора, а он должен поддерживать мир ради матери.

– В таком случае сойдемся на том, что мы по-разному смотрим на мир. Прошу меня извинить. – Гуго оставил собравшихся и направился к мужчине, который только что вошел во двор с навьюченным осликом. Это был Мэтью, торговец драгоценными камнями, и на этот раз с ним была женщина и маленький мальчик лет пяти. Живо поприветствовав Мэтью, Гуго жестом велел ему встать и похлопал по плечу.

– Весьма приятная встреча. Судя по виду вашего груза, вы намерены облегчить его здесь.

– О да, сир, это входит в мои планы, – ответил Мэтью. – Это моя жена Годифа и сын Эдмунд.

Женщина присела. Мальчик с соломенными волосами отвесил безупречный поклон, что заставило Гуго улыбнуться.

– Поставьте своего осла в конюшни и скажите конюхам, что это я приказал. Затем найдите камергера Саймона и попросите отвести вас в покои моей матери. Женщины, несомненно, пожелают ознакомиться с содержимым вашей сумки… Хотя зачем я так хлопочу, ведь это небезопасно для моего кошелька!

Мэтью усмехнулся, затем поджал губы и добавил:

– Сир, я привез не только драгоценности, но и новость. Папа отлучает короля от Церкви. Постановление издано, но еще не вступило в силу. – Он взглянул на Уильяма Длинный Меч, который подошел поближе, снедаемый любопытством, о чем Гуго может беседовать с людьми столь низкого толка.

– Откуда ты знаешь? – спросил Уильям.

– Услышал от одного из своих клиентов, сир. – Мэтью покраснел.

– Ха! – фыркнул Длинный Меч. – Можно подумать, кто-то станет сообщать подобные сведения такому, как ты.

– Мэтью поставляет драгоценности даже церковным иерархам, – отрезал Гуго. – Как я уже сказал, не всем нужна роскошная котта, чтобы выставлять напоказ свою значимость. – Он повернулся к торговцу драгоценностями и его семье. – Идите. Я вскоре присоединюсь к вам, дабы помешать окончательно опустошить мои сундуки.

– Один из ваших шпионов, полагаю, – скривился Длинный Меч, когда Мэтью и его семья с усталым осликом направились к конюшням.

– Ни в коем случае. Просто человек, который разносит новости, который мне нравится и которому я могу доверять. – Гуго жестом приказал оруженосцам убирать снаряжение.

На горизонте сгущались лиловые сумерки, и даже если бы не настала пора заканчивать, он больше не питал интереса к звону оружия.

– Что будет, если короля отлучат от Церкви? – поинтересовался Ральф.

– Во-первых, трон под ним пошатнется, – ответил Гуго. – По-видимому, Иоанн знал, что это неминуемо. Вот почему он заставил всех поклясться в верности ему в Мальборо и почему так стремился припереть к стене Вильгельма Шотландского.

– Мы не можем позволить Риму указывать нам! – с негодованием произнес Длинный Меч. – Король совершенно прав в деле архиепископа Кентерберийского.

– Он был вправе защищать своего кандидата, – согласился Гуго, – но отказался идти на малейшие уступки. Зачастую Иоанн сам себе враг.

– Король этого не потерпит, я знаю, что не потерпит. – Развернувшись, Уильям зашагал обратно в дом.

Гуго вздохнул и взглянул на окно верхних покоев, женщины закрывали ставни. Теперь уж Длинный Меч, несомненно, уедет, и это к лучшему. Но отлучить короля от Церкви вдобавок к интердикту – все равно что оторвать колесо от ломаной телеги. Ей недолго осталось катить по дороге… и Длинный Меч не может этого не знать.

* * *

Сидя с Гуго на кровати, с дремлющим рядом в колыбели малышом, Махелт задумчиво произнесла:

– Что случится, если король падет? – Она разглядывала на свет один из чистых гранатов Мэтью и вздрогнула при неожиданной мысли, что камень этот похож на сгусток крови. – Кто наденет корону?

– Номинально – маленький сын Иоанна, но кто-то должен будет принимать все решения, – ответил Гуго. – Либо в наши земли вторгнется французский король. Иные будут рады увидеть его на троне, особенно из северян.

– А вы?

– А ваш отец? – Гуго взял у жены гранат и тоже поднял, чтобы посмотреть на свет.

– Я спросила не об этом.

– Но я ответил на ваш вопрос. Вы были бы рады французскому королю, который вознесет своих фаворитов? Вам хотелось бы видеть, как графы и бароны ссорятся из-за того, кто будет править вместо Иоанна? Если короля сместить, легче не станет, попомните мои слова. – Гуго вернул ей гранат. – Хотите крови на наших руках?

– Нет, но когда я думаю, сколько крови на руках Иоанна и сколько зла он причинил людям… моей семье… Возможно, легче и не станет, но должно стать лучше.

Гуго придвинулся ближе. Он медленно расплел жене волосы и запустил пальцы в густые темные пряди.

– Иоанн пока что остается помазанником. Ваш отец признает это, и вы, несомненно, тоже, как и подобает дочери вашего отца.

Махелт встряхнула головой, и по волосам пробежала рябь.

– Теперь я Биго, как мне говорили. – Повинуясь мгновенной прихоти, она толкнула Гуго на постель и села сверху, сверкая глазами. – Покорная, смиренная жена Биго. Что прикажете сделать, мой господин?

Гуго запустил руки под платье Махелт и провел по икрам и длинным бедрам. Внезапно напряжение стало почти невыносимым.

– Исполнить свой долг, – пробормотал он сдавленным голосом.

Махелт, задыхаясь, хохотнула, проворно сняла с него брэ и направила в себя. Виданное ли дело – женщине скакать на мужчине во время занятий любовью! Несомненно, это грех, поскольку противоречит устройству мира, и все же Гуго находил столь бесстыдное поведение возбуждающим, и оно определенно придавало остроты их супружеским отношениям. Они непрестанно балансировали на грани. Он никогда не знал, чего ожидать. Его отец ни за что бы не пошел на такое. Гуго был совершенно уверен, что подобное шокировало бы и Длинного Меча, и это знание лишь разжигало его страсть.

Махелт закрыла глаза и вся сжалась, достигнув вершины и крича, после чего Гуго огромным усилием сдернул жену с себя и излился на ее тело. Возможно, тратить семя впустую – непростительный грех, но он видел, что случается с женщинами, которые рожают детей одного за другим, и не хотел подвергать Махелт такому, несмотря на заветы Церкви. Гуго не желал, чтобы тело жены оплыло, превратившись в бесформенный мешок, а прекрасные волосы истончились и поредели. Правда, из-за того, что они не могли теперь достигать вершины вместе, удовольствие от совокупления стало меньше, но Гуго предпочитал сдерживаться, по крайней мере, пока их сын не начнет ходить.

Махелт принесла полотенце, смоченное в розовой воде, чтобы протереть их тела, и затем оба удовлетворенно свернулись клубочком.

– Я достаточно исполнила свой долг? – промурлыкала она.

– Пока что достаточно, – сонно пробормотал Гуго.

Махелт наклонилась над ним и укусила за ухо, отчего Гуго вскрикнул и шлепнул ее тяжелой от усталости рукой.

– И это называется «покорная жена»! – проворчал он и подумал, что поступок Махелт – идеальное отражение ее личности… Смесь сладости и шипов. Меда и жала. При этой мысли Гуго улыбнулся. Махелт – воплощенный огонь, и он любит ее за это, и на время приятная усталость и пресыщение заслонили новость, которую принес Мэтью. Пока что можно наблюдать издалека, как все повернется.

* * *

Махелт сидела за ткацкой рамой и плела длинную тесьму, чтобы украсить подол одного из своих платьев. Она находилась в задумчивом и благодушном настроении, наслаждаясь работой. Узор выходил хорошо, цвета были яркими, но в то же время изысканными – разных оттенков синего: как небо, озеро и глаза Гуго. Глаза их сына из бессмысленно-голубых стали карими, а первые темные волосы сменились более мягкими, каштановыми с примесью золота. Он был бойким и сильным ребенком и уже хватал предметы, когда его распеленывали. Сейчас он, в виде исключения, не торопился жить, а дремал в колыбели, хотя сон его был напряженным, отражая бойкость его характера. Маршал и Биго. Сокрушительное сочетание. Время от времени Махелт поглядывала на сына, и ее сердце распирало от гордости.

На плечи Махелт внезапно легли сильные руки, она, вскрикнув, обернулась навстречу улыбающемуся взгляду Гуго. Он сдвинул ее вуаль в сторону и наклонился, чтобы поцеловать жену за ухом.

– Чем вы занимаетесь?

Махелт чуть откинулась назад, наслаждаясь прикосновением его губ.

– Дою корову, – дерзко ответила она. – Или у милорда нет глаз?

– Есть, – хихикнул он, – но я не в силах им поверить, когда вижу, что вы плетете по собственной воле.

Гуго говорил тихо, чтобы не разбудить спящего ребенка. Он ловко перешагнул скамью и сел рядом с женой, так что их плечи соприкоснулись. Некоторое время он смотрел, как жена плетет, а затем произнес:

– Ваши руки колышутся, словно тростник в воде. Какое удовольствие за ними наблюдать! – (Махелт засмеялась и порозовела, немного смутившись.) – Эти синие цвета прекрасно сочетаются… Можно мне попробовать?

Махелт искоса взглянула на мужа, сомневаясь, что он говорит серьезно, но увидела, что Гуго не шутит, хотя и улыбается. Она показала ему, как поворачивать дощечки и опускать утóк, чтобы придать орнаменту форму. Гуго быстро уловил суть техники, его пальцы были ловкими и проворными. Он понимал язык ткани и легко запомнил узор.

– Готово, – сказал он, завершив очередной поворот и уложив его на место. – Теперь в этой тесьме всегда будет часть вас и часть меня… как в нашем сыне.

Приступ любви пронзил Махелт, словно молния. Она подняла к мужу лицо, и они поцеловались, запечатлев мгновение, хотя самая интимная его часть вилась на ее ткацком станке рекой залитой солнцем синевы. Кто-то прокашлялся за их спинами, они отпрянули друг от друга и виновато повернулись к графу, стоявшему в дверном проеме. Лицо Роджера Биго было красным от смущения и, как предположила Махелт, потрясения. Должно быть, устои его упорядоченного мира пошатнулись при виде сына за ткацкой рамой. Гуго тоже залился краской, но смотрел отцу прямо в глаза.

Махелт встала со скамьи и присела в реверансе:

– Сир, принести вам вина?

– Спасибо, дочка, не стоит, – покачал головой свекор. – Гуго, мне нужно с тобой поговорить. – Он уже повернулся к двери, и Гуго волей-неволей последовал за ним.

Подразумевалось, что это мужское дело, которое необходимо обсудить наедине. Махелт стиснула кулаки. Ее отец никогда не мешал матери участвовать в разговорах. Выходя, Гуго бросил на жену красноречивый взгляд.

Махелт глубоко вздохнула и, посмотрев на участок тесьмы, который они с Гуго только что сплели вместе, кисло улыбнулась. Нет, свекру подвластно не все, даже если он считает иначе.

* * *

Сидя в своей комнате, граф потер ногу и поморщился. В последнее время его колени ныли, словно больные зубы. К тому же у него не до конца прошел насморк, и голова словно была набита мокрой шерстью. При виде Гуго, сидящего за ткацкой рамой вместе с Махелт, он испытал потрясение. Это совершенно не подобало мужчине, если только он не был профессиональным ткачом. Не успеешь оглянуться, как Гуго возьмется за вышивальную иглу или другую женскую работу. Но в том, как сын и его молодая жена сидели рядом, а ребенок дремал подле них в колыбели, было столько нежности и заботы, что Роджера охватило чувство, которое могло бы превратиться в горе, позволь он ему укорениться. Некогда они с Идой были столь же близки, но частоколы лет воздвигли между ними стену. Они несколько раз разрушали ее, но никогда до основания, а теперь стена стала такой мощной, что ее не сокрушить. Увидев, как сын и его жена сидят бок о бок и нежно целуются, граф почувствовал себя обездоленным.

Гуго продолжал стоять, его взгляд был настороженным. Это тоже опечалило Роджера. Куда бы ни падал его взор в последнее время, везде громоздились преграды.

– Король объявил сбор своих главных вассалов в Пембруке в начале июня, – сообщил он. – Он отправит армию в Ирландию, чтобы расправиться с де Браозом, его родственниками де Ласи и, если понадобится, с Маршалами. Нам велено исполнить свой долг на поле боя, а наши моряки должны набрать команды на корабли.

Гуго в смятении глядел на отца, хотя уже давно понял, что такое возможно.

– Этого следовало ожидать, – мрачно добавил Роджер. – Король намерен укрепить свою власть, и у него есть деньги Вильгельма Шотландского, чтобы финансировать кампанию. Мы должны явиться в Бристоль к четырнадцатому дню мая.

– Но как же отец Махелт?

– Что – отец Махелт?

– Он приютил и защищал де Браоза. Если он теперь бросит вызов королю?

Губы Роджера дернулись.

– Уильям Маршал может сам о себе позаботиться, и это служит как утешением, так и предупреждением. Он сделает все, чтобы выжить. Сомневаюсь, что он открыто выступит против Иоанна. Маршал всегда держит слово, даже если порой толкует его двояко. Его судьба – не наша забота. Твоя забота – собрать людей.

– Вы хотите, чтобы я возглавил отряд? – уставился на него Гуго.

– Пожалуй, поздновато уверять, будто ты неспособен, – язвительно заметил отец, – но если ты предпочитаешь остаться дома и плести красивую тесьму, только скажи, и я пошлю другого сына.

Гуго заледенел от тона отца.

– Я вполне способен возглавить отряд и никогда не пренебрегал своим долгом, сир, но я думал, что вы сами за всем проследите.

– Пора тебе единолично командовать войсками, – покачал головой Роджер. – Я уже стар для этого. Пусть я еще не выжил из ума, но меня не прельщает перспектива скакать через всю Англию, пересекать Ирландское море и все лето драться и спать в шатрах, когда это вполне по силам более молодым. Я велел писцам отправить повестки нашим вассалам и заказать припасы. Вы выступите в путь через две недели.

Пошатываясь, Гуго вернулся к Махелт. У него было полно опасений и ожиданий. Он никогда прежде не бывал в Ирландии и никогда не командовал войсками Биго единолично. В немалой степени его волнение было вызвано возможностью встречи с отцом жены на поле боя. Это было бы невыносимо.

Махелт больше не сидела за станком, а стояла у окна и смотрела вдаль. Гуго обвел взглядом ее силуэт в красном платье, тонкий и напряженный.

– Не хотите ли проехаться верхом? – спросил он.

Махелт понимающе взглянула на мужа:

– Должно быть, отец сказал вам нечто важное.

– Прошу, давайте прокатимся. Мне бы очень этого хотелось. – Гуго учтиво протянул жене руку, зная, что она не откажется, поскольку любит скакать по окрестностям.

Пока Махелт надевала платье и сапоги для верховой езды, он велел оседлать лошадей: Эбена для себя и черную кобылу с белой звездочкой для жены. Бок о бок, в сопровождении пары грумов и пестрой своры шумных собак, они выехали через задние ворота и поскакали вдоль сада и озера, ландшафт которого его отец облагородил, чтобы показать Фрамлингем с выгодной стороны. Не просто оборонительная крепость, а величественный и элегантный дом, построенный на деньги, вырученные за восточноанглийское зерно, вывозимое из оживленных портов Ипсуича, Ярмута и Ханстантона. Гуго обернулся на венчающие замок башенки. Какой полной и счастливой жизнью они могли бы жить, если бы не обстоятельства!

Они въехали в олений парк, лошади брели почти по колено в сочной траве полян, пробираясь по поросшим лесом участкам. Полог деревьев еще хранил оттенки нежной весенней зелени. Собаки обнюхивали землю и пускались в погоню по следу. Вдали несколько самок с детенышами нырнули в заросли, и Гуго свистом велел борзым оставаться на месте. Затем они некоторое время ехали в тишине. Выносив и родив ребенка, Махелт научилась терпению, и теперь спокойно ждала. И все же она была взволнована, поскольку новость явно была ужасной, если мужу понадобилось пригласить ее на верховую прогулку, дабы завести разговор.

Наконец Гуго указал влево и небрежно произнес:

– Я думаю посадить здесь пару лип для тени, когда вернусь из Ирландии, и развернуть к ним русло вон того ручья.

– Из Ирландии? – уставилась на него Махелт. – То есть как это – «вернусь из Ирландии»?

Гуго скривился:

– Король выступает в Ирландию, чтобы разобраться со своими ирландскими вассалами. Мы должны собраться в Бристоле к четырнадцатому мая. – Он помедлил. – Отец хочет, чтобы я возглавил отряд, поскольку его здоровье оставляет желать лучшего.

Махелт стало нехорошо.

– Что вы имеете в виду – король собирается «разобраться» со своими ирландскими вассалами? В том числе с моим отцом?

– Это зависит от действий вашего отца.

– Вы с ним окажетесь в противоположных лагерях?

Гуго поерзал в седле, избегая ее яростного, испуганного взгляда.

– До этого не дойдет.

– Тогда зачем объявлять сбор?

– В Шотландии тоже был объявлен сбор, но до сражения не дошло. Иоанн хочет дать Ирландии новую конституцию, чтобы каждый знал свои границы.

Махелт ударила кобылу поводьями по шее и вонзила в нее маленькие серебряные шпоры. Фыркнув от возмущения, кобыла галопом помчалась по поляне. Гуго вполголоса выругался и пришпорил Эбена, скача во всю прыть. Он с грохотом поравнялся с черной кобылой Махелт и вырвал у жены уздечку, притянув ее к себе, словно противника на турнире. Кобыла встала как вкопанная перед самыми деревьями.

– Ваш отец слишком проницателен, чтобы угодить в ловушку, – выдохнул Гуго. – В любом случае король преследует не его. Он преследует де Браоза и семейство де Ласи.

– Да, но если бы не милость Божья, на их месте мог бы оказаться мой отец! – прокричала она. – Всем известно, почему король ополчился на де Браоза… и вовсе не потому, что де Браоз задолжал ему денег!

– Не потому. А потому что его жена не смогла держать рот на замке!

– Если вы полагаете это грехом, мне больше нечего вам сказать. – Махелт с силой развернула кобылу и поскакала обратно к замку.

Гуго выругался и поехал за ней:

– Я не утверждал, что это грех. Я утверждал, что это причина. Вы приписываете мне то, чего я не говорил.

– Но это лишь вопрос меры. Вы поможете уничтожить де Браоза, тем самым попустительствуя убийству принца Артура. Вам не кажется, что Иоанна следует привлечь к ответственности прежде, чем он привлечет других?

– Здесь вас слышал только я, – резко произнес Гуго. – Ваш отец прекрасно знает, когда лучше придержать язык. И я надеюсь, вы обладаете тем же достоинством.

Махелт снова пустила лошадь галопом, но на этот раз Гуго не стал ее догонять.

* * *

Гуго покачивал сына на руках.

– Веди себя хорошо и слушайся мамочку, пока меня нет. – Он поцеловал маленького Роджера в щечку.

Малыш засмеялся и попытался сдернуть с отца шляпу. Гуго улыбнулся и нахлобучил ее сыну на голову.

При виде их у Махелт похолодело внутри. С тех пор как Гуго сказал ей, что отправляется в Ирландию, между ними встала стена. Махелт не хотела, чтобы муж ехал, но ничем не могла помешать. Она злилась на него, злилась на короля и на свекра, возложившего на Гуго эту обязанность. Граф был не настолько стар или болен, чтобы не исполнить ее лично. Махелт злилась и на себя, за то, что не знала, как все исправить. Уж точно не извинениями, ведь она права! А если разразится война? Если она потеряет и мужа, и отца? Эта мысль ужасала ее. Махелт никогда не была плаксой. Она всегда стояла твердо, с высоко поднятой головой, и ненавидела чувства, которые переполняли ее сердце. Эта сторона любви и верности просто невыносима!

Гуго забрал шляпу и вернул сына няне. Лицо ребенка сморщилось, когда он приготовился завопить, но женщина успокоила его и поднесла к окну, чтобы посмотреть на происходящее во дворе.

Гуго подошел к Махелт.

– Пора. – Он осторожно провел по щеке жены большим пальцем и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Махелт закрыла глаза, пытаясь запечатлеть это последнее прикосновение перед отъездом мужа на войну.

– Господь всемогущий, – прошептала она, – я не хочу, чтобы вы уходили.

– Я тоже не хочу уходить, но я должен. Это мой долг.

– Да, – с горечью произнесла Махелт. – Ваш долг.

Она знала, что несправедлива, но не могла совладать с собственным горем. Она встала, подошла к окну и забрала ребенка у няни. Прижимая сына к себе, Махелт поцеловала его мягкую щечку и стала глядеть во двор, пока глаза не пересохли и не заболели. Она услышала, как за спиной лязгнул дверной запор, когда Гуго вышел из комнаты.

Сжав губы, Махелт с сыном на руках спустилась во двор, чтобы попрощаться. Граф уже ждал, и Ида тоже. Шагнув в хмурое утро, Махелт оказалась у всех на виду и приготовилась исполнить свой долг.

Гуго преклонил колени перед отцом и получил благословение. Затем перед матерью. Он еще раз обнял Махелт, но чопорно, ради зрителей. Маленький Роджер вопил и тянул ручки, когда Гуго садился на Эбена, и Гуго взял его в седло, пока остальные мужчины завершали последние приготовления. Затем он наклонился и вернул ребенка Махелт.

– Часть вас и часть меня. – Он бросил на жену красноречивый взгляд, отдал честь и вывел кавалькаду из Фрамлингема, ни разу не оглянувшись.

Когда зад последнего вьючного пони выплыл из ворот замка, Ида похлопала Махелт по плечу.

– Я знаю, что ты чувствуешь, милая, – сказала она. – Иди полежи немного. Я присмотрю за малышом.

Махелт энергично покачала головой. В действительности Ида понятия не имела, что она чувствует. Когда свекровь бывала расстроена, то неизменно прибегала к шитью либо к отдыху, но Махелт знала, что лишится рассудка, если попробует утешиться подобным образом. Ей нужно было найти себе дело… Занять мысли практическими заботами, но только не проклятым шитьем.

Граф прокашлялся и грубо произнес:

– Дочка, пора проверить подвал, посмотреть, что нужно починить, теперь, когда мужчины уехали.

Его лицо было бесстрастным, а глаза, как обычно, настороженными и серыми, как кремень, но Махелт заметила в них проблеск чего-то похожего на доброту.

– Я позабочусь об этом, отец, – сказала она.

И хотя она злилась на свекра за то, что он послал вместо себя Гуго, в ее груди вспыхнула искра благодарности.

Глава 22

Крук, Южная Ирландия,

лето 1210 года

– Тише ты, осторожно, – приговаривал Гуго, направляя боевого коня по сходням на берег.

Перевозить лошадей через Ирландское море – рискованное дело, но Господь был милосердным, переход – спокойным, и потому животные почти не пострадали. Брюнет был молодым и мощным жеребцом с конного завода Биго. На закате его шкура отливала медью, а на морде сверкала ослепительно-белая отметина.

Брюнет был прямым потомком боевого коня, на котором отец Гуго ворвался в гущу битвы при Форнхеме, когда осажденные сторонники короля сокрушили вчетверо превосходящие силы мятежников.

Июньское солнце нещадно пекло затылок Гуго, когда он благополучно передал Брюнета в руки конюха и вернулся, чтобы свести по сходням Эбена. Вдоль всего побережья Крука выстроились судна транспортного флота короля Иоанна, носы их были вытащены на берег, кормы омывало море. Семьсот кораблей с людьми и провиантом. Этого хватит не только чтобы дать бой, но и чтобы навести порядок. На одной из галер привезли около шестисот шкур для пергамента, дабы составить для Ирландии новую конституцию, которая укрепит власть Иоанна и ограничит власть его баронов.

Гуго видел, как дальше по берегу высаживают людей и выгружают провиант с кораблей Маршала. Его тесть явился к королю в Кросс-он-зе-Си недалеко от Пембрука, засвидетельствовал свое почтение и предложил поддержку. Гуго понятия не имел, что именно Уильям Маршал сказал Иоанну, но это позволило ему сохранить голову на плечах, если не оказаться в фаворитах. Маршала не отлучили от двора и не объявили мятежником, хотя напряжение между ним и королем достигло предела.

Увидев, как от берега шагает Уильям Длинный Меч, Гуго мысленно застонал и собрался с силами.

– Недурной переход, верно? – заметил Длинный Меч, присоединившись к нему и потирая руки. Морской ветер трепал его плащ и ерошил волосы, словно грубая невидимая рука.

– У нас лопнул фал, но в остальном все хорошо, – кивнул Гуго, – и лошади выдержали переход.

Уильям Длинный Меч ласкал взглядом Брюнета.

– Где вы его прятали до сих пор? Я не видел такого коня в конюшнях Фрамлингема.

– Брюнета там не было, – отрезал Гуго, почуяв опасность. – Отец пас его с табуном в Банджи. – Он жестом велел конюху увести жеребца с берега.

– Достоин короля, – проводил его взглядом Длинный Меч. Гуго промолчал, и в конце концов его единоутробный брат понял намек и, повернувшись к обманчиво спокойному, сверкающему морю, сменил тему: – Мой брат сказал, что когда мы вспомним, как ходить по земле, то отведем армию в цитадель Маршала в Килкенни.

– За счет Маршала, полагаю, – заметил Гуго.

Длинный Меч пожал плечами и посмотрел на чаек, которые кружили над вытащенным на берег флотом.

– Такова судьба всех старших вассалов. Когда король является к тебе в гости, ты оплачиваешь издержки.

– Особенно если он является во главе армии.

– Особенно.

Длинный Меч направился к графу Омалю, а Гуго задумчиво продолжил следить за разгрузкой кораблей. Длинный Меч – родственник Уильяма Маршала со стороны жены, и всегда как будто восхищался последним, но он также брат короля. Кто знает, кому симпатизирует Длинный Меч сейчас? Возможно, он и сам не знает.

* * *

Отдыхая на мягкой скамье, Гуго чувствовал, как его веки наливаются тяжестью. После целого дня командования, проведенного в седле, так приятно было сидеть в уютных личных покоях графини Изабеллы в Килкенни, попивая превосходный золотистый ирландский мед. Под боком, словно котенок, свернулась Ева, одна из младших сестер Махелт. Шестилетняя девочка с косой волнистых светлых волос и веселыми карими глазами. В колыбели спала совсем крошка, младше его собственного сына. Маршалу было далеко за шестьдесят, но его жена еще не вышла из детородного возраста, и их супружеская кровать продолжала приносить свои плоды. Прочие отпрыски Маршалов то и дело мелькали у него перед глазами во время игры. Ансель оказался весьма бойким карапузом. Еще были три маленькие девочки, включая Еву, и два веселых мальчугана, один уже перешагнул порог юности, другой еще только готовился. Гуго показалось, что Изабелла выглядит усталой, но за последнее время ей пришлось пережить почти полное крушение семьи и расставание с двумя старшими сыновьями, взятыми в заложники. Пока ее опальный муж пытался выстоять при дворе, Изабелла была вынуждена управлять поместьями, разбираться с вассалами, вести домашнее хозяйство и носить дитя. Гуго не мог представить, чтобы его хрупкая мать совершила подобный подвиг, но подозревал, что Махелт вполне на это способна.

Изабелла, держа в руках кубок меда, подсела к нему на скамью. Несмотря на усталые складки на лице, ее глаза оставались ясными, в них светился ум.

– Расскажите мне о внуке, – попросила она, и по улыбке женщины он понял, что ей нужно отвлечься.

Гуго откинулся назад, стараясь не потревожить спящее дитя.

– Он прелестный малютка. Сильный, крепкий и очень любопытный. Ему до всего есть дело, пока он не спит… то есть почти постоянно. Весь в мать.

– Похоже, забот у вас хватает, милорд! – засмеялась Изабелла.

Гуго кивнул и рассказал ей о нескольких проделках малыша, сообщил, сколько у него зубов, и подарил перевязанную обрывком синей шелковой нити прядь волос маленького Роджера, темных, как у матери.

– У моей дочери все хорошо? – Изабелла погладила мягкую прядку.

– Да, конечно, мадам. – Гуго задумался. А известно ли ей о том, как Махелт сбежала, чтобы встретиться с братом? Такие вещи не обсуждают. Безопаснее всего притвориться, будто ничего не было. – Времена сейчас неспокойные. Махелт тревожится о своей семье и скучает по вас.

– А мы скучаем по ней. Прошу, скажите ей, что нам не причинили вреда и у нас все в порядке.

– Обязательно, – заверил Гуго, хотя сомневался, что Махелт поверит.

– У меня есть подарки. Вы согласны взять их с собой?

– С удовольствием! – кивнул он.

Изабелла задумчиво посмотрела на него, и Гуго показалось, что она ждет его слов… Но что еще он мог сказать?

– Порой с моей дочерью нелегко справиться, – вздохнула Изабелла. – Она унаследовала всю отцовскую силу и живость… но не такт. С юных лет она пыталась угнаться за старшими братьями… во всем.

– Я заметил, – хихикнул Гуго. – Махелт терпеть не может шить и вообще сидеть на месте, но я люблю ее за это. Она напоминает мне небо.

– Чем же?

Он снова засмеялся и ощутил, что краснеет.

– Тем, что она день ото дня такая разная. Никогда не знаешь, ждать туч или солнца. То греешься в солнечных лучах, то ищешь укрытия в грозу… Но никогда не скучаешь, и порой чувства льются через край, оттого что в мире существует подобная красота.

Изабелла ласково взглянула на зятя, похлопав его по колену:

– Я часто задавалась вопросом, правильно ли мы поступили, поженив вас… как ради ее блага, так и ради вашего… но теперь вижу, мы не ошиблись.

Гуго прокашлялся.

– Я обожаю Махелт, – сказал он. – Я всегда буду любить и защищать ее.

– Знаю, что будете. Вы хороший человек. – Изабелла улыбнулась Гуго, когда он встал, чтобы откланяться. Потревоженная Ева проснулась и, зевнув, словно котенок, потерла глаза.

– Не уверен, – грубовато сказал Гуго. – Простите, что явился к вам подобным образом. Я предпочел бы, чтобы это произошло при более благоприятных обстоятельствах.

– Я тоже, – произнес из дверей Уильям Маршал.

Гуго начал кланяться, но Маршал жестом остановил его и шагнул вперед, чтобы хлопнуть Гуго по плечу.

– Как Махелт стала в браке дочерью вашего отца, так и вы стали моим сыном.

– Смотрите, – произнесла Изабелла, – волосы нашего внука. – Она протянула вперед ладонь с прядью. – Гуго говорит, он похож на Матти.

Морщины в уголках глаз Уильяма стали глубже, когда он улыбнулся, но во взгляде мелькнула печаль.

– Надеюсь, мы скоро его увидим. – Он взглянул на Гуго. – Вы собирались уходить?

– Мне нужно проведать людей и лошадей, сир.

– В отсутствие отца у вас много обязанностей, – кивнул Уильям. – Надеюсь, ему не слишком нездоровится? – Тон Маршала был безучастно-вежливым.

– Отца беспокоят колени, сир. Тело чувствует тяжесть лет, но ум по-прежнему остёр.

– Зная вашего отца, я в этом не сомневаюсь, – сухо произнес Уильям. – Как и в том, что вы оправдаете его ожидания.

– Надеюсь, сир. Но я сожалею, что явился сюда.

– Вы боретесь за выживание, – ответил Уильям, – как и все мы, насколько позволяет честь и верность.

Гуго откланялся. Изабелла проводила его до двери, обещая прислать слугу с упомянутыми подарками, прежде чем армия покинет Килкенни. Когда она поцеловала его в щеку, Гуго вдохнул теплый пряный запах, напомнивший Махелт и заполонивший душу тоской. В этой уютной комнате в Килкенни Гуго чувствовал себя как дома. Выходя, он обернулся и увидел отца Махелт сидящим на скамье, которую Гуго только что освободил. Уильям Маршал потирал лицо жестом человека, обремененного несметным количеством забот.

* * *

Гуго прошелся между палатками своих людей и, убедившись, что все в порядке, и разобравшись со всеми проблемами и вопросами, отправился проведать лошадей, поскольку их общество всегда его успокаивало. Звезды начали проглядывать сквозь бирюзово-лиловое небо долгих летних сумерек, воздух казался неподвижным. Запах лошадей был приятным и резким. Они размахивали хвостами, шумно дышали, переступая копытами, и эти звуки, знакомые Гуго с рождения, умиротворяли.

Подойдя к своим лошадям, он увидел в последних лучах света направляющуюся к нему фигуру и с замиранием сердца узнал Длинного Меча. На плече у того висела фляга, и он напевал себе под нос. Гуго собрался с силами и учтиво поприветствовал брата.

Уильям Длинный Меч улыбнулся в ответ и подошел к Брюнету, чтобы еще раз им полюбоваться. Жеребец встряхнулся, и по его глянцевой шкуре пробежала рябь.

– Он не продается! – рявкнул Гуго, поскольку единоутробный брат напомнил ему конского барышника, прохаживающегося по скотному рынку Смитфилд.

– Полагаю, сыграть на него в кости вы тоже откажетесь, – сверкнув зубами, улыбнулся Длинный Меч.

– Даже учитывая ваше везение в азартных играх.

Улыбка поблекла, но Длинный Меч отмахнулся от слов Гуго и указал на флягу:

– Не желаете выпить со мной? Это приличное вино.

– Напоить и уговорить меня расстаться с ним у вас тоже не получится, – шутя заметил Гуго, но согласился сесть у походного костра с Длинным Мечом.

Пламя тихо потрескивало и время от времени плевалось, когда сок от поджаривающихся уток капал мимо емкости, подставленной под вертел. Гуго принес два рога из своего шатра, и братья выпили за здоровье друг друга. Гуго нехотя признал, что Длинный Меч не солгал: вино было мягким и ароматным, больше похожим на виноград, чем на уксус.

Второй и третий кубок последовали за первым. Мужчины съели одну из уток, собирая жир и сок хлебом и облизывая пальцы. Атмосфера стала более теплой. Испытывая приятную сытость, Длинный Меч лег на траву, направив сапоги к костру. Закинув руки за голову, он смотрел на небо, ставшее темным, словно шкура черного кота.

– Вы думаете о своей жене во время кампании? – спросил он через некоторое время.

Гуго как раз глотнул в этот момент вина и ответил утвердительным хмыканьем.

– Я всегда думаю, что делает моя Эла в это время, – задумчиво произнес Длинный Меч. – Представляю, как она снимает украшения и расчесывает волосы… густые и блестящие, словно золотая вода. Потом снимает платье и надевает ночную сорочку и рубашку в придачу. – Он неловко хохотнул. – Я говорю ей, что она надевает слишком много, но моя девочка скромница… Она даже лодыжки старается мне не показывать. Но потом она приходит и садится со мной у огня, мы обсуждаем события дня, и я понимаю, что действительно дома.

Горло Гуго внезапно сжалось. Он представил, как пропускает сквозь пальцы прохладные темные волосы Махелт в комнате, полной света. Какая встреча ждет его по возвращении домой?

– Я знаю, о чем вы.

– Нам с вами очень повезло, не правда ли?

– Несомненно, – чопорно ответил Гуго.

Длинный Меч устроился поудобнее:

– Перед отъездом Эла сообщила мне, что понесла.

«А! – подумал Гуго. – Так вот с чего его потянуло брататься».

– Поздравляю! – Он с искренней теплотой выпил за Длинного Меча. – Так приятно видеть своего наследника в колыбели!

– Я так давно ждал этой новости. – Улыбка Длинного Меча была гордой и чуточку тревожной.

Мысли Гуго затуманились вином, но он прекрасно сознавал, что в трезвом виде Длинный Меч ни за что бы так не открылся.

– Теперь вас ничто не остановит.

– Не считая войн, дипломатических визитов и службы при дворе.

– Возможно, но это даст вашей жене время восстановиться… а ваше отсутствие сделает чувства еще более нежными. – Гуго и сам почувствовал пустоту и неуверенность своих слов.

Последовало долгое молчание, а затем неровный храп, поскольку Длинный Меч уснул. И Гуго вдруг испытал неожиданный прилив нежности к единоутробному брату. Наконец Гуго встал со складного табурета, чтобы сходить по нужде. На обратном пути он снова заглянул к лошадям. Гладя Брюнета по морде в освещенной звездами темноте, он думал о Махелт… и гадал, ощущает ли она такую же пустоту, как он.

* * *

Следующим вечером в своей комнате в Килкенни Иоанн наблюдал, как его священники собирают письменные принадлежности. Через открытые ставни в комнату проникал ароматный ночной воздух, летели мотыльки и насекомые с кружевными крыльями, привлеченные мерцанием свечей. Ирландский музыкант наигрывал на арфе, а Иоанн сидел, перебирая на игральной доске маленькие фишки из гагата, хотя игра уже завершилась. Горка серебряных монет у локтя свидетельствовала о его успехе. Длинный Меч сидел напротив, рукава его нижней котты были закатаны, обнажая темные волоски на предплечьях.

– Итак, – расчетливо взглянул на брата Иоанн, – мы несем порядок этим отсталым землям. Мы прижимаем к ногтю вассалов, которые стали слишком могущественны и ставят свои интересы превыше моих, и заручаемся для этого помощью местных лордов. Мы также примерно наказываем де Браоза. – Глаза его сверкнули. – Мы показываем нашим баронам, почему они должны хранить верность и повиноваться своему королю.

Длинный Меч нахмурился при виде темного пятна на закатанном рукаве – возможно, от вчерашней утки. Голова его гудела от усталости и чрезмерного количества вина. Он всегда беспокоился, когда Иоанн начинал говорить подобным образом.

– Кстати, об ирландских лордах, сир, вы велели мне высматривать боевых коней, которые годятся в дар для тех, кого вы убедите поклясться вам в верности.

– Стало быть, вы нашли такого? – поднял брови Иоанн.

– Мой брат Гуго Биго привез с собой коня, который вполне подойдет. Гнедой ломбардинец, каких разводит его отец. Давно я не видел подобного красавца.

– Неужели?

– Биго не захочет с ним расстаться, но это лучший конь во всех лагерях.

Иоанн коварно улыбнулся.

– Уверен, его можно убедить, – мягко произнес он. – В конце концов, он скоро раздобудет другого. Биго не испытывают недостатка в лошадях.

– Да, сир, – произнес Длинный Меч. Во рту у него стоял гадкий привкус – он и радовался триумфу, и изнемогал от стыда за свой низкий поступок.

– Хорошо. Я поговорю с ним. У вас верный глаз на лошадей, так что я поверю вашему слову.

Длинный Меч вышел из комнаты и, слегка покачиваясь, отправился на поиски кровати. Его верность в первую очередь принадлежит Иоанну, который не только его брат, но и его король. Иоанн прав: Гуго легко найдет другую лошадь. У его отца лучший конный завод во всей Англии. Местные лорды высоко ценят своих лошадей, и завоевать их преданность роскошными дарами важнее, чем сохранить дружбу Гуго… которая и так весьма непрочна.

* * *

На рассвете палатки Биго посетил Иоанн, когда Гуго, одетый в рубашку и чулки, с растрепанными после сна волосами, еще только завтракал. Король же был одет, опрятен и готов действовать. Гуго поспешно проглотил недожеванный хлеб и, смахивая крошки с рубахи, опустился на колени, его люди у огня последовали примеру своего господина.

Иоанн жестом велел всем встать и продолжить завтракать, после чего повернулся к Гуго:

– Биго, говорят, у вас с собой хороший боевой конь. Я хочу на него посмотреть.

– Сир? – Гуго снова сглотнул, хотя во рту у него ничего не было.

– Смотрю, вы еще не проснулись, – произнес Иоанн с добродушной насмешкой.

Король направился к лошадям и зашагал вдоль ряда привязанных животных с мешками корма и ведрами. Наконец он остановился перед Брюнетом.

– Я могу увидеть свое отражение в его шкуре, – восхитился он. – Длинный Меч прав. Прекрасное животное!

Протянув руку, Иоанн потрепал жеребца по меловой отметине и отступил, чтобы оценить его сложение.

Гуго с тревогой задумался, что еще наговорил Длинный Меч. Сегодня утром его не было видно среди прихлебателей короля.

– О да, сир.

Иоанн потер подбородок:

– Мне нужен подходящий дар, чтобы умаслить короля Коннахта. Этот конь – именно то, что мне нужно.

Гуго пришел в ужас. Он не мог отказать Иоанну, но конь стоил целое состояние, и не только в денежном выражении, но и из-за времени, затраченного на его обучение, не говоря уже о его качествах как производителя. Гуго облизал губы.

– Сир, это мой основной боевой конь.

– Прекрасно, – кивнул Иоанн. – Король достоин самого лучшего. И не кривитесь у меня за спиной, Биго. Вы легко раздобудете себе другого коня. А пока воспользуйтесь запасным. У нас непременно появятся трофейные лошади. – Он взмахнул рукой. – Упряжь оставьте себе, у меня найдется получше. Вы получите компенсацию, когда мы окажемся в Дублине.

Поджав губы, Гуго отвязал Брюнета и передал ухмыляющемуся конюху Иоанна. Гуго хотелось ударом кулака стереть улыбку с его лица, но он сдержался, хотя самого трясло от ярости. Когда король ушел, Гуго отправился на поиски Длинного Меча и нашел того в шатре, где он надевал под кольчугу котту. Гуго оттолкнул оруженосца, который ему помогал. Ральф, разбиравший снаряжение в глубине шатра, удивленно взглянул на него.

– Это вы рассказали Иоанну о моем коне, вы! – прорычал Гуго, отшвырнув в сторону табуретку. – Не смогли удержаться! Все эти задушевные разговоры о женах и доме у походного костра – они ничего для вас не значили, верно? Мы делили еду и вино как соратники. Но это был всего лишь предлог! – Гуго настолько задыхался от ярости, чувствуя себя преданным, что всхлипнул на последних словах.

Длинный Меч покраснел.

– Королю нужно умаслить ирландских королей и подчинить их посредством дипломатии… Сами знаете. – Он окинул Гуго взглядом, но в глаза посмотреть не посмел. – Вы предпочли бы сражаться не только с нашими мятежными лордами, но и с ними? Лошадь – невысокая цена за их преданность.

– Особенно когда она чужая! А высока ли ваша цена за родную кровь?

Длинный Меч выпрямился.

– Я сын короля, а не Биго, – ледяным тоном произнес он. – Вы получите достаточную компенсацию, я позабочусь об этом. – На его лице мелькнуло раздражение. – Послушайте, приятель, это всего лишь лошадь!

– Да, я помню. Вы это уже говорили мне. – Гуго развернулся и вышел из шатра, чтобы не дать волю кулакам. Он знал, что если не сдержится, то уже не остановится, пока не разобьет лицо братца в кровь. Ему чертовски хотелось забрать боевого коня Длинного Меча, но тот был не лучше запасного Гуго, и он совсем не знал его нрава.

Ральф, задыхаясь, бросился за ним.

– Гуго, постой! Он был вынужден так поступить! – крикнул он.

Гуго остановился и развернулся.

– Нет! – рявкнул он. – Он решил так поступить, а это совсем другое.

– Король зависит от него и доверяет ему. Он чувствует себя обязанным.

– У монеты две стороны! – выплюнул Гуго. – Положение и власть Длинного Меча зависят от короля. Он без ума оттого, что в его жилах течет королевскя кровь, но его бесит, что в ней есть примесь некоролевской.

– Он добр ко мне, – вскинул голову Ральф.

– Потому что ты его слуга, глупец! Ты смиренный Биго, который знает свое место в мире. Прекрати ему подчиняться и увидишь, что будет.

– Это не так.

– Нет! – отрезал Гуго. – И это всего лишь лошадь.

* * *

Через час Катал, король Коннахта, прибыл со своим военным отрядом в английский лагерь. Все ирландские лорды могли похвастать великолепными густыми бородами, достаточно длинными, чтобы заткнуть их за пояс. Обуви они не носили, а их одежда была сплетена из нитей приглушенных оттенков ржавчины, зелени и ежевики, которые сливались с пейзажем. Кое-где вспыхивал ярко-желтый шафрановый цвет, отмечая особенно важных сановников, которые могли себе позволить носить одежду, окрашенную растением дороже золота.

У короля Катала был широкий рот, короткий курносый нос и быстрые яркие глаза с морщинками в уголках, как будто он часто смеялся или пристально изучал окружающих. На поясе у него висел длинный нож, в руках он держал роскошный меч и украшенный круглый щит. Иоанн любезно поприветствовал короля Катала и обошелся с ним как с дорогим гостем. Гуго слышал байки о том, как юношей Иоанн посетил Ирландию и испортил отношения с местными лордами, напившись и дергая их за бороды, чтобы проверить, настоящие ли они. Иоанн, похоже, извлек урок из этой ошибки, поскольку был само очарование с королем Каталом. С другой стороны, он нуждался в союзе с ирландскими лордами, чтобы они уравновесили и нейтрализовали силы его собственных вассалов.

Иоанн подарил ирландскому королю Брюнета, щеголявшего в сбруе с россыпью серебряных звезд на шлейке. На луках высокого военного седла мерцали драгоценные камни. Гуго заскрежетал зубами, когда низенький ирландец положил руку на щечную лямку Брюнета и ласково заговорил с жеребцом на своем языке. Он погладил мощную выгнутую шею и круп и почесал Брюнета под подбородком как раз в том месте, которое конь сам любил чесать о ворота конюшни. Затем, ко всеобщему изумлению, он расстегнул уздечку, снял седло и велел одному из своих слуг принести недоуздок.

К Гуго присоединился один из ирландских родственников Махелт, крепкий темноволосый юноша по имени Домналл.

– Сейчас вы увидите настоящее искусство верховой езды моих соотечественников, – с гордостью произнес он. – Вы, рыцари, прекрасно смотритесь в своей броне и во время битвы похожи на молоты, перед которыми ничто не устоит… Но можете ли вы поймать ветер?

Гуго наблюдал, как Катал хватает Брюнета за гриву, чтобы опереться, и ловко взлетает на спину жеребца, не покрытую ничем, кроме чепрака.

– Он похож на ребенка, который учится ездить на пони, – фыркнул Гуго.

– Нет, милорд, – покачал головой Домналл, – он скачет как ирландец. В отличие от вас, норманнов, нам не нужен жесткий контроль, чтобы подчинить лошадь. Мы сражаемся легковооруженными. Мы призраки, а не великаны. К чему нам подобное убранство?

– Но вам, похоже, нравятся наши лошади, – проворчал Гуго.

– Хорошая лошадь – это хорошая лошадь, – улыбнулся уголком рта Домналл. – Но ваш король хитер. Он знает, что подобный дар требует ответного жеста. Он принимает всех в свои ряды, а кто не вступит, будет приравнен к волкам.

– Можно подумать, в его рядах одни овцы, – хмыкнул Гуго.

– Разумеется, нет, – хихикнул Домналл, – но они знают, кто кормит и ведет стадо.

Армия вышла из Килкенни на север, преследуя де Ласи и де Браоза. Король Катал ехал с Иоанном и управлял Брюнетом лишь при помощи бедер и недоуздка. Несмотря на злость и раздражение, Гуго был вынужден признать, что немногие нормандские лорды смогли бы управлять лошадью подобным образом. Это неплохой способ, чтобы спуститься к ручью или вернуться в конюшни с поля, но в более долгом путешествии или военной кампании ни одному норманну это и в голову бы не пришло. Гуго мысленно сделал заметку рассказать об этом отцу и попробовать самому, а также научить своего сына, когда тот достаточно подрастет, чтобы сесть на лошадь. Его лицо окаменело при мысли, что он также научит мальчика чести и верности. Но кому они будут принадлежать?

Глава 23

Фрамлингем, сентябрь 1210 года

Сидя на скамье у камина, Махелт вытянула босые ноги к огню и расслабилась. Время было позднее. Она отпустила служанок и села, чтобы выпить последний кубок вина перед сном. Трайпс свернулся клубочком в углу рядом с камином, положив нос на лапы. Время от времени пес повизгивал, гоняясь за воображаемыми крысами и мышами в стране своих снов.

День выдался хлопотливым. Махелт следила за приготовлениями к празднику урожая и чествованию добрых работников. Хотя у нее были слуги на посылках, ей пришлось много ходить туда и сюда, и она чувствовала приятную усталость. В последнюю неделю Махелт также взяла на себя некоторые повседневные обязанности владелицы поместья, поскольку Ида простудилась и сидела у камина с шитьем, предоставив невестке распоряжаться, чему та была весьма рада.

Вестей из Ирландии не было, но Махелт их и не ожидала, поскольку знала, что войска в походе. Она скучала по Гуго – комнаты казались пустыми без него, а мир словно сжался и потемнел. И пространство вокруг заполнил леденящий холод. Махелт жалела, что расстались они не слишком хорошо. Она боялась за мужа и опасалась, что все исправить, может быть, уже не удастся. За отца она тоже боялась… всем сердцем. Гуго сказал, что Уильям Маршал достаточно умен и сумеет преодолеть подводные течения, но у него есть враги, которые готовы на все, чтобы его сокрушить.

Внезапно Трайпс поднял голову и заворчал, а затем застучал хвостом по полу. Дверь тихо отворилась, и в комнату на цыпочках вошел Гуго. Махелт в изумлении уставилась на мужа, считая его порождением своего воспаленного мозга. Однако Гуго казался вполне материальным, и когда он улыбнулся ей, Махелт окончательно в том уверилась. Радостно вскрикнув, она вскочила и бросилась мужу в объятия.

Он схватил жену и притянул к себе, уткнувшись лицом в шею и повторяя ее имя.

– Гуго, Господи помилуй, Гуго! – Наконец Махелт отстранилась и, вытирая глаза рукавом, оглядела мужа сверху донизу.

Кожа у Гуго была ореховой, и когда Махелт сдернула шляпу с его головы, то увидела, что солнце выбелило темно-золотистые волосы до льняного цвета. На руке у Гуго висела овечья шкура, и Махелт предположила, что он накрывал ею седло.

– Вам следовало послать весточку вперед, и я бы приготовила достойный прием! Вы наверняка умираете от голода и жажды. – Она поспешила налить мужу вина из графина и наблюдала, как его кадык ходит ходуном, пока он пьет. Радость Махелт при виде Гуго была настолько велика, что почти причиняла боль.

– Я поел хлеба и сыра в седле, – отмахнулся он. – Хотел поскорее добраться до Фрамлингема. Чтобы быть с вами сегодня ночью… быть дома.

Почувствовав тоску в словах мужа, Махелт снова обняла его. От Гуго пахло потом и разгоряченной лошадью, дымом и грязью, военным лагерем. Когда он снял плащ, котту и рубаху, запах усилился, но она не обращала внимания.

– Как вы раздались в плечах! – Махелт жадно коснулась его бицепса.

– Нам надо было ставить и снимать шатры, ухаживать за лошадьми, носить доспехи. – Гуго скривился, но при этом самодовольно поиграл накачанными мышцами. – Такое ощущение, что я несколько недель без перерыва носил тяжести.

Приблизившись, Махелт заметила в складках его кожи въевшуюся грязь. Гуго был чумазее крестьянского ребенка и весь покрыт маленькими красными отметинами – укусами блох и паразитов. Махелт смутно припомнила, что ее отец порой возвращался домой в подобном виде, но так далеко дело никогда не заходило.

– Вам нужна ванна.

– Да, – без энтузиазма согласился он, плюхнулся на скамью и зевнул, едва не вывихнув челюсть.

Глядя на мужа, Махелт осознала, как он устал, он действительно «хотел поскорее добраться». Поэтому не делал остановок, даже чтобы помыться. Она немного помедлила, беспокоясь о своей одежде, но решила, что уже слишком поздно.

– Можно утром. – Махелт села рядом с ним и, когда Гуго обвил ее рукой, наконец избавилась от леденящего душу холода.

– Я видел нашего сына, когда вошел в переднюю, – сказал Гуго с явным облегчением, что морока мытья отложена на потом. – Роджер крепко спал с пальцем во рту. Он подрос.

– Он научился говорить «лошадка» и «мама».

– Интересно, как он назовет меня. – Голос Гуго был одновременно полон гордости и тоски.

– Завтра узнаете сами. – Махелт погладила мужа по волосам.

Ее лоно налилось тяжестью от предвкушения, но она могла подождать. Глаза Гуго уже закрывались, как будто ему положили гирьки на веки. У Махелт на языке вертелось множество вопросов, но она понимала, что должных ответов не получит. Надо же, Гуго так выбивался из сил, чтобы добраться до нее сегодня ночью, когда мог подождать и прибыть утром.

– С моим отцом все в порядке? – спросила Махелт, поскольку это было единственным, что она хотела знать.

Гуго заворчал и усилием воли приподнял веки:

– Здоров как бык и неплохо справляется с невзгодами. Ваша матушка, братья и сестры также не унывают, а малыши поистине прелестны… Но не так прелестны, как наш сын.

В голосе мужа было что-то, отчего Махелт насторожилась, словно пес, заслышавший незнакомый звук во дворе. Гуго о чем-то умолчал или опустил какие-то подробности. Однако расспрашивать его сейчас было бесполезно.

– Идем, – сказала Махелт. – Утром вы не сможете пошевелить шеей, если уснете на скамье.

Взяв мужа за руку, она заставила его встать и подвела к кровати. Простыни завтра придется сменить, но это все равно следовало сделать. Махелт помогла Гуго снять сапоги и запихнула его в постель. Он схватил ее за руку и уложил рядом.

– Я слишком устал, чтобы от меня был прок, но все равно хочу, чтобы вы были со мной, – сказал он. – Хочу знать, что вы не сон.

Эти слова заставили Махелт растаять; сбросив туфли, она легла рядом и кисло подумала, что одежда послужит хоть какой-то защитой. Сколько ночей напролет лежала она без сна, мечтая, чтобы Гуго согрел холодную сторону кровати! Обо всем остальном она позаботится завтра.

Утром, пока Гуго еще спал, Махелт велела прислуге приготовить ванну. Она достала частый гребень из своего сундука и приказала одной из служанок принести брусок мыла, ароматизированного розовым маслом. А также блошницу[14], масло и золу, чтобы вывести вшей. Махелт также велела принести в комнату еду и питье, поскольку знала, что граф захочет переговорить с Гуго, несмотря на раннее время, но сначала муж был нужен ей самой. Когда ждать дольше было нельзя, она подошла к кровати, раздернула полог и осторожно потрясла мужа, чтобы разбудить.

Гуго удивленно посмотрел на нее затуманенным взором. На простынях подпрыгивали маленькие темные точки, и Махелт отвела глаза.

– Утро, – сказала она. – Вас ждет ванна, и служанкам нужно отнести эти простыни в прачечную.

– Ванна? – Его взгляд постепенно прояснился.

– Я легла рядом прошлой ночью из любви к вам, но вряд ли кто-то еще захочет к вам приблизиться, – резко сказала Махелт. – Вы только посмотрите на себя! На вас больше блох, чем на подзаборном борове, и пахнет от вас, как от золотаря!

Гуго сел, протирая слипшиеся после сна глаза.

– Я всего лишь хотел вернуться домой, – произнес он голосом, который заставил Махелт содрогнуться, поскольку его чувства были намного глубже, чем просто радость от встречи с ней и возвращения во Фрамлингем после долгих недель отсутствия. В голосе мужа звучала неподдельная тоска, а так как Махелт еще не знала причины, ее тревога лишь возросла.

– Что ж, вы дома, – весело сказала она, – и жена бранит вас, поскольку вы больше не в военном лагере и не в пути, и вас необходимо привести в подобающий вид. Будь вы Трайпсом, я заперла бы вас в конюшнях. Идем.

Потянув мужа с кровати, Махелт велела служанкам собрать простыни, развесить покрывала на воздухе и хорошенько выбить. Рубаху и брэ Гуго она приказала прокипятить и разрезать на тряпки для уборной.

– Они не настолько плохи! – запротестовал Гуго, когда Махелт подцепила их пальцами, чтобы бросить в кучу для стирки.

– Тут больше дыр, чем на листьях щавеля после нашествия жуков, – возразила она. – И достаточно грязи, чтобы вырастить лук-порей! Даже нищий бродяга побрезговал бы ими.

В уголках глаз Гуго пролегли веселые морщинки.

– Я ужасно скучал по вашей брани, – признался он.

Махелт прищелкнула языком, указав ему на ванну. Она заметила, что кожа Гуго покрылась мурашками, и велела служанке влить еще ведро горячей воды. Потом взялась за титанический труд, чтобы вернуть мужу его прежний вид. Она намазала его тело смесью жира и розового масла и затем соскребла ее вместе с грязью и паразитами. Вода постепенно приобрела цвет реки во время паводка. Махелт приказала наполнить чистой водой вторую ванну и отправила служанку за ножницами.

– Ради всего святого, как вы довели себя до такого состояния? – сердито спросила она.

Гуго поежился, поскольку его торс находился над поверхностью воды, а из открытых ставней проникал холодный воздух.

– Мы постоянно находились в поле и времени не хватало. Едва я падал на соломенный тюфяк, как пора было вставать. Проще было не раздеваться вовсе. Все поступали так же. – Гуго погрустнел. – По правде говоря, это казалось не важным.

Махелт взяла у служанки ножницы и начала подстригать волосы мужа. Выбеленные сверху солнцем, они были спутанными, сальными и кишели вшами. Она резала и кромсала, а после обработала мазью из блошницы. Велев Гуго встать, Махелт приказала служанкам окатить его несколькими ведрами чистой воды.

Пока служанки вытирали Гуго и помогали облачиться в теплый халат, Махелт вымылась во второй ванне с чистой водой, хорошенько растерлась, и позаботилась о собственных волосах, с которыми ей не хотелось расставаться.

Гуго бродил по комнате, касаясь отдельных предметов, как будто заново знакомясь с привычной обстановкой. Махелт надела чистую сорочку и присоединилась к нему, пока служанки выливали воду из ванн и рассыпáли по полу порошок блошницы.

– В Ирландии нет змей, но вы, наверное, привезли домой в качестве подарка все остальное, что ползает. – Махелт весело и укоризненно взглянула на мужа.

Она подошла к сундуку, чтобы положить на него гребень, и уставилась на свиток пергамента, лежащий между шкатулкой для драгоценностей и горшочками с притираниями. Пергамент был перевязан узкой красной ленточкой и усыпан светлыми лепестками цветов ежевики. Хмурясь и улыбаясь при виде таинственного свитка, Махелт развязала ленточку и развернула пергамент. Из него выпала связка мерных реек[15], простучав по крышке сундука, словно деревянные пальцы. Сам пергамент оказался официальным документом, составленным на латыни.

– Что это?

Широко улыбаясь, Гуго подошел к скамье у камина и взял в руки шкуру, которую накинул на ее спинку прошлым вечером.

– Я подумал, вдруг вам хочется стать пастушкой или, возможно, торговкой шкурами, шерстью либо пергаментом? Они ваши, делайте с ними, что вашей душе угодно, а это доказательство их качества.

С широко распахнутыми от удивления глазами Махелт взяла у мужа шкуру. Она была белой и курчавой, с легким блеском завитков.

– Вы купили мне отару овец? – Она ощутила восхитительную мягкость под пальцами и бархатистую и эластичную изнанку.

Такого сюрприза Махелт не могла и представить, ее сердце сразу наполнилось теплом и любовью, а на глаза навернулись слезы. Эти овцы ее, и она может делать с ними, что пожелает, – источник дохода, которым сможет распоряжаться на свое усмотрение.

– Я подумал о вас, когда увидел, как они пасутся в поле, – сказал Гуго. – Мы наткнулись на них на границе с Шотландией, недалеко от Леминстера.

Махелт улыбнулась сквозь слезы. Подняв шкуру, она потерлась о нее щекой.

– По-вашему, я похожа на овцу?

– Не совсем, – засмеялся, покачав головой, Гуго. – На скаку я посмотрел на небо и увидел облака, изменчивый вид которых напомнил мне вас. А затем отара овец напомнила мне эти облака, и это показалось таким естественным и правильным – подарить жене мягкость мытого руна и собственный источник дохода.

Махелт посмотрела на мерки. Пять мерок, на каждой по десять зарубок.

– Пятьдесят, – предположила она.

– Умножьте на десять, – самодовольно поправил Гуго.

– Пятьсот? – Она уставилась на него.

– Я подумал, это неплохое количество для начала. И велел доставить их в Сеттрингтон до зимних бурь. Когда овцы прибудут, мы съездим и посмотрим на них.

Махелт таяла в объятиях Гуго. Теперь от него пахло мылом и травами. Чистый. Новый. Его руки коснулись ее распущенных волос, а затем тела под платьем и обхватили груди. Махелт задрожала от вожделения и предвкушения. Гуго взмахом руки отпустил служанок и увлек Махелт на заправленную свежим бельем постель, где они на овечьей шкуре под утренним светом сплелись в нежный, слегка влажный клубок.

* * *

– Я скучал по вас, – сказал Гуго. Опершись на локоть, он погладил Махелт по волосам. – Каждую ночь, лежа на своем тюфяке, я смотрел на звезды и думал о вас.

– Я тоже смотрела на них, – призналась Махелт. – Служанки утверждают, что ночной воздух, проникающий сквозь открытые ставни, вреден для здоровья, но мне было все равно. Я знала, что вы где-то так же смотрите на небо, на те же звезды.

Гуго наклонился, чтобы поцеловать жену.

– Я смотрел на них. Каждую ночь.

Махелт ответила на поцелуй, затем отстранилась и положила ладонь на его щеку.

– Вы ничего не рассказали об Ирландии. Вы опять от меня что-то скрываете? – Она искала утешения в чертах мужа, но не находила.

Гуго повернул голову, чтобы поцеловать ее ладонь, затем со вздохом лег на спину и закинул руки за голову.

– Король одержал сокрушительную победу. Он прижал де Ласи к ногтю и заручился верностью большинства ирландских королей, одарив их багряными одеяниями, драгоценностями и лошадьми. – Подбородок Гуго окаменел от злости, когда он рассказал ей об утрате Брюнета. – Король возместил мне стоимость из дублинской казны, но не учел ни затрат на обучение, ни ценности Брюнета как производителя. Мне не следовало доверять Длинному Мечу. Яблоко от яблони недалеко падает.

– Иоанн все забирает, – со злобой произнесла Махелт. – И ничего не дает просто так. Что с моей семьей?

Лицо Гуго слегка расслабилось.

– Ваша матушка здорова, как и ваши братья и сестры. Я виделся с ними в Килкенни. У вашей новой малютки-сестры рыжие волосы, как у Ричарда, а Ансель – крепкий карапуз. Ваша матушка посылает вам поклон и свою любовь. Я привез подарки от нее – стенную драпировку и брошь, которая, как она считает, должна вам понравиться. Она была весьма любезна со мной и рада новостям о вас и нашем сыне.

Махелт жадно впитала слова мужа, но это было лишь начало трапезы, и она не насытилась.

– А мой отец?

Гуго сел и положил руки на поднятые колени. Он смотрел в окно, и Махелт изучала игру света на его плече и бицепсе.

– Ваш отец тоже здоров. – Гуго удивленно покачал головой. – Он превосходит мужчин намного моложе, в том числе меня. Я чуть не падал от усталости, когда он отдавал приказания и не упускал из виду даже мелочи, в то время как все остальные давно спали. Уильям Маршал поклялся в верности королю и полностью подтвердил свою клятву в кампании против де Ласи. – Гуго опустил взгляд и поддел узелок на вышивке покрывала. – Иоанн взял в плен жену де Браоза и старшего сына. Они останутся в Виндзоре, пока де Браоз не уплатит контрибуцию в сорок тысяч марок.

– Это же целое состояние! – ахнула Махелт. – Пресвятая Богородица, ни ваш, ни мой отец не смогли бы собрать такой суммы!

– Де Браоз поклялся, что заплатит, – покачал головой Гуго, – после чего бежал во Францию. Иоанн расценил это как доказательство, что правильно делал, не доверяя ему, и что де Браоз с самого начала был в сговоре с французами.

Гуго умолк, Махелт видела: он собирается с духом.

– Расскажите, – попросила она. – Я не плакса и в обморок падать не стану.

– Я и не боюсь, что вы упадете в обморок, – покачал головой Гуго.

– Тогда чего вы ждете?

Он вздохнул:

– Когда мы были в Дублине, перед самым выступлением домой, король потребовал у вашего отца еще заложников.

– Еще заложников? – Махелт выпрямилась, ее глаза засверкали яростным негодованием, которое Гуго предчувствовал. – Кого? – требовательно спросила она. – Кого он забрал?

– Джеффри Фицроберта, Джордана де Саквиля, Томаса Сэндфорда, Уолтера Персела и Жана Д’Эрли. Жан Д’Эрли отправлен в Ноттингем, но, где остальные, я не знаю. Он также захватил замок вашего отца в Дунамасе.

– Как он посмел! – Махелт резко откинула покрывала и потянулась за сорочкой. – Как он посмел это сделать!

– Ваш отец согласился дать заложников, а те согласились подчиниться, – спокойно произнес Гуго. – Уильям Маршал – умелый игрок на политической сцене. Если бы он отказал, имея на пороге все английское воинство и всех ирландских королей в их новых багряных одеяниях, не только Мод де Браоз оказалась бы в заточении в Виндзоре. А так честь вашего отца не пострадала и он никому не обязан. Он сам сказал мне, что нет ничего страшного в том, чтобы перевязать здоровый палец.

– Это невыносимо! – вскричала Махелт.

– У нас нет выбора. Он король.

– Я могу назвать сотню лучших кандидатов на роль короля.

– Я тоже, – ответил Гуго, – но это право не даровано им Господом. Мы должны заниматься своими делами и укреплять собственные земли.

– Итак, Иоанн на коне! Он делает что захочет и все сходит ему с рук только потому, что он король?

Гуго нащупал рубашку и брэ. Чистое и мягкое белье, пахнущее розовыми лепестками, ласково касалось стертой, отдраенной кожи.

