Елена Габова, Елена Усачева, Мария Северская, Ирина Мазаева

Самый романтичный выпускной бал. Большая книга историй о любви для девочек (сборник)

Елена Габова

«Сказка выпускного бала»

Вероника

Жила-была ворона. Она любила всякие блестяшки: фантики, крышки от бутылок, флакончики от духов, ну а если найдет брошку со стеклышками – сердце ее замирало от счастья. Все эти драгоценности ворона утаскивала в свое жилище на старой высокой березе.

– Вот и ты, дочка, похожа на такую же ворону. Тебе нравится то, что блестит, все это ты готова унести в свое гнездышко…

Мама рассказала сказочку про ворону, когда мне было лет пять. Я всякий раз вспоминала про нее, когда перебирала в коробке из-под конфет свои нынешние «драгоценности»: серебряную цепочку, кулон из сердолика, брошь – то, что дарили мне на дни рождения родители или бабушка. Все это я хранила в обычной конфетной коробке. Конфеты съели, а вместо них в ячейки пластмассового вкладыша я клала украшения. По одному в каждую ячейку-гнездышко. Удобно!

Мама была права, говоря о похожести. Когда я была маленькая, в гостях выпрашивала у хозяев всякие блестящие пустячки вроде пластмассовых колечек, кулоничков, брелоков. Все с удовольствием уступали ребенку ненужные, невесть как попавшие в дом побрякушки. За всю мою последующую жизнь эта мелочовка растерялась, но одна побрякушка – нет, ее нельзя так назвать, это брелок – хранится у меня до сих пор. Он замечательный – маленький козлик из прозрачной пластмассы. Цепочка и кольцо для ключей на нем почти незаметны, а заметен вот этот козлик с крутыми рогами. Когда нажимаешь на его спинку, внутри переливается свет: красный, зеленый, голубой. И сразу вспоминается сказка «Серебряное копытце»[1], тот момент, когда из-под копытца лесного козла вылетают разноцветные драгоценные камушки.

Я его берегла. Он меня успокаивал в моих горестях: от пустяковых, вроде тройки за диктанты в младших классах, – до обидных, вроде записки Кати Стрекаловой о том, что они с Вилей Вельсом три раза ходили в кафе. Эта записка случилась всего неделю назад. Катя (она сидит за партой сзади меня) дала мне ее на физике. Толкнула в спину и дала. Я и так физику не люблю, а тут еще эта записка… До того мне на уроке стало муторно, хоть выбегай из класса. Виля Вельс мне нравился, и об этом секрете знала только Катя Стрекалова. Я ей буквально за два дня до записки по секрету сказала. Настала очередь дежурить по классу, а моя соседка по парте Наташка Круглова заболела. Катя сидит одна. Вот классная Лилия и сказала, чтобы мы подежурили вместе.

После уроков, убрав класс, мы сели за Катину парту. Я люблю наш класс. Люблю цветы на подоконниках, люблю портреты великих биологов, которые вот уже третий год смотрят на нас со стен. А когда класс пустой, мне он еще больше нравится. Он наряжается в таинственность. Все наши дневные разговоры, споры на переменах, объяснения учителей никуда не деваются, а превращаются во что-то неизвестное науке и витают вокруг нас, сидящих в одиночестве в пустом классе.

Сидели мы с Катей, дышали этим неизвестным. Я никогда не была близка с этой девчонкой, мы вообще-то с Наташей дружим, но вот тут я проявила слабость и призналась, что мне нравится Виля. Конечно, слабость! Можно сказать, раскрылась перед змеей. А разве она не змея? Ведь она прислала записку, уже зная, что мне нравится Вельс, чтобы я помучилась.

Вилька красивый. У него длиннющие ресницы и челка, закрывающая лоб. Я не понимаю, как парням удается быть такими красавчиками. Ведь они не красятся. И еще он очень умный, даже физику знает на «отлично». Я перед отличниками по физике преклоняюсь. Потому что совершенно, совершенно не понимаю ее задачки – как их можно решить? Прочитав записку, в школе я как-то сдерживалась, а когда пришла домой, схватила свой талисман, нажала на спинку и разревелась. Посыпались из-под копытца разноцветные камушки. С недавнего времени мне стало казаться, что это мои горючие слезы.

Конечно, я понимала, что перспектив подружиться с Вилей у меня ноль. Да я вообще-то не сильно хотела! Мне он нравился как чудная картинка, и я мечтала о нем, как о журавле в небе. Понимала, что он недостижим. Я не понимала другого: зачем Кате записки писать про себя и него? И отдавать их именно тому, кому нравится Виля, то есть мне? Ответ напрашивался сам собой: чтобы сделать больно. Я и заплакала-то от обиды. Кто я такая? Кому могу понравиться? Никому.

В школе я написала ответ:

Рада за тебя, Катя.

И, не оборачиваясь, бросила через плечо перед Катиным носом.

Брелок в конфетной коробке не помещался. Лесной козел стоял на крошечных копытцах на подоконнике в моей комнате. Елисейка еще не мог до него дотянуться. Когда братишка подрастет, уберу талисман повыше. А если кто-то скажет, что это копеечная побрякушка, я обижусь и на ляпнувшего подобную чепуху долго буду коситься.

Когда мама увидела у меня коробку из-под конфет с моими нынешними «драгоценностями», она посмеялась и сказала, что я очень изобретательна:

– Ничего не скажешь, удобно – каждая вещь на своем месте. Но ведь смешно!

– Мне не смешно, – фыркнула я.

– Смотрится уж больно убого.

«Убого!» – сказала мама. Для женских украшений нужна красивая шкатулка, а не картонка из-под конфет. А мне нравится коробка. На ней изображены красные розы. Люблю розы. Даже просто нарисованные. К тому же конфеты мне подарили парни на 8 Марта. Каждой девчонке они что-то подарили на память в Международный женский день в этом, выпускном, классе. Мальчики повзрослели. Раньше они ничего не дарили. Так неужели я выброшу эту коробку? Пусть и пустую, без конфет, их мы всей семьей съели в тот же день. Да ни в жизнь не выброшу! Можно сказать, первый подарок от представителей другого пола. Мне она дороже всяких бриллиантовых шкатулок. Да, мама, да!

Когда мама рассказала мне, пятилетней, сказочку про ворону, я спросила:

– Мама, а ворона – моя сестра?

Мама засмеялась.

– Судя по тому, что любите одно и то же, вы сестры.

– А меня ведь и зовут как ворону – Вороника…

– Не Вороника, а Вероника. – Мама еще раз засмеялась и крепко-крепко меня обняла. – Вороненок ты мой глупый-глупый!

И я полюбила ворон, этих черно-серых птиц с треугольными клювами.

Места в детском саду для меня не нашлось, и каждый день мама отвозила меня к своей сестре Алине. Она не работала, и всем нравилось, что тетя Алина домохозяйка. Не только мужу тети Алины – всем удобно. Мне было хорошо у нее, она разрешала смотреть мультики, в отличие от мамы, и еще тетя Аля пекла вкусные пироги с брусникой и часто делала блинчики. Я ела их с рябиновым вареньем. Все со сметаной ели, а я выбирала варенье. Оно у меня до сих пор любимое. Оно такое… необычное. Чуть-чуть с горчинкой. Чуть-чуть, и даже еще меньше, на такое маленькое количество даже слова не придумали. Если бы не двоюродный брат Ленька, я была бы готова ночевать у тети Али и даже вообще домой не возвращаться. Такая она была добрая, мягкая, почти пушистая. А вот Ленька мне сильно досаждал. Между мной и ним была огромная разница в возрасте, мне тогда так казалось – огромная. Мне пять – ему десять, мне шесть – ему одиннадцать, ну и так далее. Ленька называл меня «ворона». Сначала мне это нравилось, ведь я думала, что ворона моя сестра. А потом я поняла, что тут что-то не вполне хорошо. Что Ленька как-то противно меня называет. Слишком громко он каркает: «Вор-р-рона!» и слишком подчеркивает звук «р». За всякий промах, когда ругать надо, а не хвалить. Что-нибудь уроню – «Ворона». Что-нибудь скажу не так – опять обзывается, споткнусь о ковер – снова: «Ворона!» Наконец я поняла, что быть вороной, по мнению Леньки, очень плохо. И по мере того, как я росла, эта кличка становилась все обиднее. Он меня вообще достал, этот Ленька. Но что я с ним могла сделать – с большущим? У него были хитрые глаза, аккуратный школьный чубчик и вельветовые штаны. Почему-то Ленька любил вельветовые штаны. Наверное, тетя Аля покупала их потому, что они были дешевле других, а потом Ленька к ним привык. А что, классные же – не мнутся!

Зимой ближе к вечеру двоюродный брат тащил меня на прогулку. Даже если я не хотела. Тетя Аля сына поддерживала:

– Тебе, Ника, надо подышать свежим воздухом.

Естественно, гуляли мы с мальчишками. Встречались на деревянном мостике через овраг. Мальчишки – их было четверо или пятеро – показывали друг другу закачанные в телефоны клипы, фотки, слушали музыку. На телефонах музыка всегда была плоская – ненастоящая, слушать ее было скучно. Потом шли кататься на санках. Кто на круглых ледянках, кто – на обычных. Около дома тети Али был овраг, на который наступали многоэтажные дома. Перед оврагом многоэтажки резко тормозили – такие большие, просто огромные, они все-таки не могли перешагнуть овражек, и мне это казалось смешным, а овраг казался волшебным: он не пускал громадных стоглазых драконов к старым двухэтажным домишкам. На санки мы ложились пузом, и когда они набирали скорость, снежные брызги обдавали разгоряченные лица – вот было здорово! Ленькины друзья научили меня съезжать на животе. Прежде я съезжала на пятой точке – моя ровная спина была прислонена к железной спинке санок. Склоны у оврага неровные, катались не по всем, конечно, а по укатанным, наиболее удобным. И все равно мои санки всякий раз опрокидывались, а Ленькины приятели смеялись до слез. До моих слез, имею в виду. И был там один мальчишка, еще повреднее Леньки, он скатывался с противоположного края оврага именно в тот момент, когда начинала катиться я, и было страшно думать, что мы столкнемся. Я даже визжала, когда была маленькая, когда была еще Вороника. Кстати, мальчишкам Ленька так и говорил: «Ее зовут Вороника». И они меня так называли, а вредный Борька звал «вороненок». Но мы с ним ни разу не столкнулись, потому что, лежа на животе, оказывается, можно было санками управлять. И Борька отворачивал свои санки в последний момент. И смеялся, показывая мелкие и белые, как снежинки, зубы. Именно он научил меня кататься на животе, сняв с моих санок детскую спинку.

…И вот я выросла. Ленька тоже. Всякое было у нас с моим двоюродным братцем. Часто тетя Аля уходила по своим делам – в магазины, к подругам… И тогда я испытывала то, что в армии называлось дедовщиной. Ленька заставлял меня заваривать чай, чистить вельветовые брюки, если они были запачканы на коленках, прибираться в его раздутом школьном рюкзаке, в котором чего только не было! Кроме учебников и тетрадей – засохшие кусочки хлеба, шоколада, крошки от печенья, гвозди, булавки, детали от «Лего», проволока… Все это нужно было сортировать, вытряхивать рюкзак и складывать обратно учебники и тетради. С другой кучкой отсортированных вещей Ленька разбирался сам. Иногда кузену хотелось, чтобы я лаяла и мяукала. Приезжая домой от тети Али, я часто нажимала на спинку своего талисмана, и мои слезы превращались в разноцветные камешки. Брать брелок с собой я не смела, знала, что Ленька отберет в тот же миг.

Он научил меня играть в карты. В подкидного я играю с пяти лет. А еще была такая игра, она называлась «Пьяница». Я всегда проигрывала, и Ленька больно бил меня по носу колодой карт. «Так всегда поступают с проигравшим», – объяснял он. И когда за мной заезжала мама, она удивлялась, почему у меня красный нос. И я не смела пищать и жаловаться, потому что с кем мне потом играть, если Леньку накажут и он на меня рассердится? А мне нравилось играть с ним, жестоким. И ему нравилось со мной. Когда было скучно, что ему оставалось делать? Играть со мной, мелкой. Тогда еще не были распространены компьютеры, и Интернет был не у всех, как сейчас.

А потом, когда компьютер появился – сначала у Леньки, потом у меня, – он научил меня с ним обращаться. Показал, как выходить в сеть на всякие сайты.

Когда Леньке было пятнадцать, а мне десять, он ездил на велосипеде на свидание с девчонкой. Я – с ним, сидя на багажнике. Нет, у нас были не такие уж прекрасные отношения, что он брал меня на свидания, как верного друга. Просто я должна была отвозить обратно его велик. Велосипед был с рамой, я была мала закидывать на нее ногу, и мне приходилось ехать на нем враскоряку – одну ногу просовывать под раму. Было ужасно неудобно.

Теперь мне семнадцать, а Леньке – двадцать два, он заканчивает техникум. К нему приходят парни, и если в это время случается мне быть у маминой сестры, мне тоже хочется в Ленькину комнату – поинтересоваться, о чем они говорят, и послушать музыку с дисков. Но Ленька меня прогоняет.

– Иди отсюда, Ворона!

– Ты чего так с сестрой своей? – спросил в последний раз новоприбывший парень.

– Да прикинь – все время ко мне лезет! Влюбилась, что ли? Ворона – ворона и есть.

– Зачем же ты ее так называешь?

Два года назад я каталась на лыжах в лесу. На подъезде к городу увидела двух мальчишек, рассматривающих что-то черное на снегу. Один из них тыкал в это «что-то» лыжной палкой. Приблизившись, я поняла, что на снегу перед ними лежит раненая птица. Ворона. Она била одним крылом по снегу и передвигалась буквально на несколько сантиметров. Наверное, таким образом хотела уползти, спрятаться от изуверов. Второе ее крыло совсем не работало. В следующую минуту я увидела, как тот же пацан нацелил острие лыжной палки прямо в воронью грудь, где должно быть сердце. Не знаю, что со мной случилось, только я подкатила к нему стремительно, как ракета, и толкнула его вместе с его палкой.

– Не трогай! – заорала я.

Парнишка свалился в снег и забарахтался в сугробе.

– Ты чего-о? Ненормальная, да? – заорал он оттуда.

Я, с разгону пролетев нужное место, крикнула в ответ:

– Она живая, дурак!

Развернулась и покатила назад, к птице.

– Нет, ты правда ненормальная! Это же ворона! – Мальчишка поднялся и стал вытряхивать из рукавиц снег, с ненавистью глядя на меня. Второй его спутник стоял, разинув рот, не зная, что предпринять.

– Живая! – снова крикнула я.

Потом воткнула в снег лыжные палки и подняла раненую птицу. Глаза у нее уже покрывались синей пленкой. Но она была живая, я услышала слабый гортанный звук.

Я положила ее в свою лыжную шапочку и взяла с собой. Ничего эти парни мне не сделали, наверное, потому что были младше. Смотрели только вслед, вылупив глаза. Меня трясло всю дорогу. Я шла с непокрытой головой до автобуса и от него до дома. Я даже простыла тогда.

Это же ворона! Ужасно! Не понимаю, как можно делить живых существ на людей, животных, птиц… Все живое испытывает боль. Вот того бы парня самого так – лыжной палкой, острием…

Я отвезла птицу к нам на станцию юннатов. Я хожу туда с пятого класса. Мы ее вылечили. Она до сих пор живет на станции, ворона Галя. И очень любит, когда дети, приходящие на станцию на экскурсию, разбрасывают блестящие конфетные обертки. Собирает их к себе в гнездо, которое устроила на ветках сухой березки, – деревце стоит у нас в зале, в углу. Его привезли из лесу специально для Гали.

Я почувствовала себя такой же раненой вороной, когда меня Ленька обозвал перед своими приятелями. Шла домой и глотала слезы от обиды.

Я вспоминала, как этот новоприбывший на меня поглядел – не то чтобы он меня пожалел, но взгляд у него был сочувственный. Теплый. Он такой невысокий, коренастый. Глаза большие, темные.

Не знаю, как его зовут.

Неужели он с Ленькой будет дружить?

Лучше бы со мной подружился.

Потому что, хотя мне и нравится Виля Вельс, я не прочь подружиться с любым парнем, ровесником или постарше. Потому что Виля мне нравится как красивый киноактер, я уже говорила, ну например, как Леонардо Ди Каприо. Я ведь не льщу себе надеждой, что Ди Каприо познакомится со мной и в меня влюбится.

На улице конец марта. Последний школьный снег тает со страшной силой. Почему снег «последний школьный»? Потому что скоро у нас последний звонок, выпускные экзамены. В июне – выпускной вечер. И все. Я закончу школу. В нашем классе все пронизано этими недалекими в будущем событиями. Ничего другого больше не существует. «Последний звонок», «ЕГЭ», «выпускной» – ключевые слова.

Я живу на шестом этаже. В нашем доме умудрилось поселиться пять человек из нашего класса. Двое вообще в нашем подъезде. Думаете, мы дружим? Нет. На пятом, прямо под нами, живет Папуас. Так мы прозвали Кольку Лемешева за то, что он почти в любую погоду ходит в школе в растянутых футболках и бандане. Только в самые крутые морозы переодевается в толстовку. Интересно, как он на выпускной вечер придет? Ему бы очень подошла юбочка из пальмовых листьев и перья на голове. А под Колькой Папуасом живет еще один одноклассник – Витек Кетов по прозвищу Кед. Он почему-то девчонок не любит и со мной даже не всегда здоровается. И везде говорит, что не существует любви. На двадцать третье февраля мы с девчонками подарили ему книжку про любовь, так он разделался с ней как тузик с грелкой – всю изорвал и выкинул в урну. И снова сказал, что любви не существует. Он даже не сказал это, а продекламировал, как артист: «Любви нет, девки», только что на стул не вскарабкался. Мне его жаль.

Мы живем в районе новых многоэтажек. В их центре воткнута школа. Так что все одноклассники живут от нее буквально в двух шагах.

На улице установилась теплая погода, и мой балкончик открыт. Дорога, где грохочут машины, от нас далеко, мы в глубине двора, так что тут относительно тихо. И детских голосов не слышно – сейчас дети редко играют на воздухе. Мама рассказывала, что в детстве их с улицы трудно было загнать домой, а сейчас наоборот – попробуй кого-нибудь из дому выгони. Все прилипли к компьютерам.

И тут я услышала, как на балконе под нашим кто-то громко задышал. Жутко громко. Вздохи были неравномерные, больные. Я сидела за компом, просматривала сайт, посвященный ЕГЭ по русскому, – очень полезный, между прочим, и слушала это дыхание с огромным сочувствием к больному. Было жалко того, кто вышел подышать воздухом на балкон: легкие у человека, наверное, вообще дырявые. Кто бы это мог быть? Насколько я знала, старых людей там не проживало. Мама-папа Кольки Лемешева были на вид вполне здоровые. Может, бабушка из деревни приехала? Больной дышал таким образом очень долго. Иногда между вдохами проходила целая вечность. И было странно, что человек еще не умер там у себя на балконе. Я не выдержала, вышла наружу, перевесилась через перила и посмотрела на соседский балкон.

Ха-ха! Умирающий был не кто иной, как Колька Папуас. Нет, дышал не он, и даже вовсе не человек. Если бы в самом деле умирал Колька, стала бы я смеяться? Я бы вызвала «Скорую»! Папуас вообще был сильно здоровый. Никаким фитнесом не занимался – я точно знала, а бицепсы у него – ого-го! Как у тяжеловеса. А дышал так по-больному не он и вообще никто, как я уже сказала, а просто-напросто литровая бутылка из-под воды. Она курила. Да! Именно! Колька сделал в крышке отверстие, всунул туда сигарету, зажег ее и надавливал на бока бутылки. Господи, как будто он шестиклассник! Бутылка с шумом «выдыхала» воздух, и на кончике сигареты вспыхивал огонек. Потом Папуас силился округлить бутылку, но вдыхала она гораздо хуже, отсюда и «болезненное дыхание». Вообще, бутылке курить явно не нравилось. Колька разозлился и кинул неудачницу во двор вместе с сигаретой.

– Эй, Папуас! – крикнула я. – Бегом во двор, мусор поднимать!

– Ага! – воскликнул Колька, подняв на меня лохматую голову. – Разбежался! Сейчас! Прямо с балкона прыгну, ласточкой! Хочешь?

– Конечно, хочу, а как ты думал! Давай!

– Фига не хочешь, Дымова?

У него даже жаргон шестиклассника!

Да уж, поднимет он. Придется самой поднимать и в мусорный контейнер выбрасывать.

Аким

Когда я был маленький, я не думал, что мальчики и девочки чем-то друг от друга отличаются.

Я считал: если родители хотят, чтобы у них была девчонка, они просто надевают на ребенка платьице и не водят в парикмахерскую. А если хотят парнишку, то, наоборот, коротко стригут и надевают шорты.

Детский сад я не посещал. И однажды зашел домой с прогулки и заявил, что завтра я хочу быть девочкой, потому что Маринка со мной не играет, и попросил маму дать мне завтра платье, а как там дальше – посмотрим. Если мне понравится девочкой быть, так навсегда и останусь. И еще, добавил я, пусть меня зовут как-нибудь по-девчачьи, и я хотел бы называться вообще-то Машенькой.

И тут папа резво убежал в кухню и стал там беззвучно трястись от смеха, а мама сказала, что им не нужно никакой Машеньки, а нужен именно Аким Зимин, и никаких вообще платьев.

Тогда я тоже убежал в кухню и рядом со смеющимся папой стал горько плакать, потому что очень хотел играть с Маринкой, а она с мальчиками не дружила.

Когда мама рассказала мне эту историю из моего древнего детства, я хохотал. Потому что, понятное дело, сейчас-то я совсем не хочу быть девчонкой. Правда, с некоторых пор мне хочется с кем-то из них дружить, как вот тогда с Маринкой, но это уже другая песня. Тогда мне хотелось дружить как девочка с девочкой, а теперь мне хочется тусить с девчонкой как нормальному парню. Я сейчас об этом вообще часто размышляю. И присматриваюсь к нашим девушкам в классе. На какую из них обращают внимание парни? Ну, во-первых, на Наташку Круглову. Но обращать сильное внимание на Круглову – занятие тупое. Наташка занята и вполне довольна судьбой: у них сложившаяся пара со Славкой Красильниковым. И мне совсем не хотелось эту пару разбивать, да я бы и не смог – не тот коленкор у меня: Славик – смуглый и высокий красавец, у меня же в плюсе только рост, а до красавца мне как до спутника Марса.

Обращают внимание на Катерину Стрекалову. Тоже симпатяга. Тоненькая, как тростинка. Но тоже занята, с Вилькой Вельсом стала тусоваться. Да что такое! Как девочка посимпатичнее, так на нее уже планы у парней.

И тут я увлекся киноискусством. Это случайно получилось: подсел на ретрофильмы. У мамы со школьных лет остались видеокассеты и старый видик. Однажды ей захотелось вспомнить юность, и она поставила «Сто дней после детства». И я совершенно случайно присоседился к маме на диванчик. Картина была в кайф, такая красивая, реально художественная. И про любовь, а говорили, в Советском Союзе фильмы про подростковую любовь не снимали. Вот неправда! И я стал крутить все подряд, что у мамы было: «Доживем до понедельника», «Розыгрыш», «Чужие письма». Классные же киношки! Сильно наивные, но это пусть. Я пожалел, что современных фильмов про наш возраст не снимают. В кинотеатрах их нет. Фильмы по телику идут про милицию-полицию-тюрьму, как будто общество разделилось на сыщиков и преступников и других категорий людей больше не существует. А ведь это лажа! Среди моих знакомых взрослых нет ни одного сыщика или бандита. Еще по телику крутили сильно запутанные любовные сериалы, в которых кто-то обязательно кому-то изменял: жена – мужу или наоборот. Меня это тоже не прельщало. Как будто нормальной семьи не бывает! Наша – пример, не надо далеко бегать. Образцовая вообще семейка. Папенций до сих пор маму на руках носит.

Современный ящик – отстой полный.

Мне в кайф все про свой возраст: книги, фильмы, рэп. Я не люблю энциклопедии и познавательные книги – ну, я их, конечно, просматриваю, но они меня не увлекают так, как нашего Митьку Алешина, который в них потонул, одна макушка торчит. Может быть, я инфантильный какой, но, по моему мнению, я – в норме, без отклонений. Ну вот. Я посмотрел мамину киноколлекцию и удивился, какие же фильмы классные делались в советское время. Почему же про нынешних ребят ничего не снимают? Что, ребята стали хуже? Да нет же, мы стали лучше, и жизнь у нас как-то порезвее: мобильники, иномарки, компьютеры, заграница… Я стал искать фильмы в онлайне про наш возраст и нашел только один – «КостяНика». Только один, прикиньте! А потом мне попался снова старый фильм – «Вам и не снилось». Мне и не снилось, что эти два фильма меня изменят и решат мою дальнейшую судьбу. Особенно «Вам и не снилось» меня добил.

Герой фильма Ромка оставил однокласснице Тане магнитофонную запись, и она слушает его голос: «Слепуха моя, как хорошо, что ты маленькая». Ромкина девчонка была самая крошечная в классе, а еще она носила тупые очки. И вообще героиня фильма, по моему мнению, была так себе девушкой. А Ромка на нее запал. И меня вдруг пронзила мысль – именно пронзила, навылет, как стрела: почему я, Аким Зимин, и другие парни обращаем внимание только на симпатичных девчонок? И говорим между собой только о таких, а незаметных не замечаем. Конечно, их потому и не замечают, что они незаметные. Но ведь они тоже люди и тоже ждут внимания! Почему до этого никто не додумался?

Перед сном, когда в голову лезут самые важные за день мысли, я стал думать о фильме и вспоминать одноклассниц. Начал с первой парты. Вспоминал девчоночье личико и размышлял: красивая эта девушка или нет? Я вдруг решил с кем-нибудь из девчонок зафрендить, но выбор свой остановить на той однокласснице, которая была для всех незаметна. Словом, мне захотелось проявить благородство и осчастливить дружбой с собой некрасивую девушку.

Первая парта у окна в нашем классе свободная.

На второй сидит та самая Наташка Круглова.

Наташка почему-то всегда вспоминается первой, даже и парта ни при чем. Чуть что – сразу думаешь о Наташке, звезде первой величины. Какая у нее шея! Просто лебединая. А глаза? Прочь, видение, прочь, она сейчас побоку…

Далее идет Катя Стрекалова… О ней мы уже упоминали. Гоним дальше…

Вот длинная нескладная Геля Титова. Боевая девчонка, и парни ее уважают. А на дискотеках Геля всегда в тени. С девчонками не танцует, а парни не приглашают. Наверно, потому, что нескладная, фигура у нее совсем еще подростковая, одни углы. Нам, парням, это как-то не в кайф… Личико у Гели обычное, круглое, глаза небольшие, нос чуть широковат. Непримечательное лицо, но разве Геля в этом виновата? А ведь нормальная девчонка, что ни попросишь – сделает. Сколько раз ребята просили ее подежурить вместо них – она хоть раз отказала? И меня, было дело, выручала. У кого есть запасная ручка? Всегда у Гели. У кого можно телефон выклянчить и попросить позвонить, если свой дома забыл? У нее.

Далее скачем… Саша Пеночкина и Надя Воробьева. О, у подруг даже фамилии птичьи, только сейчас заметил. Саша хорошенькая, она Митьке Алешину нравится, нашему супермену-книжнику. Так что оставим будущую пару в покое. Надя… О ней мне думать не хочется. Она толстая. Я понимаю, она не виновата в этом. А может, и виновата? Может, кушает много? Но даже и не это главное, Надька – жуткая язва. Попади к ней на язычок – мало не покажется: съест. (И еще больше растолстеет, ха-ха!) Так, мимо, мимо, по течению…

Лада Данилова. Маленького роста, как Таня в фильме «Вам и не снилось». Носик у нее остренький, ножки мускулистые, голосок как у птички: «Пи-пи-пи, чик-чи-рик…» Мимо, мимо… Эля Устинова. Худая как щепка, с бледным, в веснушках, лицом. С причудами. Посреди любого урока вдруг как заревет и резво выскочит из класса. Может, у нее дома что-то не ладится? Надо бы у девчонок поспрашивать… Лизка Звездина. Плоская как доска.

Я «прошелся» по всем девчонкам и понял, что в нашем классе незаметных гораздо больше, чем тех, о которых говорят парни, с кем дружат, кого приглашают на дискотеках. Больше, оказывается, их – незаметных! Вот так!

Решимость подружиться с незаметной девчонкой во мне укрепилась. Пусть хоть одна из таких незаметных будет счастлива. Я точно смогу ее осчастливить. Я хороший! (И скромный, а как же!) Не отличник и не спортсмен, хотя спорт люблю. Но я парень. И хочу дружить с девушкой. Время пришло. А о том, что все девчонки на свете мечтают подружиться с каким-нибудь мачо, мы с парнями еще в восьмом классе в бурных спорах выяснили.

Всех перебрал? Никого не забыл? Стоп! А Наташка-то с кем сидит? С Вероникой Дымовой. С красавицей? Нет. Незаметной? Да! Вот ведь, пропустил. Наташка потому что всех затмевает. Итак, Дымова. Невысокая. Небольшой носик, губы яркие. Глаза… глаза, кажется, голубые? Или зеленые? Нет, я не знаю, какие у Вероники глаза. Парни не обращают на нее внимания. Может, и зря. Правда, Вероничка сама виновата: до сих пор волосы в косы заплетает и цепляет их по бокам головы. Этакие еловые шишки… Несовременно. Может, эта привычка отбрасывает Нику за барьер привлекательности.

Она умная, особенно от биологии тащится. Со всякими пестиками-тычинками возится. Для меня, например, безразлично – есть в нашем классе цветы на подоконниках или нет. Я их не замечаю. А она ткнет пальцем землю в горшке: «Ах, пустыня!» – и бегом поливать. Не только в нашем классе – в любом помещении. Чужих цветов для нее не существует. У нее для этого заготовлена в рюкзаке пластиковая бутыль из-под воды. Кран в каждом классе есть. Наберет воды: буль-буль, пей, цветочек! Кажется, она до сих пор бегает на станцию юннатов – в ее-то годы! Что поделаешь – страсть. Я вот, например, люблю машины и не могу же их разлюбить только потому, что мне восемнадцать стукнуло. Наоборот! Сейчас-то и наступает время практической к ним любви! Жду не дождусь, когда мне купят какой-нибудь драндулет. Папенций обещал.

На следующий день я зашел в класс и сразу посмотрел на Дымову. Она сидела на своем месте и зубрила физику. Ушки с шишками прикрыла ладонями, чтобы не мешал окружающий шумный мир. И вдруг… гля, ребята, да она – симпатяга! Точняк! Или мне показалось? Цвет лица красивый. А глаза? Какого цвета глаза? Дымова, подыми глазки… покажи личико… Не поддается гипнозу. Ладно, потом гляну, куда торопиться? А то, что симпатяга, – да точно! Куда мы с парнями раньше смотрели? А ведь я обещал самому себе, что выберу незаметную девушку – не уродину, конечно, не такой уж я извращенец, но несимпатичную, по крайней мере. Что ж, значит, Вероничка Дымова мне не подходит? Но менять объект уже как-то не хочется – я уже к Дымовой привык, то есть я привык к мысли о ней. О’кей, я за Никой несколько дней понаблюдаю. Ну а там – «будем посмотреть», как говорит папенций.

В первый день я ничего не понял. Но выяснил, что глаза у нее точно голубые. Ярко-голубые. Весенне-голубые. А все остальное до того обычное, внимания не на чем остановить. Вот она судачит с одноклассницами. Улыбаясь, что-то рассказывает, почти не жестикулируя. На ней безрукавка поверх тонкого белого джемпера, руки она прячет под безрукавку у плеч. Мерзнет, что ли? Кровь плохо греет? Когда другие девчонки над чем-то смеялись, она улыбалась. Хорошо! Я не люблю хохотушек. Отчего-то не люблю, да и все. Мне нравится сдержанный нордический характер. Наверно, потому что сам смеюсь за двоих.

На последней перемене я хотел подойти к Нике, пригласить в кино или погулять просто так. На улице – хорошая, добрая, без слез, то бишь дождя, весна. Снег весь утек. Поскакали бы в парк, зашли бы в кафешку… Я ходил кругами и квадратами вокруг Дымовой и не посмел пригласить. Вдруг меня робость сковала. Никогда не был робким, и вдруг… Мне вот что пришло в голову: а что она подумает? Ни с того ни с сего – Зимин в кино приглашает… Да с ходу откажет! Еще и ногой топнет: «Нет!» Терпеть не могу, когда отказывают. Я задумался: а хочу ли я ее пригласить? Хочу? Серьезно? Да нет же у меня особого желания! А что парни подумают? Ни с того ни с сего Дымку в киношку зовет. Что это с Зимой? Ладно, повременю. Поработаю наблюдателем… Мой объект (субъект правильнее) прямо по курсу – я на последней парте сижу. Далеко гляжу… «Субъект Дымова» – смешно. «Шпион Зимин» – еще смешнее!

…За дни наблюдений я вдруг открыл, что эта девчонка удивительно следит за собой. Потому удивительно, что эта аккуратность раньше никогда не бросалась в глаза. У нее с собой всегда белый носовой платочек. С кружавчиками по краям. Чистюля, блин! Я в столовой видел и сегодня, и вчера, и позавчера. Черт, а это как-то привлекает внимание. У девчонок платочек вроде бы всегда должен присутствовать, но у других я не видел, чесслово. В столовой девчонки влажными салфетками пользовались. У Дымовой светлые джемпера, а если кофточки под безрукавками, то тоже белые. Безрукавок было две. Одна с узорами синяя – под цвет глаз, другая – в красно-белую узкую полоску. Я, конечно, не очень-то в шмотках разбираюсь, но понял, что Дымова одевается со вкусом.

На парней она – ноль внимания. По-моему, они для нее вообще не существуют. Это нужно как-то менять. Да что такое! Ведь нам по семнадцать! Пардон, мне уже восемнадцать, я в школу с семи лет пошел. Я вообще самый из всех старший, и даже старый. Поэтому в институт мне нужно обязательно в этот год пробиваться. Как-то не хочется со школьной скамьи сразу в армию прыгать.

…Я улыбнулся Дымовой на перемене. Встретил в коридоре и изобразил улыбку. Да еще и подмигнул! Она удивленно вскинула глаза: в чем дело? Да, точно, я снова заметил: голубые! Резко голубые! Резко яркие. Она не улыбнулась в ответ, увела взгляд в сторону. Интересно, что при этом подумала? Да ничего она не подумала! Я для нее – пустое место! Как-то это меня даже задело. Как раз мимо меня прошли Наташка со Славиком. Они из буфета возвращались, всегда туда вместе бегают, как семейная пара. У подоконника о чем-то болтали Виля с Катей Стрекаловой. В классе склонились над общим учебником Вадим Разманов с Викой Тирановой. И так мне захотелось с кем-нибудь в буфет вместе бегать, у подоконника болтать, книжку читать общую – я аж зубами заскрипел.

Сидя на последней парте, удобно наблюдать за всеми. Раньше, когда Нику вызывали к доске, я и не думал ее слушать, а теперь стал интересоваться. И что? Вероника отвечала негромко, иной раз приходилось локатор в ее сторону поворачивать, чтобы услышать.

Ответ как ответ. Все правильно, как в учебнике. Никаких своих слов, своих мыслей, эмоций.

Я даже стал думать, что выбрал не тот субъект. Скучная какая-то девушка. Скучная и правильная. Я сильно правильных не люблю. Потому что сам не очень правильный. Не очень серьезный. Часто хихикаю. От учителей я слышу чаще всего просьбу: «Аким! Будь серьезней!» Люблю разные приколы. Если учительница по ли-тре просит прочесть «Старуху Изергиль» Горького, могу спросить: «Из чего старуха?» Я люблю, чтобы ребята поржали… Да, снова о Дымовой. Чтобы оправдать свое отступление от этого «субъекта», я даже решил, что она недостаточно незаметна. А как распустит волосы по плечам, становится вообще резко привлекательной. Может быть, даже красивой. Я обрадовался, что не пригласил ее в кино.

И на всякий случай стал приглядываться к другим девчонкам в классе.

Но… ни к Лизке Звездиной, плоской как доска, ни к Ладе Даниловой с мускулистыми ногами меня ну никак не тянуло. Да, они супернезаметные, и если я поставил себе целью подружиться с такой – вот же, дружись, осчастливливай! Но ни малейшего желания не было. Я предательски отворачивался и от Лизы, и от Лады.

А может, я просто схитрил? И выбрал себе все же симпатичную девушку? Ладно, может, Ника и симпатичная (почему же этого тогда никто не видит?), главное, что я к ней уже не совсем равнодушен. Но еще не влюблен. Наверное, нельзя заставить себя влюбиться. Это должно произойти не просто так. Должна быть вспышка!

Вероника

Я никогда не смотрюсь в зеркало. Почему? Не знаю. А, вот почему, вспомнила! Это опять же из глубокого детства. Раньше, стоило мне подойти к зеркалу, чтобы посмотреться, тут же за моей спиной, как чертик, вырастал Ленька и начинал кривляться:

– Кращивая, кращивая…

Он нарочно шепелявил, чтобы я лучше поняла, какая я на самом деле «красивая».

Я сразу краснела и отходила. Мне становилось стыдно, что я решила на себя полюбоваться. И это Ленькино шепелявое «кращивая» говорило о том, что мне ли любоваться собой? Надо было понимать наоборот: ты – уродина, и любоваться смешно.

Так что меня от зеркала двоюродный братец отучил. Теперь я к нему вообще не подхожу. К зеркалу, не к Леньке. Да и к Леньке тоже. Зачем он мне нужен? А зеркало нужно, конечно, но теперь мы с ним антагонисты. Так, где-нибудь мельком в школе гляну на себя и только расстроюсь. Ничего особенного во мне нет. Абсолютно. Лицо как лицо. Ленька недаром всегда издевательски смеялся.

Вот Наташка Круглова из нашего класса – да-а! Красавица. Волосы светло-русые, даже какие-то серебряные, ну необычного цвета, неземного, я бы сказала. А глаза у нее как тополиные листья, зеленые и большущие. Так и хочется в них смотреть и смотреть. Славка Красильников так и делает – смотрит в них, смотрит, скоро совсем в Наташкиных глазах потонет. Он в Наташку, понятное дело, влюблен. В нее все влюблены. Мальчишки даже свой рок-оркестр так назвали – «НАТАША». Прикольно? Нет, хорошо, мне нравится. Потому что красота спасет мир, как говорил далекий классик.

А я – так себе. Кто в меня влюбится-то? В уточку серую.

Кстати сказать, Наташа – моя подруга, и мы сидим за партой вместе вот уже третий год.

На улице апрель. Солнце греет как сумасшедшее. Куртку приходится расстегивать, когда возвращаешься из школы домой. Когда в школу идешь – наоборот, съеживаешься, как почка на дереве, дуба даешь. А после школы дело другое: весь открываешься, расширяешься (тела от тепла расширяются – на физике учили), хочется петь, смеяться, тормошить кого-нибудь, а еще хочется познакомиться с парнем. Пусть даже взрослым. И чтобы мы с ним гуляли, ходили везде вместе и потом – да-да! – влюбились друг в друга.

По выходным, когда меня не забирают в деревню работать на огороде, я хожу по городу и ищу такого парня.

Просто хожу и ищу, смотрю на всех встречных парней и иногда ловлю на себе удивленный взгляд: чего ты на меня вытаращилась?

У меня не получается найти. Да сейчас долго и не разгуляешься: скоро ЕГЭ. Готовлюсь. Нас уже всех запугали этим ЕГЭ. После уроков почти каждый день консультации.

А в нашем классе интересных парней нет. Все маленькие. Я не рост имею в виду. По росту-то они все ого-го – вышки! Какие-то они инфантильные. Дети.

Один на меня сегодня поглядел. Улыбнулся и подмигнул ни с того ни с сего. Ну что тут скажешь? Ребенок!

Аким

Вспышки все не было и не было.

Я уже совсем было хотел махнуть на Веронику рукой и присмотреть себе другую девицу. Если ни на грамм к Дымовой не тянуло, не было даже крошечной искры зажигания. Но тут произошел один случай.

Выпускников пригласили на концерт, посвященный Дню Победы, в районный Дом культуры. Понятно, какой там был настрой: праздничный и еще патриотичный. Ну, я последнего слова не люблю, потому что это чувство и так понятно, без слов. Невозможно было без сочувствия смотреть на старых ветеранов, когда им дарили очередные медали, подарки и цветы. Каждый из них, выходя на сцену, пытался приободриться, но, как они ни пыжились, время все равно выплясывало на их лицах, выпирало из всех костюмов. Одного старичка я знал, у него нога на протезе, он всегда хромал, когда шел по улице с палкой. А тут вышел – сам как трухлявое дерево, а не хромал и палку где-то в кулисах спрятал! Представляю, чего ему это стоило. Вся грудь в орденах, и ему еще какую-то медаль прицепили. И еще одна женщина запомнилась – восемьдесят восемь лет, маленькая, сухонькая, как жухлый осенний лист, а частушки горланила так, что всем захотелось пуститься в пляс.

Песни на концерте пели не только про войну, но и про весну, про любовь. Да про войну-то ветеранам, наверное, уже тошно слушать. Наслушались, надышались в молодости и вообще. Ненавижу я эту войну. А в детстве любил всяких солдатиков, трансформеров с накачанными бицепсами, с пистолетами-автоматами в лапах. Ну вот. Песни, танцы, ордена… Ника сидит в десятом ряду с девчонками, а я – в одиннадцатом с парнями.

Один ветеран, участвовавший в войне совсем пацаном, был поэтом. Он прочел свои стихи. Но так как и он был уже сильно в летах, ему разрешили прочесть их не со сцены, а с места. Он сидел в первом ряду, а как дали слово, поднялся, взял микрофон, повернулся лицом к залу и прочел. Стихи классные. Личные и в то же время о Родине. От таких стихов больше тащишься, чем когда просто о Родине пишут. Поэт-ветеран отдал микрофон ведущей, а сам остался стоять, повернулся только лицом к сцене – там уже танец исполняли. Поэт был горбатый, седые волнистые волосы спадали на плечи. Он был даже чуть-чуть симпатичный, хотя все эти старики такие древние, что симпатичными их уже трудно назвать. Сморщенные, как печеные яблоки. Поэт стоял. Голова у него тряслась. Никто не понимал, чего он, думали – ну так удобней, стоит и стоит, уже внимание на него никто не обращает, а я смотрю, и мне жутко не в кайф. Хотелось подойти к нему и посадить в кресло. Мне казалось, что ему просто трудно сесть. Но я трусил. Ведь сидел в одиннадцатом ряду и надо было пройти ползала – и все на тебя будут пялиться как на дурака и думать: зачем ты идешь, зачем встал, кто ты такой вообще и что у тебя на уме?

И вот, пока я так своим кочаном думал, с десятого ряда поднялась Вероника и направилась к этому деду. Прошла через весь зал, и все на нее смотрели, в точности как я себе представлял. Подошла к старику, улыбнулась, взяла его за обе руки и усадила на место.

И зал вздохнул облегченно. Оказывается, все, глядя на него, испытывали неловкость, не только я. А Ника спокойно пошла на свое место, и теперь на нее смотрели не как на дурочку, а как на человека, исполнившего свой долг.

Дымова поднялась в моих глазах. Я смотрел на нее с сильно возросшим респектом, когда она возвращалась в свой десятый.

Вероника

Концерт был неплохой, даже нам понравился (нам попробуй угоди!), а ветеранам-то уж конечно, они от всякого к ним внимания просто млеют, потому что внимания уже мало осталось. У всех своя жизнь, никому до них в будние дни и дела нет, а у них свои мысли и воспоминания.

Один старичок после того, как рассказал у сцены стихи, не мог сесть на свое место в первом ряду. И было страшно неудобно смотреть, как он стоит с трясущейся седой головой. Я все надеялась, что соседи по ряду помогут ему. Но никто не проявлял инициативы. Наверное, все думали, что ему и так хорошо. А я же видела, что ему неудобно. А мне идти через весь зал, мы в десятом ряду сидели. Я так и не дождалась, что ему кто-то поможет, и, дрожа от страха, поднялась, прошла к нему через весь зал и посадила. И сразу все успокоились, по залу вздох облегчения прошелестел. А когда я садилась на свое место, то встретилась взглядом со своим одноклассником Акимом – он смотрел на меня… как бы это сказать. Не с восхищением, конечно, чем тут восхищаться, а с благодарностью, что ли. Как будто он сам хотел то же самое сделать, но я его опередила, и он меня за это благодарил взглядом. Вообще я уже несколько раз встречала в классе взгляды этого парня. Кимка обыкновенный. Высокий, любит на уроках похохмить. Больше ничего не могу о нем сказать. Но все-таки было странно, что он на меня посмотрел. Странно и… приятно. Ну, все, конечно, на меня смотрят, никто парням не запрещал, но все так – скользнут взглядом, и все. Это длится какое-то мгновение. А Зимин не мгновение, а долго на меня пялился. Может быть, мне показалось?

Поздним вечером в субботу мы поехали на дачу. Она у нас в заброшенной деревне. Конечно, нужно было готовиться к экзаменам, но мама сказала, что хорошо бы мне поменять обстановку, если я все время буду зубрить, то просто свихнусь.

– И вообще, Ника, посадочный сезон. Каждый должен поработать на грядках. Хоть немножко. Бабушка уже там целую неделю пашет, надо помочь.

Весна в полном цвету. Земля просохла. На клумбе около деревенского дома выпустил стрелу первый нарцисс. Желтый пухлый острый наконечник стрелы пронзил землю, нацелился в небо. Сквозь полупрозрачные стенки наконечника угадывается прекрасный цветок. Вот-вот он раскроет сердце. Нарциссы всегда распускаются ко Дню Победы. А следом за ними – тюльпаны. Как я люблю цветы!

Но главное – зацвела черемуха! Это такая прелесть, что не передать словами. Вся деревня потонула в белом цвету. И так его много, на деревьях – целые душистые сугробы, а если по отдельности цветок рассматривать – это удлиненный ажурный фонарик, состоящий из еще более мелких цветочков. И запах… сладкий и в то же время терпкий, который ни с чем не спутаешь. По-английски черемуха называется birdcherry – птичья вишня, вот она такая же красивая, как вишня, а цветет, может быть, еще и получше. Ну так вот, сейчас нас окружает белая кипень черемухи, над нами летают белые чайки – рядом с нашим домом река, – и плывут по небу белые облака. Просто рай!

Я привезла в клетке ворону Галю. Что-то затосковала птица на нашей юннатской станции. Сядет на подоконник и грустит. Иногда клювом по стеклу тактично постучит: «Тук-тук! Пустите!» Мы с руководительницей Тамарой Георгиевной посоветовались и решили, что если Галя хочет улететь на волю – так тому и быть. Пусть живет на свободе, а не на засохшей березке в юннатском зале.

Выпускали Галю с Елисейкой. Это было так. Поставили клетку на землю. Открыли. Галя подошла к дверце, высунула голову и, казалось, принюхалась, хотя я не знаю – как там у птиц с нюхом. Но ведь цвела черемуха! Мне показалось, Гале тоже понравился запах. Она ступила на землю раз, другой, посверлила нас с Елисейкой черным блестящим глазом, замахала крыльями и взлетела.

– Пока, Галя! – закричала я. – Не забывай своих!

– Типка, типка! Пока! – закричал вслед за мной Елисейка и восторженно захлопал в ладоши. – Улетела!

Всех птичек брат называет «типками».

Галя, то опускаясь, то поднимаясь, неуклюже летела над землей, осторожно испытывая свои вороньи силы. Иногда ее заносило то вправо, то влево. Ей приходилось вспоминать, что она – птица. Да и то сказать: удивительно, как она вообще не стала инвалидкой после того, как над ней поизмывались мальчишки с лыжными палками. Поняв, что с крыльями у нее все в порядке, ворона взлетела на верхушку высокой цветущей черемухи и оттуда что-то радостно прокаркала. Может быть, «спасибо»?

– Пожалуйста! – на всякий случай крикнула я.

Я люблю бывать в деревне Волки. Да, так она называется. Наверное, в прошлом тут водилось множество волков. Недалеко от нашего дома река. С другой стороны холмы, с третьей – гора, из-за которой в моем ноутбуке не работает Интернет и часто не ловит мобильник. Потому что большая часть села и телефонная вышка за этой мощной горой. А у нас – отросточек деревни у реки, можно сказать – волчий хвост. Холмы утыканы деревенскими домиками, маленькими, бревенчатыми. Они черного, от времени, цвета. Раньше это было большое село с большим совхозом, но в девяностых годах прошлого века все разрушилось. Молодые жители разъехались, потому что работать стало негде. Остались только старушки, такие же древние и сгорбленные, как домики. Сельчане уехали в город, а горожане выкупили у них дома под дачи. Потому что место было чудо как хорошо, а в домиках можно было по выходным нормально жить. Некоторые разобрали избушки и построили на их месте современные дома-дворцы. Мы тоже так когда-нибудь сделаем, папа обещает, но когда это еще будет? Пока у нас нет возможности построить здесь новый дом. Родители только недавно погасили кредит за городскую квартиру.

Мы уложили Елисейку спать и вышли на улицу. Ночи стояли уже вполне белые, волшебные. За рекой заливались соловьи. Папа разжег костер и сидел около него, подбрасывая мусор и сухие ветки. Бабушка читала в доме свежую прессу, которую мы привезли из города. Мы с мамой спустились к реке, поближе к соловьиным трелям. Вот они заливались! Просто сходили с ума. Мама сказала, что северные соловьи называются варакушами.

– Славно поют варакуши, – сказала мама.

– Мам, ну зачем ты сказала? «Варакуши» какие-то. Некрасиво же. Пусть лучше будут просто «северные соловьи».

– Хорошо, малыш, – согласилась мама, – пусть будут соловьи, а про варакуш мы не хотим знать. Точно?

– Точно! – Я засмеялась и подкинула мамину руку к небу.

Обратно мы с мамой шли взявшись за руки, как самые близкие подруги.

Славно погуляли. Комары еще не народились. Эти мелкие твари здорово портят настроение при такой красоте. А мы этой красотой наслаждались. И насладились вполне. Вернулись наполненные соловьиным пением, белой ночью, запахом белых черемух, которые в белой ночи стали еще чудеснее.

Бабушка, Елисейка и даже папа спали. Кот Марус встретил нас на крыльце, словно он всех сторожил. Потерся о мамины ноги, доложил, что пост сдает, а сам отправляется на охоту. Именно так я поняла его двойное «ма-ау, ма-ау».

Утро было, как бабушка, доброе. Солнце терло щеки ватными дисками облаков, заставляя себя хорошенько проснуться. Пели какие-то пичужки, но соловьев не было слышно. Они за рекой, в кустах ивняка. Да какие, блин, соловьи! Они же ночью распевают, а днем отсыпаются. Сейчас к дому с разных концов света подлетали скворцы. Вернее, два скворца, семейная пара. Тут у нас под крышей старый скворечник. Иногда было слышно, как там орали птенцы. Скворчиные родители, то один, то другой, ныряли туда вниз головой с червяком в клюве. В скворечнике слышалась возня, мать или отец вылетали оттуда потрепанными – видно, им доставалось от орущих, вечно голодных детей, – и снова летели на поиски добычи. Кошмар… Во жизнь! Летают туда-сюда. Как они так быстро червей находят?

Люблю наблюдать за природой. За цветами, птицами. Вот мои любимые вороны. Садятся на ветки цветущих черемух и, склонив головы набок, пристально наблюдают за нашим двором: что-нибудь тут появилось новенького? Не потеряли ли мы, случайно, брошек, блестящих пробок, флакончиков от духов? Где-то среди этой вороньей компании сидит и наша знакомая Галя. На всякий случай я ей помахала рукой:

– Галя, привет!

Мама потащила нас на причастие в церковь. Я не могу сказать, что мы или даже мама сильно верующие. Но в деревенскую церковь ходим всегда. Елисейка капризничал, ему дали поесть – он маленький, ему можно, а мне перед причастием ни-ни. Бабушка по этому поводу собралась было поворчать, но мама так на нее посмотрела, что бабушка сразу передумала, замолчала, успев сказать только одну фразу: «Дайте Нике хоть молока, что ли…» Но нельзя. Мне уже и на исповедь нужно. Я взрослая. Скоро, после выпускного, статус взрослой будет у меня официальным.

На исповеди я покаялась в том, что кричу на брата, злюсь на родителей, мало готовлюсь к ЕГЭ, не думаю, куда поступать после школы, мало помогаю маме. Много грехов! Потом было причастие. Елисейка с готовностью раскрыл клювик и проглотил с серебряной ложки разбавленное вино, олицетворяющее кровь Христову. Потом наступила моя очередь. Ложечка вина, святая вода и просфорка – вот и весь мой сегодняшний завтрак. Потому что мама сказала:

– Никуль, сейчас иди к тете Марине. У нее сегодня день рождения и гостей будет много. Поможешь готовить.

Мама, конечно, думала, что я с Соней, тети-Марининой дочкой, что-нибудь сжую. Но Соня уже раньше позавтракала, а что я голодная, тетя Марина ведь не знала. Ох как мне хотелось есть! Я нарезала помидоры, колбасу, яйца, делала салаты, запах съестного дурманил голову, но съесть я ничего не смела. Даже маленький кусочек хлеба! И попросить стеснялась. Тетя Марина была мне мало знакома. Так я и страдала, пока не собрались все гости, в том числе мама, папа и Елисейка. Вот тут я набросилась на еду: салат, колбаса, морс, шанежки… Все летело как в топку.

– Ты почему так жадно ешь? – с недоумением спросила мама. – Веди себя прилично!

Я проглотила последний кусок и отложила вилку в сторону. И правда, чего распустилась? Оглянулась по сторонам – видел ли кто мою ненасытность? И вообще, сама ведь не хочу толстеть, все время забываю, что во всем нужна умеренность.

Домой из гостей мы вернулись рано. Елисейка захотел спать. Он прямо в машине уснул за каких-то пять минут – столько и ехать до нашего дома от тети-Марининого. Прямо нырнул в сон. Мы оставили брата спать в машине в его креслице. Спал, свесив набок головенку в бейсболке. Из-под кепарика выбились белые кудряшки, дорожка слюнки на подбородке, а не противно. Малыши до чего сладкие, у них ничего противного нет!

А мы вышли работать на огород. Перед этим мама нашла свои джинсы, которые стали ей малы лет пять назад, и попросила меня примерить. Я напялила их и засмеялась:

– Мама! Я чувствую себя в них как Пятачок в штанах Винни-Пуха!

Мама поглядела и тоже расхохоталась:

– Ну и ладно! В деревне в самый раз в них работать.

– Мам, ну ты что? Я же из них выпаду!

– Тогда пусть еще полежат. – Мама аккуратно свернула джинсы и спрятала их в старинный сундук, оставшийся от прежних хозяев.

Посадить горох, рассаду астр на клумбу возле дома, все хорошенько полить, почистить клубнику… Эти удовольствия мне поручили. Если кто-то думает, что я чистила ягоды, то глубоко ошибается. Потому что клубника весной – это кусты. Я отрезаю ножницами сухие и подгнившие листья. Я сижу на маленькой скамеечке, которую смастерил папа, передвигая ее за собой по борозде, и не вижу, но знаю и чувствую, как растет трава, как по своим делам ползут миллионы жуков, как они встречаются друг с другом, знакомятся, ощупывая друг друга усиками, влюбляются, женятся, рожают новых жуков, а под землей роют норки дождевые черви, а в воздухе роятся тысячи мушек и маленьких комаров, еще не умеющих кусаться. Всюду жизнь, на каждом земном сантиметре, в каждой теплой капельке воздуха. Я все это чувствую, все это – во мне, все переполняет меня восторгом и счастьем. Как все здорово устроено в природе! И тут подходит мама и…

– Мама! Ай! Больно! Мама…

На глазах всего проезда мама схватила меня за ухо и повела, как какую-нибудь трехлетнюю девчонку. Через весь двор!

– Мама!

Еще больше, чем больно, было стыдно. А главное, непонятно – за что? Я сидела себе на грядке, как грач, и чистила эту дурацкую клубнику. И вдруг – меня, такую дылду, за ухо!

Призывы к маме были все тише, я поняла, что взывать к ней бесполезно. Нужно терпеть. И боль, и унижение… Мама вела меня за ухо, я шла, неестественно склонив голову набок, с ухом в цепкой маминой руке и старалась глядеть только перед собой. И все же видела всех: папу, бабушку, соседей, потому что все остановились посмотреть на эту картину. Наверное, ворона Галя ее тоже видела. И в глазах всех было сочувствие. Я не знала, куда меня мама ведет. В чем я на этот раз провинилась? Этих вин было столько! А мама подвела меня к морковной грядке, на которой валялась зеленая пластмассовая тарелка, и закричала:

– Ну! Смотри! Не стыдно тебе? Не стыдно? Я сказала, чтобы ты ее убрала!

Господи! Всего-навсего! Тарелка!

– Мама, я не слышала, что ты просила, извини!

– Я тебе сколько раз говорила? Столько! Не стыдно? – запальчиво продолжала мама. – Ворона!

Я взяла эту злосчастную тарелку, в которую мы клали всякие семена для посадки, и понесла ее под крыльцо, где лежала дачная мелочовка.

Я чистила клубнику и глотала слезы. Ревела и никак не могла остановиться.

Подошла бабушка и сказала:

– Терпи, девочка. Не бывает все хорошо.

Бабушка не защищала меня, когда мама тащила меня за ухо. И папа не защищал. Никто не защищал. Не смели. Потому что, стоило только начать это делать, мама начинала кричать, чтобы не лезли не в свое дело. Что ей уже сорок лет (хотя было тридцать шесть) и что не нужно ее лечить. Она всегда так кричит. И мне тогда достается еще больше. Все это знают, поэтому молчат.

Но самое-то ужасное… все это видел мой одноклассник. Кимка Зимин. Он шел по проезду, я увидела его боковым зрением. Как он был изумлен! Я сразу отвела взгляд, потому что перед ним стало еще более стыдно. Он видел мой позор.

Не знаю, что он тут делал. Я никогда не видела его в деревне раньше. Может, они купили тут участок. Говорю же, в этой деревне все ринулись покупать землю. Местная Рублевка, что говорить. И вот Кимка все видел. Шел мимо забора. А этот низенький забор из штакетника длинный, вдоль всего участка. И он не отвел глаз, а посмотрел всю пьесу до конца. Просто безумно перед ним стыдно. И перед бабушкой стыдно, и перед всеми соседями, даже перед теми, кто этого не видел. Потому что я теперь знаю, какая я плохая: не убрала с грядки тарелку, в которую мама кладет луковицы тюльпанов, когда их сажает, а я – любые другие семена для посадки. Глупая рабочая тарелка.

Птица ворона, я – опять ты. До чего же мы с тобой нелепые, смешные. Ты меня видела, Галя?

Вечером у мамы заболел желудок. Наверное, съела что-то неподходящее на дне рождения у тети Марины. Мама ходила, согнувшись в три погибели, схватившись за живот. И ничего не могла делать, и ужинать не стала, и рано легла спать. Утром хлебнула только две ложки овсяной каши. Маме нужна была мята. Ее листочки уже выросли на специальной мятной грядке, нежные, махонькие. Я собрала их и хотела заварить. И вот, когда я заливала траву кипятком, рука неожиданно дернулась, и кипяток ошпарил голую ногу.

– О-ой! – Я зашипела от боли.

– Что случилось? – беспомощным голосом спросила мама.

– Обожглась!

– Ворона! – откликнулась мама слабым голосом.

Да знаю я, знаю, можно не говорить!

Я побежала на улицу, чтобы охладить ногу в подрастающей травке, и бабушка, увидев мое перекошенное от боли лицо, испуганно спросила:

– Что случилось, Ника?

– Ногу обожгла кипятком.

– Живо беги сюда! – Бабушка была около теплицы. Она сама рванулась к бочке, в которую в дождливые дни стекала с крыши дождевая вода. – Ставь сюда ногу!

– Бабушка, да она грязная!

– Ставь, говорю, дождевая вода не бывает грязной. Главное – холодная.

Я до колена сунула ногу в бочку. Обожженную ступлю приятно обдало холодом.

– Держи, держи, не торопись… держать нужно не меньше минуты. Проходит?

– Да, понемногу…

Боль и вправду отпускала. Отпустила…

– Теперь надевай мой тапочек и ковыляй домой, полежи.

– Я же его промочу, бабушка!

– Да шут с ним, Вероника!

Я доковыляла до дома и легла рядом с дремлющей мамой. Она ничего не могла делать из-за желудка, у нее была сильная слабость. Мама меня обняла, прижала к себе крепко-крепко.

– Люблю тебя, доча, – прошептала она.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я, и мне захотелось плакать. Я еще сильнее вжалась в маму. Как кораблик в бухту. – Мам, кажется, наш одноклассник тут участок купил.

– Да-а? Что ж, это неудивительно, тут сейчас многие покупают. А кто?

– У него редкое имя – Аким.

– А… Зимины, я знаю родителей. А он парень хороший?

– Так… Я не знаю его совсем.

– Как это – не знаешь? – удивилась мама. – Он же у вас с первого класса.

– Ну и что? Я многих с первого класса не знаю. Мы с ним ходим в один класс, как с нашими соседями – в один магазин. Я разве соседей знаю?

– Равнодушие и одиночество.

– Может быть. Тебе лучше?

– Лучше. Только спать тянет. А твоя нога как?

– Тоже лучше, утихает.

Из кухни, где у нас была аптечка, пришла бабушка, принесла гель «Спасатель» и выдавила на мой ожог желтый червячок:

– Сейчас все пройдет, дитятко.

– Бабушка, хоть бы до последнего звонка все прошло. Или хотя бы до вечера выпускного.

– О-о-о, до выпускного ты еще замуж успеешь выйти!

– За кого, бабушка?

– А что? Неужели не за кого? – пошутила бабушка.

– Ха-ха, – ответила я, – парней полно, да меня-то кто захочет?

Моя бабушка молодая. Не молодящаяся, а именно молодая. Морщинки у нее только возле глаз. В городе мы живем в разных квартирах, а дача у нас одна. Бабушка очень спортивная. Зимой ходит на лыжах и в бассейн, весной и осенью путешествует. А летом живет на даче, делает зарядку, по утрам обливается холодной водой. Мне смотреть страшно, как она ведро воды на себя! А она – визжит и смеется. Недавно она приехала из Италии. Рассказывает, какая это роскошная страна, сколько там памятников, сколько великих художников там жили и творили.

– Мы с тобой туда обязательно съездим, – обещает мне бабуля.

– И в Париж, ладно?

Я учила французский язык, и мне самой страшно хочется в Париж. Больше даже, чем в Италию.

– А в Париж я боюсь ехать, – смеется бабушка.

– Почему, бабуль?

– Потому что говорят: «Увидеть Париж – и умереть».

– Глупости! Что, все, кто видит Париж, умирают, что ли?

– Да нет, конечно, – смеется бабушка. – Но ведь я уже старенькая.

– Бабушка, т-с-с… – Я прикладываю палец к губам и перевожу взгляд на маму.

Мама заснула.

Мама. Из-под широкополой шляпы развеваются длинные светлые волосы. Шляпа перехвачена шнурком под подбородком, чтобы ее не унес ветер. Развеваются полы маминой ветровки. Мама стоит на носу резиновой лодки с мотором. Она смеется, красивая, стройная. Нос лодки разрезает широкие воды реки, летят сверкающие на солнце брызги, и кажется, мамин смех тоже сверкает. Папа на корме управляет мотором, а мы с Елисейкой сидим посередине лодки на сиденье и ловим руками, которые ближе к воде, холодные брызги. Летит по реке наша лодочка, раскрашенная в камуфляжный цвет, летит лодочка, и по небу, отраженному в воде вместе с белыми пушистыми облаками… проносятся зеленые речные берега… Красота! Хочется петь. На мне яркий спасательный жилет, мы пристанем к пляжу и будем купаться. Тогда я жилет сниму. Папа не разрешает находиться без жилета, когда лодка мчится на полной скорости. И на маме жилет, и на папе. И на Елисейке, конечно! Милый оранжевый жилет с миллионами кармашков на милом двухлетнем мальчике.

И вот мы уже сбрасываем жилеты и несемся в прозрачную воду, такую славную, такую свежую, такую теплую, такую летнюю, и мама хохочет и брызгает на меня водой, и мы обе смеемся и визжим и плаваем наперегонки. И мама ловит меня, обнимает и, мокрую, целует.

– Кинь меня, мама!

В воде я легкая, как перышко. Конечно, такую дылду на руки не возьмешь. Мама просто сильно отталкивает меня в сторону от себя, дальше, как можно дальше, я ухожу под воду с головой, выныриваю, плыву, и брызги, смех, солнце, радуга в каждой капле. Никто за меня не боится, потому что я классно плаваю, мама ходила со мной в бассейн с трех моих лет, чтобы я научилась плавать. Елисейки еще не было, и мама отдавала мне все свое свободное время.

Елисейка ковыляет у самого берега на толстеньких ножках, вода еле-еле покрывает его щиколотки, он садится в воду на попу и хлопает ладошками возле себя. Тоже хохочет. Песчинки, капельки, смешинки…

В городе мама с младших классов берет меня на концерты классической музыки, на оперные вечера, на встречи со знаменитыми друзьями, с интересными людьми. Потому что мне надо же развиваться! Мы с ней болтаем обо всем на свете: о школе, о друзьях – моих и ее, о нашем президенте, о странах, о политике. Можем полночи проговорить. Я спрашиваю маму обо всем непонятном, например о вере. Обязательно ли ходить в церковь – может, достаточно верить в Бога в душе? О будущем: обязателен ли штамп о замужестве в паспорте – может быть, достаточно повенчаться с молодым человеком в церкви? А некоторые всю жизнь живут просто в гражданском браке – можно ли, по ее мнению, жить вот так? Мама знает ответы на все вопросы и ни один мой вопрос не считает глупым.

* * *

– Дай мне ключи от машины, – просит мама у папы. Мы готовы ехать в город, домой. Елисейка уже сидит в автомобильном креслице, рядом с ним кот Марус, которого еле-еле выловили и заточили в машину. Марус не хочет в город: там нет мышей и все время нужно сидеть в четырех стенах. Я тоже в машине. Марус между мной и Елисейкой недовольно жмурит то один, то другой глаз. Он уже понял, что сбежать ему в этот раз не удастся, и смирился с этим.

– Ключи у тебя, – отвечает мама и смотрит на папу твердым голубым взглядом. Она рвет с клумбы цветы, составляя из них букет для городской квартиры.

– Нет, они у тебя. Я же тебе давал в обед – помнишь, ты вытаскивала пакет с овощами?

– Я тебе возвращала! Они у тебя!!! – Мама кричит, нет, она орет, на нее оглядываются прохожие с проезда.

Папа больше ничего не говорит. Открывает уже запертый дачный дом и возвращается с ключами от машины.

– Они были в кармане твоей дачной куртки, – бросает хмуро.

– Извини, – тихо говорит мама и в машине всю дорогу до дома молчит.

Почему я все это рассказываю? Потому что я очень люблю свою маму. Да, она нервная. А как не нервничать, если работаешь на двух работах? И потом, она очень переменилась, когда у нас появился Елисейка. Иногда мне кажется, что я не люблю своего очаровашку брата. Потому что в последние два года ему достаются все ласковые слова, какие только есть на свете, а мне – все на свете плохие.

Аким

Я прямо-таки возненавидел ее мать. Она тащила Нику за ухо по всему их огромному участку. Как будто это была ручка какого-нибудь заварочного чайника. Сначала Ника просила о пощаде, но все было напрасно: мать не слушала ее и орала, какая Ника бессовестная. Ника поняла, что просьбы о пощаде – бесполезняк, и потом только морщилась. Я смотрел не отрываясь, настолько происшедшее потрясло меня. А потом понял, что я дурень, что на это смотреть нельзя, что девчонке и так не по себе, а тут еще я вытаращился. Я отвел глаза и стал тупо глядеть под ноги. Поскорее проскакал мимо их участка. Но я никогда не забуду эту сцену, она на моем внутреннем принтере отпечаталась.

Да, новость: мы купили участок в деревне со смешным названием «Волки». Будем строить там дом. Ну хорошо хоть, не «Собаки» деревню назвали. Деревня Собаки – вообще был бы капец полный.

Я и не знал, что у Дымовой там тоже домик. Для меня это полная неожиданность и – сюпрайз. Это что-то да значит! Если бы не маразм ее матери с ухом, я бы Нику как пить дать окликнул. Может быть, в Волчатнике и началась бы наша дружба! Для начала погутарили бы о том о сем, пятом-десятом. Попросил бы ее провести бесплатную экскурсию. Она же там дачный старожил. Знает, где лягушки живут, где волки ночуют, где крокодилы пасутся. К реке бы прогулялись, там такая хорошая речка – широченная, толстая, но это пока, в разлив. Скоро похудеет. Рыбачить можно летом! Оп, о рыбалке теперь уже не стоит мечтать. Если только в студенческие каникулы… Школа заканчивается, скоро выпускной, а там – учеба в каком-нибудь вузе-карапузе. Вряд ли получится бывать в Волчатнике часто. Во! О выпускном бы посудачили с Дымовой, куда она собирается скакать дальше. В институт – или как, в какой город, страну, на какой континент, планету… Могли бы вместе дернуть. Ника неразговорчивая, но я бы ее разговорил, я же болтун знатный! Нет, правда, это что-то да значит – в одной деревне живем! Обязательно спрошу Дымову в школе, что она об этом думает.

Не, лучше не спрашивать. Не напоминать ей об экзекуции дражайшей родительницы. И то, что я ее видел. Интересно, в чем же она провинилась?

Домик у них антикварный, оставшийся от прежних хозяев. А у нас участок без всяких построек – бывшее совхозное поле, уже заросшее дикой морковкой, крапивой и борщевиком. Местами, как грибы, начинают расти маленькие елочки ростом с палец. Папенций сказал, что мы не все уберем – три-четыре елки пусть растут себе на счастье, это же северные кипарисы. Согласен. Горсточка кипарисов нам не помешает. Если елки называть кипарисами, то речку вполне можно назвать морем. Так что мы будем строить дом над кипарисами у самого берега моря.

Кайф!

Нет, я опять о Нике. Часто я стал думать о ней. Why? Don’t know![2] Практически каждый час вспоминаю. А уж перед тем как в сон провалиться… Да без Дымовой, можно сказать, не засыпаю! Почему мы в школе до сих пор не общаемся? Только взглядами обмениваемся. Не пылкими, к сожалению, не пылкими. И даже красноречивыми их не назвать. Ну мой, может, еще можно назвать горячим, градусов эдак под семьдесят, а у нее взгляд прохладный и робкий, как у ягненка, загнанного волками в темную чащу. Как у ребенка, запуганного маман, – вот как правильнее сказать. Она, наверное, Нику просто задолбала, вот почему эта девчонка тихоня и молчунья. Как быстро она отводит глаза, когда встречается с моими! А мне хочется на нее глядеть. Прямо как захожу в класс, так и начинаю искать ее взглядом, словно она розетка, а я разряженный телефон. Смотрю на нее, подзаряжаюсь. Самому интересно: неужели влюбился?

Вряд ли сегодняшний инцидент сделает нас ближе. Наоборот!

На концерте Ника мне резко понравилась. Она совершила поступок. Открыто пройти через весь зал, когда все на тебя пялятся и думают: а куда это ты направляешься? Сдвинулся, да? Точно-точно, все именно так смотрят и думают. Дымова ведь стеснительная, а не побоялась пройти «сквозь строй». И вообще. Заметная или незаметная девчонка и все, что я раньше думал по этому поводу, – не имеет значения. Я уже и забыл, что хотел дружить именно с незаметной. Какая разница, а?

Да она разве незаметная? Во я загнул! Какой балбес! У нее такие ясные голубые глаза, что не заметить ее просто невозможно. Вчера в классе мы стояли у учительского стола и рассматривали классный журнал, который забыл физик. Мы с Вероникой оказались друг против друга, к ней журнал был вниз головой. Я хотел перевернуть журнал, чтобы ей было удобно смотреть на свои выдающиеся отметки, а Катька Стрекалова и Тимошка Ганов закричали, что они еще не посмотрели, а Катька схватила меня за локоть. И тогда Ника внимательно посмотрела на меня, и я увидел черные зрачки с коротенькими желтыми лучиками посреди голубого пространства. Это были ее глаза. Черт, как цветы или даже звезды! Красивее даже, чем у Наташки Кругловой. Точно. Очи, а не глаза! Очень очи. Я даже обалдел…

Зашла классная Лилия и забрала у нас журнал.

Ура! Наконец-то на днях мне покупают машину. Давно просил. И вот отец созрел. (Папенций говорит – я созрел.) Да я еще в начале марта, еще посреди снега созрел, когда мне восемнадцать стукнуло. Словом, мы оба созрели для того, чтобы купить мне драндулет. Старенькую «шестерку». Рухлядь? Yes. Отец говорит – первую машину все равно же долбану, так чтоб не жалко. Буду самостоятельно ездить, поначалу в деревню. На трассе за городом ездить легче, в городе вообще ку-ку: машины бьются каждую секунду. Улицы узкие, а тачек миллион с хвостиком. Словом, пока в деревню, только в деревню. Отец с мамой – на своей машине, а я на своем корыте. Буду практиковаться. Город от меня не уйдет. Водительские права я уже давно заимел! Как исполнилось восемнадцать, так сразу погнал их получать. А машину я с детства вожу. В восемь лет меня папенций на колени сажал на лесных дорогах, и я вел машину – еще тогда научился. Однажды за грибами ездили. Выбрались из леса не к самой машине (у нас тогда «Ауди» была), а от нее примерно за полкилометра. Машинка красной кляксой виднелась на дороге. Папенций дал мне ключи, и я побежал к тачке, а они не спеша с мамой пошагали. И я, десятилетний шкет, подвел машинку прямо к их ногам. Это было круто! Я чуть в космос не улетел от счастья! А у чужих грибников, которые повстречались мне на пути, были такие странные лица, как будто за рулем они видели не человека, а медведя в очках.

Обязательные курсы по вождению я тоже закончил. Папенций любит, чтобы все по правилам было. Ходил по вечерам в десятом классе. Не, машина – это класс вообще. Я ко всем машинам неровно дышу. Отцовскую облизываю. Уровень масла проверить, тосольчику подлить в двигатель – это мои занятия. Ну а мыть машину я папенцию никогда не доверяю. Я вообще люблю, когда что-то из грязного становится чистым. Когда у нас еще не было посудомоечной машины, я любил грязные тарелки превращать в сияющие. Да! Я такой парень, что люблю мыть посуду, машины, женщин… (за последнее простите – блефую). И что тут вообще странного? Это так офигенно, когда машина из запыленной потной путешественницы превращается в сияющую серебристую красотку! Она тогда улыбается мне. С кем-то поспорить?

Теперь будем в деревню Волки ездить вместе с Вероникой Дымовой. Эдакой семейной парой на передних сиденьях. Ха! Семейной! Еще раз – ха!

Разве она поедет со мной? Она мне даже не улыбается. Даже не смотрит вообще.

Но мечтать не вредно. Чем черт не шутит?

Ну и назвали же деревеньку древние люди! «Волки»! Жесть вообще.

Вероника

Назавтра в школе я пряталась от свидетеля моего позора. Увидела Кимку в конце коридора – в чужой класс залетела.

– Здрасьте вам с кисточкой, – отозвался на мое явление мелкий шестиклассник, который стирал с доски английские слова. А может, это пятиклассник был, не знаю, кто это молодое поколение разберет… – Вам кого? Здесь не одиннадцатый, здесь шестой «А», госпожа девушка!

Оглянувшись на него, я приложила палец к губам, чтобы он перестал трепаться и не выгнал меня тряпкой, которой стирал с доски. И когда Аким прошел мимо, вышла на цыпочках. Мелкие стали такие разговорчивые – и никакого уважения к старшим. Мы их как-то больше стеснялись. «Госпожа девушка»! Я засмеялась. Надо же так придумать!

Не хочу встречаться с Зиминым. Хотя кто он мне, отец родной? Да пусть думает что хочет. Только бы не рассказывал никому о той глупой истории. Надеюсь, не расскажет – парни вроде не болтливы… Девчонки бы сразу постарались, чтобы об этом случае узнало побольше народа. Катька Стрекалова бы сильно радовалась и стрекотала об этом событии весь день. Кстати, ей очень подходит ее фамилия. Да, снова кстати. Мы перестали с ней общаться после той записки. Ну, когда она написала, что ходила с Вилькой в кафе. Я теперь не смотрю ни на Вильку, ни на Катьку. Да и не нравится мне Вельс, даже как красивая картинка, не нравится. Я так говорила, потому что так было нужно. Я это недавно сообразила. По неписаным школярским правилам необходимо, чтобы тебе кто-то нравился. Я и решила, что мне Вилька нравится, потому что он смазливый. Если тебе никто в классе из мальчишек не нравится – значит, ты недоразвитая. На парней из другого класса тоже можно глаз положить. А если ты дружишь со взрослым, студентом, предположим, ну ты вообще крутая, тебе все завидуют.

А если даже и нравился мне Вилечка Вельс, то теперь перестал. И поставим на этом точку.

Я Зимина избегала, а он, наоборот, на меня чаще обычного поглядывал и один раз так долго смотрел, словно хотел во мне что-то понять. Я закрылась раскрытым учебником. Он меня стал смущать. Я вспоминала, как шла, ведомая мамой за ухо, и краска волнами покрывала мое лицо. Я даже морщилась, как будто у меня болели зубы.

В пять часов была консультация к ЕГЭ по русскому.

Одноклассники ропщут на то, что у нас куча ненужных уроков. Зачем, например, сейчас физкультура? Вместо нее можно было бы снова готовиться к ЕГЭ и не тащиться в школу на консультацию майским прекрасным вечером.

На крыльце я встретила классную Лилию. Она уходила домой.

– Вероника, – учительница придержала меня за локоть, – ты будешь поступать на что-то, связанное с биологией?

– Скорее всего, Лилия Игнатьевна.

– Вот. Вот и правильно. Сегодня на педсовете Ирина Яковлевна очень хвалила тебя. – Ирина Яковлевна – наша биологичка. – В наш университет или в другой город наметилась?

– Я еще не решила.

В этот момент на крыльцо запрыгнул Кимка Зимин. Говорю «запрыгнул», потому что у него такие длинные ноги, что он так запросто может: прямо с земли – на крыльцо.

Я поскорее от него отвернулась.

– Аким, ты чего не здороваешься? – спросила классная Лилия.

– Да мы же с вами виделись утром, Лилия Игнатьевна. И «до свидания» я вам не говорил. Но я могу еще раз сказать: «Здравствуйте, Лилия Игнатьевна! Здравствуйте. Здравствуйте».

– Ну-ну, хватит, не паясничай.

– Да нет, я просто на всякий случай, за три дня вперед поздоровался. А то вдруг я с вами завтра не встречусь? Здравствуйте, Лилия Игнатьевна!

– Кима! Ты будешь когда-нибудь серьезнее?

– Лилия Игнатьевна, я уже вообще весь такой серьезный. Даже серьезней, чем Дымова!

Мы попрощались с учительницей и стали подниматься на третий этаж в наш класс. Я – по одной лестнице, он – по другой, но потом лестницы соединялись в одну.

– О, Дымова! Привет! Давно не виделись! Ты откуда упала? – засмеялся Зимин, когда мы встретились в начале общей лестницы.

Я не ответила и постаралась пробежать вверх впереди него.

– Давай я рюкзак твой понесу, – вдруг попросил он сзади.

Я чуть с лестницы не рухнула от удивления.

– Он легкий, спасибо, не надо.

Скорей, скорей наверх! Он и не думает отставать. Наступает прямо на пятки:

– Давай я легкий понесу.

– Не надо.

Я несла рюкзак на одном плече. Зимин схватился за лямку, но я рванула рюкзак и прижала его к груди, как Елисейку.

Я хорошо помнила, что Зимин видел всю нашу божественную комедию в деревне, и мне совсем не нужно было топать с ним рядом. Вдруг он что-нибудь спросит? Я тогда от стыда сквозь землю провалюсь, и меня накроет обломками этой лестницы.

Скоро последний звонок. Первый экзамен. Стра-ашно. Кроме русского и математики, которые сдают все, я выбрала обществознание и биологию. Буду поступать на биологический в универ. Родители выбор одобрили. Мама сказала, что на даче я смогу проводить всякие биологические опыты. Это еще как сказать… опыты! Я не огородом хочу заниматься, а птицами, выберу своей специальностью орнитологию. И тогда моими подопечными будут все птицы, ворона Галя в том числе. Буду считать ее перышки. И тогда никуда не денешься, придется соглашаться, что северные соловьи называются варакушами.

Я зашла в класс, а Зимин остановился поговорить с парнем из 11-го «А». И когда он зашел в класс, то сразу нашел меня взглядом. Я отвернулась к окну. Он сейчас всякий раз так: заходит и – на меня, как будто я его примагничиваю. Странно это. Странно и… приятно. Вот ведь, ничего особенного в этом парне нет, а все равно. Смотрит он на меня, и мне любо. Как будто рядом со мной листья березовые шелестят…

И вот, когда все уже расселись по местам и в класс вошла литераторша, я оторвала взгляд от окна и увидела перед собой открытку.

– Это тебе Кимка подложил, – сказала, смеясь глазами, Наташа.

Я бы и без подсказки догадалась.

Больше некому потому что. Никому я больше не интересна. Я и ему, конечно, не интересна, но, раз он поглядывает на меня, значит, он.

Меня бросило в жар. Что еще за открытка?

Открытка была такая же странная, как его взгляды. Как его имя.

Желтая роза. Красивая желтая роза. Да разве могут быть розы некрасивыми? А на нее хлопьями валит снег. И дождь тоже. Снег и дождь, и все на розу.

«ЭТО ТЫ» – было написано на обороте.

Вот как? Со смыслом, да? На розу рушится снег и дождь? Ну, дождь – это нормально для цветка. Это хорошо. Но снежные хлопья? Ведь роза от снега замерзнет. Она в снег мучается. Как я? Разве я мучаюсь? Что он имеет в виду? Ту прекрасную деревенскую картину, когда меня вели за ухо, как трехлетнюю соплячку?

Нет, зачем открытка? Он меня пожалел? Я – роза под снегом? Или это случайная открытка? И Зимин случайно положил перед моим носом? Или же я просто – роза? То есть красивый цветок?

Пусть не врет. Я не обольщаюсь. Я не роза.

На перерыве, когда он проходил мимо моего стола, я окликнула:

– Зимин! Эй!

Он оглянулся. Улыбнулся. Он такой – у него всегда наготове улыбка.

– Возьми, – я протянула ему открытку. – Мне не нужно.

– Ладно.

Кимка пожал плечами, выхватил открытку из моих рук, подошел к урне в углу класса и кинул туда.

А мне-то что? Пусть.

Папуасу, сующему нос во все бочки и урны, стало любопытно.

Достал открытку, перевернул обратной стороной.

– Так-так-так, – протараторил он. – Посмотрим, что за послание. «Это ты». Ха! Это кто – «ты», Зимушка? – спросил Папуас. И обратился к классу: – Народ, кто у нас желтая роза? – Крикнул по-командирски: – От-зо-вись!

– Дай сюда! – Аким хотел выхватить открытку, но Папуас спрятал ее за спину.

Они немножко помутузили друг друга, борясь за открытку, Кимка все же отнял ее у Кольки, посмотрел на надпись, как будто он сам ее впервые видел, и распахнул объятья перед Папуасом:

– Папуасик, это же ты! Ты же вылитая желтая роза! Ты посмотри на себя!

Папуас как раз был сегодня в желтой футболке. Все стали смеяться.

– А ну вас, – бросил Папуас и сбежал от смеющихся одноклассников в коридор.

А Зимин подошел к Колькиной парте и положил на нее открытку надписью вверх: «Это ты».

Колька вернулся в класс, увидел открытку и аж в лице перекосился. Уже и не рад был, что подобрал в урне этот цветочек.

Я тоже посмеялась и уже сама поверила, что я ни при чем, что открытка и вправду была для Папуаса. А когда шла домой и вспоминала, как она очутилась перед моим носом: не было – и вот есть, так радостно стало на душе, что я запела: «Я роза под снегом, роза под снегом, тра-ля-ля-ля», схватила с земли какую-то ветку и подбросила ее в небо.

Дома, когда я в сто первый раз перелистывала учебник биологии, залопотал мобильник. Эсэмэска прилетела! Номер незнакомый. И что пишет этот незнакомец, что ему от меня надо?

И все-таки ты – роза под снегом.

Понятно, кто автор.

Я стала как ненормальная улыбаться. Бросила учебник в сторону и закружилась по комнате.

Я ничего не ответила Кимке, но его номер забила в память телефончика. Так, на всякий случай.

Наташка, ты дала ему мой номер? Спасибо!

Мне вообще никто не пишет эсэмэсок. Иногда Наташа. А назавтра в семь ровно будильник на телефоне запел, и эсэмэска пришла, будильник ее краткое лопотанье забил.

Вставай, вставай…

И больше не ложись…

Вот и все, что я прочла на дисплее. Смешной этот Зимин. Как будто я без него не встану. «Больше не ложись». Вот в этом он прав на все сто. Иногда ляжешь на пять минуток буквально и – проспишь первый урок.

Я уже легла вечером, снова эсэмэска:

Ложись, ложись

И больше не вставай…

Спасибо, родной. Все-таки встану утречком, не взыщи….

Я эту эсэмэску стерла. Глупая. Тоже, руководитель жизни. Взяла Буку в постель, посмотрела перед сном еще раз сайт «егэшки» по русскому. Страх, ужас, кошмар – до него осталось пять дней! Главное – не забыть черные чернила. Черные чернила в черной комнате ставит черная рука в черной перчатке… жуть, просто совсем запугали этой ручкой с черной пастой.

– Не забудьте, не забудьте, не забудьте! Только черная, черная, черная!!!

Не экзаменом единым люди живут.

Еще они живут выпускным. До него – ровно месяц.

Вчера на стенде с расписаниями уроков появилось объявление, написанное от руки:

«Кто хочет научиться танцевать вальс – записывайтесь у Алены Самойловой в 11-й «Б» после шестого урока».

Кто хочет – это я. Я очень-очень «хочет»! Потому что я умею танцевать только медляки. Их каждый танцует, если медведь на ухе не потоптался. А вот вальс… Вальс! Это моя мечта вообще. Мне негде было научиться вальс танцевать. И после уроков, как было сказано в объявлении, я побежала записываться по указанному адресу: на третий этаж, в противоположное крыло от нашего класса – к 11-му «Б». Алена Самойлова устроила запись в рекреации на подоконнике, потому что их класс был уже кем-то занят. У нас в школе не хватает помещений, стоит освободиться какому-то классу, как на него тут же находятся захватчики.

Алены Самойловой почти не было видно за кучей желающих. Они ее просто задавили – девчонки разного возраста и несколько парней-старшеклассников. Вот черт – и Аким был тут же! Елки! Прямо он везде, всюду, куда ни посмотришь, натыкаешься на Зимина. Почему его так много? Потому что он очень большой? Его спина в серой толстовке загораживала сразу несколько девчонок. Он на их плечи свои длинные руки распространил. Что ты будешь делать! Ну почему он тоже пришел? Тоже хотел научиться танцевать вальс? Да, да, понимаю, почему бы ему этого не хотеть? Но я же буду его стесняться! Как я буду учиться у него на глазах – неуклюжая, как слон?

Я разочарованно повернула назад. Ничего, как-нибудь без вальса обойдусь в своей жизни. Обходилась же раньше. Вот всегда я такая… ворона.

Аким

Я оглянулся – и увидел, как по коридору быстрым шагом уходит Ника. Вот блин… Я ведь пришел-то сюда из-за нее! Слышал на перемене, как она говорила Наташке, что запишется к Самойловой. Алена ходила на бальные танцы и умела танцевать все на свете танцы-шманцы. Вот и поскакал тоже записываться, думал – вместе, одной парой будем учиться. Разовьем отношения в дружбу-любовь… Смеюсь, смеюсь, про любовь я шучу, конечно. Это уж как получится. Почему же Дымова передумала? Неужели потому, что увидела меня? Почему она от меня убегает? Что я ей сделал плохого? Почему девчонки такие странные, ничего у них не поймешь?

Я плюнул в сердцах и направился вслед за ней. Только хотел окликнуть ее, как меня самого окликнули:

– Зимин! – Алена Самойлова меня усекла. – Ты что же? Я тебя уже записала!

– Не надо! – обернувшись, крикнул я. – Вычеркивай!

– Ну и зря! Ну и подумаешь! – обиженно крикнула Алена.

Я побрел себе дальше, но недалеко ушел. Не успел, потому что не дали. Меня догнала девчонка из параллельного класса. Кажется, ее Кирой звали.

Она тронула меня за плечо и сказала просящим тоном:

– Послушай, Ким, раз уж ты пришел – останься, а? У нас парней – смотри, трое всего. А нам они так нужны! Пожалуйста, Кима!

Я, конечно, покривился. Время еще на скачки терять. Я только с Дымовой был согласен глаза в глаза танцевать, а так…

Но у девушки было такое ждущее лицо. Прямо-таки воплощенная надежда.

– Ладно, – уступил я. – Останусь на один вечер, так и быть.

– Ты лапка, – улыбнулась то ли Кира, то ли не Кира. – Но учти: я тебя забила!

О-о, вот как они нас ловят! Она меня забила! Ну и хитрющие эти женщины. Лисицы.

Но не все.

Ника простая, не умеет хитрить.

Нет, все-таки я поступил тупо. Какой к черту вальс, когда экзамены? Нас уже до пяток запугали. Вообще, прессинг ужасный с этим ЕГЭ. Не только нас запугали, но и родителей. Только черная паста! Никаких помарок! Только черная паста!

Достали, блин!

Мне как раз купили машину через папиного знакомого. С виду она старуха, но двигатель в порядке: за ним хорошо ухаживали. Поистрепалась «шестерка» за двадцать лет, но пенсионерки тоже резвые бывают. Как только папенций поймет, что я – ас, купим мне поновее, или я отцовскую иномарку буду водить с ним на пару. А лучше всего – самому на крутую тачку заработать. Конечно, об этом пока рано мечтать, ведь институт не за год кончают, а студент – понятно, какой богач, если, конечно, он не Марк Цукерберг[3]. Да что там загадывать, посмотрим… У папенция деньги, конечно, водятся. Но я его захребетником быть не хочу. Я хочу сам всего добиться.

Объезжали машинку вместе с отцом. Я – за рулем, он – в руководстве: «Тише, не газуй с такой силой, ты не на танке. Быстрее – на дороге ты должен быть в потоке. Не съезжай на обочину – там могут быть гвозди-стекла-бутылки, ерунда всякая. Не езжай на желтый свет – не спеши, даже если дорога свободна: дисциплина на дороге прежде всего. Не гони так, в городе скорость – шестьдесят кэмэ. Будь спокоен, никогда не паникуй. Взялся обгонять – держи скорость. А самое главное – никогда не проскакивай на красный свет. Потому что можешь убить человека. Сам себя убьешь – ладно, жалко, конечно, но что сделаешь… Сам виноват. А покалечить другого, тем более лишить его жизни – даже нечаянно ты не имеешь права. Не ты раздаешь жизни».

– Запомни, сын. Красный – табу на все времена. Ты понял?

– Понял, понял, пап. Я что, тупой – на красный ехать?

А потом отец разрешил сделать пробный круг по городу самостоятельно, по самым жестким улицам с самым напряженным трафиком. Ох я и выкладывался, сто потов с меня сошло. Честно, было страшновато. Казалось, что все встречные тачки так и жаждут со мной поцеловаться. И еще пробки… не как в Москве, но все же плотненькие, ох и раздражали! Папенций меня благополучно дождался часика через два.

– Молодец, – сказал он, – живой. Я доволен.

От радости я сдал назад слишком быстро и – бэнц! – стукнулся о ствол толстой березы. Бампер обиженно звякнул. Посередине образовалась вмятина.

– Вот елки! Прости.

– Ладно, – папенций махнул рукой, – не смертельно. Что ты извиняешься – тебе же ездить.

Вот и катаюсь такой – резвый красавец.

Сегодня объезжаю своего древнего скакуна, торможу на лежачем полицейском и слышу, кто-то орет с тротуара:

– Эй! Зима! Зима-а!

Витек Кетов, Кед. Одноклассник. Углядел, глазастый. Подрулил к нему:

– Привет, Кед!

– Твоя тачка?

– Моя. Сядешь?

– Ну.

Сел он в салон. Дверцу раза три закрывал – все замки хилые.

Пока пристегивался, сделал комплимент:

– Знаешь, Зимка, когда кто-то покупает байк за сто тридцать пять тыщ, говорят – богатый. А когда кто-то берет тачку за столько же бабок, знаешь, какой базар?

– Тот самый бедный, так?

– Догадливый.

– А я и не хвастаюсь, что богат. – Я потихоньку тронул машину. – У меня все впереди. А ты что, уже в списке Форбса[4]?

– Да нет, вообще-то. – Кед засмеялся. – Нет, правда, чего это вы такую рухлядь купили? Отстой ведь полный.

– Слушай, Кед. Можно подумать, мне батя свою машину даст разъезжать. У него крутая ласточка. Разобью ведь!

– Правильно. Слышь, Зим, до народа не дозвониться, все к этому «ЕГУ» готовятся. Все такие сознательные, что ли?

– Ну да. С этими же баллами в институт. А ты чего несознательный?

– Да очень надо! Сдам как-нибудь. Все равно мне институт не светит.

– А что светит?

– Работать пойду. У нас рядом магазин, там продавцы-мужики нужны, а осенью – в армию.

– Тоже дело. Не поступим – все работать поскачем. Вроде ничего мужики в магазинах зарабатывают.

– Не, плохо. Менеджеры – ничего, а продавцы плохо.

– Витек! Продавцы сейчас все менеджеры, прикинь? Так что не боись – все хорошо будет. Поработаешь немного, встретишь девчонку, влюбишься, женишься…

– Не гони. Ты же знаешь, я в любовь не верю. Нету ее.

Я с ним нарочно о любви-то… подначиваю. Потому что у него комплекс. Не знаю, как его назвать – «комплекс нелюбови», что ли? А скорее всего, это комплекс неполноценности. Он не любит девчонок и не верит в любовь. Вот такой расчудесный тип. Подарили ему девчонки на 23 февраля книжицу про любовь с оригинальным названием «Любовь с первого взгляда». Всем чего-то дарили – мне, например, плюшевого зайца. А что? Мне в кайф! Зайка дождется моих потомков. Далеко гляжу? Ага, высоко сижу потому что.

Вот что Кед с книгой сделал. Прозвенел звонок на большую перемену. Математичка вышла, и народ к выходу потянулся. Вскочил Кед, заорал:

– Люди, внимание!

Все застыли, как в игре «замри». Кед достал подарок и стал рвать книгу. Страницу за страницей. Со вкусом парень оттягивался. Откроет книгу, страничку разорвет наполовину – не вдоль, а поперек, то есть никаких обрывков не летело. И потом такую книжку выкинул в урну.

А перед тем, как в урну кинуть, провозгласил:

– Запомните все, и вы, девки, в первую очередь: любви нет!

И руку поднял со сжатым кулаком.

Как все возмущались! Особенно девчонки. С тех пор они с Кедом не разговаривают и глядят на него как на пустое место. А он, похоже, этим доволен.

– Что, довезти тебя до дома? – спрашиваю.

Я вспомнил, что он живет в одном доме с Вероникой. И мне страшно захотелось, чтобы он согласился. Может, увижу Дымову. Увижу ее неровную челку и синие глаза. Да, Дымова челку отрезала и волосы, сейчас у нее они по плечам болтаются, и мне это в кайф. Ей чертовски идет. И мне резко в радость эта неровная челка.

– Ага, давай, я обрадуюсь! – согласился Кетов.

Я остановился у светофора. Когда зажегся зеленый и я осторожненько даванул на газ – мотор заглох.

Завел двигатель, теперь на сцепление не дожал, мотор – чух-чух! – опять замолчал в тряпочку. Не потому, что машина плохая, водитель – чайник. За мной уже супертачки концерт устроили. Черт, тороплюсь, еще и поэтому не получается… Чего сигналят? Можно подумать, через секунду их лайнеры в небо взлетят. Повернул ключ зажигания, снова одной ногой на сцепление надавил, другой – на газ, в этот раз газанул слишком сильно, мотор просто взревел.

– Ты что, в космос? – засмеялся Кед.

– А! Ноги должны педали чувствовать, а у меня они пока их только находят и не путают, – объясняю. – То с плюсом давлю, то с минусом. – Я медленно поехал по улице. – Отец учил, учил, а потом рукой махнул. Сказал, со временем будет о’кей. Практика нужна.

Я переключился на третью, потом на четвертую скорость.

– Ага! А то спутаешь тормоз с газом! – сказал Кетов.

– А что? Такое бывало.

– У тебя?

– Да пока, слава богу, нет. Рассказывали, девчонка какая-то вместо тормоза на газ нажала и – человека задавила.

– Ни… – выругался Кетов. – Не, лучше велик! В сто раз лучше.

– Будет время, все на велики пересядем.

– У-у, когда это еще будет! Когда воздуха совсем не останется.

Едем мы потихоньку. И все меня на обочину тянет, мне кажется, там безопаснее.

– Слышь, Зима, ты деньги на выпускной сдал?

– Да. Неделю назад еще.

Кетыч вздохнул:

– Ну я, значит, на выпускной не пойду.

– Что так?

– Да попробуй у них деньги выклянчи. Украсть, что ли?

– Займи у кого-нибудь. Работать будешь – отдашь с зарплаты.

– А что? Это мысль. Работать-то я точно буду. Как пить дать… Слышь, а ты что, на Дымову запал?

– С чего ты взял?

– Что я, слепой, что ли? Зыришь на нее.

– И что дальше?

– Веришь в любовь?

– А кто же в нее не верит?

– Я.

– Откуда же дети появляются?

– Это не любовь, брателло. Это инстинкт. Вот у меня родичи. Каждый день скандалят. Вернее, каждую ночь. Отец дверью хлопнет, смоется. Налижется – и ночью в дверь давай бабахать. Спите, детки, я не шумлю. Ну вот… Он бабахает, а мать не разрешает открывать. Не хочет его домой пускать. Вот такая любовь…

– Как же ты спишь?

– Спишь! Вот так и не сплю… Соседям спать не даем, они нас уже ненавидят. И даже мелкого, Димку. Это все из-за них… дебилы!

– Чего ж тебя-то не любить… ты же не виноват?

– А все равно. Папуасовы родоки нам на балкон послание кинули: будут заявление в полицию писать. А сами не пишут. Я за то, чтоб писали. Скажи им! Пусть предков полиция урезонит. Я вообще уже армии жду не дождусь! Смоюсь от них на фиг… А эта Дымова ничего, – как-то неожиданно он снова перескочил на Нику. – Я ее с песочниц знаю. Вместе пирожки лепили. В песочнице-то! Она меня кормила, прикинь? – Кед похихикал. – Она вроде не скандальная. И родители у нее вроде тихие. Но она ведь, это… некрасивая.

– Я так не думаю, – холодно отвечаю. Сейчас он у меня в лоб получит.

– Как моя мать говорит, «ни рожи ни кожи», – продолжал Кетов.

– Заткнись.

– А что? Я правду говорю!

Я въехал во двор Кетова, остановил машину.

– Я в последнем подъезде живу, – напомнил Кед.

– Ничего, доползешь. Вылазь…

– Ну-ну, – вдруг разозлился Кетов. – Между прочим, я с твоей… этой, как это?.. пассией – в одном подъезде живу. Отобью еще. Не боишься?

Я толкнул башмака плечом.

– Сказал: вали!

– Вилька Вельс со Стрекаловой тоже кадрился – бросил. Потому что любви, – Витек так поводил перед лицом указательным пальцем, как дворники по переднему стеклу машины ходят, – не-ту. Ни-ни.

Кед вышел, потом сунул в открытое окно со своей стороны лицо и сказал на прощанье:

– Слышь, Кимка, любовь – лажа… плюнь на нее…

– Будем считать это благодарностью за то, что я тебя подвез, – сказал я и тронул машину.

Кед дважды хлопнул дверцей, чтобы она закрылась, и показал, как надо плюнуть: смачно, со звуком. Свой плевок он растер ногой в кроссовке и поплелся к своему подъезду – высокий, сутулый, и таким он мне показался несчастным, что хоть беги следом и утирай ему сопли.

Мне все-таки пришлось подъехать к его подъезду, чтобы развернуться на площадке. Я перегнал Кеда и увидел в зеркало заднего вида, как он снова плюнул вслед моей машине. Это, наверно, тоже в благодарность. Мне расхотелось его утешать. По мере того как я разворачивался, двери подъезда открылись и появились… Ника с матерью. У меня екнуло и забилось сердце. Похоже, уже не только мои глаза, но и мое сердце стало Нику видеть. Погода была теплая, хотя мрачная, с синими облаками, и на Нике была голубая ветровка с капюшоном в дырочку. Нет, что бы ни говорил этот женоненавистник, Ника хорошенькая, и ей так идет этот капюшон с дырочками и неровная челка…

Я открыл дверь:

– Привет, Дымова! Вас подвезти?

– Привет, – отозвалась она. – Нет, спасибо, мы сами… У меня мама за рулем.

Она прошагала к серебристому «Форду».

Я вежливо кивнул ее матери. Деревенская картина с Никиным ухом в ее руке все еще была на моем внутреннем экране. Дымовская маман модно одевается и вообще больше похожа на ее сеструху, чем на родительницу. Блондинка, блин…

Дополз до подъезда Витек.

– Уроды все! – бросил он так, чтобы я услышал, снова сплюнул через плечо и скрылся за дверью.

Во слюны у хлопца накопилось! Ядовитая, наверно. Надо посоветовать – пусть сдаст на анализ.

Ну вот. Дождь полил. Это не облака были синие, а тучи. Весна в этом году вообще какая-то малокровная. Как будто ее вообще не было. А было вот что: Ника, консультации, деревня Волки, машина, уроки вальса, и снова – Ника в натуре и в моей башке. Такой вот фон к весне. Оп, абшибка. Это весна была фоном. Она галопом примчалась к последнему бубенчику, пардон, звонку.

Последний звонок

Последний звонок прошмыгнул по школьному залу. Девчушка из мелких в стариной школьной форме изо всех сил трясла медным колокольчиком. Но он почему-то грустно звонил. Одиннадцать лет назад он захлебывался от восторга. Сегодня некоторые девушки ревели реальными слезами. И Ника тоже прослезилась, я узнал ее белый платочек, который мелькал туда-сюда, вверх-вниз.

А чего реветь? Мне нисколько не грустно.

Нас обвязали красными лентами, словно коробки с тортами. Хорошо еще, что надпись на лентах была приличная: «Выпускник». Нас изготовили в школе и выпустили 25 мая 2013 года. Нажелали «продуктам» морального и вещественного добра и пустили в мир. Мы поскакали в город, в парк, где обычно все выпускники собираются – у глупого памятника бордовому ноздреватому сердцу. Там влюбленные назначают свидания, и вообще – это самое в городе молодежное место. Насчет свиданий – тупизм полный: что, все пары на глазах друг друга целуются? Нет, я там свидания назначать не собираюсь…

Мы толпой погнали до этого бетонного сердца, там потусовались с выпускниками из других школ. Все с цветами-шарами, смехом-слезами. Девушки – в школьной коричневой форме, где они ее выкопали? У бабушек на чердаках? Не знаю, что бы мы тут нарядными толпами дальше делали, но нас выручил дождь. Как хлынул сквозь тополиные ветки! Все готовыми компаниями поскакали в разные стороны света и заняли в городе все кафешки. Наш класс нашел приют в «Березах и пальмах». Березы были за окном, а пальмы стояли в зале, в горшках, и доставали почти до потолка. В горшках они были живые и веселые, а на крыльце стояли огромные пыльные, скучные decoration[5].

«Здесь смешался глас рассудка с легким блеском болтовни»[6]. Когда мне надоели и глас, и блеск, я послал Веронике эсэмэску, чтобы мы пошли и погуляли в дожде. Она не ответила. Как всегда. Я привык к ее молчанию. Видно, так и не удастся мне ее разговорить до самого окончания школы. Оп, блин! Да ведь сегодня мы ее закончили! Остался какой-то несуразный хвост в виде ЕГЭ и выпускного.

Дымова была очень мила в детском коричневом платье и белом фартучке. Так бы и расцеловал эту милашку! Стал ее на сотик снимать, она увидела и спряталась за Наташку.

Вероника

В утро экзамена меня покормили такой эсэмэской:

Особенно тщательно почистите зубы мудрости, сударыня…

Трясусь от страха. Побольше бы мне зубов мудрости сегодня! У меня их, как назло, вообще нет! И что? Завалю, значит, экзамен?

Ну уж нет! Нет, Зимин, нет!

Аким

До тошнотиков официальные, малость растерянные, мы сидим в классе, нам раздают пронумерованные листки с экзаменационными вопросами…

И вот уже мы сдали эти листы, народ толпится у подоконников, обмениваясь ответами. Я послал Нике пламенный взгляд, поймал прохладную улыбку и погнал на улицу. Не стал ни у кого ничего спрашивать. Как написал, так и написал – что теперь изменишь? Выскочил на улицу, а там такой классный ветер. Потрепал по волосам и шепнул сразу в оба уха: все нормально, парняга!

Вот те раз! У нас с Дымовой одинаковое количество баллов! Восемьдесят!

Сдали через пять дней и следующий экзамен.

Да ничего, в общем, страшного в ЕГЭ этом. Правда, Кеду не повезло. На экзамене по матеше у него ручка забастовала – и первая, и вторая. Но учителя словно знали: у них был целый веер запасных ручек с черной пастой. Но Витек все равно завалил математику. Похоже, что обе его ручки об этом знали заранее. Будет пересдавать.

Можно передохнуть, а потом еще два экзамена – и мы свободны, как птицы!

«Дымова, едем в деревню на моем драндулете?»

Вероника

Дымова, едем в деревню на моем драндулете?

Такая мне пришла эсэмэска.

И вдруг я совершенно неожиданно для себя ответила:

Нет, ты, Зимин, наверное, еще поучись.

Это был мой первый ответ Кимке. Вообще в жизни первый ответ парню. Первая записка. Расту!

Все в классе знают, что Акиму купили машину, старую, но зато – собственную, чтобы он учился водить хорошо и не боялся, что ее разобьет. Некоторые парни поиздевались над ним. Вадим Разманов сказал, что он в такую машину сесть постыдится. Кед его поддержал. А мне кажется это разумным: купишь машину за миллион и, не владея водительским мастерством, ее покалечишь. И что хорошего? Пропадет столько денег! А эту – не особо-то и жалко. И он теперь каждую свободную минуту ее объезжает.

