Андрей Битов

Нулевой том (сборник)

© Битов А.Г.

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

О нуле

(Рождение жанра)

Ноль (нуль) гипнотизирует своей замкнутостью. Замкнутая прямая. Но не круг. Круг – но сплющен. Но не как Земля и не как яйцо. «С нуля» – это не Ab ovo, не основание жизни. Может быть, ее граница?

«О – цифра или буква?» – задал мне загадку однажды один персонаж. Не только не разгадать, но и не произнести вслух этот вопрос без выразительного жеста типа о-кей. В исходном, латинском нуле было даже два О, что и породило наше У (как слышится, так и пишется).

Впрочем, одиночество пишется через три О.

Ноль остался цифрой, нуль превратился в понятие.

Удивительно, но факт: 0 как цифра был открыт позже единицы. Это был скачок в сознании больший, чем только математический. Разделите 0 вертикальной чертой, как кофейное зерно. В правой дольке расположите знак +, в левой знак —. Как добро и зло. Справа от нуля окажется +1, слева –1, и счет положительных и отрицательных чисел в любую сторону, до бесконечности, пока не надоест. Вот вам и свобода выбора: математическое равенство двух. Вот вам и выбор направления: либо ад, либо рай, чего хочешь выбирай, как в детской считалке.

Перекрутите ноль и получите 8, еще одну замкнутую цифру. Все знают, что 666 – число зверя, но не все знают, что 888 число Иисуса.

Повалите восьмерку набок и получите бесконечность.

Ноль – это даже не начало, начало – все-таки единица. Солдатик… поделите его на ноль, получите армию.

Помножьте любое число на ноль – получите ноль, поделите – получите бесконечность. «Деление на единицу есть реальность».

На этом мои познания в математике заканчиваются (ни слова о «ленте Мёбиуса»!).

Неопределенность!

Ноль может оказаться больше или меньше, вот в чем дело.

Ноль в начертании толще всех цифр, а в нем ничего нет.

«Неопределе́нно…» – сказал артиллерист Лев Толстой, проглядывая чью-то рукопись.

Ноль – это еще и обозначение другого (иной раз нового) уровня. Высший уровень – это предел реализации в настоящем времени.

Между завышенной и заниженной оценкой того, что делаешь, доходишь до нуля.

Рассуждая о нуле, нельзя не дойти до точки. Прочерчивая линию, ты начинаешь с точки и кончаешь ею. В замкнутой кривой все точки сливаются, растворяются и исчезают.

Точка не имеет измерения, а нуль – существования.

Грубо говоря, ноль – это толстая точка, в которой проковыряли дырку.

Но если проткнуть исторический нуль, образовавшийся в 1917-м, то выдох страны в 1956-м произошел с таким свистом, что слышен до сих пор.

Нуль оказался превосходной точкой отсчета. После него ты единица, можно сказать, единственный, даже первый. Кто бы осмелился иначе начинать с начала??

В плюсе оказалось все, что было до 1917-го, в минусе – все, что после, вся официальная литература с ее соцреализмом и продажностью. Легко было перешагнуть запуганное поколение отцов, потому что вся достойная его часть погибла. Образцы не подавляли не потому, что их не было, а потому, что их не ведали. Легко стало изобретать что велосипед, что порох, что интегральное исчисление, не ведая, что это всего лишь сборник упражнений по непройденному.

«Никелированный нуль отсчета» – поразил меня этот геодезический термин в 1956 году! Я еще ничего не писал, обнаружив этот никелированный нуль на круглой шкале теодолита, но уже улыбнулся, отразившись в нем. Позже я разглядел судьбу всего своего поколения в этом отражении. Отполированный нуль.

Ни тебе Достоевского, ни тебе Серебряного века, ни тебе Есенина, ни Джека Лондона, ни Зощенко, ни Платонова, ни даже «Двенадцати стульев», то есть никакой достойной послереволюционной литературы. К счастью, и разрешенной советской литературы я не читал из принципа.

Благодаря тому, что Маяковский был утвержден Вождем, по первому тому собрания сочинений ВВ мы получали все свое представление о футуризме, благодаря гонению на Ахматову и возвращению Вертинского – все о Серебряном веке.

Все одновременно читали одну книгу. В буквальном смысле слова.

Зато классику я читал запоем, не столько упражняя слух и вкус, сколько насыщая современными смыслами. Контраст был вопиющ. Создавая из русских классиков своего рода политбюро, власть сама воспитывала антисоветское поколение.

К счастью, у дядюшки была хорошая библиотека, и он разрешил мне ею пользоваться. Любимым писателем оказался полузапрещенный (как и Достоевский) Джек Лондон.

Романтика совпала с пубертатом.

Читатель во мне стал перерождаться в писателя, по-видимому, в 1954 году, когда, готовясь к выпускным экзаменам в школе, я с таким вдохновением читал первый роман Диккенса «Пиквикский клуб», будто сам его написал. В том же году вышли «Бедные люди»: будто Достоевский снова начинал как молодой писатель, с первой повести.

Я покинул лермонтовский возраст в 1963 году. После «Записок из-за угла».

От нуля я дошел до точки.

Это мой «лермонтовский» том.

Автор предоставляет своему последовательному читателю право определить место этому то́му: либо согласиться с авторским произволом и таким образом отделить «Империю» от позднейших сочинений, либо поставить «Нулевой том» впереди «Империи», либо после всего собрания, чтобы измерить, с чего все начиналось. Автор допускает, что кому-то эта книга может даже больше понравиться, чем его остальные: все-таки автор был помоложе, посвежей, посветлей, попроще, ближе к нулю – то есть, попервее.

Первая книга автора

Аптекарский проспект, 6

Автобиография

Это теперь я утверждаю, что родился в Ленинграде в том самом тридцать седьмом, в потомственной петербургской семье, что первое мое воспоминание – блокада, затем сталинская школа и первое прозрение в пятьдесят шестом – дитя «оттепели».

С одной стороны – все это факты, с другой – ничего похожего.

Жизнь и память – различного состава, тем более, когда память склеротически подменяется оценкой.

Значит, так. Я, по-видимому, родился, раз я есть до сих пор, но когда и где – ни малейшего представления. Родители мои появились позже меня, и то поначалу довольно смутно и изредка, и лишь потом, уже в школе, возникли в обязательном порядке. Детство как детство, после войны – уже лафа (что-то вроде кайфа в переводе на язык современности). Помню, по лестнице древнего профессора Вишнякова, богача (золотые зубы) и вредителя (звал нас бандитами за наши веселые послевоенные забавы); помню, улица вся в траурных флагах, я ему говорю: «Калинин умер», а он мне: «Туда ему и дорога – козел» (это сейчас у меня здесь, по смыслу, тире, а тогда была запятая). Помню лесозащитные желуди собирали, а я екатерининский пятак вырыл – целую пятилетку после этого монетки собирал, не мог остановиться. Помню, мне уже лет четырнадцать стало, лежу на пляже, рядом со мной незнакомый старший парень бицепсами поигрывает, а я смотрю с завистью: «Что, нравится?» – спрашивает он. «Нравится». – «Хочешь такие же?» – «Хочу». – «Тогда бегай». Я последовал его совету и еще одну пятилетку пробегал (знал бы я, что занимаюсь «боди-бил-дингом»…). Больших успехов достиг: на одной руке стоял, шпагат (почему-то женский) делал, мостик (зубами платок с полу подымал), – и вот выхожу я в таком виде, шея шире плеч, осенью пятьдесят шестого из кинотеатра «Великан», где внезапно показали «Дорогу» Феллини, – совершенно потрясенный, не зная, куда всю эту силу деть, а мне навстречу мой сокурсник Яша Виньковецкий. Никогда не забуду его взгляд, когда я ему про искусство Феллини стал рассказывать! Никакие мои последующие свершения не вызывали ни у кого такого же удивления. Так сильно он меня уважал за мою бездумную силу, что мысли в моей голове не допускал. Потрясенный моей неполной дебильностью, решил он продемонстрировать ее своим друзьям по литературному объединению нашего Горного института.

Так все и началось – скоро семь пятилеток этому нездоровому увлечению.

Чтобы задержаться среди наконец обретенных друзей, вынужден я был писать стихи, так что переход на прозу два года спустя вызвал у меня вздох облегчения.

Рассказы писать проще, чем стихи, вот что я обнаружил!

Тогда еще никого не печатали, и мы публиковались, читая друг другу вслух. Одно дело читать вслух стихи, другое – прозу. Я боялся вызвать скуку, вот отчего эти рассказы такие короткие.

Короткие они еще и потому, что единственный живой гений в прозе тех лет, соответственно и кумир, был Виктор Голявкин. Как он божественно краток!

Я и сейчас полагаю, что Голявкин – гений, и лишь извечная московская несправедливость к Ленинграду привела к тому, что это сегодня не всем известно.

Я писал короткие рассказы сотнями, пытаясь постичь его тайну, пока с огорчением не постиг, что гений – и есть тайна. С тех пор я пишу длиннее, предав забвению ранние опыты. Каково же было мое удивление, когда двадцать лет спустя некоторые из этих рассказиков стали появляться в эмигрантской прессе. Их вывезли друзья моей юности, в том числе и Яша Виньковецкий захватил как воспоминание детства.

Этот факт заставил меня тогда же, в 1980 году, перетрясти свой архив и извлечь этот немыслимый ворох. Преследование возрастало вместе с манией, и, опасаясь беспорядочности посмертных публикаций, отложил я четверть вот в эту подборку, чтобы в нее не затесались рассказики еще более случайные.

Вроде я не умер, но возможности перемещений и публикаций, возникшие для меня в связи с перестройкой и гласностью, парадоксально совпадают с послесмертием, этакая «жизнь после жизни».

Яша же Виньковецкий не стал жить после жизни, своей волею оборвав такую возможность. Он ничего этого не знает, про гласность и перестройку.

Светлой его памяти посвящаю я эту посмертную публикацию.

Из цикла «Люди, которые…»

Точка. Точка. Запятая.

Минус. Рожица кривая.

Ручки. Ножки. Огуречик.

Вот и вышел человечек.

Присказка

Люди, побрившиеся в субботу

Рано утром.

Мужчины, побрившиеся в субботу, ждали троллейбус. Над женщинами торчали зонтики. От дождя у мужчин поднялись воротники, а по спинам скатывались серые капли. Шляпы уныло опустили крылья. Передо мной стояли спины с опущенными руками, и на спинах был понедельник.

Подошел троллейбус. Он должен был перевезти этих людей окончательно из воскресенья в понедельник. На лице у троллейбуса была тупость работающего без воскресений. Один за другим пропадали в нем шляпы с опущенными крыльями и женщины вперед зонтиками.

Двери захлопнулись и выдавили меня внутрь. Я уперся носом в одну из спин, стоявшую на ступеньку выше. Она пахла сыростью. Над спиной была шляпа, и с нее стало капать мне на нос. Я постучался в спину и сказал:

– Гражданин, у меня нет зонтика, чтобы спрятаться от вашей шляпы.

Под шляпой оказалось молодое лицо, на котором еще сохранилось воскресенье. Оно улыбнулось:

– Извините.

Молодой человек снял шляпу и аккуратно вылил воду из тульи. Вода попала в туфлю рядом стоящей женщины.

– Не умеете обращаться со шляпой, так не носите! – возмутилась она.

Молодой человек смутился и стряхнул на меня оставшиеся капли.

«В субботу была баня…» – подумалось мне.

Ехать было далеко, за окном был дождь и туман, и я стал смотреть на лица. На них был тоже понедельник, такой же, как на спинах. Приглядевшись, я открыл и несколько другие лица.

Оживленно делились чем-то две девушки, рассеянно и глупо рассмеялся сам по себе сосед – на их лицах доживало воскресенье. Про некоторых можно было сказать, что у них на лицах была суббота, а воскресенье было отдыхом от субботы.

Понедельники ни на кого не смотрели.

Воскресенья смотрели, но не очень видели, словно издалека.

И лишь субботы, казалось, видели и понимали происходящее.

На одной из остановок в троллейбусе появилась старушка. На лице ее не сохранилось никаких дней недели, а был какой-то общий, длинный и последний день. И было странно, зачем она сюда попала. Она вошла с передней площадки, прижимая стул к груди. Стульчик был маленький, детский, но у него было уже четыре ножки. Они воткнулись в ноги, и получился шум, сутолока. Кричали в основном понедельники. Кричали о том, что неприлично лезть со стулом в троллейбус, что со стульями надо в трамвае, что вообще с мебелью надо в грузотакси, что и так сесть негде, а она со стулом, что и так все едут на работу. Старушка испуганно обнимала стул и беззвучно жевала жалкие слова.

Она вышла, а в троллейбусе, до нее молчаливом, сохранился гул. Рядом со мной что-то говорили, что чего-то стало вовсе не достать, а что-то стоит невозможно дорого, что в детском саду дурные воспитатели и что еще надо кормить мать… А кто-то обругал кондуктора в том смысле, что безобразие, что по утрам, когда всем ехать на работу, так долго нет машины; мол, зачем она открывает двери всяким со стульями и что еще не хватает, чтобы влезли со столом. А кондуктор говорил, что не она открывает двери и составляет график, что она на работе и чтоб к ней не лезли всякие.

Потом случилась женщина: подъезжая, мы забрызгали ей чулки. Она этого так не оставила и записала номер кондуктора.

Вошел пьяный, в лице которого была ночь с воскресенья на понедельник. А кондукторша, у которой еще и вовсе не было воскресенья, стала требовать с него за проезд. А он, катая голову по плечам, просил ее не беспокоиться. А она стояла над ним и требовала, потому что у нее еще будет воскресенье, когда она ни с кого не будет требовать.

И кондукторша наконец стала на него кричать, что все они такие, что пропьют все на свете, а женщины маются, что сегодня на работу, а он, видите, с утра пораньше.

На лице пьяного смешались все недели, и он что-то бормотал про то, что он хороший рабочий и что ничего в том плохого, что рабочий человек один раз выпьет. И, наконец поняв, что требует от него эта женщина, стал бессмысленно рыться в карманах, засовывая в них руки чуть не по локоть. Но устал.

– Опять плати… Жи-и-изнь… – протянул он и приткнул свою вращающуюся голову на плечо соседке. Та брезгливо стряхнула голову с плеча и встала. Он свалился на сиденье и уснул окончательно.

«В субботу тоже была выпивка… после бани», – подумалось мне.

Скучным голосом объявил кондуктор мою остановку. Это была конечная остановка. И люди, вымывшиеся и побрившиеся в субботу, ощетинив воротники и зонтики, вышли из машины.

Я присоединился к толпе спин и, с общим потоком, попал в стремнину заводских ворот.

Октябрь, 1958

Люди, которых я не знаю

Тихая у нас улица… Совсем рядом гудит туго натянутая магистраль: автобусы, люди, люди, машины. А здесь – тихо. Речка без набережной. Мост деревянный. А все остальное – сад. И мой дом. Очень спокойный дом. Все окна у него разной формы, и это мне особенно нравится. Проходя мимо дома, мне всегда хочется пожить в угловой мансарде.

Мои окна выходят во двор.

Если пройти по лестнице, то почти на каждой двери будет медная дощечка – профессор такой-то. Очень много профессоров по нашей лестнице. Тихие старики.

Внизу магазин – тоже очень тихий. Покупателей мало, и все друг друга знают. Вот кассирша – она тоже живет по нашей лестнице.

На скамеечке у входа в магазин согнувшись сидит женщина. Тихо, очень неподвижно сидит эта женщина. Пятнадцать лет сидит она на этой скамеечке. Сначала молодая – худенькая, в нарядном ситчике, с короткими прямыми волосами. Она сидела на этой скамеечке в любую погоду. Иногда к ней подсаживались дворники, и иногда она исчезала куда-то.

У нее странный взгляд – кажется, никто не попадает в него.

Иногда она смеется. Такая у нее сипотца.

Может, она и не всегда сидела на этой скамейке.

Она сидела и сидела – и день, и два, и год, и другой, и потом еще год, а я, как-то странно, замечал ее только вдруг. Однажды я вдруг заметил, что она очень похудела. Потом очень поседела – тоже вдруг. Потом она надела коричневое мужское пальто. Теперь она всегда сидит в этом пальто.

Внезапно согнулась ее спина.

И вся она, сжавшись, сидит сейчас на скамейке.

Я прошел в магазин. За прилавком девочка – это новенькая. Милая. Второй раз я захожу в магазин, и она за прилавком. Смущается, когда я подхожу к ней с чеком.

Очень миленькая девочка. Да-а-а…

Тихая у нас улица.

Когда я выходил из магазина, туда прошел тоже странный человечек. Он живет напротив. Он всегда в шляпе и с портфелем. Мы часто едем вместе в автобусе. Все кондуктора его знают. Встречаясь со мной, он говорит:

– Приятно видеть молодость! При этом,

Лишь только посмотрю, я становлюсь поэтом.

Впервые я столкнулся с ним на автобусной остановке.

Я направлялся в ателье, и у меня на руке повисло пальто. Впереди стоял человечек с портфелем и в шляпе. Несколько раз он оборачивался и с интересом посматривал на меня.

– Почему на вас второе пальто? – спросил он наконец.

– Это мое пальто, – сказал я.

– Я увидел на вас второе пальто. И сразу подумал: здесь что-то не то…

– В чем дело?! – сказал я.

– Дело в том, что нынче лето…

А вы, что, не слышали об этом?

В очереди смеялись.

– На мне первое, – сказал я. – Не приставайте.

– Зачем ко мне вы, юноша, придрались?

Вы, может быть, в Америку собрались?

Мы поговорили.

– Родные все зовут меня поэтом,

А я не чувствую себя при этом, – сообщил он мне.

И звал к себе.

Вот он-то и прошел в магазин, когда я вышел.

Интересно, что он еще может мне сказать?

Я вспомнил, что могу еще купить сигарет, и вернулся за ними в магазин. Девочка за прилавком снова смутилась. Я встал в очередь за человечком с портфелем. Тут в магазин прошла девушка со стеклянным глазом. Она тоже из нашего дома. Она всегда старается быть нарядной. Она встала за мной. Бабы в очереди посмотрели на нее и зашушукались.

С этой девушкой я знаком немного. Вернее, я был знаком с ее подругой, и они пришли однажды вместе в нашу компанию. В тот вечер все разбрелись парами по комнатам, а она сидела одна в гостиной, и ее стеклянный глаз удивлялся.

Теперь я иногда вижу ее сидящей на скамейке около магазина.

Худенькая, с короткими прямыми волосами, в веселом ситчике, сидит она рядом с женщиной в коричневом мужском пальто.

Девушка встала за мной, и я поздоровался с нею.

Девочка за прилавком странно на меня посмотрела.

Бабы в очереди зашикали:

– И не стыдно!.. Прямо в очереди!..

– Что вы?.. Что вы! – отмахнулась девушка в веселом ситчике. – Это просто знакомый.

– Пачку сигарет! – крикнул я на девочку за прилавком.

– Когда я вижу юности приметы,

Тогда невольно становлюсь поэтом, – сказал человечек с портфелем.

– При этом, при этом! – рассердился я.

И выскочил из магазина. С удовольствием вдохнул воздух и закурил.

Подошла толстая дворничиха. Поставила около скамейки метлу, бросила совок. Села рядом с женщиной в коричневом мужском пальто.

– Что это ты, Машка, грустная такая? – засмеялась она. – Вон, смотри, молодой человек, – кивнула она на меня.

Женщина сидела, положив локти на колени, а голову на ладони, смотрела вперед, и ничего не попадало в ее взгляд.

– Что ж ты молчишь! – толкнула ее дворничиха.

Женщина деревянно покачнулась и завалилась набок, нелепо задрав стоптанные башмаки.

– А-а-а-а! – закричала дворничиха. – Машка! Машка! Дядя Миша! Дядя Миша!

Из сапожной будки вылез дядя Миша, квартальный милиционер, степенный и усатый. За ним вылез ассириец, усатый и степенный.

Из магазина высыпали бабы.

– Жалость-то какая… – сказал кто-то из них.

– Тетя Маша! Тетя Маша! – закричала девушка в веселом ситчике.

– Уснуть… И видеть сны, – сказал человечек с портфелем.

– Да-а… – сказал дядя Миша и стал звонить по телефону.

Сентябрь, 1959

Голубая кровь

«Интересный дядя! – подумал я. – Керенский-Врангель-Коненков…»

Интересный дядя стоял в подворотне.

Седые усы серебряными ложками изгибались по щекам. Трость. Корректное пальто. Выдержанное, достойное лицо.

«Джентльмен. Аристократ. Комильфо».

Я смотрел на него вежливо и с интересом, стараясь, чтоб не вышло нагло. И в это время входил в подворотню.

Он тоже смотрел на меня.

«Чувствует породу… – думал я. – Теперь ее мало. Приятно увидеть ее в молодом. Так настоящая женщина чувствует настоящую женщину».

Я разделился, забежал на место дяди и посмотрел на себя, входящего в подворотню…

«Так себе. Ничего. Просто прелесть!»

Дядя сделал сдержанные полшага в мою сторону. Два пальца сжали поля шляпы. Легкий поклон.

– Извините, пожалуйста… – говорит он поставленным голосом.

– Нет, что вы, что вы… – говорю я и тоже кланяюсь. Только шапка у меня меховая и полей нет… Я делаю полшага в сторону, чтобы обойти дядю.

Дядя делает полшага ко мне:

– Извините, пожалуйста…

– Пожалуйста-пожалуйста… – говорю я.

И стараюсь протиснуться между дядей и стенкой.

Дядя прижимает меня к стенке:

– Вы не скажете, где квартира такая-то?

– Ах… – говорю я. – Я из этой квартиры. Пойдемте со мной.

– Там живет профессор Роттенбург?

– Я его племянник.

– Ах, вот как… – говорит старик. – Значит, он ваш дядя? Очень рад.

Мы пожимаем руки. И идем вместе.

– А как здоровье вашего дяди?

– Ничего, – говорю я, – хорошо здоровье. Недавно, было, заболел, но все в порядке.

– Так что ваш дядя в пор… то есть здоров?

– В совершенном порядке.

– Так вы говорите, он сейчас дома?

– Он всегда в это время дома, – говорю я.

– Приятно видеть такого молодого человека, как вы. Ах, теперь не та молодежь…

Я потупляюсь. Только скромность не позволяет мне согласиться. Он должен оценить это.

– Опять лифт не работает, – говорю я.

– А какой этаж?

– Пятый.

– Ох, – говорит дядя, – чего же он не работает?

– Разве ж теперь обслуживают?.. – скорбно замечаю я.

Дядя светски раздвигает усы в улыбку.

Мы поднимаемся рядом. На площадках я пропускаю дядю вперед. Ему тяжело. Усы шевелятся по щекам.

– Извините, – говорит он и передыхает. На лице у него достоинство и виноватость. Он пыхтит.

– Ничего, я не спешу, – говорю я.

«Славный, красивый старик, – думаю. – Таких теперь уже мало. Старой закваски».

– А вы чем занимаетесь? Работаете или учитесь? – спрашивает дядя. – Если, конечно, вы ничего не имеете против такого вопроса.

– Нет, что вы, – говорю я, – учусь.

– Это замечательно, это хорошо, это изумительно – учиться, – говорит старик. – Ваш дядя – прекрасный пример. Наука требует от человека всей его жизни…

Он смотрит с испугом на оставшиеся ступеньки. Наконец пересиливает себя:

– Ну, пойдемте дальше…

Улыбается он так легко и плавно, мол, вы уж извините, что я старик, мол, старость не радость…

– Вот и наша площадка, – успокаиваю я старика. – Вот мы и пришли.

Я чуть задеваю дядю.

– Ах, извините, – говорю я.

– Нет, что вы, что вы, пожалуйста…

Мы стоим у двери. Смотрим друг на друга.

– Нет, вы меня извините, ради бога, пожалуйста… – Я краснею.

– Да ну что вы! – отмахивается дядя.

Я стою у двери и не могу пошевелиться:

– Да нет, я правда очень виноват… извините, пожалуйста… я совсем забыл… простите, ради бога… так получилось… я не хотел…

Дядя расширяет глаза, и его усы выгибают пушистые седые спинки.

– Что вы, право?

– Я совсем забыл… дядя улетел вчера в Кисловодск…

Некоторое время мы смотрели друг на друга.

На дядином лице боролась корректность.

Корректность победила:

– Что ж вы сразу не сказали…

Тучная спина заколыхалась вниз по ступенькам.

«Ничего, – успокаивал я себя, – ничего. Усы, как у швейцара».

8 февраля, 1960

Чужая собака

На работе объявили выговор. Соседи объявили бойкот. Жена сбежала с другом детства.

Я, конечно, могу сходить к тетке, погулять с ее собакой… У нее, у собаки, сегодня день рождения. Тетка приготовит торт.

Этот молодой жирный боксер, я ничего не имею против. Сильный зверюга. Он идет, виляя обрубком хвоста, натягивая поводок. Все время приходится тормозить, словно бежишь под горку. Морда у него, с точки зрения обывателя, малосимпатичная. По-моему, это красивое животное.

А я надеваю темные очки от солнца и веду его, желтенького, песочного, по Невскому.

А про него говорят:

– У-у-у! Черчилль… чертяка! Мизантроп этакий…

А про меня говорят:

– А хозяин-то… Еще очки надел!

А одна говорит:

– Бедный… Такой молодой – и уже слепой!

А один другому говорит:

– С-суки! Жизнь-то у них какая!.. Нам бы такую…

А мальчик кричит:

– Хочу собачку! Хочу-у-у!

А один говорит:

– Почему собака без намордника?!

А я думаю: «На тебя бы намордник…» А я иду по улице в темных очках, с боксером… И у меня к нему симпатия. Да он бы и не обратил внимания на этого типа! Он вообще ни на кого не обращает внимания. Наверно, у него свой, собачий мир, и он меня туда не пускает. Я его уважаю за это. Мы бы с ним нашли общий язык. Но мой мир его не интересует. Умный, зверюга! Лоб мыслителя. А глаза? Чтобы у всех людей – такие глаза!

Люди зыркают на него – на меня, на меня – на него. А он ни глазом, ни ухом – все тянет и тянет меня вперед. Сосредоточенность и целеустремленность во всем. Он явно идет куда-то. Наверно, ему стыдно показать, что он идет просто так…

И я, тоже вот, – гуляю с собакой…

У нее сегодня день рождения. Тетка приготовит торт…

А еще я могу – не пойти к тетке…

9 февраля, 1960

Собрание фраков

После речи дедушки Во, ровно в 12, звякнули шампанским.

Был роскошный стол.

Хвалили отдельные вина, их букет и выдержку. Пили из хрусталя мелкими глотками. Хвалили отдельные закуски. Кушали икру и апельсины-ананасы. Описание того, что кушали, – слов на 100.

У мужчин образцово торчали белоснежные манжеты.

Дамы держали длинные мундштуки в длинных пальцах.

Время от времени говорили, что все славно, но пробовал ли кто такой-то сорт вина, такую-то закуску. И если не пробовал, то не пробовал ничего в жизни.

Кто-то что-то кушал у знаменитого Шейнина-Моисеева-Ботвинника.

Все кушали Шейнина-Моисеева-Ботвинника.

Танцевали.

И говорили, что чудесная музыка, просто славная. Но кто не слышал такой-то вещи, тот не слышал ничего.

Что за музыка была у Шейнина-Моисеева-Ботвинника!

Вина становилось мало.

Женщины невозмутимо покидали стол и выстраивались у туалета.

У мужчин торчали манжеты.

Кто-то принес из бабушкиной комнаты часы с кукушкой. На него зашикали. Обиженный, он ушел на лестницу.

Где-то на кухне уединившиеся манжеты пили стаканами перцовку. Нюхали горбушку.

В кухне тоже ничего не осталось.

Два манжета толклись у хозяйкиных духов.

В три часа один кандидат, разговаривая о способах заварки кофе, упал замертво.

Жена выскочила из темного угла дивана и начала беспокоиться вокруг. Из того же темного угла вышел бледный дух, поправляя манжеты.

Обиженный человек принес с лестницы огнетушитель и представил его как доказательство.

Вызывали такси.

Кто-то пробовал еще упасть, но все поняли, что тот прикидывается.

Кто-то потерял манжету. Ползал.

– Адрес… Адрес свой потерял! – плакал он. – На манжету, уходя, записал… и потерял! Кто знает теперь, кто я такой?!

Никто не знал.

– Как меня зовут?!

Такси вызвали.

Кандидата погрузили на заднее сиденье.

Бледный дух махал ручкой.

Шофер был мужчиной.

Ехали.

Жена оглянулась на заднее сиденье: муж был еще там.

– Мужественная профессия… – сказала она шоферу.

Шофер рыгнул.

– Голубчик, вы всегда такой мрачный?

– Приехали, дамочка.

Кандидат сохранял бесчувственное состояние. Вызвали неотложку.

Врач был мужчиной.

Распевая, он пощупал пульс через манжету и приложил ухо к пиджаку.

– Ер-р-рунда! – сказал он. – Проспится. Ничегошеньки с ним не будет. Такого не бывает, чтобы что-нибудь было.

– Я так испугалась, доктор…

– Чеп-пух-ха! Стоило вызывать… Разве ж это случай? Это не случай. Вот только что был случай, так это случай! Жена с мужем друг дружку бритвами порезали… Только что оттуда.

– Благородная профессия… – вздохнула жена.

Врач поцеловал ей ручку:

– Вызывайте, как только сочтете нужным…

И долго искал галоши.

Видимо, тогда он и наблевал в передней.

9 февраля, 1960

Любители

За рулем.

Дорога впереди в ниточку. Машина раздвигает дорогу, разрывает лес. Лес разлетается, улетает двумя струями слева и справа.

Поворот.

На лужайке за обочиной – колеса.

Машина, как жук, – кверху лапками.

Чужая машина. Не своя машина.

«Вот это да! Вот этот пропорхал!..» – Вообразил. Возникла сказка происшедшего. Диагноз.

«Тот ехал. Тот затормозил. Того занесло. Тот повернул – еще больше занесло.

Заносило, заносило…

И тот полетел.

Перевернулся, перевернулся… Раза два перевернулся.

Не меньше ста была скорость!

Интересно.

А где же пассажиры?

Никого людей. Впрочем, пассажиров могло и не быть.

А шофер?..»

Машина остановилась. (Долг автомобилиста. Интерес профессионала-любителя.)

Все равно никого.

Вдруг смех. Послышалось?

Увидел…

На холмике сидит человечек. Смотрит на машину кверху лапками. Прыскает.

«Странный очевидец. Все-таки надо узнать».

– Здоро́во!

– Здоро́во. Ха! – сказал сидящий. – Здо́рово? Хала.

– Здо́рово! Ведь шел-то как! На сто.

– Наверно. Ха-ха-ха!

– Вы видели?

– Видел… Ах-ха-ха-ха!

– Наверно, подвели колодки?

– Ах-ха-ха! Курица… Ха-ха-ха!

– Ведь не меньше двух раз перевернулся?

– И-ах-ха-ха! Четыре… – трясся человечек. – И-и́х-хи-хи́!

– Что ж тут смешного! – возмутился автомобилист. «Все бы этим пешеходам поскалиться». – Жертвы были?

– Их-хи-хи́-хи! – визжал человечек, тыкая пальцем в сторону перевернутой машины. – Были… Иг-ги-ги́-ги!!

– КТО? СКОЛЬКО?

– И-и-и́г-ги-ги́-ги-ги! Курица… И-и́х-ха-хи́-ху-хо́!

– Как?

– И-их-ха-хи-́ ху-хо!́ Хотел объехать… Уа-ах-ха-хи-хи-́ ху-хо!́ Уа-ах!

– А как же пассажиры?!

– Уо́х-хоу-хоу! – лаял человечек. – Пассажиров нет. Уо́х-хоу-хоу! хох!

– То есть как?!

– Уо́х-хох! Фьи́ть-фьють… И-ах-хи́-хи-гу́-го-го́! Фьюи́ть! – свистело в человечке.

– Бессердечный человек, – сказал автомобилист. – А шофер?

– Гу́-гу-го́-го-ги́-ги-ги́! Бу́ль-бульк! – булькало в человечке. – Ох-гу! Ух-го! Ах-гы-ы-ы! – ухал он. – Иги́ги… Хохи́хи… Пш-ш-ш! Вш-ш-ш! – выпустил воздух человечек. – Шофер?!.. Го́ги-гу́ги! Их-хи-ху-хи! Буль-бульк… Уап-пи-пи́! Бу-бо-ба! Фьють-фьють! Х-х-х… ЭТО Я!!!!!!!!!..……

11 февраля, 1960

Такие дела

В энской районной газетке была нехватка стихов. Кое-как перебивались на армейских собкорах.

Однажды – честь честью патриотический стих. В редакции обрадовались. Стих прошел.

Все нормальные люди читают нормально. А стихов не читают.

А вот какой-то псих читал стихи снизу вверх по заглавным буквам.

Искал.

Нашел: по диагонали читалось «ИВАНОВ – ДУРАК».

Иванов был большой человек.

Газетку разогнали. Столько-то человек, кормившихся ею, осталось без куска.

Эти люди:

стали писать стихи, стали читать стихи.

СЕНСАЦИЯ!!

Весь мир потрясен вестью. 500 лет мы неправильно читали Вийона. Все стихи Вийона надо читать не так, как они написаны.

Их надо читать:

снизу, по диагонали, ходом коня, третьими буквами, четвертыми буквами третьего слова с конца пятой строки снизу.

Биография Вийона совсем не такая, а другая, зашифрованная.

А как обстоит дело с другими?

С другими обстоит так же.

Тыщи лет люди не так читали стихи.

Наивные увлечения прошлого: игра в 15, футбол, Шерлок Холмс.

Все читают стихи. Общий ажиотаж. Детективность стиха.

Страшные истории из жизни великих людей. Их теневые стороны.

Тираж поэзии подскочил до невиданных высот.

Современная поэзия перестроилась. Ушел в историю наивнейший по технике акростих.

Поэты строили дачи.

Поэтессы удачно выходили замуж.

Кроссвордисты, ребусисты терпели крах…

Но переквалифицировались:

«В этом стихе про зиму, найдя ключ, вы прочтете совет по домоводству».

Литературоведение с ужасом осознало, что оно шло не тем путем.

И оно пошло новым:

Надсон оказался словарем всех русских ругательств при соответствующем чтении.

Барков – лириком.

Классики были пересмотрены. Чистка.

Гражданские поэты были довольны: стало куда помещать идейное содержание.

Возникла проблема. О…..: его не удавалось расшифровать.

Это был один из самых драматических моментов.

Открылась группа врагов.

Жертвой пал Щ. Стихи его, при соответствующем прочтении, таили в себе порнографические откровения.

Всюду:

в трамваях и парках, на улице и в очередях —

сидели, стояли и ходили люди с раскрытыми томиками и сложно водили пальцем, выискивая закон прочтения стиха.

А еще через тыщу лет – еще сенсация:

обнаружили рифму, и что читать надо то, что написано в строчках, и что ничего зашифровано не было.

Такие дела…

18 февраля, 1960

Китайцы

624 тыс. т мух перебили китайцы.

Торжественное собрание: в районе уничтожили всех мух. Эстрада – кумачовый стол – президиум. В зале товарищи в синих френчах. В президиуме товарищи из товарищей. Собрание считается открытым… Слово предоставляется…

Речи.

Товарищи сменяют на трибуне товарищей.

Зал относится с полной китайской ответственностью. Слышно, как муха пролетит.

Вдруг услышали… Пролетела.

Муха! Муха в зале!!

– Синь-синь-сяо-МУХА, – сказал председатель.

– Синь-синь-сяо-МУХА!! – сказал президиум.

– Синь-синь-сяо-МУХА!! – сказал зал.

Все смешалось. Ловили муху.

Поймали. Казнили. Отнесли в президиум.

Собрание продолжается.

…Где-то сдают сухих комаров. Где-то обязательно должны сдавать сушеных комаров…

18.02.1960

Черный день

Человечек.

Когда закурил, перетряхивал пачку – раз-два, два-раз. Высунется папироска – он ее обратно загонит. Спрячется – снова вытряхнет. Раз-два, два-раз. Потом, словно спохватится, – достанет. И снова: откроет коробок спичек, закроет. Закроет – откроет. Ширк-ширк – коробок в его руках. Уже, кажется, никогда спички не вынет. Вдруг – раз! – закурит.

Уходит – дверь прикроет – откроет, откроет – прикроет. Туда – сюда. Сюда – туда. Помашет дверью, словно прикрыть ее можно только с великой точностью…

Положит что-нибудь на стол… Чуть пододвинет. Потом обратно. Еще подвинет… Пока вещь не успокоится, словно на единственном для нее месте.

И был у него большой бумажник.

Отделений – раз, два, три… Много.

Одно отделение – для рублей, второе – для трешек, третье – для пятерок… Каждому сорту по отделению в этом бумажнике.

А каждая бумажка сложена в четыре раза.

И специальный кошелечек для мелочи.

Пересчитывает человечек деньги, они укладываются пирамидкой: внизу – самый большой квадратик, наверху – самый маленький…

Или можно по росту.

И досталось ему наследство. Тысяч пять.

Много вещей вдруг стало необходимо купить.

А тысяч всего пять.

И он решил так:

Ухнутся они – их и не было.

И жить ему будет – так же.

Ведь никогда ему отложить не удавалось…

А если черный день?

А про черный день – и ничего нет.

Надо бы их сохранить, 5 тысяч.

Но как-то приятно в то же время, чтобы не только он чувствовал, что у него есть деньги.

Положил в сберкассу.

КАК ОНИ ТАМ ЛЕЖАТ?

Беспокоился.

Снял, переложил в другую.

КАК ОНИ ТАМ ЛЕЖАТ?

Взял половину. Переложил еще в другую кассу.

Вынимал, вкладывал.

Клал, забирал.

ПЕРЕКЛАДЫВАЛ.

В одну кассу – три, в другую – две, в третью… – И нечего.

Тогда:

Из первой – пятьсот. В третью – пятьсот…

А кассиры поглядывают.

Докладывают каждую субботу куда надо.

А соседи в квартире поглядывают.

Откладывается у них в голове.

И на кухне разговоры:

– Один человек нес мешок. На нем синие очки, несет его по улице. А пацаны пошутили – чирк! А оттуда – как посыплется! как посыплется!..

– А то, еще у одного был чемодан с двойным дном…

с тройным!

с четверным!..

– А наш сосед ТОЖЕ странный человек…

А человечек беспокоился.

Еще раз переложил.

Тут-то и отделился от очереди один в плаще:

– ПРОЙДЕМТЕ.

А человечек то приоткроет сберкнижечку, то призакроет.

То приоткроет.

Не понимает: куда пройдемте?

– Я давно слежу за вами и все знаю.

Жена пришла на свидание, говорит:

– Черный день пришел, надо бы…

– Э-э-э, не-е-ет… Какой это черный день! Разве это черный день? Это еще не черный день. Надо – про черный день…

Разобрались – выпустили человечка.

И еще случилось что-то…

– Вот, пришел черный день, – говорит жена.

– Нет, – говорит человечек, – это еще не черный…

И не было у них в жизни черных дней.

02.03.1960

Кощей бессмертный

(Старая история)

Ух! Ух! – Трясется лес.

Стонет земля под Кощеем.

Вот и хоромы.

Вот и дома.

Устал он, ух, как устал. Не такое теперь время.

А жена у него молодая, круглая.

И он говорит:

– А не пахнет ли тут человечьим духом?

Жена у него молодая, круглая…

Она и говорит:

– Полно тебе, нахватался в дороге. От самого и пахнет. А я тут бедная, молодая-круглая…

– Ну, ну, – говорит Кощей. – Что ты говоришь… Какие ж теперь бабы? Одна ты у меня.

– То-то.

А сама ему на стол ставит. И первое ему, и второе, и третье.

Угодила всем. Обтаял Кощей. Разлегся.

– Иди ко мне, – говорит.

А жена ему гладит волосы, говорит:

– Уж так я тебя люблю, так холю…

Скажи, где твоя душа?

– В венике, – ухмыльнулся Кощей. А про себя подумал грустно: «Старая история…»

На следующий день ушел Кощей, жена веник и помыла, и посушила, бантиком повязала, маслицем смазала.

Явился.

– Что-то тут челове… – А жена надула губки, круглые, красные. А Кощей видит: в углу веник сияет. – Ну, ну, не буду, – говорит. – Зверь я, зверь… Истинно Кощей. Нехорошо я к тебе отношусь. К жене своей единственной. Соврал я тебе вчера. А ты – хорошая, доверчивая – сказок даже не читала. Разве ж может душа быть в венике? Сама рассуди… Соврал я тебе.

Жена совсем расстроилась с виду. Размяк Кощей:

– Скажу я тебе: там, на чердаке, в сундуке – шкатулочка, в ней заячий хвостик…

В нем моя душа.

И вот на следующий день ушел Кощей, жена сундучок-то начистила, а из хвостика щепотку вырвала.

Приходит Кощей, шатается.

А жена молодая, круглая…

– Простудился я, что ли. Просквозило меня, продуло. Просек много – сквозняки. Сегодня уж точно человечиной пахнет. Ну, да ладно, сил моих нет.

Слег.

Жена хлопочет. И малина, и мед, и молоко. Выскочит, словно в погреб. А сама наверх. Щипнет – и обратно.

А Кощею все хуже.

А жена хлопочет. Градусник ставит.

Гладит его по волосам:

Уж я ли тебя не любила, уж я ли не холила…

Скажи своей женушке, где ты свои сокровища хранишь?

А Кощей вовсе обессилел. Рта раскрыть не может.

Приподымет только кверху два пальца…

И рука падает обратно.

А заячий хвостик совсем облысел.

А жена плачет:

– Неужто ты меня покинешь… Что я делать буду? Куда себя дену?

Скажи хоть, где свои сокровища хранишь-прячешь?

Тут Кощей собрался с остатними силами. Поднялся на чердак.

Хвост забрал.

А полюбовника съел.

И тут же поправился.

– Съесть бы тебя мало, – говорит жене, – да разрушать семью жалко.

И на что ты надеялась? Ведь я же бессмертный!

А жена и говорит:

– Виновата я, раскаиваюсь. Ошибалась.

– Старая история, – говорит Кощей. – Все вы начинали с веника… Бессмертный я.

Успокоилось все. Улеглось.

Говорит жена:

– Только скажи мне, что это ты все два пальца подымал, когда я про сокровища спрашивала? Думала, на чердак показываешь. А там ничего…

Говорит Кощей:

– Не подозревал я тебя. Думал, правда заболел. Умирать собрался. Столько живу – надоело. И совсем уже на сокровища показать хотел. Но только подниму руку – и не могу. Подниму – и не могу…

А раз не вышло – зачем тебе про сокровища знать?

Бессмертный я, бессмертный…

02.03.1960

Родинка

Можно сходить в кино.

Взять билет за полтора рубля. Стоять у контроля и ждать, пока впустят.

Они обязаны впускать за час до сеанса!

Он войдет вместе со старушками и школьниками, мотающими уроки…

А когда впустят, можно рассматривать фото артистов, лица, знакомые до того, что странно, что они не с вашей лестницы. Или стенд о семилетке.

Можно купить мороженое, наконец…

Покурить с инвалидом в уборной.

Можно подняться наверх и листать журналы:

четырех матросов носило 49 дней в океане без еды, наша галактика расширяется и конечна, мы нашли друг друга! мы не виделись 10 лет… и вот благодаря вашему журналу…

А ему и находить некого. Никого и никогда не было.

А можно и не пойти в кино…

Соседка Марья Ивановна говорит, что чайник скипел.

Можно попить чаю… Он всегда покупает к чаю что-нибудь вкусненькое. Сегодня – пряники.

И стало ему как-то скучно:

была бы у него мама, был бы у него братец, звали бы его Вовкой… теперь бы он был большой и старый.

А еще лучше – было бы два брата.

И еще сестра.

Он отодвинул чайник и пряники и долго вертел перо.

«Помогите отыскать моих близких, – написал он. – Многим вы уже помогли найти своих близких родственников. Прошу теперь помочь мне.

Мы проживали где-то около Ленинграда, не могу вспомнить где. Маму, кажется, звали Верой.

Меня, сестру и двоих братьев (одного звали Вовкой) соседи отдали в детдом, какой – не знаю. Позже меня с сестрой привезли в другой детдом, а где остались братья – неизвестно. Из детдома меня взяли одни люди, а сестру – другие.

А я теперь живу тут».

Он перечитал. «Только как же они найдут?» – подумал он. И стал думать, каким бы он был в отличие от других.

И ничего не мог придумать.

И тогда приписал про родинку. Про большую родинку у брата Вовки. Такую большую, по которой узнают в книжках выросших на чужбине сыновей.

Помогите отыскать моих близких!

Очень прошу.

16.03.1960

Однокашники

Петя Бойченко с 3-го класса собирал медную мелочь. К 10-му классу у него было два пуда. К V курсу – пять.

Он сел за задержку разменной монеты.

Во время летних каникул Вася Власов нашел на речке штык. Он сделал к нему ножны и хранил в столе до самой свадьбы.

Он сел за хранение холодного оружия.

Мой сосед по парте Колька Санин рассказал мне анекдот, а потом сознался, что я его слушал.

А Филька Шмаринов до сих пор гуляет на свободе.

21.03.1960

Разводы

Помню, он учил меня курить во втором классе. Звали его Гапсек. Вообще-то он был Коля Иванов. Просто как-то на детском утреннике мы видели, почти весь наш двор видел, картину «Гобсек». А потом Колька принес огромный моток серебряной ленты. Мы, конечно, хотели поделить. Но он не дал. Все сказали, что он жмот, жох и жига. Но он и внимания не обратил. А один крикнул, что он Гапсек. Колька страшно рассердился на это прозвище и погнался за обидчиком. Тогда все закричали: «Гапсек! Гапсек!» Потом все забыли, кто такой был настоящий Гобсек, а вся лестница была исписана:

Гапсек – дурак,

Гапсек – жук,

Гапсек + Валя и т. д.

Я не поссорился с ребятами. Прошло время, и мы как-то редко стали встречаться. А столкнувшись, не знали о чем говорить.

Ребята побросали школу. Многие работали на заводе. Двое попали в исправительную колонию.

Сам я рос постепенно, а сталкиваясь с ними, удивлялся, как внезапно они выросли, что вот уже пошли в армию, а девчонки красят губы, а та, рыжая, – совсем недурна.

И мы как-то уже перестали здороваться. Вот только с Гапсеком… Он всегда широко расплывался в улыбке.

Потом кто-то вернулся из армии, кто-то стал чемпионом Ленинграда по боксу, кто-то заболел воспалением мозга (такой молодой!) и умер.

А девчонки таскали на руках детей.

Женился и Гапсек.

Все говорили, что бедная девушка, что он ей не пара. Она такая воспитанная, образованная…

А Гапсек потолстел, зарабатывал, не пил, приобрел телевизор и осуществил давнишнюю свою мечту – мотоцикл.

Родился маленький Гапсек.

А большой бегал по лестнице, обвешанный свертками. И вдруг что-то пошло не так.

В квартире снова говорили, что Гапсек ужасный человек, что бьет жену, что пьет и не работает.

А мать Гапсека говорила, что эта стерва хочет урвать площадь.

А Гапсек ходил какой-то потерянный.

Жена его сбегала в больницу, показала синяки и взяла справку о том, что она побита. Жена трясла перед Гапсеком справкой и говорила, что теперь-то он в ее руках.

А мать Гапсека сказала: «Дурак ты, дурак! Да на тебе же синяков еще больше. Пойди и возьми справку тоже. Не подскажи тебе, так ты так и будешь… Раззява».

И Гапсек взял. И доказал жене.

А жена все-таки подала в суд.

Суд разделил площадь: 1/3 – Гапсеку, 2/3 – жене с ребенком.

А площади 8 метров.

Гапсек ездил на мотоцикле и привез еще одну кровать. Так в комнате появился еще один муж, а Гапсек привел еще жену.

Когда родились дети, суд разделил гапсекову треть: 2/3 – второй жене с ребенком и 1/3 – ему.

Когда появились следующие, теперь уже две жены и два мужа, когда родились следующие дети, все развелись еще раз и каждый получил свою долю площади. И снова все возросло вдвое, и снова все развелись, и снова каждый получил свое…

А Гапсек все ездил на мотоцикле.

Предпоследним появился робкий молодой человек он обожал сырое тесто он приносил домой завернутое в целлофан тесто и входил в комнату после рабочего дня занимал свою 1/81 часть площади и стоя на одной ноге поджав вторую ел тесто прямо из целлофановой бумажки держа его на весу как он в таком положении мог но от него тоже родился ребенок и это бы еще ничего дело в том что когда площадь была разделена еще раз молодой человек привел робкую молодую девушку и я живущий тремя этажами ниже встретил ее на лестнице моя мама категорически против того чтобы эта девушка жила у нас во всем городе не нашлось балетных тапочек 43-го размера с большим трудом мне удалось выпросить их в балете ежедневно в ожидании решения суда я учусь стоять на пуанте и это бы еще ничего если бы было куда откинуть ногу………………………………

………………………………

………………………………

………………………………

………………………………

1000 лет мы прожили в подобной тесноте. Наши внуки научились летать. Они порхают под потолком и не пользуются площадью. Но они уже забивают кубатуру.

Им-то хорошо – они могут вылететь прямо в форточку…

Март, 1960

Пафли

– Слышал, слышал, – сказал Зарембо, встретив меня в раздевалке.

– Что – слышал?

– Уж слышал, – сказал он и, подмигнув, ушел.

Поднимаясь по лестнице, я почувствовал себя тем более странно. Что-то очень непривычное было на этот раз, хотя я ничего такого не мог заметить: все было так же. Я уже совсем поднялся, и тут столкнулся с Иваном Филипычем.

– Что же это вы? – сказал он.

– А что? – сказал я, и что-то во мне сжалось.

– А вам уж надо бы и самому знать, – сказал он.

И вот его нет уже, а я вдруг осознаю, что же было такого непонятного, когда я поднимался по лестнице. Вот уже сколько я по этой лестнице хожу, там всегда только одно слово нацарапано было: почему-то «Культя». Не может быть! Я спустился, внимательно осмотрел стену. И действительно – никаких следов… И тут опять Иван Филипыч появился. Ничего не сказал, только посмотрел.

Когда я входил в чертежную, все словно бы замолчали, приподняли головы и замерли, на меня глядя. Я тихо проскользнул к своей доске.

… – почему-то визгливо пропел Слоним и замолчал так внезапно, что тишина вроде бы звякнула, когда наступила.

Я принялся за дело, и вдруг до меня дошло. «Распрягайте, хлопцы, коней» – вот что пел Слоним. Вот оно, оказывается, что.

Солнце – просто ужас, какое солнце! И синица – влетела и повисла на форточке вниз головой и вертит ею. А я просто веду эту линию, веду и, кажется, всю жизнь только ее и веду, и буду вести. Бумага – белая, линия – черная, кнопка – блестящая, резинка – мягкая, доска – ровная, табуретка – круглая и вертится, синица висит вниз головой и ею вертит; капли капают, солнце – яркое и круглое; крутится; капли по стеклу, круглые, катаются; кнопки – блестящие, круглые, крутятся. Пожалуй, кроме этих четырех, надо еще четыре по середкам воткнуть, чтобы бумага не топорщилась… Кнопки блестящие… А где же кнопки? Кто взял?

Я подошел к Слониму.

– Ты не брал мои кнопки?

– Кнопки? Какие кнопки?

– Как какие! Мои… Простые, обыкновенные.

– О чем это ты? Да постой, что это с тобой?..

– А что?

– Ну ничего, ты не унывай… Но что это ты сегодня? Не такой какой-то…

– А какой же?

– А не такой.

Вот теперь не отгибается. Я веду и веду свою линию. До самого обеда.

Спускаюсь со всеми в столовую.

– Ну вот и ты с нами, – говорит мне Зарембо.

– А что тут такого?..

– Да нет, это я так…

Спускаюсь, смотрю на стену. Нет «Культи». А тут Артамонов. Задушевно так за руку берет и не выпускает, в своей держит, и пристально так на меня смотрит.

– Ну как ты, Петя?

– А что?!

– Ну ничего, ничего, – говорит Артамонов. – Это ничего.

В столовой опять солнце. Всюду слепит. Набрал всего на поднос – не знаю, куда сесть. Стою с подносом. Вижу, Слоним один сидит. Сажусь к Слониму.

– Что же ты, Петя, киселя-то не взял? – говорит Слоним.

– Как киселя?

– Ты киселя-то возьми.

Теперь и кусок-то в горло не полезет. Что это? Солнце слепит, Слоним сидит напротив, кисель пьет. Да полно, Слоним ли это?

И вот опять я веду и веду эту линию. Кнопки блестят, круглые. Капли еще капают. Синицы же нет. Рейсшину почистить надо – мажется. Синицы нет. Иван Филипыч подходит.

– Так, так, – говорит.

Я черчу, не оборачиваюсь, веду свою линию.

– Культю подхавали пафли, – слышу я из-за спины.

– Что вы сказали?! – говорю я.

– Я? Ничего. Что это вы, право?..

И отходит.

Я же черчу. Только что-то вдруг все на меня пристально смотреть стали. И не чертят уже, смотрят все и молчат.

«Да полно вам», – хочу сказать я.

Молчат. Солнце. Кнопки блестят. И чертежные доски отдельно так стоят, черные на солнце, на тонких ножках; ножки все мелькают – и словно бы все эти доски по комнате плавают и ножками перебирают.

«Ну что вы?! – хочу сказать я. – Не надо! – хочу крикнуть я. – Да вы что?!»

Молчат. Все словно бы расползается перед моими глазами, как мокрая промокашка. Серое такое, амебное…

«Спокойно, – говорю я себе. – Только спокойно. Культпоход завтра. Возьми себя в руки».

01.04.1962

Воспоминание

Эта бочка, совершенно непонятно почему, стояла на насыпи, причем так близко от проходящих поездов, что до нее можно было дотянуться рукой. Она была железная и пустая, а сразу за ней был длинный склон насыпи, и там, в глубине, под насыпью, до самого леска – огромная лужа. Бочка была рыжей от ржавчины, и на ней было написано 703-КЛ, но и эта надпись была уже рыжей. Невдалеке от бочки стоял маленький белый столбик с цифрой 7, отмечавшей очередные сто метров. А в другую сторону, и тоже невдалеке, стояла черная металлическая мачта, которая поднимает плоскую металлическую лапу с кругом-кулаком на конце. От этой мачты долго еще, до самой путейской сторожки, низко над землей тянутся интересные такие тросики. Побеленные же камушки, уложенные чуть не через каждый метр, тянутся вдоль всей линии аккуратной цепочкой. У этой мачты, внизу, даже растет трава, и несколько запыленных ромашек с трудом поддерживают свои головки. А под насыпью – там вообще море этих ромашек, до самого леска. Лесок из молоденьких сосенок – пушистый и веселый. Чуть подальше за ним течет ручеек, и один его изгиб виден с железной дороги: так он поблескивает. За ручейком длинное непонятное строение, и всегда одна и та же грустная лошадь пасется около него, и кажется: никогда не сойдет со своей точки. А там дальше луг и опять что-то вроде ромашек, до самого горизонта. А если нет дождя, то над всем этим еще голубое небо с редкими взбитыми облачками.

Так вот, бочка, старая и ржавая, стояла на высокой насыпи, у самой колеи, и внизу была лужа. По насыпи полз зелененький дачный поезд. На подножке одного из вагонов сидел Петр Иваныч и ехал на дачу. Он вез туда большую подушку. Он сидел на подножке, обнимал подушку, и подбородок его покоился вверху. Ему было очень удобно сидеть вот так с подушкой, и он дышал воздухом, который совсем другой, чем в городе. А дождя в это время не было, и поэтому небо было голубое, с редкими взбитыми облачками.

И Петр Иваныч увидел множество ромашек и пушистый сосновый лесок, за леском блеснул ручеек, и Петр Иваныч увидел длинное непонятное строение и эту грустную лошадь, а дальше луг и опять ромашки… Он глубоко вздохнул, и что-то переполнило его.

И тогда он увидел рыжую бочку прямо перед собой и так близко, что ничего не стоило до нее дотянуться. В тот же миг Петра Иваныча озарило. Будто полыхнуло.

Озарение – вещь мгновенная:

он увидел перед собой бочку —

и пнул ее ногой

в совершенно естественном желании посмотреть, как эта пустая железная бочка, которая еле держится на краю насыпи, покатится глубоко вниз по этой насыпи

и шлепнется в огромную лужу,

и сколько при этом будет шуму…

И вот что произошло:

бочка осталась стоять на месте, нисколько

и не шелохнувшись,

а Петра Иваныча с подушкой

не оказалось на подножке.

То есть совершенно невозможно себе представить, как закричал кто-то в тамбуре и как они кричали дальше, между тем как поезд, что совершенно естественно, далеко уже проехал мимо бочки, где-то под собой оставив Петра Иваныча и увозя кричащих в тамбуре. Вполне понятно, что через некоторое недолгое время поезд все-таки стал и из него вылетели и помчались назад по насыпи кричавшие в тамбуре и многие другие люди из поезда, может, даже весь поезд, и вот они высыпали и бежали назад по насыпи, рисуя себе ужасные картины.

И вот видят Петра Иваныча, если можно так сказать.

Он вырос вдруг, как из-под земли…

И вот он идет себе по шпалам им навстречу, широко и радостно улыбаясь, и в руках у него – две ромашки.

Апрель, 1962

Из моей замечательной корзины

а и б сидели на трубе

а упало б пропало

что осталось на трубе?

Загадка

Моя замечательная корзина

Сегодня моя тетка выбросила на помойку совершенно новую корзинку. Она всегда выбрасывает эти чудные корзинки, абсолютно не находя им применения. Сегодня я забрал эту корзинку. Такая замечательная корзина! Просто я удивился, как это я не догадался забирать их раньше. Белая, плетеная, аккуратная… Так у меня все без места, а тут я могу положить это в корзину. Очень современная у нее форма… Я положу в нее журналы, которые валяются где попало. Или я положу в нее газеты? Газеты копить ни к чему – только пыль. Впрочем, можно вместе: журналы и газеты. Можно складывать в нее грязные носки. Или всякие иголки, нитки, пуговицы. А можно поставить ее на стол, а в ней рассыпать – так красиво будет выглядеть! – букеты цветов, которые я буду собирать этим летом. Я положу в нее фрукты. Бананы. Ананас. Приспособлю ее под хлеб. Под сухари. Буду хранить в ней письма. Канцелярские принадлежности. Фотографии. Фотопринадлежности. Спортинвентарь. Гайки, гвозди и другие детали хлама. Курительные принадлежности и разных сортов сигареты. Бутылки с разным вином. Пустые бутылки. Веревки. Старые тетради. Библиотечные книги. Аптечку. Я сделаю из нее абажур – это будет замечательный абажур! Постель для кошки. Лучше заведу щенка. Бульдога? боксера? дога? ньюфаундленда? Лучше маленькую собачку. Ежа. Ужа. Какая чудная пепельница!!

А рукописи?..

01.04.1962

Чернильница

(Из рассказа «Бездельник», черновой вариант)

…Есть еще гигантомания: скрепки-гиганты, чернильницы-соборы и кнопки с пятак. Интересна также иерархия чернильниц и всяческой канцелярской роскоши. Вот, допустим, вам бегунок подписать, так можно все это проследить. Есть чернильница-шеф, вы представляете, даже выражение у шефа на лице такое же! Есть чернильница-зам. Кажется, и нет почти разницы, тоже роскошная, а все-таки – зам. И так далее, и так далее, ниже и ниже. То есть просто, наверно, промышленности трудно справляться с таким обширным ассортиментом, чтобы каждому чернильницу по чину. Ведь даже промышленность такая есть, вот в чем ужас! Есть и самая ненавистная мне чернильница-руководитель. Однажды, в самом начале, поручили мне эту чернильницу наполнить. Чернильницу руководителя. И я – конечно, это только я так догадываюсь – не бутылку с чернилами принес, а весь прибор забрал с руководительского стола и понес из кабинета, через наш огромный отдел, к бутылке с чернилами. Руководитель, помню, еще так удивленно на меня посмотрел, но я не придал значения. Да ведь и не только по нелепости своей понес я чернильницу к бутылке, а не наоборот. Не совсем ведь достойное вышло поручение… И захотелось мне подчеркнуть это. Туда еще ничего: на злости не заметил, как дошел. А обратно… чернильницы я, конечно, переполнил, так что чернила мениском своим торчали над краем… и вот несу, мелкими шажками такими переступаю, не дышу уже – какая там злость! – доска мраморная скользкая, чернильницы скользкие – по доске катаются, а между ними какой-то медный собор крышкой бренчит. И чего, думаю, он вечной не пишет… Доношу до самых его дверей, и тут как раз дверь отворяется – до чего ж хорошо получилось, думаю я, а то я все шел и страдал, как я дверь отворю… – распахивается, и в дверях женщина, и до того красивая, что такой ни разу у нас на работе я не видел. Выходит она – и я перед ней, с чернильницей. Я, конечно, глаза растопырил и галантно так в сторону отхожу, чтобы даму пропустить. И она, конечно, тоже отступает, чтобы пропустить меня с моими чернилами. Внимательно так на меня посмотрела. И до того мне тотчас неловко стало: чего это я чернильницы разбежался носить! А женщина отступила, дверь придерживает и говорит: «Вы проходите, проходите». И я прохожу. Боком почему-то, лицом к женщине. И тут этот чернильный постамент у меня чуть наклоняется, и чернильница с него на пол – прыг! – лежит так на боку, и аккуратная лужица по полу расползается. И я, конечно, – нет, чтобы плюнуть и идти дальше, нет! – держа прибор в одной руке, наклоняюсь подобрать – и тут – прыг! – вторая. Тоже на боку лежит. Рядышком. Вспомню – трясет. И еще трясет потому, что руководитель вроде бы все тогда понял и ничего мне не сказал. До того он у нас чуткий. Не стал размазывать. Лучше бы орал. А как уж он этой своей чуткостью все размазал!.. Лучше бы хохотал. Ведь смешно же! Ведь это же дьявольски смешно… Вот она чернильница-руководитель!.. Стоит себе. Покоится. Ничего нет хуже средних чернильниц! Весь ужас чернильниц-черни и чернильниц-бояр соединился в ней. Да что говорить! Даже в красном уголке есть своя красная чернильница…

Из цикла «Пипифакс»

(1962)

1. Подводя итоги

Чего я достиг?

7 Витек, и

5 Санек, и

1 Феликс непрочь со мной выпить…

Ну и что?

2. Холостяк

Вы набираете номер…

Вам говорят, что вы ошиблись…

Вы думаете, вы не туда попали?

Как бы не так!

Все подстроено.

У этих охотящихся женщин – знакомые телефонистки… Эти телефонистки… Нет, вы совершенно правильно набрали номер. Это они переключают мужчин. А вы замечали, что всегда, когда вы не туда попадаете, какие это все прия-я-ятнейшие женские голоса?..

3. Очень грустная история

Одна бабушка жила совершенно одна. Куда ей деньги? Деньги она прятала в валенок. Однажды села на сундук, отдыхает. Посмотрела на печь – думает: «Печь». Видит – валенки, думает: «Валенки». Ну да, валенки… Куда ей валенки? Стоят себе и стоят.

Отправилась на базар, продала валенки. Приносит деньги домой, хочет спрятать. Где валенок? Ну да, валенок… Ах ты, боже мой, господи, валенок!!

4. Чересчур большая рыба

А вот у нас большую-большую рыбу поймали. Акулу-кашалота. Большая-большая!.. Я как раз на работе был. Честное слово. Работал я тогда там. Кого хотите спросите. Работаю это я… А у меня там дружки были… Прибегают, говорят: акулу поймали! Большую-большую. Кашалота. Ну, побежал я с ними. Прибегаю, значит. И вот… действительно… лежит акула… большая-большая!

5. Триумф яйца

Что случилось с этим человеком? На нем лица нет. Лицо есть, но такое растерянное… Может, у него состояние?.. Когда все вокруг теряет радость и красоту? И все непонятно и бесцельно? Почему – для кого – зачем??? И вообще есть ли хоть один предмет?

А может, у него в кармане было яйцо всмятку? И он о нем совершенно забыл? Забыл и жил так, будто у него нет в кармане яйца? И когда полез в карман за сигаретами или за мелочью, то почувствовал – все это?..

6. Несколько слов о Бетховене

Вот только непонятно, почему, к примеру, Бетховен не писал научно-фантастических романов? Космос, например… Что, это ему было неинтересно, что ли? Не близко? Неужели его это не волновало? Безграничность познания и возможность достижения неужели были ему чужды? Неужто он не мог оторваться от окружающего его быта? И ему не хотелось помечтать о светлом будущем? Или, может, у него не хватало способностей? Воображения?.. Ну да, ведь он был глухой.

7. Пять сотых

Проголосовало 99,95 %, и я замечаю, что с детства, когда еще ничего не имел в виду, думаю об этих 0,05.

Я беру двести миллионов, делю на сто, умножаю на пять сотых – получаю

200 000 000

0,05

100 000

Кто они, эти сто тысяч?

Из цикла «Пипифакт»

(1962)

Теперь не то

Уж теперь не то, что было прежде!

Грустно мне, как вспомню о былом:

Раскрывалась сладко грусть надежде

И мечтам о счастии земном;

………………………

Жизнь теперь я лучше разумею;

Счастья в мире перестав искать,

Без надежды я любить умею

И могу без ропота терять.

Ю. В. Жидовская

«Чтец-декламатор», 1908

Кто?..

На перроне стоял почетный караул, мимо которого провели Ильича и всю нашу эмигрантскую братию, потом нас посадили в автомобили, а Ильича поставили на броневик и повезли к дому Кшесинской.

Из воспоминаний старого большевика, 1961

Комиссары…

…Дакаленко, Петленко, Кошелев, Брюзгин и Плохов.

Хотя вождь умер…

Одним из основных условий подготовки полноценного, всесторонне образованного работника советской музыкальной культуры является глубокое и творческое овладение марксистско-ленинской наукой, знание которой, как учил нас товарищ Сталин, необходимо для людей всех профессий. Марксизм-ленинизм формирует весь склад музыканта, его облик. Советской стране нужны не узкие профессионалы и индивидуалисты, а активные деятели искусства, способные внести достойный вклад в советскую музыкальную культуру.

До сих пор мы имеем факты беззаботного отношения к изучению марксистско-ленинской науки. Студент Ясневский, обладая определенными данными по специальности, проявляет полную беспомощность в вопросах марксизма-ленинизма. Он растет музыкантом-ремесленником, не способным к подлинному творчеству, ибо не понимает задач советского искусства. Не считают для себя нужным и обязательным изучение гениального труда товарища И. В. Сталина и материалов XIX съезда партии студенты Копылов, Иоаннисиани, Лейбенкрафт и другие. И это в то время, когда труд товарища…»

Из многотиражки Ленинградской консерватории «За музыкальные кадры», 1953

Низкое давление

Беседуя с конструкторами, Н. С. Хрущев дал ряд практических советов, как изменить систему сцепки, чтобы смену тележек для измельчения соломы производить без остановки комбайна.

– Будет большая ж экономия и времени, и горючего, – подчеркнул Никита Сергеевич, – и производительность машин повысится.

На этом же поле, где только что убрана озимая пшеница, работал новый, необычного вида, большой колесный трактор мощностью 130 лошадиных сил. Он производил глубокую вспашку земли пятикорпусным плугом со скоростью 9 километров в час. Транспортная скорость этой машины достигает 35 километров. Никита Сергеевич заметил, что для этого трактора нужно сделать шины низкого давления, чтобы он мог работать так же производительно и ранней весной на влажной почве.

После осмотра хозяйства председатель колхоза Г. С. Могильченко пригласил Н.С. Хрущева и сопровождающих его лиц к себе в дом на завтрак.

«После XXII съезда»

Пророчество

Дружески настроенная к нам американская писательница Бесси Битти после пребывания своего в Поволжье в голодный 1921 год встретилась в Москве с Лениным и спросила его: «Что передать Америке?» Ленин ответил: «Так и передайте: “Мы не завидуем ей даже в нашем нелегком положении. Она богата, мы бедны, она сильна, а мы еще очень слабы, она, быть может, даже сыта, мы… – он умолк, сурово взглянув на небо. – Но у нас есть то, чего нет у нее, – вера. А это даст нам все: и силу, и хлеб… много хлеба”».

Так сказал Ленин в 1921 году.

Блокнот агитатора, 1961

1 мая 1961 года

Мы, сомалийцы, знаем о страстных выступлениях Никиты Хрущева против империализма, в защиту народов Африки, и говорим ему: сердечное спасибо!

Субер Эпо Осман и Абдул-Кадер Абукер Магди

Внешняя политика

Советско-турецкие отношения были омрачены в послевоенный период рядом осложнений. Однако Советский Союз и Турция – по-прежнему ближайшие соседи.

Пензенский почин

– На нашем призывном пункте – настоящий «урожай» на близнецов, – шутит майор из облвоенкомата. – Среди призывников восемь пар братьев-близнецов. Все они направлены для прохождения действительной службы в одну часть.

Армия

Около четырех миллионов человек в СССР играют в шашки. В их числе – более шестисот мастеров, восемь гроссмейстеров. Но популяризация шашек среди детей и юношества ведется пока слабо.

Вот в чем все дело

Туркмения: без осадков, плюс 26–31. Москва: ветер, дождь, утром минус 3–5.

Знай свой город

Одно из бывших помещений духовной семинарии (д. № 17) занимает лыжный цех катушечной фабрики имени Володарского.

Прикладное искусство

Интересны вазочки для цветов в виде скульптуры. В работе скульптора В. Пермяк изображена девушка, несущая корзины цветов. На дне корзины имеются отверстия, соединяющие корзины с «туловищем» вазы.

А что нового появилось в одежде мужчин?

В этом сезоне палитра мужской одежды обогащается зеленоватыми, изумрудными, синими цветами. В то же время самый модный – черный цвет.

Растет импорт

Вниманию потребителей!

Не давайте детям играть с этим мешочком.

Иначе если ребенок наденет по ошибке мешочек с головой, то он может задушиться, так как этот мешочек сделан из воздухонепроницаемой пленки.

Самое эффикасное средство, которое огромным успехом атакует перхоти, этот неприятный космический дефект.

Мазать корни волос, помощью ваты, легко массажируя, оставить так просидеть 20 минут при взрослых, а у детей 10 минут.

Надо употреблять очень внимательно, чтобы препарат не попал в глаза и в рот, чтобы не причинить отравления. Препарат СУЛЬФОСЕН пользуется только для устранения перхоти.

Япония

За рубежом

Некролог

Последний индеец племени ямана умер в аргентинском городе Ушуая. Родиной племени была Огненная Земля. В 1850 году оно насчитывало 3000 человек.

Яманы не имели никакой политической организации, слово старейшины считалось для них законом. Они были небольшого роста – всего около 150 см, жили в хижинах, крытых травой или овечьими шкурами. Язык племени делился на 5 диалектов.

Полезный совет

Как быть, если ваш муж или сын порвал шерстяные брюки, зацепившись за гвоздь? Ответ на этот вопрос дает французский журнал «Рабочая жизнь». Оказывается, надо сдвинуть как можно ближе края разрыва, взять кусочек той же материи, густо смазать его яичным белком, подложить под разорванное место и пригладить с изнанки горячим утюгом.

Где третий?

Фернли Г.Р., Чакрабарти Р., Винцент Ц.Т. Влияние пива на фибринолитическую активность крови. Ланцет, 1960. Великобритания.

Предварительные эксперименты с участием 2 человек показали, что пиво из бочки и белое вино в значительной степени понижают фибринолитическую активность крови; виски, джин и чистый спирт не обладают этим действием.

Слабая психика

Хронофобия — безудержное стремление к уничтожению стенных часов.

Псевдолалия фантастика — навязчивое стремление сознаваться в краже вещей, которые не были украдены.

Танатомания — болезненное пристрастие к чтению некрологов.

Ретифизм — патологическая страсть к покупке ботинок.

Тафефобия — боязнь быть похороненным при жизни.

Уранофобия — боязнь улететь на небо.

Франция

На досуге

Один из играющих берет носовой платок и, сказав первую половину какой-нибудь пословицы, бросает его в кого-нибудь из играющих, а затем считает до трех. Тот, в кого брошен платок, должен тотчас же, пока считают до трех, сказать вторую половину какой-нибудь совершенно другой пословицы.

Например, бросивший платок говорит: «На то и щука в море…», ему же отвечают: «…а сам не плошай».

Чем несообразнее получается ответ, тем больше в нем юмора. Не успевший ответить выбывает из игры.

Из отрывного календаря

Из цикла «Подлинник»

1. Фенолог

…Благоухает пчелиное раздолье медоносных цветов. Дружно сразу зацвели деревья, кусты, травы. «Черемуховые холода», как обычно, замедлили роспуск раннецветных растений, и в строй к ним подвинулись по очереди предлетние цветы: в руках перемежались букеты черемухи, сирени, ландышей. Совпали вместе весенние цветы садов и леса.

Климатический цикл «зеленой весны» не уложился в свою норму – 35 дней – и на декаду отдалил начало предлетья. Воздух посвежел, и после первого за полмесяца благодатного дождя холодно стало на Севере и в Сибири. Климатической приметой недаром считается, что июньское похолодание обычно завершает центральный сезон весны. Именно в первую декаду июня в отдельные годы прихватывали ночные заморозки на почве и даже выпадали очень редкие пороши скоротечного снежка-нележка (как в 1947 и 1904 гг.).

Безоблачно прошла нынче на редкость солнечная весна, но буяны-ветры ознобом баламутили, остужали циклический воздух ранней и зеленой весны. И нечаянной особенностью отличился исключительно безгрозовой май тихого неба, без грома и молний. Только соловьиный «гром» слышен в сирени.

Между роспуском почек и цветами сирени и рябины обыкновенно проходил ровно месяц, а нынче вышло полтора месяца, почти на полмесяца раньше заторопились зеленеть вздутые бантом почки, а распустились через полтора месяца, в средний срок. От зеленых пик-почек до цвета черемухи тоже прошло больше времени, а именно: восемь пятидневок вместо нормальных пяти. Фаворит садов – жасмин – пока обутонивается.

В первой декаде июня при среднесуточной температуре воздуха в 14,7 градуса цветут 19 главнейших медоносов и вновь расцветают два древесно-кустарниковых и шесть травянистых медоносов.

От цветов черемухи до конца цветов сирени идет последняя, третья фаза фенологической весны. Это климатическое предлетье.

6 июня, 1961

2. Активист

Первому секретарю

Петроградского РК КПСС

т. ГРЕЧУХА Н.А.

члена КПСС пенсионера

Демидовой О.Д.

Мы живем в замечательную эпоху, эпоху строительства Коммунизма.

Сейчас, когда миллионы людей советских учатся работать и жить по-коммунистически, когда семилетка шагает семимильными шагами и творит чудеса, когда рождаются новые формы коммунистического воспитания через народные университеты, которые пользуются большой любовью трудящихся по месту жительства, нельзя не отметить, что по индивидуальному воспитанию советских людей в духе коммунизма, по месту их жительства, еще многое не сделано.

Если бригады Коммунистического труда на заводах и фабриках в борьбе за выполнение плана семилетки рождают нового человека Коммунистического завтра, то в быту – в домах и квартирах – еще мало сделано. А опоздав немного с воспитанием нового человека, можно задержать наш приход в то новое, светлое и радостное, что зовется Коммунизмом. Наш Петроградский район был первым инициатором широкого развертывания работы среди населения по месту жительства. Полагаю, что мы можем смело продолжить начатую инициативу и внести на рассмотрение предложение – «О СОЗДАНИИ КВАРТИР КОММУНИСТИЧЕСКОГО ЗАВТРА».

Каждая квартира берет на себя следующие обязательства:

1) Безупречно-моральное поведение всех проживающих в квартире;

2) Взаимопомощь друг другу;

3) Повышение своего идейного и культурного уровня через (нрзб.) университеты, кинолектории, музеи и другие культурные учреждения.

4) Сохранение жилого фонда как государственной собственности.

Работа трудная, кропотливая, долгая, но и вполне выполнимая. Такая работа под силу нашей многочисленной армии агитаторов, и если мы ею займемся сейчас и немедленно, то будем шагать в ногу со всем рабочим классом нашей страны.

Всякое промедление недопустимо!

Член п/бюро 7 жил. Кон-ры 19.10.60 О. Демидова

3. Истица

Привет из Свирска

Здравствуй Михаил.

С приветом к тебе Надя и мой супруг Николай и Леночка. Сообщаю что письмо я твоё получила за что большое спасибо. Но меня очень удивило что ты нашол мой адрес и прислал мене письмо. И вот я сичас пишу тебе письмо и думаю что всё так было хорошо но повернулось в другую сторону, а почему ты знаешь сам писать не надо, я только одно напишу что виновна она сама и ненадо было ей злить меня или же после всего этого могла же она прийти к нам и сказать черт или ещё что сказать что мол прости Михаил мы разберёмся и уплотим тебе всё что будешь ходить по больничному но заместо этого она начела орать то что я блять и такая секая и переедакая, но я надеюсь честнее её, и мене сичас всеровно с ней не встречатся и стобой тоже может не встретимся но как она говорила что я стобой путалась и прочее но это была ложь, ведь ты знаешь а если бы нужно былобы то я бы стобой и могла ходить когда ты был еще парнем, а когда ты уже стал мужиком то ты для меня был просто хорошим другом или как ты говорил моим родным что моя сестрёнка Надька, а вы мои мать и отец, и вот поэтому она ревновала, а когда ты уехал домой к себе то она тебя ждала, а с Гигинау Вовкой спала, но я думаю что ты от меня слышишь первый раз не смотря на то что ты у меня спрашивал но я всё говорила что Миша это неправда, а ты отвечал что я всё знаю и можешь не скрывать, но я молчала, а после того как тебя посадили она через неделю уже нашла солдата и всё говорила что это к Надьки ходит а не мой, но когда Бутин и Сеньчуков увидели её в кустах то ей и крыть больше нечем и пошла мольва по посёлку что мол пришол солдат Надькин но пошол Толя к Жени, и она после стала отвечать, мой чемодан кому хочу тому и дам и останется мужу.

Миша ты спрашиваешь на помилование, я не против и могу подписать твоё заявление и живите сней если что это поможет.

Миша немного осебе живем мы хорошо и дружно Леночка уже большая четвёртый год с декабря пошол. Вот я пишу письмо а Ленка бегает и говорит кому письмо пишешь а я говорю что Юрыному папы а как его звать я говорю что дядя Миша, а когда он пиедет суда. Миша посылаю тебе фото с мужем сосвоим если можешь то вышли своё он хочет посмотреть тебя.

Новот и всё жду ответ

Надя

Жму руку.

Мой адрес. Лен. обл. Лодейно польский р-н.

п/о Старая слобода.

Жигаренко Над. Сергеевна.

4. В мире мудрых мыслей

(Из дневника незнакомки)

Умей жить тогда, когда жизнь становится невыносимой (Н. Островский).

Человек создан для счастья, как птица для полета (Короленко).

Хорошо чувствовать себя одной, но плохо чувствовать одинокой (В. Кетлинская).

Тяжела и невыносима рана, если она нанесена любимым человеком неожиданно и внезапно (Логунов).

Достоинство девушки – это ее чистота, доброта и скромное поведение.

Лучше прожить 5 минут, чем просуществовать 5 лет (Белинский).

Истинная любовь страдает молча (Е. Мальцев).

Наука – это не каток, по которому скользят по поверхности (Добровольский).

Не годы сближают людей, а моменты (К. Маркс).

Лучше умереть стоя, чем жить на коленях (Долорес Ибаррури).

Человек! Это великолепно! Это звучит…* (М. Горький).

Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему только один раз. И прожить ее надо…* (Н. Островский).

Любовь – это очень нежное, робкое чувство, и очень нехорошо, если в ней начинают копаться посторонние (Медынский. «Повесть о юности»).

Умей любить так, чтобы пройти мимо ста лучших и не оглянуться (Ауэзов).

Настоящий человек – это то, что скрывается под внешним человеком (Пименов).

Капля долбит камень не силой, а частым падением (Флеминг).

Товарищество – это не дружба, но от товарищества до дружбы один шаг (Лермонтов).

Нет ничего тяжелее, чем измена первого друга (Маркс).

Замарать себя в глазах людей легко, а очистить трудно (Панова).

Превосходная должность – быть человеком на земле (Горький).

Не всегда говори, что знаешь, но всегда знай, что говоришь (Локотков).

Высший судья – совесть (Горький).

Лучше ждать и не дождаться, чем найти и потерять (Маяковский).

Ревность – одна из отвратительных черт в человеке (Локотков).

В человеке должно быть все прекрасно: и одежда, и лицо, и мысли (Чехов).

Вторично пережить нельзя, что было пережито раз.

Счастье, конечно, в любви, но взаимной (Г. Матвеев. «Семнадцатилетние»).

Юность дается человеку только раз в жизни, и…[1] (В. Белинский).

Жизнь – сложнее всяких схем (Л. Леонов. «Дорога на океан»).

5. Игра на вечере

(Кабинет культпросветработы и искусствоведения ЛВШПД ВЦСПС)

Когда молчит оркестр, когда Вы хотите отдохнуть от танцев, разверните этот листок, возьмите карандаш и попробуйте решить предложенные здесь занимательные задачи. За правильные решения Вам будут засчитаны очки. Троим участникам игры, которые раньше других наберут наибольшее число очков, будут вручены призы.

………………………………

Задача четвертая

Решите следующие шарады:

1. Мой первый слог – тревога, второй – предлог, а целое – в лесу стоит, в одном цвету зимой и летом………………………………

2. Мой первый слог течет из Альп, второй найдешь на нотной строчке. Ударь на первый слог меня, и именем прикинусь я, а на второй – колхозная земля………………………………

Задача пятая

1. Какой писатель открыл Америку после Колумба………………

2. Кто первый перевел на казахский язык «Евгения Онегина» Пушкина и из какого романа мы это узнали………………………………

3. Какими словами кончается книга Юлиуса Фучека «Репортаж с петлей на шее»?………………

Задача шестая

Назовите фамилии композиторов и авторов текста следующих песен:

1. «Россия»

2. «Орленок»

3. «Да здравствует наша держава»

6. Анкетный лист

ПРИМЕЧАНИЕ: Ответы на все вопросы должны даваться точные и подробные. Подчеркивания не допускаются.

7. Неожиданный отзыв

ПИФОЧКА, ПРИВЕТИК

Назло решила написать тебе письмо. А также выразить тебе большую благодарность за то, что ты меня проводил до вокзала. Как ты там поживаешь, что новенького в твоей журналистской деятельности. Как поживает наш общий знакомый МИХ, меня это по-прежнему волнует, между нами, девочками, говоря. Как его дражайшая любовница, оставила его в покое или все так же мучает его своей привязанностью.

Не думай, пожалуйста, что это меня очень-очень волнует, но все же факт остается фактом. Все здесь пишется на основании этих родимых фактов. И никуда от них не денешься.

(Я благополучно доехала до Москвы, даже устроилась в гостинице, благодаря своим друзьям, но настроение было все время в Риге.)

Мне было очень приятно, какие вы мне устроили проводы в мою честь, я этого никогда не забуду, до следующей встречи, во всяком случае. (На Первое мая я бы очень хотела поехать в Ригу, к вам, мои дорогие, но… есть но, к сожалению. И я не могу от него избавиться.) От Эли мне еще не было писем, и я не знаю никаких новостей, не знаю, как там ваша дружная семья, в мои дни она была еще цела, но Эля говорила, что распад близок, во всяком случае, внешне все было благополучно. Я в своем Ленинграде весьма серьезно болею за ваше благополучие и дружбу. В общем-то у вас неплохая компания, и я целиком и полностью за ее процветание. Пифочка, как твои делишки на работе. Помню, мы пили за твои успехи, они, наши надежды, сбываются понемногу. У меня в Ленинграде ничего не изменилось, послезавтра иду на работу. Может быть, от этого что-нибудь изменится, но перед праздниками, не думаю… Ты не забывай мне писать, я постараюсь отвечать, по мере возможности.

Дома меня встречали мои приятельницы по работе, с ними я провела первые два вечера, рассказывала свои впечатления, а они у меня все же накопились за целых три недели моего отсутствия в городе Питере, как мы его дружески величаем. Сегодня я встретила своего приятеля, зашли ко мне, он мне почитал свои собственные сочинения на тему «Корзина». Ты не представляешь, как много можно написать на эту тему бесподобных вещей, слишком необычных, и в то же время близких нам по духу. Я не могу в письме подробно описать все, что там есть, скажу коротко, что там о всевозможных мыслях, лезущих в голову, например в автобусе. С каждым это бывает, сидишь, скучно, и в результате целый рассказ, я не знаю, понял ли ты что-нибудь из моих слов. Что непонятно, просьба спрашивать в письме, а то ты вообще мне писем не пишешь.

Спасибо Элиньке, что она передает вам мои письма, а то я даже адреса твоего не знаю.

Надеюсь, на это письмо я получу ответ.

Пусть оно не серьезно, но я не люблю писать серьезные письма, ты в этом скоро убедишься.

Привет от меня МИХУ, жаль, что я сама не могу ему написать.

Пифочка, поцелуй за меня свою бабушку, надеюсь, она тебя больше не ругает за позднее возвращение, вернее, за ранним утром возвращение.

С приветом, ваш друг.

22.04.61

Из цикла «Личный архив»

(1962)

1. Музыка революции

(1908–1918)

Вещь

ПРИДВОРНАЯ ФОРТЕПИАННАЯ ФАБРИКА ОФФЕНБАХЕРЪ и К°

Санкт-Петербург, 20 августа 1908 г.

Господину Л.И. Битову въ г. Здесь.

Милостивый Государь.

Настоящим фабрика имеет честь подтвердить, что она ответствует за прочность металлической рамы купленного Вами у нея пианино за № 4857 в течение десяти лет и принимает на себя обязательство заменить лопнувшую раму – новою, в том только случае, если повреждение таковой произошло по вине самой фабрики. А также и за прочность всех поставленных материалов.

С совершенным почтением:

(В. Козырев)

Как разбогатеть в 3600 раз

С.-Петербургъ, 19 декабря 1909 г.

Г-ну Л. Битову

СЧЕТ №

Отправлено за Ваш счет и риск:

18 августа 1908 г. 1 пианино за № 4857. Ценою руб. 525. Скидка – 25. Итого – 500.

Деньги получены в разное время по отдельным выданным квитанциям.

Петроград, 18 июля 1918 г.

Гр-ну Петипа М.И.

РАСПИСКА

Дана настоящая в том, что мною, гр-ном Битовым Л.И., получена от гр-ки Петипа М.И. сумма 18 000 000 руб. (восемнадцать миллионов руб.) за проданное мною ей рояль фирмы Оффенбахер.

(Битов)

Подпись руки гр-на Битова Л.И.

удостоверяю —

Предсревдомком (Замков)

2. Не все удержалось в детской памяти

(1941–1945)

Мама – Папе

…последнее время вестей ни от Тебя, ни от мамы не имеем, потому, собственно, особенного стимула для писания – нет. Пишу больше для очистки совести, п. ч. когда Ты получишь, уже это будет старовато. (…) Сможем ли мы приехать, сейчас сказать трудно. Если мы здесь останемся, будем соображать, как сюда переправить посылку – когда это будет можно. Ты в какой-нибудь выходной сходи пообследуй свой базар. Не придерживайся общепринятых деликатесных продуктов, поинтересуйся любым жиром (говяжий, свиной), пшеничными отрубями (что покупают кормить коров – вполне съедобная штука), крестьянской мукой, сушеной картошкой. Еще меня беспокоит вопрос с деньгами. (…) Дома пока тепло и топят, и опять функционирует «буржуйка», которая чрезвычайно удобная штука. (…) Брат твой переброшен в действующую Армию… Твоя мама не была у нас с 9 ноября, но Твоя сестра ее видит. Я не бываю нигде, п. ч. детей таскать, без крайней необходимости, – нельзя. Андрюша был нездоров – простудился, но очень хорошо справился – без осложнений и сейчас здоров… занимают они себя весьма недурно, ко мне относятся прекрасно. Олег не отходит от радио. Он так чудесно ориентируется в направлениях, местечках, знает всех героев, награжденных и кто что сделал для своей страны, – что всех затыкает за пояс. Собирается быть летчиком (а Андрей – «писателем»?!). Дети – забавный народ, жизнь воспринимают совсем по-своему. Пока нас жизнь милует, и нервная система их (чего я так боялась!) нисколько не страдает: они все принимают легко, как стараемся и мы…

Ленинград, 30 ноября 1941 г.

Армия Гитлера[2]

В бой идут войска.

Гитлер сам ведет.

Офицеров нет.

Два коня ведет.

Танки, пушки – барахло.

Роты, роты, роты…

Лучше к жизни подошло —

Это самолеты.

Самоварчик – будет танк,

А кофейник – пушка.

Мы сегодня по пятам

Будем бить мы русских.

А советских увидав,

Затряслись все разом.

Это, верно, был удав,

А теперь он (?) Хазе (?).

В мозгу у Гитлера застряв,

Шальная пуля полетела.

Упал удав и, тявкнув: тяф,

Упал в могилу телом.

Колхозники

СПРАВКА

26 июня 1942 г., г. Ревда Свердл. обл.

Дана настоящая гр. Кедровой О.А.[3] в том, что она действительно эвакуирована с 2 детьми из Ленинграда.

Справка дана для поступления в Ревдинский совхоз.

Уполномоченный по эвакуации:

(Герасимов)

Победа

СПРАВКА

Дана БИТОВУ АНДРЕЮ в том, что в доме № 6, кв. 34, по улице АПТЕКАРСКИЙ ПРОСПЕКТ, заразных заболеваний не имеется. ПРОВЕРКА 25/VII.

26/VII 1945 г.

Уч. Эпидемиолог

МЕДИЦИНСКАЯ КАРТА

Район – Петроградский.

Школа – 83.

Класс – 1Б.

Ф. И. О. – Битов Андрей Георгиевич.

Го д рождения – 1937.

Домашний адрес – Аптекарский проспект, 6, кв. 34.

Перенес болезни: коклюш, ветрянка, корь, свинка – 1944 г.

Прививки: оспа привита 1944 г., брюшной тиф – отвод по болезни, дифтерия привита 1944 г., дизентерия – иммунитет – 1945 г.

Состояние здоровья: здоров. Туберкулиновая проба: отрицательная (—). Кожные заболевания: отсутствуют. Наличие педикулеза: отсутствует.

Вес: 25,2 кг.

Отношение к физкультуре: допускается. В пионерлагерь: допускается.

«июля 1945 г.

Врач: (подпись)

3. Гранит науки

(1947–1957)

Природа зимой

Природа зимой очень красива. Вся лиственная поросль потеряла листву, а голые сучья покрылись снегом. Но не все деревья зимой теряют листву, например, сосны и ели не теряют свои иглы, но очень часто ветви хвойных деревьев засыпает снегом, и их зеленых игл не видно. Все деревья будто оделись в шубы белоснежные, блистающие на солнце ослепительной белизной. Снег лег на огороды, на поля и на луга. Еще глубже его покров в лесу и в садах.

В большие морозы дым стоит столбом и не двигается, если же на небо взойдет солнце, то и дым, и солнце кажутся красными.

Очень красивую картину представляют из себя парки и дома, покрытые инеем.

В северных городах, деревнях и селах зимует мало птиц, только зимующие; перелетные же еще осенью улетают зимовать на юг.

Медведи зимой спят в своих берлогах. Зимой очень приятно выйти на лыжах среди снежных убранств, по глубокому рыхлому снегу.

У нас снег бывает только зимой. Но на высоких горах и зимой, и летом лежит снег. Снег лежит неподвижно, пока никто не нарушит его покой. Но иногда достаточно бывает сильно топнуть ногой, крикнуть – и все вокруг начинает двигаться. Целая снежная река, сначала тихо, потом все быстрее, обрушивается вниз. Бывают еще ледяные реки. В северных странах ледяные реки кончаются на берегу моря. Морские волны отламывают огромные куски льда и уносят вдаль. Покачиваясь, плывут по океану ледяные горы – айсберги, плывут, пока не растают.

Сочинение ученика 3 «А» класса Битова А.

Крепкая четверка

…Планы рассчитываются на годы и целые пятилетия. Все пятилетки с огромным воодушевлением исполнялись досрочно. Благодаря выполнению этих планов Советское государство смогло противостоять такому сильному врагу, как Германия. Фашисты просчитались в надеждах, что мы не сможем сделать этого. Наше социалистическое плановое хозяйство оказалось более жизнеспособным, чем капиталистическое. На это указывал товарищ Сталин.

Из контрольной работы по конституции на тему «Социалистическое плановое хозяйство» ученика 7 «А» класса 213-й мужской средней школы с преподаванием ряда предметов на английском языке Битова А.

Подписчики

Настоящий футляр является упаковочным материалом для предохранения книги от порчи.

Текст с картонного супера собрания сочинений И. Сталина, 1951

Первое упоминание в печати

На геологоразведочный факультет обычно принимаются с более высоким проходным баллом. Раз принят студент, значит, он серьезно подготовлен и умеет работать.

О чем же тогда говорят двойки в зачетных листах у второкурсников? А двоек у них многовато. Основная причина – отсутствие систематической работы в течение семестра, переоценка своих сил, недостаточный контроль и требовательность со стороны преподавателей.

Студент группы РТ-55-2 А. Битов потерял всякий авторитет у деканата и своих товарищей. За безделье, текущую неуспеваемость он не допущен к сессии.

Из передовицы «Неутешительные результаты»

(Горняцкая правда. 1957. 23 янв.)

4. Проблемы рода

(1957)

Кое-что о моем деде и прадеде с материнской стороны

Уважаемый т. Кедров[4]!

Деньги получила, сердечно Вас благодарю.

Знаете, крест был починен, но его снова свалили, и разбился он так, что его нельзя починить, не знаю, что делать. Могилы в порядке, я за ними все время слежу. С сердечным приветом к Вам.

Иванова

Моя будущая теща – моей будущей жене

Убери свою комнату идеально, вымой окно, вытри стены, выколоти матрацы, вымой полы, потом будет некогда, довольно спать, от безделья человек разлагается, если ты комнату не уберешь, будешь жить на кухне довольно тебе гнусавить, будь человеком наконец.

5. Для биографии на суперобложке

(1957–1958)

Ученик токаря

СМЕННЫЙ ЛИСТОК

Месяц – октябрь.

Цех – 9.

Фамилия – Битов.

Табельный – № 1366.

Начало смены – 1.00

Окончание смены – 8.00

Военнорабочий

ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА НАЧАЛЬНИКА 343-го ВОЕННО-СТРОИТЕЛЬНОГО ОТРЯДА

№ 94

19 апреля 1958 г. ст. Чикшино Печ. ж. д.

Подполковника БОБКИНА В.И. 20 апреля 1958 г. командировать в г. Вологду в Политотдел спецчастей гарнизона для принятия сверхсрочнослужащих на укомплектование отряда сроком на 8 суток с 20 апреля 1958 г.

п/п Начальник 343 ВСО

гвардии подполковник: (ХИМИЧ)

Верно: и. о. инсп. по уч. л/с (Битов)

6. Литература и производство (1959–1962)

Субботник, или Возмещение убытков

КВИТАНЦИЯ

к приходному ордеру № 140

Принято от Битова А.Г. за изготовление разбитой им таблички кожного диспансера № 22 по счету № 522 от 19.IV руб. 66 (шестьдесят шесть)[5].

22 апреля 1959 г.

Главный бухгалтер (подпись)

Коллега

Несколько лет назад в окололитературных кругах Ленинграда появился молодой человек, именовавший себя стихотворцем. На нем были вельветовые штаны, в руках – неизменный портфель, набитый бумагами. Зимой он ходил без головного убора, и снежок беспрепятственно припудривал его рыжеватые волосы.

Приятели его звали запросто – Осей. В иных местах его величали полным именем – Иосиф Бродский.

Из фельетона «Окололитературный трутень».

(Вечерний Ленинград. 1963. 29 нояб.)

Заслуженная кара

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА заседания бюро секции прозы от 4/II-64 года

ПРИСУТСТВОВАЛИ: Воеводин, Васютина, Дружинин, Дар, Офин, Абрамов, Фарфель, Смолян, Гор.

СЛУШАЛИ: Дополнительное обсуждение рекомендации А. Битова в Союз писателей.

РЕШИЛИ: В связи с поступлением в Секретариат ЛО Союза писателей документов о нарушении Андреем Битовым общественного порядка (Письмо Петроградского отделения Милиции от 23/1-64 г.) Бюро секции считая, что поведение А. Битова и его поступки недопустимы и не достойны члена Союза Советских писателей, – решает задержать рекомендацию Битова А. в Союз писателей и вернуться к рассмотрению этого вопроса после того, как Андрей Битов своим поведением и творческой работой докажет, что он будет достоин быть принятым в члены Союза. О настоящем решении поставить А. Битова в известность и товарищей, давших ему рекомендации на прием в Союз писателей.

Председатель секции (В. Воеводин)

Секретарь (Е. Васютина)

Выписка верна зав. секретариатом – (Арямнова)

Мое сегодня,

29 июля 1962 года

Лес, дорога

Вот здесь же, в Токсове, как-то, два года назад, мне было так же, как теперь, два года спустя. Спустя-я – смешно! Не смешно. Все-таки смешно. Спустил. Спустил два года.

Конечно, мне было и не так же. Но тоже не писалось. А тогда ведь еще только кончался тот период, когда мне казалось: я хожу по рассказам, ими вымощен мир. В любой, мол, момент их под рукой тыщи – возьми любой. И я жалел, что я – это не 10 человек, а то бы и написал эти тыщи. Упаси боже! Во-первых, эти тыщи… А во-вторых: как бы они ссорились, эти десять человек! Один-то возится, как десять.

Так вот, тогда, два года назад, этот период только еще начинал кончаться, так что можно считать: он еще был. И вдруг такое чудо, что мне не пишется! Теперь-то у меня даже опыт в неписьме есть. А тогда это меня прямо ошеломило. Я кис, кис – и вдруг обрадовался: ведь я же могу написать рассказ о том, как мне не пишется. Даже название придумал: «Лес, дорога». Мол, вот лес, а вот дорога, и вот мне не пишется. И еще радовался: вот какая писатель машина – и из неписьма может сделать письмо. Впрочем, в этом и какая-то правда. Так ведь, чтобы писать было нечего, не бывает. Есть немота. Писать о немоте – это какое-то преодоление. И может, мы в основном о своей немоте и пишем. О чем же писать в такое немое время? Я кис-кис, какая писатель, сделать письмо.

Рассказа я этого не написал. Хотя кто меня, подлеца, знает…

И вот сейчас… Я болен, можно сказать… Да что там! Болен, болен. Неудовлетворенностью, неполнотой, немотой. И суетой чрезвычайной. А суета, как ее ни кляни, – вещь любимая. Она ведь на месте пустоты. И только в случае пустоты. Так что она – недаром. Мы рвемся от суеты – и попадаем в пустоту. И без суеты нет ей заполнения, этой пустоте. И мы рвемся публично от суеты, и мы бросаемся ей в объятия. Может, не сознавая?.. Ладно, не мы, не мы! Я, я!.. Нем, нем.

Во мне сейчас пустыня. Можно напиться, можно влюбиться… Если не то и не то – можно суетиться. Если уж и это отпадает – застрелиться. Конечно, лучший выход – писать. Переделывать пустыню. Дубовыми защитными насаждениями. Лес, дорога. Суховеи – сухо веют. Сухотка. Сухость мозга.

Ничего ведь не исчезает. В этом я уверен. Если б не уверен – то что же? Ничего не исчезает. Где-то это все плесневеет в мозгу, неосвобожденное, неотданное… Обрываются какие-то связи – и не извлечь. Стучись, ломись, рвись, даже жалуйся – не натянуть струн. Нет связи. Кибернетика проклятая! Кир-бир… Кир-бир…

Вырабатывается прием…

Чик-чирик!

Чик-чирик

«Я еще много, пожалуй, могу извлечь из своей башки!» – так я себя часто тешу. Чешу, почесываюсь.

Прыг-скок! Прыг-скок! Брык… с коп!., ыт.

Севулямирбетроп! Севуля, Севочка! Се-ля-ви. Бетатрон. Доре-ми. Силь-ву-пле. Мир – бетон. Мир – батон.

Троп, троп, троп.

Маразм —

полнейший.

Графоман —

милейший.

Танцевальщик танцевал,

А в углу сундук стоял.

Танцевальщик не заметил —

Спотыкнулся и упал.

Я вышел из трибуны в зал,

Перевернулся и сказал:

Я помню чудное мгновенье

И мимолетное виденье.

И в этот миг

Я к вам приник.

Е-если б зна-али вы-ы-ы,

Ка-ак мне до-ароги-И-ы…

На…! На..!

Мир, труд, счастье!

Одно забыли.

Мир, труд, счастье и братство!

Опять забыли. И не забыли, а вот, попутал, не то слово вставили.

Мир, труд, счастье, братство и… братство и… равенство!

Не монтируется.

Мир, труд, счастье, братство, равенство и… и… свобода…

Наконец-то. Выдворили. Тьфу, как трудно было! Но чего-то недостает… Какой-то ясности. Определенности, так сАать. Так все есть – а чего-то и нет. Так-то так, А не совсем так. А пожалуй, что так:

Мир, труд, счастье (не достаточно ли, товарищи, и этого?)

Мир, труд, счастье, братство (может, хватит, а, товарищи?)

Мир, труд, счастье, братство, равенство (не слишком ли, товарищи?)

Мир, труд, счастье, братство, равенство и… и… свобода, мать твою так! (о-ох, товарищи… Ох!)

Раз уж перебрали, то добавьте.

Мир, труд, счастье, братство, взаимопомощь, равенство и… свобода.

Недобрали.

Мир, труд, счастье, взаимопомощь, братство, равенство и свобода… (кого, чего? Свобода, говорю, кого-чего?)

…всех народов (Вздох зала: Все-ех).

Так бы и говорили, товарищи… А то что же получается? А так все на месте:

Мир, труд, счастье, взаимопомощь, братство, равенство и свобода всех народов!

Урара-а-а!!!

Нельзя же: «Свобода, равенство, братство!» Было уже. Да ведь надо исходить и из конкретных условий…

………………………………

………………………………

………………………………

УР-Р-РА-А-А!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Чик-чирик! товарищи…

Ты у меня дочирикаешься!!

Си-ижу за решеткой,

В те-емнице сы-ырой,

Такой-то такой-то

Орел мо-алодой…

Чик-чирик!

А вот у нас на предпраздничном вечере самодеятельности всех зэков собрали: кто поет и пляшет, а кто сидит и смотрит. И вот был у нас такой Костя Отвали, так он тоже выступал. Стихи с выражением читал. Очень он это здорово делал. Начальству нравилось необычайно. И вот объявляют: стихотворение Александра Сергеевича Пушкина, – и он это самое «Сижу за решеткой» читать начал. Да как! Все плачут, рыдают и хотят на свободу. А он все с большим и большим подъемом читает. И вот уже последняя строчка, и он уже кричит с болью и страстью:

Пора-а, бля-а! пора-а!!!

Голос сверху, снизу и сзади:

– Только тихо! Не пой с чужого голоса. Ты сам-то сидел хоть?..

– А я что? Я тихо… Просто себе напеваю. Разве вы не слышите:

Бля-бля… Бе…

Сидели на трубе…

А…

А: – Вот тебе и А… Говорю тебе: без булды, пожалуйста, без булды, дорогой…

Без Б (бе)

Б (оправдываясь): – У меня в распоряжении целый этаж. Три двери, два балкона, один солярий, одна лестница и четыре окна – на четыре стороны света. С каждой стороны торчат верхушки какой-нибудь зелени. Ничто не мешает. Иногда внизу кричит дочка. Мой стол стоит прямо в центре. «Как это ты догадался поставить его в центр, я бы никогда не догадалась», – говорит теща. Вокруг стола с четырех сторон веревки: на них иногда вешают пеленки. Это меня веселит. Вчера передо мной висели совсем не детские трусы. В мои обязанности входит колоть дрова, носить воду и керосин, иногда ходить в магазин. Если учесть, что гораздо большие помехи не мешали мне раньше писать, то сейчас мне ничто не мешает.

А: – Скажи мне, пожалуйста, что тебе мешает? Ведь, кажется, все у тебя есть, все о тебе заботятся, тебе не приходится ни о чем думать… Все условия тебе созданы. На тебя работали папа, мама и вся страна. Дали тебе образование. Одели тебя и обули. Накормили. Чего тебе не хватает, в смысле недостает? Скажи, пожалуйста. Мы потратили на тебя всю свою жизнь…

Б (молчит).

А: – Ведь теперь ты уже большой. Мы не можем тебе уже помочь. Когда ты был маленький, нам было ясно, чего тебе надо. Сейчас ты уже взрослый, и ты уже живешь сам. У тебя есть семья. У тебя есть свой опыт. У тебя есть свое дело. Ты смотришь на мир по-своему. Мы уже ничем не можем тебе помочь. Мы тебя любим, но ничем не можем…

Б (молчит).

А: – Теперь уже все зависит от тебя. Если ты виноват, ты виноват сам. Что тебе мешает, дорогой?

Б: – Дорогие мамочка, папочка, тетеньки и дяденьки, дедушки и бабушки, тещиньки и – как вас? – папы жен, дорогие граждане и гражданочки! Ничто мне не мешает. Я вам очень благодарен и признателен. Мне от вас ничего не нужно. Я буду вам благодарен до конца дней своих. Если я чего-нибудь от кого-нибудь хочу, то это от себя. Но и в этом я не уверен. У меня подрезаны крылья, дорогие гражданочки.

А: – Нет, вы мне скажите, кто вам их подрезал? А? Может, я, который всю жизнь работал и проливал кровь за таких, как вы? Может, я, который ни разу о себе не подумал?

Б: – Что вы перебиваете? Вы не перебивайте. Мне и так трудно собраться с мыслями. А если так… то, может быть, и вы. Почему же это вы о себе-то не думали. Может, этого мне и нужно было, чтобы вы о себе думали, а не обо мне. Как же вы о других-то можете думать, если вы о себе не думали ни разу?

А (молчит обиженно).

Б: – Ладно, ладно… Не вы. Я не прав. Я действительно не о том хотел сказать. Ну, хотите, я еще раз извинюсь. Ну, хотите, я на колени встану? Мне это ничего не стоит, честное слово. Ах, вам надо, чтобы стоило. И это вы так о себе не думаете? Ну, ладно, если по-честному, это мне дорого стоит. Вернее, стоило. Да и, в конце концов, я не вам это говорю. Пойдите и пройдитесь. Подышите, так сказать. И подумайте о себе.

А (уходит оскорбленный).

Б: – Господи, как он меня сбил… О чем же это я? Нервы все. Единственное интеллектуальное приобретение в наш век. Так вот, гражданочки, никто из нас не доезжает до города. И это грустно. Может даже, если брать только одну сторону вещей, именно это их и подрезает. Так называемые крылья. Уверенность существует только в пору щенячества. Дальше сразу начинается невозможность. Конечно, существует благородное служение количеству ради будущего качества. Кости, если расшифровать. Удобреньице. Не пропадет ваш скорбный труд. Маленькое, но нашенькое. Благородная нищета: в заплатах, но чистенькое. Но что же сделано хорошо без уверенности, хотя бы и тщательно и робко скрываемой, что тебе за это суждено бессмертие?

(Возвращается А, дружески все простив, берет под ручку Б.)

БА: – Не верите? Представьте, что вы умираете. И что же в таком случае можно от человека еще отнять? Пусть сожгут ваши рукописи. И вы поймете, как много у вас еще осталось.

АБ: – Впрочем, чего не надо, так это говорить о смерти. Это пижонство, дорогой.

БА: – Обращение «дорогой» без всякого повода – это тоже пижонство. Какой я тебе на… дорогой! Когда ты меня ненавидишь.

АБ: – Я тебя? Помилуй…

БА: – Тогда я тебя ненавижу. Я не я, а труп с квалифицированной сиделкой. Кому там помогают припарки? Душа сдохла, а тело ее охаживает. В иное время жену хоронили вместе с мужем. Тоже ведь проекция самоубийства. Дорогой человек уже мертв – так почему бы не убить второго, насильника трупов (так это называется), не убить второе, телесное, я?

АБ: – Ну, если тебе не нравится «дорогой», то милый… Милый мой, ну, скажи, разве говорить о самоубийстве – это ли не пижонство? Ну, что о нем говорить? В некой цивилизованной стране существует даже право на него. Это временное, дорогой и милый, поверь мне. Это только в первый раз страшно. А потом в этом будет такой же опыт, как, ты признался, у тебя в неписьме. Ты просто еще ребенок.

БА: – А ты умудрен до тупости.

АБ: – Ах, прости!.. Ну просвети меня…

БА (с чрезмерным выражением):

Вот здесь когда-то

На самую крышу

Начальной школы

Я мяч забросил…

Что-то с ним сталось?

АБ: – Чего-нибудь японского?.. Рыбного?.. И ты думаешь, что он может до сих пор там лежать?

БА: – Он там лежит.

АБ: – Интересно… Что же ты лепешь о смерти, если он у тебя там лежит?

БА: – Боюсь, как бы ты его не спер.

АБ: – А ты меньше выбалтывай сокровенных тайн. Тогда не сопрут.

БА: – Тогда-то и сопрут.

АБ: – С тобой поговоришь…

БА: – А фу-ли!..

(Входит невозможных размеров И…)

Из первого сборника автора

Бабушкина пиала

Я в комнате сидел под вечер без огня

И вдруг гляжу:

Выходят из стены Отец и мать,

На палки опираясь.

Такубоку

В нашем доме ремонт. Надстраивают этаж и меняют трубы. То, что мы станем выше, не ощущается на третьем этаже. То, что меняются трубы, ощущается не очень. Каждый день не хватает какой-нибудь воды: в ванной, уборной, на кухне… Мы бродим по квартире в ватниках и шапках-ушанках и ругаем домконтору, прораба. Благодаря дыркам в полу и потолке мы знаем, что делается и варится этажом ниже и этажом выше. Внизу – кто-то очень упорный разучивает гаммы и пассажи, а наверху – кто-то очень веселый играет по очереди две пластинки и танцует. На уровне наших окон разгуливают по лесам жизнерадостные девушки, заглядывают в окна, пачкают их известкой, а иногда, по неосторожности, выбивают. На паркете растоптана штукатурка, а на телевизоре слой кровавой кирпичной пыли. Днем по квартире расхаживают чужие люди, и от этого окончательно неуютно.

