Хью Тревор-Роупер

Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Предисловие

Прошло десять лет с тех пор, как была написана книга. За это время над одними тайнами Второй мировой войны туман рассеялся, а над другими стал еще гуще. Были написаны новые книги и статьи, в которых менялись или оспаривались старые суждения. Но ни одно новое откровение не изменило историю последних десяти дней жизни Гитлера, историю в том виде, в каком она была мной реконструирована в 1945 и опубликована в 1947 году. По этой причине я не вижу никаких оснований для того, чтобы исправлять текст книги в этом ее новом издании, если не считать, конечно, мелких исправлений, неизбежных при любом переиздании. Несомненно, я мог бы вставить некоторые добавления в разные места текста, но, поскольку в книге нет ошибок, подлежащих безусловному исправлению, и нет пробелов, которые надо было бы восполнить, я решил последовать мудрому примеру Понтия Пилата: что я написал, то написал.

Я посчитал, что любая книга, достойная переиздания, должна нести на себе отпечаток времени, в какое она была написана. Все новые комментарии, пришедшие мне в голову, я разместил в подстрочных примечаниях и в данном предисловии. В этом предисловии я попытаюсь сделать две вещи. Во-первых, подробно опишу мое исследование, которое привело к написанию книги. Во-вторых, подытожу некоторые данные, появившиеся после выхода в свет первого издания, данные, которые, не меняя сути всей истории, могут пролить свет на некоторые обстоятельства и факты последних дней Гитлера.

В сентябре 1945 года обстоятельства смерти или исчезновения Гитлера уже в течение пяти месяцев были окутаны непроницаемым мраком таинственности. Было обнародовано великое множество версий его гибели или его бегства. Некоторые утверждали, что он был убит в сражении, другие говорили, что его убили немецкие офицеры в Тиргартене. Многие полагали, что он бежал – на самолете или на подводной лодке – и обосновался либо на туманном острове в Балтийском море, либо в горной крепости в Рейнланде; по другим сведениям, он скрылся то ли в испанском монастыре, то ли на южноамериканском ранчо. Находились люди, думавшие, что Гитлер спрятался в горах Албании, среди дружественных разбойников. Русские, располагавшие самыми надежными сведениями о судьбе Гитлера, предпочитали нагнетать неопределенность. Сначала они объявили Гитлера мертвым, потом это заявление было опровергнуто. Позже русские объявили об обнаружении тел Гитлера и Евы Браун, опознанных по зубам. После этого русские обвинили британцев в том, что они спрятали Еву Браун, а возможно, и Гитлера в своей зоне оккупации. Именно после этого Управление британской разведки в Германии, сочтя, что вся эта мистификация создает ненужные трудности, решило собрать все данные и выяснить наконец истину, если это окажется возможным. Выполнение этой задачи было поручено мне. В британской зоне мне были предоставлены все необходимые полномочия, а американские власти во Франкфурте без промедления предоставили в мое распоряжение все имевшиеся у них материалы по данному вопросу. Мне было разрешено допрашивать пленных, и к тому же американцы обеспечили мне поддержку со стороны своей контрразведки.

Каково было в то время состояние дела? Единственным авторитетным свидетельством смерти Гитлера было выступление по радио адмирала Дёница, с которым он обратился к немецкому народу вечером 1 мая 1945 года. В своем выступлении Дёниц объявил, что Гитлер погиб в Берлине днем 1 мая, сражаясь во главе верных ему войск. В тот момент заявление Дёница сочли достоверным по сугубо практическим соображениям. Заметка о смерти Гитлера на следующий день была напечатана в «Таймс». Господин де Валера посетил в Дублине германского посла и выразил ему соболезнования, а имя Гитлера (в отличие от имени Бормана, о судьбе которого не было сделано никаких заявлений) было вычеркнуто из списка военных преступников, которые должны были предстать перед судом в Нюрнберге. С другой стороны, верить сообщению Дёница было отнюдь не больше оснований, чем некоторым другим утверждениям. Заявление Дёница было подтверждено неким доктором Карлом Хайнцем Шпетом из Штутгарта, который, находясь в то время в Иллертиссене (Бавария), под присягой показал, что лично осматривал Гитлера в связи с ранением грудной клетки, которое он получил в Берлине во время артиллерийского обстрела, и констатировал его смерть в бункере возле зоопарка. Это произошло якобы днем 1 мая. Однако в то же время в Гамбурге швейцарская журналистка Кармен Мори под присягой показала, что Гитлер, по неопровержимым сведениям, находился в одном баварском поместье вместе с Евой Браун, ее сестрой Гретль и мужем Гретль Германом Фегеляйном. Кармен Мори сама предложила расследовать этот факт, пользуясь ее собственными связями (она была отправлена в немецкий концентрационный лагерь за шпионаж и располагала неплохой агентурной сетью). Мори, правда, предупредила британские власти, что попытка найти Гитлера и остальных без ее участия может закончиться неудачей, ибо, заметив приближение людей в иностранной военной форме, все четверо немедленно покончат с собой. Обе эти истории с самого начала не вызывали никакого доверия, так же как и множество других устных и письменных показаний.

Всякий, кто проводит расследования такого рода, вскоре сталкивается с одним важным фактом: нельзя верить подобным свидетельствам. Любой историк испытывает стыд при одной мысли о том, сколь многое в истории зиждется на основаниях столь же сомнительных, как заявления адмирала Дёница, доктора Шпета или Кармен Мори. Если бы такие заявления делались относительно некоторых неясных обстоятельств смерти русского царя Александра I, то многие историки, пожалуй, отнеслись бы к ним со всей серьезностью. К счастью, в данном случае это были утверждения современников, а их можно было проверить.

Английский историк Джеймс Спеддинг говорил, что каждый его коллега, сталкиваясь с высказыванием относительно какого-либо факта, должен задать себе вопрос: кто первый это сказал и были ли у этого человека возможности это знать? Многие исторические свидетельства рассыпаются в прах, если подвергнуть их этому испытанию. Разыскивая доктора Карла Хайнца Шпета, я поехал по данному им самим адресу в Штутгарте. Оказалось, однако, что это не жилой дом, а здание технического училища. Никто в училище не знал, кто такой доктор Шпет. Мало того, я не смог обнаружить это имя ни в одном городском справочнике. Стало ясно, что он представился вымышленным именем и обнародовал вымышленный адрес. Поскольку его свидетельство оказалось ложным, постольку стало ясно, что этому человеку нельзя доверять и в других вопросах, где невежество могло быть и извинительным. Что касается свидетельства Кармен Мори, то оно не выдержало даже легкой критики. Она никогда не видела Гитлера и никогда не разговаривала с людьми, которые могли знать факты. Те факты, которые она предъявила, были очевидными фальшивками, а те аргументы, с помощью которых она связывала эти факты, были абсолютно лишены логики. Утверждения Мори, как и утверждения доктора Шпета, были чистейшей фантазией.

Но зачем эти люди лжесвидетельствовали? Толковать человеческие мотивы – занятие неблагодарное, но иногда их можно отгадать. Кармен Мори, попав в концентрационный лагерь, стала агентом гестапо, отбиравшим среди заключенных жертвы для убийств и преступных медицинских опытов. Заключенные знали об этом, и, когда союзники захватили лагерь и освободили заключенных, обвинение Мори в сотрудничестве с нацистами было лишь вопросом времени. Вероятно, Мори думала, что, сочинив эту историю, которую она сама и хотела расследовать, она сможет оттянуть возмездие и заручиться поддержкой британских оккупационных властей. Если это было так, то Мори ошиблась: ее помощь не потребовалась британцам, а саму ее вскоре арестовали, судили и приговорили к смерти. Накануне казни Мори успела покончить с собой.

Мотивы доктора Шпета представляются не столь рациональными. Источник его истории совершенно ясен. Это всего лишь расширенное, снабженное обстоятельными подробностями и подкрепленное якобы личным участием обращение Дёница по радио. Дёниц сказал, что Гитлер погиб в бою во главе своих верных солдат днем 1 мая; доктор Шпет всего лишь приукрасил этот простой факт, добавил к нему местный колорит, а себя представил центральной фигурой. Мотивы его были иррациональны, но психологически вполне объяснимы: бредовое тщеславие такого рода заставляет рассказчиков приписывать себе главную роль в событиях, о которых они рассказывают. Такие же точно мотивы заставили Георга IV убедить себя в том, что именно он командовал кавалерийской атакой в битве при Ватерлоо.

Склонность к мифотворчеству весьма свойственна роду человеческому, а в особенности его немецким представителям; люди ценят мифы выше, чем истину. Обилие подобных историй убедило меня в справедливости этого утверждения. Даже в декабре 1947 года немецкий летчик, назвавшийся Баумгартом, под присягой заявил в Варшаве, что 28 апреля 1945 года он на самолете лично вывез Гитлера и Еву Браун в Данию. Вся эта история – чистой воды вымысел. В самом начале моего исследования я отыскал следы двух пилотов Гитлера – обергруппенфюрера СС Ганса Баура и штандартенфюрера СС Беетца. Я установил, что они оба покинули бункер вместе с Борманом в ночь на 1 мая 1945 года. Беетца в последний раз видели на мосту Вейдендам, и с тех пор ни жена, ни друзья ничего о нем не слышали. Баур был захвачен русскими, и его жена показывала мне письмо, полученное от него из Польши в октябре 1945 года в Баварии. Кроме того, в нашем распоряжении есть собственноручная подпись Гитлера под его завещанием и свидетельством о браке, «данном в Берлине 29 апреля», то есть на следующий день после того, как Баумгарт якобы вывез его в Данию. Но разум бессилен перед слепой любовью к вымыслу, и, несмотря на то что Баумгарт окончил свои дни в лечебнице для душевнобольных в Польше, те, кто предпочитал ему верить, продолжают делать это и до сих пор.

Конечно, не все легенды являются плодом чистой выдумки: человеческая изобретательность неоднородна, и некоторые мифы имеют под собой фактическую основу или, по крайней мере, некоторое мыслимое правдоподобие. Так, например, обстоит дело с легендой, озвученной Шелленбергом после его ареста в Швеции. Доверчивые люди с готовностью за нее ухватились. Шелленберг утверждал, что Гитлера отравил Гиммлер. Но откуда Шелленберг мог это знать? Он не виделся с Гитлером с 1942 года[1]. Его единственным доказательством было его собственное желание: Шелленберг хотел верить, что Гиммлер последовал его совету; произвольно толкуя отрывочные высказывания последнего, он уверил себя в том, что Гиммлер действительно это сделал. Достаточно было задать Шелленбергу несколько вопросов, проанализировать ситуацию в окружении Гиммлера и прочитать отчеты графа Бернадота, для того чтобы легенда Шелленберга рассыпалась, как измышления Мори и Шпета.

Таким образом, единственным свидетельством о судьбе Гитлера остается заявление Дёница. Но откуда Дёниц мог знать факты? Было известно, что гроссадмирал покинул Берлин 21 апреля и с тех пор с Гитлером не встречался. Свое радиообращение он произнес в Плоэне, городке, расположенном в двухстах сорока километрах от Берлина. Так откуда он мог знать о происходивших там событиях, которые он описал в своей речи? Ответ на этот вопрос очень прост. Когда было арестовано так называемое Фленсбургское правительство, в руки союзников попали и все его документы. Среди них были обнаружены телеграммы, которыми обменивались штабы Дёница и Гитлера. Последней была телеграмма Геббельса Дёницу, датированная 1 мая. В этой телеграмме говорится, что Гитлер умер «вчера» – то есть 30 апреля – «в 15 часов 30 минут». Другими сведениями Дёниц не располагал, ибо те, кто был с Гитлером до конца, не могли видеть Дёница. Последними живыми свидетелями, прибывшими к Дёницу из бункера, были Риттер фон Грейм и Ханна Рейч, покинувшие Берлин за два дня до конца. Заявление Дёница о том, что Гитлер пал во главе верных ему войск, было чистым вымыслом. Утверждение гроссадмирала о том, что Гитлер погиб 1 мая, не подтверждалось единственным документом, который был в его распоряжении и где было недвусмысленно сказано, что Гитлер умер 30 апреля. Таким образом, Дёниц оказался в одной компании с Мори, Шпетом и одаренными богатым воображением журналистами, то есть его утверждения тоже не заслуживают доверия. Единственным доказательством смерти Гитлера является телеграмма, подписанная Геббельсом, которого было невозможно допросить, поскольку он был мертв и его тело, в отличие от трупа Гитлера, было обнаружено русскими.

Был, однако, по крайней мере еще один возможный источник достоверных сведений. 9 июня 1945 года маршал Жуков, командующий 1-м Белорусским фронтом, заявил журналистам, что перед своей смертью или бегством Гитлер женился на Еве Браун. Этот удивительный факт (ибо о Еве Браун до этого мало кто слышал даже в Германии) стал известен, по словам Жукова, из дневников адъютантов, обнаруженных русскими в бункере имперской канцелярии. Эти дневники, если они действительно существовали, могли стать важным источником информации, и я решил обратиться к русским за разрешением с ними ознакомиться. Правда, сначала я решил собрать свидетельства на территории, находящейся под юрисдикцией британских и американских властей, а затем, на основании этих свидетельств, попытаться получить от русских дневники и другие данные, которые оказались бы в их распоряжении. До тех пор никто из тех, кто предоставлял информацию о смерти Гитлера, не смог доказать ее достоверность, но, возможно, были и другие свидетели, находившиеся в бункере до его захвата русскими.

Правда, некоторые факты можно считать твердо установленными. В руках союзников находились люди, бывшие с Гитлером до 22 апреля – Дёниц, Кейтель, Йодль, Шпеер и несколько более мелких фигур, – так что относительно этого периода (до 22 апреля) никаких загадок не возникало. 22 апреля Гитлер провел известное совещание своего штаба, на котором дал волю своим эмоциям. После этого совещания он приказал всему штабу покинуть имперскую канцелярию, но сам, несмотря на уговоры, решил остаться в Берлине. Таким образом, у меня не было никаких сведений о том, что происходило в имперской канцелярии с 22 апреля по 2 мая 1945 года, когда канцелярия была захвачена русскими. Свидетели были недосягаемы. Но тем не менее они были. Надо было выяснить, кто они, а потом найти их.

В принципе этот вопрос несложен. С Гитлером остались те люди из его окружения, которые находились при нем до 22 апреля и не покинули его в тот день: генералы и политики, гражданские лица и адъютанты, секретари, охрана и солдаты. Список людей, оставшихся с Гитлером, было нетрудно составить; оставалось найти тех, кто бежал из Берлина 22 апреля. Большинство этих лиц было захвачено в плен либо во Фленсбурге, либо в Берхтесгадене. Устроив этим людям перекрестный допрос, можно было выяснить, кто именно остался в Берлине с Гитлером. Искать надо было среди персонала всех званий и рангов, ибо охранники и машинистки могут быть такими же полноценными свидетелями, как генералы и политики. Руководствуясь этими соображениями, я начал поиски беглецов из имперской канцелярии, независимо от их статуса, на территории, оказавшейся под юрисдикцией западных союзников. Вскоре мои усилия были вознаграждены. Политики и генералы были представлены захваченными во Фленсбурге Кейтелем, Йодлем, Шпеером и Дёницем. В Берхтесгадене были обнаружены две секретарши Гитлера – Вольф и Шредер, – бежавшие из Берлина 22 апреля. За охрану Гитлера отвечал 1-й отдел имперской службы безопасности – Reichssicherheitsdienst Dienststelle 1; половина сотрудников этого отдела были 22 апреля эвакуированы в Берхтесгаден и там взяты в плен. Мне удалось допросить их в лагерях в Людвигсбурге и Гармиш-Партенкирхене. Эсэсовская охрана Гитлера осталась при нем в имперской канцелярии, но один офицер из ее состава, гауптштурмфюрер СС Борнхольдт, выехал 22 апреля с особым поручением из Берлина и больше туда не вернулся. Впоследствии он был взят в плен союзниками, и в лагере в Ноймюнстере (Шлез виг-Гольштейн) я допросил его об оставшихся в Берлине коллегах. Таким образом были найдены представители всех слоев гитлеровского окружения, бежавшие из Берлина до 22 апреля 1945 года включительно. Перекрестный допрос позволил выяснить, кто из их товарищей остался в Берлине. На основании ответов пленных стало возможным составить полный список мужчин и женщин всех рангов и званий, оставшихся в Берлине после исхода 22 апреля. Эти люди и могли стать свидетелями событий, происшедших в течение «темного периода».

Но как их найти? Эта проблема тоже не так сложна, как могло бы показаться на первый взгляд. Все эти люди числились «пропавшими без вести», но на самом деле люди не исчезают и не испаряются даже в моменты великих катастроф. Они либо погибают, либо остаются в живых. Термин «пропавший без вести» относится не к людям, а к сведениям о них. Если они погибли, то, естественно, не могут выступать в качестве свидетелей. Если же они остались живы, то либо попали в плен, либо остались на свободе. Если они попали в плен, то их можно было найти в лагерях военнопленных – во всяком случае, если они попали в плен к западным союзникам. Если же они остались на свободе, то их надо было искать предпочтительно в родных местах, так как наличие друзей и знание обстановки помогло бы их выживанию. Правда, велик был также риск нарваться на старых недругов, которые легко могли выдать их оккупационным властям (немцы злопамятны). Поэтому во время допросов я собирал сведения о местах проживания возможных свидетелей, и если их имена не значились в списках лагерей военнопленных, то их искали (и иногда находили) дома. Таким способом в разных местах удалось обнаружить и допросить семерых свидетелей интересовавшего меня периода. Кроме того, удалось обнаружить и другие важные материалы по этому делу, свести все данные воедино, и 1 ноября 1945 года я представил первый доклад. Вот эти семь свидетелей: Герман Карнау, полицейский из охраны Гитлера, взятый в плен в Ниенбурге и допрошенный (до меня) представителями канадского и британского командования; Эрих Мансфельд и Хилько Поппен, двое других полицейских, захваченных в Бремене и Фаллингбостеле; Эльзе Крюгер, секретарша Бормана, арестованная в Плоэне (Шлезвиг-Гольштейн) и допрошенная лично мною; Эрих Кемпка, личный шофер Гитлера, схваченный в Берх тесгадене и допрошенный американскими офицерами и мною в Моосбурге; Ханна Рейтч, летчик-испытатель, арестованная в Австрии и допрошенная американскими офицерами; а также баронесса фон Варо, случайно попавшая в бункер. Она была обнаружена одним британским журналистов в Берлине. Баронессу я допросил в ее родовом имении в Бюккебурге. Другими важными источниками стали дневник генерала Коллера (уже опубликованный)[2], дневник графа Шверина фон Крозига, захваченный вместе с его автором во Фленсбурге, а также документы адмирала Дёница и его «правительства». На основании данных, полученных из этих источников, я составил доклад и представил его сотрудникам британской разведки в Берлине, а также четырехстороннему разведывательному комитету в Берлине. В конце доклада я указал на дополнительные потенциальные источники информации. В частности, я упомянул, что в опубликованном русскими коммюнике было сказано о пленении личного пилота Гитлера Ганса Баура и главы имперской службы безопасности бригаденфюрера Раттенхубера, руководившего сожжением тела Гитлера. Я предположил также, что вместе с ними могли быть взяты в плен и другие важные свидетели. Кроме того, я просил разрешить мне ознакомиться с дневником плененного адъютанта. Записи из него цитировал маршал Жуков, говоря о бракосочетании Гитлера и Евы Браун. Русские приняли мою просьбу, но оставили ее без ответа.

