Григорий Тёмкин

Удивительные донумы

От редакции

Более четверти века длится плодотворное сотрудничество Советского Союза и Сирийской Арабской Республики, основанное на общности задач в антиимпериалистической борьбе, взаимном уважении и постоянно крепнущей дружбе между двумя странами.

На объектах советско-сирийского сотрудничества в САР трудятся сотни советских специалистов, одни уезжают, их сменяют другие, н естественное желание каждого — не только внести свой трудовой вклад в экономику дружественной страны, но и узнать о ней как можно больше. Их желание, несомненно, разделяют и те, кто не был в Сирии, но интересуется этим нашим ближневосточным партнером. До сих пор, однако, почерпнуть широкую и доступную информацию о Сирии было весьма непросто, так как существовали лишь книги специального, научного характера, а в популярной литературе о Сирийской Арабской Республике давались преимущественно отрывочные, односторонние сведения.

Почти на каждом донуме сирийской земли (донум — официальная единица площади в САР, соответствующая примерно одной тысяче квадратных метров) путешественника ждут удивительные встречи с историей, бытом, традициями, сегодняшними реалиями этой древнейшей страны. Так утверждает автор книги «Удивительные донумы» писатель, журналист, переводчик Григорий Тёмкин, проработавший на Ближнем Востоке шесть лет.

И не просто утверждает, но и убедительно доказывает это в каждом из десяти рассказов-очерков книги.

Глава 1

Глаз Востока

Сильна в Аллаха моя вера, но скажу:

Кроме Дамаска, нет другого рая —

Благоуханные сады Эдема…

Вошел в него я, в город-драгоценность,

Украшенный оправой изумрудной,

Где солнце в небе серебром сияет

И где вода — как золото живое.

Нас Барада приветливо встречала —

Других вот точно так же привечает,

Когда они подходят к вечности порогу,

Радван, привратник райский…

Так арабский поэт Ахмад Шауки воспевает столицу Сирии, город, который действительно не может не вызывать восхищение. И все же гамма чувств от знакомства с Дамаском много сложнее. В ней есть место и восторгу, и разочарованию, и преклонению, и тревоге. Дамаск — город не просто удивительный, но удивительно многоликий, сложный.

Знакомясь с ним, прежде всего ищешь ответ на вопрос: когда и как он возник? О Дамаске написаны сотни книг. Да что там книг! Арабский историк Ибн Асакир, известный также по имени Али бин аль-Хусейн Абу аль-Касим (1105–1175), создал целых восемь томов истории Дамаска, изложив в них все, что в ту пору было известно о городе, начиная с топографии и кончая библиографическими ссылками. Его современник Ибн аль-Каланиси Дамасский записал в виде анналов историю города XII века и оставил достоверные и подробнейшие описания жизни при Фатимидах, войн и осад, взаимоотношений между властителями и дворцовых переворотов. А живший веком позже Абу Шама создал о Дамаске пятнадцатитомный труд, до наших дней, к сожалению, не сохранившийся. Ибн Абд аль-Хади, умерший в 1503 году, написал уникальное произведение, обратив свое перо к дамасским мечетям, караван-сараям, баням, базарам. Такие видные арабские ученые и писатели, как Аль-Хавлани (975), Аль-Арманади (1115), Аль-Акфани Дамасский (1130), Аль-Ирбили (1326), Ибн Тулун (1546), тысячи страниц своих произведений посвятили судьбе ключевого сирийского города. И в средние века, и после — вплоть до наших дней — исследователями выдвигалось немало версий о возникновении Дамаска, однако к единому мнению пока не пришли: очень уж глубоко в тысячелетия уходят корни Дамаска, слишком бурной была его история, то возносившая город к вершинам могущества, то низвергавшая в руины и пепелища.

Впрочем, с уверенностью можно сказать, что Дамаск имеет полное право оспаривать титул города с самым долгим на земле «непрерывным рабочим стажем». История ею развивалась хотя и неравномерно, но безостановочно, беря свое начало от времен, которые принято называть «незапамятными». Средневековый арабский историк Ибн Асакир утверждал, что первой стеной, воздвигнутой после всемирного потопа, была Дамасская стена, и относил возникновение города к IV тысячелетию до н. э. Историк XIII века Йакут аль-Хумави считал, что возраст Дамаска следует исчислять от Адама, то есть почти на две с половиной тысячи лет раньше, ибо Адам и Ева якобы поселились в районе Дамаска, где до сих пор находится свидетель борьбы двух братьев, Авеля и Каина, — «Махарат ад-дам» (Пещера крови) на горе Касьюн[1].

Надежнейший источник информации — археологические находки на территории сегодняшнего Дамаска точку отсчета переставляют к той ранней эпохе, когда городов еще не было, а отдельные племена осваивали наиболее пригодные для жизни земли и уходили на соседние, как только там ухудшались условия. По мере совершенствования орудий производства и оружия племена становились все более независимыми от сил природы, научились сооружать себе постоянные жилища, обрабатывать землю. Появились излишки зерна и мяса, которые не потреблялись сразу, а откладывались про запас; у одних их имелось больше, у других — меньше, и там, где прежде были лишь сильные и слабые, появились богатые и бедные. Усложнялись внутриплеменные отношения, возникали собственность, неравенство, рабовладение. К IV тысячелетию до п. э. все большее число разрозненных племен начало вступать друг с другом в отношения, определяемые главным образом войнами и торговлей. Вот тогда-то, возможно, и стал набирать силу маленький оазис в пустыне, орошаемый небольшой, но быстрой и полноводной горной рекой, впоследствии названной Барадой и упомянутой в стихах, которыми открывается эта глава. Современный сирийский ученый, д-р Суфух Хейр убежден, что Дамаск вначале был одним из поселений в пойме Барады и лишь позже разбогател, объединив другие деревушки, и постепенно из плодородной, но подверженной неожиданным паводкам и открытой для врагов поймы передвинулся в долину реки, более безопасную и защищенную.

Барада бежит к Дамаску по богатой горной долине, тыне изобилующей густыми садами и виноградниками и утопающими в них виллами. По берегам выросло несколько очаровательных курортных городков — Блюдан, Сиргая, Зебдани. В последнем из одноименного озера Барада берет свое начало. Чем ближе к Дамаску, тем теснее расположены постройки вдоль реки — ресторанчики, кафе, бассейны. На подступах к столице перед горой Касъюн эти строения сливаются в одну большую, широкую улицу, где река-прародительница выглядит скромной голубой ленточкой.

Питаемая горными ручьями, Барада дает жизнь знаменитой Дамасской Гуте — нескольким квадратным километрам фруктовых рощ и парков на западе города, которые весной, в пору цветения, превращаются в сказочные по красоте сады, любимое место отдыха дамаскинцев. За Гутой, чьи головокружительные ароматы снискали Дамаску титул «аль-Файха» («благоуханный»), Барада разбегается по рукавам и несет свои воды улицам и домам древнего города. После Гуты приносимое Барадой благоухание заканчивается, и, хотя вдоль городских акведуков растут жадные до влаги эвкалипты, тополя и перечные растения, в городе в воды реки лучше не вглядываться. Многие каналы, по которым ныне течет Барада, заложенные еще в VII веке халифами из династии Омейядов. теперь превратились в обыкновенные сточные канавы… Даже если бы каким-то чудом каналы вдруг разом очистились, Барада все равно не смогла бы напоить современный Дамаск. Население сирийской столицы, еще полвека назад едва насчитывавшее 250 тысяч человек, сейчас уже перевалило за два миллиона. Поэтому большую часть питьевой воды нынешнему Дамаску дает источник Айн аль-Фиджи, или, как его еще зовут, Фиггия, расположенный в районе Зебдани. Этот удивительный родник бьет из-под земли, не иссякая, вот уже несколько тысячелетий, у его выхода в горах стояли культовые сооружения арамеев, греков, римлян. До наших дней сохранилась северная стена языческого святилища, сложенная из больших валунов и стоящая на самом источнике. В нижней части ее древними строителями было оставлено несколько отверстий, через которые драгоценная влага устремлялась вниз, к поселениям. В начале нашей эры римляне построили для аль-Фиджи тоннель и, дабы никто не осквернил источник, воздвигли над ним храм.

В 1968 году римский тоннель был реконструирован — укреплен, удлинен на 5 километров, его пропускная способность удвоилась до 300 тысяч кубометров воды в день. Однако тоннель не в состоянии принять все воды Фиджи — даже в засушливые годы источник дает не менее 5 кубометров в секунду, а в отдельные сезоны его дебит удваивается. Путешественники начала нашего века, проверяя мощь Айн аль-Фиджи, кидали в него камни и с восхищением наблюдали, как напор отбрасывает их точно щепки.

Теперь доступ к Фиггии закрыт. Тем не менее, даже не имея возможности увидеть источник, жители Дамаска, где проблема воды стоит весьма остро, не забывают его имя: у народа хорошая память на добро. В иссушающую летнюю жару, устав от солнца и зноя, прохожие в Дамаске подходят к полукруглым каменным нишам в стенах некоторых домов, просовывают сквозь решетку руки, берут чашу, цепыо прикованную к прутьям, поворачивают ручку крана, приятно холодящую пальцы… Напившись, обтирают с усов благословенную влагу и: благодарностью произносят: да, хорош фиджи…

Какие бы споры ни вели ученые о происхождении Дамаска, несомненно одно: своим существованием он обязан прежде всего пресной воде, плодородной почве и местоположению, которое определяется как перекресток караванных путей. Естественно, что за столь благоприятные условия приходилось расплачиваться — Дамаск на протяжении всей своей долгой истории вплоть до XX века постоянно переходил из рук в руки. С философской мудростью этот город принимал удары судьбы, стараясь взять все лучшее от очередных пришельцев: научные знания, секреты многих ремесел, передовые методы ведения боя. Развивались плавильное дело, ювелирное и фаянсовое ремесла, глиптика, зародилось искусство инкрустации, процветающее здесь и по сей день. Дамаск как важный центр ремесел и торговли упоминается п египетских текстах XVIII династии фараонов и в аккадских клинописных табличках.

Эпоха арамеев вознесла Дамаск к вершинам могущества и славы, в X веке до н. э. сделав город столицей северного союза объединенных мелких государств. Зенита арамейское государство достигло при царе Бенхададе I (879–843), который в результате долгих и кровопролитных войн сумел подчинить себе своего главного противника — Израильское царство. Условия зависимым землям выдвигались однозначные: уплата дани либо участие в войнах против растущей Ассирийской державы. Иногда правители медлили с выбором, не желая ни проливать кровь, ни расставаться с богатствами, как, например, было с Ахавом, сыном царя Израиля Омри. В ответ на строптивость, как сказано в Библии, «Венадад, царь Сирийский, собрал все свое войско, и с ним были тридцать два царя, и кони, и колесницы, и пошел, осадил Самарию» (3-я Цар., 20, 24), которая в то время была столицей Израильского царства. Бенхадад действительно имел хорошо оснащенное и многочисленное войско. В одном из сражений с ассирийцами союз двенадцати царей под предводительством Бенхадада поставил «под копье» 60 тысяч воинов! Однако метод правления посредством зависимых царей не позволял создать единое, сильное государство. Не напрасно «слуги» советовали Бенхададу: «Удали царей, каждого с места его, и вместо них поставь областеначальников» (3-я Цар., 20, 24). В 734 году до н. э. царь Иудеи Ахаз предал союз, сговорившись с ассирийским владыкой Тиглатпаласаром III. Шестнадцать провинций государства Дамаск, включавших 591 город, были захвачены ассирийцами и разграблены. Битва под стенами столицы затянулась на несколько месяцев, однако в 732 году до н. э. город пал. Царь Дамаска был казнен, фруктовые сады — гордость этого города — враги вырубили до последнего дерева, а жителей изгнали. Так прекратил свое существование Дамаск Арамейский.

Но не Дамаск. Деревья, питаемые щедрыми источниками, выросли вновь, дома отстроились, и сначала с помощью арамейских купцов, а затем при поддержке индийцев и персов, вытеснивших ассирийцев из Сирии, Дамаск превратился в оживленный «порт пустыни». По значимости Дамаск в период правления династии Ахеменидов нисколько не уступал, а в богатстве, возможно, даже превосходил такие крупные финикийские города-порты, как Тир, Сидон, Губла.

Персидское могущество в Сирии, которое, казалось, никто не мог поколебать, все же пошатнулось из-за греков, которые в 333 году до н. э. в битве при Иссе наголову разбили персидского царя Дария и вторглись в Малую Азию.

Тут, пожалуй, следует остановиться на употреблении названия «Малая Азия». Древние греки называли все территории, лежащие к востоку от Эгейского моря. Азией. В I тысячелетии до н. э., когда познания греков в географии расширились и им стало известно, что на востоке существуют также Персия и огромные, овеянные мифами и легендами Индия и Китай, они поделили Азию на Малую и Большую. Сирия соответственно была отнесена к Малой Азии. Для Европы до конца XIX века вся Азия оставалась просто Востоком, пока распад Османской империи и ожесточенная борьба за передел мира на рубеже прошлого и нашего столетий вновь не обострили пресловутую «восточную проблему». Мировому капитализму, прежде всего американскому и английскому, возжелавшему новых земель, пришлось пересматривать карты и разбивать Восток на «востоки». В ходу появились такие термины, как «Ближний Восток», «Ближайший Восток», «Средний Восток», которые никак не следовало путать с еще более восточным Дальним Востоком. Термин «Средний Восток», самый употребительный на Западе до сих пор, был предположительно впервые применен американским морским историком А. Тайером Маханом в 1902 году. В статье, опубликованной в лондонской газете «Нешнл ревью», Махан предложил название «Средний Восток» для территории, расположенной между Индией и Аравией с центром в Персидском заливе. Термин незамедлительно взял на вооружение хорошо известный публике журналист Валентин Чайрол, в те годы корреспондент «Таймс» в Тегеране, а лорд Керзон, используя этот термин в своих выступлениях в британском парламенте, окончательно закрепил его в английском языке. Тем не менее единодушия в том, как называть восточные территории в мире, не достигнуто. Англичане почти всегда говорят Middle East (Средний Восток), американцы с равным успехом пользуются более ранним выражением Near East (Ближний Восток), а, например, в расположенной на Востоке Индии пытаются называть этот регион Западной Азией, что не слишком удачно, ибо слово «Азия» сразу оставляет за бортом Египет и другие «восточные» страны Африканского континента. В Советском Союзе территории, расположенные на западе Азии и северо-востоке Африки, принято называть Ближним Востоком.

Но для греков, разбивших Дария в IV веке до н. э., Сирия являлась частью Малой Азии, а ее столица — средоточием персидских войск. Дамаск следовало немедленно взять, что и было без особого труда сделано одним из полководцев Александра Македонского — Парменионом. По сравнению с предыдущими захватчиками греки жгли и разрушали меньше. Лишь те города, что оказывали упорное сопротивление, сжигались дотла. В целом же эллины на покоренных территориях терпимо относились к чужим религиям, охотно распространяли свою культуру и делились знаниями, строили дороги, храмы, города. В градостроительстве особенно преуспела династия Селевкидов (312–64), основавшая такие знаменитые города, как Антиохия, Селевкия, Апамея, Гераса. Однако то, что было хорошо для Сирии в целом, отнюдь не способствовало процветанию самого Дамаска: новые города создавали мощную конкуренцию и, словно магнит, притягивали к себе цепочки торговых караванов, прежде неизменно следовавших в Дамаск. Кроме того, Дамаск оказался как бы между молотом и наковальней — между воюющими государствами Селевкидов и Птолемеев, что отнюдь не укрепляло позиции бывшей столицы. Поэтому, как только Селевкидов в Западной Сирии начали теснить арабы-набатеи, Дамаск поспешил добровольно подчиниться последним. Случилось это в 85 году до н. э., а спустя всего двадцать лет, в 64 году до н. э., в Дамаск вступил римский полководец Помпей. Сирия стала провинцией Римской империи, а Дамаск — ее столицей. Римские императоры, обремененные расходами, быстро сообразили, что каждый караван, следующий через их новые владения, приносит казне огромные доходы. Поэтому Рим всячески поддерживал и поощрял торговлю, пути которой сходились в Дамаске, старался обеспечить безопасность купцов, оградить их от разбойников, которыми изобиловала местность. Слово «изобиловала» — вовсе не преувеличение. Римский историк Страбон писал, что Дамаск часто подвергался набегам разбойников, укрывавшихся в горах в пещерах, причем некоторые пещеры служили убежищем «одновременно для четырех тысяч разбойников»[2].

Со II века «акции» Дамаска пошли в гору. Оценив по достоинству его коммерческое и стратегическое значение, император Адриан присвоил городу звание метрополии, то есть главного города, Александр Север в III веке «даровал» ему права колонии, Диоклетиан присвоил Дамаску, прославившемуся мастерством своих оружейников, титул «города-арсенала», а Юлиан, правивший империей в 361–363 годах, стал автором цитируемого до сих пор высказывания: «Дамаск — глаз Востока».

Несомненно, значительной долей своего успеха в римский. период Дамаск обязан весьма гибкой политике Рима. Римляне много строили, способствовали развитию наук и ремесел, укрепляли город в военном отношении. Так, в конце II — начале III века, при императоре Каракалле, была построена Большая дамасская стена, остатки которой можно видеть в старом городе и сегодня. Стена представляла собой внушительнее оборонительное сооружение вокруг арамейского и греческих кварталов, имевшее форму прямоугольника — 1340 метров длиной и 750 метров шириной. Вплоть до XVII века стену окружал заполненный водой семиметровый ров, через который к девяти городским воротам были переброшены мосты. При римлянах изменилась планировка города; на римский манер были выпрямлены и расположены перпендикулярно друг другу многие улицы. Главной считалась так называемая Прямая улица длиной 1500 и шириной 25,5 метра, которая пересекала город с востока на запад и проходила рядом с арамейским храмом богу Хадад-Рамману. Узнав, что у арамеев этот бог почитался как громовержец, и не желая вызывать религиозных распрей, Рим отождествил Хадад-Рамману со своим Юпитером. Известно, что арамейский бог даже получил итальянскую «прописку»: в сенате итальянского города Путеолы (нынешнего порта Поццали) восседал жрец бога Юпитера Оптимуса Максимуса Дамаскинского[3].

Но не только богов «экспортировал» древний Дамаск в могучую и прекрасную Италию начала новой эры. По свидетельству Плиния и Афинея, Рим немало позаимствовал у главного города Сирии. Вителий, римский легат в правление императора Тиберия (14–37), завез из Дамаска к себе на родину, в Альба-Лонга, несколько сортов фиговых пальм и фисташковое дерево. Философ и историк при дворе царя Ирода Великого, автор «Общей истории» и истории династии Иродов, Николай Дамаскинский, находясь в Риме со своим господином, преподнес императору Августу (30 год до н. э. — 14 год и. э.) плоды финиковой пальмы со своей родины. Отведав нежнейших плодов, которые были слаще меда и, как пишет Плиний, «составленные четыре концом к концу, достигали в длину один кубитус» (локоть)[4], Август пришел в восторг и тут же повелел этот сорт фиников называть «николайским». Знаменитая дамасская слива к тому времени уже отлично прижилась в Италии; из Дамаска же туда было завезено и дерево «ююба», известное своими целебными плодами. Римляне, знатоки виноградных вин, учились у дамаскинцев уходу за виноградниками. Сирийцы использовали неизвестные Риму поливальные устройства, прессы, специальную методику удобрения почвы. Пресловутые «сады наслаждений», утеха богатейших римских патрициев и императоров, позже вошедшие в моду среди знати и в Гренаде, — не что иное, как «цветочные уголки», которые были свойственны всей средиземноморской цивилизации и чрезвычайно распространены в Дамаске. И сегодня в столице Сирии подобие такого уютного, тенистого уголка из двух-трех с любовью выращенных деревьев и нескольких цветочных кустов имеется почти у каждого дома — разумеется, если это традиционный дом, а не новомодная многоэтажная башня. Сирийские купцы путешествовали но всей необъятной Римской империи, и в ассортименте их товаров почетное место занимали товары из Дамаска — шелковые ткани, острые сверкающие мечи, белейший алебастр, фрукты, фисташки, лекарственные снадобья, цветочная рассада.

В Дамаске по сравнению с другими «библейскими» городами немного сохранилось от эпохи зарождения и становления христианства. Следы первых христиан в самом городе можно найти разве что на уже упоминавшейся Прямой улице. Справедливости ради следует заметить, что прямота Прямой улицы весьма относительна, о чем со свойственным ему остроумием писал Марк Твен: «Улица, называемая Прямой, несколько прямее штопора, но не сравнится в прямизне с радугой. Евангелист Лука не решается утверждать, что эта улица — прямая, но говорит осторожно: „улица так называемая Прямая“»[5]. Поскольку Прямая улица — одна из главных достопримечательностей туристского Дамаска и за последние годы сотни заезжих авторов пытались куда менее оригинально, чем американский юморист, выжать из ее древних камней свежие впечатления, я позволю себе воздержаться от аналогичных усилий ч лишь процитирую английского путешественника, по утверждению редактора — доброго христианина, побывавшего в Дамаске в 1736 году с дипломатическим поручением и потому пожелавшего не называть себя: «Рядом с Восточными воротами (Баб аш-Шарки. — Г. Т.) расположен якобы дом Иуды, где побывал после обращения в веру святой Павел. В доме есть комнатка не более четырех футов в длину и двух в ширину. Там, согласно преданию, провел три дня в слепоте святой Павел, и там ему явилось видение, упомянутое в „Деяниях святых Апостолов“, и там же вернулось ему зрение от наложения рук святого Анания.

В сорока шагах от дома Иуды стоит небольшая мечеть, где якобы похоронен святой Ананий. Этот ученик жил на Прямой улице рядом с фонтаном, водой которого он крестил Павла.

…Неподалеку от той же улицы… в стене башни можно видеть подобие окна, через которое бежал святой Павел ст преследования иудеев… Через это окно, напоминающее бойницу в фасаде большой стены, ученики в корзине опустили Учителя и освободили его»[6].

Большинство старинных церквей Дамаска в средние века были превращены в мечети, и только в конце XIX века некоторые из них были возвращены христианам, в их числе и дом Св. Анания. Это здание, как показали раскопки, стоит на месте римско-византийской церкви Св. распятия, а та, в свою очередь, — на фундаменте мзыческого храма. Дом Св. Анания открыт для посетителей.

Если в Дамаске и были другие памятники раннего христианства, то они похоронены под наслоением более поздних и не менее бурных эпох. А вот в окрестностях столицы есть несколько уголков, которые легенды связывают не только с ново-, но и с ветхозаветными событиями.

Брели паломники сирые

В Мекку

по серой Сирии.

Скрюченно и поломанно

передвигались паломники,

от наваждений

и хаоса —

каяться,

каяться,

каяться.

А я стоял на вершине

грешником

нераскаянным,

где некогда —

не ворошите! —

Авель убит был Каином[7].

Оставим слова насчет «серой Сирии» на «нераскаянной» совести Евгения Евтушенко, который, побывав в Дамаске, написал стихотворение «Каинова печать». Вершина, упоминаемая поэтом, несомненно, гора Касъюн, возвышающаяся над Дамаском на 447 метра и оборудованная удобной смотровой площадкой для туристов. На Касъюне действительно есть уходящая глубоко в скалу пещера, именуемая Пещерой крови.

Зайдите — и услужливый сторож охотно покажет вам подозрительно свежие капли крови на камнях, где якобы Каин, сын Адама и Евы, убил младшего брата своего Авеля. Могилу Авеля, расположенную на горе неподалеку от Зебдани, при желании также можно посетить. Это уже не пещера, а мавзолей, увенчанный белым куполом; сама могила, устланная коврами, имеет 6 метров в длину, что не так уж и удивительно: ведь, согласно Библии, первые люди, населявшие землю до потопа, были исполинами…

В 50 километрах к северу от Дамаска, в горах над живописной долиной плотными неровными рядами прилепились к скалистому склону домики поселка Маалюля. Маалюлю предание связывает со святой Феклой, или Теклией, ученицей святого Павла. Обстоятельства сложились так, что Теклии из-за ее религиозных взглядов пришлось убегать от посланной ее отцом погони. Теклия успешно пробежала все 50 километров от Дамаска до Маалюли, но там неосторожно позволила загнать себя в каменный тупик. Оставалось только вознести молитву господу, что она и сделала, и — о чудо! — скала расступилась. Щель эта, проточенная ручьем, действительно очень узка и глубока, в некоторых местах руками можно дотронуться сразу до обеих стен, и кажется, в любой момент земля вновь вздрогнет и скалы опять сомкнутся… Но нет, скалы не смыкаются, и вдоль всей двухсотметровой щели отважными экскурсантами оставлены на разных языках мира памятные надписи о своем пребывании. В честь чудесного спасения Теклии там же была основана и названа ее именем церковь. При желании можно подняться в скалистый грот над церковью, где якобы молилась Теклия почти два тысячелетия назад, и там, в прохладном, немного таинственном полумраке, получить порцию «святой» воды, которая сочится из свода грота в серебряную купель, или приобрести свечку, доставить ее в подсвечник, а заодно получить у монахини ватку, смоченную «чудодейственным» маслом из горящей лампады.

Рядом с церковью Св. Теклии на соседней горе стоит приземистый синекупольный монастырь Св. Сергия, или, как его называют арабы, Мар-Саркис. Этот мужской монастырь туристские путеводители относят к византийской эпохе, однако преподобный отец Мишель Зрури, в чьи обязанности входит прием экскурсантов и визитеров, утверждает, что монастырь воздвигнут на месте одной из первых христианских часовен. В доказательство своих слов отец Мишель демонстрирует весьма древнего вида деревянную дверь, которая хранится в застекленной нишей. Этой двери, по его словам, девятнадцать веков. Рядом с драгоценной реликвией — кружка для пожертвований, открытки, проспекты, крестики на шею и для брелоков, предметы из дерева и камня, сделанные монахами и напоминающие о том, что и монастыри не свободны от забот мирских. Оригинальный сувенир Мар-Саркиса — бутылка с цветным песком. Не знаю, каким образом монахам удается укладывать в бутылке до десятка слоев песка различных цветов. Видимо, помогает поистине «ангельское» терпение.

Конец, как известно, всему делу венец, и отец Мишель заканчивает экскурсию тем, что предлагает посетителям отведать из серебряных чарочек отличного монастырского вина. При этом включается магнитофон с записью молитвы на арамейском языке.

Когда-то самый распространенный язык региона, на котором говорил Иисус Христос и на котором написаны две книги Ветхого завета, арамейский сегодня — практически мертвый язык. На земном шаре осталось лишь три лингвистических островка, население которых — несколько тысяч человек — говорит на арамейском в повседневной жизни.

Это деревня Маалюля и еще две близлежащие деревни — Бакха и Джубаддин. Преподавание, однако, на арамейском там не ведется, книги не издаются, и лишь устная речь передается из поколения в поколение, от взрослых детям. Тем не менее отец Мишель настроен оптимистично и верит, что некогда великий древний язык будет жить тысячелетия.

От Маалюли горная асфальтированная дорога, поворачивая в сторону столицы, подходит к поселку Сейднайя. Сейднайю замечаешь издалека благодаря эффектному византийскому монастырю, стоящему на высокой скале. Собственно, поселок и возник вокруг этого монастыря, носящего имя Сейднайской богоматери. Само слово «Сейднайя», по мнению тех, кто видит в нем арамейские корни, представляет сочетание слов «сайда» (госпожа) и «найя» (наша), хотя в том же языке существует и другая трактовка: «сейд» (охота) и «найя» (место), то есть место охоты. В подтверждение второй версии рассказывается, будто бы византийскому императору Юстиниану I на охоте явилась дева Мария, которая повелела ему на этой горе построить монастырь. Он был возведен в 547 году, и первой его настоятельницей стала сестра императора. Монастырь Сейднайской богоматери принадлежит к церкви монофизитского толка, подчиняется находящемуся в Дамаске патриарху Антиохии и считается женским. Тем не менее посетитель будет удивлен, что рядом с монашками по монастырскому двору расхаживают представительные бородатые монахи. Этому необычному факту удивлялись, впрочем, не только мирские посетители. Английский священник Генри Мондрелл, побывавший в Сейднайе в 1697 году, с возмущением писал, что «монастырем… владеют 20 греческих монахов и 40 монахинь, кои, по всей видимости, сожительствуют друг с другом неподобающим образом без какого-либо порядка или разделения».

Подобные, не совсем обычные особенности не помешали монастырю стать одним из самых известных и посещаемых в христианском мире и потому очень богатым. Своей популярностью монастырь обязан «чудотворной» (по-арабски «аш-шагура») иконе божьей матери, написанной самим евангелистом Лукой и хранящейся якобы в стенах монастыря. Слово «якобы» поставлено не случайно: хотя монахини, которым по монастырскому уставу положено оказывать гостеприимство всяк входящему, допускают посетителей в часовню с иконами, «чудотворную» увидеть невозможно. Главное сокровище монастыря Сейднайской богоматери хранится, как утверждают монахини, в глубокой каменной нише за крепкой решеткой, которую почти полностью закрывают другие старинные иконы в драгоценных окладах и дары от «чудесно излечившихся» в виде серебряных и золотых костылей, а также золотых рук, ног, глаз и прочих ставших здоровыми органов. Последним из авторов, кому удалось заглянуть в нишу, был путешественник Бертранден де ла Брокьер, посетивший Сейднайю в 1432 году. «…За большим алтарем, — пишет он, — мне показали нишу в стене, в которой я увидел икону: плоский предмет около полутора футов в высоту и фута в ширину. Разобрать, из дерева она или камня, я не смог, так как она полностью была задрапирована материей. Вход в нишу закрывала железная решетка, перед которой стоял сосуд с маслом. Подошла женщина… чтобы наложить на меня крестное знамение… Думаю, это была просто уловка с целью получить деньги».

Еще за сто лет до Брокьера, в 1322 году, английский священник Джон Мондевилль писал, что «в церкви, в стене за алтарем, имеется доска черного дерева, на которой прежде был образ богородицы, способный обращаться в плоть, однако теперь образ почти неразличим…»[8]

Если икона кисти Луки только миф, в Сейднайский монастырь стоит прийти, чтобы взглянуть на великолепный замок, образчик знаменитой византийской архитектуры, постоять перед уникальными, мастерски выписанными иконами V, VI, VII веков.

Горная гряда от Сейднайи тянется до самого Дамаска и переходит в гору Сальхие, а та, примыкая к горе Касъюн, возвышается над когда-то пригородной деревней, а пыне процветающим торговым районом столицы, названным также Сальхие. На склоне этой горы, несколько сот метров выше верхних улиц квартала Мухаджирин, населенного осевшими в Дамаске черкесами, дагестанцами и другими горными народностями, одиноко стоит христианская часовня Аль-Арбаин, что по-арабски означает «сорок». У этого места есть и другое название; — «Махарат аль-Джоуа» (Пещера голода). По преданию, там погибли от голода 40 христианских проповедников, заточенных в пещере иудеями. Согласно другой версии, в «Махарат аль-Джоуа» голодной смертью умерли 40 греков, которых заперли там за христианскую пропаганду выведенные из себя мусульмане. А английский исследователь Ричард Бертон в 1872 году писал, что множество совершенно невежественных правоверных считают этих погибших мусульманами, павшими d жестокой схватке с отрядом крестоносцев[9]. Если верны вторая или третья версии, то Аль-Арбаин не имеет отношения к памятникам раннего христианства, о которых, соблюдая хронологию, мы говорили до сих пор…

Распад Римской империи на Западную и Восточную и смещение центра власти над восточными провинциями из Рима в Константинополь ни Сирии в целом, ни Дамаску в частности ничего хорошего не принесли. Продолжались бесконечные войны с Персией, торговля пошла на убыль, кочевники, воспользовавшись моментом, участили набеги на сирийские города. Византийским же императорам было не до Сирии, единственное, что их интересовало, это деньги, и, не считаясь ни с чем. они утяжеляли и утяжеляли бремя налогов. И важным инструментом им служило христианство, предлагавшее смирение угнетенным и обездоленным, поэтому на строительство храмов божьих в своих владениях Византия не жалела средств. Было воздвигнуто множество замечательных церквей и соборов, некоторые из них входят в золотой фонд мировой архитектуры, однако Дамаск дорогой ценой заплатил за набожность византийцев. Гордость его, бесценное наследие арамейской и эллинской культур, храм Юпитера Дамаскинского был разрушен в V веке по приказу императора Феодосия, а на его месте построена базилика Св. Захарии, позже переименованная в честь сына Захарии — Иоанна Крестителя. К необычной судьбе этого интереснейшего сооружения мы еще вернемся.

Естественно, растущее притеснение со стороны Византии и бедность местного населения не могли способствовать порядку и спокойствию в Сирии. Конец византийского владычества был близок.

«Именем Аллаха, милостивого, милосердного. Вот что дарует Халид ибн аль-Валид жителям Дамаска, если вступит он в город: он обещает подарить им безопасность для их жизней, имущества и церквей. Городские стены не будут разрушены, и в их домах не будут размещены мусульмане. С того момента получат они подданство Аллаха и покровительство Пророка его, халифов и правоверных. И пока платят они налоги, не учинится им никакого зла»[10].

Такие условия сдачи предложил в марте 634 года осажденному Дамаску знаменитый мусульманский полководец. Дамаск, сдерживаемый христианской верхушкой, колебался. Но месяцем позже, когда Халид ибн аль-Валид I в местечке Мардж-Рахит (в районе сегодняшней Адры близ Дамаска) разбил крупное византийское войско, сомнения, по крайней мере части дамаскинцев, за кем будет окончательная победа, рассеялись. Начались тайные переговоры аль-Валида с городской знатью — епископом, чиновниками казначейства. В сентябре 635 года две колонны мусульманского войска двинулись к стенам Дамаска. Сам Халид ибн аль-Валид I шел с коленной с востока, а один из его военачальников, Абу Убейд, возглавлял западную колонну. Ни тот ни другой не рассчитывали встретить сопротивление, однако без боя вошел в Дамаск лишь Абу Убейд: защитники восточных ворот отказались капитулировать, и ибн аль-Валид взял их штурмом. В 705 году нарушение Дамаском условий капитуляции послужит предлогом для разделения церкви Иоанна Крестителя, в центре которой встретились обе части мусульманского войска, на две половины — христианскую и мусульманскую. Последняя позднее заняла всю церковь, став в дальнейшем мечетью Омейядов. Но тогда, в 635 году, арабские халифы еще не могли позволить себе такой вольности: враг был слишком силен. Наступала новая, пятидесятитысячная армия византийцев. Не принимая боя, исламские войска оставили ряд городов, ушли из Дамаска и отступили в долину реки Ярмук, откуда в случае необходимости можно было уйти дальше, в пустыню. Но дальше отступать не понадобилось. Использовав преимущества местности, мусульмане силами двух с половиной тысяч воинов, фанатически верящих в святость своего дела, наголову разбили византийское войско, почти целиком набранное из наемников, Полководец византийцев Теодор, брат императора Ираклия (610–641), в сражении был убит. С этой битвой судьба Сирии решилась. «Прощай, о Сирия! — сказал Ираклий, узнав о поражении. — Какая великолепная страна досталась противнику…»[11]

В 661 году потомок «праведного» халифа Османа из рода бани Омейя, халиф Муавия, перенеся столицу халифата в Дамаск, открыл новый, золотой век Дамаска. В годы Омейядского халифата (661–750) он становится столицей всего арабского государства. Меньше чем за сто лет его дети вознесли свою столицу на такую высоту, на какую Дамаск не возносился ни до, ни после них. К столетию смерти пророка Мухаммеда, в 732 году, приверженцы созданной им религии владели империей более великой, нежели Рим в период расцвета. Владения Омейядов простирались от Бискайского залива до Инда, от Аральского моря до Нила. Медленно, но неуклонно укоренялся на завоеванных территориях арабский язык. На византийских монетах поверх чеканки с христианскими мотивами выбивались изречения из Корана (аяты). Все больше и больше оттеснял «неверных» победоносный ислам, и в отблесках его славы засияли купола мечети Омейядов, занявшей место церкви Иоанна Крестителя. Сообщают, что на строительство мечети потребовалась сумма, равная семилетнему доходу казны халифата. Роскошь ее и красота поражают воображение до сих пор. Удивительно ли, что мусульмане объявили мечеть Омейядов святыней и что ее относят к одному из чудес света.

Неподалеку от мечети Омейядов, во дворце аль-Хазра (Зеленом), названном так за его зеленые (цвета знамени ислама) купола, помещалась резиденция халифа. Здесь властитель, облачившись в ниспадающие церемониальные одежды, расписанные изречениями из Корана, принимал официальных посетителей. При этом он сидел, скрестив ноги, на просторном квадратном троне, утопая в расшитых подушках, а рядом полукругом стояли многочисленные приближенные. По правую сторону согласно старшинству — родственники по отцовской линии, по левую — по материнской, сзади — поэты, писцы и прочие придворные. Такой антураж, несомненно, производил впечатление на тех, кто удостаивался аудиенции владыки «мусульманского рая» на земле.

«Раем» Дамаск назвал сам пророк Мухаммед, который, как рассказывают, не доходя до города, взглянув на него, изрек: «Человеку лишь раз дозволено входить в рай». С этими словами пророк развернулся на пятке, да так, что в камне остался «кадам» — «след» (над следом позже была воздвигнута мечеть, а Кадам теперь — район на южной окраине Дамаска), и добавил: «А я хочу войти в рай небесный». А затем обошел Дамаск, рай земной, стороной.

Омейядам, все-таки рискнувшим войти в Дамаск, несмотря на предупреждение пророка, рассчитывать на райские кущи в ином мире, таким образом, не приходилось. Может быть, поэтому в свободное от государственных и религиозных дел время халифы этой династии предавались занятиям, особой святостью не отличавшимся. Их современники в прозе и стихах довольно живо описывают халифский образ жизни. Самым «праведным», пожалуй, выглядит основатель династии Муавня. Любимым его развлечением были сказки, а напитком розовый шербет.

При Омейядах столица достигла необычайного расцвета. Это был город чиновников, воинов, путешественников, паломников, со всех сторон стекавшихся в политический центр халифата. Население в нем к VIII веку перевалило за 200 тысяч и продолжало расти. Чтобы разместить народ, были расширены дамасские пригороды Мейдан и Сальхие. Главным религиозным, политическим и коммерческим событием города стал хаджж — ежегодное паломничество в Мекку, при Омейядах возведенное в важнейшую обязанность каждого мусульманина. Огромное число паломников шло в Мекку через Дамаск, тем самым придавая ему и статус мусульманского центра. Когда на смену Омейядам в 750 году пришла династия Аббасидов (750–1258), столица халифата была перенесена в Багдад, а Дамаск еще долго жил легендами об омейядских халифах. Однако не только легенды остались от той эпохи, но и великолепные мечети, дворцы, каналы, их именем названа самая большая площадь города. Омейяды, сделав свою столицу крупным культурным центром, приглашали в Дамаск лучших арабских историков, ученых и поэтов арабского мира, чтобы запечатлеть общую историю арабов и начать перевод на арабский язык научных трудов греческих, римских и персидских авторов.

С приходом к власти династии Аббасидов и с переносом столицы халифата в Ирак атрибуты столичной жизни Дамаска разлетелись, как мишура после праздника. Из центра мусульманского мира Дамаск превратился в далекую провинцию. И опальную. Новые халифы крайне ревностно относились к славе Омейядов и делали все возможное, чтобы искоренить память о них: гробницы всех омейядских халифов, за исключением Омара II и Муавии I, были разорены, а останки подвергнуты осквернению.

Но Дамаск, несмотря ни на что, продолжал существовать. Многие караваны и паломники по-прежнему шли через город, старым маршрутом. Изделия дамаскинцев очень скоро вновь вышли на международный рынок, однако ключевое положение «глаза Востока» в который раз обернулось «палкой о двух концах». К концу VIII века Дамаск превратился в зону постоянных сражений между арабами северными (куайсами) и южными (йеменитами). Кроме того, политика насильственной исламизации, проводимая Аббасидами в Дамаске среди наполовину христианского населения, вызывала немалые протесты. В конце концов хорошо известный нам по «Тысяче и одной ночи» «щедрый и славный» халиф Харун ар-Рашид (763 или 766–809) решил навести в Дамаске порядок п направил туда войско во главе с военачальником Бармакидом. Смутьяны были должным образом наказаны, все церкви, построенные при Омейядах и Аббасидах, Харун ар-Рашид приказал уничтожить, а членам разрешенных христианских сект надлежало отныне носить отличительные одежды. Давление на христиан в Сирии все росло, вынуждая их либо эмигрировать, либо принимать ислам. Их и вовсе не осталось бы в стране, если бы правители не спохватились, поняв, что без христиан основное бремя налогов падет па плечи мусульман, и они несколько ослабили давление на христиан, которые уже успели стать меньшинством. Таким образом, Аббасиды вслед за военной победой одержали победу религиозную.

Затем постепенно пришла победа и на лингвистическом фронте. Язык Корана, постепенно проникая все глубже, оттеснял сирийский, происшедший от языка арамеев, и к концу XIII века практически вся Сирия перешла на арабский, а сирийский сохранялся лишь на считанных лингвистических островках христианских поселений — яковитов, песториан, маронитов.

Ислам добрался до названий страны и ее столицы. Взяв за главный ориентир священный камень Каабу п Мекке, мусульманские правители рассудили, что земля, лежащая справа от камня, если стоять лицом к востоку, должна называться «правой» («аль-Йемен»), а расположенная слева Сирия — «левой» («аш-Шам»). По распространенной в арабском мире традиции называть главный город по имени государства (например, Египет арабы зовут «Мыср», а Каир — «Маср»; Алжир — «Джазаир», а его столицу — «Аль-Джазаир»; столица Туниса — ат-Тунис) Дамаск, столица Шама, получил название аш-Шам.

Здесь, пожалуй, справедливости ради следует отметить, что на происхождение названия сирийской столицы имеется немало весьма противоречивых взглядов. В большинстве случаев арабские ученые подкрепляли свои аргументы ссылками на библейские источники, где в оригинальных арамейских и еврейских текстах город упоминают как «Дармаск», «Думаск», «Думасак». Историк Йакут аль-Хумави предполагает, что имя городу дал Дамашак бен Хани бен Малек бен Измахшад беи Сим бен Мой, то есть потомок строителя знаменитого ковчега. Другой ученый XI века, Ибн-Асакир, утверждает, что «аль-Азир, слуга Авраама, эфиоп, построил Дамаск, а поскольку имя аль-Азира было Дамашк. то и город с тех пор носит его имя» 12. Толкователи, ищущие отгадку в арамейских корнях, допускают, что название «Дамаск» произошло от «адар аль-маски» (дом, имеющий воду) или от «дур маскус» (пахнущий мускусом). Некоторые этимологи считали, что «Дамаск» происходит от древнееврейского «дамаши» (пьющий кровь), и связывали такое толкование с тем, что именно здесь была пролита первая кровь человеческая. Византийский ученый VI века Стефан склонялся к мнению, что название Дамаска связано с греческим героем Дамаскосом, сыном Гермеса, который бежал из Древней Греции в Сирию, где основал город и нарек его собственным именем. Современная сирийская научная литература весьма часто древнейшим названием своей столицы объявляет не «Дамаск», а «Шам», а в доказательство приводит имя сына Ноя — Сима, которое на семитских языках действительно звучало как «Шем» или «Шам». Несмотря на такой довод, с этой последней гипотезой согласиться трудно. То, что название «Дамаск» существовало в III и во II тысячелетиях до н. э., подтвердили глиняные клинописные таблицы из раскопок в Тель-Амарне. Название же «Шам» или хотя бы ссылки на него можно встретить в исторической литературе лишь с VIII века н. э., то есть со времен Аббасидов.

Говоря об отношении Аббасидов к Дамаску, следует отметить, что и они, несмотря на ревностные чувства к славе Омейядов, проперсидские симпатии и новую ослепительную столицу, испытывали иногда тоску по «глазу Востока». И тогда, как пишет Ибн-Асакир, «цари бени Аббас (дети Аббаса. — Г. Т.) отправлялись в Дамаск, чтобы поправить здоровье или насладиться прекрасными ландшафтами. Халиф Мамун построил там себе резиденцию и провел канал от реки Манин до своего лагеря близ монастыря Мурран, где на вершине самой высокой в округе горы он воздвиг аль-куббу (купол)»[12]. Халиф Аль-Мутаваккиль вернул было в Дамаск столицу халифата, однако ненадолго, после чего вплоть до обретения Сирией независимости по официальному статусу он не отличался от обыкновенных, нестоличных городов. Однако Дамаск по-прежнему извлекал выгоды из своего удобного географического положения: через него пролегал главный торговый маршрут из Европы в Индию и Китай. Конечно, можно было идти и через Красное море, однако пиратов там было не меньше, чем акул, и купцы предпочитали плыть Средиземным морем до Бейрута, а оттуда двигаться сушей через Дамаск к Двуречью, чтобы дальше спуститься по относительно спокойному Персидскому заливу.

Так Дамаск пережил кровавый период войн между Аббасидами и египетскими халифами династии Фатимидов, так миновал трудное время крестовых походов. Крестоносцам не удалось захватить Дамаск, хотя они были к этому очень близки. Согласно легенде, город от иноземных захватчиков спас некий грек. Вызвавшись показать франкам во время осады Дамаска слабую часть городских укреплений, он убедил крестоносцев перенести основные силы с западной стороны на восточную, а осажденные тем временем овладели лучшими позициями и перекрыли каналы, лишив крестоносцев воды и вынудив их вскоре снять осаду.

Дамаску удалось избежать очередного разграбления. Более того, в период крестовых походов, благодаря развитию торговых связей с Европой, благосостояние города даже выросло. «Тогда, как и всегда, расположение Дамаска делало его первоклассным рынком; ни перевороты, ни осады, ни вторжения, ни какие-либо другие несчастья не были в состоянии оказать непоправимое влияние на судьбу этого оазиса, столь очевидно отмеченного природой как одно из лучших мест на земле… Дамасские товары пользовались такой высокой репутацией во всех странах ислама и среди всех христианских купцов, что даже самые свирепые войны не могли преградить им путь». Так характеризует Дамаск той эпохи английский географ Бизли[13].

XI–XII, да и XIII века можно назвать для экономики Дамаска относительно благополучным временем, несмотря на многие мятежи, осады, смены правителей, набеги турок-сельджуков, татаро-монголов, угрозы крестоносцев. Дамаск прочно «держал курс» на развитие ремесел и торговли, и купцы развозили во все уголки торгующего мира дамасские клинки, золотые и серебряные украшения, ковры, ткани, инкрустированные деревянные изделия, стекло с эмалевой росписью… Мастерство считалось семейной привилегией, секреты его тщательно хранили и передавали из поколения в поколение. Причем во внимание не принималось желание или нежелание детей продолжать дело отцов. Итальянский путешественник, посетивший в 1384 году Дамаск, писал, что, если отец был золотых дел мастером, сыновья не имели права заниматься другим ремеслом. Так что силой обстоятельств они вынуждены были совершенствоваться одном деле[14].

Если на протяжении всего XIV века Дамаску удавалось отражать набеги всевозможных завоевателей, то в самом начале XV столетия его счастливая звезда закатилась Город захлестнула не ведающая милосердия волна орд хана Тимура. В 1400 году, после месячной осады, стены Дамаска, построенные еще римлянами и укрепленные Омейядами, пали, и город был обращен в груду развалин. 30 тысяч мужчин, женщин и детей были согнаны в мечеть Омейядов и там сожжены вместе с бесценным шедевром архитектуры. Десятки тысяч лучших ремесленников — цвет Дамаска — захватчики угнали в рабство.

Казалось, Дамаску уже никогда не оправиться от столь страшного удара. Однако торговые караваны по-прежнему шли через разрушенный «глаз Востока», и вместе с ними в истерзанный город вливались новые жизненные силы. Постепенно восстанавливались здания, расчищались каналы, возводились новые мечети. А уцелевшие ремесленники по крупицам собирали рецепты угнанных в неволю мастеров и возрождали старые промыслы. Дамаскинцы знали, что спрос на их изделия будет существовать до тех пор, пока будут ходить благословенные караваны. Умельцы Шама не могли, конечно, предположить, что совсем скоро, в начале XVI века, португалец Васко да Гама обогнет Африку с юга, проложит новый торговый путь в Индию и тем самым войдет в историю как великий мореплаватель, но и тем же самым лишит Дамаск доброй половины караванов: многие купцы предпочтут весь путь проделывать морем и не подвергать себя опасностям и тяготам сухопутных переходов.

Торговля в Дамаске действительно резко пошла на убыль. К тому же господство мамлюкских феодалов, приведшее к ослаблению Сирии, сменилось тяжким турецким игом. В 1516 году в страну вошли турецкие войска Селима I. Сирия стала частью Османской империи.

Дамаску, впрочем, при турках вернулась часть его бывшего политического значения: турки разделили всю Сирию, включая Ливан и Палестину, на четыре провинции, центром одной из них стал Дамаск. Провинции эти назывались «пашалыки», а управлял каждым пашалыком турецкий наместник — паша, власть которого над судьбами подданных не имела границ. В ответ на непомерные подати и притеснения вспыхивали восстания, но все они безжалостно топились в крови. Паши сознавали, что одним только «кнутом» чужие земли не удержать, однако и «пряники» раздавать было не в их правилах. Вместо «пряников» турки решили сочетать «кнут» с религией, и, надо констатировать, такой тандем оказался весьма действенным. Контраст между нищетой местных жителей и роскошью, окружавшей пашей и их приближенных, сглаживался великолепием религиозных построек и помпезностью мусульманских праздников, которые шумно отмечались чуть ли не каждый месяц и в которых участвовали все до последнего нищего. Особенно пышно обставлялся хаджж. Паша Дамаска назначался одновременно и главой хаджжа. Он начинал с того, что собирал с помощью янычар налог на паломничество, причем, когда кто-либо пытался уклониться от уплаты, его били палками до тех пор, пока помыслы провинившегося не очищались и ему не становилось ясно, что внести взнос в столь богоугодное предприятие — дело святое.