– Я хочу увидеть, как растет мой сын. Играть с ним и показывать ему мир. Хочу увидеть, как он впервые садится на лошадь и ухаживает за девушкой. Хочу, чтобы у него были братья и сестры и такое же счастливое детство, как у меня. Однажды он станет графом Норфолком и ему придется принимать решения, которые отразятся на всех, кто от него зависит. Роджер должен научиться выполнять обязанности намного более тяжелые, чем у большинства мужчин. Но пока пусть безмятежно наслаждается детством. Пусть играет. Я обеспечу сыну этот покой, потому что совсем скоро ему придется столкнуться с суровой действительностью. – Гуго потер подбородок. – В церкви я всегда молюсь за тех, кто пал, и благодарю Бога, что нас пока нет среди них.

Махелт содрогнулась, не зная, обнимать мужа или злиться. Его слова потрясли ее, ведь они только что лежали на кровати тесным теплым клубком. Когда Махелт встала и вышла в переднюю, у нее похолодело внутри. Ее служанки усердно занимались своими делами в ожидании, пока они с Гуго закончат личный «разговор». При виде лица госпожи они перестали весело переглядываться. Махелт пересекла комнату и подошла к ребенку, которого няня покачивала на колене. Взяв сына на руки, она поцеловала его и без единого слова отнесла в спальню.

Гуго уже натянул нижнее белье и надевал домашние туфли из кожи козленка. Маленький Роджер потребовал, чтобы его опустили на пол, извиваясь и вопя, пока не добился своего. Он плюхнулся на попу рядом с кроватью, вытянул ручки, схватился за покрывало и встал.

– Па-па-па-па, – произнес он, широко улыбаясь Гуго. Тот засмеялся от удовольствия и удивления.

Малыш отпустил покрывало и сделал два неровных, но решительных шага к отцу, прежде чем снова плюхнуться на пол и недовольно хрюкнуть. Но он снова подтянулся, встал и сделал еще два шага.

Гуго перевел полный гордости и радости взгляд с сына на Махелт. Лицо ее сияло, она засмеялась и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Он вот-вот должен был пойти. Просто дожидался вашего возвращения домой.

Ребенок в третий раз встал, преодолел оставшееся расстояние, схватил отца за ногу, чтобы не упасть, и заулыбался, глядя яркими, солнечными ореховыми глазами. Гуго наклонился и осторожно развернул сына к Махелт. Она присела, протянула руки, и Роджер потопал к ней, плюхаясь на пол, вставая с помощью кровати и снова шагая, полный решимости дойти до матери. Сердце Гуго распирало от любви и гордости. На глаза наворачивались слезы. Он вспомнил, как они сидели с Махелт за ткацкой рамой и сплетали цвета в гармоничный узор, который переживет мимолетное мгновение. Крошечный кусочек их обоих, запечатленный навсегда.

– Наш первейший и главный долг – перед ним, – сказал он, когда ребенок дошел до Махелт и упал ей в объятия. – Он – наше будущее. Иоанн – всего лишь настоящее.

Глава 24

Фрамлингем, июнь 1212 года

В личных покоях Иды Махелт с удовольствием сплетничала с сестрой Гуго Мари и Элой. У ног женщин играли детишки, хотя маленький Роджер был в конюшнях с отцом, «помогая» ему готовится к завтрашнему дню, когда войско Биго выступит на королевский сбор в Ноттингеме, а затем на войну в Северном Уэльсе. Сын Элы Уильям, шестнадцати месяцев от роду, ковылял по комнате с деревянной лошадкой в руке. Эла снова была беременна и страдала от тошноты. Старший сын Мари Рэндал тоже ушел с мужчинами, но ее трехлетняя дочь играла у ног матери, и осенью Мари ожидала третьего ребенка. У самой Махелт в колыбели лежал второй сын, названный Гуго в честь отца.

– Когда я была молодой женой, – произнесла Ида, – я все время либо носила ребенка, либо оправлялась после родов… Хотя ни о чем не жалею, – поспешно добавила она. – Дети – дар Божий, и я люблю их всех. – Она поморщилась. – Одна из придворных дам рассказала мне, что спринцевание уксусом перед тем, как лечь с мужчиной, предотвращает зачатие, но это не всегда срабатывает.

– Вы это пробовали, мама? – взглянула на нее Мари невинными большими глазами.

– Когда я жила при дворе и была… – Ида помедлила, – была подругой короля, то пробовала. Но с тех времен у меня остался сын в доказательство, что Божьей воле нельзя противиться. – Мгновение она выглядела удрученной, но затем встряхнулась и сумела улыбнуться Эле. – И теперь у него есть собственный сын и прекрасная плодовитая жена, и я благодарю Господа за милость. – Ида повернулась к Мари. – С вашим отцом я никогда не прибегала к подобным уловкам, поскольку мы были соединены в законном браке и я не хотела лишать его наследников Норфолка и дочерей для заключения выгодных брачных союзов. Это было моим долгом. Я любила вашего отца и почитала и боялась Господа.

Все женщины понимающе кивнули, но затем Махелт произнесла:

– И все же женщина не должна растрачивать свое тело и дух на постоянное деторождение. Я знаю, что мой долг – рожать сыновей и дочерей для Гуго и Норфолка, но я не стану племенной кобылой… Да и Гуго этого не желает.

Эла и Ида подняли брови, услышав ее замечание, но Мари, напротив, наклонилась вперед с проблеском интереса в глазах.

– И что вы делаете для этого?

Махелт покосилась на свекровь, но тут же отбросила осторожность:

– То же, что и все. Воздерживаюсь, поскольку церковь говорит, что это на пользу душе. – Она закатила глаза. – Вкладываю кусочек мха… Придерживаю коней на полпути до Лондона…

– Зачем придерживать коней на полпути до Лондона? – удивленно начала Эла и густо покраснела, когда в ее голове забрезжило понимание. – О!

– Кто-то посоветовал мне привязать на шею яички ласки в мешочке, – наморщила нос Мари. – Наверное, это могло бы отпугнуть Ранульфа, но и всех остальных тоже! Я также слышала, что, если положить латук под подушку мужчины, он станет менее пылким. – Глаза ее блеснули. – Или, по крайней мере, менее способным проявлять свой пыл. – Она немного помолчала, а потом добавила: – Но это не помогает. Я проверяла.

Женщины расхохотались. Ида посадила сына Элы на колени. Ребенок доверчиво положил головку ей на грудь и сунул в рот палец.

– Это будет мой третий ребенок, – сказала Мари. – У меня замирает сердце при мысли, что я могу выносить еще десяток… а то и больше, если выживу. Мод де Браоз родила шестнадцать детей!

Веселое подшучивание внезапно прекратилось при упоминании Мод де Браоз.

– Упокой Господь ее душу, – перекрестилась Ида.

Дочь Мари, споткнувшись о подол платьица, упала и завопила. Мари поспешила поднять ее и прижать к груди.

Глядя на плотное кольцо, которым женщины окружили детей, рожденных и нерожденных, Махелт задавалась вопросом, действительно ли они в безопасности. Король Иоанн заключил Мод де Браоз и ее сына в тюрьму, а по сути – убил. Все были потрясены подробностями, которые постепенно открылись. Иоанн перевел Мод и ее сына из Виндзора в Корф, бросил их в подземную темницу и оставил умирать от голода и холода. Ходили слухи, что Мод питалась плотью умершего сына, пока не скончалась. От этой новости Иде стало плохо, и все во Фрамлингеме пришли в ужас. Как может подобный человек быть королем? Земля и без того полнилась слухами, что он убил племянника, а со смертью Мод де Браоз беспокойство стало быстро расти. Иоанн был отлучен от Церкви. Рим освободил английских баронов от клятвы служить королю. Каждая подробность падала тяжелой дождевой каплей в пруд. Пруд подергивался рябью, хотя и оставался в своих берегах. Но однажды ему придется разлиться мутным потоком, ибо чаша его переполнится.

Де Браоз бежал, чтобы укрыться во Франции, и король Филипп угрожал вторжением в Англию, хотя пока это было лишь пустыми словами. Во Фрамлингеме граф Роджер намеренно держался тише воды ниже травы и не участвовал в масштабных политических событиях, ограничиваясь исполнением своих неотъемлемых обязанностей, как то: явиться на сбор в Ноттингеме. Отец Махелт придерживался схожей стратегии в Ирландии, обладая там определенным влиянием. Но между ними пролегал океан, а Маршал был занят своим новым портом в Барроу. Сколько же можно отводить глаза, подумала Махелт, ведь если не увидеть опасности, однажды настанет твой черед попасть в плен и погибнуть.

* * *

Гуго посадил сына на спину озорного черно-белого пони, которого подарил Махелт и который теперь был первым скакуном их наследника. Роджер захихикал и маленькими ручками шлепнул пони по холке. Пирожок вздрогнул и взмахнул черным хвостом длиной до пола, но тут же охотно взял корку хлеба с ладони Гуго.

– Обжора-прожора, – вставил Роджер. Он слышал, как старшие дети дразнят своего товарища, повторяя эти слова нараспев, и немедленно подхватил их, поскольку они хорошо сочетались друг с другом. – Обжора-прожора, обжора-прожора!

– Тогда и ты тоже, – усмехнулся Гуго.

– Я – нет! – Ореховые глаза Роджера возмущенно сверкнули.

– Твоего дедушку Маршала тоже дразнили обжорой, когда он был мальчиком. – Гуго весело разглядывал малыша. Тот был сгустком энергии, не унимался от заката до рассвета, и Гуго едва поспевал за ним. Определенно его сын пошел в мать.

– Но! – сказал Ранульф своему сыну, на год старше Роджера, и тоже посадил его на спину Пирожка.

Взяв поводья пони, Гуго отвязал его от кольца в стене конюшни и вывел во двор, следя за мальчиками, чтобы те не упали.

– По крайней мере, мы не едем в Пуату, – сказал Гуго шагавшему рядом Ранульфу и посмотрел на наемные подводы, на которые солдаты и слуги грузили провиант и снаряжение. – Я опасался, что мне придется нести вассальную службу там.

Ранульф положил ладонь на ногу сына, чтобы тот перестал подскакивать вверх и вниз.

– Можно подумать, вы считаете, что в Уэльсе будет лучше, – поморщился он. – Там вечно дождь, а леса просто созданы для засад.

– Но нам не придется изо дня в день осаждать замки. Мы будем ближе к дому, и все будут стремиться к общей цели, – сказал Гуго. – Если бы мы выступили в Пуату, все жаловались бы, что приходится воевать за морем, а это не подразумевается присягой.

Гуго покосился на Ранульфа, прекрасно зная, что зять был бы одним из этих жалобщиков. Северные бароны не горели желанием сражаться. Ранульф был умереннее многих, но Гуго знал, что он предпочел бы остаться дома, в своем замке в Миддлхеме. Он выполнял свой вассальный долг педантично, но без энтузиазма.

– Кроме того, – добавил Гуго, – если Лливелин Гвинедский не хотел, чтобы Иоанн мешал ему править, не надо было на него нападать. На этот раз король не остановится, пока не сокрушит Лливелина раз и навсегда. И не важно, что тот женат на дочери Иоанна. Король вцепится ему в глотку.

– Как в Ирландии? – оскалился Ранульф. – Тогда нам и нашим сыновьям ничего не останется.

Гуго был избавлен от необходимости отвечать, поскольку появился его отец и подбоченясь уставился на детей. При виде пони и внуков он покачал головой, но все же улыбнулся. Собравшись с духом, граф похромал к молодым мужчинам. Колени явно беспокоили его сегодня, но он отказывался опираться на палку. Подойдя к сыну и зятю, Роджер Биго приказал конюху забрать поводья и провести Пирожка вокруг двора.

Гуго приглядывал за мальчиками, держась наготове.

– До земли недалеко, если они упадут, в таком возрасте это не страшно, – прагматично заметил Ранульф.

– Хотелось бы мне вспомнить себя таким крохой. – Во взгляде графа читалась зависть.

– Кажется, это называется «впасть в детство»? – съязвил Гуго.

– До этого мне еще далеко! – весело фыркнул отец. – И лопотать, как дитя, я покуда не начал.

Гуго усмехнулся. Мужчины наблюдали, как другой конюх выводит нового боевого коня Гуго из стойла, чтобы осмотреть его копыта. Это было сильное молодое животное с бронзово-коричневой шкурой и красивыми массивными обводами. Когда Гуго выбирал его, то обмолвился, что назовет его Гнедко и спрячет среди запасных коней, чтобы не выставлять напоказ. Кличка прилипла – так боевой конь наследника Норфолка получил имя простой деревенской лошадки.

Гуго поглядел на отца. Недавно прибыл гонец, и граф явился не только для того, чтобы посмотреть на урок верховой езды своих внуков.

– Я видел гонца, – сказал Гуго. – Новые указания?

Роджер Биго огляделся, убедившись, что его никто не может услышать, кроме Гуго и Ранульфа.

– Не совсем, – ответил он. – Но Бенед из Сеттрингтона пишет, что ходят слухи о заговоре с целью убить короля, когда мы прибудем в Уэльс.

Гуго шумно втянул воздух.

– По-вашему, это правда? – Он взглянул на Ранульфа, лицо которого было напряженным и настороженным.

Граф коснулся полей своей шляпы.

– Бенед – хитрый старый лис. Он знает, когда надо проявить осмотрительность.

– От кого он это услышал?

– Якобы от своего младшего брата, который служит в доме Юстаса де Весси.

Гуго поморщился. Отношения де Весси и Иоанна были хуже некуда. Ходили слухи, что Иоанн обесчестил жену де Весси, но речь шла также о деньгах, которые де Весси задолжал короне.

– Брат Бенеда прислал ему то, что можно считать предостережением или призывом к оружию, это как посмотреть. – Граф со значением взглянул на Гуго и Ранульфа. – Бенед полагает, что Джон де Ласи и Джон Фицроберт также замешаны.

Гуго показалось, будто он проглотил глыбу льда.

Его отец пристально посмотрел на Ранульфа:

– Вам что-либо известно об этом?

– Я не стал бы участвовать в подобном! – с негодованием отшатнулся Ранульф. – И водить компанию с такими людьми! Я не столь глуп, как вы думаете!

Гуго с отцом переглянулись. Ранульф уклонился от ответа на вопрос. Не участвовать в чем-то – не означает ничего об этом не знать. Возможно, слухи уже дошли до Ранульфа, но зять притворился глухим. В действительности Гуго больше волновало то, что Уилл Маршал водит дружбу с такими, как де Ласи и Фицроберт.

– Мне нужно знать, кто в нашей семье чем дышит, – стальным голосом произнес его отец. – Потому что поступки одного влияют на безопасность всех.

– Моей измены можете не бояться, – сухо кивнул Ранульф.

– Рад это слышать.

– А что Уилл Маршал? – Гуго едва осмелился спросить. – Его имя называют?

– Бенед не упомянул молодого Маршала, – покачал головой отец, – за что нужно благодарить милосердного Господа, но я бы не удивился, будь он замешан. – Его лицо стало жестким. – К счастью, ваша жена сейчас готовится к родам и слишком занята, чтобы в чем-то участвовать, но ее брат и его сообщники вполне способны втянуть в заговор членов семьи.

– Махелт теперь не настолько наивна, – с тихой уверенностью произнес Гуго.

Граф потеребил поля шляпы:

– Это может быть нам на руку, а может и не быть.

Ранульф, похоже, слегка удивился его словам. Но Гуго покачал головой, давая понять, что лучше не спрашивать.

– Как они намерены его убить?

– Кто знает? – пожал плечами Роджер. – Наверное, бросить на склоне горы и предоставить остальное валлийцам. Так на них можно будет возложить всю вину.

– Что нам делать? Рассказать королю или притвориться, будто это всего лишь слухи, и ждать развития событий?

– Надо поразмыслить, – нахмурился граф. – Мы не единственные, до кого дошла новость, и всякий попытается использовать ее себе во благо. – Он бросил взгляд на Ранульфа, который покраснел.

– А если нам предложат принять участие? – закашлялся Ранульф.

– Мы будем держаться поодаль, что бы ни случилось, – внезапно решил Роджер. – Так мы сможем остаться в стороне и решить, что нам делать, не подвергая себя опасности. Козлы отпущения найдутся, попомни мои слова, но их не будут звать Биго. Я сожгу письмо Бенеда и все остальные, которые мы получим. Ранульф, от вас я ожидаю того же, и не общайтесь пока что с соседями, особенно с де Весси. Я могу вам доверять?

– Могли бы не спрашивать, – кивнул Ранульф.

– Не мог. – Роджер смерил молодых мужчин тяжелым взглядом. – Вы никому не должны ничего рассказывать. Даже членам семьи, в том числе своим женам. Это не должно пойти дальше. Чем меньше осведомленных, тем легче сохранить тайну. Понятно?

Ранульф снова кивнул. Гуго тоже, немного обиженно. Он не нуждается в нотациях и знает, что поставлено на карту.

– Я принес Иоанну присягу на его коронации, – тяжело вздохнул его отец. – Я верно служил ему и держал свое слово. Посылал войска, когда он просил, и лично исполнял свой воинский долг. Для короля я объезжал судебные округа, давал ему добрые советы. Я бы охотно призвал его к ответу в рамках закона. – Лицо графа было суровым. – Но Иоанна ждет Божий суд, ибо человеческому суду его поступки более неподвластны. Будь что будет. Я не стану помогать ни одной из сторон. Осторожность – прежде всего.

Глава 25

Замок Ноттингем, август 1212 года

Гуго сидел в нише вместе с Жаном Д’Эрли, старшим рыцарем его тестя. В настоящее время Жан находился под домашним арестом в Ноттингеме как один из заложников, гарантирующих добрые намерения Уильяма Маршала.

Д’Эрли играл в мельницу с другим заложником, веснушчатым валлийцем лет семи.

– Этот паренек схватывает на лету. – Жан подмигнул ребенку. – Почти не говорит, кроме как на валлийском, но прекрасно понимает правила игры, правда, Ричард? – Он взглянул на второго сына своего лорда, переданного на его попечение, пока оба находились во власти короля.

Озорной блеск в темных глазах ребенка напомнил Гуго его собственного сына, хотя, разумеется, этот мальчик был старше. Всего в Ноттингеме было двадцать восемь юных валлийских заложников, родственников принца Лливелина или сыновей влиятельных лордов.

– Он мастак, чего не скажешь по его невинному виду, – признал Ричард Маршал, зеленовато-серые глаза которого искрились весельем. – И знает французский лучше, чем показывает. Не дайте ему себя обмануть. Он валлиец, и мы его враги. И хотя улыбается, как ангел, всегда готов вонзить нож в спину, совсем как его отец.

Ричард предложил ребенку отпить из своего кубка. Мальчик сделал большой глоток. Затем вытер рот рукавом и устроил потешную драку. Ричард принимал и наносил удары со спокойной силой вальяжного молодого льва.

– Я привык драться с младшими братьями и сестрами, – снисходительно объяснил он Гуго. – После Махелт этот малыш – плевое дело. Моя сестра была настоящим бойцом.

Гуго посмеивался, глядя, как Ричард отбивается от валлийского паренька одной рукой.

– Она до сих пор настоящий боец. Могу предъявить шрамы в доказательство.

– Ха, если шрамы – это все, вам повезло. – Ричард поддразнил своего подопечного, назвав его костлявым плутом, и тот в ответ разразился потоком брани на родном языке. Ричард немедленно уложил его на обе лопатки и щекотал, пока мальчишка не заверещал.

Гуго выглянул через открытые ставни во двор замка, тесно уставленный палатками и знаменами. На зов Иоанна явились все вассалы. Тусклое августовское солнце горело на копьях и доспехах. Телеги с припасами, запряженные быками и лошадьми, и люди сплошным потоком текли в ворота замка. Шум, пыль и запах сливались в ядовитые миазмы. Гуго беспокойно потер затылок, глядя на суматоху и думая о письме, которое его отец предал огню во Фрамлингеме. Слова о предательстве превратились в хлопья пепла, но это не значило, что их не существовало. Никакое пламя не уничтожит их, и они не исчезли бесследно.

Компания юных валлийцев играла в мяч, и их крики звенели во дворе, пока они гонялись друг за другом, пытаясь завладеть набитым шерстью кожаным мячом. Состязание требовало скорости, мастерства и сопровождалось громкими криками. Гуго подумал, как было бы здорово присоединиться к ним. В юности он превосходно играл в мяч… да и сейчас, собственно говоря, поскольку оставался быстрым и гибким, хоть и раздался в плечах. Впрочем, на эти широкие плечи легло более тяжкое бремя, чем простенькая игра в мяч.

* * *

Сидя с Жаном и Ранульфом в битком набитом главном зале, Гуго окунул ложку в наваристую похлебку из мозговых костей и ячменя. Она была приправлена перцем, и тем, кто любил острую пищу, жар во рту казался приятным.

Ричард прислуживал за высоким столом в качестве королевского оруженосца, он исполнял свои обязанности с важным видом, хотя глаза его, как всегда, лукаво блестели. Все разговоры были о предстоящей кампании в Уэльсе. Тактику обсуждали громко и весело. Старые, опытные солдаты обменивались рассказами о прошлых кампаниях в этой стране и уверяли, что валлийцы никогда не принимают бой лицом к лицу. Они предпочитают растворяться в своих холмах и вечном дожде и тумане, а удары наносить со спины, избавляясь от врагов по одному.

Бароны переглядывались и отводили глаза, как будто слишком долгий взгляд мог выдать некое опасное знание или намерение. Все знали то, о чем никто не говорил. Гуго взглянул на короля. На лице Иоанна застыла улыбка, больше похожая на оскал. Он пристально смотрел на окружающих, как будто пытался прочесть их мысли. Гуго воздал должное ужину, надеясь, что не выглядит таким виноватым, каким себя чувствовал. Ранульф делал то же самое. Жан Д’Эрли тоже сосредоточился на еде, и все их разговоры были о делах практических, а именно об искусстве верховой езды.

Иоанн протянул руки сенешалю, чтобы тот омыл их водой, когда привратник проводил в зал прибывшего гонца. Гонец подал письмо. Иоанн вытер нож куском хлеба и срезал печать. Прочитав письмо, он сжал губы. Потом подозвал Уильяма Длинный Меч и капитанов наемников, резко прервал трапезу и вышел из комнаты.

После их ухода повисла тишина, но затем кто-то неловко хохотнул, и разговоры возобновились, хотя потеряли свою непринужденность. У Гуго пропал аппетит, и он отодвинул миску. Подошел Ричард с графином вина и наклонился, чтобы наполнить кубки.

– Печать – шотландского короля, – сообщил он Гуго, Ранульфу и Жану. – Что из этого следует?

Жан поднял кубок и покрутил в руке:

– Это может означать очень многое или ничего, но, поскольку король взял с собой Марка, Д’Ати и милорда Солсбери и не остался, чтобы закончить ужин, я бы сказал, что новость важная и он пока не торопится ею поделиться.

Ричард поставил графин и облизал губы:

– Ходят слухи, что… – Он осекся при виде встревоженных лиц остальных. – А что я такого сказал?

– Выслушивайте слухи, если хотите, – резко ответил Гуго. – Запоминайте их, если считаете нужным, но держите при себе… не делитесь даже со мной. И даже с самым доверенным лордом и другом вашего отца. – (Веснушчатое лицо Ричарда покраснело.) – Если ваш брат замешан в каком-либо из этих «слухов» и вы общаетесь с ним, скажите ему, чтобы был очень осторожен, – предостерег Гуго.

Ричард кивнул, сжав губы, и удалился.

Жан Д’Эрли проницательно посмотрел на Гуго:

– Полагаю, мне лучше не знать, о чем вы говорили.

Гуго отпил из наполненного кубка и отставил его в сторону:

– Вероятно, вы уже знаете не меньше меня. Насколько могу судить, дом Маршалов держит нос по ветру, и даже заложники из этого дома хорошо осведомлены.

– Мальчишки – щенки, – сказал Д’Эрли. – Им не на пользу отсутствие твердой отцовской руки, но это всего лишь юношеский задор. Они помнят о своем долге перед родными.

– Долг можно толковать по-разному, милорд, – ответил Гуго, думая о выходке Махелт в Тетфорде.

– Разумеется, но они во всем покорны отцу.

У Гуго похолодело внутри. Ему ясно дали понять, что его тесть знает все о слухах и текущей ситуации. Он не удивился, но все же встревожился. Замечание Д’Эрли было двусмысленным – как, собственно, и обстоятельства. Оглядевшись, Гуго заметил, как Юстас де Весси и еще один северный барон, Роберт Фицуолтер, покидают зал. Возможно, их намерения были вполне невинными, например сходить по нужде, но Гуго решил, что все не так просто. Он поставил бы последнюю марку на то, что их уход связан с только что прибывшим письмом.

Иоанн так и не вернулся за стол, и мужчины, закончив трапезу, сбились в кучки, беседуя и строя предположения. Гуго вышел из зала вместе с Жаном и Ранульфом. Они пытались не вступать в разговоры, но все равно пару раз остановились, чтобы молча послушать. Не только они заметили, как де Весси и Фицуолтер украдкой покинули зал.

– До меня дошли слухи о замысле убить короля, изнасиловать королеву, перебить их детей и предложить трон Симону де Монфору, – со сверкающими глазами заявил один из людей графа Дерби.

– Ха, что за бред! Где вы это услышали? – фыркнул один из его товарищей, которому тем не менее не терпелось выведать подробности.

– Не знаю, – пожал плечами рыцарь. – В городской пивной. Да это уже всем известно.

Гуго был поражен. Слух абсолютно нелепый. И почему вдруг де Монфор, француз? Он притязал на английские земли, но только в графстве Лестер, которое Иоанн прибрал к рукам.

– Многие развлекаются, строя на основе слухов воздушные замки, – заметил Жан. – И как любые слухи, они растут и ширятся.

– Но почему говорят подобное о королеве? – тревожно спросил Ранульф.

Жан передернул плечами:

– Из-за привычки короля бесчестить чужих женщин, вспомните хотя бы супругу де Весси. Он многих дам уложил в постель, кого угрозами, кого силой. Мужья и отцы лишь фантазируют, что они сделали бы, дай им волю. Обесчестить женщину – значит обесчестить мужчину. Дать понять, что он бессилен и не в состоянии позаботиться о ней или своей семье. – Жан взглянул на Гуго и Ранульфа. – Это вопрос власти и контроля. Так собаки метят территорию, стараясь оросить забор как можно выше.

– Де Весси и Фицуолтер, – кивнул Гуго на мужчин, которые выехали за ворота со своими рыцарями и сержантами, – король не стал их задерживать.

– Возможно, Иоанн думает, что у него нет выбора. – Жан поскреб подбородок. – Что будет, если он прикажет им остаться? В ком из присутствующих он уверен?

Ранульф промолчал. Гуго скривился. Он ненавидел мутную придворную жизнь и не понимал, как ею могут наслаждаться другие, например его единоутробный брат… Хотя служба Длинного Меча Иоанну была подтверждением его королевской крови и возможностью покрасоваться в роскошных нарядах.

– Но своим отъездом они дают повод быть обвиненными в предательстве или как минимум в дезертирстве.

– По-видимому, они считают, что, оставшись, потеряют больше.

Гуго продолжал обдумывать безопасный ответ, когда его путь пересек кожаный мяч. За ним гнались два валлийских юноши и мальчик, который был с Ричардом. Стремясь отрешиться от происходящего, Гуго бросился за мячом и выхватил его из-под носа у игроков.

– А теперь попробуйте меня поймать! – крикнул он и пустился наутек.

Старшие мальчики замешкались, но малыш побежал за Гуго, пылая жаждой мести.

Жан Д’Эрли покачал головой, глядя, как Гуго веселится в компании валлийских заложников, но не выдержал и засмеялся.

– Так поступил бы милорд Маршал в молодые годы, – сказал он Ранульфу.

Ранульф потер бедро.

– Если бы я не потянул вчера ногу, то непременно присоединился бы к нему.

– Гуго хорошо себя держит, – одобрительно сказал Жан. – Милорд Маршал искал для своей дочери самого лучшего жениха, и я рад видеть, что он не ошибся в выборе.

– Непросто справиться с женой, которая твердо стоит на своем, – проницательно заметил Ранульф.

– Большинство мужчин на это не способны, – мученически улыбнулся Жан.

* * *

– Они убьют меня. Убьют хладнокровно и вероломно! – Сердито посмотрев на Длинного Меча, Иоанн швырнул письмо единокровному брату и капитанам наемников, собравшимся вокруг стола в его личных покоях. – Они вынашивают замысел убить меня в Уэльсе. Бросить одного и позволить валлийцам разрезать меня на кусочки. Они готовы объявить о моей смерти по всей стране. Людям даже сказали, в какой день объявлять! Сколько придворных в этом замешано? Кто хотел бы видеть меня мертвым? Неужели я никому не могу доверять? – Король погрозил сжатым кулаком.

Длинный Меч в потрясении глядел на документ, который был вещественным подтверждением ходивших слухов. В прошлом месяце, когда Вильгельм Шотландский обратился за помощью в подавлении мятежа, Иоанн отправил на север войско наемников. И теперь шотландский король, в благодарность и из инстинкта самосохранения, прислал это предупреждение, полученное по его личным каналам. Смерть Иоанна должна была свершиться и стать всеобщим достоянием, когда он достигнет Уэльса. Заговорщики замели следы слишком хорошо, их имена оставались неизвестны, но Роберт Фицуолтер и Юстас де Весси были названы.

– Вы не можете ехать в Уэльс, сир, только не сейчас, – произнес Филипп Марк, один из главных капитанов наемников Иоанна. – Вы должны подумать о собственной безопасности, а также о безопасности королевы и вашего сына.

Иоанн выпрямился, и Длинный Меч увидел, как в глазах единокровного брата вспыхнула ярость… и страх. Длинный Меч тоже боялся и был полон желания защитить этого человека, в жилах которого текла та же королевская кровь, что и у него.

– Я этого не допущу! – рявкнул Иоанн. – Они хотят меня сокрушить, но я вырву им печень и низвергну в пропасть! – Он огляделся по сторонам. – Кому я могу доверять, если в этом письме говорится, что никто не должен хранить верность отлученному королю и что нужно воспользоваться моментом и восстать против меня?

– У вас есть верные люди, сир, – заверил Филипп Марк безжалостным грубым голосом. – Все в этой комнате не мешкая выполнят ваши приказы.

– Потому что все вы – ничто без меня! – Иоанн сердито оглядел собравшихся мужчин.

Уильям Длинный Меч вздрогнул:

– Я могу поручиться за графа Норфолка, за Омаля, Пембрука и де Бурга.

– Я могу положиться на вашу преданность, брат, но можно ли положиться на ваше суждение? – недоверчиво фыркнул Иоанн. – Вы совершенно уверены, что они не плетут заговор против меня?

– Надеюсь, сир.

– Надеетесь, – оскалив зубы, передразнил Иоанн. – Зная вашу удачу в игре, помоги нам Господь! Пембрук может заявить, что его зад – это солнце, и люди поверят ему. А будь остальные достойны доверия, они были бы сейчас здесь, в этой комнате.

Король расхаживал взад и вперед, украшенный драгоценными камнями подол его мантии развевался.

– В таком случае вам точно нужно, чтобы Пембрук выступил на нашей стороне, – возразил Длинный Меч. – И его поддержка привлечет остальных.

Иоанн бросил на Длинного Меча испепеляющий взгляд:

– То есть они прислушаются к Маршалу, наплевав на меня? Вы это пытаетесь сказать?

– Вы сами сказали, что он может убедить всех, будто его зад – это солнце, – развел руками Длинный Меч.

– Он будет полезен, сир, – подтвердил Джерард Д’Ати. – Маршал доказал, что не пойдет против вас.

– Только потому, что у меня его сыновья и лучшие рыцари! – прорычал Иоанн, но его взгляд стал задумчивым, когда он всерьез принялся искать выход из положения. – Де Бреоте, скачите к королеве, сопроводите ее и моих сыновей в Корф и обеспечьте им безопасность. Я требую схватить де Весси и Фицуолтера. Я немедленно разгоню этот сброд, узнаю, насколько глубоко проникла гниль, и выдерну ее с корнем. – Поступь Иоанна стала тяжелее, как будто с каждым шагом он сокрушал своих врагов. – Что же касается валлийцев… – Ноздри короля раздулись, когда он оглядел собравшихся. – Поскольку я не могу отправиться в Уэльс и прижать принца Гвинедского к ногтю и поскольку моя смерть должна была свершиться на его земле, пусть он поплатится здесь и сейчас! Пусть вместо меня умрут валлийцы и заплатят долг крови. Пусть все увидят, что ждет тех, кто замышляет против короля Англии.

Наемники переглянулись. Длинный Меч взглянул на злобствующего Иоанна, в глазах которого все еще плескался страх. Лицо короля блестело от пота, а дыхание участилось.

– Повесьте заложников, – приказал Иоанн. – Всех до единого!

У Длинного Меча перехватило дыхание.

– Сир, их почти тридцать человек.

– Тогда чем раньше начнем, тем лучше. – Иоанн щелкнул пальцами Филиппу Марку. – Проследите за этим.

– Я отдам приказ. – Марк поклонился и направился к двери. Остальные последовали за ним.

– Но один из них совсем кроха… маленький мальчик! – в ужасе выдавил Длинный Меч.

Ноздри Иоанна раздулись.

– Мой сын тоже.

– Сир, молю вас передумать. Будьте милосердны!

– А со мной были бы милосердны в Уэльсе? – Глаза Иоанна засверкали. – Были бы милосердны с моими сыновьями после моей смерти? Повесьте их всех до единого, и пусть это послужит уроком.

* * *

Вымазанный грязью, смеющийся, раздетый до рубахи и чулок, Гуго уклонился от броска молодого валлийца и в последний момент передал мяч своему брату Ральфу, который, как и следовало ожидать, увидев игру, поспешил присоединиться. Оскорбления и крики на валлийском смешивались с ответными выкриками на французском и английском. Еще несколько оруженосцев и слуг Биго вступили в схватку, а также Ричард Маршал, и игра превратилась в шумную бодрящую потасовку.

Самый маленький валлиец, Родри, бежавший во всю прыть, споткнулся о развязавшийся ремешок обуви и растянулся на земле. Гуго, который оказался ближе всех, поднял его, отряхнул и поставил на ноги. Сквозь треугольную прореху на чулке просвечивало колено, а царапина на локте набухала маленькими капельками крови. На глаза ребенку навернулись слезы, но он стиснул зубы, бросив вызов слезам и любому, кто посмел бы его пожалеть.

– Это почетные боевые ранения, – сказал Гуго. – Зубы на месте? Не выбил?

Мальчик покачал головой и в доказательство оскалил два ряда аккуратных жемчужных зубов. Когда Гуго притворно отпрянул, глаза малыша внезапно расширились от удивления. Не успел Гуго обернуться, как его грубо схватили два солдата в кольчугах. Один из них вцепился Гуго в волосы и запрокинул ему голову. Через мгновение другой солдат схватил Родри и унес извивающегося и визжащего мальчика под мышкой, как поросенка.

– А ну пойдем, валлийский сукин сын, король велел прокатить тебя на деревянной лошадке с пеньковыми поводьями, – с густым фламандским акцентом выругался один из солдат.

Гуго пытался вырваться из крепкой, жесткой хватки.

– Я Гуго Биго, лорд Сеттрингтона, наследник графства Норфолк и зять графа Маршала! – выдохнул он. – Уберите от меня свои грязные лапы!

Мгновение они продолжали с ним бороться, как будто его слова и вид не вязались друг с другом, но когда Гуго обругал их на родном языке, отпустили и отошли, облизывая губы. Потом запоздало поклонились ему.

– Прошу прощения, сир, – произнес один из солдат. – Я был совершенно уверен, что вы валлийский заложник. Я не знал… – Он неловко показал на перепачканную, потную рубаху Гуго и вымазанные грязью чулки.

Тело Гуго горело в тех местах, где к нему прикасались их пальцы.

– Что вы имели в виду под «прокатить на деревянной лошадке»?

Оглядевшись, Гуго увидел, что валлийских мальчишек согнали вместе и копьями подталкивают к высокой внешней стене замка, выходящей на город. Родри продолжал верещать и мутузить солдата, который нес его под мышкой. Глаза Гуго широко распахнулись.

– Господь всемогущий, вы же не хотите… – сглотнул он.

– Приказ короля, – с омерзительным удовольствием произнес второй солдат. – Вздернуть их повыше, и пускай болтаются… все до единого.

Ральф присоединился к Гуго, его тоже поначалу приняли за одного из валлийцев.

– Это невозможно! – Он в ужасе потирал отметину, оставленную на шее кольчужными рукавицами.

– Подобное деяние недостойно доброго христианина, – хрипло произнес Гуго.

– Король отлучен от Церкви, – пожал плечами солдат. – Что ему терять, не считая жизней нескольких валлийских личинок, которые не вырастут в мух и не станут ему докучать?

Гуго протиснулся мимо солдата и побежал к куртине, выходившей на город. Заправлял всем Филипп Марк с еще одним наемником, Энжеларом де Сигонем, и уже десяток валлийских мальчишек, еще разгоряченных и потных после игры в мяч, стояли с петлями на шеях и исповедовались капеллану. Их глаза были большими, испуганными и растерянными. А свободные концы веревок уже накинули на зубцы внешней стены.

Длинный Меч наблюдал со стиснутыми зубами и вздувшимися венами на шее. Правой рукой он сжимал рукоять меча, как будто хотел выхватить свой знаменитый длинный клинок из ножен. Короля нигде не было видно. Гуго метнулся к единоутробному брату.

– Пусть он прекратит! – Он встряхнул Длинного Меча за плечо. – Ради всего святого, Уильям, пусть он прекратит!

Длинный Меч обратил на Гуго мертвый взгляд:

– Я ничего не могу сделать. Король не передумает. Жребий брошен. Он говорит, это урок Лливелину и всем, кто умышляет против него.

Де Сигонь посмотрел на Гуго:

– Среди нас завелись предатели, милорд Биго, и король намерен разобраться со всеми, кто противится его воле. Поосторожнее, не то присоединитесь к этим бедолагам.

– Вы погубите свои души! – выдавил Гуго.

– Они заложники слова своих лордов – слова, которое было нарушено и осквернено, – спокойно ответил Марк. – Король в своем праве, и они отправятся к Создателю лишь после отпущения грехов.

У Гуго подкосились ноги. Меньше всего на свете ему хотелось наблюдать за казнью, и все же он должен был ее засвидетельствовать ради этих мальчиков, потому что не мог повернуться к ним спиной. Господь всемогущий, Господь всемогущий! А если бы на их месте оказался его собственный сын? Только что играл в мячик – и вот уже хрипит в петле из-за борьбы за власть взрослых мужчин. У Гуго теснило грудь, перед глазами все плыло, но он заставил себя смотреть, как мальчиков подтаскивают к амбразурам и сталкивают, словно кули с мукой. Повезет лишь нескольким – их шеи переломятся и они умрут мгновенно, но остальные будут долго и мучительно дергаться в петле.

Родри был во второй группе. Гуго рванулся вперед, толком не понимая, что хочет сделать, но хоть что-то… лишь бы не позволить этому случиться. Де Сигонь схватил его кольчужной рукавицей. Ему помог другой наемник, их хватка была уверенной, властной и намеренно грубой. Им редко удавалось безнаказанно поднять руку на графского сына, хотя де Сигонь несколько раз доставлял себе подобное удовольствие со старшим сыном Маршала.

Де Сигонь и его товарищ крепко держали Гуго, и тот ничего не мог поделать, пока мальчиков одного за другим сбрасывали со стены. Он не видел, как они извиваются и отскакивают, когда натягиваются веревки, не видел, как тела корчатся, цепляясь за жизнь, и умирают на светло-янтарных камнях, но легко мог это вообразить. В тишине, наступившей после полета последнего ребенка навстречу гибели, наемники отпустили Гуго, он вырвался, сложился пополам и изверг содержимое желудка на траву, не беспокоясь, что его могут счесть слабым и мягкотелым.

Длинный Меч ничего не сказал, лишь повернулся и пошел на верхний двор, стиснув зубы и двигаясь так скованно, как будто его сюрко было прошито копьем.

– Господи Иисусе, – перекрестился Ральф. Он посмотрел на спину своего лорда и единоутробного брата, а затем на Гуго.

– Не произноси Его имя, – прохрипел Гуго, выпрямляясь и вытирая рот. – Сегодня Его здесь не было. Это не Его промысел.

Гуго содрогнулся и попытался собраться с духом ради своего белого как мел брата. Его войско также нуждалось в руководстве, но в глубине души Гуго чувствовал себя еще одним испуганным, растерянным ребенком. Он сглотнул, ощутив новый рвотный позыв.

– Мы должны молить Его о милосердии к этим валлийским детям… и к нам, потому что это деяние падет на головы всех нас.

* * *

Во Фрамлингеме Махелт наводила порядок в погребе и радовалась жизни. Порядок вносил ясность и четкость в домашние дела, которые в свою очередь зависели от порядка в запасах и их обилия. Махелт была потомком королевских маршалов и заниматься снабжением было у нее в крови… Она определенно предпочитала это занятие шитью! Она обнаружила старый бочонок с мясом, кишащий личинками, и отдала его замковым ребятишкам, чтобы те порыбачили в озере, а остаток скормили птицам. От такого угощения куры раздобреют и будут лучше нестись.

У них заканчивались мед и воск – нужно заказать их в Ипсуиче и еще несколько новых бочонков для солонины, когда в ноябре начнется забой свиней. Надо велеть эконому переговорить с бондарем из Тетфорда. Ее сын пробежал вдоль ряда бочонков, ведя по ним палкой и считая вслух: «Раз, два, три, шесть…»

– Четыре! – засмеялась Махелт. – После трех идет четыре.

Она взяла флягу и, откупорив, принюхалась, потом сделала глоток. Рот наполнился медом, сладким, крепким и благоухающим летом. Со двора донесся стук копыт, и Махелт мысленно отметила, что это свекор вернулся с ежедневного осмотра поместья.

– Раз, два, три, четыре, шесть, двадцать! – триумфально заявил Роджер, врезав палкой по последнему бочонку в ряду.

Он вертелся на месте, пока у него не закружилась голова, а затем плюхнулся на пол. Махелт вернула мед на полку, прежде чем глоток превратился в два, а то и в три.

– Па-па-па-па! – завизжал Роджер.

Махелт вихрем обернулась и увидела Гуго в дверном проеме. Его одежда была пыльной и грязной с дороги, а шляпа низко надвинута, скрывая глаза, – совсем как у отца, Махелт даже вздрогнула. Маленький Роджер бросился к нему, Гуго подхватил сына на руки и уткнулся лицом в шею ребенка.

Махелт с удивлением глядела на мужа, снимая заткнутый за пояс платья фартук. Она ожидала увидеть его никак не раньше конца октября.

– Что случилось? – спросила она, поскольку что-то явно было неладно.

Гуго покачал головой.

– Я обогнал свое войско, – хрипло произнес он. – Оно скоро прибудет.

– Па-па-па-па, па-па-па-па, я умею считать до десяти! Раз, два, три…

Пока Роджер щебетал у него на руках, Гуго поднял взгляд на Махелт, и она в ужасе увидела, что муж безуспешно борется со слезами. Она поспешно забрала ребенка у Гуго и отдала проходившей мимо служанке:

– Отведи ребенка к графине и скажи ей, что милорд вернулся домой. Затем вели Саймону приготовить еду и напитки и отнести их в комнату милорда.

Когда женщина отправилась выполнять поручения, пытаясь удержать вопящего Роджера, который хотел остаться с родителями, Махелт взяла мужа за руку.

– Расскажите мне! – твердо сказала она, изо всех сил пряча страх.

Гуго издал невнятный звук. Обхватив жену за талию, он затащил ее в сырой, освещенный лампой погреб и припал к ней, содрогаясь. Махелт видела, что он действительно плачет, и ее страх лишь возрос. Она утешала мужа, обвив рукой за шею, гладя по волосам, другую ее руку он держал в своей, прижимая к груди.

– Гуго, что случилось?

Он продолжал дрожать в ее объятиях. В погребе было безопасно и темно, и Гуго мог дать волю чувствам, которые сдерживал с самого Ноттингема.

– Вряд ли я могу вам рассказать, – хрипло произнес он.

– Я достаточно сильная и могу вынести что угодно. Неведение – вот что действительно страшно. Почему вы не в Уэльсе?

Отпустив жену, Гуго вытер глаза рукавом. Махелт закрыла дверь погреба, усадила мужа на бочонок и протянула ему флягу с медом.

– Пейте, – приказала Махелт.

Ее тон был резким, потому что теперь она не только тревожилась, но и злилась. На лице Гуго застыло выражение, какого она прежде не видела, как будто сломалось что-то самое главное, и Махелт приготовилась сразиться с причиной, какова бы она ни была.

Гуго сделал глоток, опустил флягу и посмотрел на жену:

– В Ноттингеме раскрыт заговор против короля… Заговорщики намеревались убить короля, королеву и их детей.

– Что?

– Это правда. Шотландский король прислал ему предупреждение, и еще одно пришло из Уэльса – от его дочери, – но слишком поздно и уже ничего нельзя было изменить. Король решил преподать всем урок.

– То есть как – слишком поздно? – Махелт глядела на мужа, по ее спине бежали мурашки.

Иоанн мертв? Ее мысли обратились к старшему брату. Возможно, он замешан или арестован? Ей стало плохо, но она сказала себе, что Гуго не стал бы плакать из-за ареста Уилла. Он ожидал бы, что заплачет она. И он не мог обезуметь из-за заговора против короля. В последний день дома мужчины постоянно переглядывались, и Махелт подозревала, что Гуго кое-что знал еще до отъезда. Свекор тоже изрядно нервничал и, хромая, выходил из своей комнаты, чтобы перехватывать гонцов.

– Поскольку мы не могли отправиться в Уэльс, как собирался король, и поскольку Уэльс должен был стать местом его убийства, король повесил заложников, которых принц Лливелин дал ему в прошлом году. – В широко раскрытых глазах Гуго плескался пережитый ужас. – Двадцать восемь заложников. Он сбрасывал их с крепостного вала одного за другим, а остальные, ожидая своей участи, смотрели, и наемники Иоанна вели счет повешенным, как наш сын ведет счет бочонкам. Некоторые из них… Некоторые были маленькими мальчиками, место которых – у материнской юбки. Одного звали Родри, не знаю, кем был его отец, кем-то из вассалов Лливелина. Я играл в мяч с ним и остальными мальчишками, когда за ними явились наемники Иоанна. Только что он гнался за мной, чтобы отобрать мяч, и вот уже хрипит в петле. Филипп Марк сказал, мы должны радоваться, ведь одной гнидой меньше вырастет в вошь, но я скажу, что все мы теперь прокляты за это.

Махелт упала перед мужем на колени и взяла его за руки.

– Нет, Гуго, только не ты! – страстно произнесла она. – Господь всемогущий!

– Не говори мне о Господе – я ужинаю с дьяволом. – У Гуго перекосило рот. – Я думал, у меня достаточно длинная ложка, но, оказывается, ошибался. В этой стране ни у кого нет достаточно длинной ложки. – Он посмотрел на руки жены, лежащие поверх его рук. – Но у меня нет выбора, потому что, если я не стану с ним ужинать, меня съедят и мою семью съедят, или уморят голодом, или… повесят. Мне стыдно, что я ничего не сделал, но я ничего не мог сделать, и, по правде говоря, король действовал по закону. Это был всего лишь ответный ход… но он был безжалостным и аморальным…

Махелт оцепенело смотрела на мужа. Ей хотелось утешить его мудрыми словами и вернуть все на свои места, но перед мысленным взором раскачивались тела на крепостной стене – тела членов ее семьи, и ближе всех висел ее ребенок и пытался считать до десяти с посиневшим горлом от врезавшейся веревки, и у нее самой перехватило горло так, что она не могла говорить.

– Два заговорщика были раскрыты, – хрипло добавил Гуго. – Юстас де Весси и Роберт Фицуолтер. Они бежали, прежде чем их успели арестовать, но король отправился на север со своими извергами-наемниками и меняет кастелянов и шерифов, которых подозревает в участии в заговоре.

Махелт прикусила губу.

– А что Уилл?

– Он близок к де Ласи и Фицроберту, а они оба под подозрением. – Гуго бросил на жену предостерегающий взгляд. – Если Уилл замешан в заговоре, молю Бога, чтобы ему хватило ума замести следы.

Махелт побелела:

– Я ничего не слышала, клянусь!

– Мы должны быть осторожны, – сухо кивнул Гуго. – Король подозревает всех и каждого, а наемники и подхалимы, которыми он себя окружил, выполняют все его приказания, потому что он платит им жалованье и наделяет властью.

В дверь внезапно заколотили, и оба в испуге подскочили.

– Па-па-па-па, выходи! – завопил маленький Роджер.

Они услышали, как няня пытается его утихомирить, а он возмущенно верещит и снова колотит в дверь.

Махелт рванулась к двери, но Гуго ее упредил:

– Все в порядке.

Он осторожно отстранил жену, подошел к двери и открыл ее навстречу своему разъяренному, покрасневшему сыну, который пытался отбиться от няни. Гуго наклонился и подхватил Роджера. Сын был крупным для своих лет, но все же нетяжелым. Прочным, как дуб, хрупким, как паутинка, и гудящим, как маленькая злая оса. Живым. Гуго никогда еще не видел ничего столь живого.

– Я здесь, – сказал он. – Я всегда буду здесь.

Гуго вытер слезы ярости со щек сына и той же рукой слезы сердечной муки и вины со своих щек.

– Что теперь? – спросила Махелт.

Гуго поцеловал соленую щеку Роджера:

– Мы затаим дыхание и сосчитаем до десяти.

– Раз, два, три… – начал Роджер, старательно поднимая пальцы. – Четыре, пять… – Он подпрыгивал на руках у отца.

Гуго вынес сына во двор, чтобы посмотреть, как прибывает войско.

– А потом?

– А потом мы найдем какой-нибудь выход, – устало произнес он, – потому что это необходимо ради общего блага.

Глава 26

Фрамлингем, ноябрь 1212 года

Махелт несколько недель была как на иголках, опасаясь за Уилла, но новостей не поступало, и она решила, что лучше оставаться в неведении. Это как бросить одеяло в грязный угол. Чище не станет, но с виду поприятнее. Король потратил больше тысячи фунтов, укрепляя свои замки на севере. Одних кастелянов он сместил, других вынудил дать заложников… и после того, что случилось в замке Ноттингема, никто не сомневался в последствиях неповиновения.

В день святого Мартина на второй неделе ноября полагалось резать боровов, которые наели бока на желудях. Самцам, за исключением племенного хряка и еще одного, предстояло стать беконом, солониной, сосисками, ветчиной, студнем, кровяной колбасой и салом, чтобы кормить домочадцев в темные зимние дни, в то время как самок оставляли на развод. Боровов загнали в нижний двор и забили одного за другим ударом топора между глаз и ловко воткнутым в шею ножом – один работник втыкал нож, другой подставлял под кровь большие неглубокие миски. Затем мертвых свиней обваривали кипятком, чтобы удалить щетину, подвешивали на веревках и потрошили.

Двор и навесы для забоя были средоточием кровавой работы, и Махелт трудилась в самой гуще, с фартуком на поясе и перевязанными льняным платком волосами. Организация подобного труда и участие в нем были ей по душе, поскольку за них воздавалось намного быстрее, чем за какое-нибудь шитье, когда нужно потратить несколько недель, чтобы закончить работу. Сегодня на обед будет жареная свинина, покрытая хрустящей золотистой корочкой, с печеными кислыми яблоками и острыми соусами, чтобы оттенить сочность мяса, и много хлеба, чтобы подбирать подливку. В общей атмосфере торжества найдется место песням, стихам и веселью и даже представлению одного из сержантов графа, Роланда ле Петтура, который платит за свои земли акробатическими трюками, жонглированием и музыкальным пусканием ветров, когда того требует случай.

Служанки перешучивались, помешивая свиную кровь в огромных кадках, чтобы она не свернулась, и кипятя котлы с жиром, чтобы наполнить вычищенные мочевые пузыри. Рассолы готовились из соли, привезенной на вьючном пони из прибрежных деревень графа Роджера. Специи прибыли с семейной пристани в Ипсуиче, и все ножи были заточены на оселке до синеватого блеска.

Агата, кухонная прислуга, разглядывала куски свинины на лоснящейся окровавленной доске.

– Мой муж говорит, что не желает больше видеть на ужин свиные ножки, – заявила она. – Но я вот что скажу, пускай лопает, что дают, и не жалуется. Будет есть как миленький свиные ножки – соленые, под соусом или тушенные в меду, – да еще и нахваливать!

Остальные женщины засмеялись, подталкивая друг друга, и Махелт засмеялась вместе с ними, наслаждаясь чувством товарищества.

Гуго подошел к кухонной двери и поманил ее. У него были дела в отцовской комнате, в руке он сжимал свиток пергамента. Дыхание Гуго висело белым облачком в сыром ноябрьском воздухе, а шляпа была низко надвинута на уши. Увидев обещание в его взгляде, Махелт вытерла руки, сняла фартук и, велев женщинам продолжать работу, присоединилась к мужу во дворе.

Забой был окончен, земля щедро полита водой, и теперь слуги усердно работали метлами. Боровов еще опаливали огнем, и работники ловко орудовали ножами, вздергивая туши на веревках, чтобы выпотрошить их. Маленький Роджер с интересом наблюдал за происходящим, сжимая в руке мягкое свиное ухо. Трайпс, несмотря на свой преклонный возраст, сумел стянуть комок потрохов и залег под телегой, чтобы слопать добычу.

Гуго увлек Махелт прочь от шума и суеты и усадил на скамью рядом с новым домом.

– Пришло письмо от вашего отца моему, – сказал он. – Я подумал, вам захочется узнать. Ваш отец предложил свою помощь королю. Он говорит, что приведет три сотни рыцарей из Ирландии, вместе с де Греем они смогли обеспечить Иоанну поддержку ирландских лордов. – Лицо Гуго оставалось красноречиво бесстрастным. – Уильям Маршал посоветовал королю вступить в переговоры с Папой и положить конец отлучению, ибо, пока Иоанн не находится под защитой Церкви, любой вправе идти против него.

– Прискорбно, что верность моего отца принадлежит такой твари, как Иоанн! – с негодованием сказала Махелт.

Гуго почесал в затылке:

– Мне тоже, но ваш отец поступает так, как велит долг. Король поблагодарил за поддержку, но хочет, чтобы Маршал пока оставался в Ирландии и помогал юстициарию, а вернулся весной, когда море будет спокойнее. – Гуго протянул жене пергамент. Его голос потеплел. – Прочтите сами. Здесь есть и хорошие новости.

Махелт просмотрела строчки и, с радостным криком бросившись Гуго на шею, крепко его поцеловала:

– Мои братья будут освобождены, как и все заложники слова моего отца!

Улыбаясь, Гуго обнял ее в ответ:

– Ваш отец снова в милости. Королю нужны верные и мудрые люди, которые посоветуют ему, что делать с Папой и королем Филиппом.

Махелт отпустила его, чтобы перечитать послание. Радость от новости о братьях не изменила ее отношения к королю.

– Когда Иоанн в беде, ему нужна помощь людей, готовых его поддержать, но в благоприятные времена он обращается против них, – презрительно сказала она.

– Вряд ли король снова поссорится с вашим отцом. Он знает, как популярен лорд Маршал, и, мне кажется, начал понимать, что пусть лучше тот работает на корону, чем сохраняет нейтралитет или становится на сторону его противников.

Махелт поднялась со скамьи, но не утерпела и перечитала письмо еще раз, поскольку, даже составленное писцом, оно отражало волю и намерения ее отца. Наконец поцеловала пергамент и неохотно вернула его Гуго, который скатал его в свиток и засунул за пояс.

– По крайней мере, благодаря советам вашего отца в государственных делах прибавится здравого смысла, – сказал он. – Пусть я не доверяю Иоанну, но Уильяму Маршалу я доверяю. Он печется об общем благе.

Глава 27

Солсбери, Уилтшир, декабрь 1212 года

Хрустящий ледок покрыл траву пушистым серебристым ковром, а декабрьский воздух резал легкие, словно нож. Опускались сумерки, и небо над блестящими белыми зданиями дворца Солсбери светилось бирюзой. Рядом с дворцом сиял собор – величественный западный фасад, творение искусных каменщиков, тянулся ввысь, славя Господа. Стоя на палисаде рядом с Гуго, Махелт посмотрела на небо и вдохнула морозную ясность первых звезд, учащенно дыша от предвкушения.

Махелт с новой семьей проводила рождественские праздники в Солсбери. По мнению Гуго, их пригласили только потому, что Уильям Длинный Меч хотел похвастаться позолоченным буфетом, взирая на всех свысока. Махелт подтолкнула мужа и сказала, что надо быть более терпеливым и снисходительным. В ответ на это Гуго поднял брови, но в целях самосохранения не стал упоминать о ее собственной репутации в отношении сих добродетелей.

– Едут, – сказал Гуго, указывая за палисад. – Прислушайтесь.

Махелт пригляделась и прислушалась. У Гуго было чутье, как у лисы. Затем она услышала перезвон колокольчиков на упряжи и голоса. Прищурившись, Махелт различила тени, движущиеся в темноте к холму. Кто-то во главе отряда нес фонарь, остальные фонари держали слуги. Огни мерцали по краям кавалькады, в сгущающихся сумерках превращая ее в танцующую змею света. Когда всадники приблизились, показались голубые с золотом знамена Солсбери и перезвон стал громче.

Гуго посадил сына на плечи, чтобы наблюдать за процессией.

– Смотри, – произнесла Махелт. – Смотри, это твой дядя Уилл и твой дядя Ричард. – Голос ее дрожал.

– А также твой дядя Длинный Меч, – бесстрастно добавил Гуго.

Отряд Биго прибыл днем раньше прославленного графа Солсбери и его несметной свиты.

– Дядя Уилл, дядя Ричард, – повторил маленький Роджер и с нетерпением указал на фонари.

Махелт покинула палисад и поспешила во двор, где уже ждала Эла. Гуго спустился более степенно, но присоединился к Махелт и с любовью положил руку ей на плечо. Он знал, как много это значит для его жены, и чувствовал, как она дрожит под его ладонью. Подошла мать Гуго, задыхаясь после стремительного перехода из собора, где она осталась помолиться, когда все ушли. Ида была одета в свой лучший темно-красный плащ, и глаза ее сверкали от предвкушения встречи с первенцем.

Лошади простучали копытами по мосту через ров и, проехав сквозь арку сторожки, ступили во двор в клубах подсвеченного фонарями пара от их дыхания. Длинный Меч спешился, и Эла шагнула вперед, чтобы поприветствовать его реверансом. Он наклонился, поднял ее и поцеловал в обе щеки. Затем поздоровался со своими родственниками Биго, обменявшись формальными приветствиями.

Махелт улыбалась, приседала и целовала его отстраненно, все ее внимание было приковано к братьям. Едва поздоровавшись с Длинным Мечом, она, забыв все приличия, бросилась в объятия Уилла и Ричарда.

Ричард крепко, по-медвежьи, обнял ее, и у Махелт перехватило дыхание. Прошло шесть лет с тех пор, как она в последний раз видела его в Стригуиле. Теперь брат был взрослым мужчиной двадцати одного года и возвышался над ней, раздавшись в плечах и почти достигнув размеров их отца. Уилл по сравнению с ним выглядел хрупким, словно юноша, и даже Гуго, высокий и мускулистый, вполне мог показаться оруженосцем Ричарда.

– Возможно, теперь ты научишься ценить нас, вместо того чтобы считать занудами, – низким голосом пророкотал Ричард.

Махелт перестала вытирать глаза и скорчила рожицу.

– Я всегда вас ценила, – парировала она, – но это не мешало вам быть ужасными занудами!

– Что ж, придется тебе нас потерпеть. – Ричард пожал Гуго руку и обменялся с ним поцелуями.

Компания удалилась в личные покои, где столы ломились от еды, а в камине трещали дрова. Рядом с огнем было жарко, как в кузнице, но остальную часть комнаты наполняло приятное тепло.

Уилл пораженно уставился на трехлетнего племянника.

– Мне сложно представить тебя матерью, – озадаченно покачал он головой, глядя на Махелт. – Но кем еще он может быть? Похож на тебя как две капли воды!

– Несомненно, он сын своей матери, – сухо произнес Гуго, протянув Махелт кубок вина и ласково взъерошив темные волосы сына.

– А где второй? – спросил Ричард.

– В детской, – ответила Махелт. – Он больше похож на Гуго.

– Кормите и балуйте его, и тогда он не станет вопить, – саркастично добавил Гуго, чем заработал тычок в ребра от жены. Потирая ушибленное место, он поднял кубок в честь братьев Махелт. – Теперь, когда вы больше не обязаны жить при королевском дворе, куда вы направитесь?

– Я пока не решил. – Уилл разглядывал свои туфли, внезапно заинтересовавшись их вышивкой. – В Стригуил или Пембрук, наверное. – Он старался не смотреть им в глаза. – Или поживу в имении нашего отца в Кавершеме. – Потом поднял голову и с вызовом глянул на Гуго. – Вам нечего опасаться. Я не поеду на север дальше Трента.

– Я и не опасаюсь, – сказал Гуго и внимательно посмотрел на брата. – Я знаю, что вы искренне печетесь о благе семьи… и чести своего отца.

Уилл не ответил, но Ричард, заполнив повисшую паузу, произнес:

– Я еду в Лонгвиль весной. Отец хочет, чтобы я вступил во владение.

Гуго пристально разглядывал Ричарда. Юноша был наследником семейных поместий за Узким морем, но не остался без наследства только потому, что его отец осуществил несколько срочных маневров, дабы удержать их, когда король Иоанн потерял Нормандию. Верность Ричарда будет принадлежать королю Филиппу, а не Иоанну. Положение также позволит ему докладывать своей семье о происходящем при французском дворе.

– У вас будет немало дел.

Ричард пожал широкими плечами:

– Я был рожден для этого, и меня учили, как исполнять свой долг. Детство я провел в Лонгвиле и Орбеке. Мое сердце осталось там. – Его лицо осветилось невольной улыбкой. – Летом мы устроим превосходный турнир.

Гуго решил, что беззаботность Ричарда наиграна. Его улыбка казалась искренней, но все-таки была маской, и за весельем в его глазах крылась грусть. Как и Гуго, Ричард не вышел невредимым из преисподней Ноттингема. Но, по крайней мере, в Нормандии он не будет помехой для Иоанна, а Филипп Французский – неплохой сюзерен.

– Ты еще побудешь с нами? – забеспокоилась Махелт.

– Ну конечно, сестренка, и я буду часто навещать вас. Не надейся так легко от меня избавиться.

– Тебе лучше сдержать свое слово, – погрозила ему пальцем Махелт. – Я тебя больше не отпущу.

– Я не посмею его нарушить, – криво усмехнулся Ричард.

– Полагаю, до вас дошли слухи, что король будет низложен накануне Вознесения?[16] – спросил Уилл.

Слуга заново наполнил кубки. Гуго с сомнением покачал головой.

– Я думал, вы слышали, ведь у вас есть земли на севере.

– В последнее время я жил во Фрамлингеме, – отрезал Гуго, – и меня не интересуют слухи.

Уилл проигнорировал намек оставить данную тему.

– Некий религиозный отшельник заговорил с королем, когда тот охотился на мятежников около Донкастера. Сказал Иоанну, что к Вознесению он перестанет быть властелином королевства.

– Вероятно, это то, чего желает Церковь, поскольку ее доходы оседают в сундуках Иоанна, – отмахнулся Гуго. – Всегда находятся люди со странными идеями в головах.

– Да, но этот отшельник проповедовал в городах и селах, поднимая столько шума, что Иоанн заключил его в темницу до дня Вознесения. Возможно, он что-то знает.

– Если и знает, он дурак, а не мудрец, раз болтает об этом на каждом углу… пусть даже за плату.

На этот раз Гуго испытал облегчение, когда Длинный Меч присоединился к собравшимся. Хотя Гуго был бы рад, лишись Иоанн короны до дня Вознесения, он не желал больше подвергать опасности себя и свою семью беспечными разговорами. Кто угодно может подслушать, а люди Длинного Меча верны королю.

Длинному Мечу не терпелось поговорить о военном корабле, который Иоанн строил для него в Портсмуте.

– Он будет вмещать сто двадцать бойцов, не считая команды и лошадей, – похвастал он.

– А не будет ли он неповоротливым? – спросил Ричард. – Это уже когг[17], а не военное судно.

– О, он не будет таким стремительным, как неф[18], но все же достаточно быстрым, а недостаток скорости возместит мощью, – уверенно ответил Длинный Меч. – Я наберу на него лучших арбалетчиков, каких можно купить за серебро, и у судна будут боевые башни на носу и корме.

Длинный Меч продолжал громко распространяться о своем корабле, постоянно рисуясь. Гуго раздражало подобное хвастовство, но он все равно слушал с интересом, поскольку был опытным моряком и неплохо разбирался в кораблях.

Король строил суда и набирал на них команды из-за угрозы вторжения Франции. Все знали, что король Филипп собирает армию, чтобы напасть на Англию, низвергнуть Иоанна, а на трон посадить принца Людовика. Иоанн использовал зиму для подготовки, собирая на южном побережье суда и войска, Длинного Меча он поставил во главе флота. И разумеется, с раздражением подумал Гуго, это означает, что у Длинного Меча должен быть лучший корабль.

* * *

Наслушавшись хвастливых речей Длинного Меча, Махелт оставила мужчин рассуждать об обшивке, штирбортах и приливах и присоединилась к женщинам, собравшимся у огня, в том числе к Иде и Эле. Последняя недавно прошла воцерковление после рождения второго сына, Ричарда. Волосы малыша отливали медью, напоминая о его царственном деде. Ида без конца склонялась над колыбелью, чтобы поворковать и погладить малыша по щеке.