Я удивилась своему ответу: «Нет, ты еще поучись». Я ведь вовсе не собиралась с Акимом ехать! Никогда и никуда! А тут – «еще поучись». То есть можно было понять, что после того, как он поучится, я вполне могу сесть в его колымагу. Ой, просто не знаю! Не знаю… Но вот что я стала замечать: когда я прихожу в школу на консультацию по биологии и вижу, что Акима нет, мне становится скучно. Скучно без его взглядов. А их и не будет больше. Он физику сдает, у нас теперь разные интересы. А если мы встретимся случайно в коридоре и он глянет на меня своими озорными серыми зайчатами, я сразу успокаиваюсь. Почему? Что случилось? Почему, если утром я не прочту его глупую эсэмэску, у меня плохое настроение? Вчера, не получив ее, расстроилась. Уже в одиннадцать часов эсэмэска прилетела:

С добрым проспатым утром…

Это он дрых до одиннадцати! Я получила то, что хотела, и настроение выправилось.

Вечером я отправилась в магазин. Это было между консультациями, когда мы в школе не каждый день. Вечер был теплый, один из таких, когда хочется в деревню, на речку. На клумбах в городе распустились анютины глазки и смотрели на прохожих наивными малышовыми глазами. А мордашки у цветов, наоборот, были как у старичков. Детские глаза на стариковском лице…

Почти рядом со мной в людском потоке прошел Кимка. Я его заметила, а он меня – нет. И мне вдруг стало плохо. Я весь вечер думала: он точно не заметил меня? А может, заметил и просто не поздоровался? На что-то обиделся? Я даже хотела ему позвонить. Еле-еле сдержалась. Козлик помигал для меня красно-сине-зелеными огоньками. И я поняла в тот вечер: Зимин мне не безразличен. Да, да! Он меня к себе приручил. Как у Экзюпери. Маленький Принц приручил Лиса. И Лис приручил Маленького Принца. Они настроили сердца друг на друга, и час встречи стал для них радостью….

И вдруг стало жаль заканчивать школу! Ведь после выпускного я не буду видеть Акима. А если буду, то страшно редко. И это будут случайные встречи…

Длинный Зимин с озорными глазами. С узкими, как полоска рассвета, губами. Почему я говорила, что у него обычное лицо? Он очень красивый! И потешный. На уроках смешил всех.

На последнем уроке литературы Инна Петровна сказала перед тем, как попрощаться:

– Ну вот, ребята, школа заканчивается. Наверное, вы всех литературных героев сразу и позабудете.

Зимин отозвался с «камчатки»:

– Не, Инна Петровна. Я не забуду. Я Наташу Ростову замуж возьму. – Все засмеялись, а Зимин добавил: – Оп, нет, нет, пардон! Я женюсь на Марии Болконской!

– Она же того… некрасивая, – повернулся к нему Тимошка Ганов. – Только глаза.

– Она классная, Тимыч! Николай Ростов тебе что, придурок? Они счастливы вместе!

– Вижу, что помните, – засмеялась Инна Петровна. – Значит, не зря мы изучали Толстого.

А Папуас запел, надевая рюкзак на плечи:

– Счастливы вместе, счастливы вместе[7]…

Все же популярные сериалы народ помнит лучше Толстого.

Родители с Елисейкой уехали в деревню вечером в пятницу, как обычно. У нас же в субботу были консультации, а потом мама велела мне тоже ехать на дачу автобусом. В воскресенье идем в церковь, будет молебен за всех учащихся – чтобы нам экзамены сдавалось легче.

Автобус – полным-полна коробушка. Время на дачах горячее, все туда рвутся. Кто картошку сажает, кто шашлыки жарит – у кого какой интерес. Погода установилась. «Черемуховые холода» отошли, черемуха отцвела, весь ее цвет, как сухой снег, под деревьями. «Сыплет черемуха снегом» – в шестом классе учили. В городе делать нечего тем, кто экзамены не сдает.

В автобусе мне досталось местечко на сиденье сзади, там, где стоящим на задней площадке пассажирам смотришь в лицо.

В последнюю минуту перед отправкой в задние двери автобуса вскарабкалась старушка с палочкой. Еще поднимаясь по ступенькам, она стала буравить меня взглядом. Я вскочила и быстренько уступила ей место.

– Спасибо, деточка, спасибо… – Старушка горестно склонила голову к плечу. Такая она была жалкая, старая, одета плохо, но куревом от нее несло – как от заядлого курильщика.

– Спасибо, – снова поблагодарила она и тронула меня за плечо.

– Да пожалуйста, не стоит. – Мне захотелось отодвинуться от нее подальше, мне сигаретный запах не нравится, но народу было много, не протолкнешься, да и не хотелось как-то толкаться.

– Спасибо, – еще раз сказала старуха.

Это уже слишком. Что она ко мне пристала? Я все-таки попыталась протиснуться подальше от нее к окошку и услышала очередное «спасибо», адресованное мне.

На остановке зашел парень с бутылкой воды в руке. Старуха еще из окна увидела, что он с бутылкой, и насторожилась. Он зашел и встал рядом с ней, а она вдруг с необыкновенным проворством откуда-то из своих юбок вытащила пустую пластиковую бутылку и протянула парню.

– Отлей, милок, таблетку запить.

Парень умудрился в тесноте отлить старушке водички. Люди с боков спрессовались, чтобы он это сделал.

Она так же проворно запила какую-то таблетку.

– Спасибо, мил человек, – медовым голосом поблагодарила она.

– Пожалуйста, бабушка, – ответил парень.

Я засмеялась. Сейчас начнется…

– Спасибо, деточка, выручил меня, – завелась старушка через полминуты.

Парень пожал плечами.

Она протянула сухую лапку, коснулась его широченного плеча:

– Спасибо!

– Пожалуйста, бабушка, пожалуйста, на здоровье! – Парень протиснулся на заднюю площадку, и мы оказались рядом. Переглянулись и засмеялись.

Да… вот это старушка… может, она и была больная и немощная, но уж больно прыткая. Может, это старуха Шапокляк собственной персоной?

Автобус тряхнуло на ухабе. Я схватилась за поручень и посмотрела в окно. За нами ехала старенькая «шестерка», таких только две штуки в городе осталось. За рулем сидел парень. Он улыбался, как будто тоже знал, что старуха Шапокляк едет в нашем автобусе. Ой, да это же Аким! Зимин увидел, что я на него смотрю, и рукой помахал. Ничего себе: направляемся в деревню в одно время. Не сговариваясь! Его машина едет за нашим автобусом, как на веревочке.

Он на меня показал, а потом – на сиденье рядом с собой. Ага, это чтобы я на остановке вышла и к нему пересела.

Я помотала головой и отвернулась. Чего это я к нему сяду?

Но было приятно, что он за мной едет. Почетный эскорт.

А потом нахлынули на меня «школьные» мысли: про выпускной, про оставшиеся экзамены. Скоро, скоро я скажу: прощай, школа. Почему-то, когда я об этом думаю, сразу вспоминается Зимин. Как будто школа – это и есть Зимин. И в сердце начинает ворочаться ледышка. Словно мне жалко прощаться со школой и с ним. Да и правда ведь – жалко! А с чем-кем более жалко? Со школой или с Кимой? Не знаю!

У девчонок в школе только и разговоров, что о выпускном бале. О нем судачат даже больше, чем об экзаменах. Показывают друг другу на сотиках, какие купили платья, какие у кого каблуки на туфлях, как они в этот вечер накрасятся, сами макияж сотворят или в салонах. Надя Воробьева и Лада Данилова уже два месяца в солярии бледность изводят. Сейчас у наших такие ключевые слова: «экзамены», «заявление в институт», «платья», «туфельки», «выпускной»… И все это вперемешку. Но главное – выпускной.

Можно подумать, все мы готовимся к свадебному балу, на котором каждая из нас – невеста английского принца.

Мне тоже купили платье – длинное и белое. Оно делает меня выше, стройнит, как сказала мама.

Во всех этих размышлениях я не заметила, как автобус резко затормозил перед светофором. И тут же послышался звук: бамс! На нас кто-то наехал сзади! Автобус остановился.

Это Зимин вмазался в наш автобус. Скрежет металла, глуховатые звуки бьющегося пластика…

Ужасно. Слава богу, «шестерка» пострадала без водителя. Надеюсь, не из-за меня Аким вляпался. А если из-за меня? Если он на меня смотрел? (Как будто есть на что смотреть.) Зачем я подошла к окну? Лучше бы рядом с Шапокляк стояла. Пусть бы она меня долбила своим «спасибо», я бы от этого не умерла. Ворона! Я, я ворона, не старуха, она-то при чем?

Но ведь я от Зимина отвернулась! И на что же тогда вообще смотреть?

Пассажиров из автобуса попросили. Старушка на своем месте сидела дольше всех, отпивая благотворительную водичку из бутылки. Очень не хотелось ей выходить. Она последняя выползла – я это увидела, уже стоя рядом с растерянным, убитым горем Зиминым. Старуха вылезла, поозиралась по сторонам. Поняв, что никакой выгоды от нашей аварии не светит, пошкрябала на следующую остановку за остальными пассажирами.

Приехала дорожная служба разбираться. Да что там разбираться? Все было как дважды два ясно. Аким во всем виноват. Автобусу – ничего, он покатил себе в парк перышки чистить, а Кимка с убитым лицом стоял на обочине, пока офицеры дорожной службы измеряли куски дороги. У «шестерки» была разбита правая фара и сбит передний бампер, он валялся в метре от машины.

– Не расстраивайся, – попробовала я его успокоить. – Починишь.

– Опозорился перед тобой… – Голос парня звучал глухо. – Теперь у меня и морда, и хвост – все лучезарное. Глянь! – Кимка показал на погнутый задний бампер.

– Я тоже позорилась, – вспомнила я свое горящее ухо в маминой цепкой руке. Та еще была картинка! Мне опять стало стыдно, давняя краска хлынула в лицо. Повернулась и пошла по направлению к автобусной остановке.

– Ника! – окликнул Аким.

Я обернулась с гордым выражением верблюдицы на лице:

– Что?

– Это был не твой позор, – сказал он глухим голосом, – не бери на себя чужой косяк.

В следующем автобусе мы оказались рядом с тем же попутчиком.

– Твой знакомый? – Парень кивнул назад, туда, где остался мрачный Зимин с покалеченным драндулетом.

– Ну да, – кивнула я, – это мой одноклассник.

– Видно, что чайник. Чайник и лопух. Передай ему: дистанцию держать надо. В городе скорость маленькая, а на трассе? Кто-нибудь впереди тормознет, он ткнется на скорости – и привет!

– Кому привет?

– Парню твоему! «Кому»! – засмеялся попутчик. – Летальный исход.

– Вовсе он не мой, – пробормотала я. И вдруг меня захлестнул ужас: Кимка может разбиться?

Первое, что я сделала, когда вышла из автобуса: вытащила телефон и отправила эсэмэску:

Зимин, держи дистанцию. Пожалуйста!!!

Мгновенно прилетел ответ:

Не понял. Какую дистанцию?

Между мной и тобой – нет!

Аким

Блин, вот горе-водитель! На глазах Дымовой тюкнулся в автобусный зад. Что, я не знал, что дистанцию соблюдать надо? Автобус резко тормознул? А я что, не знал, что рядом перекресток со светофором?

Машина так и стоит побитая в гараже. У нас гараж на две тачки. Красотка папенция сияет и пыжится перед бедной родственницей. «Лексус» отец год назад приобрел. Ремонтом мне некогда заниматься. Еще два экзамена сдать. Папенций особо-то не ругался, но сказал, что чинить мою старушку не собирается. И денег не даст.

– Сам на ремонт заработаешь.

Придется. Что сейчас классно – выпускные в школе и вступительные в институт the same[8]. Так что отправлю заяву в институт и устроюсь работать. Починю свою лошадь.

Через неделю парадный вечер. Экзамены я сдаю нормально, родители довольны, костюм висит в шкафу – хоть сейчас на бал. Сегодня Алена Самойлова дает последний урок по вальсу.

Жалко, что Дымова не вальсирует. Вальс. Данс. Танц… С ума сойти, как похоже.

Сказка выпускного бала

– Что такое? Наташ, гляди! – Вероника толкает подругу локтем. – Почему все на улице?

Девушки подходили к школе с любопытством, смешанным с беспокойством.

Сегодня у них выпускной вечер, почему же выпускники толпятся на улице возле школы? А разряженные… прынцы все и прынцессы! Обалдеть просто! Ух, какое платье у Кати Стрекаловой! Пышный волан почти до самых тротуарных плиток. Красное, просто пламя! И в волосах красный цветок! А Папуас! Он ли это? Где его всегдашние футболки и бандана? Колька во взрослом костюме с галстуком. Он сегодня просто красавчик! С ума сойти!

– А Кимка-то Зимин, глянь! – воскликнула Наташа.

Ника нашла в толпе Акима и зарделась от удовольствия. Аким, похоже, давно увидел ее и смотрел. И улыбался. Но слегка, словно внутрь себя улыбался, не ей.

Он стоял среди парней, но Ника видела только его лицо и никого вокруг больше. Оно казалось надменным, может, потому, что он смотрел на нее свысока. Губу прикусил, сощурился… Чего это он так пристально смотрит? Ника покраснела.

– Какая ты… – произнес Зимин, когда девчонки приблизились к месту, где столпился их 11-й «В». Подошел к ней вплотную, дернул за руку и сказал.

Ну да. Ника постаралась, чтобы выглядеть хорошо. Завила волосы – они спадали на плечи локонами. Сделала макияж. Из своей заветной конфетной коробки достала для этого случая серебряный кулон в форме сердечка на серебряной же цепочке, повесила на шею. Вообще-то, это был медальон – сердечко раскрывалось, только непонятно, что можно поместить в такое крохотное пространство. Оно и было пустым. Ну и платье. Белое длинное платье струилось по телу почти до самой земли. У плеч, на широких бретельках, – небольшие легкие крылышки. Нике казалось, что платье уж чересчур красивое. Можно было бы подобрать попроще, но мама настояла на этом, роскошном.

– Ты тоже взрослый сегодня, – сказала Ника и прикусила губу. Взгляд Кимки был не простой. Сильно взрослый. Оглядывает ее всю – с головы до пят. – Ребят, а чего в школу не пускают?

– Да шут их знает! Может, наводнение по закону подлости? Трубы лопнули?

– Спорим – это какой-то сюрприз! – шепнул девчонкам Папуас. – Директриса-то у нас, сами знаете, креативная тетка.

– Аттестат Папуасу не выдадут – вот и будет сюрприз! – хохотнул Тимошка Ганов.

– Типун тебе на язык! Чего это мне не выдадут? А может, тебе не выдадут?

Когда стали возмущаться пришедшие на вечер родители, в школьном здании загремела музыка. Послышался звук залпа, и над школой вспыхнули пучки разноцветного искрящегося салюта.

Вау-у!

Выпускники завопили и хлынули в распахнувшиеся перед ними школьные двери.

– Эй, Папуас, в последний раз ты сюда заходишь! – пискнул на ступеньках крыльца семенящий за Колькой и подталкивающий его в спину Семка Пивоваров из 11-го «А» – подросток, несмотря на то, что и он выпускался, несозревший фрукт, не имеющий усов.

– Да и слава богу! – пробасил Папуас.

– А охранник где? – спросил кто-то рядом. – Мне его не хватает!

– Что, сигаретку стрельнуть не у кого?

– Никаких сигареток! – строго предупредил кто-то из взрослых.

– Ну вот… зачем родителей-то притащили? – шепнул Папуас Акиму. – Не хватает нам дома присмотра.

– Да ладно, расслабься, им тоже надо повеселиться, – ответил Кимка.

Ника вошла в школу и ахнула. Да и все были удивлены. Привязанные к перилам лестницы, у входа висели три синих облака. Вернее, даже это были не облака, а три сверкающие тучи: синие шарики, в каждой туче по тридцать, да не простые, а поименные: шар Вильгельм Вельс, шар Дмитрий Алешин, шар Аким Зимин…

Лестница в школе – парадная. Два марша с двух сторон ведут на площадку второго этажа, затем они объединяются в один широкий – на третий и там опять разбегаются. Сейчас на одной из лестниц, ведущей на второй этаж, стояла директриса Елизавета Трофимовна с микрофоном в руках. Та самая креативная тетя, о которой вспоминал Папуас.

– Дорогие выпускники! Средняя школа номер сто двенадцать приветствует вас на последнем в вашей жизни школьном вечере – выпускном! – торжественным голосом начала директриса. – Вот эти воздушные шарики для каждого из вас. Они олицетворяют вашу мечту. Берите каждый свой воздушный шар и проходите в актовый зал!

С веселым трепом, воодушевленные торжественным приемом, народ трех выпускных классов разобрал шары и направился куда им велели.

Все шли с шариками, а Ника – без. Для нее шара не оказалось. Это было немножко неприятно, немножко грустно. Вроде бы пустяк, а царапал. Да, такая она неприметная – про нее забыли, когда именовали шары. Про кого же забыть, если не про нее. Она же Ворона!

Правильнее было бы сказать, что вороной оказался кто-то из тех, кто готовил сюрприз, но она привыкла все брать на себя. Ника заметила, что Кимка на нее сочувственно поглядывает. Как родитель на свое чадо. Вот и сейчас стрельнул в Нику взглядом. Заметил, что она без шара. Растолкал одноклассников, подошел к ней.

– Хочешь мой шарик? Мне не нужен. – И протянул шар.

Он знал, что все девчонки ужасно мнительные. Что Ника расстроена. Дымова промолчала.

– Ника, возьми! Пожалуйста!

– Я похожа на Акима Зимина? – спросила, поморщившись, Ника. Ткнула в надпись на шарике: «Аким Зимин» и отклонила руку с шаром.

«Зачем они шарики поназывали? – досадовал Аким. – Еще бы написали «16+». Вот и настроение у Дымовой испортилось. В самом начале выпускного!»

Шары для выпускников – первый сюрприз. А теперь они смотрели на стены вдоль лестничных маршей. На них развесили фотографии разных периодов школьной жизни одиннадцатых классов, когда они учились в первом, пятом, десятом… То один, то другой тыкал в снимок пальцем и восклицал:

– Смотрите, это же я! О господи, какой сопляк!

– Ой, Кира, а это ты! Просто пупсик! Где сейчас твои бантики?

Ника тоже узнала себя на одной из фотографий. Она стояла рядом с первой учительницей и, наклонившись всем корпусом вперед, что-то высматривала. Она была с цветами в руках, в синей джинсовой юбочке и в белой вязаной кофточке с широкими рукавами, мама сама вязала эту кофточку. Тогда у них еще не было Елисейки, и мама успевала вязать ей кофточки, свитера, шапочки. Сейчас все это переходит брату. Кроме юбок, естественно. Колготки у первоклассницы Ники тоже белые, волосы длинные, распущенные по плечам, а сверху – белый ободок с бантиком. Куколка! Какие же все девчонки были куколками в первом классе. А мальчики! Глаза широко распахнуты, удивлены, казалось, вбирают в себя весь мир.

А сейчас! Некоторые из них такие циники! Тот же Витька Кетов. Глаза у него такие наглые. А одеты! Некоторые и сейчас пришли в футболках, вон, Димка Цыпляев из одиннадцатого «А». Как на футбольный матч приперся. Ладно, хоть чистая у него белая футболочка, и на том спасибо. А впрочем, что это она – да пусть хоть как одеваются! Вот Аким молодец. Какой у него сегодня стильный серый костюм. И галстук в тон – интересно, сам подбирал или родители помогли? Ника кинула в сторону Зимина одобряющий взгляд. Виля Вельс тоже хорош. Он вообще как жених в черном классическом костюме-тройке.

Оставили в своем классе вещи – сумки, косметички, бутылки с водой и лимонадом. Девчонки привязали шарики к стульям, парни выпустили их в коридоре рядом с классом, и они, как головастики, извивались хвостиками, прилипшие к потолку. Колька Папуас так и ходил везде с шариком, держась за веревочку, как Пятачок с голубым шариком Винни-Пуха.

В зале выпускников ждали учителя. Все! И даже первые учительницы одиннадцатых классов были тут. Народ сам ездил к ним с пригласительными открытками – приглашали лично. Не по телефону. Не по электронке. Уважили! Как же учительницы могли не прийти! Нарядные, торжественные, как все вокруг, и… уже немножко старенькие. У их первой учительницы Галины Евгеньевны старомодные букли на голове. Морщинки с уголков глаз пустили корни на щеки. Нике всегда жалко глядеть на старых людей. Ей перед ними даже немножко стыдно. Ведь у них, молодых, вся жизнь впереди, а стареньким – что осталось? Хвостик-веревочка от воздушного шарика.

Аплодисменты! Ничего себе! Это их, сопляков, учителя приветствуют аплодисментами! Это, пожалуй, первые аплодисменты в их жизни! Для кого-то они станут привычными. А что? Зина Богомолова из одиннадцатого «Б» наверняка поступит на актерский. Она ужасно красивая, ужасно талантливая: все школьные годы участвовала в концертах, стихи читала, сценки показывала, танцевала. Да как! Зрители в зале замирали, а потом отбивали ладони. Будут, будут у Зиночки и аплодисменты, и цветы, и овации. И конечно, поклонники. Шикарная жизнь! Ника в этом не сомневалась.

Аплодисменты смолкли.

– Дорогие ребята! – Слово взяла опять Елизавета. Она же хозяйка, когда хочет, тогда и берет. Нет, надо отдать ей должное, хозяйка она отличная. До всего ей было дело: до горячего питания, до чистых туалетов, до цветов на подоконниках. Однажды Ника поливала цветы в коридоре, она проходила мимо и спросила:

– Ну как, хорошо растут? – И, когда Ника кивнула, добавила: – Ведь когда много цветов, это красиво?

– …Вот и наступил торжественный миг, – продолжала Елизавета, – вы сдали экзамены и сегодня прощаетесь со школой. Прощаетесь с классами и коридорами, с этим актовым залом, – директриса обвела руками вокруг, – и столовой. Больше не зазвучат в школьных коридорах ваши шаги. Вам, наверное, немного этого жаль – во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы вы жалели. Но сами классы и коридоры, столовая и библиотека, конечно же, будут помнить вас – милых, умных, не всегда дисциплинированных школьников. А сейчас позвольте вас, наши дорогие выпускники, пригласить на последнюю в вашей жизни экскурсию по школе.

По рядам выпускников пронесся шум и смешки. Что? Экскурсию по чему? По школе? По этой школе, где знаком каждый уголок? Где прятались в туалетах? Где сбегали с уроков? Где, разбежавшись по коридорам, стремительно выпрыгивали на лестницу, чуть не снося дверей? Ха. Ха. Ха.

Кимка сказал своему классу:

– Не переживайте, детки, дома вам тоже будет экскурсия, вам вашу комнатку покажут, кроватку…

Кед добавил:

– Тоска. Опять эта школа…

Ника тоже удивилась предстоящей экскурсии. Елизавета Трофимовна действительно креативная тетя. Но раз креативная, значит, понимает, что делает. Значит, будет интересно! Ника до сих пор доверяла взрослым, несмотря на скептический подростковый возраст. Кстати, может, возраст уже и не подростковый? Конечно же! Сегодня они официально вступают в юность.

– Сопровождать вас будут ваши классные руководители, – добавила директриса. – А мы пока приготовим в столовой угощение для вас.

– Вот это правильно, – негромко одобрил Витек. – Шампанского только побольше, господа, побольше.

– Одиннадцатый «В» – за мной! – скомандовала классная Лилия и, как настоящий командир, решительно двинулась вперед. Ей только красного флажка в руке не хватало. – Давайте поорганизованней, ребята! Николай, Виктор, вы куда?

– А? Да мы хотели воздухом подышать на улице, Лилия Игнатьевна! – невинным голосом сказал Папуас.

– Ничего, покурите попозже. Сейчас все идем на первый этаж, в первый класс какого года? – обратилась она ко всему 11-му «В».

– Две тысячи второго! – хором подсказал класс. Дяди и тети вошли в роль первоклассников.

– Люди, бегом в прошлое! – воскликнул Аким. – Смотрите, там не потеряйтесь!

– Вот именно – в прошлое, – повторила классная.

Никто не заметил, как их первая учительница Галина Евгеньевна семенила последней, в хвосте. Она просто не поспевала за своими великовозрастными учениками.

Класс как класс. Только столы поменьше. Уселись кто как сидел в этом году. Кимка – на последней парте, Ника – на третьей в первом ряду, с Наташей Кругловой.

– А я помню, где сидела в первом, – шепнула Наташа Нике, – на второй парте.

– А я тут же, на третьей, – сказала Ника.

– Какая ты постоянная! – покачала головой Наташа.

– Да уж. Я и сама не рада своему постоянству, – засмеялась тихонько Ника.

За учительский стол прошла Галина Евгеньевна. Окинула всех изучающим взглядом.

– Здравствуйте, дети! – поздоровалась полушутливо.

«Дети», смеясь, встали и как тогда, одиннадцать лет назад, нестройно ответили:

– Здра-авствуйте!

И засмеялись все. Ну и басы у парней! Испугаться можно!

Парни стояли вкривь и вкось, кто-то сутулился за маленькими столами, кто-то выставил ногу в проход. Наряды девушек не позволяли им криво стоять, выпрямились как свечки. Как тогда, в первом классе.

– Ровнее, ровнее встали, та-ак. Плечики вперед… – командовала Галина Евгеньевна.

Никто и не подумал переменить позу. Кед поморщился, как от зубной боли.

– Ну что ж, мои дорогие… Сначала мы спешим во взрослую жизнь, а потом мечтаем вернуться в детство?

Она, наверное, себе вопрос задала, потому что выпускников в детство еще не тянуло. Никто не ответил. Только некоторые пожали плечами, выражая несогласие.

– Садитесь.

Шумно сели.

А на экране, висящем на классной доске, уже мелькали кадры первого «В» класса одиннадцать лет назад. Малявки! Вот они, держась за руки, парами возвращаются с торжественной линейки в класс. Стриженые чубчики, а у Акима сзади хвостик. Маленький Кимка Зимин споткнулся, чем сейчас вызвал приступ хохота. Как трогательно!

Ника улыбнулась и повернулась посмотреть на Акима, чтобы сравнить: какой ей нравится больше – маленький Аким Зимин или большой? Оба хороши.

И снова перевела взгляд на экран.

Вот Тимофей Ганов так дернул за руку отставшую Надю Воробьеву, что она чуть не упала. Снова смех! А вон и Ника – тот же ободок поверх головы с кокетливым белым бантиком. Маленькая Ника закусила губу, а потом чему-то во весь рот улыбнулась. И все увидели, что у нее не хватает двух передних зубов. Новый приступ хохота!

– А сейчас-то Дымова зуба-астая! – произнес сквозь смех Папуас.

Кто-то умный, хороший сохранил фильм, снятый еще на видеокассету одиннадцать лет назад.

– Народ, кто киношку снимал? – громко спросил Тимофей.

– Мой папа! – повернулась к нему Саша Пеночкина.

– Дашь переписать?

– Конечно! Только лучше сразу на диск!

– А потом мне!

– И мне!

– Пенка, принимай заказы! На билет в Москву заработаешь! В институт-то поедешь поступать? С каждого рви по тыще!

Галина Евгеньевна оглянулась на погасший экран, провела рукой по седым старомодным кудряшкам и рассмеялась:

– Ну что, дорогие первоклассники! Начнем первый в жизни урок?

Ребята тоже рассмеялись. И в то же время все невольно сели пособранней, руки положили перед собой – одна на другую, изображая законопослушность далекой школьной жизни.

– А в самом деле, ребята, – добавила учительница, – урок-то у вас, увы, последний!

– Вот и хорошо! – выкрикнул Кед.

– Виктору надоела школа… – Галина Евгеньевна покачала головой. – Витя, а ты помнишь, когда за тобой приходила мама после уроков, как ты плакал – не хотел уходить домой?

– Правда, что ли? – спросил Витек. – Ничего себе! Ни за что не поверю!

– Да, дорогой. Вы любили школу, любили учиться. – Она помолчала, рука отделила тоненькую стопку тетрадок, другая рука поворошила получившийся веер, и тетрадки снова легли в общую стопу. – Что сказать вам сейчас?.. Гляжу я на вас, таких молодых и красивых, и сердце радуется. Много говорить нет смысла. Надеюсь, все в вашей жизни будет хорошо. Вы все найдете в ней свое место. А сейчас, Виля Вельс, ты у нас был старостой, раздай, пожалуйста, тетрадки с диктантами за четвертый класс.

– Диктанты за четвертый – ух, ты круто! – одобрил Митя Алешин.

– Да зачем они нужны? Что, работа над ошибками? – проныл Витек.

Виля взял стопу тетрадок, которую протянула ему Галина Евгеньевна, и пошел по рядам.

Ребята не стали разглядывать свои древние манускрипты, многие небрежно свернули тетради трубочкой.

– Жду в этом классе ваших деток, – сказала на прощание Галина Евгеньевна.

Она осталась там, в прошлом, а одиннадцатиклассники повалили по коридору дальше.

Заглянули в библиотеку. Тут их встретила лучезарная Надежда Борисовна. Тоже добрые пожелания. Столовая – та же история. Всех угостили пирожками с капустой – их школьный народец любил покупать чаще всего. Акиму выдали слоеный язык – он его выбирал.

– А-а, вот почему у Зимина язык подвешен! – предположил кто-то.

– Раньше не мог догадаться? – сказал Аким, уплетая слойку и стряхивая с пиджака крошки.

Спортивный зал с огромными, в полстены, зарешеченными окнами. Физрук Олег Иванович – как всегда, в синем спортивном костюме, только мяча под мышкой не хватает. На груди, как утиный клюв, красный свисток.

Олег Иванович вел уроки физкультуры до восьмого класса у всех выпускников, а в восьмом ребята разделились, и у девочек физкультуру стала преподавать Диана Дмитриевна.

– Ну что? Хотите побегать? – спросил Олег Иванович. – Давайте устроим эстафету с мячом. Прямо сейчас. Готовы?

– Не-ет, не готовы!

– Не хотим!

– Хватит, набегались.

– Ну и хорошо. Бегайте теперь по всему миру.

– О, это нам подходит!

– Да, парни, – вспомнил Олег Иванович. – Кто-то из вашего класса кеды забыл на последнем уроке.

– Я! Я забыл! – закричал Витек.

– Возьми в тренерской, Виктор.

– Да пусть у вас остаются. На память о Кетыче.

– Кеды от Кеда, – сострил Кимка, – под стекло их, в витрину!

– Вилька, собери ты тетради обратно, мешают! – попросил Тимошка. – И в класс оттащи. Как старосту тебя прошу!

– Ганов, как староста я это тебе поручаю, – ответил Виля и первый протянул Тимошке тетрадку с диктантом.

– Так и знал, что инициатива наказуема. – Нагруженный тетрадями Тимошка, сокрушенно вздохнув, понес их в класс.

Остальные вернулись в актовый зал, где началась раздача «слонов» – аттестатов.

Аттестат!

Первый документ в их жизни, по которому будут судить, какие они и на что годятся.

Сначала пригласили на сцену медалистов. Им – особая честь и слава. Странно, если бы это было не так. Елизавета Трофимовна попросила их выйти на сцену вместе с родителями. «Гордые, как индюки. И они, и родители», – думала Ника. Да нет, она понимала и разделяла чувства родителей – законно же гордятся своими отпрысками! Дмитрий Николаевич и Ольга Павловна Размановы ведь не знают, что их сыночек Вадька подлый. Думают: какой молодец!

А он вовсе даже не молодец, этот Вадичек из их класса. Он сидел за одной партой с Викой Тирановой. И даже дружил с ней. Во всяком случае, они всюду вместе ходили. И вот однажды Вадька потерял кучу денег, которую он зачем-то притащил в школу. И не придумал ничего лучшего, как свалить это на Вику. На девушку, с которой дружил, с которой они вместе учили уроки и катались на коньках. Вика клялась и божилась, что не видела никаких денег.

– Куда же они делись? – зло кривился Вадька. – Никто не знал, кроме тебя, что у меня с собой десять тысяч.

– А зачем ты такие деньги в школу таскаешь? – спрашивала классная Лилия, которую поставили в известность о пропаже.

– Ну мало ли. Я же не в школе их буду тратить.

Он добился того, что Вика заплакала и выбежала из класса.

А что оказалось? Оказалось, что пенал, куда этот олух умудрился запихать свою «капусту», просто завалился за батарею. После уроков дежурные убирали класс и нашли. Вадька даже не извинился перед Викой! Разве его родители об этом знали?

А за других – Олега Ивайловского и Веру Малышеву из одиннадцатого «А» – Ника искренне радовалась. Золотые ребята.

Ее близкие тоже золотые – папа с Елисейкой пожаловали. Ника увидела, что они входят в зал, и помахала им рукой: «Я тут!» Елисейка у папы на руках, в своей неизменной голубенькой бейсболке. Папа нарядился – в костюме с галстуком, прикид как у выпускника. Он, папа, кстати, очень молодо выглядит! Еще спутают с выпускником, медаль выдадут!

– А мама твоя где? – спросила Наташа, которая тоже увидела папу с Елисейкой. Подруги в зале рядом сидели. Аким – на два ряда впереди, Ника видела его ухо.

– Она в Эмиратах.

– В Эмиратах? По турпутевке, что ли?

– Ну да.

– Ничего себе, твоя мама дает! А когда уехала?

– До экзаменов, на две недели.

– Ничего себе! – осуждающе повторила Наташа.

– Горящая путевка, Нат, прими к сведению.

– Да хоть бы сто раз горящая! Моя бы ни за что не уехала.

– Я не в обиде, Наташ, прикинь. Так что ты тоже на мою маму не обижайся.

– Да мне-то что? – Наташка пожала плечами и вновь уставилась на сцену. Она Нику жалела, не видно, что ли! Во время ЕГЭ многие родители ждали детей за дверью, болели-переживали, чаи готовили с бутербродами, а мама Вероники в это время на песочке нежилась. Может, на песочке-то она и правда лежала, но вот что переживала за Нику, она в этом уверена.

Наташкины родные все тут были. И даже бабушка пришла. Ника бы тоже могла бабушку пригласить, просто не догадалась. Нет, лучше бы у бабушки Елисейку оставить. А то папе приходится тут с ним нянчиться. Не подсказала, Ворона… А впрочем, бабушка, наверно, в деревне, помидоры сажает.

Но если бы Ника ей позвонила, она бы с удовольствием приехала.

После медалистов стали вызывать ребят, получающих похвальную грамоту. Ника удивилась, когда услышала свою фамилию. Елизавета Трофимовна вручила ей похвальную грамоту за особые заслуги в изучении биологии. Очень кстати! В университет просили направлять что-либо подтверждающее любовь к выбранному предмету. Ника пошлет туда эту грамоту вместе с результатами ЕГЭ и аттестатом.

Геля получила такую же грамоту за успехи в литературе. Акиму вручили благодарственное письмо за участие в школьных спортивных соревнованиях.

Раздача «слонов» всех утомила. Было довольно скучно. Каждый вызванный выпускник поднимался на сцену, директриса жала ему руку, вручала аттестат, который загадочным образом выныривал сбоку из-за кулис из чьей-то протянутой руки, и выпускник благополучно отправлялся на место под бравурные звуки туша. Девчонкам было интересно рассматривать на сцене наряды ровесниц, парней в строгих костюмах, превративших их во взрослых мужчин. А парни откровенно скучали и не скрывали зевков. А уж такому маленькому человечку, как Елисейка, раздача аттестатов и вовсе ни к чему. Папа отпустил его с колен на волю, и малыш бродил где вздумается. Да и сам папа куда-то испарился, наверное, на улицу покурить вышел.

Скоро заблудший братик выбрался на сцену из плотных кулис. Вышел, брякнулся на мягкую попу (там у него памперс), поднялся, отряхнул ладошки и давай озираться по сторонам. Гремел очередной раз туш, и директриса не услышала посторонних звуков. Не обращая внимания на многолюдный зал, малыш в голубенькой кепочке смело направился к плюшевому медведю, который для создания уюта сидел на стуле у сцены. Шел двухлетний Елисейка на крепких толстеньких ножках, весь устремленный вперед, выставив руки назад, подобно крыльям пингвина, да еще и ладошками помахивал, и выглядел прелестно, как все неуклюжие малыши. На него невозможно было смотреть без умиления. Зрители оживились, послышались смешки. Елизавета Трофимовна приняла это на свой счет. Поправила воротник блузки, пощупала на плечах газовый шарфик – не упал ли. Все было в порядке, а смех усиливался. Пока Елизавета Трофимовна охорашивалась, загадочная рука протянула из темных кулис очередной аттестат. Глазастый Елисейка как раз направлялся в эту сторону. Он и взял его, раз дают. А директриса, увидев перед собой чудное явление, чуть в обморок не упала.

Зал громко веселился! Одна Ника не смеялась, а сидела с пунцовым лицом, не зная, что предпринять.

Лицо Елизаветы Трофимовны покрылось красными пятнами. Но она – молодец, нашлась что сказать:

– Это наш будущий первоклассник? А родители у него есть?

Есть! Где папка, шут бы его побрал! Ника привстала в кресле, озираясь по сторонам в поисках отца. Не нашла, и поняла, что за братом придется выходить на сцену.

Ругая про себя папу, кусая губы, Ника стала выбираться в проход.

Опять позорится! И Аким видит!

Пунцовая, как роза, которую ей вручили вместе с грамотой, Ника протиснулась через ноги сидящих и понеслась к сцене. Торопясь, наступила на подол длинного платья, запнулась и чуть не упала. Зал хором выдохнул: «Ох!» – все следили за тоненькой девушкой и обрадовались, когда она удержалась на ногах. Ника, чуть не плача от обиды на папу, на свое платье, ринулась дальше. Но ее опередили. Аким раньше ее выскочил на сцену, сгреб Елисейку в охапку и метнулся назад.

– Аким! – посетовала Елизавета Трофимовна. – Следи за братишкой получше!

Ой, какое Акиму спасибо большое!

Ника, красная от стыда, вернулась на место. Порядок был восстановлен. И люди в зале проснулись – Елисейка всех разбудил!

Ника чувствовала себя ужасно. Именно ее братец помешал торжественной, хотя и затянувшейся процедуре. И еще – она наступила на платье. Чуть не свалилась, Ворона! Вот бы было! Черт бы побрал это платье! Зачем они его с мамой купили? Она помнила, как они его покупали. На улице дождь лил как сумасшедший. За окнами магазина был, казалось, всемирный потоп.

Платье ей сразу понравилось. Когда Ника его примеряла и смотрела в зеркало – оно в магазине во всю стену, – она откровенно любовалась собой. Впервые в жизни! В зеркале ничего так себе была девушка.

– Ты в этом платье совсем взрослая, – удовлетворенно произнесла мама. – Ты так в этом году похорошела, девочка моя.

Насчет «взрослости» Ника была согласна. Насчет «похорошела» – не поверила. Пожала плечами. Так, наверное, все мамы дочкам-выпускницам говорят. Мама купила платье и уехала по турпутевке в Дубай. Правда, она спросила у Ники разрешения. Прямо там же, у зеркала, глядя не на Нику, а на себя:

– Ты меня пустишь в Эмираты? Я понимаю – у тебя экзамены и выпускной, но путевка подворачивается дешевая, мне жаль упускать такой шанс.

– Езжай, – разрешила Ника, – ты мне на ЕГЭ все равно не поможешь.

– Конечно, – обрадовалась мама, – телефон есть – сообщишь, сколько баллов. Хоть отдохну от ненормальной семейки.

Ненормальная семейка – это Кетовы с четвертого этажа. Мать, отец, маленький колясочный ребенок и семнадцатитилетний Кед. Судя по набору, семья нормальная – полная, как принято говорить. Но по способу жизни сумасшедшая. Кетовы оживают ночью. Часиков в одиннадцать начинает орать грудничок. Муж и жена выходят прогуляться. Не с ребенком, а сами по себе. Может, они бегают успокаивать нервы, которые им портил младенец. То один, то другой. По очереди. А может, только глава семейства бегает – Ника не знала, она могла только предполагать. У Кетовых в квартире входная железная дверь. И вот они этой дверью – бац! – по ночной тишине. И многие просыпаются. В том числе и Никина мама. У нее вообще потрясающий слух. Нике кажется, мама слышит, как снег падает на землю или как жуки по травинкам ползают. А тут железо в ночи! И шаги по лестнице. Семейка почему-то не пользуется лифтом. Ну, если ночью на лифте ехать – тоже мало не покажется, мама его замечательно слышит. И бедная мама ночами не спит, засыпает вместе с этими полуночниками, часа в три утра. Конечно, не высыпается. И от этого становится раздражительной. Папуасы, живущие прямо над семейкой, тоже мучаются, да еще посильнее. С Кетовыми говорили. У них один ответ: «У нас маленький ребенок. Он ночами не спит. Что ж, нам его выкинуть?» И катают этого ребенка на коляске. Туда-сюда, туда-сюда. Соседи на третьем жалуются, что коляска ездит по их головам. Они тоже не спят. И все мечтают, чтобы этот адский младенец поскорей вырос, просто ждут не дождутся. Вот эту семейку имела в виду мама.

Ника спрашивала у Витька, что у них ночами происходит.

– Ругаются друг с другом, – Кед криво ухмылялся, – и еще мелкий не спит.

– Может, Димка потому и не спит, что родители шумят?

– А кто их знает? Может, и так.

– А как же ты спишь? – удивлялась Ника.

– Так вот и сплю, – отвечал Витек. – Привык, Дымова. И ты бы привыкла, когда скандалы – обычное дело.

…Отдохнет мама в Эмиратах, а потом все продолжится. Надо бы эту семейку в Эмираты отправить… Да не на неделю, а навсегда. Кеда только можно оставить, он не мешает. Нике его жалко. В той семейке он один нормальный. Да и то – слегка. Не верить в любовь – это нормально?

После «раздачи слонов» начался концерт. В последний раз выпускники показывали школе свои способности.

Два человека из 11-го «В» не остались на концерт. Медалиста Вадима родители увезли в ресторан отмечать его первое в жизни «золото». Вместе с родителями уехал с вечера и Виля Вельс.

11-й «В» только сегодня узнал, что через два дня Вельсы навсегда покидают Россию и переезжают в Германию. Сам Виля знал об этом давным-давно, но почему-то не считал нужным сообщать одноклассникам. Всем стала понятна отстраненность Вильгельма от всех классных дел. И тетрадь с четвероклассным диктантом Вельс оставил на столе в классе. И шарик его беспомощно тыкался в потолок.

Бедная Катя! Может, она и не была виновата в том, что Виля перестал приглашать ее в кафе. Он узнал, что покидает Россию, и мысленно нажал на Delete всего, что связано с ней. А значит, и с Катей.

Выплыли на сцену девчонки 11-го «В». Все, кроме одной. Кроме Ники. Ее тоже звали участвовать в номере, но она заартачилась: петь не умеет, да и вообще ничего не умеет.

– Никто не умеет, – уговаривала Наташа, – продемонстрируем солидарность! Давай, ты что? – и тянула подругу за руку.

– Нет. Нет и нет, – твердила Ника.

– Да не уговаривайте вы ее, – сказала Катя, скривив хорошенький ротик. – Покапризничать захотелось ребенку – не ясно, что ли?

И вот сейчас, глядя на одноклассниц, Ника чуть не расплакалась. Так ей хотелось быть тоже там, на сцене, среди своих.

Девчонки вольно расселись на стульях – кто где, как в гостях у задушевной подруги. И пели так, словно песня застала врасплох: услышали музыку и запели по зову души. Геля – руку положила на спинку стула, Лада – сложила руки на груди, Саша с Надей сидели обнявшись, Катя глядела вдаль, у Наташи в руках был плюшевый мишка, тот, который для уюта на сцене сидел.

К уху Ники склонился Толик Корабликов из одиннадцатого «Б», сидящий сзади.

– А ты почему тут? – спросил Кораблик. – Почему не поешь?

– Горло болит, – соврала Ника, горько усмехнувшись.

Да потому что она Ворона! Белая ворона. Хочет со всеми петь – и отказывается. Хочет, чтобы Зимин на нее смотрел, – а сама отводит глаза. Хочет, чтобы мама во время экзаменов была рядом, – говорит «уезжай».

На нее оглянулся Аким. Он сидел на два ряда впереди, с Елисейкой на коленях. Тоже, наверное, удивляется, почему Ника не на сцене. Вроде не безголосая. А Нике хотелось заполучить к себе Елисейку. Брат только пять минуточек посидел спокойно, потом стал дергаться, теребить Кимкины уши – почему-то Елисейка любил у всех уши трогать. Аким прилагал тонну усилий, чтобы удерживать на месте маленького непоседу. Нике было неудобно, что Зимин возится с ее братишкой. Надо Елисейку к себе забрать, но это ведь опять выбираться из середины ряда, а вдруг она снова споткнется на виду у всех… В этом платье она такая неуклюжая! Зря они купили длинное. Все девчонки пришли в коротких, все ножками хвастаются, все порхают туда-сюда. А она бродит, как привидение из девятнадцатого века.

Зазвучала песня. Ника ее не раз слышала, когда девочки репетировали. И выучила все слова. И сейчас внутри себя повторяла их вместе с одноклассницами:

Кораблик «детства»

Уплывает в детство.

Белые большие

Трубы скошены назад.

Дайте наглядеться,

На прощанье наглядеться,

Дайте мне наслушаться,

Как они гудят…

От песни защемило в груди. Снова захотелось плакать. Застеклило глаза, в них погорячело, хорошо, что беленький носовой платок всегда с собой у нее. Закончились школьные годы. Жалко их. Ах, как жалко! Вот и на сцене загрустили девчонки. А Эля Устинова вдруг разревелась. Вскочила со стула, сбежала со сцены, выскочила в коридор… Все подумали, что так и нужно, что это по сценарию. Но Ника знала – нет, это спонтанно. И на уроках с тихой Элькой случалось: вдруг заплачет и выскочит из класса… Ника спрашивала ее на перемене: «Что случилось?» «Ничего», – отвечала Элька, уже улыбаясь. Затихла песня, ушли со сцены – не торопясь, спускаясь по ступенькам по одной, – девчонки. Ушли, растворились в зале, как будто в будущем.

На сцене осталась Геля Титова. Обняла мишку, которого Наташа передала ей, и прочитала стихи. Свои стихи. Геля их с десяти лет сочиняла.

Пятнадцать лет, шестнадцать лет,

Какие годы роковые.

И не спасут от разных бед

Родных глаза сторожевые.

Пятнадцать лет, шестнадцать лет,

И смех и боль, и грусть и радость…

Святая первая любовь

На эти годы доставалась.

В начале жизни жизнь сама

Бросала нас на дно измены.

Но как былинка ты вставал

И ждал от жизни перемены.

И шум дождя, и луч звезды

Будил в нас смутную тревогу.

Нам говорят, жизнь впереди.

А мы уже давно в дороге…

И снова они в родном классе. Объявили перерыв на пятнадцать минут перед дискотекой и банкетом.

– Ходим-бродим, – ворчал Кед, – в самом деле экскурсия. Когда главное-то начнется?

– Ты имеешь в виду дискач? – спросил Папуас.

– Я имею в виду шампанское, если нельзя покрепче! Ох, как же мне это стойло надоело! – с этими словами Кед ввалился в класс.

Вот это уже точно последний сбор. Больше в таком составе они никогда не соберутся. Никогда не говори «никогда»? Но ведь верно же! Одноклассники будут приезжать на встречи выпускников через год, через пять, через десять лет, но ведь не все. В разные годы – разные взрослые солидные люди. Кто-то толстый, кто-то тоненький… Кто-то бедный, кто-то богатый. Кого-то в Америку занесет, а кто-то на всю жизнь останется в родном городке. А всем составом уже никогда. Впрочем, и сейчас 11-й «В» уже не полный – Вадим и Вильгельм отчалили от школьного берега.

Расселись как-то странно. Классная Лилия села на стул в третьей колонке ногами в проход. Перед ней на столе – букет белых хризантем, который подарили ей признательные за дочку родители Наташи Кругловой. Наташа не отличница, она просто хорошая. Спокойный характер, на лице вечная доброжелательность. Ника удивлялась: как ей удается никогда не злиться? Родители думали, что это школа воспитала ее такой доброй, и благодарили классную. А классная Лилия родителей благодарила за хорошую ученицу.

Это так здорово, что последние три года Ника сидела с Наташей!

И классной своей Ника тоже была довольна.

Лилия Игнатьевна преподавала историю. Но она была близка ребятам больше даже не как преподаватель, а как товарищ. На всех вечерах и дискотеках – вместе с ними. Даже когда все учителя пили чаек, отделившись от учеников, классная Лилия не отделялась. Даже когда старшеклассникам хотелось, чтобы она ушла, она этого не замечала и оставалась с классом. Не для того, чтобы «присматривать», нет, ей хотелось с ними слиться, ей хотелось к ним в друзья. Она этого почти добилась!

Все вокруг учительницы расселись, некоторые – на столах, рядышком. Не урок же… Урокам конец! Девчонки тушь на ресницах подновляли, кто-то шариками баловался, как Елисейка. Карапуз перебегал от шарика к шарику и тискал те, до которых мог дотянуться. И пыхтел и надувал щеки, словно сам хотел превратиться в воздушный шар.

– Уже все знают, куда будут поступать? Отправили заявления в институты? – спросила классная, нюхая цветок. – Ох, люблю, как хризантемы пахнут!

Краткие ответы вразнобой: «Да», «Нет», «Да», «Нет».

– Поросята мои, только не огорчайтесь, если у кого-то не получится с институтом, – сказала классная. – Высшее образование – не главное в жизни. Иногда хороший рабочий важнее инженера. Смотрели же фильм «Москва слезам не верит». Помните Гошу? Без него ни один инженер не мог обойтись.

Аким помнил! Он смотрел.

– А по-вашему – что главное в жизни? – спросила Лада.

– Главное? – Лилия Игнатьевна помолчала, потеребила лепестки цветка, усиливая запах. – Может быть, знать, что вы от жизни хотите? – и сказала задорно: – Вот, Тимофей нам скажет про это!

– Что? – отозвался Тимошка. Чьей-то помадой он рисовал рожицу на окне.

– Ты что делаешь? – к нему подскочила Катя и отняла помаду. – Ты же мне помаду испортил. Все, гони десять баксов, дуралей!

– Пардон, Стрекалова. Сказать, что я хочу от жизни? Скажу! – Тимошка засмеялся. – Хочу, чтобы жизнь взяла меня за волосы и мордой – в счастье!

Народ одобрил, смеясь.

– Все этого хотят! – пробасил Митя Алешин.

– И я этого хочу для вас, поросята мои. – Классная Лилия решительно двинула букет в сторону от себя. – И вам счастья, и себе счастья, и маленькому братику Вероники – счастья с большой буквы. И еще – пусть вам все-все удается!

За дверью раздалась песня:

Когда уйдем со школьного двора

Под звуки нестареющего вальса,

Учитель нас проводит до угла…[9]

И смолкла.

Дверь распахнулась. Вихрастый мальчишка-первоклассник нарисовался на пороге 11-го «В» и громко продекламировал:

Поступила телеграмма

От гиппопотама:

Он выпускников позвал

На прощальный школьный бал!

Малыш засмущался и убежал.

– Ну наконец-то, дискач! – воскликнул Кед, и все потянулись к выходу.

– А тебе-то зачем дискотека? – удивился Аким. – Ты же не танцуешь? Девушек не любишь, у тебя же сайт в компе: «Любви нет. Точка. Ру».

– На сайте? Каком сайте? Слышь, Зимка, у меня нет сайта.

– Нет? Значит, сделаешь.

– Да не нужен мне сайт!

– А дискач нужен?

Кетов, опередив всех, поскакал по лестнице в зал, где по краям стояли накрытые столы, а в середине был танцпол.

По дороге в зал Аким взял Нику за свободную руку. Другая уже была захвачена Елисейкой. Ника покраснела и тихонечко освободила свою руку из плена Кимкиной. Что это он вдруг – ни с того ни с сего? Аким отстал метра на два, не выпуская Нику из поля зрения. Широко шагнул и снова взял ее ладонь. И крепко сжал.

– Слушай, – сказал он, засмеявшись, – какой удалец твой братец. Лично я восхищался!

Ника покраснела. Хорошо ему говорить. А ей за Елисейку, нарушителя спокойствия, было стыдно.

– Клево смотритесь, – взглянул на троицу Тимофей Ганов и прищелкнул языком, – образцовая молодая семья.

Ника с Акимом переглянулись. Обоим стало приятно сравнение. Но рука Ники снова пошевелилась в Кимкиной ладони, желая сбежать. Не дали – Аким крепко держал. И так вдруг Никиной руке хорошо стало в руке парня, тепло и надежно. Девичья рука успокоилась, замерла.

– Правда? Ты так думаешь? Мы – семья? – задорно спросил Аким Тимошку и в упор посмотрел на Нику. – В таком случае ты – первый, кого я приглашаю на нашу свадьбу.

«Вот ненормальный», – ахнула про себя Ника и нахмурилась. Рука опять попыталась сбежать. А зачем он так? Это же неправда! Он смеется, наверно, над ней!

– Народ! У нас свадьба скоро! – заорал Тимофей, повернувшись к классу.

Ника покраснела, и ее рука вырвалась-таки на свободу.

Да что такое! Зимин просто ловец руки сегодня. Снова поймал.

– Я не совсем шучу, – прошептал, наклонившись к Никиному уху. – Я шучу, но я хочу, чтобы так было! – Он перегнулся через Нику и пощекотал Елисейку: – Утю-тю, тигренок!

Елисейке понравилось, он засмеялся. А потом громко зевнул. Малыш хотел спать. Хорошо, что еще не капризничал. Но скоро начнет. Если папа не объявится в ближайшие минуты, Нике придется уходить с братом домой.

Ника снова отняла руку. Кимка снова взял. И победил.

Все девчонки смотрели на них. Наташка, Геля, Вика – доброжелательно. Некоторые отводили взгляды, и Ника чувствовала: эти завидовали.

Сейчас Зимин и правда думал, что их свадьба не за горами. Что, женатики не учатся в институтах разве? А Ника плохая жена разве? Вон как заботится о младшем брате!

На лестнице семья Дымовых воссоединилась.

– А я вас ищу! – радостно объявил отец Ники детям. – Ах ты мой киндереныш золотой! – Он опустился перед Елисейкой на корточки и обнял его, оторвав от Ники. – Пошли домой, барабашка, не будем мешать сестрице веселиться.

– Бала… башка, – повторил Елисейка смешное слово, снова зевнул, глазки потер кулачками.

– Ты где был? – спросила Ника строгим учительским тоном.

– Встретил одноклассника, представляешь, дочь? Он сына провожает из школы. Сели, поговорили, молодость вспомнили.

– А про своего сына ты, значит, забыл?

– Я же видел, что он с нянькой, – кивнул отец на Кимку, – и успокоился.

– Чего это он нянька? – Ника стрельнула в Зимина нарочито сердитым взглядом, и он дернул плечами, как бы говоря, что он ни при чем. – Вот расскажу про тебя маме!

– Вот этого не надо. – Отец шутливо-угрожающе посмотрел на дочь и погрозил ей пальцем.

Так Ника и оставила папу с Елисейкой на руках.

– Балабашка, балабашка, – повторил брат понравившееся ему словечко и подергал папу за растрепанные волосы. Потер кулачками глаза и захныкал.

Ника засмеялась, и Кимка подумал о том, как ей идет смех и улыбка. А Ника опять отняла руку. Хотя уже не хотелось освобождаться. Но Ника поймала злой взгляд Кати, зафиксированный на замке их рук. Ника видела, как уезжал Виля Вельс: помахал классу рукой. Катю не то что не обнял, даже не подошел к ней отдельно от всех, не посмотрел на нее. А все же знали, что они были парой. Катя ничего от подруг не скрывала. А он так холодно… хоть бы взглядом согрел… Нике было искренне жаль Стрекалову.

Когда разлили в бокалы шампанское и подняли их дружно, сами шумно поднявшись, и когда зазвенели бокалы друг о дружку, и когда Елизавета провозгласила: «С окончанием школы, друзья!» – вдруг чудно запела флейта. Ее дивный голос говорил о мечте, о будущей длинной-предлинной жизни, о волшебных рассветах над морем, над городом, над горами – над планетой Земля, по которой теперь шагать ребятам без учительского присмотра, да и без родительского тоже, потому что почти все собирались разъезжаться. Идти молодым в одиночку – сильным и слабым, высоким и низким, худым и толстым, и неизвестно, кто достигнет вершин, а кто остановится у подножья.

И началась наконец дискотека.

Ее открыли «бэшки» – Василий Дьяченко и Таня Кулимова. Заиграл вальс, и пара вышла на середину зала. Вася – в черном костюме и Таня – в красном платье со шлейфом и со стразами. Ребята были таким красивыми, что Ника подумала: вот быть бы такой, как Таня: легкой воздушной, прекрасной – и ничего ей больше не надо, даже счастья. И тут же вспомнила, что в обычной жизни Таня Кулимова – так себе, далеко не красавица, у нее зубы выступают вперед и веснушек на лице «вельми обильно». Но сейчас, во время танца, это была самая прекрасная девушка в мире, в которую влюбиться – раз плюнуть.

Василий и Таня занимались бальными танцами с четырех, кажется, лет, поэтому их вальс был совершенен. Ими все любовались… Со второго круга к ним подключились Алена Самойлова с Димой Коротковым. Вот уже в зале две прекрасные пары… А потом на танцпол вышли все, кто хотел. Вот и Аким Зимин плывет в танце с Кирой Ракитиной.

Ника смотрела и не верила глазам. Что? Кимка – с Ракитиной?

Пусть! Он может приглашать кого угодно! Но почему же тогда он оказывает знаки внимания ей, Нике? Смотрит на нее, как преданная собака, берет за руку, посылает эсэмэски? Приглашает покататься на своем драндулете? Она, глупая, возомнила, что ему нравится. Ника закусила губу и чуть не расплакалась. Да разве она может кому-то нравиться? Она же Ворона! Много хочет!

Девушка отошла к подоконнику и отвернулась к окну. Она так надеялась, что на первый танец Аким пригласит ее. Конечно, она бы отказалась, она не умеет вальс танцевать, но ведь он этого не знает. Эх! За окном, на ветке березы, сидел воробей, бесстрастно и строго смотрел на нее блестящей точкой-глазком. Везет ей на птичек. Они везде, куда она ни посмотрит. Быть ей орнитологом. Воробьишка поводил крошечной головкой, клюнул что-то с березового листа и улетел.

– Вероника! Прошу вас! – раздалось за спиной девушки.

Она даже не повернулась на знакомый голос.

– Ника, эй! – Зимин взял ее за плечи и повернул к себе. – Я приглашаю вас на медляк, девушка. – Он церемонно поклонился и шаркнул ногой.

Ника наклонила голову, чтобы Аким не увидел, что у нее глаза на мокром месте. И вдруг разрыдалась, уткнувшись ему в плечо! И тут же кинулась в коридор поперек танцующих пар. Наткнулась на одну пару, другую… Нет, невозможно переплыть бурное танцевальное течение. Ника бросилась через зал кружным путем.

– Вероника!

Аким настиг ее в коридоре.

– Девушка, ну что с вами? – шутливо спросил он, поворачивая ее за плечи к себе.

– Ничего!

– А чего ревем-то, а? Я же не виноват, что некоторые вальс танцевать не умеют!

Ника подняла на него полные слез глаза.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда! Я видел, как ты приходила записываться к Самойловой, а потом удрала. Только не понял – от кого. Крокодилов там не было!

– Да-а, правда-а, не умею-у… – Ника улыбнулась сквозь слезы. Две слезинки скатились по лицу. Чистые и, наверно, соленые. Акиму так захотелось попробовать эти слезинки на вкус. Но он не посмел коснуться губами щек. Тогда Дымова, наверно, вообще из школы сбежит! И может, даже из города!

– Ты что, шпионил?

– Кто за кем шпионил – еще вопрос, – засмеялся Аким. – Пошли танцевать, кулема, а то музыка кончится!

– Эта кончится – другая начнется.

Вернулись в зал.

Ника положила руку на Кимкино плечо, и они и поплыли в медленном танце. Глаза у Ники красные, заплаканные, но счастливые. Нике хотелось положить голову на плечо парня, она видела, что некоторые девчонки так делают, но смелости не хватало. Наташка со Славиком танцевали обнявшись. Катя Стрекалова с Тимошкой топтались на одном месте. Тимошка – ой, он ей едва до подмышек. Что-то смешное рассказывает, Катя слушает его, наклонив голову, – иначе не услыхать. Папуас пригласил Ладу. Витек стоит у стола, спиной к нему, лицом к танцующим, жует бутерброд, смотрит на всех вообще.

Кончился медленный танец, сменился заводной англоязычной песенкой. Тут никакие пары не нужны. Девчонки, которых не приглашают, любят именно такие танцы. В зале тесно стало от танцующих: лес вскинутых рук, плавные изгибы рук, плеч, ног. Две девчонки из 11-го «А» забыли, что они готы, что им не к лицу веселиться, скачут еще порезвее других. «Вот и правильно, в семнадцать лет любить одиночество и могилы смешно. Прыгайте. Будьте счастливы, будьте…» – молилась в душе за них всех классная Лилия, в одиночестве сидящая за столом.

Впрочем, здесь было место не только для танцев. В зале смешалось все, что бывает на выпускных вечерах. Танцевали, жевали салаты, болтали, выясняли отношения… Родители почти все разошлись, вдоволь налюбовавшись своими взрослыми чадами. За столами сидели самые упертые, мамаши убирали пустые тарелки, облагораживая столешницы, наливали чай задержавшимся мужчинам. Ни одного выпускника за столами – все на танцполе.

– Цветы, просто цветы, – повторяла чья-то оставшаяся мама, любуясь скачущими детьми. – Один цветок лучше другого. – Женщина отпила глоток чая и начала новый виток: – Цветы, цветы… они сегодня цветы…

– Так и есть, дети – цветы жизни, это классика, – не выдержав женской цикличности, ответил чей-то папаша, скептически ухмыльнувшись.

– Нет, сегодня они цветы особенные, – настаивала мамаша. – Только на девушек поглядите – одна лучше другой!

* * *

– Ты почему от меня всегда убегала? Почему глаза прятала? – допрашивал Аким, обнимая Веронику в танце.

Ника пожимала плечами:

– Спроси что-нибудь полегче!

Она подтянулась, приосанилась и уже не думала, что она неуклюжая.

– Больше не будешь убегать?

– Спроси что-нибудь полегче!

Да и танцует она нормально!

– Почему вы, девчонки, такие вредные?

– Что-нибудь полегче спроси!

И платье у нее очень красивое!

– А почему ты в зале сидела, когда девчонки пели?

– Спроси что-нибудь… – Ника не договорила, глаза встретились с глазами, и засмеялись оба.

И вдруг Ника сказала серьезно:

– Аким, я не знаю. Я не знаю, отчего я такая. Я неуклюжая, я смешная, я ничего не умею. Часто говорю не то, что думаю. А! Есть такая несуразная птица – ворона. Вот и я такая же точно.

Ника нахмурилась, прикусила губу и уткнулась парню в плечо.

– Неуклюжая? Смешная? – недоуменно спросил Аким. – Кто тебе такое сказал?

Музыка смолкла внезапно. На сцену к микрофону поднялся учитель физики Алексей Владимирович.

– Спою вам песню моей молодости, друзья. Не знаю, кто ее написал. Судя по тексту – Булат Окуджава, но не уверен.

Девочка плачет:

Шарик улетел.

Ее утешают,

А шарик летит.

Девушка плачет:

Жениха все нет.

Ее утешают,

А шарик летит.

Женщина плачет:

Муж ушел к другой.

Ее утешают,

А шарик летит.

Плачет старушка:

Мало пожила.

А шарик вернулся.

А он голубой…

– Вот почему вы нам голубые шарики подарили! – воскликнула Кира Ракитина, стоявшая неподалеку от сцены.

– Вовсе нет, – Елизавета Трофимовна поспешила взять микрофон, – это случайная песня. – И снова передала микрофон Алексею Владимировичу.

Физик засмеялся.

– Песня как раз не случайная. Наоборот! – объяснил он. – Я на шарики посмотрел и вспомнил. А иначе ни за что бы не вспомнил.

– Интересная песенка. Про всю жизнь женщины, от детства – до смерти, – заметила Катя. Кучка ребят из 11-го «В» слушала песню, стоя у окна. Отдыхали. – А если у Дымовой шара не оказалось, то ей что будет? – Она посверлила Нику взглядом и тут же перевела его на Зимина, видимо, от него ожидая ответа.

– Ничего не будет, – усмехнулся Аким, удивляясь способности девчонок говорить гадости ласковым тоном. – Не понимаю, что ты имеешь в виду, Катерина?

– Я думаю, в этом есть смысл. У нее вообще жизни не будет! Не повезет бедняжке!

– Что за чушь? – Наташа удивленно скривила губы и дернула плечом.

– Катя, ты что, завидуешь?! – воскликнул Аким. Он видел, что расстроенное из-за шарика настроение Ники выправилось, а Стрекалова снова масла в огонь подливает. – Катя-Кать, прикинь, я подарю Дымовой сотню шаров! И все – голубые! Завтра же!

– Сотня – да не та, драгоценный ты мой, – язвительно заметила Стрекалова. – Случайностей в жизни, Зимин, как ты понимаешь, не бывает!

Зал снова всплеснулся задорной музыкой.

– Не слушай ты ее, она из-за Вельса переживает, – шепнул Аким, увлекая Нику в круг танцующих.

Ника с ним согласилась, но ей опять стало грустно.

Еще несколько раз прерывались танцы. Подбегал к микрофону родитель. Захотелось ему для детей спеть. Спел, страшно фальшивя, песню своей молодости «Яблоки на снегу». Выпускники великодушно выслушали и похлопали. Даже не знали, чей это предок, и выяснять не стали – зачем?

Чья-то мамаша заунывным голосом читала свои стихи.

Тут и Ника о маме вспомнила. О том, что мама должна была эсэмэску кинуть. Из-за дорогого роуминга мать и дочь договорились не звонить друг другу, а обмениваться сообщениями. Ника решила проверить телефон, раскрыла сумочку, где лежала помада, беленький платочек, зеркальце (как же без зеркальца помадой воспользоваться?) и где должен был лежать телефон.

Но мобильника в сумочке не оказалось.

Где же Ника его забыла? Ах, да: в спортивном зале, еще на экскурсии! Позвонил папа, она ответила ему и положила сотик на гимнастическую скамью. А потом ее что-то отвлекло, и она о нем забыла. Их класс последним был в зале на «экскурсии» этой. Вот там он и полеживает-отдыхает. Или, наоборот, надрывается от звонков.

Как же ей не хочется одной бежать в спортзал. Через всю школу! Наташу не позовешь: ее приглашают и приглашают, ее лучше не трогать, Славик и так злится. А больше из девчонок Нике звать в попутчики некого. Из парней? У нее же вроде теперь друг. Аким Зимин. Друг? Ее друг? Стоило Нике только подумать об этом, по сердцу как будто погладили. Как приятно знать, что у тебя есть парень! Ника с улыбкой вспомнила Кимкину шутку о свадьбе. Может, шутка была несуразной, но очень сладкой, очень приятной.

Аким танцевал с Наташей. Это был «белый» танец, Круглова сама его пригласила. Ника подождала, пока он закончится, и дернула парня за рукав.

– Кимка, я телефон где-то посеяла. Наверное, в спортзале.

– Так что за проблема – слетаем! – кивнул Зимин.

Чудо! Его даже просить не надо! Сам предлагает! Нет, свой парень – это здорово!

– Зал, наверное, закрыли, – загробным голосом сказала она. Нарочно грустно сказала, ведь теперь есть кому ее ободрять!

– Проверим! – воскликнул Аким. – Наш класс там последним был, не дрейфь, телефон на месте! Я обещаю!

Господи! Неужели есть на свете такое счастье – свой парень?

Шли по коридорам, пустым и безмолвным, держась за руки. Иногда Кимка притягивал Нику к себе, и они сталкивались плечами. И все время, все время Аким смотрел на Веронику как-то особенно, смотрел как взрослый, сверху вниз, свысока. Словно знал что-то такое, чего Нике знать было рано.

– Что? Ну что? – спрашивала Ника.

– Ничего, – отвечал Кимка, мотая башкой, и странно улыбался застывшей улыбкой.

Дальше шагали. Нике хотелось почему-то на цыпочках идти, тихо и медленно. Да и куда было торопиться? Кимка вновь притянул ее. Ткнулся куда-то в щеку и попытался обнять.

– Не надо. – Ника высвободилась из объятий и дернула парня за руку, чтобы идти дальше. – Зачем ты?

– Дымова, – вдруг строго, как учитель, спросил Кимка глухим голосом, – ты чего такая недотрога?

– Я?

Вот и ответ: Ника покраснела и выдернула руку. Дальше поодиночке отправились. Повернули направо, к спортзалу.

В это время в школу с улицы зашел Кед. И сразу увидел парочку, вступившую в темный, без окон, коридор, ведущий к спортзалу. Кед подождал, пока она дальше уйдет, и, крадучись, последовал за ней. Влюбленные, блин. Он-то знает: нет любви, а есть одни лишь инстинкты. Понятно, зачем Дымова и Зимин хотят уединиться. Инстинкты бушуют…

Вот и зал. Аким дернул дверь. Заперто. Но рука неожиданно наткнулась на ключ в замочной скважине.

– О, Ника, здесь ключ!

Открыли двери, вошли. В зале было светло от струящейся в окна белой ночи.

Кетов тоже подошел к залу. Сначала он хотел ребят напугать, не дать инстинктам проявиться. Влететь в зал привидением:

– У-у-у! – и захохотать при виде изумленных одноклассников: – Что, испугались?

Но потом передумал. Повернул ключ, торчащий в дверях.

Еще раз довольно хмыкнул, потер руки и удалился, стараясь шагать потихоньку, чтобы звуков шагов не услышали.

Телефон лежал в полусонном состоянии на гимнастической скамье, как Ника его и оставила.

– На месте, – кивнул на сотик Аким. – Я же говорил.

Ника проверила мобильник. Звонков нет, эсэмэски от бабушки, тети Алины и мамы.

Все поздравляли Нику с окончанием школы. Можно было бы и не отвечать, но Ника всем отбила ответ: Спасибо!

А потом растерянно посмотрела на Акима:

– А положить мне сотик в этом дурацком платье некуда. Сумочка в классе.

– Дай сюда. – Аким небрежно взял телефон из рук Ники, бросил в карман пиджака. Похлопал для пущей важности. – Не убежишь! – погрозил телефону, макушка которого торчала из неглубокого нагрудного кармана. И вновь посмотрел на Нику тем же самым взрослым взглядом. – А платье, сударыня, вовсе даже не дурацкое. Очень красивое у тебя платье.

Он окинул девушку взглядом снизу вверх. Взглядом к ней ко всей прикоснулся.

– Ты чего? – покраснев, спросила она.

– А что?

– Так смотришь…

– Ты красивая, вот и смотрю. Я любуюсь!

– Да! – Ника фыркнула. – Как же!

– Ты сомневаешься в том, что ты красивая? – удивленно произнес Аким. – Правда? Ты в зеркало-то смотрелась?

– Сегодня смотрелась. Вчера, может быть, и нет. Я зеркала не люблю.

– Вот те на! Чем же они тебе не угодили?

– Они меня не любят.

– Это как?

– Так. Глядят на меня и смеются. И корчат рожи. И оттуда, из зеркал, смотрит на меня так себе девица – никакая.

Аким присвистнул:

– Странно… Что за зеркала тебе попадаются? Неправильные зеркала.

Он отошел на два шага в сторону, приосанился, хлопнул по груди, сказал:

– Представь, я – зеркало в полный рост.

Ника засмеялась.

– Ну не смейся. Представь. Представила?

– Такое зеркало… очень плотное.

– У тебя воображение есть или нет? Вы, девчонки, мечтать умеете или нет?

– Умеем, умеем… – Ника хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и сделала серьезный вид. – Представила.

– Смотрись в меня.

– Ну… смотрюсь.

Ника выпрямилась и в упор уставилась на Акима застывшим взглядом.

– Ты так всегда в зеркало смотришься? – спросил Аким.

– А что? Да, так. Примерно так. А как в него надо смотреться?

– Понятно. Зеркало – не дурак. Оно и показывает, что ты официальная чинуша, которая вообще не знает, что такое улыбка. Никому не улыбается, даже себе. Даже себя не любит.

Ника улыбнулась. И теперь уже с улыбкой уставилась на парня:

– Так?

– Вот. Уже лучше.

Аким заулыбался в ответ.

– Что теперь говорит тебе зеркало? – спросил он и снова широко, неестественно широко, улыбнулся.

– В зеркало забрался клоун. Он ржет. Надо мной.

– Ржут лошади, сеньорита. А я, зеркало, объявляю, что вы восхитительны, сударыня! Кстати, в зеркале отразилось твое имя. Прочти.

– Акин, – неуверенно «прочитала» Ника.

– Представляешь? Потрясно, да?

– Ничего себе! Почти как твое!

– Буду звать тебя Акином!

Посмеялись.

Аким подошел к Нике-Акину вплотную, взял ее за пальцы, поднял руку к своим губам и поцеловал. Один раз, другой, третий. Может, Ника сериал смотрит? Или она спит и видит сон? Все ужасно по-взрослому. Его голова коснулась ее груди. Он сжал ее пальцы. Нике стало страшно. Приятно. Страшно. Приятно. Чего больше – нельзя понять.

– Ника…

– Ты что? Пусти! Пусти, Кимка! – Ника изо всех сил тянула руку из Кимкиной.

– Пустил. Все!

Аким раскинул руки, и Ника порхнула в сторону. Аким по-прежнему улыбался, как клоун в воображаемом зеркале.

– Ненормальный, да?

– Ну почему ты так? – спросил он издалека. – Ты ведь знаешь, что нравишься мне. Давным-давно. Еще с марта. Знаешь, да?

– Нет! – отрывисто ответила Ника и помчалась к дверям. Ткнулась в них и растерянно обернулась на Зимина.

– Кимка, нас закрыли!

– Что?

Аким тоже поднажал на двери плечом. Заперто.

– Странно.

– И что делать? – Ника страдальчески смотрела на парня.

– А чего ты паникуешь? Мы в двадцать первом веке! – Аким вытащил из кармана телефон и передал Нике. – Трезвонь.

Они направились в середину зала.

– Кому звонить? Номера физрука у меня нету, уборщицы нету, даже директрисы в моем телефоне нет, представляешь?

– Им как раз не надо звонить, дэвушк. Подумают сразу всякую фигню. Мы же с тобой одни.

– Ну да, верно. Может, Наташку набрать?

Наташа не отвечала.

– Конечно! Она что, с телефоном на шее танцует?

Ни Лада, ни Саша, ни Геля – никто не брал трубку. Все о существовании сотиков просто-напросто забыли сегодня.

– А телефон Стрекаловой у тебя есть?

– Ей я не буду звонить.

– Почему? Порадуй ее сердечно. Расскажи, что тебя закрыли наедине с мачо, могучим и прекрасным, он распевает тебе серенады, смотрит влюбленными очами и носит на руках.

– Примерно так она поступала со мной. – Ника вспомнила о записке Стрекаловой, которая ее обидела весной. Это было всего-навсего весной, но Нике казалось, что с того времени прошел целый век.

– Правда? – удивился Аким. – Она рассказывала о мачо?

– Да.

– У мачо было имя?

– Конечно.

– Я его знаю?

– Да.

– Он тебе нравился? Мачо?

– Да. Нет… Нет, конечно же нет! (Как красивая открытка, как заокеанский артист!)

– Смотрите, сударыня. Я ревнивый и в ревности страшен! – Кимка сделал устрашающее лицо и зарычал, выставив вперед руки с загнутыми пальцами: – Р-р-р-р!.. Так и плати ей тем же.

– Ага! Лопнет от зависти, и мы будем виноваты.

– Это точно, – засмеялся Аким. – Трезвонь парням.

– Из парней у меня только ты записан.

– Оп! Мне звонить не надо, телефон дома, разбудит ма-па. Ладно, Дымка! Мы же не в смертельной опасности. Посидим… давай сядем. Мне с тобой сидеть в кайф. Тепло. Светло. Мухи не кусают.

– Тебе тепло! – Ника поежилась в своем открытом беленьком платьице.

Аким снял пиджак и накинул на плечи девушке:

– Прости за догадливость. Так лучше?

– Да. Спасибо. Во попали!

– Наверно, все уже разошлись, – почему-то мечтательно сказал Аким.

– Не может быть! Танцы были в самом разгаре!.. Тише! – Ника прислушалась, подняв голову к потолку. – А если правда все разойдутся, что нам делать?

– Ночевать тут. Я на канате вниз головой, а тебе всю скамью уступлю. – Кимка засмеялся, кивнув на гимнастическую скамью.

– Ты, Кима, шутишь, а мне совсем не до смеха. Я папе позвоню.

– Зачем? Он не сможет нас выручить. Нет, позвонить ему надо, предупреди, что ты в безопасности, что ты с надежным товарищем и другом.

– Если я так скажу, он просто сойдет с ума. Он же тебя не знает.

– Тогда не звони. Все выпускники до утра гуляют. Родители в курсе.

– Кимка, я тоже хочу гулять!

Аким уже лез по канату. Добрался до потолка, посвистел Нике.

– Эге-гей! Высоко сижу, далеко гляжу!

– Ну и что же ты видишь?

– Прекрасное далеко!.. Нашу свадьбу! Я играю на балалайке, а ты пляшешь «Барыню»!

Ника вздохнула:

– Аким, я никогда не думала, что в один вечер ты можешь наговорить столько глупостей. И все одна за другой, одна за другой.

Они сидели рядышком на гимнастической скамье. Ника на стенку оперлась, Аким вперед наклонился и смотрел на ее лицо. Пальчики ее перебирал своими длинными пальцами.

– А я помню, как ты высоту брала. Ну, еще до восьмого. Помнишь? Тебе физрук планку переставляет и переставляет. А ты прыгаешь и прыгаешь. Берешь высоту и берешь…

– А вы орали: «Давай, Дымова!»

– А потом орали: «Ура-а!» А когда сбила планку – скулили… Сколько ты тогда взяла?

– Не помню. Но физрук поставил пятерку.

– Пятерку. Еще бы! Он сказал, что тебе надо в легкую атлетику идти. Ты не послушалась?

– Нет конечно. Времени и так не хватало.

– Ник…

Аким обнял Нику за плечи. Сначала просто положил руку ей на плечо. Рука полежала какое-то время спокойно. Пощекотала шею. Подергала завитки волос. Ника сидела замерев. А потом Кимка обнял девушку, прижал к себе. Ника повернула к нему голову, и они поцеловались.

Совершенно вдруг, совершенно неожиданно – для Ники.

Наконец-то! Долгожданно! – для Акима.

Сидели, обнявшись, укрывшись пиджаком. Ника уже не боялась Кима. Только стеснялась немного, когда он смотрел на нее сбоку. Она не знала, как выглядит в профиль, и ей казалось – невыгодно. Поэтому она старалась повернуться к нему всем лицом.

– Ник, знаешь, мне кажется, нам правда придется тут ночевать. – Аким нежно погладил ее по щеке, подержал на щеке ладонь лодочкой. Убрал локон за ухо, поправил его, чтобы не выбивался.

– Каким образом, Кимка?

– А вон там, на матах.

– Нет, я не буду, – забилась Ника у него под рукой, – я буду сидеть. Ни за что! На каких-то матах!

Вдруг оба насторожились. Услышали в тишине, как в дверях зашевелился ключ.

Ника, вынырнув из-под пиджака, бросилась к входу.

В проеме раскрытой двери показалась ухмыляющаяся рожа Кеда.

– Привет! – развязно произнес он. – Что, наворковались, голубочки?

Он показался в дверях весь. В его руке вихлялся из стороны в сторону синий воздушный шарик.

– Кед без шнурков! Это ты нас запер? – весело спросил Аким. – Ты нарываешься, знаешь?

– Я-а-а, – протянул Кетов и широко улыбнулся. – Спасибо мне, да? – Он заметил, что Аким не расстроен. – Успели?

– Что успели, ты о чем?

Витек поводил перед лицом указательным пальцем. На него была надета петелька нитки от шарика, и шарик тоже вихлялся из стороны в сторону с гулким резиновым звуком. Глазки у Кетова масляные, маленькие.

– Зна-аем, зна-аем что… что надо… Дымова, ты такая седни аппетитная, можно я тебя обниму?

Он полез к Нике обниматься.

Ника отшвырнула его руки, залепила звонкую пощечину.

– Ой! Сразу драться? – Витек укоризненно посмотрел на Нику и перевел блуждающий взгляд на Акима. – Видишь? Вот тебе и вся лю… любовь, Кима. Тебя она тоже лупить будет. Я че пришел-то… я че вас открыл-то… там мечты запускают.

– Куда запускают, дурень? – не понял Аким. – Чего запускают?

Ника тоже посмотрела заинтересованно, хотя и искоса – после пощечины как-то неудобно смотреть с хорошим выражением на лице. Приходится продолжать разыгрывать оскорбленное самолюбие.

– Ку… куда! В небо. Че… чего? Мечты! Шары, то есть. Бегите, еще успеете. Вот я шарик Зиме принес. А у Дымовой не… нашел. Кто-то ее мечту спер. А мой… ик, – икнул Кетов, – лопнул. Ба-бах!

«Зря я его ударила, – сокрушалась Ника. – Он мог бы ведь и вообще не прийти, и мы бы вообще не узнали, кто нас закрыл. А я сразу – по роже. Ворона!»

Вообще-то Ника всегда сочувствовала этому нескладному по душе парню. Они всей семьей жалели его. Когда родители Витька скандалили, а он был маленький и плакал на лестничной площадке, Дымовы уводили его к себе. Было даже такое, что маленький Кед ночевал у Ники.

– Кед, прости за… – Ника подумала, как дипломатичней назвать свой наезд. Говорить «пощечина» не хотелось. – За то, что ударила.

– Да ладно, – Кед потер обиженную щеку. – Затрем.

Кимка выхватил шарик из рук Кетова, схватил Дымову за руку, и оба понеслись на улицу.

Толпа выпускников стояла в сквере у школы. Любопытное зрелище: все под одинаковыми шарами, словно готовы запустить в небо зонды для грандиозного школьного эксперимента по физике.

Ника с Акимом успели вовремя.

– Запускаем все одновременно – по ракетному залпу, по ракетному залпу, – предупредила их классная Лилия.

И вот Олег Иванович выстрелил из ракетницы. Одинокая красная ракета оставила в небе бесконечный белесый след, словно белую веревочку от красного шарика.

– Ура-а! – В сквере раздался мощный рев в девяносто молодых глоток.

Шарики, словно испугавшись этого вопля, порхнули в воздух.

Только Аким не выпустил свой. Он протянул его Нике.

– Держи, Акин, крепко и не отпускай. Слышишь? Я не хочу, чтобы моя мечта улетела. И стой на месте и жди меня! Я через десять… нет, раньше, через пять минут буду. Слышишь? Акинка?

Ника улыбнулась: «Акин», «Акинка». Непривычно, необычно, смешно. Но потрясающе интересно!

– А ты куда?

– Сейчас увидишь! Только не уходи, ладно?

Кимка побежал в сторону многоэтажек, на ходу обернулся и снова крикнул:

– Не уходи, Аки-ин!

Шары разлетались. Несмотря на то, что все были одного размера, летели они по-разному. Опережали один другого, сталкивались, летели в противоположные стороны, попадая в разные воздушные потоки, подлетали к домам, заглядывая в окна, где спали горожане (а кто-то проснулся от крика «Ура!»). Один шарик лопнул, наткнувшись на голый тополиный сук.

– Лопнула чья-то мечта! – с сожалением сказал кто-то рядом с Никой.

– Интересно, чей шарик?

– Хорошо, что мы этого никогда не узнаем!

– А ты что же свой шар не выпускаешь? – спросила Нику классная Лилия.

– Это не мой. Это Зимина. Он сейчас вернется и сам отпустит, если захочет.

– И правда – куда спешить? – согласилась классная и вдруг сама заспешила, засуетилась, прижав к груди букет и сумочку. – Ой, ребятушки мои милые, такси! Я вас люблю!

Классная Лилия расцеловалась с теми, кто был поблизости, и побежала к такси, остановившемуся неподалеку.

Все другие учителя уже давно были дома.

– Не забывайте школу! – крикнула учительница перед тем, как сесть в машину.

Долго махали ей вслед, не заметив пафоса последней фразы.

Выпускной народ двинул в центр города. Традиция прошлых лет – выпускники всего города встречались в парке, как и после последнего звонка. В нем всю ночь гремела музыка. Там тоже танцевали. Кто хотел, катался на теплоходе, который курсировал вдоль города туда и обратно всю сказочную июньскую ночь.

– Ты идешь? – спросила Наташа Нику. Славик Красильников уже дергал Круглову за руку, торопил.

– Я жду Зимина, но он куда-то исчез. Надеюсь, вернется!

– Ну, догоняйте! – Наташа взяла Славика под руку, и они, словно жених и невеста со стажем, отправились вслед за нарядными толпами.

Когда к ногам Ники подъехала страхолюдная машина, уже никого не было у школьного крыльца.

Знакомый старый драндулет. Кривой. Без переднего бампера, с погнутым задним.

– Покатаемся? – выйдя из машины, спросил Аким с такой лучезарной улыбкой, как будто он только что сидел за рулем «Порша». Он открыл перед Никой скособоченную дверцу.

– Ты что, издеваешься? – спросила Ника и, уткнувшись губами в шарик, засмеялась. – На этой машине только на кладбище!

– Почему на кладбище? У тебя прорезался черный юмор, Акин?

– Только там нас никто не засмеет! Кимка, я не хочу насмешек! Ну ты ее и уделал, Зимин! – Ника обошла несчастную «шестерку» со всех сторон. – А потом, ты ведь пил шампанское.

– Две капли!

– Да хоть одну!

– Так давай мы ее и добьем!

– Ну уж нет. Я в эти игры не играю.

– Признайся честно: ты не хочешь ехать, потому что я выпил, или потому, что у меня машина красавица?

– И так и эдак.

– Ладно! – примирительно сказал Аким. – Хорошо. – Он покивал головой, поворошил светлый чубчик. – Тогда подожди еще пять минут. Подождешь? Не сбежишь на кладбище? Ты вроде не готка? И не обормотка? – Он похихикал. – На вот мой пиджак, заледенела совсем.

Кимка снова набросил на девушку пиджак, чмокнул в щеку (Ника не успела увернуться), шустро развернулся на кривой машине и скрылся на дороге в проеме домов.

Понятно, он бегал в гараж. Зимины жили рядом.

Ника зашла в открытую еще школу, поправляя то и дело сползающий с плеч пиджак. Несмотря на то, что пиджак все время норовил сбежать, в нем было уютно. Он пах Акимом, его теплом.

Глаза ее взлетели на лоб, когда она увидела через окно подъезжающую к крыльцу шикарную иномарку, на которой впору возить звезд Голливуда или президентов любой страны. Эта машина не хуже «Порша»!

Удивление вынесло Нику на улицу.

Зимин вышел из машины, обошел ее спереди, раскрыл перед Никой дверцу.

– Прошу, сударыня, – пригласил он торжественным голосом, и лицо у него при этом было тоже торжественное, он даже не улыбался.

– Ничего себе…

Ника помнила и сейчас о бокале шампанского, но не сесть в такой лимузин было бы верхом неуважения и к лимузину, и к его водителю.

Потрясенно села на пассажирское сиденье спереди, Зимин водрузился на водительское кресло.

– Кимка, отцовский?

Аким кивнул.

– А он спит?

Снова кивок.

– А тебе не попадет?

– Не знаю.

Зимин завел мотор.

11-й «В» шел прямо по дороге двумя нестройными шеренгами. Машин в четыре утра не было, а тем редким, которые все же проезжали этим маршрутом, приходилось сигналить, чтобы молодежь расступилась. Нарядные парни и девушки, «цветы», как их прозвали в школе, делали одолжение – нехотя пропускали транспорт и снова смыкали цепь. Так же и с Акимовой машиной было – он весело просигналил. И еще раз пробибикал. И еще! Гудки сложились в музыкальную фразу. Народ 11-го «В» удивился задиристым «би-би» и расступился, чтобы пропустить озорной автомобильчик.

Вау!

– Стойте! Да это же Зима, ребята! Эй, Зима! Стой!

– Ух ты! «Лексус»! Вот это тачка!

– Зима, у кого угнал?

– Ему подарили! У него же отец крутой!

В машину, на заднее сиденье, набилось с десяток парней. По крайней мере, Нике так показалось. Суматошные, вопят – каждый свое, стекла опустили, головы повыставляли наружу. Ветер развевает чубы Витька и Тимошки.

– Гони, Зима!

– Газу, Кимка!

– Что ты плетешься, как черепаха!

– На такой-то тачке!

– Кимка, останови! – крикнула Ника поперек этим воплям.

Никин крик забил густой мужской смех. Что случилось с Акимом? Его не узнать! Взглянет на Веронику, подмигнет ей, переведет взгляд на дорогу и ржет. Обернется на парней, что-нибудь скажет смешное – и снова гогот. Зимин стал просто разнузданным! Перед одноклассниками выставляется?

Нике не нравилась эта компания! Ей с Зиминым одним было хорошо, но с этой оголтелой оравой? С этой оравой и Аким совершенно другой. Дикий! Как будто не только машину, но и себя переключил на пятую скорость. Ребят, конечно, можно было понять – школа закончилась, об этом давно мечтали, ностальгии у парней – никакой, это не девчонки-хлюпалки, которые в школе утирали глаза платочками. Парни-соколы рвались вперед – по этой дороге, по жизненной.

Кимка вошел в раж. Роскошная машина, которой он управлял впервые, легкость этого управления – сплошная автоматика, никакой тебе коробки передач, знай только жми на газ. Подзуживания парней тоже делали свое дело – он что, ботан? Никогда ботаном не был – чего сейчас осторожничает? Дорога располагает – ни одной машины, знай только шпарь!

Он и пошпарил. Счастье просто выпирало из него. Ника – рядом! Наконец-то рядом! Добился ее расположения! Кругом – красота, белые ночи! Красивый у них северный город. И Ника – красивая! Если он уедет отсюда (с Никой, конечно!), то будет скучать по этим белым ночам, по огромным деревьям, по фонтанам на каждом углу.

И конечно же, по своим ребятам. «Свои ребята» кучками направлялись в парк, и они видели, как по дороге на бешеной скорости пронеслась шикарная иномарка.

Ника никогда не ездила на такой скорости и уже простилась с жизнью, сжавшись в комочек на своем месте. Пиджак был накинут на плечи, и под ним она казалась маленькой птичкой, замолкшей от страха перед надвигавшейся грозой. Синий шарик лежал на коленях, Ника прижала его к себе, словно подушку безопасности.

Она несколько раз просила Зимина остановиться – он как будто не слышал, только смотрел иногда сбоку, коротко и бесшабашно. Она и замолчала.

И только тогда, когда Кимка, не сбавляя скорости, проскочил на красный свет, не выдержала и закричала снова:

– Кимка! Стой! Красный!

Красный? В голове Акима что-то щелкнуло. «НИКОГДА НЕ ЕЗЖАЙ НА КРАСНЫЙ» – вспомнились слова отца, казалось, вбитые в мозг. А вот и не вбитые! Он пролетел на красный и не заметил, и никто не заметил, кроме Ники. Неужели он проехал на красный?

Стопаньки…

Он же не сумасшедший, не пьяный.

Аким сбросил газ и резко припарковался к обочине.

В салоне сразу стало тихо.

– В чем дело, Зимка? – удивился Тимошка.

– Все, парни. Приехали. Вылезаем.

– А в чем проблема? – спросил Ганов. – Бензин кончился?

– Я на красный свет поехал. Не заметили?

– И что? Никто не видел. ГАИ дрыхнет.

– Я сам себе ГАИ. Дальше – ножками. Вываливайтесь.

– А Дымова?

– А что Дымова? Мы с ней тоже ножками пойдем. Да, Ник?

Ника пришла в себя. Открыла дверцу, выскочила и побежала в сторону парка. Бежать в длинном платье было неудобно, Ника догадалась – подобрала подол рукой и бежала, бежала от дикаря Зимина и компании. Синий шарик сопровождал ее, неразборчиво отскакивая вперед, назад, в стороны.

– Что это с ней? – спросил Папуас, кивнув через окно на тоненькую бегущую фигурку, и засмеялся. – Невеста без места!

– Вываливайтесь, блин! – заорал Кимка. – Кому говорят!

Тимошка Ганов, Витек Кетов-Кед, Колька Лемешев по прозванью Папуас, Никита Беспрозванный, Олег Шитов – вот сколько пассажиров умещалось на заднем сиденье! Кто-то у кого-то сидел на коленях. Вылезли и кучей побрели в парк над рекой.

– Любви нет, – заученно бросил Кед, сделав два шага и обернувшись к Акиму. И добавил почему-то Кимкину фразу: – Точка. Ру.

– Пошел вон! – крикнул Аким.

Кед и пошел. Незлобный и глупый.

Аким полежал головой на руле, ругая себя последними словами. Вел себя как пижон. Проехал на красный. Не слушался Нику. Обидел… Что она, заслужила? Поставил локоть на руль, погрыз костяшки пальцев в досаде. И вдруг выскочил из салона, хлопнув дверцей, побежал в сторону парка, на ходу обернувшись, нажал на ключе зажигания кнопку машинного замка и бросился искать Веронику Дымову со слабой надеждой, что она его простит.

В старом парке столетние тополя с морщинистыми стволами перемежаются с такими же старыми березами. То тут, то там веселые голоса, смех. Кучки, толпы, парочки юных, сумасшедше красивых выпускников. А Ника – одна. Ей плохо.

«Он безответственный. Бесшабашный. Я для него никто. На него никакой надежды! Зачем мне он? Зачем? Уеду! Забуду!»

Ника тряслась от злости на Киму. Все было так чудесно! Первый поцелуй. Объятия. Его теплые ласковые глаза. Она думала, ее жизнь переменилась! Она рассталась со школой, но не с Кимкой. Она даже начала думать… да, да – что любит его! Да! А теперь – он все перечеркнул! Все кончено! Кончено, почти не начавшись. Ника криво усмехнулась.

«Отдам пиджак и шар его дурацкий, и пусть катится куда хочет». Ой, правда. Ведь на ней его пиджак, с ней – его «мечтательный» шар.

Ника повернула в противоположную сторону. Злость улетучилась. С ней его вещи!

Повод для встречи.

– Я смотрю – мой пиджак без меня гуляет! – Аким вынырнул откуда-то сбоку. – Спасибо, ночь белая, а мой пиджак серый!

Ника сняла пиджак и молча протянула Акиму. Она была хмурая, и губа закушена – как всегда у нее, когда ей что-то не нравилось.

Она мельком взглянула в его смеющееся лицо. Обещала себе – даже не посмотрю на него! Но не смогла – взглянула. Те же теплые глаза. Та же нежность…

– Ты проехал на красный.

– Красный – прекрасный… Никогда. Больше. В жизни.

– Да? Никогда? А как насчет оголтелости?

– Оголтелости? Я был голым телом в машине? Извини, не заметил!

На такого клоуна возможно разве сердиться? Ника засмеялась.

– Ну а диким ты часто собираешься бывать? Полная машина дикарей!

– Диким? Диким я, наверное, все-таки буду. Иногда. А ты будешь дикое растение поливать и лелеять.

– Я еще подумаю!

– Ника-Акинка, не сердись. Я твоя половинка. На всю жизнь.

Господи! Он еще и стихи сочиняет!

Аким, похоже, и сам удивился складности своей речи:

– О, с тобой я уже поэтом заделался!

Посмотрели друг на друга, рассмеялись. А потом он взял ее на руки и понес.

11-й «В» стоял на мосту через городскую речку Сластену.

– Народ, нужно монеты в воду кинуть, чтобы вернуться в отчий дом после того, как станем великими! – вспомнил Тимошка.

Он, конечно, юродствовал, как часто это делал, но к его предложению отнеслись серьезно. Стали искать монеты, передавать друг другу. С моста в воду посыпалась мелочь.

– А у меня нет денег. Вместо денег я кидаю ключ от квартиры, смотрите! – Витек показал связку ключей и, бравируя, бросил в воду.

– А что? И я тоже могу!

– Да ребята, бросайте все на фиг! Все, что есть!

– Ура-а! Избавляемся от ненужного хлама!

– Сотик кидаю! Все равно менять надо!

В воду полетел телефон. Косметичка. Еще один ключ. Еще один мобильник.

Молодежь раздухарилась. Шум, гам, свист над безмятежной рекой.

И тут парень показался. Он нес на руках девушку в белом. Дымову и Зимина узнали. Шум, гвалт, свист разом стихли. Никто не произнес ни слова.

И даже взошедшее вечное солнце не смогло лишить их безмолвия.

* * *

– Ты самая красивая, Ника-Вороника.

– Ты назвал меня «Вороника». – Ника подняла на Акима смущенный взгляд. – А я и правда ворона. Телефон опять оставила в зале…

– Да здравствует самая красивая ворона на свете!

С ближнего тополя отозвалась серая птица, одобрив его слова.

Да разве бывают некрасивыми девчонки?

В утреннем небе, подкрашенном солнечными лучами, летел маленький голубой шарик – их общая мечта.

Елена Усачева

Бал неисполненных желаний

Then hate me when thou wilt, if ever, now

Now while the world is bent my deeds to cross,

Join with the spite of Fortune, make me bow,

And do not drop in for an after-loss.

Сонет 90

Уж если ты разлюбишь – так теперь,

Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.

Будь самой горькой из моих потерь,

Но только не последней каплей горя!

Пер. С. Маршака

Глава 1

Класс, которого нет

Он был отчаянно печален, этот Димочка. Узкое лицо побледнело, а кончик носа, наоборот, покраснел. Смотрел в сторону. Опять же отчаянно – пытался сохранить спокойствие. Но как раз эта отстраненность взгляда и окаменелость челюсти выдавали его переживания.

– Не расстраивайся.

Соня попыталась заглянуть ему в глаза.

– Я не расстраиваюсь! – выдавил сквозь сжатые зубы Димочка. – Чего мне расстраиваться? У меня все… – он вдохнул с всхлипом, болезненно, – хорошо.

И невероятно четко ставя ноги, потопал вдаль.

«Бедненький, – вздохнула Соня. – Отччччччаянннно печчччальный».

Димочка мил, тих, робок. Высокий. Очень худой. Вьющиеся волосы зачесывает назад, отчего они стоят вокруг головы пушистой шапкой. Всю весну бледной тенью проходил за Тамаркой. Она хмыкала, довольная победой. Все ждала, что признается в любви, но он молчал. Дрожащей рукой брал ее руку в темном кинотеатре и замирал, словно энергией подпитывался.

«Робот», – наградила его кличкой Томочка.

Жалко мальчика, ой как жалко. Признаний Томка не дождалась – и вот теперь целуется с Максом. На всех переменах они вместе, весь август – вместе. А Соне досталась почетная миссия сообщить эту радостную новость Димочке. Не самой же Тамаре об этом говорить, в самом деле. Не дай бог, подойдет потом, начнет объясняться – помешает. Потому что Максик ревнив. Рассорит еще Димочка большую и светлую любовь.

Вот Соня и сказала, а теперь на душе тяжело. Нет, не тяжело – отчаянно печально. Бедный Димочка… Он неплох. Дискотеки проводит, в музыке разбирается, фотографирует хорошо. Вроде все при нем…

Ровная спина, высоко поднятый подбородок. Обиделся. Будет плакать?

Соне и любопытно стало, и стыдно – ну что она лезет? Томка, злючка такая, попросила поговорить с Падалкиным. Соня поговорила. Какой с нее спрос?

Врет. Опять врет! Есть спрос. Раньше за плохие вести гонцов убивали… Ой, мамочки! Сейчас бедный Падалкин с лестницы навернется, оправдает фамилию.

Нет, не упал. Это на него упал Фил, дружок его верный, шустрый, как маленькая обезьянка. Повис на плече. А Падалкин молчит… Стойкий оловянный солдатик.

А с чего это весть плохая? Наоборот! Может, сейчас все свое счастье и обретут. Потому что ну никак тихий Димочка не подходил веселой Томке. Никак. Отчаянно не подходил!

Тьфу ты, привязалось слово.

– Злая ты, Сонька, хоть и Мармеладова.

– Сам ты Мармеладов! – устало отмахнулась Соня.

Обругали его, но Славке хоть бы что. Стоит улыбается. Невысокий, крепенький, глазки ясные, отли-и-и-ичник…

– Убила человека – и довольна.

Славка перекинул сумку через плечо, давая понять, что хватит из себя изображать Александрийские столпы, пора и ногами поработать. Они и пошли. Мимо застывшего около окна Димочки и Фила, что-то жизнерадостно ему вещавшего. Мимо порхающей молодежи. К себе в класс.

– Жестокие вы, девчонки, – рассуждал между тем Славка. – Играете нашими чувствами, как мячиками.

– А вы, мальчишки, такие глупые становитесь, когда влюбляетесь, – парировала Соня. Ни злости, ни раздражения не было. Они просто говорили.

– Ой, скажу я тебе, – подхватил Соню под локоть Славка, – вы, девчонки, вообще похожи на дизентерийных амеб.

– На кого?

Соня никак не могла решиться, обижаться ей или нет, но на всякий случай остановилась.

– Полезная штука, – с серьезным видом говорил Славка. – Сидит в кишечнике человека, хорошие вещества вырабатывает. Но что-то в ней порой переклинивает – бац! – и ты уже из туалета не выходишь, дизентерией мучаешься.

– И что?

Соня не заметила, как низко склонила голову – ни дать ни взять бодучий маленький бычок.

– Так и вы – девчонки. Пока с вами дружишь, вы еще ничего. Но стоит вам вбить в голову, что в кого-то влюбились, – все, тайфун Катрин отдыхает! Вы на людей перестаете быть похожи.

– Все сказал?

– Да, моя речь была краткая, но выразительная.

Вот и настало время обижаться.

– А теперь беги отсюда, только очень быстро. Пока я не стукнула выразительно тебя по голове.

Славка пожал плечами и действительно пошел прочь. От Сони и от кабинета, к которому они подошли. В конце коридора обернулся, щелкнул пальцами, привлекая к себе внимание:

– Да! Предлагаю сходить в кино. Сегодня в шесть около Центра. Фильм в шесть тридцать, так что не задерживайся!

– Бегу и падаю! – буркнула Соня, открывая дверь.

– Бежать не надо, – отозвался Славка. – Я люблю в девушках томную бледность.

Соня сжала губы, чтобы не выругаться. Славка Тырин был невозможен. Серьезно такого воспринимать – вот это и правда вредно для здоровья.

А за дверью ее ждал родной класс. Небольшой, двенадцать человек. Все те, кто остались после жесточайших контрольных и тестов грозного Большого Брата, учителя физики Бориса Бенедиктовича. Физматлицей, со всеми вытекающими.

Народ сидит давно установившимися парами. Герка Бородин с Катрин Кузнецовой, Тамара с Максиком. Марк Гмыря один. По идее, Славка сидит с Леной Кривиной, но они друг к другу равнодушны, им все равно, с кем и где сидеть. Но такова сила традиции. Их в одиннадцатом море. Началось все с Татьяны Алексеевны, учительницы биологии. Пришла она к ним в пятом классе, и жизнь изменилась. Они стали ходить в походы, собираться по вечерам, петь песни, организовали газету, раз в неделю обходили квартиры – проверяли, кто как делает уроки, кому надо помочь, кто как живет. Через два года Татьяна Алексеевна уехала, но класс уже не мог жить по-другому. Они были вместе, всегда и везде. Они продолжали ходить в походы, помогать друг другу. И даже сейчас, в одиннадцатом, когда каждый решил, куда пойдет, когда все по уши были заняты курсами и дополнительными с репетиторами, они были вместе. Любовная лихорадка, начавшаяся два года назад, закончилась мирным разделением на пары. А в остальном… «Ни шагу назад, ни шагу на месте, а только вперед и только вместе!» Жаль, что у них уже одиннадцатый, вот так бы еще пару годков…

Кого-то отчисляли, и строй смыкался. Срезавшиеся на экзаменах, не выдержавшие пыток Большого Брата – все они становились предателями. Бывшие еще заглядывали в некогда родной класс, ходили в походы, но это было не то… не то… На ушедших словно появлялся чужой запах, и стая изгоняла провинившихся. Беззлобно, но твердо.

Но как же у них в классе здорово!

Соня шагнула через порог, и все плохое, все, что так раздражало, осталось за дверью. Здесь – все знакомое, все правильное. Так, как должно быть. И как хочется, чтобы так было всегда. Почему после одиннадцатого они должны расстаться?

Сидящая на последней парте Томочка приподняла бровь, задавая немой вопрос. Соня кивнула, и вредная Томка расплылась в довольной улыбке. Димочка справится. Просто обязан. Если что – ему помогут.

Соня прошла на свой средний ряд, села через проход от Томки.

– Ты настоящий друг, – склонилась к ней Тамара. – Верный искровец.

Соня бы и дальше обижалась на подругу, но от привычного сочетания слов стало вдруг так уютно, что она решила обо всем забыть.

Димка пришел с Филом. Еще бледен, еще глаза нервно бегают, стараясь не видеть Тамарки, но невольно взгляд все равно задерживался на ней. Фил сияет. Самовар начищенный!

Славка и звонок явились в класс одновременно.

Русиш оторвался от книг:

– Ну что, выпускники, к уроку готовы?

– Так точно! – отрапортовал устраивающийся на своем месте Тырин, вскидывая руку в приветственном салюте. А когда-то у них было свое приветствие – легкий удар в грудь и чуть приподнятая рука. Сейчас это видится смешным.

– Ну конечно, – печально качнул головой учитель, словно эта новость его огорчила невероятно. Словно они учились не в лучшем лицее района, а в школе чертенят, где отменные знания были признаком дурного тона.

Урок потек своим чередом. Русиша внимательно слушали. Даже Димочка, все еще полный своими печалями, грустно кивал на слова учителя.

Дверь распахнулась через пятнадцать минут. Сначала через класс пушечным ядром пролетела грязно-зеленая тряпичная сумка от противогаза, упала на последнюю парту около окна и по инерции сползла на пол.

– Расстанемся! – торжественно произнес картинно застывший на пороге Макс. – Мой голос нем и глухи все слова! Я знаю, что ни перед кем не буду я права!