Нас лишили привычных за долгие годы, незаметных удобств, и мы сразу очень устали. Теперь, когда мы возвращаемся домой, с нами остаются все дневные неприятности. А раньше неприятности уходили до следующего дня. Нас лишили отдыха, и все почувствовали, как они, однако, устали.

Но, пожалуй, больше всех страдает от ремонта мой отец. Он сам когда-то белил, оклеивал, красил эти комнаты – с любовью и вкусом. И когда он видит халтуру, в нем возмущается профессионал. Каждый день он возится, стараясь вылечить изуродованные комнаты: замазывает дырки, подклеивает обои.

Сегодня нам поставили новые трубы – кривые и ржавые.

И отец красит эти трубы.

Моему брату решили подарить бабушкин зеркальный шкаф. Брат переселился в Москву, у него есть жена и нет мебели. А шкаф дубовый, и в него многое можно спрятать. И вот сегодня, через три года, шкаф открыли, чтобы освободить его. Его не открывали так долго потому, что в нем лежали бессмысленные мертвые вещи и напоминали о живом человеке. А этот живой человек – умер. Вещицы были старые и ненужные. Бабушке они напоминали других живых людей, а нам они напоминали бабушку.

В шкафу были чашки, стопочки, серебряные ложки, картонка из-под юбилейного торта с недогоревшими свечами, коробки от конфет… Все это было бесполезно и человечно, как память. И на всем этом лежал толстый слой пыли. Вымыли – посуда стала свежей и блестящей. Она была выставлена в кухне на круглом столе и каждому напоминала свое. Было приятно и грустно. И каждый взял на память то, что помнил.

Я взял пиалу, настоящую узбекскую пиалу, которую бабушка привезла из Ташкента…

…Мне было пять. Через всю взбаламученную войной страну мы пробирались к бабушке в Ташкент. Мы уходили от блокады. Добирались мы долго и трудно, и мало что удержалось в непонимавшей детской памяти…

В теплушке на меня свалилась стремянка с грузным пассажиром. Это было больно. Выбежав выменивать хлеб, от поезда отстала мама. Это было страшно. Я завшивел. Это было противно. Нечего было есть. Это был голод…

А потом нас окружили черномазые оборванные мальчишки и предлагали поднести и подвезти. Они были стремительны и шумны и двигались с неправдоподобной легкостью. И я их боялся. А мама им не верила. И мы пошли сами, волоча пожитки, потерявшие смысл и форму. Вертлявые мальчишки постепенно отстали. Мы оказались одни. Мы не знали, куда идти, а прохожие нехорошо на нас смотрели и не объясняли дороги.

А все кругом было другое: горячее солнечное небо, глиняные заборы с жирными тенями, неразрушенные чистенькие домики, сады… И тишина. Непривычная тишина пустых глиняных улочек.

Мы брели, не понимая куда. Собственно, не понимала мама, а я тащился за ней. Мы брели, никого не спрашивая. Мы были у цели, и мама увидела, что у нее уже давно нету сил. У нее не было сил, и она удивлялась, что мы – у цели.

И мы брели…

И вдруг, завернув за толстый глиняный угол, мы столкнулись с бабушкой. Мама издала что-то нечленораздельное, а я не узнал бабушку… Тут меня обняла какая-то ласковая, теплая волна и увлекла. А я подчинился и уже не заметил, как мы пришли. Но это уже было сказкой…

Туда вела калитка, за которой был сад. Блестящими кровавыми каплями капали черешни. Бетонный арык уползал вглубь. На крыльце голая толстая женщина рубила топором черепаху. Длинная, сухая бородавчатая старуха подозрительно косилась на нас и держалась за козу. Они были очень похожи, коза и старуха…

Но та же ласковая и теплая волна снова подхватила меня, и я очутился в бабушкиной комнате. Там было прохладно. Чистая, высокая кровать выросла перед моим носом. Сквозь забавные соломенные штуки прыскало тоненькими струйками солнце и испещрило чистый, натертый пол. И во всем этом царила, ласкала, смеялась бабушка. Но самое главное был стол. Он прочно наступил на пол толстыми дубовыми ногами. На нем были белая тяжелая скатерть и какие-то холмики (что-то покрытое салфетками). А на виду стояла ваза с непонятными фруктами. А еще выше, на фруктах, стоял золотой стаканчик, и из него выглядывал кусочками сахар. Настоящий белый сахар.

Я стоял, ухватившись за скатерть, и смотрел вверх. И опять что-то неуловимое, подчиняющее, теплое рассыпалось рядом со мной. Это смеялась бабушка. Она поцеловала меня в сосредоточенно заломленную голову и снова увлекла, а я забылся, подчинившись этой волне, и очнулся за столом, вымытый и переодетый. Я ел что-то очень вкусное и смотрел на сахар… Опять бабушка засмеялась – и я уже пил чай вприкуску. Я брал своими руками фантастически белый сахар и пил чай из невиданной чашки. Она была без ручки, и я не мог найти, где эта ручка отломалась. А бабушка объяснила, что чашка такая и была, что это настоящая узбекская пиала.

Я пил чай из пиалы. Вокруг нее, крадучись, ходили парами странные ежики. У них были красные животы и зеленые спины, и ходили они на задних лапах.

А потом я уснул – и увидел, что всюду лежит ослепительно белый сахар. Вокруг меня, как часовые, степенными, вкрадчивыми шагами ходят парами ежики, а бабушка смотрит со всех сторон, и отовсюду слышится ее теплый осыпающийся смех…

Я стою и верчу в руках пиалу. Она точно такая же. Я хорошо помню эту почернелую трещину. Но вокруг пиалы не ходят парами ежики – просто это какой-то азиатский цветок или плод, свисающий на стебле с края чашки. Непонятный и довольно безвкусно нарисованный.

Я иду к дядьке и долго роюсь в энциклопедиях и атласах. Я знаю теперь, как эта штука называется по латыни и как она растет.

Отец красит трубы в моей комнате. Мама кончила разбирать шкаф и шьет. Я думаю о том, что уже вечер и все вернулись с работы. Я начинаю слоняться по комнатам, передвигать слонов на телевизоре, раскрывать и закрывать книжки и даже рассматриваю газету. Наконец, я надеваю пальто, прикрываюсь шляпой и безразлично сообщаю:

– Я пошел за сигаретами.

– Только не возвращайся слишком поздно, – говорит над шитьем мама.

– Будь осторожен, – говорит отец. – На лестнице нет света, а двор разворочен. Ты надел шарф?

Я выхожу на улицу. Закуриваю сигарету и прихожу к моей девушке. Она такая же ласковая и спокойная, как вчера. Я выкладываю все, что накипело за день. А она слушает. И я успокаиваюсь.

А потом мы молчим. А потом снова разговариваем, уже вдвоем. Разговор чего-то касается и нигде не застревает. И я его сразу же не помню.

Потом я говорю, что мне пора, и остаюсь еще на час…

Я иду по дождливой лоснящейся улице, и мне навстречу плывут желтые пятна фонарей. Пусто и поздно. И через десять минут я подхожу к моему дому. У подъезда мокро поблескивает «москвич», и вдоль него красные буквы – «неотложка»… На баранке спит шофер, и мне почему-то кажется, что это – к нам.

Я спешу, спотыкаюсь на лестнице и долго вожусь с замком. В передней пахнет аптекой. Меня встречает дядька. У него сосредоточенный и прилежный вид.

– Когда это с ним? – спрашиваю я.

– С полчаса, наверное.

Я выбираюсь из пальто, как можно тише вхожу к себе в комнату и слышу из соседней слабый голос отца:

– Это ты, Алеша?

Я виновато появляюсь в дверях и не знаю, что делать, что говорить.

– Вот видишь… – говорит незнакомым голосом отец. Я вижу отца.

Белый халат порхает вокруг него. В пепельнице лежат ватки и пустые ампулы. На ручке кресла повисла опустошенная кислородная подушка.

Я стою в дверях и ничего не могу поделать со своим лицом.

– Ничего, Алеша… – слышу я словно издалека.

У врачихи бодрое и спокойное лицо: она делает дело. И она оканчивает его.

– Будет плохо – позвоните, – говорит она и поспешно уходит.

У нее был обыкновенный, обычный голос. И у дядьки в передней был все-таки обычный голос. А у отца… Кажется, это не его голос, такой слабый:

– Как это некстати… Как раз надо шкаф в Москву отправлять, – слышу я из вспухшей подушками кровати.

В этих подушках лежит мой отец. Какой он небритый… Утром он не казался мне таким небритым.

– Впрочем, это всегда некстати… – добавляет он и силится улыбнуться. Это трудно видеть.

Отец лежит ужасно неподвижно. И говорит неподвижно. Перед глазами у него – труба. Это ее он раскрашивал сегодня в два цвета: под цвет обоев и под цвет потолка… И теперь змейки белой краски наползают на красную.

Перед глазами отца – труба. Он открывает глаза:

– Краска натекла. Сотри, пожалуйста.

Он красил эту трубу, и это было последнее, что он делал.

Я вскарабкиваюсь на шкаф и вытираю краску.

– Главное, чтоб насухо, – слышу я снизу, и кажется: из ужасной глубины.

Я стою рядом с кроватью. Я стою рядом с отцом.

– Алеша!

– Да.

– Вытри кисточку… А то я не успел… Нет, не этой тряпкой.

Я вытираю кисточку другой тряпкой.

– Краски заверни и снеси на кухню.

Я успеваю дойти до двери:

– Ты все отнес?

– Да. – Я ставлю банки на пол.

– А хорошо завернул?

– Да.

– Поправь мне подушки…

Перед глазами отца – труба:

– Снова натекло. Вытри еще…

Я снова лезу на шкаф.

– Теперь попей чаю. Ты, наверно, голоден.

Я не хочу чаю, и я молчу.

– Ты слышал… Ты обязательно должен попить чаю.

Я наливаю чай в пиалу.

Фиг

Он посмотрел на карандаш: отлично получилось! – и взял следующий. Медленными, тщательными движениями начал очинять. Медленные, ровные, отваливались стружки, загибались полумесяцем. Если стружку пожевать – такой свежий вкус…

«Заодно очиню и цветные…»

Зеленый. И красный. И синий. Аккуратно собрал стружки в горсть и вышел в мамину комнату.

– Алеша, ты что делаешь? – сказала мама.

– Занимаюсь, – сказал Алеша.

– А это что? – ткнула она в Алешин кулак.

– Не могу же я чертить огрызками!

– Вчера ты тоже точил карандаши…

Алеша ссыпал стружки в пепельницу. Подумал и забрал пепельницу.

– Зачем тебе пепельница?

– Вытряхну…

– Тебе что – делать нечего?

– Я насорил – я и убрать должен, – твердым голосом сказал Алеша.

Вышел в переднюю. В передней был стол и лежали газеты.

Полистал.

Пошел по коридору и шел по коридору. Висели пальто. Висел телефон. Алеша поставил пепельницу на телефонный столик и полез в карман – один, другой, третий: пуговица, гривенник, трамвайный билет… Письмо. Это Люськино пальто…

«Милая Люся, – прочел он, – извини, что…»

– Ну, погоди, «милая Люся»! – пропел Алеша. – Сегодня моя очередь.

Когда коридор кончился, началась кухня, в которой никого не было. Кошка стрелой шарахнулась от Алеши.

– Дура, – сказал Алеша, – я, может, тебя погладить хотел…

Он попытался зайти с тыла – кошка вспорхнула на подоконник, с подоконника – на холодильник, с холодильника – на буфет. Алеша не спеша взял мокрую тряпку и влез на стул, тоже не спеша. Кошка, поджав хвост, прижалась к стене и зашипела.

– Шипишь? – сказал Алеша. – А я, может, пыль хотел вытереть… – Он прицелился, размахнулся… В кошку он не попал, но от буфета с легким треском отскочила одна из шишечек. Кошка описала дугу и заметалась по кухне. Алеша не спеша слез со стула, внутренне клокоча: уж эта мне шишечка! «Нервный ребенок…» – говаривала мама…

Кошка забилась под буфет. Из-под него раздавалось громкое урчание. Такой ничтожный зверь – и так рычит, подумал Алеша. Он стукнул по буфету, и урчание еще усилилось.

– Вот ведь гадкое животное, – сказал Алеша. От буфета шел ровный гуд. – Порычи мне еще, порычи!

Алеша вздохнул и понес пепельницу к мусоропроводу. Открыл, приложил ухо – там тоже ровно гудело.

– Ученье – свет, а неученье – тьма, – пожаловался он в трубу.

Труба что-то пророкотала в ответ. Оттуда пахло мокрой пепельницей. Алеша запустил в трубу руку и высыпал стружки – прошуршали. Очень хотелось опустить туда и пепельницу. Подобрал шишечку, и она пробрякала в трубе.

– Спустить бы туда кошку, – отвлеченно подумал Алеша. – Вот была бы симфония!

Вздохнул.

– Воды выпить, что ли?

Налил из-под крана. Отхлебнул, отхлебнул. Вылил в раковину.

Обратно он прошел быстро, не глядя на гудевший буфет, трубу, вешалку.

– Где ты был?! – сказала мама.

Алеша прошел в свою комнату. Сел. Перед ним раскинулся белый лист бумаги. А карандаши торчали из стакана острыми концами, и других карандашей не было. Взгляд упал на бритву. Алеша воткнул ее в край стола. Отвел – дзинь! – пропела она. Воткнул ее поглубже – дзень! – пропела она. «Ре», – подумал Алеша. Вытряхнул все свои бритвы. После долгих усилий – дзонь! дзень! дзинь! джань! – пропели бритвы, – до, ре, ми, фа, – пропели они. Соль никак не давалась.

А мама сказала:

– Ты играл сегодня на рояле?

– У меня очень много уроков, мама, – сказал Алеша и порезал палец.

Он сидел и сосал палец и смотрел на лист бумаги.

– Алеша, – донеслось из маминой комнаты, – я сейчас схожу ненадолго, а ты сиди и занимайся. Просто стыд, как мне приходится краснеть за тебя на собраниях. И это внук Скропышева! – добавила она со скорбью. – Поиграй на рояле. Покушай – я оставила на кухне. Я пошла.

Алеша стоял в маминой комнате около большого зеркала, и в руке у него была большая рюмка с молоком. Он отставил руку с рюмкой и смотрел на себя, отставившего руку с рюмкой. Потом он слегка пригубил, и почмокал губами, и покачал головой, и смотрел на себя, как он пригубил, почмокал и покачал. Потом он сделал несколько общих поклонов, еще дальше отставил руку с рюмкой, посмотрел, как это все у него получилось, и откашлялся. Помолчал. Откашлялся.

– Нет, – сказал он, – слишком белое…

Он поставил рюмку на столик. И стал ходить, заложив руки за спину, как делал когда-то дедушка. «Не мешай дедушке – он думает», – говорила тогда мама. Алеша ходил мимо зеркала – и, проходя мимо, поворачивал голову налево, направо.

«О чем бы подумать?» – подумал Алеша.

Вспоминались только мама, учителя и уроки…

– О чем бы подумать… – сказал Алеша вслух.

Хлопнула дверь. В два прыжка он очутился около белого листа, а рюмка встала под столом.

– Что же ты ничего не кушал? – сказала мама.

– Занимался.

Алеша сидел на кухне и вяло жевал сырники. Было невкусно, но он растягивал время.

Хлопнула дверь. Раздались шаги, не шаги – а топот, и жирный голос пропел: «Журавли, журавли, не тревожьте солдат…» И рассмеялся тот же голос.

– Дядька! – обрадовался Алеша.

– Писатель!.. – раздраженно буркнула мама.

Дядька заглянул на кухню, повел носом и сказал:

– Здесь чем-то воняет…

Мама сказала:

– Вечно ты говоришь гадости при ребенке!

– Красивая ты баба, да дура! – сказал дядька, и его шаги удалились по коридору.

Мама ворчала у буфета.

Дядька был писатель и писал книжку о дедушке. Он говорил, что дедка не оставил другого наследства.

Алеша быстренько проглотил сырник и выскользнул в коридор…

– А, это ты, фиг! – пробасил дядька. Он, стоя, втыкал палец в пишущую машинку. – Что же ты молчишь? – Дядька оттягивал подтяжку и щелкал себя по налитому пузу. – Разве ты не фиг?

– Нет, – сказал Алеша.

– Нет, ты – фиг. – Дядька выпустил облачко коньячного духа. – А кто же еще?

– Я – человек, – сказал Алеша. Разговор с дядькой доставлял ему удовольствие.

– Ах, да! Извини, извини… Впрочем, это еще не значит, что ты не фиг. – Дядька снял с губы окурок и приклеил его к краю стола. Там уже был изрядный бордюрчик.

– А тебе не кажется, что тут как-то воняет?

– Нет.

– Странно, странно… – сказал дядька. – Ну, зачем пожаловал? Заниматься лень? Ай-ай! Стыдно, стыдно… Впрочем, я тебе не буду рассказывать, как я был первым учеником… Ей-ей, не буду! Коньяку я тебе тоже не дам.

– Тогда дай чего-нибудь почитать.

– Что же тебе дать почитать? Про корабли ты уже все прочел…

– Ну, хотя бы что-нибудь свое.

– Вот что, Алеша, – я тебя уважаю, но ты – фиг! Давай раз и навсегда договоримся: больше ты мне таких гадостей говорить не будешь.

– Ладно, – согласился Алеша. – Тогда дай «Декамерона».

– «Декамерон», – мечтательно произнес дядька. – Первое шевеление плоти. Далекая юность… Не дам.

– Почему? – протянул Алеша.

– Не дам – и не проси.

– У нас в классе многие уже читали, – сообщил Алеша.

– Да? Это, пожалуй, меняет дело. Нельзя отставать… Не дам.

– Ну, дядя…

– А она тебе позволила?

– Да что ты, дядя… Смешно даже.

– Все-таки здесь воняет… – потянул носом дядька. – Значит, не позволила?

– Ни-и-и! Не позволит, – убежденно сказал Алеша.

– Не позволит, значит… А ты ее спрашивал?

– Ну что ты, дядя! Ты же ее знаешь не хуже меня…

– Гм-м, не хуже тебя… Это как сказать. Так, значит, не позволит.

– Нет, – категорически отрезал Алеша.

– Ну, тогда бери. Бери, рыжий фиг, и проваливай. Мне еще труднеющую главу о твоем дедке написать надо – как он воспринял революцию… Труднеющая глава. Да и за тобой сейчас сюда прилетят…

…Алеша сидел перед чистым листом бумаги, а в выдвижном ящике расположился «Декамерон». Скучная книжка, думал Алеша. Развлекало его только то, что приходилось следить, как бы не застала мама. Уже несколько раз ему казалось, что мама направляется к нему, и он с треском запахивал ящики, начинал сосредоточенно вертеть карандаш. Сердце стучало. Мама не подходила. Когда он еще раз захлопнул ящик:

– Что ты там грохочешь? – сказала из соседней комнаты мама.

– Учебник уронил…

В конце концов мама подошла как-то так беззвучно, что Алеша не только не успел захлопнуть ящик, но и проснуться. Алеша вздернул голову и обвел бессмысленными глазами. На раскрытой книге расположилась лужица сладкой, дремотной слюны.

– Ах, вот как! – сумела сказать мама, схватила книгу и помчалась к дядьке выяснять отношения.

– Тьфу ты! – простонал Алеша. – Куда деться…

Они столкнулись в подворотне.

– Фиг!.. – удивился дядька. – Ты куда?

– Так… – сказал Алеша.

– Ах, так… Ну, проводи меня тогда до угла.

Дошли до угла. Отсюда начинался Портовый проспект. Постояли.

– Ну что, пойдем смотреть пароходы? – сказал дядька.

Солнце

Четыре золотых прямоугольника протянулись от окна к кровати…

Солнце.

На голубом экране окна появился серый воробей и восторженно завертел головой. Высокая фабричная труба – постоянная декорация – была веселого кирпичного цвета. Раздался гудок (с детства все кажется, что это из трубы).

Воробей улетел. Гудела труба.

Витя Тамойкин сел на кровати. При этом тело его описало дугу, а ноги опустились аккуратно в золотой прямоугольник. Пальцы пошевелились и оставили темные черточки на пыльном полу. Туфли разбрелись за ночь: одна хотела скрыться под шкафом, но не успела, другая – забралась-таки под батарею. Босые следы разошлись от кровати в разные углы комнаты и настигли туфли.

Утро было как утро: ушел кофе, оторвалась вешалка, кошка спала на чертежах… И нужно было бежать.

И Витя Тамойкин выбежал.

Воздух прыгал вокруг, теплый и ласковый. В подворотне расплылась большая лужа. Около ремонтируемого дома, усевшись в ряд на бревне, как воробьи на ветке, грелись на солнышке рабочие. Они разглядывали студенток, спешивших мимо. Лебедка стояла. Доска, которую поднимали и не подняли, висела где-то на полпути и смотрела на все сверху. Витя не стал придавать этому значения, он едет в институт и должен успеть сделать тыщу вещей – поджимают сроки.

Он шел и разбивал день по часам и пунктам дел. А на углу стояли три человека, задрав головы. И Витя задрал.

Балкон.

По балкону ползли широкие трещины, весь он был в плешинах отвалившейся штукатурки. Солнце слепило глаза. Рабочий черной тенью стоял на балконе и методично стучал по балкону здоровенной кувалдой. Балкон потрескивал, от него отрывались большие шматки штукатурки и шлепались на асфальт, рассыпаясь в пыль. Было очень приятно стоять так оцепенело, глазеть и ждать, когда наконец балкон не выдержит и что станет делать тогда рабочий… Но балкон выдерживал, а дела столпились в бесформенную кучу, толкались, не давали покоя. И Витя все-таки осилил угол и направился дальше, к институту.

Пройдя два квартала, он увидел новую группу. Эти смотрели под ноги. Создавалась переходная дорожка для пешеходов. Люди, из пешеходов, стояли и смотрели на то, как она создавалась. Рабочие ползали на коленях и заколачивали широкие блестящие кнопки. Пронзительно шипела горелка и лизала асфальт побледневшим от солнца языком. В каждой новой кнопке загоралось новое солнце.

Рядом с Витей стоял молодой человек с коляской. Попросил спички – закурил.

– Какая хорошая погода, – сказал он, глядя на свежую, сверкающую кнопку.

– Да, – сказал Витя, глядя на ту же кнопку, – отличная.

– Хорошо, что у меня сегодня выходной, – переполз он взглядом к следующей кнопке.

– Да, – сказал Витя, также переползая, – это хорошо.

Витя потянулся дальше.

Сел в автобус. Сухой солнечный асфальт наматывался на колеса. Витя снова построил дела в затылок друг другу. Как кнопки.

В автобус вошла девушка. Она не имела никакого отношения к делу. Обыкновенная девушка. Довольно приятная. Витя взглянул ей в глаза, и это несколько нарушило очередность пунктов. Девушка была чему-то очень рада и села сзади. Витя стал снова располагать свои дела. Они прыгали. Спиной он все время чувствовал девушку. Он давно не был в парикмахерской – сзади у него отросла изрядная косичка и уродливо топорщилась над шарфом. А это было уж вовсе лишнее! Он проделал некоторое движение головой, заложил косичку за шарф и втянул голову в плечи. И еще больше смутился оттого, что маневр мог быть замечен. Он сосредоточенно смотрел в окно и чувствовал совершенно определенно, как девушка посмеивается ему в спину…

Как будто заинтересовавшись встречным автобусом, Витя безразлично повернул голову ему вслед… По-видимому, девушка смотрела Вите в затылок, потому что, когда он повернулся, то столкнулся с ее взглядом. Она посмотрела на Витю, а он вспомнил про косичку, снова вобрал голову в плечи и потерялся: как она на него посмотрела?.. Так и сидел, будто его вот-вот пристукнут чем-нибудь сверху, и ничего не воспринимал, кроме девушки сзади.

Вот она смотрит в окно: на переходе застыла интересно одетая женщина. Вот она смотрит ему в затылок: такой смешной парень!.. Вот роется в сумочке: ищет зеркальце… или адрес в записной книжке? Мысль о записной книжке Вите неприятна.

И вдруг он услышал, что девушка встала. Теперь-то он разглядит ее всю! Она направилась к двери и обернулась и взвесила его долгим взглядом. Пожалуй, плохо такой взгляд не истолкуешь… Витя рванулся и застучал за ней по ступенькам.

…Но в конце концов оказалось, что он остался сидеть на месте, не стронувшись ни на йоту. Стучало сердце.

Автобус отбежал от девушки. Витя тупо смотрел в окно. Там было солнце. Оно билось в стекло, как большая, теплая птица. Пульсировало, как сердце…

Солнце.

Совсем уже около института между двумя барьерчиками шлепался снег. Из подворотни вышла молодая женщина с махонькой девчонкой и чуть не угодила под глыбу. Женщина отпрянула с перепуганным, побледневшим лицом, прижимая дочку. А дворничиха, неестественных форм, похожая на большую ватную игрушку, соответственно кричала:

– Тоже мне мать!.. Нарожали, и ладно… Вот сгубила бы ребенка…

Она прокричала в небо. Лопаты перестали высовываться из-за края крыши. Проскочила женщина, прижав дочку к животу. Снова замелькали лопаты.

От них отрывались, замирали на мгновение, а потом, медленно набирая скорость и увеличиваясь, летели слоеные серые глыбы. Глухим и сильным ударом рассыпались они по асфальту.

Когда Витя опомнился, лекция уже давно началась.

Дела… вспомнил Витя.

Он посмотрел еще немного на срывающийся с крыши снег. Над крышей было небо, солнечное и синее.

Да что это за дела… подумал он.

Витя повернулся и пошел в другую сторону. Вышел на проспект и направился к заливу. Солнце было проткнуто острием уходившего вдаль проспекта. Солнце было впереди и в то же время со всех сторон. Полупрозрачные глыбы домов плавали, парили в воздухе.

1959

Пятница, вечер

В этот день Костя в первый раз надел свои новые ботинки. К ним уже приодел белую крахмальную рубашку. Чувствовал себя красивым. Особенно идти было некуда, но ботинки не давали покоя, и он вышел на улицу. И не шел – нес себя. Женщины смотрели на него.

На Невском накануне установили новые, газосветные лампы. Их непривычный, одновременно сильный и мягкий, свет делал очертания домов легче и изменял привычные представления о размерах. И женщины в этом свете были странные и привлекательные. Они смотрели на Костю. Газовый свет мячиками прыгал в узких носках новых ботинок. Собственная походка и взгляды встречных женщин волновали Костю.

Так он ходил долго, и уже пора было домой.

Он стал в очередь на автобусной остановке. Подходили автобусы, другие, чем надо. Они подкатывали и откатывались, показав Косте всех пассажиров. Окна мимо глаз – как губная гармошка вдоль губ: трен-н-нь…

Среди пассажиров были женщины. Многие бросали на Костю взгляды. Некоторые прятали их потом, потому что Костя начинал смотреть слишком пристально. Были и красивые пассажирки. Их подкатывали и откатывали автобусы. Красивые пассажирки обменивались с Костей взглядами и уезжали куда-то. Как на губной гармошке… Трен-нь.

Вот только: вечер, автобус светится изнутри – и своего отражения в автобусном стекле не разглядеть. Не увидеть, какое у тебя мужественное или суровое лицо. Но Костя нравился себе и без отражения. Делал лицо.

Стоять на автобусной остановке – в этом тоже своя прелесть.

Трен-н-нь… Стекло. За стеклом – незнакомка. Костя видит незнакомку. Делает красивое лицо и взгляд. Незнакомка видит глупое Костино лицо. Прячет взгляд. Костя проводит маневр: тоже отводит взгляд, делает лицо безразличным, потом внезапно снова смотрит на незнакомку. И точно – поймал взгляд. Улыбка – улыбка. Пыльца на стекле… Трен-н-нь. И нет автобуса. Нет пассажирки.

Вот и Костин автобус.

Костя протолкался по ступенькам. Огляделся. Вот на заднем сиденье девушка. Хорошенькая. Она следила за Костей, пока он входил. А сейчас, когда Костя специально встал напротив, стала смотреть в окно. Интересно, как это она может поворачивать голову и направо и налево, минуя Костин взгляд в центре. Смотрит то в левое окно, то в правое.

Это тоже можно истолковать. Вот если Костя тоже станет смотреть в окно – она будет смотреть на Костю. И можно ее на этом поймать. Поймал, смутил. Она снова смотрит в окно.

На следующей остановке вошло много народу. Костя, не сопротивляясь, дал оттащить себя от девушки, и там, где он остановился, он мог рассматривать сразу четырех пассажирок. Одна действительно хороша. Она так и ни разу не подняла головы, не взглянула на Костю. Рядом женщина лет тридцати, полная, белая. Эта спит. Напротив – совсем молодая черненькая девочка с некрасивым чувственным лицом. Она сыграла с Костей в игру «поймай взгляд» и потом все упорней смотрела в окно, смущаясь. Четвертая, лет тридцати пяти, с резкими отдельными морщинами на костистом лице, сильно раскрашенная. Из-под узкой зеленой шерстяной шляпки-дольки с букетиком выбивалась серая, неживая шестимесячная. Красное пальто – давно вышедшего из моды фасона. Эта посмотрела на Костю только раз, в самом начале. Потом она никуда не смотрела. И Костя избегал смотреть на нее – стыдился.

Ничего особенного на этих двух сиденьях.

Но проходить вперед Костя не хотел: слишком уж набит автобус, чтобы продираться вперед, а его остановка скоро.

Костя стоял, держась за поручень у себя над головой.

Следующая остановка – Костина.

Здесь все выходят. Женщина в зеленом и красном встала. «Молодой человек, выходите?» – «Да», – сказал Костя, и лицо у него получилось особенно твердое и пренебрежительное. Косте было стыдно перед остальными пассажирками, что эта женщина заговаривает с ним. Ему, конечно, казалось, что все на него «особенно» взглянули. Он делал лицо. Автобус качнуло. Эта женщина вполне могла бы ухватиться за поручень, но почему-то ухватилась за сгиб Костиной руки. Костино лицо стало еще независимей и пренебрежительней, но в то же время он напряг бицепс, на который легла ее рука. Она почувствовала бицепс под рукой и сжала, гораздо крепче и мягче, чем это было нужно, чтобы удержать равновесие. Она посмотрела на Костю, ему показалось, восхищенным взглядом. Костя сделал невозможное: лицо его стало еще холодней. Но бицепс он продолжал держать надутым. «А впереди выходят?» – голос ее дребезжал, и она пожимала Костин бицепс. Она давно могла бы взяться за поручень. Она было отпустила. Но при первом же, совсем уж незначительном толчке, схватила Костину руку, а Костин бицепс снова напрягся. Она могла бы держаться за поручень! Костя боялся смотреть на пассажирок: а вдруг они думают, что она – с ним? В стекле он видел свое застывшее лицо. «А то я не выйду… – дребезжала она. – Я уж за молодым человеком…» Костя повернулся лицом к выходу, чтобы как-нибудь избежать, казалось, смотревших на него пассажирок. Женщина была вынуждена отпустить его руку. Но только Костя повернулся к ней спиной, она прижалась к Косте всем телом. «Я уж за вами, за вами…» Она прижалась к Костиной спине сильней. Пассажирки уже не могли их видеть, и Костя почувствовал облегчение. А она прижималась к нему, казалось, все сильнее. Застывшее выражение не сходило с его лица.

Двери открылись. Люди выскакивали из автобуса – влево-вправо, влево-вправо. В этот момент женщину оторвало от Кости. Он выскочил первым. Что-то остановило его в намерении сразу шагать к дому. Он выждал и, когда она выходила, подал ей руку. Женщина крепко сжала ее, сходя. Рука ее еще оставалась в Костиной, а выражение, застывшее на Костином лице, до сих пор не изменилось. Он почувствовал это, когда она сказала спасибо и почему-то отбежала от него, нелепо раскидывая ноги, прижимая к груди небольшой сверток. Бежала она шагов пять. Дальше пошла шагом. Дойдя до перехода, она оглянулась, увидела Костю. Улицу она почему-то опять перебежала.

Костя шел следом. Навстречу попадались хорошенькие девушки, но Костя не обращал внимания. Ни на них, ни на их взгляды. Женщина оглянулась еще раза два. Костя не сумел уловить ее взгляда. Она снова перебежала улицу. Костя перешел за ней. Она замедлила шаги и вдруг исчезла. Не исчезла – зашла в булочную.

Костя следил за дверью булочной из подворотни. «Зайти или не зайти туда?» – думал он. Решил – не стоит: в булочной много других людей. Женщина не выходила уже слишком долго. И уже нелепее и нелепее – почему он, Костя, следит тут в подворотне за дверью булочной… И тогда дверь распахнулась. Она.

Косте показалось странным, что пакет ее стал таким уж большим. Но это была она.

Женщина перебежала улицу и пошла по темному переулку. Костя спешил за ней. Она прошла в парадную. Лишь на секунду что-то остановило Костю. Но вот и он прошел следом. Туфли стучали маршем выше. Костя побежал по лестнице. Хлопнула дверь. Все, Костя постоял, стал спускаться. Ругал себя. И чувствовал облегчение.

С мрачным лицом вышел по переулку на улицу, перешел ее, направляясь домой. И тут, у булочной, нос к носу столкнулся с той же самой женщиной. Кроме свертка, она прижимала к груди батон. Костю это так поразило, что он прошел мимо.

Проскочив мимо, Костя остановился. И посмотрел ей вслед в нерешительности. Снова навалилась какая-то тяжесть. «Бред какой-то… Как же я обознался?..»

И Костя бросился догонять.

«Ведь все было ясно, – думал Костя, вышагивая за ней, – почему мне было сразу не сказать: “Может, вам помочь поднести ваш пакет?” Впрочем, сейчас, к нему прибавился батон… Тьфу! при чем тут батоны!»

И так шел, не отставая и не приближаясь. Прошли улицу до конца. Темную улицу со светлыми витринами магазинов. Фонари уже не горели. Товары в витринах глядели отвлеченно и странно. Манекены посматривали иронически. Держали в руках шляпы. Навстречу все еще попадались девушки. Без парней. Смотрели на Костю.

Костя спешил мимо. Он не замечал, как движется. Словно его несло течением.

«Что это со мной! – было подумал он, но думать об этом было неприятно, и он прогнал. – С ума схожу», – сказал он себе и успокоился.

Пройдя улицу до конца, они свернули на совсем темную. Только светились тускло номера домов. «Совсем как в том переулке», – подумал Костя.

Конечно же, она знала, что Костя идет за ней… Ведь улица была пуста, а Костины новые ботинки так гулко цокали подковками. Но она не оглядывалась.

«Предлагать поднести уже бессмысленно. Вот подойду и спрошу: “Почему вы так прижимались ко мне в автобусе?”»

Костя увеличил шаг, чтобы догнать. Оглянулся, нет ли людей. Сзади (Костя даже вздрогнул) шла дворничиха. «Они все тут друг друга знают, – испуганно подумал Костя, – знают…» Костя остановился и, поставив ногу на порог панели, стал завязывать шнурки. Они давно уже развязались и мешали ходьбе, эти шелковые шнурки новых ботинок. Дворничиха прошла мимо Кости и свернула в подворотню.

Быстрым шагом Костя снова сократил интервал и шел следом. Впереди что-то темнело еще больше, чем темная улица, – тупик.

«Почему вы так прижимались ко мне в автобусе?..»

Последний дом.

Женщина свернула в подъезд.

Костя прошел следом. В подворотне был булыжник. Костя почему-то подумал о своих новых ботинках: ставил их осторожно, чтобы не сбить каблук.

Двор был тоже плохо освещен: только одинокие окна еще не погасли. Поленницы. Очень много поленниц. Направо светилась лестница. Там, неожиданно близко, Костя увидел женщину. Она остановилась и, отшатнувшись, прижалась спиной к поленнице. Одной рукой обнимала сверток, другой – батон. Рот ее скривился.

Костя как-то поспешно прошел мимо, почему-то опять сделав каменное независимое лицо, и очутился на лестнице. Он чувствовал в спине ее взгляд, и ему было нехорошо. На лестнице он не знал, что делать. Медленно начал подниматься, прислушиваясь, нет ли шагов внизу. Он поднимался и поднимался, иногда останавливался, прислушиваясь, но на лестнице не было никого – только он. Вдруг он оказался на последнем этаже.

Не знал, что делать. Хотел уйти. Но вдруг подумал, что просто недослышал, и женщина сейчас где-нибудь площадкой ниже. Тогда нельзя так просто подняться и спуститься… Он нажал кнопку звонка. Стало мучительно неловко. Захотелось бегом бежать вниз. Но не побежал. Кто-то дошаркал до двери. «Кто там?» – спросили, не открывая. «Юра дома?» – сказал Костя. «Таких нет». Шаги ушли.

Еще помедлив, Костя начал спускаться. Он спускался все медленней и медленней, и опасение, что женщина окажется внизу, все росло. Но, как ни медлил, спустился. Вышел во дзор.

У поленницы никого не было. Ощущение свалившейся с него тяжести было таким резким и полным, что Косте показалось: он может взлететь. Легко и быстро он вышел на улицу.

«Вот я просто возвращаюсь домой от приятеля… – представлял Костя. – Ничего не было. Конечно же, ничего не было. Это приснилось. Это даже не снилось… А вот какие забавные эти номера на домах – как домики… В них живут домовые…»

Не то, не то… Что-то крутится в мозгу и никак не поймать! Вот! кажется, это… опять выскользнуло.

Костя вышел на большую улицу. Ту, где светились витрины. Как хорошо! Ночной город – как это здорово… Все спит и видит один общий сон. В этом сне Костя идет по большому ночному городу…

«Как бы так сделать… – думает Костя. – Как бы – чтобы иначе. Чтобы не снились больше мерзкие сны. Чтобы не пахло по утрам изо рта из-за этого поганого табака. Чтобы не было этих паршивых модных востроносых туфель. Чтобы стало легколегко на душе. Чисто-чисто…»

1960

Жены нет дома

Иду я домой – и идти домой не хочется. Жена уже, наверно, на съемках… Изображает толпу. Актерка… И делать ничего неохота: слишком уж их много, дел, набежало. И есть дома нечего. Иду – как бы медленней до дому добраться. От самой работы – пешком. Но вот уже и дом в двух шагах – куда деться?..

Вижу магазин, захожу. «У вас вся такая буженина жирная? – спрашиваю. – А красной икры у вас нет?» Скучно это все, тем более жрать охота. И винный отдел некстати скалит бутылки. Сейчас бы в самый раз… Растравлять – так растравлять себя до конца. Подхожу. А там новинка – «Старка» в забавных маленьких фляжках. А денег у меня на маленькую нет. А продавщица – миленькая девочка. Мне улыбается. И я улыбаюсь. Я даже сигарет решил взять, хотя только что уже купил рядом. Стою в очереди, и мы все переглядываемся. Подошла моя очередь, улыбнулись взаимно, я взял сигареты и отошел. Только и всего. Так ничего и не сказал. Отхожу от прилавка, неохотно так, замедленно, и себя ругаю: вот ведь дурак! Но больше в очередь не встанешь: нечего и не на что.

Вышел.

А она мне в окошко ручкой машет.

Не выдержал, пересилил робость, вернулся:

– А когда вы кончаете работать?

Сказала. И я сказал. И она сказала…

– Ну, так договорились?

– Договорились.

– Жду.

– Жду.

Прихожу домой – что делать?

Жена на съемках. Актерка!.. И продавщицу забыл в расстройстве.

Пойду разве в общежитие. Позанимаюсь…

И тут вспомнил: у меня за энциклопедией маленькая стоит. Справляли день рождения – осталась. От жены спрятал.

Спрятал, а с утра забыл. Потому что с вечера уже ничего не помнил. Уже целую неделю стоит. «Старка» – старая водка – чем больше стоит, тем лучше.

Вот только бутылочка обыкновенная. А если бы была во фляжечке…

Можно было бы взять ее с собой.

Вот именно. Из любого положения можно найти выход… Пойду сейчас и обменяю свою маленькую на фляжку… Как раз продавщица кончит работать. Мы пойдем с ней, поболтаем. То да се. Присядем в садике… Деревья. Листья винтом слетают на дорожку. Воробьи щелкают… Тут я и достану фляжечку.

Я опоздал всего на пять минут, но продавщицу уже не застал. И обрадовался – собственно, мне и не надо.

– Слушайте, – сказал я ее сменщице, – мне очень нужна такая фляжечка. Вот у меня есть такая маленькая… Обменяемся, а?

А она качает головой: не положено. А я настаиваю:

– Правда, мне очень нужна фляжечка. А новую маленькую я купить не могу. Ведь содержимое такое же?

Девушка смягчилась.

– Вот надо ее спросить, – указывает она на старшую.

А та говорит:

– Так ведь фляжка дороже.

– А на сколько?

– Рупь восемьдесят.

– Так я доплачу, – говорю я, – это я могу.

Доплатил. Обменял.

– Спасибо, – говорю.

– Так мы могли вам просто продать пустой флакончик, – говорит продавщица, – как не догадались…

– Как это мы не догадались, – говорю я.

Вот теперь можно и домой податься. Прихожу. Жена на съемках. Актерка…

Пойду лучше в общежитие, позанимаюсь… Только как я ее без закуски выпью? Разбавлю-ка я ее чайным грибом. Ерш сделаю.

Получилось из маленькой две. Кладу фляжку в карман и иду в общежитие.

Прихожу, выбираю себе самого отличника, садимся заниматься. Занимаемся, занимаемся – тут я вспоминаю, что здесь же мой один приятель живет, картины пишет. Давно я его не видел…

– Подожди, – говорю я отличнику, – я на минутку.

Нахожу его дверь. Стучу – не открывает. Но слышал же я голоса? Вспомнил: стучать надо условным стуком, иначе не откроет. Это он потому, что не поймут.

Вспоминаю условный стук. Открывает.

А там еще два моих хороших приятеля сидят. И еще подруги. Ну и ну!

Пиво пьют.

Допил я пиво, посмотрел на картины, сказал мнение.

Вышли мы на улицу.

Холодно, задувает, и в кино ничего не идет.

– Что будем делать?

– А что делать…

– Да, нечего…

– Ну, пошли.

– Не-ет.

– Куда едем?

– Так ведь решили.

– Что?

– Смотрите, ка-а-к-кая женщина!

– Вот это да.

Да, женщина, что и говорить. На жену похожа. И я думаю, что уже стемнело и какие уж теперь съемки. Жена, конечно, вернулась. Ждет…

А я тут неведомо с кем. И не позанимался.

– Ни, не пойду, – говорю.

– Ну, что ты?

– Да как же?

– Вот и Кирюха согласен.

– Поехали.

– Нет, – говорю я.

И мы едем. В трамвае холодно… Далеко едем. Долго. В самый далекий кинотеатр. На самую скверную картину.

Разговариваем.

– А я видел в кино слона на лыжах, – говорит одна.

– А я однажды на лыжах ногу сломал, – говорит другой.

– У нее ноги кривые, она – хуже, – говорит третья.

– А мне жена рассказывала… – начинаю я.

– А я видела в «Огоньке» – зебры с такими длинными шеями…

– А я себе однажды чуть шею не сломал…

– А у меня жена…

И вспомнил про фляжку. Достаю.

Общий восторг. Пускаем по кругу.

– Вот сдам милиционеру, – говорит кондуктор.

Приехали. Оказалось, опоздали на четверть часа.

– Ну, пошли.

– Полтора часа торчать…

– Только за час внутрь пустят – полчаса мерзнуть.

– Да и картина – дерьмо.

– Домой поздно вернемся…

– Да и на дорогу не хватит.

– Ну что ж, пошли…

В фойе мы приканчиваем фляжку.

О картине и говорить не стоит. Но и она кончилась.

Мне в обрез на трамвай. Но и трамвая нет. Наконец, я трясусь из одного конца города в другой.

Холодно.

Кондуктор говорит:

– Трамвай идет в парк.

И пехом. И пехом…

Прихожу. Думаю: уговаривать придется…

А жены нет.

– Где был? – говорит мама.

– В общежитии. Занимался. А ее нет?

– Не приходила.

– И никто не звонил?

– Нет.

Значит, я никуда не ходил, думаю. Она приходит, а я сижу в прибранной комнате и занимаюсь. Спокоен и холоден…

Актерка…

И я очень спешу пообедать и немного прибраться.

Успеваю.

Сижу. Актерка…

В учебнике неинтересно.

Завалилась, наверно, в кабак… Вот она приходит пьяная. А я ей разогреваю обед, укладываю спать… И ничего ей не говорю. А наутро у нее угрызения… Но я ей ничего не говорю.

Лучше лечь в постель. Буду лежать и читать учебник.

Лежу. Актерка…

А может, она шла пьяная – или даже лучше трезвая, – и ей отрезало ноги. Но я от нее не отказываюсь. Я ничего не даю ей почувствовать. Мы даже стали дружнее. Вот как та пара, что ходит по нашей улице: он седой и красивый, а она – красивая и без ног…

Лежу.

Наконец-то!

Я вскакиваю как ошпаренный, впрыгиваю в халат… Невозмутимо открываю дверь, не говорю ей ни слова и хладнокровно ложусь обратно. Лицом к стене.

А жена как начинает с порога рассказывать, как она промерзла на съемках, какая бессмысленная вещь эти съемки, что за люди – ужас! То хоть не верь. Уж больно она старается. До чего она энергично рассказывает как раз про то, в чем я сомневался.

Но от нее не пахнет спиртным. И у нее действительно замерзший вид. Да сегодня и немудрено замерзнуть. Особенно если съемки на улице.

Наверно, она думала о том, как я думал, думаю я. Наверно, поэтому так старается…

Я успокоился, но нельзя же так сразу менять настроение у нее на виду. Поэтому я сохраняю строгость. Да и вроде раз все в порядке, то о чем еще говорить… Все в порядке, все – как было.

А жена, видимо, еще не знает, что я успокоился. И еще говорит, сбивчиво, много.

– Чего же ты молчишь? – говорит она наконец. – Тебе что – неинтересно? Ты никогда мной не интересуешься…

– Нет, отчего же, – говорю я.

– Издеваешься, да?..

– Очень нужно, еще издеваться…

– Вот-вот, тебе ничего не нужно! Тебе все равно… Думаешь, домой хоть придешь… Промерзла вся… – всхлипывает жена.

У меня на душе уже кошки скребут – жалко.

– Возьми на столе, – говорю я, не отрываясь от книжки и не отворачиваясь от стенки. – Согреешься.

– Ага, значит, ты уже распивал свою маленькую?

– Какую маленькую?

– Ну, ну, что ты прятал от меня за книжками?

– Нет, там ровно маленькая, – говорю я.

– Как же это ровно маленькая?

– А вот так же. Никогда ты ничего не сообразишь… – Я встаю и переливаю остатки ерша во фляжку.

– Откуда у тебя фляжка?

– Обменял.

– Где?

– В магазине.

– Как?

– А вот так, свою маленькую – на фляжку.

– Ну уж это ты не ври. Чтоб ты да обменял. Да ты же у милиционера дорогу спросить постесняешься. Это я бы обменяла. А где уж тебе…

– Обменял вот.

– Перестань! Я тут на улице из-за тридцатки мерзну. Копейки на себя не трачу. А ты…

– Да ты что! Да я что – оправдываться должен! Да? А сама где-то с актеришками по кабакам шляешься?..

– Да ты… ты… Ты – знаешь кто?! – говорит жена.

– Ладно, знаю, – говорю я. – Выпей лучше – согрейся.

Отхлебывает.

– Да это же не «Старка»?!

– А что же?

– Лимонад.

– Много ты понимаешь. Это ерш.

– Так, значит, ты еще и лимонад купил? А где же остальное?

– Что – остальное?

– Ну когда разбавил… Где еще маленькая?

– Распил.

– Где?

– В общежитии.

– Когда ты успел?

– Успел.

– Так ты еще сколько пропил?

– Нисколько.

– А как же фляжка?

– Обменял.

– Опять то же… да сколько вас пило-то?

– Пятеро.

– Что тебе, трудно правду сказать? Трудно, да? Что ж это вы, впятером, что ли, полмаленькой пили? Так, что ли?

– Ну да.

– Издеваешься, да?.. Ничего не понимаю…

– А чего тут понимать! Все ясно.

– Ничего не ясно!..

– Давай лучше спать, – говорю я.

И вот я лежу лицом к стене – и надо же мириться. И я начинаю объяснять, как я был в институте, и как шел из института, и как заглянул в магазин, а там были фляжки, и вот – глупость, конечно, – но очень она меня заинтересовала, фляжка, и я сходил домой, нашел там… и вдруг мне становится так скучно! Что же это я? Куда уходят дни? И как же действительно можно это все объяснить?

1960

Юбилей

Ночью он, как обычно, проснулся и, лежа на спине, разглядывал призрачный отсвет на потолке. Он, как всегда, подумал, что до сих пор может понимать этот отсвет, и радоваться ему, и ощущать таинство почти так же, как в детстве. Просто смешно, но даже сейчас, если не глядеть на пергаментную грудь и руки и не двигаться, то есть не чувствовать слабость, а так вот спокойно и прохладно лежать и смотреть в потолок, он мог представить себя ребенком. Когда одеяло почти не давит, и не жарко, и ты один, а на потолке тот же отсвет, – это было точно то же ощущение, как в детстве. И если так смотреть на потолок, а потом закрыть глаза, он мог словно бы перемещать себя по комнате и поворачивать кровать: то он лежит головой к окну, то к двери, – и тогда: то он лежит лицом в комнату, то к стенке. А на самом деле он лежит и лежит себе на спине и не шевелится. И если так себя покрутить, то и действительно уже не представить, как ты лежал на самом деле. И тогда приходила мама, молодая, с высокой прической, и тихо гладила ему волосы и лоб, а он, не просыпаясь, чувствовал это. Ощущение было таким точным на этот раз, почти резким – он открыл глаза и медлил повернуть голову и посмотреть: не то что боялся, а слишком странно было так точно и резко почувствовать прикосновение. Он все-таки повернул голову – утонули в темноте книги, темной массой стол – и вздрогнул: всё цветы, цветы – корзины, много – белели и темнели в ряд на полу и выше, в ряд, на табуретках.

Он похолодел, но не сильно, и его поразила мысль, что он умер. А цветы – ему. Он лежит, ему не холодно, не жарко, не тяжело – как-то неощутимо ему, Все ушли и погасили свет.

Писатель Борис Карлович Вагин, умер на 71-м году жизни.

После юбилея – это уже не оригинально, подумал Борис Карлович.

Началось это с неделю назад. С того самого телефонного звонка. А потом визита. Представитель наседал и наседал. Борис Карлович вяло отказывался – представитель чувствовал это и наседал сильнее. Собственно, и раньше Борис Карлович слышал об этом юбилее. Теперь он понял, что и тогда опасался его и именно поэтому не думал о нем. Борис Карлович относился никак к этому юбилею, словно это был чей-то чужой юбилей, но то, что юбилей был все-таки его, вселяло в него страх. Из той мерной и отчужденной жизни, в которой он так давно находился и которая была ему по-своему дорога, внезапно возвращаться совсем в другую жизнь было нелепо. К тому же он не знал новых людей. Во всяком случае, этого бодрого молодого представителя Борис Карлович не понимал совсем.

Это празднование казалось Борису Карловичу теперь столь же нелепым, как если бы он, к примеру, надел сейчас короткие детские штанишки. Но пугали его не штанишки, а тот жесткий, окостеневший парадный костюм, который много лет висит в далеком шкафу и который придется надеть. И то, что соберется много вот таких громких и бодрых людей, будут говорить и тормошить и есть будут много. И конечно же, они преследуют этим какую-то цель, но какую и зачем – это тоже было непонятно Борису Карловичу. И он вяло и робко отказывался. Так, что представитель вдруг стал совершенно уверен, и что-то довольное и плоское появилось в его глазах. А Борис Карлович хотел, уже больше всего хотел, чтобы кончился этот разговор, такой бессмысленный. И вдруг почувствовал, что гораздо легче согласиться, потому что юбилей еще через неделю, а разговор – сейчас. Что это выход – согласиться. И так ему стало легко, что этот чужой человек ушел, что впереди неделя, удивительная неделя, потому что он вдруг почувствовал время. И как это оказалось просто.

Два дня он чувствовал облегчение, был ласков и приветлив, и домашние рассуждали между собой о том, что, какое счастье, всякая несправедливость кончается и вот старику радость.

На третий день Борисом Карловичем овладела суета, и он злился на эту суету, и домашние говорили о том, что, естественно, старик нервничает, что это понятно, и были предупредительны и чутки. А нервничал Борис Карлович потому, что представил: уже скоро – и сердился на себя за это. Он сердился на домашних за их предупредительность и чуткость, и они становились еще предупредительней и чутче. «Уехать, что ли?» – подумал он. Но нужно было одеваться, добираться до вокзала, садиться в электричку… И потом возгласы невестки: «Какая радость! и неожиданность!» И потом это легкое журение, что как же это он никого не предупредил и так сам, один и не ценит своего здоровья. И все придет в движение. Все будет ненормально как-то… Он не поехал. А предупредительность и чуткость домашних так утомили его, он так устал, что успокоился.

И дальше его не покидали ровность и успокоенность, и все домашние радовались за него. И ему было приятно, что он успокоил домашних, что это так просто, чтобы никто не беспокоился за тебя. Тогда же его навестила внучка с мужем, и они ушли совершенно очарованные стариком. И на прощание он поцеловал внучку в лоб, чего обычно не делал.

Были и звонки, приглашения, предложения. Борис Карлович со всем соглашался, но все относил после пятницы, после юбилея: видите ли, очень занят. Ему доставляло даже какую-то радость относить все дела на неведомую субботу, которая после пятницы, и смотреть, как эта суббота превращается в немыслимый ком. Потом он развлекал себя тем, что относил некоторые дела даже на юбилейную пятницу, и эта несовместимость смешила его, он смеялся прямо в телефонную трубку, такой милый, доброжелательный старик.

Было послезавтра. Это было очень много времени – послезавтра. И было завтра. И времени, казалось, оставалось еще больше, потому что оно и действительно было очень коротко.

И была ночь. Был отсвет на потолке. И это было астрономически сегодня, хотя вообще-то еще можно было говорить себе: завтра.

Он уже больше не уснул. Его не раздражало, что он не может уснуть. Он лежал на спине, рассматривал полосатый отсвет, и тот бледнел и таял, и наступало то утро, когда он уже не мог сказать себе: завтра. Ему было легко одному. И он понимал, что пока один, это еще не завтра.

Ну и схожу я на этот юбилей, рассуждал он, господи, ну что в этом такого… Раз они не понимают, что это лишнее, самое простое – согласиться и сходить. На это уйдет гораздо меньше сил. В конце концов, у меня и нет этих сил, на сопротивление. Так что даже выгоднее – пойти.

Пробился солнечный луч, и тогда тихо приоткрылась дверь и в комнату неуклюже протиснулась домработница Маша. О том, что завтра уже наступило, ее появление говорило даже настойчивей, чем солнечный луч. Борис Карлович хотел было закрыть глаза и притвориться спящим, но как-то так этого и не сделал, и Маша видела, что Борис Карлович, Карлыч, проснулся. «Сейчас начнется то, чему ее научили», – удрученно подумал Борис Карлович, представляя себе, как она начнет ухаживать. Ему всегда казалось, что добросовестная Маша так ничему и не научилась, а научилась только тому, чтобы показывать, как она исполняет все то, чему ее учили. «Сейчас начнет ухаживать, ходить за», – подумал Борис Карлович, но услышал нечто совсем другое:

– Можно мне сегодня пораньше… – говорила Маша, потуплялась и все терла руки о фартук.

То, как на него это подействовало, было неожиданным для самого Бориса Карловича. Он вдруг жалко подумал, что вот, вот никому не нужен… рассердился на себя за это и сказал:

– Нет. Сегодня надо вытереть книги.

Тогда он рассердился, при чем тут книги: они же ни при чем, – и сказал:

– Сама знаешь, какой сегодня день.

Маша вышла. Но фраза «сама знаешь, какой сегодня день» окончательно выбила Бориса Карловича из колеи. Ему было стыдно этой фразы. Он знал, что Маша сейчас снова войдет, уже под предлогом. И точно, она снова неслышно и неуклюже, как-то тем более неуклюже, потому что неслышно, появилась в комнате.

– Может, вам кофейку…

Как она отвратительно здорова, раздраженно подумал Борис Карлович.

– Нет, я сам, – сказал он, – я сам все сделаю. Ты уходи, уходи.

Маша растерянно смотрела на Бориса Карловича, и лицо ее все круглело.

– Совсем уходи, тебе ведь надо… – Борис Карлович почувствовал какую-то слабость и отвернулся, чтобы не видеть Машу.

Тотчас он услышал, как она часто затопала по коридору и опять по коридору, и хлопнула дверь.

Все скорей, скорей, подумал Борис Карлович.

Он полежал еще немного.

Так нельзя, сказал он себе, надо подобраться. Сейчас встану, смелю кофе, попью… Эти первые дела были ясны Борису Карловичу, но последующие стояли сомкнутым строем, и было непонятно, что же следующее. Надо же и просмотреть наконец, что написали про меня в газете.

Он встал. Оделся. Забрал со столика газету, которую давно уже приготовили для него домашние. Прошел на кухню. Но кофе был уже весь намолот, и заваренный кофейник стоял на плите. Он почувствовал разочарование, словно больше всего ему хотелось именно приготовить кофе самому. Конечно же, кофе был сварен не так, как надо.

Он вышел из кухни и забыл там газету.

Прошел в кабинет. Все лежало на своих местах. Он чуть подвинул чернильный прибор. И снова передвинул на прежнее место. Посмотрел на книги. Надо обязательно вытереть пыль, подумал он. Провел пальцем по корешкам. При чем тут пыль… – подумал он.

– Надо подобраться, – снова сказал он себе. – Ведь уже сегодня…

И тогда он окончательно понял, что вдруг наступила пятница. Раньше она была далеко, и даже в четверг она была еще далеко – ее не было. И вот, вдруг.

Вот что, надо выйти подышать, сообразил Борис Карлович и очень обрадовался этой идее. Я вполне успею, я могу выделить на это целый час.

Тут раздался телефонный звонок. Борис Карлович подошел и долго слушал. И вдруг засмеялся.

– Знаете что, – сказал он и хихикнул, – мы это можем сделать прямо сегодня. – Он снова хихикнул. – Приходите сегодня на юбилей. Мы там поговорим.

Посмеиваясь, он заставил себя надеть пальто. Шляпа упала за столик, и он долго доставал ее оттуда.

Он спустился и попал в сквер.

В центре сквера была площадка, вокруг которой стояли скамейки, а посередине ящик с песком. Борис Карлович выбрал себе скамейку в тени, сел и стал рассматривать детей. Дети были маленькие, спокойные, без крика. Дети понравились Борису Карловичу. А на скамейках сидели бабки и няньки, грелись, разговаривали, окликали детей, и тоже все было спокойно.

Очень толстый мальчик с раскосыми глазами стоял у ящика на четвереньках и цеплялся за игрушечный грузовик. С другой стороны грузовик тянул мальчик худенький и подвижный. Рядом с ними стояла девчушка, еще младше. Она выглядела нарядно, в свитере и брючках. Толстый что-то медленно ныл. Второй деловито отнимал. А девчушка стояла над ними с лопаткой в руках и смотрела то на первого, то на второго.

Она хочет стукнуть толстого лопаткой, подумал Борис Карлович.

Девчушка медлила.

Наконец она не выдержала, зачерпнула лопаткой песку и высыпала на берет стоявшему на четвереньках толстяку.

Я почти угадал. Это то же самое, что стукнуть, обрадованно подумал Борис Карлович. Это мне понятно. Это я все знаю.

Девочка сыпала песок на толстого.

Толстый не реагировал.

Он настолько толстый, что не может плакать, подумал Борис Карлович.

Кто-то на скамейках прикрикнул на девчушку.

А ведь в ней не было злости: такая оживленная мордашка. Просто ей интересно: что будет, раз он такой толстый. Или ей неприятно, что такой толстый?

Девчушка поняла, что удовольствие кончается и черпать песок уже некогда, и она несколько раз стукнула толстяка лопаткой по берету. Толстяк опять не плакал.

Вот, я был абсолютно прав: она хотела стукнуть его лопаткой.

Грудастая распаренная нянька рассерженно подбежала к толстяку. Выдернула его из песка, как редиску, и поставила на дорожку.

– Опять сидишь! – говорила она. – Врач тебе что сказал: ходи!

Толстяк вяло ныл и не хотел уходить и тяжело шел по дорожке, подталкиваемый нянькой. Когда они проходили мимо, Борис Карлович заметил, что у мальчишки, несмотря на тучность, очень славная живая морда и что нянька незаметно щиплет его за руку.

– Ходи, ходи, – сказала нянька и вернулась к своему солдату.

Девчушку в брюках увели молодые родители, и она увезла за собой грузовик с песком, а сзади, грустно глядя на грузовик, шел худенький чужой мальчик.

Потом он вернулся и подстроился к мальчишке, игравшему с самолетом. Через минуту он уже завладел самолетом. Мальчик бегал, держа самолет в отставленной руке: мальчик планировал, мальчик набирал высоту, мальчик входил в штопор.

Борис Карлович почувствовал, будто у него в руке самолет и это он планирует и набирает высоту. Он даже ощутил самолетик в своей руке. И понял, как можно слиться с этой железкой в одно.

Да, здесь я все понимаю, еще раз подумал Борис Карлович.

Потом он подумал, что вот надо их вырастить и надеяться, что они будут иначе. Что они смогут жить как люди чуть дольше, чем только в детстве. Да, все для этого, подумал он. Иначе – для чего же?

Появилась девочка со щенком. Она гордо прошла мимо ящика и села на скамейку. Худенький мальчик бросил самолет и уставился на щенка. Девочка гордо смотрела на мальчика и независимо сидела на скамейке.

Да… Кто же скажет, что щенок не лучше ящика с песком… Это очевидно, подумал Борис Карлович.

Но щенку надоело сидеть с девочкой, и он подбежал к ящику. Все стали его гладить. Девочка ревниво покрутилась на скамейке, не выдержала, подбежала и забрала щенка.

Щенок опять убежал к ящику.

Девочка разнервничалась, стала тормошить щенка, сердиться на него.

Тут уже что-то взрослое, подумал Борис Карлович.

Но тут появилась старшая сестра, сделала внушение, забрала щенка и отправилась домой. Девочка разочарованно пошла за ней.

Борис Карлович представил, как она тайком забирала щенка, тайком выбегала на улицу и чем была для нее эта самостоятельная прогулка со щенком. И он рассердился на старшую сестру: эта взрослая, а не та.

И Борис Карлович заметил, что уже трижды мимо него, потупляясь и поглядывая, прошел один и тот же молодой человек. Все еще умиротворенный, Борис Карлович ласково посмотрел на него и подумал про него то же: славный. Тогда, поймав взгляд, молодой человек подошел к Борису Карловичу, покраснел и сдавленным голосом сказал:

– Извините, что так прямо, я бы не стал, но я, извините…

– Да, – что-то осознав и сжавшись, сказал Борис Карович.

– Ведь вы Борис Карлович Вагин! – сказал молодой человек.

– М-м-м… – как-то неопределенно и испуганно промычал Борис Карлович.

– Я так хотел познакомиться с вами. Ваши книги…

Борису Карловичу стало стыдно. Жгуче, обидно стыдно, как бывает разве в детстве.

– Очень хорошо, да, – сказал Борис Карлович.

– Мне очень хотелось…

Борису Карловичу стало еще стыднее. Но тут он вспомнил и очень обрадовался тому, что вспомнил.

– Вот что, – сказал он живо, – приходите сегодня на мой юбилей.

Довольный, молодой человек ушел. Борис Карлович облегченно вздохнул.

Не понимаю, подумал он неприязненно. И тут заметил, что молодой человек возвращается. Что ему еще нужно?.. Борис Карлович закрыл глаза и притворился спящим.

Странно, думал он. Ведь все это я сделал так давно… И что это случилось с ними вдруг?! Вот Саша… Ведь он лучше меня умел. А о нем не вспомнили. К чему все это? Мне уже ничего этого не нужно. Это все не мое – а их. Как они этого не поймут! И жизнь моя – это тоже у них. И они не дают мне жить. Господи, ведь и этого не понимают, что стариков щадить надо! Что вообще оставлять в покое хоть когда-нибудь – надо. Что это потребность… Что им еще от меня нужно! Все ведь и так останется им. И собрание сочинений и все – ничего этого мне не нужно.

Через четыре часа, подумал он, и уже идти…

Он испуганно разогнал мысли и задремал.

Когда он открыл глаза, толстый мальчик, и нянька, и солдат – их уже не было.

Были какие-то новые дети.

Солнце передвинулось, и его скамейка выплыла из тени. Тепло было ласковым, обнимающим. Борису Карловичу даже показалось, что стало менее душно. Пригревало все сильней. По дорожке шла женщина, прижав к груди два батона. Когда она приблизилась к Борису Карловичу, у нее выскользнул один батон. У Бориса Карловича екнуло в груди, как всегда бывало, когда он ронял что-нибудь сам. Женщина наклонилась за батоном, и у нее выскользнул второй. Борису Карловичу показалось, что батонов очень много и они все сыплются, сыплются… Все поплыло перед глазами. Борис Карлович знал, что надо встать и перейти в тень. Но вставать-то больше всего и не хотелось. «Завтра, – подумал он, – еще не сегодня…» Больше всего хотелось закрыть глаза. Закрыл. Тогда захотелось откинуть голову. Откинул. Голова сразу закружилась. Солнце ударило в веки. Розовое, все розовое. Гладкое. Рука поползла вниз, задрался рукав. Борис Карлович чувствовал, как нагреваются на солнце часы. Хотелось устроиться поудобнее, чтобы все нашло свое единственное место. И рука, и голова, и ноги. И вдруг Борис Карлович почувствовал, что ему стало удобно. Так удобно, что ничего уже больше поправлять не надо.

– Спроси у дедушки, сколько времени, – сказали на соседней скамейке.

Сердце болтнулось в груди Бориса Карловича. Еще четыре часа! – хотел крикнуть он. И вдруг сердце оборвалось, поскакало, запрыгало куда-то вниз. В прохладу. Ему стало прохладно. Сердце прыгало вниз, как по лестнице. Он почувствовал себя снова маленьким, совсем маленьким мальчиком прошлого века. И вот с шумом бегут вниз по откосу ребятишки. Вот и он, Боря. Они бегут, катятся кубарем по песку – и в воду, в воду… Вода обнимает прохладой. Все как-то заходится внутри. Вода по щиколотку, по пояс, по грудь… На бьющееся, разгоряченное сердце.

– Дедушка, дедушка, сколько времени? – настаивал мальчик.

А с соседней скамейки кричали какими-то странными голосами:

– Вова! Вова!! Иди обратно!

1960

Чай

– Аза, налить тебе еще чайку?

Азарин протягивает чашку. Ирина и Азарин пьют чай. Петр Ильич и Анна Степановна пьют чай. Ирина пришла в гости к родителям и привела с собой мужа.

– Много пить – вредно, – говорит Петр Ильич. – Сердцу трудно.

– Почему это – трудно? – интересуется Анна Степановна.

– Потому что вода сначала проходит через сердце.

– Через сердце? – загорается Анна Степановна. – Откуда ты взял такую чепуху?

– Не веришь! А мне вчера дядя Гриша все объяснил. Можешь у него спросить. Вот позвони и спроси.

– Так ведь у него инфаркт!

– Да, инфаркт… – протягивает Петр Ильич. – Вот ходит-бродит человек и… Крак! И с чего? Вчера еще мне анекдот рассказал… Ха-ха! Как его? Приходит еврей и спрашивает… Что же он спрашивает? Экая голова стала. Такой смешной анекдот…

– Петенька, тебе еще чайку? Или боишься, что пойдет через сердце? – смеется Анна Степановна.

– Ну, а через что же? – настаивает Петр Ильич. – А ты думаешь, как?

– Сначала в желудок, а потом в сердце.

– Ну, это уж слишком, – снисходительно смеется Петр Ильич. – Значит, сначала в желудок, а потом – в сердце? Благодарю.

– И что такого? – говорит Анна Степановна. – Что тебя смущает?

– Так ведь в желудке такая грязь!.. И сразу в сердце. Да ты видела когда-нибудь желудок? Что там творится!

– Да нет же, – говорит Азарин, – вся вода идет через почки.

Азарин студент, и его мнения авторитетны. Но Петр Ильич не сдастся.

– Через почки? А потом – в сердце? Так ведь это моча! В сердце, а потом в голову? Ударяет? – заливается Петр Ильич.

– Петя, перестань. Люди чай пьют, – ласково сердится Анна Степановна.

– И все-таки – через сердце, – говорит Петр Ильич, – иначе почему ему трудно?

– Ира, не ешь с полу, – набрасывается на дочку Анна Степановна, – сколько раз тебе говорить! Вон полный стол всего, а она непременно всякую гадость – в рот. Уже замужем – и не стыдно.

– Подумаешь, – пожимает плечами Ирина, – в эвакуацию я и не то ела. В детдоме что в рот ни сунешь – и хорошо. И хоть бы раз чем-нибудь заболела! Всю жизнь немытые фрукты ем…

– Да, это правда… – вздыхает Петр Ильич. – В войну лишь бы наесться – кроме голода, ничем не болели…

– А знаете, – встревает Азарий, – у меня самое обидное воспоминание… В блокаду… Было мне лет пять. Слоняюсь вокруг стола – жду, когда мама принесет чего-нибудь. Хожу вокруг стола и понемножку щиплю соль, чтоб голод заморить. Сосешь, словно что-то ешь. И вот приходит мама и приносит огромную банку сливового варенья. Случалось же такое в блокаду! Хлеба ни крошки – и целая банка варенья. Съел я этого варенья – как меня начало рвать! И все из-за соли. И самое обидное не то, что рвало, а то, что пропало даром. До сих пор того варенья жалко… Ирка, не таскай у меня из тарелки!

– И ведь всего 125 грамм хлеба давали, – говорит Анна Степановна, – я тогда завэвакопунктом была. Иду однажды с председателем райкома… помнишь, Петенька, такой высокий, белобрысый? Иду с ним по какому-то двору, а в форточки все фунтики летят… Уборные-то не действовали. А ходить – сил не было. Вот на бумажку – и в окно. Эдакие кучи под окнами… Вот председатель мне и говорит: «И как это так много получается? Ведь всего 125 грамм, а такие кучи…» Представляете, так и сказал, – смеется Анна Степановна.

– Да, эти 125 грамм… – тянет Петр Ильич. – Многого стоили… Чего только люди не делали, чтоб лишнюю карточку иметь. Умрет кто-нибудь и лежит дома в постели, как больной: только чтоб не узнали, что умер. И спят с ним вместе. А карточка его действует.

– А покойников сколько было!.. – говорит Анна Степановна. – Тоже в окна бросали – сил хоронить не было. Огромная куча, до третьего этажа, была в нашем доме. И тоже какое-то странное чувство было: идешь по улице и знаешь – вот этот завтра покойник. Такое что-то у него в лице… Не только слабость. Просто что-то такое…

– Это действительно… Это верно… – кивает Петр Ильич.

– Что-то ты, Петенька, бледный какой-то… Может, тебе чайку еще налить… или варенья?.. Да… И вовсе мы как-то не боялись покойников. Столько их было!.. А сейчас… Да оставь меня наедине с покойником – брр! с ума сойду. Единственный раз у меня и было, что испугалась… Да и не испугалась… Бегу ночью с заседания. Такой мороз. Луна такая… Вдруг как споткнусь да растянусь во весь рост!.. Это кто-то мертвого старика раздел и посадил на панель. Руки-ноги ему развел – тот так и замерз. А я об него споткнулась. Прямо ему в объятия. Лицом в седущую бороду. Вскочила. Кругом пусто-пусто. Будто вымерз город. И луна на все это светит… Я как побежала, так до самого дому. Долго потом этот старик перед глазами стоял. Только их закрою…

– А ты помнишь, – говорит Петр Ильич, – какая кампания была по очистке города к лету? Заболеваний очень боялись…

– Помню, помню… – говорит Анна Степановна, – я же сама ее в нашем районе проводила…

– И все бригады ПВО развозили трупы… – продолжает Петр Ильич. – Нагрузят грузовик и везут. Как-то идет машина по Загородному. В кузове высоченная гора… И вот задела верхушкой за провод… И посыпались, и посыпались… Через весь Загородный такая цепочка. А машина не останавливалась – все вперед…

– А у нас в доме ремесленники угорели, – говорит Анна Степановна. – Жалко тепла было, закрыли печку рано и все угорели… Полный грузовик набрался. А наверху такой мальчик лежал… И развел так руки как-то… Развел ручки.

– А ведь наш район знамя получил, – говорит Петр Ильич, – переходящее. И сто тысяч премии. Первое место по очистке заняли.

– Да, – подхватывает Анна Степановна, – получили премию и такой банкет закатили! Пригласили лучших артистов. Весело было! Наплясались до упаду. И такая погода потом веселая была. И город такой чистый был, как стеклышко. Никогда такой чистый и потом не бывал… И людям тогда вроде полегче стало.

– Аза, да ты что ничего не кушаешь? – всполошилась вдруг Анна Степановна. – И ты, Ириша? Пейте, ешьте…

– Спасибо, Анна Степановна, – нам пора, – поднялся Азарий. – Ира, пошли домой.

– Как, вы уже уходите? Что вы так заспешили?

– Так ведь уже час, – говорит Азарий, – спасибо вам большое. И вам, Петр Ильич, тоже.

– Ну что же, час – так час, – говорит Анна Степановна, – передавайте привет вашим. Заходите почаще – и ты, Ириша, и ты, Азарий.

1959

Первое путешествие

Одна страна

(Путешествие молодого человека)

Ворота Азии

Начало

С детства я бредил Азией. Семеновы-Тян-Шанские, Пржевальские и еще… Грум-Гржимайло – они ездили на своих верблюдах, стреляли своих яков, попадали в свои самумы и делали свои великие географические открытия. Я подыскивал себе достойный псевдоним (ни мое имя, ни фамилия не устраивали меня – устраивала их слава…). Сергей Карамышев! Это уже неплохо. Грум-Гржимайло и Карамышев! Пржевальский кладет мне руку на плечо, а другой обводит даль. Там хребет Сергея Карамышева. Великий путешественник Карамышев-Монгольский на фоне открытого им дикого верблюда. Книжка из серии «Жизнь замечательных людей» – фотографии: мать путешественника, отец путешественника, великий путешественник в детстве.

Я прибегал с книжкой к маме.

– Вот Пржевальский пишет… Как стать великим путешественником, какие нужны качества… А у меня все это есть: путешественником я родился, страстно я увлекся, научно я подготовлюсь, характер я воспитаю, трудолюбие я разовью, а энергия – приложится… – говорил я, загибая пальцы.

Вот я студент Горного института. Я уже знаю, что белых пятен, наверно, и нет. Что последнее, может, досталось Грум-Гржимайле (чудо, а не фамилия!). И что вообще это детство. Но еще не знаю, что детство, может, то немногое, чего не следует стыдиться.

Я мечтаю о Японии, стране безукоризненного вкуса и тысячелетиями отточенного движения… Вот я сижу на корточках в такой красивой японской одежде. Раздвигаются створки разрисованной журавлями двери. Это за моей спиной, но я не оборачиваюсь: я знаю, почему они открылись и кто там. Я знаю, как она подойдет, как поклонится, как поставит передо мной чашку и снова поклонится, и как будет выходить, пятясь и кланяясь, и как сдвинет за собой створки, словно уходя в стену. А я не меняю ни позы, ни выражения лица: я все это знаю. Тыщу лет, как это всем известно. Известна эта комната и как в ней что стоит. И эта женщина. И я, который все это знает…

Япония… Это кончается тем, что я женюсь на курносой и рыжей девчонке, такой нелепой и такой славной. И теперь Япония все реже заходит ко мне.

А открытия? Моя специальность – ковырять землю, в двадцать три года я уже знаю, что это – работа.

И вот практика. Уезжаю на все лето в Среднюю Азию. Еду работать. Но еду я в Азию, с которой меня связывает эвакуационное детство.

С чем я еду?

Ишак. Верблюд. Изюм – кишмиш. Аул – кишлак. Каракумы – Кызылкум. Басмачи – калым. Чайхана – скорпион. Арык. Тюбетейка – халат. Базары. Ташкент – город хлебный. Насреддин в Бухаре.

Я знаю и больше и не больше этого.

Еще три начала

В первый раз Азия началась в Москве на Казанском вокзале. Сначала в очереди за билетами. Потом на перроне, у поезда.

Навстречу мне прошла девочка в ярком широком платье до земли. Я обернулся ей вслед: из-под тюбетейки змеилась тьма черных косичек.

Непонятливые старики окружили тележку газированной воды и пытаются перелить ситро из стаканов в бутылки. Стаканов всего два, и продавщица нервничает, кричит, торопит их. Потому что стоит длинный хвост и расстраивается бойкая торговля. А старики все соглашаются, кивают ласково и не спеша делают свое нелегкое дело.

И еще по перрону прогуливаются другие в тюбетейках. Много студентов.

Проводники – тоже в тюбетейках. Они по-хозяйски берут билет, чуть ли не с превосходством не замечают меня. И с искренней страстностью договариваются о чем-то с людьми возбужденного вида, снующими туда-сюда по перрону.

И вот мы едем. Соседом моим – казах. Он возвращается из отпуска. Огромные его чемоданы занимают немало места – это он выполнял поручения односельчан, все для них накупил. Парень очень гордится, что побывал в Москве. Все рассказывает, словно репетирует. Он беседует с другим моим соседом, машинистом паровоза, русским. Этот машинист как-то сразу стал для него большим авторитетом. Говорят они в основном о городах, в которых побывали.

– Вот в Ленинграде вокзал – это да! – говорит машинист.

– А в Новосибирске какой вокзал… самый лучший! – говорит казах.

– Ну уж сказал! Что в Новосибирске…

– Да, действительно… – соглашается казах. – Вот в Актюбинске – это да!

– Ну уж и вокзал…

– Паршивый вокзал, – кивает казах.

Так мы и ехали. Пили пиво в вагоне-ресторане, после чего все рассказывали случаи, перебивая друг друга, потом спали. Потом просыпались.

Во второй раз Азия началась, когда на станциях газированную воду стали продавать не стаканами, а большими пивными кружками. Это уже были другие категории: другая жара, другая жажда. Мы катили по Казахстану, по Голодной степи. И я все диву давался, что и тут живут люди. Радостный (родина!) сошел наш казах.

Мы катили по голой, гладкой степи, и я все прислушивался, не понимая, откуда это посвистывание. Оказывается, суслики. Они бегали по степи в необычайном количестве. Жирненькие, серенькие, они сгорали от любопытства. Подбегали к насыпи, выстраивались шеренгой, смотрели на наш поезд, стоя на задних лапках, и посвистывали от удивления.

Проводники стали совсем важные: ближе к родине. Купе мое опустело. Но на одной из станций проводник вселил ко мне целую юрту. Два старика, широколицые, шоколадные, с торчащими вперед узенькими бородками, одна старушка и три мальчика. Первым вошел толстый старик. Он поздоровался, снял шляпу. Под шляпой оказалась тюбетейка. Снял с сапог востроносые галоши, снял ватный халат и оказался в вельветовом немецком костюме. Затем вошли все остальные. На всех был вельвет.

– Дедушка, вы до какой станции? – спрашиваю я старика.

Старик ласково улыбается, кивает. Я думаю, он не слышит, и кричу:

– До какой станции?!

Лицо деда совсем расползается и становится фантастически широким.

– Молодец, молодец! – кивает он.

И все улыбаются и кивают. И другой старик и старушка.

Какие славные!

Потом появляется проводник, говорит им что-то по-своему, и они начинают собираться. Одеваются в обратном порядке, чем раздевались. Пожимают мне руки. И выходят.

Так и катим. День наполняется какими-то мелкими событиями и даже волнениями. Вечер. Я все стоял в тамбуре и пропустил чай.

– Все кончилось, – говорит мне проводник, – что же я, все время должен кипятить!

Я совсем расстроился. И зря. Потому что тут случилась станция и сели два таджика, старый и молодой. Они потолковали с проводником, и в нашем купе появился чайник.

– Иди к нам чай пить, – говорит старый.

Я с удовольствием присоединяюсь. На столике появляются лепешки, яблоки. Все прекрасно. Это дядя и племянник. Дядя – учитель. Племянник едет поступать в институт.

Мы пьем чай. Дядя и племянник возбужденно обсуждают что-то.

Говорят они примерно вот что:

– Шавран савон ФИЗИКА – ХИМИЯ. Сопунанда вшор буд ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ.

– Зиргиданд ор?

– Чоршанбе сормадони КОНКУРС.

– Фикра нолабур СТИПЕНДИЯ?

– Табассум.

– Бигзада васваса аз ДИРЕКТОР ИНСТИТУТА?

– Табассум.

– Почему чай не пьешь? – говорит мне дядя.

– Я уже напился.

– Чай не пьешь – откуда силы берешь? – удивляется он. – Пей еще.

Я наливаю пятый стакан, а дядя с племянником так, наверно, по десятому. Дядя берет газету.

– Порсоштани ГАЗЕТА? – разворачивает он ее. – Дар СТАДИОН «СПАРТАК» галабаш ФУТБОЛ сарсухан КОМАНДА КЛАССА «Б»…

Я уже не могу видеть чай. А они все пьют. Третий чайник.

– Откуда силы возьмешь… – сокрушается обо мне дядя.

Но вот и они напились. Укладываются. Гасим свет.

А рано утром меня расталкивает проводник:

– Приехали.

С толпой прибывших выхожу на привокзальную площадь.

В третий раз начинается Азия.

Стою в нерешительности. Таких городов я еще не видел. Все незнакомо. Низенькие, обмазанные глиной домики розовеют от рассветного солнца. Налево – сад и чайхана. Направо – автобусная остановка. Прямо под вывеской «Такси» к столбику привязан осел. По площади снуют люди. Всех мыслимых национальностей. Во всевозможных костюмах. Разные языки. Пестро, шумно.

Я стою в раздумье, как и куда тронуться.

За мной что-то лязгает. Я вздрагиваю и оборачиваюсь: тетка в шинели запирает на цепь ворота, через которые я вышел на площадь.

Я вошел, и ворота за мной закрылись.

Еще одни ворота

– Где тут отдел кадров?

– Прямо и налево.

Прямо и налево. Темный коридор. В коридор распахнута дверь. Из нее на пол ложится полоса света. Прикрыв дверь, читаю: «Отдел кадров». То, что нужно. Снова открываю дверь, вхожу. Шкафчики. Железный сундучок на полу. За столом белокурый гигант с мужественным лицом. Сосредоточенно что-то выстригает ножницами. Подхожу вплотную, смотрю. Из красного листа выстригается огромная буква «Щ». Это становится ясно через некоторое время. Гигант сосредоточен. Наконец с могучим вздохом он завершает последний хвостик. Отставив руку, смотрит, щуря глаз.

– Так… – говорит он. – Ну, что?

– По-моему, хорошо, – говорю я.

Гигант вздрагивает, недоуменно смотрит на меня, краснеет.

– Вы что, читать не умеете? – рычит он.

– Умею, ща, – говорю я.

– Ну, так выйдите и прочтите, что написано на двери, – говорит он уже спокойнее и доброжелательней.

Выхожу, читаю. Возвращаюсь.

– Ну и что? – улыбается гигант.

– Написано «Отдел кадров».

– А ниже? Ниже! – Он улыбается еще шире.

Выхожу, читаю. Возвращаюсь.

– Посторонним вход воспрещен, – говорю я.

– Вот видите, – смеется он, – подойдите к тому окошку.

Действительно, в стене маленькое окошко с решеткой. Захожу со стороны окошка.

– Вот, – говорю.

– Ну, что? – гогочет гигант.

– Мне бы начальника отдела кадров…

– Это я. Так что?

– Вот, приехал…

– Налево и прямо. Подпишите заявление у начальника.

– А почему вы за решеткой?

– Чудак, – смеется он, – документы…

Налево и прямо. Стучусь. Вхожу.

За столом толстый седой человек. Я решительно подхожу вплотную к его столу. Толстый подымает на меня глаза. Я долго объясняю, кто я и что я, зачем и почему. Я решился объясниться столь обстоятельно, чтобы меня больше не разыгрывали. Он слушает меня внимательно, разглядывает меня своими голубыми глазами. Он мне нравится. И вот я все рассказал.

– Так… – говорит он. – Так это вам к начальнику. – И показывает на маленького, черненького, совсем мальчика, который сидит за соседним столом.

Я вспотел. Подошел ко второму столу. Начальник не поднимал головы, читал какую-то бумагу. Я вытащил направление и положил ему на бумагу. Он продолжал читать.

– Ничего не понимаю, – сказал он вдруг.

Поднял на меня глаза.

– Ах, это ваша? – Глаза усталые, скорбные.

– Моя.

– Раньше чем через неделю рабочего места не могу предоставить.

Зазвонил телефон.

– Так что приходите через неделю, устроим, – сказал он, поднимая трубку. – Да, я. Да, начальник. Ну сколько можно вам говорить, что сейчас не могу! Спать хочу, понимаете! Да убирайтесь вы… – Он швырнул трубку.

Ну и мальчик! Поднял на меня глаза.

– Вы еще здесь? Через неделю.

Я замялся.

– А-а-а… понимаю. У вас нет денег?

– Нет, что вы! Есть! – почему-то сказал я.

– Ага, тогда вам, наверно, негде спать.

– Смешно, – сказал я, – пол-Азии родственников!

– Гм, ну что ж, тогда через неделю.

Я вышел. Куда идти?

– Э! – окликнули меня. Это был белокурый гигант из кадров. – Вы, наверно, тут ничего не знаете? Пошли вместе. Кстати, я вам покажу, где здесь самое лучшее пиво…

Он показал мне и гостиницу, и пиво.

Через три дня у меня кончились деньги.

Записки чревоугодника

Как я наелся

Я шел по одному адресу, который раскопал в своей книжке. Это был один товарищ, русский. Мы познакомились с ним в поезде, еще на пути сюда.

«У него и поем», – думал я.

Это была совсем новая улица, на которой он жил, и никто не мог мне объяснить, как к ней пробраться. Один было объяснил, и я долго вышагивал по старому городу…

Улицы метровой ширины и дома двухметровой высоты. Я шел, чуть не царапая плечами дувалы слева и справа. В гладких боках улочек время от времени были прорублены дырки и вставлены дверцы. У дверей сидели босоногие, в ярких платьицах девчонки с сорока косичками, в серьгах, с накрашенными пальцами рук и ног и возились со своими толстыми братишками; или у дверей никто не сидел, а она была распахнута, и можно было видеть коридорчик между двумя дувалами, словно это еще более крохотная улочка, и там еще распахнутую дверь, а за ней садик, и в нем та же девчонка возилась со своим братишкой; что-то кипело в котле на треножнике, свисал виноград с деревянной решетки, был вынесен в садик топчан и расстелен ковер, а откуда-то из закутка выглядывал мотоцикл…

Я шел по старому городу и никак не выходил на нужную мне улицу. Я стал снова спрашивать, и оказалось, что иду я не в ту сторону.

Я повернул обратно, ругаясь про себя и вслух, со злостью вспоминая того типа, который указал мне неверно дорогу. В воспоминаниях он казался особенно жирным, самодовольным, и я ругал его сытость и самодовольство. Я награждал его все новыми недостатками и уродствами, пока не успокоился и это не превратилось просто в игру под ритм шага.

А в животе было так пусто… Я ощущал там своды. Как в храме. И словно там жили гул и эхо. И во рту перегорело.

Я выбрался на магистраль. Мимо бегали автобусы. Я мог бы сесть в любой из них и ехать, так как очень устал, но у меня не было и на билет. Стоял самый что ни на есть зной. Не полуденный, как почему-то считается – тогда сносно, – а послеполуденный, часа четыре. Я проходил мимо кваса, мороженого, газированной воды, стараясь не глядеть: они ранили мне сердце.

Но все имеет конец. И вот я у цели.

Я отыскал и улицу, и дом.

Здесь меня накормят и напоят.

Я отыскал его самого во дворе. Он возился там с машиной. Он не ожидал. Он приветствовал меня слишком бодро и радостно, чтобы мне это показалось. Мне это не показалось. У него протекал масляный фильтр, и лицо его было скорбно. Он очень извинялся и просил меня подождать немного, потому что он уже начал и когда еще соберешься взяться. Он залезал с головой под капот и забывал обо мне, а вылезая, видел меня, внезапно вспоминал, по лицу его прошмыгивала тень, и он начинал меня развлекать. Эти его вопросы и слова делали еще более неуютным мое сидение на табуретке около машины, гораздо более неуютным, чем когда он забывал про меня. Если бы он меня не «развлекал», я бы тоже забывал про него – да и про все на свете – в терпеливом и тупом ожидании еды.

А мысль о том, что мне давно надо встать, извиниться и уйти, пообещав зайти в следующий раз (сейчас я только на минутку, спешу), чтобы потом никогда сюда не приходить, – эту мысль я прогнал в настойчивом своем стремлении пообедать. И потом я уже так долго просидел у машины, что встать и уйти, помимо всего прочего, казалось мне просто неловко. А он, хам такой, уже вроде насмехаясь, поважнев, словно разгадав мой умысел, как-то уже не стеснялся и не извинялся передо мной. А меня все больше злило и заводило такое положение бедного родственника.

А он делал какую-то и вовсе бессмысленную работу: протирал гаечки, купал их в масле, свинчивал, развинчивал, сдувал пыль. В общем, наслаждался своей машиной и воскресеньем и упорно не обращал на меня внимания.

А когда изредка все-таки извинялся передо мной, это было уже явно формально, это звучало как-то особенно оскорбительно, насмешкой.

А я упорно сидел на табуретке, и не уходил, и не мог уже создать хотя бы видимость непринужденности. Не мог заставить себя говорить хоть о чем бы то ни было. И я сидел и выискивал в газете хотя бы одну не прочтенную еще информацию.

Удивительно, думал я, как это человек может так захлопнуться, стать пренебрежительным и нечутким, когда почувствует, что ты от него зависишь, что тебе что-то по-настоящему нужно. Ну хотя бы он и понял, в чем дело… Но ведь если бы я был в ином положении, то, наверно, он постыдился бы держать меня у машины и, наверно, давно выставил бы все на стол и всячески проявлял гостеприимство. И только показать чтобы, что не беднее он, не хуже… Сколько раз мне предлагали обедать, когда я был абсолютно сыт, и сколько раз, хотя сама мысль о еде была мне неприятна, я садился за стол и обедал во второй раз, почему-то боясь обидеть хозяев. А настойчивость их росла, чем больше и уверенней я отказывался. Уверенней… Может, моя неуверенность позволяет ему не замечать меня сейчас? Боже, и как много я не доел в своей жизни на всяких праздниках, свадьбах!.. Что бы – все распределить по жизни. Боже, до чего же все в ней неравномерно…

А этот – гад.

И я стал играть в ту же игру, что и плутая по старому городу: выискивал в хозяине наисквернейшие стороны, фантазировал, перебирал все возможные подлости, которые тот наверняка должен был сделать. И все распалялся.

А чтоб тот не подумал, что мне есть не на что, я стал врать что-то насчет моей геологической деятельности и тех длинных рублей, которые я с нее имел. И меня все больше заносило. Еще в поезде я начал ту же песню (тогда это было просто мальчишество), но тогда я говорил, что спустил астрономическую сумму в Москве, что там же оставил свои вещи «у одной знакомой», что в экспедицию только в тряпье и ездить, а теперь я плел что-то уже совсем неподходящее (слава богу, и в этом было мальчишество): как меня вчера ограбили на пляже, например. Тогда он угощал меня в вагоне-ресторане (о, тогда я был еще сыт и врал бескорыстно), тогда он верил мне и «уважал» за мои россказни и восхищался мной. А теперь он снисходительно посматривал на меня, ковыряясь в своей машине, стоя во дворе своего дома, отгоняя свою овчарку, прикрикивая на своего сына.

«Неужели голодный человек так теряет достоинство, что люди перестают считаться с ним? Но, главное, почему бы мне не встать и не уйти?..»

И, понимая, что он понимает, я раскатывался все дальше.

А мальчишка его, болезненный, с грустными мягкими глазами, все путался под ногами, опрокидывал ведра, разливал масло, бегал за собакой с гаечным ключом… и тоже не уважал меня.

Так мне казалось.

Смеркалось, когда хозяин, удовлетворенно обтирая руки ветошью, сказал:

– Ну что ж, теперь можно и перекусить.

Он крикнул своей жене, распорядился.

Что это был за стол! Салат из помидоров! Рубиновый, с золотыми блестками борщ. Мясо! Мясо с наструганной румяной картошкой. В центре стола запотел графинчик. И огромное блюдо с фруктами.

И когда стол был уже собран и хозяин с той же снисходительностью раскусившего меня человека, с улыбкой, показавшейся мне особенно оскорбительной, пригласил меня сесть, я сказал:

– Спасибо, я сыт.

Не сказал – подумал. Подумал – и сел за стол.

Хозяин и хозяйка – до чего же приятные и милые люди!

Базария

Старый город – новый город. Новый базар – старый базар.

Площадь перед базаром вся в заплатках фанерных будок, ларьков, лотков, палаток и вывесок. А к самому базару ведет длинный и высокий крытый туннель. После солнца там особенно темно. У стен туннеля теснятся те же ларьки с подоконничками. А по туннелю идут с вами и вам навстречу черные старухи, несущие кошелки и прикрывающие лицо платком; и молодые узбеки, ведущие за рога велосипеды и с наслаждением нажимающие в свои звонки; и пузаны в халатах, только отвалившиеся от чая в базарной чайхане, и многие другие люди.

Туннель кончился, и свет снова упал на меня, пронзительный, жаркий. Огромное пространство, усыпанное дынями и арбузами, залитое солнцем, стонущее, снующее; разгружающиеся грузовики, телеги; ослы, грустно и протяжно ревущие; странные, прошлые старики, еще поддерживающие уходящие ремесла. Перед стариками разостланы платки с потемневшими и ржавыми образцами – витрины. Но никто не подходит к старикам. Они пьют чай, который носит им мальчик из чайханы, перебрасываются непонятными словами и кивают друг другу.

А один старик торговал арабскими книгами. Иначе зачем же он разложил их на своем платке? Книги были черные, ветхие и глядели таинственно. Я подошел, взял первую попавшуюся и стал листать с видом знатока.

Тут же я понял, что не стоило так пугать старого человека. Он посмотрел на меня, как на пришельца с того света. И, словно проснувшись, стал озираться по сторонам. Он, наверно, впервые понял, где он, и увидел базар, подумал я.

– Хорош аксакал! – сказал он, испуганно и ласково глядя на меня. Он стал тыкать пальцами во всех соседних стариков, гортанно призывая их что-то подтвердить. Старики закивали, заболботали.

Он показывал мне паспорт.

Я стоял истуканом.

И тут приблизился здоровенный узбек, этакое бронзовое чудо в грязном халате. И они объяснились со стариком. И старик, вдруг приосанившийся, тыкал в меня пальцем, и все старики, встопорщив на меня бороды, показывали на меня пальцем.

Я предпочел скрыться.

И фруктовые ряды… Лучше бы мне этого не видеть! Непонятная сила толкала меня в них, приковывала. Зачем я тут? Ведь я просто болтался по городу, и вдруг мне потребовалось срезать угол – пройти через базар… Но зачем мне было срезать, раз я просто болтался и спешить мне было некуда?

Тут я увидел, что торговля может быть прекрасной. Как они раскладывают фрукты! Сердца художников у этих людей.

Я ходил вдоль бесконечных тентов, промеж виноградов, черных и красных, белых и золотых, с косточками и без косточек, круглых и крупных, как орехи, и длинных дамских пальчиков; я ходил мимо яблок и груш, инжиров и гранатов, персиков, персиков… Персиков, женственных и истекающих соком. Смотреть на все это в моем положении было безумием. И когда я убегал от тентов, то попадал в разливанное арбузное море: огромные арбузные кучи, как зеленые волны. Или – в пустыню, где барханами золотились дыни. И в этом море плавали, размахивая руками, и в этих барханах кочевали пропитанные солнцем узбеки в распахнутых халатах.

И, убегая от арбузов, я снова попадал под тенты.

Все это напоминало сон. Когда все тянется, и нет времени, и все повторяется, и хочется бежать – и не можешь, и хочется кричать – и не можешь.

И я снова бросался в арбузное море. И старался выгрести к выходу, к выходу…

Где кончается базар, там начинается базар. И нет конца базарам…

Это был уже совсем другой базар. Тут ничто не растравляло меня. Но и торговля была совсем другая.

Там был бесконечный ряд, и женщины шумели над множеством разноцветных тряпичных обрезков, иногда аккуратно связанных в пучки, иногда разваленных щедрыми кучками.

И человек, расположившийся у целого собора востроносых, неприятно горячих на вид галош.

И поднимается раздражение…

И вдруг какая-то сказка – ковры. Ковры, подвешенные на веревках между деревьями, огромные, как взлетные площадки, яркие, пестрые, как… и не с чем сравнить. Они образуют коридоры и улицы, и пересекаются эти улицы и коридоры; по этим улицам ходят люди и разминаются на перекрестках. Тут можно заблудиться.

Я выбрался из ковров и попал к мотоциклам. Это было буйное место. Обсуждение походило на крик, жестикуляция походила на драку. Нажимали гудки, гладили никель, били в груди мокрые, возбужденные, действительно страстные люди.

А потом пошли быки, коровы, ослы, козы… Овцы раскачивали своими фантастическими курдюками. Кучи связанных куриц. Все это мычало, блеяло, кудахтало, и поверх этого не такая громкая и все-таки перекрывающая гортанная человеческая речь. При мне туда привели двух верблюдов. Они возвышались над всеми маленькими самодовольными головками, возвышались и выкатывали грудь, как командиры на параде.

И где-то впереди, казалось, маячил выход.

А у самого выхода – круглый лысый человечек, поражавший своей важностью и разнообразием разложенных перед ним товаров. Тут и кучи рваной разноплеменной одежды, и какая-то посуда, и примус, и медный таз, и мозеровский будильник, и ручка от маузера – все это показалось мне олицетворением безобразного в прекрасном мире Базарии. И над всем этим, над его головой, объявление:

ЛЮБАЯ ВЕЩЬ – НЕ ДОРОЖЕ 10 РУБЛЕЙ

«Вот это да! – подумал я. – Тоже веяние…»

Совсем рядом с этим раскачивающимся болванчиком, с левого его боку, лежала прекрасная шляпа из рисовой соломы, благородных форм и совершенно новая. И конечно, стоила не десять рублей.

Какой-то чертик шевельнулся во мне.

Я взял шляпу и полез в пустой карман.

– Десять?

Я не знаю, как это возможно: подпрыгнуть, если у тебя ноги сложены по-турецки. Но он подпрыгнул, и не меньше чем на полметра. Он гневно буравил меня своими черносливами, вылезшими из орбит, как тубусы у бинокля. Все лицо его пришло в движение, словно под кожей у него забегала мышь. Казалось, он не находил слов.

И вдруг он вырвал у меня шляпу и заорал:

– Пшел вон из моего магазина!!!

И я вышел… Тихие, без людей, словно уснувшие улицы, застывшие деревья, дувалы, и тень от деревьев и дувалов, и застывший посреди улицы зной…

Как странно!

Плов, Ленинград

Постепенно мысль, вначале робкая, что я найду деньги на улице, обратилась в убежденность. Чем больше я бродил по городу и чем больше нагуливал аппетит (казалось, куда уж больше!), тем явственней пульсировало во мне: вот сейчас, за этим углом, за этой урной… вот сейчас. Сколько было поднято совершенно никчемных и грязных бумажек, прикидывавшихся рублями!

Был уже вечер, и на меня напала вечерняя жажда. Мне так хотелось пить, что я уже не чувствовал, что хочу есть. Я брел, глядя себе под ноги, и в наступившей темноте терял последнюю надежду найти. Вдруг что-то замедлило мои шаги и потянуло назад: показалось, что у забора, где терялся свет уличного фонаря, что-то мелькнуло, а я не обратил внимания. Такие штучки со мной уже бывали и кончались ничем. Я хотел уже идти дальше. Но что-то опять не пустило меня, я вернулся и… это были настоящие три рубля. Радость сменилась сознанием, что это не так уж много. Но и это…

Я купил сигарет, и свернул в чайхану, и взял чайник. Я утолил первую жажду и почувствовал, что хочу есть. Достал сигарету – закурил. Сосед-таджик завел со мной беседу и потом попросил сигарету. Я дал. Таджик говорил со мной и время от времени убегал посмотреть за пловом, который готовил на кухне при чайхане. А я говорил с ним и думал только о том, как бы он угостил меня пловом. И, выжидая, я выпил еще чайник, хотя пить уже не хотелось, и уже думал, что мог бы вместо чая взять хлеба на рубль.

Таджик оказался студентом техникума.

– И кем будешь? – спросил я.

– Инженер-инструктор по общественному питанию, – важно ответил он.

– О, очень интересная профессия. – Я почувствовал нестерпимую резь. – И стипендию тебе платят? – почти угрожающе сказал я.

– И стипендию, денег – во! – провел он по горлу.

И тут я сказал:

– Я геолог, пять лет назад окончил институт. Получаю три тыщи.

– О-о-о-о! – сказал таджик.

Что это я опять! Я спохватился и пошел на попятный.

– Но в чужом городе деньги летят – ого! – сказал я. – Приехал на воскресенье, сто рублей уже истратил, а голоден.

– Да, чужой город – это да, – сказал он и побежал смотреть за пловом.

Я обдумал ситуацию и, когда он вернулся, сказал:

– Так, значит, ты инструктор… Так ты, наверно, здорово готовишь?

– О да, – сказал он, – о да.

– Это, наверно, очень трудно – приготовить плов по-настоящему?

– О, о, рис, мясо, сало, лук, перец, помидор, кишмиш…

У меня помутилось в глазах. И я сказал, проглотив спазму:

– А мясо чье? Баранье, да?..

– Баранье, баранье, – подтвердил таджик.

«Сам ты…» – подумал я. И сказал:

– У нас на севере хозяйки говорят, что труднее всего сварить рис как надо.

– Рис, рис, – сказал он. – Но у вас в Ленинграде тоже, наверно, есть чайхана и плов?

– Нету, – сказал я, надеясь, что тут уж он сжалится.

– О, нету!.. Нету чайханы, нету плова… – запричитал таджик.

– Я только здесь в первый раз попробовал, и то в столовой.

– О, о, ох, – закатывал глаза инструктор.

– Но столовский, наверно, не может идти в сравнение с домашним, – наседал я.

– О, дом! У тебя – Ленинград, у меня – Ура-Тюбе.

– А домашнего я совсем не пробовал… – сказал я, и инструктор убежал смотреть за пловом. А я обнаружил, что чай у меня кончился, а сидеть просто так – он, пожалуй, еще подумает, что я напрашиваюсь.

И еще чайник.

Вернулся инструктор и попросил еще сигарету. Я угостил его сигаретой и чаем.

– Ну, как? – сказал я.

– Почти готов. Я прикрыл его крышкой.

Я представил себе, как выходят, сгущаются жирные пары и оседают на крышке… Картина была слишком яркой.

– Да, – сказал я, окончательно сдаваясь, – очень мне хотелось бы попробовать домашнего плова…

– Да, – сказал таджик, – да… Я возьму еще сигаретку. – И он взял.

«Где я и что со мной?..» – горько подумал я и сказал:

– У нас на севере тоже делают вкусные вещи. Другие, чем у вас. Вот приедешь в Ленинград – я тебя угощу.

– О да, приеду, обязательно приеду, – сказал он. – Надо пойти посмотреть – уже, наверное, готово.

Я тоже встал и сказал в отчаянной решимости:

– Пойду посмотрю, как это ты делаешь…

Мы миновали два больших, в рост человека, медных фыркающих самовара с колдовавшим около них чайханщиком. И вошли в маленькую комнатку.

Там сидели вокруг дыни не меньше пятнадцати женщин и говорили.

Казалось, крутилась, работала камнедробилка. Одновременно, ежесекундно у каждой слетало с языка по десятку незнакомых трескучих слов.

Я появился, и камнедробилка остановилась.

Все смотрели на инструктора.

– Рафикон колонсолон ЛЕНИНГРАД, – сказал он, смеясь, – канибадам хушт либос ПЛОВ.

Все засмеялись. Камнедробилка заработала.

Издевается, подумал я, бессмысленно и всем улыбаясь.

– Плов, Ленинград, – сказал я с нелепой улыбкой.

И мы прошли в слепую (без окон) черную кухню. Только краснела у плиты кучка чуть поседевших углей да сквозь приоткрытую в соседнюю комнату дверь слегка прорывался свет. Темнота делала обстановку экзотической. Прямо в плиту был вделан огромный котел.

Инструктор приподнял крышку.

И, как взрывной волной, меня чуть не подкинул тугой, смутный и сложный запах.

Огромный котел – и он был полон.

Инструктор приподнял крышку. Он пошерудил в котле черпаком и сказал:

– Готово.

Я смотрел на красные рисинки, жирные стенки котла, и у меня мутился рассудок.

Инструктор крикнул что-то женщинам в соседнюю комнату, и одна из них принесла огромное блюдо – я еще не видал такого блюда! – и блюдце поменьше. Он выложил весь котел в огромное блюдо, и женщина унесла его и поставила в центр на место дыни.

Он соскреб со стенок остатки и положил их на блюдце поменьше.

Это нам, подумал я.

– Вот и все, – сказал он. – Такой кухни в Ленинграде не увидишь.

Мы вышли. Женщины макали руки в блюдо, скатывали плов в шарики, а шарики клали в рот.

Мне хотелось лечь в блюдо.

Инструктор отдал блюдце поменьше чайханщику.

– Возьмем еще чайник, – сказал он мне и достал четвертной. Я с ненавистью посмотрел на его четвертной и в один миг успел мысленно его проесть со всеми подробностями.

– Зачем же тебе менять крупные, – сказал я, – у меня есть мелкие. – И отдал чайханщику последние копейки.

Инструктор спрятал четвертной обратно.

Мы допили наш чай, и он говорил мне что-то, а я ему.

– Кок-чай, хорош чай, – сказал он и слил остатки чая в пиалу и придвинул мне. Я отказался: два литра горячей воды кипели у меня в желудке, и больше ничего не было там.

Обида пробежала по лицу инструктора.

– Обязательно выпей. У нас говорят: никому не давай остатки чая – только лучшему другу.

И мы встали, похлопывая друг друга по плечам и смеясь, как братья.

Инструктор посмотрел на часы.

– Ого! – сказал он. – Без четверти двенадцать… Мне надо спешить.

– Ну, спокойной ночи, – сказал я, улыбаясь широко и готовно.

…Я лежал на скамейке в парке и засыпал, слушая, как гудят и клокочут в чистом желудке три литра зеленого чая.

Хлеб

Досуг

Сколько раз я собирался слазить на ближайшие горы… Интересно ведь. Я же любитель по горам ходить… Да, я очень люблю ходить по горам. Просто нет ничего лучше гор! Да и как здорово это у меня получается! Я лучше всех своих приятелей хожу по горам.

Но вот и месяц прошел на новом месте, а я все так и не сходил в горы ни разу. Как-то приходишь со смены… пока помоешься, поешь, а там и спать.

Странно получается… Собрался я читать Толстого. Очень я люблю Толстого. Что может быть лучше Толстого! Но вот месяц прошел, как я взял его в библиотеке… и все 55-я страница.

Странно это… Поспишь, поешь, поработаешь… Да и какая же это работа: кажется, сидишь больше, чем работаешь! Перекуры одни. Тут и уставать нечего.

Только ребята говорят:

– Ничего, привыкнешь. Работка у нас в самый раз: сиди себе смотри, как станок крутится.

Или:

– Да… Иногда приходится попрыгать.

Или:

– Да, работка-то – медвежья…

То есть каждый раз, как со смены вернусь, начинаю думать, как бы мне на эти горы слазить. Ведь рукой подать. Просто стыд, что за ленивый парень! Так уедешь обратно – и ничего не увидишь.

С этими словами да еще с Толстым я засыпаю каждый вечер.

Но вот наконец я выбрался. Просто удивительно, каким это оказалось легким делом. А я-то все собирался, собирался… Ничего нет проще. Такими легкими скачками – вверх, вверх… Как птица. Два раза толкнулся ногой – и уже на утесе. Еще раз – еще на утесе, еще выше. Все внизу такое маленькое: вся наша партия, с ее столовой, общежитием, работой, – просто не разглядеть.

Прыг-прыг! Выше, выше. Легкий, как кузнечик.

Прыг!.. Выше уже ничего нет. Я на вершине.

Как это я раньше не догадался! То есть дураку ясно, что за горами все иначе. Оглянешься назад: да, там наша партия, которой уже не видать; желтые, голые, острые камни до самой партии, и ни травинки, разве что редкие, совсем уже выгоревшие клочки между камнями…

А впереди – трава. Зеленая, сочная. Вон она, там внизу. Совсем как у нас дома.

Прыгаю вниз и лечу. Трава все зеленее, ближе. А вот и речка. И лесок подальше. И почему-то там стоит мой дом. Точно, это наш дом. Почему-то мне совсем не удивительно, что мой дом в лесу… Вот выбежал Рекс: его поручили нам на лето. На крыльцо вышла мама. А где же ты? Мне тебя надо видеть. Почему ты не выйдешь на крыльцо?

Я парю над домом. Медленными кругами снижаюсь. Вот уже заметил меня Рекс. Залаял радостно. Все громче, громче…

Сейчас она выйдет, думаю я.

Что-то у меня перестало получаться… Наверно, нельзя было думать о том, как это я летаю. Летаю – и все тут. Очень просто. А как подумал, сразу разучился: куда руки-ноги девать? Так можно и грохнуться. Маму напугаю…

Где ты там застряла?

А Рекс… Ишь, разлаялся. Злой… Чего лаешь! Вот погоди, сейчас спущусь…

Да что же это, в самом деле… Падаю. Молчать, Рекс! У-у-ух!!!

– Вставай, вставай! – сдергивают меня за ногу. – Ну и горазд же ты давить… Да не смотри ты на меня так – не испугаешь. Собирайся поживее. Авария на вышке. Снаряд прихватило. Помочь надо. Все уже на ногах… Вставай…

Это Толя говорит. Так.

Это звезды надо мной. Ночь.

Ну что ж…

Ночь, день и еще ночь

Сначала было весело.

– Дай патрубок.

– Убери ногу.

– Ну-ка… Хоп!

– Да не так…

– Убери руку!

– Ключ на двадцать два.

– Взя-а-а…ли!

– Да не туда!

– Р-р-раз!!!

– ………………………

– Еще-о-о… Р-р-раз!!!