– Господь благословил меня, собрав моих детей и внуков под одной крышей, – улыбнулась она. – Его щедрость не знает границ, и я благодарю Его от всего сердца.

– Я тоже благодарю Его, – сказала Эла.

В отблесках огня она светилась, словно юная Дева Мария. Уверенность Элы в себе возросла после того, как она скрепила брак с Длинным Мечом двумя сыновьями, выполнив свой долг. Она с любовью и гордостью взглянула на мужа.

– Я думала, моему супругу придется провести Рождество при дворе, но он сумел ненадолго вырваться.

– Это всегда нелегко, – с оттенком грусти произнесла Ида. Она сопровождала Махелт и Гуго в Солсбери, но графу пришлось остаться с королем. – От наших мужчин требуют слишком многого и нами часто пренебрегают. Дети наше единственное утешение… и внуки.

– Но без нас домашнее хозяйство развалилось бы, – откровенно возразила Махелт. – Кто отдает приказы стюардам и камергерам? Кто заботится о благополучии слуг, кормит и развлекает гостей? Кто вынашивает детей? И наши старания принимают как должное, но только если мы это позволяем.

Ида вздохнула и посадила маленького Роджера на колени, когда тот ненадолго оторвался от игр.

– Я тоже так думала. Винила себя и считала, что была недостаточно хорошей женой. Мне и сейчас порой так кажется, поскольку я знаю, что не исполняю всех желаний графа.

– Насколько я вижу, это граф не… – ощетинилась Махелт.

– Тише, тише, – предупреждающе подняла руку Ида. – Я не хочу, чтобы ты обвиняла его. Ты молода, нетерпелива и склонна к поспешным суждениям. – Она упрямо поджала губы. – Граф таков, каков есть. Мы оба таковы, какими нас сделало время. Даже если я переложу вину на него, это ничего не изменит. Порой у нас нет выбора. Скала может сопротивляться морю, но рано или поздно рассыплется в песок. Так и потребности короля и государства всегда одержат верх над потребностями жены. – Графиня прижала внука к груди и поцеловала в щеку. – А для женщины потребности ребенка всегда одержат верх над потребностями мужа. Так устроен мир. – Она умолкла и перевела дыхание. – Рано или поздно все мы покидаем друг друга. Рано или поздно все мы спим в одиночестве.

Махелт отвернулась, всей душой протестуя против подобной мудрости.

– Не желаете еще вина, миледи матушка? – с участием обратилась Эла.

Ида улыбнулась и покачала головой:

– Судя по тому, что я сейчас наговорила, а также по выражению ваших лиц, я уже выпила больше, чем следовало.

Роджер вывернулся из рук Иды, чтобы присоединиться к мужчинам. Он прижался к ноге Гуго, и тот рассеянно взъерошил волосы сына и оберегающим жестом положил руку на узкое плечико. Затем Гуго повернулся к женщинам, улыбнулся Махелт и весело подмигнул. Махелт вернула мужу дразнящий взгляд и потянулась к графину, который грелся на камине.

– А мы с Элой, похоже, недостаточно, – сказала она.

Прошла всего минута, и настроение Иды улучшилось, но слова ее оставили отпечаток в душе Махелт, подобно следу на мокром песке. Той ночью она лежала с Гуго в постели за задернутым пологом и пылко занималась с ним любовью, пока зимний ветер грохотал ставнями. Когда все закончилось, Махелт не спешила выпускать мужа из объятий, желая слиться с ним в одно целое. Ее грудь вздымалась, как будто она пробежала несколько миль. Гуго нежно убрал волосы с лица жены и перекатился набок вместе с ней, накрыв своим телом, словно спасительным плащом.

– Ваша мать не права, – сказала Махелт, когда их дыхание успокоилось и обрело единый ритм.

– Что? – сонно пробормотал Гуго.

Махелт не ответила, но прижала его руку к своему боку, словно щит.

* * *

Утром, когда Махелт проснулась, Гуго нигде не было видно, но он оставил на подушке свернутый обрывок пергамента, перевязанный алой шелковой лентой для волос, с двумя стихотворными строками, начертанными стремительным изящным почерком.

Bele amie, si est de nus

Ne vus sanz mei, ne mei sanz vus.

Махелт прочла строки с нежной улыбкой. «Мой друг, их участь нам дана: ни я – без вас, ни вы – одна!»[19] Она расчесала свои густые темные волосы, переплела их красной лентой и скромно прикрыла вимплом.

Гуго не было в доме, но Махелт, услышав мужские голоса, вышла на улицу и застала мужа, братьев, Длинного Меча и кучку восхищенных рыцарей, солдат и мальчишек за осмотром новой требюше Длинного Меча. Очевидно, осадная машина только что прибыла, судя по присутствию возчика и плотника. День был сырым и промозглым, но этого никто, кроме Махелт, не замечал. Длинный Меч хотел выбрать мишень, чтобы испытать дальность и меткость своей новой игрушки. Ральф умчался исполнять поручение, по дороге пройдясь колесом и всех рассмешив. Маленький Роджер сидел у Гуго на плечах и весело хлопал в ладоши. Махелт минуту задумчиво наблюдала за происходящим, затем вернулась в дом, но только чтобы отыскать свой самый теплый плащ.

Когда она вернулась, выпятив подбородок, и решительной походкой направилась к мужу, он взглянул на нее с насмешливым недоумением.

– Я думал, вы еще нежитесь в теплой постели, – с томной ноткой в голосе, выразительно подняв брови, заметил Гуго. Он спустил Роджера на землю, и мальчуган умчался посмотреть на круглые каменные ядра, которые рыцари громоздили рядом с требюше.

– Я думала то же о вас, когда проснулась, – возразила Махелт, – но ошибалась.

– Мне нужно было воспользоваться горшком, и Роджеру тоже, а потом примчался Ральф вне себя от восторга и сообщил, что привезли требюше, так что я решил не будить вас.

Махелт немного расслабилась.

– Спасибо за то, что оставили вместо себя. – Она приподняла вуаль, чтобы украдкой показать ему ленту в волосах. – И за стихи.

– Я действительно так считаю.

– Хотя и предпочли мне осадную машину, – подшутила Махелт, не желая давать мужу спуску, и кивнула на требюше. – Из-за чего весь этот шум?

– О, вы же знаете Длинного Меча и его тягу ко всему самому новому и лучшему, – скривился Гуго. – Он заказал ее для Солсбери на случай вторжения французов, а также чтобы его люди потренировались поражать мишень во время зимнего безделья.

Махелт наклонила голову к плечу, размышляя.

– Если верить семейным преданиям, моя бабушка с отцовской стороны неплохо стреляла из подобной машины… – (Гуго изумленно уставился на жену.) – Это было во время войны между императрицей Матильдой и королем Стефаном. Моя бабушка Сибилла научилась стрелять еще до замужества. Мой дедушка Маршал, очевидно, раздувался от гордости, что она умеет с ней управляться. – Махелт выставила ножку из-под подола платья, разглядывая изящный носок туфли. – Вероятно, ее научили в этом самом дворе, ведь она жила здесь еще девочкой. Полагаю, мне стоит последовать ее примеру.

– Вы же знаете, что скажет мой отец. – Гуго закрыл лицо ладонью.

– Да. – Их взгляды встретились, и Махелт охватил трепет при воспоминании о мгновениях близости, которые они с Гуго улучали под носом у графа в ту пору, когда им не разрешалось делить постель.

Гуго опустил ладонь, и Махелт знала, что он мысленно хохочет, хотя его губы даже не дрогнули.

– В таком случае присоединяйтесь. Ведь Рождество – время для семейных традиций. Я преклоняюсь перед мудростью вашего деда и мастерством бабки.

– Аминь! – Махелт вздернула подбородок. – В конце концов, они выжили, а это главное.

Остаток утра Махелт развлекалась на улице. Заряжали и стреляли в основном мужчины, до чего они оказались большие охотники, к тому же дело было важным. Тем не менее Махелт быстро усвоила, как уравновешивать снаряд и противовес и куда направлять требюше, чтобы попасть в мишень, в данном случае большой соломенный щит, установленный во дворе. Мужчины охотно делились с ней познаниями.

Махелт находилась в своей стихии. Она бывала счастливее всего, когда занималась делом, к тому же обретенное умение поможет ей защитить себя и свою семью. Махелт заглянула в мир Гуго и своего отца, мир, в котором женщинам практически не было места, точно так же, как мужчинам не было места в женских комнатах, и пришла в восторг. Когда они закончили практиковаться и ретировались в дом к горячему вину и пирожкам, Махелт сияла, веселилась и испытывала почти такое же удовлетворение, как после занятий любовью.

Женщины сидели у огня, Ида держала кусок пергамента. К нему была прикреплена печать графа Норфолка с всадником. Когда команда требюше сгрудилась у огня, чтобы выпить и согреть руки, графиня встала и подошла к Гуго и Махелт.

– Граф прислал новости со двора. – Ее глаза были полны тревоги. – Король собирается во Фрамлингем.

Глава 28

Фрамлингем, февраль 1213 года

Стоя в сыроварне и глядя на круги сыров, выстроившиеся на полках, Махелт всерьез подумывала взять из конюшен свою кобылу и сбежать. В Банджи, или в Тетфорд, или в Ипсуич. В женский монастырь в Колне. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Король должен прибыть через три дня, возвращаясь на юг после кампании по усмирению северных графств. Махелт не могла представить ничего хуже, чем развлекать человека, так дурно обошедшегося с ее семьей и творившего зло, которому в ее глазах не было искупления. Она уже решила, что найдет повод оставаться в своей комнате и не попадаться королю на глаза, потому что учтивое обращение с ним было для нее немыслимо. Всякий раз, воображая встречу с Иоанном, Махелт плевала ему в лицо, втыкала в него нож и швыряла его в озеро, привязав камни к лодыжкам. Она намеревалась держать сыновей как можно дальше от короля. Пусть он даже не смотрит в сторону ее детей. Махелт выведет их во двор для церемонии приветствия, но после немедленно спрячет.

Гуго и его отец были в парке с егерями, примечая дичь и проверяя дороги на случай, если король пожелает поохотиться, находясь у них в гостях. Ни Гуго, ни его отец не испытывали особой радости в связи с приездом Иоанна, но граф лишь пожимал плечами, уверяя, что в этом есть свои преимущества. В королевской свите найдутся люди, с которыми можно поговорить о делах, а визит короля – доказательство доверия Иоанна и благополучия графства. Разумеется, его визит можно также рассматривать как намек, что Иоанн следит за ними и хочет лично оценить состояние их укреплений.

Ида старалась как можно лучше подготовиться к визиту. Эта ответственность сокрушила ее. Члены королевской семьи еще никогда не посещали Фрамлингем. Прежде она достойно справилась бы с задачей, но годы и слабое здоровье взяли свое. Графиня не знала, где что лежит, за исключением тканей. Ей было досконально известно местонахождение каждой стенной драпировки, каждой подушки и вышивки. Она нервничала, постоянно рассуждая вслух, какие занавески повесить в гостевой комнате, и едва не сошла с ума, решая, красные или зеленые подушки выбрать и два или три матраса положить на кровать короля. Махелт тоже беспокоилась. Несмотря на свою ненависть к Иоанну, она сознавала, что это знаменательное событие и непременно нужно произвести хорошее впечатление, но Ида явно была не в себе.

– Какие сыры? – спросила у нее Махелт. – Те, что сверху? Они пролежали здесь дольше всех, значит у них самый насыщенный вкус.

– Только надо проверить их на долгоносиков, – кивнула Ида. – Не знаю, много ли съедят король и его свита. И что у нас с маслом? Вдруг не хватит горшков…

Ида приложила ладонь ко лбу, и Махелт заметила, что она дрожит. В сыроварне всегда было холодно. Зимой у здешних служанок были красные носы и синие потрескавшиеся руки, несмотря на то что они носили перчатки без пальцев. Иду защищало от холода подбитое мехом платье и капюшон поверх вимпла, но в бледном свете февральского дня она выглядела изможденной и осунувшейся.

– Ступайте в свою комнату, матушка. – Махелт коснулась ее плеча. – Я проверю сыры. Если потребуется еще, можно привезти сыр из поместья в Акле, как и масло. У них всегда есть запас, а времени предостаточно.

– Я не могу все взвалить на тебя, – покачала головой Ида. – Еще надо проверить вино. – Она выпрямилась. – Дай я… Дай я проверю вон тот дальний сыр.

Махелт велела слуге принести табурет и снять сырный круг. Она извлекла его из обмазки и льна и взглянула на крошащийся медово-золотистый сыр, сваренный в конце лета из молока коров, вскормленных на сочных пойменных лугах вокруг озера. Вынув нож из ножен на поясе, Махелт отрезала сбоку ломтик. Не слишком маленький, поскольку столь изысканное лакомство надо распробовать.

– Долгоносиков нет. – Она дала кусочек Иде и еще один, в порыве щедрости, слуге.

Насыщенный вкус соли, сливок и летней зелени обволок нёбо, и графиня застонала от удовольствия.

– Слишком хорош для двора, – заметила она. – Давайте предложим королю какой-нибудь другой. – Ида глядела на кусочек сыра, зажатый между пальцами. Потом вдруг судорожно сглотнула и стиснула губы.

Махелт облизала пальцы.

– Матушка?

Ида пискнула и вылетела из сыроварни, согнулась вдвое, и ее вывернуло наизнанку.

Махелт в ужасе уставилась на свекровь, затем развернулась к слуге.

– Убери сыр и сбегай за помощью! – приказала она. – Графине нездоровится.

Махелт склонилась к Иде и обняла ее за плечи. Ладони графини были ледяными, но лоб пылал, как жаровня.

– Со мной все в порядке, – выговорила Ида между приступами. – Это пройдет.

Махелт промолчала, потому что со свекровью явно не все было в порядке. Прибежали слуги, и Махелт велела отнести Иду в ее комнату, невзирая на еле слышные протесты. Ида не успела добраться до уборной, как ее кишечник опорожнился. Ее пришлось раздеть и вымыть, и все это время она дрожала как осиновый лист.

– Мне очень жаль, – отчаянно рыдала графиня, когда ее уложили в постель. – Я скоро поправлюсь и обязательно помогу. Я… – Тут подступил очередной приступ рвоты, и служанка поспешно подставила бронзовый тазик ей под подбородок.

– Да, матушка, конечно, – согласилась Махелт, хотя, глядя на Иду, сомневалась, что та действительно скоро поправится. – Просто полежите и отдохните, а я обо всем позабочусь, пока вам не станет лучше.

Когда спазм утих, Ида откинулась обратно на подушку и бросила на Махелт полный благодарности взгляд:

– Спасибо. Я не хочу быть обузой.

– Вы не обуза. – Махелт быстро и крепко пожала руку Иды. – Никогда так не думайте.

Выходя из комнаты, Махелт совершенно иначе смотрела на происходящее. Ее глубоко возмущал надвигающийся визит Иоанна, и она не могла забыть о неприязни к королю, но теперь все изменилось. Она не станет готовить Фрамлингем ради Иоанна, потому что он того не стоит. Но подготовит прием, только чтобы уважить Иду. Пустив корни, эта мысль придала ей силы. Махелт ощутила, как уверенность в себе растет: она сможет выступить в роли хозяйки, и выступить достойно, как подобает ее воспитанию и положению.

* * *

Состояние Иды ухудшилось, и на следующий день она металась в жару и бредила, бормоча о событиях в прошлом, которых никто, кроме нее, не видел. Присев у постели больной, Махелт стала свидетельницей незажившей раны в душе Иды из-за того, что ей пришлось отказаться от своего ребенка, когда она покинула двор ради брака с Роджером Норфолком.

– Пожалуйста, пожалуйста, не делайте этого, сир, отдайте его мне! – рыдала, вне себя от горя, Ида, ее карие глаза затуманились, словно темная вода. – Умоляю вас. Я умру!

Махелт положила руку на лоб Иде.

– Тсс, все в порядке. – Она сглотнула комок в горле. – Он вырос прекрасным мужчиной, и у него есть собственные дети… ваши внуки.

– Но я потеряла ребенка… – Ида пыталась сесть. – Мне нужно повидать короля. Я должна забрать Уильяма с собой, ведь я его мать!

Махелт вновь и вновь набегающим прибоем бормотала ласковые слова:

– Не волнуйтесь. Он придет к вам, все будет хорошо, все будет хорошо.

Ида бессильно упала обратно на подушки и закрыла глаза. Слезы проступили из-под век. Через несколько мгновений она заговорила о любовном переживании, которое разделила с мужем, – рассказала, как сидела у него на коленях и кормила его кусочками поджаренного хлеба. Махелт не могла представить Иду и графа в столь интимной обстановке. Чем-то подобным могли заниматься они с Гуго, и свекор нахмурился бы, увидев их. Ее глаза тоже обожгло горем.

– Как она? – заглянул в дверь Гуго.

– У нее жар и бред, – покачала головой Махелт. – Доктор пустил ей кровь и велел смачивать губы медом и водой, она должна поспать. Отец Ричард молится за графиню и просит о заступничестве святого Аделарда.

Гуго подошел к кровати.

– Мы слишком часто принимали ее старания как должное. – Он с тревогой посмотрел на мать, наклонился и ласково отвел седой пух с висков Иды. – Когда я был маленьким, ее волосы были темными, блестящими и надушенными мускатным орехом. Помню, как играл с ее косами, когда она держала меня на коленях.

Ида повернула голову к сыну и облизала пересохшие губы.

– Любимый, – прохрипела она, – любимый, дорогой.

– Ваш отец должен быть здесь, – резко заметила Махелт.

Гуго неловко поерзал.

– Он слишком занят, пытаясь за всем уследить.

– Граф слишком занят и потому избегает свою супругу, – возразила Махелт. – Он хочет, чтобы мы вели дом, решали проблемы и не беспокоили его. Ваша мать – его жена, а не стул или стол, который существует для его удобства.

Гуго потрясли ее слова.

– Отец так не думает. Ни в коем случае!

– Тогда где он? Заглянул мимоходом и только, а ваша матушка, несомненно, очень больна.

Гуго замер.

– Она… Она может… – Он проглотил зловещее слово, как бы надеясь отогнать его призрак.

– Не знаю. – Слезы обожгли глаза Махелт. – Она как холст, который вынесет любую непогоду, но сгниет, если убрать его в кладовую и забыть. Я сделаю для графини все, что смогу, она стала мне второй матерью.

– Я поговорю с отцом.

Махелт бросила на мужа сердитый взгляд:

– Не стоит. Он должен был прийти сюда по зову сердца.

– Возможно, он считает, что матушка в хороших руках, и не понимает, насколько она больна.

– Именно это я и имею в виду: он не замечает ее. – Махелт не просто переживала за Иду, она опасалась того, что́ будущее может готовить для нее и Гуго. «Ne vus sanz mei, ne mei sanz vus». А если это неправда?

– Я не был бы так уверен. Просто отец по-другому смотрит на мир. – Гуго сел на сундук у кровати. – Я побуду с ней, если у вас есть другие дела.

Махелт помедлила, но ей действительно нужно было устроить еще очень многое для королевского визита, поскольку приехать должен был не только король, но и вся его свита, и каждому следовало найти спальное место в соответствии с его положением. Она встала и указала на миску и ложку рядом с кроватью.

– Смачивайте ей губы медом и водой и позовите служанок, если понадобится.

Гуго выглядел слегка уязвленным.

– Полагаю, я справлюсь, – ответил он.

Махелт поцеловала мужа в макушку и отправилась по своим делам, первейшим из которых был разговор со свекром, как бы тот ни смотрел на мир. Она отыскала Роджера в его комнате. Граф увлеченно обсуждал вопросы безопасности замка со своим комендантом Уильямом Ленвейзом. При появлении невестки он умолк и вопросительно и нетерпеливо посмотрел на нее.

– Графиня зовет вас, милорд отец, – сказала Махелт, присев и приняв скромный вид, хотя ей хотелось затопать ногами.

– У меня есть дела поважнее, чем сидеть у кровати больной, – отмахнулся граф.

Махелт постаралась говорить рассудительно:

– Я знаю, что вы заняты, сир, но вы, конечно, сможете уделить ей минутку до ужина или после. Графиню очень ободрит ваш визит.

Свекор бросил на нее предупреждающий взгляд выцветших серых глаз:

– Вы указываете мне, что делать, дочка?

– Нет, отец. – Махелт вонзила ногти в ладони. – Я пришла к вам, ни на что не рассчитывая.

Роджер Биго потеребил поля шляпы и надвинул ее низко на лоб.

– Вряд ли она узнает меня, если бредит от жара.

– Графиня почувствует ваше присутствие, сир, ведь, я полагаю, она знает вас очень хорошо.

– Посмотрим, – хрюкнул он, – но ничего не обещаю.

Махелт присела и отправилась дальше. Она сделала, что смогла, остальное на совести графа. Махелт разозлилась бы на графа за равнодушие, если бы на мгновение его взгляд не стал невыразимо печальным и потерянным, прежде чем он надвинул шляпу на лоб и вернулся к своим занятиям.

* * *

Роджер мгновение помедлил у комнаты жены. Черт бы побрал девчонку! Некогда ему навещать больную. Он уже обеспечил Иде самый лучший уход, самое лучшее лечение знаменитого доктора и духовное утешение домашнего священника. Заботиться о ее благополучии издали означало не взваливать на себя еще и беспокойство о ней вдобавок ко всему остальному. Но Махелт сумела пробиться сквозь стену, которой он отгородился.

– У меня нет времени, – пробормотал граф себе под нос и вдруг осознал, что слова эти были проклятием его брака уже больше тридцати лет.

Глубоко вдохнув, он открыл дверь. Гуго глянул на отца, сидя у кровати.

– Твоя неугомонная жена заявила, что твоя мать звала меня, – прорычал Роджер, словно обвиняя, и неохотно приблизился к лежащей Иде.

– Я собирался сказать вам, но, очевидно, Махелт успела первой, – с печальным видом произнес Гуго. – Матушка сейчас спит, и жар, кажется, немного спал.

– Что ей было нужно от меня?

Гуго пристально посмотрел на отца:

– Только вы.

Роджер сел на табурет напротив Гуго и впервые за несколько дней по-настоящему посмотрел на жену. От борьбы с жаром ее лицо осунулось, и казалось, что на подушках лежит птичий скелетик. Когда-то она была яркой крохой-малиновкой и усердно занималась детьми, воспитывая и взращивая их. Теперь же она стала хрупкой, словно прошлогодние косточки в опустевшем гнезде. А где ее спутник? Ее спутника больше нет, потому что он перестал быть малиновкой и стал орлом. Граф заставил себя взять жену за руку и почувствовал, какая она тонкая и слабая. Будто птичья лапка. Ида пошевелилась и наморщила лоб.

– Я здесь, – сказал он. – Я у вас.

Глаза Иды оставались закрытыми, но она сжала руку мужа и прошептала его имя. Через некоторое время ее дыхание стало более глубоким, и она погрузилась в первый нормальный сон за все время болезни. Граф смотрел, как покрывала чуть заметно подымаются и опадают, а затем осторожно отнял руку.

– Я приду и повидаю вас еще раз, – пообещал он. – Когда вы проснетесь.

Роджер Биго вышел из комнаты, принуждая себя шагать размеренно, хотя ему хотелось бежать без оглядки. Оказавшись снаружи, он прислонился к стене и закрыл глаза, неровно дыша. Гуго последовал за отцом и коснулся его руки:

– Сир?

– Я не знал, что она так больна. – Граф с трудом ворочал языком. – В прошлом Ида часто болела, когда назревал кризис, и мне казалось, что порой ее нездоровье отдает притворством… Ты же знаешь, какой она бывает.

Гуго кивнул, но он понимал, что на этот раз у матери не просто приступ хандры.

– Махелт говорит, ей стало немного лучше.

Роджер поморщился:

– Я буду молиться за нее и велю устроить бдение. – Он повернулся к лестнице. Каждый шаг приносил облегчение, но был полон чувства вины. – Она будет не в состоянии принимать короля, – сказал он Гуго, который следовал за ним по пятам. – Это совершенно очевидно, даже если ей полегчает в ближайшие пару дней. – Граф снял шляпу и провел рукой по войлочным полям. – Ваша жена сумеет исполнить все, что необходимо? Мне нужно знать, можно ли на нее положиться.

Гуго выпрямился.

– Махелт не подведет вас, сир, – заверил он. – Знаю, что не подведет.

– Она из породы Маршалов, – нахмурился отец, – приказывать и наводить порядок у нее в крови. Но Махелт непредсказуема, и я не потерплю ни малейшего своеволия с ее стороны, пока король здесь. Он будет выискивать все, что можно истолковать как мятеж.

– Махелт знает, что́ поставлено на карту, – ответил Гуго. – Знает не хуже нас.

– Нам остается лишь надеяться, что это так, – мрачно посмотрел на сына Роджер.

* * *

Накануне приезда Иоанна Ида начала поправляться. Она оставалась слабой, как котенок, но жар спал, и она уже могла сидеть и принимать легкую пищу. Махелт навестила свекровь на рассвете дня приезда короля и проследила, чтобы та выпила кружку пахты и съела ломтик мягкого белого хлеба. Плечи Иды были укутаны поверх сорочки теплой шалью из зеленого шелка с бахромой, расчесанные и заплетенные волосы лежали на груди аккуратной жидкой косой.

– Мне так жаль, – произнесла Ида. – Я должна была сделать все то, что легло на твои плечи. Это бремя должна была нести я.

– Вам не о чем сожалеть, – твердо ответила Махелт. – Болезнь не выбирает удобного случая. Я исполнила все, что следовало, и способна позаботиться о себе.

– Ты стала мне доброй дочерью, – устало улыбнулась Ида, – пусть даже порой с тобой нелегко справиться. Но твоя сила духа – одно из лучших твоих качеств. – Она коснулась руки Махелт. – Я горжусь тобой – той, кем ты становишься… кем ты станешь, даже если мне не суждено этого увидеть.

У Махелт перехватило горло, и она наклонилась, чтобы поцеловать Иду в висок.

– Суждено, – пылко пообещала она.

– Что ж, на все воля Господня. – Ида потягивала пахту и наблюдала, как служанки разводят огонь и открывают ставни, чтобы позволить тусклому зимнему свету просочиться сквозь толстое оконное стекло. – Знаешь, граф тоже питает к тебе нежность. В своем роде.

Махелт разгладила подушку и дипломатично промолчала. «Нежность» – не слишком подходящее слово. Они терпели друг друга. Гуго рассказал ей, что свекор навестил жену только после ее подсказки, но сам граф об этом не говорил и отдалился еще больше. Если между ними и были какие-то теплые чувства, они были обращены на детей. Ведь Махелт родила двух здоровых, красивых мальчишек, чтобы обеспечить будущее графства. Лишь в их обществе сердце графа смягчалось. Он усаживал своего маленького тезку на колени и терпеливо учил завязывать какой-нибудь хитрый узел или показывал, как кормить лошадь с растопыренной ладони, чтобы та не покусала маленькие пальчики. Ее сыновья помогали им найти общий язык. Но Гуго оставался полем боя, поскольку граф и Махелт по-разному представляли себе добродетельное и подобающее поведение.

– Мне надо переодеться. – Махелт встала. Прежде чем уйти, она положила на кровать швейную корзинку Иды и взбила валики и подушки.

Ида порылась в корзинке и достала маленькую пару носков, над которой трудилась до болезни. Сплетенные из двух оттенков зеленого шелка, они предназначались для младшего внука, и работа не требовала особого внимания, а только повторения петель с помощью иглы и толстой нити.

– Желаю удачи, дочка, – сказала она. – Смотри, не теряй головы.

– О, что-что, а голову я сегодня не потеряю, можете не волноваться, – со стальной решимостью ответила Махелт. – Он не сможет меня превзойти.

Оставив Иду шить в ее теплой, светлой комнате, Махелт ощутила, как груз ответственности упал на ее плечи, подобно свинцовому плащу. Она была Биго и Маршал и должна была позаботиться о добром имени обеих семей. И все же она невольно представляла, как подливает яд в кубок Иоанна. Чтобы он остался здесь навсегда. Чтобы избавить всех от этого тирана. Усилием воли пришлось отогнать подобные мысли и сосредоточиться на том, чтобы разыграть идеальную хозяйку перед человеком, которого она ненавидела.

Лучшее платье Махелт было сшито из рубинового шелкового дамаста и прекрасно подчеркивало гибкие линии ее тела, оставаясь при этом скромным. Ей не нравились низкие вырезы французского двора, а огромные свисающие рукава были попросту неудобны, поэтому Махелт предпочла рукава умеренной длины, с контрастной синей отделкой, переплетенной гранатовыми бусинами и золотой нитью.

– На таком цвете кровь незаметна, – с изрядной долей иронии сказала Махелт, разгладив платье и повернувшись к Гуго.

В качестве заместительницы Иды она надела драгоценную диадему графини Норфолк и всем телом чувствовала силу, исходящую от золотой филиграни и сапфиров.

Гуго фыркнул и покачал головой:

– Король останется всего на одну ночь, если не будет снегопада. Молитесь, чтобы погода благоприятствовала путешествиям. – Он взглянул в окно, за растрепанными прядями облаков проглядывала синева.

Махелт попыталась прикусить язык, но не смогла, напряжение становилось чрезмерным.

– Я знаю, что наш долг – проявить гостеприимство, но надо обсудить несколько важных вопросов. Я понимаю, что нам оказана высокая честь, но король станет выискивать во всем недостатки, и мне невыносима мысль, что он будет шарить взглядом по сторонам, оценивая, велико ли наше богатство и что у нас можно отнять… оценивая также наши укрепления и прикидывая, как нас захватить. Я не хочу, чтобы он смотрел… смотрел на наших мальчиков.

– Я тоже не хочу, чтобы Иоанн приезжал, но это неизбежное зло… Вопрос политики, – ответил Гуго. Под его голубыми глазами лежали тени. Он заключил жену в объятия и поцеловал. – Не волнуйтесь. Я намерен спрятать детей подальше от его хищного взора. Король скоро уедет. – Он коснулся диадемы кончиками пальцев. – Вы чудесно выглядите.

– Приходится, – мрачно ответила она.

* * *

Стоя на крепостной стене, выходящей на озеро, Махелт наблюдала, как королевская кавалькада приближается к барбакану. Знамена хлопали на суровом зимнем ветру, пока кони попарно со звоном скакали по тропе. Копья были нацелены в небо, и на них сверкали серебристые искры. Наемники Иоанна блистали в своих коротких кольчугах и алых сюрко. Махелт глубоко вдохнула и постаралась не думать, сколь сильно эта процессия похожа на вражескую армию, а не на гостей в поисках приюта. Она представила, как ее родители справились бы с подобной ситуацией, представила спокойное лицо отца и попыталась придать своему лицу такое же выражение. Она должна надеть маску и спрятаться за фасадом любезности.

Ворота подняли, чтобы впустить войско: сначала герольдов в красной с золотом ливрее, дующих в трубы и рожки. Далее последовал эскорт из домашних рыцарей, также в королевских красных с золотом цветах, с Иоанном в середине, под надежной защитой со всех сторон, а за ним длинный кортеж всадников, похожий на толстую серебристую змею. Махелт преклонила колени вместе со всеми домочадцами Биго и опустила голову. Во рту у нее так пересохло, что она при всем желании не смогла бы плюнуть Иоанну в лицо. Она сосредоточилась на ощущении земли под ногами, на отдельных камешках, впивающихся в кожу, и напомнила себе, что каждое мгновение приближает отъезд короля.

Иоанн поприветствовал поцелуем мира сперва графа, затем Гуго. Махелт была следующей, и когда она поднялась, ей пришлось собраться с духом, чтобы вытерпеть прикосновение его губ. Она никогда не желала подобной близости с королем. Ей казалось даже, что он пустит в ход язык. Взгляд Иоанна стал насмешливым, как будто он мог читать мысли. Но Махелт исполнилась решимости не пускать короля в святилище своих мыслей и удерживала улыбку на лице, пока та не обратилась в камень.

– Итак, вы выбрали для приветствия нашу юную красавицу, – подняв брови, обратился Иоанн к графу Роджеру.

– Графине нездоровится, сир, – ответил граф, – но моя невестка приложит все усилия, чтобы вам понравилось во Фрамлингеме.

– Очень жаль, что графиня больна, – произнес Иоанн. – Мне всегда нравилось ее общество. – Голос короля был ровным, так что его слова можно было принять и за любезность, и за очень тонкое оскорбление. – Надеюсь, она не слишком больна.

– Прикована к постели, сир, но поправляется.

– В таком случае я буду поминать ее в своих молитвах и надеяться, что она скоро выздоровеет.

Длинный Меч, входивший в королевский отряд, поцеловал Махелт и, когда они шли к дому, тревожно спросил:

– Что с моей матерью?

– Тошнота и сильный жар, но она поправляется. Графиня захочет увидеться с вами.

Махелт проводила Иоанна в приготовленную для него гостевую комнату и показала его камердинерам, куда сложить вещи. Хотя она знала, что все в порядке, все же решила еще раз удостовериться, что слуги справились с работой. В подсвечниках стояли свечи из ароматного пчелиного воска, а в стенном шкафу лежали связки запасных, в подвесных светильниках горело чистое оливковое масло. Спинка скамьи была накрыта дорогим ковром Иды. Пушистые шкуры овец Махелт лежали на паре табуретов и по обе стороны кровати. У окна ждала шахматная доска с фигурами, а также арфа, лютня и псалтерион[20], на случай если королю захочется помузицировать. На маленьком столе, накрытом скатертью, стоял графин и подходящие к нему кубки. Также королю предоставлялся выбор из нескольких книг.

Иоанн взял одну из книг и расстегнул застежку, чтобы полистать страницы.

– «Ars Tactica»[21], – произнес он. – Как жаль, что ваш отец не умеет читать. Эта книга пришлась бы ему по душе и весьма пригодилась.

Махелт вонзила ногти в ладони и, мило улыбнувшись, попыталась ретироваться.

– Не желаете прилечь, сир? – предложила она.

– Смотря с кем, – взглянул на кровать Иоанн.

Он медленно осмотрел Махелт сверху вниз так, словно в мыслях ощупывал ее своими нетерпеливыми руками. Махелт сглотнула, радуясь, что не осталась наедине с королем. Слуги носили в комнату вещи, здесь также находились несколько придворных. Наемник грязно подмигнул Махелт. Гуго разговаривал за дверью с одним из камергеров Иоанна. Махелт слышала голос мужа, видела край его котты и скрещенные на груди руки.

– Прошу меня извинить – у меня еще много дел.

– О, не уходите, – взмолился Иоанн с блеском в глазах. – Я никогда еще не разговаривал с дочерью Уильяма Маршала. С его сыновьями – частенько, но со старшей дочерью – никогда. Останьтесь ненадолго и развлеките меня… – Он провел языком по щеке изнутри. – У вас глаза отца, но внешность матери. Вам это известно? Ваша мать замечательная и красивая женщина.

– Сир, прошу вашего позволения отлучиться. Поскольку графиня больна, у меня множество дополнительных обязанностей. Прошу вас о снисхождении… – Махелт говорила вежливым, бесстрастным тоном, но чувствовала, что слова дерут язык.

Как мог отец оставаться любезным с этим человеком? Хотелось схватить графин и вылить его содержимое королю на голову.

Взгляд Иоанна был лукавым.

– О снисхождении… – задумчиво произнес он, поглаживая темную с проседью бороду. – Что ж, я согласен. Мне нравится радовать женщин, а женщинам нравится радовать меня, когда они понимают, сколь щедрым может быть вознаграждение. Мы побеседуем позже.

Махелт присела, думая, что ей понравилось бы только одно – обработать Иоанна ножом для кастрации. Поспешно откланявшись, она выбежала из комнаты, бросив на Гуго яростный взгляд и поджав губы, поскольку ничего не могла предъявить. Слова Иоанна были непристойными, но он легко мог сказать, что его неправильно поняли или он просто шутил. Если Махелт поднимет шум, это отразится и на ней, и на ее семье. Надо просто никогда не оставаться с королем наедине и не предоставить ему ни малейшей возможности победить в этой игре в кошки-мышки.

Махелт отправилась на кухню, где кипела лихорадочная работа – повара и их помощники усердно готовились к пиру, достойному короля, – непростая задача в это время года, когда так мало свежей еды и запасы подходят к концу. За последние недели благодаря своей изобретательности, силе воли и исключительным организаторским способностям Махелт сумела подготовить блюда и развлечения, которые не посрамят имена Биго и Маршалов. Но сейчас ей было бы наплевать, получи Иоанн только подгорелый лошадиный хлеб и кислый эль. Бросив беглый взгляд на кипящие котлы с пряной тушеной говядиной, она вылетела из кухни и направилась в затхлый полумрак погреба, чтобы немного передохнуть и собраться с духом.

Сидя на бочонке, болтая ногами и потягивая медовуху прямо из фляги, Махелт вспомнила, как Гуго прятался здесь несколько месяцев назад, рассказывая ей о казни заложников. Она подумала о Мод де Браоз и ее сыне. Подумала об Артуре Бретонском. И о своих братьях.

– Вознаграждение, ха! – выплюнула Махелт и поклялась, что не позволит ни себе, ни своей семье пасть жертвой этого человека.

Сделав последний глоток меда, она заткнула флягу пробкой. Нельзя терять головы, пока Иоанн не уехал. Махелт встала, разгладила платье, поправила диадему, впитав всю силу символизируемой ею власти, и оставила безопасный погреб ради опасностей открытого замка.

* * *

Пир, подготовленный Махелт, занял бóльшую часть короткого зимнего дня и продолжился в сумерках и темноте. В качестве хозяйки она была вынуждена сидеть рядом с Иоанном и вести себя так, словно он поистине желанный гость. Она прикинулась собственной матерью и отослала настоящую Махелт в потайной темный погреб, к чудесной пузатой фляге медовухи. Она любезно улыбалась, поддерживала вежливую беседу и вела себя учтиво и благопристойно, держа при этом Иоанна на расстоянии. Махелт смотрела, как время сгорает фитилями бесчисленных свечей, пылающих в канделябрах и подсвечниках, твердя себе, что король скоро уедет – скорей бы! – и жизнь вернется в привычное русло.

Иоанн решил быть очаровательным и вежливым гостем. Он разговаривал о лошадях и охоте с графом и Гуго, пылко спорил с ними о букве закона. Манеры короля были любезными, изысканными, безупречными. Он похвалил Махелт за восхитительную говядину с кумином, которую приготовили ее повара, и попросил предоставить рецепт королевскому повару.

Потягивая в конце трапезы подогретое вино с пряностями, Иоанн откинулся на спинку стула, чтобы освободить место для живота, и улыбнулся Махелт с видом сытого кота.

– Леди Биго, вы, несомненно, рады, что весной ваш отец вернется в Англию, как только погода будет благоприятствовать морской переправе.

– О да, это замечательная новость, сир. – Сердце Махелт забилось быстрее, она почуяла опасность. За любезным поведением Иоанна всегда скрывался тайный мотив. – Я буду рада вновь увидеть родных и своих новых брата и сестру.

– Господь щедро благословил ваших родителей потомством, – заметил Иоанн. – Дайте-ка посчитаю… Теперь вас десять. Да наделит меня Господь таким же пылом, когда я достигну зрелых лет вашего батюшки, хотя моя супруга может и не оценить его по достоинству. – Тон короля был чуточку развязным, он не сказал ничего, что можно было расценить как оскорбление, и все же умудрился выставить ее отца похотливым старым распутником. – Вы происходите из крепкой породы, миледи.

– И горжусь этим, сир.

– Я ценю совет и поддержку своих вассалов Маршалов и Биго… Особенно когда они такие хорошенькие. Ваше здоровье, леди Биго! – Король выпил в ее честь и вновь обратил внимание на графа.

Махелт опустила кубок на стол, так и не притронувшись к вину.

Наемники и домашние рыцари короля наполняли свои бездонные утробы вином Фрамлингема и, по мере того как пустели бочонки, шумели все громче. Когда в конце трапезы были поданы закуски, пироги и пряности, несколько вассалов и рыцарей потребовали, чтобы их развлек Роланд ле Петтур. Последний владел землями Биго благодаря своей способности мелодично пускать ветры, выполнять акробатические трюки и рассказывать непристойные истории о монахах, монахинях и о неутомимых подвигах интимных частей тела великанских размеров. Подвыпившие мужчины обычно находили его забавным. Женщины порой тоже, но Махелт несколько раз видела представление ле Петтура и сегодня вечером была не расположена смеяться. Прежде чем шут приступил к обстрелу, Махелт попросила разрешения удалиться и проверить, обеспечен ли ее свекрови надлежащий уход.

– Вы не желаете остаться послушать музыку и стихи? – удивился Иоанн.

– Сир, у меня недостаточно искушенный вкус для подобных развлечений, – ответила Махелт и удалилась.

* * *

Когда Махелт подошла к комнате Иды, Длинный Меч как раз собирался уходить и склонился над кроватью, чтобы поцеловать мать в щеку.

– Так приятно было повидаться, сын мой. – Голос Иды был оживленным, глаза блестели. – Я рада, что Господь предоставил мне эту возможность.

– Просто отдыхайте и поправляйтесь, – сказал Длинный Меч.

– Я стараюсь. Хочу видеть, как растет твоя слава. Передай мое благословение Эле и детям. Поцелуй их от меня.

Длинный Меч пообещал исполнить наказ и уступил место Махелт.

– Сестра… – учтиво произнес он.

Она склонила голову:

– Если вы сейчас отправитесь в зал, то как раз успеете к представлению Роланда ле Петтура.

Длинный Меч потер затылок:

– А, так уже дошло до этого?

– К сожалению.

Он вздохнул, подтянул пояс и, морщась, вышел из комнаты.

Ида виновато посмотрела на Махелт, поправляя шаль:

– Неужели играть роль хозяйки перед королем настолько ужасно?

– По правде говоря, лучше бы меня высекли розгами. Но пока что мне удается быть любезной… Как и всем нам. – Махелт скривилась, сняла диадему и, завернув в шелк, благоговейно убрала на место в сундук. Потом села на покрывало. – С удовольствием полюбуюсь хвостом его коня завтра. – Махелт не стала добавлять, что ее пугает взгляд, которым Иоанн беспрестанно шарит вокруг, как будто оценивает и подсчитывает их богатства. Она спрятала от короля детей, но все равно не ощущала себя в безопасности.

– Иоанн всегда ненавидел тех, кто вставал между ним и его отцом. – Ида выглядела опечаленной. – Генрих искренне любил Иоанна, но тому всегда было мало. Когда потребность в любви столь велика, сколько ее ни лей, чаша никогда не наполнится. Или же сосуд треснул, и вся любовь вытекает в дыру на дне. Я… – Графиня умолкла, и ее глаза внезапно наполнились слезами. – Ах, я просто глупая старуха…

– Нет, матушка, вовсе нет! – пылко возразила Махелт. – Хотела бы я научиться лить любовь так же щедро, как вы.

Ида высморкалась и засмеялась:

– Это очень мило с твоей стороны, но не надо мне льстить. – Она отчаянно заморгала и шмыгнула носом. – Мой сын сказал, что возглавит летнюю кампанию в Пуату, его корабль будет готов к концу месяца. Уильям один из наиболее доверенных советников короля.

В глазах графини светилась гордость, и Махелт подумала, что отчасти болезнь Иды – дар божий. Если Иоанн всегда ненавидел тех, кто вставал между ним и его отцом, то он мог ненавидеть Иду, когда та жила при дворе, а возможно, и до сих пор не любит из-за ее эмоциональной близости с Длинным Мечом.

Махелт еще немного побыла с Идой, а потом отправилась в свою комнату, которая располагалась через двор. Спускаясь по внешней лестнице, она вдруг задрожала и плотнее закуталась в подбитый мехом плащ. Небо было звездным, с клочьями облаков, легкая ледяная крупа царапала по лицу.

– А, леди Биго, какая приятная встреча!

Махелт чуть не подскочила и едва сдержала крик, когда Иоанн бесшумно вышел из темноты со стороны уборной.

– Сир… – Она присела и выпрямилась, понимая, что эта встреча отнюдь не из приятных. Из зала доносились залпы смеха и стук кубков по столам. Махелт взмолилась Господу, чтобы еще кому-нибудь понадобилось сейчас в уборную.

– Как здоровье графини?

– Немного лучше, сир. А теперь, если позволите…

– Не позволю, леди Биго. – Иоанн наклонил голову к плечу. – Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с вами, вы изыскиваете предлог убежать, а вы интересуете меня намного больше, чем тип, способный пропердеть: «Кукушка, кукуй».

– Сир, на улице холодно…

– Конечно, но на нас теплые плащи, и есть немало способов согреться.

Махелт вспыхнула от потрясения и ощутила, как воздвигнутая ею стена начинает рушиться.

– Сир, ради бога, давайте поговорим, но только не здесь, а в зале.

– Я предпочел бы поговорить с дочерью Уильяма Маршала наедине. – Иоанн понизил голос и погладил край ее плаща. – Без помех.

– Сир, ваша просьба неприлична и неуместна.

– Неприлична? – тихонько хихикнул Иоанн. – Крошка моя, вы не стыдливый цветок и не девственница. К тому же поговаривают, что вы не склонны блюсти приличия.

То ли оттого, что король назвал ее крошкой, то ли оттого, что у него явно были шпионы в доме Биго и даже в доме ее отца, Махелт внезапно охватила ярость.

– Я честная и верная жена своего мужа! – произнесла она сквозь стиснутые зубы. – Люди начнут задаваться вопросом, куда вы подевались. Королю лучше не исчезать надолго в наши тревожные времена.

– Пожалуй, они и вправду отправятся на поиски, но немного времени у нас есть, а в столь преданном доме мне бояться нечего. Быть может, побеседуем о чести и о вере? – Внезапным стремительным движением Иоанн прижал Махелт к стене, так что камни впились ей в спину. Он расплющил ее всем своим телом, прижимаясь чреслами к чреслам. – Что бы вы дали за безопасность своего мужа и сыновей, миледи? Сколько бы вы заплатили? Как высоко вы цените свою честь?

Махелт попыталась вырваться.

– Выше, чем вы можете себе позволить! – выплюнула она.

Лицо Иоанна было совсем рядом. Дыхание короля отдавало вином, вторгалось ей в рот, она была вынуждена втягивать его в свои легкие.

– Неужели?

– Вам нужен мой отец. Нужен Норфолк!

– Полагаете, они предадут меня из-за слова девчонки? – прошипел Иоанн. – Глупой испорченной девчонки? Как по-вашему, что случится? Вы стóите намного меньше, чем воображаете!

Махелт задохнулась от ярости. Но кое в чем Иоанн был прав. Она определенно не стыдливый цветок и не девственница. Гуго порой даже начинал беспокоиться, когда жена становилась чрезмерно игривой в постели. Махелт выросла с братьями и потому знала, как уязвимы мужчины, когда дело касается их стручка. Она обмякла, позволив Иоанну думать, будто покорилась, просунула ладонь между их телами, схватила его гениталии и свернула на сторону, как будто выкручивала тряпку.

Реакция была немедленной и порадовала Махелт. Иоанн согнулся пополам и придушенно застонал от боли. Махелт отпихнула его и убежала, но не к себе в комнату. Это ее святилище, там находятся ее дети. Она не приведет его к ним. Безопаснее будет смешаться с толпой, и Махелт помчалась к свету, шуму и дружескому участию.

Пришла пора величайшего испытания ее самообладания и смелости. Она должна вести себя так, будто только что пришла из комнаты Иды и ничего не случилось. Если поднять шум здесь и сейчас, пути назад не будет. А если Иоанн прав? И от ее слов отмахнутся, считая «испорченной девчонкой», а не будущей графиней? Но в любом случае что они могут поделать? В их стенах пируют наемники Иоанна, превосходящие числом.

Роланд ле Петтур еще прыгал по залу, мелодично пуская ветры, и все гоготали над его выходками. Он жонглировал яблоками и, время от времени поднимая ногу, пропускал яблоко под ней, сопровождая сие громким залпом. Махелт заняла свое место рядом с Гуго и дала оруженосцу знак налить медовухи. Она ополоснула рот, наполнив его вкусом меда. Руки Махелт дрожали, и она опрокинула кубок, пытаясь поставить его на стол. Оруженосец мигом подскочил, чтобы промокнуть жидкость полотенцем.

Махелт казалось, что Гуго всецело увлечен представлением, но он повернулся к ней, мгновенно протрезвев и насторожившись:

– Что случилось?

– Ничего, – покачала головой Махелт. – Простая небрежность.

– Вы дрожите. – Он положил ладонь ей на руку.

Ее губы едва шевелились.

– В уборной было холодно.

Махелт обвела взглядом зал. Мужчины еще смеялись над выходками Роланда, но уже бросали беспокойные взгляды на пустое место короля. Два домашних рыцаря покинули собравшихся и вышли на улицу. Длинный Меч последовал за ними.

Оруженосец наполнил кубок, и Махелт выпила. Шею и челюсть так сводило от напряжения, что ломило виски.

Через несколько мгновений Длинный Меч вернулся на свое место за высоким столом, домашние рыцари тоже расселись на прежние места.

– Король удалился в свои покои, – объявил Длинный Меч сотрапезникам. – Он намерен выехать с рассветом и хочет отдохнуть перед дальней дорогой.

Махелт с облегчением выдохнула. Похоже, гроза рассеется сама собой. Она от души надеялась, что Иоанн промучается всю ночь.

Махелт услышала, как свекор пожелал королю доброй ночи, но выразил удивление, поскольку полагал, что Иоанн всего лишь вышел в уборную.

– Король утомился после долгих дней в седле и велел не беспокоить его до утра, – пожал плечами Длинный Меч.

Махелт допила мед и откланялась. Гуго немедленно встал, чтобы проводить ее, и хотя она предпочла бы побыть в одиночестве, его компания оказалась весьма кстати, когда они шли через двор.

У подножия лестницы, ведущей в их покои, муж взял ее за руку и развернул к себе.

– Я знаю, что между вами и королем что-то произошло, – сказал он. – Я не глупец.

– Так и не ведите себя как глупец! – прошипела она. – Короля утомила верховая езда. Быть по сему.

– Если он вас обесчестил…

– Ха! По-вашему, он удалился бы после ко сну? – Выдернув руку, Махелт начала подниматься по лестнице. – Иоанн сделал предложение, которое я отказалась принять.

– Предложение какого рода?

Махелт сдержала свое нетерпение:

– О господи, Гуго, а вы как думаете?

Она распахнула дверь и вошла в комнату. Тепло огня и уютная обстановка заключили ее в привычные объятия. Роджер сидел на коленях у няни и слушал историю о приключениях рыцаря и его великолепного белого коня, но при виде родителей скатился на пол и подбежал к ним. Махелт подхватила сына на руки и вдохнула целительный запах нагретого белья, розовой воды и сонного ребенка.

– Король думал, что я уступлю и промолчу ради своей чести и вашей, но он меня не знает! – Голос ее задрожал от отвращения и ярости. Она взглянула на Гуго. – Поистине, нельзя положиться на мужчину, который способен на такое, чтобы утвердить свою власть над женщинами.

Роджер перебрался на руки к отцу, прилепившись к нему, словно морская ракушка к дну судна.

– Иоанн делает это, дабы утвердить свою власть над мужчинами. Желая доказать, что он может взять все, что хочет, – мрачно произнес Гуго.

– В таком случае сегодня он ничего не утвердил… Остался с носом. Король затаит злобу из-за моего отказа, но это не ново. Он уже почти десять лет таит злобу на мою семью.

– Злоба – обоюдоострое оружие. – Глаза Гуго потемнели от ярости и отвращения.

Махелт смотрела на его руки, обнимающие сына, на пальцы, ласкающие маленькое тельце, на нежность и силу. А потом вспомнила хватку Иоанна, прижавшего ее к стене. Будут ли руки сына благоговейно держать чашу жизни или все расплещут, уничтожат, разорвут?

– Его нужно остановить, – сказал Гуго.

Махелт охватил трепет, когда она представила Иоанна, убитого в собственной постели, с мечом в груди. Убитого во Фрамлингеме. Чудовищность видения заставила ее содрогнуться.

– Гуго… – чуть слышно выдохнула она.

По телу ее супруга тоже пробежала дрожь, и он отступил и покачал головой:

– Это нужно совершить при свете дня, а не ножом в темном углу, иначе мы ничем не будем отличаться от него. Тут должно участвовать большинство, а не жалкая горстка. Необходим закон, чтобы держать короля в узде, и закон этот должны поддержать все.

Подойдя к камину, Махелт села и протянула руки к огню. Она стремилась к теплу, пытаясь растопить ледяной ком в груди.

– Легко сказать, – заметила она, – но как это сделать?

Гуго вернул Роджера няне и подсел к Махелт, обняв ее за плечи и притянув ближе.

– Бароны и епископы должны сплотиться, решить, чтó именно следует изменить, и принять закон, – ответил он.

Махелт смотрела на языки пламени.

– Весной могут вторгнуться французы, – тихо сказала она, следя, чтобы слова мог расслышать только Гуго. – Как насчет пророчества, что Иоанн перестанет быть королем до Вознесения?

Произнести это было приятно – размышлять и воображать время, когда Иоанн перестанет отбрасывать тень на их жизнь.

– Если французы придут, надо будет решать, как поступить, – ответил Гуго. – Людовик Французский не страдает пороками Иоанна, принять власть будет для него несложно, но он станет продвигать своих людей. Короля покинут не все. Ваш отец – точно нет, как и Длинный Меч. Многие не преклонят колени перед французом на службе у Рима, но это также означает, что те, кто останется верен Иоанну, обретут новые рычаги давления на него.

– Вы хотите сказать, более длинные ложки, – поправила Махелт.

Гуго признал ее правоту, неуверенно пожав плечами.

– Надо многое обдумать. Наше будущее зависит от общего решения, а не от пустой болтовни безумного прорицателя.

Махелт вздохнула и опустила голову мужу на плечо. В тепле синяки, оставленные пальцами Иоанна, начали пульсировать ядовитым напоминанием. Завтра он уедет, но, подобно змее, оставит за собой след. Внезапно Махелт почувствовала, что сейчас из глаз польются слезы, но с трудом сдержалась.

– Правда о сегодняшнем вечере не должна выйти за пределы этой комнаты. Ничего не говорите ни своему отцу, ни моему и особенно Уиллу… Ради его же благополучия, а не ради благополучия короля.

– Не скажу, – пообещала Махелт.

Гуго поцеловал жену в висок.

– Но даже если правды никто не узнает, она не будет забыта. – Его голос стал жестким. – Если общую волю предстоит выяснить и направить, тем, кто желает перемен, понадобится не столько меч, сколько перо и смекалка правоведа.

* * *

Длинный Меч стоял в комнате матери и готовился к прощанию. Рассвет узкой золотистой щелью прорезал горизонт, и пока слуги седлали лошадей и закрепляли багаж, у Длинного Меча оставалось несколько свободных минут. Король позавтракал у себя в комнате и из-за боли пребывал в дурном расположении духа. Он якобы потянул мышцу в паху, когда вчера спускался с коня. Длинный Меч подозревал, что прошлой ночью у короля случилась ссора с одной из местных женщин – возможно, Махелт, – но допытываться не стал. Проще притвориться, будто ничего не случилось. Махелт находилась в комнате Иды, но, поджав губы, помалкивала. Гуго тоже выглядел кислым, и Длинному Мечу стало ясно, что хозяева больше не рады гостям… Если вообще были рады.

Ида поднялась с кровати, чтобы пожелать королевскому отряду доброго пути, и выглядела лучше, чем вчера. Графиня куталась в меха, прячась от холода, и ее щеки разрумянились, оттого что она стояла рядом с огнем. Ида настаивала на том, чтобы лично поднести королю прощальную чарку, и с этой целью над огнем висел котелок вина с пряностями, чтобы зачерпнуть его в последний момент.

На детях напряженная атмосфера не отразилась. Племянник Длинного Меча, Роджер Биго, бегал по комнате, размахивая игрушечным мечом, лавируя между взрослыми и весело повергая воображаемых врагов. Длинный Меч посмеивался, глядя на него. Вид малыша напомнил ему, что в мире есть еще невинность и радость. Младшему брату Роджера только исполнился годик, и он едва начал ходить. У малыша была копна золотистых кудряшек, алые щеки и яркие голубые, как море, глаза. На нем было белое платьице с замечательной вышивкой, и не хватало только пары пушистых крылышек, чтобы довершить сходство с ангелом. Очарованный Длинный Меч присел, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком.

– Иди ко мне, маленький Биго, – сказал он, протянув руки. – Иди к дяде Фицгенри.

Малыш захихикал, показав два ряда безупречных молочных зубов. Длинный Меч был заворожен. Он никогда по-настоящему не общался с детьми столь нежного возраста. Долгие отлучки из дома мешали ему наблюдать за развитием собственного сына, а когда он его все же видел, тот всегда был на руках матери или няни, и Длинному Мечу казалось, что мужчине не подобает держать на руках маленького ребенка.

Он ткнул малыша указательным пальцем. Ребенок плюхнулся на попку с таким удивленным выражением больших круглых глаз, что Длинный Меч захихикал:

– Покажи, на что ты способен, маленький Биго!

Ребенок вытянул пухлые ручки и с трудом поднялся на ноги, едва не споткнувшись о подол платьица. Длинный Меч усмехнулся и ткнул его еще раз. Весело и завороженно он наблюдал, как малыш падает и снова пытается встать. Где-то внутри, настолько глубоко, что он даже не признавал его существования, таился охотник, завидевший добычу. Это щенок из его стаи, но младший, и он должен знать свое место или, по крайней мере, проявить себя достаточно сильным, чтобы сразиться со старшим. Ребенок выказал немалое упорство, с уморительно сосредоточенным лицом поднимаясь на ноги. Длинный Меч позволил ему сделать два шага и снова со смехом толкнул. Когда ребенок кувыркнулся, словно мячик, Длинный Меч поднял глаза, чтобы разделить свое веселье со всеми, но встретил грозный взгляд Гуго, полный такой ярости и отвращения, что Длинному Мечу показалось, будто это его толкнули.

Гуго ринулся вперед, наклонился к сыну и поднял его на руки.

– Как ты посмел? – Его голос был сиплым от злости.

Длинный Меч, открыв рот от удивления, глядел на брата.

– Что я сделал? – Он раскинул руки, смеясь над нелепостью вспышки Гуго. – Я всего лишь играл с ребенком. Разве он пострадал?

Гуго сверкнул глазами.

– Подозвать и сбить с ног ребенка, который только учится ходить, – не игра, – с ледяной яростью произнес он. – Вы ничуть не лучше своего царственного брата. Даже если ваши поступки не столь жестоки, намерения у вас одинаковы. – Он поцеловал бледную нежную шейку ребенка. – Больше не смейте приближаться к моим детям… Ясно?

– Вы с ума сошли? – Длинный Меч оглянулся на остальных, с застывшими лицами наблюдавших за перепалкой. Никто не попытался вмешаться.

Гуго смерил его взглядом таких же голубых, как у сына, глаз.

– Если вы ничего не понимаете, это вы безумец, а не я.

– Господи, приятель, вы поднимаете шум из-за пустяка.

– Это не пустяк. Я не хочу, чтобы вы приближались к моим детям… Никогда!

– Вы здесь не хозяин! – презрительно фыркнул Длинный Меч. – Вы не можете помешать мне приезжать, когда я захочу.

– Но я могу избегать вашего общества! – парировал Гуго. Развернувшись, он выбежал за дверь, посадив младшего сына на плечо и позвав за собой старшего.

Махелт, помедлив, направилась следом, но остановилась перед деверем.

– Подумайте над своим поведением, – сказала она. – Гуго расстроен, и не без причины. Вы обошлись бы так со своим ребенком?

– Непременно подумаю, – сухо ответил Длинный Меч, – но я с удовольствием исполню пожелание своего брата Биго… С большим удовольствием.

Сердце Длинного Меча колотилось в груди, как на поле боя. Он еще не оправился от удивления, не мог поверить в происходящее. Чтобы снова обрести равновесие, нужно нанести ответный удар, но кому?

Ида несчастно пискнула.

– Вы не должны ссориться друг с другом! – заплакала она. – Помиритесь, прошу вас!

– Матушка, – поклонился ей Длинный Меч, – когда Гуго извинится передо мной за свои слова, я помирюсь с ним, но я не потерплю подобного обращения. Он всегда ненавидел меня за то, что я ваш первенец и королевской крови. Я всего лишь играл с ребенком. Ради бога, он мой племянник! Гуго считает, что я причиню вред собственной родне? – Застегнув плащ на плече и поправив большую круглую брошь, Длинный Меч вылетел из комнаты, испытывая одновременно чувство вины и обиды. Когда он приезжает в Фрамлингем, вечно одно и то же. Их отношения, словно с трудом склеенные обломки, вновь разбиваются на мелкие, больно ранящие осколки.

Ида выкрикнула его имя и протянула руку, но сын уже ушел. Ральф тоже застегнул плащ.

– Мне пора. Сделаю все, что смогу. – Он быстро поцеловал мать в щеку. Потом обнял Махелт. – Мой господин ничего не знает о маленьких детях, – пояснил Ральф. – Причина его поступка – невежество. Гуго не стоило так обижаться. – Он торопливо кивнул и поспешил за Длинным Мечом.

Ида села на скамью и принялась раскачиваться взад и вперед со слезами на глазах.

– Я без конца пытаюсь их свести. – Она шмыгнула носом. – Но они постоянно ссорятся. Почему они не могут подружиться? Ральф легко подружился с братом, как и остальные мальчики. Они меня в могилу сведут!

– Не говорите так, – резко сказала Махелт. – Все обойдется. Вы не можете жить их жизнью, не то вам и вправду станет худо.

Она осталась еще ненадолго, чтобы утешить Иду, а затем направилась на поиски Гуго и нашла его в нише зала. Он все еще держал на руках младшего сына.

– Не понимаю, почему вы принимаете его поступки так близко к сердцу, – с раздражением сказала она. – Длинный Меч поступил глупо и безрассудно, но не по злобе.

Ее муж обнял своего маленького тезку.

– Он считает, что мы сделаны из более грубого теста, чем он, – оскалился Гуго. – Думает, что сбивать моего сына с ног – честная игра, ведь он всего лишь Биго, который должен знать свое место, а именно подчиняться ему. Я не стану больше этого терпеть! С меня довольно.

Махелт нахмурилась. Муж перешел к обороне и ведет себя так только потому, что ему пришлось проглотить свою ярость из-за поступка Иоанна. Гуго увидел новую угрозу своей семье со стороны короля – со стороны человека, который везде сопровождает короля и в чьих жилах течет та же кровь. Длинный Меч поступил глупо, но подобного отпора явно не заслужил.

– Ваша ссора разобьет сердце вашей матери, – сказала она.

Гуго поцеловал пушистые кудряшки сына.

– Она может общаться с ним сколько угодно, – ледяным тоном ответил он. – Когда Длинный Меч будет навещать Фрамлингем, я буду на севере, или в Тетфорде, или в Ипсуиче. Не будет встреч – не будет и ссор. Это мое последнее слово.

Махелт вздохнула. Она считала, что муж слишком горячится из-за пустяка, но знала, что если надавит сейчас, то лишь загонит его дальше в угол. Гуго уступчив, но в нем есть и упрямая жилка, а в некоторых вопросах он непреклонен.

– Вы должны пойти и попрощаться с королем, чтобы соблюсти формальности, – сказала Махелт, забирая у мужа ребенка.

– Вы правы. – Гуго встал и поправил тунику. – Я должен исполнить свой долг и проследить, чтобы эта свора исчадий ада выехала за наши ворота… а потом пойти и вымыть руки.

* * *

Покидая Фрамлингем, Длинный Меч испытывал ужасающее чувство потери. Мать протянула ему прощальную чарку дрожащими руками, с глазами, полными муки, но даже ради нее он не уступил, особенно учитывая, что Гуго стоял у нее за спиной, лицо и тело Уильяма словно были высечены из камня.

– Все будет хорошо, – весело сказал Ральф, скача рядом. – Гуго никогда не злится подолгу.

Длинный Меч бросил на брата испепеляющий взгляд:

– Мне наплевать! Гуго для меня – пустое место. Даже если он извинится за свое поведение, я не приму извинений. Мне надоело его прощать.

– Жаль, – сухо ответил Ральф.

– Если хотите, можете вернуться во Фрамлингем и присоединиться к нему, – фыркнул Длинный Меч. – Удерживать не стану.

Ральф замешкался и даже оглянулся на башни, венчающие горизонт, но после посмотрел на щит, закрепленный ремнями на вьючной лошади. Не красный с желтым цветов Биго, а голубой с золотым цветов Солсбери.

– Но на меня вам не наплевать, – сказал он. – Или нет?

Длинный Меч промолчал, но Ральф заметил ямочку на щеке единоутробного брата. Ему не наплевать, далеко не наплевать.

– Вы мой господин, – продолжил Ральф. – Моя верность принадлежит вам, но я не перестану разговаривать с Гуго, ведь он тоже мой брат.

– Как пожелаете, – ответил Длинный Меч, но слегка расслабился в седле, и Ральф заметил, как он выдохнул. Юноша покачал головой и задумался, почему семейные узы непременно должны быть такими тяжелыми и запутанными.

Глава 29

Кентербери, Кент, июнь 1213 года

Гуго поднялся с колен у гробницы мученика Томаса Бекета, коего сорок лет назад умертвили на том самом месте, которое ныне посетили Гуго и его зять Ранульф. Мозги святого выплеснулись из черепа и забрызгали лезвие меча рыцаря, служившего у короля Генриха, Реджинальда Фицурса. Архиепископ, убитый по приказу короля. Это было немыслимо, но все же случилось и могло повториться вновь. Гуго вложил руку в отверстие, которое позволяло коснуться гроба Бекета, и потрогал гладкое дерево, подобно бесчисленным паломникам до него. Он задумался, скоро ли дерево протрется насквозь, и не коснется ли однажды кто-нибудь не дерева, но костей святого.