К концу XVIII века Дамаск опустился до уровня заурядною восточного города. Побывавшие в нем в ту пору путешественники-христиане, вяло отдав должное ремеслам. с редким единодушием пишут о том, что, кроме мечети Омейядов и библейской Прямой улицы, в Дамаске смотреть нечего.

Мало кто из христиан удостаивался приглашения паши или его приближенных: мусульманские владыки с подозрительностью относились к визитерам из Европы, видя в них — часто не без основания — шпионов, вынюхивавших по заданию своих монархов, где и чем можно поживиться. Но те немногие, кто все же побывал во дворцах вельмож, в мечетях и прилегавших к ним больницах, а также в караван-сараях, отмечают исключительную пышность убранства, искусную отделку стен, потолков, полов, необычайное разнообразие орнаментов.

Одно из красивейших зданий, сохранившихся до наших дней и теперь ставшее Музеем народных традиций, — это построенный Азем-пашой в XVIII веке дворец, носящий его имя. Он расположен в центре старого Дамаска, неподалеку от мечети Омейядов. Его фасады, в соответствии с исламской традицией, неброски, зато посетители, войдя через небольшие ворота внутрь, словно попадает в восточную сказку: крытые колоннады, стены, расписанные ярким геометрическим узором, узкие, стрельчатые, в виде витражей из цветного стекла окна, выложенный мраморными плитами пол. А посреди внутреннего двора, обрамленного фруктовыми деревьями и благоухающего ароматами цветущих роз и жасмина, у подножия широкого, крытого коврами трона паши дышит прохладой прямоугольный бассейн, и, подгоняемые струйками журчащих фонтанов, по его поверхности умиротворенно плавают лепестки лилий.

От турецких времен в Дамаске осталось немало дворцов, караван-сараев, мечетей, знаменитый на весь Восток крытый сук (базар) Хамидия, названный так в честь его основателя Хамид-паши. Однако роскошь и великолепие всего этого еще не означали экономического благополучия Сирии. Большинство ее арабского населения пребывало в нищете. Особенно жестокой эксплуатации подвергались крестьяне, которые были ударной силой в восстаниях против турецкого господства XIX–XX веков. Все хозяйство держалось на плечах феллахов и ремесленников, да еще на караванной торговле. С открытием в 1869 году Суэцкого канала ее ручеек, протекавший через Дамаск, давно уже не полноводный, почти совсем пересох: товары теперь везли более простым, дешевым и скорым путем — по каналу. Обнищание масс достигло предела.

В XIX веке в Сирии начался процесс разложения феодализма и зарождения капиталистических отношений, развитие которых тормозили турецкое засилье и местные феодалы. К тому же на территории Сирии не прекращались войны. В 1832 году ее захватили войска правителя Египта Мухаммеда Али. Народ, почувствовав на себе тройной гнет, поднимался на восстания, наиболее крупные из которых произошли в Сирии, Ливане и Палестине в 1839–1840 годах и способствовали уходу из этих стран египетских войск.

Во второй половине XIX века в Сирии усилилось проникновение иностранного капитала, и она стала рынком сбыта и поставщиком сельскохозяйственного сырья Франции и других развитых капиталистических держав.

Вступила на путь борьбы с турецкими поработителями нарождавшаяся сирийская буржуазия. В конце XIX века в Сирии появилось буржуазное национальное движение. В начале XX столетия сирийские интеллигенты в эмиграции образовали несколько политических групп, выдвигавших программу создания независимого от Турции арабского государства. Однако силу, способную освободить страну от турецкого ига, они видели не в собственном народе, а в лице Франции и Англин, стремившихся к колониальным захватам. Накануне первой мировой войны в борьбу за передел арабских территорий вступила Германия, желая вытеснить Англию с Арабского Востока.

Война всей тяжестью обрушилась на плечи крестьян Их заставляли строить военно-стратегические объекты, реквизировали у них скот и продовольствие. В стране начинался голод. В этих условиях лозунг «священной войны» (джихад), объявленный султаном против стран Антанты, не нашел поддержки среди арабов. Многие сирийские националисты, обвиненные в связях с Англией и Францией, были брошены за решетку. Англия, ввиду того что ее дела на ближневосточном фронте складывались неблагоприятно, начала вести переговоры с шерифом Мекки Хусейном аль-Хашими, но в то же время за спиной у арабов представители Англии (Сайкс) и Франции (Пико) при согласии царской России заключили секретный договор («Сайкса — Пико»), по которому часть арабских территорий, в том числе Западная и Восточная Сирия, переходила к Франции, а другая часть — к Англии.

5 июня 1916 года началось антитурецкое восстание. Народ требовал отказа от участия в войне. В ноябре 1917 года Советская Россия опубликовала тайные договоры царского правительства, в том числе и договор «Сайкса — Пико», — народу стали известны подлинные цели союзников, победа которых в войне в сентябре 1918 года стала очевидной. В октябре 1918 года английские войска заняли Сирию и Ливан. 30 октября того же года было заключено Мудросское перемирие, в результате которого с 400-летним господством османов в арабских странах было покончено.

Турки покинули сирийские земли, однако к ним незамедлительно протянула руки победившая в войне Антанта. Приблизительно треть Сирии объявила своей административной зоной Франция, треть — Англия, а треть великодушно назвали арабской зоной, губернатором, впрочем, посадив английского ставленника и превратив ее в арену выяснения англо-французских отношений, к тому моменту уже далеко не являвшихся образцом союзнического согласия. Чтобы положить конец спорам, вмешались США и потребовали 20-летний мандат на управление Сирией.

К осени 1919 года бывшие союзники все же договорились. Англия получила Ирак и Палестину, а Франция оставалась распоряжаться Сирией. Дамасский Народный совет национальной обороны возглавил борьбу против французской оккупации, но феодальная знать всячески сопротивлялась каким-либо прогрессивным переменам, добилась установления монархии и сделала все, чтобы свести на нет возможности национальных вооруженных сил. Когда, согласно мандату Лиги наций, 60-тысячная французская армия двинулась на непокорный Дамаск, правительство новоиспеченного монарха, короля Фейсала, немедленно капитулировало. И только группа сирийских патриотов, к которой присоединился с небольшим отрядом регулярных войск военный министр Юзуф Азме, в горном проходе Маисалун преградила путь французской армии и сдерживала ее полдня. В этом неравном бою большинство защитников Дамаска и сам Юзуф Азме погибли. День битвы 24 июля 1920 года в Сирии, считается днем национального траура.

В Дамаске воцарился французский военный комиссар. Установление французского мандатного режима в стране способствовало усилению экономического кризиса. Вся полнота власти в Сирии теперь перешла в руки верховного комиссара — народ был политически бесправен, терпя бесчинства и произвол французской военщины, террор полиции. Стачки, выступления и демонстрации подавлялись с не меньшей жестокостью, чем при турецких пашах. Например, ликвидируя дамасское восстание 1925 года, колониальные французские власти более двух суток вели артиллерийский обстрел Дамаска, убив тысячи мирных жителей и в который раз обратив многие дома древнего города в руины. Только 17 апреля 1946 года, с уходом последнего чужеземного солдата. Сирия окончательно обрела независимость, а Дамаск вернул себе статус полноправной столицы.

Сегодня, заглядывая в прошлое Дамаска, трудно увидеть все тернии, через которые провела Дамаск его непростая судьба. Да местные жители и не стремятся к этому. Как говорят дамаскинцы, «если верблюд будет любоваться собственной спиной, он наверняка вывихнет себе шею».

Сегодняшний Дамаск — огромный, пестрый, красивый город. Немного перенаселенный, несколько шумный, все больше страдающий от автомобильных пробок и выхлопных газов, но это, увы, признаки почти всех столиц нашего времени. И пусть по его улицам уже не бредут под гортанные крики погонщиков бесконечные верблюжьи караваны, не дремлют в расшитых седлах, покачивая в такт конской поступи вороньими гнездами тюрбанов, бородатые купцы — Дамаск по-прежнему перекресток путей. В столице современной Сирии ежедневно находится до полумиллиона приезжих. Они спускаются в город с трапов воздушных лайнеров, каждые 20 минут совершающих посадку в новом, со вкусом стилизованном под «восточный модерн» дамасском аэропорту; прикатывают в Дамаск по железным дорогам, протяженность которых в Сирии с помощью советских специалистов уже достигла 1686 километров и, занимая первое место среди арабских стран, все продолжает расти; в ядовито-желтых такси, собственных лимузинах и городских ярких автобусах въезжают по гладким, без единой выбоины, шоссейным лентам, с пяти сторон подступающим к столице.

Каждый ищет — и находит — в Дамаске то, за чем приехал. Одни, как уже заведено за четырнадцать веков ислама, движутся через Шам к святым местам в Мекку — кто почти не задерживаясь, транзитом, кто с остановкой на несколько дней, чтобы присоединиться к какой-нибудь группе паломников и вместе с ними совершить хаджж — так и спокойнее, и дешевле.

Иные едут в Дамаск с товаром. В предвкушении хороших барышей или в робкой надежде заработать на жизнь они разбредаются по лавкам и базарам, а то и просто устраиваются на пыльной мостовой.

Немалую долю приезжих составляют переселенцы-феллахи, надумавшие раз и навсегда сменить тяготы жизни крестьянской на «прелести» городской. Многим из них, особенно тем, у кого в Дамаске нет родственников, а значит, и связей, уготована участь разнорабочих, а точнее — безработных. Каждое утро собираются они — их легко узнать по загорелым лицам, деревенской одежде и худобе — в определенных местах и ждут, не предложит ли кто хоть какую-нибудь работу.

И, конечно, со всех концов света стягиваются в Дамаск вездесущие туристы. В зависимости от их интересов сопровождающие туристов дамаскинцы — профессиональные экскурсоводы, говорящие на иностранных языках, самодеятельные гиды-толмачи, вместе с маловразумительным пересказом плохого путеводителя пытающиеся всучить залежалый сувенир, просто местные знакомые — покажут гостям соответствующие достопримечательности. Кого они проведут по местам первых христиан, кого пригласят посетить лучшие мечети, кому устроят прогулку по главным коммерческим улицам Баб-Тума и Сальхие с ошеломляющими витринами и такими же ценами, кому посоветуют зайти в магазинчики более скромные, где те же самые товары продаются в полтора-два раза дешевле. Внимание одних обратят на фешенебельные ночные клубы, модные рестораны, похожие на дворцы, отели транснациональных компаний «Шератон» и «Меридиан», а другим, пренебрежительно обернувшись спиной к тому же самому «Меридиану», с гордостью укажут на довольно скромное здание еще одного дворца — Дворца сирийских профсоюзов, значение которых в стране из года в год растет.

Воистину многолик этот город, каждому он поворачивается тем ликом, который тот хочет увидеть, всякому вкусу с восточным гостеприимством и мудростью готов угодить, оставаясь при этом древним, вечным Дамаском. Арамом. Городом-жемчужиной. Шамом. Глазом Востока. В котором, как в зеркале (сказано же, что глаза — это зеркало души), отражается душа самой Сирии.

Глава 2

Левант благословенный

Не раз ловил себя на мысли во время поездок по другим странам, что не просто гляжу вокруг, а невольно сравниваю, прикидываю, сопоставляю увиденное за рубежом с хорошо известным, привычным: «похоже — не похоже», «мы так — они эдак», «тут вот как, а дома…» В Сирии было то же самое. Вот первые записи в моем дневнике: «Сирийцы, оказывается, не только пишут справа налево, но и в автобус садятся через переднюю дверь, а выходят соответственно через заднюю. Непривычно…»; «Пошел купить горячих лепешек. Так у них две очереди — одна мужская, другая женская!»; «У нас мороженое всю зиму — пожалуйста, в любую погоду, а в Дамаске с середины осени до весны его днем с огнем не сыщешь. Это при средней зимней плюс тринадцать градусов».

Тяга к сопоставлениям порой вредна, так как мешает отвлечься от привычного хода мыслей и спокойно впитать желанную новизну впечатлении. И все же почти непреодолимое стремление сравнивать приносит иногда удивительные плоды и виде занятных, колоритных параллелей.

Взять приморский курортный город. С чем у нас, в нашем представлении, ассоциируется, например, Сочи? С солнцем, морем, пляжем — словом, с отпуском… Л v сирийцев побережье Средиземного моря? Пожалуй, с тем же. Мы ждем не дождемся, когда вода прогреется, в Сирии тоже считают дни до начала купального сезона. И все же ждем мы разного. Однажды в конце апреля я заметил в бухте Латакии двух пловцов, но они оказались русскими — строителями плотины на реке Северный Кебир. Для сирийца море при температуре плюс 18 градусов — ледяное. И плюс 20 еще холодно. И плюс 23 довольно прохладно. Сирийцы ждут середины июля, когда средиземноморская вода, синяя, прозрачная, пахнущая солью и водорослями, делается теплой, как двое суток простоявший в термосе чай, и не способна, по нашим понятиям, хоть сколько-нибудь освежить. И вот тогда-то горожане берут свои долгожданные законные отпуска. В это время знойного июльского солнца река служащих в государственных учреждениях, большую часть года бурлящая и переполненная, наполовину пересыхает.

Зато шоссейные трассы, тянущиеся на запад из глубин Сирии, заполняются бесчисленными автомашинами. Подобно животным, ошалевшим от жажды и теперь огромными стадами спешащим на водопой, устремляются они к Средиземноморскому побережью: ревут, разрывая дырявыми глушителями горячий воздух, старые автобусы, нетерпеливо скрежещут покрышками по размягченному асфальту суетливые «пежо» и «мицубиси», властно требуют дороги клаксоны самоуверенных «мерседесов». Впрочем, дороги никто никому не уступает, все едут в одном общем потоке, к одной общей цели — и блестящие, с иголочки лимузины, и «без живого места», неизвестно как еще не рассыпающиеся допотопные драндулеты. Воистину редкое подтверждение того, что «автомобиль — не роскошь, а средство передвижения».

Автострады — а их к морю направляются две: одна через Хомс, другая через Халеб — взбираются на полуторакилометровый хребет Ансария, веселым серпантином скатываются вниз, к приморскому шоссе, и оставляют путника па классическом перепутье. Правда, сирийский отпускник мало чем напоминает понурого всадника с нерешительно опущенным копьем и на дорожном указателе с арабским и английским текстом не сидит угрюмая голодная ворона, а варианты «направо поедешь…» и «налево поедешь…» отнюдь не чреваты малоприятными перспективами, как в русской былине, а, напротив, и слева и справа сулят беззаботные курортные радости.

Инженер-ирригатор из Халеба Салех Сальман, например, доехав до приморской развилки, уже который год поворачивает налево. Оставляет позади лежащие вдоль моря белые кварталы Латакии, минует портовый город Банияс и, не доезжая нескольких километров до Тартуса, спускается в одно из многочисленных «шале». К услугам отдыхающих здесь и небольшие коттеджи, и палатки, натянутые меж низкорослых пушистых сосен; желающие могут получить напрокат любой инвентарь — от не знающего государственных границ резинового крокодила до посуды и примуса.

— А море, какое там море! — рассказывает о только что проведенном отпуске Салех. — Представляешь, черный песок, черные скалы — вода от этого кажется темно-темно-синей!

Салех старается меня убедить, что лучше облюбованного им места не найти на всем побережье. На мой взгляд, хоть черный песок и красив, обычный, белый, несравненно лучше, но я поддакиваю, соглашаюсь. Я отлично понимаю, почему мой знакомый из года в год ездит в кемпинг, а не останавливается на сияющих кварцевых песках латакийских курортов, куда как ближе расположенных от его родного Халеба.

Салеху 32 года, семь лет назад он получил диплом инженера и с тех пор работает в государственной компании ис освоению земель. На службе он пользуется авторитетом, заработная плата у него почти «потолочная» — 2 тысячи сирийских фунтов. И все же курорты Латакии, где шале — отдельный домик типа финского — стоит от 300 до 500 сирийских фунтов в сутки, ему не по карману.

Бизнесмен широкого размаха Аднан Наджиб, представляющий в Сирии интересы ряда западных фирм, — мультимиллионер. Когда он решает отдохнуть на сирийском Средиземноморском побережье, то не раздумывая останавливается в четырехзвездном отеле «Меридиан» в Латакии, где сервис обеспечивается по самому что ни на есть высшему разряду.

Мне доводилось бывать на богатом частном пляже в Латакии Cote d’Azur («Лазурный берег»). Владелец курортного комплекса, демонстрируя свою поддержку советско-сирийской дружбе, позволил специалистам из СССР, работающим в Сирии, отдыхать на его пляже бесплатно и когда угодно. По сравнению с муниципальным пляжем за проволочной сеткой, вибрирующей от тысячеголосой толпы, «Лазурный берег» — оазис отдохновения. Здесь можно спокойно посидеть под грибком, сыграть партию-другую в нарды, игру, именуемую здесь «шиш-беш», послушать музыку, заказать прохладительные напитки, а главное, не рискуя в толчее пасть жертвой чьих-то локтей, зайти по пояс в море, благополучно окунуться и вернуться с сознанием важности совершенного на мягкий, удобный шезлонг. Странное дело: на утомительно пологих средиземноморских пляжах, в прибрежных водах, в которых утонуть даже при сильном желании — дело непростое из-за большой плотности воды, выталкивающей тело, как пробку, и позволяющей лежать на поверхности без всяких усилий, — даже в таких идеальных с точки зрения спасения утопающих условиях сирийцы дальше чем на десять-пятнадцать метров от берега не заплывают. Лишь расшалившийся подросток отплывет иной раз подальше и нырнет, что приводит в ужас перепуганных родителей, которые бросаются спасать его — не вплавь, разумеется, а на аквапеде. Водные виды спорта в Сирии вообще не очень популярны: редко заметишь в море катер, влекущий за собой бронзовокожего любителя водных лыж, или белый парус яхты, или хотя бы столь привычного для наших берегов рыболова с удочкой. Когда есть возможность, сирийцы предпочитают наслаждаться Средиземным морем вдумчиво, спокойно, без лишней суеты и брызг. Они слишком уж свыклись со своим морем, сроднились с ним, понимая, что их дружбе с ним много тысяч лет. Если считать сирийцев потомками тех, кто первыми обосновался на побережье, то этой дружбе не менее шести тысяч лет. Она началась тогда, когда не было еще Палестины и Финикии, а восточносредиземноморские территории составляли часть большой страны Ханаан. Те ханаанеи, которые вели торговлю с греками, от греков же и получили название «финикийцы» — «пурпурно-красные», по названию ткани, которой Ханаан славился на все Средиземноморье.

О том, что уже в III тысячелетии ханаанеи имели высокую материальную культуру, свидетельствуют многие исторические документы и археологические находки. Так, раскопки неподалеку от Латакии показали, что ханаанеи овладели секретами закаливания железа и получения сплавов. Начиная с XXI века до н. э. в течение почти девяти веков они оставались непревзойденными мастерами медных и бронзовых дел.

Всему древнему миру были известны «ткани из Ханаана», и прежде всего ткань, окрашенная пурпуром. Этот природный краситель содержится в железах брюхоногих моллюсков семейства иглянок. Чтобы получить несколько капель красителя, приходилось перерабатывать буквально тонны моллюсков. Естественно, любая одежда, скажем туника, окрашенная пурпуром, стоила целое состояние. Пурпурными нарядами гордились Елена Троянская и египетская царица Клеопатра, в пурпурные одеяния по самым торжественным случаям облачались римские императоры. Пурпурный цвет как символ власти и по сей день включается в одежды православных патриархов и кардиналов Римской католической церкви.

Территория Финикии, позже с другими восточносредиземноморскими землями получившая от греков название Леванта[15], занимала значительную часть морского побережья сегодняшних Ливана и Сирии и простиралась от Арадуса на севере до Гублы, Сидона и Тира на юге. Мы говорим «Финикия», однако следует понимать, что цельного государства в современном понимании этого слова не было. Политическое устройство Финикии не отличались большой сложностью и представляло собой цепочку городов-государств, связанных главным образом общим языком и торговыми отношениями. Правда, иногда какой-нибудь из таких городов начинал чувствовать, что ему тесно в границах собственной крепостной стены, тогда он собирал войско и отправлялся показывать соседу свою силу. После чего, в случае поражения, сам подпадал под власть победителя, если же кампания проходила удачно, приобретал вынужденного союзника. Одним из самых могущественных средиземноморских городов был Угарит, к середине XVI века до н. э. распространивший свое влияние не только на города побережья, но и в глубь материка.

Некоторые крупные финикийские города-государства, например Тир и Арадус (ныне Арвад), состояли из двух поселений, расположенных и на берегу, и на прилегающем острове. Во время войн они использовали островную часть как крепость, где население пережидало очередной набег с материка. Кроме того, перед лицом нашествий жители этих городов заранее собирали необходимые средства для уплаты дани и иногда откупались от захватчиков. В целом народ мирный, преуспевший отнюдь не в ратном бою, а в торговле, искусстве и ремеслах, финикийцы не без основания полагали, что новые рынки, открывавшиеся благодаря новоявленным пришельцам, с лихвой возместят откупные расходы.

Финикийцы торговали всем, на что был где-то спрос. Они продавали свои товары и перепродавали чужие. По странам Средиземноморья они развозили ткани, металлические изделия, глиняную посуду, стекло, древесину, пшеницу, вино, оливковое масло, рыбу, лошадей, привезенные из Южной Аравии благовония и пряности. В Сирию доставляли серебро, железо, олово и свинец из Испании, рабов и бронзовую посуду с Ионических островов, полотно из Египта, коз и овец из Аравин. В трюмах финикийских судов перевозились кусты роз и побеги пальм, фиги, гранаты, сливы, миндаль, который финикийцы распространили по всему Средиземноморскому побережью; из Греции они завезли в Сирию лавр, олеандр, ирис, плющ, мяту и нарциссы.

В не исках рынков сбыта и источников сырья финикийцы устремлялись в самые отдаленные места, куда только могли доставить их парусно-весельные суда из ливанского кедра; там, где условия для торговли оказывались благоприятными, они основывали свои поселения. Их колонии существовали в Египте, Киликии, на Кипре, Сицилии и Сардинии. Позже возникли финикийские фактории во Франции, Испании и Северной Африке. Около 1000 года до н. э. финикийцы основали город Кадеш (совр. Кадис) за Геркулесовыми столбами (Гибралтаром) на юге Пиренейского полуострова и получили выход в Атлантический океан. Неясно пока, пересекали финикийцы Атлантику или нет, хотя и существует предположение, что они побывали на Американском материке на две с половиной тысячи лет раньше Колумба; известно также, что финикийцы в поисках олова добирались до Корнуолла на юго-западе Великобритании и предположительно имели торговые связи с Индией и Китаем, а приблизительно в 600 году до н. э. по приказу египетского фараона Нехо совершили двухлетнее плавание вокруг Африканского континента.

Влияние Финикии на развитие экономики и культуры Средиземноморской цивилизации, а значит, и Европы трудно переоценить. Многие греческие города возникли на месте финикийских поселений, и среди них Таре, родина апостола Павла, и знаменитый Коринф. Главный соперник Великого Рима, столица могучей империи, располагавшейся на территории сегодняшних Туниса, Марокко, Алжира и Южной Испании, город Карфаген был также основан финикийцами, вероятно, в 814 году до н. э. Даже боги финикийцев проникли в религии соседей. Ханаанеи поклонялись силам природы, два из их главных божеств были Отец Небо и Мать Земля. Отец Небо, бог Ваал, отвечал за урожаи и дожди, ему приносились жертвы; чтобы не портить отношений со столь грозным богом, греки отождествили его с Гелиосом, а римляне — с Юпитером. Богиню-мать у финикийцев звали Астарта, а греки отождествляли ее с Афродитой. Древнефиникийский бог плодородия Адон с V века до н. э. перешел в пантеон богов Греции, а позже и Рима под именем Адонис.

Красавица Европа, одна из героинь греческой мифологии, чьим именем названа часть света, считалась дочерью финикийского царя Агенора. А брат Европы Кадм научил греков пользоваться финикийским алфавитом. От греков алфавит через латинскую письменность распространился на всю Европу, а на Востоке финикийский алфавит через арамеев перешел к евреям и арабам.

Даже если бы у Финикии больше не было перед человечеством никаких других заслуг, одного изобретения алфавита — около тридцати магических значков, позволивших в середине II тысячелетия связно и доступно излагать мысли письменно, — достаточно, чтобы считать финикийцев великим народом.

Шло время, сменялись правители и династии, взошла и закатилась звезда Финикии, потомки ханаанеев растворялись в бурлящем потоке средиземноморских и переднеазиатских цивилизаций, сплавлялись с десятками народов в единое целое. Рушились, строились и снова сравнивались с землей города волею персидских, греческих, византийских, арабских, турецких правителей, но, как сказочная птица Феникс, возрождались из пепла финикийские поселения, сверкая новым великолепием. Один из важнейших финикийских городов, Арадус, точнее, крепость на его островной части, продолжал играть значительную стратегическую роль вплоть до крестовых походов, хотя постепенно его экономический центр смещался на материковую часть. Поселение на берегу, поскольку находилось напротив острова, называлось Анти-Арадус или Антарадус. Византийцы пытались переименовать его в Константинию, однако крестоносцы вернули ему прежнее название, которое в их устах звучало как Тортоза, а в наш век пришло как Тартус, а остров так и остался Арадусом (или Арвадом). Город Банияс, который при греках назывался Баланея, при византийцах — Левкас, при крестоносцах — Валения, на протяжении сотен лет считался одним из крупнейших экспортеров древесины.

Угарит погиб около 1200 года до н. э., предположительно от землетрясения. В 16 километрах от его руин девять ьеков спустя, на месте поселения Рамита, возник новый город. Его заложил греческий полководец Селевк, с тремя другими греческими военачальниками — Птолемеем, Антигонием и Антипатром — разделивший империю Александра Македонского, и в честь своей матери назвал Лаодикея. Расположенный в удобной гавани, город при греках сделался важным портом, что обеспечило ему бурную, насыщенную событиями историю, знавшую взлеты (римский император Септимий Север (146–211), например, перевел в Лаодикею сирийское архиепископство, до того пребывавшее в Антиохии) и падения, когда в 947 году византийский император Иоанн Цимисхий предал ее огню и мечу. Спустя сто лет францисканцы назовут Лаодикею Ла Лиш, а еще через триста лет она станет известна как Латакия.

Каких бы сверкающих вершин ни достигал в иные исторические времена Левант Благословенный, с уверенностью можно сказать, что они не идут ни в какое сравнение с тем, что мы видим сегодня.

Если отправиться вдоль Средиземного моря от ливанской границы на север, то города, в буквальном смысле выросшие на древних фундаментах, встанут перед нами в своем новом, современном облике.

Сразу за руинами финикийского города Амрита, который был разрушен в III веке до н. э. и от которого остались лишь линии стен, иссеченных морскими ветрами, и две культовые фаллические башни, виднеется остров Арвад. Две с половиной тысячи его жителей до недавнего времени зарабатывали свой хлеб ловлей рыбы и добычей губок, однако сегодня мало кого могут прокормить эти промыслы: рыбы в море становится все меньше, падает спрос на губки. Зато к крепостным стенам, видевшим Александра Великого, Помпея и магистров рыцарских орденов, круглый год стекаются туристы со всех концов света. В Тартусе, забреди они на городской причал, к их услугам расписные моторные лодки, прикрытые зимой от дождя, а все остальное время в году от солнца выгоревшими брезентовыми навесами с блеклой бахромой. Что может быть приятней морской прогулки, особенно в жаркий день, когда голубизну моря слегка рябит легкий, освежающий бриз? Турист переступает через борт, садится на скамью и с ужасом наблюдает, как вслед за ним в лодку забираются еще человек десять-двенадцать местных жителей, до сих пор ожидавших посадки в стороне. Лодка, у причала казавшаяся вполне надежной, в море превращается в совсем утлую лодчонку, а легкий бриз чуть подальше от берега вздымает волны, готовые вот-вот перехлестнуть через едва выглядывающие из воды борта. Отступать некуда, и, сидя в перегруженном сверх всякой меры суденышке, любитель островных достопримечательностей утешается почти символической платой за провоз, которой заманивал его улыбчивый арвадец. Туристу еще невдомек, что, когда после экскурсии он захочет вернуться на берег, цепа за обратный проезд ощутимо возрастет: кто не желает, может оставаться — арвадские гостиницы будут рады предложить им свои услуги.

Если некогда грозный Арадус разделил участь одного из туристских центров, то континентальная его часть, Анти-Арадус, или Тартус, уверенно набирает силу как крупный порт Средиземноморья, с которым по грузообороту в Сирии может состязаться одна Латакия. Всего двадцать пять лет назад, в 1960 году, при содействии чехословацких специалистов началось строительство современного порта Тартус, а сегодня площадь его, измеряемая квадратными километрами, покрыта боксами складов и административными зданиями, усеяна стрелами кранов и вилами автопогрузчиков: по ней снуют сотни трейлеров, грузовиков, тракторов и вагонеток. Пропускная способность порта доведена до 12 миллионов тонн в год, и к причалам, глубина у которых колеблется от 4 до 13 метров, могут подходить сразу сорок судов водоизмещением до 40 тысяч тонн. Расширяются причалы для погрузки фосфатов, сирийская нефть по трубопроводам течет в нефтехранилища порта.

Как и почти повсюду в Сирии, в Тартусе есть объекты, представляющие немалый интерес для туристов. Прежде всего это древнейшая христианская церковь Тартусской богоматери. В 387 году землетрясение разрушило ее, однако алтарь и икона богоматери уцелели. Путеводители утверждают, не приводя, правда, никаких убедительных доказательств или ссылок на источники, будто алтарь был освящен апостолом Петром во время его путешествия из Иерусалима в Антиохию, а икону-де писал святой Лука Евангелист. Церковь окружают развалины фортификаций крестоносцев-тамплиеров.

В 40 километрах к северу от Тартуса, между подковой небольшой бухты, намытой горной речушкой, и угрюмыми лиловыми скалами, самую высокую из которых венчает неприступный средневековый замок Аль-Маркаб, расположился город Банияс. Когда-то это был известный центр морской торговли, важный военно-стратегический пункт, крупный экспортер древесины. Но бухта постепенно заилилась и обмелела, фортификационные сооружения разрушились, а лес беззастенчиво вырубили и вывезли собственные и заморские коммерсанты. К XVII веку город практически прекратил свое существование. «Баланея Страбона, — писал в 1697 году Генри Мондрелл, — которую турки зовут Банеяс… в настоящее время не населена, но ее местоположение свидетельствует о том, что в древние времена это было приятным, судя по развалинам — красиво застроенным, а судя по лежащей перед ней бухтой — удобным и выгодным поселением»[16]. Город тем не менее не умер, напротив, его площадь даже расширилась, он ощетинился трубами тепловой электростанции, крупного цементного завода. В Баниясе построен нефтеперерабатывающий завод мощностью до 6 миллионов тонн в год, и к нефтеналивным причалам, вынесенным далеко в море, сегодня подходят современные танкеры, громадные и сверкающие. словно айсберги.

Однако, несмотря на столь внушительную индустриальную картину, белые кубики баниясских домиков, спрятавшиеся под розовые панамы крыш и забравшиеся в зелень фруктовых садов и огородов, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что этот морской городок живет не столько морем, сколько садоводством и огородничеством, по нескольку раз в год снимая урожаи и заваливая прилавки ближних и дальних базаров апельсинами, лимонами, мандаринами, гранатами, абрикосами, персиками, черешней, помидорами, маслинами, инжиром.

Впрочем, не обязательно за фруктами заезжать на базар; все то же самое можно по сходной цене приобрести прямо у шоссе, притормозив перед любым из бесчисленных придорожных торговцев, как правило мальчишек. И только у них вы купите самый экзотический сирийский фрукт — саббару, которую на прилавках базаров искать бесполезно. Как это часто бывает, то, что самое удивительное для иностранцев, для местных жителей — обыденно и заурядно. Ну какой, в самом деле, уважающий себя взрослый возьмется торговать — смешно сказать — кактусовой шишкой?

Саббара зреет долго, медленно набухает на мясистом, похожем на колючую теннисную ракетку листе кактуса-опунции Сперва это только завязь, ярко-зеленый бугорок, потом — худосочный отросток с мягкими пучками колючек. С приходом лета саббара вытягивается, стоит на листьях твердо и прямо, отчего кактусовые рощи по всему побережью напоминают фантастический новогодний лес, украшенный зелеными свечками. По мере того как лето набирает силу и ветер приносит все больше влаги с нагретого моря на берег, саббара округляется, расправляет твердеющие иголки, розовеет. К началу июля вид у нее уже вполне аппетитный, но лучше потерпеть еще неделю-другую, дать кактусу досыта впитать средиземноморского тепла. И тогда плоды его превратятся в ту самую лакомую саббару, какую обожают все сирийцы от мала до велика.

У юных продавцов кактусовых шишек главная тара — объемистый таз с колотым льдом. На льду охлаждаются спелые, желтовато-розовые саббары. Колючки у зрелого плода острые, ломкие, и брать их лучше в перчатках, но какой мальчишка станет осторожничать? К восьми годам у профессионального «саббарщика» за плечами уже несколько сезонов, и работает он с показной небрежностью голыми руками; лихо выхватывает из кучи облюбованную покупателем саббару, молниеносным движением ножа делает на ней крестообразный надрез — и вот уже шкурка отлетела в коробку для мусора, а на ладошке остался плод цвета спелой хурмы.

Moжно съесть саббару тут же, можно взять домой на десерт к обеду. Наблюдаю, как лакомится ею настоящий гурман. Он подсаживается к продавцу на перевернутый ящик, выбирает плод. Пока не спеша, смакуя, ест его, присматривает другой. Потом третий, четвертый. Продавец в таком случае кожуру не выбрасывает, а аккуратно кладет ее одну рядом с другой. Когда клиент насытится, по числу шкурок ему будет предъявлен счет. А насыщение порой наступает не скоро — некоторые любители умудряются съесть за один прием до двух десятков саббар размером со средний лимон. Непосвященному трудно представить, как возможно одному человеку поглотить столько фруктов. Но недоумение исчезает, стоит самому попробовать кактусовую шишку: по вкусу спелая саббара напоминает одновременно папайю, корнишон и антоновское яблоко.

Следующий за Баниясом и последний крупный сирийский город на побережье у границы с Турцией — Лaтакия. В нее въезжаешь через площадь, на которой красуется величественный, розового мрамора тетрапилон — римская триумфальная арка на четырех колоннах эпохи императора Септимия Севера. Торжественность его словно предупреждает входящего, что он ступает на землю, знавшую и босые ступни рабов, и деревянные ободья боевых колесниц, и копыта янычарской конницы.

Ощущение древности бежит с тобой по шоссе еще несколько километров, а потом незаметно рассеивается, испугавшись фасадов современных особняков, лакового сияния автомобилей и флотилии могучих теплоходов, стоящих на рейде крупнейшего порта Сирии. Латакию и Тартус иногда образно называют «сирийскими легкими», подразумевая, что и вдох — ее импорт, и выдох — ее экспорт страна делает прежде всего через эти два портовых города. Причалы Латакии, питаемые артериями железных дорог, автострад и воздушных линий, ежегодно пропускают до полутора миллионов тонн грузов. Объемы морских перевозок неуклонно растут, предъявляя к портам все новые требования. Кроме того, немало дополнительных причалов, оборудования и складов потребуется для национального рыболовного флота: вопрос развития рыболовной промышленности уже ставился на повестку дня, ведь Сирия вылавливает в Средиземном море всего-навсего 1000 тонн рыбы в год — ничто по сравнению с 750 тысячами тонн Италии, 93 тысячами тонн Греции и 40 тысячами тонн Франции. За помощью в расширении порта Латакии сирийское правительство обратилось к Советскому Союзу. Советскими экспертами уже составлен проект второй очереди расширения, а по первой очереди полным ходом идут работы: строятся новые причалы, насыпаются молы, модернизируются доки и портовое оборудование — закладывается фундамент большого латакийского будущего.

Нынешняя Латакия — не только центр одноименного мухафаза (губернаторства), но и город, который по плотности населения (183 человека на квадратный километр!) вдвое обогнал Дамаск. Не только крупный экономический центр, но и город науки и культуры. Пять факультетов латакийского университета «Тишрин» ежегодно выпускают десятки дипломированных инженеров, агрономов, биологов, историков, филологов. В университетских стенах ведется как учебная, так и исследовательская работа, и в небольших пока учебных лабораториях преподаватели и студенты видят прообраз будущих сирийских НИИ, которые уже начинают появляться, несмотря на финансовые трудности и кадровый голод.

Один из перспективных центров развивающейся науки находится недалеко от «Лазурного берега» — это Центр морских исследований, занимающий многоэтажное здание в форме ступенчатой пирамиды из стекла и бетона. Он построен более десяти лет назад, но до сих пор почти бездействует все из-за той же нехватки квалифицированных кадров. Это печально вдвойне: и само по себе, и потому, что одной из задач Центра предполагалась охрана моря, которое надо уже не просто охранять, а спасать.

Французский ученый-исследователь Жак-Ив Кусто назвал Средиземное море «умирающим» и имел в виду море не только у берегов Франции и Италии, но и у побережий стран Северной Африки и Ближнего Востока — то самое благословенное Левантинское море. Близ крупных портовых городов Сирии в глаза сразу бросается один из самых пугающих симптомов «умирания»: бухты, переливающиеся радугой нефтяных разводов, и комья мазута на прибрежной гальке, волнами сбитые из этих разводов, как сбивают масло из молока. На островках очень мало птиц, исчезли знаменитые средиземноморские устрицы, а в коралловых отмелях под Латакией уже не найти пи одного живого коралла — эти чудесные полипы-затворники, превращающие дно моря в подводный сад и дающие корм рыбе, стали первой жертвой загрязнения моря. Бывшие подводные сады теперь — острые известковые колючки, убежище еще более колючих морских ежей и проклятие купальщиков. Естественно, поредело и рыбье царство. Опускаясь с маской в различных бухтах и поддаваясь все тому же «сравнительному комплексу» («у нас — у них»), я с грустью констатировал, что наши не слишком уж богатые рыбой прибрежные воды Кавказа и Крыма — садок по сравнению с сирийским Средиземноморьем. Только к северу, подальше от больших городов и промышленности, под водой можно встретить и приличных размеров рыбину, и краба, и морскую звезду.

Скудость средиземноморской фауны не должна вызывать удивление. В Сирии идет индустриализация, современная технология требует и современной обработки промышленных отходов — а в очистные сооружения неохотно вкладывают средства, увы, не только развивающиеся страны, но и державы с высокоразвитой экономикой. Тем не менее, если удивляться загрязнению близ промышленных объектов и не приходится, то бороться с ним можно и должно. В центральной сирийской печати все чаще появляются материалы и репортажи, проникнутые острым беспокойством за сохранность окружающей среды, и прежде всего за ценнейшее государственное достояние — сирийское морское побережье, в загрязнение которого вносят свою «лепту» не только разнообразные сухогрузы, баржи и танкеры, но и нефтеперерабатывающий завод в Баниясском порту, и трубы ТЭС, коптящие небо в сотне метров от берега. Один только Тартусский цементный завод, стоящий на самом берегу моря, выбрасывает в воздух, по свидетельству газеты «Сирия таймс», от 20 до 25 тонн пыли ежесуточно.

И все же сам факт существования Центра морских исследований, и тревожные статьи в прессе, и забота сирийцев, с которыми мне доводилось встречаться за три года работы в Сирии, о природе своей страны вселяют некоторый оптимизм и надежду на то, что «умирающее» море оживет. Оно ведь живучее, это море, раз живо до сих пор.

Море еще живо, и, если отъехать немного от города, оно подарит свою бескрайнюю, волнующую и манящую красоту. Любителей купания на сирийском Средиземно-морском побережье, особенно на севере, ждет ласковая, теплая, хрустально-синяя вода, в которой можно плескаться, не вылезая, часами. Те, кого увлекает подводный мир, надев маску и ласты, могут повстречать на дне среди камней текучего, как ртуть, осьминога или похожего на жирную, мохнатую гусеницу трепанга, подстрелить десяток-другой рыбешек, погоняться за проворным желтоватым крабом-забиякой. Для разнообразия можно отъехать на пресноводное озеро, скажем на озеро Джаузия в 15 минутах езды от Латакии, и в тени оливковых деревьев поудить зеркальных карпов. А потом опять вернуться на пляж, искупаться и снова растянуться на белоснежном, пропитавшемся солнцем песке, терпеливо добывая вожделенный южный загар.

Но даже на самом лучшем пляже загорать целый день напролет — занятие утомительное. К полудню все насыщаются солнцем и морем, удаляются на обед и непременную сиесту, а к вечеру, едва разольется над горизонтом бледно-розовый закат, выходят за другой, не менее важной, чем первая, половиной курортных радостей на корниш.

Корниш — это набережная, которая, как правило, является и главной (а зачастую и единственной) улицей любого арабского курортного местечка, пустынная, как пересохший хурджин, утром и, как восточный базар, оживленная после захода солнца. Та же картина и в Латакии. Заполнив Латакийский корниш от края и до края, отдыхающие самонадеянно мнят себя его хозяевами. Но они заблуждаются. Истинные хозяева корниша — торговцы, ибо не успеет приезжий ступить на вечернюю набережную, как оказывается в радушном и плотном кольце коммерсантов различных возрастов и рангов, наконец-то дождавшихся своего часа. Мальчишки лет восьми-девяти, босоногие и чумазые, насильно впихивают вам в руку или бросают в карман, ежели таковой в курортном вашем ансамбле имеется, жевательную резинку. Подростки вполголоса, словно заклинание, произносят названия контрабандных сигарет. Контрабандисты повзрослее и понахальнее открывают свои бездонные чемоданы прямо на тротуарах и торгуют, постоянно озираясь, готовые при первом признаке опасности раствориться в толпе: с полицией шутки плохи, против контрабанды в Сирии сейчас ведется серьезная борьба. Сияют ярко освещенные тележки с игрушками, надувными мячами и сладостями. Источают дразнящие ароматы лотки с печеной кукурузой, призывно булькают котлы, в которых варятся большие и нежные, как пастила, коричневые бобы. Манят, сыпя в темноту озорными искрами, шишкебабные мангалы[17].

На этой первой партии мелких торговцев нейтрализуются покупательные способности большей части отдыхающих. Для тех, кто не поддается мелким соблазнам, заготовлены искушения покрупнее. Для них разверзли стеклянные пасти дверей многочисленные казино, которые арабы произносят как «казино». Казино эти ни малейшего отношения к азартным играм не имеют, зато сулят неземные удовольствия ценителям восточных танцев.

Допустим, и этот искус обойден. Проявивший верх самообладания отдыхающий благополучно вернется с корниша к себе в гостиницу. То ли от жаркого вечера, то ли от сознания собственной стойкости ощутит духоту, распахнет окно; в номер тотчас с потоком свежего воздуха ворвется ночной курорт, сверкающий, праздничный, звенящий тысячами мелодий и голосов. Ворвется и примется дразнить «стойкого из стойких», зазывать, уговаривать, льстить ему, победителю корниша, до тех пор, пока победитель не хлопнет дверью и не выбежит на улицу — отпраздновать свою «победу» в каком-нибудь маленьком уютном кафе на бесконечной гирлянде корниша, которая переплела пестрой веселой лентой все, кажется, Средиземноморское побережье Сирии.

Глава 3

Удивительные донумы

Теперь, когда мы, читатель, взглянули на историю столицы Сирии и совершили прогулку по сирийскому Средиземноморью, настала пора познакомиться с географией н природой всей страны. Но главу эту, задуманную как рассказ о природе и географии Сирии, мы тем не менее начнем с политики. Ибо, прежде чем приступить к разговору о Сирии, необходимо условиться, что под названием «Сирия» подразумевать, то есть, как это принято, договоримся о терминах.

Сирия, одна из древнейших стран мира, под разными названиями упоминаемая в самых ранних письменных источниках, всегда и с коммерческой, и с военной точки зрения имела исключительно выгодное географическое положение. Караванные пути, связывающие Южную Европу и Северную Африку, Индию и Аравию, густой сеткой покрывали карту Сирии, пересекались в щедрой зелени оазисов, которые быстро развивались в ключевые города: Дамаск, Сур (Тир), Халеб (Алеппо), Тадмор (Пальмира), Хомс, Хама… В Сирии имелись плодородные рачнины — рай для земледельцев и скотоводов, и побережье с удобными морскими бухтами, и богатые рыбой реки и озера, и горные хребты, идеальные для создания крепостей и фортов. Горы и равнины были покрыты лесами, изобилующими животными; мягкий, теплый климат позволял выращивать самые изысканные фрукты. Стоит ли удивляться, что на протяжении всей истории Сирии к ее землям устремлялись народы со всего света: в древности — различные племена кочевников, греки, римляне, византийцы, персы; в средние века — крестоносцы, монголы, турки; в наш бурный двадцатый век — международный империализм в лице англичан, французов, американцев, израильтян…

Соответственно кроилась и перекраивалась территория Сирии, сужались и расширялись ее границы. Наиболее постоянными — более 400 лет — были границы Шама, как называлась Сирия в период турецкого ига, куда входили также Ливан, Палестина и Иордания.

С поражением Турции в первой мировой войне за передел Сирии принялись страны-победительницы, главным образом Англия и Франция.

Западную часть, включавшую Ливан, район Латакии и так называемый Александреттский санджак — округ портового города Александретта (нынешний Искандерун), взяли себе французы; англичане прибрали к рукам юг страны и Палестину и лишь восточную зону с ее малоосвоенными пустынями передали законным хозяевам — арабам, да и то чисто формально, дав власть своему ставленнику эмиру Фейсалу. Затем, после основательной грызни, Англия отдала Франции свои сирийские владения, в обмен на что французское правительство признало право Великобритании на оккупацию Палестины и Ирака. «Непристроенными» оставались земли эмира Фейсала, и в 1920 году путем политических интриг французы и их получили под свой мандат.

В сентябре того же года французские оккупационные власти издали декрет, провозгласивший «христианский Великий Ливан», в состав которого помимо горного Ливана, и при турках пользовавшегося определенной автономией. включили округа Бейрут, Триполи, Сур, Сайду, а также плодородную межгорную долину Бекаа. Тогда же в районе Латакии было образовано «государство алавитов»[18]; позднее мандатные власти щедрой рукой предоставили «автономию» округам Дамаск и Халеб, Александреттскому санджаку, а год спустя образовали еще «государство Джебель эд-Друз».

Но и на этом «закройщики» из Европы не остановились: составили из «автономных» Дамаска и Халеба и «государства алавитов» так называемую Сирийскую федерацию, а 5 декабря 1924 года французский верховный комиссар генерал Вейган объединил Дамаск и Халеб в одно государство, которое назвал Сирией. Таким образом, страна теперь оказалась поделенной на четыре части: Сирию, Александретту, «государство алавитов» и «государство Джебель эд-Друз». Однако и этим не кончилось. В 1936 году два последних «государства» были включены в собственно Сирию, а Александреттский санджак — опять же с благословения Лиги наций — три года спустя передан Турции.

С уходом оккупационных войск в 1946 году Сирия, теперь уже республика, казалось, наконец обрела твердые границы, однако в результате агрессии, поддержанной империализмом США и Западной Европы, Израиль в 1967 году оккупировал часть сирийской провинции Кунейтра и Голанские высоты. Сирийская Арабская Республика с полным правом отказывается признавать притязания Израиля и решительно требует освобождения захваченных территорий.

Сегодняшняя Сирийская Арабская Республика — это суверенное государство, расположенное между 32°43′ и 37°20′ северной широты и 35°43′ и 42°25′ восточной долготы. На севере САР имеет границу с Турцией протяженностью 845 километров, на востоке — с Ираком — 596 километров, на юге — с Иорданией — 356 километров, а на юго-западе — границу длиной 74 километра с Израилем и 359 километров — с Ливаном. Береговая северо-западная линия, омываемая Средиземным морем, тянется на 183 километра[19].

Фактическая площадь современной Сирии, включая незаконно оккупированные Израилем территории, составляет 185 179,17 квадратных километра, или, в переводе на официально принятую в стране единицу площади, 20 350 000 донумов[20]. Относительно небольшая по сравнению с некоторыми азиатскими и африканскими соседями, Сирия сконцентрировала на своих донумах столько удивительного многообразия, сколько не встретишь даже в более обширных странах.

Сирию принято условно подразделять на четыре природно-климатические зоны. Прибрежная, западная зона заключена между Средиземным морем и хребтом Ансария, который на севере переходит в турецкие горы Акра, а на юге — в горный массив Ливан.

Те же Ливанские горы образуют западную границу другой зоны, включающей их самих, хребет Антиливан и пролегающую между ними низменность. Эта низменность — так называемый Сирийский грабен, крупнейший в мире по протяженности разлом в земной коре, который простирается от Юго-Восточной Африки через Красное море к Турции. На территории Сирии грабен подразделяют на долину Бекаа и низменность Эль-Габ, когда-то заболоченную, а сегодня — одну из самых плодородных в республике.

Третья зона — внутренние районы Центральной Сирии, равнины и низменности с отдельными горными массивами. Сюда входят богатые, цветущие равнины Дамаска, Хомса, Халеба, Хасеке, Деръа — житницы Сирии, дающие пшеницу, ячмень, хлопок, сахарную свеклу, бобовые. В период жатвы эти равнины похожи на наши поля накануне уборки: те же солнечно-желтые просторы, теплый, усталый ветер, разгоняющий пыль за машинами и шуршащий щеточками спелых хлебных колосьев… Сходство еще больше усиливает вышедшая на поля советская техника: трактора, уборочные комбайны, юркие зеленые «уазики».

И наконец, четвертую, юго-восточную зону образует Сирийская пустыня, сухое и почти ровное плато, лежащее над уровнем моря на высоте 500–800 метров.