Но вот к утру все наладили. Настроили. Приступили.

Трень-бом! Трень-бом!

Раз-два! Раз-два!

Трень-бом! – это мы стучим бабой. Р-р-раз! – приседаем, тянем канат вниз. Баба взмывает вверх. Восемьдесят килограммов в бабе. Баба стукает по хомуту. Снаряд подается вверх. Два! – распрямляется. Канат ползет вверх. Баба опускается вниз, садится на нижний хомут…

Р-раз – трень! Два – бом!

Трень-бом!

Раз-два!

Приседаем-разгибаемся.

В голове пульсирует кровь. Сердце стучит во всем теле. Стучит в ушах. Грохочет баба. Кажется, что ритм бабы совпадает с ритмом сердца. И еще лезут в голову какие-то слова, имена, строчки… Влезет одно и звучит в голове до бесконечности, в ритм ударов сердца и бабы.

День-ночь.

День-ночь.

Раз-два!

Трень-бом!

Мы идем.

Мы идем.

Бом-трень!

Вверх-вниз!

Разгибаемся-приседаем.

Трень-бом! – никакой уже мочи. Но у них, рядом, есть ли у них мочь? А они тянут.

И я тяну. А в голову заползают какие-то глупости…

Трень-бом!

Мы идем…

Вверх-вниз!

«По Африке» – не влезает в ритм.

При чем тут Африка?

Раз-два!

Раз-два!

Впрочем, хорошо, что эти глупости заползают. Отвлекают от того, что трудно.

День-ночь.

«Ночь, день и еще ночь… Вернулся муж. Любовника спрятали в шкаф. А муж провел с женой ночь, день и еще ночь…» – это из анекдота.

Нет, это уже невозможно! Как они еще могут! Когда надо тянуть вниз, я извиваюсь, как червяк. А разгибаюсь даже слишком поспешно.

Трень-бом! Раз-два! Разогнись – согнись! Вниз-вверх…

…У меня ведь болело горло. Точно, болело. Поэтому мне и трудно. Надо объяснить и уйти…

Раз-два! Трень-бом!

День-ночь.

День-ночь и еще день.

Сколько можно! Хватит уже.

– Хватит, ребята, передо́хнем, – говорит старший мастер.

Передохнем… Передохнем – это да. Мы отваливаемся от каната, как насосавшиеся пиявки. Отваливаемся и лежим. Никак не распрямить ладони. Только через пять минут кто-то из нас соображает, что можно закурить. Закуриваем.

Боже, как хорошо! Солнышко над нами. Припекает. Высыхает пот, натягивается кожа на лбу и скулах. Ветерком потянуло. Дымком. Сколько можно – так пролежать? Без конца. Зачем это надо – двигаться? Кто это выдумал?.. Человек создан для лежания. Так хорошо… Все гудит, ноет, переливается внутри. И, как в детстве, кто-то говорит за меня, какой-то Сережа…

– Толик, а Толик… – говорит Сережа.

– М-м-м…

– Совсем я заболел вроде. Вечером еще горло болело. А теперь совсем не могу. Сердце, слабость…

– Конечно, Сережа… Чего ж тебе тут мучиться. Раз болен. Ведь это сверх смены. Чего тебе мучиться. Раз слабость… Конечно, Сережа, иди домой. Чего уж мучиться.

– Да, пожалуй, – говорит Сережа, – а то очень уж горло болит.

– Иди, иди, Сережа… Только старшому скажи.

Но я почему-то не подхожу к старшому и не говорю, что болен. Все собираюсь – и не иду.

Так сладко… Так расслабиться – это еще надо суметь. Вот так бы и лежать…

– А ну, ребятки, хватит, отдохнули. Передохнули и еще наддадим.

Уже целый сантиметр выполз. Если мы еще так наддадим – еще выползет.

В эту минуту я ненавижу мастера… Ну и морда!

Трень-бом! Трень-бом!

И сколько ни колоти – хорошо, вылезет на сантиметр. А то и того нет. Но мастер говорит: хорошо идет. Главное – нельзя останавливаться. Еще немного, а там само пойдет. Словно кто-то держит снаряд на глубине двести метров. Называется это прихват. Вот если сейчас мы не выколотим снаряд бабой, то уже ничем не поможешь… Ну, еще немного, ребятки… А там само пойдет.

Трень-бом! Вверх-вниз!

Раз-два! Разогнись-согнись.

Ай да баба!

Ну и баба…

Это баба.

Баба-баба.

Трень-бом-баба!

Бим-бом-баба!

Ну и ну! Можно же так уходиться. Дальше некуда. Откуда только силы берутся… Передохнем – а ну, еще раз! Перекурить – а ну, нажмем!

Перекури – отставить! Перекури – отставить!

Разойдись!

Разойдись – постройся. Разойдись – постройся!

«У каждого человека есть свой запас силы и еще НЕМНОЖКО».

Говорят, работа – это фронт.

Р-разойдись!!!

Этого уже не могло произойти… Ночь, день и еще ночь мы колотили бабой. Миллиметр за миллиметром выползал из скважины снаряд. Кто-то, кто держал его внизу, на глубине двести метров, не хотел отдавать нам даже этих жалких миллиметров. Мы уже забыли смысл нашей работы: нас толкала вперед злость на «того, кто держит». Он не хотел отдавать нам своих богатств. Он их глубоко запрятал. А мы вырывали у него из рук. Миллиметр за миллиметром.

Нам нужна медь. Мне нужна медь?

Казалось, так будет вечно. Ночь, день и еще ночь… И это уже казалось неправдой, когда вдруг пошло само.

Пошло и вышло.

Само. Само собой.

Ай да мы! Ну и мы! Это мы! Мы! Мы! Мы!

Мы кубарем скатываемся по склону и идем по дороге вниз, к базе.

– Орел Сережа! – говорит мне Толик. – Ты хоть и сильный, а жилу животом зарабатывают…

И старшой говорит:

– Ну как, Сережа?

– Ничего, – говорит Сережа.

– Ты парень крепкий, – говорит старшой.

«Хороший он, в сущности, парень», – думает Сережа.

И они идут такие веселые, сильные, дружные…

Сегодня – суббота.

Завтра – воскресенье.

Словно ничего и не было. Не было работы.

Деньги, хлеб и работа

Как это можно – тратить деньги? Ведь они же заработаны! Можно сказать, потом и кровью. Так ведь и говорят: кровные денежки, трудовая копеечка. Сколько раз можно разогнуться и согнуться, присесть и встать, поднять и бросить, чтобы потом пообедать, выпить пива, съездить в город, погулять по парку и покупаться, сходить в кино, позвонить домой в Ленинград… На все это, оказывается, нужны деньги. А деньги – это работа: разогнись – согнись, трень-бом, вверх-вниз.

Кусок застрянет в горле, если так вот думать.

Вот я, например, съездил в город на субботу и воскресенье. Снял номер в гостинице, позвонил в Ленинград, пошлялся по базару… Туда-сюда. Хвать – а уже последний рубль! Куда делись?

Ума не приложу. Значит, опять работай, опять зарабатывай на хлеб? Ужасно, не правда ли?

И вовсе не ужасно. На самом деле это легко. Это удивительно легко – тратить деньги. Даже, прямо скажем, просто. Тратишь деньги и не думаешь о работе. Приведенный расчет совершенно противоестествен.

Но самое приятное – это тратить деньги на подарки. Вообще тратить деньги на себя одного неинтересно, даже неприятно как-то. Стыдно, что ли. Дарить вот – хочется. Почему мы так редко дарим?

Нет больше денег – все вышли… Вот и хорошо, завтра на работу. Как раз хватило. Вот естественный ход мысли для здорового человека.

Конечно, оплата по труду, материальная заинтересованность – это неразделимо с трудом. И все-таки в нас по-человечески распадается: работа – одно, а деньги – другое.

Разные вещи.

Веселый человек

Я работаю с Толиком. Работать с ним легко. И жить с ним легко. Все он делает как-то без усилий, незаметно. И мне помогает. Поначалу ведь не все выходит так, как надо. Помогает он тоже незаметно.

Толик видел в жизни разное. Всякое.

И все его взлеты и падения, казалось, оставляли в нем только след мудрости – а сожаления, зависти, ревности (что вот не достиг, не так сложилась жизнь) в нем не было.

Он говорил:

– Жизнь я прожил по-хорошему…

Или:

– Не понимаю, чего это вам ссориться, что вы мрачные такие… Веселее надо. Вот я – веселый человек.

Или:

– Шутить надо больше. В этом огромная наша беда – мало мы шутим. Легче надо. И веселее. Вот я – человек веселый…

Но за всем этим ходит где-то большая грусть. Где-то там, за шуткой, жестом, на донышке взгляда…

Есть у Толика и официально отрицательные черты. Например – пьет.

И вот когда выпьет, берет гитару.

Так здравствуй, поседевшая любовь моя…

Или пляшет. Цыганочку.

Тело его становится удивительно легким. И тогда он кажется особенно, подчеркнуто худым. Туловище во время танца неподвижно. Руки – плети. И только ноги, тощие, обутые в тапки, двигаются вдохновенно, мягко – бесшумная чечетка. Толик не любит ухарства в танце, стука.

И танцует медленно, словно разгоняясь и останавливаясь, чтобы разогнаться снова, но так и не набирая темпа.

А гитаристу говорит:

– Не понимаешь… медленней…

А лицо… Запрокинуто, взгляд льется куда-то, улыбка бродит по губам, тень улыбки – и не улыбка вовсе.

А глаза… Взгляд поверх нас, выше. Что он видит там?

Он говорит:

– Горы я люблю. Тут все не ровно. Взгляду – живо.

Или кличет свою собачку, маленькую лайку:

– Кнопка, Кнопка! Ах ты, родная моя…

Еще любит читать. Книги толстые, приключенческие. Говорит:

– Про жизнь скучно пишут. Веселее надо. Уж лучше вранье…

И еще ему нужно, чтоб рядом обязательно кто-нибудь был. Жена ли Маша, Кнопка ли, или я, или кто-нибудь другой. И кажется, жизнь его – желание, чтобы к нему пришли. И чтобы тому, кто пришел, стало легче, проще, веселее, вернее в жизни. К нему и ходят.

И безудержный запас историй, случаев, из которого он каждый раз достанет то, что необходимо тебе сегодня. И рассказ его (а Толик – рассказчик, большой рассказчик) должен быть прекрасным. Толик выставит себя и смешным, и глупым, и поерничает – только чтобы был рассказ. Рассказ для него – не похвальба. Рассказ не себе – а слушателю.

Замечаю странную вещь. О том, кого очень любишь, кто навсегда задел тебя, писать очень трудно. Трудно – о матери, о женщине, которую любишь. Как-то разговор о них не вяжется с умением писать. Это, может, так же трудно, как в разлуке вспомнить любимое лицо. Тыща других, полузнакомых, случайно встреченных людей пройдет перед взглядом, пока вспомнишь единственное лицо…

Фотография Толика у меня на столе.

О людях – память, тепло. Но Толиком я меряю жизнь.

При всей своей слабости Толик – человек. Потому что он – вне суеты. Суеты, которая гложет и сжигает человека. Суеты, от которой теряют собственное лицо. Теряют ощущение полноты жизни.

И все мне верится, что таким, как он, можно стать, и не сломавшись, не потеряв силы.

И вот мне хочется, чтобы я сделал в этой жизни все, что могу, и в то же время мог сказать в равновесии и простоте:

– Я – веселый человек.

Родной голос

Двенадцать коз белых и двенадцать коз черных

По горам прыгают козы. Огромное количество. И все они или белые, или черные. Других нет. Никакого перехода. Вот они столпились в большое черно-белое пятно на склоне. Вот они рассредоточились и четко рисуются черно-белым пунктиром по гребню.

Горы слева, справа, впереди и сзади. Слева горы – желтые, голые. Они то подходят к нам вплотную, то отступают, отходят в сторону. Словно танцуют. Впереди каменистая тряская дорога. Изгибается, как река. Вьется, как змея. Спрячется за гору, вытянется по ущельицу, снова улизнет за поворот. А сзади – пыль.

Можно не включать мотор, а катить так, за счет английского короля, по крайней мере полдороги.

Суббота. Катим в город.

Вниз. С гор.

Нас швыряет в кузове, как игральные кости в стакане. Но это еще полбеды…

Еще поворот, и на тех же голых камнях – юрта. Вокруг бегают дети в ярко-красных рубахах. Перевернутые закопченные котлы. Раздвигается полог – выглядывает женщина. Около юрты толпятся козы. От юрты отделяется старик, подходит к обочине, голосует. В другой руке веревка: на нее нанизаны длинной цепочкой козы.

Старик что-то длинно объясняет нашему шоферу, пуская в ход все пальцы, приподымая на руках беленькую козочку и просовывая ее в кабину и все время тряся головой и бородой – одновременно, но с разной частотой, бородой чаще.

Наконец и мы в кузове понимаем, в чем дело. Это благодаря шоферу.

– Да что же это такое?! – кричит он не своим голосом. – Да на что мне твоя коза! Как же мне тебе еще объяснить, что не могу я посадить двадцать четыре козы в кузов!..

Мы оглядываемся, осматриваем кузов. М-да… Хоть мы и утряслись немножко… Но ведь козы-то – двадцать четыре и нас – двенадцать. Я пересчитываю цепочку: двенадцать коз белых и двенадцать черных – никакой ошибки.

Шофер заходится.

На помощь из кузова выпрыгивает Коля. Он татарин и берется переводить. Наконец старик отделяет от цепочки шесть коз – три белые и три черные, – и Коля с азартом, краснея и веселясь, начинает перекидывать их через борт.

Мы смотрим.

Потом старик опять подходит к кабине и снова начинает пропихивать козочку.

– Да не нужна мне твоя паршивая коза! – В голосе шофера мне слышится рыдание.

Старик не понимает, качает головой.

– Ну, садись, черт с тобой… Да поживей, и так из-за тебя опаздываю. Да садись же!.. Ведь все понимает, старый хрен, – денег платить не хочет…

Старик подсаживает козочку в кузов. И садится сам.

И мы едем.

Нас теперь двадцать в кузове. Двенадцать было, да еще старик, да еще семь коз. Впрочем, седьмую, беленькую козочку старик держит на руках, как грудного ребенка. Но от этого не легче.

Да, он едет в город. Да, на базар. Толковый старик.

Теперь-то нас не так легко трясти, как игральные кости. Но это только кажется. Нас таки трясет: небо-то над головой свободно… Козы испуганно жмутся сзади. Они теплые, шерстяные. Глаза у них округлились, налились кровью. Тупой ужас в глазах.

Но мы привыкаем. Козы – сзади, впереди – дорога. И мы про них забываем. Разве пахнет несколько. Да еще я полетел через козу – машину тряхнуло. И все очень смеялись.

Тесно не тесно, а словно мы тут уже давно живем, в машине. Трое играют в очко. Один достал из сеточки пиво и рыбину и угощается с соседом. Коля-татарин заигрывает с Надей-кассиршей. Надя смущается, старается показать, что Коля ей не пара, воротит голову.

Коля вдруг обижается:

– Чего кривишься?

Надя молчит, словно это он не ей говорит.

– Подумаешь, начальство… – говорит Коля.

– Сначала научитесь разговаривать, – говорит Надя, – а потом говорите.

Это, конечно, мудрое замечание. И Коля обижается совсем.

Поблеивают козы.

Но тут машина затормозила.

Новое дело.

Осел стоит посреди дороги. Стоит и ухом не ведет. Сколько я видел ослов – ни тупости, ни упрямства. Это какое-то воплощение грусти и меланхолии. Они, по-моему, просто ничего не видят вокруг от этой грусти. Не обращают внимания. Серые, лопоухие, славные.

Так вот осел стоял посреди дороги. А уж если он стоит, единственный способ – взять его за четыре ноги и перенести к обочине. Бить и пугать – бесполезно. Но тут был не просто осел-кататоник. Тут дело сложнее.

У обочины, в пыли, катаются два человека. То, как они по очереди садятся друг другу на грудь и как держат друг друга за отвороты халатов, как лежат в пыли опрокинутые тюбетейки, как кричат они, гортанно и страстно, – по всему этому можно понять, что они дерутся.

Мы, конечно, выбираем себе любимца и начинаем болеть. Мы подбадриваем их криками. Мы даже начинаем спорить, кто – кого. А надо сказать, что меняются местами они так часто, что мы начинаем их путать. Но это не мешает нам болеть. Нисколько. Мы входим в азарт.

Тут один из двоих, оказавшись сверху, вскакивает на ноги и во всю прыть несется к ослу. Он вспрыгивает на осла, стукает в бока пятками, и тот, как по мановению, забыв, что он кататоник, оживает и трогается с места. Тем временем вскакивает и второй, догоняет первого, стягивает его за ногу с осла и садится сам.

Оказывается, они дерутся из-за осла, вот что.

Осел идет впереди как ни в чем не бывало. Мы ползем за ним. А два неподеливших человека стаскивают друг друга с осла, первый – второго и второй – первого. И все время они кричат, не переставая, и кажется, что кричат они не сердито и дерутся как-то не страшно.

Мы ползем следом. Медленно, но интересно.

Тут случилось вот что. Они оба снова скатились к обочине, а осел убежал в горы.

Мы поехали дальше с положенной нам скоростью…

Машина теперь уже не катится сама собой. Она ныряет. Вниз – вверх. Вверх – вниз. Раскатится вниз – и на всем скаку на горушку. А на самый взгорбок уже еле взбирается, ревя и задрав радиатор. Вниз – упираешься руками в борт, чтоб не ткнуться в соседа. Вверх – руки вытягиваются, как канаты, чтобы не опрокинуться на коз. Вниз – все видно впереди. Вверх – видно все меньше, меньше. Пока не влезешь на взгорбок: оттуда снова вниз. И снова вверх.

Вот мы, шипя и надрываясь, осилили один очень длинный подъем. Вот мы на взгорбке – и совсем иная картина. Словно и не было желтых раскаленных гор. Под нами котловинка, и она зеленая.

Аул. Оазис.

Вот и то самое, из-за чего возникли и аул и зелень, – узенький ручеек. Мы переезжаем его медленно, как канаву, сначала мягко нырнув передними колесами, потом резко – задними. Слева от дороги из камня выложен бассейн (хауз). Ручеек перегорожен. У плотины копошатся дети.

Мы спускаемся вниз. К аулу, к зелени.

Справа – поле люцерны. Оно обнесено плетеной изгородью. А сразу за изгородью начинается тот самый вечный желтый камень, такой мертвый на вид.

Это поле было такое зеленое! Я никогда не видел, чтобы что-нибудь было таким удивительно зеленым. Таким свежим. Трава густая, сильная. Кажется, изгородь выгибается под ее напором. Поле (какое поле! – что наш кинозал) – и не поле вовсе. Кто-то чуть покрупнее нас поставил в пустыне на желтый камень плетеную корзинку, набитую тугой травой. А в поле пасутся две лошади. Удивительно милые лошади.

Две лошади в корзинке. И все поле в отдалении. Прохладное, нежное… И две лошади. Сколько раз я проезжал по этой дороге, мимо этого поля: вниз – в субботу и вверх – в понедельник… И каждый раз так же зеленела люцерна, так же паслись две лошади. Казалось, они не меняли ни позы, ни места. Казалось, они и не паслись вовсе. А смотрели куда-то вдаль. Две лошади, два силуэта. Скоро вернется этот кто-то за корзинкой и понесет ее дальше. И люцерну, и двух лошадей… Унесет.

Мы спустились мимо поля и подкатили к аулу. Тут вперемежку стояли юрты и глинобитки. Из них высыпали люди.

В центре толпы оказался солдат-отпускник. Я еле узнал его: такой он стал важный. Это мы привезли его в прошлый понедельник. Он остановил нас тогда в двадцати километрах от аула. Он шел пешком и запылился с ног до головы. В машине он успел нам рассказать и про службу, и про жену, которую не видел год, и про хозяйство. Он нервничал, брал у нас папиросы, и его новорожденное лицо было так тревожно и так чисто. А сейчас он стоял, белый и растолстевший в армии, в толпе своих сухих темнолицых односельчан и был очень важен, и какое-то непонятное равнодушие покрывало его лицо. Он был уже в халате и тюбетейке и забыл про сапоги. Когда он успел привыкнуть к тому, о чем скучал год? Впрочем, много ли нужно человеку, чтобы почувствовать себя дома…

Тут наш старик издал пронзительный крик. В толпе обратили внимание и тоже закричали. Наш старик забарабанил по крыше кабины. Мы остановились.

Он поспешно, путаясь в халате и собственных ногах, цепляясь за коз, вылез из машины. Бросился обнимать отпускника. Старик обнимал и обнимал его, выкрикивая и притопывая. А отпускник давал себя обнимать и стоял важный. А раздавшийся круг смотрел на них. И отпускник давал на себя смотреть. Потом старик начал обнимать группу, стоявшую чуть ближе к центру, чем остальные, – по-видимому, родственников отпускника. Потом он начал обнимать всех остальных, прижимая руку к сердцу, и пожимая руки, и кланяясь, и снова прижимая руку.

Мы не могли уехать, потому что у нас в кузове были стариковы козы. Шофер выбрался из кабины, опять вспоминая мать, и подошел к толпе. Он втесался в нее, продвигаясь к старику. Продвинулся.

Старик по инерции обнял шофера.

Шофер приволок старика к машине.

– Ехать надо. Понимаешь, ехать. Е-хать. Ехать, понимаешь? Твоя, моя, козы – ехать. Ах…

Старик не хотел ехать. Старик даже рассердился. Он что-то лопотал и бубнил с обиженным лицом. Затем махнул рукой и стал принимать от Коли-татарина коз.

Коля сказал:

– Он говорит, что базар никуда не уйдет. А тут вернулся племянник, и он уйдет.

Сгрузили коз.

Старик снова попытался пропихнуть козочку в кабину.

То, что сказал по этому поводу шофер, вообще трудно передать.

Старик, прижимая руку к сердцу, попятился от машины.

Шофер тронул.

Тут наш старик спохватился и побежал за машиной, крича и размахивая руками.

Мы остановились. Запыхавшись, старик подошел к кабине и долго разворачивал на груди свои халаты, откуда и извлек некий узел. Он долго развязывал его, пришептывая и притопывая, и все для того, чтобы извлечь из него еще узел, который тоже надо развязывать.

Развязав и этот узел, старик отвернулся от кабины и, образовав собой полусферу, шуршал в ней. Развернувшись, он просунул шоферу бумажку. Тот поморщился и взял. Взял и тронул.

Последнее, что мы еще видели, – это как старик протягивал молодую козочку отпускнику.

Стало свободнее. Но это ненадолго.

Скоро мы нагнали живописную группу… Осел. На нем старуха в черном. А сзади, держась за хвост осла, – еще старуха, такая же черная.

– Автомобиль с прицепом, – сказал Саня.

Старуха отпустила хвост и проголосовала.

Другая старуха слезла с осла, и оказалось, что она сидела на мешках. Оказалось, они везли кизяк. Они сгрузили мешки с осла, и тот же Коля погрузил мешки в машину. Туда же он подсадил одну из старух.

Мы ехали. Ехали, ныряя, – в гору, с горы. А вокруг раскаленный желтый камень. И обжигает лицо раскаленным ветром. Но дышится легко. Воздух сух и чист.

Как ни странно, мы напуганы ленинградской жарой. Редкой, но влажной. В Азии жара легче. В Ленинграде климат хуже.

Благодатная страна – Азия! А я сижу на мешке с кизяком и думаю, что все-таки это совсем другая и чужая мне страна.

Междугородная

В чужом городе быстро исчерпываешь все дела. Особенно если ты один.

Почему-то рано проснешься. Еще не жарко. Сходишь на почту, напишешь домой. Купишь газету. Побродишь по городу, пока откроется столовая. Наконец позавтракаешь. Выйдешь из столовой – уже жара.

Пойдешь купаться.

Купание прекрасное! Вода прохладная, чистая, быстрая. Но скоро понимаешь, что надежду освежиться надо оставить. Даже хуже: растравляешь себя только. Выйдешь из воды – и уже снова жара, снова лезь в воду. А пока оденешься – словно и не купался.

Ну, сходишь на базар.

Походишь по рядам, выбирая. Взмокнешь и уже совсем запутаешься, что дешевле и что лучше. Впрочем, все равно – все фрукты тут хороши. Поторгуешься. И если выторгуешь копеек пятьдесят, уйдешь крайне довольный своими финансовыми способностями.

Ну, съешь фрукты… Ну, купишь еще газету и посидишь в чайхане. Ну, выпьешь, положим, даже пять чайников…

Ну что еще? А времени прошло – почти ничего.

Пойдешь обратно в гостиницу… Это так скучно – гостиница днем! Никого. Пустота. Дремлет на диване дежурная. Откроет глаза, посмотрит на тебя мутно. А ты бы и не прочь заговорить с ней… О том, как нынче уродились фрукты, о ее мальчишке-сорванце, об этих несносных врачах, а потом о доме, о «там в Ленинграде»… А она уже снова закрыла глаза, ей лень и вообще все равно – есть ты, нет тебя…

Проходишь двор… Спит банщик на скамейке под чинарой. Перебежала из двери в дверь прачка в одной рубашке…

Пусто. Пустой двор.

И вот ты шатаешься, шатаешься по улицам…

Куда пойти? К кому? Это очень далеко, где можно пойти куда-то и к кому-то. Совсем в другом мире. В Ленинграде это.

Я пошел на переговорный пункт и заказал разговор с Ленинградом.

До разговора надо было деть куда-то еще шесть часов. Сходил в кино. Еще раз поел. Снова пошел купаться.

В общем, эти шесть часов прошли даже незаметно.

Потому что я думал о том, что вот разговор, как там Ленинград, как друзья, как мама. Думал о том, что скажу маме, а что – ей… Ведь телефонный разговор не шутка, я-то знаю, говорил не раз. Попробуй скажи все за пять минут, да еще если плохо слышно. Чтобы что-то успеть сказать, надо продумать, о чем и как. Так я рассуждал, сидя в кино, в столовой, на пляже.

Я скажу ей, помнит ли она меня, ждет ли, тогда как я очень помню и жду.

Я скажу ей, не приснилось ли мне все это, что мы были вместе, рядом. Помнишь, совсем недавно мы шли по берегу озера, всюду были люди, и тогда мы пошли прямо по озеру, оно мелкое в этом месте и заросло зеленым ковром, который прогибается под нами при каждом шаге, и мы качаемся, как на качелях, и уходим от людей вон к тому островку, и при каждом шаге фонтанчики теплой воды из-под пальцев, а Рекс, пес, которого нам поручили, носится по болотине кругами как угорелый, а ковер под ногами такой широкий, такой зеленый, и когда мы пришли на остров, там тоже были люди, а мы пошли дальше…

Я скажу тебе: здесь такая прекрасная страна! Все, что вижу, мне так хочется тебе показать, чтобы вместе ходили, смотрели, удивлялись… Здесь такая чужая мне страна… что не нужна она мне.

Я скажу тебе…

Я даже записал на бумажке то, что скажу, по пунктам, чтобы не забыть у телефона. И при этом мысль о собственной опытности доставила мне удовольствие.

Вечерело. Была самая жара. Тот момент, когда зной стоит, стоит и вдруг начнет спадать. Но он все стоял…

Оставалось полчаса.

Я решил переждать их в переговорном пункте.

Разные люди – узбеки, таджики, русские, мужчины и женщины – сидят по стенкам бок о бок. Ждут. Осматривают каждого новоприбывшего. Потом снова смотрят перед собой. Сидят рядом, но как-то отдельно друг от друга. Строй фанерных будок. Все слышно, что там говорят. Фразы из разных будок накладываются одна на другую. И на все накладывается голос из репродуктора:

– Наманган, вторая кабина!

– Надя, как твое здоровье? Не очень хорошо… А когда ты собираешься поправиться? Нелепый вопрос?..

– Что? Что? Не слышу!

Неорганизованные люди, с удовлетворением думаю я. Так они ни о чем не договорятся.

– Москва, первая кабина. Москва! Кто ждет Москву! Москва на проводе!!! – сердится голос в репродукторе.

– Уже пять минут, как должны соединить, – говорю я.

– Это ничто по сравнению с вечностью, – важно роняет сосед.

«Дурак!» – обозлился я.

Сосед задумчиво бросает монетки в шляпу. Достает их оттуда и снова бросает.

– Два часа жду, – говорит. – Нет дома. Куда делась?

– Ни одного письма от тебя… – говорит девушка в одной из кабин. Тоненький голосок… И вдруг басом, вот-вот заревет: – Я прямо с ума схожу… Что? Почему у меня такой голос? Простудилась. Хожу каждый день купаться… Одна. Конечно, одна.

– Все врет, – со злостью говорит сосед.

– Наманган. Наманган! Четвертая.

Свинство слушать, думаю я.

Читаю на стенке: «Предметы, запрещенные к пересылке по почте… Во всех почтовых отделениях запрещается…»

Скоро ли… Скоро ли! Чего они тянут!

«Пользуйтесь стандартными текстами поздравительных телеграмм… Всем семейством поздравляем, счастья в жизни вам желаем. Форма 5-а.

…дальнейших успехов в работе…

…Новый год… Первое мая…

…Форма 6-г…»

Ожидание нагнетается и становится невыносимым. Что-то препротивно закручивается внутри. Намерение еще чем-то отвлечь внимание не приводит ни к чему. Чуть не рычу. Ни о чем не подумать…

Я думаю о таком странном состоянии, когда что-то закручивается внутри. Такое же нетерпение бывало в детстве… Потом я думаю о детстве. Насколько все получилось не так, как думалось в детстве. И я думаю, что совершенно не могу себе представить, что будет со мной через столько же лет в будущем…

– Ленинград, первая. Ле-нин-град! Поспешите в первую кабину…

Я отряхиваюсь, понимаю, где я и что я, успеваю в какую-то секунду облиться с ног до головы потом и бросаюсь к кабине.

– Алло, – кричу я. – Алло!

– Это ты?.. – Голос далек и слаб. Совсем искаженный голос.

– Да, это я, – говорю я и молчу.

– Ну, как ты там?

– Да что я… ты о себе расскажи, – говорю я.

– Да что мне рассказывать: все так же, все как знаешь. Ты о себе расскажи – это главное.

– Да что мне говорить, – говорю я. – Все, как я уже в письмах писал. Тут надо о том, о чем только сказать можно…

– Ты же все знаешь…

Стесняется она, что ли? Вечно кто-нибудь торчит в этом коридоре!

– Как все там живы-здоровы? – говорю я.

– Все в порядке. Все живы и все здоровы.

– А Катя как?

– Хорошо Катя.

– А мама?

– И мама здорова.

– А как твои?

– Хорошо.

– На даче?

– На даче.

– А Петька?

– Петя тоже на даче.

– Ну, а как же все-таки ты?

– Я… так же я. Приезжай скорее. – Голос тихий-тихий. И вдруг обрадовался голос: – У меня рожа.

– Что?! Пфу! Пфу-у! – дую я в трубку. – Алло! Алло! Пф-фу-у! Пфу-у! Алло, Ленинград!

Да что же это такое! Неужели все? Ничего и не сказал…

– Пф-фу! Пфу! Алло!!! – ору я.

– Что у тебя там за помехи?

– Сам не знаю, – говорю я.

– А сейчас их нет.

– Так это я, наверно, трубку продувал, – догадываюсь я.

Смеется.

– Так что же с тобой? Я не понял, – говорю я.

– Рожа.

– Что такое? Ты не треплись: времени-то мало…

– Я и не треплюсь. Это кожное заболевание такое.

– И очень пострадало лицо? – озабоченно спрашиваю я.

– Лицо? – смеется. – Вовсе не лицо, а на руке. Я мыла кости для собаки – уж такие достала вонючие, что мне их даже даром отдали, – мыла и поцарапалась. Теперь ни купаться, ни мыться не могу. От воды вздувается – просто ужас!

– А как собака?

– Что?

– Как собака?!

– Говори громче, ничего не слышно.

– Как собака?! – ору я.

– Что, очень устаешь, да?

– Да нет же, я про собаку!!!

– Хорошо, хорошо. Что ты так громко кричишь?

– Да ты же сама говоришь – не слышно.

– Все в порядке с собакой. Ей-то прекрасно…

– А тебе от нее достается? Все так же лает?

– Что?

– Так же лает, говорю!

– Ничего не слышу.

– Лает!!! – ору я.

– Кто лает?

– Собака лает… – говорю я и чувствую себя окончательно идиотом.

– Ну конечно, что же ей еще делать… Сережа, ну при чем тут собака?

– Конечно, ни при чем, – соглашаюсь я.

– ЗАКАНЧИВАЙТЕ, ЗАКАНЧИВАЙТЕ.

– Я все не то говорил! – кричу я.

– И я.

– Правда? Скажи.

– РАЗГОВОР ОКОНЧЕН.

Я еще некоторое время ору в немую трубку… Может же быть так, что только я ее не слышу, а она меня слышит?..

Потом вываливаюсь из будки. Какая духотища! Это надо суметь так взмокнуть! Как мышь. Осторожно, двумя пальцами, отлепляю от тела рубашку и брюки.

А тут сидят и ждут люди и делают вид, что не замечают меня. Мне неловко этих людей, ведь они все слышали… И я выскакиваю на улицу как пробка.

Так хорошо! Жара уже спала. Потянуло холодком. Набираю полную грудь. Иду. Только сейчас и замечаю, что кулак судорожно сжат. Еле разжимаю – затек. Там совсем мокрая бумажка с пунктами. Какие глупости!.. Выбрасываю.

А в ушах и внутри долго еще звучит ее смех.

А больше ничего и не надо.

Я улыбаюсь девушкам. Помогаю старушке поднести кошелку с базара. У нее сын недавно женился… А невестка хоть и хорошая девушка, но попробуйте с ней поживите… Все будет прекрасно, говорю я ей. И иду дальше. Помогаю мороженщице катить тележку.

Покупаю лотерейный билет.

Долго беседую с дежурной в гостинице и с узбеками, соседями по комнате.

И засыпаю.

Гады и фрукты

Глядите – хо! – он пляшет как безумный:

Тарантул укусил его…

Эдгар По

Энциклопедия

Больше всего я боялся, что меня кто-нибудь укусит. Я расспрашивал знакомых, которые бывали в Средней Азии. Ровно половина рассказывали страшные истории, и ровно половина говорили, что все ерунда и легенда. Я так толком и не мог понять, что мне делать: бояться или не бояться. Неразрешимых вопросов, впрочем, нет. Есть Большая советская энциклопедия.

«ФАЛАНГИ, или сольпуги, или бихорхи… Тело членистое, подразделено на головогрудь и десятичленистое брюшко… Конечностей шесть пар: верхние челюсти – для нападения и защиты, нижние челюсти или ногощупальца, третья пара – для осязания, 4–6-я пары – ходильные… Раздельнополы, яйцекладущи, развитие без метаморфоз… Более 600 видов…»

«СКОРПИОНЫ… Тело длиной до 18 см… Две ядовитые железы открываются на конце острого крючковатого шипа-жала… Ног 4 пары, глазков 3–6 пар… Известно около 500 видов… Уколы С. очень болезненны, а уколы крупных С. могут оказаться смертельными».

Не знаю, из каких соображений именно так кончалась статья о скорпионах. Почему бы не сообщать об этом где-нибудь в середине?

Но все это пустяки. А вот что меня потрясло, так это каракурт! Самка превосходит самца в 2,5 раза и в 160 раз более ядовита. Если попробовать представить, что такое – быть в 160 раз более ядовитым, чем уже ядовитый каракурт-папа, – это кружит голову, как астрономия.

Но этого мало: оплодотворившись, самка убивает самца и пожирает его…

И кто может мне гарантировать, что я буду иметь дело только с мужчинами?

Змеи

Они попадаются сравнительно редко.

Однажды уж совсем заморились за смену… Еще был с нами мальчишка Петя, приехал из города к брату погостить. За компанию с нами на смене был.

Сидим, дремлем. Вдруг он как заорет:

– Змея!

Вскочили, конечно. Где змея! Как змея! А змея испугалась – под настил забилась. Так мы чуть все доски по очереди не содрали, пока поймали… Ну, прибили змею – и все.

Только мальчишка все с ней забавлялся. Поразила она его очень.

А нам почти до конца смены пришлось доски обратно приколачивать.

Притомились.

– Давай-ка уху заделаем!

Ухой мы чай зовем. Подзываем Петю:

– Петя, сбегай за водой…

Петя – в одной руке котелок, в другой змея – помчался, прыгая и улюлюкая, вниз к роднику.

Вернулся, поставил котелок. Грустный какой-то.

– Что с тобой? – спрашиваем.

– Змею-ю потеря-я-ял…

– Как же это ты так?

– Да вот, взялся за хвост, раскрутил над головой – даже засвистело. И вдруг хвост оторвался, а змея улетела… Искал-искал – нету.

– Непрочная какая… – сказали мы.

Скорпион

Надо сказать, и каракурт и фаланга, в общем, благородные звери.

Так, за здорово живешь они тебя не тронут. Будут ползать по тебе, а не тронут. Разве что придавишь.

Скорпион – другое дело. До чего уж подл! Так и норовит цапнуть. Не успеешь слова сказать – он уже бьет.

И зря утверждают, что они самоубийством кончают. Это для них слишком романтично. Сколько раз мы их ловили – и ни разу. И такая уж была обстановка: дураку ясно – пора кончать. Нет, ни разу.

Но вообще-то все эти гады – дело здесь привычное.

Даже развлечение.

Сидишь на вышке. Станок крутится, гудит. И так в сон клонит – мочи нет. Особенно в ночную смену. А тут изловишь скорпиона да фалангу… Ночью их много на свет набегает. Поймаешь – или ниточкой за лапки свяжешь, или так стравишь. Зрелище – хоть куда. Уж до чего злы!

И надо сказать, фаланга, как правило, скорпиона забивает.

Фаланга

Пакость это, прямо скажем, ужасная. То есть от одной мысли, что такая тебя может укусить, стошнит. Такой зеленый, толстый и мохнатый паук. С черным клювом.

Одно слово – гад.

Вернулись как-то мы со смены. Пообедали. И присели покурить на ступеньке столовой. Вдруг бежит к нам Санька с таким видом, словно он жемчужину нашел. Подбежал – видим, между двумя щепочками держит фалангу. Да такую здоровую, что мы таких никогда и не видывали. С ладонь. Сучит своими толстыми и мохнатыми, словно в штанишках, лапами.

– Вот, в уборной поймал, – радостно говорит Санька.

Присел рядом с нами, сложил фалангу у наших ног.

Только щепочкой придерживает, чтоб не убежала.

Сидим решаем, что с ней дальше делать. То ли сжечь, то ли лапки оторвать, то ли попугать кого-нибудь. И тут видим: курица за нами наблюдает. Стоит скромно в сторонке и все голову к нам кривит.

– Стравим ее с курицей, – говорит Санька.

Дружное одобрение.

Отшвырнули мы фалангу чуть поближе к курице и смотрим.

Фаланга стоит на месте, еще очухаться не может – озирается.

А курица робкими шажками и как-то по кривой, но уже подбирается к ней. И все боком поглядывает и головой так смешно и сосредоточенно подергивает. Обошла фалангу и остановилась в полметре сзади. Чтоб та не видела. Потом, словно ее подменили – куда только девалась недавняя вкрадчивость, – как прыгнет к фаланге, тюк-тюк ее клювом в самую середку и снова отскочила.

– Так ее, так! – закричали мы.

Фаланга покрутилась на месте и снова остановилась. Курица опять зашла к ней с тыла, подскочила – тюк-тюк-тюк! Приподняла голову, посмотрела выжидая. А фаланга уже и не шевелится. Тут курица подхватила в клюв фалангу и как понеслась во всю прыть, кокетливо раскидывая ноги. Забежала за угол. А туда уже другие куры бегут: жирная добыча. А курица с фалангой от них. И все скрылись.

Уж мы хохотали! Столько они нам удовольствия доставили…

– Да, – сказал вдруг Толик раздумчиво и серьезно, – курицам тоже нужно мясо… Для них это мясо.

Каракурт, что в переводе означает «черная смерть»

А это один из знаменитых рассказов Толика. Вот как оно бывает с каракуртом на самом деле…

Вечером Толик выпил. И не то чтобы выпил – просто встретил приятеля. Ну, выпили. Выпили в честь того, что выпутались из переделки, в которую впутались, когда выпивали третьего дня.

Толик пришел домой не то чтобы пьяный. Пришел и рухнул в постель под причитания жены. Во сне он икал, рыгал, клокотал, ворочался, раскидывался, задыхался, ругался, плакал, храпел – в общем, спал неспокойно. Потому что, во-первых, он все-таки выпил, во-вторых, была отвратительно душная ночь и, в-третьих, с утра было на смену.

Однако к смене он не проспал. Он даже проснулся раньше обычного: было всего часов шесть. Все гудело, саднило, трещало, ломало, горело – в целом, много неприятных ощущений. И все бы ничего особенного, если бы не было еще чего-то не совсем похожего в ощущениях. Так он лежал неподвижно, переживая похмелье, пока не выделил необычное беспокойство в единицу: особенно горело плечо, и вообще он был полупарализован. Он отвел плечо и увидел трупик каракурта.

«Придавил, значит, беднягу…» – подумал он, пряча каракурта в портсигар.

Он даже испугался, но потом вспомнил, что первое средство (а в больнице ему быть не раньше, чем через два часа)… первое средство – наспиртоваться. А в этом отношении ему повезло.

Но и еще не мешало бы…

Обдумав все это, он растолкал жену.

Жена, уснувшая сердитой, проснулась тоже сердитой. С криком.

– Беги к Бобру – неси пузырек, – сказал Толик, суммировав в этой краткой фразе свои предыдущие рассуждения.

Жена, конечно, возмутилась и сочла, что Толик потерял всякую совесть. Что ему уже мало выпить тайком, так он уже ее саму нахально за водкой посылает, да еще с утра…

– Хватит, – сказал Толик. – Поспеши. Меня каракурт кусил.

Та, конечно, не поверила – и нет предела его наглости… Но Толик – он только молча раскрыл портсигар и ничего не сказал. Жена быстренько выскользнула из палатки в предрассветное утро.

Она растолкала Бобра (нашего завмага), объяснилась с ним и, пока тот шел открывать свою лавочку, сбегала к начальнику, добудилась и его, а тот растолкал шофера и велел срочно собираться в город и везти Толика в больницу.

Через пять минут гудел весь лагерь. Жены, вставшие раньше своих мужей, чтобы приготовить завтрак, узнали о случившемся, и от их крика проснулись мужья, много раньше обычного. Следом проснулись дети.

К Толику потянулись паломники. У палатки образовалась очередь. А Толик допивал лежа свою бутылку, открывал и закрывал портсигар и рассказывал, уже туманясь и заплетаясь, как он его, голубчика, того…

Толик не удовлетворил еще и половины заинтересованных, как бутылка кончилась.

– Тащи еще пузырек! – крикнул он жене. – Да живее – для жизни опасно…

Он выпил еще с полбутылки, когда шофер собрался. Толика с великими почестями, на руках отнесли к машине. Он что-то горланил, размахивая почему-то не парализованными руками: в одной было полбутылки, в другой – портсигар.

Ехать было далеко. Толика растрясло, он уснул и очнулся уже у самого города, на подъезде к мосту. Проснулся и почувствовал, что, пока он спал, каракурт не дремал. Пожалуй, что он, Толик, почти уже не мог пошевелиться. Однако он сделал над собою усилие и допил водку, а бутылку вышвырнул в реку.

Шофер сгрузил его у больницы, хотел проводить, но Толик прогнал его.

– Я сам! – кричал он, путаясь в турникете, что не мудрено, если человек укушен каракуртом и уже почти полностью парализован.

В приемном покое несколько удивились. И даже не хотели принимать. И даже хотели вызвать милиционера. Что естественно, если в чистых, тихих покоях вдруг появляется такая колеблющаяся фигура, что даже не разглядеть. Словно фотография не в фокусе. Но эта тень орет, гремит, опрокидывает стулья, матерится и хватает за грудки, а грудки – это белоснежный крахмальный халат.

Но фокус с портсигаром, в котором был красненький паучок, удался Толику и тут.

Как-то его умыли и переодели, что-то ему впрыснули, и он проснулся на следующее утро, ничего не понимая, в этой чистоте. Хотел закурить и ничего не нашел. И вообще обозлился.

Явилась чистенькая, аккуратная сестра, чтобы сделать ему укол.

Толик категорически отказался. Слишком категорически…

Конечно, скандал. Конечно, слезы.

Увещевали. Стыдили. Приходил главврач.

Кое-как успокоили. Приготовились к уколу.

– Надо же, – рассказывал Толик, – разве ж это врачи! Мясники. Ка-а-ак она мне всадит!.. Игла – с полметра. Не шприц – бутылка. Да еще у нее не сразу получилось, так она меня раза три тыкнула. Что там каракурт – ерунда. Я как вскочил, шприц разбился, а ее словно ветром сдуло. Опять появились всей бандой. И что-то мне еще вклеивают… А сами уколов делать не умеют. Выписывайте, говорю, меня… А не станете – удеру! И удрал.

У приятеля в городе переоделся. Ну, полечились мы немного…

Толик вернулся на следующий вечер. Хорошо выглядел…

А наутро вышел на работу.

Фрукты

Ну а фрукты – совсем другое дело!

Формы тепла

Жара

Я сплю на крыше. Поперек ущелья. В ногах хребет и в головах хребет. Солнце восходит из-за моей головы, вернее, из-за тех гор, что у меня в головах. Оно высовывается из-за острого гребня: долька, половинка… И вдруг встает на гребень, румяное и круглое, как колобок. Кажется, крикни, и оно покатится вниз по склону. До самой нашей базы. Солнце высовывается из-за гребня, и начинается перестановка, перераспределение света и тени. Лучи падают на вершины противоположного гребня, того, что у меня в ногах. Линия, разделяющая освещенную верхнюю часть гребня и теневую нижнюю, сползает вниз. А солнце поднимается вверх. Вот и весь склон освещен. Тени бегут. И даже на дне, где находится наш поселок и особенно застоялась тень, даже тут светлеет. Свет занимает окраинные дома поселка и стремится к центру. Подобрался к моей крыше, осветил ноги. Ногам становится жарко под ватным одеялом, сон слабеет. И вот свет ударяет в лицо, будит. Помычишь, покрутишь головой – проснешься. Делать нечего – солнце.

А если сон так крепок, что не проснешься от первых лучей, то все равно проснешься вскоре. Но проснешься разбитый, мятый, смурной. И целый день будешь ползать как муха.

А солнце стоит где-то над нами. И освещает уже и левый склон, и правый, и дно ущелья. А ведь еще так рано… и ты совсем не выспался.

Куда деться от солнца? Дома накаляются, в комнатах душно и набиваются мухи. А деревьев тут нет. Ни сени, ни шума листьев. Нету деревьев. Единственная тень – от домов. Выносишь койку, приставляешь к стенке, в тень. А тень уменьшается, тает. И становится шириной в полкровати. Больше не поспишь… Можно еще так полежать. Но вдруг сетка под тобой начинает ходить ходуном. Оказывается, под кровать забился козлик и пытается устроиться поудобнее. Под кроватью – тень. Выгонишь козлика – там спрячутся куры: им там достаточно тени и места.

А настырное солнце лезет и лезет вверх.

Весь поселок вымер. Даже непонятно, куда все попрятались. Начинаешь слоняться по поселку. Никогда в жизни не приходилось бродить так медленно. Зайдешь на кухню: что будет на обед? Уйдешь из кухни: мыслимое ли дело стоять в такую жару у плиты? Зайдешь в клуб, шуганешь шара, он замечется по бильярду… Выйдешь из клуба… Тот же назойливый, надоедливый свет. После темного клуба ломит глаза. Та же жара.

Вдоль домов узкая, полуметровая тень. В ней, прижавшись мохнатым боком к стене, выстроились козы, нос в хвост. Они стоят тихо-тихо, как неживые. Если бы они встали поперек, им бы уже не хватило тени.

Три часа. Самая жара. Пора на смену.

Я подхожу к трубе, из которой узкой струйкой журчит в бочку вода. Подставляю голову. И направляюсь в гору. С волос течет по груди, за шиворот, по спине – приятно. Два километра вверх, в гору, до нашей вышки. Через полкилометра голова суха, а тело мокрое, но уже от пота.

Доползешь – и полчаса отходишь в тени вышки. И пьешь, пьешь…

Но вот с гиком и улюлюканьем побежала вниз предыдущая смена. Их смена кончилась.

Наша началась.

Вставай к станку. Жара…

А там, в глубине, где мы не видим, куда рвемся, – прохладно. Там наша цель – в глубокой и твердой прохладе руды: медь.

И от слова «медь» – еще жарче.

Ташкент

В данном случае это не город. Это костер.

Ночью в горах холодно. Пробирает до костей. И темно, конечно. Особенно если луны нет. А луны, как ни странно, все больше нет.

Из-за гор, может быть, не видать? Ночная смена. Пока подымешься – разогреешься, взопреешь. А вышка на гребне – со всех сторон ветер. И сразу начинаешь зябнуть. Натянешь ватник – все равно. Станок крутится. Сидишь и стынешь.

– Заделаем Ташкент? – говорит Толик.

– Заделаем, – говорю я.

Насобираем вокруг вышки негодных ящиков, досок, щепок – этого барахла всегда скопится за день. Соберем это в кучу, плеснем солярки…

Горит! Жарко, ярко. Сразу как-то веселее на душе. Огонь мечется, пляшет, подставляя бока ветру. Куда кинется язык, отступает ночь. А вокруг она сгущается еще больше, еще чернее. Мы с костром – словно это весь мир, площадь которого – свет костра. И больше ничего никогда не было.

Лежим у костра, смотрим в огонь. Иногда на станок: как он там крутится? И снова в огонь. Разговариваем. Говорим словно не друг другу, а костру. Подбрасываем в огонь слова…

– Какая она была красивая!.. – Это Толик. – Она была главврач поликлиники, а я шофер. Возил ее. Однажды она сказала: «Сегодня нам никуда не надо – поехали купаться». А я был молодой, красивый – не то что сейчас. Веселый был. Поехали мы купаться. Красивая была… Покупались, потом она говорит: «Поехали к тебе, хочу посмотреть, как ты живешь». Ну, поехали… Я еще по дороге домой позвонил: хозяйка моя, такая старушка, – все понимала… Приезжаем – уже столик накрыт, коньяк, закусочка. Деньги у меня тогда водились. Холостой был – зарабатывал неплохо. Выпили мы хорошо… Песни попели. Я на гитаре. Она так… Эх, сейчас бы гитару!

– И я помню. – Это говорю я. – У меня тоже…

– Вот какие дела. – Толик словно не слышит и продолжает: – И еще была… Дочка директора театра. Я тогда в Куйбышеве работал. Какая была! Одевалась… каждый день новое платье. Ну каждый день. Я сначала и не думал. Служил шофером в театре. Ну, возил ее иногда, конечно… Она сама меня пригласила: у меня, мол, день рождения, то да се…

И так полночи. Про красивую жизнь, про красивую любовь… Не иначе.

Вдруг замолчим. Смотрим в костер. Подбросим досочку, плеснем еще солярки. Развеселится, зашуршит огонь. Выплеснет в небо сноп искр.

– Ты посмотри за станком, я вздремну немного, – говорит Толик.

Натягивает воротник на голову, а голову втягивает в воротник. И, спящий, становится каким-то маленьким.

Я слежу за станком: гудит, крутится. Посмотрю на приборы: показывают.

Я лежу на животе. Подбородок на кулаках. Передо мной мир – пятно. Камешки. А за камешками – стена огня. И в этом мире развертываются свои события…

Огневки слетаются на свет. Вот одна, большая, уже опалив крылья, упорно ползет по камням к костру. Когда подползает слишком уж близко, испуганно бросается обратно, неуклюже взмахивая полуобгоревшими крыльями. И снова ползет к костру. Упорно делает одно и то же, как заведенная.

Выпрыгнул из темноты кузнечик. Сел на камешек под самым моим носом. Сидел, грелся, шевелил усами. Смотрел на костер. Неподвижно, завороженно. Вдруг заволновался. Собрался: хорошо тут с вами… и прыгнул обратно в темноту. Свои дела…

Выползла фаланга. Ее я казнил.

Смотрю на огонь… И вспоминаю, что уже было так. На берегу озера. Между озером и лесом. Тоже костер. И тоже палились на нем огневки. Только фаланг там не было. И так же, вобрав голову в плечи, спала моя жена…

Или как полз муравей по песку. Мы сделали в песке воронку и посадили на дно муравья. Он сразу же побежал по склону. Он очень торопился, но продвигался крайне медленно, потому что песок осыпался под ним. Но в конце концов он добирался до самого края воронки, и тут край обваливался… И он начинал все сначала. Он даже не медлил, чтобы собраться с силами, – сразу бросался по склону вверх, вверх.

И снова падал вниз, вниз… И все-таки выбрался. И побежал в том же направлении, словно ничего и не было, серьезный и организованный.

Мне бы так!..

Как редко видишь этот мелкий мир… Странно. За всю жизнь можно пересчитать по пальцам. И хватит одной руки.

Вот тоже было… Обиделся я как-то на всех и на все. Мир почернел. Я сел на электричку и уехал. Потом слез, шел, шел. Уже утихший, сладко жалел себя. Вышел на луг. И бухнулся в траву. Лицом вниз. Огромный, мощный лес встал перед моими глазами – трава. И жители этого леса – огромные звери. Я смотрел, смотрел… И как-то все встало на свои места. Я потом все собирался еще раз съездить. Все собирался.

Непонятно только, когда мы успели ко всему привыкнуть? Самые обычные вещи: раннее утро, заход солнца, звездная ночь, зимний лес, костер, лунный свет на снегу, небо… Родной город, родной дом, любимые люди… Все-то мы знаем. А что мы помним? Два-три рассвета, запавшие в память на всю жизнь. Четкие, словно это было вчера. Одна-две лунные ночи. Всего одна-две.

Один раз (а то и ни разу) мы увидели небо над головой. Не так: «Смотри, какое небо!», или: «Ах, какая голубизна!» – не так. А так, чтобы не уметь говорить – и небо, небо над головой – все небо! Как увидел его князь Андрей на Праценской горе.

Почему мы не видим? Не удивляемся?

Может, некоторым выпало чего-то больше. Чего-то меньше. А у некоторых чего-нибудь вовсе не было. Это не важно. Важно, что все эти вещи чрезвычайно редки в каждой жизни…

Проснулся Толик. Растерянное, измятое лицо. Протягивает руки к костру, словно гладит.

Размывается чернота над хребтом. Светлеет.

Догорает костер.

Пишут письма

Забавное соображение приходит вдруг в голову: мне же гораздо ближе в Индию, чем домой. Во много раз ближе.

Над нашей вышкой пролетает самолет в Китай, Ту-104. В полдень. Как раз полсмены. Еще пять минут – и он за границей. Вышка стоит на месте.

Нам приходят письма.

По этому поводу – тоже странное соображение. Письма… ведь это поразительно бессмысленное дело!

Представьте себе, что вы далеко: письмо до вас идет неделю или больше. И ваше туда – неделю. Вот вы читаете, волнуетесь и, безусловно, воспринимаете все сегодняшним днем. В этом вся соль письма. Вы представляете, как именно сейчас движется, думает тот, кто вам пишет, что с ним случилось, что происходит вокруг… И в жизни как говорят? «Что он вам пишет?», «Вот смотри, друг мне пишет…» В настоящем времени говорят. А на самом деле писал он неделю назад. Уже и забылось ему то, что волновало его в тот день. Но вы отвечаете ему так, как будто он вам только что все сказал. «Ты совершенно правильно написал, что… Я, пожалуй, согласен с тобой насчет… На твоем месте я бы так не поступил…» Вы отправляете письмо. И оно идет туда неделю. Две недели, полмесяца, а то и больше разделяют вопрос и ответ.

Ваш адресат получает письмо и с трудом вспоминает, о чем же он таком писал, что вы с ним не согласны или, наоборот, хвалите. Все это было так давно. Сегодня свои заботы, мысли, другие, чем тогда.

Но он вас любит, он ищет в письме прежде всего, что же вы написали о себе. Находит. Волнуется. И отвечает вам точно так же, как вы ему.

В разлуке все приукрашается: город, дом, люди. И письма отражают это, а отразив, идут дальше – уводят вашу память, – все прекраснее, прекраснее становится то, что вы покинули.

Письмо, мягко говоря, – не совсем правда.

Но, может, мне это только кажется? И я сам искажаю все? Потому что ревную ко всему, что оставил…

Как они нужны, эти письма! Пусть не то, пусть неправда, пусть прекраснее, чем на самом деле.

Как мы их ждем!

Пишите нам.

Наше море

Человек, который не видел моря

Отработал неделю в утро – воскресенье. Неделю в вечер – воскресенье. Неделю в ночь… снова воскресенье.

– Вот так всю жизнь, – говорит Саня.

Снова семьдесят километров по желтым раскаленным горам. В кузове. А сегодня еще жарче, чем вчера. Пропылились, пропеклись…

Пить!

Скоро уже, скоро город. Там и попьем…

А вот и река. Широкая, гладкая, такая прохладная на вид. Зеленые берега.

А вот и город. Сады, улицы.

А вот и мост.

– Приехали! Сейчас сразу – и купаться.

Выпрыгиваю из машины и чуть не падаю: ноги какие-то не свои. Тут же у моста раздеваюсь, а с моста – в воду. Течение быстрое, подхватывает и несет. Плаваю, плаваю… Так бы и плавал всю жизнь! Но еще больше я хочу пить. Стоило чуть освежиться, и стало ясно, что больше всего на свете я хочу пить. Пиво. Ларек на том берегу.

Одеваюсь, бегу через мост.

Еле дожидаюсь своей очереди. Кружка. Еще кружка. Холодное…

– Дай-ка еще кружечку, Миша, – говорю я. Все его так зовут, все кричат ему: «Миша, Миша!» – этому толстенькому усатому таджику, и я говорю: – Дай-ка еще кружечку, Миша…

Куда пойти: на базар или в ошхону? Все становится каким-то замедленным. Желания тоже.

– На. – Миша подает мне кружку. – Ты с горы?

– С горы…

– Вот видишь, я сразу увидел!

– Как это ты?

– Так… Я человек опытный. Здорово я отгадал?

– Здорово, – говорю я. Пиво ударило в голову. – Здорово, – говорю я, – хорошее у тебя пиво… Но больше всего хочется есть, – говорю я.

Как-то я совсем затормозился: ни идти, ни двигаться…

– О, в нашем городе можно съесть что хочешь! Нравится тебе наш город?

– Река у вас чудесная, – говорю я.

– Река – да. А ты был на нашем море?

– Море?

– Ну да, море. Он не был на нашем море… Эй, слушайте, он не видел моря!

– Кто? Кто?

– Вот этот человек.

– Бывает же…

– Там человек, который не видел моря!..

– Где?

– Нет, это вы серьезно?

– Что?

– Вы не видели моря?!

– Ну да.

– Так нельзя.

– Надо показать ему море.

– Гурам! Немедленно гони сюда свой мотоцикл.

Мы идем. Сзади эскорт. Прохожие попадаются навстречу, не понимают.

– Куда ведут этого человека?

– Так его! Так!

– Что он сделал?

– Этот человек не видел моря.

– Не видел моря?..

– Моря-а-а…

Меня ведут.

Вот и Гурам с мотоциклом.

Садимся, едем. Толпа машет нам вслед.

– Увидите наше море!

– Прекрасное наше море!

– Наше голубое…

– Наше синее…

Город – зелень. И от города вверх по реке, по пути нашего следования – тоже зелень. Но вот последняя глинобитка, кончились люди, и даже по берегам реки – пустыня. Словно все устелено шкурами верблюдов, желтое и многогорбое.

Мчатся слева и справа многогорбые желтые верблюды…

Я в коляске – почетный гость.

Мои проводники: за рулем Гурам, за Гурамом – Мурад.

Едем. Мои проводники перекрикиваются о чем-то по-своему.

– Сейчас мы немножечко остановимся, – говорит мне Мурад.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Мы немножечко поборемся, – говорит Гурам.

– А море?

– Море? Какое море?

– Куда мы едем? – спрашиваю я невольно. (Кругом пустыня, и мотоцикл я водить не умею.)

– Ну конечно, на море. Вот немножечко разомнемся и дальше поедем.

Мотоцикл стоит у обочины. Я сжался в коляске.

Гурам и Мурад кружат друг вокруг друга. Полусогнувшись на полусогнутых ногах. Вытягивают руки, пытаются ухватить друг друга.

– Суди! – кричат они мне.

Гурам ухватил Мурада. Нет, это Мурад ухватил Гурама. И Гурам и Мурад ухватили друг друга, полетели. Упали. Свалились. Мурад сверху. Нет, это Гурам сверху. Гурам. Нет, Мурад. Гурам – Мурад. Мурад – Гурам…

Ничего не разобрать! Пыль столбом.

Но вот они возвращаются. Обнявшись. Все в пыли, желтенькие. Довольные. Раскрасневшиеся.

– Гурам!

– Мурад! – похлопывают они друг друга по плечам.

Едем дальше. Изумительная дорога. Прямая, как стрела. Автострада! Удивительно приятно ехать на мотоцикле… Жара, пустыня. А тебя продувает, обдувает. Еще бы!.. Сто. Сто двадцать. Да… что и говорить, прекрасный мотоциклист.

Но дорога – это чудо. Такая мертвая пустыня… А в ней – такая дорога.

– В прошлом году построили, – говорит Гурам. – Теперь есть где гонять на мотоцикле.

– Для этого строили… – говорит Мурад. – Смешно сказать: строили, чтобы Гурам гонял на мотоцикле!

– И для этого, – настаивает Гурам.

– Я строил – я знаю.

– Только он и строил, – говорит Гурам. – Один Мурад построил всю дорогу!

– Не один.

– Вот именно. Я тоже строил.

– Мы оба строили эту дорогу, – соглашаются Гурам и Мурад.

Дорога – что и говорить! Но и Гурам мотоциклист что надо… Спорит на скорости сто двадцать километров. Как дома!

Мертвейшая пустыня вокруг.

– Это наша целина, – говорит Мурад.

– В будущем году тут будет хлопок! – говорит Гурам.

– Да, теперь у нас есть вода. Теперь у нас есть – море… – кивает Мурад.

Впереди, посреди пустыни, вдруг вырастает юрта.

– Сейчас мы немножечко остановимся, – говорит Гурам.

– Снова бороться?

– Тут наш друг один живет.

Ничего, ничего, думаю я.

Подъехали. Встали. Из юрты вышел молодой узбек.

Долго обнимались. Тщательно.

– Останьтесь у меня немножко. Как раз плов поспел. Чаю попьем. Послезавтра вернетесь.

– Нам нельзя, – сказал Гурам.

– Зачем обижать! Кого обижать! Больше я вас не знаю. И вы меня не знаете. Все.

Человек пошел к юрте.

– Ой! Ой! Ого! Ой! – закричали Гурам и Мурад и побежали за ним. Поймали, притащили обратно. – Дурная голова, спроси сначала, почему мы не можем?

– Почему вы не можете? – покорно спросил убитый горем человек.

– Мы везем человека, который вообще не видел моря!

– А! О! – трясет мне руки весь преобразившийся человек. – Очень рад.

– Что вы? Чему? – смущаюсь я.

– Вы должны ехать, – говорит он. – И немедленно. Только подождите минутку.

Он бежит в юрту и потом из юрты. В руках большой узел.

– Тут немного козленка, плов, сыр, дыня, лепешки и еще…

Мы прощаемся. Клянемся зайти на обратном пути. И снова едем.

А вот и море. Оно показалось справа. Тоненькая голубая полоска. В желтой горячей пустыне.

Дорога подбирается к морю. Действительно море! Того берега не видать. Барашки.

Мы едем по берегу моря…

День Военно-морского флота

Наверно, жители города очень обрадовались, когда стали справлять День Военно-морского флота с полным основанием. Еще бы, свое море! Правда, пресное. Но волны ходят в нем настоящие. И бывают штормы. И того берега не видать.

В парк культуры и отдыха на берегу моря съехался весь город.

Третий день, но программа еще не исчерпана.

Парк – это та же пустыня. Ни травинки. Лес фанеры. Будочки, ларечки. И крупные сооружения – рестораны – на суше и на море, всего – два. И аллея фанерных щитов. Благодаря им вы можете узнать, что вам есть-пить, курить, как обращаться с зелеными насаждениями, как не ходить по траве… Вы узнаете историю нашего флота, историю развития области и перспективы развития и план развития парка культуры и отдыха в ближайшие три года.

Пока зелени нет. Но не все сразу. Будет. Великое слово!

По территории парка разгуливают толпы голых людей. Чрезвычайно популярны тельняшки.

Часть купается.

Мы поставили мотоцикл в огромное стадо машин. Такое у нас бывает перед стадионом во время матча. Гурам и Мурад увидали тельняшки и загорелись.

– Сейчас мы пойдем за тельняшками, – сказал Мурад.

– Тут есть специальный ларек, – сказал Гурам.

Действительно была специальная будочка и ничем, кроме тельняшек и тюбетеек, не торговала. Шла бойкая торговля. Узбеки брали тельняшки, русские – тюбетейки.

Гурам и Мурад были крайне эффектны в своих обновках. Они сновали по парку в необычайном возбуждении и таскали меня за собой.

– Мы должны тебе все показать…

– Сначала покажем ему тир, – сказал Гурам.

– Нет, цирк, – сказал Мурад.

– Нет, тир!

– Нет, цирк!

– Слушай, – сказал мне Гурам, – ну скажи ему, что ты хочешь сначала в тир…

– Он хочет в цирк! – вскричал Мурад.

– Ну скажи, – сказали Гурам и Мурад, – куда ты хочешь сначала, в тир или в цирк?

– Мне все равно, – сказал я.

– Постой, постой, ты нас не так понял, – сказал Гурам.

– Ты не так сказал, – подхватил Мурад, – ты хотел сказать, что ты хочешь в цирк.

Был цирк, Мурад был вне себя от восторга. Был тир, и вне себя был Гурам: он попадал, мазал, кричал, что он мастер спорта, ссорился из-за винтовки.

Но это было не все.

По парку ходил голый человек в полосатых трусиках и кричал в рупор:

– Экскурсия на тот берег! Прогулки по морю. Прогулка по тому берегу. Возвращение обратно. Желающие, спешите!

– Сейчас мы поедем на тот берег! – сказал Гурам.

– Мы поедем по нашему морю…

– На этом большом теплоходе…

Меня повлекли к кассе. Гурам и Мурад оттеснили желающих.

– Пропустите, пропустите! Он не видел того берега, – предъявляли они меня. – Он вообще ничего не видел.

Маленький буксирчик запыхтел и отчалил.

Я стоял, придавленный к борту. Команда каким-то образом порхала над головами.

– Плясать? Плясать! – закричали за моей спиной.

Раздался круг. Это я почувствовал по тому, как врезался в меня поручень. Такая шишечка.

– Блоп! Блоп! – хлопали ладоши.

Я не мог повернуться, чтобы посмотреть, как пляшут. Мои проводники были где-то в другом конце. И теперь я спокойно плевал за борт и предавался грустным мыслям о туризме. Плевок быстро убегал назад.

– Сниматься? Сниматься! – закричали голоса.

На трубе висел фотограф. Сложная, как акробатическая пирамида, выросла на корме группа.

– Петь? Петь! – закричали голоса.

– Причал! – орал капитан в рупор.

Экскурсанты высадились на берег. Я осмотрелся. Здесь была дикая природа. Не было ни будочек, ни щитов. Была голая пустыня.

Ко мне подошли Гурам и Мурад.

– Здорово? – спросили они.

– Здорово! – восхищенно сказал я.

Тут обнаружилось, что никто ничего не захватил с собой: все думали, что тут будет ресторан.

Заспешили обратно.

Когда мы снова очутились в парке, Мурад сказал:

– Теперь – бал-маскарад!

Под большим тентом толпились люди. С краю примостился оркестр.

– Начинаем наш костюмированный бал-маскарад! – сказал длинноусый человек и снял усы, как пенсне.

Мы тут же потерялись.

…Наконец, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, Гурам и Мурад отыскали меня. И мы съели все, воздавая должное нашему замечательному другу.

Потом мы гнали по ночной пустыне. Тянуло свежестью и прохладой.

Вот это день! Мы ехали довольные и усталые.

Одна страна

Что лучше, Ленинабад или Фергана?

Никогда я не слышал, чтобы человек так смеялся! Это было на пути в Азию. Курящие собирались в тамбуре. Приближение родных мест определяло тему разговора.

– У нас в Намангане…

– А у нас в Ташкенте…

– А вот у нас в Канибадаме…

Люди возвращаются в родные места. Они и говорят. А едущие из родных мест – в командировку, в гости – прислушиваются. И я прислушиваюсь.

Один – очень симпатичный, большой и толстый узбек, с седым бобриком волос, флегматичного вида. Другой – противоположный ему…

Большой сказал:

– У нас в Фергане…

– В Фергане?.. Ну, что у вас в Фергане? – напал противоположный.

– Ты что… Фергана, знаешь, какой город!

– Что ваша Фергана перед Ленинабадом?!

– У-ах-ха-ха-ха-ха! – захлебнулся большой. – Ленинабад лучше?

– Вот и ты говоришь, что лучше.

– Я? И-иг-ги-ги-ги-ги! Я говорю?.. И-и-ог-го-го-го-го-го!

– А что у вас! Ишаки…

– Ишаки… – Большой словно не мог уже больше, так его рассмешил этот глупый человек. – Пш-ш-ш… Вш-ш-ш… – выпустил он воздух, как пар из паровоза. – Ишаки?.. Ох-гу! Ух-го! – ухал он. – А у вас… – Его душило, перехватывало дыхание. – А у вас текстильный комбинат есть?

– А у вас такси есть?

– У нас?! Хо-хо-хо…

– Кишлак – твоя Фергана…

– А твой Ленинабад… твой Ленинабад… твой… – Большой так и не мог сказать. Его выворачивало, его разрывало, с ним могло быть плохо.

Противоположный почти уже сдался. Он нападал, он говорил, но он ничего не мог поделать с противником: он не умел так великолепно смеяться… Наконец он выцарапал еще:

– У нас Сырдарья, а у вас так… арык жалкий.

– Он говорит, арык… Уох-хох! Уох-хоу-хох! – лаял большой. – Фьить-фьить! – свистнуло в нем. – Он говорит, Сырдарья… У-а-ах… Буль-бульк! – булькнуло в нем. – Арык?..

Тут нужен был магнитофон, чтобы записать пять минут самого искреннего, самого убежденного, самого заразительного и самого разнообразного смеха, на который был способен только этот великий человек.

Хохотал весь тамбур.

И действительно, что лучше, Ленинабад или Фергана?..

Боекомплект

Последнее время я все думаю об одном: очень мало может вместить в себя один человек. Чтобы по-настоящему, глубоко и вечно. Что дано человеку в боекомплект всего по одному:

одна страна, один язык, один город, одно дело, один любимый человек.

Можно жить повсюду, и изучать языки, и браться за многие и разные дела, и знать много людей… Но всегда, через всю жизнь проходит что-то одно, а остальное – второстепенное. Наверно, бывает, приходит и другое. Но тогда уходит первое. Вместе не бывает.

Очень редко дается человеку увидеть родину. Почувствовать ее рядом. К ней ведь мы тоже привыкаем и не замечаем. А она ведь всегда рядом, эта одна-единственная страна.

Где родина?

Я тоскую по родным местам. Я – русский. Но вот в смысле природы я тоскую по Карелии. Детство… Родные имена: Вуокса, Метсала, Линтула, Сайя-йоки – чужой язык. А самой России – средней полосы – я не знаю вовсе. Пока не успел. Но от этого я кажусь себе не менее русским. А вот в Средней Азии есть русские, мои сверстники, они снега не видели, травы, озер, леса, грибов, ягод не видели… И они тоже русские и никакие другие.

Когда я ехал в Азию, я стремился туда, и за окном вагона, от станции до станции, все явственней проступали приметы Азии. А когда ехал обратно, проступали приметы России. И Россия началась много раньше Оренбурга. Так мне хотелось.

И вот я думаю.

А если бы долго плутал по всему свету, а потом возвращался домой – может, Россия началась бы в Кушке?

А если бы вернулся с Марса и приземлился в Африке…

Где кончаются и где начинаются родные места?

Слово против туризма

Ничего не имею против туризма – спорта. Спорт есть спорт. К тому же это трудно. А раз трудно, значит, человек соединяется с природой. Объединяется с ней.

Но вот меня всегда удивляло, как это можно приехать осматривать что-либо. В три дня турист опрыгает все театры, музеи, достопримечательности – обскачет столько, сколько ты, старожил, не видел за всю свою жизнь здесь. Но разве станет турист ленинградцем или москвичом оттого, что успел все? Разве он сможет понять Ленинград, как ленинградец, и Москву, как москвич? По-моему, они не видят ровным счетом ничего. Вернее, все туристы видят одно и то же, будь это Америка или Африка, Париж или Рим, видят захватанные миллионами посторонних глаз случайные вещи.

Я не говорю: не надо ездить. Не говорю: сидите на месте. Всем известно – путешествие расширяет кругозор. Это верно. Но заключается это расширение в том, что шире видишь родину.

Смысл путешествия в том, что вернешься домой – кто вернется…

Люди путешествуют и возвращаются.

Возвращаюсь домой

I

Вот и кончились четыре месяца.

Я привык к природе, климату, людям. Мне уже не скучно. И я подумал: а не остаться ли мне еще на месяц? И уже совсем было склонился к этому. Даже написал об этом домой. Но вот подошел срок: я могу уехать, но могу и остаться. И вдруг пропадает всякая ко всему охота – скорей бы домой!

II

Странно, особенно трудно расставаться с теми, с кем чаще всего собачился и ссорился за эти четыре месяца, кто долго не принимал тебя всерьез, долго не открывался тебе. И им грустнее всех расставаться с тобой.

– Привыкли мы к тебе… Жалко, что уезжаешь.

Это сказал Саня. Мы долго были с ним не в ладах. Даже дрались.

– До свидания! Пиши! Приезжай снова…

Машина трогается. Я стою в кузове и машу рукой. Впереди та же дорога, изученная по субботам и понедельникам.

В последний раз увижу двух лошадей и поле люцерны…

До свидания.

А с теми, с кем с самого начала установились ровные, ласковые, в чем-то равнодушные отношения, с теми расстаться было не так трудно.

Мало я тут пробыл и уже многое хотел бы захватить с собой…

III

Интересно, что я везу с собой? В буквальном смысле: чем набит мой рюкзак?.. Оказывается, все, что я приобрел здесь, можно было купить и в Ленинграде. Просто здесь это напоминало о нем, о доме. И постепенно этим набился рюкзак. В основном это книги.

Все-таки я не так уж спешил домой. Я сделал лишнюю пересадку, чтобы посмотреть Ташкент. Рассчитывал пробыть там три дня.

Я знал, что в Ташкент приехал один мой хороший ленинградский знакомый. Но я не собирался идти к нему. Потому что и так мало времени, а надо все осмотреть, потому что он все равно через месяц вернется в Ленинград и я его там увижу и, наконец, потому что мне ни к чему расспрашивать его о Ленинграде, раз я сам в нем буду меньше чем через неделю.

Ташкент… прекрасный город! Но вдруг мне стало нестерпимо скучно быть в нем чужим, глазеть и ничего не делать. Пусто как-то.

И я пришел к своему знакомому, и мы целый день, не вылезая, проговорили о Ленинграде, о знакомых, о себе. А вечером я уехал из Ташкента, не пробыв в нем и суток.

IV

Едешь, едешь, едешь, едешь. И вдруг проснешься. Была ночь – стало утро. Посмотришь в окно. Речка, луг, роща, проселок. Столбы, столбы. Опять речка, роща… Избы. Луг. Дорога по лугу. Перековыляют дорогу гуси. И какой-то город, Ряжск или Мшанск…

Другое дело.

А на станциях нет людей в халатах и нету фруктов. Слава богу, нету фруктов! Бабы в платочках выносят на перрон горячую картошку, соленые грибы, соленые огурцы, морошку, чернику…

Как хорошо.

Едешь, едешь, едешь, едешь. И вдруг проснешься – ЛЕНИНГРАД!

Эпилог

Вернувшись из путешествия, он впал в глубокую тоску по бескрайним просторам своих пустынь. Жизнь в имении была ему постыла. Он уходил с ружьем на целый день в лес, чтобы как можно больше устать и вернуться прямо ко сну. Тюфяк, на котором спал, он набил хвостами яков.

Из книги о Пржевальском

Странно сознавать себя одновременно домоседом и бродягой. Когда я уезжаю, мне кажется, я прирожденный домосед и зря все это затеял. Разлука приводит к переоценке ценностей. Все дороже становится то, что оставил. Вернее, не переоценка, а возвращение ценности. Только бы вернуться… Теперь-то я все понял и оценил. И знаю, что мне всего дороже и что мне нужно.

И вот я дома.

И уже совсем не понимаю, для чего меня тянет из дому… Для того ли, чтобы увидеть что-то новое, или для того, чтобы еще раз расстаться со всем родным, чтобы оценить его еще раз и полюбить еще больше?

Я уезжал из дому и все оставил дома. И не мог забыть то, что оставил. И стремился домой.

А теперь что-то оставил там, в Азии…

Это, конечно, наивно и глупо, но вчера произошел такой случай: я захотел зеленого чая.

– Есть у вас зеленый чай? – спросил я в магазине в полной уверенности, что его не может быть.

Оказалось – есть.

Вот и все. Я пью дома зеленый чай. Удивляю родственников: как можно пить такую гадость?

– Чудаки, – говорю я, – вы просто не понимаете, насколько он незаменим в жару. Только им и можно напиться!

– Какая же тут жара… – говорят они.

Вот и все.

1960

Первый роман

Он – это я

(Юношеский роман)

Я пошел по дороге со всеми

И этим себя утешал…

Гильен

Кирюша

Сегодня особенно долго тянулась смена. И так ждали конца ее, что, неизбежно и расплывчато, проступало ожидание чего-то большего, чем просто конец смены. И когда он спрятал инструмент и поднялся в разнарядку; и когда он сидел в разнарядке и курил там папироску, а мастер сказал: «Ну, что ж, двигайте потихоньку»; и когда они шли по материальной штольне, и лампы раскачивались в их руках, а об стенки выработок стукались их чрезмерные тени, и кто-то сказал: «Вот и суббота кончилась», – а еще кто-то: «Нет, только началась»; и когда мощная струя воздуха из вентиляционного ствола наклонила их фигуры и похлопала крыльями их брезентовок; и когда вдали показалась дырка и пока эта дырка яснела, ощущение чего-то большего, чем просто конец смены, утвердилось вполне. И когда они вынырнули на поверхность, и небо оказалось над головой, и на склоне была трава, и тихий туман стлался по озеру, а за озером был город, розовый и чистый, – он ощутил это как рождение.

В душе было хорошо. Было много горячей воды, и сосед дал ему мочалку. Работяги, раздевшись, были здоровые и молодые. А гардеробщица улыбнулась ему и сказала: «Сто и кружку пива?» – и сняла платье со 150-го номера. Одежда оказалась легкой-легкой. Одеваясь, он смотрел на свою грудь, и руки, и ноги тоже были хороши. Все это перекатывалось и закатывалось под фуфайку и брюки, а поверх – ватник.

Направляясь к столовой, он шел как-то особенно упруго и время от времени надувал бицепсы и грудь. И ему казалось, что он с легкостью сделает сейчас сальто, двойное или даже тройное, и пойдет дальше, словно это ничего ему не стоило. А навстречу вырулила десятитонка и ревела, задрав радиатор, и он еле вывернулся из-под колеса. Но ощущение силы вернулось, и походка была красивая, и, пожалуй, он вырос этим летом, потому что вон все его как-то ниже. Потом он вдруг вспомнил про свое лицо, а оно ведь, наверно, осунулось и теперь уже не такое нестерпимо круглое. Тогда он придал лицу твердость, и щеки прилипли к скулам, и ноздри вздулись изящным рисунком. Он придал взгляду живость и с легкостью взбежал по склону и через ступеньку по лестнице, а выходящая девушка взглянула на него в упор, испытующе и с интересом.

Проскользнул в дверь, и вот он в вестибюле столовой. А перед ним зеркало в рост. И в зеркале возмутительно круглое его лицо, распаренное, красное, и блестящий нос, и нелепо выпяченная губа, и круглые бессмысленные глаза, что-то невозможное на голове, то есть волосы, мало сказать, не лежат, и вся фигура неожиданно широкая и короткая. А рядом смеялись две девушки.

Тогда он вспомнил, что свой профталон он проел еще до смены и придется опять с безразличным видом тащить тарелку из-под носа раздатчицы. Стало неуютно. Но поесть-то было надо. «И потом у них все равно не убудет», – подумал он. «Мы всегда так делаем, – говорили работяги. – Неужели ты думаешь, что они позволяли бы таскать, если бы с них требовали за каждую порцию. Не такой народ! Сами тащут».

Сегодня хорошая раздатчица. Толстая, коротенькая, смешливая. Ей всегда можно заговорить зубы. Вот сейчас, эдак свободно и развязно: «Ну, чем сегодня кормите, милая?»

– Здрасте! – выпалил он и замолчал. И покраснел.

– Здравствуйте, – сказала она. – Ну, что – отработали?

Рядом подошел один работяга и без слов забрал два вторых.

И второй – два компота. И третий. Они все сидели перед сменой за соседним столиком и уже съели свой обед.

– Да, – вздохнул он, – отработал вот.

«Теперь-то уж и не взять», – подумал он и отошел от окна. И совсем она не такая уж хорошая. Вот разве… Блестящая идея! У него же есть талоны на молоко! Подойдет и спросит, а пока она будет ходить за молоком, стянет второе. «Ловко, – подумал он, – красиво».

И снова подошел к окошку.

– А молоко у вас есть? – деревянно сказал он.

Но молоко уже стояло рядом на подносе. Она забрала талон и подвинула кружку.

Не везет!

И еще идея:

– Послушайте, а нельзя ли обменять два талона на стакан сметаны?

Очень славная эта раздатчица.

– Сейчас узнаю, – сказала она и скрылась с талонами. Он схватил два вторых – две жареные колбасы с картошкой – и, не смотря по сторонам, понесся за колонну – там столики. Из-за колонны внезапно появилась тетка в белом халате и с грязной посудой. Они столкнулись. И одна колбаса упала, и одна посудина упала. Кричала женщина в белом. Но посудина оказалась целой.

– Что вы орете? – грозно сказал он.

– Где же вы пропадали? – сказала раздатчица. – Вот ваша сметана.

– Да вот помогал… Посуду убирал.

– Да? – сказала она.

– Спасибо, – стушевался он.

Колбаса, картошка, сметана. А хлеба – так целая бесплатная гора! К нему подсел работяга.

– Ну как, Кирюша, отработал?

– Отработал, – радостно сообщил Кирюша.

– Обедаешь?

– Стащил! – заликовал Кирюша.

– Правильно. Я же тебе говорил: так и надо. Что же тебе, голодному ходить, что ли?

– И потом, – добавил Кирюша, – если бы им попадало за это, так они бы следили – дай бог!

– Да они сами как тащут! – подтвердил работяга. – Тут работать и не таскать…

– Конечно, тащут, – сказал Кирюша.

У проходной скапливался народ. Ждали автобуса.

– Закуривай, Кирюша!

Вот и прекрасно. Сытость разлилась по телу и подкатывала волнами. И затяжка расплылась в сытости. И сегодня – суббота, а завтра – воскресенье.

– Автобус!! – рявкнули хором.

В этот автобус не входят с передней площадки, не уступают женщинам и старикам дорогу, как когда-то давно, месяц назад в Ленинграде. Здесь едут с работы, и здесь надо суметь занять место. Вот так – раз-раз! – дергался Кирюша в серой грозди спецовок, такой большой, что фантастически узкой казалась щелка двери. Но вот он внутри, и еще свободные места. «Слева или справа?» – подумал Кирюша. И кинулся налево. А там как раз смачно хрустнул сиденьем здоровенный парень. Направо?

Но там тоже уже кто-то сел и, держа широкую черную ладонь на сиденье, кричал: «Ваня! Ваня!» «Это не меня…» – подумал Кирюша, обреченно хватаясь за поручень. И вдруг: «Кирюша! Садись скорей – я занял!» – донеслось до него.

Он занял место у окошка.

А в окошке заключался рабочий поселок и кончался рабочий поселок. Заключался кусок озера и кусок торы, и низкорослые, хватающиеся за воздух и за землю, сосенки и березки. И заключался еще один рабочий поселок. Входили люди. А на заднем сиденье сидели семь человек, и было почти свободно. «А в Ленинграде едва умещаются пять», – подумал Кирюша. Автобус дребезжал до невозможности. В щели пробивалась пыль и ложилась толстым слоем на плечи и колени.

– Что-то ты больно игриво трешься, бабушка! – сказал молодой скалозубый работяга замотанной в платки и ватники старухе с ведром.

– А я и не прочь, – сказала она, – пошли со мной за ягодой…

Заржал он, заржали его друзья, а он вывел пальцем слово на ее пыльной спине. И они снова ржали. И Кирюша тоже. Были они здоровые и молодые.

Вошла чистая, круглая, красивая девка.

– А что? Ничего… – толкнул соседа в бок Кирюша.

– Да, в самый раз, – согласился сосед. – Да у тебя, я вижу, губа не дура. Эй, милая, – крикнул он ей, указывая на Кирюшу, – смотри, парень-то хоть куда!

– Ишь ты, миленький, – пропела она. – Розовенький-то какой, прямо пряник. – И потрепала Кирюшу за щеку.

– Но-о-о! – пробасил Кирюша. – Ты не очень-то – здесь не сеновал!

– А что – хочется тебе на сеновал? – рассмеялась она.

Вошли трое пьяных. А один был совсем не пьяный. Высокий такой, стройный, зубы белые и все прочее. «Красивый парень, – подумал Кирюша и с удовольствием стал смотреть, как парень двигается, говорит, смеется. – Лицо-то какое правильное. Прямо странно…»

А парень обхватил девку и что-то шептал ей жарко в ухо. Девка осыпалась смехом, а глаза ее все утекали и утекали, все в сторону, в сторону. А рядом с парнем был его приятель. Голова болталась у приятеля по груди, а иногда вскидывалась, и было слышно: «Со мной по-хорошему, и я – по-хорошему». Или: «А уж если со мной по-плохому, то берегись!» Парень бросил девку, обнял приятеля и легким движением вытащил у него из кармана четвертной. И так же спокойно улыбался, и ничего не изменилось в нем – все было совершенно открыто. Поэтому-то никто и не заметил.

Парень поймал восторженный Кирюшин взгляд.

– Ловко?

– Ловко.

– Видел?

– Видел.

– Ну и дурак же ты, парень! – рассмеялся он.

Кирюша улыбнулся.

– И в Ленинграде ты был?

– Я из Ленинграда.

– Ну и дурак же ты, парень! – залился он.

– И в Москве был?

– И в Москве был.

– Ну и дурак же ты, парень! – хохотал он.

– Чего же дурак? – сохранял достоинство Кирюша. Уж больно нравился ему парень!

– А так – дурак. Видел?

– Видел.

– Вот и дурак. Ты видел, а вот он, – красивый парень ткнул пальцем в соседа, – не видел. А видел бы, так я бы ему глаза вынул, – сказал парень и сделал из двух пальцев вилку. – Видел?

– Не видел, – засмеялся Кирюша.

– Вот и умница, – сказал парень.

Ученик грузчика

Выйдя из автобуса, по дороге в общежитие, он свернул на почту, потому что давно уже собирался отписать домой.

Дорогая мама!

Вот и месяц, как я тут. Вот и кончился срок моего ученичества, и прошла неделя, как я уже «подземный трудящийся» в прямом смысле, и мне кажется, что я только и делаю, что выхожу на смену. Ночью работаю, днем сплю – и снова. Работа хоть и медвежья, но безопасная: уборка породы, т. е. после окончания всех других более опасных работ. Та к что ты о моей целости не беспокойся.

Ученичество мое было достаточно условным. Я был определен в «ученики навальщика», т. е. проще – в грузчики (загружать породой вагонетки). Что значит «ученик грузчика», мне до сих пор не совсем ясно. «Плоское – тащи, круглое – кати» – наверно, это. Стажировки мне полагался месяц, но мне сократили до двух с половиной недель, и, по-моему, справедливо: грузить как грузчику, а получать как ученику – неинтересно. Да и шахта – это шахта. «Гора – есть гора», – говорят работяги.

За этот месяц я понял о производстве следующее:

1. О «длинном рубле» всегда говорят, но его никогда не бывает хотя бы потому, что он, какой бы длинный ни был, всегда короток.

2. Денег даром не платят.

3. Что человек создан для очень короткого рабочего дня, если рассчитывать на интенсивность и производительность. 8 часов – много, и 6 часов – много. Минимум половина уходит в перекуры. Человек все равно будет работать ровно столько, сколько может.

4. Если масса людей не делает всего, что от нее требуют, но делает хоть что-нибудь, в результате получается что-то значительное. «То на то выходит», – как говорят работяги, и каждый получит, что ему причиталось.

Вот очевидная работяжья философия, без производных. Очевидность всего этого является чисто «гербовым» открытием.

Перед тем как покончить с ученичеством, я сдавал экзамен по технике безопасности. Ирония судьбы – опять экзамен! И опять у меня была с ним морока. Эта техника безопасности хотя и не представляет собой ничего сложного, но в ней масса сугубо формального, представляющего собой скорее снятие ответственности, нежели защиту людей. Основной принцип: «И кочерга раз в год стреляет». Однако люди, ею занимающиеся, требуют. Упомнить многие вещи в ней вне практики трудно. А требуется какое-то особое «понимание» ее, и члены комиссии важно именуют ее наукой. Я даже понимаю, что такое «понимание» действительно существует, но это опять же опыт. А у меня его еще нет. В общем, отвечал я неважно. Каждый ответ начинал: «По-видимому, это так-то и так-то…» Причем ужасно тянул, и это «по-видимому» сводило комиссию с ума. В общем, мне присвоили только третий разряд. Но за меня похлопотал мой прямой начальник, потому что я зарекомендовал себя в работе, и мне переправили на четвертый, что уже норма.

Мне гораздо приятнее с рабочими, чем со своими ребятами. Работяги какие-то цельные, ясные, конкретные, а ребята – только четвертинки и половинки того, чего они еще собой не представляют. Им дано вроде больше, но они какие-то непереварившие. Ты опять скажешь, что я завидую… Но это не так: я могу согласиться, что я тоже долька.

Ну, что еще…

Дописав, он опустил письмо и направился далее, к общежитию.

Кирюха

Однако – суббота.

В своей комнате он не обнаружил ни одного человека. Зато дальше по коридору дверь в одну из комнат была приоткрыта, и оттуда несся шум явственного свойства. Он направился туда и увидел там всех ребят, и дым коромыслом, и бутылки на столе.

– Кирюха пришел! Кирюха!.. – закричали в комнате. – Ну как, Кирюха? Ну что, Кирюха? – кричали они.

– Ничего, – сказал Кирюха. – Все пьете?

– Именинник есть! Именинник имеется! – кричали ребята. – К нам, к нам, Кирюха! – кричали они.

– Да нет… У меня сердце болит после этого, – сказал Кирюха таким тоном, что каждый мог понять, с одной стороны, что он шутит, с другой – что такой уж он много переживший человек, что и пил немало и вот теперь действительно побаливает сердце, и, с третьей, что выпить он не против. – Странное дело, чуть-чуть и выпиваю, а болит…

– Ничего себе чуть-чуть!.. – сказал кто-то восхищенно. – Да ты уж выпить не дурак!

– Не дурак! Не дурак! – закричали все.

– Да что вы его уговариваете? Смотрите, как у него глаза горят!

– Все! Все!

И все выпили. Кое-кто был уже хорош.

– Хорошо! – сказал Кирюха. – Нет, я не закусываю.

Кирюха – авторитет. Специалист по многим вопросам. Например, завели разговор о винах, умный, мужской. И тут же спор, и рядом ссора, и уже два лагеря: один, бесспорно, за второе, вторые – за первое, а остальные уже не разбирают, что к чему. Кто рассудит?..

– Кирюха, а ты пил «Лидию»?

– Да, прекрасное вино, – говорит Кирюха.

– Вот видишь! Вот видишь! – ликует сторонник «Лидии».

– Кирюха, а как ты относишься к восемнадцатому номеру?

Кирюха не помнит, что это за 18-й номер…

– Дерьмо, – говорит Кирюха.

– А «Ркацители»? – В голосе уже заискивающие нотки.

– Тоже дерьмо, – говорит Кирюха безжалостно.

Потом они говорят о женщинах. И тут Кирюхино мнение является окончательным.

Потом о писателях.

– Кирюха, ты читал Олдингтона?

– Дерьмо.

– А вот еще, Кирюха, книга такая – забыл автора, – «Замок Броуди»?

– Кронин. Ужасное дерьмо.

– «Римские рассказы» – вот это книга!

– Да, прекрасная книга, – говорит Кирюха.

– А Бабель?

– Бабель – хороший писатель.

– А Хемингуэй, Кирюха… Как ты смотришь на Хемингуэя?

– Это тоже хороший писатель.

Однако – суббота. Кто-то взял гитару и начал тренькать с серьезным лицом. Играть он, положим, не умел. Но все пели:

А мая кэро,

А мая кэро,

а мая кэро, а мая…

Орали так просто здорово. Кирюха не пел. С одной стороны, он совершенно не умел, с другой стороны – не хотел ронять достоинства и терять взрослость. Впрочем, мнения о песнях он тоже имел. Эта песня была дерьмо. Всего умнее было сохранять на лице добродушную и снисходительную полуулыбку. Кирюха погладил бутылку.

– А, моя керя… – сказал он ей, но так, чтобы слышали и остальные, и налил себе еще.

Однако – суббота. В субботу танцы в городском клубе.

– На танцы! На танцы! – закричали вдруг все.

– Кирюха, пошли на танцы?

Кирюха не ходил на танцы. Потому что танцевать не умел. Тут тоже уместней всего было сохранять снисходительную полуулыбку. Впрочем, о танцах у него тоже было совершенно определенное мнение.

– Ну, что танцы!.. – сказал Кирюха. – Давайте лучше еще выпьем.

– Выпьем, выпьем!

– А потом на танцы, на танцы! – закричали все.

Дань дурному вкусу

Вдруг я понял, что начал не с того места, которого требует ясность повествования, а с которого мне самому было интересно повествовать. И все это потому, что мы с героем давно знакомы и мне решительно все про него известно. Так что мне все равно, откуда начать, и я начал, откуда мне показалось интересней. Я совсем упустил, что вы незнакомы и вам может показаться, что герой какой-то не такой или ведет себя как-то не так. Не торопитесь с выводом! Для начала надо объяснить, почему все произошло. Я уверяю вас, это решительно наипрекрасный человек, Кирюша. Я его тоже зову так. Может, все дело в том, что я слишком уж хорошо его знаю и люблю. Может, мне многое кажется на его счет. Но поскольку мне все-таки кажется, я постараюсь это доказать. Для этого я, собственно, и взялся за эту вещь. Я даже собираюсь написать ее художественно, хотя меня так и подмывает, так и подмывает написать нечто вроде анкеты. Ведь про Кирюшу я все и так знаю. Но вот я работал в отделе кадров, и анкеты незнакомых людей абсолютно ничего мне не говорили. Хотя все, что я собираюсь рассказать, события той же анкеты, даже много меньше событий, разбавленных всякими незначительными мелочами, которые, может, и писать-то не стоило. Да и события всего лишь полгода займут. Так что, наверно, и в анкету не попадут, а где-нибудь между пунктами. Полгода всего, не больше. Целиком, я чувствую, Кирюшину жизнь написать мне пока не под силу. Да ведь он и живой еще. И жить будет долго.

Мы очень долго вместе: и детство, и учились, и работали, и служили в армии. Правда, случались у нас и размолвки и расхождения. Но это все кончилось благодаря событиям, о которых я расскажу в повести. Собственно, я как раз и хочу написать до того момента, с которого началась наша совсем уж дружба. Мы уже почти не расходились с тех пор. Мы многое поняли за это время вместе и с какого-то момента основное стали понимать одинаково. Объяснить, почему именно о Кирюше я начал эту повесть, довольно просто. Дело в том, что слишком уж долго мы не расставались. Мы настолько тесно связаны друг с другом, столько у нас появилось общих черт, мыслей, привычек, что временами мне кажется: мы – одно. Он – это я. И я – это он. Даже когда мы расходимся в чем-либо, я переживаю это так остро, словно расхожусь сам с собой. Словно, к примеру, это мое тело ведет себя не так на улице, а я сижу у окошка, смотрю и осуждаю. Надо хоть понять, где он, а где я. И конечно, о таком человеке, который почти что я, писать значительно проще. Ну, да не осудят меня за легкий путь. Я и так предвижу достаточно трудностей, с которыми бог весть как справлюсь.

Очень уж мне хочется доказать, что Кирюша хороший человек. Чтобы вы, если встретите Кирюшу или похожего на него, да вообще любого товарища, который с первого взгляда вам может не понравиться или показаться неблизким, не осуждали с ходу, а присмотрелись и, может, полюбили или хотя бы посочувствовали. А может даже, нашли что-нибудь общее с собой и хоть капельку почувствовали, что он – это и вы. У всех у нас одни трудности, честное слово. И еще я в какой-то мере и корыстные цели преследую: очень уж мы с ним похожи.

Ах, ведь я же собирался писать художественно! И вот разболтался без всякого подтекста. Так безвкусно и грубо вмешался в жизнь героя. Ведь собирался же не вмешиваться, а только через образы, художественные детали, оттенки психологических движений и ритмических движений прозы. Очень, правда, мне хотелось и самому появиться. Даже трудно как-то представить себе Кирюшу, и чтоб меня не было рядом. Но нельзя же, нельзя разрушать единство художественного повествования! Я все-таки в замысле позволил себе появиться один раз, но только в самом конце, в самом конце… И вот не сдержался. Но обещаю больше до самого конца не вмешиваться в Кирюшину жизнь, а отдать все на ваш суд, на ваш суд… нельзя же, в конце концов, позволить себе такую безвкусицу!

Но вкус, вкус!.. Это ведь тоже не очень просто. Иногда думаешь, что это вкус, а такого налепишь… Да и в жизни это не очень просто. Вот вы, например, преклоняетесь перед Бахом. Это для вас все. Выше музыки не было. Ну, соответственно, не любите Сен-Санса и оперетту. Если вы молоды, то любите еще и джаз, только не какой-нибудь, а настоящий, классический. И Баха. Но уж легкую музыку – никак. И вот идете один по улице, а из окошка песенка, заигранная, даже полузабытая уже (все поняли, что – дурной вкус). Уж такая она и пошленькая или сладенькая, уж такая простенькая, и слова тоже, а у вас вдруг защиплет глаза, защемит сердце, и так хорошо и грустно станет… Может, вы и на Баха так не реагировали. Да и то правда: Бах – ну какое может быть сравнение!

И подумать только, что все это я наговорил, а надо мне просто прикрыть художественное упущение, что не сделал понятным, кто такой Кирюша, из текста, а решил выкрутиться вот таким образом.

Каюсь.

Кирилл Капустин

Он родился в семье очень славных и трудолюбивых людей. Он был нормальным мальчиком: рос нормально, развивался нормально и воспитывался нормально. К тому же у него были все условия. У них молодость была не такая, говорили родители. Они очень любили Кирюшу. Хотели видеть его человеком. Хотели видеть его инженером. И все для него делали, ну решительно все. Он тем не менее как-то не очень ценил это. Но поскольку он и сам не знал достаточно ясно, чего он хочет, постольку он подчинился требованиям родителей и сразу по окончании школы стал готовиться в институт. А было… Ах, какое было лето! Кирюша делал все что мог, чтобы лета ему досталось побольше: он то уходил заниматься в Ботанический сад, то ездил к друзьям, чтобы вместе готовиться. Но родители делали для него решительно все. В это все входил и репетитор, которого они наняли. И этот репетитор поглощал значительную часть семейного бюджета. И Кирюша, знавший, что родители ничего для него не жалеют, все-таки занимался. Он не переживал особенно на вступительных экзаменах – и поступил. Отучился первый курс, не блестяще, но вполне сносно, так что родительское неудовольствие выражалось только в: «Неужели ты не мог сдать без троек? Ведь, кажется, все условия тебе созданы. Тебе не приходится ни о чем думать, кроме учебы. Ну, что тебе стоит позаниматься иной раз лишний часок!» Кирюша огрызался, что он и так занимается достаточно, что больше ему просто в голову не лезет, что многие учатся много хуже, что он сам знает, как ему и что делать. Потом, замечая, как расстраивается мама, он говорил: «Постараюсь». И все были успокоены и довольны. И все шло так же.

Однако к концу второго курса он уже говорил, что у него ужасная специальность, что у него нет к ней никакого влечения, что учеба – сама по себе – самая бессмысленная вещь на свете и многое другое.

И потом еще не совсем понятное ощущение… Это часто бывает в детстве. Потом-то не так. А у Кирюши подзатянулось. Было стыдно. Было стыдно очень многого. Так, что идешь по улице, увидишь что-нибудь фальшивое, пакостное или лживое снаружи ли, внутри ли себя – и вдруг покраснеешь, густо, не остановить. Хотя это либо к тебе прямо не относится, либо никто не знает.

В кино ли увидит, что кто-то врет и так не бывает, в книге ли. Или на лицемера нарвется, который самодовольно и спокойно будет говорить: мы были не такие, а вы такие, или мы были такие, а вы не такие… А сам такой уж противный – жирный, тупой.

Тут уж и плюнуть хочется, и всем вызов бросить, и убежать куда-нибудь.

Да и внутри себя… Ну, разве он не понимает, что лениться нехорошо, что на него тратятся средства, что все вокруг трудятся на него и ждут. Вот это «ждут» и тяжелее всего выносить. Нельзя же обманывать ожидания! И в то же время… Ну, зачем это мне? Что это за долг такой?! Чтобы делать то, к чему сердце не лежит? С самого начала не лежит – и с самого начала делать? Делать то, что тебе чуть ли не противно, и еще полагать, что это счастье и при-ви-ле-гия? И тут же спохватиться: все – твоя лень. И сомнения твои – тоже лень твоя. Услужливость мозга. Нет чтобы сесть заниматься…

И вот все это – очень стыдно. Стыдно – не делать, и стыдно – делать что-либо с противодействием, протестом внутри, не хотеть – и делать, потому что это при-ви-ле-гия.

Привилегия – это тоже очень стыдно.

И в таком состоянии очень уж много внимания начинаешь обращать, как врут другие. И этих других оказывается много. Они просто заполняют мир – такое получается зрение. Врет ли кто-нибудь на собрании с трибуны, попадется ли мерзавец в трамвае или так столкнешься – стыдно и краснеешь, за самого себя стыдно. И тогда оказывается, что ложь, которая задевает нас снаружи, – отражение лжи внутри нас самих. И, в таком случае, мы уже не борцы против лжи – в лучшем случае, только ущемлены ею. Мы не можем бороться с ложью вокруг, пока не победим ее в себе.

И тогда особенно ощутимым становится, что человек должен стоить того, что имеет. И даже во много раз превышать эту меру.

А мама говорит: «Это тебе неинтересно, пока ты не знаешь. А как будешь знать достаточно – станет интересно. Надо много положить труда – и тогда откроется интерес. Обязательно откроется».

Она права, мама…

Ну, а что, как хочется именно сейчас, сию секунду стоить самого себя? И ведь где-то Кирюша считал, что стоит он немало…

Однако все это было исключительно неясно в Кирюше. Хотя временами и очень сильно. Кирюше не нравилось то, что он делает. Из института он тем не менее не уходил, потому что не знал, что именно ему тогда делать, и еще больше потому, что боялся огорчать маму.

А в том году была чудесная весна, и он ходил заниматься к приятелям в общежитие или в Ботанический сад. Все очень разболталось в нем к этому времени. Он не мог видеть равнодушно ни одной молодой женщины или девушки. Решительно все волновало его в них: и волосы, и походка, и голос.

Однако он был поразительно робок в этом отношении. Он не мог оставаться самим собой в их присутствии ни при каких обстоятельствах. Его решительно было не узнать в такие моменты. Однако среди приятелей он пользовался достаточным авторитетом в этих делах, но объяснялось это просто тем, что у него был старший двоюродный брат. Они росли вместе, но брат, соответственно, оставался все время старше. Они были очень дружны, и Кирюша очень многое почерпнул из рассказов брата. К тому же он много и рано читал, а родители, придерживаясь передовых взглядов и прежде всего приветствуя то, что их ребенок так много читает, не ограничивали. Таким образом, в молодой холостой компании он мог многое порассказать и, при этом обладая чувством юмора и вообще чувством, мог сделать рассказ достаточно правдоподобным. Однако он решительно не мог связать двух слов при встрече с молодыми женщинами или девушками. Обычно то, что он не мог связать двух слов, кончалось тем, что он грубил или даже хамил. Приятели же толковали это в байроническом смысле. А Кирюша даже не умел танцевать. Он шатался целыми днями по улицам один, смотрел на молодых женщин и девушек и чуть не сходил с ума.

В этом году была прекрасная весна. Однако Кирюша умудрился сдать все зачеты. Наступили экзамены. Тут мама уехала в отпуск, очень наставляя Кирюшу подналечь, что главное позади и он должен держаться. Кирюша обещал все это, и мама уехала. А отец, надо сказать, уехал в длительную командировку еще раньше.

И Кирюша остался один.

Об этом сразу же узнал недавний его близкий приятель, кстати, тоже Кирилл. В то время многое сближало их, хотя, в принципе, они были совершенно противоположные люди. Кир – так звал приятель Кирюшу. Смысл это имело тот, что на некотором жаргоне «кирять» означает «пить», а «кир» – «пьянку». А объяснялось такое прозвище тем, что Кирюша, имея в свое время старшего брата, узнал от него много и в вопросе, как пить и что пить, и мог рассказывать об этом от первого лица достаточно много и достаточно правдоподобно, чтобы считаться специалистом. А Кирюша звал своего приятеля Ки, что уже решительно ничего не значило. Ки сразу же узнал о том, что у Кира появилась «хата», и предложить устроить «кир», а девочек он приведет.

Кирюша, с одной стороны, не очень хотел видеть своего приятеля: слишком уж разные они были люди. С другой стороны, он всегда старался попасть в компанию с девушками, все-таки надеясь связать два слова. Кирюша согласился на предложение приятеля, и эти встречи затянулись надолго. После каждой Кирюша говорил своему приятелю, что ему очень уж не понравилась та девушка, которую он ему привел, что неужели он не мог достать чего-нибудь получше, а что так – у него никакого вдохновения. Но объяснялись Кирюшины неудачи не этим. Он решительно не мог подойти к этим девушкам «просто так». Все у него было в этом отношении не просто.

Первый экзамен он, однако, сдал. На второй – заболел. Мама слала частые письма, волнуясь, как дела. Кирюша писал, что все в порядке. На третий экзамен он опоздал, и эта нелепая случайность явилась причиной того, что он получил «неуд». Просто этот негодяй, рассердившись, что ему пришлось ждать Кирюшу, не дал ему как следует подготовиться, а потом нарочно засыпал. На следующий экзамен Кирюша просто не явился. Маме он писал, что все в порядке, потому что ничего еще не было потеряно и он был уверен, что выдюжит, а волновать маму, да еще когда она отдыхает, не хотел. Он приободрил себя, и они с приятелем закатили выдающийся «кир». Тем не менее к последнему экзамену Кирюша подготовился неплохо и шел в полной уверенности. И тут произошло опять непредвиденное: эта подлая старуха имела на него зуб и приложила все усилия к тому, чтобы завалить Кирюшу. Кирюша доблестно боролся и ответил почти все, но она таки поставила ему «неуд», придравшись к совершенному пустяку и представив этот пустяк как самую принципиальную ошибку, свидетельствующую о полном незнании предмета.

Это было ужасно… Кирюша и злился и переживал, но еще не все было потеряно. И он написал маме, что все в порядке. Он явился в деканат, чтобы уточнить сроки пересдач, и тут узнал, что уже подан директору рапорт на отчисление его, Капустина Кирилла, из института. Кирюша пробовал возражать, что два завала еще разрешается пересдать, что, в конце концов, он болел во время сессии, и это тоже нельзя не учесть. Но ему объяснили, что помимо двух двоек и болезни у него была еще неявка без уважительной причины, что само по себе расценивается как третья двойка, а уж с тремя двойками, извините, но мы вынуждены были подать рапорт. Кирюша еще пробовал доказать, что у него все-таки не три двойки, а две, и что две двойки – это не то, что три. Но его уже не слушали. И он нахамил и хлопнул дверью.

И рапорт был утвержден.

В таком жутком положении он оказался. Мама должна была скоро вернуться. Папа тоже прислал телеграмму. Соседи с Кирюшей не разговаривали, и Кирюша легко мог себе представить, чего только они не расскажут родителям о его «кирах». Но, как ни странно, он не только не был расстроен или обескуражен, но даже ощущал подъем и какую-то непонятную радость. Как-то, сам собой, получился исход. Правда, что дальше, было неясно. И что действительно было очень грустно, это предстоящие объяснения с родителями и их огорчения. Но к чему было об этом думать, пока они еще не приехали? Все равно ничего не придумаешь… И Кирюша постарался забыть об этих действительно очень грустных и предстоящих вещах, и не без успеха.

А было уже лето, и погода была все такой же прекрасной, всем на удивление. И Кирюша прошатался два дня по улицам, и молодые женщины и девушки волновали его еще больше, и при этом ощущение подъема и какой-то непонятной радости не проходило. Только вот поделиться было не с кем…

А ребята, с которыми он проучился два года, очень ему сочувствовали, но ему не нравилось это сочувствие. Оно казалось ему неискренним, равнодушным, просто так. Кирюша был уже не с ними. Они ему стали чужими как-то сразу. И еще они все время напоминали ему о случившемся и своим присутствием, и своими сочувственными словами. А Кирюша стремился забыть, потому что не знал, что ему делать, и придумать было уже решительно нечего. И вот-вот должны были приехать родители…

Он был уже не с ними. Но он не был и ни с кем другим. У второго Кирилла началась сессия, и он успешно сдавал один экзамен за другим.

Поделиться было не с кем… И когда быть одному становилось невмоготу, Кирюша снова и снова приходил к ребятам в общежитие, и там они напоминали ему о случившемся своим присутствием и своими сочувственными словами. И Кирюша все больше злился на них.