Выкрикнув все это на одном дыхании, Макс пошел к своему месту. Учитель не сразу поднял на него глаза.

– Между прочим, это была Цветаева, – уже стоя с сумкой в руках, сообщил Максимов.

– Мы поняли, – кивнул русиш. – Только у нас сейчас Бунин, а не Цветаева.

Класс зааплодировал.

Прежде чем сесть, Макс победно вскинул подбородок.

– Какой счет? – повернулся к нему Славка.

– Двадцать один – пятнадцать. У них не было шансов.

– Вы позволите мне продолжить? – спросил учитель.

– Да, конечно, – ответил Макс, устраиваясь на своем месте.

Томочка сияла. Наверное, потому, что Максик еще ни разу не прибил ее своей сумкой. Или потому, что он наконец-то пришел?

– Народ, не разбегайтесь! – приподнялся Славка, как только отзвенел звонок на перемену. – Есть пара вопросов.

Русиш демонстративно громко грохнул стопкой книг и вышел. Славка проводил его кивком головы и снова приподнялся, прощаясь.

– Во-первых, – начал он, усаживаясь удобней, – на следующей неделе выпускать газету, а с материалами негусто. Тамара, Соня, вы берете на себя малышей. Все как всегда. На сбор материалов у вас два дня. Гера и я пойдем к пятым-шестым. Дима и Фил берут на себя седьмые-девятые. Макс с Марком – на вас десятый.

– Десятый уже отчитался, – поднял пятерню Макс. И с извиняющейся улыбкой объяснил: – Они мечтают засветиться.

– Отлично, тогда на тебе вычитка материалов. Успеешь?

Макс закатил глаза к потолку.

– Сегодня у меня свидание, завтра у меня свидание, послезавтра…

Он сделал паузу, а вредная Томка хихикнула.

– О! Послезавтра у меня курсы. Послезавтра точно все вычитаю.

Все скромно отвернулись от поникшего Димочки. Фил нервно закусил губу.

– Во-вторых, – продолжил Славка, – у Катрин четверка по химии.

Кузнецова скривила губы, но смолчала. Да, да, у нее четверка. Тяжелые времена настали, товарищи.

– Гера, ты на нее плохо влияешь, – припечатал Тырин.

– Да, я такой, – довольно погладил себя по груди Герка и сощурил свои серо-голубые глаза. Ах, эти длинные ресницы, эти ямочки на щечках, это небесная лазурь в очах. А еще как рисует…

– Фил, твоя работа, – качнул головой Славка, отметая лишние сантименты. – Катрин, договоришься с ним, ладно?

– У меня музыка, курсы, и сегодня я иду в театр, – быстро перечислила Кузнецова.

– Мы успеем. – В глазах Фила плескалось удовольствие – так садист смотрит на свою потенциальную жертву. В химии Фил был неумолим. Он ею бредил, мог с людьми говорить одними формулами.

– Завтрак, завтрак, – подняла руку Ленка, напоминая о себе.

– Все, расходимся. – Славка поймал за локоть Макса. – Найди Федю с Ванькой, пускай они приходят на занятия.

– Вот сейчас и скажу.

Макс выразительно поглядел в потолок.

Тамарка снова хмыкнула, подхватила Макса под руку и повлекла на выход.

Соня тоже стала выбираться из-за парты. Она шла последней. Но тут Славка резко повернулся, не выпуская ее из класса.

– Сладкая моя, – пропел он, заставляя одноклассницу вздрогнуть. Лучше бы он звал ее Мармеладовой!

– Что? – повернулась Соня.

– У меня к тебе просьба. – Славка был крайне серьезен. – Ты должна сегодня зайти к Диме в гости.

– Зачем?

– Он расстроен. Станет плохо учиться. А нам это незачетно.

– И чем я с ним буду заниматься? Литературой?

– По литературе у него хорошо. И дальше будет хорошо, если…

Славка выразительно замолчал.

– Если? – переспросила Соня, хотя и так все поняла. Ужаснулась, конечно, но логика Славкиных слов была ясна.

– Да… – Славка не сомневался в Соне – в их классе дураков не было. – Просто приди и просто поговори. Он не должен расстраиваться. Год у нас только начинается. И этот год последний. Стоит избегать крайностей.

Соня поморщилась. Потом скривила губы. Потом склонила голову к плечу. Не помогло. Не хотелось идти к Димочке. Его скучное лицо рождало тоску.

– Предложи это Леночке, – предприняла она неубедительную попытку избавиться от неприятного задания. – Или давай на следующей перемене это обсудим? Проголосуем!

– Дорогая, – Славка подошел вплотную, сжал ее ладонь, – ты начала, тебе и завершать. А в кино мы тогда с тобой можем сегодня не идти. Ты свободна!

Соня распахнула глаза. Перспектива была радужная.

– Что же ты мне сразу не сказал! – оттолкнулась она от Славки. – Да я неделю буду с Падалкиным ходить, лишь бы не с тобой.

Славка послал ей воздушный поцелуй:

– О! Сладкая ты моя!

– Тырин, – тяжело вздохнула Соня. – Моя фамилия Сладкова, а не Сладкая. Ты что-то путаешь!

– Начальство не путает, начальство вводят в заблуждение непроверенные факты, – произнес Славка и, довольный выполненной работой, потопал на выход.

А Соня опять опустилась на стул. Идти домой к Падалкину – сущее мучение. Во-первых, у Падалкина скучно. Стеллажи с книгами, стеллажи с фильмами, стол. Во-вторых, едят они почему-то одни каши. В-третьих, любит он только фотографировать и вспоминать, что было раньше. Летописец, блин!

От вздохов легче не стало. От покашливания тоже. Тревога торкнулась туда-сюда в груди. А что поделаешь? Надо так надо. Димочка и правда сильно расстроился. Она стала вестником его расстройства. Будем считать, что это такая форма умерщвления. Пару раз сходит, поговорит о вечном, а там, глядишь, Падалкин о своей печали забудет.

Соня перекинула через голову лямку сумки.

А в столовой для нее уже завтрак взяли – хорошо, когда класс дружный. Всегда есть на кого положиться.

Выходя, она зачем-то окинула взглядом кабинет. На столе ярко-оранжевым пятном выделялся журнал. Ах ты, Леночка, Леночка! Помчалась есть, а про свои обязанности забыла.

Брать журнал не хотелось – в столовой с ним будет неловко. Но ведь она не должна тащить его в столовую? По дороге можно забросить в учительскую, сказать Лене, она заберет перед уроком.

Соня подхватила журнал и отправилась завтракать.

– Вы не понимаете, что это такое! – кричал из-за приоткрытой двери учительской русиш. – Это какой-то фашизм.

– Сергей Юрьевич! Будьте, пожалуйста, осторожны со словами. При чем здесь это? – нараспев говорила Зоя Игоревна, математичка. Классная тетка. Так объяснять, как она, никто никогда не мог.

– А при том! Вам всем кажется, что у вас удобный, дружный класс, воспитанный на коммунарских ценностях. А на самом деле это жесткая тоталитарная система, которая еще покажет себя.

– Дорогой мой! Они выпускаются в этом году! И что-то пока ничего плохого не показали. Только хорошее. Их взаимовыручка, их поддержка… Другим смотреть на них надо и учиться.

– Да, это автократия, – заскрипел Большой Брат, – подчинение личности общим интересам. Но пока они держат себя в рамках приличия.

– Это вам так кажется, что они держат! – горячился русиш. – Они давно уже живут самостоятельной единицей. Мы им не особенно нужны. Они и без нас хорошо справятся.

– Ну, ну, ну, – запела Зоя Игоревна. – Не выдумывайте.

– Вот вы хотите к ним перевести Гладкого. А ведь они его не примут. Вот увидите – будет война.

– Это добрые, милые ребята, и никакой войны… – не соглашалась математичка.

– Возможно, вполне возможно, – скрипел Большой Брат.

Со спины накатил шум – кто-то шел в закуток перед учительской, и Соня была вынуждена постучать в дверь.

– Извините, я оставлю журнал? – робко спросила она.

– Конечно, Сладкова, – улыбнулась Зоя Игоревна и выразительно посмотрела на русиша. Тот хмурился. Большой Брат изу-чал рисунок ковра на полу.

– Потрясающая новость! – подсела за свой стол в столовой Соня.

Каша, бутерброд с маслом и сыром, какао – ребята о ней подумали, ребята ей все взяли. Как же все-таки…

Народ оторвался от приема пищи. Соня скорчила лукавую рожицу Славке, пронзившему ее командирским взглядом.

– К нам едет ревизор? – хихикнул Фил.

– Да! – Соня откусила половину бутерброда и с удовольствием запила теплым какао.

– В смысле? – коротко переспросил Славка.

– К нам переводят новенького! И ты, о мерзейший, не будешь больше издеваться над моей фамилией. Потому что его фамилия еще лучше. Его зовут Гладкий.

– Хорошо, не Черствый, а то бы подавились, – первым отреагировал Гера и красиво прищурился. Впрочем, у него все получалось как будто красиво.

– Зачем нам новенький? – напрягся Тырин.

– Он, наверное, олимпиаду выиграл, – предположила Лена, – вот его и взяли.

– Новенький – это хорошо! – Фил с ухмылкой посмотрел на Славку.

Командир их маленькой боевой ячейки многозначительно свел брови.

– Ничего хорошего!

– А давайте проголосуем, – мягко вклинился в разговор Гера. – Принимаем мы новенького или нет.

– Как же голосовать, если мы его еще не видели? – напомнила Лена.

– Не увидели и не увидим, – поторопился Фил.

– А вдруг он красивый? – протянула Катрин, ехидно глядя на Геру.

Тот ухмыльнулся. Если здесь и можно говорить о красоте…

– А – давайте! – вдруг выбрался из своей печали Димочка. – Я – за!

– А я – против! – Чтобы подчеркнуть солидность своего решения, Тырин поднялся.

– И я – против. – Вверх взлетела пухлая ладонь Бородина.

– Я – против, – согласилась Тамара, с улыбкой глядя на скисшего Димочку.

– Присоединяюсь. – Марк не отрывался от поедания каши.

– А я бы сначала посмотрела, – надула губки Лена.

– Против всех не иди, – коротко бросил Славка, напоминая не только о взаимной поддержке, но и о том, что они вместе.

Повисла пауза. Все посмотрели на Соню.

– Я – не знаю, – честно призналась Сладкова.

– Большинство! – опустился на свое место Славка. – Катрин?

Полненькая Кузнецова вытащила руку из-под локтя Бородина.

– А за меня уже Гера проголосовал.

– Троих нет, – напомнила Соня.

– Все равно большинство! – Фил совершал множество ненужных движений, как будто куда-то спешил.

– Максику будет все равно, – дернула плечиком Тома.

– Ладно, с этим решили. – Славка опять встал, подхватил пустую тарелку и стакан. – Увидимся на уроке.

На Ленку он как будто бы и не посмотрел, но она потянулась следом, бухнув полную чашку какао в не съеденную кашу. Гера с Катрин, Марк Гмыря, Фил – гуськом потопали на выход. Падалкин сидел, высоко задрав подбородок, смотрел в потолок. Пауков пересчитывал.

Соня тоже взяла свою тарелку, но в последний момент крутанулась на пятках, возвращаясь. Глянула на Димкину макушку.

Интересно, у него волосы жесткие или мягкие. Вон какой шапкой стоят на голове.

– Куда ты смотришь? – Тема разговора с ходу не придумывалась. Говорить ей с Димочкой было не о чем.

– Никуда.

Острый подбородок невольно пошел вниз, но Димочка плакать не собирался. Он только грустно усмехнулся уголком рта.

– Что ты сегодня делаешь? – спросила напрямую Соня.

Ну, почему вредный Тырин не дал это задание лукавой Леночке или болтушке Катрин? У Кузнецовой это в сто раз лучше получилось бы. Нет, любит он устраивать игру на сопротивление.

– Не надо мне помогать, – качнул головой обо всем догадавшийся Димка.

– Тебе не надо, а мне надо, – вздохнула Соня. – С историей. Завтра проект защищаем.

– У меня у самого с историей… – И он приложил пятерню к груди.

– Я приду в шесть. Ты будешь свободен?

Димочка опустил подбородок. Выбора не существовало. Так было надо.

Все уроки Соня старалась сосредоточиться на формулах и правилах. Это был основной закон: любые проблемы отступают, когда у тебя есть дело. Но сейчас это правило почему-то не действовало. Она невольно все находила и находила глазами Падалкина. Димочку было жалко. А что делать с этим – непонятно.

Последний урок физики стремительно несся к своему завершению, когда дверь распахнулась и через класс по привычной траектории перелетела сумка от противогаза.

– Я к ней вошел в полночный час, она спала, луна сияла в ее окно, и одеяла светился спущенный атла́с!

– Максимов, ты не ошибся уроком? Сейчас не литература.

– Но это Бунин! Все по программе! – Макс выпрямился, а вот стоящие за его спиной Федя с Ванькой пригнулись.

Класс вяло зааплодировал. Большой Брат обвел всех взглядом.

– У меня есть сильное желание вас не пустить, – сухо произнес учитель.

Класс сочувственно вздохнул. Большой Брат снова глянул на них. Его лицо побледнело.

Макс глянул на доску.

– Напряженность и потенциал электрического поля, – выразительно прочитал он. – Можно мне к доске?

– Заберите сумку и выйдите из класса.

Макс победно вскинул голову и потопал через класс.

– Какой счет? – громко прошептал Гера.

– Двадцать один – семнадцать. Слабаки!

– Мы старались, – буркнул зачем-то бредущий следом Федя. Если Макс шел за сумкой, то куда шел Федя, которого тоже выгоняли с урока, было непонятно.

– А мы не согласны! – с демонстративным грохотом поднялся со своего места Славка. – Спорт – это очень важная составляющая нашей жизни. Вот и президент нашей страны…

– Сядьте, Тырин!

– Не могу. Максимов член нашего коллектива, и если вы считаете, что он что-то нарушил, я предлагаю обсудить его поведение. И если наши мнения не совпадут, то наказывать стоит не его, а весь класс, позволивший ему так себя вести.

– Что вы такое несете? – устало поморщился Большой Брат.

– В данный момент я выступаю от лица всего класса. Если наказывать, так всех. Вы согласны?

Славка не стал поворачиваться – чуть качнул головой в сторону обалдевших от таких заявлений одноклассников, давая понять, что готов выслушать мнение каждого. Ответом было согласное молчание.

– Решать вам, Борис Бенедиктович. Я могу только сказать, что тема сегодняшнего урока всеми будет изучена самостоятельно – если вы попросите нас уйти.

– Я? Попрошу? – Большой Брат побледнел до желтизны.

– Спасибо, Борис Бенедиктович! Я все понял. Ребята, мы уходим.

Федя с Ванькой довольно переглянулись. С чем-чем, а с физикой у них всегда было хорошо.

Все бесшумно собрались и, пропуская девочек вперед, выбрались из класса.

– Ты можешь в следующий раз входить как-нибудь по-другому? – задержал широко шагающего Макса Славка.

– Мой вход был весьма эффектен, – напыщенно начал Макс, но тут же скис под внимательным взглядом Тырина. – Игра затянулась…

– Играйте после уроков. – Славка вскинул руку с часами к глазам. – Значит, все по своим делам и по домам, а я к завучу. Надо с ней поговорить до того, как Большой Брат кинется жаловаться. И… – он последний раз глянул на одноклассников, – Федя, Ваня, с вас завтра доклад по физике.

– За что? – нарочито грубо протянул Ваня.

– За проигрыш, – успел ввернуть Гера, прежде чем Катрин утащила его к лестнице.

Народ расходился. Соня смотрела им вслед, и в душе рождалось странно щемящее чувство. Ей хотелось всех догнать, спросить, кто куда идет, присоединиться к кому-нибудь. Только не оставаться одной. Ребята помогут – поговорят, сделают вместе с ней уроки, пойдут гулять. Эта уверенность в тех, кто сейчас уходил, рождала восторг пополам с тревогой. Да, да, она была в них уверена. Она даже знала, кто куда сейчас направляется. Гера – в Высшую школу экономики, на курсы. Федя с Ваней – в физический кружок при обсерватории. Славка решит все проблемы – на то он и лидер – и побежит на другой конец города к отцу. Родитель его натаскивает по физике и химии, собирается брать стажером в свою фирму. Хороший у них класс. Единственный на всей планете!

В гардеробе Соню окликнул незнакомый парень. Он был невысок, светловолос. Широкое открытое лицо. Добродушная улыбка. Серая куртка.

– Привет! – Он стоял, просунув руки сквозь решетку, отделяющую гардероб от холла. Словно помощи просил. – Ты не подскажешь, где я могу найти одиннадцатый класс?

Соня вгляделась в парня. Так вот он какой – новенький! Со странной фамилией Гладкий. Симпатичный.

Уже открыла рот ответить, что она и есть из одиннадцатого, что все ушли, но если ему нужна какая-нибудь информация… Сама себя и одернула.

– Одиннадцатого класса в этой школе нет.

И выскочила из гардероба.

Глава 2

Новенький

Дима жил на последнем этаже девятиэтажного дома. Лифт останавливался между этажами, и один пролет пришлось подниматься пешком. Портреты кошечек и собачек Соню встретили уже на первом этаже. На последний, как стрелочки в детской игре, ее вела очередная цепочка фотографий – снова кошки, травинки, цветочки… лошадь. Большое изображение коня встречало в прихожей, приковывало взгляд.

Димочка отступил в глубь узкого коридора, пропуская одноклассницу в квартиру.

– Ты один?

– Родители скоро придут.

В тренировочных брюках и белой футболке Падалкин выглядел подчеркнуто худым и высоким.

– Ты уже сделал уроки?

Соня прошла в комнату и прежде, чем Димочка успел свернуть файл на компьютере, заметила фотографию Томки. Все-таки рыжая редкостная дрянь. Надо об этом поговорить со Славкой. Пускай она хотя бы извинится.

– Я работаю, – холодно ответил Димочка, откатываясь в кресле от стола.

– Давай вместе напишем о политическом строе в России в конце девятнадцатого века. Ты уже выбрал партию?

– Да, анархистов.

– А почему не социалистов?

– Они плохо кончили.

– Анархистов тоже что-то не видно.

– Их зато всегда было хорошо слышно.

Спорить Соне не хотелось. Она положила на стол учебник, с флешкой в руках подошла к компьютеру.

– Все равно тебе нужна пара, кто-то должен быть оппонентом в дискуссии.

Она шевельнула мышкой, не сразу нашла курсор, ухитрилась нажать на клавишу, вновь разворачивая файл с фотографией Тамары.

– Шла бы ты, Мармеладова.

– Падалкин, ты на Тырина не тянешь.

– А ты на мать Терезу.

– Слушай! Ты сам виноват!

Димочка отвернулся и засопел.

Очень хотелось уйти. Поймать где-нибудь Славку и стукнуть по голове тяжелым.

– Она мне очень нравится, – прошептал Димочка. – Зачем она так поступила? Передай ей, что мне плохо.

– Не буду. – Соня закрыла программу с фотографией. – Буду делать с тобой доклад.

– Доклад у меня с Кудрей. Мы уже все обговорили.

Самое время вставать и уходить.

– Я сегодня видела новенького.

– Белозубый красавец с летящей челкой?

– Что-то типа такого.

– Тогда ему вдвойне не повезло. Красавчиков мочат с особым удовольствием.

– Мне не с кем писать доклад.

– Пиши с Тамарой.

– Тамара с Максом.

Димка засопел с удвоенной силой.

– Ты сам виноват, – напомнила Соня, как будто щит перед собой подняла.

Падалкин вздохнул. Тяжело. Было видно, как опускаются его плечи. Но тут он вздернул подбородок.

– Конечно, ты, Сладкова, гораздо красивее всех грузинских царевен, – быстро заговорил он. – Но я правда договорился с Филиппом, мы не можем менять тему.

Падалкин отстранил Соню, дотягиваясь до мышки. На экране выскочила страница социальной сети, курсор пробежал вниз по переписке. Фотография кошки чередовалась с ликующей физиономией Кудри. Мальчишки и правда все успели обсудить.

– Чаще бывай онлайн, все узнаешь не выходя из дома.

– Тогда давай пить чай! – Соня не спешила сдаваться. Она бросила учебник с флешкой в сумку и достала оттуда коробку зефира.

Дима замер. Остановившимся взглядом он смотрел на Соню, словно программа в его мозгу зависла.

– Эй, – щелкнула пальцами Соня, – отомри.

– Да! – вдруг воскликнул Дима. – Мы будем пить чай.

И бросился в другую комнату

Все-таки Соня была права: парни от любви глупеют окончательно и бесповоротно. Она посмотрела на бесконечные стеллажи книг. Бросилось в глаза разноцветное собрание сочинений Владислава Крапивина. Когда-то ей самой очень нравился «Мальчик со шпагой». Стругацкие, Емец, Панов. Одинокая книга Лукьяненко «Мальчик и тьма». Ряды томиков перебила стопка журналов. О фотографировании. А дальше опять Гессе, Мураками…

– Сладкова!

Вспышка ослепила. Дима стоял в дверном проходе, расставив ноги. Фотоаппарат с массивным объективом он держал, как, наверное, в свое время солдаты держали ружья.

– Замри! Стреляю.

Он выглянул из-за камеры и сделал подряд несколько снимком.

– Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя фотогеничное лицо?

Соня моргнула раз, другой, прогоняя из глаз желтых зайчиков.

– Только что узнала.

– Зачем тебе Падалкин? – выговаривала ей на следующий день Тамарка. – Ты умрешь с ним от скуки.

Соня грустно кивала, изучая инетовскую страницу. Добрый Дима выложил всю вчерашнюю съемку. Как она стояла около книжной полки, как заваривала чай. Как потом этот самый чай пила. Слил он это почему-то в папку «Моя любовь», куда раньше помещал кошечек с собачками и пару раз Тамаркины портреты. Выходило, что Соня теперь тоже его любовь.

– Это он специально, чтобы тебя позлить, – сказала Соня, закрывая планшет.

Другого объяснения не было.

– Или нас поссорить.

– Надо поговорить со Славой. Пускай он ему сделает внушение.

– Бедная, – скривилась Томка. – Это же он тебя послал? «Миссия невыполнима».

– Как видишь, «миссия провалима». Я доклад подготовила без оппонента.

– Ничего, тебя мальчишки прикроют.

– А еще тебе просили передать, что ему плохо.

– Я учту.

Они ждали урока истории. Фил с Димкой устроились на первой парте напротив стола учителя. Федя с Ванькой заняли средний ряд. Марк расположился на первой парте у стены. Все были в черных форменных пиджаках, отчего создавалось впечатление, что класс перечеркнут черной линией.

– Ребята! – Куратор одиннадцатых вошла в класс, хлопая в ладоши. Собирать ей было особенно и некого – ее и так все были готовы слушать.

– И… – тихо протянул Славка.

– Здравствуйте, Нинель Михайловна! – в один голос поздоровался с куратором класс.

Учительница, задрав голову, посмотрела на своих подопечных. От широкой улыбки по лицу ее разбежались довольные морщинки.

– Какие вы молодцы!

– И… – тихо напомнил Славка, и все сели.

– Садитесь, садитесь, – запоздало замахала руками куратор, а потом сложила их на груди. – Как же мне нравится ваш класс. Какие вы все дружные, помогаете друг другу. И все это искренне, без обмана. – Но тут она что-то вспомнила, бровки ее сбежались, заставив кожу лба собраться некрасивыми складками. – Но знаете… учителя все-таки вами недовольны. Сергей Юрьевич вчера…

Славка поднялся бесшумно, но все головы уже были повернуты к нему.

– Извините, Нинель Михайловна! Если вы хотите сказать о вчерашнем уроке физики, то я уже все решил. Мы говорили с Борисом Бенедиктовичем, обсудили случившееся недоразумение.

– Осторожно!

В распахнутую дверь влетела тряпичная сумка от противогаза, шлепнулась на парту и мягко сползла на пол. Аплодировала только Тамара. Остальные с интересом смотрели на Макса.

– Ой, Нинель Михайловна! Я вас не зашиб?

– Максим, мне твои шутки совсем не нравятся! – ворчливо произнесла Нинель Михайловна.

– Они и мне не нравятся, – проникновенно сообщил Максимов. – Но что поделаешь – традиция.

Он прошествовал через класс, поднял сумку и устроился за партой. Матерчатая ткань сумки была увешана значками и расписана названиями музыкальных групп. Какое-то время еще слышался мелодичный перезвон значков – Макс готовился к уроку.

– Слава! Ну, вы это как-то решите между собой. – Нинель Михайловна не могла оторвать взгляда от Макса. С тревогой вслушивалась в перезвон, отслеживала каждую вынутую на стол ручку. – Учителя жалуются.

– Мы уже все решили.

Звяк, звяк, звяк…

Куратор не выдержала:

– Максим, я не понимаю тебя. Зачем тебе эти спектакли?

– Ничего специального, Нинель Михайловна! – развел руками Максимов. – Сила обстоятельств.

Куратор обвела глазами класс. Все смотрели на нее. Ни усмешек, ни перешептываний. Они были само внимание. На мгновение Нинель Михайловна испугалась, что они с таким же вниманием на лице вдруг встанут и уйдут или сделают что-то плохое. Достанут пистолеты и начнут стрелять. Но они ничего не делали. Они молчали, кое-кто поглядывал на Тырина. Их вожак способен был решить любые проблемы. В этом никто не сомневался.

– Понимаете, Нинель Михайловна, – снова заговорил Славка, – в любом коллективе важна каждая индивидуальность. Личность должна проявлять себя. Это идет на благо всему коллективу. Максим с друзьями играет в баскетбол. Это их потребность. Без этого они будут хуже учиться, хуже относиться к другим.

– Слава, но есть же правила! На уроки опаздывать нельзя.

– Нинель Михайловна, если бы учителя жаловались на успеваемость…

– Слава, в этот раз я с вами не согласна. Вы покрываете хулиганство.

– Наша сила в единстве. И в данном случае я поддерживаю весь класс. Понимаете, если каждый будет сам по себе, он будет чувствовать себя незащищенным, одиноким. Любой учитель, как и любой взрослый, сильнее, и морально и физически, любого из нас. Перед вами мы во многом бесправны. Но если мы будем друг друга поддерживать, помогать, мы получим ту самую защиту, в которой нуждается каждый.

– Вы усложняете…

– Наоборот, все очень просто. Мы – вместе. Если вам кажется, что я беру на себя лишнее, – спросите у остальных. Если у кого-то будет другое мнение, мы все это сможем обсудить.

Нинель Михайловна снова обвела класс взглядом. Но теперь все смотрели только на Тырина. Макс первый громко хлопнул в ладоши. Раз, другой. И вот уже стоящего Славку окружили аплодисменты.

Куратор попятилась. Она бы убежала, но тут жизнерадостно затрезвонил звонок, и в классе появился историк. Следом за ним шел новенький.

– Мы еще об этом поговорим, – пробормотала Нинель Михайловна. – Хорошего дня.

– И…

Класс грохнул, вставая.

– До свидания, Нинель Михайловна! – выкрикнули четко, в один голос.

– Садитесь, садитесь, – кивнул историк, морщась. – У вас новый ученик. Тихон, ищи себе место.

Тихон Гладкий, новый ученик одиннадцатого класса физико-математического лицея, был широкоплеч и улыбчив. Без волнения или боязни он посмотрел на своих новых одноклассников. Одет в светлый пиджак и светлые брюки. Этот контраст цвета: черного у всех с белым у него – бросался в глаза. Новенький не почувствовать это не мог.

Напряженное молчание людей в черных пиджаках и его белые одежды.

Тихон глянул на первые ряды, где рядом с Марком выбитым зубом зияло свободное место. Гмыря чуть качнул головой, давая понять, что сюда даже смотреть не стоит.

– Куда мне сесть? – звонко спросил Тихон.

– Проходи на последнюю парту, – посоветовал Славка, и весь класс как будто облегченно вздохнул.

Гладкий скользнул по проходу, не задев ни одного стола, не сдвинув ни один учебник. Весело глянул на Соню.

– Нашел, – прошептал он.

Соня почувствовала, как кровь бросилась ей в щеки. Чтобы справиться с волнением, она выпятила челюсть и приклеилась взглядом к спине Падалкина.

– Ну что же, если все недоразумения решены, то начнем урок, – церемонно, со сложного зачина, начал историк. Он посмотрел на класс, взгляд его споткнулся о черную линию. – Что это у вас происходит?

– Ничего особенного, – поднялся Славка. – Маленькая рекогносцировка. Если вам не нравится…

– Оставим это в качестве эксперимента, – сдался учитель. – Вы тут как Ватикан сидите.

– Скорее, как инквизиция, – подал голос Фил.

– Инквизиция была в белом, а вы в черном, – не согласился историк.

Соня не заметила, как повернула голову. Тихон смотрел на нее. Она вновь покраснела. С этим надо было что-то делать.

– Можно мне? – подняла она руку. – Защита проекта!

– Начинай, Сладкова, – разрешил учитель.

Тихон Гладкий оказался неглупым человеком. Он почувствовал – да ему это и ясно давали понять, – что все настроены против него, поэтому ни к кому не лез ни с расспросами, ни с рассказами. Все так же сидел один за последней партой.

Строй Ватикана замкнулся, приняв в себя Славку. Он неожиданно отсел от Ленки на первый ряд и теперь являл классу свою ровную спину.

Соня разрывалась между решением класса и жалостью. Катрин была права: надо было сначала познакомиться, а потом выносить решение. А еще больше оказался прав Герка: все это было до чертиков интересно.

Перемена десять минут. За это время надо было многое обсудить.

– Падалкин, я считаю, ты был неправ, отказав Соне в помощи, – быстро говорил Тырин, оглядывая собравшихся.

Все согласно кивали. Новенький все так и сидел на своем месте, с любопытством глядя на столпившихся в отдалении одиннадцатиклассников – кто стоял, кто присел на парту, кто принес себе стул.

– У меня была готова работа с Кудрей. – Димочка оказался сидящим рядом с Тамарой. Лицо его тут же окаменело, говорил он сквозь сжатые зубы.

– А Соня осталась без оппонента и получила четверку. Я думаю, этот вопрос можно было как-то решить.

– Я просила, он отказался, – поддакнула Соня.

Ее смущали насмешливые взгляды новенького. От них хотелось спрятаться, защититься.

– Дима? – отфутболил мячик обсуждения на Падалкина Тырин.

– Я… – начал, приподнимаясь, Димочка, но не договорил.

– А хотите, я помогу? – вдруг подал голос новенький. – Мне теперь тоже надо писать проект. Понадобится оппонент.

Все глаза посмотрели на Славку. О! Это, без сомнения, был его звездный час.

– Извини, но ты пока не являешься членом нашего коллектива, – холодно произнес он, – и мы обойдемся без твоей помощи.

Тихон прищурился, а потом губы его вдруг расплылись в довольной ухмылке. Но увидела это только Соня. Потому что она вновь повернулась к нему. Одна. Остальные – кто куда, но не на новенького.

– Как же общая картина успеваемости класса?

А Гладкий оказался не дурак в риторических спорах. Видать, не только по физике выигрывал олимпиады.

– Я думаю, с твоим появлением она не ухудшится.

Тырину хотелось завершить разговор. Но сделать это грубо – значит, показать свою слабость. Поэтому он выжидающе смотрел на собеседника. Смотрел тяжело. В отличие от Тихона. Происходящее его развлекало.

– На проекте должно быть два человека, и взять мне оппонента негде, кроме как в нашем классе.

«Нашем!»

Соня сама не заметила, как снова глянула на Гладкого, как стала кивать. Новенький был прав. И класс был действительно общий. Тихона – тоже.

– Я поговорю с учителем. Он разрешит тебе самостоятельную защиту.

Мысленно Соня зааплодировала. Все-таки Тырин – это Тырин! Не зря он столько лет считается главным. Одиннадцатый класс улыбался, довольный ответом вожака.

Новенький откинулся на спинку стула, давая понять, что вопросов у него больше нет.

Соня закрыла глаза. Как она сейчас легко могла представить его. Улыбку, поворот головы, расслабленную позу.

– И если можно, мы закончим наше обсуждение без тебя. – В тишине голос Славки звенел.

– Хорошо, – легко согласился новенький.

Соня сдержалась, чтобы не посмотреть ему вслед. Этот парень ей все больше и больше нравился. Хуже того – она чувствовала, что он сильнее всех присутствующих.

– Дима, на тебе исправление Сониной четверки, – произнес Тырин, как будто его и не прерывали. – Дальше…

– А мальчик-то ничего, – перебила его Катрин.

– Мы решили! – напомнил Славка. – Хотя бы на первых порах.

– Это даже будет интересно, – со вздохом произнес Гера и прикрыл свои небесно-голубые глаза.

Тырин сжал губы. Хочет спросить, что такого интересного увидел в этой ситуации Бородин. Но говорить об этом дальше – рождать ненужное любопытство. Поэтому лишнее это все, лишнее. Не надо вопросов – не будет и ответов.

– Теперь физика. Федя, Ваня, что с докладом?

– Перенесли на следующую неделю.

Долговязый, улыбчивый Ванька, когда молчал, имел вид инопланетного существа. Когда начинал говорить, сходство с инопланетянином усиливалось. Сильно гнусавил, да еще картавил. Очень неловкий в движениях, обожал играть в баскетбол, мог днями пропадать в спортивном зале, постоянно высчитывая траектории полета мяча, вероятности выигрыша и последствия своих проигрышей.

– Мы проводим длительный эксперимент. К его завершению доклад будет готов.

Стоящий рядом Федя согласно кивал. Выглядел он как человек, слушающий музыку в наушниках. Плеера у него не было. Музыку он слушал просто так. В голове.

– Хорошо. Осталось решить с газетой. Тамара, на тебе выпуск. Падалкин, фотки. Фил, верстка. Материалы все готовы?

Дима окаменел лицом. Теперь он смотрел на Томку взглядом обиженного питона. «Вы слышите меня, бандерлоги?» – «Да, Каа!»

– Тогда – все, – развел руками Славка. – Какие еще есть вопросы?

Катрин откинулась на руках и, запрокинув голову, пропела:

– Ни-ка-ких!

Гера загадочно улыбался.

Макс подмигнул Феде, тот кивнул Ваньке, и троица бесшумно скрылась за дверью.

– Тома! – тихо позвал Дима.

Народ как по команде загремел стульями, поднимаясь, с шумом начал двигать столы, шипеть молниями рюкзаков.

– У нас сейчас что? – нарочито громко спросила Катрин.

– Биология. – Соня подхватила свою сумку, проверила, лежит ли внутри планшетник, – книги Бунина у нее не было, она качала текст из Интернета.

Дима что-то негромко говорил Томке, сильно клоня свою кудрявую голову. Фил сидел на первой парте, подбрасывал в ладони маленький мячик. Соня решила Томку не ждать. И специально, чтобы не идти мимо парты новенького, она сделала крюк через дальний проход.

– Хочешь, я с тобой защиту сделаю? – вдруг предложил Фил, роняя мячик.

Соня ногой остановила мяч и покачала головой.

Нет, нет, не Фил и не сейчас. Она словно чего-то ждала… Чего?

И не того она ждала, что на большой перемене ей устроил Тырин.

– Что у тебя с Димой? – задержал ее в столовой Славка.

– Ничего, – выдернула свой локоть из цепких пальчиков Соня.

– Почему он отказался тебе помогать?

– У него спроси! Я приперлась, как дура, а он меня послал. Не нужны ему девушки. Он с Филом очень хорошо себя чувствует.

– Не торопись. – Славка доверительно склонился ближе к Соне. – Дима без твоей помощи не справится. И… по поводу новенького… не забывай – мы приняли решение все вместе.

– Помню! – Соня тоже качнулась, делая расстояние между ними еще больше.

– Не иди против всех. Ты можешь остаться одна.

Соня молчала. От Славкиных речей веяло холодом.

– Если захочешь с ним общаться и помогать, давай вынесем это на обсуждение.

– Почему ты против того, чтобы он стал одним из нас?

– Не думаю, что у него это получится.

– А если попробовать?

– А если не получится? Мы рискуем потерять все.

Зазвенел звонок. В столовой появились баскетболисты. Макс был мрачен.

– Какой счет? – крикнул ему Славка, проходя мимо.

– Двадцать пять – двадцать семь.

– Мы сделали его! – радостно гикнул Федя.

Соня успела забыть о Тырине, но он вдруг вынырнул из небытия, заботливо помогая ей нести стакан на мойку.

– И еще… у меня к тебе просьба.

– Все к Кудре, – замотала головой Соня.

Тырин внимательно проследил, как Соня ставит тарелку на стол с грязной посудой, словно это для него было очень важно.

– А ты знаешь, что Падалкин поругался с Томочкой? – сообщил Славка, когда Соня уже почти прошла мимо него.

– Причем давно, – буркнула Соня, вспоминая, что не видела свою лучшую подружку на завтраке. Где-то она потерялась среди разговоров и плясок вокруг Падалкина.

– На прошлой перемене. И знаешь, что сказал Падалкин?

– Что пойдет и повесится.

– Что не даст фотографии для газеты.

Соня остановилась:

– Это надо обсудить вместе со всеми.

– Не надо. – Славка наконец сменил позу задумчивого мыслителя – стоит, ноги переплетены, руки переплетены, голова склонена к плечу – на более расслабленную и пошел за Соней. – Очень тонкий момент. Не стоит на эту тему так уж шуметь. Тамарка отказалась с Димочкой встретиться, он отказался давать фотографии. Я хочу тебя попросить.

Соня замерла. Внутри словно холодные иголочки прокатились по стеклу – стало зябко и тревожно. Что-то должно сейчас произойти… что-то непоправимое.

– Газету делать надо. Фотки нужны.

– Я поговорю.

– Они в компе Падалкина. Папка на рабочем столе.

– И чего?

– Зайди к нему в гости.

Соня отпрянула:

– Да пошел ты!

Славка притворно вздохнул:

– А я предупреждал, что появление новенького все испортит. Тебе он нравится. И ты уже не с нами. Что ж, это твой выбор.

И ушел. Соня проследила, чтобы рот у нее был закрыт. В голове одна мысль больно зацепилась за другую. Зазвенел колокольчик тревоги. И тут же спасительно булькнуло: верстать будет Фил, они с Димкой друзья. Может, у него попросить? Вот уж кто наверняка имеет доступ к компу приятеля.

– Послезавтра урок биологии пройдет на улице, – сообщила биологичка.

– Идет углубленный курс? – спросила Катрин, собирающаяся на филологический, а потому обходящая стороной все эти тычинки и пестики.

– Идут все. Подышите воздухом. И оденьтесь во что-нибудь удобное. Чтобы не жалко было испачкать.

Соня глянула на новенького. Он все так и ходил в светлых брюках и пиджаке, не торопясь менять цвет одежд. И снова как напоминание – фотографии, комп, Падалкин… Какой это выбор она успела сделать?

Отправила через проход подружке записку: «Томка, не будь врединой! Нам нужны фотки».

«Да пошел он, зануда!» – вернулся короткий ответ. Миленько так все… Только при чем здесь она?

– Ну, хорошо, тебе помощь не нужна, – услышала Соня у себя над головой. – А как насчет того, чтобы помочь мне?

– В смысле?

Увидев так близко новенького, Соня растерялась. Она закопалась на перемене, никак не могла собрать тетради, собрать мысли. И вот – все ушли, только на первой парте еще шебуршился Падалкин.

– Мне нужен оппонент на историю, – медленно произнес новенький. – Проект. Помнишь?

– Я не могу, – попятилась Соня. – Я уже договорилась с Димкой.

– Я не предлагаю тебе отказаться от своего оппонента, я прошу тебя помочь мне.

Соня отступала, Тихон шел на нее. Протянул руку. Вот-вот коснется.

– Эй!

Окрик, вспышка, щелчок затвора.

Дима опустил поднятую руку. Глянул на экран.

– Хороший кадр, – удовлетворенно кивнул он.

– Сотри! – кинулась к нему через класс Соня. – Немедленно сотри.

Падалкин быстро сунул камеру в сумку.

– Чик-трак, я в домике! – поднял руки над головой Падалкин, и Соня словно в невидимую стену врезалась. Вернулась за сумкой.

Гладкий улыбался. Стоял около ее парты, с любопытством смотрел на происходящее.

– Не буду я тебе помогать! – в сердцах крикнула Соня. – Понял?

– Понял, – так же, как перед этим Дима, поднял руки над головой Тихон.

– Сволочь! – громко прошептала Соня, проходя мимо Падалкина.

– Любовь зла, – буркнул Дима, на экране фотоаппарата рассматривая получившиеся снимки.

Славу она догнала в коридоре:

– Тырин, слушай! А давай ты сам будешь утешать Падалкина?

– Мармеладова, ты создана, чтобы спасать человечество.

– Извини, огорчу: тебя с Падалкиным уже давно исключили из числа человечества.

Она пошла по коридору, но вдруг остановилась, словно споткнулась обо что-то.

Тырин смотрел ей вслед и улыбался. Увидев, что она обернулась, скривил губы, качнул головой.

– Не надо так, – произнес он тихо. – Если тебе что-то не нравится, мы можем это обсудить на собрании.

И пошел. Мимо застывшей Сони. Вдоль коридора. К лестнице. Пятый этаж. Физика.

Над головой затрезвонил звонок. Соня очнулась и побежала на урок.

Физика миновала без ярких событий, достойных войти в исторические хроники школы. Максимов на уроке не появился. Ваня с Федей тоже. Новенький заработал первые две пятерки. Большой Брат являл благодушие.

Глава 3

Защита проекта

Падалкин сам подошел к ней.

Свалился с крыльца, когда Соня шла мимо.

– Физкульт! – распахнул ладонь в приветствии.

Неожиданно для себя Соня заметила, какие у Димки длинные тонкие пальцы. В свете дня они как будто светились.

– Фотку удалишь? – сразу перешла к делу Соня.

Она не знала: то ли идти, то ли стоять, то ли убить Падалкина, то ли пожалеть себя.

– Лучшие друзья женщины – фотошоп. Я туда кого-нибудь другого подставлю. Хочешь – Тырина?

– Идите вы со своим Тыриным…

Сентябрь какой-то дурацкий. Все сложно и запутанно.

– Осознал свои ошибки. Готов исправиться. Оппонентом на проекте берешь?

– Я уже защитилась.

– Новый напишем.

– Зачем?

– Чтобы не портить общую успеваемость класса.

И посмотрел жалостно. Носик опустил, губки поджал, глазки собрал в кучку.

– Дурак! – засмеялась Соня. – Я сегодня не могу. Курсы.

– У всех курсы, – почему-то вздохнул Димочка.

– У тебя как будто бы нет…

– У всех есть. – Димочка еще раз вздохнул. – Только у меня… того. Ты когда с курсов едешь?

– В девять.

Соня глянула на Димочку, вспоминая, куда он собирается поступать. Тощий, лохматый… Что-то такое виделось. Точно! Мечтает Димочка о журналистике, но папенька, бывший военный, требует летное училище. Отправят его в Ульяновск, и пропал Димочка для общества. Из всех занятий у него теперь главное – спортивная подготовка. Бегает, отжимается, крутит солнышко на трапеции. На его фигуре это сильно не сказывается.

– Ага! – кивнул своим мыслям Димочка и пошел, повесив сумку на плечо.

А в сумке фотоаппарат, в фотоаппарате снимки, которые скоро окажутся в компе… И не только ее карточки с новеньким, но и газетные… Ну почему всем этим не занимается Томка, зараза такая? Сама заварила кашу, сама бы и расхлебывала. Что ей мешало подыграть Димочке, чтобы получить фотки? А потом могла бы бросать его хоть двадцать раз. Следующий номер газеты выпускать только к Новому году.

– Падалкин! Давай завтра!

Зачем предложила?

– Завтра? Отлично! Тему сама выберешь?

А вдруг он передумает и завтра фотки будут у Фила? До выхода газеты еще четыре дня.

Все три часа занятий в университете Соня смотрела на народ в группе. Каждый здесь был сам по себе. Каждый претендовал на место. Как грустно. И как неуютно… Хотелось отсюда поскорее уйти. И прийти… нет, не домой. Что ей там делать? Хотелось в класс. Или просто кого-нибудь из своих вдруг увидеть.

То ли Соня громко думала, то ли исполнители желаний как раз пролетали над ее головой. Димочка появился из-за остановки и замер, сунув руки в карманы. Журавль. Или цапля? Но все равно приятно.

– Ты чего? – обрадовалась и почему-то немножко испугалась Соня так быстро выполненному желанию.

– Пришел проводить.

– Зачем?

– Поздно возвращаешься.

– Ну проводи.

Соня сбросила ему в руки свою сумку. Они шли молча. Было неловко. Зачем пришел? Только потому, что она захотела? Почему сейчас молчит? Она не заказывала разговорчивого провожающего?

– А новенький правда ничего, да? – вдруг произнес Падалкин.

– Чего – ничего? – остановилась Соня.

– Вообще… ничего.

Соня потянула свою сумку за ремень, но Димка не отдал.

– Пойдем. Чего застыла?

И Соня пошла, запутавшись окончательно. Кто кого куда ведет и зачем?

– Погода сегодня… ничего так, – попытался вести светскую беседу Димочка. Соня вяло кивала. Ей сейчас было не до погоды.

– А я новые фотки в сети выложил. Придешь домой – посмотри.

Соня продолжала кивать. Знаем мы, какие он фотки выложил. Опять перед Тыриным оправдываться.

– Чего там с докладом придумала?

– Марксизм, ревизионизм и социал-демократия, – прошептала Соня всплывшую вдруг в памяти строчку из учебника.

– Тогда – до завтра.

– Стой!

Они уже были около ее дома. Димочка протягивал ей сумку. Такой знакомый. Такой надежный. А там, на этих курсах, во всем остальном мире, – никогда не будет ни таких отношений, ни такой поддержки.

– Да! Я приду! Сразу после занятий.

Падалкин ухмыльнулся:

– Вместе придем.

Вот зачем он смотрит так, как будто знает точную дату конца света?

Димочка все еще держал сумку на весу. Соня решилась сказать про фотографии. Пускай сам отдаст, не хочет она их забирать. Но тут запищал домофон, дверь выпустила толстенькую черную собачку, рвущуюся с поводка, а следом за ней невысокую толстенькую женщину, и слова растаяли, говорить уже ни о чем не хотелось.

Сегодня был день предчувствий, желаний и расстройств. Димочка все-таки поставил ее фотки с новеньким. Под ними уже пролайкала половина класса, и Фил в первую очередь. В сердцах Соня написала злое письмо Кудре, чтобы не проявлял мужскую солидарность, и пошла спать. Что же, Димочка сам нарвался, она заберет у него фотки.

Весь день Фил загадочно сверкал в ее сторону глазами, довольно улыбался. Он единственный, кого вся эта история веселила. Сиял, как отполированное крыло «Мерседеса». Томка совсем перестала разговаривать с Падалкиным, проходила мимо него, как мимо стенки. Димочка выпячивал челюсть, сопел. Тырин косился на Соню. Она делала вид, что все это к ней не относится.

А Падалкин словно и ждал, чтобы у него стащили фотографии. Стоило Соне войти в его квартиру – помчался на кухню, а ее посадил за комп перекидывать текст доклада.

Ну вот и все, вот и все… Текст пошел в одну сторону, папка с фотографиями в другую, благо флешка тридцать два гига. На нее слона положить можно. А потом она сидела, пила жиденький чай, грызла сухую колбасу и в упор смотрела на Димочку, размышляя, жалко его или нет. По всему выходило, что не жалко. Человека, который делает такие ужасные бутерброды, жалеть нельзя. К тому же все это надо для общего дела.

…Первое октября, как на заказ, выдало солнце, прозрачный, с запахом первых заморозков воздух.

– Многообразие всего живого и его постоянное совершенствование были бы невозможны без изменчивости, – нараспев, громко говорила биологичка, пытаясь донести свою мысль не только до одиннадцатиклассников, но и до вороньих гнезд на верхушках берез. – Мы уже знаем, что связана эта изменчивость с тем, что генотип последовательно реализуется в фенотип в ходе индивидуального развития организма и в определенных условиях среды обитания…

С утра спортзал оказался закрыт. Макс стоял, подпирая плечом березу, на руке его висела безжизненная сумка, сейчас больше похожая на грязно-зеленого дохлого удава с длинным рисунком татуировок и россыпью значков. Ваня с Федей топтались рядом с видом не выспавшихся филинов: красные глаза, бледные лица, взгляды отсутствующие.

– Так, давайте посмотрим, какие примеры приспосабливаемости мы можем найти в нашем парке!

Учительница, внезапно уподобившись волшебнице, взмахнула руками и ринулась к ближайшей осине. Девчонки рванули следом. Ватикан держался на расстоянии. Черное пятно пиджаков заметно выделялось среди блеклой действительности. Тихон был в сером. Упрямый попался.

– Я понял, у вас что-то типа секты.

Соня осторожно подняла глаза. Интересно, кто его родители. Такое спокойное уверенное лицо.

– Где секта? – Хотелось сказать что-нибудь резкое, даже грубое.

– Эксперимент такой, да? По зомбированию? Фильм был немецкий, «Волна». Там учитель создал с детьми группу нацистского толка.

– Нет никакого эксперимента! – Соня отошла за березу. – Что привязался?

– Вы ходите вместе. Вместе все решаете. Точно – секта!

Тихон выглянул из-за шершавого ствола. И даже ладонью его погладил, словно дерево ему было родным.

– Отстань, а? – Соня крепче обнялась с планшетом: доклад, надо читать, надо готовиться. – Мы живем как нам удобно. Тебе – неудобно, вот и не живи!

– Но ведь этот парень все за вас решает. Он говорит, а вы поддакиваете, как слоны.

– При чем здесь слоны?

Не хотела отвечать. Вообще говорить с ним не собиралась, но Гладкий как-то ухитрялся делать так, что отмолчаться не получалось.

– Я рад, что с первым утверждением ты согласна. Вы его рабы!

Соня всего на мгновение подняла на Тихона глаза, пытаясь понять, что он вообще говорит.

– Неокрепшие детские умы любят подчиняться.

– А не пошел бы…

– Тихон! Ты бы лучше вместо того, чтобы к девушке приставать, меня послушал, – напомнила о своем существовании биологичка. – Ты же ничего не запомнил.

– Ну почему же? – выступил из-за деревьев Гладкий. – Самый распространенный пример, который можно встретить в учебниках и научных докладах, – это примула, которая в обычных условиях имеет красные цветки. Но если ее перенести в оранжерею и содержать при высокой температуре, градусов тридцать – тридцать пять, и высокой влажности, то через некоторое время все цветки станут белыми. Если растение вернуть в обычные условия, то распустившиеся цветки снова приобретут красный цвет. Наши деревья темнеют из-за плохой экологии. Воздух грязнее – стволы темнее. И не только деревья…

Он развернулся к слушателям. Ага! На Ватикан намекает. А вот это он зря…

Ответом ему было гробовое молчание. Гладкий снова посмотрел на Соню. С плеча Макса свалилась сумка и чем-то там подозрительно звякнула. Учительница удовлетворенно кивнула и пошла в глубь парка.

– Фил! – остановила Кудрю Соня. – Я вчера была у Падалкина…

– Я знаю. – Лучший друг Димочки довольно улыбался.

– Ну, так он просил тебе передать. Для газеты. – Она достала из сумки флешку.

– Передумал? – В вопросе лукавство, во взгляде – ехидство.

– Да, – соврала Соня.

Фил глянул на бледную тень, бродящую за спиной Томочки.

– А ты теперь с ним?

Этого уже Соня не выдержала. Сунула планшет в сумку и отправилась в школу. Может быть, в столовой ей удастся спрятаться и от замечаний Гладкого, и от повышенной наблюдательности Кудри, и от заданий Тырина?

– Перезащиту можно? – Соня подняла руку сразу, как только историк вошел в класс.

– Но у вас сегодня еще как минимум один доклад и новая тема.

– Хотелось бы исправить оценку, – упрямилась Соня.

– Тогда бери в оппонента новенького. – Учитель сел за стол.

– У нас темы разные.

– Ничего, я попробую, – стал выбираться из-за парты Тихон.

– У меня есть оппонент, – чувствуя, что зря ввязалась в эту игру, бестолково гнула свое Соня.

– Два оппонента лучше, чем один. Что у тебя? – Историк сиял. Давно на уроках истории не было такой активности. В физматлицее нажимали на точные науки.

– Общественные движения.

– Чудесно, а у Гладкого… – глянул историк на свой стол, куда новенький успел положить доклад, – «Изменение системы ценностей и утверждение новых форм общественного устройства». Вы почти совпадаете. Падалкин, ты не против сотрудничества?

Димочка улыбался. Он был не против.

– Отлично! Тогда начинайте.

Соня взяла в руки планшетник, коснулась его пальцами, заставляя ожить.

– К началу двадцатого века в России сложились три политических группировки. Первые – консерваторы, как их в России называли, «охранители», которые стояли на страже устоев самодержавия; либералы, сторонники западного пути развития, и радикалы – те, кто считал, что к идеальному устройству в России, к социализму, можно прийти только через революцию. Социальной базой для либералов были люди умственного труда. Порой слово «либерал» употреблялось как синоним слова «интеллигент». В основном либералы выступали в земствах, где они обсуждали и принимали свои программы, составляли обращения к властям, настаивали на созыве Учредительного собрания и учреждении Конституции. Но в целом про них можно сказать: «Много слов, мало дела…»

– Слово! – подпрыгнул наученный Димочка. – А как же либеральная весна тысяча девятьсот четвертого года?

Соня коснулась планшетника, прогоняя текст вперед. Где-то у нее тут было про назначение нового министра внутренних дел…

Найти не успела. Все еще стоящий около своей парты Гладкий заговорил:

– Но ведь земства были учреждены указом Александра Второго. Поэтому мы не можем начинать картину политических партий в России, говоря, что это больше присуще началу двадцатого века. Такая картина сложилась уже к середине девятнадцатого века.

Соня замерла. Александр Второй был убит народовольцами в восемьсот восемьдесят первом году. Движение петрашевцев… когда лучше начать?

– Реплику! – напомнил историк. – Не молчим.

– Революционное движение, так же как и либеральное, действительно зародилось в середине девятнадцатого века, и не имело четкой структуры, скорее носило стихийный характер, – выпалила Соня.

– А как же боевые ячейки черносотенцев? – Тихон говорил спокойно – ни сарказма в голосе, ни ухмылки на лице.

– То, что мы имели к началу двадцатого века, – звенящим голосом заговорила Соня, – было логичным завершением процессов века девятнадцатого и привело сначала к революции, созыву Думы и окончательному распаду империи в семнадцатом году!

Соня перевела дух.

– Браво! – воскликнул Тырин, и Ватикан наградил ее звонкими аплодисментами.

– Можно ли считать эсеров продолжателями идей народников? – не сдавался Гладкий.

Соня глянула на планшет:

– Можно!

Волнуясь, а потому местами прикрикивая, она стала быстро-быстро наговаривать свой доклад, пропуская те места, где должен был вступить Падалкин. Недовольно морщилась, когда ее перебивал Тихон, и вновь начинала тараторить, давая объяснения, с чем-то соглашаясь или нет.

Класс молчал.

– Ну что же, блестяще! – остановил их бесконечную перепалку историк. – Про фашизм и социализм мы поговорим в следующий раз. Тихон, ты не против? А пока засчитаем оба выступления как отличные.

На этот раз хлопал один Тырин. Медленно. Как будто камни бросал.

Не чувствуя под собой ног, Соня пошла к своему месту.

– Великолепно! – склонился к ней через проход Тихон.

– Я тебя убью! – вырвалось у Сони.

Она быстро глянула на него и тут же отвела глаза. Увидела, как ухмыляется Макс, как вопросительно приподняла бровку Томочка, как улыбается своей сухой улыбкой Димочка. Катрин так вообще сидит с видом объевшегося чеширского кота, который вот-вот исчезнет, и от него останется…

– Да, было интересно, – громко произнес Гера, садясь ровнее. – Я бы сказал, забавно.

– Внимание! Новая тема! – напомнил о себе историк.

Новая тема Соню не занимала.

– Послушай! – кинулась она к новенькому, как только прозвенел звонок. – Ты можешь меня не трогать?

– Могу, – легко согласился он. – Да я и не трогаю. Просто хотел помочь!

– У меня уже есть парень! Понял? Есть! И дружить я с тобой не хочу!

Откуда взялось это детское слово «дружить»? Сказала бы лучше «общаться»! И, чтобы сразу все стало понятно, чтобы больше не задавали вопросов, рванула к выходу:

– Падалкин! Подожди!

Соня побежала по проходу, сумкой снося еще не убранные учебники и тетради. Подхватила Димочку под руку:

– Спасибо! – и поцеловала его в щеку.

Или не поцеловала? Ведь могло же и показаться.

Щека Димочки наливалась медленно краснотой.

Не показалось. Поцеловала. У всех на виду.

– Ты сейчас куда? – спросила вдруг охрипшим голосом.

– Куда все, – растерялся Димочка. Приподнял руку, чтобы коснуться щеки, но не завершил движения. Замер.

Мимо, весело улыбаясь, протопал Фил. Он в этой игре участия не принимал.

– Вот и пошли! – Соня дернула Димочку за локоть. Но Падалкин словно прилип к полу.

– Куда?

Димочка осторожно взял свою сумку, словно боялся, что его сейчас уведут без вещей.

– Куда все! – бодро отозвалась Соня.

Но все сейчас, к сожалению, шли кто куда, потому что урок был последний и народ стремительно разлетался по курсам и репетиторам. Вот и Димочка убежал на тренировку. Вышедший в коридор Макс поднял голову, словно гончая – то ли прислушивался, то ли принюхивался.

– О! – поднял он палец и убежал к лестнице.

Чего это его так возбудило? Хотя… вроде как кричали на пятом этаже. И топали. И падали. И мяч стучал.

Тихон пошел следом. Ничего не сказал. Только из-за поворота послышалось: «Максим! Можно тебя?»

– А не устроить ли нам вечеринку?

Тырин являл задумчивость.

– По случаю чего?

– Надо же как-то новенького вводить в коллектив.

Мысленно Соня застонала. Славку не поймешь: то у него одно, то другое.

– Зачем?

Соня столько боролась с Гладким, что одна мысль: теперь он может стать одним из них – ввергала в ужас.

– Правильно. Незачем. Проведем вечеринку просто так. И кстати – за тобой кино! Ты обещала.

– Когда?

– Когда в любви мне признавалась.

– Это когда ты мне про дизентерийных амеб говорил?

Славка прищурился. Он был очень хитрый, командир их маленького дружного отряда Слава Тырин. У него всегда в голове были прожекты, планы, выстраивалась цепочка взаимоотношений.

– Позвал бы ты Леночку, – грустно произнесла Соня. – А то она от тебя уйдет к Гере. Вон он как красиво глаза к потолку закатывает.

– Все к Гере уйти не могут. Давай сегодня в кино.

– У меня курсы до девяти.

– Жаль.

Он тоже пошел к лестнице. Соня провожала его взглядом. Славка всегда был склонен к театральным жестам. Сейчас доберется до поворота, может быть даже повернет, но вновь появится. Как бы ставя красивую точку в бестолковом разговоре.

– А с новеньким ты поосторожней. Я недавно телевизор смотрел, показывали «Их разыскивает полиция». Я долго думал, кого он мне напоминает. Сейчас только догадался. Точно! Маньяк!

– И физический гений, – согласилась Соня.

Чем-то новенький пробил Большого Брата – физик был к нему теперь особо расположен, пару раз ходил с ним к директору. Натаскает его на золотую медаль, не иначе.

Все эти мысли рождали в душе раздражение. На себя, на новенького, на весь мир. И почему все меняется не в лучшую сторону?

Утро следующего дня началось с неожиданного явления.

Дверь кабинета распахнулась, изрисованная сумка, бряцая значками, пролетела заданную траекторию.

– Бунин! – вступил в класс Макс.

– Куприн, – поправил русиш. – «Гранатовый браслет».

– О! Можно стих?

– Прозой, Максимов.

Макс смело шел от двери к своему месту.

– Прозой я не могу! Только высоким штилем.

Вася с Федей шмыгнули к ближайшей парте.

На порог ступил Тихон.

Русиш, уже открывший рот, чтобы сделать Максу очередное замечание, вопросительно глянул на Гладкого.

– Извините, Сергей Юрьевич, можно войти? – пропел тот звонко.

В вопросе его не было и сомнений в том, что его пустят.

– Заходи, Гладкий. А ты почему задержался?

– Непредвиденные обстоятельства, – все так же бодро отрапортовал Тихон. – У меня предложение. Давайте устроим суд.

– Над кем? – мгновенно отреагировал Тырин.

– Над Желтковым из «Гранатового браслета». Правильно ли он сделал, что застрелился. И как наши поступки влияют на других людей.

– Очень интересная тема! – Русиш даже сделал несколько шагов к Тихону. – Два дня на подготовку хватит?

– Хватит! – перехватил разговор Славка. – Как настоящий суд? С адвокатами и прокурорами?

– И с трупом, – вставил язвительный Гера. И как всегда, закатил глаза.

– А меня возьмите на княгиню Веру, – заторопилась Катрин.

– Давайте потом распределим роли, – осадил начавшийся шум Тырин.

– Проходи, Тихон. – Глаза русиша блестели. Идея ему нравилась. Тырин тоже.

Про опоздание на урок было тут же забыло. Соня с удивлением смотрела, как Макс с Гладким обмениваются приветственными жестами.

Лед тронулся, корабль челюскинцев пошел ко дну.

– Счет-то какой? – вдруг вспомнил Гера.

– Двадцать – двадцать, – буркнул Федя. – Мы не доиграли.

Роли для суда распределили быстро. Княгиня Вера досталась Катрин, Гера взял роль ее мужа Василия Львовича. Лена стала хохотушкой Анной. Фил вытянул для себя роль шурина Николая Николаевича. Гладкий удовольствовался ролью Желткова.

– Ты – труп, – холодно посмотрел на него Тырин. – Поэтому лежишь и молчишь.

– С удовольствием, – легко согласился Тихон.

На лице Славки появилась досада. Он давно и безрезультатно выводил Тихона из себя, бросал едкие подколки, колючие замечания. Но ничего не действовало. Гладкий был ровен со всеми. На физике он раз за разом показывал себя если не вундеркиндом, то почти гением. Большой Брат смотрел на него пристальней собаки Баскервилей. Кажется, будущее Гладкого было предрешено. У ББ были какие-то связи в МГУ.

Стоило русишу выйти из кабинета, как Макс стал аплодировать. Томочка подхватила. И тут же громко, словно взрывая петарды, захлопал Гера.

– Ну что же… – на лице Тырина недовольство – он все прекрасно понимал. – Признаю, раскрутили русиша грамотно. – На Гладкого не посмотрел, словно это не его находчивость спасла ситуацию. – Все читают Куприна и готовят свои роли. В субботу соберемся где-нибудь, обсудим. Я всем позвоню. Не занимайте вечер.

Тихон согласно кивнул и стал собирать свои вещи. Соня с тревогой смотрела на него. Она знала, это еще не все. Сейчас Тырин выдаст козырь. Сейчас пойдет тяжелая артиллерия.

– А у меня музыкалка, – протянула «княгиня Вера».

– Скажи, что ты репетируешь на выезде, и подбери какую-нибудь музыку, будешь играть на фоно.

– Ах, Клементи, Клементи… – вздохнула Катрин, облокачиваясь на Геру.

– Лучше Скрябина, – фыркнул Бородин.

Как кузнецовский кавалер он уже имел удовольствие сходить на несколько ее концертов, и все, что она к ним учила, знал наизусть.

– Увидимся, – коротко бросил Тихон, проходя мимо Сони. Но говорил он не ей, всем. Всех же в субботу вечером приглашали…

– Ты – труп! – напомнил Тырин.

Соня вздрогнула.

– Я понял, – победно ухмыльнулся Гладкий.

– Без слов.

– Я понял.

– Можешь не приходить.

– Я понял, – все так же держал на своем лице маску победителя Тихон.

– Жалко мальчика, – протянула Катрин, как только за Гладким закрылась дверь..

– Ой, Славка, побьет он тебя в командном зачете, – пробормотал Макс и тут же поднял глаза к потолку. Наверху прыгали, стучал мяч, грохали падающие тела. Вопросительно посмотрел на Федю. Тот неуклюже полез из-за парты.

– А новенький? – басовито спросил он.

Катрин довольно улыбнулась.

– Макс! – напомнил о себе Тырин.

– Мы просто играем. – Максимов уже шагал к двери. – Кстати, он неплохой игрок!

– Это точно! – поддакнул Гера, закатывая глаза.

Какое-то время Славка стоял, поджав губы и наморщив лоб. Макс успел дойти до двери, а Федя уронить стул, учебник и рюкзак, прежде чем Тырин заговорил:

– Давайте вместе решать! А то получается, что я один придерживаюсь того, на что согласились все.

– А труп-то у нас живой, – хихикнула Лена, подходя к Тырину сзади и кладя подбородок ему на плечо. – Не расстраивайся, Славочка, все будет так, как ты захочешь.

Тырин дернул плечом, отталкивая Кривину.

– Должно быть как надо, а не как я захочу.

– Тогда скажи: как надо?

– Да все уже поняли, – поднялся Марк. – Игнор так игнор. Хватит уже болтать. Вычистим его по национальному принципу.

Соня мысленно заметалась, пытаясь понять, какая национальность у Гладкого и как его при этом могут «вычистить». Не бить же его из-за того, что он не Иванов, не Петров и не Сидоров.

Димочка прервал размышления. От неожиданности Соня вздрогнула.

– Пойдем сегодня куда-нибудь?

Соня глянула на узкое лицо, в покрасневшие глаза. Хотела сказать резкость. Услышала, как за спиной демонстративно громко протопала Томочка. И покачала головой:

– Не пойдем.

Наверное, впервые ей захотелось побыть одной. Без любимого класса. Или теперь уже не любимого?

Глава 4

Класс игры в боулинг

В клубе «Удар» играли в боулинг. Гера с Максом шиканули, заказав дорожку на два часа, но поначалу к шарам и не прикасались. Сидели у круглого столика на креслах. И только Федя, у которого в будущем судебном заседании была печальная роль присяжного заседателя, время от времени пускал шар, ухитряясь забросить его на соседнюю дорожку или послать в «молоко». Удовлетворенный неудачей, он возвращался к остальным. Гера все порывался закурить, но Катрин отбирала у него сигарету, Леночка с Томочкой недовольно морщились.

Стоило над входной двери звякнуть колокольчику, как Соня мысленно сжималась, ожидая непрошеного явления. Вошедшие долго раздевались, о чем-то говорили с администратором, проходили долгим коридором… И оказывались не Тихоном, а незнакомыми людьми. Тогда Соня пыталась понять, о чем говорят друзья, с удивлением слушала слова, грустно кивала. Рядом сидел молчаливый Падалкин. Он тоскливо смотрел на Томочку, а та демонстративно подсовывалась под руку Макса, не отпуская его от себя ни на шаг. Димочка вздыхал и просил Соню передать салфетку.

– Подавись ты своими салфетками, – не выдержала Соня.

– Мармеладова, а ты чего в молчанку играешь? – тут же повернулся к ней Тырин. – Сама что будешь говорить?

Соня заметила, что на ее все смотрят, и внезапно почувствовала себя неуютно. С чего? Ее ведь окружали свои.

– Я буду молчать.

– Молчать будет труп, а тебе надо либо заступиться, либо осудить.

– Осудить, – вдруг выпалила Соня.

– Ну к чему эта достоевщина? – поморщился Славка. – Каждый человек вправе поступать так, как ему хочется.

– Но княгиня Вера теперь всю жизнь будет чувствовать себя виноватой в этой смерти.

– С чего это она будет себя так чувствовать? – фыркнула Катрин. – Мало ли кто в нее влюбится. Что же ей теперь – со всеми спать?

– Она жила спокойно в своем мире, пока Желтков не покончил с собой. Он не имел права ей писать!

– То есть помер – и помер? – возмутилась Катрин.

– И вообще это трусость какая-то – бояться жить дальше, – поддержал Соню Марк.

– Это все равно что бросаться под машину, – торопилась Соня, а потому с трудом подбирала слова. – Ты хочешь умереть, ты умираешь, а человека, который тебя сбил, за это в тюрьму посадят или он потом сам жить не сможет…

– Но если он был влюблен? По-настоящему. До боли. И ничего не мог с собой сделать? – пропела Томочка, ткнувшись носом Максу в грудь.

Димочка тяжело задышал и стал подозрительно клониться к плечу Фила. Остальные молчали, глядя друг на друга – кто скажет первым.

– Но ему же сказали, что его любовь не взаимна. – Гера говорил, как будто собирался после своих слов рассмеяться. – Все остальное – назойливость и глупость. Зря написал.

– Но я ведь был истинно влюблен…

– А она-то – нет, – повернулась к подошедшему Тихону Лена. – Ой!

– Привет! – махнул рукой Гладкий. – Трупу тоже надо дать слово!

Все сразу зашевелились. Макс с Федей довольно заулыбались. Ванька согласно кивал, уткнувшись в планшет. Катрин села бочком, демонстративно перекинув ногу на ногу, игриво улыбнулась новенькому. Марк смотрел мрачно. Фил шарил глазами по столу, словно искал свой любимый «кольт». Но не находил.

– И как ты собираешься говорить? – мрачно спросил Славка.

Соня почувствовала, что сидит с глупой улыбкой на лице, что над головой у нее, видимо, загорелась красная лампочка, потому что у всех во взглядах нарисовалось явное удивление.

– Сыграем в Лазаря. Я ненадолго воскресну, скажу пару слов и снова умру.

Катрин все так же улыбалась. Ленка хмурилась. Томочка пряталась за Макса. Федя с Ванькой играли на планшетниках. Гера прищурился, словно пытался на глаз определить вес новенького и объем его грудной клетки. Марк сосредоточенно качал головой. Фил давился соком, задавшись целью за минуту выпить как можно больше. И только Падалкин вдруг побледнел и сполз на самый край дивана, как будто готовился сбежать.

Тырин изображал пристальный взгляд Каа перед бандерлогами. Молчал. Характер показывал.

– Хорошая идея, – буркнула Соня, хотя ее подмывало спросить, при чем тут Лазарь и воскрешение.

Славка продолжал молчать.

– Придется роли переписывать, – глядя в сторону, негромко произнес Гера.

– Нет, труп будет молчать, – принял решение Тырин.

Соня ждала, что он сейчас повернется к остальным, спросит, согласны ли они. Но он не сделал этого.

– Как хотите.

Тихон выглядел разочарованным. Уголки губ опустились вниз. Но вот он снова улыбнулся.

– А знаешь, я считаю, что ты права, – сказал он Соне, – человек должен нести ответственность за свои поступки. И другие люди за него страдать не должны.

Развернулся и пошел.

Соне захотелось встать и пойти за ним. И только сидящий с краю Падалкин удержал ее.

Все снова старательно отводили глаза, боясь встретиться взглядами.

– У нас есть еще время. Может быть, партейку? – поднялся с дивана Макс. Федя с Ваней как по команде отложили планшеты. Гера вздохнул и, приопустив ресницы, мечтательно произнес:

– Вот интересная тенденция. Если влюблена женщина – ее все оправдывает. И прыжки под поезд, и падение с обрыва в реку. А если мужчина – ему уже ничего нельзя. В «Поединке» Ромашов слабак. Желтков – слабак. Даже Пьер Безухов – и тот дурак, что на Ростовой женился. Был бы революционером, а стал обывателем. Выходит, женская любовь сильнее мужской.

Падалкин с грохотом свалился с дивана и рванул на выход. Фил подавился соком и, чтобы загладить неловкость, глупо хохотнул.

– Чушь какая-то, – прошептала Соня, хватаясь за голову. Кровь громко стучала в висках. Хотелось растереть их пальцами, чтобы утихомирить сумасшедший бег по венам.

– Не переживай! Все это ерунда.

Томочка сидела, положив ногу на ногу, обхватив острую коленку переплетенными пальцами.

– Что ерунда?

Они так давно не разговаривали, что Соня успела удивиться – неужели Томочка еще с ней дружит. Хотя о чем она? Они тут все друг с другом дружат. Или уже нет?

– Слишком серьезно ко всему относиться вредно для здоровья.

– Как ты так можешь? Он ведь по-настоящему влюблен.

– Я тут при чем?

– А если он сейчас под машину прыгнет?

– Дурное дело – не хитрое.

– И совсем не жалко?

– Если здесь кого и надо жалеть, то тебя. Пошли ты этого Тырина с его правилами!

– Куда послать?

– Подальше! Конечно, это очень удобно – иметь собственного ангела-хранителя. Палочку-выручалочку, которая одним мановением решит все проблемы. Таков наш Тырин. А мы все делаем вид, что держимся за него, потому что никому не хочется думать и копаться в проблемах, оставаться один на один с учителями. Хорошо, когда за тебя все решают. Но Тырин ошибся. Надо было новенького принимать и сразу ставить у весла. Пока бы он оклемался и понял, что к чему, Тырин бы уже командовал им. А теперь… Пора уже делать ставки на то, чем все закончится.

– Чем все это может закончиться? Выпускным.

Томочка загадочно сверкнула глазками:

– Догони его! Я же вижу, он тебе нравится.

– Кто? Падалкин?

– При чем тут Падалкин? Тиша. Милый мальчик.

Соня невольно отодвинулась.

– Ура!!!! – Макс победно потряс поднятыми вверх руками. У него был страйк. Вечный страйк. Везунчик. Победитель. Вот и Тома теперь при нем.

– Как-то все странно.

– Ну, попробуй спасти Димочку, порадуй Тырина. Только его не спасешь. Он сам себе выбрал такую жизнь. Неудачник. Вечный страдатель.

Соня встала и пошла на выход. Длинный коридор, из которого до этого выходили все больше незнакомые люди. Когда вышел Гладкий, она и не заметила…

– Девушка! Ботинки!

Соня вздрогнула. Посмотрела на свои ноги. Она ушла в ботинках для боулинга. Парень за стойкой глядел на нее с пониманием.

Пока переобувалась, пока брала в гардеробе куртку – конечно же, на улице никого не было. Мокрый асфальт отражал свет фонарей. Вечерело.

Напомнил о себе колокольчик.

Тырин стоял, крутя кольцо на пальце, вертел в руках ключи, звякало железо.

– Димка-то сбежал… – произнес он раз, другой. Нервничает, что ли? С чего бы?

Соня молчала. Смотрела себе под ноги. Ей казалось, что среди десятка следов она найдет тот самый, что ей нужен.

– Неплохо посидели, да?

Он сжал кулак, пряча железное бряцанье в ладони.

– Чудесно, – пробормотала Соня. – Чудесно…

Она уходила не попрощавшись, не обернувшись. Кто те люди, что остались в клубе, кто тот человек, что стоял на крыльце и с таким наслаждением играл связкой железок?

В понедельник должна была выйти газета. Только она не вышла. В воскресенье вечером позвонил Фил и предупредил, что Падалкин все знает.

– Что знает? – не поняла Соня. Но уже договаривая вопрос, догадалась, о чем говорит Кудря. Конечно, о фотографиях! Лучший друг, он не мог не сказать.

– Димка в ярости.

Падалкин в ярости – это как?

Следующий день дал ответ на этот вопрос. Димочка тихо вошел в класс, тихо дошел до своей парты, но тут швырнул сумку на стул и метнулся к Соне.

– Знаешь, как это называется? – зашипел он.

– Ты всех подвел, – уклонялась от его взгляда Соня.

– Я делал то, что хотел.

– Газета – это наше общее дело, а твое желание – частное.

– Ну и что?

– Ну и все! – Соня вынырнула из-под нависшего над ней Падалкина. – Тырин! Ты скажи!

– А чего я должен говорить? – Славка даже не встал со своего места. Не повернул головы. Сидел, что-то заполняя в тетради. – Все уже сказано.

На мгновение Соня испугалась, что Славка сейчас все свалит только на нее. Откажется и от своих просьб, и от пожеланий. Но Тырин больше ничего не добавил. Это можно было принять и за поддержку, и за осуждение.

Димочку трясло. Он стоял, чуть покачиваясь. Казалось, сейчас сожмет кулаки и кинется в драку.

Кинулся. Но не в драку, а вон из класса.

– Ты бы пошла за ним, – посоветовал Тырин.

А вот теперь он повернулся. Сел удобней. Смотрел снисходительно.

– Почему я? – опешила Соня.

– Потому что ты, Мармеладова, должна поддерживать униженных и оскорбленных. – Славка многозначительно дернул бровью. На что намекал? Что он хотел сказать?

В растерянности Соня переводила взгляд с одного лица на другое. Но всем и самим было интересно узнать, что скажет Соня, как выкрутится.

– А что это вы принимаете решение, не проголосовав? – неожиданно спросил Тихон.

Когда вошел? Как ухитрился бесшумно сесть? Зачем вообще заговорил?

– Тебя забыли спросить, – процедил Тырин.

– А давайте проголосуем! – вдруг подал голос Гера. – Как обычно.

– Ой, ну о чем вы собрались голосовать? – протянула Катрин. – Все и так понятно.

– Чем меньше шума, тем быстрее все забудется, – посоветовал Марк.

– Фил? – перекинул реплику Славка. В этом он был большой спец.

– Я только позвонил и спросил, что за фотография и какую лучше ставить. Меня не предупредили, что это военная тайна. – И даже руки поднял, показывая, что впутывать его в эту историю не надо.

– Но все же согласны, что газету надо делать? – Славка резко потянул одеяло разговора на себя.

– Ой, а давайте я сверстаю, если Кудре мужская солидарность не позволяет доделать дело?

Ох уж эта Томочка! Добивать так добивать противника.

– Он не согласится отдавать фотографии, – напомнил Фил.

– Он фотографировал для нас, для газеты, – неслась вперед Томочка. – Мы на него рассчитывали. Его поступок – предательство. Нельзя ставить личные интересы выше общественных.

– Вот суд над Желтковым и начался! – с восторгом воскликнул Гера.

Ну куда он лезет со своими замечаниями?

– Каждый человек волен поступать так, как ему видится правильным, – поддакнул Тихон.

– Трупу слово не давали! – оборвал его Тырин.

– Не смей так говорить!

Кто это сказал? Соня? Зачем? Ой, мамочки, что сейчас будет?

Славка медленно повернулся к ней. Лицо – холодная маска.

– А я тебя предупреждал, – негромко произнес он.

И мир вокруг Сони рухнул. Со звоном, с разлетающимися осколками, под дудки и звон бубенчиков.

– Так что мы решаем-то? – заторопилась Катрин, пока не сказаны были ненужные слова. Пока все не покатилось к чертям собачьим в пропасть.

– О чем? – вклинилась Ленка. Вредная Ленка. Ехидная Ленка. Научилась у своего Славочки.

– О газете! – мило улыбнулась ей Катрин. – Делаем ее, нет? Хотите, я могу вместо фотографий картинки нарисовать.

– Материалы собирали. Что им зря пропадать? – протянула Томочка. – Там верстки четыре страницы.

– А рисовать – это хорошо, – поддержал свою девушку Гера. – Я помогу.

– За сколько справитесь? – спросил Славка.

– Дня два. – Катрин с сомнением посмотрела на Геру. – У меня сегодня концерт, а завтра я иду в театр.

– Две ночи, как раз то, что нужно, – подтолкнул ее к принятию решения Марк.

– Фил, ты верстаешь? – опять перекинул вопрос на Кудрю Тырин. Он словно втягивал его обратно, не давал отправиться следом за Димочкой, уйти, хлопнув дверью.

– А чего не сделать? Сделаю, – согласился Фил. – Просто я фотки все удалил.

Последнее замечание улетело в пустоту. Его действия уже никого не волновали.

– Макс! – раздавал команды Славка. – Тексты вычитаны?

– Давно.

– Возьмешь на себя роль Василия Львовича?

– Легко!

Соня сидела, глядя на свои дрожащие пальцы. Странная волна судорог зарождалась внутри, в желудке, в легких. Рукам сразу становилось холодно, ладони потели.

Вопрос с газетой был решен. Про Соню забыли. А может, ее уже нет? Чего тогда говорить-то?

Она вздрогнула, когда рядом прошли, когда грохнул стул.

– Подвинься, пожалуйста.

Тихон. Раскладывает на парте учебники, пристраивает на подставке планшет. Маркеры, карандаши.

Рук не чувствовала. Просто стала сдвигать тетради на свою половину. Упал пенал, обиженно крякнул сотовый, ударившийся об пол.

– Не торопись!

Говорит спокойно, двигается уверенно. Встал, помог собрать разлетевшиеся из открытого пенала ручки, проверил, как работает телефон.

– Ничего не произошло, – шептал Гладкий. То ли себя убеждал, то ли Соню. – Ничего. Все отлично!

И больше ни слова. Ни о том, что она украла фотографии, ни о том, что Димочка обиделся. Ни о том, что ее сейчас поставили вне класса.

Русиш с тревогой глянул на притихших одиннадцатиклассников. Посмотрел на Макса, в задумчивости обрывающего листики побега у хлорофитума на подоконнике.

– Я вижу, к суду готовы, – сделал осторожный вывод учитель.

– Еще как, – тяжело поднялся Тырин.

Вместе с Марком он выставил перед доской парту, хлопнул по ней ладонью. Гладкий кивнул – это было его место.

– Господа присяжные заседатели, – быстро забормотал Славка, – прошу занять свои места.

– На место Тиши Падалкина бы положить, – шепнула Томочка, проходя мимо Сони. – Суд получился бы гораздо интересней!

Конечно же, Гладкий не выдержал. Конечно же, он заговорил. Он яростно отстаивал свою позицию, так что адвокату – Марку – и делать особенно было нечего. Русиш все больше мрачнел. Соня отворачивалась. Тырин доказывал, что Тихон, а вернее Желтков, не прав. Остальные незаметно отошли на задний план.

Все это было отчаянно печально.

– Ты идешь?

Тихон стоял около парты. В руках планшет, на плече рюкзак. Сонины вещи предприняли маленький поход вокруг света и, не дойдя до края парты, разбрелись кто куда. Соня стала сгребать их. Ручки уворачивались, ластик упрыгивал. Зачем ей ластик на литературе? Грохнул об пол планшет. Куприн «Гранатовый браслет». Все некстати, все не так!

– Не торопись, – раздалось рядом.

Тихон присел на корточки, стал собирать то, что так бесцеремонно разлетелось и разбежалось. Быстро свернул экспедицию на Северный полюс дневника и двух тетрадей, вернул из экваториальных вод учебник, перехватил на вылете с Фермопил планшет. Свистнула молния.

– Сейчас чего? Завтрак?

Соня кивнула. Жест показался знакомым – видимо, она уже давно работала болванчиком.

– Сладкова, у тебя все хорошо? – громко спросил русиш.

И она вдруг рванула по коридору. Прочь, прочь, быстрее.

Тихон поймал, довел до столовой. За себя и за нее получил завтрак.

– Мы обычно все вместе, – булькнула Соня, бессильно падая на лавку.

– Осадное положение, – спокойно ответил Гладкий, насаживая котлету на вилку. – Артобстрел. Постоянные аресты, поиски лазутчиков.

– О чем ты?

Тихон ласково смотрел ей в лицо. Что-то в этом взгляде было знакомое.

– Кодовое слово – «обычно», – негромко говорил Гладкий. – Сейчас все не совсем обычно.

Соня кивала. Так приятно было со всем соглашаться.

Одиннадцатый класс медленно подтягивался. Они сели за свой стол, и Соня невольно вновь почувствовала себя всеми брошенной. Они были там. Им вместе было хорошо. Ей тоже было бы хорошо, будь она там. А с Тихоном?

– Ты боишься?

Он взял ее за руку. Ладонь у него широкая и теплая, пальцы крепкие.

– Нет. Я думаю, что в конце концов все встанет на свои места. Тырин не дурак.

– Тырин не дурак, – согласился Тихон и допил компот. – Пойдем?

Соня снова посмотрела на своих. Они что-то обсуждали. Это было видно по тому, как все расположились за столом. С торца Славка. Рядом Гера с Катрин. Та поглаживает Бородина по широкой спине. Герке это наверняка приятно. Напротив них Томочка с Леной. Макс с Федькой снова убежали в спортзал. Марк шинкует котлету, словно это и правда вражеский лазутчик. Одинокий Фил. За что-то проголосовали. Славка удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– Кажется, меня выгнали. – Соня отодвинула от себя тарелку.

– Ты просто ушла из зоопарка.

Соня отрицательно замотала головой. Нет, это был не зоопарк, там остались ее друзья. И она никуда не уходила. Не уходила и из столовой, ждала.

Народ уже почти весь разбрелся, когда в царство еды и запахов ворвался Макс. Он схватил тарелку, глянул поверх голов.

– Ты чего не пришел? – бухнулся он рядом с Гладким.

– Какой счет? – усмехнулся Тихон.

Что в этой усмешке было больше? Торжества? Ведь Максимов перепутал и сел к ним. Радости от встречи? Простого любопытства?

– До пятнадцати дотянули и ушли. Малышни набежало…

Макс сунул полную ложку каши в рот и застыл. За длинным столом, где еще недавно сидел одиннадцатый класс, одинокой фигурой торчал Фил. Рядом с ним сидел Димочка. Они о чем-то спорили.

Падалкин вернулся? Когда?

– А-а-а-а! – воскликнул Макс, давясь кашей, и замахал ложкой подходящим Феде с Ваней, показывая, что им надо садиться дальше. – Вы теперь в зоне отчуждения? – пробормотал он, наконец-то справившись с едой.

– Ну, как-то так, – не стал отнекиваться Тихон.

– Тогда до перемены! – Макс подхватил тарелку и пересел к своим.

Соня фыркнула – настолько все это было до невозможности бредово.

За столом одиннадцатого класса вскрикнули:

– Прекрати их защищать!

Фил еще пытался удержать Падалкина, но Димочка ударил его по рукам раз, другой, а потом, сбивая с ног малышей, помчался на выход.

– А ведь он прав. – Тихон отставил стакан. – Может, возьмем его в нашу маленькую победоносную армию?

– Не стоит. Он сегодня пострадал из-за меня.

– Значит, будет сговорчивей.

– Сомневаюсь.

Зазвенел звонок. Это значит, надо идти в класс. Значит, военные действия продолжаются. Соня почувствовала, как у нее вновь неприятно задрожали пальцы, как вспотели ладошки. Придвинула к себе сумку, но встать не смогла.

– Физика! – напомнил Гладкий. И сам образ Большого Брата столкнул Соню с лавки.

Они подготовились к их приходу. Ряд Ватикана сомкнулся, на месте Падалкина оказался Макс. Светлой линией держались девчонки. Тома пересела вперед. Сдвинулся Гера с Катрин. Соня с Тихоном на последней линии остались одни. Соня покосилась на светлый пиджак Гладкого, на свой бежевый свитер. Интересно, кто нападет первым?

Дурацкое состояние. Всех хорошо знаешь, всех видишь, но сказать ничего не можешь. Да и не хочется ничего ни говорить, ни объяснять. Так и прошли уроки.

– Ну что, до завтра?

Они стояли на школьном дворе. Пятый час, вечерело. Еще предстояло съездить на курсы и написать работу по физике. Если возникнут вопросы, можно будет спросить у Тихона. По химии тоже. По биологии – к нему же. Гений. Можно сказать, удачно, что он выбрал ее. А то не дали бы к нему с вопросом подойти.

– До завтра, – вяло согласилась Соня, но никуда не пошла. Все ждала чего-то. Других слов? Вообще слов?

Тихон потрепал Соню по плечу и ушел к калитке.

Куда он сейчас? Идет домой? Идет к репетитору? Прогуляется? Один?

Наверное, так и надо. Она еще не знала новых правил игры.

Соня побрела к воротам. В голову лезло ненужное сейчас…

Разве он не должен ее проводить? Признаться в любви? Как это все вообще должно быть? Вот Тырин бы…

– Ну, ты, подруга, и зажгла! – Томочка вынырнула из кустов и сразу подхватила Соню под локоть. – Не стой, а то замерзнешь.

Соня еще пыталась обернуться, чтобы понять: заметил Гладкий, с кем она сейчас разговаривает, или нет?

– Ты лазутчик? – некстати выпалила она.

Томочка звонко захохотала, запрокинув голову:

– Это ты – дурочка круглая! Нашла, с кем связываться!

– Ты же сама говорила, чтобы я за ним пошла.

– Неужели нельзя было встречаться так, чтобы этого никто не видел? В городе полно кафешек и парков!

– Он мне помог.

– Ой, тоже мне, спаситель нашелся. А мне теперь что делать?

– А что ты делаешь?

– Во-первых, общаюсь с тобой, хоть все и решили, что ты подрываешь устои партии и правительства.

Соня поморщилась, услышав Славкины слова, но промолчала.

– А во-вторых, этот ненормальный заявил, что бросит школу.

– Тырин?

На мгновение Соня испугалась, представив, до чего им всем станет плохо без Славки.

– При чем здесь Тырин? – снова запрокинула голову в хохоте Томочка. – Псих этот! Начитался «Гранатового браслета», и его теперь тоже на подвиги потянуло.

Вспомнилась столовая, драка с Филом, перекошенное, злое лицо Падалкина.

– Он переводится?

– Стреляется! – возопила Томочка. – Это же ты доказывала, что человек ответственен за свои поступки.

В душе знакомо похолодело. Зачем Тамарка заговорила с ней о Падалкине… Неужели?..

– Он сказал, что не закончит школу. И все из-за меня.

Соня остановилась. Она представила Димочку. Тощего, чуть сутуловатого Димочку с зачесанными вверх кудрявыми волосами, с бесцветными печальными глазами, его тихие короткие ответы, круглый детский почерк. Неужели из него не выйдет летчика-пилотчика?

– Да не стой ты! – потянула Соню подружка. – Представляешь, прямо так и заявил. А что я могу? Если меня от одного его вида тоска берет?

– А чего он психанул-то? – Соня покорно шла за Томочкой, мало понимая, куда они направляются.

– Что-то они там с Филом шептались, шептались, а потом он и взорвался. Сонечка! Солнышко! У меня к тебе огромная просьба! Вот.

Что-то они быстро добрались до дома Падалкина. В мирное время Соня до него от школы доходила минут за двадцать. А тут – и глазом моргнуть не успели. Вот что значит военные действия. Видать, где-то танк за поворотом их дожидался – незаметно подвез.

Тамара сделал шаг назад. Соня глянула на подъезд, почувствовала, что ее больше никто не держит, что в подмышку задувает холодный ветер перемен.

Тамара пятилась, выставив перед собой ладони.

– Только ты! – шептала она, четко артикулируя каждый звук. – Без тебя никак.

– Это Тырин опять, что ли?

– Он сказал мне. Но я же не могу!

– Издеваешься? – пошла за подругой Соня. – Вы меня выставили, а еще хотите, чтобы я опять кого-то спасала!

– Никто, кроме тебя! – Томочка ловко отпрыгнула от ее протянутых рук. – Мы дружный коллектив! Сама так говорила. Должны друг другу помогать! Вот и помоги!

– Да иди ты!

– Уже пошла.

Томочка крутанулась вокруг фонарного столба и помчалась по дорожке.

– Я тебе пироженку принесу! – крикнула она, исчезая за поворотом.

Соня обалдело смотрела на пустую дорожку. А в голове так некстати все вертелся вопрос: зачем Тихон ей сегодня помог? Любит? Да любит ли он ее?

Домофон пищал. Люди ходили туда-сюда. Бегали собаки. Даже вороны каркали. Соня вдруг представила, как открывается дверь и выходит Падалкин. Зачем? Например, на пробежку.

Сигналила машина – ей загородили выезд. И Соня поняла, что она уже давно не около Димочкиного подъезда. Что она давно шагает к себе домой. Какой Димочка? Нет никакого Димочки. Не ее это проблема. Не ее. Ей уроки делать. Физику… На курсы не опоздать. У них, помимо конкурса ЕГЭ, будет еще собеседование. А там могут что угодно спросить.

Димочка не выходил у нее из головы. Что делать? Могла ли она ему помочь? Вроде как могла…

Кудря обычно пропадал в обсерватории, к телефону подходил неохотно… А, нет, подошел.

– Фил, помоги, пожалуйста!

– Мы с тобой вроде как не дружим.

– Подружи со мной немножко, дам тебе горошка.

– Горох не нужен! У меня после него проблемы в организме. Что надо?

Соня вздохнула. Потом еще. Вообще, Фил был парнем сообразительным, недаром в химии все понимал. Молекулы, сталкиваясь, образуют новую молекулу, при этом выделяется некоторое количество энергии.

– Я не знаю, что делать.

– Я тоже.

– Тамарка попросила меня поговорить с Димочкой.

– О! Она тоже не удержалась. Тырин теряет власть.

– Ну, Фил…

– Признайся Падалкину в любви, что ли? Вдруг поможет? А мы потом свадьбу сыграем. Давно я салатиков не ел.

– Издеваешься?

– Плачу.

– А ты сам у него был? Чего он?

– Строит баррикады, готовит петицию. Завтра придет, обо всем поговорите.

Соня не была уверена, что завтра если кто и придет, то будет с ней о чем-то говорить. Надо ведь и Томочкину тайну запрещенного контакта скрыть. И Димочка вроде как против нее…

Уже в ночи не выдержала, нашла в социальной сети Гладкого. Мигал зеленый огонек – Тихон был онлайн. Быстро, путая пальцы и клавиши, набрала текст, рассказала о Димочке, спросила совета. В ответ тут же пришел веселый смайлик. Еще один. А потом неожиданное: «Ты смотри, какая у вас четкая коммунарская система. Ты его второй раз предала». И зеленый огонек онлайна пропал.

Глава 5

По параболе

Падалкина в школе видно не было. Фил делил парту с Максом, за их спинами скучала Томочка. Подружка пришла в одиночестве. С Соней не поздоровалась, на Соню не посмотрела. То ли обиделась, то ли соблюдает правила игры. Когда появился Тихон, Соня на мгновение испугалась, что он сядет отдельно. Что вчерашнее – это всего лишь порыв, желание помочь.

Он долго двигался по проходу. Мучительные секунды. Они разбивались о его ботинки, удлиняли коридор.

Подошел. Отодвинул стул. Сел.

– Привет! – выдавила из себя Соня.

Кивнул. Урок начался.

По закону физики взгляд человека не может изгибаться, отраженный свет идет по прямой. Но Большой Брат как-то ухитрялся миновать два первых ряда парт и смотреть на Гладкого. По параболе. Обращался в основном к нему. Тихону можно было и не садиться. Пытался подпрыгнуть Фил, выдавал задумчивые сентенции Гера, тянула руку Катрин. Гладкий получил три пятерки. Соня одну. Федя с Ваней отличились особенно – эксперимент удался. Они заработали аплодисменты, но Большой Брат ставить ничего не стал. Просто закрыл журнал и вышел. Класс оглушенно молчал.

– Интересно, – пробормотал Гера, выбираясь из-за парты.

– О! Перемена! – вскочил Макс. Федя с Ванькой ждали у выхода – их мало интересовало происходящее в классе.

– Я пойду, – довольно громко произнес Тихон, поднимаясь. – Возьмешь мою сумку?

Соня бы возмутилась. С чего ей таскать сумки Гладкого? Но устраивать сейчас сцены, когда перед ней столько напряженных затылков, столько настороженных ушей, – нет.

– Хорошо, – ответила и стала складывать ручки в пенал.

Тырин сидел вполоборота, барабанил пальцами по парте.

– Макс! – позвал он.

– Потом-потом! – махнул рукой Максимов, исчезая в дверях.

Там-там-там! – сильно ударил костяшками пальцев Славка, подхватил сумку, вышел.

– Ну, что?

Томочка перекинула ногу через стул, садясь на него задом наперед. Опустила подбородок на спинку.

– Ничего.

В волнении Соня не заметила приход подруги. Когда она вдруг нависла над партой, испугалась, что это Тырин примчался ее бить. В кончиках пальцев забегали неприятные мурашки.

– Ты говорила с Падалкиным?

– Не говорила, – ответила Соня и посмотрела в сторону. Чтобы соврать, надо набраться сил. – Его не было дома.

– А сегодня поговоришь?

Соня открыла рот, чтобы отказаться – ей не нужны проблемы с Димочкой. Но вдруг вспомнила: Томка с ней общается, несмотря на запрет. Это шанс наладить отношения. Шанс вообще все исправить.

– Я попробую. Но он может не послушать.

– Просто поговори. – Взгляд Тамары остановившийся – ей хочется добиться своего, ничего более.

– Тихону это не понравится.

– А ты ему не рассказывай.

На мгновение Соне показалось, что она сейчас захлебнется. Что ее бросили в речку, а к ногам привязали камни.

– И правда, – прошептала она. – Можно не рассказывать.

А в голове молоточками: «Это выход, это выход! Тихон убедится, что я не предатель. Я верну Падалкина. Тырин все поймет. Жизнь станет как раньше».

Гладкий уже вошел в их коллектив – через игру. Он же сейчас отправился наверх, играет в паре с Федей, Макс – с Ванькой. Они почти друзья!

До того замечталась, что не заметила, как после уроков ушел Тихон. Ну и ладно, ушел и ушел. Нет, попрощался. Руку на плечо положил. Или не положил? Да что с ней такое!

Вид Димочки в первую секунду испугал. Бледное лицо, красные воспаленные глаза.

– Болеешь? – брякнула первое, что пришло на ум.

– Ты зачем пришла?

Падалкин отступил в глубь прихожей. Вроде как и не рад, но все же пропускает. Соня робко шагнула через порог. Мурашки колючками спрыгнули с пальцев на пол, ужалили подошвы.

– Узнать: как ты?

– Тырин прислал?

Соня усмехнулась.

– А-а-а-а, – хлопнул себя по лбу Димочка и исчез в кухне. – Ты же у нас в касте неприкасаемых!

– Извини, что так вышло с фотографиями, – быстро заговорила Соня, снимая кроссовки.

Шнурки затянулись, узел не развязывался. Она все наступала и наступала мыском на задник, нога вырывалась. Хотелось уже со злости плюнуть на все и запрыгать в комнату на одной ноге.

Щелкнул в прихожей свет.

– Тебе помочь?

Соня не успела ответить, а Падалкин уже сидел на корточках, воюя с ее шнурком.

– А ты правда больше не хочешь в школу ходить? – От растерянности задала вопрос, который был заготовлен на конец беседы, но никак не на начало.

– Не знаю… Там посмотрим. Ты чай?..

– Без сахара.

Все-таки у Димочки странная кухня. Пустая какая-то. Голые стены, плита без единой сковородки, белая старая фаянсовая раковина, пустая стена, выложенная шашечками, скучной расцветки плитка. Низенький холодильник. Пара одиноких магнитиков.

– Я еще не решил… – Дима купал в кипятке заварочный пакетик. Раз, другой, перекинул во второй стакан.

На столе тарелка с колбасой. Щедрые четыре кусочка. Два тонких ломтя хлеба. Дима насыпал себе сахара и убрал сахарницу в напольный шкаф. И вдруг завершил фразу:

– …что делать.

– Где делать? – вздрогнула Соня, выпадая из своих грустных мыслей. Он вообще с кем разговаривает? С ней?

– А это идея! – Димочка как будто порозовел от внезапного возбуждения. – Сходишь со мной в парк? Надо белок пофотографировать.

– А там есть белки?

– Толпа! – Димочка отодвинул чашку. – Ручные. Сегодня погода ничего. И еще не поздно. В пять они уже спать ложатся.

– Если недолго… – замялась Соня.

Во-первых, не очень хочется, во-вторых, уроков много, в-третьих, она собиралась с Падалкиным разговаривать, а не гулять. А ну, как их кто заметит?

– Час! – Димочка сорвался с табурета. – А с химией я могу и помочь, ко мне скоро должен Фил зайти.

Кудря! Мило. Его тут только и не хватает! Чтобы потом донести радостную весть совместных прогулок до всего класса.

– Я из касты неприкасаемых, – на всякий случай напомнила Соня. Может, это охладит Димочкин фотографический пыл.

– А я из касты уволенных в запас. – Димочка на секунду явил свой обнаженный торс – тощие плечи, ребристую грудь, еле держащиеся на узких бедрах тренировочные брюки. – Считай, что мы вместе.

– Э-э-э-э…

Соня хотела сказать, что у нее уже есть с кем быть. Что от одиночества она не страдает. Но решила, что сейчас это не самая подходящая тема для беседы.

– А может, ты передумаешь и вернешься в школу?

Димочка вновь появился в коридоре. Теперь на нем были джинсы и сорочка, в руках свитер.

– Я еще не решил.

Под его взглядом Соня засмущалась, стянула с тарелки колбасу и стала жевать. Жестко. Очень. Мясная ворсинка застряла в зубах. Захотелось тут же ее вытащить, но ковыряться пальцами было неудобно. Давясь, Соня проглотила недожеванное и вздохнула. Не нравилось ей все это. Но Томочка просила. К тому же это могло помочь…

До парка они шли молча, Соня перебирала в кармане семечки вперемешку с кедровыми орешками. Белочки… У них в парке есть белочки? Нет, не так. У них есть парк? Был, когда была Соня маленькая – она гуляла там с мамой. Повзрослела, гулять перестала. И парк исчез из ее жизни.

Сунула орешек в рот. Он неудачно проскочил мимо зубов и застрял в горле. Прогулка явно удалась.

Парк остался. В золоте листьев, пронизанный заходящим солнцем.

– Хороший свет, – прищурившись, оценил обстановку Димочка. – Встань туда.

Он показал на лиственницу, и Соне ничего не оставалось, как пятиться до дерева. Потом стоять в кустах, собирать листья. И кормить белок.

Они тоже были.

Рыжее тельце мелькало в ветках, стлался по воздуху пушистый хвост. Упираясь передними лапками о ствол, сильно растопырив маленькие пальчики с темными кончиками, белка сползала вниз, чуть слышно цокая когтями по коре. Приподнятая напряженная мордочка. Черные бусины глаз. Зверек недовольно цыкнул, увидев кедровые орешки на открытой ладони. Холодная лапка с шершавой подошвой коснулась Сониного пальца. Белка схватила орех, стала жадно есть, подергивая головой, косясь на человека бездонным черным глазом.

В стороне щелкал фотоаппарат. На задворках восторга общения с живой природой прошла мысль, что у Сони теперь будут хорошие фотки. Можно в сети выложить, распечатать. Фотки с белками – это тебе не фотка на лошади.

Рядом сопел мальчик. Небольшой, лет шесть. В руках гигантский голубой сачок с длинной бамбуковой ручкой. Мальчик как-то странно смотрел на давящуюся орешками белочку. Будто собирался ее съесть.

– Хочешь покормить? – осторожно спросила Соня.

Белка припустилась по стволу наверх, взлетела метра на два от земли, застыла.

– На, покорми, – протянула свои орешки Соня.

– Сама, – коротко произнес мальчик и жестко поджал губы.

Соня снова присела на корточки, положила на землю открытую ладонь.

Белка недобро смотрела на мальчика и его сачок. Но потом пересилила страх и спрыгнула с дерева.

Теперь зверек не церемонился. Сел на хвост, двумя передними лапами хватал орешки, одной задней придерживал Сонину ладонь, чтобы она не могла ее убрать без разрешения.

Раздался свист.

Белка успела – это спасло Сонину ладонь от удара опустившегося сачка.

Зверь бился в сетке, пытаясь прорваться через кончик. Рыжий хвост сквозь голубую синтетическую ткань виделся грязно-коричневым.

Ахнув, Соня опустилась на землю. Горло перехватило. Она никак не могла вдохнуть. Что это? Что? Почему она так испугалась? Ну белка, ну поймали. Сначала кормили, а потом поймали. Не человека ведь убили…

Щелк, щелк! – ухало над головой.

– Мама! Мама! – завопил мальчик, крепко сжимая ручку сачка. – Давай скорее пакет! Я поймал!

– Зачем? – опешила Соня.

– Мясо возьмем, есть будем, – категорично заявил мальчик. – Мама! Смотри! Все как в твоей сказке!

– Кого поймал?

От лавочек спешила светловолосая женщина. Короткая стрижка, большие сонные глаза.

– Глеб! Что это?

– Белка!

Димочка хохотал! Пока мама ругалась на мальчика, пока объясняла, что белок ловить нельзя, пока боролась с ним, чтобы выпустить зверька, Падалкин жизнерадостно заливался, не забывая делать кадр за кадром.

Оглушительный рев возвестил о том, что белка освобождена. Вид у мальчика был такой, как будто его обидели в лучших чувствах. Он мамонта на ужин, а вы…

– Какой смешной! – Прогулка Димочке понравилась, он демонстрировал добродушие и удовлетворенность жизнью. – Настоящий охотник.

Соня кивала. Снова напомнил о себе орешек. Она попыталась откашляться, продышаться. Пережитый испуг заставлял бесполезно суетиться – орешек не выходил.

– О! Смотри! Фил! – вдруг закричал Димочка. – Кудря! Ты ко мне?

Он побежал вперед. Сумка с аппаратом хлопала его по тощей ноге.

– А мы белок кормили, – Падалкин вдруг стал возбужденным. – Прикинь, там пацан белку сачком поймал. А ты щелкнешь нас, да? Или давайте втроем? Идет?

Он остановил проходящего мимо парня, заставил их сфотографировать. Соня неожиданно оказалась между Филом и Димочкой. Кудря положил руку ей на талию. Что делал Димочка, она не поняла, потому что в голове тревожной жилкой застучало: «Бежать! Бежать! Бежать!» И совсем неуместное: «Пока не поймали!»

– Слушай, ты приходи в школу-то, – заторопила она, пока Димочка смотрел на экране, что получилось. Смотрел и кивал головой.

Очень он сейчас был доволен. Как будто ему приз в миллион собираются отвалить за один кадр.

– И… – слово бы какое подобрать… правильное… единственное… – не обижайся. Все же свои. Ну?

Димочка кивал. Не отрывая глаз от экрана, кивал. Пальцы прыгали по кнопкам на панели.

Ладно, примем это кивание за согласие.

Соня махнула рукой Филу и пошла прочь.

– Эй! А как же химия? – очнулся Падалкин.

– Спасибо! Я сама! – крикнула Соня, не оборачиваясь. – Возвращайся в школу!

Она шла и чувствовала, как с каждым шагом ей становилось лучше, спина выпрямлялась. Хотелось кричать! Хотелось прыгать! Хотелось… позвонить Тихону. Но для этого нужен был номер. Магические десять цифр. Где их взять? Электронный журнал! Это выход! Там есть адреса и телефоны. Она ему расскажет обо всем, что произошло! Ведь Соня сегодня была большая молодец! И немножко умница.

Гладкий еще не был внесен в общий список. Почти месяц прошел, а они все тянут. И ведь никому не позвонишь, не спросишь. Разве что Томочке…

Но подружка была очень-очень занята. Она ждала Макса. А тот очень не любит, когда Томочку от него отвлекают.