Гуго прежде не совершал паломничества к гробнице Бекета. Усыпальница святого Эдмунда была ближе к Фрамлингему, и разумнее было поклоняться королю-мученику, особо заинтересованному в Восточной Англии, чем бывшему архиепископу Кентерберийскому, недавно канонизированному. Сардонически подняв бровь, отец Гуго заметил, что Бекет при жизни был не таким уж святым – всего лишь сварливым и упрямым гордецом, и эти качества в конце концов погубили его. Однако Церковь признала его мучеником, чудеса творились у его гробницы, и не успел король Генрих оглянуться, как ему пришлось иметь дело со святым вместо прежде несговорчивого, а ныне покойного священника.

Гуго не стал бы специально совершать паломничество к усыпальнице, но поскольку двор и королевская армия стояли лагерем неподалеку и нужно было как-то убить время, он решил посетить собор в обществе своего зятя. Ранульф тоже преклонил колени и встал.

– Говорят, прежде чем стать архиепископом, Бекет отправился во Францию с дипломатическим поручением. Он так кичился своим богатством, что французы по ошибке приняли его за самогó короля Генриха. Легко могу в это поверить. – Ясные зеленые глаза Ранульфа блуждали по драгоценному убранству усыпальницы и радужному блеску расписных окон. – Он не сумел забрать сокровища с собой, но похоронен, несомненно, в роскоши.

– И все же его ценность выше всего, что его окружает, – возразил Гуго. – Не будь Бекета, ничего этого здесь не было бы. Перед интердиктом он стоил больше трехсот семидесяти фунтов серебра в год – подношений паломников.

Ранульф присвистнул:

– В таком случае, полагаю, им не слишком нужно наше подношение в две марки и пять фунтов воска.

– Вы становитесь прижимистым йоркширцем, – улыбнулся Гуго.

– Вы меня оскорбили, – надменно произнес Ранульф. – Я всегда им был.

Мужчины бок о бок прошли по нефу, изучая расписные колонны, позолоченные подсвечники, драпировки и украшения. Гуго погрузился в великолепие форм, текстур и цветов. Ранульф не обладал художественным вкусом, и интерес его был менее глубоким, но он, уже удовлетворив свое любопытство, терпеливо и спокойно дожидался Гуго.

Во внешней части нефа кипела торговля: разносчики предлагали свечи в плошках, свинцовые эмблемы с изображением святого и пузырьки со святой водой, в которой мочили одежду, бывшую на Бекете во время мученической гибели. Для особо доверчивых имелись даже фиалы из горного хрусталя с кровью Бекета, которую якобы собрал во время убийства некий монах, не столь потрясенный, сколь предприимчивый. Когда мужчины вышли через западную дверь под яркое июньское солнце, их окружили торговцы, предлагающие купить грамоты, подтверждающие совершенное паломничество. В продаже имелись также четки из различных камней, сортов дерева и кости, на любой кошелек. Брелоки и жетоны. Венки из живых и искусственных цветов. Пояса, конская упряжь, броши, пряжки, кресты, ковчеги.

– Даю зуб, что эта торговля не прекращалась на время интердикта, – заметил Ранульф. – Они бы не захотели все это терять. – Он остановился, чтобы осмотреть связку четок на одном из прилавков.

– Судя по тому, что я видел в Норидже, торговля определенно продолжалась и здесь. – Гуго покосился на зятя. – Вы же не собираетесь… Боже праведный, Ранульф!

– У меня есть жена, которая встретит меня более любезно, если я привезу из кампании подарки, а не только грязное белье, – отмахнулся тот. – Если она узнает, что я был в Кентербери и не привез ей сувенира, мне придется заплатить намного больше, чем пару шиллингов. Как вам нравятся эти синие? Вы превосходно разбираетесь в цветах.

Гуго задумался. Четки выглядели неплохо и напоминали ляпис-лазурь.

– Они подходят к ее глазам? – Ранульф нахмурился и заглянул в лицо Гуго. – К вашим – подходят, а значит, подойдут и ей, ведь она ваша сестра.

Сторговавшись, Ранульф надел четки на пояс. Покончив с делами, мужчины отправились в ближайшую пивную и, заказав кувшин вина, сели в тени дуба.

Другие представители королевского лагеря также воспользовались возможностью посетить усыпальницу, и толпы, входившие и выходившие из собора, были густо пересыпаны солдатами и слугами всех званий и положений.

Ранульф вытянул ноги.

– Если здесь так оживленно до официальной отмены интердикта, сколько же будет посетителей, когда ее утвердят?

Гуго пригубил вино и потер большой и указательный палец друг о друга, давая понять, что он думает о финансовой стороне вопроса.

– До сих пор не могу поверить, чтó сделал король, – покачал головой Ранульф. – Он просто выбил почву у всех из-под ног… Я думал, с Иоанном покончено… – В его тоне прозвучало безрадостное восхищение.

– Полагаю, – пожал плечами Гуго, – мой тесть убедил его исполнить волю Папы и заключить мир.

Ранульф шумно выдохнул через нос, давая понять, что он об этом думает.

– Зачем Уильяму Маршалу это понадобилось? Учитывая, как король обошелся с ним из-за Ирландии, ему следовало бы желать Иоанну гибели.

Гуго взмахнул кубком:

– Мой тесть ведет игру утонченно и взвешенно. К тому же он принес присягу королю Иоанну и свято блюдет свои клятвы. Именно поэтому люди следуют за ним и доверяют ему. Если бы вторглись французы, многие переметнулись бы к принцу Людовику? – (Ничего не ответив, Ранульф налил себе еще вина.) – Выбора не оставалось, следовало заключить мир с Папой.

– Возможно, но зачем было отдавать ему Англию? Теперь мы папское государство – ха! – Ранульф с отвращением упомянул о том, что Иоанн, совершив полный разворот, преклонил колени перед папским посланником, согласился признать Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским и одним махом превратил Англию в вассальное государство Рима. Отшельник, предсказавший, что Иоанн лишится власти над Англией до дня Вознесения, оказался прав, хотя и не так, как ожидалось. Отшельника меж тем повесили.

– Но до Рима далеко, и поскольку Иоанн принес присягу Папе, это защитит нас от Франции, и теперь Стефан Лэнгтон может въехать в Англию в качестве архиепископа Кентерберийского… А это, в свою очередь, означает, что мы можем приступить к усмирению Иоанна властью закона. Для чего нам нужна и Церковь, и бароны.

– По-вашему, Иоанн покорно согласится надеть ярмо? – Взгляд Ранульфа был циничным.

– Покорно – нет, но у него не останется выбора, если мы заручимся поддержкой архиепископа Кентерберийского и старших графов.

– Всегда восхищался вашим оптимизмом, – заметил Ранульф. – Лично я предвижу бурю.

Мужчины погрузились в свои мысли, и на короткое время повисла тишина. Гуго провел в поле с войсками Биго чуть больше месяца, ожидая вторжения французов. Последние несколько недель шпионы ежедневно сообщали, как продвигается сбор французского флота. Король Филипп вложил шестьдесят тысяч фунтов в попытку отобрать Англию у Иоанна, утверждая, что отлученному от Церкви королю не место в цивилизованном мире. Филипп считал, что избавить Англию от подобного монарха – долг христианина. Однако Иоанн сумел заручиться поддержкой. Его не любили, но не все хотели отдавать Англию во власть французов. Уильям Маршал прибыл из Ирландии с пятьюстами рыцарями, и фламандские наемники Иоанна держались твердо. Их верность зависела от жалованья, не от наследственных клятв. Уильям Длинный Меч тоже был непреклонен. Гуго пытался не думать о единоутробном брате, что удавалось редко, поскольку они жили бок о бок в лагере и сидели за одним столом на совете.

Гуго допил вино и велел принести еще кувшин. Как только Иоанн покорился Пандульфу, папскому легату, тот поспешил к французам и сообщил королю Филиппу, что вторжение необходимо остановить, поскольку Англия стала папским государством и Иоанн обещал признать Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским, принять всех священников, отправившихся в изгнание за время интердикта, и выплатить компенсации. Мятежные бароны, такие как де Весси и Фицуолтер, которые отправились в изгнание, должны были получить обратно свои земли и поцелуй примирения.

Собрав армию и не имея возможности вторгнуться в Англию, король Филипп вполне справедливо разгневался, обратив свой взор на союзника Иоанна, графа Фландрии, и обрушился всей мощью на Гент. Граф обратился к Иоанну за помощью, и король отправил Длинного Меча во главе английского флота с семьюстами солдатами. Суда отплыли во Фландрию пять дней назад, и новостей пока не было.

– Мне просто хочется домой, – сказал Ранульф. – Я оставил новорожденного сына в колыбели. Такими темпами, когда я вернусь, он уже пойдет, а его сестры созреют для замужества!

Гуго мимолетно задумался о собственных сыновьях. Роджер рос и менялся уже не так стремительно, но маленький Гуго находился в кратком промежутке между младенцем и малышом, когда один или два месяца составляют огромную разницу. Вот только речь, похоже, не о месяце или двух. Возможно, ему придется все лето сражаться за власть человека, от которого мурашки по коже.

– Это зловещая тишина, брат, – сказал Ранульф, и в его взгляде больше не было веселья.

– Как только Лэнгтон вернется и в зависимости от того, что сейчас происходит во Фландрии, король может переправиться в Пуату и выступить на север, чтобы попытаться зажать короля Филиппа меж двух огней, – сказал Гуго.

Ранульф запустил руки в челку, оставив глубокие следы от пальцев в каштановых с проседью волосах.

– Что ж, ему придется обойтись без меня и моих людей, – отрезал он. – Даже если бы не жена и дети, мне надо собирать урожай и заботиться о домашних делах. Я не останусь дольше положенного и не собираюсь покидать этот берег. – Он допил вино и стукнул кубком по столу. – Оплачивать его заморских наемников тоже не стану. Я исполнил свой долг, причем лично. Как только срок выйдет, я отправлюсь домой – до следующего года. – Он посмотрел на Гуго. – А вы? Вы подчинитесь, если он попросит?

– Мне надо подумать. – Гуго почесал в затылке.

– Неужели тут есть о чем думать?

– Это необходимо обсудить всей семьей, и решать моему отцу.

– Но служить вам, не ему.

– Да, но что я приобрету, если восстану против собственного отца? – Гуго вздохнул и раскинул руки. – Я не позволю Иоанну внести между нами разлад. Он втыкает нож в известковый раствор, скрепляющий семьи, выламывает камни и следит, как все рушится. Когда придет время, мы поступим, как будет лучше для общего блага.

– Что ж, выпьем за общее благо, – кисло произнес Ранульф. Он налил еще вина и поднял кубок.

Гуго поднял кубок в ответ и задумался, не пора ли заканчивать. In vino veritas[22]. Он сомневался, что ему хочется выбалтывать правду, приложившись к третьему кувшину.

В пивную вошел пилигрим, нагруженный свинцовыми пузырьками, крестами, щетками и узорчатым свитком пергамента, перевязанным красной лентой.

– Неудивительно, что Папа просит отдать несколько костей святого Томаса Риму, – пробормотал Гуго, чтобы сменить тему. – Должно быть, они стоят больше своего веса в золоте.

Глаза Ранульфа сардонически блеснули.

– Интересно, какие части они решат… – Он умолк и повернул голову в сторону улицы, где кто-то в исступлении завопил.

Бросив кружки, Гуго и Ранульф выбежали наружу. Несколько мужчин взялись за руки и танцевали каролу. Два солдата дули в охотничьи рожки, а в промежутках пронзительно гикали. За их спинами махали руками, жестикулировали и обнимались.

Гуго и Ранульф поспешили к ним.

– Какие новости? – спросил Гуго.

Гонец в центре повернулся к ним с сияющим лицом. Его шляпа съехала набок и едва держалась на взбитых пóтом кудрях.

– Прекрасная новость, мессиры! – Гонец сжал кулак. – Граф Солсбери, милорд Длинный Меч одержал великую победу над французами! Их флот уничтожен, а захваченных трофеев хватит, чтобы пятьдесят раз наполнить собор! Господь снова улыбается Англии. Это знак, самый настоящий знак!

Товарищи подняли гонца на плечи и понесли к собору, а тот продолжал твердить свою весть под звон колокольчиков, гудение рожков и хриплое гиканье. Гуго и Ранульф вернулись в пивную, чтобы допить вино, но поскорее с ним покончили и встали. Новость, должно быть, облетела весь лагерь, если уже добралась до Кентербери.

– Что ж, это снимает вопрос о французах и сбрасывает их со счетов, – заметил Ранульф. Его высказывание было вполне откровенным, как и жест, которым он поднял кубок. – За нашего брата графа Солсбери.

Гуго встал и осушил свой кубок.

– За справедливость! – воскликнул он.

* * *

Гуго развернул серый сверток, который ему только что с поклоном вручил Ральф, и обнаружил внутри плащ из плотной алой шерсти, подбитый мехом русских белок. Нагрудная застежка была сделана из шелкового шнура, прикрепленного к двум круглым брошкам из чистого золота, край был отделан золотой парчой с драгоценными камнями.

Гуго в изумлении уставился на плащ.

– Он достоин короля!

– Я так и думал, что тебе понравится. – Ральф покраснел от удовольствия. – Кто знает, этот плащ вполне мог принадлежать Филиппу или Людовику. Я нашел сундук с тремя плащами и пятью шелковыми коттами! – Он прижал руку к груди, облаченной в одну из котт – великолепное произведение портняжного искусства из красного дамаста, подчеркивающего его темные волосы и придающего блеск глазам. На правом бедре Ральфа висел кинжал в богато украшенных, позолоченных ножнах, руки были унизаны золотыми кольцами. Он расхаживал, как петух по скотному двору, но самодовольным не выглядел благодаря неприкрытому восторгу и радости от возможности в кои-то веки преподнести дар, а не получить. – У меня есть рулон шелка для нашей матери и золотой кубок для милорда отца… и еще две шляпы.

– О, шляпы придутся ему по душе! – хихикнул Гуго и кивнул брату. – Должен признать, твои вкусы стали намного утонченнее, чем во времена волчьих шкур.

– Разве ты не доволен? – засмеялся Ральф.

– Еще как доволен! – признал Гуго и развернул плащ, чтобы примерить.

– Ты в жизни не видел подобных трофеев! – Ральф принялся восторженно рассказывать. Опускались июньские сумерки, и искры поднимались от походных костров драконьими вспышками оранжевого и золотого. – Мы просто не могли поверить! – Глаза его сияли. – Все французские суда, приготовленные для вторжения, стояли в гавани Дамме почти без охраны, потому что моряки и солдаты отправились осаждать Гент! Мы захватили пятьсот коггов и галер! Забрали все, что хотели, а остальное сняли с якорей. Мы бы получили и больше, если бы король Филипп не раскусил нас, но когда он добрался до Дамме, было уже поздно. Он не хотел, чтобы остатки его флота попали в наши руки, и потому пустил брандеры[23] и спалил флот дотла. Кое-что мы затопили сами в нужном месте, дабы заблокировать гавань. – Ральф потер руки. – Поистине славная победа! Теперь вторжению не бывать, разве что захватчиками будем мы сами! Новый корабль нашего брата Длинного Меча десятикратно оправдал затраты, как и английские моряки! Я в жизни не видел, чтобы такую богатую добычу захватили так легко. Нам почти не пришлось драться. Погода тоже благоволила нам, и вот мы дома, в безопасности, нагруженные французским добром! – Он лукаво улыбнулся. – Теперь ты видишь, как полезно заручиться поддержкой Папы?

Через костер было брошено несколько косых взглядов, и кто-то добродушно пихнул его в бок.

– Не уверен, что Господь приложил к этому руку, кто бы ни были игроки, – ответил Гуго, застегивая плащ, – но, по крайней мере, пока мы в безопасности и можем спокойно обдумать следующий ход.

– Вернуть Нормандию, разумеется! – немедленно откликнулся Ральф. – У нас есть люди и средства. Нужно ударить, пока преимущество на нашей стороне.

– Но есть ли желание? – Гуго взглянул на Ранульфа. – Дома полно неотложных дел.

Ранульф кивнул:

– Не все так охотно повинуются королю, как Длинный Меч, к тому же отлучение и интердикт официально еще не отменены.

– Но будут отменены… и очень скоро, – возразил Ральф.

Ранульф встал и потянулся. Ральф преподнес ему шелковую сумочку для Мари с нитью жемчуга внутри, и Ранульф принял ее с настороженной учтивостью, как бы по необходимости.

– Я иду спать, – сказал он. – Если выпью еще, утром у меня будет раскалываться голова. – Отсалютовав мужчинам, Ранульф отправился в свой шатер.

– Что с ним? – поглядел ему вслед Ральф.

– Ему о многом надо поразмыслить, – ответил Гуго. – Как и всем нам.

Чтобы отвлечь Ральфа, он отбросил край плаща на плечо, явив узорную серо-белую подкладку, и раскинул руки, как бы напрашиваясь на комплимент.

– Надо было оставить его себе, – усмехнулся Ральф. – Он снова наполнил свой кубок и тревожно спросил: – Ты ведь рад за нашего брата Длинного Меча?

– Ну конечно! – Гуго старался говорить искренне. – Это великая победа, которой нужно гордиться.

Это было правдой. И пусть политическое положение не ясно, а будущее туманно, это не умаляет достижений Длинного Меча. Он рожден для подобных операций – лихих вылазок, в которых на карту поставлено все.

– Но тобой я горжусь не меньше. – Гуго сжал плечо Ральфа. – Хороший военачальник – ничто без своих подчиненных.

Позже, лежа на походной кровати и закинув руки за голову, Гуго прислушивался к чавканью лошадей по соседству, шорохам и тихим разговорам дежурных. Он устал, но его мысли бурлили. Длинный Меч одержал для них великую победу, и необходимо сохранить ее движущий импульс, послав созванную армию в Пуату, но этому не бывать. Верности и приверженности долгу нет и в помине, люди, у которых есть дела дома, и так слишком задержались на войне. Перед ними стоят другие вопросы, и пока они не решены, армия Иоанна, несмотря на все свои успехи на периферии, будет попросту топтаться на месте.

Глава 30

Винчестерский собор, июль 1213 года

Дым ладана призрачно клубился в лучах солнечного света, струящегося сквозь арочные окна собора, и радужные пылинки искрились на толпе, стоящей в огромном нефе. Махелт вместе с матерью, братьями и сестрами явилась засвидетельствовать, как Стефан Лэнгтон, ныне архиепископ Кентерберийский, официально снимет отлучение с короля Иоанна и примет его обратно в лоно Церкви.

Иоанн поклялся на Библии любить и защищать Церковь, чтить законы своих предков и не употреблять власть во зло. Махелт слушала и думала, что все это прекрасно, но в действительности слова не значат ничего, поскольку Иоанн соблюдет клятвы, только если его припереть к стене. Сейчас он клянется с подкупающей искренностью, потому что ему хочется отправить армию за Узкое море и ударить по французам, пока они не оправились от поражения. Длинный Меч уже вернулся во Фландрию с заданием помогать ее графу и не давать армии Филиппа заскучать.

Лэнгтон наклонился, чтобы получить поцелуй мира от короля. Он уже сделал это на ступенях собора, но сейчас повторил перед Господом и святым Свитуном. Выражение лица Лэнгтона было назидательным, а поджатые губы придавали ему то педантичный, то чопорно удивленный вид. Архиепископу нравилось наставлять, указывать и поучать, он полагал себя человеком рассудительным и уравновешенным, которому многое предстояло привести в порядок.

Выстояв мессу, король, архиепископ и помогавшие ему епископы вышли через западную дверь. Затем Иоанн и Лэнгтон в третий раз обменялись поцелуем мира перед толпой свидетелей, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в полном согласии сторон.

Махелт, пройдя вместе с матерью сквозь прохладный полумрак собора и оказавшись под слепящим июльским солнцем, прикрыла глаза рукой. Ее отец стоял рядом с королем, как и свекор, приехавший из Фрамлингема ради такого случая. Лицо Роджера Биго было синевато-багровым от жары, поскольку он настоял на том, чтобы надеть подбитую горностаем мантию. Ида отсутствовала – здоровье графини оставляло желать лучшего, и путешествие могло подорвать ее силы. Обязанности графини Норфолк временно исполняла Махелт.

Уилл подошел к ней, оставив компанию юнцов и рыцарей постарше, в том числе зятя Махелт Ранульфа Фицроберта и бывшего мятежника Юстаса де Весси, прощенного и восстановленного в правах.

– Королю стоило бы податься в странствующие певцы, – насмешливо пробормотал Уилл. – Все его обещания – ложь, лишь бы сорваться с крючка и убедить нас выступить на Пуату. Но они не пойдут ему во благо.

– Мир пойдет во благо всем нам, сын мой. – В остром взгляде его матери чувствовалось предупреждение.

– Не всем! – фыркнул Уилл. – Потому что не все его увидят.

– Радуйся, что с интердиктом покончено и у кормила власти надежный архиепископ, – с нарочитой безмятежностью ответила Изабелла.

– И прогнивший король. Как я могу этому радоваться? И вы, матушка?

– Я не сказала, что нужно этому радоваться. Я сказала, что архиепископ Лэнгтон надежен. Он поможет нам обрести недостающее равновесие. Твой отец тоже здесь, и все это лишь на пользу стране и нашим землям.

– Но не отцу, уверен, даже если он этого не видит. А он никогда этого не видит.

– Граф Пембрук давно не был в Англии. И рад вернуться. В Ирландии он только выжидал.

– Уж лучше в Ирландии, – сверкнул глазами Уилл. Заметив знакомых, он извинился и отошел, чтобы побеседовать с ними.

Изабелла вздохнула и, наморщив лоб, посмотрела сыну вслед:

– Боюсь, пребывание в заложниках испортило его кроткий нрав.

– Не уверена, что он когда-либо им обладал, – ответила Махелт и прикусила язык, чтобы не рассказывать лишнего: о том, как душа ее брата закалилась и наполнилась горечью. Она любила мать и доверяла ей, но кое-что касалось только ее и Уилла.

– Ты тоже, дочь моя, – проницательно улыбнулась Изабелла. – Я боялась за Биго не меньше, чем за тебя, когда ты отправилась к ним.

Махелт покраснела. Она не знала точно, что именно известно матери о ее тайной помощи Уиллу в первые дни ее брака. Возможно, это лучше вовсе не обсуждать.

– Гуго хорошо обращается со мной, – нехотя засмеялась она, – и я люблю его всем сердцем. С его отцом… мы пришли к пониманию… или перемирию – скорее к перемирию. – Махелт с сочувствием взглянула на свекра, похожего на вареного рака. – Мать Гуго я обожаю, но тревожусь за нее. Графиня опасно заболела зимой, и мы боялись, что она умрет. Сейчас ей немного лучше, но не настолько, чтобы она могла исполнять какие-либо обязанности, за исключением самых необременительных.

– Мне очень жаль, надеюсь, графиня скоро поправится.

Махелт кивнула в знак согласия:

– Свекровь заболела перед самым визитом короля во Фрамлингем, и мне пришлось сыграть роль хозяйки. – Она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, и тихо сказала: – Король… когда он приезжал… предложил мне раздвинуть перед ним ноги.

Ее мать резко втянула воздух:

– Он не…

– Нет! – отрезала Махелт с яростным презрением. – Я схватила его за орешки и чуть не открутила их. – (Изабелла прижала ладонь ко рту и приглушенно ахнула.) – Понимаете, он думал, что застал меня одну и я паду его жертвой, но это он пал моей.

– Хорошо, что ты смогла защититься, но будь осторожна, потому что Иоанн постарается отомстить. – Изабелла беспокойно нахмурилась. – Гуго знает?

– Да, но мы никому не рассказывали, даже его отцу, и вряд ли король обсуждал это со своими дружками. Он объяснил свое недомогание потертостями от седла. – Во взгляде Махелт вспыхнула затаенная злоба. – Гуго отрезал бы ему все, что осталось, если бы король не находился под крышей Фрамлингема и все его рыцари и наемники не разбили лагерь в нашем дворе. Гуго говорит, мы должны вести игру осторожно и не быть дураками.

– У него умная голова на плечах.

Несмотря на жаркий день, Махелт задрожала.

– Я ненавижу Иоанна, – призналась она.

– Он помазанник Божий! – Изабелла предупреждающе подняла указательный палец. – И даже если тебе не хочется сидеть с ним за ужином или проводить время в его обществе, ты должна помнить, что он умен и коварен. Игру надо вести ловко и осмотрительно… Гуго и твоему отцу это прекрасно известно.

– Мама…

– Я понимаю. – Изабелла сжала руку дочери. – Но ты должна руководствоваться разумом, а не сердцем. Довольно об этом, к нам идет архиепископ. – Она почтительно присела в реверансе.

Махелт ничего не ответила и последовала ее примеру. Она сомневалась, что сумеет руководствоваться разумом, а не сердцем. Если цена дипломатии – проглотить ненависть к Иоанну, у нее может не найтись нужной монеты в кошельке.

* * *

Махелт накрутила прядь волос на указательный палец и вытянула ноги к камину. В поздний вечер Винчестер был погружен в темноту, не считая мерцания звезд и редкого проблеска сигнального костра или фонаря стражника. Все в доме давно отправились спать, но она ждала Гуго, который ушел, чтобы обсудить вопросы государственной важности со своим отцом и другими баронами, в том числе ее братом и архиепископом Кентерберийским. Ее отец находился в другом месте, нес службу королю. Доброй и заботливой жене положено ждать своего мужа, но Махелт не смыкала глаз не только из чувства долга. Ее снедало любопытство.

Они с матерью провели вечер вместе, обмениваясь свежими сплетнями, пока их дети играли. Ансель и Джоанна были одних лет с сыновьями Махелт. Остальные ее сестры то играли, то сплетничали, по настроению. Когда Махелт в последний раз их видела, они были детьми. Теперь у тринадцатилетней Беллы начала округляться фигура, и девочка, со своими льняными волосами до талии и темно-синими глазами, обещала стать украшением семьи. Сибире исполнилось двенадцать, а крошка Ева стала длинноногой восьмилеткой. Гилберт и Уолтер из озорных мальчишек превратились в подростков с ломающимися голосами и отсутствием интереса к женской компании. Гилберт собирался стать священником и уже наметил целью сан епископа, а Уолтер был неугомонным, словно жеребенок весной.

Мужчины еще не вернулись, когда ее мать отправилась спать, и лишь далеко за полночь, услышав шум во дворе и лай псов вперемешку с отрывистыми тихими приказами, Махелт очнулась от дремы. Потирая глаза, она подошла к открытым ставням. При свете фонаря в руках оруженосца она увидела, как Гуго желает доброй ночи отцу, а Трайпс и еще несколько домашних собак вертятся у них под ногами.

Когда Гуго ступил на внешнюю лестницу, ведущую в комнату, Махелт поспешно вернулась на скамью, чтобы он не застал ее глазеющей из окна, словно жена-наседка.

– Еще не спите? – удивился Гуго, открыв дверь. – Я думал, вы давно в постели.

Размахивая хвостом, едва не сбивая самого себя с ног, Трайпс покружил вокруг Махелт и Гуго и плюхнулся перед углями.

Махелт встала со скамьи.

– Я не устала. – Она сняла с мужа шляпу и поцеловала его в щеку, заметив при этом, что он держит кусок пергамента.

– И разумеется, ваше любопытство здесь ни при чем? – весело сморщился он.

Махелт состроила рожицу:

– Ну разумеется, нет. Не хотите вина?

– С меня хватит, – покачал головой Гуго. – Я и так уже выпил слишком много. – Он сел на кровать, и Махелт опустилась на колени, чтобы снять с мужа сапоги.

– Тогда, быть может, расскажете мне, как все прошло? Что это у вас в руке?

Гуго оглянулся, чтобы проверить, не шпионят ли слуги, и протянул жене пергамент.

– Будущее, – сказал он.

Махелт взглянула на пергамент. Почерк не принадлежал писцу, более того – она заподозрила руку свекра. Махелт заметила, что в нескольких местах слова соскребли и заменили на новые, но весь документ, хотя и не совсем безупречный, был вполне разборчивым. Лицо Махелт краснело по мере того, как она читала пункты: «Король Иоанн признает, что не станет арестовывать без суда, брать мзду за отправление правосудия или отказывать в правосудии». Она вскинула глаза на мужа и вернулась к пергаменту: «Мы будем назначать судей, констеблей, шерифов и иных чиновников лишь из тех, кто знает закон королевства и имеет желание его добросовестно исполнять. Я признаю, что мои подданные не обязаны воевать за пределами Англии, за исключением Нормандии и Бретани. Если кто-то должен выставить десять рыцарей, его бремя следует облегчить по совету моих баронов. Мы полностью отстраним от должностей бейлифов приближенных Джерарда Д’Ати, чтобы впредь они не занимали никакой должности в Англии, а именно Энжелара де Сигоня, Питера, Гая и Эндрю де Шансо, Гая де Сигоня, Джеффри де Мартиньи, Филиппа Марка, его братьев, его племянника Джеффри и весь их род. Мы немедленно вернем сына Лливелина, всех валлийских заложников и все грамоты, выданные нам в обеспечение мира». Махелт пришлось поднять глаза и вытереть слезы, но она яростно кивала и сияла от гордости. Конечно, написать легко. Заставить Иоанна согласиться будет сложнее.

– Уберите его в ларец в сундуке с оружием, – сказал Гуго. – Как видите, мы сегодня не только пили и переливали из пустого в порожнее. Теперь, когда Лэнгтон вернулся, мы приступим к делу всерьез. Это всего лишь грубый черновик, предстоит еще много работы, но когда она будет закончена, у нас появится собственная хартия, и что бы ни случилось, мы свяжем короля ее условиями. – Лицо Гуго покраснело, пока он говорил. – Это не мятеж и не измена. Сегодня в соборе Иоанн поклялся исправиться, и эти пункты послужат его исправлению.

Махелт забрала пергамент и спрятала его в деревянный ларец в сундуке с оружием. Последний запирался на два замка, чтобы уберечь от острого оружия шаловливые маленькие ручонки. Вернувшись к кровати, Махелт встала на колени рядом с Гуго. Если прежде она испытывала беспокойство и нетерпение, сейчас ее переполняли предвкушение и возбуждение.

– Мой отец знает?

– Мы попросили Уилла рассказать Уильяму Маршалу, когда тот вернется от короля. Чтобы усадить Иоанна за стол переговоров, нужны разумные люди в его окружении. Даже лучше, что ваш отец будет знать, но участвовать, так сказать, с другой стороны.

Махелт расстегнула золотую брошь и распустила завязки рубахи.

– Думаете, Иоанн согласится?

Гуго запустил пальцы в длинные темные волосы жены, усадил ее на себя и поцеловал. Его губы были теплыми и отдавали вином, и Махелт вздрогнула от удовольствия. Она надеялась, что муж выпил не слишком много.

– Не сразу, – ответил Гуго между поцелуями, выгибая спину и ахая, – но мы его заставим. Мы не позволим королю отделаться пустыми обещаниями.

Махелт протянула руку и с радостью убедилась, что ее надежды на сегодняшнюю ночь не беспочвенны. Член Гуго был твердым, как копье.

– Как и вам, – хохотнула она, задыхаясь, и оседлала мужа.

* * *

Уилл посмотрел на отца и глубоко вздохнул. Он лавировал в опасных водах.

– Вы говорили, что короля необходимо обуздать. Вы сами стали жертвой его злобы… Мы все пострадали.

Было уже поздно, они сидели вдвоем в Винчестерском доме Маршала, в отгороженной ширмой комнате позади зала. Все остальные давно отправились спать. Глаза Уилла горели от усталости. А под глазами его отца залегли темные круги – у него тоже выдался непростой день. Однако ни один из них не мог отправиться спать, пока перед ними лежал черновик хартии. Уилл злился, что его выбрали для разговора с отцом. Уж лучше это сделать кому-нибудь постороннему, поскольку теперь все усложняли отношения отца и сына. Уиллу пришлось просить отца выслушать, и они поменялись ролями.

– Но тайком встречаться с людьми, участвовавшими в мятеже против короля, – скверный способ! – резко ответил Уильям Маршал.

– Председательствовал Лэнгтон. Явились Роджер и Гуго Биго. Только потому, что среди нас де Весси, Фицуолтер и де Куинси, этот документ еще не призыв к мятежу. В его основе – хартия первого короля Генриха.

Уилл пристально и решительно смотрел на отца, давая понять, что не пойдет на попятный. Ему двадцать три года, он взрослый и независимый человек.

– Эти люди не отступятся, сир.

– Я бы не был так уверен. Саэру де Куинси нельзя доверять в беде, и я не стал бы водить с ним компанию.

– Иоанну тоже, – возразил Уилл.

На щеке Уильяма Маршала прорезалась складка. Он резко повернулся к графину и налил обоим вина.

– Ты не обязан участвовать в этом, – сказал он. – Ты можешь вернуться домой, прийти в себя и остепениться.

Уилл принял вино, чтобы выказать смирение, но лицо его было таким же непреклонным, как у отца.

– При всем моем уважении, уже слишком поздно. Сир, вы должны меня выслушать. Если… если говорить откровенно, почему бы вам не уступить? – Слова были сказаны, и Уиллу стало не по себе.

– Никогда не думал, что мой собственный сын присоединится к мятежникам, – с усталым отвращением произнес Уильям Маршал. – Это все равно что смотреть в разбитое зеркало.

Уилл мысленно вздрогнул, но не показал виду.

– Мы хотим лишь справедливого правления.

Его отец покачал головой и протянул руку к свитку. Хотя он не умел читать, печати он различал, даже знал каждую наизусть. Уилл с волнением следил за ним. У Уильяма Маршала была превосходная память – ему достаточно услышать что-либо лишь раз, чтобы запечатлеть это в памяти. Если Уилл неправильно его понял, все рухнет. Отцу достаточно передать документ Иоанну и предупредить его.

– Вы хотите противостоять этим людям? – спросил Уилл, стараясь говорить уверенно.

– Я бы противостоял каждому в отдельности, если бы пришлось, – ответил Уильям Маршал, – но дело не в этом. Дело в противостоянии измене. Я всегда старался защитить свою семью. Я разрабатывал планы и собирал секретные сведения, но никогда не плел заговоры по углам… Никогда!

Уилл сглотнул:

– Итак, вы хотите противостоять и мне как предателю?

– А я должен благословить тебя на заговор за спиной короля? Вы ничем не лучше того, кого стремитесь низвергнуть!

Уилл побледнел, но держался твердо.

– Да простит вас Господь и да простит Он меня. Разве вы не видите? – Уилл умоляюще протянул руку. – Вы не можете противостоять этому. С нами не только названные здесь лица. Есть и другие, великое множество. Я пришел к вам сегодня ночью, чтобы попросить расчистить дорогу и помочь убедить короля не противиться. Разве его действия не растоптали ваше сердце и вашу честь? Что будет, если дойдет до войны? На чью сторону вы встанете, если страну засыплет пеплом? Останетесь марионеткой тирана-короля или благодаря своей проницательности найдете верный путь?

Уильям Маршал молча подошел к стене и, сжимая кулаки, тупо уставился на драпировку. Уилл знал, что причинил отцу боль, но он причинил боль и себе. Он чувствовал себя освежеванным, искалеченным, и корнем всех бед снова был Иоанн.

Уильям Маршал развернулся, и если прежде он выглядел усталым, то теперь – изможденным.

– А какой из путей верный? – спросил он. – Сомневаюсь, что это известно Юстасу де Весси, или Саэру де Куинси… или даже милорду Норфолку, хотя, полагаю, его знания закона оказались бесценными.

Уилл собрался с духом:

– Сир, как я уже говорил, с нами не только де Весси и Фицуолтер. Ваши знания тоже бесценны. Вспомните условия хартии. Можете ли вы искренне возразить против них? Разве вы не хотите изгнать де Сигоня и подобных ему? – Уилл невольно содрогнулся. – Разве вы не хотите защитить женщин и положить конец беспочвенным арестам?

– Да, конечно хочу, и условия хартии достойны того, чтобы их обсуждать, но открыто. – Отец взялся за переносицу и вздохнул. – Я не отрицаю, что в списке есть люди с добрым именем, но есть и другие, которые постоянно строят козни. Они рассматривают хартию не как способ ограничить невоздержанность короля, а как первый шаг к замене Иоанна королем Франции или его сыном и защите собственных мелочных интересов, а это, сын мой, измена, в какие одежды ее ни ряди.

– Вот почему я пришел к вам, сир. Вы один из немногих, к кому Иоанн прислушается. Вы можете убедить его подписать хартию, а это успокоит умы и даст нам свод правил, которых можно будет придерживаться.

Его отец снова покачал головой:

– Даже если ты считаешь меня упрямым стариком, я считаю тебя наивным юным глупцом. Поскольку ход делу уже дан, о нем необходимо заявить публично, чтобы все узнали условия. Я маршал короля. Мой долг – давать ему непредвзятые советы и держать его сторону. Несмотря на любые невзгоды. Подумай об этом, Уилл. Как следует подумай, потому что однажды это бремя ляжет на твои плечи.

– Вам тоже следует поразмыслить, отец. – Уилл посмотрел на дверь. – Мне пора, уже очень поздно. – Он повернулся и опустился перед отцом на колени в знак уважения и долга.

– Здесь найдется кровать. Ты можешь остаться… Это твой дом.

Уилл мгновение помедлил. Соблазн был столь велик, что причинял почти физическую боль. Опуститься на мягкий матрас, вдохнуть запах чистых простыней и поверить, что он дома и завтра все будет хорошо. Но он не поддался слабости и встал.

– Нет, у меня есть дом в городе, и мне лучше уйти. – Под этой крышей он всего лишь ребенок, а сейчас ему нужно твердо знать, что он уже взрослый.

Отец кивнул и на мгновение сжал сына в крепких объятиях, которые были и проявлением любви, и наказанием. Когда Уильям Маршал отпустил сына, Уилл вышел из комнаты и не оглянулся, как ему ни хотелось это сделать. Отец считает происходящее частью юношеского безрассудства, но он ошибается. Это убеждения взрослого мужчины.

Глава 31

Южное побережье, лето 1213 года

Гуго наблюдал, как король сжимает подлокотники своего высокого кресла. Властный жест, напряженное тело Иоанна в усыпанных драгоценными камнями одеждах, исходившая от него, подобно мареву, легкая дрожь говорили о ярости. Походный королевский шатер был набит рыцарями и баронами.

Ранульф, стоявший рядом с Гуго, также был напряжен, но больше от упрямой решимости, чем от ярости.

– Сир, – произнес он, обращаясь к королю, – мы с моими людьми оставались в поле, сколько могли. Мои сундуки пусты. Я прибыл на ваш зов. Я стойко держался под угрозой вторжения французов, но если вы не предоставите мне средств, я не смогу последовать за вами через море в Пуату. У меня нет денег, чтобы кормить лошадей и людей.

– Вы хотите, чтобы я платил вам за исполнение вашего вассального долга? – с обманчивой мягкостью спросил Иоанн.

– Сир, я уже исполнил свой долг перед вами. Сделаю это и в следующем году, но до тех пор выхожу из игры… если вы не предоставите мне средств, чтобы оставаться в поле.

За его речью последовали одобрительные шепотки. Ранульф не стремился рисковать и был не особенно красноречив, но на этот раз король решил выслушать его и поиз-деваться над ним.

– Ничего подобного я не сделаю! – прорычал Иоанн. – Вы обязаны мне подчиняться и следовать, куда я прикажу.

Ранульф, засунув пальцы за пояс, стоял на своем:

– Сир, я не обязан служить вам за морем, за исключением Нормандии или Бретани. Клятва, которую я принес вам, не включает Пуату.

Снова раздались согласные шепотки и беспокойное шарканье ног, как будто мужчины пытались устоять на палубе корабля, идущего по неспокойному морю. Никто не хотел плыть с королем, чтобы бросить вызов французам, ударив по Пуату. Как указал Ранульф, все провели лето в состоянии боевой готовности и устали. Кормление лошадей, выплата жалованья, усилия держаться на высоте опустошили сундуки. Дома полно неотложных дел. Заморская война Иоанна может и подождать.

– Сир, – поспешил на помощь зятю Гуго, – сезон близится к концу, и кампанию придется втиснуть в два месяца вместо шести. Мы не готовы.

– Вы считаете меня неоперившимся новичком, Биго?! – прорычал Иоанн.

– Ни вас, и никого из этих людей, сир, – ровным голосом ответил Гуго, хотя сердце его колотилось. – Большинство из нас испытанные в кампаниях воины.

– Испытанные в вероломстве и поисках собственной выгоды! – оскалил зубы Иоанн. – Я проклинаю день, когда помирился с Папой и позволил людям, которые замышляли против меня, вернуться из изгнания и получить поцелуй примирения. Я отплыву во время высокой воды, в начале отлива, и вы все в течение двух дней последуете за мной. Позаботьтесь о своем оружии и лошадях и подготовьтесь. Любого, кто не подчинится, я посчитаю предателем. А теперь все вон!

Покинув королевский шатер, Гуго встал на солнце, глубоко дыша и пытаясь обрести равновесие.

– Сукин сын! – кипел Ранульф. – Сколько разговоров о раскаянии, сколько клятв! Пустые слова! Он хотел лишь избавиться от давления Папы и Франции и отправить всех нас в Пуату! Что ж, вы можете сражаться за морем, если хотите, но я еду домой. – Он воздел руки к небу и зашагал к своему шатру.

Гуго последовал за ним. Иного ответа от Иоанна он не ожидал, но, в отличие от Ранульфа, у него был выбор. Гуго не собирался следовать за королем, имея удобный предлог – необходимость дозволения отца на отправку людей Биго за море. Кроме того, у него были с собой моряки из Ипсуича и Ярмута, и даже если он не поедет сам, то может предоставить их королю, чтобы перевезти его наемников в Пуату.

Ранульф уже выкрикивал приказания снимать лагерь и грузить вьючных животных. Гуго велел слугам разобрать шатер и отправился на поиски зятя.

– Позаботьтесь о себе, – сказал он, – и о Мари и детях.

Ранульф пожал Гуго руку:

– Вы тоже.

Мужчины многозначительно переглянулись. Оба прекрасно сознавали опасности пути, на который ступили.

* * *

На Фрайди-стрит в Лондоне Махелт склонилась над четырехмесячной дочкой Элы, Изабеллой, которая гулила в своей колыбели. Она пощекотала девочку под подбородком, рассмешив ее, и подавила нахлынувшее желание обзавестись такой же. Это третий ребенок Элы за три года, но Махелт не собиралась следовать ее примеру. Постоянное вынашивание детей разрушает женское тело, и поскольку Гуго еще не исполнилось два, она могла себе позволить немного передохнуть.

Эла сидела в оконном проеме и шила маленькое платьице, пока няня присматривала за двумя ее сыновьями. Она навещала Махелт в Лондоне и должна была завтра вернуться в Солсбери. Длинный Меч находился во Фландрии, и его ждали дома не раньше осени. Королевские дела. Военные дела. Но Махелт казалось, что военные и мирные дела часто одно и то же. Ее отец подавлял восстание в Уэльсе. Гуго ходил на собрания в соборе Святого Павла в компании архиепископа Кентерберийского. Король хандрил в Уоллингфорде и грозился собрать своих наемников и наказать тех, кто отказался плыть с ним в Пуату. Его экспедиция провалилась. Никто из его баронов не ответил на призыв, и единственные, кто был готов ехать, – его домашние рыцари и наемные солдаты. Иоанн доплыл до Гернси и вернулся вне себя от ярости, уверяя, что стал посмешищем. Никогда бы не согласился он на примирение, вновь и вновь повторял король, если бы знал, что неблагодарные бароны и священники продолжат бросать ему вызов.

– Не знаете, как поживают сестра Гуго и ее муж? – Эла подняла взгляд от шитья.

– Мать Гуго написала из Фрамлингема, что Ранульф отправил к ним Мари и детей ради их безопасности, – ответила Махелт. – Ранульф остался в Миддлхеме, но держится тише воды ниже травы.

– Какие неспокойные времена! – вздохнула Эла. – Я молюсь Пресвятой Деве Марии, чтобы воцарился мир.

На кончике языка Махелт вертелось, что действия, которыми сопровождают молитвы, обычно более полезны, чем просто молитвы, но промолчала. Эла не может этого не знать, и хотя она кротка, но не труслива. Скоро наступит осень, за ней зима, и, возможно, мир действительно продержится. Только отчаявшиеся воюют в морозные месяцы, когда нечем кормить лошадей, а до этого, конечно, пока не дошло.

Выглянув в окно, Махелт увидела, как Гуго торопится в дом из конюшен. У нее засосало под ложечкой, потому что не так он должен был вернуться с дебатов в соборе Святого Павла. Что-то случилось. Отойдя от окна, она поспешила открыть дверь.

Гуго мимоходом поцеловал жену в щеку и, бросившись к сундуку, достал тяжелый походный плащ.

– До нас дошли слухи, что Иоанн покинул Уоллингфорд и выступил в Йорк, чтобы наказать северных лордов. Его необходимо остановить, пока не началась настоящая война. Архиепископ готовится выехать, и я пообещал сопровождать его.

Махелт была встревожена, но не удивлена. Ударит Иоанн или нет – этот вопрос всегда висел в воздухе.

– Архиепископ сможет его остановить?

Гуго схватил подседельную сумку и засунул в нее чистую рубаху и котту. Следом за хозяином примчался оруженосец, и Гуго велел ему взять кожаную сумку с кольчугой и кольчужным капюшоном и погрузить на вьючную лошадь.

– Мы все на это надеемся. Архиепископ обладает даром красноречия и искусен в полемике. Кроме того, у него, благодарение Богу, хватка охотничьего пса. Иоанн проедет через Нортгемптон. Мы попытаемся перехватить его там. Лэнгтон скажет королю, что он нарушает клятву, которую принес на отпущении грехов, и что у него нет законных оснований наказывать этих людей. – Гуго закрыл сундук и повернулся, грудь его продолжала вздыматься, лицо раскраснелось. – Лэнгтон говорит, что отлучит от Церкви любого, кто отправится на войну до отмены интердикта… А таковая случится не прежде, чем будет заключено соглашение о компенсации. В середине зимы, не раньше.

– А как прошла встреча? – спросила Махелт.

На лице Гуго мелькнула суровая улыбка.

– Лэнгтон в соборе прочел перед всеми хартию вольностей. Она стала достоянием общественности. Я не ожидаю, что все немедленно изменится, но теперь, когда тайное стало явным, дебаты могут начаться всерьез.

– Какую хартию? – недоуменно спросила Эла.

– Хартию, которая должна ограничить невоздержанность короля и заставить его отвечать за свои поступки, – пояснила Махелт, быстро обрисовав положение кузине.

– Это более чем своевременно. – Эла рассудительно кивнула в знак согласия. – Уверена, даже мой Уильям согласился бы с этим, если бы был здесь.

– Возможно, к лучшему, что его здесь нет, – ответил Гуго, – потому что ему все равно пришлось бы держать сторону короля. Одно дело – составить хартию, другое – заставить Иоанна подписать ее и следовать ей. То же касается и моего тестя. Что бы он ни думал о достоинствах хартии, присяга Иоанну для него превыше всего. Неудивительно, что он охотно отправился в Уэльс. – Он обнял Махелт. – Мне пора. Нам надо спешить. Я поем в седле.

Гуго вихрем умчался. А губы Махелт все еще покалывало от поцелуя.

– Слава Богу, что Мари и ее дети во Фрамлингеме, – сказала она.

– Вы же не думаете, что Иоанн… – начала Эла, но не договорила.

– Даже все хартии мира не могут оградить от этого человека, – ответила Махелт, и внезапно ей захотелось пойти и прижать к груди сыновей.

Глава 32

Фрамлингем, весна 1214 года

Махелт поставила пальцы на лады лютни и извлекла из струн нежную меланхоличную мелодию. Бледный весенний свет струился на пузатое брюшко инструмента из тисового дерева и сверкал на красных шелковых лентах, которыми была перевязана ручка. Мелодию Махелт выучила маленькой девочкой, сидя на коленях отца. В песне говорилось о радостях весны и возрождении жизни.

Ида попросила Махелт играть и петь вместо того, чтобы шить, и Махелт охотно повиновалась, потому что музыка была в сто раз лучше шитья. Однако мысли ее витали далеко: Гуго завтра отправлялся служить королю в Пуату.

Прерванная прошлым летом кампания была лишь отложена, но не забыта. Новый год означал, что мужчины должны снова исполнить свой воинский долг или уплатить сбор. С осени в стране установился беспокойный мир, подобный колючему одеялу, под которым ворочаешься с боку на бок. Лэнгтон сумел убедить короля не карать северных баронов, но Иоанн все равно направился в Дарем, чтобы продемонстрировать силу, объявив это дипломатической миссией. Были угрозы, но сражений не было, и обсуждение хартии шло, но не продвигалось дальше разговоров. Интердикт отменили в декабре, и Иоанн начал готовиться к долгожданной экспедиции в Пуату. Ральф и Уильям Длинный Меч уже были во Фландрии, поддерживая связь с союзниками Англии и набирая войска.

Махелт понимала, что служба Гуго – неотъемлемая часть его положения, но ей не хотелось расставаться с мужем практически на все лето, особенно учитывая то, что он будет в распоряжении Иоанна. Она знала, чего ожидать. Все ее детство отец уезжал из дома поздней весной и не возвращался, пока ночи не становились долгими, темными и холодными.

Закончив первую песню, Махелт взяла другую тональность и сымпровизировала мелодию, которую играли на ирландской арфе в покоях ее матери. Затем спела ленстерскую песню[24], услышанную еще в детстве, значения слов которой не понимала, зная лишь то, что в ней говорится о жизни женщины. Это была горькая, печальная песня, и хотя слова были чужие, от них все равно сжималось сердце. Недавно Махелт услышала ее вновь, навещая мать в честь помолвки Уилла с Элис де Бетюн. Их свадьба была назначена на конец года. Махелт полагала, что с Элис придется нелегко, поскольку в обществе девушка была угрюмой и неразговорчивой, но она явно восхищалась Уиллом, который казался не менее влюбленным. Неким странным образом Элис, похоже, удалось залечить раны в душе брата Махелт и сделать его более покладистым, а потому Махелт была готова закрыть глаза на многое.

Когда она извлекла из лютни последние, еле слышные ноты и ее голос затих вместе с ними, стало ясно, что Ида шмыгает носом и вытирает глаза рукавом.

– Матушка? – Махелт в испуге отложила лютню.

Ида в значительной мере излечилась от болезни прошлой зимы, но осталась после этого слабой и часто плакала.

– Эта песня… – Ида шмыгнула носом. – Она такая печальная.

– Простите, мне не следовало ее петь.

– Нет-нет, песня прекрасная. Я рада, что ты ее спела.

– Я не знаю смысла слов, лишь то, что здесь говорится о женщине, которая размышляет о своей жизни.

– Да, это похоже на песню женщины.

Ида снова склонилась над шитьем, но ей опять пришлось прерваться, поскольку слезы капали на ткань.

– Мои сыновья… – Голос графини был полон страдания. – Я выносила их в своем теле. Я купала и холила их, присматривала за ними и лечила их царапины любовью и мазями. А теперь они вновь и вновь уходят на войну. Мой муж проводил столько месяцев в отлучке, служа королю, что наши лучшие годы пропали впустую и на закате дней осталась лишь привычка, как между двумя камнями, что притираются друг к другу, и более твердый крошит более мягкий, пока более мягкий не рассыплется в пыль. Я вижу, как мои мальчики покидают своих жен и детей… покидают меня… и история повторяется снова. – Она взглянула на Махелт полными слез глазами. – Первое, что спрашивает мужчина о своем новорожденном сыне: «Будет ли он хорошим солдатом? Крепкая ли у него хватка?» Они никогда не спрашивают: «Будет ли он хорошим мужем и отцом?» И как матери, мы никогда не задаем этого вопроса. Вот почему я плачу.

– Наши сыновья обязаны стать либо монахами, либо солдатами, – прагматично возразила Махелт. – Это их место в жизни. Первое, что спросила бы я: «Будет ли он человеком чести? Будет ли крепок… не хваткой, а принципами?» Мы должны менять то, что можем, и извлекать все возможное из того, что не можем изменить.

Ида снова вытерла глаза и заставила себя улыбнуться:

– Твоими устами говорит твой великий отец.

– Нас этому учили с колыбели… – Махелт покраснела и посмеялась сама над собой. – Я слишком нетерпелива, мне хочется все изменить.

– Терпение придет с годами, – ответила Ида. – Но не позволяй ему превратиться в смирение, как позволила я. – Она взглянула на открытое окно, в воздушной арке за которым пикировали первые ласточки. – Я буду молиться за своих сыновей каждый день и просить милосердного Господа вернуть их целыми и невредимыми. Но иногда мне кажется, что Он не слышит моих молитв.

– Уверена, слышит, – ответила Махелт, зная, что говорит банальности.

– Я молюсь о примирении двух моих старших сыновей, но без малейшего успеха.

– Несомненно, со временем они помирятся. – Снова банальность.

– Иногда я боюсь, что мое время на исходе, – печально ответила Ида. – Сыграй мне что-нибудь еще, хорошо? Что-нибудь радостное.

Махелт покорно исполнила канон «Лето наступило», любимый всеми в доме Биго. Он был простым, повторяющимся, наивным… и оптимистичным.

* * *

Лежа на супружеской постели, Махелт подперла голову согнутой рукой, глядя как Гуго одевается. Волосы окутывали ее тело блестящим темным плащом, и Махелт искусно распределила их таким образом, чтобы Гуго, готовясь к отъезду в Пуату, запечатлел свою жену в памяти обнаженной, соблазнительно раскинувшейся на простынях, источающей теплый аромат. Это была поза не только жены, но и любовницы, и Махелт намеренно создала такое впечатление.

– Будьте особенно осторожны в этот раз, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы вернулись ко мне целым и невредимым и не в таком ужасном состоянии, как из Ирландии.

Гуго улыбнулся ей, в уголках его глаз появились первые тонкие морщинки, и Махелт ощутила в груди одновременно и пустоту, и наполненность. Гуго казался ей сокрушительно красивым – мужчина в самом расцвете, с которым она только что занималась любовью и которого не увидит бо́льшую часть лета.

– Не беспокойтесь обо мне. – Улыбка Гуго превратилась в ухмылку, когда он осмотрел Махелт с ног до головы. – Если вы пытаетесь соблазнить меня, чтобы я никуда не поехал, у вас прекрасно получается.

Вернувшись в кровать, он наклонился и поцеловал жену. Махелт притянула мужа к себе, еще раз ощутив его вкус, пробежав по его коже кончиками пальцев. Через мгновение Гуго отстранился, натянул чулки и принялся привязывать их к брэ. Махелт картинным жестом откинула волосы за спину, постаравшись привлечь внимание к своей обнаженной руке и изгибу груди, и придвинулась, чтобы помочь мужу. Подобная помощь была весьма интимной, и хотя они недавно насытились друг другом, между ними проскакивали искры.

– Я хочу, чтобы вы запомнили это мгновение, – задыхаясь, хохотнула Махелт. – Пусть оно вас согреет, когда вы будете лежать на комковатом тюфяке в своем шатре.

Гуго то ли засмеялся, то ли застонал.

– Подобное воспоминание, несомненно, меня воспламенит, – сказал он. – Не знаю, ангел вы или ужасно нечестивая женщина.

– Я тоже не знаю. – Бросив на мужа страстный взгляд, Махелт поднялась с колен и принесла пояс из синей тесьмы, лежавший на ее сундуке. – Я сама пришила весь жемчуг и вплела в тесьму свои волосы. Мудрые женщины говорят, что можно привязать мужчину к себе, если подпоясать его собственноручно. Смотрите. – Она показала Гуго оборотную сторону пояса. Посередине золотой нитью были вышиты слова, начертанные на пергаментном свитке, который он оставил для нее на подушке: «Ne vus sanz mei, ne mei sanz vus».

У Гуго сжалось горло от нахлынувших чувств, когда жена обвила его талию поясом и застегнула пряжку. Он узнал узор и цвета. Это была та самая тесьма, которую они плели вместе, когда их сын Гуго был совсем крохой.

Они снова оказались бы в постели… но времени для медленных и нежных ласк, каких требовал момент, не оставалось. Мужчины и нагруженные вьючные лошади уже собирались во дворе, и за окном медленно громыхал обоз, отправленный в путь прежде главного войска. Подобный шум всегда служил приметой долгой разлуки. С большой неохотой Гуго отстранился от жены, в последний раз погладил ее по волосам и вышел из комнаты, оставив Махелт одеваться.

Они попрощались во дворе еще раз, официально. Маленький Роджер расстроился – он хотел пойти на войну вместе с папой и ужасно обиделся, что ему пришлось остаться дома. С его точки зрения, в пять лет он был «большим мальчиком», достаточно взрослым, чтобы служить отцу пажом. Уверения, что его ответственность и долг – заботиться о женщинах и помогать деду защищать Фрамлингем, были слабым утешением. Однако он смирился, ощутив руку деда на плече, и гордо выпятил грудь, на которой висело золотое кольцо на шнуре, врученное отцом в знак его ответственности.

Махелт держала на руках Гуго. Не сознавая важности момента и того, что люди Биго отправляются в опасную военную кампанию в дальних краях, малыш размахивал ручонками и радостно вопил: «Пока-пока!» Это было одновременно грустно и смешно, и взрослые смеялись сквозь слезы. Передовой отряд пришпорил лошадей и поскакал в вихре алых и золотых знамен. Затем последовал Гуго в окружении домашних рыцарей, а за ними прочие рыцари, сержанты и пехотинцы. Отец Майкл ехал на муле, в корзинах на его вьючном пони лежала складная часовня. Грохот колес, топот копыт и лязг снаряжения наполнили двор и, прокатившись, подобно грозе, стихли вдали. Взбаламученные лужи постепенно успокоились. Вместе с остальными домочадцами Махелт поднялась на крепостную стену, чтобы следить, как отряд становится все меньше и меньше и наконец пропадает из виду.

– Папа уехал? – спросил младший Гуго. – Папа уехал!

У Махелт задрожал подбородок. Ее второй сын впервые соединил слова в предложение, и Гуго, хоть и был тому причиной, все пропустил.

– Да, папа уехал, – сказала она и, посадив маленького Гуго на бедро, положила руку на голову первенца. – Теперь твой брат – защитник замка.

Глава 33

Нант, Пуату, лето 1214 года

Гуго скрестил оружие с французским солдатом, заставив того попятиться, и ударил рукоятью меча. Солдат упал, и Гуго проехал чуть дальше, медленно прорубая себе путь сквозь бурное море ожесточенной битвы. Жаркое летнее солнце нагрело его кольчугу и войлочный шлем, как будто он варился в котле с расплавленным свинцом. Гуго ловил воздух ртом, горло пересохло. Кровь текла с его правого запястья, задетого в схватке. Суровая мощь Гнедко сливалась с его собственной силой, пока Гуго пытался обрести преимущество.

– À moi! – крикнул он рыцарям, взметающим пыль вокруг. – Bigod, à moi![25]

Король Иоанн стремился развить успех и намеревался отобрать у французов портовый город Нант. Гуго и войско Биго оказались в самой гуще битвы. Городское ополчение, состоящее из простых людей, не выдержало натиска и стекалось обратно в Нант, но гарнизон оказался более стойким и внезапно контратаковал, сплотившись вокруг одного из командиров и снова бросившись вперед. Вокруг красного с желтым штандарта Биго завязалась рукопашная схватка, со всех сторон кромсали и рубили. Пехотинец вцепился в Гуго и попытался стащить его с седла, но Гуго ударил его мечом и пришпорил коня. Гнедко попятился и прыгнул вперед на задних ногах. Гуго прорубил себе путь сквозь гущу французов, круто развернул скакуна и вновь набросился на них. Битва ревела, подобно великому морю, и Гуго казался себе камнем, который швыряет прибой.

К нему направился другой рыцарь, на его поднятом щите красовался герб Дрё в сине-золотую клетку, шелковый сюрко тех же цветов был порван и забрызган кровью. Королевский родственник, понял Гуго. Кузен самого короля Филиппа, никак не меньше. Гуго развернулся, чтобы встретить его, подставив свой щит под первый удар меча Дрё. От щита Гуго полетели щепки, а сам он вжался в седло. Гуго нанес ответный удар и пришпорил коня. Гнедко щелкнул зубами на коня Дрё, тот лягнул его, и к схватке мечей и щитов прибавились копыта, зубы и лошадиные мышцы. Гуго видел, что Гамо Ленвейз сражается справа от него, используя знамя Биго в качестве копья, а его братья Роджер и Уильям отчаянно дерутся слева. Вид цветов Биго вдохновил Гуго, и он удвоил усилия. Дрё был великолепным бойцом, но именно поэтому он и оторвался от своих воинов. Когда солдаты Биго сомкнулись вокруг него, Дрё осознал опасность, но отступать было поздно.

– Я сдаюсь! – крикнул он. – Я кузен короля, Роберт де Дрё, и я сдаюсь!

Он опустил свой щит, открыв грудь, и вручил Гуго меч, которым только что пытался его убить.

Гуго назвал Дрё свое имя и принял его капитуляцию. Другие французские рыцари тоже сдавались или бежали, поскольку стало ясно, что битва проиграна. Гарнизон капитулировал, и городские жители либо запирались в своих домах, либо бежали. Нант перешел в руки Иоанна, и англичане оказались на расстоянии удара от Анже. Анжуйский король вернулся на родную землю.

Гуго развернул войска, чтобы укрепить положение, а Ленвейз нашел им место рядом с рекой. Предыдущие владельцы покинули дом в спешке, и на огне еще кипел котел тушеного мяса. Куры во дворе обещали добрый ужин сегодня вечером и свежие яйца завтра утром. Албрам, полковой хирург, промыв и перевязав рану на запястье Гуго, покачал головой и настоял на том, что нужно наложить шов, прежде чем Гуго отправится на совет с королем и другими военачальниками. В пылу схватки рана не болела, но когда Гуго переменил котту, ему показалось, что он окунул предплечье в осиное гнездо.

Короля снедало нетерпение. Он разделил свои силы, и другая половина армии находилась на севере под началом Длинного Меча. Предполагалось, что она двинется на юг и зажмет французов между двух огней. Однако отряд Длинного Меча оставался на месте, поскольку немецкие союзники под предводительством Отто Саксонского прибыли еще не в полном составе и Отто не готов был выступать. Иоанну же хотелось действовать, пока преимущество оставалось на его стороне.

– Завтра мы ударим по Анже. – Глаза короля сверкали от нетерпения. – Французы перешли к обороне. Сегодня мы пленили двадцать их лучших рыцарей, в том числе кузена самого короля. – Его взгляд в знак признательности на мгновение скользнул по Гуго. – Не пройдет и недели, как я устрою прием в столице своих предков.

Слова Иоанна были встречены согласным шепотом и одобрительными жестами.

– А оттуда мы захватим Ла-Рош-о-Муан.

– Сир, людям нужна передышка, – заметил барон из Пуату Эймери де Туар. – И нам нужен хотя бы день, чтобы отдохнули лошади.

– Нет, – покачал головой Иоанн, мрачно посмотрев на него. – Если мы замедлим ход, французы перехватят инициативу. У вас будет день на отдых в Анже, милорд. Мы прибыли сюда, чтобы делать дело, а не просиживать задницы.

Де Туар покраснел и обвел взглядом собравшихся в поисках поддержки, а также возможных улыбок или насмешек. Не проронив ни слова, он развернулся и вышел из комнаты.

– Еще кто-нибудь считает, что мы должны остаться, или англичане сделаны из более прочного материала? – осведомился Иоанн, презрительно выгнув бровь.

* * *

К концу недели они захватили Анже, и две ночи король властвовал над городом, из которого его предки, графы Анжуйские, через браки и завоевания начали восхождение к власти.

Рана Гуго заживала медленно, и его мучил легкий жар, от которого он был усталым и раздражительным, но который не освобождал от выполнения обязанностей. Во время пребывания в Анже Гуго проследил, чтобы лошадей осмотрели и заново подковали. Он заменил двух изможденных вьючных лошадей, подновил кольчугу, сменив сломанные звенья и покатав ее в бочонке с песком и уксусом, чтобы очистить от ржавчины. Памятуя недовольство Махелт, он также нашел время, чтобы принять ванну, избавиться от вшей и подстричься у цирюльника.

На третий день на рассвете армия Иоанна выехала из Анже и направилась на юго-восток к недавно построенной крепости в Ла-Рош-о-Муане. Защитники крепости отнеслись к их появлению с хладнокровием и осыпали символическим дождем из стрел и камней, чтобы продемонстрировать свою стойкость, не тратя понапрасну боеприпасов. Иоанн разбил лагерь, велел собирать осадные машины и начал штурм замка.

* * *

Через две недели Гуго стоял рядом с одной из команд требюше, пока та готовилась метнуть очередной камень в стены цитадели. Вытирая лоб рукавом, он думал о Махелт. Гуго подозревал, что она смогла бы нанести прямой удар. На мгновение ему показалось, что жена стоит рядом, одетая в кольчугу, с мечом на бедре. Пот обжег его глаза, и он отчаянно заморгал, едва не упав.

– Осторожно, милорд, – произнес капитан команды требюше.

Гуго знал, что они думают, будто он перепил прошлой ночью. Ощущения и впрямь были схожие, но недомогание было вызвано усталостью и раной на руке, которая продолжала гноиться и постепенно становилась все хуже.

– Долго еще, как по-вашему? – спросил он.

– Мы с ребятами ставим на сегодняшний вечер или завтрашнее утро, – ответил капитан. – Этот участок стены вот-вот проломится.

– Я так и думал, – сказал Гуго, надеясь также на передышку и приличную кровать.

К нему подбежал один из оруженосцев Иоанна:

– Сир, вас зовут в королевский шатер!

– Сейчас? – Гуго потер лоб.

– Да, сир. – Юноша облизал сухие губы. – Фуражиры заметили армию принца Людовика. Он идет, чтобы освободить замок, и бросил нам вызов, предлагая сразиться!

Гуго переглянулся с командой требюше.

