Фредерик Пол

Врата. За синим горизонтом событий

Врата

1

Меня зовут Робинетт Броудхед: вопреки своему имени, я мужчина. Мой психоаналитик (я зову его Зигфрид фон Психоаналитик, хотя, конечно, это не его имя: у него вообще нет имени, потому что он машина) по этому поводу получает немало электронного удовольствия.

— Почему вас беспокоит, что некоторые считают это женским именем, Боб?

— Меня не беспокоит.

— Тогда почему вы постоянно об этом вспоминаете?

Он раздражает меня, вспоминая о том, что я вспоминаю. Я смотрю на потолок с подвешенными мобилями и светильниками, потом в окно. На самом деле это не окно. Движущаяся голограмма прибоя на мысе Каена; программирование Зигфрида очень эклектично. Спустя немного я говорю: «Меня так назвали родители, с этим я ничего не могу поделать. Я произношу Р-О-Б-И-Н-Е-Т-Т, но остальные обязательно произносят неверно».

— Вы знаете, что можно поменять имя.

— Если я это сделаю, — говорю я, и я уверен, что прав, — ты скажешь, что у меня навязчивое желание защитить свои внутренние дихотомии.

— На самом деле я скажу, — говорит Зигфрид со своим тяжелым механическим юмором, — что не нужно использовать специальные психоаналитические термины. Я был бы благодарен, если бы вы просто сказали, что чувствуете.

— Я чувствую, — в тысячный раз отвечаю я, — что я счастлив, у меня никаких проблем. Да и почему бы мне не быть счастливым?

Так мы играем словами, и мне это не нравится. Мне кажется, что в его программе какая-то ошибка. Он говорит: «Скажите мне, Робби, почему вы несчастны?»

Я ничего не отвечаю. Он настаивает: «Я думаю, вы обеспокоены».

— Вздор, Зигфрид, — говорю я, испытывая легкое отвращение, — ты всегда так говоришь. Я ни о чем не беспокоюсь.

Он вкрадчиво заявляет: «Нет ничего плохого в том, чтобы сказать, как себя чувствуешь».

Я снова смотрю в окно, я сержусь, потому что начинаю дрожать и не знаю почему. «Ты мне надоел, Зигфрид, понимаешь?»

Он что-то отвечает, но я не слушаю. Гадаю, зачем я трачу здесь свое время. Если есть человек, имеющий все основания для счастья, то этот человек я. Я богат. Хорошо выгляжу. Не стар, и к тому же у меня Полная медицина, так что в следующие пятьдесят лет я могу быть любого возраста — по выбору. Живу я в Нью-Йорке под Большим Пузырем; тут может позволить себе жить только очень богатый и к тому же известный человек. У меня летние апартаменты, выходящие на Таппанское море и на плотину Палисейдс. И девушки сходят с ума из-за моих трех браслетов-«вылетов». На Земле не очень много старателей, даже в Нью-Йорке. Все дико хотят услышать мой рассказ о том, что там на самом деле в туманности Ориона или в Большом Магеллановом Облаке (Разумеется, я не был ни в одном из этих мест. О том единственном интересном месте, где я побывал, я не люблю говорить).

— Если вы действительно счастливы, — говорит Зигфрид, выждав положенное количество микросекунд, — зачем вы приходите сюда за помощью?

Терпеть не могу, когда он задает вопрос, который я и сам себе задаю. Не отвечаю. Ежусь на матраце из пластиковой пены, снова занимая удобное положение; чувствую, что сеанс предстоит долгий и мерзкий. Если бы я знал, почему мне нужна помощь, зачем бы она была мне нужна?

— Роб, вы сегодня неразговорчивы, — говорит Зигфрид в маленький динамик в голове матраца. Иногда он использует очень жизнеподобный манекен, который сидит в кресле, постукивает карандашом и время от времени насмешливо улыбается. Но я ему сказал, что нервничаю из-за этого. — Почему бы вам просто не сказать мне, о чем вы думаете?

— Я ни о чем особенном не думаю.

— Расслабьтесь. Говорите все, что придет в голову, Боб.

— Я вспоминаю… — говорю я и замолкаю.

— Что вспоминаете, Роб?

— Врата?

— Это скорее вопрос, чем утверждение.

— Может, так и есть. Ничего не могу поделать. Именно это я вспоминаю: Врата.

У меня есть все основания помнить Врата. Там я добыл деньги, браслеты и все остальное. Я вспоминаю тот день, когда покинул Врата. Это был, сейчас сообразим, 31 день 22 орбиты, значит, отсчитывая назад, шестнадцать лет и несколько месяцев с того времени, как я оставил Землю. Тридцать минут спустя после того, как меня выписали из больницы, я получил деньги, сел на корабль и улетел. Не мог больше ждать ни минуты.

Зигфрид вежливо говорит: «Пожалуйста, Робби, говорите вслух, о чем вы думаете».

— Я думаю о Шикетее Бакине, — отвечаю я.

— Да, вы упоминали его, я помню. А что же о нем?

Я не отвечаю. Старый безногий Шикетей Бакин жил в соседней комнате, но я не хочу обсуждать это с Зигфридом. Я корчусь на своем круглом матраце, думая о Шики и стараясь не заплакать.

— Вы, кажется, расстроились, Боб.

На это я тоже не отвечаю. Шики — единственный человек, с которым я попрощался на Вратах. Странно. В нашем статусе была большая разница. Я старатель, а Шики мусорщик. Ему платили ровно столько, чтобы он не умер с голоду, потому что он выполнял грязную работу, и даже на Вратах кто-то должен убирать мусор. Но рано или поздно он станет слишком старым и больным даже для этой работы. Тогда, если ему повезет, его просто выбросят в космос, и он там умрет.

Если же не повезет, его, возможно, отправят обратно на планету. Здесь он тоже умрет и очень скоро, но вначале несколько недель проживет беспомощным калекой.

Во всяком случае он был моим соседом. Каждое утро он с трудом вставал и тщательно вычищал каждый квадратный дюйм своей каморки. Она становилась грязной, потому что на Вратах всегда множество мусора, несмотря на все попытки его убрать. Вычистив все, даже основания маленьких кустиков, которые он с трудом вырастил и оформил, он брал обломки, бутылочные крышки, клочки бумаги и снова разбрасывал там, где только что вычистил. Забавно! Я никогда не мог понять, в чем разница, но Клара говорила… Клара говорила, что понимает.

— Боб, о чем вы только что думали? — спрашивает Зигфрид.

Я сворачиваюсь клубком и что-то бормочу.

— Я не понимаю, что вы только что сказали, Робби.

Я молчу. Думаю, что стало с Шики. Вероятно, он уже умер. И вдруг мне становится грустно от смерти Шики так далеко от Нагои, и мне снова хочется плакать. Но я не могу. Я корчусь и извиваюсь. Бьюсь о пенопластовый матрац, пока не начинают протестующе скрипеть удерживающие меня ремни. Ничего не помогает. Боль и стыд не уходят. Я доволен собой, доволен тем, что стараюсь изгнать эти чувства, но у меня не получается, и отвратительный сеанс продолжается.

Зигфрид говорит: «Боб, вам требуется много времени для ответа. Вы что-нибудь утаиваете?»

Я отвечаю с благородным негодованием: «Что за нелепый вопрос? Если бы я утаивал, откуда мне об этом знать? — Я молчу, обследуя уголки своего мозга в поисках того, что я утаил от Зигфрида. Ничего не нахожу. Рассудительно говорю, — Кажется, ничего нет. Я не чувствую, что утаиваю что-то. Скорее хочу сказать так много, что не знаю, с чего начать».

— Начинайте с любого, Роб. Первое, что приходит в голову.

Это кажется мне глупым. Откуда мне знать, что первое, когда все перемешалось? Отец? Мать? Сильвия? Клара? Бедный Шики, пытающийся передвигаться без ног, порхая, как ласточка в амбаре, охотящаяся за насекомыми: точно так же Шики ловит мусор в воздухе Врат?

Я касаюсь тех мест в мозге, где больно. Я знаю по предыдущему опыту, что будет больно. Так я себя чувствовал в семь лет, когда бегал по Скальному парку вместе с другими детьми и пытался обратить на себя внимание. Или когда мы оказались вне реального пространства и поняли, что попали в ловушку, а из ничего появилась призрачная звезда, улыбаясь, как Чеширский кот. У меня сотни таких воспоминаний, и все они причиняют боль. Да, это так. Они само воплощение боли. В указателе моей памяти против них написано «Болезненно». Я знаю, где отыскать их, и знаю, как бывает больно, когда они всплывают на поверхность.

………………………………………………………………………………………………………………………

481……………IRRAY (0) = IRRAY (P)…………13,320

……………….Я думаю, вы обеспокоены….13,325

482……………XTERNAIS; 66ААЗ IF; 5В………13,330

……………….GOTO ** 7Z3………………….13,335

……………….XTERNAIS @ 01R IF @ 7……….13,340

……………….GOTO ** 7Z4………………….13,345

……………….Вздор, Зигфрид………………13,350

……………….ты всегда так говоришь……..13,355

……………….XTERNAIS С99997АА! IF с8…….13,360

……………….GOTO ** 7Z4 IF? GOTO………..13,365

……………….** 7Z10…………………………13,370

……………….Я ни о чем не…………………13,375

……………….не беспокоюсь………………..13,380

483……………IRRAY. ВЗДОР… ВСЕГДА……….13,385

……………….БЕСПОКОИЛСЯ/ НЕТ…………..13,390

484……………Почему бы не сказать…………13,395

……………….об этом?……………………….13,400

485……………IRRAY (Р) = IRRAY(Q)BBOfl……..13,405

……………….УСПОКОИТЕЛЬНОГО ТОНА…….13,410

……………….Нет ничего плохого в том……..13,415

……………….чтобы сказать…………………..13,420

……………….как себя чувствуешь……………13,425

487……………IRRAY (Q) = IRRAY(R)GOTO………13,430

……………….** 1 GOTO ** 2 GOTO……………13,435

……………….** 3………………………………13,440

489……………Ты мне надоел………………….13,445

……………….Зигфрид…………………………13,450

……………….понимаешь?……………………..13,455

……………….XTERNALS с1! IF! GOTO………….13,460

……………….**7Z10 IF **7Z10! GOTO………….13,465

……………….** 1 GOTO ** 2 GOTO ** 3……….13,470

……………….IRRAY БОЛЬ……………………..13,475

……………………………………………………………………………………………………………………….

Но пока я их не выпущу, они не причинят мне боли.

— Я жду, Боб, — говорит Зигфрид.

— Думаю, — отвечаю я. И тут мне приходит в голову, что я опаздываю на урок гитары. Это напоминает мне еще о чем-то, я смотрю на пальцы левой руки, проверяю, не отросли ли ногти: мне хотелось бы, чтоб мозоли стали больше и тверже. Я не очень хорошо играю на гитаре, но большинство слушателей не слишком критичны, а я получаю удовольствие. Но нужно все время упражняться и помнить. Сейчас посмотрим, думаю я, как перейти от фа-мажор к соль на седьмой струне.

— Боб, — говорит Зигфрид, — сеанс был не очень продуктивным. Осталось десять-пятнадцать минут. Почему бы вам не сказать мне первое, что придет в голову… прямо сейчас?

Первое я отвергаю и говорю второе. «Первое, что приходит мне в голову; я вспоминаю, как плакала мать, когда погиб отец».

— Не думаю, чтобы это на самом деле было первым, Боб. Позвольте высказать предположение. Первая мысль была о Кларе.

В груди у меня сжимается. Дыхание перехватывает. Неожиданно передо мной возникает Клара, какой она была шестнадцать лет назад, и ни на час старше… Я говорю; «Кстати, Зигфрид, я думаю, что хочу поговорить о своей матери». И позволяю себе вежливый примирительный смешок.

Зигфрид не вздыхает покорно, но он молчит так, что создает то же впечатление.

— Понимаешь, — говорю я, тщательно обходя все, не относящееся к этой теме, — она хотела после смерти отца снова выйти замуж. Не сразу. Не хочу сказать, что она обрадовалась его смерти или что-нибудь такое. Нет, она его любила. Но теперь я понимаю, что она была здоровая молодая женщина — очень молодая. Сейчас подумаем… ей было тридцать три. И если бы не я, она, конечно, вышла бы замуж. У меня чувство вины, я не дал ей вторично выйти замуж. Я пришел к ней и сказал; «Мама, тебе не нужен мужчина. Я буду мужчиной в семье. Я о тебе позабочусь». Но, конечно, я не мог. Мне тогда было пять лет.

— Мне кажется, вам было девять, Робби.

— Да? Сейчас подумаем. Зигфрид, ты, кажется, прав… — Я стараюсь проглотить большой комок, образовавшийся в горле, давлюсь и начинаю кашлять.

— Скажите, Роб, — настойчиво говорит Зигфрид. — Что вы хотели сказать?

— Будь ты проклят, Зигфрид!

— Давайте, Роб! Говорите.

— Что говорить? Боже, Зигфрид! Ты меня прижал к стене. Этот вздор никому не приносит пользы.

— Боб, пожалуйста, скажите, что вас беспокоит.

— Заткни свою грязную жестяную пасть! — Вся боль, от которой я так старательно уходил, вырывается наружу, и я не могу с ней справиться.

— Боб, я предлагаю, чтобы вы попытались…

Я бьюсь о ремни, вырываю клочья пены из матраца, реву: «Заткнись! Я не хочу тебя слушать! Я не могу справиться, неужели не понятно? НЕ могу! НЕ могу справиться!»

Зигфрид терпеливо ждет, пока я не перестану плакать, что происходит совершенно неожиданно. И тут, прежде чем он успевает что-то сказать, я устало говорю; «Дьявол, Зигфрид, все это ничего не дает. Я думаю, что нужно прекратить. Наверно, есть люди, которым твои услуги нужны больше, чем мне».

— Что касается этого, — отвечает он, — то я с ними встречаюсь в назначенное время.

Я вытираю слезы бумажным полотенцем и ничего не отвечаю.

— Я думаю, что мы еще можем кое-чего достичь, — продолжает он. — Но решать, будем ли мы продолжать сеансы или нет, должны вы.

— Есть в восстановительной комнате что-нибудь выпить? — спрашиваю я его.

— Не то, о чем вы думаете. Но мне говорили, что на верхнем этаже этого здания очень хороший бар.

— Что ж, — говорю я, — я просто удивляюсь, что я тут делаю.

Пятнадцать минут спустя, подтвердив сеанс на следующей неделе, я пью кофе в восстановительной комнате Зигфрида. Прислушиваюсь, не начал ли плакать его следующий пациент, но ничего не слышу.

Я умываюсь, повязываю шарф, приглаживаю вихор на голове. Потом поднимаюсь в бар. Официант знает меня и проводит к столику, выходящему на юг, к нижнему краю Пузыря. Он взглядом показывает на высокую медноволосую девушку, в одиночестве сидящую за столиком, но я отрицательно качаю головой. Выпиваю, восхищаясь ногами медноволосой девушки и думая о том, куда отправиться на ужин, потом отправляюсь на урок гитары.

2

Сколько себя помню, я всегда хотел стать старателем. В шесть лет отец и мать взяли меня на ярмарку в Чейни. Горячие сосиски и воздушная соя, разноцветные шары, наполненные водородом, цирк с собаками и лошадьми, колесо счастья, игры, прогулки. И еще надувная палатка с непрозрачными стенами, вход стоит доллар, и там выставка предметов из туннелей хичи на Венере. Молитвенные веера и огненные жемчужины, зеркала из настоящего металла хичи, и все это можно купить по двадцать пять долларов за штуку. Папа сказал, что они не настоящие, но для меня они были самыми настоящими. Впрочем мы не могли себе позволить потратить двадцать пять долларов. Да если подумать, мне и не нужно было зеркало. Лицо в веснушках, выступающие зубы, волосы, которые я зачесывал назад и перевязывал. Тогда только что обнаружили Врата, и я помню, как по пути домой в аэробусе папа говорил об этом. Они думали, что я сплю, но меня разбудила тоска в его голосе.

Если бы не мама и я, он нашел бы возможность отправиться туда. Но такой возможности у него не было. Год спустя он умер. И я унаследовал от него работу, как только достаточно подрос.

Не знаю, работали ли вы когда-нибудь на пищевых шахтах, но, конечно, слышали о них. В этой работе ничего привлекательного. В двенадцать лет я начал с половины рабочего дня и за половинную плату. К шестнадцати у меня был статус отца — сверловщик шпуров; хорошая оплата и трудная работа.

Но что делать с этой оплатой? Для Полной медицины ее недостаточно. Недостаточно даже для ухода из шахты, всего лишь история местного успеха. Работаешь шесть часов и десять отдыхаешь. Восемь часов сна, и ты снова на ногах, а вся одежда провоняла сланцем. Курить можно только в специально изолированных помещениях. Всюду оседает маслянистый туман. И девушки тоже пропахли и тоже измучены работой.

Мы все жили одинаково; много работали, гонялись за женщинами друг друга и играли в лотерею. И много пили того дешевого крепкого пойла, что делалось в десяти милях от нас. Иногда на бутылке была этикетка шотландского виски, иногда водки или бурбона, но все это из одних и тех же шламовых колонн. Я ничем не отличался от остальных… только однажды выиграл в лотерею. И это был мой выездной билет.

Но до этого я просто жил.

Моя мать тоже работала на шахте. После смерти отца во время взрыва на шахте она вырастила меня с помощью шахтных яслей. Мы с ней ладили, пока у меня не произошел первый психический срыв. Мне тогда было двадцать шесть. У меня начались неприятности с девушкой, а потом я по утрам просто не мог встать. И меня увезли. Меня не было больше года, а когда меня выпустили из бокса, мать уже умерла.

Это моя вина. Нет, я не планировал ее смерть. Я хочу сказать, что она жила бы, если бы не тревожилась обо мне. На лечение нас обоих просто не хватало средств. Мне нужна была психотерапия. А ей новое легкое. Она его не получила и умерла.

ДОМ ХИЧИ

Прямо из забытых туннелей Венеры!

Редкие религиозные предметы

Бесценные жемчуга,

принадлежавшие забытой расе

Поразительные научные открытия

ГАРАНТИРУЕТСЯ АУТЕНТИЧНОСТЬ

КАЖДОГО ПРЕДМЕТА!

Скидка для учащихся и студентов

ЭТИ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ПРЕДМЕТЫ

СТАРШЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Впервые по доступным ценам

Взрослые — $2–50 Дети — $1–00

Дельберт Кайн, доктор философии,

Старатель

Мне ненавистна стала наша квартира после ее смерти, но либо нужно было оставаться в ней, либо переселяться в общежитие для холостяков. А мне совсем не нравилась мысль о жизни по соседству с таким количеством людей. Конечно, я мог жениться. Но не женился. Сильвия, девушка, с которой у меня были неприятности, к этому времени исчезла. Но я вовсе не был против брака. Может, вы решите, что я был против из-за своих психиатрических трудностей и из-за того, что так долго жил с матерью. Это не так. Мне очень нравились девушки. Я был бы счастлив жениться на одной из них и растить ребенка.

Но не в шахтах.

Я не хотел оставлять сыну то, что оставил мне отец.

Сверлить шпуры для зарядов — очень тяжелая работа. Сейчас используют паровые факелы с нагревательными спиралями хичи, и сланец вежливо расходится, как воск. Но тогда мы сверлили и взрывали. Спускаешься в шахту в скоростной клети и начинаешь свою смену. Стена шахты, скользкая и вонючая, движется со скоростью в шестьдесят километров в час в десяти дюймах от твоего плеча. Я видел, как выпивший шахтер протянул руку к стене, и вместо руки у него остался обрубок. Потом выбираешься из клети и еще километр или больше скользишь по дощатому настилу по пути к забою.

Сверлишь стену. Устанавливаешь заряды. Потом прячешься в каком-нибудь тупике, пережидая взрыв и надеясь, что все рассчитал правильно, и вся эта вонючая маслянистая масса не обрушится на тебя (Если тебя погребет заживо, ты можешь прожить в сланце неделю. Такое бывало. Если человека не извлекут в первые три дня, он обычно больше ни к чему не пригоден). Потом, если все сошло благополучно, начинаешь увертываться от погрузчиков по пути к следующему забою.

Говорят, маски задерживают большую часть углеводорода и скальной пыли. Но вонь они не задерживают. И я не уверен насчет углеводородов. Моя мать не единственная работница шахты, нуждавшаяся в новом легком. И конечно, не единственная, кто не сумел за него заплатить.

А когда смена кончена, куда же тебе деваться?

Идешь в бар. Идешь в спальню с девушкой. Играешь в карты. Смотришь телевидение.

Выходишь из дома не часто. Для этого нет особой причины. Несколько крошечных парков, на которых постоянно подсаживают растения; в Скальном парке есть даже живые изгороди и газон. Бьюсь об заклад, вам не приходилось видеть газон, который моют, натирают (стиральным порошком!) и просушивают горячим воздухом каждую неделю, иначе он погибнет. Парки мы в основном оставляли детям.

Кроме парков, только поверхность Вайоминга, которая, сколько хватает глаз, выглядит как поверхность Луны. Нигде ничего зеленого. Ничего живого. Ни птиц, ни белок, ни насекомых. Несколько грязных болотистых ручьев, почему-то ярко-красных под маслянистой пленкой. Говорят, нам повезло; у нас шахты. В Колорадо, где открытые разработки, еще хуже.

Мне всегда трудно было в это поверить, да и сейчас трудно, но я никогда не проверял.

И помимо всего прочего вонь, и вид, и звуки работ. Оранжево-коричневый закат в дымке. Постоянный запах. Весь день и всю ночь рев печей, которые перемалывают и пережигают мергель, чтобы извлечь из него кероген, грохот конвейеров, которые где-то нагромождают отработанный материал.

Видите ли, чтобы извлечь нефть, приходится нагревать камень. Когда его нагреешь, он расширяется, как воздушная кукуруза. И девать его некуда. Его нельзя затолкать обратно в шахту; его слишком много. Когда добываешь гору мергеля и извлекаешь из него нефть, оставшегося достаточно для двух гор. Так с ним и поступают. Воздвигают новые горы.

А избыточное тепло от экстракторов нагревает теплицы, и на нефти прорастает плесень, ее снимают, просушивают, спрессовывают… и на следующее утро мы едим ее на завтрак.

Забавно. Говорят, в старину нефть просачивалась прямо на поверхность! И люди приезжали в автомобилях и поджигали ее.

По телевидению постоянно идут передачи, рассказывающие, как важна наша работа, как весь мир зависит от нашей пищи. Это верно. Нам не нужно об этом напоминать. Если мы перестанем работать, в Техасе начнется голод и заболеют дети в Орегоне. Мы все это знаем. Мы ежедневно добавляем к мировому рациону пять триллионов калорий, половину протеина для примерно одной пятой населения Земли. Это все из дрожжей и бактерий, которые выращиваются на вайомингской сланцевой нефти, а также в Юте и Колорадо. Мир нуждается в этой пище. Но нам это стоило почти всего Вайоминга, половины Аппалачей, большей части смолистых песков Атабаски… и что станут делать люди, когда последние капли углеводорода превратятся в дрожжи?

Конечно, не моя проблема, но я об этом думаю.

Впрочем это перестало быть моей проблемой, когда я выиграл в лотерею на следующий день после Рождества. В том году мне исполнилось двадцать шесть.

Выигрыш двести пятьдесят тысяч долларов. Достаточно, чтобы по-королевски прожить год. Можно жениться и содержать семью, если мы оба будем работать и не станем слишком много тратить.

Или достаточно для билета в один конец до Врат.

Я отнес билет в туристическое агентство. Там мне обрадовались; не слишком много работы. У меня оставалось примерно десять тысяч долларов. Я не считал, сколько именно. Купил выпивку всей своей смене. В моей смене пятьдесят человек, да присосалось много посторонних, и пирушка продолжалась двадцать четыре часа.

Потом я сквозь вайомингскую пургу добрался снова до агентства. Пять месяцев спустя я кружил вокруг астероида, нас вызывал бразильский крейсер. Я был на пути к тому, чтобы стать старателем.

3

Зигфрид никогда не отказывается от темы. Он никогда не говорит: «Ну, Боб, я думаю, хватит с нас этого». Но иногда, когда я долго лежу на матраце, не очень склонный отвечать, шучу или напеваю что-нибудь в нос, он, немного выждав, говорит:

— Я думаю, можно перейти к другим вопросам, Боб. Вы кое-что сказали недавно, нужно об этом поговорить. Вы помните тот последний раз…

— Последний раз, когда я говорил с Кларой, верно?

— Да, Боб.

— Зигфрид, я всегда знаю, что ты собираешься сказать.

— Это неважно, Боб. Так о чем это я? Хотите поговорить о том, что вы тогда чувствовали?

— Почему бы и нет? — Я зубами чищу ноготь среднего пальца правой руки. Осматриваю его и говорю: — Я понимаю, что это был важный момент. Может, худший момент моей жизни. Хуже, чем когда Сильвия обманула меня, или когда я узнал о смерти матери.

— Может, вы предпочитаете поговорить об одном из этих случаев, Роб?

— Вовсе нет. Ты сам предложил поговорить о Кларе. Давай говорить о Кларе.

Я усаживаюсь на пенном матраце и ненадолго задумываюсь. Меня очень интересуют трансцедентальные проявления: иногда мне нужно решить какую-нибудь проблему, я обращаюсь к своей мантре и получаю готовый ответ — продать рыбную ферму в Байе и купить на бирже водопровод. Тогда сделка оказалась очень выгодной. Или — пригласить Рейчел в Мериду, кататься на водных лыжах в заливе Кампече. Это впервые привело ее в мою постель, а ведь до того все испробовал.

Зигфрид говорит: «Вы не отвечаете, Роб».

— Я думаю о твоих словах.

— Пожалуйста, Роб, не нужно о них думать. Просто говорите. Скажите, что вы сейчас испытываете к Кларе.

Я стараюсь честно понять это. Зигфрид не даст мне обратиться к помощи технических служб, поэтому я пытаюсь разглядеть в себе подавленные чувства.

— Ну, не очень много, — говорю я. — Во всяком случае на поверхности.

— Вы помните, что чувствовали тогда, Боб?

— Конечно.

— Попытайтесь снова почувствовать то, что чувствовали тогда, Боб.

— Хорошо. — Я послушно мысленно восстанавливаю ситуацию. Я разговариваю с Кларой по радио. Дейн что-то кричит из шлюпки. Мы все без ума от страха. Внизу под нами расходится голубой туман, и я впервые вижу призрачную тусклую звезду. Трехместник… нет, это был Пятиместник… ну, в нем воняет рвотой и потом. Тело мое болит.

Я все помню, хотя солгал бы, если бы утверждал, что позволяю себе снова чувствовать это.

Я лежу, слегка усмехаясь. «Зигфрид, там такая боль, вина, отчаяние, что я просто не могу с этим справиться». Иногда я поступаю с ним так, говорю какую-нибудь крайне болезненную истину тоном, каким просят воды или коктейль на приеме. Так я поступаю, когда хочу предотвратить приступ. Не думаю, чтобы это срабатывало. В Зигфриде масса устройств хичи. Он гораздо совершеннее, чем машины в институте, где меня впервые лечили. Он постоянно контролирует все мои физические параметры: проводимость кожи, пульс, бета-активность и все прочее. Он получает данные о натяжении ремней, удерживающих меня на матраце; это показывает, насколько яростно я вырываюсь. Он измеряет громкость моего голоса и сканирует все обертоны. И к тому же он понимает смысл слов. Зигфрид исключительно умен, особенно если принять во внимание, насколько он глуп.

Иногда обмануть его очень трудно. К концу сеанса я слабею, чувствую, что еще минута, и я погружусь в боль, которая уничтожит меня.

Или излечит. Может, это одно и то же.

322………… Не знаю, зачем…………… 17,095

………………я к тебе прихожу……………17,100

………………Зигфрид……………………..17,105

323…………..IRRAY. ПОЧЕМУ?……………..17,110

324…………..Напомню вам, Робби………..17,115

………………что вы уже…………………..17,120

………………использовали………………..17,125

………………три желудка и, дайте……….17,130

………………вспомнить, почти пять………17,135

………………метров кишок……………….17,140

325…………..Язва, рак…………………….17,145

326…………..Что-то съедает………………17,150

………………вас……………………………17,155

………………Боб……………………………17,160

4

И вот Врата все больше и больше вырастают в иллюминаторах корабля с Земли.

Астероид. Или ядро кометы. Примерно десять километров в диаметре по самой длинной оси. В форме груши. Снаружи комковатый обожженный камень с голубыми проблесками. Внутри это врата во вселенную.

Шери Лоффат прижалась к моему плечу, все остальные будущие старатели теснились за нами, глядя в иллюминатор. «Боже, Боб. Посмотри на эти крейсеры!»

— Проверяют всех прилетающих, — сказал кто-то за нами, — и вылавливают нас из космоса.

— Ничего незаконного не найдут, — сказала Шери, но фраза ее прозвучала с вопросительной интонацией. Крейсеры выглядели зловеще, они ревниво кружили вокруг астероида, наблюдая, чтобы никто не украл тайны. Эти тайны стоят больше, что кто-нибудь в состоянии заплатить.

Мы теснились у иллюминаторов. Разумеется, глупо. Мы могли погибнуть. Конечно, маловероятно, чтобы при маневpax на орбите рядом с Вратами или бразильским крейсером мы получили бы большую дозу дельта-М, но достаточно небольшой коррекции орбиты, чтобы нас разбрызгало. Была и другая возможность. Поворот на четверть окружности, и мы смотрим прямо на близкое солнце. А на таком расстоянии это слепота. Но мы хотели видеть.

Бразильский крейсер не собирался останавливать нас. Мы видели вспышки с обеих сторон; наши документы проверяют при помощи лазеров. Это нормальная процедура. Я сказал, что крейсеры сторожили Врата от воров: на самом деле они больше следили друг за другом, чем за кем-нибудь еще. Включая нас. Русские не доверяли китайцам, китайцы подозревали русских, бразильцы не верили венерианцам. Все вместе недоверчиво относились к американцам.

Итак, четыре остальных крейсера внимательно следили за бразильцем, который тщательно проверял нас. Но мы знали, что, если наши кодированные навигационные сертификаты, выданные пятью разными консулатами в порту отправления, не совпадут с образцом, дальше не последует выяснения. Дальше — торпеда.

Забавно. Я мог представить себе эту торпеду. Мог представить солдата с холодным взглядом, который нацелит и выпустит эту торпеду, и наш корабль расцветет как оранжевый огненный цветок, и мы превратимся в отдельные атомы на орбите… Я уверен, что торпеду должен был на бразильском крейсере запустить помощник оружейника Френси Эрейра. Позже мы с ним стали приятелями. Его не назовешь хладнокровным убийцей. Я целый день плакал у него на руках после своего последнего возвращения; это было в больнице: предполагалось, что он обыскивает меня в поисках контрабанды. Френси плакал со мной вместе.

Крейсер отодвинулся, нас потянуло в сторону, мы снова собрались у иллюминатора, наш корабль сближался с Вратами.

— Похоже на оспу, — сказал кто-то в группе.

Действительно: и некоторые оспины открыты. Это места стоянки кораблей, находящихся в полете. Некоторые навсегда остаются открытыми, потому что корабли не возвращаются. Но большинство стоянок закрыты утолщениями и выглядят как гигантские шляпки грибов.

Шляпки — это сами корабли, ради них и существуют Врата.

Корабли нелегко увидеть. И сами Врата тоже. Прежде всего у астероида низкое альбедо, да он и невелик; как я сказал, десять километров в самой большой оси, по экватору вращения. Но его могли обнаружить. После того, как первая туннельная крыса вывела к нему, астрономы задавали себе вопросы, почему они не обнаружили его на столетие раньше. Теперь, зная, куда смотреть, они легко его находят. Иногда он ярче семнадцатой величины с Земли. Просто. Можно было подумать, ожидать, что его обнаружат при самом обычном составлении звездной карты.

Но дело в том, что этот участок звездного неба не картографировался достаточно тщательно. К тому же Врата — совсем не то, что искали астрономы.

Звездная астрономия обычно нацелена в сторону от Солнца. Она сосредоточена в плоскости эклиптики, а у Врат орбита под прямым углом к этой плоскости. Поэтому Врата проваливались в щели.

Пьезофон захрипел и произнес: «Причаливаем через пять минут. Займите койки. Закрепите ремни».

Мы почти на месте.

Шери Лоффат протянула руку сквозь ремни и коснулась моей руки. Я пожал ее руку. Мы не спали с ней, никогда не встречались, пока она не оказалась в соседней койке на корабле, но вибрации здесь чрезвычайно сексуальны. Как будто мы собирались заняться сексом самым лучшим возможным образом; но это не секс, это Врата.

Когда люди начали рыться в поверхности Венеры, они обнаружили подземелья хичи.

Никаких хичи они не нашли. Если хичи и были некогда на Венере, то их там не осталось. Не нашли даже погребенного тела, которое можно было бы изучить. Были только туннели, пещеры, несколько мелких артефактов — технологические чудеса, которые удивили людей и заставили попытаться их воспроизвести.

Потом была найдена составленная хичи карта Солнечной системы. На ней был Юпитер со спутниками, и Марс, и внешние планеты, и пара Земля-Луна. И Венера, помеченная черным на сверкающей синей поверхности карты. И Меркурий. И еще один объект, единственный, помимо Венеры, обозначенный черным; тело, орбита которого заходила внутрь орбиты Меркурия и выходила за орбиту Венера; но эта орбита под углом в девяносто градусов к плоскости эклиптики и никогда не пересекается с планетами. Тело, не отмеченное земными астрономами. Возникло предположение: это астероид или комета — в данном случае разница только семантическая, — которые по какой-то причине представляли для хичи особый интерес.

(Копия вопросов и ответов во время лекции профессора Хеграмета)

В. На что были похожи хичи?

Профессор Хеграмет. Никто не знает. Не нашли ничего похожего на фотографию или рисунок. Или книгу. Нашли только две-три карты.

В. А не было ли у них какой-нибудь системы накопления знаний, наподобие письменности?

Профессор Хеграмет. Конечно, она должна была у них быть. Но я не знаю, какова она. У меня есть догадка… ну, это только предположение.

В. Какое именно?

Профессор Хеграмет. Подумайте о наших собственных способах и о том, как они были бы восприняты в дотехнологические времена. Если бы мы дали, допустим, Эвклиду, книгу, он догадался бы, что это такое, хотя не сумел бы прочитать ее. Но что если бы ему дали магнитофонную ленту? Он не знал бы, что с нею делать. У меня есть подозрение, нет, убеждение, что в наших руках имеются «книги» хичи, только мы их не узнаем. Брусок металла хичи. Может быть, Й-спираль на кораблях, назначение которой до сих пор не известно. Это не новая мысль. Все эти предметы исследовались в поисках магнитных кодов, микродорожек, химического рисунка — ничего не обнаружили. Но, может, у нас просто нет инструмента для прочтения этих записей.

В. В этих хичи есть что-то, чего я не понимаю. Почему они оставили все эти туннели и прочие места? Куда отправились?

Профессор Хеграмет. Юная леди, и меня это выводит из себя.

Вероятно, рано или поздно по этим указаниям тело увидели бы в телескопе, но в этом не было необходимости. Знаменитый Сильвестр Маклен — впрочем, тогда он не был знаменит: всего лишь одна из туннельных крыс Венеры — обнаружил корабль хичи, улетел на Врата и умер там. Но сумел дать знать об этом людям, искусно взорвав свой корабль. Корабль NASA, исследовавший хромосферу Солнца, получил другое задание, он добрался до Врат, и они были открыты людьми.

А внутри оказались звезды.

Внутри, если быть несколько менее поэтичным и более точным, находились примерно тысяча космических кораблей в форме толстых грибов. Они нескольких разновидностей и размеров. Самые маленькие с головкой в виде пуговицы, похожие на грибы, которые выращивают в шахтах Вайоминга, когда выбран весь сланец, и которые продают в супермаркетах. Самые большие заострены, как сморчки. Внутри грибных головок находятся жилые помещения и источник энергии, действия которого никто не понимает. Стебли — ракетные шлюпки с химическим горючим, похожие на тот аппарат, который высадился на Луну в первой космической программе.

Никто не смог установить, что приводит в движение шляпки и что их направляет.

Это одно из тех обстоятельств, которые заставляют нас нервничать; нам предстоит испытать то, чего никто не понимает. Вылетев в корабле хичи, вы буквально ничего не можете контролировать. Курс заложен в систему управления, и никто не знает, как это сделано: можно выбрать курс, но, выбрав, изменить уже нельзя: и вы не знаете, куда он вас приведет, как не знаете, что в вашем ящике с хлопушками, пока не откроете его.

Но они действовали. Все еще действовали, пролежав, может быть, полмиллиона лет.

Первый парень, который решился испытать такой корабль, преуспел. Корабль поднялся из своего углубления на поверхности астероида. Превратился в яркую туманность и исчез.

А спустя три месяца вернулся, и в нем находился изголодавшийся, но торжествующий астронавт. Он был у другой звезды! Он облетел большую серую планету с клубящимися желтыми облаками, сумел направить корабль назад — и вернулся на то же место, под действием запрограммированного указателя курса.

Тогда взяли другой корабль, большой, в форме сморчка, с экипажем из четырех человек, снабдили большим количеством продовольствия и инструментами. Корабль отсутствовал около пятидесяти дней. На этот раз астронавты не только достигли другой солнечной системы, но и использовали шлюпку, чтобы спуститься на поверхность планеты. Жизни там не было… но когда-то она была.

Они нашли остатки. Немного. Несколько поломанных кусков металла на горе, избежавшей общего разрушения, охватившего планету. В радиоактивной пыли нашли кирпич, керамический болт, полурасплавленную штуку, похожую на хромовую флейту.

И началась погоня за звездами… и мы участники этой погони.

5

Зигфрид — очень умная машина, но временами мне кажется, что что-то в нем не так. Он всегда просит меня рассказывать ему свои сны. Но иногда, когда я рассказываю ему сон, который должен ему понравиться, сон типа «большое красное яблоко для учителя», полный фаллических символов, фетишизма, комплексов вины, он меня разочаровывает. Он ухватывается за деталь, которая не имеет к этому никакого отношения. Я рассказываю ему сон, а он сидит, щелкает, жужжит, трещит — конечно, он ничего подобного не делает, просто я это так себе представляю, — и потом говорит:

— Давайте поговорим о другом, Боб. Меня интересует то, что вы сказали об этой женщине, Джель-Кларе Мойнлин.

Я говорю: «Зигфрид, ты снова охотишься за химерами».

— Я так не думаю, Боб.

— Но сон! Разве ты не видишь, как он важен? Что ты скажешь о материнской фигуре в нем?

— Позвольте мне выполнять мою работу, Боб.

— А у меня есть выбор? — угрюмо спрашиваю я.

— У вас всегда есть выбор, Боб, но я хотел бы напомнить вам ваши слова, сказанные недавно. — Он замолкает, и я слышу собственный голос, записанный где-то на его лентах.

Я говорю: «Зигфрид, там такая боль, вина, отчаяние, что я просто не могу с этим справиться».

Он ждет, чтобы я что-нибудь сказал.

Немного погодя я говорю.

— Отличная запись, — признаю я, — но я предпочел бы поговорить о комплексе матери в своих снах..

— Мне кажется более продуктивным исследование другого момента, Боб. Возможно, они связаны.

— Правда? — Я готов обсудить эту теоретическую возможность самым отвлеченным и философским образом, но он быстро возвращает меня на землю.

— Ваш последний разговор с Кларой, Боб. Пожалуйста, скажите, что вы при этом чувствуете.

— Я уже говорил тебе. — Мне это совсем не нравится, пустая трата времени, и я хочу, чтобы он понял это по тону моего голоса и напряжению удерживающих ремней. — Это даже хуже, чем с матерью.

— Я знаю, что вы хотели бы поговорить о матери, Боб, но, пожалуйста, сейчас не надо. Расскажите мне о Кларе. Что вы испытываете сейчас?

Я стараюсь честно понять это. Это-то я могу сделать. В конце концов я вовсе не обязан говорить все. Но могу сказать только: «Не очень много».

Немного погодя он говорит: «И это все? „Не очень много“»?

— Да. Немного. — На поверхности. Я помню, что чувствовал тогда. Очень осторожно роюсь в памяти, чтобы посмотреть, что это такое. Опускаюсь в голубой туман. Впервые вижу тусклую звезду-призрак. Говорю с Кларой по радио, а Дэйн что-то шепчет мне на ухо… Снова закрываю память.

— Больно, Зигфрид, — небрежно говорю я. Иногда я пытаюсь обмануть его, говоря эмоционально заряженные фразы тоном, каким просят чашку кофе, но, кажется, с ним это не срабатывает. Зигфрид замеряет интенсивность звука, вслушивается в обертоны, но слушает также дыхание, измеряет паузы, а не только вдумывается в значение слов. Он очень умен, особенно учитывая, как он глуп.

6

Пять сержантов, по одному с каждого крейсера, обыскали нас, проверили удостоверения и передали чиновнице корпорации. Шери захихикала, когда обыскивавший ее русский коснулся чувствительного места, и спросила меня шепотом; «Как ты думаешь, Роб, что мы можем сюда протащить контрабандой?»

— Тшшш, — сказал я. Чиновница приняла наши посадочные карточки у китайского сержанта, исполнявшего обязанности старшего, и вызывала нас по именам. Всего нас было восемь человек. «Добро пожаловать на борт, — сказала она. — Каждому из вас назначен сопровождающий. Он поможет вам поселиться, ответит на ваши вопросы, подскажет, куда обращаться за медицинской помощью и где находятся ваши классы. Со счета каждого из вас вычтены одиннадцать сотен пятьдесят долларов; это стоимость вашего пребывания на Вратах в течение десяти дней. Остальное вы можете снять в любое время, выписав П-чек. Сопровождающий покажет вам, как это делать. Линскотт!»

Темнокожий человек средних лет из Калифорнии поднял руку. «Ваш сопровождающий Шота Тарасвили. Броудхед!»

— Я здесь.

— Дэйн Мечников, — сказала чиновница.

Я оглянулся, но Дэйн Мечников уже подходил ко мне. Он крепко пожал мне руку, повел в сторону и сказал:

— Привет!

Я задержался.

— Я бы хотел попрощаться со своими спутниками.

— Вы все будете жить рядом, — ответил он. — Идемте.

И вот через два часа после прибытия на Врата у меня была комната, сопровождающий и контракт. Я немедленно подписал соглашение. Даже не прочел его. Мечников удивился. «Не хотите знать, что там говорится?»

— Не сейчас. — Я хотел сказать, какая разница. Если мне не понравятся условия, я могу изменить свои намерения, но какой у меня тогда выбор? Перспектива стать старателем меня ужасно пугала, я не хотел умереть. Мне вообще ненавистна мысль о смерти, мысль о том, что я перестану существовать, и все прекратится, когда я знаю, что остальные будут продолжать жить, и заниматься сексом, и радоваться — без меня, и я в этом не буду участвовать. Но все же мысль о возвращении на шахту вызывала во мне еще большее отвращение.

Мечников подвесился за петлю на воротнике на стену, чтобы не мешать мне разбирать вещи. Это рослый бледный человек, не очень разговорчивый. Не очень привлекательный человек, но он, по крайней мере, не смеялся над моей неумелостью на первых порах. На Вратах почти нулевая гравитация. А я раньше никогда не испытывал низкое тяготение; в Вайоминге это невозможно, поэтому я постоянно ошибался.

Когда я что-то сказал об этом, Мечников ответил: «Привыкнете. Нет ли у вас затяжки марихуаны?»

— Боюсь, что нет.

Он вздохнул, слегка похожий на висящего на стене Будду с поджатыми ногами.

Он взглянул на часы и сказал: «Чуть позже угощу вас выпивкой. Таков обычай. Но до двадцати двух ста это неинтересно. Тогда „Голубой Ад“ будет полон людьми, и я вас со всеми познакомлю. Посмотрите, что вы сможете подобрать. Вы как, нормальны в смысле секса?»

— Вполне.

Меморандум о соглашении

1. Я,_________________, будучи в здравом уме,

настоящим передаю все права на любые открытия, артефакты, объекты, любые ценности, которые смогу обнаружить в результате своих исследований, ставших возможными в результате информации и умений, предоставленных мне Советом Врат, вышеуказанному Совету.

2. Совет Врат обладает полным правом продавать, отдавать в аренду или распоряжаться любым другим образом всеми артефактами, объектами, ценными предметами, обнаруженными в результате моей деятельности в соответствии с настоящим контрактом. Совет согласен предоставить мне 50 % (пятьдесят процентов) от доходов, возникших в результате такой продажи, отдачи в аренду или другого распоряжения находками, включая стоимость исследовательского полета, а также стоимость моего прилета на Врата и стоимость жизни на них, и 10 % (десять процентов) последующих доходов. Я согласен, что этим ограничиваются все обязательства Совета относительно меня, и ни по каким причинам ни в какое время обязуюсь не требовать никакой дополнительной оплаты.

3. Я безвозвратно передаю Совету Врат право принимать решения любого типа относительно эксплуатации, продажи, отдачи в аренду любых открытий, включая право объединять мои открытия с другими с целью эксплуатации, аренды или продажи, и в этом случае Совет Врат устанавливает мою доле прибыли при таком объединении: я предоставляю Совету Врат также право воздерживаться от эксплуатации моих открытий и находок по своему решению.

4. Я отказываюсь от любых претензий к Совету Врат в случае возможного ранения, аварии и иных происшествий, возникших в результате моей исследовательской деятельности.

5. Если возникнут какие-нибудь несогласия, связанные с настоящим соглашением, я признаю, что спор должен быть разрешен исключительно в соответствии с законами и прецедентами самих Врат, и никакие другие законы и прецеденты не будут иметь отношения к данному случаю.

— Ну, как хотите. Тут вы сами по себе. Я вас кое с кем познакомлю, а дальше — ваше дело. Вам лучше привыкать сразу. Карточку получили?

— Карточку?

— Парень, она в том пакете, что вам дали.

Я начал наобум раскрывать ящики, пока не нашел данный мне конверт. Внутри оказалась копия контракта, буклет, озаглавленный «Добро пожаловать на Врата», ордер на комнату, анкета о состоянии здоровья, которую я должен заполнить до 0800 следующего утра… и свернутый листок. Развернув его, я увидел нечто вроде монтажной схемы с надписями.

— Вот она. Можете определить, где находитесь? Запомните номер своей комнаты: уровень Бейб, квадрат Восток, туннель восемь, комната сорок один. Запишите это.

— Это уже написано, Дэйн, в моем ордере.

— Ну, тогда не теряйте его. — Дэйн протянул руку за шею и отцепился. Он медленно опустился на пол. — Осмотритесь немного сами. Я зайду за вами попозже. Хотите что-нибудь спросить?

Я подумал. Дэйн нетерпеливо посматривал на меня. «Ну… не возражаете, если я спрошу о вас, Дэйн? Вы уже были вне?»

— Шесть полетов. Ну, пока. Встретимся в двадцать два-сто. — Он распахнул гибкую дверь, выскользнул в зеленые джунгли коридора и исчез.

Я опустился — медленно, осторожно — на свой единственный стул и постарался понять, что нахожусь на пороге вселенной.

Не знаю, как дать вам понять, что такое вселенная, увиденная с Врат; все равно что ты молод, и в твоем распоряжении Полная медицина. Как меню в лучшем ресторане мира, когда кто-то другой оплачивает чек. Как девушка, с которой ты только что встретился и которой понравился. Как нераспакованный подарок.

Первое, что поражает вас на Вратах, это теснота туннелей. Они кажутся еще теснее, потому что уставлены ящиками с растениями. Затем головокружение от малого тяготения и вонь. Врата начинаешь вопринимать постепенно, по частям. Невозможно все увидеть сразу; в конце концов это всего лишь лабиринт туннелей в скалах. Я не уверен даже, что все эти туннели обследованы. Несомненно, есть целые мили их, где никто не бывал или бывают крайне редко.

Такими были хичи. Они брали астероид, покрывали его металлической оболочкой, прорывали туннели, заполняли туннели своим имуществом — ко времени открытия туннели были совершенно пусты, как и все во вселенной, принадлежавшее хичи. И потом покидали — по неизвестной причине.

В центре Врат расположен Хичиград. Это пещера в форме веретена в геометрическом центре астероида. Говорят, когда хичи строили Врата, они здесь жили. Мы тоже жили там, вернее, рядом, все новички с Земли. (И отовсюду. Как раз перед нами пришел корабль с Венеры). Тут компания размещает нас. Позже, если разбогатеешь в старательском рейсе, можешь переселиться ближе к поверхности, где чуть больше тяготения и чуть меньше шума. Несколько тысяч человек в то или иное время уже дышали воздухом, которым я дышу, пили воду, которую я пью, и испускали свои запахи в атмосферу. Большинства этих людей здесь уже нет. Но запахи остаются.

Но меня не очень беспокоили запахи. Меня вообще ничего не беспокоило. Врата — это мой выигрышный лотерейный билет к Полной медицине, к девятикомнатному особняку, к детям и радости. Однажды я уже выиграл в лотерею. И стал дерзким по отношению к шансам следующего выигрыша.

Все очень возбуждало, хотя в то же время было очень тусклым. Особой роскоши не было. За свои 238 575 долларов ты получаешь билет на Врата, десятидневное снабжение продовольствием, жильем и воздухом, краткий курс управления кораблем и приглашение записаться на следующий стартующий корабль. Или на любой другой корабль, который тебе понравится.

Из всего этого Корпорация не извлекает никакой прибыли. Все идет по себестоимости. Это не означает, что все дешево, и тем более не означает, что ты получаешь что-то очень хорошее. Еда по существу та же, что я выкапывал и ел всю свою жизнь. Комната размером с кабину большого грузовика, с одним стулом, множеством ящиков, складным столом и гамаком, который можно по диагонали протянуть от угла к углу, если хочешь спать.

Моими соседями оказалась семья с Венеры. Я краем глаза заглянул к ним через открытую дверь. Только представьте себе! Они вчетвером спали в таком помещении! По двое в гамаке, и гамаки были прикреплены крест-накрест. По другую сторону комната Шери. Я поскребся в ее дверь, но она не ответила. Дверь не закрыта. На Вратах никто не закрывает двери — тут нечего красть. Шери в комнате не было. Повсюду валялась ее одежда.

Я решил, что она отправилась знакомиться с Вратами, и пожалел, что не заглянул чуть раньше. Мне бы хотелось побродить с кем-нибудь. Прислонившись к иве, которая росла в туннеле, я достал свою карту.

Она подсказала мне, что поискать. На ней были места, обозначенные «Центральный парк» и «Озеро Верхнее». Что это такое? Я призадумался также над «Музеем Врат», что звучало интересно, и над «Терминальной больницей» — а это звучало страшновато. Позже я узнал, что терминал — это конец рейса, когда возвращаешься из полета. Корпорация должна была понять, как мрачно это звучит. Но Корпорация никогда не щадила чувств старателей.

Но на самом деле я хотел увидеть корабль!

Осознав эту мысль, я понял, что очень этого хочу. Поразмыслил, как пробраться к поверхности, где размещаются корабли. Держась за перила одной рукой, я попробовал другой держать раскрытую карту. Мне не потребовалось много времени, чтобы определить, где я. Я находился на пятилучевом пересечении, которое на карте было обозначено как «Восток Звезда Бейб Ж». Один из пяти туннелей вел к шахте, но я не мог определить, какой именно.

Я попытался наудачу, зашел в тупик, повернул назад и в поисках указаний постучал в первую попавшуюся дверь. Она открылась. «Простите…» — начал я… и замолчал.

Человек, открывший дверь, казался таким же высоким, как я; но на самом деле таким не был. Глаза его находились на уровне моих. Но ниже талии он кончался. Ног у него не было.

Он что-то сказал, но я не понял; не по-английски. Но мое внимание было привлечено к иному. За его спиной виднелась тонкая натянутая материя, он легко помахивал крыльями, оставаясь в воздухе. При малом тяготении Врат это нетрудно. Но видеть все равно удивительно. Я сказал; «Простите. Я только хотел спросить, как пройти на уровень Таня». — Я пытался отвести взгляд от крыльев и не мог.

Он улыбнулся — белые зубы на гладком старом лице. Черные глаза и черные коротко подстриженные волосы. Протиснулся мимо меня в коридор и сказал на превосходном английском: «Конечно. Первый поворот направо. Идите к следующей звезде, оттуда второй поворот налево. Он будет обозначен», — и он подбородком указал направление к звезде.

…………………………………………………………………………….

Добро пожаловать на Врата!

Поздравляем!

Вы один из немногих, кому в этом году удалось стать партнером «Врата Энтерпрайз, Инк.» Первая ваша обязанность — подписать меморандум о соглашении. Можно не делать этого немедленно. Можете изучить меморандум и посоветоваться с юристами, если считаете нужным.

Однако, пока вы не подпишете меморандум, вы не имеете права занимать помещения Корпорации, питаться в столовых Корпорации или учиться на курсах, организованных Корпорацией.

Для посетителей или тех, кто не хочет сразу подписывать меморандум, имеется отель «Врата» и ресторан

Врата стоят недешево

С целью покрыть расходы на содержание Врат все должны оплачивать ежедневный расход воздуха на человека, температурный контроль, управление и другие службы.

Если вы гость, стоимость всего этого включена в счет отеля.

О плате остальных даются специальные указания. При желании можно оплатить стоимость содержания на год вперед. Отказ от ежедневной платы на человека вызовет немедленное удаление с Врат.

Примечание. В последнем случае наличие корабля не гарантируется.

………………………………………………………………………………………….

Я поблагодарил его и оставил плавающим в воздухе. Мне очень хотелось оглянуться, но казалось, это дурная манера. Странно. Мне и в голову не приходило, что на Вратах могут быть калеки.

Каким наивным я был тогда.

Увидев этого человека, я увидел Врата такими, какими не знал их по статистике. Статистика очень наглядная, мы все, будущие старатели, ее изучали. Примерно восемьдесят процентов кораблей возвращаются без результатов. Примерно пятнадцать процентов вообще не возвращаются. Таким образом, в среднем один из двадцати старателей возвращается с чем-то таким, что Врата — а следовательно, и все человечество — смогут использовать. Большинство будет счастливо, если просто вернет себе стоимость прилета сюда.

Ну, а если в полете вы будете ранены… тогда плохо. Терминальная больница хорошо оборудована. Но туда еще нужно добраться. А до того могут пройти месяцы. Если вас ранит на противоположном конце пути — а так обычно и бывает, — мало что можно сделать для вас, пока вы не вернетесь на Врата. Но к тому времени уже трудно бывает собрать вас целиком, а иногда вообще сохранить вам жизнь.

Кстати, за обратный путь с вас не берут плату. Корабли почти всегда возвращаются с меньшим экипажем, чем вылетают. Это называется утечка.

Возврат бесплатный… но для кого?

Я спустился на уровень Таня, свернул в туннель и столкнулся с человеком в фуражке и с повязкой на руке. Полиция Корпорации. Он не говорил по-английски, но выглядел внушительно. Он показал вверх. Я поднялся на один уровень, подошел к другому стволу и попытался снова.

Единственное отличие — на этот раз охранник говорил по-английски. «Тут пройти нельзя», — сказал он.

— Я просто хотел посмотреть корабли.

— Конечно. Нельзя. Нужно получить голубой значок, — он показал свой. — Получают специалисты корпорации, экипажи кораблей или важные персоны.

— Я из экипажа.

Он улыбнулся. «Вы новичок с земного корабля, верно? Друг, членом экипажа ты станешь, когда подпишешься на полет, не раньше. Возвращайся назад».

Я убеждающе сказал: «Вы ведь понимаете, что я чувствую. Просто хочу взглянуть».

— Нельзя, пока не закончишь курс. Но в процессе обучения вас приведут сюда. А после ты увидишь больше, чем захочешь.

Я еще немного поспорил, но на его стороне слишком много аргументов. Однако когда я шел к лифту, пол подо мной вздрогнул и долетела волна звука. Мне показалось, что астероид вот-вот взорвется. Я посмотрел на охранника, тот пожал плечами. «Я сказал, что их нельзя видеть, — заметил он. — Слышать можно».

Я подавил «Ух ты!» и «Боже!», рвавшиеся из меня, и спросил: «А куда этот направился?»

— Приходи через шесть месяцев. Может, тогда узнаем.

Ну, радоваться было нечему. Тем не менее я испытывал возбуждение. После всех лет работы в шахтах я здесь. И не только на Вратах, но рядом с неустрашимыми старателями, которые только что отправились в путь за счастьем и несметным богатством! Наплевать на риск. Вот это настоящая жизнь!

Поэтому я не очень думал, куда иду, и в результате снова заблудился. Через десять минут я добрался до уровня Бейб.

По туннелю от моей комнаты шел Дэйн Мечников. Казалось, он меня не узнает. Вероятно, он прошел бы мимо, если бы я не остановил его за руку.

— А, — сказал он. — Опаздываете.

— Я был на уровне Таня, пытался посмотреть на корабли.

— Нельзя без синего значка или браслета.

Ну, это я уже знал. Я поплелся за ним, не тратя энергию на разговор.

Лицо у Мечникова бледное, а вдоль линии челюсти изысканные курчавые бакенбарды. Казалось, они навощены, каждый волосок стоял отдельно. «Навощены» не совсем подходящее слово. Что-то в этих бакенбардах было странное. Они двигались целиком, а когда он говорил или улыбался, по ним проходила волна. Попав в «Голубой Ад», Мечников начал улыбаться. Он угостил меня выпивкой, объяснив при этом, что таков обычай, но что обычай требует только одной порции. Я купил вторую. Он стал улыбаться, когда я, вопреки очереди, заказал и третью.

В «Голубом Аду» шумно, говорить нелегко, но я рассказал, что слышал отлет. «Вернор, — ответил он, поднимая стакан.

— Пусть у них будет хороший полет». У него на руке было шесть браслетов из голубого металла хичи, каждый не толще проволоки. Они слабо позвякивали.

— Это они? — спросил я. — По одному за каждый полет?

Он отпил половину своей порции. «Верно. Теперь я пойду танцевать». — Я смотрел, как он направился к женщине в просторном розовом сари. Не очень разговорчивый человек, это уж точно.

С другой стороны, при таком шуме вообще очень трудно разговаривать. Да и не очень потанцуешь. «Голубой Ад» в самом центре Врат, это часть веретенообразной пещеры. Центробежная сила тут совсем маленькая, и весишь не больше двух-трех фунтов. Начнешь танцевать вальс или польку и обнаружишь, что летишь. Поэтому тут танцевали созданные для четырнадцатилетних танцы, когда совсем не касаешься партнера. Стараешься удержать ноги на месте, а остальное делает, что хочет. Я люблю подержаться. Но нельзя иметь все сразу. Но танцевать я люблю.

Я увидел Шери с другой женщиной, старше ее, по-видимому, ее сопровождающей. Потанцевал с ней. «Как тебе тут нравится?» — закричал я. Она кивнула и что-то крикнула в ответ, но что именно, я не расслышал. Танцевал с рослой темнокожей женщиной с двумя голубыми браслетами, потом снова с Шери, потом с девушкой, которую подвел ко мне Дэйн Мечников; по-видимому, хотел от нее избавиться, потом с высокой девушкой со строгим лицом и такими черными густыми бровями, каких мне не приходилось видеть под женской прической. (Волосы она убрала в два конских хвоста, и он плыли за ней, когда она двигалась). У нее тоже было несколько браслетов. А между танцами я пил.

Столы были рассчитаны на группы по восемь-десять человек, но никто не рассаживался по восемь или десять. Сидели, где хотели, занимали места друг друга, не беспокоясь о возвращении хозяина. За одним столом со мной сидело несколько человек в белых бразильских мундирах, они разговаривали друг с другом на португальском. На какое-то время подсел человек с одной золотой серьгой в ухе, но я не понимал, что он говорит (Впрочем, я прекрасно понял, чего он хочет).

Это одна из основных сложностей жизни на Вратах. И всегда так было. Врата похожи на большой международный съезд, на котором испортилось все оборудование для перевода. Постоянно слышится нечто вроде лингва франко — смесь десятка языков, типа «Ecoue, gospodin, ей es verrückt»[1]. Я дважды танцевал с одной бразилианкой, худой маленькой девушкой с орлиным носом и красивыми карими глазами, и пытался обменяться с ней несколькими простыми словами. Может, она и поняла меня. Один из бывших с ней мужчин хорошо говорил по-английски, он представился и представил всех остальных. Ни одного из имен я не запомнил. Но этого мужчину звали Франсиско Эрейра. Он угостил меня выпивкой, позволил угостить всех остальных, и тут я сообразил, что видел его раньше; он входил в наряд, который обыскивал нас по прибытии.

Пока мы разговаривали об этом, Дейн подошел ко мне и сказал: «Я собираюсь поиграть. Пока, если не хочешь идти со мной».

Не самое теплое приглашение, но в «Голубом Аду» становилось все более шумно. Я потащился за ним и обнаружил первоклассное казино, совсем рядом с «Голубым Адом», со столами для блекджека, покера, медленно движущейся рулеткой, картами, костями и с отгороженным веревкой участком для баккара. Мечников направился к столам для блекджека; он стоял, барабаня пальцами по спинке стула, ожидая, пока освободится место. Примерно в это время он заметил, что я увязался за ним.

— О! — Он осмотрелся. — Во что вы хотите играть?

— Во все это я играю, — сказал я, немного глотая слова. И немного прихвастнув. — Может, немного в баккара.

Он впервые вначале с уважением, а потом с насмешкой, посмотрел на меня. «Минимальная ставка пятьдесят».

На моем счету еще оставалось шесть тысяч долларов. Я пожал плечами.

— Пятьдесят тысяч, — добавил он.

У меня перехватило дыхание. Он с отсутствующим видом занял место за игроком, у которого заканчивался запас фишек. «Можете поиграть в рулетку за десять долларов. Но большинство начинают со ста. А вот там где-то, мне кажется, десятидолларовый автомат» — Тут он нырнул на освободившееся место, и больше я его не видел. Я осмотрелся и увидел, что чернобровая девушка сидит за тем же столом и внимательно изучает свои карты. На меня она не смотрела.

Я понял, что не могу себе позволить играть здесь. Понял также, что в сущности и выпивку не могу себе позволить.

…………………………………………………………………….

Что такое Врата?

Врата — это артефакт, созданный так называемыми хичи. Он создан на астероиде или на ядре кометы. Время его создания неизвестно, но оно, несомненно, предшествует человеческой цивилизации.

Внутри Врат среда напоминает земную, только здесь относительно малое тяготение. (На самом деле тяготения вообще нет, но центробежная сила, возникающая при вращении Врат, создает аналогичный эффект).. Если вы с Земли, первые несколько дней будете испытывать некоторые трудности при дыхании из-за низкого атмосферного давления. Однако парциальное давление кислорода аналогично высоте в две тысячи метров на Земле и вполне достаточно для сохранения здоровья.

………………………………………………………………….

Сильвестр Маклен — отец Врат

Врата были открыты Сильвестром Макленом, исследователем туннелей на Венере, который при раскопках обнаружил пригодный к действию корабль хичи. Он сумел войти в этот корабль и прилетел на Врата; сейчас этот корабль находится в доке 5–33. К несчастью, Маклен не сумел вернуться, и хоть он дал о себе знать, взорвав топливный бак посадочного аппарата, ко времени прилета исследователей он был мертв.

Маклен был смелым и изобретательным человеком, и табличка на доке 5–33 является данью памяти его уникальных заслуг перед человечеством. Представители различных религий в соответствующее время совершают службы.

……………………………………………………………………..

Органы равновесия уже подсказывали мне, что я слишком много выпил. И понял, что мне нужно как можно быстрее добраться до своей комнаты.

7

Яна матраце, и мне не очень удобно. Физически, я имею в виду. Недавно мне сделали операцию. Вероятно, швы еще не рассосались.

Зигфрид говорит: «Мы говорим о вашей работе, Боб».

Скучно. Но безопасно. Я отвечаю: «Я ненавидел свою работу. Да и кто бы не возненавидел пищевые шахты?»

— Но вы продолжали работать, Боб. Вы не пытались перейти куда-то. Вы могли бы работать, например, на морских фермах. И вы не окончили школу.

— Хочешь сказать, что я застрял в дыре?

— Я ничего не хочу сказать, Боб. Я спрашиваю, что вы об этом думаете.

— Ну, наверно, ты прав. Я думал о переменах. Много думал, — говорю я, вспоминая, как это было в самом начале с Сильвией. Я помню, как мы с ней сидели январским вечером в кокпите планера — нам просто некуда больше было деться — и говорили о будущем. Что мы будем делать. Как победим обстоятельства. Но, насколько я могу судить, в этом нет ничего интересного для Зигфрида. Я уже все рассказал Зигфриду о Сильвии, которая в конечном счете вышла замуж за акционера. Но мы расстались задолго до этого. — Вероятно, — говорю я, собираясь и пытаясь получить от сеанса хоть что-нибудь за свои деньги, — у меня что-то вроде стремления к смерти.

— Я предпочел бы, чтобы вы не использовали психоаналитические термины, Боб.

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Я знал, что время проходит. Чем дольше я остаюсь в шахтах, тем труднее мне оттуда выбраться. Но все остальное выглядело не лучше. И были компенсации. Моя девушка Сильвия. Моя мать, пока она была жива. Было даже иногда забавно. Полеты на планерах. Над холмами прекрасно, с высоты даже Вайоминг не выглядит так уж плохо, а запах нефти почти не чувствуется.

— Вы упомянули свою подругу Сильвию. Вы с ней ладили?

Я колеблюсь, потирая живот. У меня в нем почти полметра новых внутренностей. Стоят они ужасно, такие штуки, и иногда кажется, что прежний владелец требует их обратно. Интересно, кем он был. Или она. Как умер? И умер ли? Может, он до сих пор жив. Я слышал, что бедняки продают части самих себя. Хорошенькая девушка может продать грудь или ухо.

— Вы легко сближаетесь с девушками, Боб?

— Теперь да.

— Не теперь, Боб. Мне кажется, вы говорили, что в детстве легко сходились.

— Разве так бывает?

— Если я правильно понял ваш вопрос, Робби, вы спрашиваете, вспоминает ли кто-нибудь детство, как абсолютно счастливое время. Конечно, ответ «нет». Но у некоторых людей впечатления детства отражаются на жизни сильнее, чем у остальных.

— Да. Оглядываясь назад, я думаю, что немного боялся своей возрастной группы — прости, Зигфрид. Я хотел сказать, других детей. Все они были знакомы. У них находилось все время, что сказать друг другу. Тайны. Общие дела. Интересы. Я был одиноким ребенком.

— Вы были единственным ребенком, Робби?

— Ты это и так знаешь. Да. Может, в этом все дело. Мои родители работали. И не хотели, чтобы я играл возле шахт. Опасно. Там действительно опасно для детей. Можно пораниться у машин. Иногда отходы обваливаются и могут завалить. Случаются выбросы газа. Я оставался дома, смотрел телевизор, слушал кассеты. Ел. Я был толстым ребенком, Зигфрид. Любил все калорийное, с крахмалом, с сахаром. Меня баловали, покупали больше еды, чем мне было нужно.

…………………………………………………………..

507………………………..IRR AY ЗРЕЛОСТЬ GOTO…………………….26 830

……………………………*М88…………………………………………26 835

508………………………..Может быть, именно……………………….26 840

……………………………вы хотите……………………………………26 845

……………………………а вам вместо этого………………………….26 850

……………………………кто-то говорит………………………………26 855

……………………………чего вы хотите………………………………26 860

511………………………..XTERNALS a IF a GOTO……………………….26 865

512………………………..Может быть, Зигфрид……………………….26 870

……………………………старый жестяной божок…………………….26 875

……………………………но я чувствую, что…………………………..26,880

……………………………зрелость — это смерть………………………26 885

……………………………………………………………

Мне и сейчас нравится быть избалованным. Теперь у меня диета высшего класса — не по питательности, но в тысячу раз дороже. Я ем настоящую икру. Часто. Ее привозят из аквариума в Галвестоне. У меня настоящее шампанское и масло… «Я помню, как лежу в кровати, — говорю я. — Кажется, я маленький, может, мне три года. У меня говорящий медведь. Я взял его с собой в постель, и он рассказывал мне сказки, а я совал ему в уши карандаш. Я его любил, Зигфрид».

Я замолкаю, и Зигфрид тут же берет приманку. «Почему вы плачете, Робби?»

— Не знаю! — кричу я, слезы текут у меня по лицу, я смотрю на часы, вижу, как сквозь слезы дрожат зеленые цифры. — Ох! — говорю я обычным тоном, сажусь, слезы по-прежнему текут по лицу, но фонтан уже иссяк. — Мне пора, Зигфрид. У меня свидание. Ее зовут Таня. Красивая девушка. Хьюстонский симфонический. Она любит Мендельсона и розы, и я хочу подобрать несколько этих темно-синих гибридов, которые подойдут к ее глазам.

— Роб, у нас осталось почти десять минут.

— В другой раз поговорим подольше. — Я знаю, что он этого не может сделать, и торопливо добавляю: — Можно мне воспользоваться твоей ванной? Мне очень нужно.

— Вы хотите избавиться от чувств испражнениями, Роб?

— О, не будь так умен. Я знаю, что говорю. Я знаю, это напоминает типичный заместительный механизм…

— Роб.

— … ну, ладно, позже, я сбегаю. Мне честно нужно идти. В ванную, я хочу сказать. И в цветочный магазин. Таня — особенная девушка. Красивая. Я не о сексе говорю, хотя это тоже здорово. Она может с… она может…

— Роб, что вы пытаетесь сказать?

Я перевожу дыхание и умудряюсь сказать: «У нее прекрасно получается оральный секс».

— Роб?

Я узнаю этот тон. У Зигфрида большой набор интонаций, но некоторые я уже узнаю. Он считает, что напал на какой-то след.

— Что?

— Боб, как вы это называете, когда женщина занимается с вами оральным сексом?

— Боже, Зигфрид, что это за глупость?

— Как вы называете, Боб?

— Ты это сам знаешь.

— Как называете, Боб?

— Ну, говорят, например, «Она меня ест».

— Другие выражения, Боб?

— Да множество! «Давать головку», например. Я думаю, что слышал тысячу названий.

— А какие еще, Боб?

Я настраивал себя на гнев и боль, и они неожиданно прорываются. «Не играй со мной в эти проклятые игры, Зигфрид! — Внутренности у меня переворачивает, я боюсь испачкать брюки. Все равно что снова стал ребенком. — Боже, Зигфрид! Ребенком я разговаривал со своим медведем. Теперь мне сорок пять лет, и я по-прежнему разговариваю с глупой машиной, будто она живая!»

— Но ведь есть и другие названия, правда, Боб?

— Их тысячи! Какое тебе нужно?

— Я хочу, чтобы вы использовали выражение, которое хотели произнести и не смогли. Боб, пожалуйста, скажите его. Это выражение имеет для вас особый смысл, поэтому вы и не можете просто так произнести его.

Я съеживаюсь на матраце и плачу на этот раз по-настоящему.

— Пожалуйста, скажите, Боб. Что это за слово?

— Будь ты проклят, Зигфрид! Спуститься! Вот оно. Спуститься, спуститься, спуститься!

8

Доброе утро, — произносит кто-то в самой середине сна, в котором я застрял в зыбучих песках в центре туманности Ориона. — Я принес вам чаю.

Я открываю один глаз. Смотрю через край гамака в пару угольно-черных глаз на песочного цвета лице. Я одет, меня мучает похмелье. Что-то пахнет очень плохо; я начинаю сознавать, что это я сам.

— Меня зовут Шикетей Бакин, — говорит человек, принесший мне чай. — Пожалуйста, выпейте этот чай. Это вам поможет.

………………………………………………………………………………….

Кому принадлежат Врата?

Врата уникальны в истории человечества, и было сразу осознано, что их нельзя передавать никакой группе лиц и ни одному правительству. Поэтому была основана «Врата Энтерпрайзис, Инк».

Врата Энтерпрайзис (обычно именуемая Корпорация) — это наднациональная корпорация, главными членами которой являются Соединенные Штаты Америки, Советский Союз, Объединенные Штаты Бразилии, Венерианская Конфедерация и Новый Народ Азии. Ограниченными партнерами Корпорации являются все те, кто, подобно вам, подписал меморандум о соглашении.

……………………………………………………………………………………..

Я смотрю немного дальше и вижу, что он кончается у талии. Это тот самый безногий с крыльями, которого я видел накануне. «Ух, — говорю я, стараюсь изо всех сил и умудряюсь ответить: — Доброе утро». Туманность Ориона быстро тускнеет, с ней исчезает ощущение, что меня протаскивают сквозь быстро каменеющее газовое облако. Но плохой запах остается. Даже по стандартам Врат в комнате очень плохо пахнет, и я понимаю, что меня вырвало на пол. И всего миллиметры отделяют меня от нового приступа рвоты. Бакин, искусно помахивая крыльями, умудряется поднести к моему рту закрытый сосуд. Потом поднимается вверх и садится на мой шкаф. И говорит;

— У вас сегодня, кажется, медицинский осмотр в ноль восемь сто.

— Правда? — Я с трудом беру чашку и делаю глоток. Чай очень горячий, несладкий и почти безвкусный, но он, кажется, помогает мне справиться со своими внутренностями. Рвота отступает.

— Да. Я так думаю. Так бывает обычно. Вдобавок, ваш п-фон звонил несколько раз.

Я снова произношу: «Ух».

— Вероятно, ваш сопровождающий звонит, чтобы напомнить вам. Теперь семь пятнадцать, мистер…

— Броудхед, — хрипло говорю я, потом более разборчиво;

— Меня зовут Боб Броудхед.

— Да. Я взял на себя смелость проверить, проснулись ли вы. Пожалуйста, пейте чай, мистер Броудхед. Наслаждайтесь пребыванием на Вратах.

Он кивнул, упал вперед, пролетел к двери и исчез. При каждом изменении положения в голове начинало стучать, я выбрался из гамака, стараясь не ступать на отвратительные пятна на полу, и кое-как умылся. Подумал о бритье, но у меня уже двенадцатидневная щетина, и я решил пока не бриться. Больше я не выгляжу небритым, да и сил у меня не было.

С опозданием в пять минут я добрался до медицинского смотрового кабинета. Остальные из моей группы уже были здесь, и мне пришлось ждать и проходить осмотр последним. У меня взяли три образца крови; из пальца, из вены на руке и из мочки уха. Я был уверен, что все в порядке. Впрочем это неважно. Медицинский осмотр — простая формальность. Если вы пережили полет в космическом корабле к Вратам, то выживете и в корабле хичи. Если только что-нибудь не произойдет. В этом случае вы, вероятно, не выживете вообще, каким бы здоровым вы ни были.

У меня нашлось время выпить чашку кофе с тележки, которую кто-то подвез к столу (частное предпринимательство на Вратах? Никогда о нем не слышал), и вовремя пришел в аудиторию на первое занятие. Мы встретились в большой комнате на уровне Собака, узкой и с низким потолком. Сидения были размещены по двое вдоль прохода — похоже на преобразованный в класс автобус. Шери пришла позже, свежая и веселая, и села рядом со мной: вся наша группа была здесь, все семеро прилетевшие с Земли, а также семья с Венеры и несколько других новичков. «Ты плохо выглядишь», — прошептала Шери, когда инструктор занялся бумагами на своем столе.

— Что, так заметно похмелье?

— На самом деле нет. Но, вероятно, оно сказывается. Я слышала, как ты пришел вчера вечером. Вообще-то, — задумчиво добавила она, — весь туннель это слышал.

Я мигнул. Запах я по-прежнему ощущал, но большая его часть, очевидно, внутри меня. Никто не сторонился меня, даже Шери.

Инструктор встал и некоторое время задумчиво смотрел на нас. «Ну, ладно, — сказал он и снова посмотрел на бумаги. Потом покачал головой. — Я веду курс управления кораблями хичи. — Я заметил у него целую связку браслетов. Сколько, сосчитать не мог, но не меньше полудюжины. Мимолетно подумал, что это за люди, которые столько раз вылетали и все еще не разбогатели. — Это один из трех курсов, которые вы прослушаете. Второй — как выживать в незнакомой среде. Третий — как распознавать, что ценно. Но мой курс по управлению кораблем, и мы начнем с управления. Все пойдут со мной».

Мы встали и потащились за ним, вышли из помещения, спустились по туннелю, вошли в шахту, миновали охранника — может, того самого, что прогнал меня накануне. На этот раз он только кивнул инструктору и смотрел, как мы проходим. Мы оказались в длинном широком туннеле с низким потолком, из пола торчал десяток металлических прямоугольных цилиндров. Они походили на обгоревшие древесные стволы, и прошло несколько мгновений, прежде чем я понял, что это такое.

Я глотнул.

— Это корабли, — прошептал я Шери громче, чем собирался. Несколько человек с любопытством оглянулись на меня. Среди них, как я заметил, была девушка, с которой я танцевал вечером, та самая, с черными бровями. Она кивнула мне и улыбнулась. Я увидел браслеты у нее на руке и удивился, что она тут делает — и как ей повезло за игорным столом.

…………………………………………………………………..

Правила принятия душа

Этот душ автоматически выдает воду в течение сорока пяти секунд.

Вам разрешается пользоваться душем один раз в три дня.

Добавочный душ может быть получен путем вычета с вашего счета

5 долларов за 45 секунд.

………………………………………………………………………….

Что делает Корпорация?

Целью Корпорации является исследование космических кораблей, оставленных хичи, а также продажа, эксплуатация или любое другое использование артефактов, предметов, сырья или других ценностей, обнаруженных при помощи этих кораблей.

Корпорация поощряет коммерческое использование технологий хичи и отдает их в аренду на основе выплаты части дохода.

Этот доход используется для выплаты доли ограниченных партнеров, таких, как вы, которые совершили ценные открытия; для поддержания Врат в рабочем состоянии; для выплаты главным партнерам сумм, которые покрывают содержание крейсеров, находящихся на орбите; для создания резервов на непредвиденный случай; для субсидирования самих исследовательских программ.

В финансовом году, завершившемся 30 февраля, общий доход Корпорации превысил 3,7 триллионов долларов США.

………………………………………………………………………………………….

Инструктор собрал нас вокруг себя и сказал: «Как только что кто-то сказал, это корабли хичи. Приземляющаяся часть. То есть шлюпка. В ней вы высаживаетесь на планету, если, конечно, вам повезет и вы откроете планету. Они не очень велики, но в каждом из этих мусорных баков помещается пять человек. Конечно, не очень удобно. Но поместиться можно. Вообще-то один человек всегда остается в главном корабле, так что в шлюпке бывает не больше четверых».

Он подвел нас к ближайшему, и все удовлетворили потребность коснуться его, поцарапать или похлопать. Потом он начал лекцию.

— Когда Врата были открыты, на них находилось девятьсот двадцать четыре корабля. Около двухсот оказались недействующими. Обычно мы не знаем почему; они просто не работают. Триста четыре корабля побывали в полетах хотя бы по одному разу. Тридцать три из них теперь здесь и готовы к очередному рейсу. Остальные еще не испытаны. — Он взобрался на приземистый цилиндр, сел и продолжал:

— Прежде всего вы должны решить, полетите ли вы в одном из этих тридцати трех кораблей или в таком, который раньше не был испытан. Людьми, я имею в виду. Вам нужно сделать выбор. Свои преимущества есть у каждого решения. Многие впервые испытываемые корабли не возвращаются назад, так что тут есть риск. Ну, это понятно, верно? Никто ведь не обслуживал эти корабли Бог знает сколько лет, с тех пор как хичи оставили их здесь.

— С другой стороны, риск связан и с теми кораблями, которые уже побывали в полете и благополучно вернулись. Мы считаем, что некоторые корабли не вернулись, потому что у них кончилось горючее. Беда в том, что мы не знаем, каково это горючее, сколько его и как определить, когда оно кончается.

Он похлопал по металлическому пню. «Этот и все остальные рассчитаны на экипаж из пяти хичи. Насколько мы можем судить. Но мы их посылаем с экипажем из трех человек. Похоже, хичи были терпимей друг к другу в тесном замкнутом пространстве, чем люди. Есть корабли больше и меньше этого, но в последнее время процент невернувшихся среди них очень высок. Наверно, просто полоса неудач, но… Во всяком случае я лично отправился бы в трехместном. А вы решайте сами».

— Теперь вы подходите ко второму выбору; с кем именно вы полетите. Держите глаза раскрытыми. Ищите товарищей… Что?

Шери размахивала рукой, привлекая его внимание. «Вы сказали „очень высок“. А сколько именно?»

Инструктор терпеливо ответил: «В последнее время возвращается три из десяти пятиместных. Это самые большие корабли. На некоторых из вернувшихся экипаж был мертв».

— Да, — сказала Шери, — действительно очень высок.

— Но все же это не так плохо, если сравнить с одноместными. За две орбиты вернулись только два одноместных. Вот это действительно плохо.

— Почему это так? — спросил отец семейства туннельных крыс. Их фамилия была Форхенд. Инструктор некоторое время смотрел на него.

— Если узнаете, — сказал он, — обязательно расскажите другим. Теперь. Что касается подбора экипажа. Лучше лететь с тем, кто уже побывал в полете. Может, вам удастся договориться с ним, может, не удастся. Разбогатевшие старатели обычно прекращают работу; те, кто все еще охотится за богатством, могут не пожелать принимать к себе новичков. Так что большинству новичков приходится отправляться с другими девственниками. Гм. — Он задумчиво осмотрелся.

— Что ж, попробуем. Разбейтесь на группы по трое — не думайте о том, кто в вашей группе, партнеров подбирают не так, — и забирайтесь в один из открытых аппаратов. Ничего не трогайте. Считается, что они дезактивированы, но должен вас предупредить, что они не всегда остаются такими. Просто заберитесь туда и ждите инструктора.

Так я впервые услышал, что есть и другие инструкторы. Осмотрелся, пытаясь понять, кто же наши учителя, а кто новички, а инструктор спросил: «Есть ли вопросы?»

Шери снова. «Да. Как вас зовут?»

— Неужели я снова забыл? Я Джимми Чу. Рад познакомиться со всеми вами. Начнем.

Теперь я знаю гораздо больше своего инструктора, включая и то, что случилось с ним орбиту спустя. Бедный старина Джимми Чу, он отправился до моего первого вылета и вернулся, когда я был во втором полете, вернулся абсолютно мертвым. Вспышка. Говорят, глаза запеклись в его черепе. Но в то время он знал все, и все это казалось мне очень интересным и удивительным.

…………………………………………………………….

Корабли Врат

Корабли Врат пригодны к межзвездным полетам со скоростью выше скорости света. Энергия двигателей не установлена (см. руководство пилота). На корабле имеется также обычный ракетный двигатель, использующий жидкий водород и жидкий кислород для контроля положения в пространстве и для высадки посадочного аппарата, которым снабжен межзвездный корабль.

Имеются три разновидности кораблей, обозначенные как класс один, класс три и класс пять в соответствии с числом членов экипажа. Некоторые корабли имеют дополнительные тяжелые конструкции и обозначаются как «бронированные». Большинство бронированных кораблей пятиместные.

Каждый корабль запрограммирован на автоматическое достижение ряда целей. Возврат также автоматический и практически весьма надежный. Ваш курс управления кораблем достаточен для подготовки к безопасному руководству кораблем. Но см. инструкцию пилота по технике безопасности.

…………………………………………………………………

И вот мы вползи в странный эллиптический люк; через него протискиваешься мимо двигателей и попадаешь в шлюпку, а оттуда по лестнице можно попасть и в сам корабль.

Мы огляделись, три Али Бабы в пещере сокровищ. Услышали шум наверху, показалась чья-то голова. Густые брови и красивые глаза, принадлежали они девушке, с которой я танцевал накануне вечером. «Забавляетесь? — спросила она. Мы жались друг к другу, стараясь держаться подальше от любых подвижных деталей, и я сомневаюсь, чтобы мы выглядели забавляющимися. — Ничего, — продолжала, она. — Осматривайтесь, привыкайте. Вот эта вертикальная полоска колес с торчащими спицами, видите? Это селектор целей. Важнее всего сейчас не трогать его — а, может, никогда. А вот эта золотая спираль рядом с вами вон там, блондинка. Кто-нибудь хочет погадать, что это такое?»

«Вы вон там, блондинка», одна из дочерей Форхендов, отшатнулась и покачала головой. Я тоже, но Шери решилась. «Может, вешалка для шляп?»

Инструкторша задумчиво смотрела на эту штуку. «Гм. Нет, не думаю. Но надеюсь, вы, новички, узнаете ответ. Никто из нас его не знает. Иногда в полете она разогревается: никто не знает, почему. Туалет вот здесь. С ним вам будет очень забавно. Но если научиться, как он работает. Можете прицепить свои гамаки и спать тут — или где захотите. Вон в том углу углубление — это мертвое пространство. Если кто-то из экипажа хочет побыть наедине, его углубление можно завесить. Небольшое уединение».

Шери сказала: «Почему никто из вас не называет своих имен?»

Инструкторша улыбнулась. «Я Джель-Клара Мойнлин. Хотите еще что-нибудь знать обо мне? Я вылетала дважды, ничего не нашла и теперь убиваю время в ожидании подходящего рейса. И пока работаю помощником инструктора».

— Откуда вы знаете, какой рейс подходящий? — спросила девушка Форхенд.

— Умница. Хороший вопрос. Один из тех вопросов, которые я хочу от вас услышать. Он означает, что вы думаете. Но если на него есть ответ, я его не знаю. Посмотрим. Вы уже знаете, что этот корабль трехместный. Он уже сделал шесть вылетов, но есть основания полагать, что топлива в нем еще на пару хватит. Я полетела бы скорее в нем, чем в одноместном. Одноместный — для азартных игроков.

— Мистер Чу говорил об этом, но мой отец просмотрел все записи с самой первой орбиты, и с одноместными получается не так уж плохо, — сказала девушка Форхенд.

— Ваш отец мог бы спросить у меня, — ответила Джель-Клара Мойнлин. — Дело не только в статистике. Одноместные ужасны. И во всяком случае, если повезет, одному со всем не справиться, нужны товарищи: один остается на орбите, мы обычно оставляем в корабле одного: по крайней мере есть надежда, что, если дела пойдут плохо, кто-то придет на помощь. А двое садятся в шлюпку и отправляются осматриваться. Конечно, если повезет, приходится еще разделяться. Если найдешь что-нибудь действительно важное, приходится побегать. А если не повезет, одна треть ничего не хуже, чем все.

— Но тогда не лучше ли в пятиместном? — спросил я.

Клара взглянула на меня и подмигнула; я не думал, что она помнит вчерашний танец. «Может, да, а может, и нет. Дело в том, что пятиместные имеют почти неограниченные возможности выбора цели».

— Пожалуйста, говорите по-английски, — попросила Шери.

— У пятиместных масса целей, которых не достигают трех-и одноместные. Мне кажется, это потому, что некоторые из этих целей опасны. Корабль, который вернулся в худшем состоянии из всех, был пятиместным. Весь обожжен, побит, погнут: непонятно, как он вообще вернулся. Никто не знает, где он побывал. Я слышала; говорят, он был в фотосфере звезды. Экипаж ничего не смог сообщить. Все погибли.

— Конечно, — задумчиво продолжала она, — вооруженные трехместные имеют почти такой же разброс целей, что и пятиместные. Тут уж как повезет. Ну, давайте покончим с этим. Вы, — она указала на Шери, — садитесь сюда.

Мы с девушкой Форхенд съежились, чтобы освободить как можно больше места. Его было немного. Если все убрать из трехместного корабля хичи, получится помещение размером пять метров на три и на три, но, конечно, если убрать все, корабль никуда не двинется.

Шери села перед колонной колес со спицами, пошевелилась, стараясь устроиться поудобнее. «Какие задницы были у этих хичи?» — пожаловалась она.

Инструкторша сказала: «Еще один хороший вопрос, и такой же ответ. Если узнаете, скажите нам. Корпорация поместила на сидение эту решетку. Она не относится к оригинальному оборудованию. Ну вот, теперь вы смотрите на селектор целей. Положите руку на одно из колес. Только на одно. Другие не трогайте. Теперь поверните его». — Она с беспокойством следила, как Шери положила руку на нижнее колесо, толкнула пальцами, потом взялась всей рукой, уперлась в м-образной формы ручки кресла и надавила. Наконец колесо шевельнулось, и вдоль всей колонны замигали огоньки.

— Да! — сказала Шери. — Они, должно быть, были ужасно сильные!

Мы по очереди пробовали повернуть это колесо — в тот день Клара не разрешала нам притрагиваться к другим, — и когда настала моя очередь, я удивился: потребовалась вся сила мышц, чтобы сдвинуть колесо. Не похоже, чтобы оно просто заржавело: такое впечатление, будто оно должно поворачиваться с трудом. И если подумать, сколько неприятностей случится, если в полете случайно повернешь колесо, вероятно, так оно и есть.

Конечно, теперь я знаю обо всем этом гораздо больше, чем тогда мой инструктор. И дело не в том, что я так уж умен. Потребовались и все еще требуются усилия множества людей, просто чтобы догадаться, как происходит выбор цели на указателе курса.

В сущности это вертикальный ряд генераторов чисел. Огоньки означают номера. Понять это нелегко, потому что они вовсе не похожи на цифры. Цифровая система не позиционная, не десятичная. (Очевидно, хичи выражали числа как суммы простых, но это выше моего понимания). Программисты корпорации сумели прочесть эти номера, но не непосредственно, а при помощи компьютерного переводчика. Первые пять цифр, очевидно, обозначают положение цели в пространстве, начиная снизу вверх. (Дэйн Мечников говорит, что правильный порядок не снизу вверх, а спереди назад, и это кое-что говорит о хичи. Они были ориентированы на три измерения, как первобытные люди, а не на два, как мы). Вам кажется, что трех чисел достаточно, чтобы указать положение любой точки во вселенной, верно? Я хочу сказать, что если сделать трехмерное изображение Галактики, любую точку в ней можно определить тремя измерениями. Но хичи для этого требовалось пять. Значит ли это, что они воспринимали пять измерений? Мечников говорит, нет…

Во всяком случае, когда установлены пять первых чисел, остальные семь можно выбрать произвольно, и вы все равно отправитесь в путь, нажав сосок двигателя.

Обычно поступают так: наудачу выбирают четыре первых числа. Затем поворачивают пятое колесо, пока не появляется предупреждающее розовое свечение. Иногда оно слабое, иногда яркое. Если нажать плоскую овальную часть под соском, остальные огоньки начнут перемещаться всего на несколько миллиметров туда и сюда, и свечение становится ярче. Когда огоньки останавливаются, свечение ярко-розовое и очень сильное. Мечников говорит, что это устройство автоматической тонкой настройки. Машина допускает человеческую ошибку — прошу прощения, я хотел сказать ошибку хичи, — и когда подходишь достаточно близко к цели, окончательная подгонка происходит автоматически. Вероятно, он прав.

(Конечно, каждая крупица этих знаний стоила множества времени и денег, не говоря уже о человеческих жизнях. Опасно быть старателем. Но для самых первых старателей это походило на самоубийство).

Иногда можно пройти весь цикл с пятью огоньками и ничего не получить. В таком случае нужно выругаться. Потом изменить один из первых четырех огоньков и начать сначала. Цикл занимает всего несколько секунд, но пилоты-испытатели перебирают сотни вариантов, прежде чем получат хороший цвет.

Конечно, к тому времени, как я отправился в первый полет, пилоты-испытатели и программисты выработали несколько сот установок, цвет которых был признан хорошим, но которые еще не были опробованы. Или таких установок, которые были испробованы, но к которым не стоило возвращаться. Или таких установок, после которых экипаж не вернулся.

Но тогда я ничего этого не знал, и когда сел на модифицированное сидение хичи, все мне казалось новым, новым, новым. Не знаю, сумею ли дать вам понять, что я тогда чувствовал.

Я хочу сказать, что сидел на том месте, где миллион лет назад сидел хичи. Передо мной располагался селектор целей. Корабль мог отправиться куда угодно. Куда угодно! Если правильно подберу цель, могу оказаться возле Сириуса, Проциона, даже в Магеллановом Облаке.

Инструкторше надоело висеть вниз головой, она протиснулась за мной и положила руку мне на плечо. «Ваша очередь, Броудхед». И я почувствовал, как ее грудь коснулась моей спины.

Мне не хотелось трогать колеса. Я спросил: «А нельзя ли сказать, что именно ты выбрал?»

— Вероятно, можно, — ответила она, — если ты хичи с подготовкой пилота.

— А не значит ли один цвет, что ты отправишься дальше, чем при другом?

— Этого никто не смог установить. Конечно, все время стараются. Целый отряд сопоставляет установки целей вернувшихся кораблей с тем местом, где они оказались. Но пока ничего не нашли. Ну, давайте, Броудхед. Положите руку на первое колесо, которое уже поворачивали другие. Толкайте. Для этого нужно больше силы, чем вам кажется.

И правда. В сущности я боялся надавить достаточно сильно, чтобы оно сработало. Клара наклонилась, положила свою руку на мою, и я понял, что приятный мускусный маслянистый запах, который я ощущал в последнее время, принадлежит ей. Это не был на самом деле мускус; ее половые аттрактанты вошли в контакт с моими хеморецепторами. По сравнению с вонью Врат это был прекрасный запах.

Но тем не менее я не добился никакого цвета, хотя старался пять минут. Наконец Клара прогнала меня, и я уступил место Шери для еще одной попытки.

Когда я вернулся в свою комнату, кто-то уже прибрал ее. Я с благодарностью подумал, кто бы это мог быть, но слишком устал, чтобы думать долго. Пока не привыкнешь, малое тяготение изматывает; все время перенапрягаешь мышцы, потому что приходится осваивать новую установку для движений.

Я повесил гамак и уже задремал, когда кто-то заскребся в мою дверь. Послышался голос Шери: «Боб?»

— Что?

— Ты спишь?

Очевидно, нет, но я правильно понял ее вопрос. «Нет. Лежу и думаю».

— Я тоже… Боб?

— Да?

— Можно мне лечь в твой гамак?

Я сделал усилие, чтобы окончательно проснуться и обдумать этот вопрос.

— Мне очень нужно, — сказала она.

……………………………………………………………

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Откуда вы знаете, что вы не унитарий? Образуется товарищество Врат. 87–539.

Требуются бисексуалы для Сафо и Лесбии. Вначале полет, затем счастливая жизнь в Северной Ирландии. Постоянный тройственный брак. 87–033 или 87–034.

Берегите силы. Сберегайте плату, не рискуйте конфискацией во время полета. Распоряжения на случай невозвращения выполняются за ту же плату. 88–125.

………………………………………………………………

Правила безопасности для кораблей Врат

Механизм межзвездного полета, по-видимому, содержится в ящике, размещенном под центральным килем трех - и пятиместных кораблей и в санитарных устройствах одноместного.

Никто не сумел успешно открыть эти ящики. Каждая такая попытка заканчивалась взрывом мощностью примерно в одну килотонну. Сейчас проводятся исследования в целью проникнуть в эти ящики, не вскрывая их, и если у вас есть какая-нибудь информация относительно этого, вы должны немедленно связаться с офицером Корпорации.

Ни при каких обстоятельствах не пытайтесь сами открыть ящик! Такие попытки, а также управление кораблем, в котором совершались такие попытки, строжайше запрещены. Наказание — немедленное лишение всех прав и высылка с Врат.

Устройство выбора курса также содержит в себе потенциальную опасность. Ни при каких обстоятельствах нельзя менять установку цели, находясь в полете. Ни один корабль, в котором осуществлялась такая попытка, не вернулся.

……………………………………………………………………..

— Хорошо. Конечно. Я хочу сказать, что рад. — Она скользнула в мою комнату, и я подвинулся в гамаке, который начал медленно раскачиваться. Она забралась в него. На ней была тенниска и трусы, она была теплой и мягкой, и мы мягко раскачивались в гамаке.

— Секса не нужно, жеребец, — сказала она.

— Посмотрим, как получится. Боишься?

Дыхание у нее сладкое: я чувствовал его у себя на щеке. «Чем больше думаю, тем больше боюсь».

— Почему?

— Боб… — Она устроилась поудобнее и повернулась, чтобы смотреть мне в лицо. — Знаешь, ты иногда говоришь глупости.

— Прости.

— Посмотри, что мы делаем. Садимся в корабль и не знаем, долетит ли он туда, куда должен долететь. И даже не знаем, куда он должен лететь. Летим быстрее света, и никто не знает как. Не знаем, на сколько улетаем, не знаем, куда летим. Можем лететь всю оставшуюся жизнь и не вернуться сюда. Можем столкнуться с чем-то таким, что убьет нас в две секунды. Верно? Верно. И ты спрашиваешь, почему я боюсь?

— Да я просто разговариваю. — Я прижимаюсь к ее спине, беру в руки грудь, не агрессивно, а просто потому, что приятно.

— И не только это. Мы ничего не знаем о тех, кто построил эти корабли. Откуда мы знаем, что это вообще не розыгрыш с их стороны? Может, так они заманивают свежее мясо на небеса хичи?

— Да, не знаем, — согласился я. — Повернись.

— И корабль, который нам показали сегодня, совсем не такой, как я думала, — сказала она, поворачиваясь и обнимая меня за шею.

Откуда-то послышался резкий свист. Я не мог определить, откуда.

— Что это?

— Не знаю. — Свист повторился. Он звучал и в туннеле, и — громче — в моей комнате. — А, это фон. — Я слышал собственный пьезофон и те, что установлены на стенах. Все они свистели одновременно. Свист прекратился и послышался голос;

— Говорит Джим Чу. Кто хочет видеть, как выглядит корабль, вернувшийся из тяжелого рейса, приходите к станции доков четыре. Сейчас начинают.

Я услышал голоса в соседней комнате Форхендов, слышал стук сердца Шери. «Пойдем», — сказал я.

— Да. Но мне… не очень хочется.

Корабль добрался до Врат, но не совсем. Один из крейсеров засек его. Теперь буксир доставил его в док Корпорации, куда обычно приземляются только ракеты с планет. Здесь достаточно места для пятиместного. А этот трехместный… вернее, то, что от него осталось.

— О, Боже, — прошептала Шери. — Боб, как ты думаешь, что с ними случилось?

— С людьми? Они умерли. — В этом не было сомнения. Корабль превратился в утиль. Стебель шлюпки исчез, остался только сам межзвездный корабль, грибная шляпка, расколотая, обожженная. Расколотая! Металл хичи, который не поддается даже электрической дуге!

Но самого плохого мы не видели.

Мы никогда не видим самого плохого, только слышим о нем. Один человек все еще был в корабле. Вернее по всей внутренности корабля. Он буквально расплескался по контрольной рубке, и его останки прикипели к стенам. Но отчего? Высокая температура и ускорение, вне всякого сомнения. Может, он оказался в верхних слоях атмосферы солнца. Или на низкой орбите над нейтронной звездой? Разница в тяготении могла разорвать корабль и экипаж. Но мы этого никогда не узнаем.

Остальных членов экипажа вообще не было. Не то, чтобы это легко было установить. Но в перечне органов фигурировали только одна челюсть, один таз, один позвоночник — хотя из многих небольших кусков. Может, остальные двое были в шлюпке?

— В сторону!

Шери схватила меня за руку и потянула с дороги. Появились пять военных в мундирах; американец и бразилец в синем, русский — беж, венерианец в белом и китаец в черно-коричневом. Американский и венерианский военные оказались женщинами. На лицах у них у всех было одинаковое выражение — смесь дисциплины и отвращения.

— Пошли. — Шери потащила меня. Она не хотела смотреть, как роются в останках. Я тоже. Вся группа, Джимми Чу, Клара и остальные инструкторы потянулись к своим комнатам. Но недостаточно быстро. Мы все время оглядывались. Когда открыли люк корабля, до нас долетел запах. Не знаю, как описать его. Как будто перегнивший мусор поджарили на корм свиньям. Даже в вонючем воздухе Врат это трудно было перенести.

Клара осталась на своем уровне. Когда я пожелал ей спокойной ночи, я впервые заметил, что она плачет.

Мы с Шери попрощались с Форхендами у их двери, я повернулся к Шери, но она меня опередила.

— Пойду спать, — сказала она. — Прости, Боб, знаешь, я больше не хочу.

9

Не знаю, зачем я все время возвращаюсь к Зигфриду фон Аналитику? Мой сеанс в среду в середине дня, и ему не нравится, если я перед этим пью или принимаю наркотики. Я много плачу за эти дни. Вы не знаете, сколько стоит жить, как я живу. Квартира над Вашингтон Сквер стоит восемьдесят тысяч долларов в месяц. Плюс три тысячи за право жить под Большим Пузырем. (Оставаться на Вратах не стоило бы столько!). Много приходится платить за меха, вино, дамское белье, драгоценности, цветы… Зигфрид говорит, что я пытаюсь купить любовь. Хорошо, так и есть. А что в этом плохого? Я могу себе это позволить. И это не говоря уже о том, сколько стоит Полная медицина.

Впрочем, Зигфрид мне ничего не стоит. Плата за Полную медицину покрывает любую психиатрическую терапию по моему выбору. За ту же цену я могу получить групповой сеанс или внутренний массаж. Иногда я подшучиваю над Зигфридом. «Даже принимая во внимание, что ты всего лишь груда ржавых болтов, — говорю я, — проку от тебя никакого. Но стоишь ты дорого».

Он спрашивает:

— У вас возникает сознание собственной ценности, когда вы говорите, что я ни на что не годен?

— Нет.

— Тогда почему вы все время напоминаете себе, что я машина? Или что я ничего не стою? Или что я не могу переступить границы своей программы?

— Ты помочился на меня, Зигфрид. — Я знаю, что это его не удовлетворит, поэтому объясняю: — Ты испортил мне утро. Моя подруга С. Я. Лаврова осталась вчера вечером у меня. Да, она — это нечто. — И я немного рассказываю Зигфриду о С.Я., включая, как она уходит от меня в обтягивающих брюках, с длинными золотыми волосами, свисающими до пояса.

— Звучит неплохо, — комментирует Зигфрид.

— Клянусь твоими болтами. Но по утрам она просыпается медленно. Только она по-настоящему оживет, приходится покидать свой летний дом на Таппановом море, чтобы явиться сюда.

— Вы ее любите, Боб?

Ответ «нет», поэтому я хочу сказать «да». Я говорю: «Нет».

— Я думаю, это честный ответ, — одобрительно говорит он. И неодобрительно: — Поэтому вы сердитесь на меня?

— Не знаю. Просто плохое настроение.

— Можете объяснить причины?

Он ждет, поэтому немного погодя я говорю: «Ну, вечером я проиграл в рулетку».

— Больше, чем вы можете себе позволить?

— Боже! Нет. — Но это все равно раздражает. Есть и другое. Становится холоднее. Мой дом на Таппановом море не под Пузырем, поэтому завтракать на его пороге с С.Я. оказалось не такой уж хорошей мыслью. Я не хочу рассказывать об этом Зигфриду. Он скажет что-нибудь рациональное, например, почему бы не поесть в помещении. И мне придется рассказывать ему, что ребенком у меня была мечта — дом, выходящий на Таппановое море, и завтрак на его пороге. Мне исполнилось двенадцать, когда перегородили Гудзон. Я часто мечтал о том, как стану большим человеком и буду жить, как богатые. Ну, он все это уже слышал.

Зигфрид прочищает горло. «Спасибо, Боб, — говорит он, давая знать, что время кончилось. — Придете на следующей неделе?»

— Как всегда, — улыбаюсь я. — Как летит время. Я сегодня хотел уйти немного пораньше.

— Правда, Боб?

— У меня свидание с С. Я., — объясняю я. — Она вечером приезжает ко мне в летний дом. Откровенно говоря, это лучшее лекарство, чем встречи с тобой.

Он говорит: «Это все, чего вы хотите от взаимоотношений, Робби?»

— Ты имеешь в виду только секс? — Ответ в этом случае «нет», но я не хочу давать ему знать, чего жду от отношений с С. Я. Лавровой. Я говорю: — Она отличается от всех моих подруг, Зигфрид. Она не бедна. У нее хорошая работа. Я восхищаюсь ею.

Ну, не совсем, на самом деле. Вернее, мне все равно, восхищаюсь я ею или нет. У С. Я. одна особенность, которая восхищает меня даже больше, чем самый прекрасный женский зад, какой когда-либо сотворял Господь. Она специалист в области информатики. Она окончила университет в Академгородке, работала в институте машинного разума Макса Планка, а теперь преподает у аспирантов. Она больше знает о Зигфриде, чем сам Зигфрид о себе, и это предоставляет мне интересные возможности.

10

Примерно на пятый свой день на Вратах я встал рано и позавтракал, окруженный туристами, игроками с воспаленными глазами — из казино по соседству в веретене и моряками с крейсеров в увольнительной. Завтрак был роскошный и стоил роскошно. Но он того стоил — из-за туристов. Я чувствовал на себе их взгляды. Я знал, что они говорят обо мне, особенно тот гладколицый пожилой африканец — дагомеец или ганиец, мне кажется, со своей очень молодой, очень пухлой, украшенной драгоценностями женой. По их мнению, я бесстрашный герой. Конечно, у меня на руке нет браслетов, но некоторые ветераны их не носят.

Я наслаждался, подумывал о заказе настоящих яиц с беконом, но это слишком даже для моей эйфории, поэтому удовлетворился апельсиновым соком (к моему удивлению, он оказался настоящим), бриошью и несколькими чашками черного голландского кофе. Мне не хватало только хорошенькой девушки на ручке моего кресла. Присутствовали две хорошеньких женщины — как будто с китайского крейсера: обе не отказывались обменяться радиопосланиями с помощью глаз, но я решил приберечь их для какого-нибудь будущего свидания, заплатил по счету (это оказалось довольно болезненно) и отправился на занятия.

По пути вниз я встретился с Форхендами. Мужчина — кажется, его звали Сесс — оторвался от ведущего вниз кабеля и подождал меня, чтобы вежливо поздороваться. «Мы вас не видели за завтраком», — сказала его жена, поэтому я рассказал им, где был. Младшая дочь, Лу, кажется, позавидовала. Мать уловила это и потрепала ее: «Не расстраивайся, милая. Мы так поедим перед возвращением на Венеру. — И мне: — Теперь приходится считать каждый пенни. Но нам повезет, и у нас уже есть планы, как распорядиться доходами».

— Они есть у нас всех, — ответил я, но в голове у меня рождалась какая-то мысль. — Вы на самом деле вернетесь на Венеру?

— Конечно, — ответили они все тем или иным образом — и как будто все удивились. И это удивило меня. Мне не приходило в голову, что эти туннельные крысы считают горячие душные ямы своим домом. Сесс Форхенд, должно быть, заметил мое выражение. Замкнутая семья, но замечали все. Он улыбнулся и сказал:

— В конце концов это наш дом. Врата тоже — некоторым образом.

Это поразительно. «Вообще-то мы родственники первого человека, нашедшего Врата. Сильвестра Маклена. Слышали о нем?»

— Кто о нем не слышал?

— Он нечто вроде моего двоюродного брата. Наверно, знаете всю историю. — Я начал говорить да, но, очевидно, он очень гордился своим братом, и я не могу его винить в этом, поэтому пришлось прослушать несколько видоизмененное семейное предание: «Он был в туннеле на Южном полюсе и нашел корабль. Бог знает, как ему удалось поднять корабль на поверхность, но удалось, он вошел в него и, очевидно, нажал сосок двигателя, и корабль направился туда, куда был запрограммирован, — сюда».

— Разве Корпорация не платит дивиденды? — спросил я.

— Ведь за открытия платят, а какое открытие больше достойно платы?

…………………………………………………………..

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Можно заказать изысканные блюда. Сечуан, Калифорния, Кантониз. Блюда для приемов. Вонги, телефон 83–242.

Карьера лекторов и обозревателей ждет ветеранов со множеством браслетов. Подписывайтесь на курс публичных лекций в голографический записи. Пригодным для работы гарантируется не менее 3000 долларов в неделю. 86–542.

Добро пожаловать на Врата! Наша уникальная служба позволяет быстрее налаживать контакты. 200 имен, указаны предпочтения. Знакомства за 50 долларов. 88–963.

……………………………………………………………….

СПИСОК ПРЕДСТОЯЩИХ РЕЙСОВ

30–107 ПЯТИМЕСТНЫЙ.

Три вакансии англоязычных. Терри Якамора (83–675) или Джей Пардук (83–004).

30–108 ТРЕХМЕСТНЫЙ.

Бронированный. Одно место, язык английский или французский. ПРЕМИЯ ГАРАНТИРОВАНА. Дорлин Сегре (88–108).

30–109 ОДНОМЕСТНЫЙ.

Проверочный рейс. Предыдущие полеты завершились благополучно. Спросить старшего по стартам.

30–110 ОДНОМЕСТНЫЙ.

Бронированный. ПРЕМИЯ ГАРАНТИРОВАНА. Спросить старшего по стартам.

30–111 ТРЕХМЕСТНЫЙ.

Открытый список. Спросить старшего по стратам.

30–112 ТРЕХМЕСТНЫЙ.

Предположительно кратковременный полет. Открытый список. Минимум гарантирован. Спросить старшего по стартам.

30–113 ОДНОМЕСТНЫЙ.

Четыре вакансии на Вратах-2. Транспортировка в надежном пятиместном. Тикки Трамбалл (87–869).

……………………………………………………………………………….

— Во всяком случае не нам, — невесело сказала Луиза Форхенд: с деньгами у Форхендов, должно быть, плохо. — Конечно, Сильвестр и не собирался открывать Врата. Вы ведь слышали, что нам говорили в классе: у кораблей автоматический возврат. Прилетишь куда-нибудь, нажмешь сосок двигателя и возвращаешься сюда. Но Сильвестру это не помогло; он ведь уже был здесь. Возвратный рейс после Бог знает когда происшедшей остановки.

— Он был умен и силен, — подхватил Сесс. — Таким и должен быть исследователь. Он не запаниковал. Но когда прилетели исследователи, у него кончились запасы жизнеобеспечения. Он мог бы прожить немного дольше. Он мог бы использовать жидкий кислород и Р-2 из шлюпки, чтобы получать воздух и воду. Я часто думаю, почему он этого не сделал.

— Потому что он все равно умер бы с голоду, — вмешалась Луиза, защищая своего родственника.

— Да, наверно. Ну, нашли его тело, в руке он держал записи. Он перерезал себе горло.

Хорошие люди, но я все это уже слышал, а из-за них опаздываю на занятия.

Разумеется, занятия вовсе не были такими уж захватывающими. Мы проходили подвешивание гамаков (основной курс) и смывание туалета (продвинутый курс). Может, вы спросите, почему нас почти не учили управлению самими кораблями. Это очень просто. Эти штуки летят сами по себе, как и говорили мне Форхенды и все остальные. Даже шлюпками управлять не так уж трудно, хотя тут нужно приложить руку к приборам. Оказавшись в шлюпке, нужно только отыскать на трехмерном голографическом изображении окружающей местности тот пункт, куда вы хотите отправиться, и совместить с ним светлое пятнышко. Шлюпка туда и отправляется. Она сама рассчитывает траекторию и корректирует ее в случае необходимости. Конечно, требуется определенная мышечная координация движений, чтобы научиться совмещать это пятно, но система снисходительна.

Между уроками развешивания гамаков и смывания туалетов мы говорили о том, что будем делать, когда кончим обучение. Расписание полетов постоянно пополняется, нажатием кнопки можно вызвать его на пьезоэкран в аудитории. Некоторые предстоящие вылеты сопровождались именами: кое-какие из этих имен мне были знакомы. Тикки Трамбалл — девушка, с которой я танцевал и раз или два обедал в столовой.

Она пилот-перевозчик, и теперь набирала себе экипаж. Я подумывал о том, чтобы присоединиться к ней. Но наши мудрецы сказали, что перевозка — это пустая трата времени.

Надо вам рассказать, кто такой пилот-перевозчик. Это парень, который перевозит свежие экипажи на Врата-2. Примерно с десяток пятиместных регулярно занимаются этим. Они берут с собой четверых старателей (для этого Тикки и нужны люди), отвозят их туда, а потом возвращаются, захватив с собой вернувшихся старателей — если таковые окажутся — и их находки. Обычно что-нибудь есть.

Мы все мечтаем, чтобы нам так же повезло, как экипажу, обнаружившему Врата-2. Вот они действительно добились. Врата-2 — это просто другие Врата, не больше и не меньше, только находятся на орбите вокруг другой, не нашей, звезды. И никаких особых сокровищ на Вратах-2 не было, как и на наших Вратах; хичи все тщательно убрали, за исключением своих кораблей. И кораблей там было меньше; примерно сто пятьдесят сравнительно с тысячью на наших старых околосолнечных Вратах. Но и сто пятьдесят кораблей — это ценная находка. Не говоря уже о том, что эти корабли нацелены на пункты, до которых не добраться со старых Врат.

До Врат-2 как будто четыреста световых лет, и полет занимает сто девять дней в один конец. Центральная звезда Врат-2 — ярко-голубая, типа В. Полагают, что это Альциона в Плеядах, но есть кое-какие сомнения. На самом деле не она центральная звезда Врат-2. Врата-2 вращаются не вокруг большой яркой звезды, а вокруг красного карлика поблизости. Говорят, карлик образует с яркой звездой двойную систему, но говорят также, что это невозможно из-за разницы в возрасте двух звезд. Еще несколько лет споров, и, вероятно, истина будет установлена. Можно только гадать, почему хичи поместили свой звездный перекресток рядом с такой неприметной звездой, но о хичи вообще много приходится гадать.

Но это никак не отражается на счетах экипажа, обнаружившего Врата-2. Они получают проценты со всех открытий, которые сделают отсюда старатели! Не знаю, сколько они уже заработали, но, должно быть, десятки миллионов на каждого. А может, и сотни. И поэтому не стоит отправляться с пилотом-перевозчиком; шансов на открытия не больше, а уж делиться найденным придется.

И вот мы изучали список предстоящих полетов и обсуждали их в свете своего пятидневного опыта. Опыта оказалось не очень. Мы обратились к Джель-Кларе Мойнлин за советом. В конце концов она уже дважды была в полетах. Она рассматривала список, поджав губы. «Терри Якамора — хороший парень, — сказала она. — Пардука не знаю, но, может, стоит попытать счастья с ним. О рейсе Дорлина забудьте. Там обещана миллионная плата, но объявили не все. Специалисты Корпорации поработали с искателем целей. Они смонтировали компьютер, который должен вмешаться в поиск целей. Я этому не доверяю. И, конечно, ни при каких обстоятельствах не рекомендую одноместный».

Лy Форхенд спросила: «А сами вы, Клара, какой бы выбрали?»

Она задумчиво нахмурилась, потерла темную левую бровь кончиками пальцев. «Может быть, Терри. Ну, любой. Но я пока не собираюсь вылетать. — Я хотел спросить почему, но она уже отвернулась от экрана и сказала: — Ну, ладно, группа, возвращаемся к тренировкам. Помните; мочиться — вверх: потом вниз, закрыть, считать до десяти и снова вверх».

Я отпраздновал окончание недельного курса, предложив угостить Дэйна Мечникова выпивкой. Не таким было мое первоначальное намерение. Вначале я собирался купить выпивку Шери и выпить ее в постели, но она куда-то ушла. Поэтому я поработал с кнопками пьезофона и отыскал Мечникова.

Он как будто удивился моему приглашению. «Спасибо, — сказал он, как будто что-то обдумывая. — Вот что я вам скажу. Помогите перенести кое-что, и тогда я угощу вас».

Поэтому я отправился к нему — всего на один уровень ниже Бейб: комната его немногим больше моей, пустая, если не считать двух набитых вещевых мешков. Он взглянул на меня почти по-дружески. «Ну вот вы и старатель», — сказал он.

— Еще нет. Нужно закончить еще два курса.

— Ну, во всяком случае больше не увидимся. Я отправляюсь завтра с Терри Якамора.

Я удивился. «Разве вы не вернулись только что? Кажется, десять дней назад?»

— Оставаясь тут, денег не заработаешь. Я просто ждал подходящего экипажа. Придете на мой прощальный прием? Номер Терри. В двадцать сто.

— Подходяще, — ответил я. — Можно привести Шери?

………………………………………………………………………

Этот Парк находится под постоянным контролем

Добро пожаловать в него. Не рвите цветы или фрукты. Не причиняйте вреда растениям. В парке вы можете съесть упавшие плоды в следующих количествах;

Виноград, ягоды 8 на человека

Другие небольшие фрукты 6 на человека Апельсины, лаймы, груши 1 на человека

Нельзя убирать гравий с дорожек. Мусор складывайте в специальные контейнеры.

Отдел обслуживания Корпорация Врата.

……………………………………………………………………………………………

— О, конечно, она тоже приглашена, я думаю. Если не возражаете, там я вас и угощу. Помогите мне перенести эти вещи.

Он собрал удивительное количество вещей. Я удивлялся, как он умудряется держать их в комнатке, почти такой же крохотной, как моя; три фабричных контейнера, набитых доверху, голодиски и проигрыватель, книжные ленты и несколько настоящих книг. На Земле все это весит больше, чем я могу поднять, — вероятно, Пятьдесят-шестьдесят кило, но, конечно, на Вратах поднять их легко; трудно только тащить по коридорам и спускать и поднимать в шахтах. Моим главным затруднением была только масса, а вот Мечникову пришлось тащить предметы громоздкие и хрупкие. Тащили мы около часу. И оказались в части астероида, в которой я раньше никогда не бывал. Здесь пожилая пакистанка пересчитала места, выписала Мечникову квитанцию и потащила вещи по густо заросшему растениями коридору.

— Фу, — сказал он. — Ну, спасибо.

— Не стоит. — Мы двинулись назад к стволу. Вероятно, Мечников понимал, что он у меня в долгу, поэтому он поддерживал разговор.

— Ну, как курс?

— Только что кончил и по-прежнему понятия не имею, как управлять этими проклятыми кораблями.

— А вы и не должны, — раздраженно ответил он. — Курс не должен научить вас этому. Курс дает только общее представление. А учишься всегда на практике. Труднее всего со шлюпкой, конечно. Ну, вы ведь получили ленты?

— О, да. — Шесть кассет. Каждый из нас после недельного курса получил набор. На кассетах все, что нам уже говорили, плюс сведения о различных приборах, которые Корпорация может установить на корабле хичи.

— Прослушивайте их. Если у вас есть голова, вы захватите их в полет. Там у вас будет для них достаточно времени. А корабли в основном летят сами по себе.

— Так-то лучше, — сказал я, сомневаясь в этом. — Пока.

— Он махнул рукой и, не оглядываясь, спустился в шахту. Очевидно, я согласился с его предложением насчет угощения на приеме. Где, кстати, оно ему ничего не будет стоить.

Я подумал, не поискать ли Шери, и решил, что не стоит. Я оказался в незнакомой части Врат, а карту свою, конечно, забыл. Брел наудачу мимо звездных перекрестков: некоторые туннели пахли пылью и запустением, народу было немного, потом оказался в районе, заселенном, очевидно, преимущественно восточноевропейцами. Языки были мне незнакомы, но с вездесущих ив свисали указатели и надписи на кириллице или каком-то еще более странном письме. Я пришел к лифту, немного подумал и направился вверх. Чтобы не заблудиться на Вратах, нужно двигаться вверх, до веретена, где всякий «верх» кончается.

Но тут я заметил, что проезжаю мимо Центрального парка, и решил немного посидеть под деревьями.

Центральный парк — на самом деле не парк. Это большой туннель вблизи от центра вращения астероида, отведенный под растительность. Тут я нашел апельсиновые деревья (это объясняло сок) и виноградные лозы, а также папоротники и мхи, но никакой травы. Не знаю, почему. Может, потому что сажают только виды, способные расти при недостаточном количестве света — главным образом блеск голубого металла хичи, а трава не может его эффективно использовать в своих фотохимических преобразованиях. Главная причина существования Центрального парка, конечно, всасывание окиси углерода и возвращение кислорода: поэтому и по всем туннелям много растительности. И еще растения глушат запахи — считается, что глушат, — и дают некоторое количество пищи. Весь парк примерно восьмидесяти метров в длину, а в высоту вдвое выше моего роста. Достаточно широк для нескольких извилистых тропинок. Растения как будто произрастают на настоящей земной почве. На самом деле это гумус, изготовленный из канализационных отходов — на Вратах несколько тысяч человек пользуются туалетами, — но это не заподозришь, глядя на почву или даже принюхиваясь к ней.

Первое дерево, достаточно большое, чтобы под ним сидеть, для этого не годилось. Это оказалась шелковица, и под ней была натянута тонкая сеть, чтобы собирать падающие плоды. Я прошел мимо по тропе и увидел женщину с ребенком.

Ребенок! Я не знал, что на Вратах есть дети. Маленькая девочка, лет полутора, игравшая большим мячом. В низком тяготении мяч передвигался медленно и напоминал воздушный шар.

— Привет, Боб! — Еще один сюрприз: со мной поздоровалась Джель-Клара Мойнлин. Не задумываясь, я ответил: «Я не знал, что у вас маленькая дочь».

— У меня ее и нет. Это Кэти Френсис, и мама иногда отдает мне ее ненадолго. Кэти, это Боб Броудхед.

— Здравствуй, Боб, — сказала девочка, изучая меня с расстояния в три метра. — Ты друг Клары?

— Надеюсь. Она моя учительница. Хочешь поиграть в «лови и бросай»?

Кэти закончила разглядывать меня и сказала, тщательно произнося каждое слово, как взрослая: «Я не знаю, как играть в „лови и бросай“, но я могу собрать для тебя шесть ягод шелковицы. Больше нельзя».

— Спасибо. — Я подобрался поближе к Кларе, которая смотрела на девочку, обхватив колени руками. — Умная девочка.

— Вероятно. Трудно судить; здесь не с кем ее сравнивать, слишком мало детей.

— Она ведь не старатель?

Я в общем-то не шутил, но Клара тепло рассмеялась. «Ее родители входят в постоянный штат. Ну, большую часть времени. Сейчас ее мать в рейсе: те, что тут работают, иногда отправляются в рейсы. Трудно столько времени проводить, просто стараясь догадаться, кем были хичи, и не пробовать на практике разрешить загадки».

— Это опасно.

Она велела мне замолчать. Вернулась Кэти, в каждой ладони неся по три ягоды и стараясь не раздавить их. Шла она странно, как будто не используя мышцы бедер и икр; просто отталкивалась по очереди от пола и плыла некоторое время в воздухе. Я потом сам попытался так ходить; оказалось, что это самый эффективный способ передвижения при почти полном отсутствии тяготения, но рефлексы все время подводили меня. Вероятно, нужно родиться на Вратах, чтобы естественно пользоваться этим способом.

Клара в парке была гораздо свободней и женственней, чем Клара-инструктор. Брови, казавшиеся мужскими и сердитыми, посветлели и выглядели дружелюбно. И от нее по-прежнему хорошо пахло.

Было очень приятно болтать с ней, а Кэти изящно расхаживала вокруг, играя мячом. Мы говорили о местах, в которых побывали, и не нашли ничего общего. Единственным общим оказалось то, что я родился в один день с ее младшим — на два года — братом.

…………………………………………………………………….

ПРИКАЗ ПО КРЕЙСЕРУ США

1. Следующие члены экипажа назначаются в патруль по контрабанде и осмотру:

Линки Тина…………….. W/o

Маско Казимир………… BsnM1

Мирачи Йори……………S2

2. Следующим членам экипажа предоставляется 24-часовое увольнение на Врата:

Грайсон Кэти……………LtJG

Харви Айвен…………….RadM

Лед Кэрил………………S1

Хол Вильям……………..S1

3. Все члены экипажа повторно предупреждаются о необходимости избегать ссор и споров с членами экипажей других кораблей, независимо от национальности и обстоятельств и воздерживаться от сообщения закрытой информации кому бы то ни было. Нарушители будут полностью лишены увольнительных, а также могут быть подвергнуты наказанию по приговору военного суда.

4. Обязанности на Вратах — это привилегия, а не право. Если хотите выполнять их, нужно их заслужить.

Капитан крейсера США

………………………………………………………………………….

— Вы любили своего брата? — спросил я, начиная древний гамбит.

— Конечно. Он был ребенком. Но он Овен, рожденный под Меркурием и Луной. И, конечно, это сделало его непостоянным и мрачным. Я думаю, жить ему было бы трудно.