На третий день ребята уезжали на практику в Заполярье. И это было единственным, чему завидовал Кирюша. В остальном он ощущал даже какое-то непонятное свое преимущество. Но вот они уезжают… А он остается. А уехать вообще-то надо бы ему. Это даже вроде решение. Но уехать было нельзя. Родители…

На третий день Кирюша, с утра решив не растравлять себя тем, что ребята уезжают, а он остается, и не идти поэтому провожать их, к вечеру сам собой прибрел на вокзал чуть ли не за час до отхода поезда.

Не пропадать же билету!

Ту-ту-у-у! – сказал паровоз. – Ех-х-хать или не ех-х-хать, – пыхтел он.

– Ну, давай же решайся, – высовывался из окна Мишка.

– Кирюша, Кирюша! Давай с нами, – кричали девицы.

– Не пропадать же билету! – сказал Мишка.

Высунулся руководитель.

– Так это вы… А вы и вправду поезжайте. Вон вы даже у меня из списков не вычеркнуты.

– Мало ли, – сказал Кирюша, – приказ-то висит.

– Да, – сказал руководитель, – приказ – это шабаш… Но вот и билет на вас есть.

– Мало ли, – сказал Кирилл, – бухгалтерия не обернулась.

– А вы все-таки поезжайте – ничего не потеряете, а мало ли что бывает…

– Зачем же мне себя зря дергать, – сказал Кирилл, – безнадюга.

– Ну, знаете ли! – Руководитель был задет. – Была бы честь… Я, знаете ли, вам навстречу хотел пойти. Если так, то я даже обязан вернуть вас с поезда.

Голова его скрылась.

– Ну, что же ты! – рассердился Мишка. – Мы его еле уговорили.

Ех-х-хать или не ех-х-хать… Ех-х-хать или не ех-х-хать… – пыхтел паровоз.

«А действительно… А может быть… – носилось в Кирюхиной голове. – А что я теряю! А дома… Отец сказал: «Если вылетишь, делай, что хочешь, – я не буду больше возиться», – сказал отец. Ну, и не надо, ну, и пес с вами – возьму и уеду…»

– Отъезжающих просим пройти в вагон.

– Ну же, Кирюха… Ну же! – кричали из вагона.

Ех-х-хать или не ех-х-хать, – паровоз.

«Уеду, уеду! – думал Кирюха. – Узнаете… Подумаешь… Осточертело все. Даже не восстановят – уеду. Куда-нибудь подальше… от всей этой сутолоки… А мама…»

– Провожающих просим покинуть вагон.

– До отхода поезда остается…

– Кирюха! Кирюха!

«Маме дам телеграмму с дороги. Мол, есть еще надежда…»

Свисток.

До отхода поезда ничего не осталось.

Ех-х-хать, ех-х-хать! – сказал паровоз. Ту-у-у! У-у-у-у-у! – прогудел он.

Медленно, нехотя двинулась туша вагона.

Кирюха стоял на подножке.

Письма

Он написал маме письмо, где объяснил все: главным образом то, как его несправедливо выгнали из института и как он не хотел ее волновать во время отпуска. Он написал так же, как он уехал: что есть еще надежда и возможность, поэтому уехал. Что тут ему надо как следует поработать, чтобы зарекомендовать себя, и тогда при поддержке группы его восстановят. Он просил выслать ему самое необходимое и немного денег (но это только на первое время, потом он заработает и вернет, писал он).

Вскоре выяснилось, как и предполагал Кирилл, что его отъезд со всеми на практику ничему не поможет и шансов на восстановление у него нет. Но, убедившись в этом, он не захотел вернуться в Ленинград. Потому что встретиться с родителями, смотреть им в глаза и слушать их упреки – все это его очень пугало. И потому что, уехав, он чувствовал себя уверенней и спокойней. Кирилл оставил родителей в уверенности, что у него есть шансы на восстановление, а сам устроился на работу вместе с ребятами. Вся разница между ним и ребятами заключалась в том, что те должны были отработать два месяца в качестве практики, а Кирилл получил трудовую книжку, и в паспорте рядом со штампом «УВОЛЕН» появился штамп «ПРИНЯТ».

Мама ответила ему сразу же, и через четыре дня он читал, что она не сердится на него, что все они очень его жалеют, что тем не менее он сам поступил безжалостно по отношению к отцу, который так переживает и больной человек, что вещи, Кирюша, я уже собрала и завтра вышлю, а деньги уже послала телеграфом, что дома все здоровы, чтобы он измерил себе длину рукава, плеча, окружность талии и шеи, потому что она собирается вязать ему свитер, потому что в Заполярье очень холодно, что пусть он старается, и тогда, может, его восстановят, но если и не выйдет ничего, все равно она очень его любит и ждет, единственного, кровиночку, и пусть он скорей возвращается, и она его крепко-крепко целует – МАМА.

На следующий день он получил письмо от отца, что он щенок и молокосос и совершенная тряпка, что пусть он теперь попробует, какова жизнь и как он не ценил того, что они все для него делали, что он бессердечный сопляк и заставляет страдать и мучиться мать, которая и так очень больна, что пусть он хоть трудом искупит свою вину и покажет, что не зря носит фамилию Капустиных, среди которых все были очень честные и трудящиеся люди, что пусть он тем не менее бережет себя, одевается потеплее, будет осторожен с купанием и следит на работе, чтобы не было несчастного случая, что деньги он ему выслал и еще передал маме складную удочку и набор снастей, чтобы она отправила это вместе с вещами, там у вас, говорят, замечательная рыбная ловля, что он и сам рад бы приехать половить, да загружен работой, ну, Кирилл, держись, жму руку – ПАПА.

Немного освоившись, Кирилл написал своему недавнему близкому приятелю, тоже Кириллу:

Привет, Ки!

Итак, я в Заполярье. Единственное достоинство, что я там в первый раз. Надеюсь, и в последний. Да еще тут есть горы, их я очень люблю. Городок – гнусь. Куча труб днем и ночью коптит небо симпатичным дымищем, который лезет во все щели, глаза и прочие отверстия. Люди=скабарство + деньги, которые, кроме как на водку, девать некуда.

Отец мне выслал 100 руб. с напутствием их не транжирить. Если учесть, что кое-как тут можно прокормиться на 25 руб. в день, то вот уже пять дней, как я бы путал себя с собственной тенью. Но я устроился хоть и дико скучно, но физически хорошо. Меня кормят раза четыре в день так, что я еле хожу, покупают сигареты (есть же у девиц деньги!), делают мне постель, убирают комнату, стирают белье – и все это только за сплошные издевки с моей стороны. А деньги я проиграл в карты.

Целую неделю должен был проходить инструктаж по технике безопасности. По два часа в день. Но последние два дня в связи с ветерком, который валит с ног столбы и бьет стекла, сижу в общежитии и уж вовсе ничего не делаю. Весь досуг – карты. Как видишь, офицерская жизнь.

А вообще – тоскливейшая тоска. Хочу в цивилизацию. Сплин – обычное для меня явление. Но раньше он бывал хоть чем-то заполнен, а теперь черт-те знает что: пустота и злость. Злость на людей. Я опять один среди них. И перестал относиться к ним умиротворенно, а они в ответ почему-то тоже.

Солнце тут не заходит, а была бы луна, так выл бы: авось волки набежали б на мой призыв – одним троглодитом или волком было бы меньше.

Ты знаешь, я что-то в себя не верю в последнее время. И тем неприязненней отношусь к тем, кто не верит в меня. Со многими уже вдрызг испортил отношения. Что-то не получается. Вру, что ли, много? Я ведь, говоря честно, сопляк, да и ты тоже. И что еще хуже: я неглупый сопляк. А ум глупого свойства – беспокойней нет.

Даже если соберешься, то не пиши мне сюда: я совершенно не знаю, до коих пор тут задержусь. Может, подамся. Лучше я сам дам знать о себе еще раз.

Ты вроде собирался устроиться физруком в пионерлагерь? Желаю тебе больше бодрости в укрощении будущих мерзавцев, чем у меня в борьбе с самим собой.

Жму пять

КИР

Вот какое непохожее написал он письмо.

Прошел месяц. Кирилл продолжал работать на том же руднике.

Ну вот, теперь последовательность восстановлена и можно продолжать рассказ с того места, где я его прервал. А именно, как Кирюша вернулся после работы в общежитие, как он выпивал вместе с ребятами и как они вместе собирались на танцы.

Пока я возмещал упущенное и писал все это, все они изрядно захмелели и отправились на танцы.

Специалисты

– Что же ты скучаешь? – сказал, подходя к Кирюхиной колонне, Генка, высокий, видный сокурсник – специалист по сексуальным вопросам. – Здравствуй, Милочка! Привет, Галчонок!.. Здравствуй, здравствуй, Вера, Надя, Люба!..

«Такая тупая морда, – с завистью подумал Кирюха. – И что за глаза! – оловяшки».

А с девушками происходило следующее.

Вот кончился танец, вот-вот начнется следующий. Кирюха обшарил зал. «Вот ничего, вот подойдет…» Музыка. Он кинулся в сторону жертвы… Но прошел несколько шагов и потерялся: где она? А тем временем его толкнули в бок – одна пара, в другой – другая пара. И все это, чтобы увидеть, как девушку подобрал специалист, или присмотреть еще кого-нибудь. Но почти весь зал уже толкался в танце.

Оставалось только безразлично и целеустремленно пройти в противоположный угол зала, будто он туда и шел, и встать в углу и смотреть высокомерно и пресыщенно: не тот, мол, кадр, пошел. А вообще говоря, тут неожиданно много хорошеньких лиц! Откуда? В такой-то дыре, думал Кирюха.

Но из всякого положения должен быть выход.

Он наметил двух девушек.

Следующий танец увенчался на второй девушке. И следующий тоже. Во время танца ноги его слушались вполне или он слушался ног. Другое дело, когда приходилось провожать даму на место. Тут он не слушался ног или ноги не слушались его. После нескольких удивительно прямолинейных шагов что-то толкало его в сторону или на девушку, и приходилось глупо улыбаться.

Каждой девушке он говорил во время танца:

– Я, собственно, не умею танцевать. Танцую впервые в жизни.

– Правда, как-то всегда обходился без.

– Ну, если и танцую, то очень редко, когда очень пьян.

– Нет, что вы, сегодня сущий пустяк – какая-нибудь бутылка…

– Вот теперь вы видите, что я совсем не умею, – наступал он на ногу.

– Что вы – вы совсем не так уж плохо танцуете, – посмеивались они на прощание.

Но случилась еще девушка. Хорошенькая, белокурая. Такие волосы!

– Можно вас?

Гордый взмах головы.

Он сообщал ей, что обычно.

– Я попросила бы вас держаться как следует.

– А как – следует? – оторопел Кирюха.

– Повыше.

Он взял ее за лопатки.

– Теперь пониже, – ухмыльнулась она.

«Вот ведь подлая пигалица», – злился он.

– Я прошу вас со мной не заговаривать.

– Почему?

– Можно танцевать молча.

Кирюха танцевал молча.

«Надо же до такой степени путаться в собственных ногах! – мучился Кирюха. – А у меня ведь бодро получалось сначала…»

Музыка оборвалась. Такое облегчение!

– Геночка! Геночка! – осыпалась она и бросилась к специалисту.

«Ну, погодите же, гады!» – скрежетал Кирюха.

Через танец он снова подошел к ней.

– Вы уж меня извините – хочу загладить свою вину, не могу простить себе своего поведения. Вы уж подарите мне еще танец, а?

– Так-то лучше, – сказала она и отвернулась.

– Станцуй с моим лучшим другом! – сказал ей специалист.

Что-то подкатывало в Кирюхе.

На этот раз он держал ее, как надо.

– Послушайте, вам никто не говорил, что вы прекрасно танцуете? – ласково спросил он.

– Говорили, – отвернула она голову.

– А вам никто не говорил, что вы – прэ-элесть?

– Конечно, говорили, – состроила она брезгливую гримаску.

– А вам никто не говорил, что вы – ДУ-У-РА!

У нее стало великолепное выражение лица, и ему полегчало.

Дамское танго. Вообще-то Кирюха презирает дамское танго. «Какой-то бред выпускных вечеров…»

Дамское танго. Сначала просто музыка и пауза замешательства. Потом отделяются какие-то девицы – и уже танцуют пары. Вот и к нему направляется одна. Что-то пучится внутри Кирюхи… Она пригласила соседа. А вот уже явно к нему подскочили еще две. Кирюха сделал все, что мог: подобрал щеки, создал твердый взгляд.

– Где Геночка? – спросила одна.

– Вы не видели Гену? – другая.

– Куда делся Геночка? – спросили они разом.

Сердце перестало стучать, и все отхлынуло от Кирюхи.

– Вон там, под овощами… – процедил он.

И обе бросились к натюрморту.

Кирюха уже ненавидел специалиста.

После танго специалист снова подошел к Кирюхе.

– Вон, смотри, – сказал специалист, – как та на тебя посмотрела!

Признаться, Кирюха и сам посматривал на эту девушку. Она уже давно стояла в проходе, и ее не приглашали. А она вовсе не хуже других. Даже что-то совсем свое. Глаза красивые.

– Не слишком, – сказал Кирюха специалисту.

– Это верно, – сказал специалист, – не люкс. Но что же поделаешь? Что ты сказала, Ниночка?

Ниночка что-то сказала и отошла в сторону.

«Уж очень противный этот специалист», – подумал Кирюха.

– Ну, что же, приглашу, пожалуй, – сказал он вслух.

– Давай-давай, двигай! – напутствовал специалист. – Заждалась она…

Он еще только подходил к ней, а она уже пошла навстречу, и на лице ее было облегчение. И они танцевали один танец, и второй танец… И он уже рассказал ей про то, что он не умеет танцевать, и про то, что город ему, в общем, нравится и что в нем очень много хорошеньких девушек, про то, что за девицы все-таки встречаются среди них, вроде той, белокурой, и про то, что вот как он ужасно пьет, и про то, что он вообще поживший человек, и про многое другое, чего, в общем, не было.

Они танцевали третий танец и четвертый танец…

И он уже знал про нее, что она из Куйбышева, что работает в больнице, что она тут уже год и очень любит танцы, потому что в них есть что-то такое…

– А вы были на юге?

– А как же! – сказала она. – А вы были на юге?

– А как же! – сказал он.

О! Он был много раз. И в Крыму был. И на Кавказе. И в Одессе. А уж Черное море! И был один интересный случай… И еще один – забавный.

– Вы мне удивительно напоминаете одну мою знакомую…

– Правда?

Такое тягучее танго… Душно. Медленно запульсировало в голове. Словно тебя качает…

– Вам очень идет загар…

А у нее есть тело. И это тело ведет себя как-то отдельно и в то же время слитно с его телом. Оно то прижимается немного, то удаляется. Молодое сильное тело. А в голове пульсирует, и желтые пятна лиц мелькают размытыми полосами…

Он попробовал еще приблизить к себе это тело. И тело приближалось. В теле было тепло, и рука все больше чувствовала это тепло. А губы его были где-то около ее уха и что-то бормотали. И запах волос… Щеки слегка касались. А губы его были около ее уха, и он все смотрел на это ухо.

– Ужасно хочется откусить вашу клипсу, – сказал тогда Кирюха.

Она засмеялась и немного отстранилась.

А танец был последний.

Они вышли в вестибюль.

– А ты неплохо принялся за дело! – сказал специалист.

К ним подошла еще девушка.

– Знакомьтесь, Валя – моя подруга.

«Почему всегда такие серые подруги!» – подумал Кирюха.

– Познакомь меня, Кирюха, – сказал специалист.

– А я и сам не знаком! – окрысился Кирюха.

– Действительно, мы даже не узнали, как зовут друг друга!.. Люся, – сказала она и протянула руку специалисту.

– Гена, – сказал тот.

– Кирилл, – мрачно добавил Кирюха.

Специалист стоял, чуть склонив голову набок, пристально смотрел Люсе в глаза и молчал. Кирюха смотрел на то, как он смотрел. Глаза специалиста все мутнели и расплывались, и в них было все что угодно, кроме выражения. «Тьфу, гадость!» – подумал Кирюха, забрал у подруг номера и отправился за пальто.

Когда он вернулся, специалист все так же молчал, склонив голову набок, и смотрел на Люсю. Взгляд его был невыразим. «Вот грузин!» – подумал Кирюха. Но Люся тоже смотрела на специалиста каким-то взглядом. «Вот сволочь!» – подумал тогда Кирюха. Он подошел сбоку, и два пальто повисло у него на руке.

– Ну ты, специалист по женским болезням! – сказал Кирюха с выражением. – Увиливай отсюда.

Специалист был здоров как бык, но как-то сразу послушался и отошел в сторону. Подруга сочувственно и понимающе посмотрела на Кирюху.

«А этой уродине чего надо?!» – со злостью подумал Кирюха.

Они вышли, и подруга как-то незаметно исчезла. А Люсе было нужно на дежурство. Сегодня как раз в ночь. Он проводил ее до больницы, и они постояли около. А Кирюха сказал, что когда они встретятся. И они никак не могли договориться о времени и месте, и оба сошлись на том, что терпеть не могут свидания. А она уже опаздывала. А она торопилась. А она сказала ему свой адрес.

И он помахал ей ручкой.

Черная женщина и Лев Толстой

– Послушай, Мишка, – сказал Кирюха, – ты бы не мог одолжить мне свои брюки на сегодня?

– Мне рассказывали, ты был вчера хорош на танцах…

– Да вот, свидаться надо…

– А кого?

– Так… – сказал Кирюха таким тоном, что сразу можно было понять, что это, конечно, не то, но что поделаешь. – Понимаешь, комната, к тому же она медицинский работник, да и тело… Все на месте.

– Конечно, – сказал Мишка, – тогда конечно.

«Итак, брюки есть. Чистая рубашка еще имеется. Вот ботинки… Надо же как-то понаряднее».

И они поменялись с одним парнем: тот тоже искал обувь по-наряднее.

Кирюха шел по улице и смотрел в глаза проходящим женщинам. Ноги были легкие-легкие. Молодой он и сильный. Как это все произойдет? Он придет и скажет… Что он скажет? Трудно думается трезвой голове. Сразу хочется повернуть обратно. Впрочем, там-то он сообразит, что сказать. Они пройдут в комнату. Как там в комнате? Лучше бы принести бутылку вина. А если она ничего не имеет в виду, куда он денет бутылку? Нет уж, лучше прийти просто так. Завести разговор. Несколько шуток… А потом вдруг вспомнить – ах, он совсем забыл! – у него ведь день рождения, и принести бутылку. Тогда уже все просто…

А вот как он трезвый дотянет разговор до бутылки? Что скажет? С чего начнет?

Как же бывало раньше? С чего он начинал? С ничего. Собственно, почти ничего не было. Странное дело, как ни глянешь, все пары, пары… А когда появишься ты, оказывается, что никого-то нет. И куда только девался тот предыдущий «он»? У самых умных, самых красивых – и никого-то не оказывается. Просто она как раз об этом только что думала, и как это он точно сказал, а он – какое совпадение! – любит те же конфеты, книги и артистку, что и она, а она – он. Куда-то девался тот предыдущий «он», который любил что-то другое.

А тут – что он скажет?

Но ведь и жизнь-то вокруг него вовсе другая. И люди другие. И эти другие люди – мужчины и женщины, – им вовсе не обязательно влюбляться. Просто так – и все, и больше ничего. Все так говорят, что все так делают. И они так делают. И тот же специалист… Почему же он, Кирюха, не знает в трезвом виде, о чем ему говорить?

Да нет же, просто так никогда не бывает. Все-то они врут на себя, эти люди. Ничего не бывает просто так хотя бы потому, что после «просто так» что-то бывает. Все-то они врут…

Ни на что-то он не годен, этот Кирюха! Даже склеить толком какую-то девку… И все эти слова он сейчас поэтому выдумал… Что слова! Они услужливы.

А может, вовсе это не «какая-то» девка?

Ведь это же человек, может, понеразвитей, может, попроще, но уж, во всяком случае, в тыщу раз сложней, чем думают все те, кто подходит к ним, здоровается с ними, танцует с ними и спит с ними… просто так.

А как к такому человеку подойдешь с пустыми руками? Что скажешь?

Нет, нужно принести бутылку…

А неужто нельзя просто? Давайте не трогать слов, чтобы все было без гадости. А там посмотрим…

А что – посмотрим?

Шел Кирюха по асфальту и смотрел на проходящих женщин.

Пожалуй, еще рано. Положим, в восемь она вернулась с ночной смены. Ей еще поесть и поспать нужно. Ну, уж никак не раньше трех часов можно к ней прийти…

А до трех еще – раз, два, три…

И снова плыли навстречу улички и переулки, и стандартные домики повторялись, как один нескончаемый дом, и шли навстречу женщины и несли авоськи и сумки с картошкой и булками, и совсем молодые девки несли свои лица. И как же можно было подумать, что вдруг к какой-то из них можно подойти и заговорить и чтоб она стала твоей? Так уж, если она станет твоей – разве может быть просто так?

А до трех еще – раз, два…

Кирюха шел и смотрел под ноги. Шаги были – раз, два, три… И мимо уже не плыли дома, не ходили женщины с авоськами… А просто тек под ноги асфальт – школьная доска, и на ней все записывались вопросы и стирались вопросы, и каждый ответ сменялся вопросом, и снова все стиралось… И текла все та же асфальтовая дорога, и была она как доска в классе, с которой стерли ответы.

А между тем навстречу шли женщины с авоськами и девки с лицами, и некоторые думали, что все просто так. Они смотрели на проходящих, и вбирали животы, и виляли бедрами, и делали гордые, глупые лица.

И прошли три такие девки – уставились на Кирюху, а он шел и никого не видел, а они смотрели на него, оборвав свой птичий разговор, и смотрели на него, разинув рты. А когда он прошел, они встали, обернулись, и одна сказала:

– Ишь, красивый, черт!

Кирюха услышал это, посмотрел вокруг – улыбнулся девкам. А вокруг были улицы и дома, и все они были в солнце. И шли навстречу женщины и девки, и он смотрел на них, а они на него. И все могло быть просто так. Вполне могло быть.

И походка легкая, и голова красивая… Вон какие у меня широкие плечи – и он расправил плечи, вон какая у меня узкая талия – и он втянул живот, вон как я вырос – и он выпрямил, как мог, спину…

А до трех было – раз… Только час оставался до трех.

И, во всяком случае, ему надо подкрепиться. А то ведь совсем смешно оскандалиться оттого, что ты голоден. А также, как говорил специалист, хорошо выпить пива…

И есть ему очень не хотелось, но он съел и первое, и второе. И пить ему не хотелось. Но он выпил кружку пива – и первую, и вторую.

Уж теперь-то он не подкачает!

Все будет в порядке… Зачем же иначе она дала ему вчера свой адрес?

А до трех… А до трех уже ничего не оставалось.

Он подошел к дому. И прошел во двор. Прошел в парадное и поднялся по лестнице. Остановился на площадке. Причесался, глядя в оконное стекло, сделал лицо Джека Лондона – сильное, волевое, с мягкими ямками у губ, живые глаза – одновременно твердость и мягкость. И позвонил.

Замок покрякал. Дверь раскрылась – и это была не Люся.

– Можно видеть Люсю?

– Ее нет дома, – сказал женщина, вся в черном.

Как это он не подумал об этом?

– А она уже пришла с работы?

– Она ушла в магазин. – Женщина закрыла дверь.

Черная женщина… Ну, магазин – это еще полбеды.

Кирюха решил не упускать дверь из виду, сел на скамейке напротив и безразлично грыз травинку. Прошло пять минут, и пятнадцать, и полчаса. «Тут всего-то два магазина», – подумал он и встал. Он зашел в первый, но там не было Люси, и во втором ее тоже не было. «А вдруг мы сию вот минуту разминулись?» Он бегом бросился к парадной, но никого не нагнал. «Нет, не успели бы разминуться», – подумал он. И сел на скамейку. Пять минут, пятнадцать, полчаса.

«Все-таки разминулись, наверно, – подумал он. – Просмотрел».

И вот он снова у двери. Позвонил.

– Люся пришла?

– Пришла и ушла с подругой, – сказала та же женщина.

Черная женщина.

«Когда же это она успела?!» – недоумевал Кирюха.

Он вернулся в общежитие – это был соседний дом. Из окна коридора можно было видеть Люсину парадную. И из окна туалета тоже. Он смотрел на дверь ее парадной и из окна коридора, и из окна уборной. Он надевал темные очки и смотрел в окно и очки. Ему это надоедало. Он отходил и брал газету. И вдруг думал, что именно в эту минуту Люся проходит в парадную. Он бросался к окну и смотрел в окно. И смотрел в очки. Но она не проходила в парадную.

«Что же это я такое? – думал Кирюха. – Что за идиотизм? Собственно – сдалась она мне…»

И он больше не подходил к окну. Проходя в туалет, он мимоходом снова заглянул в окно.

Она не проходила в парадную.

Тогда он решил, что торчать в комнате скучно и что он лучше выпьет эту бутылку сам.

Он купил бутылку и выпил ее.

Ему стало лучше. Он бродил по улицам и смотрел на людей. И чего-то стало ему не хватать.

Он поднялся по лестнице и позвонил.

– Люся дома?

– Она ушла на работу.

– Так ведь она в ночь?

– Сегодня – в вечер, – сказала черная женщина.

Ну и женщина!

А Кирюхе было вовсе наплевать. Подумаешь! В конце концов, ему ничего не нужно – все это он сам себе выдумал. И куда лучше забраться сейчас в постель и читать себе Толстого. Такой писатель… Это писатель. Да – писатель! Ну и писатель! И это главное… Толстой – главное.

Он завалится и будет читать Толстого.

Неплохо бы еще выпить. И Кирюха занял четвертной и еще выпил.

Он спал, и рядом спали Лев Толстой и пустые бутылки. И всем им было наплевать.

Рождение понедельника

Чертовски хотелось пить.

Человек ходил по пустынным незнакомым залам, и воды нигде не было. По длинной крытой галерее он прошел в бесконечный, залитый светом и зеркалами зал. Стол был накрыт. Человек прошел вдоль, и всюду стояли пустые тарелки, пустые стаканы, пустые графины и рюмки. Он дотрагивался до посуды, и пальцы поражались исключительной и неприятной сухостью. Наконец где-то на полпути вдоль тянувшегося в бесконечность стола оказалось блюдо. На нем лежал какой-то таинственный фрукт и весь истекал соком. Буквально плавал в собственном соку.

Человек схватил это блюдо и жадно прильнул к нему, придерживая фрукт одной рукой. Сок вливался в горло, как в широкую воронку. Изредка раздавался всхлеб, как бывает весной из дырки в снегу, куда втекает ручей. Струйки сока сбегали по углам губ, смыкались под подбородком. И за ворот рубашки, и по груди, и по рубашке… Все это случилось в секунду – блюдо стало пустым. Тогда человек схватил нежный мокрый фрукт и впился в него, громкими всхлипами всасывая брызнувший сок. Сок струился по пальцам и в рукава, а человек вгрызался и вгрызался, и лицо все глубже погружалось в липковатую прохладу мякоти.

И фрукт исчез. Человек облизал пальцы.

А внутри полыхала жажда.

И сколько видел глаз, вдаль уходил строй отвратительно сухих тарелок и стаканов, и все это перемалывалось в тысячах зеркал. И зеркальный зной усиливал жажду.

Человек бросился в ближайшую дверь и несся по коридорам. Выскакивал в какие-то залы, холлы, комнаты и проскакивал залы, холлы и комнаты. И всюду стояли пустые графины, пустые стаканы.

А жажда полыхала, и он чувствовал, как распухал язык и занял всю полость. И вот человеку приходится бежать, раскрыв рот, потому что язык уже не умещается. И человек выскочил в какие-то странные улочки – узкие, крытые, – и все окна были закрыты.

А он стучал в окна и двери, и никто не открывал.

«Кто там?» – спросили наконец.

Он хотел крикнуть: «Воды!» – и не мог. Язык разбух, заполнил всю полость и выдавливался между зубов. Трудно было дышать, нечем было говорить…

«Кто там?!» – спросили еще раз, и он стучал изо всех сил и не слышал собственных ударов, бился об дверь и ничего не мог сказать… И шаги удалились от двери.

А внутри клокотала жажда.

«Что за бред! – подумал он в отчаянии. – Что за город?! Такого не может быть!..»

И проснулся.

Чертовски хотелось пить.

Он направился в столовую. По всем столам сидели люди и пили чай, не выпуская стаканов из рук. И он сел. Подошла официантка с чайником, та самая – коротенькая, толстая, смешливая…

– Налейте чаю, – сказал он.

Она подняла чайник и стала лить прямо на стол. Лужа расползалась по клеенке. Струйки разбегались, и некоторые стекали по клеенке на пол. Тогда он встал на четвереньки и начал ловить их ртом. Горячие струйки попадали в глаза, в уши, но никак не удавалось поймать их ртом. Лишь изредка на язык попадала какая-нибудь капля – обжигала, осушала.

– Чертовски хочется пить, – сказал он, вставая.

Официантка снова засмеялась, положила в лужу тряпку, полила ее из чайника и подала человеку. Он схватил эту тряпку и, запрокинув голову, начал выжимать и ловить ртом воду. Он заглатывал, как рыба на берегу. И вода была нужней, чем воздух, потому что человек не только пил воду – он дышал ею.

Вдруг он обратил внимание, что ведет себя как-то странно. А вокруг сидели люди, пили чай, не выпуская стаканов из рук, и никто не обращал на него внимания. Все молчали.

– А почему нельзя налить в стакан? – сказал человек.

Она снова рассмеялась. И тогда он понял, что она и есть вода. И бросился к ней. Но она уже была просто коротенькая, толстая, смешливая – та самая.

А за руку его держал парень, и человек узнал его. Их было два брата, но этот был одновременно и тем и другим.

«Как он здесь очутился? Он не должен быть здесь! Он же – там. Что за чушь?..»

И проснулся.

Чертовски хотелось пить.

Он встал с постели, прошел по коридору и вошел в кухню. Взял кастрюлю и пустил воду. Он подставлял кастрюлю под струю, а потом выливал в горло. И снова подставлял. Он будто бы и не пил, а заливал жажду. Кастрюля за кастрюлей, а он не чувствовал тяжести.

Он подошел к холодильнику и достал бутылку молока. Ледяное молоко приятно холодило раскаленный пищевод.

Он полез в лабаз и достал бочонок с солеными огурцами. Запрокинул голову, запрокинул бочонок и глотал рассол.

«Все-таки дом – это единственное место, где можно напиться!» – сказал он.

«Но почему – дом? Ведь дом – это там! И холодильник там, и молоко там… Что за чушь!»

И проснулся.

А проснуться было вовсе скверно.

Чертовски хотелось пить.

«Во рту словно эскадрон заночевал», – вспомнилось ему. Язык был твердый, засохший какой-то коркой и, казалось, слишком ощутимый и большой для языка. Лицо чувствовалось распухшим и тяжелым. А голова – голова трескалась, раскалывалась, разламывалась. На кусочки, мелкие-премелкие кусочки. И он буквально ощущал, как растрескивались, осыпались, стукались о пол эти кусочки. Потом голова снова оказывалась целой. И снова раскалывалась, осыпалась кусочками. А иногда кусочки были кусками. Голова взрывалась, и тяжело брякали о пол здоровые куски. Но голова все-таки была целой… Просто кто-то заколачивал в голову здоровый тупой гвоздь. Болела поясница.

– Однако перебрал я вчера! – проскрипел Кирюха.

Встал, прошлепал в уборную и долго пил из-под крана. Пошел обратно в комнату. Не дошел – вернулся и снова долго пил из-под крана. Пошел обратно в комнату, забрал бутылку и наполнил ее водой.

Тут он почувствовал боль в глазу. Пощупал – это был тяжелый, набряклый глаз. В зеркале он увидел то, что уже смутно предчувствовал, – огромный, разлитой синяк и красный глаз в узкой щелке. И еще он увидел в зеркале совершенно неприличную, плоскую, заплывшую, измятую рожу…

Кирюха лег обратно в кровать. А рядом встала бутылка с водой. А на глаз улегся мокрый носовой платок. А на стуле отстранился Лев Толстой.

Голова раскалывалась и осыпалась.

И было пора на смену.

На судового механика

– Что, Кирюша, здорово вчера хватил?

– Что и говорить!

– Ладно, ты уж тут посиди, Кирюша, отдохни. Там немного. Я как-нибудь сам справлюсь потихоньку.

– Спасибо, Коля.

– Да что ты! Что я – не понимаю… Я сам вот в субботу…

Коле лет сорок. Пятнадцать – тюрьмы, пять – войны и пять – горы. Невидный узловатый мужичок.

Коля ушел по штреку.

Таял и погас за поворотом свет Колиной лампы. Таял и растаял звук шагов. Кирюша устроился поудобнее, закурил.

Тихо-тихо. Далеко они зашли… Такого и не бывает. Любая тишина подтверждается звуком. А тут – ничего. «Как в могиле».

Подумал об этом – родились звуки. Тики-тики! Тики-тики! – часы на руке. А вот это – сердце: Т-тук-тук, т-тук-тук», – натужно. «Перепил я вчера!» И наплывами, фоном: ш-шу! Ш-шу! – ш-шум в уш-шах.

Тишина. Звуки. Часы еще можно трахнуть о стенку – замолчат. А все равно… «Живой – звучу. Забавно…»

Кирюша выключил лампу. Некоторое время ползали перед глазами радужные круги и пятна. Уплывали куда-то вверх, снова возникали, слабее, слабее. Красивые пятна. То с красной каемкой, то с зеленой.

Уплыли.

Можно раскрывать и закрывать глаза – и это все равно.

Темно-темно. Такого и не бывает. Темнота подтверждается светом. А это слепота.

Вряд ли где-нибудь еще можно встретить такую тишину и темноту.

Здорово!

Как в могиле.

Подумал об этом – вытащил из кулака сигарету. Затянулся. Как много света – затяжка! Можно увидеть стены и себя целиком.

Спрячешь – снова темнота.

Включить фонарь – и не бывало! Запеть чего-нибудь…

Пел.

Прикрыть рефлектор рукой – красные прозрачные пальцы. Раздвинуть пальцы, освободить свет – длинные, узкие, скрюченные, зашевелятся на камне полосы. Живые, страшные…

Подземелье, сокровища… Гигантский паук.

Снять руку – и не бывало! Запеть…

Пел.

Вернулся Коля. Кирюше стало совестно:

– Пойду чего-нибудь поделаю – замерз.

– Ты не очень-то там работай. Раз нездоров. Всей работы не переделаешь.

Кирюша вяло налег на лопату. Тело ощущалось студнем, и по нему пробежал неполноценный пот. Когда он наклонился и уперся, дикая изжога волной побежала к горлу, обожгла пищевод. Кирюша потоптался, поплевался и порычал, пока она не угасла. Бросил лопату и направился к Коле.

– Что – она?

– Что ты! Не говори…

– В горе завсегда она. Ты уж сядь отдохни. Я доделаю потом…

– А мастер придет?.. – сказал Кирюша.

– Ну, и черт с ним. Что он нам скажет? Сам без году неделя, а уже… Еще под своего играет…

Сидели на бревне Кирюша и Коля. Терялась в хилом свете, уходила в черноту выработка. Вдруг оттуда вырвался лучик света.

– Ишь ты, легок на помине… – Коля сделал движение встать, посмотрел на Кирюшу – осел.

Луч раскачивался, рисовал зигзаги по стенкам, приближался.

– Может, встанем? – сказал Кирюша.

– Да нет, чего уж там… – сжался Коля.

Луч остановился. Ослепил глаза. Черной длинной тенью встал над ними мастер.

– Сидите? – сказал он.

– Да вот, Женя, перекуриваем… только сели, – ласково заговорил Коля.

– Сидишь?

– Да что ты, в самом деле, – горько сказал Коля и сплюнул. – Я же тебе, как человеку…

– А работа как? – сказал мастер.

– А что – работа… Ничего – работа… Сделана работа.

– Да что ты мне мозги-то вкручиваешь! Ты по всей выработке прошел?

– По всей, по всей, Женя…

– А на западе кто убирать будет?

– Так ты же сам сказал, что здесь…

– Что тут – две лопаты! Ты посмотри, что там делается!

– Вот-те крест, проходил по всему – ничего не было. Это вот сейчас навалило.

– Ты мне это брось! Я тебе деньги плачу, за такие деньги и поработать можно.

– Так я что, разве я что говорю… Сделаем, Женя.

– Работничек… Его-то чему учишь? – ткнул он пальцем в Кирюшу. – Человек работать приехал учиться. Голова-то у тебя соображает?

– Вот верно, Женя. Истинные слова!

– То-то, – сказал мастер.

– С кем не бывает… – говорил Коля.

– Смотрите, я еще сюда зайду. Чтоб было вылизано.

Мастер ушел, унес качающийся луч. Осталась темная дырка выработки.

– Так бы и трахнул его лопатой, – сказал Коля. – «Я тебе деньги плачу…» Он мне платит! Ж-женя! Да что он думает – на него так и управы нет?.. Да здесь все не просто так… Отломится ему…

– А вот трахнули бы, – сказал Кирюша, – куда бы дели?

– Да сколько угодно. Спустили бы в грохот – только бы его и видели. Такой случай был.

– Работу-то все-таки сделать надо, – сказал Кирюша.

– Да что ты – работа, работа! Успеется. Что мы? Да мы вмиг перековыряем. Разве что – шум, а работы… Так какая же это работа. Уж я-то знаю, что такое работа. Ты лучше, Кирюша, дай-ка мне сигаретку свою, а то у меня от папирос кисло как-то во рту.

– А ты мне папироску.

Зажглись огоньки.

Коля как-то загрустил.

– Хорошо человеку, который спортом занимается, – сказал он. – Ему и квартира. И вкалывать не надо. Вот у нас есть такой мастер спорта, так он и не работает вовсе. Так – числится. А рабочему человеку – ему все самому надо…

Коля сплюнул. Плевок попал в мутный ручеек и уплыл.

Потом Коля долго рассматривал свой палец – кривой и желтый. Подставил под него лампу – палец не просвечивал…

– Ишь ты, какой! – сказал он. – И всего-то один годик поработать осталось. Деньжат подсобрать. Домик я на Волге куплю. Сговорился уже. Вдова одна хочет продать. Так вот туда лесником. Родился я там, мама, брат у меня там… Вот это жизнь! Он на лесопилке, а я, значит, лесником. Хозяйство свое – раз, дом – два, корову мне мама покупает – три, – загибал он корявые пальцы. – А то пойду на курсы судовых механиков. Летом плавать по Волге буду. Красиво там… Да что ты думаешь, – разволновался Коля, – я и не только туда могу! Вот меня и тесть к себе зовет. В Забайкалье. Он тоже лесником. А жизнь там!.. Охота. Хватит уж мне горбатиться… Годы не те. Вот выкуплю домик… или на судового механика…

Запрещенные приемы

Смена тянулась-тянулась… Тыщу лет… И все-таки кончилась. Вдруг.

Сразу лучше. Изжога поуменьшилась. Да и Коля – хороший человек. Теплее как-то от него.

И все равно плохо… И голова, и тело, и мысли. И глаз еще больше отяжелел.

Вот и общежитие. Кирюха выпрыгнул из автобуса.

«Расскажут хоть… Чего это вчера со мной приключилось?»

В вестибюле – зеркало. В зеркале – Кирюха.

«А глаз изменил окрасочку…»

Проскочил парень. Хороший парень…

– Привет, – сказал Кирюха, бодро вскинув руку.

«Что это у тебя с глазом? – спросит сейчас парень. – Ай да ты! Ну-у, ты наддал!» – покивает он с уважением.

Но парень проскочил молча. Как-то чересчур независимо. Чуть ли не презрительно.

«Вот это да… – подумал Кирюха. – Да что – меня и узнать уже невозможно?»

– Здрасте, тетя Клава! – сказал Кирюха, поднимаясь по лестнице.

– Ну и гусь! Хорош гусь! – пропела тетя Клава. – Да я с тобой не то что здороваться, а чего попросишь – не дам.

– Да что вы! – изумился Кирюха.

– И не прикидывайся. Пьяный, он всегда говорит, что не помнит, а об стенку небось головой не бьется…

– О чем это вы?

– Да все о том же. Еще ребятам спасибо скажи – замяли. А то бы… Тьфу ты, да я с тобой и разговаривать не хочу!

«Что за цирк? – недоумевал Кирюха, взбираясь выше. – Что за мистерия! Словно куда переселился – что-то потустороннее…»

Однако, хоть и мало что понял, когда входил в комнату, чувствовал себя как-то неуверенно.

– Приве-е-ет! – сказал он и сам удивился, как это у него жалобно получилось.

Молчание.

Все сидели, будто и не они ржали над чем-то, когда Кирюха был еще за дверью. Опущенные такие, похоронные лица.

«Что же это я так жалобно их поприветствовал? Кость им кинул? Может, я еще и не виноват вовсе… Теперь-то уж они почувствуют силу, отыграются…»

– Что вы, черти, приуныли? – попробовал поправиться Кирюха, но получилось и вовсе жалко.

«Отыграются…» – с тоской – даже не подумал – почувствовал он.

Однако не остановился:

– И повесили носы-ы-ы…

И замолчал, как подавился.

– Послушай, Кирилл, – сказал Мишка красивым веским голосом, – ты с нами не заговаривай, мы с тобой все равно говорить не будем.

«У-у-у! – прогудело бессильно в Кирилле. – Выгибается».

От злости он обрел дар речи.

– Послушай, Михаил, – сказал Кирилл в тон и потом уже не в тон: – Послушайте, вы! К чему такая торжественность? Может, кто мне объяснит, в чем дело? И при чем тут подпольные формы борьбы в виде бойкота?

– Ты сам все великолепно знаешь, – сказал неколебимо Михаил. Он явно взял на себя миссию и роль. Остальные сидели, опустив носы, не встревая. – Ты сам все знаешь, а тебя мы просим перейти жить к специалисту. Он тебе подходящая компания. Ты и так с ним больше, чем с нами.

«У-у-у! У-у-у!! – гудело все в Кирилле. – Гады! Так мешать меня с дерьмом».

– Идиоты… – прошипел он.

– Ты можешь нас оскорблять, – словно обрадовавшись, подхватил Михаил, – это нас нисколько не трогает. Но если ты хоть пальцем еще раз тронешь Виталика, будешь иметь дело со мной! – закончил он звонким пионерским голосом.

Кирилл посмотрел на Виталика. Тот сидел, как обычно, рохлей, распустив губы. А губы были пухлее обычного, и само лицо было пухлее. И на лице были невинность, скорбь и смирение. И два здоровых синяка было тоже.

– Ягненочек… В восемьдесят кило весом… – сказал Кирилл.

– Будешь иметь дело со мной! – еще звонче повторил Михаил.

– Ну и буду! – зашелся Кирилл. – Думаешь, побоюсь? Да ты же… ты же мизинца моего не стоишь! Да ты кто! Да ты что видел! Сопляк ты…

– Я уже тебе сказал: ты можешь оскорблять нас сколько угодно – нам все равно. И разговаривать мы с тобой не будем.

«Ишь ты – мы… – кипел Кирилл. – То же мне – мы!» Он посмотрел на кислого Витальку и на Сашку-волейболиста, который держался так, словно был и за Мишку и за Кирилла.

– А ведь разговариваете! – съехидничал Кирилл. – Вон сколько наговорили.

– Не бойся, не будем. И ты переедешь в другую комнату. Мы с тобой жить не хотим.

Виталька был кислый, а Сашка-волейболист сделал вид, что ничего не слышит.

– Никуда я не перееду! Общежитие не ваше… Мое право, – сказал Кирюха и бросился на койку, лицом вниз, чуть не рыча.

«Мишка-то, друг, первенства не поделил… Первым, гад, быть хочет. Ну, и пожалуйста. Больно нужно мне это стадо…» – переваривал Кирюха все, что не успел сказать. Слова, обидные, меткие, смертельные, бродили в нем и просились наружу. Все бы так им и сказал… Но было уже поздно. Все сидели, будто занимаясь своим делом, будто не замечая его. Виталька читал немецкую книгу. Сашка-волейболист зашивал спортсменки. Мишка сохранял чистое и гордое выражение лица. Кирюха все полыхал и полыхал и вдруг поймал себя на том, что ковыряет в носу. «Однако я немного успокоился… Да стоят ли они того?» Ему даже стало легче физически. Свежий и невесомый, как бывает после слез. Только в горле стоял комок, как бывает тоже после слез. Расплывчатые, беловатые контуры комнаты стали четкими и цветными. «Странно, – подумал Кирюха, – действительно белая ярость…»

«Ей-богу! Все было белым. Какой я бешеный!..» – уже восхитился он.

Но Мишка все-таки вел себя возмутительно. Он сказал что-то Витальке и громко и самостоятельно смеялся. Потом он принес чайник, достал хлеб, шпик…

«Откажусь от чая…» – приятно подумал Кирилл.

– Саша! Виталик! – кликнул Мишка. – Давайте чай пить.

«У-у-у! – опять загудело в Кирюхе. – Да что ж это он… Что ж он думает – я и жрать не хочу?! Или думает, что я, как крыса, буду тихо жевать корку в углу? Ошибаешься!» Кирюха полез под кровать, стал шарить в мешке и вспомнил, что ничего-то он не вышарит. Еще вчера днем они с Мишкой съели последнюю банку… И тут вдруг наткнулся на банку. Действительно, сгущенка! Вот это да! Откуда бы? Впрочем, сегодня он уже ничему не удивлялся.

И он проколол банку и тут бы ее всю и высосал, да приостановился, словно смакуя, и поставил ее на стул у всех на виду, соблазнительно развернув ее этикеткой.

Но Мишка все-таки не сдавался. Он привстал, пошуршал в кармане. Подошел к стулу, что стоял рядом с Кирюхиной койкой. Аккуратно положил что-то. Кирюха не повернул головы.

– Мы сегодня сдали бутылки, это твоя доля – шесть рублей, тридцать семь копеек.

«У-у-у-у!»

Все поели и снова занялись будто своими делами.

Сашка-волейболист ушел играть в волейбол.

Мишка долго плевался на щетку и тер ботинки.

– Ты куда? – спросил Виталька.

– Да все к ней же, – самодовольно сказал Мишка. – Ты мне еще позавидуешь. Шутка ли, в столовой работает… Палтус буду кушать. Я уже ее про палтус спрашивал. Очень мне палтуса хочется попробовать.

Тут он что-то стал бродить по комнате, словно ему чего-то недоставало. А ходил он в начищенных ботинках и трусах. Еще на нем были подвязки, аккуратно подтягивавшие носки.

«А-а-а! – сообразил Кирюха. – Штанишки тебе свои парадные надеть надо… А они-то на мне!»

Краем глаза, не поворачивая головы, Кирюха с удовольствием смотрел на блестящие ботинки и голые волосатые ноги в подвязках. Ботинки потоптались у его кровати и отошли.

«А-а, боишься мелочным показаться…» – удовлетворенно подумал Кирюха.

– Ты, Виталик, не бойся, он тебя не посмеет тронуть, – достаточно громко и достаточно зло сказал Мишка.

«У-у-у! – загудело в Кирюхе. – Убью гада!» И вдруг отчетливо понял, что на нем Мишкины штаны. Его штаны!

Думал Кирюха:

«Сейчас скажу таким спокойным холодным голосом: “Ты собираешься уходить. Тебе нужны штаны? Вот они…” И сниму. Красиво!»

Думал Миша:

«Снимай штаны, – скажу я ему. – Нет, это не будет выглядеть…»

«Сейчас сниму штаны», – думал Кирюха.

И вдруг Мишка подошел к шкафу и вынул свои старые лыжные брюки…

Последний момент!

«Предложить ему брюки?»

«Спросить у него брюки?»

Кирюха не снял брюк. Мишка не спросил брюк.

Он надел лыжные и гордо хлопнул дверью.

За ним тихой и скорбной тенью вышел Виталька, унося под мышкой немецкую книгу.

– Тьфу, подонки! – выругался Кирюха. – Пусто-то как…

Запрещенные приемы

(Продолжение)

Наконец-то я остался один. С ума можно сойти от такого сборища. Ни на чем не дадут сосредоточиться… Значит, так. Все ясно. Вчера я побил Витальку. Почему? Как? Неясно. И не расскажут, черти!..

Ему было стыдно. Виталька считался слабеньким. За собой Кирилл такого не знал. И вообще он терпеть не мог драки. А тут вот такое… С чего бы? Что это на него нашло? Неясно. И что за глупость этот бойкот! Только эти полудурки и могут такое придумать. До чего же неприятно, когда все против тебя… А ну их!.. Без них еще лучше. Может, извиниться перед Виталькой? Да, он бы, пожалуй, и извинился… Точно. Что такого? Ничего такого. Если бы не бойкот… Тут уж никак нельзя. Извиниться – и они будут считать себя правыми. Надо не показывать виду. Словно это тебя нисколько не трогает. Словно и нет этого Мишки!.. Если бы не бойкот, точно, извинился бы… А может, и извиняться не надо? Ведь я же ничего не знаю. Может, Виталька во всем виноват? Может, он начал? Но это не вязалось. Такого не могло быть, чтоб Виталька… Значит, он, Кирилл. И это тоже непонятно. И узнать негде.

По комнате кружила муха. Кирилл с удовольствием отвлекся и стал следить за ней. Она села на спинку кровати и стала умываться. Умывшись, вылетела в окно.

Что же делать?.. До чего же скучно.

«И это выход, – подумал Кирилл, – давно я не был в кино…»

В кино шла картина с неопределенным названием. «Заграничный фильм» было написано под заглавием. «Значит, китайская…» – подумал Кирюха.

В кино не хотелось.

Касса еще не открывалась. У окошка толклась группа круглоголовых ребятишек. За ними какой-то лысый старик. За ним две девушки. Девушки молчали. Машинально Кирюха втянул живот. Одна из них обернулась. Посмотрела в глаза. Внимательно.

«Где-то я видел… – пронеслось в Кирюхе. – Удивительно невзрачная особа».

Что-то сказала и повернулась к подруге вторая…

Люся!

Кирюха с досадой заметил, что покраснел. Небрежно поздоровался. Но вышло как-то вяло. И так как Кирюха усиленно искал фразу, легкую и веселую, то он молчал. Люся тоже молчала. Потом фразы начали приходить одна за другой, но все они подходили к внезапной встрече, их надо было сказать сразу, как поздоровались. И Кирюха молчал. Его грызло. Он все-таки сказал:

– Что – в кино?

– Да, в кино.

Помолчали.

– А вы в кино? – улыбнулась Люся.

– Да. – Кирюхе захотелось постучать ее за это головой о колонну, у которой они стояли. – Блеск… – сказал он.

– Что?

– Разговор.

– Что – разговор?

– Разговор, говорю, блеск, – злым голосом процедил Кирюха.

Люся пожала плечами.

– Ничего особенного.

Подруга смотрела умными глазами. Словно она что-то понимала… Кирюхе показалось, что она усмехается, и он посмотрел на нее злыми.

Достояли молча.

Поторговались, погалдели дети…

Кирюха с облегчением схватил билет и выскочил на улицу.

До начала сеанса было полчаса. Прошелся. Его крутило от собственной беспомощности. Зашел на почту – писем не было. Захотелось вовсе не идти в кино.

«А что я, собственно, занемог? – вдруг удивился он. – Ничего не произошло. Все еще впереди. Надо ковать железо, пока горячо, – сразу подвернулась чужая и удобная фраза. – Сяду с ними рядом. Поговорим. Потом провожу ее домой…

Все будет в порядке…»

Кирюха хотел подойти к Люсе еще в фойе, но прозвенел звонок.

Дети стояли у дверей наготове. Одинокие взрослые стеклись туда же из разных углов. Жиденькая струйка потекла в зал.

Кирюха хотел подойти к Люсе в проходе, чтобы было естественно сесть рядом.

Люся с подругой независимо прошла мимо.

Кирюха отстал.

Девушка села, и Люся слишком непринужденно разговаривала.

«Вот сейчас пройду – подсяду», – думал Кирюха.

Все расселись, как им было удобней, и с готовностью смотрели на экран.

Кирюха сковался.

«Как это я вдруг подсяду?» – с тоской думал он, стоя в проходе, и словно выбирая место, и словно не зная, куда сесть. – Ни с того ни с сего… И все будут смотреть».

Звонкий Люсин смех по внезапному поводу раздался в зале. Люся была очень непринужденна.

«Раз я уже так долго стоял в нерешительности, – ныло в Кирюхе, – то теперь-то уж вовсе нельзя. Сразу будет видно, что не мог решиться…»

Погас свет.

Кирюха плюхнулся на ближайшее место.

«Вот кретин, вот размазня, вот тряпка…» – ругал он себя.

Картина шла без журнала.

«Надо же – упустить такой случай!..»

Картина оказалась мексиканской.

«Пересесть или не пересесть? Конечно, пересесть. Ну, как же я теперь так – бух! – и сяду… Раньше надо было думать. Может, пересесть…»

На экране уже стреляли.

Сквозь распахнувшуюся дверь салуна в зрительный зал ввалился стройный, в тонких черных усиках молодой человек. На породистых полусогнутых ногах, шедших чуть не из-под мышек, прошел к стойке и постучал по экрану стеком. Облокотился. Стакан вырос во весь зал, хороший стакан, тонкостенный, с толстым дном. Пальцы нервно бегают по стакану. Нагловато-возбужденный взгляд смотрит на кинозрителя и одновременно – на длинноволосую блондинку, танцующую темпераментный танец.

Кино – прибой. Сбежала первая волна, набежала вторая…

Роскошный дом. Пальмы. Бананы. Фикусы-кактусы. Вышколенная прислуга. В бараке умирает избитый гаучо. Горящие глаза. И еще горящие глаза – его брат. Он клянется. Благородный камердинер бледнеет. Хозяин в гневе. Исчезла дочь.

Волна.

Блондинка танцует в салуне. Тонкий смотрит. Поднимает стакан. Выстрел. Стакан рассыпается. Тонкий, не меняя выражения лица, разряжает пистолет в зал.

Блондинка танцует. Длинные ноги. Горящие глаза в углу. Выпрыгивают в окно. Прямо в седло лошади, стоявшей внизу.

Прислуга мечется. Гаучо умер. Народ ропщет.

Волна, волна. Волны.

Загнав три лошади и разрядив многократно свой многозарядный пистолет, поцеловав в заключение очаровательную блондинку, Кирюха вышел из зала небрежной походкой, на своих длинных, чуть полусогнутых ногах. Многозначительно закурил сигарету (яркая вспышка спички выхватила из темноты его резкие мужественные черты лица). Взгляд был устремлен мимо выходивших зрителей, пристальный такой, отвлеченный, немного усталый взгляд (все видело это надолго запоминающееся лицо). Ботинки впечатывались в тротуар с неумолимостью крупного плана.

Кирюха нагнал девушек, перекинул сигарету в противоположный угол рта, посмотрел на них взглядом. Снисходительно и лукаво. Так, словно он подошел между прочим, а вообще-то они видели только что его действительную сферу.

– Ну, как? – спросил он.

– А, это вы? – как бы совсем уже забыв и только сию секунду отряхнувшись от своей действительности, сказала Люся и улыбнулась ему скользящей светской улыбкой.

«Чего она так скалится? – подумал Кирюха. – Что за идиотское выражение?»

– Понравилось? – спросил он.

Люся шла рядом, но так, будто Кирюха случайно оказался рядом, а вообще…

– Ничего, – сказала она, будто просто так получилось, что она отвечает.

– Прекрасная картина, – сказал Кирюха, понемногу начиная злиться.

– Вам понравилась? Правда, замечательная? – оживилась Люся.

Кирюха отразился в витрине и увидел, что ноги его как-то нелепо согнуты и оттого еще более видно, какими уродливыми мешками оттянулись на коленях брюки.

– Дерьмо! – отрезал Кирюха, разгибая колени.

Подруга сохраняла свое выражение. Так же внимательно и спокойно, словно приглядываясь, смотрела она то на Люсю, то на Кирюху.

«И чего она тут увязалась?» – раздражался Кирюха.

Шли молча. Шли рядом. Люся – так же независимо, словно он, Кирюха, тут случайно. Исчез салун. Ускакали норовистые лошади. Удалились тонконогие брюнеты, длинноволосые блондинки. Миновали «Пиво-воды», проползла пузатая кобылка, шли ширококостные парни в кепочках. Надо было говорить о чем-то. А то поднималось безрадостное ощущение, что он зря идет рядом, что просто неловко Люсе попросить его отойти.

«Хоть бы эта уродина ушла куда-нибудь…»

А в голове крутилось: «Вот тогда ушла, а сейчас – не уходит. Почему-то, когда надо, подруги всегда исчезают. Незаметно так… А тут вот идет и идет».

И все молчали. Кирюхе стало невмоготу.

– А я уж и не надеялся вас встретить. Вы неуловимы… – галантно сказал он фразу, приготовленную еще в очереди за билетами.

Люся словно не слышала.

Слова бессмысленно повисли в воздухе. Повисели…

– Почему же неуловима? – наконец сказала она.

– А я вчера заходил к вам – нет. Второй раз – нет. Я уже стал бояться этой женщины, что открывала дверь… И третий раз – нет. Даже неудобно перед этой женщиной.

– Неудобно, – выронила Люся, не глядя на него.

– Так что ж было делать?

– Зачем зря ходить.

– Как – зря?

– Надо знать когда.

– А как это, позвольте спросить, узнать! – распалился Кирюха.

Люся пожала плечами. Она шла, глядя вперед.

А Кирюхе стало вовсе неуютно. Ему казалось, что он идет, словно забегая, как собачонка, вперед и заглядывая в глаза. И говорит, говорит, а его все не замечают, не замечают. И ему казалось, что все это видят, как он забегает и как его не замечают.

Навстречу прошел Мишка, держа под руку красивенькую, словно механическую девочку. Небрежно наклонив голову, с улыбкой обольстителя, он ронял ей в ухо неслышные слова, как будто опуская монетки в автомат. А она отвечала порциями смеха.

«Словно ей щекотно в ухе…» – подумал Кирюха и максимально напрягся, чтобы пройти так же небрежно, что он не где-то сбоку припека от Люси, а в самом что ни на есть ее сердце.

Они разминулись, и чья-то рука легла Кирюхе на плечо. Кирюха вздрогнул и обернулся. Длиннющий парень со свирепой физиономией стоял сзади. И рядом с ним еще два довольно-таки здоровых парня.

«Вот-те дела… – подумал Кирюха. – Вроде как толковать придется. И ведь игра-то свеч не стоит – что я ей». Но не испугался, а обрадовался, что отвлекли его от беспомощной ходьбы сбоку и ощущения, что он ни при чем. И обрадовался, что сочли все-таки нужным толковать – значит, не так уж безразлично выглядели они с Люсей со стороны.

И все это в одно мгновение. Пока рука парня лежала на его плече. Пока Кирюха сказал девушкам без тени беспокойства: «Я вас нагоню сейчас». Пока в нем все напряглось и он ощутил ловкость и силу и способность нанести ослепляющий кинематографический удар, одновременно сделав подножку второму и опрокинув ударом головы третьего.

Парень снял руку.

Наклонился и тихим, доверительным и извиняющимся голосом сказал:

– У вас сзади – белое…

Кирюха не сразу понял.

– Мы шли сзади, и я подумал… что вот вы сзади испачкались… что вы с девушками… так надо вам все-таки сказать… – окончательно смутился парень.

И Кирюха вспомнил, что тогда, когда он не помнил, что было, где-то измазал брюки. И утром долго и безуспешно пытался оттереть.

Ему стало смешно. «Хороший парень! – подумал он. – Такая добродушная морда. И драться не надо». Ему захотелось сделать парню что-нибудь приятное или сказать, но он решительно не знал что.

– Так это я знаю! – радостно смеясь, сказал он. – Знаю – но не оттирается.

– А-то я не знал… – промямлил парень. – Я думал – все-таки…

– Ничего. Спасибо! – крикнул Кирюха. Ему стало вдруг легко-легко. Он догнал девушек. – У вас есть что-нибудь выводить пятна?

Круглые глаза.

– А то, видите, я испачкался на самом ответственном месте, – обрадованно говорил Кирюха. – Мне-то наплевать, а выходит неприлично.

– Действительно, – сказала Люся.

Подруга улыбнулась.

Все представлялось Кирюхе иначе. «Вот только чего она не отстанет», – думал он про подругу.

Они повернули и стали гулять обратно.

– Это ваше общежитие? – спросила Люся.

– Да. Вон мое окно…

– А этот мальчик – высокий такой, – на танцах с нами знакомился… его, кажется, Гена зовут?

– Да.

– А он с вами живет?

– Кто?

– Гена.

– Нет.

– А где его окно?

Кирюха ткнул пальцем.

Разозлился: «Что она из меня дурачка-то делает?!»

– А из окна нашего коридора, – сказал он, – видно вашу парадную. Моя дверь как раз напротив уборной. Так я всегда смотрю, когда хожу туда, на вашу парадную – вдруг вы идете?

– Неужели? – ледяным голосом сказала Люся.

После этого они уж и вовсе молчали. И Кирюха снова чувствовал, что он в тягость, что все это ни к чему, что он зря унижается, что Люсе хочется от него отделаться.

Они присели в сквере.

Запрещенные приемы

(Окончание)

– А мне так надоело общежитие, – разорвал молчание Кирюха, – что я сплю и вижу, как бы мне войти в жилую комнату. Вешалка в передней, ноги вытирают, подушечек целая гора на кровати… А вообще-то я ненавижу подушечки. Все мечтал к кому-нибудь зайти, к вам, что ли… А вас-то и дома нет.

– Это не трудно – зайти, – процедила Люся.

– А то вот день рождения близко, а справить негде. Как вы думаете?

Люся молчала. Она сидела, проглотив аршин. Смотрела на носки своих туфель. И вся фигура подчеркнутая.

– Что вы такая каменная? – сказал Кирюха.

– Обыкновенная.

– Вся вы какая-то неестественная. Я что, вам надоел?

– Нет, отчего же.

– А мне все кажется, что вам вовсе невмоготу меня терпеть, – продолжал Кирюха.

Люся пожала плечами.

«Насколько ей, подлой, проще», – думал Кирюха.

– Тогда хоть не делайте такое лицо. Или скажите прямо – я уйду.

– Зачем же, посидите.

«У-у-у-у!»

– Странное у вас лицо, – сказал Кирюха. – Темные волосы, а на носу – веснушки. Вообще у вас жутко много веснушек. Ой, если присмотреться!..

– Ну и пусть! – сказала Люся.

– Отчего же, я очень люблю женщин с веснушками. Ренуар тоже любил.

– А я не люблю!

– И нос у вас какой-то странный. Горбатый. Хотя вы не еврейка. А лицо круглое.

– Какой есть, такой и есть.

Люся злилась. Кирюхе было все равно. Он чувствовал свою взвешенность в этом мире.

– Отчего же, – сказал он, – я очень уважаю горбатые носы. Это порода. А у вас нет родственников благородных кровей?

Люся молчала, окончательно окаменев.

Подруга рассматривала Кирюху с интересом.

– У меня тоже был горбатый нос. Сломали бутылкой. Видите шрам? Нет, вы все-таки посмотрите.

Люся молчала.

– А вы, случайно, не полуполька?

Люся молчала.

– А то все девушки, которых я когда-либо знал, были полупольки. У меня была одна знакомая, ну просто поразительно на вас похожая…

– Вы мне уже говорили про эту вашу знакомую, – сказала Люся.

– Неужели? А между тем она была полуполька – ее отец был польским графом. А я вам говорил, что я сам – тоже граф? Серьезно. Это по матери. А вот по отцу…

– И про графа… – сказала Люся каким-то неожиданно низким голосом.

– Правда? Неужели на танцах? Я, однако, не терял времени. Ну и пьян же я был тогда!..

– Нет, тогда вы были трезвее.

– Ну, что вы! Я трезвый всегда такой.

– Тогда вам лучше пить.

– Вы так считаете? Это все от смешения крови. Так, значит, вы не полуполька? А во мне тридцать семь процентов немецкой крови…

– Говорили!!! – Люсин голос стал еще ниже.

– А у вас низкий голос. Вы не поете? Нет, впрочем, вы не поете. Я вспомнил, что слышал, как вы напевали. Вы тогда каждую мелодию стремились пропеть мне на ухо. Это было поразительно! Я не слышал оркестра. Нет, вы не поете. А зря.

– Р-р-р-р!

– Странно, странно… Все я, оказывается, вам говорил. А про отца я вам не рассказывал?

– Все, все говорили!! Он умер, когда вы должны были родиться. Жаль, что он не умер до того, как он встретил вашу мамашу!..

– Что вы говорите?.. Неужели я такое говорил…

– Да!! Он был министром Временного правительства…

– Боже мой! – хохотал Кирюха. – Он был гардеробщиком и был расстрелян за шпионаж в пользу Японии. В этом больше реализма. Впрочем, чтобы вас успокоить, скажу, что он жив и сейчас и никогда гардеробщиком не был. Он бросил семью, сбежал в Африку, где теперь служит негусом, имеет сто семьдесят семь жен и четыреста черных детей. Я вижу, у вас дурные нервы. И вы не умеете вести себя с молодыми людьми. Чтобы сохранить ваше драгоценное здоровье, я ухожу. Пишите письма! Ждите – я приду к вам справлять день рождения…

И он помахал ей ручкой.

Физкультура

«Нельзя так опускаться, – думал Кирюха. – Ничто мне теперь не мешает: ни парни, ни девки…

Начнем. Потом втянемся понемногу.

Было время, занимался ведь спортом, языком…

Какая у меня была фигура!

Лицо изменится – похудеет, обветрится…»

И он записал на листочке:

1. Разминка утром и вечером (купить эспандер).

2. Бегать кроссы, ходить в горы (скалолазание).

3. Купаться в озере (вместо душа).

4. Бросить курить.

Написав это, он задумался и, зачеркнув, написал: «Курить, только когда действительно хочется, а не по привычке».

5. Написать домой.

6. Заняться английским.

7. Дочитать «Войну и мир».

8. Соблюдать диету.

9. Сэкономить денег на костюм.

10. Постирать носки и трусы. П…

«Одиннадцатое… – думал Кирюха. – Что же одиннадцатое?»

Эспандер он купил.

Работяги

Перед сменой Кирюхе удалось взять обед, не использовав талона. Такой обед всегда съедался с аппетитом. И вообще на обед были блинчики.

Блинчики Кирюха взял два раза.

Когда он надел и ватник, и брезентовку, и сапоги, а поверх навесил лампу, ему стало жарко. Живот гудел. Пока он поднялся по крытой эстакаде до места, где собиралась вся смена, чтобы следовать дальше вместе, он взмок как мышь.

Работяги сидели в ряд на бревне и сосредоточенно вглядывались в черный квадрат эстакады. Как зрители перед экраном или эстрадой. Кирюха из темноты увидел их раньше и понял, в чем дело. Этого он не любил, но делать было нечего…

И из черного экрана внезапно проявился Кирюха во весь рост.

– Кирюша! Кирюша! – закричали работяги.

– Ну как, отошел?

– Отошел, – сказал Кирюша.

– Ой-ой, – заливался Сеня-младший, – до сих пор смотреть на тебя не могу! Как вспомню про твою изжогу… Ой-ой! Ведь надо же, как ты рычал! Плясал прямо…

– Ну, ты… – сказал Кирюша.

– Да, ты вчера был хорош, – серьезно заметил другой. – Ты, брат, вчера наделал дров…

– Да, – сказали работяги, – это да.

– Да бросьте, – как можно бодрее попытался Кирилла.

– Да что тут бросать – было дело. А ты что, уж и ничего не помнишь?

Кирюша слегка похолодел: «Неужели и тут…»

– Не помнишь… Что же, это понятно. Начальничек-то наш, он тебе собирался задать. «Только, – говорит, – пусть посмеет прийти…»

– Да вы о чем? – всерьез забеспокоился Кирюша.

– Да, я совсем было забыл, он же велел тебе передать, чтоб ты на смену не выходил, а прямо в управление шел.

– Да ну тебя, – сказал Кирюша, – хватит врать-то…

– Ты это зря не говори, – всерьез обиженным голосом сказал работяга. – Я врать не собираюсь. Так и обидеть можно. Ты вот чем так словами-то кидаться, сходи-ка в управление… Увидишь, вру я или нет.

– Да в чем же дело? – упавшим голосом спросил Кирюша. И посмотрел на Колю. Коля смотрел ласково, чуть улыбаясь, и Кирюша вспомнил про мастера и лесника в Забайкалье.

А Сенька-младший сказал:

– Правду тебе человек говорит. Ты забрался вчера на люк, открыл и весь орт рудой засыпал. План сорвал. И с мастером крепко развоевался…

И не выдержал – залился.

– Эх, Сенька, не совался бы… Молокосос, – расстроился автор розыгрыша.

И все ржали. Долго. За все время, что терпели, сдерживались.

– Садись, Кирюша, садись, славный…

Кирюха сел. Уф-ф! Снял каску. Вытер лоб. Закурил.

Работяги затихли, стали ждать следующего.

А из черного провала выросла еще фигура. Это из их смены – татарин Кильматдинов.

– А, Кильмандинов! Мандушкин! – закричали, загоготали работяги.

А Сеня-младший не выдержал:

– Манда!! – заорал он и прямо чуть не свалился с бревна от удовольствия.

Кильматдинов привычно улыбался.

Сел, закурил.

Стали ждать следующего.

«Ну и налопался, – думал Кирюха. – Так меня уж и совсем развезет… Диета!.. Впрочем, ничего… Зато поработаю как следует. Сегодня вагон грузить: там отличная нагрузка на бицепсы и на дельтовидную…»

Вылез из проема Сенька-старый, длинный и долгоносый проходчик.

– А, бурила наш! Бурила! – кричали работяги.

Бурилу пошатывало.

– Где ж это так? – участливо осведомился Коля.

– Дом-м-ма…

– Ай да Сеня! Это ты здорово… – разноголосили работяги.

– Да у него же баба в деревню уехала.

– Ну, тогда ясно. Смотри, расскажем…

Саня-старый обвел всех взором, бессмысленная улыбка поползла по лицу.

Он снял ватник. Ватник высох за ночь и весь покрылся белыми лепешками засохшей породы. Сеня стал выколачивать ватник о стену эстакады. Белое облако пыли расползалось от каждого удара. Сколько он ни бил, пыли было столько же.

Работяги смотрели.

– Бесполезно, Сеня, – сказал один.

– Это у тебя из досок-то пыль…

Все заржали. Сеня недоверчиво оглядел сидящих, но колотить перестал. Держа ватник одной рукой на весу, он действовал другой, как щеткой. Пыли было столько же.

– А теперь пыль из ладони…

– Гы-ы-ы!

Сеня плюнул. Сел. Закурил.

«Ничего, – думал Кирюша, – после смены супа не съем. А вечером вообще есть не буду – сэкономлю. Вот сгоню вес, стану опять сухой. В форму прежнюю войду».

Между тем вылез взрывник.

– Палила! Палила!

У Кирюши смыкались веки. По телу ползала теплота.

«Палила, – думал он, – палила и бурила… По улицам ходила палила и бурила…»

– Пойдем, – ткнул его в бок мастер, – пора на смену. Ишь, молодежь, все по ночам не спите. И на работе как мухи…

И работал.

Нагрузка была и на бицепсы, и на пресс.

И на дельтовидную тоже.

Работать пришлось плотно: давали план. И к черту сдалось такое физическое развитие! И много раз хотелось бросить лопату. В конце концов, он не обязан так упираться. Но он только разгибал спину, поглядывая на Колю. А Коля, сухонький и маленький, работал ровно, чисто, без усилий – раз-два! раз-два! И Кирюша снова упирался.

А потом как-то вдруг стало легко и весело. И Кирюша с удовольствием чувствовал легкость тяжелой лопаты и пружину тела – раз-два! раз-два!

И даже не заметил, как все побросали лопаты и уселись перекуривать.

– Кирюша! Иди к нам…

– Ишь, размахался…

– Смотри, яму не вырой!

– Вагон не перегрузи…

А после перекура работать стало снова тяжело.

Но в конце концов вся работа кончилась.

И они снова долго шли по выработкам, выбираясь на поверхность.

И Кирюша так обрадовался небу, словно и не надеялся увидеть его больше.

– Подумать только – небо над головой! – сказал он Коле. – Словно из преисподней.

– Гора, она и есть гора, – сказал Коля. – Только привычка тоже много значит. Преисподняя – это точно. А вроде без нее как-то скучно…

«Надо же, – думал Кирюша, раздеваясь в гардеробе. – Все кажется, будто мы не такие, как они. А мы встаем спозаранку. Идем на работу. Вкалываем. Таскаем обеды. Напиваемся в субботу. Ай да мы! Да ведь мы работяги!!»

Физкультура

(Продолжение)

Кирилл бежал по тропке в гору. Он бежал мимо последних домов. А потом домов не стало. Они как бы бежали с ним в гору, но все отставали. Их становилось все меньше, и лишь одиночки еще взбегали вместе с Кириллом вверх. Но потом и они отстали. Старуха с вязанкой попалась ему навстречу и поспешно отошла за обочину, словно от грузовика.

Кирилл побежал к стадиону. По полю бегали футболисты. Кирилл подумал, как они сейчас на него посмотрят, а кто-то приостановится и еще что-то скажет, и он перешел на шаг. Прошел, словно прогуливаясь, мимо поля. За стадионом начинался лесопарк – место гуляний, – и Кирилл снова перешел на бег. Здесь росли полноценные, не полярные ели. Их пощадили: строить ничего не стали, сделали парком.

Народу не было. Ноги, сначала бывшие ватными, теперь стали резвыми и могли бежать так, что не хватало дыхания. Кирилл знал: чтобы бежать дольше, надо не стесняться своего дыхания. Он выдыхал громко, со стоном. Пот, здоровый, крепкий, бежал по лбу, путался в бровях, и время от времени его приходилось смахивать тыльной стороной ладони.

Бежать было приятно. Ритм. Все делается само: ноги выбрасываются по очереди вперед – сами, дыхание вырывается – само, и стон, и пот.

Глаза смотрят под ноги, выбирают путь, а путь убегает под ноги – серый, ровный, – как будто едешь. Так можно бежать очень долго.

Но послышались голоса. Женские.

Кириллу стало досадно.

Но бежал.

Из-за поворота показались две девушки. Они замолкли – стали смотреть на Кирилла. Он незаметно смахнул пот со лба и побежал особенно упругими, длинными прыжками, а дыхание сделал таким легким и ровным, словно бежать ему ничего не стоило. Не обращая на девушек внимания, он пробежал мимо, еле сдерживаясь, чтоб не выпустить с шумом воздух из легких.

Девушки остались сзади, и они заговорили, смеясь и пересмеиваясь.

Над ним, над Кириллом…

Кирилл не обернулся. Когда он представил, что девушки уже скрылись, он сбавил темп и легкость бега и с трудом унимал сердце, ловил воздух.

«Сбили, мерзавки!» – злился он.

Когда он снова вошел в норму, за поворотом показались мальчишки. Замерли – сделали стойку.

«Что они сейчас из меня сделают?!» – со страхом и смехом подумал Кирилл.

Поравнялись.

Мальчишки испытующе на него посмотрели. Кирилл заискивающе полуулыбнулся им.

Мальчишки развернулись и побежали рядом.

– Дяденька, вы куда бежите? В Москву, да?

– Дяденька, а дяденька, ваша мама была лошадь?

– Дяденька…

Кирилл жалобно и заискивающе улыбался им.

Мальчишки не отставали. Мальчишки сочувствовали:

– Бедный, бегает… Вес сгоняете?

– Такой толстый и бегает…

– Как ему тяжело…

– Так трудно.

– Жирный… Жирный!

Кирилл не выдержал и бросился за ними. Мальчишки рассыпались, как дурной сон.

Побежал дальше – собрались. Назойливей, смелее.

Мальчишки не отставали. Мальчишки командовали:

– Дыши носом!

– Тяни носок!

– А ну, поднажми!

– Тяжеловоз!

– Бомбовоз!

– Говнодав!..

Кирилл больше не реагировал, и они отстали.

Лесопарк перешел в лес, а лес кончился. Вскоре начался спуск. Ноги снова побежали сами. Склон порос травой и становился круче. Из долины дохнул холодный ветерок и обдал разгоряченное тело, приятно заполз в раскрытый ворот рубашки, под мышки и по спине. В широко раскрытый рот набился тугой, плотный комок ветра, и Кириллу с трудом удалось проглотить его.

Склон становился круче. Ноги бежали сами.

И их уже трудно было сдерживать. А потом уже ноги не могли быстрее: того и гляди, не поспеют за стремительно рвущимся вперед туловищем – и кубарем.

Но спуск кончился.

Вот и речка, и тропка плавно уходит вдоль нее, по ущелью, в горы. Из ущелья тянет ветром. Кирилл бежал, сбавив скорость, переводя дух. Справа впереди был заброшенный лагерь. Серые доски высокого длинного забора где провалились, где покосились. Забор убегал волнистой линией. С него свисали рыжие пряди колючей проволоки. И на высоком столбе будка сквозила, как пустая глазница.

И все это осталось позади.

А впереди показались стреноженные лошади, серые и в яблоках. Щипали траву. Одна из лошадей посмотрела на Кирилла грустным нервным глазом и тихонько заржала. Она беспомощно вздернула передние ноги и мелко шагнула.

У Кирилла остро и тревожно защемило сердце, как бывало, когда он слышал крик петуха. Ему стало словно неловко перед лошадью, что он бежит.

И он перешел на шаг.

Да и устал он тоже.

Он отошел от речки и, цепляясь за кривые кустики, вскарабкался в лоб на гребень. На гребне ветер зло и крепко наддал ему в грудь.

Здесь ветру было просторно. Впереди, прямо по гребню, была вершина и казалась совсем близкой и невысокой, а внизу рассыпался крохотными кубиками город, и блюдце озера, и спички труб. А еще дальше, за озером, – снова горы.

Горы.

Кирилл полез по гребню. Разработавшееся тело действовало отлично. Пот обсох, дыхание выровнялось. Каждая мышца чувствовалась отдельно, чистая, звонкая, покорная, и все они вместе – как часы.

Он шел быстро, умело выбирая, куда поставить ногу, руку, снова ногу. Сейчас бы он всем доказал, что действительно не хвастал, когда рассказывал, как здорово ходит по горам. «Все бы до одного отстали», – думал он.

Рука, нога, рука, снова нога.

Он шел быстро и долго, а когда посмотрел вперед – оставалось ровно столько же.

И так было несколько раз, что оставалось ровно столько же. Потом начались «вершины»: то, что он видел вершиной, оказывалось просто изгибом гребня, а впереди – снова вершина.

Но в конце концов не осталось ничего.

Он стоял выше всего.

Он мог смотреть в любую сторону, и ровным счетом ничто не заслоняло ему взгляда.

А город совсем слился. А озеро – капля. А за теми горами – еще озеро и еще горы. И все это – без конца. И направо – без конца. И налево – без конца. И впереди – без конца. И назад – без конца.

А ветер свистит в ушах, бьет, хлещет в грудь, обнимает ноги, холодит лицо.

Кирилл стоял как бы немного внизу и смотрел на себя вверх: вот он стоит, красивый, на вершине, и ветер развевает его волосы, облегает его стройную, сильную фигуру, ударяет в широкую грудь, в открытое, мужественное, обветренное лицо…

А потом ему вдруг стало холодно, и ветер был совсем некстати, и от снежников веяло ледяным. А ноги отдохнули и стали деревянными.

И Кирилл заспешил вниз. Он спускался и спускался, и всему этому не было конца.

Под ногами подворачивались камни, выскальзывали, цеплялись за ногу. Кириллу уже не удавалось так уверенно находить место ноге, как при подъеме. Он пытался собрать себя. Но каждый раз после некоторого улучшения снова подворачивалась нога и потом уже дрожала, становилась неверной и снова подворачивалась. Это отнимало много сил, которых уже было мало.

«Всякое неравновесие отнимает кучу энергии… Главное – сохранять равновесие», – пытался внушить себе Кирилл. Но потом уже не пытался, и ноги спотыкались, подворачивались, а то их так разносило вниз по склону, что Кирилл боялся, что полетит, покатится вниз по острокаменной осыпи…

И черт угораздил его забраться так далеко, и ноги подкашиваются, и холодно, и жрать чертовски охота, и, наверно, уже двенадцать, и его не впустят в общежитие…

А потом он оказался дома, и его все-таки впустили в общежитие, а в душе даже горячая вода. Кирилл вспомнил весь путь, и спуск сократился, его даже и вовсе не было – было только ощущение силы и новорожденности и того, что все впереди и, ух, как он много может.

И Кирилл рассказал Сашке-волейболисту, который тайком, когда не видел Мишка, нарушил бойкот и разговаривал с Кириллом, и Кирилл рассказал ему о том, как он поднялся вон на ту вершину и прошел траверсом еще четыре, и все это за три часа! И Кирилл подвел Сашку к окну, за которым была белая ночь, и обвел рукой полхребта…

Было поздно, и съесть было нечего. И Кирилл обрадовался, что может соблюсти себя и диету. И, улегшись, почувствовал свое тело похудевшим, а лицо осунувшимся – все тонким, стройным, своим. Он захватил пальцами складку на животе, и она показалась ему значительно тоньше.

«Так я быстро спущу вес…» – успел подумать он. И обошелся без полагавшегося еще по программе английского, без задних ног.

Он уснул с чувством, как на вершине, когда все впереди.

Физкультура

(Окончание)

«Вот встану… Разминка, – думал Кирилл, потягиваясь в постели. – Разминка, значит… Потом… Потом напишу домой. Тратиться на завтрак не буду. Позанимаюсь английским. Потом на работу, там и пообедаю…»

Потянулся. Повернулся. Утих.

«Вот сейчас разминку сделаю…»

Осилил. Встал. Начал первое упражнение.

Вошел Мишка.

«Вот гад, все испортил», – не то расстроился, не то обрадовался Кирилл. И сделал вид, что руки расставил, только чтоб потянуться.

Мыться не хотелось. «Надо сначала размяться, – считал Кирилл. – Ладно, подожду, пока он уйдет. Тем временем письмо соображу…»

Мишка все не уходил.

Дорогая мама! – вывел Кирилл.

Подумал.

Поставил в углу число.

Подумал.

Вывел в другом углу «г……..ск».

Подумал.

Отложил письмо. Взял конверт.

Надписал адрес.

И обратный тоже.

Подумал.

Хрустнул суставами: «Потом».

Взял английскую книжку. Выписал пару слов.

«Какой-то я сегодня вялый, – подумал. – Все валится из рук».

«Война и мир» тоже вывалилась.

«Крокодил» не вывалился, но кончился.

«Нет, надо сделать разминку! Расклеился! Безвольная тряпка. Размазня», – заводил он себя.

Помогло. Кирилл спустился вниз.

Там в подвале жили те, с кем он не ссорился.

– А-а, Кирюша! – закричал Сеня-младший. – Что же ты к нам редко так заходишь?

– Там у нас пол моют, – почему-то сказал Кирюша.

– Так ты посиди. А мы пойдем. Нам тут с корешом сходить надо, – подхихикнул он, толкнув приятеля локтем в бок. – А то пошли с нами. А то лучше посиди тут. Вот ключ. Спрячешь под коврик.

Ушли. Кирилл присел на кровать.

В окошке подвала проходили люди – туловища и ноги. Головы им отрезало верхним краем окна.

«Нельзя так раскисать, – говорил себе Кирилл. – Ведь уже начал вчера. Самое трудное – начать. Полдела, можно сказать. Нелепо бросать на полдороге. Надо сделать разминку… Если я их не вижу, то и они меня не видят», – подумал Кирилл, глядя в окошко.

Распахнул его. Разделся и приступил.

Раз-два! – выкидывал он в стороны руки. Хрясть-хрясть! – похрустывали суставы.

Теплота разливалась по телу. Уходили сон и вялость.

«Всех и делов! – бодро подумал Кирилл. – Главное – начать».

Приседание – раз-два! раз-два! Присядешь – к людям прирастают головы. В окошке проходили люди в рост.

Пошатываясь, почти влетели в окно двое пьяных с утра пораньше. Один из них поймал руками наличник, тем и удержался. Голова его проскочила в комнату. Он бессмысленно уставился на голого Кирилла, вращающего руками, повращал глазами, следя.

– Ишь ты! – сказал он. – Какой, спортом занимается!

– А мы – спиртом, – сказал другой.

Заржали.

– Эх ты, Ваня! – сказал первый. – Вот как надо жить по режиму. – Вытащил голову из окна, и они ушли шатаясь.

Кирилл был тверд. Он продолжал упражнения.

Раз! раз! – выбрасывал он как можно выше ноги.

Остановилась старуха с кошелкой. Нагнулась, заглянула, подперла щеку, уставилась.

– Срамота-то какая… Срамота, – кивала она головой, стоя все в той же неудобной позе.

Кирилл разозлился:

– А кто тебе смотреть велит?

– Тьфу, срамота! – Она поплелась дальше.

«И все-таки. А я все-таки». Лег на спину, поднимал туловище.

Раз-два! Раз-два!

– Смотри, смотри! – кричала девчушка лет десяти, чуть не падая в комнату. – Дяденька голый-голый… Смотри, смотри! – махала она рукой.

Подбежали.

– Дяденька голый! Голый, голый! – кричали девчушки в окошке.

Кирилл бросился к окну.

– А ну, брысь!

Рассыпались как горох. Исчезли.

Кирилл захлопнул окно.

Раз-два!

Откуда столько? Все окошко забито любопытными рожицами. Приклеилась к стеклу масса расплющенных носов, масса розовеньких языков.

– Голый, голый! – визжали девчушки. – Голо-голо-лого-ло! – сливались голоса.

– Где голый? Кто голый? – услышал Кирилл уверенный бас.

– Тьфу, пропасть! – сказал он в сердцах, схватил одежду и помчался в коридор одеваться.

«Вздумал тоже! Самоусовершенствованием решил заняться, – презрительно говорил себе Кирилл, путаясь в рукавах. – Я не ем больше мяса… Философию Льва Толстого собрался осваивать, языки изучать – подумать только! – издевался он. – Старомодность какую развел… Институтка! Красивее захотел стать… обольститель! Чтобы все оборачивались: “Ах, что за юноша…”

Да что такое самоусовершенствование? Суть физкультура. Занятие для кретинов. Разве в наше время – думать об этом! Жить надо. Надо жить. Просто – жить. И не строить себе глупых программ. “Пунктики” на бумажке записал. Еще дневнику не хватает завестись. Жить надо – есть, пить, вкалывать, любить. И никаких сложностей. Просто. Делать надо… Де-лать.

С-само-ус-с-совершенс-с-ство-ва-ва-ва-ние… – ругался Кирилл. – Самоусовершенствование и всяческая физкультура…»

И Кирилл пошел в столовую и наелся так, что гудело брюхо. Задержался у пивного ларька и выпил две большие кружки.

«Вот это да! Это славно», – грелся он на солнышке.

А когда направлялся к автобусной остановке, нос к носу столкнулся с Люсей.

– Что же вы нас забыли? – ласково сказала она.

– Да нет, что вы! – обрадовался Кирилл. – Я как раз собирался…

– Ведь у вас завтра день рождения. Вы ведь говорили? Или это не так? – заулыбалась Люся.

«Славная девка! Что это я напридумал себе…»

– Так, так, – подхватил он. – Как же, как же! Конечно, завтра.

– Так, значит, наш договор в силе? Мы вас ждем завтра…

– Обязательно, обязательно, – расшаркивался Кирюха. – А то даже обидно – день рождения… и без хорошей компании…

– А вы куда? Может, меня проводите…

– Да ведь мне на работу, – разочарованно протянул Кирилл.

– Так вы меня не проводите? – Люся кокетливо повела плечиком.

– Ой, Люся, не расстраивайте меня! Ей-ей, мне на работу. Я сам очень хочу…

– Смотрите, смотрите, как вам лучше… – увела взгляд Люся. – Ну, так мы вас ждем.

– Что значит – мы?

– Я и Валя.

– А Валя зачем?

– Она славная девушка. Очень хорошая. Она тоже очень хотела вас видеть.

– Зачем?

– Запишите адрес, это у нее.

«Здорово. Так и надо жить – брать обеими руками!» – приятно думал Кирилл, трясясь в автобусе.

По телу бегала кровь. В окно стучало солнце. За окном было весело.

В автобусе ехали все больше бодрые, жизнерадостные люди.

«А подругу… подругу как-нибудь сплавим».

Дождь

Проснулся поздно, а думал – рано. Спалось сладко.

Открыл глаза, и еще сладко дремала каждая мышца. Не то что не хочется шевелиться, а просто, кажется, невозможно.

Покойно.

И ровный шум. Будто кто-то плескает и плескает в окно ведро за ведром.

Вниз, вниз. Струйки, струи. Сплошь.

Как-то удивительно заторможенно и цепенело на душе. Так уже было. Был дождь. И так же словно никуда не нужно было идти или двигаться.

И, наверно, ничего не надо.

Дом обложен тихим компрессом.

Времени нет.

Как ни глянешь: серо и струи, струи – ничего не видать.

Ничего и не надо.

Вот такой дождь будет лить сто лет… Сто лет лежать и не двигаться.

Но так показалось, и чего-то стало надо, даже гораздо раньше, чем кончился дождь, а дождь перестал раньше ста лет.

Спустился вниз и остановился в подъезде. Плотным козырьком выгибалась на карнизе вода и спускалась, как занавес – целлофановая обертка.

А в подъезде не он один – люди. Тоже чего-то ждут.

А дождь не кончается.

А они ждут.

Цепенело смотрят, как выгибается на карнизе вода и тыщу раз падает занавес.

Смотрят. Доцент, их руководитель. Вахтер. Пара студенток. Мишка, оказывается, тоже тут.

И он, Кирилл.

– Льет, – сказал кто-то.

– Льет, – сказал вахтер. – Такой дождь помню только раз, в пятьдесят третьем.

– Да, льет…

– Какая сила природы! Какая мощь! – сказал доцент, делая благородное лицо и адресуясь к студенткам.

– Льет… Да, льет… О, льет… – запищали студентки.

– Вода, – сказал Кирилл.

И выпрыгнул, как нырнул.

– Ишь, молодежь…

А Кирилл прыгал через лужи. Но ботинки вмиг промокли. И было бесполезно что-либо предпринимать: луж не было – спускалась под гору, текла, журчала ровным плоским потоком вода. А сверху не капли – толстенькие трубки протянулись к асфальту. И вокруг молоко-туман – не видно. А что поближе, видно, как через неровное бутылочное стекло.

Да и особенно не посмотришь: барабанит дождь по башке, а с волос, а со лба – в глаза.

Дождь, в общем, теплый. Или тело горячее.

Все насквозь. Шевелятся живые освеженные мышцы, облепленные второй тряпичной кожей.

И хорошо, как лет десять назад, когда можно было выскочить голому в такой дождь, и прыгать, и вопить, месить ногами грязь и швыряться ею. А из-за дождя ничего не слышно, что кричат с крыльца взрослые. И не добраться до них, мелких мокрых лягушат, этим взрослым: взрослые трусят.

Хорошо. А смотреть по сторонам трудно – заливает глаза. А смотреть по сторонам вовсе необязательно. Под ноги. Ноги в воду: «Хлюп-хлюп!» Вода в ботинках: «Чавк-чавк!»

Смотришь под ноги: толстенькие трубки тянутся сверху, отпрыгивают от асфальта… И уже не поймешь, откуда дождь. Снизу? Сверху?

Дождь сгоняет людей под тент закусочной. Тент намок и протекает. Люди жмутся. От нечего делать берут пирожки и кофе. Получается очередь. Пирожки недожарены. Получается скандал.

Мужик, толстый, налитой угаром. На ногах держится. С ним приятель и две женщины. Это их женщины. Еще не хватало брать им кофе!

– Мы не хотим, – говорит он приятелю и женщинам. – А вы, если хотите, берите сами.

Женщины взяли. Тогда и мужик с приятелем взял.

– Нет, ты снеси их на кухню, – рычал мужик на продавщицу, – ты кого сырым тестом кормишь?

– Да я что… я получила такие… обращайтесь туда сами…

– Не-е-ет, ты продаешь – с тебя и спрос. Мы, может, детей кормим… Чем мы детей кормим? Надкусил – и брось. Добро бы три копейки стоил, а то – тринадцать! А гривенник еще заработать надо… Советский Союз – большой…

А мимо с задорными лицами проходили мокрые до нитки. Им уже все равно. У них победный вид: «Вот как я промок! Мне нечего терять…» Им радостно. Может, им помнится детство, как Кириллу. А может, потому, что все равно. Они молоды, как Кирилл.

Людям радостно, когда все равно.

Люди пьют и напиваются…

– Пошли, – сказал мужик женщинам, отрывая их взглядом от кофе и со стульев.

Это их женщины.

Сегодня воскресенье. Это их день.

Они честно свое отработали.

«Мы – рабочие люди!»

СВОЛОЧЬ!

Кирилл выпрыгнул из-под тента. Затопал. Куда интересней смотреть на брызги…

– Вот как я промок! – радостно улыбаясь, сказал он, вваливаясь в комнату.

Люся сидела гордо и недовольно – едва кивнула. Рядом с ней развалился специалист.

– Привет, Кирюха! – вскинул он руку.

Подруга смотрела умными, добрыми глазами.

А Кирилл стоял посреди комнаты. С расставленных ног, с опущенных рук стекала в лужу вода. Волосы налипли на глаза.

И вдруг одежда такой противной, липкой и холодной, массой ощутилась на всем теле.

«Представляю, что за фигура…» – пронеслось у него в голове.

Кирилл вытащил из кармана бутылку вина.

– Ого-го-го! Выпьем! – жизнерадостно вскричал специалист.

– Сам сбегай, – сказал Кирилл.

– Я пить не буду, – сказала Люся.

– Почему-у-у? – протянул Кирилл.

– Не хочу.

– Ну что ты, Люсенька… – сказал специалист. – Перестань дуться, бя-я-ка. – Специалист препротивно надул губки. – Я ведь просто так сказал…

«Когда они успели?..» – недоумевал Кирилл. К телу все противнее прилипала одежда и ощущалась при каждом движении.

– Ну, Люсенька… Ну… – гладил ее по руке специалист.

Кирилл переводил взгляд с Люси на специалиста и обратно.

Подруга переводила с Кирилла на Люсю.

Люся смотрела бесконечным взглядом мимо специалиста. Ее еще нужно было упрашивать, но она заметно оттаивала.

Специалист подмигивал Кириллу и тянул:

– Лю-ю-сенька… Лю-ю-ю…

«Вот паскудство», – думал Кирилл.

– Лю-ю-сенька – бя-я-яка, – сказал Кирилл противным голосом и подруге: – Пусть они друг друга уговаривают… А мы пока выпьем?

Валя достала рюмки. Кирилл налил две.

И, пожалуй, ему наплевать. Конечно же, ему наплевать. Ему наплевать в высшей степени на Люсю и специалиста. И, пожалуй, они самая подходящая пара.

«Мне все равно», – думал он.

Но непреодолимое желание сделать какую-нибудь гордую гадость было в нем. Он перебирал романтические варианты мщения, но все они разбивались о его же собственное презрение к специалисту, а ничего остроумнее не придумывалось.

«Значит, мне все-таки не все равно, – думал он. – Ну и пусть».

И сказал громко:

– Я дьявольски промок. Даже под младенцами меняют пеленки. Я разденусь, с вашего разрешения…

И, не дожидаясь реакции, начал сдирать с себя одежду.

И вот он стоит в одних трусах, и в руках у него куча жеваных тряпок. А Люся изо всех сил сохраняет каменное лицо, а у специалиста недоуменно-тупое выражение. А у подруги пробежала легкая тень, она встала, мягко забрала из его рук одежду и принесла халат.

«Неужели она умница?..» – подумал Кирилл.

Он уселся, поджав босые ноги.

– Выпьем, – сказал он Вале.

Валя смотрела ему в глаза мягко и ласково.

– Зачем вы так? – сказала она тихо.

– Ну… ну, бывает, – покраснел он. – Вы ведь умница. Поймите… Ну, за мой день рождения.

– Я пойду, – встала Люся.

– Что ты, что ты! – сказал специалист. – Такой дождь! Посидим еще… – Он обнял ее за плечи. Усадил.

Кирилл рассматривал все это.

– Может, выпьете? – сказал он. Специалист открыл рот. – Не выпьете – не надо, – сказал Кирилл.

И налил по второй. Себе и Вале. Уж больно злила его Люся, да еще со специалистом… И он сказал:

– А между прочим, когда я сидел в сумасшедшем доме…

Каменное молчание. Даже Валя убрала взгляд, и Кирилл еле заметил, что она улыбнулась.

Кирилл потянулся за бутылкой.

– Вы не обижайтесь, Кирилл, я больше не буду… Просто мне не надо больше.

– Вы славная, – сказал Кирилл и налил себе.

И еще налил. Немножко загудело.

– Я себя нелепо веду? – спросил он Валю.

– Ничего, не так уж страшно, – улыбнулась она.

– Ну, сикамбры, – обратился он к специалисту и Люсе (специалист вздрогнул и сдернул руку с Люсиного колена). – Что молчите? Может, все-таки выпьете? – Кирилл разлил. – Чтоб мы поумнели! Да вы не морщитесь, Люся, я ведь себя тоже причисляю… А? Что вы сказали?

– Умнейте сами, – сказала Люся.

– Ну, у меня-то к тому все данные, – сказал Кирилл. – А вы ведь даже не хотите…

– Я пошла, – сказала Люся.

Специалист встал.

– Я тоже пойду, Кирилл, – сказала Валя.

– Неужели мне нельзя подсохнуть? – сказал он. Вино уже сильно стукнуло ему в голову, и он смотрел на Валю маслянистыми глазами. Валя не отводила взгляда.

– Я бы вас оставила, – сказала она, – но скоро придет со смены сестра, и будет неудобно. Это ведь вообще-то комната сестры.

– Ну, что вы, – говорил Кирилл. Ему было тепло. В окно плескал дождь. И Валя – славная девушка. – Неужели прямо сейчас и придет?..

– Придет через час. Но ведь уже поздно…

– Мы пошли, – сказала Люся.

– Правда, Кирилл, – сказала Валя, – нам тоже надо идти…

Странно прозвучало это «нам».

– Ну, так хотя бы часок посидим еще. Потом я уйду. – Ему во что бы то ни стало надо было остаться с Валей. Чтоб видела Люся. А может… Но в этом Кирилл не был так уверен. – Я, честное слово, уйду через час. Я ведь только оттого, что мне неуютно. Вы понимаете, не в комнате неуютно, а там… Только оттого говорю разные глупости. А так я могу много интересного вам рассказать…

– Мы пошли, – настаивала Люся.

– Ну, пожалуйста, Валя, – говорил Кирилл.

– Мы ушли, – хлопнула Люся дверью.

Валя села.

– Рассердилась? – спросил Кирилл.

– Конечно. А вы бы на ее месте?

– А она на моем?

Валя улыбнулась.

– Так ей и надо, – сказал он. – Выпейте со мной, Валя, прекрасный вы человек. – И посмотрел на нее долгим «мужским» взглядом.

Валя улыбалась ему, как ребенку, которому прощают шалости.

– Мне больше не надо, Кирюша… – сказала она. – Я уже пьяна.

– А я похвастался, – сказал Кирюша, – и интересного ничего не могу придумать.

– А мне и так интересно, – сказала Валя.

– Почему это мне вам ни врать, ни хамить неохота…

Валя смотрела на Кирилла ясными глазами, и губы были на месте, а лицо улыбалось. И она казалась Кириллу очень приятной, мягкой и умной, и странно, что казалась иной когда-то.

– Вы хорошая – вот почему…

Он смотрел на Валю, и действительно ничего интересного не отыскивалось в голове. И ему показалось, что ее глаза позвали.

«Сейчас встану и поцелую», – думал он.

Оставалось еще полчаса.

А ее глаза вдруг перестали звать. Она встала будто зачем-то и села уже не рядом, а против Кирилла.

«Догадалась она, что ли? – подумал Кирилл. – Может, я все еще веду себя по-хамски по инерции… Она ведь хорошая».

Но лицо ее оставалось мягким и славным.

И Кирилл допил бутылку.

И Валя немного качалась на той стороне. И лицо ее то приближалось, то удалялось от него.

– Валя, вы – умница, – сказал он.

А на той стороне стола была уже не Валя, а вообще женщина. Она сидела на той стороне стола, улыбалась ласково и не отталкивала. А в его теле плюхалась волнами кровь. И под халатом он был голым и чувствовал свое тело.

И женщина на той стороне стола.

«Сейчас встану, подойду и поцелую…»

Он встал. Подошел.

«Чего ты боишься, дурак… Сейчас обниму за плечи…»

Он начал движение рукой. Рука, как деревянная, не слушалась. Замерла в воздухе. И что-то надо было уже делать с рукой, раз она на полдороге.

И Кирилл донес руку до ее головы. Прикоснулся.

А рука не слушалась.

Он дернул Валю за прядь и глупо рассмеялся.

Рука опустилась.

Валя встала.

– Ну, теперь уж окончательно пора, – сказала она. – Сейчас придет сестра.

«Дурак я, дурак…» – думал Кирилл.

– Какой я дурак, – сказал он, – ведь я действительно мог поставить вас в неловкое положение: я совсем забыл, что я в халате. И еще удивлялся, что вы так боитесь, что меня застанет ваша сестра!

Валя подала ему одежду.

Когда он оделся, то увидел, что Валя уже в пальто и накидывает косынку.

– А вы куда же? Такой дождь.

– Я вас провожу немного, – сказала Валя.

У самой двери они задержались на секунду. Валя потянулась и выключила свет и взялась за ручку двери.

Кирилл подпирал дверь плечом.

– Ну, пошли, – мягко сказала Валя.

Он видел только темный силуэт. По потолку ползали блики. Валя совсем рядом, вплотную, она хочет открыть дверь. А кровь бросается ему в голову.

И он не успел ничего подумать или решить и, не решаясь, не успев, уже обнимал ее плечи, притянул голову и поцеловал.

Им не хватило дыхания.

– Кирюша… – выдохнула она. – Кирюша…

И снова.

– Нам все-таки надо идти…

– Останемся, останемся, – шептал Кирилл.

– Надо идти… неужели ты думаешь, что я бы не осталась, если б могла?

Вышли. Так же хлестал дождь. Стукнул в разгоряченное Кирюхино лицо.

– Какая мерзость… Какая-то неправда и ложь, что нам некуда пойти!

– Ничего, Кирюша… Мне хорошо.

– Куда же ты-то в такой дождь? Шла бы домой.

Сказала Валя:

– Не могу же я тебя сейчас так отпустить. Я тебя не оставлю, – сказала она.

Котомурия

– Куда мы пойдем? – сказала она.

– Некуда.

– А в общежитие? Я тебя провожу…

– Не пустят, – сказал Кирилл. – Поздно.

Хотя, конечно, пустили бы. Но не хотелось, чтобы так и расстались. Почему-то во что бы то ни стало нельзя было отпустить Валю. Но идти было некуда.

– Что же делать? – сказала она.

Дождь. Дождь. Струи за шиворот.

Какая она маленькая, сжавшаяся! И Кирилл почувствовал свое тело – сильным, упругим, себя – рослым, стройным. Обнял Валю за плечи. Получилось это, впрочем, как-то деревянно.

Шли.

– Попробуем зайти к Генке, – сказал он. – Это в другом общежитии, там комендант либеральный. Может, пустят.

– А что там?

– Посидим хоть…

Но сам знал, что комендант там нисколько не либеральней. Знал еще: чтобы пройти к специалисту, надо миновать еще одну комнату, а ее запирают на ночь, что уже все спят, что будить посторонних людей он не решится, а специалиста он и видеть-то не может. Все это он знал, но, не зная зачем, оттягивал время, когда надо будет сказать: «Ты иди… Что тебе мучиться, мокнуть? Иди спать».

И они подошли, обнявшись и молча, к Генкиному общежитию. И все спали. И дверь в проходную комнату была заперта. Кирилл выругался для проформы: все это он ожидал, и это его устраивало. И даже прошли они заглянуть в окна, но в окнах не было света, и в Генкином окне тоже. И Кирилл даже обрадовался этому.

А идти некуда.

Дождь. Дождь.

– Промокла, бедная…

– Да нет, ничего. Где же ты спать будешь?

– Придется на лестнице, – беспечно и бодро сказал Кирилл, словно это было для него тыщу раз привычное дело.

– Как же – на лестнице?..

– Обыкновенно.

– Какая досада, что действительно есть сестра, – улыбнулась Валя.

А Кирилл обрадовался идее, что есть лестница, где нет дождя и нет людей, и можно побыть с Валей наедине.

– Осталось-то пустяки, – сказал Кирилл. – Часа четыре – и на работу. Мне в утро.

Они выбирали дом. Но не слишком долго. Потому что дождь. И в конце концов вошли в первый попавшийся.

– Я пойду, – сказала Валя.

Они долго целовались у батареи.

– Я пойду, – сказала Валя.

– Пойдем, выберем мне подходящую площадку, – сказал Кирилл.

Они поднимались, и останавливались, и поднимались до предпоследней площадки. Выше, в тупике, была последняя квартира, а на этой площадке большое, с полу, окно.

– Вот тут, – сказал Кирилл.

– Я пойду…

Они сидели на ступеньках и целовались. Долго. Кирилл понимал, что так больше нельзя. Вернее, ничего такого он не понимал. Легким звоном звенело в ушах. Рядом, так рядом, что не видно, темнело Валино лицо. И его словно бы качало.

– Кирюша… Так уже невозможно… Я пойду… – обессиленно, дыханием говорила Валя.

Квадраты света ложились на пол. Когда ветер качал на улице фонарь, квадраты разбегались и возвращались на место, и блики скользили по стенам, лицам, ступеням и потолку. Проезжал грузовик, наполнялось гудением стекло, и квадраты путешествовали со стены на стену и успокаивались снова.

– Кирюша…

Потом они сидели молча, прижавшись плечами, не обнимаясь и не целуясь. И это прикосновение говорило им еще больше. И не говорило – чувствовалось. Сидели молча, и отдалившись и неизмеримо приблизившись. Огонек сигареты поднимался и опускался. Проходило время, прогуливались блики, и огонек снова поднимался и вспыхивал – затяжка.

«Мудрый друг – сигарета», – сентиментально, чужими словами думал Кирилл и чувствовал себя цепенелым и тяжелым, не способным к движениям и словам.

– Ты что? – с тревогой спросила Валя.

– Хорошо.

– Дай и мне…

Огонек то поднимался, то опускался. И выхватывал из темноты то Кирюхино лицо, то Валино.

По лестнице поднималась кошка. Вспыхивала зелеными глазами. Увидела Кирилла с Валей – остановилась. Посмотрела и пошла обратно.

– Катавасия… – сказал Кирилл.

– Ты о чем?

– Как пишется «катавасия»?

– Не знаю.

– Странно, – сказал Кирилл, – неужели от кота Васьки? Кото-васия, – сказал он, забываясь, – ко-то-мурия…

– Ты меня презираешь? – спросила вдруг Валя.

Кирилл даже вздрогнул. И такие тепло и жалость пронизали его, что почувствовал: засвербило в носу, запершило в горле.

– Что ты!.. Глупая… За что?

– Ведь это я сама тебе навязалась…

– Глупая… глупая… – повторял он.

И снова курили.

– И с чего это ты меня выбрала? – последовал удовлетворенный и глупый, опять чужой вопрос.

А Валя сказала просто:

– Ты мне всегда нравился, еще когда я впервые увидела тебя на танцах.

– Правда? Как я мог тогда понравиться? – Кириллу очень хотелось, чтобы ему сказали приятное. – Я же вел себя поразительно глупо…

А Валя сказала просто:

– Почему – глупо? Мне только было обидно, что ты меня ни разу не пригласил.

Бродил папиросный огонек. Темнота. И Кирилл вспомнил шахту и перекуры.

«Как это все странно… – думал он. – Совсем по-другому. И хорошо…»

– Кирюша… – как-то подавившись, сказала Валя. – Кирюша… Тебе ведь нравится Люся?

– Нет.

– Неправда. И сегодня ты все на нее смотрел. Я видела – как…

– Она – дура, – сказал Кирилл.

Кирилл ждал служебный автобус. Дождь перестал. Ровное серое небо, серый утренний свет. Голова немного кружилась и легко, без боли, звенела. Во всем теле были какие-то взвешенность и нетвердость. Он чувствовал себя осунувшимся.

У остановки скапливался народ.

Подошел Коля с завтраком под мышкой.

– Какой-то у тебя вид… Опять вчера хватил?

И Кирюша почему-то сказал:

– Еще как! Сейчас еще шатает. Не спал совсем. Как работать буду – не представляю…

И усугубленно качнулся в сторону для большего правдоподобия.

А голова, словно ей разрешили, закружилась сильнее.

И Кирилл почувствовал себя действительно пьяным и усталым.

Идиоты! Я счастлив!

В субботу ребята уезжали домой.

Так бывало в детстве, после катка. Туда едешь порознь, тихо и скромно. А обратно – вместе, обалдевшие от воздуха и движения: говоришь громко, почти кричишь, и всё глупости, вытягиваешь ноги поперек прохода, не платишь кондуктору, и это целое развлечение…

Была суббота. Практика кончилась, вечером поезд. Ребята встали возбужденные. Бегали, суетились, доделывали какие-то последние дела. Серьезно, по-мужски договаривались выпить. Денег хватало: полный расчет. Кирилл тоже встал с ними и тоже возбужденный. Сначала мелькнуло, что уезжают-то они – не он. Он тут же прогнал эту мысль, чтоб не углубляться. Он тоже бегал и суетился. Тоже делал какие-то, вроде бы последние, дела, то есть дела, которые давно собирался сделать и никак не мог собраться. Тут все ощущалось последним днем, и Кирилл то же чувствовал, так и бегал. Но дела все были пустяковые: написать письмо, отдать деньги, купить чернила, – и они кончились. Кириллу стало пусто. А ребята, не понимая его состояния, поглощенные собой, забегали к нему в комнату, просили: вот я не успел, а ты остаешься, сходи к такому-то, передай, забери, вышли… Это тоже были пустяковые дела, и, хотя эти поручения где-то в глубине и задевали Кирилла, он старался не думать об этом, не углубляться. Конечно, конечно, соглашался он и тут же многое забывал. Это все были пустяки – и то, что с утра бегал он, и то, что бегали они. А вот он с самого утра ощущал необходимость понять что-то очень важное. Оно мелькнуло утром, как только он проснулся, и исчезло. Он постарался ухватить – выскользнуло. И потом все старался вспомнить что. И никак. Да, он твердо решил остаться тут… Да, Валя. И вообще. Но вот еще что-то… Что? Где-то на кончике языка. Вот-вот. И никак. Так он вроде бы думал и был очень сосредоточен, а на самом деле не думал, а старался вспомнить, что же такое очень важное надо было ему сформулировать, и он почти уже сформулировал, а теперь не может вспомнить что.