Одновременно сокращенный вариант моего доклада был опубликован в прессе[3].

Свидетельств о последних днях Гитлера стало значительно больше за период с момента представления доклада 1 ноября 1945 года до написания книги летом 1946 года. Однако эти данные не изменили мои выводы, за исключением двух мелких деталей[4], и я сейчас не стану отвечать на вопросы и критику, которой подвергся мой доклад в момент его публикации.

В том, что касается моего доклада от 1 ноября 1945 года, надо признать, что отнюдь не все приняли его с восторгом, и дело здесь не в логических погрешностях или недостатке ясности. Летом и осенью 1945 года многие находчивые журналисты с энергией и энтузиазмом, достойным лучшего применения, гонялись за призраком Гитлера; самоотверженные энтузиасты, которым совесть не позволяла игнорировать даже самые бредовые предположения, охотно и часто посещали живописные озера на швейцарской границе, романтические селения Тирольских Альп и комфортабельные курорты Верхней Австрии. За время этих самоотверженных изысканий было предложено великое множество захватывающих теорий. Однако с приближением зимы, когда вылазки на природу стали менее привлекательными, общее мнение согласилось с тем, что Гитлер, скорее всего, действительно остался в Берлине, и в тайну его судьбы можно проникнуть не посредством утомительных путешествий в суровые Альпы, а путем размышлений в хорошо натопленных барах. Многие из таких исследователей нашли неприемлемым мой доклад, в котором утверждалось, что Гитлер умер в Берлине 30 апреля, как о том написал Геббельс, и что все остальные объяснения его исчезновения не только «противоречат объективным свидетельствам, но и не поддерживаются никакими данными». Эти мои критики не отрицали приведенных доказательств и аргументов, но полагали, что следовало бы повременить с таким окончательным суждением. Критики считали, что сожженное во дворе имперской канцелярии тело могло принадлежать вовсе не Гитлеру, а его «двойнику», которым его подменили в последнюю минуту, повторяя на все лады если не слова, то смысл сказанного по совершенно иному поводу профессором Хэнки: «Не важно, что девять десятых признаков и данных соответствуют какому-либо утверждению и лишь одна десятая данных ему не соответствует; мы будем не мы, если не проигнорируем эти девять десятых и не начнем с пеной у рта настаивать на истинности одной десятой». Более того, некоторые утверждали, что свидетели, на показаниях которых я основал мой доклад, были тщательно отобраны и проинструктированы. Все рассказанные ими истории были заранее уложены в нужную концепцию, и поэтому недостойны доверия. В образовавшемся вакууме можно было лепить неограниченное количество самых разнообразных и фантастических теорий – лишь бы они нравились их творцам и создателям.

Все эти измышления, как мне кажется, могут быть легко опровергнуты. Для этого необходимо лишь оценить их логические следствия. Если половине из дюжины людей по ходу допроса предложить рассказать одну и ту же историю, то можно предположить (допустив, что их не подведет память и они не будут лгать), что они это сделают, даже если обстоятельства ситуации (артиллерийский обстрел и вооруженная борьба) сильно отвлекали их внимание, а условия допроса (в изоляции друг от друга и через полгода после событий) затрудняют припоминание. Но даже в этих идеальных условиях свидетели, согласные во всех деталях, – если их допрашивать, не выходя за пределы заготовленного ими текста, – будут неизбежно расходиться в показаниях, если допрашивающий начнет спрашивать их о второстепенных деталях, когда ответы будут зависеть не от согласованного текста, а от их собственного воображения. С другой стороны, если свидетели говорят правду – насколько это в их силах – о том, что они действительно пережили, то в совокупности их ответы будут подчиняться противоположной тенденции. Сначала их ответы будут разниться, так как все люди обладают разными способностями к наблюдению и воспоминанию. Но по мере того как допрашивающий будет отбрасывать эти разночтения, начнет вырисовываться истинная, согласованная картина интересующих его событий. Допрашивающий постепенно выявляет важные факты и, оценивая их, начинает судить о том, насколько правдивой является рассказанная ему история. По убедительности изложенных фактов я считаю, что многочисленные допрошенные мною об обстоятельствах смерти Гитлера непосредственные или косвенные свидетели не рассказывали мне заранее заготовленную историю, а пытались самостоятельно вспомнить то, что они видели сами.

Для иллюстрации я приведу небольшой пример. Охранник Карнау все время утверждал, что трупы Гитлера и Евы Браун вспыхнули мгновенно, словно от случайной искры. Шофер Гитлера Кемпка, напротив, утверждал, что трупы поджег Гюнше. Эти две версии кажутся несовместимыми, но перекрестный допрос и анализ показывают, что это всего лишь два взгляда на один и тот же факт. Гюнше поджег трупы, бросив на них горящую тряпку. Но он бросил ее с нижних ступеней входа в бункер, и Карнау, стоявший на вышке, не мог его видеть. Истина здесь выявляется рациональным анализом несовпадения показаний. Если бы Карнау и Кемпка твердили заранее заученный текст, то никакого несовпадения в их показаниях мы бы не увидели с самого начала.

В докладе от 1 ноября содержалась просьба к русским о предоставлении дополнительной информации. Эту информацию мы так и не получили, но данные из других источников продолжали поступать, обогащая общую картину, но не меняя, впрочем, главных выводов и заключений. Правда, к 1 ноября расследование продолжалось всего полгода, а это очень короткий срок для того, чтобы идентифицировать, отследить, найти и допросить всех возможных свидетелей. Среди важных дополнительных свидетелей, арестованных и допрошенных после 1 ноября, был, например, Артур Аксман, сменивший Бальдура фон Шираха на посту главы гитлерюгенда, задержанный в декабре 1945 года в Баварских Альпах в результате сложной англо-американской разведывательной операции. Однако самым важным источником информации стали обнаруженные зимой 1945/46 года документы, подтвердившие выводы моего ноябрьского доклада: личное и политическое завещание Гитлера, а также свидетельство о его браке с Евой Браун.

В конце ноября 1945 года, когда уехал в отпуск и вернулся в Оксфорд, я получил из штаб-квартиры британской администрации в Бад-Эйнхаузене сообщение о том, что обнаружен документ, предположительно являющийся завещанием Гитлера, хотя аутентичность его вызывает сомнения. К тому времени я уже располагал некоторой информацией о завещании Гитлера, так как в телеграмме, которой Геббельс извещал Дёница о смерти Гитлера, упомянуто и о завещании фюрера, составленном 29 апреля и содержащем указания политического характера. Этот документ был якобы послан Дёницу. Сам Дёниц, в свою очередь, утверждал, что отправил специальный самолет для встречи нарочного с документами, но пилот, который должен был встретиться с курьером в Хафеле, разминулся с ним и вернулся без документов. Так как обнаруженный документ был датирован 29 апреля и содержал несколько указаний политического характера, включая упомянутые в телеграмме Геббельса, можно было предположить, что документ является подлинным. Однако в той же телеграмме Геббельса, которая, казалось бы, свидетельствовала об аутентичности завещания, было сказано, что существует не менее трех таких документов, направленных соответственно Дёницу, фельдмаршалу Шернеру (командовавшему тогда группой армий в Чехии) и в партийный архив в Мюнхене. Таким образом, стала очевидной необходимость исследовать обстоятельства обнаружения документа.

Летом 1945 года к британским военным властям в Ганновере обратился люксембургский журналист Жорж Тьер. Этот Тьер искал работу и утверждал, что хорошо осведомлен о многих вещах и располагает интересной информацией о жизни Гитлера в берлинском бункере, но, так как он не смог привести какие-либо доказательства своей причастности к этим высоким политическим сферам, его заявление было оставлено британцами без внимания. Позже, однако, этот человек был задержан по подозрению в использовании подложных документов. После ареста выяснилось, что он не люксембуржец, а немец, и что его настоящее имя не Жорж Тьер, а Хайнц Лоренц. Он был интернирован, а в ноябре 1945 года, во время рутинного обыска, в подкладке его пиджака были найдены какие-то бумаги. Это оказалось личное и политическое завещание Гитлера, а также документ, подписанный Геббельсом и озаглавленный: «Дополнение к политическому завещанию фюрера». На допросе Лоренц признался, что был в бункере Гитлера до конца и получил задание доставить найденные у него документы в Мюнхен. Лоренц подтвердил утверждение Геббельса о том, что всего было три копии этих документов. Лоренц также показал, что во время бегства из Берлина его сопровождали еще два человека – майор Вилли Иоганмайер, который должен был доставить политическое завещание Гитлера фельдмаршалу Шернеру, и штандартенфюрер СС Вильгельм Цандер, который должен был доставить адмиралу Дёницу оба завещания и свидетельство о браке Гитлера с Евой Браун. Таким образом, для того, чтобы окончательно убедиться в подлинности представленных документов, надо было найти Иоганмайера и Цандера.

Отыскать Иоганмайера оказалось легко, так как он, не прячась, жил с родителями в Изерлоне. Этот простой и мужественный служака, безусловно преданный Гитлеру, поначалу отрицал, что вообще был в бункере, но потом, поняв, что запирательство бесполезно, стал утверждать, что был лишь сопровождающим Цандера и Лоренца, – он должен был провести их через русские позиции. О порученной этим офицерам миссии он ничего не знал и ни о чем их не спрашивал. Мы не смогли ничего больше от него добиться, и, несмотря на явное противоречие между его показаниями и показаниями Лоренца, Иоганмайер почти убедил следователей. Как бы то ни было, вести расследование дальше было невозможно без показаний Цандера.

Дом Цандера находился в Мюнхене, но все указывало на то, что в Мюнхене он – после поражения Германии – не появлялся. Жена Цандера жила со своими родителями в Ганновере и утверждала, что не видела мужа с конца войны. Женщина сказала, что надеется узнать какие-либо новости о муже, и даже дала следователям фотографии Цандера вместе с адресом его матери и братьев в надежде получить хоть какие-то сведения о нем. Однако эти следы завели розыск в тупик. В конце концов стало ясно, что все это была хорошо спланированная игра, имевшая целью замести следы и запутать следователей. Посетив Мюнхен в декабре 1945 года, я вскоре убедился в том, что Цандер жив и скрывается, а фрау Цандер, стремясь выгородить мужа, сумела убедить его мать и братьев в том, что он мертв. Опросив нескольких местных жителей, я установил, что Цандер – под именем Фридриха-Вильгель ма Паустина – жил и работал садовником в одной деревне на берегу Тегернзе.

С этого момента арест Цандера стал лишь вопросом времени. В комендатуре Тегернзе мы проверили все перемещения Цандера и выяснили, что он проживает в деревушке Айденбах близ Пассау – недалеко от австрийской границы. Я прибыл туда в сопровождении офицеров американской разведки, и там, в 3 часа ночи 28 декабря, Цандер был арестован. Он жил в этой деревне вместе с секретарем Бормана. Во время допроса он показал себя разочаровавшимся в нацизме идеалистом. Поняв, что его прежний мир безвозвратно погиб, он не стал ничего скрывать. Его показания полностью соответствовали показаниям Лоренца. Цандер с документами добрался до Ганновера, а оттуда, осознав, что доставить документы Дёницу физически невозможно, отправился пешком в Мюнхен и спрятал документы в шкатулку. Эта шкатулка находилась у его друга в Тегернзе, однако возвращаться туда за ней нам не пришлось. Встревоженный ночным арестом, друг Цандера предпочел добровольно сдать шкатулку оккупационным властям. В ней действительно были обнаружены те документы, о которых говорил Лоренц, – два завещания Гитлера и свидетельство о браке.

После ареста Цандера мы вернулись в Северную Германию, к несгибаемому Иоганмайеру, мнимую неосведомленность которого опровергли своими показаниями оба его спутника. Тем не менее Иоганмайер продолжал твердо держаться своей версии. Документов у него нет, говорил он, и представить их нам он поэтому не может. Было ясно, что им двигала лишь верность присяге. Ему было сказано, что эти документы ни в коем случае не должны были попасть в руки союзников, и он был преисполнен решимости выполнить этот приказ, невзирая ни на какие обстоятельства. Этого бесстрашного и неподкупного вояку можно было переубедить только доводами разума, и я воззвал к разуму: он не может дать нам ничего нового. Мы не можем поверить в его историю, так как она противоречит другим показаниям и объективным данным. У нас нет никакого интереса удерживать его в тюрьме, но он будет сидеть до тех пор, пока не объяснит нам свое непонятное упрямство. В течение двух часов Иоганмайер стойко сопротивлялся и этим доводам. Они не могли пробить его твердолобое упрямство. Но после паузы обращение все же произошло. На допросах прессинг должен быть непрерывным, но убеждение нуждается в паузах, ибо только в этих паузах человек обдумывает и оценивает аргументы. Именно во время паузы в допросе Иоганмайер все обдумал и убедился в нашей правоте. Он решил (как он объяснил нам во время долгого пути в Изерлон), что уж если его спутники, высокопоставленные партийные чины, смогли так легко предать свои нацистские идеалы и своих руководителей, то зачем донкихотствовать ему, простому беспартийному солдату, страдать и защищать уже про данное и преданное дело. Итак, после паузы, когда мы снова приступили к этому нескончаемому допросу, он просто сказал: «Ich habe die Papiere»[5]. Собственно, ему не надо было больше ничего говорить. На машине мы поехали в Изерлон, где Иоганмайер привел меня на огород за домом. Было уже темно. Топором Иоганмайер разбил мерзлую землю и вытащил из тайника бутылку. Бутылку он тоже разбил топором, извлек из нее и протянул мне последний недостающий документ – третью копию политического завещания Гитлера, а также эмоциональное письмо, в котором генерал Бургдорф сообщал фельдмаршалу Шернеру «потрясающую новость об измене Гиммлера», которая и заставила Гитлера изменить свою последнюю волю.

После обнаружения этих документов свидетельства о последних днях Гитлера можно было в принципе считать полными, однако запущенная система поиска продолжала приносить свои плоды. В январе, через две недели после капитуляции Иоганмайера, был обнаружен подполковник фон Белов, изучавший в то время юриспруденцию в Боннском университете. Фон Белов был последним, кто покинул бункер имперской канцелярии до смерти Гитлера с письмом, в котором содержались прощальные упреки Гитлера в адрес штаба ОКХ. Затем весной и летом 1946 года были найдены и допрошены две секретарши Гитлера – Кристиан и Юнге. Кристиан удавалось избегать ареста с осени 1945 года, когда я на несколько дней разминулся с ней в доме ее матери в Рейн ланд-Пфальце. Эти аресты и допросы множества второстепенных действующих лиц добавили интересные подробности к делу и разрешили некоторые непринципиальные сомнения, но не изменили основные выводы. Суть истории последних дней Гитлера осталась неизменной после публикации доклада 1 ноября 1945 года.

Такова история проведенного мною в 1945 году расследования, на основании результатов которого я впоследствии, с разрешения и при поддержке британской разведки, написал эту книгу. После публикации она сразу вызвала возражения со стороны тех, кто предпочитал иные трактовки; однако, поскольку мир забыл этих критиков, я не стану, называя их имена, тревожить блаженную память их заблуждений. Лучше я перейду к рассмотрению новых свидетельств, полученных после выхода книги в свет. Эти новые данные могут подтвердить, дополнить или опровергнуть мои выводы. В частности, я разберу показания свидетелей, которые к моменту начала моего расследования исчезли в русских лагерях, но теперь, десять лет спустя, были наконец освобождены и теперь могут рассказать свои истории.

Всего основных свидетелей, которых я безуспешно искал в 1945 году, было пять. Это эсэсовец Отто Гюнше, адъютант Гитлера, и Хайнц Линге, личный камердинер Гитлера, – эти двое, несомненно, видели Гитлера мертвым и принимали участие в кремации его трупа; Иоганн Раттенхубер, начальник охраны Гитлера, знавший, по моему мнению, место захоронения останков Гитлера; Ганс Баур, личный пилот Гитлера, бывший при нем до самого конца; и Гарри Менгерсхаузен, сотрудник охраны, знавший, по косвенным сообщениям, место захоронения останков Гитлера. Были, конечно, и другие важные свидетели, которых мне не удалось найти, но мне больше, чем остальные, были нужны именно эти пятеро, так как я располагал надежными сведениями о том, что они живы. Гюнше и Линге были опознаны среди немцев, плененных русскими в Берлине, и они сами включили имена Баура и Раттенхубера в список пленных, опубликованный в коммюнике, обнародованном 6 мая 1945 года. Однако, как я уже упоминал, наши просьбы остались без ответа; русские отклонили их, и в конце концов я написал книгу, не допросив этих свидетелей. Однако связь с этими пленными была утрачена не полностью. В последующие годы я получал сведения о них от их более удачливых товарищей, которым посчастливилось вернуться из плена в Германию. От них я узнал, что эти люди были живы и находились либо в Лубянской тюрьме НКВД в Москве, либо в заполярном лагере в Воркуте, либо в большом лагере для военнопленных под Свердловском. Иногда мне удавалось – правда, через третьи руки – получать от них отрывочные истории о последних днях в бункере имперской канцелярии. Потом, после визита канцлера Конрада Аденауэра в Москву осенью 1955 года, ворота лагерей были открыты, и к январю 1956 года все пятеро свидетелей вернулись в Германию. Один из них, Гюнше, по-прежнему оставался недоступным, так как русские считали его военным преступником и перевели в Восточную Германию, где он был помещен в другую коммунистическую тюрьму в Баутцене[6]. Однако остальные четверо, вернувшись в Западную Германию, смогли рассказать миру свою историю. Линге, оказавшись в Западном Берлине, не стал терять время и опубликовал в прессе свои воспоминания[7]. Баур, Раттенхубер и Менгерсхаузен откровенно ответили на все мои вопросы в частных беседах, состоявшихся в Германии во время моих посещений.