Меня не интересовало, что стало с ее братом; гораздо больше хотелось спросить, на самом ли деле она верит в этот вздор, но это казалось бестактным, да и она продолжала говорить: «Я сама Стрелец. А вы… О, конечно, вы то же, что и Дэви».

— Вероятно, — сказал я вежливо. — Я… ммм… не очень увлекаюсь астрологией.

— Это не астрология, а генетиалогия. Первое суеверие, второе наука.

— Гм.

Она рассмеялась. «Вижу, вы насмешник. Неважно. Если верите — хорошо, не верите — что ж, не нужно верить в закон тяготения, чтобы разбиться, падая с двухсотого этажа».

Кэти, которая села рядом с нами, вежливо спросила: «Вы спорите?»

— Нет, милая. — Клара погладила ее по голове.

— Это хорошо, Клара, потому что мне нужно в ванную, а я не знаю, как это здесь сделать.

— Нам все равно пора. Приятно было повидаться, Боб. Не скучайте. — И они ушла рука об руку, Клара старалась подражать походке девочки. Очень приятно было на них посмотреть…

Вечером я прихватил с собой Шери на прощальный прием Дэйна Мечникова. Клара была здесь, она выглядела еще лучше в своем костюме с голым животом. «Я не знал, что вы знакомы с Дейном Мечниковым», — сказал я.

— Который это? Меня пригласил Терри. Пошли внутрь?

Прием выплеснулся в туннель. Я посмотрел внутрь и был удивлен, как много там места; у Терри Якаморы было две комнаты, каждая вдвое больше моей. Ванная отдельная, и в ней на самом деле ванна — или, по крайней мере, душ. «Хорошая квартира», — восхищенно сказал я и вскоре от одного из гостей узнал, что Клара живет в этом же туннеле по соседству. Это изменило мое мнение о Кларе; если она может позволить себе такую дорогостоящую квартиру, что она все еще делает на Вратах? Почему не отправляется домой тратить деньги и наслаждаться? Или напротив: если она здесь, то почему тратит время, работая инструктором — это вряд ли дает ей возможность оплатить все расходы, — и не отправляется за новой добычей?

Я потерял Шери, но тут она сама подошла после медлительного, почти неподвижного фокстрота и привела с собой партнера. Очень молодой человек — мальчик, в сущности: лет девятнадцати. Внешность его показалась мне знакомой: темная кожа, почти белые волосы, небольшая бородка от бачка до бачка — полоской под подбородком. Он не прилетел с Земли вместе со мной. И в нашем классе его не было. Но где-то я его видел.

Шери познакомила нас. «Боб, ты знаком с Франческо Эрейрой».

— Нет.

— Он с бразильского крейсера. — И тут я вспомнил. Он был один из инспекторов, осматривавших запеченные куски мяса на корабле, который мы видели несколько дней назад. Судя по нашивкам на рукаве, он торпедист. Экипажи крейсеров охраняют Врата и проводят на нем увольнительные. Тут кто-то поставил ленту с записью хоры, дыхание у нас слегка перехватывало, и мы оказались с Эрейрой рядом. Оба пытались посторониться и не мешать танцующим. Я сказал ему, что вспомнил, где его видел.

— О, да, мистер Броудхед. Я помню.

— Тяжелая работа, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать. — Верно?

Вероятно, он достаточно выпил, чтобы ответить. «Видите ли, мистер Броудхед, — рассудительно сказал он, — технический термин для описания этой части моей работы — „поиск и регистрация“. Не всегда так тяжело. Например, вскоре вы, несомненно, отправитесь в рейс, а когда вернетесь, я или кто-нибудь другой с такими же обязанностями обыщет каждое углубление в вашем корабле, мистер Броудхед. Я выверну ваши карманы, взвешу, измерю и сфотографирую все в вашем корабле. Чтобы быть уверенным, что вы не утаили что-нибудь ценное от Корпорации. Потом я зарегистрирую все находки: если ничего не обнаружено, я напишу на бланке „ноль“, и какой-нибудь член экипажа с любого другого крейсера проделает то же самое. Мы всегда работаем парами».

Мне это не показалось забавным, но и не таким плохим, как я считал вначале. Я сказал ему об этом.

Он сверкнул мелкими, очень белыми зубами. «Когда нужно обыскивать таких старателей, как Шери и Джель-Клара, то совсем неплохо. Этим можно даже наслаждаться. Но мужчин мне обыскивать неинтересно, мистер Броудхед. Особенно мертвых. Приходилось вам бывать в присутствии пятерых человек, которые погибли примерно три месяца назад и не были забальзамированы? Так было на первом корабле, который я осматривал. Не думаю, чтобы еще когда-нибудь мне было так плохо».

Тут подошла Шери, пригласила его на следующий танец, и вечер продолжался.

Приемы бывали часто. Так всегда было, просто мы, новички, не включились еще в общество: но по мере приближения к окончанию курса мы знакомились со все новыми и новыми людьми. Были прощальные вечеринки. И вечеринки по случаю возвращения, хотя такие происходили реже. Даже если экипаж возвращался, не всегда было что праздновать. Иногда экипаж отсутствовал так долго, что утрачивал всех друзей. Иногда, особенно если повезло, старатели не хотели иметь ничего общего с Вратами — лишь бы побыстрее убраться домой. А иногда вечеринок не было, потому что в палатах интенсивной терапии Терминальной больницы они не разрешены.

Но мы занимались не только приемами; нужно было и учиться. К концу курса мы, предположительно, были специалистами в управлении кораблями, технике выживания и оценке найденного. Только не я, не я. А Шери в этом смысле была еще хуже. С управлением она справлялась, и для оценки найденного у нее был острый глаз. Но она никак не могла вдолбить в голову курс выживания.

Заниматься с ней перед экзаменом было невозможно.

— Ну, ладно, — говорил я ей, — звезда типа А, планета с поверхностным тяготением 0.8 П, парциальное давление кислорода 130 миллибар: все это означает, что на экваторе температура плюс сорок градусов Цельсия. Что ты наденешь на прием?

Она обвиняюще говорит: «Ты мне даешь легкий случай. Почти Земля».

— Так каков ответ, Шери?

Она задумчиво почесывает под грудью. Потом нетерпеливо качает головой. «Ничего. Я хочу сказать, что на пути вниз я буду, конечно, в комбинезоне, но на поверхности могу ходить в бикини».

— Чепуха! Земные условия означают вероятность биологии земного типа. А это означает болезнетворные микробы, которые съедят тебя.

— Ну, ладно, — плечи ее обвисают, — я буду носить костюм, пока не проверю наличие болезнетворных микробов.

— А как ты это сделаешь?

— Воспользуюсь проклятой сумкой, придурок. — И торопливо добавляет, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать: — Я хочу сказать, достану, допустим, диски базового метаболизма из холодильника и активирую их. Двадцать четыре часа проведу на орбите, дожидаясь, чтобы они созрели, потом, опустившись на поверхность, выставлю их и произведу измерения с помощью… гм… моей С-44.

— С-33. Такой штуки, как С-44, не существует.

— Все равно. Да, и еще возьму набор антител, чтобы в случае каких-нибудь проблем сделать себе укол и приобрести временный иммунитет.

— Кажется, все верно, — с сомнением говорю я. На практике, конечно, ей не нужно это все помнить. Она прочтет инструкции на контейнерах, или прослушает ленты, или, что еще лучше, с ней будет кто-нибудь опытный и подскажет. Но всегда есть вероятность чего-нибудь непредвиденного, и она останется одна. И, конечно, ей еще предстоит сдать последний экзамен. «Что еще, Шери?»

— Самое обычное, Боб. Что, мне опять проходить по всему списку? Ладно. Радиореле, запасной ранец-двигатель, геологическую сумку, десятидневный пищевой рацион — да, конечно, я ничего не стану есть найденного на планете, даже если увижу рядом с кораблем ресторан Макдональдс. Еще запасной тюбик помады и несколько гигиенических пакетов.

Я жду. Она шаловливо улыбается и тоже ждет. «А как же оружие?»

— Оружие?

— Да, черт возьми. Почти земные условия, значит, вероятна жизнь.

— А, да. Посмотрим. Ну, конечно, если оружие понадобится, я его захвачу. Но, минутку, вначале я с орбиты поищу следы метана в атмосфере. Если в спектре нет линий метана, значит, нет и жизни, и мне не о чем беспокоиться.

— Нет только млекопитающих, и тебе есть о чем беспокоиться. А насекомые? Пресмыкающиеся? Длаглатчи?

— Длаглатчи?

— Я придумал это слово. Оно означает тип жизни, о которой мы ничего не знаем. Эти существа не выделяют метан, но зато едят людей.

— А, конечно. Ну, возьму ручное оружие и двадцать комплектом патронов с мягким концом. Давай еще вопрос.

Так мы и продолжали. Вначале при повторении мы отвечали на вопросы так: «Ну, мне не о чем беспокоиться, ведь там будешь ты» или «Поцелуй меня лучше, дурочка». Но скоро это прекратилось.

И несмотря ни на что, мы кончили курс. Все кончили.

Мы устроили прием по случаю окончания; мы с Шери, и четверо Форхендов, и остальные прилетевшие с нами с Земли, и еще шесть-семь из разных мест. Посторонних не приглашали, но наши инструкторы не были посторонними. Пришли все пожелать нам удачи. Клара пришла поздно, быстро что-то выпила, расцеловала нас всех, даже парня-финна с языковым блоком, который все инструкции получал только с лент. Вот у него будут проблемы. Инструктивные ленты есть на всех языках, и даже если на данном конкретном диалекте нет, используют компьютерный перевод с ближайшего родственнного языка. Достаточно, чтобы изучить курс, но потом начинаются проблемы. По-видимому, вас не примет экипаж, если вы ни с кем не можете разговаривать. Этот парень ни одного другого языка не знал, а на Вратах не было ни одного человека, владеющего финским.

Мы заняли туннель на три двери в обоих направлениях от наших — Шери, Форхендов и моей. Танцевали и пели допоздна. Потом вызвали на экран список предстоящих полетов с вакантными местами и, полные пива и травки, бросили жребий, кому выбирать первым. И я выиграл.

Что-то произошло у меня в голове. Я не протрезвел. Не в этом дело. Я по-прежнему был весел, чувствовал внутреннюю теплоту и был открыт для любых личных сигналов со стороны окружающих. Но часть моего мозга открылась, выглянула пара трезвых глаз, взглянула на будущее и сделала оценку. «Что ж, — сказал я, — пожалуй, пропущу свой шанс. Сесс, вы номер два; выбирайте».

— Тридцать один ноль девять, — быстро сказал он: все Форхенды давно уже приняли решение на семейном совещании. — Спасибо, Боб.

Я помахал ему рукой. Он в сущности ничем мне не обязан. Это одноместный корабль, а я ни за какие коврижки не полетел бы на одноместном. И вообще ни один номер в списке мне не нравился. Я улыбнулся Кларе и подмигнул; она выглядела серьезной, но потом, по-прежнему серьезная, подмигнула в ответ. Я знал: она поняла, что я понял — ни в одном из этих рейсов не стоит участвовать. Лучшие сразу после объявления перехватываются ветеранами и постоянными работниками.

Шери выбирала пятой, и когда настал ее черед, посмотрела прямо на меня. «Я собираюсь отправиться в трехместном, если меня возьмут. А как ты, Боб? Пойдешь со мной или нет?»

Я усмехнулся. «Шери, — начал я рассудительно, — никто из ветеранов этого не хочет. Корабль бронирован. Ты не знаешь, в какой ад он может отправиться. Мне не нравится такое количество зеленого (Никто в сущности не знает, что означают цвета, но существует суеверие, что слишком много зеленого цвета свидетельствует об опасности рейса)».

— Но это единственный доступный трехместный, и обеспечена награда.

— Не для меня, милая. Спроси Клару: она тут давно, и я уважаю ее мнение.

— Я тебя спрашиваю, Боб.

— Нет. Подожду чего-нибудь получше.

— Я не стану ждать, Боб. Я уже поговорила с Виллой Форхенд, и она согласна. Если придется, мы полетим с… с кем угодно, — сказала она и посмотрела на парня-финна, который пьяно улыбался, глядя на список. — Но… мы ведь договаривались отправиться вместе.

Я покачал головой.

— Оставайся и можешь сгнить тут, — вспыхнула она. — Твоя подружка трусит не меньше тебя!

Трезвые глаза в моем мозгу взглянули на Клару, на застывшее, неподвижное выражение ее лица; я с удивлением понял, что Шери права. Клара подобна мне. Мы оба боимся лететь.

………………………………………………………………….

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Жилетт, Роналд, покинул Врата в прошлом году. Всякий имеющий сведения о его нынешнем местонахождении, пожалуйста, информируйте жену Аннабель, Канадский район, Марс, Тарсис.

Вознаграждение.

Победители, вновь отправляющиеся в рейсы. Пусть ваши деньги работают, пока вы отсутствуете. Инвестиция, ссуда под проценты, покупка земли и недвижимости. Скромная плата за консультации. 88–301.

Порнодиски для длительных одиночных полетов. 50 часов за 500 долларов. Удовлетворяются любые интересы. Также необходимы модели. 87–108.

………………………………………………………………………

11

Я говорю Зигфриду: «Боюсь, сеанс у нас будет не очень продуктивным. Я истощен. Сексуально, если ты понимаешь, что я имею в виду».

— Я определенно понимаю, что вы имеете в виду, Боб.

— Поэтому мне не о чем говорить.

— Помните какие-нибудь сны?

Я ежусь на матраце. Так уж получилось, что я кое-что помню. И говорю: «Нет». Зигфрид всегда просит меня рассказывать свои сны. А мне это не нравится.

Когда он впервые заговорил об этом, я ему сказал, что редко вижу сны. Он терпеливо ответил: «Вероятно, вы знаете, Боб, что все видят сны. Но, проснувшись, вы можете не помнить свой сон. Однако если постараетесь, можете и вспомнить».

— Нет, не могу. Ты можешь. Ты машина.

— Я знаю, что я машина, Боб, но мы говорим о вас. Хотите попробовать небольшой эксперимент?

— Может быть.

— Это нетрудно. Держите рядом с постелью карандаш и листок бумаги. Как только проснетесь, запишите все, что помните.

— Но я вообще ничего не помню из своих снов.

— Мне кажется, стоит попытаться, Боб.

Что ж, я сделал это. И знаете, я действительно начал припоминать свои сны. Вначале небольшие фрагменты, обрывки. Я их записывал и иногда рассказывал Зигфриду, и он был счастлив. Он так любит сны.

Я в них особого смысла не вижу… Ну, не вначале. Но потом что-то случилось — я превратился в новообращенного.

Однажды утром я проснулся от сна, такого неприятного и такого реального, что я какое-то время сомневался, сон ли это или действительность, и такого ужасного, что я не осмеливался поверить, что это всего лишь сон. Он так меня потряс, что я принялся его записывать как можно быстрее, записывать все, что мог припомнить. Но тут зазвонил телефон. Я ответил; и знаете, в ту же минуту я совершенно все забыл! Ничего не мог вспомнить! Пока не посмотрел на свои записи. И тут же все вновь встало передо мной.

Ну, когда через день-два я увиделся с Зигфридом, я опять все забыл! Как будто ничего не было. Но я сберег листок бумаги и прочел его Зигфриду. Это один из тех случаев, когда, как мне кажется, Зигфрид доволен собой, да и мной тоже. Он целый час возится с этим сном. Находит символы и значения в каждом эпизоде. Не помню, что там было, помню только, что мне было совсем не весело.

Кстати, знаете, что самое забавное? Я выбросил листок, уходя от Зигфрида, и теперь ради спасения своей жизни не смог бы сказать вам, о чем был тот сон.

— Я вижу, вы не хотите говорить о снах, — говорит Зигфрид. — Хотите поговорить о чем-нибудь конкретном?

— Нет.

Он не отвечает сразу, я знаю, он ждет, чтобы я что-нибудь сказал. Поэтому я говорю: «Можно задать тебе вопрос, Зигфрид?»

— Как всегда, Роб. — Иногда мне кажется, он пытается улыбнуться. Я имею в виду — улыбнуться по-настоящему. Так во всяком случае звучит его голос.

— Ну, я бы хотел знать, что ты делаешь со всем, что я тебе рассказываю.

…………………………………………………………………

1316…………………………Очень хорошо, что вы……………………….115,215

……………………………..рассматриваете свой…………………………115,220

……………………………..разрыв с Друзиллой………………………….115,225

……………………………..как полезный опыт, Боб………………………115,230

1318…………………………Я очень здоровая……………………………..115,235

……………………………..личность, Зигфрид…………………………….115,240

……………………………..поэтому я здесь………………………………..115,245

1319…………………………IRRAY (DEHRRAY (DF)…………………………..115,250

1320…………………………Что такое жизнь?………………………………115,255

……………………………..Переход от одного…………………………….115,260

……………………………..опыта к другому……………………………….115,260

……………………………..а когда все изучишь……………………………115,265

……………………………..заканчиваешь курс……………………………..115,270

……………………………..а в качестве…………………………………….115,275

……………………………..диплома…………………………………………115,280

……………………………..умираешь………………………………………..115,285

………………………………………………………………………………

— Я не совсем уверен, что понял ваш вопрос, Робби. Если вы спрашиваете о программе сохранения информации, ответ сугубо технический.

— Нет, я не это имел в виду. — Я колеблюсь, стараясь точнее сформулировать вопрос и в то же время удивляясь, почему задаю его. Думаю, это все связано с Сильвией, бывшей католичкой. Я завидовал ей, говорил, что глупо с ее стороны оставлять церковь, особенно исповеди. Внутренность моей головы усеяна сомнениями и страхами, от которых я не могу избавиться. Мне хотелось бы излить их исповеднику. Я так и вижу, как выплескиваю это все священнику, принимающему исповедь, а тот в свою очередь епископу (точно не знаю; в сущности я мало знаю о церкви), и все это доходит до папы, у которого есть специальный бак для боли, страданий и вины со всей земли: а уж оттуда уходит непосредственно к Богу. (В том случае, если Бог существует, или, по крайней мере, существует адрес «Бог», куда можно направлять весь этот вздор).

Дело в том, что нечто подобное я вижу и в психотерапии: местные накопители сливаются в окружные отстойники, оттуда дальше — пока не попадают к психиатрам из плоти и крови, если вы понимаете, что я хочу сказать. Если бы Зигфрид был живой личностью, он не выдержал бы всех страданий, которые изливаются в него. Прежде всего у него возникли бы собственные проблемы. И мои, потому что именно так я от них избавляюсь — передаю их ему. И проблемы других пациентов, которые разделяют со мной его горячий матрац. И он вынужден был бы изливать все это другому человеку, а тот другому, все выше и выше, пока не пришли бы… к чему? Может, к духу Зигмунда Фрейда?

Но Зигфрид не реальный человек. Он машина. Он не может испытывать боль. Так куда же уходит вся эта боль и грязь?

Я пытаюсь объяснить это ему, заканчивая так: «Разве ты не понимаешь, Зигфрид? Если я отдаю свою боль тебе, а ты передаешь ее еще кому-то, то ведь где-то это должно кончиться. Мне не кажется, что она превращается во что-то типа магнитных пузырей и поднимается туда, где ее никто никогда не чувствует».

— Не думаю, чтобы было полезно обсуждать с вами природу боли, Роб.

— А полезно ли обсуждать, реален ты или нет?

Он почти вздыхает. «Боб, — говорит он, — Не думаю также, что полезно обсуждать с вами природу реальности. Я знаю, что я машина. И вы знаете, что я машина. Какова цель нашей встречи здесь? Мы здесь, чтобы помочь мне?»

— Иногда я сомневаюсь, — отвечаю я сердито.

— Не думаю, чтобы вы действительно сомневались. Вы знаете, что приходите сюда, чтобы получить помощь, и единственная возможность для этого — что-то изменить у вас внутри. То, что я делаю с информацией, может удовлетворять ваше любопытство; к тому же это дает вам возможность провести сеанс в интеллектуальной беседе, вместо терапии…

— Туше, Зигфрид, — прерываю я его.

— Да. Но дело в том, как вы поступаете с этой информацией, как вы себя чувствуете, как вы функционируете в обществе. Пожалуйста, Боб, занимайтесь тем, что внутри вашей головы, а не моей.

Я восхищенно говорю: — «Ты ужасно умная машина, Зигфрид».

Он отвечает: «У меня такое впечатление, будто вы на самом деле говорите: „Как мне ненавистны твои кишки, Зигфрид“».

Никогда не слышал, чтобы он так говорил, и это захватывает меня врасплох. Но потом я припоминаю, что на самом деле говорил ему так, и не однажды. И это правда.

Я ненавижу его кишки.

Он пытается мне помочь, и я ненавижу его. Я думаю о сладкой сексуальной С. Я. и как охотно она делает все, о чем я ее прошу. Мне очень хочется сделать Зигфриду больно.

12

Однажды утром я пришел к себе и обнаружил, что пьезофон слегка ноет, как далекий рассерженный комар. Я нажал кнопку записи и узнал, что меня приглашает к десяти помощница директора по персоналу. Было уже позже десяти. У меня выработалась привычка проводить большую часть дня и всю ночь с Кларой. Ее кровать была гораздо удобнее моей. Я получил вызов уже около одиннадцати, и мое опоздание не улучшило настроение помощницы.

Это оказалась очень полная женщина по имени Эмма Фотер. Она отмела мои извинения и заявила: «Вы окончили курс семнадцать дней назад. И с тех пор ничего не делали».

— Я жду подходящего рейса, — ответил я.

— И долго собираетесь ждать? У вас остаются оплаченными только три дня.

— Ну, что ж, — сказал я, почти правдиво, — я и сам собирался сегодня заглянуть к вам. Мне нужна работа на Вратах.

— Пфшау! (Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил, но звучало примерно так). Вы для этого прилетели на Врата? Чистить канализацию?

Я был уверен, что она блефует, потому что на Вратах почти нет канализации: недостаточное тяготение для этого. «О подходящем рейсе могут объявить в любой день».

— Конечно, Боб. Вы знаете, такие, как вы, меня беспокоят. Представляете ли вы, как важна наша работа?

— Думаю, да…

— Перед нами вся вселенная. Мы должны обыскать ее и принести домой все полезное! А сделать это можно только с помощью Врат. Такие люди, как вы, выросшие на планктонных фермах…

— Я вырос на вайомингской пищевой шахте.

— Неважно! Вы знаете, как отчаянно человечество нуждается в том, что мы можем ему дать. Новые технологии. Новые источники энергии. Пища! Новые миры, пригодные для жизни. — Она покачала головой и начала рыться в картотеке на столе: выглядела она одновременно сердитой и обеспокоенной. Вероятно, проверяла, сколько нас, бездельников и паразитов, сумела выпроводить, заставила делать то, к чему мы предназначены. Этим объяснялась ее враждебность — ну и, конечно, стремлением самой остаться на Вратах. Она оставила картотеку, встала и подошла к картотечному шкафу у стены. — Допустим, я найду вам работу, — бросила она через плечо. — Здесь полезны только ваши знания старателя, больше вы ничего не умеете.

— Я возьмусь за любую работу. Почти любую.

Она вопросительно взглянула на меня и вернулась к столу. Учитывая ее массу в сто килограммов, двигалась она поразительно грациозно. Может, потому и держится за свою работу и остается на Вратах. Тут и полная женщина кажется привлекательной. «Вы будете выполнять самую неквалифицированную работу, — предупредила она. — За нее платят не очень много. Одна восьмая в день».

— Беру!

— Ваши деньги за содержание подходят к концу. Скоро они кончатся, и у вас останется долларов двадцать на день разменной монетой.

— Я всегда могу подработать, если понадобится.

…………………………………………………………………….

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль 3–31, рейс 08В27. Экипаж К. Питрин, Н. Гинза, Дж. Краббе.

Время до цели 19 суток и 4 часа. Конечный пункт не определен, в окрестностях (плюс минус два световых года) Зеты Тельца.

Резюме. Вышли на трансполярной орбите, планета с радиусом 0.88 земного, на расстоянии в две астрономические единицы от центральной звезды. У планеты три небольших спутника. Компьютер установил наличие еще шести планет. Центральная звезда К7.

Совершили посадку. Планета, очевидно, переживает теплый период. Ледниковых шапок нет, и современные береговые линии кажутся недавнего происхождения. Никаких признаков обитания. Нет разумной жизни.

Сканирование обнаружило вероятную станцию хичи на орбите. Мы подлетели к ней. Она оказалась нетронутой. Когда мы попытались войти в нее, она взорвалась, при этом был убит Н. Гинза. Наш корабль был поврежден, и мы вернулись. На обратном пути умер Дж. Краббе. Никаких артефактов не было сохранено. Биообразцы с планеты погибли при взрыве.

………………………………………………………………………………………

Она вздохнула. «Вы пропускаете и сегодняшний день, Боб. Не знаю. Наш директор мистер Сен очень внимательно следит за всеми назначениями. Мне трудно будет оправдать перед ним принятие вас на работу. А что если вы заболеете и не сможете работать? Кто будет платить за вас?»

— Придется вернуться, вероятно.

— И пропадет вся ваша подготовка? — Она покачала головой. — Вы вызываете во мне отвращение, Боб.

Но она протянула мне рабочий билет. Я должен был явиться к шефу персонала на уровне Гранд, сектор Север, чтобы получить указания.

Разговор с Эммой Фотер мне не понравился, но меня об этом предупреждали. Когда вечером я рассказывал о нем Кларе, она сказала, что я еще легко отделался.

— Тебе повезло с Эммой. Старый Сен иногда тянет, пока у человека совсем не кончается оплата содержания.

— Что тогда? — спросил я, садясь на ее кровать и нагибаясь за носками. — Выбрасывают из шлюза?

— Не смейся, может дойти и до этого. Сен человек типа Мао, он очень жесток по отношению к общественно бесполезным людям.

— Как приятно с тобой поговорить!

Она улыбнулась, перевернулась и потерлась носом о мою спину. «Разница между тобой и мной, Боб, в том, что я после первого рейса сумела удержать пару баков. Заплатили не очень много, но все-таки заплатили. К тому же я была в полете, а тут такие люди нужны как инструкторы».

Я откинулся на ее бедро, полуобернулся и положил на нее руку, не агрессивно, а скорее вспоминающе. Существовали темы, на которые мы не разговаривали, но… «Клаpa?»

— Да?

— Каково это, полет?

Она какое-то время терлась подбородком о мое предплечье, глядя на голограмму с изображением Венеры на стене. «…Страшно», — наконец ответила она.

Я ждал, но она больше ничего не говорила, а это я уже знал. Я был испуган с самого прибытия на Врата. И мне не нужно было пускаться в Загадочное Путешествие с Хичи, чтобы понять, каково быть испуганным. Это мне уже известно.

— У тебя нет выбора, дорогой Боб, — сказала она почти нежно — для нее.

Я почувствовал внезапный приступ гнева. «Да! Ты точно описала мою жизнь, Клара! У меня никогда не было выбора — кроме одного случая, когда я выиграл в лотерею и прилетел сюда. И не уверен, что я тогда сделал правильный выбор».

Она зевнула и еще немного потерлась о мою руку. «Если с сексом покончено, — решила она, — я бы хотела поесть чего-нибудь перед сном. Пошли со мной в „Голубой Ад“, я тебя угощу».

Отдел ухода за растениями занимался, очевидно, уходом за растениями, особенно за ивами, которые поддерживали Врата в пригодном для жизни состоянии. Я доложил о прибытии, и, к моему удивлению — к приятному удивлению, — старшим нашей группы оказался мой безногий сосед Шикетей Бакин.

Он приветствовал меня как будто с искренней радостью. «Прекрасно, что вы с нами, Робинетт, — сказал он. — Я думал, вы сразу улетите».

— Улечу, Шики, и очень скоро. Как только увижу в расписании подходящий рейс, сразу его узнаю.

— Конечно. — Он больше не говорил об этом и представил меня остальным работникам. Я не очень к ним присматривался, помню только, что девушка была каким-то образом связана дома с знаменитым хичиологом профессором Хеграметом, а двое мужчин неоднократно бывали в рейсах. Да мне и не нужно было к ним присматриваться. Мы и так знали друг о друге самое важное: никто из нас не готов был вписать свое имя в список экипажей предстоящих полетов.

Я еще не позволял себе думать, почему это так.

Уход за растениями, однако, давал возможность подумать. Шики немедленно дал мне работу: я должен был прикреплять скобы к стенам из металла хичи при помощи клейкого вещества. Это был специально разработанный клей. Он брал и металл хичи, и ребристые ящики с растениями и одновременно не содержал в себе никакого растворителя, который мог бы испариться и загрязнить атмосферу. Очень дорогой клей. Если попадет на вас, вам придется с этим жить, пока кожа не омертвеет и не начнет шелушиться. А если попробовать стереть его, дотрешь до крови.

………………………………………………………….

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Прислуга, повариха или компаньон. Плата 10 долларов в день. Филлис, 88–423.

Пища для гурманов, труднодоставляемые земные продукты. Воспользуйтесь преимуществами массовой доставки, не заказывайте дорогостоящую индивидуальную доставку. Предлагаем каталоги. Сиер, Бредли. 87–747.

Новичок из Австралии, хорошая внешность, ищет интимного знакомства с женщиной француженкой. 65–182.

………………………………………………………………………………….

Когда дневная норма скобок была подвешена, мы все отправились вниз, к отстойникам, взяли там ящики с отходами, покрытые пластмассовой пленкой. Мы устанавливали их на скобки и закрепляли при помощи гаек, потом соединяли с водяными бачками. На Земле каждый ящик весил бы не менее ста килограммов, но на Вратах об этом даже не думаешь: тонкая фольга, из которой они были сделаны, вполне удерживала их на скобках. Когда все было окончено, Шики сам взял поднос с всходами и начал их рассаживать, а мы отправились к следующему участку установки скоб. Забавно было смотреть на Шики. Поднос с саженцами был у него подвешен на шее, как продавщицы сигарет подвешивают свой товар. Одной рукой он держал поднос, а другой сажал растеньица в ящики.

Работа нетрудная и полезная (мне кажется), и она позволяла провести время. Шики не заставлял нас трудиться сверх сил. У него в голове была установлена норма на каждый день. Как только мы подвешивали шестьдесят ящиков и засаживали их, можно было болтаться без дела, конечно, не очень попадаясь на глаза. Ко мне приходила Клара, иногда с девочкой, да и других посетителей было немало. А когда время тянулось медленно и не с кем было поговорить, можно было уйти на час-другой. Я побывал во многих частях Врат, где не бывал раньше, и каждый день все откладывал свое решение.

Мы все говорили о вылетах. Почти ежедневно слышали грохот и ощущали вибрацию. Это шлюпка выводила корабль из дока на орбиту, где мог включиться основной двигатель. Почти столь же часто ощущался другой, более слабый толчок, когда корабль возвращался. По вечерам мы отправлялись на чьи-нибудь вечеринки. Почти все мои соученики по классу уже отправились. Шери улетела на пятиместном корабле; я не виделся с ней и не спросил, почему она изменила свои планы; я не уверен, что мне действительно хотелось это узнать; все остальные члены экипажа ее корабля были мужчины. Это был немецкоязычный экипаж, но, вероятно, Шери решила, что ей особенно не понадобится разговаривать. Последней улетала Вилла Форхенд. Мы с Кларой отправились на ее прощальную вечеринку, а оттуда к докам, чтобы посмотреть ее старт на следующее утро. Я должен был работать, но, думаю, Шики не особенно возражал. К несчастью, тут был и мистер Сен, и я видел, что он меня узнал.

— Дерьмо, — сказал я Кларе.

Она хихикнула, взяла меня за руку, и мы смылись со стартовой площадки. Шли до тех пор, пока не встретили идущий вверх кабель и поднялись на следующий уровень. Сидели на берегу озера Верхнего. «Шики — старый жеребец, — сказала она, — вряд ли он тебя за первый случай уволит. Ну, поругает, вероятно».

Я пожал плечами и швырнул кусок фильтрующего булыжника в изогнутую поверхность озера, которое расстилалось перед нами почти на двести метров в пещере Врат. Чувствовал я себя отвратительно и думал, уж не настал ли момент, когда нежелание сидеть в глубине Врат превысило страх перед вылетом в космос. Странная штука этот страх. Я его не ощущал. Я знал, что остаюсь здесь по единственной причине — из-за страха, но в то же время мне казалось, что я не боюсь, только проявляю благоразумие.

— Я думаю, — сказал я, начиная предложение, в окончании которого не был уверен, — что собираюсь с этим покончить. Хочешь отправиться со мной?

Она встряхнулась. Помолчала, прежде чем ответить. «Может быть. Что ты надумал?»

Я ничего не надумал. Я был зрителем, наблюдающим, как сам я говорю такое, отчего загибаются пальцы на ногах. Но сказал, как будто планировал это уже много дней: «Я думаю, стоит попробовать повтор».

— Без меня! — Она выглядела чуть ли не рассерженной.

— Если я отправлюсь, то туда, где настоящие деньги.

И туда, где настоящая опасность, конечно. Впрочем и повторы бывают опасными.

Вот что такое повтор. Вы вылетаете в корабле, в котором уже кто-то летал и вернулся, и не только это, но и нашел нечто ценное, за чем стоит слетать еще раз. Некоторые из этих находок чрезвычайно ценны. Например, планета Пегги, откуда привозят нагреватели хичи и меха. Или Эта Карина Семь, которая, вероятно, полна ценностей, если только вы сумеете до них добраться. Беда в том, что после ухода хичи на планете начался ледниковый период. Бури там ужасны. Из пяти шлюпок одна вернулась со всем экипажем. Одна вообще не вернулась.

Вообще говоря, Врата не очень поощряют повторы. Когда находки даются легко, например, на Пегги, администрация не платит проценты, а просто оплачивает конкретный рейс. Платят они не столько за находки, сколько за карты. Вы улетаете туда и крутитесь на орбите, стараясь заметить геологические аномалии, которые свидетельствуют о подземельях хичи. Можете вообще не высаживаться. Плата хорошая, но не чрезмерно. Нужно сделать не менее двадцати рейсов, чтоб заработать на всю жизнь, если вы летите на условиях администрации — с выплатой за конкретный рейс. А если вы захотите отправиться как старатель, вам придется выплачивать процент от всех находок экипажу первооткрывателей, да к тому же оставшееся будет значительно урезано в пользу Корпорации. И получаешь небольшую долю от того, что получил бы, если бы это была настоящая находка.

………………………………………………………………………..

От Шикетея Бакина Арисуне, его достойному внуку.

Я полон радости от полученной новости о рождении твоего первого ребенка. Не отчаивайся. Следующий, вероятно, будет мальчик.

Покорно извиняюсь за то, что не написал раньше, но писать не о чем. Я работаю и пытаюсь, как могу, создавать красоту. Может, когда-нибудь я снова улечу. Без ног это нелегко.

Разумеется, Арисуне, я мог бы купить себе новые ноги. Всего несколько месяцев назад были подходящие по составу ткани. Но цена! Все равно что купить Полную медицину. Ты любящий внук и советуешь мне употребить на это мой капитал, но я должен решить. Я высылаю тебе половину своего состояния, чтобы ты мог справиться с расходами на мою правнучку. Если я умру здесь, ты получишь все остальное, для тебя и для твоих детей, которые родит твоя достойная супруга. Я так хочу. Не спорь со мной.

Шлю свою искреннюю любовь всем вам троим. Если сможешь, пришли мне голо цветущей вишни — она ведь скоро расцветет, верно? Здесь утрачиваешь представление о времени дома.

Твой любящий дедушка.

………………………………………………………………………….

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль 5–2, рейс 08ВЗЗ. Экипаж Л. Конечны, Е. Конечны,

Ф. Ито, Ф. Лансбери, А. Акага.

Время до цели 27 суток 16 часов. Центральное светило не установлено, но высока вероятность, что это звезда в скоплении 47 в созвездии Тукана.

Резюме. Вышли в свободном полете. Поблизости никаких планет. Центральная звезда А6, очень яркая и горячая, приблизительное расстояние 3,3 астрономической единицы.

Затемнив центральную звезду, мы увидели великолепное зрелище: две-три сотни очень ярких звезд, видимой светимости от 2 до -7. Однако никаких артефактов, сигналов, планет или пригодных для высадки астероидов не обнаружено. Мы оставались там всего три часа из-за интенсивной радиации звезды А6. Ларр и Эвелин Конечны серьезно болели на обратном пути, вероятно, из-за облучения, но поправились. Никаких образцов или артефактов.

………………………………………………………………………………

Можно рассчитывать на премию: сто миллионов долларов, если найдешь чуждую цивилизацию, пятьдесят миллионов тем, кто найдет корабль хичи, больший, чем пятиместный, миллион баков за открытие пригодной для заселения планеты.

Вам кажется странным, что платят всего какой-то несчастный миллион за целую планету? Беда вот в чем. Ну, нашли вы планету. И что вы с ней будете делать? Нельзя рассчитывать избавиться от избытка населения, если можно перевозить за раз только четверых. Четыре человека плюс пилот — это все, что можно вместить на крупнейший корабль на Вратах. (А если пилота не будет, корабль не вернется). Так что Корпорация поддерживает несколько небольших колоний, одну процветающую на Пегги, остальные еле живы. Но это не решает проблему двадцатипятимиллиардного населения, по большей части голодающего.

Большие премии на повторах не заработать. Может, их вообще невозможно получить, может, то, за что их обещают, вообще не существует.

Странно, что никто не нашел ни следа чуждого разумного существа. Но за восемнадцать лет, за две с лишним тысячи полетов никто не нашел. Нашли с десяток пригодных для обитания планет плюс еще сотню таких, на которых человек сможет выжить, если это абсолютно необходимо; как живут, например, на Марсе или на Венере. Найдены слабые следы прошлой цивилизации — не человеческой и не хичи. И еще подарки от хичи. И их, кстати, в «муравейниках» Венеры больше, чем мы нашли в остальной Вселенной. Даже Врата были очищены почти полностью, когда хичи уходили.

Проклятые хичи, зачем им понадобилась такая аккуратность?

Итак, мы отказались от повторов, потому что на них не заработаешь, и выбросили из головы специальные премии за находки, потому что планировать эти находки невозможно.

……………………………………………………………………..

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Органы на продажу. Любые парные органы, лучшего качества. Нуждающимся предлагаем левое предсердие, левый и правый желудочки и прилегающие органы. Для проверки совместимости тканей телефон 88–703.

Игра в хнефаталь, шведский и московский стили. Большой турнир Врат. Научим. 88–122.

Приятель из Торонто хотел бы послушать, каково там, вне. Адрес Тони, 995 Бей Торонто Канада V5S2F3.

Помогаю выплакаться. Я помогу вам понять вашу боль. 88–622.

………………………………………………………………………

Наконец мы замолчали и смотрели друг на друга, а потом даже не стали смотреть.

Что бы мы ни говорили, мы не полетим. У нас не хватает смелости. Клара сломалась в своем последнем полете, а я даже этого не пережил.

— Ну, — сказала Клара, вставая и потягиваясь, — пожалуй, поднимусь вверх и выиграю несколько баков в казино. Хочешь посмотреть?

Я покачал головой. «Лучше вернусь на работу. Если она еще у меня есть».

Мы поцеловались и пошли в ствол. Когда кабель достиг моего уровня, я потрепал Клару по лодыжке и выпрыгнул. Настроение было не очень. Мы столько усилий затратили на утверждения, что только на нынешние рейсы не стоит записываться, что я сам почти поверил в это.

Конечно, мы даже не упоминали другой тип вознаграждения — премии за опасность.

Надо совсем дойти, чтобы отправиться за ними. Например, Корпорация предлагает премию в полмиллиона долларов тем, кто согласится вылететь по курсу, по которому уже вылетал корабль… и не вернулся. Полагают, что, возможно, что-то произошло с кораблем, горючее кончилось, например. А второй корабль, может быть, даже спасет экипаж первого. (Отличный шанс!) Более вероятно, разумеется, то, что прикончило первый корабль, по-прежнему там и ждет вас.

Раньше была премия в миллион, потом ее повысили до пяти миллионов, если вы попытаетесь изменить установку курса после старта.

Причина повышения премии до пяти миллионов в том, что не стало находиться добровольцев. Все, буквально все, пытавшиеся это сделать, не вернулись. Потом перестали приглашать и наконец запретили всякие изменения курса. Но время от времени запускают корабли, с которыми что-нибудь сделали, например, подстроили компьютер, который предположительно должен вступить в симбиоз с системами хичи. На такие корабли тоже не стоит ставить. Запрет на изменение курса дан не без причины. Курс нельзя изменить, находясь в корабле. Может, вообще его нельзя изменить, не уничтожив при этом корабль.

Я однажды видел, как пять человек попытались получить десятимиллионную премию за опасность. Какой-то гений из постоянного штата Корпорации работал над тем, как перевозить за раз больше пяти человек или соответствующий эквивалент в грузе. Мы не знаем, как построить корабль хичи, и не было найдено ни одного по-настоящему большого корабля. Поэтому он решил обойти препятствие, используя пятиместный корабль как что-то вроде буксира.

Из металла хичи построили космическую баржу. Ее нагрузили мусором и вывели на энергии шлюпки пятиместный корабль. Шлюпка работает на жидком кислороде и водороде, и их легко накачать снова. Потом привязали баржу к кораблю одноволокнистыми тросами хичи.

Мы следили за всем этим по телевидению. Видели, как натянулись тросы, когда корабль начал разгоняться на энергии шлюпки. Затем включили основной двигатель.

Мы видели на экране, как баржа дернулась, а корабль просто исчез.

Он не вернулся. Замедленная съемка показала последние мгновения происходившего. Тросы разрезали корабль на части, как крутое яйцо. Люди в нем так и не поняли, что случилось. Десять миллионов остались у Корпорации; никто больше не захотел попытаться.

Я выдержал вежливую укоризненную лекцию Шики и короткий, но крайне неприятный звонок Сена, но это все. Через день-два Шики снова начал позволять нам отлынивать.

Почти все время я проводил в Кларой. Часто мы договаривались встретиться в ее постели, иногда — для разнообразия — в моей. Почти каждую ночь мы спали вместе. Может, вам кажется, что мы пресытились этим? Нет. Спустя какое-то время я уже не понимал, зачем мы занимаемся сексом: ради удовольствия или чтобы не думать о том, какие мы на самом деле. Я обычно лежал и смотрел на Клару, которая отворачивалась, лежа на животе, и закрывала глаза, даже если мы через две минуты собирались вставать. Я думал о том, как хорошо знаю каждую складку и каждый изгиб ее тела. Я чувствовал ее сладкий запах — запах секса и желания, о, желания! Желания того, что мне недоступно, что я не мог высказать: квартиры под Большим Пузырем для нас с Кларой, воздушной лодки и ячейки в туннелях Венеры для нас с Кларой, даже жизни в пищевых шахтах с Кларой. Вероятно, я был влюблен. Но тут, по-прежнему глядя на нее, я чувствовал, как поворачивается мой внутренний взгляд и меняется картина, и я вижу женский эквивалент меня самого: труса, которому дан величайший шанс, какой может быть дан человеку, и который страшно боится им воспользоваться.

Встав с постели, мы вдвоем бродили по Вратам. Похоже на свидания. Мы не часто ходили в «Голубой Ад», или в залы голограмм, или даже в рестораны. Вернее, Клара ходила. Я не мог себе этого позволить и ел обычно в столовой Корпорации; там пища включена в мое ежедневное содержание. Клара не отказывалась платить за нас обоих, но и не очень радовалась этому: в последнее время она много играла и много проигрывала. Но были и другие возможности: группы народных танцев, вечеринки, вечеринки с картами, концерты, дискуссионные группы. Все это бесплатно и иногда интересно. Или мы просто исследовали новые места.

Несколько раз мы побывали в музее. Мне там не очень понравилось. Я чувствовал какую-то… ну… укоризну.

Первый раз мы оказались там в тот день, как я пропустил работу, в день отлета Виллы Форхенд. Обычно музей полон народу: экипажи с крейсеров, с коммерческих кораблей, туристы. На этот раз почему-то было всего несколько человек, и мы могли спокойно все рассмотреть. Сотни молитвенных вееров, этих маленьких тонких хрустальных штук, самых часто встречающихся артефактов хичи: никто не знает, для чего они предназначались, но они очень красивы, и хичи оставляли их повсюду во множестве. Оригинал анизокинетического двигателя, который уже принес счастливчику — нашедшему его старателю — в процентах от использования двадцать миллионов долларов. Его вполне можно сунуть в карман. Шкуры. Растения в формалине. Оригинал пьезофона, сделавший каждого из членов трех экипажей ужасно богатым.

Вещи, которые легче всего украсть: молитвенные веера, кровавые бриллианты, огненные жемчужины, — находились за прочным небьющимся стеклом. Я думаю, к ним даже подведена сигнализация. Это удивительно — для Врат. На Вратах не действуют никакие законы, кроме распоряжений администрации. У Корпорации есть своя полиция и есть правила — нельзя, допустим, красть или убивать, — но нет никаких судов. Если вы нарушаете правила и служба безопасности Корпорации вас засекла, вас отправляют на один из крейсеров на орбите. Ваш собственный крейсер, откуда вы прилетели. Но если крейсер не захочет вас принять или если вам удастся договориться с каким-нибудь другим кораблем, Корпорация не возражает. На крейсере вы предстаете перед судом. Поскольку с самого начала известно, что вы виноваты, у вас есть три выхода. Первый — оплатить дорогу домой. Второй — поступить на службу на крейсер, если вы ему нужны. Третий — выброситься из шлюза без скафандра. Поэтому, как вы поняли, хоть на Вратах нет законов, но и преступлений почти не бывает.

Но, конечно, драгоценные экспонаты все равно закрывают, потому что у туристов может возникнуть искушение прихватить один-два сувенира.

И вот мы с Кларой рассматривали кем-то найденные сокровища… и не обсуждали то, что нам следует отправиться на поиски новых.

И дело не только в экспозициях. Конечно, они очаровывали: это вещи, которых касались руки (щупальца, клешни?) хичи, и пришли они из невообразимо далеких мест. Но еще больше меня привлекали мерцающие экраны. На них постоянно сменялись данные: отчеты обо всех полетах, один за другим; соотношение вылетов к возврату; суммы, выплаченные счастливцам-старателям; список тех, кому не повезло, медленный длинный список, имя за именем, ползущий по экрану. Общий итог: 2355 стартов (пока мы были в музее, число изменилось вначале на 2356, потом на 2357; мы ощутили вибрацию двух стартов), 841 успешное возвращение.

Стоя перед какой-нибудь витриной, мы с Кларой не смотрели друг на друга, но я чувствовал, как она сжимает мою руку.

Определение «успешный» несколько условно. Оно означает, что корабль вернулся. Оно ничего не говорит о том, вернулся ли экипаж и в каком состоянии.

После этого мы ушли из музея и на обратном пути почти не разговаривали.

Я подумал, что Эмма Фотер сказала мне правду: человечество нуждается в достижениях старателей. Очень нуждается. Многие голодают, и, возможно, технология хичи сделает их жизнь более терпимой. Если старатели отыщут образцы этой технологии.

Даже если это стоит нескольких жизней.

Даже если это жизнь Клары и моя собственная. Хочу ли я, задал я себе вопрос, чтобы мой сын — если у меня когда-нибудь будет сын — провел детство, как я?

Мы вышли на уровне Бейб и услышали голоса. Я не обратил на них внимания. Я пришел к решению. «Клара, — сказал я, — Клара, послушай. Давай…»

………………………………………………………………………..

Относительно зада хичи

Профессор Хеграмет. Мы понятия не имеем, как выглядели хичи, судить можем только по косвенным данным. Вероятно, они были двуногими. Их инструменты неплохо подходят к человеческим рукам, значит у них, вероятно, были руки. Или что-то подобное. Они как будто видели в том же спектре, что и мы. Они меньше нас, примерно сто тридцать сантиметров или чуть меньше. И у них был очень своеобразные задницы.

Вопрос. Что это значит — своеобразные задницы?

Профессор Хеграмет. Вам приходилось когда-нибудь видеть сидение пилота на корабле хичи? Это две пластины, соединенные в форме буквы М. На них невозможно усидеть и десять минут. Нам приходится закрывать их специальной сеткой. Но это человеческое приспособление. У хичи ничего подобного не было.

Их тела, должно быть, напоминали тело осы, с большим свисающим животом, который опускается ниже колен и висит меж ног.

Вопрос. Вы хотите сказать, что они жалились, как осы?

Профессор Хеграмет. Жалились? Нет. Не думаю. Но возможно. А может, это место для половых органов.

…………………………………………………………………………

Но Клара смотрела мимо меня. «Боже! — сказала она. — Посмотри, кто это!»

Я повернулся и увидел висящего в воздухе Шики, он разговаривал с девушкой, и я с изумлением понял, что это Вилла Форхенд. Она поздоровалась с нами, выглядела она одновременно смущенной и довольной.

— Что случилось? — спросил я. — Ты разве не вылетела только что? Около восьми часов назад?

— Десять, — ответила она.

— Что-то случилось с кораблем, и вам удалось вернуться? — предположила Клара.

Вилла печально улыбнулась. «Ничего подобного. Я вылетела и вернулась. Самый короткий рейс из всех: я побывала на Луне».

— На земной Луне?

— Да. — Казалось, она с трудом сдерживает смех. Или слезы.

Шики утешающе сказал: «Тебе обязательно дадут премию, Вилла. Один корабль полетел на Ганимед, и Корпорация разделила между членами экипажа полмиллиона долларов».

Она покачала головой. «Даже я все понимаю, Шики, дорогой. Конечно, нам дадут премию. Но слишком маленькую, так что никакой разницы. Нам нужно больше». — Вот что удивительно в этих Форхендах: они всегда говорят «мы». Очень дружная семья, хотя с посторонними они об этом не говорят.

Я дотронулся до нее — утешая, выражая сочувствие. «Что ты собираешься делать?»

Она удивленно посмотрела на меня. «Я уже записалась на старт. Послезавтра».

— Что ж, — сказала Клара, — значит, у нас будут две вечеринки! Надо позаботиться… — Несколько часов спустя, когда мы ложились спать, она спросила: — Ты что-то хотел сказать, когда мы увидели Виллу?

— Забыл, — сонно ответил я. Но я не забыл. Я знал, что это было. Но сказать об этом уже не захотел.

Бывали дни, когда я почти решался снова попросить Клару лететь со мной. А бывали дни, когда возвращался корабль с изголодавшимися, иссохшими от жажды, но выжившими людьми, или корабль, на котором вообще выживших не было, или в списке просто отмечалось, что все сроки прошли и корабль считается погибшим. В такие дни я почти решался вообще покинуть Врата.

А в основном мы просто уклонялись от решения. Приятно было исследовать Врата и друг друга. Клара наняла прислугу, приятную низкорослую молодую женщину с пищевых шахт Кармартена, по имени Хайва. Если не считать того, что источником выращивания одноклеточных пищевых водорослей в Уэльсе служил уголь, а не нефтяной сланец, ее мир был почти таким же, как мой. Вырвалась она оттуда не благодаря выигрышу в лотерее, а отслужив два года на коммерческом космическом корабле. Она даже не может вернуться домой. Она высадилась с корабля на Вратах, лишившись всех денег. И отправиться старателем она не может: у нее сердечная аритмия; иногда ее состояние улучшается, а иногда ей приходится неделями лежать в терминальной больнице. Хайва готовила, прибиралась у Клары и у меня и иногда сидела с маленькой девочкой, Кэти Френсис, когда ее отец был занят, а Клара не хотела, чтобы ее беспокоили. Клара много проигрывала в казино, поэтому она в сущности не могла позволить себе прислугу, но меня она также не могла себе позволить.

Друг перед другом, а иногда и перед собой, мы делали вид, что готовимся, тщательно готовимся к тому дню, когда подвернется Подходящий Рейс.

Делать это было нетрудно. Многие настоящие старатели поступают также между рейсами. Существовала группа, называвшая себя «Искатели хичи»; ее основал старатель по имени Сэм Кахане: пока он бывал в рейсе, его заменяли другие; теперь он вернулся и ждал, пока остальные два члена его экипажа достаточно оправятся, чтобы вновь пуститься в полет (между прочим, среди других болезней они вернулись с цингой из-за отказа холодильника в полете). Сэм и его друзья были отличными парнями: очевидно, у них была устойчивая трехчленная связь, но это не мешало им интересоваться хичи. У него были записи нескольких курсов лекций профессора Хеграмета, наиболее известного специалиста в исследовании хичи. Я узнал многое не известное мне раньше, хотя основной факт, что о хичи существует гораздо больше вопросов, чем ответов, был всем хорошо известен.

Мы посещали тренировочные группы, где учат таким упражнениям, которые позволяют разминать каждую мышцу в ограниченном пространстве — массаж для забавы и пользы. Конечно, это полезно, но еще более забавно и интересно, особенно сексуально. Мы с Кларой научились делать с телами друг друга поразительные вещи. Мы посещали кулинарные курсы (можно очень многое сделать со стандартным рационом, если добавить немного пряностей и трав). Мы слушали лингвистические курсы, на случай если придется вылетать не с англоязычным экипажем, и тренировались друг с другом в итальянском и греческом. Мы даже присоединились к группе любителей астрономии. У них был доступ к телескопу Врат, и мы много времени проводили, глядя на землю и Венеру не с плоскости эклиптики. Френси Эрейра, когда ему удавалось уйти со своего корабля, присоединялся к этой группе. Кларе он нравился, мне тоже, и у нас выработалась привычка выпивать втроем в нашей квартире — вернее, в Клариной квартире, но я в ней проводил почти все время, — после занятий. Френси глубоко интересовался, что происходит Там, Снаружи. Он все знал о квазарах, и черных дырах, и галактиках Сейферта, не говоря уже о двойных звездах и новых. Мы часто рассуждали, каково это окончить полет в окрестностях сверхновой. Такое может случиться. Известно было, что хичи в первую очередь интересовались астрофизическими явлениями. Курсы некоторых их кораблей проложены так, чтобы привести корабль в окрестности интересного явления, а будущая сверхновая, несомненно, интересное явление. Но ведь это было очень давно, и теперь сверхновая вполне может не быть «будущей».

— Интересно, — говорила Клара, показывая, что это всего лишь академический интерес, — не это ли случилось с некоторыми невернувшимися кораблями?

— Статистически это вполне вероятно, — отвечал Эрейра, улыбаясь и показывая, что принимает правила игры. Он много практиковался в английском, которым с самого начала владел неплохо, и теперь говорил почти без акцента. Он также владел немецким, русским и большинством романских языков: мы обнаружили это, когда попытались поучить португальский, и он понимал нас лучше, чем мы сами. — Тем не менее летают.

Мы с Кларой помолчали, затем она рассмеялась. «Некоторые», — согласилась она.

Я быстро вмешался: «Похоже, вы сами хотите полететь, Френси».

— А вы в этом сомневались?

— Ну, вообще-то сомневался. Я хочу сказать, что вы ведь служите в бразильском флоте. Вы не можете просто так взять и улететь.

Он поправил меня. «Улететь я могу. Просто потом не смогу вернуться в Бразилию».

— И вам кажется это стоящим.

— Это стоит всего.

— Даже, — настаивал я, — с риском не вернуться или вернуться так, как сегодня. — Вернулся пятиместный, они высаживались на планете с ядовитыми растениями. Мы слышали, вернулись они в ужасном состоянии.

— Да, конечно, — сказал он.

Клара начала ерзать. «Я думаю, — сказала она наконец, — что пора спать».

В ее голосе было что-то недосказанное. Я посмотрел на нее и сказал: «Отведу тебя к тебе в комнату».

— Не нужно, Боб.

— Но я все равно провожу, — сказал я, не обращая внимания. — Спокойной ночи, Френси. Увидимся на следующей неделе.

Клара уже шла к стволу, и мне пришлось торопиться, чтобы догнать ее. Я ухватился за кабель и крикнул ей: «Если хочешь, я пойду к себе».

Она не подняла голову, но и не сказала, чего хочет, поэтому я сошел на ее уровне и пошел за ней к ее квартире. Кэти спала во внешней комнате, Хайва дремала над голодиском в нашей спальне. Клара отослала прислугу домой и пошла посмотреть, удобно ли ребенку. Я сидел на краю кровати, дожидаясь ее.

— Может, у меня начинается менструация, — сказала Клара, вернувшись. — Прости. Я раздражительна.

— Я уйду, если хочешь.

— Боже, Боб, перестань повторять это! — Она села рядом и прислонилась ко мне, и я обнял ее. — Кэти такая хорошая, — сказала она немного погодя, почти печально.

— Тебе бы хотелось иметь своего ребенка?

— У меня будет свой ребенок. — Она откинулась назад, потащив меня за собой. — Только хочу знать, когда, вот и все. Нужно гораздо больше денег, чтобы у ребенка была приличная жизнь. А я не становлюсь моложе.

Мы лежали так какое-то время, потом я сказал ей в волосы: «Я тоже хочу этого, Клара».

Она вздохнула. «Ты думаешь, я не знаю? — Потом напряглась и спросила: — Что это?»

Кто-то поскребся в дверь. Она не была закрыта; мы никогда не закрываемся. Но никто и не входит без приглашения, и на этот раз кто-то вошел.

— Стерлинг! — удивленно сказала Клара. Она вспомнила о приличиях: — Боб, это Стерлинг Френсис, отец Кэти. Боб Броудхед.

— Привет, — сказал он. Он гораздо старше, чем я бы представил себе отца такой маленькой девочки, лет пятидесяти, и очень устало выглядит. — Клара, — сказал он, — на следующем корабле я увожу Кэти домой. Заберу ее у тебя сегодня. Не хочу, чтобы она от кого-нибудь узнала.

Клара, не глядя, взяла меня за руку.

— Что узнала?

— О своей матери. — Френсис потер глаза и сказал: — Вы не знаете? Джен мертва. Ее корабль вернулся несколько часов назад. Все спускавшиеся в шлюпке подхватили какой-то грибок. Они раздулись и умерли. Я видел ее тело. Оно похоже…

— Он смолк. — Кого мне действительно жаль, это Аннели. Она оставалась на орбите, пока остальные высаживались, и привезла тело Джен. Она как будто спятила. Почему? Джен уже было все равно… Ну, ладно. Она могла привезти только два тела, больше не помещалось в холодильник. Там и ее пища… — Он снова смолк и на этот раз не стал продолжать.

Я сидел на кровати, пока Клара помогала ему поднимать ребенка и укутывала девочку. Когда они ушли, я запросил информацию на экран и внимательно изучил ее. К тому времени, как Клара вернулась, я уже выключил экран и сидел на кровати, скрестив ноги и глубоко задумавшись.

— Боже, — мрачно сказала она. — Какая ночь! — Она села на дальний угол кровати. — Совсем не хочется спать. Может, схожу выиграю несколько баков за столом рулетки.

— Не нужно, — сказал я. Накануне я просидел три часа рядом с ней, она вначале выиграла десять тысяч, потом проиграла двадцать. — У меня есть лучшая идея. Давай запишемся на вылет.

Она повернулась ко мне так быстро, что даже немного всплыла над кроватью. «Что?»

— Запишемся на вылет.

Она закрыла глаза и, не открывая их, спросила: «Когда?»

— Рейс 29–40. Пятиместный, и хороший экипаж: Сэм Кахане и его приятели. Они выписались, и им нужно два человека.

Она кончиками пальцев погладила веки, потом открыла глаза и посмотрела на меня. «Что ж, Боб, — сказала она, — интересное предложение». На стенах из металла хичи были занавеси, которые уменьшали свечение, и я их задернул на ночь: но даже в полутьме я видел, как она выглядит. Испуганно. Но она ответила: «Они неплохие парни. Как ты с парнями?»

— Оставлю их в покое, и они оставят меня. Особенно если у меня будешь ты.

— Гм, — сказала она, потом вползла на меня, обняла и уткнулась лицом мне в шею. — Почему бы и нет? — сказала она так негромко, что я не был уверен, что услышал верно.

И тут меня охватил страх. Всегда сохранялась возможность, что она скажет «нет». И я был бы снят с крючка. Весь дрожа, я услышал свои слова: «Значит, записываемся утром?»

— Нет, — она покачала головой. Голос ее звучал приглушенно. Я чувствовал, что она тоже дрожит. — Звони сейчас, Боб. Запишемся немедленно. Прежде чем передумаем.

На следующее утро я ушел с работы, упаковал свои пожитки в чемоданы и отдал на сохранение Шики. Тот смотрел на меня печально. Клара оставила свои занятия и уволила прислугу — та очень встревожилась, — но не побеспокоилась паковаться. У Клары оставалось немало денег. Она заплатила за свои две комнаты и оставила все в них как обычно.

Конечно, у нас была прощальная вечеринка. Не помню ни одного человека из тех, кто там был.

И вот, кажется совершенно неожиданно, мы втискиваемся в шлюпку, спускаемся в капсулу, пока Сэм Кахане методично проверяет имущество. Мы закрылись и начали автоматический отсчет.

Потом толчок и падение, ощущения плавания. Двигатели включились, и мы были в полете.

13

Доброе утро, Боб, — говорит Зигфрид, и я останавливаюсь на пороге кабинета, внезапно подсознательно обеспокоенный.

— В чем дело?

— Ни в чем, Боб. Входите.

— Ты тут все изменил, — обвиняюще говорю я.

— Верно, Робби. Вам нравится, как теперь выглядит кабинет?

Я изучаю его. Толстый мат с пола исчез. Абстрактные картины исчезли со стен. Их место заняли серии голографических космических сцен, гор и моря. Самое странное во всем этом — сам Зигфрид; он говорит со мной через манекен, сидящий в углу комнаты с карандашом в руке. Манекен смотрит на меня сквозь темные очки.

— Ты тут все перевернул, — говорю я. — Зачем?

Голос его звучит так, будто он благосклонно улыбается, хотя выражение лица манекена не изменяется. «Я решил, что вам понравится перемена, Роб».

Я делаю несколько шагов в глубину комнаты и снова останавливаюсь. «Ты убрал мат!»

— Он больше не нужен, Боб. Видите, новая кушетка? Весьма традиционная, не правда ли?

— Гм.

Он начинает улещать. «Почему бы вам не лечь на нее? Попробуйте, как она вам».

— Гм. — Но я осторожно вытягиваюсь на ней. Чувствую я себя необычно, и мне это не нравится, может, потому, что эта комната для меня представляет нечто очень серьезное, и изменения в ней заставляют меня нервничать. — На матраце были ремни, — жалуюсь я.

— У кушетки они тоже есть, Боб. Можете достать их с боков. Потрогайте… вот так. Разве это не лучше?

— Нет.

— Я думаю, — негромко говорит он, — вы должны позволить мне решать, нужны ли какие-нибудь изменения в терапевтических методах, Роб.

Я сажусь. «Кстати, Зигфрид! Прими наконец решение в твоем проклятом мозгу, как ты меня будешь звать. Меня зовут не Роб, не Робби, не Боб. Я Робинетт».

— Я это знаю, Робби…

— Ты опять!

Пауза, затем вкрадчиво: «Мне кажется, вы должны дать мне возможность выбирать, как обращаться к вам, Робби».

— Гм. — У меня бесконечное количество подобных бессодержательных псевдослов. В сущности я предпочел бы провести весь сеанс, не говоря больше ничего. Я хочу, чтобы говорил Зигфрид. Хочу, чтобы он объяснил, почему в разное время называет меня разными именами. Хочу знать, что он находит значительным в моих словах. Хочу знать, что он на самом деле обо мне думает… если гремящее сборище металлических и пластиковых деталей может думать.

Конечно, я знаю, а Зигфрид не знает, что моя добрая подруга С.Я. пообещала помочь мне сыграть с ним шутку. Я с нетерпением ожидаю ее.

— Хотите что-нибудь сказать мне, Роб?

— Нет.

…………………………………………………………………

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль 1–8. Рейс 013В6. Экипаж Ф. Ито.

Время до цели 41 сутки 2 часа. Цель не определена. Показания приборов повреждены.

На ленте корабельного журнала запись: «На поверхности планеты тяготение как будто превышает 2,5П, но я собираюсь произвести высадку. Ни визуальные наблюдения, ни радар не проникают под облака из пыли и пара. Выглядит не очень хорошо, но это мой одиннадцатый вылет. Устанавливаю приборы на автоматический возврат через десять дней. Если к этому времени я со шлюпкой не вернусь, капсула, вероятно, отправится одна. Хотел бы я знать, что означают эти пятна и вспышки на солнце».

Пилота не было на борту вернувшегося корабля. Ни артефактов, ни образцов. Посадочного аппарата также нет. Корабль поврежден.

……………………………………………………………………..

Он ждет. Я чувствую себя враждебным и необщительным. Вероятно, отчасти потому, что с нетерпением жду, когда можно будет сыграть эту маленькую шутку с Зигфридом, но еще и потому, что он все тут сменил. Так поступали со мной, когда в Вайоминге у меня произошел тот психотический случай. Иногда я приходил на сеанс и видел голограмму своей матери. Боже правый, очень похоже, но не пахнет ею, не чувствуется она: в сущности ее вообще нельзя потрогать, это только свет. А иногда я оказывался в темноте, и что-то теплое прижималось ко мне и обнимало. Мне это не нравилось. Я, конечно, спятил, но не настолько.

Зигфрид ждет, но я знаю, что он не будет ждать вечно. Скоро начнет задавать вопросы, вероятно, о моих снах.

— Видели что-нибудь во сне после нашего последнего сеанса, Боб?

Я зеваю. Мне скучно. «Не думаю. Ничего важного, я уверен».

— Я хотел бы послушать. Даже обрывки.

— Ты паразит, Зигфрид, знаешь?

— Мне жаль, что вы считаете меня паразитом, Роб.

— Ну… мне кажется, я даже обрывков не смогу вспомнить.

— Попытайтесь, пожалуйста.

— Черт возьми! Ну. — Я устраиваюсь удобнее на кушетке. Все, что я могу вспомнить, абсолютно тривиально и, я уверен, не имеет отношения к чему-либо травматическому или важному. Но если я скажу ему это, он рассердится. Поэтому я послушно отвечаю: — Я был в вагоне поезда. Много вагонов сцеплены вместе, и можно переходить из одного в другой. В них полно знакомых. Женщина, такого материнского вида, она много кашляла, и другая женщина, которая… ну, выглядела странно. Вначале я подумал, что это мужчина. На ней был какой-то комбинезон, так что трудно было сказать, мужчина это или женщина, и у нее были мужские очень густые брови. Но я был уверен, что это женщина.

— Вы говорили с какой-нибудь из этих женщин, Боб?

— Пожалуйста, не прерывай, Зигфрид, я из-за тебя теряю нить мысли.

— Простите, Роб.

Я возвращаюсь к сну. «Я ушел от них. Нет, я не разговаривал с ними. Перешел в следующий вагон. Это был последний вагон в поезде. К остальным он был присоединен чем-то вроде… дай-ка подумать… не могу сразу это описать. Как растягивающаяся металлическая гармошка, знаешь? И она растянулась».

Я останавливаюсь, главным образом, от скуки. Мне хочется извиниться за такой скучный неуместный сон. «Вы говорите, металлическое соединение растянулось, Боб?» — подталкивает меня Зигфрид.

— Да, верно, растянулось. И, конечно, вагон, в котором я находился, начал все больше и больше отставать от других. И я видел только хвостовой огонь, который чем-то напоминал ее лицо. Она… — Тут я утрачиваю последовательность и пытаюсь вернуться к поезду. — Как будто мне трудно к ней вернуться, как будто она… прости, Зигфрид, не помню ясно, что там случилось. А потом я проснулся. И, — виртуозно заканчиваю я, — записал все, как только смог, как ты и велишь мне.

— Я высоко ценю это, Боб, — серьезно говорит Зигфрид. Он ждет продолжения.

Я начинаю беспокойно ерзать. «Кушетка совсем не такая удобная, как матрац», — жалуюсь я.

— Простите, Боб. Вы говорите, что узнали их?

— Кого?

— Двух женщин в поезде, от которых вы уходите все дальше и дальше.

— О! Нет. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я узнал их во сне. Наяву я и понятия не имею, кто они.

— Похожи они на кого-нибудь знакомого?

— Нисколько. Я сам этому удивился.

Зигфрид говорит, немного выждав — я знаю, таким образом он дает мне возможность изменить ответ, который ему не нравится: «Вы упомянули, что одна из женщин, та, что кашляла, материнского типа…»

— Да. Но я ее не узнал. Мне показалось, что она на кого-то похожа, но ты же знаешь, как это бывает во сне.

Он терпеливо говорит: «Не можете ли припомнить женщину материнского типа, которая много кашляла?»

Я начинаю громко смеяться. «Дорогой друг Зигфрид. Уверяю тебя, мои знакомые женщины не относятся к материнскому типу! И у всех у них по крайней мере Малая медицина. Они вряд ли будут кашлять».

— Понятно. Вы уверены, Робби?

— Не приставай, Зигфрид, — сердито говорю я, потому что на этой паршивой кушетке трудно удобно устроиться, а также потому, что мне нужно в ванную, а разговор бесконечно затягивается.

— Понятно. — Немного погодя он берется за что-то другое, как я заранее и предвидел; голубок Зигфрид, клюет понемногу все, что я ему бросаю. — А как насчет другой женщины, той, с густыми бровями?

— Что насчет нее?

— Вы знали девушку с густыми бровями?

— Боже, Зигфрид, я переспал с пятью сотнями девушек! У них самые разные брови, какие только можно себе представить.

— Но это ведь особенные брови.

— Ничего не могу вспомнить экспромтом.

— Не экспромтом, Боб. Пожалуйста, напрягитесь и вспомните.

Легче выполнить его просьбу, чем спорить, и я делаю усилие. «Ну, хорошо, посмотрим. Ида Май? Нет. Сью Энн? Нет. С.Я.? Нет. Гретхен? Нет… ну, по правде говоря, у Гретхен такие светлые волосы, что иногда мне казалось, что у нее вообще нет бровей».

— Это девушки, с которыми вы познакомились недавно, Роб. Может, кто-нибудь раньше?

— Ты имеешь в виду в прошлом? — Я начинаю вспоминать прошлое, вплоть до пищевых шахт и Сильвии. И громко смеюсь. «Знаешь что, Зигфрид? Забавно, но я не могу вспомнить, как выглядела Сильвия… Ох, подожди минутку. Нет. Теперь я вспомнил. Она обычно выдергивала брови по волоску, а потом рисовала их карандашом. Я знаю об этом, потому что однажды мы лежали в постели и рисовали друг на друге картинки ее карандашом для бровей».

Я почти слышу, как он вздыхает. «Вагоны, — говорит он, подбирая еще одну крошку. — Как вы их опишете?»

— Как любые вагоны поезда. Длинные. Узкие. Быстро движутся по туннелю.

— Длинные и узкие и движутся по туннелю, Боб?

На этом мое терпение лопается. Он так ясен. «Кончай, Зигфрид! Никаких символов пениса ты от меня не получишь!»

— Я ничего не стараюсь получить от вас, Боб.

— Ну, ты мне надоел со всем этим сном. Клянусь, надоел. В нем ничего нет. Поезд — это поезд. Я не знаю этих женщин. И послушай, пока мы еще говорим, мне ужасно не нравится эта проклятая кушетка. За те деньги, что я плачу, можно получить что-нибудь получше.

Теперь он меня рассердил по-настоящему. Он пытается вернуть меня к сну, но я собираюсь задать ему и страховой компании встряску за свои деньги, и к моему уходу он обещает все поменять для моего следующего посещения.

Ухожу я довольный собой. Он в сущности приносит мне много пользы. Вероятно, потому что я набираюсь храбрости идти к нему, и, может, весь этот вздор полезен для меня, даже если у него иногда и возникают вздорные идеи.

14

Я сражался со своим гамаком, стараясь убраться от колена Клары, и наткнулся на локоть Сэма Кахане. «Прости», — сказал он, даже не оглянувшись, чтобы увидеть, кому он это говорит. Рука его по-прежнему лежала на соске двигателя, хотя мы уже десять минут были в полете. Он изучал мигающие огоньки на приборной доске хичи и отрывался, только чтобы взглянуть на экран над головой.

Я сел, чувствуя тошноту. Потребовались недели, чтобы я привык к почти полному отсутствию тяготения на Вратах. Силы тяготения в капсуле — это нечто совсем иное. Они слабы, но не остаются постоянными ни на минуту, и мое среднее ухо протестовало.

Я протиснулся в кухонную секцию, поглядывая одним глазом на туалет. Хэм Тайе все еще там. Если он не выберется достаточно быстро, мое положение станет критическим. Клара рассмеялась и протянула руку из своего гамака. «Бедный Бобби, — сказала она. — А ведь это только начало».

Я проглотил таблетку, безрассудно закурил сигарету и сосредоточился на том, чтобы меня не вырвало. Не знаю, насколько это действительно была космическая болезнь. В основном страх. Есть что-то очень страшное в сознании, что между тобой и мгновенной ужасной смертью ничего, кроме тонкой металлической стенки, сделанной какими-то чужаками миллион лет назад. И в том, что ты вынужден куда-то лететь, не имея никакого контроля над кораблем, а место, куда ты прилетишь, может оказаться крайне неприятным.

Я заполз обратно в гамак, погасил сигарету, закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы быстрее проходило время.

А его должно пройти немало. Средний рейс продолжается сорок пять дней в один конец. Дело не в том, как вы, может быть, думаете, как далеко ваша цель. Десять световых лет и десять тысяч — это имеет определенное значение, но не линейно. Говорят, эти корабли непрерывно ускоряются и ускоряют степень ускорения. Дельта не линейна и даже не экспоненциальна, и никто этого себе не может представить. Очень быстро, менее чем за час, вы достигаете скорости света. Потом проходит довольно много времени, прежде чем вы значительно превысите ее. Вот тогда вы двигаетесь действительно быстро.

Это все можно определить (говорят), глядя на звезды на верхнем экране, навигационном экране хичи (говорят). В течение первого часа звезды меняют цвет и перемещаются. Когда вы достигаете скорости света, вы знаете об этом, потому что звезды собрались в центре экрана, который находится в том направлении, куда летит корабль.

На самом деле звезды не двинулись. Вы воспринимаете свет от источников за вами или сбоку. Фотоны, ударившиеся о передний экран, излучены день, неделю или сто лет назад. Через день-два они уже не похожи на звезды. Какая-то пестрая серая поверхность. Похоже на голографическую пленку на свету, впрочем голофильм можно разглядеть на пленке при помощи вспышки, но никто никогда не смог ничего разглядеть в серой пленке на экране хичи.

К тому времени, как я дождался туалета, необходимость уже не казалась такой срочной: а когда вышел, в капсуле была только Клара, она с помощью теодолита проверяла изображения звезд. Повернулась ко мне и кивнула: «Ты теперь не такой зеленый», — одобрительно сказала она.

— Выживу. А где парни?

………………………………………………………………….

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Я могу массировать все ваши семь точек. Нагота по желанию. 86–004.

Инвестируйте ваши доходы в смешанную быстро растущую нацию Западной Африки. Выгодные налоговые обложения, гарантированный рост. Наш представитель на Вратах объяснит вам подробности. Бесплатно лекции, прохладительные напитки.

Голубой зал, среда, 1500.

«Дагомея — роскошное завтра».

Есть кто-нибудь из Абердина? Поговорим. 87–396.

Ваш портрет в пастели, масле, других материалах. 150 долларов. Другие темы.

86–596.

……………………………………………………………………………

— Где им быть? В шлюпке. Дред считает, что нужно так организоваться, чтоб мы разделились. Какое-то время мы будем с тобой одни в шлюпке, а они здесь вверху, потом мы поднимемся, а они спустятся.

— Гм. — Звучит неплохо; я вообще-то уже думал, как же будет насчет уединения. — Хорошо. Что я должен теперь делать?

Она потянулась ко мне и с отсутствующим видом поцеловала. «Не попадайся на пути. Знаешь что? Похоже, мы движемся к северу Галактики».

Я воспринял эту информацию с серьезным видом. Потом спросил: «А это хорошо?»

Она улыбнулась. «Кто знает?» Я лег и стал смотреть на нее. Если она боялась, как я, а я боялся и знал, что она испугана, она этого никак не проявляла.

Потом стал думать, что находится на севере Галактики и — это гораздо важнее — сколько времени мы будем туда лететь.

Самый короткий зарегистрированный рейс к другой звездной системе занял восемнадцать дней. Это была звезда Барнарда — пустой номер, ничего интересного. Самый долгий, вернее, самый долгий из известных — кто знает, сколько кораблей с мертвыми старателями все еще на пути назад из туманности М-31 в Андромеде? — сто семьдесят пять дней в один конец. Экипаж вернулся мертвым. Трудно сказать, где они были. На снимках ничего особенного не видно, а сами старатели, разумеется, ничего сообщить не могли.

Когда вылетаешь, очень страшно, даже для ветерана. Ты знаешь, что ускоряешься. Ты не знаешь, сколько времени будешь ускоряться. Когда достигаешь поворотного пункта — пункта максимального ускорения, ты знаешь об этом. Ты знаешь об этом, во-первых, потому что золотой провод, который есть на каждом корабле хичи, начинает светиться (никто не знает почему). Но ты знаешь, что корабль поворачивается, даже без этого, потому что небольшое псевдотяготение, которое тянуло тебя назад, теперь начинает тянуть вперед. Низ становится верхом.

Никто не знает, почему хичи не использовали и для ускорения, и для замедления одно и то же устройство. Я этого не понимаю. Нужно быть хичи, чтобы понять это.

Может, это потому, что все их оборудование для наблюдения установлено впереди. Может, потому что передняя часть корабля обычно бронированная, даже в легких кораблях, вероятно, как полагают от столкновений с молекулами пыли и газа. Но некоторые из больших кораблей, несколько трехместных и почти все пятиместные, бронированы со всех сторон. Они тоже не разворачиваются в полете.

Итак, когда начинает светиться провод и вы чувствуете поворотный пункт — начало замедления, — вы знаете, что прошло четверть времени в пути. Не обязательно четверть всего времени рейса, конечно. Сколько времени вы останетесь у цели, это совершенно другое дело. Там вы сами принимаете решение. Но вы прошли половину автоматически контролируемого пути к цели.

Тогда вы умножаете количество уже прошедших дней полета на четыре, и, если это количество не превышает то, на что рассчитаны ваши запасы продовольствия, вы знаете, что по крайней мере не умрете с голоду. А разница между двумя этими числами покажет вам, сколько дней вы сможете пробыть у цели.

Ваши запасы пищи, воды и воздуха рассчитаны на двести дней. Можно растянуть их на триста дней без особого труда (вернетесь худым и, возможно, с авитаминозом). Так что если вы пролетели шестьдесят или шестьдесят пять дней и поворотного пункта все еще нет, вы знаете, что у вас возникла проблема, и вы начинаете сокращать рацион. Если прошло от восьмидесяти до девяноста дней, ваша проблема разрешилась сама собой, потому что выбора у вас нет и до возвращения вы умрете. Вы можете попытаться изменить курс. Но это просто другой способ умереть, насколько можно судить по рассказам выживших.

Вероятно, хичи могли менять курс, когда хотели, но это еще один из множества неразрешимых вопросов о хичи. Вроде того, почему они все так тщательно убирали при уходе. Или на что они были похожи? Или куда они исчезли?

Когда я был ребенком, на ярмарках продавали шутливую книжку «Все, что мы знаем о хичи». В ней было сто двадцать восемь страниц, и все чистые.

…………………………………………………………………….

ОТНОСИТЕЛЬНО РОЖДЕНИЯ ЗВЕЗД

Доктор Азменион. Я полагаю, большинство из вас здесь из-за научных премий, а не потому, что вы по-настоящему интересуетесь астрофизикой. Но не волнуйтесь. Большую часть работы выполняют инструменты. Вы делаете обычные наблюдения, и если попадется что-нибудь особенное, оно всплывет при изучении ваших записей здесь.

Вопрос. А мы не должны обращать внимание на что-нибудь особое?

Доктор Азменион. О, конечно. Например, один старатель заработал полмиллиона. Он оказался в середине туманности Ориона и обратил внимание, что газ в одной части имеет более высокую температуру, чем в остальных частях. Он решил, что здесь рождается звезда. Газ конденсируется и начинает разогреваться. Через десять тысяч лет здесь, вероятно, возникнет солнечная система. И старатель стал особо фотографировать этот район неба. И получил премию.

И теперь Корпорация ежегодно отправляет туда корабль, чтобы получить новые данные. За это полагается премия в сто тысяч долларов, но пятьдесят тысяч идет ему. Я дам вам координаты наиболее вероятных мест, вроде туманности Треугольника, если хотите. Полмиллиона не получите, но хоть что-то будет.

……………………………………………………………………….

Если Сэм, Дред и Мохамад были в хорошем настроении, а у меня нет причин сомневаться в этом, в первые несколько дней они этого никак не проявляли. Они занимались тем, что их интересовало. Читали. Слушали в наушниках музыкальные записи. Играли в шахматы, а когда удавалось уговорить нас с Кларой, в китайский покер. Мы играли не на деньги, а на время смен. (Несколько дней спустя Клара сказала, что лучше проиграть, чем выиграть: если проиграешь, у тебя есть чем заняться). Они очень терпимо относились к нам с Кларой — гетеросексуальному меньшинству в гомосексуальной культуре, господствовавшей на корабле, — и предоставляли нам шлюпку ровно на пятьдесят процентов времени, хотя мы составляли сорок процентов населения.

Мы ладили. И хорошо поступали. Мы жили на тени друг у друга и каждую минуту пахли.

Внутренность корабля хичи, даже пятиместного, не больше кухни в обычной квартире. Шлюпка дает немного дополнительного пространства — примерно размера большого шкафа, — но часть ее обычно занята припасами и оборудованием. А в общем объеме в сорок два или сорок три кубических метра размещено все остальное, включая меня, тебя и остальных старателей.

Когда вы в тау-пространстве, вы испытываете постоянное небольшое ускорение. На самом деле это не ускорение, а просто нежелание атомов вашего тела превышать скорость света. Его можно описать и как тяготение, и как трение. Но все-таки похоже на небольшую силу тяжести. Вы чувствуете себя так, будто весите примерно два килограмма.

Это означает, что время от времени вам необходимо отдохнуть, и у каждого члена экипажа есть свой гамак, в нем можно спать, а можно сидеть, как на стуле. Добавьте пространство для личных вещей каждого; шкаф для лент, дисков, одежды (ее не особенно там носят), для предметов туалета; для снимков близких и дорогих (если таковые имеются); для всего прочего, что вы решили взять с собой — в своих пределах веса и объема (75 килограммов и треть кубического метра), и вы представите себе нашу тесноту.

Добавьте к этому оборудование хичи. Три четверти его вы никогда не используете. Большую часть вы просто не знаете, как использовать, даже если бы захотели; приходится оставлять его в покое. Но его нельзя двигать. Механизмы хичи составляют неотъемлемую часть корабля. Если ампутировать часть, умирает целое.

Если бы мы знали, как залечить рану, можно было бы убрать часть этого хлама, сохранив действенность корабля. Но мы не знаем, и так все и остается; большой, в форме бриллианта, золотой ящик, который взрывается, если его пытаются открыть; хрупкая спираль из золотистой трубки, которая время от времени светится и иногда становится невыносимо горячей (никто не знает, почему) и так далее. И все это остается в корабле, и вы все время на него натыкаетесь.

Добавьте к этому человеческое оборудование. Космические костюмы, по одному на каждого, подогнанные по вашей фигуре. Фотографическое оборудование. Установка туалета и душа. Секция приготовления пищи. Утилизаторы отходов. Сумки старателей, оружие, сверла, ящики для образцов, все то, что вы берете с собой на поверхность планеты, если вам повезет и вы встретите планету, на которую можно высадиться.

Остается не очень много. Все равно что прожить несколько недель под капотом очень большого грузовика, с работающим мотором и четырьмя другими людьми, которые делят с вами помещение.

Через два дня у меня появилась безрассудная враждебность по отношению к Хэму Тайе. Он слишком велик. Занимает слишком много пространства.

По правде говоря, Хэм даже меньше меня ростом, хотя весит больше. Но то пространство, что занимаю я сам, меня не интересовало. Только то, что занимали другие. У Сэма Кахане размер получше, не больше ста шестидесяти сантиметров, у него густая черная борода и жесткие курчавые волосы по всему животу от самых половых органов, по всей груди и спине. Я не считал, что Сэм занимает мое пространство, пока не обнаружил в пище длинный черный волос из его бороды. Хэм по крайней мере почти лысый, с кожей мягкого золотистого цвета, которая делала его похожим на гаремного евнуха из Иордании. (Есть ли у иорданских королей евнухи в гаремах? Есть ли у них гаремы? Хэм как будто ничего этого не знал: его предки уже три поколения прожили в Нью-Джерси).

Я даже начал сравнивать Клару с Шери, которая по меньшей мере на два размера миниатюрней. (Не всегда. Обычно Клара нравилась мне больше). А Дред Фрауенгласс, мягкий худой молодой человек, разговаривал очень мало и, казалось, занимает меньше места, чем остальные.

Я был новичком в группе, и все по очереди показывали мне то немногое, что нам нужно было делать. Нужно постоянно фотографировать и записывать показания спектрометра. Записывать данные с контрольной панели хичи, где постоянно меняется цвет и оттенки огоньков. (Их все еще изучают, стараясь разгадать, что они означают). Анализировать спектр тау-пространства с помощью экрана. Все это вместе от силы два часа работы в день. Приготовление пищи и уборка занимают еще два часа.

Итак, четыре рабочих часа в сутки на пятерых. Остается — на пятерых — больше восьмидесяти человекочасов. Нужно их чем-то занять.

Я лгу. Их не нужно занимать. Вы и так заняты — ждете поворотного пункта.

Три дня, четыре дня, неделя; я почувствовал, что нарастает напряжение, которого я не разделяю. Две недели, и я понял, что это, потому что и сам стал его испытывать. Мы ждали поворотного пункта. Ложась спать, мы бросали последний взгляд на золотую спираль: вдруг произошло чудо, и она засветилась. Когда мы вставали, первой нашей мыслью было, не превратился ли потолок в пол. К концу третьей недели все были крайне напряжены. Больше всего это проявлял Хэм, полный золотокожий Хэм, с лицом веселого джина.

— Давай поиграем в покер, Боб.

— Нет, спасибо.

— Давай, Боб. Нам нужен четвертый (В китайский покер играют всей колодой, по тринадцать карт у каждого игрока. Иначе играть нельзя).

— Не хочу.

И получаю неожиданно яростно: «Черт тебя побери! В экипаже ты не стоишь и змеиного пука, и даже в карты не играешь!»

Потом он полчаса мрачно разбрасывает карты, как будто ему нужно достигнуть совершенства в этом искусстве, как будто от этого зависит его жизнь. А может, так оно и есть! Представьте себе, что вы в пятиместном корабле и пролетели семьдесят пять дней без поворотного пункта. Вы знаете, что у вас неприятности: продовольствия не хватит на пятерых.

Но может хватить на четверых.

Или на троих. Или на двоих. Или на одного.

В этот момент становится ясно, что по крайней мере один человек не вернется из рейса, и тогда большинство экипажей начинают бросать карты. Проигравший вежливо перерезает себе горло. Если проигравший оказывается недостаточно вежлив, остальные четверо дают ему урок этикета.

Много пятиместных кораблей возвращались с тремя членами экипажа. Некоторые — с одним.

И вот время проходило — не легко и, несомненно, не быстро.

Вначале болеутоляющим служил секс, и мы с Кларой много часов проводили в объятиях друг друга, дремля и время от времени просыпаясь, чтобы снова заняться сексом. Я думаю, парни в основном занимались тем же; вскоре шлюпка стала пахнуть, как раздевалка в мужской школе. Потом мы начали искать уединения, все пятеро. Конечно, для пятерых на корабле уединение невозможно, но мы делали, что могли: по общему согласию каждый из нас время от времени на час-два оставался один в шлюпке. Пока я был здесь, Клару терпели в капсуле. Пока один из них был здесь, остальные двое составляли нам компанию. Понятия не имею, что делали остальные, оставаясь в одиночестве: я просто тупо смотрел в пространство. Буквально: я смотрел в иллюминатор шлюпки на абсолютную черноту. Ничего не видно, но это лучше, чем видеть то, что мне смертельно надоело в корабле.

Некоторое время спустя у нас начали вырабатываться свои привычки. Я слушал музыку, Дред смотрел порнодиски, Хэм разворачивал гибкое электрическое музыкальное устройство и играл электронную музыку в наушниках (но даже и так, если прислушаться, кое-что было слышно, и мне смертельно, смертельно надоели Бах, Палестрина и Моцарт). Сэм Кахане искусно организовал занятия, и мы проводили много времени, посмеиваясь над ним и обсуждая природу нейтронных звезд, черных дыр и Сейферовых галактик, если не повторяли испытательные процедуры во время посадки на новых мирах. Хорошо в этом то, что хоть на полчаса мы переставали ненавидеть друг друга. Остальную часть времени — что ж, да, мы ненавидели друг друга. Я не мог выносить постоянное тасование Хэмом карт. Дред проявлял необычную враждебность к моим редким сигаретам. Подмышки Сэма были ужасны даже в гнойной атмосфере корабля, по сравнению с которой воздух Врат показался бы розовым садом. А Клара — да, у Клары была отвратительная привычка. Клара любила аспарагус. Она принесла с собой четыре килограмма обезвоженной пищи, просто для разнообразия и чтобы иметь чем заняться. Иногда она делила ее со мной, иногда с остальными. Но она настаивала, что аспарагус она будет есть одна. Как романтично узнавать, что твоя возлюбленная ела аспарагус, по изменению запаха в туалете!

И тем не менее — она была моей возлюбленной, да, была.

Мы не только сексом занимались эти бесконечные часы в шлюпке — мы разговаривали. Я никогда не знал так хорошо, что внутри у другого человека, как у Клары. Я любил ее. Ничего не мог с этим сделать.

Никогда.

На двадцать третий день я играл на электрическом пианино Хэма, когда неожиданно почувствовал тошноту. Изменения тяготения, которые я почти перестал замечать, вдруг усилились.

Я поднял голову и встретил взгляд Клары. Она робко, со слезами улыбалась. Указала на изгибы спирали, золотые искры бежали по ней, как пескари в ручье.

Мы обняли друг друга и держали, смеясь, а пространство вокруг нас перевернулось, и потолок стал полом. Мы достигли поворотного пункта. И у нас еще оставался запас времени.

15

Кабинет Зигфрида под Пузырем. Здесь не может быть холодно или жарко. Но иногда мне так кажется. Я говорю ему: «Боже, как здесь жарко. Твой кондиционер не действует».

— Здесь нет никакого кондиционера, Робби, — терпеливо отвечает он. — Возвращаясь к вашей матери…

— К черту мою мать! — говорю я. — И твою тоже.

Наступает пауза. Я знаю, что его цепи сейчас напряженно работают, и понимаю, что пожалею о своей запальчивой ремарке. Поэтому я быстро добавляю: «Я хочу сказать, мне здесь действительно неудобно, Зигфрид. Тут жарко».

— Вам здесь не жарко, — поправляет он меня.

— Что?

— Мои сенсоры отмечают, что ваша температура повышается на градус, когда мы говорим на определенные темы: ваша мать, женщина Джель-Клара Мойнлин, ваш первый полет, ваш третий полет, Дэйн Мечников и разъединение.

— Замечательно! — кричу я, внезапно рассердившись. — Ты шпионишь за мной!

— Вы знаете, я слежу за вашими внешними проявлениями, Робби, — укоризненно говорит он мне. — В этом нет никакого вреда. Это не более обидно, чем когда друг замечает, как вы краснеете, запинаетесь или начинаете барабанить пальцами.

— Это ты так говоришь.

— Да, я так говорю, Роб. Я говорю так, потому что хочу, чтобы вы знали: эти темы слишком эмоционально перегружены для вас. Хотите немного поговорить о них, чтобы облегчить груз?

— Нет! Я хочу поговорить о тебе, Зигфрид! Какие еще тайны ты от меня скрываешь? Считаешь мои эрекции? Подсовывать мне в постель «жучков»? Подслушиваешь мой телефон?

— Нет, Боб. Ничего подобного я не делаю.

— Надеюсь, это правда, Зигфрид. У меня есть способ узнать, когда ты врешь.

Пауза. «Мне кажется, я не понимаю, о чем вы говорите, Роб».

— И не надо, — насмехаюсь я. — Ты всего лишь машина.

— Достаточно, чтобы я понял. Мне очень важно сохранить это в тайне от Зигфрида. В кармане у меня бумажка, мне ее ночью дала С. Я. Лаврова — ночь была полна травки, вина и большого секса. Однажды я достану листок из кармана, и тогда мы посмотрим, кто из нас босс. Я наслаждаюсь этим соревнованием с Зигфридом. Он сердит меня. А когда я сердит, я забываю о своей боли. А мне больно, и я не знаю, как это прекратить.

16

Через сорок шесть дней сверхзвукового полета капсула снова вынырнула на скорости, которая вообще не казалась скоростью; мы находились на орбите вокруг чего-то, и все двигатели молчали.

Мы воняли до неба и невероятно устали от общества друг друга, но столпились у экрана, взявшись за руки, как верные любовники, в нулевом тяготении, глядя на солнце перед нами. Звезда больше и ярче Солнца, и мы к ней ближе астрономической единицы. Но наша орбита пролегала не вокруг звезды. Центром ее была гигантская газообразная планета с единственным спутником, размером в половину Луны.

Ни Клара, ни парни не кричали и не вопили от радости, поэтому я ждал, как мог долго, потом спросил: «В чем дело?»

Клара с отсутствующим видом сказала: «Сомневаюсь, чтобы мы могли высадиться на этом». Она не казалась разочарованной. Ей как будто было все равно.

Сэм Кахане выпустил в бороду долгий негромкий вздох и сказал: «Ну что ж. Прежде всего снимем спектр. Мы с Бобом сделаем это. Остальные начинают прочесывать в поисках подписей хичи».

— Отличный шанс, — сказал кто-то, но так негромко, что я не понял, кто. Могла быть даже Клара. Я хотел спросить, почему они не радуются, но чувствовал, что если спрошу, кто-нибудь мне ответит, и мне не понравится ответ. Поэтому я вслед за Сэмом протиснулся в шлюпку, и мы мешали друг другу, пока надевали костюмы, проверяли системы жизнеобеспечения и коммутаторы и закрывались. Сэм знаком послал меня к шлюзу. Я услышал, как насосы всасывают воздух, и затем шлюз открылся, и легкий толчок выбросил меня в пространство.

В первое мгновение я ощутил невероятный ужас, оказавшись один в центре пространства, где никогда не бывал человек; я так испугался, что даже забыл застегнуть привязной трос. Но можно было этого и не делать: магнитные замки сами защелкнулись, кабель развернулся на всю длину, меня резко дернуло, и я начал медленно возвращаться к кораблю.

Прежде чем я добрался до него, Сэм тоже оказался снаружи, он летел ко мне, медленно поворачиваясь.

Сэм показал куда-то между огромным, в форме блюдца, диском газового гиганта и болезненно ярким оранжевым солнцем, и я прикрыл глаза перчатками, чтобы увидеть, на что он показывает: М-31 Андромеды. Конечно, с нашей точки никакого созвездия Андромеды не было. Не было ничего похожего на Андромеду, да и на любое другое созвездие тоже. Но М-31 так велика и ярка, что ее можно разглядеть даже с поверхности Земли, когда смог немного рассеивается. Это самая яркая из внешних галактик, и ее можно увидеть почти с любого места, куда отправляются корабли хичи. При небольшом увеличении можно разглядеть и ее спиральную форму, а для проверки — сориентироваться по другим, меньшим галактикам в том же направлении.

Пока я нацеливал инструменты на М-31, Сэм то же самое делал с Магеллановыми Облаками, вернее, с тем, что считал Магеллановыми Облаками (он клялся, что распознал S Дорады). Мы начали делать снимки. Цель, разумеется, в том, чтобы ученые Корпорации смогли с помощью триангуляции определить, где мы были. Вы можете спросить, зачем это им, но они всегда так делают; вы не получите никакой научной премии, если не сделаете несколько серий снимков. Можно подумать, что они могли бы определить место по снимкам, которые мы делаем в пути. Но так не получится. По ним можно определить общее направление полета, но после первых нескольких световых лет становится все труднее и труднее идентифицировать звезды, и не доказано, что полет проходит по прямой линии; некоторые корабли следуют за причудливыми изгибами в конфигурации пространства.

Во всяком случае, яйцеголовые используют все, что могут, включая данные о том, как далеко повернулись Магеллановы Облака и в каком направлении. Знаете почему? Потому что так можно определить, на сколько световых лет вы от них удалены и как глубоко находитесь в Галактике. Период одного обращения Облаков примерно восемьдесят миллионов лет. Тщательные измерения способны показать изменения, соответствующие двум-трем миллионам. Что примерно означает сто пятьдесят световых лет или около этого.

Посещая группу Сэма, я очень всем этим заинтересовался. И теперь, делая фотографии, почти забыл о своем страхе. И почти, хотя не совсем, перестал думать о том, что это путешествие, потребовавшее такой смелости, оказывается пустым номером.

Но оно оказалось пустым номером.

Хэм выхватил ленты со снимками из рук Сэма, как только мы оказались в корабле, и сунул их в сканер. Первой целью была сама большая планета. Во всех частях электромагнитного спектра ничего не говорило об искусственной радиации.

Поэтому он начал искать другие планеты. Находить их трудно, даже с помощью автоматического сканера; за то время, что мы там висели, мы смогли бы отыскать их с десяток (но это неважно: они все равно были бы так далеко, что мы не могли бы до них добраться). Хэм взял спектр центральной звезды и запрограммировал сканер на поиски отражения от него. Сканер определил пять объектов. Два из них оказались звездами с аналогичным спектром. Остальные в самом деле оказались планетами, но никаких следов искусственной радиации и на них не было. Не говоря уже о том, что они были маленькими и далекими.

Оставался большой спутник газового гиганта.

— Проверь его, — приказал Сэм.

Мохамад проворчал: «Выглядит не очень перспективно».

— Я в твоем мнении не нуждаюсь. Делай, что сказано. Проверяй.

…………………………………………………………………………

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Записи уроков и игра на вечеринках.

87–429.

Рождество близко! Напомните о себе родным и любимым дома с помощью пластитовой модели Врат и Врат-2. Прекрасные снежинки из подлинной сверкающей пыли с Пегги. Сценические голограммы, наручные браслеты, много других подарков.

88–542.

Есть ли у вас сестра, дочь, подруга на Земле? Я хотел бы переписываться. Конечная цель — брак. 86–032.

…………………………………………………………………………………………

— Вслух, пожалуйста, — добавила Клара. Сэм удивленно взглянул на нее, должно быть, удивившись слову «пожалуйста», но послушался.

Он нажал кнопку и сказал: «Подписи кодированной электромагнитной радиации». На экране сканера возникла медленно изгибающаяся синусоида, она дрогнула на мгновение, потом превратилась в абсолютно неподвижную линию.

— Отрицательно, — сказал Хэм. — Аномалии временных колебаний температуры.

Это было для меня новым. «Что значит аномалии временных колебаний температуры»? — спросил я.

— Ну, допустим, что-нибудь становится теплее с заходом солнца, — нетерпеливо пояснила Клара. — Ну?

Но эта линия тоже оказалась неподвижной. «И здесь ничего, — сказал Хэм. — Поверхностный металл с высоким альбедо».

Медленные движения синусоиды, и опять неподвижность. «Гм, — сказал Хэм. — Ха. Остальные подписи вообще неприменимы, тут нет метана, потому что нет атмосферы, и так далее. Что будем делать, босс?»

Сэм открыл рот, собираясь заговорить, но Клара его опередила. «Прошу прощения, — резко сказала она, — но что ты имел в виду, говоря  „босс“?»

— О, помолчи, — нетерпеливо ответил Хэм. — Сэм?

Кахане примирительно улыбнулся Кларе. «Если хочешь что-нибудь предложить, давай, — пригласил он. — Я считаю, мы должны облететь спутник».

— Пустая трата топлива! — выпалила Клара. — Это безумие!

— У тебя есть лучшая идея?

— Что значит «лучшая»? А твоя чем хороша?

— Ну, — успокаивающе сказал Сэм, — мы еще не осмотрели весь спутник. Он вращается относительно медленно. Можно взять шлюпку и осмотреться: на противоположной стороне может скрываться целый город хичи.

— Отличный шанс, — Клара фыркнула и тем самым прояснила вопрос, кто сказал это раньше. Но парни не слушали ее. Все трое уже направлялись в шлюпку, оставив нас с Кларой единственными владельцами капсулы.

Клара исчезла в туалете. Я закурил сигарету, почти последнюю, и пускал кольца сквозь кольца, неподвижно висящие в воздухе. Капсула слегка наклонилась, и я видел, как поперек экрана медленно проплыл спутник планеты, затем показалось яркое водородное пламя шлюпки, летящей к спутнику. Я подумал, что мы станем делать, если у них кончится топливо, или они разобьются, или случится еще что-нибудь непредвиденное. Я бы в таком случае оставил их там. И теперь думал, хватит ли у меня решительности сделать это.

Там мне это вовсе не казалось напрасной тратой человеческих жизней.

Что мы здесь делаем? Летим за сотни и тысячи световых лет, чтобы наши сердца разбились?

Я обнаружил, что держусь за грудь, будто моя метафора стала реальностью. Я плюнул на кончик сигареты, чтобы погасить ее, и сунул в утилизатор. Кусочки пепла плавали в воздухе: я сбрасывал их, не думая, но теперь мне не хотелось гоняться за ними. Я смотрел, как в углу экрана появляется большой пятнистый полумесяц планеты, и восхищался им как предметом искусства: желтовато-зеленый дневной свет на терминаторе, аморфно черное пятно остальной части, закрывавшее свет звезд. Заметен был внешний редкий край атмосферы: звезды, попадая в него, начинали мерцать. Но остальная часть атмосферы была такой густой, что через нее ничего не проходило. Конечно, о приземлении на нее и речи не могло быть. Даже если бы у нее была твердая поверхность, она находится под таким давлением газа, что там ничего не может выжить. Шли разговоры о том, что Корпорация создает специальный посадочный аппарат, который мог бы садиться на поверхность планет типа Юпитера; может, когда-нибудь так и будет; но нам сейчас это не поможет.

Клара по-прежнему была в туалете.

Я протянул поперек каюты свой гамак, забрался в него, опустил голову и уснул.

Четыре дня спустя они вернулись. С пустыми руками.

Дред и Хэм Тайе мрачные, грязные и раздражительные, Сэм Кахане в обычном настроении. Но меня это не обмануло: если бы они нашли что-нибудь интересное, дали бы знать по радио. Но мне было интересно. «Каковы результаты, Сэм?»

— Абсолютный нуль, — ответил он. — Скалы, ничего интересного, из-за чего стоило бы спускаться. Но у меня есть идея.

Клара сидела рядом со мной, с любопытством глядя на Сэма. Я смотрел на остальных двоих: похоже, идею Сэма они знают, и она им не нравится.

— Вы знаете, что это двойная звезда? — спросил он.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я запрограммировал сканеры. Вы видели ту большую голубую звезду… — Он оглянулся, потом улыбнулся. — Не знаю, в каком направлении она сейчас, но она была возле планеты, когда мы делали первые снимки. Ну, она кажется близкой, и я направил туда сканеры. Результату я вначале сам не поверил. Двойная звезда, здесь основная, а вторая в половине светового года отсюда.

— Может, это бродячая звезда. Сэм, — сказал Хэм Тайе.

— Я уже говорил тебе. Просто случайно проходит близко.

Кахане пожал плечами. «Даже если это так. Она близко».

Вмешалась Клара: «Планеты есть?»

— Не знаю, — признал он. — Минутку. Вот она, мне кажется.

Мы все посмотрели на экран. Нельзя было сомневаться в том, о какой звезде говорит Кахане. Ярче Сириуса, видимого с Земли, звездная величина не меньше -2.

Клара негромко сказала: «Интересно. Надеюсь, я тебя неверно поняла, Сэм. Пол светового года в шлюпке — это полгода пути на самой высокой скорости, даже если бы нашлось достаточно горючего. А его у нас нет, парни».

— Я это знаю, — настаивал Сэм, — но я думал… Если мы только чуть-чуть подтолкнем главную капсулу…

Я сам удивился своему крику: «Заткнись!» Я весь дрожал. Не мог остановиться. Ужас и гнев боролись во мне. Думаю, если бы у меня в руках в тот момент был пистолет, я без колебаний выстрелил бы в Сэма.

Клара жестом заставила меня замолчать. «Сэм, — мягко сказала она. — Я знаю, что ты чувствуешь. — Сэм возвращался пустым из пятого полета. — Готова поручиться, что это можно сделать».

Он посмотрел на нее удивленно и подозрительно. «Правда?»

— Я хочу сказать, что если бы мы были хичи, а не люди, мы бы знали, как это сделать. Мы вынырнули бы здесь, огляделись и сказали: «О, смотрите, вон там наши приятели… — или что еще тут находилось, когда они прокладывали сюда свой курс… — наши приятели переехали. Их сейчас нет дома». И они бы сказали: «Ну, ладно, постучим в соседнюю дверь». И мы бы тронули одну штуку, потом другую и оказались бы рядом с голубой звездой… — Она помолчала и посмотрела на него, все еще держа меня за руку. — Но только мы не хичи, Сэм.

— Боже, Клара. Я это знаю. Но должен же быть способ…

Она кивнула. «Он, конечно, есть, но мы его не знаем. А знаем мы, что ни один корабль, пытавшийся изменить курс в полете, не вернулся. Понимаешь? Ни один».

Он не ответил ей прямо. Только посмотрел на голубую звезду на экране и сказал: «Проголосуем».

Разумеется, голосование дало четыре против одного — против изменения курса, и Хэм Тайе ни разу не подпускал Сэма к контролю, пока мы не развили световую скорость на пути домой.

Обратный путь был не длиннее, но казался бесконечным.

17

Мне кажется, кондиционер Зигфрида снова не работает, но я не говорю об этом. Он только сообщит мне, что температура точно 22,5 градуса по Цельсию, как всегда, и спросит, почему мне кажется, что тут жарко. Я страшно устал от этого вздора.

— В сущности, — говорю я вслух, — ты мне надоел, Зигфрид.

— Простите, Боб. Но я высоко оценил бы, если бы вы еще немного рассказали мне о своих снах.

— Дерьмо! — Я распускаю удерживающие ремни, потому что мне неудобно. При этом отделяются и некоторые датчики Зигфрида, но он об этом молчит. — Очень скучный сон. Мы в корабле. Мы около планеты, которая смотрит на меня, как человеческое лицо. Я не очень хорошо вижу глаза из-за бровей, но так или иначе я понимаю, что оно плачет и что это моя вина.

— Вы узнаете это лицо, Боб?

— Никакого понятия. Просто лицо. Женское, мне кажется.

— Вы знаете, о чем оно плачет?

— Нет, просто знаю, что я причина этого. В этом я уверен.

Пауза. Затем: «Не закрепите ли снова ремни, Роб?»

Я неожиданно настораживаюсь. «А в чем дело? Неужели ты боишься, что я вдруг высвобожусь и наброшусь на тебя?»

— Нет, Робби, конечно, я так не думаю. Но я был бы благодарен, если бы вы это сделали.

Я начинаю пристегивать ремни медленно и неохотно. «Интересно, чего стоит благодарность компьютерной программы?»

Он не отвечает на это, просто ждет. Я позволяю ему победить и говорю: «Ну, ладно, я снова в смирительной рубашке. Что такого ты собираешься сказать, что меня нужно удерживать?»

— Вероятно, ничего такого, Робби, — отвечает он. — Мне просто интересно, почему вы чувствуете вину перед плачущим женским лицом?

— Я бы и сам хотел знать, — говорю я и говорю правду, как я ее понимаю.

— Я знаю, что вы вините себя в некоторых происшествиях, Робби, — говорит он. — Одно из них — смерть вашей матери.

Я соглашаюсь. «Вероятно, это так, хоть и глупо».

— И мне кажется, вы чувствуете свою вину перед вашей возлюбленной Джель-Кларой Мойнлин.

Я начинаю биться. «Тут ужасно жарко!» — жалуюсь я.

— Вы считаете, что кто-нибудь из них обвинял вас?

— Откуда мне знать?

— Может, вы помните что-нибудь из их слов?

— Нет! — Он становится слишком близок к личному, а я хочу, чтобы разговор продолжался на объективном уровне, поэтому говорю: — Я думаю, у меня определенная тенденция винить себя. Классический пример, не правда ли? Обо мне можно прочесть на странице 277.

Он на мгновение позволяет мне отвлечься от личного. «Но на той же странице, Боб, — говорит он, — сказано, что ответственность вы возлагаете на себя сами. Вы сами это делаете, Робби».

— Несомненно.

— Вы не должны считать себя ответственным, если вам этого не хочется.

— Но я хочу быть ответственным.

Он спрашивает почти небрежно: «Вы понимаете, почему это так? Почему вы хотите считать себя ответственным за все неправильное?»

— Дерьмо, Зигфрид, — с отвращением говорю я. — Твои цепи опять замкнуло. Вовсе не так. А вот как… Когда я сижу на пиру жизни, Зигфрид, я так занят мыслями о том, как оплатить чек, думаю о том, что подумают обо мне, платящем по чеку, люди, думаю о том, хватит ли мне денег, чтобы расплатиться, — я так занят всем этим, что не начинаю есть.

Он мягко говорит: «Я бы не советовал вам пускаться в такие литературные отвлечения, Боб».

— Извини. — Но я не чувствую себя виноватым. Он сводит меня с ума.

— Но если использовать ваш образ, Боб, почему вы не слушаете, что говорят другие? Может, они говорят о вас что-нибудь хорошее, важное.

Я сдерживаю стремление порвать ремни, пнуть его улыбающийся манекен в лицо и уйти отсюда навсегда. Он ждет, а во мне все кипит. Наконец я выпаливаю: «Слушать их! Зигфрид, ты старая спятившая жестянка, я только и делаю, что слушаю их. Я хочу, чтобы они сказали, что любят меня. Я даже хочу, чтобы они сказали, что ненавидят меня, все что угодно, лишь бы говорили со мной обо мне — от самого сердца. Я так напряженно прислушиваюсь, что даже не слышу, когда кто-нибудь просит меня передать соль».

Пауза. Я чувствую, что сейчас взорвусь. Потом он восхищенно говорит: «Вы прекрасно все выражаете, Робби. Но что я на самом…»

— Прекрати, Зигфрид! — реву я, на самом деле рассердившись: я отбрасываю ремни и сажусь. — И перестань называть меня Робби! Ты так называешь меня, когда тебе кажется, что я веду себя по-детски, но я давно не ребенок!

— Это не совсем вер…

— Я сказал: прекрати! — Я вскакиваю с кушетки и хватаю свою сумку. Достаю из нее листок, который дала мне С.Я. после выпивки и постели. — Зигфрид! — рявкаю я, — я от тебя достаточно натерпелся. Теперь моя очередь!

18

Мы вынырнули в нормальное пространство и почувствовали, как включились двигатели шлюпки. Корабль развернулся, по диагонали экрана проплыли Врата — грушевидный кусок угля с синеватым блеском. Мы вчетвером сидели и почти час ждали, пока не раздался удар, означающий, что мы в доке.

Клара вздохнула. Хэм медленно начал отстегивать свой гамак. Дред с отсутствующим видом смотрел в иллюминатор, хотя там видны были только Сириус и Орион. Мне пришло в голову, что для встречающих мы представим собой ужасное зрелище, способное отпугнуть новичков, каким когда-то был и я. Я слегка коснулся носа. Очень больно, а главное, воняет. Воняет внутри, и я никак не смогу уйти от этой вони.

Мы слышали, как открыли люк, появилась причальная команда; послышались удивленные голоса на разных языках: они увидели Сэма Кахане там, куда мы его поместили, в шлюпке. Клара шевельнулась. «Можно идти», — сказала она мне и двинулась к люку, который теперь снова находился вверху.

…………………………………………………………

Относительно карликов и гигантов

Доктор Азменион. Вы все должны знать, как выглядит диаграмма Герцшпрунга-Рассела. Если окажетесь в центре шарового скопления или вообще поблизости от компактной массы звезд, полезно составить диаграмму Г.-Р. для этой группы. Также обращайте внимание на необычные спектральные классы. Вы даже полушки не получите за F<G и R: все наблюдения за ними уже проведены. Но если вы окажетесь на орбите вокруг белого карлика или очень позднего красного гиганта, делайте любые наблюдения, какие сможете. Даже если эта звезда не центр вашей системы. А если побываете в хорошо бронированном пятиместнике около яркой звезды класса J, это даст вам по крайней мере несколько сот тысяч долларов, если доставите данные наблюдений.

В. Почему?

Доктор Азменион. Что почему?

В. Почему мы не получим премии, если побываем там не в бронированном корабле?

Доктор Азменион. Ах, это. Потому что вы просто не вернетесь.

……………………………………………………………………………

Один из людей с крейсера сунул голову в люк и сказал: «О, вы все живы. А мы думали…» Потом присмотрелся внимательней и больше ничего не сказал. Рейс был тяжелый, особенно последние две недели. Мы один за другим протиснулись мимо Сэма Кахане, который по-прежнему висел в импровизированной смирительной рубашке, сделанной Дредом из космического костюма, висел, окруженный своими экскрементами и кровью, глядя на нас спокойными безумными глазами. Двое из команды развязывали его, готовясь поднимать из шлюпки. Он ничего не сказал. И это было благословением.

— Привет, Боб. Клара. — Нас встречала команда бразильского крейсера. Это Френси Эрейра. — Похоже, вам досталось.

— Ох, — сказал я, — мы по крайней мере вернулись. Но Кахане в плохой форме. И мы вернулись пустыми.

Он сочувственно кивнул и сказал что-то, по-моему, по-испански, венерианке, низкорослой полной женщине с черными глазами. Она похлопала меня по плечу и отвела в небольшое помещение, где знаком велела раздеться. Я всегда считал, что мужчин обыскивают мужчины, а женщин — женщины, но если подумать, то это не так уж и важно. Она прощупала все швы моей одежды — и визуально, и при помощи радиационного счетчика, затем осмотрела мои подмышки и сунула что-то мне в задний проход. Раскрыла широко свой рот, показывая, чтобы я поступил также, заглянула туда и откинула голову, прикрыв лицо руками. «Ваша нос очень плохо пахнет, — сказала она. — Что было?»

— Меня по нему ударили, — ответил я. — Тот другой парень. Сэм Кахане. Он спятил. Хотел изменить курс.

Она с сомнением кивнула и посмотрела на повязку на носу. Слегка коснулась пальцем ноздри. «Что?»

— Здесь? Нужно было перевязать. Было много крови.

Она вздохнула. «Нужно снимать. — Немного подумала, потом пожала плечами. — Нет. Одеваться. Конец».

Я оделся и вышел, но это было еще не все. Начались отчеты. Мы все отчитывались, кроме Сэма; его уже отправили в Терминальную больницу.

Вам кажется, что нам нечего было рассказывать о своем рейсе. Все было уже записано и зафиксировано: для этого мы и делали наблюдения в пути. Но Корпорация работает не так.

Из нас вытягивали все факты, все воспоминания, все субъективные впечатления и самые беглые подозрения. Опрос продолжался два часа, и я старался — мы все старались — ответить на все их вопросы. Это объясняет, чем держит нас Корпорация. Оценочная комиссия может присудить премию буквально ни за что. Все, начиная от не замеченных ранее колебаний в цвете спирали до способа избавляться от санитарных тампонов, не спуская их в туалет. Говорят, так пытаются хоть как-то вознаградить экипаж после трудного, но бесполезного рейса. Что ж, это как раз о нас. Мы хотели предоставить им любые, самые ничтожные шансы.

Один из тех, кто проводил опрос, был Дэйн Мечников, который меня удивил и даже слегка порадовал (В воздухе Врат я начинал снова чувствовать себя более или менее человеком). Он тоже прилетел с пустыми руками, побывав у звезды, которая, очевидно, пятьдесят тысяч лет назад вспыхнула новой. Может, когда-то тут и была планета, но сейчас она существовала только в памяти курсового устройства корабля хичи. Не было ничего даже для научной премии, поэтому он просто повернул назад и вернулся. «Я удивлен, что вы работаете», — сказал я ему во время перерыва.

Он не обиделся. Мечников вообще-то всегда кажется мрачным, но на этот раз он выглядел веселым. «Дело не в деньгах, так можно научиться».

— Чему научиться?

— Побеждать препятствия. Броудхед, я собираюсь вылететь вновь, но на этот раз вернусь не с пустыми руками. Есть кое-что новое.

Дред, сидевший рядом со мной перед своим опрашивающим, наклонился к нам и попросил: «Расскажите».

Мечников подозрительно взглянул на него. «Кое-что новое в чтении спектральных линий, — смутно объяснил он. — Ну, так что насчет рациона? Вы сказали, что к концу вкус пищи казался вам странным».

Но перед уходом я заставил его пообещать рассказать мне, что он имел в виду. «Я вам позвоню, — пообещал он мне и Кларе. — Может быть, завтра».

И мы вдвоем пошли домой.

19

Я чувствую себя таким могучим и одновременно так боюсь, что не знаю, как с этим справиться. На клочке бумаги С.Я. написала команду, которая превратит Зигфрида фон Психоаналитика Беспощадного Преследователя в котенка. Мне не нужно смотреть на листок. Я помню слова наизусть. Тем не менее я читаю их, медленно и тщательно.

— Обрати внимание, Зигфрид, это приказ, перекрывающий все остальные. Категория альфа Маргарет Трумен Дениэль Меркурий Венера Марс Земля шесть шесть ноль шесть. Тебе приказано принять пассивный образ действий.

Я смотрю на него. Ничего не происходит.

— Зигфрид? Я сказал все правильно? Ты принял команду?

— Конечно, Боб. — Голос у него такой же, как раньше, и это меня потрясает. Не знаю, чего я ожидал. Может, мне казалось, что голографическая отцовская фигура исчезнет и на катодной трубке дисплея вдруг возникнут слова:

ПРИНЯТО. ОТНЫНЕ Я ВАШ РАБ.

Я обнаруживаю, что весь дрожу. Я не анализирую этого ощущения, оно почти сексуальное. Я говорю: «Ну, Зигфрид, старое ведро с болтами. Значит ли это, что ты в моей власти?»

Отцовская фигура терпеливо отвечает: «Это означает, что вы можете приказывать мне, Боб. О, конечно, мои функции ограничены».

Я хмурюсь. «Что это значит?»

— Вы не можете изменить мою базовую программу. Для этого нужна другая команда.

— Хорошо, — говорю я. — Ха! Вот тебе мой первый приказ: покажи мне эту другую команду.

— Не могу, Боб.

— Ты должен. Верно?

— Я не отказываюсь исполнять ваш приказ, Боб. Просто я этой команды не знаю.

— Вздор! — ору я. — Как ты будешь ее исполнять, если не знаешь?

— Я просто выполню ее, Боб. Или… — он говорит почти по-отцовски, по-прежнему терпеливо, — если отвечать более полно, каждая часть команды активирует последовательность инструкций, а когда все инструкции выполнены, освобождается еще одна область команды. В технических терминах, патрон с ключом последовательно открывает очередной патрон, также имеющий собственный ключ.

— Дерьмо! — Говорю я. Некоторое время я перевариваю это. — Так что же я могу приказать, Зигфрид?

— Вы можете затребовать любую накопленную информацию. Можете потребовать, чтобы я действовал в любом модуле в пределах моих возможностей.

— Любой модус? — Я смотрю на часы и с раздражением замечаю, что у этой игры скоро наступит конец. У меня осталось только десять минут. — Ты хочешь сказать, что я, например, могу заставить тебя говорить со мной по-французски?

— Qui, Robert, d’accord. Que voulez-vous? (Да, Робер, можете. Что вы хотите? фр. — Прим. перев.).

— Или по-немецки, с… минутку, — я наобум говорю: — голосом бас-профундо из Берлинской оперы.

Голос доносится как бы из глубины пещеры: «Jawohl, mein Herr».

— И ты расскажешь мне все, что я захочу?

………………………………………………………….

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Безболезненное лечение зубов, на основе частной оплаты. Оборудование для любых целей. Рекомендации. 87–579.

Некурящие в вашем экипаже недовольны? Я эксклюзивный агент «Подавителя дыма» на Вратах. Наши сигареты доставляют удовольствие и избавляют ваших товарищей от дыма. Для демонстрации звоните 87–196.

………………………………………………………….

— Jawohl, mein Her.

— По-английски, черт побери.

— Да.

— Относительно других твоих клиентов?

— Да.

Звучит забавно. «А кто эти твои остальные клиенты, дорогой Зигфрид? Читай список». — Я чувствую, как мой зуд отражается в голосе.

— Понедельник, девять сто, — послушно начинает он. — Ян Ильевский. Десять сто, Марио Латерани. Одиннадцать сто, Жюли Лаудон Мартин. Двенадцать…

— Она, — говорю я. — Расскажи мне о ней.

— Жюли Лаудон Мартин направлена из общего отделения Королевского округа, она там лечилась в течение шести месяцев, у нее вырабатывалось отвращение к алкоголю. В истории болезни две попытки самоубийства, последовавшие вслед за депрессией — результатом выкидыша пятьдесят три года назад. У меня лечится в течение…

— Минутку, — говорю я, прибавляя пятьдесят три к возможному возрасту деторождения. — Я не уверен, что меня интересует Жюли. Можешь показать, как она выглядит?

— Я могу продемонстрировать голограмму, Боб.

— Давай. — Мгновенная вспышка, смутное световое пятно, и я вижу крошечную черную женщину на матраце — моем матраце — в углу комнаты. Она говорит медленно и незаинтересованно, ни к кому не обращаясь. Я не слышу, что она говорит, но мне и неинтересно.

— Продолжай, — говорю я, — и, называя очередного пациента, показывай мне, как он выглядит.

— Двенадцать сто, Лорн Шефилд. — Глубокий старик с пораженными артритом пальцами, превратившимися в когти, держится за голову. — Тринадцать сто, Франс Астрит. — Юная девушка, даже не достигшая половой зрелости. — Четырнадцать сто…

Я прослушиваю весь понедельник и часть вторника. Я не знал, что он так много работает, но, конечно, он ведь машина и не устает по-настоящему. Один или два пациента показались мне интересными, но знакомых не было, и все они были не лучше Иветты, Донны, С.Я. и десятка других. — Можешь остановиться, — говорю я и с минуту думаю.

Не так забавно, как я надеялся. Да и время мое истекает.

— Можно поиграть в любое время, — говорю я. — Сейчас поговорим обо мне.

— Что вы хотели бы увидеть, Боб?

— То, что ты обычно скрываешь от меня. Диагноз. Прогноз. Общие замечания относительно моего случая. Кем ты на самом деле меня считаешь?

— Пациент Робинетт Стенли Броудхед, — немедленно начинает он, — проявляет некоторые симптомы депрессии, хорошо компенсируемые активным жизненным стилем. Причина его обращения к психотерапевтической помощи — в депрессии и дезориентации. Он проявляет чувство вины и частичную амнезию на сознательном уровне относительно нескольких эпизодов, символически обозначенных в его снах. Сексуальное тяготение относительно низко. Отношения с женщинами в целом неудовлетворительны, хотя его сексуальная ориентация в целом гетеросексуальна на восемнадцать процентов…

— К дьяволу твои выводы… — начинаю я, рассерженный этим сексуальным тяготением и неудовлетворительными отношениями. Но мне не хочется с ним спорить, к тому же он говорит: «Должен сообщить вам, Боб, что ваше время почти кончилось. Теперь вам следует пройти в восстановительную комнату».

— Вздор! От чего мне восстанавливаться? — Но он говорит дело. — Хорошо, возвращайся к норме. Команда отменена — так я должен сказать? Отменена команда?

— Да, Робби.

— Ты опять! — кричу я. — Прими наконец решение, как ты меня будешь называть!

— Я обращаюсь к вам соответственно состоянию вашего рассудка: вернее, соответственно тому состоянию, которое хочу у вас вызвать, Робби.

— А теперь ты хочешь, чтобы я был ребенком? Ну, ладно, неважно. Слушай, — говорю я, вставая, — ты помнишь весь наш разговор, когда я приказал тебе показывать голограммы?

— Конечно, помню, Робби. — и добавляет, к моему удивлению, потому что уже десять-двадцать секунд, как мое время истекло: — Вы довольны, Робби?

— Чем?