Тут уже подошел вечер, и дела были сделаны или были уже не сделаны, и все подступили вплотную к выпивке. Эта выпивка переживалась давно, и все от нее, казалось, ждали слишком уж многого. Кирилл тоже ее очень ждал, потому что где-то внутри ему хотелось избавиться от необходимости вспомнить что-то очень важное для себя. И еще кое о чем не хотелось думать. И выпивка была выходом, Кирилл вскочил, оживился и стал носиться со всеми.

Они бегали в магазин и из магазина. Пели, ели, пили. Ходили стенками по улицам, задирали девиц и прохожих. И старались казаться гораздо больше пьяными, чем на самом деле. И уже думали о себе в третьем лице, как о пропойцах, которые смотрят на жизнь трезво и ничего уже от нее не ждут, не обольщаются. Они думали, что вот они пьют уже неделю, что пускай пропьют все, такие уж они люди. Да и возможность тратить деньги, представившаяся многим чуть ли не в первый раз, тоже пьянила: сам заработал, сам и пью. И прохожие смотрели на них с удивлением, не узнавали их, таких тихих и скромных. И те, кто поумнее, ухмылялись, а те, кто поглупее, сокрушенно качали головами и говорили друг другу про не ту молодежь.

На Кирилла не подействовало, и он чувствовал свою инородность, ему казалось, что он отрезанный ломоть, и он никак не мог включиться в общее возбуждение, и все смотрел со стороны, а это, хоть и рисовало ему его самого в выгодном свете противопоставления, все-таки было неестественно и противно. Он ходил с ними и делал лицо, что он хотя и с ними, но не с ними, что вот какой он грустный, переживший и интересный, а они сопляки и дети.

Потом они снова выпили, потому что первый хмель уже выходил и становилось трудно выдерживать напряжение рисовки. На этот раз они уже захмелели самым естественным образом. И Кирилл наконец чувствовал себя не отрезанным ломтем, а со всеми. Тут к нему подходил специалист, вытягивая свои пухлые губы трубочкой, и все стремился поцеловать Кирюху. Кирилл отстранялся, а специалист говорил, почему-то по-прежнему вытягивая губы в трубочку, и поэтому его слова звучали со смешным напором на «у-у-у», которого в большинстве слов и не должно было быть.

– Ты, Кирюха, меня извини, если я того… Ты пойми, что очень тебя люблю и уважаю… Так что это все ничего… Ты пойми одно… Что я тебя люблю… А что Люську я у тебя отбил, так это ерунда. Ну, что нам бабы?.. Да таких мартышек – пруд пруди…

Кирилл хоть и был пьян, но ему было неприятно вспоминать, хотя он давно и решил, что ему наплевать и все равно. К тому же ему был противен специалист. И вообще хотелось дать специалисту в зубы. И это было тем более странно, что он никогда не дрался, не любил и не хотел. Но сейчас ему мучительно хотелось дать специалисту в зубы. И он физически ощущал картину удара, и как дергается у специалиста челюсть, и как тот падает обмяклым мешком. Эта картина необычайно его возбуждала и нравилась. Однако он так и не ударил, а, наоборот, выпил со специалистом на брудершафт. И тут же возненавидел себя за это и тут же постарался прогнать эту ненависть, и небезуспешно.

И вот все идут на вокзал. Чемоданы, рюкзаки и совсем уже бессвязные песни. И Кирилл вдруг понял, что он здесь ни при чем. У него не было чемодана, потому что он его не собрал, потому что ему незачем было его собирать. Он шел со всеми и опять один. И опять видел со стороны, но уже не столько ребят, сколько себя среди них. И ему становилось очень жалко себя. Тут он увидел Витальку и вспомнил, что так и не разговаривал с ним с того самого случая, когда ему устроили бойкот. И подумал, что странно, что он давно уже разговаривает с теми, кто делал ему бойкот, а вот с Виталькой, перед которым действительно был виноват, – нет. А с Виталькой все мало считаются, и он всегда на отшибе, и сейчас плетется где-то отдельно, и нагружен больше всех, и ему тяжело. Кириллу захотелось сказать Витальке что-нибудь очень хорошее и нужное, и ему даже казалось теперь, что только тот и сможет его понять.

– Давай помогу, – сказал Кирилл.

Виталик отдал Кириллу тюк и улыбнулся.

Кирилл улыбнулся тоже. У него все вертелось на языке то самое хорошее, что он хотел сказать, но ему никак не удавалось пересилить себя, какую-то странную неловкость перед хорошими словами.

Так они и шли молча.

Тащить тюк и казаться как все, было уже спокойней. Кирилл уже не чувствовал, что он так отличен от остальных.

Но вот и вокзал. И перрон. Уезжали из дому – уезжают домой. Кирилл отдал тюк Виталику. Кто-то с ужимками вытащил еще одну, припрятанную, бутылку, и раздался торжествующий вопль, хотя всем уже было и много, и не хотелось. Кирилл неприятно протрезвел. Теперь, на перроне, ему стало как-то особенно горько, особенно остро чувствовалось, что один, что где-то между небом и землей и вообще не понять кто.

И тогда что-то неприятное, враждебное шевельнулось в нем против всех ребят. Он не любил их. У них все ясно, все одно, им не надо думать каждый день, а кто же они такие и где их место и как. Главное – как… Кирилл тут же поймал себя: завидно. И тогда разозлился еще больше.

«И не завидно. Ничего не завидно. Ничего они не понимают в жизни. Мне – тяжелее и легче. А они – когда еще поймут!..»

Так он успокаивал себя. И на душе было погано.

– Кирюха! Езжай с нами! Мы всей группой деканат попросим…

И Кирилл думал, что говорят они просто так и сами не знают, что говорят, что все это глупо и бесчувственно то, что они говорят, а говорят они так потому, что вот уезжают, а он остается. Говорят потому, что им нечего сказать. Уже нечего. Он уже не с ними. И им нечего ему сказать.

«Какая гадость… Зачем говорить, раз незачем?» – злился Кирилл, и враждебность разрасталась в нем.

Он взял из рук Мишки стакан и выпил.

Проводник сказал:

– Отходим.

И все, толкаясь, кинулись к дверям.

Кое-как влезли. А он, Кирилл, не толкался с ними, а стоял один, отрезанный ломоть.

Ребята высовывались, кричали:

– Пиши нам! Мы тебе…

Где-то впереди чухал паровоз.

– Значит, остаешься… – Эта бессмысленная фраза повисла в воздухе и, повисев, помаячив, таяла.

Все пожимали Кириллу руки. И при этом делали лица уж такие нелепые. Эдакое проникновение и участие. «Ну и морды! Экие дурни…» Кирилл пожимал им руки и обещал писать. И почему-то вспоминал Колю, свою смену, мастера, и ему было приятно про них думать, потому что он остается с ними и, конечно же, это против студентов – люди. «Они бы прощались не так и говорили бы не так… Во всяком случае, не то бы говорили», – думал он, пожимая руки.

И только Виталик, который подошел к Кириллу последним, сказал:

– Мы все перед тобой очень виноваты…

И, пожалуй, у него было наиболее искреннее, грустное и хорошее лицо. Но Кирилл вдруг обозлился:

– Я, я – один! И сам справлюсь! – выпалил он.

Раздался свисток. Поезд отчалил. Махали руками. В нескольких шагах от себя на опустевшем перроне Кирилл увидел Люсю. Она всхлипывала. Специалист высовывался и махал. В Кирилле все крутилось, мешалось, прыгало. Обида, досада, сожаление, радость и облегчение – попробуй разберись! И облегчение…

И Кирилл заорал им вдогонку:

– Идиоты! Я счастлив!..

Поезд был уже далеко, и особой уверенности, что его услышали, не было.

Он поднимался от вокзала в город. Тапочки утопали в угольной пыли. Тут, мимо комбината, всюду угольная пыль. Прокрапал дождик и прошел.

Ветер качал редкие фонари. От фонаря до фонаря свет таял, и посредине между ними была уже совсем ночь. Ветер качал фонари, и широкие желтые лепешки света раскачивались взад-вперед по дороге.

Вот и кладбище покрышек. На километр тянутся они, сваленные в кучи. На душе было, как в детстве после слез, легколегко. Когда и то, из-за чего плакал, в прошлом, и то, как плакал, в прошлом. А впереди – ничего. Только тает комок в горле – и легко-легко…

Кончились шины. Кирилл подошел к переезду. Пришлось ждать, пока пройдет порожняк на комбинат. Когда подошла последняя платформа, Кирилл неожиданно для себя вспрыгнул на буфер. На площадке спал сторож с фонарем. Буфер под ногами качался влево, вправо, и Кирилл вместе с буфером – влево, вправо. Стучали колеса. Ветер мягко и уверенно бил в грудь, и в небе, в прорыве туч, загорелась звезда.

Заборы кончились, и слева светилось, густо поблескивая, озеро. А справа чернели огромной черной массой, словно прижимали состав к берегу, горы. Небо быстро очистилось, и высыпали звезды. Они горели ярко и колюче. Они никогда не горели так в Ленинграде. Буфер качался влево, вправо. Кирилла укачивало, баюкало. Что-то поднималось в груди торжественное, сладкое. Хорошие слова… Кирилл закурил, ветер выбивал из сигареты искры. А впереди из паровозной трубы вылетали ведьмы. А над головой – искрами – звезды…

Обратно Кирилл шел пешком, устал, и ему опять стало грустно. Впрочем, грусть была приятной. «Один, один…» – говорил он себе, и в душе было сладко от жалости. Он шел домой, но почему-то уперся в дом Валиной сестры, что совсем в стороне. Было одиннадцать часов. Кирилл помедлил и прошел в дом.

Валя была одна. Она не вскочила, не суетилась, и это обрадовало Кирилла.

Посидели напротив друг друга. Помолчали.

– Уехали? – спросила Валя.

– Да.

– Вот и хорошо.

– Правда? – обрадовался Кирилл. – Я тоже думал… Ты молодец.

– Теперь тебе ничто не мешает…

– Мешает, мешает!.. – рассердился Кирилл. – Откуда вы все взяли, что мне что-то мешает! Все прекрасно.

Он поймал какую-то музыку.

– Знаешь, – сказал он, – поехали завтра на реку?

– Ой! – Валя даже вскочила. – Неужели?.. С кем?

– Вдвоем.

– Вдвоем?! Кирюша, милый… Ты сам не знаешь, какой ты хороший!

– Чего распрыгалась, – сказал вдруг Кирилл. – Вот возьму и передумаю.

– Кирилл…

– Рыбу, рыбу хочу половить… Понимаешь?

– Конечно… и рыбу… – сказала Валя.

– Снасти я из Ленинграда привез. А так и не выбрался ни разу. А река-то – знаменитая… Ну, что уставилась? Времени почти не остается. Собирайся живо.

– Сейчас?

– Ну да, сейчас. А ты когда думала? Часа четыре добираться. Только к зорьке и поспеем.

– Я мигом, мигом, – забегала по комнате Валя, хватая и бросая обратно все подряд.

Кирилл улыбнулся и встал. Подошел к Вале, обнял за плечи.

– Славная ты моя, – сказал он. – Через полчаса подходи к общежитию. Там словим попутку…

На реке

Вода сердилась под мостом, обнимала столбы. Казалось, столбы рассекали воду и мост плыл. Легкий, выкрашенный серебряной краской мост казался несолидным для такой настоящей реки. Под ногами бормотала река. Слева и справа темнел лес – берега. А наверху рассыпались звезды. Млечный Путь тек наверху в том же направлении, что и река. Они стояли у перил и плыли на мосту по реке, и река неслась в берегах по Земле, и Земля летела вдоль Млечного Пути.

– Стоять нельзя. Проходите, – сказал, поравнявшись, человек с винтовкой. – Проходите, проходите.

Шаги часового удалились. Кирилл взял Валю за руку, и они сошли с моста. Из-под ног посыпались камни. Кирилл и Валя скатились под мост. Он четко рисовался, теперь не серебряный, а черный. И вода была у самых ног.

Они постояли немного под мостом и пошли вверх по реке. Над лесом правого берега просветилась тонкая полоска, и звезды слабели, таяли и исчезали, словно удаляясь в еще большую бесконечность.

Лес вплотную подступал к воде, и они шли по узенькой полоске гальки между лесом и берегом. Наконец лес отступил немного и образовал небольшую поляну. Высокая и густая трава покрывала ее. Она шуршала по сапогам, и сапоги блестели от обильной росы. Однако земля под сапогами была твердой – не болото.

– Тут, – сказал Кирилл.

Они нарезали веток. Постелили на ветки плащи, а сверху одеяло.

– Теперь костер, – сказал Кирилл. – Ты садись.

И он натаскал всего для костра.

– Надо разжигать с одной спички, – важно сказал он.

Он долго строил костер и прилаживал к нему растопку. Валя молча следила за ним.

Наконец чиркнул. Потянуло дымком, но костер не вспыхнул веселым пламенем. Кирилл чиркал и чиркал, но костер и не думал. Сгорела вся береста, бумага, щепки – но никак не костер.

Кирилл злился все больше, а костер слушался все меньше.

– Всегда зажигал с одной спички… Что за дрова! – буркнул он. – Ну, чего смотришь?.. – цыкнул он на Валю и тут же раскаялся: – Извини.

Костер разгорелся внезапно, без видимых и особых причин.

– Вот, – сказал Кирилл.

Он сел рядом с Валей. Закурил. Смотрел в костер.

Уже изрядно просветлело. Кирилл глянул на проступавший в сером тумане противоположный берег…

– Вот и зорька.

И он тронул чехол своей удочки. Когда он так внезапно уехал из Ленинграда и оказался здесь, то написал домой, чтобы ему выслали самое необходимое, буквально несколько вещей. Отец прислал два больших чемодана и эту удочку с катушкой и запасом снастей. «Славный старик… – подумал Кирилл. – Всю жизнь хотел сделать из меня рыболова…»

Он погладил чехол и снова замер, уставившись в огонь.

– Валя…

– Да.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– И я ни о чем?

– Да.

– А словно бы о чем-то мы думаем…

Кирилл подкинул веток в костер.

– Просто мы не думаем, – сказал он, – что мы думаем. А на самом деле мы, конечно же, думаем… И, может, умнее за всю жизнь не думали. Понятно я говорю?

– Понятно. Смешной…

– Это вообще-то глупость… Вбегает вдруг кто-нибудь и кричит: мне мысль в голову пришла. Бред какой-то…

Валя кивнула.

– Вот, наверно, лучше всего человек думает, когда и не подозревает, что думает. Просто люди не знают, что они думают всегда, и говорят: у меня было бездумное настроение… А на самом деле он, может, тогда только и думал. А остальное время все что-то врал…

– Кирюша, а как ты думаешь дальше…

– Ничего я не думаю!

– Ничего?

– Ничего.

«Уже совсем светло… Сейчас самый клев…» – думает Кирилл. И – не двинуться, не шевельнуться.

Валя кладет ему голову на колени. Закрывает глаза.

Кирилл чувствует, как в нем поднимается жаркая волна: поцеловать, затормошить…

Он приподнимает Валину голову, подсовывает ватник. Встает. Берет удочку. Сует в карман банку из-под монпасье с запасными поводками, в другой – катушку.

– Пойду побросаю. Ты спи.

Он шел по берегу. Солнце красным краем вылезло из-за леса. Засверкала, заслепила вода.

Здоровенные камни: серые, сухие – у берега, зеленые, мокрые – чуть подальше. Словно чьи-то спины. Утром в них что-то живое, притаившееся. И вода – живая. И небо – голубое. И лес – зеленый, живой. И птицы… И такая великолепная лень-благодать обнимает тело! И движешься – не движешься, спишь – не спишь. Но вот тоже живое – комары… Дьяволы! Как собаки… Чем больше их хлопаешь, тем хуже – больше и больше слетаются. Но и тут покой пересиливает… И Кирилл перестал махать руками, и комаров меньше стало: за живого не принимают. А вот, странное дело, ползут санки вверх по реке. Небольшие такие салазки. Ничего не понятно… И не надо думать, что это снасть, что ее тянет, перекинув веревку через ствол, рыбак на том берегу.

Мир и покой… Не тянет ни под мышками, ни кепка, не жмет обувь. И ничего не давит на душу.

Э-эх! Кирилл прыгнул на камень. И поскакал – с камня на камень, с камня на камень… Так вдоль берега. Вдруг – бац! – камень скользкий, прыгнул неудачно – и по колено в воде. Полный сапог воды! Но и это не разозлило Кирилла, как разозлило бы раньше. Где они, нервы? Их и нету…

А солнце выше, выше. Припекает. Снял сапоги, поставил на сухой камень. На другом растянул портянки. Сам сел на третий, закурил.

Очень здорово – смотреть на воду! Цепенеешь и цепенеешь. Будто кто-то другой – не ты – шевелился, бегал, суетился всю жизнь. А ты всю жизнь был тут – третий камень…

Бросил спичку. Ее вымыло из-под камня и понесло вниз.

Комар сел на руку. Кирилл не стал сгонять его, а смотрел, как тот тыкался хоботком в кожу. Нашел. Погрузился по самые плечи. Надувался, надувался. Весь красный. Раздулся так, что не комар уже – брюхатый вертолет. Сколько можно! Жрет и жрет – жадина… Будет у тебя несварение… А рука уже чешется, и хочется прихлопнуть комара. Кирилл затянулся и выпустил в комара струйку дыма. Комар засуетился, затопал ножками – не любишь! – с трудом вытащил голову. И еле улетел, тяжелый, сытый.

«И только-то…» – подумал Кирилл.

Река несла мимо рыжую, сбитую пену и какие-то палки, ветки. Несла и уносила.

Кирилл очнулся оттого, что рука его, лежавшая на колене, свалилась в воду. Встрепенулся, вскочил, ничего не понимая: только что играл с братишкой, и мама звала обедать. А тут… Понял где. Спохватился: часы, часы!.. Обтер их платком. Приложил к уху. Не тикают.

Часы стояли и показывали пять минут одиннадцатого.

Портянки высохли. Кирилл обулся и повернул обратно. Шел, шел… Тот же лес, тот же берег, те же камни. Шел и никак не мог узнать того места, где они остановились. Хотя, казалось, давно уже до него дошел. И уже думал, что прошел и не заметил, и хотел повернуть обратно – проверить… Но тут в двух шагах впереди открылась поляна. Вот седая лепешка от костра, и ветер шевелит легкие лепестки пепла. И Валя, свернувшись, на том же месте.

Он подошел, и Валя открыла глаза, просто и ясно, проснувшись сразу, без испуга.

– Ну, как? – сказала она.

– Никак.

– А где удочка?

– Удочка? Ах, удочка… – И Кирилл вспомнил, как сиротливо лежала та у двух камней, неразобранная, в черном чехле. – Никакой удочки и не было, – сказал он.

Два мальчика,

два тихих обормотика,

ни свитера,

ни плащика,

ни зонтика,

под дождичком

на досточке

качаются.

А песенки у них уже кончаются.

Что завтра? Понедельник или пятница?

Им кажется, что долго детство тянется.

Поднимется один,

другой опустится.

К плечу прибилась бабочка,

капустница.

Качаются весь день с утра и до ночи,

Ни горя,

ни любви,

ни мелкой сволочи,

все в будущем,

за морем одуванчиков.

Мне кажется, что я – один из мальчиков…[6]

Что же ты ничего не значишь?..

Проклятый 19-й орт: последнее время всю смену торчим там. Все забито рудой. Заслоны прогнили. Руда прет через верх и засыпает пути. Больше держать тут руду нельзя. Надо разгрузить орт во что бы то ни стало. Начальство распорядилось: все бросить, ликвидировать. И мы грузим. Все до одного, всю смену. Люковые стараются чуть-чуть приоткрыть заслонки. Главное, чуть-чуть. Иначе руда попрет – не остановить, завалит вагон, пути – все до кровли выработки. Называется это «слоеный пирожок».

За каждую погрузку болеем, как на матче. Пока люковые крутятся наверху, на полках у люка, мы стоим внизу и болеем. Это может случиться каждую минуту, под каждым люком, над каждым вагоном. Один вагон нагрузили – ничего, второй – ничего… и вдруг приоткрыли заслонку чуть больше, чем надо, – и поперло, поперло… и заслонку никак не закрыть, и уже засыпает люковых, и они спрыгивают, испуганные, к нам, вниз. И все мы стоим и смотрим, как прет и прет руда, течет, брызжет густая, похожая на цемент каша и урчит, чавкает при этом. А иногда рычит мощным ревом – выходит воздух. Мы стоим и смотрим: когда же она остановится?! Сколько еще нам поднавалит работы? Нам же все это разгребать лопатами! Вот и все. Вагон засыпан – его не видно. Между вагонами и стенами нет пространства. Состав схвачен посередине – ему уже не стронуться с места. Двумя серыми языками каша расползается в стороны. Медленно ползет к нам. Принимайся… «Слоеный пирожок»… С ним не справится машина – тут лопата и руки.

Руки, руки! Ах вы, мои рученьки! На что вы похожи… Кривые, тяжелые, набряклые. Не руки – клешни. В течение всего дня после смены не сжать кулака, не распрямить ладонь. Пойдешь на почту писать письмо – пальцы не держат пера. Вот она, та осторожность, с которой водят перо работяги… Вы видели на почте? А в начале смены так больно сжимать черенок!.. Но потом разрабатываются. И – раз-раз! Чирк-вшик! Чирк-вшик! Чирк – всаживаешь лопату понизу, забираешь кашу. Вшик – разгибаешься, тяжеленная лопата летит по кривой за голову к соседнему пустому вагону. Вшик – порода слетает с лопаты. Чмок – падает в вагонетку. Чирк-вшик-чмок! Чирк-вшик-чмок!

Лопата – это большая ложка. На четверых розданы эти ложки. Мы идем по двое с двух концов вагона, мы идем четверо – с четырех его углов. Кирюша должен встретиться с Колей. Главное, осилить свой угол не позже других. Если ребята раньше тебя справятся со своей работой, то молча, не подавая вида, набросятся на твои остатки. Надо как все. Надо поспеть.

Чирк – всаживаешь лопату под кучу, упираешься, налегаешь на нее всем телом, черенок – в пузо. И вот лопата вошла, но чавкающая масса не отдает лопаты, засасывает. Раскачаешь, вырвешь – освободится узкая полоска от каши. Вот ты и ближе к встрече с Колей. Но пока подымаешь лопату и сбрасываешь породу в вагонетку, пока опускаешь ее пустую – освобожденной полоски нет: наползла, заполнила ее жидкая каша. И снова по тому же месту – чирк! – все тем же движением. Мы, четверо, идем с четырех углов, не видим – только слышим друг друга. А каша все наползает на только что очищенное место, а ты – ни с места. И кажется: не сойтись нам никогда. Словно большая тарелка жидкой манной каши, и большая каша, и ты – ребенок и не хочешь есть, а мама требует, и ешь, и ешь, а каша не лезет, не лезет и не убавляется: жидкая каша возвращается и возвращается. Молочные реки, кисельные берега. Интересно, съел он, Кирилл, за свою жизнь вагон каши?

Чирк-вшик-чмок! Чирк-вшик-чмок!

Раздеваешься, раздеваешься… Брезентуха, ватник, свитер, фуфайка – все это лежит в куче поодаль. Голый по пояс. Кожу – не снять. А на стенках лед.

Чирк-вшик-чмок! Чирк-вшик-чмок!

Перекур.

Перекур.

Еще перекур.

Уже почти ничего не осталось. Коля виден во весь рост. Небольшая кучка разделяет нас. И еще немного под вагоном. Главное – очистить рельсы, чтобы подать состав вперед. Но, черт, как медленно тает эта уже никчемная кучка! Но вот стукнулись лопаты. Звякнули. Колина лопата и Кирюшина. Пути очищены. Можно подать состав. Свисток. Состав продвинулся на два вагона вперед.

«Вот теперь уж перекурю…» – расслабленно думает Кирюша, наблюдая погрузку. Мы сидим на лопатах, лениво курим, даже разговору нет. Следующий люк проходит без затруднений. И следующий. Но вот заело заслонку: люковые виснут на рычаге, прыгают, крутятся, как мартышки, – и никак. Еще бы – столько давит сверху! К нам подкатывается мастер. Мы сидим, безразличные, на него не смотрим: понимаем – подошел не просто так, а куда-нибудь послать хочет. Сидим, курим, безразличные.

А Кирюша взглянул на мастера. И мастер сразу же к нему:

– Молодец, Кирюша! Ты сегодня славно грузил… Небось стынешь теперь, разогревшись-то. Поди-ка погрейся, помоги люковым.

Кирюша встает разочарованно, вяло. Уж такое у него лицо: все на нем прочесть можно. Уж как ему неохота, сразу видно…

Встает и идет к люку. Люковые все кувыркаются – ни с места.

Кирюша взобрался на люк, взялся за рычаг. Он у нас парень здоровый… Хрясть! Серой, слепой массой ринулась мокрая порода, сорвав заслонку. Один люковой, коротенький, квадратный, слетел к нам вниз легко, как мячик. Второй – длинный белобрысый жлоб – отпрянул от рванувшейся на него массы, стукнулся башкой о балку. Каска его слетела к нам. Он путался в своих длинных ногах, заслонял весь проход. Наконец вывалился. А Кирюша, шедший за ним, застрял прочно. Ноги уже по колено в сером цементе. А из-под заслонки все прет и прет. Кирюша пытается вытащить ногу, другую – напрасно. Думает, кричит – матерится, а выходит по-ребячьи, жалобно. А перед ним раскрытая черная пасть, и из нее ползет на Кирюшу серая каша и причавкивает при этом. Предыдущий пирожок был до кровли… Кирюша кричит.

Вдруг раздался на редкость громкий чавк – воздух вышел из пальца. И серая масса остановилась. Что-то коварное в этом замершем на миг языке. Вот-вот снова бросится на Кирюшу…

– Руби! Руби!!! Ах……….. мать………….. мать……….. мать………. – кричит мастер тонко, визгливо.

Все стоят. Вдруг кто-то решился. Подбежал к люку. Это Коля. Он проворно вспрыгнул на настил, примерился к рычагу, дернул. Заслонка со скрипом и громом обрушилась вниз. Перерубила толстый серый язык.

Все. Больше не попрет.

Кирюше помогли выбраться.

Измазанный, бледный, он неверными шагами опустился по лестнице вниз. Ноги были… Ног словно не было.

– Подойди сюда, – как-то удивленно тихо сказал мастер.

Кирюша не слышал.

– П-па-дай-ди сюда, п-падла!!! – заорал мастер и подошел сам. – Что же ты, размазня, кисель………………………… Где тебя сделали?!..…………….. Что ты думал!!..……………………… Сиди за таких!!..……………..

– Да я что………. я разве… – мямлил Кирюша.

– Что? Что! Что же ты, так и жить будешь?! Что же ты, думаешь, кто-то за тебя будет? На что ты рассчитываешь?! Что же ты, так и будешь!! Что же ты, гнида, ничего не значишь!

Собственно, и все. Больше такого не было. Нагруженный состав ушел. Сидели на бревне, курили. У Кирюши все еще подрагивали ноги.

«Ничего не значу… Уйду! – думал он. – Ну его к черту! Зачем мне это надо? Один раз чуть глыбой не придавило. Сейчас чуть не погребло… Третий раз не миновать… Ничего не значу? А что я значу… действительно… Правда. Не значу. Ну и уйду!..»

Подсел Коля, сказал:

– Ты не переживай, Кирюша. Это он ведь так… Он к тебе хорошо относится. Сам понимаешь, отвечает он за тебя. Он сам тут внизу перенервничал знаешь как! А ты не горюй. Поначалу оно без этого не обходится… А там научишься. Ты парень неглупый, крепкий. А тут, знаешь ли, просто-то просто… А иногда дело секунды. Успевать надо…

На секунду бы раньше

Столько всякого, а всего полсмены прошло. Пирожок, потом еще пирожок, когда Кирюшу чуть не завалило… Уже и сил никаких. А всего полсмены. Всего три часа прошло.

Сидели на бревне, курили.

– Да… – сказал кто-то. – В горе… Тут иногда поспевать надо. Дело секунды.

– Кстати, о часах… – сказал Коля. – У меня однажды… Ой, Кирюша, какой у тебя ремешок! Покажи.

Кирюша снял часы и протянул Коле.

– Да… – сказал Коля раздумчиво и серьезно. – Таких ремешков у нас не бывает… Слушай, Кирюша… Давай: ты мне свой, а я тебе…

Кирюша замялся.

– Неудобно, подарок… – сказал он.

– Ну, давай, а? Пока с моим поносишь. А потом тебе еще таких пришлют. Ты только напишешь – и пришлют…

– Вот я напишу домой, мне пришлют, и тогда я тебе подарю.

– Ну вот… – сказал Коля разочарованно. – Когда еще подаришь… А сейчас обменяться можешь. Давай, а?

– Чего тебе так спешно?

– Ну, дай… – протянул Коля. Очень ему, видно, хотелось.

– А вот у меня, – сказал Саня, – был ремешок… золотой!

– Золотой?.. Пожалуй… Куда же он делся?

– Да, вот именно, куда?

– Где ж это ты золото прячешь?

– Да ну вас! – махнул рукой Саня.

– Нет, ребята, кроме шуток! – сказал другой. – Вот у меня часы были!.. У них на крышке по-иностранному было написано. Швейцарские. Их и ударять и мочить можно было.

– Ну, это еще ничего особенного… А вот у меня…

Поспешно, боясь, что ему не дадут досказать:

– И еще они анти… магнитные.

– Удивил! Ей-богу, удивил…

– Да нет, ребятки, кроме шуток… Я однажды спьяну купаться полез… Плавал, плавал. Вдруг хвать – часы на руке. Ну, думаю, все… Нет, идут. Я обрадовался, стал прыгать, носиться с ними. Прыгал, прыгал. А они вылетели из руки и о камень – хлобысть! Ну, думаю, все. Поднял – идут…

Наконец-то удалось перебить:

– Ну, это что!.. Вот у меня однажды…

Тут подошел мастер.

– Что же это вы, голубчики, того? И работать не хотите? Кто же это за вас все делать будет?..

– Подожди, Леша, подожди… Дай про часы доскажу. Так вот эти часы… Они старинные были. С крышкой.

– Это ничего себе… – сказал мастер. – С крышкой… Вот я из Германии привез – так это, скажу вам, часы! Двенадцать циферблатов. Года, месяцы, недели, дни… Даже високосные года отдельно. Все показывают. Потом восход солнца, заход, – говорил он, загибая пальцы. – С луной то же. Потом атмосферное давление… Что еще? Сами заводились. Идешь себе, а они тем временем заводятся. И еще играли каждый час, половину и четверть. Еще…

Так он говорил долго. Все о часах.

– Здоровые, должно быть, часы были!.. – сказал Саня. – Уж не меньше, чем с дом. Как же ты их из Германии вез?..

– Марш! Марш! – сказал мастер. – Совсем работать не хотят…

Не спеша встали. А Коля сказал:

– Так как же, Кирюша, обменяемся, а?

– Ладно, после смены, – сказал Кирюша.

Мастер подозвал Колю и Кирюшу.

– Ну как, Кирюша, отошло?

– Нечему отходить! – буркнул Кирюша.

– Ну, ты, парень, не сердись. Я ведь не со зла… А сейчас идите к тринадцатому люку, там от давешнего пирожка кое-что осталось, немного. Вы это побросайте в вагоны, пока мы состав грузим. Там широко, места вам хватит. Только смотрите осторожней, когда будем состав подавать.

Работать очень не хотелось. Так всегда после перекура. Всем телом чувствуешь: наработался, хватит.

– Всегда раскопают какую-нибудь работу, даже если ее и нет, – по-работяжьи буркнул Кирюша.

– Это ты точно, – сказал Коля. – Ну, да мы быстренько это все перекидаем. Ты иди туда. Я тебя нагоню: мне за лопатой вернуться надо.

Кирюша подобрал свою лопату и, опять же ощущая себя работягой, вразвалочку, с ленцой пошел вперед. Подошел к указанной куче. Ткнул в нее лопату. И опять почувствовал боль в ладонях. «До чего же неохота…» Вяло кинул две лопаты. Тут раздался свисток. Значит, сейчас состав подадут вперед. Кирюша вспомнил наставления мастера быть осторожным и в данном случае выполнил его с наслаждением: разогнулся и отбросил лопату в сторону…

Но это один миг: состав продвинулся на вагон вперед и остановился. Снова берись за лопату…

«Что же я – один буду грузить? – думал Кирюша. Ему было лень, а мысли все были услужливые, удобные, податливые. Такие появляются иногда. Они одобряют тебя, уступают тебе, подлизываются. – Нашли негра! – думал Кирюша. – Коля не работает – и я не буду».

Кирюша по-особому, по-работяжьи, присел на лопату, вытянул ноги.

«Так-то оно лучше, – симпатично думал Кирюша. – Что же я, один работать буду? Травит где-нибудь баланду, а я грузи…»

И Кирюша удовлетворенно потягивался.

Но помимо удобных были и другие мысли: что состав скоро кончится, отползет от 13-го люка, и грузить будет некуда, и задание не будет выполнено, и опять будет зудеть мастер…

«Черт, – думал Кирюша, – что же мне, слушать ругань охота?..» Но работать, да еще одному, очень не хотелось. Недовольный, он неохотно поднялся на ноги и, уже вовсе рассерженный, пошел за Колей.

И действительно, Коля спал совсем неподалеку. Он вытянулся на доске, которую они перед тем приспособили как лавочку для перекура. Вытянулся и спал, покойно и тихо.

«Давит…» – как-то завистливо подумал Кирюша. Очень уж ему представилось, как бы сейчас лечь да вытянуться…

С люка спустился Саня.

– Что скажешь, Кирюша?

– Посмотри… – Кирюша хихикнул, показывая на Колю.

– Да, что-что, а спать он умеет, – сказал Саня. – Как это вас с ним мастер послал, Коля мастера-то вперед пропустил, а сам вернулся и улегся. С тех пор.

И Саня, взяв внизу топор, поднялся обратно на люк.

Кирюша наклонился над Колей.

– Коля!

Тот не отвечал.

«…Да как крепко!» – подумал Кирюша.

– Коля!! – Кирюша взял его за плечи и качнул.

Рот у Коли задергался, скривился, и Коля не то промычал, не то простонал во сне.

– Ну, что ты, Коля?.. Ведь грузить надо. Мастер ругаться будет… – говорил Кирюша, продолжая трясти.

И вдруг осекся. Коля застонал, громко, протяжно, и розовая струйка выползла из угла рта и побежала по скуле.

– Что с тобой?.. – испугался Кирюша и отдернул руку от Колиного плеча.

Коля простонал еще раз. Приоткрыл глаза, мутные, жалобные, и, с трудом двигая синими губами, промычал:

– О-о-о-ой!.. Умираю…

– Да что ты!.. Что с тобой!! – говорил Кирюша, изогнувшись в неестественной позе над Колей и боясь прикоснуться рукой.

– О-о-о-ой!.. Миленькие… О-о-о-ой!.. Родимые…

Кирюша закричал люковым. По-видимому, голос его имел все надлежащие оттенки – они мгновенно подскочили к перилам.

– Что с тобой? – спросил Саня сверху.

– С Колей что-то…

– А, что с ним – спит.

– Да нет, стонет, говорит: умирает.

– Прикидывается, – сказал Саня, направляясь к лестнице.

– Да у него кровь! – крикнул Кирюша.

Люковые слетели вниз.

– Коля! Коля!

Коля только стонал.

Прибежал мастер. Стал спрашивать:

– Что с ним?

Как это случилось?

Когда?

Кто видел?!

Никто не видел. Никто не знал когда. Никто не знал как. Все стояли молча. Кирюша говорил:

– Я там под тринадцатым грузил, смотрю, Коли все нет. Думаю, чего я один буду грузить… Пошел за ним. Вижу, тут лежит. Думаю: спит. Стал будить, а он стонет… И кровь…

Коля простонал и открыл глаза. Узнал мастера.

– Как это тебя? – спросил мастер.

– П-пошел за лопатой… там тесно… состав подали… О-о-о-ой!

– Я думаю, чего я один грузить буду, пошел за ним. А он тут лежит…

Отцепили электровоз. Колю подняли и понесли. По-видимому, это было очень больно.

– О-о-о-ой, родные… о-о-о-ой, миленькие… – стонал Коля. Его положили сзади водителя. Мастер прицепился, стоя на буфере. И все уехали.

– …Стал его будить, а он стонет. И кровь…

– Да… Жаль старика.

– Подумать, не первый год ведь в горе…

Вдали выработки послышался веселый свист. Вот и огонек. Это идет взрывник, свистит и лампой помахивает. Подошел, улыбка от уха до уха.

– Ну, как дела? Как сажа бела? – сказал он и улыбнулся еще шире. – Иду это я, вижу: ваш электровоз катит. Летит как пуля. Коля там на лавочке сидит. А мастер сзади, как лакей… – Взрывник вдруг осекся, посмотрел на всех. – Куда это они его повезли?

– Рожать, – зло сказал Саня.

– Пострадал старик… – сказал другой.

– Как это его? – спросил взрывник.

– Сами не знаем.

– Нас мастер вместе послал, – снова начал Кирюша. – Я туда прошел, начал работать, а Коли нет. Я думаю, чего я один буду работать…

– Я думаю так, – сказал бурильщик Иван, – с той стороны прохода между составом и стенкой нет. А лопата у него там стояла. Он стал протискиваться за лопатой, а состав в этот момент и подали. Ну, его, поди, и развернуло, поперек ребер сдавило…

– А чего ж он не крикнул даже?

– А может, и не смог…

Больше уже не работали. ЧП.

Вернулся мастер. Сказал: ничего не известно. Лицо у мастера было серое и несчастное.

– Надо же… – говорил он, словно самому себе. – Не первый уж год старик в горе… Попался, как новичок. Кто же там ходит! Раз прохода нет? Да когда состав! Да когда трогают!.. Да и зачем ему было лопату там оставлять… Сам и виноват!.. Ты! – закричал он на Кирюшу. – Тоже бросаешь лопату где попало! Отвечай потом за тебя, салага!..

Ровно через час появились начальники. Начальник рудника и представитель горнадзора. В горе они как-то потеряли облик. Выглядели довольно нелепо. Оба, люди на поверхности грозные, здесь выглядели чуждо и нестрашно. Особенно представитель. Впопыхах ему, видно, не смогли найти подходящей спецовки. Значительное его брюхо раздвигало полы брезентухи и выдвигало на поверхность пижаму. Каска сидела крохотным кругляшком на огромной круглой голове, словно была положена. Странным казалось, что она не спадала с такой скользкой на вид поверхности. А вид их обоих, сонный и разгневанный одновременно, тоже был смешон.

Мастер, еще больше посерев, вышел им навстречу.

Начальник и представитель, обширные люди, начали кричать на мастера. Кричали громко, уверенно, деловито, заходясь более от собственных интонаций, чем, казалось, от действительного возмущения. Кричали, что они не позволят, что они выведут на чистую воду, что он, мастер, еще поплатится и наплачется.

Работяги стояли в сторонке, поглядывая с прохладным любопытством, вполголоса переговаривались, обсуждали происходящее, что тот «стрижет», а этот «бреет», что оба они «чешут», что у представителя, «кучерявенького», сейчас касочка слетит, только еще раз головой тряхнет, что теперь уж «начальничков налетит» и что начальники сами виноваты, оттого и кричат, и что мастера жалко: он ведь, в сущности, неплохой мужик, просто должность такая, и что, впрочем, у начальников тоже «такие» должности…

Отчитав мастера, отжурчав, начальники приступили к опросу свидетелей.

– Кто видел, как это произошло?

Все молчали.

– Кто был очевидцем?

– ………………..

– Что? Ни одного человека! Никто не видел?..

– ………………..

– Никто не видел!! Что это у вас, товарищ Стрельников, – снова налетели они на мастера, – на смене делается?.. Что творится?! Человека задавили, и чтоб ни одного свидетеля не было! Что это такое?

Мастер молчал. По-видимому, он так и решил – промолчать все время.

– Мы-то вообще-то тут работаем… – сказал Саня с той изводящей интонацией вежливости и спокойствия, которая-то больше всего и бесит.

И начальники завелись снова, что подраспустили смену, что не за то деньги платят, что у государства карман не бездонный и что, опять же, они порядок в смене наведут и кое-кто наплачется… При этом представитель так выпятил пузо, что даже пижама не выдержала и расстегнулась.

Кто-то прыснул, давясь, прячась, и получилось хрюканье. Хрюкнул и кто-то другой.

Начальники, заглотнув воздух, резко повернулись и ушли гневным и широким шагом, бросая какие-то неопределенные угрозы.

Потерянный, подошел к работягам мастер.

– Брось, Стрельников, не унывай… Тут твоей вины нет. А виноватого найти, конечно, им хочется. Ну, да мы, в случае чего, всей сменой сходим…

И тут оказалось, что смена кончилась, и они шли наверх, обсуждая случившееся, и на душе у Кирилла было погано. Какую-то огромную вину чувствовал он в себе, хотя удобная логика говорила, что он ни при чем. Но логика эта ломалась воспоминанием о том, как он не поменял сразу ремешок, а теперь уже не поменяешь, как Коля первым решился захлопнуть заслонку, когда Кирилл увяз на люке. Вспоминал он и о том, как злился на Колю, что тот не идет и что ему, Кириллу, приходится работать одному. И вспоминал, как прибежали начальники и как они кричали.

А человек, может, умрет…

И Кирюша вспоминал разговоры, пересуды, смешочки вокруг случая, и все ему казались равнодушными, жестокими, бессердечными. И он, Кирилл, всех хуже…

И когда вышел на дневную поверхность, не было радости. Словно бы стало еще хуже. Словно свет упал на что-то мерзкое, гладкое, что уж лучше в темноте и не видеть…

И ведь пройди Коля за своей лопатой на секунду раньше, и состав бы еще стоял, и все было бы в порядке… На какую-то секунду! Может, мастер задержал Колю на эту секунду каким-либо лишним словом, а может, он, Кирилл?.. А может, надо было задержать его на секунду дольше – и тогда тоже все было бы в порядке…

Господи, какая бессмыслица!

Повестка и письмо

А об этом он совершенно забыл! В Ленинграде помнил: армия… И не помнил – напоминали. Пугали. (Страшно…) Бука, жихарка… В детстве за жихарку сходила старинная большая кисточка от старинного дивана, которого давно уже не было. Распушат кисточку, скажут «Жихарка!», и ты ешь эту противную манку. А потом жихаркой стала армия.

Распушат кисточку от старинного дивана, которого давно уже не было…

Вот не поступишь в институт – армия. Вот исключат – армия. Не будешь слушаться папу-маму – армия. Быть тебе без специальности, всю жизнь тебе рыть и таскать, в наш век без образования… И армия разрасталась в мозгу – пугала. Но испуг не помогал ни слушаться, ни учиться.

А тут уехал – и забыл. Тут шахта, тут Валя… И не забыл, просто не думал: никто не пугал.

И вот пришел домой… да, домой, пришел в общежитие, и лежит на тумбочке у кровати… Она. Длинненькая полоска. Явиться.

Кирилл прочел ее, как-то не трогая, склонившись над тумбочкой, словно над витриной. Прочел весь текст несколько раз, включая «Тип. ЛО Зак. № 1017» в нижнем левом углу и «Форма 1-а» в верхнем правом. Она лежала на тумбочке, чуть отогнувшись одним углом, и комната, уже привычная комната, менялась оттого, что на тумбочке лежала бумажка продолговатой формы, формы 1-а, и в нее была вписана его, Кирюхина, фамилия.

И оттого, что Кирилл никак иначе об этом не думал, кроме как его пугали в Ленинграде, а сейчас надо было подумать, все вернулось: распушенная кисточка от старинного дивана, которого давно уже не было, и мама. И стало вовсе нехорошо. А комната, эта комната, к которой он так привык, она стала вдруг чужой. И этот вид из окна: каменистый склон, трансформаторный ларек и строительство жилого дома – тоже чужое…

«Мама, мама! Как ты была права… Вы, старшие, всегда правы. А я все не верил. Возражал потому, что мне не нравилась ваша логика. И так ведь всегда: чем больше мне говорили правду, тем больше я возмущался: откуда вы взяли? ведь вы ничего не знаете! ведь не понимаете, как это со мной… А вы все знали… Вы любя – знали. И помня – знали. Почему вы так правы, а я так нет?! Я только теперь понимаю, как глупо и как трусливо было прикрываться услужливой логикой. Надо иметь это внутри, в сердце, логику. Мама… мама… единственный человек! Как я был неправ, несправедлив к тебе… А сейчас было бы иначе. О, как бы все было иначе… Ведь я все понял. Совершенно все. Я никогда так много не понимал… Здесь есть девушка… Ты ее полюбишь. Она понимает… И вот всегда, когда уже понял, когда все в порядке в тебе, наконец установилось – тогда уже как возмездие: должен, должен! А я уже все понял, все изменилось во мне, а мне: отвечай, отвечай! За то, что не понимал. А ведь так давно это было, когда я не понимал. Это всегда становится далеким, когда уже понял. И непонятно: за что? Теперь же понимаю… А машина все крутится, крутится… Она начала крутиться, когда меня выгоняли из института. Вы ничего еще тогда не знали об этом. А теперь она крутится по инерции и все сильнее. А у меня захватило руку, и вот машина втягивает, втягивает меня. И уже ничего не сделать. Я бессилен, хотя и понял. И тем более обидно, но вот думаю, может, я и не понял, и это и есть жизнь. А все остальное все-таки мимо жизни… Мама! Я так много хочу тебе сказать…»

Когда Кирилл выходил из общежития, столкнулся с Петькой, курносым пареньком, допризывником, соседом по койке.

– Кирюха!

– Ну?

– Видел на тумбочке?

– Уже видел…

– Счастливчик, завтра на работу не пойдешь…

Городской парк. Где-то играет духовой оркестр. Парк – лес. Между елками натянуты кумачовые плакаты. Гуляют. Семейные – семьями. Холостые стенками: впереди стенкой девушки, платочки на плечи; за ними стенкой парни в кепочках с кнопочками.

И пивные ларьки – избушки на курьих ножках…

– Я тебе, парень, что скажу – нет ничего проще. Ну, просто ничего нет проще.

– Так ведь видишь, я какой здоровый…

– Ты меня слушай. Что я тебе скажу. И все будет в порядке. Мало что здоровый, а внутри может быть что угодно… Можно, например, с сердцем…

– У меня не сердце – насос…

– Слушай сюда… Возьмем еще по кружечке… Так вот, можно по-всякому. Можно порох или сахарную пудру вдыхать – это будет бронхит. Можно полкубика воздуха себе в вену загнать – температура будет, давление… Еще чифирь пить. Знаешь чифирь? По-всякому можно.

Дых водочный, жаркий в ухо:

– Слушай сюда. Слушай… Возьмем еще… Все так и сделаешь. Всю жизнь благодарить будешь…

А благодарности не было. Было черно и погано, и как-то грязно на душе. Кирилл толкнул ногой дверь в комнату Валиной сестры, пошатываясь, прошел. Валя была одна. Кирилл со скрежетом отодвинул стул, плюхнулся.

– Что с тобой? – сказала Ваяя.

– Вот… – сказал Кирилл. – Все…

– Что – все?

– Ты свободна.

– Ну, ладно, выпил. А я-то при чем?

– А ты спроси: из-за чего я выпил?

– Ну, из-за чего ты выпил?

– Из-за того, что ты свободна.

– Ну, Кирюша, ну что ты! О чем?

– Ты меня не жди.

– Ты что – домой уезжаешь?

– Нет.

– Ой, Кирюша! А я испугалась…

– Но ты меня не жди.

– Зачем – не жди?

– Три года – все равно не дождешься. Лучше не жди.

– Повестка?

– Да.

– Ну и что? Ты не раскисай. Все ведь хорошо. А я буду ждать. Ведь ты такой был хороший все эти дни… Ты не должен бояться. Нельзя так. А я-то дождусь.

– Не жди.

– Заладил! Я думала: ты мужчина… Ты думаешь, мне легче не ждать? Легче, да?! Почему ты хочешь меня лишить даже этого? Я хочу ждать. И ты этим не связан. Ты можешь не думать об этом. Лучше даже, раз ты настолько не понимаешь… Тебе ни к чему стеснять себя. Пожалуйста! Ради бога… – Она всхлипнула. – Но ждать – это мое право! Я же ничего больше не требую. Я хочу, хочу, хочу ждать тебя!

– Я тебе верю, – сказал Кирилл. – Но это не нужно, это будет только больнее…

– Он мне верит!.. Да не нужна мне такая вера! Не нужно… Дурак безмозглый! Больнее!.. Больнее? Откуда ты знаешь, что – больнее? Я верить в тебя хочу, и я верю в тебя. А ты не можешь, никак не можешь взять в толк. И с чего ты взял, что ты уже умер? Ирод! Да если ты не поймешь сейчас, ты действительно умрешь. Болван какой… И на что ты мне такой! О Господи…

– Вот видишь. – Кирилл спьяну уловил только «болвана». – Вот видишь, болван. Так что лучше забудь.

– Уйди, уйди! Ведь я же каким тебя видеть хочу!.. И если таким увижу – мне хватит. И не нужен ты мне… Я тебе нужна! О боже, зачем ты?! Уйди! Уйди…

Аспирин

На следующий день после военкомата идти на работу не захотелось. Не хотелось ничего. Тот бодрячок, который заставлял прислушиваться к будильнику, вставать босыми ногами на пол и протирать глаза, – этот бодрячок не проснулся. Звон будильника дошел, как сквозь вату, и только обозначил, как сладко слипаются веки, как неощутимо все тело и парализована воля. Никто не шевельнулся в сонном сознании: мол, надо, надо. Что, собственно, надо? Почему именно надо встать в пять утра и спускаться под землю? Все это, раньше ясное, стало неясным, и Кирюха, ласково подобрав подушку под голову и подлаживаясь к ней поудобнее, причмокивая, слушал где-то далеко-далеко звон будильника, а потом уснул снова. Он даже не сунул будильник под подушку, пока тот звонил. Он даже не злился на него.

Проснулся, лишь когда солнце перебралось к нему на кровать. А смена его уже перевалила за середину.

Кирилл вышел на улицу. Пустыня. Рабочий поселок в рабочее время – всегда пустыня. От нечего делать зашел в книжный магазин. Постоял там, даже не подходя к прилавку, и вышел.

Так добрел до аптеки. И вспомнился шепот в ухо в парке: «Можно и аспирин. Он на сердце и нервы тоже. И аспирин можно… Только потеешь сильно, и температура…» «Температура-то мне и нужна», – подумал Кирилл. Надо было получить бюллетень. Кирилл взял в аптеке две пачки. Потом вернулся – и еще одну.

Сел в автобус и поехал в город. В автобусе принял таблетку.

Смотрел в окно. Знакомый изъезженный путь привычно ласкал взгляд.

Собственно, ему, Кириллу, все равно, что там за окном. Он съел еще две таблетки и стал считать пульс. Пульс нисколько не изменился, разве был чуть полнее.

Кирилл доехал до центра и вышел. В кино шла какая-то заграничная картина, и он взял билет. До начала сеанса еще оставалось время, и он посидел в сквере перед кинотеатром, греясь под осенним, чуть тепловатым солнцем. Налетавший из ущелья ветерок, холодный и ясный, время от времени уносил тепло. И было приятно снова замирать, чтобы лучше грело.

Здесь, в сквере, он принял еще две таблетки.

Пульс вроде не менялся.

«Вранье все это. Вранье и ложь, – подумал Кирилл. – Надо идти со всеми. Армия так армия. Это же ведь для всех. Почему же не для меня? Здесь ведь никто не считает это гибелью. Это только там, у нас…»

Входя в зал, он съел еще одну таблетку и выбросил пустую пачку.

Картина показалась ему странной. Какой-то человек с острым лицом бегал с другими людьми по разрушенному, дымящемуся городу и стрелял.

Потом он стал озираться. Ни с того ни с сего. Озираясь, отстал от всех, нырнул в какую-то подворотню. И вот он на чердаке. Да… перед этим вели какого-то старика – руки связаны, автомат в спину, – вели его, а люди замирали ему навстречу и говорили: «Паук, паук…» Человек на чердаке что-то рылся. Нашел какую-то сумку. Озирался, озирался… В общем, он эту сумку унес.

Кирюха вскрыл вторую пачку. Что-то уже тянуло его к ней. Как печенье или конфеты. Он положил таблетку в рот, она расплылась в кашицу, и он снова почувствовал этот сладко-кисловатый вкус, который уже только усиливался, но не проходил, а оставался во рту долго-долго.

…И вот этот человек уже в хорошем светлом костюме. Хорошая погода – лето. Город не дымится – не развалины. Чистенький, свежий городок. Зелень, зелень… «Очень хороший город», – подумал Кирилл и прослезился.

Картина начинала казаться ему изумительной. Что-то окутывало, обволакивало. Очень нравилась Кириллу и девушка, чем-то похожая на Валю. Она была чистая и невинная, очень молодая. Это особенно было подчеркнуто. И прической, и платьем. И она не знала, что этот человек озирался и рылся, рылся и озирался тогда, в дымящемся городе. Она тогда была еще совсем маленькая.

Кириллу нравился не черно-белый, а какой-то коричневатый тон картины. Какой-то странный подвал, в который время от времени, озираясь, проходил мужчина. И этот подвал вселял в Кирилла страх.

И вот этот мужчина дарит девушке, такой славной, золотого паучка. Паучок на белоснежной блузке. Крупно. Еще крупнее.

Огромный паук во весь экран.

Кирилл пошарил в пачке – там ничего не было. Он скомкал ее и отбросил.

Достал третью. Что-то шевельнулось в нем: «Хватит, хватит…»

Он неуверенно открыл пачку.

…Какие-то мужчины в строгих костюмах – твердые лица. Очень похожие мужчины. Они следят за девушкой.

«Она же ни при чем?! Ни при чем!..» – всхлипывал Кирилл.

Да, она ни при чем… Идет по улице человек. В наручниках. Сгорбился. Совсем как тот старик вначале. За ним – ладные мужчины.

Прохожие останавливаются.

«Паук… Паук!»

…Когда Кирилл выходил из кинотеатра, казалось, не ноги касались мостовой, а мостовая – ног. Не чувствовал ни тела, ни веса.

Странное невесомое состояние. Словно он плыл, парил. Мостовая выгибалась. Плыли плоскости. Плоскости улиц, домов. Кирилл ничего не слышал. Высокий звон стоял в ушах. Фильм продолжался. Город был населен героями фильма. Вот он идет по улицам, и никто не знает, что он, Кирилл, – паук, мохнатый, страшный.

Звон шел вместе с Кириллом. Рядом. Красивый звон.

И Кирилл думал, какая правда в этой картине: чистое – и паук.

Паук – это он.

Так он шел, глядя под ноги. Шел неверно и плавно. И остановился у рудничной поликлиники.

– Номерки только на завтра, – сказали ему в регистратуре.

– Я болен… болен… – сказал он. Ему стало нестерпимо жалко себя. Вот он умрет, и никто не вспомнит. Но так ему и надо…

Сестра посмотрела на него внимательно и протянула номерок.

– Вот, к дежурному…

Поднимался на третий этаж. Поднимался и поднимался. Очень долго. Словно отрывался от земли. Ступень, ступень… Марш. Окно. За окном пустошь, столбы уходят косяком, и ветер гонит газету. Звон стоял по всей лестнице. Нестерпимый, почти вой. И в нем глухие удары сердца. Удары во всем теле. Частые-частые удары сердца. Ступень, ступень…

Марш. Окно. За окном та же пустошь, столбы уходят косяком, ветер гонит газету… Тыща лет.

Потом он долго измерял температуру. Тыщу лет. Очень быстро в то же время. Одну секунду.

Он подходил, подходил к сестре. Очень долго, целый час, протягивал руку за градусником. Шел, шел к дивану. Шел пешком от рудника до дома, дома в Ленинграде. Садился на диван. Клал, клал градусник под мышку. При этом расстегивал ворот, пуговицу за пуговицей – миллион пуговиц! И клал градусник. Устраивал его под мышкой. Вынимал руку. Нес ее по воздуху. Клал, клал ее себе на колено.

Звон повсюду.

Он сидит и сидит. Подходят люди. Берут, берут градусники. Ставят их под мышки. Вот они идут целой процессией в бесконечность – все с градусниками. Идут тыщу лет. Проходят мимо.

Часы стоят.

Звон-н-н…

Но это был только миг: он взял градусник – сел с градусником – встал – подал сестре.

И вот сестра пишет и пишет на обороте номерка…

Написала: «37,0».

Так, и бюллетеня не дадут! Не дадут!! Не дадут… Что же тогда делать?! Все. Все пропало. Деться некуда. Страшно. Он такой маленький, и его что-то давит. И звенит, звенит при этом. Все пропало. Руки. Что-то странное с руками. Они разбухают, растут. Две огромные ленивые клешни вместо рук. Какой-то гуд в них. Что же делать?! Что!

Идя к кабинету, Кирилл съел подряд еще две таблетки. И выкинул пустую пачку.

– На что жалуетесь?

– Оглох. Все звенит.

– Что звенит?

– Все.

– Все?

– Все.

– Все звенит?..

– Да.

– Значит, звенит… Вытяните руки. Что с вами?

– Звенит.

– А что вы так потеете?

– Извините.

– Значит, так все время и звенит?

– Да.

– Когда зазвенело?

– Сейчас.

– Вы говорили, все время?

– Да.

– Так сколько же времени звенит?!

– Все время.

– Что же с вами?

– Звенит.

– Теперь не звенит?

– Звенит.

– А теперь?

– Да.

– Что – да?! Не звенит?

– Нет.

– Звенит или не звенит?!

– Не знаю…

– Вы что, издеваетесь?!

– Что?!

– Нет, извините.

– Вы пьяны?

– Звенит.

– Вон! Во-о-о-он-н-н!

«Во-во-во… во-о-о!»

Звон-н-н.

Кирилл машинально спустился. Вышел. Шел по улице. Мутно и вдруг вырастали перед ним люди, дома, дома, люди. Качалась мостовая. Он был невесом.

И все звенело.

Вдруг он обратил внимание, что стоит. Он не знал, сколько времени он простоял перед домом. Было темно. Дом был Валиной сестры. Он не знал, почему остановился здесь.

Кирилл прошел в дом. Все было так же: тот же длинный коридор с дверьми отдельных комнат. Но все чужое. Вот и 18-й номер. Кирилл постучал – никто не отозвался. Дернул дверь – заперта. Нашарил за косяком ключ. Открыл. Не зажигая света, сел в кресло. Было тут такое очень старое и очень мягкое кресло. Он сразу утонул в нем по шею, спинка и бока кресла нежно его обняли. Очень хорошее кресло.

Так он сидел в темноте, сжавшись в кресле, и смотрел в окно, за которым качался фонарь. Смотрел на блики, бежавшие с левой стены на правую и обратно, с правой – на левую. И слушал звон. Звон нарастал, если к нему прислушиваться. Он дорастал до рева, заглушая все остальные звуки. Правда, остальных звуков было мало.

Тогда, когда звон уже был нестерпим, Кирилл начинал прислушиваться к собственным всхлипываниям. И тогда, постепенно, можно было слышать в основном всхлипы, а звон где-то далеко. Но почему-то, успокоившись, Кирилл снова начинал прислушиваться к звону, и звон рос, заглушая все.

Так он сидел обмякшим комочком в нежном кресле, в темной комнате, смотрел на блики, слушал звон и казался себе маленьким-маленьким. Так он сидел и пронзительно жалел себя.

Он жалел себя за то, что вот он такой маленький-маленький, а его что-то давит и давит, что его никто не любит, что он отовсюду выгнан и совсем-совсем одинок. Такой больной – он скоро умрет. А прислушавшись к звону – нет, сойдет с ума. Такой тихий-тихий сумасшедший…

Кирилл всхлипывал, слезы скатывались по щекам и стыли под подбородком. И поскольку они холодили, не хотелось двигаться. И он замирал, замирал. Слушал звон – плакал. Слушал, как стучит пульс во всем теле, – и плакал. Думал, какой он одинокий и никто его не любит, – и плакал.

Так он сидел долго и отходил понемногу.

Послышались шаги и шорох – шарили за косяком. «Валя…» – подумал Кирилл. И первым его порывом было вытереть слезы и подобраться.

Не найдя ключа, Валя толкнула дверь.

– Странно, – сказала она, входя в темную комнату.

Кирилла снова пронизала острая жалость к себе. Он шевельнулся, почувствовал мягкое прикосновение кресла и пожалел себя еще больше. И еще ему захотелось, чтобы его пожалели. Вытирать слезы он не стал, подбираться тоже. Так и сидел, утонув с головой в кресле, лицом к окну, спиной к двери, к Вале. Старался сделать красиво-страдальческое лицо. При этом почему-то в голову лезла картина, изображавшая св. Себастьяна, красивого юношу, пронзенного десятком стрел. Звона он уже не слышал.

– Странно, – сказала Валя и включила свет.

Свет ослепил Кирилла, ломил глаза.

– Выключи! Выключи! – крикнул Кирилл.

Валя, до сих пор его не заметившая, вскрикнула, а потом рассмеялась:

– Что ты там притаился?

И этот смех покоробил Кирилла. Как она может! Он так страдает – а она… Все, все такие жестокие, нечуткие!.. И ему стало еще жальче.

– Ты спишь? – сказала Валя и свет погасила.

– Нет, – неестественно скорбно сказал Кирилл.

Валя обошла кресло и остановилась перед ним.

– Что с тобой?..

– Я, наверно, умру, – сказал Кирилл.

Валины глаза привыкли к темноте, и блики иногда освещали его лицо, и она увидела в его глазах слезы.

Она встала перед креслом на колени и взяла его руку в свою. А Кирилл вспомнил, как рука его представлялась ему клешней, и снова заплакал. Заплакал еще и потому, что прикосновение Валиной руки было желанным и приятным, потому, что он ожидал этой ласки и жалости и где-то, внутренне, был в этой ласке уверен.

И он говорил, что умрет, что жить ему ни к чему, что все кончилось, что он неизлечимо болен, что ничего не понимает и никому не нужен, что его никто не любит, что он лишний, лишний…

А Валя слушала все это молча, не смеясь, и смотрела на Кирилла и держала его руку в своих.

И Кирилл чувствовал, что клешня его, неуклюжая, тяжелая, таяла в Валиных руках и становилась рукой.

Больные и здоровые

Сам не замечая, Кирюша говорил вполголоса и даже шепотом, когда объяснял сестре, к кому он пришел, и сестра говорила, что нельзя, а Кирюша – что он узнавал, и уже можно, и сестра звонила по телефону и сказала, что да, действительно уже можно, но до того было долго нельзя, потому что больной был очень слаб, но теперь можно; она просто не знала, что уже можно. А когда Кирюша надел халат и, узнав, как пройти, стал подниматься по лестнице и потом шел по длинному коридору, у него была уже другая походка, другая фигура и даже другое лицо.

Больница была новая, по последнему слову. Много стекла и много белых стен. Тишины, чистоты, белизны и света – всего этого было очень много. И больше ничего не было. Не было видно и людей, а если и появлялась какая сестра, то прошмыгивала такой неслышной тенью, что трудно было представить, была ли она на самом деле или ее на самом деле не было.

Кирюша шел другой походкой по бесконечному коридору, мимо одинаковых дверей, отличавшихся только номерками вверху, и эта одинаковость делала коридор еще более бесконечным. Лицо у Кирюши было другим и от общей скованности и неестественности, незаметно начавшейся, как только он переступил порог больницы, и оттого, что он чего-то ждал. Это ожидание не было выражено конкретно в том-то и в том-то. Тут и то, что на работе Коля самый близкий ему человек, и то, что Коля спас его перед тем, как пострадал сам, и то, что Коля был долго плох, хотя теперь ему и лучше, и то, что Кирюша боялся увидеть, что Коля все-таки плох, и надеялся, что ничего, и то, что он боялся не увидеть, не узнать Колю сразу, как не узнал в свое время бабушку, когда навещал ее в больнице, и через неделю она умерла, и то, что последнее время Кирюша сам считал себя больным, потому что получил повестку и никак ему было не примириться с тем, что должен уехать от Вали, и, думая, что болезнь может быть выходом, он уже ощущал себя больным и думал о себе как о больном, – все это, неясное, неразделенное, невыраженное, было вместе и называлось ожиданием чего-то.

К тому же он думал о многом последние дни, и мотался, суетился и видел много людей, и сегодня было солнце, когда он шел сюда, и снег искрился, слепил, и синее-синее небо, и воздух, острый, кристальный…

Воздух в больнице был теплый, но в меру, чистый абсолютно, в меру сухой и влажный – целиком продуманный воздух. Индивидуальным был запах. Правда, он был значительно слабее, чем в других, более старых больницах, в которых бывал Кирюша. Этот чуть слышный лекарственный запах был тем тревожней и острее. Казалось, он то слышится, то нет.

Бесконечный коридор, словно шаг на месте мимо одной и той же двери, и только мелькают номерки на дверях, возрастая на единицу.

57.

Кирюша приоткрыл дверь, просунул голову. Увидел небольшую палату, такую же светлую, чистую и пустую, и в ней шесть коек. Койки ничем не отличались. Кирюша стал переходить взглядом от одной к другой и вдруг услышал свое имя. Это было так тихо, что можно было скорее угадать, чем услышать, но Кирюша уже подходил к одной из коек. Он подходил к ней и уже ясно видел что-то неестественное, громоздкое, распиравшее белоснежную простыню.

И Коли там не было.

Это было настолько точное ощущение, что его там не было, что Кирюша, не сознавая, неожиданно громко позвал:

– Коля!

– Да, Кирюша… здравствуй… подходи… садись… возьми табуретку…

Тогда он увидел, что это громоздкое и был Коля, только Коля был там, внутри, как в раковине, и видна была только маленькая его и сухонькая голова с паутинкой серых волос на лбу. Это был Коля и не Коля. Поскольку он уже знал, что это Коля, у него не возникало сомнений, что это кто-нибудь другой, но, если бы Коля не позвал, Кирюша бы не увидел, что это – Коля.

Он сел на табуретку.

– Вот… – сказал Кирюша. Он деревенел и не знал, что делать дальше, что говорить.

– Расскажи, – сказал Коля.

– Вот тут апельсины… а тут ремешок…

– А, ремешок… – сказал Коля. – Часы-то мои встали.

– А что с ними? – прежде чем подумал, уже спросил Кирюша и уже злился на себя за глупость и никчемность вопроса. Столько хороших слов нес с собой!..

– Не знаю, – сказал Коля. – Стукнулись, наверно.

Помолчали. Кирюша разглаживал колени.

– И я вот встал… – сказал Коля.

Кирюша мучительно представил себе разговор об этом и решил отвлечь Колю от этой темы. Да он и не знал, как вести разговор об этом. И сразу вставала его, не совсем понятная, вина перед Колей.

– Ребята, – сказал Кирюша, – все о тебе вспоминают. Шлют тебе привет. Скоро зайдут.

– Да? Спасибо. Расскажи, расскажи…

Это «расскажи» звучало безразлично и спокойно, и, казалось, Коле было совсем неинтересно слышать про ребят. Но Кирюша был рад как-то начать разговор.

Он рассказывал про то, что один женился и какая была свадьба, а другой снова разругался с женой, что им на участок дали новый электровоз, и это очень хороший электровоз, что Саня ушел в отпуск…

– Да… – сказал Коля. – Мне доктор обещал, что еще месяц – и все будет в порядке. Они ждут новое средство…

И Коля говорил с оживлением, даже с горячностью, об этом средстве, которое мы ждем со дня на день, и какое это замечательное средство, и какие оно дало уже изумительные результаты, но только его еще очень мало и достать его трудно, но к нам оно придет уже точно, и мы ждем его со дня на день, и как оно быстро поможет ему, потому что пока он еще чувствует себя неважно, что вот болит… И он с легкостью оперировал медицинскими терминами, и это звучало странно в его устах. И он снова говорил о средстве, которого все мы ждем со дня на день. И говорил «мы», «нас» о больничных и «они», «их» – о ребятах, и это тоже было странно. Когда-то он говорил «мы» о Сане, Кирюше… А теперь он словно бы прежде всего больной, и интересы его другие, и он словно бы разграничивал себя с ребятами и говорил «они».

Кирюша томился и ждал, чтобы как-то вклиниться и попытаться переменить тему. «Отвлечь Колю», – говорил он себе.

– Да, это будет очень здорово, если средство… – сказал он. И стал рассказывать дальше. Но у него не получалось, казалось ему. Даже говоря о событиях, он никак не мог вспомнить главного, а все какие-то мелочи, случайности. И уже понимал, что даже главные события – это не то, что надо сказать Коле. Что Коле необходимо что-то иное, какое-то особое участие. И он, любя Колю, не мог найти этих слов. И он рассказывал мелочи.

– Да… – сказал Коля. – Хорошо, что у меня теперь другой доктор. Была молодая девчонка – какой она врач! А теперь настоящий доктор.

И он говорил с раздражением про прежнего доктора, который был, когда ему было так плохо, и ничего не умел сделать. И говорил хорошо про другого доктора, который появился, и ему стало лучше, и теперь уже доктор говорит: через месяц все будет в порядке, потому что это очень хороший доктор и он достанет Коле средство буквально со дня на день…

Кирюше очень хотелось сказать наконец то, что надо. Но он никак не мог найти слова сочувствия: ему то казалось, что они будут вялыми и равнодушными или надуманными и фальшивыми, то казалось, что они заденут Колю или испугают, и к тому же ему хотелось, чтобы Коля хоть ненадолго забыл о своей болезни, и это будет ему полезно. И в то же время он чувствовал, что именно эти слова ему и надо сказать, обычные, затертые, жалостливые. Что они-то, и никакие другие, нужны Коле.

А в словах Коли уже появилась обида. Большая обида, что ему больно. Он жаловался, где у него болит и как. И что вот все придумывают, а не могут придумать, чтоб не было больно. Что все это случилось по вине такого-то и такого-то, и они, такие-то, живы сейчас и здоровы. Коля был больной, и ему было обидно.

Так же, как те хорошие слова, которые нес с собой Кирюша и, когда принес, не мог сказать, хотелось ему рассказать о себе, пожаловаться Коле, что он тоже болен, что у него повестка и Валя, что тоже все не слава богу. И теперь, сидя рядом с Колей, он еще говорил себе, что раз Коля обижен, то ему будет близка и его, Кирюшина, обида, что это будет вроде как бы сочувствие в скрытой и незаметной форме, – и он не мог сказать. Он даже встревал раза два: «У меня вот тоже…» и «А вот со мной…», но тут же останавливался, а Коля жаловался дальше.

И так как Кирюше все было не сказать того, что он принес с собой, он снова подумал, что Колю лучше отвлечь от его болезни, и, не зная, как отвлечь, он сказал:

– Ты постарайся, Коля, меньше думать об этом…

Коля, словно очнувшись, посмотрел на Кирюшу, словно понял что-то. И как-то сразу удалился во взгляде, закрылся.

– Очень ты молодой… – сказал он. – И здоровый. Ну, иди, иди… Спасибо. Иди, иди. Я устал.

Кирюша ощутил себя только на улице. Прошло, оказывается, совсем немного времени. Еще не скрылось солнце, и снег искрился, слепил, и синее-синее небо, и воздух, острый, кристальный. И Кирюше стало радостно. И ему было совестно и неловко своей радости. И грустно ему было очень. И он понял вдруг, почему так и не смог сказать Коле о себе, пожаловаться, хотя это вроде и было как бы сочувствие в скрытой, незаметной форме.

Он не мог сказать потому, что все это чепуха, совершеннейшая чепуха. Ерунда, бред, глупости. Трусость и эгоизм все это. А вот есть болезнь… Не штучки – настоящая болезнь. И такая болезнь – наибессмысленнейшая вещь на свете, вредная и подлая вещь. Ее нельзя хотеть. Нельзя пытаться на ней выгадать и за ней спрятаться, потому что настоящая болезнь – беда и горе, хуже которых нет. А остальное – подлость и чепуха.

Комиссия

«Ничего, ничего… – говорил себе Кирилл. – Все будет ничего. Буду как все. Так надо. Хорошо быть со всеми. Может, в Ленинграде было бы не так, но здесь это просто свинство – не пойти. Просто – так нельзя. Да я кончусь как человек, если не пойду!.. А может, и так не возьмут?.. Ну, тогда это будет хоть честно. А хорошо бы… Да, неплохо. Но глотать, вдыхать… порох, сахар, керосин, сера – ужас! Идиотизм. Глотать аспирин!..»

Сладко-кисловатый вкус и ощущение порошка на языке – все это моментально вернулось. Бр-р-р!

Какая гадость! Обманывать, хитрить, выгадывать… Жрать для этого какую-то пакость… Нет, не могу. Ведь я же здоровый человек! Нормальный. Что я мечусь? Почему я должен делать что-то противоестественное? Даже тело мое умнее и последовательней меня… И, собственно, для чего все это? Все делают свое дело. Есть общий порядок вещей. Порядок всех и для всех. Надо – со всеми. Так лучше. Чище. Да и проще, пожалуй. Во всяком случае, так все впереди. Буду иметь на все законное право. Как все. Да, три года. Но их же тоже можно пожить как следует! И почему я могу думать, какое имею право, что какие-то обстоятельства у меня особые? Их и нет… Вот если так получится, что освободят… хорошо.

С такими мыслями Кирилл шел к военкомату. Такими мыслями приводил себя в порядок. Шел он сразу после ночной смены, уставший, невыспавшийся. Его знобило. Даже трясло. И скорее от возбуждения, чем от холода.

Это было даже неприлично, как его трясло…

…По вестибюлю военкомата разгуливали парни, стриженные наголо. Ходили они поодиночке. И посматривали друг на друга исподлобья, не то чтобы недружелюбно, но как-то без особого желания знакомства. Их будто что-то расталкивало, этих парней. Проходя через вестибюль, Кирилл чувствовал, что отличается от них чем-то, что есть у него какое-то преимущество перед ними, но точно он не знал какое. Да и не думал об этом. Только удивился немного: чего это они так поспешили постричься?

Кирилл подошел к дежурному офицеру, молоденькому лейтенанту, протянул повестку. Офицер повестку взял, почему-то рассматривал ее пристально и серьезно, словно это было бог весть что, и, бросив короткий взгляд на Кирилла, сказал:

– А вы почему не постриглись?

– Как? – удивился Кирилл, машинально проводя по голове каким-то жалким движением руки. – Зачем?

– Так что же, – сказал офицер, – может, общий порядок не для вас?

– Так ведь еще рано… Это ведь перед отправкой… – мямлил Кирилл.

– Вот что, я с вами дискуссий разводить не намерен. Идите и постригитесь. Иначе не возвращайтесь.

– С чего это я буду стричься! – пытался возражать Кирилл, стараясь унять дрожь обиды в голосе. – Может, я больной и меня не возьмут?

– Возьмут-возьмут. Уж это точно. Такого орла, да не взять! – говорил офицер с эдаким придуманно-ласковым пониманием во взгляде. И потом прибавил с такой же придуманной простоватой грубостью: – А ну, марш стричься!

– Не пойду. Нет такого закона, чтобы перед комиссией стричься.

– Ах, вот как! – Офицер встал и сделал два шага к пухлой клеенчатой двери райвоенкома. – Не хотите подчиняться общему порядку? – Он говорил это как-то заведомо спокойно, подчеркнуто растягивая слова. – Ну что, сами пойдете, или я доложу? – При этом он взглянул на подушкообразную дверь особым взглядом.

Кирилл молчал.

– Смотрите, смотрите… – сказал офицер, покачивая головой, как бы жалея Кирилла, и сделал еще шаг.

В Кирилле вдруг что-то сникло. Завяло. В голове, внезапно опустевшей, прыгали, мешались чужие, тыщу раз слышанные, довольно глупые слова: «Не плюй против ветра» и «Снявши голову…».

Кирилл повернулся и направился к выходу. Парни-одиночки, остановившиеся в своем хождении и наблюдавшие сцену, удовлетворенно ржали. И тогда, уже в дверях, Кирилл охрабрел.

– На пушку берет! Видали… – сказал он как можно громче и грубее подвернувшиеся неведомо откуда тоже чужие и тоже глупые слова.

Говоря это, он был уже за порогом. Дверь, снабженная мощной пружиной, наддала ему в спину. Все противно встряхнулось в Кирилле от толчка…

– Наголо?

– Наголо.

– Совсем наголо?

– Да.

– Совсем-совсем?

– Да! – чуть не заорал Кирилл. Не хватало еще этой пытки!

– Военкомат?

– Да.

После этого «да» парикмахер, до того медливший, вдруг подпрыгнул к Кириллу и в мгновение ока выстриг машинкой широкую полосу с затылка на лоб.

Кирилл, оцепенев, смотрел в зеркало. Ему было и унизительно и обидно. Но смешно было тоже. Ну и рожа!.. Проборчик…

Вот бы сейчас встать и прийти в таком виде в военкомат… С эдакой полосой на голове! Посмотрел бы я на этого…

Но, пока он так думал, парикмахер уже обработал все, что оставалось слева от полосы. Теперь волосы нелепо торчали только с правой стороны.

«Так еще лучше!» – успел подумать Кирилл, и парикмахер, с движениями фокусника, не оставил уже на голове ничего.

Голова у Кирилла оказывается круглой, как бильярдный шар.

Кирилл с удивлением смотрел на себя в зеркало, так же исподлобья, как те парни в приемной. У него, у Кирилла, было довольно-таки тупое выражение.

А парикмахер, верткий парень, не старше Кирилла, примечательно волосатый, казалось, уже вовсе для проформы проходился машинкой по круглой Кирюхиной голове. Словно гладил. Словно старался. И это тоже выглядело глуповато. И Кириллу показалось, что тот нарочно, нарочно подчеркивает каждым движением свое превосходство, свою примечательную волосатость и свою свободу. «Этого-то не возьмут…» – с досадой приценивался Кирилл к длинной бесплечей фигуре парикмахера. Вдруг парикмахер, прикоснувшись нежно машинкой к голове, словно подровняв последнюю волосинку, сдернул с Кирюхиной шеи салфетку, взмахнул ею…

– Готово!

И тут же, словно спохватившись, извинился каким-то мелким бесом и сказал, давясь (а глаза так и бегали, так и бегали!):

– Может, подушить?..

Кирилл резко встал, и кресло, проскрежетав, отъехало в сторону.

– Сейчас я тебя подушу!.. – сказал он, по-бараньи наклонив гладкую голову. – Ни дышать, ни обонять не захочешь…

– Ну, что вы, что вы… – игриво сказал вертлявый парикмахер, сделав какие-то легкие па влево и вправо.

Выходя из парикмахерской, Кирилл еще раз взглянул на себя в зеркало. «Точно такой же…» – подумал он, вспомнив тех парней в приемной.

Парикмахерская и парикмахер его как-то раззадорили и отвлекли. И возвращался он в военкомат бодро, какой-то живительно-злой.

«Ничего, – говорил он себе, – ничего… У меня хоть волосы темные… А у белобрысых – так совсем лысина…»

Подходя к военкомату, он представил, как сейчас этот офицер увидит его стриженым, и поэтому снова очень на офицера разозлился.

– Вот так-то лучше, – сказал тот. – Так бы давно.

– Что – давно? – прикинулся Кирилл.

– Но-но-но! – сказал дежурный. – Ты у меня полегче…

– Полегче – чего?

– Полегче, говорю!

– Ах, полегче!.. Так бы и сказали…

Офицер налился и сказать уже ничего не мог. А Кирилл, довольный собой, стал ходить по вестибюлю так же отдельно и так же вперед лбом, как остальные парни.

Потом их собрали в кучу и повели. Вели, вели. В конце коридора была занавеска. Их завели за нее и там оставили. В этом закутке ходить было негде. И они старались не встречаться взглядами и делали независимые лица. Только два парня, оказалось, знали друг друга и чувствовали себя уверенней и оттого говорили неестественно громко. Это было глуповато, то, что они говорили. Во всяком случае, это было слишком назойливо. Пожалуй, они тоже не были уверены.

Начали вызывать:

– Абельский, Акатов!

– Я. Я…

– Раздевайтесь.

Засуетившись, вызванные застенчиво стягивали через головы рубашки, снимали брюки, оставались в трусах. Клали одежду на стулья. Старались ни на кого не смотреть.

Дверь снова открылась. Высунулась голова.

– Что вы там копаетесь?.. А трусы? Трусы тоже, тоже…

Ребята, потупившись, перешагнули трусы и стали какие-то совсем другие, с незнакомыми лицами.

– Болобонов, Бухалов, приготовиться.

Кирилла снова трясло. Он никак не мог унять этой противной дрожи. Зубы приходилось стискивать, так они прыгали. Было холодно. Кирилл напрягал мышцы всего тела, старался согреться и унять дрожь. Черт, как неудачно сложилось: ночная смена… А так можно было бы работу пропустить…

– Вороненко, Заремба, приготовиться.

Скорей бы вызвали… о черт! Трясет, как собаку. Жди тут, как идиот. Словно тебя в Италию отправят.

– Заславский, Иванов А.А., приготовиться.

Скорей бы… Скорей! Никак его буква не подходит…

– Иванов Н.Ф., Ильин, приготовиться.

– Приготовиться…

– Приготовиться…

– Капитонов, Капустин, приготовиться.

Какой еще Капустин! Еще один Капустин! Глупость какая! Ну да, Капустин. Ка-пу-стин.

– Капустин!

– Я…

– Раздевайтесь.

Кирилл точно так же стянул через голову рубаху. Ощущение было новым. Голова, круглая, гладкая, проскользнула через рубаху с поразительной легкостью. Точно так же перешагнул трусы. Стоял голый. Не знал, как ему стоять, голому…

И вот их ввели: его, Кирилла, и еще какого-то Капитонова. Этот Капитонов был удивительно мал и щупл.

Зал, в который их ввели, поражал своей легкомысленностью. Какие-то лепесточки на потолке и тьма зеркал. Кирилл увидел сразу несколько своих отражений. А перед тем в глазах его маячил щуплый Капитонов. И теперь Кирилл поразился очевидностью и мощью своего тела.

«Мда, тут нечего и думать…»

Однако его, такого здорового, трясло.

Машинально он шел по кругу зала, обходя стол за столом.

То, что за столами сидели одетые люди, а он, Кирилл, должен был расхаживать голый, вызывало в нем чувство скованности и неестественности. Как перед фотографом, только сильнее. А обострившееся желание сохранить достоинство еще больше мешало чувствовать себя просто. И ощущение, что ты стараешься сделать гордое, независимое лицо, а сам голый, было еще неприятней.

Первый врач понравился Кириллу. Весь его вид и тон свидетельствовали об особой благожелательности. Он вежливо предложил Кириллу сесть. И хотя Кирилл и ощутил всю нелепость этого предложения (садясь, он еще резче почувствовал собственную наготу, и клеенка стула была неприятно холодной), он был благодарен этому благожелательному старику. Старик расспрашивал его про все болезни, которые с ним случались, расспрашивал со всеми подробностями и великим участием, слушал внимательно, слегка наклонив голову набок и подмаргивая добрыми глазами. И Кириллу очень хотелось говорить и говорить этому человеку, рассказывать и рассказывать. И Кириллу стало казаться, что, может, действительно он больной и его сейчас освободят. Но старик вдруг прервал на полуслове и, откинувшись, словно удалившись, сказал, и лицо его было усталое и равнодушное:

– Все. Ступайте к следующему.

В Кирилле что-то поднялось и опустилось. Он стоял, снова голый, а потом шел, голый, к следующему столу.

Следующая была толстая круглая тетка очень уютной наружности. Живые ее и веселые глаза обшарили Кирилла. Своим бодрым голосом она расспрашивала все больше о том, откуда он, да где учился, да как его выгнали, кто его родители и как они его отпустили. Она охала и причитала, сочувствовала, сокрушалась. И Кирилл охотно выкладывал ей все, потому что мало кто, да, собственно, никто, не интересовался всем этим, его прошлой жизнью, а ему не хватало этого. Врачиха слушала, слушала и так же внезапно, словно насытившись, сказала:

– Все, ступайте к следующему.

И Кириллу стало стыдно, что он так разоткровенничался перед этой теткой, совершенно чужим человеком. Ему показалось, что все это только холодное любопытство. И он злился на врачиху и самого себя. Досадовал и чувствовал себя виноватым.

Хирург, терапевт, глазник, ларинголог – все это Кирилл проскочил без особых задержек. Он уже перегнал Капитонова на два стола. А Капитонова задерживали.

И Кирилл завидовал ему: «И что это я такой здоровый!..»

И вот он около невропатолога.

Он уже был достаточно зол, чтобы эта женщина с брезгливым недовольным лицом не понравилась ему сразу же. К тому же постоянное сознание, что голый он не соберется, не скажет ничего путного или умного или достойного, а если и скажет, то это не сможет прозвучать у него, голого, вызывало желание грубить, хамить и вести себя непристойно.

А эта врачиха-невропатолог говорила отрывисто, квакала:

– Жалобы есть?

– Есть.

– На что?

– На жизнь.

– Перестаньте идиотничать!

Она стукнула Кирилла по коленке – нога таки дрыгнула. Нарисовала что-то на груди, и красные полосы расползлись по груди. Вытянутые руки тряслись. Кирилл весь трясся. И ничего не мог поделать.

– Перестаньте!

– Что – п-перестаньте?

– Перестаньте трястись!

– Я не нарочно.

– Ну да… Ну да… Пьете?

– М-м-м?

– Вот видите. Курите?

– Да.

– Мочитесь?

Злость перехлестнула Кирилла.

– Мочусь!

– Будете еще идиотничать?!

– И идиот тоже, – сказал Кирилл.

– Хам! Хулиган! – завизжала врачиха, чем доставила Кириллу непонятное удовольствие.

– Нельзя так кричать, – сказал он тем особым спокойным тоном, который мы все употребляем, чтобы довести человека. – Так же ваши пациенты с ума посходят.

Врачиха булькнула, не в силах говорить, проглотила это и сказала уже спокойно:

– Припадки бывают?

– Бывают. Бросаюсь, кусаюсь… – И Кирилл лязгнул зубами.

Врачиха заверещала. Все смотрели на них. Кирилл слышал этот крик еще долго, даже одеваясь, даже спускаясь по лестнице.

Он был годен по всем статьям.

И в целом – годен.

Когда председатель вписывал в его карту резюме, Кирилл еще надеялся. Но вот из-под пера председателя медленно и крупно выползло «10»… У Кирилла что-то соскользнуло вниз. «Сердце в пятках…» – подумал он. Оно поехало вниз, как лифт. И уже обреченно он стоял, голый, перед столом и смотрел, как этот дописывал и дописывал: «ДЕН».

10-ДЕН.

Годен и в авиацию, и во флот, и в пехоту, и в училища, и в танковые части, и в стройбат – годен.

А вот Капитонов – тот не годен.

А он, Кирилл Капустин, – годен.

10-ден.

Кирилл оделся. Дрожь прошла. Чувствовал он себя до странности свежим и бодрым. Словно и поспал, и поел, сделал разминку, побегал и выкупался. Внутри было как-то приятно пусто и словно проветрено – окна настежь. Все было решено. И внутри и снаружи. Кирилл шел, и ему было приятно ощущать легкость тела и свежесть ветра… И ясность, ясность наконец в голове. Нет суеты. Нет выгадывания. Нет сомнений. Нет пустяковых надежд. Все решено. Все ясно.

И все – к лучшему.

Письмо домой

…Та к что ты, мама, не волнуйся. Я уже достаточно много понял, чтобы хорошо прожить и этих три года. А потом я вернусь. И мы опять будем все вместе.

А потерять – я ничего не потеряю. Все останется со мной. И я буду иметь право. Это ведь для себя важно – иметь право. Если, как ты пишешь, я призван к чему-то большему, то это не пропадет, а только яснее станет, к чему. Я вот много понял, но, чтобы мне стало яснее, в чем мое призвание, не скажу.

Мне кажется, слишком уж много говорят о призвании. О том, что его надо искать и его надо найти. А практически, во всеобщем масштабе, его нет. И разговоры эти только дезориентируют тех людей, которые слишком верят в то, что его можно найти. И при этом думают, что, когда найдут, тогда и начнется жизнь. Та к можно и всю жизнь проискать, а надо ведь жить, жить нормально и хорошо.

Посмотри вокруг, какой ничтожный процент вещей делается людьми, призванными делать только эти и никакие другие вещи… Или представь себе призвание инженера по холодильным машинам, или человека, который считает овец, или управдома? Все эти люди делают удовлетворительно или хорошо свое нужное дело. Но призвания такого нет. Приглядись, и ты увидишь, что все, что производится в этом мире, делается людьми, случайно когда-то этим занявшимися. Они узнали это случайное дело, оно вошло в их жизнь и стало не случайным. Они вполне могли бы в свое время взяться и за что-нибудь другое. А людей, действительно призванных делать совершенно определенные, единственные вещи, людей с призванием – крайне мало. Им действительно надо найти свое призвание, и не найти – несчастье.

А все остальные? Люди, которые случайно занялись тем или иным делом? И занялись на всю жизнь?

Они не находят призвания – они зреют как люди. Им тоже обязательно надо найти, но не призвание, а себя. И, созревая в работе, они обретают свою ценность (все равно в какой). И, приобретя эту ценность, становятся призванными делать именно то, что они делают, потому что делают они это лучше, чем остальное.

Но считать с самого начала, что ты должен делать что-то единственное и именно это единственное найти, чаще приводит к бездействию, чем к цели. И внушать людям мысль о единственном призвании – неверно.

А чтобы заняться чем-то, в принципе, случайным из тыщи занятий вокруг, заняться на всю жизнь, надо подготовиться и поискать чисто по-человечески, и, найдя в себе человека, можно заняться любым делом.

Можно только удивляться: сколько понято в мире! Столько опыта, мудрости накоплено всеми и многими в отдельности. И уже тыщи лет этой мудрости. И все равно каждый проходит почти через те же колебания, ошибки, ступени… Ведь это до смешного. Я помню, в школе в третьем классе кто-то догадался стрелять жеваными промокашками из трубочек, до того мы и понятия не имели о жеваных промокашках и трубочках. А в четвертом – кто-то догадался стрелять бумажными пульками из рогаток с резинками из трусов. И, опять же, до того мы не имели об этих резинках представления. А в пятом было уже что-то другое. И самое странное, наблюдая младших, мы видели, как, переходя в третий, они начинали стрелять жеваными промокашками, а в четвертый – из рогаток с резинками из трусов. А ведь старшие в школе никогда не общаются с младшими… И вот с детства нам столько говорят, читают, пишут, трубят правильных, мудрых вещей!.. И все равно каждому необходимо в какой-то мере проверить все самому и повторить какой-то неизбежный минимум всеобщих, известных, тривиальных ошибок. Собственных ошибок…

Белые воротнички

Хочется уйти в белых воротничках.

Хочется заплатить все долги, сделать всем визиты и написать всем письма.

Вымыться, выбриться, переменить белье и разобраться в хламе.

Надеть белую рубашку.

И открыть форточку.

Чтобы ветер гулял по комнате, шевелил занавески и гонял по полу последнюю ненужную бумажку.

Даже бегунок, эта нелепая необходимость обегать все на свете и всюду добыть подписи, – и он нужен.

Надо, надо… надо обязательно найти эту книгу и сдать ее в библиотеку. Надо выплатить коменданту за разбитое стекло и пропавший чайник. Надо написать домой хорошие письма, каждому отдельно, надо сходить в больницу навестить Колю.

И еще надо подумать. Думать, думать – и что-то решить. Уже решено. Но надо все пересмотреть еще раз.

И как можно больше быть с Валей…

Здоровые и больные

Коля сидел на койке. Пижама была невозможно широка, и это особенно подчеркивало, какой это сухонький и маленький мужичок.

Коля был весел. Его взгляд был заинтересованным. Он расспрашивал про «как там у нас» и «как там наши». У него было уже все в порядке. И хотя врачи теперь говорили, что выписываться ему никак не ранее чем через два месяца, он был бодр и уверен и, где-то в главном, уже совсем здоров. Он читал пухлые романы из больничной библиотеки и с недоверием относился к тонким и нынешним книжкам. Речь его закруглилась, и говорил он как-то по-новому. Это был во многом другой Коля. И не потому, что больной, а просто переменился. Хотя это был, конечно, и тот же Коля.

Кирюша рассказал ему все о себе так открыто, как не рассказывал никому. И Коля, где-то уже совсем здоровый, сидел и слушал Кирюшу и ласково кивал, временами качал головой, как бы показывая свое одобрение и согласие с каждым Кирюшиным словом.

А Кирюша открылся, увлекся и говорил, говорил, заражаясь собственными интонациями и словами, то жалея себя, то уничижая.

А Коля слушал. Кивал. Качал.

И когда Кирюша вдруг, говоря что-то возбужденное и громкое, прервался и замолчал, и когда исчезли последних два слова, сказанных словно бы уже по инерции, потерявших уже и скорость и силу, тогда начал говорить Коля. И сказал он самую длинную и неожиданную речь, которую слышал когда-либо от него Кирюша. Мне трудно ее передать, но суть была в следующем:

– Я тут много думал во время болезни… Думал, что умру. Так что думал много. О себе, о нас… Я много вижу, что люди живут и думают, что они еще не живут той жизнью, которая должна у них быть. Многие старятся и умирают с такой мыслью. Им все кажется, что это только пока, а должно быть другое. Я не знаю, откуда они выкопали это другое и кто им сказал. Но они так думают, и иногда слишком долго. Ты тоже думаешь почти так. Немного уже иначе, но еще так. Ты еще молод. Я вот не знал этой «особой» жизни. Как-то так получилось, что мне никак не удавалось выпрямиться. Всю жизнь я был пригнут и видел мало. И мне всю жизнь хотелось пережить свою жизнь еще раз, иначе. Слишком уж много в ней было лишнего и многое могло быть иначе. И вот теперь это прошло. И видел-то я мало, потому что плохо видел. Тут дело не в обстоятельствах. Когда я начал видеть, я перестал хотеть пережить свою жизнь снова. Да это и невозможно. Надо иметь силу и смелость, чтобы понять свою жизнь и получить от этого гордость. Жизнь всюду одна. Я не знал «особой» жизни. Может, это было так. Но я знал все: и дружбу, и вино, и любовь, и труд, и радость, и свободу, и горе, и отчаяние – все. Все это в местах, где, по общему мнению, не только «особой» жизни, но и вообще никакой нет. Может, женщины были понекрасивей, вино похуже, труд потяжелее, свободы поменьше, горя побольше, чем в этой «особой» жизни, но все это было настоящее. И если чего-то было поменьше, то тогда это было сильнее. А кое-чего было предостаточно. «То на то» выходит. Так-то, брат, надо иметь силу и гордость, чтобы увидеть собственную жизнь. И главное – это жить со всеми. Ну, каков бы я был в этой «особой» жизни? Там, где я бывал, все были такие, как я, и все мы были вместе. И если и есть какая-то другая жизнь, так и там все должны быть вместе, и не могут они, к примеру, быть в той жизни, которую прожил я. Надо иметь любовь к свободе и понимать ее, чтобы жить со всеми и подчиняться всем. Надо иметь что-то внутри. Надо это заработать. Пока ты этого не имеешь, ты и не живешь и не видишь. Я ощутил это внутри себя поздно. Но с тех пор жизни всех равны между собой для меня. И нет у меня зависти, и нет сожаления – есть спокойствие. Ты это поймешь вдруг, и тебе будет удивительно, что ты не понимал этого раньше. Нельзя думать, когда ты живешь сам и вокруг тебя живут люди, что ты уж слишком иной, чем они. Ты должен понять, что ты такой же. Что они так же отличны от тебя, как ты от них и они между собой. Тогда увидишь и себя и других. Поэтому нельзя считать, что ты имеешь на что-то больше прав, чем другие. И если что-то не так и надо менять – надо менять для всех, не для себя. Для себя надо менять себя. Ты еще не знаешь, как много счастья вокруг. Его тоже надо уметь видеть. Пока не увидишь, всегда будешь несчастен, какие бы ни были условия и обстоятельства. Ты не можешь себе представить, какое это счастье – быть здоровым и мочь, как все. Как все, понимаешь?..

Голый Гюго

Внизу, у тети Клавы, лежало письмо, адресованное ему, Кириллу Капустину. Кирилл повертел его. Почерк был круглый и незнакомый. Штемпель – ленинградский. На месте фамилии отправителя – закорючка. Странно… Вскрыл.

О, несравненный Кир!

Извини, извини меня, пожалуйста! Я тебе сразу не отвечал, и поведение мое носит явно скотский характер. Я ведь уже садился тебе писать, но письмо получалось вялое. У меня не было никаких новостей или интересных событий. Но вот на ноябрьские праздники с предками что-то случилось, и они дали нам с Бобом авто. И не просто дали, но и разрешили нам ехать в Таллин. Мы сразу же и смотались. Четыреста км позади – и мы там. Ожидали каких-то европейских чудес, т. к. никогда раньше там не были. Но зимний город не произвел особенного впечатления. Очень интересна в архитектурном смысле старая часть – Вышгород. Узенькие кривые улицы, старинные дома, еще более древние соборы. Главный собор тринадцатого столетия. Оригинальная резьба по дереву, по камню, интересная майолика. В нем, как говорят служители (а он действующий), похоронен прообраз испанского Дон Жуана, и там же находится прах Крузенштерна. У Таллина изумительные пригороды, тянущиеся вдоль побережья. Маленькие каменные дома-коттеджи, утопающие в зелени.

Но нужно было возвращаться домой. Надо сказать, что дорога была очень тяжелая. Сплошной ледяной каток. Мы все время ждали, в какую канаву свалимся. Но… не свалились. Машина пришла целехонькой, а мы – порядком потрепанные дорогой. После этого отдыхали в Комарове на даче. На этот раз не у Бертольда (светлая ему память – скончался старик), а в снятой для этого случая комнате. Здесь жизнь прошла безо всяких интересных приключений.

Делать сейчас ничего не делаю. Да, впрочем, как и всегда. Жизнь не выходит из своего предначертанного русла, и никакие яркие вспышки событий не нарушают ее степенного течения. Снова занятия, а у меня состояние какой-то полнейшей неясности: то ли я уже отдохнул, то ли нет. И даже такое: имею ли я «право» заниматься? До выяснения же моих сомнений ничего не делаю. Читаю и валяюсь. Валяюсь и читаю. Нет даже силы воли ходить в концерты, театры и т. п.

Боб, как-то незаметно для себя и меня, похитил мое кровное состояние – хандру и отдается с пылом этим ему доселе неизведанным ощущениям. Моя симпатюха, известного тебе происхождения (а я о ней могу теперь говорить только в таком тоне, чему, признаться, рад), укатила домой. Да так, что я и не знал. Представь себе мое удивление, когда получаю оттуда письмо. В темпе сбацал ответ, но продолжения не следует (может быть, пока). У нас дикий холод. Такая сволочная погода, что все стонут, а демократы даже пачками заболевают.

Что делать, не знаю. Страдаю от невозможности излиться каким-нибудь стихотворным, музыкальным, артистическим проявлением. Читаю параллельно Достоевского и Анри де Ренье. Надо сказать, что первый идет очень тяжело, хотя отдельные вещи оставляют очень глубокое впечатление по прочтении. Прочел также монографию о Родене. Нельзя сказать, что хорошо написана, но все же есть отдельные удачные места.

Вот, кажется, и все. Меня ничего не волнует. Все серо и однообразно.

Если ты хочешь знать что-либо подробнее, пожалуйста, спрашивай. Отвечу на этот раз сразу.

Лапу, друг

ТВОЙ КИ

P.S. Не думал ли ты, какую цель преследовал Роден, изобразив Гюго голым? Я довольно долго ломал голову, но безуспешно. Напиши свои соображения по этому поводу.

Большой тебе привет от Боба. От него всяческие поклоны.

О Господи… Какие у меня соображения по поводу того, что Гюго изображен голым? Маленькие каменные дома-коттеджи, утопающие в зелени в зимнем городе… Похоронен прообраз испанского Дон Жуана! Похоронили прообраз, похоронили… Какая дурость. Тыща лет. Как далеко… Если бы этот Ки был здесь, он пришел бы сегодня, в последний мой день, и просидел бы весь вечер, считая, что он помогает мне пережить отъезд… И читал бы мне параллельно Достоевского и Анри де Ренье.

Голый Гюго!.. Гюго голый. Гюго голый! Подумать только… Голый Гюго!!

Вот сейчас мне дадут авто, и я поеду в Таллин, а потом мне дадут отпуск, чтоб я отдохнул от поездки. А я буду лежать и думать, имею ли я на это право. Я буду лежать в исконном моем состоянии – хандре, а все будет серо и однообразно.

Голый Гюго?.. Гюго. Голый. Гюго. Голый! Подумать только… Голый Гюго!!!

Хлопнуть дверью

Все спешишь, спешишь… Суетишься – и никак не остановиться. Вполне бы можно было ничего этого не делать. К чему, спрашивается, целый час выколачивать комендантше ковры?

А ведь последний день… Надо идти к Вале. Надо побыть с ней как можно дольше. Ведь день-то последний!

А вечером еще отвальная. К чему это? Уходить от Вали и пить… Так не хочется одурять себя в последний день. И делать то, что тебе совершенно не нужно.

И вот наконец ковры выколочены, и больше ты уже точно не станешь так глупо терять время. И ты идешь к Вале. Город идет навстречу. Он уже совсем другой город. Это Ленинград ты знаешь и зимой, и летом, и днем, и ночью и не удивляешься его переменам. Этот город ты видел только летом. Этот полярный город запал тебе в память летним. И ты идешь и удивляешься. Солнце садится, а ведь оно только взошло. Косые лучи бьют в лицо и не греют. А кругом все искрится под солнцем: крыши, над ними горы, а над ними небо. И озеро белое, ледяное. Идут навстречу люди, меховые, толстые. И идут навстречу женщины и несут авоськи и сумки с булками и картошкой, и совсем молодые девушки… Идут навстречу, и никто не подозревает, что завтра тебя, Кирилла, не будет здесь. А куда ты уедешь, ты еще не знаешь и сам. Идут навстречу люди и не знают. Смеются, разговаривают, торгуются – и не знают. А завтра они не будут знать, что ты, Кирилл, уехал. И жизнь идет, спешит. И там, куда ты едешь, не знают, что ты едешь туда. И ты там будешь жить. А ты уже привык здесь, и этот город… Конечно, Ленинград – это самый город. Но и этот. И ты уедешь. Трудно представить даже, где только люди не живут! И там они работают и любят. И всюду они приживаются. Так что это ничего, Кирилл, это ничего… Одним человеком больше, одним меньше… И снова больше. Может, вот ты, Кирилл, уедешь завтра, и завтра же сюда приедет другой Кирилл. Почти такой же.

В общем-то, никто никого не ждет.

И надо идти со всеми.

Это утешительно.

Хотя это еще очень мало – то, что ты понял, что со всеми. Это еще почти ничего. Главное ведь – ты сам среди всех, главное – внутри…

– Валя, Валя… Родная моя… Нет, ты меня завтра не провожай. Давай простимся сейчас. Не все ли равно когда? Сегодня или завтра? Зачем мучить меня и себя? Нет, не провожай… Не говори так. Три года ждать… Да разве можно утверждать что-нибудь на три года вперед? Ты молодая… Ну да, и я молодой, конечно. Но ты не жди. Писать? Зачем? А потом вдруг перестать? Лучше не надо сразу… Нет, я привык уходить сразу. Надо уметь хлопнуть дверью и уйти. К чему мучиться и плакать на вокзале? Ничего уже этим не продлишь… Нет, не надо. Откуда такая рассудочность? Да это же правда! Ну, по-твоему, не это, а по-моему, правда. Эгоист? Наоборот, я же люблю тебя. Я хочу, чтобы было спокойнее… Только о себе думаю? Именно о тебе. Тогда лучше о тебе не думать?.. Ты говоришь, это твое право – проводить или не проводить? Писать мне или не писать? Ждать или не ждать? Твое, твое… А вот у меня есть право уйти или не уйти? Или ты думаешь, что я бы ушел, если бы у меня было такое право? А раз надо уйти, то надо уметь уйти… Ничего я не начитался! С чего это ты взяла, что я себя выдумываю?..

И вот ты настоял. Хлопнул дверью. И вздрогнул – так поспешно звякнул за тобой крючок. Умеешь уйти – уходи. Сознайся, ты ведь надеялся, что тебя еще будут упрашивать, может, выбегут за тобой, когда ты уйдешь? Ну, к чему это? И ты стоишь, оторопелый, за дверью. Все как-то внезапно… Но ты же именно этого хотел! И дверь за тобой заперта. Раз умеешь уйти – уходи. Уходи! Уходи!! И вот звякнул крючок – и не возвращайся…

Руку жала, провожала…

Проснулся чумной, непонимающий. Звенел будильник оголтело, судорожно. Кирилл шарил по тумбочке, чтобы схватить, придушить его. И рука не находила, а будильник все звенел и звенел, уже целую вечность. Требовательный звон бился и бился о стены, заполнял уши, череп, комнату. Тогда Кирилл понял, что звон идет откуда-то из другого места комнаты. Будильник звонил уже безумно долго, Кирилл пытался понять, откуда звон, но тот метался, рассыпался по комнате…

Кирилл нащупал рукой выключатель. Неприятный, желтоватый, как спитой чай, свет с трудом осветил комнату. Бутылки на столе. На койках, разбросав руки-ноги, парни в безжизненных позах. Кирилл вспомнил вчерашний вечер, отвальную, которой так не хотел и которая все-таки была. И будильник… Это он завел его вчера на все обороты и поставил в шкаф, а шкаф запер. Чтобы проснуться наверняка, а не сунуть будильник под подушку и спать дальше. Будильник был здоровенный будильник… Со своей блестящей шляпкой он звенел пронзительно. А тут, в шкафу, фанерном, резонирующем, трещал, как пулемет. Казалось, он прыгал так в неистовстве, на фанерной полочке, рядом с чайником, и чайник кипел с ним вместе, и чокались кружки…

Кирилл вскочил, прошлепал к шкафу, судорожно дернул дверцу… Ну да, он же ее закрыл! Метнулся обратно, нашарил под подушкой ключ. Но будильник вдруг ослаб, звон стал тише и реже, реже, и было уже слышно, как он распадается на отдельные звоночки, словно лопнули и посыпались на пол бусы, бусины – одна за другой – об пол.

Будильник робко дозвякивал; с нежеланием, словно его заставляли, переставал звонить…

Открывать шкаф уже было не нужно.

И Кирилл проснулся окончательно.

Все встало на свои места.

Надо одеваться и топать в военкомат.

Кирилл посмотрел на притулившийся в углу рюкзачок, собранный с вечера. Клапан, кармашки, ремешки с пряжками образовали забавную удивленную рожицу.

– С добрым утром! – сказал ей Кирилл и потянулся за брюками.

Ребята спали в тех же позах.

«Странно, – думал Кирилл, влезая в брюки, рубашку, – странно… Вот они ведь даже не слышали… Значит, я спал не совсем. Значит, где-то я знал, что встать мне надо…»

Утро – какое утро! – снег, темень… Ночь, а не утро. Много позже только на два часа появится солнце. Словно и не взойдя, начнет садиться. И сядет. И снова будет ночь.

На автобус Кирилл опоздал. Времени оставалось мало. Кирилл поднял воротник и быстро вышагивал по шоссе. Впереди желтели городские огни. Мороз полярный, да еще ночной, драл щеки и нос и до боли студил лоб. Кирилл натянул шарф до носа, дышал через шарф. Шарф обледенел и твердой коркой торчал перед носом. Пар от дыхания поднимался к глазам, и через некоторое время Кирилл обнаружил, что ресницы смерзлись, на них толстые ледышки, и ничего не видно. Вспомнилась сказка, давно забытая сказка про зайцев. Как они плакали, и у них замерзли глаза, и они ничего не видели. Засмеялся.

Вынул руку из варежки, расплавил лед на ресницах. И потом целый километр, наверно, стучал бесчувственной рукой по бедру.

Но зато голова стала совсем ясной. Словно и не выпил вчера и выспался.

Совсем разогревшись от быстрой ходьбы, он уже опустил воротник и приотстегнул пуговицу. И все ему хотелось идти быстрее. И он шел все быстрее. И приятно думал о том, какой он прекрасный ходок.

Уже в городе ему стали попадаться люди. Их становилось все больше. Они спешили. Вот и он бы сейчас тоже спешил. Под землей тепло…

Без двух шесть он был у военкомата. У входа стояли несколько парней и горланили с растерянным ухарством:

Как родная меня мать рожала…

Вразнобой, перевирая. И, чтобы не было стыдно, брали еще громче. Старались быть гораздо пьянее самих себя и поэтому были пьянее. И, в общем, казались очень довольными собой.

Кирилл открыл дверь, очутился в вестибюле. Тут уже было много народу. Но было необычайно тихо. Стояли группами и почему-то переговаривались шепотом. Лестница была освещена одной слабой лампочкой, может, поэтому Кирилл поднимался по лестнице, и по стенкам лестницы, на ступеньках, тоже стояли. Парами. Голова поднималась над головой.

– Кирюша!

Кирилл вздрогнул: Валя! И хотя он понял это сразу и обрадовался, но повернулся, делая непонимающее, неузнающее лицо. И в тот же момент ему показалось, что все, ну, буквально все тоже повернулись и смотрят сейчас на него. Он покраснел и сказал как можно грубее:

– Я же тебе говорил!..

Но встретил Валин взгляд и уже не сказал ничего.

Они стояли на лестнице у стенки, Кирилл на ступеньку ниже, так что были они одинакового роста, и молчали.

Кто-то тихо начал песню. Рядом поддержало еще два голоса. Но остальные не пели, слушали. Песня была самая обычная, тыщу раз слышанная. Кириллу она никогда не нравилась, казалась дешевой. Но тут все было иначе.

Ты рукой мне махнула с откоса…

У Кирилла что-то защемило в груди, поднималось и опускалось. Глаза слезились, и он плохо видел перед собой. Старался, чтобы не скатилась слеза. А песня все забирала и забирала, и именно тем, что всегда казалось ему наивным, глупым и дешевым. Именно это и было самым настоящим сейчас. А остальное, недешевое, казалось ненужным и неправдой.

Руку жала, провожала…

Дверь на площадку открылась, вышел капитан с красной повязкой.