Остались учебники и пара книг – готовиться к литературе. С Куприным они выкрутились, дальше выехать на интерактиве не получится. Надо будет писать работу. Компьютер мерцал экраном. Обновлялась страница соцсети. Качался фильм. Со стола свалился словарь английского. На курсах по тестам четверка. А у Тихона вроде с языком неплохо… Надо завтра спросить.

Ближе к двенадцати потянулась выключить компьютер, и сон как рукой сняло.

Димочка обновил фотографию. Повесил ту самую, где они сфоткались вместе. Втроем фоткались, это Соня помнила отлично. Даже запанибратский жест Кудри, когда он ее приобнял, тоже помнила.

На картинке Фила и в помине не было. Они стояли с Димочкой вдвоем, нежно обнявшись. В статусе у Падалкина было «Влюблен в Соню Сладкову». И десять лайков. Игнор – игнором, однако интересоваться новостями никто не запрещал.

Дальше на вновь выложенных фотках – белочка, белочка, мальчик с сачком. Рыжий хвост сквозь голубую капроновую сетку. Письмо от Томочки: «Поздравляю!» Быстро пробежала ленту френдов. Тихон из нее исчез. Удалился. Интересно, а что у него стояло в статусе? Она даже не обратила внимание. Вот ведь дурочка! По статусу можно было все понять.

Соня подавилась воздухом и отвернулась от экрана. В голове – пустота. Что обычно делают в таких ситуациях? Громко ревут. А еще обвиняют весь мир в своих неудачах. Падалкина обвиняют отдельно и особенно громко. Что хочет сделать Соня? Что хочет? Что? Выпустить белку.

Шарахнула кулаком по столу. Задрожал монитор, мигнула картинка на экране. В горло вернулось ощущение орешка. Спазм сдавил желудок. Ладони вспотели. Соня бросилась в туалет. Еле успела.

Забегала по коридору мама. Гудел встревоженный голос отца.

«Ну что ты все время с этими книжками?» – «Замучили ребенка, замучили». – «Да что у них там творится?» – «Ей бы недельку отдохнуть».

Добрый папа… если бы он знал.

Мама давала таблетки, подсовывала стакан воды. Соня покорно пила, и внутри у нее рождалась пустота. Нет, не пустота. Уже когда легла в кровать, вода булькала в желудке. стоило Соне повернуться на бок. Противно так переливалась. Словно не в желудок попала, а в бурдюк.

Посреди ночи не выдержала, поднялась. Разбудила задремавший компьютер. На экране все еще белочка. Пальцы дрожали, не вовремя нажимали на клавишу мышки. С трудом удалось отыскать страницу Гладкого, послать запрос о дружбе. Хотела написать письмо, все объяснить, но его страница была закрыта – общался он только с «друзьями». К их числу Соня не принадлежала.

Пустота не покинула, когда утром Соня оказалась за своей партой. Длинная крышка стола. Соня не заметила, как погладила ту часть, за которой вчера сидел Тихон, смахнула крошки от ластика. Что-то они тут вчера чертили, графики правили.

Англичанка успела порядком рассказать о своей недавней поездке в Лондон, когда дверь распахнулась и в класс влетела сумка.

– To be or not to be! – выкрикнул Макс, перешагивая порог.

– By William Shakespeare? – англичанка открыла учебник, давая понять, что время разговоров закончилось. – Что-нибудь еще?

– А можно, я что-нибудь из своего? – Макс королем вступил в класс. Сразу видно: фортуна была на его стороне.

– По-английски? – уточнила учительница.

– Для начала по-русски, а потом переведем.

– А переводить кто будет?

– Давайте я попробую.

Тихон стоял в дверях, за его спиной, стараясь слиться с действительностью, просачивались в класс Федя с Ваней.

– Послушаем, – согласилась англичанка. – Только, Максимов, помедленней. Я записывать буду.

Макс кивнул, уронив на лоб челку. Томочка скрипнула стулом, удобней усаживаясь.

Макс начал читать. Что-то про бульвар, сквер и холодный ветер. Соня забылась, засмотревшись на спокойное лицо Тихона. Он чуть покачивался в такт словам, прикрывал глаза в конце строчек, словно сбрасывал услышанное в компьютерную программу для перевода.

– It is great! – Англичанка пару раз хлопнула в ладоши. – Ты бы, Максимов, не в баскетбол играл, а стихи девушкам писал. Все польза была бы… – Томочка вздохнула, девчонки зашебуршились. – Гладкий, твое слово. Текст нужен?

– У меня есть одна рифма. – Тихон вышел к доске. – В остальном попробую сохранить ритмический рисунок.

Он заговорил, глядя поверх голов. Настало время учительнице кивать, не отрывая глаз от текста.

– Пять баллов! – крикнул Макс, добравшийся до своего места в первом ряду.

– Неплохо, – не стала сильно расхваливать работу англичанка.

Девчонки зашептались, Ватикан хранил гордое молчание.

– А что у нас с Шекспиром?

– Тo be or not to be? – развел руками Тихон и пошел через класс.

Ватикан не обернулся. Только Катрин скосила глазки, делая вид, как будто поправляет прическу.

Учительница задумчивым взглядом проводила новенького.

– Выучите мне сонет к следующему разу, – дала она неожиданное задание.

– Sixty six?

– Any!

Еще два шага, и он окажется около ее парты.

Раз, два…

Сначала на стол легла сумка – и парта сразу из длинной превратилась в маленькую.

– Круто! – прошептала Соня, пока Тихон садился.

– Вольное переложение Шекспира.

Планшет, тетрадь, учебник.

Англичанка начала опрос.

От радости Соня никак не могла успокоиться – все поправляла и поправляла волосы, выравнивала ручки, пролистывала тетрадь, смахивала невидимые крошки.

– Оставишь мне номер телефона? Хотела тебе вчера позвонить…

– Я видел фотографию, – прошептал Тихон, а сам уже весь в уроке, слушал, смотрел на учительницу. – Поздравляю.

– Это не то! – заторопилась Соня. – Это Димочка сам…

– Не надо оправдываться. Все в порядке.

– В каком порядке?

– Сладкова, – напомнила о себе учительница, – у тебя есть что сказать?

Соня поднялась. В голове вертелось много английских слов, но все они сейчас были не те, ненужные и неправильные.

Тихон стал негромко подсказывать. Напирала с вопросами англичанка.

Соня заработала тройку и села на место.

– Меня Томочка попросила, – тут же склонилась к Тихону Соня.

– Ты всегда делаешь то, что тебя просят?

– Когда это может кому-то помочь… – растерялась Соня. Разговор был не о том, а такое простое, такое понятное объяснение – не получалось.

– Зачем? Вы расстанетесь через полгода и больше никогда не увидитесь.

– Сладкова, can you speak English?

– Can’t, – прошептала Соня, отползая на свой край парты.

Англичанка раздала самостоятельные. Соня увидела у себя еще одну тройку и четверку за тест. Почему-то опять вспомнился Димочка. Он собирается все бросить, завалить экзамены, не поступить в летное училище, не сидеть в кабине самолета. Из-за человека, которого он, может быть, вскоре больше не увидит.

После английского пришлось задержаться. Еще не отзвенел звонок, Соня еще писала задание – урок, упражнение… что-то сегодня много.

– Не расходитесь, не расходитесь! – как всегда стремительно ворвалась в класс Нинель Михайловна.

– И… – напомнил Славка.

Класс вскочил.

– Здравствуйте, Нинель Михайловна!

Куратор лучилась довольством. Она все пробегала и пробегала глазами по головам и партам. Снова по головам. Вглядывалась в глаза.

– Ну что, дорогие мои? Нашли друг с другом общий язык? Договорились?

– Да. – Кивком Славка заставил всех сесть, но сам остался стоять. – У нас теперь есть прекрасная пара – один пишет стихи, другой переводит. Через год мы выпускаем книжку, отправляем во Франкфурт на книжную выставку, она завоевывает все призы, приносит своим авторам и составителям огромные деньги.

– Особенно составителям, – вмешался Гера. – Меня – в редакторы.

– Девочек опять не берут, – притворно надула губки Катрин. – Придется вам свои деньги на нас тратить.

– А почему вы так сели? Соня? Почему вы так далеко?

– Отсюда хорошо видно, – ответил за Соню Тихон.

– Но они же вам загораживают…

Что-то куратор хотела сказать, это было видно. Но все улыбались, все смотрели на нее.

– А им вдвоем больше никто не нужен, – вздохнул Гера и посмотрел в потолок. Катрин стукнула его кулачком по плечу.

– Слава, у вас все хорошо?

– А кто сказал, что плохо?

– Учитель по литературе волнуется…

– У нас была сложная тема, Нинель Михайловна. Ответственность за поступки.

– Ой, Слава, не нравится мне все это…

– Дальше пойдет проще: Бальмонт, Сологуб, – перебил куратора Гладкий. – Это в чем-то моя вина – я предложил устроить суд над Желтковым. По-моему, вышло неплохо. Я, например, играл Желткова.

Нинель Михайловна с сомнением смотрела то на Тырина, то на Гладкого. Только они вдвоем стояли. И было похоже, как будто они… поддерживают друг друга? Или противостоят?

– Ну хорошо… Слава, ты уверен, что ничего не произошло? Ты же всегда отвечал за класс.

– Все под контролем! Класс в надежных руках.

– Ой, ребятки, вы только доучитесь… – покачала головой Нинель Михайловна.

– А что происходит? – повернулась Катрин, как только все учителя ушли.

– Ничего, что тебе надо было бы знать! – грубо отозвался Славка, садясь.

– Я бы на твоем месте сказала «спасибо» Тихону, – негромко, с явной обидой произнесла Кузнецова.

– Говорить не за что! – вдруг взорвался Славка. – Все, что происходит, происходит из-за него!

– Давай тогда признаем, что твоя попытка изолировать его от общества не удалась, – вальяжно протянул Гера.

Тырин быстро оглядел всех. Макс уже стоял, готовый уйти в спортзал. Федя с Ваней, хихикая, что-то пересылали друг другу по планшетнику. Марк крутил перед собой ластик. Фил строчил в тетрадке.

Соня подалась вперед. Если Тырин даст Тихону официальное разрешение быть вместе с ними…

– Почему это моя? Все так захотели, – еще пытался сопротивляться Славка.

– Перехотели, – мрачно изрек Марк.

– Как скажете, – неожиданно сдался Тырин и в открытую посмотрел на Гладкого. – Только, Тихон, будь добр, приди завтра в форме. Меня просил об этом тебе сказать завуч.

Не успела Соня облегченно вздохнуть, как Гладкий неожиданно отказался:

– А я не хочу!

– Чего не хочешь? – Катрин была, как всегда, быстра в вопросах.

– Найди хотя бы темный пиджак, – не дождавшись ответа, заговорил Славка, но не успел закончить совет.

– Не хочу быть с вами, – отрезал Гладкий. – Вы мне неинтересны. Ваша песочница, ваши разборки, обсуждения, где чей совочек. Я давно не был в зоопарке и получил достаточное впечатление – быть по ту сторону клетки не собираюсь. Я лучше со зрителями.

Наступила жуткая тишина. Ребята смотрели друг на друга, словно ждали, кто первый достанет пистолет и убьет обидчика. И вдруг среди этой тишины раздались быстрые шаги – Макс уходил. С грохотом вскочили Федя с Ваней. Тихон сгреб свой планшет, перекинул сумку через плечо и отправился следом.

Ошарашенная Соня смотрела ему в спину, а в голове, как заевшая пластинка: «Зоопарк… зоопарк… зоопарк…»

Народ стал собираться.

– Сладкова, – позвал Тырин, и Соня вздрогнула. И так все не слава богу, а тут еще он. – Спасибо!

Соня смотрела на Славку и не спеша думала: рада она или нет, что их лидер к ней обратился. Два дня молчания, а тут – такая честь.

– За что?

– За выполненное задание!

И он вдруг легко ударил себя в грудь и чуть вскинул руку вверх. Их старый знак. Марк повторил движение, а за ним и Гера, и Фил.

Соня стояла, ничего не понимая. О каком задании говорит Тырин? О каком? О Падалкине? Но об этом ее уже просила Томочка. Что еще?

Вдруг она поняла: Тихон! Своим выступлением новенький оскорбил всех. А причина? Уж не из-за Сони ли? Не она ли сделала так, что Тихон никогда теперь не будет с ними? Тырин, кажется, этого и хотел…

Глава 6

Взялись вместе, взялись дружно!

В столовой Соня привычно села отдельно. Одиннадцатый класс устроился за длинным столом у стены. Все как всегда. Только они почему-то молчали. Или все-таки о чем-то говорили? Сквозь гомон особенно и не расслышишь. Соня не прислушивалась. Если ее что и волновало – то это входная дверь. Народ клубился, то загораживая проход, то вдруг показывая черный провал коридора. Если Тихон придет, куда он сядет?

– Сонечка, а почему ты одна?

Нинель Михайловна поставила тарелки на учительский стол и остановилась перед Соней.

Соня смотрела на нее вопросительно. Разве она одна? Нет! Они всегда вместе, всегда – одиннадцатый класс.

– Почему ты перестала сидеть с ребятами?

– Я не одна. – Соня вдруг почувствовала неприятный запах еды – словно все, что лежало перед ней на тарелке, стало испорченным, затхлым… – Я просто жду.

– Ну хорошо, хорошо, – неожиданно быстро сдалась куратор, отходя к коллегам.

А там уже Большой Брат, русиш, математичка с вечной улыбкой на лице. Их разговор был слышен хорошо. Даже очень хорошо. Словно нарочно.

– Ничего страшного, – быстро говорила Нинель Михайловна. – Они соберутся. Начало года. Им надо войти в учебный ритм.

– Начало года? – гудел русиш. – Уже два месяца прошло! Да вы посмотрите, что они творят!

– Обыкновенная химическая реакция, – пожал плечами Большой Брат. – Соединение щелочи с водой дает кислоту и некоторое количество энергии. В вашу щелочь плеснули «Аш два О». Ждите взрыва.

– Остановите их! – не сдавался русиш. – Вы разве не видите, что происходит?

– Они немного волнуются. Все-таки последний год, – качала головой математичка. – Вспомните прошлый выпуск. И позапрошлый. Они всегда такие.

– Конечно, некоторые отклонения здесь есть… – начал Большой Брат.

Но русиш перебил его:

– Это не отклонения! Это закономерный процесс! Если вы их сейчас упустите, обвинять будут педагогический коллектив.

– Да в чем обвинять? – все еще стоя, спросила Нинель Михайловна. – Милые, послушные дети. Газету выпускают.

– Социал-демократы тоже газету выпускали, – хмыкнул Большой Брат. – А закончилось все красным террором.

– Что вы сравниваете? – не сдавалась куратор одиннадцатого.

Появившийся перед Соней Фил загородил стол с учителями и как будто выключил звук.

– Слушай, ты прости его, – быстро заговорил Фил, падая на лавку. – Я говорил ему, что не надо так делать. Но он все надеется, что это вызовет у Томки какую-нибудь реакцию. Она ему позвонит, что ли…

– Ты о чем?

В голове все смешалось: разговор учителей, слова Тихона, растерянный вид Кудри. Хотелось встряхнуться, чтобы выбросить из головы весь этот ком слов, взглядов, жестов.

– Про фотографию… – как само собой разумеющееся сообщил Фил. – Он специально все делает, чтобы насолить. И этот статус…

Действительность схлопнулась. В памяти кстати всплыло рассуждение Тырина о дизентерийных амебах. Тогда он говорил о девочках. Что же он мальчишек в своих рассказах обошел? Вот вам яркий пример…

– Дурак твой Димочка, – прошептала Соня, поднимаясь.

– Если хочешь, я его прибью.

Фил остался сидеть. Его взгляд снизу вверх был каким-то… жалким, что ли?

– Не надо. Пусть живет. В назидание потомкам.

Оставив все на столе, Соня пошла на выход. Молодежь кружила и путала ее, она боялась, что не дойдет, что собьется и окажется около стола со своими. Ноги сами могли туда привести… По привычке.

– Какой счет? – услышала над собой.

– Выгнали, – вздохнул Макс. – Жизнь дает глубокую трещину.

А за ним стоит Тихон. Рюкзак на плече, смотрит поверх голов. Чего ждет? Когда сможет пройти? Когда Соня что-то скажет? И она сказала:

– А вот Тырин считает, что девушки похожи на дизентерийных амеб.

Тихон опускает глаза. Смотрит долго. Ухмыляется.

– Он прав, – произносит негромко и проходит в столовую.

– Уже поели? – несутся мимо Федя с Ваней.

Соня достает свой планшетник, немеющими пальцами касается экрана. Интернет в школе хороший, быстрый. Сеть загрузилась. В статусе Падалкина: «Умер». На аватарке фотография с убитой белочкой. Родилось нехорошее предчувствие, что Димочка выполнит свою угрозу и завалит этот год, летчик дубовый. Или штурману физика ни к чему?

– Что там у тебя творится? – шипит Томочка, а сама поглядывает по сторонам. Как только появится Макс, она побежит к нему, поэтому разговор с Соней – в коротенькую паузу. – Тырин прислал узнать.

Соня прижимает к груди планшетник.

– Я сходила к Падалкину. Он страдает.

– Ой, да пошел этот падучий!

Томочка высокая и худая. Узкое живое лицо, каштановые с рыжинкой кудряшки. Собирается поступать в вышку на журналистику.

– Звонит постоянно. Эсэмэски шлет. Достал уже. Ты-то чего с ним фотографироваться полезла?

– Почему я не могу с ним сфотографироваться?

Соню удивляет все. И то, что Томочка рядом, и то, что перемена, а вокруг подозрительно тихо, и то, что внутри странно спокойно. Даже можно сказать – холодно.

– Ой, да делай что хочешь! Можешь даже его забрать себе.

– Издеваешься?

– Ой, да ладно тебе. Вон, кстати, твой идет.

И Томочки не стало. А по коридору уже шагали Макс с Тихоном, за ними плелись хихикающие Федя с Ваней. Томочка оказалась рядом с Максом, что-то быстро ему защебетала. И тут только Соня поняла, что никакая это не перемена. Что давно идет урок. А сейчас мимо нее проходят большие любители баскетбола, которых в очередной раз выгнали из спортзала, потому что у малышей начались занятия. Томочка, видимо, решила не подставлять себя под удар сумкой – войдет вместе с Максом.

Дверь открылась. Макс чуть отступил, замахиваясь.

– Объем вытесняемой жидкости равен объему тела, погруженного в нее, – громко крикнул он в нутро кабинета.

И вся компания втянулась в класс.

Физика. Большой Брат ворчит. Он не любит Максовых выходок. Но у Макса неизменные пятерки, еще и олимпиаду в прошлом году выиграл. Легко у него получается жить!

Соня перекинула сумку через плечо. Завтра литература. На курсах коллоквиум. Английский надо подтянуть. Шекспира на языке оригинала в библиотеке взять. Все же теперь стало нормально. Можно учиться дальше.

Следующая перемена. Макс убежал, едва брякнул звонок. Большой Брат еще объяснял, как писать проверочную работу, которая придет сверху на следующей неделе. Фил пишет и смеется. Что его там развеселило, в этой физике?

– Газету принимайте!

– Поздравляю, ребята, поздравляю, – появилась в классе куратор. – Красивая газета. Катюша, ты прекрасно рисуешь! Чья это идея – вместо фотографий…

– Это мы вместе решили, – успел ввинтить ответ Тырин. – Газета – коллективный труд.

Соня листала как будто еще теплую после печати газету. Четыре листа четвертого формата. Раньше ей нравилось находить свои материалы, пробегать их глазами, замечать шероховатости.

– Молодцы, молодцы, – назойливой пчелой вилась Нинель Михайловна.

Было здесь и про Тихона. Появился, достиг… Ого! А у него приличный послужной список. Одних школ сменил с десяток. Уже работает лаборантом на какой-то кафедре. Это кто ж такой въедливый?

– Кузнецова, откуда ты все это взяла? – спросила, а сама все читала, читала…

– Тырин дал. Он покопался в его деле в учительской.

Соня перевела удивленный взгляд на Славку.

– В единстве наша сила! – стукнул он себя кулаком в грудь и чуть вскинул руку вверх. – Я знал, против кого встаю. Он все равно скоро уйдет в экстернат.

– С чего ты взял?

– Слышал. Ему у нас не нравится. Переходить дальше не имеет смысла. Он сдаст все экзамены и до ЕГЭ будет у себя в институте болтаться.

У Тырина широкое, с высокими скулами лицо. От этого глаза кажутся слегка утопленными в щеках. И что там, за этим взглядом, прячется, кто скажет?

– Я поэтому и советовал не вешаться на него. Ненадежный товарищ. Лучше давай сегодня в кино сгоняем?

– Молодцы, молодцы, – вертела в руках газету куратор. – А где Дима? Сергей Юрьевич сказал, что с публикациями в нашей газете можно проходить творческие конкурсы на журналистские факультеты. Надо будет только взять рекомендации…

– Мы передадим, – снова встрял Славка. – Он плохо себя чувствует. К нему Сладкова ходит. Он не отстанет.

– Какие вы все-таки молодцы, Слава. – Нинель Михайловна с грустью покачала головой. – Мне так не хочется с вами расставаться!

– Да вроде как рано, – встрепенулся Фил.

– Действительно, – вздохнул Гера, откладывая газету. – Рано.

У Томочки пропел сотовый, сообщая об эсэмэс. В первую секунду Томочка обрадовалась, но потом улыбка на ее лице угасла. Хмурясь и ошибаясь в кнопках, она быстро что-то набрала и бросила трубку в сумку. За это время куратор успела уйти.

– Ее хотят уволить.

Тырин сложил газету в стопку – верные гонцы из малышей раздадут свежий номер на следующей перемене по классам.

Все смотрели на него, но никто не задавал вопросы. Славка – фанат театральных эффектов. Сейчас будет держать паузу, требовать рукоплесканий.

– Неужели Падалкин… – нарушил священное молчание Гера.

– Все считают нас опасными. – Тырину надо было торопиться, чтобы никто не перебил. – Говорят, что мы несем разрушение.

– Чертовски верное замечание, – поднял глаза к потолку Гера.

– Дурак, – хлопнула его ладошкой по плечу Катрин.

Соня положила свой экземпляр газеты в общую стопку и стала собираться.

У Томочки прогудел мобильный. Она закатила глаза, прошипев сквозь зубы ругательства.

– Давайте проживем до конца года без событий? – тихо предложил Славка.

– Без событий – это как? – оторвался от газеты Марк.

– Вернем Падалкина и не дадим Гладкому уйти в экстернат. Нинель оставят.

Планшетник застрял. Соня тыкала его углом в нутро сумки, но он постоянно за что-то цеплялся.

– Сладкая моя! – позвал Тырин.

Соня выскочила за дверь, не оборачиваясь. Ну его, со своими предложениями. Пускай к чему полезному приспособит Томочку. У нее тоже неплохо получается выполнять задания.

Спортивный зал на пятом этаже. Огромное пространство. Царство мячей.

На канате болтается что-то мелкое, пытается добраться до потолка.

Большой оранжевый баскетбольный мяч выбивает из пола тяжелый звук – бух, бух, бух.

Пиджаки аккуратно разложены на лавках. Макс в рубашке, галстук перекинут через плечо. Тихон в футболке. С ним в паре Ваня. Он неловко посылает мяч. Мяч крутится вокруг руки и упрыгивает к стене. Федя зайцем ныряет следом. Сейчас он и сам в своей ярко-оранжевой рубахе похож на мяч.

– Восемнадцать – двадцать! – выкрикивает он, пробегая мимо Сони.

Тихон кивает – зрительница замечена.

Бухая мячом об пол, Федя мчится к щиту.

Соня подвинулась на лавке, погладила ладонью аккуратно сложенный светлый пиджак. Тырин так и не смог заставить Гладкого переодеться. Новенький был всегда в светлом.

Макс споткнулся о набежавшего на него Ваньку, перекувырнулся через спину. Растянулся на полу, тяжело дыша.

– Чего пришла? – спросил он, отдуваясь. – Женщина на корабле – плохая примета. Мы проигрываем.

– Газету принесли.

– Не новость.

– Нинель увольняют.

– Туда ей и дорога.

– Тихон уходит.

Макс приподнялся:

– Это плохо. Ты играешь в баскетбол? Нам понадобится замена.

Соня покачала головой.

– Женщина на корабле – плохая примета, – напомнила на тот случай, если после падения у Макса случились провалы в памяти.

– Это если женщина… – ехидно заметил он.

Мелкий на канате с визгом скатился вниз и обвалился на мат.

– Ты чего пришла-то? – повторил свой вопрос Макс.

– Соскучилась.

Макс вскочил и убежал за Федей. Пока он лежал, Тихон успел пробить с центра поля, заработав три очка.

Зазвенел звонок. Мелкий снова полез на канат. В коридоре Соня столкнулась с физруком – сейчас мальчишек погонят из зала.

Биология. Генотипы и фенотипы, наследственность, генные мутации.

На биологию мальчишки не пошли. Федя потом хвастался, что за один урок они научили всю мелюзгу из пятого лазить по канату. Даже девчонок.

Макс умчался, не дождавшись Томочки. Федя с Ваней нашлись в раздевалке – на планшетниках они резались в «Морской бой». А Тихон встретил ее на улице. Взял сумку и медленно пошел рядом.

– Ты мне так и не дал сотовый.

– А ты все еще не слушаешься старших?

Наверное, впервые они вместе шли из школы. В сторону ее дома.

– Кого я должна слушаться?

– «Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»

– И что же такое плохо? – осторожно произнесла Соня. Все было как-то слишком очевидно, чтобы просто ответить на этот вопрос. Хорошо – это когда хорошо. А плохо – тут и так понятно.

– Плохо… – Тихон вдруг повернулся к Соне и какое-то время пятился, чтобы постоянно видеть ее перед собой. – Плохо – когда плохо.

– А тебе плохо? – с надеждой спросила Соня – Гладкий впервые открылся перед ней, впервые проявил слабость.

– Наоборот, мне очень хорошо. – Тихон широко зашагал вперед, перестав подстраиваться под медленный шаг Сони. Оглянулся. – Мне нравится в вашем классе. У вас… весело!

– Что же у нас веселого? – Соня торопилась следом. Ей хотелось, чтобы Тихон снова посмотрел на нее, чтобы перестал говорить загадками.

– Ты, например, смешная.

Соня остановилась. Тихон сразу заметил это.

Он улыбался. Скупо. Губы чуть тронула легкая усмешка. А Соне вдруг стало обидно. Она столько всего пережила, чтобы в ответ получить вот такую улыбку.

– Диктуй свой номер, я тебе позвоню.

Тихон достал мобильный. Соня успела удивиться, что это не навороченная модель, а что-то совсем простое. И даже, кажется, без камеры.

Послал вызов. Соня вопросительно смотрела на серый экран. Он не оживал.

– У тебя деньги кончились, – прислушался к сообщению в своей трубке Тихон. – Пиши мой.

Удивиться, что звонок не прошел, не успела. Ведь если денег нет, все равно входящий должен быть принят.

Пальцы не слушались. Все, абсолютно все было необычным и непонятным.

– Давай сюда!

Он протянул руку. Пальцы коснулись кожи. Тепло пробежало по ладони, ударилось в локоть.

И вдруг он обнял. Прижал к себе, коснулся губами макушки.

– Что же вы все такие… – произнес непонятное.

– Я тебе нравлюсь? – прошептала Соня, теряясь окончательно.

– Нравишься! – отстранился Тихон и снова посмотрел в глаза. – Пойдем!

И уже не забегая вперед, повел ее за руку через школьные ворота, через дорогу (пропустили пару машин, третью Гладкий сам не стал пропускать), вдоль оголившихся кустов, поблекших от дождей домов.

Как они оказались у нее в квартире, когда Тихон снял пиджак и футболку, почему у Сони вдруг все в голове смешалось, а комната стала кружиться, как карусель в парке? Ни на один вопрос ответа не было. Только звонок домофона все трещал и трещал, требуя к себе внимания.

– К тебе пришли, – прошептал Тихон, легонько отстраняя Соню.

Она оторвала лоб от острого плеча, вспотевшая ладошка с трудом отклеилась от обнаженного бока. Колени под Соней чуть наклонились – Гладкий давал понять, что не мешало бы встать.

Но вставать не хотелось. Ей так нравилось сидеть на коленях у Тихона, запускать пальцы в волосы, гладить тонкие стрелочки бровей и целовать, целовать, целовать…

Еще один поцелуй, и пускай этот мир катится в пропасть. Трель смолкла. Кто бы это ни был – пускай идет на фиг.

Тихон откинулся на спинку кресла.

– Это, наверное, почта, – прошептала Соня, сквозь сопротивление пытаясь дотянуться до плеча, от которого ее оторвали.

Руки Тихона ослабли. И снова она утопила пальцы в его жесткой шевелюре. Какое же это блаженство!

Звонок в дверь.

– Это даже интересно, – прошептал Тихон, решительно ссаживая Соню с колен. – Родители?

Соня мотала головой, не понимая, что вышедший в коридор Тихон увидеть ее жест не может. А он уже по-хозяйски щелкает замками. Соня все сидела и сидела в кресле, не в силах подняться.

Жух, жух, жух – крыльями жука шуршала кровь в висках.

– Какие люди! – протянула из коридора Томочка. – И без охраны!

Жуки улетели. Соня выскочила из кресла.

– Ты чего?

Томочка стояла и бесцеремонно разглядывала Тихона, – он успел натянуть на себя майку. Его крепкие плечи. Его широкую грудь.

– Макса ищу. Как хорошо, что ты здесь! – снова уставилась она на Гладкого. – Вы после игры куда пошли?

Соня отстранила Тихона, чтобы выйти вперед – в конце концов, Тома к ней пришла. Невольно прикоснулась к горячей коже. И сразу захотелось – на колени, обнять и целовать, целовать, целовать…

– Макс сказал, что у него подготовка к лабораторной, а потому задержится в школе.

– В школе его нет. – Томочка переступила порог и стала разуваться. – В школе нет, на сотовый не отвечает. Я тебе звоню, звоню… Все как будто куда-то провалились. Чаю дашь?

– Чай – хорошая идея. – Тихон надевал рубашку, и Соня в который раз пожалела, что все так быстро закончилось. Какой леший принес эту Томку? Они с Тишей толком и не поговорили. Тихон не сказал – любит ли он. Или хотя бы лишний раз повторил, что она ему нравится. И что вообще делать дальше?

А Тихон уже шел по коридору следом за Томочкой. И уже звякали чашки и щелкала пьезозажигалка под чайником.

– Какой сегодня счет? – со скучающим видом спросила Томочка.

– Не доиграли. – Тихон расставлял чашки – он взял не бокалы, а именно чайный сервиз с блюдцами, на блюдечках уже лежали блестящие чайные ложечки. И даже был найден кекс. С шоколадной крошкой.

– Почему вы не пользуетесь электрическим чайником? – грустно тянула Томочка. – Так же быстрее.

– А так – веселее, – выдала Соня привычный ответ.

– Оглянуться не успеешь, а уже Новый год! – Томочка демонстрировала свой набор меланхолии. – А меня этот Падалкин достал. Все шлет и шлет эсэмэски.

– Я к нему больше не пойду. – Соня придвинулась к Тихону, подлезла ему под руку.

– Бесполезно… – вздохнула Томочка. – На него ничего не действует. Я после его поста такой скандал закатила, а он решил, что я влюбилась. Что делать? – И снова посмотрела на Тихона.

Не понравился Соне этот взгляд. Какой-то он был неправильный…

– Вы тут, девочки, посекретничайте. А я пойду.

Тихон отставил чашку, из которой тянул воду. Чайник, заметив его движение, свистнул, сообщая, что вскипел.

– До завтра.

Слишком просто, по-будничному, он клюнул Соню в щеку – как будто не было ни объятий, ни сумасшедших поцелуев, ни жара его тела – и пошел в коридор, на ходу натягивая свитер.

У Томочки глаза как два телевизора. Нет, два транслятора, передающих информацию в другие миры.

– Кстати, слышали? – раздался из коридора голос Тихона. – На космической станции сейчас работает космонавт Тарелкин. Почти инопланетянин.

Щелкнул замок.

– Не уходи! – опомнилась Соня.

– До завтра! – махнул рукой Тихон. И закрыл дверь.

– Ну, ты даешь! – пропела Томочка, забыв о своей грусти-печали. Теперь она была вполне себе бодра. – По ней половина класса сохнет, а она тут бразильские страсти с новеньким устраивает. Вроде бы таких новостей в газете не было.

– Каких новостей? – Соня устало опустилась на стул. Без Тихона силы быстро закончились.

– Ты узнала, он и правда уходит? – Томочка раскидала по чашкам пакетики, налила парящего кипятка, стала с остервенением топить свой, вздергивая его и глядя, как коричневая жидкость стекает обратно в чай.

Соня покачала головой. Ее пакетик безрадостно лежал на дне. Ничего его уже не могло спасти.

– А Славка – молодец! – вдруг возбужденно произнесла Томочка. – Как все повернул!

– Влюбилась? – скривилась Соня. За последнее время Тырина стало слишком много в ее жизни. Даже больше, чем физики с химией.

– Почему бы и нет? – дернула плечиком Томочка, но тут лицо ее вытянулось – звякнул сотовый. – Кто угодно, только не Падалкин! Забодал своими сообщениями.

Соня представила, как Тихон выходит из ее дома, как пересекает двор, как оказывается на улице, как идет… А кстати, куда он идет? Направо, налево? Вездесущий Тырин видел личное дело Гладкого. Уж он-то знает, где живет новенький.

Стало скучно. Словно вместе с Тихоном из Сони ушла жизнь. До этого она была радостная, даже разноцветная. А теперь… Теперь ее жизнь шагала вместе с высоким красивым парнем по улице, улыбалась ему, заглядывала в глаза. А у самой Сони что осталось? Ничего. Только скучная поездка на курсы, да ночное бдение над Шекспиром, да общение с Томочкой, у которой тоже как будто жизнь вынули, холодный камешек вместо сердца оставили.

– Пойду я. – Соня отодвинула чашку с утопившимся пакетиком. – Заниматься пора.

– Ну вот, даже пострадать не с кем, – вздохнула Томочка. – Давай, что ли, вместе уроки сделаем? Как раньше…

Но как раньше уже ничего не могло быть.

Соня честно читала учебники, писала конспекты, готовилась к опросу, даже фильм на английском посмотрела. Но все это не радовало. Оставалось только ждать встреч. Пускай мимолетных. Пускай ею самой придуманных.

– Да никуда я не уйду! И не собирался, – заверил Тихон, глядя в сияющее лицо Сони. Сияла она потому, что они встретились. Потому что жизнь продолжается.

– Но Тырин сказал…

– Болтун твой Тырин, – прижал он ее к себе.

Народ вокруг не обернулся, словно они повесили у себя над головами обновленные статусы: «Влюблены» – и никто уже не смел задавать вопросы.

Славка сидит насупившись. Даже Ленка от него отсела. Устроилась рядом с Томочкой. Вместе решают глобальные проблемы. Англичанка дала очередной тест. Все пишут, стараются. Тырин сдает первый.

– С вами интересно работать, – произносит англичанка и смотрит на склоненные головы.

– Просто – мы вместе, – натренированным попугаем выдает Славка. – И каждый из нас личность. И каждый готов постоять за себя и за товарища.

– Как-то все это выглядит старомодно. – Даже англичанке его ответ не нравится. А уж она-то готова была за свой любимый одиннадцатый на все, что угодно…

– Это если смотреть с точки зрения старой моды, – торжествовал победу Тырин.

– Люди не меняются. Меняются обстоятельства. Так часто бывает: все, что раньше казалось великим и положительным, чуть позже превращается в мелочное и сиюминутное. Вы это проходили по истории. Забыли?

Повисла пауза. На лице Геры расцвела улыбка восторга. Либо их лидер отобьется, либо все пропало.

– Но это ведь наша жизнь. И мы ее живем, а не обобщаем чужие судьбы. Обобщением занимаются историки. До мелкого мы еще не доросли. Пока у нас все великое и положительное.

Первым захлопал Гера.

– Браво! – крикнул он в тишину.

Его восхищение подхватили всегда готовые к развлечению Федя с Ваней. Торжественно сощурилась Катрин.

– Это не жизнь, а балаган, – пробормотала учительница, отворачиваясь.

Соня поймала себя на том, что улыбается, и поскорее спрятала радость, потому что Тихон сидел нахмурившись.

– Тебе не нравится Славка? – прошептала она. – Ты его пока не знаешь. Он хороший.

– Как хороша любая идея, превратившаяся в мелкий расчет. – Тихон щелкнул ручкой, заканчивая работу. – Он вас использует. И вы к этому привыкли.

– Ничего мы не привыкли! – возмутилась Соня. – Тебе же сказали – мы просто вместе!

– Без него у вас начнется ломка. Вы разучились быть сами собой.

Гладкий поднялся. И следом за ним, словно дождавшись сигнала, заторопился звонок. Макс сорвался с места, забыв листочек с работой на столе. Томочка сокрушенно покачала головой. Ее любимый теперь все время куда-то убегал.

– Он тебя победит, – негромко произнес Гера, но все услышали.

В ответ Славка улыбнулся. Невысокий, полноватый, он стоял около своего места и слегка раскачивался. И что-то такое у него было в глазах. Впрочем, могло и показаться. Но тогда откуда эта тревога в душе? Что такого случилось с сердцем?

Непонятное волнение заставило быстро-быстро перебежать из класса в класс и сесть за парту. Когда ничего не делаешь, ничего не происходит.

Ошиблась, вот тогда все и случается.

– Сладкая моя, – пропел Тырин у Сони над головой. – Как у вас дела с новеньким? Тамара говорила, что у вас все на мази.

Соня смотрела на лидера, а он все ронял и ронял на нее свои слова. Слова были обидные. После каждого хотелось ответить что-нибудь резкое.

– Лучше тебя, – прошептала, опуская глаза.

– Можно, конечно, и сравнить!

Рядом легла сумка, потом он коснулся плеча. А под конец и вовсе сел рядом.

– Ты не ошибся? – Соня отложила учебник – физика с ее предстоящей проверкой волновали: Большой Брат мог выгнать и посреди одиннадцатого класса. С него сталось бы.

– Надоело сидеть впереди, – вздохнул Славка. – На меня постоянно обращают внимание.

– Рядом со мной место занято. – Вроде как и говорить об этом было неловко – все и так понимали.

– Ты уверена? – заглянул ей в глаза Тырин.

Большой Брат вошел в кабинет, распространяя вокруг себя табачный запах. Катрин округлила глаза и придвинулась к Гере. Физик оценил «зубные дырки» в некогда стройных рядах Ватикана.

– Слава, мне это не нравится.

Тырин быстро поднялся:

– Мы бы могли это обсудить на перемене?

Дверь распахнулась. Все уже заранее настроились, что через класс пролетит сумка. Но на пороге нарисовался Федя. Он нервно дернул лицом – то ли улыбнуться собирался, то ли загрустить.

– Первых, что ты стоишь? – удивился Большой Брат.

– Там Тихон разбился, – прошептал Федя и неуклюже ступил в класс.

Соня быстро глянула направо. По обыкновению. Прошло-то всего ничего, а она уже привыкла поворачиваться в эту сторону.

Но там был не Гладкий. Там сидел Славка.

Тырин торжествовал. Его полное лицо резала острая довольная улыбка.

Это было до того страшно, что Соня вскрикнула.

– Все остаются в классе! – рявкнул Большой Брат, потому что следом за этим криком все разом вскочили. – Тырин! Ты-то что сидишь?

Славка медленно поднялся. Он успел погасить улыбку, но на щеках все еще играл румянец победителя.

Глава 7

Обет молчания

Тихон упал с каната. Как, играя в баскетбол, он ухитрился оказаться под потолком, никто толком не объяснял. Упал с пятиметровой высоты – и все. Промахнулся мимо разложенных матов. Где он такую щелочку нашел?

Класс возбужденно молчал. Вроде бы и обсудить все это стоило, но и говорить было не о чем.

Последний урок, литература, был самым тяжелым. Русиш почему-то стал рассказывать о поэтах и писателях, погибших при советской власти. Цветаева, Мандельштам, Гумилев, Бабель…

Соня сидела, утопив пальцы в волосах. Тихона увезли на «Скорой» в больницу. Куда – Славка не говорил. Что произошло – тоже оставалось тайной.

Томочка вздыхала: Макс снова исчез. Не было его ни на литературе, ни на химии.

– Пойдем куда-нибудь? – склонился над Соней Тырин.

Он так и просидел рядом весь день. Со стороны выглядело, как будто лидер поддерживал товарища в тяжелую минуту. Но про Тихона Славка молчал, а вот про кино напоминал с настойчивостью компьютерной программы.

Соня собралась и побрела в холл. В голове шумело. Вспомнила, что так и не узнала телефона Гладкого. Достала мобильный. Еще вчера он был в руках у Тихона. Возможно, эти кнопки, этот корпус помнят еще тепло его широкой ладони.

Соня оживила технику, посмотрела эсэмэски. Вдруг там есть сообщения о пропущенных звонках? Среди отправленных обнаружилось послание Томке: «Приходи!» И дата – вчерашняя.

– Я тебе вчера писала? – поймала в коридоре подругу Соня.

– Ну да. Чего бы я приходила? – грустно протянула Томочка. – Слушай, а давай и сегодня вместе поработаем? Что-то мне грустно.

– Я тебе вчера не писала!

Тихон сказал, что на телефоне нет денег. Как она могла отправить эсэмэс?

– Все только о твоем Гладком и говорят. Тырин с Максом, Тырин со мной… Как будто другой темы нет.

– Когда ты получила эсэмэску?

– У тебя провалы в памяти? Я почти сразу пришла.

Тамара ненавязчиво тянула Соню из школы, на дорожку, через ворота, вдоль дороги… А Соня шла и в то же время стояла на месте. Вокруг происходило что-то странное. Потому что если телефон был в руках у Тихона, то эсэмэску отправить мог только он.

– Думала, у тебя отдохну от всего этого, – вещала на одной минорной ноте Томочка. – Когда мне Гладкий дверь открыл, я решила, что глюки ловлю. А он у тебя ничего! Максик похудее будет. А вы с ним уже переспали? А Макс не торопится… Говорит, что ему и так хорошо. А вот если ему сказать, что вы с Тихоном уже все…

Соня остановилась:

– Кому сказать?

– Ну ладно, ладно, я пошутила, – заторопилась исправить оплошность Томочка. – Никому не скажу.

– А кому говорила?

– Ну, Димочке твоему. Как пример привела. Пускай завидует.

– А еще кому?

– Не помню уже.

– Кому?!

– С Катькой вечером болтали. А что, это секрет?

– Какие могут быть от своих секреты? – пробормотала Соня и чуть ли не побежала прочь от школы.

– Обиделась, что ли? Я же порадовалась за тебя!

– Знаешь! – резко остановилась Соня, заставляя Томочку проскочить вперед. – А это уже не твое дело! И не надо трепать о том, что тебя не касается.

– Ты чего? – добродушие с Томочки обрушилось на асфальт колючими иголками.

– Не лезь в чужие отношения.

– Почему чужие? – в ярости сузила глаза Тамара. – Все свои.

– Но не для грязных сплетен!

– Ах, так? – прошептала подруга. – А не много ли ты на себя берешь? Не зазналась ли ты вместе со своим Тишенькой?

Соня уже готова была крикнуть, что Томка беспросветно глупа, что закопалась в своих бразильских страстях и мнит себя не меньше д’артаньяновской Миледи. Но в голову вдруг пришло другое.

– А про «зазналась» тебе тоже Тырин подсказал?

И пошла, глядя себе под ноги. Правая, левая, правая, левая. Мысок на правом сапоге чуть сбит, надо воском обработать. На левом сбоку грязь – протереть тряпочкой. Эсэмэску отправил Тихон, чтобы Тамара пришла, увидела их в таком виде и разнесла новость по всему классу. Зачем? Чтобы позлить Тырина. Чтобы он начал действовать. И он начал. Тихон не мог сам сорваться с каната. Кто-то это подстроил. Тырин, больше некому. Как? Он же любит секретничать с народом. Здесь с Максом поговорил, тут Федю в сторону отвел, там Ваньке что-то нашептал.

Соня задохнулась, остановилась, спрятала лицо в ладони. Почему-то вспомнился русиш со своим странным рассказом о погибших поэтах.

Что делать? Что делать? Пойти и набить морду Тырину? Найти Макса – вот, кто все знает. Пойти к Димочке, с ним посоветоваться. Фил последнее время постоянно хихикает.

Нет!

Она снова остановилась. Есть, есть выход. Единственный, правильный.

У Томочки в глазах плещется любопытство. Даже она понимает, что все это должно чем-то закончиться.

– Томка! А мы ведь все вместе, да?

– А что? – осторожно согласилась Томочка.

– И ты всегда проверяешь, что у кого в статусе? Ну, чтобы знать?

– Ну да.

– Пошли к Падалкину.

– Вот еще! Сама к нему иди. Он малахольный. Опять будет с тоской в глаза смотреть.

– Что ему от тебя передать?

– Чтобы не кашлял.

Соня пошла обратно – Димочка жил с другой стороны школы.

Жить-то он живет, а дома ли он?

Дома, открыл мгновенно.

За прошедшее время Падалкин приобрел нехороший зеленоватый цвет лица.

– Сидишь? – по-деловому осведомилась Соня.

– Живу, – вздохнул Димочка. – Пока.

– Хорош страдать! У меня к тебе дело есть.

– Не пойду я в вашу школу, – стал пятиться по коридору Димочка.

Носки у него были белые. Зачем Соня это заметила? В полумраке коридора они как будто светились. Может, Димочка подался в святые? Сейчас летать начнет?

– Когда родичи придут?

– Скоро.

– А завтра?

– Четверг.

– Я в курсе. Нам надо где-то собраться. Всем вместе.

– Зачем?

– Тамара тоже будет.

– Что мне твоя Тамара? Я никого видеть не хочу!

– Нужно обсудить одно важное дело. И не в школе. Меня об этом попросил Тихон.

– А что Тихон?

– Уходит в экстернат. Ему нужна помощь.

– А он разве уже среди нас?

– Один за всех и все за одного.

– Чего произошло-то?

– Мне на курсы пора. А ты пока разошли всем сообщения, что мы завтра в три встречаемся у тебя. Хорошо? Поставь статус в соцсети. И напиши, что Тихон всем передавал привет. И обнови ту фотку, где ты нас вместе заснял. Ну, в классе. Когда он только пришел.

– А не много ли заданий?

– Повторить?

– Я запомнил.

– Тамарка твоя скоро освободится.

Димочка поморщился. Но Соня все-таки решила позволить себе эту месть. За белочку.

– Макс предпочел баскетбол.

Падалкин исчез на кухне. Зашумела вода.

Либо рыдает, либо чайник ставит.

Соня отправилась обратно в школу. Учителя так быстро не расходятся. А ей очень нужно было найти хотя бы одного преподавателя.

Хорошо было бы снова постоять около приоткрытой двери учительской и послушать, что говорят взрослые. Но дверь была плотно закрыта, и свет из-под нее не пробивался. Ручка с щелчком пошла вниз. Открыто. Но здесь никого нет.

«Мне нужно для дела», – как мантру все повторяла и повторяла Соня. «Ничего плохого в этом нет». – «А если поймают?» – «Тырин отмажет». – «Это же против Славки».

Соня застыла посреди темной комнаты. Найти журнал: там сведения о Тихоне. Если в электронный журнал до сих пор не внесли, значит, надо искать личное дело. Конечно, врываться в учительскую и копаться на полках нельзя. Поймают – будет скандал. Но если очень нужно, тогда можно? Или все равно нельзя? Это же ради всего класса!

Вдруг вспомнилось: «Ты два раза его предала» – так сказал Тихон о ее походах к Димочке. Но оба раза это надо было для других. Для общего дела. Вот и сейчас…

Но в душе что-то ныло и скреблось. Оправдания не срабатывали. Зачем она вообще оправдывает свои обманы? Чтобы доказать, что она чиста перед другими?

Соня пулей вылетела из учительской, забыв закрыть за собой дверь.

Курилка для педагогов на пятом этаже около спортивного зала, в радиорубке. За клубами дыма людей не сразу разглядишь. Русиш глядит удивленно и немного виновато:

– Сладкова? Что случилось?

Он сразу вышел. Не оглядываясь. Закрыл за собой дверь.

– Что?

Откуда этот испуг во взгляде?

– Вы что-нибудь знаете про Гладкого? Нашего новенького?

– Жив. Сотрясение у него.

Учитель как будто ждал, что Соня сама скажет что-то страшное. Что грядет цунами. Что Годзилла обещал заглянуть на огонек.

– Мне нужен его телефон, чтобы позвонить.

Русиш смотрит. От этого взгляда хочется отвернуться. Может, кто за спиной стоит – именно он и нужен учителю. Что такого в Соне, чтобы на нее так смотреть?

– Сходи к секретарю.

Соня уже рванула вниз, вниз, по ступенькам, на первый этаж…

– Только не стоит этого делать, – добавил русиш, на мгновение прикрыв веки. Вокруг глаз морщинки усталости, кожа шелушится.

– Спасибо.

Ноги отклеились от пола, и все, что представлялось: по ступенькам, крутануться на площадке, звонко гудит кафель первого этажа – стало не таким призрачным. Но что-то еще заставляет, уже отвернувшись, снова посмотреть на учителя.

– А что такое? Почему не стоит?

– Вы уже победили.

И вот тут Соня пошла на самом деле. К лестнице. Под немеющей стопой ребра ступенек кажутся покатыми и можно – скок-поскок – просто скатиться. Первый этаж и правда гулок. Под каблуком кафель звенит. И сквозь этот звон пришло сожаление: почему не осталась, почему не осмелилась спросить, чего испугалась? Что имел в виду учитель? В чем они победили? Разве была война?

Секретаря на месте не оказалось. Соня стояла растерянная, не зная, куда идти. Мерцал экраном монитор, выбрасывал тревожную табличку.

– Что тебе? – ворвалась рассерженная секретарь.

– Мне надо узнать телефон.

– Вы что, Интернетом не умеете пользоваться? – ругалась уставшая женщина. – Или номер школы забыли? У всех есть электронные дневники!

– Ну, чего у вас? – На пороге кабинета возник невысокий полный парень.

– Вот, смотрите, – щедро повела рукой секретарь.

Парень мягко опустился на скрипнувшее кресло, уставился в монитор.

– Что тебе? – снова накинулась секретарь на Соню.

– Телефон новенького нужен. Его нет в электронном журнале.

И женщина вдруг стала еще грустнее.

– Гладкого? Он у нас больше не учится.

Соня испуганно закрыла глаза. Зачем она сюда пришла? Что собралась узнать? Почему не подождала до завтра? У нее была бы еще одна спокойная ночь. Она бы еще какое-то время прожила в заблуждении, что у нее все хорошо.

– Я хочу узнать, что с ним. В какую больницу его отвезли.

– В восьмидесятую, на Парковой. А телефон есть только домашний.

И секретарь стала быстро диктовать цифры, никуда не глядя и не спотыкаясь. Сколько раз она уже сегодня дала этот номер, что запомнила?

– Вишневый бульвар, дом семь, квартира тринадцать.

– Ну что, поздравляю! – напомнил о себе парень за компьютером. – Восстанавливать нечего, будем спасать, что можно. Сейчас диск поставлю. – Он полез под стол к своей сумке. – Молодцы детишки, хорошо развлеклись.

– Вы считаете, что это дети? – Про Соню секретарь забыла. Она уже нависала над парнем.

– Кому еще нужен ваш журнал? – равнодушно пожал плечами компьютерщик.

«Бульвар, семь, тринадцать», – бормотала Соня, перебегая дорогу. За спиной истошно завопила сирена – пронеслась «Скорая».

Восьмидесятая больница на Парковой – вот куда надо идти. Дома может никого не быть. Если Тихон в больнице, родители там. Номера сотового у нее, как всегда, нет. И вдруг совершенно не к месту возник вопрос: «При сотрясении разве можно говорить по телефону?»

Повезло. Она оказалась в приемном покое как раз к пяти – началось время приема посетителей. И о состоянии здоровья ей сказали. Сотрясение, переломов нет, тошнота, ночь продержат в стационаре, понаблюдают, завтра к вечеру или послезавтра выпишут. Пропустить? Почему бы не пропустить? Паспорт есть? Шестнадцать лет исполнилось? Вот и хорошо. Бахилы только надо купить и на лифте подняться на пятый этаж. Палата шестая.

Во взрослых больницах Соня никогда не была. Здесь стоял устойчивый запах волнений и страха. Думалось о смерти. Особенно в старом скрипучем лифте.

Шестая палата встретила застоявшимся духом болезни и печали.

Тихон был весь в белом: белая футболка, белый халат. И сам он был под цвет своим одеждам – бледный.

Около постели сидела худая красивая женщина с утомленным лицом. Рыжие тугие кудряшки падали на лоб, на щеки, она их все время откидывала тонкими длинными пальцами.

– Какие люди! – громко произнес Тихон, и женщина обернулась. А вместе с ней на Соню посмотрела девушка, стоящая около решетки кровати. Она была до того неподвижна, что растворялась в действительности, делаясь незаметной.

– Здравствуйте, – пролепетала Соня, вдруг испугавшись девушки. – Я пришла… – Слова закончились. – Как ты?

– Нормально! Жить буду.

– Ну, как же! – Женщина уронила лоб на ладонь, загородившись кудряшками.

– Мама, это Соня! Мы вместе учимся.

– Здравствуйте, – прошептала Соня, пугаясь еще больше, потому что совершенно не знала, что в таких случаях надо говорить. Сочувствовать? Но как? Выражать поддержку? Какую поддержку? Перед ней взрослый человек, который может сделать во сто крат больше, чем она сама. Зачем ей никчемная поддержка?

– Учился! – негромко произнесла девушка, налегая животом на решетку кровати. Все у нее было стильно: джинсы, топик, резиночка-ободок в волосах, еле заметный макияж, спокойствие на лице.

– А это Лиса. – Тихон зажмурился, смакуя произнесенное слово. – Знаешь, сейчас сюда народ набежит. Ты давай быстрее.

– Я ничего не принесла… – Вот теперь расстройство было окончательное. – Но завтра, если что-то нужно…

Женщина резко встала и вышла. Лиса оттолкнулась от рамы, заставив кровать скрипнуть.

– Ничего не нужно, – Тихон знакомо улыбался. Еще сегодня утром он так улыбался только ей! – Я, скорее всего, завтра выйду.

– Как ты упал? – Соня старалась больше ни на что не отвлекаться. Смотрела в глаза. Такие спокойные. Такие смеющиеся.

– Не помню.

– Зачем ты туда полез?

– Полез, и все. Мы с Максом поспорили, что я поднимусь на одних руках.

Снова скрипнула кровать – Лиса напоминала о себе.

– Кто выиграл? – спросила Соня, чувствуя, что уже сотню раз задавала этот вопрос.

– Я поднялся. – Тихон сместился по подушке. – А потом спустился.

Макс? Он не мог!

Она смотрела на Тихона, и в его глазах плескалось удовольствие. Как будто он специально все это сделал. Специально залез. Специально упал.

В коридоре стало шумно. И вот уже палата наполнилась голосами, резким запахом мужского одеколона. В первую секунду Соне показалось, что вошло человек десять. Нет, четверо. Но все они были такие веселые, такие… нормальные.

Они сразу кинулись к кровати Тихона, стали двигать ее, проверяя маневренность. Засыпали белое одеяло конфетами и мандаринами. Они хлопали Лису по плечам, и стало ясно, что они вместе.

Тихон еще раз представил Соню, но на нее не смотрели. Она была никому не интересна. Вот разве что Тихон… Как его дела? Что голова? Новую выдали? Запасную в пакетике будет носить?

Соня попятилась. Лиса заметила это.

– Бывай! – дернула она плечиком, словно хотела руку поднять, но в последний момент передумала.

В коридоре худая женщина что-то втолковывала грузной санитарке, совала ей в карман сверток.

– Он все шутит? – резко повернулась она к Соне. – Вы понимаете, что натворили? У него впереди олимпиада! Он должен поступить в институт! А если у него начнутся головные боли? А если он вообще учиться не сможет?

– Извините, – пролепетала Соня, не ожидавшая такого напора. И вдруг вспомнила: не взяла номер мобильного. Вернуться? Нет, пришедшие пираты не подпустят близко. Кто они? Друзья с курсов? Друзья из старой школы? В любом случае их одиннадцатый так себя не повел бы. Они бы смотрели друг на друга, они равнялись бы на Тырина. Как солдатики из одной коробки.

Куда идти? Туда, обратно к своим? Или вернуться в палату, к чужим?

Из палаты потянулись недовольные больные. Два старичка выскреблись, подтягивая линялые пижамные штаны. От них пахло старостью и ворчанием.

– Тебе чего?

Лиса улыбалась. Дверной проем для нее был велик. Здесь можно было поставить три таких, как она.

– А я не к тебе, я к Тихону.

Лиса шевельнула бровями – изобразила удивление:

– Ну, заходи тогда.

Соня пошла, не понимая, зачем возвращается.

– Да не, все глупо, конечно, получилось, – громко, сквозь смех говорил Гладкий. – Там такая идиотская возня в этом классе! Надо было одного мальчика подвинуть. А то бы они меня сами затоптали. Все по законам социологии. Считайте, что практика у меня зачтена.

На мгновение Соня задохнулась, успела только пролепетать, обернувшись к Лисе, потому что больше на нее никто смотреть не спешил:

– Это неправда! – И к Тихону: – Неправда! Ты сам!

Черт! Тырин! Где твое красноречие? Почему ты не появляешься, как чертик из бутылки, и не спасаешь?

– Чего сам-то? – Гладкому было все равно, что его услышали. – Спроси у Макса. Его ваш фюрер подговаривал меня мячом сбить.

– Вау! – заулюлюкали парни.

– Вот это дела!

– Опа…

– Вот это поворот…

– Да мы их сами запинаем!

– Ну что, помогла тебе твоя новая школа? – Лиса снова легла животом на решетку кровати и для Сони объяснила: – Он к вам перевелся, потому что из вашей школы легче поступить туда, куда он хочет. Там у вас физик пробивной. И есть какая-то договоренность с факультетом. Но только физик из Тиши никакой. Он рвет в политику. Манипулятор из него знатный.

– Зачем же он от нас уходит? – Соня говорила, но не слышала своего голоса. Все звуки замирали в голове, словно разговор шел обменом мыслей.

– Экстерном все сдаст и будет потом отдельно с физиком заниматься.

– А я?

Она смотрела на Тихона, но он молчал. Мальчишки скакали перед его кроватью, скрипели старые доски пола.

– Тише, тише, – заглядывала в дверь нянечка.

Соня шевельнула губами, понимая, что так и не задала вопроса. Всего лишь подумала.

– Я скоро загляну к вам, – повернулся к ней Тихон и подмигнул. – Через неделю, наверное. Как только все оформлю.

– Ты обещал, что не уйдешь. – Себя стало нестерпимо жалко. До слез.

– Ну, извини, – хлопнул руками по одеялу Гладкий. – Так получилось.

Снова в голову полезло ненужное сейчас: «Так и не сказал, что любит».

Любит…

Лиса смеялась над шуткой. Носик сморщила, лицо пошло морщинками. И смотрит на Тихона так, как будто имеет право смотреть. Властно. С правом обладания. Этот взгляд отрезвил, заставил собраться.

Соня вышла в коридор. На драном диване сидела уставшая женщина.

– Мы не виноваты, – четко произнесла она.

– Иди, иди. – Тонкие пальцы поправили кудряшки.

И Соня пошла. Пошла, пошла, пошла. Она куда-то все шагала и шагала, с каждым шагом убеждая себя то в одном, то в другом. То чувствуя свое полное одиночество, то понимая, что никогда, начиная с пятого класса, не была одна. Она шагала мимо домов, мимо освещенных окон. Везде жили люди. Иные. А они были свои. Двенадцать человек всего. Это было мало, и это было много.

Вернулась домой, когда поняла, что замерзла, что без фонарей улица странно темная, что в воздухе пахнет близкими морозами.

– Ты где была?

Соня бросила сумку в коридоре, раскидала по полу сапоги и босиком пошла в комнату.

– Ты где была?

У мамы взволнованное лицо.

– Гуляла, – грустно ответила Соня и запоздало исправилась: – На курсах.

– На курсах тебя не было! Я смотрела тетради. Что это такое?

Трояк по английскому и незачет по химии.

Как там сказала Нинель Михайловна? Это октябрь, они еще не собрались.

– Ты в институт собираешься поступать? – рвалась в бой мама. – Что это за прогулки? Что это за истерики? Скоро конец триместра! О чем ты думаешь?

– У меня проблемы в школе, – прошептала Соня, понимая, что мама права, не о том она думает, не о том… Захотелось позвонить Тырину, чтобы пришел, чтобы решил эту проблему за нее. У него получилось бы. Он знает нужные слова.

– Кажется, ты решила променять учебу на мальчиков! А не рано ли?

И вечный ответ. Джульетта влюбилась в Ромео в четырнадцать, Дездемоне было восемнадцать… Или сколько там?

– Тихон с каната сорвался. Его в больницу отвезли.

– Ну и что? Ты тут при чем? При чем тут твои занятия?

Соня выпала из задумчивости. Что-то в маминых словах было неправильно. Как можно было сравнивать человеческую жизнь с учебой? Что бы сейчас на ее месте сказал Тырин?

– Или ты собираешься идти в ПТУ?

– Мама!

На большее слов не хватило. Соня проскочила мимо мамы и захлопнула дверь.

Все спуталось окончательно. Что надо делать и что она хочет делать? Кому все это надо? И что среди ее «хочу» достойно воплощения?

Ох, как же тяжело…

Она разбудила ноут, подождала, пока обновятся все программы, и вошла в соцсеть. Димочка обижался недолго. Объявление о встрече висело в статусе, в ящике ее ждало письмо. От Падалкина. От Томочки. От Макса и от Тырина.

«Кто стучится в дверь ко мне

С толстой сумкой на ремне?»

Макс спрашивал, как Тихон. Томочка верещала, что никуда не пойдет, а Тырин просил не торопиться с выводами и потерпеть до общего сбора.

Но все началось гораздо раньше, утром.

Макс уныло сидел в классе, с печалью во взоре разукрашивая сумку очередной надписью. Ваня с Федей по углам копались в своих планшетниках.

– Зал закрыт, – предупреждая вопросы, сообщил Макс и продолжил работу.

Тырин стоял посередине класса, словно не мог решиться, на какой парте остановить свой выбор.

– Ребята, – печальной тенью вплыла в класс Нинель Михайловна.

– И… – тихо напомнил Славка, вставая рядом с партой в первом ряду.

Класс дружно вскочил.

– Какие вы молодцы, – слабо улыбнулась куратор. – Сегодня в школе столько всего происходит.

В классе появился историк и замер на пороге, ожидая, когда можно будет начать урок. Нинель Михайловна беспомощно оглянулась на него и быстро заговорила:

– Вы что-нибудь знаете о случившемся вчера?

– Нет, – мгновенно поднялся Тырин. И еще встал вполоборота, зачем-то сделав странный жест рукой, словно перехватывал ускользающую веревку.

– Максим…

– Я не видел, как он упал, – не отрываясь от своего дела, пробормотал Максимов.

– Это ужасно, – прижала руки к груди куратор. – Слава?

– Несчастный случай, – спокойно отозвался Тырин. – Не берите в голову.

Соне стало весело. После всего, что произошло, молчать было невтерпеж.

– Славка! – неожиданно звонко крикнула она.

– Мы это обсудим, – Тырин повторил жест с воображаемой веревкой.

– Ты уверен? – Хотелось говорить дальше. Хотелось обвинить всех.

– Соня, о чем ты?

– Она вчера ходила в больницу, – за Соню ответил Тырин.

– И что? – не поняла куратор.

– И сегодня не подготовилась к урокам.

– Слава!

Нинель Михайловна с тревогой оглядела класс. Историк не выдержал и вошел.

– Мы начнем? – вопросительно глянул он на перепуганную женщину.

– Да, да, – беспомощно отозвалась куратор, выходя.

– И… – напомнил Тырин.

Класс вскочил. И только Макс старательно закрашивал синей ручкой выведенные буквы.

– Максимов, – прошипела Томочка, толкая друга.

– А-а-а-а… – протянул Макс, поднимаясь. – Извините.

– А вас, я смотрю, ничего не меняет. – Учитель грустно смотрел в учебник. – Садитесь. Сегодня мы обсуждаем политику Сталина перед войной. Что такое?

Звонил школьный телефон. На том конце провода сказали что-то короткое. После чего историк какое-то время смотрел в стол, перебирая учебники.

– Да, значит, – протянул он, – политику Сталина. – И вдруг резко поднял глаза: – Сладкова, а тебя к директору.

Почему Соня поглядела на Тырина? Славка, как всегда, ухмылялся. Что за дурацкая манера?..

– Можно, я с ней? – встрепенулся Тырин.

– Звали одну Сладкову, – сухо отказал учитель. – А ты иди к доске рассказывать о личности Сталина в истории. Мне кажется, тебе это близко.

Соня выскочила в коридор. С чего она решила, что у директора ее будет ждать Тихон? Но в кабинете был только Большой Брат.

– Сладкова! Ты вчера заходила в учительскую? – Директор не был склонен к сантиментам.

– Да, – не стала запираться Соня. – Я искала учителей.

– Зачем?

Большой Брат громко перекатился с пятки на мысок и сухо кашлянул.

– Мне нужен был телефон Тихона.

– Вы два месяца вместе учитесь и не узнали его телефон?

– Не узнали. – Все было очевидно и в то же время запутанно.

– Вы что-нибудь взяли в учительской?

Соня испугалась, потому что это было то самое, страшное, чего она больше всего боялась. Славка, где же ты? Почему не спешишь защищать?

– Ничего, – пролепетала Соня. – Я не знала, где лежит журнал, и пошла на пятый, в курилку.

– Вы закрыли за собой дверь?

– Не помню.

Открывала ее, да, а вот что было потом…

– Я вышел всего на две минуты и вряд ли закрыл дверь, – пробормотал Большой Брат. – Скорее, она была даже приоткрыта.

– Нет, – заторопилась Соня. – Дверь была закрыта, когда я подошла. Там еще замок щелкнул.

Взрослые переглянулись. Большой Брат покачал головой.

– Вы нашли вчера Гладкого?

– Да. Он в восьмидесятой больнице на Парковой. Пятый этаж, шестая палата.

– Он рассказал, что произошло? – Директор смотрел утомленно. Невольно вспомнился взгляд куратора, историка, вчерашний – русиша. Отчего они устали? Кто их так утомил?

– Он сказал, что не помнит, – заторопилась Соня. И само собой выскочило: – Они поспорили с Максимом… – Перед глазами неожиданно встал Тырин со своим странным жестом. Вот уж Макс-то здесь точно ни при чем.

– О чем поспорили? – напомнил о себе директор.

– Нет, это они утром… задачу решали…

Большой Брат снова качнул головой.

– Над задачей… – протянул директор. – А у вас, случайно, никто не спорил на то, что обрушит школьную сеть?

Полный паренек, его слова о том, что спасать нечего, тревожная табличка на экране…

– Нет, – неуверенно протянула Соня.

– Ну что же, иди, – откинулся в кресле директор.

Не помня себя, Соня пошла к дверям.

– Сладкова, – негромко позвал Большой Брат, – ты готова к сегодняшней проверочной?

– Нет, – честно призналась Соня. – Я вчера весь день в больнице провела.

– Ну так вот, ее не будет. – Большой Брат смотрел пристально. – Ты рада?

– Не знаю. Она все равно когда-нибудь пройдет.

– В вашем классе? Не уверен.

И Соня выпала из раскаленного ото всех этих взглядов и странных слов кабинета в коридор.

Легкий удар в грудь и вскинутая рука.

– Будь готов к концу света!

Славка опустил руки вдоль тела и сам себе ответил:

– Всегда готов к концу света!

На лице его появилась лукавая улыбка.

– Баш на баш. Давай меняться. – Он подхватил Соню под руку и повлек прочь от кабинета директора. – Ты перестаешь выяснять, что произошло в спортзале, а я отмазываю тебя от подозрении в воровстве.

– От чего? – стала вырываться из его захвата Соня.

– А ты разве не знаешь? У ББ пропал конверт с нашей проверочной. Сеть рухнула – продублировать по инету невозможно. А результаты нужны сегодня-завтра. И какого тебя понесло в учительскую именно вчера?

– Врешь! Я ничего не брала!

– Как скажешь! Все в твоих руках… Нужна лишь ерунда… Чтобы ты немного помолчала. Получится? Вот и ладно. Тогда встретимся у Падалкина.

Глава 8

В сторону любви

Ни проверочной, ни физики. Нинель Михайловна мелькала в коридорах с заплаканными глазами. Макс ушел. Не для него были уроки, суета о грядущих экзаменах и страшном поступлении. Томочка скучала. Фил ходил сияющий, словно доказал мертвую теорему. Катрин ругалась с Герой. Тот сидел, вяло развалившись на стуле, теребил пухлыми пальцами край тетрадки. Кузнецова бормотала на одной ноте: «Скажи, скажи! Ну, что ты молчишь? Скажи!» За их спиной Лена сосредоточенно изучала содержимое своей сумки. Марк выжимал из булавки тренькающие звуки – прикрепил предмет пошивочно-покроечного дела к карандашу и легко постукивал получившимся инструментом по углу стола.

– А еще есть такой инструмент – «хамус» называется, – сам себе рассказывал Гмыря. – Там стальная игла на каркасе. Каркас вставляешь в рот, а иглу дергаешь пальцем. Во рту, в глотке звук резонирует. Шевеля губами, можно создавать плавающий звук, рисунок. Другое его название – варган. Говорят, красиво получается. У бурятов такой инструмент очень распространен, у алтайцев. Там, где пространства много. Сидишь на вершине холма и играешь. Звук далеко идет…

– Почему мы сейчас не можем поговорить? – не выдержала Лена. – У меня в три репетитор.

– А у Федьки дополнительное занятие… – протянул Марк. На что Ваня закивал, а Федька заулыбался.

– Мы это сделаем на нейтральной территории, – довольно громко, перекрывая и заунывное покряхтывание булавки, и бубнеж Катрин, произнес Славка. – В школе все это лучше не обсуждать.

Химия тянулась бесконечно. Другие уроки тоже были чем-то похожи на химию. Учителя скупо вели свой предмет. А русиш так вообще дал писать сочинение на тему «Как я провел лето» и покинул кабинет. После звонка работы собирала Лена и относила в учительскую.

К Падалкину все шли по отдельности. Катрин еще призывала собраться, чтобы быть всем вместе. Но Федя с Ваней умчались, чтобы успеть хоть что-то сделать, Гера потянул Катрин в кафе обедать. Ленка исчезла, а потом обнаружилась у Димочки нарезающей колбасу. Марк на диване листал журнал. Макс сидел за компьютером.

– Макс! Что вчера произошло? – остановилась у него за спиной Соня.

– Я не видел, как он упал, – буркнул Макс, закрывая страницы. Соне показалось, что там было что-то медицинское, связанное с сотрясениями.

– Это правда, что Тырин подговаривал тебя против Гладкого?

– Осторожней с вопросами! Я же просил! – от двери крикнул Славка, не спеша стягивая с ноги кроссовку.

– Наш командир, как всегда, вовремя! – Макс стукнул себя кулаком в грудь и вскинул руку.

– Тихон сам мне это сказал! – не унималась Соня.

– А я тебе говорю другое. И кому ты поверишь? – Славка вплыл в комнату.

– Не тебе! – выкрикнула Соня.

– Почему? Гладкий скорее будет врать, чем я. Ему это выгодней.

– Ему-то какая выгода? – буркнула Лена, входя в комнату с тарелкой бутербродов. – У нас за власть бьешься только ты.

Славка хмыкнул. Громко. И было в этом выдохе что-то зловещее, так что Лена поспешила поставить бутерброды на стол и уйти на кухню.

– Хорошо, что мы поели, – протянул Гера из прихожей. – Я же говорил, что кормить здесь не будут.

– Это от нас. – Катрин положила на стол бумажный пакет с проступающими жирными пятнами.

Федя с Ваней просочились следом, стащили пакет и, вырывая друг у друга пончики и сыпя на колени сахарную пудру, стали жадно есть его содержимое. Димочка бледной тенью возник на пороге комнаты. Он как будто специально не переоделся, так и оставался в длинных тренировочных брюках и заправленной в них белой футболке. За его спиной маячил вечно всем довольный Фил.

– Ну что, начнем? – Тырин устроился на стуле с торца стола, невольно подчеркнув свою главенствующую функцию.

– Томки нет, – напомнила Соня, которой очень хотелось, чтобы Тырин хотя бы на мгновение стал, как все, равным. Но как это сделать, она не понимала.

– Еще скажи, что нет Гладкого, – обронил Славка. – Кстати, как он там в больнице?

– Все в порядке. К нему друзья приходили.

– Видишь, как хорошо! – Тырин откинулся на спинку стула, поднимая к уху сотовый телефон. В лице торжество, в глазах лукавые чертики. – Алло! – громко произнес он, и все вопросительно посмотрели на него. – Привет, Тихон! Как твои дела? Сегодня не выпишут, да? Завтра? – повторял он неслышные для других ответы, словно нарочно делая остальных свидетелями разговора. – Жаль… А то мы тут собрались. Я-то чего буду собирать? У нас теперь Мармеладова главная. Она считает, что я лично столкнул тебя с каната. Я передам, чтобы зашла с обещанными мандаринами. А так – все отлично. Сеть только кто-то грохнул. И физик без тебя проверочную отказался проводить. Ну… молоток! Что-нибудь нужно? Ну, бывай! Не падай там с кровати. Она у тебя не высокая?

Тырин еще немного похмыкал, покивал и дал отбой. Соня как зачарованная проследила за перемещением его телефона от уха до стола. В трубке был номер мобильного Тихона. Тот самый, который она все никак не могла раздобыть.

– Ну что? – удовлетворенно хлопнул в ладоши Славка. – Гладкого ждать не будем. Он на своей кровати до нас не дочапает. Грузинская царица на подходе. Ей надо выгулять своего мопса. – И резко, без перехода, только со скрипом повернувшись на стуле: – Говори, Мармеладова, что у тебя там?

В первую секунду Соня не поняла, что обращаются к ней. За всеми событиями она и забыла, что сама придумала эту встречу. Вот только за сутки, что прошли с того момента, как она пришла к Падалкину, многое изменилось.

– Хочу справедливости! – выпалила Соня.

Федя с Ваней фыркнули, взлетела сахарная пудра. Гера закатил глаза, Катрин ободряюще похлопала его по плечу. Кривина громко поставила тарелку с виноградом на стол и отступила.

– А чего тебе не ясно? – на лице Тырина появилась хорошо знакомая Соне улыбка садиста.

– Хочу понять, что вчера произошло. И не только в спортзале.

Федя с Ваней захихикали, деля последний пончик.

– Ну вот, – обреченно повел рукой Славка. – Спрашивай.

– Да он сам упал, – облизывая губы, буркнул Ваня. – Лез, лез… В него Макс мячом-то и не попал.

Макс крутанулся на кресле. На лице непонятное торжество.

– А чего это вы с открытой дверью? – нарисовалась в прихожей Томка.

Димочка тяжело задышал. Секунду он стоял, прилипнув к своему месту, а потом вдруг оказался в прихожей, помогая Томочке раздеться. Макс равнодушно отвернулся к компьютеру, открыл инетовскую страницу, подумал и закрыл ее.

– Тырин, это правда, что ты подговаривал Макса что-нибудь сделать с Тихоном?

– Нет! – Кресло под Максом снова скрипнуло. – У нас была такая игра – кто в кого попадет. Сначала я лезу на канат, он бросает мяч, потом он. Я не попал. Я задел по канату. Он свалился.

– А баскетбольный мяч тяжелый, – пробормотал Гера, закатывая глаза к потолку.

– Садись, – суетился Димочка. – Тебе чаю?

Томочка косилась на Макса, но тот изучал пейзаж за окном.

– Он это сделал нарочно! – заявил Славка. – Ты еще этого не понимаешь?

– В больнице не поставят липовый сотряс. – Марк качался на табуретке, табуретка недовольно постанывала. – Скорее всего, он и правда разбился. – И посмотрел на Соню.

Белое постельное белье, белый халат, бледное лицо. Нервная женщина с кудряшками, падающими на лоб.

– Тихон говорил, что это Славка подстроил. Что они боролись за власть.

Ваня скомкал пустой пакет и с ожиданием глянул вокруг: не появится ли в воздухе еще чего вкусного.

– Ну что за фантазии? – протянула Катрин, удобней устраиваясь на диване – подобрала под себя ножки, наваливаясь на Геру.

– Раз так хочет Мармеладова, давайте решать, – хлопнул ладонью по столу Славка. Чашка, в которую Димочка наливал Томке чай, подпрыгнула на блюдце, звякнула ложечка. – Справедливость – так справедливость. Это по-взрослому. – Тырин сам не заметил, как поднялся, ногой отпихивая стул. – Сладкова считает, что меня волнует только власть. О’кей! Специально для нее говорю: не волнует! Нравился ли мне Гладкий? Не нравился! Почему? Потому что он индивидуалист и в нашем классе преследовал определенную цель.

Соня невольно кивнула.

– Вот! – заметил ее жест Славка. – Даже ты об этом знаешь.

– Какую цель? – нахмурился Гера.

– Какую? – повернулся к Соне Тырин.

– Физика. – Голос охрип, слова из горла вырывались с бульканьем.

– Большой Брат и его связи. Это было понятно с самого начала.

– Да он и сам неплохо в физике рубит, – подал голос Федя.

– Рубит, – согласился Тырин. – И получше некоторых. Но здесь он решил подстраховаться. И плевал он на нас и наши отношения.

Теперь пришла очередь Сони тяжело дышать. По щекам пополз румянец, загорелись уши.

– Еще чаю? – Димочка мог сейчас заниматься только Томкой.

– И повторюсь, он мне не нравился, – менее пафосно закончил Славка. – В отличие от некоторых.

Соня вскинула глаза.

– Понравился он тебе – и пожалуйста, – спокойно продолжил Тырин. – Я пытался тебя предупредить, ты не захотела слушать.

– Не, но он вообще ничего, – протянул Федя, игравший в паре с Тихоном.

– Ничего! – вскинул руки Славка. – У нас тут все ничего. А теперь давайте о справедливости. Вчера у Большого Брата украли проверочную работу. В учительскую входила только Сладкова. Она главный кандидат на подозрение. Сегодня Большой Брат ездил в РОНО объясняться. А еще вчера полетела школьная сеть.

– Сеть тоже я завалила? – Все было настолько абсурдно, что хотелось смеяться.

– А это уже неважно, кто и что сделал. Эти два события совпали не случайно. – Славка сел, снова заставив свой стул страдать, откинулся на спинку. – Впрочем, неважно. Если ты ничего не брала – доказывай. По-моему, для директора твои слова были неубедительны.

– С чего ты взял?

– Я к нему ходил и спрашивал. Вроде как я в ответе за тех, кого приручил. А ты?

Ванька повалился на пол от сильного удара Феди – они играли в толкунчики – и, запрокидывая голову, захохотал.

– Ну хватит уже! – не выдержала Лена и, вскочив, стала бить ладошкой победителя.

– Успокойся, – перехватил ее руку Макс. – Мы сейчас все решим. Успокойся.

Лена попыталась вырваться, но Макс обнял ее за талию, заставляя сесть к себе на колени. Звякнула чайная ложечка. Взгляд Тамары прожигал действительность насквозь. Димочка улыбался. Еще чуть-чуть, и он победит.

– Ой, ну, хватит тут уже любовь разыгрывать, – протянула Катрин, ерзая под боком у Геры. – У меня филармония сегодня. И уроки.

– Ты сама сказала, что не подготовилась к проверочной, – не отвлекался от своей темы Тырин, – а Большой Брат обещал устроить очередную чистку по ее результатам. Все сходится. Любовь, конечно, правит миром, но доводы рассудка порой побеждают.

– Не сходится! – прошептала Соня. – Я ничего не брала. И сеть не трогала.

– Хорошо, – легко согласился Славка. – Иди и говори с директором.

– А ты у нас на что? – Соня сдалась. Все было слишком запутано.

– Так ты же пришла за справедливостью. И по твоей справедливости выходит, что я плохой, угробил хорошего мальчика Тишу, а поэтому не могу больше отвечать за весь класс. Так что решай свои проблемы сама. И с Гладким, который хочет перейти на экстернат, а я отговариваю, разбирайтесь сами. И за Нинель боритесь, чтобы она осталась. И доказывайте, что сеть – это случайное совпадение. Делайте! Я, как истинный монстр, требую тюрьмы с одиночной камерой и чтобы из окна был вид на море. Желательно с чайками.

Поза Наполеона Тырину всегда удавалась: переплетенные на груди руки, опущенный подбородок, взгляд исподлобья.

– Как все интересно, – прошептал Гера, чуть отстраняя навалившуюся на него Катрин.

– Не, ну так не пойдет, – оживился Федя. – Я не согласен быть без физики.

– Почему без физики? – не понял Ваня.

– Потому что Большой Брат отказывается с нами работать, – как само собой разумеющееся объяснил Федя.

Лена засмеялась – она сидела на коленях у Макса, и тот легонько дул ей в коротко стриженный затылок. Тамара только что зубами не скрипела от ярости. Димочка взял ее за руку – Томка как будто этого не заметила.

– Что мы сейчас решаем? – спросил Марк, стягивая с тарелки бутерброд. Это стало сигналом – тарелку тут же перехватили Ваня с Федей.

– Сладкова ищет справедливости, – впервые за весь день включился в беседу Димочка и улыбнулся. На щеках румянец, в глазах по килограмму сахара в кубиках.

– Подождите вы со справедливостью! – оторвалась от возни Катрин – она придвигалась к Гере, а он все отползал. – Делать-то нам что?

– А у нас теперь каждый сам по себе, – подвел итог Славка. – Вот каждый и решает, что делать. Ведь так?

– Не так! – не согласился Ваня. – Пускай Тырин все решит. Как раньше.

– Но мне больше не доверяют. Сладкова! Чего молчишь?

– Я не знаю, – прошептала Соня. В голове смешалось слишком много правд. Среди них была Сонина, но какая-то незначительная, неважная.

– Ну ладно уже, повоевали и хватит, – вздохнул Гера. – Захочет Гладкий вернуться – пускай возвращается. Никто его не тронет. Если кому-то понадобилась наша проверочная – ну и фиг с ним. Нам-то это не нужно. Все были готовы ее написать. Потом выяснится, что ее просто куда-то засунули и забыли. Странно, что сеть раньше не трогали. Давно ее пора было угробить, такую корявую. Ну что, все решили?

– Не все. Остался еще вопрос доверия нашему лидеру, – громко произнес Макс, и Лена наконец вырвалась из его рук. Макс смотрел на нее таким взглядом, как будто собирался прямо сейчас читать стихи. Ну или, на худой конец, фотографировать.

– Уже не лидеру, фюреру, – подсказал Марк и грустно глянул на пустую тарелку из-под бутербродов.

– «Фюрер» и переводится с немецкого как «лидер», «вождь», – жизнерадостно поддакнул Фил.

Народ стал перебрасывать взгляды – смотреть в глаза никто не решался, поэтому все мазали друг по другу, и только Димочка с глупой улыбкой пялился на Томочку.

– Голосуем, – как всегда вовремя встрял со своим предложением Тырин. – Если вы за то, чтобы этот вопрос решал я, тогда перестаньте мне не доверять. И если уж вы проголосуете, то будем играть по старым правилам.

– И что ты сделаешь? – спросил главный анархист класса – Ваня.

– Я все исправлю.

– А если нет?

– Вы все испортите.

– Тогда я – за тебя! – вскинул перепачканную в сахарной пудре ладонь Ваня.

– Не поняла, за что мы голосуем? – Катрин перестала возиться.

– За справедливость, – торопился вперед Федя. – Тырин наш фюрер, и мы ему не прекословим.

– Не надо так конкретно, – поморщился Славка, но было видно, что формулировка его устраивает.

– Надо, надо, – закивал Фил.

– Кто же тогда рухнул сеть и где наша проверочная? – Гера руку поднял, но вопрос все же задал.

Тырин внимательно посмотрел на него, словно ждал других вопросов. Не дождался, начал отвечать:

– Проверочную могли куда угодно сунуть. Мармеладова просто попала под горячую руку. А сеть – совпадение.

– Ты же говорил, что таких совпадений не бывает. – Соня проигрывала, но еще трепыхалась.

– Свою точку зрения надо уметь отстаивать. – Славка стукнул себя кулаком в грудь и вскинул руку.

Соня поняла, что обувается, только когда рядом с собой увидела ноги Марка и разглядела свои руки, шнурующие кроссовки.

– Ты не проголосовала, – произнес он. – «За» или «против».

Соня выпрямилась.

– Кажется, это в твоих интересах, – добавил Гмыря.

– Я – воздержавшаяся! – выдохнула Соня и потянула на себя дверь. Марк помог ей справиться с тугим замком.

– Ты не довольна? – спросил он уже на лестничной клетке.

– Почему? Довольна! – Слезы подступили неожиданно, и Соня глубоко вздохнула, не давая им выхода. – Только в этом нет справедливости.

– А как было бы справедливо?

– Ну, чтобы по-честному.

– Так как честно? Как?

– Не знаю, чтобы всем хорошо.

– Но так не бывает.

– Почему раньше было, а теперь – быть не может?

– Не знаю, – словно эхо, вернул Соне ее слова Марк. – Может, мы другие. Ну… не такие хорошие, чтобы добиваться хорошего.

– Но ведь это неправда! – Соня прыгнула на три ступеньки наверх. – Кто? Ну кто здесь плохой?

– А кто здесь хороший?

Соня заметалась. Кто? Макс! Но он только что плохо повел себя с Томкой. Димочка? Но он подставил ее саму. Она сама? Но Тихон говорил, что она два раза уже предала Падалкина. Кто тогда? Гера? Катрин? Но их эгоизм, их нежелание делать что-то самим…

– Ты будешь бороться дальше? – грустно спросил Марк.

А может, Марк?

Он был невысокий и полноватый. Густая черная шевелюра и смуглое красивое лицо делали его похожим на цыгана. Захочешь, а не поверишь. Да и какие тайны скрывает этот внимательный взгляд, какие бури витают за этим лбом?

– Не буду! – прошептала Соня, начиная спускаться. – Все же – «за»! А чем я от всех отличаюсь?

Соня шагала, смешивая слезы с действительностью. Глаза слипались, соленая вода делала все вокруг нереальным, расплывчатым. Она до того привыкла чувствовать рядом кого-то, с кем можно поговорить, кто всегда поможет, что обступающая пустота становилась весомой, становилась осязаемой. Ее можно было потрогать. Можно было оттолкнуть, ударить. Но за удар действительность могла дать сдачи.

Тырин врал. И почему-то всех устраивало его вранье. Проверочная с сетью не случайное стечение обстоятельств, и Славка в этом наверняка замешан. Это была никому не нужная правда, и сказать ее оказалось некому. Потому что они так решили. Потому что они команда. А в команде друг друга не предают. Она тоже не предаст.

Что-то яркое загорелось перед Соней. И она остановилась, чтобы понять, что это.

Мандарины. Вся витрина маленького сколоченного из досок киоска была заложена небольшими оранжевыми мячиками.

– Килограмм, – сказала Соня в окошечко и похлопала себя по карманам. Где-то у нее лежали деньги. – И шоколадку.

Когда ничего не осталось, идешь только в одном направлении – в сторону любви.

– Не ходи туда!

Соня успела только голову из окошка вынуть да мандарины в пакете вытянуть, как на нее обрушились эти слова.

– Почему?

Макс и Ленка. Держатся за руки. Кривина смотрит в сторону, но от этого не рождается ощущение, что они по отдельности. Они вместе. Пальцы переплетены в один запутанный комок. Видно, какая большая ладонь у Макса и какие коротенькие пальчики у Лены. У Макса сумка перекинута через плечо, висит на боку. Когда двигается, значки цокают – из каждой поездки привозит новые и прикалывает.

– Что ты там хочешь узнать? Марк сказал, что ты сегодня выступаешь в роли правдолюба.

– Что произошло в спортзале.

– Зачем?

– Разве это так плохо – знать правду?

– Не плохо. По-детски как-то. Не все ли равно?

У Лены тонкая короткая куртка, форменная юбка короче обычного, обнажающая острые коленки. Кривина маленькая и худенькая, по физкультуре у нее вечные четверки. Она не замерзшая, а какая-то обмороженная.

– Мандаринку дай.

Просит, а сама не смотрит в глаза. Руку протягивает и глядит на прозрачный пакет, словно мандарин должен сам выскочить из него и оказаться, уже почищенный, в ее маленьких пальчиках.

– Вас Тырин прислал? – Соня удобней перехватила пакет, обмотав ручки вокруг ладони.

– Хочешь, я тебе помогу подготовиться к проверочной по физике? – Макс поправил тряпичную лямку, заставляя сумку подняться до уровня живота.

– Не хочу! – Соня попятилась. – Я больше ничего не хочу! Ведь все, что происходит, это неправильно! Так быть не должно! Мы больше не вместе!

– О чем она? – подняла голову Лена. Точно обмороженная.

– Наоборот, как раз сейчас мы вместе. И теперь уже до конца.

Соня уходила. Друзья стояли и просто смотрели на нее. Такие равнодушные. Такие далекие.

Макс повернулся к Лене и что-то негромко сказал – Соня отошла не так далеко, но все равно не слышно. А может, и хорошо, что не слышно. Потому что из-за этой тишины с шевелящимися губами Соня поняла, что Макс все знает. И что произошло в спортзале. И даже кто украл проверочную.

– А если Тырин прикажет тебе спрыгнуть с шестого этажа, ты это тоже сделаешь? – крикнула Соня, чтобы перебить тишину.

Теперь Макс заговорил громко:

– Я пошлю кого-нибудь вместо себя. Например, тебя.

– Пойдем, – потянула Лена.

И они исчезли.

Соня сильнее сжала пакет и упрямо пошла в сторону Парковой, к больнице. Правда где-то была, ее надо было только увидеть. Или услышать. Это сейчас было очень-очень нужно.

Ее пропустили без задержки – отзвенело, оттрещало пять часов. Лифт все так же тяжело вздыхал, воздух был таким же затхлым. Страшный коридор с покореженным линолеумом, с блестящими, словно жирными, стенами.

Тихон полулежал в кровати с планшетником на коленях. На появление Сони всего лишь повел глазами, не отрываясь от чтения.

– Как прошло собрание?

– Постановили, что ты сам упал. – Соня осторожно положила пакет с мандаринами на тумбочку, рядом с точно таким же пакетом, с точно такими же небольшими крепенькими плодами.

– А еще?

– Макс бросил Тамару.

– Не то!

Тихон развернул планшет. На нем красовались новости школы. Было там про Гладкого. Было и про физику.

– Школа ищет нового физика.

– Ты теперь уйдешь? – Соня хотела присесть на кровать, но продолжала стоять, опираясь на решетку спинки, – железо неприятно холодило живот.

– Зачем? Мне теперь без разницы.

Он откинулся на подушку и улыбнулся. Спокойной уверенной улыбкой.

– Сказать, кто взял проверочную?

– Кто? – От испуга Соня начала шептать.

– Ваш фюрер.

– Зачем?

Тихон делал между словами слишком большие паузы, Соня не выдерживала их, сыпала ненужными вопросами.

– Борьба за власть.

– Он и так главный.

– Теперь – да. Теперь против него никто и слова не скажет.

– А ты?

– А я подумаю.

– Но ты ведь не будешь ничего говорить!

– С чего ты так решила?

– Потому что тебе никто не поверит.

В душе на мгновение вспыхнул гнев, мелькнула внезапная мысль, что хорошо бы, пока старички отвлеклись, придушить Гладкого подушкой. Ведь все из-за него! Тырин прав.

– Извини, там чайник долго не закипал… – влетела с палату Лиса с двумя чашками парящего кипятка. – Привет! – не останавливаясь, бросила она. – Третьей руки у меня нет. Останешься без чая.

– Соня уходит.

Не обидно. Все так и должно было случиться. Гладкий был чужим. Чужим и остался.

– Зачем ты сказал Тырину, чтобы я мандарины принесла?

– Чтобы его позлить. Он к тебе неравнодушен.

Соня закивала, проклиная тот день и час, когда столкнулась с Тихоном в раздевалке. Лучше бы он пошел по второй лестнице и увидел кого-нибудь другого. Например, Катрин. Ей бы все это было по барабану.

Пошла на выход. Перед ней проскочили два старичка, возмущенных очередным наплывом молодежи.

– Знаешь, почему неравнодушен? – крикнул Тихон, когда Соня была уже в дверях.

– Потому что красивая, – буркнула Соня, желая хоть чем-то насолить Гладкому. Все-таки он оказался редкостной скотиной.

– Потому что ты пытаешься играть по своим правилам. А он – хищник – требует жертвы.

Соня постояла на пороге, послушала, как скрипит линолеум под ногой.

– На самом деле ты как упал? – спросила через плечо – не хотелось разворачиваться.

– Максимов мячом сбил.

– А почему никому не сказал?

– Владение информацией – более ценное качество, чем ее распространение.

Лиса дергала в воде чайный пакетик и хитро поглядывала на Соню. Она была спокойна. Для нее все шло правильно.

Соня выпала в коридор. Под ногой заворчал линолеум.

Ну, вот она – правда. И что ей с этой правдой делать? Ничего. Просто хранить. Может быть, когда-нибудь пригодится. Владение информацией ценнее, чем ее распространение. Она думает словами Гладкого. Она теперь ничем от него не отличается. А может, все-таки попробовать отличиться? Всего-то нужно сказать правду. Не во имя чего-то, а потому что. Если получится это сделать, все пойдет по-другому.

О времени Соня вспомнила, когда доставала из кармана дребезжащий сотовый.

– Мне сейчас звонил репетитор: ты не пришла на занятия! – кипятилась мама. – Что с тобой происходит?

Соня посмотрела в темнеющее небо и подумала, что у Падалкина либо крепкие нервы, либо пофигисты родители. Потому что ей тоже очень хотелось бросить школу, стереть из памяти мысли о грядущем экзамене, вытряхнуть из души волнения о поступлении в институт. Но кто же позволит это сделать?

– Софья! Где ты?

– Иду по улице.

– Немедленно возвращайся домой и садись за уроки!

– Я не хочу.

– Кто тебя спрашивает? Ты должна делать не то, что хочешь, а то, что надо!

– Почему? – Слезы сдавили горло, нос сразу оказался заложен, по щекам побежали быстрые капли.

– Потому что! Делай что говорят и не устраивай детский сад. Алло! Соня? Ты меня слышишь?

– Слышу, – сквозь всхлип отозвалась Соня

– И нечего плакать! Плакать будешь летом, когда никуда не поступишь! А сейчас – платок достала, высморкалась и пошла домой! Не дай бог я у тебя увижу хотя бы еще одну четверку или тройку. И договорись с Георгием Моисеевичем на дополнительное занятие.

Истерика из сердца стала пробиваться к голове, сотрясая тело.

– Мама! Он меня не любит… – прошептала Соня. Молчать нельзя, слова сами просились на морозный воздух.

– Что за глупости ты там выдумываешь? Прекрати сейчас же! При чем здесь любовь? Ты о деле думай! Для ерунды еще время найдется. И не смей больше прогуливать занятия! За что я деньги плачу? Чтобы ты на морозе истерики закатывала?

– Мама…

– Я уже восемнадцать лет мама! Так что слушайся! Берись за ум, пока не поздно. Никуда твои мальчики не денутся.

Соня плакала беззвучно, чтобы мама не догадалась о ее слезах. Дрожала рука, словно трубка весила килограммов сто. Хотелось опустить ее. Хотелось отдохнуть.

– Соня? Алло! Соня!

– Да, мама, – выдохнула Соня, сдерживая всхлип.

– Ты меня поняла?

– Поняла.

– Когда будешь дома?

– Подхожу.

– Позвони мне с домашнего на работу, чтобы я убедилась, что ты пришла.

Слезы были очень быстрые. Они бежали и бежали, догоняя друг друга. Холодный ветерок. Защипало губы.

– Мама, – прошептала Соня, поднося микрофон телефона ко рту, – ты меня любишь?

– Сонька! Прекрати! Иди домой! Я жду звонка с домашнего. Ты меня поняла? Не слышу! Поняла?

– Да, – выдохнула Соня.

– Не позвонишь через десять минут, приеду и такое устрою… Ты меня знаешь!

– Да.

– Все! Пока!

– Да.

Связь прервалась. Телефон выплюнул на экран сообщение о проговоренных минутах.

Это было ужасно. Соне совершенно не хотелось делать то, что требовала мама, но она понимала, что все равно это сделает. И не пойдет она больше к Тихону, хотя очень хочет его увидеть, хочет услышать, что она ему нравится, потому что он сам очень ей нравился. Всего этого больше не будет никогда. А будет стопка учебников, недовольные взгляды мамы, любопытные переглядки в классе и холодное одиночество. Неужели навсегда?

Мама еще звонила, но Соня уже не подходила к телефону. Ей больше никто не мог помочь. И поговорить об этом ей тоже было не с кем. Соня шагала по улице и все смотрела, смотрела вверх, боясь, что на нее опустится голубая сетка сачка. Не замечая, что уже давно бьется в неволе. И что в эту неволю – так уж получилось – она загнала себя сама.

Глава 9

Двадцать пять недель февраля

– Что у вас происходит?

Большой Брат вышагивал перед доской, заложив руки за спину. Глядел четко перед собой.

– Что творится в вашем классе?

Взгляд на мыски ботинок. Голову не поднимает, как будто подчеркивает: смотреть мне вокруг не на что. А вернее – не на кого.

– Вы не первый выпускной класс в школе. И никто до вас не устраивал таких представлений с бубном.

– Ничего у нас не происходит, – с тревогой протянул Гера, закатывая глаза к потолку.

– Вот именно что ничего! А вы ведете себя, как… – Физик сжал кулак, подбирая слова. – Как будто вы на войне, честное слово. Глупость какая-то, честное слово, проблем я других не наблюдаю.

Тырин стоял около первой парты, ломая линию Ватикана.

– Все в порядке, Борис Бенедиктович, – бодро отрапортовал фюрер. – Класс к проверочной готов.

– Ну вот! – Большой Брат снова прошел перед доской. – Вот, пожалуйста! Тырин, ты что стоишь?

– Вы задали вопрос, я отвечаю, – обиделся Славка.

– А почему ты?

– А почему бы и нет? – пытался сохранить невозмутимость фюрер. – Кто-то ведь должен ответить.

– И ты за всех отвечаешь?

– За всех.

Большой Брат замер, словно в голове просчитывал варианты решения задачи:

– И Сладкова готова?

Соня вздрогнула и по привычке, по въевшемуся под кожу обычаю, стала медленно подниматься. Сейчас она не была готова ни к чему.

– Она готова, – оценил общий обалдевший вид одноклассницы Славка.

– Цирк, – буркнул физик, дошагивая до стола. – То, что вы делаете, – чистой воды автократия, подчинение интересов большинства интересам одного.

– Это называется «демократическая система». – Славка насупился, стал тянуть вперед губы, изображая обиду.

– Это называется «тоталитаризм», растворение личности в коллективе.

– Кого это мы тут растворили? – зачем-то полез вперед Гера. – Нам все удобно!

– Конечно, удобно.

– Вы против коммунарской системы?

– Я против того, что происходит у вас в классе.

– У нас ничего не происходит, – вернулся к началу разговора Тырин. – Я это знаю.

– Раз ты все знаешь, скажи, кто брал проверочную, – поймал фюрера на слове Большой Брат.

– Я думаю, ее куда-то положили по ошибке, – заученно отозвался Тырин. – Человек ошибку исправил, но признаваться не хочет. И это правильно. Ругать могут.

– Кого?

– Того, кто взял!

– Ругать? – снова ухватился за слово физик. – Значит, это кто-то из вас.

– Почему из нас? Это мог сделать любой учитель. – Славка – само спокойствие. Позавидовать можно.

– Учителей за проступки не ругают! За проступки их наказывают, лишают премий. А ты сказал, что будут ругать.

– Я употребил неправильное слово, – нашелся Славка.

– Он-то тут при чем? – некстати влез Гера.

Физик внимательно посмотрел на Бородина и усмехнулся.

– Так… – подошел он к столу. – Интересно. Круговая порука. За одного отвечают все. И тебе это нравится?

Тырин качнулся. Казалось, он сейчас упадет на свое место, расплачется и во всем признается. Попросит прощения и помощи.

Но Славка чуть заметно шевельнул уголками губ. Легкая улыбка. Еле видная. Сколько в ней было торжества!

– К товарищам нельзя подходить с такой системой оценки: «Нравится – не нравится». Друга принимаешь таким, какой он есть, терпишь, если надо, и уступаешь. Вы этому нас учили все одиннадцать лет школы.

– Но, честное слово, мы не ожидали, что на таких посылах вырастет монстр, – развел руками физик и так громко перекатился с пятки на мысок, что Соня опять вздрогнула. – А мне что делать? – Большой Брат сдался. Это было видно по опущенным плечам, слышно по чуть хрипловатому голосу. Он устал. Славка в очередной раз вытащил класс из пропасти. Дальнейший разговор был уже чистой формальностью. – У нас две проверочные. Старая, которая неожиданно нашлась сегодня утром. И новая, за которой я сегодня же утром ездил в РОНО, потому что по почте нам посылать уже не рискуют.

Движением фокусника он провел руками над столом: на чисто убранном пространстве двумя белыми пятнами выделялись конверты. На случай, если кто-то еще не понял, что это такое, учитель постучал по столу пальцем, привлекая к конвертам внимание. Да, да, это были они. Или вы и так в курсе, как они выглядят?

– Я хочу знать, в чьих руках она побывала. Сладкова?

Соня, успевшая вернуться на место, снова вскочила.

«Я ничего не знаю, – звенело в голове. – Ничего не знаю».

– Что же ты молчишь?

– Я не брала, – прошептала Соня, уходя от обмана.

Следующий вопрос физика был закономерен:

– А кто брал?

Соня глянула на Тырина. Лицо абсолютно спокойно.

Наверное, он взял еще до того, как Тихон упал. Падение было запасным вариантом. Надо сказать. Нельзя врать.

– Она-то откуда знает? – прервал затянувшуюся паузу Славка.

– Сладкова! – настаивал Большой Брат.

– Я не знаю, – прошептала Соня.

– Не слышу! – Физик склонился в проход. И даже голову повернул. Левым ухом вперед.

– Не знаю! – громче произнесла Соня.

Это было все равно что подписывать себе смертный приговор. До этого она еще могла считать себя не такой, как Тырин или Макс. До этого… Сам погибай, а товарища выручай. До…

– Я не знаю, кто взял проверочную! – громко повторила Соня. – Когда я заходила в учительскую, там никого не было. И конверта на столе не лежало.

Большой Брат выпрямился, вопросительно посмотрел на класс.

– Борис Бенедиктович! – Голос Тырина обволакивал. – Можно мы начнем писать? Время идет.

– Да, время идет, – согласился физик, возвращаясь к столу. – Время идет, а вы не меняетесь. Как так?

– Это уже задача?

– Это риторический вопрос.

– Тогда он не требует ответа.

Учитель стукнул костяшками пальцев по первому конверту.

– Хорошо! Слава! Раздай листочки по партам. Первый ряд, рассядьтесь. Надо, чтобы каждый сидел по одному. От урока прошло десять минут. Я вам столько же разрешу взять от перемены. Какой у вас следующий урок?

– Алгебра. – Никто и не думал отвечать вперед Тырина.

– Я поговорю с Зоей Игоревной. Я надеюсь, она не будет против. Ну? Что вы на меня смотрите? Работайте! Работайте…

– Тырин! – прошептал Макс и показал большой палец на правой руке. Он был в восторге от разговора. Катрин беззвучно, одними пальчиками изображала аплодисменты.

Славка пожал плечами. Для него это была обыденная роль волшебника. С установленной таксой за услуги.

И все начали работать. Символы и знаки прыгали у Сони перед глазами. Поминутно она ловила себя на том, что смотрит на Тырина. Видит его пухлую щеку, шепчущие губы. Он писал ровно, время от времени откладывая ручку и ковыряя заусенец на большом пальце левой руки, потом опять принимался писать. Томка грызла ручку, поглядывала в окно. Ваня с Федей писали, одинаково облокотившись на левые руки. Фил улыбался. Димочка блаженно жмурился, как кот на солнцепеке. У него был круглый детский почерк.

– Сладкова, тебе что-то не понятно? – прервал затянувшееся наблюдение физик.

Повернулись к ней все. Не из любопытства. В глазах, которые посмотрели на нее, было соучастие. Каждый был готов за Соню ответить.

– Понятно, – вздохнула Соня, опуская глаза. – Мне все понятно.

Эти взгляды что-то включили в голове, и Соня начала работать быстро, ни на что не отвлекаясь. А главное – ни о чем не думая. Только в правое плечо как будто все время дуло. Оно словно было не защищено, не прикрыто. Словно раньше справа кто-то сидел, а теперь его нет. Впрочем, это могло и показаться. Просквозило, вот плечо и ноет.

Сдавать все начали одновременно. Никто не торопился продемонстрировать свое повышенное знание предмета.

– Сладкова! – задержал ее работу в руке Большой Брат. – Тебе нравится в этом классе?

– Да, нравится.

Она сначала ответила и только потом испугалась, что спрашивает физик не просто так, что он уже выбрал, кого отсеять.

– И тебе не хотелось бы отсюда уйти? Или перейти на экстернат?

Соня почувствовала, что за спиной кто-то встал, и пробормотала:

– Нет, не хотелось бы.

– Молодец! – прошептал ей в затылок Тырин.

Кто бы сомневался, что он бдит своих подопечных.

– Ну хорошо. – И уже всему классу, чтобы слышали, чтобы боялись: – Я надеюсь, что не найду по работе того, кто взял проверочную?

– Как это может определиться? – встрял Гера.

– По почерку. Человек не волновался, когда писал, потому что все знал. Да и ответы будут короче, лучше продуманы.

Соня побрела к своему месту. Что бы ей сейчас хотелось, так это уснуть лет на пять, чтобы пережить и будущую жуткую весну, и сумасшедший июнь, и волнительный июль, и муторный август. Если бы ее спросили, куда бы она хотела вернуться, она бы ответила, что в начальную школу. Беззаботное было время…

– А не пойти ли нам в кино? – присел на край стола Тырин.