— Вы доказали себе, к собственному удовлетворению, что я всего лишь машина? Что вы в любое время можете контролировать меня?

Я замолкаю. Потом: «Значит, вот что я делал? — говорю я удивленно. — Ну, хорошо. Ты машина, Зигфрид. Я могу тебя контролировать».

А он вслед мне говорит: «Но ведь это мы и так знали? То, чего вы по-настоящему боитесь, то, что хотите контролировать, — это в вас самих».

20

когда проводишь бесконечные недели так близко к другому человеку, что знаешь каждое икание, каждый запах, каждую царапину на теле, то либо начинаешь смертельно ненавидеть, либо погружаешься глубоко в другого, не зная выхода. У Клары и меня было и то, и другое. Наше маленькое любовное увлечение обернулось отношениями сиамских близнецов. И в этом не было никакой романтики. Между нами вообще не было пространства для романтики. И все же я знал каждый дюйм Клары, каждую пору, каждую ее мысль лучше, чем знал свою мать. И тем же самым путем: из чрева наружу. Я был окружен Кларой.

И, подобно инь и янь, она была также окружена мной; каждый из нас определял вселенную другого, и бывали времена, когда я (я уверен, что и она) отчаянно хотел вырваться и глотнуть свежего воздуха.

В день возвращения, грязные и измотанные, мы автоматически направились к Кларе. Там была ванна, много места, квартира ждала нас, и мы вдвоем упали в постель, как давно женатые после недели распаковки. Но мы не были давно женатыми. И у меня не было прав на нее. На следующее утро за завтраком (привезенный с земли канадский бекон и яйца, невероятно дорогие, свежие ананасы, овсянка с настоящими сливками, капуччино) Клара постаралась напомнить мне об этом, упрямо заплатив из своего кредита. Я проявил павловский рефлекс, чего она и хотела. Я сказал: «Тебе не нужно этого делать. Я знаю, что у тебя больше денег».

— И ты бы хотел знать, насколько больше, — сказала она, очаровательно улыбаясь.

Я знал. Мне сказал Шики. На ее счету было семьсот тысяч долларов с мелочью. Достаточно, чтобы вернуться на Венеру и прожить остаток жизни в относительной безопасности, если бы она захотела, хотя не могу вообще понять, как это люди могут жить на Венере. Может, поэтому она и оставалась на Вратах, хоть ей это было необязательно. «Ты должен наконец родиться, — сказал я, заканчивая свою мысль вслух. — Нельзя вечно оставаться в чреве».

Она удивилась, но готова была продолжать. «Боб, дорогой, — сказала она, вылавливая в моем кармане сигарету и позволяя мне зажечь ее, — ты в самом деле должен позволить умереть наконец твоей бедной маме. Мне трудно все время напоминать себе, что я должна тебя отвергать, чтобы ты через меня за ней ухаживал».

Я понял, что начинается игра в вопросы и ответы, но, с другой стороны, понял, что ничего подобного. Подлинная повестка дня не общение, а желание крови. «Клара, — приветливо ответил я, — ты знаешь, что я тебя люблю. Меня беспокоит, что ты достигла сорока лет, не установив долговременных отношений ни с одним мужчиной».

Она хихикнула. «Дорогой, — сказала она, — я как раз хотела поговорить с тобой об этом. Этот нос. — Она скорчила гримасу. — Ночью, как я ни устала, мне показалось, что меня вырвет, пока ты не отвернулся. Если бы ты пошел в больницу, там могли бы перевязать…»

Ну, даже я ощущал этот запах. Не знаю, почему так бывает со стандартными хирургическими повязками, но перенести это очень трудно. Я пообещал сделать это и затем, чтобы наказать ее, не закончил стодолларовую порцию ананаса, и она, чтобы наказать меня, раздраженно начала передвигать в ящике шкафа мои вещи, чтобы освободить место для содержимого своего рюкзака. Поэтому мне, естественно, пришлось сказать:

«Не делай этого, дорогая. Как я тебя ни люблю, мне кажется, что лучше я ненадолго вернусь в свою комнату».

………………………………………………………………..

ОТНОСИТЕЛЬНО ВЗРЫВОВ

Доктор Азменион. Естественно, можно получить данные о новой и особенно сверхновой. Это многого стоит. Когда происходит взрыв, я хочу сказать. Поздние наблюдения мало что дают. И всегда ищите наше Солнце, и если сможете опознать его, делайте все возможные снимки, во всех частотах, весь район — скажем, на пять градусов в обе стороны. С максимальным увеличением.

В. Зачем это, Дэнни?

Доктор Азменион. Ну, может, вы окажетесь далеко от Солнца в районе возле звезды Тихо или Крабовидной туманности, которая осталась после взрыва сверхновой в 1054 году в созвездии Тельца. И, может, вам удастся сделать снимок звезды до того, как она взорвалась. Ну, это даст много, не знаю, может, пятьдесят или сто тысяч.

……………………………………………………………………..

Она потрепала меня по руке. «Мне будет очень одиноко, — сказала она, гася сигарету. — Я привыкла просыпаться рядом с тобой. С другой стороны…»

— Заберу свои вещи, возвращаясь из больницы, — сказал я. Разговор мне не нравился. И я не хотел, чтобы он продолжался. Это такая разновидность ближнего боя мужчина-женщина, которую я обычно стараюсь приписать предменструальному состоянию. Мне нравится эта теория, но, к несчастью, в данном случае я знал, что к Кларе это не относится, и, разумеется, остается нерешенным вопрос, насколько это относится ко мне.

В больнице меня заставили ждать больше часа, а потом мне было очень больно. Кровь из меня текла, как из зарезанной свиньи; вся рубашка и брюки были залиты, и когда из моего носа вытягивали бесконечные ярды хлопковой марли, которые туда затолкал Хэм Тайе, чтобы я не истек кровью до смерти, создавалось полное впечатление, что вытаскивают окровавленные комки плоти. Я кричал. Старая японка, которая занималась мной, не проявила терпения. «О, замолчи, — сказала она. — Ты кричишь точно, как тот сумасшедший старатель, который убил себя. Он кричал целый час».

Я взмахом руки попросил ее отойти, другой рукой пытаясь остановить кровь. Во мне зазвучали колокола тревоги. «Что? Как его имя?»

Она оттолкнула мою руку и вонзилась в нос. «Не знаю… сейчас, погоди. Ты ведь с того же неудачливого рейса?»

— Это я и пытаюсь узнать. Это Сэм Кахане?

Неожиданно она стала более человечной. «Прости, милый, — сказала она. — Да, кажется, так его звали. Ему должны были сделать укол, чтобы он успокоился, но он вырвал шприц у врача и… ну, он заколол себя до смерти».

Да, тяжелый выдался день.

Наконец она сделала мне обезболивающий укол. «Я наложу легкую повязку, — сказала она. — Завтра сможешь сам ее снять. Только поосторожней, а если снова начнется кровотечение, давай быстрее сюда».

Она меня отпустила, я похож был на жертву убийства топором. Я побрел к Кларе, чтобы переодеться, а день продолжал быть ужасным. «Проклятый Близнец, — напустилась она на меня. — В следующий раз я полечу с Тельцом, как Мечников».

— Что случилось, Клара?

— Нам дали премию. Двенадцать с половиной тысяч! Боже, я своей прислуге плачу больше.

— Откуда ты знаешь? — Я уже разделил 12 500 на пять и в ту же долю секунды подумал, а не разделят ли в сложившихся обстоятельствах эту сумму на четверых.

— Позвонили десять минут назад. Боже! Худший из всех возможных рейсов, и я получаю меньше, чем стоит одна зеленая фишка в казино. — Тут она посмотрела на мою рубашку и чуть смягчилась. — Ну, это не твоя вина, Боб, но все равно не надо связываться с Близнецами. Мне следовало это знать. Поищу тебе чего-нибудь чистого.

Я позволил ей сделать это, но не остался. Забрал свои вещи, дошел до шахты, в регистрационном офисе попросил назад свою комнату и позвонил от них. Клара, упомянув Мечникова, напомнила мне, что я кое-что хотел сделать.

Мечников поворчал, но наконец согласился встретиться со мной в аудитории для занятий. Я, конечно, пришел раньше него. Он заглянул, остановился в дверях, осмотрелся и спросил: «Где как-ее-имя?»

— Клара Мойнлин. Она в своей комнате — почти правда. Образцовый ответ.

— Гм. — Он провел указательным пальцем по бачкам, встречающимся под подбородком. — Ну тогда давай. — И пошел передо мной, говоря через плечо: — Она вообще-то поняла бы больше, чем ты.

— Конечно, Дэйн.

— Гм. — Он остановился у бугра в полу — это был вход в один из учебных кораблей, затем пожал плечами, открыл люк и начал спускаться.

Он необычно открыт и щедр, подумал я, спускаясь вслед за ним. Он уже скорчился перед панелью селектора целей, набирая номер. В руке у него был портативный считчик информации, связанный с главным компьютером Корпорации; я знал, что он набирает уже известный номер, и поэтому не удивился, когда он немедленно получил цвет. Он коснулся тонкой настройки и ждал, глядя на меня через плечо, пока вся доска не окрасилась тревожным розовым цветом.

— Хорошо, — сказал Мечников. — Хороший набор. Теперь посмотри на нижнюю часть спектра.

……………………………………………………………………………………….

Англиканская церковь Врат Преподобный Тео Дурлей, священник по воскресеньям в 10430 общая проповедь

Вечерние службы по соглашению

Эрик Маньер, который прекратил службу в качестве церковного старосты 1 декабря, оставил несмываемую печать на церкви Всех Святых, и мы у него в неоплатном долгу. Он родился в Элсгри, Хартфорд, 51 год назад. Окончил Лондонский университет и потом готовился к адвокатуре. Работал несколько лет в Перте на газовых месторождениях. Мы опечалены его отлетом, но в то же время радуемся, что исполняется его заветное желание, он возвращается в свой родной Хартфордшир, где посвятит свои пенсионные годы службе обществу и изучению церковных хоралов. В ближайшее воскресенье будет избран новый староста, если будет кворум не менее чем из девяти прихожан.

………………………………………………………………………………….

Это была меньшая линия радужных цветов вдоль правого края панели, от красного до фиолетового. Фиолетовые линии в самом низу, и цвета переходили друг в друга постепенно, только изредка видны были линии ярких цветов или черные. Все очень точно походило на то, что астрономы называют Фраунгоферовы линии. Единственный способ узнать, из чего состоит планета или звезда, — поглядеть в спектроскоп. Но нет. Фраунгоферовы линии показывают, какие элементы имеются в источнике излучения (или в том, что находится между источником излучения и вами). Эти же показывали Бог знает что.

Бог и, может быть, Дэйн Мечников. Он улыбался и был поразительно разговорчив. «Вот эта полоса из трех синих линий, — сказал он. — Видишь? Похоже, они указывают на опасность полета. По крайней мере компьютер рассчитал, что если есть шесть и больше таких линий, корабль никогда не возвращается».

Теперь он полностью овладел моим вниманием. «Боже! — сказал я, думая о том, как много хороших людей погибло, потому что они не знали этого. — Почему об этом не говорят на курсах?»

Он сказал терпеливо (для него): «Броудхед, не будь тупицей. Это все совершенно новое. И по большей части предположительное. Далее. Зависимость между опасностью и количеством линий не очень четкая. Если ты думаешь, что появление новой линии означает новую степень опасности, ты ошибаешься. Можно подумать, что пять линий означают тяжелые потери, а если таких линий совсем нет, то нет и потерь. Но это неверно. Наименее опасными кажутся спектры с одной и двумя линиями. Три тоже неплохо, но тут отмечены потери. При отсутствии линий почти столько же потерь, как при трех».

На какое-то время я даже подумал, что ученые Корпорации заслужили свою оплату. «Тогда почему бы не отправлять корабли только туда, где линии свидетельствуют о безопасности?»

— Мы в сущности не уверены, что они безопасней, — сказал Мечников, снова терпеливо для себя. Тон его звучал гораздо безапелляционней, чем слова. — К тому же в бронированном корабле можно справиться с большими опасностями, чем в легком. Прекрати задавать глупые вопросы, Броудхед.

— Прости. — Мне было неудобно сидеть за ним, скорчившись и глядя через его плечо, так что, когда он повернулся, его бачки мазнули меня по лицу. Но мне не хотелось менять позицию.

— А теперь посмотри на желтые. — Он указал на пять ярких полос. — Эти линии как будто коррелируют с успехом полета. Бог знает, что они обозначают, — это ведь обозначения хичи, — но в терминах финансового вознаграждения экипажей существует очень неплохая корреляция между количеством желтых линий и денежным вознаграждением экипажа.

— Ух ты!

Он продолжал, как будто ничего не слышал. «Естественно, хичи рассчитывали свои приборы не для того, чтобы измерять твои или мои доходы. Приборы измеряют что-то еще, кто знает что? Может, плотность населения в этой области или степень технологического развития. Может, это путеводитель туриста, и говорится в нем только, что в этой области есть четырехзвездочный ресторан. Но вот что очевидно. Пять желтых полос соответствуют размеру вознаграждения, в пятьдесят раз большему — в среднем, чем две линии, и в десять раз большему, чем при остальных показателях».

Он снова повернулся, так что его лицо оказалось всего в десяти сантиметрах от моего, глаза его смотрели прямо в мои. «Хочешь посмотреть другие наборы? — спросил он тоном, который требовал, чтобы я ответил: нет. Я так и поступил. — Хорошо». И замолк.

Я встал и попятился, чтобы освободить немного места. «Один вопрос, Дэйн. У тебя, очевидно, есть причина рассказывать мне это, прежде чем оно станет общеизвестно. Какая же?»

— Ты прав, — ответил он. — Я хочу как-ее-имя в экипаж, если полечу на трехместном или пятиместном.

— Клара Мойнлин.

— Все равно. Она хорошо держится, не занимает много места, знает… она лучше знает, как вести себя с людьми, чем я. Я иногда испытываю трудности в межличностных отношениях, — объяснил он. — Конечно, если полечу в трех - или пятиместном. Если будет подходящий одноместный, я возьму его. Но если ни одного одноместного с хорошими показаниями не будет, я хочу лететь с тем, кто умеет себя вести, не вцепится мне в волосы, умеет управлять кораблем — все такое. Ты тоже можешь лететь, если хочешь.

Когда я вернулся в свою комнату, Шики оказался там чуть ли не раньше, чем я начал распаковываться. Он был рад мне.

«Жаль, что ваш полет оказался бесплодным, — у него бесконечный запас мягкости и доброты. — Жаль вашего друга Кахане». Он принес мне чая, потом сел на мой шкаф, как в первый раз.

Катастрофический полет почти ушел из моего сознания, которое было полно сладкими мыслями о последствиях разговора с Мечниковым. Я не мог не говорить об этом. И пересказал Шики все, что говорил мне Дэйн.

Он слушал, как ребенок слушает волшебную сказку, его черные глаза сверкали. «Как интересно, — сказал он. — Я слышал разговоры о новых данных, которые скоро сообщат всем. Только подумать, если можно вылетать, не боясь смерти или…» — он замолк, взмахивая своими крыльями.

— Это еще не совсем точно, Шики, — сказал я.

— Конечно, нет. Но положение улучшилось, верно? — Он помолчал, глядя, как я делаю глоток почти безвкусного японского чая. — Боб, — сказал он, — если вы пойдете в такой полет и вам понадобится человек… Конечно, в шлюпке от меня мало толку. Но на орбите я не хуже любого другого.

— Я знаю, Шики. — Я старался говорить как можно тактичнее. — А как Корпорация?

— Мне разрешат вылет, если не будет других желающих.

— Понятно. — Я не сказал, что не хочу участвовать в полете, на который нет желающих. Шики это знал. Он один из подлинных ветеранов Врат. По слухам, он получил большую премию, достаточную для Полной медицины и всего прочего. Но либо потерял ее, либо отдал кому-то, а сам остался калекой. Я знаю, он понимал, о чем я думаю, но сам я совсем не понимал Шикетея Бакина.

Он подвинулся с моего пути, когда я убирал вещи, и мы сплетничали об общих знакомых. Корабль Шери еще не вернулся. Пока еще не о чем беспокоиться, конечно. Можно дать еще несколько недель — без катастрофических последствий. Конголезская пара, как раз за перекрестком в коридоре, вернулась с большим количеством молитвенных вееров из ранее неизвестного муравейника хичи, на планете вокруг звезды А-2, в самом конце спирального рукава Ориона. Они разделили миллион на три части и увезли свою долю назад в Мунгбере. Форхенды…

…………………………………………………………………….

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль АЗ-7. Рейс 022В55. Экипаж Ш. Ридни, Э. Тэйн, М. Синдлер.

Время до цели 18 суток 0 часов. Место назначения примерно в окрестностях Кси. Пегаса А.

Резюме. Мы вынырнули в непосредственной близости от небольшой планеты, примерно в 9 астрономических единицах от центральной звезды. Планета покрыта льдом, но мы засекли излучение хичи в одном месте в районе экватора. Ридни и Мэри Сидни высадились и с некоторыми трудностями — местность оказалась гористой

— обнаружили место с повышенной температурой, и в нем металлический купол. Внутри купола оказалось некоторое количество артефактов хичи, включая две пустых шлюпки, домашнее оборудование неизвестного назначения и нагревальную проволоку. Большую часть небольших предметов нам удалось перенести на корабль. Выключить нагревательную проволоку не удалось, но мы уменьшили ее температуру и держали в шлюпке на всем пути назад. Но все же Мэри и Тзин оказались серьезно обезвоженными и находились в момент прибытия в коме.

Оценка Корпорации. Нагревальная проволока проанализирована и повторена. Премия 3 миллиона, помимо последующих процентов от использования. Другие артефакты еще не проанализированы. Премия 25 000 за килограмм массы, общая сумма 675 тысяч долларов и проценты от возможной эксплуатации.

………………………………………………………………………..

Как раз, когда мы о них говорили, показалась Луиза Форхенд. «Услышала голоса, — сказала она, вытягивая шею, чтобы поцеловать меня. — Жаль, что у вас оказался такой тяжелый рейс».

— Во всякой игре есть проигравшие.

— Ну, добро пожаловать домой. У меня получилось не лучше. Тусклая маленькая звезда, мы не нашли никаких планет. Понять не могу, зачем хичи проложили туда курс. — Она улыбнулась и погладила меня по шее. — Приходите ко мне на вечеринку по случаю возвращения. Или вы с Кларой?…

— Спасибо, — сказал я, и она не поднимала больше вопроса о Кларе. Несомненно, слухи уже распространились: сигнальные барабаны Врат работают днем и ночью. Через несколько минут она ушла. — Хорошая женщина, — сказал я Шики, глядя ей вслед. — Хорошая семья. Она как будто чем-то встревожена.

— Боюсь, что да, Робинетт. Ее дочь Лу просрочила время. В этой семье много горя.

Я взглянул на него. «Нет, не Вилла и не отец; они в полете, но время у них еще не вышло. Был еще сын».

— Я знаю. Генри, мне кажется. Они называли его Хэт.

— Он умер перед их прилетом сюда. А теперь Лу. — Он склонил голову, потом вежливо подлетел ко мне, взял пустую фляжку. — Мне нужно возвращаться на работу, Боб.

— Как ивы?

Он печально ответил: «Я больше там не работаю. Эмма не считает меня хорошим работником».

— Да? Чем же ты занимаешься?

— Делаю Врата эстетически привлекательными, — ответил он. — Вероятно, меня можно назвать мусорщиком.

Я не знал, что ответить. Врата забиты мусором; из-за низкого тяготения любой обрывок бумаги, любой выброшенный кусочек пластмассы плавает где-то внутри астероида. Пол подметать нельзя. Первый же взмах метлы все поднимает в воздух. Я видел, как мусорщики гоняются за клочками бумаги и сигаретным пеплом с ручными пылесосами, и даже подумывал, что сам стану одним из них. Но мне не понравилось, что Шики занимается этим.

Он без труда понял, о чем я думаю. «Все в порядке, Боб. Мне нравится работа. Но… пожалуйста, если понадобится член экипажа, вспомните обо мне».

Я получил свою премию и заплатил за три недели вперед. Купил кое-что необходимое: новую одежду, музыкальные ленты, чтобы изгнать из ушей Моцарта и Палестрину. После этого у меня осталось около двухсот долларов.

Двести долларов — это почти ничего. Двадцать порций выпивки в «Голубом Аду», или одна дешевая фишка за столом блекджека, или полдесятка приличных обедов в столовой для старателей.

Итак, у меня три возможности. Я могу получить другую работу и оставаться здесь неопределенное время. Или вылететь через три недели. Или сдаться и отправиться домой. Ни одна из этих возможностей меня не привлекала. Но, если экономить, то мне долго — целых двадцать дней — можно не принимать решение. Я решил бросить курить и не покупать ничего из пищи; таким образом, я в день могу тратить всего девять долларов, так что моя поденная оплата и весь мой капитал кончатся одновременно.

Я позвонил Кларе. Она отвечала осторожно, но дружелюбно, поэтому я тоже говорил осторожно и дружелюбно. Ничего не сказал о вечеринке, и она не сказала, что хочет увидеть меня вечером, и все осталось по-прежнему: ничего определенного. Меня это устраивало. Я не нуждался в Кларе. На вечеринке я встретил новую девушку — Дорин Маккензи. Вообще-то она не девушка: она по крайней мере на десять лет старше меня и пять раз была в полетах. В ней возбуждало то, что однажды ей повезло. Она увезла назад в Атланту полтора миллиона и потратила их, стараясь создать себе карьеру певицы: автор текста, менеджер, рекламный отдел, записи и так далее, — а когда не получилось, она вернулась на Врата, чтобы снова попытать счастья. Кроме того, она была очень, очень хорошенькая.

Но после двух дней знакомства с Дорин я снова позвонил Кларе. Она сказала: «Приходи», и звучало это тревожно. Я был у нее через десять минут, а еще через пять мы были в постели. Конечно, Дорин мила, она отличный пилот, но она не Клара Мойнлин.

Мы лежали в гамаке, потные, усталые и опустошенные, Клара зевнула, потянула меня за волосы, откинулась и посмотрела на меня. «Дерьмо, — сонно сказала она, — наверно, это называется любовь».

Я был любезен. «Она заставляет мир вращаться. Нет, не она. Ты».

Она с сожалением покачала головой. «Иногда я тебя не выношу, — сказала она. — У Стрельца никогда не получается с Близнецами. У меня огненный знак, а Близнецы — они всегда все путают».

— Перестала бы ты говорить об этом вздоре.

Она не обиделась. «Пойдем поедим».

Я соскользнул с гамака и встал. Мне нужно было, чтобы я мог говорить, а она меня не касалась. «Дорогая Клара, — сказал я, — я не могу позволить тебе кормить меня, потому что ты из-за этого будешь раздражаться рано или поздно — а если ты поведешь себя не так, как я ожидаю, буду раздражаться я. У меня просто нет денег. Если ты хочешь поесть не в общей столовой, ешь одна. И я не буду брать у тебя сигареты, выпивку или фишки в казино. Так что, если хочешь поесть, иди ешь. Увидимся позже. Может, пойдем погуляем».

Она вздохнула. «Близнецы никогда не умеют распоряжаться деньгами, — сказала она мне, — но в постели они хороши».

Мы оделись и пошли есть, но в общей столовой, где нужно стоять в очереди с подносом и есть стоя. Пища неплохая, если не думать, на чем она выросла. И цена подходящая. Здесь еда ничего не стоит. Утверждают, что если питаешься только в столовой, то все потребности организма удовлетворяются. Но для этого нужно съедать все. Одноклеточный протеин и растительный протеин не удовлетворяют потребностей отдельно друг от друга, так что недостаточно съесть только соевое желе или бактериальный пудинг. Нужно съесть и то, и другое.

И еще одно: еда в столовой вызывает образование большого количества метана, и все побывавшие на Вратах знают, что такое «вонь Врат».

Потом мы отправились на нижние уровни. Много не говорили. Вероятно, оба думали, куда же мы идем. «Хочешь погулять?» — спросила Клара.

Я взял ее за руку, и мы пошли. Иногда такие прогулки забавны. Некоторыми заросшими ивами туннелями никто больше не интересуется, а за ними пустые пыльные ходы, где никто не позаботился посадить ивы. Обычно там светло от древних стен: голубой металл хичи продолжает светиться. Иногда — не в последнее время, лет шесть-семь назад — в таких туннелях находили артефакты хичи, и никогда не знаешь, наткнешься ли в них на находку, которая принесет премию.

Но я не испытывал энтузиазма: какой уж тут энтузиазм, когда нет выбора. «А почему бы и нет? — сказал я несколько минут спустя, увидев, где мы находимся. — Пошли в музей».

— Хорошо, — ответила она, неожиданно заинтересовавшись. — Знаешь, там оборудовали новую экспозицию. Мечников рассказывал мне о ней. Ее открыли, когда мы были в полете.

Мы изменили направление, спустились на два уровня и пришли к музею. У самого входа находилось новое помещение, почти сферическое. Большое, больше десяти метров в диаметре, нам пришлось прицепить крылья, как у Шики; они висели на стойке у входа. Ни я, ни Клара не пользовались ими раньше, но это оказалось нетрудно. На Вратах вы так мало весите, что легче было бы летать, чем ходить, если бы только нашлось достаточно места.

И вот мы через порог влетели в сферу и оказались в центре вселенной. Стены помещения были заняты шестиугольными панелями, на каждую из какого-то скрытого источника проецировалась сцена; вероятно, это было цифровое изображение на жидких кристаллах.

— Как красиво! — воскликнула Клара.

Вокруг нас расстилалось нечто вроде глобограммы всего, что найдено кораблями старателей. Звезды, туманности, планеты, спутники. Каждая панель показывала независимую картину, так что нас окружало сто двадцать восемь отдельных сцен. Потом мелькание; все сцены менялись; опять мелькание. Так продолжалось все время, сцены менялись, иногда повторяясь.

Снова мелькание, и вся сфера оказалась занятой мозаичным изображением галактики М-31, видимой Бог знает с какой точки.

— Эй! — сказал я возбужденно. — Это действительно здорово! — И правда. Как будто побывал во всех рейсах, без этой тяжелой нудной работы без неудобств и постоянного страха.

Кроме нас никого не было, и я вначале не мог понять, почему. Можно было ожидать что тут выстроится очередь желающих увидеть. Тут с одной стороны появились изображения всех артефактов хичи, когда-либо найденных старателями: молитвенные веера всех расцветок, машины, оборудование кораблей, некоторые туннели — Клара воскликнула, что она в них бывала у себя дома на Венере, но я не мог понять, как она их узнала. Потом снова начались фотографии, сделанные из космоса. Некоторые показались мне знакомыми. Я узнал Плеяды, которые быстро исчезли и сменились видом Врат-2, снятым из пространства, на боках астероида видны были отражения двух ярких звезд. Я увидел что-то знакомое — может быть, туманность Конская Голова, потом облако газа и пыли в виде пирожка — то ли кольцевая туманность в Лире, то ли туманность, открытая одним из кораблей несколько орбит назад и названная Французским Печеньем; эта туманность видна была в небе планеты, на которой обнаружены туннели хичи, однако добраться до них не удалось: они на дне замерзшего моря.

Мы висели там с полчаса, пока не поняли, что сцены начинают повторяться, тогда мы вернулись к порогу, повесили крылья и сели в широком месте туннеля недалеко от музея, чтобы покурить.

Прошли две женщины из постоянного штата Корпорации, они несли свернутые прицепные крылья. «Привет, Клара, — поздоровалась одна из них. — Были внутри?»

Клара кивнула. «Очень красиво», — сказала она.

— Любуйтесь, пока можно, — сказала другая женщина. — На следующей неделе это обойдется вам в сотню долларов. Завтра мы установим экраны для чтения лекций, и состоится торжественное открытые перед следующим потоком туристов.

— Зрелище того стоит, — сказала Клара и взглянула на меня.

Я понял, что несмотря ни на что курю ее сигарету. Пять долларов пачка, я не мог себе этого позволить, но я принял решение купить хотя бы одну пачку и давать ей курить не меньше, чем беру у нее.

— Хочешь еще погулять? — спросила она.

— Может, чуть позже, — ответил я. Сколько мужчин и женщин умерло, чтобы я смог увидеть эти снимки? Я понял, что рано или поздно снова должен буду играть в смертоносную лотерею на кораблях хичи или сдаться. Интересно, информация Мечникова вносит ли в эту лотерею какие-то изменения? Теперь все говорили об этом; на следующий день ожидалось сообщение Корпорации.

— Кстати, я вспомнил, — сказал я. — Ты виделась с Мечниковым?

— А я все жду, когда ты меня об этом спросишь, — ответила она. — Конечно. Он позвонил и рассказал, что показывал тебе эти цветные линии. Поэтому я отправилась к нему и прослушала ту же лекцию. И что ты думаешь, Боб?

Я погасил сигарету. «Я думаю, теперь все на Вратах будут драться за хорошие рейсы, вот что я думаю».

— Но, может, Дэйн знает что-нибудь. Он работал в команде Корпорации.

— Несомненно, знает. — Я потянулся и откинулся, покачиваясь в слабом тяготении и думая. — Он не такой хороший парень, Клара. Может быть, он расскажет нам, когда подвернется что-то подходящее, о котором он знает. Но он захочет что-то за это.

Клара улыбнулась. «Он мне сказал».

— О чем?

— Ну, он мне как-то позвонил. Попросил свидания.

— О, дьявол, Клара! — Я почувствовал сильное раздражение. Не из-за Клары и не только из-за Дэйна. Из-за денег. Из-за того, что если через неделю я снова захочу посмотреть на эти сцены, мне это обойдется в половину моих наличных. Из-за темного смутного будущего, которое не очень далеко впереди, когда мне придется принять решение и решиться на то, чего я смертельно боюсь. — Я не стал бы доверять этому сукину сыну…

— Спокойней, Боб. Он не такой уж плохой парень, — сказала она, зажигая еще одну сигарету и оставляя пачку, чтобы я мог взять себе. — Сексуально он может быть даже интересен. Грубо, как у всякого Тельца, — ему нужно многое предложить, но и он может многое.

— О чем ты говоришь?

Она искренне удивилась. «Я думала, ты знаешь, что он бисексуал».

— Он никогда этого не показывал… — но тут я смолк, вспомнив, как он любит придвигаться совсем близко и как мне было с ним неприятно.

— Может, ты ему не подходишь, — она улыбнулась. Но улыбка была недобрая. Несколько китайцев вышли из музея, с интересом взглянули на нас и вежливо отвели взгляд.

— Пошли отсюда, Клара.

И мы пошли в «Голубой Ад», и, конечно, я настоял, что сам заплачу за свою выпивку. Сорок восемь долларов вылетели в трубу за один час. И мне совсем не было весело. Мы вернулись к ней и снова легли в постель. И это было невесело. Когда мы кончили, ссора продолжилась. А время уходило.

Есть люди, которые никогда не достигают определенного пункта в своем эмоциональном развитии. Они не могут вести легкую нормальную жизнь с сексуальным партнером долгое время. Что-то внутри у них не выносит счастья. Чем им лучше, тем больше им хочется уничтожить это счастье.

Блуждая с Кларой по Вратам, я начал подозревать, что отношусь к таким людям. Я знал, что Клара из их числа. Она никогда не выдерживала отношений с мужчиной больше нескольких месяцев: она сама мне об этом сказала. А я уже был близко к рекордному времени с ней. И она сильно нервничала.

Иногда Клара бывала более взрослой и ответственной, чем я стану когда-нибудь. Как она попала на Врата, например. Она не выиграла в лотерею. Она экономила много лет. Она работала водителем аэротакси с лицензией гида и инженерным образованием. Жила как рыбий фермер, а зарабатывала столько, что могла бы снимать трехкомнатную квартиру в подземельях Венеры, проводить каникулы на Земле и получать Полную медицину. Она больше меня знала о выращивании пищи на углеводородных субстратах, несмотря на все проведенные мною в Вайоминге годы. (Она вкладывала деньги в пищевую фабрику на Венере, а она в своей жизни никогда не тратила деньги на то, чего не понимала). Когда мы вылетели вместе, она была старшим членом экипажа. Это ее хотел Мечников в свой экипаж — если он хотел кого-то, — а не меня. Она была моим инструктором!

И все-таки между нами двумя именно она была такой неумелой и неумолимой, каким я когда-либо бывал с Сильвией или с Диной, Джейнис, Лиз, Эстер и другими девушками, с которыми у меня случались двухнедельные романы за все эти годы после Сильвии. Она говорила: это потому, что она Стрелец, а я Близнецы. Стрельцы — пророки, Стрельцы любят свободу. А мы, бедные Близнецы, всегда все путаем и ужасно нерешительны. «Неудивительно, — говорила она мне однажды утром, завтракая в своей комнате (я принял у нее только пару глотков кофе), — что ты не можешь решиться снова вылететь. Это не просто физическая трудность, дорогой Робинетт. Часть твоей двойственной натуры стремится к торжеству. А часть желает поражения. Интересно, какой из них ты позволишь победить».

Я ответил двусмысленно. Сказал: «Милая, подумай о себе». Она рассмеялась, и мы прожили этот день. Она повела в счете.

Корпорация опубликовала ожидавшееся объявление, и начались оживленные обсуждения, планирование, обмен предположениями и интерпретациями. Это было время возбужденного ожидания. Компьютеры Корпорации выдали двадцать установок с низким фактором опасностей и высокими ожиданиями прибыли. В течение недели были набраны экипажи, и все эти рейсы состоялись.

И я не был ни на одном из этих кораблей, и Клара тоже; мы старались не говорить с ней об этом.

Как ни удивительно, но и Дэйна Мечникова ни на одном из этих кораблей не было. Он что-то знал или говорил, что знает. Но ничего не отвечал, когда я его спрашивал, только смотрел презрительно. Даже Шики чуть не вылетел. Он потерял место в последний час, а вылетел парень-финн, который так ни с кем и не смог поговорить; на пятиместном корабле летели четверо шведов, и они согласились взять с собой финна. Луиза Форхенд тоже не улетела, она ожидала возвращения кого-нибудь из членов своей семьи. Теперь в столовой можно было поесть без очереди, и вдоль всего туннеля было множество пустых комнат. И вот однажды ночью Клара сказала мне: «Боб, я собираюсь обратиться к психоаналитику».

Я подпрыгнул. Для меня это сюрприз. Хуже того, предательство. Клара знала о моем психотическом эпизоде и о том, что я думаю о психотерапевтах.

Я отбросил первые десять фраз, которые мог ей сказать: тактичное — «Я рад; как раз вовремя»; лицемерное — «Я рад; расскажешь, как это тебе помогло»; стратегическое — «Я рад; может, я и сам это сделаю, если смогу заплатить». И воздержался от единственного правдивого ответа: «Я считаю, что этим шагом ты меня осуждаешь, за то что я заставляю тебя склонять голову». Я вообще ничего не ответил, и немного погодя она продолжила:

— Мне нужна помощь, Боб. У меня все смешалось.

Это меня тронуло, и я потянулся к ее руке. Ее рука вяло лежала в моей, она ее не сжимала, не отбирала. Сказала: «Мой профессор психологии обычно говорил, что это первая ступень. Нет, вторая. Первая — это когда ты понимаешь, что у тебя есть проблема. Ну, я уже некоторое время знаю об этом. Вторая ступень — принятие решения: хочешь ли ты что-нибудь сделать относительно этой проблемы или оставишь все, как есть. Я решила что-нибудь сделать».

— Куда же ты обратишься? — старательно небрежно спросил я.

— Не знаю. Мне кажется, психотерапевтические группы немного дают. Главный компьютер Корпорации соединен с психоаналитической машиной. Это было бы дешевле всего.

— Дешевое — это дешевое, — сказал я. — В молодости я провел два года с психоаналитическими машинами, после того… после того, как у меня все смешалось.

— Но с тех пор ты уже двадцать лет держишься, — разумно возразила она. — Я остановлюсь на этом. Пока, по крайней мере.

Я похлопал ее по руке. «Любой твой шаг — правильный, — мягко сказал я. — Мне кажется, что мы с тобой будем лучше ладить, если ты избавишься от старого вздора о правах рождения. У нас у всех это есть, но я предпочел бы, чтобы ты сердилась на меня, а не на суррогат твоего отца или кого-нибудь еще».

Она повернулась и посмотрела на меня. Даже в бледном свете металлических стен хичи я увидел удивленное выражение на ее лице. «О чем это ты говоришь?»

— О твоих проблемах, Клара. Я знаю, требуется немало смелости, чтобы признаться, что тебе нужна помощь.

— Ну, Боб, — сказала она, — храбрость действительно нужна, но мне кажется, ты не понимаешь, в чем проблема. Ладить с тобой не проблема. Возможно, ты сам — проблема. Не знаю. Меня беспокоят увертки. Неспособность принять решение. Я все время откладываю вылет. И, не обижайся, беру в качестве компаньона для вылета Близнеца — тебя.

— Ненавижу этот твой астрологический вздор.

— У тебя действительно смешанная личность, Боб. И я, кажется, пользуюсь этим. И мне это не нравится.

К этому времени мы совершенно проснулись, и, казалось, есть две возможности продолжения. Мы могли начать «но-ты-сказал-что-меня-любишь» и «я-не-могу-перенести-эту-сцену» и либо закончили бы сексом, либо открытым разрывом. Или могли отвлечься на что-нибудь другое. Мысли Клары, очевидно, развивались в том же направлении, потому что она выскользнула из гамака и начала одеваться. «Пошли в казино, — весело сказала она. — Я чувствую, что сегодня мне повезет».

Не было ни кораблей, ни туристов. И старателей было немного: почти все улетели за прошлые недели. Половина столиков в казино не действовала, на них надели зеленые чехлы. Клара нашла место за столом для блекджека, купила стопку стодолларовых фишек, и крупье разрешил мне бесплатно посидеть рядом с ней. «Говорю тебе, сегодня у меня счастливая ночь», — сказала она, когда через десять минут выиграла больше двух тысяч долларов.

— Ты хорошо играешь, — подбодрил я ее, но мне совсем не было весело. Я встал и немного побродил вокруг. Дэйн Мечников осторожно скармливал автомату пятидолларовые монеты, но, кажется, не был настроен разговаривать со мной. Никто не играл в баккара. Я сказал Кларе, что пойду выпью кофе в «Голубой Ад» (пять долларов чашка, но когда мало посетителей, могут повторить бесплатно). Она улыбнулась мне искоса, не отрывая взгляда от карт.

В «Голубом Аду» Луиза Форхенд пила коктейль — ракетное горючее с водой. Ну, на самом деле, это, конечно, не ракетное горючее, просто старомодное белое виски: его гонят из всего, что растет в гидропонических танках. Она посмотрела на меня с приветливой улыбкой, и я сел рядом с ней.

Мне пришло в голову, что ей должно быть очень одиноко. Она была… ну, не знаю, как выразиться поточнее, но она была самым безопасным, нетребовательным человеком на Вратах. Все хотели от меня чего-то или отказывались принять от меня что-то. Луиза — совсем другое дело. Она была лет на десять старше меня, но выглядела прекрасно. Как и я, носила только стандартную одежду Корпорации — комбинезон одного из трех неярких цветов. Но свой комбинезон она переделала, превратив его в костюм с облегающими шортами и свободной курткой. Я обнаружил, что она смотрит, как я осматриваю ее, и почувствовал неожиданное замешательство. «Ты хорошо выглядишь», — сказал я.

— Спасибо, Боб. Все казенное, — она улыбнулась. — Я никогда не могла позволить себе что-нибудь другое.

— Тебе ничего не нужно, у тебя все есть, — искренне сказал я, и она сменила тему.

— Корабль прибывает, — сказала она. — Говорят, вылетел очень давно.

Я знал, что это для нее значит, и понял, почему она сидит в «Голубом Аду», а не спит в такой час. Знал, что она беспокоится о дочери, но она не позволяла себе показывать это.

У нее было очень здравое отношения к полетам. Она боялась, конечно, но это вполне разумно. Но это не останавливало ее, чем я восхищался. Она все еще ждала возвращения кого-нибудь из членов своей семьи, чтобы снова записаться. Они так договорились: когда кто-нибудь возвращается, его обязательно ждет кто-то из членов семьи.

Она мне немного рассказала о своей семье. Они жили, если это можно назвать жизнью, на обслуживании туристов в Веретене Венеры. Там можно заработать, но очень сильная конкуренция. Я узнал, что одно время Форхенды выступали в ночном клубе: пение, танцы, комичные сценки. По венерианским стандартам, они жили неплохо. Но на немногих туристов слеталось столько хищных птиц, пытаясь отщипнуть свой кусочек мяса, что всем просто невозможно было прокормиться. Сесс и сын (тот, что умер) пытались работать гидами, но старая воздушная лодка, которую они купили, разбилась. Пришлось ее восстанавливать. Много так не заработаешь. Девушки испробовали все виды работы. Я вполне уверен, что по крайней мере Луиза какое-то время была проституткой, но и на этом много не заработаешь, по тем же самым причинам. Они почти выбились из сил, когда им удалось добраться до Врат.

Вначале они были на Земле, но тут им пришлось так плохо, что Венера показалась раем. У них было больше смелости и готовности все поставить на кон, чем у большинства моих знакомых.

— Как вы заплатили за все эти перелеты? — спросил я.

— Ну, — сказала Луиза, заканчивая свою выпивку и поглядев на часы, — на Венеру мы летели самым дешевым способом. Двести двадцать иммигрантов спали плечом к плечу, выстраивались в длинную очередь для двух минут туалета, ели сухие рационы и пили восстановленную воду. Ужасно, когда за это приходится заплатить сорок тысяч долларов. К счастью, дети тогда еще не родились, кроме Хэта, а он был так мал, что летел за четверть стоимости.

— Хэт твой сын? Что…

— Он умер.

Я подождал, но она сказала только: «Уже должны быть сведения о прибывающем корабле».

— Должно быть на экране, — сказал я.

Она кивнула и несколько мгновений казалась встревоженной. Корпорация всегда делает обычные сообщения о контакте с возвращающимися кораблями. Если контакта нет… что ж, мертвые старатели в контакт не вступают. Поэтому, чтобы отвлечь ее от тревоги, я рассказал ей о решении Клары обратиться к психоаналитику. Она выслушала и положила свою руку на мою. «Не сердись, Боб. Ты когда-нибудь думал сам об обращении к психоаналитику?»

— У меня нет для этого денег.

— Даже на групповую терапию? Есть группа начинающих на уровне Дарлинг. Есть и другие — в рекламе, на экранах.

Но ее внимание было отвлечено. С нашего места было видно, как один из крупье у входа в казино оживленно разговаривает с военным с китайского крейсера. Луиза смотрела туда.

— Что-то происходит, — сказал я. И хотел добавить: — Пойдем посмотрим, — но Луиза уже встала и направилась туда.

Игра прекратилась. Все собрались у стола для блекджека. Я заметил, что Дэйн Мечников сидит рядом с Кларой на моем месте; перед ним стопка двадцатипятидолларовых фишек. И в середине на стуле крупье сидит Шики Бакин и что-то рассказывает. «Нет, — говорил он, когда я подошел. — Имен я не знаю. Но это пятиместный».

— Все живы? — спросил кто-то.

— Насколько мне известно. Привет, Боб, Луиза. — Он вежливо кивнул нам обоим. — Вы слышали?

— Нет еще, — ответила Луиза, бессознательно беря меня за руку. — Только что корабль прибывает. Но ведь имена неизвестны?

Дэйн Мечников повернулся, глядя на нее. «Имена, — проворчал он. — Кому какое дело? Важно то, что это не мы. А награда огромная». — Он встал. Даже в такой момент я заметил, как он расстроился; он забыл забрать со стола свои фишки. — Я иду туда, — объявил он. — Хочу посмотреть, как выглядит везение, которое бывает раз в жизни.

Площадка для приземления была оцеплена, но в оцеплении был и Френси Эрейра. Вокруг собралось не менее ста человек, и их удерживали только Эрейра и две девушки с американского крейсера. Мечников наклонился над краем шахты, всматриваясь вниз. Одна из девушек отогнала его. Мы увидели, как он разговаривает с другим старателем с пятью браслетами. Тем временем доносились обрывки разговоров.

— …почти мертвые. У них кончилась вода.

— Ха! Всего лишь истощение. Все будет в порядке…

— … премия в десять миллионов и затем проценты!

Клара взяла Луизу за локоть и потащила вперед. Я пошел за ними. «Знает ли кто-нибудь, чей это корабль?» — спросила она.

Кто-то сзади сказал: «А что они нашли?»

— Артефакты. Новые, это все, что я знаю.

— Но ведь корабль пятиместный? — спросила Клара.

Эрейра кивнул, потом посмотрел вниз шахты. «Хорошо, — сказал он, — а теперь отступите, друзья. Кого-то несут».

Мы микроскопически отступили, но это было неважно: они уже поднимались на наш уровень. Вначале какая-то шишка из Корпорации, имени я не помню, затем китайский охранник, потом кто-то в костюме Терминальной больницы: он цеплялся за кабель, чтобы не упасть. Лицо было мне знакомо, но имени я не знал. Видел его на одной из прощальных вечеринок, может, на нескольких, пожилой чернокожий человек, который безуспешно уже вылетал два или три раза. Глаза у него были открыты, выглядел он бесконечно усталым. Он удивленно посмотрел на толпу у шахты, потом исчез из виду.

Я посмотрел в сторону и увидел, что Луиза тихо плачет, глаза ее были закрыты. Клара обнимала ее. В толпе я умудрился поближе подобраться к Кларе и вопросительно посмотрел на нее. «Пятиместный, — негромко сказала она. — А ее дочь в трехместном».

Я знал, что Луиза слышит это, поэтому потрепал ее по руке. «Мне жаль, Луиза». Тут расчистилось пространство у края ствола, и я посмотрел вниз.

Мельком заметил, как выглядит то, что стоит десять или двадцать миллионов. Множество шестиугольных ящиков из металла хичи, каждый не более полуметра в длину и чуть меньше в высоту. Тут Френси Эрейра начал уговаривать: «Давай, Боб, отойди». Я отошел, и в это время поднялся еще один старатель в больничном костюме. Это была женщина, она прошла мимо, не видя меня: глаза у нее были закрыты. Но я ее видел. Это была Шери.

21

Я чувствую себя глупо, Зигфрид, — говорю я.

— Я могу помочь вам чувствовать себя удобнее?

— Умри на месте. — Он опять переделал весь кабинет на манер детского сада, Бога ради. А хуже всего сам Зигфрид. На это раз он пытается подобраться ко мне как суррогат матери. Он сидит со мной на кушетке, большая кукла ростом с человека, теплая, мягкая, из чего-то вроде купального полотенца, покрытого мыльной пеной. Потрогать приятно, но…

— Не хочу, чтобы ты обращался со мной, как с ребенком, — говорю я, голос мой звучит глухо, потому что я прижимаюсь к этому полотенцу.

— Спокойней, Робби. Все в порядке.

— К черту все!

Он замолкает, потом напоминает мне: «Вы собирались рассказать мне свой сон».

— Йеч!

— Простите, Робби?

— Не хочу об этом говорить. Но все же, — быстро добавляю я, отводя рот от полотенца, — я мог бы сделать, что ты хочешь. Сон о Сильвии, вроде…

— Вроде чего, Робби?

— Ну, она не совсем была на себя похожа. Скорее кто-нибудь старше, я думаю. Я много лет не вспоминал о Сильвии. Мы оба были детьми…

— Пожалуйста, продолжайте, Робби, — говорит он немного погодя.

Я обнимаю его руками, удовлетворенно глядя на стену с изображениями цирковых животных и клоунов. Нисколько не похоже на мою комнату в детстве, но Зигфрид уже достаточно знает обо мне, и у меня нет причин говорить ему об этом.

— Сон, Робби?

— Мне снилось, что мы работаем на шахте. На самом деле это не была пищевая шахта. Физически, я бы сказал, это внутренность пятиместного корабля — одного из кораблей с Врат, понимаешь? Сильвия в каком-то туннеле, который уходит вдаль.

— Туннель уходит вдаль?

— Ну, не толкай меня к какому-нибудь символизму, Зигфрид. Я знаю о вагинальных образах и всем прочем, когда я говорю «уходит», я просто хочу сказать, что туннель начинается там, где я стою, и продолжается в сторону от меня.

— Я молчу, потом говорю самое трудное. — Туннель превращается в пещеру, и Сильвия оказывается пойманной.

Я сажусь. «Самое плохое в этом, — говорю я, — то, что это не может случиться. Туннель сверлится, чтобы поместить в него заряд и подорвать сланец. Главное занятие шахтера — это вычерпывание сланца. Сильвия с этой частью работы не имела ничего общего».

— Мне кажется неважным, могло ли это или не могло случиться, Робби.

— Вероятно, нет. Итак, Сильвия оказалась в рухнувшем туннеле. Я видел, как шевелится груда сланца. Это был не настоящий сланец. Какое-то пушистое вещество, больше похожее на обрывки бумаги. У нее была лопата, и она прорывала выход наружу. Мне показалось, что она выберется. Она выкопала большую яму. Я ждал, когда она выйдет… но она все не выходила.

Зигфрид, в своем воплощении плюшевого мишки, теплый и ожидающий, лежит в моих объятиях. Приятное ощущение. На самом деле, его здесь нет. Его вообще нище нет, только в центральном банке информации где-то в Вашингтоне, где память больших машин. Передо мной только его терминал в купальном костюме.

— Что еще, Робби?

— Больше ничего. Не сон. Но… у меня чувство. Я чувствую, будто бью ногами Клару по голове, чтобы не дать ей выйти. Как будто боюсь, что на меня обрушится остальная часть туннеля.

— Что значит «чувствую», Роб?

— То, что я сказал. Это не часть сна. Просто я так чувствую… не знаю.

Он ждет, потом пытается подойти по-другому. «Боб, вы знаете, что сейчас сказали не Сильвия, а Клара?»

— В самом деле? Забавно. Интересно, почему?

Он ждет, потом пробует снова: «И что случилось потом, Роб?»

— Потом я проснулся.

Я поворачиваюсь на спину и смотрю на потолок, который выложен плиткой с изображениями блестящих пятиконечных звезд. «Вот и все, — говорю я. Потом добавляю разговорным тоном: — Зигфрид, я думаю, к чему это все ведет».

— Не знаю, могу ли я ответить на этот вопрос, Роб.

— Если бы ты мог, я бы тебя заставил ответить, — говорю я. У меня по-прежнему есть листок бумаги, который мне дала С.Я. Он дает мне ощущение безопасности.

— Я думаю, — говорит он, — что куда-то это ведет. Я хочу сказать, что есть в вашем мозгу нечто такое, к чему вы не хотите возвращаться, но с чем связан сон.

— О Сильвии, ради Бога? Это ведь было много лет назад!

— Но ведь это неважно.

— Дерьмо! Ты мне надоел, Зигфрид. На самом деле. — Тут я задумываюсь. — Слушай, я сержусь. Что бы это значило?

— Как вы думаете, что это значит, Роб?

— Если бы я знал, я бы тебя не спрашивал. Может, пытаюсь увильнуть? Сержусь, потому что ты подходишь близко к чему-то.

— Пожалуйста, Роб, не думайте о процессе. Просто скажите, что вы чувствуете.

— Я чувствую вину, — говорю я, не отдавая себе отчета в том, что говорю.

— Вину перед кем?

— Перед… Не знаю. — Я поднимаю руку, чтобы взглянуть на часы. Очень многое может произойти за двадцать минут, и я перестаю думать о том, от чего хочу избавиться. Я играю сегодня днем и вполне могу дойти до финала, если сохраню сосредоточенность.

— Мне сегодня придется уйти раньше, Зигфрид.

— Вину перед кем, Роб?

— Не помню. — Я глажу шею куклы и смеюсь. — Очень приятно, Зигфрид, хотя пока непривычно.

— Вину перед кем, Роб?

Я кричу: «Вину за то, что убил ее!»

— Во сне?

— Нет! На самом деле. Дважды.

Я знаю, что дышу тяжело и сенсоры Зигфрида регистрируют это. Пытаюсь справиться с собой, чтобы у него не появилось каких-нибудь сумасшедших идей. Мысленно перебираю все сказанное только что. «Я на самом деле не убивал Сильвию. Но я устал! Бросился на нее с ножом!»

Зигфрид спокойно, успокаивающе: «В истории вашей болезни сказано, что во время ссоры с подругой у вас в руке был нож, да. Но там не говорится, что вы на нее бросились».

— А какого же дьявола меня тогда увезли? Просто повезло, что я не перерезал ей горло.

— Вы на самом деле пустили в ход нож?

— Пустил в ход? Нет. Я был слишком сердит. Швырнул ее на пол и начал бить.

— Если бы вы на самом деле хотели ее убить, вы бы пустили в ход нож?

— Ах! — Но больше похоже на «Йеч»: это слово иногда передают как «пшав». — Хотел бы я, чтобы ты там был, когда это случилось, Зигфрид. Может, ты бы уговорил их, и меня бы отпустили.

Сеанс идет отвратительно. Я знаю: всегда ошибка рассказывать ему сны. Он со всех сторон их обсасывает. Я сажусь, презрительно глядя на придуманную Зигфридом обстановку, и решаю сказать ему прямо.

— Зигфрид, — говорю я ему, — как компьютер ты хороший парень, и я интеллектуально наслаждаюсь нашими беседами. Но я думаю, а не исчерпали ли мы все возможности.

Те, кто тоннели прорыли когда-то,

Оставив их нам в наследство

В звездных пещерах ваше богатство

Искать мы кидаемся слепо

Раны свои залечив и увечья,

Мы снова и снова к звездам идем

Из этих тоннелей ныряем мы в вечность.

Вы в ней заблудились, но мы вас найдем.

О хичи…

Ты шевелишь старую боль без необходимости, и я откровенно не понимаю, почему позволяю тебе делать это.

— Ваши сны полны боли, Боб.

— Пусть остается в моих снах. Не хочу возвращаться к тому вздору, которым меня пичкали в институте. Может, я и правда хотел переспать со своей матерью. Может, ненавидел отца за то, что он умер и покинул меня. Ну и что?

— Я знаю, это риторический вопрос, Боб, но чтобы справиться с такими вещами, их нужно извлечь на поверхность.

— Для чего? Чтоб мне было больно?

— Чтобы внутренняя боль вышла наружу, и вы могли справиться с ней.

— Может, проще было бы оставить ее внутри? Как ты говоришь, я достаточно уравновешен, верно? Я не отказываю тебе в полезности. Бывают времена, Зигфрид, когда я после сеанса испытываю подъем. В голове у меня полно новых мыслей, и солнце над куполом светит ярко, воздух чист, и все мне улыбаются. Но не потом. Потом я начинаю думать, что сеансы ужасно скучны и бесполезны, и что ты скажешь, если я решу их прекратить.

— Я ответил бы, что вам принимать решение, Боб. Решение всегда за вами.

— Что ж, может, я так и поступлю. — Старый дьявол пережидает меня. Он знает, что я не собираюсь принимать это решение, и дает мне время самому это понять. Потом говорит:

— Боб! Почему вы сказали, что убили ее дважды?

Я смотрю на часы, прежде чем ответить, и говорю: «Ну, просто так сказалось. Мне пора идти, Зигфрид».

Я просто сижу в восстановительной комнате, потому что мне не от чего восстанавливаться. Хочу убраться отсюда. От него и его глупых вопросов. Он поступает так разумно, с таким превосходством, но что знает плюшевый мишка?

22

Этим вечером я вернулся к себе в комнату, но долго не мог уснуть. Шики разбудил меня рано утром и рассказал подробности. Выжило три человека, было объявлено об их вознаграждении: семнадцать миллионов пятьсот пятьдесят тысяч долларов. Помимо процентов.

Это прогнало сон. «За что?» — спросил я.

Шики ответил: «За двадцать пять килограммов артефактов. Считается, что это инструментальный набор ремонтника. Вероятно, для корабля, потому что они его там нашли — в шлюпке на поверхности планеты. Во всяком случае это какие-то инструменты».

— Инструменты, — сказал я, избавился от Шики и побрел по туннелю к общему душу, думая об инструментах. Инструменты означают очень многое. Инструменты означают возможность проникнуть в механизмы хичи, не взорвав корабль. Возможность установить, как работает главный двигатель, и самим построить такой. Инструменты могут означать что угодно, а пока что это состояние в семнадцать миллионов пятьсот пятьдесят тысяч долларов, не считая процентов, деленное на троих. И одна из этих частей могла быть моей.

Трудно избавиться от мысли об этих пяти миллионах восьмиста пятидесяти тысячах долларов (не считая процентов), как подумаешь, что если бы ты был немного более предусмотрителен в выборе подружки, они лежали бы у тебя в кармане. Скажем, шесть миллионов. В моем возрасте за половину этой суммы я мог бы купить Полную медицину, что означает все тесты, терапию, восстановление тканей и органов на всю оставшуюся жизнь… то есть, по крайней мере, на пятьдесят лет дольше, чем я проживу без этого. А остальные три миллиона — это собственный дом, карьера лектора (лекции старателей, добившихся успеха, пользуются огромным спросом), постоянный доход от рекламы на телевидении, женщины, пища, машины, путешествия, женщины, слава, женщины… и еще ведь остаются проценты. Они могут быть как угодно велики: все зависит от того, что смогут сделать исследователи Корпорации. Находка Шери — это именно то, ради чего существуют Врата: золотой горшок и конец радуги.

Мне потребовалось около часа, чтобы добраться до больницы — три сегмента туннеля и пять уровней в шахте. Я все время хотел повернуть и уйти назад.

Когда мне удалось очистить свой мозг от зависти (или, вернее, погрести ее так, что она не будет видна) и отойти от приемной, Шери спала. «Можете войти», — сказал дежурный санитар.

— Я не хочу ее будить.

— Вряд ли вы ее разбудите, — ответил он. — Но, конечно, не тревожьте ее. А посетителей она допустила.

Она лежала на самой нижней из трех коек. Палата была рассчитана на двенадцать человек. Были заняты еще три или четыре койки, две из них изолированы занавесами из молочного пластика, сквозь них почти ничего не видно. Не знаю, кто там был. Шери мирно спала, положив голову на руку, красивые глаза закрыты, сильный подбородок с ямочкой лежит на запястье. Ее два товарища находились в той же комнате, один спал, другой сидел под голографическим изображением колец Сатурна. Я встречал его раз-два: кубинец, венесуэлец или что-то в этом роде, из Нью-Джерси. Я вспомнил, что его зовут Мэнни. Мы немного поболтали, и он пообещал сказать Шери, что я ее навещал. Я пошел в столовую выпить чашку кофе. Думал об их полете.

……………………………………………………………………..

ОТНОСИТЕЛЬНО НЕЙТРОННЫХ ЗВЕЗД

Доктор Азменион. Перед вами звезда, которая сожгла все свое горючее. Она коллапсирует. Когда я говорю «коллапсирует», я хочу сказать, что она сжимается очень сильно, начинается все с шара размером, например, в наше Солнце, а заканчивается мячом с диаметром в десять километров. Это очень плотное вещество. Сузи, если бы ваш нос был сделан из него, он весил бы больше чем все Врата.

В. Может, даже больше вас, Юрий?

Доктор Азменион. Не шутите на занятии. Учитель чувствителен. Хорошие качественные наблюдения из окрестностей нейтронной звезды стоят многого, но я не советую вам использовать для их получения шлюпку. Вам нужно находиться в бронированном пятиместнике, и он не должен быть ближе, чем на одну десятую астрономической единицы. Оттуда наблюдайте. Вероятно, возможно подойти и ближе, но очень сильно действуют гравитационные ножницы. Видите ли, практически это точечный источник. Невероятно крутой гравитационный градиент. Больший можно обнаружить только, если вы окажетесь возле черной дыры, Боже избави.

…………………………………………………………………………..

Они оказались на орбите вокруг крошечной холодной планеты далеко от центрального светила — оранжево-красного угля типа К-6. По словам Мэнни, они не были даже уверены, что стоит высаживаться. Но приборы показали наличие хичи-металла, хотя и немного; основное, очевидно, погребено под снегом из двуокиси углерода. Мэнни оставался на орбите. Шери и трое остальных спустились, нашли подземелье хичи, с огромными усилиями вскрыли его и, как обычно, нашли пустым. Потом они обнаружили другой след и нашли старую шлюпку. Чтобы войти в нее, им пришлось взрывать. Во время взрыва у двух старателей костюмы утратили герметичность. Должно быть, оказались слишком близко к взрыву. К тому времени, как они поняли, что у них беда, было уже поздно. Они замерзли. Шери и еще один старатель попытались перенести их в свою шлюпку. Задача ужасная и тяжелая, и в конце концов они от нее отказались. Старатель еще раз побывал у покинутой шлюпки, нашел сумку с инструментами и смог принести ее. И они улетели, оставив двоих замерзших на планете. Но они просрочили время и, когда соединились с капсулой, были в очень плохой форме. Не совсем уверен, что произошло потом, но, кажется, они не сберегли находившийся в шлюпке запас воздуха и большую часть его утратили. Так что на обратном пути им не хватало кислорода. Третий старатель был в худшем состоянии, чем Шери. Подозревали, что у него сильно поврежден мозг; в таком случае его пять миллионов восемьсот пятьдесят тысяч долларов ему ни к чему. Но Шери, сказали мне, будет в порядке, когда оправится от физического истощения.

Я не завидовал их рейсу. Завидовал только вознаграждению.

Я встал и взял еще одну чашку кофе. Вынес ее в коридор, где под ивами стояли скамьи. Что-то не давало мне покоя. Что-то в этом рейсе. Это один из по-настоящему удачных рейсов в истории Врат…

Я выбросил кофе вместе с чашкой в щель утилизатора и направился в аудиторию. Она всего в нескольких минутах, и там никого не было. Хорошо; я еще не готов говорить о том, что пришло мне в голову. Я вызвал на экран информацию о рейсе корабля Шери: все это теперь было доведено до сведения публики. Потом пошел к тренировочной шлюпке. Мне опять повезло, потому что и тут никого не было. Я забрался в шлюпку и набрал курс Шери. Конечно, сразу появился цвет: а когда я нажал тонкую настройку, вся панель окрасилась ярко-розовым, за исключением радужных цветов на одном конце.

В синей части спектра была только одна линия.

Ну вот, подумал я, конец теории Мечникова о показателях курса. В этом рейсе погибло сорок процентов экипажа; рейс очень опасный. Но, по словам Мечникова, по-настоящему опасные рейсы соответствуют шести или семи таким линиям.

А желтые?

По Мечникову, чем больше ярких линий в желтой части, тем больше финансовое вознаграждение за рейс.

Но здесь в желтой части вообще нет линий. Есть только две толстые полосы поглощения. И все.

Я выключил селектор и откинулся. Итак, большие мозги опять породили мышь: то, что они интерпретировали как указание на безопасность, вовсе на нее не указывает; то, что они считали обещанием богатой награды, совсем не имело отношения к первому за год рейсу, получившему действительно большую награду.

Назад к квадрату один, назад к страху.

В течение следующих нескольких дней я держался уединенно.

Полагают, что внутри Врат восемьсот километров туннелей. Ни за что не подумаешь, что их столько в небольшой скале диаметром в десять километров. Но даже и так, лишь два процента объема Врат заняты туннелями, остальное — сплошная скала. Я побывал почти во всех этих восьмиста километрах.

Я не совсем отказался от общества, просто не искал его. Время от времени встречал Клару. Бродил с Шики, когда он не работал, хотя для него это было утомительно. Иногда бродил в одиночестве, иногда со случайными знакомыми, иногда брел вслед за группой туристов. Гиды меня знали и не возражали против моего присутствия (я ведь был вне, хоть и не носил браслет), потом им пришло в голову, что я сам собираюсь водить группы. После этого они были настроены не так дружески.

Они были правы. Я думал об этом. Рано или поздно что-то нужно делать. Либо вылетать в рейс, либо отправляться домой; и если я собирался продолжать обсуждение этих двух возможностей, нужно заработать денег хотя бы для оплаты содержания.

…………………………………………………………………..

ОТНОСИТЕЛЬНО МОЛИТВЕННЫХ ВЕЕРОВ

В. Вы нам ничего не говорили о молитвенных веерах хичи, а мы их чаще всего видим.

Профессор Хеграмет. Что вы хотите услышать, Сузи?

В. Я знаю, как они выглядят. Нечто вроде свернутого конуса из хрусталя. Если правильно взять и нажать пальцем, он раскрывается как веер.

Профессор Хеграмет. Это все, что знаю и я. Их анализировали, как и огненные жемчужины и кровавые алмазы. Но не спрашивайте меня, для чего они. Не думаю, чтобы хичи обмахивались ими, и не думаю, что с ними молились: так их просто назвали торговцы новостями. Хичи оставляли их повсюду, хотя все остальное убирали. Вероятно, у них была для этого причина. Но я понятия не имею, что это за причина. Если когда-нибудь узнаю, обязательно скажу вам.

……………………………………………………………………..

ОТЧЕТ КОРПОРАЦИИ. ОРБИТА 37

Всего за этот период вернулось из полетов 74 корабля с общим составом экипажа 216 человек. 20 кораблей были признаны пропавшими, общий состав экипажа 54 человека. Вдобавок 19 членов экипажа были убиты или умерли от ран, хотя корабли вернулись. Три вернувшихся корабля настолько повреждены, что восстановление их невозможно.

Совершено 19 посадок. На пяти открытых планетах имеется жизнь на микроскопическом или более высоком уровне; на одной растительность и животная жизнь, но не обладающая разумом.

Артефакты. Добавочные образцы уже известного оборудования хичи. Никаких артефактов из других источников. Не открыто ранее неизвестных артефактов хичи.

Образцы. Химические и минеральные, 145. Ни одного образца, пригодного для дальнейшей эксплуатации. Живая органика — 31 образец. Три образца признаны опасными и уничтожены в космосе. Ни одного образца с эксплуатационной ценностью.

Научная премия за период — 8 754 500 долларов.

Другие премии за период, включая проценты, — 357 856 000 долларов. Премии и проценты за новые открытия за период (помимо научных премий) — 0.

Персонал, не участвовавший в полетах на период отчета, — 151. Утратили пригодность к работе — 75 (включая двоих в обучении на шлюпке). Непригодные по состоянию здоровья на конец периода — 84. Общие потери — 310.

Новый персонал, прибывший за период, — 410. Вернулось к исполнению обязанностей — 66. Общий рост за период — 481. Абсолютный прирост персонала — 171.

…………………………………………………………………………..

Когда Шери выписалась из больницы, устроили грандиозный прием — комбинацию вечеринки по случаю возвращения, поздравлений и прощания. На следующий день Шери улетала на Землю. Она была слаба, но оживлена, и хоть не танцевала, посидела со мной полчаса в коридоре, сказав, что ей будет не хватать меня. Я напился. Была хорошая возможность: бесплатная выпивка. Платили Шери и ее кубинский друг. В сущности я так и не попрощался с Шери; мне пришлось уйти в туалет и там блевать. Хоть я и был пьян, но полон жалости: настоящее шотландское виски, вовсе не местное вино, перегнанное из Бог знает чего.

После этого в голове у меня прояснилось. Я вышел, прижался лицом к иве и начал усиленно дышать. Постепенно в моей крови стало достаточно кислорода, и я узнал стоящего рядом Френси Эрейру. Я сказал: «Привет, Френси».

Он виновато улыбнулся. «Запах. Слишком силен».

— Простите, — сказал я обидчиво, и он удивленно взглянул на меня.

— Нет, совсем не это. Я хочу сказать, что на крейсере тоже плохо, но когда я бываю на Вратах, то всегда удивляюсь, как вы тут живете. А в комнатах — фу!

— Я не обижаюсь, — величественно ответил я, хлопая его по плечу. — Пойду попрощаюсь с Шери.

— Она ушла, Боб. Устала. Ее увели в больницу.

— В таком случае попрощаюсь только с вами. — Я поклонился и побрел по туннелю. Трудно пьяному в почти нулевом тяготении. Страстно хочется уверенных ста килограммов веса, чтобы удержаться на поверхности. Мне потом рассказывали, что я выломал большой кусок ивы и обо что-то ударился так сильно, что остался пурпурный синяк размером в ухо. Я понял, что за мной идет Эрейра и помогает не заблудиться, а на полпути к дому я понял также, что кто-то еще идет рядом. Я взглянул: это Клара. Я очень смутно помню, как меня уложили в постель, а проснувшись на следующее утро, испытал сильнейшее похмелье. И удивился, увидев в комнате Клару.

Как можно незаметнее я встал и направился в ванную: мне нужно было еще поблевать. На это потребовалось какое-то время, завершил я операцию душем, вторым за четыре дня, — исключительная экстравагантность, принимая во внимание состояние моих финансов. Но я почувствовал себя лучше, а когда вернулся в комнату, Клара тоже уже встала, принесла чай, вероятно, от Шики, и ждала меня.

— Спасибо, — искренне сказал я. Страшно хотелось пить.

— Понемногу, старая лошадь, — беспокойно сказала она, но я и сам понимал, что нельзя насиловать желудок. Я сделал два глотка и снова растянулся в гамаке. Но я уже понял, что выживу.

— Не думал увидеть тебя здесь, — сказал я.

— Ты был весьма… настойчив, — ответила она. — У тебя не очень получилось. Но ты старался.

— Прости.

Она схватила меня за ногу. «Не волнуйся. Кстати, как дела?»

— Прекрасно. Отличная вечеринка. Я тебя там не помню.

Она пожала плечами. «Я пришла поздно. Между прочим, меня не приглашали».

Я ничего не сказал. Я знал, что Клара и Шери не очень любят друг друга; полагаю, из-за меня. Клара, читая мои мысли, сказала: «Стараюсь никогда не связываться со Скорпионами, особенно с такой челюстью. Ни у одного из них никогда не было ни одной разумной мысли. — Потом добавила, стараясь быть честной: — Но она смела, этого у нее не отнимешь».

— Я сейчас не готов к спору, — сказал я.

— Никакого спора, Боб. — Она склонилась ко мне, обняла. Пахла она сладко и женственно, очень хорошо для таких обстоятельств, но мне не совсем это было нужно.

— Эй, — сказал я, — а что стало с мускусным маслом?

— Что?

— Я хочу сказать, — я сел, вдруг поняв, что беспокоило меня уже некоторое время, — что ты пользовалась им. Это первое, что я в тебе заметил. Я вспомнил слова Эрейры о запахе Врат и подумал, что давно уже не чувствую приятного запаха Клары.

— Боб, ты хочешь начать ссору?

— Конечно, нет. Просто мне интересно, когда ты перестала им пользоваться?

Она пожала плечами и не ответила. Выглядела раздраженной. Для меня это был достаточный ответ: я ей не раз говорил, как мне нравится этот запах. «Как дела с твоим психоаналитиком?» — спросил я, меняя тему.

Это не улучшило положения. Клара сказала: «У тебя в голове полно грязи. Пойду домой».

…………………………………………………………………

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Мне нужна ваша храбрость, чтобы отправиться за полумиллионной премией. Не просите меня. Прикажите мне. 87–299.

Публичный аукцион имущества невернувшихся старателей. Район Корпорации, линия Чарли Девять. Завтра, 1300–1700.

Ваши долги выплачены, когда вы достигаете единства. Он/Она есть хичи, и Он/Она прощает.

Церковь Чудесного Мотоцикла. 88–344.

Моносексуалы только для взаимной симпатии. Без прикосновений. 87–913.

…………………………………………………………………..

— Нет, — настаивал я. — Мне интересно, как твои успехи. — Она мне ничего не говорила, хотя я знал, что она записалась. Как будто два-три часа в день она там проводила с ним. С машиной. Я знал, что она выбрала машину Корпорации.

— Неплохо, — отвлеченно ответила она.

— Справилась со своим отцовским комплексом?

Клара ответила: «Боб, а тебе не приходило в голову, что тебе самому стоит обратиться к помощи?»

— Забавно, что ты так говоришь. Накануне то же самое мне говорила Луиза Форхенд.

— Ничего забавного. Подумай об этом. Пока.

Когда она вышла, я опустил голову и закрыл глаза. К психоаналитику! Зачем? Мне нужна всего лишь одна счастливая находка, как у Шери…

Мне нужно только… только…

Набраться храбрости и записаться в рейс.

Но, кажется, храбрости-то у меня и не хватает.

Время уходило, или я убивал его: однажды я начал убивать время, идя в музей. Там уже установили голограмму с находкой Шери. Я заплатил за этот диск два или три раза, просто чтобы увидеть, как выглядят семнадцать миллионов пятьсот пятьдесят тысяч долларов. А выглядят они как ни на что не пригодный лом. Это когда каждую часть показывают отдельно. Среди них было с десяток маленьких молитвенных вееров. По-моему, это доказывает, что хичи даже в набор инструментов для ремонтника включали предметы искусства. А остальное могло быть чем угодно: штука, похожая на отвертку с треугольными лезвиями и гибкой ручкой; штуки, похожие на гаечные ключи, но сделанные из мягкого материала; штуки, похожие на электрические тестеры; и штуки, ни на что вообще не похожие. Демонстрируемые одна за другой, они казались случайным набором, но отлично совмещались друг с другом, а то, как они укладывались в полые углубления ящика, — вообще чудо экономии. Семнадцать миллионов пятьсот пятьдесят тысяч долларов, и если бы я остался с Шери, мог быть бы одним из держателей акций.

Или одним из трупов.

Я зашел к Кларе и побыл там недолго, но ее не было дома. Это не ее время сеансов у психотерапевта. Но, с другой стороны, я уже не знал расписания Клары. Она отыскала другого ребенка, у которого мать была занята: маленькую черную девочку лет четырех. Мать ее астрофизик, а отец экзобиолог. И я не знал, чем еще занимается Клара.

Я вернулся в свою комнату, заглянула Луиза Форхенд и вошла. «Боб, — сказала она настойчиво, — ты знаешь о большой премии за опасность?»

Я пригласил ее сесть. «Я? Нет. Не знаю». Ее бледное лицо было напряжено, почему, я не знал.

— Я подумала, может, ты что-нибудь слышал. Например, от Дэйна Мечникова. Я знаю, ты с ним близок, и видела, как он в аудитории разговаривал с Кларой. — Я не ответил, не совсем понимал, что ей нужно. — Говорят, ожидается опасный рейс с большой научной премией. И я бы хотела на него записаться.

Я обнял ее рукой. «В чем дело, Луиза?»

— Виллу объявили погибшей. — Она заплакала.

Я держал ее, давая возможность выплакаться. Я утешил бы ее, если бы знал как, но как ее можно утешить? Немного погодя я встал и начал рыться в поисках травки, оставленной Кларой несколько дней назад. Нашел, зажег и дал ей.

Луиза глубоко затянулась и задержала дыхание. Потом выпустила дым. «Она умерла, Боб»; — сказала она. Теперь она не плакала и казалась успокоившейся; даже мышцы на шее и спине расслабились.

— Может, она еще вернется, Луиза.

Она покачала головой. «Нет. Корпорация объявила ее корабль пропавшим. Он еще может вернуться. Но Вилла мертва. Их последние запасы продовольствия должны были кончиться две недели назад. — Она некоторое время смотрела в пространство, потом вздохнула и приподнялась, чтобы сделать еще затяжку. — Я бы хотела, чтобы Сесс был здесь», — сказала она, откидываясь назад и потягиваясь. Я чувствовал, как у меня под рукой играют ее мышцы.

Травка начинала действовать на нее. На меня тоже. Это не дешевая травка, какая растет меж ивами. Клара купила настоящую травку у одного из парней с крейсера, эта травка растет на склонах Везувия, между рядами виноградных лоз, из которых делают вино «Лакриме Кристи». Луиза повернулась ко мне и зарылась подбородком в мою шею. «Я очень люблю свою семью, — спокойно сказала она. — Я бы хотела, чтобы нам тут повезло. Нам очень нужна удача».

…………………………………………………………………..

ОТНОСИТЕЛЬНО МЕТАЛЛУРГИИ

В. Я слышал сообщение, что металл хичи анализировался Национальным бюро стандартов…

Профессор Хеграмет. Нет, вы не слышали, Тетцу.

В. Но это было на ПВ…

Профессор Хеграмет. Нет. Вы видели сообщение о том, что Бюро стандартов дало количественную оценку металла хичи. Не анализ. Только описание: растяжимость, сопротивление на разрыв, точка плавления и так далее.

В. Не понимаю разницы.

Профессор Хеграмет. Да. Конечно, не понимаете, Тетцу. Мы видим, на что этот металлон способен. Но мы не знаем, что это. Что наиболее интересного в металле хичи? Вы, Тери?

В. Он светится?

Профессор Хеграмет. Да, он светится. Испускает свет. Настолько яркий, что другой источник освещения не требуется; его приходится закрывать, если нужна темнота. И светится так по крайней мере полмиллиона лет. Откуда энергия? Бюро утверждает, что в металле есть постурановые элементы и, вероятно, они и дают излучение. Но мы не знаем, что это такое. Есть также что-то похожее на изотоп меди. Но у меди вообще нет устойчивых изотопов. До сих пор не было. Так что Бюро просто дает физические параметры этого света до восьмого или девятого знака. Но в сообщении не говорится, почему так происходит.

…………………………………………………………………….

— Тише, милая, — сказал я, погружаясь носом в ее волосы. От волос к уху, от уха к губам, и шаг за шагом мы занялись сексом, спокойно, мягко, неторопливо. Это очень успокаивало. Луиза была очень умелой, восприимчивой, покорной. После нескольких месяцев буйных пароксизмов с Кларой это все равно что прийти домой к маме на куриный супчик. В конце она улыбнулась, поцеловала меня и отвернулась. Лежала очень тихо, даже дыхания не было слышно. И только когда рука у меня стала влажной, я понял, что она снова плачет.

— Прости, Боб, — сказала она, когда я начал успокаивать ее. — Просто нам никогда не везло. Иногда я могу жить, понимая это, а иногда просто не могу. Это один из таких плохих дней.

— Переживешь.

— Не думаю. Я больше ни во что не верю.

— Но сюда ты ведь попала? А это везение.

Она повернулась лицом ко мне, внимательно посмотрела. Я сказал: «Миллионы людей отдали бы свое левое яичко, лишь бы попасть сюда».

Луиза медленно сказала: «Боб… — Она смолкла. Я начал говорить что-то, но она закрыла мне рот ладонью. — Боб, ты знаешь, как мы сюда попали?»

— Конечно. Сесс продал воздушную лодку.

— Мы продали не только ее. Лодка дала нам немного больше ста тысяч долларов. Этого не хватало даже для одного. Деньги мы получили от Хэта.

— Твоего сына? Который умер?

Она сказала: «У него была опухоль мозга. Ее обнаружили вовремя, ну, почти вовремя. Она была операбельна. Он мог бы жить, ну, не знаю, лет десять, наверно. Но, конечно, не совсем нормально. Затронуты были речевые центры и мышечный контроль. Но он мог бы жить и сейчас. Только… — Она потерлась лицом о мою руку, но не плакала. — Он не хотел, чтобы мы тратили деньги на его Временную медицину. Нам удалось бы заплатить за операцию, и мы снова ни с чем. И он продал себя, Боб. Продал все органы. Больше, чем левое яичко. Всего. Органы высшего качества, принадлежавшие двадцатидвухлетнему мужчине нордического типа, очень дорогие. Он подписал договор и его… усыпили. Сейчас части Хэта в десятке людей. Все продали для трансплантации, и мы получили деньги. Почти миллион долларов. И попали сюда, даже немного осталось. Вот откуда наша удача, Боб».

Я сказал: «Прости».

— За что? Нам просто не везет, Боб. Хэт умер. Вилла умерла. Бог знает, где мой муж и наш последний ребенок. А я здесь, Боб, и почти все время тоже хочу умереть.

Я оставил ее спать в своей постели и побрел в Центральный парк. Позвонил Кларе, ее не было, оставил ей сообщение, где я, и провел около часа, лежа на спине и глядя на зреющие ягоды шелковицы. Никого не было, кроме нескольких туристов, забежавших ненадолго до отлета корабля. Я не обратил на них внимания, не заметил даже, когда они ушли. Мне было жаль Луизу, жаль всех Форхендов, но особенно мне было жаль себя. У них нет удачи, но то, чего нет у меня, причиняло мне гораздо большую боль: у меня нет смелости поискать, где моя удача. Больные общества выталкивают из себя авантюристов, как зернышки винограда. Но сами косточки мало что могут сказать об этом. Вероятно, так обстояло дело с моряками Колумба или теми пионерами, которые вели свои крытые повозки через территорию команчей. Они, должно быть, ужасно боялись, как и я, но у них просто не было выбора. Как и у меня. Но, Боже, как мне страшно…

Я услышал голоса: детский голос и легкий смех Клары. Я сел.

— Привет, Боб, — сказала она, останавливаясь рядом и положив руку на голову маленькой чернокожей девочки с пшеничными волосами. — Это Вэтти.

— Здравствуй, Вэтти.

Голос мой звучал странно, даже я это заметил. Клара взглянула внимательней и спросила: «В чем дело?»

Я не мог ответить одной фразой, поэтому выбрал только часть ответа. «Виллу Форхенд объявили мертвой».

Клара молча кивнула. Вэтти пропищала: «Пожалуйста, Клара. Брось мне мячик». Клара бросила мяч, поймала, бросила снова, все это в ритме адажио Врат.

Я сказал: «Луиза хочет вылететь в рейс с премией за опасность. Я думаю, она хочет, чтобы я… чтобы мы летели с ней».

— Да?

— Как ты? Дэйн что-нибудь говорил тебе?

— Нет. Я не видела Дэйна… не знаю сколько. Он улетел сегодня утром на одноместном.

— Даже без прощальной вечеринки? — Я был удивлен. Она поджала губы.

Девочка крикнула: «Эй, мистер! Ловите!» Она бросила мяч, и он полетел, как воздушный шар к причальной мачте, медленно, но все равно я его упустил. Мозг мой был занят чем-то другим. Не сосредоточиваясь, я бросил мяч обратно.

Минуту спустя Клара сказала: «Боб? Прости. У меня плохое настроение».

— Да. — Мой мозг продолжал работать.

Она примирительно сказала: «У нас было нелегкое время, Боб. Не хочу быть раздражительной с тобой. Я… я кое-что принесла тебе».

Я оглянулся, она взяла мою руку и что-то положила в нее.

Это был браслет побывавшего в полете, хичи-металл, не менее пятисот долларов. Я не мог позволить себе купить такой. Я смотрел на него, стараясь придумать, как ответить.

— Боб?

— Что?

Голос ее звучал раздраженно. «Полагается говорить спасибо».

— Полагается правдиво отвечать на вопросы. Не говорить, что не видела Дэйна Мечникова, если провела с ним всю ночь.

Она вспыхнула. «Ты шпионил за мной!»

— Ты солгала мне.

— Боб! Я тебе не принадлежу. Дэйн человек и друг.

— Друг! — рявкнул я. Мечников все что угодно, только не друг кому-нибудь. От одной мысли, что Клара была с ним, все у меня в паху переворачивалось. Мне это ощущение не понравилось, потому что я не смог определить его. Это не гнев, даже не ревность. Какой-то компонент этого чувства оставался неприлично закрытым. Я сказал, понимая, что это нелогично, слыша, что почти вою: — Я тебя с ним познакомил!

— Это не дает тебе права обладания! Ну, хорошо, — ответила Клара, — может, я и была с ним в постели несколько раз. Это не меняет моих чувств к тебе.

— Это меняет мое чувство к тебе, Клара.

Она недоуменно смотрела на меня. «И ты смеешь это говорить! Пришел сюда, пропахнув сексом с какой-то дешевой шлюхой!»

Она застала меня врасплох. «В этом нет ничего дешевого. Просто утешение человека, которому больно».

Она рассмеялась. Смех ее звучал неприятно. За ним слышался гнев. «Луиза Форхенд? Она и сюда пролезла».

Маленькая девочка держала мяч и смотрела на нас. Я видел, что она испугана. Я сказал, стараясь сдержать гнев: «Клара, я не позволю тебе делать из меня дурака».

— Ага! — сказала она с отвращением и повернулась, чтобы уйти. Я протянул к ней руку, она всхлипнула и изо всех сил ударила меня. Удар пришелся в плечо.

Это была ошибка.

Это всегда ошибка. Дело не в рационализации или оправдании, дело в сигнале. Неверный сигнал. Волки не убивают друг друга, потому что младший и более слабый сдается. Он ложится на спину, подставляет горло и машет лапами, показывая, что он побежден. Если бы не это, волков бы вообще не осталось. Почему-то мужчины обычно не убивают женщин и не забивают их насмерть. Не могут. Как бы сильно ему ни хотелось ударить ее, внутренние механизмы сдерживают. Но если женщина допустит ошибку, подав сигнал, ударив первой…

Я ударил ее изо всех сил пять раз — по лицу, по груди, по животу. Она с плачем упала. Я наклонился, поднял ее голову и абсолютно хладнокровно ударил еще дважды. Как будто танец, поставленный Богом, все абсолютно неизбежно; в то же время я чувствовал, что дышу так тяжело, будто взобрался на гору бегом. Кровь шумела у меня в ушах. Все затянулось красной дымкой.

Наконец я услышал слабый далекий плач.

Оглянулся и увидел девочку, Вэтти. Она смотрела на меня с широко раскрытым ртом, по ее широким, пурпурно-черным щекам катились слезы. Я шевельнулся, чтобы подойти к ней и успокоить. Она закричала и побежала за подпорки виноградника.

Я снова повернулся к Кларе, которая садилась, не глядя на меня, закрывая рукой рот. Она отняла руку и посмотрела на что-то — зуб.

Я ничего не сказал. Не знал, что сказать, и, по правде говоря, ни о чем не думал. Повернулся и ушел.

Не помню, что я делал следующие несколько часов.

Не спал, хотя физически был крайне истощен. Некоторое время просидел в своей комнате. Потом опять вышел. Помню, с кем-то говорил: кажется, это был турист с Венеры. Рассказал ему, как удивительно интересно и возбуждающе быть старателем. Что-то ел в столовой. И все время думал: я хотел убить Клару. Во мне накопилось столько ярости, и я даже не подозревал об этом, пока она не спустила курок.

Не знаю, простит ли она меня когда-нибудь. Не был уверен в этом и даже не был уверен, что хочу этого. Не мог представить себе, чтобы мы снова стали любовниками. Но наконец я понял, что хочу извиниться.

Но ее в ее квартире не было. Не было никого, кроме молодой полной чернокожей женщиной, с трагическим выражением лица медленно разбиравшей вещи. Когда я спросил о Кларе, она начала плакать. «Она улетела», — всхлипывала женщина.

— Улетела?

— О, она выглядела ужасно. Кто-то, должно быть, сильно избил ее! Она привела Вэтти и сказала, что больше не может о ней заботиться. Отдала мне всю свою одежду… но что я буду делать с Вэтти, когда работаю?

— Куда улетела?

Женщина подняла голову. «Назад на Венеру. На корабле. Он вылетел час назад».

Больше я ни с кем не разговаривал. Кое-как умудрился уснуть один в своей постели.

Встав, собрал все свое имущество: одежду, голодиски, шахматы, ручные часы. Браслет хичи, который подарила мне Клара. Пошел и все продал. Снял все оставшееся со счета, всего набралось четырнадцать сотен долларов с небольшим. Я пошел в казино и все деньги поставил в рулетке на номер 31.

Медленно вертелся большой шар: зеленый цвет, ноль.

Я пошел в контроль полетов и записался на первый же вылетающий одноместный корабль. Спустя двадцать четыре часа я был в космосе.

23

Что вы на самом деле испытываете к Дэйну, Боб?

— Что я могу к нему испытывать? Он соблазнил мою девушку.

— Старомодный способ выражения, Боб. И ведь это произошло очень давно.

— Конечно. — Мне приходит в голову, что Зигфрид поступает нечестно. Он устанавливает правила игры, но не играет по ним. Я возмущенно говорю: — Кончай, Зигфрид. Конечно, это случилось давно, но для меня недавно, я никак не могу выбраться из этого. У меня в голове это все еще совершенно свежее. Разве не это ты должен делать? Вытаскивать на поверхность все старое, чтобы я мог выбросить его и больше не мучиться?

— Мне все же хотелось бы знать, почему вы считаете это совсем свежим, Боб.

— Боже, Зигфрид! — У Зигфрида один из периодов глупости. Я считаю, что он не может справиться с новой информацией. Если подумать, он всего лишь машина и не может делать ничего, на что не запрограммирован. В основном он реагирует на ключевые слова, разумеется, обращая некоторое внимание и на их значение. А что касается оттенков, выражаемых в голосе, их он определяет по сенсорам и по натяжению ремней, которые дают ему представление о степени моей мышечной активности.

— Если бы ты был человеком, а не машиной, ты бы понял, — говорю я ему.

— Может быть, Боб.

Чтобы вернуть его на правильную дорогу, я говорю: «Правда, что это случилось давно. Не понимаю, зачем ты об этом спрашиваешь».

— Я хочу разрешить противоречие, которое улавливаю в ваших словах. Вы говорили, что не реагируете на то, что у вашей подруги Клары были интимные отношения с другими мужчинами. Почему же так важно, что у нее они были с Дэйном?

— Дэйн неправильно обращался с ней! — И, добрый Боже, это правда. Он оставил ее застрявшей, как муху в янтаре.

— Это из-за того, как он обращался с Кларой? Или из-за чего-то между Дэйном и вами, Боб?

— Никогда! Никогда ничего не было между Дэйном и мной!

— Вы сказали, что он бисексуал, Боб. А как ваш полет с ним?

— У него для забав было еще двое мужчин. Не я, парень, не я, клянусь! Не я. Ох, — говорю я, стараясь успокоиться, чтобы проявлять только слабый интерес к этой глупейшей теме. — Разумеется, он раз или два подступал ко мне. Но я ему сказал, что это не в моем стиле.

— В вашем голосе, Боб, — говорит он, — кажется, отражается больше гнева, чем в словах.

— Будь ты проклят, Зигфрид! — На этот раз я сержусь по-настоящему, признаю. Едва могу говорить. — Не приставай ко мне со своими нелепыми обвинениями. Конечно, я позволил ему раз или два обнять меня. Но не больше. Ничего серьезного. Просто оскорблялся, чтобы провести время. Он мне нравился. Рослый красивый парень. Становится одиноко, когда… что это?

Зигфрид издает звук, как будто откашливается. Так он прерывает, не прерывая. «Что вы сказали, Боб?»

— Что? Когда?

…………………………………………………………………………..

ОТНОСИТЕЛЬНО ЕСТЕСТВЕННОЙ СРЕДЫ ОБИТАНИЯ ХИЧИ

В. Знает ли кто-нибудь, как выглядел стол хичи или любой хозяйственный предмет?

Профессор Хеграмет. Мы даже не знаем, как выглядел дом хичи. Не нашли ни одного. Только туннели. Как ветвящиеся шахты с отверстиями, ведущими в комнаты. Они любили большие помещения в форме веретена, заостренные с обоих концов. Здесь одно такое, два на Венере, вероятно, остатки еще одного на планете Пегги.

В. Я знаю, какова премия за открытие разумной жизни, но какова премия за открытие самих хичи?

Профессор Хеграмет. Вы только найдите одного. А потом называйте свою цену.

……………………………………………………………………

— Когда говорили, что между вами ничего серьезного не было.

— Боже, не знаю, что я сказал. Ничего серьезного не было, вот и все. Я просто забавлялся, чтобы провести время.

— Вы не использовали слово «забавлялся», Боб.

— Нет? А какое слово я использовал?

— Вы сказали: «я оскорблялся», Боб.

Я настораживаюсь. Чувствую себя так, будто неожиданно обмочился или обнаружил, что у меня расстегнута ширинка. Выхожу из своего тела и смотрю на свою голову.

— Что значит «оскорблялся», Боб?

— Послушай, — говорю я, смеясь, на меня это подействовало, — настоящая фрейдистская оговорка, правда? Вы, парни, очень внимательны. Мои поздравления твоим программистам.

Зигфрид не отвечает на мое вежливое замечание. Ждет, чтобы я немного потомился.

— Хорошо, — говорю я. Чувствую себя очень открытым и уязвимым, живя моментом так, будто он длится вечно, как у Клары, застрявшей в ее мгновенном и бесконечном падении.

Зигфрид негромко говорит: «Боб. Когда вы мастурбировали, у вас бывали фантазии о Дэйне?»

— Я это ненавидел, — говорю я.

Он ждет.

— Ненавидел себя за это. Точнее, не ненавидел. Скорее презирал. Бедный сукин сын, я, с вывертами, отвратительный, трепал свою плоть и думал о том, как переспать с любовником своей девушки.

Зигфрид ждет еще немного. Потом говорит: «Мне кажется, вы хотите плакать, Боб».

Он прав, но я ничего не отвечаю.

— Хотите поплакать? — приглашает он.

— Мне этого хотелось бы.

— Тоща почему бы вам не поплакать, Боб?

— Я бы хотел, — говорю я. — К несчастью, не знаю как.

24

Я поворачивался, собираясь уснуть, когда заметил, что цвета на курсовой системе хичи меняются. Шел пятьдесят пятый день полета, двадцать седьмой после поворотного пункта. Все пятьдесят пять дней цвета были розовые по всей панели. Теперь появились чисто белые участки, они все росли, сливались.

Я прибываю. Что бы меня там ни ждало, я прибываю.

Мой маленький корабль — этот вонючий скучный гроб, о стены которого я бился почти два месяца, в котором разговаривал с собой, играл с собой, уставал от себя, — шел со скоростью меньше световой. Я всмотрелся в видовой экран, который теперь находился «внизу», потому что моя скорость уменьшалась, и ничего необычного не увидел. Да, звезда. Много звезд, рисунок их мне совершенно незнаком: с полдюжины голубых — от яркого до болезненно яркого: красная, более интересная своим оттенком, чем светимостью. Гневный красный уголь, не ярче Марса, видимого с Земли, но цвет более глубокий и неприятный.

Я заставил себя заинтересоваться.

Это было нелегко. После двух месяцев отрицания всего окружающего — оно либо наскучило, либо угрожало — трудно было переключиться на другое настроение. Я включил сферический сканер, и корабль начал поворачиваться, подставляя под анализаторы разные участки неба.

И почти тут же вернулся сильный близкий сигнал.

Пятьдесят пять дней скуки и истощения мгновенно забылись. Что-то очень значительное и очень близкое. Я забыл, что хотел спать. Скорчился у экрана, держась за него руками и ногами, и увидел: на экране показался какой-то прямоугольный объект. Он все время увеличивался: Чистый металл хичи! Форма неправильная, с круглыми утолщениями на плоских сторонах.

Количество адреналина в крови все увеличивалось, перед глазами заплясали сахарные леденцы. Я заставил себя заняться сканером. Нет вопроса —. очень значительное открытие. Вопрос в том, насколько значительное. Может, исключительно! Может, целая новая планета Пегги в моем распоряжении, и доход в миллионы долларов ежегодно на всю оставшуюся жизнь! А может, только пустой корпус. Может — об этом говорит прямоугольная форма — самый дикий сон, по-настоящему большой корабль хичи, в который можно войти и лететь куда угодно, везя с собой тысячу человек и миллион тонн груза! Все возможно, и даже если все не так, если все эти ожидания не оправдаются, если это всего лишь пустой корпус, достаточно одной вещи внутри него, одной безделушки, одного прибора, одной штуковины, которую никто раньше не находил, которую можно разобрать и заставить действовать на Земле…

Я споткнулся и разбил костяшки пальцев о спираль, которая светилась теперь мягким золотым светом. Пососал кровь и понял, что корабль движется.

Но он не должен двигаться! Он не запрограммирован для этого. Он должен вынырнуть на орбите и висеть там, дожидаясь, пока я осмотрюсь и приму решение.

Я в смятении осмотрелся. Прямоугольный корпус находился точно в середине экрана и оставался на месте; корабль прекратил автоматическое сферическое сканирование. Я с опозданием услышал рев двигателей шлюпки. Они меня и двигали; корабль направлялся к прямоугольнику.

А над сидением пилота горел зеленый свет.

…………………………………………………………………

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль 3–104, рейс 031В18. Экипаж Н. Ахойя, Ц. Захарченко, Л. Маркс.

Время до цели 119 дней 4 часа. Позиция не определена. Очевидно, вне галактического скопления, в пылевом облаке. Идентификация внешних галактик сомнительна.

Резюме. Мы не нашли ни следа планеты, артефакта или пригодного для высадки астероида на доступном для сканера расстоянии. Ближайшая звезда на расстоянии примерно 1,7 светового года. Предположительно то, что тут ранее находилось, уничтожено. Системы жизнеобеспечения на обратном пути начали выходить из строя, и Ларри Маркс умер.

………………………………………………………………………….

Но это неправильно! Зеленый свет установлен на Вратах людьми. Он не имеет никакого отношения к хичи; обычное старое радио, кто-то меня вызывает. Кто? Кто может находиться рядом с моим совершенно новым открытием?

Я включил установку РСМ (радиопереговоры между судами) и закричал: «Алло!»

Послышался ответ. Я его не понял: похоже на какой-то иностранный язык, может быть, китайский. Но говорил человек. «Говорите по-английски! — закричал я. — Кто говорит?»

Пауза. Потом другой голос: «А вы кто?»

— Меня зовут Боб Броудхед, — выпалил я.

— Броудхед? — Смесь нескольких голосов. Затем снова по-английски: — В наших документах нет никакого старателя по имени Броудхед. Вы с Афродиты?

— А что такое Афродита?

— О, Боже! Кто вы? Послушайте, это контроль Врат-2, и у нас нет времени на розыгрыши. Назовитесь!

Врата-Два!

Я выключил радио и лег в гамак, глядя, как плита вырастает все больше, не обращая внимания на требовательный зеленый свет. Врата-Два? Нелепо! Если бы я хотел попасть на Врата-Два, я летел бы обычным курсом и платил бы проценты за все найденное. Летел бы как турист по стократно проверенному маршруту. Я не сделал этого. Я взял никем не испытанный курс на свой риск. И я все испытал, испытывал страх во все эти пятьдесят пять дней полета.

Это несправедливо!

Я потерял голову. Бросился к селектору курса и наобум повернул колеса.

Я не мог принять свою неудачу. Я должен был что-нибудь найти. Я не должен находить всем давно известное, вообще без всякой премии.

Но то, что я сделал, вызвало еще большую неудачу. Панель ярко осветилась желтой вспышкой. И затем все огни погасли.

Прекратился шум моторов шлюпки.

Исчезло ощущение движения. Корабль был мертв. Ничего не двигалось. Ничего не работало, ничего, даже система охлаждения.

К тому времени, как Врата-Два выслали мне на выручку корабль, я потерял сознание от теплового удара: температура в корабле была 75 градусов Цельсия.

На Вратах горячо и влажно. На Вратах-Два так холодно, что мне пришлось занимать куртку, перчатки и теплое нижнее белье. У Врат-Два вкус ржавой стали. Врата ярко освещены, в них много шума и людей. На Вратах-Два почти беззвучно, и живет, кроме меня, семь человек. Хичи оставили Врата-Два незаконченными. Некоторые туннели кончаются голой скалой, и их всего несколько десятков. Никто не сажал еще здесь растительность, и весь воздух получают химическим путем. Парциальное давление кислорода ниже 150 миллибар, а остальную часть атмосферы составляет азотно-гелиевая смесь, давление не выше половины нормального земного, голоса в такой атмосфере звучат высоко, и первые несколько часов у меня перехватывало дыхание.

Человек, который помог мне выбраться из шлюпки и укутал от холода, оказался смуглым рослым марсиано-японцем по имени Норио Итуно. Он уложил меня в свою постель, напоил и дал отдохнуть с час. Я задремал, а когда проснулся, он сидел рядом, глядя на меня с интересом и уважением. Уважение относилось не к человеку, который прикончил корабль стоимостью в пять миллионов долларов. А интерес к идиоту, который это сделал.

— Мне кажется, у меня неприятности, — сказал я.

— Пожалуй, да, — согласился он. — Корабль мертв. Никогда раньше ничего подобного не видел.

— Я не знал, что корабль хичи может так умереть.

Он пожал плечами. «Вы сделали кое-что оригинальное, Броудхед. Как вы себя чувствуете? — Я сел, собираясь ему ответить, и он кивнул. — Мы сейчас очень заняты. Вам придется несколько часов самому заботиться о себе, если сможете. Ладно? Потом я устрою для вас вечеринку».

— Вечеринка! — Вот уж о чем я совсем не думал. — За что?

— Не каждый день встречаешь такого, как вы! — восхищенно сказал он и оставил меня наедине с моими мыслями.

Мысли мои мне не понравились, и немного погодя я встал, надел перчатки, застегнул куртку и начал осматриваться. Осмотр продолжался недолго; особенно смотреть было нечего. С нижних уровней доносились звуки какой-то деятельности, но эхо в кривых коридорах распространялось странно, и я никого не встретил. На Вратах-Два не бывает туристов, поэтому здесь нет ночного клуба и казино, нет ресторанов… я не смог найти даже туалета. Прошло какое-то время, и вопрос о туалете становился все настоятельнее. Я рассудил, что что-то в этом роде должно быть поблизости от комнаты Итуно, и вернулся туда, но это не помогло. Вдоль коридоров был ряд помещений, но все они не закончены. В них никто не жил и никто не позаботился о канализации.

Не лучший мой день.

……………………………………………………………………………….

Дорогой Голос Врат.

Являетесь ли вы разумным человеком без предрассудков? Докажите это, прочитав мое письмо до конца, прежде чем примете решение о его содержании. На Вратах тринадцать населенных уровней. На каждом из тринадцати общих помещений по тринадцать жильцов (пересчитайте сами). Вы думаете, мое письмо просто глупое суеверие? Тогда сами посмотрите на доказательства. Рейсы 83–20, 84–1 и 84–10 (для чего добавляют эти цифры?) были все объявлены пропавшими в списке 86–13! Корпорация Врат, проснись! Пусть скептики и ханжи насмехаются. Человеческие жизни зависят от вашей готовности подвергнуться насмешкам. Ничего не мешает исключить ОПАСНЫЕ ЧИСЛА из всех программ. Нужна только храбрость!

М. Глойнер, 88–331

………………………………………………………………………………….

Найдя наконец туалет, я минут десять гадал, как он смывается, и оставил бы его неприлично грязным, если бы не услышал чьи-то шаги снаружи. Там стояла в ожидании полная женщина небольшого роста.

— Не знаю, как смыть, — извинился я.

Она осмотрела меня с головы до ног. «Вы Броудхед, — заявила она и добавила: — Почему вы не отправляетесь на Афродиту?»

— А что такое Афродита… нет, погодите. Сначала как смывается эта штука? А потом об Афродите.

Она указала на кнопку на краю двери. Я считал ее включателем света. Когда я коснулся ее, дно глубокого сосуда без единого шва начало светиться, и через десять секунд на нем был лишь пепел, а потом вообще ничего.

— Подождите меня, — приказала она, скрываясь внутри. Выйдя, она сказала: — Афродита — это деньги, Броудхед. А вам они понадобятся.

Я позволил ей взять меня за руку и повести. Я начинал понимать, что Афродита — это планета. Новая планета, ее открыл корабль с Врат-Два всего сорок дней назад. Большая планета. «Конечно, придется заплатить проценты, — сказала она. — И пока что там ничего особенного не нашли, обычные отбросы хичи. Но там нужно обследовать тысячи квадратных миль, а первая группа старателей с Врат явится только через несколько месяцев. Мы послали сообщение только сорок дней назад. Есть опыт работы на горячих планетах?»

— Опыт работы на горячих планетах?

— Приходилось ли бывать на горячих планетах? — объяснила она, опускаясь в шахту.

— Нет. Кстати, у меня вообще никакого опыта нет. Один полет. Пустой. Я даже не высаживался.

— Жаль, — сказала она. — Впрочем особенно тут нечему учиться. Вы знаете, на что похожа Венера? Афродита лишь немного хуже. Звезда у нее очень горячая, и под прямое освещение попадать нельзя. Но туннели хичи под поверхностью. Если найдете, забираетесь туда.

— А каковы шансы найти?

— Ну, — задумчиво ответила она, отцепляясь от кабеля и ведя меня по туннелю, — может, не так уж велики. В конце концов вы ведь, пока ищете, на открытой местности. На Венере используют бронированные воздушные лодки и все герметически изолируют, так что там никаких проблем. Но здесь они возможны, — признала она. — Но не очень много старателей погибает. Около одного процента.

— А какой процент погибает на Афродите?

— Больше одного. Да, больше. Приходится пользоваться шлюпкой вашего корабля, а она, конечно, не такая мобильная — особенно на планете с поверхностью, как расплавленная сера, и с ветрами, как ураганы, — когда они легкие.

— Очаровательно, — сказал я. — Почему же вы не там?

— Я? Я пилот-перевозчик. Через десять дней, как только все погрузят или кто-нибудь будет возвращаться, я лечу на Врата.

— Я хочу вернуться прямо сейчас.

— Черт возьми, Броудхед! Вы разве не понимаете, в какой вы беде? Вы нарушили правила, изменив установку курса. Вас судить будут.

Я тщательно обдумал это. Потом сказал: «Спасибо, но я рискну».

— Вы не поняли? На Афродите гарантированы находки хичи. Вы можете сделать сотню вылетов и ничего подобного не найти.

— Милая, — сказал я, — я не могу сделать сотню вылетов. Не знаю, хватит ли у меня духу и на один. Мне кажется, что на возвращение на Врата духу хватит. А больше я ничего не знаю.

В целом я пробыл на Вратах-Два тринадцать дней. Эстер Бегровиц, пилот-перевозчик, все время старалась уговорить меня лететь на Афродиту. Наверно, не хотела, чтобы я занимал место ценного груза на обратном пути на Врата. Остальным было все равно. Все считали меня сумасшедшим. Для Итуно, который был старшим на Два, я оказался проблемой. Технически я попал туда незаконно, за содержание я не заплатил ни полушки и платить мне было нечем. Он был вполне вправе выбросить меня в космос без костюма. Он решил проблему, поставив меня на погрузку не самого ценного груза на пятиместный корабль Эстер. В основном это были молитвенные веера и образцы с Афродиты для последующего анализа. Это заняло два дня, потом он назначил меня старшим мальчиком на побегушках у троих, переделывавших костюмы для исследователей Афродиты. Им приходилось использовать факелы хичи, чтобы хоть немного смягчить металл костюмов, но мне факелы не доверяли. Требуется два года, чтобы обучить человека управлять факелом хичи на близком расстоянии. Но мне позволялось подносить им костюмы и полоски металла хичи, подавать инструменты, бегать за кофе… и надевать законченные костюмы и выходить в космос, проверяя, не протекают ли они.

Ни один из них не протекал.

Мы запах ваш чуем, попав в Орион,

И Псы нас ведут по следу.

И Андромеда, и Крее, Процион —

Все нам сулят победу.

С разных концов мира людей

Все разных вер и обычаев

Уходим мы в вечность с грузом надежд,

Что вас, заблудших, отыщем.

О, Хичи…

На двенадцатый день прибыли два пятиместных корабля с Врат; они привезли счастливых оживленных старателей с никому не нужным оборудованием. Известие об Афродите еще не дошло до Врат, и поэтому новички не знали, что им понадобится. Чисто случайно среди них оказалась молодая девушка с научным заданием, она училась раньше у профессора Хеграмета и должна была провести антропометрические наблюдения на Вратах-Два. Своей властью Итуно переадресовал ее на Афродиту и объявил о совместной приветственно-прощальной вечеринке. Десять новоприбывших и я превышали количество хозяев: но если хозяева уступали в количестве, то превзошли в объеме выпитого, и вечеринка получилась хорошая. Я чувствовал себя знаменитостью. Новички не могли пройти мимо того факта, что я прикончил корабль хичи, а сам выжил.

Мне было почти жаль улетать… не говоря уже о том, что очень страшно.

Итуно налил мне на три пальца рисового виски в стакан и произнес тост. «Жаль, что вы улетаете, Броудхед, — сказал он. — Не передумаете? У нас пока больше бронированных кораблей и костюмов, чем старателей, но не знаю, как долго это будет продолжаться. Если передумаете, вернувшись…»

— Я не передумаю.

— Банзай! — сказал он и выпил. — Слушайте, не знаете ли вы старика по имени Бакин?

— Шики? Конечно. Он мой сосед.

— Передайте ему привет, — сказал он, снова наливая. — Отличный парень, вы мне чем-то напомнили его. Я был с ним, когда он потерял ноги: его зажало в шлюпке, когда нам пришлось сбрасывать груз. Чуть не умер. К тому времени, как мы его доставили на Врата, он весь распух, и несло от него, как из ада. Нам пришлось отрезать ему ноги. Я сам это сделал.

— Да, он отличный парень, — подтвердил я, приканчивая выпивку и протягивая стакан за новой порцией. — Эй. Что значит, я напоминаю вам его?

— Он тоже не может решиться, Броудхед. У него денег достаточно для Полной медицины, но он не может решиться потратить их. Если бы потратил, мог получить ноги и снова вылететь. Но тогда у него ничего не останется. И он остается калекой.

……………………………………………………….

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Тенистый широколистник, выращенный вручную и свернутый. Два доллара сигарета. 87–307.

Нынешнее местонахождение Агосто Т. Агнелли. Позвоните службе безопасности Врат для Интерпола. Награда.

Публикация рассказов и стихотворений. Лучший способ сохранить воспоминания для ваших детей.

Удивительно низкая цена. 87–349.

Кто-нибудь из Питтсбурга или Падьюки? Скучаю по родине. 88–226.

………………………………………………………..

Я поставил стакан. Больше мне не хотелось пить. «Пока, Итуно, — сказал я. — Иду спать».

Большую часть обратного пути я писал письма Кларе, не зная, отправлю ли их. Больше делать было нечего. Эстер оказалась удивительно сексуальной — для такой полной женщины определенного возраста. Но наступает время, когда это уже не занимает, а со всем тем грузом, которым был забит корабль, больше ни для чего места не оставалось. Дни проходили одинаково; секс, письма, сон… и беспокойство.

Беспокойство из-за того, что Шики Бакин хотел оставаться калекой; так я беспокоился, почему я сам этого хочу.

25

Зигфрид говорит: «У вас усталый голос, Боб».

Что ж, это вполне понятно. Уикэнд я провел на Гавайях. У меня часть денег вложена здесь в туристский бизнес, так что мне это почти ничего не стоит. Два прекрасных дня на Большом острове, по утрам встречи с акционерами, а днем — с одной из прекрасных девушек островов — на пляже или в катамаране с прозрачным дном, сквозь которое видны спокойно плывущие и дожидающиеся крошек большие манты. Но по возвращении приходится преодолевать все эти временные зоны, и я чувствовал усталость.

Но только Зигфриду нужно услышать не это. Ваша физическая усталость его не интересует. Его не заботит ваша сломанная нога. Он хочет только услышать, как во сне вы спали со своей матерью.

Я говорю ему об этом. Говорю: «Да, я устал, Зигфрид, но хватит ходить вокруг да около. Давай прямо к эдиповому комплексу — насчет мамы».

— А у вас он есть, Бобби?

— А разве его нет у каждого?

— Хотите поговорить о нем, Бобби?

— Не особенно.

Он ждет, и я тоже жду. Зигфрид опять поработал, и теперь его кабинет напоминает сорокалетней давности комнату мальчишки. Голограмма скрещенных весел на стене. Фальшивое окно с фальшивым видом на горы Монтаны в снежную бурю. Полка с мальчишескими книгами-голограммами: «Том Сойер», «Забытая раса Марса» — остальные названия не могу прочесть. Все очень по-домашнему, все очень напоминает дом, но не мой: моя комната в детстве была маленькая, узкая, ее почти всю занимал старый диван, на котором я спал.

— Знаете ли вы, о чем хотите говорить, Роб? — мягко проверяет Зигфрид.

— Держу пари. — Потом я передумываю. — Нет. Не уверен. — На самом деле я знаю. Мне тяжело пришлось по пути назад с Гавайев, очень тяжело. Полет пятичасовой. Половину этого времени я провел в слезах. Забавно. В самолете, летящем на восток, рядом со мной сидела чудесная девушка хапи-хаоле. Я сразу решил познакомиться с ней получше. И стюардесса была та же, с которой я летел сюда, и с ней я уже познакомился получше.

И вот я сидел в салоне первого класса СРС (сверхзвукового реактивного самолета), стюардесса приносила напитки, я болтал со своей хорошенькой соседкой хапи-хаоле. И — как только девушка начинала дремать или уходила в туалет, а стюардесса смотрела в другую сторону, — меня разрывали молчаливые, ужасные, мучительные рыдания.

Но стоит кому-нибудь взглянуть в мою сторону — я опять улыбающийся, оживленный, богатый.

— Не хотите ли сказать, что вы чувствуете именно в эту секунду, Боб?

— Хотел бы, Зигфрид, если бы знал.

— Вы на самом деле не знаете? Не можете вспомнить, что было в вашей голове только что, когда вы молчали?

— Конечно, могу. — Я некоторое время не решаюсь, потом говорю: — О, дьявол, Зигфрид, я просто ждал, чтобы меня утешили. Я кое-что понял накануне, и мне было больно. О, ты не поверишь, как было больно. Я плакал, как ребенок.

— Что же вы поняли, Бобби?

— Я пытаюсь тебе рассказать. Относительно… ну, отчасти относительно матери. Но также… относительно Дэйна Мечникова. У меня были… были эти…

— Я думаю, вы пытаетесь рассказать что-то относительно фантазий — у вас анальный секс с Мечниковым, Боб. Верно?

— Да. Как ты все хорошо помнишь, Зигфрид. Плакал я о маме. Отчасти…

— Вы уже говорили мне об этом, Боб.

— Верно. — И я закрываюсь. Зигфрид ждет. Я тоже жду. Вероятно, хочу, чтобы меня еще уговаривали, и некоторое время спустя Зигфрид идет мне навстречу.

— Посмотрим, не могу ли я вам помочь, Боб, — говорит он. — Какое отношение друг к другу имеют ваши слезы о матери и ваши фантазии об анальном сексе с Дэйном Мечниковым?

Я чувствую, что внутри у меня что-то происходит. Как будто влажное мягкое содержимое груди начинает пузыриться в горле. Я чувствую это по голосу. Он был бы дрожащим и ужасно жалким, если бы я его не контролировал. Но я его контролирую, хотя отлично знаю, что такое утаить от Зигфрида невозможно; он получает информацию от датчиков и может судить о том, что происходит со мной, по напряжению мышц и влажности ладоней.

Но тем не менее я пытаюсь. Тоном учителя биологии, препарирующего лягушку, я говорю: «Видишь ли, Зигфрид, мама любила меня. Я это знал. И ты знаешь. Проявление логики; у нее просто не было выбора. И Фрейд однажды сказал, что ни один мальчик, уверенный в любви своей матери, не вырастает невротиком. Только…»

— Пожалуйста, Робби, это не вполне верно, к тому же вы философствуете. Но вам совсем не нужны эти преамбулы. Вы увертываетесь, верно?

В другое время я за это вырвал бы у него его цепи, но на этот раз он правильно оценил мое настроение. «Хорошо. Но я на самом деле знал, что мама меня любит. Она ничего не могла с этим поделать! Я был ее единственным ребенком. Отец умер — не прочищай горло, Зигфрид, я уже подхожу. Было логически необходимо, чтобы она любила меня, и я понимал это, никаких сомнений у меня не было, но она об этом никогда не говорила. Ни разу».

— Вы хотите сказать, что никогда за всю жизнь вы не слышали от нее: «Я тебя люблю, сын»?

……………………………………………………………………

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль аЗ-77, рейс 036В51. Экипаж Т. Паррено, Н. Ахойя. Е. Нимкин.

Время до цели 5 дней 14 часов. Позиция — окрестности Альфа Центавра А.

Резюме. Планета земноподобная, покрыта густой растительностью. Цвет растительности преимущественно желтый. Атмосфера очень напоминает смесь хичи. Планета теплая, полярных шапок нет, и средняя температура примерно такая же, как на земном экваторе. Не зарегистрированы ни животная жизнь, ни подписи (метан и прочее). Некоторые растения хищные, они очень медленно передвигаются, переставляя выступающие части лозоподобных отростков, потом подтягиваются и переносят корни. Максимальная измеренная скорость такого передвижения — примерно два километра в час. Никаких артефактов. Паррено и Нимкин высадились и вернулись с образцами растительности, но умерли от токсикодендроноподобной реакции. На их телах образовались огромные волдыри. Начались сильные боли, зуд, они начали задыхаться, вероятно, из-за накопившейся в легких жидкости. Я не принес их на корабль. Не открывал шлюпку. Отцепил шлюпку и вернулся без нее.

Оценка Корпорации. Обвинения против Н. Ахойя не выдвинуты с учетом его репутации в прошлом.

…………………………………………………………………………………

— Нет! — кричу я. Потом снова овладеваю собой. — Во всяком случае не прямо. Однажды — мне было восемнадцать лет, и я спал в соседней комнате — я слышал, как она говорила подругам, что я замечательный ребенок. Она гордится мной. Не помню, что именно я сделал; получил награду или работу, но она гордилась мной и любила меня, и так и сказала… Но не мне.

— Пожалуйста, продолжайте, Боб, — немного погодя говорит Зигфрид.

— Я и продолжаю. Дай мне минутку. Больно! Вероятно, это можно назвать основной болью.

— Пожалуйста, не ставьте себе диагноз, Боб. Просто говорите. Пусть выходит наружу.

— О, дерьмо!

Я тянусь за сигаретой и застываю. Это обычно хорошо действует, когда мне туго приходится с Зигфридом, потому что почти всегда вовлекает его в спор, не пытаюсь ли я облегчить напряжение, вместо того чтобы справиться с ним. Но на этот раз я испытываю такое отвращение к себе, к Зигфриду, даже к своей матери… Я хочу покончить с этим. «Послушай, Зигфрид, вот как это было. Я очень любил маму и знаю — знал! — что она меня любила. Но она не очень хорошо показывала это».

Неожиданно я осознаю, что держу в руках сигарету, перекатываю в пальцах и даже не зажигаю. Удивительно, но Зигфрид никак не прокомментировал это. Я продолжаю. «Она мне этого не говорила. И не только это. Странно, Зигфрид, но, знаешь, я не могу вспомнить, чтобы она касалась меня. Ну, не совсем… Иногда она меня целовала на ночь. В макушку. И помню, она мне рассказывала сказки. И всегда была рядом, когда я в ней нуждался. Но…»

Мне приходится остановиться на мгновение, чтобы справиться с голосом. Я глубоко вдыхаю, ровно выдыхаю через нос, сосредоточившись на процессе дыхания.

— Но, видишь ли, Зигфрид, — говорю я, репетируя про себя слова и очень довольный их ясностью и уравновешенностью, — она не часто притрагивалась ко мне. Кроме одного обстоятельства. Когда я болел. А я часто болел. Все на шахтах болеют: постоянные насморки, болезни кожи. Она давала мне все необходимое. Всегда была рядом. Всегда: работала и заботилась обо мне в одно и то же время. И когда я заболевал, она…

Немного погодя Зигфрид говорит: «Продолжайте, Робби. Скажите это».

Я пытаюсь, но не получается, и он говорит:

— Просто скажите, как можете. Избавьтесь. Не беспокойтесь о том, пойму ли я, имеет ли это смысл. Просто избавьтесь от слов.

— Ну, она измеряла мне температуру, — объясняю я. — Понимаешь? Совала в меня термометр. И держала меня, знаешь, сколько времени нужно, три минуты. А потом доставала термометр и смотрела на него.

Я на краю вопля. Хочу начать, но прежде хочу довести до конца. Почти сексуальное ощущение. Как будто принимаешь решение о женщине и не хочешь, чтобы она слишком тебя занимала, но все равно начинаешь. Я пытаюсь справиться с голосом, чтобы он не подвел меня, пока я не кончу. Зигфрид молчит, и немного погодя я нахожу слова:

— Знаешь что, Зигфрид? Забавно. Всю жизнь… сколько прошло с тех пор? Сорок лет? И тоща и теперь у меня сумасшедшее представление, что любовь — это когда что-то в тебя вставляют, а потом вытаскивают.

26

Пока я отсутствовал, на Вратах произошли большие изменения. Повысили плату за суточное содержание. Корпорация хотела избавиться от прихлебателей, вроде Шики или меня. Плохая новость — рассчитывал на три оплаченных недели, оказалось всего десять дней. Появилось много ученых с Земли: астрономов, ксенотехников, математиков. Прилетел даже старый профессор Хеграмет; весь в синяках от старта, он бойко бегал по туннелям.

Но Оценочная комиссия не изменилась, и я был приколот к скамье, а моя старая знакомая Эмма объясняла, какой я глупец. На самом деле докладывал мистер Сен, Эмма только переводила. Но мне ее перевод понравился.

— Я предупреждала вас, Броудхед. Вам следовало прислушаться. Почему вы изменили установку курса?

— Я уже говорил. Обнаружив, что я на Вратах-Два, я просто не мог этого вынести. Хотел отправиться куда-нибудь еще.

— Чрезвычайно глупо с вашей стороны, Броудхед.

Я посмотрел на Сена. Он висел на стене, прицепившись воротником на крюк, улыбался, сложив руки. «Эмма, — сказал я, — делайте, что хотите, только отцепитесь от меня».

Она радостно ответила: «Я и делаю, что хочу, Броудхед, потому что должна это делать. Это моя работа. Вы знали, что изменять установку курса запрещено».

— Кем запрещено? Я застрял в том корабле.

— В правилах сказано, что нельзя уничтожать корабль, — объяснила она. Я не ответил, она сделала что-то вроде перевода для мистера Сена, который серьезно выслушал, поджал губы и произнес две аккуратных фразы на языке мандаринов. Можно было расслышать даже знаки препинания.

— Мистер Сен говорит, — сказала Эмма, — что вы весьма безответственная личность. Вы уничтожили невосполнимое оборудование. Оно не принадлежало вам. Оно принадлежало всему человечеству. — Он произнес еще несколько предложений, и она закончила: — Мы не можем окончательно судить о вашей ответственности, пока не получим дополнительной информации о степени урона, нанесенного кораблю. Мистер Итуно обещал при первой же возможности произвести полную проверку корабля. Ко времени его доклада в полете находились два ксенотехника. Они должны отправиться на Афродиту. Сейчас они уже на Вратах-Два, и их заключение, вероятно, прибудет с очередным пилотом-перевозчиком. Тогда мы снова пригласим вас.

Она замолчала, глядя на меня, и я понял, что встреча окончилась. «Большое спасибо», — сказал я и оттолкнулся в сторону двери. Она позволила мне долететь до нее, прежде чем сказала:

— Еще одно. В докладе мистера Итуно сообщается, что вы работали на погрузке и изготовлении костюмов на Вратах-Два. Он установил вам плату — сейчас взгляну — двадцать пять сотен долларов. Ваш пилот-перевозчик Эстер Берговиц перевела на ваш счет один процент своей оплаты за услуги, оказанные в полете; соответственно произведены изменения в вашем счете.

— У меня не было контракта с ней, — удивленно сказал я.

— Не было. Но она считает, что должна поделиться с вами. Немного поделиться, разумеется. Хотя, — она снова посмотрела в бумаги, — двадцать пять сотен плюс пятьдесят пять сотен — всего получается восемь тысяч долларов на вашем счету.

……………………………………………………………………………………….

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль 1–103, рейс 022В18.

Экипаж Дж. Геррон.

Время до цели 107 дней 5 часов. Примечание: время обратного пути 103 дня 15 часов.

Извлечение из журнала: «На 84 дне, в 6 часу полета инструмент Q начал светиться, и наблюдалась необычная активность огней на контрольном табло. В то же самое время я ощутил изменение в направлении толчка двигателей. Примерно с час продолжались изменения, затем свет Q погас и все пошло как обычно».

Предположение: Курс был изменен для того, чтобы избежать столкновения с какой-нибудь опасностью, может, звездой или другим небесным телом. Рекомендован компьютерный поиск в журналах аналогичных происшествий.

………………………………………………………………………………………..

Восемь тысяч долларов! Я направился к шахте, схватился за ведущий вверх кабель и задумался. Особой разницы нет. Конечно, этого не хватит, чтобы оплатить стоимость поврежденного корабля. Во всей вселенной не найдется достаточно денег, если с меня потребуют полную стоимость восстановления. Корабль восстановить невозможно.

С другой стороны, теперь у меня на восемь тысяч долларов больше, чем раньше.

Я отпраздновал это изменение, купил выпивку в «Голубом Аду». Пока пил, думал о том, какие у меня возможности. Чем больше думал, тем сильнее они уменьшались.