Провожа-ала, провожа-ала-а…

Последнее «а-а-а» повисло в воздухе, повисело, и песня вдруг оборвалась.

Капитан сказал:

– Призывникам собраться и пройти в дежурную комнату.

Не хотелось. Хотелось стоять вот так на лестнице и молчать. Всю жизнь.

Но вот, помедлив, словно оторвались от стенок парни, и он, Кирилл, с ними. Они поднялись и прошли в дежурную комнату, и капитан прошел последним, закрыв за собой дверь на защелку. У Кирилла было ощущение, что он едет куда-то, что уже отходит поезд, удаляются фигурки провожающих и вдруг обрывается платформа…

Они сидели бок о бок по трем стенам комнаты и молчали. Каждый сидел отдельно. Молчали и смотрели на досаафовские плакаты, в изобилии развешанные по стенам. Маленький, казалось лет пятнадцати, паренек крутился на стуле против Кирилла. Казалось, он не находил себе места. Он поворачивался то налево, то направо, смотрел по очереди на каждого из ребят, словно желая поймать чей-нибудь взгляд и заговорить. Но никто не хотел встречаться с ним взглядом и говорить, все смотрели перед собой, словно что-то там перед собой видели и боялись упустить из виду. Кирилл видел Валю. А парень все крутился, крутился и, наконец махнув рукой на то, чтобы завязать с кем-нибудь беседу, сказал прямо в середину комнаты:

– Уж я вчера хватил!.. – Голос его, возбужденный, восторженный, прокатился по комнате, и он с любопытством перебегал с одного лица на другое, стараясь увидеть, какое впечатление произвел.

Опять не получив поддержки, он заговорил уже без передышки. Все громче и громче рассказывал он о Мишке с гитарой, о двух пол-литрах, которые он вчера выпил, как он после того дрался и всех побил, нес какую-то похабень про какую-то бабу и при этом все зыркал и зыркал по лицам, ища впечатления. И говорил он все громче, его звонкий, резкий голосок носился по комнате, и Кирилл уже не слышал отдельных слов, а только шум, производимый пареньком, назойливо лез и лез в уши. Заполнял комнату. И уже непонятно, откуда шум, и кажется – со всех сторон. И словно будильник… А Валя таяла перед глазами и удалялась куда-то.

– Слушай, парень… заткнись, – неожиданно для себя сказал Кирилл. Голоса своего Кирилл не узнал, таким резким и злым был он. Паренек замер с полуслова и растерянно озирался, и стал таким маленьким, что Кирилл уже жалел, что осадил его. Валя исчезла окончательно. И Кирилл думал, что, может, этого паренька никто не провожал, а что тот несет и сам не знает, что несет, так это тоже понятно. И что, в общем, чистейший паренек. И что нельзя так резко осаживать людей.

Кирилл любил обвинять себя.

Снова появился капитан.

– Явитесь завтра в это же время. А пока вы свободны, – сказал он и, ничего более не объяснив, ушел.

Это было так неожиданно – то, что сказал капитан, что никто сразу не понял. Все молчали какую-то секунду с растерянными лицами, и было физически видно, как медленно шевельнулось что-то в общем мозгу и дошло до сознания. Паренек сказал: «Мама…» Тогда все загалдели, заулюлюкали и, подхватывая котомки, бросились к двери. В дверях образовалась пробка. Кирилла прижали к косяку, развернули и спиной выпихнули на площадку. Он побежал по лестнице, увидел Валю, подхватил ее – ничего не понимающую, ошеломленную, и вытащил на улицу.

Морозный воздух обжег лицо. После электрического света глаза ничего не видели. Кирилл держал Валю и не отпускал, пока глаза не привыкли к темноте. Ему все еще казалось, что все исчезнет.

– Вот, – сказал он, – мы свободны…

– Как?..

– Целые сутки… – сказал Кирилл.

Они шли, обнявшись, по темным улицам, и какое-то необыкновенное чувство переполняло Кирилла.

– Как хорошо… Как хорошо!.. – бессвязно, словно вспоминая слова, лопотал он. – Я же совсем не так все понимал, не так думал, не так видел… Я же жил не так! Я даже последний свой день прожил не так. Но теперь у нас еще день, и мы его проживем так!

Суета

Они сидели у Валиной сестры. Вернее, сидела Валя. Она сидела в углу дивана, поджав ноги, и следила за Кириллом. Кирилл то садился с ней рядом, то садился напротив, вскакивал, бегал по комнате, переставлял разные вещички, то вдруг подошел к столу, приподнял чайник, заглянул, что под ним.

Под чайником ничего не было.

– Музыка! – вскричал он тогда и бросился к приемнику. Поймал, послушал с полминуты – не понравилось, не то. Поймал другую – тоже не то…

Выключил.

Побегал по комнате.

Поцеловал Валю.

Побегал.

Схватил испорченный утюг – Валина сестра давно просила починить, а ему все лень было, а ведь она ничего не говорит, что они сидят у нее целыми днями, неудобно даже…

Чинил, чинил… Валя смотрела.

– Книги! – вскричал он.

Он подскочил к полке. Стал перебирать. Книги стояли аккуратно, по росту, и были все случайные. Все больше учебники средней школы.

– Толстой! – воскликнул Кирилл. – Я так хотел его дочитать. Какой писатель!

Он сел и раскрыл Толстого.

Валя смотрела.

– Какое место! – Кирилл начал читать вслух, потом бросил.

Пролистнул несколько страниц, потом несколько глав.

– Как пишет!.. Как пишет…

Еще полистал.

– Кино! – выкрикнул он вдруг.

Отбросил Толстого. Толстой угодил на спинку кресла, сполз с нее, помедлил и шлепнулся на пол.

– Кино! Сейчас же пойдем в кино. Что мы торчим тут и теряем время! Его так мало… А так много хочется успеть. Нельзя терять ни минуты.

До сеанса оставался почти час.

– Куда мы пойдем?

– Погуляем, – сказала Валя.

– Я не имею права так терять время, – сказал Кирилл.

Они гуляли.

– Как обидно… как досадно… – то и дело повторял Кирилл. – Ходи тут бессмысленно. А надо, чтобы день был такой насыщенный, чтоб я его запомнил навсегда. Надо…

Валя молчала.

– Вот всегда так… – говорил Кирилл. – Всегда со мной так. Автобусы не подходят, сеансы только начались, магазины закрыты на обед, или вообще выходной день…

– Не хочешь гулять, пошли внутрь, – сказала Валя.

Кирилл долго не мог решить, брать или не брать мороженое. С одной стороны, на улице было холодно, с другой – он не знал, хочет ли он. Наконец встал в очередь, и мороженое перед ним кончилось.

И Кирилл почувствовал, что больше всего на свете ему хотелось мороженого. Больше всего на свете.

– Вот всегда так! – сказал он со злостью.

Картина ему сразу же не понравилась. Он ерзал в кресле.

– Надо уйти, – говорил он, – жалко времени.

Но сидел.

– Надо уйти, – говорил он, – встать и уйти.

Сидел.

– Ну вот, потеряли три часа, – сказал он, когда сеанс кончился. – Да я бы, будь у меня вагон времени, не стал бы сидеть. А тут, когда на счету каждая минута, – теряй, смотри какое-то дерьмо! – говорил он, имея в виду, что она, Валя, помешала ему уйти сразу, что из-за нее он потерял три часа, которых было два, и многое другое, чего он даже сам не имел в виду.

Кирилла носило по городу, как осенний лист. Вот он опал – он уже не принадлежит дереву, он уже не лист. И носится по асфальту, не в силах понять своего нового качества.

Они ездили смотреть лыжные соревнования (почему-то вдруг афиша, и надо, надо съездить посмотреть, просто удивительно, просто удивительно, как они раньше не догадались, что это как раз то, а ходили в какое-то гадкое кино и смотрели какую-то гадкую гадость). И автобуса долго не было, и соревнования почему-то задерживались, а потом оказались неинтересными, и было холодно, и снова долго не было автобуса…

И так плохо, так плохо… Когда чувствуешь собственное отчуждение, отчуждение от самого себя, от Вали, города, всего, а хочешь – наоборот, и это отчуждение… Злишься на себя, а выходит, на других. Не хочешь его, хочешь прекратить, а на самом деле все дальше отчуждаешься. Удаляешься, таешь, уменьшаешься – и вот ты уже не ты, точка, махонькая, удаленная точка отчуждения, которая сейчас исчезнет.

День – такой день! – подходит к концу… И Кирилл чувствовал, что мучает Валю, был противен самому себе, но, где-то себя потеряв, так и не мог взять себя в руки, остановить. Он искоса поглядывал на Валино лицо, усталое какой-то душевной скукой, и эта скука – он, Кирилл. Он видел это лицо, страдал, ругал себя, презирал, ненавидел, а выходило – зудел, зудел, мучал – Валю, себя. И видел, как отдаляется, отдаляется Валино лицо. И какая-то уже стена между, что-то непробиваемое, защитное, непроницаемое, и хочется, хочется пробить это, растопить этот лед собственными руками, дыханием. Ведь последний день. Последний. И он мучался, мучался, чувствовал собственное бессилие перед этой им же возведенной стеной и возводил, возводил эту стену. Это было похоже на падение: все быстрее, быстрее – и уже перехватывает дыхание.

– Ты меня не любишь, – зло и мрачно сказал Кирилл.

– Люблю я тебя… – как-то устало сказала Валя.

– Что же ты делаешь такое лицо! Нарочно хочешь мне испортить последний день?.. Ну, зачем, зачем, спрашивается, не сказать? Жалеешь меня? Думаешь, последний день – можно еще потерпеть! А там уедет. Ты думаешь, я ничего не вижу…

Так, по странному наитию, он стал обвинять Валю во всем, в чем чувствовал себя виноватым сам. И ощущая всю чудовищную несправедливость своих слов, и видя, как страдает Валя, и в то же время не давая себе увидеть это, он говорил все резче, жестче, несправедливей. Он клал последние кирпичи в стену, разделявшую их.

И положил последний:

– Не хочу. Уходи. Обойдусь. Живи, пируй. Пускай я такой! Не нужен – не надо. Уходи.

Он стоял и смотрел на огромную ровную стену, высокую, непроницаемую. Он сам ее построил. И она вышла из-под его власти. У него не было сил сломать ее. Нигде не было щели, не выпадал кирпичик… Была стена. Валя удалялась, таяла и ушла. И он стоял один перед собственной стеной, и она рушилась на него и раздавливала.

День, который нужно было прожить так. День прекрасный. День последний. День подаренный. Их с Валей день. День сжался. Превратился в маленькую сморщенную шкурку. Словно лопнул воздушный шар, такой прекрасный и круглый. Лопнул – и нет его. Потому что шкурка от шара – не шар.

День, день, день.

Большой день

Утро – какое утро! – снег, темень. Ночь, а не утро. Много позже только на два часа появится солнце. Словно и не взойдя, начнет садиться. И сядет. И снова ночь.

В военкомате все было как вчера. Так же стояли группы в вестибюле, так же стояли вдоль стены лестницы. Перешептывались, были с кем-то. Кирилл уже узнавал многие лица. Все было как вчера, только сегодня Кирилл был один. Валя, конечно же, не пришла. И он был виноват в этом. Он был виноват во всем.

И как это плохо – одному! Чтобы никто, никто тебя не провожал… Неужели это он говорил, что надо уметь хлопнуть дверью?.. Что тут уметь?! Глупо, тупо…

Не придет.

И что это за дьявольская суета овладела им вчера? Да разве можно все успеть? Да и кому это нужно – успевать, спешить рвать?.. Успеешь ты одно или десять, все равно ты успеешь одно или ничего. Вот он не успел ничего.

Стоять вот так одному!.. А все – с кем-то. Каждый кому-то дорог. Нужен… О черт!

И почти удовольствие – так же, как вчера, выходит капитан: призывники, пройдите… И вот все они в той же комнате, те же плакаты. Но тут уже не поймешь, кого ждут там, на лестнице, а кого – нет. Можно сидеть по стенкам так же молча и так же отдельно, как в прошлый раз.

А тот маленький паренек все крутится. Кирилл слышал, что его называют Звонком. Имени, наверно, и не знает никто. Звонок, и все. Так его звали в школе, в ремесленном, на заводе, так его будут звать в армии. Он крутится и крутится, этот Звонок. Снова ему хочется говорить о себе, говорить самому, говорить со всеми. Быть центром или казаться себе им. Но Кирилл не злился сегодня на него. И как понятен ему сейчас этот парень! Весь понятен. Каким надо быть идиотом, думает Кирилл, чтобы еще злиться на людей! Это всегда от недомыслия…

Валя уже не придет. Раз не пришла.

Что-то там долго тянут. А они все сидят, с ума сойти… полчаса прошло.

Стук в дверь. Сначала робкий, потом сильнее, сильнее. Лейтенант с красной повязкой выходит из-за своей конторки, направляется к двери. Отодвигает щеколду.

Запыхавшаяся, зареванная Валя. Такое лицо… Кирилл никогда не видал его таким. Рыжие брови, рыжие ресницы. Беспомощное, детское лицо.

– Капустин… Капустин… – говорила она, не видя ничего: ни парней-призывников, сидевших по стенкам, ни среди них Капустина Кирилла, парня, призывника, а видела только расплывчатое, большое, непомерно большое лицо лейтенанта с красной повязкой. И это лицо разрасталось, заполняло собой дверь. – Капустина мне… мне Капустина… – слышал Кирилл и почему-то не вскакивал, а оставался сидеть и смотрел на Валино, знакомое и родное, и неузнаваемое, рыжее, беспомощное лицо – и некрикливое грустное счастье поселялось в нем. Валя так и стояла на пороге, одной рукой держа распахнутую дверь, вся наклонившись вперед, так и замерла. А лицо невидящее, ждущее…

И поверх ее головы уже тянутся другие головы, заглядывают.

И лейтенант оборачивается: лицо у него растерянное, изумленное.

– Капустин, вас зачем-то спрашивают… – говорит он каким-то неуверенным, неофицерским голосом.

И тогда Капустин встает и видит, как его увидела Валя, идет к ней, идет долго, бесконечно, потому что он вообще-то бежит, а почему-то еле переставляет ноги и идет чинно, размеренно.

Подходит.

Валя так же стоит, держась за ручку двери, чуть наклонившись вперед, над ней привстают на цыпочки головы, вытягиваются шеи – ищут по стенкам своих, делают какие-то знаки… Кирилл подходит, и Валино лицо светлеет, светлеет.

– Здравствуй… – говорит он.

– Я так бежала, бежала… Думала, вы уже ушли… – скороговоркой, выдыхая, говорила Валя. – Думала, не увижу… – Тут слезы закапали с ее рыжих ресниц. – Я только под утро уснула – и проспала… – сказала она, и все лицо ее, обращенное к нему, только к нему, большое, как мир, глаза, зареванные, с рыжими ресницами, Кирилл запомнил на всю жизнь.

– А вы что нарушаете? – сказал над головой Кирилла лейтенант, и чья-то длинная, глупо ухмылявшаяся голова, потряхивавшая над собой бутылкой, сжалась и удалилась, и чей-то другой голос, кричавший что-то над Валиным лицом, утих, и Кирилл, смущаясь посторонних глаз и стыдясь этого смущения, сказал:

– Мы еще увидимся… подожди тут…

– Да… да… – сказала Валя.

Лейтенант запер дверь на щеколду, а Кирилл вернулся на место, пытаясь не видеть, как смотрят на него ребята, не краснеть. Да он и не видел. Да и ребята не смотрели.

Он сел на свое место и был счастлив.

«Господи! Сейчас бы как вчера… Сейчас бы этот день… Все было бы иначе», – думал Кирилл, и тогда в мечтах появлялся капитан и говорил вчерашнее: явитесь завтра в это же время, а пока вы свободны… «Все было бы иначе…» – еще раз подумал Кирилл. И тут действительно вышел капитан и сказал:

– Явитесь завтра в это же время. А пока вы свободны.

И это было так неожиданно, так неправдоподобно то, что сказал капитан, это явилось продолжением каким-то прекрасного сна, что Кирилл, даже не удивившись, даже не вздрогнув, медленно встал со всеми и, до странности бережно неся себя, вышел на лестницу.

Они просидели весь день у Валиной сестры. Сестра пришла, удивилась, увидев их у себя, потому что была уверена, что Кирилл уже в армии, прошла через всю комнату, непонятно зачем взяла с комода спички и ушла.

Они сидели тихо, недвижно, почти не разговаривая, словно прислушивались к чему-то в себе и боялись потревожить. Сидели, пока было темно, сидели, когда в окне с трудом светлело, и сразу начало темнеть, и стемнело. И они снова сидели в темноте. Не зажигая света, почти не разговаривая.

Этот день трудно было представить себе зимним. Было лето. Это был день – так.

Валина сестра больше не возвращалась. Она не пришла даже ночевать. Это было в первый раз, что она не пришла ночевать.

День был большой. Его было не вспомнить. Он начинался где-то бесконечно далеко в памяти и все же кончался. Не было событий, не было суеты, не было судорог, спешки и жадности.

Был день. Он был прожит.

Большой день.

…Иногда особое состояние посещает человека. Это как итог, как высшая точка чего-то, давно и незаметно росшего и зревшего внутри. Это состояние какой-то особой полноты, спокойной и глубокой радости, доброты к окружающему и понимания его. Это прекрасный взлет. Он освещает человека изнутри. И вы всегда, если знаете, что это такое, увидите этот свет на лице человека, особую печать. Это состояние длится, но, к сожалению, проходит. И идет та же жизнь. Но, с другой стороны, она не может уже быть той же, раз человек знал такое состояние: человек уже другой. Да оно и повторяется. И имеет то достоинство, что оно каждый раз – в первый раз.

Когда оно наступает, ты ощущаешь его всей душой, всем мозгом, всем телом. Что-то закручивается внутри, радостное и грустное, щемящее и теплое. Нервы напряжены, ноют плечи – тягостно и сладко. Это готовится, как взрыв. Вот огонь бежит по шнуру, ближе, ближе…

Это наивысшее человеческое счастье. Человек зарабатывает его. Долго и трудно. Можно очень долго не знать его. Прожить в суете, судорогах, в придуманных, не своих состояниях и в мелких сравнениях с самим собой строить понимание мира и иметь с ним мелкие и собственнические счета. Можно бегать, что-то делать, чаще не то, уставать, злиться, спорить и думать, что ты еще и не живешь вовсе, – и, таким образом, жить, и долго жить, – и вся твоя жизнь будет условна. Человек может прожить всю свою жизнь, и все будет серым для него. И земля, и деревья его – темны и мрачны.

И вдруг – вот это. Счастье, радость, грусть, понимание, доброта и непримиримость, спокойствие и поиск, любовь, ясность, полнота жизни – состояние ясное, четкое, для которого почему-то нет слова в нашем языке.

Все открывается тебе. Запах леса, запах земли, запах большой воды и запах снега. И их вкус. Трещит кузнечик, пятна света под деревом и лес травы перед глазами. И их вкус, и их смысл.

Упасть лицом в траву – и лес травы перед глазами, и огромные в нем звери. И только это перед глазами – и целый мир в этом. А потом перевернуться на спину – и небо. Все – только небо. Трава и небо – мир мгновенный и мир вечный, мир ничтожный и мир бесконечный. И мир первый равен миру второму.

Мир – огромный. И что в нем – один человек?..

И мне кажется, значение одного человека в этом мире может быть измерено значительностью и числом таких его состояний. Это начало всего прекрасного, творческого в мире. Это такое индивидуальное и одинокое чувство, но именно оно роднит нас с миром. И оно же делает человека отличным от другого.

Я иду по дороге

Утро – какое утро! – снег и темень. Ночь, а не утро. Только на два часа появится солнце. Словно и не взойдя, начнет садиться. И сядет. И снова ночь.

Колонна призывников шла по дороге. И если смотреть на них немного сверху и сбоку, то было видно, как покачивалась с каждым шагом колонна, как подпрыгивали при каждом шаге то одна голова, то другая и как подпрыгивали они все вместе, потому что шли не в ногу и построились произвольно, не по росту. Все были в серых задрипанных одеждах, с серыми маленькими котомками, потому что все равно будет форма, а если взять хорошие вещи – они испортятся, а так они долежат до «гражданки». И из-за того, что они были так одеты, все они были гораздо более одинаковые, чем на самом деле. Да так и должно быть: идет колонна… Шла колонна, и все были одинаковые, в серых задрипанных одеждах, с серыми маленькими котомками. И только один был в старинной, чуть не гоголевской шинели, почему-то ярко-красной, и другой нес здоровенный желтый чемодан. Шли, и если смотреть немного сверху и сбоку, то каждая голова подпрыгивала при каждом шаге, и все они подпрыгивали вместе, потому что шли они не в ногу и построились не по росту.

Марш был восемнадцать километров. Дорога шла лесом, но он только угадывался двумя темными массами по сторонам. Дорога была плотная, укатанная и попискивала под ногами, потому что был сильный мороз. Сначала холодно, колюче горели звезды. Потом они потускнели, ушли, и зажглись сполохи. Три аккуратных белых занавеса опустились с неба и так висели, изогнувшись красивыми складками. Эти занавесы, их складки, казалось, шевелились, по ним пробегали волны, словно там, высоко, их теребил ветер. Он теребил их все сильней, и они разгорались все ярче странным, неверным светом.

А внизу, где шла колонна, было тихо. Лес стоял тихий, двумя темными массами слева и справа, и только попискивал под ногами укатанный наст дороги.

Колонна шла быстро, все разогрелись, и мороза словно бы не было. Дорога то спускалась, то поднималась, но понять это можно было только по ощущению в ногах и в наклоне тела, потому что в колонне, да еще ночью, дороги не видишь. Когда дорога поворачивала, занавесы сполохов разворачивались тоже, и тем более переменчивой казалась их игра.

Шли долго, и уже не ощущалось время: минута ли, час ли…

Справа стало светлеть, и тогда оказалось, что лес был слева от дороги, и то чахлый, кривой, и за ним поднимались холмы, а справа была ровная снежная гладь до самого горизонта. А горизонт был прочерчен ровной ярко-красной линией. В одном месте эта линия утолщалась и краснела все сильней, и там обозначился краешек солнечного диска. Он был очень красный, и смотреть на него было не больно.

Совсем просветлело, и тогда стал виден мороз. Он носился в воздухе искристыми иголками. Воздух был сухой, крепкий, видимый, и про него уже нельзя было сказать, что он – пустота.

И оттого, что мороз стал виден, он стал будто сильнее, защипал нос, щеки и лоб, и колонна прибавила шагу.

Солнце медленно, с трудом выползло над горизонтом и наконец словно вывалилось над горизонтом и повисло, отдаленное от земли тоненькой полоской неба. Повисло, непомерно большое и красное.

Дорога попискивает под ногами. Идет колонна, и все в колонне, если смотреть немного сверху и сбоку, совсем-совсем одинаковые. Тем более если стоять, а они идут, удаляются. Да еще впереди повисло непомерно большое и красное солнце. А оно хоть и совсем неяркое, но на фоне его фигурки в колонне становятся совсем черными, да еще колонна идет, удаляется, и шеренги сливаются. Если стоять и смотреть немного сверху и сбоку…

Но нет. Еще можно разглядеть… Посмотрите. Вон там, в колонне, со всеми, в третьей шеренге с конца, второй справа… Уже совсем маленькая фигурка… Уходит со всеми Кирилл Капустин, славный такой человек. Не низкий и не высокий. Не красавец и не урод. Не толстый и не худой. Не сильный и не слабый. Не умный и не дурак. С достоинствами и недостатками. Большой и маленький. Единственный и многий.

Уходит человек по дороге, в колонне, со всеми…

И вот его уже не отличить.

Октябрь 1959, Ленинград

Июнь 1961, Токсово

Первая телепьеса

Заповедник

(Телемелодрама)

День и ночь

(Пролог)

С унылой, крашенной масляной краской стены улыбается рекламно-витаминная рожица младенца.

– Нет, нет! Я кончил прием! – восклицал молодой человек выгодной наружности, стаскивая с себя халат и ввинчивая его в портфель, чмокая свою чистенькую ассистентку, которая от этого как-то чересчур расцвела.

– Сергей Андреевич, вы просили напомнить вам… – В дверях стояла старшая сестра, чересчур прямая бывшая красавица, и все видела.

– Бегу, бегу. Спасибо вам огромное… – он попытался на лету поцеловать ручку строгой красавицы, но та подчеркнуто ее отняла. Не очень удрученный и этим, он летел дальше, весь развеваясь.

– Доктор… – Умоляющая мать.

– У меня через полтора часа самолет. У меня тоже мама! – воскликнул он. Он присел на корточки перед ребенком, вынул его пальчик из носика, потрогал ему лобик, порывшись, находил и протягивал ему конфетку. – Ваш ребенок здоров. Приходите через недельку, – говорил он, глядя снизу вверх на молодую маму.

– Сергей Андреевич! – над ним опять стояла строгая сестра. – Вы опаздываете.

– Лечу!!

С тем же портфелем, но и с букетом мы видим его на почтамте. Он получает в окошке «до востребования» сразу три одинаковых письма и сует их в карман, не читая. Опишем его лицо: с аккуратной бородкой, приятной одутловатости – оно ему идет в том смысле, что его модная наружность как бы более принадлежит ему, чем моде.

– Ну, так возьми меня с собой, – кокетливо говорит молодая женщина, расправляя в вазе на рояле его букет как бы с особым знанием того, как это делается. У нее все время что-нибудь элегантнейшим образом распадается: волосы, рукава, мысли. – Познакомишь меня наконец со своей мамой.

Сергей Андреевич смотрит в окно с небольшой скукой. Глубоко внизу виден Новый Арбат.

– Дорогая, ты не представляешь, что говоришь… Это же на другом конце света. Подкидыши, попутки, подводы, пауты, плашкоуты… Это тебе не икебана.

– Думаешь, я не знаю, что такое икебана… – Она делает обиженный вид. Подхватывается падающая шпилька, спадает японский рукав, оголяется рука… Сергей Андреевич смеется, самодовольно ею любуясь.

– Плашкоут – это паром…

– Фу, какая скука бородатая… Не очень-то и хотелось. У меня сегодня концерт. Когда вернешься-то? – мгновенно сбросив кокетство, сухо и быстро спросила она.

– Ты кого-нибудь ждешь?.. – насторожился Сергей Андреевич.

– Никого я не жду. Ты опаздываешь.

– Я могу и остаться, – говорит Сергей Андреевич, капитулируя.

– Нет, нет. Тебя ждет твоя дорогая мамочка, которую ты уже год не видел, ты не можешь ее больше обманывать, нет-нет, тебе надо ехать, – говорила она, заворачивая его в пиджак, подавая ему портфель, подталкивая его в спину. – У тебя осталось уже чуть больше часа до отлета… А что – концерт?.. Это так.

– Издеваешься?..

– Что ты, милый… – И она припала к нему трепетно и страстно. – Я же люблю тебя. Прилетай скорей, – и она столь внезапно обретала отрешенность и деловитость, как только распадались их объятья, что уходил Сергей Андреевич окончательно неохотно.

Сауна – баня для посвященных: спортсмены, официанты, художники, отставные разведчики в простынях, как в тогах – патриции современного мира, стареющие молодые люди – джинсовая седина. Нет-нет да и мелькнет чудовищно знакомое лицо, не то диктор Филиппов, не то артист Кириллов… Не то Третьяк, не то Попенченко.

– Ты!.. Не узнал тебя без маски (без перчаток)… Шутка, ха-ха-ха!

Люди эти привыкли к вниманию окружающих: все скромны – каждый своей скромностью, все важны – каждый своей важностью.

– Куда же ты, Сережа? Мы только парную помыли… Сейчас самый пар будет!..

– Надо, ребята, надо! Опаздываю. Через два часа самолет.

– Кто же за два часа выезжает… Как раз успею тебя попарить, – говорит бронзовое чудище, бывший олимпийский чемпион в потяжелевшем весе. Рядом с ним Сергей Андреевич, закутанный в простынку, выглядит бородатеньким младенцем.

Все ласковы, все друг друга знают…

– Ты что, не знаешь, что у него сегодня концерт?

– Да нет же, правда, я к маме лечу.

– Концерт у него. Я афишу видел. Или ты больше музыку не любишь?

– Даже на концерт не пойду – лечу… – всерьез оправдывается Сергей Андреевич. – К матери, на Дальний Восток…

– Действительно, к матери…

– Не смейтесь, он обидится. У него мать великая женщина, декабристка.

– Неужели нахулиганила?

– Да нет же, темнота, она потомок декабристов.

– Всех сразу?..

– Хватит, ребята. Я пошел, – говорит Сергей Андреевич, решительно берясь за тот же портфель.

– Я же говорил, обидится… Нашего доктора знать надо.

– Да что с ним разговаривать, неси его в парную!..

С гиканьем, роняя простыни, все общество поволокло упирающегося Сергея Андреевича и поглотилось паром.

Сумерки, сгустившиеся почти в ночь. Потрясающая тишина. Можно различить большую избу, неясную, как стог, и совсем невнятные очертания служб. Высокий, сомкнувшийся к ночи лес вплотную подошел к дому. В окне затрепетал и пропал слабый огонек.

(На этом фоне начинаются титры.)

На крыльцо, прикрывая ладонью свечу, выходит странная фигура в длинной рубахе, в мерцающем свете свечи более походящая на призрак, чем на человека. Это высокая, громоздкая старуха с девичьей седой косой через плечо. Поверх рубахи накинута драная китайская стеганка, шитая крупными, вроде астр, цветами. На ногах надрезанные тапки.

– Зинаида!

Молчание.

– Зинаида!!

Цвиркнула и смолкла какая-то козявка. Старуха тяжелой плоской поступью сошла с крыльца и пошла по тропке от дома.

– Зинаида!!! Куда ты подевалась, старая шлюха! Зинаида, марш домой!.. – кличет старуха.

Никого.

– А, вот ты где?.. А если бы на тебя какой турист наскочил? А вот я тебя за кисточку, за кисточку!..

Бесшумная, как ночь, объявилась из-за спины красотка рысь и стала тереться об ногу старухи, как кошка.

Странная эта пара повернула к дому. Старуха загнала рысь в клетку и заложила жердиной. Вернулась в дом.

Налила в сенях кружку молока, достала из буфета два пряника. Пошла с ними дальше. В большой комнате на шкурах спали две девицы, крепко обнявшись. С печи торчала пара валенок.

– Хоть бы летом в валенках не спал… – проворчала старуха, ставя молоко и пряники на настенную полочку возле печки; услышала наглый храп и прошла за занавесочку, в крохотную, ломтиком, комнату. Здесь: узенькая, тщательно застланная девичья кровать, бамбуковый шаткий столик. Над столиком висит старинная миниатюра – портрет дамы начала прошлого века.

Старуха отпирает ларец – весьма условный замочек очень потайным ключом, – достает потрепанный бювар с монограммой… Тоненькая пачка писем, перевязанная веревочкой, с запиской под веревочкой: «Прошу сжечь», фотографии… Мальчик, курносый, деревенский, не знающий смерти и уже опаленный войной лейтенантик с гипсовой рукой держится за высокую, породистую, хорошо сохранившуюся свою мамочку… А вот и Сергей Андреевич с ракеткой. Тяжелое лицо старухи на миг светлеет и красивеет, чуть напоминая ту, молодую, на фотокарточке.

«Наконец-то все дела улеглись и спят, – пишет она, расположив перед собой бородку Сергея Андреевича, – и у меня есть секунда написать тебе хоть несколько строк. Наверное, и я начала сдавать, потому что времени свободного совсем не стало. Как бы я хотела приехать к тебе в Москву!.. Наверно, так же, как раньше мечтала переехать. Видно, не судьба. Видно, опять тебе надо приехать к старухе. Сереженька, мой милый, как я по тебе соскучилась! Что это за жизнь такая, что близкие не могут быть вместе!.. Я бы приехала, но на кого мне оставить зверей и Ивана Модестовича. Он совсем отбился от жизни: днем спит, ночью ест, только молоко и пряники, ты же его знаешь, все у него болит, уже и одеваться сам не может… Он по тебе тоже очень скучает, приезжай…»

Пока она это пишет, неслышно, как рысь, в дверях появляется странное существо – седой, всклокоченный, заросший (на границе бороды и небритости), в валенках, кальсонах, в наброшенном на плечи оренбургском платке и со «Спидолой» в руках… Подкравшись, резко включает приемник. Старуха поспешно захлопывает бювар.

– Фу, Иван Модестович! Как ты меня запугал! – лицо ее изображает привычку к терпению, будто их может видеть еще кто-то третий.

– И чего ты все прячешь? Я там все наизусть знаю, – ехидно говорит дед.

– У нас еще день, а во Владивостоке… – говорит диктор.

– Выключи это… – говорит она, указуя на «Спидолу», как на жабу. – Девиц разбудишь.

– Как же… разбудишь этих кобылиц! Это вот ты мне не даешь спать – свет жжешь, бумагой шуршишь… Все равно твой Сереженька не приедет. «Как бы я мечтала уехать…» – дразнит он. – Вот и уезжай.

Терпение старухи лопается.

– Молчать! Как ты смеешь! Ирод…

– Сама… – успокоенный и довольный говорит дед. – Антрну, не мне тебе напоминать: я-то тут жил, а ты сюда приперлась со своим щенком.

– Иди спать, – устало говорит старуха. – Это было четверть века назад, а не сегодня. – Задувает свечу.

– А я есть хочу, – говорит дед в темноте.

– Лезь на печь. Я тебе поставила, где всегда.

Ворча равнодушные проклятья, удаляется дед.

Тяжко стонет под старухой кровать, с трудом и вздохами распределяет она свое уставшее тело.

– Что ты там ворочаешься, как слон! Спать не даешь…

Старуха громко вздохнула, но смолчала.

– Не дыши так громко. Нарочно ведь пыхтишь… пыхтишь, как паровоз, – не унимается дед.

– Да ты с ума сошел! – вскипает старуха. – Что за характер!

– Это у меня – характер?! – оживился, даже обрадовался дед. – Да как у тебя язык только поворачивается! Это у тебя характер – уж я-то знаю! Да тебя на сто верст в округе ведьмой зовут! Все знают, что ты меня съела, всю мою жизнь подмяла…

– Да я тебя от смерти верной выходила, негодяй старый! – взорвалась старуха. – Да ты и сейчас без меня помрешь тут же – ты же ложку сам ко рту не поднесешь!..

– Во-во! – все более довольно говорит дед. – Ты всех спасла. А тебя кто просил? Ладно звери, те бессловесные… А люди! А за меня можешь быть спокойна – я без тебя поживу еще. Чем-чем, а здоровьем меня родители не обделили. Это я только на вид слабый, а сердце у меня как часы. Ты раньше помрешь.

– С вами помрешь… а вы вот уже скоро погибнете, от безделья! Мужик называется – в жизни гвоздя не забил!

– Я инвалид!

– Пьяница ты, а не инвалид! От водки и сдохнешь.

– Э-э, нет. Ты раньше. Я тебя на пятнадцать лет моложе, а ты меня пережить задумала?.. А я, может, еще без храпа твоего посплю.

– Не на пятнадцать, а на десять, – обиделась старуха.

– На одиннадцать с половиной, можно сказать, на двенадцать, – сказал успокоенный дед.

– Негодяй, какой же вы негодяй! – застонала старуха. – Ты раньше меня умрешь, потому что я тебя убью.

– Как это, как это? – оживился дед. – Да ты только спасать от смерти умеешь, убивать ты не умеешь. А вот я так давно уже продумал. Как ты уснешь да захрапишь, я еще обожду, чтобы от храпа твоего озлиться посильнее, – и тюкну. И ты больше храпеть не будешь.

– Я вас вперед отравлю, – сказала старуха.

– А я твою кровать сеном обложу и подожгу.

– Да я тебя на кусочки мелкие изрублю, в чугун сложу и закопаю.

– Да что ты, право, Екатерина Андреевна, – совсем удовлетворенный сказал дед. – Спи уж. Тебе же раньше всех вставать.

Грозно вскипела старухина кровать.

– Молчу, молчу! – поспешно сказал дед.

I. Утро

Утро делает обстановку менее таинственной и отчасти помогает нам разобраться, что к чему… Мы видим дом, сеновал, из тающих лужиц тумана высятся стожки, сооруженьица на метеоплощадке, и вдруг – ветвистые рога оленя…

Дом еще спит, а Екатерина Андреевна уже на ногах. Она задает корм своим питомцам: отгороженные весьма условно жердями, олень и две косули; за железной сеткой бегают два невыразительных волка; прекрасная Зинаида возлежит на крыше своей будки, свесив пластично лапу; вокруг Екатерины Андреевны, мешая ей, то садясь на голову, то на плечо, то вспархивая, под ногами, суетится ручная ворона.

– Клара, отстань! – говорит ей старуха. – Зинаида, потаскуха! Ты что овсянку не жрешь!.. Нет у меня мяса, не привезли еще! Тебе овсянку надо есть с морковью – у тебя авитаминоз!.. – Рысь прядет кисточкой и с интересом смотрит на старуху, а не на миску. – Дармоеды проклятые! – ворчит старуха, распихивая волков. – Ни псы, ни черт-те что, хуже собак, право… Ну, что с вами со всеми делать – скормить друг другу? Пшла… – она отпихивает ласкающуюся косулю. – Уйди, уйди, лошак рогатый! Клара, за мной! – Старуха кряхтя лезет на лесенку дождемера, пишет в книжицу.

Клара с ее плеча заглядывает, что она пишет…

Разгорается утро, и все роскошнее становится мир, окруживший владения Екатерины Андреевны. Птицы развели свой утренний гвалт, словно встрепенулись и проснулись кедры, над ними зарозовели первыми причудливые скалы-столбы; за птицами пробудились краски: все ярче зеленел лес и синело небо, белела река. Туман над рекой уже кое-где редел, обнажая быструю воду. Из тумана, наполовину в пару, словно оправдывая свое нелепое название, полз с того берега вдоль троса паром, или, как его здесь называют, плашкоут.

На плашкоуте, кроме паромщика, двое: мужчина в бороде, кепочке, затемненных очках, с фотоаппаратурой – нездешнего вида, и девушка лет двадцати. Корреспондент все кусает бороду – такая манера. Девушка волнуется, перебегает к противоположному борту, словно хочет вернуться. Но тот берег уже далеко. Этот – ближе. Она сжимает поручень.

– Да не беспокойся ты! – говорит паромщик, крепкий старик. Непонятно, кому он это говорит, потому что за пазухой у него испуганно тычется серый щенок. – Она женщина святая, всякую тварь жалеет.

– А меня жалеть не надо! – вспыхивает девушка.

– А ты не кипятись, я не про тебя говорю. Что, кутенок? Плохо без мамки?..

В доме вокруг чугуна с кашей – Екатерина Андреевна, Иван Модестович, девицы-кузины. При внешнем несходстве, девицы похожи, как близнецы, словно они одно существо: одинаково ленивы и развинченны, лохматы, вот-вот что-нибудь уронят или опрокинут – движения их, как отражения в воде, зыбко повторяют намерения, незавершенны.

– Вы знаете, Иван Модестович… – неожиданно мягко, почти заискивающе, говорит Екатерина Андреевна. – Я чувствую, что Сережа едет к нам. Я видела под утро сон…

– Сон… – пренебрежительно фыркает Иван Модестович. – Мясо?..

– Что вы, Иван Модестович, упаси господь!.. Мясо – это к болезни…

– А что, мяса нет? – спрашивает Иван Модестович.

– Что с вами, Иван Модестович, вы же мяса не едите!.. – изумляется Екатерина Андреевна.

– Вы знаете, что мне недавно рассказал наш директор?

– Представляю. Опять вы за столом про это ландскнехтское чудовище будет рассказывать? – содрогнулась Екатерина Андреевна.

– Во-первых, не ландскнехтское, а лохнесское. Это уже должен бы знать каждый образованный человек, – назидательно говорит Иван Модестович. – А во-вторых, вы ведь не станете спорить, что наш директор крупный специалист по жизни животных, он сказал, что вовсе собаки не предпочитают кости и жилы, просто им дают кости и жилы, а они бы предпочли то же, что и человек, – вырезку. Вам просто удобнее так считать, что они вырезку не так уж любят, как кость…

– Кому это – вам?

– Людям…

– А вы что, не человек?.. – язвит Екатерина Андреевна.

– Вот именно! – радостно зацепил Иван Модестович. – У нас как раз звери – люди, им – все, а людям и косточки не дадите…

Оскорбленная Екатерина Андреевна углубляется в свою кашу. Иван Модестович приосанивается, похорошев. Девицы время от времени хихикают, но следует отметить, что не над стариками, чувства юмора у них нет, они хихикают сами по себе, параллельно, о чем-то бессмысленном и своем.

С пристани сразу виден дом, метеоплощадка… Корреспондент уже нацеливает свою «пушку». Девушка препирается с паромщиком:

– Нет, я не пойду, я здесь его подожду. Ты ему только скажи, чтобы он вышел.

– Господи! – удивляется паромщик. – Да с чего ты вообще взяла, что он приехал?.. Он что, написал тебе наконец?

– Нет. Я чувствую… – уверенно говорит девушка. – Я сон видела… – говорит она, по-детски шмыгнув.

– Со-он… – протянул паромщик. – Сон – другое дело. Только как бы он приехал, если я его не вез?

Девушка топнула ногой, а губы ее запрыгали.

– Ну, хорошо, хорошо. Идемте… – зовет он корреспондента.

– Позови и ничего больше не говори, – твердо говорит девушка.

Корреспондент следует за паромщиком, оглядываясь на девушку, покусывая бороду, не понимая, почему она не идет с ними, и не спрашивая. Как иностранец.

Как раз когда они подходят, на крыльцо с грохотом вылетает раскаленная Екатерина Андреевна с самоваром в руках.

Ни на кого не смотрит. Усаживается на ступеньку и начинает драить самовар.

– Здравствуйте, матушка Екатерина Андреевна!

Екатерина Андреевна взглядывает на паромщика, вернее, на щенка, скребущегося у него за пазухой, и еще яростнее трет самовар.

– Сынок приехал? – ласково осведомляется паромщик.

– С чего ты взял? – встрепенулась старуха. – Ты его вез?

– Нет, не вез… – вздыхает паромщик.

– А спрашиваешь. Ты что-нибудь слышал, что ли?

– Что?

– Ну, что он приезжает…

– Откуда я мог слышать?

– Ишь, прикинулся. Да от постоялицы своей!

– Нет, что ты! Он ей и не писал ни разу.

– То-то же, – удовлетворенно говорит старуха. – Чего подкатываешь? Волка я твоего не возьму.

– Какого волка?

– За пазухой который. Ты что, не видишь? – Она ткнула в сторону клеток. – Ну куда мне третий волк! Я и так вкус мяса забыла.

– Ах, волк… – паромщик словно сам удивлен, что это у него за пазухой оказалось. – Ну, это так… Я о другом поговорить с тобой хотел…

– О чем же? – цепко глянула старуха.

– Да нет, это я так… – опять стушевался паромщик. – Я наедине…

– Что здесь у нас может быть наедине?..

– Я у тебя травку хотел попросить… Ту, ты помнишь, давала… Пятки болят…

– Пятки! – рассердилась старуха. – Вот я тебе дам сухой травы, и жуй, как коза. Пить надо меньше…

– Да я… – замямлил паромщик.

Тут, привлеченная зайчиком от самовара, на плечо старухи слетела Клара. Корреспондент, грызший в стороне свою бороду, интеллигентно дожидавшийся своей очереди и приглядывавшийся не без удовольствия, не выдержал соблазна и стал наводить свою «пушку» на крыльцо.

Старуха вскочила с девичьей резвостью, самовар загрохотал по ступенькам, испуганная Клара с карканьем снялась с плеча…

– Как вам не стыдно! Интеллигентный, можно сказать, человек. Что вам здесь, зоопарк? Позорить меня на всю страну! Да у меня сын в Москве… если он меня в таком виде увидит!.. Вы с ума сошли!

– Простите… Я не знал… уверяю вас… – пятился корреспондент.

– Бог с тобой, Екатерина Андреевна! – осмелел паромщик. – Гость же. Ты что, не с той ноги встала?

– Да когда она с той вставала? – вышел на шум Иван Модестович. – У нее одна нога на это дело. Здравствуй, Харон. Здравствуй, дорогой товарищ.

Екатерина Андреевна скрылась в доме, хлопнув дверью.

– Вы не сердитесь, Екатерина Андреевна женщина с характером, но абсолютно святой человек. Вот вы ее получше узнаете…

Корреспондент ухмыльнулся, изобразив испуг.

– Нет-нет, вы убедитесь, добрейшей души!.. Вы, позвольте спросить, какой орган представляете?

Корреспондент протянул удостоверение. Иван Модестович разглядывал его на вытянутой руке, отставив голову.

– Что ж… Очень приятно. Постоянный ваш читатель. У вас интереснейшие материалы во второй тетради… Охрана среды, атмосферы… Вы оказываете нам существеннейшую помощь… Совсем не вижу уже без очков. Знаете, раньше у меня зрение было острейшее, я последнюю строчку в таблице читал… Но эта кропотливая лабораторная работа, микроскоп, чтение специальной литературы, сами видите, без электричества. И так – годы, понимаете, десятилетия… Конечно, мы вдали от столичной науки, от ее роскошных лабораторий, но и мы здесь вносим ту малую крупицу, но, может, необходимое зернышко, из мириад которых, и это все слышали, но, к сожалению, не все понимают, – вздыхая, пел Иван Модестович, – и состоит наша большая современная наука…

Паромщик задумчиво и обескураженно почесывал у волчонка за ухом.

– Как здоровье, Хароныч? Зверя привез? – милостиво осведомился Иван Модестович и тут же пояснил дальше: – Он вообще-то Харитонов, Хароныч – это я его так зову. Харон, вы, конечно, помните, перевозил через Стикс. Что ж, и мы здесь отчасти на том свете, – скорбно сказал Иван Модестович. – Эта река отделяет нас от всего большого цивилизованного света… Понимаете, вбила себе в голову, что непременно сегодня приезжает сын. Ну, никаких оснований! Тысяча дел, а она принялась самовар чистить – говорит: Сережа любит чаек из самовара. Сами-то мы никогда из самовара не пьем, никогда… Это темпы прошлого века, самовар разводить. – Иван Модестович огибает лежащий у ступеньки самовар. – Сережа у нас талантливый врач-педиатр, у него золотые руки… Он загружен работой, операции… Ему трудно сюда выбраться, а Екатерина Андреевна, сами понимаете, – мать. Она все равно ждет. Вот сегодня видела сон и стала драить самовар, не безумие ли?

– Сон? – воскликнул Харитоныч.

– Вот именно! Глубокого ума, образованнейшая женщина, знает языки… а в сны верит!

– Во что же еще верить… – кивает пораженный Харитоныч. – Женское сердце зрячее.

– Зряшное! – рассердился Иван Модестович. – Вот так, заметьте, просвещение протягивает руку темноте, поддерживая суеверия, пришедшие к нам из глубины дремучих веков!.. Ты, Хароныч, подожди Екатерину Андреевну, я уверен, ее добрейшее сердце дрогнет при виде этого милейшего создания. – Иван Модестович ласково погладил волчонка на расстоянии. – А я пока проведу Аркадия Ильича по нашим достопримечательностям. Ах, простите, я не представился – Иван Модестович… Наш обзор мы могли бы начать…

И, под локоток, он увлек за собою корреспондента. Харитоныч вздохнул. Нагнулся, поднял самовар и аккуратно поставил его на ступеньку.

На крыльцо, взявшись за руки, вышли две девицы, хихикнули и поставили на перильца пузырек с настойкой. Взялись с двух сторон за самовар и, не пролезая с ним в дверь и опять хихикая, скрылись в доме.

Около клетки с волками Харитоныч спустил на землю хроменького волчонка. Достал пузырек со снадобьем, откупорил, понюхал, отхлебнул.

– Ух, зла!

Еще отхлебнул, сощурился довольный.

– Ну, а ты что не признаешь своих-то? – спросил он волчонка. Тот не отходил от его сапога и жалобно смотрел вверх. – Ты думаешь, я волк, а не они? – Он приподнял волчонка поближе к сетке, чтобы тот видел и его видели. – Вон, и они тоже тебя не знают. Ну, звери и есть. – Волки так же отрешенно и безостановочно бегали по клетке, никого не видя.

– Дядя Харитон! – раздался громкий шепот.

Харитоныч допил лекарство и крикнул. Понюхал рукав, смахнул слезу.

– Дядя Харитон!..

Харитоныч сунул пустой пузырек в карман и осмотрелся: из-за сарайчика манила Варя.

– Ну что?.. – взволнованно шептала.

– Не приехал еще, Варенька…

– Но – приезжает?

– Кто его знает… – меланхолично и замедленно под действием лекарства сказал Харитоныч. – Может, едет…

– Так едет или не едет?!

– Не понял я, хозяйка вроде сон видела…

– Вы что, смеетесь надо мной?..

– Нет, что ты! И ты видела, и она видела.

– А вы ей рассказали про мой сон!.. – ужаснулась Варя.

– Нет, не успел.

– Так вы едете назад или не едете! – рассердилась Варя.

– Куда ж я поеду, я вон его не пристроил… – Харитоныч указал на волчонка.

– Так я сама поеду!

– Как же ты поедешь, когда ключ-то от реки у меня, – Харитоныч показал ключик от замка.

– С кем ты там шепчешься! – раздался зычный голос Екатерины Андреевны.

Варя отпрянула за угол, Харитоныч подхватил волчонка и снова показал его волкам.

– А вот с ними… Слушай, они будто своих не узнают…

– Отдай сюда, старый дурак! Что у него, ножка? А шину кто ставил?.. Варя? Ты что прячешься-то, я тебя уже видела, выходи.

Смущенная и злая, появилась Варя.

– Значит, берешь волчонка-то… – Харитоныч ретировался. – Ну и хорошо, а я пошел… Ждут там меня, поди, на том берегу…

Екатерина Андреевна в сарае. Здесь лопаты, метлы, птичьи клетки, флаг, сети, весла, завешенная мешком статуя с торчащим из-под нее сапогом, спасательный круг и шкаф-сейф. Повсюду развешаны пучки сухих трав. Сейф открыт, полки его уставлены бутылями и банками, колбами и пробирками, ретортами и мензурками. Наружу торчат банки с угрожающими этикетками: яд, череп и кости. Екатерина Андреевна колдует – просматривает свои настойки, сливает, фильтрует, варит – это ее лаборатория.

Варя ей ассистирует.

– А я думала, что ты на меня рассердилась…

– За что? – удивляется Варя.

– Ну, что я тебе тогда адрес Сережин не дала, когда ты поступать ездила…

– Адрес можно и в справочном узнать.

– А вот и нельзя, – по-детски говорит Екатерина Андреевна. – Он комнату снимает.

– Тогда на работе его можно найти.

– Да… Ну и что, нашла?

– Не искала.

– Ну и правильно. Он занят по горло. Да и вряд ли стал бы тебе помогать.

– И хотел бы, да не мог, – усмехнулась Варя.

– Ты откуда знаешь! – вспыхнула Екатерина Андреевна. – При его связях… Мог бы. Только я против этого. Теперь все по блату. Нельзя с этого жизнь начинать.

– Вот я с этого и не начала.

Екатерина Андреевна пристально взглядывает на Варю.

– Постой… Как-то ты странно со мной разговариваешь… Господи! Да ты никак беременная!..

Варя вздрогнула.

– Откуда вы знаете?

– Вижу. Ты лучше спроси: как я сразу-то не заметила! Я до того, как сюда приехала, около тридцати лет сестрою и фельдшерицей проработала, – заговорила Екатерина Андреевна не без самодовольства. – Ты спроси: у кого я работала!.. Пациент входил – профессор по лицу видел, чем человек болен. Это были врачи, теперь врачей нет, теперь кандидаты и доктора. Это сейчас человека анализами замучают, шарлатаны. А я без диплома тебе и срок скажу, не щупая, и пол, может быть, угадаю. Только от кого – этого не скажу… – Екатерина Андреевна даже ухмыльнулась, настолько ей понравилось, как это она точно угадала, но и Варя усмехнулась, чего «зрящая насквозь» Екатерина Андреевна уже не заметила.

– Вот и ваш сын – скоро кандидат…

– Сережа-то… Сережа – настоящий врач, мне кажется. У него пальцы видят. А что кандидат – хорошо, сейчас другого пути нет. Вот зря науку-то мою забросила, он у меня многому научился. Этому в институте не учат: у них болезнь сама по себе, а человек сам по себе, у них болезнь одна на всех, как закон, а я тебе скажу: сколько людей, столько болезней. Вот Иван Модестович, к примеру, разве же это болезнь? Это Иван Модестович… – Екатерина Андреевна вздохнула и обратилась к реальности: – Что делать-то будешь? Снова поступать?

– Не знаю, – неохотно сказала Варя.

– Постой, как же ты поступать-то будешь?!! Так вот зачем ты заявилась?! И не думай – я тебе ничего не дам! Это не болезнь. Я от этого не лечу.

– Я не за этим, – суховато сказала Варя. – Сами же хвалили свою науку – столько-то, если мне было бы нужно, я давно знаю.

– Ну, положим… Впрочем, и хорошо, раз ты так. А кто такой, не скажешь? Я что-то здесь никого тебе подобрать не могу… Ну, и не надо. Я не любопытна. Не вовремя, конечно… Ну, да эти дела вовремя теперь не бывают. А может, и лучше, что сразу… Я вот Сереженьку в сорок пять родила. В сорок пять и в сорок пятом. Родила, и только тогда поняла, что война – кончена. Каждый день бога хвалю, что успела. А жаль, что только одного его… Сережа-то мог бы внуком моим быть по возрасту-то… – Старуха вздохнула. – Так что ты не горюй…

– Я еще не горюю, – чуть нажимая на «еще», сказала Варя.

– Ну, особой радости у тебя я тоже не вижу. Пока не родишь, не поймешь. Ты вот что, ты меня не чурайся. Я и раньше не кусалась. Ну, сердилась, когда увидела, что Сергей вокруг тебя вьется… Так ведь, быть может, и не на тебя, а на него. Ведь он же взрослый мужик, соображать должен. А ты девица.

Варя хмыкнула.

– А ты перебиралась бы ко мне. Все бы перезимовали. Мне помощница нужна, я уже стара стала. Директор мне штатную единицу выделил, так я за нее мясом получаю… А ни мяса, ни единицы. И носила бы, и к институту бы готовилась. Иван Модестович бы тебя поднатаскал. Он каждый раз бреется, старый хрен, когда тебя видит. Скучно ему. Ну?

– Какая вы добрая сегодня, – смеется Варя. – А просилась тогда – не брали…

– Я-то бы тебя и тогда взяла. Я же тебя с каких пор знаю! Вроде родственница… Только теперь, скажу честно, тебе – забота, а мне – облегчение. Теперь уже Сергей к тебе не полезет.

– Вот как? – подобралась Варя.

– А ты не обижайся. Я ведь тактом не отличаюсь, это известно. Не пара он тебе.

Варя молчала.

– Ну, если хочешь, ты ему не пара. Какие все обидчивые стали! Все – намеки, вслух не скажи, а остальное – можно.

– Вот мне иногда интересно, – сказала Варя, – что в чужой голове делается? Например, какая пара у вас в воображении для сыночка вашего?

– Эк, поддела!.. А – права. Да ты и впрямь изменилась сильно. Характер. Говоришь: как я узнала?.. А все: глаза, овал, кожа… вот и речь другая. А вдруг я бы и хотела ему именно тебя в пару? Да ведь кто кому не пара – еще вопрос. Он же старый для тебя…

Варя хмыкнула.

– Это я ему мать навек, а он-то уже другой стал, он – не мы. Он с нами не живет, не будет он больше с нами. Он – гость. Я не знаю, с кем он там, а наверно – не понравился бы мне из них-то уж точно никто. Вот, скажем, директор наш новый, хороший человек… Вроде руки – ноги – голова, а вот чтобы сердце или душа… А Сережа ведь уже из них, а не из нас. Ты прости, что я так сказала: что ты ему не пара. Понять можно: у меня нет никого дороже… Только он бы и на мне не женился…

– На вас?!

– Ну, смех… Так говорят: если бы я была моложе… лет на пятьдесят.

Слышны автомобильные гудки.

– А вот и директор, легок на помине.

– Плясать, плясать, дражайшая Екатерина Андреевна! – приветствует ее директор, стоя у своего «газика» и помахивая телеграммой.

Екатерина Андреевна вырвала у него телеграмму и долго читала и читала.

Директор достал из «газика» обернутую в брезент коровью ногу.

– Еду… – шептала Екатерина Андреевна. – Господи, что за поколение! Куда еду, когда еду, даже кто едет – непонятно.

– Значит, понятно тому, кто едет, – смеется директор.

С разных концов поляны появляются Варя, Иван Модестович с корреспондентом, девицы… Варя останавливается в стороне, остальные приближаются к машине.

Солнце уже высоко. Во дворе Екатерины Андреевны кипит жизнь. Они с Варей возятся у летней, уже дымящей плиты, на которой высится огромный чугун. Директор копается в движке под навесом. Корреспондент неумело колет дрова. Иван Модестович наконец бреется, но с таким видом, что это самое сложное дело (он это делает на крыльце, чтобы не покидать общество). Девицы, с тем же самоваром, спускаются к речке, они хихикают и дурачатся: ведут его, как маленького ребенка, за две руки – толстенький такой, ковыляющий самоварчик. С реки достигает далекая песня. Медленно ползет паром. Летает и всем интересуется Клара.

У директора наконец завелся движок – жалкие на солнце, зажглись две лампочки: над крыльцом и под навесом. Тарахтение приглушило песню с реки, а корреспондент воспользовался этим, чтобы отложить топор. На ступеньку времянки, прислоненной к навесу, уселась Клара. Почти удовлетворенный качеством щек, заканчивает бритье Иван Модестович.

– Я с этим паромом поеду, – говорит безучастно Варя.

– Как хочешь, я не неволю, – Екатерину Андреевну, похоже, это устраивает. – Но ты вернешься?

Варя кивнула.

Корреспондент робко приближается к Кларе. Видно, ему очень хочется вступить с ней в контакт, но он боится спугнуть ее. Умная Клара, наверно, это прекрасно понимает.

– Ну что, красавица, ну что, умница… – умоляюще говорит корреспондент, подкрадываясь к вороне. Протягивает руку и прикасается к перилам, на которых та сидит. Клара переступает, но не взлетает. Осмелев, корреспондент робко прикасается к ее когтю, гладит.

– Умница, красавица… – говорит он умильно, не замечая за плечом наблюдающего за ним директора. Пытается погладить ее по голове – она возмущенно взлетает.

– Надо было ее по клюву погладить, – говорит директор. – Их надо ласкать по оружию – тогда они не боятся. Вы ведь правильно начали: когти – тоже оружие…

– Очень интересно… – говорит смущенный корреспондент.

«Держись, геолог, держись, геолог…» – доносится с реки все более нестройное и упорное пение.

Варя спускается к реке.

– Держись, геолог… – провожая взглядом Варю, иронично говорит директор. – Пора скрываться, пока не хлынули эти гунны. Хотите, провезу вас по заповеднику?

– С радостью! – Корреспондент подхватывает свою сумку.

– Екатерина Андреевна! Я поехал… – говорит директор.

– Вовремя, – смеется Екатерина Андреевна, кивая на реку. – Жду вас к ужину. И вас… – кивает она корреспонденту.

Толпа туристов, бренча котелками, сходит с парома. Все озираются друг на друга: кто приотстал, кто поджидает – толпа клубится, пока не замирает, сосчитанная по головам. Никто не смотрит на природу.

Наши девицы наблюдают, хихикая, с мостков, на которых сидят, болтая в реке ногами. Между ними – самовар.

Последним с трапа сходит Сергей Андреевич, с плащом и чемоданчиком. Машет Харитонычу. Тот улыбается, подмигивает – дергается, оживленный.

По контрасту с туристами, Сергей Андреевич как раз блаженно смотрит по сторонам, глубоко вдыхает, задирает голову – видит небо, видит перед собою усадьбу – глаза его туманятся…

– Сережа!..

Сергей Андреевич удивленно, застигнуто вздрагивает и оборачивается – Варя. Не то чтобы он ее не узнал, но, по-видимому, никак не ожидал здесь увидеть. Он как бы не готов ее видеть.

Они отделены паромом от девиц с самоваром, туристами – от дома, их видит один лишь Харитоныч – все это как бы отмечает Сергей Андреевич, против волн оглянувшись и только тогда сделав шаг навстречу:

– Варя!

В позе Вари порыв, она силой удерживает себя на месте. Он делает еще скованный шаг ей навстречу, и она бросается ему на шею, припадает к груди.

– Господи! Наконец-то…

Сергей Андреевич неловко обнимает Варю, несколько деревянный и смущенный.

– Вот, получил твое письмо – и сразу приехал…

– Правда? Какой ты хороший…

– Нам надо серьезно поговорить, Варенька…

Варя, преданно глядя ему в глаза, готовно кивнула. Приобнимая за плечи, Сергей Андреевич уводит ее по берегу, пока дом не скрылся из виду.

Смеясь по-петушиному, по-шпанскому,

Ушла ты по осеннему шампанскому,

Настоянному листьями березы.

Настроенная страшно несерьезно… —

удалялся от них нестройный хор туристов.

– Как ты себя чувствуешь?

– Замечательно, – радостно заглядывая сбоку, сказала Варя. – Какой ты красивый…

– Да ну!.. – смеется Сергей Андреевич, в любом случае польщенный. – Это ты красивая.

«Но ты забыла, как за твой успех мы пили газированную воду…» – в последний раз прорывается песня.

– Послушай, а ты как узнала, что я приеду? – спросил Сергей Андреевич, снова озабоченный каким-то соображением.

– Чувствовала…

– И только?

– Сон видела… – смеется Варя. – Правда! Не веришь! Будто ты в бане, а на полу – лед.

– Голый? – поежился Сергей Андреевич.

– В бане же… – Варю тоже преследует свое соображение. – Слушай, а почему ты мне не написал ни разу?

– Я же тебя предупреждал: с эпистолярным жанром я не в ладах… Ты не представляешь, какая у меня сейчас ужасная полоса перед защитой… Чего мне стоило вырваться!

– Когда я была в Москве, у тебя нашлось время.

– Варя! Что ты говоришь!..

– Прости! Я слишком тебя ждала…

– Слушай, – говорит Сергей Андреевич, опять со своим соображением. – Ты же мне писала, что ни разу маму не видела.

– Да.

– А почему?

– Трудно мне стало ее видеть… И ты не писал.

– А сегодня?

– Я же говорю: сон видела. И попросила дядю Харитона тебя позвать. Я почему-то была уверена, что ты еще вчера приехал…

– Верно, самолет на целые сутки задержался… – изумляется Сергей Андреевич. – Ну?

– Что ну?

– Ты попросила Хароныча меня позвать…

– А как же он мог тебя позвать, если ты не приехал… – Варя потускнела (по-видимому, Сергей Андреевич не мог скрыть своей частичной успокоенности) и добавила сухо: – А я здесь ждала.

– Вот ведь… Как все у человека сразу, – жаловался Сергей Андреевич несколько механически. – Никогда по одному, а все – сразу. И то, и другое, и третье – лавина. И что-нибудь еще – сверху, по черепу. Невозможная жизнь…

– Ты что, не ожидал, что от этого дети бывают? Я лет с пяти об этом знала…

– Варенька, зачем ты так говоришь!.. Я же тебя очень люблю… – говорит он неубедительно. – Ну как ты не понимаешь… Бывают такие ситуации, когда… ну, когда просто ничто не умещается в жизнь, она трещит по швам… и трудно даже упрекнуть кого-нибудь – никто не виноват, – но все невозможно… Именно сейчас, только сейчас невозможно…

– Что ж тут такого невероятного? Это во все времена не новость, – криво усмехается Варя.

– Да ты пойми…

– Я поняла.

– Нет, ты не поняла! – восклицает Сергей Андреевич со страстностью. – Это не такой разговор. Мы должны серьезно поговорить. Я тут ни при чем – ты решаешь. Ты умная девочка, взрослый человек… Ну, не могу же я сразу тут все на причале решить! – возмущается он. – Я еще маму не видел, дядю Ваню… Не одни же мы с тобой на свете! Я не на полчаса приехал. Я для этого приехал! Как ты не понимаешь! Для тебя. – Он с силой привлекает ее к себе – она безучастная, как бы ватная. – Варя! Очнись! Ну, Варька же!.. – опускает руки.

Варя словно бы удалилась, погаснув. Он смотрит на нее со стороны: отрешенная от него, она снова для него привлекательна.

– Ну, Варя! Варя… – лепечет он, обнимая ее и с чувством целуя бесчувственную. – Мы же еще и не встретились. Мы еще поговорим. Обязательно. У нас все впереди… Ты приедешь сегодня?

– Приеду… – шепчет, оттаивая, Варя.

Сергей Андреевич, отрешаясь от разговора, подчеркнуто счастливо вдыхая, подходит к родному дому по боковой тропке. Волнуясь, он отчасти любуется и самим собой, словно бы играет «возвращение блудного сына», словно кто-то его еще со стороны наблюдает (мы и наблюдаем…). Он нарочно медлит, может, таким способом «вычитая» из времени приезда парома разговор с Варей…

Незаметно, накинув плащ на чемоданчик, подмешивается он к толпе туристов, которую ведет, конечно же, Иван Модестович. В этот момент тот как раз заманивает туристов от клеток с зверьми в соседнюю дряхлую времяночку. Остаться незамеченным несложно: тот ничего не видит, токуя…

– А теперь прошу вас в наш музей… Он, конечно, скромен, но в нем вы найдете кое-что, что поможет вам уяснить, чем же, кроме разглядывания белочек в бинокль (кто-нибудь непременно хихикает), заняты работники заповедника… – Иван Модестович, гладко выбритый, седой, в свежей рубашке, суров и импозантен, его роль: человек, постоянно и непосредственно сталкивающийся с грозными силами природы.

Туристы набиваются в «музей». Здесь не повернуться. Несколько самодельных стендов, чучело филина, когтящее змею, ящик с бабочками, фотографии.

– Тут немножко темновато, сами понимаете, не Лувр… – говорит Иван Модестович, гордясь и боясь за свое любимое детище, готовый к отпору, если кто-нибудь посмеет согласиться, что это и впрямь не Лувр. – Но и тут есть редчайшие экспонаты. Вот, – Иван Модестович лезет под стекло стенда и достает плоский камень с двумя выщерблинками по краям, – пожалуйста, ни в каком музее вам не позволят подержать это в руках… Пожалуйста, передайте по кругу. – Иван Модестович смело, словно демонстрируя смертельный трюк под барабанную дробь, провожает взглядом камень, который бессмысленно вертится в руках туристов. – Это изделие человека каменного века! Мне удалось установить, что здесь, прямо на территории, где мы сейчас стоим, находилось стойбище древнего человека. То, что вы держите в руках, орудие охоты и рыболовства первого такого же, как мы, человека, кроманьонца… Взгляните на фотографию: правильные черты лица, прямая посадка головы… Этому «булыжнику», как изволил здесь сейчас кто-то выразиться… не менее тридцати тысяч лет! – Иван Модестович изучил этот эффект – пронесся девичий вздох «о»! – Чувствуете, как сразу потяжелел в ваших руках этот «булыжничек»?.. Да, возможно, это метательный снаряд, род первобытной пращи… но я скорее склоняюсь к гипотезе, что это грузило… Да, да, грузило! Орудие рыболовства… Сети, естественно, не могли сохраниться до наших дней…

Сергей Андреевич, блаженно улыбаясь, слушал из-за косяка эти речи, по-видимому, столь давно ему знакомые…

– А мясо для зверей вам как выписывают, по какой норме? – спрашивает пожилой турист.

– Я понял ваш намек, – с горьким вздохом понизил голос Иван Модестович, – это обыкновенная человеческая пошлость и неблагодарность – не верить в бескорыстное служение науке… Взгляните вот в это благороднейшее лицо! – На стене висела молодая фотография Екатерины Андреевны. – Это портрет основательницы, как вы изволили выразиться, «зверинца». Это человек подвига и бескорыстия… Должен вас огорчить и поправить: звери содержатся здесь исключительно для научных целей, и средства на их содержание до самого недавнего времени никакие не отпускались. Мы кормили их исключительно из собственных средств…

Вздох изумления, превышающий «тридцать тысяч лет».

Сергей Андреевич, не замеченный Иваном Модестовичем, покидает музей. Он идет к дому и уже видит вдали фигуру Екатерины Андреевны рядом с печкой. Он приближается, и вся игра в нем сходит на нет, неподдельная нежность освещает его лицо. Екатерина Андреевна не замечает его, чистит картошку.

Сергей Андреевич не доходит несколько шагов и останавливается.

– Ма-ма!.. – наконец разлепляет он губы, как в младенчестве, по складам.

Екатерина Андреевна встает, вот так, с ножом и картошкой, и смотрит подслеповато.

– Сереженька! – вскрикивает она. – Ну подойди же! Что-то у меня с ногами… – Она даже с недоумением посмотрела на свои разрезанные тапки. – Не идут…

И Сергей Андреевич бросается к ней на шею. Она так и обнимает его, с ножом и с картофелиной в руках, а он не догадался еще выпустить из руки чемодан.

Суровая наша молодость

Манит нас просторов горечью,

Разлуки полынной гордостью

И первая прядка с проседью… —

слышим мы самодельную песню. Туристы скрываются в тайге.

– Дай хоть потрогать тебя… – говорит Екатерина Андреевна изменившимся голосом и как раз отодвигая от себя Сергея Андреевича. – Ты на чем же приехал? – удивляется она, глядя в сторону парома, которого нет. – Похудел… Что же это я стою, дура! Ты что на меня так смотришь? Неужели я такая старая?.. Подожди, я сейчас…

– Мама, мамочка!.. – снова обнимает ее Сергей Андреевич.

Мы не видели ее такой…

Тихо.

– Сережа! Приехал, сынок… – подошел Иван Модестович. Они обнялись. – Ты прекрасно выглядишь. Возмужал, возмужал…

– Вы тоже прекрасно выглядите, дядя Ваня.

– Я что… – польщенный и растроганный, Иван Модестович старается подчеркнуть свой орлиный профиль. Они странным образом похожи, Сережа и Иван Модестович… – Я свое отжил. Теперь вы… – милостивым жестом он как бы уступает место. – Вы, молодежь, ищущая, дерзающая… Какие бараны! – вспоминает и готовно вспыхивает он. – Ты бы видел, какие бараны!.. «Булыжник». Представляешь, он сказал – про орудие каменного века! Это мне напомнило один презабавнейший анекдот, бывший в мою юность, когда я поступал в Горный корпус… Был у нас в группе такой же баран, по фамилии Пирамидальный. И вот профессор по минералогии, старый еще профессор, он всех еще «господами» звал, говорит: «А это что за минерал, господин Пирамидальный?» А тот, надо сказать, ничего не знает и отвечает, вскакивая и вытягиваясь в струнку, он бывший вахмистр был: «Булыжник, господин профессор!» – Иван Модестович смеется, смахивая как бы слезу.

Екатерина Андреевна сильно недовольна, ревниво посматривает на них.

– Опять вы, Иван Модестович, со своими байками! Сережа с дороги, вот и чемодан еще не поставил, а вы ему про какого-то Пирамидального…

– Вот ты, Катиш, не веришь. А действительно, такая фамилия.

– Сережа, пошли в дом… – наконец стронулась со своего места и засуетилась Екатерина Андреевна. – Переоденешься, отдохнешь с дороги… А ты, Иван Модестович, погоди, погоди… – отстраняет, как бы отбирая Сережу, Екатерина Андреевна. – Сережа устал, он только приехал. Он ведь не на день приехал. Ты на сколько приехал?..

Сергей Андреевич делает неопределенный жест.

Они идут к дому. Обиженный Иван Модестович отстает.

II. День

Сергей Андреевич, в джинсах и без рубашки, пластично развалился в шезлонге, подставляя солнышку свой белый торс, позволяя маме незаметно любоваться собой. Екатерина Андреевна присела рядом на ступеньку крыльца.

– А как ее зовут?

– На́на.

– Нана́? Что за дикое имя?!

– Нет, На́на. Она полугрузинка.

– Экзотично. Русскую уже не мог найти? – говорит Екатерина Андреевна, скрывая тень недовольства под разыгрываемым недовольством.

– Трудно, – смеялся Сергей Андреевич. – Сердце – интернационалист.

– А вот твой двоюродный дедушка, дядя Вася, тот, что утонул в Японскую кампанию…

– Ты мне рассказывала… Это не он ли женился на японке?

– Да-да! – обрадовалась Екатерина Андреевна памяти сына. – Он был большой оригинал и негодяй.

– Нана – совсем русская, она и слова по-грузински не знает.

– Грузины бывают довольно красивы… У тебя есть ее портрет?

Сергей Андреевич готовно полез в куртку и протянул фотокарточку не без гордости.

Екатерина Андреевна разглядывала ее за его плечом, щурясь, отставляя, поджимая губы.

– И что, она действительно хорошо поет?

– Божественно, – объективным тоном говорит Сергей Андреевич.

Тут появляется нелепая фигура Ивана Модестовича с ломаным шезлонгом на плече. Екатерина Андреевна поспешно сует фотографию себе в карман.

– Примите́ муа, то есть пермитё, посидеть в вашем обществе?

– Это же совершенно сломанный шезлонг! – возмущается Екатерина Андреевна.

– Антр-ну, вы всегда что-нибудь прячете, когда я подхожу…

– Знаете ли вы что-нибудь кроме «антр-ну»?

– Жаме́. Так что вы спрятали?

Сергей Андреевич хохочет. Иван Модестович умудряется как-то разложить этот костер из палок.

– И ничего я не прятала! – обижается Екатерина Андреевна. – Я просто говорила Сереже, что он стал поразительно похож на Василия Константиновича.

– Японца?.. Опять вы расхвастались своими родственниками.

– Нет, правда, Сережа! – удивляется Екатерина Андреевна реальности собственной фантазии. – Ты действительно стал поразительно на него похож. С этой бородкой…

– Что ж, мода как раз сейчас и обернулась почти на век назад, – соглашается Сергей Андреевич.

– Я сейчас тебе покажу… – готовно поднялась Екатерина Андреевна.

– Что ты, мама, посиди, отдохни…

– Да мне совершенно не трудно. Принести тебе еще чего-нибудь… киселя ежевичного?

– Да нет же, мама. Я совершенно, совершенно сыт!

– Ежевика в Москве не растет… – Екатерина Андреевна скрывается в доме.

– Ну, как там у вас… – говорит Иван Модестович, важно закуривая, – делает уже кто-нибудь трансплантацию?

– Вы имеете в виду пресловутую пересадку сердца?

– Хотя бы.

Сергей Андреевич чуть усмехнулся.

– Не знаю. Официально не сообщали.

– А неофициально? – оживился Иван Модестович.

– Не в курсе, Иван Модестович. Моя работа далека от этих сенсаций.

– Я тоже вообще-то не верю, – пренебрежительно сказал Иван Модестович, – что кому-нибудь удастся преодолеть барьер тканевой несовместимости.

На последней фразе возвращается Екатерина Андреевна.

– Вот, Сереженька, взгляни! – она подает ему альбом, держа в другой руке кружку. – Я заложила страницу…

Альбом заложен фотографией Наны. Сергей Андреевич поднимает глаза на Екатерину Андреевну и понятливо прячет снимок. Дядя Вася сидит в центре большого японского общества.

– Ты не можешь себе представить, как был разгневан мой дед всей этой историей его женитьбы! Он был очень суровый человек, со строгими принципами, считал, что ему не повезло с детьми. Сам посуди: один его сын, твой дед, женился на мещаночке, твоей бабке, младшенький, Алексей, – застрелился в Париже, влюбившись в актрису Комеди франсэз, а этот – вообще женился на японке…

С соседнего шезлонга доносится храп. Ивана Модестовича разморило на солнце.

– Вот так: выспится днем, а ночью бродит по дому, как призрак, и стонет: кости болят… Я никогда не могла понять, насколько он болен, а насколько прикидывается… Но теперь нам хоть поговорить удастся. Ты не представляешь, как он всюду ходит за мной, а главное, совершенно не может сдержать свой язык: все сразу станет известно на сто верст в округе…

– Это ты, – довольно смеется Сергей Андреевич, – правда?

Он показывает на фотографию: вот в засвеченном саду, таращась в аппарат, стоят, как горошины из одного стручка, по росту три сестрички, один братишка: братишка держится за огромную плетеную корзину-коляску; все смотрят круглыми от восторга и ужаса глазами прямо в объектив… Быстро мелькают годы, еще быстрее эпохи.

– Я… ты узнал?

– Ты не изменилась, ты, наверно, всю жизнь была одна и та же. Тебя можно хранить в Севре близ Парижа…

– А вот Мариша… Помнишь еще тетю Маришу? Ее внучки сейчас у меня гостят. Не видел? Полные идиотки. А это наш младшенький, любимец Алеша, его ты не можешь помнить, он погиб еще до войны… Он был офицер. И знаешь, когда влюбился, а ему отказали, расстреливал на камине стаканы с простоквашей. А потом женился на женщине старше его с тремя детьми. Господи! Только с тобой я и могу еще повспоминать… Никого родных не осталось. Дедушка-то твой помер еще до революции, оставил мать и весь вот этот горох. Я была старшая… Знаешь, какая первая была моя работа? Такие кипятильники артель делала, прямо в кружку опускать.

– Это и теперь новинка, – бормочет Сергей.

– Отец-то мой смерть свою чувствовал. Побрился, помылся, переоделся, повез маму на базар… Голод уже был, война. Купил ей шубу кротовую, она в ней до самой смерти ходила… мешок рису… и умер…

Екатерина Андреевна смотрит на сына и видит, что тот задремал. Переводит взгляд на Ивана Модестовича – оба спят, в разные стороны головами. Бережно принимает из рук сына альбом. Смотрит в спокойное лицо сына, листает альбом… Зажмуривается: по дачной аллее бежит девочка в платьице с оборочкой – «Папа!» – повисает на шее у ласкового, душистого господина в котелке и с тростью. Сыплются со всех сторон счастливые братишки и сестренки – «горох». Счастливая, против солнца лица не разобрать, выходит в длинном платье молодая красивая мама.

…Екатерина Андреевна отряхивается, прогоняя видение – видит сына. Смотрит на него с долгой нежностью…

…Сергей Андреевич стоит на одном колене перед Наной, целует руку. Нана серебряно смеется, но смех ее меняется, она выдергивает руку и смотрит поверх Сергея Андреевича с ужасом. Сергей Андреевич оборачивается и видит Варю с огромным животом… Вскрикивает…

И просыпается.

Солнце бьет в лицо. Ноги заботливо укутаны пледом… Он с раздражением сбрасывает плед, вытирает лоб. Ивана Модестовича нет, а есть – вконец развалившийся шезлонг. Слышен звонкий, дурашливый двойной смех.

Сергей Андреевич оборачивается – видит кузин. Они пилят бревно на козлах, поглядывают в его сторону и киснут от смеха.

Сергей Андреевич подымается и, пластично вышагивая, направляется к ним.

– Здрасте.

– Здрасте… – Обе одновременно потянули на себя пилу и совсем изнемогли от смеха.

– Которая из вас Тоня, а которая Таня?

– Она… – тычет одна в другую. – Нет, она Тоня. Нет, наоборот.

Смеется и Сергей Андреевич.

– Давайте, помогу.

Обе бросают пилить.

– Я с этой стороны, а вы – с той…

Девицы, толкаясь, тянут в ту же сторону, что и Сергей Андреевич. Полный восторг.

– Нашли чем баловаться! – грозно объявляется Екатерина Андреевна. – Что за детская забава – пила! А ну марш посуду мыть!

– Сами сказали… – обижаются девицы.

– Марш, марш! Ржут, как лошади… Человека разбудили.

– Да я, мама, сам проснулся.

Девицы ушли, оглядываясь на Сергея Андреевича. Он помахал им рукой.

– Полон дом народу, а ни от кого толку… – ворчала Екатерина Андреевна.

– Да ты не беспокойся, я один напилю.

– Ты с ума сошел! – сказала Екатерина Андреевна, поспешно хватаясь за вторую ручку. – Ты еще будешь у меня работать! Не отдохнул с дороги!..

– Мама, это смешно: посидеть перед дорогой, проводить, встретить… Дорога уже давно не та, чтобы «отдыхать с дороги», – а мы все еще так говорим.

– Ты хочешь сказать, что твоя старая мать устарела? – не вполне искренне, даже кокетливо говорит Екатерина Андреевна. – Я не спорю. У меня осталась уже только одна дорога, видно, я никуда не поеду отсюда.

– Что ты говоришь, мама?!

– Я хотела бы только, чтобы меня похоронили вон под тем кедром, – показывает она на мощное, отдельно стоящее дерево у пристани. – Я очень люблю это дерево. Когда все угомоняется вечером, даже хожу к нему, сяду под него и беседую… с тобою.

– Мама!.. – сын обошел козлы и нежно обнял мать. – Что ты, мама! Ты устала…

– Сынок… – Старуха припала к груди сына. – Я так каждый раз боюсь, что не увижу тебя больше… А ты приезжаешь – разве я тебя вижу? Дура, ругаю себя потом, где ты была, что делала целые дни! Сидела бы и смотрела…

– Мама, мама… – гладил ее сын и не знал, что еще сказать.

– Что же это я! – оттаяв, тут же всполошилась Екатерина Андреевна. – Ничего еще не сделано, а я тут развела нюню… Звери не кормлены, Иван Модестович сейчас свою кашу начнет требовать, баня не мыта… Ты же в баньку вечером захочешь! Виктор Викторович тоже большой любитель…

– Ну, баньку-то мы сами справим… И зверей я с удовольствием покормлю…

– Ну вот, все ты… Где же Варя! – рассердилась Екатерина Андреевна. – Обещала же приехать мне помочь!..

– Варя? – удивился, отодвинувшись, Сергей Андреевич. – Ты с ней виделась?

– Что в этом удивительного?

– Да нет… – несколько смешался Сергей Андреевич. – Просто она мне ничего не сказала…

– А ты ее видел? – в свою очередь слегка удивилась Екатерина Андреевна.

– Видел… У парома… – согласился Сергей Андреевич неохотно.

– А, вот в чем дело… Я-то недоумевала, на чем ты приехал… – Екатерина Андреевна словно бы недовольна. – А она тебя первая встретила. Шустрая девица… – Все установив для себя, Екатерина Андреевна окончательно рассердилась на Варю. – Ты знаешь, что она беременна?

– Так она тебе все рассказала?! – ужаснулся Сергей Андреевич. – Вот… – процедил он зло сквозь зубы.

– Почему бы ей от меня таиться?

– Так ведь… Это ее, в конце концов, право и дело… Но врать-то зачем! – вспылил Сергей Андреевич.

– Что врать? – уже насторожилась Екатерина Андреевна.

– Что она с тобой не виделась… Скрывать от меня, что все тебе выложила!..

– Ну, может, постеснялась… Девчонка ведь… – обескураженная вспышкой сына, оправдывалась Екатерина Андреевна. – Постой… Позволь, – спохватилась она наконец. – Почему она должна была тебе докладывать? Ты-то тут при чем?..

– Ничего себе!.. – с разгону выпалил Сергей Андреевич. – Ребенок-то чей?..

Екатерина Андреевна охнула, и он осекся, закусил губу, спохватился…

– Погоди… Избавь… Что-то ты врешь… Ты же не был здесь, считай, год?..

– В Москве… – с досадой сказал Сергей Андреевич.

– А она мне сказала, что в Москве тебя не видела…

– Так она тебе, выходит, ничего не сказала?.. Болван! – хватил себя Сергей Андреевич по лбу. – Идиот! – взвыл он.

– Возьми себя в руки.

– Ты же ничего не знала…

– Опомнись, Сергей! При чем тут я… О тебе речь. Будто не ты мне сказал, а сам впервые от меня услышал, право…

Сергей Андреевич криво усмехнулся. Екатерина Андреевна задумалась.

– Да ты с ума сошел! – догадалась она. – Как же тебе быть?

Сергей Андреевич повел плечом.

– Что теперь будет с твоей помолвкой?

– Какой помолвкой?.. – удивился Сергей Андреевич.

– Ну, с певицей твоей…

Сергей Андреевич рассмеялся:

– Вряд ли это можно считать помолвкой… Мы, собственно, муж и жена.

– И ты мне ничего не сказал! – запричитала Екатерина Андреевна, обо всем забыв.

– Так мы еще так… не расписаны.

– И давно?

– Не расписаны?..

Сергей Андреевич усмехнулся.

– Да уже больше года.

– А Варя ездила в Москву два месяца назад, – размышляла вслух Екатерина Андреевна. – Немудрено не поступить… Абитурентка… Ой, беда!..

– Беда… – Сергей Андреевич счел это юмором. – Ты точно, как Шаляпин, сказала…

– Как Шаляпин… – удивилась Екатерина Андреевна.

– Ну да, – неловко продолжал Сергей Андреевич. – Мейерхольд пригласил его на свой спектакль, спектакль на ура, а он все волновался: как Шаляпин?.. А тот сидел, сидел весь спектакль, ни звука не проронил, а потом встал и сказал: «Ой, беда!..» И ушел.

Сергей Андреевич глупо замолк.

– Смех… – Екатерина Андреевна рассердилась. – Постель у вас теперь близко – вот ваша беда…

Сергей Андреевич поднял брови.

– Удивительно! Послушать вас, раньше люди и не жили…

– Не было этого.

– Откуда же все взялись?

– Взялись-то оттуда же, а этого – не было, – упрямо повторила Екатерина Андреевна.

– О чем же тогда во все времена все книги написаны? – с удовольствием уклоняясь от сущности разговора, улыбнулся Сергей Андреевич.

– Вот и написаны, потому что всего этого в каждой жизни было мало. Теперь-то что написано? Теперь уже не пишут, а живут по писаному…

– Мам, а это интереснейшая литературоведческая мысль! Нет, я не смеюсь, правда…

– Смейся, не смейся, а сюжет у тебя – банальный. Придется тебе от твоей Наны отказаться.

– С чего бы это?.. – от беспомощности Сергей Андреевич становился слегка нахален.

– А как ты ей об этом расскажешь… что она?..

– Тут же прогонит! – сказал Сергей Андреевич словно бы с гордостью. – Только она об этом не узнает никогда.

– Почему же?

– Да потому, что я ей не скажу, – жестко сказал Сергей Андреевич.

– Ты так ее любишь? – изумилась Екатерина Андреевна. – Так сильно?

– Не знаю… – подумав, искренне и печально вздохнул Сергей Андреевич.

– Так боишься ее потерять?

– Очень, – сказал Сергей Андреевич значительно уверенней.

Екатерина Андреевна смотрела на него с болью и нежностью.

– Бедный, бедный мой сын! – снова обняла она его, и он растроганно согласился с нею, тоже припал к ней.

Так они стояли.

– Сережа! Сергей Андреевич! – раздался зычный голос, и к нему присоединился сухонький голосок Ивана Модестовича. – Сережа!

Объятие их распалось. Сергей Андреевич смутился. Екатерина Андреевна поправила свою пышную прическу, как девушка. Но их еще никто не видел.

– Виктор Викторович вернулся, – сказала Екатерина Андреевна.

Суетливый, впереди показался Иван Модестович, увидел их.

– Вот они! – по-детски указывал он поспешавшему, расплывающемуся в улыбке директору и скромно приотстающему корреспонденту.

Со вздохом облегчения, готовно пошел навстречу и Сергей Андреевич.

Они встретились, как друзья детства, как два старых мальчишки… Подталкивая, похлопывая, похохатывая, они зашушукались о чем-то секретном, мгновенно обретя общий язык. – Кормушки!.. – восклицал Сергей Андреевич. – Как интересно! А далеко они?

– Да недалеко совсем. Все равно тебе некогда… – искренне вздохнул директор.

– Да нет же! Обязательно посмотрю. То, что ты рассказал, необыкновенно остроумно. Прямо сейчас и сходим.

Директор улыбался, польщенный.

– Хоп! – стремительно говорил Сергей Андреевич, все более увлекаясь. – Сейчас Аркадий свое отстреляет – и пошли. Мама! – позвал он. – Вы готовы? А то Вик-Вик не успеет мне кормушки показать…

– Какие еще кормушки! Не успел приехать… – Екатерина Андреевна появилась величественная, плавная, в обновленной тщательной прическе и длинной юбке.

– Мама! Какая ты модная! – восхитился Сергей Андреевич.

Аркадий Ильич, напротив, был не совсем доволен парадностью Екатерины Андреевны.

– А вы ту кофту, с цветами, не могли бы надеть?

– Я могу и отказаться, – сурово сказала Екатерина Андреевна.

– А Зинаида где? – продолжал огорчаться корреспондент.

– К чему этот цирк?

– Умоляю!.. – воздел руки корреспондент.

– Уступи, мам! Снимемся все вместе, – говорил Сергей Андреевич, накидывая джинсовую куртенку. – Я сейчас ее приведу.

– А где моя любовь Клара? – суетился корреспондент.

– Ну, вам бы все в кучу… Летает Клара.

– Клара, Клара! – стал звать Иван Модестович.

– Ты еще цып-цып ее позови… – Екатерина Андреевна была недовольна суетой.

Но тут сын обнял мать за плечи, и она перестала сердиться. Они образовали живописную группу. Зинаида терлась об ногу Сергея Андреевича.

– Она в тебя влюбилась… – гордо заметила Екатерина Андреевна.

– Как кошка, – пошутил сын.

Щелк! Стоп-кадр.

– Дядя Ваня, сюда!

Давно готовый, Иван Модестович приспособился к группе.

– Вик-Вик, сюда! – оживленно командовал обо всем забывший Сергей Андреевич.

– Хватит, – сказала Екатерина Андреевна, и фотография распалась.

– Мам! Я скоро вернусь… – заспешил сын, увлекая директора. В руке у него вдруг оказалось ружье.

– Не сезон, – сказал директор.

– Так, подержаться… – обаятельно улыбнулся Сергей Андреевич.

– Куда ты? – покорно спросила Екатерина Андреевна.

– Мы скоро… – бормотал на ходу сын, подталкивая вперед директора, словно ведя его под конвоем.

За ними, на бегу складывая треногу, поспешал Аркадий Ильич.

– Наконец-то, – сказала Екатерина Андреевна при виде Вари, – я тут с ног без тебя сбилась. А Сергея нет.

– Где же он? – удивилась Варя.

– Не приехал еще. Ты не поражена?

– Я знаю, что он приехал.

– Откуда же ты знаешь? Ты его видела?..

Варя открыла было рот и закрыла. Лицо ее опустело.

– Что молчишь, видела или не видела?

Лицо Вари выразило муку.

– Ну?

– Как же я могла его видеть, если он еще не приехал? – сказала она криво.

– А может, он к тебе приехал, а не ко мне?

Варя вспыхнула.

– И ты его у себя прячешь?..

– Что вы!.. – воскликнула Варя. – Я этого не стану делать.

– А что, была такая возможность?..

– Екатерина Андреевна… – Варя подобралась. – Вы не хотите, чтобы я видела Сергея? Так я уйду.

– Чего мне не хотеть, когда ты его уже видела? Подстерегла.

– Я не стерегла! – Варя повернулась уходить.

– Стой. Обидчивая больно… А я не обидчивая? Ладно, не стерегла – случайно встретила, знаю.

Варя остановилась.

– Какие таинственные… Ты кого избегаешь-то? Его, меня, нас вместе?..

– По очереди, – усмехнулась Варя.

– Хм. Хорошо хоть, не врешь. Ишь как ты его покрываешь!..

– Екатерина Андреевна… я лучше поеду, – устало и несчастно сказала Варя. – Я не совсем понимаю, что здесь происходит и куда вы спрятали своего сына, но понимаю, что я здесь лишняя. Мне этого объяснения достаточно.

– Вон как. Раненая лань… Стой! А в Москве вы тоже случайно встретились?

– В Москве?..

– Ты-то что удивляешься? Это я должна удивляться… Я и удивлена. Можно сказать, громом поражена.

– Вам… Сережа сказал?.. – Варя испугалась и обрадовалась.

– Не ты же. Ты мне сказала, что не видела его в Москве.

– Я так не сказала. Я сказала: не искала.

– Тонкости… Как же ты нашла его?

– А этого он вам не сказал?.. – Радость так же быстро схлынула с ее лица, как пришла.

– Сказал… Только я хотела бы и от тебя услышать.

– Встретила случайно. – Лицо Вари тут же расцветало от надежды, точнее сказать, рассветало. – На почтамте.

– Ребеночка сделали тоже случайно?

– Он вам и это сказал? – возликовала Варя.

– Что ж такого… Мать все-таки. Куда прятаться? Еще месяца два пройдет – уже не спрячешь…

– Он вам… сам сказал?! – словно все еще не веря, а на самом деле так сразу и поверив, повторяла Варя.

– Сам… – помедлив и потупившись, сказала Екатерина Андреевна. – Как же он еще мог сказать, как не сам?..

– Ой!.. – Варя прижимала тыльные стороны рук к горящим от счастья щекам. – Неужели правда?

– Помоги же! – обжегшись о кастрюлю, в сердцах сказала Екатерина Андреевна.

Варя схватилась за голые ручки.

– Вон тряпка! Обожжешься, дура!..

– Ничего! Совсем не горячо…

Сергей Андреевич, хищно крадучись, раздвигает кусты.

– Тише вы! Что вы там топчетесь, как кабан… – зло шепчет он просунувшемуся за ним, запыхавшемуся корреспонденту.

Перед ними небольшая поляна.

– Стойте здесь и не дышите. И не думайте щелкать, пока не выстрелю… Я зайду с той стороны. – И он нырнул в чащу.

Шаг его бесшумен, в нем виден охотник. Глаза его горят. Мы еще не видели его таким живым…

Раздался длинный, витой свист. Сергей Андреевич принял ружье на изготовку, с ненавистью поглядывая напротив: корреспондент просунул-таки свой телеобъектив…

На поляну выскочила и замерла косуля…

Сергей Андреевич вскинул ружье…

Щелк. Стоп-кадр: приближенное телеобъективом, резкое, нацеленное, ловкое лицо Сергея Андреевича.

Следом выскочил, ломая кусты, директор и замер над косулей.

Вышел Сергей Андреевич, счастливо улыбаясь.

Вышел Аркадий, как младшеклассник, довольный доверием старшеклассников.

– Говорил, не бери! – сказал директор. – Вот досада…

– А что? – с невинным видом спросил Сергей Андреевич. – Сам же говорил, что не хватает угодий, пора отстреливать…

– Ах, вот что, ты из хозяйственных соображений…

– Так ты же чиновник, ты бы без собственной подписи себе не позволил…

Мрачный директор, недоумевающий Аркадий, ироничный и уверенный в директоре Сергей Андреевич…

Екатерина Андреевна в Варя продолжали хозяйничать. Со стороны это выглядело так мирно, словно они уже невестка и свекровь.

– Честно говоря, – болтала Варя, – я не то чтобы не поступила, я ведь и не поступала…

– Как так? – насторожилась Екатерина Андреевна. – Из-за Сергея?

– Да нет, он тут ни при чем. Я его еще тогда и не встретила. Не понравилось там мне все. Я сама себе не понравилась… Здесь мы живем однообразно, но сами. А там – все как один. Все встают в одну очередь за одним и тем же, все в метро едут, все в институт поступают… И не сомневаются, что им нужно то же, что и другому. А мне это вдруг непонятно стало.

– А ты индивидуалистка, – усмехнулась Екатерина Андреевна. – Это преодолеть нужно было. Учиться ведь все равно надо.

– Для чего преодолевать? Если бы у меня цель настоящая была – тогда понятно. А так – чтобы быть не хуже других, потому что все так делают? Для этого – учиться, выходить замуж, служить?.. Преодолевать надо лень, страх, усталость – но не себя. Себя преодолевать как раз и не надо.

Екатерина Андреевна слушала задумчиво. Раздался далекий выстрел, она рассеянно посмотрела поверх. Варя и не слышала…

– Это я и поняла. А когда Сережу вдруг встретила, совсем все стало правильно и легко. Он меня поддержал. Даже восхищался моей самостоятельностью. Конечно, у него там дело, призвание. Но ему так одиноко в Москве… Он так радовался, когда меня встретил, как ребенок. Даже Москва другой для меня стала – как на картине «Грачи прилетели»…

Екатерина Андреевна неподвижно смотрит в одну точку.

– А что он про ребеночка тебе сказал?

– Ничего пока не сказал… – трезвея, ответила Варя. – Сказал, надо поговорить… Вы не думайте, я не такая дура, я знаю, что это значит. Утром еще думала: он вас боится… Обрадовалась, что он вам все рассказал. Только так будто еще хуже, раз он меня любит, раз все по-доброму… Я знаю, как это все ему некстати, и, конечно, сделаю, как ему лучше: теперь все делают… только жалко. Ребеночек-то такой правильный!

– Правильный?..

– Ну да. Так он сам пришел, словно хотел, словно искал, к кому, и подыскал, и поверил… Я правда это знаю. Знаю, какой он хороший и добрый, и красивый, и здоровый…

– Он?

– Точно он.

Екатерина Андреевна снова задумалась, прикрыла на секунду глаза…

…Березовая весенняя роща, солнышко, яростно щебечет птичка. На пригорке, на расстеленной плащ-палатке сидит еще молодая красивая Екатерина Андреевна в военной форме. Положив ей голову на колени, с сухой травинкой в белых зубах, лежит навзничь лейтенант: рука у него в гипсе, в глазах отражаются облачка. Екатерина Андреевна теребит его есенинские кудри.

– А если у тебя дите будет? – говорит лейтенант.

– Сам ты дите…

– Мамочка!.. – смеется лейтенант, обнимая ее. Екатерина Андреевна прикрывает глаза…

…И открывает их.

Видит кузин, о чем-то шепчущихся с Варей. Как дети, они сразу знакомы. Варя им что-то говорит – они таращатся восторженно. У Вари такое же лицо: почти ровесница, ребенок…

– Варя! – позвала Екатерина Андреевна. Та увлеклась и не слышала ее. – Варя!

Кузины подтолкнули Варю локтем, устрашающим кивком… По-детски смутившись, Варя поспешила к Екатерине Андреевне.

– Варенька, я тебя знаешь что попрошу?.. – вкрадчиво сказала та. – Только ты послушайся меня, сделай так…

– Что? – настораживается Варя.

– Обещай. Да не бойся ты, дура, ничего плохого!..

– Обещаю, – веселеет Варя.

– Они сейчас уже вернутся… так я тебя спрячу.

– Как это – спрячете?

– Очень просто, в сарай. Там у меня сена еще полно, мягко. И твой крестник там, скучно не будет.

– Какой крестник?.. – Варя смотрит на Екатерину Андреевну испуганно.

– Волчонок… – Екатерина Андреевна несколько сомнамбулична. Ловит Варин взгляд, отряхивается и улыбается.

– Ну, чего испугалась? Я хочу без тебя с Сережей поговорить. Потом тебя выпущу. Ну? Ты же уже обещала…

– Ладно, – рассмеялась Варя.

III. Вечер

Во дворе Екатерины Андреевны кипит жизнь. Сергей Андреевич с директором кончают разделывать косулю. Корреспондент гордится своим детищем, самодельным мангалом: поправляет валящийся набок кирпич, раздувает огонь дырявым сиденьем от стула. Иван Модестович строгает прутик-шампур. Девицы режут лук – плачут и смеются. Из баньки уже валит дымок: там Харитоныч.

Во двор въезжает мотоцикл, на нем милиционер.

– Я же говорил, что Степанов уже едет… – вполголоса, кисло усмехаясь, говорит директор Сергею Андреевичу. – У него нюх собачий.

– День добрый, товарищи! – провозглашает Степанов. – Или, можно сказать, – он посмотрел на большие, переделанные из карманных, часы, – почти вечер… С возвращеньицем вас, Сергей Андреевич…

– Здра жла, тва стрна! – отсалютовал у баньки Харитонов.

Степанов махнул на него рукой.

– Слышали выстрелы, Виктор Викторович? – осведомился он полушепотом, склонившись над освежеванной косулей.

– Слышал, – сказал директор.

– Не браконьеры ли балуют?

– Вы меня спрашиваете? Это я у вас спрашиваю! У вас под носом косуль стреляют.

– Немедленно беру след, товарищ директор!

Степанов резво повернулся к мотоциклу.

– Вот что. – Слова трудно идут у директора, словно ему противно. – Косулю подстрелил я. Видите, нас какая орава? Надо было помочь Екатерине Андреевне.

Степанов кивнул, одобряя.

– Ясно.

– Чтобы все было ясно, седлай коня и в лавку! – директор сунул ему в карман купюру.

– Будет исполнено! Я мигом! – выпалил Степанов, давая газ и вращая глазами в сторону вышедшей на крыльцо Екатерины Андреевны. – Здра жла, Екатерина Андреевна!

– Здравствуйте, любезный. Сережа! Ты можешь оторваться на минутку?

– Иду, мама!

– Во-первых, – сказала Екатерина Андреевна, – не давайте Ивану Модестовичу ни капли, как бы он ни просил.

– Мам, но у нас ничего нет…

– Как бы он ни просил… Ему нельзя ни грамма. А во-вторых…

– Да, мама?

– Сядь, посиди со мною, Сереженька. Хоть сейчас нам никто не помешает, пока они там «мангалят». Как сказал этот фотограф? «Помангалим»?..

– Ты устала, мама?

– Давит что-то. Гроза будет. А устала я от одиночества и от невозможности побыть одной. Все время либо нет тебя, либо кто-нибудь чужой. Вот ты и приехал…

– Да ты не огорчайся так, мам!.. Это первый день всегда такой. А завтра…

– А послезавтра – отвальная?

– Мама… Ну, как ты не понимаешь?.. Вот только защищусь, я на месяц приеду!

– Не приедешь. На месяц ты с Наной на юг поедешь…

– Ну, мама, что ты!.. Хочешь, я с нею сюда приеду? – не вполне уверенно сказал Сергей Андреевич. – Она мечтает с тобой познакомиться…

– Нет уж. Ты с ней не приезжай.

Согласие повергло бы его в неловкое состояние, а отказ – позволил обидеться.

– Да она и не поедет, – добавила Екатерина Андреевна.

– Почему? – по-детски протянул Сергей Андреевич.

– Не пойму я тебя… – грустно усмехнувшись, сказала Екатерина Андреевна. – Знаешь, я вдруг вспомнила… Ты когда в первый класс пошел, тебя там курить научили. И вот я тебя раз застала, что ты у меня папиросу утащил. Расстроилась я страшно, возраст у меня еще такой был, с Иваном Модестовичем мы не ладили, я все думала, что безотцовщина на тебе скажется… В общем, досталось тебе ужасно. Кажется, я даже тебя поколотила. А потом мы обнялись, и оба разревелись. Поплакали, и так хорошо обоим стало… Ты меня все обнимал и целовал как-то исступленно… – Екатерина Андреевна растрогалась от воспоминаний почти до слез. Сергей Андреевич тоже умилился, припал к ее руке, и она прижала его голову к груди. – Господи! И ничего больше не надо – только прикоснуться к родному тельцу… Старая дура! Все забываю… Я что тебя позвала? Я решила тебе фотографию твоего отца подарить… А то мало ли что, а Иван Модестович и задевать может. Я ведь тебе про отца никогда ничего не рассказывала… – Она достала из-под книги положенную туда, видно, перед приходом Сергея Андреевича знакомую уже нам фотографию и разгладила ее. – Вот.

Сергей Андреевич пытался сделать приличествующее случаю лицо. Он был растроган, но фотография ему ничего не говорила.

– Странно, что ты никогда меня и не спрашивал… Когда Ивана Модестовича сослали и я поехала сюда за ним, то надеялась, что он станет за отца… Но ты сразу знал, что он не твой отец, и Иван Модестович проговаривался… Он здесь моложе тебя… – улыбнулась Екатерина Андреевна, кивнув на карточку.

– Он погиб? – спросил Сергей Андреевич, картинно держа ее перед собой.

– Нет. Я про него с тех пор ничего не знаю. Он был с Вологодчины, наверно, туда и вернулся… Мне ведь ничего от него надо не было. Я вдвое старше его была… Потом как-то видела его портрет в газете: он стал каким-то чемпионом по боксу. Но и это уже давно было.

– По боксу?.. – ухмыльнулся Сергей Андреевич.

– Да, я помню, он еще тогда мечтал стать боксером. Совсем ведь ребенок был. Его доставили с простреленной рукой, хирург у нас тогда такой мясник был, сказал, что руку отрежут, а какой же боксер без руки – он и сиганул в окно. Да ловкий был, как обезьяна, не разбился. Потом у него горячка случилась, после сотрясения. Вот я и дежурила. Выходит, руку себе спас таким образом и чемпионом стал – Мересьев своего рода… Он все мячик потом жал, как гипс сняли. Даже спал с мячиком. Тебе неинтересно?

– Очень интересно…

– Спрячь карточку, – Екатерина Андреевна рассердилась. – Я ведь тебе не просто сантименты развожу. Я ведь тоже ребенка не хотела. Я вообще не любила ни детей, ни мужчин. А вышло, что тебя одного и любила, да вот с Иваном Модестовичем всю жизнь пронянчилась, и вот боксера этого пожалела – вот и вся жизнь. А ты все не понимаешь или вид делаешь?.. Такой и есть, я не досказала: тогда с папиросами… отрыдали мы, я закурила, а ты и решил, что теперь все в порядке, и не то чтобы хоть что-нибудь понял, а прямо так и сказал мне сквозь слезы и поцелуи: мама, дай и мне папироску. Ну, хоть одну затяжечку, в последний раз!.. – Екатерина Андреевна рассмеялась. – Было тебе восемь, а теперь – тридцать.

Сергей Андреевич полез за сигаретами.

– Вот-вот! А я тогда и бросила…

Сергей Андреевич тоже рассмеялся и сунул сигарету обратно в карман.

– Нет, ты все-таки делаешь вид, не можешь ты не понимать, о чем я говорю! Ты же детский врач, в конце концов! Ты же сам мне сегодня рассказывал, как три ночи из больницы не выходил, с мальчишкой возился, пока не выходил…

– Но это же совсем другое дело, мама! Это пусть в газетах пишут о борьбе за жизнь человека, а мы – за свое дело боремся. И я не считаю неблагородным признаться, что, если бы не такой интересный случай, я бы не сидел у этой кроватки. Это не значит, что я мальчика не жалел. Только мои чувства здесь ни при чем – важно, что он выжил, а я оказался прав в диагнозе и лечении… На первом курсе я никак не мог поверить, что гинеколог может жениться… А ведь женятся и любовниц имеют!

– Странно, как у тебя в голове все разлучено друг с другом… Ты и твое дело, ты и твоя любовь. Будто это вне тебя, а не в тебе. И не у одного тебя… – Екатерина Андреевна задумалась. – Сейчас все про природу трубят, про охрану среды. Будто это что-то такое снаружи нас гибнет, а не мы сами… Вот пока не поймут, что все это в нас гибнет, что это мы сами больны, а не посторонняя нам рыба, все это и будут одни слова…

– Это замечательная мораль, мама, – кивнул Сергей Андреевич. – Но это не совсем то же самое, о чем мы говорили…

– То же. То же самое. Человек – тоже природа. Мораль в человеке и есть то, что в нем равно природе…

– Какая ты умная у меня, мама! – восхитился Сергей Андреевич, пробуя ее обнять.

– Это не ум! – рассердилась Екатерина Андреевна.

– Сережа! Сергей Андреевич!.. – звали со двора.

Дверь приотворилась, и просунулся корреспондент:

– Екатерина Андреевна… У нас все готово!

Сергей Андреевич растерялся и замешкался.

– Иди, Сережа, – вздохнула Екатерина Андреевна. – Ничего, ничего, ступай. Побеседуй с людьми на самом деле умными…

– Мама!.. – взмолился Сергей Андреевич.

– Не сердись… – она поцеловала его в лоб. – Прости меня. Иди. Я потом приду…

И Сергей Андреевич вышел с облегчением.

Екатерина Андреевна услышала возбужденные голоса, глянула в окно и увидела расположившуюся вокруг мангала компанию: Степанов был уже тут, и Харитоныч, и Иван Модестович конечно. Но что ее совсем возмутило, это Таня и Тоня – они тоже примостились на один чурбачок, таким тесным столбиком, как попугайчики-неразлучники…

– Таня, Тоня! – крикнула Екатерина Андреевна, распахнув окно. – Берите по куску мяса и марш отсюда! Чтобы я вас здесь не видела!..

– А правда, Степанов, что в Репове кого-то живьем сожгли? – спросил директор, разливая.

– И ничего подобного! Никаких происшествий не наблюдалось. Я там вчера как раз был. У одной бабы, Уколова Нюра, что в сельпо работает, курятник было загорелся. Его тут же одним ведром и потушили. Так она решила, что это поджог, что это одна высланная, которую она подозревала в связи со своим мужиком, подожгла. Ну, Уколова на весь поселок разнесла, что зарубит ее. Из этого и вышло, что кто-то сгорел. – Степанов вгрызся в новый кусок мяса.

– Здесь человек сгорел… Стихи Фета, – туманно сказал Иван Модестович.

– Да, следствие наоборот: доказать, что ничего не произошло. Российский детектив, – сказал Сергей Андреевич. – А вы, Аркадий, не были еще в Репове?

– Нет, а что?

– То есть как что? – всполошился Иван Модестович. – Это же будущий град Китеж! Стариннейший в нашем краю поселок, с оригинальнейшей деревянной архитектурой, четыре церкви, а какие ворота, какие ставни во всех домах!.. И все это буквально через год, после пуска Верхней ГЭС, будет затоплено. Завтра же едем, Аркадий Ильич! Я вам все покажу. Там можно сделать прекрасный альбом по деревянной архитектуре! Хоть что-то сохраним. Благороднейшее дело…

– И девушек тамошних посмотрите… – сказал директор.

– Да, там есть кадры, – усмехнулся Сергей Андреевич.

– Как кадры? Какие кадры? – оживился корреспондент.

– Это же сто первый километр! – пояснил Степанов. – Девицы там есть.

– Очень, очень любопытно! – загорелся корреспондент, от возбуждения кусая бороду. – Это символ! Старый город, ГЭС, новый путь в жизнь!.. Я еду!

– Отметьте также, дорогой Аркадий, – заметил Сергей Андреевич, – одну любопытную особенность: у вас сто первый километр отчисляется на восток, а у нас как до Тихого океана дошло, так и вспять: у нас сто первый – на запад…

– Ох-хо-хо-хо-хи-хи! – тоненько, взахлеб, помахав себе ладошкой в рот после глотка, смеялся корреспондент. – Кайф! Кайф!..