В каждой зоне свой, особый климат. Если на море в январе в погожий день вполне реально искупаться и даже позагорать, то в этот же день в горах Антиливана может выпасть метровый снег. Низменность Эль-Габ, допустим, будут хлестать почти тропические ливни, а совсем рядом, по восточную сторону гор, в центральной зоне, феллахи, теряя последнюю надежду, станут молить Аллаха выжать на пересохшую землю хотя бы маленькое облачко: засуха — или 150 миллиметров осадков в год (что почти одно и то же) — для Сирии, увы, не редкость. Летом в Сирийской пустыне, как в тех самых «песчаных степях аравийской земли», можно весь день изнывать от жары, а ночью, если одеяло легкомысленно оставлено дома, выбивать зубами дробь — суточные перепады температур, случается, доходят до 25 градусов. Чувствительна и разница летних и зимних температур. Например, в 1983 году максимальная температура была зарегистрирована 11 июля в Абу-Кемале па востоке страны (плюс 44,6 градуса в тени), а 27 января того же года в горном поселке Сергайя в 60 километрах от Дамаска температура упала до рекордного минуса — 18,5 градуса.

Соответственно разнятся и виды почв: от плодородных средиземноморских красноземов до загипсованных суглинков и песчаников пустынь, где земледелие без ирригации невозможно.

При такой широте климатического и геологического диапазонов, какими располагает Сирия, стоит ли удивляться разнообразию ее растительного мира! В Сирии, по мнению специалистов, при правильном уходе может произрастать практически все.

На довольно узкой — от 20 до 30 километров — полосе приморской низменности каждый незастроенный донум земли чем-то засеян, засажен и дает по нескольку урожаев в год. Это и всевозможные цитрусовые, и злаки — пшеница и кукуруза, и овощи; это и инжир, виноградники, оливы — в древности, благодаря своей устойчивости к засухе, главные фруктовые культуры Сирии.

Заговорив о фруктах, нельзя не сказать, что сирийский фруктовый базар летом — одно из самых пестрых и радующих глаз зрелищ. Еще в апреле, с последними весенними дождями, он вспыхивает ошеломляющими красками, не гаснущими до глубокой осени. На протяжении всего этого сезона рыночные прилавки ввергают покупателя в растерянность богатством выбора.

Кучами, внавалку лежат тугие оранжевые апельсины. «Юсеф-эффенди» — так арабы называют мандарины — крутобокие и внушительные, как восточные вельможи, кожура ноздреватая и благоухающая, от мякоти отделяется при легком прикосновении. А вот с нанарджа, огромного, весом до килограмма, желтого плода, бугристую кожуру можно срезать только ножом — кстати, она одна и идет впрок: ее сушат, измельчают и добавляют в соки, варенье и кондитерские изделия, горькую же мякоть обычно выбрасывают.

Арбузы, полосатые круглые и одноцветные продолговатые, напоминающие перезрелые кабачки, вместе с небольшими душистыми дынями вываливают на улицы грузовиками. Пока вся дынно-арбузная гора не будет раскуплена, продавец поселяется возле нее. Простенький тент, два угла которого привязаны к колышкам, а два — придавлены арбузами, допотопные ржавые весы да неизменный медный чайник с примусом — вот и готова «фруктовая палатка», открытая круглосуточно.

С замиранием сердца проходишь мимо лотков с клубникой: кажется, тяжелые, налитые ягоды вот-вот взорвутся, брызнут во все стороны алым соком. Пол навесами в фанерных ящиках — каждый плод в отдельной бумажной розеточке — спокойно и уверенно ждут своих покупателей бархатные румяные персики и сочные груши, проминающиеся от одного взгляда. В бочонках и больших картонных коробках оливы на любой вкус — и соленые, и маринованные, и только что сорванные.

Олива продолжает широко культивироваться в Сирии; в 1983 году в стране насчитывалось около 23 миллионов оливковых деревьев, из которых значительная часть растет в Средиземноморье. Ежегодный урожай оливок составляет почти полмиллиона тонн, тем не менее оливковые плантации все расширяют: требуя мало, оливковое дерево воздает сторицей. Для всех сирийцев олива — неизменный ингредиент многих блюд, а для бедняков — еще и важнейший продукт питания, богатый жирами, углеводами и витаминами. Оливковое масло, обладающее способностью храниться весьма долго, употребляется в пищу, используется для приготовления лекарств, мазей и благовоний; там, где нет электричества, им заправляют фитильные лампы. Мякоть отжатых олив идет на корм скоту, а давленые сушеные косточки — превосходное топливо. Издревле оливе приписывали магические свойства, использовали в культовых обрядах. Например, принято было оливковым маслом мазать брови умирающему. На оливу немало ссылок в библейских источниках. В Библии растения предлагают маслине царствовать над ними (Кн. судей, 9,8). А голубь Ноя вернулся в ковчег «со свежим масличным листом» в клюве (Быт., 8,11). Оливковая ветвь сделалась символом мира и счастья. Когда сирийцы слышат эту легенду, они вздыхают и говорят: «Эх, если бы каждая ветка оливы приносила хотя бы один день мира и счастья…»

Спускающиеся к Средиземному морю склоны хребта Ансария — севернее от Латакии густо, южнее реже — поросли пушистой халебской сосной, вечнозеленым кустарниковым дубом, можжевельником, буком, тутовником. Тех, кто окажется в сосняке осенью или весной, ждет сюрприз: между деревьев, на усыпанной хвоей влажной теплой почве, он увидит блестящие желто-шоколадные шляпки. Это самые настоящие маслята — так же хорошо нам знакомые, как и розоватые рыжики, которые пристроились рядом, под лапами сирийских сосен. Грибов в сезон вырастает великое множество, к ним вполне применимо выражение «хоть косой коси», однако сирийцы почему-то к такому богатству совершенно равнодушны, по грибы в лес не ходят и в то, что они пригодны в пищу, верить отказываются. Зато обожают другие грибы, которые к ним на стол попадают из… пустыни.

Пустынные грибы, которые в Сирии называют «кямма», не что иное, как трюфели, в ресторанах Европы стоящие баснословно дорого. Кямма и в Сирии недешевы, поскольку отыскать их в пустыне — дело весьма сложное: в отличие от других грибов они не поднимают над поверхностью шляпки, ибо таковой не имеют. Кямма и не похож на гриб: это буроватый, напоминающий картофель клубень, который растет и зреет под землей на глубине 10–15 сантиметров. Над созревшей кяммой на поверхности вспучивается небольшой бугорок, часто почти незаметный, но бедуины его находят. Для многих бедуиног’ сбор кяммы — важный промысел, и в сезон, вооружившись серповидным ножом, они выходят в пустыню целыми семьями и за неделю набирают по нескольку мешков трюфелей. Перед приготовлением кямму надо очистить от кожуры ножом, тщательно промыть все трещины, чтобы не оставить песчинок, после чего гриб можно жарить, варить, солить, мариновать — сирийский трюфель великолепен во всех видах. Хотя, на вкус автора, и уступает грибам, выросшим в наших лиственных или хвойных лесах.

К сожалению, чем дальше на юг от Латакии, откуда в свое время древесина вывозилась даже в другие страны, тем больше леса редеют. На протяжении многих лет хищнически вырубаемые колонизаторами, которых будущее Сирии нимало не заботило, лесные массивы превращались в рощи, рощи — в рощицы, а те и вовсе таяли, оставляя голые, едва прикрытые кое-где чахлой травой склоны. Так, например, выглядят сегодня горы в окрестностях Дамаска; античные авторы утверждали, что путь из Дамаска в Пальмиру (около 250 километров) можно было проделать, не выходя из тени деревьев, — поверить в это теперь, двигаясь тем же маршрутом, но уже по совершенно пустынной местности под палящим солнцем, крайне трудно.

Однако сирийцы полны решимости восстановить лесные богатства страны и предпринимают в этом направлении деятельные шаги. Среди ранних постановлений САР, принятых вскоре после получения независимости, был декрет № 18 от 4 февраля 1953 года, по которому каждый последний четверг года объявлялся Ид аль-Шаджера (Праздником дерева). В тот далекий день на различных участках страны люди высадили 75 тысяч деревьев — и это было только начало. Год от года посадки увеличивались, с 1960 года их стали включать в план пятилетки, а в 1977 году была учреждена Высшая комиссия по лесонасаждениям. Результаты не замедлили сказаться; в 80-х годах ежегодно высаживалось не менее 22–25 миллионов деревьев, большей частью хвойных, и к 1983 году площадь лесных посадок составила более 5 миллионов донумов, или около полумиллиона гектаров! Тридцать лесопитомников обеспечивают саженцами праздники дерева, в которых участвуют представители предприятий и учреждений, высокопоставленные руководители и отряды детских и молодежных организаций. Плоды такого уважительного отношения к дереву уже видны: приживаются саженцы на склонах горы Касъюн в Дамаске, пустили корни молодые сосенки перед въездом в Хомс, радующая глаз зелень поднимается вдоль многих сирийских дорог, вокруг городов, поселков, сельскохозяйственных угодий.

Там, где подрастают деревья, появляется жизнь: приходят зайцы, лисы, вьют гнезда лесные птицы, роют норы забавные ушастые ежи.

Кроме названных животных здесь можно встретить шакала, изредка волка, если очень повезет — степную рысь (каракала) или гиену. В горах на севере, говорит, еще встречаются горные козлы. В пустынях помимо типичных для такой местности грызунов, змей и насекомых попадаются небольшие желтые вараны, которые весной вылезают из-под земли погреться на солнышке и исчезают в своих норах при малейшей опасности. От обитателей степных районов и пустынь — хорошо переносящих безводье газелей, антилоп, онагров — осталось одно воспоминание. Что уже неплохо, ибо от многих животных, которыми раньше была богата Сирия, не сохранилось и воспоминаний. Мало кто слышал, что вплоть до новой эры в низменности Эль-Габ близ Идлиба водилось множество слонов и что именно туда карфагенский полководец Ганнибал ездил отлавливать боевых слонов для своего войска. Львов из Сирии высоко пенили за свирепый нрав римские патриции, выписывавшие в империю диких зверей для гладиаторских боев. Водились львы в Сирии и во времена крестовых походов, после которых изображение гривастого хищника вошло в геральдику многих европейских рыцарей. Бродили по степным равнинам Сирии тогда и леопарды.

Да что уходить столь глубоко в историю. Еще не так давно, в начале нашего столетия, в Сирийской пустыне и Трансиордании водились страусы. А в конце прошлого века британский дипломат и исследователь Ричард Бертон писал о медведях, которые в горах Антиливана по ночам наводили страх на местное население и разоряли посевы «ечевицы. Бертон в 1870 году сам видел шкуры убитых крестьянами медведя-самца и медвежонка. Крестьяне рассказывали Бертону, что подразделяют медведей на два вида: «акиш» (вегетарианцы) и «ляххам» (мясоеды). По их мнению, медведи залегают в спячку на период «марба’нийя» (наступающий после зимнего солнцестояния и длящийся сорок дней) и охотиться на них лучше всего в начале сентября, когда они выходят лакомиться спелым виноградом. Заинтригованный рассказами очевидцев, Бертон решил лично принять участие в медвежьей охоте в горах Антиливана. «Почти на каждой тропе мы находили отпечатки, напоминающие большой человеческий след, и лежки животных. Одного медведя, крупного самца, мы подняли и даже сделали по нему несколько выстрелов, однако он скрылся в пещере. После этого мы пытались поохотиться на куропаток, но они, похоже, умели бегать быстрее нас»[21].

То, что в Сирии всего сто лет назад водились медведи, сегодняшним сирийцам кажется совершенно неправдоподобным. Что же касается куропаток, то они встречаются и в наши дни, хотя и далеко не в том количестве, как прежде, когда охота на них являлась любимым спортом всех тех, от мала до велика, кто имел лук со стрелами или ружье. Им, своим предкам, в весьма значительной мере сирийцы «обязаны» теперешней скудостью дичи. Последующим поколениям, впрочем, вовсе ничего не останется, если охота и дальше будет вестись по принципу «бей все живое». Я сам люблю охоту, и потому мне особенно больно было видеть, например, как цепь «охотников» прочесывала зеленый весенний луг под Эс-Сувейдой на юге Сирии и палила во всякую взлетающую птаху — будь то перепелка, жаворонок или воробей. Уток и гусей на озерах ловят в сети и забивают палками. Феллахов трудно упрекнуть в браконьерстве: точно так же поступали их деды и прадеды. Однако сегодня к природе, израненной огульным наступлением до зубов вооруженного человека, пора относиться по-новому. Важно отметить, однако, что в сирийской прессе все чаше появляются статьи, проникнутые тревогой за животный и растительный мир страны и призывающие к охране окружающей среды.

Призывы не остаются без внимания. С каждым годом ширится уже упомянутая программа лесонасаждений. С 1978 по 1982 год правительственным указом по всей территории Сирии была запрещена охота, и запрет в ближайшее время предполагается возобновить. Создана организация по охране окружающей среды, которая добивается, чтобы предприятия, производящие загрязняющие природу отходы, такие, как Хомский нефтеперерабатывающий завод, завод азотных удобрений на озере Каттына близ Хомса, цементный завод на побережье под Тартусом, приобретали современные очистные сооружения, эффективные дымоуловители, устраивали надежные хранилища для отходов, устанавливали системы биологической и химической очистки сточных вод — во имя спасения вод чистых, еще не загрязненных, которые для страны означают жизнь.

А водоемов в Сирии, вопреки ее «пустынной» репутации, немало. Это водохранилище Эль-Асад на Евфрате площадью 604 квадратных километра; соленое озеро Эль-Джаббуль под Халебом с водным зеркалом до 239 квадратных километров; озеро Каттына — по мнению ряда ученых, искусственного происхождения, одно из древнейших водохранилищ на земле; пересыхающее озеро Атейбе под Дамаском; хрустально-прозрачное озеро Хатуние у восточных границ и темноводное Мзариб — на юге; водохранилище Растан на Эль-Аси (Оронте); множество мелких озер и прудов, используемых для разведения рыбы.

По территории Сирии протекают 16 рек с притоками, общая протяженность которых тоже складывается в цифру, способную вызвать удивление: 2126 километров! Даже в самые засушливые месяцы (июль и август) они несут в среднем 1200 кубометров воды в секунду.

Назовем главные из них. Эта Барада — не самая крупная, но достойная того, чтобы быть названной первой. Именно благодаря ей возник и сделался столицей государства город Дамаск — сердце Сирии.

Евфрат, или, как его называют арабы, Эль-Фурат, — главная водная артерия Сирии, на территории этой страны имеющая протяженность 600 километров. Евфрат дает республике и воду, и хлеб, и электроэнергию, с Евфратом у государства связаны многие планы и перспективы — но об этом отдельный рассказ.

Вторая по величине река Сирии (325 километров на ее территории) — Эль-Аси, которая берет начало в горах Баальбек в Ливане, бежит меж гор по ею самой намытой плодородной долине на север через Сирийский грабен и впадает в Средиземное море на территории Турции.

Как и почти все, с чем соприкасаешься в Сирии, Оронт имеет древнейшую историю и не одно название. Римский географ Страбон писал, что прежде река называлась Тифон (в греческой мифологии — гигантский огнедышащий змей) и в Оронт была переименована в честь человека, построившего через нее первый мост. Арабы назвали реку Эль-Аси, не отменяя, впрочем, старого названия: на сирийских географических картах обычно пишут «Эль-Аси», а следом в скобках «Оронт» или наоборот. «Эль-Аси» по-арабски означает «мятежник», чему сирийцы дают три объяснения.

Согласно первому, наиболее распространенному, «мятежность» Оронта проявляется в том, что, в отличие от других сирийских рек, он течет не на юг, а на север и нигде не поворачивается к священной Каабе. По другой версии, Оронт называли мятежным за бурный нрав, стремительное, с завихрениями и водоворотами течение в верховье и ближе к устью, печально известному в прошлом рыбакам и мореплавателям, входившим в Оронт с залива Антакья.

Третье «обвинение в мятежности» Оронгу основано на якобы нежелании реки делиться своей водой с человеком, что в целом справедливо: Оронт течет в довольно глубоком каньоне и использовать его для орошения непросто. До появления электронасосов жителям долины Оронта приходилось брать воду для орошения земель только с помощью норий.

Нория — древнейшее и остроумнейшее ирригационное сооружение, водоподъемное колесо, которое приводится в движение течением. Оно стоит вертикально, лопасти по его окружности выполнены в форме лотков, которые при вращении колеса черпают воду, а в верхней точке выливают ее в отводящий желоб, откуда она под уклон бежит на поля, к домам, баням, фонтанам. Вот, казалось бы, и все — однако, когда узнаешь, что нории изобретены не менее 5 тысяч лет назад, хочется склонить голову перед гением неизвестных инженеров древности.

Остатки норий обнаружены в Египте — там они называются сакии — неподалеку от Александрии, их возраст определен в 4,5 тысячи лет. В Месопотамии были найдены еще более древние свидетельства существования там норий: клинописные таблички с контрактами на их аренду. В Каирском музее есть фрески римской эпохи, где изображены водяные колеса и другие водоподъемные механизмы. На территории Советского Союза, в Средней Азии, также известны нории: большое 12-мегровое колесо обеспечивало водой знаменитую обсерваторию Улугбека под Самаркандом. Нории диаметром по 4–5 метров черпают воду из канала Бозсу между Ташкентом и Чирчиком, позволяя узбекским земледельцам за ночь орошать по (3–7 соток земли; водоподъемные колеса стоят в Зеравшане и под Хивой. А родиной норий, где они были впервые построены и откуда потом распространились по другим странам, многие исследователи считают сирийский город Хаму на реке Оронт, древностью соперничающий с Дамаском.

Хаму так и называют в Сирии: город норий. Первый же мост через Оронт, который пересекаешь в Хаме, открывает вид на огромное колесо, напоминающее «чертово» из парка отдыха — с той, правда, разницей, что вместо пестрых кабинок на нории закреплены черно-коричневые от возраста и сырости деревянные лотки, а вместо цветных огоньков обод ее окутывают искрящиеся брызги и струи, сливающиеся на солнце в ослепительный ореол. Но еще до того, как увидишь норию, слышишь ее песню: монотонный, протяжный скрип трущихся деревянных деталей, который, кажется, проникает сквозь все — здания, деревья, — наполняет воздух. Однако нория у центральной площади на шоссе Дамаск — Халеб не самая большая.

Наиболее крупное колесо стоит неподалеку, в нескольких сотнях метров вниз по Оронту. Как и все другие нории, оно имеет собственное название: Мухаммадия. Построена в XIV веке, диаметр — 21 метр, высота опорной стены еще больше. Оттуда, с самого ее верха, бесшабашные мальчишки под испуганное оханье зрителей совершают головокружительные прыжки в почти неподвижную прохладную глубину подколесного омута.

Другие нории в Хаме не столь велики, и не все они функционируют: ремонт водоподъемного колеса сложен и дорог, далеко не любое дерево годится на изготовление снашивающихся частей. Обод, к примеру, как считает потомственный хранитель норий в Хаме Абдель Гани Абу-Хусейн, следует делать только из шелковицы или ореха, а трущиеся детали — из абрикоса. Однако муниципалитет принимает все возможные меры к тому, чтобы восстановить неисправные колеса, каждое из которых, безусловно, интереснейший памятник старины. Это уникальная нория в районе Шейх-Мохиддин, объединяющая одновременно и водоподъемник, и мельницу; нория Ма’амурия неподалеку от центра города, колесо которой весит 200 тонн, а почти пятиметровая ось — 5 тонн; Хусамия и ад-Дахше, снабжавшие водой старый город; ад-Ддура и другие вдоль русла Оронта, подающие воду в частные сады. В самой Хаме сейчас 18 колес, а по всему губернаторству Хама их насчитывается 72. Хотя в 1935 году, по воспоминаниям Абу-Хусейна, норий было не менее 120 штук.

Норки входят в число главных достопримечательностей Сирии, но взглянуть на них в Хаму съезжаются не только туристы, но и специалисты по ирригации. Например, Организация ООН по вопросам продовольствия и сельского хозяйства (FAO) рассматривает проект создания норий в Шри-Ланке, Таиланде: беднейшим крестьянам простые в изготовлении и экономичные нории могут оказать существенную поддержку.

Если лежащие близ рек или ручьев участки земли можно оросить посредством норий, то необъятные просторы Сирийской пустыни требуют современных ирригационных сооружений, комплексного использования всех водных ресурсов страны. Схема такого использования разрабатывается сейчас с помощью советских гидрологов. Задача для Сирии архиважная, ибо Сирийская пустыня занимает почти 60 процентов территории страны и, хотя ежегодные осадки в среднем не превышают там 220 миллиметров, обеспечивает кормами две трети поголовья овец. Сирийская пустыня по-арабски называется Бадият Шам, что можно перевести как «степь Шама». Потенциал ее огромен, единственное, чего ей не хватает, это воды. Весной, когда увлажненную дождями почву пригревает пока еще нежное солнце, с донумами Бадият Шам происходит чудо, сравнимое разве что с весенним пробуждением тундры. Земля покрывается малахитовым травяным ковром, зацветают колючие кустарники, распускаются полевые маки, незабудки, ирисы… Увы, пора цветения длится недолго. Прекращаются дожди, солнце, оставив нежности, набрасывается на землю со всей обжигающей яростью, и Бадият Шам обретает сблик того, чем ее принято считать: пустыни. Или, точнее, полупустыни с потрескавшейся поверхностью, где овцам чем ближе к лету, тем труднее находить корм и где лишь верблюды чувствуют себя как дома.

Верблюд — поистине животное пустыни и, по убеждению бедуинов, создано Аллахом только для них. Богатство бедуина определяется количеством у него верблюдов, ибо ни одно домашнее животное не может сравниться с ним выносливостью в пустыне и силой. Верблюд спокойно ступает по растрескавшейся, раскаленной земле, вязкому, сыпучему песку, полю, усеянному базальтовыми обломками и валунами, где ни ослу, ни лошади не пройти. Они умеют плавать и делают это с удовольствием, когда выпадает такая редкая возможность. Если же нет воды, верблюды обходятся без нее дольше, чем кто-либо другой: в жару — неделю, а если попрохладней — то и дней двадцать. Когда бедуин пригоняет свои стада к колодцу, он прежде всего дает напиться верблюду, который выпивает за один прием по 80–100 литров, обеспечивая себе запас на несколько дней. Если нет пресной воды, верблюд станет пить и солоноватую. Ест он практически все: колючки, любую солому, толченые косточки фиников, сушеную саранчу. На побережьях ему дают сушеную рыбу.

Верблюд обладает отличными «ходовыми качествами». С грузом до 300 килограммов он проходит по 30–35 километров в сутки, а с одним седоком — более сотни километров. Немецкий ученый-этнограф Лотар Штайн рассказывает о верблюде, который с седоком на спине проделал за восемь суток переход через пустыню длиной 1200 километров[22]. Для взрослого вьючного верблюда вполне посильна ноша в 400 килограммов, а рекордсмены поднимают ношу до 800 килограммов.

Бедуины говорят: «Клянусь жизнью верблюда, который дает нам пищу». Это выражение можно понимать не только в переносном, но и в прямом смысле. Хотя грубоватое, волокнистое мясо верблюда уступает говядине, арабы и сейчас едят верблюжатину не так уж редко, а прежде блюда из нее считались вполне обыденными.

В Сирии, например, в 1978 году было забито 7365 верблюдов, хотя к началу 1983 года это число снизилось в пять раз. Наиболее лакомыми частями у верблюда считаются мясо горба и печень. Весной, когда есть свежая зелень, в Хаме и Хомсе готовят «халюб» — верблюжьи потроха и ноги, которые вместе с зеленым чесноком, зеленым луком, уксусом и специями кладут в большой горшок, замазывая его горловину глиной, и вечером ставят в погашенный только что танур; к обеду халюб ютов. А на больших бедуинских пирах до сих пор (правда, теперь в исключительных случаях) подают известное из восточных сказок кушанье — жареного верблюда, фаршированного бараном, фаршированного курами, фаршированными трюфелями…

Молоко верблюдицы не такое жирное, как коровье, но в день от одной кормящей самки можно надоить до 10 литров прекрасного питательного молока, которое не только утоляет жажду, но и, по мнению бедуинов, дает здоровье и бодрость.

Весной с верблюдов снимают шерсть, из которой изготовляют теплую одежду, полотнища для шатров, войлок, одеяла. Из шкуры верблюда шьют обувь, конскую сбрую. Из высушенного верблюжьего вымени делается сосуд для хранения молока. В пустыне, где хворост для костра найти крайне сложно, в качестве топлива используется навоз верблюдов. Даже их моча идет в ход: когда нет воды, ею моют голову, а при появлении на свет ребенка обтирают новорожденного в своеобразном обряде бедуинского «крещения».

Истории известна верблюжья кавалерия, игравшая роль ударной силы в отдельных арабских войсках. Отбирали особо злых верблюдов и специально обучали их. В бою они не только несли вооруженного всадника, но и сами топтали врага подковами с острыми шипами, а иногда пускали в ход мощные длинные зубы.

Верблюды давали арабам даже развлечения. В ряде арабских стран (Сирия в их число не входит) верблюжьи бега составляли популярнейшее зрелище.

Уважение и почет жителей пустыни к верблюду нашли отражение в языке: австрийский ученый Хаммер-Пургшталл насчитал в арабской литературе 5744 различных названия и эпитета, относящихся к верблюду![23]

Существует около двадцати пород верблюдов, цвет которых разнится от белого через все желтые и коричневые оттенки до почти черного. Верблюды бывают двугорбые (бактрианы) и одногорбые (дромадеры), но на Арабском Востоке знают только последних. Изображения одногорбых верблюдов можно встретить на старинных барельефах, мозаиках, в древних наскальных изображениях, на камнях, лежавших на пересечении караванных путей. Известны египетские статуэтки верблюдов, датируемые 2500 годом до н. э. В Тель-Халафе на востоке Сирии при раскопках найдено изображение одногорбого верблюда, насчитывающее около 5 тысяч лет. Не определено пока, сколько тысячелетий небольшому камню с петроглифами и изображением дромадера, хранящемуся в историческом музее в Эс-Сувейде.

Однако распространенное мнение, будто родина верблюда — Арабский Восток, неверно. Палеогеографы и палеонтологи убедительно доказали, что родина верблюда, как и его ближайшей родственницы ламы, — Северная Америка. И уже оттуда в плиоцене (7 млн. лет) и плейстоцене (3 млн. лет) предки лам мигрировали в Южную Америку, а предки современных верблюдов распространились в Европу через перешеек, который связывал тогда континенты на месте нынешнего Берингова пролива.

Тем же путем проникли в Азию и лошади, от которых берет начало знаменитый арабский скакун — гордость арабов, символ красоты и жизни, с которым связаны их победы, слава, героизм. Арабы считают, что после Адама, которому, как известно, были подвластны все животные, первым, кто укротил и оседлал лошадь, был прародитель арабов Исмаил бен Ибрагим, и поэтому верят, что они узнали лошадь раньше других народов. Так это или нет — мнения на этот счет расходятся. Однако большинство ученых-исследователей полагают, что первыми коневодами в Восточном Средиземноморье были гиксосы — кочевой народ, пришедший в Сирию в XVIII–XVII веках до н. э. Гиксосы настолько почитали своих лошадей, что хоронили их отдельно или вместе с хозяином: такие захоронения были найдены при раскопках кургана Тель аль-Аджуль в районе Газы[24].

Так или иначе, уже ко II тысячелетию до н. э. лошадь была приручена и для кочующих по пустыням племен стала ценнейшим достоянием, более того, другом, сидя на крепкой спине которого можно было пасти скот и отыскивать новые пастбища, охотиться и спасаться от преследования. В арабской литературе многие сотни страниц посвящены горделивому красавцу скакуну. В XI веке арабский писатель Ибн-Рашик в книге «Аль-Омр» («Жизнь») писал, что ничто так не радует сердце араба, как три вещи: известие о рождении сына, хорошие стихи и добрый конь. Сам пророк Мухаммед не обошел вниманием коня, сказав, что добро, сокрытое в лошадях, откроется в день Страшного суда.

В Сирийской Арабской Республике коневодство уже не имеет былого значения, однако в степях можно и теперь встретить пастуха с отарой овец или погонщика верблюдов, восседающего на грациозной, тонконогой лошади. В городе всадник-бедуин, приехавший верхом за покупками или в гости, не редкость. А на базарах по-прежнему есть одна-две лавки шорников, где с безнадежной обреченностью ждут покупателя покрытые пылью седла, чересседельники, уздечки и прочая упряжь, названья которой не без труда вспоминает и сам торговец.

Не менее, чем верблюд и скакун, символичными для восточного мира стали цветы — с той, правда, разницей, что верблюдов и лошадей становится все меньше, а цветов все больше. В Сирии обожают цветы. В городах все лоджии являют собой цветники в миниатюре. Каждый кусочек земли во дворах домов, если он не занят деревьями, превращен в газон или клумбу. Цветочных магазинов в Дамаске в несколько раз больше, чем в Москве, и какой бы букет вы ни выбрали — гвоздики, левкои, ноготки, астры, — продавец поздравит вас с приобретением и долго будет упаковывать цветы в хрустящий целлофан, перекладывая их веточками зелени, стараясь расположить самым выигрышным образом. В столице, в гостинице «Шератон», каждую весну проводится выставка цветов, куда съезжаются десятки цветоводов из Сирии и из-за рубежа, и каждый в качестве экспоната привозит какое-нибудь маленькое зеленое чудо. И все же, что бы ни поражало посетителей, заставляя их ахать и прищелкивать языком, королевой выставок всегда остается роза.

Роза издавна вплелась в быт сирийцев. Известно, что еще 2 тысячи лет назад она была предметом экспорта Финикии. Аббасидский халиф Аль-Мутавакилль говорил, что он, король султанов, и роза, королева цветов, достойны друг друга. В Сирии впервые стали делать розовую воду. Когда Саладин в 1187 году освободил от крестоносцев Иерусалим, он объявил, что не вступит в город, пока там стоит запах врагов. Чтобы «очистить атмосферу», из Дамаска в Иерусалим срочно направили 500 верблюдов с грузом розовой воды. При этом следует учесть, что на приготовление одного литра розовой воды (по рецепту Авиценны) требовалось около 600 граммов лепестков!

Когда же в XVII веке было впервые изготовлено розовое масло, одной капли которого достаточно, чтобы пропитать воздух в большом доме, роза превратилась в настоящую драгоценность. Про розовое масло нельзя даже сказать, что оно шло на вес золота, временами оно стоило в два, три и даже пять раз дороже.

Что придает розе столь удивительный аромат? Трудно сказать. Американские ученые, проведя химический анализ, пришли к выводу, что запах розы создают около 30 различных веществ. Но когда все эти вещества были синтезированы, то получился раствор, имеющий запах жженой резины. К сожалению — а может быть, и к лучшему, — в лабораториях удается воспроизвести далеко не все, что создает природа.

Удивительные сирийские донумы продолжают взращивать этот удивительный цветок как с помощью садоводов, так и без нее. В мае — июне на холмах расцветает дамасская роза; тогда же на каменистых осыпях в горах Антиливана распускается нежно-розовая Rosa canina, в каменистых местах в апреле можно встретить и арабскую розу; к востоку от местечка Дума под Дамаском с июля по август растут на редкость шипастые Ливанские розы; на склонах от Дамаска до Зебдани все лето цветет ползучая финикийская роза — у нее загнутые шипы и много соцветий, белых и алых…[25]

Глава 4

Крест против полумесяца

Кто в детстве не зачитывался романами о благородных, галантных, закованных в сверкающие доспехи воинах Вальтера Скотта и несколько менее благородных, но могучих и непреклонных — Генрика Сенкевича? Кто не помнит фильм об Александре Невском, где рогатые шлемы псов-рыцарей вместе с головами слетали с плеч под секирами русских ратников? Кто не мечтал хоть однажды побывать в средневековом замке, заглянуть в щель амбразуры, через которую смотрели на готовящегося к штурму противника угрюмые глаза крестоносца, пройтись по булыжной мостовой, по которой цокали копыта боевых коней, потрогать каменные стены, в которых гуляло эхо, разносившее звуки от бряцания мечей?

Тому, кто приезжает в Сирию хотя бы ненадолго, не прикоснуться к этой овеянной романтикой и в то же время мрачной странице истории — периоду крестовых походов — невозможно. Невозможно потому, что та страница писалась кровью и огнем прежде всего на сирийских землях, хотя «авторство» главным образом принадлежит французскому духовенству и мелким феодалам — рыцарям. Недобрую память о них арабы сохранили вплоть до XX века, всех европейцев называя «ифранджи» (франки) и вкладывая в это слово далеко не лестный смысл. Однако кроме памяти о смерти и разрушениях, повсюду сопровождавших крестовые походы, от той эпохи осталась целая система замечательных рыцарских замков; некоторые из них сохранились почти в первозданном виде и представляют собой уникальные образцы средневековой военной архитектуры. Однако, перед чем как познакомиться с сирийскими замками, обратимся к событиям, породившим эти замки, столкнув в более чем двухсотлетием противоборстве крест папской Еврспы и полумесяц мусульманского Востока.

Конец X — начало XI века. Западная Европа с алчностью поглядывает на восток. Покоя Европе не дают старый «зуб» на арабов за захваченную ими Испанию и легендарные богатства, которыми якобы полны дворцы исламских халифов.

На Арабском Востоке тем временем происходит то, что рано или поздно всегда случалось с непомерно разросшимися империями: когда-то единый арабский фронт, сплотившийся вокруг зеленого знамени ислама, начали разъедать внутренние противоречия. На севере Сирии хозяйничали турки-сунниты. Юг контролируют египетские халифы династии Фатимидов, исповедовавшие шиизм. Друзы заправляли значительной территорией, сейчас относящейся к горному Южному Ливану, но в тот период и вплоть до середины нашего столетия — сирийской. В горах на севере Сирии порядки устанавливает секта нусайритов, а в горах несколько южнее — общины исмаилнтов и ассасинов. Ужесточаются притеснения сирийских христиан — маронитов, яковитов, несториаи. Более того, Фатимиды, особенно третий халиф династии — Хаким, известный своим религиозным шовинизмом, от гонений на собственных подданных, исповедовавших христианство, перешли к нападениям на пилигримов из Европы, вопреки имевшемуся договору грабя и обирая их караваны. Трогать христиан, смиренно идущих поклониться гробу господню в сарацинами[26] же занятый Иерусалим?! Это уже был казус белли, за который Европа не замедлила ухватиться.

Первым голос поднял паломник Герберт, в будущем папа Сильвестр II. Возвратившись из Палестины в 986 году, он в открытом письме возопил о страданиях Иерусалима и призвал всех христиан на помощь святому городу. Искры, высыпанные распаленным богословом, попали на горючую смесь из христианского фанатизма пополам с разбойничьим авантюризмом. Французы и итальянцы незамедлительно зажглись жаждой мщения, в паломничество стали прихватывать с собой оружие, а дабы оно не заржавело, начали время от времени совершать набеги на прибрежные поселения арабов.

К концу XI века отношения между Европой и мусульманами накалились до предела. 26 ноября 1095 года папа Урбан II, француз по происхождению, обратился к христианской пастве со словами: «…предпримите путь к гробу святому, исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе…». «Кто здесь горестен и беден, там будет богат». И паства, среди которой были и верующие, искренне желающие спасти христианские святыни, и военные, жаждущие битв, славы и завоеваний, и манимые будущими барышами купцы, и проходимцы всех мастей, и раскаявшиеся грешники, искавшие искупления грехов в тяготах походной жизни, и отпетые преступники, самое дно общества, для которых любые перемены означали облегчение, — вся эта разношерстная западноевропейская орда потянулась на освященную папой римским большую дорогу.

Самый крупный отряд — 150 тысяч человек — выступил в августе 1096 года, и его поход вошел в историю под названием первого крестового похода. К поясам участников, главным образом французов, норманнов и итальянцев, были подвешены прямые тяжелые мечи, па груди — кресты (отсюда «крестоносцы»). Их девизом было: «Deus lo volt» («Этого желает бог»).

Дойдя до земель «нечестивого народа», многие рыцари вдруг поняли, что воля божья — не лететь сломя голову в Палестину, а немедля поделить между собой самые лакомые куски сирийского пирога. Валдуин занял город Эдессу и основал Эдесское графство — первое из крестоносных государств на Востоке. Предводитель норманнов повернул па запад и захватил Киликию, где жили тоже далекие от ислама армяне и греки. Его вассал и родной дядя Боэмунд тем временем после долгой и трудной осады взял Антиохию. Она стала главным городом Антиохийского княжества — другого государства крестоносцев, к которому несколько лет спустя Танкред (из Нормандии) присоединил Латакию и Апамею. Графы Раймонд Тулузский и Готфрид Бульонский двинулись на юг, стараясь придерживаться побережья Средиземного моря. To, что они выбрали маршрут, проторенный уже многими завоевателями Востока, а не углубились во внутреннюю Сирию, спасло от разорения крупнейшие города — Халеб, Хаму, Хомс, Дамаск, которые позже крестоносцы 1ак и не смогли взять. Те же города, что оказывались у них на пути, или после недолгого сопротивления отдавались на милость победителя, или покупали себе мир за золото.

Практически нигде не встречая отпора, а от многих христиан и некоторых бедуинских племен получая даже поддержку, 7 июня 1098 года крестоносцы подошли к своей заветной цели — Иерусалиму. Их было около 40 тысяч, п у тысячного гарнизона, оборонявшего Иерусалим, шансов на победу, конечно, не было. 15 июля город пал, и благородные рыцари из христианской Европы устроили на его улицах беспощадную резню. Летописцы сообщают о «грудах голов, и рук, и ног, которые можно было видеть повсюду, на всех улицах и площадях»[27]. Арабский историк Ибн аль-Асир уточняет число жертв: 70 тысяч человек. Образовалось третье, главное из четырех (несколько позже Раймонд Тулузский займет Триполи, и графство Триполийское станет четвертым) крестоносных государств в Сирии — королевство Иерусалимское. Глава его, Готфрид Бульонский, впрочем, отказался от титула короля, не смея ходить в короне там, где спаситель носил терновый венец, и, смыв кровь горожан со своего меча, смиренно присвоил звание «защитник святого гроба». Но двенадцать лет спустя его брат Балдуин, граф Эдесский отбросил предрассудки, короноьался и стал первым настоящим монархом Иерусалимского королевства.

И в Европе, и на только что завоеванных территориях воинствующие христиане праздновали победу, которая казалась окончательной и бесповоротной. На деле же, однако, ситуация для крестоносцев складывалась не так уж радужно. Государства крестоносцев, простиравшиеся с севера на юг на весьма внушительные расстояния, которые в разные годы колебались от 600 до 900 километров, располагались на очень узкой полосе в 90–100, а в районе Триполи — всего около 40 километров. И всему этому столь растянутому фронту с востока постоянно угрожали многочисленные, хотя пока и разрозненные, силы мусульман. Да, превосходство закованной в железо кавалерии крестоносцев над легковооруженными арабскими всадниками в открытом бою было продемонстрировано первым крестовым походом, но еслт несколько рыцарей могли решить исход одной конкретной битвы, то удерживать в течение длительного времени обширные земли, пусть даже при поддержке местных христиан и «врагов врагов» из числа мусульман, было уже значительно сложнее. Тем более что ряды папских воинов сокращались, и не только за счет потерь: многие рыцари после взятия Иерусалима сочли свою миссию исполненной и вернулись домой. С Готфридом Бульонским, например, в Иерусалиме осталось всего 300 конных рыцарей. Подкрепления из Европы приходили редко и были недостаточными. Естественным и единственным решением, благодаря которому крестоносцы продержались на территории Сирии почти 200 лет, было строительство укреплений — замков и крепостей. То, что не могли сделать солдаты, должны были выполнить камни.

Сооружение замков как стратегия колонизации началось в правление короля Балдуина I (1100–1118), и вплоть до XIV века, пока из Сирии не ушел последний крестоносец, над фортификациями неустанно трудились военные строители франков. За этот период были возведены и перестроены десятки замков, которые по назначению условно можно подразделить на три группы.

К первой можно отнести замки, предназначавшиеся для охраны маршрута паломников к гробу господню. Они строились преимущественно на юге, между Яффой и Иерусалимом, то есть вне территории современной Сирии, поэтому в этой книге мы на них не станем задерживаться.

Вторая группа включает укрепления на Средиземно-морском побережье. Поскольку во всех прибрежных городах существовали старые фортификации, оставшиеся от византийцев или арабов, крестоносцы лишь перестраивали их, расширяя и усиливая в соответствии с собственными военными представлениями. А по средневековым понятиям, укрепленному городу полагалось иметь помимо крепостных стен хотя бы небольшой донжон, или башню-замок, причем расположенный не в центре города, а в углу и с выходом на открытую местность. В случае падения города в таком донжоне можно было держаться еще какое-то время в надежде на подкрепление. Увы, эти замки столько раз переходили из рук в руки, что до нас дошли в основном их благородные руины. Лучше других, пожалуй, сохранились укрепления в Тартусе: остатки замка тамплиеров с великолепной крепостной башней-донжоном и двух концентрических линий обороны. Часть третьей стены, окружавшей город, и собор можно с некоторой натяжкой назвать почти целыми.

И наконец, третья группа, в которую входят замки стратегического назначения — огромные, неприступные бастионы, возводимые не столько для защиты какого-то конкретного юрода, сколько для охраны растянутого восточного фланга государств крестоносцев и контролирования проходов в горах и ущельях. Замки эти расположены в столь изолированных, труднодоступных местах, что после изгнания из Сирии крестоносцев их ратные судьбы большей частью завершились, и в дальнейших войнах они уже не участвовали, благодаря чему и сохранились для потомков во всем их средневековом величии. Это они в первую очередь встают перед мысленным взором, когда речь заходит о замках крестоносцев: расположенные на сирийской земле Саон — замок Саладина, замок Крак де Шевалье, Калаат аль-Маркаб и другие.

В 35 километрах от Латакии, в окружении каменистых холмов, на каменном уступе, целиком из камня, стоит одно из уникальных сооружений раннего средневековья — замок Саладина. Предполагают, что укрепления на этом важном участке Нусайритских (Ансария) гор существовали еще при финикийцах. Известно, что к началу первого крестового похода там уже стояла византийская крепость Саон. Развалины старого замка, равно как и напоминание о его недолгой активной истории в послекрестовый период — минарет, бани, рассыпающиеся постройки арабского городка, — еще различимы в зелени травы, переплетении ползучих кустарников и пестроте диких цветов, медленно ведущих свое наступление на древние камни. И все же византийские и арабские сооружения не столько скрадываются горной растительностью, сколько просто теряются на фоне грандиозных сооружений, оставленных крестоносцами.

Серпантин головокружительной дороги выводит к замку неожиданно, открывая его сразу во всем великолепии: треугольные, с километр длиной фортификации, с двух сторон переходящие в глубокие, крутые обрывы. С третьей стороны от горного массива плато, на котором расположился замок, отделяет ущелье, словно прорубленное в скале волшебным мечом. Но волшебного меча не было. Были годы изнурительного труда, по объему сравнимого разве что с возведением пирамид. 170 тысяч тонн горной породы высекли из кряжа руки рабов и пленников крестоносцев, и ров длиной 156 метров, шириной от 15 до 18 метров и глубиной 28 метров превратил Саон в остров в каменном море. А поскольку задуманный ров был слишком широк для обычного подъемного моста, франкские строители оставили посередине рва монолитную скальную опору под двухпролетный мост — ее игла по сей день возвышается как памятник создателям этого рукотворного каньона.

На дно рва солнце заглядывает лишь в полдень. Неподалеку бьет родник. В отвесной стене вырублены ниши под конские стойла; несколько в стороне в скале зияет пещера для пленных — ни один враг, пусть даже плененный, не должен был осквернить своим присутствием рыцарский замок, строившийся крестоносцами как символ собственной незыблемости.

Укрепления замка и в самом деле внушают мысль о полной его неприступности. С востока помимо рва Саон защищают также крепостные стены, три малые круглые башни и донжон — массивное, квадратного сечения двухэтажное сооружение со стороной 25 метров и единственным входом в пятиметровой толще внешней стены, перекрытым подъемной решеткой. За воротами донжона сразу располагается нижний зал со сводчатым потолком, который в центре переходит в мощную четырехгранную колонну; такая же колонна поддерживает потолок и в зале верхнего этажа, куда ведет вырубленная прямо в стене лестница. К донжону примыкает, но не соединяется с ним проходом самое обширное в замке помещение, разделенное четырьмя рядами пилонов на пять залов и связаннее с круглыми башнями и колодцем-цистерной. Вторая цистерна, вмещавшая около 5 тысяч кубометров воды, располагалась с северной стороны замка, почти лишенной дополнительных укреплений и тем не менее самой безопасной благодаря отвесной пропасти. Южную стену обороняли три сильные квадратные башни, самая западная из которых служила и главным входом. На запад треугольник Саона, повторяя треугольную форму скалы, обращен вершиной, которая надежно защищена глубоким обрывом.

Тем поразительней факт, что замок, с 1110 года являвшийся оплотом крестоносцев в Антиохии и контролировавший проход из долины Оронта к морю, в июне 1188 года был взят Саладином за… час! Полагают, что это короткое, но жаркое сражение разворачивалось следующим образом. Саладин начал обстрел Саона с противоположной стороны восточного рва, а когда осажденные решились на контрвылазку, штурмом ворвался через самое уязвимое место в обороне замка — северо-восточный угол. После непродолжительной схватки гарнизон сдался, и оставшиеся в живых были отпущены на свободу за выкуп: десять золотых за мужчину, пять — за женщину и по два — за каждого ребенка. Захватить Саон вновь крестоносцам не удалось.

Многие европейские авторы склонны это молниеносное взятие «неприступного» Саона объяснять численным превосходством арабов, мощностью батареи из шести (по тем временам — большая сила) осадных катапульт, метавших камни весом до четверти тонны (следы от их попаданий до сих пор видны на укреплениях замка), а также I рубой тактической ошибкой командира гарнизона. Арабские исследователи, однако, взятие Саона прежде всего относят на счет полководческого таланта легендарного национального героя арабов Салах ад-Дина (что в переводе означает «благочестие веры»), широко известного в Европе под именем Саладин.

Аль-Малик ан-Насыр (царь-победитель) ас-Султан Салах ад-дин Юсеф ибн-Айюб родился в 1138 году в городе Такрид на реке Тигр, в семье высокопоставленного курдского военачальника. Хотя с детства Саладин был склонен больше к теологии, чем к ратному делу, судьба распорядилась по-своему: в 1169 году он попадает в Египет и становится визирем фатимидского султана Нур ад-Дина. С этого момента начинается карьера Саладина, которую он посвятил трем основным целям: превращению египетского шиитского ислама в суннитский; объединению Египта и Сирии под единой властью; джихаду («священной войне», своего рода контркрестовому походу) против франков.

Первой цели Саладин достиг довольно быстро и легко; вторая осуществилась, когда умер Нур ад-Дин и власть над Египтом и Сирией сосредоточилась в его руках. Теперь, владея государством, сплоченным испытаниями полувековой войны и ненавистью к захватчикам-иноверцам, можно было приступать к выполнению третьей задачи.

На крестоносцев, уже изрядно потрепанных в сражениях с Hyp ад-Дином, обрушился новый, энергичный, фанатично религиозный, талантливый противник. Саладин наносит франкам поражение за поражением, берет город Тиберию в самом центре Палестины. В июле 1187 года армии христиан и мусульман сходятся в решающем сражении под Хиттином. Зная преимущества тяжелою вооружения крестоносцев, Саладин искусно использует его слабую сторону, долгое время избегая прямой атаки и обстреливая из луков рыцарей, изнемогающих в своих доспехах под палящим июльским солнцем. Из 20 тысяч крестоносцев мало кому удалось спастись. Среди пленников оказался сам король Иерусалимского королевства Ги де Лузпниан. Саладин оказал ему почести, достойные королевского ранга, и освободил под клятву никогда больше не поднимать меч против мусульман, которую тот впоследствии нарушил, приняв участие в следующем крестовом походе. За выкуп получили свободу другие знатные рыцари. Но далеко не все. На долю попавшего в плен Реджинальда де Шатильона, лорда Керакского, выпала совсем иная судьба. Рядом с его замком Керак к югу от Иерусалима пролегал маршрут мусульманских паломников, и, нарушая договоренность, Реджинальд часто грабил идущие в Мекку караваны; его флот в Красном море не давал покоя жителям аравийских и нубийских берегов, а однажды он с вооруженным отрядом высадился в Хиджазе, двинулся на Медину и за сутки пути от священного города ислама был остановлен спохватившимися арабами. Как пишут средневековые историки, Реджинальд собирался в Медине ни мало ни много как захватить гроб с телом пророка Мухаммеда, отвезти его к себе в Керак и допускать к нему мусульман за специальную плату! Набожный Саладин поклялся лично отрубить голову святотатцу и на глазах Ги де Лузиниана исполнил клятву.

После сражения под Хиттином победы Саладина следовали одна за другой: пал Иерусалим, были взяты замки Керак, Бельвуар, Бофор, Сафад, Саон… К 1189 году у франков остались лишь города Тир и Антиохия да графство Триполи. Такой оборот событий всколыхнул христианскую Европу на очередной крестовый поход, предводителем которого был хорошо знакомый нам по «рыцарской» литературе король Англии Ричард I Львиное Сердце и в котором участвовали король Франции Филипп II Август и германский император Фридрих I Барбаросса. Большинство городов и замков Ричард Львиное Сердце так и не сумел отвоевать у Саладина, тем не менее несколько крупных побед ему удалось одержать, в частности после почти двухлетней осады взять Акру. Город сдался, надеясь добыть свободу за выкуп в 200 тысяч золотых, однако, не смог внести его в течение месяца, и Ричард I приказал предать смерти 2700 пленников.