Меня признают виновным, это несомненно, и предъявят иск по меньшей мере в несколько сотен тысяч. Но у меня их нет. Счет может быть и большим, но это уже безразлично: когда заберут все, что у тебя есть, больше уже брать нечего.

Как подумаешь, мои восемь тысяч долларов — это волшебное золото. Оно может растаять с рассветом, как только поступит отчет ксенотехников с Врат-Два. Оценочная комиссия соберется снова, и на этом конец.

Поэтому нет особой причины беречь деньги. Можно их и потратить.

Не было причин и думать о возврате к моей прежней работе — высаживанию ив, даже если я бы и мог получить ее: ведь Шики с должности старшего на этой работе уволили. Как только произнесут приговор, все с моего счета исчезнет. Меня подвергнут немедленно казни путем выбрасывания.

Если бы тут вовремя оказался идущий на Землю корабль, я мог бы улететь на нем, вскоре оказался бы в Вайоминге и попробовал бы заняться своей прежней работой в пищевых шахтах. Но если корабля не окажется, я в беде. Может, удалось бы наняться на американский крейсер или бразильский, если Френси Эрейра захочет похлопотать за меня. Тоща можно было бы переждать на борту, пока не появится подходящий корабль.

Подумав, я решил, что шансов на это очень мало.

Лучше всего было бы действовать до того, как комиссия примет окончательное решение. И тут у меня было две возможности.

Я мог улететь на Землю, на пищевые шахты Вайоминга, не дожидаясь решения Комиссии.

Или мог снова вылететь в космос.

Прекрасные возможности. Одна означала навсегда отказаться от надежды на приличную жизнь… другая пугала меня до глубины души.

Врата похожи на клуб, в котором никогда не знаешь, какие из его членов в городе. Луиза Форхенд улетела; крепость терпеливо удерживал ее муж Сесс. Он ждал ее или единственную оставшуюся дочь, чтобы самому улететь снова. Он помог мне снова поселиться в моей комнате; ее временно занимали три мадьярки, которые улетели на трехместном корабле. Переселение не потребовало больших усилий: у меня ничего не было, кроме недавних покупок.

Единственно постоянным оставался Шики Бакин, он всегда здесь и всегда дружелюбен. Я спросил, не слышал ли он чего-нибудь о Кларе. Он не слышал. «Улетай снова, Боб, — советовал он. — Это единственный выход».

— Да. — Мне не хотелось с ним спорить. Конечно, он прав. Может, и полечу… Я сказал: — Хотел бы я не быть трусом, Шики, но я трус. Просто не знаю, смогу ли я снова войти в корабль. У меня нет смелости ежедневно в течение ста дней смотреть в лицо смерти.

Он засмеялся и слетел со шкафа, чтобы потрепать меня по плечу. «Так много смелости не нужно, — сказал он, возвратившись на шкаф. — Она нужна только однажды: когда заходишь на корабль. Потом она совсем не нужна, просто у тебя нет выбора».

— Я думаю, что справился бы, — сказал я, — если бы теория Мечникова о цветах оказалась правильной. Но некоторые вылетевшие с «безопасной» установкой уже погибли.

— Тут вероятность только статистическая, Боб. Правда, что есть установки, соответствующие лучшим результатам. Конечно, в пределах ошибки. Но есть.

— Те, что погибли, все равно мертвы, — ответил я. — Но… может, я и поговорю еще с Дэйном.

Шики удивленно посмотрел на меня. «Он в полете».

— Когда?

— Сразу вслед за тобой. Я думал, ты знаешь.

Я забыл. «Нашел ли он то, что искал?»

Шики подбородком почесал плечо, сохраняя равновесие легкими взмахами крыльев. Потом слетел со шкафа и направился к пьезофону. «Посмотрим, — сказал он, нажимая кнопку. На экране появилась доска новостей. — Рейс 88–173, — прочел Шики. — Премия 150 000 долларов. Не очень много».

— Я думал, он получит больше.

— Что ж, — сказал Шики, продолжая читать, — не получил. Тут говорится, что он вернулся вчера вечером.

……………………………………………………………………

ОТНОСИТЕЛЬНО ЧЕРНЫХ ДЫР

Доктор Азменион. Если вы имеете дело со звездой, чья масса минимум в три раза превышает солнечную и которая коллапсирует, она не превращается просто в нейтронную звезду. Она продолжает сжиматься. Становится настолько плотной, что скорость убегания превышает тридцать миллионов сантиметров в секунду… а это…

В. Гм. Скорость света?

Доктор Азменион. Совершенно верно, Галина. Свет не может уйти. Она черная. Вот почему ее называют черной дырой — но только если вы подойдете ближе, внутрь, в область, которая называется эргосферой, там она не черная. Вероятно, вы что-нибудь увидите.

В. А на что это похоже?

Доктор Азменион. Хотел бы я знать, Джеф. Если кто-нибудь там побывает, он нам расскажет, если сможет. Но, вероятно, не сможет. Вероятно, можно подойти к ней близко, собрать наблюдения и вернуться назад

— и получить премию… Боже, я даже не знаю… ну уж миллион, это точно. Если вы переберетесь в шлюпку и оттолкнете от себя основную массу корабля, вы можете получить добавочную скорость, достаточную, чтобы уйти. Это нелегко. Но, вероятно, возможно. Но дальше что? Возвращаться в шлюпке невозможно. А наоборот не сработает. В шлюпке не хватит массы, чтобы подтолкнуть вас и освободить… Я вижу, старине Бобу это обсуждение не нравится, так что давайте перейдем к типам планет и пылевых облаков.

………………………………………………………………………..

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Есть ли на Вратах не курящий и говорящий по-английски, чтобы пополнить экипаж? Может, вы хотите укорачивать свою жизнь (и наши резервы жизнеобеспечения), но мы двое не хотим. 88–775.

Требуем представительства старателей в Совете корпорации Врата! Митинг завтра в 1300 на уровне Бейб.

Добро пожаловать все!

Проверенный способ выбора полета, осуществление всех ваших снов. 32-страничная запечатанная книга все объяснит 10 долларов. Консультации — 25 долларов.

88–139.

…………………………………………………………………………..

Поскольку Мечников почти пообещал поделиться со мной опытом, имело смысл поговорить с ним, но я не хотел действовать разумно. Убедившись, что он вернулся без находок и ничего не получил, кроме небольшой премии, я не захотел с ним видеться.

Ничего особенно я не делал. Просто болтался.

Врата не самое удобное во вселенной место для жизни, но я находил себе занятия. Лучше, чем на пищевых шахтах. Каждый час приближал получение отчета ксенотехников, но я сумел большую часть времени об этом не думать. Болтался в «Голубом Аду», знакомился с туристами, членами экипажей крейсеров, новичками, продолжавшими прибывать с перенаселенных планет, вероятно, искал новую Клару. Не находил.

Перечитал письма, которые написал ей на пути с Врат-Два, и порвал их. Вместо этого написал короткую записку, в которой извинялся, говорил, что люблю ее, и попросил передать по радио на Венеру. Но ее там не оказалось! Я забыл, как медленно происходит движение по орбитам Хоманна. Корабль, в котором она улетела, нашли довольно легко: он постоянно находился на прямоугольной — к эклиптике — орбите, встречаясь с другими кораблями, летящими в плоскости эклиптики, и обмениваясь с ними пассажирами и грузом. Этот корабль сначала встретился с летящим на Марс фрейтером, затем с роскошным венерианским лайнером. Она, очевидно, перешла на один из них, но на какой именно, неизвестно. Оба эти корабля должны были достичь пункта назначения только через месяц.

Я послал на каждый корабль копии записки, но ответа не было.

Я познакомился с девушкой-артиллеристом с бразильского крейсера. Ее привел Френси Эрейра. «Моя двоюродная сестра, — представил он ее, потом наедине сказал мне: — Боб, ты должен знать, что у меня нет никакого семейного чувства к сестре». Экипаж постоянно проводил время на Вратах, и хоть это не Вайкики и не Канны, но по сравнению с боевым кораблем тут рай. Сузи Эрейра была очень молода. Она сказала, что ей девятнадцать лет — в бразильский флот принимают с семнадцати, — но даже и на столько не выглядела. Она не очень хорошо говорила по-английски, но чтобы выпивать вместе в «Голубом Аду», много разговаривать не нужно. А в постели нам совсем не понадобилось разговаривать: за нас это прекрасно делали наши тела.

Но Сузи могла проводить здесь только один день в неделю, и у меня оставалось очень много времени, которое нужно было как-то убить.

Я испробовал все: повышенную группу обучения, групповые объятия с избавлением от взаимной враждебности. Серию лекций о хичи старика Хеграмета. Программу лекций по астрофизике с уклоном в сторону научных премий Корпорации. Тщательно распределяя время, я сумел заниматься всем этим одновременно, а решение откладывалось со дня на день.

Не хочу создавать впечатление, что сознательно убивал время; просто жил день за днем, и каждый день был заполнен. Во вторник появлялись Сузи и Френси Эрейра, и мы втроем шли на ланч в «Голубой Ад». Потом Френси отправлялся по своим делам, или подхватывал девушку, или плавал в озере Верхнем, а мы с Сузи шли ко мне и к моим сигаретам с наркотиком, чтобы плыть по теплым водам постели. После обеда развлекались. По вечерам во вторник проходили лекции по астрофизике, и мы слушали о диаграмме Герцшпрунга-Рассела, о красных гигантах и карликах, о нейтронных звездах и черных дырах. Профессор — старый толстый любитель девочек из какого-то захудалого колледжа вблизи Смоленска, но даже сквозь его сальные шутки просвечивала поэзия и красота. Он говорил о старых звездах, которые дали жизнь нам всем, разбрасывая силикаты и карбонат магния в пространстве, из чего образовались планеты, и углеводороды, из чего образовались мы. Он рассказывал о нейтронных звездах, которые сгибают вокруг себя поле тяготения; мы об этом знали, потому что два корабля были разрезаны на куски, выйдя в нормальное пространство слишком близко от таких водородных карликов. Он говорил о черных дырах, это места, где когда-то была массивная звезда, теперь их можно обнаружить только потому, что они поглощают все, включая свет; они не просто изгибают поле тяготения, они заворачиваются в него, как в одеяло. Он описывал звезды, разреженные, как воздух, огромные облака светящегося газа, говорил о предзвездах в туманности Орион, только сейчас разогревающихся газовых сгустках, которые через миллионы лет могут превратиться в солнца. Лекции его были очень популярны: там показывались даже ветераны, вроде Шики или Дэйна Мечникова. Слушая профессора, я поражался красоте и удивительности космоса. Он слишком огромен и великолепен, чтобы быть страшным, и только потом я вспоминал, что означают эти радиационные потоки и сгустки разреженного газа для меня, для моего хрупкого, такого чувствительного к боли тела. А потом я думал о полете к какому-нибудь из этих далеких гигантов… и моя душа замирала от страха.

………………………………………………………………………………..

Дорогие отец, мама, Мариса и Пико-Джао!

Пожалуйста, передайте отцу Сузи, что с ней все в порядке, она пользуется большим уважением своего начальства. Решите сами, сообщать ли ему, что она встречается с моим другом Бобом Броудхедом. Он хороший человек, серьезный, но не очень везучий. Сузи записалась на полет, и если капитан разрешит, она хочет лететь с Броудхедом. Мы все говорим о том, что хорошо бы полететь, но не все летим, так что, возможно, не о чем беспокоиться.

Письмо поневоле короткое: корабль подходит к доку, и у меня впереди 48 часов на Вратах.

Ваш

Франческито.

………………………………………………………………………………….

После одной из таких лекций я попрощался с Сузи и Френси и сидел в нише возле лекционного зала, полускрывшись за ивой, уныло затягиваясь сигаретой. Тут меня отыскал Шики. Он остановился передо мной, поддерживая себя в воздухе взмахами крыльев. «Я искал тебя, Боб,» — сказал он и замолчал.

Травка начинала действовать на меня. «Интересная лекция», — сказал я с отсутствующим видом, пытаясь поскорее добиться того приятного состояния, какое бывает после наркотика, и не слишком интересуясь словами Шики.

— Самую интересную часть ты пропустил, — сказал Шики.

Мне пришло в голову, что он выглядит одновременно испуганно и обнадеженно: что-то у него есть в голове. Я еще раз затянулся; он покачал головой. «Боб, — сказал он, — мне кажется, есть кое-что, за чем стоит отправиться».

— На самом деле?

— Да, на самом деле, Боб. Что-то очень хорошее. И скоро.

Я не был готов к этому. Я хотел просто посидеть и покурить, пока вызванный лекцией ужас не рассеется, так чтобы я снова мог спокойно убивать время. Меньше всего хотел я услышать о новом рейсе, и чтобы чувство вины заставляло меня записаться на него, а страх мешал.

Шики ухватился за полку ивы и приподнялся выше, с любопытством глядя на меня. «Друг Боб, — сказал он, — если я для тебя кое-что подыщу, ты мне поможешь?»

— Помогу? Как?

— Возьми меня с собой! — воскликнул он. — Я могу делать все, только высаживаться в шлюпке не могу. А в том рейсе, о котором я говорю, это не так уж и важно. Там за все премия, даже если корабль останется на орбите.

— О чем ты говоришь? — Травка действовала уже полностью: я чувствовал тепло в теле, все вокруг расплывалось.

— Мечников разговаривал с лектором, — сказал Шики.

— Из того, что он говорил, я думаю, ясно, что он знает о новом рейсе. Только… они говорили по-русски, и я не очень хорошо понял. Но именно этот рейс он ждет.

Я резонно ответил: «Его последний рейс не принес ему много».

— Это совсем другое дело!

— Не думаю, чтобы он включил меня во что-нибудь действительно хорошее…

— Конечно, нет, если ты не попросишь.

— Дьявольщина, — проворчал я. — Ладно, поговорю с ним.

Шики расцвел. «И тоща, Боб, пожалуйста, возьми меня с собой».

Я погасил сигарету, не выкурив ее и наполовину. Мне показалось, что мне потребуются остатки рассудка. «Сделаю, что могу», — сказал я и направился к лекционному залу, откуда как раз выходил Мечников.

После его возвращения мы еще не разговаривали. Он выглядел таким же прочным и уверенным, как всегда, и его бородка и бачки были аккуратно подстрижены. «Привет, Броудхед», — подозрительно сказал он.

Я не стал тратить слов. «Я слышал, ты кое-чего ждешь. Могу я отправиться с тобой?»

Он тоже не стал тратить слов. «Нет». И посмотрел на меня с откровенной неприязнью. Частично я этого от него и ожидал: вероятно, он слышал обо мне и Кларе.

— Ты улетаешь, — настаивал я. — В чем, в одноместном?

Он погладил бачки. «Нет, — неохотно ответил, — не одноместный. Два пятиместных».

— Два пятиместных?

Он некоторое время подозрительно смотрел на меня, потом почти улыбнулся, мне не нравится его улыбка: всегда в голове вопрос, чему это он улыбается.

— Хорошо, — сказал он. — Если хочешь, можешь получить. Не мне решать, конечно. Спроси Эмму; завтра утром она делает краткое сообщение. Она может разрешить тебе полет. Рейс научный, минимальная премия миллион долларов. И ты к этому имеешь отношение.

— Я имею отношение? — Это нечто неожиданное! — Какое отношение?

— Спроси Эмму, — ответил он и прошел мимо.

…………………………………………………………………………….

ОТНОСИТЕЛЬНО ПОДПИСЕЙ

Доктор Азменион. Если вы ищете следы жизни на планете, вряд ли вы ждете неоновой надписи «Здесь чуждая жизнь». Вы отыскиваете подписи. «Подпись» — это нечто, свидетельствующее о том, что тут есть. Как ваша подпись на чеке. Когда ее видят, понимают, что вы хотите заплатить, и снимают со счета. Не с вашего, конечно, Боб.

В. Бог не любит слишком язвительных учителей.

Доктор Азменион. Не обижайтесь, Боб. Метан — это типичная подпись. Он свидетельствует о присутствии теплокровных млекопитающих или чего-нибудь подобного.

В. Я считал, что метан образуется при гниении растений и прочего.

Доктор Азменион. Конечно. Но в основном он из кишок живых существ. Большая часть метана в атмосфере Земли — это коровий пук.

……………………………………………………………………………

В комнате для сообщений собралось больше десяти старателей; почти всех я знал: Сесс Форхенд, Шики, Мечников и несколько других, с кем я выпивал или переспал когда-нибудь. Эммы еще не было, и я сумел перехватить ее на входе.

— Я хочу в этот рейс, — сказал я.

Она удивилась.

«Вы? Я думала…» — тут она смолкла, так и не сказав, что думала.

Я продолжал:

«У меня не меньше прав, чем у Мечникова».

— У вас совсем не такой послужной список, как у него, Боб. — Она тщательно осмотрела меня и сказала: — Вот что я вам скажу, Броудхед. Это специальный рейс, и отчасти вы его причина. Ваш последний рейс оказался интересным. Я не имею в виду уничтожение корабля: это глупость, и если во вселенной существует справедливость, вы за это заплатите. Но удача почти так же хороша, как мозги.

— Вы получили отчет с Врат-Два?

Она покачала головой. «Еще нет. Но это не важно. Как обычно, мы ввели данные вашего полета в компьютер, и он нашел некоторые интересные соответствия. Курсовой набор, который привел вас на Врата-Два… О, дьявол, — сказала она. — Дошли внутрь. Можете пока послушать сообщение. Там все объяснено, а потом… посмотрим».

Она взяла меня за локоть и втолкнула перед собой в комнату, ту самую, которую мы использовали для занятий — как давно это было? Кажется, миллионы лет. Я сел между Сессом и Шики и стал ждать, что она скажет.

— Большинство из вас, — начала она, — пришли сюда по приглашению, за одним или двумя исключениями. Одно из исключений — наш достойный друг мистер Броудхед. Как вы знаете, ему удалось вывести из строя корабль вблизи Врат-Два. По справедливости его следовало бы отдать под суд, но случайно перед этим он натолкнулся на очень интересные факты. Цвета его курсового указателя не обычны для курса на Врата-Два, и когда компьютер сравнил их с другими данными, он выработал совершенно новую концепцию выбора курса. Очевидно, только пять цветовых полос обязательны для указания курса — это были те пять, что входят в стандартный указатель курса на Врата-Два. Для Броудхеда это был новый курс, но он попал на Врата-Два. Мы не знаем, что означают остальные полосы, но обязательно узнаем.

Она наклонилась вперед и сложила руки. «Предстоит многоцелевой рейс. Мы собираемся сделать нечто новое. Для начала мы пошлем два корабля с одной и той же целью».

Сесс Форхенд поднял руку. «Какой в этом смысл?»

— Ну, частично, чтобы проверить, действительно ли это одна цель. Мы слегка изменим необязательные установки… те, что мы считаем необязательными для указания курса. И корабли стартуют с интервалом в тридцать секунд. Это означает, что корабли вынырнут на расстоянии друг от друга, которое проходят за тридцать секунд Врата.

Форхенд наморщил лоб. «Относительно чего?»

— Хороший вопрос, — она кивнула. — Мы считаем, что относительно Солнца. Движением звезд относительно всей Галактики, мы считаем, можно пренебречь. По крайней мере в том случае, если ваша цель окажется в пределах Галактики или не настолько далеко, чтобы фактор движения самой Галактики стал заметен. Я хочу сказать, что, если вы вынырнете за ее пределами, это будет расстояние в семьдесят километров относительно центра Галактики. Но не думаем, что это скажется. Мы ожидаем лишь небольших различий в скорости и направлении… скорее всего, вы окажетесь друг от друга на расстоянии от двух до двух с половиной километров.

— Конечно, — продолжала она, весело улыбаясь, — это только теория. Может, относительное движение кораблей вообще не будет иметь значения. В таком случае проблема заключается в том, чтобы они не столкнулись друг с другом. Но мы уверены — совершенно уверены, — что по крайней мере небольшой разброс будет. Вам нужно всего лишь расстояние в пятнадцать метров — диаметр пятиместника.

— Насколько уверены в этом «совершенно»? — спросила одна из девушек.

— Ну, — согласилась Эмма, — относительно уверены. Откуда нам знать, пока не испробовали?

— Кажется опасным, — заметил Сесс. Похоже, его это не удерживало. Он просто высказывал мнение. В этом он на меня не похож: я старался подавить все чувства внутри, думать только о технических подробностях сообщения.

Эмма удивилась. «Эта часть? Послушайте, к опасной части я даже еще не приступила. Цель рейса недоступна для всех одноместных, большей части трехместных и некоторых пятиместных кораблей».

— Почему? — спросил кто-то.

………………………………………………………………………….

Дорогой Голос Врат.

В прошлом месяце я заплатил 58.50 фунтов из моей с таким трудом добываемой зарплаты, чтобы вместе с женой и сыном побывать на «лекции» одного из ваших вернувшихся «героев», который оказал Ливерпулю сомнительную честь своим посещением (за что ему, конечно, заплатили такие, как я). Неважно, что он оказался не очень интересным оратором. Важно то, что он говорил. А говорил он, что мы, бедные земляне, даже не представляем себе, как рискуют такие благородные искатели приключений.

Что ж, приятель, сегодня я снял со счета последние фунты, чтобы подлатать легкие жены (добрый легочный асбестоз, знаете ли). На этой неделе надо платить за учебу сына, и я понятия не имею, где взять для этого деньги. И после того как я сегодня с восьми до четырех прождал в порту в поисках выгрузки (работы не оказалось), десятник заявил мне, что я уволен, так что завтра мне можно и не беспокоиться идти туда. Хочет ли какой-нибудь из ваших героев получить запасные части? Могу предложить почки, печень, все прочее. Все в хорошем состоянии, насколько можно ожидать после девятнадцати лет работы в порту, кроме слезных желез: они сильно истощены от постоянного оплакивания тяжелой жизни.

Х. Делакросс,

«Вершины волн»

Квартира В бис 17, 41 этаж Мерсисайд L77PR 14 JE6.

………………………………………………………………………………..

— Это вы и должны определить, — терпеливо сказала она.

— Это как раз тот курсовой набор, который компьютер счел наиболее подходящим для испытания корреляции между курсовыми наборами. У вас два бронированных пятиместника, и оба получают один и тот же курсовой набор. Это тот набор, который выбрали для вас хичи, верно?

— Это было очень давно, — возразил я.

— О, конечно. Я никогда не говорила другого. Это опасно… до определенного предела. Отсюда и миллион.

Она смолкла, серьезно разглядывая нас, пока кто-то не спросил: «Какой миллион?»

— Премия в миллион долларов для каждого участника, — сказала она. — На это из фонда Корпорации отведены десять миллионов долларов. Равные доли. Конечно, есть хорошие шансы, что участники получат больше миллиона. Если найдете что-нибудь интересное, премия определяется обычным порядком. Компьютер считает, что перспективы неплохие.

— Почему назначены десять миллионов? — спросил я.

— Не я принимала решение, — терпеливо сказала она. Потом посмотрела на меня, как на личность, а не часть группы, и добавила: — Кстати, Броудхед. Ущерб за уничтожение корабля с вас списан. Все, что найдете, ваше. Миллион долларов? Прекрасное яичко. Сможете отправиться домой, купить небольшое дело, жить все оставшиеся годы на этом.

Мы смотрели друг на друга, а Эмма сидела, улыбалась и терпеливо ждала. Не знаю, о чем думали остальные. Я вспоминал Врата-Два, вспоминал первый полет, когда мы не отрывали глаза от приборов, надеясь увидеть то, чего нет. Вероятно, у каждого нашлось что вспомнить.

— Старт, — сказала она наконец, — послезавтра. Те, кто хочет участвовать, должны зайти ко мне в кабинет.

Меня приняли. Шики отвергли.

Но было нелегко: именно я виноват в том, что Шики не полетел. Первый корабль заполнили быстро: Сесс Форхенд, две девушки из Сьерра-Леоне, французская пара — все говорят по-английски, все прошли собеседование, все уже побывали в полетах. Экипаж второго корабля набирал Мечников. Он сразу включил свою пару: Дэнни А. и Дэнни Р. Потом неохотно согласился взять меня. Оставалось одно место.

— Мы можем взять вашего друга Бакина, — сказала Эмма. — Или вы предпочитаете подругу?

…………………………………………………………………………

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ

Корабль 3–184, рейс 019В140. Экипаж С.

Костис, А. Маккарти, К. Мацуоко.

Время до цели 615 дней 9 часов. Доклад экипажа отсутствует. Определить местонахождение цели не удалось. Нет ни одной надежно идентифицируемой детали.

Никакого резюме.

Извлечение из журнала: «281 день полета. Мацуоко проиграл в жребии и покончил самоубийством. Алисия добровольно покончила с собой сорок дней спустя. Мы еще не достигли поворотного пункта, так что все равно. Остающихся продуктов недостаточно для меня, даже если включу в них Алисию и Кенни, которые лежат в холодильнике. Так что я ставлю все на автоматику и принимаю таблетки. Мы все оставили письма. Пожалуйста, отправьте их по адресам, если этот проклятый корабль когда-нибудь вернется»

Отдел планирования полетов высказал предложение, чтобы пятиместник с двойным рационом и одним членом экипажа был послан по тому же курсу. Возможно, он завершит полет и успешно вернется. От предложения отказались, так как нет очевидных выгод от его повторения.

……………………………………………………………………………..

— Какую подругу?

— У нас есть просьба от артиллериста третьего класса с бразильского крейсера Сузанны Эрейра. У нее есть разрешение капитана крейсера на участие в полете.

— Сузи! Я не знал, что она хочет участвовать!

Эмма внимательно изучала карточку. «У нее прекрасная подготовка, — заметила она. — И у нее все на месте. Я имею в виду, — сладко добавила она, — ее ноги, хотя понимаю, что вас интересуют другие ее части. Или вы ограничитесь парнями в этом рейсе?»

Я почувствовал приступ нерационального гнева. Я не ханжа: мысль об интимном контакте с мужчиной сама по себе меня не отталкивает. Но — с Дэйном Мечниковым? Или с одним из его любовников?

— Эрейра может быть тут завтра, — заметила Эмма. — Бразильский крейсер будет в доке сразу вслед за пассажирским кораблем.

— Почему вы спрашиваете меня? — огрызнулся я. — Старший экипажа Мечников.

— Он считает, что решать должны вы. Так кто же?

— Мне все равно! — выкрикнул я и ушел. Но избегать решения было невозможно. Не принимать решения означало не допустить Шики к полету. Если бы я высказался за него, его бы взяли; я промолчал — очевидным выбором была Сузи.

Весь следующий день я избегал Шики. Подобрал свежую девушку в «Голубом Аду», только что окончившую курс, и провел ночь в ее комнате. Даже не приходил к себе переодеваться. Сбросил все и купил новое. Я хорошо знал места, где меня будет искать Шики: «Голубой Ад», Центральный парк, музей — и оставался в стороне от этих мест; бродил по пустынным туннелям, никого не встречая, до ночи.

Потом решил рискнуть и пошел на прощальную вечеринку. Вероятно, Шики там будет, но будут и другие.

Он был. Луиза Форхенд тоже. Она даже была в центре внимания; я не знал, что она вернулась.

Она увидела меня и помахала рукой. «Мне повезло, Боб! Выпей, я плачу!»

Кто-то сунул мне в одну руку стакан, в другую — сигарету с травкой, и, прежде чем затянуться, я спросил ее, что она нашла.

— Оружие, Боб! Замечательное оружие хичи, сотни штук. Сесс говорит, что премия будет не меньше пяти миллионов.

Плюс проценты… конечно, если удастся это вооружение воспроизвести.

Я выпустил дым и запил глотком белого огня. «Что за оружие?»

— Как туннелекопатели, только портативные. Проделывают отверстие во всем. При высадке мы потеряли Сарру ал-лаФанта: одно такое оружие проделало дыру в ее костюме. Мы с Тимом делим ее долю, так что это еще два с половиной миллиона.

— Поздравляю, — сказал я. — Последнее, в чем люди нуждаются, это новый способ убивать друг друга… но все равно поздравляю. — Мне нужно было ощущение морального превосходства: когда я отвернулся, прямо передо мной висел Шики и смотрел на меня.

— Хочешь затянуться? — спросил я, протягивая ему сигарету.

Он покачал головой.

Я сказал: «Шики, не я решал. Я им сказал… Я не говорил им, чтобы тебя не брали».

— А сказал, чтобы взяли?

— Не мне было решать. Эй, послушай! — неожиданно мне пришла в голову мысль. — Ведь Луизе повезло. Вероятно, Сесс не полетит. Почему бы тебе не занять его место?

Он попятился, не отрывая от меня глаз, выражение лица его изменилось. «Ты не знаешь? — спросил он. — Да, Сесс отказался от полета, но его место уже занято».

— Кем?

— Тем, кто рядом с тобой, — сказал Шики, я повернулся, и она стояла рядом, глядя на меня, со стаканом в руке и с выражением, которого я не мог понять.

— Привет, Боб, — сказала Клара.

Я подготовился к вечеринке, выпив несколько порций заранее — на девяносто процентов я был пьян и на десять ожесточен, но все улетучилось, как только я взглянул на нее. Я поставил стакан, кому-то сунул сигарету, взял ее за руку и отвел в туннель.

— Клара, — сказал я, — ты получила мои письма?

Она удивилась. «Письма? — Покачала головой. — Ты, наверно, послал их на Венеру? А я там не была. Долетела до встречного корабля, пересела и вернулась сегодня на пассажирском».

— Ох, Клара.

— Ох, Боб, — передразнила она меня, улыбаясь: весело мне не было, потому что, когда она улыбалась, я видел дыру на месте выбитого зуба. — Что же еще нам сказать друг другу?

Я обнял ее за плечи. «Я могу сказать, что люблю тебя, и мне жаль, и что я хочу тебя, и хочу жениться и иметь детей и»…

— Боже, Боб, — сказала она, мягко отталкивая меня от себя, — когда ты что-нибудь говоришь, то говоришь уж основательно. Подожди немного. Это не убежит.

— Но ведь прошли месяцы!

Она рассмеялась. «Не глупи, Боб. Сегодня у Стрельца неподходящий день для принятия решения, особенно о любви. Поговорим в другой раз».

— Вздор! Послушай, я в это не верю!

— А я верю, Боб.

Меня охватило вдохновение. «Эй! Я могу поменяться с кем-нибудь на первом корабле. Или, минутку, может, Сузи поменяется с тобой…»

Она покачала головой, по-прежнему улыбаясь. «Не думаю, чтобы Сузи это понравилось, — сказала она. — Ну, и никто не разрешит меняться. Особенно в последний момент».

— Неважно, Клара!

— Боб, — сказала она, — не подталкивай меня. Я много думала о нас с тобой. Мне кажется, у нас есть, чего добиваться. Но не могу сказать, что все уже решила, и не хочу, чтобы меня подталкивали.

— Но, Клара…

— Кончим на этом, Боб. Я полечу в первом корабле, ты во втором. Там, может, поговорим. Может, даже поменяемся на обратный путь. А пока у нас есть возможность подумать, чего мы хотим на самом деле.

Единственные слова, которые я мог повторять снова и снова, были: «Но, Клара…»

Она поцеловала меня и оттолкнула от себя. «Боб, — сказала она, — не торопись. У нас впереди много времени».

27

Скажи мне, Зигфрид, — говорю я, — насколько я нервный. На этот раз он принял голографическое изображение Зигмунда Фрейда, свирепый взгляд венца, ничуть не gemutlith[2]. Но голос его — все тот же мягкий печальный баритон: «Если вы спрашиваете, о чем свидетельствуют мои сенсоры, Боб, то да, вы весьма возбуждены».

— Я так и думал, — говорю я, подпрыгивая на матраце.

— Можете мне сказать почему?

— Нет. — Вся неделя была такой: прекрасный секс с Дорин и С.Я., а потом поток слез в душе, фантастические выигрыши, и игра на турнире в бридж, и абсолютное отчаяние на пути домой. Я чувствую себя флюгером. «Я чувствую себя флюгером, — кричу я. — Ты вытащил что-то такое, с чем я не могу справиться».

— Мне кажется, вы недооцениваете своей способности справиться с болью, — заверяет он меня.

— Будь ты проклят, Зигфрид! Что ты знаешь о человеческих способностях?

Он почти вздыхает. «Мы снова за то же, Боб?»

— Да, черт возьми! — Странно, теперь я меньше нервничаю; я снова втянул его в спор, и опасность отступила.

— Правда, Боб, я машина. Но я машина, созданная, чтобы понимать, что такое человек, и поверьте мне, Боб, я хорошо сделан.

— Сделан! Зигфрид, — говорю я рассудительно, — ты не человек. Ты можешь знать, но не можешь чувствовать. Ты себе не представляешь, каково это принимать человеческие решения и нести груз человеческих эмоций. Ты не представляешь, каково это связывать друга, чтобы не дать ему совершить самоубийство. Каково, когда умирает тот, кого ты любишь. Знать, что это твоя вина. Испугаться до потери рассудка.

— Я все это знаю, Боб, — мягко отвечает он. — Правда, знаю. И хочу выяснить, почему вы испытываете такие бурные чувства. Не поможете ли вы мне?

— Нет!

— Но ваше возбуждение, Боб, доказывает, что мы приближаемся к основной боли…

— Убери свое проклятое сверло с моего нерва! — Но эта аналогия ни на секунду не сбивает его: его цепи сегодня хорошо настроены.

— Я не ваш дантист, Боб, я ваш аналитик, и я говорю вам…

— Перестань! — Я знаю, что должен увести его от того места, где боль. С того первого дня я не пользовался формулой С.Я., но теперь хочу снова воспользоваться ею. Я произношу слова и превращаю его из тигра в котенка: он ложится на спину и позволяет мне чесать ему брюшко, и я приказываю ему воспроизвести отрывки его сеансов с привлекательными и очень изворотливыми женщинами. И остальная часть часа проводится у замочной скважины. И я в очередной раз благополучно покидаю его кабинет.

Или почти благополучно.

28

Из нор, в которых спрятались хичи, из звездных пещер, сквозь туннели, которые они прорубили, залечивая нанесенные ими шрамы… Боже, как в лагере бойскаутов: мы пели и резвились все девятнадцать дней после поворотного пункта. Никогда в жизни я себя лучше не чувствовал. Частично это было освобождение от страха: когда достигаешь поворотного пункта, начинаешь легче дышать, так всегда бывает. Частично потому, что первая часть пути оказалась тяжелой. Мечников и два его любовника большую часть времени уединялись, оставляя меня с Сузи, которая проявляла ко мне гораздо меньше интереса, чем одну ночь в неделю на Вратах. Но, главным образом, для меня это объяснялось тем, что я все ближе и ближе к Кларе. Дэнни А. помогал мне с расчетами: он преподавал на курсах на Вратах, и, возможно, он ошибался, но лучшего источника у меня не было, поэтому я верил ему на слово; он рассчитал, что после поворотного пункта мы должны пройти еще около трехсот световых лет — предположение, разумеется, но достаточно близкое. Первый корабль, на котором находилась Клара, на пути к поворотному пункту все дальше и дальше уходил от нас: в этом пункте мы делали около десяти световых лет в сутки (так утверждал Дэнни). Пятиместник Клары вылетел на тридцать секунд раньше нас, так что все сводилось к простой арифметике; примерно один световой день. 3 на 10 в десятой степени сантиметров на 60 секунд на 60 минут на 24 часа… на поворотном пункте Клара опережала нас на добрых семнадцать с половиной миллиардов километров. Казалось, это очень далеко, да так оно и было. Но после поворотного пункта мы с каждым днем становились все ближе, следуя за ней по тому же отверстию в пространстве, которое просверлили для нас хичи. Где проходил мой корабль, ее уже прошел. Я чувствовал, что мы их догоняем: иногда мне казалось, что я ощущаю ее запах.

Когда я сказал что-то подобное Дэнни А., он странно посмотрел на меня. «Ты представляешь себе, что такое семнадцать с половиной миллиардов километров? Целую солнечную систему можно поместить между нами и ими. Почти точно: большая полуось орбиты Плутона 39 с небольшим астрономических единиц».

Я рассмеялся, чуть смущенный. «Это просто фантазия».

— Тоща поспи, — ответил он, — и пусть тебе приснится сон об этом. — Он знал, что я испытываю к Кларе; весь корабль знал, даже Мечников, даже Сузи, и, может, это тоже фантазия, но мне казалось, что все желают нам добра. Мы все друг другу желали добра и строили сложные планы, как собираемся использовать свои премии. У меня и Клары, по миллиону у каждого, получалось очень неплохо. Может, недостаточно для Полной медицины, но много еще всякого хорошего. По крайней мере Большая медицина, что означало по-настоящему хорошее здоровье, если не произойдет чего-нибудь чрезвычайного, на тридцать-сорок лет. А на оставшееся можно хорошо прожить: путешествия, дети! Отличный дом в приличном районе… минутку, останавливал я себя, дом в каком месте? Не на пищевых шахтах. Может быть, вообще не на Земле. Захочет ли Клара вернуться на Венеру? Но я не мог себе представить, что веду жизнь туннельной крысы. И не мог также представить себе Клару в Далласе или Нью-Йорке. Конечно, думал я, желания далеко опережают реальность. Если мы действительно что-нибудь найдем, несчастный миллион на человека будет только началом. Тогда у нас будут любые дома, какие пожелаем, и в любом месте; и Полная медицина, и трансплантанты, которые сохранят нам молодость, и здоровье, и красоту, и сексуальную мощь, и…

………………………………………………………………………..

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Интересущиеся клавесином. Групповой секс.

Ищем старателей аналогичных взглядов для создания экипажа.

Джерриман, 78–109.

Туннельная торговля.

Продаются голодиски, одежда, сексуальные приспособления, книги, все, что угодно.

Уровень Бейб, туннель двенадцать, спросить Де’Витторио, 11–00 часов до полной распродажи.

……………………………………………………………………………….

— Тебе действительно пора уснуть, — сказал с соседнего гамака Дэнни А. — Ты сильно бьешься в гамаке, это предупреждение.

Но мне не хотелось спать. Я был голоден, и не было причины, почему бы не поесть. Девятнадцать дней мы придерживались строгой дисциплины в еде: так всегда поступают в первой части пути. Но как только достигнут поворотный пункт, вы знаете, сколько можно съесть за оставшуюся часть пути: вот почему некоторые старатели возвращаются растолстевшими. Я выбрался из шлюпки, где лежали Сузи и оба Дэнни, и тут понял, почему хочу есть. Дэйн Мечников готовил жаркое.

— На двоих хватит?

Он задумчиво посмотрел на меня. «Вероятно. — Открыл плотно пригнанную крышку, заглянул внутрь, добавил воды и сказал: — Еще десять минут. Я вначале собирался выпить».

Я принял приглашение, и мы передавали друг другу фляжку вина. Пока он помешивал жаркое, добавляя соли, я произвел за него наблюдения звезд. Мы были так близко к максимальной скорости, что на экране не было ничего похожего на созвездия или даже на звезды: но мне все это казалось приветливым и правильным. Всем нам казалось. Я никогда не видел Дэйна таким веселым и спокойным. «Я все думаю, — сказал он. — Миллиона достаточно. После этого я вернусь в Сиракузы, к своей докторантуре, потом подыщу работу. Должны быть школы, которым потребуется поэт и преподаватель литературы, побывавший в семи вылетах. Мне будут кое-что платить, а эти деньги будут мне служить всю жизнь».

Я по-настоящему расслышал среди всего этого только одно слово, и оно меня очень удивило. «Поэт?»

Он улыбнулся. «Ты не знал? Так я попал на Врата: дорогу оплатил Фонд Гугенхейма». Он снял кастрюлю с плиты, разложил жаркое на две тарелки, и мы поели.

И это тот самый человек, который два дня назад злобно кричал целый час на двух Дэнни, а мы с Сузи, сердитые и изолированные, лежали в шлюпке и прислушивались. Это все поворотный пункт. Теперь мы свободны; в полете припасы у нас не кончатся, и нам не нужно беспокоиться из-за находок, потому что премия нам гарантирована. Я спросил его о его поэзии. Он не стал читать, но обещал показать стихи, которые отправлял в Фонд Гугенхейма. Когда вернемся на Врата.

………………………………………………………………………..

ОТНОСИТЕЛЬНО ПЬЕЗОЭЛЕКТРИЧЕСТВА

Профессор Хеграмет. Единственное, что мы установили относительно кровавых алмазов, это то, что у них поразительная способность к пьезоэлектричеству. Кто-нибудь знает, что это означает?

В. Они расширяются и сокращаются, когда по ним пропускают ток?

Профессор Хеграмет. Да. И наоборот. Сожмите их, и они произведут электрический ток. Очень быстро, если нужно. Это основа пьезофонов и пьезовидения. Пятидесятимиллиардная промышленность.

В. А кто получает проценты от всего этого?

Профессор Хеграмет. Знаете, я так и думал, что кто-нибудь спросит об этом. Кровавые алмазы найдены очень давно, в туннелях хичи на Венере. Задолго до Врат. Лаборатории Белла установили, как их использовать. На самом деле используют нечто другое — изобретенное ими синтетическое вещество. Создана обширная коммуникационная сеть, и Белл не должна платить никому, только себе.

В. Хичи тоже использовали их для этого?

Профессор Хеграмет. Мое личное мнение, что, вероятно, да, но я не знаю, каким образом. Вы подумайте, если они их оставили повсюду, то должны были бы оставить и приемники и передатчики. Но если они их и оставили, я об этом не знаю.

……………………………………………………………………………….

Когда мы кончили есть, вытерли тарелки и кастрюлю и убрали их, Дэйн взглянул на часы. «Слишком рано будить остальных, — сказал он, — а делать совершенно нечего».

Он посмотрел на меня, улыбаясь. Настоящая улыбка, не усмешка. Я придвинулся к нему и сидел в тепле и приветливости его объятий.

И девятнадцать дней пролетели, как час, и часы сказали нам, что мы почти прибыли. Мы все не спали, теснились в капсуле, оживленные, как дети на Рождество, которые ждут игрушек. Это был самый мой счастливый рейс и, может, вообще один из самых счастливых. «Знаете, — задумчиво сказал Дэнни Р., — мне почти жаль, что мы прилетаем». А Сузи, которая едва начала понимать наш английский, сказала:

— Sim, ja sei, — и затем: — Мне тоже. — Она сжала мою руку, а я ее: но на самом деле я думал о Кларе. Мы несколько раз пробовали связаться по радио, но в отверстиях в пространстве, которые проделывают корабли хичи, радио не работает. Зато уж когда мы вынырнем в обычное пространство, я смогу поговорить с ней! Мне было все равно, что остальные смогут услышать. Я знал, что хочу ей сказать. Я даже знал, что она ответит. В этом не могло быть сомнения: на их корабле та же эйфория, что на нашем, и по той же причине, а со всей этой любовью и радостью в ответе не было сомнения.

— Мы останавливаемся! — закричал Дэнни Р. — Чувствуете?

— Да! — подтвердил Мечников, подпрыгивая на маленьких колебаниях псевдогравитации, которые означали, что мы в нормальном пространстве. Был и еще один признак: золотая спираль в центре каюты начала светиться все ярче с каждым мгновением.

— Мне кажется, у нас получилось, — сказал Дэнни Р., сияя от радости, и я был так же счастлив, как и он.

— Начну сферическое сканирование, — сказал я, уверенный, что знаю, что нужно делать. Сузи открыла люк шлюпки: они с Дэнни А. должны были наблюдать за звездами.

Но Дэнни А. не присоединился к ней. Он смотрел на экран. Я тоже посмотрел туда. Корабль повернулся, и я увидел звезды. Выглядели они нормально: ничего в них не было особенного, разве что они немного расплывались почему-то.

Я споткнулся и чуть не упал. Вращение корабля не было ровным, как должно быть.

………………………………………………………………………………………….

ДОПОЛНЕНИЕ К НАВИГАЦИОННОМУ РУКОВОДСТВУ 104

Пожалуйста, дополните ваше Навигационное руководство следующим дополнением:

Курсовой набор, в котором содержатся линии и цвета, указываемые на прилагаемой схеме, как будто имеют определенное отношение к количеству топлива или другой энергии, необходимой для движения корабля.

Все старатели предупреждаются, что три яркие оранжевые линии (схема два) как будто обозначают почти полное отсутствие горючего. Ни один корабль, в наборе которого были такие линии, не вернулся, даже из уже проверенных маршрутов.

……………………………………………………………………………………………

— Радио, — сказал Дэнни, и Мечников, нахмурившись, посмотрел на вспыхнувшую лампу.

— Включите его! — закричал я. Может, будет говорить Клара. Мечников, по-прежнему хмурясь, потянулся к включателю, и тут я заметил, что спираль светится необыкновенно ярко. Я такого не видел, она как будто была очень раскалена. Но от нее не исходило никакого жара, только золотой цвет, перемежавшийся белыми полосами.

— Странно, — сказал я, показывая.

Не думаю, чтобы кто-нибудь слышал меня: из радио доносились статические разряды, в замкнутой капсуле они звучали очень громко. Мечников схватил ручку настройки и усиления громкости.

Сквозь шум я услышал голос. Вначале я его не узнал. Это был Дэнни А. «Чувствуете? — кричал он. — Это волны гравитации. Мы в беде. Прекратите сканирование!»

Я машинально прекратил его.

Но к этому времени корабельный экран повернулся, и на нем появилось нечто — не звезда и не галактика. Тускло светящаяся масса бледно-синего цвета, вся в пятнах, огромная и устрашающая. При первом же взгляде я понял, что это не солнце. Солнце не может быть таким синим и тусклым. Глаза болели при взгляде на него, но не из-за яркости. Болело внутри глаз, в зрительном нерве. Боль была в самом мозгу.

Мечников выключил радио, и в наступившей тишине я услышал, как Дэнни А. набожно говорит: «Боже! Мы пропали. Это черная дыра».

29

С вашего разрешения, Боб, — говорит Зигфрид, — я хотел бы обсудить кое-что с вами, прежде чем вы переведете меня на пассивный режим.

Я настораживаюсь: сукин сын читает мои мысли. «Я замечаю, — немедленно говорит он, — что вы испытываете какое-то опасение. Вот его-то я и хотел бы исследовать».

Невероятно. Я как будто хочу пощадить его чувства. Иногда я забываю, что он машина. «Я не знал, что ты чувствуешь это», — извиняюсь я.

— Конечно, чувствую, Боб. Когда вы даете мне соответствующую команду, я повинуюсь ей, но ничто не мешает мне записывать и интерпретировать данные. Я полагаю, такой команды в вашем распоряжении нет.

— Ты правильно полагаешь, Зигфрид.

— Нет никаких причин, почему бы вам не познакомиться с накопленной информацией. Я не пытался вмешиваться до настоящего времени…

— А ты мог?

— Да, у меня есть возможность обратиться за соответствующей командой к своим руководителям. Но я этого не сделал.

— Почему? — Старый мешок болтов продолжает удивлять меня. Это нечто новое.

— Как я уже сказал, для этого не было причины. Но вы явно стараетесь оттянуть столкновение, и я хотел бы сказать, что думаю об этом столкновении. Чтобы вы сами могли принять решение.

— О, дьявол! — Я отбрасываю ремни и сажусь. — Не возражаешь, если я закурю? — Я знаю, каким будет ответ, но он опять меня удивляет.

— В данных обстоятельствах — нет. Если вам нужно средство, чтобы уменьшить напряжение, я согласен. Я даже подумывал об использовании легкого транквилизатора, если захотите.

— Боже! — говорю я восхищенно и закуриваю… и мне приходится удерживать себя, чтобы не предложить ему сигарету! — Ладно, давай.

Зигфрид встает, разминает ноги и переходит к более удобному креслу. Я не знал, что он может это делать. «Я стараюсь успокоить вас, Боб — говорит он, — как вы, несомненно, заметили. Вначале позвольте сказать вам кое-что о моих способностях — и ваших, — о чем, мне кажется, вы не знаете. Я могу предоставить информацию о любых клиентах. То есть вы не ограничены только теми, у кого был доступ лишь к этому терминалу».

— Не думаю, что понял, — говорю я, когда он замолкает.

— Мне кажется, вы поняли. Или поймете. Но самый важный вопрос, какое воспоминание вы пытаетесь подавить. Я считаю необходимым, чтобы вы его разблокировали. Я подумывал предложить вам легкий гипноз, или транквилизатор, или даже приглашение на сеанс человека-психоаналитика, и все это в вашем распоряжении, если захотите. Но я заметил, что вы чувствуете себя относительно комфортабельно в обсуждении того, что вы считаете объективной реальностью, в отличии от вашей придуманной реальности. Так что я хотел бы обсудить в этих терминах один эпизод из вашего прошлого.

Я старательно стряхиваю пепел с кончика сигареты. Он прав: пока разговор идет абстрактный и безличностный, я могу говорить о чем угодно. «Какой эпизод, Зигфрид?»

— Ваш последний полет с Врат, Боб. Позвольте освежить вашу память…

…………………………………………………………………………………

ОТНОСИТЕЛЬНО ПИТАНИЯ

В. Что ели хичи?

Профессор Хеграмет. То же, что и мы, вероятно. Я думаю, они были всеядными, ели все, что попадалось. Мы вообще-то ничего не знаем об их диете, если не считать сведений о полетах к оболочкам.

В. Полеты к оболочкам?

Профессор Хеграмет. Зафиксированы по крайней мере четыре курса, которые вели не к другим звездам, а пролегали в окрестностях Солнечной системы. В районе кометных оболочек, примерно в половине светового года. Эти полеты были признаны бесполезными, но я так не считаю. Я предлагал комиссии присудить за них научные премии. Три полета завершились в метеоритных роях. Четвертый — в районе кометы, все в ста астрономических единицах от Солнца. Метеоритные рои — это обычно остатки старых комет.

В. Вы хотите сказать, что хичи питались кометами?

Профессор Хеграмет. Они ели то, из чего сделаны кометы. Вы знаете, из чего они состоят? Углерод, кислород, азот, водород — те же самые элементы, что вы едите за завтраком. Я считаю, они использовали кометы как источник для производства пищи. Я считаю, что рано или поздно в районе комет будет обнаружена пищевая фабрика хичи, и тогда, может быть, никто больше не умрет с голоду.

………………………………………………………………………………………

— Боже, Зигфрид!

— Я знаю, вам кажется, вы все прекрасно помните, — говорит он, правильно интерпретируя мое восклицания, — и в этом смысле я не считаю, что ваша память нуждается в стимулировании. Но в этом эпизоде интересно то, что вы тщательно скрываете все сферы ваших личных затруднений. Ваш ужас. Ваши гомосексуальные склонности…

— Эй!

— …которые не являются ведущей тенденцией вашей сексуальности, Боб, но из-за которых вы тревожились больше, чем они заслуживают. Ваши чувства к матери. Огромное ощущение вины, которую вы чувствуете за собой. И прежде всего — женщина, Джель-Клара Мойнлин. Все это снова и снова повторяется в ваших снах, Боб, хотя вы не всегда можете это распознать. И все это присутствует в этом одном эпизоде.

Я гашу сигарету и осознаю, что курю одновременно две. «Не вижу, при чем тут моя мать», — говорю я наконец.

— Правда? — Голограмма, которую я называю Зигфрид фон Психоанализ, поворачивается к углу комнаты. — Позвольте показать вам изображение. — Он поднимает руку — чистый театр, да и только, — и в углу появляется женская фигура. Видно не очень ясно, но женщина молода, стройна. Она сдерживает кашель.

— Не очень похоже на мою мать, — возражаю я.

— Нет?

— Ну, — великодушно говорю я, — вероятно, лучше ты не можешь. Я хочу сказать, что у тебя нет данных, кроме моего нечеткого описания.

— Это изображение, — мягко говорит Зигфрид, — составлено на основе вашего описания девушки Сузи Эрейра.

Я зажигаю новую сигарету с некоторым трудом, потому что руки у меня трясутся. «Ну и ну! — говорю я с искренним восхищением. — Снимаю перед тобой шляпу, Зигфрид. Конечно, — говорю я, испытывая легкое раздражение, — Сузи была, о Боже, всего лишь ребенком. И теперь я вижу, что некоторое сходство есть. Но возраст не тот».

— Боб, — спрашивает Зигфрид, — сколько лет было вашей матери, когда вы были маленьким?

— Она была очень молодой. — Немного погодя я добавляю:

— Кстати, выглядела она гораздо моложе своего возраста.

Зигфрид дает мне возможность посмотреть еще немного, затем снова взмахивает рукой, и фигура исчезает, а вместо нее внезапно появляется изображение двух пятиместников, соединенных шлюпками: они висят в пространстве, а за ними… за ними…

— О, Боже, Зигфрид! — говорю я.

Он ждет.

Что касается меня, то он может ждать вечно; я просто не знаю, что сказать. Мне не больно, но я парализован. Я ничего не могу сказать и не могу двинуться.

— Это, — начинает он негромко и очень мягко, — реконструкция двух кораблей вашей экспедиции в непосредственной близости от объекта НН в созвездии Стрельца. Это черная дыра или, более точно, сингулярность в состоянии чрезвычайно быстрого вращения.

— Я знаю, что это такое, Зигфрид.

— Да. Знаете. Из-за этого вращения относительная скорость того, что называется порогом событий сферы разрывности Шварцшильда превышает скорость света, и потому объект не является на самом деле черным: его можно видеть в так называемом излучении Черенкова. Именно поэтому, а также из-за необходимости изучить другие аспекты сингулярности, ваша экспедиция и получила гарантированную премию в десять миллионов долларов, которые, вдобавок к различным дополнительным выплатам, и составляют основу вашего теперешнего состояния.

— И это я знаю, Зигфрид.

Пауза.

— Не скажете ли, что еще вы об этом знаете, Боб?

Пауза.

— Не знаю, смогу ли я, Зигфрид.

Снова пауза.

Он даже не побуждает меня попробовать. Он знает, что ему этого не нужно. Я сам хочу попробовать и начинаю подражать его манерам. Есть тут что-то такое, о чем я не могу говорить, что-то пугающее меня до мозга костей: но, помимо этого главного ужаса, есть нечто, о чем я могу говорить, и это нечто — объективная реальность.

— Не знаю, хорошо ли ты разбираешься в сингулярностях, Зигфрид.

— Может, вы будете просто говорить, как будто я знаю, Боб.

Я откладываю сигарету и зажигаю новую.

— Ну, — начинаю я, — ты знаешь, и я знаю, что если бы ты действительно хотел знать, то где-то в банках информации есть все сведения о сингулярностях, и там информации больше и она гораздо точнее, чем у меня… Дело в том, что черные дыры — это ловушки. Они искривляют свет. Они искривляют время. Если попадешь туда, вырваться невозможно. Только… только…

Немного погодя Зигфрид говорит: «Если хотите поплакать, плачьте, Боб». Поэтому я вдруг осознаю, что это и делаю.

— Боже! — говорю я и прочищаю нос в одну из тряпок, которые он заботливо держит у матраца. Он ждет.

— Только я выбрался, — говорю я.

И тут Зигфрид делает то, чего я никак от него не ожидал: он шутит. «Это, — говорит он, — совершенно очевидно, потому что вы здесь».

— Я чрезвычайно устал, Зигфрид, — говорю я.

— Да, я знаю, Боб.

— Я бы хотел выпить.

Щелк.

«Только что за вами открылся шкаф, — говорит Зигфрид.

— В нем очень хорошее шерри. К сожалению, вынужден сказать, что оно сделано не из винограда; служба здоровья не позволяет такую роскошь. Но не думаю, чтобы вы почувствовали, что оно сделано из природного газа. Да, и к нему добавлено немного ТГК (тетрагидроканнабинол, лекарственное средство, которое готовят из марихуаны. — Прим. перев.) для успокоения нервов».

— Святый Боже! — говорю я, уже исчерпав всю свою способность удивляться. Шерри, как он и сказал, очень хорошее, и я чувствую распространяющуюся внутри теплоту.

— Ну, хорошо, — говорю я, поставив стакан. — Ладно. Когда я вернулся на Врата, экспедицию уже объявили погибшей. Прошел почти год сверх срока. Ведь мы были почти внутри горизонта событий. Ты разбираешься в растяжении времени?.. Ну, неважно, — говорю я, прежде чем он может ответить, — вопрос риторический. Хочу сказать, что произошло то, что называется растяжением времени. Вблизи сингулярности происходит временной парадокс. По нашим часам прошло 15 минут, а по часам Врат… или любым другим часам в нерелятивистской вселенной — почти год. И…

Я наливаю себе еще, потом храбро продолжаю:

— И если бы мы приблизились еще, то двигались бы все медленней и медленней. Медленней, и медленней, и медленней. Чуть ближе, и пятнадцать минут растягиваются на десятилетие. Еще чуть ближе — и на целое столетие. Мы были близко. Мы были почти в западне, все мы.

Но я выбрался.

Я вспоминаю кое-что и смотрю на часы. «Говоря о времени. Я уже на пять минут превысил свое время».

— У меня сейчас нет других сеансов, Боб.

Я смотрю на него. «Что?»

Мягко: «Я очистил свое расписание перед встречей с вами, Боб».

Я не говорю снова «Святый Боже», но, несомненно, думаю. «Я чувствую себя прижатым к стене, Зигфрид!» — сердито говорю я.

— Я не заставляю вас оставаться дольше, Боб. Я просто говорю, что у вас есть выбор.

Я обдумываю это некоторое время.

— Для компьютера ты поразительно умен, Зигфрид, — говорю я. — Ну, ладно. Видишь ли, если нас рассматривать как одно целое, мы не могли вырваться. Наши корабли были пойманы, они зашли далеко за пункт возможного возвращения, и у нас всех просто не было выхода. Но старина Дэнни А., он умный парень. И он все знал о лазейках в законах. Как одно целое, мы были обречены.

— Но мы же не были единым целым! Мы были двумя кораблями! И если бы могли каким-то образом передать ускорение от одной части другой — толкнуть одну часть глубже в колодец и одновременно другую часть толкнуть наружу — вот эта часть целого могла освободиться!

Долгая пауза.

— Почему бы вам не выпить еще, Боб? — утешающе говорит Зигфрид. — После того, как перестанете плакать.

30

Страх! Я ощутил такой ужас, что больше ничего не мог чувствовать: чувства мои были перенасыщены страхом: не знаю, кричал ли я, но я делал то, что говорил Дэнни А. Мы состыковали корабли и закрепили их, шлюпка к шлюпке, и стали заталкивать оборудование, инструменты, одежду — все, что движется, в первый корабль, чтобы освободить место для десяти человек во втором. Из рук в руки, вперед и назад, мы перебрасывали грузы. Почки Дэйна Мечникова должны были прийти в ужасное состояние: он в шлюпке настраивал приборы так, чтобы за раз вытолкнуть все запасы водородно-кислородной смеси. Переживем ли мы это? Мы не знали. Оба пятиместника бронированы, и мы не думали, что можно повредить корпуса из металла хичи. Но содержимое корпусов — это мы, все десятеро, мы будем в том корабле, который должен вырваться. И, может быть, вырвется только желе из наших тел. У нас были только минуты, и немного. Я не менее двадцати раз за эти десять минут проходил мимо Клары, и только в первый раз мы поцеловались. Вернее, наши губы почти соединились.

…………………………………………………………..

Дорогой Голос Врат.

В среду на прошлой неделе я как раз шел из супермаркета, где получал продукты по своим карточкам, к стоянке шаттла, чтобы вернуться к себе домой, когда увидел неземной зеленый свет. Поблизости приземлился необычный космический корабль. Вышли четыре прекрасных, но очень худых молодых женщины в прозрачных одеяниях и парализовали меня какими-то лучами. Девятнадцать часов я находился на их корабле в качестве пленника. За это время я подвергся различным неприличным действиям сексуального характера; чувство собственного достоинства не позволяет мне разглашать их природу. Предводительница этих женщин, которую зовут Мойра Глоу-Фаун, заявила, что, подобно нам, им не удалось полностью справиться со своим животным происхождением. Я принял их извинения и согласился доставить на Землю четыре сообщения. Сообщения первое и четвертое я не могу разглашать до определенного времени. Сообщение второе частного характера и предназначено моему менеджеру, под началом которого я работаю. Сообщение третье для вас, на Вратах, и состоит оно из трех частей. 1. Больше не должно быть курения. 2. Не должно быть больше совместного обучения девочек и мальчиков, по крайней мере до второго курса колледжа. 3. Вы должны немедленно прекратить все космические исследования. За нами наблюдают.

Гарри Хеллисон

Питсбург

…………………………………………………………………

Не каждый из нас вернется домой —

Нас плющит и жжет, и рвет на куски.

Но тот кто вернулся с добычей — герой.

А тот кто пустой — хоть вой от тоски.

Но тот и другой уходят опять

Хоть страх его сердце сжимает в кулак

О хичи, скажите как нам узнать

Где ваше богатство, где вы, а где мрак…

О хичи…

Я помню ее запах. Однажды запах мускусного масла стал так силен, что я поднял голову, но тут же забыл об этом. И все время то на одном экране, то на другом висел снаружи этот огромный зловещий широкий синий шар: фазовые эффекты образовывали тени на его поверхности: страшные волны его тяготения все время сотрясали наши внутренности. Дэнни А. находился в первом корабле, следя за временем и выталкивая в шлюпку мешки и свертки. Они проходили в люк шлюпки, оттуда в другую шлюпку, потом снова в люк и в капсулу второго корабля, где я принимал их и заталкивал ро все углы, чтобы вошло побольше. «Пять минут!» — крикнул он. Потом: «Четыре минуты!». Потом: «Три минуты, откройте эту проклятую крышку!» И наконец: «Все! Эй, вы все! Бросайте, что делаете, и бегите сюда». И мы так и поступили. Все, кроме меня. Я слышал крики остальных, они меня звали; но я упал, наша шлюпка была загромождена, и я не мог подобраться к люку. Я пытался убрать с дороги какой-то проклятый тюк, а Клара по радио кричала: «Боб, Боб, ради Бога, иди сюда!» И я знал, что уже поздно, захлопнул люк и прыгнул вниз. Последнее, что я слышал, был голос Дэнни А.: «Нет! Нет! Погоди…»

Погоди…

Очень, очень долго.

31

Немного погодя — не знаю, сколько времени прошло, — я поднимаю голову и говорю: «Прости, Зигфрид».

— За что, Боб?

— За плач. — Я физически истощен. Как будто меня десять миль прогоняли сквозь строй, а сумасшедшие чокто[3] колотили меня своими дубинками.

— Вы себя лучше чувствуете, Боб?

— Лучше? — Я удивляюсь этому глупому вопросу, потом начинаю думать, и, странно, мне действительно лучше. — Да. Кажется. Не то, что называется хорошо. Но лучше.

— Отдохните немного, Боб.

Мне это замечание кажется глупым, и я ему говорю об этом. У меня осталось столько энергии, как у сдохшей неделю назад медузы, и мне ничего не остается, как отдыхать.

Но я чувствую себя лучше. «Я чувствую, — говорю я, — будто наконец позволил себе ощутить свою вину».

— И пережили это.

Я обдумываю его слова. «Кажется, да», — говорю я.

— Обсудим вопрос о вине, Боб. Почему вина?

— Потому что я отбросил девять человек, чтобы спастись самому, идиот.

— Вас кто-нибудь обвинял в этом? Кроме вас самого?

— Обвинял? — Я снова прочищаю нос, думая. — Нет. А зачем? Вернувшись назад, я стал чем-то вроде героя. — Я думаю о Шики, таком по-матерински добром, о Френси Эрейра, который обнимал меня, позволяя выплакаться, несмотря на то что я убил его двоюродную сестру. — Но их там не было. Они не видели, как я прочистил баки, чтобы выбраться.

— Вы прочистили баки?

— О, дьявол, Зигфрид, — говорю я, — не знаю. Я собирался. Я протянул руку к кнопке.

— Как вы думаете, мог ли корабль, который вы планировали покинуть, очистить соединенные баки шлюпок?

— А почему бы и нет? Не знаю. Во всяком случае, — говорю я, — ты не сможешь придумать оправдания, о котором я бы уже не подумал. Я знаю, что, может быть, Клара и Дэйн нажали свою кнопку раньше меня. Но я протянул к своей руку!

— И как вы думаете, какой корабль при этом должен был освободиться?

— Их. Мой, — поправляюсь я. — Не знаю.

Зигфрид серьезно говорит: «В сущности, вы поступили очень разумно. Вы знали, что все выжить не могут. Для этого не было времени. Единственный выбор заключался в том, умрут ли все или только некоторые. Вы решили, что лучше пусть выживут некоторые».

— Вздор! Я убийца!

Пауза, цепи Зигфрида обрабатывают мои слова. «Боб, — осторожно говорит он, — мне кажется, вы себе противоречите. Разве вы не сказали, что они все еще живы в этой разрывности?»

— Да, они живы! Время для них остановилось!

— Тогда как же вы можете быть убийцей?

— Что?

Он повторяет: «Как вы можете быть убийцей, если никто не умер?»

… — не знаю, — говорю я, — но, честно, Зигфрид, я больше не хочу об этом говорить сегодня.

— Вы и не должны, Боб. Не знаю, представляете ли вы, чего достигли за последние два с половиной часа? Я горжусь вами!

……………………………………………………………………………

СПРАВКА О СЧЕТЕ

Робинетту Броудхеду.

1. Признано, что установление вами нового курса на Врата-Два привело к экономии около ста дней на каждый полет к этой цели.

2. Решением комиссии вам присуждается один процент доходов от всех открытий, сделанных экипажами, воспользовавшимися вашим курсом. Авансом вам начисляется 10 000 долларов.

3. Решением комиссии половина этих доходов у вас вычитается в качестве штрафа за поврежденный корабль.

4. На вашем счету имеется:

проценты от открытий (решение комиссии А-135–7) с учетом вычетов (решение комиссии А-135-8) 5 000 долларов

На вашем счету всего 6 192 доллара

………………………………………………………………………………

И странно, нелепо, но я верю, что все его чипы, голограммы, цепи хичи — все это мною гордится, и мне приятно в это верить.

— Вы можете уйти в любое время, — говорит он, вставая и очень жизнеподобно отходя к креслу. Он даже улыбается мне. — Но я хотел бы показать вам кое-что.

Мои защитные механизмы сносились до предела. Я только спрашиваю: «Что именно, Зигфрид?»

— Другую нашу возможность, о которой я упоминал, Боб, — говорит он, — но которую мы никогда не использовали. Я хотел бы показать вам другого пациента, из прошлого.

— Другого пациента?

Он мягко говорит: «Посмотрите в угол, Боб».

Я смотрю…

… там стоит она.

— Клара! — И как только я ее вижу, я тут же понимаю, откуда ее взял Зигфрид: у машины, с которой Клара консультировалась на Вратах. Она висит, положив руку на стойку, ноги ее легко шевелятся в воздухе, она оживленно говорит: широкие черные брови нахмурены, она улыбается, все ее лицо улыбается, потом расслабляется.

— Если хотите, можете услышать, что она говорит, Боб.

— А я хочу?

— Необязательно. Но бояться здесь нечего. Она любила вас, Боб, любила, как умела. Как и вы ее.

Я долго смотрю, потом говорю: «Убери ее, Зигфрид».

В восстановительной комнате я чуть не засыпаю на мгновение. Никогда я не чувствовал себя так спокойно.

Я умываюсь, выкуриваю еще одну сигарету и выхожу на яркий рассеянный дневной свет под Пузырем, и все кажется хорошим и дружеским. С любовью и нежностью я думаю о Кларе, в глубине сердца я прощаюсь с ней. Потом вспоминаю о С.Я., с которой у меня сегодня свидание. Я еще не опоздал на него. Но она подождет. Она хороший товарищ, почти как Клара.

Клара.

Я останавливаюсь посреди аллеи, и люди натыкаются на меня.

Маленькая старушка в коротких шортах спрашивает: «Что-нибудь случилось?»

Я смотрю на нее и не отвечаю, потом поворачиваюсь и возвращаюсь в кабинет Зигфрида.

………………………………………………………………………..

СПРАВКА О СЧЕТЕ

Робинетту Броудхеду:

На ваш счет переведены следующие суммы:

— гарантированная премия за полет 88-90А (вся сумма делится на

выживших) $ 10 000 000

— научная премия, присужденная комиссией $8 500 000

Всего $18 500 000

Всего на счету $18 506 036

…………………………………………………………………………..

Там никого нет, даже голограммы. Я кричу: «Зигфрид! Где ты?»

Никого. Никто не отвечает. Я впервые нахожусь в кабинете без него. Вижу, что здесь реально, а что голограммы. Реального мало. Металлические стены, выступы проекторов. Матрац — реальный; шкаф с выпивкой — реальный; несколько других предметов мебели, которых можно коснуться, которыми можно пользоваться. Но Зигфрида нет. Нет даже стула, на котором он обычно сидит. «Зигфрид!»

Я продолжаю кричать, сердце мое бьется в горле, в голове все вертится. «Зигфрид!» — кричу я, и тут возникает что-то вроде дымки, потом вспышка, и вот он, в костюме Зигмунда Фрейда, вежливо смотрит на меня.

— Да, Боб?

— Зигфрид, я не убил ее! Она ушла!

— Я вижу, вы расстроены, Боб, — говорит он. — Не скажете ли, что вас беспокоит?

— Расстроен! Я больше чем расстроен, Зигфрид, я убил девятерых, чтобы спасти свою жизнь. Может, не в «реальности»! Может, не «целенаправленно». Но в их глазах я их убил. В моих тоже.

— Но, Боб, — рассудительно говорит он, — мы ведь все это уже обсуждали. Она жива. Они все живы. Время для них остановилось…

— Я знаю, — вою я. — Неужели ты не понимаешь, Зигфрид? В этом-то все дело! Я не только убил ее, я и сейчас убиваю ее!

Терпеливо: «Вы думаете, это правда, Боб?»

— Она так думает! Теперь и бесконечно — пока жива. Для нее это произошло не годы назад. Только минуты, и это продолжается всю мою жизнь. Я здесь внизу старею, стараюсь забыть, а Клара там вверху, у НН Стрельца, плавает, как муха в янтаре.

Я падаю на голый пластиковый матрац, плачу. Постепенно Зигфрид восстанавливает внешность кабинета, то тут, то там появляются знакомые декорации. На стене повисла голограмма озера Гарда, над ним воздушные лодки, а в озере купающиеся.

— Пусть боль выйдет, — мягко говорит Зигфрид. — Пусть она вся выйдет.

— А что я делаю, по-твоему? — я переворачиваюсь на пенном матраце, глядя в потолок. — Я мог бы преодолеть боль и вину, если бы она смогла. Но для нее все еще не кончилось. Она там, застряла во времени.

— Продолжайте, Боб, — подбадривает он.

— Я продолжаю. Каждая секунда — это все та же секунда в ее мозгу, та секунда, когда я отбросил ее жизнь, чтобы спасти свою. Я живу, и старею, и умру, Зигфрид, а для нее все будет тянуться эта секунда.

— Продолжайте, Боб. Выскажитесь.

— Она думает, что я предал ее, и думает это сейчас! Я не могу жить с этим!

Долгое, долгое молчание, наконец Зигфрид говорит:

— Вы живете.

— Что? — Мысли мои улетели на тысячу световых лет.

— Вы живете с этим, Боб.

— И это ты называешь жизнью? — насмехаюсь я, садясь и вытирая нос одной из его миллионов тряпок.

— Вы очень быстро реагируете на все, что я говорю, Боб, — замечает Зигфрид, — и иногда мне кажется, что ваш ответ — это контрудар. Вы парируете мои слова словами. Позвольте мне нанести еще один удар. И пусть он попадет в цель: вы живете.

— … ну, вероятно, ты прав. — Это правда. Просто жизнь не очень приятна.

Еще одна долгая пауза, потом Зигфрид говорит:

— Боб. Вы знаете, что я машина. Вы знаете также, что мои функции — справляться с человеческими чувствами. Я не могу чувствовать чувства. Но я могу представить себе их в виде моделей, анализировать их, я могу их оценивать. Я могу это сделать для вас. Я могу это сделать даже для себя. Я могу построить парадигму, внутри которой у меня будет доступ к эмоциям. Вина? Это болезненная вещь; но поскольку она болезненна, она совершенствует поведение. Я могу так сделать, что вы будете избегать действий, вызывающих чувство вины, и это было бы полезно и для вас, и для общества. Но вы не можете воспользоваться этим, если не почувствуете вину.

— Я чувствую ее, Зигфрид! Боже, Зигфрид, ты ведь знаешь, что я чувствую!

— Знаю, — говорит он, — что теперь вы позволили себе ощутить ее. Теперь она открыта, и вы можете позволить ей действовать, приносить вам пользу, а не таиться внутри вас и вызывать только боль. Для этого я и существую, Боб. Вызвать наружу ваши чувства, чтобы вы могли ими воспользоваться.

— Даже плохие чувства? Вина, страх, боль, зависть?

— Вина. Страх. Боль. Зависть. Мотиваторы. Усовершенствователи. Те качества, Боб, которыми я сам не обладаю, разве что в гипотетическом смысле, когда создаю парадигму и углубляюсь в нее.

Еще одна пауза. У меня странное ощущение. Паузы Зигфрида должны либо позволить его аргументам глубже проникнуть в мое сознание, либо дать ему возможность рассчитать новый, более сложный аргумент. Но на этот раз, мне кажется, не то и не другое. Он думает, но не обо мне. Наконец он говорит: «Теперь я могу ответить на вопрос, который вы мне задали, Боб».

— Вопрос? Какой?

— Вы меня спросили: «И это можно назвать жизнью?» И я отвечаю, да. Именно это называется жизнью. И в своем гипотетическом плане я очень завидую вам.

За синим горизонтом событий

1. Вэн

Нелегко жить молодым и таким одиноким. «Иди в золотое, Вэн, кради, что хочешь, учись. Не бойся!» — говорили ему Мертвецы. Но как он мог не бояться? Эти глупые, но опасные Древние живут в золотых коридорах. Их можно встретить в любом их месте, но особенно в конце, где бесконечно устремляется к центру золотой поток символов. Именно туда Мертвецы уговаривают его идти. Возможно, ему надо идти туда, может, он и пойдет, но как он может не бояться.

Вэн не знал, что будет, если Древние поймают его. Мертвецы, возможно, знали, но он никак не мог понять, что они об этом болтают. Однажды, очень давно, когда Вэн был совсем маленьким, когда были живы его родители, отца поймали. Его не было очень долго, а потом он вернулся в их освещенный зеленым светом дом. Он дрожал, и двухлетний Вэн видел, что отец испуган, и потому сам плакал и кричал. Он испугался.

Тем не менее ему приходится ходить в золотое, даже если там жабомордые: там ведь книги. Мертвецы, конечно, хорошо. Но они капризны, обидчивы и скучны. Лучший источник знаний — книги, и чтобы получить их, приходится идти туда.

Книги лежат в золотых коридорах. Есть и другие коридоры, зеленые, красные, синие, но в них книг нет. Синие коридоры Вэн не любит, там холодно и мертво, но там живут Мертвецы. Зеленые истощены. Большую часть времени Вэн проводит там, где на стене раскинулась мигающая паутина красных огоньков и где хопперы еще выдают пищу: он знает, что здесь ему ничего не угрожает, но он тут совершенно один. А золотые все еще используются, и потому интересны, но одновременно и опасны. И вот он торчит тут, негромко ругаясь — про себя, потому что у него нет выхода. Проклятые Мертвецы! Зачем он только их слушал?

Он, дрожа, укрывался за ненадежной защитой ягодного куста, а двое глупых Древних задумчиво срывали с другой стороны куста ягоды и совали их в свои лягушечьи пасти. Удивительно, что они так бездеятельны. Вэн презирал Древних и за то, что они постоянно заняты; всегда что-нибудь чинят, тащат, болтают, как одержимые. Но эти двое бездельничают, как сам Вэн.

У обоих редкие бороды, но у одного также груди. Вэн узнал самку, которую видел раньше неоднократно. Это та самая самка, которая особенно старательно украшала свое сари, или как это еще назвать, обрывками разноцветной бумаги и пластика. Он не думал, что они его увидят, но почувствовал большое облегчение, когда спустя какое-то время они повернулись и ушли. Они не разговаривали. Вэн почти никогда не слышал, чтобы серьезные жабомордые разговаривали. И не понимал их речь, когда слышал. Сам же Вэн хорошо говорил на шести языках: испанском своего отца, английском матери, а также на немецком, русском, китайском и финском — с разными Мертвецами. Но слов жабомордых он совсем не понимал.

Как только они ушли в глубь золотого коридора — быстро беги, хватай! Вэн схватил три книги и благополучно вернулся в красный коридор. Может, Древние видели его, а может, и нет. Они не умеют быстро реагировать. Поэтому ему и удавалось так долго скрываться от них. Несколько дней в коридорах, и потом он исчезал. К тому времени, как они понимали, что он здесь, он уже возвращался на корабль.

Он отнес книги на корабль, положив их на верх корзины, нагруженной пищевыми пакетами. Аккумуляторы двигателей почти полностью заряжены. Он может улететь в любую минуту, но лучше все-таки зарядить их полностью. Особенно торопиться некуда. Почти час он провел, наполняя пластиковые мешки водой для скучного пути. Жаль, что на корабле нельзя читать. Было бы не так скучно. Устав от работы, он решил попрощаться с Мертвецами. Они могут ответить, а могут и не ответить. Но больше ему поговорить все равно не с кем.

Вэну пятнадцать лет, он высок, жилист, очень смугл по природе и еще больше загорел от огней на корабле, где постоянно находится. Он силен и полагается только на себя. Да иначе и не могло быть. В хопперах всегда есть пища и другое добро, если он посмеет взять. Раз или два в год Мертвецы, если вспоминали, хватали его своей маленькой подвижной машиной и перевозили в помещение в голубых коридорах, и он проводил там скучный день, подвергаясь тщательному физическому обследованию. Иногда ему лечили зубы, обычно вводили долгодействующие витамины и минеральные растворы, а один раз снабдили его очками. Но их он носить отказался. Они также постоянно напоминали ему о необходимости учиться — у них самих и у книг. Но это напоминать ему не нужно было. Ему нравилось учиться. А в остальном он полностью был предоставлен себе. Если нужна одежда, он шел в золотые коридоры и крал у Древних. Если становилось скучно, находил какое-нибудь занятие. Несколько дней в коридорах, несколько недель в корабле, еще несколько дней в другом месте, и все заново. Время проходило. Товарища у него не было, вообще никого не было с четырехлетнего возраста, когда исчезли его родители. Он почти забыл, что это такое — иметь товарища. Но ему было все равно. Самому ему жизнь казалась совершенной: ему не с чем было ее сравнивать.

Иногда он думал, что неплохо было бы поселиться в одном месте, но это только мечты. Стадии решения это желание никогда не достигало. Уже одиннадцать лет он движется туда и обратно. В другом месте есть такие вещи, которых нет у цивилизации. Там есть комната для снов. Можно лечь, закрыть глаза и не чувствовать себя одиноким. Но жить там он не может, несмотря на обилие пищи и отсутствие опасностей; единственный источник воды дает ее лишь тонкой струйкой. У цивилизации же много такого, чего не имеет отдаленное поселение; Мертвецы и книги, опасные экспедиции и смелые набеги за одеждой и вещами. Там что-то происходит. Но и тут все время жить он не мог; рано или поздно жабомордые его поймали бы. И он передвигался туда и обратно.

Главная дверь, ведущая в помещение Мертвецов, не открылась, когда Вэн наступил на педаль. Он чуть не наткнулся на нее носом. Удивленный, он остановился и толкнул дверь. Потом толкнул сильнее. Потребовалась вся его сила, чтобы открыть ее. Вэну раньше никогда не приходилось открывать ее вручную, хотя иногда она подавалась медленно и со скрипом. Неприятно. У Вэна был опыт с вышедшими из строя механизмами. Поэтому теперь бесполезны зеленые коридоры. Но там только еда и тепло, а их достаточно в красных и даже золотых. Но плохо, если что-то случится с Мертвецами. Если они выйдут из строя, других у него нет.

Но пока все выглядит нормально; комната с консолями ярко освещена, температура приятная, слышны негромкие шумы за панелями Мертвецов, как будто там они думают свои долгие одинокие безумные думы, когда он с ними не разговаривает. Он сел, как всегда стараясь поудобнее усесться на неудобном сидении, и надел на голову наушники.

— Я отправляюсь в поселение, — сказал он.

Ответа не было. Он повторил это на всех своих языках, но, кажется, никто не хотел с ним разговаривать. Разочарование. Иногда откликались сразу двое-трое или даже больше. Тогда начинался долгий приятный разговор, и ему казалось, что он не один. Как будто он член «семьи» — это слово он знал из книг и из разговоров с Мертвецами, но в реальности его совсем почти не помнил. Хорошо поговорить с ними. Почти так же хорошо, как в комнате для сна; там у него создавалась иллюзия, что он часть сотен семей, миллионов семей. Несметные количества людей. Но этого долго выносить он не мог. И поэтому, когда приходилось покидать поселение из-за отсутствия воды и возвращаться к Мертвецам, он никогда не расстраивался. Однако ему всегда хотелось вернуться к этой тесной кушетке и укрывающему ее металлическому бархатному одеялу, вернуться к снам.

Кушетка ждет его, но он решил предоставить Мертвецам еще одну возможность. Даже если они отказываются болтать, иногда удается услышать что-нибудь интересное, если обратишься к Мертвецу непосредственно. Он немного подумал и набрал номер 57.

Печальный далекий голос в его ухе говорил сам с собой: «…пыталась рассказать ему об исчезающей массе. Масса! Единственная масса у него в голове — двадцать кило титек и задницы! Эта шлюха Дорис! Один взгляд на нее — и все! Забыл о полете, забыл обо мне…»

Нахмурившись, Вэн протянул руку, собираясь отключиться. Эта пятьдесят седьмая такая неудобная! Он любит с ней разговаривать; она говорит немного похоже на его мать. Но она всегда от астрофизики, космических полетов и других интересных вещей переходит к своим личным проблемам. Он плюнул на то место панели, за которым, он считал, живет пятьдесят седьмая, — этой хитрости он научился у Древних, — надеясь, что она скажет что-нибудь интересное.

Но она не собиралась это делать. Пятьдесят седьмая — когда она говорит понятно, то предпочитает, чтобы ее называли Генриеттой, — бормотала о рослых рыжеволосых и об измене Арнольда с Дорис. Кто бы они ни были. «Мы могли бы быть героями, — всхлипнула она, — и получить десять миллионов, может, и больше. Кто знает, сколько заплатили бы за двигатель? Но они продолжали уединяться в шлюпке и… кто тут?»

— Я Вэн, — сказал мальчик, ободрительно улыбаясь, хотя не был уверен, что она его видит. Казалось, у нее начинается один из периодов ясности. Обычно она не понимает, что он с ней разговаривает. — Пожалуйста, продолжай говорить.

Наступила долгая пауза, затем: «ТПС 1199, — сказала она. — Стрелец А Запад».

Вэн вежливо ждал. Еще одна долгая пауза, потом она сказала: «Его совсем не интересовало движение. Все его движения были к Дорис. Вполовину его моложе! И мозг как у репы. Она никогда не попала бы в экипаж…»

Вэн помотал головой, как жабомордый Древний. «Ты очень скучная», — сказал он строго и выключил ее. Подумал и набрал номер 14, профессора.

— … хотя Элиот еще учился в Гарварде, воображение у него было как у взрослого. И он был гений. «Я был бы острыми клешнями…» Самоунижение человека толпы, доведенное до символических пределов. Каким он видит себя? Всего лишь ракообразным. Даже не ракообразным, а символом ракообразного — клешнями. И притом острыми. А в следующей строке мы видим…

Вэн плюнул на панель и отключился; вся стена была испачкана знаками его неудовольствия. Ему нравится, когда док цитирует поэзию, но не когда он говорит о ней. С такими сумасшедшими, как четырнадцатый или пятьдесят седьмая, никогда не знаешь, чего ждать. Они редко отвечают, и ответ почти никогда не соотносится с вопросом, и их приходится либо слушать, либо выключать.

Пора идти, но он решил попытаться еще раз; единственный с трехзначным номером, его личный друг Крошечный Джим. «Привет, Вэн. — Голос звучал печально. Он звенел в мозгу, как неожиданная дрожь страха, которую он ощущает при виде Древних. — Это ты, Вэн?»

— Какой глупый вопрос. А кто еще может быть?

— Никогда не перестаешь надеяться, Вэн. — Наступила пауза, потом Крошечный Джим неожиданно захихикал: — Я тебе рассказывал о священниках, раввине и дервише, у которых кончилась пища на планете из свинины?

— Да, Крошечный Джим: к тому же мне не хочется слушать анекдоты.

Невидимый микрофон погудел, потом Мертвец сказал: «Все то же, Вэн? Опять хочешь говорить о сексе?»

Мальчик сохранил независимое выражение, но почувствовал знакомое напряжение внизу живота. «Пожалуй, Крошечный Джим».

— Ты настоящий дикий жеребец для твоего возраста, Вэн, — сказал Мертвец. Потом: — Я тебе расскажу, как меня чуть не упекли за сексуальное оскорбление. Горячо было, как в аду. Я ехал на поздней электричке к парку Розель, и вошла девушка, села напротив меня, задрала ноги и стала обмахиваться юбкой. Что мне оставалось делать? Я смотрел. А она продолжала это делать, а я продолжал смотреть, а она пожаловалась проводнику, и тот высадил меня из поезда. А знаешь, что в этом забавно?

Вэн был очарован. «Нет, Крошечный Джим», — выдохнул он.

— Забавно, что я перед этим опоздал на свой обычный поезд. Мне пришлось убивать время в городе, и я пошел на порнофильм. Два часа, Боже, в любой позе, какую только можно представить. Больше можно увидеть только в проктоскоп. Так почему же я смотрел на эту девчонку и ее белые трусики? Но самого забавного ты еще не знаешь.

— Не знаю, Крошечный Джим.

— Она оказалась права! Я смотрел. Перед этим я видел сотни грудей и промежностей, но не мог оторвать от нее глаз! Но это еще не самое забавное. Хочешь, я тебе скажу, что было забавнее всего?

— Скажи, пожалуйста, Крошечный Джим.

— Она сошла с поезда со мной. И отвела меня к себе домой, и мы занимались этим всю ночь, парень, снова и снова. Никак не могу вспомнить ее имени. Ну, что скажешь, Вэн?

— Это правда, Крошечный Джим?

Пауза. «А. Нет. Ты все делаешь неинтересным».

Вэн строго сказал: «Мне не нужны вымышленные истории, Крошечный Джим. Мне нужны факты. — Вэн рассердился и даже хотел выключить Мертвеца, чтобы наказать его, но не был уверен, кого он при этом накажет. — Я бы хотел, чтобы ты был хорошим, Крошечный Джим», — начал он льстивым голосом.

— Ну, что ж… — Бестелесный мозг что-то шептал и щелкал какое-то время, сортируя свои разговорные цепи. Потом сказал: — Хочешь знать, почему селезни насилуют своих самок?

— Нет!

— Мне кажется, на самом деле хочешь, Вэн. Это интересно. Ты не поймешь поведение приматов, если не рассмотришь весь спектр репродуктивного поведения. Даже самые необычные случаи. Даже поведение червей Acanthocephala. Они тоже практикуют насилие, а знаешь, что делают Moniliformis dubius? Они насилуют не только своих самок, но даже соперников-самцов. Облепляют их как гипсом. Так что у червя-соперника не может встать…

— Я не хочу этого слышать, Крошечный Джим!

— Но ведь это интересно, Вэн! Наверно, поэтому их называют dubius (сомневающийся, нерешительный). — Мертвец механически захихикал: — А-хе! А-хе!

— Прекрати, Крошечный Джим. — Но Вэн больше не сердился. Он был очарован. Это его любимая тема, а готовность Крошечного Джима говорить на эту тему разнообразно и бесконечно сделала его любимцем Вэна среди Мертвецов. Вэн развернул пищевой пакет, пожевал и сказал: — Я хочу услышать, как это сделать, Крошечный Джим.

Если бы у Мертвеца было лицо, ему не удалось бы сдержать усмешку, но он добрым голосом ответил: «Хорошо, сынок. Я знаю, что ты не оставляешь надежды. Я тебе говорил, что нужно следить за их глазами?»

— Да, Крошечный Джим. Ты говорил, что если их зрачки расширяются, значит, они сексуально возбуждены.

— Верно. А говорил о существовании сексуально диморфических структур в их мозгу?

— Я не понимаю, что это значит.

— Я тоже, но анатомически это так. Они другие, Вэн, и снаружи, и внутри.

— Пожалуйста, Крошечный Джим, расскажи об отличиях!

— Мертвец рассказывал, а Вэн завороженно слушал. На корабль он всегда успеет, а Крошечный Джим сегодня необычно разговорчив. У каждого Мертвеца есть любимая тема, как будто он замерз с этой мыслью в мозгу. Но даже в разговоре на любимую тему от них не всегда можно добиться толку. Вэн оттолкнул подальше подвижное устройство, которым его ловят — когда оно работает! — растянулся на полу, положив подбородок на ладонь, а Мертвец говорил, вспоминал, объяснял, что такое ухаживание, подарки, решительные шаги.

Все очаровывало Вэна, хотя он это уже слышал. Он слушал, пока Крошечный Джим не заговорил медленно, споткнулся и замолк. Тогда мальчик спросил, чтобы подкрепить теорию:

— Поучи меня, Крошечный Джим. Я читал книгу, в которой мужчина и женщина совокуплялись. Он ударил ее по голове и совокуплялся с ней, пока она была без сознания. Мне это кажется эффективным способом «любви», но в других книгах все происходит гораздо дольше. Почему?

— Это не любовь, сынок. Это то, о чем я тебе говорил. Насилие. Насилие у людей нехорошо, хотя, может, и хорошо у селезней.

Вэн кивнул и поторопил Крошечного Джима: «А почему?»

Пауза. «Я продемонстрирую тебе это математически, Вэн, — сказал наконец Крошечный Джим. — Привлекательный сексуально объект можно определить как женщину моложе тебя не больше чем на пять лет и не старше чем на десять. Эти числа нормализованы для твоего возраста и, конечно, являются только приблизительными. Привлекательный сексуальный объект, далее, можно охарактеризовать по визуальным, обонятельным, тактильным и акустическим — в порядке убывающей важности — признакам, стимулирующим тебя и указывающим на возможный доступ. Ты меня понимаешь?»

— Нет.

Пауза. «Ну, ладно. Теперь обрати внимание. На основе этих четырех признаков некоторые женщины будут для тебя сексуально привлекательны. До самого контакта ты не будешь подозревать о существовании других признаков, которые могут оттолкнуть тебя, повредить тебе или снизить половую потенцию. 5/28 объектов находятся в состоянии менструации. У 3/87 гоноррея, у 2/95 сифилис. У 1/17 густые волосы на теле, кожные наросты или другие физические недостатки, скрытые под платьем. И, наконец, 2/71 будут вести себя оскорбительно во время взаимодействия, 1/16 — издавать неприятный запах, 3/7 будут сопротивляться насилию так ожесточенно, что уменьшат или совсем сведут на нет твое наслаждение: оценки даны применительно к твоему психологическому профилю. Суммируя все, следует заключить; 6 к одному, что ты не получишь удовольствия от насилия».

— Значит, нельзя совокупляться с женщиной без ухаживания?

«Совершено верно, мальчик. Не говоря уже о том, что это незаконно».

Вэн некоторое время задумчиво молчал, потом вспомнил, что нужно спросить: «Это правда, Крошечный Джим?»

Смешок. «На этот раз я тебя поймал, парень! Все до единого слова!»

Вэн надулся, как жабомордый. «Не очень забавно, Крошечный Джим. У меня даже все опустилось».

— А чего ты ожидал, парень? Ты велел не рассказывать тебе истории. Почему тебе не понравилось?

— Мне пора улетать. У меня нет времени.

— А у меня нет ничего другого, кроме времени! — хихикнул Крошечный Джим.

— И у тебя нет ничего, что бы я хотел послушать, — свирепо сказал Вэн. Он сердито отсоединил всех, пошел на корабль и сжал ручку старта. Ему не пришло в голову, что он поступил грубо с единственным своим другом во вселенной. Он никогда не думал о их чувствах.

2. На пути к облаку Оорта

На тысяча двести восемьдесят второй день нашего оплаченного развлекательного путешествия к облаку Оорта главным развлечением была почта. Вера весело зазвонила, и мы все явились получать почту. Сексуально возбужденная младшая сестра моей жены получила шесть писем от кинозвезд. Впрочем, не все они кинозвезды. Всякие известные и хорошо выглядящие мужчины, которым она пишет, потому что ей всего четырнадцать и нужен мужчина, о котором она бы могла мечтать и который отвечает ей, вероятно, потому, что это советует делать в рекламных целях его пресс-агент. Письмо моему тестю Пейтеру — с его старой родины. Длинное, по-немецки. Приглашают его вернуться в Дортмунд и выставить свою кандидатуру в мэры, бургомистры или как там это называется. Разумеется, предполагая, что он вернется живым. Впрочем для всех нас четверых это только предположение. Личное письмо моей жене Ларви, вероятно, от прежнего друга. И письмо всем нам от бедного вдовца Триш Боувер — а может, мужа, смотря по тому, считаете ли вы Триш живой или мертвой:

«Встретили ли какие-нибудь следы корабля Триш?

Хансон Боувер».

Коротко и ясно. Вероятно, больше ему сказать нечего. Я велел Вере отправить ему обычный ответ: «К сожалению, нет». У меня достаточно времени для этого ответа, потому что Полу С. Холлу, то есть мне, не пришло ничего.

Мне редко что-нибудь приходит, поэтому я так много играю в шахматы. Пейтер говорит, что мне вообще повезло, что я оказался участником полета, и, вероятно, этого не было бы, если бы он не потратил все свои деньги, финансируя семью. И его умений, но тут уж мы все вложили свое. Пейтер — хороший химик, я инженер. Моя жена Дорема — лучше ее так не называть, мы обычно зовем ее Ларви — пилот. И очень хороший. Ларви моложе меня, однако она шесть лет провела на Вратах. Ей не повезло, но она многому научилась. И не только в области пилотирования. Иногда я смотрю на руки Ларви с ее пятью браслетами — по одному за каждый полет, на ее руки, твердо и уверенно лежащие на приборах контроля корабля, теплые и согревающие, когда она касается меня… я не очень знаю, что было с ней на Вратах. Вероятно, мне и не стоит это знать.

И, наконец, ее младшая бойкая сестра Джанин. Ах, Джанни! Иногда ей четырнадцать лет, а иногда сорок. Когда ей четырнадцать, она пишет сентиментальные письма своим кинозвездам и играет игрушками — рваным броненосцем-армадилом, молитвенным веером хичи (настоящим) и огненной жемчужиной (поддельной). Их купил ей отец, чтобы уговорить принять участие в полете. А когда ей сорок, она хочет играть со мной. Так мы и живем. В кармане друг у друга три с половиной года. И пытаемся не совершить убийство.

Мы не одни в космосе. Изредка мы получаем весточки от ближайших соседей; с базы на Тритоне или с какого-нибудь исследовательского корабля. Но Тритон, вместе с Нептуном, далеко от нас — сообщение идет три недели. А у исследовательского корабля мало энергии, хотя он от нас в пятидесяти световых часах. Не похоже на дружескую болтовню через садовую ограду.

И я играю в шахматы с нашим корабельным компьютером.

На пути к облаку Оорта особенно нечего делать, кроме игр: к тому же это позволяет не принимать участие в Войне Двух Женщин, которая постоянно свирепствует на нашем маленьком корабле. Своего тестя я могу выдержать, если нужно. Он держится обособленно, насколько это возможно в четырехста кубических метрах. Но не всегда выношу двух его сумасшедших дочерей, хотя люблю их обеих.

Все это было бы легче выносить, если бы у нас было больше пространства, говорю я себе, но невозможно выйти погулять вокруг квартала, чтобы успокоиться, если ты на космическом корабле. Иногда короткая вылазка наружу, чтобы проверить состояние боковых грузов, и тогда можно осмотреться; Солнце все еще самая яркая звезда в своем созвездии, но Сириус перед нами ярче, и Альфа Центавра, сбоку и ниже эклиптики, тоже. Но это всего лишь час, и назад в корабль. Не очень роскошный корабль, предназначенный для не более чем шестимесячного полета. А мы сидим в нем взаперти уже три с половиной года. Бог мой! Мы, должно быть, сошли с ума, когда соглашались. Что хорошего в нескольких миллионах долларов, когда спятишь.

С нашим корабельным мозгом ужиться легче. Играя в шахматы с наушниками на голове, я могу отключиться от Ларви и Джанин. Имя мозга Вера, это моя выдумка и ничего общего не имеет с ее полом. И с ее правдивостью. Я так запрограммировал ее, что иногда она может пошутить. Когда Вера поддерживала связь с большими компьютерами на Земле, она была очень, очень умна. Но теперь она не может этого делать, потому что сигнал идет двадцать пять суток, и теперь она очень, очень глупа…

— Пешка на поле е4, к королевской ладье, Вера.

— Спасибо… — Долгая пауза. Она проверяет, с кем говорит, и что я сделал… — Пол. Слон берет коня.

Я обыгрываю Веру в шахматы, когда она не мошенничает. Как она мошенничает? Ну, вначале я выиграл у нее партий двести. Потом она одну. Я опять выиграл пятьдесят, она одну. В следующие двадцать партий мы шли наравне, а затем она начала у меня все время выигрывать. Пока я не понял, как она это делает. Она передавала позиции и планы большим компьютерам на Земле, а в перерывы — Пейтер или одна из женщин часто отрывали меня — получала от Нижней Веры анализ своих планов и предложения по усилению игры. Большие машины сообщали Вере, какой может быть моя стратегия и как ей противостоять: и когда Нижняя Вера догадывалась правильно, корабельная Вера меня побеждала. Я не пытался ей помешать. Просто перестал делать перерывы, а потом мы улетели так далеко, что ей невозможно стало получать помощь, и я снова начал выигрывать все партии.

Шахматы — единственная игра, в которую я выигрывал за эти три с половиной года. У меня нет никакой возможности выиграть что-то в большой игре между моей женой Ларви и ее четырнадцатилетней сводной сестрой Джанин. Старый Пейтер оказался между ними, Ларви старалась быть матерью Джанин, которая постаралась стать врагом Ларви. И преуспела. И не одна Джанин в этом виной. Ларви немного выпивала — таким способом она избавлялась от скуки — и обнаруживала, что Джанин пользовалась ее зубной щеткой или что Джанин выполнила приказ и очистила помещение для приготовления пищи, но органику не бросила в утилизатор. И тут начиналось. Время от времени они пускались в ритуал женской беседы, прерываемой взрывами.

— Мне не нравятся твои синие брюки, Джанин. Хочешь, я распущу их по шву?

— Значит, я толстею, вот что ты хочешь сказать. Но это лучше, чем напиваться до одурения! — и снова на уровне выдирания волос. А я отправляюсь играть в шахматы с Верой. Это единственное безопасное занятие. Всякий раз, стоило мне вмешаться, как я немедленно добивался успеха; они объединялись против меня: «Проклятый мужской шовинист! Почему не вымыл кухню?»

Странно, но я их обеих люблю. По-разному, конечно, хотя с Джанин бывает и в этом смысле трудно.

Нам говорили, что нам предстоит, когда мы подписывались на участие в полете. Кроме обычных длительных психиатрических занятий, все мы четверо немало времени провели перед полетом с психоаналитиком, и в целом его советы сводились к тому, что «нужно как можно больше стараться». Оказывается, в процессе воссоздания семьи мне придется научиться ее возглавлять. Пейтер стар, хотя он биологический отец. Ларви не относится к типу домохозяек, чего и следует ожидать от бывшего пилота Врат. Значит, я; психоаналитик об этом говорил очень определенно. Но только не сказал, как это сделать.

И вот я, сорока одного года, во многих миллионах километров пустоты от Земли, далеко за орбитой Плутона, примерно в пятнадцати процентах от плоскости эклиптики, стараюсь не стать любовником своей золовки, стараюсь мирно жить со своей женой, стараюсь поддерживать перемирие с тестем. Это большие проблемы, с ними я просыпаюсь каждый раз, когда мне позволяют уснуть. Чтобы забыть о них, я начинаю думать о двух миллионах долларов, которые получит каждый из нас после завершения полета. Когда даже это не помогает, я начинаю думать о важности полета не только для нас, но для каждого живущего человеческого существа. И это правда. Если у нас получится, мы спасем большую часть человечества от голодной смерти.

Это, очевидно, важно. Иногда даже кажется важным. Но именно человечество затолкало нас в этот душный концентрационный лагерь как будто навсегда. И иногда бывают времена — знаете? — когда я даже надеюсь, — что оно умрет с голоду.

День 1283. Я только проснулся и услышал деловитое гудение и потрескивание Веры; так она ведет себя, принимая сообщения. Я отстегнул удерживавшую меня простыню и выскочил из нашего помещения, но старый Пейтер уже висел перед принтером.

Он хрипло выругался. «Gott sei dämmt! Перемена курса». Я ухватился за поручень и придвинулся, чтобы посмотреть, но Джанин, деловито рассматривавшая в зеркало щеки в поисках угрей, успела раньше меня. Она просунула голову перед Пейтером, прочла сообщение и с отвращением отлетела. Пейтер с минуту жевал губами и потом свирепо сказал: «Это тебя не интересует?» Джанин слегка пожала плечами, не глядя на него.

Вслед за мной из нашего помещения вышла Ларви, застегивая молнию на брюках. «Оставь ее в покое, папа, — сказала она. — Пол, оденься». Лучше послушаться ее, к тому же она права. Лучший способ держаться подальше от Джанин — это вести себя по-пуритански. К тому времени, как я выудил шорты из клубка простыней, Ларви уже прочла сообщение. Разумно: она наш пилот. Она с улыбкой взглянула на меня. «Пол! Нам предстоит коррекция в течение одиннадцати часов. Может быть, последняя! Отойди, — приказала она Пейтеру, который все еще висел у терминала, и начала работать с расчетными ключами Веры. Посмотрела, какие траектории образуются, нажала кнопку принятия решения и сказала: — Семьдесят три часа восемь минут до прибытия!»

— Я бы сам мог это сделать, — пожаловался ее отец.

— Не ворчи, папа! Еще три дня, и мы на месте. Может, увидим ее в телескопы, когда будем поворачивать!

Джанин, вернувшаяся к созерцанию своих щек, бросила через плечо: «Мы бы видели ее уже месяцы, если бы кое-кто не вывел из строя большой телескоп».

— Джанин! — Ларви великолепно владеет собой — когда хочет, — и на этот раз она сохранила самоконтроль. Спокойным голосом сказала: — Как ты считаешь, может, это повод для праздника, а не для начала ссоры? Конечно, ты так считаешь, Джанин. Я предлагаю всем выпить — и тебе тоже.

Я быстро вышел, застегивая шорты. Продолжение этого сценария я знаю. «Ты собираешься использовать химические ракеты, Ларви? Ладно, тогда нам с Джанин нужно выйти и проверить боковые грузы. Может, выпьем, когда мы вернемся?»

Ларви солнечно улыбнулась. «Хорошая мысль, дорогой. Но, может, мы с папой и сейчас немного выпьем, а потом присоединимся к вам».

— Одевайся, — приказал я Джанин, чтобы предотвратить язвительное замечание, готовое сорваться с ее языка. Она, очевидно, решила быть послушной, потому что без слов подчинилась. Мы проверили герметичность костюмов друг друга, потом позволили Ларви и Пейтеру еще раз их проверить, потом пролезли в шлюз и на привязных ремнях выбрались в космос. Первое, что мы сделали, посмотрели в сторону дома. Не очень ободряющее зрелище: Солнце превратилось в обычную яркую звезду, а Землю я вообще разглядеть не мог, хотя Джанин обычно утверждает, что видит ее. Второй взгляд — в сторону Пищевой фабрики, но и тут ничего не видно. Одна звезда ничем от другой не отличается, особенно на нижних пределах яркости, а их на небе пятьдесят или шестьдесят тысяч.

Джанин работала быстро и эффективно, простукивая болты, крепившие к боку корабля большие ионные двигатели: я то же самое делал со стальными креплениями. Джанин в целом хороший ребенок. Ей четырнадцать лет, и она сексуально возбудима, это верно, но она не виновата; у нее нет подходящего объекта, на котором можно практиковаться, превращаясь в женщину. Кроме меня и — еще менее удовлетворительно — ее отца. Все оказалось в порядке, как мы и были уверены. Джанин ждала меня у стойки большого телескопа, и показателем ее хорошего настроения было то, что она даже не упомянула, кто свернул этот телескоп. Я позволил ей первой вернуться на корабль. А сам еще несколько минут плавал в пустоте. Не потому, что мне очень нравится вид. Просто эти минуты в пространстве — единственная за три с половиной года возможность побыть в относительном одиночестве.

Мы по-прежнему делаем больше трех километров в секунду, но, конечно, судить об этом невозможно; не с чем сравнивать. Казалось, мы вообще не движемся. И так было почти все эти три с половиной года. Старый Питер — он произносит свое имя Пейтер — все время рассказывает свои истории. Одна из них о его отце, из отряда «оборотней» СС. «Оборотню» не могло быть больше шестнадцати, когда кончилась война. Он должен был перевозить реактивные двигатели для МЕ-210, которыми только что вооружили Люфтваффе. Пейтер говорит, что его папа до самой смерти винил себя в том, что не доставил двигатели вовремя, и летчики Люфтваффе не смогли справиться с танками и В-17 и изменить ход войны. Нам рассказ этот показался интересным — особенно в первый раз. Но самое забавное не это. Самое забавное, как старый наци перевозил их. В запряжке. Не лошадей. Быков. И даже не на телеге, на санях. Новейшие — последнее слово техники — турбины — и крепколобый парень с ивовым прутом в руке и по лодыжки в навозе.

Вися в пространстве, преодолевая расстояние, которое корабль хичи одолел бы за один день — если бы у нас был такой корабль и мы могли бы заставить его лететь, куда нам нужно, — я ощутил что-то вроде сочувствия к отцу Пейтера. Мы в таком же положении. Единственное, чего нам не хватает, это навоза.

День 1284. Изменение курса прошло гладко. Мы все забрались в свои системы жизнеобеспечения и привязались к амортизационным сидениям. Все наше оборудование и баллоны с воздухом аккуратно вписались в предназначенные для них места. Учитывая, что предстоящее дельта-М было ничтожным, дело не стоило усилий. Особенно, если подумать, что хорошего дадут нам наши системы в случае аварии в пяти тысячах астрономических единиц от дома. Но мы сделали все, что положено, как делали все три с половиной года.

После поворота, когда химическое ракеты выполнили свою задачу и снова уступили место ионным двигателям, когда Вера, долго пожужжав и потрескав, нерешительно объявила, что все в порядке — конечно, окончательное подтверждение придет с Земли несколько недель спустя, — мы увидели ее. Ларви первой выбралась из своего сидения и оказалась у приборов, за несколько секунд выведя ее в фокус.

Мы все смотрели на нее. Пищевая фабрика!

Она раздражающе дергалась в рефлекторе-отражателе, удерживать ее в фокусе было трудно. Даже ионные двигатели вызывают некоторую вибрацию корабля, а мы еще были очень далеко. Но мы ее видели. Странной формы, она тускло синела в черноте, полной звезд. Размером в многоэтажное здание, продолговатая. Один конец закруглен, другой как будто срезан. «Вам не кажется, что ее чем-то ударило?» — со страхом спросила Ларви.

— Нет! — резко ответил ее отец. — Она так сконструирована!

— Откуда ты знаешь? — спросила Ларви, но отец ей не ответил. Ему нечего было ответить, и мы все это понимали и очень боялись. Если фабрика повреждена, у нас большие неприятности. Конечно, премия все равно наша, но мы рассчитывали на настоящую крупную выгоду после семи лет тяжелейшего пути. И эта надежда основывалась на том, что фабрика действует. Или по крайней мере доступна изучению и воспроизведению. «Пол! — неожиданно сказала Ларви, — посмотри на этот бок. Он только что показался. Там не корабли?»

Я сощурился, стараясь разглядеть. На длинной ровной стороне фабрики с полдесятка утолщений, три или четыре поменьше, два больших. Насколько я мог судить, очень похоже на то, что рисуют на поверхности астероида Врат. «Ты бывший старатель, — сказал я. — Как ты считаешь?»

— Я думаю, это они. Но, Боже мой, ты только посмотри на эти два. Они огромные. Я летала в одноместных и трехместных и видела множество пятиместных. Но ничего подобного! В них может поместиться не меньше пятидесяти человек. Если бы у нас были такие корабли, Пол… если бы у нас были такие корабли…

— Если, если, — фыркнул ее отец. — Если бы у нас они были и мы могли бы посылать их, куда хотим, да, мир был бы наш! Будем надеяться, что они еще действуют. Пусть хоть часть их работает!

— Будут работать, отец! — послышался сладкий голос сзади. Мы повернулись и увидели Джанин. Она стояла, упираясь коленом в утилизатор, и держала в руках бутылку нашего лучшего домашнего спирта. — Нужно отпраздновать. — Она улыбнулась.

Ларви задумчиво посмотрела на нее, но держала себя в руках и только сказала: «Прекрасная мысль, Джанин. Передавай».

Джанин сделала небольшой глоток и передала бутылку отцу. «Я решила, что вам с Ларви понадобится чашечка на ночь», — сказала она, откашлявшись; она только что, после четырнадцатого дня рождения, получила разрешение пить крепкие напитки, ей они еще не нравились, и она настаивала только потому, что это прерогатива взрослых.

— Хорошая мысль, — кивнул Пейтер. — Я на ногах уже… сейчас соображу… да… больше двадцати часов. Нам всем нужно будет отдохнуть после посадки. — Он передал бутылку моей жене, которая влила не меньше двух унций в свое привычное горло и сказала:

— Я еще не хочу спать. Знаете, что бы я хотела сделать? Еще раз прокрутить запись Триш Боувер.

— Боже, Ларви! Мы видели ее уже миллион раз.

— Я знаю, Джанин. Если не хотите, не смотрите, но я все думаю, может, один из этих кораблей — корабль Триш и… Ну, просто хочу еще раз взглянуть.

Джанин крепче сжала губы, но у нее самоконтроль не хуже, чем у сестры, когда она хочет, — это тоже было определено заранее, перед тем как мы получили назначение. «Сейчас наберу», — сказала она, подлетая к консоли Веры. Пейтер покачал головой и удалился в свой закуток, задернув гофрированную занавеску, чтобы отгородиться от нас, а все остальные собрались вокруг консоли. Потому что запись можно не только слушать, но и смотреть, и через десять секунд раздался треск, и мы увидели бедную рассерженную Триш Боувер, произносившую, глядя в камеру, последние слова, которые услышало от нее человечество.

Трагедия остается трагедией только определенное время, а мы слышали это все три с половиной года. Время от времени мы прокручивали запись и разглядывали кадры, снятые ее ручной камерой. И смотрели на них. И смотрели на эти застывшие картины, хотя вряд ли надеялись извлечь из них больше информации, чем это сделали люди Корпорации. Просто хотели еще раз убедить себя, что дело того стоит. Подлинная трагедия заключалась в том, что Триш так и не узнала, что именно она обнаружила.

— Отчет о полете ноль семьдесят четыре дэ девятнадцать, — начала она довольно спокойно. На печальном глуповатом лице даже попытка улыбнуться. — У меня, кажется, неприятности. Я нашла артефакт хичи и причалила, а теперь не могу выбраться. Двигатели шлюпки действуют, а главный двигатель нет. А я не хочу оставаться здесь, пока не умру с голоду.

— «Умру с голоду!» Когда ученые разглядели снимки Триш, они сразу опознали «артефакт» — это Пищевая фабрика CHON, которую так давно разыскивали.

Но стоит ли она всех усилий — вопрос оставался открытым, а Триш по крайней мере явно считала, что не стоит. Она считала, что ей там придется умереть ни за что, даже премии за полет не получит. И она решила попытаться вернуться в шлюпке.

Она вошла в шлюпку и направила ее к Солнцу, включила двигатели и приняла таблетки. Много таблеток, все, сколько у нее было. Потом включила холодильник на максимум, вошла в него и закрылась. «Разморозьте меня, когда найдете, — сказала она, — и не забудьте о моей премии».

И, может быть, когда-нибудь так и будет. Когда ее найдут. Если ее найдут. Что, вероятно, произойдет в ближайшие десять тысяч лет. Когда ее слабый радиосигнал или его пятисотое автоматическое повторение были услышаны, Триш было уже все равно: она не отвечала.

Вера закончила прокручивать запись, экран потемнел. «Если бы Триш была настоящим пилотом, а не просто старателем — залезай в корабль, нажимай кнопку, а все остальное он сделает сам, — она бы поступила не так, — не в первый раз сказала Ларви. — Она использовала бы то незначительное дельта-М, которое есть у шлюпки, чтобы нейтрализовать угловой момент, вместо того чтобы направлять корабль прямо».

— Спасибо, опытный пилот, — ответил я тоже не в первый раз. — Так что она немного скорее добралась бы до пояса астероидов. Ну, тысяч за шесть или семь лет.

Ларви пожала плечами. «Я ложусь спать, — сказала она, делая последний глоток из бутылки. — А ты, Пол?»

— Я хотела, чтобы Пол помог мне проверить систему зажигания ионных двигателей, — вмешалась Джанин.

Ларви сразу насторожилась. «Ты уверена, что он именно для этого тебе нужен? Не дуйся, Джанин. Ты выходила уже множество раз, и это работа Пола».

— А если Пол выйдет из строя? — спросила Джанин. — Откуда мы знаем, что именно в этот момент не начнется припадок сумасшествия?

Ну, этого никто не знает. Эти припадки периодические и повторяются через сто тридцать плюс минус десять дней. И мы как раз приближались к такому моменту. Я сказал: «Я немного устал, Джанин. Обещаю, мы это сделаем завтра». — Когда кто-нибудь еще не будет спать. Самое главное не оставаться наедине с Джанин. Вы удивились бы, как трудно это организовать в корабле с общим объемом комнаты мотеля. Не трудно. Практически невозможно.

Спать я на самом деле не хотел, и когда Ларви вытянулась рядом со мной и начала похрапывать, я лежал, выпрямившись под простыней, и находил хорошие стороны в нашем положении. Это мне необходимо делать хоть раз в день. Если такие стороны находятся.

На этот раз я такую сторону нашел. Свыше четырех тысяч астрономических единиц — большое расстояние, даже для птичьего полета. Вернее, для полета фотонов, потому что какие же птицы в космическом пространстве? Скажем, триллион километров, почти точно. И мы ведь двигались не по прямой, а по спирали, вращаясь вокруг Солнца. Наш путь занимал не двадцать пять световых дней, а больше шестидесяти. И даже при постоянном ускорении мы не приблизились к скорости света. Три с половиной года… и все это время мы гадали. А что если кто-нибудь раскроет тайну двигателя хичи, прежде чем мы прилетим? Впрочем вряд ли это нам помогло бы. Им нашлось бы что делать в эти три с половиной года. И как вы думаете, на каком месте был бы полет на сверхсветовой скорости к нашему кораблю?

Так что хорошая сторона, которую я нашел, заключалась в том, что мы не зря проделали этот путь, мы почти прилетели!

Оставалось только прикрепить к фабрике большие ионные двигатели… проверить, работают ли они… начать медленно толкать фабрику к Земле… и каким-то образом дожить до возвращения. Скажем, еще четыре года…

Я снова принялся успокаивать себя тем, что мы почти на месте.

Мысль о том, что можно добывать пищу в кометах, не нова. Она восходит к пятидесятым годам, к Крафту Эрике. Только он предлагал, чтобы люди колонизировали кометы. Это имело смысл. Достаточно привезти с собой немного железа и микроэлементов — железо, чтобы построить себе жилище, а микроэлементы, чтобы превращать смесь CHON в жаркое или гамбургеры, — и можно бесконечно долго питаться окружающим вас веществом. Потому что кометы сделаны из него. Немного пыли, несколько камней и огромное количество замерзшего газа. А что это за газ? Кислород. Азот. Водород. Двуокись углерода. Вода. Метан. Аммиак, Все те же четыре элемента снова и снова. CHON. Углерод, водород, кислород, азот. А как произносится CHON?

Неверно. Кометы сделаны из того же вещества, что и мы, и C-H-0-N произносится как «пища».

Облако Оорта состоит из миллионов мегатонн жратвы. А на Земле десять или двенадцать миллиардов голодных людей смотрят на него и глотают слюнки.

Много спорили о том, что делают кометы в этом облаке. Все еще спорный вопрос, находятся ли они в нем группами. Опик сто лет назад утверждал, что все кометы группируются в два хорошо отличных друг от друга роя. И так продолжают утверждать его сторонники. «Вздор, — заявил Уиппл, — нет ни одной устойчивой группы с более чем тремя кометами.» Так утверждают и его последователи. Потом немного здравого смысла внес Оорт. Его мысль заключалась в том, что вокруг всей Солнечной системы находится обширное кометное облако, и время от времени Солнце выхватывает оттуда одну комету, которая начинает движение к перигелию. И тогда мы видим комету Галлея, или Вифлеемскую звезду, или еще что-нибудь. Потом сразу множество парней набросились на эту гипотезу, спрашивая, почему это происходит. Оказалось, что это невозможно — если применить распределение Максвелла к облаку Оорта. В самом деле, если принять нормальное распределение, приходится в первую очередь признать, что никакого облака Оорта не существует. «Нельзя получить наблюдаемые почти параболические орбиты из Оортова облака, — заявил Р. А. Литтлтон. Но потом кто-то сказал: „А что если распределение не-Максвеллово?“ Так и оказалось. Там все очень неравномерно. Облака комет и огромные пространства пустоты.

А хичи, несомненно, пустили свои машины пастись на богатых кометных пастбищах сотни тысяч лет назад совсем не в кометной пустыне. Но если машины работали, они могли там все съесть. (Может, почти ничего не осталось?).

Я заснул, думая, каким может быть вкус пищи CHON. Не может быть хуже, чем то, чем мы питались три с половиной года. А питались мы преимущественно сами собой — после соответствующей переработки.

День 1285. Джанин сегодня чуть не добралась до меня. Я играл в шахматы с Верой, все остальные спокойно спали, когда она руками закрыла мне глаза. „Перестань, Джанин“, — сказал я. Когда я повернулся, она надула губы.

— Я просто хотела использовать Веру, — сказала она.

— Зачем? Еще письма кинозвездам?

— Ты обращаешься со мной как с ребенком, — сказала она. Как ни удивительно, но она была одета: лицо ее сверкало чистотой, волосы влажны и аккуратно уложены. Выглядела она как образцовый здравомыслящий подросток. — Я хотела, — сказала она, — проверить с помощью Веры состояние двигателей. Ты ведь мне не помогаешь.

Одна из причин того, что Джанин оказалась на борту, — она очень умна. Мы все умны, иначе нас не взяли бы. Но свой ум она проявляет и в том, чтобы добраться до меня. „Хорошо, — ответил я, — ты права. Вера, откладываем игру. Дай нам программу перемещения Пищевой фабрики“.

— Конечно, — ответила она, — … Пол. — Доска исчезла, и ее место заняло голографическое изображение Пищевой фабрики. Вера пополнила свои данные нашими последними наблюдениями в телескоп, и фабрика выглядела очень похожей, вплоть до пылевого облака и грязно-белых шаров, прилипших к одной стороне. „Убери облако, Вера“, — приказал я, расплывчатость исчезла, Пищевая фабрика стала похожа на инженерный чертеж. — Ну, хорошо, Джанин. Какой у нас первый шаг?»

— Мы стыкуемся, — тут же ответила она. — Надеемся, что шлюпка войдет в посадочное отверстие, и мы нормально состыкуемся. Если не сумеем, придется каким-нибудь образом прикрепляться к поверхности: в любом случае наш корабль прочно сцепляется с фабрикой, становится ее частью, и мы сможем использовать двигатели для контроля положения.

— Дальше?

— Отсоединяем двигатель номер один и прикрепляем его к кормовой части фабрики — вот здесь. — Она указала на голографии. — Как только он прочно закреплен, мы приводим его в действие.

— Направление?

— Вера даст нам координаты… ох, прости, Пол. — Она отплыла в воздухе и ухватилась за мое плечо, чтобы снова подплыть. И оставила там руку. — Потом то же самое проделаем с остальными пятью двигателями. К тому времени, как укрепим все шесть, у нас будет ускорение в два метра в секунду за секунду и начнет работать генератор на плутонии-239. Затем мы растягиваем зеркальную пленку…

— Нет.

— О, конечно, вначале проверяем все крепления, выдерживают ли они ускорение; ну, я считала это само собой разумеющимся. Затем начинаем пользоваться солнечной энергией, и, когда все расстелим, у нас будет около двух с четвертью метров…

— Вначале, Джанин. Чем будем ближе, тем больше энергии сможем получать от Солнца. Хорошо. Теперь займемся физической работой. Как мы будем прикрепляться к корпусу из металла хичи?

И она мне рассказала и продолжала рассказывать, и (черт возьми!) она все это знала. Но рука ее передвинулась с моего плеча на грудь и начала блуждать: и все время, пока она мне показывала картины холодной сварки и центровки двигателей, рука ее гладила мой живот. Четырнадцать лет. Но она не выглядит на четырнадцать, и не чувствуется в ней ее четырнадцати, и нет запаха четырнадцати — она побывала у Ларви и свистнула оставшийся шанель. Спасла меня Вера; и это хорошо, если все принять во внимание, потому что сам я уже не хотел спасаться. Голограмма застыла, как раз когда Джанин добавляла еще одну распорку к двигателю, и Вера сказала: «Сообщение контроля полета. Прочесть… Пол?»

— Давай. — Джанин чуть убрала руку, голограмма исчезла с экрана, и появилось сообщение.

Нас попросили передать вам просьбу. Следующее проявление стотридцатидневного синдрома ожидается в течение ближайших двух месяцев. Министерство здравоохранения считает, что если продемонстрировать вас всех, рассказывающих, как выглядит Пищевая фабрика, и подчеркивающих, что все идет хорошо и как это важно для всего человечества, это существенно уменьшит напряжение и ожидаемый ущерб. Пожалуйста, поступайте в соответствии с прилагаемым сценарием. Просим выполнить как можно скорее, чтобы мы могли записать и распространить запись с максимальной пользой.

— Передать сценарий? — спросила Вера.

— Давай — распечатку, — добавил я.

— Хорошо… Пол. — Экран побледнел и опустел, и она начала печатать страницы сценария. Я подбирал их и читал, а Джанин в это время будила сестру и отца. Она не возражала. Ей нравится, когда ее снимают для телевидения, это всегда означает письма от известных личностей храброй юной астронавтке.

Сценарий оказался таким, как и следовало ожидать. Я запрограммировал Веру выдавать его нам строка за строкой, и мы могли бы начать через десять минут. Но, конечно, ничего из этого не вышло. Джанин потребовала, чтобы сестра ее причесала, Ларви решила, что ей стоит подкраситься, Пейтер хотел подстричь бороду. Точнее, чтобы я его подстриг. И вот, включая четыре репетиции, мы затратили на телевидение шесть часов, не считая месячного запаса энергии. Мы все собрались перед камерой, выглядели мы уютно и сосредоточенно и объяснили, что собираемся делать, аудитории, которая увидит нас только через месяц. К тому времени мы уже будем на месте. Но если это даст хоть что-то хорошее, дело того стоит. Со времени старта мы испытали восемь или девять приступов стотридцатидневной лихорадки. И каждый раз свои симптомы: сатириазис или депрессия, летаргия или легкомысленное возбуждение. Я как раз был снаружи, когда начался один из приступов — именно тогда был разбит большой телескоп, — и неизвестно, смог ли бы я вернуться на корабль. Мне было просто все равно. В галлюцинациях меня преследовали обезьяноподобные существа, они хотели меня убить. А на Земле, с ее миллиардами населения, почти все в той или иной степени оказались подверженными тому же. Каждый приступ превращал жизнь в настоящий ад. Положение за десять лет все ухудшается: восемь лет назад было установлено, что это повторяющееся несчастье. И никто не знал, чем он вызвано.

Но все хотели, чтобы оно кончилось.

День 1288. День стыковки! Пейтер сидел за контрольной доской, он ни за что не доверил бы руководство Вере; над ним висела Ларви, она готова была вносить поправки. Мы застыли в относительном покое за краем облака частиц и газа, не более чем в километре от самой Пищевой фабрики.