Общество действительно уже «поймало кайф»…

Варя растерянно кружила вокруг сарая, словно порываясь уйти и не решаясь. Роль затворницы, на которую она, не подумав, согласилась, ей не нравилась: забыли про нее, что ли?

Совсем решилась уйти, и тут увидела Екатерину Андреевну. Та брела своей тяжелой поступью к сараю в крайней задумчивости, ничего не видела вокруг. Чувствуя, что ее никто наконец не видит, она так постарела, так устала…

Варя отступила за угол сарая. Замешательство ее длилось секунду: она улыбнулась своей идее и шмыгнула в сарай. Волчонок радостно приветствовал ее.

Варя поспешно легла и притворилась спящей.

Дверь скрипнула, рванулся свет.

Екатерина Андреевна в упор разглядывала Варю, как неживую вещь. Мысли ее были тяжелые.

– Не спишь ведь… – сказала она.

Варя старательно не просыпалась.

Старуха не любила сейчас жизнь, не любила и Варю. Не сознавая, зачем ей это, она сняла со стены вожжи и, ухмыльнувшись, выровняла и взвесила их в руке.

Ей хотелось ударить.

Волчонок устраивался у Вари в волосах, как у мамки. Варе было щекотно, она улыбнулась как бы во сне и, как бы так и не проснувшись, обняла, как ребенка…

Екатерина Андреевна выронила вожжи и тихо вышла из сарая с выражением некой решимости на лице.

Варя вышла за нею следом и в другой задумчивости побрела в другую сторону…

Общество не сразу заметило приближение Екатерины Андреевны. Оно спорило об абстракционизме.

– Я все-таки не понимаю, – важно сказал Харитоныч, – ну, вот намажут, а что это все значит?.. Ведь если только мазня – их бы еще больше было, каждый бы доллары получал…

– Вот видите! – воскликнул Аркадий Ильич. – Даже в таком рассуждении появляется здравое зерно. Хотя бы неогульность… В том-то и дело, что не просто мазня, а по весьма-весьма непростым законам живописи. Они достигают определенного эффекта равновесия и экспрессии, их композиции бывают просто приятны для глаза, в конце концов, красивы…

– У нас там в Репове объявился один такой, из новеньких… Требовал освободить его от работ. Я сам ходил смотреть, чтобы разобраться. Нет, я в этом ничего не нахожу.

– Что ты понимаешь! – сказал Иван Модестович. – Ты и слов-то таких не знаешь, как «экспрессия, композиция». Я сам не сторонник абстрактной живописи, но считаю, что суд вправе выносить только специалист.

– Вот так и плодят шарлатанов, такими рассуждениями, – вклинилась Екатерина Андреевна. – Порядочный человек никак не может понять, что жулик возьмется за то, за что он сам браться не будет…

Иван Модестович поперхнулся, все замолкли. Тихо ушел к своей баньке Харитоныч. Директор первым догадался и почтительно уступил ей чурбак.

– Просим, Екатерина Андреевна… У нас бастурма, Аркадий Ильич – шеф-повар…

– Спасибо, голубчик. Присяду на минутку…

– Я и говорю, Екатерина Андреевна, – сказал обрадовавшийся неожиданной поддержке Степанов, – понятно должно быть, что человек делает. Ты докажи свое искусство, а потом уже себе позволь… Мы же ему предлагали работу в клубе – отказался, не может.

– Кстати, – сказал корреспондент, – искусство не только должно быть понятно – оно должно быть еще и понято.

– Ну, это что в лоб, что по лбу… – опять врезала Екатерина Андреевна. – Чтобы быть понятым, оно должно быть таким, чтобы его можно было понять. А то все боятся сказать, что ничего не понимают, и расхваливают – голый наряд короля…

Корреспондент посмотрел на Екатерину Андреевну и не рискнул спорить.

– Но, мама… – пытался поддержать его Сергей Андреевич. – Не все – передвижники, МХАТ да «Лебединое озеро». Может же быть и еще что-нибудь…

– Может-то может, да только лучше оно от одного лишь права быть не станет. А «Лебединое озеро», что, разве хуже стало?

– Мы, Катенька… у нас отчего спор зашел… – попробовал все уладить Иван Модестович. – О нашем граде Китеже… Что губим мы природу этой ГЭС – и лес, и архитектуру… и рыб, и дичь…

– Дичь… Это и есть дичь, дикость, как мы живем… Вам бы все романтику, Иван Модестович. А люди устали так жить. Почему одни будут с газом, электричеством, ванной и унитазом – а мы нет? Все хотят. Пока что вы дичь истребляете, а не ГЭС…

– Ну, Екатерина Андреевна, ты сегодня не в духе…

– А вы уже выпили и молчали бы. Шли бы спать.

– Мама… – погладил ее по руке Сергей Андреевич. Тут, все разряжая, появился Харитоныч.

– Товарищи, пар – я такого пара еще не видел! Прошу!! – Все радостно оживились, стали подниматься.

– Сережа… Проводи меня немного… – отсутствующе глядя, сказала Екатерина Андреевна.

– Конечно, мама… – с подчеркнутой готовностью сказал Сергей Андреевич, подавая ей руку. – Вы идите, я скоро приду… – отпустил он компанию.

– А вы куда, Иван Модестович? – устало сказала Екатерина Андреевна. – Ну, выпили… Но париться-то вам совсем нельзя.

Иван Модестович посмотрел на нее с ненавистью и отчаянием.

– Что ж ты не проследил, чтобы Иван Модестович не пил? – как-то даже без упрека спросила Екатерина Андреевна.

– А я, мама, не успел. Я пришел, он уже выпил… Да ты не волнуйся, он не много выпил.

– Косулю, можно сказать ручную, убили… – так же ровно, словно не слушая, говорила Екатерина Андреевна.

– Но, мама… мы же…

– Она у меня полгода жила, с тех пор далеко и не уходила. Я на шкуре свой шов узнала…

Сергею Андреевичу стало не по себе.

– Но это же не мы!.. – Он осекся. Екатерина Андреевна вдруг повернулась к нему, взяла за плечи и так прямо заглянула в него.

– Не вы… – Екатерина Андреевна побелела. – Ты и убил. Тебя бы судить надо.

– Ну, мать, ты уж слишком, – ледяно сказал сын.

Екатерина Андреевна сникла.

– Зачем ты приехал?..

– Мам…

– Ты ведь не ко мне приехал, не ради меня…

– Мама, что ты говоришь…

– Сережа… Я же тебя меньше любить не стану. Это раньше я могла тебя наказать за вранье. А теперь – чего ты боишься?.. Ты не ко мне прилетел – ты ради дельца своего прилетел…

Сергей Андреевич молчал.

– Что ж ты молчишь?

– Мама, но это же наше с ней дело!

– Ты хочешь сказать, что не мое. Я согласна. Но и не твое. Ты же не любишь ее. Это ее дело.

– Ладно, что ты хочешь? Чтобы я женился на ней? Но ты сама говоришь, что я не люблю ее.

– В наше время этого было достаточно, чтобы жениться.

– В ваше время… Целый век ушел на доказательство того, что жениться можно только по любви.

– Вот вы и разучились любить, а научились доказывать… И Нану свою ты не любишь. Тебе лестно быть с ней, а с Варей не лестно. Вот и все.

– Мама…

– Где была твоя Нана, когда Варя жила у тебя? На гастролях? В Крыму?.. И она тебя не любит. Не можете вы любить, потому что никогда правды не говорите.

– Что тебе от меня надо?

– Чтобы ты не морочил Варе голову и сказал ей всю правду.

– А есть такая вся правда? – взвился Сергей Андреевич. – Вот я ей сейчас все выложу – она либо руки на себя наложит, либо нажрется какой-нибудь дряни для выкидыша, либо ее ковырнут здесь на всю жизнь… Это – правда?.. Я со своим коварством хотя бы гарантировал ей… способность рожать. Она молода, у нее все впереди. Может, в моей лжи больше правды!

– Я отстала, но способность рожать ты ей гарантировать не можешь. Ты можешь обеспечить качество операции – но ты разрушаешь качество жизни. Правда – есть. Это жизнь. От нее умирают или живут. Но не устраиваются в ней. Я против обезболивания.

– Ну, знаешь, мама… Все-таки, что бы ты хотела?

– Чтобы ты ей все сказал как есть.

– Не скажу. Я не считаю это правильным.

(Они оба не видели Варю, и Варя до последнего момента их не видела, бредя задумчиво и бесцельно. Но вдруг увидела, услышала и, прежде чем поняла, отпрянула за угол.)

– Ну а если я скажу, что хотела бы иметь внука? Что мне не много осталось жить?

– Это запрещенный прием, мама.

– Кто запретил? Кто запретил мне хотеть этого? Твоя Нана не станет рожать…

– Почему это?

– Чтобы голос не сел… – вредно говорит Екатерина Андреевна. – Потому что ты ей не так лестен, как она тебе. Ей другого надо!

– Мать! – Екатерина Андреевна зажмуривается, как от удара. – Я люблю ее!

– Сереженька, милый, прости! Я обезумела… Ты прав, я сама не знаю, как лучше. У меня нет прав… Но ведь не обязательно жениться – ты мог бы признать Вариного сына, помогать ей…

Сергей Андреевич рассмеялся.

– Да она никогда не согласится на это.

– Не согласится? – сказала Екатерина Андреевна. – Откуда ты знаешь? Ты предложил ей это?

– Даже и предлагать не буду. Это ханжество похуже… – он не договаривает.

– А что если я ей сама скажу?.. – отсутствующе сказала Екатерина Андреевна.

(Варя пряталась за углом.)

– Нет! – испугался Сергей Андреевич. – Ты этого не сделаешь!

– Если это сделаешь ты.

– Мама! Умоляю… Ну, потерпи ты… Дай нам самим… Что же это! Господи, черт! – взвыл Сергей Андреевич.

– Сережа, милый… – вдруг ослабела Екатерина Андреевна. – Обними меня! Прости старую… Лезу, мешаю всем жить… Тебе, ей… твоей Нане…

– Ну, что ты, что ты, мама… – умиротворяется, слегка обнимая, сын.

Расстроенный Сергей Андреевич медленно побрел в сторону бани. Увидел Ивана Модестовича, в тоскливом одиночестве мыкавшегося по двору, и повернул вбок, обходя двор кромкой леса.

Так он шел, углубленный, шевеля губами, сбивая лопухи. Вдруг кто-то преградил ему путь.

– Варя?! – вздрогнул он, остановившись.

– Что ты так испугался? – усмехнулась Варя. – Опять не ожидал меня увидеть? Вроде бы не удивительно – ты же из-за меня приехал…

– Слушай! – голос Сергея Андреевича сорвался. – Я тебе хотел сказать… Перестань впутывать мою мать в наши отношения. Что за манера такая в конце концов – всех делать участниками своей жизни?..

– Ты что? Ты о чем? – удивилась Варя. – Это не моя была затея… Она меня сама попросила спрятаться в сарай…

– Какой еще сарай? От кого ты пряталась?

– От тебя.

– Так… Это еще что за детектив! – Сергей Андреевич воспользовался возможностью разгневаться. – Что это за сговор за моей спиной?.. Шепот, шушуканье… Может, ты сначала объяснишь мне…

Варя обиделась и перебила:

– Это ты мне объясни, кто такая «твоя Нана»?..

– Нана?.. – Сергей Андреевич опешил. – Так тебе мать сказала? Когда же вы успели?..

– Я думала, она забыла про меня… – сильно смутившись, залепетала Варя. – Я вышла из сарая и пошла ее искать… Вдруг слышу, вы разговариваете… Слышу, обо мне… Я хотела уйти…

– Ну, раз ты слышала, – Сергей Андреевич смертельно побледнел. – То и прекрасно. Я согласен на все. Но выяснять нам больше нечего…

– Какой жертвенный… – Варя не все понимала, но была оскорблена. – Что я от тебя такого требовала, что ты согласен?..

– Ты же все слышала! – сорвался Сергей Андреевич. – Что тебе еще надо?! Чтобы я умер?..

– Что с тобой? Что я слышала? – изумлялась и ожесточалась Варя. – Я не желаю разговаривать в таком тоне…

– Ишь ты, в таком тоне… – издевательски процедил Сергей Андреевич. – Прятаться, подслушивать – хороший тон…

– Я не подслушивала! – возмутилась Варя. – Возьми себя в руки!..

– В руки, в руки!.. – грубо передразнил Сергей Андреевич. – Может, наложить на себя руки?.. – Он истерически рассмеялся, будто всхлипнул, и неуклюже, коряво побежал.

– Сережа! – позвала, испугавшись, Варя.

И Сергей Андреевич побежал быстрее и уверенней.

На день опускался вечер, откуда-то нагнало облаков, и они мчались там, перегоняя друг друга, а внизу как-то особенно стихло.

Екатерина Андреевна подошла к тому же сараю, и губы ее шевелились.

Скулил волчонок.

Екатерина Андреевна распахнула дверь в сарай. Из темноты, по-щенячьи извиваясь, тут же выполз волчонок и стал лизать ей руки.

– Варя… – робко позвала Екатерина Андреевна.

Пустота.

– Господи! – запричитала Екатерина Андреевна. – Она же обиделась. Ни на что не гожусь – жизнь всем портить гожусь. Всем, всем только мешаю. Прав Сережа. Лишняя я. Устарела я. Не должна я больше жить. Не могу. Совсем уже не могу. И все жива. Господи!..

Екатерина Андреевна тяжело пошла к дому, за ней вился волчонок. Опять, когда ее никто не видел, она еще постарела, будто шли в этот день не часы, а годы…

По двору, сумрачный, кружил Иван Модестович.

– Катенька, можно я тоже в баньку пойду?.. – жалобно, как ребенок, как у ног – волчонок, скулил он.

– Что это ты такой послушный? Шел бы, не спрашиваясь.

– Директор не пустил.

Екатерина Андреевна чуть удивилась.

– Правильно сделал. – Екатерина Андреевна направилась к движку. Движок почихал и завелся.

Ломясь, как лось, сквозь чащу, растерзанный, злосчастный, Сергей Андреевич выбегает на берег реки и останавливается, еле дыша.

– Вот… – говорит он. И обессиленный опускается на песок. – Все.

Он закрывает глаза: последние, отчаянные мысли разглаживают его лицо. Ему страшно.

– Это – конец, – шепчет он.

Но – пот и слезы просыхают, дыхание выравнивается. Он садится. Смотрит с удивлением на широкую воду. Усмехается.

– Плаваю я хорошо… – усмехается он. – Отравиться я не могу, потому что успею найти противоядие… Ружье в этой пьесе уже стреляло… Господи! – в глубоком отчаянии восклицает он. – Что делать?..

Делать нечего. Он входит в баню…

– Ого-го-го! Огогогого!! Сюда, Сергей Андреевич! Веничек…

Общество расположилось на полках так: на самом верху, порхая под потолком, Харитоныч (стоя на лавке), чуть пониже (сидя на лавке) Степанов, на верхнем полке – директор, ступенькой ниже – корреспондент.

– Ох!.. – вздохнул Сергей Андреевич, и лицо его просветлело. – Хорошо… Господи, как хорошо! Каждый раз не верю, что такое счастье… И каждый раз – оказывается. Казалось, позавчера всего парился. И – опять хорошо, – приговаривал он, медленно поднимаясь по ступеням. – О-ох!..

– Позавчера? – откликнулся Степанов. – Неужели в Москве еще парятся?..

– Еще как! – рассмеялся корреспондент столь наивному удивлению.

– Я думал, это только у нас в глуши, вроде пережиток…

– Пережиток! Да это сейчас самая мода! Сауна – финская баня – по всему миру… Все высшее общество теперь парится.

– Финна баня губит, – отозвался из-под потолка Харитоныч.

– Финна?

– Пословица такая.

– Слышал, Харитоныч, – сказал Степанов. – Ты высшее общество! Вон куда забрался, под самый потолок!

– А чего финны так париться-то любят?

– Кровь холодная.

– Финна – баня губит, ха-ха! А хохла – сало…

– А русского?

– Русского известно что. Она, стервь мутноглазая…

– Чеха – пиво!

– Интересно, что англичанина губит?..

– Американца, известно, жвачка.

– Англичанина-то? Туман…

– Пар! У англичан пар холодный…

– Кайф! Кайф!.. – хохотал, хлопая себя по груди, корреспондент.

Так они перехохатывались и перегугукивались под шлеп веников.

Варя выбежала, прорвавшись сквозь ту же чащу, на берег, где только что предавался самоубийственным мыслям Сергей.

Его не было.

Медленно она побрела назад…

– Что характерно, – говорит корреспондент, кусая бороду, – для Токио… это что полицейские там в часы «пик» меняются через каждые полчаса, чтобы забежать к себе в участок и вдохнуть немного кислорода из баллона.

– Маркс все-таки жил в девятнадцатом веке, – сказал Сергей Андреевич, – а вот что Мальтус создал свою теорию еще в восемнадцатом – поверить невозможно. Чистый воздух, рощи, птицы, редкие села, экипажи, маскарады, а он – о перенаселении.

– Хорошо, что я не в Японии служу, – сказал Степанов.

Корреспондент захохотал.

– Степанов, как всегда, в корень…

– Да, корень у него… – отозвался Харитоныч.

– Любопытно, – продолжал, нахлестываясь, директор, – что мы сейчас рассуждаем, как твой Мальтус: беседуем об ужасах цивилизации в заповеднике, где у нас по сто километров…

– На одного квадратного человека… – подхватил корреспондент.

– Но, может, потому и можем говорить об этом, – сказал Сергей Андреевич.

– Непосредственно здесь, где мы сейчас находимся, у нас повышенная плотность населения… Космическая пустота снаружи и коммунальная плотность внутри… Что ни говори, Россия – заповедная страна!

– С заповедниками – проблема… – подключился корреспондент. – Вы читали в нашей газете…

– Знаем… «Берегите мужчин!»

– Берегись! – Харитоныч плеснул на каменку.

– А что, эта тема не так смешна, как кажется, – защищал газету корреспондент, – вполне возможно, что приближается новый матриархат.

– Ну, что перенаселение зависит от женщин, – мрачно сострил Сергей Андреевич, – это, кажется, точно.

– Что характерно, – сказал корреспондент, – это я читал по внутреннему ТАССу, ЮНЕСКО сообщило: каждый родившийся сейчас человек отнимает жизнь у трех в 2000-м году…

– Вот-вот, – сказал Сергей Андреевич.

– Экология установила, – сказал директор, – что каждый биологический вид обладает весьма точным, до конца еще не раскрытым аппаратом регуляции своей численности… Это не только миграции или битвы за территорию. Например, если перенаселить, скажем, клетку, мыши начинают умирать просто ни с того ни с сего. Вскрытия показывают крайне незначительные изменения в печени… Причину смерти объяснить пока не удается.

– Им просто не хочется жить, – сказал Сергей Андреевич.

– Берегись! – Харитоныч плеснул еще.

– Стресс! – пояснил корреспондент.

Уже стемнело, почти ночь. Светятся окна дома. Екатерина Андреевна убитыми движениями накрывает там стол к чаю.

Из темноты на нее смотрит Варя. Наконец решается и входит.

– Екатерина Андреевна! – говорит она бодрым голосом. – А где Сережа?

– Ты не уехала? – обрадовалась Екатерина Андреевна. – А Сережа в бане.

– В бане?.. – Варя изумилась. – Надо же…

– Я думала, ты не дождалась меня, обиделась, уехала…

– Нет, я не обиделась и не уехала… – медленно, враскачку цедила Варя. – Екатерина Андреевна!..

– Да, милая…

– Что вы наговорили Сереже?

– Я? Наговорила?.. – Екатерина Андреевна засуетилась и смутилась. – Ничего… – сказала она неуверенно.

– Зачем же вы меня прятали?

– Да по дурости, по старой дурости. Ты прости…

– Все-таки, что вы сказали? Я случайно кое-что слышала, но не все…

– Вот как? Ты слышала… – Екатерина Андреевна совсем потерялась. – Что же ты слышала?

Варя посмотрела на фальшивую растерянность Екатерины Андреевны, которая так непривычно, так неуклюже у нее выходила, посмотрела, будто это она старуха, а Екатерина Андреевна – дитя.

– Впрочем, все это неважно, – сказала она. – Только я вас прошу больше ничего Сереже обо мне не говорить. Вы уж меня простите… Что я вам?.. Не надо…

– Ты с ним говорила? – испугалась Екатерина Андреевна. – Когда? Сейчас? Что он тебе сказал?..

– Он? Ничего. Да вы не волнуйтесь. Просто я теперь все поняла. Он меня не любит – мне этого вполне достаточно.

– Постой, постой… – суетилась Екатерина Андреевна.

– Только вы больше с ним не говорите, пожалуйста. Будто мы с вами ни о чем… Будто меня не было… Не стало. А я исчезну.

У Екатерины Андреевны опустились руки.

– Простите… – и Варя выбежала опрометью в ночь.

Варя растворилась в ночи.

Екатерина Андреевна схватилась за сердце.

– Нет… не верю… Он не решился бы ей сказать… – тихо говорила она никому.

– Варя! Варя! – шепотом звала Екатерина Андреевна, держась за сердце, тихо выползая на крыльцо и спускаясь во двор.

Екатерина Андреевна добрела до сарая-лаборатории. Зажгла свечу, отперла сейф. Накапала себе в склянку. Выпила и так стояла некоторое время, поджидая.

– Нашла!.. – сказала она про сердце и вздохнула. – Господи! – тут же опомнилась она со страстью. – Что же она слышала?! Варя! Варя-а! – закричала она и выбежала из сарая. – Варя-а…

Как только фигура ее растаяла в темноте, в дверь просунулся Иван Модестович. Увидел распахнутый сейф. Озираясь и трепеща, бросился к склянкам. Стал судорожно рыться. Уронил склянку. Что-то посыпалось и в сейфе. Он рылся и не находил. Наконец он наткнулся на то, что ему было нужно, – бутыль стояла на самом виду.

– Нашел… – Он отлил себе в мензурку трясущимися руками и выпил.

Задыхаясь, поставил на место бутыль и попытался навести прежний порядок. Но отчаянно трусил. Банка с угрожающей этикеткой «Яд» оказалась запихнутой вглубь…

Варя в это время решительно гребла к тому берегу…

Екатерина Андреевна все искала и звала Варю.

Наткнулась на девиц, страстно целовавшихся в лопухах. Они перепугались, застигнутые, а она прошла мимо, будто их нет.

– У-у-у! – вдруг выскочил Иван Модестович, приставив ко лбу пальцы, как рога. – Забодаю, забодаю!

Екатерина Андреевна шарахнулась и, узнав, посмотрела на него с презрением.

– Дурак несчастный! Где ты так нализался?..

Иван Модестович идиотски захохотал и пропал.

Сквозь рваное, быстрое облако выглянула луна и осветила двор.

– Варя… – обращаясь к реке, тихо позвала Екатерина Андреевна.

Варя остановила лодку, посреди реки. Потом нерешительно стала грести назад.

– Природу совершенно не интересует, – горячо говорил директор, – истинное знание – ее интересует прямое достижение цели. Для птицы земля плоская, и все тут. Ей надо взять азимут, а азимут берется на плоскости. И для нас земля всегда была плоская – это чистое умозрение, что она шар…

– Точно так и у крокодилов, – сказал Иван Модестович, примостившийся на нижней ступеньке. Он сидел в кальсонах, шевелил пальцами ног. – У крокодилов считается низкий интеллект, однако он прокладывает к жертве математически идеальную траекторию. Как бы ни петлял человек, убегая, крокодил будет бежать, казалось бы, совершенно в неправильном направлении и ровно изловит его там, где наметил…

– Пожалуй, – снисходительно согласился директор, – возможно, это пример того же рода. Эта способность обеспечивает крокодилу его место в пирамиде жизни…

– Пирамида жизни?.. – удивился Сергей Андреевич. – Какой поэтический термин!

– Но совершенно научный. Примитивно объясняя, это последовательность, в которой все живое поедает друг друга. Скажем, птица поедает жучка – она находится выше его по пирамиде жизни…

(Забавно, что, сидя на полках, каждый сообразно своей выносливости, они имитируют своего рода пирамиду…)

Екатерина Андреевна вспомнила о забытой свече и вернулась в «лабораторию».

Она увидела распахнутый сейф и ужаснулась.

– Совсем обезумела, старая… – приговаривала она, ища ключ. Обнаружила на полу склянку… посмотрела на полки…

– Боже…

Она искала на полке яд и не находила.

– Варя!.. – охнула она. И бросилась из сарая.

Мысль о том, что это именно Варя, безукоризненно настигла ее, как крокодил жертву…

Луна окончательно взошла и осветила все своим ядовитым светом. Лохматые, похожие на зверей, рваные тучи пожирали луну и выплевывали. То ли луна мчалась, прорываясь сквозь апокалиптическое столпище облачных чудовищ…

Екатерина Андреевна не нашла, где обычно, лодку. Мгновенно возник у нее образ Вари, увозящей на тот берег склянку с ядом…

Екатерина Андреевна озиралась вокруг – никого.

– Сережа! – шепотом звала она, задыхаясь на бегу.

Перед баней, не вполне осознавая преграду, на которую наткнулась, она остановилась. Чуть отдышалась и нерешительно приотворила дверь в предбанник.

Диспут до того раскалился, что был слышен из парной.

– Обязательно надо человеку, – гремел директор, – верить в какую-то высшую силу! Вот теперь верят в пришельцев из космоса, в более разумную, спасающую нас цивилизацию. Это тот же самый механизм веры…

– Но это научно доказано! – звонко кипятился Иван Модестович. – Как не верить? Баальбекская платформа, восьмивалентный столб, статуя острова Пасхи…

Старуха со стоном зажала уши ладонями, замотала головой, как от наваждения.

– Сережа! – закричала она и забарабанила в дверь. – Сережа!

Перепуганный Сергей Андреевич тут же выскочил, заворачиваясь в простыню.

– Что такое?! – испуганно спросил он.

– Варю… Варю надо спасать! Она пропала!

Сергей Андреевич облегченно рассмеялся.

– Ну, я-то думал…

– Ты не понимаешь. Она украла у меня яд!

– Мама, опять вы с нею за свое… Прятки, подслушивание, яд… Хватит!

– Как можешь ты так говорить!

– Мам, ты успокойся. Я тебя уверяю, ничего с твоей Варей не будет.

– Ты не знаешь, в каком она была состоянии…

– Поверь мне, я не в лучшем, – постыло сказал сын. – Успокойся и не преувеличивай. Иди домой. Могу я наконец домыться! – вспылил он. – С ней-то ничего не будет, а я простужусь! – воззвал он к материнским чувствам и скрылся, решительно и бесповоротно.

– Господи! – простонала старуха. Перед ней опять возникла стена, преодолеть которую женщине не дано.

Она бросилась на пристань, трясла глупую цепь, на которую Харитоныч запирал паром.

В отчаянии металась она по парому. Над тем берегом неслась луна.

Варя подошла к освещенному дому. Неистовствовал самовар. Никого.

В сарае тоже никого не было.

Грохнул гром. Волновались звери. Метались волки; топтался олень, держа луну в рогах; вставала на задние лапы, царапая сетку, Зинаида.

Екатерина Андреевна пробовала взломать цепь каким-то сучком. Тот сломался.

Она сбежала с пристани и почувствовала себя плохо.

Медленно добрела до дерева (до того самого облюбованного ею кедра) и, прислонившись к стволу, медленно сползла на землю. Так сидела, отдыхала.

– Неужто душу живую сгубила?.. – прошептала она.

Сознание ее мутилось.

Звери чуяли, выходили из себя…

Варя быстро и целеустремленно направилась к бане. Она повторяла за Екатериной Андреевной ее путь… И точно так замерла перед дверью, вдруг наткнулась на невидимую преграду. Ей это показалось забавно. Она прислушалась.

– А что вы скажете про фрески в Югославии, – волновался корреспондент, – на которых Христос изображен в летательном аппарате? Там – отчетливая ракета в разрезе, и сопла, и реактивная струя…

– Все в кучу… – сердился директор. – Обыкновенные утки.

– Я в этих пришельцев, конечно, не верю. Но я читал Писание, и там есть довольно странные вещи, вроде бы подтверждающие версию о Христе-космонавте…

Это был голос Сергея Андреевича.

Варя усмехнулась этим словам и побрела от бани прочь.

Екатерина Андреевна сидела у того же дерева. Ей показалось, что подошел Иван Модестович.

– Ну, прощай, Иван Модестович! Правда, я твой век заела? Опоздала для тебя умереть?..

Иван Модестович молчит, и это уже Сергей Андреевич.

– Он говорит, Сережа, что ты меня не просил, чтобы я тебя родила… Так ли это? Разве это наше с тобой дело?..

Сергей Андреевич молчит, и это уже лейтенант, опаленный, в каске, с гипсовой рукой наперевес, как с автоматом.

– Мама! – говорит он.

– …и Ангелу Лаодикийской церкви напиши… – декламирует Сергей Андреевич.

– Что такое «Лаодикийской»? – спрашивает Харитоныч.

– Сам не знаю, – говорит Сергей Андреевич. – Красиво. Я ведь воспринимаю это просто как стихи.

– Наверно, что-то вроде районного отделения, – сказал Степанов.

Хохот.

– Лаодикийской… А что дальше? – поинтересовался Степанов.

– Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!

– Что – еще плеснуть? – спросил сверху вконец запарившийся Харитоныч.

– Ох! – смеялся директор. – Ну, плесни! Чтоб погорячее.

Сергей Андреевич обвел взором это странное сооружение из клубов пара и всклокоченных, распаренных лиц.

– Хароныч! – спросил он, усмехнувшись. – А ты не перевез ли нас уже…

– Красиво… – вздохнул корреспондент. – Читайте, пожалуйста, дальше.

– Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих… Это в переводе, – пояснил Сергей Андреевич. – У меня американское издание.

– На самом деле, надо полагать, «изблюю…» – сказал директор.

– Не перебивайте! – воскликнул расчувствовавшийся корреспондент.

– Ибо ты говоришь: «богат, разбогател и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг».

Веры в его словах нет, но хотя бы поэзия крепнет в его голосе…

…И слова эти ложатся уже на двор Екатерины Андреевны, на столпившуюся в ночи природу. Ударил гром.

Завыли волки.

Олень внезапным прыжком перемахнул изгородь. Зинаида навалилась на дверцу и сбила жердину, запиравшую ее.

Тучи, как звериное шествие, проходят мимо луны.

Внизу, как их отражение, странной чередой идут к одинокому кедру волки, олень, Зинаида, две косули…

В этом ряду видится Екатерине Андреевне призрак Вари.

Мы удаляемся от Екатерины Андреевны, она становится неотличимой от ствола.

Дерево.

– Имеющий ухо да слышит…

– Слышите?.. – воскликнул Иван Модестович.

– Что-то произошло… – встревожился Сергей Андреевич. – Вы не чувствовали толчок?.. Как бы землетрясение?

– Гроза… – откликнулся кто-то.

Сергею Андреевичу нехорошо. Пошатываясь, он бредет к выходу. Оборачивается…

Спор мужчин раскалился до предела. Рты раскрываются все более страстно, лица искажены… Молния выхватывает их из мрака. Сергею Андреевичу на секунду кажется, что, рассевшись на полках по принципу «пирамиды пара», они уже поют…

Корреспондент (голосом дьякона): Мегалопо-о-олис при-бли-жа-а-ается!

Директор (потоньше): В Лос-Анджелесе даже не растет шпинат!

Степанов: Корова со стабильной нервной системой дает на 25 процентов больше молока-а-а…

Харитоныч: В Кельне от паров рассыпаются известковые плиты собора-а-а…

Корреспондент: Вода из реки Огайо разъедает железо турбин…

Директор: В Токио засыхают едва расцветшие вишни…

Степанов: Полицейский в центре Нью-Йорка вдыхает сто-олько газов, будто он выкурил 40 сигарет!..

Иван Модестович: Если опустить в автомат монету, в маску поступает соответствующая порция кислорода…

Хором: Аллилуйя, аллилуйя! Аллилуйя, аллилуйя!

Дерево. Вокруг стена ливня.

Под деревом – звери.

1964, 1972

Первая «наша биография»

Путешествие к другу детства

Наша биография

Г. Штейнбергу

Путешествие – старое слово. Все называется теперь иначе: командировка, поездка, экскурсия. Предотъездные волнения… Беготня по служебным коридорам – бумажки, подписи и командировочные в кармане наконец. Прощание со случайно встреченным, тоже бегущим, убегающим приятелем – погребок, еще погребок… Возвращение домой – настороженная жена, а шапка у тебя, как ты вдруг обнаруживаешь в зеркале, глупо съехала набок, и глаза блестят и бегают… Да вот, уезжаю… завтра… вот и билет, посмотри… да нет же, ничего я не истратил!..

И ты едешь, летишь. Десять тысяч километров – и снова бегаешь по таким же коридорам с такими же табличками, знакомишься, знакомишься, трясешь руки, уши болят от улыбок. Летишь в соседний город и на обратном пути лениво спрашиваешь: какое тут расстояние между этими городами, сколько тут километров? Оказывается – восемьсот. А тебе казалось, ты выехал за город, скажем, в Комарове.

Неделя, другая – и опять те же десять тысяч километров. Вылетаешь утром и прилетаешь утром. В тот же день. Стоп, приехали. Пиши авансовый отчет.

Две недели, двадцать пять тысяч километров – какое путешествие! – командировка. А главные люди для тебя – брезгливые бухгалтера и равнодушные кассиры: мало ли вас ездит! Ездят все и ездят.

Старое слово

И все-таки в данном случае это то слово: путе-ше-ствие! Оно длилось двадцать пять лет, двадцать пять раз по двадцать пять тысяч километров – летных, железнодорожных, в кузове и пеших. Мы сбрили двадцать пять километров бороды и снова ею обросли. Мы седеем, лысеем и вставляем зубы. «Такими ли мы были в ваши годы! – говорят нам. – Вот мой дед, девяносто лет, все зубы целы и ни одного седого волоса. И помер-то случайно: надорвался, катя жернов из деревни в районный центр». А мы все возвращаемся на родные пороги, топчемся, отряхивая снежок, и смущаемся понемногу: что это – сердце? А мы обнимаем, целуем и таем от счастья.

Конечно же, путешествие! Вся жизнь.

А с меня уже пуговицы сыплются.

«Очень вы нам нравитесь, – сказали мне в редакции, – вот мы вас и вызвали». – «Да, – говорю, – как приятно!» – «Вот вы такой-то и такой-то, – говорят мне, – и диалог у вас, и пейзаж – весь вы какой-то такой, какой нам нужен. Пора вам сделать что-нибудь и для нас…» Вот сижу я в мягком кресле, киваю, смущаюсь, пытаюсь казаться скромным – а я уже не я, мягкий, как кресло: растаял. «Вас должна заинтересовать, – говорят тогда мне, – такая злободневная тема, как строительство коровников без применения…» – «Да нет, знаете, как-то, – говорю я, чуть трезвея, – это очень, конечно, но я, вы понимаете…» – «Понимаю, – говорят мне, – вам это неблизко. Ну а вот, например, проблема экономии кожи при закройке обуви, помощь ученых в этом вопросе…» – «Нет, – говорю я тверже, – я ведь ничего в этом не смыслю». – «Это и не требуется, – говорят мне, – просто вы со свойственной вам…» – «Нет, – говорю я твердо. – У вас есть другие люди, которые имеют в этом опыт и прекрасно справятся, а какое отношение имеет то, что я делаю, к тому, что вы предлагаете?» – «Ах, вот вы о чем… – сказали мне. – Вы, наверно, думаете, что мы собираемся как-то вас ограничить, изменить, принудить? Боже упаси! Нас как раз интересует сохранение вашей творческой индивидуальности в том, что вы для нас напишете, именно это нас и привлекает, иначе бы мы просто послали Сидорова или Петрова. Если ваша манера не сохранится в материале, то он нам, говоря по чести, и не нужен. Мы лучше тогда Сидорова или Петрова пошлем – он по крайней мере справится. А мы именно хотим, чтобы вы поехали».

Дорогой мой положительный

«Нам нужен свежий, новый остроположительный материал. И вот чтобы в вашей манере…» – «Да ведь материал-то к манере небезразличен!» – восклицаю я. «Не совсем вас понимаю, – говорят мне, – как раз интересно, чтобы вы попробовали применить свою манеру на незнакомом материале. А что вы так умеете, как вы умеете, то это мы и так знаем. А тут может получиться приятная для всех неожиданность…» – «Вот именно, – говорю я, слабея, – неожиданность!»

Я кошусь в зеркало и вижу, как на мне вспыхивают свежие седые волоски. «Неужели вас не волнуют положительный герой и его проблема?» – «У меня все положительные… – скучно говорю я. – На отрицательных у меня сил не хватает». – «Да нет, – говорят мне, – я про других положительных говорю. Герои, маяки… Неужели вас это не трогает?» – «Не знаю, – говорю. – Только героизм, по-моему, не черта, а проявление в обстоятельствах… А так все люди обыкновенные. Живут – тем и герои». – «Да, – говорят мне, – интересная мысль… Я вас, кажется, не всегда понимаю… Ну так как же насчет какого-нибудь героя?»

«Есть! – вдруг кричу я с радостью и отчаянием. – Есть один! Как же я забыл! Знаю одного, хорошо знаю. С детства. Вот уж положительный, вот уж герой! В вулканы лазает. Каждый год себе что-нибудь ломает: руку, ногу, шею. И никто его, заметьте, не гонит – сам лезет, совершенно бескорыстно, в самый кратер. Не человек – символ!»

«А вы говорили…» И мне улыбаются виноватой улыбкой.

И я уже лечу. Как ты там поживаешь, мой положительный герой? Надо же, куда тебя занесло! Послушай, а правда, что ты в эти вулканы лазаешь? Все-таки я очень тебе рад. Сто лет не виделись. И когда бы еще свиделись? И вот вдруг, ни с того ни с сего… О тебе уже столько писали! Теперь мой черед. Напишу я о тебе, дорогой мой положительный, вещь легкую такую, пузырчатую, словно в тонкий стакан нарзану налили.

Уже есть что вспомнить…

Помнишь, как тебе исполнилось семнадцать… А дальше… Дальше? Пошло, поехало! Оглянулся – двадцать. Оглянулся – двадцать семь. Лермонтовский рубеж. И оказывается – что-то уже сделано, надо задумываться над тем, что ты не ребенок. Вдруг замечаешь, к примеру, что вот подходит автобус, и если ты не побежишь, то он отойдет, и если раньше ты обязательно побежал бы – к спеху, не к спеху, побежал бы – и вскочил бы и повис, то теперь идешь себе, и автобус сейчас отойдет – а не бежишь. Он отойдет у тебя под носом, а ты чинно встанешь первым в очереди и начнешь терпеливо, без озлобления, ждать следующего. И не то что бы бегать уже разучился или врачи запретили. Просто вдруг неохота бежать и поспевать на этот автобус, можно и подождать, и подумать о чем-то незаметно.

Знакомые, знакомые…

Встретишь приятеля, школьного, старого, на одной парте сидели, – и говорить не о чем. Переберешь, кого видел, – и окажется: никого не видел. Ну, как ты там? Да ничего. Слыхал, пописываешь? Да вот, грешу. И разошлись. И стыдно чего-то.

Не так давно одного из нашего класса встретил – Костю 3. Он только срок кончил: бродил по городу и вдыхал родной воздух. Разговорились. Все он такой же, не изменился. Посерел, поредел как-то с лица – а так то же самое. И никак не представить мне было, что он – преступник. Все его маленьким видел: все тот же легкомысленный, неспособный мальчик – не медалист. Костя поразил меня одной историей. Я тогда чуть ли не впервые задумался, что мы все-таки уже не дети. «Представляешь, – говорит, – вижу я, в садике две девочки симпатичные на скамеечке сидят. Ну, подсаживаюсь. То да се. А они – даже не реагируют. Я и так и этак. А они – словно и нет меня. А я ведь так ничего себе и с лица, и в разговоре. И девочки не то чтобы очень строгие на вид. Да что же это такое? – думаю. Попробовал еще – никакого результата. Тут я не выдержал и говорю: да что же это, девочки? Невежливо даже как-то. А они мне: “А нам неинтересно – ты уже старик”. Старик, а? Каково?!» Костю вскоре опять посадили, а я эту его историю частенько вспоминаю и себя одергиваю.

И забавляешься домашней статистикой. Большие числа – большая точность, малые числа – точность, конечно, поменьше. Но уже и не так мало людей прошло через жизнь – можно их вспомнить и обнаружить статистические закономерности. Процентовка грубая – в бюллетене ее не опубликуешь. Но вот окончили лет десять назад школу двадцать пять человек: два кандидата наук, пять офицеров, один секретарь райкома комсомола, один лесник, один даже в сумасшедшем доме… Остальные выпали из поля зрения, но тоже почти все специалисты, почти все женатые – способный выпуск, рекордное число медалистов (десять, что ли?). И еще один – знаменитый человек, во всех газетах прописан, начальник экспедиции, изучает вулканы – мой друг. И я.

Разные получились из нас люди. Даже не верится. Действительно ли я сидел на одной парте с этим человеком? Скажешь об этом кому-нибудь – можешь попасть в неловкое положение. Подумают, врешь. Будто если он такой знаменитый, то он и ребенком не был, и в школу не ходил, и никто с ним за одной партой не сидел…

И все-таки это он. Мы сидели на одной парте. Более того, мы ходили в один и тот же детский сад. Быть может, даже выходили на прогулку в одной паре. Что пишут теперь о моем друге?

ДОРОГУ ОСИЛИТ ИДУЩИЙ

ПОКА ДРЕМЛЮТ ВУЛКАНЫ

ШАГАЮЩИЙ В БУРЮ

К ТАЙНАМ ДЫМЯЩИХСЯ ГОР

ИДУЩИЕ ПО ОБЛАКАМ

ВУЛКАНЫ НЕ МОЛЧАТ

РОБИНЗОНЫ ШТУРМУЮТ ОГНЕННОЕ ЛОГОВО

ПУЛЬС ВУЛКАНА

ВТОРГАЯСЬ В ОГНЕННОЕ ПОДЗЕМЕЛЬЕ

ВУЛКАН ПРОСНУЛСЯ

В ПАСТИ БЕЛОГО ДРАКОНА

НА КРАЮ ПРОПАСТИ

СХВАТКА У ЛОГОВА ДЬЯВОЛА

КАРЛИК СТАНОВИТСЯ ВЕЛИКАНОМ

ПОКОРИТЕЛИ ОГНЕДЫШАЩИХ ГОР

ПОВЕРЖЕННЫЙ ВУЛКАН

Это еще только заголовки! Причем далеко не все.

Как много сделано, если верить газетам… А если сделано так много, то сколько же прошло времени? Тоже много? И, с другой стороны, все, конечно же, только начинается. Как всегда. Так сколько же нам лет на самом деле? Сколько же мне лет, если мой друг уже в вулканы лазает?

Знакомые, знакомые…

Старик – не старик, конечно. Очень еще молодой даже. Но вот забавно… Десять лет назад – редко, когда знакомого встретишь. Бродишь, бродишь – людей много, а знакомых нет. И всем в лица вглядываешься. Разные люди, незнакомые – интересно. Теперь бредешь, весь в себе, никого и не видишь вокруг – окликают. Ты ли это? Сколько зим! Да, это я… Подумать только…

Нынче выйдешь на улицу – и все знакомые, знакомые. И незнакомые словно бы уже тысячу лет в твоих незнакомых ходят, так что как бы и тоже знакомые. Зайдешь в кино – обязательно знакомый, в ресторан – знакомый, в трамвай – знакомый. И где только с ними виделся? Когда успел? С тем – в экспедиции, с этим – в армии, с тем – учился (в школе, техникуме, институте – нужное подчеркнуть), а вот с этим – в отделение, как-то раз было, попали… Идешь по пляжу – подумать только, вот этот маленький, седенький, пузатенький – кто бы это мог быть? Отчего это он на меня так испуганно смотрит? Да это же капитан Бебешев, замполка по хозчасти! Он меня как-то на «губу» ни за что загнал. Просто ненавидели мы друг друга. «Вот встречу на гражданке!..» – грозился я. И встретил наконец. И словно озарение и радость: «Ба, Николай Васильевич! Вот неожиданность!» А он, дурак, пятится: то ли не узнает, то ли узнавать не хочет. Признал-таки. Боится он, что ли? Вот чудак! Да я же люблю его в эту минуту. И не помню зла. А он все жмется. «Молодец, молодец… – говорит. – А вот я уже в отставке, – говорит. – Тут за городом и живу. Домик себе справил…»

Боже, думаешь… И этого человечка я ненавидел, и боялся, и зависел от него? И времени-то прошло почти ничего – лет семь… И ухожу. А он стоит, седенький, пузатенький. Жена толстая. И вокруг белоголовые детки ползают. А ведь зверь был! Уж как его не любили. Чуть в тюрьму меня не загнал… Что ж поделать, человечек, не трону я тебя, рад я тебе – память все-таки, мое прошлое – не твое…

Что говорить, новых знакомых уже и сосчитывать трудно, и словно не замечаешь их. Словно бы познакомился – то это еще и не познакомился. На следующий день и не заметишь и не вспомнишь, и тебя не заметят, не вспомнят. Мало ли кто кому руку за день подает…

Знакомых много, а друзья… где они?

КТО БУДЕТ ЧЕМПИОНОМ?

…В течение двух минут три угловых удара! Темп игры пределен. На скользком от дождя поле все время надо быть начеку. В игру вступает вратарь «Буревестника» Генрих Ш. Великолепно взяв верхний мяч, он спасает команду от, казалось бы, неминуемого гола. В игре обозначается перелом. И вот уже атакует «Буревестник». Гол! Еще гол! Теперь ясно, кто чемпион города по футболу…

Господи, кто чемпион? Конечно же, мой друг Генрих. Кто же еще.

Как он теперь выглядит?

…Белой июньской ночью по гранитной набережной Невы шел человек. Хотя он, несомненно, о чем-то глубоко задумался, шаги его были легкими, уверенными, выдавали хорошо тренированного спортсмена. Если бы автор в предыдущих главах, пытаясь передать стремительный ход событий, не опустил важное описание портретов, читатель сейчас по высокой, худощавой, но крепко сбитой фигуре, по узкому тонкому лицу с острым углом подбородка и по большим, немного подернутым влагой глазам без труда узнал бы Генриха…

«В пасти белого дьявола», газетный очерк

Узнаю ли я тебя без труда? По глазам, подернутым влагой? Когда я видел тебя в последний раз?

Сидел я у себя за городом в тихих трудах и домашних заботах – и вдруг телеграмма. А я ведь скрылся от всех – никто не знает, что я тут. Семейство мое всполошилось: что там? Не случилось ли чего? ПЯТНИЦУ ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ БУДУ ЖДАТЬ ФИНЛЯНДСКОМ ВОКЗАЛЕ ГЕНРИХ. Какой Генрих? Почему на вокзале? Зачем в пятницу?..

Взрослые люди

Я, конечно, прибыл. Озираюсь. Вдруг меня хватают и тащат. Генрих! Боже мой… Но мне не дают ни повосклицать, ни поохать. Меня впихивают в такси, которое уже ждет. Шофер резко берет с места – он уже знает куда. «Нельзя терять ни минуты», – говорит Генрих. Во мне просыпается детское чувство таинственности и опасности, и я подчиняюсь.

Из суровых недомолвок и отдельно оброненных мужественных и скупых слов я приблизительно понимаю, что к чему. Мы едем сдавать кандидатский экзамен по языку. То есть это я еду сдавать экзамен, но я буду не я, а Генрих. Генрих же будет моим братом, конечно, старшим. Он, как мой брат, обо всем договорился уже, мол, я, то есть Генрих, прилетаю всего на два дня, и поэтому мне надо скорее, так что я как бы только с самолета, иду и сдаю экзамен. Он, Генрих, и сам бы сдал, но ему действительно завтра лететь назад на вулканы, и ему нужно без осечки, и я, то есть не я уже, а как бы Генрих, сделаю это легче простого, и тогда через месяц он сможет защитить диссертацию, потому что это единственное, что над ним висит, – экзамен по языку.

Так-то так. Приезжаем мы в институт. И тут обнаруживается сложная интрига, которую уже успел сплести Генрих. А именно, что одна женщина-доцент, с которой предварительно поговорили одни его хорошие знакомые, одновременно – ее хорошие знакомые, должна была подобрать экзаменатора подобрее.

Когда я узнал фамилию экзаменатора, то понял, что это мой школьный учитель, действительно добряк, и учил он меня в свое время тому самому языку, который я сейчас буду ему сдавать. К тому же у нас с ним еще в школе сложились особые, дружеские отношения, и мы до сих пор изредка встречаемся и подолгу болтаем, так что он может несколько удивиться, если я буду не я, а как бы Генрих, и тогда вся затея может даже рухнуть. О чем я сбивчиво и рассказываю Генриху. «Так что придется тебе самому сдавать», – говорю я. Генрих отнесся к этому совершенно спокойно, как и подобает человеку, постоянно рискующему своей жизнью. «Ну что ж, – сказал он, – только как я объясню все это ЕЙ (он имел в виду доцентшу), она ведь нас ждет, чтобы представить меня, то есть тебя, экзаменатору». – «Придется открыться, – говорю я, – тут уж ничего не поделаешь». – «Да…» – соглашается Генрих и скрывается в ее кабинете. Через минуту он появляется с маленькой миловидной женщиной, и они вдвоем направляются ко мне. Этого я не ожидал. Она смотрит на меня широко распахнутыми восторженными глазами: «Так это вы?!» – «Я…» – говорю я. Почему она так смотрит? Может, она меня читала и ей нравится, как я пишу? Я надуваюсь и краснею. Она проникновенно жмет мне руку. «Вот вы какой!» Хоть мне и лестно, начинаю чувствовать что-то не то. Пожимаю ей руку, называю себя по имени. Чувствую резкую боль в боку. Это Генрих. Не могу вздохнуть. Она внимательно смотрит на Генриха. «А вы непохожи…» – говорит она. Тут я начинаю понимать: Генрих ничего ей не сказал и сейчас мы идем знакомиться с моим старым учителем. «Что же ты!» – дико шепчу я Генриху. «Вы не обращайте внимания, – говорит Генрих и не краснеет, – он только с самолета, одичал там несколько на вулканах…» – «Ну как там погода?» – говорит она и смотрит на меня так же пристально и восхищенно. А я-то, дурак, растекся – это же она на Генриха так смотрит, а не на меня, потому что я – Генрих, великий Генрих, железный Генрих, бесстрашно спускающийся в жерла вулканов, русский Тазиев, Вулканавт-1. А я-то… «Ничего, – говорю, – погода». – «Какой-то он у вас странный…» – говорит она Генриху. «Он всегда такой», – не задумываясь, отвечает Генрих. И все мое идиотское поведение, к моему удивлению, кажется ей вполне естественным, все работает на образ и, наверно, действительно кажется некой романтической застенчивостью и диковатостью. Я немножко успокаиваюсь и думаю о природе женщин и о тщетности наших усилий нравиться им или нет, потому что мы или нравимся, или нет, и тут уж ничего не поделаешь, и всегда ошибемся, думая, что нравимся или не нравимся благодаря таким-то или таким-то своим достоинствам или недостаткам.

И так мы все ближе подходим к моему старому учителю, к нелепому нашему и полному крушению и разоблачению. Но, на счастье, он еще не пришел. Мы остаемся его ждать, а она уходит, бросив на меня последний восторженный взгляд. «Что же ты! – зло шепчу я Генриху. – Почему же ты ей не сказал?» – «А не смог…» – спокойно говорит Генрих. «Ты все на свете можешь, а такого пустяка не можешь?» Генрих пожал плечами: «Все-то я могу…»

Появился мой учитель: как всегда, галстук на боку, машет толстенным портфелем и весь не то прыгает, не то летит. А за ним хвост студентов, хвостистов. Осаждают добряка – он, по-видимому, последний и верный шанс на пересдачу. Мы с ним всплескиваем, вскрикиваем, обнимаемся. Я представляю ему Генриха. Учитель устало отмахивается от наседающих, не перестающих ни на секунду что-то скучно и однотонно лепетать студентов; они суют ему какие-то бумажки; близорукие его глаза, кажущиеся махонькими под толстыми и слоистыми, как луковицы, стеклами, жалобно щурятся, и он говорит слабым голосом: «Не видите разве, что я разговариваю…» А я шепчу ему не по-русски, какой Генрих замечательный человек и талантливый ученый, какие у него небывалые обстоятельства (послезавтра в вулкан лезть), что ему надо непременно сегодня сдать, и я оказываюсь вдруг таким же, как десятки облепивших его и что-то канючащих студентов. Учитель слегка тускнеет, извиняется и обещает все сделать.

Студенты оттесняют его и вталкивают в кабинет. «Все в порядке, – говорю я, возвращаясь к Генриху, – сдашь». – «Технического-то я не боюсь, а вот политического текста боюсь, – говорит Генрих. – Я его тебе передам, и ты переведешь. А пока, – говорит Генрих, – нельзя терять ни минуты: у нас еще есть время, и ты меня подготовишь». Он достает из-за пазухи журнал «Нью-Таймс», и мы начинаем переводить. От его произношения даже меня корчит – о, бедный мой учитель! «Ладно, – говорю я, – прочти хоть название журнала». – «Нев тимес», – невозмутимо читает Генрих. Я начинаю понимать, зачем я был нужен.

Но Генрих пребывает в твердой уверенности, что за оставшиеся полчаса он всему научится и все сдаст. «А это слово как читается? А это что значит?» – без конца спрашивает он. Мне страшно за него, ему – нет. Такой мысли, что он не сдаст, он не допускает. Я же не могу в это поверить, несмотря на фантастическую доброту моего учителя.

Но это еще не все. Мы видим, как по коридору к нам приближается та милая женщина, что меня, то есть Генриха, протежирует в этом темном деле. И прежде чем я успеваю остолбенеть, Генрих хватает меня и куда-то тащит. Но тут сразу тупик, и лишь налево закуток, и дверь заколочена. Две девушки, красивые, стоят и курят и нас снисходительно обмеривают. И все это в двух шагах от кабинета моего учителя. И мы слышим: «Да, я уже знаю, – говорит мой учитель. – Нет, в очках – это мой бывший ученик, он писатель, я его очень хорошо знаю, он мне рассказал про своего друга… Нет, нет, не брата, а друга. Ну да, вулканолога, он туда лазает… Да нет же, в очках – это ученик мой… У меня уже голова кружится… Ну да, я, наверно, путаю. Да, конечно же, мой ученик без очков, а тот, вулканолог, – в очках. Так они братья – скажите, пожалуйста…» Мы слышим, как к нам приближается цокот ее каблучков, Генрих запихивает меня за дверь и запихивается следом сам. Мы, стало быть, великий вулканолог и писатель, взрослые люди, прячемся от маленькой женщины. Я-то уже давно чувствую себя снова в пионерлагере, и вот мы с Генрихом убегаем от «воспиталки». Она уверенно приближается к нам и заглядывает за дверь: «Вот вы где? Чего же вы от меня прячетесь? Ну, все в порядке, – говорит она. И снова смотрит на меня с восхищением. – Какой вы странный!» Странный, подумать только…

Экзамен Генрих, конечно, сдал. «Удовлетворительно?» – спросил я с робкой надеждой, когда он вышел из аудитории. «Почему же удовлетворительно? – невозмутимо сказал Генрих. – Хорошо». – «Хорошо?!» – изумился я. «Жаль, не отлично», – сказал Генрих.

Я возвращался тогда домой разбитый, с печальными мыслями о том, как неинтересно, скучно и тускло я живу в этой жизни, где на каждом шагу нас подстерегают приключение и опасность.

Знакомые, знакомые…

Друзей мало, знакомых – тьма.

Вот я лечу к тебе в самолете, через всю страну, лечу к другу детства, давно я тебя не видел. Лечу и встречаю знакомых. Выхожу в Омске – знакомый. Он – туда, а я – оттуда. Или наоборот. Он – оттуда, а я – туда. Тоже и с ним давно не виделись. А когда-то вместе ели, спали, пили, работали – не разлей вода. Пеклись под жарким нерусским небом и пили одну и ту же теплую рыжую воду из общего в маршруте котелка… Вот тогда-то он, оказывается, и облысел. Все голову перед маршрутом под струйку подставлял, родничок там такой был, а вода радиоактивной оказалась. Они потом там крупное месторождение открыли. Месторождение стоило ему волос, но он говорит, что оно их стоит. Ему виднее. Вот мы снова и встретились. Встретились, выпили, разлетелись. Он – туда, а я – туда. В разные стороны.

И в Иркутске – знакомый. Мы с ним в Иркутске же и познакомились года три назад. Вместе ночь в аэропорту коротали. Выпивали и ждали погоды. Он и теперь вторые сутки ждет. И вот мне вдруг кажется, что то ли времени за эти три года никакого не прошло, а все вчера было и сегодня продолжается, то ли три года эти прошли, а только так и не дождался он за эти три года погоды, чтобы вылететь, и так и сидит все в Иркутском аэропорту, а командировочные все тают и тают. И действительно, девочку в справочном он зовет Катенькой, и она улыбается ему как своему, а швейцара в ресторане – Петенькой, голубчиком, и тот пропускает его вне всякой очереди.

Да что говорить, и в Хабаровске тоже нашелся знакомый, не такой близкий, я его не узнал даже, это он меня. Но все же – знакомый. Словно попал я в некое птичье племя, перелетное время. И все летаю, летаю. Туда, сюда. И обратно. Зачем, куда? Туда ли я лечу или обратно?.. Вдруг в самолете я легко представил, что вовсе я не из дому лечу, а наоборот – домой возвращаюсь. Полная иллюзия. Словно летают все время одни и те же люди, и перезнакомишься один раз в самолете – потом всю жизнь встречать будешь. И бортпроводница входит в салон и говорит: тут уже все не в первый раз летят, так я ничего объяснять не буду, вы все и без меня знаете, и улыбается как своим. А почему бы тут, думаю, и не быть новичку, впервые взлетающему? А нет, говорят. Такая авиалиния.

Лечу я к другу детства и читаю газеты и журналы разного возраста, специально к этой поездке подобранные – целая пачка, – вживаюсь, так сказать, в образ.

Седьмой подвиг Генриха

…Вулканолог Коля Безбородов огорченно махнул рукой.

– Неважнецкие у нас дела. Снова Генрих в больнице.

– Вулкан?

– Не грипп же, – ответил он почти обиженно. – Я вот отделался сравнительно легко, а у Генриха перелом руки и снова сотрясение. Врачи говорят, что до Нового года оправится.

Не везет начальнику отряда вулканологов Генриху Ш. Четвертый раз укладывают его вулканы в постель. Впервые это было еще несколько лет назад, когда он приехал сюда студентом-практикантом: тяжелые переломы рук и ног, сотрясение мозга.

– Никаких вулканов больше, – сказала тогда мама. – Из дому ни шагу.

– Хватит тебе и обычной геологии, – сказал папа. – Без камнепадов и извержений.

А ему обычной геологии было мало. Он все-таки закончил второй факультет – геофизический и все-таки отправился к вулканам. Не всегда же они одолевать будут, когда-нибудь и его черед придет одержать верх.

– Пойдем, к Новому году успеем вернуться, – сказал Генрих. – Такой случай упустить – век не простишь себе.

И они пошли. По гладкому, точно отшлифованному старательной рукой скульптора конусу и летом взбираться нелегко. Они вгрызались в ледяную гору, чтобы продвинуться вверх на шаг, и каждый шаг грозил гибелью. Но в кратере их, возможно, ждали данные, бесценные для науки, и они снова вгрызались в лед и поднимались еще на шаг, еще на шаг… Генрих повредил руку. Опухоль быстро росла, боль адская. А они шли, они добрались до кратера, спустились в раскаленное жерло, собрали материал.

Казалось, что все кончится благополучно, но небо вдруг заволокло тяжелыми тучами, и штормовой ветер обрушил на трехкилометровую сопку шквал снега. Пурга оглушала, слепила, валила с ног. Хотелось лечь в снег и больше не вставать. Но они знали, что именно этого делать нельзя. Они шли наугад, пробивая лбами упругую стену из снега и ветра. Они потеряли счет времени. Только потом, в самый канун Нового года, когда у подножия сопки их разыскал наконец вертолет, они узнали, что пурга длилась около трех суток. Они были счастливы. Знаете отчего? Оттого, что успели послать мамам и папам новогодние поздравительные телеграммы. Раз есть телеграмма, значит, все благополучно, никто не станет уговаривать бросить вулканологию. Правда, и тогда врачам пришлось чинить Генриху руку. Ну, да ведь на то и вулканы, чтобы ломать руки, а врачи – чтобы чинить.

Из газетного очерка «Шагающий в бурю», под рубрикой «Черты советского характера»

Да… Я вот, наверно, сидел в это время дома и ссорился с женой, она хотела куда-нибудь пойти на Новый год, а я – остаться дома, или наоборот. А он в это время пробивал лбом упругую стену из снега и ветра. Только вот что за привычка у него все себе ломать? Вулканы, понимаю. Не танцплощадка. Но ведь Генрих где угодно себе что-нибудь сломает! Например, приехал он не так давно домой отдохнуть, пришла к нему знакомая девушка, сняла с его стены винтовку и прострелила ему руку. В последний момент он успел подставить руку – и она выстрелила. Никогда ни с кем такого не бывало. Я лично уже за Генриха, когда он лезет в свой вулкан, не беспокоюсь. Я за него беспокоюсь как раз когда он в этот свой вулкан не лезет.

Девятый подвиг Генриха

Вот недавно тоже, возвращается он с научного заседания – хулиганы к девушке пристают, конечно, красивой. Генрих, конечно, ввязывается в это дело. Один из хулиганов бьет его по плечу. Генрих бросается на них и, применяя бокс и самбо, укладывает всех троих, доставляет в отделение и только тут обнаруживает три ножевые в себе раны и чуть не умирает от потерянной крови. Девушка, конечно, навещает его потом в больнице, и хулиганы наказаны. Я бы никогда этому не поверил, хотя и прочел об этом в местной газете под рубрикой «Так поступают советские люди», но столько очевидцев подтвердили мне это и сам Генрих выбрал из множества своих шрамов три и сказал, что именно так он их и получил, как описано. А уж если вспомнить детство, то таких историй хватило бы на целую книгу… Из всего множества подвигов я отобрал в памяти двенадцать характерных и постепенно, по мере того как лечу к своему другу и останавливаюсь в пути, изложу их тут. Эту линию моего повествования я назову

Двенадцать подвигов Генриха,

ибо, как и Геракл, совершивший свой первый подвиг в колыбели, задушив, совсем еще малюткой, двух страшных змей, так и мой Генрих начал моделировать свои подвиги в самом раннем возрасте, чему я был свидетель.

И в пионерлагере Генка был, конечно, центральной фигурой. За его выдающимися спортивными и любовными успехами (только теперь я понимаю, что у него они мало отличались друг от друга по характеру) с замиранием, завистью и восхищением следил весь наш лагерь. На всех соревнованиях он занимал все первые места: по бегу, прыжкам и метанию гранаты. Он был капитаном нашей сборной по футболу, единственным и феноменальным ее вратарем. Однажды у нас возникли стихийные соревнования по поднятию лома. На что способны послевоенные дети десяти лет? Один поднял двадцать пять раз, другой – тридцать семь, и больше не поднял никто. Я подошел и поднял сто пятьдесят раз. Первенство мое было неоспоримо, мне просто надоело этот лом поднимать. Я ощущал наслаждение от струящихся по мне восхищенных взглядов. Девочка, которая мне нравилась, посмотрела на меня с выражением.

Первый подвиг Генриха

И тогда вперед подался Генка. «Я ПОДЫМУ ТЫЩУ ОДИН РАЗ», – сказал он. Все поняли, что Генка оскандалился. С его сложением легкоатлета, тонкими, как спички, руками нечего было думать даже о побитии моего рекорда, не то что о ТЫЩЕ ОДНОМ РАЗЕ. Я скромно отступил в сторону, пораженный его наглостью, и стал тихо и радостно ждать его позора.

Поднимал он с трудом, совсем без легкости, откидываясь всем корпусом, почти ложась назад, и руки его дрожали. К моему удивлению, первую сотню он как-то осилил. На сто первом разе его тощее тело стали бить судороги. Весь сотрясаясь, он поднял еще пятьдесят и один раз, и мой рекорд был повержен. На меня уже никто не смотрел. Все были свидетелями ПОДВИГА. Побив рекорд, под восторженный вой болельщиков воодушевленный Генка довел рекорд до двухсот, после чего с ним стало твориться что-то страшное. Дергаясь и дрожа под этим тоненьким ломом, который был теперь, наверно, равен рекордному весу Новака, он выпустил два больших слюнявых пузыря, но кто-то понял, что он сказал, и на него вылили ведро воды. Не к чему описывать все его мучения, это было бы, как говорят критики, «ненужным физиологизмом» – на него вылили не одно ведро, зрителям уже начало все это однообразие надоедать, и они стали расходиться понемногу, удивляясь и даже осуждая эту Генкину настырность: ведь рекорд был давно уже и безнадежно побит, он валялся в пыли у моих ног, сморщившийся в четыре раза, девочка, которая мне нравилась, забыв обо мне и обо всем, некрасиво открыла рот и смотрела на героя, теперь каждый Генкин раз был рождением нового рекорда. В общем, он выжал всю ТЫЩУ ОДИН РАЗ и куда-то исчез. Вечером его нашли и принесли. Он отлежался.

Это было чудо – так я его понимаю до сего дня. Для меня это первый из ДВЕНАДЦАТИ ПОДВИГОВ ГЕНРИХА, за которыми я слежу всю свою жизнь. Это было равносильно тому, чтобы прыгнуть в высоту всего на полтора метра, так разозлиться на человека, перешедшего двухметровый рубеж, что сказать сдуру: а я прыгну на двадцать – и прыгнуть-таки. Это было невозможно, и это было чудо, первое чудо воли Генриха Ш., происшедшее на моих глазах. Оно как бы определило для меня в дальнейшем всю его жизнь, потому что Генрих взрослел и старел, а механизм его оставался всегда тем же, что и при поднятии лома: доказать другим, доказать себе, на что он способен. И даже тогда, когда он давным-давно уже доказал другим и конкурентов у него не было и быть не могло, он испытывал постоянную потребность доказывать уже только себе, уже почти абстрактно, так сказать, из любви к искусству. И начинает теперь мерещиться, что больше всех был он не уверен в себе и слаб, иначе зачем же доказывать свою силу столь непрерывно и бесконечно?

Третий, четвертый, пятый подвиги Генриха

Множество подвигов совершил Генрих в футболе – капитан дворовых, школьных, институтских, городских – всех команд, в каких ему доводилось играть. Вратарь он действительно очень хороший. Он неплохо прыгает, у него отличная реакция, но самое главное его качество – бесстрашие. Стоит только посмотреть, как легко он кладет свою голову под занесенную для удара бутсу, чтобы убедиться в этом. Можно подумать, что ему никогда по голове не попадало, так он о ней не заботится. Но ему попадало, и часто, и еще как. Несколько раз его увозили с поля в больницу, и он отлеживался с сотрясениями. Нормального человека такое приучает хотя бы к осторожности. Но и после самой серьезной травмы Генрих бросается под ноги с той же легкостью. Это, надо сказать, обескураживает самого грубого нападающего, и многие из футболистов, кому часто приходилось иметь дело с Генрихом, откровенно его боялись и, видя, как он опять бросается под ноги, просто отбегали поскорей в сторону – какой там мяч! – лишь бы не попасть ему по голове. Из множества футбольных подвигов Генриха минимум три можно выделить в ранг великих, но излагать все три нет никакой возможности, тем более я не очень-то в футболе смыслю. Знаю только, что в институте, прежде чем стать выдающимся вулканологом, Генрих всерьез подумывал о том, не сменить ли ему коня и не стать ли футболистом. Ему сделали такое предложение, и он мог перейти в команду мастеров. Тут надо отдать должное родителям: папа встал стеной – и так Генрих не изменил вулканам.

Шестой подвиг Генриха

К наиболее вероятным подвигам Генриха относится его прыжок с Ласточкиного гнезда в Крыму. Не знаю почему, но именно этот подвиг всегда волновал меня сильнее всех прочих подвигов Генриха. Было ему лет пятнадцать, и это была его первая самостоятельная поездка, без родителей. В Крыму я в ту пору не бывал и очень долго потом представлял себе некий удивительный пейзаж: полосу гальки, голых людей, приставивших ладони к глазам, синий замок, нависший над морем, и на башне его стоит Генрих, взмахивая руками, и все это освещено каким-то странным, жарким и темным солнцем. На прямые мои вопросы, не вранье ли это, что он прыгнул с сорокаметровой высоты, Генрих всегда несколько отмалчивался: не отрицал, но и рассказывать не любил. Зато приятели, бывшие с ним в Крыму, рассказывают об этом охотно и с увлечением, и каждый предлагает свой вариант истории. По одному, конечно же, он прыгнул, посвятив свой прыжок одной девочке. По другому, который я предпочитаю, дело заключалось в том, что у них вышли все деньги и, сидя на пляже, голодные, они наблюдали, как голые полковники крупно играли в карты; денег была целая куча, они были тут, рядышком, но они были чужие, что приводило ребят в тоску и уныние. И тогда Генрих, ничего никому не сказав и не посоветовавшись, вдруг встает, направляется к голым военным и говорит: «За тыщу рублей прыгну с Ласточкиного гнезда» (в старых деньгах, конечно). Военные опешили, заругались, заспорили, заиздевались, глядя на щуплую его фигурку, а один, наиболее весомый, вдруг сказал: «Ну что ж, прыгай». И Генрих прыгнул, хотя, надо сказать, никогда до того специально прыжками не занимался, прыгнул и не разбился, а это за всю историю, кажется, третий случай… Я всегда млею от этого рассказа, в который бы раз его ни слышал, а разомлев, спрашиваю: «Ну, а деньги-то они заплатили?» – «Сволочи! – всегда говорит Женя Р. – Всего шестьсот рублей». – «Надо же, – говорю я, – хоть шестьсот». Называет рассказчик, надо отдать ему должное, всегда одну и ту же цифру.

Недавно я все-таки побывал в Крыму и проезжал на катере под Ласточкиным гнездом. Пейзаж этот разочаровал меня. По сравнению с той картинкой, которая постоянно существовала в моем представлении и была для меня паспортом Крыма, пейзаж этот ничего интересного не представлял. Я смотрел вверх и вспоминал Генриха. Если он сделал такое, думал я, то он действительно великий человек.

Но даже если он не прыгнул, все равно Генрих, конечно, великий человек. Потому что любая история об этом человеке вызывает недоверие. Правдоподобных историй с ним просто никогда не происходило. Они его, по всей видимости, никогда не привлекали. И даже та история, про которую 99 из 100 скажут, что это ложь, неоднократно на моих глазах оказывалась правдой. Так что даже если о Генрихе говорят неправду, то это нельзя назвать ложью – это легенда. Правда или неправда, что Генрих прыгал с Ласточкиного гнезда, никто, да и сам Генрих, сказать не может. Но то, что это одна из самых прочных историй о нем на протяжении уже пятнадцати лет, – факт. Это по крайней мере настоящая легенда. А если о человеке существует легенда, он чего-то стоит, не правда ли?

Я бы не успел все это вспомнить и не стал бы задумываться над вещами столь далекими, если бы не летел так долго. Оказывается, и жизнь не так уж велика и совсем мало успело произойти в ней событий, если ты долго в дороге. Вторые сутки – и ты уже все вспомнил, и воспоминания начинают прокручиваться по второму разу, и ничего нового не выплывает. Потому что хоть и чудеса техники, и мы летим всего двенадцать часов эти десять тысяч километров, но и двенадцать часов – время, а к тому же над всей страной кромешная нелетная погода, и мы сидим всюду, где бы ни приземлились, тоже никак не меньше двенадцати часов. Эти часы в перемножении образовали уже семьдесят два часа, а за это время можно не только все на свете вспомнить, но и забыть все на свете и задавать себе в конце полета вопрос: зачем же это я лечу, а главное – куда? Занесло же меня, Господи!

Время в полете

А если тебе так жилось в последнее время, что в самолете тебе не спится, и уже не читается, и в окно не смотрится? Вот стюардессы…

Они менялись трижды во время нашего полета. Двенадцать девушек проходят перед вами за эти десять тысяч километров. Одна другой лучше.

Ну ладно, бог с ними. Женатый все-таки человек. Но это очень неглупо придумали, что в воздухе есть хоть на что посмотреть. Для меня это был целый театр. Было это красиво.

Они появлялись из-за шторки, которую отдергивали и задергивали столь старательно, что поневоле возникало представление: какой же странной и, должно быть, прелестной жизнью они там, у себя за шторкой, живут. Эта не то шторка, не то занавеска не достигала пола, и хотя я не видел, что за ней делали девушки, – я видел их ноги: они сновали там, за шторкой, стройные, на высоких каблуках, обрезанные нижним краем занавески по колено. Их закуток за шторкой был освещен много ярче, чем салон, из-под шторки бил яркий свет, и у меня возникало ощущение, что я сижу в кукольном театре, где на большой сцене, в большой плоскости занавеса, вдруг освещается небольшой прямоугольник, и там оживают куклы. Ноги, то одни то другие, сновали по этой маленькой сцене и явно разыгрывали какую-то пантомиму, пластично, в хорошем ритме.

И когда вдруг, отдернув занавеску, появлялась одна из обладательниц этих ног, вся, целиком, – в этом было некое чудо. И я был благодарен за него и этим девушкам, и Аэрофлоту, и людям, создавшим интерьер в этом самолетном чреве и почему-то сделавшим занавеску в служебном салоне не до полу, а несколько короче.

…Она появлялась вдруг, вся, целиком, со своими конфетками и лимонадом, и, хотя она и представления не имела о том, в каком спектакле участвует и что за пьесу я для нее выдумывал, до чего же точно она играла! Как ни странно, тут почти не было чувственного интереса, и, может, именно потому этот маленький театрик женских ног был столь увлекательным для меня. В конце концов это оказалась грустная пьеса. Развязка была печальна.

Подлетая к Омску, первой нашей остановке, когда нам были уже розданы предпосадочные леденцы и мы должны были пристегнуться и не курить, они вдруг, все три, забегали по проходу, возвращались со своими пальтишками, лица их озаботились, и на лицах появилось отсутствие. Они приводили себя в порядок за своей занавеской и прятали свои красивые туфли в свои большие сумки. Они уходили от нас, их уже не было с нами, мы ничего для них, оказывается, не значили. Мы были неисчислимы, как песок, и однообразны, как пустыня. А у них была СВОЯ жизнь. Я ощущал какую-то тревогу, но еще не знал ВСЕГО. Я еще утешал себя спасительными мыслями о том, что они хотят предстать в лучшем виде перед своими омскими знакомыми летчиками. Ведь потом они полетят дальше с нами. Но замысел пьески был коварен.

Дело в том, что они сменялись в Омске, они уходили из моей жизни навсегда. В том же театре, на отрезке Омск – Иркутск, работала новая труппа, новые ноги и новые их обладательницы. Они были так же хороши – но что мне было до них! Я смотрел на них уныло, исполненный юношеского скептицизма: и вы тоже, мол, сойдете в Иркутске… Исполнители разные – роли те же. Но пьеса имела новый поворот. Я обнаружил, уже в полете, как на маленькую, облюбованную мной сцену, на которой новые прима-ноги разыгрывали свои новые диалоги, вдруг ворвались мужские ботинки, длинные и черные, как баржи среди легких лодочек. Я думал еще, второй пилот вышел покурить и поболтать с девушками, и лишь слегка позавидовал ему. Но тайное становится явным, что-то путалось в подтексте пьесы. Это оказался стюард. Он мне, конечно, сразу не понравился, этот бездельник. Славу богу, он составил вскоре кому-то компанию в карты и покинул сцену. Видно, девушки не позволяли ему делать женскую работу, а вся работа его была женской. Но, как в современной постановке, когда действие вдруг переносится со сцены прямо в зал, так к нему в салоне подходили по очереди и подсаживались девушки, заглядывали в карты через плечо, смеялись, шептали ему что-то в ухо, приносили ему воду. И это растравляло меня.

И когда девушки, как перед тем их предшественницы, вдруг стали собираться, когда они снова уходили от меня раньше, чем самолет коснулся земли, и я уже знал, что они пойдут сейчас куда-то и к кому-то, кто им дороже, чем я, и что никогда они не узнают, чем они были для меня и чем бы я мог быть для них, не подумают, что пассажиры тоже люди, среди которых есть те, как это ни фантастично, кого можно любить… Я смотрел на них уже с горьким разочарованием и следующих девушек, сменивших их, уже и не заметил и не запомнил. Я бы внес предложение Аэрофлоту, если бы не опасался показаться безумцем, чтобы так же, как зритель не видит, как покидают здание театра исполнители, и уносит в своей душе ощущение, что актеры – особые люди, живущие для других, для него, зрителя, так же и стюардессы покидали корабль тайно и тихо – исчезали, а не уходили.

А раз уж речь, имеет это отношение к делу или не имеет, коснулась любви, то опять вспоминается детство. Теперь мне кажется, что в пионерлагере в Териоках нас больше всего интересовали вопросы любви. Во всяком случае, нашу, старшую, пионергруппу именно это волновало.

Об «этом»

Вот мы спускаемся по песчаным тропкам между сосен, которые почему-то зовут корабельными, к Финскому заливу, который зовут Маркизовой лужей, и что лужей, понятно, но почему Маркизовой? Мы идем в парах и поем: «Ах, поцелуй же ты меня, Перепетуя!» Больше всего мне нравятся строки: «Я кровать твою воблой обвешу, чтобы было приятнее спать», но мы не успеваем допеть до них, потому что разбегаемся с гиком по пляжу. У нас соревнования по плаванию. Для этого наш физрук, лысоватый геркулес из сборной города по водному поло, выстраивает нас в шеренгу на второй мели, сам же с нашей медсестрой, матерью одного мальчика из нашей группы, идет к третьей мели. Мы следим, как они, такие большие и старые, бегут с повизгиваниями и похлопываниями к своей мели. За отношениями физрука и медсестры мы следим с интересом вот уже вторую смену – мы их осуждаем. Физрук кричит нам со своей мели: «По моему свистку вы все стартуете и плывете к нам». Он достает из плавок свисток и начинает его продувать. Некоторые понимают это как команду. Я прыгаю первым. Наш строй ломается. «Да не сейчас! – сердито кричит физрук. – Сейчас я еще не свищу. Это просто так. Становитесь по местам!» В этих соревнованиях первое место занял, конечно, Генка. Я занял последнее и не жалею об этом. Я зазевался на старте и потому увидел, как целовались физрук с медсестрой. Они были мокрые и совсем почти голые. Наши подозрения подтвердились. Меня это так поразило, что, когда я бросился в воду догонять всех, это было уже невозможно. «На дистанции двадцать пять метров, – торжественно объявил физрук, – победил председатель нашего физкультурного совета Генрих Ш!..»

Вот мы сидим на дамбе, избранный круг, нас было пятеро, и разговариваем о мамах. Чья красивее, а чья нет. Мы говорим о маме, которая медсестрой, – она некрасивая, вобла какая-то, как ей сына своего не стыдно. У того мама толстая, у этого – старая и одета плохо. О своих мамах не говорим. Генка сидит и в разговоре почему-то не участвует – смотрит вдаль. Один из нас не выдерживает. «А вот у меня мама…» – говорит он. «У тебя мама с усами», – говорит ему другой, Гогочка, маменькин сын, мой враг, и мне становится обидно: почему мой враг так задается? К нему на машине приезжают, ну и что? Мама у него, пожалуй, красивая, но так себе, не сравнить с моей…

«Ха-ха, – говорит мне враг, – у твоей ноги толстые!» Слезы закипают, и кулаки белеют… Я отворачиваюсь и смотрю вдаль, за горизонт, чтобы враг не увидел моих глаз, пока не просохнут. «Вот спихну тебя сейчас с дамбы! – думаю я. – Толстые!..» Генка вдруг так же молча вскакивает и убегает. Всегда-то он так вдруг убегает. У него мама, тут уж никто не спорит, действительно красивая, и главное, всегда он может ее видеть, потому что она – наша воспитательница.

Мы сидим на дамбе, болтаем ногами и уже молчим. «Темную тебе устрою», – думаю я о своем враге. «За мной! Скорей!» – вдруг слышим мы. Малыш из средней группы – запыхался, и глаза растопырены, – сейчас его шурануть надо, чтобы не лез к старшим. Но он кричит: «Идите скорей сюда! Тут тетки и дядьки голые!» Мы вскакиваем и мчимся за ним по дамбе. У конца ее, где нависают над берегом кусты, наш проводник прижимает палец к губам и начинает ползти. Мы ползем за ним. Сердце бьется у меня в горле, и перед глазами темные пятна, и я ничего не понимаю. Раздвигаем кусты и видим… Действительно, голые. День-то жаркий. Они лежат тесно, рядком, кто вверх, кто вниз лицом, – четверо, две тетки, два дядьки. Растомленные, неподвижные, ленивые. Закинули ноги друг на друга и лежат. Мне вдруг становится жарко – так они лежат, такой расплавленностью, раскаленностью дышит от них. А мы не дышим в кустах. Уже слишком долго не дышим. Воздух вырвется из меня сейчас со свистом. Наконец один дядька оживает и переворачивается. Хлопает тетку по спине, звонко. «Пошел к черту!» – лениво говорит она, не пошевельнувшись. Снова все замирают. Чья-то рука выдергивает меня из кустов. «Атас!» – слышу я запоздало. Физрук дает мне леща, и я мчусь в лагерь без оглядки. За спиной у меня ленивая ругань.

Мы не говорим о случившемся до вечера. И лишь после отбоя, оставшись в нашей маленькой палате, в своем тесном кругу, мы заводим разговор об этом. Генка тут же засыпает. Он спит в красивой позе бегуна. Рвет во сне финишную ленту. Один из нас, самый старший и самый чувствительный и слезливый, даже вслух сказал: «Как он красиво спит!» Мы говорим об этом и расходимся необычайно. Каждый из нас стремится превзойти другого. Мы начинаем обсуждать наших девочек. Мы употребляем все неприличные слова, какие знаем. Больше всех, кажется, стараюсь я: у меня старший брат, и я знаю больше других. Вдруг открывается дверь – и на пороге Генкина мама. Оказывается, она давно уже слушает под дверьми. До сих пор я краснею при воспоминании. Она говорит, как это чудовищно, и, кажется, плачет, она говорит: это так страшно, что она не сможет даже сказать нашим родителям, она не скажет, но мы должны поклясться, что никогда… Мы клянемся. Она уходит. Мы еще долго лежим, бессонные, молчаливые, уничтоженные. «Какое счастье! – говорит вдруг самый чувствительный из нас. – Какое счастье, что Генка спал и молчал поэтому!» Всегда-то этот самый чувствительный скажет то, о чем все подумали и никто не сказал бы вслух. «Какое счастье…» – думаю я, засыпая.

Когда я вспоминаю Генку, Генриха, Генриха Семеновича, меня всегда поражает эта его способность уйти, вдруг скрыться, исчезнуть, уснуть и не участвовать, сознательно или бессознательно, в том и там, где он может себя уронить, сам ли, с помощью ли других – проиграть. Он замолкает, если ему вдруг нечего сказать, когда все еще говорят, хотя им тоже нечего, уходит, когда все еще сидят, хотя давно уже хотят уйти. Друзья дисквалифицировали его в преферансе, потому что его всегда внезапно вызовут по делу, когда он начинает проигрывать или партия затягивается и нарушает его режим. Девушки его любят, потому что при серьезных объяснениях и выяснениях он вдруг встает и молча уходит и не приходит, пока она сама не придет. Друзья за него держатся, потому что он вдруг замолкает в самой накаленной точке спора, где еще не известно, кто – кого, где самый накал борьбы, замолкает и смотрит вдаль, отвлеченный, замерший, как бы общающийся с чем-то высшим. Есть тут некий фокус, которым я так и не овладел, хотя, видит бог, грешен – хотел бы им так же пользоваться. Я-то не остановлюсь, пока не проиграю все – в карты, с любимой, с другом.

Вполне понятно, что в пионерлагере Генку любили самые красивые девочки. У него уже второе лето был роман с Галей Ш., очень милой, рано развившейся, уже девушкой, когда к нам приехала Рена К. – моя первая любовь. Я смотрел на нее издали восхищенными глазами, крался по пятам – она же меня, соответственно, не замечала. Так я любил ее, пламенно, издали, и вдруг увидел – эта сценка до сих пор перед моими глазами, – как в стороне от дорожки, между соснами, играют в пинг-понг без сетки Генка с Реной К. «Цок!» – стукается мячик о Генкину ракетку. «Цок!» – о ракетку Рены. Цок да цок, цок да цок… И такая радость и счастье на ее лице, цок-цок, при каждом ударе, и так ловок, легок и точен Генка, цок-цок, при каждом ударе, и так они переговариваются, цок-цок, слов не слышу, сердце во мне опускается – цок! – и не поднимается. И Галя Ш. в стороне, совершенно, цок-цок, так уж безучастная. Смотри – цок – во все глаза – цок – больше ни на что – цок – не надейся…

Да и как не любить такого?

Схватка у логова дьявола

Из журнального очерка

Человек стоял, опираясь на костыль, в наброшенном на плечи широкополом плаще, чем-то похожий на большую серую птицу, опустившую сломанное в битве крыло. Нет, не было безнадежности в той позе. Скорее – терпеливое и мудрое ожидание. Придетде срок, и я еще взмахну крылом и поднимусь в небо.

Человек протянул нам левую свободную руку и назвал себя:

– Генрих.

Так мы впервые встретились с вулканологом Генрихом Ш.

Потом мы много беседовали с ним – и у вечернего догорающего костра, и ночью в палатке, по горло зашнуровавшись в спальные мешки, и утром, умываясь ледяной водой ручья. Но о чем бы ни шел разговор, Генрих все время поглядывал в сторону дымящейся вершины вулкана. Мы знали: там, на вершине, проходил передний край фронта науки, там были его друзья – разведчики. Ему очень хотелось туда. Ведь он тоже принадлежал переднему краю. Самому переднему.

Вот хотя бы только одна страничка его жизни – жизни ученого и исследователя, жизни смелого человека, комсомольца шестидесятых годов…

Чем ближе к вершине, тем гуще камнепад. Перебегали по одному. Другой ждал, пока его товарищ не находил какое-то безопасное место под укрытием скалы. Лавовый поток был всего в двух метрах от них. Сверху его покрывала серая, дымящаяся, остывающая корка. И вдруг произошло неожиданное: огненная глыба упала на эту непрочную корку. Мгновенно обнажилось раскаленное нутро потока. На вулканологов поползла лава. Надо было уходить. Куда? Толя оглянулся, и в тот же момент сильный удар сбил его с ног. Последнее, что он видел, – встревоженное лицо Генриха Ш. и летящий на него огненно-красный камень…

Но и тут он остался жив, мой удивительный друг. Он пришел в себя на восьмые сутки – и остался жив.

Генрих умеет ездить на мотоцикле, охотиться, водить автомобиль… Не стоит перечислять. Он умеет все то, чего не умею я. Вот прилечу и спрошу его: «Наверное, тебе очень обидно, что ты не умеешь летать на самолете?» – «Почему же не умею, – скажет он, – умею», – и покажет мне фотографию, где он за штурвалом самолета. Я кивну, но все равно не поверю. А через несколько дней представится случай убедиться в том, что я напрасно ему не поверил, потому что мы полетим в облет над вулканами на «аннушке» и я действительно увижу его за штурвалом… И я пойму, как это было глупо с моей стороны – предположить, что Генрих не умеет водить самолет, – это невозможно, Генрих бы просто этого не вынес. Это будет потом, когда я уже прилечу к нему, – пока-то я все еще не прилетел, но ведь, когда садишься писать, все, о чем пишешь, уже в прошлом: и мой прилет к нему, и мой отлет от него домой, – так что невольно смещаются времена и я забегаю вперед.

Мы будем лететь на высоте 4000 метров, и поскольку зима, декабрь, а в брюхе у самолета открытый люк для фотосъемки, и летать нам долго, кружить над каждым вулканом, то мы замерзнем. Я впервые увижу вулканы – сразу много, они все белые, чистенькие, ровные, поскольку зима и потому что они вовсе не извергаются каждую секунду, а ведут себя очень спокойно. Будет сначала любопытно, особенно когда мы будем кружить над кратером знаменитого вулкана так низко, что я буду заглядывать в его дымящееся нутро, – а потом все покажется уже однообразным и утомительным непрофессионалу, будет непонятно, зачем это они часами кружат над одним и тем же местом и зачем Генрих так волнуется и горячится – было бы из-за чего… И наконец я увижу маленькую и грязную гору, похожую на прыщ в этой белизне, и это будет вулкан действующий, мы будем летать и летать вокруг в ожидании, когда он выстрелит, а он все не будет выстреливать.

Стихи и проза

С нами будет лететь один очень хороший поэт, наш с Генрихом друг, тоже ленинградец. С утра он будет болен после вчерашнего и еле приползет на аэродром. В самолете его будет маять, и он сразу же уснет и проспит все вулканы, которые я увижу. Но когда этот маленький грязный вулкан наконец соберется выстрелить, поэт вдруг очнется в своем углу, поведет очумелыми очами, спросит: «Где я?» – с привычным удивлением, быстро сообразит, что с ним случилось, выпрыгнет из своего угла, выглянет в окошко и как раз увидит, как этот вулканчик сделал наконец свое дело – ничего особенного, просто поднимется над ним небольшой черный столб. А Генрих скажет: «Смотрите, какой сильный взрыв!» Поэт не станет больше смотреть в окно, а согнется над своей книжечкой и через минуту прочтет следующий стих:

Пролетая в самолетике над вулканами[7]

Подо мною,

чуть пониже,

дышит тепленький вулкан…

Знал о нем —

посредством книжек:

мол, конечно, великан,

дует,

плюет,

посыпает,

лава льется на поля…

…В общем, плохо поступает

с нами

бабушка Земля…

…А вулкан-то, он потешный,

кудри вьются на башке…

И разинут рот кромешный

в неосознанной тоске.

Вот он выкинул немного

камня, дыма и огня…

Так сказать – спасибо Богу,

поприветствовал меня!

Прочтет он этот славный стих, и, больше ни разу не взглянув в окно, снова свернется в своем углу, и проспит до самой посадки, и высадится, молодой и свежий, и станет думать о вечере. Я же так и проторчу у окна, но больше ничего такого интересного не увижу. Замерзну только окончательно. И позавидую другу-поэту, как это у него все четко и точно получается: и выспался, и проснулся, ровно когда было нужно, и все увидел самое интересное, и стих славный написал, и снова уснул. А я-то, что я об этом напишу? Неизвестно. Как я мерз? Как было скучно? Да, прозаику куда труднее… В общем, вулканы разочаруют меня.

Вечер, правда, будет приятный. Кривой мужик встретит нас на аэродроме и доставит в санях на базу Академии наук. Этот теплый деревянный двухэтажный старый дом, скрипучий и тихий, с библиотекой, с бильярдом, с ковровыми дорожками на лестницах, подействует на мое банальное воображение – я выгляну в окно и увижу действительно красивую картинку: как из-за огромной сопки, высящейся над поселком, начнет всходить луна и подсвечивать дым, который валит из этой трубы и днем и ночью. Я почувствую себя далеко от дома, мне станет тепло, грустно и приятно и захочется написать некий рассказ про такой вот тихий дом, где работают всё молчаливые и чистые люди, и одна девушка, очень мне симпатичная, безмолвно любит одного парня, несколько напоминающего меня, и весь этот рассказ будет чем-то пропитан и пронизан, каким-то таким неопределенно-лирическим чувством, в нем будет особый воздух… В общем, взволнуюсь необычайно по поводу рассказа, который в здравом уме никогда писать не буду и не напишу. И видимо, у всех будет что-то такое на уме. Во всяком случае, поэт тоже будет нервничать и не успокоится, пока мы все не пойдем в ресторан «Сопка». Там кроме нас будет только одна подвыпившая мужская компания, из которой будут выделяться один огромный человек с добродушнейшим детским лицом и один маленький вредный горбун с гармошкой. Они будут выпивать, как и мы, спирт, и горбун после каждой стопки будет что-нибудь играть, и поскольку он умеет только «Подмосковные вечера» и «Жертвою пали», то именно их он и будет играть вперемежку. И великан будет смотреть на горбуна с восхищением.

И все начинает покачиваться в такт.

«Надо было тебе летом сюда приехать, – говорит Генрих, – что – зима…» Мы трясем друг другу руки. «Я еще приеду, обязательно приеду, – говорю я. – Летом…» Всегда я обещаю приехать еще раз – и не приезжаю. И начинает мне теперь казаться, как приезжаю куда-нибудь, что больше мне тут не побывать… И грустно становится, и расставание – прежде встречи…

И это будет хорошо, но только когда это еще будет!.. А тут торчи в аэропорту, и выпить не с кем…

Моя зависть

Он был первая и последняя моя зависть, самый непохожий на меня человек.

…У него был жук-носорог. У меня жука-носорога не было. У него был самый большой жук с самым большим рогом, жук-чемпион, жук чемпиона. Ему было мало, что у него жук, – так он еще всем говорил, что ему привез его из Афганистана папа-летчик. Хотя и у нас, в Ташкенте, таких жуков предостаточно. Только у меня его не было. Мне бы хоть самочку безрогую, как у идиотика Ромы. Но у меня и самочки безрогой тоже не было. Ему он был и не нужен, жук-носорог, он ничего в нем не смыслил. Просто раз у всех – жук, то и у него жук, причем самый крупный. «Он у меня любого жука забодает, одного как поддел – тот кверху тормашками и вон туда улетел», – показывал он на дальний арык, за которым кончалась территория нашего садика. «Врешь…» – говорил я и тут же ему верил. Этот бесчувственный человек не понимал, каким чудом он владел, он просто – владел, милостиво разрешая мне кормить его моими крошками. «Он ест только белые, – говорил он при этом, или даже: – Он ест только из моих рук», – и забирал у меня крошки. Я мечтал украсть у него жука, но не знал, как это делается. Я украл наконец, но не жука, а иголки-буры у нашей хозяйки, зубной врачихи. Они напоминали холодное оружие лилипутов, палицы или булавы, какие я видел на картинке, и очень нравились мне. Хозяйка, затворив ставни от жары, ходила голая по пустому сумрачному дому. Она лениво носила свое белевшее расплавленное тело из комнаты в комнату и нехотя била мух или проходила к буфету и, голая, ела варенье прямо из банки. Когда она пошла есть варенье, я и схватил из белой ванночки горсть иголок и, зажав их в кулаке с неоправданной силой, с ухающим сердцем выскочил на ослепительный свет.

Я обменял иголки на жука. Он был МОЙ, коричневый, полированный, с необыкновенным рогом. Я утаил одну иголку и положил ее в коробку. «Это твоя палица», – сказал я ему. Я был настолько счастлив, что уже как бы страдал от неспособности чувств ко все более сильному выражению. Вечером кража обнаружилась, и был скандал. Утром я выпустил жука, не знаю, случайно или нарочно. А у Генки был уже новый жук, даже крупнее прежнего.

Я, может, и не помню этого. А помню большую цементную чашку недействующего фонтана и выбитую обширную площадку вокруг – все это очень сухое и пропитанное солнцем, перенасыщенное. А мы сидим на краю фонтана, свесив ноги, и Генка приоткрывает коробку с жуком. И то чувство томящего восхищения, какого с такой силой мне уже не переживать после.

…Мы играем в коллективные игры на бывшей волейбольной площадке. На ней уцелел лишь один столб, и тот сломан наполовину. «Ласточка летает?» – «Летает!» И мы все машем руками, как крыльями. «Бегемот летает?» – «Летает!» – увлеченно кричу я и один машу крыльями. «Эвакуированный, а глупый!» – говорит воспитательница. И обидный смех до сих пор в моих ушах… Воспитательница объясняет следующую игру. Она спрячет предмет на видное место, а мы будем его искать. А кто найдет, подойдет к воспитательнице и тихо скажет ей на ушко, где он увидел этот предмет. И вот все разбредаются по площадке в поисках. Как мне надо обнаружить этот предмет первым! Выбраться из моего падения и позора. Но первый, как всегда, Генка. Он подходит важно к воспитательнице, он шепчет ей на ушко. Они далеко от меня, но я слышу, будто мне громко шепчут в ухо: «Молодец, молодец». Я даже забываю искать и вспоминаю об этом, когда еще, сразу двое, подбегают к воспитательнице и шепчут. Я бросаюсь искать. Я обшариваю каждый сантиметр земли. Хотя бы одним из первых, хотя бы в первой половине! А они все быстрей, все чаще подходят к воспитательнице и шепчут. И вот уже нас едва трое, самых тупых. Я хожу и вовсе бессмысленно вожу по земле глазами в скучном и безразличном отчаянии. Ребята, уже нашедшие, скучились вокруг воспитательницы и нетерпеливо переминаются – надо начинать следующую игру, а мы все возимся. Предмета же нет как нет. Я не мог его не увидеть, в сотый раз я проверяю себя, разглядывая до отвращения заученную местность волейбольной площадки. Это колдовство, не иначе. Все, например, видят предмет, а я на его месте – голую землю. Мне хочется сбежать куда-нибудь и пропасть навсегда. Я поднимаю голову от земли – и вдруг вижу. Открыто, у всех на виду, на сломанном волейбольном столбе, лежит этот предмет. Надо только поднять голову. Восторг ослепляет меня. «Вот он!!» – кричу я и показываю пальцем. Два оставшихся со мной идиотика, Рома и Кира, смотрят на мой палец, расстегнув рты. «Что же ты, – презрительно говорит воспитательница, – ведь надо на ушко! Ты только о себе подумал, а о них, о Роме и Кире, не подумал, испортил им игру». И если я вынес и это и выжил, то, очевидно, умру естественной смертью и в глубокой старости.

…У нас слишком длинный мертвый час. Это из-за азиатской жары. Хотя мы, по правде, ее не чувствуем. Но ведь надо же дать отдохнуть и воспитателям на такой-то жаре. Нам-то что. Генка, например, дает подносить спички к своим пяткам – и то ничего, не больно – такие пятки, как подметки, только горелым пахнет, а ему хоть бы что. И спички воспитательница отобрала. Слишком длинный час и слишком мертвый – часа три в нем. Мы лежим под простынями, матрацы наши на полу, и воспитательница, как назло, не уходит, сидит – читает, за шепот – без компота. От тишины звенит в ушах, от скуки сводит внутри. Генка говорит: «Марьстепанна, а Марьстепанна!» – «Ну чего тебе?» – «Можно выйти?» – «Выходи», – недовольно говорит Марьстепанна. Всегда-то он первый догадается! – прямо завидно. Лежи тут, а он будет по двору гулять! Злость берет. Все-то ему можно – меня бы еще фиг выпустила. А Генка встает, важный, и, чтобы выйти, ему надо через меня перешагнуть. А он не перешагивает, а наступает своей замечательной пяткой на мой голый живот, как на землю, и идет себе дальше. Больно мне не было ни капельки, но от скуки я все равно заорал. «Что такое?» – взвилась Марьстепанна. «Он мне на пузо наступил». – «Не на пузо, а на живот». – «Он мне и на живот тоже наступил». – «Так, – говорит Марьстепанна. – Вернись!» – кричит она Генке. Генка возвращается, презирая меня взором. «Ложись», – говорит она ему. Он ложится. «А ты встань», – говорит она мне. Я встаю. Жду, не понимаю. «Поступи с ним так же, как он с тобой». Я не понимаю. «Ну, наступи на него и перешагни!» – сердится Марьстепанна. Я наконец понимаю и исполняю все это с наслаждением. «Ну вот, теперь вы квиты», – говорит Марьстепанна и садится в свой угол читать. И мертвый этот час проскочил как живой в потайных пинках и щипках между Генкой и мной.

Так я впервые узнал, что такое соломонов суд. Так я понял, что главное тоже наступить на живот и перешагнуть лежащего. С тех пор мне никогда не приходилось делать это столь чисто и откровенно, а как правило – мысленно, по внутреннему счету, но перешагнул я многих. С этим ли связано, что друзей остается все меньше?

Мы сидим и поем. Это мне очень нравится. Все поют – и я пою. Так я наконец чувствую себя в коллективе – это сладкое и обеспеченное чувство. Мы поем «Варяга». «НАВЕРХВЫ, товарищ…» Это мне не совсем понятно, но я никогда не спрошу об этом – мне неловко, потому что я убежден, что остальные это очень хорошо знают. Я не спросил об этом до сего дня. Я попадал в бездну глупых и обидных положений, потому что стыдился спрашивать разъяснений. Мне часто стоило сложнейших и долгих умозаключений добраться до простых, всем известных вещей. Теперь-то я с легкостью не стыжусь спросить что угодно: и дорогу у прохожего, и у соседа слева, как зовут моего соседа справа, с которым я давно знаком, могу даже сказать в магазине: «Нарежьте мне сыру не от корки, пожалуйста, а от серединки…» Я теперь могу спросить что угодно.

Да, мы поем. И от первого же слова «НАВЕРХВЫ» у меня начинаются спазмы в горле. До чего красиво мы поем! Я увлекаюсь, я разеваю все шире свой глупый рот, а когда мы доходим до «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”…» – у меня уже першит в горле, застилает глаза, а Марьстепанна говорит: «Ты опять орешь, не мешай всем петь». Это не может относиться ко мне – я так прекрасно пою, я сильнее всех чувствую эту песню, я озираюсь возмущенно по сторонам: кто там орет и портит песню? Но это относится ко мне: «Да, да, нечего головой крутить, это я тебе говорю».

Так я впервые ощутил несоответствие, несовпадение внутреннего чувства и его выражения, столь сильное в жизни. И когда потом, в старших классах, мы заучивали, что мысль и слово – одно, что мыслит человек словами и что чем правильнее мысль, тем точнее она выражена, – я заучивал урок со всеми, но мне было не вполне понятно и даже неприятно: я же думаю гораздо лучше, чем могу сказать об этом! Так и до сих пор для меня самое большое мучение, что еще ни разу, ни единого, не выразил я что-либо точно, на том пределе, который ощущал, и где-то глубоко у подножия мысли барахтаются мои слова… Мне слишком хорошо помнится, как мы пели хором, шестилетние, и как это было здорово, хотя, может, это я и сейчас додумал. Но отчего же только одна – и никакая другая – комната стоит сейчас перед моими глазами – темная, прохладная, и мы на лавках, в сумраке, по четырем ее стенам, а в середине что-то большое в белом халате машет руками, и лица не разглядеть. И никогда мне не удавалось спеть «Раскинулось море широко», которое мы обычно пели после «Варяга», и самую мою любимую «Когда я на почте», которая была третьей. После «Варяга» мне запрещали петь, и я мучился от огромного и разрывающего чувства: как прекрасно я мог бы петь – и не пел. Тут бы в самый раз сказать, что рядом со мной опять треклятый Генка пел прекрасно и был запевалой, но тут был бы уже пережим и неправда: у него не было ни голоса, ни слуха, но он не страдал от этого, потому что в нем не было и чувства песни – он просто открывал со всеми рот и не издавал ни звука, и воспитательница говорила мне: «Вот у Гены тоже нет больших способностей, но поет он с каждым разом все лучше – я его теперь даже не слышу». Хоть петь Гена не умел…

Впрочем, теперь мне кажется, что я должен быть благодарен природе за печальную в детстве способность не задавать вопросов и за эту несчастную неспособность выразиться в пении ли, в игре… И я никому не завидую.

Вот и пишу теперь потихоньку. Пишу про наше военное детство. И как про него еще написать можно – не подозреваю. Потому что и так и еще так – мне уже нельзя про него писать. Например, что оно страшное и полно тяжелых переживаний… Потому что, как ни крути, о нем все равно получается радостней, чем об обычном и даже занимательном ожидании самолета в Хабаровском, к примеру, аэропорту. Потому что между военным детством и тем, как я сижу в аэропорту, писатель, летящий на Ту-114 в страну вулканов по командировке толстого журнала, – лежит двадцать лет. И мое пребывание в этом аэропорту в тыщу раз грустнее моего военного детства.

Десятый и одиннадцатый подвиги Генриха[8]

Конечно, такая уж вещь очерк о положительном герое – само собой получается стиль выспренний и нелепый, красивый. Но ведь все правда одновременно. В футбол Генрих играет здорово и в кратер действующего вулкана спускался неоднократно, мы его зовем в шутку Вулканавт-1, и в пургу он попадал, и руки-ноги ломал, попадал в камнепады и лавины. Так что все правда, что в газетах пишут, только стиль – неправда. А может, даже в стиле доля правды есть, именно в этом, в неестественном, высокопарном? Вот как пишет сам Генрих о спуске в кратер, соответственно, умнее, точнее и скромнее. Скромность ведь – тоже стиль.

Репортаж из кратера вулкана

Автор Генрих Ш.

Не так-то просто выспаться у самого кратера вулкана, который то и дело дает о себе знать. В час ночи наше безмятежное настроение улетучилось: под палаткой открылась трещина, из которой шел горячий пар – плюс 94 градуса.

Температура площадки возросла до 56 градусов. В довершение ко всему поднялся сильный ветер и повалил снег. Температура воздуха за палаткой упала до минус 12. Горячий пар, конденсируясь на холодных стенках палатки, падал на нас ручейками тепловатой воды.

– Если погода не испортится, то завтра, – говорю я перед сном Анатолию. Он молча кивает. Он знает, о чем я думаю.

Утром мы просыпаемся под легкий шум. Анатолий вылезает из палатки, осматривает кратер и кратко сообщает обстановку:

– Дымит на всю катушку.

И действительно, даже палатка, стоящая в нескольких метрах, едва различима. Резко пахнет серой. Тем не менее лучшего ждать не приходится, и мы решаем все-таки проводить спуск.

Вот и дно кратера. Оно завалено гигантскими глыбами. Из щелей с гулом вырываются газовые струи. Прикасаюсь к одному из камней и отдергиваю руку – горячо. Приходится надеть перчатки. Видимость не превышает пяти метров. Когда я поднимаю лежащий на соседнем камне рюкзак, выясняется, что он насквозь прогорел. Долго топчусь на небольшой площадке, наконец замечаю широкую трещину. Породы в трещине имеют какой-то вишнево-красный оттенок. Привязываю термометр к ручке молотка, подношу к стенке трещины. Результат неожиданный: термометр, рассчитанный на температуру до 350 градусов, лопается почти мгновенно. Беру 500-градусный термометр, но его постигает та же участь. Начинаю внимательно присматриваться и убеждаюсь, что породы в трещине не окрашены в красный цвет, а просто нагреты до красного каления. Судя по интенсивности свечения, температура здесь не ниже 650–700 градусов.

Часы показывают четыре. Значит, я здесь уже около двух с половиной часов – надо выходить; к тому же противогаз начинает пропускать газ, по-видимому, пора менять фильтр. Нахожу оставленный страховой конец, обвязываюсь и машу рукой – подъем.

Газета трехлетней давности… Что делал я три года назад, зимой, в этот же день? Пожалуй что, я сдавал дела и оборудование новому старшему буровому мастеру. Был он человек опытный и дотошный, Иван Ильич. Он ходил с длинным свитком акта передачи вокруг буровой и подсчитывал каждую гайку и, какую не находил, из акта вычеркивал. А я-то, болван, в свое время принял все не глядя – такой мне показался славный человек мой предшественник, что просто неприлично было не доверять ему. И потом тоже не утруждал себя писанием лишних, обеспечивающих меня бумажек, верил на слово. И теперь у меня не хватало: трех одеял, двух спальных мешков и одного матраца; одного радиоприемника, которого я в глаза не видел, двух мисок и трех ложек; был фантастический перерасход рукавиц, а главное, не хватало насоса-лягушки, который я отправил на склад как недействующий, а накладной не выписал – не иголка же, насос! – и теперь его не находили на складе.

А также не хватало 50 метров обсадных труб, которые, как это явствовало из моего акта приема, я в свое время принял, в чем и расписался. Все это составляло фантастическую сумму денег, которой у меня, конечно, не было. Насос все-таки нашли, трубы как-то списали, остальное из зарплаты высчитали… Генрих в это время подносил термометр к вишнево-красной скале.

Я тоже было вступился за женщину на улице. Тоже были три хулигана. Поднакидали они мне изрядно. Тут и милиция подоспела, а хулиганы убежали. И женщина сказала, что это я сам пристал ни с того ни с сего к совершенно посторонним людям. Женщина направилась к хулиганам, поджидавшим за углом, а меня забрали в милицию, как учинившего драку на улице.

И буран был в моей жизни. Только меня не заметало и меня не искали с вертолетом. А был я в это время на Севере. И поставили меня на узкоколейке слесарем-смазчиком. И ходил я с крючком, проверял буксы и стукал по колесу молоточком. И думал, что никогда бы в жизни не мог представить себе, что буду этим заниматься. И все вспоминал, как ехал летом с мамой на юг, и на каждой станции появлялся этот таинственный чумазый человек, поднимал крючком крышки и стукал по колесу молоточком, и я уезжал, а он оставался, с крючком и молоточком, потому что вряд ли он ехал вместе с нашим поездом. А на следующей станции – точно такой же. А может, он и едет вместе с нами и слезает на остановках?.. Я иду, проверяю, мороз чуть ли не за сорок, и метет. Поднимаю крышку и молюсь каждый раз, чтобы все в порядке было, чтобы не пришлось сейчас менять подшипник или, упаси боже, даже скат на таком-то ветру и морозе. А платформы, как назло, все старые, подшипники все горят, и оси горят. И я кричу в будку – выходит вся бригада, и мы начинаем подсовывать под ось палки-елки – вываживать, а ветер свистит, руки как клешни у вареных раков… И только бы этот чертов скат был единственным в этом составе – тогда в нашу конуру, к красной печке…

Моя коза

А когда Генрих попал в извержение, у меня на буровой в утреннем тумане в зумпф с глинистым раствором упала и утонула коза… Сбегали мои работяги за мной. И вот стою и смотрю, как неловко они эту козу извлекают и дотронуться до нее боятся, и думаю, что мне теперь с этой козой делать, как быть с ее хозяйкой? Денег уже вторую неделю нет, нечем мне с ней расплачиваться… Или просто зарыть эту козу, будто ее и не было? Тоже нехорошо… И чем мне теперь работяг кормить, раз артельные и вообще все деньги вышли? Разве у куркуля Петра занять? У него должны быть, только он разве даст, сам с голоду подохнет, а не даст. И лучше бы, думаю, прибили мы эту козу в свое время, раз уж все равно ей суждено было, да ели бы теперь ее мясо.