Саладин, сам в таких случаях продававший «неплательщиков» в рабство, был огорчен суровостью своего противника, но это не повлияло на его политические планы и не помешало устроить брак своего младшего брата и сестры Ричарда I, после чего в ноябре 1192 года был заключен мир. По его условиям внутренняя территория Сирии признавалась мусульманской с правом беспрепятственного прохода христианам-паломникам, а Палестина делилась приблизительно поровну. История подтвердила, что со стороны Саладина это был мудрый, тактически правильный шаг, позволивший арабским силам перегруппироваться, закрепиться на отвоеванных территориях и подготовиться к решающему наступлению на крестоносцев.

Салпдин умер в марте 1193 года от лихорадки в возрасте 55 лет. Его могила рядом с мечетью Омейядов в Дамаске — одно из самых почитаемых мусульманами мест. Саладин прославился не только как выдающийся полководец и защитник ислама, но и как покровитель просвещения. Он основал в Египте и Сирии школы, семинарии; двух ученейших мужей своего времени — Кади аль-Фадыля и Имада аль-Исфахани — он сделал своими визирями; его личным секретарем и биографом был историк Баха ибн-Шаддад. Саладину от Фатимидов достались несметные сокровища, в том числе и легендарный сапфир «Аль-Джабаль» (гора), который, по описанию собственноручно взвесившего его Ибн аль-Атира, весил 17 драхм (более 250 карат) и сиял во мраке подобно лампе. Все эти богатства, включая и уникальный сапфир, Саладин роздал приближенным, не оставив себе ничего. Личное его состояние равнялось 47 серебряным дирхемам и одному золотому динару. Зато память о Саладине. которую не измерить никакими богатствами, жива и не меркнет уже сотни лет. 10 марта 1957 года сирийское правительство приняло решение замок Саон (как выражение признательности народному герою от благодарных потомков) переименовать в Калаат Салах ад-Дин — замок Саладина.

Между самой южной оконечностью хребта Ансария и северными отрогами Ливанских гор лежит плодородная долина реки Кебир. Не только водой увлажнялась эта долина — во все времена ее землю обильно орошала кровь человеческая, пролитая отнюдь не в спорах за урожайные наделы. С древних пор известная как Бекаа, эта долина представляет собой естественный и самый удобный проход от Средиземноморского побережья на восток, в густонаселенную долину реки Оронт, к городам Хомс, Хама и дальше во внутренние равнины Сирии.

Даже сегодня, когда проложены новые автомобильные и железные дороги, когда между городами имеется воздушное сообщение, магистраль Хомс — Тартус — самая оживленная трасса, связывающая центральные районы Сирии с ее побережьем. Стоит ли говорить, что для крестоносцев, полностью зависевших от морской связи с Южной Европой, долина Кебира имела жизненно важное значение? Для охраны этого прохода, который природа оставила в стене горных хребтов вдоль береговой полосы, крестоносцы построили ни мало ни много пять замков: Крак де Шевалье, Аккар, Арима, Шато Руж и Шато Блан[28]. Все замки находились один от другого в пределах прямой видимости, через световую сигнализацию имели постоянную связь и составляли эффективную стратегическую сеть; самым мощным из этой группы, несомненно, был Крак де Шевалье, или Замок рыцарей.

Он расположен на некотором удалении от автострады Хомс — Тартус и с дороги напоминает причудливую зубчатую корону, венчающую высокую, крутую гору несколько в стороне от основного хребта. Первые укрепления на этой горе возникли задолго до крестоносцев и у арабов назывались Хосн ас-Сат (Замок на склоне). В 1031 году эмир Хомса расширил укрепления в небольшую крепость, поставил в ней гарнизон из курдов и переименовал в Хосн аль-Акрад (Курдский замок). Возможно, слово «крак» во франкском названии Крак де Шевалье и пошло от искаженного «акрад» — в ранних документах крестовых походов писалось, кстати, не «крак», а именно «крат»; возможно, слово «крак» взято крестоносцами для своего нового замка по аналогии с их уже упоминавшимся выше замком Керак к востоку от Мертвого моря; так или иначе, впервые эта крепость была захвачена Раймондом Тулузским в 1099 году, в самом начале первого крестового похода. Судя по средневековым хроникам, крестоносцы не собирались брать крепость. Они и прошли бы ее стороной, если бы им случайно не стало известно, что местные жители спрятали в Курдском замке от завоевателей свой скот. Без каких-либо особых затруднений Хосн аль-Акрад был взят. Устроив по случаю победы пир и прихватив добычу, Раймонд поспешил на юг, к главной цели, покинув замок, о чем ему пришлось пожалеть три года спустя, когда он вернулся к замку и нашел его уже куда более укрепленным и обороноспособным. Взять его вновь стоило немалых усилий, однако к 1110 году он был опять в руках крестоносцев. И тут выяснилось, что содержать замок не менее сложно, чем брать. Ведя войну с сарацинами на одном фронте и с финансовыми проблемами — на другом, граф Триполийский к 1142 году вконец отчаялся и передал замок рыцарскому ордену госпитальеров.

В этом отношении судьба Крак де Шевалье не исключение: к 1186 году на все государства крестоносцев на Востоке в руках рыцарей-«частников» оставалось лишь три замка к югу от Бейрута, все другие были либо проданы, либо отданы орденам госпитальеров и тамплиеров, которым, несомненно, сподручнее было управляться со столь обширным и беспокойным хозяйством — на один только Крак де Шевалье с 1110 по 1142 год сарацины наступали не менее десяти раз. У военных орденов имелись средства, и весьма внушительные, которые постоянно пополнялись как за счет налогов с зависимых территорий, так и за счет пожертвований и дотаций из Европы. Подчиненность непосредственно папе римскому ограждала их от феодальных распрей, раздиравших прочее рыцарство; пуританская монашеская дисциплина, религиозный фанатизм, безоговорочное подчинение младшего по положению в ордене старшему делали их серьезной военной силой, способной на ведение не только кратковременных боевых действий, но и затяжной войны. Там же, где не могли сражаться закованные в броню рыцари-монахи и орденский флот, действовали дипломаты в сутанах, представлявшие ордены госпитальеров и тамплиеров при европейских дворах.

Именно при госпитальерах началась капитальная перестройка бывшего Курдского замка в Крак де Шевалье, превратившая его в буквальном смысле в камень преткновения для многих мусульманских полководцев: под его стенами понес поражение Нур ад-Дин, а Саладин, приглядевшись к укреплениям замка, отменил осаду, даже не попытавшись его штурмовать. Что же касается госпитальеров, засевших в Краке, то те воевали, как говорится, не покладая рук. То они объединялись с мусульманами Дамаска против султана Камиля, то заключали союз с сектой ассасинов против изрядно ущемившего их права короля Боэмунда IV, то не давали покоя близлежащим городам и укреплениям, то с тамплиерами Таргуса нападали на Хаму, совершали рейды против Джеблы и Халеба и однажды осадили даже крепость собственного ордена — замок Маркаб. Более или менее рыцари угомонились только к 1229 году, когда по договору между франками и арабами за госпитальерами были закреплены права на Крак де Шевалье. Еще через три года ордену вернули все его былые привилегии, отобранные светской властью, однако дни крестоносцев на сирийской земле были уже сочтены.

Военные кампании султана Бейбарса, талантливого и расчетливого полководца, постепенно отсекали от рыцарских владений кусок за куском. Один за другим пали замки в районе Хомса и Хамы — Крак де Шевалье впервые при госпитальерах начал испытывать серьезные трудности. В одном из писем в Европу гроссмейстер ордена Хьюз Ревель жаловался на то, что с потерей земель, плативших замку подати, оскудела орденская казна и что если в былые времена в одном только Крак де Шевалье стояло до двух тысяч солдат, то теперь в нем и в крепости Маркаб, вместе взятых, едва наберется три сотни воинов. Предчувствие беды не обмануло гроссмейстера: три года спустя после этого письма султан Бейбарс, объединив силы с ассасинами и эмиром Хомса и Саона, начал осаду Крак де Шевалье, оказавшуюся в истории замка последней.

Рассчитывать на то, что госпитальеров удастся взять измором, не приходилось — в замке имелся запас провизии на пять лет. Бейбарсу необходимо было решить, с какой стороны повести войска на штурм. Почти отвесный северный склон, как и западный, несколько более отлогий, но защищенный дополнительной насыпью за первой линией стен, нечего было и думать взять приступом. На первый взгляд более доступную южную сторону защищала целая система искусственных преград: рой с водой, за ним внешняя стена с двумя угловыми круглыми и центральной квадратной башней, еще один ров и массивный насыпной откос, выложенный скользкими каменными плитами и подпирающий самые мощные в замке укрепления южной внутренней стены. Пытаться ворваться в замок с юга значило обречь армию на большие потери, к тому же это вовсе не гарантировало успеха. Оставалась последняя, восточная сторона, которую сами крестоносцы определили себе как главный вход, — ее и решил штурмовать Бейбарс.

Каждый шаг на пути к победе давался мусульманскому войску немалой кровью. Сперва им пришлось взбираться по узкой, хорошо простреливаемой с внешних стен тропе к основанию, а точнее, к первой линии укреплений замка. Затем надо было преодолеть ров: мост через него крестоносцы, естественно, подняли. Атакующие овладели главными воротами и оказались в длинном широком коридоре, стены которого были снабжены многочисленными амбразурами, через которые в них градом сыпались стрелы. Коридор делал один за другим три поворота, и в каждом углу солдат Бейбарса встречало хорошо организованное сопротивление. Прежде чем подступиться к башне второй линии обороны, арабам, продвигаясь по страшному коридору, пришлось взять еще четверо промежуточных ворот и подъемную решетку. Но и это было не все. Когда 29 марта 1,271 года арабы закончили подкоп под башню и ворвались за вторую линию стен, в самый центр Крака, в их руках очутились Большой зал, где проходили пиры и военные советы рыцарей, казармы, часовня, стодвадцатиметровый коридор западной стены с башнями, склады, хлебопекарня, колодец — только самих госпитальеров нигде не было видно. И тут Бейбарс обнаружил, что уцелевшие крестоносцы укрылись в южном редуте. Эта третья, и последняя линия обороны состояла из трех самых высоких в замке башен, соединенных проходами, имела все необходимое на случай длительной осады и могла держаться, пока не кончатся припасы и будут стоять ее стены. А разрушить их было непросто: бойницы нижнего уровня в центральной, например, башне были прорезаны в стене толщиной восемь с половиной метров!

Возможно, Бейбарсу не хотелось тратить силы на еще один подкоп и штурм, возможно, ему просто было жаль разрушать столь замечательное укрепление, которое могло пригодиться в Дальнейшем, — так или иначе, султан предпочел прибегнуть к хитрости. По его распоряжению приготовили письмо якобы от командующего госпитальеров в Триполи, в котором осажденным было приказано капитулировать. После того как «надежный человек» доставил этот приказ в редут, рыцари долго колебаться не стали. 8 апреля 1271 года гарнизон Крак де Шевалье сдался и под обещание по дороге вести себя мирно был отпущен в Триполи. Таким образом, пробыв 161 год в руках крестоносцев, замок возвратился к законным хозяевам.

Если бы победитель Крак де Шевалье, султан Бейбарс мог сегодня взглянуть на замок, он бы обнаружил, что за семь веков он не утратил своего великолепия. Все так же одна над другой две линии крепостных стен; погрузившись в воспоминания о былом могуществе, замерла просторная и строгая круглая башня редута — резиденция гроссмейстеров ордена госпитальеров; в Большом зале, на северном пилоне, еще не так давно можно было прочесть предостережение на латыни, которому, сами же начертав его, не вняли крестоносцы: «Имей богатство, имей ум, имей красоту — но бойся гордыни, которая оскверняет все, к чему прикасается». А над главными воротами, с которых он когда-то начинал штурм замка, султан прочитал бы длинную куфическую надпись, подробно рассказывающую потомкам о победах великого Бейбарса.

В этой главе, в рассказах и о Саоне, и о Крак де Шевалье, не случайно упоминалась секта ассасинов (или орден). Политическую ситуацию в Сирии XI–XIII столетий трудно оценить, не приняв во внимание эту «мусульманскую неоисмаилитскую организацию»[29], возникновение и расцвет которой хронологически совпали с периодом крестовых походов. Не следует преувеличивать роль ассасинов в войне между крестом и полумесяцем, однако в балансе сил на протяжении двух веков, сами того, возможно, не осознавая, они играли роль не слишком большой, но достаточно весомой гирьки, которая появлялась то на одной, то на другой чаше весов и не раз выравнивала пошатнувшееся было равновесие.

Секта неоисмаилитов, или низаритов, возникла в XI веке в результате раскола секты исмаилйтов, одной из крупнейших сект шиитского ислама, и к концу столетия набрала такую силу, что шейху низаритов Хасану ибн Саббаху удалось образовать независимое государство со столицей в иранском городе Аламуте. В политической борьбе низариты широко использовали терроризм; исполнители террористических акций якобы вводили себя в транс с помощью гашиша (или хашиша) — отсюда их название «хашишин», в ряде европейских языков превращенное в «ассасин» и получившее значение «наемный убийца». По мнению некоторых исследователей, в мрачном ремесле убийства ассасины достигли совершенства и не уступали знаменитым ниндзя в средневековой Японии.

В Сирию ассасины начали проникать практически одновременно с крестоносцами, только те прокладывали себе путь огнем и мечом и шли с северо-запада, а ассасины действовали кинжалом и интригой, двигаясь с северо-востока. В начале XII века эмир города Халеба Рыдван первым из сирийских вельмож поддержал ассасинов, примкнув к их секте, за что был характерным образом отблагодарен: неизвестные в платье суфиев[30]прямо в мечети во время молитвы закололи его злейшего врага эмира Хомса Джанаха ад-Даулаха. С этого убийства в 1103 году открылся сирийский «черный список» ассасинов, а вскоре за ними числилось уже несколько десятков террористических акций, в том числе таких громких, как убийства эмира Мосула и командующего турецким экспедиционным корпусом в Сирии Маудуда, дамасского атабека[31] Бёри и фатимидского халифа Амира. Оплотом ассасинов были Нусайритские горы, где они владели хорошо укрепленными замками, такими, как Каф, Кадмус, Масьяф, Шейзар, Аалайка. Одно из самых ранних дошедших до нас описаний ассасинов оставил некий Бенджамин из Тудельг, паломник, побывавший в окрестностях Банияса и Джебльг в 1163 году. «В этой местности, — пишет он, — живет народ, именуемый ассасины, и верят они не в догматы магометанства[32], но в того, кого считают воплощением своего пророка Кармата[33]. Его приказания выполняются беспрекословно, хотя бы от них зависела жизнь или смерть. Они называют его „шейх аль-хашишин“, то есть старейшиной, и все деяния этих горцев подчинены его повелениям. Резиденция его располагается в Кадмусе… Волей своего старейшины ассасины преданы друг другу, и все их страшатся, ибо преданность их такова, что, получив приказ, они с готовностью рискуют собственной жизнью и идут на убийство даже царей. Страна их простирается на восемь дней пути»[34].

Во второй половине XII столетия ассасины, которых, по оценке историка Вильгельма Тирского, насчитывалось около 60 тысяч, представляли в Сирии серьезную силу, и многие военачальники стремились заручиться их поддержкой. Дары и подношения рекой текли в Масьяф, куда в XII веке сирийские ассасины перенесли свой центр, и золото мусульманских вельмож перемешивалось в их сундуках с золотом крестоносцев. Но, принимая дары как должное, ассасины прежде всего исходили из интересов собственной секты и без тени смущения меняли союзников, примыкая к той стороне, которая в настоящий момент сулила большую выгоду. Так, в 1126 году ассасины присоединились к Тухтигнну, сельджукскому атабеку Дамаска, и выступили против франков. В 1149 году в одной из битв они сражались вместе с крестоносцами против Нур ад-Дина, проводившего антишиитскую политику. В 1152 году ассасины убивают графа Раймонда II Триполийского, а в 70-х годах дважды покушаются на жизнь Саладина. Мотивы этих покушений оценивают по-разному. Одни считают, что ассасинов нанял дамасский вельможа, мстящий Саладину за то, что он взошел на трон вместо прямого наследника Нур ад-Дина. Другие связывают их с попыткой шейха ассасинов обратить часть своих людей в христианство и убийством Саладина завоевать доверие крестоносцев.

Так или иначе, первый раз лазутчики ассасинов проникли в лагерь Саладина во время осады им Алеппо в декабре 1174 года, подобрались к его палатке и только благодаря счастливой случайности были опознаны и в кровопролитной схватке убиты. Другой раз покушение почти удалось. В мае 1176 года, во время осады города Азаза, убийцы переоделись воинами Саладина, напали на него — но верные эмиры бросились на защиту вождя, и благодаря их храбрости и отличным доспехам он отделался лишь легкими ранениями. Такую вопиющую дерзость нельзя было оставлять безнаказанной, и в августе того же года Саладин осадил крепость Масьяф, однако снял осаду. Почему? На этот вопрос также нет единого ответа. Кто полагает, что Саладина отвлекло наступление, предпринятое в этот момент франками в долине Бекаа; кто снятие осады приписывает вмешательству дяди Саладина, эмира Хомса; а Ибн аль-Асир это неожиданное перемирие и в дальнейшем полное отсутствие каких-либо конфликтов между ассасинами и Саладином объясняет заключенным ими тайным соглашением, по которому в Тире 28 апреля 1192 года был убит заклятый враг Саладина, маркиз Конрад де Монферрат, титулованный король Иерусалимского королевства.

Убийц, проникших в Тир под видом христианских монахов, удалось взять живыми. Сразу же после ареста они признались, что являются ассасинами, но на дальнейших допросах показали, что убийство совершено по «заказу»… короля Англии Ричарда 1, тоже недолюбливавшего чрезмерно самостоятельного маркиза.

Впрочем, показаниям ассасинов не очень-то доверяли. Рашид ад-Дин Синан, наиболее известный шейх ассасинов, правивший ими с 1162 года в течение трех десятилетий, славился коварством и хитростью и не раз прибегал к распространению ложных слухов через своих исполнителей, которые по его приказу готовы были облачиться в любое платье, выполнить задание, дать себя арестовать, а на допросе «признаться» в чем нужно.

Об их фанатизме пишет один французский граф, посетивший преемника Синана в его замке. Дозор на высоких башнях замка несли вооруженные, завернутые в белые одежды ассасины. Желая произвести на гостя впечатление, шейх подал сигнал — и тотчас двое из стражей, ни секунды не раздумывая, бросились с башни вниз, на острые камни.

Неудивительно, что сильные мира сего предпочитали не ссориться с ассасинами и даже платить им дань. Только рыцарские ордены госпитальеров и тамплиеров, для которых смерть одного или даже нескольких членов особой катастрофы не представляла, не боялись ассасинов и сами брали с них налоги. Госпитальеры, например, как пишет арабский историк Аль-Макризи (ум. в 1442 г.), получали с ассасинов «1200 динаров и 100 муддов[35] ячменя и пшеницы».

К середине XIII века существование ассасинов в Сирии значительно осложнилось из-за антиисмаилитских настроений, исподволь подогреваемых правителями. То в одном городе, то в другом устраивались побоища, в которых ассасины гибли десятками тысяч. В тот же период монгольский хан Хулагу разгромил их государство в Персии, а в 1256 году, захватив столицу ассасинов Аламут, повесил их последнего верховного шейха и двинулся на Сирию.

Сирийские ассасины из двух зол решили выбрать меньшее и присоединились к мусульманскому владыке Бейбарсу, рассчитывая, во-первых, отомстить монголам, а во-вторых, завоевать таким образом благосклонность султана. Но Бейбарс, всю жизнь посвятивший борьбе за освобождение мусульманского Востока от ненавистных христиан-франков и язычников-монголов, вовсе не был намерен терпеть у себя под боком столь опасных раскольников. Использовав силы ассасинов в войне с монголами и прибегнув пару раз к их услугам в устранении противников (убийство Филиппа де Монфора, графа Торонского; покушение на английского принца Эдварда), Бейбарс сперва заменил шейха ассасинов собственным ставленником, а затем начал отбирать у них один за другим замки. Утратив в 1273 году свой последний замок Каф, ассасины Сирии навсегда лишились того влияния и могущества, какое они имели в XI–XII веках.

Тем не менее исмаилитская секта низаритов сохранилась но сегодняшний день более чем в двадцати странах Азии и Африки, а у их духовного главы, носящего титул ага-хан, имеются две резиденции — в Индии и в Кении.

И ассасинов, и крестоносцев Крак де Шевалье разгромил приблизительно в одно время султан Бейбарс, однако список его врагов на этом не закончился. На четырнадцать лет дольше, чем их собратья по ордену в Крак де Шевалье, продержались в Сирии госпитальеры замка Маркаб, который крестоносцы называли Маргат. «Маркаб» по-арабски означает «наблюдательный пункт». Когда по дороге Тартус — Латакия приближаешься к городу Баниясу, невозможно не заметить квадратную башню-форпост, похожую на гигантскую шахматную туру, в нижней части спускающегося к морю склона Взгляд сам собой скользит по этому склону вверх, через горные террасы, все дальше от берега и дороги, и вдруг останавливается, словно зацепившись за зубчатые укрепления на одной из вершин. Это и есть замок Маркаб — исполин, каменный рыцарь, выдвинувший свою башню на горизонталь побережья в партии, разыгранной около восьми веков назад. Даже на расстоянии замок поражает размерами, обилием башен, выступающих из мощных стен, строгой красотой форм. А в погожий день замок как будто светится — это солнечные блики играют на черных базальтовых плитах, из которых сложен Маркаб. Каждый камень в кладке четко оттенен линией светлого цементирующего состава, и этот черно-белый силуэт еще больше подчеркивает угрюмое величие средневековой цитадели.

И все же снизу, с шоссе, видна лишь малая толика великолепия Маркаба. Полностью оно открывается с самого замка. Повторяя конфигурацию горы, крепостные стены окружают Маркаб треугольником, и с каждой стороны расстилается своя, незабываемая по грандиозности и яркости панорама. С одной стены далеко внизу видишь цветущую зеленую долину, край олив и фруктовых садов, — один из ключевых проходов в горах к побережью; с другой, сколько хватает глаз, тянутся островерхие отроги хребта Ансария, летом темные, зимой покрытые снежными шапками; с третьей угадывается вдали Средиземное море. И ни один звук с автострады не долетает сюда — тишина, которой окутано торжественное одиночество Маркаба, так же незыблема, как и сам замок.

Туристы не так уж часто посещают Маркаб, на главных воротах его висит огромный, под стать самой крепости, «амбарный» замок. В деревне у основания замка живет сторож, он же хранитель Маркаба, он же гид, который охотно поднимется с гостями по относительно неплохой асфальтированной дороге к укреплениям, по мосту переведет через высохший ров, поросший чахлой травой и желтоцветным дроком, отомкнет врата, расположенные в полвысоты западной стены. С этого момента время для посетителя останавливается, и он переносится в средневековье. Сводчатые каменные коридоры; башня Тур де Эперон, принявшая основной удар мусульманского войска, — светлый цемент между ее камней до сих пор пестрит засевшими в нем наконечниками стрел; готические своды часовни, в которую поднимался для молитв епископ Валении (Валенией крестоносцы называли город Банияс), в середине XIII века переселившийся из города в более безопасный, на его взгляд, Маркаб; склады, хранившие пятилетний запас продовольствия для гарнизона в тысячу человек; парадный зал, где гроссмейстер госпитальеров принимал в 1229 году венгерского короля, привезшего Маркабу и Крак де Шевалье ценные дары «на укрепление обороны»; темница, куда в 1195 году Ричард Львиное Сердце заточил Исаака Комнина, правителя Кипра, вступившего в союз с Саладином… Каждое прикосновение к стенам старинного замка оживляет эпизод истории.

На месте Маркаба, как и других замков, еще задолго до крестоносцев строили свои укрепления и византийцы, и арабы, и турки, однако, только попав в руки госпитальеров в 1186 году, Маркаб начал превращаться в ту неприступную крепость, которая почти столетие контролировала округу и наводила страх на соседние города. До того времени Маркаб административно входил в княжество Антиохия, но к 1189 году (завершению первой победоносной кампании Саладина и началу третьего крестового похода) от княжества, помимо Маркаба, из сколько-нибудь значительных пунктов оставалась одна его столица, город Антиохия, и замок приобрел фактически полную автономию.

Судьба Маркаба напоминает судьбу Крак де Шевалье: оба замка являлись сильнейшими цитателями крестоносцев в Сирии, оба из-за своего местоположения и воинственности госпитальеров для мусульманских правителей, по выражению одного арабского историка, были «словно кость в горле», оба, очевидно, пали бы под натиском Бейбарса, если бы его смерть в 1275 году не подарила Маркабу короткую, на четырнадцать лет, отсрочку. Впрочем, не исключено, что преемник Бейбарса, султан Калавун терпел бы госпитальеров и несколько дольше, если бы те окончательно не скомпрометировали себя, выступив против султана на стороне монголов в 1281 году. Калавун успешно отразил нападение монгольского хана, тем самым развеяв последнюю надежду госпитальеров на реванш, а затем обратил свой вполне справедливый гнев на замок Маркаб.

В полной секретности подготовив большое количество осадных лестниц и башен, катапульт, собрав к себе в войско лучших лучников и обеспечив их достаточным запасом стрел, Калавун 25 апреля 1285 года появился под стенами Маркаба. Госпитальеры, закаленные и умелые воины, защищались упорно. В течение месяца они одну за другой отбивали атаки мусульман, уничтожили у них несколько катапульт, сожгли с помощью «греческого огня» осадные башни. Осознав, что штурмом взять Маркаб будет непросто, Калавун решил прибегнуть к самому трудоемкому, но зато безотказному методу взятия крепостей — подкопу. Его солдаты начали вести подкоп под основную башню замка, Тур де Эперон. Постепенно грунт из-под башни был извлечен, вместо него под фундамент подвели деревянные сваи и обложили их сухим хворостом. Оставалось лишь поднести огонь: сваи начали бы гореть — и башня вскоре обрушилась бы. Но султану, рассчитывавшему в дальнейшем использовать Маркаб в войнах с монголами, жаль было разрушать сильнейшую крепость замка. Он сообщил защитникам Маркаба, что подкоп завершен, и предложил им взглянуть на котлован. Убедившись, что Тур де Эперон обречен, госпитальеры капитулировали. Султан Калавун обошелся с рыцарями, доставившими ему столько хлопот, поистине по-рыцарски: всем была сохранена жизнь и свобода, а знатным крестоносцам позволили взять с собой столько имущества, сколько могла поднять лошадь.

Взятие Маркаба вовсе не примирило султана Калавуна с госпитальерами. Он продолжил кампанию и двинулся вдоль Средиземноморского побережья, одно за другим захватывая укрепления и ровняя их с землей. Орден тамплиеров Калавун пока не трогал: в апреле 1282 года он продлил мирное соглашение, заключенное с ними еще Бейбарсом, на десять лет и десять месяцев.

Но постепенно приближался черед тамплиеров. Разделавшись с одним противником, Калавун начал приготовления к осаде крупной тамплиерской крепости в Акре, но в 1290 году умер.

Замыслы Калавуна довел до конца его сын Ашраф. Не дожидаясь, пока истечет срок соглашения, он осадил Акру и начал обстреливать ее из 92 катапульт. Месяц спустя город превратился в груду развалин, и крестоносцы, получив заверения, что им будет сохранена жизнь, капитулировали. Однако они напрасно рассчитывали на милосердие победителей: войдя в город, Ашраф забыл про обещания и приказал предать казни всех тамплиеров.

Вместе с Акрой крестоносцы утратили и последние остатки боевого духа. В том же месяце они покинули Тир и Сидон, в июле оставили Бейрут, а в августе — Тартус.

И только на островке Арвад напротив Тартуса тамплиеры держались еще одиннадцать лет, благодаря чему история крестовых войн в Сирии перешла и в XIV век. Над воротами у руин арвадского замка по сей день можно различить немого свидетеля финальных сражений — герб короля Лузиниана с изображением прикованного к пальме льва. В 1303 году с падением замка на Арваде закрылась последняя страница долгой и кровавой истории крестовых походов в Сирии.

Глава 5

Старые, как Рим, и старше

Рассказывая о Сирии, волей-неволей часто употребляешь слово «древний». Древности в этой стране с необозримой историей окружают тебя повсюду, куда бы ты ни отправился. В безлюдных пустынях это курганы «телли», таящие для будущих археологов загадки исчезнувших народов. В оазисах это колоннады античных городов и стены языческих храмов. В деревнях, столь малых, что их не найдешь и на самой подробной карте, можно обнаружить развалины римских вилл с хорошо сохранившимися мозаичными полами. С горных вершин Средиземноморского побережья холодно и неприступно взирают на мир средневековые замки арабов и крестоносцев. В крупных городах как святыни оберегаются памятники исламской культуры времен первых халифов. Век на шкале сирийской истории — всего лишь «вчера»…

И все же то — древности рукотворные, на них мы смотрим с благоговением как на памятники цивилизациям, давно и безвозвратно растворившимся в океане времени. Однако существуют в Сирии и другого рода древности, благополучно прошедшие через испытание временем и в наш космический век вполне живые и даже здравствующие, — старинные ремесла и профессии.

Искусство обработки металла, вероятно, родилось вскоре после открытия человеком самого металла. Примерно в V тысячелетии до н. э. появились мастера с молотами и молоточками, клещами и резцами, наковальнями и формами для отливок, способные превращать мертвую, бесполезную руду в изделия, столь необходимые людям. Первой продукцией древних кузнецов, похоже, были не предметы кухонной утвари, а приспособления для борьбы с четвероногими и двуногими врагами. Самые ранние металлические находки в раскопках были именно наконечники для стрел и копий, то есть оружие. Слава сирийских оружейников была высока и в доисламский период, а с появлением знаменитой дамасской стали сделалась легендарной. Вспомните роман Вальтера Скотта «Талисман», где прославленный мусульманский полководец Саладин демонстрирует Ричарду Львиное Сердце острие своей сабли, перерезая пополам подброшенный в воздух шелковый платок. Некоторые арабские исследователи убеждены, что победе над крестоносцами мусульманским воинам в немалой степени способствовал легкий, прочный, слегка изогнутый дамасский клинок, который, несмотря на тонкость, не ломался под ударами других мечей. Секреты изготовления дамасской стали знали лишь несколько семей оружейников, занимавшихся этим ремеслом из поколения в поколение, и неудивительно, что после кровавого похода Тимура, угнавшего в рабство лучших дамасских ремесленников, технология была забыта.

К концу XIX века русскому металлургу П. Аносову удалось разгадать эту тайну, но в производство дамасская сталь больше не пошла — долгая эра холодного оружия подходила к концу. Сегодня в Сирии любители восточной экзотики покупают и кинжалы с широким лезвием, обоюдоострым или заточенным с одной стороны, и тяжелые сабли, но покупателей интересует не качество клинка, а отделка рукоятей и ножен, в которую оружейники вкладывают все свое мастерство. Они сияют золотом и серебром или синей эмалью, поражают затейливыми орнаментами.

В каждом сирийском городе есть базар, на каждом базаре — если не ряд, то хотя бы несколько мастерских медников. Найти их даже в незнакомом месте не составляет труда: пока они далеко, их слышно по характерному стуку молоточков, а когда они попадают в поле зрения, приходится прищуривать глаза от блеска вывешенных и выставленных на продажу изделий. Здесь и узкогорлые кувшины с чешуйчатой насечкой, и похожие на соусницу масляные лампы наподобие той, которую тер, вызывая джинна, Аладдин, и изящные арабские кофейники с комплектом фаянсовых пиалок в медных подстаканничках. Полки витрин завалены всевозможным литьем: пепельницами разных форм, подсвечниками, фигурками верблюдов, павлинов, черепах. Но больше всего, пожалуй, туристских сувениров типа «тарелочка восточная декоративная». Тарелочки с аятами из Корана и с сюжетом из Библии, с растительным восточным орнаментом и изображением Георгия Победоносца, с мекканской Каабой к просто с надписью «Ай лав ю». Впрочем, неверно было бы думать, что медники изготовляют тарелки только декоративного назначения. В их лавках-мастерских вы можете приобрести любую расхожую посуду — от самого маленького чайного блюдечка до исполинского, в несколько обхватов, блюда, способного вместить сразу девять фаршированных баранов-кузи. А если сегодня чего-то и нет, не беда: сделайте заказ — и через неделю вы получите то, что вам надо. Потому что уже сотни лег, как у прадедов их прадедов, прыгают в мастерских сирийских медников звонкие молоточки, накатывая на красный металл затейливую вязь арабских орнаментов, подрагивает пламя в горнах, где привариваются причудливо изогнутые ручки к длинноносым кувшинам и кофейникам, грызут медь стальные острия, врезая в нее имена всемогущего и изречения из Корана. Есть медники, которые продолжают изготовлять предметы, утратившие свое назначение, например бронзовые чернильницы или песочницы для промокания чернил песком, похожие на солонки в подставке для вращающегося зеркальца, или метрового диаметра необычное приспособление, представляющее собой большое блюдо с высокой крышкой посередине в виде резной полусферы с мусульманским полумесяцем вместо ручки — первоначальное назначение не только утрачено, но и забыто. В лучшем случае вам объяснят, что это жаровня, что раньше такие жаровни заполняли горячими углями и использовали для обогрева. Такое объяснение верно лишь отчасти: сегодня мало кто помнит, что лет триста назад такие жаровни служили для церемонии «обкуривания бород». В середину жаровни помещали угли, на них клали благовония и накрывали крышкой. Как только из отверстий в ней начинал подниматься ароматный дым, слуги обходили с блюдом всех присутствующих, поднося его каждому к подбородку и обкуривая бороду. Таким способом хозяин давал понять, что прием окончен, и гости расходились, унося в бородах благоухание. Впрочем, загадочность такого рода изделий служит своеобразной рекламой, подтверждающей их связь со стариной, и сирийцы их охотно покупают для создания, в доме «колорита».

Стара, как Рим, из древнего же Рима пришедшая в Сирию профессия банщика. Баня была одним из немногих элементов римской культуры, который пустил корни в восточных колониях империи и дожил, пусть видоизменившись, до наших дней. Среди развалин римских городов и памятников более позднего времени обязательно присутствуют термы — римские бани. Однако было бы несправедливо отдавать приоритет в банном деле римлянам. Задолго до них древние греки посещали бальнеумы, то есть помещения, специально отведенные для мытья как холодной, так и подогретой водой. Герои «Одиссеи», вернувшись после битвы или путешествия, перед 1ем как сесть за трапезу, снимали с себя усталость с помощью горячей бани и растирания маслами. Гомер подробно описывает мытье в такой бане. Сначала под треножником разжигали огонь; на треножник водружали бронзовый сосуд, откуда кипяток переливали, в банный чан и разводили холодной водой; тот, кому готовилась баня, забирался в этот чан, ему мыли голову и плечи, затем растирали ароматическими маслами и одевали в свежие одежды. В роли банщиков выступали женщины, как правило рабыни или служанки; если же гостю хотели выказать особое почтение, ими руководила сама хозяйка. Так, например, поступила Елена, когда под маской нищего она узнала Одиссея; аналогичные услуги оказала греческому герою и волшебница Цирцея. И все же греки относились к бане как к обыденной гигиенической процедуре и даже частое мытье горячей водой считали проявлением мягкотелости.

Именно римляне превратили бани в комплекс удовольствий и для тела, и для духа, придав им поистине римский размах. Здания бань отличались оригинальностью, законченностью архитектурных форм и технических решений. Для римлян бани были местом отдыха л собраний, где можно было совершить омовения, пройти гидропроцедуры и получить массаж, проделать комплекс гимнастических упражнений на спортивной площадке, посидеть в тени деревьев у плавательного бассейна, уединиться в библиотеке, принять участие в дискуссиях, для которых отводился специальный зал, или насладиться выступлением артистов в другом зале. В IV веке в одном только Риме насчитывалось 856 бань, подразделявшихся на домашние — причем каждый римлянин среднего достатка имел хоть небольшую, но собственную терму — и общественные, куда вход зачастую был бесплатным.

Банные помещения включали в себя холл, часто совмещаемый с раздевалкой (аподитариумом); холодный зал (фригидариум), большую часть которого занимал бассейн с холодной водой; промежуточный зал (тепидариум), где поддерживалась нейтральная температура как воздуха, так и воды в бассейне; горячий моечный зал с ванными (кальдариум) и, наконец, парильню (судаториум) с сухим или мокрым паром. Котельная располагалась внизу, и тепло благодаря совершенству системы отопления распределялось таким образом, чтобы в каждом зале воздух и емкости с водой нагревались как раз до температуры, предназначенной именно для данного помещения. Естественно, к залам примыкали и служебные комнаты — для рабов-банщиков, для банной стражи, призванной следить как за благопристойностью, так и за самочувствием посетителей и вовремя выпроваживать «засидевшихся», — а также кухня. Что же касается «выпроваживания», то это касалось лишь посетителей общественных бань. Патриции, а тем более особы императорской фамилии никакого ограничения в продолжительности банных процедур не знали. По размерам их бани не имели себе равных. Так, бани императора Каракаллы занимали территорию 11800 квадратных метров. Банный комплекс Диоклетиана занимал более 13 гектаров, а поверхность бассейна в его фригидариуме имела площадь 3600 квадратных метров. Известно, что императоры Коммод и Галлиен проводили в банях буквально дни и ночи, устраивали там многосуточные оргии, а потом пытались прийти в себя, отлеживаясь в ваннах и обливаясь потом в судаториумах, что часто приводило к обморокам, болезни и даже смерти, но это мало кого заботило.

С уходом из Сирии римлян и византийцев ушел и былой размах частных бань, однако общественные бани успели к тому времени прижиться и стали излюбленным местом времяпрепровождения арабов. И сказал дамасский поэт:

В хаммам[36] вошел я с друзьями,

Словно в сопровождении нимф или лун…

О, чуден хаммам,

Под которым бегут чистые реки.

Добрая слава у твоего хаммама, хозяин,

И, хоть огонь здесь пылает, подобно адскому,

Мы называем это место раем[37].

По воспоминаниям арабского историка Ибн Шаддада, в Дамаске в XIV веке насчитывалось 85 хаммамов — не так уж мало для города с менее чем стотысячным в тот период населением. Качественные потери — размер и роскошь помещений, изощренность процедур — тоже быстро восполнялись. Если первые мусульманские предводители еще тяготели к простым обычаям своих предков-кочевников, то более поздние поколения арабов, и прежде всего вельможи, поняли все удовольствия хаммама, вошли во вкус — и вскоре вновь начали появляться бани, отделкой и убранством похожие на дворцы. Около двух десятков бань сохранилось со средневековья по сей день, а некоторые из них, например хаммамы Нуреддин, Малик аз-Захир, Тайрузи, Фатхи, принимают в сегодняшней Сирии посетителей точно так же, как и пятьсот лет назад, и с XVI по XX век на протяжении всего турецкого господства (турецкие бани, кстати, происходят от арабских, а не наоборот, как ошибочно полагают), и во времена войн с крестоносцами, которых немало поражала приверженность арабов к чистоте.

Простые, рядовые хаммамы имели три-четыре помещения: раздевальный зал, аналогичный римскому аподитариуму; промежуточный, соответствовавший тепидариуму; парильню, состоявшую из моечной и парильных кабинок, то есть объединявшую сразу и кальдариум, я судаториум; котельную, которая, в отличие от римской системы отопления термы, нагревала помещения не через систему дымоходов, а непосредственно через каменный пол «горячего» зала. Хаммамы побогаче могли иметь шесть, семь и более помещений и до обеда обслуживали мужчин, а во второй половине дня — женщин. Вот как описывает посещение дамасского хаммама исследовательница Востока прошлого века Изабель Бертон:

«Сперва мы входим в просторный зал, освещаемый дневным светом через отверстие в куполе потолка. В центре большой мраморный бассейн. По углам бьют четыре фонтанчика. Вдоль стен стоят диваны, покрытые подушками. Здесь мы заворачиваемся в шелковые и шерстяные простыни, а на головы повязываем полотенца. Дальше наш путь идет поочередно через шесть комнат, также освещаемых через купольные отверстия. Все комнаты облицованы мрамором и снабжены массивными каменными раковинами и скамьями, над каждой из которых — краны для горячей и холодной воды; для стока в мраморном полу имеется желоб.

Мы минуем первую комнату, прохладную; проходим следующую, теплее; в третьей, где температура около 120°Ф (около 50 °C. — Г. Т.), задерживаемся.

Здесь начинаются банные процедуры. Сначала вам мыльной пеной тщательно промывают волосы. Потом, если вы пожелаете, вас растирают намыленной фланелью; затем — щеткой и мылом; в третий заход для мытья берут мыло и „лиф“. Лиф — это волокно пальмовой завязи, размоченное в воде, высушенное на солнце и растянутое. Лиф напоминает большую губку из белого конского волоса, и дерет он подобно платяной щетке. После каждой процедуры вас окатывают с головы до ног водой из таза. Затем снова намыливают и снова обмывают. К этому моменту уже начинаешь подумывать: а не хватит ли? Но тут вам на лицо, шею и руки высыпают похожий на мел белый порошок и ведут дальше, из комнаты в комнату одна жарче другой. Последняя комната самая жаркая, пар в ней может быть как мокрый — и тогда там около 150°Ф (65 °C), так и сухой — тогда температура может подниматься до 300°Ф (150 °C). В этой комнате вы пробудете около 20 минут. Там вам, чтобы не допустить обморока и усилить потение, подадут ледяной шербет, а полотенце на голове смочат холодной водой. Белый порошок сходит куда-то сам по себе. Подошвы ног вам растирают шершавым, пористым камнем, и к концу процедуры кажется, что кожи там вообще не осталось.

Затем — обратный путь через псе комнаты с десятиминутной остановкой в каждой из них, где вас снова намыливают и обмывают водой, которая от комнаты к комнате делается все прохладнее. Самое жуткое испытание уготовано в холодной комнате, когда на вас обрушивается поток совсем ледяной воды. В этой комнате вас намыливают в последний раз, причем теперь это делают посредством полотенец.

Мы возвращаемся в зал, где раздевались, завернутыми в простыни и ложимся на диваны. Все вокруг усыпано лепестками цветов, курятся благовония. Нам подносят обжигающий горький кофе, в губы вкладывают мундштук наргиле. Подходит женщина-массажист и начинает мять рас так, как будто месит тесто. Под ее магнетическими пальцами засыпаешь.

Проснувшись, обнаруживаешь, что играет музыка, женщины веселятся, танцуют, едят сладости и орешки. Мусульманские женщины принимают в хаммаме куда больше процедур, чем приняла я. Особенно популярны крашение волос хной, выщипывание бровей, маникюр. Вас также могут умастить ароматными маслами, а на ладонях и ступнях хной нарисовать маленькие полумесяцы и звездочки. В прихожей сидит старик. В хаммам он входить не имеет права: грех. Его работа — делать татуировки. На листочке бумаги он изображает, какие узоры обычно желают выколоть себе на руке клиенты. Захватив кусочек кожи пациента, старик достает из ящичка набор иголок и наносит рисунок, прокалывая кожу до кроdи; затем по тем же точкам он проходит вторым набором игл, предварительно окунув их в ружейный порох, — это не очень больно, лишь слегка пощипывает. Вся операция занимает 15 минут и стоит 5 франков.

Всего же в хаммаме мы пробыли четыре часа»[38].

Автору, посетившему дамасский хаммам на 110 лет позже госпожи Бертон, остается лишь подтвердить, что с тех пор в традиционной сирийской бане мало что изменилось — разве только появилось электрическое освещение, — и добавить, что вместо татуировщика свои услуги в холле предлагает парикмахер, что мылил его эвкалиптовым мылом «Гар», специально для бань изготовляемым в Халебе, умащивал разведенным в горячей воде душистым благовонием «тра’абе», а после сдирал кожу жесткой, как наждак, рукавицей потомственный «муфаррак» (банщик) и что мышцы его были расплющены в процедуре, аналогичной той. что описала госпожа Бертон. С той, правда, разницей, что автора мяли пальцы не гурии-массажистки, а здоровенного усатого массажиста «мукейса».

Если корни профессии банщика, как и самих бань, восходят к рубежу новой эры — «рабочий стаж», внушающий уважение, — то истоки другой древней профессии, сохранившейся в сегодняшней Сирии, следует искать значительно глубже. Около пяти тысяч лет назад, во времена распространения письменности, на Востоке зародилась самая, может быть, архаичная из живущих ныне на Земле специальностей — профессия писца.

На первых грамотеев, клинописью царапавших на глиняных табличках, соплеменники смотрели как на чародеев. Социальный статус писца был не ниже, чем у врачей и звездочетов, и при каждом монаршем — и зачастую неграмотном — дворе корпели, увековечивая на камне, глине, пергаменте, бересте или папирусе откровения властелинов, первые носители письменного языка. На Востоке это ремесло особенно расцвело в исламский период, когда жажда художественного мироотражения, скованная запретами религии, вылилась в искусство каллиграфии. Буквенные орнаменты на старинных мечетях в Андалусии, Бухаре, Багдаде, Дамаске — памятники непревзойденному мастеру каллиграфии, чей талант был приложен к архитектуре. Но и те, кто избирал себt и своему «каляму» жанр эпистолярного творчества, тоже не оставались без работы. Кто только не прибегал к услугам писца: купцы, ремесленники, жалобщики, просители! Писцы вели летописи, снимали копии с обветшавших манускриптов, составляли документы, оформляли торговые сделки. Причем опытный писец мог предложить клиенту на выбор сразу несколько каллиграфических стилей: древний куфический, изящный, аккуратный насх, размашистый мухаккак, вертикально вытянутый сульс…

В наши дни трудно представить профессию более диковинную, чем профессия писаря. Грамотность во второй половине XX столетия вырвалась за рамки привилегии немногих сделалась жизненной, насущной необходимостью каждого народа, каждого человека. Пришедшая к независимости почти полностью неграмотной, Сирийская Арабская Республика за сравнительно короткий срок добилась в области образования ощутимых успехов: в четырех крупных городах открыты университеты, принят закон о всеобщем и бесплатном начальном образовании, ежегодно за парты садится около двух с половиной миллионов школьников — четверть всего населения. Тем не менее в стране пока немало людей, чье образование обтекаемо определяется словом «доначальное». А как человеку, за плечами которого лишь два-три класса, а то и ни одного, прожить без помощи писца на Востоке, где весомость и убедительность послания находится в прямой зависимости от витиеватости слога и затейливости почерка и стиля, а это, в свою очередь, свидетельствует об уважении к адресату?

И сидят, перебирая испачканными чернилами пальцами бусины четок, по всей Сирии у министерств, ведомств, контор скромно одетые, сутуловатые люди в очках. Па раскладных столиках перед ними — нехитрый канцелярский набор: стопка писчей бумаги, дырокол, папки-скоросшиватели. Клиенты обычно не сразу подходят к первому свободному писцу, а долго ходят поодаль, приглядываются, кому лучше доверить свои заботы. Моя проблема — получение сирийских водительских прав. В Сирии международные правила движения не действуют, но, предъявив советское водительское удостоверение, можно избежать малорадостного экзамена в дорожной полиции. Однако для этого необходимо все правильно оформить. Писец сочувственно выслушивает мою просьбу, качает головой: мол, непростая задача, непростая. Задумывается, наморщив лоб. И вдруг — о радость! — чело его светлеет, задача решена. Он делает взмах руками, сразу становясь похожим на берущего аккорд пианиста, и на лист справа налево ложатся первые строки прошения: «Высокочтимый господин такой-то, сын такого-то, да пребудут в Вашем доме мир и благополучие…» Через полчаса, рассчитавшись с писцом, я становлюсь владельцем целой папки бумаг, должным образом составленных, подшитых, скрепленных марками госпошлины: все это должно убедить местную ГАИ в моей водительской состоятельности. Правда, заказ выполнен не от руки, а напечатан, но таковы уж веяния времени, виртуозов пера превратившие в виртуозов пишущей машинки.

Тем не менее искусство предков-каллиграфов не забыто. Если клиенту требуется не официальное письмо, а послание сугубо интимное: допустим, нужно открыться возлюбленной, но рука его не в силах передать страдания раненого сердца, — что ж, тогда писец, решительно переместив машинку прямо на землю, освободит стол, достанет лист самой лучшей бумаги, белой, как сахарная пудра, и пером создаст шедевр арабской любовной лирики.

В успехе послания нет нужды сомневаться — писец подберет именно те слова, что необходимы. Кому, как не представителю тридцатипятивековой профессии, призванной в буквы обращать смятение души человеческой, знать все ее струны?

Всему миру известно прославленное венецианское стекло. Однако мало кто знает, что до того, как освоить технологию обработки стекла, Венеция долгое время стеклянные изделия вывозила из Сирии. И только в позднее средневековье, когда разоренные ордой Тимура сирийские ремесла уступили рынок, в Европе стали осваивать нюансы и тонкости стеклодувного искусства, сырье, впрочем, предпочитая ввозить из той же Сирии, где, по распространенному в тот период мнению, хранились магические секреты его изготовления. Вот, например, характерный комментарий итальянца Джерома Дандини, в 1698 году совершившего путешествие в Ливанские горы: «…и тут я заметил 50 или 60 верблюдов, которых вели арабы — народ темнокожий и свирепый. Верблюды эти везли золу, которая готовится путем сжигания некой травы, произрастающей в тех местах. Золу ссыпают в большом количестве в специальные ямы, где ее уплотняют, а после сырье партиями отправляют в Венецию и многие другие страны Европы, которые изготовляют из него тончайшие стекла»[39].

В некоторых мечетях стран Ближнего Востока до сих пор сохранились люстры со стеклом начала исламского периода. В Национальном музее в Каире стоит бутыль — древнейший в мире образец эмали по стеклу, — на которой эмалью начертано «ан-Насыр Салах ад-Дин» — имя прославленного мусульманского султана и полководца XII века.