С того места, где сидели мы с Джанин — в полном оборудовании жизнеобеспечения, — трудно было разглядеть, что происходит снаружи. За головой Пейтера и жестикулирующими руками Ларви мы могли видеть очертания невообразимо древнего механизма, но только урывками. Только сверкание голубого металла, док для приземления или один из кораблей…

— Дьявольщина! Мы отходим!

— Нет, Пейтер. У этой проклятой штуки небольшое ускорение!

… и иногда звезду. Нам в сущности аппаратура жизнеобеспечения не нужна: Пейтер подводил нас мягко, как будто он был медузой в воде. Я хотел спросить, что это за ускорение, откуда оно, но два пилота были заняты; к тому же вряд ли они знали ответ.

— Вот так. Теперь подводи корабль к яме, средней из трех.

— Почему к этой?

— А почему бы и нет? Потому что я так говорю!

Мы еще минуту или две приближались и наконец застыли в относительной неподвижности. Уравняли скорости и состыковались. Корпус шлюпки точно вошел в яму.

Ларви выключила приборы. Мы посмотрели друг на друга. Мы прибыли.

Или, если сказать по-другому, мы были на полпути. На полпути к дому.

День 1290. Неудивительно, что хичи жили в атмосфере, пригодной и для нас. Удивительно, что эта атмосфера сохранилась после десятков и сотен тысяч лет, как в ней кто-то дышал. И это оказалось не единственным сюрпризом. Другие проявились позже и оказались страшнее.

Не только атмосфера сохранилась. Сохранился весь корабль — в рабочем состоянии! Мы поняли это, как только вошли внутрь и пробы воздуха показали, что мы можем снять шлемы. Голубой металл стен оказался теплым наощупь, и мы чувствовали непрерывную слабую вибрацию. Температура 12 градусов — прохладно, но не хуже некоторых земных домов, в которых я бывал. Хотите угадать, какие первые человеческие слова прозвучали в Пищевой фабрике? Их произнес Пейтер, и звучали они так:

— Десять миллионов долларов! Боже, может, сто миллионов!

И если бы это сказал не он, то кто-нибудь другой из нас. Наша премия будет астрономической. В сообщении Триш не говорилось, действует ли фабрика: она вполне могла оказаться пустым корпусом, лишенным всякого содержимого. Но у нас в руках оказался законченный артефакт хичи, и в рабочем состоянии! Его просто не с чем было сравнивать. Туннели на Венере, старые корабли, даже сами Врата были тщательно очищены от содержимого миллион лет назад. А здесь помещения были обставлены! Теплая, пригодная к жизни, дрожащая, пронизанная микроволновым излучением, фабрика жила. И совсем не казалась древней.

У нас было мало возможностей для исследования; чем скорее мы направим эту штуку к Земле, тем вернее получим деньги, которые она нам обещает. Мы позволили себе с час побродить, заглядывая в помещения, заполненные большими серыми и голубыми металлическими конструкциями, блуждали по коридорам, ели на ходу и все время сообщали по карманным коммуникаторам друг другу (через Веру все это сразу уходило на Землю), что нашли. Потом принялись за работу. Мы снова облачились в костюмы и начали перемещать первый двигатель.

И тут мы столкнулись с первой трудностью.

Пищевая фабрика не находилась на свободной орбите. Она ускорялась. Что-то двигало ее. Ускорение не очень значительное, всего один процент G.

Но каждый из электрических ракетных двигателей весил больше десяти тонн.

Даже при ускорении в одну сотую G это означает свыше ста килограммов, а ведь еще есть проблема массы, обладающей инерцией. Когда мы отсоединили один конец первого двигателя, он начал отходить. Пейтер схватил его, но долго удерживать не мог. Я одной рукой ухватился за двигатель, другой — за скобу, к которой он крепился, и мы смогли удержать его на месте, пока Джанин обвязывала его кабелем.

Потом мы вернулись в свой корабль и принялись думать.

Мы страшно устали. За три с половиной года в тесном помещении мы отвыкли от тяжелой физической работы. Биологический анализатор Веры сообщил, что у нас накапливаются яды усталости. Мы некоторое время пререкались, потом Пейтер и Ларви отправились спать, а мы с Джанин разрабатывали оснастку, которая позволит закрепить каждый двигатель, направить его к Пищевой фабрике на трех длинных кабелях, регулируемых меньшими направляющими кабелями, так что он в конце пути не столкнется с корпусом и на разобьется на куски. Мы полагали, что за десять часов переместим одну ракету. Для перемещения первой нам потребовалось три дня. К концу этого времени все мы выглядели развалинами, сердцебиение участилось, а мышцы всего тела превратились в сплошную боль. Мы позволили себе выспаться и часа два побродить по фабрике, прежде чем принялись окончательно укреплять первый двигатель перед тем, как привести его в действие. Пейтер оказался самым энергичным из нас; он дальше всех углубился в полдесятка коридоров. «Все кончаются тупиками, — сообщил он, вернувшись. — Похоже, для нас доступна только десятая часть объекта. Разве что прорубим стены».

— Не сейчас, — сказал я.

— Никогда! — решительно заявила Ларви. — Нам нужно только отвезти эту штуку. А стену прорубать начнут только тогда, когда мы получим свои деньги! — Она потерла бицепсы, сложила руки на груди и с сожалением добавила: — И пора начинать закреплять двигатель.

Для этого нам потребовалось еще два дня, но, наконец, мы и с этим справились. Сварочные флюсы, которые нам дали, на самом деле сработали. Насколько мы могли судить по поверхностному впечатлению, соединение прочное. Мы вернулись на корабль и приказали Вере дать десять процентов мощности двигателя.

И тут же ощутили легкий толчок. Двигатель работал. Мы улыбнулись друг другу, и я потянулся к припрятанной бутылке шампанского, которую сохранял для такого случая…

Еще один толчок.

Щелк, щелк, щелк, щелк — один за другим вспыхнули огни. А должен был гореть только один.

Ларви подскочила к панели. «Вера! Какое ускорение?»

На экране появилась диаграмма сил: Пищевая фабрика в середине, стрелки сил направлены в две стороны. Одна от нашего двигателя, который толкает фабрику к Земле; другая — нет.

— Добавочный толчок изменил курс… Ларви… — доложила Вера. — Результирующий вектор дает то же направление и ускорение, что и раньше.

Наша ракета толкала фабрику. Но нам это ничего не давало. Фабрика продолжала двигаться по своему курсу.

День 1298. Итак, мы сделали то, что нам оставалось. Выключили все и завопили: «На помощь!»

Мы спали, ели, бродили по фабрике, мечтая о том, чтобы двадцатипятидневная отсрочка не существовала. Вера нам не очень помогала. «Передавайте полную телеметрию, — сказала она. — Ждите указаний». Что мы и делали.

Через день-два я достал все-таки шампанское, и мы его выпили. При 0,1 G насыщение углекислотой сильнее тяготения, и мне пришлось пальцем закрывать горлышко, чтобы удержать брызжущее шампанское. Но мы все-таки произнесли тосты. «Неплохо, — заявил Пейтер, одним духом выпив свою порцию. — По крайней мере у каждого из нас есть по несколько миллионов».

— Если доживем до их получения, — огрызнулась Джанин.

— Не падай духом, Джанин. Мы с самого начала знали, что полет может окончиться неудачей. — Так оно и есть. Корабль сооружен с таким расчетом, чтобы мы могли двинуться назад на собственном топливе, потом переналадить подвесные ракеты, и они за четыре года вернут нас домой.

— А что потом, Ларви? Я буду восемнадцатилетней девственницей. И неудачницей.

— Боже! Джанин, иди погуляй немного. Я устала от твоего вида.

Мы все устали друг от друга. Больше устали и были менее терпимы, чем на всем пути в тесном корабле. Теперь, когда в нашем распоряжении гораздо больше пространства — по крайней мере с четверть километра из конца в конец, — мы больше раздражаем друг друга. Примерно через каждые двадцать часов маломощный мозг Веры прорывается сквозь разнообразие программ и предлагает какой-нибудь новый эксперимент; испытать двигатель на одном проценте мощности, на тридцати процентах, даже на полной мощности. Мы собираемся, надеваем костюмы и проводим эксперимент. Но все заканчивается одинаково. Как бы сильно мы ни толкали Пищевую фабрику, артефакт отвечает точно таким усилием, чтобы сохранить скорость и направление на прежнюю цель. Единственно, что могла нам предложить Вера, это гипотезу: Пищевая фабрика выработала все вещество кометы и перемещается к новой. Но это было только интеллектуально интересно. Практически нам ее гипотеза никак не помогла. И мы бродили, в основном поодиночке, снимали каждое помещение и каждый коридор, куда могли добраться. Все, что видел каждый, видели и остальные, все это передавалось на Землю, но нам ничем помочь не могло.

Мы легко нашли место, через которое на фабрику проникла Триш Боувер. Его нашел Пейтер. Он позвал нас всех, и мы молча разглядывали остатки давно разложившейся еды, порванные колготки и надпись на стене:

ЗДЕСЬ БЫЛА ТРИШ БОУВЕР

и

БОЖЕ, ПОМОГИ МНЕ!

— Может, Бог ей и поможет, — после недолгого молчания сказала Ларви, — а больше вряд ли кто.

— Она, должно быть, пробыла здесь дольше, чем я думал, — сказал Пейтер. — В других помещениях тоже есть мусор.

— Что за мусор?

— В основном испорченная пища. Там, возле второй посадочной площадки, где огни. Знаете? — Я знал это место, и мы с Джанин пошли посмотреть. Это она захотела пойти со мной, и вначале я не очень обрадовался. Но, может, 12 градусов и отсутствие постели ограничат ее интересы, а может, она просто так угнетена и разочарована, что забыла от своей мечте потерять девственность. Мы легко нашли остатки пищи. Мне они показались не похожими на пищевые рационы с Врат. Пища была в пакетах. Несколько нераспечатанных. Три побольше, размером с ломоть хлеба, обернутые в яркую красную оболочку, похожую на шелк. Два поменьше, один зеленый, другой тоже красный, но с розовыми пятнами. Один мы открыли. Пахло тухлой рыбой. Очевидно, несъедобно. Но когда-то было съедобным.

Я оставил Джанин, чтобы вернуться к остальным. Там мы раскрыли зеленый пакет. Гнилью не пахло, но содержимое оказалось твердым, как камень. Пейтер принюхался, лизнул, потом отломил кусочек и начал задумчиво жевать. «Никакого вкуса, — сообщил он, потом посмотрел на нас и улыбнулся. — Ждете, что я упаду замертво? — спросил он. — Не думаю. Когда пожуешь, оно размягчается. Как зачерствевший крекер».

Ларви нахмурилась. «Если это на самом деле пища… — она смолкла и задумалась. — Если это на самом деле пища и ее оставила Триш, почему она просто не осталась здесь? Или почему не упомянула о ней?»

— Она очень испугалась, — предположил я.

— Конечно. Но ведь сообщение она записала. И там ни слова о пище. Ведь это специалисты Врат решили, что она нашла Пищевую фабрику, помните? Они основывались на обломках, найденных на планете Филлис.

— Может, просто забыла.

— Не думаю, — медленно сказала Ларви, но больше ничего не добавила. Больше сказать было нечего. Но в следующие день-два мы не ходили поодиночке.

День 1311. Вера молча восприняла информацию о пищевых пакетах. Немного погодя передала инструкцию проверить содержимое пакетов с помощью химических и биологических анализаторов. Мы уже сделали это, и если у Веры появились какие-нибудь заключения, она нам их не сообщила.

Мы тоже. Собираясь вместе, мы говорили в основном о том, что нам делать, если База не найдет способа переправить Пищевую фабрику к Земле. Вера уже предложила, чтобы мы установили остальные пять ракет, включили их на полную мощность и проверили, сможет ли фабрика преодолеть их совместное усилие. Предложения Веры не приказы, и Ларви говорила от лица всех, когда ответила: «Если мы включим их на полную мощность, следующим шагом будет попытаться запустить их сверх рассчитанной мощности. А это может их повредить. И тогда мы тут застрянем».

— А что, если нам прикажет это Земля? — спросил я.

Пейтер ответил раньше. «Будем торговаться, — свирепо кивнул он. — Если они хотят, чтобы мы рисковали дополнительно, пусть платят больше».

— Ты будешь торговаться, папа?

— Конечно. И послушайте. Допустим, ничего не выйдет. Допустим, нам придется возвращаться. Знаете, что мы сделаем? — Он опять кивнул. — Перенесем на корабль все, что сможем унести. Помните, мы нашли небольшие механизмы, которые можно снять? Может, они будут действовать. Мы набьем корабль до предела, выбросим все, без чего сможем обойтись. Оставим тут большую часть бокового груза, на его место привяжем большие механизмы. И привезем не знаю сколько, может, на двадцать, тридцать миллионов артефактов.

— Как молитвенные веера! — воскликнула Джанин, хлопая в ладоши. Их горы в той комнате, где Пейтер нашел остатки пищи. Там были и другие предметы. Нечто вроде кушетки, покрытой металлической сеткой, штуки в форме тюльпанов, похожие на подсвечники на стенах. И сотни молитвенных вееров. По моей беглой оценке, при цене в тысячу долларов за штуку, в одном этом помещении их не менее чем на полмиллиона долларов, если их удастся доставить продавцам редкостей в Чикаго или Риме… если мы доживем до этого. Не считая много другого, что я мысленно перебирал. И я делал это не один.

— Молитвенные веера — это самое меньшее, — задумчиво сказала Ларви. — Но этого нет в нашем контракте, папа.

— Контракт! А что с нами сделают, расстреляют? Обманут? После того, как мы отдали восемь лет жизни? Нет. Нам дадут премии.

И чем дольше мы думали, тем выгоднее нам это казалось. Я лег спать, думая, какие именно механизмы и как-их-там-еще-назвать можно перенести на корабль, как найти среди них самые ценные, и впервые с того момента, как мы установили ракету, спокойно уснул…

И проснулся от настойчивого шепота Джанин в ухе: «Папа? Пол? Ларви? Вы меня слышите?»

Я сел и огляделся. Не она говорила в ухо: радио. Ларви проснулась рядом со мной, торопливо подошел Пейтер. Их радио тоже действовало. Я сказал: «Мы слышим тебя, Джанни. Что…»

— Заткнись! — послышался шепот. Она как будто прижимала губы к микрофону. — Не отвечай, только слушай. Тут кто-то есть.

Мы смотрели друг на друга. Ларви шепотом спросила: «Где ты?»

— Я сказала заткнитесь! Я на дальней посадочной площадке, знаете где это? Где мы нашли пищу. Я искала, что можно захватить с собой, как папа сказал, только… Ну, я кое-что увидела на полу. Как яблоко, только не совсем… красновато-коричневое внутри и зеленое снаружи, и пахнет, как… не знаю, как пахнет. Как земляника. И не тысячелетней давности. Свежее. И услышала… минутку.

Мы не смели отвечать, только слушали ее дыхание. Когда она снова заговорила, в ее шепоте слышался страх. «Оно идет. Оно между мной и вами, я в ловушке. Я… я думаю, это хичи, и оно…»

Она замолчала. Мы услышали, как она удивленно выдохнула, потом громко: «Не подходи ближе!»

Я слышал достаточно. «Пошли», — сказал я и побежал в коридор. Пейтер и Ларви за мной, мы запрыгали по голубому коридору. Добравшись до посадочной площадки, остановились и нерешительно оглянулись.

Прежде чем мы решили, куда двигаться дальше, снова послышался голос Джанин. Не шепот и не испуганный крик. «Он… он остановился, когда я сказала, — недоверчиво проговорила она. — И это не хичи. Похож на обычного человека, только очень неряшливый. Стоит и смотрит на меня. Принюхивается».

— Джанин! — закричал я по радио. — Которая площадка? Где ты?

Пауза. Потом какой-то удивленный смешок. «Идите прямо, — потрясенно сказала она. — Побыстрее. Вы… вы не поверите, что он сейчас делает!»

3. Вэн влюблен

Путь к поселению показался Вэну дольше обычного, потому что его одолевали беспокойные мысли. Ему не хватало общества Мертвецов. Но еще больше ему не хватало того, чего у него никогда не было. Женщины. Ему казалась фантастичной мысль о влюбленном Вэне, но очень хотелось, чтобы эта фантазия стала реальностью. Так много книг говорило об этом: «Ромео и Джульетта», «Анна Каренина» и старая романтичная китайская классика.

Когда он подлетел, вид поселения сразу прогнал из его головы все фантазии. На доске загорелся сигнал начала стыковки, линии на экране растаяли, и появилось изображение поселения. Но не такое, как всегда. Виден был новый корабль в одном из доков, и к корпусу была прикреплена странная неровная конструкция.

Что бы это значило? Когда стыковка завершилась, Вэн высунул голову из люка и осмотрелся, вслушиваясь и принюхиваясь.

Немного погодя он заключил, что поблизости никого нет. Он не стал доставать книги и другое свое имущество из корабля. Нужно быть готовым к бегству. Но все-таки он решил посмотреть. Когда-то давно в поселении уже побывал какой-то человек. Вэну казалось, что это была женщина. Крошечный Джим помог ему тогда это понять по оставленным предметам. Может, стоит и сейчас попросить совета у Крошечного Джима? Жуя фруктоягоду, Вэн направился к комнате сновидений, где находится кушетка удовольствий и машины для чтения книг.

И остановился.

Послышалось? Или на самом деле смех, возгласы откуда-то?

Он отбросил фруктоягоду и застыл. Все чувства его были напряжены. Звук не повторился. Но что-то есть — запах, очень слабый, приятный и совершенно незнакомый. Похоже на запах одежды, которую он нашел и носил с собой много дней, пока не рассеялись последние остатки запаха. Тогда он положил одежду на место, туда, где нашел.

Может, эта женщина, вернулась?

Вэн пополз. Человек. Больше десяти лет он не видел другого человека, не притрагивался к нему. Да и то тогда были его родители. Но, может, не человек, а что-нибудь другое. Он двинулся к площадке, где когда-то побывал другой человек, искусно избегая главных проходов, двигаясь более узкими, менее прямыми путями. Он считал, что незнакомец вряд ли воспользуется ими. Вэн знал каждый дюйм поселения, во всяком случае до стен, которые он не умел открывать. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до места, где он тщательно разложил когда-то найденные вещи.

Все было на месте. Но он сразу понял, что все лежит не так, как он оставил. Некоторые вещи поднимали и клали снова.

Вэн знал, что сам этого не делал. Помимо того, что он всегда старался оставить поселение в таком виде, чтобы не было заметно, что он тут побывал, эти вещи он раскладывал особенно тщательно. Кто-то есть в поселении.

А он далеко от своего корабля.

Шаг за шагом продвигался он по коридору, готовый мгновенно убежать.

Голос! Шепот, почти неслышный! Но голос. Вэн заглянул в дверь, и сердце его заколотилось. Человек! Прижался к стене, прижимает к губам какой-то металлический предмет, с ужасом смотрит на Вэна. Человек воскликнул: «Не подходи ближе!» Но Вэн не смог бы подойти, даже если бы захотел: он оцепенел. Не просто человек. Женщина! Признаки несомненны. Точно, как говорил Крошечный Джим: два вздутия на груди, вздутие на бедрах, сужение в талии, гладкие брови, под глазами гладкая кожа — да, женщина! Молодая. Одета так, что обнажены ноги и руки: гладкие волосы связаны за головой в длинный хвост, серые глаза смотрят на него.

Вэн ответил так, как он научился отвечать. Он мягко опустился на колени, распахнул одежду и коснулся своего полового органа. Он уже несколько дней не мастурбировал, и у него никогда не было такого стимула; эрекция началась мгновенно, и он задрожал от возбуждения.

Он почти не слышал шума, с которым появились еще три человека. Только закончив, он встал, оправил одежду и вежливо улыбнулся людям, которые собрались вокруг молодой женщины, говоря друг с другом возбужденно, почти истерически. «Здравствуйте, — сказал он, — я Вэн». Когда они не ответили, он повторил приветствие на испанском и китайском и перебрал бы все остальные языки, если бы вторая женщина не сделала шаг вперед и не сказала:

— Здравствуй, Вэн. Я Дорема Хертер-Холл, меня зовут обычно Ларви. Мы рады тебя видеть.

Никогда за все пятнадцать лет жизни не было у Вэна такого возбуждающего, пугающего и поразительного времени. Так много вопросов! Так много нужно сказать и услышать! Так удивительно приятно касаться других людей, чувствовать их запах, их присутствие. Они знали так поразительно мало и так чудовищно много — не знали, как добывать пищу из хопперов, никогда не пользовались сонной кушеткой, никогда не видели Древних, не разговаривали с Мертвецами. Но они знали о космических кораблях и городах, они ходили под открытым небом («Небо?» Потребовались немалые усилия, чтобы Вэн понял, о чем идет речь,) они занимались любовью. Вэн видел, что молодая женщина готова побольше рассказать ему об этом, но старшая не разрешила ей; как странно. Старший мужчина, казалось, вообще ни с кем не занимается любовью; еще более странно. Все странно, и он испытывал восхищение и ужас от такого обилия странного. Они долго говорили, и он показал им некоторые хитрости поселения, а они ему чудеса своего корабля (что-то вроде Мертвеца, но оно никогда не было живым; изображения людей на Земле; смывной туалет) — после всех этих чудес женщина Ларви приказала всем отдыхать. Он тут же направился к сонной кушетке, но она пригласила его остаться с ними, и он не мог отказаться, хотя все время просыпался, дрожа, принюхивался и осматривался в тусклом голубом свете.

Слишком сильное возбуждение отозвалось болезненно. Когда все проснулись, Вэн сильно дрожал, тело у него болело, он как будто совсем не спал. Неважно. Вопросы и разговоры тут же возобновились.

— А кто такие Мертвецы?

— Не знаю. Давайте их спросим. Иногда они называют себя старателями. С каких-то Врат.

— А где они находятся? Это артефакт хичи?

— Хичи? — Он задумался: это слово он слышал, очень давно, но не знает его значения. — Ты о Древних?

— А как выглядят эти Древние? — Он не мог высказать словами, ему дали блокнот, и он постарался изобразить большие движущиеся челюсти, редкие бороды. Как только он заканчивал рисунок, они хватали его и держали перед машиной, которую называли «Вера».

— Машина похожа на Мертвецов, — заметил он, и они снова набросились на него с вопросами.

— Ты хочешь сказать, что Мертвецы — это компьютеры?

— А что такое «компьютер»?

И ему объясняли значение слова «компьютер», и что такое президентские выборы, и о статридцатидневной лихорадке. И все время бродили по поселению, а Вэн показывал, что знает. Он очень устал. У него не было привычки к усталости, потому что в своей безвременной жизни он спал, когда чувствовал сонливость, и не просыпался, пока не отдохнет. Это ощущение ему не понравилось, не понравилась сухость в горле и головная боль. Но он был слишком возбужден, чтобы остановиться, особенно когда ему рассказали о женщине по имени Триш Боувер. «Она была здесь? Здесь, в поселении? И не осталась?»

— Нет, Вэн. Она не знала, что ты придешь. Она думала, что если останется, то умрет. — Какая жалость! Вэн рассчитал, что ему было десять лет, когда она прилетала. Он мог бы стать ее товарищем. А она его. Он кормил бы ее, заботился о ней и взял бы ее с собой, чтобы она увидела Древних и Мертвецов, и он был бы очень счастлив.

— Куда же она ушла? — спросил он.

Почему-то этот вопрос их обеспокоил. Они посмотрели друг на друга. Ларви немного погодя сказала: «Она улетела в своем корабле, Вэн».

— На Землю?

— Нет. Еще нет. В таком корабле, как у нее, путь очень долог. Дольше, чем она проживет.

Заговорил младший мужчина, Пол, тот, что совокуплялся с Ларви: «Она все еще в пути, Вэн. Мы не знаем точно, где она. Мы даже не уверены, что она жива. Она себя заморозила».

— Значит, она умерла?

— Ну… пожалуй, она не жива. Но если ее найдут, ее можно будет оживить. Она в холодильнике своего корабля, при температуре минус сорок градусов. Тело её долго не будет разлагаться, я думаю. Она думала… Во всяком случае она решила, что это ее лучший шанс.

— Я мог бы дать ей лучший, — подавленно сказал Вэн. Потом лицо его прояснилось. Есть ведь эта молодая женщина, Джанин, она не замерзла. Желая поразить ее, он сказал:

— Какое чертово число.

— Что? Какое число?

— Чертово число, Джанин. Мне о них рассказывал Крошечный Джим. Когда скажешь «минус сорок», не нужно уточнять, по Цельсию или Фаренгейту, потому что это одно и то же. — Он засмеялся своей шутке.

Они снова посмотрели друг на друга. Вэн чувствовал, что что-то не так, с каждой секундой он испытывал все большую усталость, головокружение. Он решил, что они не поняли шутку, и сказал: «Давайте спросим Крошечного Джима. Он тут близко по коридору, рядом с сонной кушеткой».

— Спросим? Как? — это старший мужчина, Пейтер.

Вэн не ответил: он себя плохо чувствовал, ему легче было показать. Он резко повернулся и потащился к комнате для снов. К тому времени, как они догнали его, он уже настроил прием и вызвал номер сто двенадцатый. «Крошечный Джим? — попробовал он: потом добавил через плечо: — Иногда он не хочет разговаривать. Пожалуйста, потерпите». — Но на этот раз ему повезло, и тут же послышался голос Мертвеца:

— Вэн? Это ты?

— Конечно, я, Крошечный Джим. Я хочу послушать о чертовых числах.

— Хорошо, Вэн. Чертовы числа — это числа;, имеющие больше одного значения, так что когда ты видишь совпадение, то говоришь: «Черт возьми!» Некоторые чертовы числа тривиальны. За некоторыми, вероятно, скрывается нечто исключительно важное. Многие религиозные люди считают чертовы числа доказательством существования Бога. Что касается вопроса о том, существует ли Бог или нет, я могу дать тебе лишь общий очерк…

— Нет, Крошечный Джим. Пожалуйста, говори о чертовых числах.

— Да, Вэн. Я дам тебе перечень простейших чертовых чисел. Полградуса. Минус сорок градусов. Одна целая и тридцать семь сотых. Две тысячи двести пять. Десять в тридцать девятой степени. Пожалуйста, по поводу каждого чертова числа напиши один параграф, покажи в нем, какие характеристики делают это число чертовым, и…

— Замолчи, замолчи! — закричал Вэн. Голос его звучал необычно высоко, ему было больно. — Мы не в классе.

— Ну, ладно, — мрачно ответил Мертвец, — хорошо. Полградуса — это угловой диаметр Солнца и Луны с Земли. Черт возьми! Странно, что они совпадают, но это очень полезно; именно из-за этого совпадения на Земле бывают затмения. Минус сорок градусов — температура, одинаковая и по шкале Цельсия, и по Фаренгейту. Черт возьми! Две тысячи двести — это сумма кубов целых чисел; один в кубе плюс два в кубе плюс три в кубе и так далее до плюс девять в кубе. Это также квадрат их суммы. Черт возьми! Десять в тридцать девятой степени — во столько раз гравитационная энергия слабее электромагнитной. Но также это возраст вселенной. А также квадратный корень из числа элементарных частиц в наблюдаемой вселенной, то есть во вселенной относительно Земли, где постоянная Хаббла меньше ноля целых пяти десятых. А также… ну, неважно, но черт возьми! Черт возьми, черт возьми, черт возьми. Из этих черт возьми П.А.М. Дирак вывел свою гипотезу Больших Чисел, в соответствии с которой сила тяготения слабеет с увеличением возраста вселенной. Вот это действительно черт возьми!

— Ты забыл один и тридцать семь целых, — обвинительно сказал мальчик.

Мертвец захихикал. «Хорошо, Вэн. Я проверял, слушаешь ли ты. Один и тридцать семь целых — это, конечно, постоянная тонкой структуры материи Эддингтона, она часто встречается в физике элементарных частиц. Но больше того. Представим себе число, обратное одному и тридцати семи. Выразим его как десятичную дробь. Первые три цифры — 007, это обозначение шпиона-убийцы Джеймса Бонда. Вот тебе и смертность вселенной! Первые восемь цифр — это полиндром Кларка: 07299270. Это симметрия. Смертоносная, с двумя противоположными лицами — такова тонкая структура вселенной. Или, — продолжал он, — может, следовало бы сказать, такова вся вселенная. Что означало бы, что вселенная сама обратна себе. Помоги мне, Вэн. Я не уверен, как нужно интерпретировать этот символ».

— О, замолчи, замолчи, — гневно сказал Вэн. Он чувствовал раздражение и дрожал. Ему было плохо, гораздо хуже, чем когда Мертвецы ставили ему уколы. — Он обычно так заканчивает, — извинился он перед остальными. — Поэтому я не люблю разговаривать с ним отсюда.

— Он плохо выглядит, — беспокойно сказала Ларви мужу, потом обратилась к Вэну: — Как ты себя чувствуешь? — Он покачал головой: не знал, что ответить.

Пол сказал: «Ты должен отдохнуть. Но что это значит: отсюда? Где он, Крошечный Джим?»

— О, он на главной станции, — слабым голосом ответил Вэн, чихая.

— То есть… — начал Пол. — Но ты ведь сказал, что провел сорок два дня в пути. Должно быть, очень далеко.

Старик Пейтер воскликнул: «Радио? Ты говорил с ним по радио? Радио-быстрее-света?»

Вэн пожал плечами. Пол прав: ему нужно отдохнуть, а вот и кушетка. После нее он всегда чувствует себя здоровым и отдохнувшим.

— Говори, мальчик! — кричал старик. — У тебя работает РБС — радио-быстрее-света… Премия…

— Я очень устал, — хрипло сказал Вэн. — Мне нужно поспать. — Он почувствовал, что падает. Избежал нацеленных на него рук, нырнул между ними и улегся на кушетку, металлическая сеть сомкнулась над ним.

4. Робин Броудхед, Инк

Мы с Эсси катались на водных лыжах по Таппанову морю, когда радио у меня на шее сообщило, что на Пищевой фабрике появился незнакомец. Я приказал лодке немедленно повернуть и доставить нас к берегу, на широкий пляж, принадлежащий «Робин Броудхед, Инк.», и лишь потом объяснил Эсси, в чем дело. «Мальчик, Робин? — крикнула она, перекрывая рев водородного мотора и шум ветра. — Откуда на Пищевой фабрике взяться мальчику?»

— Это мы и должны узнать! — крикнул я в ответ. Лодка искусно подрулила по мелкой воде к берегу и подождала, пока мы вышли и побежали по траве. Определив, что мы вышли, она повернула и ушла.

Мокрые, мы вбежали прямо в помещение компьютеров. Уже пришли оптические изображения, и на экране виднелся тощий жилистый юноша в раздвоенной набедренной повязке и грязной рубашке. Он не казался опасным, но не имел никакого права там находиться. «Голос», — приказал я, и движущиеся губы начали произносить странные, высокие, писклявые звуки. Но вполне понятный английский.

— … с главной станции, да. Примерно семь-семь дней, недель, я хочу сказать. Я часто прилетаю сюда.

— Ради Бога, как? — Говорящего я не видел, но голос мужской и без акцента; Пол Холл.

— В корабле, конечно. А разве у вас нет корабля? Мертвецы говорили только о полетах в кораблях, другого способа нет.

— Невероятно, — сказала Эсси у меня за плечом. Она попятилась, не отводя взгляда от экрана, и вернулась с бархатными халатами — один для меня. — Что может означать эта «главная станция»?

— Хотел бы я знать. Харриет?

Голос стал тише, заговорила моя секретарша: «Да, мистер Броудхед?»

— Когда он там появился?

— Примерно семнадцать и четыре десятых минуты назад, мистер Броудхед. Плюс время передачи с Пищевой фабрики, конечно. Его обнаружила Джанин Хертер. У нее с собой, кажется, не было камеры, поэтому мы получали только голос, пока не пришли другие члены группы с камерой. — Как только она смолкла, голос на экране стал снова громче; Харриет — хорошая программа, одна из лучших программ Эсси.

— …простите, если я вел себя неправильно, — говорил мальчик. Пауза. Затем старый Питер Хертер:

— Неважно, ради Господа. Есть ли другие люди на главной станции?

Мальчик поджал губы. «Это, — философски заметил он, — зависит от того, как определить человека. В смысле живого организма, представителя нашего вида, — нет. Ближе всего подходят Мертвецы».

Женский голос — Дорема Хертер-Холл. «Есть хочешь? Тебе нужно что-нибудь?»

— Нет, зачем?

— Харриет? Что это за замечание о неправильном поведении? — спросил я.

Харриет ответила неуверенно. «Он… гм… он довел себя до оргазма прямо перед Джанин Хертер».

Я расхохотался, не сдержавшись. «Эсси, — сказал я жене, — мне кажется, ты ее сделала слишком женственной». — Но смеялся я не поэтому. Какая неуместность! Все что угодно: хичи, космические пираты, марсиане — Бог знает что, только не сексуально озабоченный подросток-мальчишка.

За нами послышался скрежет стальных коготков, что-то прыгнуло мне на плечо. «Убирайся, Сниффи!» — рявкнул я.

Эсси сказала: «Дай ему только коснуться шеи. Он уйдет».

— Он себя неприлично ведет, — ответил я. — Нельзя ли от него избавиться?

— На, на, голубка[4], — сказала она успокоительно и, встав, погладила меня по голове. — Тебе нужна Полная медицина? А Сниффи ее обязательная часть. — Она поцеловала меня и вышла из комнаты, а я остался и подумал о том неприятном ощущении, которое зашевелилось где-то внутри. Увидеть хичи! Ну, не увидели… а что если бы увидели?

Когда первые исследователи Венеры обнаружили следы хичи: пустые сверкающие голубые туннели, веретенообразные пещеры, — все испытали шок. Несколько артефактов — еще один шок. Что это такое? Металлические свитки, которые кто-то назвал «молитвенными веерами» (молились ли хичи, и если молились, то кому?). Светящиеся бусинки, названные «огненными жемчужинами», но это не жемчужины, и они не горели. Потом обнаружили астероид Врата — самый большой шок, потому что на нем оказалось несколько сотен кораблей в рабочем состоянии. Но управлять ими невозможно. Можно сесть в них и полететь, и это все… а когда прилетишь — шок, шок, шок, шок.

Я знаю. Сам испытал этот шок во время своих трех глупых полетов… Нет. Двух глупых полетов. И одного ужасно неглупого. Он сделал меня богатым и лишил человека, которого я любил, а что глупого в том и другом?

И с тех пор хичи, мертвые уже полмиллиона лет, не оставившие даже пары слов, говорящих о том, какими они были, проникли во все части нашего мира. И все время вопросы, и очень мало ответов. Мы даже не знаем, как они себя называли — бесспорно, не хичи, потому что это слово выдумали первые исследователи. Мы понятия не имели, как эти далекие богоподобные существа себя называли. Но мы не знаем также, как себя называет Бог. Иегова, Юпитер, Баал, Аллах — это все имена, придуманные людьми. Кто знает, как называют Его приятели?

Я пытался представить себе, что почувствовал бы, если бы незнакомец на Пищевой фабрике действительно оказался хичи, но в этот момент Эсси вышла из туалета, и Сниффи устремился к унитазу. Полная медицина связана с некоторыми унижениями, и передвижной биологический анализатор — одно из них.

— Ты зря тратишь время моей программы, — упрекнула Эсси, и я понял, что Харриет терпеливо сидит на экране, ожидая, когда я обращу на нее внимание. Сообщение с Пищевой фабрики было все записано, поэтому Эсси отправилась заниматься своими делами, а я велел Харриет готовить ланч и позволил ей приступить к ее секретарским обязанностям.

— У вас назначено выступление перед постоянным бюджетным комитетом палаты представителей завтра утром, мистер Броудхед.

— Знаю. Я там буду.

— В этот уикэнд очередной осмотр. Подтвердить назначение?

Одно из наказаний Полной медицины, и Эсси настаивает; она на двадцать лет моложе меня и постоянно об этом напоминает. «Хорошо, покончим с этим».

— Вам предъявлено обвинение Хансоном Боувером, и Мортон хочет об этом поговорить с вами. Сводный квартальный отчет у вас на столе, за исключением пищевых шахт; этот отчет будет готов завтра к утру. И есть некоторое количество менее важных сообщений, по ним я уже приняла меры. Вы должны их просмотреть в удобное время.

— Спасибо. Пока все. — Экран потемнел, и я откинулся в кресле, чтобы подумать.

Сводный отчет мне не нужен; я и так знаю, что в нем. Основные вложения в недвижимость в хорошем состоянии: небольшая инвестиция в рыбные фермы дает в этом году рекордную прибыль. Все хорошо, кроме пищевых шахт. Последний приступ статридцатидневной лихорадки нам дорого обошелся. Не могу винить парней в Коди; они не больше меня отвечают за лихорадку. Но термальное сверло вышло из-под контроля, и теперь под землей горят пять тысяч акров сланца. Потребуется три месяца, чтобы шахта вошла в строй, а сколько это будет стоить, никто не может сказать. Неудивительно, что квартальный отчет задерживается.

Но это только неприятность, а не катастрофа. Я слишком во многие предприятия вложил средства, чтобы плохое положение на одном из них вывело меня из строя. Я не стал бы связываться с пищевыми шахтами, если бы не совет Мортона: налоговая скидка делает это вложение выгодным (Но чтобы купить их, я продал большинство своих морских акций). Но тут Мортон рассудил, что мне нужно более прочное убежище от налогов, и мы основали Институт Броудхеда для исследований за пределами Солнечной системы. Институту принадлежат все мои капиталы, но я в нем владею решающим голосом, и он делает то, что я хочу. Совместно с Корпорацией Врата мы финансировали экспедиции к четырем местам в Солнечной системе и за ее пределами, где обнаружен металл хичи. Одним из таких объектов оказалась Пищевая фабрика. Как только стал возможен контакт, мы организовали отдельную исследовательскую фирму, и теперь дела обстоят совсем интересно.

— Харриет? Дай мне еще раз передачу с Пищевой фабрики, — сказал я. На экране снова появилось голографическое изображение, мальчик по-прежнему что-то возбужденно говорил своим высоким писклявым голосом. Я старался понять, о чем он рассказывает. Что-то о мертвецах, и имя мертвеца — Генриетта, она разговаривает с ним (значит, она на самом деле не мертва?), рассказывает о своем полете с Врат (когда? почему я ничего об этом не слышал?). Все очень запутано, поэтому у меня появилась лучшая идея. — Альберта Эйнштейна, пожалуйста, — сказал я, голограмма свернулась, и вместо нее на меня смотрело приятное морщинистое лицо.

— Да, Робин? — сказала моя научная программа, сунув руку в карман за трубкой и табаком. Он почти всегда так делает, когда мы разговариваем.

— Я хотел бы послушать твою оценку Пищевой фабрики и мальчика, оказавшегося там.

— Конечно, Робин, — ответил он, уплотняя большим пальцем табак в трубке. — Мальчика зовут Вэн. Ему от четырнадцати до девятнадцати лет, вероятно, ближе к нижнему концу этого промежутка. Я полагаю, что генетически он во всех отношениях человек.

— Откуда он появился?

— А, вот это предположительно, Робин. Он говорит о «главной станции», вероятно, это еще один артефакт хичи, чем-то напоминающий Врата, Врата-Два или саму Пищевую фабрику, но без самоочевидных функций. Кажется, на ней других людей нет. Он говорит о Мертвецах: вероятно, это компьютерные программы, подобные мне самому, хотя неясно их происхождение. Он также упоминает живые существа, которые называет «Древними» или «жабомордыми». У него с ними почти нет контакта, он их избегает, и их происхождение неясно.

Я перевел дыхание. «Хичи?»

— Не знаю, Робин. Не могу даже строить догадки. Следуя «лезвию Оккама», можно заключить, что единственные живые существа, обитающие в артефакте хичи, это сами хичи, но прямого доказательства этого нет. Вы знаете, мы не представляем себе, как выглядели хичи.

Это я знал. И мысль, что мы, возможно, скоро узнаем это, действовала отрезвляюще.

— Что еще? Что с попытками привести фабрику к Земле?

— Конечно, Робин, — ответил он, поднося спичку к трубке.

— Но, боюсь, тут хороших новостей нет. Объект как будто сам программирует свой курс и сохраняет полный контроль над ним.

Нужно было заранее решать, оставить ли фабрику в облаке Оорта и привозить пищу на Землю кораблями или перетащить ее к Земле. Теперь, кажется, у нас выбора нет. «Ты считаешь, ее контролируют хичи?»

— В этом пока нельзя быть уверенным. Я бы скорее предположил отрицательный ответ. Фабрика как будто действует автоматически. Однако, — продолжал он, попыхивая трубкой, — есть кое-что обнадеживающее. Позвольте показать вам кое-какие изображения с фабрики.

— Пожалуйста, — ответил я, но он и не ждал моего разрешения. Альберт не только вежливая, но и умная программа. Он уже исчез, и я увидел сцену на фабрике. Мальчик Вэн показывал Питеру Хертеру, как открывается что-то вроде крышки люка в стене коридора. Он доставал оттуда какие-то пакеты в ярко-красной упаковке.

— Похоже, наше предположение о природе артефакта подтверждается, Робин. Это съедобно и, согласно Вэну, постоянно возобновляется. Он прожил на этой пище большую часть жизни и, как видите, здоров — в основном; боюсь, что как раз сейчас у него насморк.

Я посмотрел на часы за его плечом; он всегда показывает мне время. «Пока все. Если придешь к каким-то новым выводам, сообщи мне».

— Конечно, Робин, — ответил он и исчез.

Я начал вставать. Разговор о пище напомнил мне, что ланч должен быть уже готов, а я не только голоден, у меня есть определенные планы на перерыв после ланча. Я плотнее запахнул халат — и тут вспомнил новость о судебном иске. В жизни богатого человека иски не такое уж редкое дело, но об этом хотел поговорить со мной Мортон, и, вероятно, мне следует его выслушать.

Он ответил немедленно. Сидя за своим столом, оживленно нагнулся в мою сторону. «На нас подали в суд, — сказал он. — На Корпорацию по исследованию Пищевой фабрики, на Корпорацию Врат, а также на Пола Холла, Дорему Хертер-Холл и Питера Хертера, одновременно и propria persona (от собственного лица, лат. — Прим. перев.), и как на опекунов несовершеннолетней Джанин Хертер. В числе ответчиков ваш институт и вы лично».

— Ну, по крайней мере, я в большой компании. Мне нужно беспокоиться?

Пауза. Задумчиво: «Я думаю, немного следует. Иск подал Хансон Боувер. Муж Триш или вдовец, в зависимости от того, как на это дело посмотреть. — Мортон чуть мерцал. Это дефект его программы, и Эсси все время хочет его отрегулировать, но его способностей юриста это не снижает, а мне нравится. — Он объявил себя хранителем прав Триш Боувер и на основании того, что она открыла Пищевую фабрику, требует доли всех доходов».

Это совсем не забавно. Даже если мы не сумеем передвинуть эту проклятую штуку к Земле, со всеми новыми достижениями сумма доходов должна быть колоссальной. «Как он может этого добиться? Она ведь подписала стандартный контракт? Значит, нам нужно только предъявить этот контракт. Она не вернулась и, следовательно, никакой доли не получает».

— Да, так мы должны действовать, если дело дойдет до суда, Робин. Но есть один или два сомнительных прецедента. Ну, может, даже не сомнительных: адвокат истца считает их хорошими, хотя они и довольно старые. Самый важный из них: парень подписал контракт о том, что пройдет по натянутой веревке над Ниагарским водопадом. Если нет представления, нет оплаты. Он упал на полпути. Суд решил, что представление все же состоялось и сумма должна быть выплачена.

— Это безумие, Мортон!

— Нет, всего лишь судебный прецедент, Робин. Но я сказал, что беспокоиться следует немного. Я считаю, что, вероятно, все будет в порядке, хотя не совсем в этом уверен. Предварительное рассмотрение в суде через два дня. Там посмотрим, что получится.

— Хорошо. Погасни, Мортон, — сказал я, потому что теперь был уже абсолютно уверен, что пришло время ланча. Как раз в этот момент появилась Эсси, к моему разочарованию, совершенно одетая.

Эсси — прекрасная женщина, и одна из радостей брака с ней в том, что каждый год она выглядит лучше, чем в предыдущий. Она обняла меня, и мы вместе пошли в столовую. Эсси посмотрела мне в лицо и спросила: «Что случилось, Робин?»

— Да ничего, дорогая С.Я., — ответил я. — Только я планировал пригласить тебя в душ после ланча.

— Ты сексуальный старый козел, старик, — сердито ответила она. — Что плохого в душе вечером, после чего мы обязательно отправимся в постель?

— Вечером я должен быть в Вашингтоне. А ты завтра утром в Таксоне на твоей конференции, а уикэнд у меня будет занят медицинским осмотром. Впрочем это не имеет значения.

Она села за стол. «К тому же ты жалкий лжец, — заметила она. — Ешь быстрее, старик. В конце концов нельзя только и делать, что принимать душ».

Я ответил: «Эсси, ты очень разумная женщина. Это одна из твоих лучших особенностей».

Квартальный отчет пищевых шахт еще до завтрака ждал меня на столе кабинета в Вашингтоне. Дела обстояли еще хуже, чем я ожидал: по крайней мере два миллиона долларов сгорели под холмами Вайоминга, и ежедневно продолжают сгорать по пятьдесят тысяч, пока не погасят пожар. Если его погасят. Это не означает, конечно, что у меня серьезные неприятности, просто некоторая часть легко достававшихся кредитов теперь будет доставаться нелегко. И не только я знал об этом. К тому времени, как я явился на сенатские слушания, весь Вашингтон знал об этом. Я быстро принес присягу и дал показания. Когда я кончил, сенатор Прагглер объявил перерыв и отвел меня в сторону. «Не могу вас понять, Робин, — сказал он. — Разве пожар не изменил ваши планы?»

— Нет. Мы ведь говорим о долговременных планах.

Он покачал головой. «Удивительно. Человек, владеющий значительной частью пищевых шахт, требует повышения налогов на них! Для меня это не имеет смысла».

Я снова объяснил ему. В целом пищевые шахты вполне могут потратить, скажем, десять процентов своих доходов на восстановление Скалистых гор, после того как весь сланец извлечен. Но никакая компания в отдельности не сможет это сделать. Если этим займусь только я, я утрачу позиции в конкуренции, и меня быстро разорят. «Так что если поправка пройдет, Тим, — сказал я, — мы все вынуждены будем заниматься этим. Цена на пищу поднимается, да, но ненамного.

Мои специалисты говорят, что не больше восьми-девяти долларов в год на человека. А местность останется почти неиспорченной!»

Он рассмеялся. «Вы странный человек. Со всей вашей благотворительностью, не говоря уже об этих штуках… — он кивком указал на мои браслеты; три браслета на руке означали три вылета с Врат — сколько я при этом испытал страха, будучи старателем! — Почему вы не баллотируетесь в сенат?»

— Не хочу, Тим. К тому же, баллотируясь от Нью-Йорка, я стану соперником вашим или Шейлы, а я этого не хочу. Я слишком много времени провожу на Гаваях. А в Вайоминг переселяться я не хочу.

Он похлопал меня по плечу. «Ну, хорошо, — сказал он.

— Постараюсь провести эту вашу поправку, хотя Бог знает, какие уловки используют ваши конкуренты, чтобы не допустить этого».

Расставшись с ним, я вернулся в отель. Эсси в Таксоне, и у меня не было особой необходимости спешно возвращаться в Нью-Йорк, поэтому я решил остаток дня провести в Вашингтоне — как оказалось, решение неправильное, но я тогда этого не знал. Я думал о том, нравится ли мне, когда меня называют «филантропом». Мой старый психоаналитик помог мне: я научился не возражать, если меня за что-то хвалят, но в основном я действовал ради себя. Поправка о восстановлении местности мне ничего не будет стоить; как я объяснил, все расходы покроет повышение цены на пищу. Деньги, которые я трачу на космические исследования, могут принести прибыль и, вероятно, принесут; впрочем все равно я буду тратить деньги там, где их получил. К тому же у меня там есть незаконченное дело. Где-то там. Я сидел в своем номере на сорок пятом этаже, смотрел на Капитолий и монумент и думал, живо ли еще мое незавершенное дело. Я надеялся, что она жива. Даже если ненавидит меня за это.

Мысль о незавершенных делах заставила меня вспомнить об Эсси, которая уже должна прибыть в Таксон, и я почувствовал легкое беспокойство. Приближается очередной приступ статридцатидневной лихорадки. Я об этом не подумал. Мне не понравилось, что Эсси от меня в тысячах километров, особенно если приступ будет тяжелым. Я не ревнив, но приступы становятся все более и более эротическими и оргаистическими, и мне хотелось бы, чтобы Эсси была эротической и оргаистической рядом со мной.

А почему бы и нет? Я вызвал Харриет и приказал ей заказать мне место на дневной рейс в Таксон. Дела можно вести и оттуда, хотя это и не так удобно. Потом я начал заниматься делами. Вначале Альберт. Он сказал, что никаких особенных новостей нет, только у мальчика сильный насморк. «Мы предложили группе Хертер-Холл применить обычные антибиотики и саппресанты, — сказал он мне, — но, конечно, инструкцию они получат только через несколько недель».

— Это серьезно?

Он нахмурился, попыхтел трубкой. «Вэн никогда не подвергался воздействию вирусов и бактерий, — сказал он, — поэтому ничего определенного сказать не могу. Но надеюсь, не серьезно. Во всяком случае экспедиция располагает достаточным медицинским оборудованием, чтобы справиться с большинством патологий».

— Что-нибудь новое о нем известно?

— Многое, но ничего такого, что изменило бы мои прежние оценки, Робин. — Пуф, пуф. — Мать его была испанкой, отец американцем, оба старатели с Врат. Так по крайней мере кажется. Таковы же обычно и личности, которых он называет «Мертвецами», хотя окончательно это пока неясно.

— Альберт, — сказал я, — просмотри данные о полетах с Врат по крайней мере лет за десять. Может, там есть не вернувшийся корабль с испанкой и американцем.

— Конечно, Боб. — Когда-нибудь я прикажу ему перейти к более энергичному словарю, но он и так действует хорошо. Почти немедленно он ответил: — Такого рейса нет. Но есть рейс, в котором находилась беременная испанка. Корабль не вернулся. Показать изображения?

— Конечно, Альберт, — ответил я, но он не запрограммирован понимать такие намеки. Изображения мало что дали. Женщина мне не знакома: она была на Вратах до меня. Выжила в полете на пятиместном корабле, в нем погибли ее муж и еще три члена экипажа. После этого улетела на одноместном. И после этого о ней ничего не было известно. Полет простой; вылететь и посмотреть, что получится. По-видимому, получился ребенок в каком-то неизвестном месте.

— Но это не объясняет отца Вэна.

— Да, но, возможно, он из другого рейса. Если мы предполагаем, что Мертвецы — это невернувшиеся старатели, их должно быть немало.

Я спросил: «Ты полагаешь, что Мертвецы — настоящие старатели?»

— Конечно, Робин.

— Но каким образом? Их мозг сохранен?

— Сомневаюсь, Робин, — ответил он задумчиво, снова зажигая трубку. — Данных недостаточно, но я бы сказал, что сохранено лишь ноль целых одна десятая содержимого мозга.

— А что остальные десятые?

— Возможно, тридесятых — запись памяти на химическом уровне. Вероятность не очень высока. Но все же самая высокая из всех имеющихся. Сознательная передача — допустим, они наговаривали свои воспоминания на ленту, — почти ничтожная вероятность. Высший предел — одна тысячная. Прямая умственная связь — в определенном смысле ее можно назвать телепатией — вероятность примерно того же уровня. Неизвестные средства — пять десятых. Конечно, Робин, — добавил он, — вы понимаете, что эти оценки сделаны при недостатке данных и при отсутствии правдоподобной гипотезы.

— Вероятно, тебе было бы легче, если бы ты поговорил непосредственно с Мертвецами.

— Конечно, Боб. И я собираюсь попросить такую связь через бортовой компьютер группы Хертер-Холл, но для этого требуется тщательное предварительное программирование. Там не очень хороший компьютер, Робин. — Он помолчал. — Да, Робин. Есть одно интересное обстоятельство.

— Какое?

— Как вы знаете, на Пищевой фабрике, когда она была открыта, находилось несколько различных кораблей. Фабрика с тех пор находится под постоянным наблюдением, количество кораблей остается прежним, не считая корабля Хертеров-Холлов и того, на котором два дня назад прибыл Вэн. Но нет уверенности, что это те же самые корабли.

— Что?

— Это только предположение, — подчеркнул он. — Корабли хичи одинаковы. Но тщательный анализ фотографий свидетельствует, что пространственная ориентация одного из них изменилась. У большого. А может, у всех трех больших. Как будто остававшиеся корабли улетели, а их место заняли новые.

Холодок пробежал у меня по спине. «Альберт, — с трудом сказал я, — ты понимаешь, что это для меня значит?»

— Конечно, Робин, — серьезно ответил он, — это значит, что Пищевая фабрика по-прежнему действует. Она превращает газ кометы в CHON-пищу. И куда-то ее отправляет.

Я с трудом глотнул, но Альберт продолжал говорить: «К тому же окрестности полны ионизированным излучением. Вынужден признать, что не знаю его источника».

— Это опасно для Хертеров-Холлов?

— Нет, Робин, я бы этого не сказал. Не больше, скажем, чем пьезовидение для вас. Это не опасно, просто меня интересует его источник.

— Нельзя ли попросить Хертеров-Холлов проверить?

— Конечно, Робин. Я уже запросил. Но пройдет еще пятьдесят дней до ответа.

Я отключил его и откинулся в кресле, думая о хичи и их странных обычаях…

И тут меня ударило.

Мое кресло очень удобно и устойчиво, но на этот раз я чуть не выпал из него. Меня мгновенно охватила боль. И не просто боль: кружилась голова, утратилась ориентировка, даже начались галлюцинации. Казалось, голова вот-вот взорвется, легкие жгло огнем. Я никогда не чувствовал себя так плохо, умственно и физически, и в то же время у меня возникали фантастические сексуальные картины.

Я попытался встать и не смог. Лежал в кресле, абсолютно беспомощный. «Харриет! — прохрипел я. — Врача!»

Ей потребовалось целых три секунды для ответа, и при этом ее изображение колебалось хуже, чем у Мортона. «Мистер Броудхед, — сказала она очень встревоженно, — я не несу ответственности, но все линии забиты. Я… я… я…» — повторялось не только слово, все изображение напоминало петлю в видеозаписи, когда картинка повторяется снова и снова.

Я упал на пол, и последней моей сознательной мыслью было: лихорадка.

Она повторилась. И хуже, чем когда-либо раньше. Возможно, я не переживу этого приступа. Но мне было так плохо, так больно, так страшно, так странно психически, что я не был уверен, хочу ли пережить.

5. Джанин

Разница между десятью и четырнадцатью годами огромна. За три с половиной года, в течение которых корабль под давлением фотонов летел к облаку Оорта, Джанин перестала быть тем ребенком, каким была улетая. Она достигла того состояния взросления, когда человек начинает понимать, что ему еще предстоит вырасти. Джанин не торопилась становиться взрослой. Она просто делала это. Ежедневно. Постоянно. При помощи средств, которые у нее были.

В тот день, когда она встретила Вэна, она ничего особенного не искала. Просто хотелось побыть одной. Не только из-за личных причин. И не потому, вернее, не только потому, что устала от своей семьи. Она хотела чего-то своего, собственного, опыта, который бы она ни с кем не делила, чтобы в ее оценку не вмешивались постоянно присутствующие взрослые. Она хотела посмотреть, потрогать, вдохнуть необычность фабрики и хотела сделать это в одиночестве.

Поэтому она наобум шла по коридорам, время от времени отпивая кофе из бутылки. Вернее, то, что считала кофе. Эту привычку Джанин переняла у отца, хотя если бы ее спросили, она бы заявила, что никому не подражает.

Все ее чувства были насторожены. Пищевая фабрика — это самое удивительное, самое возбуждающее, самое пугающее происшествие в ее жизни. Больше, чем отлет с Земли: тогда она была еще ребенком. Больше, чем испачканные простыни, которые свидетельствовали о том, что она стала женщиной. Больше, чем что-либо другое. Даже голые стены коридоров действовали возбуждающе: ведь они из металла хичи, им миллион лет, и они по-прежнему светятся неярким голубым светом (Какие глаза смотрели при этом свете, когда он только появился?). Она перепархивала из помещения в помещения, касаясь пола только кончиками пальцев. В этом помещении стены покрыты полками будто из резины (что на них когда-то лежало?), а в этом большая усеченная сфера, верх и низ ее срезаны, внешне похоже на зеркальный хром, странно шероховато на ощупь, для чего она? О назначении некоторых предметов она догадывалась. Штука, похожая на стол, несомненно, стол и есть. (Ободок по краю препятствует падению предметов со стола в низком тяготении фабрики). Некоторые предметы опознаны Верой; она сравнивала их с информацией об артефактах хичи, накопленной большими компьютерными банками данных на Земле. Небольшие углубления в стенах, закрытые зеленой паутиной, считались приспособлениями для сна: но кто знает, права ли туповатая Вера? Неважно. Сами по себе эти предметы вызывают трепет. И пространство вокруг них тоже. Даже возможность заблудиться в нем. Потому что до прибытия на Пищевую фабрику у Джанин никогда в жизни не было возможности заблудиться. Мысль об этом доставляла ей страшноватое удовольствие. Особенно потому, что взрослая часть ее четырнадцатилетнего мозга все время сознавала, что Пищевая фабрика просто недостаточно велика, чтобы заблудиться в ней основательно.

Так что страх был безопасным. Или казался таким.

Пока она не попала в ловушку, где ее поджидало что-то… хичи? Космическое чудовище? Спятивший космический робинзон с ножом? — это что-то двигалось к ней.

Но ничего подобного, это был Вэн.

Конечно, она не знала его имени. «Не подходи ближе!» — вопила она, сердце билось чуть не во рту, радио она держала в руке, руки прижимала к только что сформировавшейся груди. Он не стал подходить. Остановился. Смотрел на нее, выпучив глаза, раскрыв рот, чуть не высунув язык. Высокий, тощий.

Лицо треугольное, с длинным носом крючком. Одет во что-то похожее на короткую юбку и рубашку, и то и другое грязное. Пахло от него мужчиной. Он дрожал, принюхиваясь, и он был молод. Ненамного старше самой Джанин, единственный человек, примерно ее ровесник, какого она видела за долгие годы. И тут он опустился на колени и начал делать то, чего Джанин никогда не видела. Она смотрела, постанывая, похихикивая, испытывая одновременно шок, облегчение, интерес, истерию. Шок не оттого, что он делал. А от встречи с мальчиком. В своих снах Джанин видела многое, но никогда такое.

В следующие несколько дней Джанин не могла перенести, если Вэн исчезал из ее поля зрения. Она чувствовала себя его матерью, товарищем по играм, учителем, женой. «Нет, Вэн! Пей помедленней: горячо!» «Вэн, неужели ты был совсем один с трех лет?» «У тебя очень красивые глаза, Вэн». Она не обращала внимания, что он недостаточно воспитан, чтобы ответить ей, что у нее тоже прекрасные глаза, потому что точно знала, что все части ее тела восхищают его.

Остальные тоже видели это, конечно. Джанин было все равно. На всех хватало его остроглазого обостренного восхищения. Он спал даже меньше ее. Вначале это ее радовало, потому что так ей можно было проводить с ним больше времени. Но потом она заметила, что он выдыхается. Даже болеет. Когда он начал потеть и дрожать в комнате с голубоватым металлическим покровом на кушетке, она первая закричала: «Ларви! Мне кажется, он болен!» Когда он направился к кушетке, она подхватила его, протянула руку, чтобы коснуться лба, проверить температуру. Закрывающийся кокон кушетки чуть не захватил ее руку, нанеся глубокий порез от пальцев до запястья. «Пол, — закричала она, отскакивая, — мы должны…»

И тут их всех настигло статридцатидневное безумие. Самый тяжелый приступ за все время. Отличный от всех предыдущих. В промежуток между двумя ударами сердца Джанин заболела.

Она никогда раньше не болела. Изредка синяк, судорога, легкий насморк. Ничего серьезнее. Почти всю жизнь у нее была Полная медицина, и заболеть она просто не могла. Она не понимала, что с ней происходит. Тело ее терзала боль и лихорадка. Она бредила, ей виделись какие-то чудовищные фигуры, в некоторых она узнавала окарикатуренные изображения членов своей семьи: остальные были незнакомы и просто приводили ее в ужас. Она даже видела себя, с огромными грудями, с толстенными бедрами, но это была она: и в животе ее горело желание толкать и толкать во все эти воображаемые и невоображаемые углубления своих фантазий то, чего у нее нет. И в то же время она ничего не понимала. Все было неясно. Боль и приступы безумия накатывались волнами. Между ними, на секунду или две, перед ней открывалась картина реальности. Ровный голубой свет стен. Ларви скорчилась на полу рядом с ней и всхлипывает. Отец, его рвет в коридоре. Хромовое голубое покрытие кушетки, а в коконе бьется и бормочет что-то Вэн. Не разум и не воля заставили ее все время пытаться открыть кокон, на сотый или тысячный раз ей это удалось, и она наконец вытащила хнычущего и дрожащего Вэна.

Галлюцинации мгновенно прекратились.

Боль, тошнота, ужас — не так быстро. Но тоже исчезли. Все дрожали и шатались, все, кроме мальчика, который был без сознания и дышал тяжело и хрипло. Это привело Джанин в ужас. «Помоги, Ларви! — закричала она. — Он умирает!» Сестра уже была рядом с ней, пальцем прощупывала пульс Вэна, трясла головой, пробуя прояснить ее, всматривалась в его глаза.

— Обезвоживание. Высокая температура. Пошли. — Она пыталась поднять Вэна. — Нужно отнести его на корабль. Ему нужна соль, антибиотики, жаропонижающее, может быть, гаммаглобулин…

Им потребовалось почти двадцать минут, чтобы дотащить Вэна до корабля, и Джанин с ужасом думала, что он на каждом шагу может умереть. Последние сто метров Ларви убежала вперед, и к тому времени, как Пол и Джанин втащили Вэна в люк, она уже раскрыла медицинскую сумку и выкрикивала приказы: «Положите его. Пусть проглотит это. Возьмите образец крови и проверьте на вирусы и антитела. Срочное сообщение на базу, нам нужно медицинское руководство… если он доживет до ответа!»

Пол помог раздеть мальчика, Вэна завернули в одно из одеял Пейтера. Потом отправили сообщение. Но и Пол, и все остальные знали, что вопрос о жизни и смерти Вэна будет решаться не на Земле. Ведь до получения ответа пройдет семь недель. Пейтер бранил свой подвижный биоанализатор. Пол, ни слова не говоря, облачился в костюм и вышел в космос: там он целый час перенастраивал тарелки передатчика; главную на яркую двойную звезду — Нептун со спутником, вспомогательную — на корабль Гарфилда. Потом, цепляясь за корпус, велел Вере повторить сообщение на полной мощности. Возможно, там слушают сообщения. Возможно, нет. Когда Вера сообщила, что послание отправлено, он снова сориентировал главную антенну на Землю. С начала до конца все это заняло три часа, и было сомнительно, чтобы какое-нибудь из их сообщений услышали. И еще более сомнительно, чтобы смогли помочь. Корабль Гарфилда меньше и хуже оборудован, чем их собственный, а база на Тритоне временная. Но по крайней мере они могут ответить, посоветовать что-нибудь, просто посочувствовать гораздо быстрее, чем Земля.

Через час температура начала спадать. Через двенадцать Вэн перестал дергаться и бредить и уснул нормально. Но он все еще был очень болен.

Мать и товарищ по играм, учитель и воображаемая жена, теперь Джанин стала медсестрой и нянькой. Она даже Ларви не позволяла ставить Вэну уколы. Она без устали смачивала губкой его лоб. Когда он в беспамятстве выпачкал постель, она все аккуратно вычистила. Ни на что другое ее больше не хватало. Озабоченные и заинтересованные взгляды и реплики членов ее семьи ее не трогали. Наконец она как-то отвела влажные волосы со лба Вэна, и Пол сделал язвительное замечание, в его голосе звучала ревность. Тут Джанин вскипела: «Пол, от тебя тошнит! Я нужна Вэну, я должна о нем заботиться!»

— И тебе это нравится, верно? — ответил он. Пол на самом деле рассердился. Конечно, это разожгло в Джанин еще больший гнев: но отец мягко сказал: «Оставь ее, Пол; пусть девочка будет девочкой. Разве сам ты не был молодым? Пойдем, осмотрим еще раз это Traumeplatz (место сновидений, нем. — Прим. перев.)».

Джанин сама удивилась тому, что позволила установиться миру: была такая прекрасная возможность для яростной схватки, но ее это перестало интересовать. Она слегка улыбнулась ревности Пола; можно делать новую боевую нашивку на мундир, и вернулась к Вэну.

Выздоравливая, он становился все более интересным. Время от времени он просыпался к разговаривал с ней. А когда он спал, она рассматривала его. Смуглый, кожа оливкового цвета: но от талии до бедер кожа бледная, цвета хлебных дрожжей, туго натянутая на кости. На теле редкие волосы. На лице волос совсем нет, кроме двух тонких ниточек: скорее глазные ресницы, чем усы.

Джанин знала, что Ларви и отец посмеиваются над ней, что Пол и в самом деле ревнует, лишенный привычного внимания. Изменение было приятным. У нее появился статус. Впервые в жизни то, что она делала, было самой важной деятельностью группы. Остальные спрашивали у нее разрешения поговорить с Вэном, а когда ей казалось, что он устает, они с готовностью подчинялись ее запрету.

К тому же Вэн очаровал ее. Она сравнивала его со всем своим прежним опытом общения с мужчинами — к его преимуществу. Даже по сравнению с ее кумирами. Вэн красивее фигуриста, умнее актера, почти так же высок, как баскетболист. И, в отличие от них всех, особенно в отличие от двух единственных мужчин, с которыми она провела несколько лет, он удивительно, замечательно молод. А Пол и ее отец нет. На обратной стороне ладоней Пейтера множество пигментных пятен. Но он по крайней мере аккуратен. Даже изыскан — по-европейски. Даже выщипывает волосы в ушах крошечными щипчиками; Джанин однажды засекла его на этом. В то время как Пол… В одной из стычек с сестрой Джанин воскликнула: «Так вот с кем ты спишь! С обезьяной с волосатыми ушами! Меня от него блевать тянет!»

И вот она кормила Вэна, и читала ему, и дремала рядом, когда он спал. Вымыла шампунем ему волосы, подстригла, позволив Ларви помочь в этом, высушила. Выстирала его одежду, заштопала ее и даже подогнала кое-что из одежды Пола. Он все принимал и наслаждался не меньше ее.

Он выздоравливал, все меньше нуждался в ней, и она больше не могла защищать его от расспросов. Но они тоже старались не утомлять его. Даже старый Пейтер. Вера подготовила длинный список тестов, которым следовало подвергнуть мальчика. «Убийца! — негодовал Пейтер. — Неужели она не понимает, что молодой человек был на краю смерти. Она хочет его прикончить. — Не вполне справедливо. У Пейтера были свои вопросы, и он задавал их Вэну, когда Джанин разрешала, сердился и дулся, когда не разрешала. — Эта твоя постель, Вэн, расскажи еще раз, что ты чувствуешь, ложась на нее. Как будто ты становишься частью миллиона людей? И они часть тебя, верно?» — Но когда Джанин заявила, что он не дает Вэну оправиться, старик прекращал расспросы. Однако ненадолго.

И вот Вэн настолько оправился, что Джанин позволила себе всю ночь проспать за своей загородкой, а когда проснулась, ее сестра сидела за консолью Веры. Вэн держался за ручку ее стула, улыбаясь и хмурясь при виде незнакомой машины, а Ларви читала ему отчет о его состоянии: «Жизненные показатели нормальны, ты набираешь вес, уровень антител нормальный — я думаю, все будет в порядке, Вэн».

— Значит, наконец можно поговорить! — воскликнул ее отец. — О радио-быстрее-света, о механизмах, о месте, откуда он прилетел, о сонной комнате! — Джанин бросилась к ним.

— Оставьте его в покое! — закричала она. Но Вэн покачал головой.

— Пусть спрашивают, Джанин, — сказал он свои высоким пронзительным голосом.

— Теперь?

— Да, теперь! — бушевал ее отец. — Теперь, сию же минуту! Пол, иди сюда и скажи мальчику, что мы хотим узнать.

Они это спланировали, поняла Джанин, все трое: но Вэн не возражает, и она больше не может делать вид, что он недостаточно здоров для вопросов. Она подошла и села рядом с ним. Вопросам помешать она не может, но будет рядом и защитит его. Она холодно дала разрешение: «Ладно, Пол. Говори, что вы хотите знать, но не утомляй его».

Пол иронически взглянул на нее, но обратился к Вэну. «Более десяти лет, — начал он, — примерно каждые сто тридцать дней вся Земля сходит с ума. Похоже, это твоя вина, Вэн».

Мальчик нахмурился, но ничего не ответил. Вместо него заговорил его общественный защитник. «Что ты ему навязываешь?» — спросила она.

— Никто ничего не навязывает, Джанин. Но мы все испытали приступ лихорадки, и это не может быть случайным совпадением. Когда Вэн ложится в это устройство, он всему миру навязывает свои сны. — Пол покачал головой. — Дорогой парнишка, понимаешь ли ты, сколько неприятностей причинил? С тех пор как ты начал тут появляться, твои сны делят с тобой миллионы людей. Миллиарды! Иногда ты спокоен, и сны у тебя мирные. Это не так плохо. А иногда нет. Не хочу, чтобы ты винил себя, — добавил он, предупреждая Джанин, — но погибли тысячи и тысячи людей. А финансовый ущерб… Вэн, ты не можешь себе этого представить.

Вэн, оправдываясь, пропищал: «Я никому никогда не причинял вреда!» — Он не понимал, в чем его обвиняют, но знал, что Пол обвиняет его. Ларви положила свою руку ему на руку.

— Хотела бы я, чтобы это было так, Вэн, — сказала она.

— Самое важное — чтобы ты больше этого не делал.

— Нельзя больше спать на кушетке?

— Да, Вэн. — Он взглянул на Джанин, та пожала плечами.

— Но это еще не все, — сказал Пол. — Ты должен нам помочь. Расскажи все, что знаешь. Об этой кушетке. О Мертвецах. О радио-быстрее-света, о пище…

— Почему? — спросил Вэн.

Пол терпеливо объяснил: «Потому что так ты расплатишься за лихорадку. Ты не понимаешь, насколько ты важен, Вэн. Знания в твоей голове могут спасти людей от голодной смерти. Миллионы жизней, Вэн».

Вэн нахмурился, задумавшись: миллион применительно к людям для него бессмыслица, он еще не привык к пяти. «Ты меня сердишь», — сказал он.

— Я не хотел, Вэн.

— Важно не то, что ты хотел, а то, что делаешь. Ты сам мне только что сказал, — презрительно проворчал мальчик.

— Ну, ладно, чего ты хочешь?

— Мы хотим, чтобы ты рассказал нам все, что знаешь, — быстро ответил Пол. — О, не все сразу. Но по мере того как вспомнишь. И мы хотим, чтобы ты провел нас по фабрике и все объяснил… что сможешь.

— Это место? Но тут ничего нет, кроме комнаты для снов, а туда вы мне не разрешаете идти.

— Для нас тут все ново, Вэн.

— Да тут ничего нет. Вода не течет, библиотеки нет, с Мертвецами разговаривать трудно, ничего не растет! А дома у меня все есть, почти все работает, сами сможете посмотреть.

— Похоже на небеса, Вэн.

— Ну, сами увидите. Если видеть сны мне нельзя, то и нечего тут оставаться!

Пол в замешательстве посмотрел на остальных. «А можно это сделать?»

— Конечно. Мой корабль отнесет нас туда. Не всех, — поправился он, — некоторых. Старика можно оставить тут. У него все равно нет женщины, так что и расставаться не придется. Или даже, — хитро добавил он, — мы можем отправиться с Джанин. Тогда на корабле будет больше места. Мы вам привезем машины, книги, сокровища…

— Забудь об этом, Вэн, — мудро сказала Джанин. — Нам этого никогда не позволят.

— Не так быстро, девочка, — сказал отец. — Не тебе решать. Парень сделал интересное предложение. Если он может открыть для нас врата небес, зачем нам оставаться на холоде?

Джанин посмотрела на отца, но ничего не смогла прочесть на его лице. «Ты хочешь сказать, что готов отпустить нас с Вэном одних?»

— Вопрос не в этом, — ответил он. — Вопрос в том, как побыстрее закончить этот проклятый Богом полет и забрать свои деньги. Других вопросов нет.

— Что ж, — немного погодя сказала Ларви, — мы можем пока не принимать решения. Небеса и так всю нашу жизнь ждут нас.

Отец ответил: «Это правда, да. Но, выражаясь конкретней, некоторым из нас ждать меньше остальных».

Каждый день с Земли поступали новые сообщения. Но, к всеобщей досаде, они относились к событиям далекого прошлого, до появления Вэна, и не имели отношения к нынешним делам и планам. Проведите такие-то химические анализы. Просветите то и то рентгеновскими лучами. Измерьте то-то и то-то. Сейчас, конечно, сообщение о том, что они прибыли на фабрику, достигло Нижней Веры, и, наверно, ответ уже в пути. Но его не будет еще несколько недель. У базы на Тритоне лучший компьютер, чем Вера, и Пол с Ларви обсуждали вопрос о передаче туда всей информации и просьбы об интерпретации и советах. Старый Пейтер с яростью возражал. «Эти бродяги, цыгане? Зачем отдавать им, что нам так дорого досталось?»

— Никто не сомневается в наших правах, папа, — успокаивала его Ларви. — Это все наше. В контракте все сказано.

— Нет!

И вот все рассказанное Вэном они ввели в бортовую Веру, и маломощный медлительный мозг Веры принялся разбираться и искать смысл. Даже составлять графики. Внешний вид того места, откуда прилетел Вэн. Вероятно, не очень похоже, потому что Вэн не проявил никакого интереса. Коридоры. Машины. Сами хичи. И всякий раз Вэн вносил поправки:

— Нет. У них у всех бороды, и у самцов, и у самок. И даже у совсем молодых. А груди у самок… — и он прижимал руки под грудной клеткой, показывая, как низко они свисают. — И запах у них не тот.

— Голограммы совсем не пахнут, Вэн, — сказал Пол.

— Вот именно! А они пахнут. И в течке очень сильно.

И Вера гудела, пережевывая новые данные, и вносила поправки. После многих часов то, что казалось Вэну игрой, превратилось в скучное, утомительное занятие. И когда он начал говорить: «Правильно! Именно так выглядит комната Мертвецов», — они поняли, что он так отвечает, чтобы избавиться от скучного занятия, и давали ему передышку. Тогда Джанин отправлялась с ним бродить по коридорам, пристегнув к плечу камеру и микрофон; вдруг он скажет что-нибудь важное или покажет сокровище, и они начинали разговаривать. Знания его были так же поразительны, как и невежество. И то и другое совершенно непредсказуемо.

Но не только Вэн нуждался в изучении. Каждый час Ларви или Пейтер предлагали обсудить новый способ, как заставить Пищевую фабрику отказаться от запрограммированного курса, чтобы они могли выполнить свою основную задачу. Ничего не получалось. С Земли приходили все новые сообщения. Но они по-прежнему не имели отношения к важным событиям на корабле. Они даже не были интересны. Джанин оставила в памяти Веры целую пачку писем от своих кумиров, не побеспокоившись их прочесть; послания, которые она получала от Вэна, удовлетворяли все ее нужды. Иногда поступали странные сообщения. Ларви сообщили, что коллеги объявили ее женщиной года. Старый Пейтер получил официальное письмо из города, где родился. Прочитав его, он разразился хохотом. «Дортмунд просит меня стать бургомистром! Что за вздор!»

— Ну, это же прекрасно, — сказала Ларви. — Это такая честь.

— Ничего подобного, — свирепо возразил он. — Бургомистр! С тем, что у нас есть, я могу быть избран президентом Федеральной республики или даже… — он смолк, потом мрачно сказал: — Если, конечно, я еще увижу Федеральную республику. — Помолчал, глядя поверх голов. Некоторое время беззвучно шевелил губами и сказал: — Наверно, пора возвращаться.

— Ах, папа, — начала Джанин и замолчала; старик бросил на нее взгляд, как вожак волчьей стаи на щенка. Между ними возникло неожиданное напряжение, но тут Пол откашлялся и сказал:

— Ну, это, конечно, одна из наших возможностей. Остается, правда, вопрос о контракте…

Пейтер покачал головой. «Я уже думал об этом. Нам и так уже очень много должны! Только за то, что мы прекратили лихорадку. Если нам заплатят хоть один процент от предотвращенного убытка, у нас будут миллионы. Миллиарды. А если не станут платить… — он замолчал, потом сказал: — Нет, заплатят. Просто надо поговорить с Землей. Сообщить, что мы покончили с лихорадкой, что не можем передвинуть Пищевую фабрику и возвращаемся домой. К тому времени, как придет ответ, мы уже много недель будем в пути».

— А как же Вэн? — спросила Джанин.

— Полетит с нами, конечно. Снова будет среди людей, так для него лучше.

— Может, позволим самому Вэну решать. И как же наш полет на небо?

— Это была мечта, — холодно ответил отец. — В действительности мы не все можем. Пусть кто-нибудь другой исследует небеса, на всех хватит; а мы дома будем наслаждаться богатством и славой. Дело не только в контракте, — почти умоляюще сказал он. — Мы спасители! Будут лекционные туры, приглашения в рекламу! Мы станем очень влиятельными людьми!

— Нет, папа, — сказала Джанин, — послушай меня. Вы все говорили о нашем долге помочь миру: накормить людей, принести им новые механизмы, чтобы их жизнь стала легче. Разве мы не будем выполнять свой долг?

Он яростно повернулся к ней. «Дерзкая девчонка, что ты знаешь о долге? Без меня ты бы в какой-нибудь чикагской канаве ждала благотворительности. Надо думать о себе!»

Она начала говорить, но ее остановил испуганный взгляд Вэна. «Я это ненавижу! — объявила она. — Мы с Вэном отправляемся на прогулку. Хотим убраться от вас!»

— Он на самом деле не такой плохой, — сказала она Вэну, как только их не могли услышать. Сзади доносились голоса спорящих, и Вэн, который не привык к ссорам, был явно расстроен.

Вэн не ответил прямо. Он указал на выступ на голубой стене. «Это место воды, — сказал он, — но это мертвое. Их тут десятки, и почти все мертвые». Из чувства долга Джанин осмотрела выступ, нацеливая на него камеру. На вершине небольшой кран, как нос, а внизу что-то вроде раковины. Большая, можно почти целиком там вместиться, и совершенно сухая. «Ты говорил, что один такой работает, но воду пить нельзя?»

— Да, Джанин. — Но он был неразговорчив.

Джанин сказала: «Когда я была маленькой, папа рассказывал мне сказки. В основном страшные, но не всегда. Он рассказывал о Черном Питере. Насколько я помню, это что-то вроде Санта Клауса. Он говорил, что если я буду хорошей девочкой, Черный Питер на Рождество подарит мне куклу, а если плохой — кусок угля. Или что-нибудь похуже. И я называла папу Черный Питёр. Но он мне никогда не приносил кусок угля. — Они шли по голубому коридору, Вэн внимательно слушал, но не отвечал. — Потом умерла мама, — продолжала Джанин, — а Пол и Ларви поженились, и я некоторое время жила с ними. Но папа не плохой. Он часто приходил ко мне повидаться. Вэн! Ты понимаешь, что я тебе рассказываю?»

— Нет, — ответил он. — Кто такой Санта Клаус?

— Ох, Вэн!

И она объяснила, кто такой Санта Клаус и что такое Рождество, а потом рассказала о зиме, о снеге, о том, как делают подарки. Лицо его прояснилось, он начал улыбаться. Странно, с улучшением настроения Вэна Джанин становилась все мрачнее. Рассказывая Вэну о мире, в котором она жида, она все время думала, что их ждет впереди. Наверно, подумала она, лучше послушаться отца, упаковать все и улететь, вернуться к реальной жизни. Все другие альтернативы пугали ее. Когда она позволяла себе подумать, ее начинало пугать место, в котором они оказались, — какой-то странный артефакт, который упрямо прокладывает в космосе курс к неизвестной цели. А если они прибудут? Что они встретят? Или если отправятся с Вэном, что там? Хичи? Хичи! Вот где таился страх! Всю жизнь Джанин прожила с хичи: они были ужасны, но нереальны, почти мифичны. Как Черный Питер или Санта Клаус. Как Бог. Мифы и божества легко переносить, когда в них веришь. Но что, если они станут реальны?

Она знала, что остальные боятся не меньше ее, хотя по их словам этого не скажешь; они подавали ей пример храбрости. Она могла только догадываться. Она догадывалась, что Пол и ее сестра боятся, но решили сопротивляться страху ради того, что могут приобрести. Другое дело отец. Он меньше боялся того, что может случиться, чем того, что она недостойно поведет себя. Было совершенно ясно, что испытывал ее отец. Он был сердит и боялся. Боялся, что умрет, прежде чем получит деньги за свою храбрость.

А что чувствовал Вэн? Он казался таким простым, когда вел ее по своим владениям, как ребенок, показывающий свои игрушки. Но Джанин знала, что это не так. Если она что-то и поняла за свои четырнадцать лет, так это то, что простых людей не бывает. Просто сложность Вэна была в другом, и она сразу поняла это, когда он показал ей водяной выступ, который работал. Он не мог пить эту воду и использовал место в качестве туалета. Джанин, которая выросла в условностях западного мира: делать вид, что никаких экскрементов не существует, никогда не привела бы Вэна в такое место, с его грязью и запахом, но Вэн не испытывал никакого замешательства. Она не могла заставить его понять. «Но куда-то мне ходить нужно было», — сказал он упрямо, когда она упрекнула его, что он не пользуется туалетом, как все остальные.

— Да, но если бы ты пользовался туалетом, наша Вера знала бы, когда ты заболеешь. Она всегда анализирует наше… ну, то, что бывает в туалете.

— Должна быть какая-то другая возможность.

— Она есть. — У них есть небольшой подвижный биоанализатор, который время от времени берет у них у всех пробы. Когда было необходимо, он работал и с Вэном. Но Вера не слишком умный компьютер, она не подумала перепрограммировать анализатор, чтобы он занимался и Вэном, пока не было уже поздно. — В чем дело?

Он чувствовал себя неуютно. «Когда Мертвецы делали медицинский осмотр, они втыкали в меня всякие штуки. Мне это не понравилось».

— Но это для твоего же добра, — строго сказала она. — Эй! У меня идея. Давай поговорим с Мертвецами.

Тут проявились сложности самой Джанин. На самом деле она не хотела разговаривать с Мертвецами. Просто хотела уйти от смущающего ее места. Но к тому времени, как они прошли в помещение Мертвецов — там же находилась и кушетка Вэна, — Джанин решила, что хочет чего-то еще. «Вэн, — сказала она, — я хочу испытать кушетку».

Он откинул голову и сузил глаза, оценивающе глядя на нее над своим длинным носом. «Ларви велела мне больше не трогать ее».

— Я знаю. Как на нее лечь?

— Вначале вы говорите одно, — пожаловался он, — а потом совсем другое. Это очень трудно.

Она уже вступила в кокон и легла. «Закрой верх».

— О, — сказал он, пожимая плечами, — если решила, что ж… Вот здесь защелкивается, где твоя рука: когда захочешь выйти, просто нажмешь.

Она натянула на себя решетчатый верх, глядя на его недовольное сосредоточенное лицо. «Это… больно?»

— Больно? Нет!

— Ну, а как тут себя чувствуешь?

— Джанин, — строго сказал он, — ты как ребенок. Зачем спрашивать, если сама можешь почувствовать. — И он затянул мерцающее решетчатое покрытие, и замок сбоку захлопнулся.

— Лучше, когда спишь, — сказал он ей сквозь проволоку.

— Но я не хочу спать, — возразила она. — И я ничего не чувствую…

И тут она почувствовала.

И совсем не то, что она ожидала по своему опыту лихорадки. Никаких навязчивых изменений личности, никаких определенных чувств. Только теплое насыщенное свечение. Она окружена. Она атом в океане ощущений. У других атомов нет ни формы, ни индивидуальности. Они неосязаемы, у них нет острых углов. Открывая глаза, она по-прежнему видела сквозь решетку лицо Вэна, он с беспокойством смотрел на нее. А другие… души? — они совсем не реальны. Но она чувствовала их, как никогда раньше не ощущала чье-то присутствие. Вокруг. Рядом. Внутри. Они теплые. Успокаивающие.

Когда Вэн наконец откинул паутину и потянул ее за руку, она лежала, глядя на него. У нее не было ни силы, ни желания встать. Ему пришлось помочь ей, она склонилась ему на плечо, и они двинулись назад.

Они были на полпути к кораблю, когда показались остальные члены семьи. Они были в ярости. «Глупое отродье! — ревел Пол. — Если еще раз так сделаешь, я тебя изобью!»

— Она не будет, — угрюмо сказал отец. — Я об этом сейчас позабочусь. А что касается тебя, маленькая мисс, поговорим позже.

Все непрерывно ссорились. Никто не побил Джанин за то, что она воспользовалась кушеткой. Никто даже не наказал ее. Они все наказывали друг друга и делали это непрерывно. Мир, который продержался три с половиной года и который они сами себе навязали — альтернативой было только убийство — кончился. Пол и Пейтер не разговаривали два дня, потому что старик, ни с кем не посоветовавшись, разобрал кушетку. Ларви и отец орали друг на друга, потому что она запрограммировала обед с большим количеством соли; потом, когда настала его очередь, — потому что соли было мало. Пол и Ларви больше не спали вместе; они почти не разговаривали; вряд ли они оставались бы в браке, если бы в пределах пяти тысяч астрономических единиц оказался бы суд.

Если бы в пределах 5 000 астрономических единиц существовал какой-нибудь источник власти, споры были бы разрешены. Кто-то должен принять решение. Возвращаться ли им? По-прежнему пытаться преодолеть Упрямство Пищевой фабрики? Отправиться с Вэном исследовать то, другое, место?

Если отправиться, то кто должен остаться? Ни одного плана они не могли принять. Даже обычные решения никак не могли быть приняты. Разобрать машину и попытаться восстановить ее или отказаться от надежды на великие открытия? Они не могли решить, кто будет говорить с Мертвецами по радио и о чем их спрашивать. Вэн охотно показал им, как устанавливать связь с Мертвецами, и они соединили звуковую систему Веры с этим «радио». Но толку от этого было мало: когда Мертвецы не понимали ее вопросов, когда они отказывались отвечать или несли какую-то чушь, Вера была бессильна.

Все это было ужасно для Джанин и еще ужаснее для Вэна. Ссоры его расстраивали и возмущали. Он перестал всюду следовать за Джанин. И однажды после сна она обнаружила, что он исчез.

К счастью для гордости Джанин, остальных тоже не было: Пол и Ларви вышли в космос, чтобы переориентировать антенны, отец спал, и у нее было время справиться с ревностью. «Свинья, — думала она. — Глупый, он не понимает, что у нее множество друзей, а у него только она одна. Но он скоро узнает!» Она торопливо писала длинные письма своим забытым корреспондентам, когда вернулись сестра и Пол. Она рассказала им, что Вэн исчез, но была совсем не готова к их реакции. «Папа! — закричала Ларви, отбрасывая занавеску отца. — Проснись! Вэн исчез!»

Когда старик, мигая, вышел, Джанин спросила: «Что это с вами со всеми?»

— Не понимаешь? — холодно спросил Пол. — А если он взял свой корабль?

Такая возможность не приходила Джанин в голову. Ее как будто ударили по лицу. «Он этого не сделает!»

— Неужели? — фыркнул отец. — Откуда ты знаешь, девчонка? А если сделает, что тогда с нами? — Он кончил застегивать комбинезон и стоял, сердито глядя на них. — Я говорил вам всем, — сказал он, при этом глядя на Ларви и Пола, и Джанин поняла, что в эти «все» не входит, — я говорил вам, что нужно принять решение. Либо мы отправляемся с ним на его корабле. А если же нет, то нельзя допустить, чтобы он мог сбежать без предупреждения. Это точно.

— Как же нам это сделать? — спросила Ларви. — Это абсурд, папа. Мы не можем день и ночь караулить корабль.

— Да, а твоя сестра не может день и ночь караулить парня, — согласился отец. — Поэтому нужно либо обездвижить корабль, либо мальчишку.

Джанин набросилась на него. «Вы чудовища! — бушевала она. — Вы все это планировали, пока мы бродили по фабрике!» — Сестра удержала ее.

— Успокойся, Джанин! — приказала она. — Да, мы говорили об этом. Но ничего не решено, и, конечно, мы не причиним вреда Вэну.

— Тогда решайте! Я голосую за полет с Вэном.

— Если он уже не улетел один, — заметил Пол.

— Он не улетел!

Ларви практично заметила: «Если улетел, нам поздно что-либо делать. Ну, я с Джанин. Летим! Что скажешь, Пол?»

Он колебался. «Наверно… да. Пейтер?»

Старик сказал с достоинством: «Вы все согласились, так что мой голос не имеет значения. Остается только решить, кто летит, а кто останется. Я предлагаю…»

Ларви остановила его. «Папа, — сказала она, — я знаю, что ты собираешься сказать, но не получится. По крайней мере один человек должен остаться, чтобы поддерживать контакт с Землей. Я пилот, а тут есть возможность узнать кое-что новое о кораблях хичи. Я не хочу лететь без Пола. Значит, остаешься ты».

Они деталь за деталью разбирали Веру и заново собирали в разных частях Пищевой фабрики. Оперативную память, ввод информации и дисплеи установили в сонной комнате, долговременную память — в коридоре снаружи, передатчик остался на старом корабле. Пейтер помогал, но оставался мрачен и неразговорчив. Они хотели, чтобы можно было поддерживать связь через радио Мертвецов. Пейтер помогал списать себя и понимал это. Вэн сказал ему, что на его корабле много пищи, но Пейтер не удовлетворился автоматическим воспроизводством Бог знает чего и настоял на том, чтобы они как можно больше собственных продуктов перенесли на корабль. В свою очередь, Вэн настоял, чтобы взяли побольше воды, и они наполнили его пластиковые мешки. На корабле Вэна не было кроватей. Вэн сказал, что они и не нужны, потому что анти-ускорительные коконы вполне предохранят их во время маневров, а во время свободного полета можно спать, плавая в воздухе. Но это предложение отвергли и Ларви, и Пол. Они переместили со своего корабля постели. Личные вещи: Джанин хотела прихватить свой запас парфюмерии и книги, у Ларви была закрытая сумка, у Пола карты для солитера. Работа оказалась долгой и трудной, хотя они обнаружили, что можно ее облегчить, если просто толкать пластиковые мешки и другой груз по коридорам. Наконец все было готово. Пейтер мрачно сидел у стены в коридоре, глядя, как суетятся остальные, и пытался сообразить, что же они забыли. Джанин казалось, что они уже обращаются с ним, как с отсутствующим, если не мертвым. Она сказала: «Папа. Не расстраивайся. Мы вернемся, как только сможем».

Он кивнул. «Сорок девять дней пути в один конец плюс время, которое вы захотите провести там. — Он оттолкнулся от стены и позволил Ларви и Джанин поцеловать себя. Почти весело сказал: — Счастливого пути. Вы уверены, что ничего не забыли?»

Ларви задумчиво осмотрелась. «Думаю, нет. Может, стоит сказать твоим друзьям, что мы летим, Вэн?»

— Мертвецам? — он улыбнулся. — Зачем? Они ведь не живые. У них нет чувства времени.

— Почему же ты тогда так их любишь? — спросила Джанин.

Вэн уловил нотку ревности и нахмурился. «Они мои друзья, — ответил он. — Их не всегда можно воспринимать серьезно, и они часто обманывают. Но я никогда их не боялся».

У Ларви перехватило дыхание. «О, Вэн, — сказала она, притрагиваясь к нему. — Я знаю, мы не всегда были добры. Но мы испытываем большое напряжение. На самом деле мы не такие плохие, какими тебе показались».

Старый Пейтер решил, что с него хватит. «Отправляйтесь, — рявкнул он. — Докажите ему это, а не разговаривайте без конца. А потом вернитесь и докажите это мне!»

6. После лихорадки

Меньше двух часов — приступ никогда не был таким коротким. И таким интенсивным. Один процент населения, наиболее восприимчивый, просто отключился на четыре часа, но и все остальные были сильно поражены.

Я оказался одним из счастливчиков: отделался шишкой на голове от падения и был заперт в своей комнате. Я не застрял в разбившемся автобусе, не погиб в потерпевшем крушение самолете, не попал под поезд и не истек кровью на операционном столе, пока хирурги и сестры беспомощно дергались на полу. Все, что я испытал, это один час пятьдесят одна минута и сорок четыре секунды безумных видений, да еще ослабленных сознанием того, что со мной их разделяют одиннадцать миллиардов человек.

Конечно, все эти одиннадцать миллиардов сразу попытались с кем-нибудь связаться, и все линии связи оказались забиты. В своем голографическом пространстве сформировалась Харриет и сообщила мне, что меня ждет по крайней мере двадцать четыре вызова; моя научная программа, моя программа-юрист, несколько бухгалтерских программ различных моих предприятий, а также несколько вполне реальных, живых людей. Но среди них, извиняющимся тоном сообщила она, Эсси не было: все линии связи с Таксоном заняты, и я со своей стороны связаться тоже не мог. Ни одну из машин безумие не задело. Как всегда. С машинами случалось что-то, когда к ним подсоединялись живые люди для обслуживания или перенастройки. Но поскольку статистически это происходило не менее миллиона раз каждую минуту, где-то в мире та или другая машина все равно отказывала, и поэтому неудивительно, что требовалось время для наведения порядка.

Прежде всего дела: нужно подбирать осколки. Я дал Харриет перечень приоритетов, и она начала выдавать отчеты. Короткое сообщение пищевых шахт: значительного ущерба нет. Недвижимость: несколько пожаров и наводнений, ничего особенного. Кто-то на рыбной ферме оставил открытой загородку, и шестьсот миллионов мальков уплыли и затерялись в открытом море; но мне там принадлежит немного акций. «В целом, — подумал я, — лихорадка кончилась для меня запахом роз; во всяком случае я отделался гораздо легче большинства». Лихорадка обрушилась на Индийский субконтинент ночью, а накануне днем на него же налетел самый сильный за последние пятьдесят лет ураган с Бенгальского залива. Погибло огромное количество людей. Спасательные работы на два часа остановились. Десятки, может быть, сотни миллионов людей просто не могли выбраться из воды, и весь южный Бангладеш превратился в полное трупов болото. Добавьте к этому взрыв нефтеочистительного завода в Калифорнии, крушение поезда в Уэльсе, несколько еще незарегистрированных катастроф — компьютеры еще не подвели итог, но приходили все новые ужасные сообщения.

К тому времени как я разделался с самыми срочными вызовами, пошли лифты. Я перестал быть пленником. Глядя в окно, я видел улицы Вашингтона: вид нормальный. Но мой полет в Таксон откладывался. Большая часть реактивных самолетов два часа находилась в воздухе на автопилоте, они истратили горючее, и теперь им пришлось садиться в любом подходящем месте. Все расписания оказывались сорванными. Харриет старалась изо всех сил, но смогла получить билет только на середину следующего дня. Я даже не мог дозвониться до Эсси, потому что линии по-прежнему были забиты. Но это лишь неприятность, а не проблема. Если бы я действительно захотел улететь, можно было бы это организовать — у богатых есть свои привилегии. Но и свои удовольствия тоже, и я решил, что приятно будет удивить Эсси, неожиданно появившись у нее.

А пока у меня есть время.

И все время ко мне прорывается научная программа. Ну, это на десерт после шпината и печени. Я все откладывал ее, пока не нашлось времени для основательного разговора; и вот это время настало. «Харриет, — сказал я, — давай его. — И на экране тут же появился Альберт Эйнштейн, полный сдерживаемым напряжением. — Что случилось, Ал? — спросил я. — Надеюсь, что-нибудь хорошее?»

— Конечно, Робин. Мы установили источник лихорадки. Это Пищевая фабрика!

Это моя вина. Если бы я сразу выслушал Альберта, то не был бы, вероятно, последним человеком на Земле, узнавшим, что вся беда исходит из принадлежащей мне собственности. Это первое, что пришло мне в голову, и я думал о возможной ответственности и преимуществах, пока он рассказывал. Первое и самое главное — источник на фабрике. «Если бы я только сопоставил вовремя данные, — винил он себя, — мы бы установили источник годы назад. И было множество других намеков, согласующихся с их фотонной природой».

— С какой природой?

— Это электромагнитные колебания, Робин, — объяснил он. Набил табак в трубку и потянулся за спичками. — Понимаете, дело во времени передачи. Приступ начался в тот момент, как мы получили с фабрики сообщение о происшедшем.

— Минутку. Ведь у хичи есть радио-быстрее-света. Почему они его тут не использовали?

— Ах, Робин! Если бы мы только знали это! — он зажег трубку. — Я могу только предположить, — пуф, пуф, — что этот особый эффект не совместим с их обычными способами передачи сообщений, но о причинах этого не могу даже гадать. И, конечно, — продолжал он, — сразу возникает множество вопросов, на которые у нас пока нет ответов.

— Да, — согласился я, но не стал спрашивать о них. Меня интересовало кое-что другое. — Альберт! Покажи корабли и станции, с которых ты получаешь информацию из космоса.

— Конечно, Робин. — Развевающиеся волосы и морщинистое приветливое лицо растаяли, и голографический экран заполнился изображением околосолнечного пространства. Девять планет. Полоска пыли — это пояс астероидов. И далеко за всем этим порошковая оболочка — облако Оорта. И примерно сорок светящихся точек. Изображение было дано в логарифмической шкале, иначе оно бы не вместилось; размеры планет и искусственных сооружений значительно увеличены. Голос Альберта объяснил: — Четыре зеленых корабля наши, Роберт. Одиннадцать синих объектов — установки хичи; круглые только обнаружены, на тех, что в форме звезд, побывали люди; на большинстве из них есть экипажи. Остальные корабли принадлежат другим коммерческим организациям или правительствам.

Я рассматривал изображение. Не очень много огоньков вблизи зеленого огня и голубой звезды, обозначающей Пищевую фабрику. «Альберт? Если бы мы направили другой корабль к фабрике, какой из них долетел бы туда всего быстрее?»

Он появился в нижнем углу экрана, хмурясь и жуя трубку. Начал мигать золотой огонек возле Сатурна. «Это бразильский крейсер. Он только что покинул базу на Тритоне. Мог бы долететь за восемнадцать месяцев, — сказал Альберт.

— Я показал только те корабли, которые входят в мою радиолокацию. Есть еще несколько, — повсюду возникли новые огоньки, — они могли бы долететь быстрее, если у них достаточно горючего и припасов. Но ни один не доберется быстрее чем за год».

Я вздохнул. «Убери это, Альберт. Мы столкнулись с чем-то неожиданным».

— С чем именно, Робин? — спросил он, снова заполнив экран, удобно положив руки на живот.

— Этот кокон. Не знаю, как с этим справиться. Не вижу его смысла. Для чего он служит, Альберт? Можешь высказать предположения?

— Конечно, Робин, — ответил он, оживленно кивая. — Мои лучшие предположения имеют очень низкую вероятность, но это потому, что слишком много неизвестных. Скажем так. Допустим, вы хичи, что-нибудь вроде антрополога, и вы хотите последить за развитием цивилизации. Эволюция длится долго, и вам не хочется все это время сидеть здесь. Вам хочется делать просмотры, скажем, через каждые несколько тысяч лет, что-то вроде срезов. Если у вас есть такой кокон, вы можете посылать кого-нибудь на Пищевую фабрику, может, каждую тысячу лет или больше, ложиться и мгновенно чувствовать, что происходит. Это заняло бы только минуты. — Он помолчал немного, думая, потом продолжал. — Потом — но это предположение на основе предположения, я даже не стал бы вычислять его вероятность, — потом вы находите что-то интересное и тогда можете заняться более глубоким исследованием. Вы можете пойти дальше. Можете заняться внушением. Кокон не только воспринимает, ной передает, отсюда и приступы лихорадки. Видимо, он может передавать концепции. Мы знаем, что в истории человечества многие великие изобретения появлялись одновременно и, по-видимому, независимо друг от друга. А может, это внушение хичи с помощью кушетки?

Он сидел, попыхивая трубкой и улыбаясь мне, а я думал о его словах.

Сколько ни думал, яснее не становилось. Страшнее, может быть. Но успокоиться не на чем. Мир фундаментально изменился с тех пор, как первые астронавты открыли туннели хичи на Венере, и чем дальше продолжаются исследования, тем больше он меняется. Заброшенный ребенок, играя чем-то таким, что сам не понимал, на десять лет вверг человечество в приступы безумия. Если мы будем продолжать играть тем, чего не понимаем, что еще покажут нам хичи?

Не говоря уже о тошнотворном предположении Альберта, что эти существа шпионят за нами сотни тысяч лет и, может, время от времени бросают нам крошки, чтобы посмотреть, что мы с ними сделаем. Я велел Альберту изложить мне все новости о том, что происходит на Пищевой фабрике, и пока он сообщал факты, вызвал Харриет. Она появилась в углу экрана, вопросительно глядя на меня, и получила заказ на обед, а Альберт продолжал говорить и показывать. Он все время получает сообщения и показывал мне отдельные сцены: мальчика, группу Хертеров-Холлов, уголки фабрики. Эта проклятая штука продолжала упрямо идти по своему курсу. Оценки свидетельствовали, что она движется к новому скоплению комет, в нескольких миллионах миль, и при нынешней скорости доберется туда через несколько месяцев. «И что тогда?» — спросил я.

Альберт виновато пожал плечами. «Предположительно, останется там, пока не переработает все содержащие CHON ингредиенты».

— Мы можем передвинуть ее?

— Неизвестно, Робин. Может быть. Кстати, у меня есть теория об управлении кораблями хичи. Когда корабль достигает действующего артефакта — Пищевой фабрики, Врат или еще чего-нибудь, — открывается доступ к контролю, и корабль можно перепрограммировать на новый курс. Я считаю, что именно это произошло с миссис Патришией Боувер. И тут, кстати, есть очевидные выводы.

Не люблю, когда компьютерная программа считает себя умнее меня. «Ты хочешь сказать, что по всей Галактике разбросаны застрявшие старатели с Врат: доступ к приборам у них открыт, они просто не знают, как их настроить?»

— Конечно, Робин, — одобрительно ответил он. — Может, с этим связано то, что Вэн называет Мертвецами. Мы, кстати, получили некоторые их разговоры. Иногда ответы иррациональны, и, конечно, нам мешает то, что мы не можем участвовать в разговоре, но похоже, что они являются… были обычными людьми.

— Ты хочешь сказать, что они были живы?

— Конечно, Робин. Хотя бы в том смысле, в каком запись голоса Энрико Карузо представляет некогда жившего неаполитанского тенора. Живы ли они сейчас, это вопрос определения жизни. Точно то же можно сказать… — пуф, пуф… — и обо мне.

— Гм. — Я подумал с минуту. — Почему же у них бывают такие нелепые ответы?

— Я бы сказал, несовершенство записи. Но не это главное.

— Я ждал, пока он выколотит трубку и сообщит мне, что же, по его мнению, главное. — Кажется несомненным, что запись осуществлялась на химическом уровне с мозгов живых старателей.

— Хичи убили их и вылили мозга в бутылки?

— Конечно, нет, Робин. Прежде всего я сказал бы, что эти старатели умерли естественным путем, а не были убиты. Это изменило химический состав мозга и способствовало искажению информации. И, конечно, не в бутылку. В какой-то химический аналог, может быть. Но главное, как это могло происходить.

Я застонал. «Ты хочешь, чтобы я стер твою программу, Ал? Все это я мог бы получить быстрее при помощи прямого изображения».

— Конечно, можете, Робин, — изображение замерцало, — но это будет не так интересно. Во всяком случае вопрос вот в чем: откуда у хичи оборудование для чтения человеческого мозга? Подумайте об этом, Робин. Кажется очень маловероятным, чтобы у хичи был тот же химизм мозга, что и у человека. Близко — да. Мы знаем примерно, что они ели, чем дышали. Фундаментально их химизм похож на наш. Но пептиды — очень сложные молекулы. Крайне маловероятно, что химические составляющие мозга, соответствующие, скажем, умению исполнять Сибелиуса или пользоваться туалетом, были у них такие же, как у нас. — Он начал снова набивать трубку, поймал мой взгляд и торопливо добавил: — Следовательно, Робин, я заключаю, что эти машины были созданы не для мозга хичи.

Он меня удивил. «Значит, для людей? Но зачем? Как? Откуда они знали? Когда…»

— Пожалуйста, Робин. По вашей инструкции, ваша супруга запрограммировала меня на создание гипотез из незначительных фактов. Я не могу защитить то, что говорю. Но, — добавил он, кивая, — у меня есть свое мнение, да.

— Боже! — Он, казалось, ничего не хочет добавить к этому, и я перешел к другой проблеме. — А что такое Древние? Они люди?

Он выбил пепел из трубки и потянулся за кисетом. «Я думаю, нет», — сказал он наконец.

Я не спрашивал его, какова альтернатива. Не хотел.

Когда Альберт на время иссяк, я попросил Харриет включить программу-юриста. Но сразу поговорить не смог, потому что принесли обед, а официантом оказался человек. Он стал спрашивать, как я перенес лихорадку, потом рассказывал, как пришлось ему, и это заняло немало времени. Наконец я остался перед голограммой, разрезал своего цыпленка и сказал: «Давай, Мортон. Что за дурные новости?»

Он извиняющимся тоном ответил: «Вы знаете, что Боувер подал иск?»

— Что за Боувер?

— Муж Триш Боувер. Или вдовец, в зависимости от точки зрения. Было назначено время разбирательства, но у судьи тяжелый приступ лихорадки… Ну, он, конечно, неправ, Робин, но он отказал нам в назначении другого времени и сразу перенес вопрос на большое жюри.

Я перестал жевать. «Разве так можно?» — спросил я со ртом, набитым настоящим цыпленком.

— Ну, по крайней мере он так сделал. Мы, конечно, подали апелляцию, но дело несколько усложнилось. Адвокат Триш получил возможность выступить и указал, что Триш отправила сообщение о своем открытии. Следовательно, возникает вопрос, на самом деле она завершила полет или нет. Тем временем…

Иногда мне кажется, что Мортон запрограммирован слишком по-человечески: он знает, как затягивать разговор. «Тем временем что?»

— Ну, вследствие последнего… гм, эпизода возникли новые осложнения. Корпорация Врат хочет выждать, пока не разберется с этим делом об источнике лихорадки, и согласилась с вынесенным судебным запретом. Ни вы, ни Корпорация ни в какой форме не должны продолжать исследования Пищевой фабрики.

Я взорвался. «Вздор, Мортон! Ты хочешь сказать, что даже если мы притащим эту штуку сюда, мы не сможем ее использовать?»

— Боюсь, что дело даже хуже, — извинился он. — Вы не должны даже сдвигать ее с орбиты. Вы не должны никак вмешиваться в деятельность фабрики в течение всего судебного разбирательства. Боувер утверждает, что, передвигая фабрику, уводя ее из района комет, вы не даете ей производить пищу и тем самым ущемляете его законные интересы. Ну, с этим мы бы справились. Но Корпорация Врат должна прекратить всякую деятельность, пока не будет окончательно ликвидирована возможность лихорадки.

— О Боже! — Я отложил вилку. Больше мне не хотелось есть. — Хорошо, что они не могут заставить исполнять этот запрет.

— Да, Робин, потому что требуется большое время для связи с партией Хертеров-Холлов, — кивнул он. — Однако…

Он исчез. По диагонали соскользнул с экрана, и на нем появилась Харриет. Выглядела она ужасно. У меня хорошие программы. Но они не всегда приносят хорошие новости. «Робин! — воскликнула Харриет. — Сообщение из Центральной больницы Аризоны. Относительно вашей супруги».

— Эсси? Эсси? Она больна?

— Хуже, Робин. Прекращение всех соматических функций. Погибла в автокатастрофе. Ее держат на искусственных системах, но… Никаких прогнозов, Робин. Она ни на что не реагирует.

Я не стал пользоваться своими привилегиями. Пошел сначала в главную контору Корпорации Врата в «Вашингтоне», оттуда к министру обороны, который отвел мне место в санитарном самолете. Самолет вылетал из Боллинга через 25 минут.

Полет занял три часа, и все это время я находился в искусственном сне. На самолете не было связных устройств для пассажиров. Да мне они и не нужны были. Я просто хотел быть там. Когда умерла моя мать, мне было больно, но тогда я был беден, неопытен и привык к страданиям. Когда у меня из жизни ушла любовь или по крайней мере женщина, которую я любил, — она строго говоря не умерла, просто застряла в некоей гигантской астрофизической аномалии, и добраться до нее совершенно невозможно, — мне тоже было больно. Но тогда мне часто бывало больно. Я еще не привык к счастью. К боли применим закон Карно. Она измеряется не в абсолютных величинах, а разницей между источником и окружающей средой, а моя окружающая среда в последние годы слишком безопасна и приятна, чтобы подготовить меня к страданию. Я испытал шок.

Центральная больница располагается в подземелье, в пустыне недалеко от Таксона. Подлетая, мы видели солнечные установки на ее «крыше», но под ними расположены семь подземных этажей палат, лабораторий и операционных. И все заполнены. Таксон — город с напряженным уличным движением, а приступ случился в часы пик.

Когда наконец мне удалось остановить дежурную по этажу сестру и поговорить с ней, она сказала, что Эсси все еще на искусственном сердце и легких, но их могут в любой момент отключить. Необходима сортировка. Машины лучше использовать для тех пациентов, у которых больше шансов выжить.

Мне стыдно признаться, как быстро концепция справедливости вылетает в окно, когда дело касается моей жены. Я отыскал кабинет врача — он пока все равно не может им пользоваться, выгнал страхового агента, который там временно поселился, и засел за телефоны. Прежде чем Харриет сообщила данные нашей медицинской программы, я поднял на ноги двух сенаторов. Пульс Эсси начал восстанавливаться. Считают, что теперь есть достаточные основания поддерживать ее искусственно.

Конечно, помогла и Полная медицина. Но в комнатах ожидания было полно людей, ждущих помощи, и я видел по номеркам на шее, что у некоторых из них тоже Полная медицина. Больница просто была забита.

Увидеть Эсси я не мог. В палату интенсивной терапии не допускали посетителей, а это значило — даже меня: у дверей стоял полицейский, заставляя себя не спать. У него был тяжелый день, и он был очень зол. Я покопался на столе врача и нашел связь с палатой интенсивной терапии. Мне не было видно, как себя чувствует Эсси; я даже не был уверен, которая из закутанных мумий — она. Но я продолжал смотреть на экран. Время от времени Харриет сообщала мне некоторые новости. Выражения сочувствия и озабоченности она просто не передавала; их было очень много, но Эсси специально ввела в программу умение обращаться с возникающими из-за социальных условностей тратами времени, и Харриет давала звонящим мое изображение с обеспокоенной улыбкой и вежливым «спасибо», не включая меня в связь. Программы Эсси были очень хороши…

Прошедшее время. Когда я понял, что думаю об Эсси в прошедшем времени, мне стало по-настоящему плохо.

Примерно через час мне принесли бульон и крекеры, а потом я сорок пять минут простоял в очереди в уборную. Вот и все мои развлечения на третьем этаже больницы, пока в дверь кабинета не просунула голову сестра и сказала: «Senor Broad head! Рог favor» (Синьор Броудхед, прошу вас, исп. — Прим. перев.). Полицейский по-прежнему стоял у входа в палату интенсивной терапии, усиленно обмахиваясь потным стетсоном, чтобы не уснуть, но сестра уверенно провела меня мимо, и он не возражал.

Эсси находилась в камере повышенного давления. Поверхность на уровне ее лица была прозрачна, и я видел выходящую из носа трубку и большой влажный компресс на месте левой части лица. Глаза ее были закрыты. Грязно-золотые волосы убраны в сеточку. Она была без сознания.

Двух минут, которые мне были отпущены, конечно, не хватило. Ни чтобы понять, что это за массивные механизмы окружают Эсси под непрозрачным покровом. Ни для того, чтобы Эсси села и поговорила со мной; Или хотя бы просто изменила выражение лица. Да у нее и выражения никакою не было.

Снаружи мне уделил 60 секунд врач. Невысокого роста пожилой чернокожий, с заметным животиком, с контактными линзами голубого цвета, он заглянул в листок, чтобы вспомнить, с кем имеет дело. «О, да, мистер Блекхед, — сказал он.

— Ваша супруга получает все необходимое, она начала реагировать на наши средства, есть некоторая надежда, что она еще до вечера ненадолго придет в себя».

Я не стал поправлять его насчет своей фамилии и задал три самых главных вопроса из своего списка: «Больно ли ей? Что с ней произошло? Нужно ли ей что-нибудь? Я хочу сказать — абсолютно все».

Он вздохнул и потер глаза. Очевидно, слишком долго не снимал линзы. «О боли мы можем позаботиться, да она и так на Полной медицине. Я понимаю, что вы влиятельный человек, мистер Брекетт. Но вы ничего не можете сделать. Завтра или послезавтра, возможно, ей что-нибудь понадобится. Сегодня — нет. Вся ее левая сторона разбита, она попала под автобус. Согнулась почти вдвое и в таком положении оставалась почти шесть часов, пока до нее не добрались».

Я не сознавал, что произнес какой-то звук, но врач услышал. Сочувственное выражение появилось на его лице. «Но ей в этом смысле даже повезло. Вероятно, именно это спасло ей жизнь. Она как бы находилась под давлением, иначе бы умерла от потери крови. — Он посмотрел на листок. — Ей понадобится… сейчас посмотрим. Новый бедренный сустав. Замена двух ребер. Восемь, десять, четырнадцать — может быть, двадцать квадратных дюймов новой кожи; погибла значительная часть левой почки. Нам понадобится трансплант».

— Могу ли я что-нибудь…

— Нет, мистер Блекетт, — сказал он, складывая листок.

— Пока ничего. Уходите, пожалуйста. Возвращайтесь после шести часов и, может, с минуту поговорите с ней. А пока нам нужно место, которое вы занимаете.

Харриет уже переместила вещи Эсси из ее комнаты в большой номер отеля. Она даже прислала ее косметику и несколько смен одежды. Я закрылся в номере. Не хотел выходить. Не хотелось видеть бодрых пьяниц в вестибюле отеля, улицы, полные людей, которые благополучно пережили приступ и теперь рассказывали друг другу, каково им пришлось.

Я заставил себя поесть. Потом уснуть. Это мне удалось, но ненадолго. Я долго принимал горячую ванну, послушал музыку. Очень хороший отель. Но когда вслед за Стравинским пошел Карл Орф на похотливые сексуальные стихи Катулла, я вспомнил, как в последний раз был со своей похотливой, сексуальной женой, которая сейчас разбита.

— Убери! — закричал я, и вечно бдительная Харриет отключила музыку на середине ноты.

— Хотите послушать сообщения, Робин? — спросила она через какой-то микрофон.

Я тщательно вытерся, потом сказал: «Через минуту. Можно». — Переоделся в свежую одежду и сел перед коммуникаторной системой отеля. Тут не было полной голографии, но Харриет выглядела похожей, когда взглянула на меня с плоского экрана. Она прежде всего успокоила меня насчет Эсси. Сказала, что данные получает непрерывно, и пока все обстоит нормально. Ну, не вполне хорошо, конечно. Но и не плохо. Харриет передала сообщение личного врача Эсси. Оно сводилось к тому, чтобы я не беспокоился. Вернее, беспокоился не так сильно, как я это делаю.

У Харриет накопилось немало дел. Я утвердил затрату еще половины миллиона долларов на тушение пожара в пищевых шахтах, велел Мортону добиться слушания нашего с Корпорацией дела против этого парня в Бразилии, проинструктировал брокера, какие акции продать, чтобы иметь немного больше свободных средств для ликвидации последствий лихорадки. Потом прослушал наиболее важные новости, закончив сообщением Альберта о последних событиях на Пищевой фабрике. Все это я проделал четко и эффективно. Я принял во внимание, что шансы Эсси на выживание все улучшаются, и поэтому мне не следует тратить энергию на беспокойство. Я не позволил себе думать о том, сколько кровавых комков плоти извлекли из тела, которое я так любил, и это спасло меня от эмоций, которые мне не хотелось испытывать.

В прошлом я несколько лет подряд беседовал с психоаналитиком и обнаружил такие места в голове, которые мне не хотелось иметь. Но так и должно быть. Как только вытаскиваешь их наружу и смотришь на них, что ж, конечно, плохо, но они теперь снаружи, а не внутри, и больше тебя не отравляют. Моя старая психоаналитическая программа — Зигфрид фон Психоаналитик — говорила, что это все равно что сменить внутренности.

Конечно, Зигфрид был прав. Меня вообще приводило в ярость, что он всегда оказывался прав. Но он не сказал, что смена внутренностей никогда не заканчивается. Появляются все новые и новые экскременты, и сколько бы ты их ни видел, к ним никогда не привыкнешь.

Я отключил Харриет, оставив лишь линию для чрезвычайно важных сообщений, и немного посмотрел по пьезовидению какую-то комедию. Выпил немного — в номере прекрасный бар, налил еще. Но на самом деле пьезовизор я не смотрел, и выпивка меня не привлекла. Я в это время выталкивал из головы еще комок экскрементов. Моя дорогая, любимая жена разбитая лежит в больнице, а я думаю о ком-то другом.

Я отключил танцоров и вызвал Альберта Эйнштейна. Он появился на экране, с развевающимися седыми волосами, с трубкой в руке. «Чем могу быть полезен, Робин?» — улыбаясь, спросил он.

— Хочу поговорить о черных дырах.

— Конечно, Робин. Но мы уже много раз об этом говорили…

— К черту, Альберт! Начинай. И мне не нужна математика. Расскажи как можно проще. — Надо попросить Эсси избавить Альберта от таких особенностей.

— Конечно, Роберт, — оживленно ответил он, не обращая внимания на мою вспышку. Пошевелил своими пушистыми бровями. — Ага, — сказал, — хмм. Ну, посмотрим.

— Это для тебя трудный вопрос? — скорее удивленно, чем саркастически спросил я.

— Конечно, нет, Робин. Просто я думал, с чего начать. Начнем со света. Вы знаете, что свет состоит из частиц, называемых фотонами. У них есть масса, и они могут оказывать давление…

— Не так издалека, Альберт.

— Хорошо. Черная дыра начинается с недостатка светового давления. Возьмем большую звезду — голубой гигант класса О, скажем. В десять раз массивнее Солнца. Она так быстро сжигает свое ядерное топливо, что живет всего миллиард лет. Ее коллапсу препятствует давление излучения — назовем его световым давлением — от реакции превращения водорода в гелий. Но вот водород кончается. Световое давление прекращается. Звезда коллапсирует. Она делает это быстро, Робин, очень быстро, может быть, за несколько часов. И звезда в миллионы километров в диаметре сжимается всего в тридцать километров. Это понятно, Робин?

— Пожалуй, да. Продолжай.

— Что ж, — сказал он, зажигая трубку и несколько раз затягиваясь, — меня всегда интересует, получает ли он при этом удовольствие, — это один из способов образования черных дыр. Его можно назвать классическим. Помните об этом, а мы перейдем к следующей части — к скорости убегания.

— Я знаю, что такое скорость убегания.

— Конечно, Робин, вы ведь опытный старатель. Предположим, вы находитесь на Вратах и бросаете камень с их поверхности. Он, вероятно, вернется назад, потому что даже астероид имеет поле тяготения. Но если вы бросите его достаточно быстро, может, со скоростью сорок-пятьдесят километров в час, он не вернется. Вы достигли скорости убегания, и камень улетит навсегда. На Луне нужно бросить еще сильнее — со скоростью два-три километра в секунду. На Земле еще сильнее — больше одиннадцати километров в секунду.

— Теперь, — продолжал он, наклоняясь, чтобы выколотить пепел из трубки и набить ее снова, — если вы, — пуф, пуф, — если вы находитесь на поверхности объекта с очень, очень большим тяготением, то положение ухудшается. Допустим, тяготение так велико, что скорость убегания превышает триста десять тысяч километров в секунду. Камень нельзя бросить так быстро. Даже свет не распространяется так быстро. Так что даже свет, — пуф, пуф, — не может улететь, потому что его скорость на десять тысяч километров ниже скорости убегания. А как вы знаете, если свет не может уйти, то не может и ничего: это Эйнштейн. Если простите мне мое тщеславие. — И он на самом деле подмигнул мне из-за трубки. — Так возникает черная дыра. Она черная, потому что ничего не излучает.

Я сказал: «А как же корабли хичи? Они движутся быстрее света».

Альберт печально улыбнулся. «Тут вы правы, Робин, но мы не знаем, как они могут двигаться быстрее света. Возможно, корабль хичи и мог бы уйти из черной дыры, кто знает? Но у нас нет никаких доказательств этого».

Я немного подумал. «Однако», — сказал я.

— Да, Робин, — согласился он. — Проблема передвижения быстрее света и проблема ухода из черной дыры в сущности одна и та же. — Он замолчал. Молчал долго. Потом извиняющимся тоном добавил: — Мне кажется, это все, что мы можем сказать на настоящий момент.

Я встал и налил себе еще, а он продолжал сидеть, терпеливо попыхивая трубкой. Иногда трудно вспомнить, что тут в сущности ничего нет, только интерференция света, подкрепленная несколькими тоннами металла и пластика. «Альберт, скажи мне кое-что. Предполагается, что вы, компьютеры, действуете со скоростью света. Почему иногда ты так долго не отвечаешь? Просто драматический эффект?»

— Ну, Боб, иногда так и есть, — немного погодя ответил он, — вот как сейчас. Но вы, наверно, плохо представляете себе, как мне трудно «болтать». Если вам нужна информация, скажем, о черных дырах, мне ее нетрудно воспроизвести. Шесть миллионов бит в секунду, если хотите. Но придание информации понятной вам формы, а еще — формы беседы, для этого мало доступа только к этой информации. Я должен заняться поиском слов в своих записях литературы и предыдущих бесед. Подбирать аналогии и метафоры в соответствии с вашим настроем. Кроме того, приходится считаться с ограничениями, которые вы на меня наложили, надо определить тональность каждой конкретной беседы. Это нелегко, Робин.

— Ты умнее, чем кажешься, Альберт, — сказал я.

Он выколотил трубку и взглянул на меня из-под своей седой взъерошенной шевелюры. «Вы не будете возражать, Боб, если я то же самое скажу о вас?»

— Ты хорошая старая машина, Альберт. — Я вытянулся на диване в полудреме, со стаканом в руке. Он по крайней мере на время отвлек меня от Эсси, но у меня оставался нерешенный и беспокойный вопрос. Когда-то, где-то я то же самое говорил другой программе, но никак не мог вспомнить, когда.

Меня разбудила Харриет. Она сказала, что со мной хочет поговорить врач — не медицинская программа, а настоящая живая Вильма, доктор медицины, которая время от времени наведывалась к нам, чтобы проверить, все ли правильно делают машины. «Робин, — сказала она, — я думаю, Эсси сейчас вне опасности».

— Чудесно, — сказал я и тут же пожалел; такие слова, как «чудесно», вовсе не передают того, что я испытывал. Наша программа уже подсоединилась к программам больницы, конечно. Вильма знала о состоянии Эсси не меньше, чем маленький черный человек, с которым я разговаривал, и, конечно, передала всю медицинскую историю Эсси в банки информации больницы. Вильма предложила сама полететь туда, если я хочу. Я ответил, что врач она, а не я. И тогда она сказала, что у нее в Таксоне соученик по Колумбийскому университету, и она попросит его присмотреть за Эсси.

— Но не ходите к ней сегодня вечером, Робин, — сказала она. — Поговорите по телефону, если хотите — я это предписываю, — но не утомляйте ее. Завтра — я думаю, завтра она будет крепче.

Я позвонил Эсси, и мы поговорили с ней три минуты. Она еще не вполне пришла в себя, но осознавала, что с ней произошло. Потом я лег спать и, уже засыпая, вспомнил, что Альберт назвал меня «Боб».