– Лучше поторопитесь, – посоветовал он.

Оруженосец побежал созывать остальных, а Гуго направился к королевскому шатру. По пути он заметил, как французского герольда ведут из осадного лагеря под флагом перемирия.

Когда все собрались, вернулись еще несколько фуражиров, подтвердив, что французские войска идут со стороны Шинона, и если Иоанн решит принять вызов на бой, тот состоится уже на рассвете.

– Нас вдвое больше! – яростно заявил Иоанн собравшимся баронам. – Мы встряхнем их, как собака встряхивает крысу, и положим им конец здесь и сейчас.

Среди капитанов его наемников и домашних рыцарей раздались одобрительные возгласы. Английские бароны сохраняли невозмутимость, тогда как представители Пуату неловко ерзали и переглядывались. Эймери де Туар снова шагнул вперед как их представитель, непокорно вскинув голову.

– Я не готов встретиться с французами в открытой схватке, – решительно произнес он. – Это безумие. Вы погубите всех нас.

Иоанн посмотрел на графа Туара с яростью и неверием.

– Предатель! – рявкнул он. – Бесхребетный трус! Ты не посмеешь так со мной поступить!

Де Туар покраснел, но стоял на своем:

– Я не трус, но не готов поставить все на единственную схватку. Это не моя битва. Я говорю вам это в лицо, потому что я человек чести. Если французская армия настолько близко, я должен отправиться защищать собственные земли, иначе французы их опустошат!

– Ха! – фыркнул Иоанн. – У тебя не больше чести, чем у сводника!

– В таком случае я в хорошей компании… сир.

Де Туар поклонился и вышел из шатра в сопровождении своих капитанов. У Иоанна дергалась челюсть, а вены на шее вздулись.

– Мне пойти за ним, сир? – спросил Джерард Д’Ати.

Иоанн глубоко вдохнул, содрогнувшись всем телом.

– Нет, это лишь расколет войска еще больше, и этот трус не стоит того, чтобы за ним гонялись. Я разберусь с ним позже. – Он сощурился. – Я не забуду его предательства, а он с этого дня может забыть о крепком сне по ночам.

Зная Иоанна, большинство не сомневалось, что де Туару предстоит долго страдать от бессонницы и вечно оглядываться по сторонам, опасаясь принимать пищу без слуги-дегустатора.

Иоанн резко встал с кресла и скрылся за навесом в глубине шатра. Через несколько мгновений он прислал помощника, чтобы объявить об отступлении к Ла-Рошели.

К горлу Гуго подступила желчь. Они не могут сражаться без поддержки Пуату. Им нужны люди. Учитывая склонность Пуату менять хозяев так же быстро, как меняется погода в апреле, они могут уже мчаться к Людовику. Все впустую, если только Длинный Меч не преуспеет на севере.

Глава 34

Порт Ла-Рошель, июль 1214 года

Гуго сидел на причале, свесив ноги над водой. Рядом с ним блестели две жирные сельди с рубиновыми жабрами и серебристой чешуей, которых он, поддавшись настроению, купил с рыбацкой лодки, пришвартовавшейся и выгружавшей добычу. Вода под его сапогами была мутно-зеленой – прилив омывал стены гавани. Множество небольших нефов, галер и коггов покачивалось на якоре, лодки со снабжением разгружались на пристани. Галеры были нагружены бочонками вина, предназначенными для отправки в Англию, и группа рыцарей-тамплиеров ожидала посадки на судно, над которым реял крест их ордена. Гуго с ленивым интересом наблюдал за суетой, слушая крики чаек, круживших в небе. Их крики пронизывали его лихорадочный сон, когда он лежал в комнате с видом на гавань, с открытыми окнами, чтобы морской бриз мог охладить его пылающее тело.

Гуго тяжело болел после отступления из Ла-Рош-о-Муана, едва не падал с лошади, но от носилок отказывался. Вернувшись в порт, встревоженные подчиненные привели к нему испанского врача – испанцы славились как лучшие доктора. Непрерывно бормоча, врач вскрыл гноящуюся, распухшую рану, промыл ее соленой водой и обнаружил внутри осколок ржавого железа. Он сказал Гуго, что тому повезло иметь крепкое телосложение и еще больше повезло, что под рукой оказался врач, который смог найти осколок, не то яд распространился бы по всему телу и рано или поздно убил бы его, каким бы сильным он ни был. Услуги врача обошлись в стоимость верховой лошади, но рана начала наконец заживать, жар и слабость отступили, и Гуго рассудил, что это невысокая цена за его жизнь.

Иоанн послал в Англию за войсками, чтобы заменить отряд Пуату. Прибыла разрозненная горстка, но сил, чтобы сразиться с Людовиком, было явно недостаточно. Однако вторая английская армия под началом Длинного Меча выступила из Фландрии на Париж и угрожала армии короля Филиппа.

Ощутив, как солнце начинает припекать затылок, Гуго поднял свой серебристый ужин и, встав, повернул домой, осторожно ступая по покоробленным доскам причала. Когда он дошел до конца, то увидел, что к нему бежит Гамо Ленвейз.

– Сир, новости с севера! – Ленвейз остановился и зажал рукой колющий бок. – Была битва… по дороге в Париж при Бувине… Французы одержали победу!

Гуго смотрел на рыцаря, пытаясь осознать его слова. Он чувствовал, как леска, которой перевязаны рыбы, врезается в пальцы.

– Мои братья… Что с моими братьями?

– Не знаю, сир, – покачал головой Ленвейз. – Гонец ускакал. Но сказал, что это была катастрофа. Император Отто бежал, на поле брани осталось девять тысяч мертвецов.

Гуго внезапно ощутил слабость и тошноту, как будто рана еще была воспалена. Столько денег и усилий, столько потраченных жизней, и ради чего? Возможно, Ральф сейчас лежит на поле брани и его клюют вороны или сброшен в общую могилу. А Длинный Меч… У него сжалось горло. Гуго думал, ему безразлична судьба единоутробного брата, и все же мысль, что того уже нет на этом свете, оказалась невыносимой. Когда столь долго сравниваешь себя с кем-то другим, пусть даже враждебно к тебе настороенным, как быть, если его больше нет?

Гуго вошел в дом и отдал сельдей, которые были еще крепкими и свежими, молчаливому повару. Ральф и Длинный Меч. Длинный Меч и Ральф. Он вымыл руки, сполоснул лицо и направился в королевские покои в замке, чтобы разузнать все, что можно.

* * *

Открытая повозка подпрыгнула на очередной борозде. Ральф сжал распухшие губы и подавил стон. Каждая косточка его тела болела, как будто его разобрали на части, а потом с грубой поспешностью кое-как собрали обратно. Он был покрыт ссадинами и синяками – следами битвы и побоев, которые достались ему после. Ральф знал, что еще может быть убит или умереть от дурного и небрежного обращения, положенного пленникам. Он не помнил, когда в последний раз ел или пил. Меч его пропал, как и кольчуга, а также лошадь и снаряжение. И даже его плащ. На нем осталась только порванная грязная одежда, и ничто не защищало от дождя, который моросил все утро. Ральф поднял руки, чтобы вытереть лицо, и железные оковы, натиравшие запястья, лязгнули в местах прикрепления цепи.

Ральфу становилось плохо при мысли, как легко он капитулировал и тем подвел Длинного Меча. А что мог он сделать в гуще битвы? Их победили благодаря удаче и хитрости. Единственным разумным выходом было сдаться, но он все равно испытывал горечь. После битвы всех, кто был недостаточно богат, чтобы за него внесли выкуп, не стали брать в плен и прикончили на месте. Ральф избежал подобной участи, но чувствовал себя уязвимым. После этой битвы он понял, что эти люди способны на любое зверство. Французы могут повесить его в Париже, чтобы повеселить и успокоить горожан. Его может не спасти даже то, что он брат Длинного Меча и сын графа Норфолка. Младшие сыновья не всегда удостаиваются хорошего обращения, и жизнь его ничего не значит в планах королей. Кем бы он ни был, он еще мог умереть.

Ральф поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, но не преуспел в этом. Группа всадников поскакала к повозке, и у Ральфа засосало под ложечкой, когда он увидел среди них на добром гнедом коне Длинного Меча. Хотя оружия у Длинного Меча не было, на нем оставался его щегольской плащ с подкладкой из горностая и выглядел он, как всегда, блестяще. Ральф опустил голову, стараясь, чтобы его не заметили. Ему казалось, что он должен понести наказание за свою неудачу на поле брани, разделив мрачную темницу с теми, кого везли в повозке. Длинный Меч пошутил, заметив одному из тюремщиков, что, если ему вернут его меч, он покажет им пару приемов. Все засмеялись, и смех гулко отдался в ушах Ральфа. Похоже, Длинный Меч никогда не проедет мимо них. Ральф рискнул поднять глаза и увидел, что его единоутробный брат заглядывает в повозку, изучая пленников и раненых. Ральф поспешно опустил голову, но было уже поздно.

– Вон тот человек, в порванных чулках, мой родственник и сын графа Норфолка! – внезапно, без малейшей веселости крикнул Длинный Меч. – Тот, кто заберет его и позаботится, чтобы он выжил, получит щедрый выкуп.

Ральф попытался сглотнуть, но его горло так пересохло, что он мог только закашляться. Перед глазами плыли черные круги. Вдалеке Длинный Меч просил кого-то дать ему воды. К его губам прижали жесткий край сосуда, и жидкость хлынула в рот. Ральф жадно глотал, брызгая во все стороны. Затем его стащили с повозки и усадили на коня – старого доходягу с больными коленями и подпрыгивающей походкой, которая доставляла Ральфу мучений едва ли не больше, чем повозка. Он приветствовал боль, словно епитимью, и невнятно поблагодарил Длинного Меча.

– Я подвел вас, – сказал он.

– Никогда так не говорите, – мрачно посмотрел на него Длинный Меч. – Удача подвела нас всех. Это всего лишь отступление. Сдаться – куда больший грех. Выкуп будет уплачен, и мы оба скоро окажемся на свободе. А до тех пор наш долг выказывать перед тюремщиками свою гордость.

Ральф не знал, сколько гордости в нем осталось, но если Длинный Меч требует, он попытается. Он подозревал, что за уверенным внешним видом Длинного Меча тоже скрываются опасения насчет будущего. Что случится, когда выкуп будет уплачен? Поражение при Бувине – катастрофа для короля Иоанна, поскольку оно похоронило все его надежды когда-либо вернуть Нормандию и Анжу. Все земли, деньги и человеческие жизни потеряны. Выкуп будет уплачен кровью.

* * *

Махелт присматривала за варкой сыра. В нынешнем сезоне молока имелось с избытком, и работа ей нравилась. Отец говорил, что это у нее в крови, ведь ее бабушка Сибилла была в сыроварении большой мастерицей. Бароны и епископы заглядывали в Хэмстед, только чтобы отведать ее знаменитых сыров, и деда Махелт Джона, когда он служил в казначействе, всегда просили привезти круг зрелого хэмстедского сыра в Вестминстер для своих товарищей баронов.

Махелт проследила, как служанка снимает сливки с молока, и, убедившись, что все идет своим чередом, вышла посмотреть, как ее старший сын берет у дедушки уроки верховой езды. Она улыбнулась при виде графа на крепкой серой лошади и малыша на Пирожке. Пони был себе на уме, и им не всегда легко управлять. Граф показывал Роджеру, как надавить коленями и заставить Пирожка шагнуть вбок, и Пирожок для разнообразия повиновался. Несмотря на все свои разногласия со свекром, Махелт признала, что он хороший и терпеливый учитель. Она вернулась в сыроварню, чтобы отдать приказания служанке, а когда снова посмотрела во двор, то увидела гонца на взмыленной лошади, который вручил графу пергамент, что-то быстро говоря. Свекор оцепенел, а гонец скорбно покачал головой.

– Миледи, положить это… – заикнулась служанка.

Страх обжег Махелт.

– Не сейчас! – рявкнула она, сдернула фартук и поспешила к мужчинам, не беспокоясь, что ее присутствие может разозлить свекра. Если есть новости, она вправе их знать.

С пергамента в руке графа свисала зеленая кисточка с восковой печатью Гуго.

– Что случилось? – Махелт подавила желание выхватить пергамент.

Гонец облизал губы и нерешительно посмотрел на хозяина.

– Битва между нашими войсками и французами, – покачал головой граф. – Для нас она обернулась катастрофой…

– Гуго… – глухо произнесла Махелт. – Только не Гуго…

– Гуго в безопасности. Он был с королем в Пуату и не участвовал в битве. Но Ральф в плену, за него требуют выкуп, как и за графа Солсбери. – Взгляд графа застыл. – Девять тысяч пали на поле брани…

– Господь всемогущий! – перекрестилась Махелт.

– Гуго едет домой. – Голос графа стал стальным от усилий совладать с собой. – Иди, – велел он гонцу. – Поешь и отдохни. Я скоро снова отправлю тебя в путь.

Махелт махнула конюху, чтобы он позаботился о Роджере, и последовала за свекром в его комнату. Граф упал в кресло и потер рукой лицо.

– Это катастрофа для короля, – сказал он, – катастрофа для всех нас.

– По крайней мере, Гуго в безопасности, и даже если Ральф и Длинный Меч в плену, их нет среди павших. – Махелт говорила бодро, хотя у нее сосало под ложечкой.

– Да, Господь милосерден, – недовольно взглянул на нее Роджер Биго. – Он пощадил моих сыновей, но многие мои солдаты погибли. Нас ждут опустевшие седла, овдовевшие женщины и осиротевшие дети. Нам придется уплатить выкуп, и он обойдется дороже мешка бобов.

– А что графиня?

Граф скорбно поджал губы.

– Скажите вы ей! – Он резко взмахнул рукой. – У меня и здесь полно дел. Она воспримет новость легче, если услышит ее от вас.

Махелт тоже поджала губы. Если бы в подобном положении очутилась ее семья, то отец нашел бы время сказать матери, и они встретили бы беду вместе.

– Сир, мне кажется, именно вы должны…

Граф сверкнул глазами:

– Вы можете хоть раз сделать, что вам велено, не переча?

Щеки Махелт вспыхнули. Она хотела возразить, что не стала бы перечить, если бы кое-кто повел себя прилично. Но это вызовет бурную ссору насчет того, что прилично, а что нет, и она проиграет, ведь слово графа – закон. Плотно сжав губы, Махелт старательно присела в реверансе, вложив в него всю свою злость, и вылетела из комнаты. Она была так взвинчена, что ей нельзя было сразу идти к Иде. Хотелось оседлать свою кобылу и во весь опор поскакать через охотничий парк. Поскольку это было невозможно, Махелт вышла в сад и, к удивлению и испугу садовников, несколько минут выдергивала сорняки и швыряла их как можно дальше. Наконец, немного успокоившись, она отправилась к Иде, хотя ей пришлось на мгновение прислониться к двери и собраться с духом, прежде чем войти в комнату свекрови.

Графиня шила у огня. В последнее время она ничего другого не делала, разве что присматривала за внуками и рассказывала им истории. Ее покрытая старческими пятнами рука мелькала над тканью, натянутой на раму, – туда-сюда, быстрыми размеренными движениями.

Ида подняла глаза и заулыбалась, но при виде лица Махелт перестала шить. Улыбка ее увяла.

– Что-то случилось?

Махелт пересекла комнату, упала на колени перед Идой и рассказала новость, стараясь ее как-то смягчить, напирая на то, что Гуго в безопасности, а Ральф и Длинный Меч живы, хотя и в плену.

Все время, пока Махелт говорила, Ида не сводила с нее больших карих глаз.

– Нет… – прошептала она. – Только не мои мальчики, не мои малыши!

– Они в безопасности, гонец сказал, что они в безопасности. – Махелт приобняла свекровь. – Король поможет уплатить выкуп за графа Солсбери, а мы соберем серебро для Ральфа. Они скоро окажутся дома, вот увидите. Граф уже пишет письма. – По крайней мере, Махелт на это надеялась. – Я тоже напишу отцу. Он употребит все свое влияние.

Ида, пошатываясь, встала и подошла к ларцу с драгоценностями.

– Они мои, я могу их продать. – Она вынула пригоршню колец, брошей и пряжек с драгоценными камнями. – Я никогда их не ношу и отдала бы все, лишь бы мои сыновья благополучно вернулись домой. Когда думаю, что они в плену… в оковах… Это невыносимо! Я отдала бы всю кровь до капли, чтобы спасти моих мальчиков. Взяла бы все свое золото и драгоценности и вложила бы в руки тюремщиков, а потом на коленях молила бы их освободить сыновей. – Глаза Иды были полны горя. – Короли жестоки, – сказала она. – Мужчины часто тоже…

– Матушка… – Махелт бросилась к ней, протянув умоляюще руку, но Ида не подпустила ее.

– Нет, – сказала она. – Я не нуждаюсь в утешении, пока их нет дома.

Махелт закусила губу.

– Тогда что насчет Божественного утешения? Попросите Пресвятую Деву Марию о заступничестве. Она мать и, несомненно, прислушается.

Слезы заблестели в глазах Иды.

– Ты права, – признала она. – Пойдешь со мной в часовню?

– Конечно! – Махелт сняла плащ Иды с крючка и ласково укутала хрупкие плечи свекрови.

Когда женщины шли через двор, они увидели, как маленький Роджер и его брат с громкими воплями гоняются за птицами. Няня бранила мальчиков и, задрав юбки выше лодыжек, гналась за младшим, носившимся быстрее ветра. Ида сдержала рыдание, глядя на них.

– Мои сыновья, – снова с душевной мукой прошептала она. – Неважно, что они уже взрослые, в моей памяти они остались детьми.

Хотя день был теплым, Махелт задрожала и пожалела, что на ней нет плаща.

* * *

Через неделю Гуго вернулся из Пуату. Махелт спустилась во двор, чтобы вместе с другими домочадцами поприветствовать его, и была потрясена, увидев, как сильно он исхудал. Лошади после летней кампании были в плохом состоянии, у них торчали тазовые кости, а на боках проглядывали ребра. Хотя Гуго прибыл бодрой рысью, запала надолго не хватило. В войске недоставало людей и лошадей, в обозе были раненые и закончились припасы. Гуго спешился и по очереди пожал руки людям отца, прежде чем повернуться к Махелт. Она присела в реверансе, поднялась и, бросившись к мужу в объятия, крепко вцепилась в него. Мгновение он держался за нее, уткнувшись лицом в шею, затем отстранился и нежно и бережно обнял мать. Наблюдая за мужем, Махелт испытала всепоглощающий прилив любви, гордости и печали.

Ида цеплялась за Гуго, гладила по лицу и волосам, плакала и звала: «Сынок, сынок…» Махелт поняла, что для Иды Гуго олицетворяет жизнь и надежду, но в то же время обостряет ее муки, оттого что двое других не вернулись.

– Матушка, со мной все в порядке. – Гуго бережно отстранился от матери. – Я не был на севере. Ральф и Длинный Меч живы и здоровы. У меня с собой их письма. Вытрите слезы. Мы все в безопасности.

– Папа, папа! – Не в силах больше сдерживаться, маленький Роджер вырвался из рук няни и бросился к отцу. Гуго подхватил его, и сын немедленно воспользовался случаем и вскарабкался ему на шею. – У меня новый меч! Хочешь на него посмотреть? Ты поиграешь со мной?

Гуго хотел бы никогда больше не видеть мечей, но отказать не мог. В детстве он тоже воображал себя опытным воином, достойным настоящего меча. И когда наконец получил его, то упражнялся каждый день, пока не научился им жонглировать и вращать с такой скоростью, что рукоять и лезвие становились размытым пятном. Глупые цирковые трюки.

– Да, я с удовольствием взгляну на это чудо, – ответил Гуго, – но попозже, когда поговорю с дедушкой и с мамой.

Он спустил Роджера на землю, чтобы тот мог сбегать за мечом, и поднял маленького Гуго, который широко улыбался, ожидая своей очереди с терпением, несвойственным старшему брату. Гуго был рад оказаться дома, но объятия семьи и высокие стены Фрамлингема внушили ему чувство вины, что он здесь, а его братья нет.

* * *

Лежа на кровати, Гуго играл с младшим сыном. Роджер со своим новым деревянным мечом убежал играть с другими детьми, и на мгновение воцарился покой. Когда последняя из служанок закрыла за собой дверь, Махелт повернулась к мужу. Его волосы еще были влажными, но начинали подсыхать. На этот раз блох и вшей на нем не оказалось, равно как и пота с грязью. Теперь Гуго был чистым, и от него исходил слабый аромат розовой воды, смешивающийся с запахом сушеной лаванды от сундука, в котором хранились его чистая рубаха и чулки. Синевато-багровый рубец на его запястье привел Махелт в ужас. Она привыкла видеть подобные отметины на других мужчинах, но редко на близких. У ее отца шрамов почти не было, не считая старого белого рубца на бедре, полученного задолго до ее рождения. Но при виде следов войны на Гуго Махелт осознала, как легко она могла его потерять, и тогда Фрамлингем ожидала бы намного худшая новость.

– Длинного Меча обменяют на кузена короля Филиппа, – сказал Гуго. – Забавно, что Роберта де Дрё пленили мы с моими людьми в битве за Нант. Необходимость поблагодарить меня за свое спасение будет раздражать Длинного Меча, словно колючка под рубахой. Мне это тоже не по душе, поскольку я бы предпочел обменять Дрё на Ральфа.

– Но хотя бы один из ваших братьев окажется на свободе.

– Не тот, кто должен.

Махелт начала испытывать нетерпение.

– Ваш отец приложит все усилия, чтобы как можно скорее собрать деньги и вернуть Ральфа. Несомненно, Длинный Меч, оказавшись на свободе, поступит так же. Это его долг. – Она вынула шпильки из вимпла и бросила его на сундук.

– Поживем – увидим. – Гуго взглянул на сына. – Матушке я не сказал, но положение Ральфа меня беспокоит.

– Почему? – внезапно встревожилась Махелт.

– Пока Длинный Меч тоже пленник, Ральф находится под защитой своего влиятельного брата. Когда Длинного Меча выкупят, Ральф не будет представлять для них никакого интереса. Из родственника единокровного брата короля Англии он превратится в младшего сына графа. Никто не станет печься о его благополучии. Я написал его тюремщикам из Ла-Рошели и послал им все деньги, которые у меня были при себе, чтобы оплатить его содержание, но надолго их не хватит.

– Вам известно, сколько за него требуют?

– Пока нет, но определенно немало из-за его родства с Длинным Мечом. Если Длинный Меч стоит Роберта де Дрё, за Ральфа запросят втридорога.

– В таком случае им надлежит заботиться о его жизни и благополучии.

– Да, насколько им хватит терпения, но когда Длинный Меч уедет, это станет сложнее.

– Так сколько они захотят?

Гуго потер лоб:

– Возможно, тысячу марок.

– Это же целый рельеф[26] графства! – ахнула Махелт.

– Французы не дураки. Они способны подсчитать, сколько у людей серебра и какая сумма причинит серьезный урон. Это подкрепляет недовольство королем и опустошает английские сундуки. – (Маленький Гуго вывернулся из объятий отца и отправился за своими деревянными животными.) – Произошла настоящая катастрофа. Неважно, насколько люди храбры в гуще битвы, если они не могут согласовать свои действия. Если бы все навалились одновременно, мы бы стерли французов с лица земли, но у них было лучшее руководство. Иоанну придется согласиться на унизительные условия короля Филиппа, и повсюду распространится злость и недовольство. Это горькие и сложные времена. – Гуго поманил жену, и та подошла, чтобы лечь рядом с ним. – Я скучал по вашим волосам, – хрипло произнес он и, погладив Махелт по голове, начал расплетать ее косу.

– Только по волосам? – поддразнила она.

– Ну нет, и по другим частям тоже… очень часто.

Махелт фыркнула и толкнула мужа, но при виде блеска в его глазах ее дыхание участилось. Гуго положил ладонь жене на щеку и поцеловал ее, а Махелт положила руки ему на рубаху, где завязки были развязаны и она могла прикоснуться к его коже, еще влажной после ванны.

Маленький Гуго вернулся на кровать со своей коллекцией деревянных животных и в приступе щедрости дал овцу Махелт, корову отцу, а лошадь оставил себе. Он не унимался, пока все не начали издавать звуки, подражая животным. Когда Гуго и Махелт закончили блеять, мычать и ржать, они изнемогали от смеха, отчасти от облегчения, отчасти от полнейшей нелепости столь глупой игры на фоне того, что случилось, и неопределенности будущего.

Глава 35

Мальборо, Уилтшир, февраль 1215 года

Эла, графиня Солсбери, поймала себя на том, что снова и снова разглаживает пальцами свое платье, и тут же опустила руки вниз. За ставнями сырые февральские сумерки посягали на остатки дневного света. Она выехала из Солсбери вскоре после рассвета, но путешествие казалось бесконечным – дороги развезло, и ехать в дамском седле было опасно, хотя и необходимо для ее положения. Эла никогда не поехала бы ко двору, если бы не была исполнена решимости поговорить с королем, дабы заставить его поспешить с освобождением ее мужа. Переговоры тянулись шесть месяцев, но о соглашении пока не было и речи. Эла не понимала, почему Иоанн медлит, когда его единокровный брат столь необходим здесь, в Англии, и уже принес немало в жертву королю.

В королевских покоях водрузили столы, накрытые вышитыми белыми скатертями и заставленные угощениями, но трапеза была неофициальной, и король смешался со своими баронами и епископами. Он напоминал Эле волка, который сожрет ее при первой возможности. Она терпеть не могла находиться рядом с Иоанном, потому что держаться на расстоянии от него, не нарушая правил этикета, не получалось. Но сейчас, ради мужа и детей, Эла была готова встретиться с волком в его логове.

– Сир… – Она присела перед королем.

Блистательный в усыпанной драгоценностями, подбитой горностаем и соболем мантии, Иоанн поднял ее.

– Сестра… – Он поцеловал Элу в обе щеки и приподнял ее подбородок указательным пальцем. – Выше нос. Дела идут на лад. Длинный Меч скоро вернется домой… Полагаю, вы приехали поэтому? – Он обвел собравшихся взглядом. – Всем в этой комнате что-то от меня нужно. Если бы им нечего было просить, они бы сюда не явились. Вот еще одна причина скучать по моему милому Уильяму. По крайней мере, он составлял мне компанию, проигрывал в кости и не переживал из-за этого. – Король пристально разглядывал ее, подобно ястребу, высматривающему добычу в траве.

У Элы перехватило горло, как будто ее душили.

– Да, сир, я действительно приехала ради мужа. – Она коснулась рукой шеи, и Иоанн жадно проследил за ее движением.

– По крайней мере, вы честны, а это больше, чем остальные могут утверждать о себе, – оскалился Иоанн. – Честны ли?

Эла молчала, но стояла очень прямо, воображая, что к ее спине привязан стальной прут, который помогает противостоять королю.

– Вы же знаете, Уилл не в цепях, – продолжил король. – Он содержится в почетном заключении.

– За что я каждый день благодарю Господа и Его мать, и все же для меня великое горе, что мужа нет рядом, – сухо ответила Эла. – Детям нужен отец.

– Несомненно, вы должны найти способ утешиться самой и утешить своих детей. – Взгляд Иоанна стал циничным. – Вы весьма изобретательная женщина. Уверен, вы испробовали не все.

Эла выпрямилась:

– Я нахожу утешение в молитве и Господе.

– Ну конечно. – Иоанн казался обиженным.

– Я также молюсь о Ральфе Биго, – добавила она, памятуя о долге перед родней.

Оскалившись, Иоанн взглянул через комнату на норфолкцев.

– Его семья с этим справится.

– Но вы в силах помочь. Он единоутробный брат моего мужа. – Эла тоже взглянула на норфолкцев.

Среди них в обществе нескольких других жен баронов была и Махелт. По крайней мере, долго искать укрытия не придется. Вместе безопаснее.

– И почти мой родственник, потому что графиня Норфолк кувыркалась с моим отцом? – На лице Иоанна читалось презрение. – Нет уж! Биго едва ли можно назвать неимущими.

Король говорил на повышенных тонах, так что его слышали те, кто стоял рядом. Раздались смешки, кое-кто понимающе переглянулся.

– Графиня нездорова и беспокоится об обоих своих сыновьях, – с достоинством ответила Эла.

Продолжая улыбаться, Иоанн повернулся к заставленному яствами столу и взял маленькое, сваренное вкрутую яйцо. Скорлупа яйца была в желтую крапинку, оттого что в воду при варке добавили шафран.

– Ваше нежное сердце делает вам честь, сестра. Это редкость… как и это блюдо. Вы его уже пробовали?

– Нет, сир, – покачала головой Эла.

– Непременно попробуйте. Яйца нелегко раздобыть в это время года, и повар начинил желток райскими зернами, не более и не менее. – Король встал, похотливо взглянул на Элу и протянул ей яйцо.

Прекрасно зная, что райские зерна славятся своим возбуждающим действием, и возмущенная тем, как Иоанн произнес «начинил», Эла покачала головой:

– Сир, благодарю, но я не голодна.

– О, но вы должны его попробовать, я настаиваю! – хищно улыбнулся Иоанн. – Мы же не хотим, чтобы вы зачахли в отсутствие моего брата. Ему не понравится, если от вас останется кожа да кости. Это был бы непростительный грех. Откройте ротик, будьте хорошей девочкой.

Он загнал Элу в угол. Со стороны казалось, что Иоанн просто развлекает ее. Вкушать пищу из рук короля – величайшая награда, а поскольку они не сидели и не ели с одного подноса, это была всего лишь разновидность любезности. Но когда король прижал яйцо к ее губам, Эле показалось, что ее сейчас стошнит. Пришлось все же разомкнуть губы, и Иоанн в то же время разомкнул свои. С довольным видом он принялся засовывать яйцо ей в рот. Оно оказалось слишком большим, чтобы съесть целиком, и Эле пришлось сначала откусить кусочек и, прожевав, проглотить. Затем вторую половину. Острые специи обожгли нёбо и горло.

– Ну разве не прелесть? – спросил Иоанн, с чувственным удовольствием облизывая губы, как будто смаковал пищу сам.

Эла не могла ответить. Она прижала ладонь ко рту, чтобы скрыть движения челюсти. Король ждал, когда Эла проглотит яйцо, и потому она не могла сплюнуть остатки в платок. Кое-как она справилась, но вкус задержался во рту, а мелкие крошки прилипли к зубам и языку.

– Сир, с вашего позволения… – Эла присела в реверансе и, не дожидаясь разрешения, прижав ладонь ко рту, выбежала из комнаты. В первой же попавшейся уборной над смердящей дырой ее выворотило наизнанку, так что заболел живот. Она вытерла рот и прислонилась лбом к холодной каменной стене, пытаясь унять дрожь. Услышав шум за спиной, Эла обернулась и ахнула, поскольку в дверях, преграждая ей путь, стоял Иоанн.

Она пыталась закричать, но могла лишь невнятно сипеть. Король шагнул вперед, взял ее за плечи и прижал к стене. Потом провел рукой по ее телу от груди к промежности.

– Вам не понравилось то, что я дал? – хрипло спросил он. – Какая жалость, ведь это было само совершенство.

Эла отвернула голову и попыталась вырваться, но Иоанн крепко держал ее.

– Подумайте вот о чем, – произнес он. – Жена брата становится собственностью другого брата, когда ее мужа нет рядом и он не может ее защитить. Вы должны положиться на меня… Ммм? – Он прижался к ней. – Не забывайте, я здесь, чтобы защищать вашу честь, моя сладкая, словно мед, сестра.

Иоанн крепко поцеловал ее в скулу, приоткрыв рот, так что Эла почувствовала его зубы, а затем лизнул ее в щеку, прежде чем отстраниться и игриво ущипнуть за нос.

– Моя смелая девочка! Не успеете оглянуться, как ваш муж вернется домой.

Когда король удалился, Эла прислонилась к стене, у нее подкашивались ноги. Она задыхалась и с трудом втягивала воздух. Позвать на помощь она не могла, – казалось, Иоанн вспорол ей грудь и вырвал оттуда что-то очень важное и личное.

– Сестра?

Эла с облегчением вздохнула при виде Махелт и Гуго, державшегося за рукоять ножа.

– Господь милосердный, Эла… – Махелт поспешила ее обнять.

– Со мной все хорошо, – выдохнула Эла.

– Неправда. Я следила за вами с тех пор, как Иоанн впихнул в вас яйцо. Он не причинил вам вреда?

– Нет, – ответила Эла, но задрожала еще сильнее.

– Идем. – Махелт поманила Гуго за собой. – Мы отведем вас в ваш шатер.

Они проводили Элу в ее круглый синий с золотом шатер, стоявший в углу двора. Махелт выгнала служанок Элы и усадила кузину на покрытую мехом походную койку, а Гуго налил вина.

– Он готов обесчестить собственного брата. – Голос Элы дрожал от омерзения.

– Что он сделал?

– Он… Он облапал меня и сказал, что я должна на него положиться, потому что в отсутствие мужа я его собственность.

– Сукин сын! – с отвращением скривил рот Гуго.

Эла бросила на него испуганный взгляд:

– Вы не должны ничего предпринимать. Мой муж и Ральф все еще в плену. Я хочу, чтобы они вернулись домой целыми и невредимыми. Если вы заговорите, я буду обесчещена, как и мой Уильям. Он гордый человек, и это уничтожит его.

– Вы не первая, кого Иоанн запугивал подобным образом, – мрачно произнесла Махелт. – Он домогался жены де Весси и оскорбил меня, когда приехал во Фрамлингем. Похоже, он думает, будто может получить все, что видит.

– Господь всемогущий… – Эла уставилась на Махелт в еще большем смятении.

Махелт улыбнулась с кислым удовлетворением:

– Я так сильно выкрутила Иоанну орешки, что он с трудом сел в седло. Это недостаточное наказание, но я знала, что большего сделать не могу, пока его наемники у нас во дворе и он наш гость. Никто из нас не мог.

– Я хочу, чтобы мой муж вернулся, – сглотнула Эла и, закрыв лицо руками, зарыдала. – Мне нужен Уильям!

– Сегодня вы можете лечь в нашем шатре, а завтра мы проводим вас в Солсбери. – Махелт заключила Элу в объятия.

Та кивнула, но грудь ее содрогнулась, когда она встала и собралась с духом.

– Спасибо.

Гуго позвал служанок Элы и велел им собрать все, что госпожа сочтет нужным, и отнести в шатер Биго. Затем женщины вместе пересекли полосу травы, а Гуго шел рядом с ними, охраняя. По пути они встретили старшего брата Махелт, который возвращался к себе в компании нескольких других молодых рыцарей. Махелт не собиралась рассказывать ему, что случилось с Элой. Вместо этого она спросила о здоровье молодой жены Уилла, Элис, и вела себя так, как будто они с Элой всего лишь общались, как общаются женщины на подобных сборищах.

– У нее все хорошо, – ответил Уилл, и Махелт давно не видела его таким радостным и довольным. – У нас скоро родится ребенок. – Он взглянул на Гуго. – Наследник наследника. Вы должны знать, каково это.

– О да, – улыбнулся Гуго. – Впустить в мир частичку себя, которая будет носить ваше имя, – поистине дар Божий. Я рад за вас.

– Непременно придите на крестины и намочите малышу голову! – улыбнулся в ответ Уилл.

– Можете на меня рассчитывать, – снова расплылся в улыбке Гуго.

Юноши отправились дальше, и улыбка сразу исчезла с лица Гуго. Эла пряталась под плащом Махелт. Когда они прибыли в шатер Биго, Гуго поставил вокруг него двойную охрану и велел своим людям всю ночь жечь походный костер и огни фонарей.

Глава 36

Фрамлингем, апрель 1215 года

Гуго лежал на кровати в своей комнате, закинув руки за голову. Он снял котту, пояс и обувь и наслаждался роскошью мягкого перьевого матраса после жесткого седла, а ранее – занозистой деревянной скамьи в замке Нортгемптона, откуда они с отцом недавно вернулись. Больше чем через восемнадцать месяцев после первого черновика хартия вольностей наконец лежала на столе и обсуждалась всеми сторонами.

– Король отверг хартию, – сказал Гуго Махелт. – Он заявил, что готов выслушивать жалобы по отдельности, но ни за что не подпишет документ, который свяжет его навсегда.

– Ну конечно, он ее отверг! – фыркнула она. – Соглашаться не в его интересах.

Гуго убрал руки из-под головы и с досадой запустил себе в волосы.

– Мы надеялись на переговоры, поскольку хартия основана на хартии первого короля Генриха, но Иоанн отказался наотрез. Теперь необходимо решить, следует ли нам открыто отречься от своей присяги. Если дойдет до конфронтации, сомнений быть не может. – Гуго выглядел задумчивым. – Ваш отец останется верен Иоанну, как и Лэнгтон. Он говорит, что к согласию должны вести санкции и переговоры. Иоанн попросил Папу о помощи. Фицуолтер и де Весси хотят принудить короля к переговорам, бросив ему вызов и предложив французам вмешаться, но Фицуолтер и де Весси нам не указ.

Махелт казалось, что она застряла в дверном проеме между двумя комнатами. Ее отец будет поддерживать Иоанна, что бы ни случилось, потому что того требует его честь. Отец принес клятву верности, к худу ли, к добру ли. Ее учили, что обещания надо выполнять и стоять на своем, но как быть, если обещание дано бесстыдному клятвопреступнику, который портит все, к чему прикасается? Правильно ли это? Она больше не знала и подозревала, что никто не знает.

– Если вы откажетесь от присяги Иоанну, вам придется воевать с моим отцом. – Махелт знала, что Уилл тоже будет среди мятежников. Они с отцом не ссорились, но все же оказались по разные стороны баррикад.

– Если мы сможем заставить Иоанна хотя бы обдумать некоторые компромиссы, надежда есть, – вздохнул Гуго. – Никто не хочет открытой войны.

– Никто, кроме наемников и тех, кому война может даровать власть. – Махелт закрыла ставни и зажгла еще свечи.

– Тогда мы должны постараться, чтобы мир оказался выгоднее войны. Это цель вашего отца и моего, а также архиепископа, надо подождать и посмотреть, что скажет Папа. – Гуго изучал свои ногти. – Сегодня я слышал, что Длинного Меча наконец освободят. Обмен должен состояться на этой неделе.

– О, это чудесная новость для Элы и вашей матушки! – просияла Махелт.

Гуго казался не слишком счастливым.

– Несомненно, но Ральф по-прежнему в плену, а прошло уже девять месяцев. Родство с братом короля, похоже, ничего не значит, а только повышает его цену. Никто уже не помнит, что я помог пленить Дрё. Надеюсь, когда Длинный Меч вернется домой, то сочтет нужным помочь в освобождении Ральфа, но особо рассчитывать я бы не стал. Я также подозреваю, что Длинного Меча освободили только потому, что Иоанну нужна его помощь перед лицом угрозы вооруженного сопротивления.

Махелт закончила зажигать свечи и присоединилась к мужу, лежащему на кровати.

– Не позволяйте Длинному Мечу тревожить вашу душу. Господу известно, у нас и без того полно забот, чтобы вы размышляли еще и о нем.

– Он не тревожит мою душу, – отрезал Гуго. – Просто нечестно, что его освободят, а Ральфа нет. – Он задумался. – Интересно, что сделает Длинный Меч, когда узнает, как Иоанн обошелся с Элой.

– Вы же не расскажете ему… – встревожилась Махелт.

– Разумеется, нет! – с раздражением фыркнул Гуго. – Это не мое дело, да и в любом случае он не станет меня слушать. Я всего лишь его неотесанный брат Биго, который не понимает, что положение обязывает, и понятия не имеет о достойном поведении. – Гуго попытался встать с кровати, потому что его взбудоражила мысль о Длинном Мече, но Махелт толкнула его обратно.

– У меня для вас новость. – Она взяла его руку и положила себе на талию. – Я снова в тягости.

Как Махелт и надеялась, внимание мужа мгновенно переключилось, на лице медленно расплылась улыбка, и он накрыл пальцами ее утробу. Махелт была высокой и подтянутой, ее беременности не проявлялись до пятого месяца, так что нельзя было понять, насколько далеко продвинулось дело. Они не принимали мер предосторожности с Рождества.

– Какая замечательная новость! Когда?

– Не позже ноября, полагаю.

Гуго повалил Махелт на себя, нежно поцеловал и ненадолго забыл о своих заботах и тревогах, воздавая должное жене.

* * *

Утром Махелт навестила Иду, которая, как обычно, дремала у огня. В последнее время она ела, как птичка, но сейчас заметно оживилась, и глаза ее сверкали.

– Ты слышала новость о моем сыне, моем Уильяме?! – воскликнула она. – Его освободят!

– Да, матушка, я слышала, – обняла свекровь Махелт.

– Надеюсь, он скоро навестит нас. Мне не терпится его увидеть.

– Несомненно навестит, – дипломатично ответила Махелт.

– Разумеется, сначала он должен повидать жену и короля.

На этот раз Махелт промолчала.

– Ох уж эти мужчины и их дурацкая политика! – фыркнула Ида. – Дерутся, как петушки, за место на верху мусорной кучи.

Она взяла свое вышивание и принялась за дело. Махелт наблюдала за проворными пальцами Иды. Иногда ей казалось, что свекровь растеряла все мозги, пока шила, и шитье – единственное, о чем она теперь способна здраво рассуждать.

– Ральфа должны скоро освободить. – Махелт начала перебирать шелковые нитки в рабочей корзинке Иды, проверяя, не заканчиваются ли у нее какие-нибудь цвета. – Сколько можно держать его в плену?

Ида перестала шить.

– Я не забыла о Ральфе. – Ее голос внезапно стал резким. – Я молюсь о нем, как молюсь обо всех своих детях. И всем сердцем желаю, чтобы моих сыновей освободили вместе, но, поскольку этому не бывать, разве не лучше радоваться за одного, чем плакать о другом… По крайней мере, сегодня.

– Конечно, матушка, простите, – согласилась Махелт, но невольно задумалась, что было бы, если бы все повернулось иначе и Ральфа освободили, а Длинный Меч остался пленником.

Ида уснула над вышиванием, и Махелт подошла к окну, чтобы выглянуть в сад. Она хотела поговорить с садовником насчет того, чтобы посадить такие же розы, как в поместье ее отца в Кавершеме, с их чудесным ароматом и лепестками цвета земляники и топленых сливок. Ее размышления прервала Орлоция, горничная Иды, которая на цыпочках пересекла комнату и шепотом обратилась к Махелт:

– Мадам, прибыл ваш брат.

Махелт нахмурилась. Она не ожидала гостей.

– Который?

– Лорд Уильям, мадам.

Махелт была удивлена. Что Уилл делает во Фрамлингеме, когда должен быть с их отцом или разъезжать по делам графства? К тому же его жена должна родить со дня на день… Возможно, уже родила. У нее засосало под ложечкой.

– Где он?

– В ваших покоях, мадам.

Что-то в голосе Орлоции заставило Махелт подумать, что случилось нечто ужасное. Не став будить Иду, она выбежала из комнаты.

Уилл сидел на маленькой скамье спиной к огню, закрыв лицо руками.

– Уилл? – Внезапно она очень испугалась и потому почти разозлилась.

Брат не должен так себя вести. Это неправильно!

Уилл выпрямился и опустил руки.

– Закрой дверь и убедись, что никто не подслушивает, – сказал он надтреснутым голосом.

Махелт закрыла дверь и подошла к занавеске между гостиной и спальней, чтобы проверить, не прячутся ли за ней служанки. Ее подташнивало.

– Что случилось? – повторила она. – Расскажи!

Уилл сглотнул раз, другой и покачал головой.

– Ладно, пойду принесу тебе выпить. – Махелт повернулась к двери, но брат протянул руку, чтобы ее остановить.

– Нет, просто… просто дай мне перевести дух.

Она вернулась и села рядом с ним на скамью, испытывая неподдельный ужас. Что, если отец опять заболел? Что, если приключилось несчастье с ее матерью, братом или сестрой?

– Не торопись, – сказала Махелт как ради него, так и ради себя.

– Дело… – Уилл покачал головой, и его чуть не вырвало. – Дело в жизни моего нерожденного ребенка и моей жены… света моей жизни.

– Что? – Махелт в ужасе глядела на него. Вопросы мелькали у нее в голове, но так быстро, что она не успевала их задать.

– Элис мертва! – Уилл начал хрипло, надрывно рыдать.

Потрясенная тем, что ее властный брат разваливается на части у нее на глазах, Махелт попыталась обнять его, но Уилл оттолкнул ее, позволив только гладить себя по спине. Господь милосердный, должно быть, Элис умерла родами. Махелт старалась не думать о новой жизни, растущей в ее утробе, как будто сравнение могло причинить вред.

Уилл потер лицо ладонями.

– Моя жена, мой сын, мое будущее… – Его голос был полон горечи. – Зарезаны убийцами Иоанна в самом сердце дома, где они должны были быть в безопасности.

Махелт глядела на брата, открыв рот:

– Зарезаны?

– Их бросили умирать в луже собственной крови. Кто-то убил их, а охрана в Пембруке настолько ненадежна, что убийца благополучно бежал. Элис находилась на попечении наших родителей, и они не защитили ее. Они закрывали глаза на угрозу. Иоанн намерен нас уничтожить, изнутри и снаружи. – Спина Уилла содрогалась под ее ладонью.

– Как ты можешь так говорить? – Махелт была потрясена, что он отзывается об отце и матери подобным образом. Вся ситуация была невозможной, немыслимой. – Мама и папа всегда настороже. Ты расстроен и что-то напутал.

– Ничего я не напутал! Я видел их тела.

Уилл раскрыл сжатый кулак и показал сестре маленький вышитый цветок.

– Со свадебного платья Элис, – хрипло пояснил он. – В тот день они не были настороже. Ты можешь оправдывать их сколько угодно, но этому нет оправдания!

Махелт ощутила пустоту внутри.

– Откуда ты знаешь, что убийцу подослал Иоанн?

– А кто еще? – оскалился Уилл. – Кто еще мог совершить подобное или желать навредить нашей семье таким образом? Он не простил и не забыл, как мой отец унизил его в Ирландии. Ты не знаешь и половины того, что творилось при дворе, когда мы с Ричардом были в его власти. Он нас всех уничтожит. Ричард спрятался от него в Нормандии, но остальным не спастись.

Слова Уилла, его тон заставили Махелт прижать руку к утробе. Хотелось убежать, отыскать сыновей и убедиться, что они в безопасности. Если кто-то смог совершить подобное с Элис в самом сердце семейного очага, опасность грозит любому.

– Ты не можешь винить нашу мать и отца, – повторила Махелт.

Уилл пропустил ее слова мимо ушей.

– Они были моей радостью и гордостью, – произнес он надтреснутым голосом. – Благодаря им моя жизнь имела смысл. Теперь я должен жить с этим горем и влачить жалкое существование, пока не присоединюсь к ним в могиле.

Плечи Уилла задрожали, он снова зарыдал. Но на этот раз позволил Махелт заключить его в объятия: ее старший брат, с которым она ожесточенно сражалась в детстве. Никто из них не сдавался, не отступал ни на шаг, но сейчас Махелт ощутила всепоглощающий прилив материнской любви и жалости. Она не стала его утешать, но позволила выплакаться, пока буря не стихла и Уилл не смог поднять голову. Она подала ему салфетку, чтобы промокнуть лицо, и налила кубок вина из прикроватного графина. Это было каплей в море, но ей казалось, что она помогает.

– Что ты будешь делать? – спросила Махелт, вернувшись с кубком.

– Не знаю, – оцепенело произнес Уилл. – Позволь мне остаться на несколько дней, чтобы собраться с мыслями и подумать, а потом я уеду. У меня есть друзья. – Его взгляд стал пронзительным. – Не рассказывай нашим родителям, где я… Поклянись!

У Махелт сжалось сердце.

– Они вправе знать, Уилл…

– Я запрещаю! – прорычал он. – Я разорвал семейные узы и не вернусь… до тех пор, пока мой отец поддерживает этого тирана. Ты должна пообещать мне, должна!

Махелт не была в этом уверена, но страдающие глаза и перекошенный рот брата заставили ее согласиться.

– Необходимо сказать Гуго и моему свекру. Я не могу хранить подобное в секрете от них, и они узнают, что ты здесь.

Уилл снова потер глаза костяшками пальцев.

– Неважно. Возможно, это даже заставит их прислушаться и передумать. Наш отец намерен поддерживать короля, что бы ни случилось. Он не отклонится ни на дюйм, лишь бы сохранить свою драгоценную честь. Он подобен барану, который бредет по утоптанной колее и не ищет других путей, потому что так было всегда.

Махелт ахнула от горечи его замечания:

– Не смей так говорить!

– А что мне позволено говорить? – оскалился Уилл. – Разве это неправда? Разве нас с детства не пичкали наставлениями, что честь превыше всего? Мы должны блюсти ее, невзирая на цену. Но что, если цена чести – поддержка чужого бесчестия? Что тогда?

Махелт ничего не ответила. Даже если ответ существовал, она его не знала.

– Я пришел к тебе, потому что не знал, куда идти. – Плечи Уилла обмякли. – Графу Роджеру я не нравлюсь, но он честный и здравомыслящий человек, и я подумал, может, он захочет прислушаться. Мне найдется здесь место… где лечь спать?

– В одной из башен есть гостевая комната, я велю ее проветрить и положить матрас на постель.

– Спасибо. И мне нужен засов на двери изнутри. – Уилл сжал губы.

Махелт едва не сказала, что в этом нет необходимости. Во Фрамлингеме ему ничто не угрожает, но ведь и Элис ничто не угрожало в Пембруке.

– Подожди здесь, – сказала она. – Я обо всем позабочусь.

– Нет… Не уходи! – Он поймал ее за рукав. – Пожалуйста.

Махелт снова ослепила злость и ярость, оттого что ее сильный, уравновешенный брат доведен до такого состояния. Ребенок, заблудившийся в лесу.

– Я только отправлю служанок, – заверила она. – Я никуда не уйду. Обещаю.

* * *

Мужчины дома Биго сидели за столом в комнате графа и слушали сбивчивый рассказ Уилла. Махелт тоже присутствовала, сидя рядом с братом, чтобы оказать ему безмолвную поддержку, а по другую сторону сидел Гуго. Уилл отметал смятенные восклицания и выражения сочувствия, как будто парировал удары раздробленным щитом.

Граф откинулся на спинку стула:

– Будь это дело рук Иоанна или нет, страной нельзя так управлять. Королевские наемники творят, что хотят, а он наделяет их властью, которой они злоупотребляют. Никто не находится в безопасности. Во всех домах есть шпионы. Если король не может что-то получить законным путем, он наносит удар исподтишка. У него есть тайные рычаги, и его люди повинуются ему, что бы ни говорилось открыто. Пытки и убийства стали нормой. Требования выдвигаются одно за другим. Обещания нарушаются. Довольно! Я считаю, что либо король примет условия хартии и, более того, станет соблюдать их, либо мы выступим против него.

– Другие уже восстали, – ответил Уилл, – и не только на севере. Моубрей, де Богун, де Вер и Альбини бросили ему вызов, и это только начало.

Граф разглядывал его из-под широких полей шляпы.

– Но не ваш отец… – Он поерзал на стуле с высокой спинкой. – Я в курсе событий: де Вер и Альбини – мои родственники. Мне нелегко пойти на это, поскольку если я брошу вызов королю, то должен быть готов сразиться как с его наемниками, так и с теми баронами, которые останутся верными ему… и не только пером, но мечом и щитом. У меня недостаточно запала для такого противостояния, однако мы уже дошли до того момента, когда пора выбирать. – Он обвел собравшихся тяжелым взглядом.

Махелт опустила глаза, потирая большим пальцем обручальное кольцо. Теперь она как в ловушке. Если избрать неповиновение, муж и брат пойдут войной на ее отца. Ее приемная семья против родной. Она ненавидела Иоанна, но выступить против него означало также выступить против отца, и это причиняло невыносимую боль.

– Итак, что мы будем делать? – спросил Гуго. – Одно дело – решить бросить вызов королю, и совсем другое – его покинуть. Нам нужен рычаг воздействия, но пока у нас ничего нет.

– Согласен, – ответил граф. – Мы выясним, кто из баронов нас поддерживает, но нужно забросить сеть дальше и заглянуть за стены замков, в города… А может, и в Париж.

Опустилась глубокая тишина, в которой все обдумывали чудовищность его слов, которые стали реальностью, будучи произнесенными открыто.

– Вы имеете в виду Лондон и Людовика? – спросил Гуго, втянув воздух.

Его отец кивнул:

– Кому принадлежит Лондон, тому принадлежит сердце английской торговли. И если Иоанн так и не пойдет на уступки, Людовик Французский давно выжидает подходящего случая…

* * *

Когда совет закончился, Махелт стояла во дворе и ждала, пока Гуго пожелает отцу доброй ночи. Ее брат уже отправился в свою комнату и запер дверь на засов. Стена Фрамлингема кишела солдатами – охрану удвоили, бдительность усилили. Махелт поежилась и оберегающе положила руку на свою утробу и нерожденное дитя.

Гуго вышел из комнаты, распахнул плащ и укрыл жену меховыми крыльями.

– То, что случилось с Уиллом… – Она закусила губу. – Что происходит сейчас… заставило меня понять, как легко отнять у человека все.

– Здесь нам ничто не угрожает. – Гуго притянул жену к себе, чтобы она ощутила мощь его тела. – У каждой комнаты поставлены стражники… верные люди.

– Но так не должно быть. Мы должны спать спокойно, не опасаясь, что нас перережут в собственных постелях.

– Вы правы. Иоанна необходимо призвать к ответу, а его ставленников – изгнать.

– И когда это случится, мой отец тоже падет. Но если Иоанн устоит, погибнем мы. Это невыносимо!

Гуго провел по ее щеке кончиком пальца:

– Ваш отец искусен в политике и выстоит, даже если ему придется удалиться в Ирландию. Если Иоанн одержит верх… Что ж, он не причинит вреда дочери и внуку того, кто является его главной опорой.

– Даже если он велел убить жену моего брата?

– Доказательств тому нет, только мнение вашего брата, а на него нельзя всецело положиться. Вы же знаете, как сильно он ненавидит короля.

– Потому что жил с ним, – с глубоким отвращением ответила Махелт.

– Да, но это все же не доказывает вины Иоанна.

– За убийством стоит он. Вспомните о его репутации! Кто еще это мог быть? – Махелт высвободилась из объятий мужа и быстро зашагала к супружеским комнатам.

Пройдя мимо стражника у внешней двери, она обнаружила одного из самых доверенных людей Гуго у занавески, отделявшей часть комнаты, в которой спали их сыновья. Мужчина молча встал, поклонился и отошел, освободив ей дорогу. Махелт отдернула занавеску, чтобы посмотреть на мальчиков. Никогда еще ей не представлялось так ясно, сколь легко может быть уничтожено все, что ей дорого. Слухи об Артуре, правда о Мод де Браоз и ее сыне, хищные приставания Иоанна к женщинам, а теперь еще подозрения и догадки относительно гибели жены ее брата и их нерожденного ребенка. Какие еще доказательства нужны Гуго и всем остальным? Махелт отогнала мысли о верности ее отца Иоанну, поскольку они были слишком болезненными.

Маленький Роджер лежал на спине, его щеки порозовели от сна, темные волосы были чуть влажными. Маленький Гуго сосал большой палец, его ресницы и брови были припорошены золотом. О боже, боже! Махелт прижала тыльную сторону руки ко рту, и у нее перед глазами все расплылось.

Гуго пришел следом за женой и обнял за плечи, глядя на спящих сыновей.

– Что бы ни случилось, клянусь своей душой обеспечить вашу и их безопасность, – произнес он.

Роджер что-то пробормотал во сне и пошевелился. Родители отошли, чтобы не разбудить его. На их собственной кровати Гуго зажег светильник под пологом. Махелт смотрела на мужа: словно воин – на поле битвы, в которую он намерен вступить.

– Вашей душой, – повторила она.

– Да. – Гуго выпятил подбородок. – Моей душой.

Махелт не выдержала и опустила глаза. Или муж относится к происходящему слишком легкомысленно и клянется, только чтобы успокоить ее, или он совершенно серьезен. Тогда, если она примет его клятву, а он не сможет ее сдержать, то будет навеки проклят… Как и она.

– Так сдержите свое слово, – произнесла она, когда ароматизированное масло начало наполнять пространство под пологом благоуханием ладана.

– Будь я проклят, если не сдержу! – Гуго взял ее лицо в ладони и скрепил клятву долгим страстным поцелуем. Махелт мгновение помедлила, обвила мужа руками и вверилась ему.

Глава 37

Винчестер, май 1215 года

Длинный Меч проверил свою портупею и поправил застежку. За время заключения он похудел, и ремень пришлось затянуть туже. К ношению оружия тоже придется привыкать заново. Приятно вновь носить свой знаменитый длинный меч на бедре, но все сидело не так, как прежде, и это его раздражало. Нужны молитвы и время, чтобы окончательно смыть позор поражения и плена.

Выглянув в окно, Длинный Меч проследил, как конюх ставит меж боевых коней его жеребца – не с завода Биго, а крепкого буланого коня из собственной конюшни короля. Фламандские солдаты суетились во дворе, совершая последние приготовления к предстоящему походу на Лондон.

Длинный Меч глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Он еще не был дома, не видел жену и детей. Иоанн прибыл в Сэндвич, чтобы поприветствовать брата на английской земле, когда того наконец обменяли на Роберта де Дрё, и немедленно впряг в лямку, заявив, что все остальное подождет.

Сейчас Длинный Меч понадобился, чтобы подавить восстание баронов, прежде чем оно наберет силу. Нортгемптон выдержал двухнедельную осаду, но Бедфорд пал, и мятежники направились в Лондон. Среди них было немало его добрых друзей и даже родственников. В том числе его единоутробные братья Биго и муж матери. Длинный Меч поджал губы. Возможно, Ральфу повезло, что он до сих пор в парижском плену.

– Вы готовы?

Длинный Меч повернулся к Иоанну, который неслышно вошел в комнату. Его брат постарел. Глаза короля были налиты кровью, под ними набрякли мешки, в уголках губ залегли новые складки. И еще проглядывало нечто неуловимое, имеющее отношение к самому Длинному Мечу, какая-то настороженность, которой прежде не было. Вероятней всего, она была вызвана его родством с Биго или даже чувством вины за месяцы в плену после Бувине. С августа по май прошло немало времени.

– Да, сир, – ответил Длинный Меч. – Я готов. – Он заколол плащ круглой золотой брошью, которая была знаменита не меньше, чем длинный меч на его бедре.

– Не задерживайтесь в пути, – произнес Иоанн. – Я хочу, чтобы Лондону ничто не угрожало и чтобы вы с де Молеоном окружили и уничтожили мерзавцев.

– Я поспешу, что есть сил. – Длинный Меч надел шпоры.

– По крайней мере, на вас я могу положиться, – скривил рот Иоанн. – Люди, которых я считал союзниками, оставили меня и изменили клятвам, принесенным на моей коронации.

Длинный Меч почувствовал странную нотку в голосе брата. В нем звучали беспокойство и печаль, а то и укоризна, как будто верность самого Длинного Меча находилась под сомнением.

– Я никогда не оставлю вас, сир. – Длинный Меч остановился, чтобы опуститься на колени перед Иоанном, который поднял его и расцеловал в обе щеки.

– Рад это слышать. Идите выполняйте приказ. Я верю, что вы с де Молеоном меня не подведете.

Король не добавил «на сей раз», но это подразумевалось.

* * *

Гуго смахнул шляпой пыль, сел на стол в главной комнате фамильного лондонского дома на Фрайди-стрит и принял кубок вина у растерянного привратника, который не ожидал внезапного прибытия графа, его наследника и их рыцарей. Его жена поспешно стряпала похлебку из того, что нашлось в кладовых, а всякую мелкую сошку отправили в харчевни в надежде что-нибудь раздобыть.

– Проще, чем с Нортгемптоном. Теперь королю придется пойти на уступки, – произнес Ранульф Фицроберт. Велев оруженосцу положить дорожный сверток в углу, он взял кубок у Гуго и присоединился к нему.

Гуго согласился с зятем. В воскресенье все лондонские жители отправились в церкви, оставив ворота широко открытыми – к вящему удобству мятежников. Сердечная встреча их не ждала, но втайне лондонцы были довольны.

Граф вошел в зал и весело, но неодобрительно взглянул на сына и зятя, сидевших на столе.

– Похоже, все усилия, затраченные на твое воспитание, пропали втуне, – произнес он.

– Теперь мы мятежники, – пожал плечами Гуго.

– Это не значит, что надо забыть о манерах… Наоборот! – резко ответил его отец, но когда Ранульф попытался встать со стола, махнул рукой: – Ладно, сидите. Все равно нам предстоит здесь трапезничать не раньше вечера. Как вино? – Он взял у Гуго кубок.

– Затхлое, но пить можно.

– Вино короля Генриха на вкус и вид напоминало грязь. – Граф сделал глоток, поморщился, но промолчал. – Говорят, мы чудом успели первыми. Граф Солсбери и Савари де Молеон наступали нам на пятки.

– Чудом так чудом, – ответил Гуго. – Они ничего не смогут с нами поделать. Мы в безопасности, если не обидим горожан.

– Обладание Лондоном и поддержка лондонских жителей – сильный козырь, – кивнул его отец. – Не стану отрицать, неудача с Нортгемптоном – тяжелый удар, но мы захватили Бедфорд.

Ранульф поболтал вино в бокале.

– Иные могут подумать, что это не столько козырь, сколько незаконный захват. Площадка, с которой можно предложить французам власть над Англией.

– Несомненно, – ответил граф Роджер, – но мы подождем реакции Иоанна. Меня не слишком радует мысль о французском принце на английском троне… Иоанн – помазанник Божий, но его необходимо обуздать и призвать к ответу. – Он мрачно посмотрел на Гуго и Ранульфа. – Мой отец восстал против власти того, кого считал тираном, но потерпел поражение, и тогда у нас отняли Фрамлингем, сровняв его с землей. После смерти отца я двенадцать лет пытался вернуть родовые земли и получить разрешение отстроить Фрамлингем. Я всегда вел игру осторожно, поскольку знал: плоды долгих лет можно уничтожить за один день. Достаточно единственного ложного шага.

– И это ложный шаг? – спросил Гуго.

– Это ты мне скажи, сын мой, – устало произнес граф.

* * *

Длинный Меч поджал губы, когда разведчик натянул поводья. Новость плохая, понял он, прежде чем тот успел заговорить.

– Сир, мятежники вошли в Лондон! Горожане открыли им ворота.

Длинный Меч взглянул на пятнышко городских стен вдалеке. Он скакал как проклятый, чтобы перерезать мятежникам путь, и отправил в город посланцев, защищая его интересы, но тщетно. Его опередили и перехитрили более быстрые противники.

– Что будем делать? – спросил капитан наемников Иоанна Савари де Молеон.

Он был коренаст, широкоплеч и покрыт шрамами, как испытанный в медвежьей травле пес. Кольчуга его с каждым вдохом переливалась, словно змеиная чешуя.

Длинный Меч погрыз костяшку большого пальца.

– Оставим отряд, чтобы наблюдать за их передвижениями и перехватывать гонцов. Нет смысла оставаться здесь всем. Мы вернемся к королю, и пусть он решает, что делать дальше.

– Он будет в ярости, – предупредил де Молеон.

– А что еще мы можем сделать? – пожал плечами Длинный Меч. – Нельзя же осадить такой большой город такими малыми силами.

– Тогда сами с ним объясняйтесь, – покосился на него де Молеон. – В конце концов, вы кровные родственники.

* * *

Махелт ахнула, когда Гуго заключил ее в объятия и крепко поцеловал, царапая щетиной. За время военной кампании его мышцы окрепли, а кожа загорела, и сердце Махелт переполняли любовь и желание. Время от времени она получала письма от мужа, но понятия не имела, когда он вернется во Фрамлингем. В детстве отец часто отсутствовал все лето, и она заранее смирилась, что Гуго будет поступать так же, поэтому его возвращение было чудесным сюрпризом… и облегчением.

Гуго отстранил жену, чтобы защититься от маленького Роджера, желавшего продемонстрировать отцу свое умение обращаться с мечом, которое он совершенствовал все лето. Гуго со смехом уклонялся, нагибался и наконец позволил себя пленить и зарубить.

– Я сдаюсь, сдаюсь! – вопил он, пока сыновья молотили его. – Храни меня Господь, когда на меня станут наскакивать все трое! – Он состроил Махелт притворно беспокойную мину.

– Это будет еще не скоро! – Смеясь, Махелт положила руку на растущий живот. – У вас как минимум несколько лет в запасе.

Когда Гуго удалось унять кровожадных наследников и натравить их на своих оруженосцев, Махелт спросила, где его отец.

– Все еще в Лондоне, решает юридические вопросы. – Лицо Гуго стало серьезным, когда первая радость от возвращения домой схлынула. Он снял котту и, сев на кровать, закатал рукава. – Ранульф отправился домой в Миддлхем, чтобы подготовиться к противостоянию.

– Противостоянию? Но почему? – Радость Махелт быстро улетучилась, она в тревоге посмотрела на мужа.

– Король подписал хартию вольностей. Он встретился с нами на лугу под стенами Виндзора и поставил свою печать под условиями. Я был свидетелем, а также мой отец, ваш отец, Уилл и Длинный Меч.

– Это хорошая новость? Разве не на это вы все надеялись?

– Должна бы быть хорошей, но все тщетно, – глубоко вздохнул Гуго. – Едва приняв хартию, Иоанн бросился писать Папе, умоляя освободить его от клятвы. Он считает хартию чем-то, что можно обойти или втихаря растоптать и бросить в выгребную яму. С тем же успехом король мог вообще ее не подписывать. Раздоры лишь усилились.

– И что теперь?