Каков же был результат их откровений? В целом они подтвердили правильность изложенной мною истории, составленной на основании других источников. Их рассказы не противоречили моей версии и, мало того, не внесли в нее какие-либо существенные коррективы[8]. Дополнили ли эти рассказы мою историю или расширили ее? В частности, пролили ли они свет на некоторые загадки, которые я был вынужден оставить без ответа? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала спросить: что это за нерешенные загадки? Их две. Во-первых, что стало с телами Гитлера и Евы Браун после того, как они были сожжены во дворе имперской канцелярии? И во-вторых, куда исчез Мартин Борман?

В том, что касалось места захоронения тел Гитлера и Евы Браун, у меня в 1945 году не было никаких надежных данных. Было, правда, одно свидетельство, полученное от охранника Эриха Мансфельда, который в полночь с 30 апреля 1945 года заметил, что одна круглая воронка во дворе имперской канцелярии приобрела прямоугольную форму, и решил, что именно в ней захоронили Гитлера и Еву Браун. Были и другие свидетельства относительно того, что тела захоронили сотрудники охраны. Артур Аксман, глава гитлерюгенда, решительно настаивал на том, что трупы «захоронили в одной из многочисленных воронок в саду имперской канцелярии». С другой стороны, были и другие сведения о том, что творилось в то время в бункере, и поэтому окончательное суждение было невозможно, и я решил оставить вопрос открытым. Но теперь его можно считать решенным. Линге и Раттенхубер, вернувшиеся в Германию в октябре 1955 года, утверждали, что, несмотря на то что сами они этого не видели, все в бункере говорили о том, что тела Гитлера и Евы Браун были захоронены в одной из воронок. К этому Раттенхубер добавил, что его лично просили найти флаг, в который хотели завернуть тело Гитлера перед погребением, но найти флаг Раттенхубер не смог. Три месяца спустя в Бремен вернулся из плена Менгерсхаузен, который, подтвердив сказанное Раттенхубером, добавил, что сам лично рыл могилу. Менгерсхаузен утверждал, что тела не только не были окончательно сожжены, но даже не стали неузнаваемыми. Он похоронил их на трех деревянных досках на глубине около метра. Менгерсхаузену помогал солдат по фамилии Гланцер, который был затем убит в одном из последних боев на улицах Берлина. Таким образом, место первого захоронения трупа Гитлера перестало быть тайной. С другой стороны, вопросы все равно оставались, потому что тела впоследствии были эксгумированы и вывезены в неизвестном направлении.

Но довольно о первом вопросе. Коснемся теперь второго вопроса: что сталось с Мартином Борманом? В 1945 году свидетельства по этой проблеме были неясными, запутанными и противоречивыми. Несколько свидетелей утверждали, что Борман был убит в танке, взорванном в результате прямого попадания фаустпатрона во время попытки прорыва на мосту Вейдендам в ночь с 1 на 2 мая. С другой стороны, все свидетели утверждают, что после взрыва возникло сильное замешательство, и никто из них не видел труп Бормана. Один из свидетелей, Эрих Кемпка, признает, что был ослеплен взрывом, но тогда трудно понять, как бы он смог рассмотреть труп Бормана[9]. Более того, уже в 1945 году я допросил троих свидетелей, которые, независимо друг от друга, утверждали, будто сопровождали Бормана в попытке бежать из Берлина. Один из этих свидетелей, Артур Аксман, говорил, что лично видел Бормана мертвым. Верить или не верить Аксману – в данном случае это дело личного выбора, ибо его слова не подтверждаются никакими другими свидетельствами. В пользу Аксмана говорит то, что все остальные его свидетельства оказались правдивыми. С другой стороны, если он хотел защитить Бормана от дальнейших преследований, то, естественно, он должен был дать ложные показания о его смерти. В такой ситуации я в 1945 году пришел к единственно возможному заключению: Борман определенно пережил взрыв танка, но, возможно, хотя в этом нет никакой уверенности, погиб в Берлине позже той же ночью. Таково было положение дел в 1945 году. Изменилась ли ситуация теперь, в 1956 году, в свете новых данных?

Ответ один: ни на йоту. С одной стороны, Линге и Баур в один голос утверждают, будто Борман был убит во время взрыва танка, – по крайней мере, они утверждают, что думают, будто он погиб, но на фоне возникшей неразберихи они не видели его труп. С другой стороны, Менгерсхаузен уверенно утверждает, что Борман не погиб от того взрыва. Он говорит, что Борман действительно ехал в танке, но подбит был другой танк. Мало того, уже после 1945 года всплыл еще один свидетель, утверждавший, что был с Борманом уже после взрыва. Этим свидетелем стал бывший штурмбаннфюрер СС Иоахим Тибуртиус, заявивший об этом в интервью одной швейцарской газете[10]. В возникшей после взрыва сумятице, рассказал Тибуртиус, «я потерял Бормана из виду, но потом видел его в гостинице «Атлас». К тому времени он уже переоделся в гражданскую одежду. Мы вместе пошли по направлению к Шиффбауэрсдам и к Альбрехтштрассе. После этого я окончательно потерял его из виду. Но у него был неплохой шанс – как и у меня – бежать из города».

Таким образом, имеющиеся свидетельства вынуждают нас поверить в то, что Борман пережил катастрофу, а показания Аксмана нуждаются в дополнительном подтверждении. Если мы и можем поверить в смерть Бормана, то только потому, что никто пока не представил неопровержимых доказательств того, что он был жив после 1 мая 1945 года.

Таков вклад, внесенный новыми свидетелями в реконструированную после 1945 года историю. С моей точки зрения, эти свидетельства практически ничего не добавили к ней в исторической перспективе. Подтвердился тот факт, что труп Гитлера был захоронен в бомбовой воронке во дворе имперской канцелярии. Судьба Мартина Бормана так и осталась неизвестной. Но, если эти свидетели ничего не добавили к моей истории о последних днях Гитлера, их свидетельства тем не менее пролили свет на другой важный предмет – на отношение русских к проблеме последних дней Гитлера. Уже в 1950 году, во втором издании этой книги, я смог очертить политику русских в этом вопросе. Теперь, получив новые данные, дополняющие мой рассказ, я могу завершить и эту историю.

Рассуждая теоретически, у русских в этом отношении не было больших проблем, так как все улики и свидетельства были у них в руках с самого начала. 2 мая 1945 года был захвачен бункер, в котором погиб Гитлер. Приблизительно в то же самое время русские захватили в плен – в пивной на Шенхойзераллее – ряд лиц из непосредственного окружения Гитлера, знавших факты. Двоих из этих лиц опознали уже на четвертый день. Сад имперской канцелярии, где было захоронено тело Гитлера, находился – и продолжает находиться до сих пор – под контролем русских. Более того, еще до захвата имперской канцелярии русским было со стороны немцев сделано официальное заявление о смерти Гитлера, а также неофициальные разъяснения относительно обстоятельств этой смерти. Это заявление было сделано генералом Гансом Кребсом.

Читатели этой книги узнают, что в ночь с 30 апреля на 1 мая 1945 года генерал Кребс был направлен в штаб русских с предложением о перемирии с Борманом и Геббельсом, которые де-факто выступали как преемники Гитлера. Но генерал Кребс был не только последним начальником Генерального штаба вооруженных сил гитлеровской Германии и свидетелем составления личного и политического завещания Гитлера – Кребс до войны был помощником немецкого военного атташе в Москве. Он бегло говорил по-русски и был лично знаком со многими высокопоставленными командирами Красной армии. Кребс всегда был горячим сторонником русско-германского сотрудничества, за что его однажды по-отечески обнял Иосиф Сталин. Таким образом, этот эмиссар, прибывший на советские позиции в первые часы после смерти Гитлера, не был незнакомцем ни для командующего фронтом маршала Жукова, ни для командующего 8-й гвардейской армией генерала Чуйкова[11]. Помимо всего прочего, Кребс должен был как-то объяснить русским, почему письмо, подтверждавшее его полномочия, было подписано не Гитлером, а Борманом и Геббельсом. Согласно опубликованному в то время сообщению русских, Кребс сказал: «Я уполномочен сообщить советскому Верховному командованию, что вчера, 30 апреля, фюрер Адольф Гитлер по собственной воле покинул этот мир». Это официальное заявление является, естественно, сухим и бесцветным: мы не знаем, во время какого из своих визитов – первого или второго, последовавшего через несколько часов после него, Кребса заставили подкрепить или обосновать это заявление. По этому поводу можно сказать только одно: как непосредственный свидетель и как человек, свободно говорящий по-русски, Кребс мог легко это сделать. Как бы то ни было, о самом факте самоубийства Гитлера Кребс сообщил русским в течение нескольких часов после этого события[12]. Оставалось лишь проверить подлинность сообщения.

Не может быть никаких сомнений в том, что в течение следующей недели русские занялись этим вплотную. 13 мая Гарри Менгерсхаузену, сотруднику охраны, который хоронил труп Гитлера, был показан весьма важный документ. Менгерсхаузен был взят в плен в ночь с 1 на 2 мая, но в течение десяти дней упорно отрицал свою причастность к захоронению останков Гитлера. Однако после предъявления того документа он счел дальнейшее запирательство бессмысленным и начал благоразумно давать показания. Документ этот, датированный 9 мая, представлял собой полное описание смерти Гитлера и захоронения его останков Менгерсхаузеном. Документ был составлен для русских другим немцем, принимавшим участие в захоронении. Вероятно, этим немцем был Гюнше[13]. Этот документ был второй (по меньшей мере) частью доказательства, которым располагали русские, и его достоверность была подтверждена тем, что он позволил развязать язык Менгерсхаузену.

Немедленно после получения признания в участии в захоронении останков Гитлера Менгерсхаузен был доставлен во двор имперской канцелярии, где от него потребовали показать могилу Гитлера. Менгерсхаузен без колебаний отвел конвой к одной из воронок, но, оказалось, что она разрыта и тел Гитлера и Евы Браун в ней не было. Ясно, что русские воспользовались полученными ранее показаниями других свидетелей, а показания Менгерсхаузена использовали лишь для подтверждения.

Действительно, теперь ясно, что русские эксгумировали трупы 9 мая, в день, когда получили документ с описанием смерти и захоронения. В тот же день два русских офицера – мужчина и женщина – пришли в приемную доктора Хуго Блашке, на Уланштрассе. Доктор Блашке был личным дантистом Гитлера. Однако этот Блашке не стал дожидаться прихода русских; он бежал из Берлина в Мюнхен, а его практику унаследовал другой зубной врач, еврей из Силезии, доктор Феодор Брук. Русские попросили доктора Брука показать им медицинскую карту Адольфа Гитлера. Брук ответил, что он не в курсе дел Блашке, и направил их к его ассистентке Кете Хойземан, которую он унаследовал вместе с практикой. Эта Хойземан, по странному стечению обстоятельств, во время осады Берлина пряталась в имперской канцелярии и стала свидетельницей многих деталей последних дней Гитлера. Госпожа Хойземан сказала русским, что Гитлер никогда сам не появлялся в амбулатории Блашке, тот всегда сам ездил в имперскую канцелярию, и именно в медицинской части канцелярии следует искать нужные медицинские документы – если они существуют, то находятся именно там. Сама Кете Хойземан не один раз сопровождала доктора Блашке в его визитах в имперскую канцелярию и была хорошо осведомлена о состоянии зубов Гитлера. Так, она описала некоторые характерные особенности: мосты на верхней и нижней челюсти, а также «облицованную коронку», какие редко использовались в современной стоматологии, на одном из резцов[14]. После этого Кете Хойземан доставили в имперскую канцелярию, но никаких документов там не нашли, и фрейлейн Хойземан отвезли в главный штаб русских в Бухе. Там один русский офицер показал Хойземан ящик из-под сигар. В ящике лежал Железный крест, значок члена нацистской партии и несколько зубных протезов. Когда Кете Хойземан спросили, знакомы ли ей эти протезы, она ответила, что это, несомненно, зубные протезы фюрера, Адольфа Гитлера, и, вероятно, Евы Браун. 11 мая фрейлейн Хойземан освободили, и она вернулась к доктору Бруку, которому подробно рассказала свою эпопею. Через несколько дней в амбулаторию явился посыльный и принес Кете Хойземан письмо, в котором ей предлагали собрать вещи для отъезда на несколько недель. Тогда доктор Брук в последний раз видел свою помощницу. Восемь лет спустя из русской тюрьмы вернулась одна женщина, которая рассказала, что в Бутырской тюрьме осталась ее сокамерница, некая Кете Хойземан, которая прожужжала всем заключенным уши своими рассказами о последних днях Гитлера и о его извлеченных из могилы зубных протезах[15].

Рассказ фрейлейн Хойземан подтверждается показаниями другого свидетеля, которому тоже было предложено идентифицировать зубные протезы Гитлера. Этим свидетелем был зубной техник Фриц Эхтман, который изготовлял в 1944 году протезы для Гитлера и Евы Браун. Ему тоже показали сигарный ящик с тем же содержимым. Эхтман, так же как Хойземан, опознал эти протезы и тоже был отправлен в тюрьму. Правда, не в Бутырскую, а в Лубянскую. Позже он сидел в одной камере с Гарри Менгерсхаузеном и мог делиться с ним своими воспоминаниями. В 1954 году Эхтман был освобожден и, вернувшись в Германию, дал показания в окружном суде в Берхтесгадене, где решался вопрос о том, можно или нет выдать официальное свидетельство о смерти Гитлера[16].

Таким образом, становится ясно, что к 9 мая, то есть к моменту ареста Эхтмана и Хойземан, русские уже эксгумировали трупы Гитлера и Евы Браун. Возможно, эксгумация была проведена 9 мая, ибо именно в этот день русские получили письменный документ с описанием местоположения могилы. По-видимому, эксгумация была проведена специальным подразделением НКВД, так как служащий этого подразделения капитан Федор Павлович Василький (?) рассказывал впоследствии одному восточногерманскому офицеру, в квартире которого жил, о том, как охранялись тела Гитлера и Евы Браун[17]. «Череп Гитлера, – рассказывал Василький, – был почти цел, во всяком случае свод, верхняя и нижняя челюсть». Василький подтвердил, что идентичность трупа была затем «неоспоримо» подтверждена по зубам. Наконец, в конце мая, русские сделали следующий шаг – они показали Менгерсхаузену труп Гитлера.

Менгерсхаузен сам описал это опознание. На машине его привезли в лес в районе Финов под Берлином. Там Менгерсхаузену показали почерневшие обугленные трупы, положенные в большие деревянные ящики. Менгерсхаузена попросили опознать трупы. Несмотря на повреждения, вызванные огнем и разложением, он легко опознал их. Это были тела Геббельса, Магды Геббельс и Гитлера. Геббельс и Магда Геббельс были обожжены лишь поверхностно, труп Гитлера же был разрушен намного сильнее. Стопы были практически уничтожены огнем, кожа и мягкие ткани были сильно обожжены и почернели, но строение лица было узнаваемо. В виске виднелось пулевое отверстие, однако верхняя и нижняя челюсти остались нетронутыми. После опознания Менгерсхаузен был доставлен обратно в тюрьму. Что стало после этого с трупами, он не знает. Три месяца спустя он, как Хойземан и Эхтман, был отправлен в Россию – на одиннадцать лет.

Таким образом, к началу июня русским были известны обстоятельства смерти Гитлера. Были опознаны могила и труп – на основании нескольких подтверждавших друг друга свидетельств. Помимо свидетельства Кребса в ночь с 30 апреля на 1 мая, не говоря о других показаниях, которые они могли получить от прочих обитателей бункера, у них в руках был документ от 9 мая, ценность которого подтверждается тем, что с его помощью удалось сломить упорство Менгерсхаузена, – русские смогли заставить его показать могилу и опознать находившийся в ней труп. Более того, русские располагали показаниями Хойземан и других свидетелей последних дней в бункере, и, наконец, у русских были заключения Хойземан и Эхтмана о зубных протезах Гитлера. Далее, в распоряжении русских оказались – по крайней мере, маршал Жуков утверждал, что оказались, – дневники «попавших в плен адъютантов», откуда он впоследствии почерпнул сведения о бракосочетании Гитлера и Евы Браун. Возможно, эти «дневники» были идентичны документу, опубликованному 9 июня, но он был, скорее всего, реконструкцией, а не подлинным дневником. Наверное, у русских были и другие, возможно, весьма многочисленные документы. Все эти свидетельства хорошо согласовывались между собой и указывали на один вывод, и, хотя теоретически свидетельства могли быть подложными, большое их количество исключает возможность такого серьезного и разветвленного заговора. Таким образом, к первой неделе июня у русских было множество свидетельств и доказательств (или, во всяком случае, материалов для извлечения доказательств), способных пролить свет на обстоятельства последних дней Гитлера. Во всяком случае, у них было намного больше данных, чем у меня пять месяцев спустя.

Но в таком случае мы имеем полное право задать вопрос: почему русские так и не опубликовали выводы своего расследования? Может быть, они просто не хотели открывать известные им факты? Однако все их поведение в то время – поиск документов, аресты свидетелей, повторные опознания[18] – опровергает такое допущение. Может быть, русские были просто некомпетентны в разведке? Во всяком случае, обыск в имперской канцелярии был на удивление поверхностным. Дневник Гитлера, увесистая переплетенная тетрадь формата 18 на 36 сантиметров оставалась лежать на стуле Гитлера четыре месяца – до тех пор, пока ее случайно не обнаружил один английский визитер. Однако нельзя отрицать, что русские проявили подлинный профессионализм в допросах пленных, и я не думаю, что мы можем льстить себе предположением о том, что русская разведка работает хуже, чем наша. Если мы хотим непредвзято ответить на этот вопрос, то должны отказаться от такого допущения и внимательно оценить все относящиеся к этому делу факты.

Не может быть никакого сомнения в том, что в первую неделю июня русские в Берлине признали факт смерти Гитлера. 5 июня, когда командующие союзными армиями встретились в Берлине для обсуждения принципов создания четырехсторонней администрации, «высокопоставленные русские офицеры» говорили офицерам генерала Эйзенхауэра, что тело Гитлера было обнаружено и «надежно» опознано. Офицеры указывали, что это было одно из четырех тел, обнаруженных на территории имперской канцелярии. Оно было сильно обуглено – этот факт они приписывали (ошибочно, как мы теперь знаем) действию огнеметов, которыми русские расчищали себе доступ в канцелярию. Трупы, говорили далее русские офицеры, были исследованы русскими врачами, и это исследование позволило с почти полной уверенностью идентифицировать покойников[19]. Если русские не сделали официального заявления о смерти Гитлера, говорили русские офицеры, то только потому, что хотели это сделать лишь после того, когда не останется и «тени сомнений». Но, говорили они далее, заявление последует сразу после того, как будут получены все доказательства[20].