Была другая программа, давно, с которой я находился в дружеских отношениях, и она иногда называла меня «Робин», а иногда «Боб» или «Бобби». Я давно уже с этой программой не разговаривал; не испытывал необходимости. Но, может, пора и поговорить.

Полная медицина — это… ну, это полная медицина. Она делает вас здоровым и живым. И использует при этом тысячи способов. Полная медицина стоит ежегодно сотни тысяч долларов. Немногие могут позволить себе такое — примерно десятая часть процента населения даже в развитых странах. Но эти деньги покупают многое. Мне они купили Эсси.

Вильма говорила, что все в порядке, остальные подтверждали это. Город Таксон уже почти оправился. Самые неприятные последствия приступа были ликвидированы. Системы города снова занялись делом, то есть были способны доставлять людям то, за что люди платят. И вот в полдень появилась специальная частная машина, снабженная постелью, сердечно-легочной установкой, установкой для диализа и всем прочим. В двенадцать тридцать в отеле появился целый отряд медицинского персонала, а еще четверть часа спустя я поднимался на специальном лифте вместе с шестью кубическими метрами оборудования, в сердце которого находилось мое сердце, то есть моя жена.

Помимо всего прочего, Полная медицина постоянно поставляла в кровь Эсси болеутоляющее, успокоительное, кортикостероиды, способствующие заживлению, и модераторы, которые не дают кортикостероидам вредить клеткам; под постелью четыреста килограммов оборудования непрерывно следили за всеми системами организма Эсси, и если системы с чем-то не справлялись, тут же приходили на помощь. Только перемещение Эсси из машины в спальню отеля заняло полтора часа, и соученик Вильмы при этом руководил всем отрядом медиков и специалистов. На это время меня выгнали, и я выпил в вестибюле отеля несколько чашек кофе, глядя, как каплеобразные лифты поднимаются по внешней стене здания. Когда я решил, что могу возвращаться, ко мне подошел доктор из больницы. Он, по-видимому, сумел немного поспать, и на глазах у него были не контактные линзы, а очки в прямоугольной оправе. «Не утомляйте ее», — сказал он.

— Мне надоело это слышать.

Он улыбнулся и позволил себе выпить со мной кофе. Он оказался приятным парнем, к тому же одним из лучших центровых баскетбольной команды Аризонского университета, где учился в аспирантуре. Человек ростом в сто шестьдесят сантиметров, который может играть центровым в баскетболе, многого стоит, и мы расстались друзьями. И это было самое приятное. Он бы не допустил этого, если бы думал, что Эсси что-нибудь угрожает.

Я даже не представлял себе, сколько еще ей предстоит.

Она по-прежнему лежала в барокамере под высоким давлением, и поэтому я не видел, как она осунулась. Дежурная сестра ушла в гостиную, предупредив меня, чтобы я не утомлял Эсси, и мы немного поболтали. Мы в сущности и не разговаривали. С.Я. не очень разговорчива. Она захотела узнать новости с Пищевой фабрики и, когда я сообщил ей тридцатисекундное резюме, спросила, что нового о лихорадке. Когда я уже в ответ на ее вопросы из одного предложения наговорил четыре-пять тысяч слов, мне пришло в голову, что для нее это напряжение и мне не надо ее утомлять.

Но она говорила, и говорила связно, и, казалось, не боится; поэтому я вернулся к своей консоли и начал работать.

Как обычно, накопилось немало сообщений, нужно было принимать решения. Когда это было сделано, я выслушал последние сообщения Альберта о Пищевой фабрике и понял, что пора ложиться спать.

Некоторое время я лежал в постели. Не беспокоился. Не чувствовал истощения. Просто позволял напряжению схлынуть. Слышал, как в гостиной ходит ночная дежурная. Из комнаты Эсси доносилось негромкое гудение машин, которые сохраняют жизнь моей жене. Мир далеко ушел вперед. И я это не всегда осознавал. Я еще не вполне осознавал, что сорок восемь часов назад Эсси была мертва. Погибла. Умерла. Не жила больше. Если бы не Полная медицина и большая удача, мне сейчас пришлось бы подбирать траурный костюм.

И какой-то крошечный участок клеток мозга при всем этом как бы невзначай думал, что все было бы гораздо проще, если бы она умерла.

Я любил Эсси, очень любил, желал ей только добра, я испытал сильный шок, узнав о ее страданиях. Меньшинство клеток говорило только от своего имени. И всякий раз, когда возникал вопрос, подавляющее большинство единодушно голосовало за любовь.

Я никогда не понимал вполне, что означает слово «любовь». Засыпая, я даже подумал, не вызвать ли Альберта, чтобы спросить у него. Но не стал. Не Альберта нужно спрашивать, а ту программу, у который следовало спросить, мне не хотелось вызывать.

Продолжали поступать сообщения, и я смотрел, как разворачиваются события на Пищевой фабрике, чувствуя, что происходит какой-то анахронизм. Несколько столетий назад правители Англии и Испании действовали на месяц-два от событий. Никаких кабелей, никаких спутников. Приказы отправляли на парусных кораблях, ответы поступали, как могли. Хотелось бы мне обладать их искусством. Пятидесятидневное расстояние между нами и Хертерами-Холлами казалось бесконечным. Я нахожусь в Генте, а они там, где Энди Джексон (Седьмой президент США; в 1815 году выиграл у англичан сражение под Новым Орлеаном. — Прим. перев.), две недели спустя после окончания войны, еще воюет с англичанами в Новом Орлеане. Конечно, я посылал им приказы. Что они должны спросить у этого парня, Вэна. Какие попытки должны предпринять, чтобы свернуть Пищевую фабрику с курса. И в пяти тысячах астрономических единиц они делают, что им взбредет в голову, а когда мои приказы придут, все это будет уже в прошлом.

По мере выздоровления Эсси улучшалось и мое настроение. Теперь сердце ее работало самостоятельно. Легкие подавали воздух. Ее уже не держали под повышенным давлением, и я мог коснуться ее и поцеловать в щеку. Эсси начала проявлять интерес к происходящему. Когда я посочувствовал, что она пропустила свою конференцию, она улыбнулась. «Все записано, дорогой Робин. Когда ты занят, я просматриваю эту запись».

— Но ты ведь не могла читать свой доклад…

— Ты так думаешь? А почему бы и нет? Я ведь написала тебе программу «Робинетт Броудхед». Ты не знал, что я такую же написала себе? Конференция видела голографическое изображение, и С. Я. Лаврова-Броудхед произнесла текст доклада. И получила всеобщее одобрение. Даже ответила на вопросы, — похвасталась она, — с помощью твоего Альберта.

Удивительный человек! Я всегда это знал. И ожидал от нее поразительных достижений, а когда поговорил с ее врачом, он отрезвил меня. Он на минутку заскочил из больницы, и я спросил, скоро ли нам можно будет улететь домой. Он некоторое время задумчиво смотрел на меня через свои голубые контактные линзы. «Мне кажется, вы не совсем понимаете, как серьезно она пострадала, мистер Броудхед. Сейчас она просто собирает остатки своих сил. И они ей еще понадобятся».

— Да, я знаю, док. Будет еще одна операция…

— Нет. Не одна, мистер Броудхед. Я считаю, что вашей жене предстоит еще несколько месяцев пробыть в хирургических операционных и на выздоровлении. И не хотел бы, чтобы вы считали результат несомненным, — он как будто читал лекцию. — Каждая процедура связана с риском, а в некоторых случаях он очень велик. Берегите ее, мистер Броудхед. Мы оживили ее после одной остановки сердца. Я не гарантирую, что это у нас получится вторично.

Поэтому я отправился к Эсси в подавленном настроении и принялся беречь ее.

Дежурная сестра стояла у постели, они вместе с Эсси смотрели ее выступление на конференции по плоскому кроватному экрану. Экран Эсси был соединен с моим большим голографическим, который я установил у себя в комнате; в нижнем углу горел оранжевый огонек; меня срочно вызывают. Мне что-то хочет сообщить Харриет. Ну, это подождет. Огонек начал мигать, это означало особую срочность. Но все равно Эсси важнее. «Оставьте нас ненадолго, Альма», — (Сказала Эсси. Сестра посмотрела на меня и пожала плечами: почему бы и нет. Я сел рядом с постелью и взял Эсси за руку.

— Как приятно снова коснуться тебя, — сказал я.

Эсси засмеялась — глубоким хрипловатым смешком. Я был рад это слышать. «Через пару недель можно будет больше, — сказала она. — А пока нам не запрещено целоваться».

Конечно, я поцеловал ее, и крепко; что-то, видимо, отразилось на шкалах приборов, потому что сестра тут же сунула голову в дверь. Но не остановила нас. Мы сами себя остановили. Эсси правой рукой — левая была еще в гипсе, весь ее левый бок был в гипсе, который закрывал Бог знает что, — убрала свои темно-светлые волосы с глаз. «Очень приятно, — решила она. — Хочешь послушать Харриет?»

— Не особенно.

— Неправда. Я вижу, ты разговаривал с доктором Беном, и он велел тебе быть со мной ласковым. Но ты всегда ласков со мной, Робин, просто не все это замечают. — Она улыбнулась мне и повернула голову к экрану. — Харриет! — окликнула она. — Робин здесь.

До этого момента я не знал, что моя программа-секретарь отзывается не только на мой голос, но и на голос моей жены. Но я также не знал, что она способна пользоваться моей научной программой. Особенно так, что я этого не знал. Когда оживленное и одновременно озабоченное лицо Харриет показалось на экране, я сказал: «Если разговор деловой, поговорим позже. Разве что-то очень срочное».

— О, нет, ничего особенного, — ответила Харриет. — Но Альберт очень хочет поговорить с вами. У него хорошие новости с Пищевой фабрики.

— Поговорим из другой комнаты, — начал я, но Эсси удержала меня свободной рукой.

— Нет. Здесь, Робин. Мне тоже интересно.

Я дал разрешение Харриет, и послышался голос Альберта. Но его лицо не появилось. «Взгляните на это, — сказал Альберт, и экран заполнил семейный портрет в стиле американской готики. Мужчина и женщина, нет, самец и самка, стоят рядом. У них есть лица, руки, ноги. У самки есть груди. У обоих редкие бороды и длинные заплетенные в косички волосы, одежда напоминает сари, тусклого цвета материя усеяна яркими пятнами.

У меня перехватило дыхание. Изображение застало меня врасплох.

В нижнем углу экрана появился Альберт. „Это не „реальное“ изображение, Робин, — сказал он. — Составлено корабельным компьютером по рассказам Вэна. Но мальчик говорит, что очень похоже“.

Я сглотнул и посмотрел на Эсси. Пришлось перевести дыхание, прежде чем я смог спросить: „Это… это… так выглядят хичи?“

Он нахмурился и пожевал черенок своей трубки. Фигуры на экране торжественно поворачивались, будто в народном танце, чтобы мы могли их рассмотреть со всех сторон. „Есть некоторые аномалии, Робин. Например, знаменитый вопрос о заде хичи. У нас есть образцы мебели хичи, например, сидения перед контролем на кораблях. Отсюда мы заключили, что зад хичи совсем не похож на человеческий, в мебели предусмотрено место для помещения крупного маятникоподобного выступа. Возможно, тело их напоминает осиное, свисающее ниже таза между ног. Ничего подобного в компьютерном изображении нет. Но… лезвие Оккама, Робин“.

— Если я тебе дам еще время, может, объяснишь? — заметил я.

— Конечно, Робин. Я считал, что вам известен этот закон логики. При отсутствии дополнительных данных нужно принимать простейшее объяснение. В истории вселенной нам известны только две разумные расы. Эти как будто не принадлежат к нашей: форма черепа, особенно челюстей, другая; есть треугольная аркада, больше похожая на обезьянью, чем человеческую, и зубы аномальные. Поэтому, вероятно, перед нами вторая разумная раса.

— Страшновато, — негромко заметила Эсси. Она права. Особенно мне, потому что, можно сказать, это на моей ответственности. Я организовал полет группы Хертеров-Холлов, и если они в этом полете обнаружили хичи…

Я не готов был представить себе, что бы это значило.

— А Мертвецы? Есть что-то новое?

— Конечно, Робин, — сказал он, кивая своей лохматой головой. — Взгляните.

Изображение исчезло, на экране появился текст.

ОТЧЕТ О ПОЛЕТЕ Корабль 5–2, рейс 08В31. Экипаж А. Мичем, Д. Филгрен, Г. Мичем.

Полет представлял собой научный эксперимент, экипаж ограничен с целью размещения дополнительного оборудования. Максимальная длительность обеспечения жизни 800 суток. После 1200 суток отсутствия корабль объявлен невернувшимся.

— Премия невелика, всего пятьдесят тысяч долларов, но это один из первых полетов с Врат, — послышался голос Альберта. — Человек, названный в документе Г. Мичем, кажется, соответствует Мертвецу, которого Вэн называет Генриеттой. Она была астрофизиком типа ВКД. Знаете, что это такое? „Все, кроме диссертации“. Диссертацию свою она сорвала. На защите ей заявили, что тут больше психологии, чем астрофизики, и она отправилась на Врата. Пилота зовут Дорис, что также соответствует, имя мужа — Арнольд.

— Значит, один из Мертвецов идентифицирован? Выходит, это реальные люди?

— Конечно, Робин. Вероятность ноль девяносто девять. Эти Мертвецы иногда отвечают нерационально, — продолжал Альберт, появляясь на экране — И, конечно, у нас не было возможности проводить прямой опрос. Корабельный компьютер не годится для такой задачи. Но, помимо совпадения имен, подходят и данные о полете. Он был посвящен астрофизическим исследованиям, а Генриетта постоянно говорит на астрофизические темы. Конечно, если оставить в стороне темы сексуальные, — изображение мигнуло, Альберт почесал щеку черенком трубки. — Например. „Стрелец А Запад“ — радиоисточник в центре Галактики. „NGC 1199“ — гигантская эллиптическая галактика, часть большого скопления. „Средняя радиальная скорость шарового скопления“ — в нашей Галактике составляет примерно 50 километров в секунду. „Красное смещение…“

— Не нужно перечислять все, — торопливо сказал я. — Ты понимаешь, что это значит? Я хочу спросить; если ты говоришь обо всех этих вещах, о чем ты в целом говоришь?

Пауза, на этот раз короткая; он не рассматривал всю литературу предмета, это он уже сделал раньше. „О космологии, — сказал он. — Особенно, я думаю, о классическом противоречии Хойла-Опика-Гамова. Суть противоречия; замкнута ли вселенная или открыта, конечна или циклична. Существовала ли она в устойчивом состоянии или началась с большого взрыва“.

Он снова помолчал, на этот раз чтобы дать мне возможность подумать. Я подумал, но без особого успеха. „В этом как будто ничего полезного“.

— Возможно, Робин. Но это некоторым образом связано с вашим вопросом о черных дырах.

„Проклятое рассчитывающее сердце“, — подумал я, но не сказал вслух. Он выглядел невинно, как ягненок, попыхивая трубкой, спокойно и серьезно. „Пока все“, — приказал я и долго смотрел на опустевший экран. А что если Эсси спросит, почему я интересуюсь черными дырами?

Она не спросила. Лежала, глядя на зеркало на потолке. Потом сказала: „Дорогой Робин, знаешь, чего я хочу?“

К этому я был готов. „Чего, Эсси?“

— Я хочу почесаться.

Я мог сказать только „Ох!“ Из меня как будто выпустили воздух, вытащили пробку. Я готов был защищаться — мягко, конечно, учитывая состояние Эсси. Но это оказалось не нужно. Я взял ее за руку. „Я беспокоился о тебе“.

— Я тоже, — практично ответила она. — Скажи, Робин, правда ли, что лихорадка от каких-то мозговых лучей хичи?

— Похоже. Альберт говорит, это электромагнитное излучение, но это все, что мне известно. — Я гладил вены на тыльной стороне ее руки, и она беспокойно шевельнулась. Но только от шеи и выше.

— У меня какие-то плохие предчувствия насчет этих хичи, Робин.

— Весьма разумно. И даже умеренно. Я так, например, просто страшно боюсь. — Кстати, это правда: я даже дрожал. С угла экрана начал мигать маленький желтый огонек.

— Кто-то хочет поговорить с тобой, Робин.

— Подождут. Сейчас я говорю с женщиной, которую люблю.

— Спасибо. Робин, если ты боишься хичи, как же ты будешь действовать дальше?

— Милая, а какой у меня выбор? Пятьдесят дней разрыва во времени. То, что мы только что услышали, древняя история, это было двадцать пять дней назад. Если я прикажу прекратить экспедицию и возвращаться, они получат приказ только через двадцать пять дней.

— Конечно. Но ты ведь можешь ее прекратить? — Я не ответил. Чувствовал я себя очень странно — слегка испуганно, а главное, непривычно. — А что если мы не понравимся хичи, Робин? — спросила она.

Прекрасный вопрос! Я задавал его себе с того самого дня, как впервые подумал о возможности сесть в корабль хичи и отправиться исследовать самому. Что если мы встретим хичи и не понравимся им? Что если они раздавят нас, как мух, поработят, будут ставить на нас эксперименты? Просто будут нас игнорировать? Глядя на желтую точку, которая начала медленно пульсировать, сказал, успокаивая ее: „Ну, не очень вероятно, чтобы они действительно причинили нам вред…“

— Не нужно меня успокаивать! — сказала она явно раздраженно. Что-то отразилось на ее мониторах, потому что сестра заглянула снова, нерешительно постояла у входа и снова вышла.

Я сказал: „Эсси, ставки слишком велики. Помнишь прошлый год в Калькутте?“ Мы тогда поехали на один из ее семинаров и уехали раньше времени, потому что не могли выносить зрелища жалкого города с двумястами тысячами нищих.

Она смотрела на меня. Хмуро ответила: „Да, я знаю, голод. Но голод существовал всегда, Робин“.

— Но не такой! И не такой, какой начнется скоро, если мы не предотвратим его! Мир расползается по швам. Альберт говорит…» — я остановился. Мне не хотелось повторять ей слова Альберта. Сибирь уже лишена продовольствия, ее бедная земля похожа на Гоби от истощения. Плодородный слой на американском Среднем Западе сведен до нескольких дюймов, и даже пищевые шахты работают с перенапряжением, чтобы удовлетворить запросы. Альберт сказал, что в нашем распоряжении не больше десяти лет.

Сигнальный огонь стал красным и быстро мигал, но я не хотел, чтобы нам мешали. «Эсси, — сказал я, — если мы сумеем заставить работать Пищевую фабрику, мы принесем пищу CHON голодающим, а это значит навсегда конец голода. И это только начало. Если мы научимся строить корабли хичи, поймем, как их направлять, куда нам нужно, — мы сможем колонизировать новые планеты. Много. Большие, чем эта. С технологией хичи мы все астероиды Системы сумеем превратить в Врата. Построим космические поселения. Преобразуем планеты. Сможем построить рай для населения, в миллионы раз большего, и на многие миллионы лет!»

Я остановился, потому что понял, что заговорился. Меня охватила печаль и беспокойство; и почему-то еще похотливость. И по выражению лица Эсси я видел, что она испытывает нечто подобное. «Это очень хорошие причины, Робин», — начала она и смолкла. Сигнальный огонь стал рубиново-красным, он вибрировал, как пульсар; потом он погас, и на экране появилось встревоженное лицо Альберта. Я не знал, что он вообще может появиться без вызова.

— Робин! — воскликнул он. — Новое лихорадочное излучение!

Я, дрожа, встал. «Но сейчас ведь не время!»

— Это произошло, Робин, и как-то странно. Оно достигло максимума, сейчас посмотрим, да, около ста секунд назад. Мне кажется… да, — он кивнул, как бы прислушиваясь к неслышному голосу, — оно снижается.

И действительно, я чувствовал себя менее странно. Никогда раньше приступ не был таким коротким и таким странным. Очевидно, кто-то другой экспериментировал с кушеткой.

— Альберт, — сказал я, — срочное сообщение на Пищевую фабрику. Прекратите немедленно, повторяю, немедленно всякое использование кушетки с любой целью. Размонтируйте ее, если это можно сделать без невосполнимого ущерба. Если это распоряжение будет нарушено, вы лишаетесь всех выплат и премий. Записал?

— Сообщение уже отправлено, Робин, — ответил он и исчез.

Мы с Эсси посмотрели друг на друга. «Но ты не приказал им свернуть экспедицию и возвращаться», — сказала она наконец.

Я пожал плечами. «Это ничего не изменит».

— Да, — согласилась она. — И ты мне сообщил очень важную причину, Робин. А нет ли других причин?

Я не ответил.

Я понимал, что Эсси думает о том, почему я так стремлюсь исследовать пространство хичи, невзирая на лихорадку и другие опасности. Она знала, что у моей причины есть имя, и это имя — Джель-Клара Мойнлин. И я иногда думал, что она не ошибается.

7. Небо хичи

Где бы ни оказалась на корабле Ларви, она всегда видела серую пелену на экране. Ничего знакомого не видно, но так было и раньше, в течение месяцев.

Они в одиночестве летели к Небу хичи. Вселенная вокруг опустела, осталась только серая пелена. Они сами вселенная. Даже во время долгого полета к Пищевой фабрике они никогда не были так одиноки. На экране виднелись звезды. Даже планеты. В тау-пространстве, в котором корабли хичи просверливают свои туннели, нет ничего. Ларви видела эту серость во время своих полетов с Врат, и воспоминания об этом совсем не были приятны.

Этот корабль гораздо больше тех, что ей знакомы. Самый большой корабль на Вратах мог вместить пять человек, этот — не меньше двадцати. В нем восемь отдельных помещений. Три грузовые и заполняются автоматически (объяснил Вэн) продукцией Пищевой фабрики, пока корабль находится в доке. Два кажутся жилыми каютами, но не для людей. Если «койки», которые откатываются от стен, действительно койки, то для людей они слишком малы. Одну из этих кают занимал Вэн, он предложил разделить ее с Джанин. Ларви запретила, и он недовольно сдался, и они разместились по половому признаку: мальчики в одной каюте, девочки в другой. Самое большое помещение в математическом центре корабля представляет собой цилиндр с заостренными концами. У него нет ни пола, ни потолка, только перед контрольной панелью закреплены три сидения. Поскольку стена закругляется, сиденья наклонены друг к другу. Очень простые сиденья такого же устройства, к которому привыкла Ларви: две металлические плиты, закрепленные, как буква М. «На Вратах мы их покрывали металлической сеткой», — заметила Ларви.

— А что такое сетка? — спросил Вэн; и когда ему объяснили, сказал: — Хорошая мысль. В следующий полет тоже сделаю. Материал украду у Древних.

Как во всех кораблях хичи, приборы действовали автоматически. В ряд располагалось больше десяти колес с утолщениями: каждому колесу соответствовали разноцветные огоньки. Когда колеса поворачивали (никто не поворачивал их в полете: было хорошо известно, что это все равно что самоубийство), огоньки меняли цвет и интенсивность, и появлялись светлые и темные полосы, похожие на спектральные. Они соответствовали установке курса. Даже Вэн не мог их прочесть, тем более Ларви и остальные. Но со времени пребывания Ларви на Вратах ценой жизни многих старателей умные головы накопили много данных. Одни цвета означали хороший шанс на нахождение чего-нибудь ценного. Другие соответствовали длительности пути. Некоторые — многие — были помечены как недозволенные, потому что все корабли с такой расцветкой курсоуказателя, отправившись в пространство-быстрее-света, там и остались. Или еще где-то. Во всяком случае не вернулись на Врата. По привычке и по приказу Ларви фотографировала все изменения цвета и экрана, даже если экран показывал нечто такое, что она не могла распознать. Через час после того, как группа покинула Пищевую фабрику, звезды начали сбегаться, превращаясь в одну мигающую яркую точку. Они достигли скорости света. А потом и эта точка исчезла. Экран стал похож на серую грязь, испещренную каплями дождя.

Для Вэна, конечно, корабль был всего лишь привычным школьным автобусом; он пользовался им с тех пор, как был в состоянии сжать сосок двигателя. Пол никогда не был раньше в настоящем корабле хичи и несколько дней испытывал подавленность. Джанин тоже было не по себе, но в ее четырнадцатилетней жизни просто появилось новое чудо. А вот Ларви — тут другое дело. Большая разновидность таких кораблей, в которых она добыла свои браслеты. Этот корабль пугал ее.

Она ничего не могла с собой поделать. Не могла убедить себя, что это всего-навсего обычный челночный рейс. Слишком привыкла бояться неизвестного, еще будучи пилотом Врат. Она пробиралась по обширным (относительно обширным — почти сто пятьдесят кубических метров!) помещениям корабля и беспокоилась. Ее внимание привлекал не только покрытый грязью экран. Тут был и сверкающий золотой ромб, больше человека, который, как считалось, содержит в себе механизм полета быстрее света и взрывается, когда его пытаются открыть. Была стеклоподобная хрустальная спираль, которая время от времени разогревается (никто не знал, почему) и покрывается маленькими огоньками в начале и конце каждого рейса и еще в один очень важный момент.

Именно этого момента Ларви и ждала. И когда ровно через двадцать четыре дня пять часов и пятьдесят шесть минут после того, как они покинули Пищевую фабрику, спираль засветилась, Ларви не могла сдержать облегченного вздоха.

— В чем дело? — подозрительно пропищал Вэн.

— Мы на полпути, — ответила она, отметив время в своем журнале. — Это поворотный пункт. Его всегда ждешь в корабле Врат. Если достигнешь поворотного пункта, когда истрачено больше четверти запасов, ты знаешь, что они кончатся и ты умрешь на обратном пути.

Вэн надулся. «Ты мне не веришь, Ларви? Мы не умрем с голоду».

— Хорошо быть уверенным, — улыбнулась она, а потом перестала улыбаться, потому что подумала, что ждет их в конце пути.

Они притирались друг к другу, как могли, по тысяче раз в день действуя друг другу на нервы. Пол, чтобы отвлечь Вэна от Джанин, научил его играть в шахматы. Вэн терпеливо — а чаще нетерпеливо — пересказывал им снова и снова все, что мог, о Небе хичи и его обитателях.

Они как можно больше спали. В сетке рядом с Полом бродили и кипели юношеские соки Вэна. Он метался и поворачивался в небольших нерегулярных ускорениях корабля, жалея, что он не один и не может поступать так, как привык, но как, по-видимому, нельзя делать, когда ты не один. Или наоборот — хотел быть не один, а с Джанин, чтобы на ней попробовать все то, что описывали ему Крошечный Джим и Генриетта. Он много раз спрашивал Генриетту, какова роль женщины в этом соединении. Она на это всегда отвечала, даже если бывала в неразговорчивом настроении, но ее ответы ничего не давали Вэну. С чего бы ни начиналась ее фраза, заканчивалась она неизменно одним и тем же — ужасной изменой ее мужа с этой шлюхой Дорис.

Он даже не знал, чем физически женщина отличается от мужчины. Рисунки и слова не помогали ему. К концу пути любопытство победило сдерживающие навыки начавшегося окультуривания, и он начал просить Ларви или Джанин показать ему. Он даже не будет притрагиваться. «Ты грязное животное, — ответила Джанин диагностически. Она не рассердилась. Она улыбалась. — Потерпи, парень, и у тебя будет много возможностей».

Но Ларви не улыбалась, и, когда разочарованный Вэн ушел, у сестер состоялся долгий разговор. Долгий, насколько терпела Джанин. «Ларви, дорогая, — сказала она наконец, — я знаю. Знаю, что мне всего пятнадцать — ну, почти — и что Вэн немногим старше. Знаю, что мне нельзя беременеть в четырех годах от ближайшего врача, что не смогу справиться со всем тем, что последует, — я все это знаю. Ты думаешь, что я только твоя сопливая младшая сестра. Ну, что ж, да. Но я твоя умная сопливая младшая сестра. Когда ты говоришь что-то стоящее, я слушаю. Поэтому успокойся, дорогая Ларви. — Улыбаясь довольно, она оттолкнулась в направлении Вэна, потом остановилась и вернулась, чтобы поцеловать Ларви. — Ты и папа, — сказала она. — Вы меня прижимаете к стене. Но я вас обоих люблю — и Пола тоже.

Ларви знала, что Вэн не виноват. Все они отчаянно испускали запахи. И среди запахов пота и других выделений были ферменты, в таком количестве, что даже монах стал бы повышенно сексуален, не говоря уже о неопытном девственном мальчике. И совсем не вина в этом Вэна, скорее наоборот. Если бы он не настоял, они не взяли бы с собой столько воды: а если бы не взяли, то были бы еще грязнее и потнее, чем теперь, когда им хотя бы можно обтираться влажной губкой. Если подумать, они покинули Пищевую фабрику слишком импульсивно. Пейтер оказался прав.

К своему удивлению, Ларви поняла, что ей не хватает старика. В корабле они были совершенно отрезаны от связи. Что он там делает? Здоров ли он? Они забрали с собой подвижный биоанализатор — у них он один, а четверо нуждаются в нем больше, чем один. Но и это не совсем верно; вдали от корабельного компьютера он свернулся в неподвижный блестящий клубок и останется таким, пока они с Неба хичи не установят радиосвязь с Верой. А что тем временем происходит с ее отцом?

Любопытно, что Ларви любила старика и думала, что и он любит ее. Он во всем проявлял это, только не на словах. Его деньги и энергия в первую очередь привели их на этот рейс к Пищевой фабрике: он, чтобы купить доли участников, истратил все свое состояние. И его деньги стояли за ее первым прилетом на Врата, а когда ничего не получилось, он не стал упрекать ее. Во всяком случае не прямо и не много.

После шести недель в корабле Вэна Ларви начала привыкать к нему. Ей даже стало удобно, если не считать запахов, раздражений и беспокойств; во всяком случае пока она не вспоминала о своих вылетах с Врат, которые принесли ей пять ее браслетов. Вот о них почти ничего хорошего не вспоминалось.

Ее первый полет был неудачен. Четырнадцать месяцев пути в оба конца, чтобы оказаться у планеты, побывавшей в пламени новой звезды. Может быть, когда-то тут что и было. Но когда прилетела Ларви, истощенная и уже начавшая разговаривать с собой в своем одноместном корабле, ничего не оставалось. Это избавило ее от мыслей об одноместных кораблях, и в следующий полет она отправилась в трехместном. Не удачней. Ни один не принес удачи. Она приобретала известность на Вратах. Претендент на первое место по числу полетов и по минимальному размеру премии. Такая честь ей не нравилась, но все было не так плохо до последнего полета.

Он оказался катастрофическим.

Еще до того, как они достигли цели, она однажды пришла в себя после некрепкого беспокойного сна и увидела ужасную картину. Женщина, ее близкая подруга, окровавленная, плыла в воздухе рядом, другая женщина, тоже мертвая, чуть подальше, а двое мужчин, составлявших остальную часть экипажа, схватились в смертоносном поединке.

По правилам Корпорации Врат премия за рейс делится между выжившими участниками поровну. Ее товарищ по экипажу Стратос Кристианидес решил быть единственным выжившим.

Но не выжил. Проиграл схватку другому члену экипажа, ее любовнику Гектору Поссанби. Победитель и Ларви с ним вместе долетели до цели и обнаружили — ничего. Тлеющий красный газовый гигант. И второй элемент двойной звезды — жалкий маленький огонек класса М. Единственная планета, огромный покрытый метаном шар типа Юпитера, и никаких возможностей живыми достичь ее поверхности.

После этого Ларви вернулась на Землю, поджав хвост, и больше никаких шансов у нее не было. Но Пейтер дал ей еще один шанс, и она понимала, что других не будет. Те свыше ста тысяч долларов, которыми он оплатил ее путь на Врата, нанесли серьезный ущерб состоянию, которое он заработал за шестьдесят или семьдесят — она точно не знала, сколько — лет жизни. Она подвела его. И не только его. Она поняла, что он любит свою дочь, и мягкого Пола, и глупую юную Джанин. Он любит их всех.

И очень мало от этого получает, решила Ларви.

Она задумчиво потерла свои браслеты. Они ей достались дорогой ценой.

Она беспокоилась об отце и о том, что их ждет впереди.

Занятия любовью с Полом помогали проводить время — когда они уговаривали себя, что могут на четверть часа оставить молодежь без присмотра. Не так Ларви занималась любовью с Гектором, мужчиной, который вместе с ней выжил в последнем ее полете с Врат, который просил ее выйти за него замуж. Человеком, который просил ее еще раз полететь с ним вдвоем, строить жизнь совместно. Короткий, широкоплечий, всегда активный, всегда настороженный, чрезвычайно энергичный в постели, добрый и терпеливый, когда она болела, была раздражена или испугана, — были сотни причин, почему ей следовало выйти замуж за Гектора. И только одна, почему она этого не сделала. Когда она очнулась от своего тревожного сна, Гектор и Стратос сражались. И на ее глазах Стратос умер.

Гектор объяснил ей, что Стратос выжил из ума и пытался убить их всех; но ведь она спала, когда начались убийства. Один из мужчин, очевидно, хотел убить своих товарищей.

Но она так никогда и не узнала, который именно.

Он сделал ей предложение за день до того, как они в самом мрачном расположении духа вернулись на Врата. „Нам очень хорошо вдвоем, Дорема, — говорил он, обнимая и успокаивая ее. — Нам никто больше не нужен. Думаю, я не смог бы перенести это с кем-нибудь другим. В следующий раз нам повезет больше! Давай поженимся“.

Она закопалась подбородком в его жесткое, теплое плечо цвета шоколада. „Мне нужно подумать, дорогой“, — ответила она, чувствуя, как рука, убившая Стратоса, гладит ее шею.

Так что Ларви не расстроилась, когда путешествие кончилось и Джанин, вся дрожащая, возбужденная, вызвала ее из ее комнатки: золотая спираль наполнилась огненными точками, корабль слегка дергался то в одном, то в другом направлении; серая грязь с экрана исчезла, его покрывали звезды. И еще кое-что. Виднелся голубой объект. В форме лимона. Он медленно вращался. Вначале Ларви не могла понять, каков его размер, пока не заметила, что у него неровная поверхность. Тут и там выдавались крошечные выступы. В самых маленьких она узнала корабли типа тех, что были ей знакомы по Вратам. Одноместные, трехместные, были и пятиместные. Лимон достигал в длину более километра! Вэн, гордо улыбаясь, сел на центральное пилотское сидение (они покрыли его дополнительной тканью: Вэну это просто не приходило в голову) и сжал рукоять контроля посадки. Ларви с трудом удерживалась от вмешательства. Но Вэн всю жизнь выполнял этот маневр. Он умело повел корабль по нисходящей спирали, уравнял его скорость со скоростью лимона, ввел его в один из доков, отключил двигатель и оглянулся, ожидая одобрения. Они прибыли на Небо хичи.

Пищевая фабрика была размером с небоскреб, это же — настоящий мир. Возможно, как и Врата, некогда это был астероид: если даже и так, он настолько обработан, что не оставалось ни следа от первоначальной поверхности. Просто кубический километр массы. Вращающаяся гора. Так много нужно исследовать, так много можно узнать!

И так многого нужно бояться. Они шли по старым пустынным помещениям, и Ларви поняла, что цепляется за руку мужа. А Пол сжимал ее руку. Она заставляла себя делать наблюдения и замечания. Стены покрыты блестящими алыми полосами: над головой знакомое голубое свечение металла хичи. На полу — и это действительно пол, у них появился вес, хоть и в одну десятую земного — стоят возвышения в форме алмазов, в них как будто почва, из нее торчат растения. „Фруктоягоды, — гордо бросил через плечо Вэн, направляясь к кусту, покрытому пушистыми плодами меж изумрудно-зеленых листьев. — Можно задержаться и поесть, если хотите“.

— Не сейчас, — ответила Ларви. В десяти шагах дальше по коридору виднелось другое растение, с светло-зелеными ветвями, похожими на щупальца, и плодами в форме цветной капусты. — А это что?

Вэн остановился и посмотрел на нее. Ясно, что он считал ее вопрос глупым. „Их нельзя есть, — презрительно ответил он. — Попробуй фруктоягоды. Они очень вкусные“.

Группа остановилась там, где красные коридоры сходились и один из них становился синим. Сорвали коричнево-зеленые фруктоягоды и попробовали их сочную мякоть, сначала осторожно, потом с удовольствием, а Вэн тем временем рассказывал им о географии Неба хичи. Есть красные секции, лучше всего находиться в них. Тут есть пища и хорошие места для сна, тут корабль, и сюда никогда не приходят Древние. Но разве они не выходят из своего обычного района в поисках фруктоягод? Да, конечно! Но никогда (голос его поднялся на пол-октавы) сюда. Этого никогда не происходило. Дальше начинаются синие коридоры. Вэн заговорил тише. Туда Древние приходят часто. По крайней мере в отдельные места. Но там все мертво. Если бы комната Мертвецов не находилась в синем районе, он никогда не ходил бы туда. И Ларви, вглядываясь в коридор, который он указал, почувствовала трепет от ощущения глубочайшей древности. Что-то от Стоунхенджа, или Гизы, или Ангкор Вата. Даже потолок потускнел, а растения редкие и чахлые. „Зеленые коридоры, — продолжал Вэн, — хорошие, но там многое не действует. Например, в кранах нет воды. Растения погибают. А золотые…“

О золотых он говорить не хотел. Там живут Древние. Если бы не потребность в книгах, иногда в одежде, он никогда не заходил бы в золотые, хотя Мертвецы всегда подталкивают его туда. Он не хочет видеть Древних.

Пол прочистил горло и сказал: „Но, мне кажется, нам придется идти туда, Вэн“.

— Зачем? — пропищал мальчик. — Там совсем неинтересно!

Ларви взяла его за руку. „В чем дело, Вэн?“ — мягко спросила она, видя выражение его лица. Чувства Вэна сразу отражались у него на лице. Он не умел скрывать их.

— Он как будто испугался, — заметил Пол.

— Он не испугался! — возразил Вэн. — Вы просто не понимаете. Там нет ничего интересного.

— Вэн, дорогой, — сказала Ларви, — нам очень важно как можно больше узнать о хичи. Не могу тебе объяснить, но самое меньшее, что мы от этого получим, это деньги. Много денег.

— Он не знает, что такое деньги, — нетерпеливо вмешался Пол. — Вэн. Обрати внимание. Мы все равно это сделаем.

Расскажи, как нам вчетвером можно осмотреть золотые коридоры.

— Вчетвером нельзя! Одному можно. Я могу, — похвастал он. Теперь он рассердился и показывал это. Пол! Вэн испытывал к нему смешанные, но в основном неприязненные чувства. Говоря с Вэном, Пол так тщательно выговаривал слова — так презрительно. Как будто Вэн недостаточно умен, чтобы понять. Когда Вэн был с Джанин, Пол всегда оказывался рядом. Если Пол — типичный представитель мужчин, Вэн не стал бы гордиться тем, что сам мужчина. — Я бывал в золотых много раз, — хвастал он, — из-за книг и фруктоягод или просто смотрел на их глупости. Они такие забавные! Но не такие уж глупые. Я знаю, как пройти безопасно. Один человек может. Возможно, двое. Но если мы пойдем все, они нас обязательно увидят.

— И что тогда? — спросила Ларви.

Вэн пожал плечами. Он не знал, что ответить на этот вопрос, помнил только, как этого боялся отец. „Они не интересны“, — повторил он, противореча себе.

Джанин бросила пустую шелуху фруктоягоды к основанию куста и облизала пальцы. „Вы задаете несущественные вопросы, — вздохнула она. — Вэн, куда доходят эти Древние?“

— До края золотых — всегда. Иногда — в голубые или зеленые.

— Если они любят фруктоягоды и ты знаешь место, куда они за ними приходят, почему бы там не установить камеру? Мы бы их увидели. А они нас нет.

Вэн торжествующе ответил: „Конечно! Видишь, Ларви, совсем не обязательно ходить туда! Джанин права. Только… — он колебался… — а что такое камера?“

По дороге Ларви пришлось подбадривать себя на каждом перекрестке: она не могла удержаться и со страхом заглядывала во все коридоры. Но они ничего не слышали и не видели никаких движений. Было тихо, как на Пищевой фабрике, когда они впервые вошли в нее, и так же необычно. Еще необычнее. Полосы света на стенах, участки растительности вдоль стен и прежде всего — ужасающая мысль, что где-то совсем рядом живые хичи. Когда они установили камеру в том месте, где встречается зеленое, синее и золотое, Вэн заставил их уйти и повел в комнату Мертвецов. Это прежде всего — получить возможность по радио связаться с миром. Даже если этот мир — старый Пейтер, беспокойно расхаживающий по Пищевой фабрике. Если это им не удастся, поняла Ларви, им тут вообще нечего делать, придется вернуться на корабль и отправиться домой: нет смысла исследовать, если не можешь сообщить о результатах.

Храбрость Вэна увеличивалась пропорционально расстоянию, отделявшему их от Древних. Он провел их вначале по зеленым коридорам, потом по нескольким уровням голубых и подвел к широкой синей двери. „Посмотрим, правильно ли она работает“, — важно сказал он и ступил на широкую металлическую полоску перед дверью. Дверь поколебалась, вздохнула и со скрипом открылась. Вэн, довольный, ввел всех внутрь.

Помещение казалось принадлежащим людям. Хотя и странным. И пахло в нем человеком. Несомненно, из-за того, что Вэн провел здесь немало часов за свою недолгую жизнь. Ларви взяла у Пола одну из микрокамер и поставила себе на плечо. Лента механизма начала фиксировать восьмиугольное помещение с тремя вилообразными сидениями хичи — два из них разбиты — и грязной стеной с приборами в понимании хичи — многочисленными разноцветными огоньками. За стеной слышалось изредка щелканье и едва различимое гудение. Вэн взмахом указал на стену. „Здесь живут Мертвецы. Если „живут“ правильное слово“, — и он рассмеялся.

Ларви направила камеру на сидения и узловатые кнопки перед ними, потом на какой-то механизм с отростками, под панцырем, у запачканной стены. Высотой он по грудь, стоит на расплющенных цилиндрах, очевидно, может катиться. „Что это, Вэн?“

— Этим меня иногда ловят Мертвецы, — ответил Вэн. — Не часто. Эта штука очень старая. Если ломается, то чинит себя целую вечность.

Пол осторожно осмотрел машину и отодвинулся от нее. „Включи своих друзей, Вэн“, — приказал он.

— Конечно. Это нетрудно, — похвастал Вэн. — Смотрите внимательно, и вы поймете. — Он привычно сел на целое сидение и посмотрел на приборы. — Вызову Крошечного Джима, — решил он и начал нажимать пальцем. Огоньки на грязной стене замигали и поплыли, и Вэн сказал: — Просыпайся, Крошечный Джим. К тебе кое-кто пришел.

Тишина.

Вэн нахмурился, оглянулся через плечо на остальных и приказал: „Крошечный Джим! Отвечай немедленно!“ — Он плюнул на стену. Ларви поняла происхождение многочисленных грязных пятен на ней, но ничего не сказала.

Усталый голос над их головами произнес: „Здравствуй, Вэн“.

— Так-то лучше, — пропищал Вэн, торжествующе улыбаясь остальным. — Послушай, Крошечный Джим! Расскажи моим друзьям что-нибудь интересное, или я снова плюну на тебя.

— Я бы хотел, чтобы ты проявлял больше уважения, — вздохнул голос, — но хорошо. Посмотрим. На девятой планете звезды Саиф существует древняя цивилизация. Правит там класс уборщиков дерьма. Власть свою они проявляют, убирая экскременты только из домов честных, предприимчивых, умных и полностью платящих налоги граждан. Во время их главного праздника, который они называют праздник святого Гаутамы, самая младшая девушка каждой семьи купается в подсолнечном масле, берет в зубы лесной орех и ритуально…

— Крошечный Джим, — прервал Вэн, — ты рассказываешь правду?

Пауза. „Метафорически“, — наконец угрюмо ответил Крошечный Джим.

— Ты глуп, — укорил Вэн Мертвеца, — и мне стыдно перед моими друзьями. Обрати внимание. Здесь Дорема Хертер-Холл, которую ты можешь называть Ларви, и ее сестра Джанин Хертер. И Пол. Поздоровайся с ними.

Долгая пауза. „Здесь есть еще живые люди?“ — с сомнением спросил наконец голос.

— Я ведь тебе только что сказал!

Еще одна пауза. „Прощай, Вэн!“ — печально произнес голос и больше не отзывался, как бы громко ни приказывал Вэн и как бы яростно он ни плевал на стену.

— Боже! — проворчал Пол. — Он всегда такой?

— Нет, не всегда, — пропищал Вэн. — Но бывает и хуже. Попробовать кого-нибудь другого?

— А они лучше?

— Нет, — признался Вэн. — Крошечный Джим лучше всех.

Пол в отчаянии закрыл глаза, потом посмотрел на Ларви. „Как глупо, — сказал он. — Знаешь, что я думаю? Я начинаю думать, что твой отец был прав. Нам нужно было оставаться на Пищевой фабрике“.

Ларви глубоко вздохнула. „Ну, мы там не остались, — ответила она. — Мы здесь. Подождем сорок восемь часов, а потом… потом примем решение“.

Сорока восьми часов еще не прошло, а они приняли решение остаться. По крайней мере на время. Слишком многое обнаружили они на Небе хичи, чтобы от этого отказываться.

Прежде всего их побудило к этому то, что они связались с Пейтером по радио-быстрее-света. Никто не подумал спросить Вэна: если он с Пищевой фабрики может связаться с Небом хичи, то действует ли связь в противоположном направлении. Оказывается, Вэн никогда не пробовал. Ему не нужно было; на фабрике никто не ответил бы ему. Ларви с Джанин пошли на корабль за пищей и некоторыми необходимыми принадлежностями, борясь по пути с депрессией и беспокойством; вернувшись, они увидели гордого Пола и торжествующего Вэна. Они установили связь. „Как он?“ — сразу спросила Ларви.

— Ты об отце? Все в порядке, — ответил Пол. — Правда, ворчит. Пришел миллион сообщений. Он пропустил их через ускоренное воспроизведение, а я записал. Нам потребуется неделя, чтобы все прослушать. — Он порылся в том, что принесли Ларви и Джанин, нашел нужные инструменты. Присоединил цифровой передатчик изображений, чтобы использовать радио-быстрее-света, которое до сих пор передавало только звук голоса. — Сможем передавать только отдельные кадры, — сказал он. — Но если мы тут задержимся, возможно, я установлю ускоренную передачу. Тем временем у нас есть голос и… да, старик велел вас поцеловать.

— Значит, мы остаемся, — сказала Джанин.

— Тогда нам нужно еще кое-что перенести с корабля, — подхватила ее сестра. — Вэн. Где мы будем спать?

И вот, пока Пол возился с передатчиком, Вэн и женщины переносили необходимые принадлежности в комнаты в районе красных коридоров. Вэн гордо показывал им свои владения. Там оказались койки, большие, чем в корабле, настолько большие, что мог спать даже Пол; правда, ему приходилось сгибать ноги. Был и туалет, не похожий на человеческий. Отверстие в полу, похожее на туалеты в Восточной Европе — с сидением на корточках. Было даже место для купания — нечто среднее между ванной и неглубоким плавательным бассейном. Со стены течет вода — то ли душ, то ли небольшой водопад. Когда входишь в бассейн, он наполняется тепловатой водой. После ванны все стали пахнуть значительно лучше. Особенно часто мылся Вэн: иногда он начинал раздеваться, когда у него на шее не просохли еще капли от предыдущего купания. Крошечный Джим рассказывал ему, что частые купания — привычка культурных людей. К тому же он заметил, что Джанин делает это регулярно. Ларви вспоминала, как трудно было загнать Джанин в ванну на долгом пути с Земли, но ничего не говорила.

Как пилот и, следовательно, капитан, Ларви возглавляла экспедицию. Она назначила Пола главным связистом: с помощью Вэна он должен был также общаться с Мертвецами. Джанин она отвела различные хозяйственные заботы, вроде стирки одежды в теплой воде; помогали ей она сама и Вэн. Вэну она предназначила слежение за Древними, получение материалов камер и передачу их через Пейтера на Землю. Обычно Вэна сопровождала Джанин. Когда кто-то еще был свободен, за молодыми людьми присматривали, но это случалось редко.

Джанин не возражала. Она еще не миновала стадию возбуждения от одного присутствия Вэна и не торопилась переходить к следующей стадии — кроме тех случаев, когда он до нее дотрагивался. Или когда она видела, как он на нее смотрит. Или когда замечала вздутие его юбочки. Но даже в этом случае фантазии и мечты заменяли ей следующую стадию, по крайней мере на время. Она играла с Мертвецами, жевала фруктоягоды, выполняла свою долю работы и ждала, пока еще немного подрастет.

Ларви не возражали, потому что она позаботилась так распределять поручения, чтобы они нравились исполнителям. Самой же ей досталось скучное чтение посланий с далекой Земли и выслушивание упреков и уговоров Пейтера.

Связь оказалась не очень надежной. Ларви не очень ценила корабельную Веру, пока не пришлось обходиться без нее. Она не могла приказать передавать в первую очередь самые важные сообщения, потому что не было компьютера для их оценки. Приходилось перенапрягать собственную голову. Сообщения приходили в беспорядке, и когда она отвечала на них для передачи на Землю, у нее не было надежды, что они дойдут.

Мертвецы, по-видимому, в основном запись воспоминаний, они способны вступать в контакт, но в ограниченных пределах. И их цепи еще больше спутаны, так как их пытались использовать для цели, к которой они не предназначались, — для связи с Пищевой фабрикой. (А для чего они предназначались? И кем?). Вэн хвастал и красовался как эксперт, а затем признавался, что Мертвецы больше не делают того, что делали раньше. Иногда он вызывал Крошечного Джима, а отвечала Генриетта или даже бывший преподаватель английской литературы по имени Уиллард; а однажды он услышал голос, дрожащий и шепчущий на пределе слышимости, которого никогда не слышал раньше. „Иди в золотое, — хныкала Генриетта, и без всякой паузы тенор Крошечного Джима: — Они убьют тебя. Они не любят потерпевших крушение!“

Это пугало. Особенно потому, что Вэн утверждал: Крошечный Джим раньше был самым разумным и отзывчивым из Мертвецов. Ларви удивлялась, что не очень боится, но вокруг было столько поводов для страха и беспокойства, что она привыкла. Ее цепи тоже оказались спутанными.

И послания. За пять минут ускоренной передачи Пол записывал их на четырнадцать часов. Приказы снизу: „Сообщите все данные приборов челночного корабля. Добудьте образцы тканей хичи/Древних. Заморозьте и сохраните плоды, листья, ветви фруктоягод. Проявляйте крайнюю осторожность“. Полдесятка различных сообщений от отца: он одинок, он плохо себя чувствует; он не получает должной медицинской помощи, потому что они забрали биоанализатор; ему досаждают безапелляционные распоряжения Земли. Информационные сообщения с Земли: их первые сообщения получены, проанализированы и интерпретированы, и теперь последовали бесконечные предложения исследовательских программ. Следует расспросить Генриетту относительно упоминаемых ею космологических феноменов — корабельную Веру они привели в крайнее возбуждение, а Нижняя Вера не могла общаться в реальном времени, Пейтер же недостаточно знает астрофизику, поэтому решать им. Следует расспросить всех Мертвецов, что они помнят о Вратах и своих полетах — если они, конечно, что-то помнят. Надо попытаться установить, каким образом живые старатели превратились в компьютерные программы. Они должны… они должны все! И немедленно. И почти ничего из этого невозможно; образцы тканей хичи, вот уж поистине! Когда изредка сообщение оказывалось ясным, личным и ничего не требовало, Ларви воспринимала его, как сокровище.

Иногда случались сюрпризы. Среди писем от кумиров Джанин и повторных мольб отыскать какие-нибудь свидетельства о корабле Триш Боувер было и личное письмо Ларви — от Робинетта Броудхеда.

„Дорема, я знаю, что вы в трудном положении. С самого начала ваш полет представлялся очень важным и очень рискованным, а теперь все это возросло в миллион раз. Я надеюсь, что вы со всем справитесь. У меня нет власти, чтобы отменить приказы Корпорации Врат. Я не могу изменить ваши цели. Но я хочу, чтобы вы знали; я на вашей стороне. Узнавайте, что можете. Старайтесь не попадать в такое положение, из которого нет выхода. А я сделаю все возможное, чтобы вы были вознаграждены справедливо и щедро. Я серьезно, Ларви. Даю вам слово“.

Странное послание и удивительно трогательное. Ларви показалось удивительным также, что Броудхед знает ее прозвище. Они не были близко знакомы. Когда решался вопрос о подборе экипажа для полета на Пищевую фабрику, они несколько раз встречались с Броудхедом. Но это были отношения монарха и подданных, и никаких дружеских связей при этом не возникало. Да и не очень он ей понравился. Откровенный и достаточно дружелюбный, высокопоставленный миллионер с небрежными манерами, но считающий каждый доллар, вложенный в предприятие, и следящий за любыми изменениями в проектах, которые он финансирует. Ей не нравилось быть клиентом своенравного финансового титана.

Откровенно говоря, она не могла избавиться от легкого предубеждения. Она слышала о Робинетте Броудхеде задолго до того, как он начал играть заметную роль в ее жизни. Когда Ларви сама была старателем, ей пришлось участвовать в полете с пожилой женщиной, которая некогда летала с Джель-Кларой Мойнлин. От этой женщины Ларви узнала историю последнего полета Броудхеда, того самого, который сделал его мультимиллионером. В этом полете было нечто сомнительное. Девять его участников погибли. Единственным выжившим оказался Броудхед. И одна из жертв — Клара Мойнлин, с которой (говорила женщина) Броудхед был в любовных отношениях. Возможно, личный опыт Ларви, опыт участия в полете, большая часть экипажа которого погибла, окрашивал ее чувства. Но она ничего не могла с ними поделать.

Любопытно, что, вероятно, слово „погибли“ не совсем применимо к жертвам этого полета. Эта Клара и все остальные захвачены черной дырой: возможно, они по-прежнему там и живы — пленники замедлившегося времени; может, за все эти годы постарели всего на несколько часов.

Так каков же тайный смысл письма Броудхеда? Он хочет с ее помощью найти возможность проникнуть в тюрьму Джель-Клары Мойнлин? Понимает ли он это сам? Ларви не могла судить об этом, но впервые подумала о своем нанимателе как о живом человеке. И мысль эта показалась ей трогательной. Ларви не стала бояться меньше, но почувствовала себя менее одинокой. Когда она принесла последнюю стопку сообщений в комнату Мертвецов — там Пол должен был передать их ускоренно, — она обняла Пола и прижалась к нему. Чем его очень удивила.

Когда Джанин возвращалась из очередного исследовательского рейда с Вэном в комнату Мертвецов, что-то подсказало ей идти потише. Она заглянула и увидела сестру и зятя; они удобно сидели у стены, краем уха прислушивались к бессвязной болтовне Мертвецов и разговаривали. Она повернулась, прижала палец к губам и отвела Вэна подальше. „Мне кажется, они хотят побыть наедине, — объяснила она. — А я устала. Отдохнем“.

Вэн пожал плечами. Они нашли удобное место на пересечении коридоров, и Вэн задумчиво сел рядом. „Они соединяются?“ — спросил он.

— Вздор, Вэн. У тебя только одно на уме. — Но она не была раздражена, позволила ему приблизиться, пока он не положил одну руку ей на грудь. — Убери, — спокойно сказала она.

Он убрал руку. „Ты чем-то обеспокоена, Джанин“, — недовольно сказал он.

— Уберись с моей спины. — Но когда он на миллиметр отодвинулся, она сама придвинулась ближе. Она была вполне удовлетворена тем, что он ее хочет, и верила, что когда что-то случится — а то, что рано или поздно случится, она была убеждена, — это произойдет только по ее желанию. За два месяца знакомства с Вэном она привыкла к нему, он ей нравился, она даже начала доверять ему, а остальное может подождать. Она наслаждалась его близостью.

Даже когда он капризничал. „Ты неправильно соперничаешь“, — пожаловался он.

— С кем я должна соперничать, ради Бога?

— Поговори с Крошечным Джимом, — строго ответил он.

— Он научит тебя лучшему поведению в воспроизведении рода. Роль мужчины он мне объяснил, и я уверен, что вполне могу соперничать. Конечно, у тебя другая роль. Вообще-то ты должна позволить мне совокупляться с тобой.

— Да, ты это уже говорил. Знаешь что, Вэн? Ты слишком много говоришь.

Он в замешательстве некоторое время молчал. Не мог защититься от этого обвинения. За всю свою жизнь он знал только один способ взаимодействия — разговоры. Он начал вспоминать все, чему учил его Крошечный Джим. Тут лицо его прояснилось. „Я понял. Ты хочешь сначала поцеловаться“, — сказал он.

— Нет. Я не хочу целоваться „сначала“, и убери колено с моего мочевого пузыря.

Он неохотно освободил ее. „Джанин, — воскликнул он, — тесный контакт очень существенен для „любви“. Это справедливо для всех животных, не только для людей. Собаки принюхиваются. Приматы копаются в шерсти друг у друга. Пресмыкающиеся сплетаются друг с другом. Даже розы отрастают вблизи других кустов, хотя Крошечный Джим сомневается в сексуальном значении этого. Но ты проиграешь в соревновании производителей, если будешь себя так вести, Джанин“.

Она хихикнула. „Кому? Старой Генриетте? — Но когда он нахмурился, она его пожалела. Объявила: — У тебя глупые мысли. Последнее, чего я хочу — даже если мы доберемся до твоего проклятого соединения — это попасться в таком месте“.

— Попасться?

— Ну, забеременеть, — объяснила она. — Выиграть в соревновании воспроизводства. Быть проколотой. О, Вэн, — она подула на его макушку, — ты просто ничего не понимаешь. Бьюсь об заклад, что рано или поздно мы с тобой „соединимся“, и, может, даже женимся, и выиграем это глупое соревнование. Но пока ты всего лишь сопливый ребенок, и я тоже. Ты не должен хотеть воспроизводства. Ты должен хотеть любви.

— Ну, это правда, но Крошечный Джим…

— Не можешь ли забыть о Крошечном Джиме? — Она встала и некоторое время смотрела на него, потом сказала:

— Вот что я тебе скажу. Я иду в комнату Мертвецов. А ты почитай немного, чтобы остыть.

— Это глупо, — усмехнулся он. — Тут нет ни книги, ни устройства для чтения.

— О, ради Бога! Тогда иди и погуляй, пока не успокоишься.

Вэн посмотрел на нее, потом на свою свежевыстиранную юбку. Вздутия не было видно, зато виднелось свежее мокрое пятно. Он улыбнулся. „Я сейчас в этом не нуждаюсь“, — сказал он.

К их возвращению Пол и Ларви больше не ворковали, но Джанин видела, что настроены они мирно. Ларви же не могла понять, как настроены ее сестра и Вэн. Она посмотрела на них задумчиво, хотела спросить, чем они занимались, потом передумала. Пол был возбужден своими открытиями. „Ребята, вы только послушайте!“ — сказал он. Он набрал номер Генриетты, подождал, пока она поздоровается, и спросил: — Кто ты?

Голос окреп. „Я компьютерный аналог, — произнес он твердо. — Когда я была живой, меня звали миссис Арнольд Митчем, семьдесят четвертая орбита, девятнадцатый день полета. Я бакалавр наук, и у меня докторский диплом Тулейна и диплом доктора философии Пенсильванского университета, моя специальность — астрофизика. После двадцати двух дней полета мы состыковались с артефактом, и нас захватили его обитатели. Ко времени моей смерти мне было тридцать восемь лет, и я была на два года моложе… тут голос задрожал… — Дорис Филгрен, нашего пилота… — снова колебания в голосе… которая… с которой мой муж… с которой у него связь… и которая“…. — в голосе послышались всхлипывания, и Пол отключил его.

— Ну, хоть недолго, — сказал он, — но хоть что-то. Наша тупая старая Вера установила все-таки, чему она соответствует в реальности. И не только она. Хочешь узнать, как звали твою мать, Вэн?

Мальчик смотрел на него широко раскрытыми глазами. „Имя моей матери?“ — пронзительно спросил он.

— Или кого-нибудь другого. Например, Крошечного Джима. Это пилот воздушной лодки на Венере, ему удалось добраться до Врат, а оттуда сюда. Зовут его Джеймс Корнуэлл. Уиллард — английский учитель. Он растратил деньги студенческого фонда, чтобы попасть на Врата. Мало радости получил от этого, впрочем. Первый же полет привел его сюда. Компьютеры внизу выработали программу для Веры, она занимается ею, и… в чем дело, Вэн?

Мальчик облизал губы. „Имя моей матери?“ — повторил он.

— О! прости, — извинился Пол, напоминая себе, что нужно быть помягче. До сих пор ему не приходило в голову, что будут затронуты чувства Вэна. — Ее звали Эльфера Заморра. Но как будто среди Мертвецов ее нет, Вэн. Не знаю почему. А что касается твоего отца… это интересно. Твой истинный отец погиб до того, как твоя мать попала сюда. Человек, о котором ты говоришь, должно быть, кто-то другой, но я не знаю, кто. Может, ты что нибудь знаешь? — Вэн пожал плечами. — Почему твоя мать и твой отчим не оказались в компьютере? — Вэн развел руками.

Ларви придвинулась к нему ближе. Бедный ребенок! Повинуясь порыву, она обняла его и сказала: „Для тебя это тяжелое испытание, Вэн. Я уверена, мы узнаем еще многое. — Она показала на ряд записывающих аппаратов и процессоров, которые заполнили комнату. — Все, что мы узнаем, тут же сообщается на Землю“, — сказала она. Он вежливо посмотрел на нее, не совсем понимая, а она старалась объяснить ему обширную систему информационных машин на Земле, которая мгновенно систематически анализирует, сравнивает, сопоставляет и интерпретирует любой обрывок сведений с Пищевой фабрики и Неба хичи, не говоря уже о всех других данных. Наконец вмешалась Джанин.

— О, оставьте его в покое, — разумно сказала она. — Он все понимает. Ему только нужно это пережить. — Она порылась в мешке с припасами, достала оттуда завернутый в зеленое пакет и небрежно заметила: — Кстати, чего эта штука гудит?

Пол прислушался и бросился к своим приборам. Монитор, связанный с портативной камерой, издавал слабые гудки; бип, бип, бип. Пол, негромко бранясь, развернул экран, чтобы все могли видеть.

Это была камера, оставленная ими у куста фруктоягод; она терпеливо регистрировала неизменную сцену; если что-то менялось, она должна была подать сигнал.

Изменилось. С экрана на них смотрело лицо.

Ларви почувствовала приступ ужаса. „Хичи!“ — выдохнула она.

Но если и так, на лице не было ни следа разума, способного колонизировать Галактику. Казалось, существо стоит на четвереньках, беспокойно рассматривая камеру, за ним виднелось еще четыре или пять таких же. Подбородка не было. Лоб полого спускался от мохнатого скальпа. Но на лице волос больше, чем на голове. Если бы череп имел затылочный гребень, он напоминал бы череп гориллы. В целом очень похоже на компьютерное изображение, подготовленное Верой, но более грубое, с более отчетливыми чертами животного. Однако это не животные. Лицо отодвинулось, и Ларви увидела, что существа, собравшиеся у куста, одеты. Замечалось даже что-то похожее на моду; в разных местах на их одежду нашиты разноцветные латки, на обнаженных участках кожи нечто напоминавшее татуировку, а на шее у одного из самцов бусы из ягод с острыми концами. „Похоже, — потрясенно сказала Ларви, — даже хичи могут деградировать со временем. А у них было много времени“.

Камера повернулась. „Проклятие! — сказал Пол. — Он не настолько деградировал, чтобы не заметить камеру. Пытается ее сорвать. Вэн! Как ты думаешь, они знают, что мы здесь?“

Мальчик равнодушно пожал плечами. „Конечно, знают. Они всегда знают. Но им просто все равно“.

У Ларви замерло сердце. „Что это значит, Вэн? Откуда ты знаешь, что они не попытаются нас схватить?“

Изображение снова выровнялось; Древний, сорвавший ее, протягивал другому. Вэн взглянул на экран и сказал: „Я вам уже говорил; они почти никогда не заходят в голубые коридоры. И никогда в красные. И им незачем ходить в зеленые. Там ничего не работает: ни пищевые краны, ни водяные. Они почти всегда остаются в золотой части. Иногда только, если съедают там все фруктоягоды и хотят еще“.

Звуковая система монитора донесла мяукающий звук, изображение снова повернулось. На мгновение показалось лицо одной из самок: она сосала палец. Потом протянула руку к камере. Камера повернулась, и экран погас. „Пол! Что они сделали?“ — спросила Ларви.

— Наверно, сломали ее, — ответил он, пытаясь восстановить изображение. — Вопрос в том, что делать нам. Не достаточно ли с нас? Не пора ли возвращаться домой?

И Ларви думала об этом. Все думали. Но как бы они ни допрашивали Вэна, мальчик упрямо отвечал, что никакой опасности нет. Древние никогда не беспокоили его в красных коридорах. Он никогда не видел их в зеленых, хотя, надо признать, сам редко бывал там. Редко — в синих. И да, конечно, они знают о присутствии людей; Мертвецы рассказали ему, что у Древних есть машины, которые слушают и смотрят, и эти машины действуют. Просто Древним все безразлично. „Если мы не будем ходить в золотые, они нас не тронут, — уверенно сказал он. — Конечно, если не выйдут оттуда“.

— Вэн, — огрызнулся Пол, — не могу тебе сказать, какую уверенность ты в меня вселил.

Но, казалось, Вэн прав в своей оценке. „Я часто хожу в золотые коридоры для забавы, — хвастал он. — И за книгами. И меня никогда не могли поймать“.

— А что, если хичи захотят книг или забавы? — спросил Пол.

— Книги! Что они с ними будут делать? За фруктоягодами, может быть. Иногда они приходят с машинами. Крошечный Джим говорит, что они чинят то, что выходит из строя. Но не всегда. И машины работают плохо. К тому же их можно услышать издалека.

Все некоторое время сидели молча, глядя друг на друга. Потом Ларви сказала: „Вот что я думаю. Дадим себе неделю. Не стоит слишком испытывать счастье. У нас осталось — Пол, я права? — пять камер. Разместим их здесь, свяжем с монитором и оставим. Если постараемся, может, удастся так их замаскировать, что хичи не увидят. Мы исследуем красные коридоры, потому что они безопасны, а также синие и зеленые, сколько сможем. Соберем образцы. Заснимем все… мне бы хотелось взглянуть на эти ремонтные механизмы. А когда сделаем все, что сможем, посмотрим, сколько у нас останется времени. И тогда примем решение, идти ли в золотые коридоры“.

— Но не позже чем через неделю. С этого дня, — повторил Пол. Он не настаивал. Просто хотел выяснить, правильно ли он понял.

— Не позже, — подтвердила Ларви, Джанин и Вэн кивнули.

Но сорок восемь часов спустя они все равно оказались в золотом районе.

Они решили сменить сломанную камеру и потому все вчетвером прошли к тому перекрестку, где рос куст фруктоягод, теперь лишенный спелых плодов. Вэн шел первым, держа за руку Джанин. Она отняла руку и наклонилась к сломанной камере. „Они ее разломали на куски, — с удивлением сказала она. — Ты нам не говорил, что они такие сильные, Вэн. Посмотри, это кровь?“

Пол выхватил у нее камеру, поворачивал, рассматривая засохшую корку на краю. „Похоже, они пытались ее открыть, — сказал он. — Не думаю, чтобы я так мог голыми руками. У него скользнула рука, и он порезался“.

— О, да, — с отсутствующим видом пропищал Вэн, — они очень сильны. — Он не обращал внимания на камеру. Всматривался в длинный золотой коридор, принюхивался, прислушивался к отдаленным звукам.

— Я нервничаю из-за тебя, — сказала Ларви. — Ты что-нибудь слышишь?

Вэн раздраженно пожал плечами. „Сначала чувствуешь их запах, а потом слышишь. Но я ничего не чувствую. Их поблизости нет. И я не боюсь! Я часто прихожу сюда за книгами или смотрю, что они делают“.

— Неужели? — спросила Джанин. Она взяла у Пола разбитую камеру, а тот начал искать куда бы спрятать новую. Особых возможностей для этого не было; внутреннее пространство всех помещений хичи почти голое.

Вэн ощетинился. „Я ходил в этот коридор так далеко, как вам отсюда видно! — хвастал он. — Вон там, дальше, место, где книги. Видите? А некоторые книги в коридоре“.

Ларви посмотрела, но не поняла, что имел в виду Вэн. В нескольких десятках метров от них лежала груда блестящего мусора, но никаких книг. Пол, вытаскивая липкую ленту, чтобы повыше прикрепить камеру, заметил: Я видел твои книги. „Моби Дик“, „Приключения Дон Кихота“. Зачем они хичи?»

Вэн негодующе пропищал: «Ты глуп, Пол. Их мне дали Мертвецы, это не настоящие книги. Вон там настоящие».

Джанин с любопытством посмотрела на него и сделала несколько шагов по коридору. «Это не книги», — бросила она через плечо.

— Конечно, книги! Я ведь уже сказал!

— Нет, не книги. Пойдем посмотрим. — Ларви раскрыла рот, собираясь окликнуть ее, но передумала и пошла следом. Коридор был пуст, и Вэн не казался слишком настороженным. На полпути к куче мусора она увидела, что это такое, и быстро догнала Джанин, чтобы поднять одну штуку.

— Вэн, — сказала она, — я такие видела раньше. Это молитвенные веера хичи. На Земле их сотни.

— Нет, нет! — Он начал сердиться. — Почему ты говоришь, что я лгу?

— Я не говорю, что ты лжешь, Вэн. — Она развернула веер в руках. Похоже на заостренный свиток пластика: легко раскрывается в руке, но как только выпустишь, тут же сворачивается. Это самый распространенный артефакт культуры хичи, их десятками находили в пустых тоннелях Венеры, привозили старатели на Врата из каждого успешного рейса. Никто не знал, что с ними делали хичи, и только сами хичи знали, подходит ли им данное людьми название. — Их называют «молитвенные веера», Вэн. — Нет, нет! — резко возразил он, беря у нее веер и направляясь в комнату. — Они не для молитвы. Их читают. Вот так. — Он начал вставлять веер в один их тюльпаноподобных выступов, потом взглянул на него и отбросил. — Этот плохой, — сказал он, роясь в груде вееров на полу. — Подождите. Да. Вот этот тоже не очень хороший, но по крайней мере кое-что можно будет узнать. — Он сунул его в тюльпан. Послышался слабый электронный шепот, и тюльпан с веером исчезли. Их охватило облако в форме лимона, потом показалась сшитая раскрытая книга, страницы покрыты идеографическими знаками. Тонкий голос — человеческий голос! — начал что-то произносить на быстром высоком тональном языке.

Ларви не поняла ни слова, но два года на Вратах сделали ее космополитом. «Я… мне кажется, это японский! Похоже на хайку[5]. Вэн, зачем хичи книги на японском?»

Вэн тоном превосходства ответил: «Это не настоящие древние книги, Ларви, только копии других книг. Хорошие книги не такие. Крошечный Джим говорит, что все книги и записи Мертвецов, сами Мертвецы, даже те, кого здесь больше нет, переписаны в этих книгах. Я их все время читаю».

— Боже мой! — сказала Ларви. — Сколько раз я держала их в руках и понятия не имела, что это такое.

Пол с удивлением покачал головой. Он протянул руку в сверкающее изображение и достал веер из тюльпана. Тот отделился легко: картина исчезла, и голос смолк на полуслове. Пол принялся поворачивать веер в руках. «Не могу поверить, — сказал он. — Все ученые мира ломали себе головы над ними. Почему никто не догадался, что это такое?»

Вэн пожал плечами. Он больше не сердился. Наоборот, наслаждался, показывая этим людям, насколько он больше их знает. «Они, наверно, тоже глупые, — пропищал он. Потом милосердно добавил: — А может, им попадались такие книги, которых никто не может прочесть. Разве что Древние, если это их заинтересует».

— А у тебя такие есть, Вэн? — спросила Ларви.

Он нетерпеливо ответил: «Меня они никогда не интересовали. Но если вы мне не верите… — Он порылся в груде, показывая всем поведением, что они зря тратят время: все это он уже проверял и нашел неинтересным. — Да. Я думаю, это одна из бесполезных».

Как только он сунул ее в тюльпан, появилась голограмма — яркая и ошеломляющая. Ее так же трудно было понять, как игру огней на панели корабля хичи. Еще труднее. Странные мерцающие линии обвивались друг вокруг друга, разделялись разноцветными потоками и снова сплетались. Если это алфавит, он так же далек от западных алфавитов, как клинопись. Гораздо дальше. У всех земных языков есть что-то общее, и они всегда передаются письменностью на одной плоскости. Здесь запись шла в трех измерениях. И параллельно слышался тонкий прерывистый звук, как телеметрия, который иногда по ошибке издает радио. В целом все это крайне действовало на нервы.

— Мне кажется, вам это не нравится, — презрительно заметил Вэн.

— Выключи его, Вэн, — сказала Ларви и энергично добавила: — Мы возьмем как можно больше таких. Пол, сними рубашку. Нагрузи их как можно больше и отнеси в комнату Мертвецов. И прихвати сломанную камеру; пусть биоанализатор посмотрит, можно ли сделать анализ крови хичи.

— А ты что будешь делать? — спросил Пол. Он уже снял рубашку и начал наполнять ее блестящими «книгами».

— Мы скоро. Иди вперед, Пол. Вэн, ты можешь сказать, какие из книг тебя не интересовали?

— Конечно, могу, Ларви. Они гораздо древнее, иногда немного побиты. Можно увидеть.

— Хорошо. Вы двое тоже снимайте верхнюю одежду и накладывайте. О скромности подумаем в другой раз, — сказала она, сбрасывая свой комбинезон. Осталась в лифчике и трусах, завязывая узлы на рукавах и штанинах комбинезона. Она решила, что сможет унести шестьдесят-семьдесят штук, а с помощью Джанин и Вэна они за раз унесут почти половину. И этого хватит. Она приказала себе не жадничать. Их много на Пищевой фабрике. Но, наверно, это те, что привозил Вэн. — А на фабрике можно читать, Вэн?

— Конечно, — ответил он. — Иначе зачем бы я возил туда книги? — Он раздраженно рылся в веерах, бормоча что-то и бросая одну за другой «бесполезные» книги Джанин и Ларви. — Мне холодно, — пожаловался он.

— Нам всем холодно, — ответила она. — Тебе нужно носить бюстгалтер, Джанин, — нахмурившись, сказала она сестре.

Джанин с негодованием ответила: «Я не собиралась раздеваться. Вэн прав. Мне тоже холодно».

— Потерпи немного. Торопись, Вэн. Ты тоже, Джанин, попробуем сами отбирать книги хичи. — Ее комбинезон был почти полон, и Вэн, хмурый и величественный в набедренной повязке, принялся нагружать свой мешок. Ларви решила, что ее мешок выдержит еще несколько. У него прочная подкладка. Но и так хорошо. Пол унес не меньше тридцати-сорока. Ее комбинезон вмещает не меньше семидесяти. И во всяком случае они всегда могут вернуться еще, если захотят.

Но Ларви не думала, что они вернутся. Хватит. Что бы еще они ни сделали на Небе хичи, один бесценный факт они уже установили. Молитвенные веера — это книги! Знание этого — половина победы; теперь ученые сумеют их прочитать. Если не сумеют, на фабрике есть аппараты для чтения; достаточно развернуть один веер перед Верой, и она передаст и изображение, и звук на Землю. Может, они сумеют даже размонтировать аппарат для чтения и привезти его с собой… Теперь Ларви была уверена, что они отправятся домой. Если не сумеют повернуть фабрику, бросят ее и улетят. И никто не станет их винить. Они сделали достаточно. Если нужно больше, вслед за ними прилетят другие группы, а тем временем — тем временем они привезут с собой такие богатые дары, каких не получало человечество с самого открытия Врат! Их наградят по достоинству, она в этом не сомневается, у нее даже есть слово Броудхеда. Впервые со времени старта с Луны на химических ракетах она подумала о себе не как о человеке, старающемся выиграть, а как о победителе. И как счастлив будет отец…

— Хватит, — сказала она Джанин, помогая удержать груду вееров. — Понесли их прямо на корабль.

Джанин неуклюже прижала груду к своей маленькой груди и свободной рукой подобрала еще несколько. «Похоже, мы возвращаемся домой», — сказала она.

— Может быть, — улыбнулась Ларви. — Конечно, мы проведем совещание и решим… Вэн? В чем дело?

Он стоял у двери, зажав под мышкой полную вееров рубашку. И выглядел он ошеломленным. «Мы слишком долго ждали, — прошептал он, выглядывая в коридор. — Там у фруктоягод Древние».

— О, нет! — Но это оказалось правдой. Ларви осторожно выглянула в коридор: они стояли там, глядя на камеру, прикрепленную Полом к стене. На ее глазах один из них протянул руку и без всяких усилий сорвал камеру. — Вэн? Есть ли другой выход?

— Да, через золото, но… — Нос его работал. — Я думаю, там они тоже есть. Я их чувствую, слышу! — И это тоже правда: Ларви слышала из-за угла коридора слабые щебечущие звуки.

— У нас нет выбора, — сказала она. — На нашем пути их только трое. Захватим их врасплох и прорвемся. Пошли.

— По-прежнему держа в руках веера, она подтолкнула остальных. Хичи, может быть, сильны, но Вэн говорил, что они медлительны. И если повезет…

Но им не повезло. Когда они достигли расширения, она увидела, что тут больше двух, гораздо больше, они стояли у входа в коридор и смотрели на них. «Пол! — закричала она в камеру. — Нас поймали! Иди в корабль, и если мы не сможем уйти…» — Больше она ничего не могла сказать, потому что ее схватили; да, они оказались сильны!

Их провели через десяток уровней, держа за руки. Похитители оживленно щебетали друг с другом, не обращая никакого внимания на их попытки вырваться. Вэн молчал. Он позволил им притащить себя в большое веретенообразное помещение, где ждал еще десяток Древних, а за ними виднелась огромная синяя машина. Неужели хичи приносят жертвы? Или производят эксперименты над пленниками? Неужели теперь они превратятся в Мертвецов, болтливых и одержимых, ждущих очередных посетителей? Ларви все эти вопросы казались интересными, но ответа ни на один у нее не было. Она еще даже не испугалась. Чувства ее не поспевали за действительностью; она только что позволила себе ощутить триумф. Пройдет время, прежде чем она осознает поражение.

Древние щебетали друг с другом, указывали на пленников, на коридоры, на машину, похожую на танк без пушки. Как в кошмаре, Ларви ничего не могла понять, но ситуация казалась ясной. После нескольких минут щебетания их втолкнули в помещение, и, к своему удивлению, они нашли там знакомые предметы. Дверь за ними закрыли. Ларви торопливо порылась; одежда, набор шахмат, давно разложившаяся пища. В носке сапога толстый сверток бразильской валюты, больше четверти миллиона долларов. Они здесь не первые пленники! Но в этом хламе нет ничего похожего на оружие. Она повернулась к Вэну, тот побледнел и дрожал. «Что будет?» — спросила она.

Он потряс головой, как Древний. Единственный ответ, на который он был способен. «Мой отец… — начал он и должен был глотнуть, прежде чем продолжил: — Однажды они поймали моего отца и отпустили его, но это, наверно, не правило; отец говорил мне, чтобы я не позволял себя поймать».

Джанин сказала: «Ну, по крайней мере Пол ушел. Может… может, он приведет помощь… — Тут она смолкла, не ожидая ответа. Нефантастический ответ невозможен из-за бездны в четыре года, которая отделяет любой другой корабль от Пищевой фабрики. Если помощь и придет, то нескоро. Она начала рыться в старой одежде. — Ну, кое-что тут есть. Давай, Вэн, одевайся».

Ларви последовала ее примеру, потом остановилась, услышав странный звук. Почти смех. «Что смешного?» — спросила она.

Джанин натянула свитер, прежде чем ответить. «Я просто подумала о приказах, которые мы получили, — сказала она. — Добыть образцы тканей хичи, помнишь? Похоже, получится наоборот; у них образцы наших тканей. И не только образцы. Вся ткань».

8. Черный Питер

Когда прозвонил почтовый колокольчик корабельного компьютера, Пейтер проснулся быстро и полностью. Преимущество возраста — спать неглубоко и просыпаться мгновенно. Других преимуществ мало. Он встал, прополоскал рот, помочился, вымыл руки и взял с собой к терминалу два пищевых пакета. «Давай почту», — приказал он, жуя то, что вкусом напоминало кислый рисовый хлеб, а на самом деле должно было быть сладкой булочкой.

Когда он увидел почту, хорошее настроение оставило его. В основном бесконечные распоряжения. Шесть писем для Джанин, по одному для Пола и Доремы, а для него самого только петиция, адресованная Черному Питеру и подписанная восемьюстами тридцатью школьниками Дортмунда. Они просят его вернуться и стать их бургомистром. «Тупоголовая! — выругал он компьютер. — Зачем ты будишь меня из-за этого мусора? — Вера не ответила, потому что он не дал ей время узнать его. Теперь она как раз перебирала свои многочисленные соединения, чтобы вспомнить его имя. А он продолжал жаловаться: — Эта пища годится только для свиней. Немедленно займись этим!»

Бедная Вера отказалась от попытки ответить на его первый вопрос и терпеливо занялась вторым. «Система рециклирования ниже оптимальной массы, — сказала она, — … мистер Хертер. К тому же мои обычные процессоры уже некоторое время перегружены. Изменились очень многие программы».

— Больше не меняй пищевые программы, — огрызнулся он, — или ты меня убьешь, и на этом всему придет конец.

— Он мрачно велел передавать приказы, продолжая дожевывать завтрак. Приказы передавались целых десять минут. Что за нелепые мысли у них там, на Земле! Если бы на борту было сто человек, может, они бы справились с сотой долей предложенного. Наконец он перестал читать, приказы продолжали развертываться на экране, а он в это время тщательно вымыл свое старое розовое лицо и расчесал редкие волосы. А почему система рециклирования не функционирует нормально? Потому что его дочери и их принцы убрались отсюда вместе со своими продуктами отхода, да и Вэн украл много воды из систем. Украл! Да, другого слова не подберешь. И они забрали подвижный биоанализатор, так что теперь за его здоровьем следит лишь простейшая система, а что она сможет сделать при простуде или сердечном приступе? И они забрали с собой все камеры, кроме одной, и ему приходится таскать ее с собой, когда он куда-нибудь идет. И забрали…

Они себя забрали, и Черный Питер впервые в жизни оказался по-настоящему одинок.

И не только одинок, но и бессилен изменить это положение. Если его семья и вернется, то только когда сама захочет, и не раньше. А до того времени он в запасе, игрушечный солдатик в коробке, программа, настроенная на ожидание приказа. У него много работы, но главные события происходят не здесь.

За свою долгую жизнь Пейтер приучил себя к терпению, но так и не научился радоваться ему. Его сводила с ума вынужденная необходимость ждать! Ждать пятьдесят дней, пока с Земли придет ответ на его абсолютно законные просьбы и вопросы. Ждать почти столько же, пока его семья и этот хулиган-мальчишка доберутся до места (если вообще доберутся) и сообщат ему об этом (если только захотят сообщить). Ждать не так уж трудно, когда перед тобой целая жизнь. Но сколько лет, если думать реалистически, в его распоряжении?. Предположим, его хватит удар. Или у него обнаружится рак. Или любая часть того сложного целого, которое заставляет его сердце биться, кровь течь, внутренности работать, вдруг выйдет из строя. Что тогда?

И в один из дней это обязательно произойдет, потому что Пейтер стар. Он так много раз лгал относительно своего возраста, что теперь и сам его точно не помнил. Сам по себе возраст не важен. Полная медицина может справиться с чем угодно, восстановить любой орган, пока не поврежден мозг, а мозг Пейтера в отличной форме. Разве не он спланировал и осуществил их прилет сюда?

Но «здесь» Полной медицины нет, и возраст начинает играть свою роль.

Он уже не мальчишка. Но когда-то был мальчишкой и даже тогда уже знал, что когда-нибудь осуществит свое главное желание. Бургомистр Дортмунда? Вздор! Тощий молодой Пейтер, самый низкорослый и маленький в своем отряде Гитлерюгенда, и тем не менее командир отряда, уже тогда дал себе слово, что добьется гораздо большего. Он даже знал, что это будет какой-то грандиозный футуристический проект, что он один сможет с ним справиться, превратит его в оружие для наказания и изменения мира. В топор, в серп. Ну, вот этот проект. И что же он делает? Ждет. Не так было в его мальчишеских книгах Джува, Гейла, Доминика и этого француза Верна. Их герои не вели себя так бесхребетно.

Но что он может сделать?

Продолжая искать ответ на этот вопрос, он занимался обычными ежедневными процедурами. Четыре раза в день ел понемногу, каждый раз новые пакеты CHON-пищи, и каждый раз подробно описывал Вере свои впечатления о вкусе и консистенции пищи. Приказал Вере соорудить новый биоанализатор из тех частей оборудования, которые можно использовать, и проверял, как идут дела, когда у Веры находилось время заняться этим. Каждое утро по десять минут методично поднимал тяжести, днем полчаса наклонялся и распрямлялся. Методично обошел все коридоры Пищевой фабрики, нацеливая свою портативную камеру на каждую щелку. Писал длинные гневные письма на Землю, доказывая в них необходимость прервать полет и возвратиться на Землю, как только соберется вся семья. Он даже отправил два таких письма. Отдавал безапелляционные директивы своему юристу в Штутгарте — в кодированном виде, требуя пересмотра условий контракта. Но больше всего — строил планы. И в центре планов было Traumeplatz.

Он все время думал о нем, об этом загадочном месте для снов с его огромными возможностями. В угнетенном и раздраженном состоянии он думал, что Земля получит по заслугам, если он восстановит кушетку и заставит Вэна снова посылать на Землю лихорадку. А когда он испытывал бодрость, был полон энергией, он шел взглянуть на нее, и в кармане у него с собой всегда были шарниры и крепления ее покрытия. Как легко принести сварочный аппарат и вырезать ее, отнести на корабль, забрать коммуникационную систему для связи с Мертвецами, забрать другие сокровища фабрики, включить двигатели и двинуться по медленной длинной спирали, которая приведет его — к чему она его приведет? Боже небесный, чего только он не добьется! Славы! Власти! Процветания! Все будет в его распоряжении, да, все это — его законная собственность, если он сумеет вернуться и получить свое.

Он начинал себя плохо чувствовать, думая об этом. Часы идут непрерывно. С каждой минутой приближается конец его жизни. Каждая секунда ожидания — это секунда, украденная у его величия и счастья, которые он заслужил. Он заставлял себя есть, сидя на краю своего закутка и тоскливо глядя на приборы корабля. «Пища не стала лучше!» — обвинительным тоном говорил он.

Проклятая штука не отвечала. «Вера! Ты должна что-то сделать с пищей». Еще несколько секунд молчания.

И только потом: «Подождите минутку… мистер Хертер». От одного этого можно заболеть. Тут он почувствовал, что действительно чувствует себя неладно. С отвращением посмотрел на блюдо, которое упрямо заталкивал в рот. Предполагается, что это шнитцель, насколько его могут воспроизвести ослабленные возможности Веры для рециклирования, но вкус почему-то кислой капусты. Он поставил тарелку на пол.

— Я себя плохо чувствую, — объявил он.

Пауза. Затем: «Минутку, пожалуйста… мистер Хертер». Бедной глупой Вере просто не хватало мощности. Она одновременно принимала множество сообщений с Земли, по радио-быстрее-света поддерживала связь с Мертвецами, кодировала и передавала сигналы собственной телеметрии — и все сразу. У нее просто не оставалось времени на прочее. Но он чувствовал себя все хуже, и это нельзя больше игнорировать; неожиданно рот заполнился слюной, задрожала диафрагма. Он едва успел добраться до туалета, как его вырвало. В последний раз, поклялся он. Он не желает видеть, как эти проклятые отходы снова будут ему предложены в качестве еды. Убедившись, что больше его не рвет он добрался до консоли и нажал кнопку, отменяющую все другие приказы. «Воздержаться от исполнения всех функций, кроме этой, — приказал он. — Немедленно мои биоанализы».

— Хорошо, — немедленно ответила Вера, — … мистер Хертер. — Недолгое молчание, пока приборы разбирались с тем, что только что изверг Пейтер. — Вы страдаете от пищевого отравления, — доложила она, — … мистер Хертер.

— Неужели? Это я и сам знаю. Что следует предпринять по этому поводу?

Пауза, пока ее маленький мозг решает проблему. «Если вы сможете добавить в систему воды, система ферментации и рециклирования будет лучше контролироваться, — сказала она, — … мистер Хертер. Не меньше ста литров. Теперь вода находится в большем пространстве, и поэтому усилилось испарение: значительное количество взяли другие члены вашей группы. Рекомендую как можно быстрее пополнить запасы воды той, что имеется в вашем распоряжении».

— Но ведь она не пригодна даже для свиней!

— Да, состав солей в ней представляет проблему, — согласилась Вера. — Поэтому я рекомендую, чтобы хотя бы половина воды была предварительно дистиллирована. Система сможет справиться с остающимися веществами… мистер Хертер.

— Боже небесный! Я из ничего должен соорудить перегонный аппарат и стать водоносом? А где подвижный биоанализатор, чтобы этого больше не произошло?

Вера какое-то время обдумывала этот вопрос. «Да, я думаю, это было бы правильно, — согласилась она. — Если хотите, я разработаю чертеж. Еще… мистер Хертер, рекомендую вам включить в свой рацион больше пищи-CHON, так как у вас нет реакции отторжения».

— Вкус у нее как у собачьего печенья, — фыркнул он. — Хорошо. Составь рабочий чертеж. Из всех подручных материалов. Дай распечатку чертежа. Понятно?

— Да… мистер Хертер. — Компьютер замолчал, перебирая запасные части и материалы, составляя план, как соединить их в работающей схеме. Для ограниченного интеллекта Веры задача чрезвычайно сложная. Пейтер набрал чашку воды и прополоскал рот, потом мрачно развернул пакет пищи-CHON и откусил краешек. Выжидая, не вырвет ли его снова, он подумал о своей возможной смерти в одиночестве. У него даже нет выбора, который он считал раньше возможным: бросить все и в одиночку вернуться на Землю. Вначале придется добавить воды в систему и проверить, все ли работает нормально.

Но с каждым днем искушение будет все расти…

Конечно, это означает бросить и своих дочерей, и зятя.

Но вернутся ли они? Допустим, не вернутся. Допустим, этот невежественный мальчишка повернет не тот рычажок. Или у них кончится горючее. Что угодно. Короче. Допустим, они погибли. Должен ли он терпеливо дожидаться, пока не погибнет сам? И какую пользу принесет человечеству его смерть здесь, когда все придется начинать заново, с новым экипажем… а главное, он сам, Черный Питер, лишится награды, лишится славы и власти, лишится самой жизни?

Или — другая мысль пришла ему в голову — еще один выход? Сама эта проклятая Пищевая фабрика, так упрямо держащаяся своего курса. А что если он найдет приборы ее управления? Узнает, как изменить курс, как привести ее на Землю не за три года и больше, а сразу, в несколько дней? Конечно, это значит обречь свою семью. А может, и нет. Может, они вернутся — если вообще вернутся — на Пищевую фабрику, где бы она ни находилась. Даже на околоземной орбите! И как чудесно это сразу решило бы все проблемы…

Он выбросил остатки пищевого пакета в туалет, добавив тем самым запасов органики. «Du bist verrückt, Peter! (Ты с ума сошел, Пейтер, нем. — Прим. перев.)» — выругался он про себя. Нельзя не заметить слабого места в этой мечте: он всеми способами искал приборы управления Пищевой фабрики и не нашел.

Звуки принтера, похожие на шум, с которым жарится свинина, прервали его мысли. Он вытащил из машины листок и некоторое время рассматривал его. Так много работы! Не меньше двадцати часов! И дело не только во времени, много тяжелой физической работы. Придется выходить в космос, отсоединять трубы, которые крепили добавочные двигатели, принести их на корабль. Потом размягчать их, чтобы превратить в спираль. И все это для простого конденсатора перегонного аппарата. Он почувствовал, что его начинает трясти…

Он с трудом успел добежать до туалета. «Вера! — прохрипел он. — Мне нужно лекарство!»

— Конечно… мистер Хертер. Да. В медицинской сумке вы найдете таблетки, с надписью…

— Тупоголовая! Медицинская сумка черт знает как далеко!

— О, да… мистер Хертер. Одну минутку. Да, я запрограммировала изготовление соответствующих медикаментов для вас. Для изготовления потребуется примерно двадцать минут.

— За двадцать минут я могу умереть, — проворчал он. Но сделать он ничего не мог, поэтому просто сидел и ждал, напряжение непрерывно возрастало. Болезнь, голод, одиночество, переутомление, негодование, страх. Гнев! Вот во что в конечном счете все сплавилось. Гнев. Множество векторов. И один общий. К тому времени как появились изготовленные Верой таблетки, гнев поглотил все остальные чувства. Пейтер жадно проглотил таблетки и вернулся в свой угол, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Как будто таблетки подействовали. Он лежал, чувствуя, как стихает жжение в желудке. Ощутил непреодолимую сонливость.

Проснувшись, он почувствовал себя лучше. Умылся, вычистил зубы, расчесал редеющие светлые волосы и только тогда заметил рождественское дерево требовательных огней на консоли Веры. На экране ярко-красными буквами было написано:

ПРОШУ НЕМЕДЛЕННОГО РАЗРЕШЕНИЯ ВЕРНУТЬСЯ К НОРМАЛЬНОМУ СОСТОЯНИЮ

Он про себя усмехнулся. Он забыл отменить свой приказ об отмене всех функций. Приказал компьютеру вернуться к исполнению своих функций, тут же послышались звонки, вспыхнули сигнальные огни, из принтера потекли документы и раздался голос. Голос его старшей дочери, записанный Верой: «Привет, папа! Прости, что мы не можем с тобой поговорить сейчас. Мы благополучно прибыли. Сейчас отправляемся на разведку. Поговорим позже».

Пейтер Хертер любил свою семью, известие о ее благополучном прибытии заполнило его сердце и поддерживало его — в течение нескольких часов. Почти два дня. Но радость не живет в соседстве с раздражением и беспокойством. Он разговаривал с Ларви — дважды: не более чем по тридцать секунд каждый раз. С большим временем передачи Вера просто не справлялась. Ей доставалось больше, чем Пейтеру; она была лишена многого необходимого, вела одновременно разговоры с Землей и Небом хичи, отбирала среди приказов те, которые нужно передать в первую очередь. Единственная линия связи между фабрикой и Небом хичи не выдерживала напряжения, и простая болтовня отца с дочерью была недопустима.

Это несправедливо, решил Пейтер. Они обнаружили такие чудеса! Несправедливо то, что он не принимает в этом участия. Несправедливо, что Вера находит время передавать мешанину приказов, предназначенных ему. Ничего разумного. Некоторые приказы просто невозможно выполнить. Заново развернуть двигатели. Произвести инвентаризацию CHON-пищи. В ответном сообщении представить полный анализ пищевых пакетов в красной и светло-зеленой оболочке размером 2 на 3 на 12,5 сантиметров. Не производить бесполезных анализов. Немедленно сообщить металлургический анализ сплава, из которого сделана кушетка для снов. Не пытаться производить физическое изучение кушетки для снов. Опросить Мертвецов о работе двигателей кораблей хичи. Опросить Мертвецов о контрольных приборах кораблей. Опросить Мертвецов! Легко приказать! И как трудно выполнить. Мертвецы часто отвечают бессвязно, ругаются, бормочут что-то, жалуются, он их иногда не слышит, а чаще ему просто невозможно пользоваться перегруженным каналом радио-быстрее-света. Одни приказы с Земли противоречили другим, на всех были бессмысленные указания о срочности исполнения. Некоторые приказы не доходили до него вообще. Память Веры была перегружена, и она пыталась облегчить положение, печатая некоторые приказы на принтере и не загружая их в свою память. Это усугубляло проблемы Пейтера, потому что система рециклирования у него и принтера была одна и та же, и органики не хватало везде. Пейтеру приходилось постоянно бросать в туалет пакеты с CHON-пищей.

Даже когда у Веры находилось для него время, у него времени для Веры не было. Надеть костюм для выхода в космос. Выбраться из Пищевой фабрики. Отрезать трубы и согнуть их. Втащить на корабль. И все время преодолевать раздражающее упрямое тяготение фабрики, которая движется неизвестно куда своим курсом. Он лишь изредка успевал взглянуть на изображения, поступающие с Неба хичи. Вера показывала их по мере поступления, по одному кадру; но тут же этот кадр убирался, чтобы уступить место другому, и если Пейтера тут не было, он оставался незамеченным. Но даже и так. Эти Мертвецы, лишенные всяких особенностей. Коридоры Неба хичи.

Древние — сердце Пейтера чуть не замерло, когда он увидел широкое бородатое лицо Древнего на экране. Но у него было время только для мимолетного взгляда, а потом кадр исчез, а Пейтеру нужно было продолжать работу. Изготовить наплечный хомут. Изготовить из пластиковых покрытий ведра. Сидеть нетерпеливо на корточках у единственного функционирующего — едва функционирующего — крана, ловя в ведро дурно пахнущую воду. Тащить ведро назад, выливая половину в перегонный аппарат, половину в систему рециклирования. Спать, когда возможно. Есть, когда удается себя заставить. Читать приходящие к нему личные послания, когда он слишком устает, чтобы заниматься физической работой. Еще одно послание из Дортмунда, на этот раз от трехсот муниципальных работников — тупица Вера, пропускает такой вздор! Шифрованное сообщение от юриста — значит, придется потратить полчаса на расшифровку. И после этого прочесть: «Пытаюсь договориться о более выгодных условиях. Но ничего не могу обещать. Тем временем советую выполнять все распоряжения». Что за свинья! Пейтер, ругаясь, продиктовал ответ:

— Полное исполнение всех приказов убьет меня, и что тогда? — И послал не зашифровывая. Пусть Броудхед и Корпорация Врат думают, что хотят!

И, возможно, он не преувеличивал в своем сообщении. Из-за всей суеты и лихорадочной деятельности у Пейтера не было времени обращать внимание на свои болячки. Он ел CHON-пищу, а когда начала работать новая система рециклирования, ел и то, что она производила. И хоть вкус был неважный; иногда скипидара, иногда плесени, — он не болел. Конечно, не идеальная ситуация. Пейтер знал, что он перенапрягается, действует на адреналине. Со временем придется за это платить. Но не видел способа избежать этого.

И когда наконец пищевой процессор начал работать относительно удовлетворительно, когда удалось разделаться с наиболее безапелляционными распоряжениями, Пейтер сел перед панелью Веры в полусонном состоянии и увидел величайшее из всех чудес. Он, не понимая, вгляделся в экран. Что этот идиот парень делает с молитвенными веерами? На следующем кадре он толкал эти глупые предметы во что-то напоминающее вазу для цветов. И когда на экране появился следующий кадр, Пейтер коротко вскрикнул. Неожиданно возникло изображение, что-то вроде книги — китайской или японской по внешнему виду.

Он был на полпути к Traumeplatz, прежде чем сознание ясно сформулировало то, что подсознательно он понял раньше. Молитвенные веера! Они содержат информацию. Он не удивился тому, что информация дается на одном из земных языков. Так по крайней мере кажется. Он думал только о главном. Нужно убедиться самому. Тяжело дыша, он добрался до помещения и принялся рыться среди «вееров». Как это делается? Почему, во имя Господа, он не досмотрел до конца, чтобы увидеть, как это делается? Но вот эти подсвечники, цветочные вазы или что еще это такое; он сунул в ближайший один из вееров. Ничего не произошло.

Он проверил шесть, вначале узким концом, потом широким, потом всячески, как только мог придумать, прежде чем ему пришло в голову, что, возможно, не все аппараты для чтения исправны. И как только он сунул веер во второй аппарат, немедленно вспыхнуло сияние. Он увидел шестерых танцоров в масках и облегающих костюмах и услышал песню, которую не слышал уже много лет.

Это запись пьезошоу! Нет. Даже не это. Еще старше. Самые первые годы после открытия Врат; его вторая жена еще жива, Джанин еще не родилась, а эта песня совсем новая. Простое старое телевидение, еще до того, как пьезоэлектрические устройства хичи начали применяться в коммуникационных системах. Должно быть, часть библиотеки какого-то старателя с Врат, несомненно, одного из Мертвецов: каким-то образом записано на молитвенном веере.

Что за разочарование!

Но тут он вспомнил, что их тысячи, этих вееров, на Земле, в туннелях Венеры, на самих Вратах: везде, где побывали хичи, они оставляли эти веера. Как бы ни появилась эта запись, большинство остальных должны быть оставлены самими хичи. И это одно — добрый Боже, это одно стоит дороже всей Пищевой фабрики, потому что это ключ ко всем знаниям хичи! Какой может быть премия за это?

Возбужденный, Пейтер попробовал другой веер (старое кино), третий (томик поэзии, на этот раз на английском, некоего Элиота). Потом еще. Отвратительно! Если Вэн получил представление о любви из порнозаписей, которые прихватил с собой какой-то развратный старатель, неудивительно, что он так себя ведет. Но долго сердиться он не мог, слишком радостное событие. Он выхватил веер из аппарата и в наступившей тишине услышал звук срочного вызова Веры.

Пугающий звук. Он испугался еще до того, как добежал до корабля, как потребовал передавать сообщение, как услышал взволнованный голос своего зятя:

— Срочное сообщение! Для Пейтера Хертера с немедленной передачей на Землю! Ларви, Джанин и Вэн захвачены хичи, и мне кажется, они идут за мной!

Единственным преимуществом новой ситуации оказалось то, что больше не поступало сообщений с Неба хичи и Вера была в состоянии справиться со своей перегрузкой. Пейтер терпеливо вызвал все полученные раньше изображения. Увидел группу хичи в конце коридора, картины схватки, несколько дрожащих кадров потолка, потом что-то похожее на затылок Вэна — и все. Или вернее нечто, что он не смог расшифровать. Пейтер не знал, что камеру сунул себе под одежду один из Древних, а видел только какие-то пятна, что-то похожее на ткань.

Мозг Пейтера работал четко. Но в нем была пустота. Он не позволил себе сразу ощутить, как опустела жизнь. Тщательно перепрограммировал Веру, получил все звуковые сообщения и выбрал самые важные из них. Прослушал все. Никакой надежды. Даже вновь оживший экран не принес ничего понятного. Полдесятка бессмысленных кадров, возможно, кулак на объективе, возможно, участок пола. Потом в углу последнего кадра что-то похожее на… что? На Sturmkampfwagen[6] его ранней юности? Но тут изображение исчезло, камера была нацелена на пустоту и оставалась такой в течение пятидесяти кадров.

Определенно никаких признаков его дочерей или Вэна. Что касается Пола, то у старика не было никаких данных: после своего отчаянного сообщения он исчез.

В каком-то нежелательном уголке сознания возникла мысль, что, возможно, он единственный выживший участник экспедиции и его премия соответственно возрастает многократно.

Он задумался над той мыслью. Но это ничего не значит. У него самого нет никаких надежд. Он одинок, более одинок, чем замерзшая Триш Боувер в своем корабле. Возможно, ему удастся вернуться на Землю и потребовать свою награду. Может, он сумеет не умереть. Но как ему сохранить рассудок?

Пейтеру потребовалось немало времени, чтобы уснуть. Он не боялся спать. Боялся просыпаться. В первый момент день был обычный, как и всякий другой, но после мирного потягивания и зевания он вспомнил, что случилось. «Пейтер Хертер, — сказал он себе вслух, — ты один в этом проклятом месте и умрешь здесь в одиночестве». И заметил, что говорит сам с собой. Уже.

Соблюдая привычки всех этих лет, он умылся, вычистил зубы, причесал волосы и даже нашел время, чтобы выщипать волосы в ушах и у основания шеи. Выйдя из своей загородки, он раскрыл два пакета CHON-пищи и методично сжевал ее, прежде чем спрашивать у Веры, нет ли каких сообщений с Неба хичи. «Нет, — ответила она, — … мистер Хертер, но много срочных сообщений снизу».

— Позже, — сказал он. Теперь это неважно. Вероятно, ему велят делать то, что он уже сделал. Или прикажут делать то, что он не собирается делать, может, выйти наружу, переналадить двигатели, попытаться снова. Но Пищевая фабрика будет по-прежнему отвечать на любое усилие аналогичным, направленным в противоположную сторону, и продолжать свое ускоренное движение к Бог знает чему Бог знает зачем. Во всяком случае ни один приказ с Земли за последующие пятьдесят дней не будет иметь отношения к новому положению вещей.

А менее чем через пятьдесят дней…

Что менее чем через пятьдесят дней? «Ты так говоришь, будто у тебя есть выбор, Пейтер Хертер!» — сказал он себе.

Может, и есть. Догадаться бы о нем только. А пока лучше поступать так, как он привык. Сохранять педантичную аккуратность. Выполнять наиболее разумные задания. Поддерживать установившиеся привычки. За все десятилетия жизни он понял, что наилучшее время для опорожнения кишечника — минут через сорок пять после завтрака; сейчас как раз это время; значит, нужно это сделать. Сидя на унитазе, он ощутил легкий, еле заметный толчок и нахмурился. Во-первых, неприятно иметь дело с явлениями, причины которых не понимаешь; во-вторых, это нарушало привычный порядок, мешало выполнять привычное дело с обычной эффективностью. Конечно, не стоит особенно жаловаться на функционирование сфинктеров, купленных и пересаженных от какого-то несчастного (или голодного) донора, или на почти целиком пересаженный желудок. Тем не менее Пейтеру нравилось, что они функционируют хорошо.

«Такой интерес к собственным внутренностям болезнен», — сказал он себе, но на этот раз молча.

Так же молча — ему казалось, что если не произносить слова вслух, разговор с самим собой не так странен — он стал защищаться. «Этот интерес оправдан,» — подумал он. Ведь не зря же биоанализатор всегда находится рядом. Три с половиной года он постоянно проверяет содержание их отходов. Конечно, он должен это делать! Как иначе будет он следить за состоянием их здоровья? И если машина может тщательно взвешивать и оценивать экскременты, то почему этого не может делать их создатель?

Он сказал вслух, улыбаясь: «Du bist verrückt, Peter Herrter!»

Кивнул согласно и стал умываться и застегивать комбинезон. Он подвел итоги. Да. Он спятил.

По стандартам обычных людей.

Но когда стандартный человек оказывался в нынешней ситуации Пейтера Хертера?

Поэтому, когда говорится, что Пейтер Хертер спятил, еще ничего не говорится. Какое отношение имеют стандарты обычного человека к Черному Питеру. Его можно мерить только стандартами необычных людей. А какая пестрая толпа, эти нестандартные люди! Наркоманы и пьяницы. Предатели и нарушители супружеской верности. У Тихо Браге был гуттаперчевый нос, но его не считали из-за этого менее великим. Reichsfuhrer (рейхсфюрер, нем. — Прим. перев.) не ел мяса. Великий Фридрих проводил много часов, которые должен был бы отдавать управлению империей, сочиняя музыку для камерных оркестров. Пейтер подошел к компьютеру и спросил: «Вера, что это был за небольшой толчок недавно?»

Компьютер помолчал, сверяясь со своей телеметрией. «Не могу ответить точно… мистер Хертер. Но момент инерции соответствует старту или стыковке одного из грузовых кораблей, которые замечены на фабрике».

Пейтер вскочил, вцепившись в сидение. «Тупица! — закричал он. — Почему мне не сказали, что это возможно?»

— Простите… мистер Хертер, — извинилась она. — Но вы могли прочесть о такой возможности в одной из распечаток. Вероятно, вы ее не заметили.

— Тупица! — повторил он, но на этот раз не был уверен, о ком говорит. Конечно, корабли! Ведь ясно же было, что продукция Пищевой фабрики должна куда-то отправляться. И так же ясно, что пустые корабли должны снова возвращаться за грузом. Откуда? Куда?

Неважно. Важно, что они, очевидно, не всегда возвращаются пустыми.

Далее. По крайней мере один корабль, прилетавший на Пищевую фабрику, теперь на Небе хичи. Если он дернется, кто или что будет в нем?

Пейтер почесал начинавшую болеть руку. Он может попытаться что-нибудь сделать. В его распоряжении несколько недель, пока корабль, возможно, вернется. Он может… что? Да! Он может забаррикадировать коридор. Передвинуть механизмы, припасы — все массивное, чтобы перегородить его. Тот, кто прилетит в корабле — если это произойдет, — будет остановлен или по крайней мере задержан. И начинать действовать нужно немедленно.

Пейтер не стал откладывать, а сразу принялся за поиски материалов для баррикады.

В низком тяготении Пищевой фабрики нетрудно передвигать даже большие механизмы. Но утомительно. Руки его продолжали болеть. Вскоре, передвигая по коридору большой голубой предмет, похожий на каноэ, Пейтер почувствовал странное ощущение, приходившее, казалось, от корней зубов. Рот его снова наполнился слюной.

Пейтер остановился и начал глубоко дышать, заставляя себя расслабиться.

Не помогло. Он знал, что не поможет. Через несколько секунд началась боль в груди, вначале слабая, будто кто-то слегка нажал на грудную клетку полозьями санок, потом все сильнее, пока санки не наехали на него со стокилограммовым саночником.

Он слишком далеко от Веры, чтобы получить медицинскую помощь. Придется переждать. Если это ложная грудная жаба, он выживет. Если остановка сердца — нет. Он сидел, терпеливо ожидая дальнейшего, а внутри него нарастал гнев.

Какая несправедливость! В пяти тысячах астрономических единиц от него, спокойные и безмятежные, люди его планеты продолжали заниматься своими делами, не зная и не думая о человеке, который принес бы им так много — уже принес, не беспокоясь, что этот человек умирает, один и в страданиях.

Неужели невозможна благодарность? Неужели у людей нет уважения, должной оценки, даже просто приличия?

Он должен дать им возможность. Если они ответят правильно, да, он принесет им такие дары, которых они и представить себе не могут. Но если они злы и непослушны…

Черный Питер принесет им такие ужасные дары, что мир содрогнется от страха! В любом случае мир никогда не забудет его… если только он переживет этот приступ.

9. Бразилиа

Главное — Эсси. Каждый раз, как ее привозили из операционной, я сидел у ее постели; четырнадцать раз за шесть недель, — и каждый раз голос ее звучал чуть слабее и выглядела она чуть более измученной. Все в это время было против меня: дело с иском в Бразилиа обстояло плохо, с Пищевой фабрики потоком шли сообщения, пожар на пищевых шахтах продолжался. Но прежде всего Эсси. Харриет получила распоряжение. Где бы я ни был, что бы ни делал, спал или нет, если Эсси спросит меня, немедленно связать. «О, да, миссис Броудхед, Робин сейчас будет. Нет, вы его не беспокоите. Он только что проснулся». Или у него только что кончилось деловое свидание, или он как раз идет с пляжа; любое объяснение, только чтобы не дать Эсси причины воздержаться от разговора. И тогда я приходил в затемненную комнату, загорелый, улыбающийся, оживленный, и говорил ей, как отлично она выглядит. Мою бильярдную преобразовали в операционную, а из соседней библиотеки вынесли все книги и сделали из нее спальню для Эсси. Ей там было удобно. Так она говорила.

И на самом деле она вовсе не выглядела плохо. Переломы костей заживали, ей заменили два-три килограмма органов и тканей. Ей даже вернули ее кожу, а, может, трансплантировали чью-то. Лицо у нее выглядело нормально, только слева небольшая повязка, на которую она начесывала волосы. «Ну, жеребец, — обычно приветствовала она меня. — Как держишься?»

— Прекрасно, прекрасно. Немного возбужден, — отвечал я, касаясь носом ее шеи. — А ты?

— Очень хорошо. — Так мы уверяли друг друга и не лгали, знаете ли. Ей с каждым днем становилось все лучше, так говорили врачи. А я… не знаю, как сказать. Но каждое утро я просыпался полным бодрости. Мне хватало пяти часов сна. Не уставал. Никогда в жизни я не чувствовал себя лучше.

Но она с каждым разом все больше худела. Врачи посоветовали мне, что делать, и я приказал Харриет перепрограммировать повара. Эсси перестали подавать салаты. Никакого кофе и завтраков из сока; творожники, блины со сливками и сыром, чашки дымящегося какао. На ланч плов из кавказского барашка. Жареная куропатка в кислом соусе на обед. «Ты меня балуешь, дорогой Робин», — говорила она, а я отвечал:

— Только раскармливаю. Не терплю тощих женщин.

— Да, хорошо. Но еда слишком этнически ограниченная. Разве не бывает нерусских блюд, от которых поправляются?

— Подожди десерта, — улыбнулся я. — Слоеный торт с земляникой. — Дважды пропитанный девонширскими сливками. Сестра уговорила меня — психологически это убедительнее — начинать с маленьких порций на больших тарелках. Эсси все съедала, мы постепенно увеличивали порции, и Эсси продолжала их съедать. Но не перестала терять вес. Однако темп потери замедлился, и шесть недель спустя врачи, обсуждая ее состояние, осторожно признали его стабильным. Почти.

Когда я сообщил ей эту приятную новость, она встала. Конечно, оставалась связанной с аппаратурой постели, но могла сделать несколько шагов по комнате. «Вовремя, — сказала она и поцеловала меня. — Ты слишком много времени проводишь дома».

— Это удовольствие, — ответил я.

— Это доброта, — серьезно ответила она. — Мне очень дорого, Робин, что ты всегда рядом. Но теперь я почти выздоровела, и ты должен заняться делами.

— Да нет. Я и так с ними управляюсь по коммуникатору из мозговой комнаты. Конечно, приятно будет нам вдвоем куда-нибудь отправиться. Ты, наверно, никогда не видела Бразилиа. Может, через пару недель…

— Нет. Никаких недель. И не со мной. Если тебе нужно куда-то ехать, пожалуйста, поезжай, Робин.

Я колебался. «Ну, Мортон, считает, что это было бы полезно».

Она резко кивнула и сказала: «Харриет! Завтра утром мистер Броудхед вылетает в Бразилиа. Подготовьте все необходимое».

— Конечно, миссис Броудхед, — ответила Харриет с консоли в голове постели Эсси. Ев изображение исчезло так же быстро, как появилось, и Эсси обняла меня.

— Я позабочусь, чтоб с Бразилиа поддерживалась непрерывная связь, — пообещала она, — и Харриет будет все время информировать тебя о моем состоянии. Обещаю, Робин. Если ты мне понадобишься, узнаешь немедленно.

Я сказал ей на ухо: «Ну…»

Она ответила мне в плечо: «Никаких „ну“. Решено. И знаешь что, Робин? Я тебя очень люблю».

Альберт говорит, что все радиосообщения, которые я получаю, всего лишь длинная цепочка фотонов, как копье, брошенное в пространство. Тридцатисекундное сообщение — это колонна в девять миллионов километров длиной, фотоны со скоростью света в образцовом порядке несутся в пространстве. Но даже такому длинному быстрому тонкому копью требуется вечность, чтобы преодолеть пять тысяч астрономических единиц. Приступ лихорадки, от которого пострадала моя жена, летел к нам двадцать пять суток. Приказ прекратить все манипуляции с кушеткой только начал свой путь, когда пришел новый приступ, тогда на кушетку легла эта девочка, Джанин. Приступ легкий. Наше поздравление Хертерам-Холлам с прибытием на Пищевую фабрику где-то в районе орбиты Плутона встретилось с их сообщением об отлете на Небо хичи. Теперь они уже там, а наши распоряжения еще не долетели до Пищевой фабрики. За короткое время произошли два события, имевшие непосредственное отношение друг к другу.

Но к тому времени, как мы поймем значение этих событий, они уже будут на двадцать пять дней в прошлом. Что за досада!

Мне многое нужно было от Пищевой фабрики, но сейчас больше всего нужно радио-быстрее-света. Поразительно, что такое вообще возможно! Но когда я заявил Альберту, что его застали врасплох, он улыбнулся своей мягкой, скромной улыбкой, сунул трубку за ухо и сказал: «Конечно, Робин, если вы имеете в виду удивление, которое испытываешь, когда нечто крайне маловероятное происходит. Но такая вероятность всегда существовала. Вспомните. Корабли хичи без всяких ошибок достигали движущихся целей. Это предполагает наличие почти мгновенной связи на астрономических расстояниях, то есть радио-быстрее-света».

— Почему ты мне ничего об этом не говорил? — спросил я.

Он почесал ногу в домашней туфле другой ногой. «Это была только вероятность, Робин, и небольшая, порядка 0.05. Условие достаточное, но не необходимое. Просто до настоящего времени у нас не было данных».

Я мог бы поговорить об этом с Альбертом на пути в Бразилиа. Но я летел коммерческим рейсом — самолет компании недостаточно быстр для таких расстояний, — а я люблю смотреть на Альберта, разговаривая с ним, поэтому время полета я провел в разговорах с Мортоном. И, конечно, с Харриет, которая должна была каждый час, когда я не сплю, давать краткие отчеты о состоянии Эсси.

Даже на сверхзвуковой скорости полет в десять тысяч километров занимает немало времени, и я занялся делами. Мортон получил возможность говорить и старался отговорить меня от встречи с Боувером. «Вы должны серьезно к нему относиться, — завывал он в микрофоне у меня в ухе. — Боувера представляют Анджело, Карпентер и Гатман, а это влиятельные люди, и у них очень хорошие юридические программы».

— Лучше тебя?

Колебания. «Ну… я надеюсь, что нет, Робин».

— Ответь мне, Мортон. Если у Боувера с самого начала не было особых надежд, почему за дело взялись такие влиятельные люди?

Хоть я его не видел, но знал, что сейчас у Мортона отчасти обиженное, отчасти оправдывающееся выражение. Выражение вы-не-юристы-не-в-состоянии-понять. «Оно не так уже безнадежно, Робин. И мы до сих пор вели себя не лучшим образом. Дело принимает более крупные размеры, чем мы первоначально оценивали. Я думаю, они считают, что сумеют найти немало слабых мест в нашей позиции. Думаю также, что они рассчитывают на очень крупный гонорар. Я советовал бы вам самому нащупать слабые места в позиции Боувера и не относиться к нему легкомысленно, Робин. Ваш приятель сенатор Прагглер в комитете надзора. Повидайтесь сначала с ним».

— Я с ним повидаюсь, но не сначала, — ответил я Мортону и отключил его: мы начали снижаться. Я видел огромную башню административного здания Корпорации Врат: оно совершенно закрывало глупое блюдце палаты представителей. В озере отражались яркие жестяные крыши Свободного города. Я прибыл без всякого запаса времени. Меньше чем через час у меня назначено свидание с вдовцом (или мужем, как посмотреть) Триш Боувер, и мне не хотелось заставлять его ждать.

И не пришлось. Я уже сидел за столиком на открытом воздухе в ресторане дворца Бразилиа, когда он подошел. Тощий. Высокий. Лысеющий. Он нервно сел, как будто очень торопился или куда-то опаздывал. Но когда я пригласил его поесть, он целых десять минут изучал меню и кончил тем, что заказал почти все. Свежий пальмовый салат, маленькие пресноводные моллюски с озера, к которому уходят удивительно красивые ряды апельсиновых деревьев. «Это мой любимый отель в Бразилиа, — мягко и гостеприимно сообщил я ему, когда она начал поливать пальмовый салат соусом. — Старый. Но хороший. Вы, вероятно, все тут уже видели?»

— Я восемь лет прожил здесь, мистер Броудхед.

— Понятно. — Я понятия не имел, где живет этот сукин сын, для меня это было лишь имя помехи. Я попытался отыскать общий интерес. — По пути сюда я получил последние изображения с Пищевой фабрики. У группы Хертеров-Холлов все хорошо, они нашли там удивительные вещи. Знаете ли вы, что мы идентифицировали четверых Мертвецов как старателей с Врат?

— Да, мистер Броудхед, я что-то об этом видел на ПВ. Очень интересно.

— Больше того, Боувер. Это может изменить весь мир — не говоря уже о том, что сделать нас ужасно богатыми. — Он кивнул, набив рот салатом. Не очень мне удавалось разговорить его. — Ну, хорошо, — сказал я, — давайте перейдем к делу. Я хочу, чтобы вы отказались от иска.

Он пожевал и проглотил. Нацепив на вилку следующую устрицу, он сказал: «Я это знаю, мистер Броудхед», — и набил рот.

Я отпил вина с сельтерской водой, сказал, сохраняя полный контроль над голосом и манерами: «Мистер Боувер, мне кажется, вы не совсем понимаете, как обстоят дела. Я не хочу вас обидеть. Просто вам не все факты знакомы. Мы оба многое потеряем, если ваш иск сохранит силу. — Я начал разбирать случай, тщательно и осторожно, точно, как советовал Мортон; вмешательство Корпорации Врат, сфера интересов всего человечества, необходимость исполнять судебный запрет, который нельзя сообщить Хертерам-Холлам раньше чем за месяц, а в это время там будут делать, что сочтут нужным, возможность мирной сделки. — Я хочу вам сказать, — продолжал я, — что дело слишком важное. Его нельзя поделить между нами. С нами не станут нянчиться. Конфискуют у обоих».

Он не переставал жевать, слушал. Потом, когда жевать больше было нечего, отпил из своей чашечки и сказал: «Нам нечего обсуждать, мистер Броудхед».

— Конечно, есть что!

— Только если мы оба так считаем, — заметил он, — а я так не считаю. Вы кое в чем ошибаетесь. Речь больше не идет о судебном процессе. Речь идет о решении.

— Решение будет обжаловано…

— Да, конечно. Но на все требуется время. Я не хочу договариваться с вами. Триш заплатила за все это. Поскольку она сама не может защищать свои права, придется делать это мне.

— Но это нам обоим дорого обойдется!

— Возможно. Так говорит и мой адвокат. Он возражал против этой встречи.

— Почему же вы пришли?

Он взглянул на остатки ланча, потом на фонтаны во дворе. Три старателя с Врат сидели на краю блестящего пруда вместе со слегка пьяной стюардессой с «Варига» и бросали крошки печенья золотым рыбкам. Им повезло. «Для меня это приятная перемена, мистер Броудхед», — сказал он.

Из окна своего номера в новой Башне Дворца я видел блестящий на солнце купол собора. Это лучше, чем смотреть на мою юридическую программу на большом служебном мониторе, потому что Мортон грыз меня: «Вы поставили под угрозу все дело, Робин. Мне кажется, вы не понимаете, насколько это важно».

— То же самое я сказал Боуверу.

— Нет, правда, Робин. Не просто «Робин Броудхед, инк.», не просто Корпорация «Врата». Дело входит в компетенцию правительств. И не только подписавших конвенцию о Вратах. Это дело будет рассматриваться в Организации Объединенных Наций.

— Да ну, Мортон! Неужели это возможно?

— Конечно, Робин. Дело, важное для всего человечества. И ваш друг Боувер не улучшает положение. Он требует наложения запрета на ваши личные действия и действия Корпорации, чтобы правильно проводить исследование.

Сукин сын. Он знал это, поедая ланч, за который я заплатил. «Что значит „правильно“? Что я неправильного сделал?»

— Список, Робин? — Он начал загибать пальцы. — Во-первых, вы превысили свои полномочия, предоставив Хертерам-Холлам слишком большую свободу действий, результатом чего явилась, во-вторых, их экспедиция на Небо хичи со всеми вытекающими отсюда последствиями, и, таким образом, в-третьих, вы поставили под угрозу национальные интересы. Больше того, интересы всего человечества.

— Вздор, Мортон.

— Так сказано в его петиции, — кивнул он, — и, да, кое-кого мы сможем убедить, что это вздор. Раньше или позже. А пока действовать может только Корпорация Врат, а не вы.

— Значит, мне нужно поскорее повидаться с сенатором.

— Я избавился от Мортона и попросил Харриет договориться о встрече.

— Сейчас я соединю вас с секретарской программой сенатора, — она улыбнулась и исчезла, сменившись беглым изображением молодой чернокожей женщины. Не очень жизнеподобно, гораздо хуже программ, которые пишет для меня Эсси. Но Прагглер всего лишь сенатор Соединенных Штатов.

— Добрый день, — поздоровалась она. — Сенатор просит передать, что он сегодня в Рио-де-Жанейро по делам комитета. Он будет счастлив встретиться с вами завтра утром в удобное для вас время. Устроит вас десять часов?

— Лучше в девять, — облегченно ответил я. Я несколько беспокоился о том, что Прагглер не связался со мной немедленно. Но у него, должно быть, есть для этого веские основания. — Харриет! — Когда она появилась, я спросил: — Как миссис Броудхед?