Гуго покачал головой и без энтузиазма произнес:

– Принц Людовик согласился прислать нам французские подкрепления, пока он решает, явиться лично или нет. Ваш отец и архиепископ Лэнгтон делают все возможное со своей стороны, поскольку нам необходим хотя бы худой мир… Но пока это кажется маловероятным. Иоанн подписал хартию, не собираясь держать свое слово, и умеренные в наших рядах дрогнули. Де Весси и ему подобные говорят, что, если мы не можем обуздать короля, его необходимо сокрушить.

– И если Людовик явится лично…

– Ему предложат трон.

– И это означает войну…

– Война – свершившийся факт, – мрачно ответил Гуго. – Она уже началась. Я вернулся домой не отдыхать, а готовиться к неизбежному, как и Ранульф.

* * *

Более года не был Длинный Меч дома. И теперь стоял в своей комнате в солсберийском дворце и наслаждался видом жены. Он полагал, что в жизни не видел ничего столь прекрасного. На Эле было облегающее зеленое платье, мягкое, словно шерстка котенка. Под вимплом из тонкого, как паутинка, льна блестели темно-золотые волосы. Солнце, струившееся в окно, осветило ее с ног до головы, и казалось, будто она отлита из редкостного сияющего стекла.

Длинный Меч щелчком пальцев отослал кланяющегося камергера, подождал, пока лязгнет защелка, и обвил жену руками, поцеловав ее в лоб, обе щеки и, наконец, в теплые розовые губы. Затем отстранил от себя, чтобы еще раз насладиться ее красотой.

– Я мечтал о вас каждый день заключения. Думал о вас и наших детях, и это поднимало мой дух, когда я погружался в пучину отчаяния. – Длинный Меч взял руку Элы, потер большим пальцем обручальное кольцо и поцеловал золотой ободок, всецело наслаждаясь мгновением, играя в куртуазную любовь, чтобы сделать его еще прекраснее. – Я прибыл к вам обновленным, моя госпожа и жена, чтобы молить вас благосклонно принять меня обратно.

Эла несчастным взглядом смотрела на мужа. Он заметил, как дернулась ее тонкая шейка, когда Эла сглотнула, и начал беспокоиться.

– Что случилось, дорогая? Я так сильно изменился? Я вам неприятен? – Он встревожился еще больше, когда жена закрыла лицо свободной рукой и зарыдала.

– Вовсе нет, муж мой, – прошептала она. – Просто я вас больше недостойна. Хуже того, мне никогда не стать достойной вас.

Длинного Меча начало подташнивать.

– В чем дело? – Он схватил жену за руку и встряхнул. – Вы обманули меня? Вы были мне неверны?

Ему никогда не приходило в голову, что Эла способна на измену, но он долго отсутствовал и не мог придумать другой причины для подобной реакции.

– Против моей воли, – всхлипнула Эла. – Клянусь честью, против моей воли, но кое-кто действительно опорочил имя своего брата.

Длинный Меч пошатнулся. Его мысли кружились так быстро, что голова казалась пустой.

– Что этот деревенщина Биго с вами сделал?! – рявкнул он и сомкнул пальцы на рукояти меча. – Я должен знать правду!

– Биго? – Эла в ужасе взглянула на мужа полными слез глазами. – Вы имеете в виду Гуго? О нет, не он! Они с Махелт спасли меня и уберегли от опасности. Лучше вспомните о своем брате короле…

Сделав над собой усилие, Эла собралась с духом и все ему рассказала.

Длинный Меч в потрясении упал на скамью.

– Так вы хотите сказать, что Иоанн обесчестил нас обоих своим распутством? Он прикасался к вам и остановился лишь в шаге от непоправимого?

– Боюсь, это правда, милорд, – ломая руки, кивнула Эла. – Я никогда бы вам не солгала… Он… Он сказал, что в ваше отсутствие я его собственность.

– В таком случае он мне больше не брат! – Длинный Меч сжал кулаки, и его глаза потемнели от злости. – Он растоптал наше родство.

Эла взглянула на мужа широко распахнутыми, испуганными глазами:

– Что вы намерены делать?

– Пока ничего. Мне нужно подумать.

Теперь, когда первое потрясение прошло, Длинный Меч снова мог рассуждать здраво. Он ощутил укол вины за то, что возвел напраслину на Гуго. Унизительно и досадно, что Гуго защитил Элу, когда он сам не мог этого сделать. И есть еще Ральф, его брат Биго, который скакал и сражался рядом с ним, но до сих пор томится в парижской темнице. А потом Длинный Меч подумал об Иоанне. Царственный брат, которому он был верен в горе и радости и который отплатил ему фальшивой монетой! И все же надо действовать осторожно. Хотя он один из оплотов Иоанна, но у него нет собственного состояния и он не может с легкостью идти своим путем. Под началом Длинного Меча всего шестьдесят четыре рыцарских надела, а остальное его богатство проистекает из королевских сундуков. Пусть пока все остается как есть, но он ничего не забудет и ударит, когда наступит подходящий момент.

Повернувшись к Эле, Длинный Меч опустился на колени, как барон, желающий засвидетельствовать почтение сеньору, и вложил свои руки в ее тонкие белые пальцы.

– Я приношу вам вассальную клятву, жена моя. Моя верность больше не принадлежит моему брату. Его корона теперь ваша. Что бы я ни сделал, это будет ради вас, вашей чести и славы.

Эла помедлила и склонилась над мужем. Их губы снова встретились, и на этот раз поцелуй скрепил новую страницу в их отношениях. Длинный Меч встал и взял ее руки в свои.

– Давайте посетим службу в соборе, – сказал он, – и очистимся от этого бесчестия. И никогда больше не будем о нем говорить.

Глава 38

Фрамлингем, ноябрь 1215 года

Гуго поднял взгляд, когда одна из повитух вышла из спальни. Через несколько мгновений на фоне женских голосов раздался неуверенный крик новорожденного.

– Ваша леди жена благополучно разрешилась дочерью, сир, – с улыбкой объявила женщина. – Ребенок здоровый, с крепкими руками и ногами.

Гуго вскочил:

– А моя жена?

Прежде чем повитуха успела ответить, Махелт крикнула из комнаты, что с ней все в порядке.

Гуго улыбнулся, потому что это было так похоже на Махелт – нарушить приличия.

– Рад слышать, любимая! – крикнул он в ответ. – Я скоро вас повидаю. – Потом обратился к повитухе: – Принесите мне дочь.

Та присела самым подобающим образом, хотя бы отчасти восстановив порядок, вернулась в комнату и через мгновение вышла с новорожденной, завернутой в овчину. Дочь Гуго вопила, словно маленькая злая ворона. Влажные вихры на ее голове были золотистыми, а глаза – мутно-голубыми, как у всех младенцев. Почему-то он ожидал очередного сына, и дочь оказалась сюрпризом, хотя и приятным. Гуго стремился защитить сыновей, но при виде дочери, которой было всего несколько минут от роду, в нем поднялось глубокое и древнее чувство, повернувшее его мысли в иное русло. Он поцеловал ее в лоб, и на него снизошло чувство покоя и неразрывности в полном опасностей мире. Казалось, девочка смотрит на него, и ее внимательный взгляд напомнил ему Махелт, когда она решала, принять его клятву или нет.

Его мать вышла из родильной комнаты, окутанная запахом трав и ладана. Накладные рукава графини были закреплены крючками, она вытирала руки полотенцем.

– Ну разве не прекрасное создание?

– Несомненно, – улыбнулся в знак согласия Гуго и расплылся в широкой ухмылке.

Он наклонился, чтобы поцеловать мать, которая сегодня была румяной и оживленной, словно девушка. Глаза ее сияли от двойного удовольствия – помощи в родах и обретения нового внука.

– У тебя родилась сестра, – сообщил Гуго своему наследнику, который бегал вокруг с игрушечным флагом, воображая себя знаменосцем.

– Можно я посмотрю, можно я посмотрю? – Роджер подбежал к отцу и запрыгал с ноги на ногу, пытаясь заглянуть в овчинный сверток.

– Я тоже, я тоже! – Маленький Гуго стоял на цыпочках и вытягивал шею, потому что отец держал нового ребенка слишком высоко. Гуго наклонился и осторожно раздвинул пеленки, чтобы показать им личико малышки. Роджер немедленно отпрянул, сморщив нос.

– Почему на ней такие отметины? – спросил он.

– Родиться – нелегкое дело. У тебя были такие же.

– У нее совсем нет зубов!

– Они вырастут позже.

Роджер скривился и вернулся к игре, не слишком впечатленный сестрой. Его брат взглянул на малышку, коснулся ее щеки и бросился следом за Роджером. Гуго хихикнул, весело взглянул на мать и, качая головой, отнес ребенка Махелт. Повитухи хлопотали вокруг, словно ласточки в пору гнездования. Махелт сидела, надлежащим образом прикрытая, ее волосы были расчесаны и заплетены.

– Можно я ее подержу? – Она забрала ребенка, и Гуго с веселой нежностью наблюдал, как жена осматривает дочь, проверяя, все ли пальчики на месте, запоминая ее вид и запах. – Изабелла, – сказала Махелт. – Я хочу назвать ее Изабеллой в честь моей матери.

– Как пожелаете, любимая. Мальчики носят имена Биго. Вы вправе выбрать имя нашей первой дочери, и она безусловно très belle[27]. Надеюсь, Господь дарует ей ваш кроткий нрав.

Махелт разглядывала мужа, который покусывал губу изнутри.

– Можете не сомневаться, – надменно сказала она.

– Я… – Гуго поднял взгляд, когда служанка заглянула в дверь и что-то жарко прошептала одной из горничных. Та кивнула и бросилась к кровати.

– Графиня, милорд, миледи, мессир Ральф вернулся.

Ида ахнула, подобрала юбки и выбежала из комнаты. Гуго торопливо забрал дочь.

– Я ненадолго. – Он еще раз поцеловал Махелт и поспешил за матерью.

Ральф стоял у огня и оглядывался, как будто запечатлевал в памяти стены, драпировки и мебель. Он был тощим, изможденным и грязным после дороги. Ида повисла на нем и разразилась слезами, называя по имени. Ральф обнял мать и плотно зажмурился, но не смог сдержать слез, и его плечи задрожали от рыданий. Через мгновение, не переставая плакать, он высвободился и неуклюже обнял Гуго, держащего ребенка.

– Твоя новая племянница. – Голос Гуго тоже дрожал. – Родилась не далее как сегодня утром.

Ральф взглянул на малышку, вытер глаза рукавом и ласково погладил ее по лицу. Мальчики ворвались в зал, с воплями гоняясь друг за другом и размахивая игрушечным оружием. За плечами Роджера развевался плащ, мальчик скакал галопом, изображая лошадь. Гуго следовал за старшим братом.

– Младший уже носит мужскую одежду, – дрожащим голосом произнес Ральф. – Когда я в последний раз его видел, он еще носил платьице… А малышка… Иисусе, она даже не была зачата… – Он умолк, не совладав с чувствами, и свежие слезы потекли по его лицу.

Гуго протянул дочь служанке, наказав вернуть ее Махелт. Затем снова обнял Ральфа, как положено, и в этот миг заметил глубокий красный рубец на запястье брата.

– Господь всемогущий!

Ральф отдернул руку и в тревоге оглянулся, но их мать уже была на другом конце зала, приказывая приготовить теплую ванну, горячую еду и чистую одежду.

– Она не должна увидеть! – яростно прошептал он. – На меня снова надели кандалы, когда Длинный Меч уехал. Опасались, что выкупа может не быть.

– Я и не знал, что наш отец заплатил, – покачал головой Гуго.

– Тюремщики сказали, что он прислал половину суммы и пообещал выплатить остальное в течение двух лет. Длинный Меч выступил поручителем, – скривился Ральф. – Я всего лишь младший сын, но французам казалось, что я стóю не меньше графа.

– Длинный Меч ничего не заплатил за твое освобождение?

– Он не может себе позволить, – пожал плечами Ральф.

– Неужели? – Гуго презрительно поднял бровь. – А если продать пару роскошных плащей?

– Он спас мне жизнь! – отрезал Ральф. – Если бы не Длинный Меч, меня могли повесить.

Гуго прикусил язык. Он не хотел ссориться в день рождения дочери и возвращения брата.

– В таком случае я благодарен ему и благодарен Господу за то, что ты благополучно добрался домой, – тактично высказался он.

– Где наш отец?

– В Лондоне…

– А! – Ральф наморщил лоб. – В плену мне почти ничего не рассказывали, но слухи все равно доходили, и я побеседовал с капитаном по пути домой. Говорят, мы бросили вызов королю. Возможно, это тоже сыграло роль в моем освобождении. Французам понадобится поддержка, когда принц Людовик вторгнется в Англию.

Братья переглянулись. Несмотря на антипатию к Иоанну, их тревожила перспектива присяги на верность французскому сюзерену.

– Длинный Меч до сих пор с Иоанном, – сказал Гуго. – Одному Господу известно почему, после… – Он снова прикусил язык. Не дело раскрывать чужие тайны. – Разумеется, решать тебе, и ты можешь чувствовать себя обязанным ему.

– Я сражался с французами при Бувине… Переметнуться и сражаться за них… – глубоко вздохнул Ральф, запустив пятерню себе в волосы. – Теперь я не знаю, на чьей я стороне.

– Никто из нас не знает, – ответил Гуго. – Но я бесконечно рад твоему возвращению.

– Полагаю, ты не сохранил мои волчьи шкуры? – грустно улыбнулся Ральф.

– Не требуй от меня слишком многого, – покачал головой Гуго.

Глава 39

Йоркшир, январь 1216 года

Они возвращались домой по большой северной дороге после визита в Йоркшир. Махелт скакала рядом с Гуго на своей черной кобыле. Хотя зима стояла в полном разгаре, солнце было ярким и резким, а небо – ясным и синим, с облачками, которые напомнили Махелт отару ее овец, пасущихся на холмах. Она наслаждалась ездой и свежим воздухом. Через десять недель после рождения дочери она чувствовала себя здоровой и полной сил, а путешествовать верхом ей всегда нравилось.

Позади ехала крытая повозка, которую тянули две крепкие лошадки. Закутанные в меха служанки Махелт, няня и малышка сидели в тепле, а юный Роджер гордо гарцевал на собственном пони. Теперь, когда ему разрешили ехать самостоятельно – по крайней мере несколько миль, – он полагал себя настоящим мужчиной и пока что не отставал от остальных благодаря дружескому подбадриванию дяди Ральфа, который сопровождал их. А Гуго сидел в отцовском седле и оглядывался с таким видом, будто ему принадлежало все, на что падал его взор.

– Цок-цок, цок-цок, – произнес маленький Гуго, хлопая в ладоши.

Роджер ударил пони пятками по бокам и пустил его быстрым шагом. Гуго посмеивался, радуясь отваге сына, но, когда Роджер ускакал слишком далеко и скрылся из виду, передал маленького Гуго Махелт и помчался следом, чтобы вернуть ребенка в отряд.

Завернув за поворот, Гуго увидел, что Роджер натянул поводья и смотрит на что-то на обочине. Ожидая увидеть мертвое животное, Гуго подъехал к сыну и круто развернул Эбена. Три тела распластались на траве: мужчина, женщина и ребенок в порванной и окровавленной одежде. Гуго в ужасе содрогнулся, узнав Мэтью, его жену и сына. Торговец драгоценными камнями лежал на боку с согнутыми ногами и поднятыми руками, на левом боку его котты расплылось большое ржавое пятно.

– Они умерли, папа? – Роджер смотрел на отца широко распахнутыми глазами в надежде обрести утешение.

– Да, сын. – Гуго забрал поводья Роджера и развернул пони. У мальчика сжималось горло, ему не хватало воздуха.

Подъехала Махелт и, посмотрев, прикрыла рот ладонью:

– Господи Иисусе!

Ральф поскакал вперед, выхватив меч и высоко подняв щит.

Гуго резко махнул рукой своим рыцарям, которые присоединились к ним.

– Смотрите в оба! – рявкнул он.

Потом велел Роджеру забраться в повозку к няне таким голосом, что побледневший ребенок повиновался без вопросов и возражений. Махелт передала маленького Гуго рыцарю.

Когда Гуго спешился, чтобы осмотреть тела, его кожу покалывало, словно под ней копошились муравьи. У всех троих были раны от копья. Их вещи пропали, а женщину изнасиловали. К горлу Гуго подкатила тошнота.

– Положите этих людей на лошадь и прикройте! – резко приказал он. – Во имя Господа, давайте соблюдем приличия, если их не соблюдали до нас. Не медлите – опасность близко! – И мысленно выругался, жалея, что они не остались в Сеттрингтоне.

Впереди загрохотали копыта, галопом вернулся Ральф и выкрикнул:

– Берегитесь! Вооруженные люди!

Гуго вскочил обратно в седло и поблагодарил Господа за то, что на нем гамбезон[28]. Он надел его не только для защиты, но и для тепла, однако теперь эта одежда придется как нельзя кстати. Гуго схватил с вьючной лошади свой шлем и щит и поспешно приказал рыцарям окружить Махелт и повозку с детьми.

Солдаты, которые преследовали Ральфа, оказались полудюжиной наемников, их вьючные лошади сгибались под грузом награбленного добра. Щит вожака был красным без узоров, но чепрак его лошади украшала синяя с золотом бахрома.

– Это люди нашего брата Длинного Меча! – выдохнул Ральф. – Это Жирар де Эден!

– Что?

Отвращение Гуго возросло еще больше. Наемники единоутробного брата оскверняют его земли? Или Длинный Меч еще недостаточно вывалялся в грязи?

– Он нужен мне живым! – рявкнул он.

Наемники быстро поняли, что, преследуя Ральфа, нарвались на отряд вчетверо больший и хорошо вооруженный. Они развернулись и попытались скрыться в зимнем лесу, но арбалетчики Гуго пристрелили двоих, когда те поскакали к деревьям, и еще троих догнали и пленили, прежде чем Гуго задул в охотничий рог, чтобы его люди вернулись к повозке. Он не желал разделять свое войско. Медлительных, нагруженных добычей пони переловили, и Гуго увидел на одном из них мешок Мэтью, еще набитый гранатами, гагатом и янтарем. Кроме того, среди добычи обнаружилась новая железная кастрюля, копченая свиная грудинка, явно похищенная из чьей-то коптильни, связки лука и мешок с украшениями из дешевой меди, бронзы и серебра, часть которых была перепачкана кровью. Гуго оцепенел от потрясения. Когда он говорил Ральфу о рыскающих волках, то не подозревал, что они окажутся двуногими. Наемники, которых они поймали, пропахли дымом, одежда их была в пятнах крови. Теперь дым донесся и с ветерком. Где-то горела усадьба.

Гуго приказал привязать три веревки с петлей к суку крепкого дуба. Увидев, чтó он замыслил, Эден упал на колени и взмолился о пощаде. Гуго сделал шаг назад, чтобы ищущие пальцы не замарали край его одежды.

– Почему вы отправились в шевоше[29] по моим землям?! – прорычал он. – Рассказывай, а не то я вспорю тебе живот и привяжу к этому дереву твоими собственными кишками! Это Длинный Меч вас отправил?

Эден в ужасе взглянул на своих товарищей.

– Вы можете умереть в муках или легко – все вы.

– Король захватил Рочестер. – На лбу Эдена выступил пот. – Он отправил нас на север, чтобы наказать мятежников, нам приказали грабить земли его врагов.

– Кто приказал? – Гуго пнул Эдена в живот. Новость о том, что цитадель Рочестера пала, наполнила его смятением, поскольку то была важная крепость на их стороне. – Еще раз спрашиваю, кто вас послал?

– Ламбер де Аллемен, – закашлялся Эден, прижимая руки к животу.

Ламбер де Аллемен, сопровождавший Длинного Меча и сражавшийся за него в Ирландии…

– Де Аллемен служит графу Солсбери? – спросил Гуго. – Уильям Длинный Меч причастен к этому?

– Граф до сих пор на юге, – покачал головой Эден. – Приказ отдал король.

– Сколько вас?

– Я не знаю… Я…

– Сколько вас? – снова пнул его Гуго.

– Столько, сколько король в состоянии себе позволить. Я не знаю… но он скоро явится сюда сам! – Эден умоляюще поднял руку, другой держась за живот. – Я делал то, что мне приказали. Я молю вас о пощаде, сир.

– Как молили они? – Гуго указал на тела. – Как молил этот ребенок? Вы так же поступили бы со мной, моей женой и сыновьями?

– Нет, милорд. Клянусь…

– Вздернуть их! – неумолимо приказал Гуго.

– Священника, ради бога, приведите священника!

Гуго подозвал своего капеллана.

– Исповедуйте их! – крикнул он.

– Я требую справедливого суда и приговора!

– Я судья! – безжалостно произнес Гуго. – И я признаю вас виновными в убийстве невинных. Исповедуйтесь.

Он остался проследить за казнью, с холодным сердцем наблюдая, как люди болтаются, дергаются и наконец обвисают. Нахлынули неизбежные воспоминания о том, что случилось в Ноттингеме, но он не смягчился. Гуго не вешал детей, он вершил правосудие над их убийцами. Махелт тоже наблюдала, выпрямив спину и стиснув зубы.

Когда они поехали прочь, оставив наемников болтаться на пронизывающем ветру, Гуго взял мешок Мэтью в седло и начал проверять его содержимое.

– Падение Рочестера – тяжелый удар, – сказал он Махелт. – Если бы только ваш отец изменил своей присяге…

– Он не изменит, – с уверенностью ответила она. – Уилл умолял его, пока не охрип, но отец будет верен своей клятве до самого конца. Возможно, даже хорошо, что на противной стороне есть честный человек, который может предотвратить последствия раздоров…

– Похоже, проку от него немного. – Гуго поглубже закопался в сумку Мэтью, нащупав дно.

– Что вы делаете? – посмотрела на мужа Махелт.

– Здесь двойная подкладка. – Через мгновение, пару раз дернув и выругавшись, Гуго вытянул длинную полоску пергамента, покрытую буквами, которые на первый взгляд казались полной бессмыслицей.

Махелт узнала шифр. Она часто видела такие послания в отцовском доме. Гуго запустил руку в седельную сумку и достал тонкий буковый прутик. Он на мгновение придержал коня и методично накрутил полоску пергамента на прутик, чтобы буквы встали в определенной последовательности.

– Что там написано? – Дыхание Махелт вырывалось изо рта облачками пара. Ральф подъехал ближе и вытянул шею.

Гуго водил пальцем по прутику, шевелил губами, разбирая слова:

– Французы высадили семитысячное войско в устье реки Оруэлл, где действует предписание моего отца, и выступили на Лондон, чтобы прийти нам на помощь. За ними последуют другие. Людовик сам готовится к походу. Мэтью, по-видимому, ехал, чтобы передать мне это.

Махелт нахмурилась, размышляя, хорошая это новость или нет. Чем больше укреплялась каждая сторона, тем больше совершалось зверств и тем сложнее будет заключить мир.

– Война ширится?

– Это неизбежно, – мрачно ответил Гуго. – Иоанн подписал договор одной рукой и разорвал его другой. Падение Рочестера – плохая новость, но зато французы прислали нам подкрепление. – Он засунул пергамент в свой кошелек и вернул прутик в седельную сумку. – Нужно поспешить во Фрамлингем. Поскольку король направился на север и его наемники разоряют земли, здесь небезопасно. Волки рыщут стаями, и на небе полная луна.

Глава 40

Фрамлингем, март 1216 года

Когда-то, будучи еще почти ребенком, Махелт хихикала, помогая Гуго нагружать повозку ценными вещами, чтобы расстроить планы сборщиков налогов короля Иоанна. Теперь, пронзительно-холодным мартовским утром, она отказывалась пошевелить и пальцем, пока богатство Фрамлингема навьючивали на лошадей и грузили в повозки. Бочонки и мешки с серебряными пенсами и даже несколько мешочков драгоценных золотых византинов[30]. Рулоны шелка, катушки золотой нити на бобинах из слоновой кости. Шкатулки, наполненные мерцанием золотых колец и драгоценных камней. Серебряные кубки и блюда. Фламандские стенные драпировки. Золотая с сапфирами диадема Иды. Все движимое имущество Фрамлингема было погружено на повозки, чтобы раствориться в различных религиозных учреждениях, которым покровительствовали Биго. Часть сокровищ отправится в Лондон, чтобы поддержать графа. Существенная доля предназначалась для женского монастыря в Колне, откуда ее легко будет вывезти за море, если дойдет до самого худшего. И еще больше будет спрятано в Тетфорде, Хиклинге и Сибтоне.

Махелт затошнило, когда Гуго вышел из их комнаты с собственной шкатулкой для драгоценностей. Он забирает и ее? Пресвятая Дева! Опустошив Йоркшир и Линкольншир, король снова повернул на юг. Замки капитулировали один за другим. Похоже, люди думали, что, если Рочестер пал, ни одной крепости не устоять перед королевскими силами, и пророчество сбывалось само собой. Но Фрамлингем был хорошо укреплен. В нем находился обученный гарнизон и достаточно припасов, чтобы продержаться несколько месяцев. Укрепления замка еще ни разу не подвергались проверке, но были мощными и новейшей конструкции. Почему все ведут себя так, словно Фрамлингем падет?

– Почему вам обязательно ехать? – спросила Махелт, когда муж прикрепил шкатулку ремнями к своей вьючной лошади. – Я не понимаю.

Гуго застегнул пряжки и повернулся к жене, но, хотя он глядел ей в глаза, она знала, что муж намеренно ее не замечает.

– Это всего лишь предосторожность. Только глупец хранит все яйца в одной корзине. Отец говорит, что лучше разделить наше богатство и спрятать в нескольких местах, как мы делали прежде.

– И забрать все из Фрамлингема? – Голос ее взвился. – До последней крохи?

– Я же говорю, это всего лишь предосторожность. Отец в Лондоне испытывает недостаток средств и считает, что лучше держать запасы там. Я уезжаю ненадолго. Вернусь через четыре дня, обещаю.

Махелт настаивала, поскольку знала, что Гуго не вполне честен с ней.

– Если дело так серьезно, что нужно перепрятать запасы, вы должны забрать с собой свою мать и меня с детьми.

– Тогда мне придется беспокоиться не только о ценностях, но и о вас, – покачал головой Гуго. – Я не смогу передвигаться достаточно быстро… Моя мать слишком слаба, чтобы выдержать темп. – Он шагнул вперед и погладил жену по руке. – Вам безопаснее оставаться здесь, под защитой стен, пока я не вернусь.

Махелт стряхнула его руку:

– То есть сокровищам здесь небезопасно, но рискнуть семьей можно? Так? – Она повысила голос, и на них начали посматривать, но ей было все равно.

– Я не могу делать два дела одновременно. – Гуго поджал губы. – У меня недостаточно людей, чтобы сопровождать и вас, и сокровища. Пока что вам безопаснее во Фрамлингеме. – Он снова потянулся к жене. – Ленвейз остается, чтобы командовать гарнизоном. Вам нечего бояться.

– Это вы так говорите, – презрительно взглянула на него Махелт. Она недолюбливала Уильяма Ленвейза, как и тот ее.

– Сразу как я вернусь, мы решим, перебираться в Лондон или нет.

Махелт промолчала, поскольку все уже было сказано. Гуго поставил свой долг перед бочонками и мешками блестящего мусора выше воистину бесценного сокровища.

Гуго поцеловал жену, но она не разомкнула уста и не подняла руки, чтобы обнять его.

– Можете не возвращаться, – холодно сказала Махелт, сознавая, что если даст волю чувствам, то закричит на мужа, словно торговка рыбой, причем тщетно, поскольку он все равно уедет.

Гуго выпятил подбородок.

– Я попрощаюсь со своей матерью и нашими сыновьями, – сказал он. – После чего выступлю в путь.

– Как пожелаете.

Махелт вонзила ногти в ладони, мысленно умоляя: «Не покидай меня!» Слова любовной песни, которые Гуго оставил для нее на подушке, оказались такими же никчемными, как если бы чернила высохли в чернильнице, не пролившись на бумагу.

* * *

– Какая ткань у нас осталась? – Ида указала в глубину шкафа. – Что это?

Махелт вытащила рулон синей шерсти. Весь шелк забрали, но оставили несколько элей[31] льна и отрезов шерсти на тунику. Сын горничной собирался жениться, и Ида пообещала подарить ему ткань на добрую пару шоссов[32].

– Эта вполне подойдет. – Ида пощупала ткань пальцами.

Махелт отложила рулон в сторону и проверила его лично, дабы убедиться, что моль не проела дыр. Неподалеку раздавались голоса ее сыновей, игравших в рыцарей и оруженосцев. Роджер властно отдавал Гуго приказы. Она нашла в себе силы слегка улыбнуться. Муж уехал две ночи назад, настало утро третьего дня. Махелт все еще была на грани срыва, но благодаря кипучей деятельности ей удавалось загонять тревогу поглубже. Она продолжала злиться на Гуго за то, что он не защищает замок, но все время повторяла себе, что муж скоро вернется. Махелт хотелось забрать мальчиков и нескольких лошадей, которые еще оставались в конюшнях, и самостоятельно добраться до отцовского поместья в Кавершеме, но она не могла оставить Иду в ее болезненном состоянии, да и дороги без надлежащего эскорта были слишком опасны. А здесь она все равно что пленница. Но сейчас не стоит об этом думать.

Махелт несла ткань на раскройный стол, когда в комнату вбежал отец Майкл.

– Графиня, миледи, идите скорее, – задыхаясь, произнес он. – К нашим стенам приближается армия!

– Что? – испуганно взглянула на него Ида.

– Мадам, это король и Савари де Молеон!

Кровь застыла в жилах Махелт.

– Это невозможно, – покачала она головой.

Майкл облизнул губы:

– Мне бы хотелось, чтобы это было неправдой, мадам, но часовой отчетливо разглядел щиты и знамена.

Махелт бросила охапку ткани на стол, опрокинув горшочек с булавками, которые раскатились во все стороны, словно маленькие блестящие кинжалы. Она смотрела на них, и к ее горлу подкатывала паника.

– Я знала, что это случится.

– Что мы будем делать? – Ида прижала ладонь к горлу.

– Уж точно не открывать ворота! – отрезала Махелт.

Через мгновение, придя в себя, она выбежала во двор, чтобы подняться на крепостную стену. Пронизывающий мартовский ветер бился об укрепления и резал ее платье и сорочку, словно ледяная сталь. Наблюдать за приближением войск собралась целая толпа. Махелт глядела на знамена, которые развевались на копьях и шестах, – в первую очередь в глаза бросались золотые, с разверстыми пастями леопарды Англии. На щитах наемников красовался тот же герб, они шли ряд за рядом под предводительством капитана наемников Савари де Молеона. Пресвятая Богородица!

Уильям Ленвейз, надев доспехи, поднялся на стену. Он стоял, положив руку на рукоять меча и выпятив подбородок, и грудь его тяжело вздымалась, когда он глядел на приближающиеся размеренной поступью войска. Некоторые пехотинцы стучали копьями по щитам, другие напевали боевой марш. За войском следовали крепкие лошадки, которые тянули повозки, нагруженные осадными машинами, а мазки дыма на горизонте отмечали подожженные стога и усадьбы.

– Можно я посмотрю, можно я посмотрю? – Роджер нетерпеливо подпрыгивал, и один из рыцарей услужливо поднял мальчика, чтобы показать ему вид со стены. Глаза Роджера стали большими и круглыми, как плошки. Ида присоединилась к Махелт, задыхаясь после подъема. Она прикрыла рот руками и заплакала при виде армии, накатывающейся на их замок, словно море. Махелт на мгновение зажмурилась: «Гуго, что ты с нами сделал? Почему не послушал меня?»

Когда армия Иоанна начала растекаться и разбивать лагерь, от толпы отделились двое мужчин и поскакали к сторожке. Один скакал впереди с флагом перемирия, другой держался позади. Махелт узнала в последнем самогó Савари де Молеона, и по ее спине пробежал холодок. Герольд выкрикнул от имени наемника требование сдаться, чтобы предотвратить кровопролитие и сохранить жизни.

– Скажите им «нет», – произнесла Махелт сквозь сжатые зубы. – Скажите Иоанну, пусть пойдет и свернет себе шею.

Ленвейз бросил на нее сердитый взгляд:

– Надо хотя бы выслушать, что они скажут, миледи.

– Зачем? – оскалила зубы Махелт. – Они лживы и вероломны. Я не дам им и дюйма земли, разве чтобы вырыть могилы.

– При всем моем уважении, миледи, в отсутствие графа и лорда Гуго я командую этой крепостью, – покачал головой Ленвейз. – Я поступлю так, как считаю нужным, чтобы защитить ее.

Махелт глядела на него, а он глядел сквозь нее, как будто она была бесплотной тенью.

– Миледи, нам следует выслушать их, прежде чем отказывать. – Ленвейз резко взмахнул рукой. – На стене должны остаться только мои люди. Женщинам и детям не место на войне.

Махелт не могла противостоять ему и знала, что Ленвейз в любом случае поступит по-своему. Она молча повернулась и с высоко поднятой головой покинула стену.

Боковые ворота открыли, чтобы впустить де Молеона и отдать двух старших рыцарей гарнизона в качестве гарантов его безопасности. Когда он вошел в главный зал в сопровождении Ленвейза, Махелт обнимала сыновей, а Ида с непреклонным видом стояла рядом, хотя и дрожала. Роджер потянул мать за подол.

– Мама, посмотри на его меч! – Мальчик показал на украшенные ножны де Молеона.

Махелт сжала плечо сына.

– Не меч делает человека мужчиной, запомни это, – сказала она достаточно громко, чтобы ее услышали.

Де Молеон бросил в ее сторону удивленный, испытующий и хищный взгляд. Махелт в ответ окатила его холодом. При виде того, как де Молеон оценивающе разглядывает зал, ей захотелось выцарапать ему глаза.

Ленвейз махнул рукой, и оруженосец налил де Молеону вина. Последний помедлил, прежде чем пригубить кубок.

– Не желаю оскорбить вас, милорд, но осторожность не раз спасала мне жизнь.

– Вполне разумно. – Ленвейз налил себе вина из того же графина и сделал большой глоток. – Если вы подниметесь в покои графа, мы сможем обсудить дела в более удобной обстановке. – Он указал путь, и де Молеон направился к двери.

Оставив детей с Идой, Махелт последовала за мужчинами, и когда де Молеон посмотрел на нее, подняв бровь, а Ленвейз нахмурился, даже не подумала отступить.

– Я не позволю меня игнорировать, – ледяным тоном сказала она. – Я дочь графа Пембрука, и мой сын – будущий граф Норфолк. Я говорю от его имени и имени моего мужа.

На шее Ленвейза пульсировала вена.

– Как пожелаете, мадам, – сухо поклонился он.

Де Молеон сощурился, но промолчал.

Когда они достигли покоев графа и закрыли дверь, де Молеон поставил вино на маленький столик. А потом впился взглядом в шляпу на стопке пергаментов, которую украшали фазаньи перья, приколотые янтарной брошью.

– Его величество требует, чтобы вы открыли ворота Фрамлингема и отдали крепость и гарнизон на его милость, – произнес он.

– И все мы не раз наблюдали эту «милость»! – сверкая глазами, выкрикнула Махелт. – Мы никогда не откроем ворота… Никогда!

– Вы отважны, миледи, но не слишком благоразумны, – кисло улыбнулся де Молеон. – Вам следует проявить мудрость и сотрудничать с королем.

– Я не могу сдать Фрамлингем без согласия графа, – сказал Ленвейз. – Мне необходимо испросить его разрешения, а его здесь нет.

– Но вы бы сдали крепость, если бы он приказал?

– Я повинуюсь воле графа, – склонил голову Ленвейз. – Когда мы в последний раз беседовали, он не отдал мне подобного приказания. Замок хорошо укреплен, как вы сами видите и как обнаружат ваши люди, если подойдут на расстояние арбалетного выстрела.

– Возможно, милорд, но любую крепость, как вам хорошо известно, можно взять. Даже великая цитадель Рочестера не устояла перед подрывниками его величества. Все крепости, которые он осадил, пали под его натиском.

– Лондон устоял, – возразил Ленвейз.

– Несомненно, но скоро он будет изолирован…

– Французы…

– …не придут, – отмахнулся де Молеон. – Я уполномочен предоставить вам выбор. Сдайте Фрамлингем и отправляйтесь на все четыре стороны милостью Божьей, сохранив свои жизни и земли, или смотрите, как все рушится и горит. Графство Айл-оф-Или охвачено огнем. Проделать то же с Фрамлингемом не займет много времени.

– Вы полагаете, мой отец останется в стороне и позволит вам сотворить такое с нами?! – спросила с ледяной яростью Махелт.

Де Молеон пожал плечами. Его глаза были похожи на коричневые стеклянные шарики.

– Граф Маршал знает, чтó поставлено на карту и кому принадлежит его верность. Как его дочь вы можете полагать себя достойной особого обращения, но как супруга предателя вы разделите судьбу своей новой семьи. Покоритесь, и все будет хорошо. Король даже сейчас готов предложить мир графу Норфолку и его сыну, если только они вспомнят о своей присяге.

– Мы никогда не покоримся, никогда! – прокричала Махелт. – Мы устоим перед любым натиском. Приходите и умрите под нашими стенами.

Она снова была ребенком, который набирал пригоршни мази и швырял ими в братьев. Защищала свой замок подручными средствами и была полна решимости победить.

– Мадам, это не женское дело, – резко произнес Ленвейз. – Граф поручил оборону замка мне. Принимать решения буду я.

Махелт окаменела.

– В доме моего отца это было женское дело, если лорда не было дома. Моя мать сражалась с ирландскими лордами в отсутствие моего отца, а она тогда носила ребенка.

– Но вы не в доме своего отца, миледи. Вы теперь жена Биго и подчиняетесь другим правилам. Я прошу вас удалиться и оставить это дело мужчинам.

Махелт сверкнула глазами, ненавидя Ленвейза всеми фибрами души, поскольку он сделал ее беспомощной, и единственное, чем она могла угрожать, – это власть другого мужчины. Какие бы слова ни швыряла она в него сейчас, она бы уподобилась шипящей кошке в окружении собак.

– Пусть я Биго по браку, – сказала Махелт, подойдя к двери, – но я Маршал по крови, и вы скоро убедитесь в этом на собственной шкуре.

* * *

Когда Махелт ушла, де Молеон посмотрел на Ленвейза. По общему соглашению мужчины больше не упоминали ее. Казалось, в комнате закрыли ставни от холодного ветра, и обстановка стала более подходящей для деловой беседы.

– Вам будет намного легче, если вы сдадите крепость, – произнес де Молеон.

– Я не могу этого сделать без разрешения милорда, – покачал головой Ленвейз.

– Если вы не сдадитесь, король будет беспощаден. Вы видели, на что он способен. Он прикажет разорить земли и повесить гарнизон. Если подобные вам выживут, их ждут унизительные оковы и выкуп, уплата которого превратит их родственников в нищих. – Де Молеон наклонился вперед, чтобы подчеркнуть свои слова. – Вы знаете, что король в силах вас захватить. Рочестер считался неуязвимым, но пал. Французы не придут.

Ленвейз жестко посмотрел на него:

– Наши лучники могут удерживать вас вдали от этих стен, пока вам не надоест погибать на войне.

– Мне нравится ваша бравада, – рассудительно кивнул де Молеон. – Я знаю, что вы обязаны так говорить. Но разве вам понравится увидеть свои земли разоренными? Амбары опустошенными? Король может послать своих наемников вволю грабить и убивать, пока вы заперты в крепости. Вас тоже ждет бойня.

– А если я соглашусь покориться, откуда мне знать, что подобного не произойдет?

– Положитесь на слово короля.

Ленвейз поднял брови:

– В таком случае я лучше рискну своей жизнью и жизнями всех, кто находится под моей защитой.

– Вам дадут патентные грамоты, – резко взмахнул рукой де Молеон. – У ваших рыцарей попросят заложников в обеспечение их слова, а в обмен они получат примирение с королем и полную власть над своими землями. Если нет… я сказал вам, чего ожидать.

Ленвейз погрыз ноготь большого пальца.

– А что ждет графиню и леди Биго? – спросил он через мгновение.

– Это можно обсудить. Король не ссорился с графиней, а вторая леди – дочь графа Маршала. Поскольку он один из оплотов короля, уверен, мы можем прийти к взаимному соглашению.

Ленвейз допил вино, разглядывая перья на шляпе своего господина, дрожащие на сквозняке.

– Мне нужен день, чтобы обдумать решение…

Де Молеон допил и встал:

– Я должен передать ваш ответ королю. Не совершите ошибки, он победит в этой битве, и те, кто не подчинится ему, будут уничтожены.

Когда де Молеон ушел, Ленвейз потер лицо руками, расправил плечи и послал своего старшего оруженосца собрать рыцарей в караульной. Он прикусил щеку изнутри, когда увидел, что к нему приближается Махелт твердым, как у мужчины, шагом. Графиня знает свое место, но молодая госпожа властолюбива и противится естественному порядку вещей.

– Миледи… – едва заметно кивнул он.

Ответной любезности Ленвейз не дождался.

– Что вы ему сказали?

– Сказал, что нам нужно время подумать, – чопорно ответил он.

– Здесь не о чем думать! – отрезала она.

– Напротив, мадам, очень даже есть, не в последнюю очередь – о жизнях обитателей замка.

– В таком случае держите ворота запертыми. Вы должны известить лорда Гуго и графа Норфолка.

– У них недостаточно сил, чтобы снять осаду, миледи, – едва сдерживался Ленвейз. – Если они явятся на помощь, то лишь сами попадут в плен.

– Мы можем продержаться. У нас есть люди и запасы. – Глаза Махелт сверкали. – Я не покорюсь этому человеку.

– Миледи, я сделаю все возможное для всех заинтересованных лиц. По-вашему, мне хочется склониться перед тираном? Прошу меня извинить. – Не дожидаясь ответа, Ленвейз еще раз поклонился, чтобы окончить спор, и зашагал прочь.

Махелт сжала кулаки. Дело добром не кончится, поскольку у Ленвейза кишка тонка для драки. Она была права, и цена отказа Гуго прислушаться к ней оказалась непомерно высока.

* * *

Утром королевские герольды вернулись, чтобы потребовать сдачи крепости. Махелт молилась вместе с Идой в часовне, когда был предъявлен ультиматум, и ничего не подозревала, пока испуганный слуга не прервал ее молитвы, прошептав, что королевская армия входит во Фрамлингем.

– Нет! – закричала она, поднявшись с колен и подбежав к двери, чтобы увидеть, как наемники и солдаты рекой текут в ворота. Король ехал на белой лошади, которая сворачивала голову набок и высоко поднимала колени, вторгаясь в самое сердце ее дома. Гарнизон опустился на колени перед королем, побросав оружие в кучу посреди двора. – Господи Иисусе, нет!

Ида подошла к Махелт, стоявшей у двери часовни, и перекрестилась.

– Будь что будет, – пробормотала она.

Махелт бросила на нее полный ужаса взгляд:

– Ленвейз не должен был капитулировать!

– Если Ленвейз считает, что так лучше, мы должны довериться ему, – покачала головой Ида. – Успокойся, дочка, если не хочешь усугубить положение.

Махелт поджала губы и попыталась унять ярость и ужас. В голове ее промелькнули образы истощенной Мод де Браоз и зарезанных жены и ребенка Уилла. Неужели дойдет до этого? Им всем суждено погибнуть от голода и жажды в темнице? Или с ножом в груди? Иоанн, должно быть, торжествует.

Ида повернулась к Махелт со спокойствием человека, который устал настолько, что ему уже все равно.

– Я выйду к нему, – сказала она. – Я графиня, и это мой долг. Ты оставайся здесь.

Ида шагнула вперед, крохотная хрупкая фигурка в платье из зеленого шелка.

– Нет, я не стану прятаться! – Махелт вздернула подбородок и собралась с силами, понимая, что не может позволить свекрови одной нести этот груз.

Когда женщины вышли из часовни, кровь Махелт застыла в жилах при виде старшего сына. Роджер убежал от няни и бесстрашно стоял перед Иоанном, размахивая игрушечным мечом. Не думая ни о чем, кроме спасения ребенка, Махелт бросилась вперед, схватила Роджера и спрятала у себя за спиной.

Иоанн неторопливо спешился, сама медлительность его движений казалась угрозой.

– Леди Биго… – с удовольствием произнес он. – Графиня Ида…

– Сир… – Ида преклонила колени.

Иоанн изогнул губы и учтиво произнес:

– Спешу вас обрадовать: я не тронул укрепления замка. Это было бы весьма прискорбно.

Тон короля намекал, что стены Фрамлингема – не более чем роскошная позолота на марципановом торте. Он снял перчатки для верховой езды.

– Ваш комендант благоразумен и более удачлив, чем ему кажется. Его мудрость спасла вас… Как и преданность вашего отца, леди Биго. Я не стану жестоко обращаться с любимой дочерью столь верного слуги, даже если она в родстве с теми, кто чинит нам вред. – Иоанн шагнул вперед, за спину Махелт, и вытащил Роджера. – Я смотрю, ты отважный маленький рыцарь, мой мальчик.

Роджер гордо выпятил подбородок. Махелт вонзила ногти в ладони.

– Оставьте его в покое! – с яростью сказала она.

Положив ладонь на плечо Роджера, Иоанн разглядывал женщин с ликующей насмешкой:

– Графиня, леди Биго, вы можете отправляться на все четыре стороны и искать помощи, где пожелаете. Я разрешаю вам взять двух рыцарей в качестве охраны, а также егерей и конюхов графа. Пусть их кормит он, а не я. Младший сын и младенец могут сопровождать вас, мне все равно, но этого я, пожалуй, оставлю себе в качестве залога.

– Нет! – Махелт показалось, что на нее обрушилась каменная плита. – Ни за что!

– Я могу задержать всех вас, – сощурился Иоанн. – Подумайте об этом. Я рассчитываю, что вы уведомите графа и его сына, что я всем сердцем желаю примирения. Если они покорятся, я обойдусь с ними столь же снисходительно, сколь с вами сейчас. Даю им месяц на размышление, а мальчик пусть тем временем послужит мне… Полагаю, из него выйдет толк.

Махелт не могла думать от нестерпимой боли и ужаса. Она знала лишь, что не позволит Иоанну отобрать у нее сына, как он отобрал ее братьев. Выхватив Роджера у короля, мать заключила ребенка в объятия.

– Нет! – прошипела она, скаля зубы. – Вы не получите его.

Иоанн махнул рукой, и де Молеон попытался разлучить мать и дитя. Махелт еще крепче обняла Роджера, стараясь защитить его.

– Вы не получите его! – вопила она. – Сначала вам придется меня зарубить!

Махелт укусила де Молеона и сумела вывернуться. Ругаясь, он снова схватил ее. Один из его людей схватил ее с другой стороны. Махелт сражалась как львица, но в конце концов ее силы иссякли. Четверо мужчин оторвали ее от Роджера и швырнули к ногам короля, а пятый пригвоздил к земле, пока она извивалась и боролась.

– Это воля короля! – задыхаясь, произнес де Молеон. С его прокушенной руки капала кровь. – И вы покоритесь ей, мадам.

– Убейте меня! – рыдала Махелт, ослепнув от слез. – Если вы заберете его, лучше мне умереть!

Роджер смотрел на мать, бледный от потрясения, все еще сжимая свой деревянный меч. Он повернулся, чтобы атаковать де Молеона, но наемник схватил мальчика за шкирку, выдернул меч из его руки и швырнул через двор.

– Я научу тебя манерам, сопляк! – Он встряхнул Роджера, как терьер – крысу. – И мне плевать, что ты внук Маршала!

Иоанн отошел от дерущихся.

– Мадам, вы настоящая ведьма, – произнес он с презрением, щелкнув пальцами де Молеону. – Посадите ее под замок для ее же блага. Заберите мальчика.

– Сир…

Махелт продолжала бороться и вопить. Ее рывком подняли на ноги, дотащили до гауптвахты в одной из башен и заперли внутри. Она бросилась на стену, отлетела и упала на пол, где осталась лежать, задыхающаяся, покрытая синяками – побежденная, но отказывающаяся признать поражение. Когда Махелт наконец с трудом поднялась, она кинулась на дверь, пиная ее ногами и крича, бросаясь на прочные дубовые доски. В двери была решетка, но, когда Махелт попыталась выглянуть, солдат с другой стороны захлопнул створку и оставил ее в темноте.

В конце концов, выбившись из сил, Махелт упала на пол, рыдая от злости и отчаяния. Гуго оставил их без надлежащей защиты, зная, что все может случиться. Он на свободе, в безопасности со своими сундуками денег, а она и дети заплатили за его беспечность. Ее братьев забрали в заложники, и она не смогла этого предотвратить, а теперь то же случилось с ее сыном, и она снова оказалась беспомощна. Похоже, прошлое ее семьи повторяется снова и снова. Неужели Роджеру суждено вырасти и в свою очередь увидеть, как у него отбирают сыновей? Суждено ли ему вообще вырасти? А другим ее детям? Махелт бы не удивилась, если бы Иоанн бросил детей в колодец замка, приписав их смерть несчастному случаю. Эта мысль заставила ее вскочить и снова биться о дверь и оплакивать своих малышей, но никто не пришел. Наконец, оставшись совсем без сил, Махелт свернулась клубочком в углу и тупо уставилась в стену.

* * *

Выпустили ее только утром. День был хмурый, с мокрым снегом и ветром, пронзительно-холодный. Покрытая синяками, растрепанная, заплаканная, Махелт, шатаясь, вышла из заключения и сверкнула глазами на Уильяма Ленвейза, который осмотрительно стоял чуть поодаль.

– Вероломный сукин сын! – прошипела она. – Надеюсь, ты сгоришь в аду! Что ты сделал с моими детьми? Где они? Я хочу их видеть. Если им причинили вред…

Ленвейз отшатнулся.

– Они в безопасности со своей бабушкой, клянусь. – Он взял ее за руку, чтобы поддержать и в то же время предостеречь. – Лучше сперва приведите себя в порядок, миледи. Если вы войдете в таком виде, то перепугаете их.

– И кто в этом будет виноват? – Махелт выдернула руку. – Не прикасайтесь ко мне! Я вас презираю!

Она видела, что во дворе грузят повозки и запрягают лошадей.

– Миледи, я поступил, как счел нужным. – Ленвейз не смотрел ей в глаза.

– Вы никудышный командир.

– Мой сын тоже в заложниках, – устало произнес Ленвейз. – Решение далось мне нелегко.

– Надеюсь, оно будет тяготить вашу совесть до конца ваших дней!

– Несомненно будет. – Он поджал губы. – Вас проводят из замка сегодня утром, как только все будет готово.

Почувствовав взгляды слуг и солдат, Махелт уставилась на них, пока те не опустили глаза от стыда.

– Чтобы я не напоминала вам о вашей измене? – Махелт ударила его по лицу, как воин, бросающий вызов на бой.

Ленвейз отдернул голову, но удар нашел цель. Легче ей, однако, не стало. Повернувшись к Ленвейзу спиной, Махелт зашагала в свою комнату.

Ее служанки уже ждали, щебеча, словно стайка потревоженных воробьев. Но Махелт не была воробьем, она была львицей, пусть даже ей выдрали когти. Комната, лишенная драпировок, поскольку все ценные вещи вывезли, напоминала пустой амбар. Сундуки были сложены, кровать разобрана. Плащи висели наготове. Махелт велела прекратить скорбные завывания и испуганные восклицания и приказала одной из служанок принести гребень и миску ароматной воды. Потом заставила открыть уже собранный сундук и найти ей чистую сорочку и платье. Когда принесли воду, Махелт разделась и растерла себя мочалкой с головы до ног, а затем энергично вытерлась полотенцем, как будто это могло смыть прошедшие день и ночь. Она дала понять, что не желает говорить ни с кем из служанок – ни утешать их, ни выслушивать утешения. Единственный способ вынести происходящее и жить дальше – запереть свои чувства на замок. Это тоже темница, в которую она заключила себя добровольно, но в то же время и крепость, в которую никому нет доступа.

Вымывшись и облачившись в свежую одежду, Махелт смогла наконец выпрямить спину и вздернуть подбородок. Ноющая щека означала, что все увидят ее синяки, но это было неизбежно. Пусть все знают, на что способен Иоанн.

С королевской осанкой Махелт пересекла двор и поднялась в покои Иды. Когда она вошла в комнату, Гуго оставил бабушку и подбежал к ней с криками:

– Мама! Мама!

Махелт схватила сына и крепко прижала к себе.

– Я так люблю тебя! – выдохнула она. – Никогда не покидай меня, никогда!

Ида, баюкавшая малышку, поднялась со стула.

– Девочка моя, что они с тобой сделали? – с несчастным видом спросила она.

– Вырвали половину сердца из груди, – горько ответила Махелт. – Но даже если бы вырвали все и выжали досуха, я бы не покорилась. Где Роджер? Что они с ним сделали?

У Иды задрожал подбородок.

– Ах, милая, он уже уехал. Его забрали вчера, сразу после того, как посадили тебя под замок. Король отправил его в замок Норидж. Мне так жаль, так жаль! – Слезы потекли по лицу Иды, она поцеловала малышку, прижав к себе. – Роджер был очень храбрым. Сказал, чтобы ты не волновалась, он исполнит свой долг.

Махелт громко ахнула, но собралась с силами, потому что знала: если она сломается, собрать обломки уже не получится.

Ида закрыла глаза:

– Мне тоже надо было заслонить его своим телом, но я слишком слаба…

– Нет, вы мудры. – Голос Махелт едва не надломился. – Вы нужны малышам. Кто другой позаботился бы о них, пока я была заперта?

Махелт снова обняла Гуго и поставила на пол, опасаясь, что еще немного – и она не сможет его отпустить.

– Я помогла Роджеру собрать его сундучок. – Ида сглотнула. – Надо было отделить его одежду от одежды брата, и я все время вспоминала, как в юности жила при дворе и мне пришлось по воле короля отдать сына… Я тоже боролась в тот день, но тщетно. Короли всегда побеждают. Они всегда отбирают то, что нам дорого. – Она умолкла, глаза ее блестели от слез.

Рыцарь Анжеран де Лонгвиль прокашлялся, стоя у двери.

– Пора отправляться, миледи, – произнес он.

Махелт кивнула. Чем скорее она покинет это место, тем лучше. Здесь ее больше ничто не держит. Нечего защищать. Все унесено ветром. Она накинула плащ и опустилась на колени, чтобы помочь одеться сыну.

– Завяжи покрепче, – сказала она. – На улице холодно.

Махелт ласково надела Гуго капюшон, погладила по румяной щеке и постаралась не думать о Роджере. Хватит ли кому-нибудь совести или предупредительности так же позаботиться о нем?

– Куда мы едем? – Гуго глядел на мать серьезными ярко-голубыми глазами.

– В Лондон… В дом твоего дедушки.

– А папа-папа там будет?

У Махелт перехватило дыхание.

– Не знаю. – Она хотела добавить, что ей все равно, но ей было не все равно. Далеко не все равно. Она злилась и винила мужа во всем произошедшем.

Ида убрала шитье, над которым в последнее время работала, оно не было уложено вместе с остальными вещами.

– Это я возьму с собой, – сказала она. – Тогда все будет готово к нашему возвращению. Мы должны работать не покладая рук. Вечно нужно что-то чинить. Как только со всем справиться? Как починить то, что порвано? – Она уставилась в пространство и, казалось, потеряла нить рассуждений.

– А если не нужно? – спросила Махелт. – Не все можно починить.

Эскорт ожидал их во дворе. Маленькая повозка предназначалась для Иды, женщин и детей. И Трайпса, который был слишком стар и болен, чтобы бежать за лошадьми. Махелт ждала ее черная кобыла. Во дворе толпились чужие рыцари и наемники, которые не смотрели ей в глаза. Ленвейз предпочел не явиться. Иоанн наблюдал из верхнего окна. Он ничего не говорил, но выпячивал свой триумф, словно золотую цепь.

– Мне нужен Роджер, – сказал Гуго, когда Орлоция усадила его в повозку и укутала пледом. Нижняя губа мальчика была оттопырена и готова задрожать.

– Ты увидишь его через несколько дней, – напряженным голосом ответила Махелт, зная, что, скорее всего, лжет. – Сейчас ему надо быть в Норидже.

– Почему?

– Потому что король так решил.

– Почему?

«Потому что небо падает на нас. А твой отец и дед позволили этому случиться с теми, кого они должны были защищать в первую очередь».

– Потому что за все надо платить, – ответила она.

Ида совладала с собой и отвлекла внимание Гуго, вручив ему шерсть, чтобы смотать в клубок, и рассказав небылицу. Когда они покинули Фрамлингем, Махелт сосредоточилась на езде, не желая ни о чем думать. Как будто вокруг бушует буря и она должна от нее укрыться. Когда-нибудь ей придется разобраться со всем, но не сейчас. А может, и не придется до конца ее дней.

Глава 41

Лондон, март 1216 года

В сумерках третьего дня пути Махелт и Ида добрались до дома Биго на Фрайди-стрит. С полудня беспрестанно моросило, и холод пробирал до костей. Ида кашляла и была красной, маленький Гуго был бледен и дрожал, а у малышки резались зубки – она беспокоилась и плакала весь день. Махелт сознавала, что все вокруг несчастны, но отстраненно наблюдала за ними из убежища своего внутреннего замка. Ничто не сможет пробить ее стены.

Когда они повернули во двор, Махелт увидела, что Эбен привязан снаружи конюшен и конюх Гуго торопливо растирает его. На спине жеребца виднелся след от седла, а от черной шкуры поднимались струйки пара. Другие конюхи хлопотали вокруг лошадей, все конюшни были переполнены.

Когда Махелт спешилась, Гуго вышел из здания с усталым и глубоко встревоженным видом. Его дорожный плащ был забрызган грязью от подола до колен, и он побледнел от усталости. Махелт видела мужа и в то же время не видела. Она знала лишь то, что он позволил ей и детям стать жертвами Иоанна, хотя обещал им безопасность. Махелт едва сдержалась, чтобы не заорать на него. Она знала: если начнет кричать, замолчать уже не сможет.

– Папа, папа! – Маленький Гуго выбрался из повозки и побежал к отцу.

Гуго подхватил его на руки, поднял и крепко поцеловал:

– Ты цел! Слава богу, ты цел!

– Король забрал Роджера! – сообщил мальчик.

– Знаю… Мы вернем его назад. Обещаю, что вернем.

Махелт сжала кулаки, когда Гуго приблизился, и отступила, не желая, чтобы он к ней прикасался.

– Это такое же ваше обещание, как и другие?

– Я исполнял свой долг… – Гуго протянул руку к ее щеке. – Боже праведный, Махелт, ваше лицо… Что они?..

– Долг?! – выкрикнула она. – Не говорите мне о долге! Вы оставили меня и наших детей в руках вероломных слабаков. Золото и серебро оказались вам дороже наших жизней! – У Махелт пульсировало в висках, пока она пыталась унять свою ярость.

– Это неправда и несправедливо. – Глаза Гуго потемнели.

– Как смеете вы говорить о правде и справедливости? Вас не было там, когда король въехал в замок и забрал Роджера. Когда сына вырвали из моих рук, а меня швырнули в темницу! – Голос ее надломился. – Вас там не было, Гуго. Вас там не было!

Иде помогли выйти из повозки, она слегка пошатывалась после долгого путешествия.

– Пожалуйста, – в ужасе взмолилась графиня, – не надо ссориться, только не здесь! Давайте спрячемся от дождя и холода.

Махелт закрыла глаза, собирая остатки сил. Ради детей. Ради Иды и беженцев из Фрамлингема она должна сохранять спокойствие.

– Твой отец здесь?

Ида шагнула к дому и покачнулась. Гуго поставил сына на землю и взял мать под руку, чтобы поддержать.

– Я здорова, – заверила Ида, хотя это было неправдой. – Немного устала с дороги. Мне просто нужно отдохнуть и увидеть твоего отца… И убедиться, что с ним все хорошо.

Перед глазами Махелт повисла красная пелена. Они бы не оказались в подобном положении, если бы граф ценил свою семью больше, чем сокровища.

– Уверена, с ним все хорошо, – пробормотала Махелт. – Давайте сперва позаботимся о вас.

Гуго взял Иду на руки и отнес в спальню. Он поспешно приказал слугам расстелить кровать и отправил одного из них на поиски отца.

Иде положили нагретый камень в ноги и подоткнули вокруг нее одеяло. Явился граф с покрасневшими глазами и серым и усталым лицом. Он взглянул на жену и взялся пальцами за переносицу.

– Муж… – с трудом сглотнула Ида.

Махелт приказала слуге принести ей попить.

Граф нерешительно приблизился к кровати, словно пытался припомнить, как нужно поступить в подобном случае. Наклонившись, он взял жену за руку.

– Путешествие было долгим, – произнес он. – Отдыхайте.

Ида отпила из кубка и откинулась обратно на подушки.

– Мне просто нужно поспать, – прошептала она. – Я так устала.

Граф держал жену за руку, пока та не закрыла глаза, затем осторожно высвободился и, ни на кого не глядя, вышел из комнаты. Гуго последовал за ним. Махелт тоже устала и вымоталась, но знала, что не сможет уснуть, даже если ляжет, и потому приказала слугам позаботиться об Иде, а сама последовала за мужчинами.

Де Лонгвиль рассказывал, что случилось во Фрамлингеме, и граф выглядел мрачным.

– Ленвейз должен был сражаться! – Махелт присоединилась к ним без приглашения, утверждая свое право участвовать в разговоре. – У нас имелся гарнизон и достаточно военных припасов. Я говорила ему, чтобы он сражался.

– Мой комендант, несомненно, лучше разбирается в военном деле, поскольку обучался ему с рождения, – упрекнул ее свекор.

– А я дочь Уильяма Маршала! – Махелт вскинула голову. – Моя мать защищала Килкенни от всех, кто пытался его захватить.

– Комендант вашей матери защищал Килкенни, – парировал граф. – Хотя ваш отец – великий воин, даже вы должны признать, что не обладаете ни его мастерством, ни его опытом, и, кстати, он ни разу не оборонял замок от врагов. На кону стояло не только умение воевать, мадам.

Махелт закипела:

– Несомненно, и в результате король захватил моего сына, вашего внука. Как вам такая ставка?

– Это прискорбно, признаю.

– Прискорбно? – Махелт так разозлилась, что едва не подавилась этим словом.

– Если бы было больше времени, мы бы эвакуировали весь замок. По крайней мере, младшие дети свободны. Вы с Гуго в целости и сохранности.

Махелт мгновенно уловила намек на то, что им с Гуго ничто не угрожает и они могут завести еще детей, и разъярилась еще больше.

– Но победой это не назовешь! – выкрикнула она. – Или ваш внук ничего не стоит?

– Придержите язык, дочь моя, – нахмурился граф.

– Я говорю то, что думаю, – надменно произнесла она.

– Махелт… – начал Гуго, но отец оборвал его:

– Мадам, предлагаю вам пойти и позаботиться о детях, а также немного отдохнуть, потому что вы явно расстроены. Мы поговорим, когда вы придете в себя.

– Может, я и утратила рассудок, но честь сберегла. Подумайте об этом! – парировала Махелт и, не удостоив графа ни реверанса, ни поклона, развернулась и зашагала обратно в спальню.

Гуго в смятении глядел ей вслед. Он устал, голова шла кругом от того, что с ними случилось. Самые устои его жизни рушились с угрожающей скоростью, и под ногами разверзлась непроглядная пропасть.

Его отец закрыл лицо ладонью и вздохнул.

– Нигде нет покоя, – проговорил он. – Ни в королевстве, ни в моем собственном доме. – Граф устало посмотрел на Гуго. – Этот мальчик – мой внук, и я люблю его, как бы ни думала его мать. Невозможность защитить его – тяжкий груз.

– Но не столь тяжкий, сколь быть его отцом, – напряженно ответил Гуго. – Махелт права. Меня там не было. Я должен был взять их с собой, как она хотела, но решил, что им лучше остаться во Фрамлингеме, что там они будут в безопасности. Я думал, у меня есть время…

– Родство мальчика с Маршалом защитит его! – резко произнес отец. – Что толку плакать над пролитым молоком.

Гуго пристально взглянул на отца:

– Но полезно узнать, почему молоко пролито. Роджер – мой сын, ему всего шесть лет, и он заслуживает достойного обращения. Я знаю, на что способен король.

– Повторяю, пареньку ничто не угрожает, ведь его дед – опора Иоанна. Мой отец потерял наше графство, восстав против короля, и Фрамлингем был стерт с лица земли. Мне понадобилось двенадцать лет тяжелого труда, чтобы вернуть наше наследство и титул. Я заново отстроил наш дом на пепелище и не желаю вновь увидеть его сожженным или окончить свою жизнь в изгнании. Мы восстали против короля, но должны оставить двери открытыми. Иоанн предлагает нам месяц отсрочки, прежде чем явиться к нему и просить о мире.

– На каких условиях? – хрипло спросил Гуго. Ужасная мысль забрезжила в его голове.

– Возможно, на худших для нас, – развел руками отец. – Иоанн-триумфатор будет вдвое страшнее Иоанна, загнанного в угол. Мы должны заключить мир, который свяжет обе стороны. В Лондоне есть французские рыцари, и Людовик приедет, но ближайшее будущее клубится и меняется, как морской туман. Мы должны держаться берега, чтобы оставаться в безопасности, даже если вышли в море.

– Просто скажите мне, что вы приказали Ленвейзу капитулировать, если король явится к нашим стенам? Это часть вашей политики «держаться берега»?

Отец склонил голову, так что Гуго видел лишь поля его шляпы.

– Король оказался быстрее, чем я полагал, – произнес он. – Я думал, Фрамлингем будет пустым.

– Вы отдали приказ капитулировать, хотя знали, что они в замке. – Гуго сглотнул.

– Я приказал Ленвейзу думать своей головой. Не будь наивным. Это риск, на который мы пошли, просто мы неверно рассчитали время. Вот и все.

– Вот и все? – содрогнулся Гуго. – А как же последствия?

– Мы с ними справимся. – Отец поднял на него суровые серые глаза.

Гуго шумно выдохнул, сжал кулаки и вышел.