Соня складывала тетради и боролась с сильным искушением этими самыми тетрадями врезать по круглой тыринской башке. Но ответила сдержанно:

– Еще древние говорили, что в вопросе кроется половина ответа.

– И что же кроется в моем вопросе? Пойти?

– А не пойти.

Славка спрыгнул с парты.

Сейчас скажет что-то в духе: «Сам погибай, а товарища выручай» или «Один за всех и все за одного…». Откуда у нее эти никчемные выражения? Кто их говорил? Когда? Пять лет назад? Почему до сих пор они сидят в голове, мешая жить? Зачем ей нужно это вранье? Настоящее полноразвесистое вранье, придуманное умной доброй учительницей по биологии в пятом классе. Странно, они жили по мудрым правилам взрослых, а вышло, что наворотили одни ошибки. Раньше, пусть и корявыми методами, пускай порой жестоко, но все же они добивались добра. А теперь в их доброте кроется одно зло. Почему все так быстро поменялось?

– Понимаю… – с умным видом кивнул Славка. – Кое-кого выписывают из больницы. Значит, в следующий раз. И… Кстати…

Славка поднял свой сотовый, показывая, что посылает эсэмэску. В ответ Сонина трубка набухла светом, выплюнула позывной сообщения.

– Что это? – покосилась Соня на телефон.

– Номер Тихона. У тебя нет. Запиши, пригодится.

Соня с удивлением посмотрела на Тырина. Гладкий утверждал, что Славка к ней неравнодушен. Кажется, частичку «не» можно откинуть. Эмоций не было никаких. Вот он ушел и оставил пустоту. Что он делает? Зачем делает? Не понять.

Славка ушел. За ним, словно сквозняк потянул листочки со стола, ушли-улетели остальные. Они идут в столовую, будут сидеть рядом, обсуждать проверочную. Все вместе…

Соня долго смотрела на мерцающий экран телефона, проводила по нему пальцем, не верила, что эти десять цифр теперь у нее есть. Что теперь она может звонить, спрашивать, как дела, предлагать встретиться. Можно все. Но ничего делать не хотелось. Соня нажала кнопку «Сохранить», давая новому контакту имя «Забыть». И пошла в столовую. Вместе так вместе. Живем дальше – так живем дальше. Все как обычно.

Справившись с проверочной, класс зажил обычной жизнью. Падалкин вернулся. Все встало на свои места.

Да! Самое главное! Через несколько дней стало известно, что Нинель Михайловну не уволили. Тырин привел неоспоримые аргументы, что с их классом может работать только этот педагог. Русиш тоже предрекал глобальные потрясения, если еще раз тронуть «сумасшедший одиннадцатый». И его больше не трогали.

Ноябрь жег, декабрь выводил огненные узоры. Январь осыпался ледяной крошкой. Февраль умер, еще не начавшись. Март взбирался на гору и скатывался по ледяному накату. Апрель топил в лужах. Впереди маячили экзамены. Их ждали. Ожидание из глухого раздражения перетекало в радостную уверенность, что все будет хорошо, до июня еще далеко. Это состояние сменялось безысходной тоской, что ничего уже больше не будет, что жизнь заканчивается. Что там, за этим июнем, будет? Смерть, не смерть, сто баллов, девяносто пять… неважно. В какой-то момент все смешивалось, и ожидание приобретало подобие лихорадки: скорее, скорее, добежать, перешагнуть. Карета остановится, Золушка выпорхнет на ступеньки, и начнутся чудеса. Слова теряли смысл, Старуха Изергиль начинала говорить глупости, Воланд косил искусственным глазом и нехорошо склабился. Стопка книг на столе казалась неиссякаемой.

Время утекало сквозь пальцы. Секунды умирали, не успев перескочить заветное «тик-ток». Все из последних сил мчались к ленточке со словом «финиш». Чтобы упасть на черте, провалиться в пропасть или бежать дальше. К другой ленточке.

Соня была одна. Не так. Она была со всеми, но словно в стороне. Не хорошая, не плохая. Никакая. Но вместе со всеми.

– Вы уже обсуждаете платья на выпускной? – спросила мама, заставив оглянуться и понять, что вокруг уже не март и даже не апрель с его вечной усталостью, а май. Майский май, будь он неладен.

По весне, когда все впадают в авитаминозную спячку, Сонина мама начинала бодриться и проявлять излишнюю активность.

– Решай! Идем в магазин или ателье?

Почему-то не хотелось ни того, ни другого. Вообще не хотелось никакого праздника. Выпускной страшил. Как будто уже всем объявили, что в этот день, двадцатого июня, произойдет конец света. Не глобальный, а маленький, на одну конкретную школу…

– В магазин. И что-нибудь попроще.

– Как это попроще? – кипятилась мама. – Выпускной, в отличие от замужества, происходит один раз. Это должно запомниться. Все будут красивыми. Нельзя на общем фоне выделяться! К тому же у вас – мальчики.

– Мама! – не выдержала Соня. Это было какое-то фантастическое лицемерие: весь год на мальчиков смотреть нельзя было, а теперь, значит, стало можно. – Какие мальчики? Там все свои!

– А как же новенький? Он непременно придет. Такой хороший, воспитанный мальчик. Ты, кажется, с ним дружила?

И ничего в лице мамы не изменилось. Не появилось ни виноватого взгляда, ни извиняющейся улыбки.

Черт! Зачем только настал этот месяц май… Майский май…

Тихон окончил школу в январе экстерном, но время от времени появлялся в классе. Ходил на дополнительные к Большому Брату, готовился к ЕГЭ с учителями. Обязательно заглядывал в одиннадцатый, здоровался, жал руку Тырину, улыбался. Соня забыла его. Очень крепко забыла. Как он целуется, как становится спокойно, когда он сидит рядом, какая у него горячая кожа. Как холодно он может смотреть.

Навсегда забыла. Но уже через несколько дней «Забыть» не сработало. Она вспомнила. Все вспомнила, когда он позвонил. Как всегда, некстати: стояла в примерочной магазина.

Первым в память ворвался голос:

– Здравствуй, дорогая моя!

– Привет!

Улыбнулась невольно, но все это можно было списать на то, что давно не виделись. Да и сейчас вроде как тоже.

– Я тебя вижу.

Улыбка исчезла. Соня испуганно заозиралась.

Стеклянные витрины магазина, за ними люди, но никого, кто бы стоял и смотрел.

– Правее, правее, – хохотала трубка.

Соня повернулась и встретилась с красным глазком камеры.

– Реалити-шоу! – радостно гугукнули в ухо. – Сидишь в кафе и наблюдаешь, что творится в торговых залах.

– Что ты тут делаешь?

– Кофе пью, а еще ботинки на выпускной покупаю. Не поддержать ли тебя дружеским советом?

Соня глянула на манекены, наряженные в вечерние платья. Мама стоит у вешалок, что-то рассматривает. Они уже почти все перемерили.

– Друзья должны помогать друг другу, – вещала трубка. – То голубенькое было ничего…

– Да пошел ты! – вырвалось у Сони прежде, чем она успела что-либо сообразить.

– Сейчас пойдем… – пробормотала мама, проходя вдоль ряда с платьями. – А я говорила, нужно было в ателье шить.

– Подожди! – кричала трубка. – Я очень рад видеть тебя! И знаешь, хотел бы…

Соня спрятала сотовый в карман и побежала на выход. Ну вот, еще одна беда – на выпускном будет Гладкий. А встретиться? Нет! Встречаться не надо. Слишком больно. К тому же – Тырин, он будет против. Зачем сейчас-то с Тыриным спорить?

Над последним звонком больше всего колдовали Катрин с Леной. Придумывали оригинальные бантики, заказывали колокольчики. Макс написал длинное выступление в стихах: глупая Марьяна не хотела учиться, но мудрый Федот отвел ее в школу, где она прошла одиннадцать классов, четыре коридора. Катрин подобрала хорошую музыку, заставив Геру долго тренироваться, чтобы не путаться, когда что включать.

Соне достался класс истории. Из реквизита выдали треуголку, по ходу спектакля она то превращалась в шляпу пирата, то в головной убор Наполеона, а то оказывалась на макушке Петра Великого.

Фил – химия, Катрин – биология, Макс – литература, Федя с Ваней взяли на себя физкультуру.

– А физику отдадим Тише, – хихикнула Лена, распределяющая роли.

После того как Кривина стала ходить с Максом, ее жизнь стала заметно веселее.

– Хороший выбор, – вынес свой вердикт Славка.

Ему выпало вести математику – королеву наук.

Гладкого приняли в коллектив. Тырин пытался возражать, но его в последнее время не слушали.

– И как мы будем жить без твоего бдительного ока? – Лена лукаво поглядывала на изучающего текст своей роли Славку. – Давай мы тебя клонируем и каждому посадим в карман. Чтобы было на кого равняться в институтах!

Славка стрельнул глазами поверх листа бумаги.

– Есть более естественный способ копирования мужчин, – хмыкнул он.

Лена с Катрин запереглядывались, понимающе хихикая и поигрывая бровками.

– Интересно, а мы когда-нибудь встретимся? – негромко спросила Соня.

– Конечно, – снова вынырнул из-за листков с текстом Славка. – Встречи выпускников происходят постоянно.

– Гера с Катрин точно больше не встретятся, – пропела Лена.

– Почему? – Соня отложила свои листки – там было всего три фразы.

– Поссорились.

О-па! И это событие не обсудили на общем собрании? Даже как-то странно.

– Зачем нам встречаться? – потянулась Лена. – Уже хочется от всего этого отдохнуть.

– Это точно, – вздохнул Гера, закатывая глаза.

…На последний звонок Тихон пришел одним из первых. Катрин, хихикая, приколола ему бантик с колокольчиком, но Гладкий его сразу снял.

– Ходим как коровы в стаде, – буркнул он. – Держи! На память.

Соня покрутила в пальцах металлический конус, потрогала робкий язычок. На память…

– Ценно, – согласилась она, прикалывая себе второй колокольчик. – Чтобы не выделяться.

На концерте она все поглядывала на двери актового зала, боясь увидеть там Лису. Но никто не появлялся, и от этого ожидание становилось все напряженней.

– Ребята, какие же вы… замечательные, – всплескивала руками прослезившаяся Нинель Михайловна. – Оставайтесь такими же.

Из вредности Гера порвал листочек с записью очередности музыкальных композиций, и на сцене начался бардак. Директор сидел с постным лицом. Его речь перед концертом была короткая:

– Хорошо, что все заканчивается более-менее без происшествий.

Класс, который всегда сам решал свои проблемы, сейчас тоже справился сам. Тырин прогнал Геру, и выступление завершилось без музыки.

– Если на все это смотреть с точки зрения теории вероятности, – бормотал Фил, выступающий в роли оператора, – так и должно было произойти. Пятьдесят на пятьдесят.

– Какая же тут вероятность? – злилась Катрин. – Чистая очевидность.

И показала Гере кулак. Тому ничего не оставалось, как закатить глаза к потолку.

Вечерний кораблик с веселыми соседями – там орали песни, дрались, целовались.

– А почему ты не отмечаешь последний звонок со своими? – спросила Соня Тихона.

Абонент «Забыть»… Ну почему он не забывается!

– Я со своими.

Тихон, как всегда, был в светлом костюме, на лацкане каплей крови выделялся бантик.

Соня смотрела на воду. Бурую, тяжелую. Казалось, прыгни она сейчас вниз – не утонет, а разобьется о металлическую поверхность.

За прошедшие месяцы страдания притупились. Червячок тревоги копошился внутри, напоминая о произошедшем. А было ли что-то? Может, ничего и не было?

Она прогуливалась по узкому проходу между крытой частью парохода и поручнями. Разойтись двоим невозможно. Вот она и остановилась около Тихона. Он смотрел на темный берег. Заметив Соню, улыбнулся. Как всегда, спокоен, как всегда, уверен в себе.

– Вы мне очень подходите, – негромко произнес Гладкий.

– Чем же?

– Мы одинаковые.

Соня развернулась, чтобы посмотреть в лицо Тихону. И этот мерзавец смеет утверждать такое!

– А чего ты так вскинулась? – усмехнулся некогда очень любимый человек. – Или считаешь, что чем-то отличаешься от меня?

– Отличаюсь! Я не использую людей в своих целях.

– Да? – Гладкий хохотнул. – А как же Димочка? А как же Тырин? Да ты всех здесь построила, лишь бы тебе было удобней!

Соня снова уперлась взглядом в реку. Свинцовая, вот как обычно называют такую воду. И так вдруг захотелось от всего этого освободиться. От этой зависимости.

Не замечая, что делает, качнулась вперед.

Ладонь Гладкого тяжело легла на плечо. Соня рванулась, но Тихон прижал ее к себе.

– Ты мне правда понравилась.

– Опять строишь свои планы?

Слезы потекли сами собой. Незвано, непрошено. А так не хотелось показывать, что больно. Что надоело. Что от чужой правильности готова выть.

– Помнишь, я встретил тебя в раздевалке? – зашептал в макушку. – Мне сказали, что ты из одиннадцатого. Я поэтому и подошел. Что ты сказала?

– Что? – всхлипнула Соня.

– Что такого класса нет. Какая ты была тогда красивая…

Истерика сотрясала Соню, но Тихон держал крепко, не давая согнуться, не давая упасть.

– Ты всегда была очень красивая. А как ты краснела, когда я подходил, как старательно отводила глаза! У тебя даже уши краснели.

Фыркнула через силу, давясь слезами. Тяжело задышала, потому что нос заложило.

– А когда я увидел статус у вашего малахольного Димочки, я так расстроился… Я же видел, что происходит.

– Что? Что происходит?! – закричала Соня, вырываясь. Но кто же ее выпустит? Кто позволит сделать так, как хочется?

– Сама виновата. Вместо того чтобы нормально общаться, ты выбрала игру по правилам Тырина.

– Я хотела сделать как лучше!

– И сделала как всегда. Предала меня, чтобы кому-то было хорошо. Это для вас нормально.

Отчаяние накатило, в глазах стало темно. Только гул мотора парохода через палубу, через ноги пробивался к голове, заставлял дрожать мелкой дрожью руки. А Тихон все говорил, говорил, не замечая, что творится с Соней. А перед ней, как в кино, всплывали картинки прошлого. Тихон, Тихон, Тихон. Поворот головы, спокойное лицо. Белая подушка, белый халат. То, как он легко и весело говорил с ребятами из другой школы. Убийственные слова Тихона, что она сама во всем виновата…

– Понимаешь, – говорил Гладкий, – в одиннадцатом классе все отношения лишены смысла. Каждый куда-то поступает, у всех начинается новая жизнь.

– Какая жизнь? – сдерживаясь, прошептала Соня.

Дурак! Какой же он дурак! Круглый. Неисправимый. Они все здесь дураки! И уже ничего не поправишь! Все пропало, все…

– Вы ни разу потом не встретитесь.

– Мы – встретимся, – сквозь зубы прошептала Соня.

Оттого, что Тихон прижал ее к себе, от лежавшей на плече руки становилось жарко. Жар тек по телу, убивал волю.

– Нет. Не встретитесь.

Слезы внезапно прекратились. Стало весело. Год прошел, а они все воюют. Все строят чертовы никому не нужные планы.

– А мы?

И снова в глазах Гладкого появилось что-то холодное, равнодушное, словно змея проползла. А потом морок сошел, он улыбнулся, потянул Соню к себе:

– Прости меня. Я дурак. Я не должен был так поступать. Когда я вижу, как ты смотришь, сколько у тебя недоверия… Черт! Я готов мир взорвать. Не сразу я понял – но я люблю тебя. Слышишь? Люблю! А все остальное… ну… так получилось.

Соня уперлась. Сама не поняла почему. Она выставила руку, отталкивая от себя Тихона. Но он оттолкнул руку, и Соня по инерции упала на него. Резко, властно поднял ее голову и… поцеловал. Не так, как получалось у нее дома, а по-взрослому, грубо, пылко. И уже небо с водой стремительно завертелись, попытались поменяться местами, но вовремя явившийся Тырин прекратил внеплановое вращение, вернув все на свои места.

– Ну вот… – протянул он, останавливаясь рядом и даже не думая отводить взгляда – смотрел в упор, с наглой усмешкой. – Опять у нас девушек уводят.

Соня закраснелась. Прятаться было некуда, поэтому она ткнулась Тихону в грудь, уперлась лбом в холодную булавку.

– Так ты, Мармеладова, и не сходила со мной в кино. – Славка похлопал по отполированным перилам и пошел прочь.

– Что он хотел? – В бесцельное перемещение Тырина в пространстве не верилось. По крайней мере, Соня не верила.

– Как всегда, хотел власти.

– А ты?

– И я. Только я уже добился, а он все бьется, дурачок. А не с кем. Гитлер умирал в одиночестве.

Соня выбралась из-под жаркой руки

Феноменальная у фюрера способность все портить!

– А как же Лиса?

– Лиса – боевая подруга. Мы знакомы с детского сада. Мировая девчонка.

– Лиса – это Алиса? Гостья из будущего?

– Лиса – это Василиса. Из премудрых.

– Она – твоя девушка?

Тихон замялся. Секундная пауза на обдумывание ответа.

– Я думал, что она моя девушка.

– Вы расстались?

– Мы не были вместе. Через меня Лиса добивалась того, чего хотела.

– Давно?

– В прошлой школе она была моей девушкой. Когда я переходил, она хотела перейти со мной. Я не смог ей помочь, она меня оставила. Якобы из-за тебя.

«Бедный!» – вспыхнуло в голове у Сони. Сама не заметила, как подняла руку – погладить, пожалеть. Рука опустилась, не достигнув цели.

На дальнем конце палубы показался Тырин. Он шел обратно. Одинокий. Всеми брошенный. Отчаянно печальный. Некстати вспомнилось, что скоро экзамены, что скоро станет ясно, кто куда поступил. Что скоро они расстанутся и их школьное братство уйдет в прошлое.

– А ты не боишься экзаменов? – спросила Соня, подумав, что настоящие экзамены и испытания их ждут впереди, когда они останутся одни.

– Я не боюсь того, что от меня не зависит.

– Судя по твоему спокойствию, от тебя никогда ничего не зависит и все происходит само собой.

Соня оттолкнулась от перил и пошла в крытую часть теплохода. На улице ей вдруг стало холодно. Тихон не стал ее догонять.

Первые экзамены собрали всех. Около крыльца ждали русиша, который должен был отвести их в другую школу. Тырин демонстративно стоял отдельно. На остальных – черные пиджаки, темные юбки. Гладкий влился в их строй свинцовой струей: как всегда, светло-серый костюм. Пошли, стараясь особенно не разговаривать, не сбивать настрой на победу, не портить приметы. Фил хромал – под пяткой ему мешался старый, еще дедовских времен пятак. Федя с Ваней все поправляли падающие на лицо сальные волосы – головы не мыли уже за неделю. И не брились, отчего их класс стал похож на группу гангстеров, идущих на дело. Гладкий в их компании вполне тянул на главного мафиози.

– Я сегодня домой возвращалась, – шептала Лена, намертво прилипшая к Катрин. – Счастливую ручку на столе забыла – и вернулась. Все теперь будет плохо?

– Нисколько. – С непривычки работать левой рукой не получалось – но Катрин все сегодня делала только левой. Примета такая. Встать с левой ноги, брать работу левой рукой. Даже смотреть на экзаменационный лист вначале нужно было левым глазом.

Тихон был безмятежен. Абсолютно. И улыбка у него была не нервная, как у Димочки, и не демонстративная, как у Фила, а спокойная. Он не знал результата, а поэтому был уверен в победе.

Когда-то на уроке, посвященном религии, историк предложил поспорить на тему, что́ есть вера, и выдвинул несколько тезисов. Спора не получилось. Все сошлись на том, что не вера делает людей, а люди – веру. Их вера в Тырина сделала его лидером, а потом она же его низвергла. Вера Гладкого в успех позволила ему упасть с пятиметровой высоты и не разбиться.

Глава 10

Отложенный выпускной

Томительные ожидания результатов, обсуждения, кто какие лекарства пьет, чтобы выдержать все испытания. К концу экзаменов смотреть друг на друга было страшно.

Соня теперь постоянно получала эсэмэски от Тихона.

«Спокойно. Все будет хорошо».

«Не хмурься!»

«Выпрямись!»

«Тише, тише… Привет от Тиши».

Больше всех баллов на экзаменах получил Гладкий. Следом ровно выступили Ваня с Федей, оба тут же помчались сдавать документы на мехмат. Тырин прокололся на литературе и пролетел мимо бюджетного в МГИМО. Фил неожиданно собрался отнести документы на психфак. Димочка с отцом уже съездил в Домодедово, где заседала комиссия от летного училища. Соня тянула. Она вдруг поняла, что хочет выбрать вуз, где не будет ни одного человека из ее класса. На курсы она ходила, но в этот институт больше не тянуло. Три вуза! Почему бы не выбрать Тимирязевскую академию? С животными и растениями все лучше общаться, чем с людьми… Томочка погрязла в китайских иероглифах. Для поступления ей нужно было сдать один экзамен в самом институте – китайский. И собеседование. Китайский Соня уже ненавидела, потому что вредная Томка приходила заниматься к ней. Вместе ведь лучше…

– Ты послушай, а я говорить буду.

– Я ничего не понимаю, – закрывалась от подружки книжкой Соня.

– Тут понимать нечего.

Томочка что-то быстро рисовала на бумаге, бормотала бесконечные слова. И так же монотонно, без перехода:

– Твои сколько на выпускной потратились?

– Не знаю. – Соня клала палец на страницу, чтобы потом долго не искать.

– Кузнецова говорила, что пятьдесят тысяч. Мать ей еще цепочку золотую подарила и кольцо с аметистами.

– Аметисты недорогие.

– Я тоже хотела что-нибудь недорогое, но отец приволок брюлики. Мать сказала, что даже у нее такого нет.

– Украдут тебя вместе с брюликами, – хмыкнула Соня, находя глазами строчку. Пелевин. Она его не любила. Можно было читать сначала, можно было читать с конца – все одинаково.

– Посмотрим, что будет у Ленки, – ехидничала Томочка, выводя новый иероглиф. – Она тоже говорила о каких-то тысячах за платье.

– Мы стараемся, а мальчишки придут в тренировочных. Твой еще и с самолетом под мышкой.

Томка фыркнула, падая лбом на исписанный листок. Но тут лицо у нее стало серьезное.

– Но твой-то как всегда, в белом?

– Он не мой. – Соня закрыла книгу. – И я вообще не хочу идти на выпускной.

– Ты что? Увидеть всех последний раз!

– Вот именно – видеть никого больше не могу.

Томочка провела линию и остановилась. Провела по линии еще раз, потом еще. И вдруг стала часто-часто черкать ручкой, превращая линию в жирную черту.

Они посмотрели друг на друга.

– А я вот не представляю, как буду жить без наших. Держусь за Падалкина, как за последнюю надежду.

– Если он поступит, уедет на полгода.

– Уехать – это объективная причина, а быть в городе и не встречаться… Я боюсь того, что будет впереди. Боюсь незнакомых людей, боюсь сама принимать решения…

– Когда-нибудь это надо было начинать, – пробормотала Соня и заметалась.

Какое бы ей принять решение? Сейчас же! Категорично! Раз и навсегда. Позвонить Тихону? Никогда не звонить Тихону? Не идти на выпускной? Быть верной школьному братству? Ничего в голову не пришло.

Томочка быстро написала несколько иероглифов и смяла листок.

– Домой я пойду, – произнесла она. – Послезавтра увидимся.

Соня кивнула, надеясь, что до послезавтра произойдет что-нибудь очень страшное: цунами обрушится на город, прибежит из джунглей Кинг-Конг или приползет Годзилла. Впрочем, достаточно будет одной локальной трещины в платформе земной коры, чтобы туда провалились школа и тот клуб, куда они собрались ехать.

Часы шли. И над головой все явственней проступала надпись: «Надо». Всегда все надо. Например, идти в парикмахерскую, делать прическу.

– Мама! Мама! Я не хочу идти на выпускной! – выла Соня, какой час терпящая расчесывания, налачивания, укладывания.

Мама сидела в соседнем кресле и с любопытством листала журнал – взяла на работе отгулы, чтобы подготовить ребенка к празднику.

– Что за глупости? – Голос мамы был тише, чем перелистываемые страницы.

Полная улыбчивая парикмахерша создавала на голове Сони шедевр парикмахерского искусства – локоны в стиле двадцатых годов. К черному короткому платью на бретельках все это очень шло. Бесконечная нитка жемчуга, перехваченная узлом на уровне живота. Черная лента на лбу. И ярко-красная губная помада. Черные балетки – без каблука ходить страшно неудобно, но надо. Тогда так носили. Это стильно.

– Вот и хорошо. Потерпи, скоро все закончится.

У Сони на мгновение помутилось в глазах. Показалось: в кресле рядом сидит не мама, а Тырин. С женским журналом в руках.

Соня дернулась, заставив парикмахершу недовольно покачать головой.

– Сейчас вы станете такой красавицей… – неуверенно пробормотала она.

– Это нервное, это пройдет.

Из-за журнала маму не видно. На Соню с легким прищуром смотрела Кира Найтли. Высоко взбитые, чуть разлохмаченные волосы, затянутая в корсет тощая грудь, спадающие с костлявых плеч бретельки.

– И потом, – вещала «Найтли», – не забывай, сколько за все это заплачено! Ладно платье – оно еще пригодится. Ладно подарки учителям – все-таки люди работали, старались. Но поездка за город, заказ автобуса, праздничный стол, аниматоры! Не поедешь ты – поеду я.

– Вот и езжай! – попыталась вырваться из кресла Соня, но ее задержал фартук. Огромный голубой фартук, перекинутый через спинку кресла. Он за что-то там зацепился. Соня почувствовала, как ей резко сдавило шею воротником, и упала обратно.

Белка! Белка в сачке. Черт!

– И перестань спорить. – Кира Найтли на обложке поморщилась – мама скомкала краешек обложки. – Выйдем отсюда – позвоню Ирине Петровне, спрошу, что тебе еще попить. Эти стрессы, эти экзамены…

Соня поджала губы и уставилась на свое отражение в зеркале. Чистый инопланетянин. Серебряная фольга торчала во все стороны. Заколки подхватывали волосы, топорща кончики локонов.

Вечером нарисовался Тырин.

– Давай я за тобой завтра зайду, – пел он бархатным голосом. Так и виделось, что на том конце провода с Соней говорит широкоплечий красавец-блондин, скуластый, волевое лицо, с усами… Нет, пожалуй, без усов.

– Кто это? – вилась за спиной мама. У нее снова в руках журнал. На этот раз с обложки смотрит Домогаров. Взгляд тяжелый, неприятный.

– Мама!

Соня отворачивалась. Чего она прячется? Вместе с трубкой можно уйти хоть в туалет.

– Ага! – догадался Славка. – Тогда завтра в пять я у тебя.

Звонила Томочка:

– Знаешь, я тоже решила никуда не идти. Надоело!

В голосе слезы.

– Чего у тебя там?

– Не нравится мне это платье – и все! Почему я должна носить всякое уродство?

– Нормальное платье. – Томкина мама купила наряд в пол, с открытыми плечами, с лямкой через шею. Глубокое декольте, голая спина. Тяжелое украшение на грудь. Чего Томка бесится?

– Я к тебе завтра зайду! – И бросила трубку.

Соня представила, как они двигаются дружной компанией, взявшись за руки: она, Томочка и Тырин. Сзади должен непременно плестись Димочка. Куда без него?

«Не горбись!»

После того звонка в магазине Соне теперь постоянно виделось, что ее окружают камеры, что Тихон отовсюду за ней следит. Стоит с сачком за деревом, притаился.

И сгорбилась. Уснуть бы на пару дней летаргическим сном.

«Я зайду за тобой завтра!»

Чудненько!

На плечиках висит платье. Шелковая черная подкладка, кружево самого платья, черные бусинки болтаются, щекочут коленки.

– Тебе букет не помочь нести? – Голос у Фила звонкий, как будто он только что пел задорную песенку и еще полон радости и звенящего веселья.

– В смысле?

Соня сидела на подоконнике, дышала на стекло, рисовала пальцем иероглифы. В жизни образовалась пустота. До этого был бег: книги, повторения, развешенные по стенам листочки с английскими фразами, а теперь – ничего. От этого начинало казаться, что жизнь остановилась и кто-то вот-вот умрет.

– Завтра! Хочешь, я за тобой зайду?

– А ты-то с чего?

– Просто так, по-товарищески.

Соня не столько поняла, сколько почувствовала: и правда, что-то происходит.

– Филипп, погоди! – заторопилась Соня. – А что там слышно в народе?

– Все молчат. Словно умерли.

Соня дернула узелочек, и четыре бусинки с цоканьем запрыгали по паркету. Пока отвлекалась на ползание по полу, Кудря продолжал говорить:

– Кстати, Гладкий предлагает устроить альтернативный выпускной. Говорит, что тебе не хочется идти на этот.

Она уже готова была послать Филиппа вместе с его сообщениями куда подальше. Но в последний момент остановилась.

– Хорошая идея. Конечно, заходи завтра.

И дала отбой.

Кто еще? Ваня с Федей во всем этом участия принимать не будут. Им все равно. Марк? Макс? Димочка озабочен только тем, что грядущие встречи с Томочкой теперь сильно усложнятся.

Макс появился в сети ближе к вечеру. Прислал коротенький стишок. Потом выдержал приличную паузу и только потом перешел к делу.

Ты во сколько завтра выходишь?

И через минуту:

Мы с Ленкой за тобой зайдем? Кривина боится идти одна.

ТОМКА!!!!!! – кричала в сети Соня. – Ты с кем идешь?

С КЕМ Я МОГУ ИДТИ??? – вопила в ответ Томка. – НАДОЕЛ! ДАВАЙ ВМЕСТЕ ПОЙДЕМ.

Я с Тихоном.

Видеть тоскующего Димочку, да еще в такой день, не хотелось.

Из дома выскочила в два. Не дослушав мамину угрозу, во сколько она сама придет. Придет и придет, возьмет аттестат и результаты ЕГЭ.

Несколько часов булькнуло в пропасть небытия. Соня все бродила и бродила вокруг школы. Решение было принято, однако ноги почему-то упорно возвращали ее к высокому черному забору, напоминавшему кладбищенскую ограду. Не выдержала, вошла в калитку, добрела до дальнего угла в парке, где около подземного блиндажа сгрудились засыпанные прошлогодней листвой лавочки. Вспоминались уроки ОБЖ, ругань военрука, их бесконечные пробежки с сумками химзащиты, неловкие падения при команде «Вспышка слева!»

Воспоминания. Одни воспоминания, больше ничего.

Лавочки были грязные после долгих дождей, пришедших с холодными ветрами, но Соня все равно уселась на одну из них, пристроив букет в собравшуюся в ложбинке лужицу.

По аллее пробежала вечно опаздывающая Катрин, смешной походкой пингвина семенил Гера. Помирились на время. Этим, как всегда, занимался Тырин. Ему зачем-то все еще нужен дружный класс. Впереди новая жизнь, новые друзья. Тогда к чему все это? Платье… Букет… Ненужные слова…

Затрезвонил сотовый. Тихон. Ага! Значит, что-то пошло не так, как планировалось. Заволновался. Пришла эсэмэска от Томки.

Мы начинаем. Ты где? – набубнил возмущенное сообщение Тырин. И снова Томка:

Народ уходит! Твой увел половину.

Значит, все-таки игра продолжается.

Через блютуз Соня нашла несколько подключенных к ней телефонов. Фил снимал происходящее на камеру. Выступление директора и завуча, недовольный бубнеж русиша, скупое выступление физика. Картинка все время прыгала. На экране то мелькала нечеткая сцена с выступающими, то лица сидящих рядом с Кудрей. Когда к сцене с прощальной речью пошел Тырин, камера снова скакнула в сторону, а потом и вовсе погасла.

Соня сжала теплый от долгой работы телефон. Вот и все, вот и все. Что-то закончилось, что-то начинается. С одной стороны, было страшно: все, что оставалось позади, такое привычное. А с другой – и хорошо, что все это уходит. Слишком много они там делали ошибок. Может, впереди будет по-другому? И они, как первоклашки, вновь станут наивными и чистыми?

И хотя Соня понимала, что по-другому уже не будет, они стали такими, какими стали, она все равно еще надеялась на чудо.

Оставив букет в луже, вышла из парка на асфальт. Абонент «Забыть» требовал внимания. Соня сбросила звонок. Хватит! Если расставаться, то сейчас. Когда сама жизнь катится неизвестно куда. Пускай все это произойдет сразу. Новую жизнь стоит начать с чистого листа.

У тебя очень красивое платье – сообщила эсээмэска.

И через секунду новая:

Только мокрое сзади. Где сидела?

Соня резко повернулась. По аллее шел Тихон в белом костюме. Интересно, что ему теперь нужно?

Эпилог

Они поженились

Весь год Тихон просил прощения, винился в собственной глупости. Соня прогоняла его, но он был настойчив. Когда слова заканчивались, он начинал целовать, и все становилось неважно.

Мама вновь кричала, что Соне рано думать о мальчиках, что на первом месте у нее должна быть учеба. Но Соня уже не верила маме. Хотелось поскорее уйти из дома, чтобы не подчиняться, не зависеть.

Тихон не отходил ни на шаг. Стоило закончиться лекциям, как он мчался к Соне в институт (она училась на филолога, после физматлицея это была единственная специальность, где она никогда бы не встретила своих), вел в кино или кафе, знакомил с друзьями. Слал бесконечные эсэмэски. Жарким июльским днем они расписались. Отец Тихона подарил квартиру.

Странно – все продолжали жить в одном районе и ухитрялись не встречаться. Время от времени звонила Тамара: она в МГИМО, скучает, ей все не нравится, и мальчики там какие-то все странные… Перерывы между звонками становились все заметнее, голос вспоминался не сразу.

Долгое время Соня не могла избавиться от привычки провожать взглядом летящий над головой самолет. Ей виделось, что высоко-высоко, где сильный ветер и очень холодно, в маленькой кабине сидит Димочка. Он улыбается. Отчаянной такой, счастливой улыбкой. Отчаянной, но не печальной.

Какой самолет? К чему? Слухи доносили, что Падалкин пилотом не стал, провалил вступительные экзамены. Сейчас учится на диспетчера. Ваня с Федей поступили в свои физматы, но звездами факультета им быть не светило. Марк пошел на коммерческий курс, но что-то у него не выходит. Макс не добрал баллов по конкурсу, и мать устроила его кем-то вроде картографа. Почему он не пошел в другой вуз? Катрин через год вышла замуж. Всех звала на свадьбу – муж был солидный, состоявшийся, хотелось похвастаться. Муж запретил ей учиться, посадил дома. Лена поступила в Высшую школу экономики, через год подалась в неформалы и бросила учебу. Но главное – исчез Тырин. Не попав на бюджет, он заметался. Пару раз звонил Тихону. Гладкий рассказывал об этом как об анекдоте.

Соне было жалко Славку, их бесславно пропавшего фюрера.

Жалость ко всем своим проснулась потом, после того как она ушла от Тихона. Декабрь, все готовились к Новому году. Соня собрала вещи и вернулась к родителям. Умный Гладкий вопросов не задавал. Он все понял: когда-то он любил, но разыграл свою любовь в некрасивой игре. Это был его выбор. И он проиграл. Удар по самолюбию был настолько сильный, что, взяв академический отпуск, Тихон уехал с отцом в Европу. Больше о нем ничего слышно не было. Об остальных тоже – ничего. Только самолеты над головой гудели, но в них уже не было знакомых пилотов.

Мария Северская

Подари мне выпускной!

Сегодня у Даши снова не было никакого желания куда-либо идти. Особенно в школу, особенно на еженедельную субботнюю дискотеку. Снова видеть все эти лица, улыбаться, когда хочется плакать, танцевать, когда силы есть только на то, чтобы стоять у стены и смотреть, как двигаются другие.

Другие… Например, Лика и Антон. Антон… Ее Тошка… Нет, уже не ее.

Даша смотрела в окно – в сизые, наполненные ароматом свежей, только распустившейся листвы и шорохом шин проезжающих автомобилей весенние сумерки, а ее рука, словно сама собой, выводила на белом альбомном листе узоры из ломаных линий.

Она ждала родителей. Скоро они должны были прийти: отец еще сорок минут назад отправился к метро встречать с работы маму. Вернутся, наверно, как всегда, веселые, у мамы в руках обязательно будет букет ее любимых желтых тюльпанов – отец покупает их при каждом удобном случае. А может, заглянут по дороге в какое-нибудь кафе, да хоть в ту же вечную «Якиторию» на углу проспекта. Сядут за столик, отец достанет из кармана пиджака мобильник и наберет Дашин номер, скажет: давай, мол, к нам, без тебя ужинать не будем.

И придется ей спешно собираться, вместо домашнего костюма натягивать джинсы и свитер – или что там со вчерашнего дня висит в быстром доступе на спинке стула, – собирать волосы в косу и бежать к ним.

Раньше она любила такие форс-мажоры. Особенно весной, когда мир только просыпался и в воздухе жило ожидание чуда. Идти по старинным переулкам большого города, разглядывая фасады домов, улыбаться встречным прохожим, чувствовать спиной, как оборачиваются вслед парни и мужчины постарше, окунаться в атмосферу за много лет ставшего уже родным ресторана, шутить с родителями, смаковать любимые роллы и суп из сладкой кукурузы.

Но то было раньше. Теперь Даша разучилась получать удовольствие и от прогулок по городу, и от неизменного внимания представителей противоположного пола, и от вкусной еды. Все это теперь казалось каким-то надуманным, невсамделишным, игрушечным… Реальным, живым, ощутимым всеми фибрами души осталось только одно: они – Тоша и Лика. Именно так, это самое «и» – связь.

В замке заскрежетал ключ, в прихожей послышались легкие шаги мамы – цокот каблуков по паркету – и тяжелые – папы: едва переступив порог, он сразу же снимал свои ботинки на толстой подошве – не расшнуровывая, а попросту наступая носком одного ботинка на пятку другого, за что каждый раз его ругала мама, но беззлобно, с любовью.

– Дашка, ты дома? – пророкотал отцовский бас.

И тут же за ним звонкий, словно серебряная проволока – каждый раз почему-то приходило именно это сравнение, – голос мамы:

– А мы думали в «Якиторию» зайти, тебя позвать, но в итоге решили поужинать дома. Можно же и на дом заказать, правда?

– Конечно, – послушно отозвалась Даша, появляясь в просторной прихожей.

– Ты чего босиком? – возмутился папа. – Ну-ка, брысь с холодного пола, простудишься!

Девушка вернулась в свою комнату – там, под письменным столом, в самом дальнем углу, притаились тапки.

Пока ползала по полу, извлекая обувку, отец прошел к ней, поставил на стол что-то тяжелое.

– Мы тебе новый цветок купили, – сообщил он. – Очень красивый. Называется фуксия. Цветет обалденно! А это что за абстракция?

Даша высунула голову из-под столешницы. Отец вертел перед глазами альбомный листок с ее каракулями.

– Да это так, машинально начертилось, – сказала она, отряхивая брюки на коленях.

– Ясно, – вздохнул папа. – Бывает.

Девушка заглянула через его плечо. В переплетении ломаных тонких и жирных линий явственно просматривалось имя: Антон.

Они были вместе уже год. Вернее, год должен был исполниться 31 декабря – именно в новогоднюю ночь Тошка признался ей в нежных чувствах. И это, без преувеличений, было самое лучшее время в жизни Даши. Самое яркое, чудесное, пронизанное волшебством огромной, как мир, взаимной их любви.

Они даже не поссорились ни разу за этот год. Так, спорили иногда, но это ведь у всех случается. Везде вместе – вдвоем, вернее, втроем: к ним часто присоединялась Дашина лучшая подруга Лика. У нее парня не было, да она вроде никогда и не хотела с кем-либо встречаться.

Почти все лето протусовались в городе. Даша уезжала с родителями в Европу на три недели, и за эти три недели безумно соскучилась и по Тошке, и по подруге. Затем начался новый учебный год – их последний год в школе. И снова троица была неразлучна.

Даше казалось, так будет всегда. Она и Тоша. Она и Лика. Даже то, что все собирались поступать в разные места, не виделось ей препятствием. Подумаешь, будут встречаться после учебы! Может, и Лика наконец отыщет парня своей мечты, и тогда их компания увеличится на еще одного члена.

Этот Новый год они собирались провести вместе. Ликины родители уезжали в другой город к родственникам, да и Тошкины тоже вроде куда-то хотели пойти – то ли в ресторан, то ли в клуб. У своих Даша отпросилась.

Уже даже наряд на новогоднюю ночь приготовила, туфли достала, когда пришло известие: с бабушкой плохо – подхватила где-то воспаление легких, теперь лежит с высокой температурой. Дед с ног сбивается, испереживался весь, того и гляди сам свалится.

Мама поехать не смогла: у нее ведь работа, какой-то там срочный, очень денежный проект – фирму ни на кого не бросишь. Папа остался с ней – он вообще без нее словно не существует, это Даша давно заметила.

Пришлось ей спешно собираться и ехать в деревню под Кострому. В итоге все каникулы вместе с дедом выхаживала бабушку да по хозяйству помогала. В Москву вернулась, уже когда учебная четверть началась.

И первые дни все было как всегда, но только первые дни.

Лика позвонила Даше во вторник вечером, в десять. Обычно по вторникам она подругу не дергала – знала, что у той подготовительные курсы, после которых она поздно освобождается.

– Слушай, мы можем сейчас встретиться? – спросила Лика.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоилась Даша.

– Случилось, – как-то неуверенно произнесла подруга. – Но ты не переживай, – тут же зачастила она, – ничего страшного.

– Может, тогда завтра расскажешь? – предложила девушка.

– Нет, давай все-таки сегодня. Я у тебя много времени не отниму, – настаивала на своем Лика. – Ты во сколько дома будешь?

– Минут примерно через сорок, – сообщила Даша.

– Тогда я к тебе забегу. – Не дождавшись ответа подруги, Лика положила трубку.

Через час они сидели в Дашиной комнате. На улице мела метель. Снег лепился к стеклу, на подоконнике намело уже изрядный сугроб.

Даша думала о том, что, придя домой, не успела смыть косметику, поэтому, если она сейчас заплачет, тушь потечет по щекам черными ручейками – ужасно некрасивое, да и жалкое зрелище. Благодаря этому и держалась.

– Да пойми ты, мы давно уже любим друг друга! – напирала Лика. – Не знали только, как тебе сказать. Антон все порывался, да не выходило. Не мог он тебе больно сделать.

– А ты, значит, можешь? – чуть слышно пробормотала Даша.

– Даш, ну перестань! – Подруга разве что на колени не встала – смотрела так умоляюще, что Дашино сердце готово было разорваться. Или это оно оттого, что двое ее самых близких людей, не считая родителей, оказались предателями? – Ничего же страшного не происходит! Такое случается. Сама же знаешь, сердцу не прикажешь. Сильными чувствами управлять невозможно, вот мы и не смогли. А даже если бы и сумели, все равно бы рано или поздно не выдержали. Да и нечестно это.

«А отбивать любимого у лучшей подруги – это честно?» – хотела спросить Даша, но слова застряли в горле.

Перед глазами одна за другой возникали картинки ее прошлой жизни. Вот они с Ликой рядом стоят на линейке первого сентября. На Ликиной голове огромный белый бант, а в ее руках букет из семи дачных гладиолусов. Именно на этой линейке они с Дашей и познакомились. И в школу пошли уже вместе, и за одну парту сели. Да так и просидели все школьные годы.

Вот они лежат на песчаном пляже на берегу Волги – недалеко от деревни, где живут Дашины бабушка и дед. Подруги приехали к ним в гости на пару летних недель. Им лет по четырнадцать. Лика еще несуразный, неуклюжий подросток, а Даша – уже красивая молодая девушка, и нет ни одного местного парня, который, хотя бы тайком не бросил на нее мечтательного взгляда.

Вот они сидят на качелях на детской площадке во дворе Ликиного дома. Качели взлетают к небу – высоко-высоко, и кажется, того и гляди сорвутся и унесутся в безбрежную высь.

Вот отмечают Дашин пятнадцатый день рождения: из гостей только Лика – самая лучшая, самая преданная подруга…

– Я не хотела, чтобы так получилось… – Лика уже чуть не плакала. – Но не могли же мы сидеть каждый у себя дома, раз тебя нет! Вот Антон и пришел.

Даша представила, как эти двое сидят за накрытым столом: перемигивающиеся разноцветные огоньки елки, мягкий свет свечей, льющаяся из колонок музыкального центра музыка…

Как все произошло? Он пригласил ее на танец, а затем поцеловал? Или она сама подсела поближе, взяла за руку?

– И потом, не очень-то он тебе и нужен был… – Голос подруги сорвался, она всхлипнула. – Разве не так? Ты вечно занята. То у тебя курсы, то с родителями куда-то идете. А Антон скучал! Ему порой даже поговорить не с кем бывало! – Из ее глаз уже катились слезы. – Так он мне звонил. Мне! Парню, Даш, время надо уделять. Много времени, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула она.

А ей казалось, они все время вместе. И в школе, и после. Ну да, у нее курсы подготовительные, но ведь и Тошка на них ходил – в свой институт. Это Лика решила, что поступит так, не занимаясь, что называется, «на дурачка». В выбранный ею институт и конкурса-то как такового нет. А коли не поступит, не страшно. Она всегда хотела жить самостоятельной жизнью, от родителей переехать, квартиру снять. Вот и устроится на работу.

– Он сначала был сильно в тебя влюблен, – продолжала Лика. – Крышу буквально сносило – это он мне сам рассказал. На седьмом небе парил от счастья, когда ты согласилась с ним встречаться. Но ему хотелось других отношений, более близких, более нежных, что ли. А ты холодная, как ледышка! Принципы эти твои дурацкие: целоваться в общественных местах нельзя, обниматься на переменах – ни-ни! Тут кто угодно взвоет и на сторону смотреть станет. Но Антон не такой. Он был тебе верен, даже несмотря на то, что ему уже давно хотелось со мной быть.

– Давно – это сколько? – задала дурацкий вопрос Даша. И в самом деле, какая ей разница, когда это началось, если итог один?

– С лета еще. – Лика наконец немного успокоилась, вытерла слезы. Вот уж кто не боялся, что у нее тушь потечет.

– А ты? – Даша смотрела на подругу и видела ее будто впервые.

Лика никогда красотой не блистала, особенно рядом с яркой и заметной Дашей. Обычная девчонка: голубые глаза, тонкие светло-русые волосы, личико – словно лисья мордочка: острый подбородок, чуть курносый нос. Симпатичная, да, но далеко не красавица. Из ее несомненных плюсов – легкий, словно воздушный шарик, характер. Дашина мама всегда говорила, что Лика в любую компанию впишется, со всеми найдет общий язык. Она понятная, Лика, вся напоказ. Если ей плохо – плачет, хорошо – смеется. Даша всегда была уверена, что подруга и врать-то не умеет, вернее, не способна: захочет соврать – не сможет, все на лице будет написано.

– Я с девятого класса его люблю, – проговорила Лика, и Даша невольно вздрогнула.

– Почему же мне не сказала?

– Зачем? – пожала плечами подруга. – Тогда у меня не было шансов, Антон смотрел только на тебя. Он и меня воспринимал не как человека, а как бесплатное приложение к тебе.

«Получается, она мне все это время завидовала? – подумала Даша. – И к нам норовила поближе держаться, чтобы рядом с ним быть, а вовсе не со мной».

От этих мыслей внутри разливалась раскаленная, все сжигающая на своем пути лава.

Какой же дурой была она – Даша! Поверяла подруге все секреты, рассказывала о том, как развивается их с Тошкой роман, в подробностях, во всех этих ахах и вздохах! И Лика тоже хороша – ей же было безумно больно слушать! Может, она скрытая мазохистка?

– Ну пожалуйста, Даш, – тем временем ныла подруга, – не сердись на нас. Вот увидишь, ты немного остынешь, подумаешь, и все покажется не таким ужасным. Мы с Антоном очень тебя ценим и не хотим потерять. Ты же наш друг! А парня другого ты себе легко найдешь, ты же такая красивая!

Даша потерла виски. Там, под пальцами, бешено пульсировали налитые кровью вены, и от них распространялась боль по всей голове – в ритме той же пульсации: спазм, спазм, спазм.

Что все так напирают на эту красоту? Хорош аргумент! Послушать Лику, так Дашина красота – стопроцентный залог счастья. И парня-де она легко найдет другого. Как будто парень – что-то сродни прохудившимся носкам: износились – выкинула, другую пару купила. Словно Даша – какое-то бездушное существо, не способное на человеческие чувства и эмоции.

Но не станет же она сейчас говорить Лике, как сильно любит Антона, что жизни без него представить не может, что умрет, если он ее бросит… Уже бросил…

Эта простая истина пока не доходила, казалась нелепым розыгрышем, проверкой на вшивость.

«Может, это Тошка подослал Лику таким чудовищным образом испытать силу моих чувств?» – вскользь подумала девушка.

Мысль возникла в голове и тут же рассыпалась на мелкие кусочки под очередным, сминающим все на своем пути ударом боли.

– Лик, – простонала Даша, – у меня голова зверски болит. Давай потом поговорим.

Подруга что-то еще пыталась сказать, но Даша ее уже не слышала – оттесняла в сторону выхода из комнаты, дальше по коридору, до входной двери. И пока Лика застегивала сапоги, наматывала шарф и пыталась попасть в рукава своей модной короткой шубки, стояла, привалившись боком к стене, боясь упасть.

– Мы же все еще друзья? – допытывалась подруга, заглядывая Даше в глаза.

Та поняла, что ей говорят, лишь с третьего раза. Кивнула – только бы ушла уже, только бы не видеть ее участливого личика.

Наконец, дверь за Ликой захлопнулась, и Даша, зажимая ладонью рот, бросилась в ванну. Тошнота накатила внезапно. Девушка стояла над раковиной, и ее выворачивало наизнанку, словно она сама была старой перчаткой или тем же носком, который, чтобы начать штопать, обязательно надо вывернуть.

Когда все закончилось, Даша опустилась на застеленный банным ковриком пол и прислонилась затылком к холодной, отделанной плиткой стене. По ее щекам, затекая в нос и рот, по подбородку потоком катились слезы, смывая тушь, пудру и даже перламутровый блеск для губ. Теперь уже было все равно.

И потянулись бесконечные, серые, похожие один на другой дни.

Сперва было утро, когда Даша открыла глаза и не сразу вспомнила вчерашний разговор с Ликой. Лежала пару минут в счастливом неведении, а после одномоментно осознала: все, конец! Так, как было раньше, уже никогда не будет.

В тот день она не смогла заставить себя пойти в школу. Отец так и нашел ее – лежащей, сжавшись в клубок, в кровати, прижимающей к лицу глушащую рыдания подушку.

Он всегда понимал ее без слов, вот и тогда просто молча притянул к себе, обнял, как маленькую, и ждал, пока у нее не закончатся слезы. Она сама не заметила, как рассказала ему все, до конца, но не услышала его оценки происшедшего. Отец думал.

Потом они пили на кухне крепкое горячее какао со специями, приготовленное отцом, и Даше казалось, что весь этот кошмар ей всего лишь приснился. Затем снова накатила реальность и полное ее осознание – и так волнами: то ощущение невозможности того разговора с Ликой, то понимание: он был, и никуда от этого не сбежать.

Вместе решили, что Даша возьмет больничный на неделю – чтобы прийти в себя, хоть немного научиться жить с этим новым знанием: что она больше не нужна, ее предали, бросили, как старую, вышедшую из употребления вещь.

Пришедшая вечером домой с работы мама отцовского решения о больничном не одобрила, но, увидев дочь, свое мнение переменила – уж очень жалко и потерянно Даша выглядела.

Они ходили в ее комнату по очереди – мама и отец. Мама все пыталась завести разговор о случившемся, уверенным и нарочито веселым голосом доказывала, что вот и хорошо, что все выяснилось, что это вовсе не Даша должна рыдать, а этот глупый Антон, и вообще, послушать ее, так потеря весьма сомнительная, не стоящая таких нервов. Ну что он представляет из себя – этот мальчишка? Ни таланта, ни будущего, ни смелости – надо же, подослал вместо себя свою новую пассию, а должен был сам сообщить о том, что любит другую! Трус! Да Даша, если захочет, еще тысячу таких Антонов себе найдет!

Но Даша не хотела…

Папа о случившемся молчал. Он приносил дочери всякие вкусности, новые интересные книги, плюшевых зверей. Рассказывал смешные истории, заставляя ее невольно улыбаться, обсуждал с ней свои новые задумки для будущих картин. Он тоже, как и мама, всеми возможными способами говорил ей: жизнь продолжается. И Даша понимала это – головой, а сердцем все никак не могла уяснить, как жить дальше.

В какой-то из дней пришла эсэмэска от Антона: «Прости меня, я не хотел сделать тебе больно. Ты мне очень дорога, но люблю я Лику. Надеюсь, у тебя все в порядке. Выздоравливай».

После этой эсэмэски у Даши не осталось уже никаких сомнений в том, что они больше не вместе.

Лика звонила каждый вечер – на мобильник. На городской избегала: видимо, боялась гнева скорой на расправу Дашиной мамы. Даша трубку не брала. Подруга закидывала ее сообщениями в стиле: «Нам тебя не хватает, когда уже ты выздоровеешь, без тебя скучно». Они тоже оставались без ответа.

Даша не могла решить, как вести себя с этими двоими. У нее в одночасье не осталось никого, кроме родителей: ни любимого парня, ни лучшей подруги. Другими друзьями она не обзавелась – одноклассницы откровенно ей завидовали из-за красоты, одноклассники воспринимали исключительно как объект их мужского внимания. Так было всегда, даже в то время, когда она встречалась с Антоном. Его, надо сказать, такое положение вещей жутко бесило.

Даша же относилась к повальной в нее влюбленности спокойно, как и к своей внешности. Главное ведь не то, как человек выглядит, а то, что у него в голове и в душе. Это внушали ей с детства родители, и она была согласна на сто процентов.

Даша привыкла к своему отражению в зеркале и, признаться, не видела в нем ничего такого уж особенного. Да, у нее чистая, фарфоровая кожа, высокий лоб, правильные черты лица, вьющиеся пышные темно-каштановые волосы до талии, которые она неизменно собирает в тугую толстую косу, светло-серые, почти серебряные глаза – такие же, как у отца. И сама она при росте метр семьдесят кажется миниатюрной, хрупкой, запястья и щиколотки тонкие, изящные.

Они очень гармонично смотрелись вместе с Антоном – он-то высокий, широкоплечий, светловолосый. Ей казалось, они прекрасно дополняют друг друга…

Даше неоднократно прочили карьеру модели, на улицах да и шапочные знакомые часто спрашивали, где она снимается. Девушка на такие вопросы неизменно кривилась. Ее раздражало, что все считают, будто обложка глянцевого журнала или подиум для красивой девушки – это предел мечтаний. Сама она собиралась пойти по маминым стопам: стать архитектором или дизайнером, проектировать новые дома или создавать красивые, радующие глаз вещи. Но теперь и эта мечта не внушала оптимизма, словно прекратила быть мечтой.

Все-таки в школу пойти пришлось – через десять дней, которые Даша практически сплошняком провела лежа в кровати. Мама даже уже хотела отвести ее к психологу, но вмешался отец, сказал, что дочь справится сама, нужно только время. Он почему-то всегда психологов не любил.

Конечно, первые дни в школе были кошмаром. Невероятных усилий стоило вести себя как обычно, хотя то и дело при взгляде на Антона на глаза наворачивались слезы, особенно когда она видела Тошку и Лику целующимися где-нибудь в коридорах. Уж Лика-то прилюдно проявлять свои чувства не стеснялась.

Эти двое общались с ней так, словно ничего не произошло. Лика, едва увидев подругу, пришедшую после болезни, бросилась ей на шею и повисла, словно обезьяна на дереве. Даша сперва даже обалдела от такой наглости, но никак это не показала.

Антон тепло так улыбнулся, поинтересовался, как она себя чувствует, все ли у нее в порядке, чем занималась во время болезни. Даша пробормотала что-то невнятное в ответ, постаралась быстрее свернуть разговор, отодвинуться от него на как можно большее расстояние.

Жаль, пересесть от Лики за другую парту не вышло – все места были заняты. Пришлось мириться с неприятным соседством. А подруга все уроки подсовывала Даше записочки и вся прямо светилась.

«Ты же не злишься на меня?» – вопрошали Ликины счастливые глаза, и Даша понимала, что не злится. Совсем. Тут другое. Непонимание, наверное, а еще интерес и брезгливость одновременно. И тупая, ставшая уже привычной боль.

Несмотря на то, что Даше хотелось вычеркнуть Лику и Антона из своей жизни, забыть о них, словно их и не было никогда, не получилось. Они даже общаться не перестали. Сложно не общаться со своими собственными одноклассниками, особенно если они сами набиваются тебе в друзья.

И все было как будто по-прежнему, не считая небольшой рокировки. Раньше Антон был парнем одной подруги – теперь стал парнем другой. Роли поменялись. Третьим лишним стала Даша.

Она слышала, как мама в соседней комнате звонит в службу доставки и громко перечисляет названия блюд, которые ожидает получить от курьера. Из кухни потянуло ароматом вишневого табака – это отец не выдержал до ужина, набил трубку и теперь пыхтит, блаженно прикрыв глаза, за закрытой кухонной дверью.

Курить обычные сигареты он давно бросил, а трубочный табак – продолжает. Больше для удовольствия, как говорит он сам. Ну разве это курение – пару раз в день?

Даше запах его вишневого табака даже нравится. Он ассоциируется у нее с домом, теплом, уютом. Если она вдруг улавливает его где-то на улице, губы сами собой растягиваются в улыбку.

Мама наконец положила трубку и через пять минут, уже переодетая в легкое домашнее платье, возникла на пороге Дашиной комнаты. В руках у нее была стопка каких-то журналов, которые мама, пройдя к столу, бухнула на его угол. Хорошо, что Даша к тому времени уже успела убрать свои каракули с именем бывшего парня, – мама бы не оценила.

– Вот, посмотри, – кивнула родительница на стопку.

– Что это? – без энтузиазма спросила девушка.

– Очень интересные модели платьев для выпускного. Чего там только нет! Выбор на любой вкус. Так что ты давай наконец определяйся, времени осталось совсем немного, и съездим купим.

– Мам, я же уже неоднократно говорила: я никуда не пойду. – Опять эта неприятная тема. Мама будто зациклилась, ее никаким бульдозером не сдвинешь. Правильно отец говорит: она у них упрямая, как породистый осел.

– Даш, это твой выпускной бал! Он один раз в жизни бывает. Даже не как свадьба, понимаешь? Замуж-то можно выйти и два, и три раза. – Она, взяв один из принесенных журналов, уселась в кресло, и девушка поняла: это надолго. Ей предстоит до самого прихода курьера рассматривать с мамой картинки с моделями платьев.

– И замуж я не собираюсь, – тем не менее сказала Даша.

– Ну, к теме замужества мы лет через пять вернемся. А насчет выпускного придется решать сейчас. – Она закинула ногу на ногу и принялась перелистывать страницы.

Даша молчала. Она твердо решила: никуда она не пойдет. Дался всем этот выпускной! Чего она там не видела? Разряженных одноклассниц? Одноклассников, считающих, что они уже взрослые и им теперь все можно? Или целующихся Лику и Антона? Вот уж сомнительное зрелище, без которого она точно как-нибудь проживет.

– Погляди, какая прелесть! – Мама сунула дочери под нос разворот журнала. С него улыбалась худющая блондинистая девица с силиконом, обряженная в ультракороткое и донельзя открытое белоснежное платьице.

– По-моему, это вообще ночнушка, – изрекла Даша. Мама с недовольным видом покрутила пальцем у виска.

– Сама ты ночнушка! Это, между прочим, модель из последней коллекции известного французского дизайнера!

– Ма, если я захочу прилюдно раздеться, я сделаю это как-нибудь по-другому, уж точно не перед кучкой одноклассников. Масштаб, понимаешь ли, не тот, – улыбнулась девушка. – Выйду, например, на Красную площадь и станцую стриптиз. Тогда всемирная слава и самые высокие рейтинги на «Yaitube» мне будут обеспечены.

– Да ну тебя! – махнула на нее рукой мама. – Может, ты хочешь полностью закрытое платье? Или пышный кринолин? Ладно, сейчас найдем тебе такие варианты.

– Да не надо мне никаких вариантов! Только деньги выкинете. Я же сказала, что не пойду на бал.

Мама уже собиралась разразиться гневной тирадой, но тут в комнату вошел отец. Как всегда, вовремя.

– Ну, о чем вы тут секретничаете? – спросил он, усаживаясь на подлокотник кресла и обнимая жену одной рукой за плечи.

Даша увидела, как напряженное выражение покидает мамино лицо, и в миллионный уже, наверное, раз поразилась родительским отношениям. Двадцать лет люди вместе, а любят друг друга так, словно только встретились. Бывает же!

И ведь совсем разные! Отец мягкий, спокойный, погруженный в себя. Вся его жизнь – в его волшебных картинах да в жене с дочерью. Мама взрывная, деятельная, волевая. На месте дольше получаса не может усидеть, буквально фонтанирует идеями. Неудивительно, что у нее получилось создать свою архитектурную фирму и управлять штатом из двадцати сотрудников.

Когда-то Даша думала, что у нее будет так же, как у родителей, – одна любовь на всю жизнь. Конечно, с Тошкой. Они закончат школу, затем институты, поженятся, родят детей… Она и мысли не допускала, что они могут расстаться. Да и зачем расставаться, если между ними такая любовь? Но оказалось, что любила только она, а он – лишь играл…

– Даш, а ты посмотри, какая вот это прелесть! – вырвал ее из невеселых размышлений мамин голос.

На сей раз журнал был открыт на странице с пышным розовым платьем, какие носили придворные дамы Викторианской эпохи.

Девушка умоляюще посмотрела на отца. Может, хоть он сможет объяснить ее позицию своей жене?

– Зин, пусть Дашка сама решает, чего она хочет, – вступился папа. – Она на досуге спокойно все пролистает, подумает и скажет нам.

– Так она же вообще идти не хочет! – взвилась мама. – Ну как так можно?! Такое событие – и пропустить! И все из-за какой-то несчастной любви!

В этот момент раздался сигнал домофона.

– А вот и наш ужин. – Отец встал с кресла и прошел к двери. – Кто со мной принимать? Я один все не унесу.

Даша, конечно же, кинулась за ним. Позади нее тяжело вздохнула мама. Разговор снова откладывался до лучших времен.

Конечно, учебой это было назвать уже трудно. Учителя еще всеми силами пытались впихнуть в головы учеников те знания, которые не удалось туда вложить за все школьные годы, но, видимо, и они понимали: бесполезно, весна, преддверие выпускного. А экзамены – это так, ерунда. Не о них думает среднестатистический ученик, а о новой, наполненной приключениями жизни, которая ждет его сразу же за школьным порогом.

Даша меньше всего переживала о том, как сдаст ЕГЭ. Она всегда была круглой отличницей, и учеба давалась ей легко. Но хотелось поскорей уже распрощаться со школой, потому что девушка понимала: пока она каждый день видит Лику и Антона, не будет ей покоя.

А Лика щебетала на переменах без умолку, ее не смущало даже то, что Даша не очень-то ее слушает. Рассказывала, какие планы у них с Тошей на лето, подробно описывала платье, купленное на бал, интересовалась, как у Даши дела на личном фронте, что-то советовала, сопереживала, утешала, хотя никто в ее сопереживаниях и тем более в утешениях не нуждался.

Даша часто спрашивала себя: неужели подруга не понимает, что причинила ей просто чудовищную боль? Или считает, что это можно забыть?

Как-то она задала свои вопросы Лике в лоб, на что та часто-часто заморгала, глаза ее тут же наполнились слезами.

– Но ведь мы столько лет дружим! – В голосе подруги читалось удивление, непонимание и даже обида. – Мы же лучшие друзья! Неужели ты позволишь встать между нами какому-то парню?

«Я не позволю, – хотелось сказать Даше, – а вот ты очень даже позволила!» Но она лишь махнула рукой. Не было желания наблюдать Ликины слезы. С некоторых пор они стали казаться ей насквозь лживыми, как и сама Лика.

Странно, но Дашина боль не уходила. Разве что глуше стала. Она давно поняла: все эти банальные фразы о том, что тяжело только в первый месяц-два после расставания, – не более чем глупость. От человека зависит. Кто-то переживает разрыв быстро, легко – так, наверно, пережила бы Лика, а кто-то, как она сама, мучается месяцами, а то и годами, но держит все в себе, не выпускает наружу.

Даша всеми силами старалась сгладить боль утраты. В свободное время не сидела дома – шла гулять. Втыкала в уши плеер и дотемна бродила по улицам города. Иногда брала с собой отцовский фотоаппарат и снимала приглянувшиеся сюжеты: гоняющихся за хлебными крошками голубей в парке, подсвеченные оранжевым окна старинного двухэтажного особнячка в одном из переулков, рвущуюся в синее небо одинокую ветку с клейкими зелеными листочками.

А если оставалась дома, то читала книгу или смотрела какой-нибудь веселый фильм. Но даже все это не позволяло Даше выкинуть из головы Антона.

Ей никто не звонил – к марту даже Лика перестала: все равно Даша не подходила к телефону, хотя в школе хоть натянуто, но общалась. Единственными ее собеседниками оставались родители – преимущественно отец, который почти все время находился дома.

Так было всегда, сколько Даша себя помнила: мама целыми днями пропадает на работе, папа – сидит дома. Он занял под мастерскую одну из комнат их огромной четырехкомнатной квартиры и писал свои полотна там. Пару раз в год устраивал выставки в Доме художника. Его работы хорошо раскупались.

С ним у Даши были более близкие отношения, чем с мамой. Отец объяснял это тем, что их с дочерью характеры очень похожи, но Даше казалось, что характеры тут ни при чем. Просто папа всегда был на ее стороне, что бы она ни делала. Даже когда Даша бывала откровенно не права, он старался понять ее позицию и спокойно объяснить свою, в отличие от мамы, которая тут же закипала и выходила из себя.

– Может быть, ты все-таки передумаешь и пойдешь на выпускной? – спросил папа у Даши на следующий день.

Была суббота. Девушка только недавно встала, но сменить пижаму на домашний костюм еще не успела, решила сперва попить кофе. И теперь сидела на кухонном диванчике, подогнув под себя одну ногу, глядя, как папа, стоя у плиты, помешивает ложкой с длинной ручкой варево в турке.

– Я понимаю, почему ты не хочешь там появляться, – вздохнул он. – Но это не выход, Даш. Нельзя лишать себя праздника лишь потому, что на этом празднике будут присутствовать те, кто тебе неприятен.

– Если бы только неприятен, – произнесла девушка.

– Тогда тем более ты должна там быть. – Отец разлил кофе по чашкам, одну поставил перед дочерью. – Нельзя давать всем понять, что ты страдаешь. Ведь если ты не придешь, твои одноклассники сразу догадаются о причине.

– Да какая мне разница, догадаются они или нет? Я скоро распрощаюсь с ними со всеми и забуду о них, как о страшном сне.

– Не забудешь, поверь мне. Только сделаешь вид, что забудешь. На самом деле внутри останется обида, в том числе и на себя саму, – за то, что из-за собственной слабости пропустила одно из главных событий своей жизни. Пройдет лет десять, и ты будешь винить себя, что не пошла. – Он уселся за стол напротив нее, насыпал в свою чашку четыре ложки сахара.

– Как ты можешь пить такой сладкий кофе? – в который раз удивилась Даша. – Это же уже не кофе, а кофейный сироп какой-то получается! – Она сделала глоток из своей чашки. – А где гарантия, что, если я пойду, мне не захочется сбежать оттуда через первые же полчаса?

– Захочется – сбежишь, – уверенно произнес отец. – Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и опять же жалеть.

Даша задумалась. Конечно, своя логика в его словах была, но стоило представить себе выпускной, на котором ее бывшая лучшая подруга будет танцевать с ее бывшим парнем, а она сама будет наблюдать за этим со стороны, как и без того довольно унылое настроение портилось еще больше.

– Все зависит лишь от тебя. Веселье и радость – они в твоей голове, – будто в ответ на ее мысли проговорил папа. – Только ты решаешь, будет тебе весело или грустно. Знаешь, есть такое выражение: «праздник, который всегда с тобой». Позволь себе этот самый праздник, ты, как никто другой, его заслужила.

Девушка улыбнулась одними губами. Глаза остались все такими же грустными.

«Легко сказать: позволь себе праздник, – размышляла она. – Это же надо все мозги перестроить, чтобы искренне веселиться, когда застрелиться хочется».

Внезапно вспомнились выражения лиц одноклассников в моменты, когда они узнавали, что первую красавицу школы ее парень променял на ее лучшую подругу. Девчонки якобы сочувствовали, а за глаза злорадствовали, парни загорались маниакальной идеей, что теперь-то у них появился шанс добиться Дашиного расположения. Но ни те, ни другие не воспринимали ее как человека – не видели ее чувств, боли, обиды, растерянности. Для них она была всего лишь объектом зависти или восхищения, каким оставалась все эти годы. Так что ничего не изменилось. Ничего. И почему ее воспринимают исключительно так, Даша не знает.

Может, она сама виновата? Не проявляла себя как личность? Была слишком погружена в учебу? Недооценивала важность отношений с одноклассниками? Ей хватало одной-единственной подруги – Лики, как позже стало хватать одного-единственного парня – Антона. Других Даша просто не замечала. Она жила с установкой, что только у поверхностных людей, не знающих, чего они на самом деле хотят, бывает много друзей, а у людей цельных, выбравших свой путь в жизни, – один-два самых близ– ких.

– Хорошо, – кивнула Даша. – Наверно, ты прав. Сходить посмотреть стоит. Но раз уж ты меня убедил, придется тебе и пожинать плоды. Помоги мне определиться с фасоном платья.

– Да легко, – рассмеялся папа. – Сейчас позавтракаем и можем хоть целый день посвятить выбору.

Но все те платья, что Даша видела в принесенных мамой журналах, ей по каким-либо причинам не нравились. Одни казались слишком вызывающими, другие – слишком ширпотребными, наверняка у большей половины девчонок будут такие.

– Все не то, – констатировал отец. – Если уж идти на бал, надо быть королевой. – Он закрыл очередной журнал и отложил его в сторону. – Ты хотя бы примерно представляешь фасон?

Даша неопределенно пожала плечами.

– Что-то длинное, наверное струящееся, но в то же время и пышное. Но не кринолин! И уж точно не белое, не розовое и не голубое. Лучше вообще черное. Да, точно! Мое платье будет черным! – Ее глаза загорелись.

– Это какая-то королева в изгнании получится, – усмехнулся папа. – Или вдовствующая королева-мать. Как-то не принято на выпускной надевать черное.

– Это на свадьбу не принято, – настаивала на своем девушка, – а на выпускной – почему бы и нет? Кто мне запретит? По-моему, платье должно соответствовать настроению.

Отец задумчиво потер переносицу:

– Так, а если не целиком черное, а, например, с какими-нибудь яркими вставками? Предположим, юбку сделать клиньями. И по лифу можно что-то яркое пустить.

– Красные вставки! – Даша уже горела энтузиазмом.

– Ты же вроде не гот? – Папа глядел на нее так, словно прикидывал, как это будет смотреться.

– А кто сказал, что черное с красным носят только готы? Зато в такой цветовой гамме точно платья ни у кого не будет.

– Да уж. Наверняка. Ладно, хочешь черное с красным – будет тебе черное с красным. Мама только нас с тобой как бы в психушку на пару не отправила… – Он встал с дивана. – Сейчас попробую набросать эскиз. С фасоном-то конкретно так и не определились. Да и подумать надо, куда отдать шить. Времени мало осталось, а все ателье наверняка перегружены работой, могут не успеть к сроку.

– Я сама сошью, – уверенно произнесла Даша.

Года три-четыре назад она ходила на продвинутые курсы кройки и шитья. Просто в какой-то момент захотелось научиться делать что-то своими руками – будущему дизайнеру, да и архитектору, это не помешает. Знания и умения лишними не бывают. Тогда она много шила. И позже, уже окончив курсы, продолжала. Только в последний год, как начался роман с Антоном, забросила.

– Думаешь, справишься? – засомневался отец. – Все-таки вечернее платье шить сложно. Да и выкройку еще надо правильно рассчитать.

– Справлюсь, – кивнула девушка.

До вечера они успели не только нарисовать эскиз, но и съездить в магазин за тканью.

Даша долго ходила между рядами со всевозможными рулонами текстиля, смотрела, трогала, представляла конечный вариант. Теперь она точно знала, чего хочет, и уже не терпелось сесть за работу.

Наконец нужные ткани были найдены. Девушка остановилась на мягком переливающемся шелке: чернильно-черном и ярко-алом. Заодно взяла и несколько метров тонких черных кружев – кое-где пустить по верху алых вставок.

На обратном пути из магазина заехали за мамой на работу и в кафе – на этот раз итальянское, – поесть пиццы.

Впервые за последние месяцы, прошедшие с момента расставания с Антоном, у Даши было хорошее настроение. Они с родителями сидели за столиком у большого окна – кафе располагалось на втором этаже нового торгового центра – и смотрели, как внизу едут трамваи, как город погружается в мягкие майские сумерки.

Отец курил свою трубку, и аромат табака смешивался с ароматами крепкого кофе, восхитительной пиццы и легких, свежих маминых духов. Даша решила, что обязательно в ближайшее время сходит в парфюмерный магазин и присмотрит себе похожие, но все же немного другие, чтобы не сливаться с родительницей.

Сейчас жизнь казалась ей очень даже неплохой штукой. На заднем сиденье машины лежали пакеты с рулонами тканей, и девушка предвкушала, как, вернувшись домой, примется за составление выкройки.

Мама и правда сперва не оценила идею черного платья на выпускной, но Даше с отцом удалось ее переубедить, и потихоньку она тоже заразилась энтузиазмом дочери и даже вызвалась помочь с выкройкой.

В тот вечер они допоздна ползали по покрытому миллиметровой бумагой полу, высчитывая и расчерчивая. Как надо вышло не сразу, два раза пришлось переделывать. Да и на третий, когда выкройка была уже составлена, у мамы остались сомнения и она заявила, что в понедельник возьмет ее с собой на работу, покажет коллеге, которая давно шьет.

И хотя Даше не терпелось начать работать с тканью, пришлось дожидаться вердикта этой самой коллеги.

Понедельник выдался солнечным и теплым. Даша впервые за эту весну оставила ветровку дома и вышла на улицу в тонких джинсах и футболке.

Учебный год подходил к концу. В пятницу прозвенит последний звонок, а дальше – экзамены, выпускной и свободный полет.

Девушка влилась в ручеек спешащих к школе учеников и вошла в ворота. До звонка оставалось еще пятнадцать минут, торопиться некуда. Она сбавила шаг и огляделась по сторонам.

У стены школы, не скрываясь, курила группка ее одноклассников, среди них были двое из параллельного класса, как ни странно, без сигарет. Наверно, дышали никотином за компанию. Даша знала этих ребят только по именам, да и то не была уверена, что помнит правильно.

«Странно, столько лет вместе учились, а словно чужие», – подумала она.

Завидев ее, парни загалдели, замахали руками, зовя присоединиться к ним, но Даша подходить не стала, лишь тоже махнула в ответ. Вдыхать едкий дым не хотелось.

Но и в душное здание идти желания не было, поэтому она расположилась на свободной скамейке под деревом, подставила лицо солнцу, закрыла глаза.

– Загораешь? – почти тут же раздался над ней тенорок одноклассника Петьки Лавочкина. – А я вот решил: раз гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе! – Он довольно заржал и плюхнулся рядом.

Невольно Даша подвинулась. Петька ей никогда не нравился. Был он наглым, невоспитанным и слишком самоуверенным. Даже когда Даша встречалась с Антоном, он все равно к ней цеплялся, да и Тошку то и дело норовил поддеть, а уж после их расставания и вовсе распоясался.

– Пойдем вечером в клуб, – Петька бесцеремонно положил свою лапищу на Дашино колено.

Девушка руку сняла и отодвинулась от него подальше.

– Встречаемся в восемь у главного входа парка. – Парень словно и не заметил, что ей неприятно его общество. – Обещаю, скучать не будешь.

Он снова оказался рядом и на этот раз обнял за плечи, уже не оставляя возможности вырваться. Плотно прижал к себе.

– Я никуда не пойду, мне нужно готовиться к экзаменам. – Даша попыталась встать, но Петька держал ее крепко.

– Кончай ломаться, какие экзамены?! Или думаешь, твой Антошечка оценит твою ему верность и вернется? – Он скептически хмыкнул. – Давай лучше оттянемся по полной. Пусть знает, что ты и без него веселиться можешь!

– Убери, пожалуйста, руку. – Она начинала нервничать. Мимо шли люди, но никто из них не спешил к ней на помощь.

– И не подумаю, – нагло ответил Петька. – Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой.

– А я, представь себе, не хочу. – Даша снова попыталась встать, но и в этот раз была насильно усажена обратно.

– А меня твое мнение и не интересует, – заржал одноклассник. – Если уж этот придурок Лисенко тебя в качестве парня устраивал, то я устрою и подавно.

Она придумывала, что такого сказать ему, чтобы Петька понял и отстал, но, как назло, подходящих вариантов в голову не приходило.

– Оставь ее в покое, – вдруг услышала Даша и повернула голову в сторону источника звука.

За спиной Лавочкина стоял парень из параллельного – кажется, Костик.

Петька тоже обернулся:

– Что, решил защитить свою даму сердца, благородный рыцарь, спаситель слабых и убогих? Или тоже хочешь попытать счастья? Вдруг знатная донна обратит на тебя свое внимание?

Вопреки ожиданиям, парень не нахамил в ответ. Более того, даже выражение его лица не изменилось – осталось все таким же доброжелательным и спокойным.

– Да вот, всего лишь проходил мимо и решил восстановить справедливость. Благородная донна сама вправе решать, с кем ей идти вечером в клуб и идти ли туда в принципе. – Он улыбался. – По-моему, грубая сила вообще ни разу не аргумент.

– А по-моему, очень действенный. – Тем не менее Петька руку с Дашиных плеч снял. И в этот момент где-то в глубине школы прозвенел звонок.

Даша подхватила свою сумку и, даже не поблагодарив своего спасителя, кинулась в здание.

Первым уроком была алгебра. Математичка раздала тесты – довольно простые, во всяком случае, Даша управилась за полчаса и оставшиеся пятнадцать минут сидела, водя ручкой по чистому листочку тетради и размышляя об утреннем происшествии.

Конечно, поведение Лавочкина неприятно, но ничего такого уж криминального не происходит. Вряд ли он станет ее подстерегать после уроков в темном переулке в надежде уломать согласиться на свидание. В принципе, он неплохой парень, дурной просто еще в силу возраста. В их классе есть кадры гораздо противней. Вот от их посягательств ее вряд ли спас бы случайно проходивший мимо Костик.

То есть не случайно, конечно. Он целенаправленно шел в школу.

Даша вспомнила, как классе, кажется, в восьмом у них в школе был организован спецкурс актерского мастерства. Сама она на него не ходила – дни, в которые проводились занятия, у нее были заняты курсами кройки и шитья. А вот Костя ходил. И в конце года слушатели курса представили на суд зрителей постановку «Айвенго» Вальтера Скотта. Так вот Костя играл этого самого рыцаря. Видимо, с тех пор за ним и закрепилась дразнилка.

Даша улыбнулась. Вспомнилось и другое. Леди Ровену в той постановке играла толстая Светка Терехова, тоже, как и Костик, из параллельного. Очень уж комичное было зрелище: стоящий перед монументальной дамой коленопреклоненный щуплый рыцарь. Зал просто лежал, так смешно они вместе смотрелись. И, по сути, постановка была сорвана – Света еще и текст забыла в самый неподходящий момент.

Конечно, сейчас Костик уже не похож на того худосочного мальчика, каким был в восьмом. Он сильно вытянулся, раздался в плечах, перестал стричься под горшок. Надо признать, новая стрижка – чуть небрежная, хулиганская такая, – ему очень шла. Волосы у Костика от природы были красивые: густые, светло-каштановые, с медными проблесками. А вот цвета его глаз Даша вспомнить не могла. Не интересовали ее никогда такие мелочи, как цвет глаз какого-то парня из параллельного класса.

«Тем не менее поблагодарить его надо, – решила она, – а то нехорошо как-то получается».

День тянулся и тянулся. Как назло, Костик не попадался Даше на глаза, а идти его искать специально не хотелось. Да и под конец учебного дня утренний эпизод с Лавочкиным как-то подзабылся. Все Дашины мысли теперь занимал исключительно вечерний приход мамы с вердиктом об их выкройке.

Собирая сумку после последнего урока, девушка представляла себе, как вечером сядет шить.

Она выходила из класса последней – остальные давно разбежались кто куда. Даже Петька утопал, не попытавшись еще раз напомнить ей о вечернем свидании.

Даша шла по опустевшим, гулким коридорам школы. Совсем скоро они останутся для нее лишь воспоминанием, не более.

Сердце неожиданно затопила тоска. А ведь она и правда всего лишь через месяц навсегда перестанет быть школьницей и станет кем-то другим. Студенткой? Взрослым, абсолютно самостоятельным человеком? Словно и не собой вовсе. Девушкой без друзей, даже иллюзорных…

Даша села на мягкую банкетку, стоящую у стены, и застыла. Она глубоко вдыхала воздух школьного коридора – впускала его в легкие и выпускала обратно. Ей казалось, она различает в нем светящиеся частички, будто золотую пыльцу, – все, что осталось от ее детства, от нее самой прежней. На глаза навернулись слезы.

Сейчас она чувствовала себя призраком, существом, лишенным хоть сколь-нибудь ощутимой материальной оболочки, застывшим между жизнью и смертью, между прошлым и будущим, между миром, знакомым до боли, но уже чужим и миром неизвестным и потому еще чужим.

– Даш, ты чего тут сидишь? Уроки-то давно закончились, – раздался над ней смутно знакомый голос, и она подняла глаза.

Костик. Даже не смешно.

– А я призрак, меня на самом деле не существует, – задумчиво, все еще погруженная в свои переживания, произнесла она. – Кстати, я тебя весь день искала! – Ее взгляд стал более осмысленным.

Его брови поползли вверх, отчего лицо Костика приобрело такое забавное выражение, что девушка невольно улыбнулась.

– Хотела сказать спасибо за то, что ты спас меня утром, – пояснила она.

– Подумаешь, ерунда, – пожал плечами парень. – Тебе любой готов оказать услугу.

Ход его мыслей Даше не понравился.

– Тем не менее заступился один ты, хотя все мимо проходящие видели, что Лавочкин ко мне пристает. – Она встала с банкетки, подхватила свою сумку. – В общем, еще раз спасибо и пока.

– Даш, постой… – Костя догнал ее, когда она уже была на лестнице. – Петька вроде собирался тебя дождаться во дворе, я слышал краем уха, как он озвучивал свои планы этому своему приятелю – качку такому, каждый раз забываю, как его зовут.

– Славику Кирпичеву? – удивленно подсказала девушка.

– Ну да, точно, Кирпичу, – кивнул парень.

– Может, они уже ушли? – с надеждой проговорила Даша.

– Возможно, – согласился Костик. – А возможно, и нет. Давай лучше я тебя провожу, во избежание, так сказать… Мы же все равно в соседних дворах живем.

– Правда? – удивилась она. – А я и не знала.

Они медленно спускались по лестнице, и Даша все пыталась вспомнить, встречала ли она когда-нибудь Костю рядом со своим домом или нет. По логике, они должны были периодически сталкиваться в магазинах или просто на улице, но никаких таких случаев в голову не приходило.

– Слушай, я тебя совсем не помню, – виновато призналась девушка в вестибюле школы.

– Ничего удивительного, – усмехнулся парень. – Я совсем незаметный.

Когда они вышли на улицу, им в глаза ударило солнце. Даша невольно поднесла руку к лицу, прикрывая глаза. Против света ничего не было видно, сидящие на площадке перед школой люди расплывались, и совершенно невозможно было понять, есть среди них Лавочкин или нет.

Неожиданно Костик взял ее за руку, и почти в этот же миг перед ними материализовались Петька и Славик.

– Кого я вижу! – дурашливо возопил Лавочкин. – Оказывается, вы теперь вместе! А я и не знал. Что ж ты, Костян, сразу мне не сказал, что наша королева занята?

– Не думал, что тебя эта информация интересует, – открыто улыбнулся ему в лицо Костик.

– Значит, недотрога недолго тосковала по своему неверному возлюбленному, – осклабился Петька. – Так я и знал, что девчонки не способны на серьезные чувства.

– Не тебе судить, – тихо произнесла Даша, но ее проигнорировали.

– А я-то думал, что успею ее перехватить, пока она не досталась очередному зануде. – Лавочкин говорил о ней так, словно она была предметом мебели. – Значит, она выбрала тебя… – Он изучающе уставился на Костика.

Тот лишь улыбался и доброжелательно смотрел на него, не собираясь вступать в дискуссию.

В какой-то момент Даше показалось, что сейчас Петька и Кирпич попытаются развязать драку, но этого не произошло. Напротив, они вдруг разошлись в стороны, освобождая проход, и Костя, по-прежнему крепко сжимая Дашину ладонь, повел девушку к школьным воротам, на ходу кинув:

– До завтра, парни.

Даша шла за ним как привязанная. Изнутри уже поднималась волна протеста, но девушка все еще боялась, что Лавочкин с другом наблюдают за ними, поэтому не пыталась выдернуть руку из хватки своего спутника.

Как ни странно, Костя отпустил ее сам – едва они зашли за угол.

– Извини, – проговорил он, – что пришлось тебя схватить без твоего разрешения. Обычно я так не поступаю.

«А как ты поступаешь обычно?» – хотелось спросить Даше, но она промолчала, вместо этого произнеся:

– И что это такое вообще было? Теперь все будут считать нас парой! Ты об этом подумал? – Ее голос сорвался.

– Я понимаю, что нужно было посоветоваться с тобой, но у меня не было времени. Прости, – сказал парень. – Зато теперь Петька от тебя отстанет. И другие тоже.

– С чего ты взял? – удивилась девушка. Она прекрасно помнила, что во время их романа с Антоном «поклонники» и не думали оставлять ее в покое. Конечно, когда рядом находился Тошка, в открытую ее не донимали, но стоило ему отойти…

– Я пользуюсь уважением, – улыбнулся Костик. – Никто не станет посягать на мою девушку, и ты сможешь жить спокойно.

– Значит, ты у нас авторитет? – усмехнулась Даша. Ситуация ее откровенно бесила. От утренней благодарности не осталось и следа. – Дальше я, пожалуй, пойду одна. – Она быстро зашагала прочь.

Но вскоре Костик ее догнал.

– Послушай, я ни в коем случае не хотел тебя обидеть и уж тем более что-либо решать за тебя, – сказал он, примеряясь к ее шагу. – Мне правда жаль, что так вышло. Но я не считаю, что произошло что-то непоправимое. Мы-то с тобой знаем, что между нами ничего нет, а что думают другие – не все ли тебе равно?

– Нет, мне не все равно! – выкрикнула девушка.

– То есть ты предпочитаешь, чтобы окружающие видели в тебе безутешную страдалицу? – спокойно осведомился парень.

Даша даже притормозила. С чего он взял, что кто-то видит в ней страдалицу? Или так и есть на самом деле?

– Хочешь сказать, я жалкая? – уточнила она.

– Почему сразу жалкая? – пошел на попятную Костя. – Просто все знают, что Антон тебя бросил, ушел к твоей подруге, а ты осталась одна и очень переживаешь по поводу их предательства. Вот и все.

– Это так очевидно? – Теперь девушка смотрела прямо ему в глаза.

Парень пожал плечами. Было видно, что он считает эту тему весьма скользкой и ему хотелось бы ее избежать.

– Понятненько, – протянула Даша. – И ты тоже меня жалеешь?

– Нет, – произнес Костик. – Сильных людей жалеть смешно. А ты сильная. Я тобой восхищаюсь. Потому что в этой непростой ситуации ты на высоте, а вот Антон и эта твоя подруга – нет. Ты стойко принимаешь удары судьбы, не скандалишь и не выясняешь отношения, не рыдаешь, не пытаешься кому-то что-то доказать. Просто живешь своей жизнью, хотя тебе приходится нелегко. Ты даже теперь остаешься королевой.

Даша смотрела на него во все глаза. Столько откровений сразу! Конечно, она знала, что мало кто из одноклассников, да и вообще учеников школы остался равнодушен к их с Антоном расставанию, ведь она всегда была на виду, но чтобы ее жалеть… Это вызывало протест.

Даша считала жалость нечестным, унизительным чувством, ведь правильно сказал Костя: сильного человека жалеть не станешь. Сочувствовать – да, но не жалеть. Жалость вызывают слабые и зависимые, те, на кого смотрят сверху вниз…

– Эй, ты меня слышишь? – прервал ее размышления голос ее спутника.

Она кивнула.

Костя сказал, что восхищается ею. Он же это и правда сказал? Ей не послышалось?

– Я рад хоть чем-то тебе помочь, – произнес парень. – По-моему, это неплохо, если все будут считать, что мы встречаемся, что ты забыла Антона и продолжаешь жить. А я… – Он замялся, но тут же продолжил: – Мы могли бы просто дружить. Ну, знаешь, ходить куда-то вместе, по телефону общаться. Тяжело же все время быть одной, разве нет?

– Я не одна. У меня есть родители, – задумчиво проговорила девушка. – У нас доверительные отношения. Но я согласна! – Она вдруг широко улыбнулась. – И спасибо. Ты прав. Пусть лучше все вокруг считают, что у меня все хорошо.

Костик просиял в ответ и стянул с ее плеча сумку:

– Тогда я понесу. Девушкам вредно такие тяжести таскать.

Они шли неторопливо, на ходу поедая эскимо. Ярко светило солнце, поэтому мороженое быстро таяло, и приходилось успевать его есть сразу со всех сторон, чтобы не капало.

Даша про себя тихо радовалась, что с утра оделась совсем легко и не приходится тащить в руках ветровку или кофту.

– Слушай, ты сказал, что тебя в школе уважают, – проговорила Даша. – Можно узнать, за что? Ты извини, просто я далека от школьных сплетен, новостей и всего такого. – Она кинула виноватый взгляд на Костика.

Вопреки ожиданиям, ее вопрос парня не смутил.

– А у меня пурпурный пояс по джиу-джитсу, – улыбнулся Костик. – Там сложная система присвоения поясов, не буду рассказывать. Или как-нибудь потом, если тебе будет интересно. Но, в общем, для моих семнадцати это круто. – Он поднял вверх руку, словно победитель на ринге. – Нет, я не хвастаюсь. Ни в коем случае. – Помолчал недолго. – Я до шестого класса жил в другом районе и учился в другой школе, и там надо мной издевались. Били, обзывались, подстерегали одного во дворе… В общем, было неприятно. Я думал, это никогда не кончится. А потом мы переехали сюда, и я пошел в секцию джиу-джитсу. Сперва почти ничего не получалось, и я уже собирался бросать. Но потом подумал и решил, что сдаются только слабаки, и стал, наоборот, все свое свободное время посвящать тренировкам. Вот как-то так, – скомканно закончил он.

Даша кивнула:

– Мой папа в юности занимался дзюдо. Он мне рассказывал, что все боевые искусства учат одному: сила – не главное. Главное – внутреннее спокойствие, уверенность в себе и холодный ум.

– Именно так, – подтвердил Костя. – Агрессия, ненависть, обида – это плохие чувства, разрушающие и только отнимающие энергию. А кто твой папа? – спросил он без перехода.

– Художник, – улыбнулась девушка.

Она только сейчас заметила, что они уже дошли до ее дома. До родного подъезда оставалось всего несколько метров.

– Хочешь зайти? – неожиданно для самой себя предложила Даша. – Заодно и с моим папой познакомишься.

Она сама не знала, почему пригласила Костю. Как-то само собой вышло, органично, легко, словно они дружили уже много лет. И он так же легко согласился.

Раньше к ней редко кто приходил, кроме Лики. Та была постоянным гостем. Даже Антон за год их отношений заходил всего раз пять, не больше. Не то чтобы Даша не звала его, он сам почему-то стеснялся ее родителей.

Девушка открыла дверь своим ключом, нажала на выключатель в прихожей, скинула туфли и сунула ноги в тапочки. Костик мялся в дверях.

– Давай, не стесняйся, – подбодрила его Даша. – Сумку можешь вон туда кинуть, – она кивком указала на скамейку под вешалкой. – Тапки сейчас дам.

– А можно я босиком? – спросил парень.

– Босиком вы можете простудиться. – В дверях кухни возник папа. Он не стал дожидаться, когда дочь представит ему своего гостя, сразу же подошел и подал руку: – Я Дашин папа, Игорь Викторович.

– Костик, – смущенно произнес парень, отвечая на рукопожатие.

– Мойте руки, сейчас будем обедать. – Отец вел себя так, словно Даша каждый день приводила домой друзей. – Я как раз котлеты дожариваю.

Они быстро нашли общий язык.

Неторопливо макая кусочек котлеты в кетчуп, Даша в который уже раз восхищалась своим отцом. Какой же он все-таки молодец! Даже на минутку не дал Косте почувствовать себя чужим.

Да и Костик просто умница. Не стал тушеваться, мямлить, отказываться от предложенной еды и прочее. Ведет себя вполне естественно… Даже странно, что еще сегодня утром Даша и помыслить не могла, что они будут вместе обедать на ее кухне. Если честно, утром она вообще, по сути, не была с ним знакома, даже в том, что этого парня зовут именно Константин, уверена не была.

«Наверно, я с ума сошла, – подумала девушка. – Приглашать к себе домой совершенно незнакомого человека исключительно из чувства благодарности за то, что он помог мне выпутаться из неприятной ситуации!»

Словно услышав ее мысли, Костик посмотрел на нее и широко, ободряюще улыбнулся, будто это не он, а она была у него в гостях.

Прежде чем отправиться в свою комнату, Даша залезла в холодильник и вытащила оттуда несколько листьев салата, тщательно помыла, стряхнула капельки воды.

– Пойдем ко мне, чай еще не скоро будем пить, – позвала она Костю.

– А салат тебе зачем? – удивился он.

– Увидишь. Это для Бо, – загадочно улыбнулась девушка.

…Однажды зимой, когда Даша приходила в себя после измены Антона, вернее, лежала в кровати, не в силах справиться с болью, отец подарил ей Бо. Девушка хорошо помнила тот день. Теперь ей казалось, что он и стал для нее переломным. С него она начала потихоньку приходить в себя.

– Я тебе кое-что принес, – сообщил тогда папа, заглянув в ее комнату. – Вернее, кое-кого. Я помню, как ты в детстве хотела…

У него в руках был кокон, сооруженный из теплого свитера и шарфа, в котором сидела зверюшка.

Даша сперва не поняла, кто это такой, села в постели, стараясь разглядеть. И тогда отец положил ей на колени небольшой рыжий меховой комок с длинными висящими ушами.

– Ух ты, заяц! – воскликнула девушка. Вспомнилось, как лет в пять она доставала родителей просьбами купить ей какую-нибудь животину, но тогда ее мечта не осуществилась.

– Кролик, – поправил ее отец. – Вислоухий.

– Заяц! – не согласилась Даша. – Инопланетный заяц Бо! Помнишь, мы с тобой мультики смотрели?

Отец кивнул.

– Он еще совсем маленький, поэтому ему нужно много заботы и внимания. Я заказал в зоомагазине большую клетку со всем необходимым, завтра привезут. А сегодня придется ему организовать домик в коробке. Надеюсь, он из нее не сбежит.

Так в их доме поселился Бо. Клетку на высокой подставке, вернее целый дом, в котором спокойно могли бы жить пять таких же обитателей, поставили в свободный угол Дашиной комнаты, хотя, когда девушка находилась дома и могла за ним следить, зверек спокойно разгуливал по квартире.

Даша с отцом очень к нему привязались. И даже мама, которая всегда выступала против животных в доме, то и дело брала зверюшку на руки и всячески с Бо сюсюкала.

Конечно, сперва им всем пришлось потрудиться, приучая кролика к правилам поведения в доме, но дело того стоило. Бо оказался ласковым, как котенок, игривым и очень трогательным. Больше всех он полюбил Дашу и старался при любом удобном случае забраться к ней на колени.

– Только резко не подходи к клетке, – попросила девушка своего гостя. – Он может испугаться.

Парень сделал два осторожных неторопливых шага и расплылся в улыбке.

– А у меня крысы, – сообщил он. – Одиннадцать штук. Сначала были две, а потом родились малыши. Отнести в зоомагазин рука не поднялась, а из друзей никто взять не решился. Так что я, можно сказать, крысиный король.

Даша пристально смотрела на него.

– Знаешь, я вот все пытаюсь понять, – задумчиво произнесла она, – мы же учились вместе несколько лет, почему мы совсем не знаем друг друга? Почему до сегодняшнего утра я тебя не замечала? Может быть, я и правда невнимательная к людям, слепая, зацикленная на себе?

Она опустилась в кресло на колесиках и отъехала к окну.

– Я тебя знаю, – тихо сказал Костик. – Ты Даша Салтыкова, самая красивая девушка в школе. Хорошо учишься, собираешься поступать в институт – и обязательно поступишь. У тебя живет смешной заяц Бо, ты встречалась с Антоном Лисенко и дружила с Ликой, фамилию, увы, не помню. А еще ты очень целеустремленная, знаешь, чего хочешь, но при этом довольно робкая и застенчивая, не умеешь постоять за себя. Нет, ты не слепая, просто тебе для того, чтобы чувствовать себя счастливой, не нужно много людей, тебе достаточно самых близких, которым ты полностью доверяешь, и тем больнее для тебя предательство.

– Моя мама считает меня слабохарактерной, – грустно проговорила девушка. – Я однажды нечаянно подслушала их с папой разговор. Так вот, она говорила, что я тряпка. Что в жизни нужно уметь работать локтями, расчищая себе дорогу, а я даже Лике не смогла сказать все, что о ней думаю, спустила на тормозах. – Она вздохнула. – Мама хотела бы, наверное, чтобы я ей скандал закатила, а я так не могу.

– Не переживай, это не самое главное умение в жизни. – Костя уселся на диван напротив нее. – И твоя мама не права. Подумай сама: неужели тебе стало бы легче, если бы ты поцапалась с Ликой? Что бы это изменило?

– Ты прав, – кивнула Даша. – Наверно, ничего. – Некоторое время она сидела молча, глядя в окно. Судя по всему, там собирался дождь. Небо заволокло фиолетовыми тучами, подул ветер. – Похоже, я не умею разбираться в людях. В этом мама уж точно права. И еще мне жаль, что мы раньше, по сути, не были знакомы.

Девушка улыбнулась Костику, и тот улыбнулся в ответ:

– Мы все наверстаем. Я обещаю.

Раздался стук в дверь, и в комнату заглянул отец.

– Плюшки готовы, – сообщил он. – Чайник я поставил. Вы пейте чай, а я поеду за своей любимой женой, а то ее зонт лежит в коридоре. – И он глазами указал на окно, за которым порывистый ветер выкручивал ветви деревьев.

– Выкройку мою не забудьте! – напутствовала его дочь.

– Что за выкройка? – спросил Костя, когда они уже сидели за столом на кухне.

Даша разливала по чашкам чай, заваренный по старому семейному рецепту: с листьями земляники, мяты и черной смородины.

– Платье для выпускного. Решила сшить сама, – ответила девушка. – Надеюсь, успею.

– А я сначала не собирался идти, но бабушка меня уговорила, – поделился Костик.

– Так и я! – воскликнула Даша. – А потом подумала и пришла к выводу, что глупо будет пропустить такое событие. Кстати, я-то понятно, почему идти не хотела. Но почему ты? – Она насыпала в большую глубокую глиняную миску горячих плюшек и придвинула ее поближе к своему гостю.

– А я, как ни странно, по той же самой причине, – усмехнулся он. – Мне сильно нравится одна девушка. Так вот, у нее есть парень, которого она никогда на меня не променяет. Короче, расскажу как-нибудь потом, может быть. – Он махнул рукой и потянулся за плюшкой. – Это твой папа испек? – проговорил он с набитым ртом. – Очень вкусные!

– Он у меня мастер на все руки. – Даша опустилась наконец на свой стул, поджав под себя одну ногу.

Сильно хлопнула форточка под порывом ветра, и почти в ту же минуту раздался оглушительный раскат грома и в стекло брызнули дождевые струи. В кухне моментально стало совсем темно.

– Люблю дождь, – тихо произнесла девушка. – Он как-то успокаивает.

Костик кивнул.

– Тебе не темно? – спросил он. – Может, свет включим?

– Давай лучше настольную лампу, – предложила Даша. – Папа часто допоздна здесь читает, ему-то на работу не вставать. Вот и купил себе сюда лампу.

Она достала с полки симпатичный светильник, водрузила его на стол и подключила к розетке. Вернулась на место.

– Здорово, – тихо, почти шепотом сказал Костя. – Я не люблю яркое освещение. Настольная лампа – самое то.

Даша кивнула.

За окном бушевала стихия, а в душе у девушки впервые за долгие четыре месяца, прошедшие с момента расставания с Антоном, было спокойно и тепло. И ей не хотелось задумываться о причинах. Может быть, виной тому была гроза, словно взявшаяся за Дашу выразить всю ее боль, а может, парень, сидящий рядом в желто-оранжевом свете настольной лампы, так уютно и по-домашнему прихлебывающий чай и молчащий – не напряженно, а будто об одном с ней.

Сейчас ей хотелось, чтобы эти минуты никогда не заканчивались, длились вечно. Даже мысль о родителях, пробирающихся на машине через мокрый город домой, не заставляла сердце сжиматься. Наверняка они заехали в кафе и пережидают дождь там, наверняка им тоже сейчас хорошо.

– А я ведь на самом деле ничего о тебе не знаю. Какая у тебя семья? С кем ты дружишь? О чем мечтаешь? Куда собираешься поступать? Где будешь отдыхать летом? – задумчиво произнесла Даша.

– Не так уж это и важно, это всего лишь факты, антураж, разве что кроме мечты… – Костик внимательно смотрел в свою чашку, словно там – на ее дне – жил своей жизнью целый маленький мир. – Главное ведь не это, а что человек из себя представляет, что он несет в своей душе. – Он задумался, и девушка не решилась нарушить его молчание. Наконец он продолжил: – Семья у меня специфическая: нас всего двое – бабушка и я. Родителей нет, погибли, когда мне было три года. Я их почти не помню. Про крыс ты уже знаешь, как и про секцию джиу-джитсу. Дружу со всеми и ни с кем конкретно. Близкими друзьями, увы, не обзавелся. Так, приятели. Наверно, я слишком закрытый. Куда поступать, мне, честно говоря, плюс-минус все равно. Говорят, я перспективный спортсмен, вот, может, в какую-нибудь академию физической культуры и пойду. А про лето – мы всегда с бабушкой проводим его в деревне: у нас дом под Муромом. Там места красивые и воздух свежий.

– Ты забыл про мечту, – напомнила девушка.

– Может быть, у меня просто ее нет? – усмехнулся парень. – В начальной школе мечтал стать пиратом, в пятом классе – полететь в космос. Все как у всех, в общем. Ничего необычного. А сейчас… – Он подпер щеку рукой. – Чтобы бабушка была здорова и счастлива. Чтобы девушка, которую я люблю, ответила мне взаимностью. Как-то так. А ты? О чем мечтаешь ты? Или просто чего тебе очень бы хотелось?

– Не знаю, – тихо сказала Даша. – Уже не знаю. Раньше все было понятно: учеба, будущий институт, любимый человек, дом, праздники и выходные, которые мы проводили вместе с родителями… Все было распланировано, ничто не вызывало сомнений. А сейчас все рухнуло. Словно я вдруг перенеслась из мира реального в мир декораций, в картонный город, где все ненастоящее, показное: чувства, желания, слова.

Костик кивнул, подтверждая, что понял, о чем она говорит.

– Как понять, чего я хочу? И хочу ли вообще чего-то по-настоящему? У тебя никогда не было ощущения, что ты живешь на автомате, по инерции, делаешь что-то лишь потому, что так правильно, потому что должен это сделать?

– Бывало, конечно, – ответил парень. – Но я научился с этим бороться. Если позволишь, научу и тебя. Только тебе придется приложить кое-какие усилия.

Их взгляды встретились. Даше не хотелось отводить глаза. Она смотрела в глубину его серо-зеленых глаз и чувствовала, что доверяет ему. Человеку, которого еще сегодня утром почти не знала.

В замке входной двери заскрежетал ключ, в прихожей раздались знакомые звуки: шаги отца, цокот маминых каблуков, глухой шлепок – это упала на скамейку мамина объемная сумка, смех, переговоры шепотом. Зажегся свет.

– Мы вам не помешаем? – спросил папа, входя на кухню.

– Конечно нет! – в один голос ответили ребята.

Потом снова пили чай – уже все вместе, и мама расспрашивала Костю о школе, о занятиях в секции. Затем, когда дождь прекратился и парень ушел домой, она достала из сумки одобренную выкройку.

– Ну что, можем приступать к созданию шедевра, – улыбнулась мама, и Даша пошла доставать из коробки швейную машинку и готовить рабочее место.

Утром, когда Даша выходила из дома, Костик уже ждал ее у подъезда. В школу они шли вместе. Парень нес сумку девушки. Через заполненный ребятами двор они проходили бок о бок, ни на кого не глядя, словно всю жизнь так и ходили. У Дашиного класса Костя отдал ей сумку и пожелал хорошего дня.

Уроков сегодня как таковых не было – скорее, консультации перед ЕГЭ, затем всякие досдачи для тех, кто что-то не успел.

У Даши хвостов не было, разве только по физкультуре. Какие-то там нормативы она не выполнила, и, по-хорошему, физрук мог бы ей это простить, но он по природе был на редкость принципиальным и вредным. Вот и пришлось после уроков идти в парк рядом со школой, где обычно проходили занятия и где сейчас ждал отстающих физрук.

Конечно, Даша оказалась здесь не одна. Большая половина класса, включая Лику и Антона, располагалась по периметру спортивной площадки. Даша встала чуть в стороне, желания присоединяться ко всем не было никакого. Хотелось поскорее расквитаться с противной физрой и отправиться домой – к платью.

Но в одиночестве она пробыла недолго. Почти сразу к ней подошел Антон. Потоптался возле нее, не решаясь начать разговор. И только когда девушка посмотрела на него в упор, произнес:

– Значит, ты теперь с Костей?

– А разве тебя это касается? – вопросом на вопрос спокойно ответила она.

– Ну, я же твой бывший парень, – он опустил глаза, – и в некотором роде за тебя отвечаю…

– В каком это роде? – усмехнулась Даша.