Национальный музей в Дамаске располагает уникальной коллекцией старинного сирийского стекла. Там и разноцветные стеклянные гирьки, точность которых удостоверяют печати многих поколений халифов — от омейядского Абдель Малика бин Марвана (VII век) до фатимидского Фаеза Биназра-Илля (XII век). Рядом с ними стоят флаконы для благовоний и притираний, сделанные словно не из стекла, а из мутной слюды. В Алеппском зале музея выставлены браслеты из стекла, кувшины и вазы, стекло которых отливает металлическим перламутровым блеском, — эти изделия, украшенные бирюзой, вставленной прямо в стеклянную массу, датируются XI–XIII веками. В витринах с экспонатами, найденными при раскопках дворца XI века в городе Ракка на северо-востоке Сирии, можно видеть нарядные стеклянные кубки в форме современных фужеров на длинной тонкой ножке, приземистых, расширяющихся в верхней части стаканчиков и даже цилиндрических чашек, удивительно напоминающих наши чайные. Многие из них разукрашены цветными орнаментами, а на одном кубке, дабы не было сомнений в его назначении, красивыми арабскими буквами выписано: «Выпей и возрадуйся».

Арабы находили стеклу немало различных применений. Широкое распространение получили среди сирийцев картинки, нарисованные на стеклянных пластинах. Сюжеты разные: и просто цветные узоры, красиво играющие на солнце, и иллюстрации к арабским сказкам с пояснительным текстом. Одно время рынок был буквально наводнен ими. Поэтому основная часть таких картинок, хранимых в сирийских домах или выставленных в лавках, ничего общего с искусством не имеет, а скорее представляет арабский вариант примитивных, безвкусных комиксов. Однако существовали и настоящие шедевры этого прикладного искусства, мастера которого достигли больших высот и снискали широкое признание. Одним из патриархов росписи по стеклу в Сирии считается Харб ат-Тинави, имевший мастерскую-магазин неподалеку от ворот Баб аль-Джабий в старом Дамаске; его ремесло, сегодня ставшее уже редкостью, продолжают его дети.

Немного осталось и стеклодувов, специализирующихся на изготовлении посуды. Пусть витрины посудных лавок ломятся от французского небьющегося стекла, японского фарфора и гонконгской пластмассы, все же находятся люди, предпочитающие нарядной холодной штамповке хоть и грубоватую, но душой мастера согретую посуду ручного производства. Для них потомственные стеклодувы, как чародеи, из комочка плавленого стекла выдувают вазы, кувшины, кружки… Изделия распродаются тут же, «с пылу» — вокруг стеклодувных мастерских всегда толпятся ценители стекла и просто зеваки завороженные чудом созидания.

Высокого мастерства достигли сирийцы в типично дамасском художественном промысле «аз-зуджадж аль-муашшак». Это удивительно нарядные композиции из раскрашенных гипсовых орнаментов и цветной стеклянной мозаики. «Аль-муашшак» находил применение в дверных витражах, люстрах и светильниках, его вставляли в узкие, закругленные сверху окна в стене и куполе под потолком. Традиции этого вида декоративно-прикладного искусства, основанного еще при Фатимидах известным в арабском мире мастером аль-Гибн аль-Шами, хранят и развивают современные сирийские художники: Тауфик Тарик, Абдульхамид Абд ар-Рабух, ученик Тарика Зухейр Саббап.

Близок «аль-муашшак» знаменитый «ар-ракш» — вид искусства, сложившийся еще раньше, в доисламскую эпоху, и достигший расцвета в период Фатнмидов. «Ар-ракш», особенно распространившийся в Дамаске и Халебе, — это рельефный гипсовый узор, наложенный на резные деревянные поверхности и расписанный сочными, яркими красками, преимущественно алых, темно коричневых, желтых и зеленых цветов. В старину в богатых домах и мечетях «ар-ракш» покрывал потолки и стены, украшал дверцы шкафов и книжные полки, им отделывались мебель и михраб (ниша в стене мечети, указывающая направление на Каабу). Великолепием и сложностью орнамента отличается михраб мечети Омейядов в Дамаске — точная копия оригинала, сгоревшего при пожаре 1892 года. Около семидесяти лет потребовалось сирийским художникам, чтобы восстановить уникальный «ар-ракш», и во время экскурсии по Великой мечети гиды с благодарностью называют имена талантливых реставраторов аль-Хумави, ат-Тавама, братьев Малас.

Как в память о России зарубежные гости увозят изделия Палеха и Хохломы, так из Сирии уезжают, обязательно приобретя дамасскую инкрустацию. Это исконный промысел сирийской столицы, во времена ислама распространившийся по всем крупным городам Сирии. Перед произведениями художников-инкрустаторов можно простаивать часами, поражаясь поистине виртуозному мастерству умельцев и точности, с какой выполнен сложнейший орнамент, состоящий из геометрических элементов. Треугольники, ромбы, квадраты, звездочки с пятью и шестью лучами, сведенные в симметричные узоры главным образом белого цвета в сочетании с коричневатыми тонами — шоколадным, кирпичным, бурым. Такая цветовая гамма определена материалами, которые идут для инкрустации: слоновая кость, перламутр, черное и красное дерево, клен, бук, дуб.

Передо мной на столе стоит шкатулка с типичной дамасской инкрустацией. В ее крышке размером 30 на 15 сантиметров — не менее 10 тысяч крохотных кусочков, сложенных в нарядную, сочную мозаику. Можно представить себе, какой это кропотливый труд — собрать все эти тысячи деревянных, перламутровых и костяных пластиночек в нарядный узор, причем вручную, с помощью лишь самых простых инструментов. Конечно, у инкрустаторов, как у всяких мастеров, есть свои маленькие хитрости, которых они, впрочем, не скрывают. Если понаблюдать за работой над той же, скажем, шкатулкой, можно заметить на столе у мастера несколько необычные многогранные палочки. Это и есть его «орудия», намного ускоряющие процесс инкрустирования.

Во всех узорах независимо от формы — определенное число повторяющихся орнаментов. Чтобы каждый такой орнамент не складывать заново из тонюсеньких мозаичных лепесточков, которые не только держать в руках — рассмотреть-то порой непросто, художник сперва делает заготовки: вырезает из материала тоненькие длинные личинки-палочки нужного сечения, собирает их в пучок так, чтобы поперечник его представлял желаемый узор, и склеивает. Теперь остается лишь взять лобзик, отпилить от заготовки пластину и вставить ее в общий узор. Когда вся поверхность изделия покрыта инкрустацией, ее шлифуют, наносят на нее лак — и маленький шедевр прикладного искусства готов. Впрочем, не обязательно маленький: инкрустируют не только шкатулки и табакерки, но и более крупные вещи, например шахматные доски, декоративные тумбочки, столики для игры в шиш-беш. На изготовление последних уходит около четырех месяцев, и стоит один такой столик несколько тысяч сирийских фунтов.

Сродни описанному выше промыслу — инкрустация мебели. Только мебель инкрустируют главным образом перламутром, обводя узоры серебряной проволокой. Эта техника, известная в Сирии под названием «ас-сафад», допускает как строго геометрические орнаменты, так и стилизованно растительные, представляющие собой переплетение цветов и листьев. Даже в отдельных изделиях ас-сафад чрезвычайно эффектен, а если гостинная полностью обставлена подобной мебелью, то в ней, среди приглушенных матовых переливов перламутра, оттененного благородным отсветом серебра, чувствуешь себя словно во дворце арабского халифа. Ощущение это усилится, когда вспомнишь, что инкрустированная мебель стоит целое состояние, и встретить ее можно либо в очень богатых старинных домах, либо в музеях. Поэтому сирийские художники, специализирующиеся сегодня в этой технике, в отличие от своих предшественников не столько работают над сундуками, шкафами и обеденными гарнитурами, сколько стараются перламутром и серебром инкрустировать предметы более общедоступные и ходовые: рамки для зеркал, вешалки, подставки под телефон. А то и сам телефон, почему бы нет: вещь ходовая, нужная, а сафад на современной пластмассе держится не хуже, чем на старинной мебели, — нашелся бы только покупатель.

Помимо названных в Сирии испокон веков практиковались и практикуются такие ремесла, как ювелирное, гончарное, «аль-кишани» (роспись по фарфору), вязание, ковроткачество, плетение корзин и циновок, выделка шкур, пошив одежды и обуви, выращивание саженцев, составление пряных смесей, изготовление домашней и кухонной утвари — не менее двухсот различных промыслов. А поскольку всякий ремесленник стремился открыть свою лавку-мастерскую поближе к наиболее оживленным местам торговли, то число их на определенных и относительно небольших базарах постоянно росло. Это не могло не вызывать разного рода проблемы, прежде всего территориальные, и мастера, чтобы пребывать если в тесноте, то не в обиде, во-первых, каждый придерживался своего профессионального ряда, называвшегося по ремеслу, например «Сук аль-Бзурия» (зерновой базар), «Сук аль-Абазин» (рынок тазов и лоханей), «Сук аль-Манахлия» (базар то продаже сит); во-вторых, за долгую историю ремесел внутри каждого из них установилась четкая иерархия, законы которой для всех без исключения ремесленников были обязательны.

В любой профессии существовало разграничение занимающихся ею лиц на мастеров, ремесленников и учеников-подмастерьев. Если человек хотел посвятить себя какому-либо делу, он должен был примкнуть к своей профессиональной группе, причем секреты ремесла осваивать позволялось только под руководством определенного мастера. По окончании учебы, когда подмастерье усваивал не только технику ремесла, но и его традиции и законы, мастер выдавал ему письменное свидетельство, после чего бывший ученик мог открыть собственную мастерскую.

Во главе каждого профессионального клана стоял избираемый мастерами шейх. Все, в том числе и шейхи кланов, подчинялись «президенту» всех ремесел, именуемому «шейх аль-машаих» — шейх шейхов. Власть его была не меньшей, чем власть кади (судьи), и по правилам, установившимся еще при мамлюках в XIII веке, шейха аль-машаиха выбирали пожизненно, его нельзя было ни переизбрать, ни сместить. В оттоманский период его полномочия расширились настолько, что он мог приказать любого ремесленника, ® том числе и шейха профессии, за провинность бросить в темницу, заковать в цепи, подвергнуть наказанию плетьми. У шейха аль-машаиха, как и положено президенту, имелось несколько «вице-президентов» (накибов). Их главной обязанностью было присутствовать па церемониях посвящения учеников в профессию и от имени шейха аль-машаиха утверждать статус начинающего ремесленника.

Церемония посвящения в профессию заслуживает того, чтобы на ней остановиться. Она называлась «ашшед» (связывание) и представляла собой весьма колоритный обряд, происходивший, по воспоминаниям очевидцев, следующим образом. Днем или вечером в саду около дома собирались приглашенные: ремесленники, мастера, шейхи профессий. Когда приезжал накиб, все присутствующие, обменявшись с ним приветствиями, усаживались и начинался аш-шед. Накиб, а также «шавиш» (блюститель традиций и церемониймейстер профессии) уводили посвящаемого в дом и неторопливо готовили его к посвящению. Когда все приготовления заканчивались, первым из дома в сад выходил накиб. За ним шествовал шавиш; в его руках был поднос с дарами, который он ставил перед шейхом профессии. И наконец, появлялся сам «аль-машдуд» (связанный). Как и подобает ученику в присутствии учителей, шел он робкой походкой, потупив взор, а руки его действительно были связаны на груди длинным церемониальным шарфом. Шавиш сопровождал машдуда на уготовленное ему место — зеленый ковер посреди двора, а затем склонялся над учеником и большой палец его правой ноги накладывал на большой палец левой — жест, который должен был подчеркнуть, что посвящаемый и шагу не сможет ступить без благословения старших. При этом все присутствующие опускались на колени, и шавиш по сигналу накиба трижды зачитывал фатиху[40]. Затем брал слово накиб, семикратно восхвалял Аллаха и публично подтверждал, что считает посвящаемого достойным профессии, после чего свободные концы шарфа на машдуде обматывал вокруг его пояса и ног и связывал спереди тройным узлом, хозяином одного узла объявляя шейха профессии, хозяином другого — мастера, у которого подмастерье учился, хозяином третьего — шавиша. Теперь начиналась заключительная часть церемонии: развязывание связанного. Первый узел соответственно развязывал шейх, тем самым принимая покорность и почет нового члена профессионального клана; второй — мастер, выпуская в самостоятельную жизнь вчерашнего ученика; шавиш распускал последний узел, свидетельствуя таким образом, что ученик посвящен в правила и таинства ремесла.

Читатель заметил, наверное, что церемония посвящения в мастера описана в прошедшем времени. Это не случайно. Вот уже несколько десятков лет, как в Сирии нет ни шейхов профессии, ни шейхов аль-машаих, ни самого обряда аш-шед. С окончанием феодальной эры рассыпалась иерархическая лестница в обширной среде кустарей-ремесленников, их интересы намного эффективней защищают развивающиеся профессиональные союзы. Часть ремесел, такие, например, как изготовление конской упряжи, оцинкованных баков для перевозки воды на ослах или огромных деревянных колес для телеги-арбы, за ненадобностью просто не нашла себе места в сегодняшнем дне и почти исчезла. Некоторые промыслы, прежде всего те, что несли в себе элементы национального искусства, хотя и сократились, но выжили и продолжают развиваться. И все же большинство старинных ремесел обречены на вымирание, конкурировать с современным производством им не под силу: времz кустарей безвозвратно проходит как в самих ремеслах, так и в передаче знаний от мастера к ученику. Принцип централизации все глубже проникает в различные области производства Сирии по мере ее экономического развития, b в подготовке нового поколения мастеров все большая роль отводится профессионально-техническому обучению.

В 1983 году в Сирийской Арабской Республике действовало 76 училищ, специализирующихся в различных отраслях промышленности, 26 коммерческих школ, 9 сельскохозяйственных и ветеринарных техникумов. Полторы тысячи учащихся занимались в училищах изящных искусств, а два училища прикладного искусства подготовили 118 умельцев, которые продолжат традиции аль-муашшак и ар-ракш, ас-сафад и аль-кишани.

Большую помощь в создании сети профтехобразования оказывает Сирии Советский Союз, при содействии которого открыты учебные центры в городах Латакия, Халеб, Дейр-эз-Зор, Хомс, в поселке ирригаторов Мескене, на нефтяном месторождении Румелан. В современных зданиях по современным учебным пособиям сирийская молодежь осваивает специальности XX века: электротехнику, двигатели, автослесарное дело, радиосвязь, газовую сварку, бурение. И не за горами время, когда к этому списку добавятся профессии, которым вводить САР в XXI век, например ремонтники атомных котлов или операторы космической связи.

И все же, какие бы научно-техническая революция ни рождала специальности, они появляются не на пустом месте, а приходят через опыт, трудолюбие и мастерство отцов в трудовой эстафете поколений. Эстафете, которая началась давно, очень давно. С ремесел, старых, как Рим, и старше.

Глава 6

Три путешествия в древность

Взгляните, читатель, на археологическую карту Сирии, и вы убедитесь, что по количеству условных обозначений она отнюдь не уступает административной. Почти каждый заметный населенный пункт САР совпадает со значком, обозначающим ту или иную археологическую площадку. Кроме того, множество ценных находок сделано учеными там, где сегодня люди уже не живут, — в степях и пустынях. Каждая археологическая площадка — сюжет для отдельной монографии, а о некоторых написана не одна, а десятки книг. К сожалению, на русский почти не переводившихся и потому малоизвестных советскому читателю. Одна из задач этой книги рассказать, хотя бы в общих чертах, о некоторых уникальных памятниках древности, которыми изобилуют сирийские донумы. Ряд археологических и исторических памятников рассматривается по ходу сюжета в других главах. Наиболее известных памятников и древних городов, таких, как Хомс, Хама, Халеб, Пальмира, автор не касается, поскольку им посвящены десятки работ, опубликованных в Советском Союзе и за рубежом. «За бортом», увы, остаются десятки других археологических объектов, информация о которых пока весьма скудна — их тайны еще ждут своих исследователей. Но три путешествия, пусть не слишком продолжительные, мы все же совершим: приняв за исходный пункт Дамаск, мы отправимся па юг, север, восток Сирии и посетим места, древность которых осознать непросто.

Впрочем, «древность» — понятие весьма субъективное. Давно ли человек перешел от стадии дикости к варварству оседлости? Давно, ответите вы, не позднее VIII тысячелетия до н. э. А много ли сменилось за это время поколений? Много, снова подтвердите вы. Но сколько же? Пять тысяч? Три тысячи? Тысяча? Нет, нет н нет. Если принять мнение демографов, утверждающих, что поколения сменяются в среднем каждые тридцать лет, то получается (поделите 10 000 лет на 30), что за всю историю оседлого человечества сменилось около 300 поколений. Всего 300! Так что, может быть, перекинуть мысленный мостик в эту относительную «древность» будет не так уж сложно.

Путешествие на юг

Уже полчаса пятнадцать тысяч зрителей, позабыв обо всем на свете, следили за главным событием празднества: боем финикийского раба-ретиария и римского легионера, которому за провинность должны были отрубить голову, но в последний момент казнь под топором ликтора заменили поединком с известным гладиатором. Пока противникам удавалось уходить от ударов — опытные бойцы дрались осторожно, зная, что малейшая оплошность будет стоить жизни. Но вот ретиарий, обряженный в бога моря Нептуна, сделал ложный выпад длинным стальным трезубцем. Парируя обманный удар, солдат взмахнул коротким мечом с прямым обоюдоострым лезвием — и в то же мгновение ретиарий набросил на правую руку бывшего легионера другое свое оружие: прочную квадратную сеть. Потом ударил трезубцем по-настоящему. Солдат успел защитить грудь, но острые зубья, скользнув по щиту, вонзились в опутанное сетью плечо. Солдат упал, и через секунду бой был закончен: выбив из ослабевших пальцев меч, ретиарий приставил окровавленный трезубец к горлу поверженного противника. Зал шумно всколыхнулся, приветствуя победителя, восторженное эхо прокатилось по каменному амфитеатру и замерло. Взгляды зрителей и гладиатора устремились к верхнему ряду амфитеатра, где в окружении приближенных восседал вершитель судеб — наместник Великого Рима…

Наместник с решением не спешил. С удовольствием оглядел недавно построенный театр — ни единого свободного места, празднество удалось. Потом перевел взор вдаль, за дорическую колоннаду наверху стены. Там, среди тучных нив и цветущих садов, шершавым, серым языком выстилалась новая базальтовая дорога. Воистину средоточие мудрости — славный Рим, удостоивший край этот своей милостью! Что было здесь раньше, на этих землях, с плодородии которых слагались легенды? Жалкие поселения варваров-кочевников с их скудными стадами. А теперь, деяниями императора Траяна, в стране Хауран[41] выросли красивые города и богатые деревни. Сей же город по прозванию Бостра превратился в важный торговый центр, где перекрещиваются пути караванов, везущих товары в Дамаск, к Средиземному и Красному морям, к Персидскому заливу. Расцвел город, и по праву решено именовать его отныне в честь императора — Новая Траянская Востра, да будут боги благосклонны к ее жителям…

Неизвестно, как решил судьбу гладиатора римский наместник; думается, если подобный поединок действительно происходил — а в начале II века, при императоре Траяне, гладиаторские бои все еще были любимейшим зрелищем публики, — скорее всего ом поднял большой палец вверх: настроение у него должно было быть отменное — Бостра, куда мы с вами попали, отъехав от Дамаска на 130 километров к югу, вступила в эпоху благоденствия.

В 106 году город официально был провозглашен столицей Набатеи, «Провинции Аравии».

Получив столь высокий титул, Бостра тут же присвоила право осуществлять контроль над бесчисленными караванами, проходившими мимо города. Торговцам гарантировались безопасность и неприкосновенность, а за эту принудительную услугу взималась плата в соответствие с ценностью грузов. Монополия оказалась чрезвычайно прибыльной. Резко возросла и даже стала обязательной состоятельность горожан. Страбон отмечал, что «жители Бостры имели такую сильную склонность к увеличению богатства, что публично штрафовали всякого, кто терпел убытки, а тому, кто приумножал свое богатство, оказывали почести»[42].

Строились дома, виллы, расширялись улицы, в огромном театре горожане рукоплескали заезжим актерам, а обласканные лицедеи развозили славу о щедром городе по всей империи. В III веке, при императорах Филиппе Арабе и Диоклетиане, город, теперь уже Босра — упоминание императора Траяна так же легко выпало из названия, как и труднопроизносимая буква «т», — сделался фактическим центром торговли и культуры региона, а затем и религиозным центром.

В 512 году «филарх арабов», Аль-Харит ибн-Джебала, будущий сподвижник Юстиниана (того самого, что прославился составлением свода законов), соорудил в центре города, название которого к тому времени стали произносить как «Буера», великолепный, поражавший воображение своей роскошью собор, послуживший спустя сто лет прототипом знаменитой мечети Омара в Иерусалиме. Толпы верующих устремились в Буеру, и за короткий срок к лаврам города добавилась репутация религиозной столицы провинции. В Буере было открыто епископство, затем архиепископство.

По преданию, в Бусре дважды побывал пророк Мухаммед. Первый раз в девятилетием возрасте — тогда состоялось его знакомство с монахом Бахирой, от которого он узнал основы христианства. Второй раз Мухаммед посетил Бусру, когда ему было 25 лет.

VII век и был, вероятно, зенитом Буеры. Позже к власти в Сирии пришли мусульманские династии. С куполов соборов сбили кресты и заменили их на полумесяцы, а артерии политики, торговли, культуры, ранее наполнявшие город бурлящей жизнью, повернули к новым центрам. Началось медленное и долгое угасание звезды Буеры. Над пей не раз проносились бури. Расплачиваясь за свое когда-то выгодное местоположение, Буера оказалась на пути шагавших во все стороны войск и превратилась в арену постоянных сражений. Под натиском осаждавших рушились прямоугольные крепостные стены, обращались в груды камней храмы, горели жилые кварталы, но, как ни странно, именно благодаря войнам уцелел для потомков замечательный римский театр. Дело в том, что каждый очередной владелец Буеры использовал театр в качестве центрального бастиона против штурмовавших врагов и потому по мере сил укреплял древние стены, рассчитанные на представления, а не на осады. Сперва римские легионы, защищаясь от мусульманских войск, переделали собственный театр в форт, затем в нем тщетно пытались оказать сопротивление рыцарям из Западной Европы арабские воины. Когда же очередь обороняться дошла до крестоносцев, древнее сооружение было обнесено дополнительными мощными стенами, надстроены башни, выкопаны рвы, через них переброшены подъемные мосты, а зрительный зал диаметром 100 метров просто засыпан землей. Театр окончательно превратился в крепость — что-что, а крепости строить крестоносцы умели. Впрочем, это им не помогло: из театра-замка арабы их снова выбили, и для сильно разрушенного бастиона наступил период относительного затишья, продлившийся 600 лет.

В 1947 году начались работы по расчистке и реставрации бусринского театра. Оказалось, что за дополнительными фортификациями древнеримские постройки превосходно сохранились. Управление по охране древностей Сирии убрало земляные насыпи, вернуло на постаменты колонны, и Буера вновь обрела статус одного из сирийских центров — на этот раз центров туризма. Для города началась новая, безмятежная жизнь «объекта старины».

1 сентября 1983 года вечернюю тишину над древним театром разорвал яростный лязг металла, бьющего о металл; вспыхнули прожекторы, освещая сцену. На античных подмостках дрались люди — не на жизнь, а на смерть.

Каменные колонны вокруг амфитеатра очнулись от сонного оцепенения и недоверчиво вглядывались в развевавшиеся туники, сверкавшие диски щитов, трезубец ретиария: неужели снова убийство на потеху публике, стоны умирающих рабов, кровь на изъеденные временем плиты? Гладиатор, стройный, мускулистый, поверг наземь последнего своего противника, приставил к его груди широкий фракийский меч, выжидающе посмотрел на трибуны. И многотысячный зал взорвался аплодисментами.

Проходил ежегодный Фестиваль культуры и искусства в Бусре. Артисты Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова давали сцены из балета А. Хачатуряна «Спартак». Рукоплескали зрители. По ступенчатым рядам амфитеатра металось, в растерянности после двухтысячелетней спячки, разбуженное эхо.

Хотя Бусра — главная цель нашего путешествия на юг, на обратном пути необходимо посетить хотя бы еще одно из трех уникальных исторических мест сирийского Хаурана. Если мы решим возвращаться через город Эс-Сувейду, центр одноименного губернаторства Сирии, то нельзя не заехать в Канават, лежащий от Сувейды всего в 8 километрах на северо-восток.

Поселок, утопающий в зелени садов и виноградников, являет собой место, где седая старина и день сегодняшний перемешались в самом буквальном смысле: то тут, то там замечаешь встроенные в дома канаватцев тесаные каменные блоки со следами латинских надписей; подлинные античные колонны, поддерживающие утлые фанерные крыши сараев; стариков друзов, чинно беседующих, сидя на обломках резных архитравов.

В древности именуемый Кенат, Каната у набатеев и римлян, Канават на протяжении многих лет являлся одним из важнейших городов Хаурана, а с I века до н. э. и до конца II века н. э. — одним из основных торговых центров Заиорданья. Напоминания об этом далеком и славном прошлом Канавата встречаются повсюду.

При въезде в поселок со стороны Сувейды, слева в низине, среди тутовника и фруктовых деревьев стоит колоннада храма Гелиоса, построенного во II веке. Центральная площадь поселка, судя по булыжникам древней мостовой, совпадает с древнегреческой агорой. Улица, поднимающаяся вверх по склону, ведет к интереснейшему сооружению — храму Зевса, рядом с которым выстроились шесть стройных колонн с хорошо сохранившимися антаблементами. На самой высокой точке Канавата расположилась монументальная группа, известная как «сераль»: сооружение, часть руин которого, несомненно, работа римских архитекторов, а часть — великолепные образчики византийского зодчества IV–V веков. На правом склоне сохранились развалины небольшою театра, водопровода, нескольких домов и башен римской эпохи.

Иногда в Канавате можно встретить человека, который, обливаясь потом, ворочает каменные глыбы развалин — но это, увы, не реставратор, а заурядный «коллекционер», задумавший украсить свой сад подлинной древностью. Чтобы обезопасить от подобных любителей античности хотя бы самый ценный памятник Канавата — сераль, — его стены обнесены высокой металлической оградой. Не слишком красиво, но зато надежно.

Туристский маршрут Буера — Сувейда — Дамаск обязательно проходит через Шехбу — на первый взгляд ничем не примечательный поселок. Первый взгляд, как обычно и бывает, — ошибочный. В Шехбе, скромной деревушке на окраине Сирии, родился не кто иной, как римский император Филипп Араб, правивший с 244 по 249 год.

И августейшим особам не чужда сентиментальность: Филипп не забыл родную деревню, вымостил там две широкие, перпендикулярные друг другу улицы, на месте пересечения поставил тетрапилон со сводом, построил дворец, храм, театр, терму. А Шехбу — теперь уже не деревню, а нарядный, процветающий городок — без ложной скромности переименовал в Филиппополис. На юго-восточной окраине Шехбы (с уходом Филиппа ушло и новое имя) имеется крохотный музей, поставленный на превосходных мозаичных полах, которые археологи обнаружили при раскопках одной богатой римской виллы.

Юг Сирии с Дамаском связывают две основные дороги — одна через Сувейду, другая через Деръа. Достопримечательности первой нам уже знакомы — это Канават и Шехба. Вторая же ведет к одному из живописнейших, а может, и самому живописному месту во всей Сирии — поселку Эш-Шалялят.

Название, которое в переводе с арабского означает «пороги», не обманывает: всего лишь в десятке километров от Деръа лежит каньон реки Ярмук, в которую один за другим впадают три притока. Впрочем, «впадают» — не то слово; они скорее падают с высоты около 300 метров с почти вертикальной каменной стены каньона, образуя самые настоящие водопады. Особенно они впечатляют весной, в период паводка: тугие струи несутся вниз с головокружительной высоты, с ревом разбиваясь о камни, рассыпаются радужными брызгами и вновь собираются в струи, чтобы гулко ворваться в спокойные, неторопливые воды Ярмука.

Это феерическое зрелище дополняют древние развалины: арабский замок на левом берегу Ярмука, виадук далеко внизу, в долине, построенный еще римлянами почти две тысячи лет назад и после минимальной реконструкции превращенный в железнодорожный мост. А напротив замка, там, где ревет самый большой водопад, на противоположном берегу видны остатки римских ирригационных сооружений, тянущихся по всей круче от самого верха. Специалисты считают, что здесь стояла система водоподъемных колес: используя мощь водопада, колеса отводили его струи в сторону, поднимали наверх и подавали воду на поля и виноградники.

Окрестности аш-Шалялят — излюбленное место отдыха жителей юга Сирии, да и дамаскинцев тоже.

Путешествие на север

Северное шоссе гладкой, блестящей лентой стелется под колеса автомобиля, заставляя забыть о времени, скорости, расстояниях, прокручивая за окном, словно ленту экзотического фильма, белокаменные поселки с высокими, стройными минаретами; деревни с глиняными конусообразными крышами жилищ (в такой мазанке-конусе благодаря свойствам глины и системе вентиляционных отверстий прохладнее, чем снаружи); современные, несмотря на преклонный возраст в несколько тысяч лет, города в зелени тополей, тамарисков, олеандров. Мелькают названия: Дума, Кутайфе, Набк, Хомс, Растай, Хама… Большинство путешественников, убаюканные шелестом колес по ровному асфальту, проносятся дальше на север, к одному из красивейших сирийских городов — Алеппо. Но мы километрах в тридцати за Хамой, в деревне Хан-Шейхун, свернем налево и не более чем через полчаса окажемся на ровном базальтовом плато, посреди развалин, обступающих дорогу с обеих сторон, — каменных тесаных блоков, остатков стен с изящными портиками над дверными проемами. Еще несколько сот метров — и современная дорога пересекает древнюю улицу, обрамленную величественными колоннадами.

Это Апамея — один из крупнейших исторических памятников Сирии, город, который буквально ошеломляет масштабом и изяществом архитектуры, а того, кто возьмет на себя труд ознакомиться с прошлым Апамеи, — и богатством истории.

Сейчас здесь расположен лишь поселок Калаат аль-Мудык (го названию одноименного арабского замка, за стенами которого поселились многие местные жители), однако когда-то эти земли принадлежали Апамее, которая на протяжении нескольких столетий считалась одним из ключевых сирийских городов.

Известно, что еще при персах, в V веке до н. э., на этом месте существовал городок Фарнака. После разгрома персов греками город переименовали, назвав его Пелла — в честь родины Александра Македонского. В начале III века до н. э. Селевк I Никатор назвал город именем своей жены Апамы и сделал одним из центров обширного царства.

В Апамее Селевк держал большую армию, военную казну. Там располагался его основной конный двор — 300 племенных жеребцов лучших пород и 30 тысяч кобыл. Помимо лошадей и верблюдов, традиционно участвовавших в военных действиях, в те времена широко использовали для этих целей боевых слонов. Так, например, в битве при Ипсе в 301 году до н. э. между диадохами — преемниками Александра Македонского — Антигон использовал, по свидетельству Полибия[43], 102 слона. У Селевка I их было 480.

В Апамее держали до 500 слонов![44] Слонов, на шеях у которых в деревянных башнях сидело по четыре воина[45], применяли в битвах и как ударную силу в атаке, и как непробиваемый заслон против конницы. Кроме того, слонов — этих танков древности — использовали для прорыва укреплений противника. А чтобы придать животному ярости перед боем, индийцы-дрессировщики поили его виноградным и тутовым соком.

Внушительное количество слонов в древней Апамее не менее разительно, чем численность ее жителей. Римский легат Квирений, назначенный правителем Сирии в 5 году н. э., провел перепись населения, которая показала, что в Апамее в то время одних только свободных граждан проживало 117 тысяч — даже по сегодняшним масштабам не так уж мало.

Со времен Селевка I Апамея славилась изобилием дичи в царских парках, великолепным виноградом, вино из которого, как писал Плиний, прекрасно смешивалось с медом[46]. Там находился на всю Грецию известный оракул, на месте которого позже римляне воздвигли храм Фортуны — его руины лежат слева от колоннады.

На протяжении нескольких сот лет Апамея была центром культуры и науки, из нее вышли видные ученые, в их числе автор трактата о пульсе, врач-психиатр Архиген, имевший практику в самом Риме. Апамея — родина Нумения (2-я половина II века), представителя неопифагореизма и среднего платонизма. Философ Плотин (204–269), которого принято считать отцом неоплатонизма, во многом опирается на учение Нумения. Нумения широко цитировали и ученики Плотина — Порфирий и Ямвлих. Апамее, как центру философской мысли, оказывала покровительство царица Пальмиры Зенобия.

В Апамее останавливались Антоний и Клеопатра, Септимий Серер, Каракалла… Во II веке вдоль главной улицы, которая называлась Кардо Максимус, римляне возвели величественную колоннаду, протянувшуюся почти на два километра. На каждой колонне, на специальном карнизе, стояли бюсты самых знаменитых горожан. Разные секции колоннады искусные ваятели украсили различными узорами — то вертикальными рифлями, то спиральной насечкой, на одних колоннах вьющейся вправо, на других влево, — и тем самым избежали монотонности в архитектурном ансамбле, придали ему легкость, солнечное нестрогое изящество.

Простояв молчаливым свидетелем византийского владычества, арабских завоеваний, походов крестоносцев, колоннада в 1157 году рухнула во время сильнейшего землетрясения. А 13 лет спустя новое землетрясение прекратило в развалины всю Апамею. Только в 60-х годах нашего столетия начались раскопки этого города, славой и красотой в свое время мало чем уступавшего легендарной Пальмире. Уникальные находки из Апамеи украшают музеи в Дамаске, Брюсселе, Хаме.

Сегодня помимо отчасти восстановленных колонн в Апамее можно видеть развалины вместительного театра, восьмидесятикомнатного дворца с мозаичными полами, храма. И повсюду — хаос нагроможденных друг на друга камней, плит, когда-то составлявших стены зданий и мостовые улиц, обломки колонн, осколки резных пилястров и капителей. Среди руин бродят мальчишки, сосредоточенно ковыряя землю палкой. Время от времени они нагибаются и поднимают свои находки: куски керамики, бусины, покрытые зеленым наростом кружочки монет. Все это и пригоршни других монет, где изображение куда более рельефно, а надписи разборчивы, предлагается туристам. Сперва по ценам, от которых перехватывает дыхание, затем — вдвое дешевле, а под конец — совсем за гроши. Оно и понятно: большая часть такого «антиквариата», как мне сообщил один знакомый апамеец по секрету, изготовляется в соседнем поселке местными умельцами. Настоящие ценности находят археологи и реставраторы, работающие на главной улице неподалеку от развалин храма. Но средств не хватает — реставрационные работы идут медленно. Впрочем, Апамея не спешит, после восьмивекового сна под песчаным одеялом она терпеливо и с надеждой ждет своей второй жизни.

Дальнейшая наша дорога на север будет лежать среди степей, унылость которых несколько рассеивают редкие поселки да десятки теллей — курганов, сам вид которых говорит о том, что эти неестественно симметричные, правильные насыпи не могли быть созданы игрой слепых сил природы. Раскопки некоторых из них, например кургана Телль-Мардих в местечке Серакиб, лежащего на нашем северном маршруте, привели к удивительным открытиям.

Работы на Телль-Мардих проводила итальянская археологическая экспедиция под руководством доктора исторических наук Паоло Маттиэ из Римского университета. После многих лет кропотливого поиска археологи установили: под курганом лежит большой город, окруженный массивной крепостной стеной с величественными воротами. В 1968 году была найдена надпись, позволившая определить, что город назывался Эбла. Ученые, постепенно снимая грунт, открывали остатки жилищ, храмов, колодцев. Одна за другой следовали уникальные находки: цилиндрические печати с искусной гравировкой, изящные статуэтки обнаженных женщин, огромные двойные каменные емкости для воды с барельефными изображениями сцен пиров, военных парадов, фантастические животные с разверзнутыми пастями. Но самое большое сокровище, переоценить которое невозможно, было найдено в 1974–1976 годах. Профессору Маттиэ выпала редкая в судьбе археолога удача. В руинах царского дворца удалось обнаружить крупнейший архив, относящийся к III тысячелетию до н. э.

Более 17 тысяч глиняных клинописных табличек донесли до нас экономические, административные, словарные, юридические, литературные, эпистолярные тексты, изложенные на неизвестном древнем языке. Из текстов, в результате кропотливой и долгой работы дешифрованных специалистами, а также после археологических раскопок стало ясно, что открытый под курганом Телль-Мардих город относится ко второй половине III тысячелетня до н. э. и имел широкие межгосударственные связи. Он вел торговый обмен с Урша’умом на севере (недалеко от современного города Биреджик в Турции), с государством Мари на юго-востоке и даже с Египтом (найдены обломки алебастровой посуды с именами фараонов, правивших в XXVI–XXIII веках до н. э.). Удалось определить, что Эблой правил царь, но не единолично, а с «аппаратом» из двух-трех советников, занимавших на иерархической лестнице почти такое же положение, что и сам царь. Поклонялись эблаиты богам, типичным для западносемитских пантеонов, например богу дождя к града Хадду и богине Эттар; во главе пантеона богов жителей Эблы стоял Кура — бог, имя которого ранее нигде не встречалось.

Не все слои древнего городища еще вскрыты, однако уже установлено, что поселение на месте Телль-Мардих существовало и в IV тысячелетии до н. э., задолго до периода самостоятельного расцвета Эблы, пришедшегося на XXIV–XXIII века. Стало известно и как закончилась история Эблы: с нею воевали цари нижнемесопотамской династии Аккада Саргон Древний (2316–2261) и Нарам-Суэн (2236–2200). Последним, видимо, и разрушил Эблу около 2225 года. Однако приблизительно два века спустя Эбла возродилась из руин. Выросли новые дворцы и храмы, новый оборонительный глинобитный вал окружил город; основание его достигало 40 метров, а высота — до 20 метров. Однако мощная по тем временам фортификация не защитила Эблу от врагов. Незадолго до 1600 года до и. э. город был снова разрушен, и на этот раз окончательно. Профессор Маттиэ связывает гибель Эблы с походом древнехеттского царя Мурсили I из Центральной Анатолии в Верхнюю Сирию. Так или иначе, к XVI веку до н. э. Эбла перестала существовать, а затем исчезла и из памяти людской — чтобы рассказать о себе и своей эпохе нашему поколению.

Группа ученых, ведущих раскопки, считает, что сделанные в Эбле находки дают надежду разрешить некоторые чрезвычайно важные научные проблемы. Уточнение исторической хронологии для районов Сирии, Египта и Месопотамии; выяснение эволюции социальной системы Сирии в начале II тысячелетия до н. э.; изучение языкового развития Эблы в связи с историей семитских языков р Месопотамии и Сирии; и наконец, разрешение проблемы преемственности культур сирийского ареала от момента формирования городской цивилизации до ее разрушения Ассирией в поздний период и роли, которая принадлежит Эбле в этом процессе. «Данные, полученные до сих пор, не могут считаться решающими, — говорит профессор Маттиэ, — но они являются беспрецедентными по той роли, которую им предстоит сыграть…»[47]

Археологические работы в Эбле продолжаются. Отвечая ка одни вопросы, Эбла задает новые загадки. Вызов, который ученые не могут не принять…

Последняя точка нашего «северного» маршрута лежит всего в 20 километрах восточнее Алеппо и называется Кальат Самаан. Из предыдущих глав читатель уже знает, что «кальат» по-арабски означает «замок», «крепость», поэтому спешу заверить, что приглашаю читателя не в очередной замок, а в былую обитель монаха по имени Самаан аль-Амуди, известного у христиан как святой Симеон Столпник. С юных лет религиозный фанатик, послушник монастыря под Халебом довел идею аскетизма до абсолюта и перешел жить из кельи на вершину колонны, где и прожил 47 лет, седым старцем скончавшись в 459 году. Тело его сперва покоилось на той же колонне, притягивая толпы паломников, а позже было торжественно перевезено в церковь Св. Константина в Антиохии.

Зато церковь Св. Симеона, построенная вокруг колонны в V веке вскоре после смерти Столпника, по праву считается одной из самых — если не самой — красивых христианских церквей византийского периода. Воздвигнутая на вершине холма, она состоит из четырех изящных базилик, образующих крест. Их окружает восьмиугольное сооружение, в былые времена покрытое общим купольным сводом. Зодчие, создавшие этот шедевр, в высочайшей степени владели чувством гармонии и архитектурного равновесия. Великолепный фасад, вдоль всей длины которого вытянулись семь ступеней каменной лестницы; искусно расположенные своды, ниши, колонны, пилястры; сочетание строгих прямоугольных дверных проемов и полукруглых проемов окон… А чтобы подчеркнуть гармонию главных линий — неброская простота растительных орнаментов на золотистосолнечном, как будто теплом, камне.

Даже превращенная землетрясениями и войнами в развалины церковь Св. Симеона продолжает радовать глаз. Сегодня на холме Самаана стоит маленький музей, смотритель которого готов провести экскурсию, продать несколько видовых открыток или просто угостить посетителя чаем. А заодно и присмотреть за тем, чтобы с холма не уносились «сувениры». Мера нелишняя и вызвана прежде всего поведением не туристов, а, как ни странно, богомольцев. Их поток в Кальат Самаан не иссякает уже много веков. Издавна они шли сюда «за чудом», а поскольку чудо не свершалось, довольствовались крещением в близлежащей церквушке или просто молитвой в одной из четырех базилик, той, которая сориентирована на восток. А попутно вместо чудодейственных мощей уносили с собой кусочек, отбитый от колонны. Так что теперь не стоит надеяться, что в Кальат Самаан удастся сфотографировать знаменитый столп во всей его красе — от него стараниями паломников уцелел лишь обломок не выше полутора метров.

Путешествие на восток

Между турецкой и иракской границами в Восточной Сирии лежит одна из древнейших колыбелей народов и цивилизаций — долина среднего Евфрата.

Вдоль могучей реки и ее притоков цепочкой вытянулись города. Живые, которые люди не покидали, несмотря на войны и катаклизмы, и мертвые, погребенные под курганами-теллями и открыто стоящие горделивыми ветшающими руинами в пустыне. Заглянем в некоторые из них.

«В трехстах стадиях на север от переправы, на царской дороге из Эфеса в Сузу, в сосновых рощах на священных холмах лежит Гиераполь с древними храмами Афродиты Милитис. Ты передашь главной жрице этот серебряный ларец с печатью Александра, и они примут тебя как посланницу бога!

— Кто не слыхал о гиерапольском святилище! Благодарю и завтра же тронусь в путь!»[48]

Такой диалог состоялся в историческом романе И. А. Ефремова между полководцем Птолемеем и гетерой Тайс. И знаменитый Гиераполь — не что иное, как теперешний Мембидж — маленький сирийский городок километрах в восьмидесяти от Халеба, на дороге Халеб — Джераблус.

На тихих зеленых улочках Мембиджа лишь несколько древнегреческих стел да обломки колонн говорят о былом величии города. О бурном его прошлом не знает теперь никто, кроме специалистов. Когда-то Гиераполь был центром поклонения богине любви и плодородия Атаргатис, и в храмовых оргиях там сливались в религиозном экстазе одержимые жрицы и паломники — и две, и три, и четыре тысячи лет назад… Странные обряды настолько поразили пришедших в эти места греков, что даже в Грецию вместе с легендами проник культ Атаргатис, о котором писали многие древние авторы, в том числе и сириец по происхождению Лукиан Самосатский.

Гиераполь играл немалую роль и в римскую эпоху, и вплоть до правления императора Юстиниана в городе велось строительство укреплений. Но торговые центры и трассы сместились, и город постепенно утратил свое значение. Языческие храмы и римские укрепления превратились в развалины, а развалины прагматичными потомками гиерапольцев были разобраны на камни — сегодня от старинных руин в Мембидже почти ничего не сохранилось.

Приблизительно в 30 километрах от молодого города Ас-С. аура, на шоссе Халеб — Ракка, проходящем по правому берегу Евфрата, стоит едва приметный, ободранный ветрами указатель: «Ресафа». Узкая, но заасфальтированная дорога, продолжая стрелку указателя, бежит еще километров двадцать среди ландшафта, унылей которого трудно вообразить: ржавая, в редких серых колючках пустыня, и время от времени — бедуинские деревни из трех-четырех глиняных мазанок. На два-три таких хутора один колодец, из которого воду достают с помощью горизонтального колеса-ворота, а также осла, который ходит по кругу с завязанными глазами и кажется таким же унылым, как и окружающий его однообразный ландшафт.

Тем неожиданней и эффектней появление величественных каменных стен, которые словно выплывают навстречу из пустыни. Это и есть Ресафа — удивительный мертвый город, сохранившийся до наших дней в том старинном облике, который и подразумевало в древности слово «город»: поселение, окруженное крепостными стенами, без пригородов и посадов.

Стены, окружающие Ресафу, образуют прямоугольник — 300 метров в ширину и 500 метров в длину. С каждой из четырех сторон в город ведут ворота, но парадные и наиболее красивые из них — Северные. Пять арок, составляющих свод Северных ворот и покрытых строгим, торжественным орнаментом, покоятся на колоннах с изящными, создающими впечатление легкости коринфскими капителями, которое усиливается благодаря необычному камню, из которого построена большая часть Ресафы. Эта порода бледно-розового с серебристым отливом цвета словно впитывает свет, прежде чем отразить его тысячами блесток, и оттого на солнце стены и здания Ресафы приобретают фантастическую, светящуюся изнутри глубину.

Город упоминается еще в ассирийских текстах как Расапа, однако всемирную — и это не такое уж преуве-личение — известность он приобрел в IV веке н. э. благодаря одному из солдат стоявшего там римского отряда. Солдата звали Сергий, и так случилось, что он сделался одним из самых ярых приверженцев новой, жестоко преследовавшейся императором Диоклетианом христианской веры. В 305 году Сергий был предан в Ресафе суровой казни, а христианский мир приобрел нового великомученика — святого Сергия. Со второй половины IV века Ресафа становится местом паломничества и получает новое имя: Сергиополь. Над могилой Сергия два столетия спустя после его смерти была воздвигнута базилика: ее пол, стены, колонны сделаны из того же лучистого камня. Увы, красота материала не делает его более прочным — песчаные бури, дожди и палящее солнце на протяжении полутора тысяч лет превратили значительную часть сооружений Ресафы в развалины. А то, что еще не рухнуло, без реставрации может обвалиться в любое время.

В сотне метров на восток от усыпальницы святого Сергия стоят развалины церкви, посвященной мученику. Она представляет собой укрупненную копию базилики и в свое время считалась одной из крупнейших церквей византийского периода.

К северной стене церкви примыкает большой прямоугольный зал с колоннами и двумя нишами, покрытыми византийскими и арабскими письменами. Это мечеть, свидетельство тех времен, когда рядом уживались и христианство, и ислам.

Рядом с большой церковью на возвышении стоял дворец омейядского халифа Хишама. Но Аббасиды, придя к власти, уничтожили резиденцию предшественника, роскошь которой, по описаниям современников, превосходила роскошь дворцов в Багдаде. Аббасиды были, впрочем, не первыми, кто разорял Ресафу. С городом воевал еще в VII веке сасанидский царь Хосров I, но так и не добился победы; а Хосров II в 616 году довел начатую кампанию до конца, захватил Ресафу и разграбил ее.

Ресафа задала исследователям и несколько загадок, разрешить которые до конца пока не удалось. Во-первых, откуда и как доставлялся в город лучистый розовый камень? Ближайшие залежи такого минерала находятся километрах в сорока от Ресафы и по левую сторону Евфрата, а мостов через реку, насколько известно, не было ни выше, ни ниже по течению на многие десятки километров. Во-вторых, как немалое население Ресафы, лежащей в 30 километрах от Евфрата, удовлетворяло свои потребности в воде? Ведь в отличие от таких пустынных городов, как Пальмира, Ресафа не оазис, и уровень грунтовых вод расположен в ней очень глубоко. Может быть, влагу с помощью специальных приспособлений конденсировали из воздуха и хранили в четырех колодцах сорокаметровой глубины, обнаруженных в западной стороне города? Колодцы эти и впрямь изумляют своими размерами, геометрической правильностью сводов, рифлеными стенами, покрытыми водоупорным составом, пересохшим, но не осыпавшимся. Возможно, колодцев не четыре, а больше; и все же трудно поверить, что в засушливой степи их заполняли конденсат и дожди.

Впрочем, не исключено, что к обеим тайнам существует одна разгадка и спрятана она не так уж далеко. В 1972 году, накануне затопления котлована искусственного озера Аль-Асад при сооружении Евфратской ГЭС, на правом берегу реки советские и сирийские строители обнаружили два отверстия диаметром более трех метров, которые через несколько десятков метров сходились в один тоннель. Дальше исследовать тоннель без специального оборудования не удалось, а снаряжать экспедицию не хватало времени — жесткий график пуска гидростанции не оставлял «окон» для перерывов. Строители загерметизировали входные отверстия бетонными пробками, и вскоре входы в тоннель оказались под 35-метровой толщей воды. Однако направление тоннеля зафиксировано: он проходит в известняке приблизительно на глубине 50 метров в сторону… Ресафы! Если будущие исследования подтвердят, что Ресафу с берегом Евфрата связывал 30-километровый тоннель, многие загадки истории получат наконец объяснение.

Жизнь в Ресафе продолжалась до XIII века, пока султан Бейбарс, объявивший войну шиитской секте исмаилитов, не приказал жителям Ресафы — большей частью исмаилитам — навсегда покинуть город.