Он нашел Махелт в гостевой комнате за залом. Она лежала на кровати спиной к нему, обняв маленького Гуго и малышку. Ее дыхание было медленным и глубоким, но Гуго не мог понять, притворяется она спящей или нет. Он сел на край кровати и посмотрел на них троих, сознавая, что их должно быть четверо.

– Простите меня… – Он погладил жену по блестящей косе. – Я знаю, что совершил ужасную ошибку. Мы вернем Роджера, обещаю. Я знаю, вы больше не верите моим клятвам, но эту я сдержу ценой собственной жизни.

Махелт ничего не ответила, и Гуго не знал, радоваться ему или огорчаться. Поза, в которой она лежала, открывала синяк на щеке, и Гуго показалось, будто это он ударил жену.

Глава 42

Приорат Браденсток, Уилтшир,

апрель 1216 года

Вместе с Элой Махелт преклонила колени у могил своих предков в церкви августинского приората в Браденстоке и почтила их память. Джон Фицгилберт и его жена Сибилла лежали под украшенными резьбой плитами из пурбекского камня[33], рядом с ними покоился их старший сын. Прадед и прабабка Махелт и Элы, Уолтер Солсбери и Сибира де Чауорт, тоже покоились здесь, вместе со своими родственниками.

Махелт уделила особое внимание могиле своей бабки Сибиллы, которую тоже вынудили отдать маленького сына в заложники. Ребенок пережил испытание и вырос, чтобы стать отцом Махелт. Но о чем думала Сибилла, когда ее мальчика забрали враги? Ее сердце тоже умерло в груди? Отец Махелт редко рассказывал о пережитом, но другие любили посмаковать историю о том, как его едва не повесили. Махелт старалась не задумываться об этом, но ее сны превратились в кошмары.

За месяц, прошедший после захвата Фрамлингема, ничего не было решено. Гуго и его отец подтягивали ресурсы со своих земель, которые еще не были захвачены или разграблены. Они отправили Иоанну послания, чтобы выиграть время, в которых сообщали, что обдумывают свое положение. Роджер оставался заложником в Норидже, но Махелт вынашивала кое-какие идеи и прибыла в Браденсток, дабы поразмыслить над ними у могилы бабки. Она привезла марку серебра для раздачи милостыни и оплатила четырнадцать фунтов воска для свечей. Махелт поцеловала венок из весенних цветов в знак своей личной мольбы и благоговейно возложила его на могилу бабки. Несколько влажных светлых лепестков упало на резной камень. Перекрестившись, Махелт встала и вышла из церкви под бледное апрельское солнце. Эла последовала за ней, и женщины мгновение постояли, наслаждаясь ласковым теплом и глядя на прекрасный вид, открывавшийся с возвышенности, на которой располагалась церковь.

– Как графиня? – спросила Эла через мгновение.

– Немного лучше, но все еще нездорова… – покачала головой Махелт. – В основном из-за переживаний.

– Очень жаль, – искренне произнесла Эла. – Она добрая и ласковая леди.

– Несомненно.

Махелт подумала о своей свекрови. Искра, которой та обладала, когда Махелт впервые ее увидела, почти погасла, сменившись тупой усталостью. Каждый новый день был для Иды испытанием. Лучше всего она чувствовала себя в обществе детей, качая Изабеллу на коленях, рассказывая Гуго истории и подкармливая его леденцами. Она также продолжала шить, но механически, чтобы успокоиться, подобно тому как Гуго сосал большой палец.

– Я хочу попросить вас кое о чем. – Махелт закусила губу.

– Конечно, если я смогу помочь… – Эла сжала руку Махелт. – Вы же знаете.

– Как вам известно, мой сын до сих пор пленник в Норидже, – глубоко вдохнула Махелт. – Прошел уже месяц, как он попал к коменданту.

– Да, – ответила Эла с сочувствием, но не без опаски. – Мне очень жаль. Я бы не хотела подобного опекуна для моего Уильяма или Ричарда.

Махелт помедлила, потому что собиралась просить кузину о большом одолжении.

– Не мог бы ваш муж подать королю прошение об опеке над Роджером и поселить моего сына с его кузенами в Солсбери?

Эла была поражена, но быстро пришла в себя.

– Не знаю… – нахмурилась она. – У меня создалось впечатление, что Уильям и Гуго поссорились не на шутку.

– Это правда, но мой сын важнее их ссоры.

Эла сощурилась, внезапно кое-что заподозрив.

– Я надеюсь, вы обсудили это с Гуго?

Махелт выпятила подбородок.

– Гуго знает, что я приехала к вам, – холодно сказала она.

– Не только, чтобы навестить и почтить память наших предков?

Махелт наблюдала, как пушистые облака плывут по небу, подобно стаду кочующих овец. Затем повернулась к Эле и умоляющим голосом произнесла:

– Вы мать и моя родственница. Если бы мой сын был с вами, я знаю, вы бы его не обидели. Я боюсь дурного обращения с ним. Я знаю, что мой брат пострадал от рук короля… больше, чем осмелился рассказать нашим родителям… и знаю, как Иоанн обошелся с теми валлийскими мальчиками в Ноттингеме. Мне страшно подумать, что видит мой сын и что он слышит под опекой людей, которых интересуют лишь грабеж и пытки. Ида посоветовала обратиться к вам. Обычно у нее нет собственного мнения по вопросам политики, но она настаивала, чтобы я завела этот разговор.

Эла выглядела встревоженной, но в конце концов кивнула.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказала она, участливо обняв Махелт.

– Спасибо! – Махелт ощутила прилив надежды, но не позволила ей укорениться. Когда-то она верила, что попросить – значит получить, но не теперь. От той веры ничего не осталось.

Отстранившись, Эла произнесла:

– Я рассказала Уильяму, как Иоанн поступил со мной в Мальборо.

Махелт давно хотела ее расспросить, но полагала, что лучше дождаться, пока Эла сама заведет об этом речь.

– Что он сказал?

– Он разозлился и расстроился, но, поразмыслив, решил, что бессмысленно бушевать, подобно разъяренному быку, и усугублять положение. – Эла вскинула голову, и в ее орехово-серых глазах сверкнула гордость. – Муж говорит, что теперь его верность принадлежит мне и Господу, но не его брату… – Она поджала губы. – Люди считают меня нежной и кроткой. Но они не понимают, насколько я тверда в своих решениях. Меня поддерживает вера в мужа, Господа и Пресвятую Богородицу.

Лишенная подобной веры, Махелт промолчала. Она стала сильнее, преклонив колени у могил женщин, которые сумели вынести то, для чего недостаточно простой отваги. Махелт поклялась не опорочить их родство и найти в себе силы выжить.

* * *

Роджер стучал зубами и дрожал так сильно, что ему казалось, будто кости в его теле тоже дребезжат друг о друга. У него не было приличного плаща, чтобы защититься от холодного весеннего дождя, который хлестал как из ведра. Его лучший плащ с теплой подкладкой остался во Фрамлингеме, когда его забрали в Норидж. Роджеру не нравился комендант Нориджа Харви Белесет, который грубо обращался с ним и запирал на замок, когда не заставлял чистить упряжь или убирать нечистоты. Однажды Роджера выволокли из темницы, и Белесет заставил его наблюдать, как вешают мятежников, намекая, будто то же может случиться с ним или его семьей, если король пожелает. Мальчик тосковал по матери, бабушке, брату Гуго и даже по малышке Изабелле, хотя она плакала и плевалась молоком почти каждый раз, когда ее брали на руки. Роджер нуждался в улыбках, похвалах и утешениях. Он отчаянно скучал по отцу, умевшему развеять любые его страхи. Он все время страдал от голода и жажды. Белесет не забывал его кормить, но в основном хрящами и жидкой кашей – достаточно, чтобы продержаться, но удовольствия мало. Роджер хлебал отвратительное месиво, твердя себе, что солдаты едят то же самое и что с ним обращаются как с другими людьми. Это очень напоминало истории дяди Ральфа о французском плене.

Вчера днем явился мужчина с приказом отвезти Роджера из Нориджа в какое-то место на юге под названием Сэндвич. За ним пришел широкоплечий седобородый наемник по имени Фольк де Броте, который взял его под мышки и поднял на уровень глаз. Хватка наемника была такой же крепкой и грубой, как он сам.

– Одно лишнее слово, сопляк, одна жалоба, и ты закачаешься в петле, ясно? – предупредил он.

Роджер не испугался, кивнул и дерзко посмотрел в черные глаза верзилы. Когда де Броте опустил его на землю, недовольно ворча, Роджер потер покрытые синяками руки, лишь когда тот отвернулся.

Они провели в пути полтора дня. Прошлой ночью они поставили палатки у обочины. Роджер помог развернуть полотно и набрал дров. В некоторых отношениях ему даже нравилось находиться с мужчинами и притворяться взрослым. Он помогал ухаживать за лошадьми, следил за костром и помешивал похлебку. Де Броте покрикивал на него издалека и пнул вполсилы, проходя мимо, но в остальном оставил в покое, за что Роджер был ему благодарен. Он слышал, как наемник жалуется своему товарищу, что он не нянька и что сопровождать щенка – ниже его достоинства. Роджер полагал оскорблением для своего положения находиться на попечении столь неотесанного человека и всячески старался его избегать, а когда это было невозможно, держался холодно.

Постепенно он начал узнавать знакомые места. Тропинку, ведущую к площадке для игры в мяч, заросли орешника, где его собака затравила лису, дуплистое дерево, где он устроил убежище прошлым летом. Хотя Роджер промерз до костей, его распирало от радости по мере приближения к Фрамлингему. Возможно, его собираются вернуть матери, Гуго и малышке-сестре? Возможно, его отец тоже будет там? Он хотел спросить де Броте, но передумал, бросив взгляд на поджатые губы наемника, окаймленные синеватой щетиной.

Дождь продолжал лить, стекая по затылку Роджера, капая с волос и заливая лицо. Мальчик пососал мокрый рукав, чтобы утолить жажду. Впереди показался замок, на его зубчатых стенах кишели люди, похожие на муравьев. Де Броте, ехавший впереди на огромном жеребце в яблоках, развернулся и присоединился к Роджеру.

– Промокший крысенок, – ухмыльнулся он. – Не очень-то ты похож на наследника Биго. Больше на оборванца с рыбацкой лодки.

Роджеру очень нравилось плавать на рыбацких лодках, но он понимал, что на этот раз его оскорбили, и держал язык за зубами. Он замерз и устал. Ноги заледенели и в то же время горели, натертые седлом. Зная, что де Броте наблюдает за ним, Роджер вздернул подбородок и притворился, будто въезжает во Фрамлингем как его лорд и хозяин. Наемник фыркнул и кисло улыбнулся.

Ворота замка были открыты, но хорошо охранялись, и они въехали во двор, в котором все были заняты делом. Де Броте повернулся в седле, чтобы получше разглядеть переполненный двор. Роджер почувствовал, что его что-то беспокоит. Мальчик исподтишка осмотрелся, и его охватило странное тревожное чувство при виде такого множества незнакомцев в родном доме. Слипающимися от холода и голода глазами он посмотрел на мужчину, идущего через двор, и смутно узнал его. У того были блестящие черные волосы и великолепный зеленый плащ с большой золотой брошью на плече. Де Броте, спешившись, что-то неразборчиво пробормотал и опустился на колено.

– Милорд, – неохотно произнес он.

Мужчина жестом велел ему встать и взглянул на Роджера яркими карими глазами. Его лицо было искажено от ярости.

– Господи Иисусе, приятель, почему у этого ребенка нет приличного плаща?

– Дождь ему не повредит, – пожал плечами де Броте. – Мне же не повредил в его возрасте. Только крепче станет.

– Или подхватит воспаление легких. Вы же знаете, насколько он важен.

– Успокойтесь! – прорычал де Броте. – С мальчиком все в порядке… в отличие от моего зада. – Потирая упомянутый зад, он махнул конюху, чтобы тот забрал его лошадь.

Роджер спешился со своего пони и едва не упал, потому что его ноги онемели и оцепенели от холода. Он вцепился в уздечку, закусил губу и зажмурился, чтобы сдержать постыдные жаркие слезы. Мужчина в красивом плаще подозвал слугу, и Роджера закутали в толстое кусачее одеяло и поспешно отвели в комнату в сторожевой башне. Обернувшись, он увидел, как де Броте и лорд в плаще разговаривают на повышенных тонах. Слов он разобрать не мог, но их сопровождали резкие, отрывистые жесты.

Солдат, которому поручили заботиться о Роджере, посадил его на скамью перед камином с горящим торфом и налил миску куриного бульона из котла над огнем. Роджер обхватил горячую миску руками, и его пальцы начало покалывать, когда к ним вернулась чувствительность. Мальчик едва успел сделать обжигающий глоток чудесного жирного супа, когда в комнату вошел темноволосый мужчина. От его плаща слегка пахло ладаном.

– Ты знаешь, кто я? – сухо спросил он.

Нахмурившись, Роджер собирался покачать головой, но, заметив длинные ножны на поясе мужчины, начал что-то смутно воспоминать.

– Мой дядя Фицгенри, – медленно произнес он. – Мой дядя Длинный Меч.

В уголках глаз мужчины собрались морщинки.

– Умный мальчик. А ты мой племянник.

Роджер разглядывал его со смесью подозрительности и любопытства.

– Что вы делаете во Фрамлингеме? – Чувствительность возвращалась к рукам и ногам Роджера, причиняя немалые страдания, и ему хотелось гримасничать от боли, но он знал, что отважные рыцари не выказывают слабости.

– Я остановился здесь по пути к королю, кроме того, во Фрамлингеме есть люди, с которыми мне нужно поговорить.

– Я тоже еду к королю, – сообщил Роджер.

– Знаю. – Длинный Меч повернулся к оруженосцу, вошедшему в комнату. – Разыщи пареньку сухую одежду, да побыстрее.

Роджер сделал еще глоток бульона и пристально посмотрел на Длинного Меча:

– Вы знаете, где моя мама?

– В Лондоне, с остальными твоими родными, – ответил его дядя. Потом, немного поразмыслив, добавил: – Они в безопасности.

– Вы их видели?

– Нет, но поверь мне, им ничто не угрожает.

Роджеру хотелось, чтобы ему тоже ничто не угрожало. Конечно, выглядеть смелым здорово, и живое воображение вкупе с упорством помогали ему продержаться. Но силы были на исходе. Мальчик тосковал по мягкости любящей руки, которой не находил. Высоко вскинув голову, сдерживая слезы, он вложил всю свою гордость во взгляд, брошенный на дядю.

У Длинного Меча засосало под ложечкой, потому что у мальчика был взгляд его деда, великого Уильяма Маршала. Пристальный, оценивающий. Вернулся оруженосец с одеждой, и Длинный Меч наблюдал, как Роджер отставляет недопитый бульон и начинает снимать мокрую одежду. Ткань липла к телу, и мальчик сильно дрожал, так что дело продвигалось очень медленно, но Длинный Меч разглядел и одобрил гордость и решимость его усилий.

– Джентльмен не должен одеваться без посторонней помощи. – Он махнул рукой оруженосцу. – Так будет правильнее.

Роджер подозрительно посмотрел на дядю, опасаясь снисходительного отношения, но затем кивнул и позволил юноше помочь ему надеть чистую рубашку, котту и чулки. Одежда оказалась ему велика, но была сухой и теплой – на время сойдет. При виде худенького бледного тела племянника Длинный Меч испытал укол боли. Пусть они с Гуго в ссоре – ребенок остается его родственником, хрупким маленьким мальчиком. А как много хрупких маленьких мальчиков умерло в последнее время! Глядя, как Роджер допивает суп у огня, Длинный Меч потягивал вино и размышлял о своем новом подопечном. Мальчик обладает прекрасными манерами и обаянием. Как ни досадно, но приходится признать, что Гуго неплохо его воспитал.

– Де Броте передал тебя под мою опеку на остаток пути к королю, – произнес Длинный Меч, когда Роджер поставил миску. – После этого тебя отправят жить с твоими кузенами, пока ты не сможешь вернуться к семье.

В глазах Роджера вспыхнула искра.

– Моими кузенами Ранульфом и Мари?

– Нет, моими детьми, – покачал головой Длинный Меч. – Моему сыну Уильяму пять лет, и у него есть брат примерно одного возраста с Гуго.

Перед его мысленным взором возник образ светловолосого второго сына Гуго и неприятный инцидент, ставший причиной разрыва их отношений. Длинный Меч до сих пор считал случившееся нелепостью. Он ни за что не причинил бы вреда своему племяннику. Игра, то была всего лишь игра. Он знал, когда следует остановиться… в отличие от Иоанна. Длинный Меч поджал губы. Старые мосты еще стояли, но опоры прогнили, и если хочешь думать о будущем, их нужно разрушить и воздвигнуть новые.

Роджер начал клевать носом. Длинный Меч велел оруженосцу разложить в его собственной комнате для мальчика постель и подогреть ее горячим камнем.

Роджер моргал, глядя на Длинного Меча, словно совенок.

– Вашему сыну нравится играть в рыцарей?

Длинный Меч улыбнулся.

– Это его любимая игра, – ответил он, и ему стало грустно, поскольку он так мало виделся со своими детьми, что толком не знал, нравится Уильяму играть в рыцарей или нет.

* * *

Эла подняла глаза от алтарного покрывала, над которым трудилась, чтобы посмотреть в окно на детей, играющих во дворе. Они соорудили лодочки из коры и соломы и запускали их в лошадиной поилке, полностью погрузившись в игру. Стоял теплый весенний день, солнце припекало в укрытых от ветра местах. Невозможно было поверить, что неделю назад на вершину холма обрушилась ужасная буря, разрушив одно из зданий во дворе и вырвав дубовую дранку из крыши конюшни, оставив дыры, словно проеденные молью. Та же буря раскидала английский флот, защищавший побережье от французского вторжения. Уильям написал ей, что не был на борту корабля в ночь бури, за что Эла благодарила Господа, но все равно волновалась, потому что заметила напряжение в словах мужа. Защита рухнула, и если бы французы высадились, Солсбери оказался бы прямо у них на пути, будучи всего лишь укрепленным дворцом, а не могучей крепостью.

Дети бросили свои лодочки и принялись гоняться друг за другом. Роджер ловко ходил колесом, и кузен пытался ему подражать, хотя был младше и хуже развит физически. Эле приходилось нелегко с ее юным племянником. Он носился вихрем и обладал поистине неисчерпаемой энергией и любопытством. Казалось, ему нужно попробовать все одновременно. Во многих отношениях он напоминал Эле Махелт. Роджер обладал кипучей энергией и любил командовать. Зато в нем не было злобы и мелочности, и он не дулся и не ныл. Мальчик был отважен и добросердечен. И горд, но, когда Эла отринула приличия и приголубила его, не отстранился, а притих в ее надежных и ласковых объятиях, смаргивая слезы.

Эла вернулась к шитью, но не успела сделать и нескольких стежков, как услышала стук копыт. Подняв глаза, она увидела, как ее муж и его свита галопом въезжают во двор на взмыленных конях. Сердце Элы забилось сильнее. Отложив шитье, она отдала несколько отрывистых приказаний служанкам и поспешила вниз, чтобы поприветствовать мужа.

Длинный Меч бросился к ней, и по его лицу – напряженному и встревоженному – стало ясно, что случилось нечто исключительной важности.

– Милорд… – Эла опустилась в реверансе.

– Миледи жена. – Длинный Меч поднял Элу и поцеловал ее руки и губы. – Людовик высадился в Англии, и король отступил в Винчестер. Маршал посоветовал ему поставить все на карту в одном решающем сражении. Кентербери сдался французам, и сейчас Людовик осаждает Рочестер с лондонскими баронами.

Эла изучала его лицо.

– И что теперь делать?

Уильям продолжал держать ее за руки.

– Я не могу выстоять против французов, – сказал он. – В отличие от Маршала, у меня нет земель на окраинах Уэльса или в Ирландии, куда можно отступить или отослать семью на случай нашего поражения. Мне остается лишь сдаться Людовику. – Он сжал руки жены и заглянул ей в глаза. – Когда я преклонил перед вами колени и дал клятву верности, я говорил серьезно. Я буду служить вам в первую очередь, выше вас для меня только Бог. Я хочу, чтобы вы собрали вещи и уехали с детьми в Лондон. Там безопасно, по крайней мере пока.

Эла подняла руку, которую Длинный Меч все еще сжимал, и с участием погладила его по щеке.

– Я знаю, как это сложно для вас. – Длинный Меч всегда ценил свое положение при короле, и попрощаться с ним было нелегко. Эла видела, как на его шее бьется жилка и как он напряжен.

Длинный Меч страдальчески улыбнулся:

– Де Варенн, Арундел, Омаль и Альбини считают так же. Мы должны выступить единым фронтом и предложить свои мечи. – Он покачал головой. – Это несложно, любовь моя. Сложно было до сих пор и сложно будет порвать связь с честными людьми, которые по-прежнему следуют за моим братом. Я знаю, так лучше для нас, и потому мне легко.

* * *

Гуго вышел из своего шатра и, подбоченясь, изучал стены Винчестера. Защитники расхаживали по зубчатым стенам и осыпали дождем камней и арбалетных стрел всякого, кто подходил слишком близко. А также комьями навоза и нечистот. Вчера одному из рыцарей Биго попали дерьмом прямо в плечо. Могло быть и хуже: он мог погибнуть, но вычищать человеческие испражнения из звеньев кольчуги – полезный урок.

Людовик захватил Рочестер без труда и перебрался в Лондон, где ему официально, под общее ликование предложили корону. В соборе Святого Павла устроили великое шествие, и бароны, восставшие против Иоанна, преклонили колени перед Людовиком, который поклялся вернуть им их добрые законы и утраченное наследие. Оттуда они поскакали в прибрежные земли. Райгит, Гилдфорд и Фарнхем покорились, и они теперь разбили лагерь под стенами Винчестера. Иоанн сбежал перед их появлением, но прежде поджег окраины. Пламя перекинулось на город, превратив его в дымящиеся руины, но замок и крепость епископа в Вулвси продолжали держаться под командованием Савари де Молеона. Людовик установил осадные машины, и стены обстреливали уже десятое утро. Ходили слухи, что де Молеон послал к Иоанну за разрешением капитулировать.

– Осталось недолго, – заметил Ральф, присоединившись к Гуго. Он завтракал ломтем хлеба, в который был завернут сыр с голубыми прожилками. – Хочешь?

Гуго принял отломанный Ральфом кусок.

– Думаешь, уже сегодня?

– Не исключено. Мы поставили их на грань капитуляции. Вероятно, на стенах прольется немного крови. – Ральф прожевал и сглотнул. – Помнится, когда мы с Длинным Мечом защищали одну крепость в Пуату, то завязали камни в рыбацкую сеть и сбросили на нападающих. Жуткое зрелище.

– Остается надеяться, что они подобного не замышляют. – Гуго разглядывал брата.

Оправившись от плена, Ральф снова, даже перед лицом большой опасности, стал оптимистом и искренне наслаждался жизнью. Гуго покачал головой, но все же неохотно улыбнулся.

– Как тебе Людовик? – Ральф засунул в рот остатки хлеба и смахнул крошки с рук.

– Что касается деловых качеств, он достаточно хорош, – пожал плечами Гуго. – Людовик не святой, но намного лучше, чем его альтернатива. Но мы должны следить за своими землями и привилегиями, чтобы он не отнял их в пользу своих французских лордов.

– Вы с папой так хорошо разбираетесь в законах, что нас вряд ли ограбят, – улыбнулся Ральф.

– Однако ослаблять бдительность нельзя.

Первый камень вылетел из осадной машины и обрушился на укрепления замка, и без того изрядно поврежденные. Удар выбил облачко пыли, и каменные осколки полетели во все стороны, будто стрелы.

– Неплохо прицелились, – отметил Ральф. – Но надо немного выше. В следующий раз попадут.

Гуго согласился, и они обернулись на суматоху у входа в лагерь. Гуго прищурился, чтобы лучше видеть.

– Флаги перемирия, – произнес он.

– Господи помилуй, это… Посмотри на щиты! – Ральф покраснел, указывая пальцем. – Это Длинный Меч и де Варенн.

У Гуго засосало под ложечкой, когда он увидел въехавших в ворота.

– Похоже, они собираются сдаться Людовику, – радостно произнес Ральф. – Отличная новость! Боже праведный… с ними Арундел и Альбини! – Он вытянул шею. – Никогда бы не подумал, что Длинный Меч на такое способен.

– Солсбери лежит у Людовика на пути, – пришел в себя Гуго. – Длинный Меч капитулировал, прежде чем мы осадили его. Так он сохранит свои земли. Кроме того, ему нужно поквитаться с Иоанном.

– А кому не нужно? И за что же на него осерчал Длинный Меч?

– За жену, – ответил Гуго.

– Хочешь сказать, Иоанн и Эла… – Ральф выглядел изумленным.

– Дело дошло до угроз и оскорблений, пока Длинный Меч был в плену.

– Зачем он это сделал? – скривился от отвращения Ральф. – При Бувине Длинный Меч сражался за Иоанна как лев.

– Из ревности, – объяснил Гуго, наблюдая за своим единоутробным братом на мощном коне в яблоках. – Он хотел, чтобы Длинный Меч принадлежал только ему, и Эла была помехой.

– Иногда я задаюсь вопросом, правильно ли мы поступаем, – произнес Ральф, – а потом, услышав нечто подобное, избавляюсь от сомнений.

– Это также вопрос власти. Возможности уничтожить нечто, принадлежащее другому. Я удивлен, что Длинный Меч продержался так долго, но, вероятно, ему нужно было рассчитать момент ради Элы. – Гуго поджал губы, поскольку эти слова напомнили ему, что его собственные расчеты оказались неверны и порушили его жизнь, как политическую, так и семейную. Махелт до сих пор почти не разговаривала с ним. – Нас позовут на совет, – коротко сказал он и махнул оруженосцу, чтобы тот принес его портупею.

* * *

Гуго стоял среди баронов, которые уже сражались за Людовика, и наблюдал, как французский принц принимает капитуляцию и клятву верности четырех лордов, что явились к нему на поклон. Людовик прекрасно знал, как с ними обходиться. Он участливо улыбался и был любезен. Он был необычайно вежлив, и Гуго видел, что просители начали расслабляться. В особенности учтивость Людовика обнадежила Длинного Меча. Он ступал по знакомой почве и говорил на знакомом языке. Из павшего врага Длинный Меч превратился скорее в дорогого союзника, немного опоздавшего на встречу. Людовик предложил им взять вещи и людей и разбить лагерь бок о бок. Поклонившись Людовику, Длинный Меч встретился глазами с Гуго, и мгновение они изучали друг друга, прежде чем отвернуться. Гуго знал, что рано или поздно заговорить придется, но все, что он скажет, будет вымученным и неестественным. Кто-то должен сделать первый шаг. Гуго закусил губу. После происшествия с маленьким Гуго он поклялся не иметь ничего общего со своим единоутробным братом, но не мог игнорировать его здесь, в лагере Людовика.

Размышляя, Гуго вернулся в свой шатер, затем остановился и посмотрел на пустое пространство рядом с ним. Лишив себя возможности передумать, он отправил Ральфа сообщить Длинному Мечу, что рядом с лагерем Биго есть свободное место.

– Сомневаюсь, что он найдет жилье в городе, половина которого сгорела дотла, – сказал он.

Лицо Ральфа просветлело, и он охотно умчался исполнять поручение. Гуго потер виски и вздохнул.

Начали прибывать рыцари Длинного Меча в сопровождении вьючных лошадей и грузовых повозок. Гуго указал им на свободное место и перебросился парой слов с камергером Длинного Меча. Краем глаза он увидел коренастого черно-белого пони и повернулся в изумлении и потрясении.

– Роджер?! – Гуго не верил собственным глазам.

Его сын ловко спрыгнул с пони и побежал к нему с радостным криком. Гуго схватил его, поднял на руки, и Роджер едва не задушил отца в объятиях.

– Дядя Длинный Меч сказал, что мы едем к тебе! – Голос Роджера звенел от возбуждения. Лицо мальчика было румяным и оживленным, темные волосы блестели, как у матери, и пахло от него травами и чистотой.

– Неужели? – с трудом вымолвил Гуго.

Мысль о том, что Роджер – заложник короля, стала для него неутихающей болью, особенно острой из-за чувства собственной вины. Увидев Роджера здесь, такого бойкого и полного жизни, Гуго едва не расплакался от радости, облегчения и угрызений совести.

– Что ты делаешь у дяди? – Он поставил Роджера на землю.

– Я его паж, – решительно ответил мальчик.

– В смысле, как ты оказался на его попечении? – Подняв взгляд, Гуго увидел, как Длинный Меч приближается к ним, знакомый зеленый плащ развевался за его плечами, солнце играло на оковке длинных ножен на бедре.

– Он приехал за мной, – объяснил Роджер.

– Смотрю, вы воссоединились. – Длинный Меч остановился в нескольких футах от Гуго и сложил руки на груди. – Как видите, он цел и невредим и полон жизни.

Гуго заметил новые морщинки, залегшие в уголках глаз и у рта Длинного Меча, и тени над обтянутыми кожей скулами, говорившие о недостатке сна.

– Несомненно, но мне хотелось бы знать, как он оказался под вашей опекой.

– А вы не знаете? – Темно-карие глаза Длинного Меча были настороженными и удивленными.

– Естественно, иначе бы не спрашивал, – коротко ответил Гуго.

Длинный Меч потер затылок.

– Это женщины договорились, – произнес он. – Ваша жена попросила мою забрать Роджера в наш дом и проследить, чтобы ему не причинили вреда. – Его губы искривились в горькой улыбке. – По крайней мере, ваша жена полагает, что мне можно доверить мальчика. Неудивительно, что она решила не спрашивать вас.

У Гуго перехватило дыхание от такого предательства.

– Махелт попросила вас забрать его?

– Она попросила Элу, когда ездила в Браденсток, и Эла согласилась и написала мне. А я согласился, потому что Эла – моя возлюбленная жена… и мой суверен. Моя верность принадлежит ей, и я сделаю все, о чем она ни попросит.

– Поскольку ваша верность больше не принадлежит вашему брату королю?

Длинный Меч смерил его тяжелым взглядом.

– Нет, – произнес он, – больше не принадлежит… и, полагаю, вам известно почему.

Все еще не оправившись от потрясения, что Махелт обратилась к Эле, не посоветовавшись с ним, Гуго только молча кивнул.

– Эла говорит, вы позаботились о ней в то время, и я благодарен. – Длинный Меч покраснел.

– Я сделал это не ради вас, а ради Элы.

– Я понимаю, но все равно благодарен вам.

– Благодарите, если хотите, но это лишнее, – отмахнулся Гуго. – Я же благодарен вам, что мой мальчик жив и здоров.

Глаза Длинного Меча блеснули.

– Итак, полагаю, мы заключили перемирие.

– Глупо было бы его не заключить, – сухо кивнул Гуго.

У всех на виду братья обнялись и поцеловали друг друга в знак мира, и хотя жест выглядел натянутым, он был искренним. Длинный Меч занялся своими делами, но прежде, чем уйти, взъерошил темные волосы Роджера.

– Ты славный парнишка, племянник, – заметил он. – Мне приятно твое общество. – (Роджер улыбнулся и отвесил ему безупречный поклон.) – Он очень быстро усвоил хорошие манеры, как только ему показали пример, – хохотнул Длинный Меч.

Гуго сощурился:

– Мой сын обладал хорошими манерами и до того, как попал к вам, но пришивать побрякушки к добротной одежде всегда было вам по душе.

Длинный Меч удивился и слегка обиделся:

– Я хотел его похвалить.

– О да, – выдохнул Гуго. – Не сомневаюсь.

Глава 43

Лондон, июль 1216 года

Махелт сидела подле Иды и держала ее за руку. Свекровь становилась все слабее. У Иды не было аппетита, и приходилось уговаривать ее поесть. Она много спала, а когда бодрствовала, часто витала в облаках. Отец Майкл и врач регулярно навещали ее, но врач заявил, что его искусство бессильно, и графиня Норфолк либо поправится милостью Господней, либо Он, в качестве величайшей милости, заберет ее к себе.

Сейчас Ида бодрствовала и сознавала, где находится. Глядя на открытые ставни, она с тоской прошептала:

– Я больше не увижу своего сына. Слишком поздно.

– Ну конечно увидите! – ответила Махелт с наигранной бодростью. – К осени вы вернетесь домой во Фрамлингем, помяните мое слово.

Ида покачала головой.

– Это неважно, – устало произнесла она. – Фрамлингем больше дом графа, чем мой. Я была счастлива поселиться с ним в том старом каменном доме, до того, как были воздвигнуты башни, и желала лишь одного – тихой жизни. О, в юности мне нравилось жить при дворе… Постоянные игры и танцы… Но прошло много лет с тех пор, как мой господин танцевал со мной… И с тех пор мы нанесли друг другу много ран.

Махелт взглянула на руку, которую сжимала. Рука была маленькой и ловкой, усеянной отметинами лет, словно крапчатый осенний лист. Ногти были коротко подстрижены, потому что мешали Иде шить. Она не носила колец, за исключением обручального. Махелт потерла большим пальцем яркий золотой ободок на пальце Иды, взглянула на свой собственный, сразу подумав о Гуго и о том, как они отдалились после потери Фрамлингема. Гуго сказал, что думал, будто оставляет ее в безопасности, но ошибся. Простит ли она когда-нибудь мужа за эту ошибку? Каждый раз, когда Гуго улыбался или шутил, Махелт не понимала, как он может так себя вести, пока их сын – заложник. Каждый раз, когда муж пытался заняться с нею любовью, Махелт оставалась холодна, поскольку ей была невыносима мысль завести еще сыновей, чтобы сделать их пешками в мужских играх. Она сознавала, что все еще очень злится, но в некоторых отношениях злость шла во благо, поскольку поддерживала ее силы, а Господу известно, как им всем сейчас нужно быть сильными.

С великой нежностью Махелт расплела тонкую седую косу свекрови и расчесала ее с ароматным лосьоном из розы и мускатного ореха, вспоминая, как Ида делала для нее то же самое, когда она ждала рождения детей. Затем укутала плечи свекрови шалью из мягкого розового шелка. Ткань окрасила щеки Иды подобием румянца.

– Ты хорошая девочка, – сказала Ида.

– Сомневаюсь, – покачала головой Махелт.

– Поверь, я знаю, о чем говорю. – Ида потеребила шаль и указала на маленькую красную с золотом эмалированную шкатулку на своем сундуке. – Ключ у меня на поясе.

Махелт принесла к кровати шкатулку и ключ. Ида взяла шкатулку в руки и отперла, затем вынула оттуда крошечную пару ботиночек из тонкой лайки. В носке одного из ботиночек лежала прядь темных волос, перевязанных выцветшей алой тесьмой.

– Это его первые ботинки, – сказала Ида. – Моего Уильяма, моего Длинного Меча. Я хранила их все эти годы, с того дня, когда мне пришлось расстаться с ним. – Голос ее задрожал. – Я потеряла ребенка и так и не вернула его. Это все, что у меня осталось.

Махелт едва не задохнулась от нахлынувших чувств. Вид ботиночек терзал ей душу, поскольку они были такими маленькими и хрупкими. Хранить их так долго запертыми в шкатулке как самое драгоценное сокровище… Боже праведный!

Ида погладила тончайшую кожу:

– Обещай мне, что отдашь их Уильяму. Скажи ему, что это часть его, которую я хранила всю жизнь. Мое вечное бремя, мое горе… и мое утешение. Обещай мне.

– Обещаю, – прошептала Махелт.

Это было выше ее сил, и она сбежала, как только позволили приличия. Оказавшись в своей комнате, Махелт отослала слуг, задернула полог кровати и как следует выплакалась. В каком-то из сундуков лежит котта Роджера. Неужели ей придется хранить ее до конца своих дней как предмет поклонения, воображая, будто ее сын сам расправляет складки ткани? А что случилось с памятками ее собственного недолгого детства? Всхлипывая, Махелт подошла к деревянному сундуку в углу комнаты и откинула крышку. Под сложенными сорочками, пересыпанными лавандой, под старыми рукавицами для соколиной охоты, костяными коньками, обрывками ткани и кожи лежал голубой шерстяной мешочек с завязками из белого шелка. Махелт достала его из сундука, растянула шнурок и достала poupées[34], с которыми играла в детстве: маленькие деревянные колышки, вырезанные в форме человеческих фигур и одетые так, как одевались члены ее семьи. Мужчина в зелено-желтом сюрко с изысканным красным львом, вышитым на груди, в плаще с меховой подкладкой. Женщина с толстыми золотистыми косами из желтого шелка. Дети… Четыре ее брата, сама она и три ее сестры. На этом все. Ни Анселя, ни Джоанны, потому что они еще не родились. Ни следа ее самой в подвенечном платье, ни Гуго, ни Иды, ни Роджера, Гуго или Изабеллы. Их история не была здесь вырезана.

За окном раздался стук копыт во дворе и мужские голоса. Махелт вытерла глаза рукавом, поспешно вернула poupées в их тряпичный домик и, выглянув в открытые ставни, увидела, как рыцари и солдаты спешиваются в клубах летней пыли.

– Мама, мама! – Роджер ворвался в комнату вне себя от возбуждения, его лицо пылало. Затем он остановился и чуть нахмурился, как будто что-то вспомнил. Мальчик медленно вытянул свой деревянный меч из-за пояса, опустился на одно колено, протянул игрушку на простертых руках, и внезапно она перестала быть игрушкой. – Миледи матушка, – произнес он.

Махелт хотелось одного: заключить сына в объятия и прижать к себе, чтобы затянуть разверстую рану в груди, которая терзала ее с марта, но она знала, что не может этого сделать… по крайней мере, пока сцена не будет доиграна до конца. Сердце Махелт распирало от гордости и восторга, и ей пришлось сжать кулаки, чтобы совладать с эмоциями, которые ее переполняли.

– Можете встать, милорд Биго, – сказала она сыну, чудом сумев сдержать дрожь в голосе.

Роджер встал и улыбнулся матери. Он потерял передний зуб и подрос. Его кожа приобрела золотистый оттенок лета, проведенного на свежем воздухе, а в глазах сверкал солнечный свет.

– Я упражняюсь со своим мечом, – гордо произнес Роджер. – Не волнуйся, теперь я могу тебя защитить. Мой дядя Длинный Меч меня учит.

Махелт сглотнула.

– Ты вернулся мужчиной и истинным рыцарем своего дома, – сказала она. – Не выразить словами, как я горжусь тобой!

Затем плотина прорвалась: мать заключила в объятия своего чудесного ребенка и заплакала.

Слуга принес кувшин пахты и блюдо медовых пирожков, поставил их на стол и с поклоном вышел, оставив дверь открытой для Гуго. Махелт посмотрела на мужа и ощутила напряжение. Надвигалась гроза, и она одновременно страшилась и радовалась. Гроза, которая разрушит все до основания и смоет старые обиды. Но она не разразится, пока между ними ребенок, пусть даже он высек молнию.

– Как? – спросила она.

Гуго ответил осторожно, взвешивая свои слова, как будто балансировал на вершине мачты в бурю:

– Длинный Меч решил, что Людовик подобрался слишком близко к Солсбери и пора сделать ход и отречься от прежней присяги. Он захватил Роджера с собой в Винчестер.

– Как удачно! – Слова Махелт резали, словно ножи. – Если бы Роджер оставался под опекой де Молеона или Белесета, вряд ли мы увидели бы его дома.

Гуго вдохнул, чтобы ответить, но ему помешал младший сын, который вбежал в комнату, выкрикивая имя брата и наскакивая на него, словно шаловливый щенок. Последовала шутливая потасовка, и Роджер в мгновение ока превратился из учтивого рыцаря в веселящегося маленького мальчика.

– Иди, – сказал Гуго. – Поиграй с братом, пока я поговорю с мамой.

Роджер был только рад выбежать на улицу и показать Гуго свой новый игрушечный меч с красно-золотой обвязкой. Их голоса прозвенели в дверях и стихли в солнечном сиянии. В комнате воцарилась тишина, и сердце Махелт забилось сильнее.

– Вы должны были сказать мне, что попросили Элу забрать его, – проговорил Гуго. – Представляете, какое потрясение я испытал, увидев Роджера в Винчестере с Длинным Мечом и узнав, что вы сговорились у меня за спиной?

Махелт в ответ вздернула подбородок:

– Я привыкла думать собственной головой и заботиться о себе сама. Если положиться на других, они непременно подведут.

Гуго покраснел:

– Вы намерены до конца дней моих напоминать мне об этом? Вы знали, как Длинный Меч обошелся со мной и нашими подопечными, и все же отправились к нему.

– А вы предпочли бы оставить сына под теплым крылышком королевских наемников? – рявкнула Махелт. – Или таких людей, как Энжелар де Сигонь и Джерард Д’Ати? Уильям Длинный Меч в тысячу раз лучше любого другого. Спросите у своей матери. Она благословила меня.

– Еще бы! Она считает, будто солнце светит из зада Длинного Меча… И всегда так считала.

– Пресвятая Богородица! – Махелт вскинула голову. – Длинный Меч не святой и не чудовище. Он человек, Гуго, и он был моей единственной надеждой вызволить Роджера. Между прочим, мы бы не оказались в таком положении, если бы вы нас не бросили. Мне пришлось защищать Роджера собственными когтями, потому что вам, его отцу, что-то мешало исполнить свой долг!

– Господи, женщина, я не бросил его и не бросил ни вас, ни Гуго, ни Изабеллу. Вы можете с тем же успехом сказать, что ваш отец бросил вашу мать в Ирландии… Но это, разумеется, совсем иное дело? Одно правило – для простых смертных, и совсем другое – для Маршалов! – Голос Гуго дрожал и ломался от боли. – Я тоже человек, который пытается найти дорогу через эту трясину. Да, я наделал ошибок и забрел в топь, но, во имя Господа, Махелт, почему вы прощаете падение другим, но не имеете ни капли сострадания ко мне? Или мне придется отвечать за всех, кто вас предавал? Я ваш козел отпущения? Дело в этом? – Глаза его сверкали, как осколки сапфиров. – Если я вас бросил, то вы меня предали! Или вам хватит милосердия и смирения понять, что и то, и другое неправда.

В горле Махелт стоял ком горя и злости. На Гуго, на себя, на весь мир.

– Как вы смеете! – прошептала она.

Роджер влетел обратно в комнату, не переставая сражаться с Гуго. К ним присоединились еще два маленьких мальчика и дочь одного из рыцарей.

Гуго выдохнул и посмотрел на Махелт, а она вернула ему взгляд, как будто они были двумя воинами, сделавшими паузу в сражении, чтобы оценить друг друга, истекающими кровью, но держащими мечи наготове. Пространство между ними гудело от желания броситься в новую атаку.

Дети пронеслись по комнате, словно стайка воробьев, опустошили блюдо с медовыми пирожками и вылетели на улицу. Их голоса звенели во дворе.

– О боже, – надтреснуто произнес Гуго. – Я ваш муж, а не враг. Подумайте об этом.

Гуго вышел, оставив дверь открытой. Махелт наблюдала, как он уходит в широкой полосе света, которая подчеркнула золото его волос и оттенила синеву плаща цвета колокольчиков, потом закрыла глаза.

Глава 44

Фрайди-стрит, Лондон,

сентябрь 1216 года

Стоя во дворе, Гуго вдыхал ароматы осенней ночи. Для мороза было еще слишком рано, но в воздухе ощущалось приближение холодов, и сильнее всего пахло дымом костров и сыростью. Он был рад, что по пути на улицу захватил теплый плащ.

Дом окутывало молчание: молчание спящих, погруженных в забытье, напряженное молчание затаенного, чтобы не выдать эмоций, дыхания и не менее напряженное молчание борьбы за каждый вдох. Лондон притих с наступлением комендантского часа, но Гуго чувствовал, как жизнь города вздымается за стенами, подобно груди крадущегося великана.

Гуго Биго готовился покинуть Лондон, чтобы защитить Линкольншир и Северные земли от дальнейшего разграбления королем. Длинный Меч и Ральф вместе с Людовиком осаждали Дувр, а его отец должен был остаться в Лондоне с Идой, Махелт и детьми.

Гуго тревожился. Иоанн внес разлад в их семью. Он поддел острием меча скрепляющий раствор, стены рухнули, и Гуго не знал, можно ли воздвигнуть их вновь, как его отец воздвиг Фрамлингем.

Он обошел конюшни, проверяя лошадей, черпая утешение в топоте копыт, теплых порывах пахнущего сеном дыхания. Покормил Эбена хлебной коркой с раскрытой ладони. Пирожок брыкался и резвился в своем стойле в предвкушении угощения. Печально улыбаясь, Гуго подошел к нему с двумя яблочными огрызками, которые приберег с ужина. Пони жадно сжевал их и потребовал добавки. Гуго вспомнил день, когда Пирожок пытался съесть вимпл Махелт, как они хохотали до колик и в тот момент между ними проскочила искра. Гуго сперва улыбнулся, но затем зажмурился и тихо выругался. Махелт держала его на расстоянии с тех пор, как вернулся Роджер. Она была вежливой, обходительной, внимательной, но не была Махелт. Все равно что обладать прекрасной восковой свечой, которую невозможно зажечь, и это было невыносимо. Гуго пытался не думать об этом слишком часто, не поддаваться переживаниям, отвлекал себя делами, коих хватало. В основном получалось, но иногда, как сегодня ночью, боль поднималась из глубин и угрожала поглотить его целиком.

Вернувшись в дом, Гуго на цыпочках прокрался в нишу за залом, отделенную занавеской, где под светлыми пушистыми овчинами спали дети. Ставни были открыты, и он смотрел на своих мальчиков, залитых голубым лунным светом, свернувшихся, словно щенки. Их младшая сестра спала в колыбели, рядом с походной кроватью няни. Гуго ощутил укол обжигающей сердце любви, и бремя на его плечах стало еще тяжелее. Как можно быть сразу всем и для всех?

Шаркая, он повернулся к кровати, хотя подумывал лечь спать в зале с мужчинами. Так было бы проще, но это означает признать поражение, а учитывая положение в стране, он может никогда больше не увидеть Махелт. Удрученный и полный опасений, Гуго вошел в комнату, намереваясь присоединиться к жене и проверить, потянется она к нему или нет. Однако кровать была пуста, и служанки тоже нигде не было видно. У него сжалось сердце при мысли, что Махелт могла сбежать… Приставить лестницу к стене и пуститься во весь опор, как когда-то. Затем он покачал головой и сказал себе, что это глупо. Она может оставить его, но никогда не бросит детей.

Свет еще горел в комнате его матери, и он нашел Махелт на дежурстве у ее кровати. На ней был плащ поверх сорочки, и длинная темная коса была переброшена через плечо, хотя жена накинула на голову шарф в знак почтения. Отец Майкл расположился по другую сторону кровати, сжав руки в безмолвной молитве.

Махелт посмотрела на дверной проем.

– Осталось недолго, – тихо сказала она. – Тем, кто хочет попрощаться, лучше поторопиться.

* * *

Утренний свет лился сквозь ставни, золотя плетеный коврик на полу и мерцая на красном шелковом покрывале. В саду играли дети, весело и звонко смеясь.

Ида открыла глаза. Ее пересохшие губы изогнулись в бесцветной улыбке.

– Отрадно слышать, как играют мои внуки, – прошептала она. – Прямо бальзам на раны.

– Постарайтесь отдохнуть, – ответила Махелт.

Ее свекровь пережила ночь и пошла на поправку на рассвете, но была еще очень слаба.

– У меня скоро будет время отдохнуть, – сказала Ида. – Много, много времени. – Она закрыла глаза и на мгновение забылась сном.

Крики детей стали громче, когда они пробегали мимо окна, а затем стихли.

Не считая священника, Махелт одна дежурила у постели больной. Гуго ненадолго вышел, чтобы отдать приказания своим людям насчет подготовки к походу на север, а граф пока и вовсе не изволил явиться. Длинному Мечу и Ральфу отправили послание, но до них было четыре дня езды, и Махелт знала, что даже на быстрых лошадях они не прибудут вовремя.

Ида снова открыла глаза и произнесла слабо, но отчетливо:

– Дочка, ты должна простить Гуго и перестать его винить. Это никому не идет на пользу, особенно тебе и детям.

Махелт промолчала, выпрямив спину, отчего казалось, что она отстранилась.

– Это просьба умирающей женщины, – хрипло произнесла Ида. – Я хочу, чтобы ты и мой сын жили в согласии, а не врагами. Не позволяй королю расколоть нашу семью, потому что тогда он одержит победу. – Она с трудом сглотнула, и Махелт помогла ей выпить разбавленного водой вина из кубка. – Ты сильная. – Ида откинулась на подушки, вино блестело на ее губах, она почти ничего не проглотила. – Сильнее, чем была я… Намного сильнее. – Голос графини стих. Махелт взглянула на нее с внезапным испугом, но Ида всего лишь собиралась с силами. – Обещай мне. – Она крепче сжала руку Махелт.

У Махелт засосало под ложечкой. То, о чем просила Ида, было невозможно, и все же Махелт не смела отказать.

– Обещаю, – произнесла она, сжав руку Иды.

– Хорошо, – кивнула Ида. – А теперь приведи ко мне Гуго.

Махелт отправилась на поиски мужа, но сначала встретила графа. Тот сидел в дальнем конце зала и деловито диктовал письма. Махелт затошнило. Вот человек, которого она должна называть отцом! Человек, который сидит и сочиняет письма, пока его жена умирает. Человек, который в конечном итоге в ответе за то, что случилось во Фрамлингеме. Неужели ему на всех наплевать?

Роджер и Гуго сидели рядом с ним, и граф разрешал им прикладывать печать к нагретому зеленому сургучу, пристально наблюдая за ними и показывая, что нужно делать. В голосе и поведении старика чувствовалась грубоватая нежность, а мальчики были трогательно серьезны.

– Сир… – Махелт чопорно присела в реверансе.

– Дочка? – произнес граф, не глядя на нее.

– Графиня… – Она вздернула подбородок. – Вы навестите ее?

Граф продолжал заниматься своими делами.

– Ей известно, что у меня много хлопот. Ей предоставлено все необходимое. Она ни в чем не нуждается.

– Не считая вашего присутствия, сир.

Граф пожевал что-то губами. Потом взмахом руки отослал писца и встал:

– Вы так и не научились держать язык за зубами.

Махелт сердито смотрела на свекра, считая его равнодушным и подлым. И в этот миг, как уже случалось прежде, она заметила проблеск страха в его глазах и поняла, что они не просто подернуты влагой от старости, но блестят от слез, а его подбородок, заросший седой щетиной, дрожит.

– Научилась, сир, – ответила Махелт. – Графиня думает, будто мало значит для вас, но я уверена, что она значит очень много. Если это вы понимаете как неумение держать язык за зубами, я не стану извиняться.

Граф велел Гуго вернуть печать в коробочку и вышел из комнаты, не проронив ни слова.

– Почему дедушка сердится? – спросил Роджер.

– Потому что я напомнила ему о долге, которого он предпочел бы не исполнять. – Махелт положила руки сыну на плечи. – На тебя он не сердится.

– Я помогал ему запечатывать бумаги, – важно заявил Роджер. – Грамоту для женского монастыря. Он сказал, это ради бабушкиной души.

– Вот как?

Грамоты – это хорошо, подумала Махелт, но заключать договоры с Господом, присылать врачей, оплачивать молитвы – совсем не то же самое, что быть рядом. Это бегство. Она знала, что если бы они поменялись ролями, Ида не оставила бы графа. Отправив Роджера и Гуго к няне, Махелт продолжила искать мужа. Зайдя за угол конюшен, она резко остановилась, потому что ее свекор стоял, прислонившись к стене, и плакал навзрыд, как будто его сердце истекало кровью. Махелт поспешно попятилась. Свекор, конечно, огрызнется, если заметит ее, и никогда не простит за то, что она видела его в подобном состоянии. Она направилась в сад, чтобы сорвать еще не отцветшие розы и зелень для комнаты Иды. В этот момент из огороженного плетнем участка с букетом в руках вышел Гуго.

Они замерли и с неловкостью посмотрели друг на друга.

– Я нарвал цветов для моей матери, – сказал он. – Подумал, что они утешат и развлекут ее.

– Я собиралась сделать то же самое. – Махелт решила не рассказывать ему об отце.

– Тогда отнесем их вместе. – Гуго остался на месте, но расправил плечи, как будто готовился к схватке. – Я много думал в последнее время.

– О чем? – подняла брови Махелт.

– Я сделал все, что смог, чтобы уладить разногласия между нами, – протяжно выдохнул Гуго. – Возможно, я в чем-то ошибся, но мне больше ничего толкового не приходит на ум. Наверное, я не в состоянии находиться в саду, который некогда пышно цвел, но теперь задушен терновником, и сознавать, что был небрежным садовником и та, для которой я его посадил, больше не приходит в мой сад.

Глаза Махелт щипало, горло перехватило до боли.

Гуго заговорил тише:

– Если вы не хотите меня… если хотите жить отдельным домом… я могу это устроить.

Чудовищность подобной возможности повисла между ними, как тяжелая, темная туча. Махелт ощутила, как ее тело напряглось в ожидании неизбежного шквала.

– Я жена Биго, – сухо сказала она. – На мне лежит долг перед этим домом и этими людьми. Как ваше решение расценит мир? А нашим детям вы скажете, что отослали меня прочь? Что больше не цените меня?

– Боже праведный, нет! – в ужасе воскликнул Гуго. – Почему вы вечно все выворачиваете наизнанку?

– Я не выворачиваю. Это было вывернуто с самого начала.

– Так давайте вывернем обратно… Прошу вас.

– Этого вы хотите? Разъехаться?

– Вовсе нет! – затряс головой Гуго. – Я думал, этого хотите вы, и собирался предоставить вам возможность разъехаться с честью. Вы не будете унижены.

– И ожидали, что я поблагодарю вас за это и мое мнение о вас улучшится?

Гуго безрадостно взглянул на жену.

– Нет, – ответил он. – Не ожидал, но надеялся, возможно, тщетно. Просто подумайте об этом. Я спрошу вас еще раз, когда вернусь с севера.

Гуго повернулся к залу, Махелт зашагала рядом с ним, и оба они молчали. Жизнь действительно вывернута наизнанку, подумала она, и трещит по швам.

* * *

Дыхание Иды было едва ощутимым, и ее руки были холодными и хрупкими, как лапки воробья зимой. Гуго держал их и вспоминал, как ловко эти руки управлялись с иглой. Он вспоминал все ее объятия, вспоминал, как мать притягивала его к себе или, наоборот, толкала вперед силой безоговорочной любви, которую он скоро утратит навсегда. Осенний день за открытым окном был ярким, словно освещенный огнями. Садовые цветы стояли в кувшине в нише, и бодрящий ветерок вносил свежую струю в запахи ладана и болезни.

Отец Майкл стоял на коленях у кровати, пропустив четки между пальцев, и читал отходные молитвы звучным, но негромким голосом. Братья Гуго тихо вошли в комнату, но его отец так и не явился. Роджер и Гуго вошли в комнату с широко распахнутыми серьезными глазами и присоединились к родителям. Гуго собирался что-то спросить, но опомнился и прижал палец к губам. Ида шевельнула головой на подушке, и стало ясно, что она до сих пор в сознании, но слишком устала и ослабла, чтобы открывать глаза. Но она кое-что прошептала.

– Она хочет видеть дедушку, – громко произнес Гуго.

Махелт сидела рядом с Гуго, читая молитвы, и время от времени бормотала слова утешения. Услышав это, она встала и вышла из комнаты.

Она нашла свекра в его личных покоях: граф сидел в кресле и держал вышивку, над которой Ида работала, прежде чем болезнь помешала ей шить. Это была лента для шляпы с узором из зеленой листвы. Из-за листочка нахально выглядывал кролик.

– Сир, – произнесла Махелт. – Вам надлежит явиться. – Когда граф не ответил, она добавила: – Это ваш долг. Вы часто указывали мне, в чем состоит мой долг. Теперь я напоминаю вам о вашем.

Махелт увидела, как он стиснул челюсти.

– Я не могу, – произнес Роджер Биго.

– Графиня зовет вас. Неужели вы ее разочаруете?

Мгновение Махелт казалось, что свекор снова огрызнется на нее, но он встал и глубоко вдохнул:

– Вы правы, дочка. Это мой долг перед ней. Я могу досадовать на вас за это, но вы правы, что настоятельно напоминаете мне. – Шаркая ногами и спотыкаясь, граф вышел из своего убежища и направился в комнату жены.

Махелт шла рядом, чтобы проводить и поддержать его, и за эти краткие мгновения ей показалось, что она выросла, а он уменьшился.

Когда граф вошел в комнату, Гуго немедленно освободил место у кровати и предложил отцу занять его. Граф покачнулся, опустившись на складной стул, но удержался. Он медленно поднял руки и снял шляпу, обнажив редкие седые волосы. Наклонившись вперед, он взял Иду за руку.

– Жена моя, – произнес граф, – неужели вы оставите мне незаконченное шитье? – Он положил под другую ее руку ленту, которую сжимал.

Ида чуть слышно ахнула и повернула к нему голову. Ее рука сжала ткань.

– Я не хочу уходить, – прошептала она, – но если нить перерезана, вещь закончена, готова она или нет. Вам это должно быть известно. Простите, что не исполнила свой долг…

– Ида, вы всегда исполняли свой долг, и более того.

Графиня слабо и печально улыбнулась.

– Я полюбила вас с первого взгляда, – произнесла она и больше уже не говорила.

* * *

После смерти Иды повисла тишина в краткий миг, необходимый, чтобы осознать горе. Махелт сдерживала собственные чувства, понимая, что теперь она хозяйка дома, благополучие и стабильность которого зависят от нее. Иду следовало омыть, положить на стол, потом зашить в саван, отнести в церковь и устроить бдение.

Свекор Махелт по-прежнему сидел у кровати и держал жену за руку, с отчаянным, несчастным видом глядя на ее неподвижное лицо, как будто побуждал ее очнуться. Подойдя к нему, Махелт обняла его за плечи, желая утешить. Граф смахнул слезу, все еще сжимая вышитую ленту.

– Я любил ее, – произнес он сдавленным голосом.

Махелт задумалась, сколь глубоко уходят корни этого напряжения. Сожалеть уже поздно. Но на пути любви – она прекрасно знала – часто возникают преграды, а этот человек был частью одной из преград. Сейчас Махелт испытывала лишь грусть и жалость. Он мог расхаживать в мехах, держать в руках бразды правления, но сейчас был беззащитен и слаб, а силой обладала она.

– Идемте, – сказала Махелт. – Пусть служанки позаботятся о графине. Ее нужно омыть и подготовить надлежащим образом, и вы скоро сможете увидеть ее снова.

Граф встал, пошатываясь, как лунатик, и Махелт передала его на попечение Гуго. Лицо Гуго тоже избороздили морщины от горя, но он был собран и полностью владел собой. Их глаза на мгновение встретились, обещая сотрудничество и понимание, и хотя пока только хрупкое, начало было положено.

* * *

Начались приготовления, чтобы перевезти тело Иды в Тетфорд для похорон. В первую ночь бдение было устроено в церкви Святой Маргариты, недалеко от дома. Граф настоял на том, чтобы задрапировать гроб самой дорогой шелковой тканью, какую смогли найти, и собственноручно возложил на него знамена Тосни и Биго и наполовину вышитую ленту с аккуратно заткнутой на изнанке иглой, как будто ее владелица лишь на мгновение вышла из комнаты.

На рассвете, после службы, они позавтракали со слипающимися глазами, и мужчины надели доспехи. Траурный отряд выехал из Лондона, чтобы проводить гроб Иды за восемьдесят миль до Тетфорда. Ветер брызгал дождем, и затянутое тучами небо обещало еще худшую непогоду. Шелк под гробом был укрыт серой шерстяной тканью, а поверх настелено вощеное полотно для шатров. Махелт поцеловала на прощание сыновей и малышку, которые оставались в Лондоне с нянями и слугами, и села на свою кобылу. Граф замкнулся в рассеянном, потрясенном молчании, и тем, кто его окружал, приходилось направлять каждый его шаг. Махелт предполагала, что Гуго или его отец захотят оставить ее дома, но никто не попытался ей запретить. Но если бы они посмели, Махелт была готова сражаться и, несомненно, на этот раз одержала бы верх.

Глава 45

Тетфорд, октябрь 1216 года

Иду похоронили в хоре приората Тетфорда со всеми подобающими церемониями, пусть и без пышности, положенной на похоронах графини. В некотором роде похороны отразили ее жизнь, подумала Махелт. Ида никогда не обладала властью за пределами домашнего круга и не стремилась к ней. Ей уместно покоиться здесь в ожидании дня, когда муж присоединится к ней и они будут вечно спать бок о бок. После смерти жены граф словно заблудился в тумане, погрузился в сумерки между жизнью и смертью. По крайней мере, на время власть перестала его интересовать. Гуго взял командование на себя, решал, где переночевать, и заботился обо всех вопросах безопасности отряда.

Они остановились в гостевом доме приората, воспользовавшись гостеприимством отца Винсента. До сих пор Тетфорд избегал разграбления бесчисленными армиями, бродящими в округе, и настоятель не желал привлекать внимания к приорату Пресвятой Девы со стороны какой-либо партии. Он тепло поприветствовал своих покровителей, но в то же время вежливо осведомился, когда они намерены уехать.

– Завтра, – заверил его Гуго. – С первыми лучами солнца.

После этого настоятель расслабился, в свою очередь пообещав позаботиться о графине и ежедневно читать службы за упокой ее души.

– Невыносимо видеть, как страну снова раздирает на части, – произнес настоятель Винсент. – Мой дед рассказывал ужасные истории о войне между императрицей Матильдой и ее кузеном Стефаном за власть над Англией. Люди говорили, что Христос и его святые спят. И вот теперь все повторяется. Поля горят, мужчины убивают друг друга ради власти. Я каждый день молюсь о мире.

– Как и все мы, – откликнулся Гуго. – Но пока мы не добьемся справедливости, мир не наступит.

– В таком случае я молюсь и о справедливости.

– Аминь!

– И помилуй нас Господи.

Гуго вежливо кивнул в знак согласия. В последнее время он видел мало милости Господней, хотя в глубине души продолжал верить, что Господь милосерден, а безжалостные зверства – дело рук человеческих.

Он провел еще одну ночь в бдении у могилы матери, поддерживая отца, от которого осталась лишь внешняя оболочка, как будто Ида питала его душу. Граф отказался снимать доспехи и настоял на том, чтобы стоять у гроба в кольчуге, койфе[35] и шоссах.

– Я постоянно оставлял ее, – сказал он, сгорбившись под весом доспехов. – Всю жизнь мне нужно было уезжать, и жена ненавидела это. Наверное, ты помнишь эти времена… Головные боли и слезы. Ничего нельзя было поделать. Я должен был исполнять свой долг, но она так и не поняла. А теперь… – Он закрыл глаза. – Господи помилуй, теперь она оставила меня, и я не знаю, как это вынести… Но я должен вынести, потому что, как и у нее, выбора у меня нет. – Граф опустил голову и заплакал.

* * *

Утром Махелт пришла окончательно проститься со свекровью, пока их отряд готовился к возвращению в Лондон.

– Покойтесь с миром. – Она положила на могилу вечнозеленый венок. – Я буду навещать вас… Часто. Обещаю, вы не будете забыты.

Единственным ответом был мягкий стук дождя по кровельной дранке, шарканье ног монаха по плиточному полу и чувство глубокой грусти.

Через пять миль по дороге домой они ощутили запах дыма, а затем увидели темные клубы, поднимавшиеся от усадьбы неподалеку. Гуго приказал сомкнуть ряды и отправил разведчиков.

– Это не дым от угольной кучи или обычного огня, – с обеспокоенным видом произнес он и взялся за рукоять меча.

Встревоженная запахом, кобыла Махелт вскинула голову и пошла боком.

– Это не король, – сказала Махелт.

– Возможно, отряд фуражиров.

Один из разведчиков, посланных Гуго, вернулся галопом.

– Сожженная усадьба, милорд, – сообщил Джервас де Брейдфилд. – Зарезанные животные и несколько трупов. Остальные, по-видимому, сумели бежать. Лошадиный навоз еще свежий. Я бы сказал, они явились вскоре после рассвета. Около тридцати человек, судя по следам, но земля слишком взрыхлена.

В их отряде было примерно столько же людей, не считая графа и Махелт. Отряд такого размера означал, что фуражиры отделились от более крупной армии на расстояние удара, но где находится эта армия, которая сеяла разрушение на своем пути, Гуго не знал. Возможно, направляется в Кембридж или Питерборо, но точно сказать было нельзя. Он надеялся, что не в Тетфорд.

Они прибавили ходу, и в отдаленной деревне тревожно зазвонил церковный колокол. Махелт вздрогнула и порадовалась, что едет верхом по-мужски и может поспевать за остальными. Еще она была благодарна Господу, что дети в безопасности в Лондоне. Дождь полил сильнее. Гуго ехал рядом с женой, постоянно оглядываясь по сторонам и поглаживая рукоять меча. Они мало разговаривали и ехали быстрой рысью.

Внезапно из дождя выехал отряд вооруженных до зубов мужчин и преградил им путь. Махелт вцепилась в нож на поясе. Рыцари и сержанты Биго схватились за оружие.

– Спокойно, – предупредил Гуго, подняв правую руку. – Это союзники. Посмотрите на их щиты. На них эмблема Перша. Они служат Людовику… И кажется, граф Перш – ваш родственник?

– Дальний родственник по линии отца, – ответила Махелт, стараясь не выказывать беспокойства.

Гуго пустил Эбена вперед и поприветствовал их вожака, мужчину с жестким взглядом, сломанным носом и недостающим передним зубом.

– Мы не станем с вами ссориться, – произнес Гуго, – если вы нас не вынудите.

– Мы тоже не станем с вами ссориться, милорд Биго, – ответил вожак, выказав столь же хорошее знание геральдики. Его нахальный, бойкий взгляд упал на Махелт. – Как и с вами, родственница моего господина. Вы предоставите нам возможность ехать по своим делам, а мы позволим вам ехать по своим.