Подошла Лика, приобняла Антона за талию, широко, напоказ, улыбнулась бывшей подруге.

«А эта тут как тут, – неприязненно подумала Даша. – Боится, что ли, что Тошка снова переметнется ко мне?» Эта мысль неожиданно согрела и прибавила уверенности в себе. «Значит, Лика его ко мне ревнует!» – поняла девушка.

– Вот, – тем временем проговорил Антон, – обсуждаем перемены в Дашкиной жизни.

– Точнее, ты обсуждаешь, – снова усмехнулась девушка.

– А что, – Лика еще теснее прижалась к Тошкиному боку, – по-моему, Костя – отличный парень. Симпатичный, веселый, к тому же спортсмен.

«Ты любого кандидата на роль моей второй половины одобрила бы, – про себя произнесла Даша, – даже малолетнего хулигана Кузнецова из восьмого «Б», лишь бы только я подальше держалась от Антона».

От неприятной компании ее спас физрук.

– Салтыкова, ты так и собираешься в уголке простоять? – окликнул он Дашу, и она отправилась бегать, прыгать в длину, бросать мячик и выделывать прочие столь же бессмысленные и бесполезные вещи, в которых должен преуспеть каждый уважающий себя выпускник.

А когда все закончилось, девушка увидела ждущего ее Костика. Он сидел на корточках рядом с ее сумкой и наблюдал за происходящим. А возле него толклась Лика, на сей раз без Антона – тот бежал последний круг кросса.

Запыхавшаяся Даша тыльной стороной руки вытерла со лба испарину и направилась к ожидающему ее парню.

– Так и знал, что найду тебя здесь. – Он поднялся ей навстречу. – Ну что, сдала?

– Вроде, – пожала плечами девушка. – Сейчас бы в душ… – мечтательно протянула она.

– Так в чем проблема? – усмехнулся Костя, – пошли домой.

Лику они оба игнорировали, словно ее не было тут вовсе.

Костик подхватил Дашину сумку с земли, отряхнул, закинул на плечо.

– Мы вечером в клуб собрались, на концерт, сегодня классная команда играет, – сообщила Лика, – пойдете с нами?

Костя и Даша переглянулись.

– Мы подумаем, – кинула через плечо девушка.

– Вот уж не предполагала, что будет так приятно видеть недоумение и обиду на ее лице, – сказала Даша, едва они вышли из парка. – Оказывается, я кровожадная.

– Ну, в данной ситуации, по-моему, это неплохо, – улыбнулся парень. – Кстати, ты и правда не желаешь сходить вечером в клуб? Учеба закончена, завтра последний звонок.

– Так вот именно поэтому логичней было бы пойти завтра. Хотя, в принципе, я не против.

Она чувствовала, как внутри ее просыпается дремавший до сих пор бесенок, подначивающий: иди, иди, будет здорово! Да и возможность лишний раз помозолить глаза Антону и его новой пассии теперь не казалась такой сомнительной, как прежде. Скорее, наоборот – пусть они оба видят, что у Даши все в порядке.

– Отлично. Тогда я зайду за тобой в семь, – кивнул Костик.

К семи она была полностью готова.

Сперва девушка не думала наряжаться – так, надеть что-нибудь повседневное: джинсы, например, и яркий топик. Или брюки с блузкой. Но проснувшийся бесенок заставил перетрясти весь шкаф и вытащить с самой дальней полки короткое черное платье из разряда тех самых «маленьких черных платьев», которые, по словам Коко Шанель, должны быть в гардеробе каждой уважающей себя девушки, а к нему – изящные туфли с ремешками, на небольшой шпильке. Затем бесенок настоятельно порекомендовал накраситься и распустить волосы, а после – подобрать неброские, но стильные украшения и духи.

Результат получился ошеломляющий. Даша, давно привыкшая к своей яркой внешности, и не подозревала, что может выглядеть так. Сейчас она смотрела на себя в зеркало совершенно другими глазами, и до нее потихоньку начинало доходить, почему мужчины, независимо от их возраста, оборачиваются ей вслед.

– Вот это да! – произнес папа, когда девушка вошла в его мастерскую. – Бедный Костя!

– Это еще почему? – не поняла Даша.

– Увидев тебя в таком образе, он уже вряд ли сможет оставаться просто другом, – пошутил он.

– Хм… – Девушка скорчила забавную рожицу. – Тогда я, пожалуй, переоденусь. Костик меня вполне устраивает в роли друга.

– Не смей! – замахал руками папа. – В кои-то веки оделась по-человечески! Кстати, если не для Кости, то для кого? – Он внимательно посмотрел на дочь. – Все ясно, – констатировал. – Там будет Антон.

Даша кивнула.

– Не могу сказать, что я одобряю то, что ты стараешься ради него, но понять могу.

– Да не ради него! – попыталась протестовать она, но отец приложил палец к губам, показывая, чтобы она помолчала.

– Знаю, хочется позлить Лику. Маленькая женская месть, – сказал он. – Это не так плохо и даже, скорее, хорошо, потому что означает, что в тебе проснулось желание жить. А вот если ты втайне мечтаешь, чтобы Антон тебя разглядел, это уже хуже. Подумай, что тобой руководит, и не делай глупостей.

– Па, не переживай. Я не пытаюсь его вернуть, если ты об этом.

– Хорошо, – кивнул отец. – Тогда я спокоен.

Их диалог прервал звонок в дверь, и Даша поспешила в прихожую – открывать.

На пороге стоял Костик. Увидев девушку, он как-то нервно сглотнул и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Даша его перебила:

– Давай не будем это обсуждать. Зайдешь или сразу отправимся?

– Там начало в восемь, – провел он пятерней по своим непослушным волосам, еще больше их разлохмачивая. – Идти пятнадцать минут, ты же знаешь.

Это был их районный клуб. Он открылся пару лет назад, и все молодые жители окрестных домов были в нем завсегдатаями. Дашины одноклассники, во всяком случае, тусовались в нем каждую пятницу и субботу.

Сама Даша была в клубе всего дважды: сразу после открытия и этой зимой, еще с Антоном, когда приезжала английская рок-группа, исполняющая красивые лиричные рок-баллады, которые особенно любила Даша.

Все-таки, как Даша и Костя ни старались идти медленнее, они все равно пришли за полчаса до начала. Народу в клубе пока было немного, и ребята, расположившись возле стойки, решили взять по безалкогольному коктейлю.

Но вдвоем они были недолго. Вскоре рядом с Костиком материализовалась Лика.

Дашу она сперва не узнала – не привыкла видеть ее накрашенную и в одежде для выхода, да и сидела девушка спиной к ней.

– Ты все-таки пришел! – громко обратилась она к Косте. – А где же Дашка?

И тогда девушка повернулась на крутящемся барном стуле к ней.

Подошел Антон. На сцене началась настройка звука перед концертом. И хотя у Даши не было никакого желания общаться с бывшей подругой и Тошкой, те все не отходили, крутились вокруг них с Костей.

Костик тоже не очень-то рвался поддерживать беседу, на вопросы ребят отвечал односложно, нехотя. Поэтому, когда концерт наконец начался, Даша и Костя вздохнули с облегчением.

Они пробрались поближе к сцене и замерли в толпе прочих зрителей.

Но как Даша ни старалась, ей никак не удавалось сосредоточиться на происходящем на сцене. Она кожей ощущала пристальный взгляд Антона. Хотелось обернуться, убедиться, что он на нее смотрит, но она не позволяла себе этого, лишь сжимала зубы и пыталась как можно ровнее держать спину – так, что вскоре позвоночник начал болеть, а ноги, непривычные к обуви на каблуках, – гудеть.

– Не мучайся, облокотись на меня, – шепнул ей на ухо Костик. – Тебе так будет легче.

Девушка благодарно улыбнулась и прижалась ноющей спиной к его груди, перенося вес на парня. Тот тут же осторожно ее обнял.

– Не вздумай обернуться, – сказал он, – Антон на тебя смотрит.

Даша едва заметно кивнула.

Напряжение ушло. Теперь ей было уютно и тепло, и казалось, что левой лопаткой она чувствует, как размеренно бьется Костино сердце.

Народ перед ними начал подпевать словам песен и пританцовывать в такт музыке, и девушка наконец-то сосредоточилась на концерте.

Боковым зрением она видела, как выплясывает Лика, и пыталась понять, почему и в какой момент ее подруга стала такой. Раньше та была скорее тихоней – милой, застенчивой, всегда словно чем-то слегка напуганной. Или все это была только роль, которую умелая актриса Лика играла на публику?

Признаться, Даше не хватало той, прежней, Лики. С ней было легко и весело, она знала все Дашины тайны и, что самое теперь неприятное, тогда с ней хотелось этими тайнами делиться…

«Интересно, зачем она это делает? – размышляла Даша, глядя на скачущую, как мячик, подругу. – Пытается таким образом привлечь внимание Тошки? И неужели ему все это нравится? Неужели со мной ему не хватало именно этого – такой вот явно показной бесшабашности, граничащей с откровенной пошлостью?»

«Нет, я не права, – остановила себя девушка. – Я несправедлива к Лике. И сейчас я смотрю на нее и ее поведение через призму своей обиды».

Она заставила себя отвести взгляд от бывшей подруги.

Концерт заканчивался. Уже была объявлена последняя песня, и Даша глубоко в душе этому радовалась. Она знала, что испытает облегчение, выйдя из клуба и оказавшись как можно дальше от Антона и Лики. И куда только девался ее кураж?

Дозвучали последние аккорды. Музыканты на сцене попрощались с залом и начали отключать инструменты. Народ стал разбредаться по углам, большинство потянулось к барной стойке.

– Останемся или домой пойдем? – спросил Костик.

– Домой, если ты не против, – ответила девушка.

Но выскользнуть из зала незамеченными не удалось. Лика и Антон словно специально поджидали их на пути к выходу.

– Классный концерт, правда? – громко, чтобы перекричать включенную звукорежиссером фоновую музыку, сказала подруга. – А вы уже уходите?

– Да, нам пора, – проговорил Костя.

И почти в то же время раздался голос Антона:

– Даш, можно тебя на минутку?

– Зачем? – удивилась девушка. – Вроде нам нечего обсуждать. Ты извини, я устала. – Она взяла за руку Костю и потянула его к дверям.

Лика и Антон остались в клубе.

Даша шла молча, не глядя по сторонам. Начинала болеть голова, уставшие ноги заплетались, и она прилагала усилия, чтобы не споткнуться и не упасть, представляла, как это будет выглядеть.

– Теперь будешь всю дорогу думать, что он хотел тебе сказать? – тихо произнес Костик.

– Что? – повернула к нему голову Даша. – Да я даже и не думала думать! – И замерла на месте: а ведь и правда, ее совершенно не волновал вопрос, о чем хотел поговорить с ней Тошка. – У меня виски ломит, и вообще я себя чувствую андерсеновской Русалочкой, которая не могла шагу ступить без боли. Ненавижу каблуки! – закончила она и жалобно посмотрела на парня.

Он широко улыбнулся:

– Тогда пошли через парк. Там есть скамейки, на одной из которых ваше величество сможет немного посидеть.

Они свернули с широкой улицы в переулок и через пять минут оказались в парке – том самом, где проходили школьные уроки физкультуры.

Сейчас аллеи были освещены желтыми, стилизованными под старину фонарями, но свет не раздражал, он так плавно, так органично перетекал в тень, что казалось, они слиты воедино, неразделимы. На пышных кустах пионов глянцево блестели плотные кругляши бутонов – девушка знала, что раскроются они не раньше чем через три недели. Зацветала сирень, и воздух был пропитан ее бархатным ароматом.

Ребята дошли примерно до середины парка, обогнули пруд со спящими сейчас утками и расположились на стоящей в тени скамейке. Даша тут же достала телефон.

– Надо родителям сказать, что мы немного задержимся, чтобы не волновались, – пояснила она.

Пока разговаривала с отцом, одновременно расстегивала ремешки туфель, затем скинула их и удобно вытянула ноги на лавке.

– А ты бабушке не будешь звонить? – спросила девушка, положив трубку.

– Она уже спит, – ответил Костик. – Вообще рано ложится. К тому же я сразу ее предупредил, что приду ближе к полуночи.

– Какая она, твоя бабушка? – Даша повернула к нему голову вполоборота.

– Удивительная, – не раздумывая, проговорил парень. – В молодости была красавицей, да и сейчас выглядит очень хорошо. Семьдесят никто ей не дает. Она ходит в бассейн три раза в неделю, активно общается с подругами, состоит в обществе защиты животных. До сих пор работает – она переводчик с французского и шведского. Знаешь, мне все время кажется, что вы с ней чем-то похожи.

– Чем? – девушка улыбнулась.

– Не знаю точно. Неуловимо. Энергетикой, может быть. Отношением к жизни. Манерой общения… У нее день рождения пятого июня. Мы всегда отмечаем в узком кругу. Приходи.

– Как-то неудобно, – неуверенно произнесла Даша. – Я же чужой человек все-таки.

– Ты не чужой. Ты – мой друг. К тому же бабушка много про тебя слышала, ей будет интересно с тобой познакомиться. – Он помолчал. – И потом, ты же представила меня своим родителям? Значит, теперь моя очередь сделать ответный ход.

Девушка не стала акцентировать внимание на том, что Костина бабушка о ней наслышана. Мало ли, может, внук за последние дни, что они с Дашей близко общаются, много успел о ней рассказать, а может, Костик сказал это просто из вежливости. В любом случае неважно.

– Можешь себе представить, завтра все закончится… – мечтательно проговорил парень.

– Что закончится? – не поняла девушка.

– Школа!

– Ты, кажется, забыл, что нам еще ЕГЭ сдавать? – усмехнулась она.

Костик махнул рукой:

– А, ерунда!

Теперь они сидели молча. Даша размышляла о том, будет ли их странная, такая внезапная и доверительная дружба продолжаться в новой жизни, в которую они выйдут сразу после выпускного бала, или она останется в прошлом, как и школьные годы. Было бы очень обидно. Хотя, может, поэтому они с Костей и сблизились так быстро, что оба чувствуют лимит времени, отпущенного на их отношения?

– Как думаешь, мы будем дружить потом, после школы? – вдруг спросил Костя. Девушка даже испугалась, что размышляла вслух.

– Ты не говорил, что обладаешь экстрасенсорными способностями и умеешь читать мысли. – Она скинула переставшие болеть ноги со скамейки, всунула их в туфли.

– Значит, ты думала о том же, – с утвердительной интонацией проговорил парень.

– Я надеюсь, что будем. Это же только от нас зависит, правда? – Даше показалось, что ее голос прозвучал как-то жалобно.

– Конечно, – кивнул ее друг. – Мне кажется, что фраза «их разбросало по жизни» всегда притянута за уши, неважно, о ком идет речь. Не может людей разбрасывать какая-то неведомая сила. Человек всегда сам выбирает свои пути и тех, с кем ему общаться. Бывают, конечно, разные обстоятельства, не спорю, но чаще всего то, что школьные друзья перестают быть друзьями, – это вина их самих. Мы не станем повторять их ошибки, правда?

Девушка обернулась к нему и улыбнулась:

– Мы будем совершать наши.

Теплый майский вечер потихоньку перетекал в прохладную ночь. Пора было возвращаться домой, к тому же Даше еще предстояло подобрать наряд на завтрашний день – все-таки последний звонок, в повседневной одежде вряд ли пойдешь. Все одноклассницы, скорее всего, будут в красивых платьях.

Подумав о платье, девушка тут же вспомнила про наряд на выпускной и пришла в ужас: у нее совершенно вылетело из головы, что платье еще предстоит сшить, а на это потребуется много времени. Наверное, она изменилась в лице, потому что Костя спросил:

– Что случилось?

– У меня же есть одно неотложное дело, про которое я совсем забыла! – сказала Даша. – Надо будет завтра им заняться.

– Может, дотерпит до послезавтра? Все-таки завтра, считай, праздник. Народ, наверно, отмечать куда-то пойдет.

Девушка помотала головой:

– Нет, хочу после школы побыть дома.

Костик пожал плечами:

– Ну, как знаешь. Может, еще передумаешь.

Сегодня с самого утра Дашу все раздражало. Не поглаженная с вечера блузка, дорога до школы, начинающий накрапывать мелкий дождик, галдящие одноклассники на торжественной линейке, пронзительный звон колокольчика, которым размахивала едущая на плече здоровенного Кирпичева мелкая девчонка-первоклашка. Даже стоящий вместе с другими родителями отец не смог поднять ее настроения.

Хуже всего было то, что Даша каждую минуту чувствовала неотступный взгляд Антона, в руку которого крепко вцепилась Лика.

Сразу после линейки, когда все шли в актовый зал – слушать прощальный концерт, который приготовили учителям выпускники, – Даша отыскала взглядом в толпе Костю. Он находился среди своих одноклассников и тоже смотрел на Дашу. Не сговариваясь, они одновременно направились друг к другу и по лестнице поднимались уже вместе, бок о бок.

– У меня так скоро паранойя разовьется, – пожаловалась девушка другу, когда они занимали свои места в зале. – Мне все время кажется, что Антон на меня смотрит.

– Тебе не кажется, – усмехнулся Костик, – он на самом деле сморит.

– Не понимаю, что ему от меня надо?! – шепотом воскликнула Даша.

– Может, все-таки стоит с ним поговорить? – предложил парень.

От мысли, что она будет беседовать с Тошкой, девушку прошиб холодный пот.

– Ни за что! – отрезала она. – Я не готова к такому испытанию. К тому же вчера он собирался говорить наедине. Для меня это слишком.

– Слишком что? – не унимался Костя. – Чего ты боишься? Что он начнет извиняться и умолять тебя принять его обратно, а ты не сможешь устоять?

Даша ничего не ответила.

По сути, Костик прав. Именно этого она и боится. Что все еще любит Антона и захочет простить, поддавшись на его уговоры. Хотя с чего они с Костей вообще взяли, что он мечтает к ней вернуться? Это не более чем домыслы. У Тошки есть Лика, и они вроде как любят друг друга. Так что, скорее всего, он собирался поговорить о чем-то совершенно другом.

Даша практически не принимала участия в концерте. Она была задействована всего в двух номерах: в массовке в смешной сценке на уроке литературы и в общем хоре в конце. Все остальное время она сидела в зале и смотрела на своих одноклассников.

Костик то и дело отлучался на сцену – он-то всегда был активистом и всякие театральные постановки любил. Постоянными персонажами на сцене оказались и Лика с Антоном.

И снова Даше навязчиво казалось, что Тошка ищет взглядом ее. Она прятала глаза и старалась смотреть куда угодно, только не на него.

Наконец все закончилось. Отзвучала финальная песня, учителя выразили свои благодарности и пожелали ребятам удачи на экзаменах, народ начал потихоньку расходиться.

В столовой уже были накрыты столы, дальше планировалась дискотека для всех желающих.

Даша отыскала отца и сообщила ему, что пойдет домой с ним. В ответ он возмутился и заявил, что сегодня нужно веселиться, а не сидеть дома за швейной машинкой.

Подоспел Костик, и отец строго-настрого ему наказал не пускать дочь домой.

– Но я одета совсем не для дискотеки! – Даша чуть не плакала. Ей и в голову не могло прийти взять с собой сменную одежду, как сделали все ее одноклассники.

– Скажи, что тебе принести, – улыбнулся папа. – Я быстренько сбегаю.

И тут девушка сдалась. Какой смысл сопротивляться, если обстоятельства сильнее?

– Джинсы черные – они на спинке стула висят – и майку какую-нибудь. Короче, сам что-нибудь найди. – Девушка тяжело вздохнула. – Да, па, и балетки, раз уж танцевать придется.

– Никаких балеток, у них вид давно не товарный. Принесу босоножки, они вроде тебе не натирали. – Отец подбадривающе подмигнул дочери и вышел из зала.

– Ну что, – произнес Костик, – таки уломали?

– Я тебя убью! – Даша резко обернулась к нему.

– А я-то тут при чем? – улыбнулся в ответ парень. – К тому же что-то мне подсказывает, что я тебе живой еще пригожусь.

– Ага, пригодишься, – парировала она. – Вот заставлю тебя помогать мне платье шить!

Это была совершенно особенная дискотека, отличавшаяся от всех предыдущих школьных дискотек, на которых Даше приходилось бывать. В первую очередь различие состояло в том, что раньше она танцевала только с Антоном, теперь же уделяла внимание всем, кто ее приглашал, а желающих нашлось много. Она никому не отказывала, даже с Лавочкиным протанцевала одну песню, а вот от бывшего своего парня старалась держаться подальше. Да и вряд ли ему удалось бы вырваться из объятий Лики и подойти.

Костик, казалось, тоже получал удовольствие от танцев. Он мелькал то здесь, то там, то с одной своей одноклассницей, то с другой.

Даша все ждала, когда же кто-то из ее кавалеров спросит, что у нее за отношения с Костиком, но этого так и не произошло. Только перехватившая ее на полдороге к туалету Лика осведомилась, все ли у них в порядке, на что Даша с улыбкой ответила:

– Конечно!

Дискотека закончилась как-то неожиданно, и только когда дозвучала последняя композиция, Даша поняла, что устала.

Она огляделась по сторонам, ища глазами Костю, но его нигде не было. Мысль о том, что, похоже, придется идти домой одной, расстроила. Это было странно, но девушка вдруг почувствовала, как сильно ей хочется, чтобы ее друг оказался рядом, поговорить с ним, обменяться впечатлениями…

А ведь они не протанцевали вместе ни одного танца! Даша похолодела, осознав это. Может, она чем-то его обидела? Но на ум ничего не приходило.

Вроде перед дискотекой они держались вместе, потом отец принес ей сменную одежду и обувь, и она пошла переодеваться. Потом заиграла музыка, и Дашу пригласил на танец Костин одноклассник, кажется…

Девушка стояла в школьном холле словно статуя. Мимо шли ее одноклассники, ребята из параллельного, ученики других старших классов. Кто-то окликал ее, о чем-то спрашивал. Она отвечала на автомате, пытаясь понять, что же делать дальше. Идти домой одной или подождать еще? Мысли буксовали. Даше казалось, что в голове у нее образовалось самое настоящее болото, в котором она вязла.

И вдруг она увидела несущегося по лестнице Костю.

– Вот ты где! – Он налетел на нее, словно вихрь, чуть не сбив с ног. – Я был уверен, что ты уже ушла.

– Нет, я тебя жду, – проговорила девушка.

– Тогда идем? – Он кивком указал на двери, ведущие во двор.

Вечер был теплым, воздух – неподвижным и бледно-синим. Медленно сгущались сумерки.

– Ну что, как повеселилась? – спросил парень, когда они оказались на вчерашней аллее парка. Впереди виднелась та самая скамейка, на которой они сидели сутки назад после концерта в клубе.

– Странно, – ответила Даша, опускаясь на нее. – Очень странно.

– Что странно? – не понял Костик.

– Мы с тобой вместе не протанцевали ни одного танца, – сказала она. – Почему?

Он сел рядом.

– Я думал тебя пригласить, но не мог подобрать момент. Рядом с тобой все время кто-то был, а я не хотел мешать. Потом мне казалось, что тебе хорошо и без меня. Ты выглядела вполне счастливой. – И вдруг рассмеялся: – Слушай, это все похоже на выяснения отношений между влюбленными, но мы же с тобой не пара.

– Конечно нет, – улыбнулась Даша, но в груди кольнуло что-то, смутно похожее на сожаление. – Мы друзья.

– Вот-вот. – Парень скорчил рожицу. Но девушка заметила, что он не смотрит ей в глаза. Может, он это не специально, само так получается?

Хотя она его понимала. Какая-то скользкая тема, неприятная.

– Знаешь, иногда мне кажется, что эта новая жизнь, о которой нам все говорят и о которой каждый из нас втайне мечтает, уже началась, – проговорила Даша. – Я чувствую себя какой-то другой, изменившейся. Может, даже освобожденной… Да, пожалуй, это самая точная формулировка.

– Это здорово, – произнес Костик. – А я пока нет. И думаю, со мной это вообще не сработает. Я не хочу меняться. А может, как говорит моя бабушка, просто боюсь перемен…

– А как повеселился ты? – попыталась перевести разговор на другую тему девушка.

– Отлично, – ответил он, и Даша поняла, что ее друг врет.

– Пообещай мне, что на выпускном станцуешь со мной хотя бы один танец, – попросила она.

– Заметано! – улыбнулся Костя. – Что собираешься делать завтра?

Она наморщила нос, размышляя.

– Во-первых, высплюсь. – Она вытянула руку и принялась один за другим загибать пальцы. – Во-вторых, позанимаюсь немного. И в-третьих, сяду за шитье.

– И в-четвертых, схожу погулять, – в тон ей произнес парень и потянулся к руке Даши, чтобы загнуть соответствующий палец, но девушка его опередила, спрятала руку за спину.

– Так нечестно! – рассмеялась она. – Прогулка в мои планы не входила!

– А зря. – Костя по-прежнему улыбался. – Может, раз уж договорились о танцах, договоримся и о прогулках? Предлагаю каждый день вечерами куда-нибудь выбираться, независимо от погоды и экзаменов. Нельзя целыми днями сидеть дома над книгами или рукоделием!

– Идея заманчивая, – протянула Даша. – Но если я соглашусь, это может грозить мне недошитым платьем. А я очень хочу закончить его к сроку.

– Ну хорошо, пару-тройку дней я тебе на шитье выделю, так уж и быть.

Она кивнула:

– Договорились. Будем выбираться. Но завтра я точно дома.

День Даша честно просидела в родных стенах. Сперва часа три листала свои записи, но все больше и больше убеждалась в том, что прекрасно помнит весь материал, а если что-то и забыла или пропустила, то за несколько дней до экзаменов наверстывать бессмысленно. К тому же сосредоточиться на учебе никак не получалось. Мысли то и дело возвращались к событиям последних дней, и она жалела, что не выслушала Антона. Вдруг он хотел сказать что-то по-настоящему важное?

Затем – уже после обеда – Даша села за швейную машинку. Дела шли довольно споро, и к вечеру девушка перестала волноваться, что может не успеть закончить платье до выпускного.

Когда она уже собиралась сворачиваться, позвонил Костик и осторожно поинтересовался, не передумала ли она и не хочет ли выйти на улицу хотя бы на час.

Но девушка была непреклонна:

– Нет уж, решила – значит, решила. Сегодня я дома.

– Тогда, может, по телефону поболтаем? – спросил парень.

– Давай, – согласилась она. – Тебе, я гляжу, заниматься неохота?

– Да я весь день над книгами просидел! – возмутился друг. – А толку – ноль. Информация в голове вообще не задерживается. Все про вчерашнюю дискотеку думаю, – добавил он чуть тише.

И тут Дашу словно молнией пронзила мысль: ведь Костя как-то упоминал, что влюблен в какую-то девушку! Как она вообще могла об этом забыть? Наверняка он искал возможности побыть с ней на дискотеке.

– Слушай, я такая эгоистка! – покаянно произнесла она. – Мы все время говорим только обо мне: о моих проблемах, об Антоне, о Лике, и так редко – о тебе. Расскажи, что ты решил насчет той нравящейся тебе девушки. Собираешься ей открыться?

Парень на том конце провода тяжело вздохнул.

– Вряд ли это имеет смысл, – сказал он. – Она любит другого.

– А вдруг ты ошибаешься? – настаивала Даша.

– Нет, это точно.

– И кто же этот счастливчик?

Она не ожидала получить ответ, но Костя дал ей наводку:

– Ты его знаешь. Я бы даже сказал, очень хорошо знаешь.

Антон! Костин соперник – это Антон, догадалась девушка. Теперь все встало на свои места. Значит, та, которую любит ее друг, – ее бывшая подруга Лика! Именно поэтому Костя решил сдружиться с Дашей.

Вместо того, чтобы дать ему понять, что она догадалась, девушка перевела разговор на другую тему.

– Что у нас по плану завтра? – осведомилась она. В висках часто-часто пульсировала кровь, предвещая головную боль.

«Значит, Лика, – думала Даша. – Наверняка Костик считает, что, если Антон вернется ко мне, моя бывшая подруга останется одна и он сможет завоевать ее. Но почему опять она? В мире столько достойных девушек, а парни, которые дороги мне, выбирают исключительно Лику!»

– Если будет хорошая погода, можно поехать, например, в Коломенское. А если пойдет дождь, отправимся в кино или в боулинг, – между тем предложил Костя.

– Договорились, – согласилась девушка. Хотелось поскорее закончить разговор и обдумать полученную информацию.

Словно почувствовав это, ее друг свернул беседу и попрощался.

После разговора продолжать шить расхотелось. Даша пошла на кухню и поставила на газ чайник, но тут же о нем забыла. Напомнил папа минут через двадцать, когда выкипающий чайник уже разве что не подпрыгивал на плите. Но девушка его слова пропустила мимо ушей.

– Ты представляешь, Костя влюблен в Лику. – Держать это в себе и дальше было невозможно.

– Откуда ты знаешь? – спросил отец.

– Он мне сам сказал! – Хотелось бы ей знать, почему эта информация настолько ее поразила, причем поразила неприятно.

– Хм. Мне казалось, ему должны нравиться другие девушки, но, значит, я ошибся. – Папа почесал кончик носа. – Тебя это задевает?

– Да, – честно ответила Даша. – Только не спрашивай почему. Я сама не знаю.

– Ты чай-то будешь? – Папа достал из шкафчика чашки. – Пожалуй, составлю тебе компанию.

Девушка прихлебывала из кружки ароматный напиток и размышляла о бывшей подруге: «Она симпатичная, милая. И может быть веселой, и характер у нее легкий, солнечный. Конечно, ее есть за что любить. И Костик ведь не виноват в том, что она увела у меня любимого парня. Он влюбился в нее задолго до того, как это произошло. Нет, все это не то!»

Отец наблюдал за ней молча.

– Не пытайся понять, почему именно она, – наконец произнес он. – Все равно это бесполезно. Любят не за что-то, любят, скорее, вопреки: недостаткам, дурным привычкам и поступкам. Любовь вообще вещь крайне нелогичная, я имею в виду настоящую любовь. Она просто возникает однажды и заставляет с собой считаться.

Даша кивнула. Ей не хотелось сейчас ни спорить с папой, ни соглашаться.

– Съешь лучше шоколадку. – Он придвинул к ней коробку с шоколадными конфетами. – Шоколад поднимает настроение. Вот увидишь, положишь в рот кусочек, и сразу жизнь покажется не такой несправедливой.

Девушка улыбнулась и взяла конфету со сливочной начинкой.

Все-таки здорово, что у нее есть ее замечательный отец, который всегда рядом!

– Я больше не буду даже думать об этом. Просто приму как факт, что Костик любит Лику, – сказала она.

– Вот это правильно, – согласился папа.

День рождения бабушки Костика пришелся на субботу. Накануне вечером друг неоднократно напомнил Даше, что ее ждут у него дома на праздновании, поэтому для девушки это не явилось неожиданностью. Она даже подарок купила заранее – коробку дорогих конфет и желтую орхидею в горшке.

Костя зашел за ней в пять. Стоя у дверей его квартиры, Даша волновалась, и ей самой это казалось странным. Прежде ей не приходилось испытывать подобное стеснение.

Парень открыл замок ключом и пропустил подругу вперед.

– Проходи, – пригласил и вошел следом. – Это мы! – громко крикнул он.

Из кухни тут же вынырнула маленькая худенькая женщина с шикарной, длинной, тугой и абсолютно фиолетовой косой, змеей лежащей у нее на плече.

– Слышу, слышу. – Ее лицо озарилось улыбкой, глаза засияли. – Как вы быстро!

Даша улыбнулась в ответ и протянула Костиной бабушке подарок. Та восхитилась орхидеей, вытащила из пакета коробку и расцеловала девушку в обе щеки, словно они были давними знакомыми.

Чувство стеснения как-то незаметно прошло. Да и глупо было стесняться. В этом доме Дашу приняли как родную.

– Сейчас мы помоем руки и поможем тебе накрывать на стол. – Костик потянул подругу в ванную комнату.

Уже через пару минут ребята носили с кухни в гостиную заполненные едой блюда и тарелки, а еще через двадцать минут пришли остальные гости – три бабушкиных подруги, и все сели за стол.

Это был удивительный день рождения. Никаких свойственных пожилым людям разговоров про болезни, цены на продукты и жалоб на жизнь. Гости шутили, вспоминали истории из общего прошлого – они дружили еще со школы, – обсуждали недавно просмотренные фильмы, строили планы, куда можно сходить на досуге. Перед чаем решили сделать небольшой перерыв и поиграть в шарады. В игре участвовали все.

Даше было весело и тепло в этом уютном гостеприимном доме. Она даже пообещала себе, что, когда состарится, станет именно такой старушкой – жизнерадостной и активной, немного чудаковатой, но такой милой!

Уходить не хотелось, и даже после того, как гости разъехались, девушка осталась помочь убрать со стола. Но и когда дела были закончены, Костина бабушка ее отпустила не сразу. Они еще поговорили обо всем понемногу и выпили по две чашки чая с клубничным пирогом.

Перед уходом Даша зашла в Костину комнату познакомиться с его крысами – до этого как-то случая не представлялось. Ребята немного посидели перед клетками, наблюдая за зверьками. Одну из крысок девушка подержала в руках. Затем Костик проводил подругу до дома.

– Ну что, не жалеешь, что провела вечер с нами? – спросил он, прощаясь.

– Конечно нет! – воскликнула девушка. – У тебя такая бабушка! Просто слов не хватает! Она теперь мой кумир. – Даша улыбалась.

– Так ей и передам, – рассмеялся парень. – Ты тоже ей очень понравилась. Она мне шепнула, когда мы чай пили.

Договорившись завтра пойти в кино, ребята расстались.

– Ну что, как прошло? – спросил вышедший в прихожую папа.

Даша показала вытянутый большой палец.

– А тебе Лика недавно звонила. – Он смотрел на нее как-то виновато.

– И что хотела? – осведомилась девушка. Сейчас ее не могло расстроить даже известие о том, что, скорее всего, придется пообщаться с бывшей подругой.

– Она не сказала, – пожал плечами папа.

– Ну и ладно, – махнула рукой Даша. – Надо будет – перезвонит.

Лика проявилась на следующий день – прямо с утра. Даша еще даже как следует проснуться не успела – лежала в кровати, вспоминая сон, в котором они с Антоном кружились в танце под сенью старых деревьев. В этом сне был вечер, и музыка доносилась словно издалека, скорее отголосками, чем внятным, сильным мотивом.

Телефонный звонок не позволил девушке понять, где они с Тошкой танцуют. Место казалось знакомым, но… К телефону пришлось подойти самой. Мама с отцом с утра уехали в торговый центр и должны были вернуться не раньше ужина.

– Да, – произнесла Даша в трубку, отчаянно зевая.

– Привет, – раздался на том конце виноватый голос Лики. – Я тебя не разбудила?

Вежливость требовала ответить что-нибудь в духе «конечно нет», но Даша на этот раз решила наплевать на вежливость.

– Разбудила, – почти не соврала она. – Что ты хотела?

Бывшая подруга выдержала паузу, словно раздумывала: извиниться и попрощаться или все-таки озвучить цель своего звонка. Видимо, возобладал корыстный мотив, потому что она проговорила:

– Я подумала: может, позанимаемся вместе? Ты мне всегда помогала… А то я тут никак одну тему одолеть не могу.

В Дашиной груди поднялась волна возмущения. Какая же нахалка эта Лика! Предала ее, а теперь еще просит о помощи!

Правы мама и Костик: на таких, как Даша, всегда все ездят, потому что они безотказные. Сами позволяют так к себе относиться, не умеют правильно себя поставить. Вот и Лика привыкла к тому, что подруга постоянно делала за нее все задания, давала списать на контрольных, помогала с сочинениями и математическими задачками. Видать, тяжело теперь без такой палочки-выручалочки.

– А что же Антон? Отказался тебе помочь? – усмехнулась Даша в трубку.

Лика тяжело вздохнула:

– Он уехал с родителями на дачу до среды. Сказал, на свежем воздухе ему легче заниматься.

– Извини, у меня другие планы, – холодно проговорила Даша. – Ничем не могу тебе помочь.

И вдруг снова вспомнила о Косте и своем недавнем открытии: друг влюблен в Лику.

– Можешь попробовать набрать Костика. Возможно, он согласится тебе помочь, – добавила девушка в телефон.

Бывшая подруга помолчала немного. Наверно, пыталась придумать, как уломать Дашу, но в голову ничего не приходило.

– Спасибо за идею, – наконец сказала она. – Сейчас попробую.

Даша положила трубку и плюхнулась на кровать.

«Правильно ли я поступила? – думала она. – Будет ли Костя рад? Или, возможно, совсем наоборот? Надо было сперва с ним посоветоваться».

Ругая себя, девушка принялась искать мобильник – пусть уже и поздно, но хоть эсэмэс пошлет с предупреждением о том, что Лика будет звонить.

Телефон обнаружился на тумбочке в прихожей – видимо, вчера, придя домой, она машинально выложила его из кармана и оставила там. Трубка давно разрядилась, и пришлось ждать, пока аккумулятор хоть немного выйдет из нулевого состояния. Наконец это произошло.

«Тебе будет звонить Лика. Извини, это я ее к тебе отфутболила, не подумав. Прости!»

Даша отправила сообщение и, пока оно летело, размышляла, не переборщила ли она с извинениями. Отчет о доставке пришел быстро, а следом за ним и эсэмэс от Кости:

«Как раз с ней разговариваю. Все в порядке. Я с удовольствием с ней позанимаюсь».

– Значит, он все-таки рад подвернувшейся возможности, – произнесла вслух девушка, стараясь заглушить возникшее внутри неприятное чувство, больше всего похожее на смесь тоски и злости на саму себя. – Выходит, я все же доброе дело сделала.

Но порадоваться этому не получалось.

Даша приняла душ, поставила чайник, сделала себе пару горячих бутербродов с колбасой и сыром, достала тетрадку с конспектами по литературе и попыталась сосредоточиться на тексте, но ничего не вышло. Перед глазами снова и снова возникала картинка: сидящие за письменным столом Костик и Лика. Оба склонились над учебником, их плечи соприкасаются… А где-то там, на родительской даче, – лежащий на траве в обнимку с конспектами ничего не подозревающий Антон.

– Какое мне вообще до них дело? – вслух возмутилась девушка. – Пусть сами разбираются со своими отношениями! При чем тут я?!

Но в глубине души Даша знала, что она очень даже при чем…

Костик позвонил ей сам – вечером. Сегодня они условились пойти в кино – недавно вышел в прокат фильм, который Даше хотелось посмотреть.

Честно говоря, девушка ждала, что друг предложит взять с собой Лику, но он ее даже не упомянул, лишь сказал, что опоздает на десять минут – обещал бабушке сбегать в магазин за молоком и вот закопался.

Даша и сама уже опаздывала – через пять минут пора выходить, а волосы после мытья еще не высохли, не говоря уже о том, что она до сих пор ходит в халате.

Девушка достала из гардероба первую попавшуюся вещь, которая не требовала немедленной глажки, – ею оказался легкий сарафан. К нему прихватила болеро с рукавами в три четверти. Мокрые волосы, не расчесывая, заколола в пучок на затылке – в кинотеатре во время сеанса распустит, и они высохнут. Расческу взяла с собой – положила в сумочку вместе с тюбиком гигиенической помады – на улице было жарко, и губы сохли – и мобильником.

Когда она спустилась во двор, Костя уже был там.

«Значит, все-таки не опоздал», – вскользь подумала Даша.

Она всматривалась в его лицо, надеясь разглядеть признаки волнения или восторга – последствий свидания с Ликой, но парень выглядел как обычно: он улыбался ей и казался совершенно таким же, как всегда.

«Наверно, я придумываю, – сказала себе девушка. – С чего он должен светиться от счастья, они всего лишь вместе позанимались?»

Тем не менее вслух она спросила:

– Ну что, как дела? Как прошел день?

– Да ничего, – пожал плечами Костик. – Занимался. – И добавил: – Лика заходила на пару часов.

Внезапно Дашу охватило странное чувство – то ли стеснение, то ли страх. Ей резко расхотелось узнавать, как прошли их занятия и что думает Костя по поводу ее бывшей подруги. Потому она лишь кивнула и пробормотала невразумительное «ага», а затем быстро перевела разговор на другую тему:

– Давай ускоряться, а то на сеанс не успеем. – Она взяла его за локоть и потянула к выходу из двора.

Больше они в этот вечер о Лике речь не заводили, но Даше все время казалось, будто между ними повисла какая-то недосказанность, и это мучило ее, мешало наслаждаться вечером в обществе друга.

Впрочем, на следующий день все забылось.

Даша и не заметила, как подошел день экзамена.

Сказать, что она не волновалась совсем, все-таки было нельзя. Волновалась, но словно издалека, будто писать тесты предстояло не ей, а кому-то другому. Да и что там такого особенного может быть в этих тестах? Вряд ли для отличницы они могут представлять какую-то сложность.

В утро перед ЕГЭ девушка плотно позавтракала, кинула в сумку шоколадку – отец не переставал повторять, что шоколад усиливает работу мозга, – и отправилась в школу.

Сегодня она решила идти туда одна, без Костика, чтобы собраться с мыслями и настроиться на рабочий лад. Но в школьном дворе ее уже поджидала Лика.

– А ты почему одна? – спросила она вместо приветствия. – Я думала, Костя придет с тобой.

Даша неопределенно пожала плечами. Вступать в диалог не хотелось.

– Я надеялась, он мне кое-что объяснит… – Бывшая подруга приняла задумчивый вид.

– Подожди его тут. Думаю, он скоро появится. – Даша, больше не обращая на Лику внимания, направилась к дверям.

Настроение испортилось, словно встреча с бывшей подругой была дурным предзнаменованием.

«Но я не могла ее не встретить, – успокаивала себя Даша. – Мы вместе учимся и тесты писать будем вместе, никуда от этого не деться. А то, что она ждала Костика – тоже закономерно, они же вместе занимались. Интересно только, где же Антон?»

Под ЕГЭ был отведен актовый зал. Из него накануне вынесли все лишнее, расставили парты. Здесь должны были уместиться оба выпускных класса: «А» и «Б».

Даша заняла позицию перед входом. Здесь же стояли и многие ее одноклассники.

Зато Лика все не шла, не было и Костика с Антоном.

Они все трое появились, когда уже учителя запускали учеников в зал.

Даша выбрала парту у окна. Костик сел за ней, а Лика с Антоном – у противоположной стены.

Завуч раздала тесты, и работа закипела.

Даша сперва не могла сосредоточиться, ее взгляд словно сам собой притягивался к Лике и Антону. Ей казалось, что между ними что-то произошло: поссорились или, может, даже расстались? Жаль, нельзя было обернуться к Косте – это было бы уже слишком.

Наконец она заставила себя уткнуться в тесты. Как она и ожидала, вопросы были не сложные. Некоторые, правда, с подковыркой – над ними следовало поразмышлять. Их девушка оставила напоследок.

Время, отведенное под экзамен, пролетело незаметно. Даша успела все и сдавала свои листы с ощущением, что у нее получилось как надо.

Народ высыпал из зала в коридор. Ребята переговаривались, делились впечатлениями, выясняли, кто как ответил на тот или иной вопрос.

Даше сделалось грустно, она поймала себя на мысли, что это последнее школьное испытание и последнее обсуждение результатов. Следующие будут уже в институте, с другими людьми.

– Кажется, все, – вздохнул над ухом Костик, и девушка обернулась к нему.

– Что – «все»? – спросила она. – Думаешь, провалил?

– Да нет, – он улыбнулся. – Вот это – все, – сделал круговой жест рукой, указывая сразу и на ребят, и на двери в актовый зал, где сейчас учителя сортировали их экзаменационные листы, и на школьный коридор, заполненный гулом голосов.

– Да, все, – кивнула Даша. – Пойдем отсюда. – Ей не хотелось оставаться и ждать, куда решат идти одноклассники: вроде они собирались после тестов направиться в пиццерию. Не хотелось идти с ними, вливаться напоследок в коллектив. Зачем, все школьные годы она прожила на отшибе… – Или ты хочешь остаться? – Мысль, что у друга может быть иное мнение на этот счет, пришла в голову неожиданно.

– Не-а, пойдем. Лучше по нашему парку пройдемся.

«По нашему парку… – повторила про себя Даша. – «Нашему» – это в смысле нашему школьному или нашему с ним?»

Их никто не задержал, не остановил. Казалось, ребята и не заметили, как они ушли. Разве что Лика с Антоном, да и то вряд ли. Даша вроде их среди одноклассников не видела.

Ночью прошла гроза, и воздух до сих пор был свежий. Особенно это чувствовалось на аллеях, среди деревьев.

Даша и Костя шли молча, каждый погруженный в свои мысли, но почему-то девушка была уверена: они думают об одном и том же, чувствуют одинаково. Для них обоих сейчас важно в полной мере ощутить, что обучение в школе завершено и точка на этой главе жизни, по сути, уже поставлена.

– А мне жаль, что детство заканчивается, – произнес Костик, когда они уже подходили к пруду. – Мне в нем было хорошо.

Даша ничего не ответила. Она не могла понять, ассоциируется ли у нее школа с детством. Скорее уж родительский дом, совместные праздники, поездки, походы. Чаепития с отцом на кухне. Споры с мамой…

– Оно всегда будет с тобой, – проговорила девушка спустя несколько минут, – внутри тебя. Понимаешь? И ты сможешь вернуться, если захочешь. В любой момент. Хотя бы мысленно.

Друг улыбнулся ей – одними губами, в глазах же плескалась грусть.

– Многих ты знаешь взрослых, которые возвращаются? Именно возвращаются, а не жалеют об утраченном?

– Не многих, но все-таки знаю. Как минимум двоих – своего папу и твою бабушку. – Даше захотелось взять его за руку. Показалось, что сейчас в нем происходит серьезная внутренняя борьба, вот только что с чем борется, она не понимала. Но она подавила в себе это желание, спрятала руки в карманы ветровки.

И снова между ними повисла тишина.

Как-то незаметно ребята вышли из парка и углубились в переулки. Но сколько они ни петляли, дорога все равно вывела их к Дашиному дому.

– Чем займешься? – спросил Костик, когда они уже стояли у подъезда.

– Наверно, дошью платье, – сказала девушка. – Видимо, и правда, у страха глаза велики. Боялась, не успею… – Она не стала продолжать, видя, что друг думает о чем-то своем. – Ну ладно, тогда созвонимся.

Его вопрос догнал ее, когда она уже открыла дверь:

– Тебе не показалось, что Лика и Антон расстались?

Даша медленно обернулась к нему.

– Нет, – соврала она. – Может, просто поругались. У всех бывает.

– Да, бывает у всех, – словно эхо, повторил друг и пристально посмотрел на нее. Под его взглядом девушке стало вдруг как-то неудобно, захотелось спрятаться. Она опустила глаза и, махнув напоследок рукой, вбежала в спасительный подъезд.

«Он тоже считает, что они разошлись, – стучало в ее голове, пока она поднималась по лестнице, перескакивая через ступеньку. – Или он, как и я, выдает желаемое за действительное».

Даша вставила в замочную скважину ключ, повернула два раза, нажала на дверную ручку и вошла в прихожую.

«Стоп, – сказала она себе, – а разве я все еще хочу этого?»

Она замерла, прислушиваясь к тому, что происходило внутри. Но ответом на вопрос о том, хочет ли она, чтобы Антон снова оказался свободен, была тишина. Никаких эмоций.

«Так чего же я тогда хочу?» – спрашивала себя девушка снова и снова. Эта простая фраза обрела свой ритм и крутилась теперь в голове, словно заезженная пластинка. Одна фраза. Без ответов. Без откликов души.

Даше стало страшно. На какое-то мгновение ей подумалось, что она больше никогда не сможет что-либо почувствовать. Ни любви, ни обиды, ни надежды…

«Что со мной происходит?» Она опустилась на пуфик и уставилась на себя в зеркальную дверцу раздвижного шкафа. Отражение было другим: непривычным, отличающимся от нее чем-то неуловимым – может, выражением глаз?

– Похоже, я перегорела, – отчетливо сказала Даша этому чужому отражению, будто оправдываясь. – Я больше не люблю Тошку… Антона.

Внутри взметнулся протест. Это что же значит? Что она отступница, предательница?

«А разве можно предать того, кто уже предал тебя? Кто уже отказался от любви? – спросила она себя. – Да и что за слово такое – «предать»?! Смешно! Какой-то устаревший рыцарский кодекс!»

Но смешно не было.

«Проблема в том, что любовь рано или поздно заканчивается, – вспомнила девушка слова Костика. – Я имею в виду несчастную любовь. Нельзя страдать вечно, иначе это уже не любовь, а болезнь. Мне кажется, однажды ты доходишь до какой-то точки, за которой любить больше нельзя. Истрачиваешь ресурсы души, что ли… Иногда для того, чтобы это произошло, нужна какая-нибудь мелочь. Можно любить годами, а разлюбить за минуту».

– А ты откуда знаешь? – спросила она тогда. Почему-то слова друга не воспринялись всерьез – скорее, как выдернутая откуда-то цитата.

– Мне так кажется, – пожал он плечами. – Нет, я уверен.

«Может, вот так вот – за минуту – меня разлюбил и Антон? – подумала Даша. – Но было ли тогда это чувство настоящим?»

Неожиданно входная дверь распахнулась, и на пороге возник отец. В руках у него были многочисленные пакеты, сигнализирующие о том, что он ездил затариваться в супермаркет.

– Между прочим, дверь была открыта, – с укором сказал он.

– Наверно, я забыла запереть, – виновато улыбнулась девушка и перехватила из его рук пару пакетов.

– Да ты не только запереть забыла, но и туфли снять. – Папа глазами указал на ее ноги, до сих пор обутые в уличные туфли.

– Задумалась. – Она поставила пакеты на пол и принялась расстегивать ремешки. – Я прямо перед тобой пришла.

А вечером, словно в ответ на Дашины мысли, пришел Антон. Без предварительного звонка, без просьбы уделить ему время.

Его впустил папа, и Антон, поблагодарив и пообещав, что много Дашиного времени не займет, прошел в ее комнату.

Девушка не слышала ни звонка в дверь, ни разговора в прихожей – она сидела в наушниках и слушала музыку, отвернувшись к окну, поэтому даже испугалась, когда Антон, заявляя о своем присутствии, похлопал ее по плечу.

– Как ты здесь оказался? – Даша сняла наушники и отложила их на стол.

– Твой отец впустил. – Парень стоял теперь прямо перед ней, и ей было неудобно смотреть на него снизу вверх. – Я хотел поговорить, но тебя ведь не поймаешь.

– Может, просто не надо меня ловить? – Она кивком указала на диван. – Садись.

Антон сел на самый краешек, сцепил руки в замок на коленях.

– Мы с тобой совершили ошибку, расставшись. Я хочу, чтобы ты вернулась. – Было видно, что сказанное далось ему с трудом.

Даша фыркнула, возмутилась:

– Во-первых, ошибку совершили не мы, а ты. Соответственно, и о моем так называемом «возвращении» речь не идет, потому что я никуда не уходила.

Парень опустил взгляд.

– Извини, я не так сказал. Я прошу тебя снова быть со мной.

– А как же Лика? – удивилась и даже возмутилась девушка. – Она же тебя любит!

Антон молчал, глядя в пол.

Даша смотрела на него и не понимала, что так сильно ей в нем нравилось, почему все эти месяцы, что они практически не общались, ей было так мучительно плохо? Самый обычный парень, ничего завораживающего. Да, довольно симпатичный, но не более. У него среднестатистический ум, не слишком развитое чувство юмора. Он большого о себе мнения, но это мнение ничем не подкреплено.

– Лика – не та, кто мне нужен, – наконец произнес Антон.

«А еще он предатель, – усмехнулась про себя девушка. – Стандартный предатель».

– Ты знаешь, а я не хочу, – вслух произнесла Даша. – Ты причинил мне очень сильную боль.

– Я даю слово, что этого больше не повторится, – перебил ее он и наконец заглянул в глаза.

– Ты меня, кажется, не понял. Я не хочу не потому, что ты сделал мне больно и я боюсь, что это повторится. Я больше тебя не люблю. – Она прислушалась к себе. – Да, именно так. И это твои проблемы, что ты поссорился с Ликой и теперь пытаешься найти ей замену. Или пусть даже ты на самом деле понял, что хочешь быть со мной, а не с ней. Неважно. Я в эти игры больше не играю.

– Ты всегда была такой категоричной и принципиальной. – Парень скривился. – Меня это в тебе раздражало. Мы можем хотя бы попробовать?

– Зачем? – Даша не видела смысла в том, что он предлагает. Она удивлялась самой себе и все спрашивала и спрашивала себя: неужели и правда все? Конец мучениям, тоске, несчастной любви, которая, как она думала, будет с ней до самой смерти?

Антон не знал, что ответить на ее вопрос. По всему было видно, что он пребывает в замешательстве.

– Ну, может быть, ты ошибаешься, – промямлил он через минуту, – и какие-то чувства у тебя ко мне остались?

– Даже если предположить, что это так, я все равно не вижу смысла давать тебе второй шанс. Есть такая народная мудрость: человек, предавший один раз, обязательно рано или поздно сделает это снова. Так что советую помириться с Ликой. Она, судя по всему, не знает этой народной мудрости.

Парень поднялся с дивана.

– Но друзьями-то хоть останемся? – спросил он.

– Прости, но мне такие друзья не нужны. – Даша отвернулась к окну, давая понять, что больше его не задерживает.

Вскоре она услышала, как хлопнула входная дверь.

Через десять минут в комнату деликатно постучался отец.

– Заходи, – крикнула девушка.

Папа устроился в кресле.

– Какой-то он пришибленный ушел. – Он смотрел на дочь, и по его глазам было видно, как ему любопытно узнать, чем закончился разговор.

– Наверно, его пришибло той точкой, которую я поставила, – улыбнулась Даша.

– Да… – протянул отец. – Видать, жирная была точка…

За этот вечер она не раз возвращалась мыслями к разговору с Антоном, но только еще больше убеждалась, что поступила правильно. Чувства сожаления не было – было другое: свободы. Будто крылья за спиной распахнулись, будто тяжелый камень, давно и привычно уже лежавший на плечах, рассыпался в пыль.

Ей хотелось рассказать об этом Костику, но она медлила, не зная, как донести до него это ощущение легкости, какими словами объяснить.

Друг позвонил сам – в начале двенадцатого.

– Ты прости, – с ходу сказал он, – что я так поздно. Но я встречался с Ликой – немного прошлись по парку.

И сразу расхотелось говорить о крыльях и упавшем камне. Занозой впились в мозг слова «немного прошлись по парку» – они отменяли другие: «по нашему парку». И хотя Даша понимала, что это бред, парк общественный, в нем гуляют все, живущие в их районе, – было больно.

– И как там Лика? – спросила она, чтобы хоть что-то спросить. Чтобы Костя не догадался об ее чувствах.

– Грустит, – коротко ответил он.

– Понятно. – Ну что тут еще скажешь, особенно учитывая то, что причину грусти Даша прекрасно знает? – А ко мне приходил Антон. – Все-таки эта фраза прозвучала.

– Понятно, – в свою очередь произнес Костик.

Помолчали. Это было неудобное молчание. В нем каждый судорожно искал, чем бы продолжить диалог, сгладить смысл явного для обоих подтекста.

«Лике нужно, чтобы ее утешили, плюс отомстить мне, – думала девушка. – Вряд ли она попросила Костю о встрече, исходя из желания просто пройтись с приятелем. Какие они приятели?! Он же с ней общался не больше, чем со мной до того случая с Лавочкиным».

– Ну что, дошила свое платье? Вроде ты собиралась… – Друг наконец нашел нейтральную тему.

– Можно сказать, что да. Осталось всего несколько стежков. Может, перед сном еще посижу или завтра…

– Представляешь, а у меня, оказывается, нет костюма. Был уверен, что старый на меня вполне налезет, но ошибся. Мал в плечах, – пожаловался парень.

– Значит, завтра мы с тобой отправимся по магазинам, – констатировала Даша.

– Думаешь, надо? Может, джинсы с рубашкой прокатят? – заныл Костик.

– Думаю, прокатят даже шорты с майкой-алкоголичкой, если этот наряд правильно преподнести. Но вот стоит ли? – усмехнулась девушка. – Тебе все равно нужен костюм. Хотя бы один должен же висеть в шкафу – на всякий случай.

– Ненавижу магазины, – с печалью в голосе проговорил парень. – Но раз ты считаешь, что надо, – значит, надо. Да и бабушка с этим костюмом мне уже весь мозг съела.

– Вот и договорились. – И пожелав спокойной ночи, Даша положила трубку.

Вопреки сказанному Косте, она не села дошивать платье. Вместо этого достала альбом для набросков и вооружилась карандашом. Даша давно заметила, что рисование помогает ей отвлечься и одновременно собраться с мыслями – смотря что больше в данный момент нужно.

Вскоре на белом поле возникли очертания скамейки с сидящими на ней девушкой и парнем, старый клен за их спинами, чугунный фонарь справа, куст пионов с крупными шариками бутонов слева. Двое на скамейке сидели порознь. Парень – поставив локти на колени и положив на сцепленные кисти подбородок, его взгляд был устремлен в землю, словно он рассматривал что-то интересное, лежащее у самых мысков его кроссовок. Девушка – закинув ногу на ногу, лицо задумчивое, взгляд устремлен вдаль.

Даша прорисовала детали – теперь эти двое стали как две капли воды похожи на нее и Костика – и взялась за цветные карандаши. Сперва она не собиралась добавлять много цвета, разве что желтый – свет от фонаря, темно-бордовый – бутоны пиона и синий – вечерний воздух за спинами, но руки рисовали сами, карандаши просились в пальцы, цвета ложились на рисунок, наполняя его жизнью.

Теперь перед ней было окно формата А4 в поздний вечер. В вечер, прожитый ими вдвоем с Костей или, возможно, который только будет прожит… Даша смотрела на рисунок и пыталась представить, о чем думает парень на нем. Про девушку она все знала, но вот мысли парня не давали ей покоя.

Может, эти двое ссорятся? Нет, вряд ли. Скорее, о чем-то серьезно разговаривают – о чем-то очень личном, может быть, болезненном для одного из них. Возможно, Костик собирается сказать, что он теперь с Ликой, но не представляет, как отреагирует на это известие Даша, ведь он больше не сможет проводить с ней столько времени, да и вообще, кто знает, останутся ли они друзьями?

– Я не хочу тебя потерять, – сказала Даша нарисованному Костику. – И да, конечно, мне не все равно, что ты решил встречаться с Ликой. Но я не стану лезть в ваши отношения. Ты мне слишком дорог… И если наше общение все же сойдет на нет, мне будет очень не хватать наших прогулок и наших разговоров по душам, твоего голоса в моей телефонной трубке, твоих пожеланий доброго утра и спокойной ночи… Но, знаешь, я так хочу, чтобы ты был счастлив! И если для этого рядом с тобой должна быть Лика и должно не быть меня, я пойму.

На мгновение, сквозь хрустальную призму слез ей показалось, что парень на рисунке улыбается.

– По-моему, в этом я похож на менеджера среднего пошиба. – Костя еще раз критически осмотрел себя в зеркало.

Костюм сидел неплохо, но Даша тоже понимала: не то.

– Тогда померь еще раз самый первый, – посоветовала она.

– Ни за что! – отрезал парень. – Точно такой же был у моего деда. Только он в нем ходил в шестидесятые года прошлого века.

– Говорят, ретро – это модно, – улыбнулась девушка.

Хотя она была согласна с другом: все, что он померил в этом магазине, не подходило, как и все то, что было предложено продавцами в двух предыдущих.

– А я-то думала – это с нами, женщинами, тяжело, – вздохнула она, когда они вышли в просторный холл торгового центра.

– Может, перекусим? – предложил Костя. – А потом еще в пару магазинчиков зайдем.

– Давай, – согласилась Даша.

Они поднялись на третий этаж, где располагался ресторанный дворик. Чего здесь только не было: и пицца, и суши, и азиатская кухня, и кафе-мороженое, и гамбургеры. Глаза разбегались. Хотелось всего и сразу.

– И чего мы желаем? – осведомился парень.

– Мы не можем выбрать, – пожаловалась девушка.

– Тогда, может, по куску пиццы, мороженому и чаю с булочкой? Если ты, конечно, не на диете.

– Боже упаси! Это я про диету, – пояснила она. – А меню вполне подходящее.

Тем не менее она взяла еще и овощной салат. Но съесть все не смогла – всегда с ней так: когда голодная, кажется, в желудок поместится куча всего, а стоит начать есть, как приходит понимание: на самом деле она маленькая и желудок у нее, соответственно, небольшой.

– Что, не лезет? – спросил Костик, глядя на отставленную подругой в сторону тарелку с внушительной булкой с малиновым кремом.

Даша посмотрела на него виновато.

– Могу помочь, – улыбнулся парень.

Они решили не сразу вскакивать после еды, а посидеть какое-то время, чтобы съеденное немного улеглось. Народу в торговом центре было немного – это и понятно: будний день, к тому же до вечера, когда все освобождаются после работы, еще далеко.

Девушка задумчиво смотрела в пространство – туда, где между столиками сновали два толстеньких воробья – хватали с тарелок оставленное посетителями, деловито чирикали.

– Интересно, как они сюда попали? – Друг проследил за ее взглядом.

– Наверно, залетели как-то. Здесь же тоже, скорее всего, есть окна и их периодически открывают для проветривания, – предположила Даша.

– По-моему, они не очень-то скучают по свободе, – усмехнулся Костик.

– Да, им тут хорошо, – кивнула она. – Много еды, никто не гоняет. – И вдруг продолжила без перехода: – Папа собирается на следующей неделе брать билеты в Испанию. Хотим на море где-нибудь в июле. Когда закончится творческий конкурс в мой институт.

– Здорово, – произнес парень, но энтузиазма в его голосе Даша не услышала. – Значит, ты уедешь?

– Всего на пару недель, – пояснила она.

Костя не стал комментировать, лишь кивнул. А девушка подумала, что даже две недели вдали от него будут для нее испытанием.

Похоже, она сильно к нему привязалась. Неожиданно сильно. Может, потому что он после предательства Антона и Лики стал ее единственным настоящим другом, не считая родителей? Но родители – это родители, а Костик – это Костик.

– Пойдем? – Он вопросительно посмотрел на нее.

– Пойдем. – Даша встала из-за стола, подхватила с соседнего стула свою сумочку.

Передвигаться в быстром темпе после еды не хотелось, поэтому ребята брели медленно, разглядывая витрины и перебрасываясь репликами.

– Знаешь, я тут подумал и решил: все же костюм я не хочу. Остановимся на черных джинсах и черном пиджаке, – сказал парень.

– Вроде это выпускной, а не похороны, – машинально произнесла девушка и вдруг прыснула: это же самое в ответ на ее собственное предложение о черном платье ответила мама.

– Ты чего? – удивился Костя.

– Да так, не обращай внимания, – махнула рукой она. – Значит, ищем джинсы и пиджак.

– И рубашку.

– И рубашку.

– Красную, – на полном серьезе проговорил друг.

– Почему красную? – опешила девушка.

«Неужели он видел мое платье? Но когда?» – спрашивала себя она.

– Нравится сочетание цветов. – Костик направился к одному из магазинчиков.

Улыбнувшись такому совпадению, Даша последовала за ним. Все-таки они удивительно похожи. Даже в таких глупых мелочах.

Все. Платье было готово.

Даша подняла его за плечи и встряхнула, любуясь, как струится ткань.

Она быстро скинула с себя домашние брюки и футболку и надела обновку. Платье сидело точно по фигуре – нигде не было ничего лишнего: ни одной ненужной складочки. Все, как и хотела: длинная черная юбка с яркими алыми клиньями и пущенными кое-где по алому черными кружевами, черный пояс, алый лиф, обтянутый все теми же кружевами, черные бретельки… И туфли под этот наряд нашла – черные с алым, на небольшом удобном каблучке. По мнению продавщицы, танцевать в таких можно хоть всю ночь.

Танцевать… Но с кем? Она обещала Костику один танец, все остальные, скорее всего, он будет с Ликой, она же теперь свободна…

Они так и не поговорили на эту тему. Сейчас уже поздно – выпускной завтра. Завтра все закончится.

Ей захотелось остановить время, задержать, чтобы оно не шло так стремительно, чтобы она смогла подумать еще, понять, разобраться… Что она хочет? Что чувствует? Готова ли открыться другу? Сказать, что любит его?

Любит… И сама не заметила, не поняла, как, когда это произошло. Любит иначе, чем Антона, глубже, ближе… Словно они – одно целое, а не два разных человека.

Могла ли Даша предположить всего какой-то месяц назад, что будет так? Она и Костика-то тогда почти не знала, вернее, не замечала. Он был для нее одним из десятков других старшеклассников их школы, а теперь у нее нет никого ближе.

«Нет, нельзя признаваться ему в любви, – поняла девушка. – Я могу все только испортить. Ведь я знаю наверняка, что он любит не меня. Тогда зачем открываться? Чтобы ему стало неудобно? Чтобы из-за этого неудобства он стал избегать встреч со мной и постепенно вообще прекратил общение?»

Она осторожно сняла платье, сложила, убрала в пакет – гладить будет завтра. Переоделась в домашнее.

«Пусть выпускной будет точкой, – решила Даша. – Завершающим аккордом. Так надо. После него никаких иллюзий и надежд. Останемся только друзьями».

Ей вдруг сделалось мучительно грустно, сердце словно сдавила ледяная рука. На глаза навернулись слезы. Захотелось немедленно услышать Костин голос, увидеть его, просто побыть рядом. Сегодняшний вечер еще принадлежит ей, сегодня она еще может позволить себе иллюзии – пусть даже уже зная, что это лишь иллюзии.

Даша, не раздумывая, притянула к себе телефон и набрала номер.

– Привет, – выдохнула она в трубку, услышав друга. – Не хочешь пройтись?

– У тебя что-то случилось? – забеспокоился он.

– Грустно как-то. Может, в парк? Если тебя, конечно, не пугает, что уже поздно. – Она взглянула на часы и увидела, что стрелки подбираются к половине одиннадцатого.

– Пойдем, конечно, – решительно проговорил Костик. – Через десять минут у твоего подъезда. Успеешь?

– Успею. – Она положила трубку.

Выхватила из шкафа первые попавшиеся джинсы, футболку переодевать не стала. Волосы привычными быстрыми движениями собрала в свободную косу.

– Я в парк с Костей, – крикнула девушка уже из прихожей. – Мы где-то на часик.

– Хорошо, – откликнулся из гостиной отец. Как же здорово иметь адекватных родителей!

Когда Даша вынырнула из подъезда, ее друг только к нему подходил.

– Ну что, идем? – спросил он без улыбки.

– Идем, – откликнулась девушка.

– Мне сегодня тоже как-то неуютно, – сказал Костик уже по дороге. – Все никак места себе найти не могу. Про выпускной думаю… Все откладывал-откладывал эти размышления, а вот время подходит, и мысли сами в голову лезут. Интересно, так у многих выпускников?

– Думаю, мысли лезут всем, – улыбнулась Даша, – только всем разные. Кто-то просто радуется, что закончил наконец-то школу, кто-то предвкушает бал, кто-то, как мы, подводит итоги.

– Я думал, это будет по-другому. Не так болезненно, что ли… Сам не понимаю, что со мной происходит. – Он шел рядом с ней, засунув руки глубоко в карманы камуфляжных брюк. Девушка поймала себя на мысли об армии – не заберут ли его? Ведь многие ребята после школы уходят.

Произнесла это вслух.

– Не, это мне не грозит, – усмехнулся Костя. – Я в институт спорта. Тренер сказал, что я легко поступлю.

Даша выдохнула. Оказывается, все это время, пока ждала ответа, она не дышала. Для нее стало бы настоящей трагедией, если бы его забрали в армию – еще большей, чем расставание с Антоном.

Они вошли в парк и, не сговариваясь, направились к пустовавшей сейчас детской площадке.

– На качели? – предложила девушка.

– Давай, – кивнул парень.

Качели были только одни, зато большие и высокие – длинный толстый брусок дерева без спинки.

Они сели на него лицом друг к другу и начали раскачиваться.

– Только, чур, не сильно, – попросила Даша. – Я боюсь высоты.

– А ты держись крепче, – посоветовал Костя. – И смотри на меня, тогда голова не закружится.

Они летали над погруженной в темноту детской площадкой в полной тишине, лишь улыбаясь друг другу. Девушка видела, как блестят глаза ее друга, чувствовала легкий аромат его шампуня, ощущала тепло его тела. И знала, что память об этом вечере останется с ней надолго. Возможно, на всю жизнь.

Сейчас ей было неважно, что будет завтра. Ее не задевало то, что Костик останется с Ликой, что сама она для него – лишь друг, и еще неизвестно, как отнесется к этому факту ее бывшая подруга. Скорее всего, она будет против их общения. Даже наверняка будет против. Но это все завтра…

Ветер рвался в лицо и тут же подхватывал косу, кидал ее со спины на плечо и обратно. Ветер был теплым, он пах увядающей сиренью и ранней зацветающей липой, большим городом, подернутой тиной водой – всем тем, что Даша любила с детства.

Она потеряла счет времени, забыла о том, где находится и что дома ее ждут родители. Она смотрела в глаза Косте и видела в них весь мир.

И так было до тех пор, пока в кармане ее джинсов не зазвонил мобильник.

Даша отвела взгляд от друга, держась одной рукой за поручень качелей, другой она с трудом извлекла телефон из тугого кармана и нажала кнопку «Принять вызов».

– Я все, конечно, понимаю: лето, экзамены сданы, свобода, – вонзился в ее ухо рассерженный мамин голос, – но надо же и совесть иметь! У родителей, между прочим, нервы не железные! Ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Сколько? – послушно переспросила девушка.

– Час ночи! И напоминаю: восемнадцать тебе исполнится только осенью, а по закону до совершеннолетия ты не имеешь права приходить домой после одиннадцати.

– Мам, прости, мы забыли про время. Я уже совсем скоро буду. – Она нажала на отбой. Ход качелей к тому времени замедлился. Костик вовсю тормозил их ногами.

– Ну что, влетело тебе? – спросил он. И тут же продолжил: – Давай тогда в темпе, чтобы дома еще не добавили.

– А твоя бабушка разве не волнуется? – удивилась Даша.

– Волнуется, конечно. Но у нас с ней уговор: я не совершаю идиотских поступков и стараюсь беречь себя, а она, в свою очередь, бережет свои нервы. – Он улыбнулся. – Бабушка ложилась спать, когда я уходил. Думаю, она сейчас видит десятый сон.

Ребята быстро пересекли парк и вышли на освещенную улицу.

– Раньше мне и в голову не могло прийти гулять ночью, – сказала девушка.

– Значит, я дурно на тебя влияю, – подмигнул ей Костик.

Он довел ее до квартиры и с рук на руки сдал родителям. Извинился перед ними за опоздание, попрощался.

Ни папа, ни мама не стали ничего выговаривать дочери. Им хватило одного ее виноватого вида.

– Спать ложись, – посоветовал отец. – Завтра у тебя сложный день. Надо хорошо отдохнуть.

Но сна у Даши не было ни в одном глазу. Она долго плескалась в ванной, затем так же долго пила на кухне теплое молоко с печеньем. И все вспоминала в подробностях сегодняшнюю прогулку. Ей казалось, Костик до сих пор находится рядом с ней и стоит лишь сказать слово, как он тут же отзовется.

Несмотря на мамин совет, Даша не пошла в салон делать прическу и макияж: решила справиться со всем самостоятельно. Ярко краситься она вообще не хотела – разве что глаза выделить, волосы же с обеих сторон у корней приподняла заколками и оставила свободно спускаться по спине.

Но это было после обеда, когда уже приближалось время начала выпускного. А утром она нервничала. Все валилось из рук. Мама даже, побоявшись, что дочь сожжет платье, взялась гладить его сама.

С одиннадцати вечера отцом Лавочкина – крупным бизнесменом – было снято кафе в парке, два часа до этого времени предстояло провести в родной школе. И если Даша еще могла предположить, что их ждет в кафе, то о том, что будет происходить в школе, она не догадывалась. Скорее всего, это время до одиннадцати было нужно для того, чтобы все собрались и чтобы родители, присутствие которых не предполагалось в кафе, налюбовались на своих детей.

– Может, тебе пару таблеток валерьянки выпить? – предложил девушке отец. – Все поспокойней будет.

– Ну уж нет! Лучше я буду дергаться, чем ползать, как сонная муха, – отказалась она.

Но к тому моменту, когда нужно было готовиться к выходу, Даша пожалела о своем решении. У нее даже руки от напряжения мелко дрожали.

«Почему я так нервничаю? – не понимала она. – Это всего лишь выпускной. Никого незнакомого на нем не будет, только ребята, с которыми я проучилась все школьные годы. Костик, Лика, Антон…»

Но в глубине души девушка понимала, что дело именно в этих троих. Сегодня они встретятся в неформальной обстановке – впервые с момента ее расставания с Антоном (ведь тот концерт, на который она ходила с Костиком и на котором были и Лика с Тошкой, не считается), впервые с момента предполагаемой ссоры или даже расставания Лики с Антоном. Что-то должно произойти – она ощущала это интуитивно. Не может такого быть, чтобы все прошло гладко.

Даша все никак не могла отойти от зеркала – вглядывалась в свое отражение и пыталась предугадать реакцию одноклассников, ведь такой они ее еще не видели. Но больше всего девушку интересовало, что скажет Костя, который, не сговариваясь с ней, придет в той же цветовой гамме.

– Ну что, готова? – просунул голову в комнату папа. – Все никак не привыкнешь к тому, что ты красавица? – улыбнулся он.

– Есть немного, – кивнула в ответ Даша. И добавила: – Страшно.

– Так всегда бывает, когда что-то заканчивается. – Он прошел внутрь и присел на диван. – Но ты не забывай, что, раз заканчивается одно, это значит, что тут же начинается другое. И только от тебя зависит, каким это другое будет.

– Па, я знаю. – Девушка подхватила со стула мамину алую шаль – эту шаль они пару лет назад привезли из Словении, куда ездили отдыхать. И на сегодняшний вечер мама отдала ее дочери, потому что шаль отлично подходила к Дашиному платью, а вечер мог и не быть таким же теплым, как предыдущие. – Все равно страшно! Даже не страшно, а… – Она пощелкала пальцами в воздухе, словно так было легче подобрать слово.

– Мандраж, – помог ей папа.

– Точно! Он самый!

– Тогда дыши глубже, – посоветовал отец. – И, кстати, нам уже пора выходить, а то опоздаем. Всех просили собраться к девяти, а сейчас уже без двадцати.

– Мама уже готова? – Девушка еще раз окинула свое отражение в зеркале быстрым взглядом и принялась перебирать в памяти, все ли сделала, что хотела.

– Давно, в отличие от некоторых, – раздался из прихожей мамин голос.

– Я сейчас. Только проверю еще раз, все ли положила в сумочку.

– Ты как будто не на праздник собираешься, а в поход, – усмехнулась родительница. – Главное, расческу взяла? И колготки сменные – вдруг зацепишь где-нибудь. И косметику – мало ли что подправить. – Она уже стояла за спиной у дочери, которая судорожно выкладывала из небольшой на вид сумочки всякую мелочовку. – И кошелек – на всякий случай. И зонтик.

– И калоши, – добавил папа с дивана. – Ну и плащ-палатку. Плащ-палатка еще никогда никому не мешала!

– Ох уж эти мужчины! – одновременно вздохнули Даша и мама и рассмеялись. Напряжение спало.

Девушка покидала всю выложенную мелочовку обратно в сумку, сунула ноги в туфли.

– Идем? – спросила она больше у себя, чем у родителей.

– Конечно, идем, – отозвался папа.

Всю дорогу родители о чем-то переговаривались, Даша практически не слушала. Она думала о том, что Костик сегодня не звонил, а она до последнего ждала, что он предложит встретиться, чтобы прийти на выпускной вместе.

«Наверно, он придет с Ликой, – решила она. – А что, если все-таки Антон и Лика в последний момент помирились? Я же отшила его, почему бы ему не переметнуться обратно к ней?»

Несмотря на то, что Костика в этом случае было бы очень жаль, предположение вызвало в ней скорее радость, чем сочувствие или печаль.

– Ты уж постарайся повеселиться как следует, не сиди в уголке, как мышка, – произнесла мама у Даши над ухом. Девушка даже вздрогнула.

– Постараюсь, – пообещала она.

«Интересно, какое там будет веселье? Еда и шампанское? Танцы? Что еще?»

– Мам, а ты не знаешь, как это все вообще будет проходить? – поинтересовалась Даша.

– Понятия не имею, – ответила родительница. – Я на собрании в школе последний раз была, наверно, в прошлом году. И папа не ходил, насколько я знаю.

Тот кивнул.

– Зачем ходить, если дочь отличница?

– Слышала бы тебя наша завуч, – фыркнула девушка.

– Вроде выпускным собирался заняться отец вашего Лавочкина, – задумчиво произнес отец. – Думаю, он придумал что-то особенное.

– Поживем – увидим, – философски подытожила Даша.

Они подошли к школьным воротам. Во дворе уже собрались выпускники и их родители. Стояли кучками, то и дело от кучек отделялись один-два человека и перебегали к соседним. Почти у всех в руках были фотоаппараты – у кого-то мыльницы, у кого-то крутые зеркалки. Дашин папа тоже извлек из кофра фотокамеру.

Сама Даша в этот момент оглядывала ребят, ища среди них Костю или, в крайнем случае, Лику с Антоном, но увидела лишь Костину бабушку – она стояла чуть в отдалении и беседовала с географичкой.

Заметив, что Даша на нее смотрит, пожилая женщина приветственно махнула ей рукой, и девушка, оставив родителей самих разбираться, как себя вести и что делать, направилась к ней.

Костина бабушка выглядела умопомрачительно. Сегодня на ней был льняной брючный костюм и строгие туфли на каблуке. В который уже раз Даша про себя отметила, что в старости хотела бы быть вот такой.

Она поздоровалась с обеими женщинами, они в ответ восхитились ее платьем, а узнав, что девушка сшила его сама, и вовсе пришли в бурный восторг. Когда эмоции немного схлынули, Даша поинтересовалась, где ее друг.

– Его Лика зачем-то в школу утащила, – ответила бабушка, и Даша кивнула.

Все верно, отметила она про себя, Костя сегодня с Ликой… Поэтому он и не позвонил.

Она отошла, позволив женщинам продолжить прерванный ее появлением разговор. И тут же девушку перехватили одноклассницы. Они наперебой хвалили платье, говорили, как оно ей идет, и прочее в том же духе. А Даша пыталась выкинуть из головы Костю и начать искренне радоваться комплиментам и празднику.

Ее родители стояли уже в компании других родителей. Отец безостановочно щелкал фотоаппаратом, пытаясь поймать в кадр дочь. Но та позировать не хотела. Ее взгляд словно магнитом притягивался к школьным дверям.

Наконец она устала бороться с собой и, отговорившись тем, что ей надо в туалет – поправить прическу, направилась к зданию.

Стоило тяжелой двери закрыться за ее спиной, как Даша погрузилась в тишину. В холле никого не было, даже вечно сидящего на своем посту охранника – вроде она видела его вместе со всеми во дворе. Горел тусклый свет, у длинной лампы на потолке кружил неизвестно как залетевший сюда мотылек – при всем желании девушке было до него не дотянуться.

Она прошла холл и поднялась по лестнице на третий этаж. И тут тишина. Еще никогда Даше не приходилось бывать в школе ночью. А ведь казалось, что на выпускной везде должен гореть свет, да и украсить коридоры могли бы.

«Хотя зачем, – запоздало подумала она. – Все равно здесь мы только собираемся. Да и то не в самом здании, как оказалось, а во дворе».

Она заглянула в один класс, в другой… Нигде никого не было. В туалете тоже оказалось пусто.

Даша машинально причесалась и вышла. Собралась уже было вернуться во двор – к народу, но решила сперва подняться на четвертый. Хотелось напоследок пройтись по всему зданию – попрощаться, вряд ли она окажется здесь когда-нибудь снова в одиночестве. Хотя заходить проведать учителей, конечно, будет, потому что уж кто-кто, а они всегда тепло к ней относились.

Подходя к кабинету литературы, девушка услышала, как внутри кто-то ссорится. Показалось, что говорящий на повышенных тонах – это Антон. И вроде бы отвечала ему Лика, хотя разобрать точно через закрытую дверь было невозможно.

Даша недолго думала, что делать: толкнула дверь, и та поддалась, даже не скрипнув.

В кабинете и правда находились Антон, Лика и Костик. Странно, что свет они не включали, хотя не сказать, чтобы в помещении было темно: в окно били лучи яркого прожектора, озарявшего задний двор и футбольную площадку на нем.

– Тебя, между прочим, вообще никто не звал! – закричала Лика, и Даша сперва решила, что фраза обращена к ней. Но вдруг поняла: на самом деле – к Антону.

– По-твоему, это нормально, что моя девушка целуется с другим? По-твоему, я должен не обращать на это внимания? – в свою очередь, проорал парень.

– Твоя бывшая девушка! – поправила его Лика. – Ты сам мне сообщил, что собираешься вернуться к Дашке. Ну так вперед! Чего же ты?

«Интересно, почему молчит Костик?» – подумала Даша.

Он и правда сидел на задней парте какой-то потерянный – взгляд в пол, словно он вообще не здесь. Лика стояла совсем рядом, но он будто не замечал ее или делал вид, что ссора его не касается.

«Значит, Антон застал их целующимися, – поняла девушка. – Видимо, они и в школу ушли для того, чтобы остаться наедине».

Боль пронзила ее раскаленным прутом. А ведь она знала, что Костя любит Лику и что теперь они вместе! Но история повторялась. Подруга отобрала у нее самое дорогое, что у нее было.

«Не было, – сказала себе Даша. – С Костей мы только друзья. Он никогда не был моим парнем. И не будет», – добавила она, стараясь таким образом утихомирить все сжигающий на своем пути внутренний огонь, но стало только хуже.

Тогда девушка, не задумываясь о последствиях, шагнула вперед – к Антону – и взяла его за руку.

– Идем, – она потянула его за собой.

Только тут ее заметили. Костик резко поднял голову и посмотрел на Дашу, одновременно с ним обернулся на ее голос Антон. Быстрее всех пришла в себя Лика.

– Правильно, забирай его! – выкрикнула она.

Даша не стала отвечать. Она снова потянула Антона за собой, и он послушно пошел, словно щенок на поводке.

Девушка не знала, что делать дальше. В голове было пусто, в горле стоял комок. Она по-прежнему держала Антона за руку, но не замечала этого.

Так они прошли коридор и лестницу. В холле парень окликнул ее:

– Ты давно знала, что у них, – он скорчил брезгливую физиономию, – отношения?

Даша наконец-то отпустила его.

– Я догадывалась, – спокойно ответила она.

Очень захотелось прямо сейчас пойти домой, но девушка себя пересилила. Поступи она так, расстроятся родители. Да и если она сбежит, и Антону, и Лике, а главное – Косте станет понятно, почему она ушла, а ей не хотелось, чтобы они догадались, что причинили ей боль.

«И потом, я ведь решила, что сегодня ночь расставленных точек, – сказала себе Даша. – Так что берем себя в руки и веселимся, насколько это возможно».

– Зачем ты меня увела? – спросил Антон.

– Мне кажется, сейчас не лучшее время выяснять отношения. – Она подошла к большому зеркалу и заглянула в глаза своему отражению. В их глубине застыла тоска.

«Нехорошо, – подумала девушка. – Никто не должен видеть меня печальной». Она растянула губы. Улыбка получилась вымученной, но о том, что за ней скрывалось, знала только она сама.

– Не я первый начал. – Антон плюхнулся на длинную скамейку.

– Это неважно, – сказала Даша. И повторила: – Оставь выяснения на потом. Сегодня праздник.

– Не хочу я никакого праздника! – взорвался парень.

Девушка пристально на него посмотрела. Всего каких-то пару дней назад он сидел в ее комнате, на ее диване и умолял дать ему второй шанс. Вернуться. Попытаться начать заново. Зачем, спрашивается, если сейчас он так переживает из-за измены Лики?

Видимо, Антон прочитал эти мысли в Дашиных глазах. Он сгорбился, опустил взгляд.

– Прости, – проговорил он уже с совсем другой интонацией. – Я совсем запутался.

– Я вижу. – Девушка подошла к нему и положила руку на плечо. Да, она твердо решила, что Антон – пройденный этап в ее жизни, и общаться с ним она больше не будет. Но сегодняшняя ночь – особый случай. Нельзя оставлять его одного, ведь ему плохо, как было когда-то ей самой – из-за него, но не это сейчас важно. – Постарайся на время отодвинуть в сторону обиду. Подумаешь обо всем после. Сейчас у нас выпускной, и надо получить от него максимум удовольствия, потому что, как говорит мой папа, эта ночь запомнится на всю жизнь и глупо проводить ее с кислым лицом.

Парень поднял голову.

– Ты будешь со мной? – В его глазах светилась надежда.

Даша поняла, что на самом деле он спрашивает: не оставит ли она его, поможет ли пережить эту ночь? Ей стало его жаль. И это было странно, словно он был не тем самым Тошкой, которого она когда-то любила, а совсем другим, беззащитным, уязвимым и, может быть, даже… маленьким.

– Я буду рядом, – ответила она. – Но только сегодня.

Антон заискивающе улыбнулся.

Девушка не дала ему продолжить этот диалог.

– Пойдем на улицу, – произнесла она. – Нас уже, наверно, ищут.

– А они? – Он кивком указал на лестницу, ведущую наверх.

– Сами разберутся. – Она снова протянула ему руку, и он схватился, как утопающий за соломинку.

Вместе они вышли во двор и быстро присоединились к группе одноклассников. Никто не задал им ни одного вопроса, только отец, взгляд которого поймала Даша, смотрел на нее удивленно.

Ей не хотелось принимать участия в общем разговоре, и, когда к ней обращались, она ограничивалась ничего не значащими репликами. Старалась все время улыбаться, и уже через пятнадцать минут ей стало казаться, что улыбка намертво прилипла к ее губам, словно она – развлекающий детей клоун, а выражение ее лица – лишь умело наложенный грим.

Даша боковым зрением видела, как из школы вышли Лика и Костик. Костик искал кого-то глазами в толпе, и Даша поняла: ее. Избегать его взгляда не стала, дождалась, когда он ее отыщет, и улыбнулась ему все так же: широко, уверенно, спокойно и тепло.

В груди заныло, но девушка велела себе: «Не сейчас!» – и боль послушно отступила.

По толпе поползла информация о том, что уже через десять минут выпускники отправятся в парк – в кафе. За родителями и учителями приехал автобус, который, в свою очередь, должен был отвезти их в другое кафе – на соседней улице.

Итак, сегодняшней ночью не предполагалось никаких взрослых.

К Даше подошли родители.

– Ты, пожалуйста, позвони, если тебя будет некому проводить. Не ходи одна, особенно ночью. Я тебя встречу, – сказал папа.

Девушка клятвенно его заверила, что с ней все будет в порядке и, случись такая ситуация, она обязательно даст ему знать.

Мама поцеловала ее на прощание и пожелала хорошо повеселиться.

Даша посмотрела, как родители загружаются в автобус, помахала им рукой. Впереди них сидела Костина бабушка – ей Даша помахала тоже. Наконец автобус уехал, а выпускники всей гурьбой пошли в парк.

Все здесь сегодня было иначе, чем всегда. Ребята озирались по сторонам и восторженно ахали. Вдоль аллей висели гирлянды с разноцветными лампочками: на одной аллее лампочки были синие, на другой – оранжевые, на третьей – красные, на четвертой – зеленые. Украшены были и деревья, и фонарные столбы, и скамейки. И во всем парке ни одного человека – только они.

– Парк сегодня целиком и полностью в нашем распоряжении, – возвестил Лавочкин, – до самого утра. Посторонних на территории не будет.

Мальчишки и девчонки начали наперебой обсуждать эту новость, а узнав, что идея принадлежала Петьке, его отец только помог ее воплотить, и вовсе забросали его комплиментами. Лавочкин неожиданно для всех оказался самым настоящим романтиком и креативщиком.

Впереди показался пруд. Даша видела лодки у берега, огоньки на домике, в котором жили утки со своими выводками, скамейки с кустами пионов по бокам – за прошедшие сутки бутоны успели раскрыться. Ей казалось, она попала в сказку. На время даже забылось, что в этой сказке она будет не с Костиком. В груди проснулось и затрепетало крылышками детское ожидание чуда. Улыбка наконец стала настоящей, искренней, живой.

Кафе находилось в глубине парка – вход был с одной из аллей, из окон открывался чудесный вид на пруд.

Даше никогда прежде не приходилось в нем бывать, но мимо она проходила неоднократно. Ей всегда нравился этот уютный деревянный домик с широкими террасками, на которых стояли изящные столы и стулья и сидели посетители. Кафе бывало открыто и зимой, но в холодный сезон народ сидел внутри.

Площадка для танцев, находящаяся чуть в стороне от кафе, тоже была увита гирляндами лампочек.

У входа в кафе ребят ждали улыбающиеся официанты и администраторы. Они помогли всем рассесться за столики, на каждом из которых, помимо приборов и папок с меню, стояли подсвечники с горящими свечами и букетики из разноцветных роз в высоких прозрачных стаканах.

Даша и Антон выбрали столик в самом дальнем конце террасы – под сенью старого клена. Розы на их столе оказались ярко-алыми, под цвет платья девушки. Антон первым это заметил.

В ответ Даша улыбнулась:

– Мне в последнее время нравится этот цвет.

Ей показалось, что сейчас ее спутник скажет что-нибудь типа: «Не только тебе» – и кивнет в сторону Кости, но он промолчал.

Костик и правда выделялся среди одноклассников. И дело было не только в ярком цвете его рубашки. Даше показалось, что что-то в нем неуловимо изменилось, словно появилась некая уверенность.

«Это, наверно, из-за Лики, – подумала Даша. – Он больше не мучается вопросом, как она к нему относится. Они все выяснили».

Она видела Костю и Лику боковым зрением – их столик стоял наискосок от их с Антоном. Тошка демонстративно сел спиной к Лике, как и она к нему, и таким образом Костик и Даша оказались как бы на одной прямой и могли видеть лица друг друга.

Стоило Даше посмотреть на друга, как он почти тут же вскинул на нее взгляд. Он смотрел пристально, словно видел ее впервые или словно хотел понять, не обижается ли она на него за то, что оставил ее с Антоном. И снова Даша улыбнулась ему, затем глазами указала на парк и подняла вверх большой палец правой руки. Костик кивнул и тоже улыбнулся.

А вот Лика выглядела потерянной. Даже по ее затылку Даша поняла, что ее бывшая подруга ощущает себя не в своей тарелке.

«Оно и понятно, – сказала себе девушка. – Все-таки с Антоном их связывали чувства, и вряд ли о них можно забыть вот так сразу».

Тем временем Антон разглядывал Дашу.

– Ты что, даже на него не обижена? – спросил он с укором.

Девушка вынырнула из своих мыслей.

– А за что мне на него обижаться? – сделала вид, что удивилась она.

– Ну, вы же встречались, – произнес парень. – Или я что-то не так понял?

– Мы друзья, – поправила его Даша. – Друзьями и останемся.

Антон потрясенно смотрел на нее.

– Не может быть! – наконец проговорил он. – Ты меня обманываешь. Вся школа знает, что…

– Что мы вместе? – перебила его она. – Так это не более чем иллюзия. Между нами ничего нет.

– Ладно, как хочешь, – не стал возражать Антон. – Замнем для ясности. – Он взял в руки папку с меню и открыл ее. – Ты что будешь есть?

Девушка тоже взяла папку в руки.

Меню было специальное, отпечатанное исключительно для них – это Даша поняла по списку алкогольных напитков, состоящему всего из двух пунктов: легкого вина и шампанского. Отец Лавочкина позаботился и о том, чтобы ребята не напивались. А вот список горячих блюд и холодных закусок отличался невероятным разнообразием. От количества десертов и вовсе глаза разбегались.

– Да это же просто лопнуть можно! – восхитился Антон, перелистывая страницу.

– Ну, тебя же никто не заставляет всю ночь сидеть и исключительно есть, – усмехнулась Даша.

– А что еще делать? – вполне натурально изумился парень. – Не танцевать же?! – Он широко улыбнулся.

– Почему бы и нет? – в тон ему произнесла девушка.

– Я слышал, что горе обычно заедают. Нет?

– Не знаю, не знаю, – пожала она плечами.

К столикам ребят один за другим начали подходить официанты, чтобы принять заказы, из динамиков, развешанных на главной аллее, полилась ненавязчивая инструментальная музыка.

Даша заказала себе салат «Цезарь» с креветками и чай с пирожным, подумав, что наесться до отвала она еще успеет. Заказ принесли быстро, и девушка принялась неспешно лакомиться.

Словно сама собой на столе появилась бутылка шампанского. Антон наполнил Дашин бокал и произнес тост: «За новую жизнь», но девушка лишь пригубила напиток. Ее взгляд то и дело утыкался в понурую спину Лики и сидящего напротив Костика. Но теперь, стоило другу посмотреть на нее, она отводила глаза.

Между тем Антон наливал себе уже второй бокал.

– Ты решил напиться? – осведомилась Даша.

– Есть такая идея, – кивнул парень. Перехватив очередной ее взгляд на столик Лики и Кости, он спросил: – Ну и что там у них происходит?

– То же самое, что и у нас, – ответила девушка. – Сидят, едят. Кстати, если тебя так сильно это интересует, мог бы и сам посмотреть. Мы же вроде договорились, что на сегодня оставляем все ссоры, обиды и разборки за кадром.

– Договорились, – уныло произнес Антон.

Музыка постепенно сменялась более ритмичной, и вскоре их одноклассники начали вставать со своих мест. Прошел слух, что на сцене, расположенной на танцплощадке, готовится выступать какая-то известная молодежная группа.

– Пойдем посмотрим? – предложила Даша своему спутнику. Тот неохотно согласился.

Следом за ними из-за стола вышли и Лика с Костей.

Даша плохо разбиралась в современных музыкальных направлениях и группах. Отец с детства приучал ее к музыке своей юности – классике рока, блюзу, и она сама редко слушала что-то новое, будучи твердо уверена, что современные группы и в подметки не годятся мэтрам рока.

Приглашенная же отцом Лавочкина группа играла попсу, впрочем, довольно мелодичную.

– Насколько я помню, ты не слишком такое любишь, – произнес ей в ухо Антон.

– Правильно помнишь, – подтвердила девушка. – Но в виде исключения можно и послушать.

Ей вдруг вспомнилось, как они с Костиком ходили в клуб на концерт, как она стояла, прижавшись к нему, и думала об Антоне. Сейчас ситуация была диаметрально противоположной, она даже казалась пародией на ту.

«Только тогда, несмотря ни на что, я была в сто раз счастливей», – подумала Даша.

Мимо них, демонстративно, даже не обернувшись, Лика протащила Костю и втянула его в круг танцующих.

– Ты извини, но у меня что-то пока нет желания выплясывать, – напряженно сказал Антон. – Может, вернемся за столик?

– Хорошо, – послушно согласилась девушка. Она тоже уже начинала понимать, что обмануть себя не удастся и веселиться, глядя, как ее бывшая подруга обнимает ее любимого, не получится.

«И все-таки смешно, – размышляла Даша, пробираясь между столиками, – насколько все в этой жизни повторимо. Верно говорят, что если не проживешь ситуацию до конца, не протопаешь ее всю целиком – от края до края, не сделаешь верные выводы, то она повторится, только в уже гораздо более болезненном варианте. – Она уселась на стул и машинально взяла в руки бокал. – А я, видимо, выводы сделать не сумела или сделала, но не те. Я была просто слепой – не сумела разглядеть очевидное: мою любовь к Косте. Хотя какая разница, он же все равно влюблен в Лику». – Девушка поднесла бокал к губам и сделала глоток.

– Ты мне что хочешь говори, но ты его любишь, – донесся до нее голос Антона. Признаться, она совсем про него забыла.

– Тош, давай не будем об этом, – устало проговорила Даша. – Может, лучше пирожными объедимся? Они тут очень вкусные.

– Вот видишь, значит, все-таки люди правы: горе заедают, причем преимущественно сладким и вредным. – Он наставительно поднял указательный палец.

Девушка фыркнула:

– Ничего я не заедаю. Просто люблю пирожные. – Она заказала подошедшему официанту целую тарелку и с чувством выполненного долга откинулась на спинку стула.

– Я тебе не сказал, но говорю теперь: тебе очень идет это платье, – произнес Антон. – Ты в нем еще красивее, чем обычно. И легкая печаль тебе идет. Ты становишься такая загадочная, недоступная…

– Спасибо, – улыбнулась Даша.

Парень нервно сглотнул.

– Прости, что поступил с тобой плохо. Я тогда вообще не понимал, что делаю. – Даша видела, что эти слова дались ему тяжело. – Действовал под влиянием эмоций. Мне ведь Лика изначально вообще была не нужна, это потом… Я просто был обижен на тебя. Мне казалось, ты слишком холодная и уделяешь мне мало внимания. А она так хотела быть со мной!.. Вот я и поддался. – Он опустил глаза. – Но Лика заразила меня своей любовью. Через какое-то время я понял, что люблю ее по-настоящему.

– Зачем же ты тогда пришел ко мне просить начать все с начала? – спросила девушка, уже зная ответ.

– Хотел позлить ее. Мы в последнее время часто ссорились. Прости.

– Знаешь, а я не сержусь, – медленно проговорила Даша, удивляясь тому, что на самом деле не сердится. – Но все равно хорошо, что ты сказал.

Официант поставил перед ней чайничек с зеленым жасминовым чаем и большую тарелку с лежащими на ней многочисленными пирожными.

Антон вздохнул и налил в ее чашку чай.

Какое-то время они сидели молча. Даша делала осторожные – чай был обжигающим – маленькие глотки из чашки, грела об нее руки и смотрела в сторону танцплощадки – от их столика был виден лишь ее краешек.

– И все-таки это неправильно, – проговорил Антон, словно продолжая какую-то свою мысль. – Он не должен был вот так тебя бросать.

– Как вот так? – не поняла девушка.

– Ну, совсем. Даже не подошел ни разу.

– Так он ведь с Ликой. А я вроде как с тобой, – ответила она. И вдруг подумала: «А Костик, наверно, и в самом деле уверен, что мы с Тошей снова вместе».

Захотелось тут же вскочить и бежать к нему – объяснить, что он ошибается, что на самом деле они с Антоном всего лишь расставляют те самые точки, и если их что-то до сих пор и связывает, то только совместная память, не более того. Но она вовремя вспомнила, что они с Антоном тут вообще ни при чем. Костик давно любит Лику – и это и есть самая жирная, самая весомая точка.

Даша почувствовала, как ее начинает затягивать в омут тоски и безысходности.

«Я так и буду бегать по кругу, – сказала себе она. – От отчаянья к ложной надежде, множить иллюзии, возводить в своей голове волшебные хрустальные замки, а затем сама же их разрушать. Надо заканчивать с этим».

– Вот что, – сказала она. – Ты как хочешь, а я пошла танцевать. Пусть даже через силу. Не дело так сидеть и страдать.

– Может, ты и права, – согласился Антон. – Надо попробовать развеселиться.

Не сговариваясь, они одновременно встали и целенаправленно пошли к площадке.

– Дубль два, – шепнул ей Тошка, и она улыбнулась.

Они пробрались в самый центр танцующих и начали двигаться в ритм. Постепенно музыка их захватила, увела за собой.

В какой-то момент Даша почувствовала, что улыбается. Она смотрела на Антона и видела, что и его тоже потихоньку отпускает тоска.

Песни сменяли одна другую, ритм то убыстрялся, то замедлялся, народ вокруг то убывал, то прибывал снова, а девушка все танцевала. Она даже не заметила, когда устал и ушел за столик Антон. Но когда доиграла последняя быстрая композиция и группа на сцене объявила перерыв, Даша оказалась одна.

Конечно, вокруг были ее одноклассники, но сейчас она особенно остро поняла: они чужие. Им на нее наплевать так же, как и ей на них.

Даша огляделась по сторонам в поисках Лики и Кости, но их не увидела. Наверно, они тоже вернулись за стол. Тогда она проскользнула к выходу с танцплощадки и углубилась в парк.

Хотелось немного пройтись, отдышаться, посмотреть вблизи на пруд, посидеть у воды в тишине.

Девушка медленно шла по аллее. За ее спиной из динамиков раздавался голос ведущего, объявляющего какой-то конкурс, но с каждым ее шагом он становился все тише и тише.

У пруда росли старые деревья с густыми кронами. Клены, дубы, у самой воды – ивы. Их ветви словно врастали в пруд. В детстве Даше даже казалось, что на самом деле ивы – это такие большие водоросли.

Она спустилась к глянцевой глади пруда и села на единственную стоящую здесь скамейку – раньше она стояла на аллее, но кто-то не поленился перетащить.

Утки уже спали в своем домике, им не мешала даже громкая музыка. По воде разбегались разноцветные дорожки от фонариков, и перекрестки этих дорожек притягивали Дашин взгляд, словно как раз на них, в этих точках, открывались порталы в иные миры.

«И в одном из этих миров мы с Костей вместе и любовь – взаимна», – фантазировала девушка.

Ее фантазии плавно перетекли в воспоминания. Хотелось восстановить каждую их встречу поминутно, все диалоги – дословно, воспроизвести все ощущения и эмоции, насладиться ими и снова, будто в тяжелый сундук, убрать до поры в хранилище памяти.

На аллее за Дашиной спиной раздался цокот каблуков. Кто-то торопливо шел в ее сторону. Девушка еще надеялась, что этот кто-то пройдет мимо, но уже понимала, что этого не произойдет.

Она нехотя обернулась. К ней по газону, увязая каблуками в дерне, целенаправленно шагала Лика.

«Только этого мне не хватало, – вздохнула про себя Даша. – Чего она от меня хочет? Отношения собралась выяснять?»

– Вот ты где! – громко произнесла бывшая подруга, плюхаясь на скамейку. – А я весь парк обегала. – Она перевела дыхание. – Поговорить надо.

– Это я уже поняла, – усмехнулась Даша. – Говори, я тебя слушаю.

– Костик куда-то увел Антона, – сообщила Лика. – Их я найти не смогла. Короче, боюсь, подерутся.

– Из-за чего им драться? – удивилась девушка.

– Не из-за чего, а из-за кого, – зло проговорила подруга. – Ты у нас первая красавица. Весь мир только вокруг тебя и вертится.

– По-моему, ты ерунду говоришь, – осадила ее Даша.

– Ерунду?! – взвилась и без того накрученная Лика. – Да я все десять лет, что тебя знаю, только и смотрю, как все перед тобой стелются! Я ни одного парня не вспомню, который был бы к тебе равнодушен! А ты словно и не замечаешь, как будто это что-то само собой разумеющееся.

– Ты преувеличиваешь, – тихо сказала девушка.

– Ничего я не преувеличиваю! – Она по-прежнему почти кричала. – Тебе кругом, куда ни плюнь, повезло. С родителями повезло – раз. Деньги в семье есть – два. Отдыхать вы всегда за границу ездите, в то время как я вынуждена сидеть в городе или уезжать в глухую деревню к троюродной тетке, где кроме столетних бабок и нет никого. Парни все твои – три! Что еще надо для счастья?

Даша не стала ничего ей объяснять, вдруг совершенно отчетливо поняв, что их представления о счастье и смысле жизни кардинально разнятся.

– Если ты все время так мне завидовала, – проговорила она, – почему же дружила со мной? Или тебе доставляло удовольствие себя мучить?

– Думала, может, и мне, как ближайшей твоей подруге, перепадет хотя бы часть внимания, направленного на тебя.

Странно было это слышать. Вроде Даша и поняла все это давно сама, а все равно странно.

– Лик, мне жаль, – тихо сказала она. – Я не думала, что причиняю тебе такую боль. Я была уверена, что мы подруги и наша дружба настоящая, глубокая, а не из зависти и желания быть на виду.

Бывшая подруга как-то сникла. Теперь она сидела, уставившись в одну точку.

– Я ведь понимаю, что сама во всем виновата, – наконец произнесла она, – только от этого не легче. Ты отбираешь у меня то, что мне особенно дорого, и даже не замечаешь этого, потому что не подозреваешь о моих истинных чувствах.

– Странно, – задумалась Даша, – а мне казалось, что как раз ты у меня отбираешь самое для меня ценное.

– Что, например? – усмехнулась Лика. – Антона? Так ведь он сейчас с тобой, если ты не заметила.

В ее словах Даша услышала такую горечь, что сердце ухнуло куда-то вниз, словно она летела в бездонную пропасть.

– Лик, он не со мной, – твердо сказала девушка. – Если он и ушел, то лишь потому, что ты переметнулась к Косте.

– Так я переметнулась не просто так, – снова взорвалась та, – а потому, что он пошел проситься назад к тебе!

– Сказка про белого бычка какая-то, – улыбнулась Даша. – «Я пошла, потому что он пошел, а он пошел, потому что я пошла…» Вы же взрослые люди, Лик. Разберитесь уже наконец в своих чувствах и желаниях. Кто с кем хочет быть, кому чего надо. Не стоит в это втягивать окружающих.

– Легко тебе говорить, – обиженно протянула подруга.

– Он тебя любит, это я знаю точно, – проигнорировала девушка ее реплику. – И он очень переживает, что ты выбрала Костю. И если ты на самом деле Костика не любишь, а просто он подвернулся тебе под руку, мой тебе совет: скажи ему об этом. Нельзя использовать других людей в своих целях. Знаешь, есть такой жизненный закон – закон бумеранга. Рано или поздно все к тебе вернется. К тому же Костик любит тебя искренне, и он не заслужил такого к себе отношения.

Лика задумалась.

– Что-то я не поняла, кто там кого любит? – переспросила она. – Ты сказала, Костя любит меня?

Даша молча смотрела ей прямо в глаза.

– Ну ты и тормоз! – с недоверием в голосе и одновременно восхищенно проговорила бывшая подруга. – Всегда это знала, но чтобы до такой степени!.. – И она рассмеялась, а успокоившись, пояснила: – Костя любит тебя, и только тебя, причем уже не первый год. Для него вообще никто больше не существует. И об этом вся школа знает. Выходит, только ты оставалась в неведении. – Теперь в Ликиных глазах был вопрос: – И он тебе не сказал?

Даша отрицательно помотала головой.

– Ты, наверно, что-то путаешь.

– Ага, конечно! Путаю! Он даже на актерские курсы – помнишь, в восьмом классе – пошел исключительно потому, что был уверен, что и ты будешь ходить. Но тебе тогда приспичило научиться шить, а он до последнего грел себя надеждой, что даму его сердца все-таки будешь играть ты, а не Терехова. Сколько над ним тогда смеялись и дразнили его из-за этой его к тебе безответной любви. А он все равно остался только твоим.