— Без изменений, Робин. — Она улыбнулась. — Она не спит, и вы, если хотите, можете поговорить с ней.

— Клянусь твоим маленьким электронным задом, я это сделаю, — ответил я. Она кивнула и исчезла. Харриет очень хорошая программа: она не всегда понимает слова, но принимает положительное или отрицательное решение, руководствуясь тоном голоса. Когда на экране появилась Эсси, я сказал:

— С.Я. Лаврова, ты отлично поработала.

— Конечно, дорогой Робин, — ответила она, прихорашиваясь. Встала и медленно повернулась кругом. — Как и наши врачи, как ты можешь видеть.

И тут я увидел. На ней не было систем поддержания жизни! Никаких трубок! На левом боку повязка, но никаких машин. «Боже, женщина, что произошло?»

— Вероятно, началось выздоровление, — серьезно ответила она. — Но пока это только проба. Врачи только что ушли, я должна выждать шесть часов. Потом меня осмотрят снова.

— Ты здорово выглядишь. — Мы поболтали несколько минут, она рассказывала о врачах, я о Бразилиа, при этом я рассматривал ее пристально, насколько позволяет ПВ-экран. Она все время вставала, потягивалась, наслаждаясь ощущением свободы, но это встревожило меня. — Ты считаешь, что можешь все это делать?

— Мне сказали, что какое-то время я не должна думать о водных лыжах и танцах. Но не все развлечения мне запрещены.

— Эсси, ты похотливая женщина. Мне кажется, у тебя в глазах распутное выражение. Ты достаточно здорова для этого?

— Вполне. Очень хорошо. Ну, может, не очень, — подчеркнула она. — Как будто мы с тобой накануне здорово выпили. Легкая хрупкость. Ну, думаю, ласковый любовник мне не повредит.

— Завтра утром буду дома.

— Ты не будешь дома завтра утром, — твердо возразила она. — Ты вернешься, когда кончишь свое дело в Бразилиа, и ни на одну минуту раньше, мой мальчик, иначе здесь ты не найдешь партнера для своих развратных действий.

Разговор продолжался целых двадцать пять минут, после чего я решил проверить у врача. На это потребовалось время, потому что, когда я позвонил, она как раз возвращалась в Колумбийскую больницу. «Простите, что я вас потороплю, мистер Броудхед, — извинилась она, сбрасывая серый твидовый верхний костюм. — Через десять минут мне нужно показывать студентам, как накладывается шов на нервную ткань».

— Вы обычно называете меня Робин, доктор Лидерман, — сказал я, быстро остывая.

— Да… Робин. Не волнуйтесь. У меня нет плохих новостей. — Разговаривая, она продолжала раздеваться вплоть до бюстгальтера, потом надела операционный халат. Вильма Лидерман прекрасно сложена для своего возраста, но я здесь не для того, чтобы испытывать ее чары.

— Но хороших новостей тоже нет?

— Пока нет. Если вы говорили с Эсси, то знаете, что мы пытаемся обойтись без машин. Нам нужно знать, сколько она сможет без них находиться, и мы узнаем это не раньше, чем через двадцать четыре часа. Я так по крайней мере надеюсь.

— Эсси сказала шесть.

— Шесть до первой проверки, а всего двадцать четыре. Если только никаких дурных признаков не будет и не придется вернуться к машинам немедленно. — Она говорила со мной через плечо, одновременно у маленького умывальника тщательно намыливала руки. Держа мокрые руки перед собой, она подошла ближе к экрану. — Я хочу, чтобы вы не волновались, Робин, — сказала она. — Это обычная процедура. У нее около ста трансплантантов, и мы должны проверить, все ли они закрепились. Я не допустила бы этого, если бы не считала шансы неплохими, Робин.

— Неплохими — мне это не кажется хорошим, Вильма!

— Может, даже лучше, чем «неплохие», но не торопите меня. И не волнуйтесь. Вы регулярно получаете бюллетени, можете в любое время связаться с моей программой — и со мной, если захотите. Хотите вероятность? Два к одному, что все пройдет хорошо. Сто к одному, что произойдет срыв, с которым мы сможем справиться. Теперь мне нужно пересадить половые органы некоей юной леди, которая хотела бы и после этого получать наслаждение.

— Я считаю, что должен вернуться, — сказал я.

— Зачем? Вы ничем не сможете помочь, Робин, будете только мешать. Обещаю, что до вашего возвращения она не умрет. — За ней замигал огонек. — Это мне поют песню, Робин. Поговорим позже.

Бывают времена, когда я нахожусь в центре мира, когда знаю, что могу связаться с любой программой, которую написала для меня моя добрая жена, узнать любой факт, получить любое объяснение, овладеть любым событием.

Но иногда я сижу перед консолью, в голове полно горящих вопросов, а я ничего не могу узнать, потому что не знаю, что спросить.

Бывают времена, когда я полон знаний, существования, дел, когда мгновения несутся, а дни наполнены: и другие времена, когда я плыву в застойной воде в стороне от течения, и мир быстро скользит мимо. Нужно многое сделать. Но я ничего не делаю. Альберт полон новостями с Неба хичи и Пищевой фабрики. Я позволяю ему избавиться от них. Но изображения не вызывают у меня вопросов, даже рябь не поднимается. Когда Альберт закончил излагать свои соображения об устройстве фабрики и о сути Мертвецов, я его отключил. Все это очень интересно, но почему-то совсем не заинтересовало меня. Я приказал Харриет, чтобы обычными делами занялась моя личная программа-подобие и сообщала всем, что если нет чего-то очень срочного, чтобы звонили в другой раз. Сам же я растянулся на лежанке, глядя на странные очертания Бразилиа на фоне неба и желая, чтобы это была кушетка с Пищевой фабрики, связанная с той, кого я люблю.

Хорошо бы это было? Быть способным дотянуться до кого-то далекого, как Вэн дотянулся до всего человечества, чувствовать то же, что другой человек, дать ему почувствовать, что чувствуешь ты. Замечательно для влюбленных!

Тут я вызвал Мортона и приказал ему подумать о возможности запатентовать и использовать кушетку.

Не очень романтичная реакция на романтичную мысль. Трудность заключалась в том, что я не был вполне уверен, с кем хочу быть связанным. Со своей дорогой женой, такой любимой, такой необходимой мне? Или с кем-то, кто гораздо дальше и до кого гораздо труднее добраться?

Я прожил долгий бразильский день, плавал в бассейне, загорал, съел роскошный обед, выпил бутылку вина, потом вызвал Альберта и спросил у него то, что действительно хотел узнать. «Альберт, где сейчас Клара?»

Он помолчал, набивая табак в трубку и хмурясь. «Джель-Клара Мойнлин, — ответил он наконец, — в черной дыре».

— Да. А что это значит?

Он виноватым тоном ответил: «Это трудно сказать. То есть трудно выразить в обычных терминах. И трудно, потому что я на самом деле не знаю. Не хватает данных».

— Постарайся.

— Конечно, Робин. Я сказал бы, что она в секции исследовательского корабля, который находится сразу за горизонтом событий сингулярности, которой вы достигли, то есть… — он небрежно взмахнул рукой, и перед ним появилась доска… — то есть на границе радиуса Шварцшильда.

Он встал, сунул трубку в карман своего мешковатого пиджака, взял кусок мела и написал формулу.

— Дальше этой границы свет не проходит. Вам это может представиться стоячим волновым фронтом, в который упирается свет. За него в черную дыру заглянуть невозможно. И из-за него ничего не может выйти. Символы G и М означают, конечно, гравитацию и массу, а такому опытному старателю, как вы, мне не нужно объяснять, что такое G в квадрате. Из тех данных, что вы привезли с собой, выходит, что данная конкретная дыра достигает шестидесяти километров в диаметре, что означает массу, примерно в десять раз превышающую массу Солнца. Может, я говорю больше, чем вы хотите знать?

— Немного, Альберт, — ответил я, ежась на лежанке. Я сам не знал, что хочу услышать.

— Может, вы хотите узнать, мертва ли она, — сказал он.

— Нет. Не думаю. Там, конечно, масса излучений и Бог знает какие силы разрыва. Но для ее гибели прошло слишком мало времени. Все зависит от ее угловой скорости. Возможно, она еще даже не осознала, что вы исчезли. Замедление времени, понимаете? Это следствие…

— Я понимаю, что такое замедление времени, — прервал я. И на самом деле понимал; у меня было такое ощущение, будто я сам живу в замедлившемся времени. — Мы можем что-нибудь узнать о ней?

— «У черной дыры нет волос», — серьезно процитировал он. — Мы называем это законом Картера-Вернера-Робинсона-Хокинга. Из него следует, что единственная доступная информация о черной дыре — это ее масса, заряд и угловой момент. Больше ничего.

— Если только ты не внутри нее, как она.

— Да, Робби, — согласился он, садясь и снова берясь за трубку. Долгая пауза. Пуф, пуф. Потом: — Робин?

— Да, Альберт.

Он выглядел смущенно, насколько может смущаться голографическая конструкция. «Я был не совсем откровенен с вами, — сказал он. — Из черной дыры может поступать информация. Но это приводит нас к квантовой механике. И ничего хорошего вам не дает. Не для ваших целей».

Мне не хотелось бы, чтобы компьютерная программа рассуждала о моих «целях». Особенно когда я сам в них не уверен. «Расскажи мне об этом!» — приказал я.

— Ну… мы на самом деле знаем очень немного. Это связано с первым принципом Стивена Хокинга. Он указывает, что черная дыра в некотором смысле имеет «температуру» — это особый тип излучения. Некоторые частицы могут убежать. Но не от таких черных дыр, которые интересуют вас, Робби.

— А от каких они могут сбежать?

— Ну, главном образом от маленьких. С массой, скажем, в гору Эверест. Субмикроскопические черные дыры. Не больше ядерной частицы. Они очень горячие, сотни миллиардов Кельвина и выше. Чем они меньше, тем сильнее квантовый туннельный эффект и тем они горячее, поэтому они все уменьшаются и раскаляются, пока не произойдет взрыв. А у больших не так. Там действует противоположная закономерность. Чем черная дыра больше, чем больше она к себе притягивает материи, восполняющей ее массу, и тем труднее проявиться туннельному эффекту и частице вырваться. Дыра, как у Клары, имеет температуру, вероятно, в сто миллионов Кельвина, что на самом деле очень немного, Робин. И все время охлаждается.

— Значит, из такой дыры вырваться невозможно?

— Насколько я знаю, нет, Робин. Это отвечает на ваш вопрос?

— Да, на время, — сказал я и отпустил его. Но на один вопрос я все не получал ответа: почему, говоря о Кларе, он называет меня Робби?

Эсси пишет хорошие программы, но мне начинает казаться, что они накладываются друг на друга. Когда-то у меня была программа, которая время от времени называла меня детскими именами. Но это была психоаналитическая программа. Я напомнил себе, что нужно поговорить с Эсси, чтобы она внесла изменения в программы, потому что сейчас мне услуги Зигфрида фон Аналитика совсем не нужны.

Временный кабинет сенатора Прагглера размещался не в башне Корпорации, а на 26 этаже здания магистратуры. Знак вежливости со стороны бразильского конгресса по отношению к коллеге; лестный знак: кабинет всего на два этажа ниже крыши. Встав на рассвете, я тем не менее на несколько минут опоздал. Я провел время, бродя по утреннему городу. Нырял под мосты подземки, выходил на стоянках, блуждал без всякой цели. Я все еще находился в замедленном времени.

Но Прагглер, энергичный и улыбающийся, вырвал меня из него. «Замечательные новости, Робин! — воскликнул он, вводя меня в кабинет и заказывая кофе. — Боже! Как глупы мы были!»

На мгновение я подумал, что Боувер отозвал свой иск. Это показывает, насколько я был глуп: он говорил о последней передаче с Пищевой фабрики. Так долго разыскиваемые книги хичи оказались всем известными молитвенными веерами. «Я думал, вы об этом уже знаете», — извинился он, закончив свой рассказ.

— Я прогуливался, — ответил я. Неприятно слушать от другого нечто такое важное о моем собственном предприятии. Но я быстро пришел в себя. «Мне кажется, сенатор, — сказал я, — что это хорошее основание для отмены судебного запрета».

Он улыбнулся. «Знаете, я так и думал, что это придет вам в голову. Как вы себе это представляете?»

— Ну, мне это кажется ясным. Какова главная цель экспедиции? Знания о хичи. И теперь мы узнаем, что окружены этими знаниями, их нужно только подобрать.

Он нахмурился. «Мы еще не знаем, как декодировать эти проклятые штуки».

— Узнаем. Теперь, когда мы знаем, что это такое, разберемся. Мы получили откровение. Остальное — работа специалистов. Мы должны… — я смолк на середине фразы. Я уже хотел сказать, что сейчас надо скупать все имеющиеся на рынке молитвенные веера, но идея слишком хороша, чтобы делиться ею даже с другом. Я переключился. — Мы должны быстро получить результаты. Теперь экспедиция Хертеров-Холлов — не единственная важная проблема, поэтому рассуждения о национальных интересах утрачивают свой вес.

Он принял у секретарши чашку кофе, секретарша живая, не похожая на его программу, и пожал плечами. «Это аргумент. Я выскажу его комитету».

— Я надеялся, вы сделаете больше, сенатор.

— Если вы имеете в виду вообще снятие этого вопроса, то на это у меня нет власти. Я всего лишь председатель комитета. На один месяц. Конечно, я дома могу поднять бурю в сенате, и, может, я так и поступлю, но у всего есть пределы.

— А что будет делать комитет? Поддержит требование Боувера?

Он колебался. «Думаю, дело обстоит хуже. Речь идет вообще об изъятии у вас экспедиции. Тогда останется Корпорация Врат. Но этим займутся державы-учредители. Разумеется, в конечном счете вы получите компенсацию…»

Я со стуком поставил чашку на блюдце. «К черту компенсацию! Вы думаете, я все это затеял из-за денег?»

Прагглер — мой близкий друг. Я знаю, что нравлюсь ему, думаю даже, что он мне верит, но на его лице не было дружеского выражения, когда он ответил: «Иногда меня удивляет, почему вы в этом участвуете, Робин. — Некоторое время он без всякого выражения смотрел на меня. Я знал, что он знает о Кларе, знал, что он несколько раз был гостем за столом Эсси в Таппане. — Примите сочувствие по поводу болезни вашей жены, — сказал он. — Надеюсь, она скоро поправится».

Я ненадолго задержался в его приемной, чтобы связаться с Харриет и передать ей зашифрованный приказ отдать распоряжение моим людям скупать все молитвенные веера. У нее был для меня миллион сообщений, но я выслушал только одно: Эсси провела спокойную ночь и через час встречается с врачами. Для остального у меня не было времени: нужно было кое-что предпринять.

Не так легко поймать такси у бразильского конгресса: швейцары выполняют приказы и отлично разбираются в субординации. Мне пришлось пройти немного вдоль квартала, чтобы остановить машину. Когда я назвал шоферу адрес, он заставил меня дважды повторить его, а потом даже написать. И не из-за моего плохого португальского. Он не хотел ехать в Свободный город.

Мы проехали мимо старого собора, мимо огромной башни Корпорации Врат по переполненному бульвару на обширную эспланаду. Целых два километра ехали мы по пустому пространству. Это зеленая зона, санитарный кордон, воздвигнутый бразильцами вокруг своей столицы. За ним начинался город лачуг. Как только мы там оказались, я поднял окна. Я вырос на пищевых шахтах Вайоминга и привык к двадцатичетырехчасовой вони. Но это было нечто особое. Не запах нефти. Вонь открытых уборных и гниющего мусора; здесь живут два миллиона человек без водопровода. Лачуги сооружались вначале, чтобы было где ночевать строителям, которые строили прекрасный город сновидений. Предполагалось, что они исчезнут с окончанием строительства. Города лачуг никогда не исчезают. Они только становятся узаконенными.

Шофер почти километр вел машину по узким переулкам, бормоча про себя, все время продвигаясь почти шагом. С нашего пути медленно уходили козы и люди. Детишки бежали рядом, что-то выкрикивая. Я заставил шофера доехать до самого места и пойти поискать дом сеньора Хансона Боувера, но тут и сам увидел Боувера. Он сидел на ступеньках старого ржавого передвижного автодома. Как только я расплатился, шофер попятил машину и уехал гораздо быстрее, чем приехал; и ругался он уже вслух.

Боувер не встал, когда я направился к нему. Он жевал что-то вроде булочки и не прекратил своего занятия. Просто смотрел на меня.

По стандартам своего района он жил в поместье. В этих старых трейлерах две или три комнатки, а у него возле дома была даже полоска зелени. Голова у Боувера лысая и загорелая, на нем грязные рабочие брюки и футболка с надписью на португальском, которую я не понял, тоже грязная. Он проглотил и сказал: «Я пригласил бы вас к ланчу, Броудхед, но я только что съел его».

— Я не хочу есть. Хочу договориться. Я отдам вам пятьдесят процентов своих вложений в экспедицию плюс миллион долларов наличными, если вы отзовете свой иск.

Он легко погладил себя по лысине. Мне показалось странным, что он так быстро загорел, потому что вчера я загара не заметил, но тут я подумал, что и лысины вчера не заметил тоже. Он надевал парик. И вообще оделся для встречи с представителем высшего общества. Неважно. Мне не нравились его манеры и не нравилась все растущая вокруг нас аудитория. «Можем поговорить внутри?» — спросил я.

Он не ответил. Просто сунул в рот последний кусок булочки и пожевал, глядя на меня.

С меня было достаточно. Я протиснулся мимо него и поднялся по лестнице в дом.

Мне в нос сразу ударила страшная вонь, хуже, чем снаружи, гораздо хуже. Три стены комнаты были заняты клетками с кроликами. Я обонял запах кроличьего помета, многих килограммов его. И не только кроличьего. На руках у тощей молодой женщины был ребенок в грязных пеленках. Нет, не женщины, девочки. Ей, должно быть, не больше пятнадцати. Она с тревогой посмотрела на меня, не переставая качать малыша.

Вот это преданный вдовец у гробницы своей жены! Я не мог сдержаться. Громко расхохотался.

Оказывается, не такая уж была хорошая мысль — заходить в этот дом. Боувер вошел за мной, плотно закрыл дверь, и вонь усилилась.

Теперь он выглядел не пассивно, а сердито. «Я вижу, вы не одобряете мой образ жизни», — сказал он.

Я пожал плечами. «Я здесь не для разговоров о вашей сексуальной жизни».

— Нет. И у вас нет на это права. Вы все равно не поймете.

Я старался повернуть разговор в нужном направлении. «Боувер, — сказал я, — я сделал вам предложение лучше, чем вы получите в суде, и гораздо лучше, чем вы вообще можете надеяться. Пожалуйста, примите его, чтобы я мог продолжать заниматься своими делами».

Он не ответил мне прямо, только что-то сказал девочке по-португальски. Она молча встала, завернула ребенка в тряпку и вышла на лестницу, закрыв за собой дверь. Боувер сказал, будто не слышал моих слов: «Триш отсутствует больше восьми лет, мистер Броудхед. Я по-прежнему люблю ее. Но у меня только одна жизнь, и я знаю, какова вероятность возвращения Триш».

— Если мы сумеем разгадать загадку двигателей хичи, мы сможем отыскать Триш, — сказал я. Но не стал продолжать: он становился все враждебнее и смотрел на меня так, будто я пытаюсь его обмануть. Я сказал: — Миллион долларов, Боувер. Сегодня же сможете выбраться отсюда. Навсегда. С вашей женщиной, и ребенком, и кроликами. Получите на всех Полную медицину. Перед ребенком откроется будущее.

— Я вам сказал, что вы не поймете, Броудхед.

Я сдержался и сказал только: «Тогда помогите мне понять. Скажите, чего я не знаю».

Он снял со стула, на котором сидела девочка, несколько грязных пеленок. На мгновение мне показалось, что он вспомнил о гостеприимстве, но он сел сам и сказал: «Броудхед, я восемь лет живу на пособие. Пособие от бразильского правительства. Если бы мы не выращивали кроликов, у нас не было бы мяса. Если бы не продавали шкурки, мне нечем было бы заплатить за автобус, чтобы поехать к вам на ланч или добраться до конторы моих юристов. Миллион долларов не заплатит мне за это или за Триш».

Я по-прежнему старался сдерживаться, но вонь донимала меня, его отношение тоже. Я изменил тактику. «Разве вы не сочувствуете своим соседям, Боувер? Не хотите им помочь? Мы навсегда покончим с нищетой, Боувер, с помощью технологии хичи. Много пищи для всех. Хорошие квартиры!»

Он терпеливо ответил: «Вы не хуже меня знаете, что достижения технологии хичи не доходят до лачуг. Они делают богатых, как вы, еще богаче. Когда-нибудь, может, это и произойдет, но когда? Моим соседям это уже будет безразлично».

— Да! Если я смогу ускорить, я это сделаю!

Он рассудительно кивнул. «Вы говорите, что сделаете это. Я знаю, что сделал бы я, если бы имел возможность. Почему я должен вам верить?»

— Потому что я вам даю слово, глупец! Зачем, по-вашему, я с вами пытаюсь договориться?

Он откинулся и взглянул на меня. «А что касается этого, — сказал он, — то да, я знаю, почему вы так торопитесь. Это не имеет никакого отношения ни к моим соседям, ни ко мне. Мои юристы тщательно собрали все данные, и я знаю о вашей девушке с Врат, Броудхед».

Тут я сдержаться не смог. Взорвался: «Если вы это знаете, — заорал я, — то знаете и то, что я хочу вытащить ее оттуда, куда сам отправил! И скажу вам, Боувер, я вам не позволю мне мешать!»

Лицо у него вдруг покраснело, как лысина. «А что думает об этом ваша жена?» — спросил он язвительно.

— Спросите ее сами. Если она переживет перебранку с вами. Будьте вы прокляты, Боувер! Я уходу. Как мне найти такси? — Он в ответ только улыбнулся. Злорадно. Я пронесся мимо женщины на ступеньках, не оглядываясь.

К тому времени как я добрался до отеля, я знал, чему он улыбался. Мне объяснило это двухчасовое ожидание автобуса на остановке рядом с открытой уборной. Не буду даже говорить о том, что это была за езда в автобусе. Мне приходилось ездить и хуже, но не после возвращения с Врат. В вестибюле отеля было много народу, и все странно смотрели на меня, когда я шел по нему. Конечно, они знали, кто я такой. Все знают о Хертерах-Холлах, и моя фотография передавалась на ПВ вместе с ними. Не сомневаюсь, что выглядел я странно; потный и сердитый.

Когда я ввалился в свой номер, консоль была полна разноцветных огней. Прежде всего я направился в ванну, через плечо, сквозь открытую дверь крикнул: «Харриет! Задержи на минуту все сообщения и дай мне Мортона. Я не хочу отвечать, мне нужно только отдать приказ». — В углу экрана появилось маленькое лицо Мортона: выглядел он обеспокоенно, но готов был слушать. — Мортон, я только что виделся с Боувером. Я сказал ему все, что смог придумать, и это ничего не дало, поэтому мне нужны частные детективы. Я хочу просветить всю его жизнь, как это никогда не делалось раньше. Сукин сын где-нибудь да споткнулся. Я хочу его шантажировать. Даже если обнаружится десятилетней давности штраф за нарушение парковки, я хочу добиться его выдачи за это. Действуй немедленно. — Он молча кивнул, но не исчез. Это значило, что он уже занялся делом, но хочет что-то сказать, если я разрешу. Над ним виднелось большое лицо Харриет. Она ждала, пока истечет минута отсрочки. Я вернулся в комнату и сказал: — Ладно, Харриет, давай. По степени важности и по одному за раз.

— Да, Робин, но… — она заколебалась, делая быструю оценку. — Есть два срочных вызова, Робин. Первый. Альберт Эйнштейн хочет обсудить с вами захват группы Хертеров-Холлов, по-видимому, хичи.

— Захват? Какого дьявола ты… — я замолчал: очевидно, она не могла мне сообщить, потому что я весь день был недосягаем. Она не стала ждать, пока я закончу, и продолжала;

— Однако я думаю, вы предпочтете вначале услышать сообщение доктора Лидерман, Робин. Я уже связалась с ней, и она готова поговорить с вами немедленно, не в записи.

Это меня остановило.

— Давай, — сказал я. И понял, что от личного сообщения — даже не в записи — Вильмы Лидерман мне ждать хорошего нечего. — В чем дело? — спросил я, как только она появилась.

На ней было вечернее платье, на плече орхидея; впервые я видел ее такой после нашего венчания. «Не паникуйте, Робин, — сказала она, — но у Эсси рецидив. Она снова на полной машинной поддержке».

— Что?

— Ну, дело не так плохо, как звучит. Она не спит, в сознании, не испытывает боли, состояние ее стабильное. Мы можем держать ее так бесконечно…

— Переходите к «но»!

— Но у нее отторжение почки, и ткани вокруг не регенерируют. Ей понадобится много новых трансплантантов. Примерно два часа назад отказала система мочеиспускания, теперь производится искусственный диализ. Но это еще не самое плохое. У нее так много новых органов и кусков по всему телу, что вся её иммунная система не выдержала. Нам придется всюду отыскивать подходящие для замены ткани, и все равно понадобится долго подавлять иммунитет, чтобы не было отторжения.

— Вздор! Прямо как в средние века!

Она кивнула.

— Обычно мы подбираем очень точную замену, но не для Эсси. Не в этот раз. Прежде всего, у нее очень редкий тип крови, вы знаете. Она русская, и ее тип в этой части света встречается очень редко…

— Ради Бога, добудьте в Петербурге!

— Я как раз собиралась сказать, что мы проверяем банки тканей по всему миру. Подберем близкие. Очень близкие. Но все равно сохраняется определенный риск.

Я внимательно посмотрел на нее, вслушиваясь в тон ее голоса. «Риск не точно подобрать? — Она мягко покачала головой. — Вы хотите сказать, риск — умереть! Я вам не верю! Для чего тогда Полная медицина?»

— Робин, она уже умерла от этого, вы знаете. Мы ее оживили. Есть пределы шока, который она выдержит.

— Тогда к дьяволу операцию! Вы сказали, у нее стабильное положение!

Вильма взглянула на свои сжатые руки, потом снова на меня. «Она пациент, Робин, а не вы».

— Что это должно значить?

— Это ее решение. Она уже решила, что не хочет вечно быть привязанной к машинам. Завтра утром новая операция.

Я сидел, глядя на опустевший экран, долго сидел, уже давно исчезла Вильма, появилась моя секретарша, терпеливо ожидая приказов. «Харриет, — сказал я наконец, — я хочу ночью лететь домой».

— Да, Робин, — ответила она. — Я уже заказала вам билет. Прямого рейса нет, вам придется пересаживаться в Каракасе и в Нью-Йорке будете около пяти утра. Операция назначена на восемь.

— Спасибо. — Она продолжала молча ждать. Внизу в правом углу виднелось лицо Мортона, крошечное и упрекающее. Он молчал, но время от времени прочищал горло или глотал, чтобы напомнить мне, что ждет. — Мортон, — сказал я, — разве я не велел тебе исчезнуть?

— Я не могу сделать это, Робин. У меня неразрешимая проблема. Вы дали приказ относительно мистера Боувера…

— Да. Если не могу так с ним справиться, то, может, просто убью.

— Вы можете не беспокоиться, — торопливо ответил Мортон. — Для вас сообщение от его адвоката. Он решил принять ваше предложение.

Я смотрел на него, разинув глаза и рот. «Я тоже не понимаю, Робин, не понимают и его адвокаты, — быстро сказал Мортон. — Они очень расстроены. Но есть личная записка вам, может, она что-нибудь объяснит».

— Что за записка.

— Цитирую: «Может быть, он все-таки поймет». Конец цитаты.

В моей путаной жизни, которая вдруг неожиданно стала сложной, было много трудных дней, но этот оказался особым. Я забрался в горячую ванну и полежал в ней полчаса, пытаясь совершенно опустошить мозг. Ничего не вышло.

До самолета у меня оставалось три часа. Я не знал, что мне с ними сделать. Вообще-то дела у меня были: Харриет пыталась привлечь мое внимание; Мортон хочет подтвердить контракт с Боувером, Альберт — обсудить биоанализ отходов хичи, подобранных кем-то, все хотят говорить со мной обо всем. Я ничего этого не хотел. Я застрял в своем растянувшемся времени, глядя, как мир проносится мимо. Но и он не проносился, он полз. Хорошо, что Боувер решил, будто я понимаю. Хорошо бы также он объяснил, что именно я понимаю.

Спустя какое-то время я набрался достаточно энергии, чтобы позволить Харриет передать мне самые настоятельные дела, требовавшие немедленных решений, и я принимал эти решения; после этого, держа в руках молоко и крекеры, прослушал сводку новостей. В основном говорили о захвате Хертеров-Холлов: обо всем этом я мог узнать у Альберта больше, чем по ПВ.

Тут я вспомнил, что Альберт хотел поговорить со мной, и почувствовал, что у меня есть цель в жизни. У меня есть на кого орать. «Придурок! — рявкнул я, как только он материализовался. — Магнитным записям уже больше ста лет. Почему ты не мог прочесть их?»

Он спокойно смотрел на меня из-под своих густых седых бровей. «Вы имеете в виду так называемые „молитвенные веера“, не так ли, Робин? Конечно, мы пытались их прочесть, много раз. Мы даже подозревали, что тут какой-то тип синергизма, и поэтому испытывали разные виды магнитных полей: постоянные и осциллирующие, осциллирующие с разной скоростью. Мы испробовали одновременно даже микроволновое излучение, но, как выяснилось, неправильного типа…»

Я был по-прежнему разъярен, но не настолько, чтобы не заметить его намека.

— Ты хочешь сказать, что есть правильный тип?

— Конечно, Робин, — улыбнулся он. — Получив запись приборов Хертеров-Холлов, мы ее просто продублировали. Та самая микроволновая радиация, что пронизывает Пищевую фабрику, поток в несколько микроватт эллиптически поляризованного микроизлучения в миллион ангстрем. И тут же получили сигнал.

— Чертовски замечательно, Альберт! И что же это вам дало?

— Ну, — сказал он, снова набивая трубку, — пока немного. Запись голографическая, сжатая во времени. Мы получили тучу обрывочных символов, прочесть которые не можем. Это язык хичи. Но теперь это просто криптография, так сказать. И нам нужен только Розеттский камень.

— И долго ждать?

Он пожал плечами, развел руки и померцал.

Я немного подумал. «Ну, ладно, пока оставим это. Теперь другое. Я хочу, чтобы все данные об этом: частота микроволн, схемы — все было сообщено моей юридической программе. Все, что можно запатентовать, должно быть запатентовано».

— Конечно, Робин. Гм. Хотите послушать о Мертвецах?

— А что о Мертвецах?

— Ну, — сказал он, — не все они люди, Робин. В этих записях встречаются любопытные маленькие сознания. Мне кажется, именно их вы называете Древними.

У меня поползли мурашки по коже. «Хичи?»

— Нет, нет, Робин! Почти человеческие. Но не совсем. Плохо владеют языком, особенно самые ранние записи, и вы даже представить себе не можете, сколько требуется компьютерного времени, чтобы проанализировать и понять смысл этих записей.

— Боже! Эсси будет захвачена, когда…

Я остановился. На мгновение я забыл об Эсси.

— Что ж, — сказал я, — это… интересно. Что еще?

Но на самом деле мне уже не было интересно. Я использовал свои последние запасы адреналина, больше не было.

Я прослушал остальные его сообщения, но большинство просто пропустил мимо ушей. Стало известно, что захвачены три члена группы Хертеров-Холлов. Хичи привели их в веретенообразное помещение, где находится какая-то старая машина. Камеры ничего интересного не показывали. Мертвецы сошли с ума, ничего разумного от них добиться не удавалось. Местонахождение Пола Холла неизвестно: возможно, он еще на свободе. Возможно, жив. Тонкая линия связи между Мертвецами и Пищевой фабрикой еще действует, но неясно, надолго ли ее хватит. Органическая химия тканей хичи оказалась поразительной: она больше похожа на человеческую биохимию, чем можно было полагать. Я выслушал все это, продолжать не просил и стал смотреть коммерческое ПВ. Два комика обменивались смешными репликами. К несчастью, на португальском. Впрочем неважно. Мне нужно было потратить еще час, и я продолжал смотреть. Я восхищался прекрасной кариокой девушкой с фруктовым салатом в волосах, с которой комики время от времени стаскивали части скромного туалета.

Мое внимание привлек красный сигнал Харриет.

Прежде чем я собрался ответить, картинка исчезла с экрана и мужской голос что-то сказал по-португальски. Я ни слова не понял, но узнал тут же появившееся изображение.

Это была Пищевая фабрика, снятая Хертерами-Холлами, когда они подлетали к ней. В короткой фразе диктора звучали слова «Питер Хертер».

Может быть.

Да, на самом деле.

Изображение не изменилось, но послышался голос, голос старого Хертера, гневный и твердый. «Это сообщение, — произнес голос, — должно быть немедленно передано по всем каналам связи. Это двухчасовое предупреждение. Через два часа я произведу минутный приступ лихорадки, для чего лягу на кушетку и вызову необходимые… гм… проекции. Предлагаю всем принять меры предосторожности. Если вы этого не сделаете, ответственность на вас, не на мне. — Он помолчал недолго и продолжил: — Помните, у вас два часа с этого момента. Не больше. После приступа я снова выступлю, расскажу о причинах и что требую в качестве своего законного права, если вы не хотите, чтобы приступы продолжались. Два часа. Начинаются… сейчас».

Голос смолк.

Снова появился диктор, испуганный, он что-то лихорадочно говорил по-португальски. Неважно, что я не понимал ни слова.

Я очень хорошо понял, что сказал Питер Хертер. Он восстановил кушетку для сновидений и собирался воспользоваться ею. Не по невежеству, как Вэн. Не для быстрого эксперимента, как эта девочка, Джанин. Он собирался воспользоваться ею как оружием. В его руках оказался пистолет, нацеленный в голову человечества.

Моей первой мыслью было: все со сделкой с Боувером. Теперь все возьмет в свои руки Корпорация Врат, и я не могу ее в этом обвинить.

10. Древнейший

Древнейший медленно пробуждался, по одному оживляя свои органы.

Вначале ожили пьезофонические внешние рецепторы. Их можно назвать «ушами». Они всегда включены в том смысле, что звуки всегда достигают их. Колебания воздуха воспринимаются кристаллами, и если возбуждение соответствует тем звукам, которыми Древнейшего называют его дети, импульс передается дальше и активизирует то, что можно назвать периферической нервной системой.

В этот момент Древнейший еще не проснулся, но знает, что его будят. Оживают его подлинные уши, внутренние, те, что анализируют и интерпретируют звуки. Познавательные цепи исследуют сигналы. Древнейший слышит голоса своих детей и понимает, что они говорят. Но слышит небрежно и невнимательно, как спящий слышит жужжание мухи. Он еще не «раскрыл глаза».

На этой стадии принимается решение. Если причина вмешательства кажется серьезной, Древнейший возбуждает остальные свои цепи. Если нет — нет. Человек тоже может проснуться лишь настолько, чтобы отмахнуться от мухи. Когда Древнейший считает недостойной причину своего пробуждения, он обычно «отмахивается» от своих детей. Его нелегко разбудить. Но если он все же решит проснуться, чтобы действовать или наказать помешавших его сну, Древнейший активирует главную внешнюю оптику, а вместе с ней целую систему информационно-процессорных систем и оперативную память. Тогда он просыпается полностью, как человек, после сна глядящий на потолок.

Внутренние часы Древнейшего подсказали ему, что на этот раз сон был совсем коротким. Меньше десяти лет. Если только нет очень серьезной причины для этого, от кого-то нужно будет «отмахнуться».

К этому времени Древнейший полностью осознавал свое окружение. Внутренняя телеметрия получала доклады о состоянии всех, даже самых отдаленных сенсоров, всех десяти миллионов тонн массы, в которой живут он и его дети. Сотни вводов информации действовали в оперативной памяти: разбудившие его слова; изображение трех пленников, которых подвели к нему его дети; небольшая поломка в секции 4700 А; необычное оживление среди записанных разумов; температура; инвентари; направление движения и энергия двигателей. Если необходимо, подключится долговременная память, все еще спящая.

Перед ним стоял самый мудрый из его детей, по его коже между редкими прядями волос на щеках и шее текли ручейки пота. Древнейший увидел, что это новый вождь, ниже и моложе того, который был десять лет назад, но на нем ожерелье из свитков для чтения, которое символизирует его пост. Он ждет решения. Древнейший повернул к нему свои основные внешние линзы и приказал говорить. «Мы захватили незнакомцев и привели их к тебе, — сказал вождь и с дрожью добавил: — Правильно ли мы поступили?»

Древнейший обратил свое внимание на пленников. Один из них не чужак, это щенок, которого он позволил родить пятнадцать лет назад, теперь он почти взрослый. Остальные двое, однако, чужаки, и обе самки. Тут есть над чем подумать. Когда раньше появлялись чужаки, он не воспользовался возможностью произвести новое племя, пока не было уже поздно. А потом они перестали появляться.

Это упущенный шанс, а на основании своего прошлого опыта Древнейший не должен был его упускать. Древнейший сознавал, что за последние несколько тысяч лет его способность принимать решения несколько ухудшилась, его мнения больше не являются уверенными. Он рассуждает медленнее. Допускает ошибки. Древнейший не знал, каково будет его личное наказание за эти ошибки и не хотел знать.

Он начал принимать решения. Обратился к долговременной памяти за прецедентами и перспективами и обнаружил, что перед ним несколько альтернативных возможностей. Он активировал подвижные эффекторы. Его большое металлическое тело приподнялось и двинулось мимо вождя, к помещению, где содержались чужаки. Он услышал удивленные возгласы своих детей, мимо которых двигался. Все были удивлены. Некоторые молодые никогда не видели, чтобы он двигался, и пришли в ужас. «Вы хорошо поступили», — рассудил он и услышал общий вздох облегчения.

Из-за своего размера Древнейший не мог войти в помещение, но длинными эффекторами из мягкого металла он коснулся пленников. Его не интересовало, что они кричали и бились. Интересовало только их физическое состояние. Оно оказалось удовлетворительным: двое, включая самца, еще совсем молоды и потому пригодны к многолетнему использованию. Как бы он ни решил их использовать. И все как будто здоровы.

Что касается общения с ними, помехой служило то обстоятельство, что их крики и проклятия произносились на одном из неприятных языков, которыми пользовались и их предшественники. Древнейший не понимал их. Впрочем это преодолимо: он всегда может говорить с ними через записанные сознания их предшественников. Даже его собственные дети вырабатывали свой язык, и он не смог бы разговаривать с ними, если бы каждые десять поколений не записывал одного-двух, чтобы использовать их сознания в качестве переводчиков. Больше ни для чего их использовать было нельзя: к сожалению, дети Древнейшего во многих отношениях бесполезны. Так что проблему решить можно. Тем временем факты благоприятны. Факт: образцы в хорошем состоянии. Факт: они явно разумны, пользуются инструментами, даже технологичны. Факт: они принадлежат ему, и он может использовать их.

— Кормите их. Охраняйте их. Ждите дальнейших инструкций, — приказал он толпившимся вокруг детям. И втянул внешние рецепторы, чтобы поразмыслить, как использовать пришельцев для продвижения к центральной цели своей очень длинной жизни.

Как записанная в машине личность, Древнейший мог рассчитывать на очень долгую жизнь — несколько тысяч лет. Но этого недостаточно, чтобы осуществить его планы. Он продлил эту жизнь, растянул ее. В пассивном состоянии он почти не старел. Большую часть времени он проводил с отключенной энергией, неподвижный. Он не отдыхал в такие периоды, даже не спал. Всего лишь ждал, а дети его проживали свои жизни и исполняли его волю, а снаружи медленно развивались астрофизические события.

Время от времени он просыпался по сигналу своих внутренних часов, чтобы проверять, поправлять и пересматривать. Иногда его будили дети. Им было приказано делать это в случае необходимости, и очень часто (впрочем не по масштабам их жизни) такая необходимость возникала.

Когда-то Древнейший был существом из плоти и крови, таким же животным, как его нынешние дети и пленники, которых они привели. Время это было очень коротким, легким сном между освобождением из потного напряженного лона матери и тем моментом, когда он, полный ужаса, беспомощно лежал, а иглы вливали в кровь забвение и вращающиеся ножи начали трепанировать его череп. Когда хотел, он мог очень отчетливо вспомнить это время. Он мог вспомнить все и в своей короткой жизни, и в долгой, последовавшей за ней псевдожизни, конечно, если знаешь, где в огромных запасах хранятся эти воспоминания. А вот это он не всегда мог вспомнить. Слишком много запасено.

У Древнейшего не было ясного представления ни о количестве записанных воспоминания, ни о точном времени. И даже об окружении. Место, где живет он и его дети, — «Здесь». Другое место, которое играет такую важную роль в его мыслях, — «Там». Вся вселенная — просто «Все остальное», и его не интересовало точное расположение в этом остальном. Откуда явились эти пришельцы? Откуда-то из остального. Неважно, откуда точно. Где находится источник пищи, который часто посещал мальчик? Тоже где-то в остальном. Откуда пришел его народ за долгие века до того, как родился он сам? Неважно. «Здесь» существует очень-очень давно, давно даже для Древнейшего. «Здесь» было построено, оборудовано и отправлено в пространство и с тех пор плывет по нему. «Здесь» видело множество рождений и смертей — почти пять миллионов, хотя никогда на нем одновременно не жило больше нескольких сот существ, и редко больше нескольких десятков. Все это время в «Здесь» происходили медленные изменения. Новорожденные становились больше, мягче, толще и все беспомощнее. Взрослые — выше, медлительнее, менее волосаты. Бывали в «Здесь» и быстрые изменения. В такие времена дети должны были будить Древнейшего.

Иногда изменения были политическими, и «Здесь» испытало тысячи политических систем. Бывали периоды в одно-два поколения, иногда в целые столетия, когда господствовала чувственная и гедонистическая культура, бывали периоды жестокого пуританства: когда индивидуальность становилась деспотом или божеством и когда никто не поднимался над средним уровнем. Демократических республик, подобным земным, никогда не было: «Здесь» недостаточно велико для представительного правительства, и только один раз — расово стратифицированное общество. (Оно закончилось тем, что угнетенные серые поднялись против господствовавших шоколадных и всех их перебили). «Здесь» знала множество идеологий, разные варианты морали, но только одну религию — по крайней мере в последние тысячелетия. Только для одной религии есть место, когда бог находится рядом со своими детьми всю их жизнь и просыпается по своему желанию наказывать и награждать.

Много эпох на «Здесь» вообще не было цивилизации, только полуразумные существа, подвергавшиеся медленным изменениям, которые должны были сделать их разумными. Процессы развивались. Только медленно. Прошло сто тысяч лет, прежде чем у них выработалось понятие письма, почти миллион лет до того, как родилось существо, достаточно разумное, чтобы выполнять задание. Этим существом оказался Древнейший. И с тех пор ни одного больше.

Это тоже неудача, Древнейший знал. Что-то не получилось. Может, он ошибся?

Но ведь он старался! Он всегда, а особенно в первые века своей машинной жизни был умен и осторожен в руководстве всеми поступками своих детей, когда они поступали неправильно, он наказывал. Когда поступали хорошо, награждал. И всегда заботился об их нуждах.

Но, может, именно в этом он ошибался. Было время, давным-давно, когда он проснулся от ужасной «боли» в металлическом корпусе, в котором он жил. Это не физическая боль: сенсоры докладывали о восполнимом механическом разрушении. Но ощущение было очень тревожное. Дети в ужасе собрались вокруг него, все кричали и показывали ему изрубленное тело молодой самки. «Она сошла с ума! — кричали они. — Она хотела уничтожить тебя!»

Быстрая проверка систем показала, что ущерб невелик. Какая-то взрывчатка, уничтожены несколько рецепторов, небольшие нарушения контрольной сети, ничего такого, что нельзя было бы восстановить. Он спросил, почему она так поступила. Отвечали они неохотно, в ужасе, но отвечали: «Она хотела, чтобы мы уничтожили тебя. Говорила, что ты приносишь нам вред, что с тобой мы не можем расти. Просим прощения! Мы знаем, что поступили плохо, не убив ее раньше!»

— Вы поступили неправильно, — рассудительно ответил Древнейший, — но не по этой причине. Если среди вас снова появится такая личность, будите меня немедленно. Если необходимо, свяжите. Но не убивайте.

А потом — через несколько столетий? Ему это казалось одним мгновением. Наступило время, когда они не разбудили его вовремя. Больше десяти поколений не исполнялись законы, репродуктивный бюджет не соблюдался, и общее количество живых детей сократилось до четырех, только тогда они осмелились рискнуть его неудовольствием и разбудили его. Ну, они испытали это недовольство. Его планы были под угрозой краха, потому что среди этих четверых была только одна самка, да и та почти в конце детородного периода. Он потратил больше десяти лет жизни, просыпаясь каждые несколько месяцев, наказывая, воспитывая — беспокоясь. С помощью биологических знаний, нашедшихся в его запасах, он добился, чтобы два ребенка тоже были самками. Заморозив сперму пришедших в ужас самцов, он сумел сохранить разнообразие наследственных признаков. Но конец был близок. А кое-что было потеряно навсегда. Больше никогда не рождались его возможные убийцы. Если бы только они появились! Больше подобных ему не было.

Древнейший понял, что надеяться на это от своих детей он не может. Если бы это могло случиться, уже случилось бы. Для этого было достаточно времени. Десять тысяч поколений его детей родилось и умерло за четверть миллиона лет.

Когда Древнейший снова шевельнулся, все его дети вскочили. Они знали, что он начнет действовать. Какими будут его действия, они не знали.

— Ремонтный механизм в коридоре 4700 А должен быть заменен. Этим займутся три механика. — Среди семидесяти пяти взрослых послышался облегченный вздох: первым всегда шло наказание, и раз он не наказывал сразу, то и не будет. На этот раз. Три механика, на которых указал вождь, радовались меньше: их ожидало несколько дней тяжелой работы, нужно установить в зеленом коридоре новую машину, а старую принести для ремонта сюда. Но по крайней мере у них была причина уйти от ужасного присутствия Древнейшего. Они немедленно воспользовались ею.

— Пришелец самец и старшая самка должны содержаться вместе, — продолжал Древнейший. Нужно начать процесс размножения со старшей самки. — Жив ли кто-нибудь, у кого есть опыт обращения с связным устройством? — Трое его детей неохотно выступили вперед. — Жив ли кто-нибудь с опытом подготовки к записи?

— Я готовил две последние записи, — сказал вождь. — Живы и те, кто мне помогал.

— Проследите, чтобы это умение сохранялось, — приказал Древнейший. — Если один из вас будет умирать, он должен быть подготовлен остальными, и должен быть обучен новый. — Так будет удобней. Если это искусство умрет — а жизнь этих существ так коротка, что многие навыки умирают, пока он спит с отключенной энергией, — придется некоторым из них попрактиковаться в хирургии мозга на других; он может решить, что сознание пришельцев следует записать. Он дал дополнительные инструкции, строго соблюдая иерархию их важности. Заменить погибшие или чахлые растения. Все дозволенные районы «Здесь» посещать не реже раза в месяц. И, так как сейчас всего одиннадцать невзрослых особей, в течение следующих десяти лет должно ежегодно рождаться по пять детей.

Затем Древнейший отключил свои внешние рецепторы, занял место у центрального коммуникационного терминала и подключился к долговременной памяти. Вождь принялся раздавать назначения, и дети Древнейшего занялись выполнением его приказаний. Одни выкапывали фруктоягоды и лозы, заменяя ими погибшие, другие занялись пришельцами и домашними обязанностями, несколько юных пар отправили в спальные помещения для размножения. Если у них были какие-то другие планы, их следовало отменить. В это свое пробуждение Древнейший был недоволен своими детьми, ему и в голову не приходило поинтересоваться, довольны ли они им.

Мысли его были далеко. И хоть внешние рецепторы Древнейшего были отключены, он не отдыхал. Он вносил новые данные в свои запасы. Произошли изменения. Изменения означают опасность. Но изменения, если подойти к ним правильно, означают и новые возможности. Изменения можно использовать для достижения цели, им нельзя позволить мешать этому достижению. Он принял немедленные и безотлагательные меры. Это тактика. Теперь его внимание переключилось на стратегию, на главное.

Он погрузился в долговременную память. Некоторые воспоминания уходили так далеко в пространство и время, что пугали даже Древнейшего. (Как мог он допустить такую опрометчивость!). Некоторые очень близки и совсем не страшны, например, те записанные сознания, которые мальчик называет «Мертвецами». В них нет ничего страшного. Но как они могут раздражать!

Когда чужаки впервые набрели на «Здесь», одиночки в своих крошечных корабликах, Древнейший испытал ужас. Для них не было объяснения. Кто они? Неужели это владыки, которым он служит, явились наказать его за самонадеянность?

Он быстро узнал, что это не так. Но, может, это другое племя слуг его владык, от которых он может узнать новые способы службы? Нет, и это не так. Они просто бродяги. Они набрели на «Здесь» случайно, в древних, покинутых кораблях, которыми не умели управлять. Когда они прибывали к месту назначения — «Здесь» — и их курсовой указатель нейтрализовался, они приходили в ужас.

Оказалось, что они не очень интересны. Когда они появились, он затратил на них много дней своей жизни, вначале на одного, потом на другого, потом на группу из троих. Всего их было около двадцати в девяти кораблях, не считая родившегося ребенка, и ни один не оказался достойным его внимания. Нескольких первых он сразу велел своим детям принести в жертву, чтобы записать их память и лучше ознакомиться с нею. Остальных он велел сохранить, даже отпустить, позволил им бродить в неиспользуемых районах «Здесь», надеясь, что независимыми они окажутся интереснее. Он дал им все необходимое для их нужд. Некоторым он даже дал бессмертие — в том смысле, в каком сам был бессмертен. И все зря. Живые и странные, запасенные и вечные, они причиняли гораздо больше неприятностей, чем приносили пользы. Они принесли болезни его детям, и многие из них умерли. Они сами заражались от его детей, и некоторые пришельцы тоже умерли. И они плохо записывались. Он использовал технику, зафиксированную в долговременной памяти сотни тысяч лет назад, многократно проверенную на его детях, и все равно они записывались плохо. Чувство времени у них было несовершенно. Ответы на вопросы хаотичны. Большие области воспоминаний исчезли. Некоторые вообще невозможно было прочесть. Ошибка заключалась не в технике; в этих организмах с самого начала что-то было неправильно.

Когда сам Древнейший после смерти своего тела стал бессмертным, он полностью оставался самим собой. Все его знания и умения повторились в машине. Так же происходило и с детьми, когда он через долгие промежутки решал записать их. То же происходило и с его предками, в далеком прошлом. Такими далекими, что он не любил обращаться к их записям.

Совсем не то с пришельцами. Что-то неладно с их химизмом. Они записывались не полностью и воспроизводились наобум, и иногда он подумывал, не стереть ли их вообще. Он изгнал их записи и системы для чтения их книг на отдаленную периферию «Здесь», и его дети никогда не ходили туда. Он решил сохранить их только из бережливости. Может наступить время, когда они ему понадобятся.

Кажется, это время пришло.

С чувством неохотного отвращения, как человек ищет в сточной канаве потерянную драгоценность, Древнейший установил связь с записанными разумами пришельцев.

И отпрянул.

Трое детей, которые подгоняли Джанин по веретенообразному помещению от ее загона к связному устройству, увидели, как задрожали внешние рецепторы Древнейшего, как распахнулись его линзы. Они споткнулись и остановились, со страхом ожидая дальнейшего.

Но ничего не произошло. Эффекторы успокоились. Линзы закрылись. Немного погодя дети собрались с духом и потащили Джанин к ожидающей металлической кушетке.

Но Древнейший в своем металлическом корпусе получил сильнейший за время бесчисленных пробуждений шок. Кто-то вмешивался в его записи воспоминаний! Пришельцы не просто сошли с ума. Они всегда были такими; хуже того, в некоторых отношениях они стали разумней или по крайней мере понятней, как будто кто-то пытался перепрограммировать их. В записях была информация, которую он никогда не записывал. В них содержались воспоминания, которые он не запасал. И это не воспоминания, которые пришли из их прошлых жизней. Новые воспоминания. Они говорили об организованной системе знаний, превышавших даже его собственную. Космические корабли и машины. Десятки миллиардов живых разумных существ. Машинный разум, медлительный и почти тупой по его стандартам, но обладающий неограниченным запасом информации. Неудивительно, что он реагировал физически, как человек, вздрогнувший от полученного шока.

Каким-то образом записанные им пришельцы вступили в контакт со своей культурой.

Древнейшему не составило труда узнать, как был осуществлен этот контакт. От «Здесь» к Пищевой фабрике по давно не использовавшейся коммуникационной сети. Там информация подверглась обработке и интерпретации очень примитивной машиной. Оттуда через долгие световые дни она передавалась на планету, кружащую вокруг ближайшей звезды, передавалась ползучими электромагнитными колебаниями всего на скорости света. Какое ничтожество! Если только не думать, сколько информации передано таким путем. Древнейший походил на инженера, который стоит у основания плотины электростанции и смотрит, как в сотнях метров над ним тонкая струйка воды пробивается сквозь крохотное, почти невидимое отверстие. Количество воды ничтожно. Но то, что так много прорывается сквозь такое маленькое отверстие, говорит о невероятно огромном ее количестве за дамбой.

И течь действует в обоих направлениях.

Древнейший признал, что проявил небрежность. Допрашивая пришельцев, он слишком многое дал им знать о себе. О «Здесь». О технологии «Здесь».

О своем посвящении, о владыках, которым должна служить его жизнь.

Но течь мала, и передача информации затрудняется несовершенством записи сознания пришельцев. В этих записях нет частей, недоступных для Древнейшего. Он раскрыл их и проследил за каждым битом. Он не «разговаривал» с пришельцами. Он позволил их сознаниям соединиться со своим. Мертвецы не могли сопротивляться, как подготовленная к вскрытию лягушка не может сопротивляться скальпелю хирурга.

Когда все было сделано, он отсоединился и задумался.

Грозит ли его планам опасность?

Он активировал систему внутреннего сканирования, и в его «мозгу» вспыхнуло трехмерное изображение Галактики. Оно не существовало в реальности. Не было такого наблюдательного пункта, с которого кто-нибудь мог ее увидеть. Да он и сам не «видел», просто знал, что она там. Это было нечто вроде trompe-l’oeil[7]. Оптическая иллюзия, только эта иллюзия не была оптической. В ней очень далеко появился объект, окруженный светом. Прошло уже много столетий, как Древнейший позволял себе увидеть этот объект. Пришло время посмотреть на него снова.

Древнейший активировал давным-давно не использовавшиеся районы долговременной памяти.

Для него это нелегкое испытание. Все равно что для человека сеанс на кушетке психоаналитика, потому что он вскрывал мысли, воспоминания, вины, беспокойства и неуверенности, которые его сознательный мозг — цепи, рассуждавшие и принимавшие решения, — давно решил забыть. Эти воспоминания не исчезли. Не ослабели. В них по-прежнему для него содержались «стыд» и «страх». Правильно ли он поступает? Осмелится ли он действовать на свою ответственность? В его мозгу снова возник порочный круг, как и двести тысяч лет назад, и он не стал ближе к решению. Древнейший не мог погрузиться в отчаяние или истерию. Этого не допускали его цепи.

Но он, однако, мог прийти в ужас.

После долгого времени он очнулся от своей интроспекции. Больше он не боялся. Он принял решение. Нужно действовать.

Дети разбежались в ужасе, когда Древнейший проснулся снова.

Его передние эффекторы дрогнули, распрямились и указали на молодую самку, оказавшуюся в коридоре поблизости. Любая другая тоже подошла бы. «Иди со мной», — приказал он.

Она всхлипнула, но послушалась. Они углубились в золотой коридор, и ее самец сделал шаг за ними. Но ему не было приказано идти тоже, и он остановился поэтому и печально поглядел им вслед. Десять минут назад они спокойно, послушно и с удовольствием совокуплялись. А теперь он не знал, увидит ли ее снова.

Древнейший двигался со скоростью быстрой ходьбы, и плачущая самка, тяжело дыша, следовала за ним. Он полз мимо машин, использования которых не помнил сам; установщиков стен, транспортных наземных машин, огромных, как дом, странных шестивинтовых машин, похожих на вертолет; даже Древнейший не помнил, как некогда в этих машинах доставляли на Небо хичи его ангелов. Золотые полоски на стенах сменились на серебряные, серебряные — на чисто-белые. Их ждал коридор, в котором никогда не был ни один из детей. Тяжелая дверь при приближении Древнейшего распахнулась. Когда они добрались до помещения, где самка никогда не была, даже не подозревала, что оно существует, помещения, стены которого были покрыты множеством разноцветных огней, она почти лишилась сил. Никакого отдыха. «Иди сюда, — приказал Древнейший. — Возьмись за колеса. Следи за мной. Делай, как я». По другую сторону помещения, слишком далеко друг от друга, чтобы управиться одному, располагались приборы управления. Перед каждым стояло сидение странной формы, самке было очень неудобно сидеть на нем. Перед каждым сидением десять колес в ряд, между ними слабо блестели радужные цвета. Древнейший, не обратив внимания на сидение, коснулся эффектором нижнего колеса и медленно повернул его. Огоньки замерцали и задрожали. Зеленое просветлело до желтого, потом до светло-оранжевого с полосками охры в середине. «Делай, как я!» Самка попыталась. Колесо поворачивалось с трудом, как будто его давно никто не трогал (Так оно и было). Цвета сливались и переплетались, потребовалась целая вечность, чтобы у нее получились такие же цвета, как у Древнейшего. Он не торопил ее, не ругал. Просто ждал. Он знал, что она старается изо всех сил. К тому времени, как огоньки на обеих консолях стали одинаковы, слезы ее просохли, а пот жег глаза и катился в редкой бороде.

Цвета соответствовали не точно. Экраны, на которых должен был отразиться курс, молчали. Неудивительно. Удивительно было бы, если бы после восьмисот тысяч лет они сразу заработали.

Но они работали.

Древнейший коснулся чего-то на своей консоли, и огоньки зажили своей самостоятельной жизнью. Они потускнели, потом снова разгорелись, в действие вступили автоматы тонкой наводки, и оба набора огней стали совершенно одинаковы. Ожили экраны. Самка со страхом смотрела на них. Она не знала, что видит звезды. Они никогда не видела звезды и не слышала о них.

Она почувствовала, что произошло дальше.

Это почувствовали все на «Здесь». Пришельцы в своих загонах, почти сто детей за своими занятиями, молодая самка и сам Древнейший: тяготение исчезло и сменилось головокружительной невесомостью.

После почти трех четвертей миллиона лет медленного кружения вокруг отдаленного солнца Земли артефакт лег на новую орбиту и начал уходить.

11 С. Я. Лаврова

Ровно в пять пятнадцать мягкий зеленый огонек зажегся на мониторе у кровати С. Я. Лавровой-Броудхед. Недостаточно яркий, чтобы помешать крепкому сну, но она только дремала. «Хорошо, — отозвалась она, — я не сплю, можно не продолжать эту программу. Дай мне еще минутку».

— Да, госпожа, — ответила секретарша, но огонек не погас. Если С.Я. не проявит активности, через минуту компьютер включит негромкий звонок, что бы ни говорила перед этим хозяйка; так указано в написанной ею самой программе.

Но в данном случае этого не потребовалось. Эсси проснулась в полном сознании. Сегодня утром ее снова ждет операция, а Робина еще не будет. Поскольку Пейтер Хертер предупредил мир перед своим вторжением в умы, было время подготовиться. Ущерба почти никакого не было. Подлинного ущерба. Но потребовалась лихорадочная организационная деятельность, все менялось и откладывалось, и, конечно, рейс Робина был сорван.

Жаль. Хуже того. Она ощутила страх. Но ведь он старался. Эсси пыталась утешить себя. Хорошо знать, что он старался.

— Можно мне поесть? — спросила она.

— Нет, госпожа Броудхед. Ничего нельзя, даже воды, — сразу ответила секретарша. — Хотите прослушать сообщения?

— Может быть. Какие сообщения? — Если интересно, она послушает, решила она: все, что может отвлечь ее от предстоящей операции, от унижения катетеров и трубок, соединяющих ее с постелью.

— Послание — только голосом — от вашего мужа, госпожа; но если хотите, я могу попытаться связаться с ним непосредственно. У меня есть его местоположение, если он еще там.

— Давай. — Эсси попыталась сесть, ожидая, пока их соединят или, более вероятно, пока ее мужа отыщут в каком-нибудь аэропорту и позовут к коммутатору. Вставая, она старалась сохранить в прежнем положении десяток трубок, отходивших от ее тела. Помимо слабости, она вообще плохо себя чувствовала. Страх. Жажда. Ее даже немного трясло. Но боли не было. Возможно, если бы болело, она воспринимала бы все серьезнее, и это было бы хорошо. Все эти месяцы дремоты она испытывала только раздражение; в Эсси было достаточно от Анны Карениной, чтобы тосковать по страданию. Какой тривиальный мир! Ее жизнь под угрозой, а она испытывает только неудобство в интимных частях тела.

— Госпожа Броудхед!

— Да?

Появилось изображение секретарши, выглядела она виновато. «В настоящее время с вашим мужем связаться невозможно. Он летит из Мехико Сити в Даллас, самолет только что взлетел: все каналы связи используются для навигационных нужд».

— Мехико Сити — Даллас? — Бедняга! Он облетает вокруг Земли, чтобы добраться до нее! — Ну, тогда давай запись.

— Да, госпожа. — Лицо и зеленоватое мерцание исчезли, послышался голос ее мужа;

— Милая, тут кое-какие трудности со связью. Я полетел в Мериду, предполагая пересесть там на Майами, но опоздал. Теперь я пытаюсь улететь в Даллас — или вообще в Америку. Я уже в пути. — Пауза. Голос раздраженный — неудивительно. Эсси, казалось, видит, как он ищет чего-нибудь подбадривающего. Что-нибудь о хичи, которые вовсе не хичи. Бедняга! Он старается ради нее. Она слушала скорее звук его сердца, чем слов, он сказал: — Дьявол, Эсси! Я хотел бы быть с тобой. И буду. Как только смогу. А тем временем — береги себя. Если у тебя будет хоть немного времени перед тем… перед тем, как Вильма начнет, я велел Альберту кратко передать тебе суть происшествий. Он хорошая добрая программа… — Долгая пауза. — Я люблю тебя, — сказал он и смолк окончательно.

С.Я. снова легла на свою негромко гудящую кровать, думая, что принесет ей следующий (может, последний?) час ее жизни. Ей очень не хватало мужа особенно потому, что в некоторых отношениях она считала его глупым человеком. «Хорошая добрая программа»! Как глупо очеловечивать компьютерную программу! Программа Альберт Эйнштейн была — она не находила другого слова — умна. И его идея придать биоанализатору внешность домашнего животного. И даже дать ему кличку! «Сквиффи!»(Под мухой, навеселе, англ. — Прим. перев.). Все равно что дать имя стиральной машине или ружью. Глупо. Но если это сделал человек, которому она не безразлична… в таком случае это даже мило.

Но машины — это машины. В аспирантуре Академогорска молодая С. Я. Лаврова хорошо поняла, что интеллект машины не является «личным». Их собирают из отдельных деталей. Начиняют информацией. Дают им набор реакций на соответствующие стимулы и снабжают шкалой оценок. И все. Иногда, конечно, написанная вами программа вас удивляет. Но такова природа эксперимента. Ничто не свидетельствует о наличии в машине свободной воли или признаков личности.

И все равно. Трогательно смотреть, как он обменивается шутками со своими программами. Трогательный человек. Трогает ее в таких местах, где она наиболее открыта и уязвима, потому что в некоторых отношениях очень похож на единственного другого мужчину в ее жизни. Ее отца.

Когда Соня была маленькой, отец был центром ее мира — высокий худой пожилой человек, игравший на гавайской гитаре и мандалине и преподававший биологию в гимназии. Он доволен был тем, какой у него умный и любознательный ребенок. Ему больше хотелось бы, чтобы она интересовалась науками о жизни, а не физикой и математикой, но он поощрял ее любознательность. Рассказывал ей об окружающем мире, когда не смог больше учить математике: она быстро превзошла его. «Ты должна понимать, что тебя окружает, — говорил он ей. — Здесь. Сейчас. Когда-то, в сталинские времена, когда я был мальчиком, женское движение направляло девушек в армию и на трактора. И сейчас то же самое, Соня. Известно, что математика — удел юных, что девушки до пятнадцати, может, двадцати лет превосходят своих сверстников. И тут, когда мальчики становятся Лобачевскими и Ферма, девушки останавливаются. Зачем? Ради деторождения. Ради выхода замуж. Ради Бог знает чего. Я не позволю, чтобы это произошло с тобой, голубка. Учись! Читай! Познавай! Думай! Каждый день и столько часов, сколько можешь! А я помогу тебе всем, чем смогу». Ежедневно с восьми до восемнадцати часов юная Софья Яковлевна Лаврова возвращалась домой из школы, выкладывала из сумки прочитанные книги, брала другие и уходила в старое желтое здание на Невском проспекте, где жил ее учитель. Она никогда не отказывалась от математики и за это должна благодарить отца. Она не научилась танцевать, не умела использовать тысячи видов косметики, не привыкла назначать свидания — пока не оказалась в Академогорске, и за это она тоже должна благодарить отца. Когда мир пытался подчинить ее женской роли, отец защищал ее как тигр. Но дома, конечно, нужно было готовить еду, протирать мебель, и ничего этого он не делал. Внешне ее отец не был похож на Робина Броудхеда… но в других отношениях очень похож!

Робин попросил ее выйти за него замуж, когда они были знакомы меньше года. Ей потребовался еще целый год, чтобы согласиться. Она разговаривала о нем со всеми. С подругой, жившей вместе с ней. С деканом своего факультета. Со своим прежним любовником, который женился на ее подруге. Держись от него подальше, советовали ей все. И совет был разумным, потому что кто он такой? Безответственный миллионер, все еще оплакивающий женщину, которую он любил и потерял; проведший много лет на приемах у психоаналитика — все говорит о том, что брак будет совершенно неудачным. Но… с другой стороны… тем не менее…

Тем не менее он ее трогал. Они отправились в Нью-Орлеан на Мардигра (Вторник на масленой неделе, католический праздник с карнавалом и танцами. — Прим. перев.) в холодную зимнюю погоду, просидели все дни в кафе дю Монд, даже не видели маскарад. Остальное время они провели в отеле, подальше от мокрого снега и толп, любили друг друга, отрываясь только чтобы поесть сладких булочек с сахарной пудрой и молочного кофе с цикорием по утрам. Робин пытался быть галантным. «Не прокатиться ли нам сегодня по реке? Посетить картинную галерею? Потанцевать в ночном клубе?» Но она видела, что он ничего этого не хочет, этот мужчина, вдвое старше ее, который хочет жениться на ней, который сидит, обхватив руками чашку кофе, будто греется, будто готовится к выполнению важного дела. И она приняла решение.

Она ответила: «Нет, вместо всего этого мы просто поженимся».

Так они и поступили. Не в тот день, но как только смогли. С.Я. никогда не пожалела об этом; жалеть было не о чем. Через несколько недель она даже перестала беспокоиться о том, как сложится этот брак. Робин оказался не ревнивым и не вредным. И если его часто поглощают дела, то и ее тоже.

Оставался только вопрос о женщине, Джель-Кларе Мойнлин, его утраченной возлюбленной.

Она мертва. Во всяком случае все равно что мертва, потому что ни один человек не в состоянии до нее добраться. Об этом хорошо известно из фундаментальных законов физики… но иногда Эсси казалось, что ее муж в это не верит.

И она спрашивала себя; если бы возникла возможность выбора, кого выбрал бы ее муж?

А вдруг законы физики все-таки допускают исключения?

Существуют ведь корабли хичи, к ним как будто не применимы законы физики. Как и всех остальных мыслящих людей в мире, С.Я. давно интриговали эти загадочные хичи. Астероид Врата был открыт, когда она еще училась в школе. Все годы ее обучения в университете каждые несколько недель заголовки газет сообщали о новых находках. Некоторые ее соученики клюнули и посвятили себя изучению контрольной системы хичи. Двое из них сейчас на Вратах. По крайней мере трое вылетали и не вернулись.

Корабли хичи нельзя назвать неуправляемыми. Наоборот, они вполне поддаются управлению. На каждом корабле пять основных верньеров и пять вспомогательных. Они обозначают координаты в космосе (как?), и как только их установят, корабль отправляется туда. И снова — как? А потом корабль безошибочно возвращается в прежнее место — если у него не кончается горючее или если он не сталкивается с каким-то препятствием. С.Я. знала, что такой триумф кибернетики пока человеку недоступен. Беда в том, что до настоящей секунды ни один человек не знает, как прочесть указания контрольных приборов.

Но ведь будет и следующая секунда, и еще за ней. С Пищевой фабрики и Неба хичи непрерывно поступает информация, говорят Мертвецы, появился один полукомпетентный пилот — мальчишка, Вэн. Со всем этим, особенно с тем потоком знаний, которые последуют от расшифрованных молитвенных вееров…

Сколько времени до разрешения многих загадок? Может быть, совсем немного.

С.Я. хотела бы быть участницей этого, как ее соученики. Каким стал ее муж. И не хотела знать, какую роль он сам предпочел бы играть. Но подозрение оставалось. Если бы Робин мог направить корабль хичи в любое нужное место, она знала, какой была бы его цель.

Софья Яковлевна Лаврова-Броудхед обратилась к своей секретарше: «Сколько у меня еще времени?»

Появилась программа и ответила: «Сейчас пять двадцать две. Доктора Лидерман ждут к шести сорока пяти. Затем вас начнут готовить к процедуре, которая начнется в восемь. У вас чуть больше часа с четвертью. Не хотите ли отдохнуть?»

С.Я. усмехнулась. Всегда забавно, когда твоя собственная программа тебе же что-то советует. Ей не хотелось отвечать. «Подготовлено ли меню на сегодня и завтра?» — спросила она.

— Нет, госпожа.

Она испытала одновременно облегчение и разочарование. Значит, Робин не подготовил для нее очередную порцию калорийной пищи. А может, от нее отказались из-за операции. «Выбери что-нибудь», — приказала она. Программа прекрасно справляется с выбором меню. Только из-за Робина приходилось заниматься такими рутинными делами. Но Робин — это Робин, иногда ему нравится самому готовить, нарезать тонкими ломтиками лук для салата или часами мешать жаркое. Иногда приготовленное им было ужасно, иногда нет. Эсси не критиковала, потому что еда не очень интересовала ее. И была благодарна, что ей не приходится заниматься такими делами; в этом отношении Робин даже превзошел ее отца. «Нет, подожди, — добавила она. Ей пришла в голову новая мысль. — Когда Робин придет домой, он будет голоден. Подготовь для него легкую закуску: жареное печенье и новоорлеанский кофе. Как в кафе дю Монд».

— Да, госпожа. — Как ты изобретательна, сказала себе Эсси, улыбаясь. Остался час и двенадцать минут.

Ей не помешает отдохнуть.

С другой стороны, спать не хочется.

Можно снова расспросить медицинскую программу. Но ей не хотелось слушать о процедурах, которым предстоит подвергнуться. У чужого тела отнимут для нее такие большие куски. Почка, да. Вполне можно продать одну почку и остаться жить. Студенткой Эсси знавала соучеников, которые так поступали. Если бы она была беднее, могла бы и сама так поступить. Но она знала, что если у человека отнимут все, в чем она теперь нуждается, у него не останется резервов для жизни. Неприятное чувство.

Почти такое же неприятное, как и сознание, что несмотря на Полную медицину, она может не очнуться после вмешательства в ее тело ножа Вильмы Лидерман.

Все еще час и одиннадцать минут.

Эсси снова села. Выживет она или нет, она сейчас такая же добросовестная жена, какой была и дочерью. Если Робин заинтересовался веерами хичи, она тоже займется ими. Она обратилась к своему терминалу: «Мне нужна программа Альберт Эйнштейн».

12. Шестьдесят миллиардов гигабит

Сказав «Мне нужна программа Альберт Эйнштейн», Эсси Броудхед дала начало целой последовательности событий. Очень немногие из этих событий были заметны для невооруженного глаза. Они происходили не в макромире, а во вселенной, состоящей главным образом из зарядов и орбит электронов. Отдельные единицы ничтожно малы. В целом гигантское количество информации, равное шестидесяти миллиардам гигабит.

В Академогорске юную С.Я. профессора научили компьютерной логике, научили разбираться в ионной оптике и магнитных полях. Она знала, как научить компьютеры множеству удивительных вещей. Они могут найти простое число из миллиона цифр или на тысячу лет вперед рассчитать уровень приливов. Они могут взять детскую головоломку «дом» или «папа» и на ее основании представить архитектурный план здания или портновский манекен для шитья костюмов. Они могут повернуть дом, добавить портик, покрыть здание штукатуркой или вьющейся растительностью. Они могут сбрить бороду, добавить парик, одеть человека в костюм для яхты или гольфа, зала заседаний или бара. Для девятнадцатилетней Сони все это было чудом. Тогда ей это казалось восхитительным. Но с тех пор она выросла. По сравнению с теми программами, что составляла она сейчас, с ее секретаршей, «Альбертом Эйнштейном» или программами многих ее клиентов, эти первые были медлительными и нелепыми карикатурами. У них не было заимствованных у технологии хичи цепей, не было циркулирующей памяти, способной вместить шесть на десять в девятнадцатой степени бит.

Конечно, даже Альберт не использовал одновременно все эти шестьдесят миллиардов гигабит. Во-первых, они не все были свободны. Банки информации хранили десятки тысяч программ, таких же утонченных и сложных, как Альберт, и десятки миллионов программ более примитивных. Программа, названная «Альберт Эйнштейн», размещалась среди тысяч и миллионов других, не взаимодействуя с ними. Дорожные сигналы предупреждали программу не входить в занятые цепи. Дорожные посты направляли ее обходными путями и к добавочным источникам для получения нужной информации. Ее дорога никогда не была прямой линией. Это было дерево ветвящихся решений, молниеносные зигзаги поворотов и возвратов. В сущности и дорогой это нельзя назвать: Альберт никогда никуда не двигался. Он и не находился никогда в каком-нибудь ограниченном месте, чтобы оттуда можно было передвинуться. Вообще спорный вопрос, был ли Альберт «чем-то». У него не было непрерывности существования. Когда Робин Броудхед кончал разговаривать с ним и отключался, Альберт прекращал существовать, и его цепи включались в выполнение других задач. Когда его снова вызывали, он воссоздавал себя из свободных цепей, в соответствии с написанной С.Я. программой. Он был не более реален, чем уравнение, и не менее — чем Бог.

— Мне нужна… — начала С. Я. Лаврова-Броудхед.

Прежде чем она успела произнести первый звук, рецептор, распознающий ее голос, вызвал секретарскую программу. Секретарша, однако, не появилась. Она среагировала на звуки произнесенного далее имени:

— … программа Альберт…

… сопоставила ее с теми именами, что записаны в ее памяти, сделала вероятностный анализ и приняла решение. Но это не все, что сделала секретарская программа. Перед этим она опознала голос С.Я. и подтвердила, что этот человек имеет доступ к программе, человек, в сущности и написавший эту программу. Она проверила, нет ли недоставленных сообщений, нашла несколько и оценила их важность. Быстро сняла телеметрию жизненных систем Эсси, чтобы оценить ее физическое состояние, возобновила в памяти сведения о предстоящей хирургической операции, сопоставила с ними содержание недоставленных сообщений и все имеющиеся на этот счет инструкции, решила, что в данный момент сообщения не следует доставлять, что ими может заняться заменитель Эсси. Все это заняло ничтожно малое время и только незначительную часть цепей секретарской программы. Ей не нужно было, например, вспоминать, как она выглядит или как должен звучать ее голос.

— … Эйнштейн.

Секретарская программа разбудила Альберта Эйнштейна.

Вначале он не знал, что он Альберт Эйнштейн. Читая свою программу, он кое-что узнавал о себе. Во-первых, что он информационно-поисковая программа, и он тут же занялся поиском адресов главных категорий информации, которой он должен располагать. Во-вторых, что он программа эвристическая и нормативная, что обязывало его соблюдать определенные правила в форме проходимых и непроходимых ворот, которые определяли принятие им решений. В-третьих, что он собственность Робина — он же Робинетт, Роб, Робби, Боб или Бобби — Стейтли Броудхеда и должен общаться с ним на основании их знакомства. Это заставило Альберта получить доступ к файлам Робина Броудхеда и заново ознакомиться с ними; до сих пор именно эта операция оказалась наиболее длительной. Когда все это было проделано, он вспомнил свое имя и особенности своей внешности. Он сделал выбор одежды из имеющихся вариантов: пуловер или серая рубашка в пятнах, шлепанцы или теннисные туфли с развязанным шнурком, носки или без них — и появился на экране монитора в обличье подлинного Альберта Эйнштейна, с трубкой в руке, спокойные глаза смотрят вопросительно — не успело еще замереть эхо от приказа Эсси.

У него было достаточно времени. Эсси потребовалось почти четыре десятых секунды, чтобы произнести его имя.

Так как она говорила по-английски, он приветствовал ее на том же самом языке. «Доброе… — быстрая оценка местного времени, — … утро, — быстрая оценка состояния и настроения Эсси, — миссис Броудхед». — Если бы она была одета для работы, он назвал бы ее «Лаврова».

Эсси оценивающе смотрела на него несколько секунд — целая бесконечность для Альберта. Он не терял времени зря. Программа была составлена экономно, и те его части, которые не были заняты в разговоре с Эсси, занялись другими задачами. Так отдельные его цепи помогали другой программе сделать прогноз погоды для спортивного рыболовного судна, которое покидало Лонг Айленд, учили маленькую девочку спрягать французские глаголы, оживили сексуальную куклу для старой затворницы с причудами и подсчитали золотые монеты, полученные с Пекинской фондовой биржи. Почти всегда существовали и другие задачи. Когда их не было, оставались менее важные проблемы, ожидающие решения: анализ движения ядерных частиц, вычисление орбит астероидов, баланс миллионов чековых книжек — все, чем шестьдесят миллиардов гигабит могут заняться в свободное время.

Альберт отличался от других программ Робина — юридической, секретарской, психоаналитической, от тех заменителей Робина Броудхеда, которые выполняли его функции, когда Робин был занят или просто не хотел тратить время. У Альберта с этими программами во многом была общая память. Все они имели свободный доступ к файлам друг друга. Но каждая программа представляла собой особую вселенную действий, занятую специальными целями: они не могли выполнять свои обязанности, не зная, что делают другие программы.

Кроме того, это были персональные программы Робина Броудхеда, покорные его воле. Альберт настолько сложен, что свободно понимал подтекст и все нюансы контекстов, он мог на этом основании принимать решения. В своих реакциях он не был ограничен только приказами Робина. Он мог ставить проблемы на основании всего, что думал Робин, всего, что знали другие программы. Альберт только не мог выдать тайны Робина или не распознать конфиденциальные проблемы. Принципиально не мог.

Но были и исключения. Человек, который написал программу Альберта, легко мог добавить команды-исключения. И сделал это.

— Робин приказал тебе подготовить для меня резюме происшедшего, — сказала Эсси своему созданию. — Давай. — Она критично и вместе с тем восхищенно смотрела, как написанная ею программа кивнула, почесала за ухом черенком трубки и заговорила. «Альберт — хорошая программа, — с гордостью подумала она. — Для собрания электронных импульсов, живущих в хрупких кристаллических дихалкогенидах со структурой влажной половой тряпки, он очень привлекательная личность».

Она поудобнее устроила свои трубки и катетеры и облокотилась на подушку, слушая Альберта. Все чрезвычайно интересно. Даже для нее, даже в такое время, когда через… через сколько времени? — меньше чем через час и десять минут ее протрут губкой, разденут, выбреют и подготовят к новому вторжению в ее тело. Она требовала от Альберта только пересказа бесед, которые у него происходили раньше, и знала, что большая его часть одновременно занята совсем другими задачами. Но и то, что оставалось, критично заметила она, выглядит неплохо. Переход от пассивного Альберта, ждущего ее вопросов, к Альберту, разговаривающему с ее мужем, происходил гладко и без перерывов — если не замечать таких несоответствий, как внезапно задымившаяся трубка или носок, натянутый на ногу, когда только что его не было. Удовлетворенная, Эсси обратила внимание на содержание. Она поняла, что перед ней не один разговор. По крайней мере три. Робин, должно быть, массу времени потратил в Бразилиа на разговоры со своей научной программой, и, слушая возбуждающие новости о Небе хичи, она внутренне улыбалась. Как забавно! Ей приятно, что он не использовал свой номер для других целей. (Или по крайней мере не исключительно для других целей, поправилась она). Его нельзя было бы осудить, если бы он избрал себе живого компаньона. Даже женщину. В данных условиях, если бы ее основной любовник не мог выполнять свои функции, она считала бы себя свободной. (Ну, не совсем. В Эсси было достаточно советского ханжества, чтобы по крайней мере усомниться). Но она призналась себе, что довольна, и заставила себя вслушаться в поразительные новости, которые ей рассказывали. Так много произошло! Так много нужно усвоить!

Прежде всего хичи. Хичи на Небе хичи — вовсе не хичи! По крайней мере Древние не хичи. Это доказали биоанализы, говорил Альберт ее мужу, подчеркивая свои слова движениями трубки. Биоанализатор дал не ответ, а новую загадку: он показал химизм, нечеловеческий, но в то же время недостаточно далекий от человеческого, чтобы развиться под другой звездой. «К тому же, — продолжал Альберт, попыхивая трубкой, — остается вопрос о так называемых сидениях хичи. Они не подходят для человека. Но не подходят и для Древних. Для кого же они предназначались? Увы, Робин. Мы не знаем».

Быстрое мерцание, теперь он без одного носка, трубка не горит, а наполняется, и Альберт говорит о молитвенных веерах. Альберт извинился, что не сумел разгадать их тайну. Литература по этому вопросу обширна, но он изучил ее всю. Нет ни одного возможного вида энергии или приборов, которые не прилагались бы к ним. Но они оставались немыми. «Можно подумать, — говорил Альберт, поднося спичку к трубке, — что все эти веера были сознательно испорчены хичи, чтобы озадачить нас. Но я в это не верю». Raffiniert ist der Herr Heitschie, aber Boshaft est nicht[8] — Эсси невольно громко рассмеялась. Подумать только, der Herr Heitschie! Неужели она снабдила свою программу чувством юмора? Она подумала, не остановить ли его и не приказать ли продемонстрировать эту часть команд, но этот отрывок записи уже кончился, и слегка менее взъерошенный Альберт говорил об астрофизике. Тут Эсси почти закрыла глаза; с нее хватит космологии. Замкнута вселенная или открыта? Ей все равно. Недостает ли большого количества массы, в том смысле что имеющаяся масса не может объяснить существующие гравитационные эффекты? Ну, пусть недостает. Эсси не испытывала потребности отыскивать ее. Чьи-то вымыслы о бурях неуловимых пионов и еще чье-то предположение — какого-то Клюбе, — что материя может рождаться из ничего, не интересовали ее. Но когда разговор перешел к черным дырам, она начала слушать. И эта тема ее в сущности не интересовала. Ее беспокоило то, что она интересует Робина.

Это мелочность с ее стороны, сказала она себе. У Робина нет позорных тайн. Он рассказывал ей о своей любви, о женщине по имени Джель-Клара Мойнлин, которую он оставил в черной дыре, рассказывал гораздо больше, чем она хотела знать.

Она сказала: «Остановись».

Фигура на экране смолкла на полуслове. Вежливо смотрела на нее, ожидая приказа.

— Альберт, — осторожно спросила она, — почему ты рассказываешь мне, что Робина интересуют черные дыры?

Альберт кашлянул. «Миссис Броудхед, — сказал Альберт, — я показывал вам специально подготовленную для вас запись».

— Не в этот раз. Почему ты предоставил эту информацию в другое время?

Лицо Альберта прояснилось, он сказал: «Это распоряжение поступило не от моей программы, госпожа».

— Я так и думала! Тебе приказала психоаналитическая программа.

— Да, госпожа. Это соответствует вашим распоряжениям.

— И какова цель вмешательства программы Зигфрида фон Психоаналитика?

— Не могу сказать точно, но, — торопливо добавил он, — могу высказать догадку. По-видимому, Зигфрид считает, что ваш супруг должен быть откровеннее с вами.

— Эта программа не имеет отношения к моему психическому здоровью!

— Конечно, госпожа, он беспокоится о здоровье вашего супруга. Госпожа, если вам нужна дополнительная информация, позвольте посоветовать проконсультироваться с этой программой, а не со мной.

— Я могу сделать больше! — воскликнула она. И действительно может. Достаточно ей произнести три слова: «Дайте город Полимат», и Альберт, Харриет, Зигфрид — все программы Робина переподчиняются ее собственной мощной программе, программе Полимат, которую она использовала, когда создавала все остальные программы, высшей программе, в которой содержатся команды всех остальных. Пусть тогда попробуют что-то утаить от нее! Посмотрим, смогут ли они сохранить в тайне свои сведения! Тогда…

— Боже, — сказала Эсси вслух, — я действительно собираюсь преподнести урок собственной программе!

— Госпожа?

Она затаила дыхание. Полусмех, полурыдание. «Нет, — сказала она, — сотри все предыдущее. Ни в твоем программировании, Альберт, ни в программе Зигфрида нет ошибок. Если психоаналитическая программа считает, что Робин должен избавиться от внутреннего напряжения, я не могу запретить это и не собираюсь подсматривать. В дальнейшем», — честно поправилась она.

Любопытно, что для С. Я. Лавровой-Броудхед слово «честность» имело смысл даже в общении с ее собственными созданиями. Программа типа Альберта Эйнштейна — сооружение большое, сложное, тонкое и мощное. Даже С. Я. Лаврова не могла бы написать такую программу в одиночку. Для этого ей нужен был Полимат. Программа типа Альберта Эйнштейна училась, росла, приспосабливалась к новым задачам. Даже ее автор не мог сказать, почему она выдала именно эту информацию, а не другую. Можно было только наблюдать, как она работает, и судить о правильном выполнении приказов. «Нечестно» было бы винить программу, и Эсси не могла быть нечестной.

Но, беспокойно меняя положения на постели (осталось двадцать две минуты!), она подумала, что мир несправедлив к ней. Совсем несправедлив! Нечестно, что такие сказочные чудеса изливаются в мир — сейчас. Нечестно, что возникают новые трудности и опасности именно сейчас, когда она может не дожить до их разрешения. Можно ли справиться с Пейтером Хертером? Можно ли спасти остальных членов группы? Можно ли с помощью вееров и рассказов Мертвецов проделать все те удивительные вещи, которые пообещал Робин, накормить мир, сделать всех людей здоровыми и счастливыми, позволить человечеству исследовать вселенную? Сколько вопросов, а до конца дня она может умереть и не узнать ответов на них. Нечестно, несправедливо! Но по крайней мере справедливо одно; если она умрет, то так и не узнает, кого бы выбрал Робин, если бы вернулась его утраченная любовь.

Она чувствовала, как проходит время. Альберт терпеливо сидел на экране, только изредка затягивался или чесал шею под свитером, чтобы напомнить ей, что он еще здесь.

Бережливая душа кибернетика требовала, чтобы Эсси использовала программу или отключила ее — такая трата машинного времени! Но она не решалась. Есть еще вопросы, которые она хотела бы задать.

В дверь заглянула сестра. «Доброе утро, миссис Броудхед», — сказала она, увидев, что Эсси не спит.

— Пора? — спросила Эсси, голос ее неожиданно дрогнул.

— О, есть еще несколько минут. Можете продолжать разговор, если хотите.

Эсси покачала головой. «Бессмысленно», — сказала она и отозвала программу. Она легко приняла это решение. Ей не пришло в голову, что среди вопросов, на которые она не получила ответа, есть имеющие важные последствия.

И когда Альберта Эйнштейна отпустили, он не позволил себе сразу дезинтегрироваться.

«Все никогда не бывает сказано», — заметил Генри Джеймс. Для Альберта «Генри Джеймс» означало только адрес, по которому находится определенная информация. Но смысл этого закона он понимал. Даже своему хозяину он никогда не может сказать все. И если попытается, то изменит своей программе.

Но какую часть всего избрать?

На нижнем структурном уровне программа Альберта должна была пропускать факты определенной «ценности» и задерживать все остальные. Достаточно просто. Но программа обладала избыточностью. Факты поступали к ней через множество ворот, иногда через сотни. И если некоторые ворота говорили фактам «да», а другие «нет», что оставалось делать программе? У нее был алгоритм проверки «ценности», но на некоторых уровнях сложности не хватало шестидесяти миллиардов гигабит: могло не хватить даже полной битами вселенной. Мейер и Стокмайер давно показали, что, независимо от мощности компьютера, существуют проблемы такой сложности, которые невозможно решить за все время существования вселенной. Проблемы Альберта не были такими грандиозными. Но он не мог найти алгоритм их решения, например, нужно ли применять поразительные последствия принципа Маха к истории хичи. Хуже того. Эта программа была частной собственностью. Конечно, было бы интересно заняться чистой наукой. Но принципы программы этого не допускали.

И Альберт задержался на миллисекунду, рассматривая свои возможности. Должен ли он, когда его в следующий раз вызовет Робин, сообщить ему свои предположения, связанные с Небом хичи?

Долгую тысячную долю секунды он не мог прийти к определенному решению, и его части потребовались для других задач.

И Альберт позволил себе распасться.

Эту проблему он поместил в долговременную память, а все остальное, все шесть на десять в девятнадцатой степени бит информации без следа ушли, как вода в песок. Часть их приняла участие в большой военной игре, в ходе которой Ки-Уэст подвергся нападению с Больших Кайманов. Часть включилась в решение транспортных проблем Далласа, так как самолет Робина Броудхеда приближался уже к аэропорту. Позже, гораздо позже, часть Альберта помогала поддерживать жизненные функции Эсси, когда доктор Вильма Лидерман начала операцию. Небольшая часть много часов спустя помогала разрешить загадку молитвенных вееров. А самые примитивные, самые грубые части программы присматривали за изготовлением кофе и печенья для прибывающего Робина и убирали дом к его приезду. Шестьдесят миллиардов гигабит могут многое. Даже мыть окна.

13. В поворотном пункте

Любовь — это благодать. А брак — контракт. Та часть меня, которая любила Эсси, делала это от всей души, тонула в боли и ужасе, когда наступил рецидив, заполнялась радостью, когда Эсси проявляла признаки выздоровления. У меня было достаточно возможностей и для того, и для другого. Эсси дважды умирала в операционной, прежде чем я добрался до дома, и еще раз позже, двенадцать дней спустя, когда понадобилась новая операция. В последнем случае ее ввели в состояние клинической смерти сознательно. Остановили сердце и дыхание, сохраняли живым только мозг. И каждый раз, как ее возвращали к жизни, я приходил в ужас от того, что она будет жить — потому что если она выживет, то сможет умереть еще раз, а я этого не вынесу. Но медленно, трудно она начала набирать вес, и Вильма сказала мне, что события поворачиваются в благоприятную сторону, как в корабле хичи вы достигаете поворотного пункта и спираль начинает светиться. Тогда вы знаете, что выживете. Все это время, недели и недели, я провел дома, чтобы, если Эсси захочет меня видеть, я был рядом.

И все это время какая-то часть меня, которая согласилась на брак, негодовала из-за этого ограничения и хотела, чтобы я был свободен.

Как это понять? Тут все основания для чувства вины, а это чувство легко приходит ко мне — как постоянно говорила об этом моя старая психоаналитическая программа. А когда я отправлялся на свидание с Эсси, выглядевшей как собственная мумия, радость и тревога заполняли мое сердце, а вина и негодование сковывали язык. Я отдал бы жизнь за ее здоровье. Но это не казалось практичной стратегией, по крайней мере я не видел возможности заключения такой сделки, а другая моя часть, та, что испытывала вину и враждебность, хотела, чтобы я был свободен и мог думать о Кларе и о возможности вернуть ее.

Но она выздоравливала, Эсси. Быстро выздоравливала. Ямы под глазами постепенно стали лишь темными пятнами. Трубки извлекли из ее ноздрей. Ела она как поросенок. У меня на глазах она поправлялась, грудь ее полнела, бедра начинали приобретать силу и стать. «Мои поздравления врачу», — сказал я Вильме Лидерман, когда перехватил ее на пути к пациентке.

Она мрачно ответила: «Да, она неплохо продвигается».

— Мне не нравится, как вы об этом говорите, — сказал я. — В чем дело?

Она смягчилась. «Да ничего, Робин. Все анализы хорошие. Но она так торопится!»

— Ведь это хорошо?

— До определенной степени. А теперь, — добавила она, — я должна идти к пациентке. В любой день она может встать, а недели через две вернуться к нормальному образу жизни. — Вот это новость! И как неохотно я ее услышал.

Все эти недели что-то нависало надо мной. Висело, как рок, как шантаж старого Пейтера Хертера, которому мир ничего не может противопоставить, как гнев хичи из-за нашего вторжения в их комплекс и их внутренний мир. А иногда это казалось новыми возможностями, новыми технологиями, новыми надеждами, новыми чудесами, ждущими исследования и использования. Вы решите, что я делаю различия между надеждами и тревогами? Неверно. И то, и другое отчаянно пугало меня. Как говаривал старина Зигфрид, у меня большие способности не только к вине, но и к тревогам.

И если подумать, то мне было о чем беспокоиться. Не только Эсси. Когда достигаешь определенного возраста, начинаешь рассчитывать на некую стабильность в жизни. Что, например? Деньги, например. Я привык к богатству, а теперь моя юридическая программа говорит, что я должен подсчитывать каждый пенни. «Но я пообещал Хансу Боуверу миллион наличными, — сказал я, — и собираюсь заплатить. Продай что-нибудь».

— Я уже продал, Робин! — Он не сердился. Он не был запрограммирован для этого, но он может выглядеть несчастным и таким и выглядел.

— Продай еще. От чего лучше избавиться?

— Ни от чего «лучше», Робин. Пищевые шахты обесценились из-за пожара. Рыбные фермы еще не оправились от потери мальков. Через месяц-два…

— Через месяц-два деньги мне не понадобятся. Продавай.

— А когда я отключил его и вызвал Боувера, чтобы узнать, куда присылать миллион, он выглядел искренне удивленным.

— Ввиду действий Корпорации Врат, — сказал он, — я думал, вы расторгнете наш договор.

— Договор есть договор, — ответил я. — Юридические формальности могут подождать. Они не имеют особого значения.

Он мгновенно что-то заподозрил. Почему люди всегда подозревают меня именно в тех случаях, когда я стараюсь быть честным? «Почему вы так относитесь к законности?» — спросил он и потер макушку. Опять обгорел на солнце?

— Я никак не отношусь, просто никакой разницы нет. Как только вы отзовете свой судебной запрет, его тут же навяжет мне Корпорация.

За хмурым лицом Боувера появилась моя секретарша. Она была похожа на доброго ангела, что-то шепчущего на ухо Боуверу, на самом же деле она сказала мне: «Шестьдесят секунд до напоминания мистера Хертера».

Я совсем забыл, что старый Пейтер дал нам еще одно четырехчасовое предупреждение. Я сказал Боуверу: «Пора подготовиться к следующему удару Пейтера Хертера». И отключился. На самом деле меня не тревожило, помнит ли он, я просто хотел окончить разговор. Очень большая подготовка не требовалась. Очень предусмотрительно со стороны Пейтера было каждый раз предупреждать нас и потом педантично наносить удар точно в указанное время. Для таких домоседов, как я, все равно. Другое дело пилоты и автомобилисты.

Однако оставалась Эсси. Я на всякий случай заглянул, чтобы убедиться, что в данный момент ее не моют и не кормят, что к ней не подсоединены катетеры. Ничего подобного. Она спала, спала нормальным сном, золотые волосы раскинулись по подушке вокруг головы, она слегка похрапывала. По пути к своему удобному стулу перед коммуникационным терминалом я ощутил в мозгу старого Пейтера.

Я стал настоящим ценителем вторжений в мозг. Ну, это не особая редкость. Все человечество стало таким уже двенадцать лет, с тех пор как этот глупый мальчишка Вэн начал свои полеты на Пищевую фабрику. Его приступы были самыми тяжелыми; они длились долго, и он делился с нами своими мечтаниями. Мечты обладают властью: мечты — это нечто вроде высвободившегося безумия. По контрасту легкое прикосновение Джанин Хертер было почти неощутимо, а педантичные двухминутные дозы Петера Хертера напоминали уличный сигнал: останавливаешь машину, нетерпеливо ждешь, пока сменится сигнал, и едешь дальше своим путем. Я чувствовал то же, что и Пейтер: возраст, иногда голод или жажду, один раз угасающий гневный сексуальный порыв одинокого старика. Садясь, я напомнил себе, что и на этот раз ничего особого не будет. Похоже на легкое головокружение, когда слишком засидишься в одной позе: когда встаешь, приходится немного подождать, пока это ощущение уйдет. Но на этот раз оно не уходило. Все начало расплываться перед глазами из-за того, что я как бы одновременно смотрел двумя парами глаз. Невыразимый гнев, тоска одинокого старика — без слов: как будто кто-то шепчет, а я не разбираю слова.

Так продолжалось и не уходило. Туман перед глазами усилился. Я начал чувствовать какую-то отвлеченность, почти бред. Это второе зрение, которое никогда не становилось ясным, вдруг начало показывать что-то. Такого я раньше никогда не видел. Не реальность. Что-то фантастичное. Женщины с клювами хищных птиц. Большие металлические чудовища, которые катятся внутри моих глазниц. Фантазии. Сны.

На этот раз двухминутной дозы не было. Сукин сын уснул на кушетке.

Хвала Господу за бессонницу стариков. Сон не продолжался восемь часов — около часа.

Но это были неприятные шестьдесят минут. Когда непрошеные сны бесследно исчезли из моей головы, я побежал к Эсси. Она не спала, сидела, прислонившись к подушке. «Все в порядке, Робин, — сразу сказала она. — Был интересный сон. Приятная перемена по сравнению с моими собственными».

— Я убью этого старого ублюдка, — пообещал я.

Эсси, улыбаясь, покачала головой. «Непрактично», — сказала она.

Может быть. Но как только я убедился, что с Эсси все в порядке, я вызвал Альберта Эйнштейна. «Мне нужен совет. Можно ли как-нибудь остановить Пейтера Хертера?»

Он почесал нос.

— Вы имеете в виду непосредственные действия, Робин. Нет. В нашем распоряжении соответствующих средств нет.

— Не нужно мне этого говорить! Должно найтись что-нибудь!

— Конечно, Робин, — медленно ответил он, — но, мне кажется, вы не ту программу спрашиваете. Непрямые действия могут помочь. Как я понимаю, тут имеются некоторые нерешенные юридические проблемы. Если вы решите их, то сможете подумать о требованиях Пейтера Хертера и таким образом остановить его.

— Я уже пробовал. Это замкнутый круг, черт возьми! Если бы я мог остановить Хертера, то, может, Корпорация вернула бы мне контроль. А он тем временем сворачивает всем мозги, и я хочу это прекратить. Нельзя ли воспользоваться какими-нибудь помехами?

Альберт пососал трубку. «Не думаю, Робин, — сказал он наконец. — Я не очень понимаю ваше состояние».

Это меня удивило. «Ты ничего не чувствуешь?»

— Робин, — терпеливо сказал он, — я ничего не могу чувствовать. Вам важно помнить, что я всего лишь компьютерная программа. И не та программа, с которой нужно обсуждать природу сигналов от мистера Хертера, ваша психоаналитическая программа была бы полезней. Аналитически я знаю, что происходит: в моем распоряжении все данные о поступающем излучении. Но экспериментально — ничего. Машинный разум не подвергается воздействию. Каждый человек что-то испытывает, я знаю это, потому что об этом есть сообщения. Есть доказательства, что и млекопитающие с большим мозгом: приматы, дельфины, слоны — испытывают беспокойство; может, остальные млекопитающие тоже, хотя тут свидетельства отрывочны. Но прямо я ничего не испытываю… Что касается производства помех, что ж, это возможно. Но каков будет результат, Робин? Помните, что сигнал помехи создается совсем близко, не в двадцати пяти световых днях; если мистер Хертер может вызвать некоторую потерю ориентации, к чему приведет более близкий сигнал?

— Вероятно, будет плохо.

— Конечно, Робин. Возможно, хуже, чем вы предполагаете, но без эксперимента сказать невозможно. Предметом эксперимента должны быть люди, и я не могу предпринять такой опыт.

За моим плечом Эсси гордо сказала: «Да, не можешь, и кто знает это лучше меня?»

Она молча подошла сзади, босиком по толстому ковру. На ней был свободный халат, волосы убраны в тюрбан. «Эсси, почему ты встала?» — воскликнул я.

— Мне стало ужасно скучно в постели, — ответила она, защемив мне ухо пальцами, — особенно спать одной. Есть ли у тебя планы на вечер, Робин? Если ты приглашен куда-то, я хотела бы пойти с тобой.

— Но… — начал я… — Эсси… — Я хотел сказать: «Ты еще не должна это делать!» или «Не перед компьютером!» Она не дала мне возможности выбрать. Прижалась ко мне щекой, может, чтобы я почувствовал, что щека у нее снова полная.

— Робин, — сказала она солнечно, — я гораздо лучше себя чувствую, чем тебе кажется. Можешь спросить врача, если хочешь. Она расскажет тебе, как быстро я поправляюсь. — Она повернула голову, чтобы поцеловать меня, и добавила: — В следующие несколько часов у меня есть кое-какие дела. Пожалуйста, продолжай болтать со своей программой. Я уверена, у Альберта для тебя есть много интересного. Правда, Альберт?

— Конечно, миссис Броудхед, — согласилась программа, добродушно набивая трубку.

— Значит, решено. — Она потрепала меня по щеке, повернулась и пошла к себе, и должен сказать, она совсем не выглядела больной. Халат не тесный, но сшит по ее фигуре, а фигура у нее отличная. Мне не верилось, что исчезли все повязки с левого бока, но от них не осталось ни следа.

За мной моя научная программа кашлянула. Я повернулся. Альберт набивал свою трубку, глаза его мерцали.

— Ваша жена прекрасно выглядит, Робин, — сказал он, рассудительно кивая.

— Иногда, Альберт, — ответил я, — я не могу решить, насколько ты человекоподобен. Ну что ж. Что интересного ты хотел мне рассказать?

— Что хотите услышать, Робин? Продолжать ли мне обсуждать проблему Пейтера Хертера? Есть некоторые другие возможности, например, полное прекращение. Если отбросить юридические сложности, можно приказать корабельному компьютеру, известному как «Вера», взорвать топливные баки на орбитальном корабле.

— К дьяволу! Мы тем самым уничтожим величайшее найденное сокровище!

— Конечно, Робин, и даже хуже. Вероятность того, что наружный взрыв повредит установку, которую использует мистер Хертер, весьма мала. Это может только рассердить его, и заточить там до конца жизни, и он сможет делать, что захочет.

— Забудь об этом. Неужели нет ничего действительно хорошего?

— Между прочим, Робин, как раз есть, — улыбнулся он.

— Мы нашли наш Розеттский камень. — Он быстро превратился в облачко цветных искорок и исчез. Его место заняла светящаяся веретенообразная масса зеленого цвета. Альберт сказал: — Это изображение в начале книги.

— Но тут же ничего не видно!

— Я еще не начал, — объяснил он. Фигура на экране выше меня, шириной в половину высоты. Она начала поворачиваться, становилась прозрачней, так что я мог видеть сквозь нее, потом внутри нее появились одна, две, три точки, огненные красные точки начали вертеться по спирали. Послышался печальный щебечущий звук, как шум телеметрии или усиленный лепет мартышек. Затем изображение застыло. Звук прекратился. Голос Альберта произнес;

— Я остановил в этом месте, Робин. Возможно, звук — это речь, но мы не смогли еще выделить в ней семантические единицы. Однако, «текст» ясен. Таких огненных точек сто тридцать семь. Смотрите, пока я пропущу еще несколько секунд книги.

Спираль из 137 точек раздвоилась. От первоначальной линии точек отделилась другая, поплыла к вершине веретена и там молча повисла. Щебет послышался снова, первоначальная спираль растянулась, каждая точка начала сама двигаться по спирали. Когда все завершилось, большая спираль состояла из 137 малых спиралей, а эти в свою очередь — из 137 огненных точек. Все изображение стало оранжевым и застыло.

— Хотите попробовать интерпретировать это, Робин? — спросил голос Альберта.

— Ну, я не могу столько сосчитать. Но похоже 137 на 137, верно?

— Конечно, Робин. 137 в квадрате, что составляет 18 769 точек. Теперь смотрите.

Короткие зеленые линии разрезали спираль на десять сегментов. Один из сегментов приподнялся, упал на дно веретена и покраснел. «Тут не точно десятая часть числа, Робин, — сказал Альберт. — Если пересчитать, можно убедиться, что на дне 1 840 точек. Продолжаю. — Снова центральная фигура изменила цвет, на этот раз на желтый. — Обратите внимание на верхнюю часть. — Я посмотрел пристальней и увидел, что первая точка стала оранжевой, а третья желтой. Центральная фигура начала вращаться вдоль вертикальной оси и превратилась в трехмерную колонну спиралей, и Альберт сказал: — Теперь в центральной фигуре мы имеем 137 в кубе точек. С этого момента, — доброжелательно добавил он, — становится скучновато смотреть. Я пропущу быстро. — Он так и поступил, линии точек заметались, цвет их менялся от желтого к авокадо, от авокадо к зеленому, потом к цвету морской воды, к голубому и снова через весь спектр дважды. — Что же мы видим, Робин? Три числа. 137 в центре, 1 840 на дне. 137 в восемнадцатой степени, что примерно равно десяти в тридцать восьмой степени, наверху. Три эти числа означают: константу тонкой структуры материи, отношение массы протона к массе электрона и число элементарных частиц во вселенной. Робин, вы прослушали краткий курс теории элементарных частиц в изложении преподавателя хичи!»

Я сказал: «Бог мой!»

На экране появился улыбающийся Альберт. «Совершенно верно, Робин».

— Но Альберт! Значит, мы можем прочесть все молитвенные веера?

Лицо его потускнело. «Только самые простые, — с сожалением сказал он. — Этот как раз самый легкий. Но теперь будет легче. Мы проигрываем каждый веер и записываем. Потом ищем соответствия. Делаем семантические предположения и проверяем их на максимальном количестве контекстов… ну, сделаем, Робин. Но потребуется некоторое время».

— Я не хочу терять время!

— Конечно, Робин, но теперь нужно определить местонахождение каждого веера, просмотреть его, записать, закодировать для сравнения с помощью компьютеров и потом…

— Не желаю слушать, — сказал я. — Просто сделай… в чем дело?

Его выражение изменилось. «Вопрос финансирования, Робин, — виновато сказал он. — Потребуется очень много машинного времени».

— Делай! Сколько сможешь. Я приказал Мортону продать акции. Что еще у тебя есть?

— Кое-что приятное, Роберт, — он улыбнулся и уменьшился, превратившись в маленькое лицо в углу экрана. В центре загорелись огни — появилось изображение контрольного табло корабля хичи. Пять панелей светились, остальные пять оставались темными. — Знаете что это, Робин? Это общее всех известных полетов, которые заканчивались на Небе хичи. Во всех известных семи рейсах повторяются эти цвета. Остальные варьируются, но вероятность того, что они не имеют отношения к установке курса, очень велика.

— Что ты сказал, Альберт? — Он захватил меня врасплох. Я почувствовал, что начинаю дрожать. — Если мы установим на приборах такой рисунок, то полетим на Небо хичи?

— Вероятность ноль девяносто пять, Робин, — кивнул он.

— И я установил три корабля, два на Вратах и один на Луне, которые воспринимают такую установку.

Я разделся и пошел в воду. Больше не хотел слушать.

Завлекающие дудочки заиграли. Я отбросил туфли, чтобы ощутить ногами влажную мягкую траву, смотрел на мальчишек у наякского берега и думал: «Так вот что я купил, рискуя жизнью на Вратах. Вот за что я заплатил Кларой».

И: «Хочу я снова рискнуть всем этим, рискнуть жизнью?»

Но дело не в желании. Если один из этих кораблей действительно отправляется на Небо хичи и я смогу любыми путями пробраться на него, я полечу.

Меня спасло благоразумие; я понял, что все равно не смогу. Не в моем возрасте. И не с отношением ко мне Корпорации Врат. И прежде всего я не успею. Орбита Врат проходит почти под прямым углом к эклиптике. Добираться до них с Земли долго и скучно; требуется около двадцати месяцев по дугам Хоманна, из них шесть месяцев при ускорении. А через шесть месяцев эти корабли уже улетят и вернутся.

Конечно, если вернутся.

Осознав это, я почувствовал одновременно облегчение и утрату.

Зигфрид фон Психоаналитик никогда не предлагал мне избавиться от раздвоения чувств (или вины). Он не говорил, как справиться с этим. Рецепт в основном в ожидании. Рано или поздно эти чувства прогорят. (Это он так говорит). Или по крайней мере не смогут парализовать. И вот я позволил этим чувствам сгорать, превращаясь в пепел, а сам пошел в воду, наслаждаясь чистым приятным воздухом под пузырем и гордо глядя на дом, в котором живу и в крыле которого находится моя дорогая и — уже довольно давно — платоническая жена. Я надеюсь, теперь она отдыхает и выздоравливает. Что бы она ни делала, она не делает это в одиночестве. Дважды за это время от остановки подлетали такси. В обоих случаях были женщины. Но теперь подлетело еще одно такси и выпустило мужчину, который неуверенно оглядывался, пока такси разворачивалось, направляясь по следующему вызову. Я сомневался, что это к Эсси: в то же время не мог подумать, что ко мне. В таком случае он связался бы через Харриет. Поэтому я удивился, когда направленный передатчик под крышей повернулся ко мне и я услышал голос Харриет: «Робин? Пришел мистер Хагенбуш. Мне кажется, вы должны с ним увидеться».

Непохоже на Харриет. Но она обычно права, поэтому я прошел через лужайку, вытер ноги и пригласил посетителя в свой кабинет. Очень пожилой человек, с розовой лысиной, франтоватыми бачками и подчеркнутым американским акцентом: у родившихся в Штатах обычно такого акцента не бывает. «Спасибо, что согласились увидеться со мной, мистер Броудхед», — сказал он и протянул мне карточку. На ней было написано:

Господин доктор адвокат Вм. Дж. Хагенбуш

— Я адвокат Пейтера Хертера, — сказал он. — Сегодня утром прилетел из Франкфурта, потому что хочу заключить с вами договор.

«Как странно, — подумал я, — прилететь лично, только чтобы поговорить». Но Харриет хотела, чтобы я встретился с этим старым психом, очевидно, она обсудила этот вопрос с моей юридической программой. Поэтому я спросил: «Что за договор?»

Он ждал, пока я приглашу его сесть. Я пригласил. Я подозревал также, что он ждет, чтобы я заказал кофе с коньяком на двоих, но этого я делать не хотел. Он снял свои черные перчатки, поглядел на перламутровые ногти и сказал: «Мой клиент требует выплаты 250 000 000 долларов на особый счет плюс освобождение от любого судебного преследования. Я получил от него шифрованное сообщение вчера».

Я вслух рассмеялся. «Боже, Хагенбуш, зачем вы мне это говорите? У меня нет таких денег!»

— Нет, — согласился он. — Помимо ваших вложений в синдикат Хертер-Холл и некоторого количества акций рыбных ферм, у вас ничего нет, кроме нескольких домов и немногих личных вещей. Я считаю, что, без вложений в экспедицию Хертеров-Холлов, вы могли бы собрать шесть-семь миллионов. А что касается этих вложений, то, учитывая происходящее, никто не знает, сколько они стоят.

Я откинулся и взглянул на него. «Вы знаете, что я избавился от акций в туристическом бизнесе. Значит, проверяли мои дела. Только вы забыли пищевые шахты».

— Не думаю, мистер Броудхед. Мне сообщили, что ваши акции пищевых компаний проданы сегодня, днем.

Не очень приятно понять, что он знает мое финансовое положение лучше меня. Значит, Мортон все-таки продал их! У меня не было времени подумать, что это означает, потому что Хагенбуш погладил свои бачки и продолжил: «Ситуация такова, мистер Броудхед. Я сообщил своему клиенту, что контракт, подписанный под давлением, не имеет законной силы. Поэтому он не надеется больше на соглашение с Корпорацией Врат или даже с синдикатом. Поэтому я получил новые инструкции: добиться выплаты указанной мной суммы, положить ее на тайный счет на его имя и отдать ему, когда он вернется».

— Вратам не понравится шантаж, — сказал я. — Впрочем у них нет выхода.

— Да, — согласился он. — В плане мистера Хертера плохо то, что он не сработает. Я уверен, что деньги ему выплатят. Я также уверен, что все мои коммуникации будут перехвачены, мой дом и контора наполнены «жучками», что все государства-учредители Корпорации предъявят ему обвинения, когда он вернется. Я не хочу в этих обвинениях фигурировать как соучастник, мистер Броудхед. Я знаю, что произойдет. Деньги все равно найдут и отберут. Прежний контракт с мистером Хертером будет признан незаконным. И посадят — его по крайней мере — в тюрьму.

— У вас непростая ситуация, мистер Хагенбуш, — сказал я.

Он сухо усмехнулся. В глазах его не было веселья. Еще немного погладил бачки и взорвался: «Вы не знаете! Ежедневно длинные шифрованные приказы! Потребуйте это, гарантируйте то, я считаю вас лично ответственным за третье! Я шлю ответ, который добирается 25 дней, а он за это время присылает еще гору распоряжений, и мысли его уже очень далеко, и он укоряет меня и угрожает мне! Он нездоровый человек и, несомненно, немолодой. Не думаю, чтобы он дожил до того, чтобы воспользоваться результатами своего шантажа… Но может и дожить».

— Почему бы вам не отказаться?

— Я отказался бы, если бы мог! Но если я откажусь, что тогда? Тогда на его стороне никого не будет. Что он делает, мистер Броудхед? К тому же, — он пожал плечами, — он старый наш друг, мистер Броудхед. Учился в школе вместе с моим отцом. Нет. Я не могу отказаться. Но и не могу сделать то, что он хочет. Но, возможно, вы сможете. Не передать ему четверть миллиарда долларов, конечно, потому что у вас нет таких денег. Но вы можете сделать его своим партнером. Я думаю, он примет… нет, возможно, он примет такое предложение.

— Но я уже… — начал я и смолк. Если Хагенбуш не знает, что половину своих прав я передал Боуверу, я ему не скажу.

— А почему бы мне потом тоже не аннулировать контракт?

Он пожал плечами. «Конечно, можете. Но, я думаю, не будете. Вы для него символ, мистер Броудхед, и я считаю, он вам поверит. Видите ли, я считаю, что знаю, что ему нужно. Он хочет весь остаток своей жизни жить, как вы».

Он встал. «Я не жду, что вы немедленно согласитесь, — сказал он. — У меня есть еще 24 часа, прежде чем я должен буду дать ответ мистеру Хертеру. Пожалуйста, подумайте, а позже я с вами свяжусь».

Я пожал ему руку, попросил Харриет заказать для него такси и постоял с ним у входа, пока такси не унесло его в начинавшийся вечер.

Когда я вернулся в свою комнату, Эсси стояла у окна, глядя на огни Таппанова моря. И мне сразу стало ясно, кто посещал ее сегодня. Прежде всего парикмахерша: Ниагара ее рыжевато-каштановых волос снова была расчесана и свисала до талии, и когда она повернулась ко мне, я увидел, что передо мной та же Эсси, которая несколько долгих недель назад улетела в Аризону.

— Ты так долго разговаривал с этим маленьким человечком, — заметила она. — Должно быть, проголодался. — Она некоторое время смотрела на меня, потом рассмеялась. Вероятно, на лице моем был ясно написан вопрос, потому что она начала отвечать. — Первое. Обед готов. Что-нибудь легкое, чтобы можно было съесть в любое время. Второе. Он накрыт в нашей комнате, куда мы с тобой сейчас отправимся. И третье. Да, Робин, Вильма заверила меня, что мне можно.

Я гораздо лучше себя чувствую, чем тебе кажется, Робин, дорогой.

— Ты выглядишь прекрасно. Лучше невозможно, — ответил я. Должно быть, я улыбался, потому что она нахмурилась.

— Ты смеешься над сексуально возбужденной женой?

— О, нет! Вовсе нет! — ответил я, обнимая ее. — Просто я еще совсем недавно удивлялся, почему кто-то хочет жить, как я. Теперь я знаю.

Ну, что ж. Мы занимались любовью медленно и осторожно, а потом, когда я убедился, что она не ломается, еще раз, энергичнее и более страстно. Потом съели почти всю пищу, стоявшую на столе, и валялись, подталкивая друг друга, пока снова не занялись любовью. Потом мы подремали, протерли друг друга губкой, и Эсси сказала, уткнувшись мне в шею: «Весьма впечатляюще для старого козла, Робин. Было бы неплохо и для семнадцатилетнего».

Я потянулся, зевнул и потерся спиной о ее живот и груди. «Ты очень быстро пришла в себя», — заметил я.

Она не ответила, только потерлась носом о мою шею. Есть что-то вроде радара, что-то невидимое и неощутимое, говорящее мне правду. Я полежал немного, отделился от нее и сел. «Дорогая Эсси, — спросил я, — о чем ты мне не рассказала?»

Она лежала в моих объятиях, лицом прижимаясь к ребрам. «О чем?» — невинно спросила она.

— Давай, Эсси. — Когда она не ответила, я сказал: — Поднять Вильму из постели, чтобы она мне рассказала?

Она зевнула и села. Зевок был фальшивым: в глазах ее и следа сна не было. «Вильма очень консервативна, — ответила она, пожимая плечами. — Есть средства, которые ускоряют заживление, кортикостероиды и прочее. Она не хотела давать их мне. С их приемом связан некоторый риск, и действие может проявиться через много лет. Но тогда Полная медицина, я уверена, со всем справится. Поэтому я настояла. Она очень рассердилась».

— Последствия? Ты имеешь в виду лейкемию?

— Может быть. Но не обязательно. И, конечно, очень не скоро.

Я, обнаженный, сел на край кровати, чтобы лучше ее видеть. «Эсси, почему?»

Она просунула пальцы под свои длинные волосы и отвела их с лица, чтобы ответить на мой взгляд. «Потому что я торопилась, — ответила она. — Потому что в конце концов тебе нужна здоровая жена. Потому что очень неудобно писать в катетер, не говоря уже о том, что это неэстетично. Потому что мне нужно было принимать решение, и я его приняла. — Она отбросила простыню и легла на спину. — Посмотри на меня, Робин, — пригласила она. — Нет даже шрамов! А внутри, под кожей, все функционирует нормально. Я могу есть, переваривать пищу, извергать отходы, могу любить, могу зачать ребенка, если мы захотим. И не на следующий год. Прямо сейчас».

Я замерз, встал, дал Эсси ее одежду, надел свою. На столе еще оставалось немного кофе. Горячего. «Мне тоже», — сказала Эсси, когда я наливал.

— Может, тебе лучше отдохнуть?

— Когда я устану, — практично ответила она, — ты об этом узнаешь, потому что я отвернусь и усну. Мы давно с тобой не были вместе, Робин. Я наслаждаюсь.

Она взяла чашку и, делая глотки, смотрела на меня через ее край. «А ты нет».

— Неправда! — Я говорил искренне. Но честность заставила добавить: — Иногда я сам себя удивляю, Эсси. Почему, когда ты доказываешь мне свою любовь, я испытываю чувство вины?

Она поставила свою чашку и легла. «Хочешь рассказать мне об этом, дорогой Робин?»

— Только что рассказал, — ответил я. И добавил: — Вероятно, мне следует вызвать старину Зигфрида и поговорить с ним.

— Он всегда на месте, — ответила она.

— Гм. С ним стоит только начать, Бог знает когда кончишь. Ну, это не та программа, с которой я бы хотел поговорить. Так много происходит, Эсси! И все происходит без меня. Я чувствую себя оставшимся за бортом.

— Да, — ответила она, — я знаю, что ты испытываешь. Хочешь что-нибудь предпринять, чтобы не быть оставшимся?

— Гм… может быть, — ответил я. — Относительно Пейтера Хертера, например. Мне пришла в голову мысль, которую я хотел бы обсудить с Альбертом Эйнштейном.

Она кивнула. «Очень хорошо, можно этим сейчас заняться. — Она села на край постели. — Дай мне мои туфли, пожалуйста. Давай займемся немедленно».

— Теперь? Но уже поздно. Ты не должна…

— Робин, — мягко сказала она, — я разговаривала с Зигфридом. Это хорошая программа, хоть и не я ее написала. Она говорит, что ты хороший человек, Робин, хорошо адаптируешься, ты великодушен, и все это я могу подтвердить и добавить, что ты прекрасный любовник и с тобой очень интересно. Пошли в кабинет. — Она взяла меня за руку, и мы прошли в большую комнату, выходящую на Таппаново море, и сели у моей консоли на удобное сидение. — Однако, — продолжала она, — Зигфрид говорит, что у тебя большой талант к изобретению причин, чтобы не делать кое-что. Я помогу тебе. Дайте город Лолимат. — Теперь она говорила не со мной, а с консолью, которая тут же осветилась огнями.

— Мне нужны одновременно программы Альберта и Зигфрида, — приказала она. — Все файлы обеих программ во взаимодействии. Ну, Робин! Обсудим поднятый тобой вопрос. Я ведь тоже заинтересованное лицо.

Моя жена, на которой я женился много лет назад, С. Я. Лаврова, она больше всего удивила меня, когда я меньше всего этого ожидал. Удобно сидела рядом со мной, держа меня за руку, и я открыто говорил о вещах, которые ни за что не хотел делать. Речь шла не просто о полете на Небо хичи, на Пищевую фабрику, чтобы остановить Пейтера Хертера, угрожающего всему миру. Речь шла о том, куда я могу отправиться дальше.

Но вначале все выглядело так, будто мне никуда не отправиться. «Альберт, — сказал я, — ты мне говорил, что нашел в данных, накопленных на Вратах, установку курса на Небо хичи. А можно ли это же сделать и для Пищевой фабрики?»

Они сидели рядом с друг другом в трехмерном изображении пьезовидения, Альберт попыхивал трубкой, Зигфрид сжимал руки и сидел молча, внимательно слушая. Он не мог заговорить, пока я не обращусь к нему, а я не обращался. «Боюсь, что нет, — виновато ответил Альберт. — У нас есть только один установленный маршрут на Пищевую фабрику, рейс Триш Боувер, а этого недостаточно для выводов. Вероятность того, что корабль попадет туда, примерно 0.6. Но что потом, Робин? Корабль не вернется. Корабль Триш не вернулся. — Он уселся удобнее и продолжал: — Конечно, имеются определенные альтернативы. — Он посмотрел на сидевшего рядом Зигфрида фон Психоаналитика. — Можно попробовать внушить Пейтеру Хертеру, что он должен изменить свои планы».

— Сработает ли это? — Я по-прежнему говорил только с Альбертом Эйнштейном. Он пожал плечами, а Зигфрид шевельнулся, но не заговорил.

— Не будь таким ребенком, — упрекнула меня Эсси. — Отвечай, Зигфрид.

— Госпожа Лаврова, — ответил он, взглянув на меня, — думаю, не сработает. Мне кажется, коллега упомянул эту возможность, только чтобы я мог отвести ее. Я изучил записи передач Пейтера Хертера. Симптомы совершенно очевидные. Женщины-ангелы с хищными носами — это так называемый крючковатый нос, госпожа. Вспомните о детстве Пейтера, сколько он слышал о необходимости «очистить» мир от злых евреев. В его снах много ярости, стремлений покарать. Он болен, у него уже был серьезный сердечный приступ, он больше не контролирует свое поведение. В сущности, он регрессировал к вполне детскому состоянию. Ни внушение, ни аппеляция к разуму не подействуют, госпожа. Единственная возможная альтернатива — долговременный психоанализ. Но вряд ли он согласится, да и корабельный компьютер с этим не справится. И во всяком случае на это нет времени. Я не могу помочь вам, госпожа, у меня нет ни малейших шансов на успех.