Четыре дня спустя, 9 июня 1945 года, маршал Жуков сделал публичное заявление для прессы. Во-первых, он описал последние дни гитлеровского окружения в имперской канцелярии. Он сообщил – это было первое публичное упоминание – о бракосочетании Гитлера и Евы Браун, которую он неверно назвал киноактрисой. Эти сведения, заявил Жуков, были почерпнуты из дневников адъютантов Гитлера, попавших в руки русских. Однако на прямой вопрос о смерти Гитлера Жуков ответил уклончиво. Он ничего не сказал о расследовании, о признаниях немецких пленных, ничего не сказал он и о кремации и погребении, об эксгумации и об исследовании зубных протезов. «Обстоятельства смерти Гитлера очень загадочны, – сказал он. – Мы пока не идентифицировали труп Гитлера, и я не могу сказать ничего определенного о его судьбе. В последний момент он мог бежать из Берлина. Существовавшие на тот момент пути отхода вполне позволяли ему это сделать»[21]. Потом слово взял русский военный комендант Берлина генерал-полковник Берзарин. Он тоже сказал, что Гитлер, возможно, остался в живых. «Мы нашли несколько трупов, каждый из которых можно опознать как труп Гитлера, но не можем с уверенностью утверждать, что он мертв. Мое мнение таково, что Гитлер бежал и сейчас находится где-то в Европе, возможно у генерала Франко». На этом обсуждение вопроса было закрыто. С того момента русская администрация в Берлине ни разу больше не касалась смерти Гитлера и ее обстоятельств. Непроницаемое молчание окутало эту демонстративно нерешенную проблему, и этот отказ от прежних заявлений, больше чем какая-либо еще причина, привел к растущей уверенности в том, что Гитлер все же сумел остаться в живых[22].

Этот постепенный поворот в общественном сознании хорошо прослеживается в отношении к проблеме генерала Эйзенхауэра. До 9 июня Эйзенхауэр публично заявлял, что уверен в смерти Гитлера. Однако уже 10 июня, на следующий день после публичного заявления маршала Жукова, Эйзенхауэр и Жуков встретились во Франкфурте. Пять дней спустя, в Париже, Эйзенхауэр объявил об изменении своего мнения после этой встречи. До нее, сказал генерал Эйзенхауэр, он был уверен в смерти Гитлера, но на встрече с высокопоставленными русскими военными выяснилось, что у них есть большие сомнения на этот счет[23]. Эти сомнения были так сильны и заразительны, что, когда через неделю британцы опубликовали рассказ Германа Карнау, сотрудника личной охраны Гитлера и свидетеля сожжения его трупа, этот рассказ был встречен с недоверием. В сентябре русские подтвердили свое недоверие, обвинив британцев в том, что они прячут Гитлера и Еву Браун в своей зоне оккупации для возможных враждебных действий против русских союзников. Это обвинение и послужило поводом к данному мне поручению установить подлинные факты. 6 октября генерал Эйзенхауэр нанес визит в Нидерланды и на встрече с голландскими журналистами заявил, что вначале был уверен в смерти Гитлера, «но теперь выяснились обстоятельства, заставляющие думать, что он жив». Так случилось, что как раз в то время я находился во Франкфурте, в штабе генерала Эйзенхауэра, и при личной встрече указал ему, что, несмотря на то что доказательства смерти Гитлера не являются на сегодняшний момент исчерпывающими, тем не менее нет никаких оснований утверждать, что он жив. По возвращении во Франкфурт Эйзенхауэр несколько изменил формулировки. Он сам, заявил он, в принципе не верит в то, что Гитлер жив, но «русские друзья уверяли его в том, что пока не нашли убедительных доказательств его смерти»[24].

Но русские не только настаивали на том, что им ничего не удалось обнаружить самим, они не выказывали также никакого интереса к тому, что удалось обнаружить их союзникам. Не найдя доктора Блашке в Берлине, они не просили нас найти его в Мюнхене. Они проигнорировали рассказ Германа Карнау. 1 ноября 1945 года, когда я делал доклад в Берлине, русские восприняли его без всякого интереса. Советская пресса даже не упомянула о нем. Были проигнорированы мои просьбы лично допросить некоторых лиц, находившихся в русском плену. Через полтора года, после публикации моей книги, отношение русских осталось прежним. Несмотря на то что «Последние дни Гитлера» были переведены на большинство европейских и некоторые азиатские языки, она так и не смогла проникнуть за железный занавес. Отдельные исключения лишь подтвердили это правило. Чешское издание появилось до февральского, 1948 года, коммунистического переворота. В Югославии книга была издана после конфликта маршала Тито с Москвой, в июне 1948 года. Польское издание было готово к печати, но на этой стадии было запрещено. В Болгарии книга была напечатана, но весь тираж был конфискован полицией. В течение многих лет после 9 июня 1945 года официальная русская позиция оставалась неизменной, да она и не могла измениться. Русские не допускали мысли о том, что Гитлер мертв, подразумевалось, что он жив, а подчас это мнение высказывалось и открыто.

Но чем все-таки можем мы объяснить столь разительное изменение взглядов? Окончательного ответа на этот вопрос нет и не может быть, но кое-что можно предположить. Для того чтобы это сделать, нам надо обратить взор не на Берлин, а на центр русского ортодоксального коммунизма, на Москву.

Дело в том, что даже в то время, когда русские в Берлине почти решились на то, чтобы объявить Гитлера мертвым, Сталин в Москве безапелляционно заявлял, что Гитлер жив. Утром 2 мая, до того, как русские захватили имперскую канцелярию, официальное русское новостное агентство ТАСС объявило немецкое сообщение о смерти Гитлера «новым фашистским трюком». «Распространяя заявления о смерти Гитлера, – говорилось в заявлении ТАСС, – немецкие фашисты готовят почву для исчезновения Гитлера с политической сцены и его ухода в подполье»[25]. 26 мая, когда русские в Берлине продолжали собирать улики и обрабатывать доказательства, Сталин в Кремле сказал представителю президента США Гарри Л. Гопкинсу, что думает, «будто Борман, Геббельс, Гитлер и, возможно, Кребс бежали и где-то скрываются»[26]. Это заявление едва ли было основано на данных из Берлина, так как к тому времени был давно опознан труп Геббельса, и сами русские признавали, что в этом «нет никаких сомнений». Таким образом, представляется, что эти утверждения Сталина были плодом его предубеждений, и он либо сам верил в них, либо хотел, чтобы в них поверили другие. Мало того, 6 июня 1945 года, когда штабные офицеры Жукова уверяли своих коллег из штаба Эйзенхауэра в том, что труп Гитлера обнаружен, эксгумирован и исследован патологоанатомами, Сталин в Москве еще раз повторил Гопкинсу, что у него не только нет доказательств смерти Гитлера, но что он, Сталин, уверен в том, что Гитлер жив[27]. Три дня спустя Жуков публично отмежевался от своих прежних высказываний. Сталин, однако, своего мнения не изменил. 16 июля он лично прибыл в Берлин на Потсдамскую конференцию. Там на следующий день он удивил американского государственного секретаря Джеймса Ф. Бирнса своим заявлением о том, что он уверен, что Гитлер жив и скрывается, вероятно, в Испании или Аргентине[28]. Адмирал Лихи, представитель президента Трумэна, тоже отметил эту фразу Сталина. «Относительно Гитлера, – писал Лихи, – Сталин повторил то же, что он уже говорил Гопкинсу в Москве. Он считает, что фюрер бежал и где-то скрывается. Кроме того, Сталин заявил, что, несмотря на все усилия, русским так и не удалось пока найти никаких следов останков Гитлера или каких-либо иных убедительных доказательств его смерти»[29]. Десять дней спустя Сталин заявил, что его позиция на этот счет осталась прежней[30].

Приняв во внимание эти факты, трудно избежать вывода о том, что Жукова в Берлине поправили из Москвы. Маршалу приказали – в период между 5 и 9 июня – отказаться от убеждения, основанного на доказательствах смерти Гитлера, и принять основанную на иных мотивах точку зрения Сталина о том, что Гитлер жив и «скрывается, возможно, у генерала Франко»[31]. Это заключение подтверждается тем фактом, что в то же самое время в Берлин из Москвы прибыл первый заместитель народного комиссара иностранных дел Андрей Вышинский – вероятно, для того, чтобы указать Жукову его место. 5 июня в Берлине генерал Эйзенхауэр заметил, что «Жуков не желает отвечать на вопросы, не проконсультировавшись предварительно с Вышинским». Два дня спустя Гопкинс, которому Сталин в Москве сказал, что «Жуков в Берлине практически не имеет полномочий решать политические вопросы», отметил, что «на всех переговорах Вышинский всегда находился рядом с Жуковым». 9 июня, когда Жуков заявил, что Гитлер все же, вероятно, жив, Вышинский тоже стоял рядом с ним. На следующий день во время визита во Франкфурт, где Жуков сказал Эйзенхауэру об изменении своих взглядов, маршала опять-таки сопровождал Вышинский. Во Франкфурте Жуков в присутствии Вышинского произнес прочувствованную речь о том, что долг солдата – подчиняться политическим руководителям. Впрочем, пройдет совсем немного времени – и Жуков пересмотрит свои взгляды на этот счет. Не вызывает сомнения, что, как говорил Гопкинс генералу Эйзенхауэру, «русское правительство намерено целиком и полностью контролировать Жукова». Несколько месяцев спустя Жуков, которого его немецкие противники считали самым способным из русских генералов, был отозван из Германии и отправлен в своего рода почетную ссылку – сначала на пост командующего сухопутными войсками, а затем, в виде унизительного наказания, на должность командующего Одесским военным округом. Из этой ссылки – впрочем, не без блеска – он вернулся только после смерти Сталина[32].

Почему же Сталин поправил Жукова и заменил «почти определенный» и по меньшей мере оправданный вывод о том, что Гитлер мертв, категорическим утверждением о том, что Гитлер жив? Зачем потребовалось ему набрасывать завесу молчания и отрицания на результаты терпеливых поисков русских офицеров в Берлине, на результаты их расследований, эксгумаций и опознаний? Почему он отказался принять добытые западными союзниками доказательства, которые могли бы пролить свет на обстоятельства, вызывавшие обоснованные сомнения?[33] Не считал ли он вопрос о жизни или смерти Гитлера «вопросом политическим: то есть считал политически целесообразным – независимо от наличия доказательств – публично держаться того мнения, что Гитлер, якобы павший геройской смертью в своей разрушенной столице, на самом деле бежал и скрылся? Не опасался ли он, что признание смерти Гитлера приведет – в случае возрождения нацизма – к появлению «святых мест» поклонения с паломниками и реликвиями, которые, в свою очередь, будут поддерживать дух следующих антирусских и антибольшевистских крестовых походов? Не опасался ли Сталин усиления политического влияния победоносных русских военачальников и не решил ли он вырвать «политику» из-под их контроля? Его обращение с Жуковым, так же как присвоение себе звания генералиссимуса, позволяет предположить, что он действительно не доверял своим генералам. Произошедшие после его смерти события, в ходе которых высшее руководство Красной армии вообще и Жуков в частности взяли реванш и расправились с его преемником и всей «грузинской» партией в России, подтвердили, что между Сталиным и его генералами на самом деле существовал серьезный конфликт. Мы имеем полное право предполагать – если вспомним об ожесточенной скрытой борьбе внутри большевистской партии, – что вопрос о смерти Гитлера и официальная точка зрения о ней могли стать символом некоторых более глубоких противоречий внутри русской политической элиты. Или, быть может, Сталин готовил удобный предлог для уничтожения ненавистного ему режима генерала Франко?[34] Или, быть может, это чересчур усложненная картина? Возможно ли, что Сталин просто ошибался и вследствие его непререкаемого авторитета, подобного догмату о непогрешимости папы римского, идеологическая машина объявила эту ошибку неоспоримой истиной? Эту возможность мы тоже не можем исключить. К 1945 году Сталин в его собственных глазах стал величайшим государственным деятелем, величайшим полководцем и величайшим философом мира, отцом и учителем человечества; благодаря же иерархии лизоблюдов-чиновников самое поверхностное замечание Сталина немедленно становилось истиной в последней инстанции, перед которой не могли устоять никакие, даже самые безупречные, доказательства. Вполне возможно, что Сталин объявил Гитлера живым без всякого дальнего прицела, просто от уверенности в своем величии, но бюрократия идеологической тирании превратила затем это случайное в общем-то высказывание в непререкаемую догму. Как бы то ни было, эта догма возобладала. Русским военным в Берлине было что возразить, поэтому открыто ее поддержать было трудно, но возражать было просто опасно. В такой ситуации наилучшей политикой стало молчание. Теперь мне понятно, насколько тягостными были для русских предложения западных союзников о предоставлении новых свидетельств и доказательств, – именно доказательства в той ситуации были меньше всего нужны русским.

Правда, этой догме была суждена короткая жизнь. В 1950 году, когда было опубликовано второе издание этой книги, власть догмы оставалась непоколебимой, по крайней мере для широкой публики. В 1949 году русские сняли новый «документальный» цветной фильм, и в июне 1950 года он был показан в восточном секторе Берлина. Фильм назывался «Падение Берлина»[35]. Режиссером фильма стал М. Чиаурели, а главной его характеристикой – безудержное, льстивое и тошнотворное преклонение перед Сталиным, который тогда был еще жив и находился в апофеозе своей славы и власти. Но в одном отношении фильм отклонился от прежней сталинской ортодоксальности. Согласно фильму, Гитлер уже не бежал в Испанию или Аргентину, а покончил с собой в бункере имперской канцелярии, как об этом было сказано в моей книге.

Что же могло послужить причиной такого крутого и необъяснимого поворота, этой внезапной перемены в линии партии? Опросы недавно вернувшихся из России пленных позволяют в какой-то степени ответить на этот вопрос. Дело в том, что после первого поворота этой линии, то есть после 9 июня 1945 года, сцена и действующие лица этого спектакля были перемещены из Германии в Россию. К концу августа в Москву прибыло все, включая главный реквизит драмы – обугленные и разложившиеся останки фюрера[36]. Свидетели, бывшие ранее военнопленными, стали политическими заключенными, и как таковые были переведены в Лубянскую тюрьму, при этом они были лишены возможности общаться друг с другом. В тюрьме находились Баур и Раттенхубер, Менгерсхаузен, Эхтман, Линге, Гюнше и другие. Все они входили в так называемую «группу имперской канцелярии». После того как вся сцена была воссоздана в Москве, их стали по отдельности методично допрашивать. Их заставили собственноручно написать подробный рассказ о личных впечатлениях от последних дней в нацистском Берлине. Заключенные устало повторяли одни и те же факты, о которых они уже говорили в Берлине. Но русские долго не верили их показаниям. Так как Баур был личным пилотом Гитлера, русские обвинили его в том, что он либо сам доставил фюрера в безопасное место, либо организовал его вылет из Берлина. Не находится ли Гитлер в настоящее время в Испании или Аргентине? Обвинения были выдвинуты и против Раттенхубера, начальника охраны Гитлера, – обвинения в подготовке бегства фюрера на подводной лодке в Аргентину. В качестве пунктов назначения всегда фигурировали Испания и Аргентина, как Сталин утверждал уже в мае 1945 года. Однажды, после того как Раттенхубер в очередной раз повторил те же факты, что и прежде, следователь сказал: «Пожалуй, хватит валять дурака. Достаточно этих сказок, говорите правду». В конце концов, после года непрерывных допросов, у Баура сложилось впечатление, что недоверчивость следователей начинает подтаивать. Потом летом 1946 года в этой мрачной, нескончаемой, неторопливой и сводящей с ума русской комедии была разыграна еще одна сцена.

«Группу имперской канцелярии» внезапно собрали и вывезли из тюрьмы. Без всяких объяснений их посадили в поезд и отвезли на аэродром, откуда самолетом доставили в Берлин. Потом группу отвезли в имперскую канцелярию и заставили во всех деталях разыграть сцены смерти, сожжения и захоронения Гитлера[37]. Этот мрачный следственный эксперимент, кажется, наконец убедил русских. Во время пребывания группы в Берлине немцам даже пообещали показать останки фюрера; правда, это обещание так и не было выполнено. Удовлетворившись результатами расследования, русские теперь принялись за уничтожение улик. Свидетели были увезены обратно в Россию и распределены по разным тюрьмам: некоторых отправили в Заполярье, других – на Урал. Русские опустошили имперскую канцелярию, а бункер взорвали. Что касается трупа Гитлера, который очень не хотел, чтобы его тело попало в руки к большевикам, которые, как он опасался, могут над ним надругаться, то он был опознан и спрятан от немцев, чтобы не допустить его сакрализации. Три года спустя одного немецкого заключенного привезли с Урала в Лубянскую тюрьму и, показав ему фотографию обугленных останков Гитлера и Евы Браун, спросили, может ли он их опознать. Немец не смог этого сделать, сказав, что для опознания должен посмотреть сами трупы. «Значит, вы не верите, что трупы находятся в Москве?» – спросил его следователь. Заключенный ответил, что не верит. Тогда ему сказали следующее: «Тело Гитлера лучше сохранится у нас, чем в могиле под Бранденбургскими воротами. Мертвые могут быть опаснее живых. Если бы Фридрих Великий не был похоронен в усыпальнице в Потсдаме, то немцы не развязали бы так много войн в течение двух последних столетий. Немцы любят святых мучеников!»[38] Но этого мученика немцам получить было не суждено. Несмотря на то что некоторые мои выводы оказались поколебленными новыми данными, одно мое замечание оказалось весьма проницательным: «Подобно Алариху, тайно погребенному под руслом Бусенто, труп современного врага рода человеческого никогда не будет обнаружен».

Таким образом, преодолев в конце концов свое недоверие и вопреки официальным предубеждениям, русские, по существу, приняли версию последних дней Гитлера в том виде, в каком она изложена в настоящей книге. Методы расследования и источники данных были у русских иными; расследование было абсолютно и, как мне представляется, неоправданно независимым. К окончательным выводам они пришли медленно и приняли их неохотно. Однако эти выводы совпали с моими. Такая согласованность результатов, и при таких обстоятельствах, кажется мне сильнейшим аргументом из всех, на которые я мог надеяться рассчитывать, если бы я, конечно, нуждался в подтверждении умозаключений, достигнутых рациональными методами. Вскоре даже немецкий суд счел доказательства настолько убедительными, что уже в мае 1956 года официально признал Гитлера мертвым[39].