– Но ведь он любит тебя… – беспомощно прошептала Даша.

– Точно? Он тебе сам это сказал? Что, вот так прямо: я люблю Лику? – насмешливо переспросила бывшая подруга.

А в Дашиной голове одна за другой, словно фейерверк, вспыхивали фразы из того их разговора, когда зашла речь о личной жизни Костика.

«Я люблю одну девушку, но у нее есть парень, сказал он тогда, – вспомнила она. – Я еще спросила, кто он, этот парень, и он ответил: ты его прекрасно знаешь. И я решила, что это Антон. И оказалась права…»

Но информация пока как-то до Даши не доходила.

«А ведь тогда мы с Антоном уже расстались. Он был с Ликой. Вот я и решила… Или Костя имел в виду, что другой парень живет в сердце его любимой девушки?..»

– Мы так и будем сидеть? – ткнула ее в бок Лика. – Или все-таки попытаемся их отыскать?

– Погоди, – Даша потерла виски. – А зачем же тогда он с тобой целовался?

– Это я подстроила, он не ожидал. Да и не целовались мы, просто стояли рядом. Тошке из-за того, что в классе было темно, привиделось.

– Все равно не понимаю, – мотнула головой девушка, словно старалась таким образом распределить информацию по местам. – Зачем же тогда вообще ты начала с ним общаться? И его поведение мне непонятно.

Лика смотрела на нее как на идиотку:

– Вот это уж совсем просто. Мне было одиноко. Хотелось кому-нибудь на жизнь пожаловаться, причем кому-то, кто был бы в теме. Не Антону же я буду жаловаться на него самого и не тебе! Ты мне четко дала понять, что мы больше не подруги. – Увидев, что в глазах Даши наконец-то промелькнуло понимание, она продолжила: – А чем руководствовался Костик, этого я не знаю. Подумай сама, ты же его лучше изучила за время вашего общения. – Девушка встала со скамейки: – А теперь пошли.

Даша машинально поднялась и направилась вслед за ней. В ее голове со скоростью, близкой к скорости света, носились мысли.

«С одной стороны, все сходится и в словах Лики есть логика. Но ведь она могла и соврать мне. Разыграть. В отместку за Антона. Или за Костю… Или еще по каким-то своим соображениям. И Костик может вовсе не любить меня, и тогда я выставлю себя на посмешище, если заведу эту тему, и потеряю друга. Лучше вести себя как раньше, словно я ничего не знаю. И посмотреть, что будет происходить».

Бывшая подруга бежала впереди, оглядываясь по сторонам. Даша шла за ней в паре метров.

«Если Лика все-таки меня не обманула, на поверхность всплывает большой вопрос: зачем Косте было разыгрывать роман с ней? Стоп! Или он ничего не разыгрывал и их близкие отношения – лишь плод моего воображения?»

– Ну что ты еле плетешься? – Лика резко затормозила и обернулась к ней. – Так мы до утра их искать будем.

– Не уверена, что это вообще стоит делать, – сказала Даша.

– Боишься? – Подруга смотрела на нее в упор.

– Чего? – пожала плечами девушка. – Просто считаю, что, раз они куда-то ушли, значит, им это было нужно и они не хотели, чтобы их видели.

– Соображаешь, что говоришь? – повысила голос Лика. – Представь себе, если они правда подерутся и покалечат друг друга!

– Не подерутся, – улыбнулась Даша. – Антон еще может, но Костя точно не станет.

– Ага, ага, – скептически покивала Лика. – И откуда такая уверенность?

– Просто я его знаю, – ответила девушка. – Вернее, чувствую. Он предпочитает решать проблемы с помощью диалога. Он мне как-то цитировал кого-то из восточных философов, я не помню дословно. Но там было что-то типа: «Самая лучшая война – это неначатая война».

– Хочешь сказать, что, если Тошка полезет в драку, Костик это проигнорирует? Ну-ну. – Подруга делано рассмеялась.

– А знаешь, – решила вдруг Даша, – я с тобой не пойду. Лучше вернусь за стол и что-нибудь съем.

Лика какое-то время разглядывала ее, словно видела впервые.

– То есть тебе на обоих наплевать… – наконец спросила она, но в ее голосе не было вопроса, одно сплошное утверждение.

– Нет, не плевать, – произнесла Даша. – Тут другое. Вряд ли я смогу тебе объяснить.

– Ну, как знаешь, – махнула рукой подруга и чуть ли не бегом поспешила по аллее.

Девушка проводила ее взглядом и медленно пошла к кафе. Она знала, что поступила правильно. Хватит с нее на сегодня разборок.

Усевшись на свое место, она взяла в руки меню и, хотя есть особо не хотелось, выбрала картошку с грибами и сыром и стакан яблочного сока к ней.

Ее одноклассники разбрелись кто куда. Двое, как и Даша, сидели за столиками и ели, кто-то гулял по парку, кто-то участвовал в конкурсах на танцплощадке, ожидая, когда снова на сцену выйдут музыканты и можно будет продолжить танцевать.

Честно говоря, Даша представляла себе выпускной немного иначе. Нет, она была очень довольна атмосферой. Но ей казалось, что хотя бы в эту ночь ребята должны были быть более сплоченными. Однако ее одноклассники как разбились на парочки и маленькие группки в начале вечера, так его и проводили.

Наконец, на танцплощадке снова заиграла музыка – но уже не быстрая и ритмичная, как в первой части вечера, а медленная.

Невольно девушка взглянула на часы и ахнула: четвертый час ночи – или уже утра? Странно, что спать совсем не хотелось, скорее, ее состояние можно было охарактеризовать как ощущение нереальности происходящего. Все вокруг воспринималось будто сквозь дымку. Даша словно кино смотрела с собой в главной роли.

Картошка, как и пирожные до этого, оказалась вкусной, но, как только тарелка опустела, девушке стало неуютно. Она не знала, чем дальше себя занять. Наелась она до отвала, танцевать больше не хотелось, гулять одной – тоже. Ей казалось, или темнота стала не такой густой, как пару часов назад?

«Неужели уже светает? – подумала Даша. – Так рано?»

Лику, Антона и Костика нигде видно не было, и девушка решила, что они могли пойти домой. Забыв о ней. Хотя, если Лика и Антон помирились, в этом нет ничего удивительного. Тогда сейчас им точно не до Даши.

Она уже собралась набрать номер отца, но отложила телефон.

Пойти домой мешало ощущение незавершенности, недоделанности чего-то важного.

«Наверно, это из-за того, что мы с Костей сегодня даже не пообщались. Грустно без него». Даша вздохнула.

– Я боялся, что ты уже ушла, – раздалось откуда-то сбоку, и девушка резко повернула голову.

У перил терраски со стороны улицы стоял ее друг и внимательно смотрел на нее. Вспыхнула перед глазами картинка: вот они так же стоят в школьном холле после дискотеки, и друг произносит эту фразу: «Я думал, ты уже ушла…»

Даша мгновенно покраснела, догадавшись, о чем он может размышлять в данный момент, если Лика просветила его насчет чувств бывшей подруги. Скорее всего, он, как и сама Даша, пытается понять, соврала Лика или сказала правду.

– Ты, помнится, обещала потанцевать со мной, – произнес Костик.

– Было такое, – с облегчением улыбнулась девушка. Как же здорово, что он не начал с ходу задавать вопросы.

– Тогда пойдем. Мы еще успеем, музыка пока играет.

Она легко выскользнула из-за столика и подошла к парню. Первым порывом было взять его за руку, но Даша не стала этого делать. Откуда-то возникло неудобство, которого она никогда прежде в его обществе не испытывала. Ей казалось, пространство между ними наполнено колкими обжигающими искрами, и, наверно, если бы они не шли, а стояли друг напротив друга, она не смогла бы смотреть ему в глаза.

На танцплощадке уже никого не было. Да и музыканты давно ушли. Ненавязчивая медленная джазовая мелодия лилась из динамиков.

Даше нужно было всего лишь положить ладони на плечи Костику, но она не могла. Руки словно свинцом налились, голова закружилась, и все перед глазами в ту же секунду поплыло.

Она почувствовала, как Костя обнимает ее, и уткнулась в его шею. От него легко пахло свежей туалетной водой, и под самыми Дашиными губами бешено бился его пульс. Стало невыносимо жарко.

Девушка, боясь упасть, обхватила парня руками, прижимаясь еще теснее.

– Только одного не могу понять, – еле слышно выдохнула она, – почему ты согласился помочь Лике с подготовкой к экзаменам?

Тем не менее он услышал.

– Я думал, ты этого хочешь. Она мне сказала, что обратиться ко мне посоветовала именно ты. Разве не так? – ответил парень.

– И правда, – потерянно произнесла Даша. – Я вроде что-то такое говорила. И все-таки зачем?

Она не знала, поймет ли он суть ее вопроса. Боялась, что он ответит что-то типа: «Просто у меня было свободное время!» – или даже «А почему бы и нет?», но Костя тихо проговорил в самое ее ухо:

– Затем, что об этом попросила ты. Я выполнил бы любую твою просьбу. Понимаешь, абсолютно любую…

– Но почему? – Девушка подняла к нему лицо и наконец заглянула в глаза.

– Потому что люблю. И даже неважно, с кем ты – со мной или с кем-то другим. Больно, конечно, но эту боль можно терпеть. Главное – знать, что ты счастлива. – Даше казалось, что из глубины его глаз брызжет свет, и этот свет затопил ее целиком – с ног до головы – так, что сама она стала им – его светом.

– Тогда будь со мной, – шепнула она. – Ведь мое счастье – это ты.

А музыка все лилась и лилась – без пауз, без сбивок, одна композиция плавно перетекала в другую. И словно отвечая, аккомпанируя мелодии, шелестели кронами старые деревья, в их ветвях перекликались просыпающиеся птицы, а над прудом, отражаясь в прозрачной воде розовыми бликами, занимался рассвет.

Ирина Мазаева

Идеальный выпускной

Глава 1

Чудес не бывает?

– Смотри, какие у меня варежки! – С этими словами на Ларку откуда-то сзади, буквально из-за угла, обрушилась Анька Залогина в съехавшей набекрень шапке.

Ни тебе «привет» или «с наступившим», а сразу похвастаться, неожиданно, но бурно и весело. Ларка едва от толчка не грохнулась, удержалась, уцепившись за шедшую рядом Маринку Клязьмину.

– Чтоб тебя! Че пугаешь? Какие варежки?!

– Вот! – Анька вытянула обе руки вперед, пристраиваясь идти рядом, в ногу. – Бабушка подарила!

– Ты бы лучше меня спросила, что мне подарили…

– Тебе подарили котенка?! Как ты и мечтала?! Наконец-то!

– В том-то и дело, что не подарили, – вздохнула Ларка.

– Вообще не подарили? – изумилась Анька.

– Нет, подарили по частям, – улыбнулась Маринка.

– Вообще не подарили, – подтвердила Ларка. – Телефон новый подарили. Это тоже, конечно, хорошо… – и горестно вздохнула.

Ларка, она же Лариса Филимонова, в детстве мечтала о собаке. О своей собственной верной и умной, знающей кучу команд и готовой всех порвать за свою хозяйку, собаке. Настоящей, живой и теплой. Мечтала, как Малыш из мультика о Малыше и Карлсоне. Потому что у мамы был папа, у папы – мама, старших братьев и сестер у Ларки не было, а одиночество в своей отдельной комнате – было.

Мечтала с детства. Пока года три назад родители внятно и доходчиво не разъяснили ей, что ни о какой собаке и речи быть не может, потому что «жрать она будет как лошадь, а выгуливать ее придется с утра до вечера». И тогда Ларка стала мечтать о кошке. Или коте. Она, что называется, спала и видела его, уютного, пушистого, мурлыкающего, который бы засыпал у нее в ногах, отзывался на «кис-кис» и играл с фантиком, привязанным к веревочке.

Однако и тут родители были непреклонны. Кот или кошка пугали их вроде бы меньше, но ведь и от него или от нее тоже была бы «шерсть по всему дому» и еще что-нибудь страшное.

Поэтому каждый Новый год Ларка ждала чуда, и каждый Новый год чудо не происходило. Под елкой обнаруживались новые джинсы, наборы косметики и телефоны, и никаких – НИКАКИХ – котят. Пережив еще один «праздник обломов», как называла Новый год Марина, Ларка решила завязать с мечтой навсегда, забыть и расслабиться, чтобы не страдать из года в год, не впадать в предновогоднюю депрессию, не ждать и не надеяться. Начать новую жизнь с 1 января. А поскольку 1 января было именно сегодня, то начать новую жизнь с сегодняшнего дня. Перестать верить в чудеса. Снять наконец розовые очки и повзрослеть. Ведь она уже оканчивала одиннадцатый класс и, стало быть, была совсем уже взрослая.

– Как это не подарили? – между тем все не могла прийти в себя Анька. – И что ты чувствуешь? Что-то вид у тебя нерадостный…

– Ай, нормальный у меня вид, – отмахнулась Ларка и рассказала подружке про новую жизнь.

– Правильное решение, – одобрила Маринка. – Чего зря страдать? – И обратилась к Аньке: – А ты лучше скажи, где ты была, мы тебя с утра ждали.

1 января, как известно, – традиционный «Праздник доедания новогодних салатов», который и отмечали старательно часов с двенадцати дня Ларка с Маринкой у последней дома. Анька же, пообещав прийти «ни минутой позже», объявилась только ближе к пяти, когда подружки, с трудом вытащив себя из-за стола, решили вылезти на улицу и пройтись, дабы немного растрясти в животах съеденное.

– У меня тоже никаких чудес не было, – мгновенно погрустнела она, – все как всегда. А не пришла я, потому что меня все задолбало. Я проспала до трех. Пока потом собралась, пока то да се…

Ларка под лозунгом «Новый год – семейный праздник» ежегодно встречала его с родителями у бабушки с дедушкой с маминой стороны, Маринка под тем же лозунгом – с родителями и младшей сестрой дома, и Анька тоже – дома с родителями, старшим братом Геной и его женой Люсей, которую она стойко, но тихо ненавидела с первого момента ее появления.

– У тебя, Маринка, как я понимаю, тоже все как всегда?

– Ага. Все, окончим школу – и никаких Новых годов с родителями! Ну их семейные праздники! НАДОЕЛО. Оливье, шампанское, «Ирония судьбы» – меня лично уже тошнит от этого набора.

– Меня тоже, – охотно поддержала Ларка. – Я вот не сомневаюсь, что больше никто у нас в классе не праздновал Новый год с родителями. Особенно Светка Юсель. Она-то точно отжигала где-нибудь всю ночь с парнями.

Светка Юсель была первой красавицей их 11-го «Б». В свои семнадцать она выглядела на все двадцать, фигура у нее была – хоть завтра на обложку глянцевого журнала, в школу она ходила всегда при полном макияже и на одиннадцатисантиметровой шпильке.

– Вот уж на что мне однозначно наплевать в этом мире – так это на то, где встречала Новый год Светка Юсель, – фыркнула Маринка.

– А меня, скорее, волнует, где встречал Новый год Андрей Забелоцкий… – томно выдохнула Анька.

Андрей Забелоцкий был второй знаковой фигурой 11-го «Б». Он был высоким статным парнем с копной вьющихся светлых волос и серо-голубыми прозрачными глазами, в которых периодически тонули не только одноклассницы, но и многие другие девчонки. Забелоцкий охотно флиртовал со всеми, не просто принимал всеобщее обожание, но и пользовался им по полной программе, позволяя писать за себя рефераты, делать домашние задания и одалживать какие-нибудь приятные мелочи. Но душу свою раскрывать ни перед кем не спешил, и место дамы его сердца год за годом оставалось вакантным.

– Может, у него все-таки есть какая-нибудь тайная пассия? – предположила Ларка.

– Спорим, хороший приличный мальчик Андрей Забелоцкий тоже справлял Новый год с родителями? – хитро улыбнулась Маринка.

– С какими родителями?! Почему хороший?! – тут же кинулись на его защиту Анька и Ларка.

– Конечно, какой он хороший? Несомненно, плохой.

– А-а, опять ты нас подначиваешь, – улыбнулась Анька. – Ну да, он нам нравится. И мне, и Ларке. И что с того?

– Мне он не нравится, – вяло попыталась отмахнуться Ларка.

– Я просто вообще не понимаю ваши страдания о парнях. Ах, мне семнадцать, а у меня нет парня! Ах, где же найти парня? Ах, не получается найти парня, так хоть пострадать о ком-нибудь, кто на нас и внимания не обращает! Это ведь какой-то непонятный мне стадный инстинкт просто, иначе и не назвать. Причем вы даже себе свой собственный объект для страданий найти не можете: если все страдают по Забелоцкому – значит, будем страдать по Забелоцкому.

– Это не стадный инстинкт! – возмутилась Анька. – И это мне самой хочется отношений с парнем, а не потому, что все этого хотят. А Забелоцкий… Это вообще просто так. Пока я не встретила своего принца. Мне нравится страдать. Это приятно.

– И между прочим… – вступила Ларка.

– Что может быть приятного в страданиях? – удивилась Марина.

– Не перебивай меня! Я, между прочим, вообще не уверена, что Забелоцкий мне нравится. Это Аньке он нравится. А я…

– А ты за компанию. И никакого стадного инстинкта.

– Ты меня опять перебила! С тобой невозможно разговаривать.

– Это с вами невозможно разговаривать: с чего бы ни начали – всегда переходим на Забелоцкого. Я уже про него больше слышать не могу.

– А мне нравится о нем разговаривать, – воинственно сообщила Анька. – А ты опять на нас наезжаешь. На пустом месте. Ведь мы…

– Не на нас, а на тебя. Я о Забелоцком не говорила. Это ты все начала, – встряла Ларка.

– Когда я перебиваю – это ужас-ужас, а когда сама – это нормально? – снова вступила Марина.

– Да вы обе хороши, всегда меня перебиваете. И как я вообще вас терплю?! – улыбнулась Анька.

– Потому что ты нас любишь, – улыбнулась в ответ Ларка.

– И будешь любить долго и счастливо, – с серьезным видом заметила Марина.

И все трое рассмеялись.

Подружки сделали круг по району и подходили к Ларкиному дому. Изначальный план был доесть все салаты у Марины, а потом у Ларки.

– Ну что, ко мне? – следуя ему, предложила Лариса.

– Что-то я не уверена, что растрясти съеденное получилось. Наверное, в меня больше ничего не влезет… – протянула Марина.

– А я как увидела эту Люську, так и сожрала нервно тазик оливье. Теперь в меня еще неделю ничего не влезет. И мне сегодня еще домой надо появиться – продолжать имитировать счастливую семью, – сообщила Анька, усаживаясь на скамейку у подъезда. – Давайте просто на улице посидим. На удивление хорошая погода.

Подружки уселись на скамейку. Погода и правда была хорошая и даже сказочная. Безветренный вечер, легкий приятный морозец, хлопья снега, кружащиеся в свете фонарей. Хлопанье фейерверков где-то за домами. Новый год наступил. Как ему было и положено.

– А жаль все равно, что чудес не бывает… – вздохнула Анька. – Так хочется, чтобы они были… Ненавижу за это Новый год.

– А какого чуда бы ты хотела? – спросила Маринка.

– Ты сейчас, конечно, скривишься вся и выскажешь что-нибудь едкое, но я тебе все равно скажу. Все банально. Хочу, чтобы с боем курантов дверь открылась, а там – принц на белом коне. И…

– На пятом этаже вместе с конем?

– Не перебивай! И говорит: «Поехали со мной. Я увезу тебя далеко-далеко».

– И ты бы уехала с парнем, которого видишь первый раз в жизни, неизвестно куда? Послушай криминальные новости.

– А мне кажется, что это романтично… – заступилась за подружку Ларка.

– В сказках всегда хороший конец. А это была бы сказка. А ты, дорогой друг, лучше меньше смотри криминальных новостей.

– Тогда бы уж о Забелоцком мечтала бы, что ли. Открывается дверь, а там – Забелоцкий. И БЕЗ КОНЯ! Просто Забелоцкий. И говорит: «Хватит праздновать Новый год с родителями. Давай отпразднуем его вместе!» Это, по крайней мере, реалистичнее.

Анька задумалась.

– Наверное, ты права… С одной стороны, что это я, правда, не мечтаю о Забелоцком? С другой… В общем, я об этом подумаю.

Ларка слушала подруг вполуха, погруженная в свои мысли. И не заметила, как рядом нарисовался неизвестный черно-белый кот (Ларка почему-то сразу определила, что это именно кот, а не кошка). Она на всякий случай пошарила в карманах и в рюкзачке, но единственное, что удалось обнаружить, – пакетик из-под сухариков с жалкими остатками на дне. Кот мгновенно запрыгнул ей на колени и сунулся в руки с пакетиком.

– Ты же не будешь? – спросила у кота Ларка и предложила сухарик.

Кот, как ни странно, активно принялся его грызть.

– Может, тебе не ждать милостей от природы, точнее, от родителей? Хочешь котэ – бери котэ, неси домой, – предложила Маринка.

– Понимаете, девочки, – вздохнула Ларка, – вот как я его могу взять? А вдруг он окажется не таким, как я хочу?

– А какого кота ты хочешь? – тут же поинтересовалась Анька. – Сформулируй четко свои желания.

– Да легко. Я хочу, чтобы он был красивый. Пушистый. Не люблю короткошерстных котов! Но это еще полбеды, это сразу видно. Главное, чтобы он мурлыкал и на ручки шел. Но не так, как у Анжелки. Помните, мы к ней заходили? У нее кот просто маньяк какой-то – ломится на руки и не слезает с них ни за что. Она сама жаловалась, что за компом спокойно не посидеть – лезет и лезет, а если скидываешь – орет. Но и такой кот, как у моей двоюродной сестры – помните, я рассказывала? – супер-пупер-породистый, но на руки вообще не взять: царапается и кусается сразу – мне не нужен. На фига он будет как мебель в углу сидеть? Кот нужен, чтобы его тискать. Чтобы он спал в ногах. И еще чтобы ни в коем случае не метил ничего и не гадил в тапки. И вообще, хорошо бы, чтобы он на улице свои дела делал, ведь иначе это же лоток надо и вонять будет…

– Ничего себе у тебя требования к коту! – удивилась Анька. – И ты надеялась, что родители подарят тебе идеального кота?

– Судя по последнему требованию, идеальный котэ – это собака… – заметила Марина.

– Вот этого я и боялась – что подарят неидеального… И что бы я потом с ним делала? В приют отнесла?

– То есть, по сути, ты и не хотела, чтобы тебе кого-то подарили, потому что вероятность того, что животное окажется для тебя идеальным, близка к нулю? – уточнила Анька.

– Э-э… – озадачилась Ларка. – Нет, подожди… Я хочу кота… Может, на самом деле, я все еще хочу собаку?

– Не хочешь ты никого на самом деле, только голову всем морочишь каждый год, – вынесла свой вердикт Маринка.

– Ой, да вообще все это фигня. Обойдусь я и без кота.

Кот между тем слопал все предложенные Ларкой сухарики и с интересом отправился на соседние, Анькины, коленочки в надежде поживиться чем-нибудь у нее.

– И что ты ко мне пришел? – грозно спросила та, но сама тут же начала чесать кота за ухом.

Кот замурлыкал.

– Это он жрать хочет, поэтому такой добрый, – прокомментировала Ларка.

– С таким подходом к домашним животным, по-моему, их лучше вообще не заводить, – как бы никому, в воздух, сообщила Маринка.

– Кот такой теплый… Но я поняла, что я – замерзла. Что дальше будем делать? Есть предложения? – поинтересовалась Анька.

– Я тоже что-то замерзла, – согласилась Маринка. – И, наверное, хочу я домой.

– По домам? – предложила Ларка.

На том и разошлись.

Озадаченная разговором про идеального кота, Ларка решила подумать на эту тему, пораскладывав пасьянс на компьютере. Но вместо этого оказалась «ВКонтакте». И…

«Ларка, привет! Что делаешь? Как встретила Новый год?» – черным по белому ярко и однозначно было написано в сообщении. И отправитель был указан: Андрей Забелоцкий.

Глава 2

Чудеса случаются!

Ларка с Анькой Залогиной дружили с первого класса и были, как говорится, подруги не разлей вода. У Аньки была совершенно сумасшедшая мама, настроение у которой менялось едва ли не каждую минуту, она постоянно устраивала истерики и скандалы. Папа у Аньки тоже как бы был, но ключевое слово здесь «как бы». Он постоянно пропадал на работе, ездил в командировки или торчал в гараже. Старший брат Генка пил, курил, водился со странными компаниями. Дома Аньке было откровенно плохо, а потому большую часть свободного времени она торчала у Ларки, благо ее родители были не против. А когда Генка худо-бедно окончил девять классов, поступил в ПТУ и привел в дом Люську, известив семейство, что: а) это его жена, б) будет жить с ними – Анька и вовсе, считай, переехала к подруге.

Ларка, которая с раннего детства мечтала о сестричке, была только «за». Они и называли друг друга иногда сестрами. И были похожи между собой. Обе блондинки, обе примерно одного роста, обе общительные, эмоциональные и веселые. В их паре лидером была Ларка, но Аньку это полностью устраивало. Иногда они и ругались, как все близкие люди, но в основном умели находить компромиссы.

А Анька в их паре была ответственная за увлечения и развлечения. Плетение фенечек, выращивание кактусов, коллекционирование монет разных стран, коньки и лыжи, вязание, секция карате, студия современного танца, создание веб-сайтов, игра на гитаре, поиск кладов в старых домах на окраине города – все ее безумные идеи и не перечислить. Ларка всегда охотно ввязывалась в авантюры и так же охотно, едва подруге надоедало новое увлечение, выходила из них. И только в последнее время у Аньки определилась одна, но пламенная страсть: психология. Год назад она вдруг решила, что пора взрослеть, выбрать профессию и вообще самоопределиться. И самоопределилась как психолог. Стала читателем сразу трех библиотек, постоянно искала статьи по психологии в Интернете, тестировала себя бесконечными тестами, анализировала поведение всех, кто попадал в поле ее зрения, и усиленно готовилась к поступлению в вуз на психфак.

Лару это удивляло. Но не потому, что она не верила, что из подруги выйдет психолог, скорее, потому что не ожидала от ветреной и непостоянной в своих пристрастиях Аньки такого волевого решения. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, а Анька не бросала свою психологию. Напротив, говорила о ней все больше и больше. Ларке же потихоньку становилось завидно: чем ближе время шло к выпускному, чем активнее подруга мечтала о психфаке, тем ей самой становилось неуютнее от того, что она не знала, чем хочет заниматься в этой жизни, кем стать, куда пойти учиться. Ларка ровно успевала по всем предметам. Все ей давалось легко, но все и одинаково было неинтересно. Школа ее раздражала, и ходила она туда не за знаниями, а чтобы поболтать с подругой. А в последний год – с подругами.

Марина появилась в ее жизни с началом последнего школьного года. Ее семья переехала в их район, в соседний с Ларкой и Анькой дом, и родители настояли, чтобы дети – Марина и ее младшая сестра Ксюха – сменили школу. 1 сентября Марина появилась на пороге класса, где занимался 11-й «Б». 2 сентября они уже считали ее своей подругой.

Ларка до сих пор удивлялась, как это могло случиться. Ведь, на ее взгляд, Марина Клязьмина была совсем другой, совсем не похожей на них с Анькой. Она была брюнеткой, выше их ростом, малообщительной, серьезной и часто безэмоциональной. Она не интересовалась мальчиками, из всех увлечений предпочитала хорошие книги, а романтику называла «розовыми соплями». Друг с другом Лара и Анька по-прежнему виделись чаще, но без Марины они как-то скучали и всегда стремились заполучить ее в гости.

Но в этот раз Ларка решила поговорить с Анькой без Марины.

Андрей

Ларка привет! Что делаешь? Как встретила Новый год?

Лара

Привет. Только что пришла домой. НГ – как обычно: предки, оливье, телевизор. А что?

Андрей

Как скучно, детский сад. То ли дело у меня… это была незабываемая ночь, я бы сказал даже… хотя не скажу =)

Лара

Скажи!

мимими

Андрей

ТЫ еще маленькая

Лара

Не младше тебя!

Андрей

на пять месяцев

Лара

Это неважно!!

Андрей

Малявка вот так! =)))

Лара

Сам малявка!

– Прикинь, да? – не выдержала Ларка, едва Анька пробежалась по первым строкам переписки. – Это я вначале растерялась. А потом – жгу. Ты дальше читай. Вот, смотри, в самом конце.

Лара

Ладно, пошла я спать! Спокойной ночи, дорогой друг!

Андрей

сладких, неспокойных снов! =))

Лара

Ну так приснись же мне… э-э-э… без лишнего!:) …

Андрей

это намек? =)

Лара

Это прямо высказанное желание увидеть тебя во сне.

Андрей

я не умею контролировать твои сны

свои-то только через раз получается =)

Лара

Не надо их контролировать… Просто расслабься…

Андрей

дак я их контролирую так, что аж сам кайфую =)))

Лара

Я озадачилась…

Ладно, а то мы ща договоримся….

Спокойной ночи!

Андрей

до чего? =)))

Лара

Это неправильный ответ. Правильный ответ: спокойной ночи, Лара!:)))))

Андрей

Спокойной ночи, Лара! А до чего мы договоримся? =))

Лара

У нас еще до фига времени, чтобы до чего-нибудь договориться:)

Андрей

в плане?

совсем не понял

Лара

Фу, зануда, пошел я спать.

Андрей

ладно, сладких снов

– Круто! – только и смогла выдохнуть Анька, дочитав переписку до конца.

– Анька! Мне написал Забелоцкий. МНЕ НАПИСАЛ ЗАБЕЛОЦКИЙ! Сам! И мы флиртовали! Что ты мне можешь сказать как психолог?

– Ты – гений флирта. А вот это: «Это неправильный ответ. Правильный ответ: спокойной ночи, Лара!» Ты его сделала!

– А то, – довольно улыбнулась Ларка, – а вот смотри, как здесь я ему остроумно ответила… А вот тут он вот так написал… Интересно, что он этим хотел сказать? – И она пустилась в долгий анализ своей переписки с Забелоцким.

Аньке оставалось только поддакивать вовремя, смеяться, где нужно, и пожимать плечами.

Наконец диалог был разобран со всех сторон.

– Круто, – еще раз повторила Анька. – Я…

Но Ларка ее перебила:

– Только мне интересно – с чего это он вдруг болтал со мной «ВКонтакте» до двух ночи? Он в меня влюбился? Скажи мне всю правду как психолог!

– Ну… Влюбился – это, наверное, слишком сильно сказано, но определенный интерес присутствует…

– А с него это и начинается!

Едва Ларка прочитала сообщение от Забелоцкого, как поняла: это началось.

Как будто все десять с половиной лет она только и ждала, что Андрей обратит на нее внимание. Что, как бы ни крутились вокруг него другие девчонки, он ОБРАТИТ НА НЕЁ ВНИМАНИЕ. Он напишет/позвонит/придет. Поймет, что она – самая замечательная девчонка в классе. Нет, в школе. Нет, в городе, в мире!

Чем дальше переписывалась Лара с Забелоцким, тем меньше помнила о том, что в четвертом классе ей нравился Федя Якушев, в шестом – Гера Самойленко, а прошлом году – высокий красивый шатен в секции по карате. Только Андрей Забелоцкий. Всю жизнь. И навсегда.

И вот все началось. Первые слова, общение. Не о школе, не по делу, а просто так. Просто потому, что он понял, что не может жить без нее. А дальше – все будет только еще лучше.

– И что теперь? Он пригласит меня на свидание? Да? Пригласит? – в нетерпении потеребила за рукав подругу Ларка.

– По идее, должен, – согласилась Анька.

– Скорей бы!

И Ларка тут же представила себе, как самый прекрасный парень в школе ждет ее у подъезда, дарит ей розы и ведет в кафе… Ведь именно так ей все и представлялось в мечтах. А значит, так оно и должно было произойти в жизни.

– Чудеса случаются! ЧУДЕСА СЛУЧАЮТСЯ! – И тут же спохватилась: – Ой, я забыла, он ведь тебе тоже нравится… Ты расстроилась?

– Не-а. Завидно, конечно, немного, но я тут подумала, что Маринка права: все мои вздыхания по Забелоцкому – сплошной стадный инстинкт. Мне нравятся кареглазые брюнеты.

– С каких это пор?

– Со вчерашнего дня. И никаких кудрявых блондинов. Я тут прочитала, что мы сами ответственны за свои чувства. Я ведь как раньше считала? Любовь – это как будто идешь-идешь, а потом бух в яму – и влюбилась. Неожиданно. Как англичане говорят: to fall in love. Или Амур стрелу послал в сердце. Как будто любовь приходит откуда-то извне. А она, оказывается, внутри. И это мы сами решаем, в кого влюбляться, а в кого нет. А потому не буду я влюбляться в Забелоцкого. Влюблюсь, например, в… В Яна Недоконь.

Ларка представила себе их одноклассника Яна Недоконя по прозвищу Конь. Конь, конечно, был кареглазым брюнетом, но… Но какой-то он был совсем «повернутый» на музыке. Учился в музыкальной школе, говорят, играл на гитаре в какой-то рок-группе. Ни с кем в классе, кроме Славки Лебедева, не общался.

– Зайчик, ты собралась влюбиться в Коня?! Но почему?!

– Потому что он мне весь декабрь глазки строил. И я подумала, что логичнее влюбиться в того, кто ко мне неравнодушен.

Лара озадачилась:

– Да, наверное, логично…

– Так что не переживай, я на твоего Забелоцкого больше даже смотреть не буду. Еще не хватало из-за парней поругаться! – улыбнулась Аня.

– Этого никогда не случится. Ты для меня важнее, – заверила ее Ларка.

– Ты для меня тоже! – Подружки рассмеялись и обнялись.

– Только вот я не знаю, говорить Маринке или нет. Она ведь опять начнет мораль читать: любовь – это от нечего делать, в жизни полно других радостей и так далее…

– Начнет, только, думаю, ей все равно надо сказать будет, не будем же мы что-то скрывать от нее… вечно.

– Да, нехорошо будет… – согласилась Ларка. – Маринка – наша подружка. Просто… Может, пока ей не говорить? Потом, когда что-то уже будет понятно… Когда он меня на свидание пригласит… И тогда я ей точно все расскажу. Хотя, по большому счету, мне на этого Забелоцкого наплевать. Мало ли что он там написал? Надо просто выкинуть его из головы.

– Выкинуть его из головы?! – изумилась Анька.

Глава 3

В которой Ларке наносят визит в форточку

– Я от жизни ожидала любого подвоха, но только не того, что Забелоцкий тебе напишет «ВКонтакте», – горестно вздохнула Маринка, услышав новость.

В последний день школьных каникул Лара все-таки решила сознаться ей во всем.

– Почему подвоха?! – изумилась Ларка.

– Потому что если до сегодняшнего дня у меня еще была надежда, что придет тот день, когда вы наконец перестанете говорить со мной о Забелоцком, то сегодня она умерла.

– Фу, я ждала, что ты порадуешься вместе со мной, а ты!.. – обиделась Ларка.

– Чему радоваться? Ну, стал тебе чувак писать от нечего делать, и что?

– Не от нечего делать! Я ему интересна! Симпатична. Он хочет узнать меня поближе.

– Ага, хочет. Ты меня заставила прочитать всю вашу переписку. Я прочитала. Вы уже больше недели «ВКонтакте» общаетесь. И? И что? Где хоть один вопрос про тебя?

Ларка с Анькой тут же уставились в открытую переписку «ВКонтакте». Спустя пару минут Ларка победоносно ткнула пальцем в монитор:

– Вот! Он спрашивает: «Как дела?»

– Ага, спрашивает. После тыщи твоих вопросов: «Какую музыку ты слушаешь?», «Ты кого больше любишь, собак или кошек?», «Куда собираешься поступать после школы?» и так далее. Анька, скажи ей как психолог!

– Что?

– Когда человек говорит только про себя – это он искренне хочет узнать другого поближе?

Ларка разочарованно-обиженно отошла от компьютера, залезла с ногами на кровать и обняла себя за колени. А подружки, не обращая на нее внимания, продолжили рассуждать.

– Мне кажется, Забелоцкий все-таки интересуется Ларкой… – после некоторых раздумий не согласилась с Мариной Аня.

Марина уселась в компьютерное кресло, в котором до этого сидела Лара, и, с интересом глядя то на одну, то на другую, медленно крутилась вправо-влево.

– Может быть, дело в том, что Забелоцкий такой человек… Я читала об этом… Есть такие люди, которым трудно заметить другого… – продолжила рассуждать Аня.

– Эгоист он – что тут непонятного? – тут же вставила Марина.

– Не… Есть более хитрое название. Надо-ка быстро типировать нашего Забелоцкого.

– ???

– Определить его психотип. Кто он у нас по знаку зодиака?

– Скорпион, – буркнула Лара с кровати.

Марина послушно обернулась на крутящемся кресле к компьютеру и стала гуглить информацию. Хотя и не преминула хихикнуть себе под нос: «Веселите вы меня со своей верой в гороскопы…» Когда она нашла нужную информацию, Аня вслух зачитала:

– «Скорпион – это знак, который традиционно держит первенство по стервозности. Его глаза гипнотизируют, взгляд проникает глубоко в вас. Он прекрасно знает себе цену, и ничто не изменит его собственного мнения о себе. Оскорбления от него отскакивают, а на комплименты он внешне не реагирует. Он все знает о себе сам…» Так, это пропустим… Это неважно… «Скорпион – самый скрытный знак, он не доверяет никому. Однако отличается тем, что ему до всего есть дело. Везде у него есть какие-то свои интересы, все ему нужно контролировать и держать на крючке. Соответственно, стоит кому-нибудь эти его интересы задеть, как Скорпион тут же наливается ядом и жалит…» Так, это неважно… О! «Главной его целью является нанесение противнику как можно более глубоких моральных или физических травм, с которыми бы он мучился до конца своих тяжких дней». Так, это снова пропустим… Вот: «Скорпион никогда не забудет пролить немного бальзамчика на свеженанесенные раны, чтобы жертва не сорвалась с крючка и не убежала…» – Анька оторвалась от монитора и посмотрела на подружек: – Какой негодяй, вам не кажется?

– Забелоцкий – не негодяй! – тут же встряла Лара. – Он, он… хороший!

– С чего ты сделала такой вывод? – поинтересовалась Марина.

– Мы с ним с первого класса вместе учимся!

– Это я знаю, а что ты узнала о Забелоцком за эти годы? Какой он?

– «Ему почти все удается без особых усилий. Это скорее напоминает везение, чем проявление его собственной воли…» – зачитала с монитора Аня. – По-моему, это как раз про Забелоцкого. И это: «Внешне он производит впечатление человека ровного и спокойного».

– Скорпион – это страстная натура. Любовь для него – это все… И он способен открыться другому! – снова вставила Ларка с кровати.

Но Аня не обратила на нее внимания и продолжила, обращаясь к Марине:

– И не надо мне говорить, что гороскопы – это ерунда. Во-первых, мы сами уже неоднократно говорили о своих знаках зодиака и пришли к выводу, что ты, Марина, – типичный Козерог, Ларка – типичный Овен, а я – типичные Близнецы. Все про нас совпало. Поэтому почему же нам информация о знаке зодиака Забелоцкого не даст никакой информации? А во-вторых, конечно, достовернее было бы протестировать его психологическими тестами, но… Но! Как ты себе это представляешь? Шлю я ему ни с того ни с сего ссылки на тесты онлайн, прошу срочно их пройти и прислать мне результаты? Ты искренне веришь, что он это сделает?

– Конечно, не сделает. Я думаю, что достаточно просто понаблюдать за ним, чтобы понять, кто он и что он. Благо у нас есть возможность – каникулы кончаются, и мы будем иметь счастье видеть его каждый божий день, исключая выходные. Только мне уже давно все с ним понятно. Выпендрежник он и зазнайка. Все время пытается быть круче всех, а на остальных смотрит свысока. Мне такие парни неинтересны.

– Тебе вообще парни неинтересны, не забывай об этом, – мрачно напомнила Ларка.

– А у тебя – просто стадный инстинкт! – не осталась в долгу Маринка.

– А мне он просто написал. А тебе никто не пишет!

– Написать-то написал, но на свидание приглашать не торопится.

– А куда ему торопиться? Может, он хочет это лично сделать? – тут же взвилась Ларка, в буквальном смысле слова подпрыгнув на кровати.

Она, конечно, пыталась себя убедить в том, что «по большому счету ей на этого Забелоцкого наплевать – мало ли, что он там написал – и надо просто выкинуть его из головы», но с каждым днем это получалось у нее все хуже. А тут еще и Марина, вольно или невольно попавшая ей в самое больное место…

Ларке было не наплевать. Переписка с Забелоцким стала важна для нее. Она была уверена, что все это не просто так, что это – начало их отношений, их любви. А новогодние каникулы – самый что ни на есть повод встречаться, гулять по городу, ходить в кафе и кино. Каждый день она с трепетом заглядывала в сообщения, ожидая, что вот-вот, вот именно сегодня это случится – Забелоцкий пригласит ее на свидание. На настоящее, первое свидание в ее жизни… Но дни шли, он исправно писал ей на страницу «ВКонтакте», но приглашать никуда не спешил.

С каждым днем, с каждым сообщением Лара все меньше радовалась его неожиданному интересу к ней, их переписке и все больше задумывалась, что же она делает не так. Может быть, нужно было как-то не так переписываться? Говорить что-то другое? Более умное? Или более… игривое? Как-то его обнадежить? Намекнуть на необходимость встречи в реале? Или с ней самой было что-то не так? Или ему просто, как сказала Марина, было нечего делать?..

– Он непременно пригласит меня на свидание! – почти крикнула Ларка. – И не надо так на меня смотреть!

– Девочки! Спокойно! Я – психолог! Еще не хватало поругаться! Поругаться из-за какого-то Забелоцкого. Надо подумать, понять, что происходит, – не дав Марине ничего ответить, встряла Аня. – Давайте правда понаблюдаем за Забелоцким и попытаемся понять, кто он и что он. И потом, Лара, ведь мы никуда не спешим, нам еще почти полгода с ним в одном классе учиться. Так что никуда он от нас не денется.

– От меня! – поправила ее Ларка.

– От тебя, от тебя, – тут же согласилась Аня. – Слушай, а, может, как говорит Маринка, не ждать милостей, а самой ему все про себя рассказать? Чтобы он узнал тебя получше…

– Что рассказать? – озадачилась Ларка. – Я даже не знаю…

– О! Ты сама не знаешь себя. В этом вся проблема.

– А ты себя знаешь? – поинтересовалась Марина.

– Конечно. Я себя давно уже протестировала всеми тестами.

– И что ты предлагаешь? Мне себя протестировать всеми тестами и отправить Забелоцкому результаты? – ухмыльнулась Ларка.

– Нет, ну не так, конечно…

– А что у тебя по тестам получилось? – спросила Марина.

– Я – экстраверт, общительный человек, у меня высокий эмоциональный интеллект, EQ, латиницей пишется, по тесту акцентуаций – я истероидная личность, то есть люблю быть в центре внимания, люблю экстравагантно одеваться, не могу жить без сильных эмоций, я…

– Что-то я ничего особо из этого не поняла, кроме того, что ты – истеричка…

– Я не истеричка! Ты же у компьютера сидишь – погугли, что такое акцентуации.

– И погуглю! – Марина с интересом повернулась к компьютеру и застучала по клавишам.

– Может, правда, мне протестироваться? – задумалась Ларка. – Может, я – истеричка и мне проще сразу удавиться?

– Ты тоже не истеричка. Это он – придурок. Мог бы уже десять раз пригласить тебя на свидание… Я поняла! Он боится отношений. И девушек боится. У него точно есть какая-то фобия. Надо будет разобраться в Забелоцком.

– «Акцентуация – находящаяся в пределах клинической нормы особенность характера, в скобках – личности. Термин «акцентуация» в 1968 году ввел немецкий психиатр Карл Леонгард, который употреблял его в словосочетаниях «акцентуированная личность» и «акцентуированная черта личности». Он описывает акцентуации как чрезмерно усиленные индивидуальные черты личности», – прочитала Марина. – А вот тут про истероидную акцентуацию… Сейчас прочитаю… «Главная черта – беспредельный эгоцентризм, ненасытная жажда постоянного внимания к своей особе, восхищения, удивления, почитания, сочувствия. Лживость и фантазирование целиком направлены на приукрашивание своей персоны. Кажущаяся эмоциональность в действительности оборачивается отсутствием глубоких искренних чувств при большой экспрессии эмоций, театральности, склонности к рисовке и позерству…»

– Ты не с того сайта читаешь! – перебила ее Анька. – В инете много всего неправильного про акцентуации. На самом деле я яркая творческая личность. Да, я люблю, чтобы мной восхищались, – и что?

– Да, это на тебя похоже, – заметила Ларка.

– Интересно, а у меня какая акцентуация? – озадачилась Марина.

– Я тебе пришлю ссылку на тест, – пообещала Анька и перевела разговор на другую тему: – Ладно, фиг с ней, с психологией. Смотрите, какая погода чудесная! Почему мы дома сидим? Может, пойдем, прогуляемся?.. – Она выглянула в окно: – Ой, кого я вижу!

Ларка тут же подскочила как ужаленная:

– Забелоцкого?!

– Кота!

– Какого кота?

– Черно-белого. Помнишь, к тебе на коленки залезал, когда мы первого января на скамеечке у подъезда сидели?

Все трое собрались у окна. Аня жила на втором этаже, окна ее комнаты выходили во двор, а во дворе на той же самой скамеечке у подъезда хорошо был заметен сиротливый черно-белый комочек. Как будто почувствовав три пары глаз, направленных на него, кот встал, потянулся и уставился на подружек. Анька моментально залезла на подоконник и высунулась в форточку:

– Кис-кис-кис! – А потом довольная обернулась к подружкам: – Он нас видит! И слышит! – И снова в форточку: – Кис-кис-кис!

Кот действительно их увидел и услышал. И понял кисканье по-своему. Прямо со скамейки он прыгнул на тополь, росший под окнами, и методично полез вверх.

– Какой энергичный котэ… – с интересом прокомментировала происходящее Марина.

А кот между тем добрался до уровня второго этажа, оценил диспозиции, выбрал наиболее подходящую горизонтальную ветку и через пару секунд оказался на отливе окна.

– Прикольно! Он идет к нам! – И Анька тут же повторила в форточку свой страстный призыв: – Кис-кис-кис!

Еще секунда, и кот очутился по другую сторону стекол – на Анькином подоконнике.

– Ну и зачем ты его сюда позвала? – озадачилась Ларка и тут же неуверенно предложила коту: – Брысь, брысь отсюда!

– Люблю смелых и активных! – Анька моментально схватила кота в охапку. – Мне кажется, своим смелым поступком он заслужил чего-нибудь поесть.

– А по-моему, это не очень хорошая идея – притащить в дом уличного кота, – заметила Марина, но Анька была решительна как никогда:

– Лара, неси что-нибудь из холодильника!

В холодильнике нашлась заветрившаяся колбаса, забытая пара шпротин в банке и остатки молока.

– Только у меня скоро родители придут. Надо как-то его быстро накормить – и в форточку.

– Ты же мечтала о котэ? Вот тебе и котэ, – заметила Марина.

– Это – не идеальный кот. Не кот ее мечты, – усмехнулась Анька, глядя, как хвостатый с аппетитом уписывает угощение.

– Если у тебя к коту столько требований, сколько же их у тебя к парню твоей мечты? – пробормотала Марина себе под нос.

Глава 4

Что делать???

Лара

У нас в доме сегодня три раза свет вырубали, мы с Анькой фильм хотели посмотреть – не удалось:(

Андрей

У меня комп глючил – так в танчики и не сыграл толком=((((

Лара

О ужас, это мировой заговор против нас! Надо что-то делать!

Андрей

собираться днем (чтоб без подозрений) и строить заговоры против них=)

Лара

Какой интересный план:) Ладно, дадим им последний шанс, а уж если они не образумятся…

Андрей

Что тогда сделаем?

Лара

Как соберемся, как заговорим…

Андрей

Ладно, пошел я спать, а то вставать-то в 7:(

Спокойной ночи!

Лара

Да. Противная школа!

Андрей

Что б тебе во сне-то пожелать? Чего хочешь?

Лара

Счастья

Андрей

Счастья тебе!

Никогда еще Лара не летела в школу, как на крыльях. Особенно если это был первый учебный день после каникул. После каникул, когда можно было спать до сколько хочешь, делать что хочешь и радоваться жизни.

– Ты что такая… активная? – не могла не заметить состояние подруги Марина, едва они встретились во дворе, чтобы вместе идти в школу.

– Догадайся, – хитро ответила за нее Анька.

– Девочки, не догадаетесь. Мы так вчера поговорили здорово… – И она вкратце пересказала свою переписку с Забелоцким.

– Эх, везет тебе, – вздохнула Анька. – Надо мне тоже срочно с кем-нибудь начать переписываться. Чтобы было так же романтично…

– Сказала бы я, что я думаю, но вы же обе на меня накинетесь… – буркнула Марина. – Да и, в общем-то, мы уже пришли.

Первым уроком стояла алгебра. Одноклассники рассаживались по местам, собирались в группки, обсуждая, как провели новогодние каникулы. Ларка, едва переступив порог, замерла… Сердце ее екнуло… Но впустую: Забелоцкого в классе еще не было. Вслед за подругами в класс вошла Светка Юсель. Черная, почти как негр. Девчонки мгновенно обступили ее.

– Как вам мой загар? Круто? Мы с родителями на праздники в Таиланд летали. Я там с таким парнем познакомилась…

– Вау, в Таиланд!

– С кем познакомилась?

– Как там было?

Анька тут же с интересом присоединилась к восторженному хору. Ларка же сделала вид, что ей совершенно все равно, как провела каникулы первая красавица класса, и спокойно уселась на свою предпоследнюю в третьем ряду парту, которую делила с Анькой. На последнюю парту уселась Марина. Соседнее с ней место обычно занимал Славка Лебедев – невзрачный, небольшого роста парень, над которым в их классе принято было потешаться. Жертва, как обычно его называла Анька.

Хлопнула дверь… Ларка вздрогнула, но в класс вошел Славка Лебедев.

– Что ты так нервничаешь? – тут же донеслось сзади. – Придет твой принц, никуда не денется.

– Я не из-за него… Я…

Но Жертва уже сел на свое место, а потому разговор пришлось отложить.

– Лебедев, ты как-то за каникулы поистоптался… – моментально, едва тот появился, попытался поддеть Славку Петька Горохов, сидевший на задней парте в соседнем ряду.

– У тебя такой вид, будто ты что-то умное сказал… – смерив Горохова презрительным взглядом, моментально выдала Марина, которая обычно заступалась за своего соседа по парте.

Горохов тут же стушевался.

Дверь в класс снова хлопнула. Ларка вздрогнула… но и на сей раз это был не Забелоцкий, а их алгебраичка Светлана Никифоровна.

– Что галдим? Звонка не слышали? По местам!

И когда всегда расселись, в классе появился Забелоцкий.

Ларка чуть из-за парты не вывалилась. Она и сама не ожидала такой своей бурной реакции. Сердце вдруг разогналось, как поезд, нет, как реактивный самолет, адреналин, который они изучали на биологии, забурлил в артериях и венах, а в глазах помутнело. Забелоцкий же одарил улыбкой Светлану Никифоровну, поздоровался со всеми разом и громко плюхнулся на свою парту. ДАЖЕ НЕ ВЗГЛЯНУВ НА ЛАРУ.

Ларка и сама толком не знала, ЧТО такое должно было произойти, ЧЕГО она ждала. Но уж никак не того, что Забелоцкий будет вести себя в школе так, как будто все новогодние каникулы никакой переписки между ними не было. Как будто не было между ними флирта, милых шуточек, добрых пожеланий на ночь. Как будто они по-прежнему просто одноклассники, точно такие же, какие и были до этого Нового года.

Весь школьный день Ларка чувствовала себя ребенком, которому пообещали конфетку, даже дали в руках подержать, а потом отобрали, обманули. ОБМАНУЛИ. Ей было больно и обидно и очень хотелось что-нибудь срочно сделать, чтобы изменить ситуацию. А к последнему уроку окрепла решимость просто выйти к доске, повернуться к Забелоцкому и закричать: «Я здесь! Посмотри на меня! Мы же так замечательно с тобой переписывались! Почему ты делаешь вид, что этого не было?!»

Но ее вовремя за обе руки поймали Аня с Мариной:

– Куда?! Ты что, с ума сошла?! – и немедленно транспортировали домой. Дома налили чаю и усадили за стол.

– Я не понимаю, что случилось? Что происходит? Почему он делает вид, что меня не знает?!

– Он тебя знает, – успокоила Ларку Марина.

А Аня спросила:

– Слушай, а чего ты ожидала? Ну вот конкретно если? Чтобы он к тебе подошел? Подошел и что сказал? Сел с тобой за одну парту? Подсел к нам за столик в столовой?

– Я не знаю, девочки, я не знаю… Я такой дурой себя чувствую, такой дурой… Что я сделала не так? Что я не так написала?

– Почему ты сразу думаешь, что дело в тебе?

– А в ком?!

– В нем. Может, он не готов пока никак проявить свою симпатию в классе?

– То есть?

– Одно дело «ВКонтакте» переписываться, другое – лично общаться, причем общаться прилюдно, в классе, – пояснила за Аню Марина.

– Я не понимаю, как он может не хотеть общаться лично, если он радостно переписывается со мной «ВКонтакте»? Ведь это все не я первая начала, это он! И каждый раз ОН мне писал первый, а не я ему. Значит, он хочет со мной отношений. Только почему он так и не пригласил меня на свидание и в классе делает вид, будто я – это не я?

– Вообще-то, конечно, странно… Я тоже сегодня все уроки об этом думала. Только вот пока понять не могу, в чем дело. Но я еще подумаю. Я же будущий психолог! – заверила Ларку Аня.

– А я хочу сейчас знать, вот прямо сейчас!

– Кто там из нас истеричка?.. – задумчиво произнесла себе под нос Марина.

– Я! – бодро откликнулась Аня и тут же спохватилась: – Тьфу ты, не истеричка, а истероид.

– Да, я истеричка, – грустно вздохнула Лара. – Но вот что мне делать? ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?

– Не знаешь, что делать, – ничего не делай. Что за странная идея, что обязательно надо что-то делать? – пожала плечами Марина.

– Ты такая спокойная, что аж противно.

– Спасибо тебе, дорогой друг, я тоже тебя люблю!

– Может, правда не надо ничего делать? – поддержала Марину Аня. – Может, просто посмотреть, что ОН будет делать дальше? Может, Забелоцкий вообще не будет больше Ларке писать?

– Как это не будет?! – Ларка чуть с кухонной табуретки не грохнулась.

– Кто его знает… Он такой странный…

– Он не странный. Он нормальный. Прикольный. Просто… он еще не определился. Он стесняется проявить свои чувства! – тут же сама все объяснила про Забелоцкого Ларка. – Посмотрим, что он мне сегодня напишет. И станет понятно.

– Замечательно. Давайте на этой прекрасной ноте что-нибудь, например, съедим? – предложила Аня, которая из них троих всегда была самая голодная.

Поужинав, Ларка позвала подруг в свою комнату:

– Пойдем ко мне, а то родители скоро с работы придут.

И все трое отправились к ней.

– Ух ты, что это? – первая увидела листок на столе Аня и тут же вцепилась в него.

– Отдай! – попробовала отобрать Ларка, но отобрать что-нибудь у Аньки было нереально.

– «Идеальный парень, – вслух прочитала она. – Первое – красивый…»

– Не смей читать вслух! – крикнула Ларка, уже, впрочем, не предпринимая попыток отобрать листок.

– Читай-читай. – Марина поудобнее устроилась на кровати.

– «Второе – высокий, третье – блондин с серыми глазами, четвертое – умный, пятое – крутой, шестое – обаятельный и общительный, седьмое – чтобы умел себя вести в компании, восьмое – умел пошутить, девятое – правдивый и открытый, чтобы не врал, десятое – чтобы у него были деньги, одиннадцатое – чтобы мог защитить, двенадцатое – энергичный, тринадцатое – смелый, решительный, четырнадцатое – независимый, пятнадцатое – чтобы слушал ту же музыку, что и я, шестнадцатое – чтобы с ним было о чем поговорить, семнадцатое – нежадный, чтобы дарил цветы и водил в кафе, восемнадцатое – чтобы не пил и не курил, девятнадцатое – чтобы умел играть на гитаре, двадцатое – чтобы мечтал жить в собственном доме, а не в квартире, как я, двадцать первое – чтобы любил животных, двадцать второе…» – Аня перевела дух. – И это еще только половина списка!

– А что? – тут же пошла в атаку Ларка. – Вы же сами меня спросили, как должен выглядеть парень моей мечты. Вот я и задумалась. Мне интересно стало.

– Интересно… – Аня быстро пробежала глазами список до конца. – Интересно, а как я вижу парня своей мечты?

– Напиши, – предложила Марина.

– Тогда и ты напиши свой!

– Я?! Мне вообще мальчики не нужны.

– А я свой дома напишу. Мне подумать надо. – Аня хотела было положить Ларкин список на стол, но, вскочив с кровати, его перехватила Марина.

– Первые три пункта – это про Забелоцкого. Насчет четвертого – я бы поспорила…

– Он умный! Ему все предметы легко даются! – тут же вступилась Лара. – И он в университет собирается поступать!

– …Пятое… А что ты подразумеваешь под крутостью?

– Я? Не знаю… Но вот Славка Лебедев – точно не крутой. Над ним все стебутся. Это ужасно. А Забелоцкого никто никогда не трогает. Он сам кого хочешь высмеет.

– Шестое, седьмое, восьмое – согласна… А вот девятое… Что-то мне не кажется, что Забелоцкий очень правдивый и открытый. Мне кажется, он только с виду такой рубаха-парень: все расскажет, все покажет… А сам больше наблюдает, слушает других и думает там себе что-то про всех… нехорошее.

– Почему нехорошее-то? – удивилась Ларка. – Откуда ты знаешь?

– Из гороскопа про Скорпионов, – пояснила Аня.

– А вот и нет! Я просто за ним давно уже это заметила.

– Просто он тебе не нравится!

– Да мне он ПАРАЛЛЕЛЕН. Я же все это читаю, чтобы лучше понять: первое – что ты хочешь, второе – чем тебе так Забелоцкий понравился.

– Дай сюда, – Ларка забрала листок, – я, между прочим, не говорила, что Забелоцкий – это идеальный парень.

– То есть влюбиться можно и в неидеального?

– Нет… да… Ты меня запутала!

– По-моему, как раз в неидеальных и влюбляются, – улыбнулась Аня. – Ведь не зря же говорят: «Любовь зла…» или «Любят не за, а несмотря на…». И вообще… – Ей в голову пришла какая-то очередная гениальная мысль, и она тут же стала нервно прохаживаться по комнате. – Девочки! Я поняла, я все поняла. Я поняла, что такое любовь! Любовь – это…

Но узнать, что такое любовь, подругам не довелось, потому что неожиданно для всех Аня обо что-то запнулась, глянула под ноги, подскочила на полтора метра вверх и кинулась к подружкам:

– Там ЧТО-ТО ЕСТЬ!!!!

– Где?! – на всякий случай испугались те.

– Там! Там, в углу! Там что-то живое…

Глава 5

О надежде и предательстве

В углу сидел и смотрел на подружек большими желтыми глазами черно-белый кот.

– Это кот! – всплеснула руками Аня, приходя в себя от испуга.

– И, правда, котэ, – согласилась Марина.

Ларка посмотрела на открытую форточку, на кота и снова на открытую форточку:

– Вот паразит, повадился, понимаешь ли! – И обращаясь к коту: – Тебя сюда кто звал?

– Ах ты, хитрюга, нашел себе теплое местечко! – Аня взяла хвостатого на руки. – Какой ты тепленький и грязненький… Какой миленький…

– В форточку его! – скомандовала Ларка.

– Нет, сначала его надо накормить.

– Еще и кормить его, эту наглую морду!

– По-моему, животное достойно того, чтобы его накормить. Разве нет? – пожала плечами Марина.

– Ларочка, ну давай его покормим чем-нибудь. Он такой хороший… – разнылась Аня.

– Хорошо, накормим – и в форточку. Что мне родители скажут, если узнают? И вообще, сама говоришь: он грязненький. Непонятно еще, какую заразу он в дом может принести…

Кота снова накормили. Поев, кот уселся посередине комнаты и, довольный, начал старательно умываться.

– Как у себя дома, – констатировала Ларка не то возмущенно, не то удивленно, не то с умилением.

– Как здорово – у нас есть кот! – Аня уселась рядом с хвостатым на пол и аккуратно почесала его за ушком.

– А он красивый… – задумчиво протянула Марина. – Мордочка у него смешная: черный нос на белом фоне, глазищи желтые…

– Няшечный такой…

– Нет у нас кота! И не будет. – Ларка решительно взяла кота на руки, влезла на стул рядом с окном и отправила кота в форточку. – Давайте закроем тему кота. Все, я больше не хочу никаких животных.

Кот послушно вывалился наружу, уселся по ту сторону окна на отливе и печально посмотрел на подружек.

– Разве тебе его не жалко? – грустно спросила Аня.

– Ну и пусть он не идеальный – он ведь живой, настоящий… – заметила Марина.

– Что вы на меня так уставились? Мне родители не разрешат. Да и… и не знаю. Не знаю я уже, хочу я кота или нет. Я… я как-то не готова. И не хочу об этом сейчас думать. На меня Забелоцкому наплевать, а вы про какого-то кота!

– Между прочим, Забелоцкий тоже как-то не вполне соответствует образу твоего идеального парня. – Марина снова взяла в руки список, пробежалась по нему глазами. – И ко всему прочему, он даже на гитаре играть не умеет.

– Не умеет – научится. Вот это-то как раз не страшно. Этому можно научиться.

– А если он не захочет учиться играть на гитаре?

– Как это не захочет? Все хотят… – растерялась Ларка. – Это же здорово – быть музыкантом. В любой компании кто самый крутой? Тот, кто с гитарой!

– Я тоже люблю, когда парень умеет играть на гитаре. Это так романтично… Да, наверное, я тоже хочу, чтобы мой идеальный парень умел играть на гитаре. Чтобы он пел мне какие-нибудь задушевные песни… про любовь. Вот Ян Недоконь, говорят, умеет играть на гитаре… – вставила Аня. – И чего мы с тобой, Ларка, бросили заниматься гитарой? Может, снова начать?

Но не успела та ответить Ане, как к ней обратилась Марина:

– То есть, возвращаясь к теме про идеального парня, ты хочешь сказать, что Забелоцкий – и есть твой идеал?

– Да… нет… – растерялась Лара. – Я как-то об этом не думала… Я просто про свой идеал думала. А Забелоцкий…

– О! Я поняла! Придумала про свой идеал! – вдруг подскочила Аня. – Мне нравится, когда парень картавит. Это так мило… Я тут дома местные новости смотрела, там интервью брали у парня – победителя в каком-то конкурсе. Он так мило картавил. Такая няша. И еще, еще… Еще мне нравится, когда парень левша. Что-то в этом есть такое… Особенное. Говорят, левши талантливые.

– Ничего, что ты меня перебила? – обиделась Лара.

– Тогда твой идеал – Славка Лебедев, – мрачно заметила Марина.

– Почему?!

– Потому что он картавит и он левша. Уж я-то знаю, сидя с ним уже полгода за одной партой.

– Точно, Лебедев картавит, – согласилась Лара. – И как это может нравиться?

– А в том, что парень левша, для меня есть огромный плюс, – заметила Марина. – Особенно, когда сидишь с ним за одной партой.

– Какой? – удивилась Лара.

– Я сижу справа и пишу правой рукой, он сидит слева и пишет левой – мы не мешаем друг другу локтями.

– Ха, зайчик, твой идеал Лебедев! – вдруг развеселилась Лара. – Давай, Залогина, дерзай. А то придумала себе Яна Недоконя. А он не картавит и не левша, заметь. Лучше уж Лебедев! На него в жизни, наверное, ни одна девчонка не посмотрела. Он точно никогда не целовался ни с кем. Заговоришь с ним – он краснеет, бледнеет, потеет, такой зайчик…

– Аня! Ты уже успела влюбиться в Коня?! – практически выпала в осадок Марина, но та проигнорировала ее вопрос.

– Да ну вас, девочки, что вы ко мне пристали с Лебедевым? Я же не про него, а про свой идеал. Вот напишу список, и поймете, что Лебедеву до моего идеала – как пешком до Луны, – обиделась Аня.

– Ладно, дорогие друзья, – Марина посмотрела на часы и поднялась с кровати, на которой сидела. – Мне пора домой. Надо как-то и уроки сделать. И вообще, разговоры о парнях меня уже слегка достали.

– Ладно, иди, – согласилась Ларка. – Завтра увидимся!

– Пока-пока, – откликнулась Аня.

Закрыв за подругой входную дверь и перекинувшись парой фраз с пришедшими с работы родителями, Лара вернулась в свою комнату. Влезла на кровать с ногами, обняла себя за колени.

– Говорили-говорили о Забелоцком, а ни до чего не договорились… – вздохнула она. – Грустно мне. Почему он меня на свидание не приглашает?

– Спокойно! Все под контролем. Никакого плохого настроения! – тут же уселась рядом Аня. – Надо просто подождать. Понять, что он за человек. Это я, как психолог, беру на себя. А пока, чтобы не страдать, надо действительно сесть за уроки.

Прошло две недели. А Забелоцкий по-прежнему никак не обнаруживал свое особенное отношение к Ларе. Он был все такой же. Дружил, казалось, со всеми сразу и ни с кем конкретно. О чем-то болтал с парнями на переменах. Поддевал девчонок. Улыбался каждой одинаково. И даже однажды сделал комплимент самой страшной из одноклассниц – толстой очкастой Ленке Ермолиной. «Ермолина, ты покрасила волосы? Тебе идет. Я даже разволновался!» – выдал он ей перед литературой и подмигнул. Ларку аж передернуло. Волосы цвета «темная медь», конечно, были лучше, чем нечто мышасто-невзрачное, что обычно было на голове у Ленки, но как можно было из-за этого разволноваться?

Но самое главное, самое ужасное было даже не в этом. А в том, что он перестал ей писать «ВКонтакте». ЗАБЕЛОЦКИЙ ПЕРЕСТАЛ ЕЙ ПИСАТЬ «ВКОНТАКТЕ». Просто перестал, и все. Ларка проверяла почту каждые десять минут, но сообщений от него не было. И ей уже иногда даже казалось, что всю их распрекрасную переписку она себе выдумала. И только просматривая ее, она убеждалась, что все это было не сон. И это правда он писал ей, а она ему отвечала.

А ведь Ларка себе уже все-все придумала. И первое свидание, а также второе и третье. И первый поцелуй. И то, как они в классе сядут за одну парту… А ей непременно хотелось с ним сесть в классе за одну парту! Чтобы все видели, что они – парень и девушка. Что Забелоцкий – ее парень. Что они встречаются. И чтобы была любовь. Самая настоящая, как в кино, как в книгах, как она себе ее представляет. С романтичными прогулками под звездами. С милыми эсэмэсками и постоянными сообщениями «ВКонтакте»… Ларке казалось, что если в ее жизнь придет любовь, то все-все сразу изменится. А самое главное – она больше не будет одинока.

Конечно, у нее была Аня. Аня была ей почти как сестра, с Аней она проводила почти все свое свободное время. Аня всегда старалась понять ее, поддержать и помочь во всем. Но… Но это была всего лишь Аня. Несмотря на ее присутствие в жизни Ларки, одиночество все равно было. Нахлынет вечерами, и ей вдруг начинало казаться, что все это: вся ее жизнь, весь мир – бессмысленны. К чему? Зачем? Отчего? В голову лезли миллионы вопросов, но ответов на них у Ларки не было.

Родители все чаще заводили разговоры на тему поступления в вуз. Требовали от нее решения, кем она хочет быть в жизни. А Ларка не знала. Она так ждала окончания ненавистной школы, так ждала настоящей взрослой жизни, так мечтала об этом… А теперь, когда одиннадцатый класс, когда обучение в школе подходит к концу, когда надо что-то решать, растерялась. Ей как будто ничего не хотелось. Не было никаких желаний и мыслей.

И тут же рядом находилась Аня, которая уже буквально спала и видела, как она получает аттестат, как поступает на свой психфак, как становится психологом и идет «спасать людей». Она искренне была уверена, что это ее миссия в жизни. С одной стороны, Ларке было смешно: от чего ее подруга собиралась спасать людей? С другой стороны, завидно: ведь та знала, чего хочет, к чему стремится.

А еще была Марина, которая собиралась поступать на экономический, чтобы «учиться зарабатывать деньги», как она сама определяла свою будущую учебу. Марина уверена в том, что бедность – это плохо, а достаток – это хорошо. А потому не надо ныть, а надо хорошо учиться, получить востребованную на рынке труда профессию, сделать карьеру и заработать себе на все, что душе угодно. В Маринкином понимании это были хорошая квартира, машина и поездки по миру. Ларка вроде бы тоже не хотела жить в бедности, но такого стремления к деньгам, как в подруге, в ней не было.

Она вообще, похоже, ни к чему не стремилась. От разговоров о будущем ей хотелось спрятаться куда-нибудь в шкаф или под кровать. И чтобы все отстали, оставили ее в покое. Чтобы не надо было думать, принимать решения, делать выбор. Если раньше взрослая жизнь казалась ей сплошным раем: делай что хочешь, не надо спрашивать ни у кого разрешения, ни перед кем отчитываться, то теперь она увидела и оборотную сторону свободы. Надо принимать решения и делать выбор. А этого так не хотелось…

Было страшно ошибиться. Ларка ужасно боялась ошибиться. Сделать какой-нибудь неверный и непоправимый шаг. За который немедленно последует расплата. Какой именно неверный шаг, что случится такого ужасного, если она его сделает, в чем будет заключаться расплата, она не представляла. Потому что даже думать на эту тему страшно. Настолько страшно, что Лара и не думала.

В такие моменты ей хотелось закрыться в своей комнате, выйти из Интернета и выключить телефон, хотелось спрятаться, закрыться от всего мира и как будто перестать быть, исчезнуть, пропасть. Но вместе с этим ей представлялось, что кто-то должен прийти и спасти ее. Прийти, обнять и утешить. Принять за нее все решения. Сказать, что все будет хорошо. Пообещать ей счастье и радость. Или даже просто прийти и побыть рядом. Признаваться в любви. И тогда уже нечего будет бояться.

Почему-то когда вдруг в самом начале нового, страшного и ответственного для нее года ей начал писать Забелоцкий, Ларка как будто стала меньше бояться. Ей вдруг показалось, что бояться больше не надо, а можно просто жить, и все оно как-нибудь устроится само. Придет Забелоцкий, выслушает ее, поможет, спасет. Как конкретно, она, правда, не представляла, но почему-то была уверена, что рядом с ним она сможет расслабиться и все непременно будет хорошо.

Все новогодние каникулы Ларка могла спокойно думать о предстоящем выпускном. Ей почему-то очень хотелось, чтобы все было как в американских фильмах: девчонки в красивых платьях, с цветочками на запястьях, парни в смокингах и галстуках-бабочках… Все заранее договариваются, кто и с кем идет на бал. Приходят – а на сцене играет настоящая музыкальная группа. И все танцуют. И все веселятся. И обязательно случается что-нибудь необычное, что-нибудь волшебное, чудо… И на этот бал – на выпускной – она, Лариса Филимонова, пойдет с Андреем Забелоцким. Он пригласит ее! И они будут самой красивой парой. А когда придет время для чуда, он признается ей в любви и скажет, что не может жить без нее…

Так мечтала Лара.

А когда возвращалась в реальность, понимала, что все это – неправда. Что Забелоцкий никак не выделяет ее из общей массы девчонок. Что он ей больше не пишет. Что он просто поманил ее пальчиком, дал надежду и бросил. Обманул. Предал.

И только черно-белый кот ломится к ней в форточку. Упорно, настырно, с уверенностью в победе. Только кот принял решение быть с ней рядом и готов теперь терпеть любое к себе отношение, лишь бы не выгоняли.

Последние размышления Ларка решила озвучить Ане.

– Подожди, подожди… – задумалась та. – Давай по порядку. Почему это Забелоцкий тебя предал? Предал – это очень сильное слово. Разве он тебе что-нибудь обещал?

– Обещал! – тут же взвилась Ларка. – Зачем подавать человеку надежду, начинать с ним общаться, если ты не хочешь продолжать общение? Ведь он же желал мне счастья, писал про себя – он явно хотел сближения. Флиртовал со мной – показывал мне, что я ему небезразлична. А когда понял, что я влюбляюсь, тут же бросил.

– Ларочка, мне кажется, ты как-то не так все понимаешь… Может быть, он просто хотел пообщаться. Не подать надежду – а просто поговорить. И это его право: когда он хочет общаться – начинает разговор, когда хочет окончить разговор – перестает разговаривать. Разве нет? Равно как и твое право – либо вступать в общение, либо нет, либо продолжать его, либо завершать.

– Я хочу продолжать! А он мне не пишет…

– Что, он просто не отвечает, и все, что ли?

– Нет, он просто не пишет. Он ведь раньше сам всегда начинал переписку.

– Подожди… То есть ты просто сидишь и страдаешь, что он тебе не пишет, а сама даже не пыталась ему написать?!

– А почему это я должна ему написать, когда он мне не пишет?!

– Потому что ты хочешь этого! Чучело, возьми и напиши ему. Зачем сидеть мучиться?

– Да? – озадачилась Ларка.

– А про кота, кстати… Прикольно… Сейчас сформулирую. – Аня задумалась ненадолго, а потом улыбнулась: – Смотри, что получается. Ты поступаешь с котом так, как, тебе кажется, с тобой поступает Забелоцкий. Ты дала коту надежду, накормила пару раз, а теперь злишься, что он к тебе лезет в форточку, выбрасываешь его на улицу. Иными словами, подала надежду и предала. А сама – лезешь в форточку к Забелоцкому, а…

– Я?! Так поступаю с котом?! – перебила Ларка. – Это, вообще-то, твоя идея была позвать его в форточку и накормить! И вообще, почему я должна теперь отвечать за кота?! Может быть, я ему вовсе и не нужна. Ему просто холодно на улице. Холодно и голодно. Вот и ломится в первую подвернувшуюся квартиру.

– А прикольная аналогия: ты и кот, Забелоцкий и ты. Надо над этим подумать…

– Ничего общего в этих двух ситуациях нет! – отрезала Ларка.

Глава 6

Случайность или магия?

Прошла еще неделя.

Забелоцкий по-прежнему не писал и не обращал на Лару внимания. Марина заболела. А когда Лара зашла за Аней, чтобы идти в школу, выяснилось, что та проспала и успеет «собраться в кучу» только ко второму уроку.

До звонка было еще минут семь. Лара стояла одна в рекреации, опершись локтями о подоконник, и смотрела в окно. За окном было морозно и ясно. Деревья стояли в инее, белые-белые, а снег искрился на солнце. Лара смотрела, смотрела, смотрела в окно, и вдруг одна простая и ясная мысль осенила ее: не надо больше ждать! Больше нечего ждать. Неизвестно, чего добивался Забелоцкий, когда писал ей на новогодних каникулах. Выяснить это невозможно. Да это уже и неважно. Ведь в настоящем было все как прежде: он не обращал на Ларку внимания. Он не интересовался ею. Он не хотел пригласить ее на свидание. Он не влюбился в нее.

Как только Лара поняла это, ей стало больно, грустно и даже тоскливо. И очень одиноко. Ледяной день за окном, злое зимнее солнце… А она одна стоит в школьной рекреации, и никому она не нужна, никому до нее нет дела.

Ларке ужасно захотелось убежать прочь из школы. Домой! Домой – и спрятаться куда-нибудь, закрыться ото всех, сделать вид, что ее нету.

…И тут же кто-то то ли больно, то ли щекотно ухватил ее за бока.

Испугавшись от неожиданности, Ларка взвизгнула и подскочила на месте. Обернулась…

Рядом с ней стоял Забелоцкий.

– Филимонова, ты что тут стоишь одна такая грустная? Кто тебя обидел?

Пол школьной рекреации в тот же миг накренился и куда-то мягко поехал. Ларке показалось, что еще секунда – она потеряет равновесие и упадет. И лишь вцепившись в подоконник, она смогла устоять на ногах.

– Я? Меня?

– Ты. Тебя, – улыбнулся Забелоцкий.

– Аня проспала, Марина заболела… Все меня бросили.

– Почему все? Я вот тут с тобой стою вроде как…

«Почему ты мне больше не пишешь «ВКонтакте»?!» – Ларка едва удержалась, чтобы не крикнуть ему прямо в лицо. А еще почему-то очень хотелось сказать: «Давай поженимся». От последней мысли ей сразу же стало дурно, и она смутилась. Однако смогла взять себя в руки:

– Как дела?

– Лучше всех, – снова улыбнулся Забелоцкий и… неожиданно снова потрогал ее за бок: – Ты похудела? Филимонова, ты с каждым днем выглядишь все краше и краше.

Ларка никогда не считала себя толстой и не считала, что ей надо худеть, но… Но он сказал ей комплимент! Он… он потрогал ее.

– Ты тоже, как всегда, прекрасен, – ответила она и сама поразилась своей выдержке.

– Я тут вот что хотел… – начал было Забелоцкий.

Но его слова заглушил звонок на урок.

– Что? – попыталась, когда все стихло, узнать окончание фразы Лара.

Но Забелоцкий только снова улыбнулся, схватил ее за руку и потащил в класс:

– Бежим, Лариска, нас ждут новые знания!

– Что это было?! ЧТО ЭТО БЫЛО?! – всю большую перемену Ларка доставала Аню этим вопросом.

– Я НЕ ЗНАЮ. Не знаю я. Я, конечно, психолог, но я не могу залезть в голову Забелоцкому и выяснить, что это означает, – вяло отбрыкивалась та. – Ларка, ну сколько можно? Сколько можно гадать на кофейной гуще? «Может, он имел в виду то… Может, он имел в виду это…» Может, он вообще ничего не имел в виду? Подошел и спросил, почему ты такая грустная. Узнал, что с тобой все хорошо, и успокоился.

– Нет! Все не может быть так просто! – возмутилась Лара. – Если не хочешь говорить со мной о Забелоцком – так и скажи!

– А вот и скажу. Не хочу я сегодня говорить о Забелоцком. У меня, между прочим, и своя личная жизнь есть. Я вчера на свидание ходила!

– С кем? – скорее послушно, чем с искренним интересом спросила Лара.

– С кем, с кем… с Яном, конечно! И все было чудесно. Мы ходили в кафе на углу… – Аня пустилась в долгий рассказ о своем свидании.

Лара вроде бы и пыталась выслушать подругу, но у нее ничего не получалось. А потому, когда прозвенел звонок, даже обрадовалась ему: можно было пойти на урок и самой подумать на тему «что это было».

А после уроков… Оказалось, что Аня идет не к Ларке, а куда-то в неизвестность с Конем.

– Ты! Вы!.. – растерялась Лара.

– У нас дела! – радостно сообщила подруга, а Ян Недоконь кивнул с серьезным видом.

И тут до Лары вдруг дошло, что, пока она страдает, у ее подруги было свидание с парнем, что вот теперь они идут куда-то вдвоем, а она, Лариса Филимонова, идет домой одна.

– Ах ты!..

– До завтра! – помахала рукой Аня.

Дома у Ларки все валилось из рук. Картошка на сковородке подгорела, уроки не делались. И еще почему-то хотелось плакать. Вроде бы недавно еще было радостно – ведь Андрей Забелоцкий подошел к ней, заговорил! – и вдруг радость куда-то пропала. И снова появилось одиночество.

Едва покончив с уроками, вяло почитав новости «ВКонтакте», Ларка зачем-то подошла к окну. За окном все так же была зима. Солнце уже зашло, но и в свете фонарей снег искрился и казался колючим. Он не только не собирался таять, но еще и мороз ударил настоящий, зимний. А Ларке вдруг остро захотелось весны. Весны, солнца, тепла. Она прижалась телом к батарее и подумала, как хорошо, что у нее есть теплый дом, своя комната…

По ту сторону окна неожиданно раздались какие-то звуки и что-то зашевелилось. Ларка испуганно отшатнулась от окна. А потом рассмеялась. На отливе окна, через два стекла от нее, сидел кот. Тот самый кот.

Ларка влезла на подоконник и открыла форточку. Хвостатый по-хозяйски залез в нее, спрыгнул на подоконник и осмотрелся. Ларка сходила на кухню и скормила ему целую куриную ножку. Сидела у компьютера и с удовольствием наблюдала, как он ест.

Поев, кот осторожно подошел к ней, посмотрел в глаза и только потом запрыгнул на колени. Потерся об ее руки и замурлыкал.

– Ты такой же, как я, – вслух сказала коту Ларка. – У тебя тоже никого нет в этом мире. Тебя тоже никто не любит. Только у меня хотя бы есть дом, а у тебя даже и дома нет.

Кот замурлыкал еще громче, а потом присосался к краю ее футболки и стал его мусолить, причмокивая. При этом хватая ее за бедро то одной передней лапой, то другой, слегка выпуская при этом когти.

– Кот, что это за массаж? – грозно спросила Ларка и улыбнулась.

Кот, увлеченный своим занятием, не обратил внимания.

– Прости меня за то, что я тебя выкидывала в форточку, хорошо?

Кот повел ухом, показывая, что он прислушивается к ее словам.

– Ты красивый…

Ларка и правда вдруг заметила, что кот очень красивый. С густой блестящей шерстью, интересной черно-белой окраски, со смешным, как будто курносым, носом с черным пятном на фоне белых щек.

– Может быть, ты и есть – мой идеальный кот?

И тут же кот как-то особенно зверски ухватил ее когтями за ногу.

– Кот! – взвизгнула Ларка, сбросив его с колен.

И обнаружила, что весь низ ее футболки отвратительно обслюнявлен…

– Фу, кот!.. Ну как же?!. – растерялась она. – Ну зачем же…

В недоумении Лара снова опустилась в компьютерное кресло. А кот снова аккуратно запрыгнул ей на колени. Но слюнявить не стал, а свернулся клубочком и замурлыкал.

А Ларке вдруг стало хорошо и спокойно на душе…

И тут же раздался сигнал оповещения «ВКонтакте»: пришло письмо!

Лара заглянула в свою почту…

Забелоцкий прислал ей какую-то картинку!

Картинка представляла собой текст:

Острый психоз – я говорю с котом.

Острый галлюцинаторный психоз – я говорю с несуществующим котом.

Паранойя – я боюсь сболтнуть лишнего при коте.

Шизофрения – кот говорит внутри меня.

Неврастения – кот меня игнорирует, и мне это кажется совершенно невыносимым.

Маниакально-депрессивный психоз – мой кот меня не ценит.

Ларка вздрогнула. Во-первых, потому что поняла, что у нее острый психоз, во-вторых, ведь он не мог знать, что у нее появился кот и именно сейчас она с ним разговаривает…

– Кот! Как он мог узнать, что я с тобой?! Это какая-то магическая связь между нами! – вслух вскрикнула Ларка, но кот ее проигнорировал.

– Почему ты мне не отвечаешь? – обиженно-шутливо спросила она и расхохоталась: а вот и неврастения пришла!

Лара

Прикинь, как раз сижу с котом на коленях, а тут – ты =)))))))))))

Андрей

такого не бывает

Лара

бывает

ты ясновидящий? У тебя со мной магическая связь?..

Андрей

Да, я такой, я всемогущий =)))))))))))))

скинь-ка мне свой номер

Лара

А вот и не дам! Зачем он тебе?

Андрей

мимими

Я буду звонить тебе и молчать в трубку

Лара

Это романтично – молчать в трубку?

Андрей

крик[10] смотрела?

Лара

Да… Ты мне как там молчать будешь?

Андрей

ага =)

Лара

А-а, я же испугаюсь и…

Андрей

А я обрадуюсь =)))))))))))))))))

Лара

Ты вообще что делаешь?

Андрей

фильмец смотрю

Лара

По-моему, ты со мной переписываешься. А у тебя на странице твой реальный номер, да? Чтобы я знала, кто меня пугает:)

Андрей

я скрою

Лара

Со мной никто никогда не разговаривал со скрытого номера. Я буду знать, что это ты:)

Андрей

ты будешь думать, что это я;)

Лара

А я тебе буду сопеть в трубку:)

Андрей

аудиозапись.

Лара нажала на кнопку «проиграть». И из колонок раздалось:

Сказочный мир

Ватой искрится словно снег.

В комнате, где горят глаза,

Веришь ты или нет.

Считая до ста…

Считая, что мимо не пройдет

Дрожащих миров волна,

Только шепни, пожалуйста,

Ты – волшебный свет…

И запретов нет…

Только с утра не плачь.

Веди меня

Дорогой мягких снежных троп,

А цвет седой, такой же белый,

Только уставший.

Держи меня…

Хотя я вряд ли уже побегу.

Нас время трет песком,

И даже куклы становятся старше[11]

Глава 7

У кого есть лабрадудль?

– Смотри, смотри! – Следующим же вечером Ларка с Аней заперлись в Ларисиной комнате, чтобы все хорошенько обсудить. – «Только шепни, пожалуйста», – ведь что я ему должна шепнуть? Про любовь, конечно! А дальше: «Ты – волшебный свет…» – он хочет мне сказать, что я для него – волшебный свет. Он хочет, чтобы я увела его «дорогой мягких снежных троп». И еще вот: «Держи меня… хотя я вряд ли уже побегу». Он никуда от меня бежать не собирается! Правда, ведь это признание в любви? И куклы, которые становятся старше… Это так романтично. Только меня смущает вот это «с утра не плачь». Но это, наверное, просто в песне так. Что ты мне на это скажешь как психолог?

– Я тебе скажу, что ему, наверное, просто нравится группа, которая поет эту песню. И сама песня. Ты же его спрашивала, какая музыка ему нравится, вот он и прислал, – пожала плечами Аня.

– Нет! Это не может быть просто так! – возмутилась Лара. – А про кота? Про кота как он угадал! Между нами есть какая-то магическая связь. Мистика. Это – знак!

– В мистику я верю… – осторожно согласилась Аня. – Но я бы на твоем месте обратила внимание на другое. Вот смотри: ты ему пишешь: «Ты ясновидящий? У тебя со мной магическая связь?..» И что он тебе отвечает? «Да, я такой, я всемогущий». Какое-то сплошное самолюбование. А дальше? Спрашивает твой номер телефона и собирается тебе молчать в трубку, как в фильме «Крик». Пугает тебя. А когда ты говоришь, что испугаешься, говорит, что он обрадуется. Что-то это не похоже на большую любовь.

– Да это так, это – шутки.

– Ничто так много не говорит о человеке, как его шутки. Это я тебе как психолог говорю. А как подруга я тебе вот что хочу сказать: я с тобой уже два часа о Забелоцком разговариваю, а ты хоть бы спросила, как и что у меня с Яном.

Последнее Ларка толком не услышала – она сидела и старательно обижалась на подругу за то, что та сказала, что песня, которую прислал Андрей, – это просто песня. А Аня продолжила:

– Я, кстати, давно с тобой хотела поговорить об этом. Мне интересно все, что происходит с тобой. Но я не могу слушать тебя бесконечно. Для меня очень важно, чтобы ты тоже интересовалась мною. Слушала меня.

– А ты сама виновата! Ты со мной не соглашаешься! – тут же пошла в атаку Лара. – Я тебе говорю, что эта песня – это его признание мне. А ты мне не веришь!

– При чем тут веришь – не веришь? Я свое мнение высказываю. Почему я должна всегда с тобой соглашаться?!

– Потому что ты – моя подруга!

– Почему, если я твоя подруга, я не могу иметь своего мнения? Мне кажется, что это просто песня. Тебе кажется, что это – признание. Мы можем остаться каждая при своем мнении. И при этом не перестанем быть подругами. И еще у меня такое ощущение, что я для тебя не подруга, а так, свободные уши. Ты тащишь меня к себе, вываливаешь на меня очередную порцию переживаний по поводу Забелоцкого, но тебя даже не волнует, что я тебе отвечу. Мне кажется, для тебя важно слить эмоции, чтобы стало легче. Что при этом чувствую и думаю я, тебя мало волнует.

В глубине души Ларка чувствовала, что в чем-то подруга права. Но думать ей об этом ужасно не хотелось. Ведь это значило бы признать себя неправой. А оказаться неправой Ларке было неприятно.

– Я вообще не понимаю, о чем ты, – фыркнула она. – Я не понимаю твои эти психологические словечки. Что это значит – «слить»? Я общаюсь. А ты придумываешь всякую ерунду.

– Слить – это говорить, не обращая внимания на реакции собеседницы, говорить, погрузившись в свои чувства. У меня такое ощущение, что ты сама с собой в своих чувствах. Ты как будто погружаешься в них и совсем не видишь, не замечаешь при этом меня. И единственная реакция, которая тебе нужна от меня, – это сказать по завершении твоего монолога: «Круто, ты права». Я понятно объясняю?

– И что тут не так?

– Я себя чувствую ненужной. Как будто мое мнение тебя не интересует.

У Ларки внутри шла настоящая борьба. Доказывать свою правоту всеми силами или согласиться, что права Аня? Но ведь она, Ларка, главная в их паре, она – лидер, она всегда права! Разве она может признаться подруге, что не права? Ведь это фактически означает признать себя дурой…

– Ты на меня смотришь как на врага народа… – грустно заметила Аня.

– Потому что ты меня обвинила во всех смертных грехах!

– Я тебя не обвиняла! Я просто попросила, во-первых, не сливать на меня эмоции, а рассказывать мне, интересоваться моим мнением, а во-вторых, и мне позволять говорить о себе.

Ларка прекрасно понимала, о чем говорит Аня. Прекрасно понимала, что подруга права. Но открыть рот, признаться в своей неправоте, согласиться с подругой, пообещать ей впредь слушать ее не могла. Просто не могла, и все. Какое-то упрямство накатило на нее…

– Просто слушай меня, хорошо? – примирительно попросила Аня. – Интересуйся мною. А когда сама рассказываешь, тоже слушай меня. Я ведь не просто уши. Я – Аня Залогина, твоя подруга…

– Ладно, – буркнула Лара. – Рассказывай, что у тебя с Конем. Мне интересно.

– Я, в отличие от тебя, решила все взять в свои руки. Не ждать милостей от природы. Выбрала Яна, посмотрела его фотки – никаких девчонок рядом! – и написала ему. Написала, что хочу купить гитару, и попросила его рассказать мне, как ее выбрать. А он пригласил меня в музыкальный в магазин. А потом мы пошли в кафе.

– И?

– И прикольно вышло. Ян – прикольный. Он, оказывается, не только о музыке может говорить. Хотя… хотя, конечно, больше всего мы о музыке говорили. Он и правда в рок-группе играет. В настоящей! Дал мне послушать их песни. На концерт позвал. Такую звезду из себя строил! Мне смешно даже иногда было. Но в общем он милый. А сегодня мы ходили к нему на репетицию. Так классно было… – И Аня пустилась в долгий рассказ про группу Яна, про музыку, которую они играют, про место, где репетируют.

А Ларке стало завидно-завидно. Ведь это ее первую Забелоцкий должен был пригласить на свидание! Она должна была первая начать встречаться с парнем!

Аня же продолжала:

– Я уже и статус «ВКонтакте» поменяла, написала: «Есть парень». И друзей его зафрендила. У меня уже почти 500 друзей «ВКонтакте»! Круто, да? Надо с Яном еще сфоткаться вместе и поставить фотку на аватарку. Жаль, что у меня телефон не фотографирует.

Ларка три раза глубоко вдохнула и выдохнула: Аня была ее подругой, а потому она теперь изо всех сил старалась обрадоваться за подругу. Спросила:

– Слушай, а почему вы в школе делаете вид, что между вами ничего нет, если он твой парень, а ты – его девушка?

– А на фига мне надо, чтобы все знали про наши отношения?! – удивилась Аня. – Прикинь, он решит меня бросить – и что тогда будет? И все это увидят? И я буду выглядеть как дура?

– Почему ты думаешь, что он решит тебя бросить?

– А кто его знает? Я не хочу стать посмешищем класса. А так получится у нас, не получится – никто ничего не узнает. Мне так спокойнее. Хотя ты права, незачем заранее думать о том, что он меня бросит. Он меня не бросит, ведь я – зайчик и солнышко!

Ларка снова вздохнула.

– Тебе грустно? – вдруг спросила Аня. – Прости, дорогой друг, я, наверное, увлеклась, а тебе больно слушать, что у меня было уже два свидания, а твой Забелоцкий тебе только про котов-шизофреников «ВКонтакте» пишет.

– Нет, что ты, я за тебя рада, – сделала вид, что все хорошо, Ларка. – Я просто немного за кота беспокоюсь. Я говорила, что он приходил и я решила его оставить? Только вот как с родителями об этом разговор завести…

– Если ты приняла решение оставить кота, так и поговори с ними сразу, что откладывать-то?

– Я…

– Кстати, к вопросу о родителях. Прости, что перебила. У меня ж такая радость, такая радость. Эта Люська, которую мой брат Генка к нам в дом притащил, она не из нашего города, она из Мурманска. Просто учится у нас. Так вот, ее родители пригласили моих родителей к себе в гости. Так что все они вчетвером уедут на пять дней в Мурманск. Круто, да? Я останусь одна. Одна в доме. Даже не верится в такое счастье. Прикинь, да?

– Круто. А я…

Но тут раздался сигнал «ВКонтакте», и Ларка тут же метнулась к компьютеру.

Андрей

У меня есть лабрадудль!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

– Забелоцкий? – тут же среагировала Аня. – Что пишет?

– Забелоцкий! У него есть лабрадудль.

– Что у него есть?! – расхохоталась Аня. – Лабра… какой дудль?!

– Лабрадудль! Что это за слово вообще? Что это за фигня – лабрадудль? – вслед за ней рассмеялась и Лара.

– У тебя есть лабрадудль?

– Не-а. А у тебя?

– И у меня нет. Прикинь, а у Забелоцкого есть лабрадудль!

– Давай Маринке позвоним, спросим, есть ли у нее лабрадудль.

Сказано – сделано.

– Вы что, с дуба упали? – хриплым голосом осведомилась Марина. – Стоит мне заболеть, как у одной «ВКонтакте» уже написано, что у нее парень есть, а вторая срочно требует от меня лабрадудля.

– У тебя нет лабрадудля, а у Забелоцкого есть! – продолжала хохотать в трубку Ларка.

– Меня, как я уже говорила, Забелоцкий не волнует ни без лабрадудля, ни с лабрадудлем.

– Может быть, лабрадудль Забелоцкого прекрасен! – встряла Аня.

– Вы лучше бы в инете посмотрели, что это, прежде чем ржать, – посоветовала Марина.

Интернет сообщил, что лабрадудль – это порода собак, выведенная на основе скрещивания лабрадоров и пуделей.

– У него есть собака… – завистливо выдохнула Лара. – Да, он писал, что любит собак, что родители обещали ему подарить щенка…

– А у тебя есть кот, – утешила подругу Аня. – Кстати, где он?

– Где-то ходит… А у него – лабрадудль…

– Завидуешь?

– Нет, так просто. Собаку бы мне точно не разрешили завести, а с котом есть шанс. Ты права, надо срочно поговорить с родителями.

– Не переживай, все получится, вот увидишь.

– Ой, я же ничего не ответила Забелоцкому! – всплеснула руками Ларка и тут же огорченно сказала: – А его уже нет онлайн…

– Ну нет и нет. Сколько можно страдать? Пора все брать в свои руки. Напросись к нему на лабрадудля посмотреть. Прекрасный повод, мне кажется.

– Да? Слушай, а может быть, мне не встречаться с Забелоцким тет-а-тет? Может, мне с ним встретиться в компании? Например, ты, Недоконь, я и Забелоцкий?

– Это тоже как-то похоже на свидание пара на пару. Тогда уж надо еще кого-нибудь звать… Только куда?

– К тебе! – радостно подпрыгнула на компьютерном кресле Ларка. – Зайчик, и не вздумай отказаться! У тебя на целых пять дней все уезжают!

– У меня вечеринку организовать?! – испугалась Аня. – Нет, Ларочка, прости, но у меня нельзя, у меня же дома…

Но Ларка перебила:

– Конечно! Вечеринку! Ты – гений! А кого позовем?

– Я не могу звать к себе, у меня же…

Аня долго, но невнятно, пряча глаза, пыталась сопротивляться напору подруги, пыталась донести до нее, что не хочет никакой вечеринки у себя дома, но Ларке уже, что называется, вожжа под хвост попала: ее несло, и она не могла остановиться:

– Мы с тобой плюс Маринка. Позовем Яна, Забелоцкого… И кого бы еще? Недоконь пусть с гитарой придет. Будут у нас песни. Круто я придумала? И… Может, еще кого-нибудь позвать?..

– Славку Лебедева, – сдавшись напору, предложила Аня.

– Зачем?

– Он такой несчастный. Никто его, наверное, никогда на вечеринки не приглашает. И Ленку Ермолину. Она тоже несчастная.

– Если хочешь, конечно, позовем… – растерялась Ларка: в ее понимании, выбирать компанию надо было по принципам крутости, веселости, чему-нибудь еще, но только не несчастности.

– Надо еще какого-нибудь мальчика, чтобы было 50 на 50…

– Может, твой Недоконь какого-нибудь своего друга из группы приведет и они нам чего-нибудь сыграют?

– Хорошо, я с ним поговорю… Ну что, пиши Забелоцкому, что в субботу будет вечеринка.

– Почему я?! Давай ты, а? Ну, зайчик…

– Ладно, я всех позову и все организую, – заверила Ларку Аня.

– Как жаль, что до нее еще несколько дней!..

Глава 8

О том, что можно говорить при коте, а что – нельзя

Этим же вечером Лара поговорила с родителями о коте. Явив им этого самого кота во всей красе (предварительно помыв и вычесав). Точнее, боясь отказа, не поговорила, а решительно поставила перед фактом:

– Это кот. Его зовут Кот. Он будет жить у нас.

После небольшого получасового скандала родители сдались, но с несколькими условиями. Первое: кот не будет выходить из Ларкиной комнаты; есть и гадить он будет, соответственно, там же. Второе: покупать коту еду и наполнитель для лотка Ларка будет на свои карманные деньги. Третье: в ее комнате отныне должен быть идеальный порядок, потому что беспорядок, приправленный кошачьей шерстью, – это уже чересчур.

Единственное, что сделала мама, – это свозила Ларку с котом к ветеринару, где животное проверили на наличие блох, ушных клещей, лишая и прочих гадостей, а также выписали таблетки от глистов. После чего мама купила коту лоток и миску, а Ларка – куриных шеек и наполнитель.

– И я очень сомневаюсь, что он будет делать свои дела туда, куда положено… – заверила дочку мама.

О том, куда кот будет делать свои дела, если будет находиться у нее в комнате дольше, чем обычные полчаса – час, Ларка не задумывалась. Как приучать котов к лотку – понятия не имела. А потому, оставив его в первый раз у себя на ночь, долго не могла заснуть, прислушиваясь, не пошел ли хвостатый делать свои дела, а если пошел, то куда. Утром проснулась невыспавшаяся и с больной головой. И по запаху в комнате поняла, что дела сделаны. К счастью, в лоток. Но к несчастью – результаты деятельности пришлось немедленно убирать.

Через пару дней выяснилось, что кот делает свои дела достаточно часто, закапывает, разбрасывая наполнитель по всей комнате, а запах стоит такой, что приходится убирать незамедлительно. А потом еще и благовония поджигать, чтобы как-то с ним справиться. И ведь что самое ужасное – форточку было не открыть: на улице снова ударили морозы, и оттуда тянуло таким ледяным холодом, что Ларке легче было дышать благовониями.

– Анечка, зайчик! – не выдержав, взмолилась Ларка. – Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ? Я, конечно, хотела кота, и он, конечно, мурлыкает на коленках, но почему это так ужасно – вечно убирать за ним и мыть его лоток?! Почему он не в состоянии сам нормально закопать? Хотя бы закапывал правильно свои маленькие дела…

– Это же кот, Ларка, – улыбнулась Аня, почесывая кота за ухом. – Как умеет – так и закапывает. Может, у него вообще лоток отвращение вызывает. Но ведь он старается. А ты недовольна. И почему ты решила, что ты лучше знаешь, как правильно закапывать? Меня так веселит, как ты его контролируешь. Как ты за ним закапываешь, особенно. Ларка – лучший закапывальщик в мире!

Это была правда: едва услышав характерные звуки, с которыми кот устраивался в лоток, Ларка вихрем срывалась с места и неслась к коту. Хватала специально приготовленный для этого дела детский совочек в руку. И, не дав коту опомниться, едва он заканчивал процесс, вышвыривала его из лотка и закапывала за ним сама.

– Это не смешно, – огрызнулась Ларка. – Мне вся эта возня уже вот где стоит. И что, так будет всегда? Сколько у нас там коты живут?

– Может быть, ты привыкнешь?

– Может быть, с сегодняшнего дня ты за ним убирать будешь? Ведь это ты во всем виновата. В том, что я кота дома завела.

– Я?!

– А кто? Кто меня всю дорогу убеждал, что надо взять кота? Именно этого кота! Да еще и на жалость надавил. Помнишь, когда сравнила меня и Забелоцкого? Ну, что мне Забелоцкий начал писать трогательные сообщения «ВКонтакте», а потом сделал вид, что он меня знать не знает? Подал надежду и обломал? А ты сказала, что и я с котом так же поступаю. Так вот, я подумала-подумала и решила: ведь мне же плохо от того, что Забелоцкий поманил меня и бросил, так ведь и коту, наверное, тоже?..

– Я, кстати, тоже об этом думала. Об ответственности. И додумалась до того, что ты – не кот…

– Офигеть, какая мудрая мысль! – не сдержавшись, перебила подругу Лара.

Но Аня не обратила внимания и продолжила:

– Ты не кот, а потому никто за тебя не отвечает. Родители, конечно, пока ты несовершеннолетняя, бла-бла-бла… Я про Забелоцкого. Все это: «мы в ответе за тех, кого приручили» или, как говорит Маринка, «мы в ответе за тех, кого вовремя не послали» – все это ерунда. Это имеет смысл только по отношению к детям и животным. А ты – уже не ребенок. И Забелоцкий может в любой момент перестать с тобой общаться. Потому что ты не умрешь без него.

– А я хочу, чтобы он отвечал за свои слова! – упрямо заявила Ларка. – Чтобы, раз проявил интерес – не сливался. Он придет на вечеринку? Он ответил?

– Ответил. Придет, – успокоила подругу Аня. – Только я все-таки думаю…

– И вовсе я не собираюсь без него умирать. Было бы из-за кого! И за кота я тоже все-таки не в ответе. Вот если бы я его котенком из-под кошки взяла, жил бы он у меня несколько лет дома, а потом бы я его на улицу выкинула – тогда да, я виновата. А тут? Жил же он как-то на улице без меня? И потом, я его домой не брала! Не виноватая я, он сам пришел.

– Ты же только что сказала, что приняла решение оставить кота, потому что я тебе «надавила на жалость»?

– Ну да… Надавила на жалость, на ответственность… Но я пока не уверена, что вот это вот все: лоток, мисочки – навсегда. Может, я еще и не привыкну к нему.

– И что? Ты его выкинешь на улицу?

– А почему нет? Он не идеальный. Он гадит постоянно. И по ночам ходит, пугает меня. И слюнявит одежду. Неужели тебе это приятно?

Кот, не обращая внимания на разговоры о собственной неидеальности, занимался любимым делом – слюнявил край Аниной футболки, довольно мурлыкая, пуская слюни и периодически вцепляясь ей в ногу когтями.

– Мне приятно, – улыбнулась Аня. – Он большой, а ведет себя как котенок. Его, наверное, рано от мамки отняли. Или он еще не взрослый, а подросток. Как мы.

– А я хочу – идеального кота! Чтобы он так не делал! – упрямо заявила Ларка.

– Так отучай его потихоньку.

– Как? В табло ему сразу?

– Почему в табло? Смотри, как можно делать. – Аня аккуратно высвободила край футболки из кошачьего рта, а при следующей попытке присосаться положила между его мордой и одеждой руку.

Минуты две кот старательно искал хотя бы краешек футболки, но постоянно натыкался на ее ладонь. И в конце концов сдался, свернулся клубочком и заснул.

– Вот, видишь, как все просто?

– Ладно, я попробую, – согласилась Ларка. – А вообще, мне кажется, он просто наглый. Не ценит, какая я для него благодетельница! Сидел бы сейчас, в минус двадцать восемь, где-нибудь у помойки и околевал потихоньку…

– Как там тебе Забелоцкий картинку прислал? «Маниакально-депрессивный психоз – мой кот меня не ценит»?

– Ага. А еще у меня неврастения: кот меня игнорирует, и мне это кажется совершенно невыносимым, – улыбнулась Ларка. – А все-таки Забелоцкий – это моя судьба. Мистика. И магия.

Она повернулась к компьютеру и включила песню, которую прислал ей Забелоцкий:

Сказочный мир

Ватой искрится, словно снег.

В комнате, где горят глаза,

Веришь ты или нет.

– Я уже все слова выучила, так она мне нравится! – Ларка повернулась от монитора к Ане и стала подпевать:

Считая до ста…

Считая, что мимо не пройдет

Дрожащих миров волна,

Только шепни, пожалуйста,

Ты – волшебный свет…

И запретов нет…

Только с утра не плачь.

– Не поверишь, я ее тоже уже наизусть выучила, потому что кто-то постоянно мне ею мозг выносит!

И дальше подружки стали подпевать хором:

Веди меня

Дорогой мягких снежных троп,

А цвет седой, такой же белый,

Только уставший.

Держи меня…

Хотя я вряд ли уже побегу.

Нас время трет песком,

И даже куклы становятся старше.

– Знаю, знаю, – когда песня закончилась, сказала Лара, – ты сейчас снова начнешь говорить, что все это – просто так, просто ему нравится группа «7 раса», просто я сама спросила его, какую музыку он слушает. А я все равно считаю не так. Я считаю – это послание мне. Это его намерения относительно меня. Это те слова, которые он не может сказать от себя, но может – словами песни.

– Да я и не спорю, – пожала плечами Аня. – С тобой бесполезно спорить.

– Вот и правильно, вот и незачем. Я тут знаешь, что еще подумала про Забелоцкого?..