Ракка и Дейр-эз-Зор, центры одноименных губернаторств, — типичные города сегодняшней Сирии. Сотни автомобилей, автобусов, поезда проезжают их ежедневно, и мало кто из пассажиров задумывается о том, что Ракка, например, основана Александром Македонским и называлась Никефрион. При римлянах город был переименован в Каллиникос в честь убитого известного философа-софиста. А в 772 году аббасидский халиф Мансур построил новый город, взяв за образец круговую планировку Багдада; халиф Харун ар-Рашид, любивший проводить там лето, возвел роскошную летнюю резиденцию, жемчужина которой — дворец Каср ас-Салям был полностью уничтожен во время нашествия монголов в XIII веке. Арабы переименовали Каллиникос в Ар-Рафика, позже превратившуюся в ар-Ракка.

Что же касается Дейр-эз-Зора, то этот город, располагающий сегодня пятью мостами, и в древние времена был местом переправы через Евфрат для бесчисленных армий и назывался Аузара. Позднее на берегу Евфрата среди тамариска был построен монастырь, от которого и пошло арабское название города: Дейр-эз-Зор переводится как «монастырь среди кустарников».

В 95 километрах ниже Дейр-эз-Зора на высокой скале над Евфратом стоят развалины древнего города Дура-Европос, основанного в 312 году до н. э. Селевком I. «Дура» означает «крепость», а «Европос» — название города в Македонии, где родился Селевк. Принадлежавший грекам, парфянам, римлянам, Дура-Европос в период расцвета занимал площадь в 73 гектара. Порт со складами составляли нижний город, а на левом берегу были поля, орошаемые сетью каналов; в верхнем городе находились храмы, а также жилые дома, построенные строго по плану и составлявшие прямоугольные кварталы. Хотя Дура-Европос сильно пострадал от землетрясений и войн, многие постройки и укрепления города хорошо сохранились. Особенно сильное впечатление производит мощный белокаменный бастион — одно из первых сооружений Дура-Европос, откуда воины Селевка I с 90 метровой высоты просматривали окрестности.

У самой восточной границы Сирии, в 11 километрах от небольшого города на Евфрате Абу-Кемаль, при раскопках кургана Телль-Харире в 1934 году было открыто древнее государство Мари, разрушенное вавилонским царем Хаммурапи в XVIII веке до н. э. Сенсационные находки — статуи, керамика, фрески, клинописные таблички — украсили коллекции музеев Дамаска и Халеба, но большая часть находок из Мари принадлежит Лувру: что поделаешь, раскопки вели французские археологи.

Наше путешествие па восток по Евфрату оканчивается у сирийско-иракской границы. Сирийская Месопотамия — это не только сам Евфрат, но и его притоки. В их поймах располагаются телли, изучаемые наукой и еще не исследованные до конца, историческое значение которых трудно переоценить.

Это Телль-Джудайда и Телль-Рефат к северо-западу от Халеба. В Телль-Джудайде были найдены глиняные хижины и шалаши из обмазанных грязью веток, датируемые V тысячелетием до н. э. Телль-Рефат — древний Арпад, столица Северосирийского союза начала 1 тысячелетия до н. э.), неоднократно упоминается в Библии и клинописных табличках. В VIII веке до н. э. в Арпаде размещалась резиденция ассирийского царя Тиглатпаласара III.

Телль-Ахмар в 25 километрах от Мембиджа скрывал древний город Тиль-Барсиб, упоминавшийся уже в клинописях III тысячелетия до н. э. Суда, поднимаясь вверх по Евфрату, загружались там лесом. Во II тысячелетии до н. э. он принадлежал хеттам, затем ассирийцам. В Алеппском музее находятся уникальные экспонаты из Телль-Ахмара: барельефы с изображением сцен охоты, мифических животных, хеттского бога Тешуба, с секирой нападающего на драконоподобное чудовище…

В верховьях Хабура (приток Евфрата) находятся курганы Телль-Халяф, Телль-Брак, Телль-Чагер-Базар. На месте Телль-Халяфа в древности располагался хеттский город Гузан, однако поселения существовали там и раньше — в конце VI — начале IV тысячелетия до н. э. Находки, сделанные в нижних уровнях Телль-Халяфа и выделенные учеными в так называемую халяфскую культуру, представляют образцы декоративного искусства. Это с величайшим мастерством сделанные и расписанные блюда, горшки, тарелки, кувшины, чаши. Халяфцы наносили на посуду сложные многоцветные геометрические и растительные орнаменты, которые, как писали те, кто изучал их, по красоте не были превзойдены, по крайней мере с современной точки зрения, ни в какие исторические времена. Храм, раскопанный археологами в Телль-Браке, относится к концу IV — началу III тысячелетия до н. э. Раскопки Телль-Чагер-Базара вскрыли пятнадцать культурных уровней.

В том, что сирийская Месопотамия даст миру еще немало ошеломляющих открытий, нет никакого сомнения — на это лишь нужно время. Через него, как мы убедились, мостик перекинуть не столь уж сложно…

Глава 7

Сирийский «ковчег»

Легенда о Ное, спасавшемся от «всемирного потопа» на деревянном корабле-ковчеге, в той или иной форме присутствует в сказаниях многих народов Земли. Немало исследователей, веривших, что легенда имеет под собой реальную основу, пускались на поиски остатков или хотя бы следов древнейшего судна. Исходя из библейских преданий, ковчег следовало искать близ какой-либо горной Еершины, которую не смогло затопить разбушевавшееся море. И действительно, многие высокие хребты в районах, упомянутых Библией, были облазаны прошедшими курс альпинистской подготовки богословами, археологами и просто авантюристами.

Поиски пока так и не увенчались успехами, но энтузиасты не теряют надежды. Наиболее вероятным местом последней стоянки Ноя «ковчегологи» из разных стран видят гору Арарат. Существует немало и других точек зрения. Но в Сирии на эту тему двух мнений не существует. «Хотите взглянуть на гору, где причаливал ковчег? — спросят вас. — Нет ничего проще! Басыта!» — и отвезут за 60 километров к западу от Дамаска в горное местечко Зебдани, где укажут на довольно крутую гору, увенчанную причудливыми каменными зубцами. Собственно, на первый взгляд это даже не гора, а холм, но над уровнем моря он возвышается почти на 2500 метров, так что теоретически его шансы победить в международном конкурсе на звание «горы-где-был-ковчег» не меньше, чем у других гор-претенденток. Сирийцы же на сей счет вообще не сомневаются, они убеждены, чти все ветхозаветные истории происходили на их земле, и о ковчеге, на котором плавал прародитель их Сим, сын Ноя, как и о других библейских легендах, готовы говорить часами, независимо от своего вероисповедания.

В этом отношении Сирия сама напоминает ковчег, на котором выплыли из океана культов и языческих религий три главных монотеистических учения, оказавших огромнее влияние на ход развития цивилизаций. Здесь, в границах древней Сирии, возникли сперва иудаизм, затем христианство; здесь же спустя несколько столетий окреп и набрал силу возникший на Аравийском полуострове ислам.

Религии эти, история которых насчитывает многие пека, прошли через периоды побед и поражений, кровавого противоборства и более или менее спокойного сосуществования, знали времена монолитного единства и раскола. В сегодняшней Сирии рядом с мусульманскими сектами суннитов и шиитов мирно уживаются христиане греко-православной церкви; армяно-григориане; католики-униаты, составляющие греко-католическую, армяно-католическую и сиро-католическую церкви; последователи ближневосточных христианских церквей — яковиты, марониты, несториане, халдеи, протестанты; отправляют свои религиозные культы иудеи и дьяволопоклонники-йезиды. Покой на столь густо населенном «религиозном ковчеге» обеспечивает Постоянная конституция Сирийской Арабской Республики от 12 марта 1973 года, которая гарантирует свободу вероисповедания, хотя она же указывает, что Сирия — исламское государство, и в ней записано: «Мусульманское право — главный источник законодательства».

Религия глубоко пронизывает образ жизни сирийцев, формирует их уклад, является важной частью их мировоззрения. С большой терпимостью относясь к другим религиям, многие сирийцы просто отказываются понимать, когда на вопрос о вероисповедании отвечаешь им, что ты атеист, то есть вообще не веришь ни в какого бога, — в их сознании подобное никак не укладывается. Поэтому нам, атеистам, чтобы составить, в свою очередь, достаточно правильное представление о жителях Сирии, необходимо хотя бы в общих чертах познакомиться с их религиозными воззрениями, которые во многом определяют образ жизни и мышления, шкалу ценностей мусульманского населения страны — арабов (составляющих около 90 процентов жителей Сирии), курдов, армян, черкесов, туркмен, турок айсоров…

Из живущих в Сирии, согласно переписи 1981 года, 9 053 000 человек более 7 миллионов, то есть 80 процентов населения, исповедуют ислам (государственная религия САР) и называют себя мусульманами.

Мусульманское летосчисление начинается с 622 года н. э., с так называемой хиджры — переселения Мухаммеда в Ясриб (Медину) из Мекки, где будущий пророк вел спокойную жизнь до той поры, пока приблизительно в 40-летнем возрасте ему не явилось первое «откровение», исходившее якобы от Аллаха. Осененный знанием «свыше», Мухаммед выступил с одной проповедью и с другой, призывая жителей Мекки отказаться от племенных богов и поверить в бога единого. К Мухаммеду начали примыкать сторонники, и отцы города, почувствовав в них зревшую угрозу существовавшему порядку, поспешили изгнать новообращенных мусульман, за что очень скоро были наказаны. Закрепившись в Медине и окружив себя единомышленниками, Мухаммед начал войну против Мекки и за несколько лет полностью прибрал к рукам не только ее, но и большую часть племен Аравийского полуострова.

Мухаммед умер в 632 году, но дело его продолжили ближайшие последователи — халифы, четверо из которых у большей части мусульман пользуются особым уважением и считаются праведными. Их имена — Абу Бакр, Омар, Осман и Али. При них ислам распространился на территории Ближнего Востока, включая Сирию, где в Дамаске халифы династии Омейядов учредили столицу своей империи-халифата, установился в Северной Африке, Средней Азии, а в дальнейшем раздвинул свои границы до юга Франции и Китая.

При первых же халифах, менее чем через четверть века после смерти Мухаммеда, были записаны «откровения» Аллаха пророку и сведены в единую книгу — Коран. Его называют также «мусхаф» или «китаб» (книга). Делится он на 114 глав, именуемых сурами. Каждая сура, в свою очередь, состоит из аятов — фразы или фрагмента фразы. В самой длинной суре, второй, 286 аятов, в самой короткой, 112-й, всего три. Для мусульман Коран — главный источник вероучения и свод правил этического, юридического и хозяйственного характера, однако тексты его настолько сложны по форме и содержанию, что понять их без специальных пояснений и толкований довольно трудно даже образованному мусульманину, а полуграмотным и неграмотным слоям населения, которые на Востоке до недавнего времени составляли большинство, и вовсе невозможно. Спрос рождает предложения: в VIII–X веках в исламском мире возник «тафсир» (толкование Корана).

Одновременно появились и хадисы — сначала устные, а затем письменные собрания преданий о высказываниях Мухаммеда и его сподвижников по самым различным религиозным и жизненным вопросам. Существует шесть основных сборников хадисов и большое число второстепенных, многие из которых созданы лишь для оправдания тех или иных политических шагоп и поддержания различных политических группировок. Однако большинство хадисов действительно отражает раннемусульманские взгляды и устои.

В хадисах зафиксированы так называемые сунны — поступки и высказывания самого пророка. По-арабски слово «сунна» означает «путь», «пример», «образец» и является одним из источников толкования Корана, а также правил религиозной и общественной жизни. Отсюда и название одного из главных направлений ислама — суннизма. Для суннитов, которые называют себя «ахль ас-сунна» (люди сунны), хадисы не просто источник — они фундамент веры, основа основ. В Сирии четыре пятых всех мусульман — сунниты, и во главе их стоит Великий муфтий, чья резиденция расположена в Хомсе.

Сунниты считают законными, «праведными», только первых четырех халифов, но при этом отрицают их божественную сущность, как и вообще возможность того, что кто-либо из смертных после пророка Мухаммеда может выступить посредником между Аллахом и людьми.

В этом главное, принципиальное различие между ними и шиитами, представляющими второе по количеству сторонников направление ислама.

Шиизм происходит от глагола «шаа» (присоединяться к кому-либо) и объединяет тех, кто считает Али ибн Аби Талиба, четвертого и последнего из «праведных» халифов, прямым наследником власти Мухаммеда и его духовной связи с Аллахом. Более того, шииты не только почти обожествляют имама Али, порой ставя его даже выше самого пророка, но и наделяют его потомков священной благодатью и особым правом на имамат, то есть на руководство мусульманской общиной. Шииты отрицают достоверность большей части канонических хадисов, а взамен выдвигают собственные, где рассказы уже называются не суннами, а ахбарами.

С культом Али и его потомков связана главная дата шиитского календаря — ашуры. день поминовения младшего сына Али, аль-Хусейна ибн Али, погибшего в борьбе за власть в бою у местечка Кербела близ Куфы 10 октября 680 года н. э. Ежегодно в первую декаду мусульманского месяца мухаррама шиитские общины устраивают мистерии, в которых инсценируют историю гибели аль-Хусейна ибн Али, проводят публичные чтения сказаний о нем, вывешивают траурные флаги. А на десятый день (день смерти ибн Али) шииты выходят на траурное шествие, особенно грандиозное в Кербеле, где, по преданию, захоронено тело имама.

И все же, несмотря на различия, сунниты и большая части шиитов сходятся в основных догматах ислама, опираются на пять его столпов.

Первый заключается в словах «ля иляхи илля-лляхи ва Мухаммаду расулю-лляхи»[49] и означает признание того, что «нет никакого божества, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Аллаха». Формула эта называется «шахадэ», и ее троекратное произнесение является для взрослого немусульманина главным ключом к вступлению в исламскую веру.

Второй догмат ислама: мусульманин обязан молиться. «Салят» (молитву) положено совершать пять раз в день: утром, в полдень, днем, на заходе солнца и поздно вечером. А чтобы мусульмане не забыли своевременно помолиться, напоминает призывом с минарета муэдзин, который, в свою очередь, ориентируется по официальным исламским бюллетеням. Выходящая в Сирии саудовская газета «Arab news», регулярно печатающая время салята, 19 октября 1984 года, например, обстоятельно указывала, что «фаджр» (утреннюю молитву) следует вознести в 5.19, «зухр» (полуденную) — в 12.32, «аср» (дневную) — в 15.55, «магриб» (на заходе солнца) — в 18.28, а «иша» (вечернюю) — в 19.58. Причем пять молитв в день составляют только необходимый минимум; особо благочестивые люди могут это число при желании увеличить.

Основной элемент канонической мусульманской молитвы, выражающей покорность воле Аллаха, — «рак’ат», комплекс религиозных формул и положений тела. Выполняя рак’ат, мусульманин сперва слегка склоняется, затем, независимо от комплекции, становится на колени и падает ниц, вознося хвалу Аллаху. При этом желательно коснуться лбом пола, и иногда не просто коснуться, а удариться. Многих особенно набожных мусульман можно узнать по характерной шишкообразной выпуклости на лбу, образовавшейся из-за усиленных «касаний», которой они немало гордятся. Прерывать молитву обращением к молящемуся или вопросом считается верхом невоспитанности и бестактности.

Салят — дело святое, и совершать его можно везде, где бы ни застало мусульманина урочное время; и не беда, если не окажется воды для ритуального омовения (в пустыне, например, можно проделать символическое омовение песком); и ничего, если неизвестно, где Мекка, — надо постараться определить стороны света по солнцу или звездам или хотя бы предположить, в каком приблизительно направлении может лежать благословенная Кааба. Только главную молитву — пятничную полуденную — желательно совершать в мечети, где имам с высокого резного мимбара (возвышение с ведущими к нему ступенями, нечто вроде кафедры, с которой в мечети произносят проповеди) прочитает поучительную проповедь. При этом мимбар стоит подле михраба, так что мусульмане, слушая имама или вознося вместе с ним молитву, лицом обращены в сторону Мекки. Однако, хотя почти каждое слово молитвы проникнуто боголепием и смирением, мечеть отнюдь не напоминает храм, где следует отрешиться от всего мирского. В мечети всегда, за исключением времени главных молитв, царит на редкость демократичная атмосфера. Удобно расположившись на мягких коврах, люди вполголоса обсуждают свои житейские дела, спорят и посмеиваются над шутками, разворачивают свои узелки и с аппетитом закусывают, меняют пеленки младенцам и сами как младенцы спят в храме божьем безмятежным сном. Это вовсе не мешает другим мусульманам, настроенным более духовно, в ожидании времени салята листать Коран, взятый тут же, с полки у стены, и, перебирая четки, беззвучно шевеля губами, произносить про себя благословенные суры. Не возражают сирийские правоверные и против присутствия в мечети немусульман, хотя теоретически это запрещено. В былые времена не только попытка войти в мечеть, но даже взгляд в ее сторону могли стоить европейцу жизни. Английский священник Генри Мондрелл, побывавший в Дамаске в конце XVII века, писал, что «церковь Иоанна Крестителя, теперь превращенная в мечеть, считается настолько святым местом, что христианину в нее нельзя не только войти, но и даже заглянуть…»[50]. Сегодня в мечети Омейядов есть специальный вход для иностранцев. Приобретя входной билет, сняв обувь, а женщины и получив черную накидку, любой желающий, независимо от вероисповедания, может приобщиться к мусульманской святыне. Столь же прост доступ и в другие главные мечети Сирии: «зеркальную» Зейнаб под Дамаском, Халида ибн-Валида в Хомсе, Омейядов в Халебе…

Единственный день, когда экскурсии в мечети нежелательны, — пятница, день проповеди и главной молитвы.

Третий догмат ислама — это обязанность мусульманина соблюдать «саум» (пост). Время поста определяется по мусульманскому лунному календарю и приходится на месяц рамадан, заканчиваясь праздником разговенья. Мусульманский пост заключается в воздержании от еды, питья и развлечений в течение всего дня — от восхода и до захода солнца. Все это время положено проводить в благочестивых размышлениях, молитвах, чтении Корана или хадисов. Исключение делается лишь для тех, кто не может соблюсти саум по объективным причинам, например для больных или путешественников и, конечно, для грудных детей. Сирийцы относятся к соблюдению поста не столь категорично, как мусульмане Ирана или Саудовской Аравии, где за нарушение саума в публичном месте грозит суровое наказание. В арабской прессе нередки сообщения о том, что замеченные в принятии пищи иностранцы подвергались штрафам, приговаривались к нескольким неделям тюрьмы и даже наказанию плетьми.

В Сирии ничего подобного уже давно не происходит. В дни поста продолжают работать закусочные, на улицах, хотя и в меньшем количестве, чем в обычные дни, продаются прохладительные напитки, и вид человека, в открытую утоляющего жажду, не вызывает у прохожих негодования. В учреждениях, куда вас заведут дела, с вами, вполне возможно, разделят традиционную чашечку кофе или чая, найдя себе оправдание в том, что этого требует дело. Однако тот, кто соблюдает саум по всей строгости, весьма гордится своей стойкостью и охотно рассказывает о том, сколь хорошо он чувствует себя и сколь полезен пост для очищения души и тела.

Телевидение в эти дни месяца рамадана также исполнено благочестия и основную часть программы отводит передачам, так или иначе связанным с мусульманской религией. Регулярно беседует с верующими телезрителями благообразный имам, с экрана отвечая на их вопросы. Вопросы порой оказываются весьма непростыми, например: «Можно ли в пост чистить зубы и не является ли попадание в организм душистой зубной пасты нарушением саума?» Однако, как рассказывают сирийцы, не было еще случая, чтобы имам-комментатор не дал исчерпывающего ответа на любой вопрос.

Кроме ограничений, связанных с постом, в исламе имеется немало и других запретов, регулирующих различные стороны жизни мусульманина, причем все они основываются на Коране или заветах пророка Мухаммеда. Например, известно, что мусульманам запрещено есть свинину, пить алкогольные напитки, играть в азартные игры. Однако на каждый запрет всегда найдется свое «но». При желании в Сирии можно достать и свиные консервы, приобрести в любое время (включая пост) спиртное, а игра в шиш-беш в арабских кофейнях, если приглядеться, идет зачастую на вполне ощутимый «интерес». И все же, следует отметить, в период саума религиозные каноны выдерживаются строже: третья заповедь ислама обязывает.

Четвертый столп ислама — хаджж, или паломничество с Мекку к святыне ислама — Каабе. Кааба представляет собой небольшое здание кубической формы, расположенное в центре двора мекканской мечети Масджид аль-Харам. В древности Кааба была местом языческих культовых обрядов и вокруг нее стояли идолы многих аравийских богов, среди которых имелся и большой черный камень, якобы посланный богами с неба (позднее метеоритное происхождение камня было подтверждено). Победив противников из Мекки, Мухаммед приказал уничтожить всех идолов, сохранив, как «дар Аллаха», лишь черный камень, а Каабу объявил святым местом, к которому должны при совершении молитвы обращаться лицом все мусульмане.

Хаджж предпочтительнее всего совершать в месяце зу-ль-хиджжа, который по христианскому календарю приходится как на жаркое летнее время, так и на прохладные зимние месяцы. На подступах к Мекке паломники переодеваются в белые одежды (ихрам), а оказавшись на священной земле, выполняют обет воздержания, который обязывает не только соблюдать умеренность в еде и питье, но и отказываться от бритья, подстригания ногтей и волос. Собственно хаджж начинается с семикратного обхода Каабы, во время которого желательно поцеловать священный черный камень в юго-западном углу или хотя бы протянуть к нему руку.

Следующий этап ритуала — питье воды из находящегося поблизости источника Замзама. По мусульманской легенде, Замзам чудесным образом забил у ног младенца Исмаила, когда он и его мать Хаджар изнывали от жажды в пустыне. Вода источника считается целебной, и многие мусульмане увозят ее с собой в специальных сосудах — замзамиях.

Утолив жажду святой водой, паломники, опять семикратно, проходят между двумя близлежащими холмами — Сафа и Марва, что символизирует поиски воды упомянутыми матерью и младенцем, затем молятся у подножия горы Арафат, у другой горы прослушивают специальную проповедь и отправляются в долину Мина в 10 километрах от Мекки. В этой долине есть определенные места, где, по легенде, пророк Ибрахим отгонял встававшего на его пути дьявола Иблиса, — в этих местах паломники кидают трижды по семь камней. Завершается хаджж торжественным закланием овец, после чего паломники из рядовых мусульман превращаются в людей, познавших нечто особое, и получают почетное звание «хаджи». На протяжении всей истории мусульманства находились люди, которые после хаджжа ослепляли себя, дабьыничто уже не смогло осквернить запечатленный в памяти вид священного камня — высшего и последнего совершенства, коего может коснуться человеческое зрение. Таких слепцов и сегодня можно встретить в некоторых арабских странах, где к ним относятся как к святым и считают за честь подать им милостыню или накормить их. Впрочем, в Сирии мне не довелось встретить ни одного добровольного слепца-хаджи, и никто из моих знакомых сирийцев не сумел припомнить случаев такого изуверского фанатизма.

Дамаск — традиционный центр формирования караванов на Мекку, откуда паломники, сегодня предпочитающие скоростные автобусы, еще сто лет назад отправлялись в хаджж пешком, на лошадях, на верблюдах. А вот как выглядел хаджж триста лет тому назад, увиденный и описанный Генри Мондреллом: «…в тот год эмиром, или начальником каравана, был назначен Устан-паша из Триполи. Чтобы обеспечить свою безопасность, мы сняли лавку на одном из базаров, через который должны были пройти паломники. Первыми в кавалькаде шли сорок шесть деллиев — блаженных, каждый из которых нес шелковый флаг красного, зеленого или желтого и зеленого цвета; следом за ними шли три отряда сегменов — членов турецкого военного ордена; за ними — несколько отрядов суфи, другого военного ордена[51]. За ними выступали восемь рот пеших магрибинцев (так турки называют барбаросцев). Они являли собой весьма примечательное зрелище и следовали в один из турецких гарнизонов где-то в Аравии, состав которого обновляется каждый год. Магрибинцы несли с собой шесть небольших пушек. За ними пешим строем шли солдаты Дамасского замка, причудливо одетые в металлические доспехи… Следом, уже на лошадях, ехали две роты янычар во главе с их агой. Далее шел придворный ага, неся два конских хвоста, принадлежащих паше; следом вели на поводу шесть превосходных, нарядно убранных лошадей. Седло каждой из них, перетянутой подпругой, украшали золото и серебро. За ними место в процессии отводилось махмалю — большому паланкину под черным шелком, установленному на спине на редкость крупного верблюда. Шелковые кисти паланкина свисают… до самой земли, а на самом верху его… сияет золотой шар. Верблюду явно не нравятся многочисленные украшения — длинные нити бус, морские раковины, лисьи хвосты и другие диковины, навешанные ему на голову, шею, ноги. В паланкин с большими почестями кладется Коран, который путешествует там до Мекки и обратно… Верблюд, несущий такой снятой груз, впоследствии будет освобожден от бремени каких-либо работ. Вслед за махмалем прошествовал еще один отряд, и вместе с ним — сам паша. Замыкали караван двадцать груженых верблюдов, а всего он проходил три четверти часа»[52].

В XIX веке, судя по описаниям очевидцев, хаджж из Дамаска начинался еще пышнее. Процессию открывал оркестр, за которым шли всадники и груженые верблюды и лошади. Следом двигалась пехота в парадной форме; за ней — музыканты с литаврами, славящие великого пашу; за ними — дамасские вельможи. Вслед за знатью, на лучшем коне в драгоценной сбруе ручной работы горделиво выступал сам паша, благоразумно занимавший наиболее безопасное место в середине каравана. За пашой двигались купцы — кто на конях, кто на верблюдах, а кто на ослах или просто пешком, в зависимости от святости намерений. Замыкали процессию янычары, призванные отдать жизнь за пашу в случае нападения разбойников, дервиши и простой народ. Последние непременно шли пешком — другие способы передвижения им были не по карману. Весь город высыпал на улицы, чтобы поглазеть на шествие, которое длилось по три-четыре часа и состояло из нескольких тысяч человек. Когда караван возвращался из Мекки, паломники, за совершение хаджжа получившие почетный титул хаджи, устраивали пир, делали пожертвования, раздавали милостыню — каждый, разумеется, в пределах своих возможностей. Самым щедрым, конечно, бывал сам паша: на его столах по нескольку дней не переводилось бесплатное угощение, расходы на которое, впрочем, с лихвой покрывал собранный перед хаджжем специальный налог.

И по сей день возвращение из хаджжа в Сирии отмечается как праздник: играет музыка, выставляется угощение, а над домами новоиспеченных хаджи днем и ночью горят гирлянды разноцветных лампочек. Это и понятно: даже в наш век скоростного сообщения путешествие за несколько тысяч километров в Саудовскую Аравию — предприятие весьма дорогостоящее и не каждому по средствам. Некоторые мусульмане готовятся к хаджжу по нескольку лет, порой даже всю жизнь, отказывая себе во всем, лишь бы накопить необходимую сумму. Даже по самой скромной категории обслуживания расходы паломника к 1980 году составляли более 1000 долларов — немыслимая сумма для простого феллаха! А ведь цены ежегодно растут, и вожделенная мечта отправиться в Мекку для многих отодвигается на неопределенный срок.

Большое число мусульман совершает так называемое малое паломничество — «умру», которое допускается в любое время года и состоит только из поклонения Каабе.

Пятый краеугольный камень ислама — это «закят», предписываемый шариатом налог на имущество и доходы. Первоначально основанный на добровольном принципе, закят скоро превратился фактически в государственный налог. Но по теории средства, поступающие от закята (обычно 2,5 процента доходов), идут на нужды общины и распределяются среди мусульман. Закят по каждому виду имущества собирается один раз в год по мусульманскому календарю, и выплачивает его глава семьи. Он же в день окончания саума выплачивает за каждого взрослого члена семьи «закят аль-фитр» — налог-милостыню, которая раздается бедным в праздник разговенья.

Вообще следует отметить, что пожертвования в различных формах в мусульманском мире считаются весьма богоугодным делом, причем жертвуются не только мелкие подаяния нищим и бедным, но и весьма значительные суммы, а также любое имущество: земля, здания, движимость. Такое имущество (или финансовые средства), переданное общине, государству либо частному лицу, называется «вакуфом» и имеет благотворительные цели. Арабский путешественник и историк Ибн Баттута сообщает о широком разнообразии вакуфа в Дамаске XIV века: в городе существовал вакуф в виде субсидирования паломников в Мекку, за счет этого вакуфа обеспечивались продовольствием те, кто отправлялся в Мекку пешком; был вакуф-приданое, который жертвоьали девушкам из неимущих семей; вакуф-выкуп (мусульман из плена); вакуф путешественников; вакуф для обеспечения ремонта городских улиц… Ибн Баттута рассказывает, как однажды на его глазах один слуга, переходя улицу, уронил дорогое фарфоровое блюдо. Вокруг рыдающего над осколками слуги собралась толпа, из которой кто-то посоветовал несчастному обратиться за посудным вакуфом. Несколько человек проводили слугу в нужное место, засвидетельствовали происшествие, в доказательство приложив черепки, и стоимость фарфорового блюда была возмещена.

Английский путешественник XVIII века с удовольствием вспоминает «вакуфный» караван-сарай Синан-паши в поселке Кугейфа, где бесплатно, за счет основателя, путникам подавали мясо, а их лошадям — корм[53].

Пожертвование имущества может быть вызвано как благотворительными побуждениями, так и мотивами меркантильными. Сирийский писатель Касем Дагестани свидетельствует, что в прошлом веке богачи Дамаска объявляли свое имущество вакуфом, когда ему грозила конфискация в пользу турецкого султана. Конечно, и таким образом расставаться с добром не хотелось, однако из двух зол Еыбирали меньшее: вакуфное имущество не облагалось налогом, жертвовавшему и его потомкам определялась пенсия, да и, возможно, отпускались грехи.

В Сирии существует специальное министерство Но делам вакуфа, которое занимается распределением вакуфных средств. В основном эти средства, как и поступления от занята, идут на реставрацию старых и строительство новых мечетей, а также на содержание мусульманского духовенства.

Как уже отмечалось, на пяти столпах ислама стоят и суннизм, и шиизм, в Сирии представленный главным образом алавитами, друзами и исмаилитами.

Среди полутора миллионов сирийских шиитов алавиты составляют большинство: около миллиона человек. Основная их масса живет в провинциях Латакия и Тартус, а пезиденция главы секты находится в городе Кардахе. Основателем секты считается Мухаммед ибн Нусайр, живший в IX веке (другое название алавитов — нусайриты). В учении алавитов помимо основных шиитских догм есть элементы и христианства, и домусульманских астральных культов. Они считают, что бог представляет собой неразрывное единство трех ипостасей (Смысл, Имя, Врата), которые периодически воплощаются в пророках. Алавиты верят в переселение душ, отвергают обрядовые и моральные запреты ислама, обожествляют Иисуса, почитают христианских апостолов, некоторых святых и мучеников, справляют рождество и пасху. Кроме того, в их учении сохранились элементы зороастризма — культ Солнца, Луны, звезд. Алавиты делятся на две категории: «амма» (непосвященные) и «хасса» (посвященные). Хасса — высшая каста общины, которая владеет священными книгами и толкует их непосвященным аллегорически, не раскрывая «тайного» смысла. Посвящение можно пройти только после специального курса обучения, куда женщины категорически не допускаются. Свой культ нусайритские имамы отправляют по ночам в купольных часовнях, расположенных на возвышенных местах.

Немало схожих с алавитами черт имеет и шиитская секта друзов, которых в Сирии насчитывается около 200 тысяч. Подобно алавитам, друзы делятся на «неведающих» и «разумных», и только последним дозволено участвовать г. богослужениях, которые проводятся в ночь с четверга на пятницу в культовых зданиях, называемых «хальва». В число «разумных» могут входить как мужчины, так и женщины; среди «разумных» выделяются также «совершенные», являющиеся для друзов высшим религиозным авторитетом.

Доктрина друзов возникла в XI веке, когда группа исмаилитов провозгласила загадочно исчезнувшего халифа Хакима воплощением бога в человеческом образе. Особо ревностным приверженцем и проповедником нового учения был мусульманин Дарази, отсюда и название общины — друзы.

Друзы верят в переселение душ, причем, по их убеждению, смерть любого друза обязательно совпадает с рождением в одной из друзских семей младенца, в которого и переселяется душа умершего. Они не считают для себя обязательными мусульманские обряды, а из исламских праздников и торжеств отмечают только праздник жертвоприношения ид аль-адха и общешиитский траурный день ашура.

В Сирии 90 процентов друзского населения живет в провинции Эс-Сувейда; в одноименной столице провинции расположена и резиденция главы секты.

Исмаилитов, составляющих одну из самых влиятельных шиитских сект в исламском мире, в Сирии относительно немного — около 80 тысяч, которые сосредоточены в основном в провинции Хама, своем традиционном сирийском центре.

Сект образовалась в VIII веке в результате раскола среди шиитов и признала своим имамом Исмаила ибн-Джафара, а после смерти Исмаила — его сына Мухаммеда. В дальнейшем и среди исмаилитов было немало разногласий, основную причину которых нужно искать не в теологии, а в политике: кого считать последним имамом и воплощением бога на земле, то есть в вопросе власти. Принципиальных же теологических противоречий между сектами исмаилитов нет.

В исмаилизме также имеются две ветви: «внешняя», общедоступная, и «внутренняя», доступная лишь трем высшим ступеням секты. «Внутреннее» учение основано на аллегорическом толковании Корана и шариата. Согласно «внутренней» доктрине, единым началом множественных явлений мира является бог-абсолют, который выделяет из себя первую эманацию божества, Мировой Разум. Тот выделяет вторую эманацию — Мировую Душу. Мировая Душа производит первичную материю, которая уже создает землю, созвездия, планеты, живые существа. Исмаилиты признают переселение душ и считают, что душа каждого человека имеет возможность получить от одного из пророков божественное откровение. Причем в самом совершенном виде, по мнению исмаилитов, это откровение выражено в Коране — основе основ всего ислама.

Такая гибкость и эластичность канонов ислама, позволяющая при желании втиснуть в них весьма отдалившиеся друг от друга учения, объясняет быстрый и бурный марш мусульманской религии по Арабскому Востоку и многим странам Азии и Африки.

Религиозная многоплановость ислама определяется прежде всего тем, что он зиждется на догмах иудаизма и христианства так же, как многие мечети зиждутся на фундаментах арамейских храмов и византийских базилик.

Ислам учит, что бог, в которого верят иудеи и христиане, тот же бог, из ничего сотворивший мир и человека, что и у «правоверных» мусульман, и пророки, имена которых называются в Ветхом и Новом заветах, действительно принадлежали посланникам Аллаха, которые несли слово божье людям. Но люди не слушались ни Юсуфа (Иосифа), ни Мусу (Моисея), ни Закарию (Захария), ни Ису (Иисуса). Даже Ибрахима (Авраама) не послушались люди, хотя он первый начал проповедовать веру в Аллаха и положил начало арабам и евреям. Люди отвергли, исказили или забыли то, чему учили их пророки, и тогда Аллах предпринял последнюю попытку — направил людям Мухаммеда, своего последнего пророка, «печать Аллаха», через него дав им слово божье в виде Корана. Это — последнее предупреждение людям, последний дарованный им милосердным Аллахом шанс встать на праведный путь, больше таких предупреждений не будет до конца света и судного дня. А в день суда всем людям будет воздано по их делам, и кого ждут полные неземных наслаждений райские кущи, а кого — ад и геенна огненная.

Легенда о первом человеке, его жене, дьяволе и змее-искусителе в исламской трактовке почти не отличается ст христианской версии. По Корану, первого человека звали Адам. Создав его, Аллах потребовал, чтобы все ангелы поклонились его творению. Среди послушных ангелов нашелся один бунтовщик по имени Иблис, который категорически отказался кланяться человеку, за что был изгнан из рая на землю, где и стал дьяволом. Он же. Иблис, через змея-искусителя убедил жену Адама Хаву вкусить от запретного плода райского дерева. Разгневанный Аллах сбросил на землю вслед за Иблисом и Адама с Хавой, причем приземлились они в разных местах, а встретились в Аравии, неподалеку от Мекки, и на месте встречи Адам построил Каабу.

Подобное сходство основополагающих религиозных преданий в немалой степени способствовало тому, что ислам поделил человечество на три категории: «правоверных», то есть самих мусульман, ибо только мусульмане правильно поклоняются Аллаху; «неверных», к которым отнесены были все идолопоклонники и многобожники, и «ахль аль-китаб» (людей Писания), промежуточную категорию, на которую снисходила божья благодать в виде Священного писания, но была людьми искажена. К ахль-китаб относились христиане, иудеи, месопотамская секта сабиев и зороастрийиы. Им позволялось исповедовать свою веру, жить в мусульманском государстве, им гарантировались жизнь, свобода и неприкосновенность имущества. За это ахль аль-китаб должны были платить поземельный и подушный налоги. Другое название таких людей — «ахль аз-зимма» (люди, находящиеся под покровительством).

Однако покровительство, обещанное христианам Сирии на заре ислама, вместе с этой зарей и развеялось. Уже в конце VIII века аббасидский халиф Харун аль-Рашид, как уже упоминалось, уничтожил в Дамаске все церкви, построенные после мусульманского завоевания, а членам разрешенных христианских сект приказал носить отличительные одежды. Еще дальше пошел халиф Аль-Мутаваккиль. В 850–854 годах он предпринял новую кампанию борьбы с ахль аз-зимма. По его приказу всем христианам и иудеям отныне надлежало прибить к своим домам изображения дьявола, могилы предков сровнять с землей, на улицах появляться только в желтых одеждах, а ездить исключительно на мулах и ослах, да и то в деревянном седле, к луке которого предписывалось подвязать два шара размером со спелый гранат. Неповиновение каралось смертью[54].

Притеснения немусульман, и христиан в первую очередь, то ослабляясь, то ужесточаясь, продолжались вплоть до XX века. До сих пор старики сирийцы вспоминают слышанный от дедов рассказ о жуткой резне 1861 года. В побоище, спровоцированном мусульманскими экстремистами и поддержанном турецкими властями, в одном Дамаске было убито около 5 тысяч христиан, всего же в Сирии тогда их погибло более 25 тысяч.

Религиозные разногласия изо всех сил пытались разжигать и европейские колонизаторы — англичане и французы. Интересы друзов противопоставлялись интересам суннитов, алавитов стравливали с исмаилитами и всех мусульман настраивали против христианского меньшинства. К каким трагическим последствиям такая политика привела в Ливане, хорошо известно. В Сирии семена раздора, посеянные иноземными захватчиками, не проросли благодаря достижению политической независимости и демократическим преобразованиям в стране.

В сегодняшней Сирии благосостояние гражданина, его служебная карьера, положение в обществе не зависят от его религиозных убеждений. В подтверждение можно привести тот факт, что Хафез Асад, президент САР, принадлежит к алавитам, которые составляют лишь 11–13 процентов всего мусульманского населения. В учреждениях сидят в одних отделах и шииты, и сунниты, и христиане. На базаре витрину одной лавки может украшать флажок с изречением из Корана, а в другой — висеть большой чеканный крест с распятием; причем оба соседа-лавочника, поджидая покупателей, будут вместе распивать кофе и играть в шиш-беш. Сирийцы с равной охотой рассказывают анекдоты как про глупого попа, так и про жадного муллу. Более того, мне приходилось встречать немало людей, которые хотя и не называли себя атеистами, но открыто высказывали сомнения в существовании бога. Их вопросы и каверзные замечания на религиозные темы вызывали среди сирийцев споры, порой даже бурные, однако в спорах не было обид, ярости, слепой нетерпимости. Сирийский ковчег, несущий столько религий по неспокойным водам исламского моря, стал совсем мирным судном.

Глава 8

Обычаи, праздники, обряды

— Главное, чтобы у тебя бургуль[55] не очень набух. Залей неполный стакан бургуля водой — и жди ровно полчаса. Только плохая хозяйка ждет без дела. А хорошая, не теряя времени, берет острый нож, полкило петрушки, двести граммов листьев свежей мяты… Знаешь, как надо выбирать мяту? Чтобы листья по краям были без бурых пятнышек. Я мяту беру по четвергам у зеленщика Мансура с Тиджары[56], зять моего двоюродного брата его дочке в прошлом году гланды удалял, Амир его зовут, он у вас в Ленинграде учился… Да, так берешь зелень петрушки и мяты, три-четыре маленькие луковички — запомни, маленькие, — все это шинкуешь. Мелко режешь и восемьсот граммов помидоров. А тут и бургуль готов. Отжимаешь его руками, пока между пальцами не перестанет течь вода, и смешиваешь с зеленью. Соли кладешь немного, чайную ложку. Потом чайную ложку черного перца. Таббуле, когда он в тарелке, должен дразнить язык, а когда во рту — ласкать его, а не обжигать. Перемешай. Заправь сперва лимонным соком, затем оливковым маслом. И того и другого по полстакана — но, заклинаю, не экономь на масле, как моя соседка Зейнаб, добродетельная женщина, — мир с ней! — но скупая. Берет то кукурузное, то растительное. Нет, ты уж бери настоящий зейт зейтун[57], и тогда, би-лля би-р-расуль ва би ибнихи Хусейн[58], ты сможешь порадовать десять человек гостей превосходным таббуле, какой не стыдно подать на стол в самых лучших домах Дамаска.

Так жена одного знакомого сирийца, узнав о моем интересе к сирийской кухне, втолковывала мне, как следует готовить таббуле — зеленый салат, без которого в Сирии не обходится ни один званый обед. Да и к семейным трапезам часто подается эта всем доступная по цене и исключительно вкусная закуска. Если попытаться определить, какое национальное блюдо самое популярное в Сирии, в «тройку победителей», несомненно, войдет таббуле.

Я неоднократно пробовал испытать свои кулинарные способности в приготовлении этого кушанья и — клянусь! — брал лучшую зелень, самые крошечные луковички и только оливковое масло, но такого вкусного таббуле, каким меня угощали в сирийских домах, мне так и не удалось создать. Вероятно, моей стряпне не хватало главного, без чего любое национальное блюдо остается механическим соединением составных частей, — традиции. Именно она — традиция, передаваемая из поколения в поколение, «одушевляет» блюдо, придает ему гастрономическую завершенность.

Кулинарные традиции арабов восходят, так же как и у других народов, к истокам их истории, но сирийская кухня выделяется среди кухонь прочих арабских стран благодаря трем характерным особенностям.

Во-первых, благодатный климат ключевых районов страны издавна обеспечивал стол самыми разнообразными продуктами: злаками, бобовыми, зеленью, овощами, фруктами, специями. Поварам было из чего выбирать, чтобы приготовить самые изысканные кушанья. Во-вторых, в силу исторических причин сирийская кухня вобрала в себя и ассимилировала рецепты персидской и турецкой кухонь, которые сами по себе разнообразны и неповторимы. В-третьих, особая склонность сирийцев к удовольствиям, доставляемым вкусной и обильной трапезой, о чем сами они говорят не без гордости, хотя и с определенной долей юмора. Касем Дагестани описывает, например, чиновника, некоего Абу-Салеха, который вышел утром по делам и вдруг увидел пастуха со стадом баранов. Один баран, «закормленный так, что с него чуть ли не стекал жир», поразил воображение Абу-Салеха и «возбудил в нем скрытый аппетит». Не владея собой, он попытался тут же купить барашка, но получил отказ. Тогда гурман отложил все дела, отправился вслед за стадом на другой конец города, нашел владельца вожделенного барана и заключил с ним сделку. Невзирая на потерянный день и немалую цену, которую взял с него торговец, Абу-Салех вернулся домой триумфатором, немедля пригласил на обед соседа, шейха Саида, а барашка передал своей второй жене, известной искусством готовить махшият — фаршированные мясные блюда. Когда барашек был готов, к Абу-Салеху пришел шейх Саид, и «съели они столько, сколько захотел Аллах, чтобы они съели».

Мясные блюда, хотя н сделались в последние десятилетия более доступными для широкого населения, все же относительно недешевы и сейчас. Раньше же бедняк, как в известном рассказе про Насреддина, мог лишь подержать лепешку над мясной шорпой богача. Может быть, поэтому сирийскую кухню отличает разнообразие овощных кушаний, сложных как по приготовлению, так и по вкусовой гамме.

Еще одно типичное блюдо такого рода — «хоммос», распространенный в Сирии не менее, чем таббуле. Это гороховая паста, заправленная чесноком, лимонным соком и растительным маслом, — но сколько же существует вариантов! Хоммос тахинный и свекольный, горчичный и баклажанный, творожный и перечный… На ужине в Доме инженеров в Хомсе я насчитал восемнадцать видов хоммоса, что, по заверению хозяев, не составляло и трети всех существующих его разновидностей.

Хоммос подают на овальных тарелочках и едят хубзом (лепешкой), пользуясь согнутыми ее кусочками как ложкой. Это, кстати заметить, единственное, что в Сирии едят без столовых приборов: вопреки распространенному мнению о якобы свойственной арабам манере все есть руками, за шесть лет на Ближнем Востоке я ни разу не видел, чтобы арабы, будь то горожане или бедуины в деревнях, ели руками то, что я, коренной москвич, предпочел бы есть вилкой и ножом. Хотя в сказках «Тысяча и одна ночь» о человеке, лакомящемся рисом, говорится, что когда рука его тянулась к блюду, она была «как воронья лапа», а когда подносилась ко рту, то становилась «как верблюжье копыто»… Времена меняются, меняются и обычаи — одни больше, другие меньше.

К последним, которые не слишком изменились, с некоторой оговоркой можно причислить отношение сирийцев к спиртному. Оговорку следует сделать, потому что число мусульман, вкушающих запрещенное исламом зелье, по сравнению с прошлыми временами несоизмеримо выросло. Однако пьют сирийцы очень немного и нечасто. Вино, хотя и производится в Сирии, популярностью не пользуется. Импортные напитки стоят слишком дорого. Классический национальный алкогольный напиток — арак, виноградная водка крепостью около 53 градусов, настоянная на анисе. Сирийцы разбавляют его пополам холодной водой и пьют со льдом, закусывая орешками. Традиционный стол обходится обычно без алкогольных напитков, еду запивают водой, соками, иногда пивом. Часто спиртное отсутствует и за праздничным столом, что вовсе не мешает веселью. Вкусные блюда радуют желудок сирийца, душу же услаждают зрелища и музыка. Если на вечере играет хороший ансамбль, это уже половина гарантии того, что гости будут довольны.

Однажды нам с женой довелось побывать на полуофициальном ужине, который давал в ресторане «Растан» под Хомсом один высокопоставленный сирийский чиновник. Столы в зале были расположены двумя вытянутыми полукругами. За дальним столом в конце зала сидела основная масса приглашенных, а самые почетные гости занимали вместе с хозяином вечера половину стола у журчащего мраморного фонтанчика. Напротив, за тем же столом, разместились артисты. «Это цыгане!» — с восторгом сообщили нам и добавили, что часть труппы постоянно живет в Сирии, а часть приехала из Ливана переждать у своей сирийской родни трудные времена[59].

Во внешности артистов нет ничего такого, что бы сразу отличало цыган от любых других исполнителей у нас на родине, и я пытаюсь найти какие-то скрытые признаки, указывающие на их цыганское происхождение. Артистов десять человек, пятеро мужчин и столько же женщин. Мужчины в серых «дишдашах» (рубахи до пят) и такого же цвета пиджаках — вполне традиционный арабский наряд. Отсутствует у них и такой, казалось бы, непременный цыганский атрибут, как гитара; вместо гитар — струнные инструменты: аод, быз. У одного из исполнителей — набор барабанчиков из обожженной глины. Женщины одеты ярко и достаточно традиционно: длинные закрытые платья, шали, много золотых украшений. Все женщины — брюнетки; четверым из них лет по двадцать, и подобраны они, как говорится, на любой вкус: одна статная, высокая, две другие худые, длинноволосые и подвижные, четвертая — смешливая розовощекая толстушка, пятая старше других, ей за тридцать. Она встает из-за стола, проходит на середину зала. Открывает рот. При этом нижняя часть лица остается неподвижной, зато поднимается верхняя, словно откидывается крышка сосуда. Вздергивается крутой, орлиный нос, солнечными зайчиками выстреливают в гостей два золотых передних зуба. Мощный, грудной голос сотрясает стены летнего ресторана, и, хотя мотив песни арабский, сомнения рассеиваются: так петь может только цыганка.

Песня длится ровно семнадцать минут без аккомпанемента, однако никто не проявляет каких-либо признаков утомления. Напротив, восторг слушателей от куплета к куплету растет, и они то и дело принимаются прихлопывать в ладоши. Но вот певица умолкает, и начинаются танцы, которые исполняются уже под музыку. Танцуют в основном девушки — каждая из артисток по очереди и все вместе, рассредоточившись по залу так, чтобы все гости могли их видеть. Танцы вначале медленные, движения плавные, тягучие, и газовые платки, повязанные на бедрах у танцовщиц, вздрагивают в такт ритмичным покачиваниям тела. От танца к танцу темп нарастает, девушки движутся все быстрее, в движении уже не только ноги и бедра, но и плечи, руки, шея; танцовщицы выдергивают гребни из причесок, и длинные волосы рассыпаются по плечам, чтобы тут же взвиться и завертеться вокруг головы шелковистым черным ореолом. С каждой минутой все больше накаляются и исполнители и зрители, наконец не выдерживает один гость, другой — и вот уже все присутствующие, невзирая на чины и звания, покидают свои места за столом и отплясывают в центре зала вместе с цыганками-танцовщицами.

Сирийцы любят танцевать и охотно выходят «на пятачок», играет ли цыганская музыка, исполняет ли поп-группа «тяжелый рок», или оркестранты наигрывают веселый, легкомысленный «танец уточки». И все же предпочтение отдают музыке своей, национальной, которая для европейского уха почти так же трудна, как китайская, и которую они готовы слушать бесконечно — на работе и дома, в переполненном автобусе и в салоне автомобиля. Не смолкает национальная арабская музыка и на торжественных концертах, семейных вечерах, политических, религиозных и обрядовых праздниках.