Выше я упомянул, что русская версия «по существу» совпадает с моей, но должен признать, что есть одна деталь, по которой они различаются. В своем заключении о смерти Гитлера, так же как и в вышедшем позднее фильме, русские утверждали, что Гитлер покончил с собой, приняв яд. 5 июня 1945 года офицеры штаба Жукова говорили, что русские врачи после исследования трупа Гитлера установили, что он умер от яда. В фильме было показано, как Гитлер принимает внутрь капсулу с ядом. Я же утверждал, что Гитлер покончил с собой выстрелом в рот. Так как тело Гитлера находилось не в моем распоряжении, а в распоряжении русских, они, конечно, имели больше возможностей установить истинную причину его смерти. Однако ни одно из их свидетельств нельзя считать авторитетным и обоснованным даже косвенными доказательствами. Первые заявления, сделанные до 9 июня 1945 года, были неофициальными и полученными из вторых рук; мало того, они содержали массу неточностей – по крайней мере, по форме, в какой они делались. Снятый русскими фильм вообще является образчиком откровенной пропаганды, изобилующим тенденциозными искажениями. Этот фильм не имеет никакого отношения к научному документальному кино. В такой ситуации наилучший выход – это оставить в стороне подобные заявления и заново исследовать имеющиеся доказательства.

Первым свидетелем, попавшим в руки следствия в 1945 году, стал личный шофер Гитлера Эрих Кемпка. Он сумел бежать из осажденного Берлина и был взят в плен американцами. На допросе он показал, что сразу после смерти Гитлера Гюнше, осмотревший тело первым, сказал, что Гитлер покончил с собой выстрелом в рот. Это, конечно, косвенное доказательство; однако Кемпка добавил, что во время выноса тела Евы Браун во двор имперской канцелярии он лично заходил в кабинет Гитлера и видел лежавшие на полу два пистолета – вальтер калибра 7,65 и вальтер калибра 6,35. Семь месяцев спустя эти показания были подтверждены и дополнены руководителем гитлерюгенда Артуром Аксманом, который скрывался в Баварских Альпах и, таким образом, не мог контактировать с Кемпкой. Аксман утверждал, что был одним из первых, кто вошел в кабинет непосредственно после самоубийства Гитлера. «Войдя, мы увидели фюрера, сидевшего на диване. Рядом с Гитлером сидела Ева Браун, положив голову на его плечо. Фюрер сидел, слегка наклонившись вперед, и с первого взгляда было понятно, что он мертв. Челюсть его отвисла, на полу, перед ним, лежал пистолет. С обоих висков текла кровь, рот был запачкан кровью, хотя, в общем, ее было немного… Думаю, что Гитлер сначала принял яд, а затем выстрелил себе в рот. Сотрясение, вызванное выстрелом, стало причиной появления крови на висках фюрера».

Таковы были свидетельства, доступные мне в 1946 году. Теперь они дополнены показаниями Линге и Менгерсхаузена, которые, проведя десятилетие в русском плену, не имели возможности общаться ни с Кемпкой, ни с Аксманом. Линге был непосредственным свидетелем: он тоже вошел в кабинет Гитлера сразу после его самоубийства, и именно Линге выносил тело во двор имперской канцелярии. Согласно его рассказу, войдя в кабинет, он увидел «мертвого Адольфа Гитлера, который почти прямо сидел на кушетке. На правом виске была видна круглая рана размером с серебряную марку, откуда на щеку тонкой струйкой стекала кровь». Подтвердив, таким образом, показания Аксмана, Линге далее подтвердил и показания Кемпки: «Один пистолет, вальтер калибра 7,65 мм, выпавший из его правой руки, лежал на полу. Приблизительно в метре от первого пистолета лежал второй – калибра 6,35 мм»[40]. К этому можно добавить свидетельство Менгерсхаузена, который утверждал, что, когда ему месяц спустя показали останки тела Гитлера, в его голове было видно пулевое отверстие. Менгерсхаузен был уверен, судя по состоянию головы в момент осмотра, что Гитлер выстрелил себе в голову, а не в рот, как написал я. Отверстие в виске показалось ему входным, а не выходным. Если бы Гитлер выстрелил себе в рот, говорит Менгерсхаузен, то давление пороховых газов неизбежно сломало бы ему челюсти, которые в действительности остались целыми. Я, поскольку не являюсь специалистом в этих вопросах, обратился к экспертам, которые дали настолько противоречивые заключения, что я решил оставить в стороне этот вопрос. Однако все свидетельства говорят о том, что, хотя Гитлер, согласно предположениям Аксмана, принял также и яд[41], он вслед за этим убил себя пистолетным выстрелом в голову[42].

В самом деле, исходя из характера Гитлера, можно было предположить, что он покончит с собой именно выстрелом из пистолета. Гитлер хорошо помнил и при всяком удобном случае напоминал другим, что был солдатом. Он любил показывать своим генералам, которым не доверял, что сам он являл собой образец поведения истинного немецкого солдата. За два года до самоубийства он уже отчетливо дал понять, в чем заключается солдатский долг. Это было в феврале 1943 года, когда Гитлер узнал о том, что фельдмаршал Паулюс в Сталинграде сдался в плен русским. Услышав эту новость, Гитлер пришел в неописуемую ярость, вылившуюся в тираду, которую он обрушил на генералов и офицеров Генерального штаба. Почему, вопрошал Гитлер, он произвел Паулюса в фельдмаршалы за пять минут до сталинградского краха? Неужели он не понял, что этим фюрер подвигнул его на почетную смерть? Конечно же он, Гитлер, рассчитывал, что и Паулюс, и его генералы покончат с собой. Они должны были сомкнуть ряды, до конца обороняться, а последнюю пулю пустить себе в лоб. Почему же они не застрелились? «Самоубийство, – угрожающе вещал Гитлер, – это путь, который людям иногда приходится выбирать». Даже в мирное время «в Германии 18 – 20 тысяч человек ежегодно сводят счеты с жизнью, находясь в иных, более благоприятных ситуациях». Какие могут быть оправдания для потерпевшего поражение военачальника? «Когда у него сдают нервы и он понимает, что положение вышло из-под его контроля, ему ничего не остается, как признать это и застрелиться»[43]. В апреле 1945 года Гитлер понял, что пробил час его Сталинграда. Я не думаю, что он не смог сам последовать своему прежнему указанию. Он должен был предпочесть смерть солдата, смерть от пули.

Но почему тогда русские исключили пистолет из своей версии смерти Гитлера? Есть одно рациональное объяснение, которое хотя и является предположительным, может тем не менее оказаться верным. Русские могли скрыть истинную причину смерти Гитлера по той же причине, по какой он выбрал способ самоубийства: смерть от пистолетной пули была смертью солдата. Лично я подозреваю, что причина кроется именно в этом. В конце концов, такая позиция хорошо согласуется с поведением русских вообще. Тираны прошлых веков сокрушали поверженные, но опасные идеи устрашающими публичными казнями: виселицы, дыба, кровавое четвертование служили in terrorem populi[44]. Однако такие казни, какими бы эффективными они ни были, в конечном счете порождали мифы: поклонение останкам, паломничества к местам казней. Русские большевики предпочитали, как правило, менее зрелищные способы: их идеологические противники незаметно исчезали в безымянных могилах, на которых не значились даты смерти. Таким образом, большевики уничтожали останки, которые могли бы стать объектом почитания. Я уже предположил, что именно по этой причине, руководствуясь именно такой философией, русские скрыли обстоятельства смерти Гитлера, скрыли его кости и уничтожили сцену его самоубийства и нордических похорон. Когда же скрывать факты стало невозможным, они признали реальность самоубийства Гитлера, за исключением одной детали, которую они сочли нужным изменить. Смерть от пули показалась бы немцам героической. Отравление ядом могло показаться русским более подходящей версией.

Если это так, то возникает один интересный общий вопрос. Дело в том, что моя книга прежде всего написана с точно такой же целью, хотя русские и ополчились против нее. Я хочу предупредить (насколько такое средство, как книга, полезно в этом отношении) возрождение гитлеровского мифа. Складывается впечатление, что мы и русские, стремясь к одной цели, пользуемся для этого диаметрально противоположными средствами. Они желали достичь этого – уничтожая свидетельства, а мы – их обнародованием. Какой из этих двух методов эффективнее, вопрос спорный. Могу лишь сказать, что я уверен в правильности моего подхода, ибо если миф востребован, то когда его порождению мешало сокрытие истины? Когда отсутствие настоящих реликвий мешало фабрикации реликвий фальшивых? Когда отсутствие подлинных гробниц мешало паломничествам к гробницам ложным? И, кроме того, в аргументах русских, если я их правильно понимаю, мне видится некий зловещий подтекст. Если они боятся правды, то не означает ли это, что они искренне верят в ее силу: что они думают, будто правление Гитлера действительно воодушевляло немцев, что его смерть действительно была славной и что секретность необходима для того, чтобы воспрепятствовать распространению таких взглядов? Такую точку зрения я не разделяю. Я верю, какой бы наивной ни показалась кому-то моя вера, в человеческую природу и человеческий разум, я верю, что царство Гитлера было таким злом, а его характер таким отвратительным, что никого не соблазнит и не вдохновит прочтение истинной истории его жизни и мелодраматического, тщательно срежиссированного конца.

Я думаю, всем ясно, что последние дни Гитлера – это сюжет тщательно продуманной театральной постановки. Гитлер выбрал такой вид смерти не только потому, что хотел избежать публичного суда или не желал, чтобы его тело попало в руки русских. Вся история его жизни и восхождения – сплошной, нескончаемый театральный спектакль, принимавший порой опереточный вид. Поэтому было бы нелогично предполагать, что его карьера должна была закончиться пресно и незаметно. Задолго до конца, во времена своего триумфа, Гитлер не раз заявлял, что единственной достойной альтернативой апофеоза является полное уничтожение. Подобно Самсону в Газе он собирался вместе с собой уничтожить и храм врагов. Он даже назвал идеальный род гибели, причем сделал это задолго до того, как мысли о крахе стали впервые приходить ему в голову. «Коротко говоря, – заметил он в феврале 1942 года, – если у человека нет семьи, которой он должен оставить свой дом, то самый лучший конец – это сгореть вместе с домом и со всем его содержимым – это был бы величественный погребальный костер!» В то время Гитлер едва ли думал, что очень скоро ему придется буквально последовать своим указаниям. Ему повезло: когда час пробил, рядом с ним оказался исключительно полезный человек, импресарио нацистского движения Йозеф Геббельс, двадцать лет обеспечивавший декор, оформление и рекламу этой отвратительной мелодрамы в вагнеровском духе. 27 марта 1945 года помощник Геббельса Рудольф Землер в своем дневнике описал последние приготовления к последнему акту этого спектакля. «Геббельс, – писал Землер, – убедил Гитлера не покидать Берлин, напомнив ему о клятве, данной 30 января 1933 года. В тот день Гитлер сказал Геббельсу в имперской канцелярии: «Отныне мы никогда не покинем это здание по собственной воле. Ни одна сила в мире не сможет сдвинуть нас с наших позиций». К апрелю 1945 года приготовления к воплощению «Гибели богов» были завершены. В этой книге вы найдете подробное описание этого мрачного, превосходно поставленного представления. Возбудит ли эта талантливо сделанная мелодрама уважение и стремление подражать ее героям? Пусть об этом судят читатели. Будущее покажет.

Глава 1

Гитлер и его двор

Теперь, когда ужасы нового порядка остались в прошлом, а тысячелетний рейх рассыпался в прах, продержавшись немногим больше одного десятилетия, мы, роясь в его дымящихся развалинах, можем наконец докопаться до правды об этом фантастическом и трагическом эпизоде мировой истории. Это поучительное и интересное исследование, ибо мы открываем не только истинные факты, но и осознаем меру наших собственных заблуждений. Если мы хотим понять миф о последних днях Гитлера и оценить истинный характер нацистской политики, то нам следует в первую очередь избавиться от этих ошибок. Мы должны принять, что Гитлер отнюдь не был пешкой в чужих руках, что нацистское государство (при любом осмысленном использовании этого слова) не было тоталитарным и что его ведущие политики составляли не правительство, а двор. Двор, совершенно ничтожный в искусстве управления, но весьма и весьма искушенный в интригах, не уступавших в изощренности интригам какого-нибудь восточного султаната[45]. Далее, нам следует понять истинное политическое значение нацистской доктрины и оценить меру, в какой она сохранила свою чистоту и определяла развитие событий в последние дни рейха. Кроме того, следует понять природу конфликтов Гитлера с Генеральным штабом, единственной группой несогласных, которую он не мог ни распустить, ни уничтожить и которая сама едва его не уничтожила. Если мы не разберемся в этих политических фактах и их взаимосвязи, то не сможем понять и суть событий, происходивших в апреле 1945 года, и даром пропадет весь труд, затраченный на сбор огромного количества свидетельств, ибо мало интерпретировать факты – надо интерпретировать и логические связи между ними.

Некоторые из приведенных мною утверждений могут показаться парадоксальными. Как много людей в последние годы было подсознательно увлечено нацистской пропагандой и поверило в то, что нацистская Германия была организована как «тоталитарное» государство – монолитное, мобилизованное и полностью подконтрольное центральной власти! Если бы это было так, то Германия, скорее всего, выиграла бы войну, так как имела перед своими противниками преимущество во времени, мобилизации ресурсов и по уровню подготовки. Но в действительности германский тоталитаризм сильно отличался от такой схемы. Центр эффективно контролировал политику, но ни в коем случае не управление. Для нацистов тотальная война значила совсем не то, что она значила для нас, то есть не концентрацию всех сил ради ведения войны и отказ от всех не имеющих отношения к войне производств. Во время войны в Германии продолжалось даже производство предметов роскоши; таким образом, в ведении войны мы наблюдаем полную неразбериху во всех аспектах. В нацистской Германии не было рациональной концентрации ни в военном производстве, ни в распоряжении людскими ресурсами, ни в администрации, ни в разведке. Протест Риббентропа в Нюрнберге относительно того, что внешняя разведка осуществлялась не министерством иностранных дел, а тридцатью соперничавшими между собой ведомствами, был, по существу, обоснованным. Структура германской политики и администрации, вопреки утверждениям нацистской пропаганды, не была ни «пирамидальной», ни «монолитной», а являла собой причудливую конструкцию из частных империй, частных армий и частных разведок. В действительности безответственный абсолютизм несовместим с тоталитарным стилем управления, ибо при неопределенности в политике и опасности непредсказуемых перемен, в обстановке страха перед личной местью каждый человек, положение которого делает его то сильным, то уязвимым, защищаясь от неожиданностей, старается получить максимальную власть и влияние, черпая их из общего источника. В конце концов это растаскивание приводит к истощению и исчезновению такого общего источника. Безответственность правителей порождает безответственность исполнителей. Концепция общего блага становится пустым звуком вне пропагандистского поля. Политика государства превращается в политику феодальной вольницы и анархии, каковую личная власть деспота может скрыть, но не может преодолеть.

Более того, мы заблуждались и относительно качеств самого деспота, которого зачастую считали безвольной игрушкой в чужих руках, но который оказался носителем абсолютной власти, каковую он сохранил до конца, оседлав сотворенный им самим хаос и скрыв его истинную природу. Он даже из могилы продолжал влиять на своих слабых и никчемных подчиненных, сидевших на скамье подсудимых в Нюрнберге! Если этот абсолютизм не управлялся и не направлялся внешней силой, то тщетно стали бы мы предполагать, что какое-то внутреннее сопротивление могло его изменить. Ни один человек не в состоянии избежать развращения абсолютной властью. Сдержанность, осторожность и сомнения, которые могут влиять на отправление власти, когда она ограничена нестабильностью или внешним соперничеством, обычно не переживают эти ограничения. В последние годы правления Гитлера мы тщетно стали бы искать в его политике намеки на дипломатию и уступки, характерные для более трудных времен, или оговорки и даже смирение, с которыми мы встречаемся на страницах Mein Kampf[46].

Кроме всего прочего, существовал нацизм, религия германской революции, лежавшая в ее основе и вдохновлявшая ее временный, но эффектный успех и являвшаяся таким же важным элементом ее политики, как кальвинизм был существенным элементом ее родовых мук. Многие достойные ученые исследовали гигантскую систему зверского нордического вздора, анализируя его составные части, открывая отдаленные источники его возникновения, объясняя его значение и рассуждая о его заблуждениях; однако из всех работ, касающихся этого унылого предмета, наилучшей и самой ценной мне представляется сочинение, вышедшее не из-под пера добросовестного ученого или мужественной жертвы режима, но написанное (так как неудача зачастую просвещает лучше, нежели трудолюбие или доблесть) одним разочарованным нацистом. Герман Раушнинг, восточно-прусский землевладелец, стал одним из тех военных аристократов, кто присоединился к нацистскому движению на ранней стадии его становления, надеясь использовать его в своих политических целях. Эти аристократы не жалели сил ради достижения нацистами успеха, но были обмануты в своих ожиданиях и бессильно наблюдали уничтожение своего сословия в чистке 1944 года. Раушнинг оказался умнее своих единомышленников и сумел вовремя соскочить с поезда, которым он не мог управлять и который был уже не в силах остановить. В двух своих книгах Раушнинг с беспощадной ясностью осветил истинный смысл и значение нацистского движения. Вступая в нацистскую партию и выходя из нее, Раушнинг руководствовался отнюдь не бескорыстными мотивами. Он не был ни демократом, ни пацифистом, ни мучеником (если считать мученичество профессией или призванием); интеллектуальная ясность, которой он добился в изложении, явилась результатом не страдания, а разочарования, крушения иллюзий. Но истина не зависит от стимула, побудившего к ее открытию, как и от условий, способствовавших ее выражению. Слова о том, что Раушнинг ничуть не лучше других нацистов, не играют никакой роли в критике его книг. В этих книгах он, как никто другой, отчетливо показал исключительный нигилизм нацистской философии. Этот нигилизм, это отчаяние, порожденное существующим миром, вдохновляло нацистское движение в дни его зарождения и становления; нигилизм несколько поблек во времена триумфа на фоне других, более позитивных интересов, которые паразитировали на нигилизме. Однако в последние дни, которым и посвящена эта книга, когда рассеялись все надежды и рухнули приобретения, когда все внутренние соперники были повержены или бежали, а партия, оказавшись на вершине единоличной власти, уже не могла предложить ничего позитивного, нацизм вернулся к своему исходному нигилизму как к последней философии и последнему прости. Голос, зазвучавший из обреченного Берлина зимой 1944 и весной 1945 года, был истинным голосом нацизма, очищенным от всех конъюнктурных призывов, полуденных уступок и провозгласившим выводы своей исходной формулы: либо мировое господство, либо гибель.