– И в чем же состоит ваше дело? – осведомился Гуго.

– В бывшем короле Англии. Наши разведчики утверждают, что он в Кембридже, милорд. Мы едем, чтобы захватить его.

– Вам понадобится больше людей.

– У нас достаточно людей, – ответил солдат. – Мы передовой отряд. Остальные следуют за нами.

– В таком случае берегитесь. В трех милях к востоку – разоренная ферма. Вы можете наткнуться на фуражиров короля.

– Благодарю за предупреждение, сир. Мы будем настороже.

Солдаты отступили на обочину, чтобы дать им проехать. Гуго отметил, что их вьючные животные нагружены кастрюлями, связками лука, горшками меда и курами со свернутыми шеями, из клюва одной из птиц сочились темные капли крови. Ему стало не по себе еще больше. Обернувшись, он встретил задумчивый взгляд жестких глаз рыцаря.

Следующая ферма, на которую они наткнулись, тоже была разорена. Старуха сидела на пне во дворе, выла и сквернословила, а за ее спиной ревело пламя в доме и сарае. Мертвый сторожевой пес распластался во дворе, из его рассеченного бока вывалились кишки. При виде вооруженных мужчин женщина попыталась убежать, но споткнулась и растянулась в грязи. Гуго начал было спускаться с коня, но отец внезапно опередил его, стряхнув оцепенение и преградив женщине путь.

– Мерзавцы, мерзавцы! – кричала она на английском, потрясая сучковатыми кулаками. – Французские сукины дети!

– Госпожа, мы не французы, мы англичане, – ответил граф на ее языке, которым владел вполне сносно.

– Англичане, французы, все вы одинаковы! – кричала она. – Вам на нас наплевать… Наплевать! Мой дом сгорел, мои куры передушены, запасы разграблены. Убейте меня прямо сейчас, потому что зиму я не переживу. Я все равно что мертва!

Старуха бессвязно поведала свою историю. Вчера явились солдаты, требуя еды и припасов. Они забрали коз и поросенка, которого она откармливала на убой, мешки с мукой и даже грибы, которые она собрала утром. Куры кормились во дворе, и солдаты поленились их ловить, но она лишилась своих гусей. А сегодня утром явился еще один отряд и забрал то, что оставил первый, – кастрюлю, кур и мед. Мародеры потребовали денег, и когда женщина сказала, что у нее ничего нет, подожгли дом в качестве прощального «подарка».

Это была обычная история шевоше. Солдаты проходили через земли. Они грабили, жгли, разрушали, ничего не оставляя врагам, чтобы те не могли прокормиться.

Гуго предложил отвезти женщину в ближайший город, но она с негодованием отказалась. Однако взяла пригоршню серебряных пенсов, одеяла и хлеб, которые Махелт выделила из собственных запасов.

– Держитесь подальше от дороги и идите в приорат Тетфорда, – посоветовал Гуго. – Скажите, что вас послал граф Норфолк и велел дать вам милостыню в память о графине Иде.

Старуха презрительно взглянула на него.

– А в память о ком мне вот это? – спросила она, указывая на свою разоренную ферму.

* * *

Гуго принял решение увести отряд с дороги и далее следовать малоизвестными тропами. Хотя это удлиняло путь, так было меньше шансов наткнуться на отряды мародеров, неважно какой партии. Тем не менее запах дыма по-прежнему густо висел в воздухе, и они то и дело встречали людей, которые прятались в ложбинах и рощах со своим добром и животными. Попадались и трупы: на деревьях висели покойники с раздувшимися сломанными шеями. На обочинах лежали тела дряхлых и немощных, погибших во время бегства. Один раз им встретилось душераздирающее зрелище мертвой старой женщины, которая прижимала к груди маленького ребенка, очевидно внука. Махелт заставляла себя смотреть: она должна засвидетельствовать творящиеся зверства, отвернуться было бы трусостью. Гуго тоже смотрел, поджав губы от невысказанного отвращения. Повсюду они слышали одно и то же: пришли люди короля Иоанна, грабя и сжигая, а за ними – французы, делая то же самое. Как сказала старуха, они друг друга стоили. Мир горел.

В сумерках отряд остановился, чтобы напоить лошадей и провести ночь в Бишопс-Стортфорде. Гуго рассудил, что там будет относительно безопасно, поскольку до Лондона всего день езды. Здесь не было людей короля, а французы, отправившиеся на север грабить, уже прошли.

Они попросили приюта в поместье, и управляющий епископа Лондонского открыл для них конюшни и позволил лечь в зале. Еды оказалось в обрез, и они довольствовались собственными припасами, дополнив их местным элем, водянистым и кислым. Слуги следили за ними, сверкая глазами.

Отец Гуго кутался в меха, сгорбившись в раздумье над кубком.

– Та старуха, – произнес он, – какую справедливость она видела? Столько ферм сожжено! Столько полей выгорело дотла, столько животных и людей погибло! Мы возделываем землю и выращиваем скот, а затем либо смотрим, как дело наших рук уничтожают, либо сами беремся за факелы. Когда-то у меня была прелестная молодая жена, и я построил замок на пепелище старого, сожженного королем. Теперь у меня нет ни жены, ни замка, и все, что я видел сегодня, – сожженные дома, любезность новых королей. Я слишком зажился на свете.

– Вы устали, утомлены дорогой и скорбите. – Гуго был потрясен, что его отец заговорил о том, чтобы сдаться. Отец всегда встречал испытания с непоколебимым, стоическим хладнокровием. – Вам станет легче, когда мы доберемся до Лондона.

Граф поднял на Гуго усталые покрасневшие глаза.

– Не указывай мне, что мне чувствовать. – Он отыскал соломенный тюфяк, который положил его оруженосец, закутался в плащ и повернулся спиной, не проронив больше ни слова.

Гуго сел на скамью у камина и тоже запахнулся в плащ. Махелт присоединилась к нему, и он протянул ей свой кубок. Она сделала глоток, и Гуго смотрел, как двигается ее горло. По дороге жена почти ничего не говорила и еще больше замыкалась в себе с каждой новой картиной грабежа и злодеяний, сожженных ферм, разрушений и бессмысленных убийств.

– Ваш отец прав, – вяло сказала Махелт. – Все едино. Людовик и Иоанн. Разницы между ними ни на грош.

– В мирное время разница между ними безмерна, – ответил Гуго, – но в военное время – действительно никакой. По крайней мере, для простого народа.

Он взял у жены кубок, выпил и налил еще. Хотя эль был скверным, по крайней мере, он мог занять себя привычным делом. Поглядывая на отца, свернувшегося клубочком под одеялом, Гуго не мог поверить, что тот отвернулся к стене.

– Вы должны взять власть в свои руки, – сказала Махелт. – Даже если ваш отец поправится, он уже не способен принимать решения.

– Думаете, я способен? – невесело засмеялся Гуго.

Она немного помолчала и тихо ответила:

– Да.

Гуго осторожно выдохнул. Махелт была отважной, искренней и сильной, но никогда не признавала своих ошибок. Даже пойти на компромисс было для нее нелегко. Ему показалось, что дверь, которую захлопнули у него перед носом, вновь приоткрылась и в щель упал лучик света.

– Причем верные решения?

– А кто на это способен? – Подбородок Махелт задрожал. – Я знаю, почему вы хотели, чтобы мы с детьми остались во Фрамлингеме. Вы всего лишь мужчина, как вы сами сказали. А я не только дочь Маршала, но и жена Биго, и мне нужно двигаться дальше, или я навсегда останусь в этом ужасном одиноком месте.

У Гуго заныло в груди от распиравших его чувств, от надежды, которую он не смел выказать. Он притянул жену к себе и нерешительно поцеловал, а она столь же нерешительно откликнулась. Их объятие было заданным друг другу вопросом, определенного ответа на который еще не существовало. Они легли на соломенные тюфяки, разложенные оруженосцами, и уснули, заключив друг друга в объятия. Впервые за много месяцев они были так близки – рука Гуго обхватила длинную темную косу Махелт, ее рука лежала на его груди, ощущая размеренное биение сердца.

А граф спал один, как уже очень давно, и слезы заполняли следы лет в уголках его глаз.

Глава 46

Лондон, октябрь 1216 года

В доме на Фрайди-стрит Махелт наблюдала за тем, как вокруг большой кровати развешивают новый полог. Полог был темно-красным, из добротной тяжелой ткани фламандского прядения, идеальный выбор для зимы, но когда его повесили, руки у всех горели огнем. Наконец она отступила, осмотрела полог, проверила длину и с облегчением кивнула женщинам, чтобы те раздернули занавес и закрепили на крючках, пока не настанет время задернуть его перед сном.

Они провели в Лондоне уже десять дней, и Махелт постепенно втянулась в повседневные заботы. После возвращения домой она первым делом обняла детей и некоторое время не выпускала их из виду.

Гуго должен был уехать почти сразу по делам графства, а именно чтобы забрать деньги из клада, спрятанного в аббатстве Колна. При упоминании этого места, осознании, что он едет туда, между ними вновь возникло напряжение, но Махелт постаралась не бередить раны, которые едва начали заживать. Им нужны эти деньги, и придется проживать свои запасы, потому что доступа к доходам с поместий нет.

После их возвращения свекор бо́льшую часть времени сидел у огня и поначалу лишь глядел на него, вызывая в памяти картины прошлого и прижимая к груди вышитую ленту, над которой трудилась Ида. Однако в последние несколько дней он немного стряхнул оцепенение и начал работать над документами и грамотами, касающимися юридических аспектов правления Людовика. Казалось, он обрел утешение в подборе выверенных слов и решении интеллектуальных вопросов, не требующих эмоций. Он искал утешения у внуков, и хотя Роджер был слишком непоседлив, Гуго нравилось сидеть рядом с дедушкой и смотреть, как тот пишет. Оба мальчика были в восторге от песочницы, процесса плавки сургуча и прижимания печати к податливому материалу. Махелт припомнила, как делала то же самое, когда ее отец запечатывал документы, протянутые писцом, и какой важной тогда себя чувствовала. Приступ грусти пронзил ее. Махелт почти не видела отца после его возвращения в Англию. Ведущиеся военные действия означали, что она не может навестить свою семью, поскольку это небезопасно. Пока отец Гуго сидел у огня и вникал в юридические документы, ее отец разъезжал на коне на службе у Иоанна, все еще крепкий и бодрый, все еще в седле, но в семьдесят лет ему тоже следовало сидеть дома и смотреть, как внуки играют у ног.

– Мадам, прибыл ваш брат, – объявила в дверях Орлоция.

– Мой брат? – Махелт огляделась по сторонам.

– Лорд Уильям.

У Махелт похолодело внутри. Когда ее брат явился без предупреждения в прошлый раз, он привез ужасную весть.

– Попроси его подняться, – произнесла она нарочито спокойно. – И принеси вино и медовый хлеб.

Орлоция удалилась. Через несколько мгновений в комнату вошел Уилл. Махелт поспешила обнять его с радостным возгласом, хотя была потрясена его изможденным видом.

– Я так рада тебя видеть! – воскликнула она. – Как поживаешь?

Уилл махнул рукой.

– Неплохо, сестренка, – ответил он больше из вежливости, нежели искренно. – А ты?

– Тоже неплохо, – поморщилась Махелт. – Я решила подготовить эту комнату к зиме, поскольку, похоже, мы проведем ее в Лондоне.

Вернулась Орлоция с вином, Махелт отослала ее и сама наполнила кубок Уилла.

– Говорят, весь Линкольншир сгорел от рук Иоанна, и он нередко подносил огонь лично. – Она содрогнулась, вспомнив собственное суровое испытание. – Утверждают, что, когда де Молеон принял взятку от монахов аббатства Кроуленда за то, чтобы их земли не трогали, Иоанн выбил серебро из его рук и отправился жечь аббатство самостоятельно. Говорят, он поджигал стога и здания и бегал туда-сюда, хохоча, как безумец.

– Боюсь, это правда, – кивнул Уилл. – От нашего короля можно ожидать чего угодно. Сейчас он в Линне, ищет поддержки у наемников, но есть новость, и потому я приехал. – Он бросил на сестру взгляд, сверкающий от нетерпения. – Де Бург оказался в сложном положении в Дувре и заключил перемирие, чтобы испросить разрешения Иоанна сдать замок. Если Дувр падет, Людовик овладеет югом, и мы окажемся еще на шаг ближе. Где Гуго?

– Уехал в аббатство в Колне, – ответила Махелт, – но скоро должен вернуться. Ты видел нашего отца?

Уилл покачал головой, уголки его рта опустились.

– После Глостера не видел. Я уехал оттуда, потому что должен был уехать… У меня не было выбора.

– Не могли же вы сражаться друг с другом, – кивнула Махелт.

Уилл захватил Глостер, но их отец и граф Честер прибыли, чтобы освободить его. Если бы Уилл не пошел на попятную, отец и сын схлестнулись бы в ожесточенной схватке, отрезав пути назад.

– Я устал от войны. – Уилл вздрогнул. – Сколько бы я ни прорубал себе дорогу на свободу, я вновь оказываюсь в окружении, и с каждым разом вырваться все сложнее. Я никогда не перестану сражаться с Иоанном, но иногда задаюсь вопросом: ради чего? Какой мир нас ждет, если Людовик восторжествует? Порой мне кажется, что могильный покой, тогда я, по крайней мере, усну рядом с Элис. – Он взглянул на свою маленькую племянницу, которая забрела в комнату в сопровождении няни. – Мой сын сейчас как раз учился бы ходить, если бы ему дозволили жить.

– Уилл, не надо. – Махелт сжала его плечо, не в силах видеть своего жизнерадостного властного брата таким подавленным и чувствуя, как его горе разрывает ей сердце.

Он поднял руку и положил поверх ее ладони, молча принимая сочувствие.

Во дворе за окном раздался стук копыт. Махелт поспешила выглянуть.

– Гуго вернулся! – Махел ощутила прилив облегчения. Но, увидев, как муж поднял взгляд на окно и поспешно направился к лестнице, прошептала: – Что-то случилось.

Уилл встал и инстинктивно взялся за рукоять меча.

Гуго ворвался в покои, а за ним порыв лютого октябрьского ветра.

– Вы слышали? – выдохнул он с вздымающейся грудью, сверкая глазами, яркими, как цветы вероники. – Иоанн умер! – (Махелт и Уилл уставились на него.) – От дизентерии. Он заболел в Линне, но добрался до Ньюарка и умер там. Я услышал новость по дороге сюда. Я думал, может, вы уже знаете. К полудню об этом узнает весь Лондон.

– Иоанн умер? – Уилл моргал, как будто его разбудили от крепкого сна. – Вы уверены?

– Короля внесли в Ньюарк на носилках, – кивнул Гуго, – и он кричал в агонии при каждом шаге. Аббат Крокстона находился у его смертного одра. Иоанн назначил вашего отца одним из исполнителей своего завещания и поручил ему особо позаботиться о своем старшем сыне.

– Моего отца? – Сердце Махелт забилось быстрее.

– Под надзором папского легата. Король будет похоронен в Вустере, и юного Генриха коронуют в Глостерском аббатстве. Похоже, регентом до совершеннолетия мальчика назначат либо вашего отца, либо Ранульфа Честера.

Махелт переводила взгляд с брата на мужа и видела одинаковое выражение на их лицах. Они напоминали пловцов, которые сражались с волнами так долго, что выбились из сил, и наконец их выбросило на неведомый берег. Но что лежит за прибрежной полосой? Облегчение от возможности дышать не радует, поскольку каждый вдох дается с трудом.

– Всю свою юность и зрелость я страдал от этого человека. – Уилл судорожно вздохнул. – Он стоил мне жены, семьи, чести. И вот его нет… Словно я поднял меч, но поразил лишь туман. – Запустив пальцы в волосы, он поднялся. – Мне нужно уйти и подумать… Подумать, что делать.

– Нам всем нужно, – ответил Гуго скорее мрачно, чем радостно.

* * *

Сидя рядом с Махелт за новым пологом кровати, Гуго взял гребень, которым жена собиралась провести по волосам. Было очень поздно, но никто еще не спал. Весь Лондон бурлил от известия о смерти короля. Пивные и харчевни были набиты людьми, которые обсуждали новость и строили предположения, что их ждет дальше. Никто не хотел отправляться домой. Не обошлось без пьяных потасовок, и кое у кого утром будет болеть голова… не только от чрезмерного винопития.

Гуго взял прядь тяжелых темных волос Махелт и провел гребнем по их блестящему полотну.

– Я был бы счастлив, если бы мне пришлось заниматься только этим до конца своих дней, – пробормотал он.

– У вас устала бы рука, – с улыбкой ответила она.

– Я потерпел бы. Удовольствие перевесило бы боль.

Махелт беззвучно засмеялась:

– Неужели?

– Надеюсь.

К ним вернулась легкость в общении, пусть неуверенная и все же несомненная, словно первый день весны после долгой суровой зимы. Почва под ногами вполне могла замерзнуть вновь. Гуго расчесывал и разглаживал волосы жены, пока они не превратились в блестящую, лоснящуюся пряжу, потрескивающую жизненной силой. Наконец Махелт повернулась к мужу и обвила его шею руками.

– Так давайте подкрепим эту надежду, – сказала она.

Они занимались любовью одновременно страстно и нежно. В яростной схватке сгорели остатки злобы и разочарования, напряжение ослабло, раны затянулись и были выкованы новые связи. Гуго стиснул зубы, ощутив приближение вершины блаженства, и приготовился отпрянуть, но Махелт обвила его ногами и обняла еще крепче.

– Нет, – выдохнула она ему в ухо. – Я хочу вас целиком! Сейчас же!

Ее слова заставили Гуго излиться, и он прижался головой к шее Махелт, судорожно повторяя ее имя. Когда она выгибалась навстречу, ему казалось, что он вернулся домой после долгого и бурного путешествия. Позволив мужу излиться в себя, Махелт как бы говорила, что готова зачать новое дитя – она прошла долгий путь и теперь хочет от него ребенка.

Гуго продолжал прижимать жену к себе, не желая расставаться, и только натянул на их тела покрывало. В тусклом свете прикроватной свечи Махелт погладила его по лицу.

– Если сегодня был зачат ребенок, – прошептала она, – если Господь благословит нас младенцем, я хочу, чтобы наш сын или дочь родились в мирной стране. Несомненно, к тому времени все будет кончено. И мы тогда можем строить планы на жизнь.

Гуго запустил пальцы ей в волосы:

– Главной преграды больше нет, но мы с отцом присягнули Людовику и ради общего блага должны действовать осмотрительно. Очень многое зависит от того, что происходит сейчас.

– Вы имеете в виду, от моего отца?

– Да, от вашего отца. Если кто-то и может провести нас сквозь бурю, так это он.

Махелт подняла голову и посмотрела на мужа:

– Вы готовы выступить на его стороне против Людовика?

– И нарушить клятву? – нахмурился Гуго. – Мы дали Людовику слово чести. Ваш отец, как никто, должен это понять. Сперва надо разобраться, кого мы поддерживаем, ведь иначе равновесия не удержать.

Гуго ожидал, что Махелт ощетинится и с глубоким негодованием заявит, что он должен немедленно присягнуть ее отцу, но она оставалась тихой и задумчивой.

– Так я могу ему написать?

Гуго помедлил. Тот факт, что Махелт спрашивала разрешения, был уступкой с ее стороны, которая смягчила его сердце, но в то же время ему было что возразить.

– Вы мне не доверяете. – В ее голосе прозвучало эхо прежней злобы.

– Вовсе нет, – поспешно ответил он, зная, что молчать не следовало, ведь Махелт вспыхивает быстро, а раны еще свежи… у обеих сторон. – Я знаю, вы сделаете все, чтобы залатать бреши. Но наши письма должны быть написаны совместными усилиями.

Махелт, сощурившись, разглядывала мужа:

– Поскольку мы доверяем друг другу?

– Поскольку мы одно целое, – ответил он. – Как тот синий пояс, который мы сплели вместе, как дети, которых мы породили.

Гуго вновь приник к губам жены, чтобы скрепить слова поцелуем, а также чтобы утешить ее. Он напряженно ожидал возражения, что доверять и быть одним целым – разные вещи.

– Всегда есть место, где детали перемешиваются, какими бы несходными они ни были, – добавил он.

Махелт неохотно засмеялась.

– О да, – согласилась она. – Несомненно, муж мой.

Махелт лизнула пальцы и перегнулась через Гуго, чтобы загасить свечу. Их окутала темнота.

* * *

Сумерки конца февраля были пронзительно-холодными. Кутаясь в подбитый мехом плащ, Махелт стояла рядом с Длинным Мечом и протягивала руки к недавно разведенному огню, потрескивающему в камине. Воздух едва начал согреваться, и вокруг притаился холод. Они приехали в Тетфорд днем, и пока слуги готовили дом, Махелт посетила службу в аббатстве и могилу Иды. В память об Иде она отдала бедным три плаща и три марки серебра и положила на могилу свежий вечнозеленый венок.

Ее свекор остался в церкви, читая молитвы, пока горела свеча, и найдя для покойной Иды время, которого никогда не находил для нее при жизни. Возможно, граф размышлял об отпущенном ему времени и дне, когда он тоже упокоится под камнем в церкви приората. Родственники не стали мешать его бдению и вернулись домой. Дом был заперт много месяцев назад, и в нем было холодно и сыро, тем более что дом стоял недалеко от реки, но, по крайней мере, теперь огонь пылал вовсю, и постельное белье, которое Махелт захватила из Лондона, было свежим и пахло травами. Приор пообещал прислать кушанья со своих кухонь, и хотя в это время года можно ожидать лишь похлебки и соленой рыбы, зато они будут горячими. Гуго разговаривал на улице с конюхами, Роджер и Гуго сопровождали его. Со двора доносились звонкие голоса детей, играющих в пятнашки, и более глубокий голос их отца, погруженного в обстоятельную беседу о состоянии лошади, страдающей коликами.

На время долгого и мрачного Великого поста противоборствующие стороны заключили перемирие, чтобы восстановить силы и обдумать свое положение и варианты действий. Ее отца выбрали регентом, чтобы править от имени девятилетнего сына короля Иоанна. Уильям Маршал пообещал амнистию и издал более продуманный вариант Великой хартии, обговоренной и подписанной в Раннимиде. Некоторые бароны вернулись в строй, но в целом люди были осторожны. Как заметил ее свекор, это все равно что идти в курятник по следу из крошек, не зная, что тебя ждет – удобный насест или топор палача. То, что крошки разбрасывал отец Махелт, не заставило его переменить мнение. Гуго был неразговорчив и лишь возразил, что суть не в курятнике, а в том, чтобы ясно видеть и понимать, кто ты и на чем стоишь. Если под ногами нет твердой почвы, как двигаться дальше? Если дал человеку клятву, его нельзя предавать, если только он не предаст первым, ведь это дело чести.

Махелт повернулась к Длинному Мечу, который, как и она, молча смотрел в огонь.

– Я рада, что вы приехали, – сказала она. – Ради вашей матери и ради вас.

– Я тоже, – криво улыбнулся Длинный Меч, – хотя и сомневался, что буду желанным гостем.

– Времена меняются, – ответила Махелт. – Иначе и быть не может.

Она подошла к дорожному сундуку, стоявшему в углу, распустила завязки и достала маленькую эмалированную коробочку, которую ей доверила Ида.

– Ваша мать хранила при себе эту шкатулку до конца своих дней, – произнесла она. – Графиня хотела, чтобы вы получили ее.

Длинный Меч робко взял шкатулку, открыл и взглянул на крошечные ботиночки и прядь волос.

– Они принадлежали вам, – пояснила Махелт. – Это единственное, что осталось у графини, когда ее вынудили покинуть вас. Она искренне горевала о своей утрате, и это было одно из величайших ее сокровищ.

Длинный Меч осторожно закрыл шкатулку.

– Благодарю вас. – Под скулой у него дергалась мышца. – Я тоже буду дорожить им.

В комнату вошел Гуго в сопровождении сыновей, и Длинный Меч сразу засунул шкатулку под мышку, выражение его лица вновь стало замкнутым.

Гуго заметил движение единоутробного брата, когда отправлял мальчиков умываться.

– Она любила вас, – сказал он. – Любила так глубоко, что это стало незаживающей раной… для всех.

Длинный Меч снова достал шкатулку и посмотрел на нее.

– Мне жаль, что я не узнал мать лучше. – Он потер пальцем позолоту.

– Нам всем жаль… И больше всех – моему отцу. Моей матери было о чем жалеть в жизни, а отцу стало о чем жалеть после ее смерти. – Гуго направился к двери. – Я приведу его.

– Я пойду с вами, – вызвался Длинный Меч.

Гуго скрыл удивление. Пусть они с единоутробным братом и заключили перемирие, но общаться тесно – иное дело. Путь к приорату был недолгим, впереди шел паренек из конюшен, освещая им дорогу фонарем. Река блестела, как гагат, и ветер шелестел ветвями деревьев, еще голыми, но уже покрывшимися почками.

Длинный Меч прокашлялся:

– Я много и напряженно думал.

– О чем? – спросил Гуго, хотя примерно представлял, о чем, поскольку в последнее время тоже усиленно размышлял.

– Я решил отправиться к Маршалу и предложить свой меч сыну моего брата, законному королю Англии, – произнес после долгой паузы Длинный Меч.

– Это значит отречься от клятвы, которую вы принесли Людовику.

Длинный Меч помедлил, когда они подошли к сторожке аббатства, затем опустил голову и решительно ступил на освященную землю, как будто в поисках поддержки.

– Мне пришлось отречься от Иоанна… из-за того, как он поступил с Элой, и из-за того, что я не мог выстоять против Людовика. Думал, это заставит моего брата присмиреть. Я никогда не собирался свергать своего суверена и не стану предавать собственного племянника ради француза. Дед молодого короля был моим отцом.

– Долго же вы договаривались со своей совестью! – резко произнес Гуго.

– Я не мог позволить брату вести себя подобным образом, – неловко пожал плечами Длинный Меч. – В то время Людовик был единственным возможным вариантом, но теперь у нас есть Маршал, и я доверяю ему. Мне нечего бояться за Англию, пока он у кормила власти. Людовик объявил перемирие и отправился во Францию. Возможно, он уже не вернется.

– Вы принимаете желаемое за действительное. Людовик просто собирает войска. Он не предатель, каким был Иоанн.

– Я принял решение. – Длинный Меч выпятил подбородок. – Можете меня ненавидеть, это ваше право. Я никогда не пойду против брата. Это больше всего страшило нашу мать, и мы слишком часто ступали по этому пути, чтобы выбрать его еще раз.

– У меня нет ненависти к вам, – устало произнес Гуго. – Но я не обязан восхищаться ни вами, ни вашими решениями. Ради нашей матери и ее памяти я готов хранить мир между нами.

Подойдя к дверям церкви, они остановились.

– Я присягнул Людовику. Мой отец тоже. Мы связаны словом чести поддерживать его, пока сам Людовик не разорвет эту связь. – Гуго умолчал о чести Длинного Меча. Пусть это остается на совести его единоутробного брата.

– Я поговорю о вас с Маршалом, если хотите.

– Мы сами можем поговорить! – рявкнул Гуго, а затем вздохнул. – Я не хочу показаться неблагодарным, но идите лучше своим путем, а мне не мешайте идти своим. Наступит время, когда нужно будет обсудить перемирие, и хорошие юристы потребуются обеим сторонам. Захваченное мечом необходимо закрепить на пергаменте и в законе, и это так же важно, как битвы, поскольку определяет наше будущее.

Они вместе вошли в церковь и проследовали по нефу к хору. Отец Гуго поднялся с колен и теперь разглаживал свою старую шляпу, поношенную и засаленную, но павлинье перо, заткнутое за ленту, оказалось новым.

– Это была ее любимая шляпа, – произнес граф. – Я надел ее для Иды.

– Она бы оценила ваш поступок по достоинству, – ласково ответил Гуго. Потом, уважительно помолчав, добавил: – Не пройдете ли в дом? Там тепло, есть еда, и Длинный Меч хочет с вами поговорить.

Граф склонил голову, но снова повернулся к могиле, чтобы положить свою шляпу рядом с вечнозеленым венком Махелт. Он перекрестился, поклонился и вышел из аббатства с непокрытой головой.

Глава 47

Лондон, сентябрь 1217 года

Гуго наблюдал, как Людовик расхаживает взад и вперед по своей комнате в лондонском Тауэре, словно поджарый разъяренный лев. Его обычно спокойный нрав сменился гневной досадой. В конце апреля Людовик вернулся с подкреплением, но потерпел сокрушительное поражение в битве при Линкольне. Затем, две недели назад, свежие подкрепления, плывущие из Франции, были уничтожены и разбросаны в разгромном морском сражении неподалеку от Сэндвича. Английские сторонники покидали его толпами, чтобы присягнуть молодому королю и его регенту Уильяму Маршалу. Людовику оставалось лишь просить о мире.

Гуго до сих пор не оставил его, поскольку присягнул Людовику на верность, а человек без чести ничего не стоит. К тому же способности юриста, знание английского права и родство с Уильямом Маршалом означали, что Гуго сможет извлечь из мирного договора много пользы для своей семьи. Гуго не сражался ни при Линкольне, ни при Сэндвиче, а проводил время в Лондоне как основной член правительства Людовика.

– Им понадобилось четыре дня для ответа! – рявкнул Людовик, презрительно указав на пергаменты на столе. – Четыре дня! И теперь они хотят, чтобы я в знак покорности явился к ним в нижнем белье. Я не потерплю подобного унижения! – Его глаза вспыхнули. – Лучше я умру с мечом в руках! Вы попросили меня стать вашим королем, потому что ваш собственный король был ни на что не годен, и теперь намерены покрыть меня позором за то, что я пытался вас спасти?

Саломон де Бейсинг, мэр Лондона, встревоженно потер руки:

– Сир, регент привел войска, чтобы взять город в блокаду. Нам нужен мир. Я опасаюсь за город, если мы продолжим сопротивляться.

– Я договорюсь о почетном мире, – оскалился Людовик. – Я не уступлю и не покрою себя позором. Маршалу это известно.

– Быть может, вам поверх белья надеть роскошный плащ? – предложил Гуго. – И никто ничего не узнает, кроме тех, кто будет стоять рядом с вами. Зеваки не увидят вас без котты.

Людовик раздраженно взглянул на него.

– Но буду знать я! – прорычал он и снова зашагал по комнате.

Гуго опустил взгляд на пергаменты в своих руках. Людовик не желал признавать поражения – никто из них не желал, – но выбора не оставалось. Как справедливо заметил мэр, Лондон в блокаде и положение может только ухудшиться. С другой стороны, его тесть не может вцепиться Людовику в горло, памятуя о своих интересах во Франции, и даже раненый пес способен пребольно укусить.

Людовик вернулся к столу и снова взял список требований, изучая их прищуренными темными глазами.

– Хорошо, – сказал он. – Если они согласятся на плащ, я приду и капитулирую. – Потом поднял взгляд и смерил им Гуго. – Но если я уплачу эту цену, я вправе рассчитывать на ответные уступки…

* * *

В имении Маршала Кавершеме Махелт обняла отца и была потрясена его усталым видом, новыми морщинами на лице и заметной хромотой из-за давнего боевого ранения. Но у отца по-прежнему была наготове улыбка для дочери, и в его объятиях она ощутила, что вернулась в любимый старый дом.

Глаза Махелт наполнились слезами, и отец засмеялся над ее глупостью.

– Разве мы не выстояли в бурях? – спросил он. – Ныне незачем плакать.

– Я не плачу! – пылко возразила Махелт. – Разве что только от радости, что встретилась со всеми. Мы так давно не виделись!

Она обняла мать, сестер, братьев. Все были здесь, за исключением Ричарда, жившего в Нормандии. Уилл пребывал в хорошем расположении духа, хотя опирался на трость после того, как два дня назад боевой конь наступил ему на ногу и сломал три пальца. Он обнял Махелт и поприветствовал ее подобием своей былой надменной улыбки, хотя и смягченной печалью и опытом. Как и Длинный Меч, Уилл вернулся в строй вскоре после того, как его отец стал регентом, и за прошедшие месяцы постепенно залатал брешь между собой и родителями. Смерть Иоанна сделала это возможным, и в доме сегодня царила умиротворенность, хотя шрамы были еще свежи.

Ее отец взъерошил волосы Роджера, когда мальчик отвесил ему элегантный поклон.

– Восьми лет, – заметил он, – и обещает стать добрым сильным рыцарем.

Уильям Маршал проделал то же с маленьким Гуго и с нежностью и весельем наблюдал за своей ковыляющей светловолосой внучкой. Он обнял зятя и запечатлел на его устах поцелуй мира, который оба всячески подчеркивали. Семья дружно вошла в зал и села отужинать и продемонстрировать всему свету свое единство.

Во время трапезы обсуждали только бытовые и семейные вопросы, пытаясь наверстать упущенные годы и вплести их в ткань со множеством выдернутых нитей, хотя Махелт знала, что слова неспособны передать узор живого опыта и многое утрачено навсегда.

По окончании ужина Уильям и Гуго отправились на верховую прогулку по землям поместья, а Уилл вместе с остальными дядьями мальчиков решил на улице преподать Роджеру и Гуго урок фехтования. Женщины удалились в прекрасно обставленную комнату Изабеллы этажом выше зала. Махелт следила из окна, как ее отец и муж пускаются в путь: отец на своем любимом гнедом, а Гуго на Эбене. Их лошади скакали бок о бок в золотистом сентябрьском свете, и пара отцовских борзых трусила за ними.

Как обычно, Роджер словно и не ужинал, он бегал по двору, вереща и кружась, к немалому веселью своих дядьев Маршалов.

Махелт положила ладонь на живот и ощутила внимательный взгляд матери, почти такой же, каким она изучала мужчин.

– Мне знаком этот жест, – заметила Изабелла.

– Пока это только надежда, – ответила Махелт. – Как и этот мир. Возможно, ничего не получится, но я молюсь, чтобы получилось.

– Я тоже молюсь. – В голосе матери чувствовалась печаль, хотя она поцеловала Махелт в щеку, обрадовавшись новости. – Твоему отцу нужна передышка. Иногда мне хочется связать его, лишь бы остановить. Ему больше семидесяти лет, и это бремя давит на него.

– С ним все в порядке? – тревожно взглянула Махелт.

– Насколько я могу судить. – Изабелла устало взмахнула рукой. – Ты же знаешь, какой он… Не отступает ни на дюйм и не обращает внимания, когда я прошу его отдохнуть. Уилл берет на себя ту часть забот, которую ему позволяет отец.

– Я рада, что между вами все наладилось.

Лицо ее матери на мгновение затуманилось от воспоминания, но она быстро встряхнулась и кивнула.

– Это было сложное время для всех нас, – сказала Изабелла, – и страшное время, но мы выстояли. Твой брат дома и, как видишь, даже снова начал улыбаться.

– Да, я заметила. – Махелт оперлась руками о бортик.

Уилл раздобыл стул и отдавал указания, помогая себе тростью, словно маршальским жезлом. Роджер сражался одновременно с Уолтером, Гилбертом и Анселем, и Махелт невольно улыбнулась, ощутив прилив тепла. Жизнь стала почти такой же, как прежде… и с Божьей помощью станет еще лучше.

– Как поживает твой свекор? – спросила мать.

– Он стал хуже видеть, и у него постоянно болят колени, – наморщила нос Махелт. – Гуго принял у него все текущие дела графства. Граф до сих пор любит высказывать свое мнение, даже если оно заключается в том, что соус к мясу слишком жирный, а хлеб недостаточно мягкий. – Она пожала плечами. – Это противостояние дорого ему обошлось… Задело его гордость… Но самым тяжелым ударом стала смерть моей свекрови, упокой, Господь, ее душу. Граф принимал заботу жены как должное, часто считая ее помехой, и слишком поздно осознал, как много Ида для него значила.

– Очень печально. – Изабелла перекрестилась. – Ида была милой и доброй женщиной.

– Я любила ее, – просто ответила Махелт.

– А Гуго ты сейчас довольна?

Махелт закусила губу под проницательным взглядом матери.

– Мы уладили наши разногласия… Пока что. Я учусь верховодить, не подавая виду… Как вы верховодите моим отцом.

Изабелла печально засмеялась:

– О, порой я добиваюсь своего, но не совершаю ошибок, пытаясь открыть двери, которые заперты навсегда. Ты должна научиться разбираться, когда следует использовать преимущество, а когда – уступить.

– Моя свекровь уступала всякий раз, пока у нее не осталось ни капли власти. – Махелт вздернула подбородок. – Со мной этого не случится.

– Если ты научишься кое в чем уступать, – став серьезной, предупредила мать.

– Именно это я сейчас пытаюсь делать… Но это непросто. Я надеюсь, что Гуго и мой отец смогут заключить соглашение. Гуго говорит, что дипломатия ничуть не легче сражений, и он прав.

– Несомненно прав. – Изабелла красноречиво посмотрела на дочь. – Во всех отношениях.

* * *

Гуго и его тесть ехали по верховой тропе, которая вела из поместья в парк. Солнце золотистым благословением подсвечивало желтеющие листья и добавляло дню приятное тепло. Лошади скакали в охотку, радуясь прогулке не меньше всадников.

– Что говорит Людовик? – через некоторое время спросил Уильям.

Гуго наблюдал, как собаки нюхают землю и бегут вприпрыжку.

– Людовик говорит, что явится на остров Кингстон и заключит мир. На нем будет нижняя котта и брэ, согласно вашему желанию, но только если ему позволят прикрыть их плащом и сохранить свое достоинство.

Его тесть весело фыркнул:

– А он стыдливая девица.

– Вы на его месте поступили бы иначе? – Гуго обратил внимание, что Уильям назвал Людовика «девицей».

Так называли не только робких юных девушек, но и неиспытанных в боях молодых рыцарей. Людовик был отнюдь не новичком, но Гуго полагал, что долгая карьера Уильяма позволяет ему быть снисходительным.

– Я сделал бы все, что должен, и если бы мне пришлось показаться в нижнем белье на людях, я бы не постеснялся. – Уильям бросил на Гуго проницательный взгляд, в котором читался большой опыт. – Я был стариком, когда меня выбрали регентом, и постарел с тех пор на десять лет. Эта война с англичанами, возглавляемыми французским принцем, мне не по душе. Я ищу мира, чтобы выдать замуж своих дочерей, и знать, что те, которые уже замужем, спокойно спят в своих кроватях. Я хочу сидеть рядом с женой и наслаждаться последними лучами вечернего солнца.

– Аминь! – Гуго похлопал Эбена по глянцевитой шее. – Мы все стремимся к чему-то подобному.

Они выехали на прогалину и ослабили поводья, чтобы кони могли пощипать траву.

– Я заново издал Великую хартию, которая попортила столько крови обеим сторонам, – произнес Уильям. – Для этого мне пришлось стать прагматиком и открыть свой ум для новых идей. Иногда приходится выкидывать дурно сидящее платье и надевать новое. Людовик тоже это понимает, поскольку он не только воин, но и государственный деятель. Мы должны идти на уступки, не жертвуя при этом своей честью.

– Например, надев плащ поверх нижнего белья? – уточнил Гуго.

– Людовик может надеть плащ. – Губы Уильяма дрогнули. – Я прослежу, чтобы никто не возражал.

– Благодарю вас, сир.

Эбен набросился на траву, и звенья упряжи забренчали. Гуго наблюдал, как облако мошек танцует у него перед глазами, то поднимаясь, то опадая. Он прокашлялся.

– Что-то еще? – спросил Уильям. – Я знаю Людовика.

Гуго вздохнул:

– Мой господин говорит, что, если он должен вернуться во Францию сразу после подписания договора, то пусть ему выплатят десять тысяч марок в качестве компенсации за ущерб, понесенный им в Англии.

Глаза Уильяма Маршала на мгновение широко распахнулись, но лицо сразу же приняло обычное спокойное выражение.

– Понятно.

– За эти деньги вы избавитесь от него. Людовик обещает поговорить с отцом о возвращении Анжу и проследит за этим лично, когда станет королем.

– Людовик не дурак. Ни на минуту не поверю, что он исполнит подобную клятву. Я бы на его месте не стал. С тем же успехом я могу пообещать, что попытаюсь уговорить баронов выделить ему эти деньги… Даже если я соглашусь, у меня нет в распоряжении таких средств. Страна почти разорена, и вам это известно.

Гуго натянул поводья и почувствовал, как солнце припекает затылок. Ему не слишком нравилось спорить с собственным тестем, но он знал, что должен стоять на своем.

– Сир, вы захватили трофеи в морском сражении при Сэндвиче… Французские трофеи. Я знаю, чтó перевозилось на кораблях, которые достались вам.

– Смотрю, вы все подсчитали. – Тон тестя стал прохладным.

– Это часть моего вассального долга. Только глупец не знает, кто сколько стоит.

– Или сколько готов заплатить?

Гуго склонил голову:

– Вам нужно помнить о своих землях в Нормандии, и благосклонность французского короля исключительно важна для ваших планов. Вам не пойдет на пользу, если вы станете держать его сына в плену или артачиться.

Уильям оглядел Гуго сверху вниз.

– Вы сын своего отца, – заметил он. – Он хорошо вас обучил.

– Считаю это за комплимент, сир.

– Правильно считаете. Я глубоко уважаю Роджера Биго и его способности… не говоря уже о его лошадях. – Разрядив обстановку упоминанием коня, на котором он ехал, Маршал потрепал гнедого по шее и добавил: – Граф Честер никогда на это не согласится.

– Включить в договор – нет, но в качестве приватного соглашения… между людьми чести…

Уильям Маршал щелкнул языком своему скакуну и пришпорил его.

– Итак, это золотая кайма на пресловутом плаще Людовика, а меня он оставит прозябать в нищете. Не скрываются ли в подкладке еще какие-нибудь требования?

– Нет, сир, лишь те, что я упомянул. Мой господин желает покинуть Англию. Его удерживают здесь лишь гордость и долг. Если их удастся удовлетворить, он вернется домой и мы все сможем заняться возрождением нашей страны. Как только я буду освобожден от клятвы Людовику, я стану служить молодому королю… и регенту… по мере своих сил. Даю слово чести.

– Итак, цена мира – плащ, десять тысяч марок и хартия вольностей, которая объединит обе стороны… А если мы не придем к соглашению, начнется новая партия в шахматы.

– Да, сир. Партия, в которой никто не победит.

Его тесть выглядел задумчивым. Некоторое время они ехали в молчании под первыми листьями, осыпавшимися с ясеней. Маршал вновь придержал коня, когда они завернули к реке. Ниже по течению Гуго различил пристань графа и барку, которую к ней тянули и которая доставит их в Лондон следующим утром.

Уильям Маршал смотрел на воду и не двигался. Гуго сидел рядом с ним и ждал, стараясь не задерживать дыхание, а наслаждаться безмятежностью момента. Солнце рассыпало по воде золотые монеты. Десять тысяч мерцающих блесток света.

Наконец его тесть глубоко вдохнул:

– Я говорил вам, я старый человек. Я пережил всех детей короля Генриха, иные из которых были совсем малышами, когда меня посвятили в рыцари, но их наследников я не переживу. Мои труды продолжать вам и моим детям. Моим сыновьям. Махелт и ее сестрам. Их детям. Пусть французский принц прикроет свою наготу десятью тысячами марок, но, как и его плащ, они не станут частью письменного мирного договора, поскольку, боюсь, граф Честер расценит это иначе, чем я.

– Сир… – с облегчением выдохнул Гуго.

Маршал тепло посмотрел на него, почти как отец на сына:

– Гуго, забирайте мою дочь и поезжайте домой во Фрамлингем. Обустраивайте свою жизнь в мире и как можно лучше воспитывайте моих внуков. Это приказ, который не подлежит обсуждению.

– Охотно, сир, – ответил Гуго, и ему показалось, что речные монетки сияют и сверкают в его солнечном сплетении. – Более чем охотно.

Глава 48

Фрамлингем, середина лета 1218 года

Было поздно, но небо к западу над Эдмундсбери еще слегка светилось бирюзовым. Гуго и Махелт стояли на зубчатых стенах Фрамлингема и вместе смотрели на звезды. Под крепостной стеной, в общей комнате, башенной комнатке и женских покоях обитатели замка наконец готовились ко сну, за исключением дежурных и привратника. Сегодня они праздновали воцерковление Махелт через шесть недель после рождения Ральфа, их третьего сына. Он был темноволосым, как мать, но глаза его обещали приобрести летнюю голубизну глаз Гуго.

Родители Махелт приехали на воцерковление, как и несколько ее братьев и сестер. Братья и сестры Гуго также явились в полном составе, и атмосфера была праздничной. Даже ее свекор оживился и подержал нового внука на коленях, заявив, что это было бы величайшим желанием Иды, а поскольку жена уже не сможет, он исполнит его в ее память.

Позже они с отцом Махелт разговорились о породистых лошадях. Оба отправились на выгул, чтобы осмотреть кобыл и жеребят. Ее отец прихрамывал из-за старой раны, но все равно должен был подстраиваться под более медленную походку и слабое зрение графа Роджера. Услышав, как непринужденно они беседуют, Махелт порадовалась, что очередная брешь залатана и разговор теперь ведется не о войне и политике, а о приятных повседневных вещах.

Принц Людовик подписал в Кингстоне мирный договор, скрыв нижнее белье под роскошным плащом, а после церемонии с ближайшим приливом отплыл во Францию, освободив своих вассалов от клятвы, чтобы они могли присягнуть молодому королю и регенту. Фрамлингем вернули, и Уильям Маршал немедленно привлек Гуго к решению юридических вопросов правления и окончательному закреплению мира.

Махелт тихонько вздохнула, отчасти удовлетворенно, отчасти отпуская прошлое и принимая настоящее.

– О чем вы задумались? – спросил Гуго, и она скорее почувствовала, чем увидела, как он улыбается, но перед ее мысленным взором веселые морщинки в уголках его глаз стали глубже. Муж приобнял Махелт за талию и засунул большой палец за ее пояс, тот, который они плели вместе из нескольких синих нитей, когда их первенец был в колыбели. – Ne vus sanz mei, ne mei sanz vus.

Махелт ответила на улыбку мужа с теплом в голосе и прильнула к нему:

– Я думала, что это прекрасный вечер, а завтра будет хороший день… И послезавтра тоже. Я возьму лучшую шерсть овец, которых вы мне подарили. Спряду эту шерсть, покрашу ее, и мы вместе сплетем еще одну тесьму, вы с одного конца, а я с другого, пока не встретимся посередине. И тогда у каждого из нас будет пояс, и что бы ни случилось, один из нас всегда будет частью другого.

– По-моему, недурная мысль, – ответил Гуго, и по взаимному соглашению они спустились со стены и зашагали к узкому клинышку света, падавшему из приоткрытой двери зала.

Примечание автора

В этой части я покажу читателям закулисье и проясню историческую подоплеку романа. Если читатели заметили некоторые неувязки между «Отвергнуть короля» и более ранними произведениями о семействе Маршалов, прошу меня извинить. Моя исследовательская работа не закончена, и порой мне встречаются исторические сведения, которых я прежде не знала, но теперь считаю нужным включить. Например, в конце «Алого льва» есть сцена, в которой Махелт беременна в 1217 году, но позже я обнаружила, что ее третий сын родился только через год, и в романе «Отвергнуть короля» это отражено. Точно так же, когда я сочиняла «Алого льва», я не знала об осаде Фрамлингема, и эта подробность стала новой гранью повествования. Я неизменно стремлюсь к исторической точности, но признаю, что порой ошибаюсь, к тому же я пишу художественную прозу, а не научную работу. Моя цель – верно изобразить персонажей, их жизнь и время.

Махелт Маршал не прославилась и не оставила след в истории, подобно своему знаменитому отцу, великому Уильяму Маршалу, но изучать ее жизнь не менее интересно. Она редко упоминается в исторических документах. Однако есть грамоты и записи, которые проливают свет на ее личность и жизнь. Разрозненные фрагменты, собранные в единое целое, позволяют даже через восемьсот лет уловить ее характер.

Дата рождения Махелт неизвестна. В «Величайшем рыцаре» я назвала 1194 год, но с тех пор передумала и считаю, что, скорее всего, она родилась в 1193-м. В свое оправдание скажу, что более глубокое изучение прежде второстепенных персонажей позволяет обнаружить новые подробности и слегка изменить сюжет.

Махелт была третьим ребенком и первой дочерью Уильяма Маршала и Изабеллы де Клер. Их первые дети – мальчики: Уильям Младший и Ричард. В грамотах и письменных источниках ее называют то Матильдой, то Махьют, то Махелт, и я выбрала последний вариант, заимствовав его из биографии ее отца, «Histoire de Guillaume le Maréschal». После рождения Махелт родились еще два мальчика, Гилберт и Уолтер, и только около 1200 года родилась следующая девочка, Изабелла. Семь лет Махелт была единственной девочкой в семье, ни с кем не делила отца, и между ними, по-видимому, возникла особая связь. В «Histoire» говорится, что Махелт обладала «мудростью, щедростью, красотой, чистым сердцем, великодушием и, говоря по правде, всеми добрыми качествами, какими должна обладать благородная леди». Это расхожие, шаблонные эпитеты, и я воспринимаю их с долей скептицизма. Однако «Histoire» также добавляет, что «ее достойный отец… горячо любил ее». Это любопытно, поскольку дальше упоминаются другие дочери и их качества, но о «горячей любви» речи нет. Махелт единственная заслужила подобный отзыв.

Разумеется, даже любящий отец в Средние века не мог позволить своим чувствам встать на пути у политики. Поэтому Уильям обратился к Роджеру Биго, графу Норфолку, и «любезно попросил его, будучи мудрым человеком, устроить счастливый брак между его собственной дочерью и сыном Роджера, Гуго. Юноша был достойным, кротким и великодушным, а молодая леди совсем юной и равно благородной и прекрасной. Союз их был весьма желателен и порадовал обе семьи». Роджер Биго славился богатством и могуществом. Его земли в Восточной Англии, где он правил, были почти королевством в королевстве. Кроме того, он обладал обширными поместьями в Йоркшире. К тому же его семья была связана родством с королевской семьей, поскольку Ида, графиня Норфолк, была матерью Уильяма Длинного Меча, графа Солсбери, незаконнорожденного единокровного брата короля Иоанна. Длинный Меч также породнился с Маршалами через брак, его жена Эла была двоюродной племянницей Уильяма Маршала.

Когда Гуго и Махелт поженились в начале 1207 года, Гуго было около двадцати четырех лет, а Махелт примерно четырнадцать. Разница в возрасте, устроенный родителями брак и молодость невесты могут шокировать современного человека, но для средневекового общества были обычным делом. Девушки достигали брачного возраста в двенадцать лет, юноши – в четырнадцать. Считалось, что в этом возрасте человек уже способен вести себя как взрослый, ответственный член общества. Хотя в аристократических кругах девушки часто выходили замуж очень рано, это не означало немедленного вступления в брачные отношения. Существуют письменные документы, в которых семьи обговаривают минимальный возраст консумации брака, и я упомянула подобное соглашение в книге «Отвергнуть короля». История утверждает, что Махелт Маршал и Гуго Биго поженились в начале 1207 года. Их первый ребенок родился незадолго до конца 1209-го. На момент рождения их первенца, Роджера, Махелт было не меньше четырнадцати лет и не больше семнадцати. Ее второй ребенок, Гуго, родился через три года, в 1212-м, затем еще через три года, в 1215-м, родилась Изабелла, а в 1218-м – Ральф. Можно строить небезынтересные догадки, что, хотя Церковь запрещала препятствовать зачатию, Гуго и Махелт могли применять те или иные способы.

Строки стихотворения, которые фигурируют в нескольких сценах, – цитата из лэ «Жимолость» поэтессы Марии Французской, которая жила и творила в XII веке.

Муж Махелт, Гуго, впервые ощутил вкус власти примерно в семнадцать лет, когда отец передал ему во владение десять рыцарских наделов в Йоркшире. К двадцати четырем годам, когда Гуго женился, он стал опытным землевладельцем, воином и юристом. Он часто сопровождал отца в военных походах и в 1210 году представлял его в ирландской кампании. Кажется вполне вероятным, что с возрастом Роджер Биго перекладывал все больше текущих дел графства на плечи Гуго. Роджер и Гуго вместе участвовали в подготовке Великой хартии вольностей и, по-видимому, оба приложили руку к ее черновику. Роджер был опытным юристом, и Гуго пошел по его стопам. Причина их участия в мятеже неизвестна, но, решив низвергнуть Иоанна и посадить на трон Людовика Французского, они преданно служили его делу, пока Людовик не освободил их от присяги и не вернулся во Францию. С тех пор они верно служили регенту и молодому королю Генриху III.

Король действительно потребовал тринадцатую часть в 1207 году, и налог этот был весьма непопулярен. Люди укрывали свое добро и движимое имущество, где только могли, – часто в монастырях, которые обыскивались. Коменданта замка Ричмонд действительно лишили должности за то, что он пытался спрятать свое имущество от сборщика налогов. Церкви и аббатства регулярно обыскивались. В аббатстве Суинесхед конфисковали строительный фонд, поскольку сенешаль графини Омаль спрятал там свои деньги. Во времена интердикта, когда священники, по сути, забастовали, подчиняясь приказам из Рима, король Иоанн приказал, чтобы их «жен» и детей арестовали и потребовали выкуп. Браки священников, на которые прежде смотрели сквозь пальцы, недавно были запрещены, и это был хитроумный – хотя и злобный – план Иоанна, как выжать из Церкви еще больше денег.

Фрамлингем был осажден в марте 1216 года королем Иоанном и пал почти сразу, без сопротивления. Защищавший замок комендант Уильям Ленвейз сдался королю Иоанну. Насколько можно понять, ни графа Роджера, ни Гуго не было в замке, но маленького Роджера, сына Махелт, взяли в заложники и отослали сперва в Норидж, а затем в Сэндвич с Фольком де Броте. После этого мальчик, похоже, жил в доме Уильяма Длинного Меча, графа Солсбери. Записей о его воссоединении с семьей нет, но, конечно, он должен был вернуться домой к осени 1217 года, а может, и раньше.

Дата смерти и место упокоения Иды, графини Норфолк, неизвестны, ясно лишь, что она умерла до смерти своего мужа в 1221 году, поскольку ее имя не упоминается при разборе наследства. Если я ошиблась, похоронив ее в Тетфорде, прошу меня извинить, но мои исследования подсказывают, что она была бы рада покоиться там вместе с мужем.

Уильям Длинный Меч, граф Солсбери, возглавлял английский флот в великой победе в гавани Дамме, захватив французский флот, разграбив корабли и спалив несколько дотла. По-видимому, он обладал авантюрной жилкой и любил жить на широкую ногу. Могилу Длинного Меча до сих пор можно увидеть в Солсберийском соборе, он был весьма элегантным джентльменом. После сокрушительного поражения при Бувине его захватили в заложники, и в перечне пленников встречается некий Ральф Биго, которого Длинный Меч называет своим братом. Этот список послужил важным звеном в цепи прослеживания связи между Биго и Солсбери. Сохранилось письмо от Роджера Биго, графа Норфолка, юстициарию Хьюберту де Бургу с просьбой вернуть ему долг в десять марок, чтобы он мог добавить его к выкупу за Ральфа.

Нападение короля Иоанна на Элу, жену Длинного Меча, упомянуто только в одном источнике – хронике Уильяма из Арморики. Некоторые историки игнорируют его, полагая, что Длинный Меч покинул Иоанна, поскольку его маленький укрепленный дворец в Солсбери не мог выстоять против французов. Лично я считаю, что дело и в том и в другом. Вероятно, в этот миг личная обида и политика объединились. Иоанн славился нечистоплотностью по отношению к женам и дочерям своих баронов. Порой это беспочвенные слухи, порой – неопровержимые факты. Я практически уверена, что Иоанн домогался Элы. Длинный Меч все узнал, и это послужило последней каплей, когда французы вторглись в Англию.

Чтобы разрядить обстановку, замечу, что Роланд ле Петтур действительно существовал. Ему были выделены земли в Лангаме, Норфолк, за то, что он «скакал, свистел и пускал ветры перед королем каждый год на Святки». Вот забавное описание его обязанностей на латыни: «Unum saltum et siffletum et unum bumbulum»[36].

Я завершила рассказ на том времени, когда Махелт и Гуго с надеждой смотрят в будущее, пережив кризис во время правления короля Иоанна. Однако впереди ждали новые испытания. Махелт потеряла своего любимого отца в 1219 году, мать в 1220-м, а отец Гуго умер в 1221-м. Сам Гуго умер в 1225 году в возрасте всего сорока трех лет. Это случилось внезапно. Только что он был полон жизни и посетил совет в Вестминстере. И через неделю умер, оставив Махелт вдовой с четырьмя или, возможно, пятью детьми, старший из которых был шестнадцатилетним подростком. Махелт не стала терять время – или, возможно, ее родные не стали – и через три месяца вышла замуж за Уильяма де Варенна, графа Суррея, соседа Биго с землями в Норфолке и Йоркшире и замками в Касл-Акре и Конисбурге. Де Варенн был намного старше Махелт. По моим подсчетам, ему было не меньше шестидесяти лет. Махелт родила ему сына и дочь – Джона и Изабеллу. Мне кажется весьма любопытным, что во всех своих грамотах этого периода она именует себя «Матильда ла Биго», но никогда не «Матильда де Варенн», разве что в качестве приписки. Например, в начале грамоты, изданной между 1241 и 1245 годом, после смерти ее второго мужа, стоит: «…ego Matildis Bigot comitissa Norf et Warenn». Варенн – официальный титул, как и Норфолк. Биго – ее личная фамилия.

Махелт вернулась к своей девичьей фамилии в 1246 году, когда король Генрих III вручил ей маршальский жезл. Все ее братья и сестры скончались, и наследственная должность маршала Англии, таким образом, перешла в ее руки. Махелт стала именоваться в грамотах «Matill Marescalla Angliae, comitissa Norfolciae et Warennae». Я так и вижу воинственный блеск в глазах Махелт при исполнении традиционной обязанности ее предков, в том числе ее любимого отца. Она согласна быть Биго, согласна быть Маршал, но не согласна быть де Варенн, кроме как в своей официальной роли.

Махелт Маршал – сильная женщина, которая пережила немало бедствий и обрела мудрость. Мне кажется, она была страстно любимой, но необязательно счастливой в любви. Она умерла в 1248 году и была похоронена в Тинтернском аббатстве рядом с матерью. Гроб Махелт несли четыре ее сына.

Хотя фамилия Маршалов исчезла из книг по истории после того, как пять сыновей Уильяма скончались бездетными, Махелт стала основательницей рода, потомки которого ковали важные звенья истории XIII и последующих веков. Именно по линии Махелт шотландские короли Стюарты заявили права на часть своего наследия.

Как и в других своих романах о семействе Маршал, я пользовалась Хрониками Акаши – убеждением, что слепок прошлого хранится в эфире и его могут увидеть избранные. Подробнее об этом ответвлении моих исследований можно прочесть на моем сайте. Из этих хроник я почерпнула эпизод с побегом за стену, купание после возвращения из Ирландии (Элисон Кинг, которая читает для меня Хроники, до сих пор содрогается при воспоминании о нем!) и спор Иоанна с Элой из-за яйца, а также многое другое.

Я провела и обширные традиционные изыскания. Если вы хотите узнать больше о времени действия романа, загляните в избранную библиографию. Полный список использованных работ имеется на моем сайте.

Избранная библиография

Atkin, Susan A. J., The Bigod Family: An investigation into Their Lands and Activities 1066–1306 (University of Reading, published on demand by the British Library Thesis Service).

Brown, Morag, Framlingham Castle (English Heritage, ISBN 1 85074 853 5).

Brown, R. Allen, Castles, Conquests and Charters: Collected Papers (Boydell, 1989, ISBN 085115 524 3).

Brown, R. Allen, «Framlingham Castle and Bigod 1154–1216» (Proceedings of the Suffolk Institute of Archaeology, XXV, 1951).

Carpenter, D. A., The Minority of Henry III (Methuen, 1990, ISBN 0 413 62360 2).

History of William Marshal, Vol. II, ed. by A. J. Holden with English translation by S. Gregory and historical notes by D. Crouch (Anglo-Norman Text Society Occasional Publications series 5, 2004, ISBN 0 9054745 7).

Holt, J. C., The Northerners (Clarendon Press at Oxford, 2002, ISBN 0 19 820309 8).

Karras, Ruth Mazo, Sexuality in Medieval Europe: Doing unto Others (Routledge, 2005, ISBN 0 415 28963 7).

King, Alison, Akashic Record Consultant.

Morris, Marc, The Bigod Earls of Norfolk in the Thirteenth Century (Boydell, 2005, ISBN 1843831643).

Norgate, Kate, John Lackland (Kessinger, 2007, ISBN 0548730954).

Painter, Sidney, The Reign of King John (The Johns Hopkins University Press, 1949).

Warren, W. L., King John (Eyre Methuen, 1978, ISBN 0 413 455203).

Я буду рада комментариям. Связаться со мной можно через интернет-сайт www.elizabethchadwick.com или по электронной почте elizabethchadwick@live.co.uk.

Я регулярно пишу о своих сочинениях и исторических исследованиях в своем блоге по адресу http://livingthehistoryelizabethchadwick.blogspot.com. Также меня можно найти в «Фейсбуке» и «Твиттере» @chadwickauthor. Буду рада знакомству!

Благодарности

Я хотела бы от всей души поблагодарить всех, кто помогал мне, пока я писала «Отвергнуть короля». Мой муж Роджер ведет дом, пока я скрываюсь в своем кабинете на весь день, а то и большую часть ночи. Мой замечательный агент Кэрол Блейк и сотрудники агентства «Blake Friedmann» помогают мне в работе, и благодаря их усилиям мои книги переведены на восемнадцать языков – сама бы я с этим не справилась! Что касается моих издателей, я хотела бы поблагодарить своих редакторов Барбару Дэниел, Джоанну Дикинсон и Ребекку Сондерс за их внимательный, но не навязчивый подход. Они позволяют мне идти своим путем, но всегда рядом, если нужна помощь. Я также благодарна Риченде Тодд за то, что она просматривает готовую рукопись и исправляет ошибки в возрастах, датах и именах! Все сохранившиеся ошибки – исключительно моя вина!

Я очень благодарна Элисон Кинг, моему другу и попутчику, и хочу еще раз искренне извиниться за купание Гуго!

Из интернет-проектов я хочу поблагодарить «Historical Fiction Online» и «Penmanreview» за обсуждение книг и беседы с единомышленниками.

Сноски

1

Сарандиб – одно из названий Шри-Ланки. – Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.

2

Фарлонг – английская единица длины для измерения расстояния на скачках; составляет одну восьмую мили.

3

Гистрион – народный бродячий актер в эпоху раннего Средневековья (в IX–XIII веках).

4

Щитовые деньги, или скутагий, – денежный сбор в средневековой Англии, взимавшийся с держателей рыцарских наделов взамен службы в армии короля.

5

Домашний рыцарь – безземельный рыцарь, живущий в доме своего лорда.

6

Требюше – средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов. – Прим. ред.

7

Цитоль – старинный струнный щипковый музыкальный инструмент.

8

Карола – западноевропейский придворный хороводный танец или танец-шествие в XII–XIII веках. – Прим. ред.

9

Мария Французская – первая французская поэтесса, жила во 2-й половине XII века в Англии при англо-нормандском дворе Генриха II Плантагенета.

10

Михайлов день – день архангела Михаила, празднуется католической церковью 29 сентября.

11

Сретение – церковный праздник, посвященный принесению в храм младенца Христа, празднуется 2 февраля.

12

Лэ – стихотворное произведение лирического или лирико-эпического характера во французской литературе XII–XIV веков.

13

Успение – церковный праздник, посвященный смерти (успению) Богородицы, Католической церковью празднуется 15 августа.

14

Блошница – травянистое растение, использовавшееся для выведения паразитов.

15

Мерные рейки – использовавшиеся в Средневековье деревянные рейки с зарубками, обозначавшими номинал. Половинки реек оставались у участников сделки и подтверждали обязательство одного участника по отношению к другому.

16

Вознесение – религиозный праздник, празднуется на сороковой день после Пасхи.

17

Когг – средневековое одномачтовое парусное судно с мощным корпусом, использовалось в качестве грузового.

18

Неф – двухмачтовое торговое и военно-транспортное судно X–XVI вв.

19

Мария Французская. Лэ «Жимолость». Перевод М. Замаховской.

20

Псалтерион – старинный струнный музыкальный инструмент.

21

«Ars Tactica» («Тактическое искусство», лат.) – трактат древнегреческого историка Луция Флавия Арриана (ок. 89 – ок. 175) о греко-македонском военном деле.

22

Истина в вине (лат.). – Прим. ред.

23

Брандер – судно, нагруженное горючими и взрывчатыми веществами; применялись для поджога неприятельских кораблей. – Прим. ред.

24

Ленстерская песня – старинная ирландская песня. – Прим. ред.

25

Ко мне! Биго, ко мне! (фр.)

26

Рельеф – феодальный платеж, который уплачивался наследником рыцарского лена сеньору при вступлении в наследство.

27

Прекрасная (фр.).

28

Гамбезон – поддоспешная одежда до колен.

29

Шевоше – опустошительный рейд в глубину вражеской территории.

30

Византин – золотая византийская монета, имевшая хождение в Европе IX–XIV вв.

31

Эль – единица длины, в английской системе мер равна 45 дюймам (114,3 см).

32

Шоссы – «мужские колготки» – обычная принадлежность мужской одежды в Средние века. – Прим. ред.

33

Пурбекский камень, или пурбекский мрамор, – известняк из отложений на юге Англии, который можно было отполировать под мрамор. – Прим. ред.

34

Куклы (фр.).

35

Койф – кольчужный капюшон.

36

«Один прыжок, один свист и один пук» (лат.).

Content

Элизабет Чедвик
Отвергнуть короля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Примечание автора

Избранная библиография

Благодарности

Сноски