И что общего у нас с Генрихом? Ничего. Он в команде мастеров играл, а я даже в детстве футболом не увлекался. Он два факультета кончил, самых сложных, а я в том же институте – один, самый легкий, и то с трудом, в три приема: между первым и вторым курсом поместив завод, а между вторым и третьим – армию… И ни разу не попадал я на передний край – все какие-то задворки: ни почета, ни перспектив, ни даже выполнения плана, ни в газетах не напишут, ни даже благодарности в приказе не дождешься. Только вот люди мне всегда исключительные попадались. Или очень хорошие…

Зачем я, собственно, лечу к Генриху? Я лечу в творческую командировку. Но это еще ничего не объясняет. То есть не объясняет зачем. И вообще, что это такое, творческая командировка? По совести, понятия не имею. Никогда в такие командировки не ездил. И всегда относился к ним пренебрежительно. Ехать, утверждал я, так ехать. Застревать. Надолго. Работать. Вариться. Никакой ты не писатель, а вот приехал жить и работать, по необходимости приехал, так уж жизнь сложилась. Пройдет время, жизнь твоя перегруппируется – вернешься домой, к маме, к жене и детям. Только так ты можешь что-то увидеть, если точка зрения у тебя естественна и ты на нее не взобрался, а в ней находишься, в этой точке. А то – что такое… говорил я, творческая командировка!.. Приехал, посмотрел и уехал. Ничего не увидел, ничего не понял. Ни в чем не властен. Что покажут – то и ладно. Не годится, говорил я, не годится уважающему себя автору допускать себя до таких вещей. Да потом, если все будут прежде, чем ты успеешь куда-нибудь войти, знать, что ты писатель, то все для тебя будет закрыто, все будут цепенеть и мертветь перед тобой, и люди, желая лучшего, станут натянутые и неживые, как на групповой фотографии, снятой провинциальным фотографом.

Но я лечу, если можно назвать полетом бесконечные сидения в каждом промежуточном аэропорту. И я не переменил точки зрения на подобные командировки. А вот соблазнился… Такая возможность: съездить к другу, в места, где давно мечтал побывать, а случая к тому все нет как нет; такая возможность – грех ее упускать. И вот если раньше я ездил все и ездил, оказывался то там то тут – работяга, солдат, геолог – и все что-то интересное увозил с собой в памяти, то теперь еду специально, чтобы обогатиться творческим материалом, быть ближе к жизни (куда уж ближе, если ты живой!), еду специально, чтобы увидеть нечто из ряда вон выходящее, а это ведь мой собственный приятель, друг детства… И поневоле возникает мысль: а как вдруг я возьму и ничего, ничегошеньки не увижу из-за этого своего «специального» намерения увидеть? А если все вдруг онемеет перед моим специальным взором, что же я напишу тогда? Стыдно ведь будет.

Бросил дома дела, жена опять ворчит, что уехал, кто теперь дрова колоть будет и печки топить? И художник, мой друг, что-то к нам домой зачастил, и дочка опять простужена. И еду я мешать занятым людям, и в деле-то я их ни черта не смыслю, буду спрашивать какие-то маловажные глупости с серьезным видом, и прочее, и прочее приходит на ум, когда летишь третьи сутки, и все без сна, и все ждешь.

Что-то не так

«Что-то не так, – говорим мы в таком случае, – что-то пошло не так». В последнее время меня поддерживает уверенность, что всегда можно вернуться к себе и выделить это «что-то не так» опять же в себе и исправить – и все будет «так». Скажем, врать тебе приходится в последнее время слишком много. И больно, и противно, и не хочется – а приходится. И вроде бы ты не властен: все это ты вроде вынужден делать из самых человеческих чувств и побуждений. А заглянешь в себя и найдешь пакость, исправишь, если не поздно, – и врать вдруг не окажется никакой надобности, и окажешься ты властен. Или тебе вдруг врут – как это больно! – стучись, ломись, будь прав, требуй – все без толку, как об стену, отчаяться можно. И что остается? Задай себе вопрос: почему это мне врут? Вернись к себе – найдешь в себе же, поправишь, если не поздно, – и врать тебе вдруг никакой ни у кого не окажется надобности. И т. д. Приблизительно, конечно, и слишком просто. Но так я себя утешаю в последнее время и так стараюсь жить.

Ну а если погода нелетная?

Тут ты вроде не виноват. Можно, конечно, и тут найти свою вину… У каждого она такая, предотъездная вина найдется: в сутолоке последнего дня больше или меньше, но обязательно чье-нибудь чувство или движение то ли толкнешь, то ли придавишь ненароком, то ли не заметишь, то ли чьих-то искренних даров не примешь, то ли сам не поделишься. И это хорошо: найти в себе такое и приговорить, чтобы больше не было, хотя и снова все повторится в следующий раз. Но погода от этого все-таки не исправится. Нелетная – и все тут.

Ты сидишь на чемоданах и вдруг поймаешь себя на том, что давно уже, устав вскакивать, прохаживаться, потягиваться, прислушиваться, то ли бормочешь, то ли напеваешь себе: «Что-то не так, что-то не так…»

И действительно…

И опыт вроде есть, а проходит время – и забываешь. Все рисуется схематично и плакатно. Длинные полупустые залы, немногие люди с красивыми портфелями (ручная кладь) не спеша занимают свои красивые позы, сами изящные и продолговатые, как манекены (удобно, выгодно) или как воздушные лайнеры. И все представляется таким стремительным, просторным и вытянутым, как рисунок архитектора (бетон, стекло) с уже выросшими деревьями и нарисованным для масштаба человечком. Новые кварталы, новые районы, город будущего… И ты, припрыгивающий от острого и стесняющего ощущения дороги, видишь себя тоже таким вытянутым, стремительным и изящным, пока не споткнешься или зеркало тебе дорогу не перебежит, и не окажешься ты, живой и несколько растерянный человек, в живой и несколько бессмысленной толкотне и неразберихе.

Быстро, удобно, выгодно. Слаженная, четкая работа. Квалифицированный персонал. Все для удобства, все к услугам. Два часа – и ты из зимы попадаешь в лето, пальмы и море. Четыре часа – и ты вообще черт знает где, то ли в Париже, то ли на Таймыре. Все это так или все это почти так (за вычетом столь понятных в любом деле и столь постоянных накладок) при одном условии: если погода – летная. Пассажиры прилетают и улетают, выпивают кофе и прочитывают газету, сегодня здесь – завтра там, пустые скамейки глядят отчужденно и холодно, хозяйственный человек скажет: и зачем это надо? Столько места, столько средств? Вполне можно было обойтись небольшим зданьицем.

А если погода нелетная?

Все тогда очень просто. Пассажиры дисциплинированно прибывают за час до отлета, проходит час, и они не улетают. И следующие пассажиры прибывают – и не улетают. Сегодня здесь, завтра – тоже здесь. И послезавтра. Что тогда? Удивительно маленькими строятся наши аэровокзалы. Их надо строить безбрежными. На их месте должны вырастать города.

И газеты все читаны-перечитаны. Когда еще выйдут завтрашние? Всю жизнь я чего-то жду. Он, она, они чего-то ждут. Мы чего-то ждем. И вы чего-то ждете. И мест свободных нет. Ждем любимых – и они не идут. Ждем денег, а их задерживают. Ждем квартиры – очередь все не доходит. Ждем решений по поводу наших дел. Как только решатся эти дела, возникнут следующие, еще не решенные. Ждем автобуса, трамвая и самолета. Подходит наконец, набитый, дверей не открывает, и мы начинаем ждать следующего. «Знаете, – сказал мне один нервный человек из очередей, – что у нас самое дешевое?» – «Не-ет…» – сказал я в уверенности, что если такой простой вопрос задается, то ответить на него все равно не удастся. «Время, молодой человек, время!» – воскликнул он и исчез. Как не бывало. Что-то было в этом. Если подумать. Конечно, зачем такие обобщения, бывает так, бывает и иначе, надо иметь терпение, скажут люди степенные и обходящиеся без очередей. Но я в чем-то соглашусь с этим дьяволом – вот ведь шепнул и исчез, пригрезился, что ли?

Э, да бросьте вы обобщать. Неверно это. Несправедливо. И мешает строить. Просто нелетная погода. А завтра что будет? Будет сол-ныш-ко! И мы все улетим. Куда кому надо.

Двенадцатый и все будущие подвиги Генриха

Вот я все торчу в аэропортах, злюсь, брюзжу и не живу толком. А если я такой прилечу, то что увижу и что напишу в результате? Вот передо мной десятки газет и журналов, и все пишут про Генриха. Своего Генриха я не узнаю, а нового представляю себе по ним так… (По газетным и журнальным статьям: «Робинзоны штурмуют огненное логово», «Идущие по облакам», «Карлик становится великаном», «На краю пропасти» и многим другим.)

Тоскливо и нудно выбивает дробь на крышах палатки треклятый дождь. Облака наползают прямо на палатку – зги не видать. Все вокруг дышит исполинской мощью. Многие из вершин загадочно смотрят в синее небо темными глазницами кратеров, иные курятся белым дымком. Величественные и безмолвные, словно сфинксы, изваянные катастрофами мироздания, они манят и будоражат воображение.

А они сидят на этом вздыбленном куске земли, а вокруг все так же поет, пляшет, кружится снежная карусель. Пять дней назад должен был прилететь за ними вертолет, и уже семь дней подряд все заслонила собой ревущая белая мгла. В этой кромешной снеговерти они давно потеряли счет дням и ночам, с трудом различая их. Кончилось топливо. Ложка тушенки в день. Ложка – на четверых. Ее, разведенную водой, съедали на обед. На завтрак и ужин пищей служили шутки. Говорят, в смехе тоже содержится определенное число калорий.

Дракон притих, затаился перед новым прыжком.

– Ребята, мы – накануне больших событий, – взволнованно сказал Генрих. – Надо собираться в путь.

Старый геолог был хмур и неласков. В наушниках проскрипело:

– Возражаю. Категорически! Скалы. Пропасти. Будут трупы. С гарантией. Ждите. Прояснения.

Разгневанный дракон встретил «гостей» канонадой. А может, он салютовал непокорным? Но зачем тогда багрово-черная туча, что протянулась по небу? Да, опасно, да, риск… Но чтобы сказать новое, чтобы открыть неоткрытое, рисковали везде и всегда.

На вершине ветер дул со штормовой силой при морозе в 40 градусов. Кинокамера и фотоаппараты замерзли. Генрих отогрел один из фотоаппаратов на своем теле, и это позволило ему сделать несколько снимков. Точно отвечая дерзким возмутителям векового покоя, горы огрызнулись басовитым эхом. Миг – и все смешалось в страшном грохоте. У них на глазах расступилась земля.

За грохотом Генрих не расслышал испуганного крика друзей. Но он и сам понял, что единственное спасение – вскарабкаться как можно выше. Он цеплялся, ломая ногти, за каждый выступ отвесной стены. Огромные глыбы с дикой скоростью неслись на него, обрастая по пути. Генрих прильнул всем телом к отвесной скале, слился с нею, вздохнул с облегчением: ну, пронесло.

Додумать не успел. На последнем издыхании дракон все же задел его крылом. Генриха сорвало со скалы. Измолоченный, почти потерявший сознание, он делал нечеловеческие усилия, чтобы уцепиться за землю. Он знал: там, метров на сто восемьдесят пять ниже, – бездонная пропасть.

Но на гладкой спине застывшего лавового потока уцепиться не за что. Ни выступа, ни трещины, ни кустика. Конец.

Генрих закрыл глаза и немного подогнул ноги…

Когда друзья добежали до Генриха, он был без сознания, весь в крови, переломанные руки безжизненно висели, как надломленные ветви дерева.

– Может, дать SOS?

– Я против, – сказал Генрих, глядя на друзей.

Радист без устали отправлял в эфир тревожные сигналы. Эфир – затянутое туманом небо – зловеще молчал. Герои не отвечали.

Но солнце еще не село, когда Генрих лежал на операционном столе. Четыре тяжелых перелома конечностей, большая потеря крови и сотрясение мозга. Сотни ушибов в счет не шли. Их было невозможно сосчитать. Но опытные руки врачей сделали свое дело. Сделала свое дело и свежая кровь безвестного донора. Остальное завершили главные целители: молодость и крепкий организм спортсмена.

…Мы встретились с ним вновь на краю кратера. Наши куры и редиска пришлись всем по вкусу. Генрих, худощавый, небритый, с удивительно живыми и веселыми глазами, рисуя в воздухе куриной лапой, объяснял, зачем он будет спускаться в кратер.

Грозная «преисподняя» вела себя активно. Из кратера густо валил сернистый дым, слышались непрерывный гул и стук. Но страсть исследователей оказалась сильнее опасений.

– Буду спускаться, – произнес Генрих, заглянув в дымную глубь и прислушиваясь к гулу.

Вулканологи, такие же, как он сам, молча принялись за дело.

Генрих, обвешанный двумя рюкзаками, противогазом и фотоаппаратом, поправил на голове каску и, приветливо махнув рукой, повис над гудящей пропастью.

Мы оглянулись на домик вулканологов и увидели самодельный плакат, бьющийся на ветру:

НАШИ ВУЛКАНЫ – ЛУЧШИЕ В МИРЕ!

Вышло солнце, и повалил тяжелый, мокрый снег.

А что я буду делать в это время? И где я буду? Ума не приложу. Воображение ничего не подсказывает. Все что-то похожее на сегодняшний день или на прошлый мерещится в будущем. А ведь как вспомнишь, ничего похожего на предыдущее никогда не случалось в последующем. Все что-нибудь новенькое, о чем ты и представления не имел. Вот сейчас подбираю себе событие, параллельное ДВЕНАДЦАТОМУ ПОДВИГУ ГЕНРИХА, и все какие-то нелепые в голову лезут.

Такая, например, странная история…

В то время, когда Генрих попал в свою первую переделку с вулканами: угодил в камнепад и получил четыре перелома конечностей, не считая сотен ушибов, – я служил в армии на Севере, и обстоятельства мои были очень будничны, прозаичны и лишены романтики. Как раз в то приблизительно время, осенью, мне удалось сменить работу на лесоповале на непыльную, как считалось, работенку. Наша машинистка в штабе ушла внезапно в декрет, а вольных, тем более незамужних, тем более умеющих на машинке, в поселке, бедном на женщин, не было. И вот тут высунулся я, потому что на машинке-то кое-как умел печатать. И сел я в штабе. Надо сказать, что к тому времени у меня уже сложилась кое-какая дружба с ребятами, так что о подрыве своего авторитета тем, что стал «штабной крысой», я не беспокоился. И вот сижу я, значит, стукаю. Например, приказ по гарнизону, чтобы владельцы собак такого-то числа заперли своих псов дома, потому что ввиду излишнего количества бродячих собак будет проведено профилактическое их уничтожение. Я, значит, перепечатываю такую бумажку, а на следующий день славные псы валяются там и сям по поселку, пристреленные и совершенно мертвые. Не нравится это мне.

Дело о двух банках тушенки

Я сижу в штабе, стукаю и уже мечтаю снова о лесоповале. Конечно, тяжело и мошкара, но зато общество самое избранное, костер, чаек, воздух… И вот тут вваливается ко мне приятель и говорит: «Сунь куда-нибудь», – и подает мне две банки тушенки. Я человек нелюбопытный, я беру их и молча закатываю под сейф. Он мне что-то говорит о том, как с машины свалился ящик тушенки и шофер не заметил, а ребята разобрали, а это, значит, моя доля. Моя так моя. Сижу, стукаю. Отстукал и пошел домой, в казарму то есть. Наутро прихожу в штаб, вызывает меня замполка по хозчасти, тот самый Николай Васильевич Бебешев, капитан, о котором я уже писал раньше. А с ним рядом следователь, подполковник, сегодня утром для разбирательства всяких наших поднакопившихся солдатских дел прибывший. Я-то спокоен, думаю, что-нибудь перепечатать надо. Совесть-то у меня чиста. «Прибыл, так и так», – говорю. «Выкладывай», – говорит капитан Бебешев и на меня не смотрит. «Что, – говорю, – выкладывать, товарищ капитан?» – «Про тушенку», – говорит. «Про какую тушенку?» – говорю. «Про такую, – говорит, – в банках». Меня даже пот прошиб, и вкус ее замечательный, какой вчера был, когда мы ее, разогрев в печке, ели, омерзительным вдруг показался. «Никак нет, – говорю, – не было у меня никакой тушенки!» – «Постойте, – говорит подполковник, – вот вы говорите, что ее у вас не было… Значит, вы допускаете мысль, что она у вас могла быть, иначе вы бы не построили так фразу, значит… Я верю, что ее у вас не было, но что-то вы о ней знаете. Что вы о ней знаете? Вы ее у кого-то видели? У кого?» Ну и гусь, думаю я, это тебе не Бебешев. «Никак нет, – говорю, – не видел!» – «Как же, вот я записал, вы сказали: “Не было у меня никакой тушенки”. Значит, вы допускаете мысль, что она…» и т. д. – все сначала. «Так я потому сказал, – говорю я ему в тон, – что меня так спросили. Спрашивают про тушенку – я про тушенку и отвечаю. В ответе по уставу должно быть повторено то, что сказал командир». – «Вы же образованный человек, – начинает капать следователь, – зачем вы простачком прикидываетесь?» – «Срам! – вдруг кричит Бебешев. – Я же сам у тебя эти банки видел!» – «Где?» – обомлел я. «Под сейфом!» – «Под сейфом?» – говорю я все еще удивленно, что естественно, когда подгибаются коленки. «Именно, – говорит Бебешев, – ты когда на обед пошел, я в сейф-то за бумагой одной полез, а банка-то и выкатилась, а я уже тогда, – говорит Бебешев, страшно довольный собой и своей проницательностью, – уже тогда знал про пропажу ящика тушенки. Я, не будь дурак, и закатил ее назад, как будто и не видел. Утром, думаю, поймаю с поличным. А ты ее, выходит, уволок». У меня отлегло. Ну и дурак же ты, думаю. «Никак нет», – говорю. «Что – никак нет?!» Бебешев наливается кровью. «Не может быть, – говорю, – не было у меня никакой тушенки». – «Да что я, с ума сошел, что ли! – кричит Бебешев, и вижу, действительно близок к этому. – Я же своими глазами видел». – «Вы, может, видели, – говорю я, – а я не видел. Сейф за моей спиной стоит, мало ли тут всякого народу шляется». – «В штабе не шляются! – кричит Бебешев. – Распустились!» – «Виноват, – говорю, – мало ли тут народу ходит». – «Так-то, – говорит Бебешев. – Так как же?» – «Что – как же?» – говорю. «Тушенка!!!» – орет он. «Не видал», – говорю. «Как же ты, паршивец! И не стыдно тебе! Ведь сам вчера небось ел ее! Банки пустые за казармой сегодня нашли…» – «Не ел», – говорю. «Ел!» – кричит Бебешев. «Не ел!» – говорю. «Ел!!» – «Перестаньте, – говорю, – меня мучить, я и сегодня-то не успел позавтракать – в штаб торопился. А если не верите – сделайте анализ». – «Что?! – Как его кондрашка не хватила, не знаю. – Анализ?!» – «Ладно, – вдруг обрывает его подполковник, – не кричите. – И смотрит на меня, а глаза его смеются. – Не знает он ничего. А если и знает, то все соображает и нам его не сбить с толку. Правильно я говорю?» – доверительно обращается он ко мне. «Никак нет, тр-пп-п!» – говорю я. «То есть как?» – говорит он. «Не видел», – тупо говорю я. «Идите, Дрейфус», – устало махнул рукой подполковник.

Больше не работал я машинисткой – вернулся в свою бригаду. Лес валить. Мошкара, правда. Но зато костер, чаек, общество…

«Ну, ничего. Скоро уже все увижу своими глазами, – успокаивал я себя, перебирая статьи о Генрихе. – Мало ли что пишут. Кушать-то надо… Ладно, пора спать».

А ночевал я в аэровокзале X. Вот уж свободных мест нет! То есть чтобы в огромном этом здании я нашел хоть одно свободное место, так чтобы можно было сесть на пол, прислонившись спиной к стене, – так такого места ни одного не было. Свободными оставались лишь дверные проемы. И то если отворялась одна створка, а другая была на шпингалете, то у этой другой створки наверняка кто-нибудь привалился, счастливчик. Лестницы тоже были заняты. Узенькая дорожка – змейкой между телами. Ловко перешагивая, перепрыгивая и подтягиваясь, можно пройти и никого не задеть. Впрочем, никого это уже не заденет. Я не нашел ни одной плевательницы. Их будто не было. «Что такое?» – думал я. И не сразу обнаружил, что просто все они перевернуты на попа и на них сидят, и оттого их не видно.

Я пристроился на лестнице и был счастлив. Миловидные сибирские студентки техникума пели свои студенческие песни, и вокруг них вились их курсанты. Девушки пели, и никто их не одергивал, что спать мешают. Тут уже было так: если кто хочет спать – то и спит, и песня ему не мешает, и ступени не впиваются ему в бок, и газета мягче перины, а не можешь уснуть – то и спать не хочешь. Я и не хочу, значит, и смотрю, а горизонт в этой позе у стенки неширок.

Вижу я, если посмотреть вверх, широкие гладкие колени одной из студенток, сзади ей шепчет что-то курсант, а она и не слышит. Она очень уверена в своих коленях. Она видит, как я смотрю на ее колени, – это ее не смущает, только смотрит она на меня уже как-то внимательней. «Вот, – думаю, – у меня-то колени не видны?» Но пора уже либо что-то предпринимать, либо отводить взор. И я отвожу. И она со вздохом начинает прислушиваться к шепоту курсанта.

Смотрю вниз. До конца лестницы рассыпаны неподвижные тела. Вот парень, здоровила, развалился через все ступеньки, рука под голову, спит и во сне улыбается. А рядом со мной чинный такой паренек – кепочка махонькая, степенность необыкновенная. Сидит, читает толстенную книгу «У нас в Байлык-Чурбане», роман. Сбоку у него сеточка, в сеточке аккуратный большой пакет, веревочками перевязан. Рядом с ним молодой светлый лейтенант, младший. Лицо круглое, детское, глаза круглые, ясные – скучно ему. Смотрит он своими ясными глазами, и заговорить ему хочется. И девушек свободных нет. И у меня, рядом, лицо, по-видимому, неразговорчивое. А паренек книжку читает, толстую, обстоятельную, еще много ему читать. А сбоку у него что-то в сеточке лежит. «Друг, а друг?..» – умоляюще говорит лейтенант. Друг и не шелохнулся. И не то чтобы не слышал – просто дочитать надо. Медленно ползут его глаза вдоль строчки. Есть. Готово. То ли точка, то ли абзац. Поднимает глаза на лейтенанта. Одинаковые у них оказываются глаза. Лейтенант словно счастью своему не верит – так обрадовался, расплылся. «Что это у тебя за книга?» Парень молча приподнимает ее так, чтобы лейтенант мог прочесть название. «Мгм, – говорит лейтенант, не знает он такой книги. – Интересная?» – «Интересная, – наконец говорит парень, опускает ее и снова начинает читать, так же медленно ползет его взгляд. – Про наши места», – добавляет он и замолкает совсем. «Друг, а друг?» Парень опять так же сначала дочитывает до точки, потом поднимает глаза. «А это что у тебя?» И лейтенант показывает на сеточку. Медленно и словно бы не зная, что бы это еще там такое, парень поворачивается и видит сеточку. «Книги? – говорит лейтенант. – Дай почитать?» Парень поднимает голову, смотрит на лейтенанта. «Нет», – говорит. По лицу лейтенанта пробегает отчаяние. «А что там у тебя?» А парень уже снова смотрит в книгу, странный парень. «Альбом», – говорит он. «Дай посмотреть?» Вот ведь ребенок. И лицо у лейтенанта такое, словно он снежную бабу лепит.

Фотоальбом

Парень дочитывает до точки. Откладывает книгу, достает пакет, развязывает тщательные его веревочки и молча подает альбом лейтенанту. Лейтенант смотрит. Буровая, так я и думал, что парень с буровой! Откуда же еще… Я смотрю лейтенанту через плечо – интересно-то до чего! Сколько я этих альбомов пересмотрел! Все одно – и всегда интересно. Вот солдатики стоят. «Служил?» – «Служил». Вот девочки кудрявенькие, шестимесячные. А вот и вовсе актрисы. «Хорошие девочки», – говорит лейтенант. А вот и еще одна, такая же кудрявенькая. «Невеста?» – «Она», – говорит парень. А сам словно бы читает. Чудо, а не парень. Самостоятельный…

А мы все не летим и не летим. Только вдруг по нашей лестнице движение началось. Человек двадцать летчиков, крепенькие, красные мужики с чемоданчиками. Как из бани. Невозмутимо, друг за другом, перешагивают спящих, а наверху – дверца. И лица их ничего не выражают, когда они перешагивают. А потом они все по одному начинают спускаться… Когда же мы полетим, Господи!

Я спустился в буфет. В левом крыле – буфет, и в правом крыле – буфет. В левом – цыплята и шампанское, и в правом – цыплята и шампанское. Зеркальное отражение. И магазины не работают – ночь. Бродят бессонные мужики, надувшись шампанским, икают: пьешь, пьешь – никакого проку.

И когда я вернулся, место мое уже было занято. Лейтенант и паренек разместили на нем шахматную доску. Паренек, конечно, задумался над ходом, а лейтенант ерзает от нетерпения.

Рассуждение о подвиге и поступке

Я бродил неверными шагами по залам аэровокзала. Вот уж – «не находил себе места»! Кресла, нарушив свои ряды, развернулись кто куда и разбрелись по залу и остановились кто где, словно приняв позы уснувших в них людей. Вот человек занял сразу два кресла – счастливчик и нахал, – но никто не требует и не отнимает у него второе… Значит, он дольше всех торчит тут, если у него два кресла, значит – по заслугам. Вот два кресла составлены корытцем – в них двое, валетом – семья…

Как только люди не ухитряются уснуть! Вот девочка, нарядная, свернулась клубочком прямо на стеклянном лотке – он ночью не торгует. А рядом туфли на остреньком каблучке стоят. Один стоит, а другой набок повалился. Заглянуть ей в лицо… Но лица не видать – только волосы. Их погладить охота.

То ли судьба отступает перед нашим отчаянием и в последний момент предоставляет нам долгожданную возможность, то ли мы начинаем видеть эту возможность там, где бы раньше никогда не увидели… Я обнаружил себя уютно устроившимся на полу: прислонился к креслу и задремывал. И сквозь дырявый этот сон достигала меня догадка обо всей этой моей детской зависти, что так далеко завлекла меня, и даже погода отдаляет цель…

В прошлом истаял некий мой собственный поступок в подлинном и полном значении этого слова. Ведь он тотчас перестанет им быть, если станет предметом самоутверждения и любования.

Время выдвигает свое слово. И слово это – ПОСТУПОК. Способность к поступку – основной признак мужчины. Все остальное можно считать вторичными половыми признаками, почти как окраску петуха или фазана. Поступок требуется каждый день и исключительно редок. А подвиг… Они, конечно, были, есть и будут в наше удивительное время. Но ведь вот даже возникают непонятные дискуссии: «В жизни есть место подвигам? В жизни нет места подвигам?» Бессмысленно ведь спросить: «В жизни есть место поступкам?»

Поступок – форма воплощения человека. Он неприхотлив на вид и исключительно труден в исполнении. Подвиг требует условий, подразумевает награду. Восхищение, признание, хотя бы даже посмертные, для него обязательны. Поступок существует вне этого. И подвиг я могу понять лишь как частный вид поступка, способный служить всеобщим примером.

Так я вылился в цепь размышлений о тайне поступка, что не мог совершить за меня ни один человек… Сон покидает меня, и я перевожу взор…

И вот сидит девочка на сундуке, в валенках, в варежках, и большим пуховым платком вся крест-накрест перевязана. Сидит пряменько, ноги рядышком, ровненько поставлены, и ручки на колени ровненько положены, а лицо серьезное, покорное. «Жди, – сказал отец, – никуда не уходи». Мужик он уже немолодой, мрачный, а дочка у него вон какая махонькая. Сидит, ждет. Не шелохнется. Славная девчонка… Смотрю я на нее умильно, она это видит, но не реагирует. А отец ее мне не нравится. Жарища, духота, расстегнул бы ее хоть, что ли. Бросил ребенка, а сам шампанское небось пить пошел. Но вот он возвращается. Устало утирает лысину и снова надевает шапку. Стелет газету и пристраивается рядом не то с сундуком, не то с дочкой. И все молча. Жарко ему становится. Стягивает валенки, снимает полушубок. «Вот ведь, – думаю, – ребенок парится, а он…» А он вдруг смотрит на дочь, и какая-то мысль медленно проворачивается в его мозгу. И вдруг словно понимает что-то. Стаскивает с нее валенки, развязывает платок. И с такой он это нежностью делает! Снова укладывается. Достает яблоко, начинает есть. Ест – и снова мысль пробирается ему в голову. Начинает рыться. Отрывает самое распрекрасное яблоко и дочке дает. «Что же это? – думаю. – Вот как дивно!» Просто он только через себя все понять может. Ему не жарко – то и всем не жарко. Он сыт – то и все сыты. А так сердце у него как и у людей – замечательное: ему жарко – то и всем жарко, он голоден – и все голодны. А особенно дочка. А может, баба его бросила? И ему одному с девчонкой непривычно? А может… Что мы вообще знаем о людях? А все судим и судим.

Не так ли и я то ли сужу, то ли не понимаю тебя, Генрих? Сужу или не понимаю – одно и то же. И тогда я, наблюдающий и формулирующий этого мужика, который все чувствует и понимает только через себя, оказываюсь в большей степени таким мужиком, нежели он сам.

И наверно, окажусь я вдруг гораздо более уверенным и сытым человеком, чем ты. Не дано ли нам за нашу жизнь побывать во всех шкурах и состояниях и переходить в свои противоположности? И если мы были открыты и общительны, то становимся замкнуты и нелюдимы и наоборот. И если мы были радостны и восторженны, то становимся угрюмы и мрачны. И если мы старались быть сильными, то вдруг – слабы. И если мы были верны, то не станем ли изменчивы, как вода?

Когда я вижу проповедь силы и мужества и делание жизни по ним, мне всегда мерещится кошмарная слабость. Мужество Джека Лондона и Хемингуэя не убеждает меня.

Я работал однажды под началом очевидно мужественного человека. Он был справедлив, сдержан, тверд. Он был очень силен и крепок в свои сорок пять. Мужественный шрам пересекал его лицо. Бывший начальник партизанского отряда, а теперь начальник огромной экспедиции, член бюро райкома. У него были молодая хорошенькая жена и две маленькие девочки – чудо, а не семья. Парился он в бане крепче всех, и ни один подчиненный не мог с ним сравниться. По утрам, на рассвете, раньше всех, в любую погоду он выскакивал в легком тренировочном костюме, делал зарядку и бежал к ручью, где обливался ледяной водой. И ровно в восемь его можно было застать в конторе, бодрого, свежевыбритого. И ровно в девять он садился сам за руль «козла» (шофер сидел рядом) и лихо стартовал на объекты. Он был до того похож на положительный образ руководителя из нашего социального романа, что это нарушало все мои представления о жизни, по которым такой руководитель всегда бывал выдуман неким мечтателем. И если все было в нем так, как казалось, потому что он не был ни фальшивым, ни наигранным человеком, то мне все равно мерещилось что-то не так. А если все-таки так, то какой же ценой, думал я, уплачено за все это? Или будет уплачено? За молодую жену, за парилку и обливание холодной водой, за несгибаемость, твердость? Каким же одиноким и слабым останется он, если совсем некому будет посмотреть на него?

Рассыпанное лицо

И однажды я увидел… Торжество мое было мелким и ничтожным по сравнению с болью, какую я почувствовал, глядя… Он сидел, наконец оставшись совсем один, уверенный, что никто больше не войдет, не увидит… Про него нельзя было сказать, что он сидел, что он вообще занимал какое-то положение и форму в пространстве, – это была рассыпавшаяся, старая, слабая куча, именно куча, в которую были свалены абстрактные, не имевшие никакого смысла черты: и твердый подбородок, и рот, и шрам, и проседь, и суровые брови, и тяжелые руки – весь набор был рассыпан по его столу. Он мычал, долго, протяжно, прерываясь лишь для вздоха. И это было страшно. Я так опешил, что не сразу сообразил тихо уйти, оставить его одного. И когда начал красться к выходу, что-то скрипнуло – он вздрогнул. Это было так болезненно, что мне было невыносимо – не знаю уж, как ему. Его рассыпанные черты вдруг стали прыгать на свои места: бровь вспрыгнула и сразу приобрела насупленное, слегка удивленное выражение, студень губ, слегка подрожав, застыл в твердый его рот, и шрам, подергавшись, устроился на своем месте. Разборка и сборка затвора винтовки на скорость… И вот он, такой же смазанный, вороненый, с безотказным боем: «Вы ко мне?»

До сих пор вижу это рассыпанное по столу лицо.

Внешнее, скульптурное мужество настораживает меня. Поступки, приобретающие хрестоматийно-героическую форму, не внушают мне доверия. Как закаленная сталь, они обладают излишней твердостью и хрупки при ударе.

Хорошие пловцы чаще тонут. Люди спортивные, очень сильные физически, не переносят голода. И как убедительно мужество физически слабых и больных людей, их жизнестойкость: она – вынужденна, она оправданна. Там, где они будут добиваться и терпеть поражение, одаренному будет дано, и ему придется справляться с такими тонкими и страшными вещами, что и представить трудно.

И стало мне даже казаться, что против бытующих представлений сильный – это слабый и слабый – это сильный…

Но так как мы успеваем за свою жизнь несколько раз устать от самих себя, хотя бы в своей данности, то переходим в свою противоположность. И сильные оказываются вдруг человечны и слабы. И слабые жестокосердны и сильны.

Может, наши роли уже переменились, Генрих? И я из человека, с детства терпевшего поражения, приустав, приостановившись, вдруг почувствовал во всем этом победу и превратился ныне в победителя, поставив перед собой цели конкретные и замкнутые в самих себе, короткие?.. И только тогда понял, как это пусто, одиноко и горько – победа, если с победой исчезает цель? А ты, всю жизнь бывший победителем, первым, вдруг почувствовал усталость и горечь поражения во всех своих победах?

В конце концов, слишком по линейке провел я тебя в этом рассказе и сам вышел по линейке. Две параллельные, мол, линии никогда не пересекаются. Конный пешему, мол, не товарищ. Тут я ловлю себя на том, что все преувеличил, чрезмерно увлекшись в последнее время графикой чертежа. Я преувеличил и с какой же радостью встречусь с тобой и увижу, что не прав. И что женщины не так уж тебя любят, и товарищи над тобой подтрунивают, и корреспонденты со своим романтическим лекалом поднадоели уже тебе, и дело стопорится, и выговоров у тебя куча… И вдруг мы, всегда несколько настороженные друг к другу, потому что признать и принять друг друга для нас до сих пор значило в чем-то крупном, в целом, осознать свою зряшность и никчемность, посмотрим друг на друга с пониманием, и в нас окажется много больше общего, чем мы предполагали… За счет того, что мы прожили уже какую-то жизнь за пределами детства, за счет опыта, за счет протекания времени сквозь нас. Я увижу в твоих глазах понимание, грусть и усталость, какую ты себе позволишь поздним вечером после всего, после всего, как конфетку к чаю. И тут же застыдишься своей слабости и оправдаешься и признаешься одновременно: «Знаешь, никогда раньше не уставал… А вот после последней переделки, когда мне проломило череп на Аваче, нет-нет, а стал иногда уставать…» – и закроешь глаза.

Моложе тебя

И твои помощники моложе тебя и меня. И я долго буду внутренне не принимать их. Их магнитофоны с Клячкиным и Визбором, их внимание к поэзии, их ежедневные разминки, их баскетбол и бокс, их развешанный по стенам Чюрленис, их самодельный модерн абажуров, полочек и торшеров, их наигранная суровость, или молчаливость, или сдержанность с мимолетными то там то сям трубочками и бородками, их вечеринки с песнями и сухим вином, песнями и девушками, поджавшими под себя ноги на медвежьих шкурах и поглядывающими из углов, их отношения с ними с благородными подтекстами любви по Хемингуэю – все это будет раздражать меня, во все это я буду не верить, все будет казаться мне ненастоящим, игрой, чем-то неестественным и неполноценным. И тогда я вдруг обнаружу, Генрих, что у нас с тобой много больше общего, чем я мог бы подозревать или предположить. Что время перемешало наши отличия и объединило нас, отделив нас сначала от наших отцов, а потом от младших братьев. Мы переглядываемся с тобой на вечеринке, где твои товарищи моложе тебя и меня, и понимаем друг друга, и что-то сближает нас против них. И прежде чем я полюблю всех этих ребят и пойму, что я был несправедлив к ним, просто не знал их, а они – отличные, чистые, настоящие товарищи и, главное, никогда не продадут, не предадут… Так вот, прежде чем полюблю их, – ты благодаря им станешь мне близок, понятен и дорог не только как воспоминание детства, а как такой же человек, как я, такой, каких мы ищем и находим изредка, и они – друзья.

Все это можно с уверенностью утверждать, потому что хотя я не прилетел еще к тебе и не встретился с тобой, но ведь всякая вещь на документальной основе пишется потом, когда уже в прошлом не только полет к тебе, но и встреча с тобой, и отъезд назад, домой…

А пока мы все не летим. Я не лечу – и все не летят. И вдруг смятение какое-то и движение, словно ветерок пронесся. И побежали куда-то девушки в пилотках, на бегу набрасывая полушубки, и вдруг все расступились как-то. «Кто это? Кто это?» – пошел шепоток. И по радио ничего не объявляли. Вдруг – свита. И три деятеля: двое высоченные, толстенные – он и она, муж и жена – он в сером, каракулевый, и трость, она – вся в шубе необыкновенной. К тому же они – буряты: лица широкие, чиновные, бесстрастные – и все расступается перед ними. А за ними парень, молодой, одет как из журнала, и с догом, – их сын, русский. Делегация, что ли? И распахнулись перед ними двери, крутануло из дверей снегом, ветром и темнотой, и захлопнулись за ними двери. Вышли они на аэродром и не возвращаются. Все нет их и нет. Сами они летают, что ли?

Два соображения

И смотрю я на эту внезапную пересылку, возникшую на аэровокзале X. из-за нелетной погоды, и голова уже ничегошеньки не варит. Только в десятый раз, друг за другом, проворачиваются все одни и те же два соображения.

Одно, что Аэрофлот прочно вошел в быт народа, потому что кто же не летает? И старухи, уж до того древние, летят с Сахалина в Москву в гости и наоборот. И переселяются насовсем с Украины на Камчатку. И есть, да и полно таких, что поезда, например, никогда не видели, а летают не впервые. И дремлют старухи на чемоданах в боевой готовности: а вдруг хоть и завтра лететь, но сейчас объявят посадку. И нервничают старухи, и не спят: куда подевались их сыновья, опять застряли в буфете, – темные старухи, древние, не расстегиваются, не разуваются, а ноги болят-болят, неразутые, и не слезают с сундуков, и руками чемоданы придерживают, и не спят вовсе.

До чего все, если присмотреться, пронзительно и любимо в этом мире! И летают темные старухи над страной, раскидав огромные материнские крылья своих шалей, и обнимают они Землю и своих детей на ней и в ней, и уходят они в землю, а на сундуке сидит махонькая серьезная девочка, дочь мужика, который все понимает через себя, отец ее спит уже, а она не спит – сторожит, и принимает она от старух эстафету.

И такое тут переселение народов, что вспоминаю я войну, эшелоны, эвакуацию, и что-то хрипит радио, а люди все прислушиваются и прислушиваются, все ждут чего-то, и некоторые дожидаются в конце концов. Но тут только похоже, тут, слава богу, не то… И все же мерещится мне репетиция, а если не репетиция, то напоминание и урок. «Повторение – мать учения», а учиться надо с первого раза. И это мое второе соображение.

А радио хрипит, а люди все прислушиваются и ждут… И вдруг радио брякнуло, хрюкнуло, никто и не понял ничего, только ветер из общего вздоха всех людей закружил мусор по полу – и никого не стало.

Что общего у нас с тобой, Генрих? ВРЕМЯ.

И мы снова летим. И на этот раз прилетим. Потому что там, где мы сядем, так далеко, что и самолеты эти огромные дальше не летят, а лишь свои, местные, да и сядем мы в пункте моего назначения.

И взлетали мы из пурги и ночи, а тут светлеть стало, и зарозовела под нами и вдали полоса, и стала она шириться и расти, и стали видны под нами белые плотные облака.

Потом засверкало все невыносимо. Погасли плафоны. Настало утро. Но там-то, внизу, мы думали, все та же темень и пурга, и это только тут, на десяти тысячах, такое сверкание, потому что мы выше всех облаков – тут всегда сверкание.

И вдруг не стало под нами облаков. И не то чтобы мы уже пошли на посадку – просто мы влетели в хорошую погоду, а погода эта простиралась как раз над тем дальним краем, куда я летел. И там, глубоко под нами, были его горные цепи, как колотый сахар, и большие, голубые, конечно, озера – они разворачивались под крылом и то приходили, то уходили, будто кто поворачивал под нами это сизое блюдо с колотым сахаром. А старожилы кричали и тыкали пальцем в иллюминаторы: видишь, видишь! – и называли хитрые имена этих гор и этих озер.

А когда мы сели, то сели мы у подножия большого, отдельно стоящего вулкана. Над вершиной его было маленькое облачко, а внизу, у трапа, стоял мой знаменитый друг в кожаной куртке и широко улыбался.

Солнце, снег, друг и самое раннее в моей жизни утро, почти самое раннее во всей моей стране, а там, далеко, дома, еще спят вовсю.

Здравствуй, друг! Это дома мы – противоположности. А здесь у нас все будет общее: крыша тут и дом там, в воспоминаниях. Я рад тебе. Я не только прилетел, я как бы вернулся назад, увидев тебя. Ты – залог моего возвращения. Собственно, оно уже началось – возвращение домой. Получай свои письма и гостинцы. Да, папа здоров, и мама здорова. Хорошо-то у вас как! Весна! «У нас всегда так», – бормочет друг. А что это за облачко над горой? Почему всюду ни одного и лишь над ней? «А это не гора, а вулкан. И не облачко, а это он курится…» – бормочет друг. Рот его раскрылся, и его нет рядом со мной. Это я – здесь, а он сейчас там, в Ленинграде. Мой друг читает письмо.

– Здравствуй!

1963–1965

P.S. Человек из параллельного мира[9]

С детства я бредил путешествиями. Над кроватью висела карта мира – два обозримых, но непостижимых круга – восточное и западное полушария. Меня манила Монголия. Пржевальский был моим кумиром. Но здесь меня ждало разочарование: весь мир был уже открыт еще в прошлом, XIX веке. В Горный институт я поступил, потому что любил горы. Но и их я забросил, потому что – не Эверест. Там я и встретил снова своего антипода. Он полез не вверх, а вглубь: как залез в вулкан, так из него и не вылез.

Мне гораздо легче относиться к нему с восхищением, чем всерьез. Хотя бы потому, что я знаю этого 75-летнего мальчика с 1946 года. Наш лагерь оказался через десятилетия выдающимся. В нем проходили пионерскую службу будущие прославленный герой-полярник и депутат Артур Чилингаров, увенчанный поэт и мэтр Евгений Рейн, выдающийся физик-теоретик Александр Штейнберг, а один выдающийся бандит даже был расстрелян. Все мы теперь выглядим и чувствуем себя, как говорят, «по паспорту». И только Генрих ни в чем не изменился. Неизменность такого рода настолько же граничит с ограниченностью, как и с феноменальностью. Эталон, как в городе Севре близ Парижа. Или как в анекдоте: один еврей увидел бегемота и сказал: «Не может быть!» Думаю, что отношение Генриха ко мне аналогично, то есть взаимно. Параллельность наша бесконечна, как у Лобачевского. Сколько бы я ни менялся, он себе не изменял.

«Выставка-проверка документов», по выражению Юза Алешковского. Тут будет и справка о включении в отряд космонавтов для полета на Луну; и справка о понижении в должности из директоров в кочегары; и права на вождение вертолета; и главный орден государства Никарагуа; и удостоверение академика и удостоверение генерала МЧС; и автограф-посвящение Иосифа Бродского; и свидетельство о рождении еще одного сына. Генрих был представлен и на Героя России и не получил звание лишь из-за чиновничьей придирки: по уставу он должен был иметь до этого хотя бы одну, хотя бы какую государственную награду – так у него ни одной не было. У нас до сих пор мало быть героем, чтобы стать еще и Героем… Остается лишь Книга рекордов Гиннесса: в ней есть результат Генриха, полученный в кратере действующего вулкана.

Есть что-то общее между танком, носорогом и гением: атака. Генрих никогда не отступит. Вот и сейчас я изо всех сил стараюсь ему позавидовать, а – не получается. Потому что он опять на своем месте, с которого не сойдет уже никогда. Но пройдет всюду. Каким-то образом.

Он проникает в любую приемную: мэра, министра, олигарха, губернатора. Причем без видимых или сомнительных ухищрений – главное, его несомненная уверенность, что его не могут не принять. Убедительно лишь отсутствие какой бы то ни было нервозности. Поэтому меня уже не удивляет появление его среди ночи у меня в больничной палате. Как он проник на охраняемую территорию, куда машины и днем не пускают? как проехал вплоть до моего корпуса? как его пропустили спящий охранник и дежурная медсестра? Удивляет меня лишь то, что он поручил охраннику присмотреть за машиной. И вот он везет меня по Третьему кольцу, прихватив за собой младшего своего отпрыска. Генрих ни секунды не сомневается, что знает, куда едет. Но едем мы как-то немножко долго. «Папа, а тебе не кажется, что мы проезжаем мимо нашего дома уже в третий раз?» – резонно спрашивает его сынок. Но главное, что мы доезжаем, и без аварий.

Поэтому я призываю всех чиновников и олигархов, замминистров и министров, премьеров и президентов проявить своевременно милость и сдаться на милость (все равно придется: прочитайте хотя бы мою повестушку) перед двумя его последними подвигами-проектами:

1. Промышленная добыча рения из вулканического газа (что выгодно и стратегически необходимо нашей оборонке и астронавтике); у академика Г.С. Штейнберга для этого уже готовы и вулкан, и лицензия, и технология, и патенты.

2. А также постройка действующего гейзера в Москве (уже выделен для этого островок за подписью мэра и прочих).

Я говорю Генриху: не проще ли построить такой гейзер прямо на территории Кремля? И он ничуть не удивляется. «Надо подумать», – ни тени сомнения, что и это возможно. Так что лучше сдаться. Расслабиться и получить удовольствие. «Удалиться под сень струй». Иначе забьет у вас однажды фонтан прямо из Лобного места. Генрих Ш. заслужил этот прижизненный памятник себе.

Из первого сборника стихов

В четверг после дождя

Дядя

Изменившийся простор,

покосившийся забор,

под забором тот же мячик,

на заборе – тот же мальчик…

Серп луны, пустые стекла,

в горле имя пересохло —

покосившийся простор,

постаревший лезет вор.

Под ногою хрустнет палка,

за спиною каркнет галка,

оглянется он окрест —

не узнает этих мест,

отшвырнет сердито щепку,

на глаза надвинет кепку —

и останки мезонина

не узнают господина…

Да, последние полвека

изменили человека.

02.06.1972,

Аптекарский остров

Даме, желающей мне понравиться

Знакомое лицо лиц завершенье ряда.

За всё, за всё! – взимается награда…

Вы подняли жучка знакоменьким движеньем —

А это смерти оказалось приближеньем.

Уж мне знаком жучок! ясны повадки ваши,

И я не оживу. Со мной не сваришь каши.

И ваш изгиб спины, и резвость приседанья —

Уже не вкус еды, а привкус приеданья.

И я уже не я – а кто-то и когда-то,

И вы уже не вы – предшественница МХАТа.

Жучок уже не тот – а копия жучка.

И рифмы бывшие кропит рукой рука:

«Печальной осени опознан ранний вид», —

Гибрид сей никого не удивит.

Листы календаря, и смена времен года…

Как стала повторяться ты, природа!

Какое все в тебе одно и то же!

На что ж тогда мое отчаянье похоже?

Желание уйти? «Пора, мой друг, пора»?

Ах, это было уже завтра! не вчера.

Ведь то, что может предложить природа,

Не наша с вами жизнь – а продолженье рода.

Травинкой прежнею не щекоти мне ухо:

Она уже росла. Щекотно мне – но глухо.

15 августа, Рыбачий

Четверг

И. П.

В четверг, когда

ко мне пришел сосед,

чтоб рассмотреть следы разгрома,

сосед был, как всегда,

высок и сед —

а я был дома.

Зря приходил ко мне сосед —

меня уже с тобою нет,

тебя еще со мною нет —

давно…

…он не успел нам помешать. Среда

и вторник уж прошли. Они принадлежали

сегодня – лучшим временам, давно прошедшим.

Мне было все равно, на что не лень соседу

смотреть… Пожалуйста, любуйтесь!

Вот выгодная композиция,

свидетельствующая о разнообразнейшей позиции…

Вот кровать – которую я не успел постлать.

Вот селедки – хвост, окурки, смоченные в водке.

Вот ваза – которую я не донес до унитаза.

Вот кое-что в порядке:

так, натюрморт из ватки и помадки…

Любуйся, старый черт!

Ты думаешь, мы спрятаться хотели? Никогда!

Я однолюб и верный человек

на самом деле,

с нетерпеньем жду жену, свою

одну, без мужа, чтоб

встречаться с ней в кино, в подъезде,

под дождем…

Гарантий никаких не выдается в прошлом,

не можем мы сказать, что то, что было, —

было.

И вот – четверг. Вот дождь идет во имя

сестры жены любовника сестры жены моей…

приснившейся в четверг

после дождя…

Входи, мой друг!

здесь нету никого…

13 сентября, Невский проспект

Ночная ваза

1. Vaz nocturnum

«Ночная ваза» – есть стихотворенье,

что надо выводить как уравненье…

где нынешние дни и прошлые эпохи

равны друг другу, словно выдохи и вдохи.

…Нам суждено, девицу провожая,

площадки обживая этажей

и унижаясь или обижая,

увидеть мир искусных витражей.

(Воспоминание об этом мираже

настигнет на последнем этаже,

где цел еще витраж с фанерной вставкой,

а грация заколота булавкой…)

Условной девы худобы длина

и золото волос зеленого отлива,

напомнив очертанья валуна,

перенесут нас к Финскому заливу…

Пузатой пены лопнут пузыри,

сойдет волна, и кружево отлива

ракушку обнажит, медузы след ленивый

и водорослей клок… Попробуй, усмотри,

как прямизна крива и как прямое – криво.

Развитый локон линии модерна

природу отразил довольно верно.

Из-за фанерного листа средины века

нам видится яснее, чем тогда;

его начало – окончанье Человека…

И вянет под рукой фригидная звезда.

Мы утомимся этим предприятьем

и нежность ложную вручим рукопожатью.

Ах, то, что было, было навсегда!

Никто нам нашу ночку не распишет

и восклицания немого не услышит,

и то, что есть, – не будет никогда.

Лишь брякнет крышкой люк с фамилией купца,

похожей на фамилию отца…

и ве́нзеля литая закорючка напомнит (хоть сравнение примерно)

последнее наследие от pere’а —

ночную вазу или ее ручку,

которая исполнена так нервно!

Да, страшное отсутствие кристалла

есть жизнь! Но и ее не стало.

И нерва нить уныла и сера

напоминает дерево пейзажа,

петровски-мокрого, с названием «Вчера»,

«Сегодня» или «Завтра» – с вернисажа

«Бродячей» там, иль «Голубой Собаки»,

что писан позже, чем Бердслей или Сера,

но ранее, чем скрылось все во мраке.

17 сентября, Невский проспект

2. Ночная ваза —

есть стихотворенье,

что надо выводить, как уравненье…

X, Y, Z…

Икс с Игреком прогулку

затеяли.

Чтоб не столкнуться с Зетом,

пришлось им по другому переулку

назад пройти

(о, северное лето!

а Игрек, как назло, легко одета,

дрожит…

и дом свой не узнала сразу…) —

с возлюбленной все выглядит иначе:

и на углу,

так непривычно глазу,

Икс видит вазу…

«Я говорила, Зет вернется с дачи!..» —

отпрянув, плача

прошептала Игрек…

…Зет —

руки в боки,

как большая гиря, светился

за углом белее мела,

возмездием сливаясь с ночью белой,

безвыходный подсказывая способ,

как Игрек защитить,

и изо всех вопросов

и страхов —

на один:

«Ты любишь?» —

«О, всегда!» —

ответил облегченно

Икс Игрек.

Ряд отточий…

О, белая вода

волшебней ночи!

…Но,

между прочим,

Икс Игрек минус Зет

чему-нибудь равно…

Икс – Игрек получил,

Зет не вернулся с дачи,

а все равно

Икс, в виде сдачи,

с его собакою гуляет.

Сеттер Альфа

обходит с Иксом регулярно

вазу,

дабы обнюхать и присесть…

Икс Альфу ждет…

Закончить фразу

мы можем лишь изгибом

коварным вазы

из эпохи «мо —

дерн», был русский,

русский был модерн

в начале века.

И, может быть, само

собой, что к ночи

напоминает

ваза

человека…

Хотя – не очень.

17.09.1971,

Невский проспект

3. Ночной горшок

(Воспоминание о Рыбачьем)

Анне

И вот отлив… Среди мочалок тины

Выклевываю зерна янтаря.

Вдыхаю тлена запах непротивный

И время провожу свое не зря.

Бежав от суеты, системы и обид

В сень, мне любезную, – прекрасного пейзажа

в упор не вижу… Мне по силам вид —

Бутылки, поплавка, ракушки, пробки, скажем.

Мир за моей спиной, и мир вокруг меня,

И я в нем заключен, как следствие в причине,

Как выброшенный морем бытия

Тот янтарек. Как муха в паутине.

Последнее вниманье истребя

На гребешке волны, на донышке отлива,

Что мне найти еще внутри себя?..

Остановись! взгляни на гладь залива!

Там солнце и лазурь! Там парус и крыло!

Там не куриный – Бог! Там все, чем мы не нищи…

Здесь – лодочный скелет, обглодано весло,

Оборванная снасть, бочоночные днищи…

Здесь сон обуглился, как яви бахрома…

Ночной горшок слепит на солнцепеке.

Он бел, как кость, и чист, как смерть сама, —

В нем ничего ночного и в намеке!..

То тень иных богатств, наследственный настой

Из Стивенсона или Робинзона…

И я нашел горшок. Он полон пустотой.

И я забыл, что это погранзона.

«Стой! кто идет?» И ты встаешь как штык,

Как лист перед травой, стыдясь своей добычи.

Ты нарушать законы не привык

В одних трусах, средь знаков и отличий.

Они тебя простят, они тебя поймут,

Они отпустят, лишь прогонят с пляжа…

Лишь посмеются… даже не пугнут,

А ты придешь домой, и ты на койку ляжешь…

И будешь думать ты о том же, все о том,

Что есть и есть они, а нас как будто нету,

Что жизнь свою на берегу пустом

Нельзя воспринимать за чистую монету.

15 августа, Невский проспект

Баллада 7 августа

Однажды, поссорясь с женою,

Я вышел в сердцах на крыльцо

И долгою рыжей струею

Рыл землю, подъявши лицо.

Во время ж, пока я мочился,

Меж сосенкою и столбом

Пронзительный знак мне явился

На фоне небес голубом.

Увидел я зарево в клетку,

В небо когда взглянул:

Паук свою рваную сетку

На уровне глаз натянул.

Солнце садилось меж сосен…

Медленно я понимал…

Рыцарь! монах! крестоносец!..

Как он ее обнимал!

Серою лапкой за шею…

(Слабеет любительский стих…)

Плечистый, головкой своею

В груди ее страстно затих.

Толстая, нежная… С лепетом

Сник ее робкий протест.

И вот покорилась с трепетом.

И вот он ее уже ест.

Пускай недостойно поэта…

Но с подлинною тоской

Была их песенка спета

Про женский род и мужской.

И на краю паутины

(Рифмуется «кровь» и «любовь»…)

Будет болтаться хитиновый

Прозрачный мушиный покров.

В этом известном явленьи

Увидев особый знак

И не поняв значенья,

Я толковал его так:

Высасыванию причины

Кружением точных слов

Ткачество паутины —

Близкое ремесло.

Наружное пищеварение

Даром нам не пройдет:

Напишется стихотворение —

А время его не ждет.

Путаясь именно с мухами,

Блохами и комарьем,

Наружными, злыми муками

Мы постепенно умрем.

И по законам катарсиса

Пулю себе не отлив,

Максимова или Тарсиса

Судебность не разделив,

В ко’перативной банке

Писатель-паук умрет.

Даже в швейцарском банке

«Время идет вперед!».

Стряхнув предпоследнюю каплю,

В последний раз дернув плечом,

Как в сказке «Лиса и цапля»,

Я молча вернулся в дом.

И молвил: «Не хлопай дверью!

Не хлопай зря дверью, жена!

Каким бы я не был зверем,

С тобою – одна сатана.

Я наблюдал науку:

Каждый несет свой крест,

И если паук ест муху,

То муха, в конце, его съест.

Я видел: воскресла из мертвых,

Паук же висел недвижим

И толстая, сильная жертва

Победно жужжала над ним.

И нету в сравненье обиды,

Пусть муха ему не жена,

Пускай они разные виды,

Но все же – он и она».

И тихо жена отвечала,

Молча склонясь над шитьем:

«Поди вымой руки сначала,

И будем обедать вдвоем».

1972, Рыбачий

1 ноября 1973 года в Голицыно

За ночь время стало дыбом,

Твердь и небо – все одно;

Молчаливый, точно рыба,

Носом тычусь я в окно.

Ветерок стоит качаясь,

Пряжу тонкую сучит;

Баба с ватными плечами

На крыльце ведром стучит;

Все растения распухли,

Ель согнулася в дугу,

И глаза кота, как угли,

Зашипели на снегу.

Нет домов, не стало улиц,

Избы, бочки и стога,

Под сугробами сутулясь,

Погружаются в снега.

До чего ж бесповоротно

Время времени не ждет!

Вверх взлетает снег бесплотный,

А Земля на дно идет.

Прозаику – 74

Новаторство – подобье лени:

Вперед бежал иль вглубь копал?..

Тебе ль я размечал мишени,

Чтоб ты в них снова не попал?

Быстрее – шагом вместо бега:

Куда и с кем вперегонки…

Что раньше – альфа иль телега?

Всех лучше – старые стрелки.

Из старой пушки – новый выстрел:

Как твой прочел я свой рассказ…

Тебе ль в длину метал я бисер?

А нынче технику броска,

Смерть жанра, гибель атмосферы,

Разоблаченье суеты,

Крах гуманизма, кризис веры —

Все это уже знаешь ты.

Я постигал – а ты усвоил…

Дроча, как лампу Аладдин,

Один лишь я был в поле воин —

Ты в этом поле не один.

Меня сменило поколенье,

Мне изменяет вещество:

Порок и соль хрустят в колене —

Там отложилось мастерство.

Болит мозоль, скрипит сустав,

И узы отношений ржавы…

На подъездных путях устав,

Мы трогаемся… Как вы правы!

Могу сказать, но неохота,

Хочу молчать – но не могу.

И подступает в порах рвота

Приязни к старому врагу.

Ах, эта польза усвоенья! —

Редеет зуб, тусклеет глаз…

И заклеймит меня в измене

Стареющий поздней на час!

Врозь

Д. У.

1. Посвящение

Сапог не одинок —

у сапога есть пара.

Жить одному – порок,

отнюдь не только кара.

И мы два сапога,

нас пара – вот удача!

Но врозь, как два врага,

стоим. Стоим и плачем.

Я в этом изнемог:

холодный, как сапожник,

один над нами Бог,

но две зато таможни.

2. Писание романа

Спит в поселке каждый дом,

Свет лишь в домике пустом…

Тень выходит на балкон,

Издает глубокий стон:

«Синий воздух, белый свет!

Нету счастья, жизни нет…»

Спотыкнулся о порог,

Оросил себе сапог…

«Помрачает меня бес!» —

Некто в домике исчез.

Неудачу дня постиг,

Написал вот этот стих.

Первый прокричал петух —

Свет в том домике потух.

…Наступает новый день,

Жить в котором будет лень.

3. На ненаписание романа

В голове – прозрачная пустыня,

Чистая страница – пистолет…

Смесь чернил и крови в жилах стынет —

Гибнет автор, сорока двух лет.

Жен и деток в жизни не устроив,

Бросив их на произвол судьбы,

Разделить судьбу своих героев

Он спешит… хотя – не надо бы…

Он старался – выразить полнее,

Печень прожигал ему глагол…

Срока сдачи день в окне бледнеет,

Автор пьет из горла холагол.

Ах, зачем он требовал аванса!

Брал взаймы! вымучивал сюжет!..

Но оставил он себе полшанса

На осуществленье – как поэт…

И ему мерещится награда:

«Птица прилетит из-за горы…»[10]

Не готов он к завершенью ряда,

Не готов он выйти из игры.

4. Письмо

(Подражание арабскому)

Не упрекай меня: упрек —

соблазна полон и жесток.

А. Нувас, IX в.

Лжец премудрый! о, как прав ты!..

Не хочу ни грамма правды.

Чаша испита до дна…

Ты – одна, одна, одна!

Если не одна, то – вот как:

остается верной водка,

все, кроме нее, вода…

Обмани меня всегда!

Старый дурень, что ты просишь?!.

Написал, не сразу бросил…

Два-три дня таскал в карманах,

в ящик его бросит – мама.

Сей измученный конверт

ты получишь лишь в четверг.

Станешь думать о признаньях,

на письмо поставишь чайник…

Пусть тепло его нутра

сохранится до утра.

5. Слайд

Любитель так расположил предметы,

чтоб я не мог понять, насколько ты одета…

Где он, мне ясно: за твоим плечом

(за левым), – что опять же ни о чем

не говорит ревнивому страдальцу

(мне). Слайд, как бабочка, дрожит в неверных пальцах.

Я щурю глаз сквозь слайд на лампы свет,

с волнением ноздрей – ищейки, взявшей след…

…И вазочка с цветком, и тюбик с вазелином,

и пачка сигарет… – в старании невинном

составить натюрморт – так сдвинуты прилично,

как будто их застукали с поличным…

И тут же зеркальце, в котором, как в окне,

твое лицо,

не влезшее вполне

в его формат продолговатый

(за зеркальцем невидим шарик ваты…) —

все это создает интим этюда,

невидимый для тех, кто не отсюда

глядит,

таясь за гранью и за краем

стола и кадра…

Я не умираю

лишь потому, что в зеркальце лицо

отводит взгляд, и прошлого кольцо

разомкнуто, и угол отраженья

уже не равен… и законы зренья

(твои) спасут, и дуло объектива

любителя, стреляющего криво,

невидимо тебе…

И под углом паденья

отражено в углу – мое ночное бденье.

Июль 1979

Токсово

Удаление

Ю. А. по поводу отъезда В. А.

Под утро, когда сон некрепок,

увидел я двенадцать кепок.

И был ужасен этот сон,

поскольку неопределен

состав был лиц под каждой кепкой

(я спал, как сказано, некрепко).

И окружили мне постель

с фальшивой робостью гостей:

одно лицо из леденца,

одно лицо из холодца,

одно вареное лицо,

одно крутое, как яйцо,

одно светилося насквозь,

а между глаз был вогнан гвоздь,

одно в три стороны равно,

а три сливаются в одно,

лицо как моль,

лицо как соль,

все вместе – как зубная боль.

(Но кепка каждого – одна,

она у каждого видна.)

И этот стройный, зыбкий ряд

над спящим мною час подряд

и сокрушался и кивал,

а я как будто так лежал,

лежал, как спал,

лежал, как плыл,

лежал я – из последних сил,

расшатываясь в боли редкой

(как лепка черт под каждой кепкой…)

И вот один, шагнув вперед,

за всех раскрыл всеобщий рот

и, кепку натянув поглуше,

до подбородка смявши уши,

сквозь кепку ватно объявил:

КОНСИЛИУМ ПОСТАНОВИЛ!

«Поскольку ты давно нас дрочишь

И с нами по пути не хочешь,

И вслед способен отвалить,

ТЕБЯ ИЗ ЗУБА УДАЛИТЬ!»

(И долго их я умолял…)

7 июля

Невский проспект

Возблагодарение

Н. Г.

Приблизительно через год после смерти он явился во сне, достаточно вещем. На вопрос о том, сколько мне осталось, он, подумав, выкинул два пальца. Срок истекал 25 июля 1980 года.

Кто может знать, при слове «расстоянье»,

Какое время разделяет нас?

И когда пробил мой последний час,

Я Вам назначил наконец свиданье.

Я был способен на такую подлость,

Что, Вашим же ключом открыв замок,

Я в дом к Вам вполз и лег, как «рабунок»,

В районе сердца ощущая – область.

И, подводя последнюю черту,

Лишь в этом, дважды не своем жилище

Я показался сам себе не лишним

Средь толщи книг, которых не прочту.

И надо же, чтобы в последний миг,

Диван как ложе, иль как одр, освоив,

Средь сверхнаучных, недоступных книг

Евангелье найти под головою.

И я раскрыл его к исповеданью…

Не ведал я, что в тот же миг ко мне

Путем, неисповеданным вполне,

Приблизилась не смерть, а – наказанье.

Не важно, как приходит воскресенье

И как к нам откровенье снизошло —

Мне грудь живою жизнью обожгло,

И я – убийством справил новоселье!

Чужая жизнь меня развеселила,

И, умертвив полдюжины клопов,

Я к смерти оказался не готов,

И вдохновения во мне проснулась сила.

И понял я, ко вкусу не взыскуя,

Что клоп, живущий в Книге Бытия,

Не более кощунственен, чем я,

Что обращаюсь к Провиденью всуе.

24 июля

Петропавловская улица

Физ-ра и лит-ра

(Финиш)

Если согласится с тем, что история делится на века, и представить себе их отдельность, как бы в виде каравана барж, груженных то готикой, то Ренесансом, барокко, то Просвещением, – тогда ХХ век, их которого почти две трети выпало на мою долю, будет загружен спортом. Не буду даже спорить (спорить – спорт), что не только им одним, но и, по крайней мере, от спорта настолько меньше вреда, чем от всего остального неперечисленного (империализм, коммунизм, фашизм, терроризм etc.), что стоит уделить спорту некоторое интеллектуальное внимание как не побочной ветви человеческой деятельности, наравне с наукой и искусством.

По крайней мере, все это область больше славы, чем власти.

Власть окончательно и навсегда принадлежала другим.

Слава еще могла принадлежать людям. И если Героем Советского Союза после войны уже сложно было стать, то мастером спорта или лауреатом Сталинской премии еще можно.

Я полагал, что не обладаю двумя порокам: завистью и тщеславием. Какое зазнайство! Все мы завидовали Звезде Героя в 1955-м (помню, как важничала директриса Клавдия Ивановна, прогуливаясь на переменке по коридору 83-й средней мужской школы (где теперь Институт гриппа) с навестившим ее бывшим учеником со Звездой («на нем защитна гимнастерка и светлый орден на груди»)).

Это потом Звезда обесценилась (для ленинградцев – в связи с присвоением города-героя Москве). Звезде я уже не завидовал – а завидовал прямоугольненькому значку мастера спорта. Теперь о тщеславии… В дни Московской олимпиады я во сне выиграл бронзу в прыжках в высоту, это в сорок три-то года! (болел за Санеева…), а нынче – льстит, что моя секретарша мастер спорта по бриджу. Злой старичок…

Поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?».

Физ-ра и лит-ра… какого будущего мужчину могло увлечь такое: канаты и маты, козел и конь… потное, серое, БГТО и ГТО? Или образ деда Щукаря или Татьяны Лариной? В образе Рахметова привлекало, что упорно тренировался.

Иногда я объясняю свое начало занятия литературой тем, что с детства мне не удавались коллективные игры – ни в войну, ни в футбол. Зато судьба мне шепнула, а я услышал: «Бегай!» Было это на пляже в Гудаутах в 1951-м, и года четыре я бегал, не пропустив ни одного дня, вокруг Ботанического сада, прибавив к этому доморощенную атлетическую гимнастику и контрастный душ. Никто еще не ведал ни о беге трусцой, ни о бодибилдинге – я был чуть ли не первый «качок». Внешние мои параметры стали таковы, что тренеры вцеплялись в меня, но вскоре разочаровывались: никаких талантов. Я занимался физкультурой, а не спортом. Выходит, что готовил я себя к соревнованию только в литературе… «Чертовское, однако, здоровье изволил потратить автор за годы работы головой!» (Мих. Зощенко «Возвращенная молодость»). На полвека, однако, хватило.

У меня был все же шанс стать хотя бы великим альпинистом (Эверест еще не был покорен). В двенадцать лет я впервые увидел Эльбрус и влюбился в горы с силой первой любви, и уже в 1953 году, только что получив паспорт, стал самым молодым альпинистом СССР. И я бы высоко зашел, если бы не встретил и впрямь любовь первую. Дружба не победила любовь. Ее пожрала лит-ра.

Впрочем, что слава?.. В детстве, в последний год войны, мы играли под трибунами заброшенного стадиона и набрели там на пьедестал. В лохмотьях заплесневевшего кумача, он притулился в углу в компании лопат и метел, на правах инвентаря. Три ступеньки… нас тоже было трое. Двое постарше боролись за высшее место, у меня была повреждена нога – и я спокойно занял вторую ступеньку. «Назовем это опытом», – как назвал свою книжку о путешествии в Советский Союз один американский писатель.

Тогда же – первое золото: я съел свой первый мандарин. Это сейчас демократия, а тогда, при Сталине, со мной в классе учился сын первого секретаря горкома (впоследствии расстрелянного). Мальчик был красивый и нежный, другого цвета кожи. На большой перемене он разворачивал свой большой завтрак. Я был несколько замедленный мальчик, и когда протягивал руку, все бывало уже разобрано. И понял я, что за колбасой нечего и тянуться, и однажды спокойно забрал менее востребованный мандарин. Съев его в туалете вместе с кожурой.

Опыт этот пригодился мне и в армии. Мне с ней повезло: это был стройбат на территории бывшего лагеря в пятидесяти километрах от полярного круга. Нам полагалось сливочное масло. Его подавали на стол одним бесформенным куском, и старослужащий делил его на десять равных частей. Равными они по природе быть не могли: пока старшой делил, мы жадно располагали кусочки по росту. Старшой колдовал и втыкал нож в самый большой кусочек, и девять жадных рук сцеплялись над вторым по размеру. Опоздав раз, опоздав другой, я стал сразу выбирать третий и с тех пор ни разу не прогадал.

Это я про первое, второе и третье… На пьедестале – кусок масла и мандарин.

Но однажды я занял между ними первое место.

Тот же старшой обозвал меня жидом, я вместо того, чтобы отрицать это, сказал ему, что сам он… Этого ему нельзя было вынести: после отбоя была назначена дуэль. Трусил я ужасно: несмотря на свою «накачанность», я ни разу в жизни не дрался. И вот отбой, барак, тусклый свет, узкий проход меж двухъярусных нар… напротив разъяренный дембель, за ним его кодла, на подхвате, – вот оно, противостояние! Пропал, что делать?.. Тут-то они мне и подсказали, что такое противник. Они распоясываются… и я. Они наматывают ремни на кулаки, бляхами наружу… у меня ремень вываливается их рук, получается, что я его отбросил за ненадобностью.

Дембель играет желваками… я растерянно (получается с равнодушием) снимаю очки и протягиваю их своему единственному худосочному секунданту. Дембель расставляет ноги пошире… мне становится душно, и я рву ворот на гимнастерке. И это было решение! Не торопясь я стал стягивать гимнастерку. Мало что через голову, так под гимнастеркой был еще мамой связанный свитер, и когда я справился со всем этим, то оказался голым по пояс. По удивленным лицам кодлы я сообразил, что у меня появился шанс: мои бицепсы и трицепсы произвели впечатление. Рождение паузы – триумф актера. Я набрал полную грудь воздуха, приподнял плечи и, напружинив грудные мышцы и бицепсы, сделал резкий и звучный выдох… «И полно, – благодушно сказал дембель, – ну, скажи, за что ты на меня так взъелся?..» И я не стал качать права, и до конца срока мне доставалась лишняя порция, так что я разжирел, как боров. Шел 1958 год, никаких «видаков» еще не было, ни одного фильма про восточные единоборства никто из нас не видел.

Запоздалое развитие… в обратном порядке: с восемнадцати я стал разменивать свою накачанную форму на любовь, дружбу, путешествия и литературу, и лишь к сорока годам у меня стала появляться некоторая координация движений, которой мне так не хватало, когда я был в форме. Теперь, когда я утрачиваю и то и другое, вдруг стал что-то понимать – болеть (не за команду, а за красоту): то теннис, то футбол.

Так на что же я смотрю? Какую модель мира или жизни вижу, когда болею?..

«Самое невозможное в жизни, – рассуждал я позднее об окружившей меня действительности, – это ускорить время или повысить уровень». И я не подумал тогда. Что это опять о спорте: секунды, сантиметры, килограммы… что за таблица мер и весов?! Менделеев – с секундомером и динамометром в руках: ровно сорок градусов! Зачем так надрываться?.. потому что выпил рюмку или для того, чтобы ее выпить? Разница принципиальна – преодолев принцип, ты его утверждаешь… Священен ли грех? Чур, сатана!

(Действительно, чур… прервался на этой строчке, а тут и Рождество (опять!) случилось. Вот рекорд! Две тысячи лет не побит.)

Меня всегда интересовала планка. Не та, что орденская, а та, что дрожит и не падает, когда прыгун преодолел высоту. На грудь ее не наденешь, она остается за спиной, пока ты неловко кувыркаешься на матах, приземлившись. Владимир Высоцкий, наверное, завидовал тому же: «У всех толчковая левая, а у меня толчковая правая». Он и про бокс, и про альпинизм пел… тоже, поди, спортсмен-неудачник был.

Или штанга… казавшаяся мне максимально тупым видом спорта. Эта груда мяса, корчащаяся и пердящая от непомерного веса… Пока я Юрия Власова не увидел. А ведь тоже линия! Тот же уровень! Выше головы или над головой?

За спортсменами никто не подозревает интеллектуализма, а зря. Вот об уровне с ними как раз интересно поговорить. Это они как раз понимают не хуже, чем ученые и поэты. Рекордсмен, зависнув над планкой выше головы или удерживая судорогой всего тела неподъемный уровень над головой, тоже заглядывает туда, куда никто до него не заглядывал.

Там – тьма и риск. Там – победа. Поэт и ученый тут бок о бок, как на плакате: один – перелетает, другой – приподымает подол тайны.

И я так подошел к теме: мол, рекордсмены и чемпионы – это два разных человека, две противоположных психофизики. Чемпион жаждет победы сейчас, рекордсмен жаждет превзойти всех. Бывает, рекордсмен не побеждает чемпиона, а чемпион так и не устанавливает рекорда. Так Жаботинский – победил Власова, а Роберт Шавлакадзе – Валерия Брумеля. То же с Бубкой. То же с Виктором Санеевым (правда, в четвертый раз). Как я понимаю Боба Бимона, прыгнувшего на 8.90 с первой попытки, перекрыв сразу на полметра десятилетия державшийся рекорд, поцеловавшего, перекрестившись, дорожку и ушедшего навсегда из спорта! Но я не Боб Бимон.

Я предпочитаю серебро: вторые – проницательнее. Они не могут стать первыми и потому становятся единственными. Впрочем, иногда и рекорд выводит в чемпионы… золото!

Так, один молодой рыжий мечтал стать футболистом и летчиком, и это было ему не дано – порок сердца – пришлось стать поэтом и получить Нобелевскую премию. Спорт бросить невозможно, даже если ты им не занимался. «Победила наша команда!» – с гордостью заявил он в первом же интервью, имея в виду тех несчастных, с кем начинал в Ленинграде. Команда… недоступный футбол. «Я самый молодой Нобелевский лауреат!» – первым делом похвастался он мне в Нью-Йорке. Не могу сказать, что меня так уж распирала зависть, но я сказал: «Нет, ты все-таки серебро. Камю был младше». Иосиф не мог скрыть своего огорчения.

Если я не играл в футбол по тупости, а Иосиф – по сердцу, то нашему общему другу и герою моей повести Генриху Ш. все это было дано (его даже приглашали в команду мастеров); он до сих пор не может перестать быть героем: как влез в 1961-м в жерло Авачи, так и вылез вчера из вулкана в Никарагуа.

Он был нашим общим другом, но дружили мы с ним по отдельности, как бы с разных сторон: для меня он был одногоршечником по пионерлагерю и Горному институту, для Иосифа – поклонником и человеком своего круга (Генрих собирался взять его в экспедицию на Камчатку, но не получилось).

Примечательно вот какое воспоминание…

«Путешествие к другу детства» было опубликовано в альманахе «Молодой Ленинград» за 1966 год. Тогда же я столкнулся с Иосифом на Невском проспекте и он отвел меня в скверик: «Надо поговорить». О чем бы это? Оказалось, о Генрихе. Иосиф уже прочитал мое «Путешествие…», и ему не понравилось. Мне и самому не очень нравилось, но я не хотел бы это слышать от других. Я надулся и сказал, что вещь была слишком заредактирована, что в оригинале лучше. «Все равно слишком однозначно, – заключил Иосиф, – меня интересует уже другой уровень». Этот «другой уровень» меня уже задел.

И медленно расходятся без драки:

Собака, будто нету петуха,

Петух, как будто не было собаки, —

писал Александр Кушнер в то же время.

Нас, как бы то ни было, печатали, Иосифа – нет.

Мы участвовали в городских соревнованиях, а он сразу собрался на первенство мира.

Примечательно в этом смысле другое воспоминание, через тридцать с лишним лет… 1988 год, Лондон, Королевское географическое общество, поэтическое чтение: два нобелевских лауреата – Чеслав Милош и Иосиф Бродский – и один арабский кандидат на ту же премию. Клубный, викторианский, чем-то родной имперский интерьер. Не слишком большой зал, своя публика. Я был взволнован, но не поэзией, а географией. С детства бредил я путешествиями: у меня был свой «культ личности» – Пржевальского. Сталинский фильм о нем я просмотрел энное количество раз. Фильм заканчивался как раз триумфальным шествием Николая Михайловича по ступеням парадной лестницы того Географического общества, в котором я разглядывал сейчас скромный стенд с портретами великих путешественников, разыскивая Пржевальского. Нашел Грум-Гржимайло и Тян-Шанского… и наконец! «Нашел?» – услышал я за плечом. И это был Иосиф. «Да! – радостно откликнулся я. – Пржевальский был моим кумиром». Иосиф хмыкнул: «И я на том же фильме сказал себе, что взойду по этой лестнице!»

Не однозначно ли это, Иосиф? Как тебе теперь мифы о том, что Сталин был сыном Пржевальского, а ты был назван в его честь?

История как стадион для соревнований по поведению…

Еще раз вспомню наше время, то есть юность.

Мечтой Пржевальского была Лхаса. Он отправился достичь ее в пятый раз и так и не достиг, умер на берегу Иссык-Куля. Я почему-то не сомневался, что мне удастся осуществить его мечту («Русский с китайцем братья навек!» – пели мы на гастролях китайского цирка).

Рекордсмен СССР Илясов (1.99) десятилетиями не мог выполнить норматив мастера спорта СССР (2.00), и когда я в пятнадцать лет с первой попытки взял («ножницами»!) 1.55, то мне показалось, что через два года я преодолею два метра.

Единственный мировой рекорд в СССР принадлежал тогда Григорию Новаку в жиме (виду, впоследствии отмененному). Он прибавлял по полкило в год и посвящал свой рекордный вес Сталину.

И вот что любопытно: стоило приподнять железный занавес и выпустить наших спортсменов за границу (хотя бы и в Финляндию), как рекорды прямо посыпались, впрочем, поначалу по тяжким видам спорта (метание у женщин).

Шел 1952 год, тогда-то я и начал свою атлетику, по собственной системе.

Сталин все-таки умер, сыновья Новака подросли, и он ушел с ними в цирк на силовое жонглирование. Но должен был случиться ХХ съезд, чтобы возникли Брумель и Власов, Стрельцов и Гагарин.

(Недавно я оказался на Новодевичьем кладбище по поводу внезапному и страшному: хоронили сгоревшую в собственной квартире на Страстную пятницу вдову Даниила Андреева, великого путешественника по иным мирам. Было о чем задуматься! Я бродил меж могил и вдруг наткнулся на могилу знакомого – академика Бориса Викторовича Раушенбаха, создателя того топлива, что вывезло Гагарина на орбиту… Каково же было мое удивление, когда соседней оказалась могила Валерия Брумеля! Две немецких фамилии, два борца с земным тяготением… «Бывают странные сближения», – сказал Пушкин.)

Что же такое тогда случилось, что Брумелю и Власову удалось сразу то – и лучше всех в мире поднять планку, и выше головы, и над головой, – что десятилетиями не давалось в нашей стране до них никому? Вопрос на засыпку. И ответ один: свобода. Хотя какая там свобода! Всего лишь надежда.

Однако уровень сразу был обозначен такой, что надежды другим не оставлял.

С китайцами поссорились, и Лхаса отдалилась на дистанцию Пржевальского. Пришлось браться за перо.

Если не путешественниками и спортсменами, то скитальцами пришлось стать. Спорт тоже как текст и текст как спорт – тоже дубль.

Только текст – это личный рекорд, а не соревнование за первое место. Литература – это не профессия, а состояние текста. Состоялся – не состоялся… Текст – это то, чего не было, а потому есть всегда. Все, что не подходит под это определение, текстом еще не является. Время – беспощадный судья.

Все настоящие тексты – рекорды.

Спортсмен ли Стерн?

Стерн не спортсмен.

Есть абсолютные рекорды —

Сраженье с мельницею есть

Не то, что бить друг другу морды.

Пройдут века, пройдут народы,

И только собственная честь

Лишь после смерти входит в моду.

Сервантес левою рукой

Писал копье и рвался в бой.

В бою бессмертны только бредни,

И не дописан «Тристан Шенди».

(04.07.05)

Итак, интеллектуализм и свобода оказываются в основе эволюции спорта. (А соревнование лежит ли в основе завоевания свободы и развития интеллекта? – слишком расширяется тема… надо брать вес по силам.)

Когда я думаю о будущем спорта, то все чаще, что дисциплины спорта в XXI веке отойдут, доведя до человеческого предела сантиметры, секунды и килограммы, уступив пока что экзотическим и экстремальным – фристайлу и серфингу всякого рода: координации владения центром тяжести, то есть гармонической общей ловкости: свободе и красоте, то есть стилю. А то что такое: один бегает, другой прыгает, третий железки ворочает? Неестественный отбор. Выращиваются из людей кенгуру и медведи – зоопарк какой-то.

Возможности человека эксплуатируются и преувеличиваются – как операции на конвейере: один гайку крутит, другой гвоздь забивает… Молодым это уже не нравится. В спорте их начинает манить не карьера, а свобода.

На моих глазах отмирал жим, хоккей с мячом, отмирает ходьба… Марафонский бег и десятиборье сохраняются как дань античности. Зато возникает вдруг стрельба из лука.

Мы вступили в эпоху, когда уже виды спорта борются между собой: вольная борьба с классической, самбо с дзюдо, бокс с карате, косясь в сторону еще более редких единоборств. Идет разговор о введении в олимпийскую программу то тенниса, то гольфа, то бильярда, то бриджа.

Иногда мне нравится человек: он все-таки хочет подчинить себе порожденные им технологии, освободив их для себя. Спорт все-таки высвобождает возможности, а не закрепощает их.

Ибо на что мы смотрим и за что болеем? что со-переживаем?

Восхищаясь, мы не завидуем – вот урок! Еще Пушкин говорил: «Зависть – сестра соревнования, следственно, из хорошего роду».

«В чужой славе мы любим свой вклад…» – опять Пушкин.

Финиш

За десятки лет повести из современных превратились в биографические. Я задумал было некий комментарий в конце: изложить, как дело было на самом деле.

Я попробовал. Разбежался… произошел заступ. Попытка не засчитана.

Забыл, что с детства ничего так не ненавидел, как изложения! «своими словами»… Это после-то Толстого и Чехова!

Свои уже были. Пусть даже мои.

Если подойти к соревнованию, например к бегу, с этологической точки зрения, то бежать первым – это убегать от, а бежать за – это догонять врага, то тогда перегонять – стремиться к добыче, то ли к туше, то ли к кушу (к медали).

Так в физ-ре, в лит-ре – иначе. В лит-ре каждый бежит свою дистанцию, призом которой может быть лишь последняя точка.

В физ-ре важно быть первым, в лит-ре – единственным.

Текст – тот же бег. Не сразу переходишь на шаг. Там опять чистая бумага. Дата.

С возрастом я наконец стал что-то понимать: кто такой не я. Разделил их на неленивых людей (не стану здесь определять) и серьезных пацанов (не стану говорить кто). Мол, эти две категории ничего с нами (спортсменами и писателями) общего не имеют. Мол, мы между ними, как зернышки меж жерновами (зато разделяем судьбу народа).

В результате я не знаю, что лучше или точнее, что что́ уподобляет себе или имитирует, или моделирует: литература – жизнь или жизнь – спорт, жизнь – литературу или спорт – жизнь?.. может, потому и искусство – спорт, что спорт – искусство?.. Так или иначе все это тянется за жизнью, которая сама по себе неизвестно что, если ее не выразить в чем-то меньшем, но более однородном.

Например, в собственной жизни.

Финиш, известно, один. Хорошо лечь грудью на ленточку первым. Хорошо доползти на четвереньках, но не сойти с дистанции. Утешительные заезды тоже неплохи: дорога́ не победа, а участие или, опять же, победила дружба. Возраст – это срок или дистанция?

Маразм и марафон – чем-то созвучны. Возраст – это тоже вид спорта. Не зазорно и в борозду упасть.

Результат – конечен. Что мы преодолеваем, достигая его? Чего мы достигаем, его преодолев? Только лишь права на новую попытку?.. вряд ли. Победа встает над нами, как рассвет следующего дня. Недаром же салют… И вот что окончательно непонятно: как такое страстное стремление к финишу может означать самое большое наполнение жизни и постоянное ее подтверждение?

Спорт остается загадкой, поэтому-то мы и болельщики.

А жизнь еще более непонятна, потому что мы в ней участники.

Каждый человек победитель, потому что жив.

Хорошо, если после тебя прозвучит чей-то возглас: а как бежал!

5 сентября 2005

Комментарии

Аптекарский проспект, 6

«Первая книга автора» поставлена в начало тома лишь по хронологии написания, хотя «на всякий пожарный случай» в 1980 году из самых ранних текстов в условиях полного запрета на профессиональную деятельность после выхода «Пушкинского дома» в США. Первая моя книжка вышла в последнюю очередь, лишь в 1996 году у Ивана Лимбаха одновременно с «Оглашенными», четвертым измерением всей «Империи», накануне шестидесятилетия автора. Хотя отдельные рассказики «Первой книги» и проскочили раньше в зарубежных изданиях.

– Какое одиночество! – сказала ленинградский литературовед Тамара Хмельницкая, прочитав в рукописи пачку этих рассказиков. Это меня задело. Я не знал, что одиночество и есть дар, который разделяет автор со столь же одиноким читателем.

Из первого сборника автора

Первый сборник «Большой шар» вышел в ленинградском отделении издательства «Советский писатель» в 1963 году. Я еще не знал, что рассказ «Дверь», включенный в сборник, открывает вход в роман-пунктир «Улетающий Монахов». «Пятница, вечер» и «Чай» были исключены из состава сборника за мрачность.

«Бабушкина пиала» – первый рассказ автора, опубликован в альманахе «Молодой Ленинград» в 1960 году.

«Фиг» – там же. По поводу этой первой публикации автору есть что вспомнить. Он как раз вернулся из Средней Азии, из экспедиции, со студенческой практики, молодой, загорелый, полный впечатлений (см. «Одна страна» с. 117 наст. изд.), и получил в руки первые в жизни гранки. О, этот запах! Автор задохнулся от счастья, и на глаза навернулись слезы. Начал читать – и заплакал на самом деле. Шла как раз очередная кампания за чистоту русского языка. Редактором альманаха был писатель, крайне доброжелательный к юному дарованию, настаивавший на публикации его первых рассказов и сделавший своей опытною рукою все, чтобы они «прошли». Вместо «– Здесь чем-то воняет, – сказал дядька», загорелый автор прочитал: «– Здесь пахнет щами, – сказал дядя». Вместо «Красивая ты баба, да дура», дядя сказал: «Красивая ты женщина, но не умна». «Первые шевеления плоти» были заменены на «юные порывы души». И т. д. Образ дядьки пострадал больше автора, но, по-видимому, автору был дорог прообраз. В принципе не склонный к скандалу, автор его поднял. Не все удалось ему отстоять. Разве что «щи» он убрал категорически. Но отказаться от первой в жизни публикации был не в силах. Слова «конформизм» тогда еще в обиходе не было, так что это был лишь «компромисс». Зато ни разу, ни до, ни потом, не бывал автор так богат! Он успел получить гонорар еще в старых, больших (и по формату, и так) деньгах, аккордно по полторы тысячи за рассказ (1500×3 = 4500). Он купил финский териленовый костюм, дефицитную рижскую радиолу и на остаток еще жил безбедно до самой денежной реформы.

«Солнце» – впервые в ленинградской молодежной газете «Смена» 23 апреля 1961 года. Этот ничтожный рассказ был преувеличен критикой:

«Опять возникает ощущение какой-то неполноценности, чего-то не просто недосказанного, недодуманного, непонятого самим писателем. А от подобных провалов не спрячешься ни за какой подтекст.

И самое досадное, что подобного рода поверхностное, так сказать, с лету отношение к действительности сам молодой писатель возводит в некий принцип. Рассказ “Солнце” – тоже по-своему декларация…

Тут уж никакой недоговоренности, сказано предельно ясно – броди, дыши, радуйся весне, солнцу… блеску металлических кнопок на асфальте, мимолетным впечатлениям жизни, это главное, это и есть сама жизнь, а все остальное, вторичное, может подождать.

На месте Битова и уж во всяком случае на месте редактора я бы не включал бы в сборник этот рассказ, как бы поэтично он не был написан…» (Литературная газета от 24 марта 1964 года).

Самое удивительное, что теперь я согласен с критиком гораздо больше, чем с тем, кто находил способ меня все-таки похвалить. И только поэтому включаю этот рассказ.

«Пятница, вечер» – рассказ был принят в состав первой книжки автора, но в последний момент все-таки исключен за безнравственность. Впервые опубликован в 1990 году.

«Жены нет дома» – впервые опубликован редактором К.М. Успенской в сборнике «Большой шар». Эта первая книжка автора легла на прилавок весной 1963 года, ровно в день открытия знаменитого хрущевского пленума по идеологии (явившегося результатом посещения выставки в декабре 62-го). Помноженная на провинциальный, обкомовский коэффициент, кампания развернулась и в Ленинграде. Дыхнуло 46-м годом, пахнуло «космополитами», Ленинград был уже не Москва, своих абстракционистов удавалось сыскать с трудом. «Большой шар» подвернулся кстати. Особое негодование вызвал именно рассказ «Жены нет дома». Он был осужден на отчетно-выборном собрании писателей Ленинграда. «В своем время общественность справедливо указывала на преобладание таких негативных тонов в деревенских очерках А. Яшина “Вологодская усадьба”, в рассказе А. Солженицына “Матренин двор”. Недавно на пленуме Ленинградского горкома КПСС, обсуждавшем работу ленинградских писателей, столь же справедливо подверглись критике произведения молодых литераторов А. Битова и Г. Горышина именно за чрезвычайную приниженность и растерянность изображаемых героев» («Известия» от 14 августа 1965 года).

Редактора лишили прогрессивки и премии, автора – какой-либо возможности печататься (см. «Некрасов о Чуковском»).

«Юбилей» – впервые в том же сборнике. Недавно, уже после пятидесяти, автор проснулся в удивительно легком состоянии. По-видимому, такое редко с ним случалось, судя по его радостному тому удивлению. Главное, ни с того ни с сего. Легко – и все. Ничего не болит. Радость эта перекликнулась с чем-то далеким, завалившимся в подсознание. Автор не понял, почему, встав с постели, он сразу разбудил свою восьмидесятилетнюю мать и стал расспрашивать ее о самочувствии: а когда ты сейчас проснулась, у тебя что-нибудь болело? И ты чувствовала себя легко? Непонятное торжество испытал автор, услышав в ответ, что это только ходит она с трудом, а просыпается легко и без какой-либо боли. Значит, такое бывает! Значит, он тогда не так уж был неправ… Когда – тогда?

Тогда – это осень 1963 года, Комарово. В Доме творчества поселилась «на срок» Ахматова. Окруженная необыкновенным почтением, была она не только величественна (это ей доставалось легко), но и неожиданно для меня жива, внимательна и наблюдательна. Мне было передано, что я могу подарить ей книгу. Автор единственной книжечки, я был удостоен чести, которой не ожидал. Я бы сам не рискнул предстать перед судом, с постановлением которого не смогу не посчитаться. Я вручил ей книжку, она тут же прочитала надпись. «Какой Анне Андреевне? – удивилась она. – Городничихе, что ли? Есть и еще Анны Андреевны… Запомните (меня тоже в свое время этому научили, так что это не обидно), надпись на книге должна содержать прежде всего кому, от кого и когда. Можно где. Это должно быть ясно. Остальное там уважение, почтение, восхищение не так обязательно, потому что недостаточно точно». Так состоялось наше знакомство. Она благосклонно выждала, пока я исправил надпись, и книжку приняла. Тем, я надеялся, дело и кончится: не станет же она ее читать. Однако она сама остановила меня, и довольно вскоре, чуть ли не на следующий день. Сказала, что прочла, что из рассказа «Большой шар» можно было бы сделать симпатичный фильм (комплимент в ее устах достаточно сомнительный), а вот в рассказе «Юбилей», извините, вы написали полную чушь. (Мол, что вы, двадцатилетний, можете знать о самочувствии семидесятилетнего человека!) Проснулись бы вы… все болит, все ломит, невозможно начинать день. И это, надо полагать, она могла сказать мне с полным знанием дела, не только в категориях поэтической точности. Я, естественно, был смущен и согласился с нею. Я, надо сказать, не слишком переживал свой провал в ее глазах. Я и не думал обидеться и навсегда забыл о «Юбилее», настолько, что никогда никуда его не включал.

И вот через четверть века просыпаюсь я однажды неожиданно легким… Нет, существует-таки авторское самолюбие!

Одна страна

(Путешествие молодого человека)

Первое путешествие написано в 1960 году, с пылу с жару в буквальном смысле. Проработав сезон на буровой на границе Узбекистана и Таджикистана, прожаренный среднеазиатским солнцем, я оказался впервые в профессиональном положении как писатель: надо было срочно использовать возможность снова напечататься в том же альманахе «Молодой Ленинград», где были опубликованы первые три рассказа.

«Хорош не был, а молод был…» Все давалось «с легкостью необыкновенной».

Хотел написать экзотический рассказ, а получалась повесть, хотелось написать повесть, а получалось путешествие, обретение формы, рождение жанра, впоследствии неоднократно использованного взрослеющим автором.

«Одна страна» была напечатана в 1961 году как повесть и тут же подвергнута критике за формализм в главе «Гады и фрукты», но еще суровее за ту главу, которую я полагал наиболее проходимой, главу об ударном (в буквальном смысле) труде, обвиненной чуть ли не в издевательстве над пролетариатом. Однако одновременно повесть была сочтена все-таки молодой и оптимистичной и послужила «паровозом» для первой книжки «Большой шар». В последующих изданиях перезревший автор уже добавил подзаголовок «Путешествие молодого человека».

Он – это я

Первый роман. Работа в шахте летом 1959 года произвела на меня все-таки большее впечатление, чем работа по специальности на буровых, и я решил исправить легкомыслие первой повести повестью настоящей. Но повесть все удлинялась, прерывалась и не кончалась. От своего старшего друга (Сергея Вольфа), прозу которого одобрил даже сам Юрий Олеша, услышал я впервые слово модернизм и имена трех его китов: Пруста, Генри Джеймса и Джойса, – и все это были лишь слова, слова, слова. Так, про Генри Джеймса Сережа сказал, что тот писал от первого лица, тут же переводя его в третье, чем и достигал большей убедительности. Этой информации мне тут же хватило, чтобы перевести свое Я в ОН, представить себе неоконченную повесть как роман и, соответственно, назвать его ОН – ЭТО Я. К лету 1961 года эта повесть = роман была окончена, и я счел произведение непроходимым, поскольку мой герой совсем не стремился служить в доблестных рядах советской армии, и я отложил пухлую рукопись в сторонку. Однако советская власть была ревнива и отходчива, как уже немолодая баба: раз поругав, за то же и любила. Ровно через год после разгрома «Большого шара» он был объявлен (наряду с первой книжкой Шукшина) положительным результатом работы Партии после идеологического Пленума 1963 года.

В издательстве поразились и тут же предложили срочно сдать вторую книжку. Что делать? Все, что я написал, уже было непроходимым. А у меня семья – жена и дочь, – и все мы не работали. Оставалось только снова спуститься в шахту: все-таки какой-никакой реализм плюс рабочая тематика. Но этот забой оказался куда вреднее. Сглаживая и выравнивая, хоть и более умелой рукой, я все-таки работал уже «для печати», что вызывало у автора «Записок из-за угла» чувство ненависти к себе. Спасибо, жена поддержала.

В 1964 году рукопись в новой редакции проскочила в «Юности», правда, от названия пришлось отказаться. Я предложил взамен название «Призывник», но и оно не прошло: слишком не бравым выходил тогда мой советский Швейк. Наконец предельно конформистское «Такое долгое детство» окончательно унизило текст. Зато конформизм этот кормил нас года два (еще и аванс за киносценарий). Зато и за конформизм тут же пришлось заплатить: да, действительно, детство, да, действительно, слишком долгое… инфантилизм! – с радостью подхватили наши зрелые критики, навечно приписав меня к аксеновской прозе «Юности» и шестидесятникам, хотя как питерский автор я не имел отношения ни к тому, ни к другому, ни к третьему.

В этом, шестом, томе текст публикуется в своем первом, нулевом виде.

Заповедник

Первая телепьеса. С драматургией мне всю жизнь не везет, чего-то я в ней окончательно не понимаю. Может, потому что с детства терпеть не мог театр: ничего, кроме стыда перед фальшью в нем, не испытывал: как только драматургия была хорошей литературой, спектакль уже никогда не бывал ее достоин. Примирили меня с театром только марионетки Резо Габриадзе. С тех пор «написать водевиль хороший» я все же был не против. Меня даже иногда приглашали в театр как автора, выплачивали аванс под заявку; спасибо, потом не отнимали. Я даже имею диплом кинодраматурга как второе образование. Но написать плохой киносценарий и выбросить – это одно, а написать плохую пьесу – это уже написать плохую литературу, чего я не смел себе позволить. Тут я и замер, совершенствуясь лишь в жанре заявки: 25 % тоже деньги. Тупо.

В 1964 году я впервые услышал слово «экология» и заразился ею; в том же году впервые попал в заповедник Столбы. Я был сильно впечатлен как природой, так и величественным образом хранительницы заповедника, задумался, как написать обо всем этом. Второй заповедник на Куршской косе надолго отвлек меня от начального замысла.

Но заявку я написал и подал ее на «Мосфильм». И вдруг нашелся редактор (Элла Корсунская) не только доброжелательный, но и с воображением: она тут же решила, что поставить такой фильм должен только Анатолий Эфрос, самый модный в ту пору театральный режиссер. 25 % были уже мои, оставалось всего лишь сдать сценарий в указанный срок: положение безвыходное (мне до сих пор снится, как снится всем несданный в школе экзамен, числящийся за мною некий непогашенный аванс). Сначала я попробовал убедить себя, что это даже хорошо, что режиссер театральный: заповедник – место все-таки замкнутое, как сцена; вспомнил и что-то из школы про старинное правило единства времени и места действия (чтобы не халтурить со сменой декораций). Тут-то я и подцепил словечко teleplay (телепьеса), жанр, в советской драматургии еще не проявленный. Пьеса, сыгранная на пленэре один раз и заснятая на пленку… хорошо, решил я, ограничу число героев до четырех и напишу этот сценарий как телепьесу, одновременно тренируясь для будущих, уже театральных пьес!

Главной героиней для меня была Великая Старуха (мысленно я представлял себе Раневскую из «Мечты», хотя и понимал, что это вряд ли). Эфрос сумел учуять мою мечту и первым предложил сценарий именно ей. «Голубчики, – сказала она ему, прочитав, – где же вы были хотя бы десять лет назад?»

Но наконец всё как-то сложилось, только название, как всегда, пришлось поменять:

«В четверг и больше никогда». Выход в прокат был намечен в кинотеатре «Форум», что на Колхозной, и день как раз был четверг, и билеты раскуплены… и тут по «Голосу Америки» объявили о выходе альманаха «Метрополь». Фильм был тотчас снят с показа. Киноманы звонили в кинотеатр: почему в четверг не было фильма и когда он будет? «Больше никогда!» – находчиво отвечал администратор.

А так все хорошо получалось… такая труппа! Сначала мне наложили запрет на профессию, потом погиб замечательный наш оператор Чухнов (в одной машине с Шепитько), потом последовательно ушли и Смоктуновский, и Олег Даль, и Эфрос, и Добржанская. Только для Веры Глаголевой открылась с этого погоста карьера в кино.

Путешествие к другу детства

Первая «наша биография»… В ней всё, как там написано, кроме того, как на самом деле было. По крайней мере, опыт аэровокзалов и перелетов во многом до сих пор узнаваем.

И выдержки из советских газет подлинные – из тщательно собранных родителями Генриха Ш. альбомов. Я полагал, что газета будет выгодно контрастировать с авторской вольной прозой. Автору хватило времени и не составило труда представить себе эту повесть уже в полете. И название пришло в голову сразу – «Путешествие к другу детства». Оставалось только увидеть вулканы и гейзеры в действии…

Я опустил в повести многое ради того, чтобы ее напечатали: и то, как к нам с Глебом Горбовским был приставлен стукач, и то, что поводом для этого было убийство Джона Кеннеди, и то, как по звонку жены секретаря обкома была прервана телепередача «Наши гости», и то, как ее муж выселил нас из Петропавловска в 24 часа. Несмотря на всю эту автоцензуру, повесть вызвала подозрения у редакторов, и «для проходимости» я добавил подзаголовок, как бы уточняющий жанр «Наша биография», и главку «Рассуждение о подвиге и поступке», про себя имея в виду, что биография «нашей» не бывает по определению, а поступок – категория более высокая, чем подвиг.

И то был мой последний опыт приспособленчества: критики обрушились именно на эту главу «за принижение роли подвига». И никто не обратил внимания на иронию подзаголовка: мол, биография – удел каждого, и «нашей» не бывает, – наоборот, формула была подхвачена телевидением для агитационного документального сериала о непрерывных достижениях советской власти. Этим все и исчерпалось: ничего советского у меня не получалось, результат всегда был обратным. Так почти никто не заметил иронии контраста газетных цитат и самой прозы, настолько сильным было убеждение, что автор согласен с тем, что цитирует. Вписав главу о подвиге и поступке, я должен был поступить: в том же 1964-м, в том же Токсово написать первый вариант «Пушкинского дома». С этого началась моя постепенная эмиграция в Москву.

В четверг после дождя

Первый сборник стихов. Начав со стихов и разочаровавшись, перейдя на прозу, я дал себе зарок никогда их не писать, но по окончании «Пушкинского дома» стал робко разминаться в рифмованных текстах «когда не пишется». А не писалось всегда. Из этих «проб пера», по тем же причинам и в том же году, что и «Первую книгу автора», я и составил сборник по принципу: «чтобы ничего лишнего из лишнего после него не осталось». (Очень драматично, если учесть, что лишним с рождения являлся сам автор. Слава Богу, что советская власть полагала себя настолько сильной, что лишнего как раз и не замечала.) «Ваза в ночи» называлась книжка; Резо Габриадзе даже нарисовал обложку. Я не собирался ее издавать даже при избытке гласности, но однажды продемонстрировал рукопись Геннадию Комарову, издателю примечательной серии поэтических книжек в «Пушкинском фонде», и тот вдруг стишки одобрил, что показалось мне лестно. «В четверг после дождя» переименовал я книжку, по-видимому, из-за особой привязанности к четвергу. Она вышла один раз в 1997 году.

В «Нулевой том» включен ряд стихотворений, которые показались мне не устаревшими.

Физ-ра и лит-ра

(Финиш)

Написано как предисловие и послесловие к книге «Серебро-золото (Дубль)», Издательство «Фортуна ЭЛ», М., 2007.

Сноски

1

Сокращено мною. – А. Б.

2

Стихи, однако, не мои, а будущего летчика.

3

Моя мама

4

Кедров А.А. (р. 1906) – мой дядя.

5

К счастью, в старых деньгах.

6

Стихотворение Александра Кушнера.

7

Стихотворение Глеба Горбовского.

8

Каждый спуск в кратер действующего вулкана можно назвать подвигом. Генрих совершал этот подвиг много раз. Два из них я возвожу в ранг ВЕЛИКИХ и причисляю к ДВЕНАДЦАТИ: первый в его жизни спуск и первый в истории зимний спуск.

9

Новая газета. 2010. № 15, 12 февраля.

10

Загреб (хрв.) – за горой.

Content

Андрей Битов
Нулевой том (сборник)

О нуле (Рождение жанра)

Первая книга автора Аптекарский проспект, 6

Автобиография

Из цикла «Люди, которые…»

Люди, побрившиеся в субботу

Люди, которых я не знаю

Голубая кровь

Чужая собака

Собрание фраков

Любители

Такие дела

Китайцы

Черный день

Кощей бессмертный (Старая история)

Родинка

Однокашники

Разводы

Пафли

Воспоминание

Из моей замечательной корзины

Моя замечательная корзина

Чернильница (Из рассказа «Бездельник», черновой вариант)

Из цикла «Пипифакс» (1962)

1. Подводя итоги

2. Холостяк

3. Очень грустная история

4. Чересчур большая рыба

5. Триумф яйца

6. Несколько слов о Бетховене

7. Пять сотых

Из цикла «Пипифакт» (1962)

Теперь не то

Кто?..

Комиссары…

Хотя вождь умер…

Низкое давление

Пророчество

1 мая 1961 года

Внешняя политика

Пензенский почин

Армия

Вот в чем все дело

Знай свой город

Прикладное искусство

А что нового появилось в одежде мужчин?

Растет импорт

За рубежом

Из цикла «Подлинник»

1. Фенолог

2. Активист

3. Истица

4. В мире мудрых мыслей (Из дневника незнакомки)

5. Игра на вечере (Кабинет культпросветработы и искусствоведения ЛВШПД ВЦСПС)

6. Анкетный лист

7. Неожиданный отзыв

Из цикла «Личный архив» (1962)

1. Музыка революции (1908–1918)

2. Не все удержалось в детской памяти (1941–1945)

3. Гранит науки (1947–1957)

4. Проблемы рода (1957)

5. Для биографии на суперобложке (1957–1958)

6. Литература и производство (1959–1962)

Мое сегодня, 29 июля 1962 года

Лес, дорога

Чик-чирик

Без Б (бе)

Из первого сборника автора

Бабушкина пиала

Фиг

Солнце

Пятница, вечер

Жены нет дома

Юбилей

Чай

Первое путешествие Одна страна (Путешествие молодого человека)

Ворота Азии

Начало

С чем я еду?

Еще три начала

Еще одни ворота

Записки чревоугодника

Как я наелся

Базария

Плов, Ленинград

Хлеб

Досуг

Ночь, день и еще ночь

Деньги, хлеб и работа

Веселый человек

Родной голос

Двенадцать коз белых и двенадцать коз черных

Междугородная

Гады и фрукты

Энциклопедия

Змеи

Скорпион

Фаланга

Каракурт, что в переводе означает «черная смерть»

Фрукты

Формы тепла

Жара

Ташкент

Пишут письма

Наше море

Человек, который не видел моря

День Военно-морского флота

Одна страна

Что лучше, Ленинабад или Фергана?

Боекомплект

Где родина?

Слово против туризма

Возвращаюсь домой

Эпилог

Первый роман Он – это я (Юношеский роман)

Кирюша

Ученик грузчика

Кирюха

Дань дурному вкусу

Кирилл Капустин

Не пропадать же билету!

Письма

Специалисты

Черная женщина и Лев Толстой

Рождение понедельника

На судового механика

Запрещенные приемы

Запрещенные приемы (Продолжение)

Запрещенные приемы (Окончание)

Физкультура

Работяги

Физкультура (Продолжение)

Физкультура (Окончание)

Дождь

Котомурия

Идиоты! Я счастлив!

На реке

Что же ты ничего не значишь?..

На секунду бы раньше

Повестка и письмо

Аспирин

Больные и здоровые

Комиссия

Письмо домой

Белые воротнички

Здоровые и больные

Голый Гюго

Хлопнуть дверью

Руку жала, провожала…

Суета

Большой день

Я иду по дороге

Первая телепьеса Заповедник (Телемелодрама)

День и ночь (Пролог)

I. Утро

II. День

III. Вечер

Первая «наша биография» Путешествие к другу детства

Наша биография

Старое слово

Дорогой мой положительный

Знакомые, знакомые…

Знакомые, знакомые…

Взрослые люди

Знакомые, знакомые…

Девятый подвиг Генриха

Двенадцать подвигов Генриха,

Первый подвиг Генриха

Третий, четвертый, пятый подвиги Генриха

Шестой подвиг Генриха

Время в полете

Об «этом»

Стихи и проза

Пролетая в самолетике над вулканами

Моя зависть

Десятый и одиннадцатый подвиги Генриха

Моя коза

Что-то не так

Двенадцатый и все будущие подвиги Генриха

Дело о двух банках тушенки

Фотоальбом

Рассуждение о подвиге и поступке

Рассыпанное лицо

Моложе тебя

Два соображения

P.S. Человек из параллельного мира

Из первого сборника стихов В четверг после дождя

Дядя

Даме, желающей мне понравиться

Четверг

Ночная ваза

Баллада 7 августа

1 ноября 1973 года в Голицыно

Прозаику – 74

Врозь

Удаление

Возблагодарение

Физ-ра и лит-ра (Финиш)

Финиш

Комментарии

Аптекарский проспект, 6

Из первого сборника автора

Одна страна (Путешествие молодого человека)

Он – это я

Заповедник

Путешествие к другу детства

В четверг после дождя

Физ-ра и лит-ра (Финиш)

Сноски