– Лара, прости меня, пожалуйста, но можно мне за компьютер? Я хочу реферат сделать. А то мы сейчас проговорим три часа про Забелоцкого, а потом ты будешь инфу искать, а я только ночью до компа доберусь и мало что успею сделать. А для меня очень важно хорошо учиться…

– Важно ей! – фыркнула Ларка. – Для меня тоже важно. Ладно, запускаю тебя, садись. А я пойду на рынок за куриными шейками. Как ни крути, а все равно это самая дешевая еда для котов. Хотя я завтра, видимо, без любимого «Баунти» оста– нусь…

Кот же, как выяснилось, только делал вид, что не обращает внимания на разговоры о его неидеальности вообще и о некоторых недостатках в частности. Тем же вечером он залез на подоконник, уставился на закрытую форточку и начал орать благим матом.

– Думаю, надо его выпустить, – прокомментировала происходящее Аня.

– Ага, а потом он снова вернется грязный как свинья! Ни за что. Хотел жить в тепле – пусть терпит! – решительно среагировала Ларка.

Но выпустить кота все-таки пришлось, потому что на его вопли прибежали родители и высказали подружкам и коту все, что они про них думают.

– И что, здравствуй, паранойя? Я теперь буду бояться сболтнуть лишнего при коте? – развела руками Ларка.

Кот ушел и… пропал.

На следующий день Лара вернулась со школы домой одна: Аня снова куда-то убежала со своим Яном. И первое, что она сделала – бросилась к окну: не сидит ли на отливе с той стороны привычный черно-белый взъерошенный комок?

Кота не было.

– Ну и не надо. И пусть гуляет где хочет. По крайней мере, лоток будет чистым, – вслух высказалась она.

Сделала уроки. И… поняла, что не знает, чем заняться. Раньше всегда рядом была Анька. Маринка приходила в гости. А тут – непонятно, что и делать. Можно было, конечно, позвонить Марине, но та в последнее время тоже, как и Аня, активно взялась за учебу. Да еще и в какой-то фитнес-центр пошла заниматься: «тягала веса» в тренажерном зале и «йожила» в группе йоги. Да и потом, все равно бы она не стала говорить о Забелоцком. Только каким-то непостижимым образом, без слов, дала бы понять Ларке, что считает ее не вполне нормальной – помешанной на любви.

– И вовсе я не помешана на любви! – снова, как будто оправдываясь, сказала в пустоту Ларка и решительно вышла в Интернет.

Набрала в поисковике «Тест акцентуации характера». Долго искала в результатах поиска, но в конце концов нашла сайт, где можно было пройти его онлайн без отправки эсэмэс.

И тут ее увлекло… Диагностика экстраверсии и интроверсии у подростков по Айзенку показала ей, что она – экстраверт с уровнем нейротизма чуть выше нормы, что соответствует холерическому темпераменту. Тест Голланда отнес ее к предприимчивому типу, который выбирает цели, позволяющие проявить энергию, энтузиазм, импульсивность, а также любит руководить и имеет склонность к предпринимательской деятельности.

Тест Томаса показал Ларке, что из всех моделей взаимодействия она предпочитает конкуренцию, в меньшей степени – сотрудничество и компромисс. И уж точно не стремится избегать проблем, но и не готова идти на уступки. Тесты на коммуникативную компетенцию и эмоциональный интеллект выявили ее крайнее неумение общаться при большой потребности в этом виде деятельности, а тест на феминность-маскулинность уверил ее, что она – парень.

У Ларки после всей свалившейся на нее информации даже голова пошла кругом, а ночью приснился кошмар: какой-то страшный дед бегал за ней с бензопилой и кричал: «Дай мне залезть в твою голову! Ты ведь хочешь узнать, кто ты!» Проснулась же Ларка в холодном поту и с мыслью: «Мне снился Фрейд». Хотя она понятия не имела, кто это.

Глава 9

Вечеринка и то, что было после

На вечеринку пришли все приглашенные. И еще человек десять примазавшихся. Ларку это немножко напрягло, а Аня, казалось, только обрадовалась: больше народу – веселее.

Компания расположилась в большой комнате. Часть людей расселась на диване и кресле, а остальные устроились на полу, у шкафа-«стенки», куда Аня кинула старый матрас. Сама хозяйка с помощью Ларки устраивала шведский стол: резала купленные в складчину колбасу, сыр и хлеб, расставляла стаканы под лимонад.

Ян Недоконь привел с собой ужасно некрасивого, но, как выяснилось, очень веселого парня по имени Макс. Оба пришли с гитарами и охотно тут же принялись играть. Играли и свои песни, и которые просили. Ларка тоже с удовольствием спела со всеми пару песен, текст которых знала. И только Забелоцкий все время недовольно поглядывал на Коня и его друга.

А потом не выдержал, дождавшись паузы, громко заявил:

– Спойте лучше «Куклы становятся старше».

– Что? – переспросил Ян. – Это так песня называется?

– Да, это так песня называется. А группа – «7 раса».

– Но я не знаю ни эту группу, ни эту песню.

– Не знаешь? Считай, жизнь прошла мимо, – снисходительно улыбнулся Забелоцкий. – Ладно, хватит петь. Давайте есть!

И все послушно потянулись к тарелкам. Чуть подождав, когда компания разберет бутерброды и лимонад, Забелоцкий небрежным жестом положил на пол коробку.

– Что это? – первая с интересом спросила Аня.

– Это игра «Крагмортия», – небрежно бросил Забелоцкий.

– Я хочу сыграть! – тут же рядом с ним пристроилась на пол их одноклассница Женечка Веселова.

«Которую никто сюда не звал», – мрачно подумала Ларка, но сама вот так вот запросто усесться рядом с Забелоцким не решилась.

– Давайте сыграем, – поддержал их Лебедев.

Все собрались вокруг игры.

– Выбирайте себе гоблинов, – предложил Забелоцкий. – Только моего красного не трогайте!

Все взяли себе по маленькой фигурке гоблина.

– Итак, вы – гоблины, ковыляющие по библиотеке вашего сурового хозяина. Пока владыка не смотрит, гоблины пытаются стащить с полок книги могущественных заклинаний и избежать ужасных наказаний, на которые Ригор Мортис, их Темный Властелин, никогда не скупится. Кто-нибудь первый, я, например, ходит своим гоблином в библиотеку на любое пустое деление на короткой стороне поля вот тут. Вот это, кстати, рабочий стол Ригора Мортиса. Затем ходит следующий игрок, и так далее. Когда все гоблины вошли в библиотеку, первый игрок получает право хода. Ход состоит из применения карты Движения, вот она…

Чем дальше рассказывал Забелоцкий, тем больше запутывалась Лара. Единственное, что ее утешало, так это то, что остальные тоже как-то не очень понимали, о чем речь.

– Да ладно, не парьтесь, ща начнем играть – и допетрите.

Начали играть.

Анька с Яном уселись парочкой рядом. По одну строну от Забелоцкого устроилась Женечка, по другую – Лебедев. Ларка злилась на себя, что не додумалась первая сесть рядом, но делать уже было нечего. Она старательно пыталась вникнуть в правила игры, но у нее это плохо получалось. Как и у остальных. Славка Лебедев первый получил проклятие: «Перекос. Зажмите эту карту своим плечом и ухом. Не дайте ей упасть».

– И что, мне так теперь и играть? – удивился он.

А Забелоцкий довольно захихикал:

– До конца игры. Выронишь – получишь второе проклятие.

Следующей проклятие «Сросшиеся руки» получила Марина. Ей пришлось зажать карту между двумя предплечьями.

«Только бы не получить проклятие!» – взмолилась про себя Лара.

Она решила сосредоточиться, взять себя в руки… И тут же ей выпала карта с проклятьем. Остальные игроки должны были выбрать слово, в ответ на которое ей нужно было бы делать какое-либо движение.

– Слово будет – «карта»! – тут же заявил Забелоцкий.

– А движение – постучать себя три раза по лбу! – предложил Недоконь.

Второго Ларка сразу возненавидела.

А через пять минут и первого, ведь в игре постоянно кому-либо приходилось тащить себе карту из колоды, и вокруг нее постоянно раздавалось:

– Держи карту! Дай мне взять карту! Что у тебя на карте?

Злая Ларка уже себе весь лоб отбила. А смысла игры так и не могла уловить. Решилась спросить:

– Андрей, а в чем смысл игры?

– Подгадь ближнему своему, – довольно рассмеялся он в ответ. – Марина! Я все видел, ты выронила свою карту, бери второе проклятие.

Ларе только и осталось, что три раза постучать себя по лбу.

Часа через два все наигрались, и музыканты снова взялись за гитары. Вся компания сгрудилась вокруг них на диване. Аня вышла на кухню, и Ларка тут же припустила следом.

– Анечка, зайчик! Откуда взялась эта противная Веселова?! Кто ее позвал?! Так бы и убила на месте!

– Веселову? За что?

– Как за что?! Ты что, НЕ ВИДЕЛА?!

– Что не видела?

– Как она к Забелоцкому пристроилась. Сидела всю игру рядом, прижималась, хихикала. Подсказки у него спрашивала. Стерва какая!

– Да просто она сидела и играла. Ты злишься, потому что сама хотела сесть рядом, но не села? – Аня домыла тарелки и обернулась к подруге. – А почему не села?

– Я… – растерялась Ларка. – Я стесняюсь. Как я так просто возьму и сяду?

– Молча, – улыбнулась Аня. – Сколько можно стесняться? Мы же не в первом классе. Хотя я, конечно, тоже часто стесняюсь. И в этом нет ничего удивительного. Все стесняются.

– А что с этим делать?

– Знаешь, как я борюсь с застенчивостью? Я просто зажмуриваюсь и кидаюсь вперед. Страшно, но а как иначе? Знаешь что, вот войди сейчас в комнату, посмотри, где сидит Забелоцкий, зажмурься и сядь рядом. Спорим, он не подскочит и не убежит в ужасе?

Ларка улыбнулась: все-таки она была уверена, что Забелоцкий от нее в ужасе не убежит.

– Я попробую.

– Все получится! – подмигнула ей Аня.

В комнате Недоконь с другом снова что-то играли и пели. Большая часть народа сгруппировалась вокруг них. А Забелоцкий – один! – возлежал на матрасе. Это был ее шанс! Ларкино сердце от страха забилось быстро-быстро, но, пока не успела перепугаться окончательно, она, как научила Аня, зажмурилась и… приземлилась рядом. На что-то твердое.

– Ой, больно! – она вытащила из-под себя, точнее из-под матраса, красный пупырчатый мячик.

– Бывают принцессы на горошине, а ты – принцесса на мячике, – улыбнулся Забелоцкий и протянул руку: – Отдай!

И тут в Ларку вселился бесенок:

– Не отдам! – и спрятала мячик за спину.

– Отдай! – Он попробовал его отобрать.

Минуты три они поборолись, и в результате мячик оказался в руках у Забелоцкого.

– Какой он интересный… Какой приятный на ощупь. Так приятно его тискать… – сам себе под нос, всем видом излучая удовольствие от обладания мячиком, проговорил Забелоцкий.

– Не очень мне он и был нужен, – пожала плечами Ларка и делано равнодушно отвернулась…

А когда Забелоцкий расслабился, тут же схватила мячик и показала ему язык.

На следующий день утром Ларка проснулась счастливая.

Счастливая-счастливая. Потому что на вечеринке Забелоцкий сидел рядом с ней! Они разговаривали! Они были вместе. И он больше ни на кого из девчонок не смотрел. А ведь Женечка Веселова кидала на него такие взгляды… Но Забелоцкий смотрел только на Ларку. А она – только на него.

Единственное, что расстраивало ее, – это то, что он не пошел ее провожать. Но не пошел он ее провожать только потому, что Ларка уходила последней, потому что обещала Ане навести порядок после вечеринки. А вот если бы она не обещала Ане навести порядок после вечеринки, то, конечно же, он пошел бы ее провожать. Пошел провожать, довел до подъезда и… И дальше Ларка старалась не думать.

Пока. Потому что все это, конечно же, будет. Будет, но потом. А пока даже мечтать было страшно. Хотя и ужасно хотелось.

Наскоро позавтракав, Лара припустила бегом к Ане. Которую буквально выдернула из кровати.

– Чего в такую рань-то? Воскресенье же! – недовольно пробурчала та, но Ларка уже ворвалась в квартиру.

– Аня! Аня! Я такая счастливая! Забелоцкий вчера полвечеринки провел со мной!

– Чай будешь?

– Буду! – Ларка плюхнулась на табуретку. – Я победила свою застенчивость! Я сделала это! Я села рядом с Забелоцким, и мы говорили с ним обо всем. Он мне показывал с телефона фотографии лабрадудля! Такой милый рыженький щеночек. Такая няша!.. Они его Гариком назвали. А еще мы с ним…

– Да видела я ваши странные игры с красным мячиком, – ухмыльнулась Аня, включая чайник.

– У тебя такой здоровский мячик… А сахар у тебя есть?

– Держи сахар. Мячик как мячик. Но я за вас рада. А то действительно, непонятно что было: то он пишет, то он не пишет…

– Представляешь, он мне сказал, что у него нет друзей. Вообще нет. Как это так? Он же со всеми в классе общается. А после школы – что он, дома сидит? Странный какой-то. Говорит, никому нельзя доверять. Но ведь мне же он про это рассказал? Он мне доверился, да? Я буду для него единственным человеком, которому он доверяет! Самым близким для него человеком. Как там было написано в гороскопе? Скорпион долго не доверяет, но уж если кому-то доверится… И я уверена, что…

Но Аня ее перебила:

– Ларка, ты опять сливаешь на меня свои эмоции. Ты подняла меня ни свет ни заря. Ты даже не поинтересовалась, хочу ли я с тобой общаться, ты…

– Ах, ты не хочешь со мной общаться?! – тут же возмутилась Ларка.

– И почему ты, стоит тебе что-нибудь сказать про твое поведение, тут же идешь в атаку?

– Потому что ты первая на меня нападаешь! Я вообще не понимаю, что с тобой происходит в последнее время. Раньше мне было с тобой так хорошо, а теперь мы все время ругаемся. Ты никогда не соглашаешься со мной. Обвиняешь меня вечно в чем-то. Подруга называется!

– Я тут прочитала одну статью… Есть в психологии такое понятие – «личные границы». Физические границы – это границы нашего тела, то, что отделяет нас от окружающей среды, это наша кожа. А личные или психологические границы – это границы нашей личности, нашего «Я». И вот ты их постоянно нарушаешь. Я, может быть, хотела сегодня побыть одна. У меня, между прочим, тоже масса переживаний по поводу моих отношений с Яном. А ты ворвалась, даже не спросив разрешения войти. И рассказываешь мне про Забелоцкого уже три часа. Тебя не волнует, есть ли у меня желание тебя слушать. Ты постоянно заставляешь меня делать то, что я не хочу!

– Ты совсем помешалась на своей психологии! Какие границы?! Что я тебя заставляю делать?!

– Я все время живу по какому-то твоему расписанию, – тут уже вышла из себя Аня. – Мы делаем уроки, когда ты решаешь, что пора делать уроки. Мы идем прогуляться, когда тебе хочется прогуляться. Мы всегда говорим о том, о чем тебе хочется говорить. Конечно, тебе так удобно! А я – не человек, у меня нет своих желаний, своих потребностей, мыслей, у меня и мнения своего не должно быть, потому что единственное мое назначение в этом мире – соглашаться с тобой. Слушать про Забелоцкого и соглашаться с тобой. Теперь уже я его НЕНАВИЖУ.

– А знаешь, почему мы живем по моему расписанию? Почему мы делаем уроки, когда я решаю, что пора делать уроки? Почему мы идем прогуляться, когда мне хочется прогуляться? Потому что ты постоянно торчишь у меня дома. Потому что ты ешь за счет моих родителей. Потому что все твои увлечения, куда ты таскала меня, все эти лыжи-танцы-карате оплачивали мои родители… А ведь на деньги, которые они тратят на тебя, они давно могли бы купить мне что-нибудь клевое. Планшет. Или роликовые коньки. Или… лабрадудля!

– Что?! – Аня побледнела.

– Что-что – правда! – развела руками Ларка. Высказав все это подруге, она считала себя абсолютно правой.

– Я… – Аня отодвинула от себя чашку и уставилась на то место стола, где она только что стояла. – Я… Я больше не буду есть за счет твоих родителей. И вообще я больше к тебе не приду.

– А что ты сразу обижаешься? – удивилась Ларка.

– Уходи.

– Ах, ты меня гонишь?

– Уходи, – все так же, не глядя, повторила Аня.

– Да и уйду! Все равно с тобой стало в последнее время невозможно общаться!

Ларка демонстративно шумно оделась в прихожей, но Аня так и не вышла из кухни. Ларке только и осталось, что выйти и изо всех сил хлопнуть дверью.

Глава 10

Чудо или чудовище?

Андрей

Как жизнь?

Лара

Настроение ужасное: (((((((((((

Андрей

лови:

– Але, турагентство? Я хотел бы заказать тур.

– Здравствуйте, слушаю вас. Куда вам?

– Нет-нет, к удавам я не хочу!

– Нет, вы не поняли: надо куда вам?

– Эх… Ну, надо так надо! Оформляйте к удавам!

Лара

сижу хихикаю. Когда я с тобой разговариваю, у меня такое хорошее настроение сразу:) Спасибо тебе, мой ценный друг. Как хорошо, что ты есть:)

Андрей

прям сам рад тому, что я есть =)))

Лара

А тому, что я есть – не рад?

Андрей

рад

но я же скорпион!

Лара

И что из этого следует? ты можешь радоваться только себе?

тебе трудно признаться?

Андрей

я же эгоист

я себе всегда радуюсь чуть сильнее, чем другим =)

Лара

Здоровый эгоизм прекрасен, я себе тоже радуюсь чуть больше, чем другим, но мне это не мешает радоваться другим. Если другим не радоваться, то есть риск остаться одному такому прекрасному…:(И… Ведь ты бы не смог так прекрасно болтать сам с собой целый час…

Андрей

так то да

Лара

Чудище ты, Андрей:))))))))))))))))))))))))))))))))))))

Андрей

я чудище? почему?

Лара

потому что ты – больший эгоист, чем я

Андрей

Че ты чудищем-то обзываешься?: ((((((((((((((((

Лара

Чудище – это такое большое чудо:))))))))))))))))))))

Андрей

ты тоже – чудо

И Ларка снова проснулась утром счастливая.

Ссора с Анькой больше не тревожила ее. Она думала только об одном: Забелоцкий снова написал ей. Забелоцкий сказал ей, что она – чудо! Разве не это – самое замечательное в жизни?

Самое замечательное – это когда самый крутой парень в школе, самый красивый, самый умный, самый замечательный, тот, о котором мечтают все девчонки, пишет тебе «ВКонтакте», что ты – чудо. Который приходит на вечеринку, которую ты организовала ради него. Который полвечеринки сидит рядом с тобой и говорит с тобой по душам. Который отбирает у тебя красный мячик, а потом снова отдает его тебе.

Любовь – это самое замечательное на свете. Потому что, когда влюбляешься, весь мир становится таким красивым. Таким ярким. Таким добрым. И хочется любить еще больше и быть любимой. Ларка летела в школу как на крыльях. Одна, не дожидаясь подруг. Ведь там ее ждал самый лучший парень на свете…

Она влетела в класс, бодро поздоровавшись с присутствующими и отметив про себя, что Забелоцкого нет. Села за свою парту и стала его ждать. Ей не терпелось его увидеть. Поймать его взгляд. Сказать ему: «Привет!» Но… Забелоцкий опять пришел последним и… не обратил на нее внимания.

И снова началась пытка.

На переменах он снова общался со всеми по очереди. Хохмил, что-то рассказывал, куда-то отлучался, кому-то звонил. И только на Ларку не обращал внимания. Как будто ее не было в классе.

Но она – была!

Каждую перемену Лара сидела как в засаде. Ждала, подкарауливала момент, чтобы подойти к нему, что-нибудь сказать или спросить. Напомнить ему о вечеринке, о красном мячике, о том, что она – чудо. Но рядом с ним все время были какие-то люди. А ей оставалось только сидеть сиднем за своей партой, делать вид, что читает учебник, косить глазом на него и нервничать.

И снова обида захлестывала ее. Ведь так было нельзя! С ней так поступать нельзя! Неправильно! Нечестно! Ведь он же сам – САМ! – сидел с ней рядом на вечеринке, отбирал у нее красный мячик. Сам писал ей «ВКонтакте». Снова дал надежду, снова показал, что она ему интересна, и теперь не имел права делать вид, что ничего этого не было. На последнем уроке Ларка уже не могла слушать учителя. Все, что она могла, – это с трудом сдерживать слезы.

А после последнего урока Забелоцкий, едва прозвенел звонок, умчался в гардероб. Аня куда-то поспешила со своим Яном Недоконем. И только Маринка подошла к ней и кивнула на дверь:

– Пошли домой. Расскажешь, что происходит.

– Что происходит?! Ты что, не видишь, что происходит?! – тут же накинулась на нее Ларка, едва они вышли за порог школы. – Ты же видела на вечеринке, как мы трогательно с Забелоцким сидели рядом, как разговаривали, отбирали друг у друга мячик. Вчера он мне еще и написал «ВКонтакте». Написал мне, что я – чудо. А сегодня даже не смотрит на меня. Снова не смотрит на меня, как будто меня не существует! Как это понять? Как я должна это понимать?! Как он может так со мной поступать?! Как будто я – какая-то игрушка: захотел – поиграл, надоело – бросил. А я – не игрушка! Я живой человек. Мне обидно. И больно!

В конце концов Ларка выговорилась – выпустила пар – и сразу сникла. Как будто вся энергия ушла из нее. И осталось только тупое безразличие.

– Я вообще-то не об этом хотела поговорить… – осторожно пояснила Маринка. – Я хотела спросить, что у вас с Аней. Почему вы весь день не разговаривали?

– Да и Анька еще тут со своей психологией. Совсем помешалась. Втирала мне вчера про какие-то личные границы. Якобы я их нарушаю. А я…

– Подожди, какие границы? Я не понимаю, о чем ты.

– Да личные границы, что не понятно? И вот я…

– Мне не понятно, – снова перебила Марина. – Если хочешь, чтобы я тебя услышала, объясни мне, пожалуйста, что это.

– Ну… это когда я вошла к ней, типа не спросив, хочет ли она меня видеть. И стала рассказывать о Забелоцком. Я ей все свои секреты рассказала, доверилась, как лучшей подруге, а она мне сказала, что мне не интересно ее мнение. Что я ее всегда заставляю делать, что я хочу. И что я вообще такой монстр, который ее и за подругу не считает. Но и я в долгу не осталась. Конечно, я чаще всего решаю, когда нам есть, когда гулять, а когда делать уроки. Ведь она практически живет у меня дома. За счет моих родителей. Что, она, что ли, будет решать, как нам проводить время у меня дома? Я…

– Подожди, подожди… Ты ее упрекнула в том, что она живет за твой счет?

– Да я ей просто напомнила об этом!

И тут Марина так посмотрела на Ларку, что той отчего-то вдруг стало страшно.

– Что ты на меня так смотришь! – не выдержала взгляда она.

– Как ты могла? – дрогнувшим голосом спросила Марина.

Ларка хотела было возмутиться, подробно объяснить подруге, что Анька сама во всем виновата, раз живет у нее и за счет ее родителей, а потому и не имеет никакого права жаловаться на то, что Ларка решает, когда и что им делать. Хотела по привычке доказать Марине, что она, Ларка, права, что она имела полное право сказать так Аньке. Но… что-то ее остановило.

Они давно уже дошли до своего двора, стояли теперь у Ларкиного подъезда, у скамейки, но почему-то не садясь на нее.

– Ты понимаешь, как ты ее обидела? – спросила Марина.

– А что обижаться-то?..

– А ты не понимаешь?

– Раз ты такая умная – объясни, – буркнула Ларка.

– А я объясню! Я тебе объясню, как живет Анька. Только давай не будем стоять у подъезда, а то холодно, пойдем прогуляемся. – И они двинулись вдоль дома.

Марина продолжила:

– У нее же дома ужас-ужас-ужас какой творится. Мама постоянно скандалы начинает, кричит на папу. А когда его дома нет – на Генку с Люськой. Генка тоже в долгу не остается. А Люська на Аньке, как на самой младшей, отыгрывается. Слышала бы ты, какими словами она ее поливает! «Уродина» и «дебилка» – это еще самые мягкие из них. А живут они в двухкомнатной квартире все. Ты хотя бы раз задумывалась, как они там размещаются? А ты задумайся! В одной комнате – Генка с Люськой, в другой, в большой, где мы все собирались, когда вечеринка была, – ее родители. Как ты думаешь, где Анька живет? На кухне. Видела, там диванчик стоит? Малю-у-усенький такой. Ума не приложу, как она на нем помещается. Но ведь это не жизнь! Ведь на кухню все постоянно ходят. Там невозможно побыть одной. Даже уроки толком сделать нереально. Вот ты вынудила ее вечеринку организовать, чтобы со своим Забелоцким позаигрывать, а знаешь, чего ей это стоило? Ведь они же бедно живут. Анька от стыда умирала, когда кто-нибудь на мебель или на стены смотрел. Или спрашивал: «А где твоя комната?» А ведь она весь вечер улыбалась! Веселилась сама, веселила других. Железная выдержка. Ты все еще думаешь, она от хорошей жизни у тебя постоянно болтается? Думаешь, ей приятно быть нахлебником? А я видела, как она у вас дома старается: и посуду помоет, и полы, и ванную с туалетом, пока родителей дома нет. А ты потом что родителям говоришь: кто это помыл?!

– Да кто ты вообще такая, чтобы мне про мою Аньку рассказывать?! Я с Анькой с первого класса знакома. Мы – подруги! А ты кто?! – не выдержала Ларка. – И вообще… Вообще! Я никогда не говорю, что это я помыла! Я честно говорю: мы вместе… ну… я, а Анька мне помогала…

– Кто я такая?! – опешила Маринка.

…И тут вдруг неожиданно рядом с ними оказался проходящий мимо… Забелоцкий:

– Клязьмина, ты что на мою Филимонову наезжаешь! Ата-та! Смотри у меня! – тут же вмешался он.

Ларка даже испугалась, уставилась на него во все глаза. И ничего не смогла сказать.

А Маринка среагировала:

– Что за угроза: «Смотри у меня!» Сам у себя смотри!

И тут вдруг Ларку накрыла – она физически ощутила это! – волна стыда. Ужасного, невыносимого, едкого, как серная кислота, стыда. Ей захотелось немедленно, сию же секунду провалиться куда-нибудь в земную мантию, поближе к ядру. Или испариться. Просто перестать существовать. Да еще и Забелоцкий этот, подвернувшийся так не вовремя…

– Прости, что я это тебе говорю… – Когда школьный красавец ушел, Марина взяла себя в руки и даже стала оправдываться: – Ты же знаешь, я же бестактная, что думаю, то и говорю, а тут – как не сказать… В общем, постарайся понять Аньку…

Ларка остановилась и закрыла лицо руками.

– Ты что, правда не знала, как Анька живет?

Ларка и знала, и не знала.

Анька никогда к себе в гости не звала. О родителях и Генке с Люськой говорила очень редко. Ларка чувствовала, что подруга не хочет распространяться о своих семейных тайнах, а потому и не лезла с расспросами. А если честно, то не очень-то ее и волновали Анькины проблемы с родителями. Она принимала как данность: подруге дома плохо – она проводит время у нее. Точка. Что еще нужно расспрашивать, выяснять?

– А я у нее дома была. И она мне много чего рассказывала… – вздохнула Маринка. – Анька у нас – героиня! Я бы давно свихнулась от такой жизни. А она ничего, держится, да еще и шутит всегда, смеется. Поступать собирается на психолога, чтобы научиться самой жить по-другому, а потом всех остальных научить. Собирается в Питер ехать, чтобы общагу дали и чтобы больше никогда с родителями не жить. Только боится, что не сможет поступить в Питер. Все-таки там конкурс больше, а она за ЕГЭ так переживает. Говорила, что мечтает с репетиторами позаниматься, только где же ей на это денег взять?..

Ларка по-прежнему стояла, закрыв лицо руками в колючих шерстяных рукавичках. Лицо ее пылало. Отнять руки, посмотреть на Марину она не могла. В голове бешено скакали мысли.

«Как же я могла так ей сказать? Как же я могла ее попрекнуть куском хлеба? Как я могла не знать, не замечать, как ей плохо? Как мне теперь общаться с Мариной? Как мне помириться с Анькой? Как мне вообще жить на свете?..»

– Да ладно, че там… – неловко толкнула ее в бок Маринка. – Ну… сморозила ты глупость…

– Мне так стыдно… – прошептала Ларка. – Я не чудо, я – чудовище…

– От стыда не умирают. Попроси у Аньки прощения. Она добрая, она простит.

Глава 11

Почему в школе не учат общаться?

Ларка все поняла. Поняла, что она не права. Поняла, что она – жуткая эгоистка и говорит только о себе. Что она вообще не в состоянии заметить другого человека и, по большому счету, ей никто не интересен, кроме самой себя. Что для нее важно только чувствовать себя лидером, главной в отношениях, и она считает, что все должны ее слушаться. Что она не разговаривает, а командует. В общем, она поняла, что она – чудовище.

Что она ужасно, ужасно виновата перед Аней. Но упрямство – потому что Овен! – не давало ей рта раскрыть, попросить прощения. Ларка не могла признаться в том, что она – чудовище. Не могла признаться, что совершила ошибку. Что совершила даже не просто ошибку, а чудовищный, омерзительный, отвратительный поступок. Не могла сказать об этом даже лучшей подруге. Которая, наверное, мучилась и страдала.

Ларка и сама мучилась и страдала. Ей снова хотелось только одного: выключить телефон и спрятаться куда-нибудь в шкаф. Чтобы никто не видел ее позора. Чтобы никто не узнал, что она – такая. Что она сама чудовищная, омерзительная и отвратительная. «И зачем я вообще полезла в эти тесты?! Жила же себе нормально, ничего про себя не зная. Это все Анька виновата – со своей психологией!» И вот она уже злилась на ту, которую обидела. И все начиналось заново.

Да еще родители подливали масла в огонь: «А куда Аня пропала? А почему Аня не заходит? Вы поругались?» Не могла же Ларка рассказать им правду! Вот и приходилось врать и выкручиваться. И это тоже было ужасно.

А Аня в школе вела себя с ней ровно. Общалась. Даже переменки проводили они с виду, как и прежде, втроем. Разговаривали об учебе. О предстоящем выпускном. О чем-то простом, не личном. Но таким холодом веяло от Ани на Лару, что она каждой клеточкой своего тела чувствовала эти самые «личные границы». Как будто Китайская стена, по которой всадники шеренгой по четыре человека проехать могут, пролегла между ними. Ларка чувствовала эту границу и не могла перейти. Даже приблизиться не могла.

По привычке уже влезла в Интернет и перечитала все, что смогла найти, про личные границы. Сидела потом и размышляла. И вдруг поняла, что все кругом только и занимаются тем, что нарушают личные границы друг друга.

Родители постоянно вмешиваются в дела детей. Копаются в их комнатах, сумках, телефонах. Постоянно требуют отчета: где, с кем, зачем была, кто звонил, что сказал. Пытаются контролировать каждый шаг, каждый вздох. Стараются все решать за детей: что носить, какую музыку слушать, с кем общаться. Совершенно не давая им повзрослеть. Ощутить себя личностью. Целой личностью. Уверенной в себе. Независимой.

Ларка поняла, что она абсолютно не представляет себе, что она должна позволять родителям, а с чем бороться. Как будто ей снова пять лет и она понятия не имеет, что такое хорошо, а что такое плохо. «Вам подскажут ваши чувства, – уверял Интернет, – когда нарушают ваши границы, вы злитесь или вам неприятно». Стоило Ларке это прочитать, как все действия родителей стали неприятны и она начала злиться.

«Человек, чьи личные границы с детства нарушались, не может научиться их отстаивать, он их не ощущает, а потому позволяет другим нарушать их, но и сам в ответ постоянно нарушает чужие границы», – говорил Интернет. А Ларке так не хотелось признавать, что и она постоянно нарушала границы Ани. Что она все время настаивала, давила, приказывала, вынуждала, заставляла ее вести себя так, как ей было удобно. Выдавала свои желания за их общие. Свою радость – за общую.

Ей так хотелось поговорить с кем-нибудь обо всем прочитанном! Но результаты тестов упрямо твердили ей, что и разговаривать-то она не умеет. Только навязывать свое мнение. Не слушая другого. Не замечая чувств, желаний других.

«Почему, ну почему в школе не учат самому элементарному?! Почему не учат общаться? Почему не учат осознавать свои личные границы? Почему не учат защищать их? Почему не учат, что делать со всеми этими ужасными эмоциями, от которых так хочется спрятаться, но некуда? Почему не учат, как не обижать людей? Почему не учат просить прощения?» – сама себе задавала бесконечные вопросы Ларка и все больше и больше злилась на учителей, на директора школы и на всю систему образования в целом.

Ведь это – самое главное в жизни! Общаться. Просто уметь общаться. Строить отношения с людьми. С подругами и друзьями, с парнями, с родителями, с учителями. А потом, позже, ведь мы же все будем где-то работать, придется общаться с коллегами… Как научиться не соперничать, а сотрудничать? Как перестать завидовать Аньке потому, что она нашла свое призвание? Как вместо этого заняться своей жизнью и найти собственное призвание?

– Маринка, которая собирается зарабатывать деньги, говорит, что бизнес – это умение договариваться. А я думаю, все в жизни – это умение договариваться… – вслух сказала Ларка, почему-то обращаясь к пустой кошачьей миске.

И тут же с грустной усмешкой процитировала:

– Острый психоз – я говорю с котом. Острый галлюцинаторный психоз – я говорю с несуществующим котом?

Кота не было. Кот ушел. Ушел и не появлялся уже неделю.

Маринка пыталась успокоить Ларку:

– Что ты переживаешь? У него – март!

Но той легче не стало. Она поняла, что каким-то странным образом уже успела привязаться к коту, полюбить его. Она скучала.

Она подходила к окну и подолгу всматривалась в даль. Разглядывала сугробы, припаркованные машины, помойку слева. Иногда ей мерещился знакомый черно-белый силуэт, но каждый раз оказывалось, что это не кот. Она даже вставала иногда на подоконник, высовывала голову в форточку и изо всех сил кричала:

– Кис-кис!

Лариса понимала, что если кот и есть где-нибудь во дворе, то он вряд ли услышит ее призыв.

Жизнь без кота оказалась невыносимой. Но что делать – Ларка не знала.

Забелоцкий ей не писал. После вечеринки, после всего, что между ними было. Не писал и все так же упорно не замечал ее в классе. Хотя как не замечал? Так же мог неожиданно ухватить за бок, испугать, ошарашить вопросом: «Что такая уставшая?» – и тут же умчаться куда-то дальше, хватать и пугать вопросами других девчонок. И что с этим делать – Ларка тоже не знала. А иногда к ней в голову закрадывалась и совсем ужасная мысль: «А вдруг он пишет «ВКонтакте» не только ей? Вдруг у него есть другая?»

Голова ее раскалывалась от вопросов, но ответов не было. А родители по-прежнему приставали: «Куда собираешься поступать? Какие экзамены будешь сдавать?» А то и вдруг начинали давить. Папа был уверен, что ей надо обязательно поступать на медфак, потому что, какой бы кризис в стране ни случился, у медиков всегда будет работа. А мама считала, что дочери нужно стать бухгалтером, потому что «быть при деньгах – это всегда хорошо».

Ларка вяло отбрыкивалась, ссылаясь на пройденные тесты профориентации. Ведь у нее не просто не лежала душа ни к медицине, ни к бухгалтерии, но и тесты упорно говорили, что и способностей у нее к этому нет. Тогда родители снова требовали определиться, но Ларкина голова уже не справлялась с обилием свалившихся на нее задач, зависала, как компьютер.

А душа при этом болела. И боль эту звали Аня.

Еще немного, и Ларка, как ей казалось, на самом деле сошла бы с ума. Еще немного, и пришли бы к ней все вместе – острый психоз с галлюцинациями, неврастения и паранойя… И тут… ее осенило.

– Я сделаю для Аньки что-нибудь хорошее. Что-нибудь такое, такое… Очень важное для нее. Приду к ней и скажу: Аня, это я для тебя! И она тут же сама простит меня, – сама себе вслух сказала Ларка и полезла на страницу «ВКонтакте».

Лара

Ян, что делаешь? Надо срочно встретиться!

Ян

че случилось?

Лара

Надо встретиться! Не вздумай отказываться:)))))

Ян

Ага, вот ща пряма взял и подорвался

Лара

Мне очень надо!

Ян

А мне – пофигу

Ларка растерялась. И Анька, и Маринка на призыв «надо срочно встретиться», если не были заняты, бежали сломя голову. Что делать, если кто-то не хотел бежать сломя голову, Ларка не знала.

Не знала в первые пару минут. А потом вспомнила советы психологов из Интернета: не командуйте – просите.

Лара

Ян, пожалуйста, мне правда очень надо!

Ян

че случилось?

Лара

Не могу писать, надо лично! Прошу тебя!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

мимими

Ян

Хорошо… где?

Лара

У кафе «Яблочное» через полчаса

Ян

буду

Ларка ворвалась в «Яблочное» и обнаружила сидящих за столиком Яна Недоконя и… Славку Лебедева.

– Лебедев, а ты что тут делаешь?! – тут же, даже не поздоровавшись, обрушилась она на одноклассника: разговаривать при Жертве ей не хотелось.

– Не поверишь, сижу.

– Но у меня личный разговор к Яну! – И уже Коню: – Ты зачем его сюда притащил?!

– Да ладно тебе, Филимонова, не кипятись. Мы у меня дома с ним сидели. Вот и вылезли вместе. У меня от Славки секретов нет. Он теперь и в моей группе играет. Прикинь, оказалось, что он в детстве на пианино играл. А дома у него синтезатор есть. И я как раз тут такую тему придумал для моей новой песни «Выпускной»…

Ларка с удивлением слушала и пыталась представить Жертву на сцене. С одной стороны, он вроде бы и походил на рок-музыканта. Перестал стричься и отрастил «хайер», одевался неформально. Во все черное. Напускал на себя иногда таинственно-романтический вид. Но, с другой стороны, ведь для того, чтобы играть рок-музыку, нужен был, как это называется, «драйв». А еще харизма. Какая харизма была у Лебедева? Да никакой.

– Будешь что-нибудь заказывать? – спросил ее Славка, и Ларке ничего не осталось, как смириться с его присутствием и присесть за столик.

А Ян между тем продолжал вещать про свою новую песню.

«Вот уж кто истинный эгоист и не замечает других, – подумала про себя Ларка. – Но ничего, я сумею ему объяснить всю важность своей затеи!»

– Недоконь, хватит про свою музыку! У меня к тебе дело…

И она вкратце рассказала ему о своей идее.

После кафе все направились по домам. Лебедеву надо было в одну сторону, а Ларке с Яном – в другую. Пошли вместе.

– Какая погода… весенняя. Наконец-то морозы прошли. Скоро совсем ноль будет. Снег стает… – не зная, о чем говорить, но уверенная в том, что говорить о чем-то надо, начала Ларка. – Даже не верится, что и лето будет… И экзамены… И выпускной… – И только тут вдруг заметила, что Недоконь слушает не ее, а музыку в наушниках.

– Ты что, совсем уже! – И она изо всех сил толкнула его в бок так, что парень чуть не упал.

– Че? Спятила? – Он недовольно вытащил наушник из одного уха.

– Я с тобой разговариваю! Ниче?

– Че говоришь-то?

– Почему ты меня не слушал? Сам же сказал: пойдем, нам по пути…

– Я тебя и так достаточно уже слушал. И со всем согласился. А че?

– Я же с тобой минут десять уже разговариваю! Мне неприятно, что ты меня не слушаешь… – наученная статьями по психологии, попробовала донести до Яна свою мысль Лара. – Мне важно не просто высказаться, а чтобы меня услышали…

Но тот ее снова не понял:

– Ты о чем?

Почему-то умные авторы статей не написали, что делать в такой ситуации. И Ларка встала в тупик.

И тут вдруг ей под ноги бросился золотисто-желтый кудрявый щенок и тут же, радостно виляя хвостом, принялся обнюхивать ее сапог.

– Гарик, ко мне! Гарик! – послышалось откуда-то из-за угла.

Ларка обмерла: это был лабрадудль Забелоцкого.

Фиг с ним, с этим Конем, не умеющим слушать еще больше, чем она. Ведь она сейчас увидит Забелоцкого! Встретится с ним… Они пойдут вместе гулять со щенком…

– Гарик, ко мне! – И на этот раз лабрадудль послушно кинулся на зов хозяина.

А через минуту он и сам появился на тропинке.

А вместе с Забелоцким навстречу Ларке шла Аня.

Глава 12

Кружок имени Зигмунда Фрейда

Ларка заболела.

Это почти как спрятаться в шкаф. Лежать в своей комнате под одеялом, не вылезая в Интернет и отключив мобильный. И ни о чем не думать.

Думать и правда не получалось. Потому что от температуры голова у нее совершенно отказывалась думать. Мысли были редкие, плавные и совершенно одинаковые: «Боже, ну почему же так плохо?.. Как же мне плохо!..»

Так продолжалось два дня. А на третий температура стала потихоньку спадать. Ларка, конечно, все еще чувствовала себя разбитой, чихала и кашляла, но способность мыслить уже обрела.

Аня гуляла с Забелоцким! Аня гуляла с Забелоцким и его лабрадудлем! Она решила ей отомстить, решила увести у нее парня, самого лучшего парня на свете! Что ж, она хотела сделать Ларке больно, и у нее получилось. Ларке было ужасно, нечеловечески больно.

Ведь это она, Лара, мечтала, как они пойдут с Андреем гулять со щенком. Ведь он ей обещал тогда, на вечеринке. Он сказал, что со щенком нельзя гулять сразу, надо подождать, пока ему сделают прививки. А вот потом, как только они будут сделаны, конечно же, они вместе пойдут с ним гулять. И покажут Гарику снег. И дома, и машины, и других людей. И весь огромный и красивый мир, полный разных цветов, звуков и запахов.

Подлая Анька опередила ее. Ларка тут же вспомнила, что раньше – еще каких-то месяца три назад! – подружке тоже нравился Забелоцкий. Она тоже страдала. Мечтала о чем-то таком, строила планы. А потом вдруг неожиданно, когда Андрей написал «ВКонтакте» ей, Ларке, решила, что она вовсе не любит Забелоцкого, а любит Яна Недоконя. Все это теперь казалось Ларке каким-то фальшивым, какой-то огромной ложью, подлостью и заговором против нее.

И заговор этот был масштабным. Анька увела Забелоцкого. А кот ушел. Кот ушел и не возвращался. И Ларка чувствовала себя брошенной всеми на свете, никому не нужной, забытой. Ей очень хотелось плакать. И она плакала время от времени, слушая через «ВКонтакте» какую-нибудь грустную музыку. Страдала от одиночества. Пока на пороге ее комнаты не объявилась Маринка.

– Надеюсь, ты уже не заразная, – с ходу заявила та и уселась на Ларкину кровать. – А теперь рассказывай, что у вас в очередной раз случилось. Мне эти ваши тайны мадридского двора уже знаешь где!

– Что случилось, что случилось… – буркнула Ларка. – У Аньки спроси. Она тебе все подробненько расскажет.

– Я спросила. И она мне рассказала. Только я хочу твою версию послушать.

– Она тебе в подробностях рассказала, как гуляла с моим Забелоцким?

– Вообще-то, она мне в подробностях рассказала, как ты гуляла с ее Яном.

– Что?! – Ларка даже на кровати подпрыгнула.

– А ты с ним не гуляла? – удивилась Маринка.

– Я просто шла с ним рядом. Мы… по делу в кафе встречались. Да мне ее Недоконь на фиг не нужен!

– Точно?

– Ты мне что, не веришь?! Это она в отместку пытается увести у меня Забелоцкого!

– Ужас-то какой, девочки, – только и смогла выдохнуть Марина. – Я тебя правильно понимаю, ты шла с Недоконем и встретила Аньку с Забелоцким?

– И с лабрадудлем!

– …И встретила Аньку с Забелоцким и с лабрадудлем?

– Да. Только это я должна была гулять с Забелоцким и с лабрадудлем, он мне обещал!

– И ты решила, что это – месть Залогиной тебе?

– А что же это еще?

– А мысль о том, что они могли случайно встретиться, в голову тебе не пришла? Ты знакома с Анькой десять лет, но, как выясняется, совсем ее не знаешь. Как могла Залогина начать тебе мстить? Она, конечно, обижена и страдает, но мстить она не будет!

– А что она тебе про меня наговорила?

– Что ты шла с Яном. Ей это показалось странным. Да что уж там, она тоже тебя немного к нему приревновала. А потом ты еще и в школу не пришла.

– Я заболела!

– Я знаю. Когда вы, в конце концов, помиритесь? Ведь, как я поняла, тебя не интересует Конь? И уж поверь, ее не интересует твой Забелоцкий.

– Она меня не простит, – снова буркнула Лара, не глядя на подругу.

– Простит. Я с ней знакома меньше, но что-то мне подсказывает, что простит.

– Я потом попрошу прощения. Когда мой план сработает…

– Какой план?

И Ларке пришлось рассказать Марине, зачем она встречалась с Недоконем.

– Ларка, ты гений! – тут же напрыгнула на нее Марина с объятиями. – Как ты все здорово придумала! Вот Анька обрадуется. А Ян, Ян согласился?

– И Ян, и Славка Лебедев, который теперь играет в его группе, тоже. Я обещала все организовать через «ВКонтакте».

– Я тобой горжусь! Только не надо ждать, пока это все случится. Надо просто так попросить прощения у Аньки. А твоя идея… Это будет ей сюрприз.

– Я не могу! – тут же неизвестно чего испугалась Ларка. – Я…

– Никаких возражений не принимается! – И Марина решительно набрала телефон Ани.

Аня появилась в дверях комнаты через полчаса. С каменно-непроницаемым лицом. Ларка старалась не смотреть ей в глаза. Марине пришлось взять все в свои руки:

– Ань, тут Ларка хочет перед тобой извиниться, только никак не может выдавить из себя слова. Страдает, мучается, а сказать не может.

– Если не может – значит, и не хочет… – бесцветно заметила Аня.

– Я хочу… – буркнула Ларка. – Аня, я… Я…

И повисло молчание. Марина решила больше не вмешиваться. Аня ждала. А Лариса… Она готова была сквозь пол к соседям провалиться, лишь бы не просить прощения, лишь бы не признавать свою неправоту. Это с одной стороны, а с другой – ей так хотелось снять с себя этот груз, перестать мучиться, снова обрести подругу…

И вдруг ее осенило: а как же плохо Ане! Если ей, Ларке, так плохо от своего поступка, то каково же ее подруге? Ведь Ане в этой ситуации еще обиднее. Ведь это Ларка ее обидела, а не наоборот! И чем дольше молчит Ларка, тем больнее Ане. Ане, которую ни за что ни про что обидела девчонка, которую та считала лучшей подругой!

– Анечка, прости меня, пожалуйста, я наговорила тебе всяких гадостей… Я такое чудовище. Я не знаю, как я могла не замечать тебя… Я ведь никогда не расспрашивала тебя, как ты живешь с родителями, каково тебе в твоей семье… Маринка мне открыла глаза… А я была как слепая… Я… Ты права! Я думала только о себе! Но ты мне так нужна! Мне без тебя плохо. Я понимаю, ты меня никогда не простишь, потому что я – чудовище… А я… – Ларка совсем запуталась и расплакалась.

И тут же Аня подсела к ней на кровать, обняла ее:

– Ну… ладно тебе… Бывает… Я обиделась, конечно… Но больше не сержусь. Мне тоже без тебя плохо. Хоть ты и чудовище. Иногда бываешь чудовищем. Но чаще ты все-таки – чудо. Не плачь, пожалуйста.

Когда кто-то обнимает тебя и говорит «не плачь, пожалуйста», плакать хочется еще больше. И тут уже обе они разревелись.

– Развели тут слезы, сопли и слюни, – недовольно отвернулась Маринка, шмыгнув носом.

– Мы тебя тоже любим…

И они обнялись уже втроем.

– Смотрите, котэ пришел, – Маринка заметила кота первая.

И правда, по ту сторону оконных стекол сидел Ларкин кот.

– Я открою! – и Анька запустила кота.

Кот деловито направился к миске, а обнаружив, что она пуста, требовательно начал орать. Пришлось срочно его кормить.

– Ой, девочки, голова кругом идет… – Ларка на самом деле взялась за голову. – Я тут все поняла, все поняла… Я думала, Забелоцкий – самый интересный человек на свете. В нем есть какая-то загадка. Ведь он то пишет «ВКонтакте», то пропадает. То разговаривает со мной по душам на вечеринке, то снова пропадает. И надо срочно понять его, раскусить. А все совсем не так. И ты, Марина, права, я помешалась на своей любви. Любви в кавычках. Потому что какая же это любовь? И ты, Аня, тоже права. Надо сначала узнать себя. Прежде чем писать список требований к идеальному парню. Я поняла, что самый интересный человек в мире – это я сама. Я себя не знаю, но очень хочу узнать. Я прошла кучу тестов. Только я совсем не знаю, что мне делать со всей этой информацией. И еще… И еще мне кажется, что я – такое чудовище… А еще мне приснился кошмар, как какой-то мужик за мной с бензопилой бегает, собирается отпилить мне голову и узнать, что внутри. Сказал, что его Фрейд зовут.

– Спокойно! Без паники! – тут же успокоила ее Аня. – Рядом с тобой находится психолог. Показывай, что у тебя вышло по тестам.

Ларка села к компьютеру и открыла на мониторе результаты тестов. Аня быстро пробежалась по ним глазами.

– Ну и где тут написано, что ты чудовище? Тут написано, что ты – лидер. А это замечательное качество. Куча людей хотят быть лидерами, но у них не получается. А еще тут написано, что ты умеешь влиять на людей, что ты – хороший организатор, что ты не боишься брать на себя ответственность.

– Ага, особенно я умею брать на себя ответственность…

– Ты же взяла ответственность за кота! Разве нет? Кроме того, здесь указано, что ты склонна к предпринимательству. Это здорово. Не боишься рисковать. Не склонна идти на уступки? Так и хорошо. Надо уметь настаивать на своем. А, вот еще вижу. Ты, как и я, истероид. Ты любишь и умеешь быть в центре внимания. У истероидов много положительных черт. Они эмоциональны, обладают хорошей интуицией, способны к эмпатии. Они обаятельны и умеют нравиться людям. У них есть актерские способности и хорошо развито творческое воображение. Ведь это все – про тебя! Вспомни наших одноклассниц. Да они по сравнению с тобой – серые мышки. А идеальных людей просто не бывает. И идеальных парней в том числе.

– Да? Это ты все про меня? – удивилась Ларка. – И ничего страшного, что я неидеальная?

– Я про тебя. И про себя тоже, – улыбнулась Аня. – Я ведь тоже истероид. И тоже – неидеальная.

– А я – шизоид, – сообщила Марина. – Я тоже тут себя потестировала всяко разно. Я замкнутая. С интуицией у меня все плохо. И я не умею сопереживать – не замечаю ваши эмоции. И не понимаю, чего вы так страдаете постоянно…

– Ты тоже творческий человек. Да, тебе трудно сближаться с другими людьми и понимать их, зато у тебя богатый внутренний мир. Тебе легко отстаивать свои позиции. Ты независимая, и у тебя всегда есть свое мнение. Мы тебе полгода – больше! – внушаем, что главное – это любовь, а ты не соглашаешься. Отстаиваешь свое право быть другой, непохожей на нас. За это тебя и любим. А то бы мы давно уже про учебу забыли, только бы о парнях и думали, – улыбнулась Аня.

– А я всегда такая буду?

– Ну… ты вряд ли станешь душой компании когда-нибудь, но научиться понимать эмоции других людей и сопереживать им, я думаю, можно.

– А я? Я научусь замечать кого-нибудь, кроме самой себя? – спросила Лара.

– Конечно! Это ведь только от вас самих зависит. Он нас самих. Я ведь тоже не ангел. Я не волшебник, я только учусь.

В этот момент наевшийся кот запрыгнул на колени к Ларке и замурлыкал.

– Ну и что, что ты неидеальный. Все равно я так по тебе соскучилась… – И она тут же принялась его чесать, умиляясь: – Смотрите, какой зайчик.

– Филимонова, это не зайчик, это котик, – тут же среагировала Маринка.

– Клязмина, ты – неисправимый шизоид, – улыбнулась Ларка и… отдернула руки от кота: – Ой, девочки, кажется, он пришел не один…

На белой шерсти кота явно было заметно какое-то движение…

– Блохи! – как будто даже обрадовалась Аня.

– Меня родители убьют!

– Они не жрут людей, – заверила Марина.

– Все равно. Что делать?!

– «Яндекс» нам подскажет.

«Яндекс» подсказал блошиный ошейник, капли на холку и дегтярное мыло.

– У меня есть дегтярное мыло! – обрадовалась Ларка. – Давайте скорее его помоем, пока родители не пришли.

Если первый раз кот кое-как стерпел мытье, то сейчас ни за что не хотел мыться. Орал, царапался и вырывался как мог. Подружки залили водой всю ванную комнату и вымокли сами. Но кот все-таки был вымыт и высушен. Уставшие и расцарапанные, подружки вернулись в Ларкину комнату.

– Ну и что? Теперь у нас кот с чисто помытыми блохами? – спросила Аня, придирчиво разглядывая хвостатого.

– Нелегкая это работа – мыть котэ… – вздохнула Марина.

– А я знаете, что придумала, пока мы его мыли? Давайте учиться узнавать себя вместе! – предложила Ларка. – Раз уж мы нашли тему, которая интересует всех нас, и организуем тайный кружок. И будем говорить не о парнях, а о самих себе. Узнавать себя. Учиться общаться.

– Я – «за»! – тут же вступила в кружок Аня и предложила: – А назовем мы его «кружок имени Зигмунда Фрейда».

– А тоже «за», – согласилась Марина. – Мне тоже это очень интересно.

Глава 13

Сюрприз

– Ларка, ты готова?! – С этим бодрым воплем к ней в квартиру ввалились подружки.

– До концерта еще час, а ехать до клуба – полчаса. Я еще не накрасилась.

– Давай быстрее! – Это уже Аня высказалась, пританцовывая от нетерпения.

Все трое собрались на выступление группы Яна Недоконя, которая называлась «Сладкие сны».

Ларка мучительно выбирала между джинсами в обтяжку и короткой синей юбкой. Марина, как обычно, была в штанах, свитере и ботинках. Аня надела платье и ботильоны на каблуках.

– Ты позвала Забелоцкого? – как бы между делом поинтересовалась Марина у Ларки.

– Я ему скинула приглашение в группу, посвященную концерту, «ВКонтакте».

– А он?

– Ответил: «Возможно, пойду».

– Не переживайте девочки, я ему написала подробнейшее письмо с пояснениями, почему ему обязательно нужно услышать группу «Сладкие сны», – сообщила Аня.

– Аня! – растерялась Ларка. – Я…

– Скажи еще, что ты не рада.

– Я уже решила выкинуть его из головы с его загадками…

– Дай ему еще один шанс.

Ларка сделала свой выбор в пользу юбки. Стояла у зеркала и красилась. И думала… И думала о Забелоцком. Хотя «думала о Забелоцком» – это было сильно сказано. Ведь мысль была всего одна: а вдруг он придет? Придет – и что? Что такого страшного или прекрасного случится, если он придет? Ларка не знала.

– Ты готова? – вернула ее в реальность Марина. – Пойдем уже, а то опоздаем.

В клуб они пришли вовремя. Билеты стоили пятьдесят рублей, но на входе их встретил Слава Лебедев и провел бесплатно. Это было очень приятно и волнующе. Подруги и до этого время от времени выбирались на концерты в клубы, но в этот раз все было совсем по-другому.

Ведь в этот раз на сцене должна была выступить группа их одноклассника, а также парня их подруги Ани. И они были не просто публика, а ВИП-персоны. Их встретил у входа музыкант группы и провел бесплатно! И столик для них был заранее припасен – в первом ряду.

Внутри клуба был полумрак, но подружки легко нашли обещанный столик. На нем стояла табличка «по заказу». Первый раз они смело сели за столик «по заказу», все еще не веря, что это для них. Но никто их не выгнал. Официантка принесла меню.

– Закажем что-нибудь? – поинтересовалась Марина.

– Да, надо, наверное. Я выпью кофе, – сказала Ларка.

– А я возьму молочный коктейль, – призналась Аня. – Хотя так хочется пива… Чтобы совсем как взрослые.

– Не продадут. Да и незачем, – одернула ее Марина. – Я возьму зеленый чай.

Между тем народ уже потихоньку собирался. Музыканты вышли на сцену и стали настраивать инструменты. Подружки с интересом наблюдали за ними. Ян Недоконь что-то тренькал на гитаре и поминутно кричал куда-то за их спины в темноту: «Дайте мониторы!» Славка Лебедев возился с синтезатором, подключая к нему какие-то бесконечные провода. Еще один парень, Макс, которого Конь приводил к Ане на вечеринку, нервно ходил туда-сюда по сцене с бас-гитарой. А за ударными сидел незнакомый налысо бритый парень в майке и виртуозно крутил в руках палочки.

– Кто это? – спросила про последнего у Аньки Ларка.

– Это Димка, он же – Тролль. Не знаю фамилии. Я его видела на репетициях. Он всегда молчит и курит. Но Ян говорит, что он барабанит лучше всех в городе.

– Везет тебе… Твой парень – рок-музыкант, звезда…

– Ага. Только он так и не изменил статус «ВКонтакте». У него знаешь, что стоит в графе «Семейное положение»? «В активном поиске»! Что значит – «в активном поиске»?! У него же есть я.

– Прямо так и стоит? – удивилась Ларка. – Какой гад.

– Почему сразу гад? Может, он уже и забыл про свой статус, может, ему просто в голову не пришло его поменять? – встряла Марина.

– Я тоже так думала, – вздохнула Аня, – и сказала ему об этом прямо. Он согласился, сказал, что поставит, что у него есть девушка, но ничего не сделал.

– Ладно, давайте не будем о грустном, – решила пресечь наметившиеся страдания Ларка. – У тебя есть парень, он звезда, он будет петь сегодня исключительно для тебя. Жизнь прекрасна и удивительна. Разве нет?

– Так-то да…

Хотя сама Ларка не веселилась. Проклиная на чем свет стоит подругу с ее подробнейшим письмом Забелоцкому, она ничего не могла с собой поделать – крутилась и искала глазами последнего, вздрагивая каждый раз, когда кто-нибудь входил в зал. Забелоцкого не было.

– А этот Тролль – ничего… – вдруг выдала Маринка.

– Что?! – Подружки чуть хором со стульев не попадали.

– А что? Вы же сами мне полгода мозг выносите, что я ненормальная, раз мальчиками не интересуюсь. Не только же я на вас влияю, вы на меня тоже…

– Тебе нравится Тролль?!

– Не знаю. Просто сидит он на сцене. Его видно. Палочками крутит красиво… Что вы на меня уставились? Мне теперь что, и на парней нельзя посмотреть?

– Смотри, конечно, – первая оправилась от шока Аня. – У Тролля, кстати, нет девушки. И он старше нас – в консерватории учится.

– М-м-м… – неопределенно протянула Марина.

– А-а! – шепотом вскрикнула Ларка – в зал вошел Забелоцкий.

– Что случилось?!

– Он пришел!

Забелоцкий же, едва войдя, тут же начал с кем-то здороваться, обниматься, разговаривать.

– И везде-то у него друзья… – удивилась Анька. – Я тоже, кстати, вот того парня знаю. Он с нами на карате ходил, помнишь, Ларка? А вот с теми девчонками мы перед Новым годом познакомились, помнишь?..

– Но они оказались такие дуры…

– Ну да, дуры… А Забелоцкий вон пошел с ними обниматься. Интересно, он к кому за столик сядет?

Ларка была готова все на свете отдать, чтобы он сел за ее столик. Но… Забелоцкий предпочел… дур.

– Он нас просто не заметил, – успокоила ее Аня.

– Если хочешь, сходи да позови его к нам, – предложила Марина.

– Вот еще, – фыркнула Ларка, – больно он мне нужен!

– Ну-ну…

И тут начался концерт.

«Сладкие сны» начали выступление с веселого рок-н-ролла. Аня сразу потащила подруг плясать. Марина отказалась, а Ларка согласилась: все-таки надо было оправдывать звание «истероида» и срочно оказаться в центре внимания.

Песня за песней гремели из колонок. На танцпол понемногу стали подтягиваться и другие девчонки и парни. Но подружки не сдавались – плясали и плясали, забыв про все на свете. Ларка даже про Забелоцкого забыла. Первые два танца еще помнила, что он сидит где-то в зале и смотрит на нее, а потом забыла. Просто танцевала, наслаждаясь движением, музыкой, атмосферой концерта. И Анька рядом занималась тем же самым. Очнулись обе, когда заиграли медленный танец. Пришлось возвращаться за столик.

Аня сесть успела, а Ларка – нет.

– Станцуем? – откуда-то из темноты вынырнул Забелоцкий и тут же крепко взял ее за талию.

И вот они уже закружились вместе.

Ларкино сердце пару раз пыталось выпрыгнуть из грудной клетки, но потом успокоилось, притихло.

– Как дела? – изо всех сил стараясь скрыть волнение, спросила она.

– Лучше всех! А у тебя?

– И у меня тоже.

– Как лабрадудль?

– Съел вчера мою тапку.

– А у меня кот пришел с улицы не один. С блохами.

– Усыпить немедленно!

– Что?

– Шучу. Вывела блох?

– Да.

И оба замолчали. Ларка думала о том, что ведь не первый же раз она танцует с парнем медленный танец, почему же так подгибаются ноги и все плывет перед глазами? И что она нашла в этом Забелоцком? С которым вообще ничего не понятно, который только манит ее и обманывает, манит и обманывает? Зачем она опять рядом с ним?

Ларке очень хотелось заговорить с Андреем, спросить его напрямую, нравится ли она ему, почему он так себя ведет, чего он хочет. Но что-то внутри подсказывало ей, что этого делать не надо. Или ей самой было страшно начинать этот разговор? Ведь он же мог сказать, что она ему не нравится, что все это – просто так…

Песня закончилась.

– Пойдем, я провожу тебя к столику, – галантно предложил Забелоцкий.

Проводил, но присаживаться не стал, тут же картинно раскланялся.

– И что ты не предложила ему сесть с нами? – тут же спросила Марина.

– Не знаю… – призналась Ларка. – Я как-то не подумала.

Между тем со сцены донесся голос Яна:

– Я сейчас мы для вас исполним песню, которую мы сами сочинили. Она называется «Выпускной».

На тебе новое платье и мамины сережки,

У тебя в кармане – новый аттестат,

Именно сегодня уходит твое детство,

И нет пути назад, и нет пути назад.

Ты то ли смеешься, а то ли плачешь,

Я смотрю на тебя и не могу оторвать взгляд.

Сейчас я подойду к тебе и поцелую,

И нет пути назад, и нет пути назад.

Это – твой выпускной,

Это – твой выпускной,

Ты стала взрослой и ты со мной,

Я обнимаю тебя и весь шар земной.

– Он смотрит на тебя! Он поет для тебя! – толкнула локтем в бок Аню Ларка. – Я так рада, что у тебя есть такой парень! Какая хорошая песня!

После концерта Ян Недоконь, Славка Лебедев и Тролль собрали инструменты и сели за столик к подружкам.

– Ну, как, круто?! – тут же спросил Ян.

– Здорово! А песня про выпускной – замечательная! Нам очень понравилась! – хором заверили их подружки.

– Мы – круты! Круче всех! – заверил их Ян. – Давайте отметим событие!

Но отметить событие им не дали.

– Дети, пора по домам и спать: одиннадцатый час, – рядом с ними появился устрашающего вида охранник.

– Ладно, в другой раз, – недовольно протянул Ян. – Нам еще инструменты отвозить. Не ждите нас.

И вся троица удалилась.

– И что, все? – разочарованно протянула Аня. – Я думала, мы посидим после концерта.

– Мне кажется, лучше не раздражать охранника, – заметила Марина.

А Ларка быстро обвела взглядом зал – Забелоцкого не было. И расстроилась.

– Ладно, пошли, что делать…

Но тут к ним подошел Славка. Какой-то взъерошенный и злой.

– Вот, – он сунул Ларке в руки конверт и ушел.

– Что это? – удивилась Аня.

– Это – тебе, – Ларка протянула конверт ей.

Аня открыла и тут же испуганно отложила от себя:

– Там деньги.

– Да, там деньги. Ты же видела в группе «ВКонтакте», что это – не просто концерт, а благотворительный концерт, чтобы помочь одному хорошему человеку реализовать свою мечту. Так вот этот хороший человек – это ты. Ты ведь мечтаешь поступить в Санкт-Петербургский государственный университет на факультет психологии, но боишься, что плохо сдашь ЕГЭ, а денег на репетиторов нет. Теперь они у тебя есть.

– Это Ларка придумала собрать деньги на концерте, а Ян ее поддержал! Я горжусь своей подругой! – заявила Марина, как будто Ларки рядом не было.

– Это правда для меня? – растерялась Аня. – Девочки… Девочки… у меня нет слов…

– Когда нет слов, говори «спасибо», – посоветовала Марина.

Глава 14

И оно случилось…

Время ускорилось.

Все, не только трое подруг, а все одиннадцатиклассницы и одиннадцатиклассники вдруг поняли, что единые государственные экзамены на носу, что расслабляться больше нельзя, и засели за учебники. Аня, которой нужны были высокие баллы по русскому и английскому языкам, математике и биологии для поступления на психфак СПбГУ, решила, что русский и биологию она знает достаточно, а вот математику и английский надо бы подтянуть. Поскольку домой она репетиторов пригласить не могла, Ларка предложила ей свою комнату. А подумав, и сама решила заниматься вместе с ней. Во-первых, если заниматься вдвоем, то выходило дешевле, а во-вторых, родители все равно давно предлагали нанять каких-нибудь репетиторов. Позже и Марина спросила разрешения присоединиться к их занятиям, мотивировав это тем, что ей тоже надо подтянуть эти предметы, а вместе заниматься веселее. И теперь каждую среду и каждую пятницу вся троица решала задачи и учила английскую грамматику. А в остальные дни старательно делала уроки и дополнительные задания, которые давали репетиторы.

Между делом в город пришла весна. Снег, показалось, стаял в один момент. Еще вчера на улицах лежала противная белая слякоть, отчаянно пытаясь растаять, а с неба при этом настойчиво валились крупные мокрые хлопья. А сегодня уже – р-раз! – и солнышко светит, и в лужах отражается пронзительное синее небо. И сразу город наполнился птичьим весенним гомоном. А позже, ближе к маю, в нем появились крупные, наглые чайки. Они ждали, чтобы оттаяло озеро, а пока искали себе пропитание на помойках.

Деревья стояли голые, графичные, и подружки иногда, на пути из школы, останавливались, чтобы посмотреть на росчерки ветвей в небе. Разглядывали черную землю, ища глазами первую мать-и-мачеху. Но чаще всего – быстро бежали на уроки и с уроков домой. Эта весна была не для них. Про любовь и парней больше не говорили. Хотя Аня по-прежнему виделась с Яном, но ничего особенного в их отношениях не происходило. Либо она просто не хотела говорить об этом.

Ларка усилием воли заставила себя выкинуть Забелоцкого из головы. Что сделать оказалось не так и трудно. Потому что он совсем перестал писать ей «ВКонтакте», а в школе по-прежнему никак не выделял ее из череды одноклассниц.

Как-то незаметно прошел Ларкин день рождения. Она пригласила в гости только Аню с Мариной. Вместе они наелись салатиков, а потом почти до ночи говорили о психологии. Кружок Зигмунда Фрейда работал, а понимать, узнавать и изучать себя можно было до бесконечности. Забелоцкий Ларку с днем рождения не поздравил. Ни по телефону, ни «ВКонтакте». И это еще раз показало ей, что ради сохранения собственного душевного спокойствия лучше всего было просто перестать о нем думать.

Светка Юсель, первая красавица их класса, взялась организовывать выпускной. Именно ей принадлежала идея отмечать его не в школе, а в каком-нибудь клубе. Она обработала их классную, математичку Светлану Никифоровну, и та договорилась с клубом «Атмосфера». Причем там должны были собраться все три одиннадцатых класса их школы. Светка также договорилась с Яном Недоконем, чтобы его группа «Сладкие сны» выступила на мероприятии и в том числе исполнила свою песню «Выпускной».

А в мае все девчонки дружно забегали в поисках платьев. Ларка не знала, на что решиться: то ей хотелось прийти на выпускной в маленьком черном платье, то в длиннющем, до пят, красном, то в каком-нибудь серебристом, чтобы мерцать в темноте клуба. Каждые выходные они с мамой планомерно объезжали магазины в поисках нужного наряда, но все, что находилось в магазинах, Ларке катастрофически не нравилось.

К ним присоединилась и Аня. Она рассчитала, что поскольку с репетиторами они стали заниматься втроем, то денег, собранных на концерте, хватит еще и на платье. Но точно так же, как и Ларка, она понятия не имела, какое платье ей хочется. «Чтобы все ахнули и хлопнулись в обморок!» – это был единственный ее критерий.

Между тем неожиданно закончились все уроки и прозвенел последний звонок. На торжественном мероприятии говорили кучу самых разных слов про новую взрослую жизнь, про прощание с детством. Но Ларка, казалось, еще не вполне понимала, что все, школа закончилась. Что больше не будет уроков, что она больше никогда не сядет за одну парту с Анькой Залогиной, что сзади не будут сидеть Маринка Клязьмина и Славка Лебедев. Что больше она не будет видеть по пять раз в неделю учителей и одноклассников. Что новая жизнь действительно начинается.

Анька и Маринка тоже, казалось, не вполне это еще понимали. И все дружно волновались из-за предстоящих экзаменов. Но и их подружки сдали успешно. Несмотря на все страхи, сомнения, тревогу, неуверенность. И только тогда до них стало потихоньку доходить, что послезавтра – выпускной. ВЫПУСКНОЙ. И… И ЧТО ДАЛЬШЕ?

– Что-то я как начала нервничать перед экзаменами, так все и продолжаю… – высказалась Аня, когда они за два дня до выпускного собрались у Ларки, чтобы все хорошенько обсудить. – Вроде бы все хорошо, все-то я знаю, но как-то не по себе. Это все высокий уровень нейротизма по тесту Айзенка виноват! И почему я родилась холериком? Хорошо Маринке-флегматику, она не нервничает.

– Почему ты думаешь, что я не нервничаю? – тут же удивилась Марина. – Я нервничаю. Просто, наверное, не показываю.

– Знаете, что я тут прочитала? Что нервным показана кототерапия. В Америке психотерапевт даже рецепт для зоомагазина может выписать: «Больная нуждается в коте. Гладить и тискать не меньше трех раз в день после еды», – поделилась познаниями Ларка.

– После еды – это когда сама поешь или когда котэ поест? – уточнила Марина.

– Мне кажется, есть в этом рациональное зерно… – задумчиво протянула Аня и тут же покискала коту, вальяжно валявшемуся на кровати.

Кот сначала нервно дернул хвостом, потом потянулся, потом смерил ее оценивающим взглядом и только тогда уже с осознанием своей важной миссии залез к ней на колени.

– Ты так и не придумала ему кличку?

– Не-а, – пожала плечами Ларка. – Я его называю Кот. Или Котодурень.

– Как вы яхту назовете – так она и поплывет… – процитировала Марина. – А потом удивляешься, почему он все время гадит и наполнитель у тебя по всей комнате валяется.

– А вот и не валяется больше! Прикиньте девчонки, сижу я на той неделе, а Кот вдруг залезает на подоконник и орать начинает. Я ему форточку открыла, и он ушел. И теперь он всегда – всегда! – стал проситься на улицу, когда ему свои дела сделать надо. Как собака. Прямо мечты сбываются.

– Ух ты! Я и не знала, что коты могут на улицу проситься… – удивилась Аня.

– Могут! И вообще, я тут знаете, что подумала? Помните, мой список, каким должен быть идеальный кот?

– Помним.

– Так вот это животное – идеальный кот. Да-да. Он красивый, пушистый. Он мурлыкает и на ручки идет, когда его позовешь. Если я не хочу его на ручки – он не лезет, спокойно спит в углу и не мешается. Он спит у меня в ногах. Он некастрированный, но ничего не метит. А теперь еще и на улицу просится, как собака, и в комнате больше не воняет. Даже родители его полюбили. Сначала я стала замечать, что куриные шейки сами собой стали в холодильнике появляться, а теперь то мама, то папа еще периодически просят кота потискать.

– А как же то, что слюнявит одежду? – спросила Аня. – Тебя ведь это бесило.

– Ты же меня научила с этим бороться. Он больше и не слюнявит. Он только, когда ему совсем хорошо, слюни пускает.

– Слюни? – удивилась Марина.

– Слюни. Ему хочется обслюнявить одежду, а нельзя. Так хоть помурлыкать и слюни попускать. Но он идеально пускает слюни. И слюни у него – идеальные, – улыбнулась Ларка.

Кот, как будто почувствовав любовь своей хозяйки, моментально перелез с Анькиных коленок на ее.

– Какая идиллия, – умилилась Марина. – Глядя на вас, даже мне захотелось какую-нибудь животинку завести…

– Конечно, заведи!

– …Питона, например…

– Фу! Какая гадость! Ты – неисправимый шизоид, – улыбнулась Лара.

– Девочки! Послезавтра – выпускной! – снова не выдержала Аня. – Как это будет? Как оно все пройдет?

– Как-нибудь да пройдет, – утешила ее, как могла, Марина.

– Ладно, что волноваться? Мы будем самыми красивыми, – заверила всех Лара.

– Это будет как в кино?

– Нет, как в жизни. А жизнь – часто бывает лучше, чем кино.

– Девочки, я не могу… Я не хочу говорить про выпускной! Я уже такого всего себе надумала… Не хочу! – не выдержала Ларка. – И я, кстати, не закончила свою мысль про идеального кота. Так вот, я подумала, что ведь раз бывают идеальные коты, то что?.. – Она сделала эффектную паузу. – Бывают и идеальные парни!

– Интересная мысль.

– И заметьте, я ведь кота сама себе не искала. Как говорится, не виноватая я, он сам пришел. Так ведь и принц на белом коне тоже объявиться может. Неожиданно. И его не надо искать, что-то себе придумывать, фантазировать…

– Как ты себе это представляешь? Чтобы принц на белом коне вдруг сам к тебе в форточку на второй этаж полез? – осведомилась Марина и авторитетно заметила: – Не выйдет – конь в форточке застрянет!

И все трое, представив себе эту картину, покатились со смеху.

Когда подружки ушли, Ларка вылезла «ВКонтакт». И…

Андрей

Как жизнь?

С одной стороны, Ларка обрадовалась, что Забелоцкий написал, но с другой… Ей снова представились все эти метания, мучения, неопределенность, от которой на стены хотелось кидаться. Ведь любовь, теперь свято была уверена она, не такая. А потому снова погружаться во все это ей не хотелось. «Будь что будет», – подумала Ларка и написала.

Лара

Ты обещал погулять со мной с лабрадудлем, помнишь? Давай прямо сейчас! =)

Варианты ответа:

1. Конечно, дорогой друг, уже одеваюсь! Жду тебя у детского городка.

2. Сегодня, увы, не могу, давай завтра в 19:00.

3. Лабрадудль болеет, но я с радостью зайду к тебе в гости познакомиться с твоим котом.

Андрей

Филимонова, ты меня удивляешь =))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))

Вариант 1 =))))

:р

Лара

А ты – меня. Бегу!

И сердце ее снова предприняло попытку выскочить из грудной клетки. Ведь она на сто, нет, на двести процентов была уверена, что он не согласится! А он согласился… Но Ларка быстро взяла себя в руки, оделась и рванула на улицу. Вместе с ней вышел и Кот, который последние десять минут уже сидел под форточкой, намекая.

Около детского городка действительно маячил Забелоцкий. Но поверила в реальность происходящего Ларка только тогда, когда под ноги ей кинулся желтый кудрявый комок.

– Гарик! – пряча смущение, она нарочито активно принялась чесать и тискать щенка.

– Привет, Филимонова. С чего вдруг решила прогуляться?

– Весна потому что, Забелоцкий.

– Весна вообще-то давно кончилась. Середина июня.

– Да?

И только тут Ларка заметила вдруг, что деревья уже вовсе не голые, что все они давно уже стоят в листве. Что на газонах трава. Что солнце, несмотря на вечер, не спешит скрываться за горизонт, потому что – белые ночи…

А потом они разговаривали, и разговаривали, и разговаривали. Обо всем на свете. И кидали палку лабрадудлю. Но сколько бы ни кричал потом Забелоцкий «ко мне!» – Гарик упорно не хотел ее возвращать.

Они гуляли, пока Ларка не спохватилась, что уже поздно, а телефон она второпях забыла дома. Родители волнуются – а позвонить никак. Забелоцкий предложил ее проводить, и она – конечно же! – согласилась. Подошли к подъезду.

– Смотри, это мой Кот! – Ларка заметила на своем окне, на отливе, Кота. – Кис-кис-кис!

Кот тут же спустился по дереву вниз и уселся на скамейке, с подозрением поглядывая на Гарика, которого Забелоцкий предусмотрительно взял на короткий поводок.

– Вот он, мой Кот, я тебе про него рассказывала! Такой зайчик!..

Хвостатый между тем сделал вид, что ему все рано, что о нем говорят.

– Как его зовут?

– Никак. Он не говорит, – улыбнулась Лара.

– Его зовут Аристарх! – высказался Забелоцкий.

– Почему?!

– А ты посмотри на него – вылитый Аристарх.

Но Ларка посмотрела не на кота, а на часы – ей уже очень, ОЧЕНЬ надо было домой.

– Ну… Я пойду?

– Иди. Пока-пока.

Ларка открыла дверь ключом от домофона, шагнула внутрь и… обернулась на Забелоцкого.

Кот шмыгнул мимо Гарика в подъезд…

И тут Забелоцкий резко шагнул к ней и… поцеловал.

И дверь закрылась.

Глава 15

Выпускной

Прямо с утра все трое подружек рванули в парикмахерскую, куда заранее записались на вечерние прически. А в парикмахерской, сидя в креслах, без умолку обсуждали свои наряды.

Первой, еще две недели назад, как обычно, просто и безэмоционально, решила этот вопрос Марина. «Я купила платье на выпускной», – однажды буднично сообщила она. Ларка с Анькой тут же с низкого старта рванули к ней. А потом с удивлением рассматривали невзрачную темно-синюю тряпочку, сделанную в Турции. «Ладно, ща надену», – согласилась владелица. И надела. И вот тут подружки, что называется, почувствовали разницу. То, что выглядело невзрачной синей тряпочкой, на Марине каким-то волшебным образом превратилось в удивительной красоты платье!

Платье было почти до пола, держалось на плечах на тоненьких бретельках, которые сзади на голой спине образовывали замысловатый узор. А когда Марина подхватила свои эффектные почти черные волосы крабом, подружки хором ахнули. «Надо же, ткань такая простенькая, дешевый такой полиэстрик, а как выглядит на тебе…» – не выдержала и с оттенком зависти выдохнула Ларка. А Аня тут же затребовала померить. Но на ней платье не смотрелось. «Оно на мне выглядит как ночнушка. Это потому, что у меня лицо простое и ростом я ниже», – вздохнула Аня. «Это потому, что тебе нужно твое платье купить. И, поверь мне, ты его найдешь!» – утешила ее Марина.

А вот Анины и Ларкины пробежки по магазинам закончились всего два дня назад: каким-то, иначе и не скажешь, чудом обе обзавелись платьями своей мечты. Аня нашла себе золотистое с пышной юбкой, которая спереди была короче и открывала колени. А Ларка – атласное красное бюстье, почти до пола, к которому прилагался подъюбник из сетки, придававший объем. По Ларкиному настоянию обе также приобрели перчатки: Ларка – черные выше локтя, а Аня, потому как ее платье имело небольшие рукавчики, – тоже черные, гипюровые, закрывающие только кисть. Подходящие случаю туфли у обеих уже были.

Теперь оставались только прически и макияж. Последний решили делать друг другу сами. У Ларки дома.

– Аня! Зайчик! Help me!

– Что опять? – спросила та.

– Не открывай глаза! – рявкнула Марина, которая в этот момент накладывала ей тени.

– ЧТО ЭТО БЫЛО?!

– Ты опять про поцелуй с Забелоцким? Мы же вчера это полдня обсуждали…

– Вчера было вчера. А сегодня я его снова увижу. И что?

– Я не знаю. И кстати, перестань называть меня зайчиком. Ты нарушаешь мои личные границы.

– Да? Тебе неприятно? А почему ты молчала?

– Я это только сейчас поняла.

– Ладно, прости, зайчик, я больше не буду.

– Кто?!

– Ой, ой, правда не буду!

– Аня! Если ты будешь болтать, я тебя накрашу как Бабу-ягу! – пригрозила Маринка, и той пришлось замолчать.

Саму Маринку же расспрашивать на тему «что это было» Ларке и в голову не пришло. Ведь у Залогиной, по крайней мере, был опыт отношений с Яном, в том числе и опыт поцелуев, – а о чем можно было говорить с Клязьминой?

– Волнуешься – займись кототерапией, – посоветовала Марина между делом.

И Лара послушно взяла кота на руки.

– Аристарх… А ведь ему подходит это имя. Может правда, пусть будет Аристархом?

– Пусть, – разрешила Марина.

– Девочки, я очень-очень хочу поговорить о Забелоцком! Но не знаю, что сказать… – продолжала нервничать Ларка.

– Забудь про него! – приказала Марина.

Ларка попыталась возразить, но у нее не вышло. Потому что чем ближе к выпускному подходило время, тем чаще к ним в комнату начали заявляться Ларкины родители. Которые, как выяснилось, тоже сильно волновались. Папа сначала долго стучался, потом заходил, мялся и кряхтел, потом сообщал, что они выросли и «стали прямо совсем красавицы». Мама же, в другой комнате собираясь и прихорашиваясь, все пыталась вмешаться, объяснить подружкам, что красятся они неправильно. Но тут же восставали все трое и наперебой начинали объяснять про личные границы. «Вас не переспоришь!» – обижалась мама, уходила, но через полчаса возвращалась снова.

Параллельно разрывался телефон Марины. Ее родители почему-то с утра были уверены, что она обязательно не успеет собраться вовремя и опоздает к началу. Сами же они, как уверяли, были в полной боевой готовности прямо с утра. Звонила ей и младшая сестра Ксюха, которой по случаю выпускного старшей сестры тоже купили красивое платье, и теперь ее волновало только одно: будут ли в клубе мальчики ее возраста, и не абы какие, а красивые.

Аньке тоже позвонили пару раз. Несмотря на то, что ее папа с братом Геной с утра уже стали отмечать окончание школы дочерью и сестрой, оба вместе со своими половинами также собирались присутствовать на мероприятии. «Что мне с ними делать? Не могу же я их не брать…» – каждый раз философски вздыхала Аня. А Ларка с Мариной ее уверяли: «Если что – мы их нейтрализуем. Все будет хорошо!»

Но как бы все ни нервничали, час икс настал.

В клубе «Атмосфера» был полумрак. Едва появившись на пороге, подружки растерялись. И их родители тоже растерялись. Народу было – не протолкнуться. Их 11-й «Б», еще 11-й «А» и 11-й «В». И все выпускники – с родителями. И весь педколлектив в полном составе. Хорошо хоть, их вовремя выловила Светка Юсель и направила за один из столиков. Все вместе, со всеми родственниками, они едва уместились за ним.

– Может быть, срочно шампанского? – тут же предложил Анькин папа, благо бутылки уже были расставлены и открыты.

– А давайте! – вдруг согласился Ларкин папа, который вообще обычно не пил.

В четыре руки они мигом наполнили все бокалы.

– Молодежь, что растерялись?

Ни Ларка, ни Аня, ни Марина никогда до этого не пили с родителями… Но тут трясущимися руками дружно подняли бокалы.

– За вас, молодежь!

И едва успели отобрать бокал у Ксюхи, которая под шумок тоже решила попробовать, что это такое пьют взрослые, а детям – ни-ни! – не разрешают.

Только мандраж не прошел, а, казалось, напротив, усилился.

И тут вдруг ярким светом озарилась сцена с транспарантом на заднике: «Прощай, школа!» И на ней, как будто ниоткуда, возникла их директриса Эмма Геннадьевна с микрофоном в руках:

– Дорогие выпускники!

Директриса сказала торжественную речь, и началось вручение аттестатов и сертификатов о сдаче ЕГЭ.

Ларка сидела как в полусне. Вроде бы и понимала, что происходит, а вроде бы и нет. Быстро прошел 11-й «А», и стали вызывать их 11-й «Б». Одним из первых на сцену вышел Забелоцкий…

Ларкино сердце дрогнуло: он выглядел таким взрослым в строгом костюме, таким красивым и… таким недоступным.

Следом за Забелоцким уже поднималась на сцену Аня Залогина… А через несколько минут и Марина…

Когда объявили: «Для получения итогового аттестата о среднем полном общем образовании и свидетельства о сдаче Единого государственного экзамена на сцену приглашается Филимонова Лариса Юрьевна», Ларка растерялась. Но так же, в полусне, вышла на сцену, прослушала поздравления, взяла документы и даже что-то сказала в ответ…

А потом сидела ни жива ни мертва. До нее вдруг дошло – отчетливо и во всей своей полноте – то, что последние месяцы никак не укладывалось в голове. Она окончила школу. И на руках у нее аттестат. ОНА ОКОНЧИЛА ШКОЛУ.

Все. Это случилось. Она стала взрослой. Она сидит во взрослом красном платье рядом с родителями, нервно крутит в руках бокал из-под шампанского. И детство ушло. Детства больше не будет. Не будет жмурок и пряток, не будет побегов с уроков и последующих объяснений с учителями и родителями, не будет туфель, которые, казалось, вчера только купили, а сегодня они уже малы… ДЕТСТВО УШЛО. Ларка вздрогнула, как от удара, и выронила на пол бокал. Вдребезги.

– Это – к счастью! – хором сказали Аня с Мариной, ее и их родители.

Не в силах справиться с эмоциями, Ларка выскочила из-за стола и рванула на воздух, на открытую террасу клуба «Атмосфера». Но не успела она прийти в себя, как следом за ней вылетела Анька.

– Я все поняла! – с ходу заявила она. – Вот как встретилась с Забелоцким на сцене, так и поняла! Он – нарцисс!

– Что?! – Ларка ожидала любых откровений, но как-то не о том, что Забелоцкий – цветок.

– Спокойно, ща все поясню. «Нарцисс» – это психологический термин. Вспомни легенду о юноше Нарциссе, который увидел свое отражение в воде, влюбился и умер.

– Забелоцкий собрался умереть? – все еще не могла переключиться Ларка.

– Нет. Он будет жить долго и счастливо. Нарцисс – это значит, что человек помешан сам на себе. Вспомни, как он прислал тебе картинку про котов: «Острый психоз – я говорю с котом», а ты ему написала о совпадении – ты как раз с котом на коленях читала, – а он тут же откликнулся: «Да, я такой, я всемогущий!» И вообще, он все время сам себя хвалит в переписке с тобой. Себя! А не тебя. Потому что он считает себя круче и выше всех, звездит. Вспомни, как его бесило на вечеринке, когда Недоконь с гитарой был в центре внимания! Но! Внимание! Где-то внутри считает себя полным уродом. Он до смерти боится облажаться, оказаться неправым и что все это заметят. А потому болезненно чувствителен к критике. Вспомни, как он бесится в классе, если – не дай бог! – ему кто-нибудь из учителей укажет на ошибку в контрольной.

Аня говорила так вдохновенно, что Ларка переключилась, стала прислушиваться и даже понимать, о чем она. Подруга же продолжала:

– А сам Забелоцкий критикует и осуждает направо и налево. Считает, что он – подарок любой девчонке, что он своим вниманием ее «облагодетельствовал». Успехи других людей обесценивает. Типа «это все фигня, а вот я…». Вспомни, начиная с Нового года, когда он сказал, что то, как ты справила Новый год, – это детский сад, а вот у него… И он все время так отзывается о твоих успехах! А еще он никогда никому не помогает и на каждом углу кричит, что ничья помощь ему не нужна. Так, что еще? Нарцисс использует других людей в своих целях. Он до смерти боится близких отношений. Пытается все и всех контролировать, потому что боится. Что-то он, кстати, тебе и про контроль писал… Не помню. А помнишь, как он пугал тебя, что будет звонить тебе и молчать в трубку, как фильме «Крик»? А эта игра на вечеринке? Что это за игра, единственная цель которой, как он выразился, – «подгадь ближнему своему»? И друзей у него нет. Он никому не доверяет! И с девчонками так же.

– Боже! Это Забелоцкий – такой монстр?! – всплеснула руками Ларка.

– Это – недостатки. Есть ведь и достоинства. Например, нарцисс – всегда заметная личность. Он душа компании, ее звезда, прекрасный рассказчик, потому что язык у него подвешен. Он искусный массовик-затейник, потому что, во-первых, пытается всегда быть в центре внимания, а во-вторых, готов потратить массу сил и энергии на то, чтобы придумать что-нибудь оригинальное, воодушевить всех, организовать. С ним легко и весело. Если он заинтересован в человеке, способен много для него сделать.

У Ларки голова кругом пошла. Информации было много – но как ее нужно использовать?

– Я тебя правильно поняла, – решила уточнить она, – Забелоцкий боится близких отношений?

– Боится. Самое ужасное для нарцисса – признаться самому себе, что ЕМУ НУЖНЫ ОТНОШЕНИЯ. Близкие отношения. Друзья. Любимая девушка. Он изо всех сил всегда пытается доказать, что никто ему не нужен.

– Знаешь, что я вдруг поняла? – после недолгих раздумий спросила Ларка. – Если уж писать список, каким должен быть парень мечты, то первый пункт: «Он должен хотеть отношений и искать их». Полгода он мне выносил мозг своими появлениями «ВКонтакте», а потом игнорированием… А я пыталась понять, что это… Чуть с ума не сошла… А он просто сам себя не знает…

– И боится, – добавила Анька.

– Все. С меня хватит! – вдруг решила Ларка. – Хватит с меня Забелоцкого!

– Ты уверена?

– Я…

Но ответить она не успела. Неожиданно рядом с ними появилась Светка Юсель. И с ходу кинулась в атаку:

– Филимонова! Ты че в натуре к моему Забелоцкому позавчера клеилась?! Я все видела! Ты, уродка, попробуй только сегодня подойти к нему! Это мой выпускной. И мы с Забелоцким – самая красивая пара!

Ларка в первые секунды испугалась и растерялась, но… но не зря последние месяцы она была активной участницей кружка имени Зигмунда Фрейда. И не зря они говорили о личных границах и учились их отстаивать…

– Все сказала? Свободна, – прямо глядя в глаза Светке, заявила она.

– Ах ты овца! – И та кинулась на нее, стараясь вцепиться в волосы.

Ларка никогда не дралась. Несмотря на то, что тоже была на каблуках, Юсель была выше ее ростом… Но у Ларки был невысокий устойчивый каблук, а у Светки – одиннадцатисантиметровая шпилька. Уклонившись от ее рук, Ларка резко присела и ударила соперницу коленями под коленки, одновременно резко оттолкнув руками. И через секунду Светка уже лежала плашмя на полу.

– Сама – овца!

Юсель в ярости вскочила, но вместо того, чтобы снова кинуться в атаку, отбежала метров на пять:

– Ты у меня еще пожалеешь! – и скрылась в клубе.

И тут только Ларка почувствовала, как в ее крови бурлит адреналин, а сердце ухает в груди мощно и гулко.

– Круто ты ее, – похвалила подругу Аня.

Глава 16

Все секреты раскрыты

– А теперь наполните свои тарелки и бокалы! – со сцены приказала Эмма Геннадьевна.

Подружки едва успели заскочить за стол, как начался праздничный ужин. Взволнованные родители долго поздравляли своих чад. Говорили много, но суетливо и не всегда по делу. Все смеялись, и даже Анькин уснувший прямо за столом папа никого не смущал и не портил настроение. На сцене между тем уже настраивала инструменты группа «Сладкие сны». Ларка с удивлением обнаружила, что Славки Лебедева среди музыкантов не было, но этот факт, в общем-то, был ей безразличен, а потому она быстро забыла о нем. Тем более что в какой-то момент Аня исчезла из-за стола, а потом Ларка ее заметила о чем-то шепчущейся с Яном… Начались танцы, и все рванули на танцпол.

Спустя полчаса плясок Ларку за руку схватила Марина:

– А где наш зайчик Аня Залогина?

– Она… – Ларка покрутила головой вокруг, но нигде подругу не увидела, – она на сцене говорила с Яном, а потом…

– Что-то мне сердце подсказывает, что надо пойти ее поискать…

Подружки нашли Аню все на той же террасе клуба, только в самом дальнем углу и в слезах. Обе кинулись к ней с расспросами:

– Анечка, что случилось?!

– Все плохо, – еще пуще разрыдалась она.

– У тебя макияж…

– Мне все равно!.. У меня… Меня… меня Ян бросил. Я поднялась к нему на сцену, хотела сказать ему что-нибудь хорошее, воодушевить перед выступлением, а он… а он сказал, что я ему надоела. Что таких, как я, у него полно, и я – далеко не самая лучшая…

– Вот козел! – не сдержалась Марина и как могла утешила подругу: – Ладно, не реви, Залогина.

– Подожди, а как так вышло? Вроде бы до сегодняшнего дня у вас все было хорошо?.. – продолжая обнимать плачущую Аньку, Ларка все-таки решила во всем разобраться.

– Да уже последний месяц все шло странно… Да и изначально ничего хорошего не было. Ну, таскал он меня на репетиции… Но ведь статус «ВКонтакте» не поменял, не написал, что я – его девушка. И в классе на меня внимания не обращал.

– Но ведь ты сама сказала, что не хочешь, чтобы все знали!

– Я… Я наврала, девочки. Это он не хотел. А мне было стыдно вам признаться.

– Анечка, ну ты нашла, кого стыдиться! – Лара обняла подругу еще крепче. – А я ведь искренне думала, что у вас любовь, что ты счастлива…

– Я тоже так думала. Только я себя обманывала…

– А как же деньги от концерта? Ведь он же вник в твою проблему, убедил своих музыкантов, они сыграли, чтобы заработать тебе денег. Разве это не настоящий поступок? Разве это не любовь? – высказалась Маринка.

– Вот я после этого и поверила, что это – любовь. Сначала сомневалась, чувствовала, что что-то не то, а после этого концерта сразу и поверила. Но все оказалось враньем…

– Ладно, попробуй успокоиться. Еще не хватало прореветь весь выпускной из-за какого-то козла! В пыж его! Я вот Забелоцкого решила выкинуть из головы! Давай будем свободными и прекрасными! – предложила Ларка.

– Давай, – поддержала ее Аня, вытирая слезы. – Кажется, мне надо краситься заново… – И улыбнулась.

Общими усилиями в женском туалете была проведена реанимация Аниного макияжа, и все трое вернулись за столик. Где обнаружили записку: «Дети, мы ушли домой. Развлекайтесь. Домой можете прийти во сколько хотите». И подпись: «Родители». И снизу дописка: «Но не позже двух!!!!!!»

– А теперь – перерыв! – раздалось со сцены, и музыка стихла.

– Половину выступления группы пропустили, – констатировала Марина.

– Зато у нас уже столько событий случилось… – И Ларка рассказала подруге, как ловко «уделала» Светку Юсель.

– Надеюсь, приключения на этом закончатся. По крайней мере, с меня уже хватит, – заявила Аня.

– Что-то мне подсказывает, что это – только начало… – вздохнула Марина.

И как в воду глядела. Не успела она закончить фразу, как рядом с их столиком материализовался бритый налысо ударник группы «Сладкие сны» Тролль. И, не глядя на Марину, но обращаясь точно к ней, предложил:

– Пойдем покурим?

– Я не курю, – удивилась та.

Но Анька уже сориентировалась и бодро пнула подружку под столом ногой.

– Или курю?..

И парочка удалилась.

– Прикольно, да? – едва они скрылись из виду, подпрыгнула на диванчике Ларка. – Марина и Тролль! А говорила: «Мне на парней наплевать!»

– Эх, хорошо ей, у нее все только начинается… – вздохнула Анька.

– У нас тоже скоро все начнется! Пойдем к нашим девчонкам за столик подсядем.

– Пойдем.

В зале между тем уже все ходили-бродили. Обнимались, фотографировались на память, что-то говорили… В какой-то момент Ларка и Аня потеряли друг друга из виду.

Ларка тоже со всеми общалась, обнималась, фотографировалась. Старалась не думать о Забелоцком и, к счастью, не натыкалась на него. Она почти уже успокоилась и снова почувствовала атмосферу праздника – своего выпускного, как вдруг ее неожиданно схватила Маринка и потащила куда-то.

– Прикинь, что мне сказал Тролль?! – едва они вышли из зала в коридор, тут же заявила она. – Он сказал, что деньги от концерта Недоконь забрал себе. Сказал, что передаст какому-то мальчику, больному лейкемией.

– Какому мальчику? – не поняла Ларка.

– Я не знаю. Но ни про какую Аню Залогину Тролль ничего не знает.

– Подожди, но ведь Жертва, в смысле наш Лебедев, вручил Ане конверт! Ведь это были деньги от концерта!

– Нет!!! Еще раз тебе говорю, что Недоконь взял деньги себе.

– А это тогда что за деньги?!

– Надо спросить у Славки!

И обе тут же бросились на поиски Лебедева, которого и нашли буквально через пару минут в зале.

– Лебедев! Быстро к нам! – грозно рявкнула Марина, подбегая к нему.

А Жертва… моментально припустил прочь от подружек, у которых тут же сработал охотничий инстинкт, и они бросились в погоню:

– Стоять!!!

Но догнать не успели – Лебедев пулей влетел в мужской туалет и был таков.

Подружкам только и осталось, что зло пнуть дверь. Ведь с первого класса это было неписаное правило: девочки могли преследовать мальчиков где угодно, но в мужской туалет они не могли забегать НИ ЗА ЧТО. Равно как и наоборот: убегая от мальчишек, любая девчонка знала, что единственное место, где она может спрятаться, – женский туалет. Ларка уже было развернулась, чтобы уйти прочь в расстройстве, но Маринка вдруг решительно заявила:

– Мы окончили школу! Пора начинать взрослую жизнь! – и рванула внутрь.

– Только почему мы должны начинать ее в мужском туалете?! – взвыла Ларка, но бросилась следом.

В первом помещении были ряды раковин. Парочка парней, мывших руки, уставились на подружек большими глазами. Но уверенная в своих действиях Марина, не обращая на них внимания, закричала:

– Лебедев! Тебе от нас не спрятаться! Что это за деньги ты отдал Залогиной?!

– Меня здесь нет! – донеслось из смежного помещения.

– Ты здесь есть! И если ты не выйдешь, мы сами зайдем!

– Э-э, девки, не надо заходить… – тут же до подружек донесся другой растерянный голос.

– А мы зайдем! – настаивала Марина.

– Чувак, быстро выходи! Это решительные бабы… – Незнакомый голос попытался убедить Жертву выйти.

А Ларка вдруг как будто выпала из происходящего, потеряла связь с реальностью… и неожиданно поняла ВСЁ.

– Маринка, я все поняла! – закричала она, хватая подругу за руку.

– Что – все?

– Я поняла, кем я хочу стать! Я тоже хочу быть психологом. Я тоже хочу спасать людей. Я тоже хочу изменить мир! Я хочу, чтобы все научились понимать друг друга! Чтобы все научились не обижать, прощать и любить!

– Это ты круто придумала, чувиха! – Из смежного помещения вышел парень, который просил подружек не входить. – У тебя все получится! – И ободряюще похлопал Ларку по плечу.

– Вот видишь! Это мир говорит мне устами этого парня!

– А ща еще и моими скажет, – предупредила ее Марина и заявила: – Это ты здорово придумала. У тебя все получится!

– И мы поедем с Аней в Питер. И будем жить в одной комнате в общаге. Как я могу ее одну отпустить в большой город?

– Знаешь что? – вдруг озадачилась Марина. – Я тоже поеду поступать в Питер. Во-первых, зря я, что ли, с репетиторами занималась? А во-вторых, как же я вас отпущу в большой город одних? Там же столько парней… Вы забудете про учебу.

– Ура! – тут же кинулась ей на шею Ларка. – Мы будем вместе!

Подружки обнялись, но Марина вдруг резко отстранилась:

– Куда! Лебедев!

Воспользовавшись ситуацией, Жертва попытался улизнуть. Услышав окрик, он в первую секунду метнулся к спасительной двери, но неожиданно остановился и подошел к подружкам.

– А впрочем, что мне от вас бегать? Я вам все расскажу. Недоконь изначально выручку от концерта не собирался отдавать Ане. А когда я понял это – ушел из группы.

– А откуда тогда деньги?!

В первые секунды Лебедев смутился, но потом все-таки сказал:

– Это мои деньги. Я копил их на хороший инструмент. Я решил их отдать Залогиной. Я еще и на старом синтезаторе поиграть могу. Ей нужнее.

– Что?!

– Слушайте, может, вы где-нибудь в другом месте будете выяснять отношения? – И какие-то двое парней решительно выставили троицу в коридор.

– Анька! – выяснив все подробности у Лебедева, подружки вытащили Залогину на террасу, рассказали все ей и резюмировали: – Недоконь – последняя сволочь.

– Лебедев? Лебедев отдал мне свои деньги? Как же так? Почему? – растерялась та.

– Догадайся. Ты же психолог, – пожала плечами Марина.

А Ларка скомандовала:

– Пошли на танцпол. Недоконь, конечно, последняя сволочь, но «Сладкие сны» играют хорошо. И я все-таки хочу потанцевать.

Едва они вошли в клуб, как «последняя сволочь» завела песню про выпускной:

На тебе новое платье и мамины сережки,

У тебя в кармане – новый аттестат.

И тут же кто-то подхватил Ларку и закружил по залу. Это был Забелоцкий.

Именно сегодня уходит твое детство,

И нет пути назад, и нет пути назад.

– Я все про тебя знаю, ты – нарцисс, ты очень хочешь отношений, но ужасно боишься, – не успев даже подумать, надо ли это говорить или нет, сказала Ларка.

– Да, ты права, я боюсь отношений. Особенно с тобой. Когда ты периодически гуляешь с Недоконем, а твоя подруга Залогина зазывает меня к себе на вечеринку. Вас, девчонок, не понять, кому из вас я нравлюсь и нравлюсь ли вообще… – вздохнул Андрей.

– Ты нравишься мне! – брякнула Ларка, желая восстановить справедливость, и тут же испугалась. – А я тебе?

Ты то ли смеешься, а то ли плачешь,

Я смотрю на тебя и не могу оторвать взгляд.

– Ты мне нравишься. А тебе правда не нравится Недоконь?

– Ни капельки. Хотя он и написал такую хорошую песню.

Сейчас я подойду к тебе и поцелую,

И нет пути назад, и нет пути назад.

– Но это не он написал!

– А кто?!

– Мы с Лебедевым. Хотели вас поразить. Тебя и Аню…

Это – твой выпускной,

Это – твой выпускной,

Ты стала взрослой, и ты со мной,

Я обнимаю тебя и весь шар земной!

И тут Ларка вдруг почувствовала, что она счастлива. Она полностью, абсолютно счастлива. И совершенно неважно, нарцисс Забелоцкий или нет, идеальный он или нет, ей просто хорошо рядом с ним. И хочется быть рядом с ним. И танцевать с ним. И говорить с ним. И чувствовать его прикосновения.

Краем глаза Ларка увидела Аню, танцующую со Славкой Лебедевым. Который, конечно, картавит и который левша, как и хотела Залогина, но тоже – вовсе не идеал. Просто он совершил один настоящий поступок. Он поставил интересы девчонки, которая ему нравится, выше своих. Он отдал ей свои сбережения. И это очень похоже на любовь.

И тут же Лара увидела Марину, танцующую с Троллем. И подумала, что они, в общем, неплохо смотрятся вместе. И поняла, что они правы все: и они с Аней, считающие, что любовь и отношения с парнями очень важны, и Марина, считающая, что в жизни кроме любви полно всего интересного. Жизнь многогранна. Выбор огромен. И правилен тот путь, который ведет тебя к счастью.

Это – твой выпускной,

Это – твой выпускной,

Ты стала взрослой, и ты со мной,

Я обнимаю тебя и весь шар земной!

А еще она поняла, что выпускной получился точно таким, каким она его себе и представляла. Только гораздо интереснее…

Примечания

1

«Серебряное копытце» – сказка Павла Бажова.

2

Why? Don’t know! – Почему? Не знаю! (англ.)

3

Марк Цукерберг – основатель социальной сети Facebook.

4

Forbes – самый влиятельный в мире бизнес-журнал.

5

Decoration – декорация (англ.).

6

Из комедии Бомарше «Женитьба Фигаро».

7

«Счастливы вместе» – популярный телесериал.

8

The same – одно и то же (англ.).

9

Песня «Когда уйдем из школьного двора».

10

Песня группы «7 раса».

11

Песня группы «7 раса».

Content

Елена Габова, Елена Усачева, Мария Северская, Ирина Мазаева
Самый романтичный выпускной бал. Большая книга историй о любви для девочек (сборник)

Елена Габова «Сказка выпускного бала»

Вероника

Аким

Вероника

Аким

Вероника

Аким

Вероника

Аким

Последний звонок

Вероника

Аким

Вероника

Аким

Сказка выпускного бала

Елена Усачева Бал неисполненных желаний

Глава 1 Класс, которого нет

Глава 2 Новенький

Глава 3 Защита проекта

Глава 4 Класс игры в боулинг

Глава 5 По параболе

Глава 6 Взялись вместе, взялись дружно!

Глава 7 Обет молчания

Глава 8 В сторону любви

Глава 9 Двадцать пять недель февраля

Глава 10 Отложенный выпускной

Эпилог Они поженились

Мария Северская Подари мне выпускной!

Ирина Мазаева Идеальный выпускной

Глава 1 Чудес не бывает?

Глава 2 Чудеса случаются!

Глава 3 В которой Ларке наносят визит в форточку

Глава 4 Что делать???

Глава 5 О надежде и предательстве

Глава 6 Случайность или магия?

Глава 7 У кого есть лабрадудль?

Глава 8 О том, что можно говорить при коте, а что – нельзя

Глава 9 Вечеринка и то, что было после

Глава 10 Чудо или чудовище?

Глава 11 Почему в школе не учат общаться?

Глава 12 Кружок имени Зигмунда Фрейда

Глава 13 Сюрприз

Глава 14 И оно случилось…

Глава 15 Выпускной

Глава 16 Все секреты раскрыты

Примечания