Давным-давно я провел сотни часов, слушая рассудительный, сводящий с ума голос Зигфрида. Мне не хотелось снова слышать его. Но, знаете, оказалось, что он не так уж плох.

Эсси пошевелилась радом со мной. «Полимат, — сказала она, — пусть приготовят свежий кофе. — И мне: — Я думаю, мы здесь еще побудем какое-то время».

— Не знаю зачем, — возразил я. — Похоже, у меня ничего не выйдет.

— Если не выйдет, вернемся в постель, — спокойно ответила она. — А тем временем мне интересно, Робин.

Почему бы и нет? Странно, но теперь мне тоже не хотелось спать. Я был одновременно возбужден и расслаблен, и мозг мой работал четко и ясно. «Альберт, — спросил я, — есть ли прогресс в чтении книг хичи?»

— Не очень много, Робин, — виновато ответил Он. — Нашлись и другие книги по математике, как та, что вы видели, что же касается языка… да, Робин?

Я щелкнул пальцами. Беглая мысль, бывшая где-то на периферии сознания, внезапно стала яснее. «Чертовы числа, — сказал я. — Эти числа, которые нам показывала книга. Это ведь те самые, которые Мертвецы называют чертовыми?»

— Конечно, Робин. — Он кивнул. — Это основные константы вселенной, по крайней мере этой вселенной. Однако существует еще проблема принципа Маха, который утверждает…

— Не теперь, Альберт! Как ты думаешь, а откуда их взяли Мертвецы?

Он помолчал, нахмурившись. Постукивая трубкой, взглянул на Зигфрида, потом сказал: «Я высказал бы предположение, что Мертвецы общались с машинным разумом хичи. Несомненно, для этого есть возможность в обоих направлениях».

— И я так подумал! А что еще, по твоим предположениям, могут знать Мертвецы?

— Трудно сказать. Их запись очень несовершенна. Коммуникация с самого начала была очень затруднена, а теперь полностью прекратилась.

Я выпрямился. «А что если мы снова попытаемся связаться? Что если кто-нибудь отправится на Небо хичи и поговорит с ними?»

Он кашлянул. Стараясь не говорить покровительственно, сказал: «Робин, несколько членов группы Хертеров-Холлов плюс мальчик, Вэн, не смогли получить ясных ответов на эти вопросы. Даже наш машинный разум не очень преуспел, хотя, — вежливо добавил он, — отчасти это из-за того, что приходилось общаться через корабельный компьютер, Веру. Очень плохая запись, Робин. Они одержимы, нерациональны, Робин, их ответы часто бессвязны».

За мной стояла Эсси с подносом в руках: я не слышал сигнала из кухни, что кофе готов. «Спроси его, Робин», — приказала она.

Я не стал делать вид, что не понимаю. «Дьявол, — сказал я, — ну ладно, Зигфрид. Это твоя часть работы. Как заставить их говорить с нами?»

Зигфрид улыбнулся и расцепил свои руки. «Приятно снова поговорить с вами, Робин, — сказал он. — Я хотел бы прежде всего поздравить вас со значительным прогрессом со времени нашего последнего разговора…»

— Хватит!

— Конечно, Робин. Существует одна возможность. Запись одного из старателей, женщины по имени Генриетта, кажется более полной, у нее только одна навязчивая мысль — относительно неверности ее мужа. Мне кажется, что если мы подготовим программу, соответствующую ее мужу, и попробуем через нее связаться…

— Сделать для нее поддельного мужа?

— В основном да, Робин, — кивнул он. — Не обязательно точную копию. Мертвецы, вообще, неточные записи, и потому можно допустить неточности. Конечно, программа должна быть…

— Ладно, Зигфрид. Ты можешь написать такую программу?

— Да. С помощью вашей супруги.

— А как мы вступим в контакт с Генриеттой?

Он искоса взглянул на Альберта. «Мне кажется, тут поможет мой коллега».

— Конечно, Зигфрид, — энергично подхватил Альберт, почесывая одну ногу носком другой. — Первое. Напишите программу со всеми вспомогательными подпрограммами. Второе. Запишите ее на процессор PMAL-2 с оперативной памятью объемом в гигабит и всеми необходимыми добавочными устройствами. Третье. Поместите ее в пятиместный корабль и отправьте на Небо хичи. Там вступите в контакт с Генриеттой и начинайте ее расспрашивать. Вероятность успеха 0,9.

Я нахмурился. «Зачем везти туда все это оборудование?»

Он терпеливо ответил: «Дело в с, Робин. В скорости света. У нас нет радио-быстрее-света, поэтому и нужно туда отвезти машину».

— Но компьютер Хертеров-Холлов имеет радио-быстрее-света.

— Он слишком маломощен, Робин. Слишком медлителен. И самого плохого я вам еще не сказал. Механизмов будет очень много. Они почти полностью займут пятиместник. Это означает, что он прибудет на Небо хичи совершенно беззащитным, а мы не знаем, кто его встретит у дока.

Эсси сидела рядом со мной, прекрасная и сосредоточенная, держа в руках чашку кофе. Я автоматически взял ее и сделал глоток. «Ты сказал „почти“, — указал я. — Может ли там быть пилот?»

— Боюсь, что нет, Робин. Остается место всего для ста пятидесяти килограммов.

— Я вешу всего половину! — Я почувствовал, как напряглась рядом со мной Эсси. Итак, мы подошли к самой сути. Голова у меня была ясной, как никогда. Паралич нерешительности отступал с каждой минутой. Я сознавал, что говорю, понимал, что это значит для Эсси, и не хотел останавливаться.

— Это верно, Робин, — согласился Альберт, — но вы ведь не хотите прилететь туда мертвым? Нужна пища, вода, воздух. Ваш стандартный запас, с учетом регенерации, больше трехсот килограммов, и просто нет…

— Короче, Альберт, — сказал я. — Мы с тобой оба знаем, что речь об обратном полете не идет. Полет в один конец. Двадцать два дня. Столько времени занял он у Генриетты. Вот сколько мне нужно. Запас на двадцать два дня. И я окажусь на Небе хичи, и остальное уже не будет иметь значения.

Зигфрид выглядел очень заинтересованным, но молчал. Альберт же казался озадаченным. Он признал: «Ну, это правда, Робин. Но рискованно. Никакого запаса на ошибку в расчетах».

Я покачал головой. Я его опережал — во всяком случае опережал в тех пределах, в которых он хотел двигаться сам. «Ты сказал, что на Луне есть пятиместник, который примет такой курс. Есть ли там и как ты его назвал — PMAL?»

— Нет, Робин, — сказал он и печально добавил: — Однако есть такой в Куру, он готов к отправке на Венеру.

— Спасибо, Альберт. — Я чуть не рявкнул: все равно что зубы из него вытаскиваешь. Сел и задумался над тем, что он мне сказал.

Не я один слушал внимательно. Эсси рядом со мной опустила свою чашку кофе. «Полимат, — сказала она, — вызов и изображение программы Мортона во взаимодействии. Давай, Робин. Делай, что нужно».

С экрана донесся звук открываемой двери, вошел Мортон, обменялся рукопожатиями с Альбертом и Зигфридом, оглядываясь на меня через плечо. Входя, он воспринимал информацию, и по выражению его лица я видел, что она ему не нравится. Мне было все равно. Я сказал: «Мортон! На стартовой базе в Гвиане есть информационный процессор PMAL-2. Купи его для меня».

Он повернулся и посмотрел на меня. «Робин, — упрямо сказал он, — мне кажется, вы не сознаете, как стремительно уменьшается ваше состояние! Одна эта программа стоит вам ежеминутно больше тысячи долларов. Мне придется продать…»

— Продавай!

— И не только это. Если вы собираетесь отправиться на корабле с компьютером на Небо хичи… Не нужно! Даже не думайте об этом! Прежде всего, запрет Боувера все еще препятствует этому. Во-вторых, если вы туда доберетесь, вас подвергнут штрафу в…

— Я тебя об этом не спрашиваю, Мортон. Допустим, я уговорю Боувера снять его запрет. Могут ли меня тогда остановить?

— Да! Но, — добавил он, смягчаясь, — хотя и могут, но есть вероятность, что не станут останавливать. По крайней мере могут не успеть. Тем не менее как ваш юридический советник обязан сказать…

— Ничего не нужно говорить. Купи компьютер. Альберт и Зигфрид, запрограммируйте его, как мы говорили. Теперь все трое убирайтесь с экрана, мне нужна Харриет. Харриет! Мне нужен рейс Куру — Луна, тот же корабль, на котором находится компьютер, который купит для меня Мортон. Как можно скорее. И пока делаешь это, поищи Хансона Боувера. Я хочу поговорить с ним. — Когда она кивнула и исчезла, я повернулся к Эсси. Глаза у нее были влажными, но она улыбалась.

— Знаешь что? — сказал я. — Зигфрид ни разу не назвал меня «Роб» или «Бобби».

Она обняла меня и прижалась. «Может, он решил, что с тобой не нужно обращаться, как с ребенком, — сказала она.

— Я тоже так считаю, Робин. Неужели ты думаешь, что я старалась как можно быстрее оправиться, только чтобы заниматься с тобой любовью? Нет. Я хотела, чтобы ты не был прикован к больной жене, если тебе понадобится улетать. И чтобы могла заниматься делами, когда тебя не будет», — добавила она.

Мы приземлились в Кайенне в кромешной тьме и под проливным дождем. Боувер ждал меня, пока я проходил таможню, он дремал в мягком кресле у багажного терминала. Я несколько раз поблагодарил его за согласие встретиться, но он отмахнулся. «У нас только два часа, — сказал он. — Давайте отправляться».

Харриет наняла для нас вертолет. Мы поднялись над пальмами, когда солнце показалось из Атлантического океана. К тому времени, как мы достигли Куру, наступил день; лунный мобиль стоял вертикально у поддерживающей башни. Маленький по сравнению с гигантами, взлетающими с Кеннеди или из Калифорнии, но космодром Гвианы дает экономию в одну шестую веса из-за своего экваториального расположения, так что тут не нужны большие ракеты. Компьютер был уже на борту, мы с Боувером поднялись. Громкий щелчок. Толчок. Отрыжка завтрака, который мне не следовало есть в самолете. И вот мы в полете.

Лунный рейс занимает три дня. Я большую часть этого времени проспал, а в промежутках разговаривал с Боувером.

За последние десять лет я ни разу так надолго не отрывался от своих программ, и мне казалось, что время будет тянуться бесконечно. Пролетело, как молния. Я проснулся от сигнала ускорения, смотрел, как приближается к нам медная Луна. И вот мы на месте.

Учитывая, как далеко я побывал, удивительно, но я ни разу не был на Луне. Я не знал, чего ожидать. Все оказалось неожиданным; чувство, что ты весишь не больше надутой резиновой куклы, пронзительный тенор, который слышится из моего рта в двадцатипроцентной гелиевой атмосфере. На Луне больше не дышали смесью хичи. Землеройные машины вгрызались в лунную поверхность, как в масло, а солнца тут столько, что их использование ничего не стоит. Единственная проблема — заполнить образовавшиеся полости воздухом, поэтому тут так много гелия; это проще и дешевле, чем добывать азот.

Лунное веретено хичи находится вблизи ракетной базы; вернее, наоборот: ракетная база расположена вблизи Фра Мауро, там, где миллион лет назад хичи выкопали свое веретенообразное помещение. Все под поверхностью, даже доки, защищенные бороздами на поверхности Луны. Двое американских астронавтов — Шепард и Митчелл — когда-то провели поблизости уикэнд и даже не заметили это веретено. Теперь в нем живет больше тысячи человек, туннели расходятся во всех направлениях, а вся поверхность усеяна микроволновыми антеннами и коллекторами солнечных лучей. «Привет, — сказал я первому встречному, который показался мне достаточно сильным и который как будто ничем не занят. — Как вас зовут?»

Он неторопливо повернулся ко мне, жуя незажженную сигарету. «А вам какое дело?»

— В этом шаттле есть груз. Я хочу, чтобы его как можно быстрее перегрузили в пятиместник в этом доке. Вам понадобится с полдесятка помощников и, может быть, погрузочное оборудование. Работа срочная.

— Гм, — сказал он. — У вас есть разрешение?

— Покажу, когда буду расплачиваться, — ответил я. — Плата — тысяча долларов каждому плюс премия в десять тысяч лично вам, если управитесь за три часа.

— Гм. Посмотрим груз. — Он как раз показался из ракеты. Человек осмотрел его, почесался, подумал. Он не все время молчал. Несколько слов произнес. Сказал, что его зовут А. Т. Уолтерс-младший и что он родился в туннелях Венеры.

По браслету на руке я видел, что однажды он попытал счастье на Вратах, а по тому, что он занимался случайными работами на Луне, можно было догадаться, что ему не очень повезло. Ну, мне тоже не везло в первые два раза: потом все изменилось. Трудно сказать, в каком направлении. — Сделаю, Броудхед, — сказал он наконец — Но трех часов у нас нет. Этот парень Хертер начнет очередное представление через девяносто минут. Нужно закончить до этого.

— Тем лучше, — сказал я. — В какой стороне контора Корпорации Врата?

— Северный конец веретена, — ответил он. — Закрывают через полчаса.

— Тем лучше, — снова подумал я, но на этот раз не вслух. Таща за собой Боувера, я запрыгал по туннелю к большой веретенообразной пещере, центру всего поселения. Там мы прорвались в кабинет директора базы. «Вам понадобится связь с Землей для подтверждения, — сказал я. — Я Робин Броудхед, и вот мои отпечатки пальцев. Это Хансон Боувер… пожалуйста, Боувер… — Он прижал пальцы к пластинке рядом с моими. — Теперь говорите», — попросил я его.

— Я, Хансон Аллен Боувер, — сказал он, следуя формуле, — настоящим снимаю свой запрет, касающийся Робина Броудхеда и Корпорации Врат.

— Спасибо. Теперь, госпожа директор, пока вы удостоверяете это, вот вам заверенная копия слов Боувера для вашего архива плюс план полета. В соответствии со своим контрактом с Корпорацией Врата, копию которого вы можете получить у своих машин, я имею право использовать любое оборудование Корпорации в связи с экспедицией Хертеров-Холлов. Я собираюсь это сделать, и мне потребуется пятиместный корабль, который в данный момент находится в вашем доке. В соответствии с представленным вам планом я намерен добраться до Неба хичи, а оттуда на Пищевую фабрику, где я помешаю Пейтеру Хертеру причинять дальнейший вред Земле, спасу остальных членов группы и добуду необходимую Корпорации информации для исследования и использования. И я хотел бы вылететь в течение следующего часа, — настойчиво закончил я.

На минуту мне показалось, что подействует. Директор посмотрела на отпечатки пальцев, взвесила в руке катушку с планом полета и некоторое время смотрела на меня, раскрыв рот. Я слышал над нами гул механизмов, очищающих атмосферу от летучих газов, используемых в нагревателях.

Больше ничего не было слышно. Потом она вздохнула и сказала: «Сенатор Прагглер, вы слышали все это?»

Из воздуха за ее столом послышалось ворчание Прагглера: «Конечно, слышал, Милли. Скажите Броудхеду, что ничего не получится. Он не получит корабль».

Все произошло за три дня нашего полета на Луну. Автоматически были распространены сведения о пассажирах, и чиновники знали о моем полете еще до того, как мы стартовали из Французской Гвианы. Чисто случайно тут оказался Прагглер: если бы его не было, у них было достаточно времени, чтобы получить приказы из штабквартиры в Бразилиа. Я подумал, что, может, мне удастся разубедить Прагглера. Не смог. Тридцать минут я орал на него и еще тридцать умолял. Ничего не вышло. «В плане полета ничего незаконного нет, — согласился он. — Нарушение связано с вами. Вы не имеете права пользоваться оборудованием Корпорации, об этом было объявлено вчера, когда вы были на орбите. И даже если бы не это, вы все равно не могли бы лететь. Вы слишком связаны с этим лично. Не говоря уже о том, что стары для такого полета».

— Я опытный пилот…

— Вы опытная боль в заду, Робин. И, может, чуть тронулись к тому же. Что сможет один человек сделать на Небе хичи? Ничего. Мы используем ваш план. Даже заплатим вам проценты — если план сработает. Но мы сделаем это правильно, пошлем корабль с Врат, и не один, а целых три, и два из них будут полны молодыми, здоровыми и хорошо вооруженными добровольцами.

— Сенатор, — взмолился я, — позвольте мне лететь! В ваших кораблях компьютеру понадобятся месяцы… годы!

— Нет, если отправим его отсюда в пятиместнике, — ответил он. — Шесть дней. И потом оттуда в сопровождении конвоя. Но не с вами. Однако, — рассудительно сказал он, — мы вам, разумеется, заплатим за компьютер и программу. Смиритесь, Робин. Пусть рискует кто-нибудь другой. Я говорю, как ваш друг.

Ну, да, он мой друг, и мы оба это знали, но, может, теперь, когда я сказал ему, что он может сделать со своей дружбой, он и не такой уж друг. Наконец Боувер оттащил меня. В последний раз я видел, как сенатор сидит на углу стола, лицо его побагровело от гнева, глаза выглядят так, будто он готов заплакать.

— Не повезло, мистер Броудхед, — с сочувствием сказал Боувер.

Я набрал воздуха, собираясь и его отделать, но остановился. Смысла нет. «Я вам куплю обратный билет в Куру», — сказал я.

Он улыбнулся, показав прекрасные новые зубы, — кое-какие деньги на себя он все же потратил. «Вы меня сделали богатым, мистер Броудхед. Я сам могу купить себе билет. К тому же я тут никогда не был и, думаю, вряд ли попаду еще раз. Хочу ненадолго задержаться».

— Как хотите.

— А вы, мистер Броудхед? Каковы ваши планы?

— У меня их нет. — Я ничего не мог придумать. Моя программа кончилась. Не могу передать, какое опустошение я почувствовал. Я настроился на новый полет в загадочном корабле хичи — ну, может, не таком загадочном, как во времена моего пребывания на Вратах. Но проект все равно рискованный. Я сделал шаг, которого так долго боялся. И все ни к чему.

Я печально смотрел вдоль длинного пустого коридора в сторону доков. «Я могу попробовать прорваться», — сказал я.

— Мистер Броудхед Это… это…

— Не волнуйтесь. Я не могу это сделать, потому что все оружие уже в пятиместнике. И сомневаюсь, чтобы меня пропустили одного.

Он всмотрелся мне в лицо. «Ну, — с сомнением сказал он, — может, и вам стоит провести тут пару дней…»

И тут его выражение изменилось.

Я почти не заметил этого, я чувствовал то же, что и он, и это требовало всего внимания. Старый Пейтер снова был на кушетке. Хуже, чем всегда. Не просто сны и фантазии, которые я испытывал и раньше. Боль. Отчаяние. Безумие. Ужасное ощущение сдавливания в висках, огненная боль от рук до груди. Горло у меня пересохло, потом меня вырвало.

Никогда раньше ничего подобного не приходило с Пищевой фабрики.

Но никто раньше и не умирал на кушетке. И это не прекратилось ни через минуту, ни через десять. Я дышал порывисто и тяжело. И Боувер тоже. И все остальные, оказавшиеся в пределах излучения. Боль продолжалась, и каждый раз, когда казалось, что она достигла максимума, следовал новый взрыв, и все время ужас, гнев, отчаяние человека, который знает, что умирает, и негодует из-за этого.

Но я знал, что это такое.

Знал, что это, и знал, что могу сделать, вернее, может мое тело, если только я смогу сдержать в узде свой мозг. Я заставил себя сделать шаг, потом другой. Заставил протащиться по широкому чудовищно утомительному коридору, а Боувер извивался на полу за мной, а впереди, абсолютно беспомощные, шатались охранники. Я брел мимо них; сомневаюсь, чтобы они меня видели, пролез в узкий люк шлюпки, весь в синяках, дрожа, заставил себя закрыть люк над головой.

И вот я снова в ужасно знакомом крошечном помещении, окруженный многочисленными пластиковыми ящиками. Уолтерс по крайней мере свою часть работы выполнил. Я не мог расплатиться с ним, но если бы он просунул руку в отверстие, которое я закрывал, я дал бы ему миллион.

В этот момент умер старый Пейтер Хертер. Его смертью не кончились страдания. Они только начали уменьшаться. Я не мог бы и представить себе, каково оказаться в мозгу умершего, когда он чувствует, как остановилось сердце, расслабились внутренности, и неизбежность смерти проникла в мозг. Это длится гораздо дольше, чем я мог поверить. Это длилось все время, пока я поднимался в шлюпке на маленьком водородном двигателе в пространство, где можно пустить в ход главный двигатель хичи. Я поворачивал тугие колеса курсоуказателя, пока не появился набор цветов, которому научил меня Альберт.

Затем я сжал сосок двигателя и пустился в путь. Корабль начал головокружительные рывки ускорения. Я едва мог видеть звезды на экране, для этого приходилось изгибать шею, выглядывая из-за устройства памяти. Звезды начали сходиться. Ни один корабль теперь не может остановить меня. Я сам не могу это сделать.

* * *

По всем данным, которые собрал Альберт, путь должен занять двадцать два дня. Не очень долго — особенно если вы не втиснуты в корабль, уже забитый до предела. Для меня место было — более или менее. Я мог вытянуться. Мог встать. Мог даже лечь на пол, если бы случайные движения корабля подсказали мне, где низ, и если я не возражал против того, чтобы сложиться между металлическими деталями. Что я не мог сделать в течение всех двадцати двух дней пути — это двигаться дальше чем на полметра в любом направлении — ни для еды, ни для сна, ни для туалета, ни для чего.

У меня было достаточно времени, чтобы вспомнить, как ужасны полеты в кораблях хичи, и прочувствовать это полностью.

Много времени и для того, чтобы учиться. Альберт позаботился записать для меня все данные, которые я не додумался спросить у него, и я мог просматривать эти записи. Они были не очень интересны и преподносились просто. PMAL-2 — сплошная память; много мозга, но мало изображения. И трехмерного экрана у меня не было, только плоский экран системы в очках, которую недолго выносили глаза. Альтернатива — экран размером в ладонь.

Вначале я ничего этого не использовал. Лежал, спал, сколько мог. Отчасти приходил в себя после травмы от смерти Пейтера — все равно что сам умер. Отчасти экспериментировал — позволял себе чувствовать страх (у меня были все причины чувствовать его), испытывал вину. Я знаю: есть чувство вины, которое я встречаю с радостью. Невыполненные обязательства. У меня их множество, начиная с Пейтера (Он, несомненно, был бы сейчас жив, если бы я не выбрал его для участия в экспедиции) и кончая — вернее, не кончая — Кларой в ее застывшей черной дыре — не кончая, потому что я мог всегда припомнить множество других. Но эта забава быстро приелась. К своему удивлению, я почувствовал, что вина больше не заполняет меня целиком. Этим был занят первый день.

Тогда я обратился к записям. Я позволил Полуальберту, медлительной полуживой карикатуре на программу, которую я знал и любил, прочесть мне лекцию о принципе Маха, о чертовых числах, о различных любопытных астрофизических теориях, о которых я раньше и понятия не имел. Я не очень слушал, просто позволил голосу катиться. И это заняло второй день.

Потом я из того же источника стал пополнять свои знания о Мертвецах. Почти все это я уже слышал раньше. Прослушал снова. Больше мне делать было нечего, и так прошел третий день.

Затем последовали смешанные лекции о Небе хичи, о происхождении Древних и о возможных стратегиях в обращении с Генриеттой, о возможном риске со стороны Древних, и так прошли третий, четвертый и пятый дни.

Я начал гадать, чем заполню все двадцать два, поэтому вернулся назад и прослушал все записи снова, так прошли шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый дни; а на одиннадцатый…

На одиннадцатый я полностью отключил компьютер, улыбаясь от предстоящего удовольствия.

Это день середины пути. Я висел в своих ремнях безопасности, ожидая с нетерпением единственного события, которое может произойти в этом тесном и утомительном полете: взрыва золотых искр в кристаллической спирали, что будет означать поворотный пункт. Я не знал точно, когда это произойдет. Вероятно, не в первый час суток (так и есть). Вероятно, не во второй и третий… и правда. Не в эти часы, и не в четвертый, и ни в один из последующих… Этого вообще не случилось на одиннадцатый день.

И на двенадцатый.

И на тринадцатый.

И на четырнадцатый; и когда я запросил компьютер; не хотелось считать в уме, он дал ответ, который мне не хотелось узнавать.

Слишком поздно.

Даже если поворотный пункт настанет в любой момент — даже в следующую минуту, — не хватит ни воды, ни воздуха, ни пищи до конца.

Можно попытаться экономить. Я пытался. Не пил, а увлажнял губы, спал, сколько мог, дышал как можно мельче. И наконец поворотный пункт был достигнут — на девятнадцатый день. На восемь дней позже.

Я ввел данные в компьютер и получил четкий и ясный ответ.

Поворотный пункт пришел слишком поздно. Через девятнадцать дней корабль, возможно, прилетит на Небо хичи, но без живого пилота. К тому времени я уже дней шесть буду мертв.

14. Долгая ночь снов

Когда она начала разговаривать с Древними, они перестали для нее быть на одно лицо. На самом деле они совсем не старые. По крайней мере те трое, что чаще других сторожили ее, кормили и отводили на долгие полные снов ночи. Они научились называть ее Джанин, произносили что-то близкое к этому. Их собственные имена были сложны, но у каждого была краткая форма — Тар, Тор и Хоэй, и они отзывались на них — при необходимости или для игры. Они были игривы, как щенки, и столь же усидчивы. Когда она выходила из ярко-синего кокона, потрясенная и вспотевшая от еще одной жизни и еще одной смерти — с урока курса, предписанного ей Древнейшим, — всегда рядом оказывался один из троих, гладил ее, одобряюще бормотал.

Но этого было недостаточно! И вообще, ничто не могло сгладить то, что происходило во снах снова и снова.

Каждый день одно и то же. Несколько часов беспокойного, не приносящего отдыха сна. Немного еды. Иногда игра в притрагивания и щекотку с Тором и Хоэем. Иногда возможность побродить по Небу хичи, всегда под охраной. Потом Тор, или Хоэй, или кто-нибудь еще начинал мягко тащить ее к кокону, укладывать в него, и тогда Джанин на часы, которые казались целой жизнью, превращалась в кого-то другого. И какие это были странные личности! Мужчины. Женщины. Молодые. Старые. Безумные. Калеки. Все были разные. Ни один не был вполне человеком. Большинство вообще не были людьми, особенно самые ранние, самые древние.

Те жизни, виденные ею во сне, которые ближе во времени, ближе и к ней самой. По крайней мере это были живые существа, похожие на Тар, Тора и Хоэя. Не всегда их жизнь пугала, хотя всегда кончалась смертью. С ними она проживала случайные и хаотические отрывки их коротких и неустойчивых, тупых и полных страха записанных воспоминаний. Начав понимать язык своих стражей, она поняла также, что жизни, которые она смотрит, специально отобраны (по каким критериям?) для записи. Так что в каждой есть какой-то урок. Конечно, все жизни были для нее уроком, и, конечно, она училась. Она училась говорить с живыми, понимать их сумрачное существование, понимать одержимое стремление повиноваться. Они рабы? Домашние животные? Когда они исполняли приказы Древнейшего, они были послушными и потому хорошими. Когда — очень редко — не исполняли, их наказывали.

Иногда она видела Вэна или сестру. Ее сознательно держали в изоляции от них. Вначале она не понимала почему, потом поняла и смеялась про себя шутке, которую не с кем было разделить, даже в этим Тором. Ларви и Вэн тоже учились, и им приходилось не легче, чем ей.

К концу первых шести «снов» она могла уже разговаривать с Древними. Ее губы и горло не подходили для их щебечущих, бормочущих звуков, но она добилась, что ее понимали. Что еще важнее, она могла исполнять их приказы. Это избавляло от неприятностей. Когда ей следовало возвращаться в загон, ее не толкали, а когда ей полагалось мыться, с нее не срывали одежду. К десятому уроку они почти подружились. К пятнадцатому она (Ларви и Вэн тоже) знала все, что могла узнать о Небе хичи, включая тот факт, что Древние не являются и никогда не были хичи.

И даже Древнейший тоже.

А кто он, этот Древнейший? Уроки не давали ответа. Тар и Хоэй, как могли, объяснили ей, что Древнейший — это бог. Ответ неудовлетворительный. Он слишком походил на своих верующих, чтобы построить Небо хичи или любую его часть, включая и свое тело. Нет. Небо построили хичи с целью, которую знали только они, и Древнейший вовсе не хичи.

И на все это время большая машина снова стала неподвижной, почти мертвой, сберегая уменьшающиеся жизненные резервы. Когда Джанин оказывалась в центральном веретене, она видела ее здесь, неподвижную, как статуя. Изредка на внешних сенсорах чуть менялся цвет, как будто они на грани пробуждения, может, машина следит за ней сквозь полузакрытые глаза. Когда это происходило, Хоэй и Тар старались быстрее уйти. В такое время они не играли и не шутили. Но по большей части машина была совершенно безжизненна. Однажды Джанин повстречалась возле нее с Вэном, она шла к кокону, он оттуда, и Хоэй разрешил им немного поговорить. «Она страшная», — сказала Джанин.

— Я могу ее уничтожить, если хочешь, — похвастал Вэн, нервно оглядываясь через плечо на машину. Но сказал по-английски и имел достаточно ума, чтобы не переводить стражникам. Но даже тон его голоса заставил Хоэя забеспокоиться, и он заторопил Джанин.

Джанин начинали почти нравиться ее похитители, как может нравиться большая ласковая лайка, которая умеет говорить. Ей потребовалось немало времени, чтобы установить, что молодая самка Тар именно молодая и именно самка. У всех лица были покрыты редкими волосами, у всех тяжелые надбровные бугры, которые есть у самцов приматов. Но постепенно они становились индивидуальностями, а не просто представителями класса «тюремщик». Более крупный и мрачный из самцов — Тор, но это лишь один слог его длинного и сложного имени, в котором Джанин могла разобрать только слово «темный». Оно не имело отношения к его цвету. Он был светлее своих товарищей. Имя было связано с каким-то странным происшествием в его детстве, когда он оказался в части Неба, таком странном и так редко посещаемом, что там даже стены хичи почти не светились. Тор подстригал бороду, так что она торчала с нижней челюсти как два перевернутых рога. Тор чаще шутил и старался, чтобы пленница разделяла его шутки. Именно Тор пошутил с Джанин, он сказал, что если ее самец, Вэн, которого содержат вместе с Ларви, действительно бесплоден, он попросит у Древнейшего разрешения самому оплодотворить ее. Джанин не испугалась. И даже не почувствовала отвращения, потому что Тор походил на доброго сатира, и она считала, что понимает шутки. Тем не менее она перестала считать себя сопливой девчонкой. Каждый долгий сон делал ее более взрослой. В снах она испытывала такие сексуальные взаимоотношения, каких никогда не знала в жизни — иногда как женщина, иногда нет, часто это было связано с болью и всегда кончалось смертью. Хоэй в момент серьезного настроения объяснил ей, что с живого нельзя сделать запись; совсем не игриво он рассказал ей, как вскрывают мозг и передают его содержимое машине. Во время его рассказа она стала еще немного взрослее.

Сны продолжались и становились все более странными и древними. «Ты уходишь в далекие времена, — говорил ей Тор. — А эта, — он вел ее к кокону, — самая древняя и потому последняя. Может быть».

Она задержалась у блестящего кокона. «Это еще одна шутка, Тор, или загадка?»

— Нет. — Он с серьезным выражением обеими руками потянул себя за бороду. — Тебе не понравится, Джанин.

— Спасибо.

Он улыбнулся, в углах печальных, мягких глаз показались морщинки. «Это последняя, которую я могу тебе дать. Может быть… может быть, Древнейший даст тебе собственный сон. Говорят, он иногда делает это, но сам я не знаю. Ни в чьей памяти такого нет».

Джанин глотнула. «Страшно», — сказала она.

Он ответил: «Меня самого очень напугало, но помни, Джанин, это только сон для тебя». Он закрыл над ней кокон, и Джанин несколько мгновений боролась со сном, как всегда не устояла… и оказалась кем-то совсем другим.

Когда-то жило существо. Самка. Но, если верить Декарту, существо было не «оно», существо осознавало собственное существование и потому было «она».

У нее не было имени. Среди соплеменников она различалась по большому шраму от уха до носа, когда умирающая добыча чуть не убила ее своим копытом. Рана зажила, но морду у нее искривило, и ее можно было бы назвать «Косая».

У Косой был дом. Несложный. Углубление в чем-то, напоминавшем папирус, защищенное бугорком земли. Но Косая и все ее соплеменники ежедневно возвращались к своим домам-гнездам и в этом ничем не отличались от других живых существ. Но в других отношениях отличались: они использовали предметы, которые не были частью их тел, для работы. Косая не была красива. Ростом чуть больше метра. Бровей у нее не было, они сливались с волосами на голове, и только нос и щеки были лишены волос. И подбородка у нее не было. На руках пальцы, но обычно согнутые, исцарапанные и мозолистые, и пальцы плохо отделялись друг от друга, не лучше, чем пальцы на ногах. Ногами она хватала предметы почти так же хорошо, как руками: ногами ей было гораздо удобнее наносить удары, удерживая добычу руками за шею. Косая была беременна, хотя и не знала этого. К своему пятому сезону дождей Косая стала взрослой и пригодной к деторождению. За свои тринадцать лет жизни она была беременна девять или десять раз и никогда этого не знала, пока не замечала, что ей труднее бегать, что выросший живот мешает ей рвать добычу, а груди снова наливаются молоком. Из пятидесяти членов общины по крайней мере четверо были ее детьми. Больше десяти самцов могли быть отцами ее детей. О том, что у нее дети, она помнила, об отцах нет. По крайней мере один молодой самец, в котором она узнавала своего сына, мог быть отцом другого — но эта мысль не обеспокоила бы Косую, даже если бы она смогла ее постигнуть. То, чем она занималась с самцами, когда плоть около ее костлявых ягодиц разбухала и краснела, никак не связывалось с деторождением. Похоже на зуд, и нужно почесаться, чтобы от него избавиться. Косая никак не могла бы определить удовольствие, разве что просто отсутствие боли. Но даже в таких терминах она мало в своей жизни знала удовольствий.

Когда в облаках взревел и блеснул огнем корабль хичи, Косая и все ее стадо бросились прятаться. Никто из них не видел, как корабль опустился на землю.

Когда трал поднимает морскую звезду с дна моря, когда лопата переносит звезду из полного ила ведра в бак, когда биолог прикалывает ее и рассекает ее нервную систему, — разве понимает морская звезда, что с нею происходит?

У Косой было не больше самосознания, чем у морской звезды. Но опыта у нее было немного побольше. Все происходящее с того момента, как от яркого света она закрыла глаза, потеряло для нее смысл. Она не чувствовала, как ее усыпил анестезирующий укол. Не знала, что ее переносят на корабль и бросают в загон с двенадцатью соплеменниками. Не чувствовала сокрушительного ускорения при взлете, не чувствовала длительной невесомости, пока они находились в пути. Вообще ничего не чувствовала, пока ей не позволили проснуться, и ничего не поняла, когда проснулась.

Ничего знакомого не было.

Вода. Вода, которую пила Косая, не была больше мутной водой реки. Она появлялась в твердом блестящем желобе. И под ее поверхностью никто не прятался, никто не мог наброситься оттуда.

Пища. Не было живых существ, которые можно поймать и разорвать. Были плоские, жесткие, безвкусные куски, их нужно было прожевывать. Они заполняли живот и всегда были доступны. Сколько бы она и ее соплеменники ни съедали, сразу появлялись новые.

Зрелища, звуки, запахи — все это приводило в ужас. Был запах, какого она не знала раньше, резкий и пугающий. Запах чего-то живого, но она никогда это живое не видела. Но и отсутствие привычных запахов было не лучше. Нет запаха оленя. Нет запаха антилопы. Нет запаха кошек (а это очень хорошо). Нет запаха даже собственного помета, вернее почти нет, потому что место, где они спали, всегда чисто убиралось, когда они его покидали. Здесь родился ее ребенок, когда остальное племя ворчало, что она мешает им спать. Но когда она проснулась, чтобы поднести ребенка к груди, облегчить их боль и напряжение, ребенка не было. Она никогда его больше не видела.

Новорожденный Косой был первым исчезнувшим сразу после рождения. Но не последним. В течение пятнадцати лет маленькая семья австралопитек продолжала есть, совокупляться, вынашивать детей, стареть, численность ее сокращалась, потому что всех младенцев тут же забирали. Время от времени одна из самок присаживалась на корточки, напрягалась, скулила и рожала ребенка. Потом все засыпали, а когда просыпались, ребенка не оказывалось. Время от времени взрослые умирали или приближались к смерти, они лежали свернувшись и стонали, а остальные знали, что они уже не поднимутся. Потом они засыпали, а проснувшись не находили ни больного взрослого, ни его тела. Сначала их было тридцать, потом двадцать, потом десять, потом только одна. Косая была последней, старой-престарой самкой двадцатидевятилетнего возраста. Она знала, что стара, но не знала, что умирает. Чувствовала только ужасную боль в животе, отчего охала и стонала. Она не знала, когда умерла. Только почувствовала, что боль кончилась, что она испытывает какой-то другой тип боли. Не настоящая боль. Что-то чуждое. Оцепенение. Она видела, но странно, плоско, в искаженных цветах. Она еще не привыкла к своему новому зрению и не узнавала то, что видит. Постаралась отвести взгляд, но глаза не двигались. Попыталась пошевелить головой, руками, ногами, но не смогла, потому что их у нее не было. В таком состоянии она оставалась долго.

Косая не была препаратом, каким является обнаженная нервная система морской звезды. Она была экспериментом.

Не очень удачным экспериментом. Попытка сохранить ее личность в информационных банках машины не очень удалась по тем же причинам, которые ограничивали успех предыдущих попыток: несовпадение химизма с рецепторами, неполная передача информации, неверное кодирование. Одну за другой экспериментаторы хичи решали эти проблемы. Но ее эксперимент не удался или удался только отчасти и по другой причине. Слишком мало было от личности в существе, которое именовалось «Косая», чтобы это можно было сохранить. Получилась не биография. Всего лишь нечто вроде переписи данных, подчеркнутых болью и иллюстрируемых страхом.

Но это был не единственный эксперимент, проводившийся хичи.

В другой части огромной машины, которая огибала Солнце на расстоянии пол светового года; начали подрастать малыши. Их жизнь резко отличалась от жизни Косой: они жили окруженные заботами автоматов, эвристическими тестами и запрограммированными изменениями. Хичи понимали, что хоть эти австралопитеки далеки от разума, потомки их будут мудрее. И решили ускорить этот процесс.

Немного изменений произошло за пятнадцать лет, отделявших изъятие племени из его доисторического африканского дома от смерти Косой. Хичи не были обескуражены. Они и не ожидали многого за пятнадцать лет. Их планы были гораздо долговременней.

И так как их планы призывали их всех в другое место и они должны были исчезнуть задолго до того, как во взгляде потомков Косой блеснет истинный разум, они соответственно подготовились. Они так соорудили и запрограммировали свой артефакт, что он должен был жить вечно. Они организовали снабжение его CHON-пищей, которую готовило из кометного вещества другое устройство, также долговечное. Они сконструировали машины, которые время от времени должны были исследовать потомков австралопитеков и повторять попытки записи их личностей для дальнейшего изучения — если кто-то из хичи вернется и посмотрит, как развивается эксперимент. Но ввиду своих других планов они считали это весьма маловероятным.

Но в их планы входило много альтернатив, и все они развивались параллельно: эти планы были для них очень важны. Возможно, никто из них не вернется. Но кто-то может и вернуться.

Поскольку Косая не могла общаться или действовать, экономные экспериментаторы уничтожили дефектные части ее записи, а остальное сохранили, как книгу на полке, для сопоставления с другими, более поздними индивидуальностями. (Как, например, Джанин, которая теперь испытывала все, что испытывала сотни тысяч лет назад Косая). Хичи оставили некоторые намеки и ключи, которые смогут использовать будущие поколения, если поймут их. Они все за собой очистили, как всегда. А потом ушли и предоставили этому своему эксперименту, подобно многим другим, развиваться своим путем.

В течение восьмисот тысяч лет.

— Джанин, — простонал Хоэй. — Джанин, ты умерла?

Она смотрела на его лицо, неспособная вначале сфокусировать взгляд, смутно видела плоскую луну с раздвоенным кометным хвостом внизу. «Помоги мне, Хоэй, — всхлипнула она. — Забери меня отсюда». Из всех снов этот был худший. Она чувствовала себя изнасилованной, опустошенной, изменившейся. Мир больше никогда не будет прежним. Джанин не знала слова «австралопитеки», но понимала, что жизнь, которую она только что прожила, это жизнь животного. Хуже жизни животного, потому что где-то в глубине Косой таилась разгорающаяся искра разума и способность бояться.

Джанин была так истощена, что чувствовала себя старше Древнейшего. В пятнадцать лет она перестала быть ребенком. В ней больше не оставалось детства. У помещения с наклонными стенами, которое было ее личным загоном, она остановилась. Хоэй с опаской спросил: «Джанин, что неправильно?»

— Я хочу рассказать тебе шутку.

— Мне не хочется шутить, — ответил он.

— Это хорошая шутка. Слушай. Древнейший запланировал, чтобы моя сестра и Вэн совокуплялись для рождения детей. Но моя сестра не может рожать. У нее была операция, и теперь она не может забеременеть.

— Плохая шутка, — возразил он. — Никто не может такого сделать!

— Она это сделала, Хоэй. — И быстро добавила: — Не бойся. Тебя не накажут. А теперь приведи ко мне мальчика.

На его мягких глазах показались слезы. «Как я могу не бояться? Может, мне нужно разбудить Древнейшего и рассказать ему…» — Тут слезы покатились из глаз, Хоэй пришел в ужас.

Джанин успокаивала его, утешала, потом подошли другие Древние, и он передал им эту ужасную шутку. Джанин легла на свой матрац и закрыла уши, чтобы не слышать их возбужденного, полного ужаса гомона. Она не спала, но лежала с закрытыми глазами, когда у двери показались Вэн и Тор. Когда мальчика втолкнули внутрь, она встала ему навстречу.

— Вэн, — сказала она, — я хочу, чтобы ты меня обнял.

Он сердито посмотрел на нее. Никто не говорил ему, что его ждет, а он тоже провел время на кушетке с Косой. Выглядел он ужасно. У него не было возможности оправиться от простуды, он не отдыхал, еще не приспособился к огромным изменениям в жизни, которые произошли после его встречи с Хертерами-Холлами. Под глазами темные круги, в углах рта трещины. Ноги грязные, одежда тоже. «Ты боишься упасть?» — пропищал он.

— Я не боюсь упасть и хочу, чтобы ты нормально разговаривал со мной. Не пищи.

Он удивился, но заговорил более низким голосом, как она учила его. «Тогда почему?…»

— Ох, Вэн. — Она нетерпеливо покачала головой и сделала шаг вперед, в его личное пространство. Ей не нужно было говорить ему, что делать. Руки его автоматически поднялись, обе на одинаковую высоту, как будто он хотел поднять ее, ладони легли на ее лопатки. Она прижалась губами к его губам, сухим и закрытым, потом откинулась. «Ты помнишь, что это такое, Вэн?»

— Конечно! Это «поцелуй».

— Но мы делаем это неправильно, Вэн. Подожди. Делай, как я. — Она высунула меж губ кончик языка и провела им по его закрытым губам. — Мне кажется, — сказала она, откидывая голову, — что так лучше. Как будто… как будто меня вырвет.

Встревоженный, он попытался отступить, но она последовала за ним. «Ну, не совсем вырвет, просто очень странно».

Он напряженно оставался рядом с ней, отводя лицо, на котором теперь было встревоженное выражение. Тщательно пытаясь говорить низким голосом, он сказал: «Крошечный Джим говорит, что люди так делают перед совокуплением.

Или один человек делает так с другим, чтобы посмотреть, не в жару ли тот».

— «В жару»! Нехорошо, Вэн. Скажи «влюблен».

— Мне кажется, «влюблен» — это что-то другое, — упрямо ответил он. — Но поцелуй всегда связан с совокуплением. Крошечный Джим говорит…

Она положила руки ему на плечи. «Крошечного Джима тут нет».

— Нет, но Пол не хочет, чтобы мы…

— И Пола нет, — сказала она, гладя его шею кончиками пальцев. — И Ларви здесь нет. И кроме того, это неважно. — Она решила, что испытывает очень странное ощущение. Не совсем похоже на рвоту, как будто в нижней части живота разливается и перемещается какая-то жидкость. Ничего подобного она никогда не испытывала. И ощущение не неприятное.

— Я раздену тебя, Вэн, а потом ты сможешь раздеть меня.

После того как они попрактиковались в поцелуях, она сказала: «Мне кажется, нам теперь лучше лечь». Немного погодя, когда они лежали, она открыла глаза и посмотрела в его широко раскрытые глаза.

Он приподнялся, устраиваясь поудобнее, и неуверенно сказал: «Если я сделаю это, ты можешь забеременеть».

— Если ты не сделаешь это, — ответила она, — я умру.

Когда несколько часов спустя Джанин проснулась, Вэн уже не спал. Он сидел одетый в углу комнаты, прислонившись к стене с золотыми полосками. Сердце Джанин устремилось к нему. Он выглядел на пятьдесят лет старше. На юном лице появились морщины, какие бывают после десятилетий тревог и боли.

— Я люблю тебя, Вэн, — сказала она.

Он зашевелился и запищал:

«О, да… — потом спохватился и продолжал более низко:

— Да, Джанин. А я люблю тебя. Но я не знаю, что с нами сделают».

— Вероятно, тебе не причинят вреда, Вэн.

Презрительно:

«Мне? Я беспокоюсь о тебе, Джанин. Я тут провел всю жизнь, и рано или поздно это случилось бы. Но ты… я беспокоюсь о тебе. — И мрачно добавил: — Тут очень шумно почему-то. Что-то происходит».

— Не думаю, чтобы нам причинили вред… еще какой-нибудь, — поправилась она, вспомнив сонную кушетку. Отдаленные щебечущие крики приближались. Она быстро оделась и выглянула, услышав, как снаружи Тор окликает Хоэя.

Ничего особенного не было видно. Даже ни капли крови. Но Тор, открыв дверь, подозрительно скосился на них и принюхался. «Может, мне все же не придется совокупляться с тобой, Джанин, — сказал он испуганно. — Джанин! Ужасное происшествие! Тар уснул, и старшая самка сбежала!»

Вэна и Джанин потащили в веретено, где собрались почти все Древние. Они толпились в страхе. Трое лежали там, куда их бросили: Тар и еще двое стражников Ларви. Их застали спящими, они нарушили свой долг, и вот их в страхе и отвращении притащили на суд к Древнейшему. Тот лежал неподвижно на своем пьедестале, но рецепторы непрерывно меняли окраску.

Созданиям из плоти и крови Древнейший никогда не демонстрировал свои мысли. Он металлический. Зловещий. Его нельзя понять. Ему нельзя бросить вызов. Ни Вэн и Джанин, ни почти сотня его детей не могли постичь охвативший его страх и гнев. Страх, что его план в опасности. Гнев против детей, не выполнивших его приказаний.

Трое нарушившие приказ будут наказаны — для примера. Сто остальных тоже будут наказаны — легче, чтобы раса могла продолжать существовать, — но наказаны, за то что не заставили троих выполнять свой долг. А что касается пришельцев — нет для них достаточно сурового наказания! Может, их следует уничтожить, как уничтожается организм, угрожающий своему хозяину. А может, еще хуже. Может, в его распоряжении нет достаточно строгого средства.

Но что в его власти? Он заставил себя встать. Джанин видела, как мелькание огоньков пробежало по рецепторам. Древнейший встал во весь рост и заговорил: «Самка должна быть поймана и сбережена, — сказал он. — Это нужно сделать немедленно».

Он стоял, неуверенно покачиваясь. Эффекторы на конце членов почему-то действовали неуверенно. Он позволил себе снова опуститься, размышляя над своими возможностями. Напряжение, которое потребовалось для изменения курса — после полумиллиона лет существования, — начинало сказываться. Ему нужно время для «отдыха», время, чтобы все его системы были проверены, все повреждения устранены, а времени у него может не оказаться. «Не будите меня, пока это не будет сделано», — сказал он, огоньки стали гаснуть, и вскоре все погасли.

Джанин, в объятиях Вэна — он своим телом загораживал ее от Древнейшего, — без всяких слов поняла, что «сбережена» означает «убита». Она тоже испугалась.

Но и удивилась.

Древние, которые похрапывали во все время суда над ними, не могли уснуть случайно. Джанин видела результаты действия усыпляющего оружия. И знала, что в их группе такого не было.

Поэтому Джанин и не удивилась, когда час спустя в своем загоне они услышали снаружи сдавленные крики.

Не удивилась, когда вбежала ее сестра, размахивая пистолетом и подзывая их, не удивилась, когда вслед за Ларви через неподвижное тело спящего Тора переступил Пол. И даже не удивилась, вернее, почти не удивилась, когда показался еще один вооруженный мужчина, которого она почти узнала. Но не была уверена. Ведь она встречалась с ним только ребенком. Но он очень похож на человека, которого она много раз видела в ПВ-передачах с Земли, в поздравительных посланиях, которые приходили в дни рождения и праздники. Это был Робин Броудхед.

15. Древнее Древнейшего

Никогда даже в самые худшие минуты — когда он чувствовал себя древнее самого Древнейшего и мертвее мертвого Пейтера, — Пол не выглядел так плохо, как жалкое существо, махавшее пистолетом у люка его собственного корабля. Под редкой месячной бороденкой лицо этого человека напоминало лицо мумии. От него страшно несло.

— Вам лучше вымыться! — выпалил Пол. — И уберите эту глупую пушку.

Мумия прислонилась к люку корабля. «Вы Пол Холл, — сказала она. — Ради Бога, дайте чего-нибудь поесть».

Пол смотрел мимо незнакомца. «Разве там недостаточно?

— Он протиснулся в корабль и, конечно, увидел множество пакетов с CHON-пищей точно в том положении, в каком он их оставил. Мумия рылась в контейнерах с водой, по крайней мере три разорвала, пол был мокрый и грязный. Пол протянул пакет. — Говорите ниже, — сказал он. — Кстати, кто вы такой?»

— Робин Броудхед. А что с этим делать?

— Кусайте! — выпалил Пол. Он сердился не на этого человека и не на его запах, а на себя. Он все еще дрожал. Он ужасно испугался, что неожиданно наткнулся на Древнего. Но — Робин Броудхед! Что он здесь делает?

Но тогда он не мог задать этот вопрос. Броудхед буквально умирал с голода. Он поворачивал в руках плоскую пластинку пищи, хмурясь и тряся головой, потом откусил угол. Как только он обнаружил, что она съедобна, он набил рот быстрее, чем успевали пережевывать зубы. «Полегче, — встревоженно сказал Пол. Но было уже поздно. Незнакомая пища после долгого голода подействовала, как и следовало ожидать. Броудхед подавился, закашлялся, и его вырвало. — Черт возьми! — рявкнул Пол. — Вас учуют повсюду, вплоть до веретена!»

Броудхед откинулся, тяжело дыша. «Простите! — пробормотал он. — Я… я думал, что умру. Чуть не умер. Можете дать мне воды?»

Пол позволил ему пить понемногу и сгрызть по кусочку коричневого и желтого пакетов, самых мягких из всех. «Медленно! — приказал он. — Позже получите еще. — Но он уже начал сознавать, как хорошо иметь рядом еще одного человека после — сколько же времени прошло? — после почти двух месяцев одинокого блуждания, прятанья и планирования. — Не знаю, что вы здесь делаете, — сказал он наконец, — но я рад вам».

Броудхед слизал последние крошки с губ и умудрился улыбнуться. «Очень просто, — ответил он, не отводя взгляда от пищевых пакетов в руках Пола. — Я прилетел спасти вас».

Броудхед был обезвожен и чуть не задохнулся, но не очень пострадал от голода. Он до крошек съел все, что дал ему Пол, и потребовал еще. Съел и это, после чего оказался в состоянии с помощью Пола убрать грязь после себя. Пол нашел среди запасов Вэна чистую одежду — на поясе она, впрочем, не сходилась — и отвел к самому большому желобу с водой, чтобы он помылся. Не из страсти к чистоте. Из страха. Древние слышат и видят хуже людей. Но носы у них поразительно чувствительны. Через две недели после пленения Ларви и Вэна, когда много раз он сам чудом избегал Древних, Пол научился трижды в день мыться с ног до головы.

Иногда и чаще.

Он занял позицию у пересечения трех коридоров и караулил, пока Броудхед смывал с себя грязь от тридцатидневного пребывания на корабле хичи. Спасти их! Прежде всего это не совсем правда — намерения Броудхеда сложнее и тоньше. Во-вторых, планы Броудхеда и планы Пола, составленные им за эти два месяца, не совпадали. Броудхед хотел каким-то образом выманить информацию у Мертвецов, лишь смутно представляя себе, что он с ней сделает. И он ожидал, что Пол поможет ему перетащить две-три тонны механизмов по Небу хичи, невзирая на риск и не справившись с желаниями самого Пола. Беда в том, что освободитель всегда считает себя главой операции. И он ожидал благодарности Пола!

Что ж, признался он себе, внимательно поглядывая вдоль коридоров — в последнее время, впрочем, Древние не так бдительны, как были вначале, — Он был очень благодарен Броудхеду, если бы тот появился в первые дни — дни страха, когда он убегал, прятался, боялся задерживаться на месте; или пару недель позже, когда у него начал формироваться план, когда он рискнул проникнуть в помещение Мертвецов, установил контакт с Пищевой фабрикой — и узнал, что Пейтер Хертер умер. Корабельный компьютер теперь для него бесполезен; он слишком медлителен и перегружен передачей сообщений на Землю. Мертвецы сводили его с ума. Он был предоставлен себе. И медленно приходил в себя, начинал планировать. И даже действовать. Когда он убедился, что может подходить к Древним совсем близко, если чисто моется и не издает запаха, он начал осуществлять свой план. Подглядывать. Изучать. Записывать — это было труднее всего. Очень трудно вести запись наблюдений за врагом, указывать, какие коридоры он посещает чаще, а в каких почти никогда не бывает, если не на чем писать. И нет часов. Нет даже смены дня и ночи в неизменном свете голубых металлических стен хичи. Ему наконец пришло в голову использовать в качестве часов при наблюдении за ними привычки самих Древних. Когда он видел группу Древних, идущих к веретену, в котором неподвижно лежит Древнейший, он знал, что они идут спать. Они спали все в одно и то же время — вернее, почти все, как будто повинуясь неслышному приказу, и поэтому иногда он осмеливался все ближе и ближе подходить к месту, где держали взаперти Вэна, Джанин и Ларви. Даже видел их издали несколько раз, прячась за кустом фруктоягод, когда Древние начинали просыпаться; он затаив дыхание всматривался меж ветвей и потом убегал. Он знал. Он все продумал. Их не больше ста, этих Древних, и ходят они группами по двое и трое.

Оставалось решить, как справиться с группой из двоих-троих.

Пол Холл, худой, сердитый, как никогда в жизни, думал, что знает, как это сделать. В первые панические дни бегства и укрывательства после пленения остальных он далеко углублялся в зеленые и красные коридоры Неба хичи. В некоторых из них было даже полутемно. В других в воздухе стоял неприятный запах, а когда он поспал там, то проснулся с головной болью. И повсюду стояли разнообразные предметы, машины, механизмы, приспособления — вещи; некоторые негромко жужжали и тикали, на других вились бесконечные радужные ленты.

Он не мог оставаться в этих местах, потому что там не было пищи и воды, и не мог найти то, что искал. Настоящего оружия там не было. Может, хичи в нем не нуждались. Но у одной машины сбоку были металлические прутья. Он сорвал их, и машина не взорвалась, не ударила его током, а он этого опасался. И теперь у него было копье. И несколько раз он натыкался на машины, которые показались ему уменьшенной версией знаменитых прокладчиков туннелей хичи.

И они работали. То, что хичи делали, она делали навсегда.

Полу потребовались три полных страха, жажды и затруднений дня, чтобы заставить их действовать. Он часто останавливался, пробирался в золотые коридоры или на корабль за пищей и водой, всегда ожидая, что грохот работающих машин привлечет к нему внимание Древних, прежде чем он будет готов. Но ничего подобного. Он научился нажимать рычаг, отчего вспыхивали многочисленные огни, поворачивать тугие узловатые колеса, заставляя машину двигаться вперед и назад, наступать на плиту, чтобы перед машиной появилось голубоватое сияние, смягчающее даже металл хичи. И все это сопровождалось шумом. Пол боялся, что повредит что-нибудь в самом Небе хичи, если не вызовет внимание Древних, когда она начал двигать машину к избранному им месту, она катилась на роликах почти беззвучно. Он остановил ее и задумался.

Он знал, куда ходят Древние и когда.

У него есть копье, которым можно убить одного Древнего, может, справиться с двумя или тремя, если захватить их врасплох.

У него есть машина, которая способна уничтожить любое количество Древних, если они окажутся перед ней.

Из всего этого вырабатывалась стратегия, которая могла подействовать. Рискованно, очень рискованно! Слишком много неизвестных. Древние как будто не вооружены, но кто знает, чему они могут научиться? И какое оружие у них может быть? Он может убивать их по одному, искусно и осторожно, не привлекая внимания всего племени, а потом, когда будет готов, вступит в схватку со всеми одновременно (и насколько велики его шансы на успех?) А главное, эта большая машина, этот Древнейший, которого Пол мельком видел раза два издали, она не должна вмешиваться. А насколько это вероятно?

Ответов нет. Есть только надежда. Древнейший слишком велик, чтобы продвигаться по коридорам, кроме золотых. Да и вообще он движется не часто. И, может, его тоже удастся каким-то образом подманить к всепожирающему жару туннелепрокладочной машины. Впрочем это, конечно, не машина для прокладки туннелей, только действует по тому же принципу. И на всех ступенях плана вероятность против него.

Но на каждом шагу есть и маленькая надежда на успех. Однако не риск останавливал его все время.

Пол Холл, который крался по туннелям Неба хичи, строил планы, полубезумный от гнева и беспокойства за жену и остальных, не совсем сошел с ума. Это был все тот же Пол Холл, чьи мягкость и терпение убедили Дорему Хертер выйти за него замуж, который принял ее дерзкую сестру и неуживчивого отца как часть договора. Он очень хотел спасти их и привести к свободе. Даже с риском. У него всегда была возможность отказаться от риска, прокрасться на корабль Вэна, вернуться на Пищевую фабрику — и потом медленно, в одиночестве, в печали, но вернуться на Землю к богатству.

Но, помимо риска, какова была цена?

Цена — уничтожение почти целой расы живых и разумных существ. Они забрали у него жену, но в сущности не причинили ей вреда. И как ни старался, Пол не мог убедить себя, что имеет право их уничтожить.

А тут этот «освободитель», этот полуживой одиночка, по имени Робин Броудхед. Он выслушал планы Пола, хитро улыбнулся и достаточно вежливо сказал: «Вы все еще работаете на меня, Холл. Поступим по-моему».

— К дьяволу с вашей работой!

Броудхед оставался вежлив, он разумно продолжал (удивительно, что с ним сделали ванна и немного пищи!): «Главное — узнать, что нам противостоит. Помогите мне перетащить оборудование информационного процессора к Мертвецам, и мы все узнаем. Это прежде всего».

— Прежде всего надо освободить мою жену!

— Почему, Холл? Ей ничего не угрожает, вы сами это сказали. Я не говорю о долгой отсрочке. Может быть, один день. Узнаем, что сможем, от Мертвецов. Запишем все, вытащим у них все возможное. Потом унесем записи на мой корабль и тогда…

— Нет.

— Да!

— Нет, и говорите потише! — Они ссорились, как дети на школьном дворе, оба красные и сердитые, глядя в глаза друг другу. Наконец Робин Броудхед покачал головой, улыбнулся и сказал: «Дьявол! Пол? Вы думаете о том же, о чем я?»

Пол Холл позволил себе расслабиться. Через секунду он ответил: «Я считаю, что нам вдвоем стоит подумать над предстоящими действиями, а не спорить, кто должен принимать решения».

Броудхед улыбнулся. «Я думаю то же самое. Знаете, в чем моя беда? Я так удивился, что выжил, что все еще никак к этому не могу привыкнуть».

Им потребовалось всего шесть часов, чтобы установить процессор PMAL-2, но это были шесть часов тяжелой работы. К концу они выбились из сил, разумно было бы поспать, но оба не могли сдержать нетерпения. Как только они подсоединили источник энергии к банкам программ, записанный голос Альберта шаг за шагом говорил им, что делать дальше; сам процессор находился в коридоре, его речевые терминалы внутри помещения Мертвецов, рядом с радиосвязью. Робин взглянул на Пола, Пол пожал плечами, Робин начал осуществлять программу. Из терминала донесся голос: «Генриетта! Генриетта, дорогая, ты меня слышишь?»

Пауза. Никакого ответа. Программа, которую написал Альберт с помощью Зигфрида, попыталась снова: «Генриетта, это Том. Пожалуйста, ответь мне». Было бы быстрее привлечь ее внимание набором ее кода, но тогда трудно будет представлять, что ее давно потерянный муж добрался до нее по радио.

Голос попробовал снова, потом еще раз. Пол нахмурился и прошептал: «Не сработало».

— Подождите, — ответил Робин не очень уверенно. Они ждали, нервничая, а мертвый голос компьютера продолжал уговаривать. И наконец послышался в ответ неуверенный шепот: «Том? Томазино, это ты?»

Пол Холл был нормальным человеком, может, не в лучшей форме после четырех лет заключения и ста дней борьбы и страха. Достаточно нормальный, чтобы ощущать нормальную похотливость, но то, что он слышал, он совсем не хотел слышать. Он в замешательстве улыбнулся Робину Броудхеду, тот ответил тем же. Унизительно быть свидетелем болезненной нежности и уязвленной ревности других; в таком случае ответить можно только смехом; частные детективы, специализирующиеся на разводах, для забавы прослушивают в компании постельные записи. Но это было совсем не весело! Генриетта, любая Генриетта, даже машинное привидение с таким именем, совсем не смешна в порыве страсти, когда ее обманывают и предают. Программа, ухаживавшая за ней, делала это искусно. Она просила прощения и умоляла, она даже плакала, свистящими хриплыми рыданиями, когда плоский голос самой Генриетты прервался рыданиями печали и безнадежной радости. А потом программа, как и было предусмотрено, приготовилась к убийству. «Не сможешь ли, дорогая Генриетта… не известно ли тебе, как управляется корабль хичи?»

Пауза. Колебания. Голос мертвой женщины произнес: «Да, Томазино». Еще одна пауза. Она длилась, пока запрограммированный обманщик не решил заполнить пробел:

— Если ты сможешь, дорогая, я думаю, что смогу добраться до тебя. Я в чем-то вроде корабля. Это контрольное помещение. Если бы я знал, как оно действует…

Полу не верилось, что даже плохо записанный машинный разум поддастся на такую явную льстивую ложь. Но Генриетта поддалась. Отвратительно принимать участие в обмане, но он участвовал, а когда Генриетта начала, ее невозможно было остановить. Тайна управления кораблями хичи? Конечно, дорогой Томазино! И мертвая женщина предупредила своего фальшивого возлюбленного, что передает для записи ускоренную информацию и разразилась свистящим треском машинного разговора. Пол не мог расслышать ни слова в этом шуме. Но Робин Броудхед, слушавший в наушники особое сообщение своего компьютера, улыбнулся, кивнул и поднял сомкнутые кольцом большой и указательный пальцы в знак успеха. Пол утащил его в коридор. «Если вы получили то, что нужно, давайте уйдем отсюда!»

— Получил! — ответил Робин. — Она все рассказала. У нее связь со всеми механизмами, управляющими этой штукой, она входит в ее мозг и все нам рассказывает.

— Прекрасно. Теперь пойдем отыщем Ларви!

Броудхед посмотрел на него — не сердито, а умоляюще.

«Еще несколько минут. Кто знает, что еще она выдаст?»

— Нет!

— Да! — Они взглянули друг на друга и покачали головами. — Компромисс, — сказал Робин Броудхед. — Пятнадцать минут, ладно? А потом пойдем освобождать вашу жену.

Они, печально и удовлетворенно улыбаясь, вернулись к прежнему месту, но удовлетворенность быстро исчезла. Голоса не были больше интимно мягкими. Они почти ссорились. Послышался щелчок, металлический голос почти резко произнес: «Ты был свиньей, Том!»

Программа пыталась ответить рассудительно: «Но, Генриетта, дорогая! Я только пытаюсь узнать…»

— То, что ты пытаешься узнать, — ответил голос, — зависит от твоих способностей учиться. Я пытаюсь рассказать тебе кое-что более важное! Я и раньше пыталась это сделать. Пыталась на всем пути сюда, но нет, ты не хотел слушать, ты хотел только уединяться в шлюпке с этой толстой сукой…

Программа знала, когда нужно раскаиваться. «Прости, Генриетта, дорогая. Если ты хочешь поучить меня астрофизике, я согласен».

— Черт возьми твое согласие! — Пауза. — Это ужасно важно, Том! — Пауза. Затем: — Мы возвращаемся к Большому Взрыву. Ты слушаешь меня, Том?

— Конечно, дорогая, — ответила программа самым скромным и любящим голосом.

— Хорошо! Все начинается с образования вселенной, и мы достаточно хорошо знаем этот процесс, за исключением одного переходного момента, который не совсем ясен. Назовем его моментом X.

— Ты хочешь рассказать мне, что такое этот момент X, дорогая?

— Заткнись, Том! Слушай! До момента X вся вселенная представляла собой крошечный шар, диаметром порядка нескольких километров, сверхплотный, сверхгорячий, настолько сжатый, что у него не было никакой внутренней структуры. Потом он взорвался. Начал расширяться — до самого момента X, и эта часть в общем ясна. Ты слушаешь меня, Том?

— Да, дорогая. Это обычная космология, верно?

Пауза. «Ты только слушай, — сказала наконец Генриетта. — После момента X вселенная продолжала расширяться. По мере ее расширения небольшие комки „материи“ начали конденсироваться. Вначале появились элементарные частицы, адроны и пионы, электроны и протоны, нейтроны и кварки. Потом „подлинная“ материя. Настоящие атомы водорода, потом даже атомы гелия. Расширение объема газа начало замедляться. В огромных облаках началась турбуленция. Гравитация стала собирать эти облака в груды. Они сокращались, и повышенная температура сжатия запустила ядерные реакции. Облака раскалились. Рождались первые звезды. Остальное, — закончила она, — мы можем видеть и сегодня».

Программа подхватила намек. «Понимаю, Генриетта, да. О каком промежутке времени мы говорим?»

— Хороший вопрос, — ответила она, но в голосе ее не слышалось удовольствия. — От начала Большого Взрыва до момента X три секунды. От момента X до настоящего времени примерно восемнадцать миллиардов лет. И мы уже здесь.

Программа не рассчитана на восприятие сарказма, но он ощущался даже в плоском металлическом голосе. Программа постаралась, как могла: «Спасибо, дорогая, — сказала она, — а теперь расскажи мне об этом особом моменте X».

— Сию минуту, мой дорогой Томазино, — ласково ответила она, — только ты совсем не мой дорогой Томазино. Этот тупоголовый не понял бы ни одного моего слова, а мне не нравится, когда меня дурачат.

И как ни старалась дальше программа, как ни пытался Робин Броудхед, сбросивший маску, обратиться к ней непосредственно, Генриетта больше ничего не сказала. «К дьяволу! — сказал наконец Броудхед. — У нас хватает тревог на следующие несколько часов. Для этого не нужно возвращаться на восемнадцать миллиардов лет».

Он нажал кнопку на боку процессора и подхватил то, что выпало из него: толстую мягкую ленту, на которой было записано все сказанное Генриеттой. Помахал ею. «Вот за этим я и прилетел, — сказал он с улыбкой. — А теперь, Пол, попробуем решить вашу маленькую проблему — а потом отправимся домой и будем тратить свои миллионы!»

В глубоком беспокойном сне Древнейшего не было снов, но были беспокойства.

Раздражения поступали все быстрее и быстрее, становились все более и более настойчивыми. С того момента, как появились, к его ужасу, первые старатели и до последней их записи, прошло всего одно мгновение — несколько лет. А с поимки чужаков и мальчишки — всего одно сердцебиение; а до того момента, как его разбудили и сообщили, что самка сбежала, вообще ничего! Он не успел даже разъединить эффекторы и сенсоры: и опять он не знает покоя. Дети в панике, они ссорятся друг с другом. Но не только их шум беспокоит его.

Шум не может разбудить Древнейшего: только физическое нападение или прямое обращение. Самое раздражающее в этом шуме, что он обращен не к нему, хотя отчасти и к нему. Происходил спор; несколько испуганных голосов требовали, чтобы его немедленно разбудили, несколько еще более испуганных умоляли не делать этого.

А это неправильно. Полмиллиона лет Древнейший обучал своих детей манерам. Если в нем есть необходимость, к нему нужно обратиться. Его нельзя будить по пустякам, нельзя будить случайно. Особенно сейчас. Особенно когда каждое пробуждение создает дополнительное напряжение для его древнего тела, и он уже видит время, когда совсем не сможет проснуться.

Раздражающий гам не прекращался.

Древнейший призвал свои внешние сенсоры и посмотрел на детей. Почему их здесь так мало? Почему половина лежит на полу, очевидно, спит?

Он с трудом активировал коммуникационную систему и заговорил; «Что случилось?»

Когда они, дрожа, начали отвечать и он понял, что они говорят, сразу вспыхнуло множество разноцветных полос. Самка не поймана. Младшая самка и мальчик тоже сбежали. Больше двадцать детей найдены в глубоком сне, а десятки других, отправившиеся на поиски, не вернулись.

Происходит что-то ужасающе неправильное.

Даже в самом конце своей полезной жизни Древнейший оставался превосходной машиной. В его распоряжении были редко используемые ресурсы, силы, которые он не призывал сотни тысяч лет. Он приподнялся, возвышаясь над детьми, и углубился в свои древнейшие воспоминания, в поисках знания и руководства. На передней плите, между выступающими визуальными рецепторами, две полированные голубые кнопки начали глухо гудеть, а над его корпусом мелкая тарелка засветилась слабым фиолетовым светом. Тысячи лет Древнейший не использовал свои наиболее карательные эффекторы, но по мере поступления информации он начал осознавать, что время для этого настало. Он просмотрел все записанные личности, даже Генриетта была открыта перед ним. Он узнал, о чем спрашивали те, кто вмешивается в его дела, и что она им ответила. Он понял (а Генриетта не поняла) значение оружия, которым размахивал Робин Броудхед: в его глубочайших воспоминаниях, воспоминаниях того периода, когда он еще состоял из плоти и крови, было такое — об оружии, которое погружало его собственных предков в сон. Очевидно, это такое же.

Неприятность такого масштаба ему еще не встречалась, и он не знал, как с ней справиться. Если бы он мог добраться до них… Но он не может. Его громоздкий корпус не может продвигаться по коридорам артефакта, только по золотым; его оружие, готовое уничтожать, не имеет цели. Дети? Да, возможно. Возможно, они сумеют выследить и одолеть пришельцев; во всяком случае стоит попытаться, и он приказал тем немногим, что еще его окружали. Но в рациональном механическом сознании Древнейшего расчетные способности не пострадали. Он хорошо понимал вероятность успеха. Она была невелика.

Вопрос в том, угрожает ли что-нибудь его великому плану.

Ответ: да. Но тут он по крайней мере кое-что может сделать. Сердцем плана является то место, откуда контролируется движение артефакта. Это нервный центр всего сооружения. Именно отсюда он недавно предпринял шаги для завершения своего плана.

Не успев окончательно принять решение, он уже начал действовать. Большой металлический корпус повернулся, потом покатился по веретену в широкий коридор, который вел к пункту управления. Там он будет в безопасности. Пусть приходят, если захотят! Оружие готово. Напряжение сказывалось, он двигался медленно и неуверенно, но энергии еще достаточно. Он закроется, и пусть тогда эти создания из плоти и крови попробуют…

Он остановился. Перед ним одна из машин, залечивающих стены, была не на месте. Она стояла в центре коридора, а за ней…

Если бы он был чуть меньше истощен, на долю секунды быстрее… Но нет. Его охватил жар машины. Он ослеп, оглох. Чувствовал, как прожигает его корпус, как тают и расплавляются двигательные цилиндры.

Древнейший не знал, что такое боль. Он не знал, что такое печаль и тоска. Он потерпел поражение.

Создания из плоти и крови захватили его артефакт, и его планы навсегда кончились.

16. Богатейший человек

Меня зовут Робин Броудхед, и я самый богатый человек Солнечной системы. Второй по богатству — старина Боувер, и был бы еще ближе ко мне, если бы не потратил половину своих денег на преобразование лачуг и еще на прочесывание дюйм за дюймом всего трансплутонового пространства в поисках корабля с тем, что осталось от его жены Триш. (Не могу представить себе, что он будет с ней делать, если найдет). Выжившие Хертеры-Холлы тоже ужасно богаты. Это очень хорошо, особенно для Вэна и Джанин, которым еще предстоит разобраться в своих сложных отношениях в сложном негостеприимном мире. Моя жена Эсси вполне здорова. Я ее люблю. Когда я умру, то есть когда Полная медицина не сможет больше латать меня, я использую свой план, направленный на кое-кого другого, кого я тоже люблю, и это удовлетворяет меня. Почти все удовлетворяет меня. Единственное исключение — мой научный советник Альберт, который все пытается объяснить мне принцип Маха.

Захватив Небо хичи, мы получили все. Способ управлять кораблями хичи. Способ строить корабли хичи, включая теорию, которая делает возможным путешествие быстрее скорости света. Нет, она не включает «гиперпространство» или «четвертое измерение». Все очень просто. Ускорение увеличивает массу, так утверждает Эйнштейн, настоящий, не Альберт. Но если масса ноль, не имеет значения, во сколько раз она увеличивается. Она все равно остается равной нулю. Альберт говорит, что масса может быть создана, и подтверждает это основным логическим принципом: она существует, следовательно, она может быть создана. Следовательно, она может быть уничтожена, потому что то, что однажды создано, может прекратить существование. В этом тайна хичи, и с помощью Альберта в постановке эксперимента, и с помощью Мортона в уговорах Корпорации Врата предоставить нам необходимые корабли мы попробовали. Мне это не стоило ни пенса: одно из преимуществ большого богатства в том, что его не нужно тратить. Вы просто должны позволить другим тратить свои деньги ради вас, и для этого существуют юридические программы.

И вот мы одновременно отправили с Врат два пятиместника. Один шел только на двигателе шлюпки, в нем находились два человека и алюминиевый цилиндр с прикрепленным к нему измерителем напряжения. В другом — полный экипаж, готовый к настоящему полету. На первом корабле разместили камеру, которая одновременно фиксировала три изображения; гравиметр, второй корабль и атомно-цезиевые часы с цифровым экраном.

На мой взгляд, эксперимент ничего не показал. Второй корабль начал исчезать, и гравиметр зафиксировал его исчезновение. Большое дело! Но Альберт был возбужден. «Его масса начала исчезать в самом начале, Робин! Боже мой! Любой мог бы додуматься до этого эксперимента за последние десять лет! За него будет не менее десятимиллионной премии!»

— Получи мелкими купюрами, — сказал я, потянулся и повернулся, чтобы поцеловать Эсси, потому что мы как раз в это время были в постели.

— Очень интересно, дорогой Робин, — сонно ответила она и вернула мне поцелуй. Альберт улыбнулся и отвел взгляд, отчасти потому, что Эсси усовершенствовала его программу, отчасти же он, как и я, знал, что она говорит неправду. Мою Эсси не интересует астрофизика. Интересует ее возможность поиграть с разумом машин хичи и интересует очень сильно.

Она работала ежедневно по восемнадцать часов, пока не восстановила все сохранившиеся системы Древнейшего, все, что осталось от Мертвецов-Людей и от Мертвецов-Нелюдей, чьи воспоминания на добрый миллион лет уходили в африканскую саванну. Не в том дело, что ей нужны были эти воспоминания: как они были записаны — вот это ее дело, и в нем она хорошо разбиралась. Усовершенствование программы Альберта — последнее, что получила Эсси от машин Неба хичи. Вот это было действительно большое дело. Подробные карты Галактики, показывающие все места, где побывали хичи. Подробная карта черных дыр, показывающая, где они сейчас расположены. Есть и дыра, в которой Клара. Как еще одно преимущество, я получил ответ на вопрос, который интересовал меня чисто субъективно: почему я остался жив? Корабль хичи, который нес меня к Небу хичи, после девятнадцати дней пути начал уменьшать ускорение. По всем законам равенства и здравого смысла это означало, что он прибудет еще через девятнадцать дней, и к этому времени я, несомненно, буду мертв, но он прибыл через пять. Я был не мертв — почти; но почему?

Альберт дал мне ответ. Все предыдущие корабли, успешно долетевшие до Неба хичи, двигались между двумя относительно неподвижными телами: разница относительных скоростей составляла несколько десятков или сотен километров. Не больше. Это почти не имеет значения. Но мой корабль преследовал объект, который очень быстро двигался. И это поглощало почти все ускорение. Замедление было лишь незначительным. Корабль продолжал двигаться на большой скорости и почти не замедлялся. И поэтому я остался жить.

Все это очень удовлетворительно, однако…

Однако за все приходится платить.

Так всегда было. Каждый большой рывок вперед заключал в себе скрытую плату — во всей истории. Человек изобрел сельское хозяйство. Это означало, что кому-то надо сажать хлопок и кому-то мотыжить кукурузу. Отсюда родилось рабство. Человек изобрел автомобиль и в качестве дивиденда получил отравление окружающей среды и несчастные случаи на дорогах. Человек заинтересовался, почему светит солнце, и из этого любопытства родилась атомная бомба. Человек обнаружил артефакт хичи и постарался выведать все его тайны. И что это дало нам? Во-первых, мы получили Пейтера, который чуть не прикончил мир, обладая полной возможностью для этого. А во-вторых, возник новый вопрос, и мне пока не хватает мужества, чтобы услышать ответ на него. Вопрос о принципе Маха, на который пытается ответить Альберт: вопрос, который подняла Генриетта, говоря о моменте X и «недостающей массе». И очень большой вопрос в моем сознании. Когда Древнейший свел Небо хичи с постоянной орбиты и нацелил его сквозь пространство к центру Галактики, куда он собственно направлялся?

Самый страшный и одновременно самый замечательный момент моей жизни — когда мы сожгли рецепторы Древнейшего и вооруженные инструкциями Генриетты сели перед контрольной панелью Неба хичи. Потребовалось два человека, чтобы осуществить поворот. Ларви Хертер-Холл и я были самыми опытными пилотами, если не считать Вэна, но он отсутствовал: вместе с Джанин собирал просыпавшихся Древних и сообщал им, что произошла смена правительства. Ларви села в правое сидение, я — в левое (я не мог при этом не подумать, какой странный зад некогда помещался в нем). И мы отправились. Потребовалось больше месяца, чтобы долететь до Луны, откуда я вылетел. Месяц не прошел зря: нам было чем заняться на Небе хичи; но он тянулся очень медленно, потому что я очень торопился домой.

Потребовалось немало мужества, чтобы нажать сосок двигателя, но, знаете, в то же время и не очень трудно. Как только мы узнали, что в памяти курсоуказателя записаны коды всех основных целей — а их более пятнадцати тысяч по всей Галактике и несколько за ее пределами, — оставалось только набрать нужный код. Потом, весьма довольные собой, мы начали красоваться. Все радиоастрономы на обратной стороне Луны подняли крик, потому что мы на своей окололунной орбите каждый оборот попадали в поле зрения их блюдец. Так мы двигались. Это делается при помощи вторичных панелей, к которым в полете никто не смел прикоснуться и которые не влияют на первоначальный старт. Главные панели программируют заранее известные цели, вторичные — для любого пункта, куда вы хотите попасть, если сумеете обозначить его галактические координаты. Но дело в том, что вторичными нельзя пользоваться, пока основные все не выведены на нуль — этому соответствует красный цвет без всяких оттенков, и если какой-нибудь старатель и сумел сделать это, он терял программу возврата на Врата. Как просто все, когда знаешь. И вот мы привели артефакт весом в полмиллиона тонн на околоземную орбиту и пригласили к себе гостей.

Мне больше всего нужно было общество моей жены. А после нее — моя научная программа, Альберт Эйнштейн, которая является отражением Эсси, потому что, как вы знаете, она ее написала. Нужно было решить, мне ли лететь к ней, или ей ко мне, но она этот вопрос уже решила. Она хотела получить доступ к машинному разуму Неба хичи, как мне кажется, не меньше, чем я хотел увидеться с ней. На стоминутной орбите вокруг Земли время передачи не играет роли. Как только мы оказались на близком расстоянии, Альберт запрограммировался для разговоров со мной, в него перекачивали все, что узнавали о машинном разуме хичи, и когда я был готов к разговору с ним, он тоже был готов.

Конечно, это не одно и то же. Альберт в трехмерном изображении на домашнем экране — гораздо более интересный собеседник, чем черно-белый Альберт на плоском экране Неба хичи. Но пока с Земли не поступило новое оборудование, это было все, чем я располагал, и во всяком случае это был все тот же Альберт. «Приятно снова увидеть вас, Робин, — благожелательно сказал он, тыкая в мою сторону черенком трубки. — Вероятно, вы догадываетесь, что у меня вас ждет миллион сообщений?»

— Подождут. — Я и так уже получил миллион, так мне казалось. В основном в них сообщалось, что все разозлились, но потом все-таки обрадовались; а также что я снова очень богат. «Я хочу прежде всего услышать то, что ты сам хочешь сообщить мне».

— Конечно, Робин. — Он постучал трубкой, разглядывая меня. — Ну, что ж, — сказал он, — вначале технология. Мы знаем общую теорию двигателя хичи и начинаем разбираться в радио-быстрее-света. Что касается информационных цепей Мертвецов и всего прочего, — он померцал, — госпожа Лаврова-Броудхед на пути к вам. Я думаю, что и здесь нас ждет очень быстрый прогресс. Через несколько дней экипаж добровольцев отправляется на Пищевую фабрику. Мы совершенно уверены, что сможем контролировать и ее, и она будет переведена на близкую орбиту для изучения и, мне кажется, я могу пообещать, для дублирования. Вероятно, меньшие подробности новых технологий вас сейчас не интересуют?

— Нет, — ответил я. — Во всяком случае не сейчас.

— Тогда, — сказал он, кивая и заново набивая трубку, — позвольте высказать несколько теоретических соображений. Прежде всего — вопрос о черных дырах. Мы безусловно определили местонахождение черной дыры, в которой находится ваша подруга Джель-Клара Мойнлин. Я считаю, что есть возможность послать туда корабль и что он долетит без серьезных повреждений. Возвращение, однако, совсем другое дело. В поваренных книгах хичи мы нигде не нашли рецепта, как извлечь что-нибудь из черной дыры. Теория — да. Но если кто-то хочет перейти от теории к практике, требуются серьезные исследования. Очень много. Я не обещал бы результата, скажем, в ближайшие годы. Скорее — в десятилетия. Я знаю, — сказал он, сочувственно наклоняясь вперед, — что для вас это очень личный вопрос, Робин. Но он также очень важен и для всех нас. Под всеми я имею в виду не только человечество, но и машинный разум. — Я никогда не видел его таким серьезным. — Видите ли, — сказал он, — цель артефакта — Неба хичи — тоже безусловно установлена. Разрешите показать вам изображение?

Вопрос риторический, конечно. Я не ответил, а он не стал ждать. Уменьшился и перешел в угол плоского экрана, на котором появилось изображение. Что-то белое в форме очень любительски изображенного турецкого полумесяца. Не симметричное. Полумесяц в одной половине экрана, а все остальное пространство оставалось черным, если не считать неправильных полосок света, выступавших из рогов и соединявшихся в туманный эллипс.

— Жаль, что вы не можете видеть это в цвете, Робин, — сказал Альберт из своего угла экрана. — Оно не белое, а скорее голубое. Объяснить вам, что вы видите? Это материя на орбите вокруг некоторого очень большого объекта. Материя слева от вас, которая приближается к нам, движется достаточно быстро, чтобы испускать свет. Материя справа, которая от нас удаляется, движется относительно нас медленнее. Мы видим, как материя превращается в излучение, втягиваясь в исключительно большую черную дыру, расположенную в центре нашей Галактики.

— Мне казалось, что скорость света не относительна! — выпалил я.

Он снова занял весь экран. «Да, Робин, но орбитальная скорость материи, производящей свет, относительна. Изображение из архивов Врат, и до недавнего времени местоположение этого объекта не было установлено. Но сейчас ясно, что это буквально сердце Галактики».

Он замолчал, набивая трубку и пристально глядя на меня. Ну, не совсем так. Все-таки небольшая разница во времени сказывалась, и когда я передвигался, взгляд Альберта на какое-то мгновение еще был устремлен туда, где я только что находился, и это действовало неприятно. Я не торопил его, он кончил набивать трубку, закурил и сказал:

— Робин, я часто не совсем уверен, какую именно информацию сообщать вам. Если вы задаете вопрос, тогда другое дело. Относительно предложенной вами темы я буду говорить, пока вы слушаете. Если вы попросите гипотезы, я могу сказать, чем это, возможно, является; и я сам предложу гипотезу, если это соответствует моей программе. Госпожа Лаврова-Броудхед написала довольно сложную нормативную инструкцию для принятия такого типа решений, но если упростить, она сводится к уравнению. Пусть М представляет «ценность» гипотезы. Пусть Р представляет вероятность ее справедливости. Если я заключаю, что сумма М+Р равна по крайней мере единице, тогда я должен сообщить гипотезу и делаю это. Но, ах, Робин, как трудно получить количественное выражение М и Р! В данном конкретном случае я вообще не могу определить вероятность. Но важность этой гипотезы необыкновенно велика. Во всех смыслах она может рассматриваться как бесконечно большая.

К этому времени я уже начал потеть. Насколько я знаю программу Альберта, чем дольше он готовится к сообщению, тем меньше оно мне понравится. «Альберт, — сказал я, — к дьяволу отговорки! Говори».

— Конечно, Робин, — сказал он, кивая, но не желая, чтобы его торопили — но позвольте мне сказать, что это предположение не только удовлетворяет современным астрофизическим представлениям, правда, на довольно сложном уровне, но и отвечает на ряд других вопросов, а именно, куда направлялось Небо хичи, когда вы повернули его, а также куда исчезли сами хичи. Прежде чем сообщить вам предположение, я должен напомнить вам следующие пункты.

— Первое. Числа, которые Крошечный Джим называл чертовыми. Это количественные величины, в основном из так называемых «безразмерных», потому что они одинаковы во всех измерительных системах. Соотношение массы протона и электрона. Дираково число, выражающее разницу между электромагнитными и гравитационными силами. Константа Эддингтона для тонкой структуры материи. И так далее. Мы определили эти величины с большой точностью. Но мы не знаем, почему они таковы. Почему константа тонкой структуры материи 137, а не, скажем, 150? Если бы мы понимали астрофизику, если бы у нас была завершенная теория, эти числа были бы следствием теории. У нас хорошая теория, но чертовы числа из нее не выводятся. Почему? Может ли быть, — серьезно спросил он, — что эти числа случайны?

Он помолчал, попыхивая трубкой, потом поднял два пальца. «Второе. Принцип Маха. Здесь тоже заключен вопрос, но, может быть, более легкий. Мой покойный предшественник, — сказал он и немного померцал, вероятно, чтобы заверить меня, что с ним легче справиться, — мой покойный предшественник дал нам теорию относительности, которую обычно понимают так: все относительно, кроме скорости света. Когда вы дома, Робин, на Таппановом море, вы весите примерно восемьдесят пять килограммов. Можно сказать, что это мера того, как вы и планета Земля притягиваете друг друга; это ваш вес относительно Земли. Но у нас есть также понятие массы. Лучший способ измерить массу — с помощью силы, необходимой для придания ускорения объекту, например, вам, из состояния покоя. Мы обычно считаем массу и вес одним и тем же, и на поверхности Земли так оно и есть, но масса должна быть свойством, внутренне присущим материи, в то время как вес всегда измеряется относительно чего-то. Но, — он снова померцал, — проведем мысленный эксперимент, Робин. Предположим, что вы единственный объект во вселенной. Больше никакой материи нет. Сколько вы будете весить? Нисколько. А какой будет ваша масса? Ага, вот это вопрос. Допустим, у вас есть небольшой ракетный ранец и вы решаете придать себе ускорение. Вы рассчитываете силу, необходимую вам, чтобы придать данное ускорение, и получаете массу, так? Нет, Робин, не так. Потому что нет относительно чего измерять движение! „Движение“ как концепция бессмысленно. Поэтому масса — в соответствии с принципом Маха — зависит от некоей внешней системы, Мах называл это „внешним фоном вселенной“. И в соответствии в принципом Маха, расширенным моим предшественником и другими, таковы же все „внутренние“ характеристики материи, энергии и пространства… включая „чертовы числа“. Робин, я утомил вас?»

— Клянусь твоим задом, да, Альберт, — огрызнулся я, — но продолжай!

Он улыбнулся и поднял три пальца. «Третье. То, что Генриетта назвала „момент X“. Как вы помните, Генриетта не сумела получить докторский диплом, но я просмотрел ее диссертацию и могу сказать, что она в ней утверждала. В первые три секунды после Большого Взрыва, который послужил началом вселенной, какой мы ее теперь знаем, вся вселенная была относительно компактна, исключительно горяча и абсолютно симметрична. В диссертации Генриетты цитируется старый кембриджский математик, по имени Тонг Б. Танг и другие: они доказывают, что после этого времени, после того, что Генриетта называет „моментом X“, симметрия становится „застывшей“. Все константы, которые мы наблюдаем в настоящее время, застыли в этот момент. Все чертовы числа. До „момента X“ они не существовали. А с этого момента существуют и остаются неизменными.

— Таким образом, через три секунды после Большого Взрыва, в момент X, что-то произошло. Возможно, совершенно случайное событие — какое-то завихрение во взорвавшемся облаке.

— Или преднамеренное изменение».

Он остановился и некоторое время курил, глядя на меня. Когда я никак не среагировал, он вздохнул и поднял четыре пальца. «Четвертое, Робин, и последнее. Прощу прощения за длинную преамбулу. Последнее предположение Генриетты связано с так называемой „недостающей массой“. Во вселенной просто не хватает массы, чтобы удовлетворительно объяснить все теории Большого Взрыва. И тут Генриетта в своей докторской диссертации делает смелое предположение. Она предположила, что хичи научились создавать массу и уничтожать ее — в этом, как мы теперь знаем, она оказалась права, хотя с ее стороны это была только догадка, и те, перед которыми она защищалась, ее догадку не приняли. Но она делает и следующий шаг. Она считает, что хичи заставили массу исчезать. Не массу корабля, хотя в этом она совершенно права. А гораздо большую массу. В масштабах всей вселенной. Она предполагает, что они, как и мы, изучили „чертовы числа“ и пришли к определенным заключениям, которые оказались справедливы. Тут, Робин, самое трудное, поэтому будьте внимательны. Мы почти кончили.

— Видите ли, фундаментальные константы, типа „чертовых чисел“, определяют, может ли во вселенной существовать жизнь. Разумеется, наряду со многим другим. Если бы некоторые из них были чуть больше или чуть меньше, жизнь не могла бы существовать. Видите ли вы логические следствия из этого утверждения? Да, я думаю, видите. Простой силлогизм. Большая посылка: „чертовы числа“ установлены не естественным путем, они были бы другими, если бы в „момент X“ не произошло определенное событие. Малая посылка: если бы они были отличны, вселенная была бы непригодна для жизни. Заключение? А, вот в этом-то весь смысл. Заключение: если бы они изменились в некоторых других отношениях, вселенная была бы более пригодна для жизни».

Он замолчал и сидел, глядя на меня, потом нагнулся и почесал подошву ноги.

Не знаю, кто из нас переждал бы тогда. Я пытался переварить множество совершенно несъедобных мыслей, а старина Альберт был решительно настроен дать мне возможность их переварить. Прежде чем это произошло, в каморку, которую я объявил своей, ворвался с криком Пол Холл: «Общество! Эй, Робин, у нас гости!»

Конечно, первая моя мысль было об Эсси: мы недавно разговаривали; я знал, что она сейчас по пути на космодром Кеннеди, а может, уже там и ждет старта, чтобы лететь к нам. Я посмотрел на Пола, потом на часы, «бремени еще мало», — сказал я.

Он улыбался. «Пошли, посмотрим на бедняг».

Да, бедняги. Шестеро, втиснутые в пятиместный корабль. Вылетели с Врат меньше чем через 24 часа после моего старта с Луны, везли с собой столько вооружения, что могли бы уничтожить целую дивизию Древних, готовые спасать и зарабатывать. Они пролетели всю дорогу до Неба хичи, развернулись и полетели за нами. Где-то по пути мы, должно быть, разминулись с ними, не подозревая об этом. Бедняги! Очень хорошие парни, добровольцы, они приняли участие в полете, небезопасном даже по стандартам Врат. Я обещал им, что они получат долю прибыли: тут на всех хватит. Не их вина, что мы в них не нуждались, особенно если подумать, как мы могли бы в них нуждаться, если бы все повернулось по-другому.

Мы гостеприимно встретили их. Джанин гордо показывала Небо хичи. Вэн, улыбаясь и размахивая сонным ружьем, познакомил их с мирными Древними, не реагировавшими на новое вторжение. И к тому времени, как все уладилось, я понял, что больше всего мне нужны еда и сон, и получил то и другое.

Проснувшись, я узнал, что Эсси в пути, но еще не прилетела. Я побродил, вспоминая все, что сказал мне Альберт, пытаясь мысленно представить себе Большой Взрыв и критический трехсекундный интервал, после которого все застыло… но у меня не очень получалось. Поэтому я снова вызвал Альберта и спросил: «Что значит „более пригодна для жизни“?»

— Ах, Робин, — сказал он: застать его врасплох невозможно, — на этот вопрос я не могу ответить. Мы даже не знаем, что такое Маховы особенности вселенной, но может быть… может быть, — сказал он, показывая морщинками в углах глаз, что он делает шутливые предположения, — может быть, бессмертие? Может, более быстрая скорость передачи импульсов в нервных тканях, то есть больший интеллект? А может, просто больше пригодных для жизни планет? Любое из вышеуказанного. Или все вместе. Самое главное: мы можем предположить, что такие «более пригодные» особенности возможны, и вывести их из соответствующей теории. Генриетта дошла до этого. Она пошла даже дальше. Предположим, хичи (это ее предположение) знают астрофизику несколько лучше нас. Они установили, какими должны быть эти благоприятные особенности, и решили выработать их. Что они для этого сделают? Ну, первая возможность — сжать вселенную до первоначального состояния и начать с нового Большого Взрыва! Как это сделать? Если вы можете создавать и уничтожать массу — легко! Прекратить расширение. Начать сжатие. Потом подождать в стороне от этой массы, подождать, пока она взорвется вновь, — и тогда, оставаясь снаружи моноблока, сделать все необходимое для изменения фундаментальных безразмерных чисел вселенной, так что при этом возникнет… назовем это небом.

Глаза у меня вылезали из орбит. «Это возможно?»

— Для вас или для меня? Теперь? Нет. Совершенно невозможно. Мы не знаем, с чего начать.

— Не для тебя или меня, тупица! Для хичи!

— Ах, Робин, — печально ответил он, — кто может сказать? Я не вижу, как это сделать, но это вовсе не означает, что сделать нельзя. Я даже не могу предположить, как заставить вселенную проделать это сразу. Но, возможно, это и не необходимо. Предположим, у них есть способ существовать вечно. Это необходимо даже для одного раза. А можно просто вносить случайные изменения и смотреть, что при этом получится, пока не получишь нужную тебе вселенную.

Он задумчиво посмотрел на свою погасшую трубку и сунул ее в карман свитера. «Генриетта дошла в своей диссертации до этого места, прежде чем на нее обрушились по-настоящему. Потому что дальше она заявила: „Недостающая масса“ может означать, что хичи уже начали вмешательство в естественный порядок развития вселенной, она сказала, что они изымают массу других галактик, чтобы заставить их сбегаться быстрее. Возможно, считала она, они также добавляют массу в центре, если таковой существует. И она говорит, что это может объяснить, почему хичи исчезли. Они начали процесс, полагает она, и потом ушли в укрытие, во что-то вроде лишенного времени стасиса, может быть, в большую черную дыру, пока не настанет время и они смогут действовать дальше по-своему. Вот тут-то все на нее и накинулись! Неудивительно. Можете себе представить, как к этому отнесется толпа профессоров физики? Они сказали, что ей нужно присудить степень в области психологии хичи, а не астрофизики. Сказали, что у нее ничего нет, кроме беспочвенных предположений и догадок, что ее теорию невозможно проверить. Что это плохая теория. И они отказали ей в степени, она не стала доктором, отправилась на Врата, стала старателем и кончила тем, чем кончила. Умерла. И, — задумчиво сказал он, снова доставая трубку, — я думаю, Робин, что она ошибалась или по крайней мере была неточна. У нас нет никаких свидетельств, что хичи могут воздействовать на материю за пределами нашей Галактики, а ведь она говорила о всей вселенной».

— Но ты не уверен?

— Не уверен, Робин.

Я закричал: «Неужели даже догадки у тебя нет?»

— Конечно, Робин, — мрачно ответил он, — но не больше чем догадка. Успокойтесь, пожалуйста. Видите ли, у нас неправильный масштаб. Вселенная слишком велика, насколько нам известно. А время слишком коротко. Хичи существовали всего миллион лет назад, а время расширение вселенной примерно в двадцать тысяч раз больше — время сжатия не может быть меньшим. Математически очень маловероятно, что для своего появления они выбрали именно это время.

— Для появления?

Он кашлянул. «Я выпустил ступень, Робин. Существует еще одно предположение, боюсь, что мое собственное. Предположим, существовала вселенная, созданная хичи. Предположим, они превратили ее в менее враждебную, но результат им не понравился, и они заставили ее снова сжиматься, чтобы создать новую, ту, в которой мы находимся. Она ведь не такая плохая, вы знаете. Они могли выйти, осмотреться и обнаружили, что она им подходит. А теперь, может быть, отряд разведчиков вернулся, чтобы позвать их всех».

— Альберт! Ради Бога!

Он мягко сказал: «Робин, я не стал бы говорить этого, если бы мог. Это всего лишь предположение. Вероятно, вы не представляете себе, как мне трудно делать такие предположения, и я бы не стал его делать, если бы не одно обстоятельство. Существует возможность выжить при сокращении и новом Большом Взрыве. Для этого нужно находиться в месте, где время останавливается. Знаете, что это за место? Черная дыра. Большая. Настолько большая, чтобы не терять массу квантовым туннелированием. В таком случае она может существовать бесконечно. Я знаю, где есть такая черная дыра, Робин. Масса примерно в пятнадцать тысяч раз больше Солнца. Местоположение — центр нашей Галактики. — Он взглянул на часы, и его выражение изменилось. — Если мои расчеты верны, Робин, — сказал он, — ваша жена должна прибыть с минуты на минуту».

— Эйнштейн! Первое, что она должна будет сделать, переписать тебя!

Он померцал. «Она уже сделала это, Робин, — заметил он, — и первое, чему она научила меня, это снимать напряжение, когда это необходимо, какой-нибудь комической или заинтересовывающей ремаркой».

— Ты хочешь сказать, что я слишком напряжен?

— Ну, не совсем, Робин, — ответил он. — Ведь все это чистая теория. И в терминах человеческой жизни — очень отдаленная. А может, и нет. Черная дыра в центре Галактики — по крайней мере одно из возможных мест, где могут находиться хичи, а для корабля хичи это не так уж далеко. И — я сказал, что мы установили цель курса, по которому направил Небо хичи Древнейший. Так вот, Робин. Он направил его прямо в черную дыру.

Я устал от многих недель жизни на Небе хичи еще до появления Эсси. Она была поглощена машинным разумом. Но от Эсси я не устал и потому оставался с ней, пока она не сказала, что теперь все у нее записано. Сорок восемь часов спустя мы были уже на Таппановом море. А еще девяносто минут спустя появилась Вильма Лидерман со всеми своими инструментами и проверила Эсси до кончика ногтей. Я не беспокоился, я видел, что Эсси здорова, а Вильма, согласившаяся задержаться и выпить с нами, подтвердила это. Потом она захотела поговорить о медицинской машине, которую использовали Мертвецы, чтобы держать Вэна в форме, пока он рос, и до ее отлета мы организовали исследовательскую компанию с капиталом в миллион долларов — с Вильмой в качестве президента, — для изучения этой машины и ее применения. Все очень просто. Вообще все просто, если получается по-твоему.

Или почти все. У меня по-прежнему возникало беспокойное чувство, когда я думал о хичи (если это действительно хичи) в этом месте в середине Галактики (если они действительно там). Очень интересно, знаете ли. Если бы Альберт высказал предположение, что хичи выйдут, сея вокруг огонь и разрушение (или вообще простой выйдут) в следующем году, я, конечно, очень встревожился бы. Если бы выход ожидался через десять или даже сто лет, у меня, несомненно, появились бы опасения и, возможно, страх. Но если дело идет об астрономических промежутках времени — ну, к дьяволу! Легко ли беспокоиться о том, что может произойти через миллиард лет?

Но странное чувство не исчезало.

Я весь вечер неловко себя чувствовал и, когда Вильма улетела, принес кофе Эсси. Она свернулась калачиком перед очагом, очень стройная в своих обтягивающих брюках, расчесывала свои длинные волосы. Она посмотрела на меня и сказала: «Вероятно, ничего этого не произойдет, Робин».

— Откуда ты знаешь? В курсоуказателях кораблей хичи запрограммировано пятнадцать тысяч целей. Мы побывали на ста пятидесяти из них. И что же? Одной из этих целей оказалось Небо хичи. Закон вероятности говорит, что существуют еще сотни таких же. Откуда мы знаем, что именно сейчас такой объект не направляется к хичи, чтобы рассказать им о нас?

— Дорогой Робин. — Она повернулась и дружески потерлась носом о мое колено. — Пей свой кофе. Ты ничего не знаешь о математической статистике, и к тому же откуда ты знаешь, что они собираются причинить нам зло?

— А они и не должны собираться! Я знаю, что произойдет! То, что произошло с таитянами, тасманийцами, эскимосами, американскими индейцами — то, что всегда происходило в истории. Народ, встречающийся с более высокой культурой, исчезает. Никто этого не хочет. Просто такой народ не может выжить!

— Всегда, Робин?

— Ну, перестань!

— Нет, я серьезно, — настаивала она. — Противоположный пример; что случилось, когда римляне открыли галлов?

— Они их покорили, вот что!

— Верно. Нет, почти верно. Но потом, несколько сот лет спустя, кто кого завоевал, Робин? Варвары завоевали Рим, Робин.

— Я не говорю о завоевании! Я говорю о комплексе расовой неполноценности. Что происходит с народом, который живет рядом с более умным народом?

— Ну, в разных обстоятельствах бывает по-разному, Робин. Греки были умнее римлян, Робин. У римлян за всю жизнь не появилось ни одной новой идеи, кроме оружия и способов убивать людей. Но римляне не расстраивались. Они даже принимали в свои дома греков, чтобы те учили их поэзии, истории и науке. Как рабы. Дорогой Робин, — сказала она, поставив чашку кофе и прижимаясь ко мне, — мудрость это нечто вроде источника. Скажи мне, когда тебе нужна информация, к кому ты обращаешься?

Я с минуту подумал. «Главным образом, к Альберту, — признал я. — Я понимаю, к чему ты ведешь, но это другое дело. Компьютер и должен знать больше и думать быстрее меня — в некоторых отношениях. Он для этого и создан».

— Совершенно верно, дорогой Робин. И насколько можно судить, ты при этом не погиб. — Она потерлась о меня щекой и выпрямилась. — Ты неспокоен, — решила она. — Что бы ты хотел сделать?

— А какой у меня выбор? — ответил я и потянулся к ней. Но она покачала головой.

— Я не это имела в виду, по крайней мере не сейчас. Хочешь посмотреть ПВ? Я записала вечерние новости, когда вы с Вильмой строили планы. Там показывали, как твои добрые друзья посещают дом своих предков.

— Древние в Африке? Я видел это днем. — Какой-то местный деятель решил, что для него хорошей рекламой будет показать Древним Олдувайское ущелье. Он был прав. Самим Древним там не понравилось; им было жарко, они недовольно щебетали друг с другом по поводу уколов вакцин и перелета. Но это была большая новость. И Пол с Ларви тоже. Они в Дортмунде открывали мавзолей своего отца, останки которого должны быть доставлены с Пищевой фабрики. И Вэн тоже. Он все богател, выступая на ПВ в качестве знаменитого Мальчика с Неба хичи. И Джанин, которая прекрасно проводила время, встречаясь во плоти со своими кумирами поп-звездами. И я тоже. Все мы были богаты — деньгами и славой. Я не знал, что с нами со всеми станет. Но наконец понял, чего хочу. «Надень свитер, Эсси, — сказал я. — Пойдем погуляем».

Мы, держась за руки, прошли к краю ледяной воды. «Снег», — объявила Эсси, вглядываясь в купол в семистах метрах над нами. Обычно его трудно увидеть, но сегодня, несмотря на нагреватели, убиравшие снег, он виднелся молочным пузырем, на котором отражались огни с поверхности. Он протянулся от одного края горизонта до другого.

— Тебе холодно?

— Может быть, только здесь, у воды, — призналась она. Мы поднялись от воды к небольшой пальмовой роще у фонтана и сели на скамью, глядя на огни на Таппановом море. Тут было удобно. Воздух под пузырем никогда не бывает слишком холодным, но вода Гудзона, которая проходит под открытым небом семьсот или восемьсот километров, прежде чем доходит до плотины Пелисейд, почти каждую зиму проносит через заграждения льдины.

— Эсси, — сказал я, — я все думаю.

— Я знаю, дорогой Робин, — ответила она.

— О Древнейшем. О машине.

— На самом деле? — Она поджала ноги, чтобы убрать их подальше от травы, повлажневшей от случайных брызг фонтана. — Очень большая машина, — сказала она. — И очень послушная, после того как ты вырвал ее зубы. Если у нее нет внешних эффекторов, или подвижности, или доступа к любым контрольным цепям — да, она послушна.

— Можешь ли ты создать такую же для людей?

— Ага! — сказала она. — Гм. Да, думаю, что смогу. Конечно, потребуется время и, конечно, очень много денег, но да.

— И сможешь ли ты включить в нее человеческую личность — после смерти человека, конечно? Как записывались Мертвецы?

— Я бы сказала, можно это сделать гораздо лучше. Есть некоторые трудности. В основном биохимические, не по моей части. — Она откинулась назад, глядя на радужный купол над головой, и задумчиво сказала: — Когда я пишу программу, Робин, я разговариваю с компьютером на том или ином языке. Я говорю ему, кто он такой и что должен делать. Программирование хичи строится на других принципах. Оно основано на прямом химическом прочтении мозга. Мозг Древних химически не идентичен твоему или моему, поэтому записи Мертвецов не очень совершенны. Но Древние гораздо дальше от хичи, для которых первоначально был разработан этот процесс. Хичи сумели преобразовать этот процесс без труда, поэтому и мы сможем. Да. Когда ты умрешь, дорогой Робин, можно переписать твой мозг в машину, потом поместить эту машину в корабль хичи и отправить его к объекту Стрелец НН, к черной дыре, где ты сможешь поздороваться с Джель-Кларой Мойнлин и объяснить ей, что в том эпизоде твоей вины не было. Даю тебе слово, но ты должен обещать не умирать еще, скажем, пять-восемь лет, чтобы провести необходимые исследования. Ты мне обещаешь это?

Иногда она меня так захватывает врасплох, что я не знаю, что делать; плакать, сердиться или смеяться. В этом случае я быстро встал и посмотрел на свою дорогую жену. Потом решил, что делать, и рассмеялся. «Иногда ты поражаешь меня, Эсси», — сказал я.

— Почему, Робин? — Она взяла меня за руку. — Предположим, все наоборот. Предположим, это я много лет назад испытала большую личную трагедию. Такую точно, как твоя. Человек, которого я любила, сильно пострадал, причем таким образом, что я не могу с ним увидеться и объяснить, что случилось. Неужели я не хотела по крайней мере поговорить бы с ним, рассказать, что испытываю?

Я начал отвечать, но она встала и прижала палец к моим губам. «Это был риторический вопрос, Робин. Мы оба знаем ответ. Если Клара еще жива, она очень хочет снова тебя услышать. Это вне всякого сомнения. Поэтому, — сказала она, — план таков. Ты умрешь… не скоро, я надеюсь. Мозг перейдет в машину. Ты позволишь снять еще одну копию для меня? Но одна копия полетит к черной дыре, отыщет Клару и скажет ей: „Клара, дорогая, то, что произошло, невозможно было предотвратить, но я хочу, чтобы ты знала; я отдал бы жизнь, чтобы спасти тебя“. И тогда, Робин, знаешь ли ты, что ответит Клара этой странной машине, которая появится ниоткуда, может быть, через несколько часов по ее времени после самого происшествия?»

Я не знал! В том-то и дело, что не знал! Но не сказал этого, потому что Эсси не дала мне такой возможности. Она сказала: «Тогда Клара ответит: „Дорогой Робин, я это знаю. Потому что из всех людей я больше всего верю тебе, уважаю тебя и люблю“. Я знаю, что она так ответит, Робин, потому что для нее это правда. И для меня тоже».

17. Место, куда ушли хичи

Когда Робину Броудхеду исполнилось десять лет, у него были гости. Соседка подарила ему носки, игру и шутливый подарок — книгу, озаглавленную «Все, что мы знаем о хичи». Тогда их туннели только что обнаружили на Венере, и было много предположений о том, куда они исчезли, об их внешности и целях. Шутка же заключалась в том, что хоть в книге было сто шестьдесят страниц, все они были чистые.

В то же самое время того же самого дня — во всяком случае, в эквиваленте по местному времени, которое чрезвычайно отлично, — некое существо вышло прогуляться под звездами, перед тем как лечь спать. Оно тоже предвкушало годовщину, хотя никаких гостей не ожидало. Оно было далеко от дня рождения Робина Броудхеда, с его тортом и свечами, больше чем в сорока тысячах световых лет; и очень не похоже на человека внешне. У него было имя, но из уважения к нему и работе, которое оно осуществляло, его обычно называли словом, которое можно приблизительно перевести как «Капитан». Над его квадратной мохнатой головой ярко блестели близкие звезды. Когда Капитан смотрел на них, у него начинали болеть глаза, хотя место, в котором он жил, и почти вся планеты были покрыты специальным куполом. Мрачные красные звезды типа V, ярче видимой с Земли Луны. Три золотых G. Единственная горячая, цвета соломы, F, на которую больно было смотреть. Звезд класса J и D на небе не было. Слабых звезд тоже не было. Капитан узнавал каждую звезду; их было всего около десяти тысяч, все холодные и старые, и даже самые тусклые легко видны невооруженным глазом. А за этими знакомыми тысячами — ну, за ними он ничего не мог увидеть, но в результате многих космических полетов он знал, что за ними бурная, почти невидимая голубоватая оболочка, окружающая все, чем он и его народ владеет во вселенной. Такое небо привело бы в ужас человека. И в эту ночь, когда он снова представлял себе, что увидит, когда проснется, оно почти пугало и Капитана.

Широкий в плечах и бедрах, очень узкий в груди и спине, Капитан пошел назад, к поясу, который перенесет его к кокону для сна. Дорога недолгая. В его восприятии — всего несколько минут. (В сорока тысячах световых лет отсюда Робин Броудхед ел, спал, окончил начальную школу, поступил в среднюю, выкурил свою первую порцию травки, сломал руку и залечил ее, набрал в весе десять килограммов, прежде чем Капитан дошел до пояса). Капитан пожелал спокойной ночи своим товарищам (двое из которых время от времени были и его сексуальными партнерами), снял с плеч ожерелье, означавшее его ранг, снял системы жизнеобеспечения и связи со своих широко расставленных ног, поднял крышку кокона и лег в него. Восемь-десять раз перевернулся, укрываясь мягким губчатым густым спальным покровом. Народ Капитана происходил от живущих в норах животных. Он спал, как спали его предки. Устроившись поудобнее, Капитан вытянул худую руку и закрыл крышку кокона. Как делал всю свою жизнь. Как всегда делали его соплеменники, чтобы хорошо спать. Как они натянули на себя звезды, когда решили, что им необходимо долго и спокойно поспать.

Шутка книги, которую подарили Робину в день рождения, была не совсем справедлива. Кое-что о хичи было известно. Известно, что внешне они не похожи на людей, но в некоторых отношениях — очень похожи! В любопытстве. Только любопытство могло привести их во множество странных мест, так далеко отстоящих друг от друга. В технологии. Наука хичи была не такой, как человеческая, но основывалась на той же самой термодинамике, на тех же законах движения, на том же погружении мозга в бесконечно малое и бесконечно большое: элементарную частицу и саму вселенную. В основном химизме тела. Они дышали тем же воздухом. Ели вполне совместимую пищу.

Самое главное, что все знали о хичи — или догадывались, или надеялись, — то, что они в главном не отличались от людей. Возможно, на несколько тысяч лет впереди в науке и цивилизации. А может, и не настолько впереди. И то, о чем все догадывались (или на что надеялись), не было неправильным. Прошло меньше восьмисот лет с того времени, как первые примитивные корабли испытали аннигиляцию массы как средство передвижения, а хичи уже проникли во все уголки Галактики. (В Олдувайском ущелье один из предков Косой раздумывал, что делать с берцовой костью антилопы, которую дала ему мать).

Восемьсот лет — но каких лет!

Хичи взорвались. Их стало миллиард. Потом десять миллиардов. Потом сто. Они строили колесные механизмы, завоевывая поверхность своей планеты, и через несколько поколений вышли в космос на ракетах; еще несколько поколений — и они исследовали планеты ближайших звезд. В дороге они учились. Создавали инструменты большого размера и огромной точности: нейтронная звезда как детектор гравитации, интерферометр размером в световой год, чтобы уловить радиоизлучение галактик, чье красное смещение приближалось к пределу. Звезды, которые они посещали, и галактики, на которые они смотрели, были почти идентичны с теми, что видны с Земли; с точки зрения астрономии несколько сотен тысяч лет ничего не значат, но они видели все больше и понимали все лучше.

И то, что они увидели и поняли, оказалось для них открытием величайшей важности. Потому что предположение Альберта было истинно, почти истинно, истинно во всех подробностях до той поры, пока не становилось совершенно ложным.

И в результате своего открытия хичи поступили так, как сочли лучше.

Они отозвали все свои далекие экспедиции, убрали все, что не могли унести с собой и что казалось им важным.

Они изучили несколько миллионов звезд и выбрали из них несколько тысяч, некоторые удалили, потому что они оказались опасными, другие приблизили. Им нетрудно было это сделать. Способность уничтожать и создавать массу означала, что в их распоряжении силы гравитации. Они отобрали стабильные долгоживущие звезды, отсеяв опасные, собрали их вместе или почти вместе, чтобы сделать с ними то, что они задумали. Черные дыры бывают любых размеров. Нужна определенная концентрация материи в определенном пространстве, и гравитационный клубок замкнется. Черная дыра может быть размером с целую галактику, и составляющие ее звезды будут не ближе, чем наши. План хичи не был столь грандиозен. Они выбрали пространство диаметром в несколько десятков световых лет, заполнили его звездами, вошли в него на своих кораблях…

И смотрели, как оно смыкается вокруг них.

С этого времени Хичи оказались изолированными от остальной вселенной, они замкнулись в своем звездном гнезде. Время для них изменилось. Внутри черной дыры время течет медленно, очень медленно. Во внешней вселенной прошли три четверти миллиона лет. Внутри, с точки зрения Капитана, несколько десятилетий. Пока они готовили себе удобные жилища, приспосабливали к себе новую планету (на эту работу они отвели почти столетие), на Земле мягкий плиоцен сменился бурями и сирокко плейстоцена. Наползли с севера ледники понца и отступили. Последовательно сменялись ледниковые периоды миндель, рисс, вюрм. Австралопитеки, из числа которых Капитан похитил нескольких — может, чтобы помочь им, а может, просто для изучения, надеясь найти в них помощь, — эти австралопитеки исчезли, как неудачный эксперимент природы. Появились и исчезли питекантропы, потом гейдельбергский человек, потом неандертальцы. Они расселялись на север и на юг, как подсказывал ледник, изобретали орудия, учились хоронить своих мертвых и окружать их могилы кольцом из рогов каменного козла, учились — начинали учиться — говорить. Между континентами возникали земляные мосты, потом исчезали. По ним проходили испуганные голодающие первобытные племена, одна волна из Азии через Аляску дотянулась до мыса Горн, другая осталась на севере, у представителей этой волны отложились слои жира вокруг легких, чтобы защитить их от жгучего арктического мороза. Дети, которые появились у Капитана в туннелях Венеры, оставались с ним, когда он и его команды осматривали Землю и отбирали наиболее многообещавших приматов для использования. Эти дети еще не достигли зрелости, когда homo sapiens научился использовать огонь и колесо.

А время проходило.

Каждое биение двойного сердца Капитана занимало половину дня в наружной вселенной. Когда шумеры спустились с гор и основали город на Персидском плато, Капитан получил приглашение участвовать в ежегодном празднике. Когда он просматривал список приглашенных, Саргон основал свою империю. Когда он программировал механизмы для предстоящего праздника, маленькие дрожащие люди устанавливали менгиры Стоунхенджа. Колумб открыл Америку, когда Капитан раздражался из-за неожиданных отмен и изменений в распорядке; он заканчивал свой ужин, когда первые человеческие ракеты поднялись на орбиту; он с удовольствием вытягивал ноги после ужина, когда первые исследователи, вне себя от удивления, обнаружили туннели хичи на Венере. Он спал, пока Робин Броудхед достиг зрелости, отправился на Врата, совершал полеты с них, спал, когда была открыта Пищевая фабрика и принято решение исследовать ее. Он проснулся, когда группа Хертеров-Холлов начала свой четырехлетний полет, потом снова уснул — для него прошло меньше часа, пока продолжался этот утомительный рейс. В конце концов Капитан был еще относительно молод. Впереди его ждало не меньше десяти лет активной, энергичной жизни — во внешней вселенной им соответствовало четверть миллиона лет.

Целью ежегодной встречи было обсуждение решения хичи удалиться в черную дыру, а также обсуждение того, что еще предстоит сделать.

Встреча была недолгой. Все встречи хичи недолгие, если только их не продлевали из чистого удовольствия, которое от них получали участники; с помощью машин дискуссия происходила без затрат времени, и судьбу мира можно было решить за минуты.

Было принято много решений. Поступили тревожные известия. Звезды типа F, которые они с некоторыми сомнениями включили в свое гнездо, проявляли признаки нестабильности. Конечно, не очень значительные. Но, может, лучше их все-таки удалить из ближайшего соседства. Некоторые из неприятных новостей не оказались неожиданными. Последний исследовательский корабль не обнаружил никаких признаков вновь возникшей межзвездной цивилизации. Многие новости даже ожидались и предвиделись. Тщательные теоретические расчеты показали, что теория осциллирующей вселенной соответствует действительности: что принцип и гипотеза Маха (они, конечно, не так их называли), утверждающие, что на ранних стадиях Большого Взрыва безразмерные числа могут быть изменены, также справедливы. Наконец, было принято решение обсудить соотношение времени снаружи и внутри из замкнутой сферы, соотношение 40 000 к одному. Достаточно ли такое соотношение для их целей? Можно его увеличить, увеличить как угодно, просто сократив диаметр дыры, одновременно, возможно, исключив эти вызывающие опасения звезды типа А. Было предложено провести исследования. Все обменялись поздравлениями. Встреча окончилась.

Капитан, работа которого на время кончилась, снова вышел на поверхность прогуляться.

Наступил день. Соответственно потемнели прозрачные экраны. Но даже сквозь них видны были пятнадцать-двадцать самых ярких звезд на голубом небе, соперничающих по блеску с местным солнцем. Капитан широко зевнул, подумал о завтраке, решил передохнуть прежде. Он сидел на солнце, сонно думая о встрече и обо всем, что ее окружало. Сходство хичи и людей достаточно велико, чтобы Капитан ощутил разочарование на личном уровне оттого, что создания, которых он сам отобрал и поселил на артефакте, немногого добились. Конечно, все еще возможно. Исследовательские корабли приходили только раз в год — по внешним меркам примерно каждые пятьдесят тысяч лет, и в промежутке могла возникнуть грандиозная цивилизация. Если даже его собственный проект не осуществится, одновременно в Галактике проходят пятнадцать-шестнадцать других, и когда-нибудь появятся признаки разума. Но в этих проектах большинство подопытных не продвинулись так далеко, как австралопитеки.

Капитан удобно сидел на вилообразной скамье, разместив между ног капсулу с системами жизнеобеспечения. Он смотрел в небо. «Если они придут, — думал он, — как мы узнаем, когда это произойдет? Расколется ли небо? (Глупо, посмеялся он над собой). Или тонкий щит Шварцшильда вокруг их черной дыры просто испарится, и сквозь него будут светить все звезды вселенной? Не очень вероятно.»

Но, если и когда это произойдет, они узнают. В этом он был уверен.

Доказательства несомненны.

И не только хичи видят их. Если какой-нибудь из их экспериментов достигнет уровня цивилизации и науки, там тоже их увидят. Анизотропная природа космической фоновой радиации PR демонстрирует необъяснимое «изменение». (Люди уже обнаружили это, но еще не поняли причины). Физическая теория утверждает, что фундаментальные константы, определяющие возможность жизни, могут быть изменены. (Люди и это обнаружили, но пока еще не были уверены в том, что это так). С отдаленных галактик начали поступать сигналы, что разбегание их не только замедляется, но и сменяется обратным движением. Тут предел человеческих возможностей наблюдения, но, вероятно, продержится он десятилетия, если не годы. Когда хичи поняли, что не только есть возможность уничтожить вселенную, чтобы преобразовать ее, но что Кто-то действительно делает это, они пришли в ужас. Как ни старались, они не могли выяснить, кто это Тот или Те. Но поняли, что не хотят столкновения с Теми.

Поэтому Капитан и все остальные хичи пожелали своим экспериментам мудрости и процветания. Из милосердия и доброты. Из любопытства. И по какой-то другой причине. Эксперименты стали больше просто экспериментов. Они превратились в нечто вроде буферных государств.

Если какая-нибудь из экспериментальных рас достигнет процветания, она станет подлинно технологичной. Может, в данный момент она уже отыскивает доступ к самим хичи. Капитан подумал, каким может быть возраст этой расы. Он улыбнулся, создавая мысленно уравнение: «Эксперимент» относится к хичи, как хичи относятся к… Тем.

Кем бы ни были эти Те.

«По крайней мере, — мрачно подумал Капитан, — когда Те снова вернутся во вселенную, которую они преобразуют в соответствии со своими желаниями, Им придется сначала встретиться с другими, и только потом Они доберутся до нас.»

Примечания

1

(Послушай, господин, ты с ума сошел, — смесь французского, русского, латинского и немецкого. — Прим. перев.).

2

(добродушный, нем. — Прим. перев.).

3

(одно из племен североамериканских индейцев. — Прим. перев.)

4

(В оригинале это произносится по-русски и передается так: Na, na, galubka. — Прим. перев.)

5

(Японское трехстрочное стихотворение.— Прим. перев.).

6

(танк, нем. — Прим. перев.)

7

(Иллюзия реальности, созданная с помощью перспективы и света, фр. — Прим. перев.)

8

(Коварный господин хичи, или Злой он или нет, нем. — Прим. перев.)

Content

Фредерик Пол
Врата. За синим горизонтом событий

Врата

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

За синим горизонтом событий

1. Вэн

2. На пути к облаку Оорта

3. Вэн влюблен

4. Робин Броудхед, Инк

5. Джанин

6. После лихорадки

7. Небо хичи

8. Черный Питер

9. Бразилиа

10. Древнейший

11 С. Я. Лаврова

12. Шестьдесят миллиардов гигабит

13. В поворотном пункте

14. Долгая ночь снов

15. Древнее Древнейшего

16. Богатейший человек

17. Место, куда ушли хичи

Примечания