Праздником, корни которого глубже и крепче других уходят в традицию, считается свадьба.

Касем Дагестани в «Истории большого арабского дома» рассказывает о судьбе своей и ныне здравствующей дальней родственницы Джихад-ханум. Ее свадьба откладывалась целых три года — столько времени потребовалось жениху, чтобы собрать «махр» (выкуп за невесту), составивший весьма крупную сумму. Впрочем, и приданое за невестой давали богатое. Дагестани пишет, что день свадьбы явился и днем демонстрации приданого — целой процессии, поглядеть на которую вышли и мужчины и женщины, причем и те и другие держались порознь, и среди мужчин нельзя было увидеть женщину или в группе женщин — мужчину. Все, кто решил посмотреть на свадебное шествие, пришли в новых одеждгх, что надевают по пятницам (выходной у мусульман). Мужчины были в красных фесках-тарбушах или кашемировых чалмах, женщины — полностью закутанные в черный «хиджаб» (покрывало), из-под которого выглядывают лишь кисти рук.

Процессия выступила из дома невесты в квартале Аш-Шугур на юге города и по улице, которая позже станет главней улицей базара Хамидия, двинулась по направлению к дому жениха. Мужчины несли сундуки с посудой, различной домашней утварью. Дорогие и ценные вещи доверялись лишь «атталям», опытным носильщикам, которые переносили их на руках или на голове — для устойчивости в этом случае на голову водружался специальный деревянный обруч. Огромную десятирожковую люстру из горного хрусталя — подарок брата — разобранной несли десять носильщиков: на каждой голове по рожку; впрочем, в доме жениха люстру уже поджидал продавший ее известный торговец люстрами Абу-Хосни, чтобы немедля собрать и повесить в свадебном зале — лучшая реклама его магазину на базаре Аль-Арвам.

Другая группа носильщиков несла одежды, у каждого на вытянутых руках по отдельной паре платья, завернутой в голубой вышитый бархат. Затем следовала еще одна группа носильщиков с одеждами, обернутыми в хорасанские шали. За ними — еще носильщики, которые несли украшения и косметику, уложенные в прозрачные сосуды из стекла, дабы зрителям было видно содержимое. Следом несли обувь всевозможных моделей, в том числе и тридцать пар деревянных «кабакиб» — самой распространенной в то время женской обуви, представляющей собой подошву с ремешками на двух высоких вертикальных дощечках-опорах. Столь открытые «босоножки» имеют два бесспорных достоинства: во-первых, в них нежарко летом, а во-вторых, они позволяют модницам демонстрировать расписанные хной ногти и ступни.

Большое внимание публики, продолжает повествование Дагестани, привлекла мягкая мебель, обитая бархатистой, расшитой серебром и золотом тканью голубого и красного цвета. В некоторых старинных дамасских домах куски подобной ткани как реликвию могут показать и сегодня; из нее шили накидки для тех, кто отправлялся в хаджж, и называлась такая накидка «сарима». По возвращении из Мекки накидка становилась «святой»; особенно ценной считалась сарима, если в нее удавалось вшить кусочек мухмаля из покрывала Каабы[60].

Общее число носильщиков приданого Джихад-ханум приближалось к двумстам, и большая их часть представляла и тем самым рекламировала те или иные ремесла.

Однако самым примечательным в шествии, по мнению зрителей (а свадебную процессию обсуждали потом много недель), были пятнадцать очень редких, угольно-черных и крупных, как лошади, мулов. Их вели группами по пять (по числу пальцев на руке). Черные мулы призваны отвести нечистую силу (шайтана), а также дурной глаз. От дурного глаза помогали голубые кольца, развешанные на пышной сбруе мулов. Висящие рядом с магическими кольцами белые ракушки должны были принести молодоженам счастье.

Подле каждого мула с важностью выступал носильщик. специально выделенный для такого случая цехом носильщиков. На нем длинная накидка, одна пола которой, дабы не мешать при ходьбе, заткнута за алый дамасский кушак, шаровары синего сукна, надеваемые в особо торжественных случаях, и новые красные башмаки, стоимость которых возмещалась устроителями шествия.

Процессию возглавлял высокорослый бородатый шейх в ярко-красной, расшитой золотой джуббе[61] и чалме, украшенной зеленой бахромой. В левой руке он держал огромный посох, а правой раскачивал курильницу с благовониями, время от времени выкрикивая: «Счастлив, кто славит пророка! Великосердный славит пророка!» Шейху вторит группа юношей и девушек, опрыскивающих тех из зрителей, кто протягивает к ним руки, из бутылок с ароматной водой: «Говоря, поминайте имя Аллаха! Славьте пророка!» И так — до самого дома жениха…

Следует заметить, однако, что доставка приданого в дом жениха отнюдь не означает начало свадебной церемонии. Согласно обычаю, «гулять» свадьбу начинают порознь, мужчины в одном доме (или половине дома, если другого дома пет), женщины — во втором. Гулянья могут длиться по нескольку дней и заключаются в нескончаемых беседах, воздаянии должного свадебному угощению, слушании музыки, играх и плясках. Мужчины обычно отплясывают старинный танец «сабли и щита», во время которого двое или несколько танцоров, вооруженные маленьким круглым щитом и саблей, совершают высокие прыжки, имитируя нападение или парируя сабельные удары. Игры эти порой оканчиваются весьма плачевно, однако «сабля и щит» по сей день остается излюбленным праздничным танцем сирийцев, в котором можно показать свою ловкость, быстроту и храбрость.

Приблизительно то же самое происходит в это время и на женской половине, только танцы у женщин, несомненно, менее воинственные, а в набор развлечений входит еще и щеголяние друг перед другом нарядами и украшениями. Редкую возможность заглянуть в день арабской свадьбы на женскую половину дает описание Изабель Бертон: «Приблизительно в полночь накануне свадьбы длинная процессия родственниц, подружек и служанок вошла в зал, где мы, приглашенные, сидели вдоль стен. Каждая из женщин несла гирлянду из фонариков. Невеста шла в середине, поддерживаемая, как водится, с обеих сторон. Это была красивая девушка лет 15–16; ее великолепные каштановые волосы до пояса, разделенные на две пряди, заплетены и унизаны жемчугом… К щекам, подбородку и лбу приклеены алмазные звездочки, которые царапаются и мешают нам ее поцеловать.

На следующий день состоялась свадьба — простая, но трогательная церемония. Всех нас собрали в большом зале, куда вскоре вошел вали[62] в сопровождении женщин семьи; горько плача, к нему приблизилась невеста, упала на колени и поцеловала отцу ноги. С трудом сдерживая волнение, вали поднял дочь и надел ей на талию пояс, усыпанный драгоценными камнями, — часть приданого, — который теперь никто не имеет права расстегнуть, кроме мужа. На этом церемония закончена.

Вскоре после этого невесту в той же процессии отводят к дому жениха. У дверей невесту встречают ее отец и отец жениха. Жених преклоняет колени, целует ноги своего отца, обнимает тестя. Затем помогает невесте, которая пока еще в вуали, сесть па трон, похожий на небольшую беседку, где она принимает поцелуи и поздравления присутствующих женщин. Полчаса спустя одна из родственниц провожает невесту в отдельную комнату, куда вскоре приводит жениха соответственно родственник с его стороны. Дверь закрывают, и оркестр принимается наигрывать веселую музыку. В этот момент, как я выяснила, происходит следующее: жениху в присутствии обоих родственников дозволяется поднять вуаль, расстегнуть пояс на талии невесты и обменяться с ней несколькими фразами. Это первый раз, когда они видят друг друга.

Затем их выводят обратно в зал, и веселье продолжается до полуночи, после чего гости расходятся и оставляют молодых наедине»[63].

В наши дни, конечно, не увидеть свадебной процессии, подобно той, что описывает Дагестани, и вряд ли кто в приданое дочери включит алмазный пояс, как вали в рассказе Изабель Бертон: и во времена молодости автора «Истории большого арабского дома» подобная демонстрация достатка, несмотря на черных мулов и амулеты, приводила, по его словам, к тому, что «богатые становились большими завистниками, бедные — большими ненавистниками». Все чаще начинают в сегодняшней Сирии справлять свадьбы не в домах, а в ресторанах. В остальном же традиции почти не нарушены: свадьба проходит за обильным праздничным столом, под музыку и поощрительное улюлюканье, с песнями и танцами. Молодые часто бывают едва знакомы друг с другом; за невестой дают приданое, которое уже заранее обговорили, жених готовит требуемый махр, составляющий весьма значительную сумму, на собирание которой у жениха и его родственников уходит не один год, а если жениху помощи ждать не от кого — то порой и десятилетия. В этом причина того, что мужчины в Сирии женятся относительно поздно, в среднем в возрасте 32 лет. Поздние браки, несомненно, создают определенные социально-демографические проблемы, и молодежь, особенно городская, склонна считать махр пережитком старины; тем не менее в этом древнем обычае, узаконенном шариатом, присутствует и бесспорная житейская логика, рожденная бедностью и тяжелым экономическим положением в феодальные времена: женись, когда будешь в состоянии обеспечить семью. Справедливости ради следует добавить, что к свадьбе жених выплачивает родителям невесты только половину назначенного махра, вторая же половина передается им лишь в том случае, если муж их дочери когда-либо решит разорвать семейные узы. А развестись в Сирии проще простого. Достаточно мужчине лишь трижды произнести слово «таляк!» (развод) — и ты разведен. Вернуть же изгнанную жену можно после того, как она побывает замужем за другим.

В центральной сирийской прессе нередко появляются статьи, посвященные вопросам нравов и морали, в том числе и проблеме разводов. Так, в газете «Тишрин» от 17 июля 1984 года рассказывается о человеке, который как-то сгоряча, да еще в присутствии свидетелей, крикнул супруге: «Таляк! Таляк! Таляк!» Спохватился, но было уже поздно. Пришлось отправлять жену и вторую половину махра к ее родственникам, а самому думать, как исправить содеянное. Имелся лишь единственный выход: выдать жену замуж, затем устроить развод и вновь самому на ней жениться. Правда, от развода до замужества должен пройти определенный срок, почти год, который закон устанавливает, дабы в случае рождения ребенка была уверенность в отцовстве. Но что поделаешь? Вспыльчивому мужу удалось уговорить одного знакомого холостяка вступить в фиктивный брак со своей бывшей супругой спустя положенный срок; однако еще через год, когда пора было сей альянс расторгать, возникла неожиданная проблема: холостяк, оценив преимущества семейной жизни, и женщина, сравнив достоинства мужей и сделав вывод не в пользу первого, категорически отказались разводиться. Оставшийся ни с чем бывший муж попытался опротестовать свой развод через суд, однако судьи отклонили его претензии: все было сделано по закону.

Коснувшись вопроса брака в Сирии, несколько слов стоит сказать о многоженстве. Да, согласно религиозным и государственным законам, всякий сириец имеет право состоять в браке с четырьмя женщинами одновременно, однако на практике этим правом пользуются все реже и реже. Сирийцев, имеющих в своем гареме «полный комплект» — четырех жен, — мне вообще не довелось встретить, хотя, рассказывают, такие люди в Сирии есть. Двоеженцев и троеженцев немало среди сельских жителей, прежде всего это знатные и зажиточные бедуины, но и в деревне статистика полигамии медленно, но неуклонно повторяет тенденции города, где даже на двойной брак, не говоря уже о тройном и четверном, решаются считанные единицы. Что ж, как говорится, им виднее: полторы тысячи лет исламской эры — достаточный срок, чтобы взвесить все «за» и «против»…

Будучи мусульманской страной, Сирия чтит и соблюдает праздники, установленные исламской религией. Два наиболег пышно и широко отмечаемых из них — ид аль-фитр и ид аль-адха. Ид аль-фитр — «праздник разговенья» (разговенье по завершении поста в месяце рамадан).

Согласно традиции, именно в этот месяц пророку Мухаммеду было передано первое «откровение» Аллаха, и в этой связи правоверным в дневное время суток предписывается воздерживаться от еды, питья, развлечений. Запрещается и курение, однако это вопрос спорный, по крайней мере в Сирии: ярые курильщики утверждают, что. во-первых, во времена пророка курение не было известно и потому не могло быть запрещено, а во-вторых, условия поста требуют, чтобы ничто не попадало в желудок, табачный же дым дальше легких не идет и потому может быть приравнен к воздуху, на который, как известно, запрет не распространяется.

Только от захода до восхода солнца разрешается подкреплять свои силы пищей, что породило весьма своеобразную, только в рамадан существующую специальность — «мусаххир». Мусаххиров никто не назначает и не выбирает, они сами, добровольно, так сказать, «на общественных началах», берут на себя обязанность объявлять «сухур» — предрассветное время, когда мусульманам можно в последний раз поесть перед наступлением дневного поста. Раньше мусаххиры определяли приближение рассвета кто по звездам, кто по крику петуха, сегодня они больше полагаются на будильник; однако по-прежнему предрассветную тишину в рамадан разом рассеивают их барабаны и трещотки, звонки и стук в двери, распевные призывы просыпаться… И так 28 или 29 дней, в зависимости от того, когда народится новая луна, — рамадан, хотя и лунный месяц, ненамного короче обыкновенного. Испытание не из простых, и тем приятнее по его окончании порадовать себя праздником. Последние три-четыре дня рамадана мусульмане находятся в приподнятом настроении, одаривают мусаххиров и с нетерпением ждут начала ид аль-фитра.

Правда, ид аль-фитр предсказать невозможно, его объявляют официально исламские законоведы на основании свидетельства знатоков, следящих за появлением новой луны; выстрел из пушки или голос муллы, возвещающие об окончании поста, может прозвучать и поздно вечером, и после полуночи, и рано утром, застав правоверных врасплох, но никто не возражает. Главное, праздник наконец пришел.

Для истинного мусульманина ид аль-фитр начинается еще до наступления рассвета с визита к парикмахеру и посещения бани, после чего, вымытый и в чистой, новой одежде, он отправляется на восходе солнца в ближайшую мечеть на праздничную службу. В Дамаске особо престижным считается в это утро посетить мечеть Омейядов. После молитвы люди поздравляют друг друга, а затем идут на кладбище, возлагают на могилы покойных родственников цветы или миртовые ветви, читают стихи из Корана, дабы склонить благословение Аллаха к душам умерших…

Вернувшись домой с кладбища, мусульмане устраивают дома праздничный семейный завтрак, который, впрочем, ничем не отличается от обыкновенного, разве что в него обязательно включаются оливки. Считается, что оливки способствуют переходу от поста к регулярному питанию.

Заканчивается завтрак, и наступает час, которого с таким нетерпением ждали дети. Отцы выдают им «праздничные». и они мчатся на улицу, чтобы пуститься в круговорот удовольствий, которые сулит детям праздник. Для них па скверах и площадях в считанные минуты собирают качели и карусели, выставляют настольные игры, летки со сладостями и разнообразными фруктовыми шербетами, выкатывают ярко разукрашенные тележки с игрушками. Развлечения длятся столько, на сколько хватает мелочи в кармане, бесплатных удовольствий на праздничных мини-базарах нет. Взрослые отправляются по магазинам и на базары: надо купить подарки родным, детям, подготовиться к приему гостей. В праздник разговенья, который длится в Сирии два дня — 1-го и 2-го числа месяца шавваль, — мясники, кондитеры, зеленщики выручают столько, сколько не удается выручить за месяц торговли в обычные дни.

Te, кто в ид аль-фитр идет в гости, должен через два-три дня ответить встречным приглашением, что иногда является делом достаточно обременительным: за день порой приходится наносить по нескольку визитов и в каждом доме усаживаться за обильно накрытый стол, иначе нельзя — обидишь хозяев.

Ид аль-фитр известен арабам также и под другим названием — «ид ассагир» (малый праздник). Большой же праздник, именуемый в Сирии «ид аль-адха», отмечается несколько позже, с 10 по 13 месяца зу-ль-хиджжа, и совпадает с завершением ежегодного паломничества мусульман в Мекку. Так, в 1984 году, например, ид аль-фитр пришелся на 27 июня, а ид аль-адха — на 4 сентября. Но хотя хронологически ид аль-адха следует после праздника разговенья, главным праздником исламского календаря является все же ид аль-адха, а не ид аль-фитр.

Ид аль-адха переводится как «праздник жертвоприношения» и унаследован от культовых обрядов доисламской эпохи. В его основе лежит легенда, тесно переплетенная с христианской притчей о том, как бог, желая испытать Авраама (Ибрахима у арабов), потребовал, чтобы тот принес ему в жертву сына своего Исаака (у арабов — Исмаила). Не смея ослушаться столь авторитетного приказа, Авраам отвел несчастного юношу в укромное место, занес над ним нож — но тут явился ангел и удержал его руку. Вместо сына он предложил принести в жертву невесть откуда взявшегося ягненка.

Начиная с первых исламских халифов, в дни ид аль-адха мусульмане совершают жертвоприношения. Конечно, обряд не каждому по карману, однако зарезать хотя бы одного барана — вопрос престижа семьи, и деньги на его приобретение стараются собрать во что бы то ни стало. Горожане своих баранов обычно приобретают загодя и привязывают их к колышкам прямо на газонах под окнами, в сквериках и даже па зеленой разделительной полосе улиц, чтобы дать им нагулять побольше жира. В ид аль-адха в жертву приносятся миллионы и миллионы животных, в основном овец (за неимением таковых допускается приносить в жертву верблюдов, коров, коз), и поголовье скота за несколько дней сокращается настолько, что у властей порой возникает озабоченность за сельское хозяйство в целом. Правда, по традиции (Ибрахим якобы трижды заносил нож над сыном) мясо убиенного животного полагается разделить па три части: одну оставить себе, другую подарить родственникам, а третью отдать беднякам. Так что баранина в большинстве арабских стран, хотя и предназначена богу, идет все же впрок. В Сирии эти дни еще называют «айям тамрик» — дни заготовки мяса. Однако в местах паломничества, куда к празднику жертвоприношения собирается огромное число мусульман, каждый из которых желает принести в святых местах жертву, мясо девать просто некуда. Мне довелось видеть документальные кинокадры, показывающие, как в Саудовской Аравии целые горы убитых жертвенных животных бульдозерами сталкивали в наскоро вырытые ямы и заваливали песком — это спасает от эпидемий. Нашлось бы немало желающих скупить мясо на вывоз, однако саудовские ваххабиты, эти «пуристы ислама», отказываются торговать принесенными в жертву животными.

Ид аль-адха, во время которого на три-четыре дня прекращают работу все государственные учреждения Сирии и большинство частных, проходит, как и другие мусульманские праздники, в приемах гостей, посещениях кофеен, приобретении подарков и обнов, прогулках по оживленным центральным улицам. Накануне праздника принято также навещать могилы умерших близких, украшать надгробия цветами, лавром, красными лентами, а на рассвете прочитать там первую молитву, добавляемую в эти дни к пяти ежедневным.

Похороны — еще один религиозный обряд, о котором уместно рассказать в этой главе. Покойника полагается предать земле как можно скорее, желательно в день его смерти. С одной стороны, это вызвано поверьем, что быстрое погребение избавляет умершего от якобы испытываемых им земных мучений. С другой стороны, такая необходимость продиктована условиями жаркого климата. Кроме того, задержка похорон воспринимается соседями как свидетельство финансовых затруднений в семье. Смерть близкого родственникам полагается принимать с видимым спокойствием, не принято громко плакать, кричать; боль утраты должна смягчаться уверенностью в том, что усопший продолжает существование в загробном мире. Через несколько часов после смерти покойного обмывают, заворачивают в «кафан» (саван в виде белого мешка, завязываемый белой тесемкой поверх головы и под ногами) и кладут в гроб, который либо несут на руках, либо везут в автомобиле с громкоговорителями, откуда раздаются слова молитвы. Гроб приносят в мечеть, где над умершим читают «хаватим» (суры Корана, подобающие такому случаю). Затем тело доставляется на мусульманское кладбище, извлекается из гроба и кладется на правый бок в нишу на дне могилы — таким образом, лицо покойного, уже освобожденного от савана, обращено в сторону Мекки. Выражать соболезнования сирийцы приходят в течение первых трех дней с 6 до 8 часов вечера, затем — на седьмой день после смерти и через сорок дней. При этом ближайшим родственникам покойного — жене и старшему сыну — говорят: «аль-ауд би-саляматкум» (да компенсируется это вашим здоровьем).

Традиционный спутник сирийских торжеств, празднеств, застолий — наргиле, известное также иод персидским названием «кальян». Слово «наргиле» происходит от турецкого «наргиль», означающего «орех». Название в данном случае отражает суть: когда в XVI веке из Европы проникла курительная традиция на Ближний Восток, наргиле и в самом деле изготовлялись из кокосовых грехов. Такие наргиле (в Египте их до сих пор называют «джауза» — от арабского слово «орех») лет сто назад еще пользовались популярностью среди сирийских крестьян, однако развитие стекольного производства вытеснило с рынка наргиле из кокосов, заполнив «курительные» ряды куда более удобными, красивыми и прочными наргиле из современных материалов.

На дамасском базаре Хамидия есть ряд наргиле, где среди торговцев существует строгая специализация. Человек, надумавший обзавестись наргиле, сначала выбирает «шишу» — изящный сосуд из стекла, чаще всего цветного, с отходящей от стенки трубкой. Шиша — основная, хотя и не самая важная часть наргиле и служит вместилищем для воды.

Затем, уже в другой лавке, он приобретает «раас», или «голову» наргиле, которая изготовляется из фарфора или меди и представляет собой полую насадку на горловину сосуда затейливой вытянутой формы, с сужениями ч утолщениями, обвешанными колокольчиками и медными побрякушками. В верхнюю часть рааса помещается специальный табак, который, впрочем, сирийские курильщики наргиле категорически запрещают называть этим расхожим словом, недостойным, на их взгляд, настоящего курева, — но об этом позже.

Там же, где куплен раас, следует приобрести и подставку для наргиле, иначе угольки, которые могут выпасть при курении, прожгут ковер, после чего подбирается весьма интересная часть прибора — «нарбиш». Эго кожаная трубка, сверху оплетенная проволокой, которая может быть золотой, серебряной или медной, и присоединяется сна одним концом к патрубку шиши, а другим — к мундштуку. Для разных случаев жизни существуют разные типы нарбиша. В путешествие с собой берут короткий и прочный нарбиш; дома используют нарбиш длиной около полутора метроз — наргиле с такой трубкой достаточно удобно переносить из комнаты в комнату, а длины нарбиша хватает, чтобы дым успел охладиться; для гостей надо прикреплять к шише самый длинный из всех, какие имеются в доме, нарбиш; чем он длиннее, тем большее почтение выказано гостю. Нарбиш от четырех до шести метров — отнюдь не редкость, и в лавке вам их предложат сколько угодно.

Мундштук, называемый в Сирии «фам», хотя и самая малая, но самая дорогая часть наргиле. Настоящий курильщик никогда не удовольствуется простым деревянным мундштуком, какие предлагают в кофейнях, у него в кармане на такой случай лежит «фам» из двух или более кусочков янтаря или из серебра: такой мундштук гигиеничен и легко чистится.

Теперь, когда все детали собраны, можно провести пробное испытание наргиле. Для этого шиша заполняется на три четверти либо простой, либо ароматизированной водой, а на горловину насаживается раас, после чего надо попробовать потянуть ртом воздух. Если через патрубок пойдет вода, значит, уровень ее слишком высок и воду надо отлить; если же вода только забулькает не поднимаясь, то наргиле готово к употреблению, и осталось лишь выбрать табак. Что тоже дело непростое.

На каком из множества видов табака остановить начинающему курильщику наргиле свой выбор? Взять ли подслащенный медом «масри» из Египта, или трубчатый «бури», или популярный в Саудовской Аравии и Йемене «джадак» — вымоченные в растительных маслах фрукты? Либо положиться на совет торговца, у которого вся витрина заполнена баночками с этикетками: «аджами», «лядакани», «измирли», «хинди», «йамани», «адани»… Если покупатель сириец, он скорее всего выберет «тимбак», прессованные листья которого рекомендуют перед курением промыть в семи водах, чтобы несколько ослабить его крепость. Промытый тимбак надо отжать, скатать в шар размером со сливу и положить в раас. В отличие от джадак, на который угли кладутся в маленькой ж£ровенке, на тимбак кусочек раскаленного древесного угля помещается непосредственно сверху. Уголек этот, называемый «харас», тоже непростой, формой напоминает карамельку и посередине имеет отверстие — на сирийском базаре их продают связками, как у нас баранки. Теперь можно делать первую затяжку, под бульканье воды наполняя легкие душистым, прохладным дымом…

Для курения наргиле повсюду существуют многочисленные кофейни-курильни (никакого отношения ч опиумным курильням не имеющие: употребление наркотиков в Сирии преследуется законом), где людно и днем и вечером. Кофейни — популярнейшее место, заменяющее сирийцам весь набор заведений, в каких проводят время мужчины европейских стран. Подразумеваются, конечно, те заведения, куда принято ходить без женщин — в арабской кофейне женщину встретить просто немыслимо. Мужчины же, неторопливо потягивая свое наргиле, коротают часы за чинными нескончаемыми беседами, диапазон которых безграничен: от решения сложных семейных и деловых проблем до обсуждения глобальных вопросов политики. Разговор можно иногда прервать для партии-другой в нарды или домино.

Во время рамадана, завершив дневной пост последней молитвой, в такой кофейне люди порой собираются, чтобы послушать выступление профессионального рассказчика. Столики и стулья — единственная мебель кофейни — расставляются полукругом, освобождая для чтеца импровизированную сцену. Есть две категории рассказчиков: одни усаживаются на возвышение и, раскрыв на коленях книгу, читают ее, передавая голосом художественные и драматические нюансы. Другие текст свой знают наизусть и, декламируя, расхаживают по сцене и между рядами, подкрепляя повествование жестикуляцией и мимикой. Сюжеты обычно берутся из старинных арабских сказок и эпосов, например из романтической истории Антара и Аблы. Антар бен Шаддад, согласно этой легенде, полюбил свою двоюродную сестру Аблу и, по арабскому обычаю имея на нее преимущественное право, попросил ее руки. Однако, будучи сыном араба от черной рабыни, он также считался рабом до той поры, пока отец не освободит его от рабства. Отец отказался дать сыну свободу, и Антар потерял возможность жениться на своей возлюбленной Абле. К счастью для молодого человека, его племя в скором времени оказалось втянутым в битву, которая стала складываться в пользу противника. Оскорбленный Антар, известный своей храбростью и силой, отказался брать в руки оружие. Тогда отец крикнул ему: «В бой, и ты свободен!» Антар бросился в гущу сражения, враг был разбит, и герой получил в жены прекрасную Аблу.

Беседуя или слушая рассказчика, посетители кофейни подкрепляются чаем и, как это следует из названия заведения, кофе. Чай сирийцы заваривают по-особому, заварку заливают холодной водой и доводят до кипения на медленном огне. Подают в маленьких грушевидных стаканчиках иногда уже сладким и даже приторным, иногда — предлагая сахар отдельно, к каждому стаканчику в маленькой сахарнице, как две капли воды похожей на подставку для яиц. Точно таким же образом готовится и подается «згурат» — цветочный чай из набора сушеных лепестков, ароматный и очень приятный на вкус желтоватый напиток.

Кофе, в отличие от табака, родина которого — Латинская Америка, и чая, импортируемого в Сирию из Индии и Шри-Ланки, — продукт исконно арабский и заслуживает особого разговора.

Широко известно предание о некоем йеменце, решившем попробовать плоды, которые с таким удовольствием поедали его козы, и тем самым облагодетельствовавшем человечество открытием кофе. Все знают арабский сорт кофе «арабика»; менее известно, что «мокко» — тоже арабский сорт и происходит от названия йеменского порта Моха. Еще до возникновения этого города в тех местах жил шейх по имени Шадли, который угощал своих торговых партнеров напитком из кофейных зерен. «Постепенно они к нему пристрастились, ощутив его живительную силу, начали увозить кофейные зерна, а взамен оставлять свои товары. Так и случилось, что вокруг хижины шейха сначала возникло небольшое селение, а затем вырос крупный торговый город, и имя ему дали Моха, что в Европе превратилось в „Мокко“ и стало названием сорта кофе. И даже горы вокруг Мохи, сплошь покрытые кофейными плантациями, расположенными террасами на склонах, получили название „Кофейные“. Когда шейх умер, над его могилой возвели мечеть, а его имя стали поминать в утренних молитвах как имя патрона города, покровителя арабских кофеен, вразумившего род людской пить кофе и покупать кофейные зерна»[64].

Существует множество способов приготовления кофе, и по крайней мере десяток претендует на титул «кофе по-арабски». Не берусь оспаривать справедливость этих притязаний, отмечу только, что большинство путешественников, пивших кофе в Сирии в XVIII и XIX веках, упоминают следующий рецепт. Свежие кофейные бобы тщательно очищаются от кожуры (из нее тоже варят напиток, называемый «кышр») и на железном листе прожариваются до коричневого — именно коричневого, а не черного цвета. Поджаренные зерна толкут в ступе в порошок, в кипящую воду засыпают две столовые ложки на средний медный кофейник. Помешивая, держат на медленном огне, пока кофе не начнет «убегать». Снимают, дают немного остыть, снова нагревают до начала кипения, опять снимают с огня — и так четыре-пять раз. В крохотные фарфоровые чашечки без ручек в бронзовых или серебряных подстаканничках сперва кладется сахар, если кофе желают пить сладким. Затем ложкой по всем чашечкам поровну распределяется белая пузырчатая ненка, образующаяся на кипящем кофе, — «каймак», и лишь потом разливается жидкость. Такой кофе получается ароматным, крепким и густым; рассказывают, некоторые даже, выпив кофе, ложечкой доедают гущу, чего мне, признаться, лично видеть не приходилось. Однако засвидетельствую, что приведенный выше способ приготовления кофе употребляется в Сирии и теперь.

Распространен в Сирии еще и так называемый бедуинский, очень крепкий кофе — «ахве мурра», приправляемый кардамоном. Этот невероятно горький кофе подается обычно один раз за встречу всем присутствующим из одной двух чашек по очереди. Хотя в пиалу наливается буквально несколько капель ахве мурра, после двух-трех порций даже самое здоровое сердце начинает колотиться так, будто собирается выскочить из груди. Поэтому угощающего лучше вовремя остановить, слегка покачав пустой чашечкой, иначе вам будут подливать еще. и еще.

Сирийцы обожают кофе, пьют его в любое время суток. С кофе начинается любая беседа, им она заканчивается. Без кофе не обходится ни одно событие, ни одно мероприятие, ни один праздник.

Увы, невозможно объять необъятное. Одна глава популярной книги не в состоянии исчерпать столь глубокую тему, как обряды и празднества, отмечаемые в Сирийской Арабской Республике. Тем не менее есть один праздник, к которому испытывают интерес все читатели и без хотя бы краткого упоминания которого этот рассказ нельзя было бы считать законченным. Это Новый год.

Арабы, пользуясь сразу двумя календарями (мусульманским лунным и григорианским солнечным), Новый год встречают дважды. И тот и другой официально общевыходные дни. Может, потому, что отмечать один и тот же праздник дважды — многовато, а может быть, по каким-либо другим причинам оба Новых года сирийцы встречают без излишнего шума и веселья. Новый год хиджры сопровождается домашним ужином, подарками близким, у мусульман — праздничной молитвой.

Новый год в ночь на первое января, встречаемый как христианами, так и мусульманами-арабами, проходит за накрытым столом в гостях или у себя дома. Елок в Сирии очень мало, и вместо новогоднего дерева кто ставит в вазу цветы, кто — сосновую лапу. Дамаскинцы предпочитают веточку омелы с белыми ягодами-сережками. На праздничном столе — те же описанные выше напитки и блюда. Кроме одного, готовящегося только на Новый год, — это «атаиф ас-сафиери», сладкий белый творожный пудинг, который выкладывается на тарелки из фигурных формочек и сверху поливается прозрачным сахарным сиропом, превращающим молочную белизну в белоснежную искристость айсберга. Кушанье подают на десерт, в самом конце вечера, и при этом собравшиеся, пожимая руки знакомым и целуя родственников, часто говорят друг другу: «Да будет этот год для вас такой же белый, как этот пудинг».

Глава 9

Река мудрости

Сирию, как и любую другую страну, невозможно понять или хотя бы представить, не ознакомившись, по крайней мере в общих чертах, с ее культурной жизнью, искусством, творчеством.

Экономисты утверждают, что признаком здоровой, развивающейся экономики являются новостройки. Берусь добавить: признак здоровья и развития культуры общества — это читающие люди. Всякому гостю, прибывшему в Дамаск и смотрящему на все доброжелательным, непредвзятым взглядом, уже через несколько часов станет очевидно: сегодняшняя Сирия — страна строящая и страна читающая. Сирийцы читают на скамеечках в парках, располагаются в двориках домов и на зеленой полосе газона, разделяющей транспортную магистраль; людно в библиотеках национальных и в библиотеках культурных центров зарубежных стран; никогда не бывает пусто в просторном читальном зале Советского культурного центра в Дамаске. Книги заполняют стеллажи и полки, и каждый пришедший может взять для чтения любую из них. К услугам тех, кто желает приобрести книгу для личной библиотеки, многочисленные книжные магазины и лавки. Правда, половина полок занята броскими, в ярких, заманчивых суперобложках, «триллерами», «вестернами», гангстерскими и шпионскими романами на английском, французском, немецком языках, зато другая половина — произведениями арабских авторов разных эпох и переводами на арабский язык лучшей зарубежной беллетристики, в том числе из Советского Союза и других социалистических стран. Не могу не заметить, что интерес к советской литературе у сирийцев весьма велик: переводы наших авторов не залеживаются в книжных магазинах. «Привези что-нибудь из книг», — всякий раз, когда я летел домой в отпуск, просили меня сирийские друзья, и если мне с великим трудом удавалось в Москве раздобыть книгу Максима Горького, Николая Островского или Чингиза Айтматова на арабском языке, то радость от такого подарка была велика. В домах выпускников советских вузов мне доводилось видеть библиотеки на русском языке, насчитывающие две-три тысячи томов.

Сегодняшние сирийцы ценят, помнят и изучают культурное наследие предков, что чрезвычайно важно, ибо культура народа — это одно из тех ключевых и в то же время тончайших понятий, которое не может существовать в отрыве от прошлого; культура нынешняя объективно продолжает культуру прошлого, точно так же как сама будет продолжена культурой будущего.

Истоки арабской культуры и искусства САР уходят еще в доисламский период, в V–VII века, и представлены такими поэтами, как Имру-уль Кайс, Зухейр, Антар. Основной поэтической формой в те времена была касыда — стихотворное произведение о тягостях и радостях жизни бедуинов. Причем касыда составлялась в строго определенном порядке: сперва оплакиваются покинутое становище, разлука с возлюбленной, вспоминаются славные подвиги, совершенные в покидаемом краю, воспеваются его красоты, а затем идет хвала племени или главному герою и хула враждебному племени или отрицательному персонажу. Но если структура касыды была канонической, то ритмические размеры ранних арабских стихов разнятся — некоторые исследователи считают, что ритм стиха зависел от ритма поступи верблюда, на коем восседал поэт-кочевник.

Духовная культура общества находится в зависимости от роста производительных сил и политического состояния общества. VII–VIII века — период стремительного роста Арабского халифата, как политико-экономического, так и территориального. Столь бурное развитие государства не могло не вызвать мощную волну подъема в области культуры: вчерашние кочевники жадно впитывали знания и культуру покоряемых народов, с дерзостью победителей стремясь познать все, что знали побежденные.

Уже первые халифы династии Омейядов вошли в историю как покровители науки и искусства. Известно, например, что халиф Муавия вызвал в столицу империи Дамаск арабского ученого Абид б юн Шарня аль-Джурхуми и повелел записать общую историю арабов. Такая книга — «Китаб аль-мулюк ва-Акбар аль-мудун» («Книга королей и крупнейших городов») — написана, но, увы, не сохранилась.

При халифе Хишаме начался массовый перевод на арабский язык произведений зарубежных авторов — персидских, греческих, римских. Именно в тот период, в начале VIII века, профессия переводчика в халифате сделалась одной из самых престижных и уважаемых. Спрос на «переводную литературу» был столь велик, что книги в самом прямом смысле ценились на вес золота.

Впитав знания античных авторов, египтян, византийцев, индийцев, арабы совершили беспрецедентный скачок в развитии собственной культуры и науки. IX и X века не без оснований называют иногда «эпохой мусульманского Возрождения», «золотым веком арабского халифата», давшим миру целую плеяду настоящих титанов мысли. В Сирии можно встретить немало улиц и площадей, именуемых Аль-Кинди — в честь величайшего ученого и мыслителя IX века Абу Юсуфа Якуба бен Исхака аль-Кинди, оставившего труды по философии, астрономии, астрологии, химии. Аль-Кинди написал книгу по метеорологии и трактат об изготовлении духов и благовоний. Аль-Кинди интересовался также военным и оружейным делом и дал описание нескольких десятков видов различных сабель. Известны его переводы на арабский работ греческих философов, снабженные критическими комментариями. Замечательны его рассуждения о Вселенной: по мнению аль-Кинди, Вселенная находится в постоянном движении и имеет сферическую форму; время при этом возникает с началом движения материи!

В том же столетии жил и работал Мухаммед бен Муса аль-Хорезми, выдающийся математик, который продвинул дальше науку о десятичных числах, незадолго до того пришедшую на Восток из Индии. Аль-Хорезми был не арабом, а узбеком, но писал на арабском, работал при дворе аббасидского халифа, и арабы считают его представителем арабской науки. Сборник задач, составленный им к предмету своих математических исследований, аль-Хорезми назвал «Китаб аль-мухтасар фи Хисаб аль-джабр ва-ль-мукабаля» («Сокращенное руководство по математике»), откуда слово «аль-джабр» позже перешло в европейские языки как «алгебра». От имени ученого (аль-Хорезми) образовано слово «алгоритм», которое сегодня ежедневно произносят тысячи математиков, физиков, кибернетиков, — воистину нерукотворной и нетленный памятник!

Аль-Фараби, настоящее имя которого Абу Наср Мухаммед ибн Тархан, известен как талантливый философ и социолог, популяризатор воззрений Аристотеля и неоплатоник. Его перу принадлежит одна из первых в мире «утопий» — «Книга воззрений жителей идеального города», где автор размышляет об устройстве современного ему общества, пытаясь разработать «идеальную социальную модель». На ряд европейских языков переведен его «Большой трактат о музыке», в котором аль-Фараби описал свойства многих музыкальных инструментов и выдвинул ряд теоретических положений, оказавших влияние на средневековую музыкальную теорию.

Одним из образованнейших людей своего времени был Абу Райхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни, родившийся в 973 году в Хорезме и бывший, так же как Хорезми, узбеком. Бируни побывал в Индии, где изучил индийскую философию, теологию, математику. Знал греческую философию. Занимался астрономией, математикой, физикой, фармакологией, историей, литературой. Бегло говорил на турецком, санскрите, иврите, фарси, труды свои (а их было около 150) писал на арабском языке. Широко известны его «Канон Масуда» — энциклопедия по всем наукам, и прежде всего по астрономии; «Аль-Атхар аль-Бакыйа» — хронология древних народов; «Ас-Сайдаля фи-ат-тыб» — книга по фармакологии, только в нашем столетии уже выдержавшая несколько изданий.

Эпоха расцвета арабской культуры и науки выдвинула целую плеяду блестящих ученых-медиков. Имя Авиценны (Абу Хусейна ибн Абдаллаха ибн Сины), о котором написана не одна книга, стало синонимом врачебной добросовестности, трудолюбия, таланта. Студенты медицинских институтов до сих пор изучают его знаменитый «Канон врачебной науки» — медицинскую энциклопедию в пяти частях, — который явился итогом опыта греческих, римских, индийских и среднеазиатских врачей.

Наряду с «Каноном» Ибн Сины в Европе вплоть до XV века медицину преподавали по справочникам, книгам и трактатам Абу Бакра Мухаммеда бен Закарии ар-Рази, известного также как Разес. Великий иранский ученый-энциклопедист, врач и философ, Закария ар-Рази (865–925 или 934) начинал свою исследовательскую деятельность как алхимик. В тридцатилетием возрасте он серьезно увлекся медициной и, в противовес традиционным методам терапии, предложил лечение с помощью химических препаратов. Его методы были настолько необычны, что даже Авиценна отказывался применять их, а Бируни обвинял Разеса в том, что он своими снадобьями калечит людей. Самобытность ар-Рази проявлялась во всем: в его теологических работах, высмеивающих «пророков», его изысканиях в области астрономии, литературы, музыки, философии. Его позиция как ученого и человека выражена в учении о том, что нельзя слепо верить в заведомо якобы известное и не следует закрывать глаза там, где, казалось бы, исчезает привычная «логика»; он призывал постоянно пересматривать все известные теории, ибо, считал он, любая теория в какой-то момент может быть опровергнута, включая и его собственную теорию о зыбкости всех теорий.

Труды Разеса и Авиценны оказали большое влияние на другого выдающегося сына арабского народа — Абу-ль-Валида Мухаммеда Ахмеда ибн Рушда, известного более под латинизированным именем Аверроэс. Живший в XII веке, Аверроэс более двух десятилетий был главным лекарем при дворе Альмохадов — правителей Магриба и Аль-Андалуса. Медикам известны его работы по эпидемиологии оспы и исследования сетчатки глаза. Но основную славу снискала Аверроэсу его философская доктрина: он утверждал, что материя и мир существуют вечно, а не сотворены из «ничего». Из этого Аверроэс делал решительный вывод о том, что индивидуального бессмертия быть не может. Учение Аверроэса. противоречащее основополагающим религиозным догмам, подвергалось гонениям со стороны как христиан, так и мусульман и тем не менее в течение нескольких столетий продолжало будоражить умы и Востока и Запада. А в эпоху Возрождения в Италии существовали приверженцы его учения, именовавшие себя «падуанскими аверроистами».

Названные выше имена — лишь малая часть великих мыслителей раннего арабского средневековья, каждый из которых достоин глубочайшего уважения человечества: это аль-Газали и аль-Джахиз, Ибн Асакир и Абу-ль-Фида, Ибн Хальдун и Ибн аль-Атир, Яакут и аль-Идриси. историки и химики, географы и медики, путешественники и математики, философы и астрономы…

Общий расцвет культуры сопровождался и подъемом арабского литературного творчества. В халифате Омейядов был записан первый экземпляр Корана, рождались произведения в прозе и стихах. Литература арабов, словно волшебное зеркало, сквозь века пронесла отражение того, что происходило тогда в молодой и могучей империи: блестящие внешние победы халифов, роскошь придворной жизни, богатство вельмож — и все обостряющееся неравенство среди мусульман халифата: неравноправие, угнетение народа, ожесточенная борьба за власть.

В этот период творили такие поэты и писатели, как Абу Нувас, Ибн аль-Фарид, Хасан ибн Табит, Ибн аль-Зубейр Асади, Абдулла ибн Оман. Переводились на арабский язык индийские и персидские сказки, которые позже легли в основу знаменитой «Тысячи и одной ночи». Растущие классовые противоречия породили политические оды, в которых власть имущие обвинялись в отходе от исламских идеалов. Возник жанр рассказов «шуттар», которые аналогичны так называемым плутовским, или авантюрным, рассказам. В шуттар главными героями (их также называли «шуттар»; ед. ч. «шатыр») выступали те, кто из-за какой-нибудь несправедливости оказывался на самом низу общественной лестницы. Это могли быть нищие, плуты, мошенники, шуты — но все шуттар наделялись благородством и порядочностью, которых ни на дирхем не было у их антиподов.

Жанр, подобный шуттар, издавна существует в устном творчестве многих народов. Обездоленные видели в этих рассказах хоть какую-то возможность отомстить угнетателям, посмеяться над их глупостью, чванливостью, скупостью. Однако арабские шуттар играли в халифате куда большую роль. Известно, что они разжигали в народе недовольство, поднимали на бунт, требовали у властей изменений к лучшему. Арабские вельможи вынуждены были считаться с шуттар как с реальной и небезопасной силой, время от времени идя им на уступки, а порой даже обращаться к ним за помощью. Так, например, рассказывают об одном герое-шатыр Али-Зибаке, который в 443 году хиджры по просьбе самого халифа остановил вспыхнувшую в Багдаде междоусобицу суннитов и шиитов. В качестве отдельных отрядов герои шуттар нередко участвовали в войнах и всегда отличались героизмом и неустрашимостью — так по крайней мере утверждают столь авторитетные источники, как труды аль-Джахиза и ат-Табари. Широкая популярность персонажей шуттар в народе объясняется еще и тем, что их прообразы существовали и в доисламской поэзии арабов-кочевников. «В доисламский период „шуттар“ назывались „са’алюк“, — пишет сирийский критик и литературовед Фейсал ад-Джарф. — Типичный „са’алюк“ — это человек, изможденный голодом и нищетой, но его, несмотря ни на что, трудно победить или покорить. „Са’алюк“ — это храбрый защитник своих прав… от нищеты, притеснений, от несправедливости шейхов»[65].

Одним из ярких представителей арабской поэзии средневековья является Абуль-Аля аль-Маарри, который родился и большую часть своей жизни прожил в сирийском городке Мааррет ан-Нуаман и потому особо близок сегодняшним сирийцам.

Настоящее имя поэта, родившегося в 973 году, было Ахмед ибн Абдулла ибн Сулейман, но он взял псевдоним аль-Маарри, чтобы подчеркнуть любовь к родному городу. Судьба обошлась с ним сурово: в трехлетнем возрасте оспа изуродовала ему лицо, лишила зрения. И все же аль-Маарри овладел грамотой, а затем отправился в Багдад. Там он изучал историю и юриспруденцию, языки, литературу, астрологию, философию, участвовал в научных и литературных диспутах. По возвращении на родину аль-Маарри уединился в своем доме и полностью посвятил себя поэзии, до конца дней ведя аскетический образ жизни. Люди называли его «пленник трех темниц», под первой темницей подразумевая слепоту, под второй — стены дома, которые аль-Маарри почти не покидал, а третьей — плен поэтической души в теле аскета.

Стихи аль-Маарри проникнуты печалью и пессимизмом, их называют «поэзией мировой скорби», но, как всякое настоящее высокое искусство, его поэзия просветляет и очищает, она гуманна. Самое значительное из произведений аль-Маарри — драма «Рисалят аль-гуфран» («Письма о прощении»). В трех частях ее, на три столетия предвосхищая Данте, автор проводит читателя через рай, ад и чистилище, разносторонне анализируя проблемы религии, философии, литературы, истории.

Нашествия монголов, а затем турецкое иго черной тучей опустились на Арабский Восток, и Сирию в частности. Оттоманские паши беспощадно подавляли малейшие проблески свободомыслия, делали все, чтобы вытравить арабскую национальную культуру.

Но душу народа ни убить, ни поработить не под силу даже самым могучим и безжалостным тиранам. В XIX веке, с ослаблением турецкой империи, в арабских странах вновь начинает возрождаться национальная литература, издаются журналы и газеты на арабском языке. Центрами литературы наряду с Каиром, где в эмиграции работали сирийские литераторы, становятся Дамаск и Халеб. Во второй половине XIX — начале XX века творили такие писатели и просветители, как Ризкалла Хассун, переведший на арабский некоторые басни Крылова; Халиль Мардам, автор статей о выдающихся сирийских писателях, позже написавший государственный гимн Сирии; дамаскинец Адиб Исхак, неутомимый борец за свободу и независимость, блестящий эссеист и публицист…

В 20-х годах нашего столетия, когда национально-освободительная борьба против турецкого господства переросла в борьбу против французских колонизаторов, вместе с широкими демократическими массами Сирии в строю стояли писатели и поэты — аль-Фурати, призывавший арабов к единству, очеркист Наджиб ар-Райис, названия сборников которого — «Борьба» и «Рана» — говорят сами за себя, новеллист Шихаб ад-Джабари, поэт Хайруддин аз-Зурук и многие другие.

Разгром фашистской Германии, завершившийся в 1945 году, дал мощный импульс всем антифашистским, антиимпериалистическим, демократическим силам. Тогда же открывается новый период в сирийской арабской литературе. Журнал «Ат-Тарик», который Всемирный Совет Мира в 1950 году наградил Золотой медалью мира, публикует материалы о великой победе советского народа, знакомит читателей с жизнью, успехами советских людей, строящих социалистическое общество. Пишет свои огненные строки прозаик Мубарак ад-Дариби из Кунейтры, познавший всю горечь нищеты, прошедший через застенки и чудом избежавший смертного приговора за свою непримиримость к израильским оккупантам. Выходят в свет рассказы первой сирийской писательницы Ульсат аль-Идлиби, в которых она говорит о борьбе за раскрепощение женщин, неотъемлемой части демократического движения. Ее героини восстают не только против французской оккупации, но и против феодального семенного уклада, ставящего женщину в положение рабыни.

Советские читатели, интересующиеся арабской литературой, хорошо знакомы с произведениями современных сирийских авторов, выходившими на русском языке. С романом Ханны Мины «Парус и буря», сборником рассказов Закарии Тамера «Дамаск пожарищ», сборником рассказов сирийских писателей «Непобежденное молчание», многочисленными и регулярными публикациями сирийских стихов и прозы в периодических изданиях.

Ханна Мина, по общему признанию, один из ведущих писателей Сирии, отличительной и обязательной чертой сегодняшней сирийской литературы считает боевитость, наступательность, а в литературе, скатившейся на примиренческие, оборонительные позиции, видит признаки декадентства и вырождения. Долгом каждого прогрессивного писателя он считает борьбу за единение сил.