К зиме 1944 года стало ясно, что надежды на мировое господство окончательно рухнули; это понимали все, за исключением немногих ослепленных фанатиков. Позитивную альтернативу описывали словами «мировое господство» или «историческое величие», но если очистить ее от велеречивой шелухи, то означало это лишь одно – завоевание России, истребление славян и колонизация Востока. Такова была истинная цель нацизма, его кредо. Эта цель представляла основное содержание Mein Kampf[47], замаскированное обобщенной терминологией разрушения; она сквозит в разговорах, записанных Раушнингом[48], и содержится в последнем письменном распоряжении Гитлера, составленном в момент, когда русские уже стояли у дверей имперской канцелярии. Последняя и единственная позитивная цель, которую он завещал своему народу, по-прежнему сводилась к «завоеванию земель на Востоке»[49]. Восточная политика была стержнем политики нацизма. Все другие позитивные цели – покорение Франции и Британии – были второстепенными и побочными в сравнении с основной целью. Преступление Франции заключалось в ее традиционной политике восточных союзов, которые позволяли ей на протяжении трех веков то и дело вторгаться в Германию. Преступление Британии заключалось в ее отказе удовлетвориться превосходством на море, в ее сопротивлении установлению гегемонии Германии на Европейском континенте. Преступлением же России было само ее существование. Поскольку эти преступления были различны, то и реакция на них Германии тоже была не одинаковой – во всяком случае, до тех пор, пока Гитлер, опьяненный успехами, не отбросил всякие дипломатические приличия. С Францией предполагалось покончить, как с великой державой; ее ждала участь второстепенного государства. Она могла сохраниться лишь как западный аналог Хорватии или Словакии – независимого государства, неспособного к равноправному участию в европейской политике. Британии предстояло стать исключительно морской державой. Нацизм не предполагал ее низведение до марионеточного уровня – Гитлер был всегда готов «гарантировать существование Британской империи», но Британия не смела бы в будущем вмешиваться в континентальные дела. Таким образом, немецкая политика в отношении Запада развязывала Германии руки для решения фундаментальной проблемы на Востоке. Россия не могла рассчитывать на столь снисходительное решение. Поскольку преступление России заключалось в ее существовании, приговор мог быть только один – уничтожение. Война на Западе была войной традиционной: войной дипломатических целей и ограниченных ими масштабов военных действий, в которых более или менее соблюдались международные договоры и конвенции. Война на Востоке была крестовым походом, «войной идеологий», в которой не было места каким бы то ни было конвенциям. Здесь самое главное – не забывать об исходной антирусской направленности нацизма. Все общие концепции этого страшного мировоззрения явно или скрыто содержали антирусский смысл. Расизм означал превосходство германцев над славянами; «жизненное пространство» и «геополитика» означали на деле завоевание славянских земель; правление «расы господ» означало порабощение оставшегося в живых населения. Крестовый поход нуждается в крестоносцах; и здесь мы снова в антирусской направленности нацизма находим значение СС, наиболее фанатичного, наиболее мистического отряда миссионеров нового – нацистского – евангелия. Это эсэсовцы проповедовали расизм и теорию «жизненного пространства», это они практиковали истребление и порабощение, это они поддерживали крестовый поход, вербуя «германцев» в иностранные легионы, идущие на Россию. Это они довели нордический мистицизм до такой степени, что его начал высмеивать даже Гитлер. В конце концов, именно СС стремилось завершить крестовый поход на Восток ценой, на которую не согласился даже Гитлер – ценой капитуляции на Западе. Гиммлер, верховный жрец СС, а не Гитлер выразил нордическое евангелие в его наиболее отвратительной и уродливой форме, и в этой своей форме оно было направлено прежде всего против России[50]. Оценка этой антирусской направленности нацизма необходима не только для понимания самого нацизма; эта оценка позволит хотя бы отчасти объяснить самую мощную оппозицию Гитлеру внутри Германии – оппозицию со стороны Генерального штаба вооруженных сил.

Борьба Гитлера с Генеральным штабом – одна из интереснейших страниц истории нацизма времен войны, ибо Генеральный штаб был тем центром оппозиции, который, несмотря на то что был разрушен Гитлером, не был им покорен. В 1924 году в Mein Kampf Гитлер, оглядываясь назад, называл германский Генеральный штаб «самой мощной силой из всех, какие когда-либо видел мир»[51]; однако, придя к власти, он испытал сильнейшее раздражение, поняв, что Генеральный штаб отнюдь не горит желанием становиться мощным инструментом его политики; штаб желал вести собственную политику. Когда-то Генеральный штаб диктовал свою волю кайзеру; теперь штаб был намерен диктовать свои условия фюреру. Гитлер без малейших усилий ликвидировал профсоюзы; он запугал средний класс и подчинил его своей воле; он подкупил промышленников; у него не было никаких проблем с церквями; что касается коммунистов, то они, утратив свою независимость, начали поставлять нацистской партии ее лучшие кадры. Но Гитлеру не удалось ни запугать, ни подкупить, ни обратить в свою веру армию, ибо фюреру она была нужна как воздух, и он не мог ее ликвидировать или игнорировать; более того, он был вынужден ее увеличить. Мало того, в 1934 году армия даже заставила Гитлера сокрушить радикальное крыло нацистской партии и отречься от идеалов разрушительной революции[52]. Будучи не в силах одолеть армию в прямом противостоянии, Гитлер перешел к более хитрой тактике, надеясь подорвать ее изнутри. Пойдя на показные уступки и сделав новые назначения, Гитлер сумел добиться частичного успеха – но всего лишь частичного. В 1938 году, во время Мюнхенского кризиса, Генеральный штаб под началом Гальдера был полон решимости свергнуть обезумевшее правительство; однако внезапное неожиданное согласие Чемберлена принять приглашение в Мюнхен выбило оружие из рук генералов в тот самый момент, когда они уже были готовы нанести удар[53]. Успех Гитлера в Мюнхене стал временной катастрофой для высшего командования германской армии. Оно никогда не имело внешней поддержки и всегда было вынуждено рассчитывать только на собственные силы. Оно представляло только само себя и оказалось бессильным перед лицом диктатора, который умел так добиваться триумфа. На какое-то время недовольство генералов было подавлено. Помимо этого, в течение следующих трех лет политика Гитлера не противоречила устремлениям военных.

Военачальники германской армии исповедовали доктрину ограниченных завоеваний. Они желали, чтобы Германия стала великой державой, способной содержать эффективную, хорошо оплачиваемую и пользующуюся привилегиями армию. Такого положения можно было достичь простым обращением вспять событий 1918 года, то есть фактически восстановлением имперских порядков. Они были готовы помогать Гитлеру до тех пор, пока он оказывал им внешнюю поддержку, которой они в противном случае были бы лишены. Ради этого они даже были готовы смотреть сквозь пальцы на некоторые вульгарности нацистского движения. Будучи, однако, практичными людьми, генералы сильнее всего противились любым завоеваниям, способным поколебать социальную структуру Германского государства и уничтожить их привилегированную касту или ослабить ее позиции в новом тысячелетнем рейхе. В этом аспекте их нежелание воевать с Россией выглядит вполне последовательным и логичным. Россия всегда была традиционным союзником германского юнкерства, предрассудки которого, несмотря на проникновение в армию представителей третьего сословия, продолжали пропитывать Генеральный штаб. Большевистская революция не поколебала этот союз, ибо, как уже было сказано, генералы были практичными людьми, умевшими подняться над эфемерными идеологическими концепциями. Именно благодаря соглашению с большевистской Россией генералы смогли сохранить теневую армию в мрачный период после Версаля. Таким образом, интересы руководителей германской армии не простирались дальше завоевания Франции и Польши, и в 1940 году военные с радостью остановили дальнейшее наступление и занялись укреплением новых позиций. К несчастью, то, что удовлетворило генералов, в Гитлера вселило маниакальную самоуверенность и распалило его аппетиты. Восстановление имперских границ Германии было для него ничтожной, достойной лишь презрения целью[54]. То есть то, что было для генералов целью, для Гитлера являлось лишь средством. В июне 1941 года, гордясь успехами и опьяненный пропагандой, которая восхваляла его как «величайшего военного гения всех времен и народов», Гитлер поставил перед страной и армией фундаментальную цель нацистского движения – завоевание и колонизацию Востока.

После начала в 1941 году Русской кампании вновь подняла голову военная оппозиция. Апофеозом ее стал неудавшийся заговор 20 июля 1944 года; однако подготовка к этому эффектному действу продолжалась скрытно несколько лет. Сначала генералы просто давали советы и протестовали. Война с Россией противоречила их собственным политическим интересам, но их политические интересы уже ничего не значили. Они сами отдались на волю коричневого движения, не оценив его направления, и теперь этот мутный поток нес их, как щепки. Против этой войны восставал и весь военный опыт немецких генералов, но и их опыт уже никого не интересовал, ибо он померк в сиянии гениального полководца всех времен. Никто не считал генералов более сведущими специалистами в стратегии, чем фюрер. Гитлеру казалась смехотворной сама мысль о том, что Россия сможет сопротивляться натиску германской армии. «Надо лишь ударить ногой в дверь, – заявлял он, – и рухнет весь дом». Когда начальник Генерального штаба ознакомил Гитлера с данными о производстве танков в России, фюрер пришел в ярость и велел заткнуть глотку экспертам технического отдела, осмелившимся обнародовать такие «пораженческие» данные[55]. Генералы покорно опустили руки и сдались, так же как сдалась буржуазия, так же как должны были сдаться все (согласно гитлеровской философии), склонившись перед его непреклонной волей. Так началась русская авантюра. Оказалось, что дом не рухнул от первого удара в дверь, но этому факту нашли приличное объяснение: как Британия лишь по видимости до сих пор не признала свое поражение, так и Россия лишь по видимости продолжает сопротивляться. В октябре 1941 года Гитлер, руководствуясь, очевидно, чисто практическими соображениями, объявил, что война окончена: «Русские разгромлены и перестали существовать!» Именно эти слова он бросил в лицо сомневающимся генералам[56]. Когда у Гитлера было хорошее настроение, он прибегал к иносказанию, говоря, что русский медведь мертв и просто отказывается падать. Для того чтобы подкрепить эту уверенность, он приказал расформировать 40 дивизий, вернуть людей в промышленность и прекратить разработку новых видов вооружений – все это без консультаций с армейским командованием. Тем не менее генералы продолжали сомневаться, и в декабре 1941 года Гитлер официально принял пост Верховного главнокомандующего германской армией. Через девять месяцев был смещен со своего поста начальника Генерального штаба Гальдер, самый способный, по общему мнению, из немецких генералов и единственный продолжатель великих традиций Мольтке и Шлиффена. Тем временем органом политического руководства вооруженными силами стало Верховное командование вермахта и его штаб[57], во главе которого были поставлены другие, более податливые генералы – льстец и подхалим Кейтель, веривший в стратегический гений Гитлера[58], и прилежный Йодль, воплощавший эту гениальность на практике. Из штаба фюрера, располагавшегося попеременно в глубоких бункерах Берлина и Растенбурга, войной управляли, руководствуясь решениями лунатика. Контроль партии над армией был полным, и оппозиция армии нарастала в глухом подполье.

Специалисты часто высказывают сомнения в существовании армейской оппозиции Гитлеру в период с 1941 по 1944 год, но сам он такой ошибки никогда не делал. Он испытывал невероятное унижение оттого, что орудие, на которое он был вынужден всецело полагаться, было втайне, но непоколебимо направлено против него. Он и сам не скрывая часто говорил об этом. Он неоднократно заявлял, что в 1941 году генералы окончательно пали духом и что только его железная воля и его военный гений спасли германские армии во время ужасной русской зимы. Он открыто завидовал силе, предусмотрительности и скрупулезности Сталина, который, перед тем как взять на себя риск вступления в войну, устроил невиданную чистку, практически уничтожив Генеральный штаб. Гитлер часто в лицо оскорблял штабных офицеров, называя их лжецами и предателями. Некоторые полагают, что эти постоянные оскорбления в конце концов и привели их к заговору. Личная неприязнь к отдельным генералам питала его ненависть к военной касте. Иногда он визгливо опровергал слухи о своем стратегическом гении, но лишь для того, чтобы потом с самодовольным видом выслушивать льстивые протесты. Но, несмотря на них, он никогда не верил в то, что генералы искренне верят в его военные таланты. Своим чутким ухом он всегда улавливал малейшее притворство и скрытую насмешку. Если кто-то из гитлеровской камарильи хотел испортить карьеру коллеге, то ему стоило лишь шепнуть кому надо, что потенциальная жертва назвала Гитлера «ефрейтором»[59]. Тем не менее, несмотря на то что оппозиция существовала с 1941 года, а с января 1942 года военные начали вынашивать планы физического устранения Гитлера, перейти к открытым действиям они не могли до тех пор, пока поражения на фронтах не развеяли миф о всемогуществе Гитлера. К 1944 году миф перестал существовать, но в 1941 году нацистская партия находилась в зените своей неограниченной власти.

1941 год стал не только годом торжества нацистской партии над армией, но и годом следующего этапа в изменении формы правления – кабинет министров окончательно уступил место двору. Известно, что абсолютная власть развращает, и после успехов 1940 года стала заметной очевидная испорченность характера всех без исключения нацистских вождей. Произошли и многие кадровые перемещения. Надо сказать, что положение Гитлера в нацистской партийной иерархии осталось непоколебимым до самого конца; даже в последние дни, когда в его руках не осталось ни кнута, ни пряника, когда в его распоряжении уже не было государственной машины, приводящей в исполнение его решения, когда рухнули все надежды на победу или освобождение, а слава и свершения рассеялись как дым, этот демонический характер в силу своих личностных качеств или просто по привычке оставался кумиром для своих приверженцев. Но если он должен умереть, то кому из его ревностных льстецов могла достаться такая головокружительная власть? «Отношения между высшими руководителями можно понять только в том случае, – писал один из самых способных и наименее развращенных придворных Гитлера[60], – если толковать их устремления как борьбу за место преемника Адольфа Гитлера. Эта закулисная война диадохов[61] шла практически с самого начала». Первым это почетное право особым декретом от 1 сентября 1939 года получил Геринг, который, хотя и был политическим трусом, имел множество важных заслуг, как способный и преданный функционер, – он был создателем люфтваффе, архитектором четырехлетнего плана, главой «Герман-Геринг-Верке», организатором гестапо и концентрационных лагерей. Этот человек брал на себя ответственность за такое кровопролитие, какое ужасало даже Гитлера. Следующим после Геринга преемником в том же декрете был назван Рудольф Гесс – безвредный простодушный чудак, не умевший принимать твердых решений и не имевший собственных убеждений. Однако Гесс в 1941 году улетел в Шотландию со своей сумасшедшей миссией, и Гитлеру пришлось заново пересматривать вопрос о наследовании власти.

Альберт Шпеер, находившийся в летней резиденции Гитлера в Оберзальцберге в день полета Гесса, описал, как отреагировал Гитлер на новость об эксцентричном поступке его заместителя. В резиденцию прибыли два адъютанта Гесса, заявившие, что привезли личное письмо своего шефа фюреру. Одного из них вызвали в кабинет, где он и вручил письмо Гитлеру. Стоявший в коридоре Шпеер слышал, как голос Гитлера постепенно перешел в крик. Фюрер приказал неутомимому заместителю Гесса, Мартину Борману, начавшему уже тогда оттеснять своего шефа, немедленно связаться с другими сатрапами – Геббельсом, Риббентропом, Герингом и Гиммлером – и вызвать их в Оберзальцберг. После этого Гитлер позвонил Удету, асу люфтваффе, и спросил, сможет ли Гесс один долететь до Шотландии на двухмоторном самолете, не имея никаких навигационных приборов. Ответ летчиков был однозначно отрицательным: Гесс – и в этом единодушно согласились все эксперты – упадет в море, не добравшись до цели своего полета. Воодушевленные таким ответом, некоторые люди в окружении Гитлера советовали не предавать дело огласке: Гесс погибнет, и ни одна живая душа об этом не узнает. Но мнение экспертов не убедило Гитлера. Он презирал экспертов и знал способности Гесса как пилота. Иногда Гитлер даже укорял Гесса за пристрастие к этому опасному виду спорта[62]. Чтобы британцы не опередили его со своей версией перелета Гесса и не использовали его в пропагандистских целях, Гитлер тотчас опубликовал коммюнике. Оба адъютанта Гесса были арестованы и в 1945 году все еще находились в тюрьме, хотя прежде, как язвительно заметил Шпеер, «обычай наказания послов, принесших дурные вести, был известен лишь в азиатских странах».

Когда Гесс улетал в Шотландию, он уже был оттеснен с первых ролей в окружении Гитлера. Оттеснил его Борман. Этот похожий на крота тип, который всеми силами избегал дневного света и публичной известности[63], презирал титулы и украшения, но обладал ненасытной жаждой реальной власти. Благодаря своему постоянному присутствию он вскоре сделался для Гитлера незаменимым, а своими вовремя произнесенными наветами смог постепенно удалить от трона всех значимых соперников. Сначала Борман номинально подчинялся Гессу, хотя и был личным советником и финансовым администратором Гитлера. Такая близость неизбежно вовлекла его в ближайший круг фюрера. Когда Борману доверили строительство резиденции фюрера в Бергхофе и приобретение картин для коллекции Гитлера, Борман, не теряя времени, принялся отшвыривать своих бывших сотрудников. Гитлер же, думая, что нашел наконец прилежного и надежного слугу, так и не распознал под его неброской личиной бешеное, замаскированное скромностью честолюбие. К 1941 году, став личным секретарем Гитлера, Борман почти совсем вытеснил Гесса из круга ближайших советников. Он был всегда под рукой. В то время как Гесс, ожесточившись, появлялся на заседаниях совета все реже и реже, постепенно оказавшись в изоляции.

После полета Гесса Борман – и это было вполне естественно – стал практически единственным кандидатом на пост начальника партийной канцелярии. Геринг, почуяв в нем соперника и испытывая личную неприязнь к Борману, попытался отговорить Гитлера от этого решения, но тщетно. Две недели спустя, раскрыв утреннюю газету, Геринг прочитал, что на освободившееся после Гесса место назначен Мартин Борман. Тем не менее тот не мог пока рассчитывать на место преемника фюрера. Декретом от 29 июня 1941 года единственным преемником был назван Герман Геринг. Кроме него, в распоряжении не был упомянут никто. Отныне Геринг стал злейшим врагом Бормана и – потенциально – следующей его жертвой в обстановке византийского двора в Берлине, Берхтесгадене и ставке фюрера.

Тем не менее, несмотря на то что Геринг оставался вторым человеком в Германии после Гитлера, его реальное положение мало соответствовало формальным постам, званиям и регалиям. С 1941 года развращение властью и самодовольство выскочки начало затмевать некогда незаурядные способности этой сильной личности. В конце его считали никчемным сибаритом, надушенным Нероном, который наслаждался музыкой, глядя на охваченный огнем Рим. Действительно, к 1941 году Геринг достиг всего, о чем только мог мечтать. Он стал великим визирем, рейхсмаршалом, чрезвычайно богатым человеком, вполне довольным жизнью. Война (это было всеобщее мнение) была уже выиграна, так к чему было теперь напрягаться и тратить силы? Геринг стал купаться в лести своего окружения и пренебрегать служебными обязанностями. Военно-воздушные силы не справлялись со своими задачами, вражеские бомбардировщики утюжили территорию рейха, германская промышленность катилась к параличу, но Геринг редко показывался в Берлине. Большую часть времени он проводил в своем огромном поместье в Каринхалле близ Шорфхайде. Одевался он то как индийский магараджа, то щеголял в голубом мундире, помахивая украшенным драгоценными камнями жезлом из золота и слоновой кости. Иногда Геринг, следуя примеру венецианских дожей, облачался в одеяние из белого шелка, правда украшенное бриллиантами, и надевал на голову убор, напоминавший рога святого Губерта. Между рогами красовалась бриллиантовая свастика. В Каринхалле, в обстановке римской роскоши времен заката империи, он пировал, охотился и развлекался, показывая именитым гостям архитектурные и художественные достопримечательности дворца – кабинет размером с деревенскую церковь, библиотеку, не уступавшую папской библиотеке в Ватикане, письменный стол длиной около восьми метров, изготовленный целиком из красного дерева с инкрустациями в виде бронзовых свастик, украшенный золотыми барочными канделябрами, чернильницами из оникса и длинной линейкой из зеленой слоновой кости, усыпанной бриллиантами. Во дворец то и дело приезжали команды мародеров, прибывавшие из Парижа, Рима, Афин и Киева, а подчас и из германских музеев, везя с собой драгоценные камни, статуи, картины старых мастеров и всевозможные произведения искусства – от гобеленов и алтарных украшений до ювелирных изделий мастеров из Аугсбурга и старинных епископских посохов из Рима. Все эти вещи привозили из ограбленных музеев и святынь древних культурных стран.

Здесь мы на время оставим Геринга. В действительности к концу войны он превратился в полностью дискредитированную фигуру, что с очевидностью следовало даже из его собственных показаний. Он поймал Гитлера на слове и вел себя так, словно война была уже выиграна, хотя на самом деле это далеко не соответствовало истине. Русский медведь никак не хотел падать, а Британия не желала признать свое поражение. Кроме того, в перспективе все четче вырисовывалась возможность вступления в войну американцев. Росли сомнения в безумной стратегии фюрера. Под влиянием поражений на Востоке, бомбардировок на Западе и всеобщей растерянности краткое единство армии, партии и народа начало рассыпаться, как карточный домик. Место слишком рано успокоившегося рейхсмаршала заняли другие фигуры. После долгого молчания – для того, чтобы задушить сомнения, пресечь распространявшуюся шепотом ересь, – снова возвысил свой голос пророк Геббельс. Известно, что в периоды побед пророки не нужны, они лишь отвлекают от насущных дел. Для того чтобы предотвратить перерастание ереси в заговоры и мятежи, к власти призвали Гиммлера, авторитет которого временами затмевал даже авторитет самого Гитлера.

Йозеф Геббельс был интеллектуалом нацистской партии – возможно, ее единственным интеллектуалом. В отличие от большинства партийных руководителей, уроженцев Саксонии, Баварии и Австрии, Геббельс был выходцем с запада Германии. Он родился и вырос в латинизированном Рейнланде. Латинская ясность ума и несвойственная немцам гибкость аргументации сделали его куда лучшим проповедником, нежели яростные националисты юга. По сути, правда, Геббельс был практиком, неутомимым радикалом, искавшим и находившим немедленные и действенные результаты. Если он и был способен видеть истину, то в не меньшей степени был способен искренне ее презирать. Следовательно, он мог пользоваться истиной по своему усмотрению, поскольку идеи были для него лишь разменной монетой, а не вечными ценностями, постольку он всегда мог доказать любое свое утверждение. Так, он убеждал немцев в том, что поражения суть победы, что превосходство врага Германии лишь видимое и что новое оружие заставит забыть обо всех трудностях. Так продолжалось до тех пор, когда доказательства перестали убеждать, а конструктивная пропаганда вызывала лишь насмешки и не производила никакого положительного эффекта. «Я часто имел возможность наблюдать, – писал Шпеер, – что стиль Геббельса был «латинским», а не «германским». Его пропагандистские принципы тоже были насквозь латинскими. Например, было бы намного лучше, если бы Геббельс, подобно Черчиллю, увлек народ лозунгом «кровь, пот и слезы». Это был жестокий, но правдивый лозунг, который подошел бы и для немецкого народа. Но Геббельс неизменно внушал людям фальшивые надежды, что всегда вызывало разлад между пропагандой и направленностью общественного мнения». В действительности, однако, положение Геббельса в нацистской иерархии зависело не только от его пропагандистского мастерства. Геббельса уважали за его ум, административные способности и его личностную цельность: он не верил в явный вздор, не высказывал нелепых идей и не выставлял напоказ свое материальное благополучие. Для своего успеха он не пользовался машиной террора или угнетения. Он был радикалом, проповедовавшим не только тотальную войну, но и тотальную мобилизацию, за которую никогда не выступали те, кто (подобно Герингу) превыше всего ценили достигнутое ими материальное благосостояние. Но все же свою славу он заслужил как пропагандист, и именно пропаганда стала его главным достижением. Что бы ни сказала история по поводу доктора Геббельса, надо отдать ему должное за его вклад в политологию – ужасающий, но позитивный вклад, подобный созданию атомной бомбы, которую можно сколько угодно критиковать, но невозможно отменить: Геббельс создал такую систему пропаганды, которую по иронии судьбы можно назвать «народным просвещением», хотя она была способна заставить людей поверить в то, что белое – это черное. Таким достижением не могли похвастать ни Гесс, ни Геринг, ни Борман.

Кроме того, рядом с Гитлером постепенно приобретала все больший вес зловещая фигура Гиммлера. В общественном мнении, в воображении людей, Гиммлер является реальной и жуткой фигурой, хладнокровным бесчеловечным людоедом, истреблявшим миллионы невинных жертв путем усовершенствованных садистских пыток. Его представляли не человеком, но тварью, которой было недоступно чувство жалости и сострадания, каковые он полагал всего лишь слабостью. Его считали безжалостным чудовищем, холодную, злобную жестокость которого невозможно смягчить ни мольбами, ни человеческими жертвоприношениями. Гиммлер действительно был лишен милосердия. Его власть, как и его страсть к разрушению, казалась неограниченной. В спокойной, бесстрастной манере он отдавал приказы об уничтожении целых рас, об истреблении евреев и славян. Он и в самом деле был безжалостен; никакое преступление его не ужасало. Мысль о сотнях тысяч мужчин и женщин, задушенных в «гуманных» газовых камерах, – эта процедура часто сводила с ума видавших виды уголовников, которых заставляли проводить массовые казни, – знание о том, что камеры пыток по всей Европе переполнены его жертвами, и о том, что каждый час, каждую минуту умиравшие люди проклинали его имя – все это (если он вообще об этом думал) не портили ему аппетит, не нарушали распорядок дня и никогда не омрачали выражение его лица, на котором, казалось, застыло непоколебимое самодовольство. Но при всем том Гиммлер не был садистом. В его характере не было ничего жуткого или вулканического. Сама его холодность была элементом негативным, в ней не было ничего ледяного, она была бескровной. Он не получал наслаждения от жестокости, она была ему безразлична; он не презирал в других людях угрызения совести, они были для него просто непостижимы. «Но они же животные или преступники», – говорил он с искренним неодобрением, когда иностранные послы или даже его собственные подчиненные упрекали его за какую-нибудь особо дикую акцию. У этого чудовища были некоторые любопытные качества, сделавшие из него в глазах некоторых людей непостижимую и загадочную фигуру. В действительности он был невежественным и наивным человеком. Человек, сделавший столь чудовищную карь еру, закончившуюся полным крахом, продолжавший искренне считать себя подходящей фигурой для переговоров с командующими союзных армий и полагавший, что сможет с их разрешения сохранить свою руководящую должность, не мог обладать дьявольской проницательностью. Гиммлера любили все его подчиненные – люди, без сомнения, с весьма гибкой совестью, но в остальном страдавшие лишь нормальными человеческими слабостями. Его адъютанты и советники сохранили непоколебимую верность своему патрону даже после его смерти. Никто в СС не замышлял заговоров против него. В конце войны он стал рейхсфюрером СС, и все эсэсовцы любовно называли его «имперским Хайни» (Reichsheini). «Жестокость? – наивно восклицали хором его подчиненные. – Да в его натуре вообще не было ничего жестокого». Самой отчетливой чертой его характера, по их мнению, была нерешительность и склонность к колебаниям. Сам Гиммлер так до конца и не понял, почему заслужил такую зловещую репутацию. В конце войны он изо всех сил старался это понять, но потом решил, что причина в какой-то странной слабости характера иностранцев, и в своем близком окружении даже позволял себе невинные шутки по этому поводу[64].

Тем не менее характер Гиммлера не был таким загадочным, как можно было бы предположить, если вспомнить о разнообразии человеческого ума. Это верно, что в цивилизованном мире едва ли стали бы терпеть такого человека, как Гиммлер; но если мы оглянемся на катастрофические периоды истории общества, на периоды революций и насильственных общественных переворотов, то найдем там массу прототипов этого человека. Это великий инквизитор, политический мистик, человек, готовый принести человечество в жертву абстрактной идее. Исторические великие инквизиторы не были ни жестокими, ни потакающими своим слабостям людьми. Часто они отличались болезненной совестливостью и аскетизмом в своей личной жизни. Нередко они были чрезвычайно добры к животным[65], как, например, святой Роберто Беллармин, который, говорят, отказывался тревожить живших в его одеянии блох. Так как они не могут надеяться на небесное блаженство, говорил он, было бы немилосердно лишать их телесного отдохновения. Но к людям, которые могут выбрать праведность, но выбирают грех, не может быть никакого снисхождения. На площадях укладывали охапки дров, возводили на них еретиков и сжигали их, а потом сжигали их книги, а после этого кроткие старые епископы возвращались домой, ели на ужин рыбу и недорогие овощи, кормили кошек и канареек, читали покаянные псалмы, а в это время подчиненные им капелланы корпели над сочинением их биографий, в которых описывали для будущих поколений святую жизнь, богобоязненность и воздержанность, милосердие и простоту этих образцовых пастырей, считавших (как говорил кардинал Ньюмен), что пусть лучше в муках погибнет все человечество, чем останется безнаказанным хотя бы один – пусть даже незначительный – грех.

Такое сравнение может показаться несколько фантастическим, но природа проявила фантастическую изобретательность, создавая человеческий разум, и во времена революций и общественных потрясений выбрасывает наверх людей, которые в более спокойные времена влачат жалкое существование в тюрьмах и монастырях. Сам Гиммлер – и это общее мнение – был на редкость незначительным человеком – заурядным, педантичным и недалеким. Он был озабочен деньгами, но был не способен к систематическому мышлению, но, несмотря на это, не смог противостоять соблазну умственных спекуляций и потерялся в «O Altitudo»[66], запутавшись в теологических тонкостях чистой нацистской доктрины. Сам Гитлер в каком-то смысле не был правоверным нацистом, для него нацизм, эта громоздкая система тевтонского вздора, был скорее политическим оружием. Он «критиковал и высмеивал идеологию СС»[67], но для Гиммлера каждая крупица этого учения была исполнена чистейшей арийской истиной, и он искренне считал, что человек, не разделяющий ее во всей ее чистоте, погибает навсегда и безвозвратно. Гиммлер вникал в мельчайшие детали этого учения с таким узколобым педантизмом, с такой дотошностью, что многие ошибочно считали его школьным учителем. Шпеер считал Гиммлера помесью «школьного учителя и эксцентричного чудака». Во время войны, когда Геббельс призывал к тотальной мобилизации, Гиммлер направлял тысячи людей и тратил миллионы марок на маниакальные религиозные проекты. В одном из отделов его внешней разведки сидели ученые, занимавшиеся такими важными вещами, как учения розенкрейцеров и франкмасонов, символика запрета арф в Ольстере и значение ношения цилиндров в Итонском колледже[68]. Сотрудники научных лабораторий СС корпели над выделением чистой арийской крови. В Тибет были отправлены группы ученых, которым поручили отыскать следы чистой германской расы, которые, по мнению Гиммлера, должны были сохраниться в этих девственных горах. По всей Европе археологи проводили раскопки в поисках остатков аутентичной германской Kultur. Когда германская армия готовилась спешно покинуть Неаполь, Гиммлер просил об одном: не забыть вывезти оттуда могилу Конрадина, последнего короля из династии Гогенштауфенов. Что касается богатых бизнесменов, то они, если хотели вступить в эксквизитный «Круг друзей рейхсфюрера СС»[69], должны были пожертвовать не меньше миллиона марок на «Аненербе» – «научный» институт, проводивший дорогостоящие исследования о происхождении арийцев[70]. Даже в апреле 1945 года, когда рейх уже трещал по швам, Гиммлер рассуждал о колонизации Украины представителями новой религиозной секты, о чем он говорил своему массажисту[71], а в разговоре с графом Бернадотом (утверждая, что он единственный разумный человек, оставшийся в Германии) Гиммлер прервал переговоры о перемирии для того, чтобы целый час говорить о рунах, средневековых скандинавских письменах. С точки зрения фанатика Гиммлера, эти письмена имели неоспоримое сходство с японскими идеограммами, что, по мнению Гиммлера, говорило в конечном счете в пользу арийского происхождения японцев[72].

В этом персонаже мы, таким образом, не находим ни капли аналитических способностей. Гиммлер был элементарно простым верующим. Его фанатизм не был горьким плодом страха и слабости, так же как его колебания не были результатом сомнений. Сомнениям пока не было места в детской безмятежности его космического мировосприятия. Он был не в состоянии следить за интеллектуальной деятельностью или сложными планами своих подчиненных и не участвовал в их работе, уверенный в их непоколебимой верности лично ему, а поэтому не вникал в то, что должно было казаться, а иногда и на самом деле было изменническим легкомыслием. В течение двух лет этот treuer Heinrich, этот «верный Генрих», считавший себя самым преданным сподвижником Гитлера, позволял своему самому надежному помощнику серьезно заниматься абсурдным в такой ситуации миротворчеством. Он знал о планах смещения Гитлера, после которого Гиммлеру предстояло занять место хозяина, но он не пресекал эти слухи и не принимал всерьез их последствия. Сторонники Гиммлера в отчаянии ломали себе руки, видя такую нерешительность шефа. На самом же деле Гиммлера вся эта возня просто не интересовала. Истинно верующие могут позволить думать другим, при условии, что эти другие сохранят преданность вере.

Конечно, если бы Гиммлер был просто эксцентричным чудаком, то едва ли мы знали бы о его существовании. Однако как исполнитель он был очень эффективен, а кроме того, умел подбирать себе способных подчиненных. Конечно, в его личном окружении было множество весьма странных фигур. Он пользовался политическими советами доктора Гебхардта, которого считали злым гением Гиммлера. Он (как Гитлер и Валленштейн) находился под гипнотическим влиянием своего астролога Вульфа. Его массажист Керстен занимал место, которое у ортодоксальных верующих занимает духовник. Его отношения с Гитлером зависели от безграмотного жокея Фегеляйна. Но все эти люди были его личными советниками. На уровне исполнения конкретных заданий Гиммлер умел выбирать нужных людей – насколько возможно выбирать умных людей в мире, которым правят иллюзии. В ответ эти люди платили ему верностью; некоторые даже посетили его жалкую могилу в Люнебурге.

Двойственный характер Гиммлера, его безличная исполнительность и поистине циклопическая доверчивость в делах интеллектуальных стали, как мне кажется, причиной его фантастической карьеры. Воодушевленный безусловной верностью Адольфу Гитлеру, которому, как утверждал сам Гиммлер, он был обязан всем, и – как свойственно таким простым натурам – поощрявший такую же верность к себе со стороны своего окружения, способный исполнитель и заурядная личность, неспособная к самостоятельным интригам, этот человек – до тех пор, пока сохранялось это гармоничное сочетание, – был идеальным шефом полиции революционного вождя. Говорят, что вскоре после своего прихода к власти Гитлер, будучи в Мюнхене, нанес визит престарелому философу Освальду Шпенглеру, чтобы получить благословение от этого опозорившего свое имя мудреца. Ответ оракула был необычайно лаконичным: «Берегитесь своей преторианской гвардии». 30 июня 1934 года Гитлер принял меры предосторожности. После этого преторианская гвардия оказалась в руках туповатого, преданного, беспощадного, расторопного мистика Гиммлера, и Гитлер почувствовал себя в безопасности. Впрочем, эта уверенность сохранялась лишь до тех пор, пока уравновешенность Гиммлера не дала трещину. Неожиданная измена Гиммлера заставила Гитлера положить конец этому затянувшемуся надоедливому спектаклю. Только оценив двойственность характера Гиммлера, можно понять суть драматических событий апреля 1945 года.

После начала Русской кампании власть Гиммлера продолжала расти. Война с Россией привела к дальнейшему охлаждению отношений между Гитлером и армией, по крайней мере с ее Генеральным штабом, что неизбежно привело к возвышению СС. Пока Гитлер и Геринг, опьяненные победами, «резали огромный русский пирог», видя в мечтах Волгу и Крым, Белосток и Баку и бросая малоценные куски балканским сателлитам, Гиммлер своим мистическим оком прозревал куда более широкие горизонты. Он требовал «открытой дороги на Восток, создания великой Германской империи, богатого дома для 30 миллионов людей нашей крови, чтобы уже при нашей жизни мы стали народом численностью в 120 миллионов немецких душ»[73]. Поражение под Сталинградом, отрезвившее реально мыслящих немцев, никоим образом не повлияло на трансцендентные воззрения Гиммлера, ибо факты не заботят фанатиков и эксцентриков, а его практическая деятельность как главного полицейского оказалась еще более востребованной. Будучи уже главой СС, войск СС[74], тайной полиции и криминальной полиции, Гиммлер в 1943 году стал министром внутренних дел, и под его командованием оказалась вся полиция Германии. В 1944 году его ожидал очередной триумф. Немецкая внешняя разведка, абвер, была до тех пор подразделением Верховного главнокомандования вермахта. Под небрежным руководством адмирала Канариса, довольно загадочной личности, который больше интересовался антинацистскими интригами, нежели своими прямыми обязанностями[75], так как первые два года войны армейская разведка могла безбедно паразитировать на успехах вермахта, а ее высокооплачиваемые агенты – прохлаждаться в кафе и ресторанах Мадрида и Эшторила или прибыльно спекулировать на черных рынках Белграда и Софии. Но как только военное счастье начало склоняться в пользу союзников, партия начала требовать от разведки чего-то большего. Она должна была, по крайней мере, попытаться восстановить нарушенный баланс сил. Так как ничего подобного не произошло, разведку стали критиковать. Наиболее жестокая критика прозвучала со стороны СС, разведка которых стала вполне конкурентоспособной под руководством Вальтера Шелленберга.