Сплочению арабских литераторов активно способствует Союз арабских писателей, центральное отделение которого находится в Дамаске, а филиалы действуют в Халебе, Хомсе, Хаме и Латакии. Созданный при поддержке правительства САР в 1969 году. Союз ведет широкую просветительскую работу, издает наиболее прогрессивные и талантливые произведения. Кроме того, Союз арабских писателей издает три периодических журнала: ежемесячник «Аль-Маукыф аль-Адабий» («Литературная позиция»), двухмесячник «Аль-Адаб аль-Адабий» («Зарубежная литература») и «Ат-Турас аль-Арабий» («Арабское наследие»), выходящий раз в четыре месяца. Позиции, на которых стоит Союз, отражены в тексте «Призыва арабских писателей и ученых ко всем образованным людям мира», принятом в ливанском городе Триполи 30 июля 1982 года: «На тех, кто несет людям слово, лежит историческая ответственность. И именно слово, проникнутое ответственностью, твердость всех честных людей доброй воли необходимы в сегодняшней обстановке.

Пусть же громко и отчетливо звучит голос всех образованных людей против сионистских захватчиков. Пусть решительно звучит их голос против американского империализма. Пусть голос человеческой совести звучит против реакционных режимов…»[66].

Развитие национальной культуры в Сирийской Арабской Республике не ограничивается прогрессивными шагами в литературе. Выступая в 1984 году на открытии библиотеки «Аль-Асад» — просторного шестиэтажного здания с большими читальными залами, с помещениями для театральных представлений, кинопросмотров, лекций, хранилищами, способными вместить до 6 миллионов томов, — министр культуры САР подчеркивала, что необходимо развивать и национальную кинематографию, драматическое и хореографическое искусство, архитектуру, живопись, скульптуру.

Проблема кинематографии, самого массового из всех видов искусства, для Сирии сегодня особенно актуальна. Если театр, знавший периоды подъема и упадка, имеет в арабской культуре глубокие корни — от средневековых марионеточных представлений и театра теней, теперь известного под турецким названием «карагез», до современной арабской социальной драмы и постановок Шекспира, Мольера и даже Сухово-Кобылина, — то сирийское кино еще очень и очень молодо. Показ кинофильмов в Сирии, впрочем, начался в начале века, когда в 1908 году в Халебе первая немая лента была заправлена в ручной кинопроектор. А в 1916 году турецкий губернатор Дамаска торжественно открыл первый городской кинозал, сгоревший месяцем позже из-за неполадок в аппаратуре. Первая сирийская картина — «Осужденный невинный» — была снята в 1927 году, и в течение последующих 35 лет частные сирийские компании отсняли около двух десятков художественных фильмов; все они представляют интерес в лучшем случае лишь для историков кино. Фейсал ад-Джарф пишет, что эти фильмы ставили авантюристы на тривиальные любовные, детективные или ковбойские сюжеты. Этот период в кинематографии полностью не оправдал надежд и чаяний арабских масс.

Если не датой рождения, то переломным моментом в развитии национального кино Сирии следует считать 1963 год, когда возникла Генеральная организация кинематографии. Тогда в ее штатное расписание входило всего шесть должностей, а на техническом вооружении была одна-единственная камера. Тем разительней прогресс последних двух с лишним десятилетий. Сейчас в сирийском кино работают свои, национальные специалисты, получившие за рубежом высшее кинематографическое образование; сняты десятки фильмов не только развлекательных, но и остросоциальных, и некоторые из них отмечены наградами на кинофестивалях в Карфагене и Ташкенте.

И все же трудностей много. Не хватает кинозалов — на всю страну их около сотни, и практически все они находятся в частной собственности. Это, в свою очередь, сказывается на демонстрируемом репертуаре, поскольку владельца интересует прежде всего коммерческая сторона дела, прокат. Более половины импортируемых лент поступает из Италии и Франции, но за три года в Сирии мне ни разу не довелось побывать на картинах Антониони, Феллини или Рене Клера; крутятся в тесных, прокуренных залах лишь так называемые «остросюжетные» фильмы. Причем «острота» сюжета заключается в количестве выстрелов, драк, погонь и намеков на постельные сцены (потому «намеков», что сами сцены показу не подлежат). То же самое относится и к сирийскому телевидению, которое нередко идет на поводу у потребителя.

Но недостаток опыта — дело поправимое, когда не закрываешь глаза на собственные ошибки, а стремишься их преодолеть. Сирийский кинематограф знает свои задачи и пытается решить их в прессе, на симпозиумах и фестивалях, для обмена опытом проводит в стране недели зарубежных, в том числе неоднократно и советских, фильмов. В Дамаске (к сожалению, в одном только кинотеатре) демонстрируются лучшие ленты советского кино, перед зрителями выступают популярные советские актеры и режиссеры, на этих встречах не бывает свободных мест в зале. Интерес к советскому киноискусству исключительно высок не только у рядовых зрителей, но и у профессиональных сирийских кинематографистов. А работать над собой и учиться у других и есть гарантия успеха. Такого, например, какой в октябре 1984 года имел на Карфагенском кинофестивале в Тунисе сирийский художественный фильм «Городские сны», поставленный режиссером Мухаммедом Малясом. Картина получила сразу пять наград: золотой приз фестиваля, приз за лучший сценарий, приз за лучшую женскую роль, исполненную актрисой Ясминой Халлят, поощрительный приз за исполнение детской роли и специальный приз Международной лиги юристов за политическое и социальное содержание ленты.

Немалого прогресса Сирийская Арабская Республика добилась и в области изящных искусств. В стране создан Союз художников, при Дамасском университете открыта Академия изящных искусств, где учатся около 700 студентов. Выставки и вернисажи проводятся в культурных центрах, театрах, музеях. Навсегда запомнилась мне скульптура молодого художника из Хамы Нашата Раадуна, демонстрировавшаяся на выставке летом 1984 года в дамасском Национальном музее: скульптура называлась «Ливан» и изображала мужчину, каждой мышцей устремившегося вперед — и в то же время застывшего на месте. Одной рукой он охватил голову, другая рука сжимает меч, насквозь пронзивший его грудь… Художественным творчеством в Сирии занимаются не только те, для кого искусство — профессия, но и множество любителей, свой досуг проводящих с кистью или резцом в руке. Именно об этом сказаны слова выдающегося сирийского художника Фатиха Мударрыса, широко известного как у себя на родине, так и за рубежом, обладателя дипломов Парижской и Римской академий изящных искусств, профессора Дамасского университета: «Возьму на себя смелость сказать, что искусство — национальное увлечение сирийцев…»

Период расцвета переживает сейчас сирийское музыкальное искусство, развитию которого правительство страны, министерство культуры уделяют большое внимание. В консерваториях Дамаска и Халеба преподают главным образом сирийские и советские музыканты. С их помощью сотни сирийских юношей и девушек ежегодно получают высшее музыкальное образование, овладевают игрой на различных музыкальных инструментах, становятся исполнителями, певцами, композиторами. И, зная классическую европейскую музыку, предпочтение, как правило. отдают традиционной арабской — залог того, что эстафета национальной культуры в надежных руках. Мне приходилось бывать на праздничных концертах в Дамаске, Хомсе. Халебе — исполнение европейской классики слушатели награждали аплодисментами. И громом оваций неизменно взрывался зал, когда объявляли номер из репертуара арабской классической музыки.

Основные традиционные арабские музыкальные инструменты — это канун — разновидность гуслей, струны которого исполнитель перебирает особыми металлическими коготками, надевающимися на пальцы наподобие наперстка; уд — струнный инструмент, отдаленно напоминающий лютню, с двумя грифами по шесть струн на каждом; бзок — другой струнный инструмент типа мандолины с длинным грифом; дарбака — разные по величине барабанчики, похожие на широкогорлые кувшины, у которых вместо дна туго натянутая овечья или верблюжья кожа; мизмар — тростниковая флейта.

На флейте сирийцы играют с особой виртуозностью. «На вооружении» у флейтиста обычно до трех десятков тростниковых флейт разных тональностей, и держит он свой инструмент у уголка рта, сбоку, так что порой даже непонятно, как рождается волшебная переливчатая мелодия.

Что же касается современной арабской музыки, то, на вкус автора, по приятности мелодий и зажигательности ритмов многие сирийские песни и ритмы не уступают, а нередко и превосходят популярные европейские песни и инструментовки. Арабские мелодии звучат повсюду — в городах и деревнях, в машинах и автобусах, в лавках и на стадионах.

Стадионов, следует заметить, в Сирии с каждым годом становится все больше и больше: вместе с подъемом национальной творческой культуры ширится тяга и к культуре физической. В Сирии создана Генеральная федерация спорта, в различных городах действуют многие спортивные секции. Практически с нуля поднимать в стране спортивную работу — задача не из легких, и для ее решения дружественную руку помощи, как всегда, протянул Советский Союз. Сирийских спортсменов тренируют сегодня опытные советские тренеры по футболу, баскетболу, волейболу, борьбе, тяжелой и легкой атлетике, гимнастике, стрельбе, боксу, плаванию, гандболу. Результаты нескольких лет работы превзошли все ожидания: сирийским атлетам удалось не только составить слаженные команды, показать неплохие любительские результаты, но и небезуспешно начать представлять страну на международной арене. Об авторитете, уже завоеванном Сирией в спортивном мире, свидетельствует тот факт, что в одном из ее городов — Латакии — в 1987 году намечено провести X Средиземноморские игры.

Глава 10

Тополя в пустыне

Только там, где рядом со стариной, ее наследием рождается и растет новое, может продолжаться жизнь. Если в фольклоре многих народов вестником новой жизни считается аист, то в национальной экономике стран в роли аистов выступают подъемные краны, держащие в своих вытянутых стрелах-клювах новорожденные блоки будущих строений.

В Сирийской Арабской Республике строительство идет буквально повсюду. Появляются новые кварталы в Дамаске, Хомсе, Халебе. Вырастают поселки вдоль новых автострад, пересекающих страну во всех направлениях. Там, где вчера стояли глинобитные хижины, возводятся аккуратные каркасы трех-четырехэтажных зданий. Через реки переброшены новые мосты, в море вытянулись широкие бетонные ладони пирсов и причалов, горы прорезали тоннели ширящейся железнодорожной сети.

Однако успехи Сирийской Арабской Республики, которыми гордятся сирийцы и которым радуются их друзья, не дают спокойно жить тем, кто уже более трех десятков лет всеми средствами тщетно пытается помешать независимому курсу страны.

Уже в 1957 году Сирия наглядно продемонстрировала, что государственный суверенитет для нее — понятие не мнимое, а реальное. Сирия отклонила неоколонизаторскую «доктрину Эйзенхауэра», которая давала США право заполнять своими вооруженными силами «вакуум» на Ближнем и Среднем Востоке. В том же, 1957 году сирийские силы безопасности раскрыли два антиправительственных заговора, инспирированных и подготовленных ЦРУ; участились инциденты на границе с Турцией и Израилем; был приведен в боевую готовность «средиземноморский жандарм» — шестой флот США.

В 1962 году, когда в Сирии произошел подъем демократического движения, напряженность еще более обострилась. Провокации со стороны израильской военщины следовали одна за другой. По данным наблюдателей ООН, с момента образования государства Израиль и до середины 60-х годов Тель-Авив спровоцировал около 5 тысяч инцидентов на границе с Сирией. Израильские «ястребы» в открытую заявляли, что «накажут» Дамаск и для этого «изберут время, место и средства».

В 1967 году от тактики угроз и инцидентов Израиль перешел к полномасштабным военным действиям. 6 июня началась так называемая шестидневная война, развязанная Тель-Авивом, но преследовавшая цели, общие для мирового империализма с Вашингтоном во главе: свержение прогрессивных режимов в Египте и Сирии.

И опять Сирия «разочаровала» агрессоров — испытание войной не подорвало единство страны, а еще больше сплотило ее демократические силы и, на деле продемонстрировав, кто есть друг, а кто враг, укрепило дружбу Сирии с Советским Союзом и социалистическими странами.

Тем не менее Вашингтон продолжал нагнетать напряженность на Ближнем Востоке, стремясь таким образом усилить собственные позиции. С благословения США Израиль, игнорируя решения Совета Безопасности ООН и мнение мировой общественности, в течение нескольких лет проводил политику ползучей аннексии, в результате чего с Голанских высот Сирин, оккупированных в ходе «шестидневной» войны, были изгнаны 200 тысяч мирных жителей, а на захваченных землях созданы еврейские поселения. В октябре 1973 года им была развязана новая война. И опять на арабские города и села посыпались снаряды и бомбы, под развалинами домов гибли мирные жители, а по воздушному мосту США — Израиль потоком шли разнообразные военные грузы.

Самую широкую помощь оказал арабским друзьям Советский Союз. 31 мая 1974 года было подписано соглашение о разъединении сирийских и израильских войск, которое мировая печать расценила как важную политическую победу Сирии. Это соглашение предусматривало вывод израильских войск с 663 квадратных километров сирийской территории, в том числе и 112 квадратных километров, захваченных Израилем в 1967 году.

Однако наивно было бы полагать, что США откажутся от своих имперских амбиций на Ближнем Востоке, объявленном «жизненно важной зоной». Американской дипломатии удалось внести раскол в арабские силы, добившись подписания сепаратного договора между Израилем и Египтом в Кэмп-Дэвиде. Сирия заняла самую непримиримую позицию по отношению к кэмп-дэвидскому сговору. Именно в Дамаске в сентябре 1978 года состоялось совещание глав некоторых арабских государств, на котором был создан Национальный фронт стойкости и противодействия.

Тем временем за океаном определялись суммы на «развитие» Израиля. Львиная доля субсидий предназначалась для усиления военной мощи государства, открыто мечтающего о том, чтобы раздвинуть границы до Нила и Евфрата: общая сумма, выделенная администрацией Картера Израилю на военные нужды, составила рекордную цифру — 11 миллиардов долларов.

Президент Рейган продолжил политику своего предшественника. Еще в предвыборной кампании 1980 года он заявил, что Израиль является единственной устойчивой демократией, на которую могут опереться США. И 14 декабря 1981 года, поправ международные законы, Израиль объявил об аннексии оккупированных Голанских высот Сирии. А в полдень 6 июня 1982 года, кровью отмечая кровавую 15-ю годовщину июньской агрессии 1967 года, начал вторжение в суверенный Ливан. 27 июня Совет Безопасности ООН предложил проект резолюции, требовавший вывода израильских войск из Ливана. Единственной страной, проголосовавшей против резолюции, были Соединенные Штаты. Особо убедительным аккомпанементом израильской агрессии в Ливане прозвучали залпы с американского линкора «Нью-Джерси» и налеты истребителей с авианосцев «Индепенденс» и «Джон Ф. Кеннеди», обрушивших в сентябре 1983 года свою огневую мощь на мирных жителей Горного Ливана и южного Бейрута. Среди тех, кто дал отпор убийцам, были и сирийские части из состава межарабских сил безопасности в долине Бекаа[67].

И теперь Израиль пытается любыми средствами сохранить контроль над Южным Ливаном, продолжает, имея за спиной полную поддержку США, вооруженные провокации против Палестинского движения сопротивления и Сирин. Газеты и радио то и дело сообщают о новых акциях Израиля, направленных на обострение обстановки в регионе.

Такой разнузданной агрессивности Сирия противопоставляет последовательную антиимпериалистическую политику и всемерное укрепление национальной экономики. С помощью Советского Союза она укрепляет свою обороноспособность перед лицом постоянной угрозы, но заявляет во всеуслышание, что сирийский народ хочет не разрушать, а строить.

И Сирия строит. Тянутся вверх, невзирая ни на какие происки врагов, новые города. О самом молодом городе Сирии, Ас-Сауре (Революция), можно лишь сказать, что он зарождался в конце 60-х — начале 70-х годов, и, как это часто бывает с любимым детищем, никто не заметил, как из крохотного пустынного селения Табка на Евфрате вырос зеленый, нарядный индустриальный центр. Но были вехи, знаменательные не только для молодого города, но и для всей новой Сирии, провозгласившей курс на социалистическое развитие.

И до сирийской революции было очевидно, что могучий, полноводный Евфрат, в паводок превращающийся для прибрежных деревень в настоящее стихийное бедствие, должен быть укрощен и поставлен на службу людям. Однако браться за столь грандиозные и капиталоемкие работы молодая республика, только начавшая борьбу за экономическую независимость, могла лишь при поддержке дружественного и надежного партнера.

28 октября 1957 года Советский Союз и САР подписали первое соглашение об экономическом и научно-техническом сотрудничестве, и сразу же на повестку дня был вынесен вопрос об использовании Евфрата в энергетике и ирригации.

Крупномасштабные изыскания на Евфрате начались в 1967 году, а 8 марта 1968 года был заложен первый камень Евфратского гидроузла. Четыре года спустя наступил день, который сирийский народ отмечал как праздник. Вздрогнули, провернулись раз. другой и завращались с бешеной скоростью лопасти первого гидроагрегата плотины, давая первые киловатты собственного, сирийского электричества. На бурун от прошедшей через турбину воды в нижнем бьефе плотины с одинаковым волнением смотрели как сирийские инженеры, техники, рабочие, так и советские специалисты-гидростроители. Потом будут правительственные награды, поздравления, президент Сирии Хафез Асад назовет Евфратскую плотину символом вечной арабо-советской дружбы, образцом братского сотрудничества между народами Сирии и СССР. Потом один за другим будут пущены еще девять гидроагрегатов — таких же, как и первый, с клеймом «Сделано в СССР». Воды Евфрата, ударяя с 40-метровой высоты в турбины 80 мегаваттных блоков, обернутся бесценной энергией. А в тот памятный день, глядя на результаты своего труда, строители Евфратской ГЭС наверняка вспоминали об энтузиазме и о том, сколько сил и здоровья вложено каждым из них в этот ключевой объект сирийской экономики.

— С самого начала были установлены очень жесткие сроки для перекрытия русла и пуска первого гидроагрегата. — вспоминает опытнейший гидростроитель, ветеран Братской и Плявинской ГЭС Борис Михайлович Рублев, проработавший на сооружении Евфратской плотины с мая 1968 по июль 1972 года. — И, несмотря на непредвиденные обстоятельства, — например, когда уже был почти готов котлован под основные бетонные сооружения на Евфрате начался неслыханный паводок и затопил котлован. — график был выдержан день в день. Люди работали с удивительным подъемом, отдавая себя целиком делу. Ежедневно, ежечасно трудовые подвиги совершали крановщик-экскаваторщик из Риги Тимофей Григорьевич Воронин; представитель сирийской администрации, генеральный директор стройки Субхи Кахали; главный инженер, осуществлявший техническое руководство стройкой, кавалер двух орденов Ленина, Александр Самойлович Горохов; инженер, выпускник Дамасского университета и Ленинградского политеха Шариф Хейр Хенайди и другие.

С самого начала на стройке воцарилась атмосфера настоящего пролетарского интернационализма, люди плечом к плечу работали, вместе отдыхали, вместе, не считаясь с личным временем, выходили на субботники, которые на Табке называли «пятничниками» — они проводились в пятницу, единственный выходной день на неделе. По инициативе советских специалистов начали озеленение поселка: доставали саженцы, разбивали газоны, клумбы, аллеи, в летний зной организовывали дежурство по их поливке. В результате, по общему признанию, к восьмидесятым годам город Ас-Саура стал самым зеленым городом Сирии, на его улицах, площадях, набережных приветливо шелестят ветвями сосны, пальмы, эвкалипты, олеандры, тополя. Даже художественной самодеятельностью занимались вместе, и в праздничных концертах после песни на музыку Пахмутовой мог исполняться арабский народный танец дабка, а после нашего казачка — популярная сирийская песня «йа, хабиби».

Если строительство Евфратской ГЭС было главным трудовым фронтом советских специалистов, то вторым, и, может быть, не менее сложным, надо считать работы в Ас-Сауре по передаче опыта сирийским коллегам. Советские гидростроители делились знаниями на производственных участках, проводили технические учения, выступали с лекциями. Все это делалось в соответствии с девизом: если хочешь помочь другу, не делай за него, а научи его делу.

Плоды советско-сирийского сотрудничества видны в Ас-Сауре как нигде отчетливо: многие из тех сирийцев, кто пришел на строительство Евфратской ГЭС в семидесятых годах чернорабочим, сегодня владеют сложными специальностями, управляют современными кранами, экскаваторами; сирийские техники и инженеры, тогда делавшие свои первые шаги в гидростроении, теперь возглавляют работы на других евфратских объектах — перерегулирующей плотине «Аль-Баас» и гидрокомплексе «Тишрин», также строящихся при содействии Советского Союза. Что же касается самой Евфратской ГЭС, то она стала ядром сирийской энергетики: ее агрегаты вырабатывают до 60 процентов всей электроэнергии страны. Благодаря евфратскому току введены в строй десятки больших и малых промышленных предприятий, сотни поселков и деревень получили электрическое освещение.

Но энергетика — не единственное назначение Евфратской ГЭС. При перекрытии Евфрата образовалось огромное водохранилище объемом 12 миллионов кубических километров, названное в честь президента САР Аль-Асад. Этому водохранилищу отводится исключительная роль в развитии сельского хозяйства Сирии: помимо того что озеро Аль-Асад, аккумулируя паводковые воды, позволяет избавить плодородные земли евфратской поймы от затоплений, оно должно также послужить базой для ирригации 640 тысяч гектаров земель, то есть более чем вдвое увеличить орошаемые площади Сирии.

И опять, как на всех других ключевых направлениях развития национальной экономики — в энергетике, нефтедобывающей, транспортной промышленности, — в ирригации сирийский народ также имеет широкую поддержку дружественного Советского Союза. Из намеченных к орошению площадей на более чем 200 тысячах гектаров проектно-изыскательские работы выполняются с помощью советских организаций. Программами сотрудничества предусматривается советское содействие в строительстве ирригационных систем и сельскохозяйственном освоении земель на площади 85 тысяч гектаров. А в 1979 году с помощью СССР была пущена в эксплуатацию крупнейшая на Ближнем Востоке насосная станция, которая может перекачивать из озера Аль-Асад, самого большого пресноводного резервуара страны, до 36 кубометров воды в секунду!

Что значит эта вода для сирийского сельского хозяйства, можно оценить, лишь поездив по равнинам Центральной Сирии. Ландшафт большей частью монотонный: сверкающая клейкая лента бесконечного шоссе на рыжей, спекшейся земле, отдельные квадратики крестьянских полей, которые и полями-то назвать трудно, скорее огороды, распаханные с помощью мулов и засеянные вручную, да редкий придорожный островок «бараньего сука», куда бедуины сгоняют на продажу откормленные отары, — вот и вся, пожалуй, дорожная экзотика посреди выжженной, пыльной пустоши, развернувшейся от горизонта до горизонта.

И вдруг за Халебом, если направиться в сторону озера Аль-Асад, из безликой, пустынной унылости выплывает как мираж и побежит рядом с дорогой совершенно неожиданная здесь — даже неуместная вроде бы на первый взгляд — бетонная стена. Озадаченный путешественник поедет дальше — и еще больше поразится, когда увидит, что таинственная стена сменяется раскидистой тополиной рощей, совсем уж странной для пустыни.

Меж тем загадка решается просто: за густыми тополями лежат сельскохозяйственные угодья, принадлежащие государству, а бетонный забор — вовсе не забор, а поливочный лоток, по которому из Евфрата насосная станция гонит воду на поля площадью 21 тысяча гектаров Госхозы так и называются: «21 тысяча гектаров земель массива Мескене».

Начинались же госхозы Мескене с участка в 4 тысячи гектаров, которые полностью и безвозмездно подготовил к освоению Советский Союз. База оказалась доброй: госхоз, получивший название «Дарственный», вы рос, окреп, сделался ведущим государственным хозяйством Сирии. На его землях, некогда таких же целинных, как тысячи квадратных километров вокруг, при постоянной консультации и помощи советских специалистов выращиваются богатые урожаи хлопка, пшеницы. Сахарной свеклы убирают с гектара по 250 центнеров, причем отдельные корнеплоды весят до 25 килограммов. Тополя, посаженные для нужд целлюлозной промышленности. вытянулись до трех-четырех метров. Прекрасно растут на орошаемых землях кукуруза, ячмень, вика, люцерна, бахчевые культуры, плодоносят фруктовые деревья и виноградники.

Но, оросив пустоши, евфратская вода принесла району Мескене не только экономическое процветание. По мере того как развивались «Дарственный» и другие госхозы Мескене, менялся и социальный уклад коренных жителей этой части Сирии, в первую очередь бедуинов. Вопреки распространенному мнению оказалось. что «дети пустынь» не такие уж приверженцы кочевой жизни и при наличии надежного, постоянного места работы с удовольствием переходят на оседлую жизнь. В госхоз вначале шли неохотно: сказывалось извечное крестьянское недоверие (зачастую оправданное) к новшествам. Но месяц сменял месяц, а госхоз, несмотря на прогнозы пессимистов и надежды противников, не разваливался. Напротив, на поля прибывала новая техника, завозились высокоурожайные сорта сельскохозяйственных культур. Заработки стали гарантированными, чего на частных полях никогда не было. Более того, доходы крестьян росли вместе с госхозными урожаями, а льготы для тех, кто оформлялся на работу постоянно, делались все ощутимее. Пораскинув так и эдак, почесав в прикрытом платком-куфией затылке, феллах скоро смекнул, где все-таки лучше. И дефицит рабочей силы в хозяйстве исчез. Сегодня на госхозных полях трудится более двух тысяч постоянных рабочих. Они и их семьи живут уже не в войлочных шатрах, а в каменных домиках. Электричество, водопровод, канализацию за символическую плату обеспечивает госхоз. Построены поликлиники, фельдшерские пункты, мечети, магазины.

Перемены, коснувшись быта и работы, пошли дальше — в сознание вчерашних кочевников. На полях госхоза впервые в собственной жизни, да и в истории своих родов, познали они коллективный труд, изведали, что такое сообща обрабатывать землю. Бедуины, оторвавшись от феодальных трудовых отношений, столкнулись с понятиями, свойственными социализму: бригада, план, производственное совещание, доска Почета, премия… И им понравилось. Понравилось управлять мощной современной техникой, например тракторами-гигантами «К-701» и «Т-150»; понравилось перенимать опыт у бок о бок с ними работающих советских хлопкоробов, механиков, агрономов. А главное — сирийским крестьянам в Мескене понравилось чувствовать себя хозяевами своей страны.

Госхозов, подобных хозяйствам Мескене, в Сирии пока единицы: организация крупных сельскохозяйственных комплексов требует больших капиталовложений, а постоянная угроза со стороны Израиля и тяжкое, но неизбежное в такой обстановке бремя военных расходов поглощает средства, которые государство могло бы вложить в освоение новых земель. Частник же, производящий в Сирии пока большую долю сельскохозяйственной продукции, просто не заинтересован вкладывать деньги в долгосрочные и капиталоемкие проекты, частника вполне устраивают обжитые районы вблизи естественных и практически бесплатных источников.

А сельское хозяйство в Сирии, исконно аграрной стране, необходимо развивать. Сирийское правительство, считая эту задачу первоочередной, регулярно выделяет на сельскохозяйственное развитие страны крупную сумму из госбюджета.

С помощью советских специалистов в Сирии проведены гидрологические и гидрогеологические исследования западных районов на площади около 51 тысячи квадратных километров; в последующем будут составлены схемы использования водных ресурсов этих районов. Аналогичные исследования выполнены в бассейне реки Ярмук. Чтобы полностью удовлетворить потребности в воде Дамаска и Дамасской Гуты, советские организации ведут проектно-изыскательские работы по регулированию стока рек Барада и Аувадж. На реке Северный Кебир при технической помощи Советского Союза ведется строительство плотины, которая позволит создать водохранилище для орошения 14 тысяч гектаров прилегающих земель, а также улучшить водоснабжение города Латакия. Другое водохранилище, Хантуман, будет построено в районе Халеба. Хантуман явится самым крупным искусственным озером на Ближнем Востоке и позволит оросить 50 тысяч гектаров; чтобы его заполнить, советские и сирийские специалисты сооружают на Евфрате новую насосную станцию, которая обеспечит подъем воды на 100 метров и будет давать до 90 кубометров в секунду (половина стока Москвы-реки).

Новые водохранилища — это также и новые возможности в развитии рыболовства. В озере Аль-Асад водится большое количество форели, угря, сома, прижилась и быстро набирает в весе запущенная туда молодь обыкновенного и зеркального карпа. В Евфрате много жереха, лосося, усача. Экземпляры усачей весом в 20, 30 и даже 40 килограммов для рыбаков Ас-Сауры не такая уж редкость.

Рассматривается и еще одна возможность использования водохранилищ: в качестве зон курортно-массового отдыха. И в самом деле, окрестности озера Аль-Асад, площадь которого более 600 квадратных километров, исключительно живописны. Высокие сухие берега, деревья, кустарники и, главное, вода, большую часть года теплая, как парное молоко, чистая и удивительно прозрачная — видимость под водой в озере достигает пятишести метров, и нырять там с маской не менее интересно, чем в море. Если на озере будут построены несколько санаториев, домов отдыха или хотя бы кемпингов, то лучшего места для отдыха трудящихся и не сыщешь.

Чтобы строить пансионаты и современные поселки, вовремя подвозить материалы и в срок вывозить сельскохозяйственную продукцию, чтобы обеспечить экономике возможность интенсивного и экстенсивного развития, необходима широкая и эффективная транспортная сеть. В Сирии вплоть до 1963 года практически все перевозки осуществлялись грузовыми автомобилями, принадлежавшими частным предпринимателям. По четырем крохотным участкам железных дорог, в сумме составляющих чуть более 500 километров, тяжело отдуваясь клубами дыма, бегали со скоростью 50 километров в час допотопные паровозики. С приходом к власти в марте ’963 года Партии арабского социалистического возрождения («Баас») в Сирии были намечены первоочередные задачи экономического развития, и среди них — создание в стране разветвленной железнодорожной сети, которая, учитывая расстояния и природные условия, должна была стать самым экономичным звеном транспортной промышленности.

Советский Союз всецело поддержал это решение сирийскою правительства; были подписаны соответствующие двусторонние соглашения, для оказания технической помощи в Сирию были командированы советские изыскатели, проектировщики, специалисты-железнодорожники; начались поставки рельсов, железнодорожного оборудования и механизмов, мощных современных локомотивов. Результаты не заставили себя ждать. К 1970 году к железнодорожной сети Сирии прибавились дороги Халеб — Ас-Саура (160 километров) и Тартус — Аккари (42 километра). А в период с 1970 по 1984 год протяженность сирийских железных дорог более чем удвоилась и составила 2013 километров. Железнодорожные составы начали ходить на маршрутах Латакия — Халеб — Камышлы (580 километров), Хомс — Дамаск (194), Хама — Мхарде (19), Хомс — Аккар (67); была реконструирована 14-километровая ветка от Хомса до Хамы. Ведется также строительство железных дорог на участках Тартус — Латакия (80 километров), Дамаск — Деръа (130), а также Дейр-эз-Зор — Абу-Кемаль (147), которая явится первой очередью линии Дейр-эз-Зор — Пальмира — Дамаск.

Вместе с протяженностью железных дорог растут и объемы грузоперевозок: если в 1983 году железнодорожные составы перевезли 3 миллиона тонн грузов, то в 1984 году эта цифра выросла более чем на треть и перевалила за 4 миллиона тонн. Сирийские поезда возят не только промышленные грузы — услугами Генеральной организации сирийских железных дорог ежегодно пользуются почти 2 миллиона пассажиров.

Рост сирийской железнодорожной сети шел в условиях жесткой конкуренции со стороны владельцев грузовиков и трейлеров, почувствовавших, что их частные интересы ущемлены. Пришлось преодолевать и консерватизм горожан, и недоверие сельских жителей. Первые долгое время по привычке продолжали ездить по стране либо в автомобилях, либо в автобусах, а вторые просто побаивались ревущих громад железнодорожных составов, точно так же как и в России крестьяне с опаской относились к первым поездам.

Однако последовательность сирийского руководства в выполнении намеченных планов, всесторонняя поддержка со стороны Советского Союза и других социалистических стран привели к тому, что железные дороги заняли важнейшее место в экономической структуре Сирии и вывели ее на одно из первых мест по общей протяженности железнодорожных линий среди других арабских государств.

Предположения о том, что в Сирии ость нефть, делались давно: первые геологические исследования на нефть проводились еще в 1866 году, а в 1892 году одна германская фирма пробурила в сирийской земле несколько разведочных скважин. Отдельные попытки предпринимались и позже — в 30-х, 40-х годах нашего столетия, но все это были шаги, которые трудно назвать серьезными — частные компании не имели ни достаточно средств, ни уверенности. Только в 1958 году, когда сирийское руководство решило создать государственную нефтяную компанию, а в первом советско-сирийском соглашении появилась запись о сотрудничестве в области нефти, б Сирии начались настоящие поисковые и разведочные работы. Уже на следующий год после подписания соглашения в САР приехали советские геологи, чтобы составить нефтегеологические карты страны. А в 1968 году республику облетела весть: добыта первая тонна нефти! Хорошей, высококачественной нефти на своем, сирийском нефтепромысле Румейлан на северо-востоке республики!

Май 1968 года — дата не только добычи первой тонны национальной нефти, но и экзамена на зрелость и жизнеспособность, который с успехом выдержала Государственная сирийская нефтяная компания. Сирия стала первой и единственной из всех развивающихся стран, где нефтяная промышленность была создана без участия капиталистических компаний. Результаты этого трудно переоценить: если другие развивающиеся страны, получив «помощь» западных нефтяных картелей, вынуждены были вести долгую и зачастую безуспешную борьбу за то, чтобы их нефть служила прежде всего национальным интересам, то Сирия с самого начала оказалась полновластной хозяйкой своей нефти.

Сирия, в прошлом целиком зависевшая от экспортеров «черного золота», сегодня удовлетворяет свои нефтяные потребности на 50 процентов, значительное количество нефти продается за твердую валюту. В 1979 году, например, Сирия продала нефти на 1 миллиард долларов, что составило треть всей стоимости экспорта страны.

В период с 1968 по 1982 год доходы от этой отрасли составили 34,7 миллиарда сирийских фунтов, а всего к 1984 году с начала эксплуатации добыто более 110 миллионов тонн нефти.

Построены два мощных нефтеперерабатывающих завода — в Хомсе и Баниясе, действует нефтеналивной причал в порте Тартуса. Через вею страну тянутся трассы нефтепроводов. Открыты и разрабатываются новые нефтяные и газовые месторождения на севере, северо-востоке Сирии, ежегодно открываются сотни новых эксплуатационных и разведочных скважин.

И все же центр сирийской нефтяной промышленности по-прежнему в Румейлане, где уже почти 20 лет плечом к плечу работают советские и сирийские специалисты. Дружба, взаимопонимание, уважение друг к другу, готовность всегда прийти на помощь — вся обстановка, сложившаяся в поселке нефтяников в Румейлане, — настоящий образец международного пролетарского братство. Как-то спецкорру «Социалистической индустрии» Владимиру Михайлову довелось присутствовать на утренней рабочей планерке в Румейлане, после чего он написал: «…человек 20–25 — советские и сирийские специалисты, мастера, руководители групп — по очереди докладывают о проделанной за сутки работе. Четкие, сжатые, немного загадочные для постороннего сообщения: „Забой… Проходка… Наращивание… Поглощение… Забуривание…“

И еще что-то необычное помимо терминологии чувствуется в этой обычной планерке. Вдруг понимаю: нет переводчика. Доклады идут как на русском, так и на арабском языке…»

Пример, убедительно доказывающий, что пресловутый языковой барьер вполне преодолим там, где нет барьера классового.

То, что Советский Союз, оказывая Сирии техническое содействие в развитии ключевых отраслей промышленности, не ищет односторонних выгод в отличие от западных фирм, а осуществляет равноправное и взаимовыгодное сотрудничество, отвечающее интересам обеих стран, хорошо знает и ценит сирийский народ. Характер советской помощи наглядно виден даже не в значительном подъеме экономики САР за последние четверть века, а в том, что объекты советско-сирийского сотрудничества превращены в кузницу национальных кадров. За годы совместной работы с советскими специалистами в области нефтяной промышленности к 1984 году было подготовлено около 3 тысяч квалифицированных специалистов, многие из которых заняли руководящие должности на нефтяных объектах Сирии; на строительстве железных дорог — более тысячи человек; на сооружении линий электропередачи — свыше 2 тысяч квалифицированных рабочих и техников; на строительстве и эксплуатации Евфратского гидроузла — 16 тысяч специалистов; на строительстве ирригационной системы Мескене — 2 тысячи человек. Всего за годы сотрудничества в учебных заведениях СССР и на объектах на территории САР подготовлено более 35 тысяч сирийских квалифицированных рабочих и инженерно-технических кадров.

Особое значение отводится обучению сирийской молодежи в индустриальных и сельскохозяйственных учебных центрах. По просьбе сирийского руководства с помощью Советского Союза в Сирии уже действуют и строятся учебные центры, которые обеспечат своими национальными квалифицированными кадрами все отрасли государственной экономики.

Учащаяся и рабочая молодежь находится в центре внимания партийных и общественных организаций САР: правящей Партии арабского социалистического возрождения; Сирийской коммунистической партии; Всеобщей федерации рабочих профсоюзов; Всеобщей федерации крестьян; Национального союза студентов Сирии; Союза молодежи революции Сирии; Всеобщей федерации сирийских женщин.

Огромную роль и воспитании подрастающего поколения играет пионерская организация «Пионеры Баас», созданная в 1974 году по инициативе сирийского регионального руководства ПАСВ. Сейчас она объединяет около миллиона детей младшего и среднего школьного возраста. «Пионеры» проводят спортивные состязания и устраивают празднества, следят за успеваемостью учеников, стараются развивать способности детей, прививают им первые трудовые навыки, во время каникул организуют отдых в детских лагерях и кемпингах. «Сирийское правительство убеждено, — сказал председатель „Пионеров“ Ахмед Абу Муса, — что основой здорового общества является воспитание детей. Наша организация предоставляет детям возможности раскрыть свои таланты и содействует развитию страны, направляя детскую активность в нужное русло — на стоящие перед всем народом задачи национального прогресса»[68].

ПАСВ и СКП, сирийские профсоюзные и молодежные организации поддерживают тесные связи с Коммунистической партией Советского Союза, ВЦСПС, Ленинским комсомолом. Визитами обмениваются руководители сирийского государства и советское руководство. Крепнут и ширятся двусторонние экономические отношения: во исполнение межправительственных соглашений действует Постоянная советско-сирийская комиссия по экономическому и научно-техническому сотрудничеству, на регулярных заседаниях которой в Москве и Дамаске подводятся итоги истекшего периода и определяются задачи на будущее.

Задачи эти с каждой пятилеткой становятся все грандиознее, но масштабность их не подавляет — напротив, базируясь на уже достигнутых результатах, она воодушевляет сирийский народ на новые трудовые свершения. В намечаемых перспективах люди видят свой завтрашний день — процветающую, свободную, социалистическую Сирию с мощными заводами и фабриками, прекрасными школами и Дворцами культуры.

Сирийцы верят: придет время, и их родина будет жить в мире и спокойствии, не опасаясь посягательств на национальный суверенитет путем прямых вооруженных агрессий, «карательных» экономических санкций либо грубого дипломатического давления.

Верят, что недалек тоТ час, когда каждая семья сможет поселиться в благоустроенном доме с современными удобствами, а дети выберут профессии не по необходимости, а по душе — встанут за штурвалы океанских лайнеров, создадут шедевры киноэкранов, освоят сложнейшую компьютерную технику, напишут замечательные книги, прославят отечественную медицину, станут знаменитыми педагогами, поведут космические корабли — как сирийские летчики Мухаммед Фарис и Мунир Хабиб, готовящиеся к совместному советско-сирийскому полету в июле 1987 года и именующиеся теперь «космонавтами-исследователями».

А тракторист госхоза Мескене Махмуд Колоси надеется, что светлое завтра обязательно приведет в пустыню воду. Из Евфрата и других рек, из водохранилищ и озер бесценная влага заструится на пересохшую землю. А когда земля утолит тысячелетнюю жажду, случится чудо: как над полями Мескене, над ожившей пустыней полетит белый тополиный пух…

Фото

Ворота Ресафы

Церковь Симеона Столпника

Римская мозаика в Бусре

Потолок с арабским узором ар-ракш

Улица в Дамаске

Развалины Ресафы

Кафе на острове Арвад

Интерьер старинного арабского дома

Феллах в провинции Эс-Сувейда

В гостях у арабской семьи

Мебель в стиле ас-сафад

Причал в Тартусе

Овощной базар

Крепость Джабар на Евфрате

Бедуинки в городе

Городской парк (Дамаск)

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Григорий Тёмкин

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ДОНУМЫ

Десять рассказов о Сирии

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

МОСКВА 1987

ББК. л8(5 Ср)

Т 32

Редакционная коллегия

К. В. Малаховский (председатель), Л. Б. Алаев,

Л. М. Белоусов, А. Б. Давидсон, Н. Б. Зубков, Г. Г. Котовский, Р. Г. Ланда, Н. А. Симония

Ответственные редакторы Г. М. Бауэр, А. О. Филоник

Тёмкин Г. Е.

Т32 Удивительные донумы. Десять рассказов о Сирии. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1987.

191 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).

Писатель, журналист и переводчик Г. Тёмкин, проработавший на Ближнем Востоке более шести лет, знакомит читателя с одним из интереснейших государств региона — Сирийской Арабской Республикой. В десяти главах-рассказах автор приглашает совершить экскурс в далекое прошлое, живо повествует о памятниках страны, природных богатствах, о жизни, труде, быте, традициях сирийского народа. Книга рассказывает также о новой, независимой Сирии, строящей свое будущее в плодотворном дружественном сотрудничестве с Советским Союзом.

Т 1905020000-083 70–87

013(02)-87

ББК. л8(5Ср)

© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1987.

Григорий Евгеньевич Тёмкин

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ДОНУМЫ

Десять рассказов о Сирин

Утверждено к печати редколлегией серии «Рассказы о странах Востока»

Редактор Р. Г. Стороженко

Младший редактор Н. Л. Скачко

Художник Н. П. Ларский

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор М. В. Погоскина

Корректор Р. Ш. Чемерис

ИБ № 15667

Сдано в набор 04.12.86. Подписано к печати 25.03.87. Формат 84×108^1/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 10,08+0,42 вкл. на мелованной бум. Усл. кр. — отт. 12, 21. Уч. — изд. л. 11,28. Тираж 15 000 экз. Изд. № 6256. Зак. 1147. Цена 80 к.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука» Главная редакция восточной литературы 103031, Москва К-31, ул. Жданова, 12/1

3-я типография издательства «Наука» 107143, Москва Б-143, Открытое шоссе, 28

Примечания

1

Цит. по: Bahtwssi A. Damascus Ash-Sham. Tunis, 1982.

2

Страбон. География. Кн. XVI, гл. 2, § 20.

3

Corpus Inscriptionum Latinarium. Vol. 10, № 7b. В., 1883.

4

Pliny. Natural History. XIII, 9.

5

Твен М. Простаки за границей, или Путь новых паломников. М., 1984, с. 367.

6

A Journey from Aleppo to Damascus with a Description of those two Capital Cities, and the Neighbouring Parts of Syria, to which is added an account of the Maronites Inhabiting Mount Libanus… Collected from their own Historians. L., 1736.

7

Евтушенко Е. Каинова печать. — Собрание сочинений. Т. 2. М., 1984, с. 104.

8

См.: Early Travels in Palestine (VII–XVII). L., 1848. c. 190, 306.

9

Burton R., Drake Ch. Unexplored Syria. Vol. 1. L., 1872, c. 34.

10

al-Baladhuri. Futuh al-Buldan. Leiden, 1866. — Цит. no: Hitti Ph. К. Origin of the Islamic State. № 4, 1915, c. 187.

11

al-Baladhuri. Futuh al-Buldan, с. 121. — Цит. по: Hitti Pli. К. Origin of the Islamic State, c. 187.

12

Цит. по: Bahnassi A. Damascus Ash-Sham, с. 16.

13

Beazly J. The Dawn of Modern Geography. Vol. 2. L., 1879.

14

Angelini S. Viaggi in Terra santa. Florence, 1944, c. 227.

15

Левант — общее название стран восточного побережья Средиземного моря (Сирия, Ливан, Египет, Турция, Греция, Кипр, Израиль). Восточная часть Средиземного моря между Критом, Малой Азией, Сирией и Египтом называлась Левантинским морем.

16

Early Travels in Palestine, с. 397.

17

Шиш-кебаб — блюдо из мясного фарша с приправами, которое готовится на углях, как шашлык.

18

Алавиты — одна из шиитских сект.

19

Данные приведены по ежегодному бюллетеню Центрального бюро статистики CAP «Statistical Abstract».

20

1 донум равен 910 кв. м.

21

Burton R., Drake Ch. Unexplored Syria, vol. 2, c. 23.

22

См.: Штайн Л. В черных шатрах бедуинов. М., 1981.

23

Герасимов О. Г. На ближневосточных перекрестках. М., 1979, с. 458.

24

Endberg R. М. The Hycsos Reconsidered. Chicago, 1939.

25

Post G. Е. Flora of Syria, Palestine and Sinai. Beirut, 1932, vol. 1, c. 458–460.

26

Так христиане называли последователей Мухаммеда, и не только арабов, но и турок и других мусульман. Происхождение слова «сарацин» не установлено. Известно, однако, что еще задолго до смерти исламского пророка ученые Плиний и Птолемей словом «саракнуос» называли некоторые восточные племена. Одни лингвисты считают, что это слово образовано от арабского «шарк» — «восходящее солнце», «восток»; другие связывают с арабским словом «сахра» — «пустыня», «люди пустыни».

27

Цит. по: Hitty Ph. History of Syria including Lebanon and Palestine. L., 1951, c. 599.

28

Из этой группы на территории сегодняшней Сирии находятся только три замка: Шато Руж, или Кальат Ахмар (Красный замок), Шато Блан, или Кальат аль-Бейда (Белый замок), вокруг которого вырос живописный городок Сафита, и Крак де Шевалье. Развалины двух других замков расположены в Ливане.

29

Hitty Ph. History of Syria, с. 610–611.

30

Члены религиозно-мистических суфийских братств, широко распространенных в исламском мире в XI–XII вв.

31

Атабек — так назывались сельджукские наместники в городах Сирии.

32

Бенджамин из города Туделы, расположенного в Наварском королевстве, ошибался, считая ассасинов немусульманами, однако от пилигрима XII в. трудно ожидать глубокого знания исламских сект.

33

Карматы — одна из исмаилитских сект.

34

См.: Early Travels in Palestine, с. 78.

35

Мудд — мера сыпучих тел, равная 18, 75 л.

36

Хаммам — (араб.) баня.

37

Bahnassi A. Damascus Ash-Sham, с. 101.

38

Burton I. The Inner Life of Syria, Palestine and the Holy Land. L., 1884, c. 105–106.

39

Dandini J. A Voyage to Mount Lebanus. L., 1698, с. 26.

40

Фатиха — «Открывающая» — название первой (открывающей) суры Корана, содержащей краткое изложение основных догматов ислама.

41

Хауран — от хаурану — низкие земли;» английской литературе — Ауранитида, плодородные земли на юге Сирии.

42

Цит. по: Hitty Ph. History of Syria.

43

Полибий. V, 79.

44

Страбон. XVI. 2, 10.

45

Тит Ливий. XXXVII, 40.

46

Плиний. XIV, 9.

47

Древняя Эбла. М., 1985, с. 18.

48

Ефремов И. Таис Афинская. М., 1973, с. 160.

49

Сведения по исламу подробнее см.: Ислам. Справочник. М., 1983

50

Цит. по: Early Travels in Palestine, с. 486.

51

Суфи, или суфии, — не военный, а мистический и философский орден, широко распространенный в мусульманском мире с XI в.

52

См.: Early Travels in Palestine, с. 488.

53

A Journey from Aleppo to Damascus with a Description of those two Capital Cities and the Neighbouring Parts of Syria, to which is Added an Account of the Maronites inhabiting Mount Libanus… Collected from their own Historians. L., 1736,

54

Tabari. Ta’rikh al-Rusul w-al-MuItik. Vol. 3. Leiden, 1874, 1881, с. 712–713, 1389–1393, 1419: Ibn al-Athir. Al-Lubāb fi Tahdhīh al-Ansāb. Cairo, 1357, vol. 6, c. 141.

55

Бургуль — дробленая пшеница, вымоченная в молоке или в воде и высушенная на солнце, — составная часть многих сирийских блюд.

56

Тиджара — район Дамаска.

57

Зейт зейтун (араб.) — оливковое масло.

58

Клянусь Аллахом, Пророком и сыном его Хуссейном (араб.).

59

Описываемые события происходили летом 1982 года, когда Израиль развязал очередную агрессию против арабов и оккупировал Южный Ливан.

60

Каждый год в Мекку из Египта доставляется на белом верблюде новое покрывало для Каабы, а старое режется на куски и распродается тут же, у мечети.

61

Джубба — арабская верхняя одежда с широкими рукавами.

62

Губернатор, начальник вилайета в Турции.

63

Burton I. The Inner Life of Syria, Palestine and the Holy Land, c. 302.

64

Путинцева Т. Следы ведут в пески Аравии. М., 1984, с. 63.

65

Ад-Джарф Ф. Шуттар в арабском литературном наследии, — Сирия таймс. 08.11.1982 (на англ. яз.).

66

Призыв арабских писателей и ученых ко всем образованным людям мира. — Сирия таймс. 10.08.1982 (на англ. яз.).

67

Медведко Л. Этот Ближний бурлящий Восток. М., 1985.

68

См.: Сирия таймс. 26.01.82 (на англ. яз.).

Content

Григорий Тёмкин
Удивительные донумы

От редакции

Глава 1 Глаз Востока

Глава 2 Левант благословенный

Глава 3 Удивительные донумы

Глава 4 Крест против полумесяца

Глава 5 Старые, как Рим, и старше

Глава 6 Три путешествия в древность

Путешествие на юг

Путешествие на север

Путешествие на восток

Глава 7 Сирийский «ковчег»

Глава 8 Обычаи, праздники, обряды

Глава 9 Река мудрости

Глава 10 Тополя в пустыне

Фото

Примечания