Среди узколобых и ограниченных эсэсовцев Шелленберг, самый молодой генерал этой организации, пользовался незаслуженной репутацией. Его считали знатоком внешней политики и иностранных дел. Надо сказать, что его идеи были не столь экстравагантными, как у большинства его соперников, и сам факт, что он начал прощупывать возможность контактов с союзниками уже в 1942 году, ставит его особняком от прочих умов нацистской партии. Выходец из Северной Германии, он не верил в идеологическую тарабарщину австрийских и баварских нацистов. Шелленберг верил не в силу, не во всякий вздор, а в тонкую проницательность; к тому же он был твердо уверен в том, что и он сам проницателен. Возможно, это была его самая большая ошибка, так как в действительности он был вполне заурядным человеком. Правда, были у него и другие ошибки. Подобно многим другим подчиненным Гиммлера, он верил в него и надеялся, что сможет стать добрым гением хозяина в противовес таким чудовищам, как Кальтенбруннер и Олендорф[76], и таким искусителям, как Гебхардт, которые тоже пользовались доверием Гиммлера и весьма вредно влияли на и без того не слишком здравые суждения рейхсфюрера. Шелленберг верил, что один только Гиммлер был способен очистить правительство от застарелого невежества и коррупции и покончить с катастрофически вызывающей внешней политикой Гитлера и Риббентропа. Если бы только ему удалось направлять действия Гиммлера, если бы хозяин самой мощной и эффективной организации в Германии начал слушаться умного и осведомленного интеллектуала. В таком случае (как наивно полагал Шелленберг) появится сила, способная соперничать с опасным маньяком из Берхтесгадена и, при небольшом везении и тщательной подготовке, спасти Германию заключением компромиссного мира.

Таковы были в их окончательном виде планы гестаповского офицера Шелленберга, который в 1941 году стал руководить внешней разведкой Гиммлера. Для выполнения этих планов были необходимы два условия. Во-первых, надо было создать разведку, превосходившую по эффективности другие соперничавшие с ней разведки рейха. Во-вторых, надо было создать заряд доброй воли в лагере союзников и в нейтральных странах, а также смягчить то отвращение, какое питал весь мир к самому имени Гиммлера. Шелленберг добросовестно занялся достижением двух этих целей. В течение двух лет он вел переговоры со своими друзьями в Швеции и Швейцарии, помогал бежать туда евреям и осужденным военнопленным и старался смягчать жестокость суждений Гиммлера и по возможности обуздывать дикость Кальтенбруннера[77]. Постепенно планы Шелленберга становились все более амбициозными и фантастическими. Как и Гесс, он верил в то, что публичные английские политики откликнутся на его предложения. Он посылал в нейтральные страны снабженных такими экстравагантными легендами эмиссаров, что над ними смеялись и не желали иметь с ними дела. Мало того, Шелленберг где-то откопал полусумасшедшего психолога, верившего в то, что с помощью подходящей психотерапии ему удастся «возродить христианскую душу немецкого народа». Действительно, можно ли найти лучшего эмиссара для переговоров с набожными англичанами? Шелленберг планировал отправить этого психолога на переговоры с архиепископом Кентерберийским Вильямом Темплом.

Одновременно Шелленберг строил свою службу внешней разведки. Как многие немцы, он был искренним почитателем британской Интеллидженс сервис – организации, о которой он знал очень мало, но о которой много читал в бульварных романах, хранившихся в библиотеке гестапо. Из подобных книг Шелленберг узнал много полезного об этой вездесущей безотказной машине, созданной Эдуардом III и усовершенствованной Оливером Кромвелем. Шелленберг выяснил, что только эта организация обеспечила не объяснимые иначе успехи британской политики и дипломатии. Британская разведка, действуя через молодежную христианскую организацию, движение бойскаутов и другие подобные сообщества, свергала правившие династии, меняла правительства и устраняла неугодных министров и политиков по всему миру. Создание именно такой универсальной, тотальной разведывательной службы стало честолюбивой мечтой Шелленберга. Первым шагом должна была стать ликвидация уже существовавшей разведывательной службы – абвера. За два года упорной борьбы, в ходе которой Шелленберг использовал все ошибки и упущения соперников, он смог решить эту задачу. В абвере знали об уготованной ему судьбе, но ничего не могли с этим поделать. Сгнившая от коррупции, неэффективная и политически подозрительная, эта организация была обречена. Лихорадочные попытки некоторых добросовестных офицеров провести реформу абвера привели лишь к крушению иллюзий и отставкам. Тем временем служба Шелленберга – едва ли более эффективная – воспользовалась преимуществами атакующей стороны. В феврале 1944 года после серии феерических провалов Канарис был смещен со своего поста. В мае верх окончательно взял Гиммлер. Уцелевшие руководители абвера были вызваны на курорт в Зальцбурге, где произошла их встреча с Гиммлером и Шелленбергом. В напыщенной речи Гиммлер озвучил свою программу. Само название «абвер» казалось ему лишенным немецкого духа – оно подразумевало оборону. Он, Гиммлер, собирается создать и создаст новую, наступательную и чисто арийскую разведывательную службу. Затем Гиммлер перешел от скучных организационных деталей к непостижимым обобщениям, в которых его идеалистический дух чувствовал себя как дома. Гиммлер принялся описывать грядущие свершения. Сейчас не может быть места пораженческим настроениям, вещал он. Фюрер воодушевлен, как никогда прежде. Его государственная мудрость, искусство управления и интуиция явят миру непревзойденный шедевр. Фюрер молит Бога о том, чтобы самовлюбленные плутократы Запада совершили глупость и вторглись на континент. Они будут отброшены и «утоплены в море собственной крови». Потом настанет черед Востока. В течение года русские будут оттеснены за Волгу и Урал в Азию, в свой варварский дом, на границе которого славянские рабы возведут новую Китайскую стену, которая не даст им вернуться назад[78]. Через две недели западные союзники высадились в Нормандии, а еще через два месяца произошло самое знаменательное с 1934 года событие – заговор генералов 20 июля 1944 года, показавший, что командование германской армии посчитало войну проигранной и решилось наконец на полный разрыв с нацистской партией.

Многие детали заговора генералов теперь уже хорошо известны. Важность этого события трудно переоценить. После долгих приготовлений ничтожное меньшинство немецкого народа решило взять инициативу в свои руки. Проигнорировав или преодолев нерешительность и колебания наиболее робких заговорщиков, эти люди сделали решительную и едва не увенчавшуюся успехом попытку уничтожения нацистского режима. Эту попытку осуществили восточногерманские аристократы (по иронии судьбы, покушение состоялось в их родовом гнезде – в Восточной Пруссии), некогда безраздельные хозяева армии, оттесненные теперь в ее штаб; коллеги Раушнинга, посчитавшие, что смогут использовать в своих целях агрессивный дух пангерманизма и нацистов в роли младших партнеров. Взрыв в ставке Гитлера был отчаянной попыткой исправить эту чудовищную ошибку. Но было уже поздно; исправить ее было уже невозможно. Класс юнкеров исчез с политической сцены, вымер, как мамонты и мастодонты[79].

Тем не менее надо сказать, что заговор был хорошо спланирован и едва не увенчался успехом. До этого взрывные устройства несколько раз посылали в ставку Гитлера, и каждый раз какие-то технические сбои мешали довести дело до конца. На этот раз Штауффенберг сам принес бомбу в своем портфеле на совещание в ставке фюрера в Растенбурге. Когда Гитлер занял свое место у стола с картами и совещание началось, Штауффенберг поставил портфель у ножки стола и под каким-то предлогом покинул помещение. Выйдя за территорию ставки, Штауффенберг услышал взрыв, сел в самолет и по прилете в Берлин объявил о смерти Гитлера и переходе власти в руки нового германского правительства. Как оказалось, это было преждевременное заявление. В планы заговорщиков (в этом были твердо уверены все добрые нацисты) вмешалось провидение. До сих пор не вполне ясно, как Гитлеру удалось уцелеть. Либо он вовремя отошел от стола, либо массивная ножка стола отвела от него ударную волну. Во всяком случае, когда пыль осела, стало понятно, что заговор провалился. У Гитлера лопнули барабанные перепонки, была ушиблена правая рука и разорвана форма. Он, оглушенный, упал на руки верного Кейтеля. Четыре человека были убиты или смертельно ранены, но сам Гитлер остался жив. Если бы это совещание проводили, как обычно, в подземном бункере, а не в легком деревянном строении, то не уцелел бы ни один участник совещания.

Июльский заговор 1944 года затронул практически все элементы политической ситуации в Германии. С этого момента Гитлер твердо знал, что армия как организация находится в оппозиции; он понял, что если и выиграет войну, то вопреки генералам, а не благодаря им. С июля 1944 года Гитлер начал все больше и больше окружать себя офицерами военно-морского флота и авиации. Конечно, флот не играл заметной роли в военных действиях, но зато не был запятнан изменой. Авиация, правда, тоже не оправдала возложенных на нее надежд, но это была вина не летчиков, а исключительно Геринга. Простые армейские солдаты, несомненно, оставались верны своему фюреру, и он все больше и больше отождествлял себя с ними, а не с офицерами. Из генералов он продолжал доверять лишь таким лизоблюдам и льстецам, как Кейтель и Бургдорф[80], всех остальных он считал изменниками. Он был твердо убежден в их поголовном предательстве и часто говорил о нем вслух. Каждый раз, когда армия терпела поражение или сдавала очередной город, Гитлер кричал об измене. Из ставки Гитлера нескончаемым потоком шли телеграммы с обвинениями и лекциями по стратегии; послушный Борман вторил своим дискантом басовитым воплям фюрера. На последнем расширенном совещании в ставке Гитлер кричал в лицо своим генералам, что они его обманывают. В своем последнем письменном документе, обращенном к потомству, в политическом завещании, он тоже не смог обойти этот вопрос и заклеймил как изменников офицеров вермахта и его штаба.

Отстранившись от генералов и уйдя в общество своих почитателей, Гитлер неотвратимо превратил свой штаб из органа военного управления в восточный двор льстецов и лизоблюдов. Насколько далеко зашел этот процесс, можно судить по рассказам очевидцев сцены, произошедшей сразу после взрыва в Растенбурге. В тот день Муссолини, ставший теперь марионеточным правителем Ломбардии, прибыл в Растенбург, чтобы нанести визит своему защитнику и покровителю. Поезд прибыл на вокзал во второй половине дня. Гитлер, бледный как полотно, встречал Муссолини на перроне. По дороге с вокзала Гитлер рассказал гостю о своем чудесном спасении, произошедшем всего несколько часов назад, и показал ему место покушения. Картина была впечатляющая: обгоревшие обломки – после взрыва вспыхнули деревянные стены – и рухнувшая крыша. Осмотрев дымящиеся развалины, Гитлер и Муссолини отправились пить чай. Известно, что самые вопиющие свои выходки Гитлер устраивал именно за чаем.

Чаепитие началось в пять часов. В ставке присутствовало все окружение Гитлера. Разговор, естественно, шел о чудесном спасении фюрера, но очень скоро зазвучали взаимные обвинения. Собеседники стали срываться на крик, обвиняя друг друга в том, что война до сих пор не выиграна. Риббентроп и Дёниц кричали генералам, что они изменили Германии, продавшись Англии, а генералы в ответ не выбирали выражений, отвечая Риббентропу и Дёницу. Все это время Гитлер и Муссолини сидели тихо, не вмешиваясь в ссору. Грациани рассказывал им о своих африканских приключениях. Потом кто-то вдруг упомянул о другом знаменитом «заговоре» в нацистской истории – о заговоре Рёма 30 июня 1934 года – и о кровавой чистке, которая за ним последовала. Гитлер немедленно впал в неистовство и с пеной у рта принялся кричать, что отомстит всем изменникам. Он орал, что провидение только что показало ему, что именно он избран для того, чтобы вершить мировую историю. Гитлер грозил ужасными наказаниями женам и детям – око за око, зуб за зуб, – ибо никому не позволено противиться воле провидения. Все притихли. Гитлер бушевал в течение получаса; итальянцы решили даже, что он, видимо, сошел с ума. «Не понимаю, – вспоминал один из них, – почему я тогда не переметнулся к союзникам». Муссолини был смущен и молчал. Грациани сделал попытку утихомирить Гитлера, начав обсуждать с Кейтелем какие-то технические проблемы. Все это время одетые в белые смокинги официанты разносили чай онемевшим гостям.

Разнос был прерван звонком из Берлина, где до сих пор не был восстановлен порядок. Гитлер схватил трубку и принялся выкрикивать приказы расстреливать всех и каждого. Почему до сих пор не прибыл Гиммлер? Затем Гитлер дал волю своей мании величия: «Я начинаю сомневаться в том, что немецкий народ достоин моих высоких идеалов!»

Эти слова положили конец всеобщему молчанию. Все присутствовавшие принялись наперебой уверять Гитлера в своей преданности. В самых раболепных выражениях Дёниц пел хвалу немецкому военному флоту. Геринг затеял свару с Риббентропом и даже замахнулся на него своим маршальским жезлом. На фоне общего шума послышался голос Риббентропа: «Я пока еще министр иностранных дел, и мое имя фон Риббентроп». Теперь молчал Гитлер. Исполнители комической оперы поменялись ролями. Примадонна умолкла, вступил нестройный хор. Гитлер неподвижно сидел за столом и сосал таблетки[81], время от времени отпуская злобные реплики о крови, провидении и концлагерях, но это был лишь слабый отзвук отгремевшего взрыва эмоций.

Описанная в назидание потомкам сцена[82], вероятно, утрирована, но весьма правдоподобна. Абсолютная власть развращает абсолютно, и мы располагаем сведениями о жизни этого экзотического двора, которые позволяют не сомневаться в правдивости даже этого рассказа. Когда один солидный генерал сравнил Геринга с Гелиогабалом, в этом сравнении не было ни малейшего преувеличения. Вероятно, в абсолютизме, роскошестве и вырождении Римской империи мы можем найти самую близкую параллель тому, что творилось в период расцвета нацистского рейха. На ужасающих страницах Гиббона мы читаем о персонажах, завладевших абсолютной властью, персонажах, которые при ближайшем рассмотрении оказываются послушными креатурами любовниц и катамитов, евнухов и вольноотпущенников. Здесь мы тоже видим элиту Третьего рейха – шайку напыщенных клоунов, поддающихся самым случайным влияниям. Даже Муссолини испытал неловкость, став свидетелем этой сцены, но у Муссолини, как и у Геббельса, был латинский ум, и он не мог уютно чувствовать себя среди резвящихся нибелунгов. Кстати, самого Геббельса не было в Растенбурге – он находился в Берлине и отдавал приказы, занимаясь подавлением мятежа.

Заговор генералов оказал решающее влияние и на карь еру Гиммлера – как на личную, так и на политическую. В личностном плане заговор произвел на Гиммлера прямо-таки чудодейственный эффект: рейхсфюрер обратился к Богу. В апреле 1945 года он говорил одному своему другу о своем знаковом обращении: «Я знаю, что меня считают закоренелым язычником, но в глубине души я верующий; я верую в Бога и провидение. За последний год я снова научился верить в чудеса. Спасение фюрера 20 июля 1944 года было чудом; свидетелем второго чуда я стал этой весной…» Этим вторым чудом стало таяние льда на Одере, где Гиммлер командовал группой армий, когда русские были уже готовы форсировать реку по льду, и от разгрома Гиммлера спас ледоход[83].

В политическом плане заговор генералов означал начало падения Гиммлера. Стороннему наблюдателю могло показаться, что никогда Гиммлер не был таким могущественным, как в первые месяцы после покушения, когда многим казалось, что на этот раз он действительно овладел всей полнотой государственной власти. Поначалу никто не мог понять, убит Гитлер или схвачен заговорщиками. Определенно после покушения авторитет Гиммлера возрос, ибо полиция никогда не бывает так необходима, как после раскрытия разветвленного заговора. Одной из первейших задач стало завершение разгрома старой армейской разведки, руководители которой почти все участвовали в заговоре. Именно абвер снабжал заговорщиков взрывчаткой. Свою неэффективность абвер демонстрировал и до этого. На этот раз он был уличен Гиммлером в измене. Улик против адмирала Канариса было недостаточно, но тем не менее его упрятали в тюрьму, а через девять месяцев казнили со средневековой варварской жестокостью[84]. Был казнен его преемник полковник Хансен. Генерал Фрейтаг фон Лорингхофен, который, как руководитель диверсионного отдела, снабжал заговорщиков взрывчаткой, покончил с собой, чтобы избежать позора и пыток. Его предшественник, полковник Лахоузен, и другие офицеры чудом уцелели и выступили с разоблачениями на Нюрнбергском процессе, чем подписали смертный приговор Герингу. Но абвер был лишь одним из структурных подразделений старого Генерального штаба; следовательно, надо было подозревать, что к заговору имеет отношение весь Генеральный штаб, все командование сухопутными силами. В последовавшей кровавой чистке – более жестокой, чем даже чистка 1934 года, – погибли 50 генералов и офицеров. Сотни были тихо отправлены в отставку. Бывший начальник штаба ОКХ генерал Гальдер был арестован и в течение четырех месяцев не видел дневного света. Предшественник Гальдера, генерал Бек, участвовавший в заговоре и бывший одним из его руководителей, был принужден к самоубийству. Штюльпнагель, командующий оккупационными войсками во Франции, быстро выполнивший приказ заговорщиков и арестовавший в Париже весь личный состав гестапо, выстрелил себе в голову в лесу под Верденом. Попытка самоубийства оказалась неудачной. Штюльпнагель был арестован и казнен. Командующий группой армий Клюге покончил с собой. Были казнены Вицлебен и Фельгибель. Последний явил образец философской стойкости и мужества, обсуждая перед казнью со своим адъютантом вопрос о бессмертии души. К Роммелю, своему бывшему любимцу, престиж которого был намеренно и чрезмерно раздут пропагандой, Гитлер послал своего сикофанта Бургдорфа с пистолетом и ядом. Роммелю было сказано, что если он покончит с собой, то его похоронят с воинскими почестями и не последует никаких репрессий в отношении его семьи[85]. Роммель последовал этому совету. Одного генерала, погибшего на фронте вскоре после покушения, посмертно уличили в соучастии в заговоре. Воинские почести были отменены. Тело генерала бросили в общую могилу. Нет ничего удивительного, что Гитлер после покушения стал предпочитать уединение. Нет также ничего удивительного в том, что он исключил из своего окружения компетентных военных советников, оставив лишь напыщенных любителей из СС, к мнению которых стал теперь прислушиваться. Отныне Гитлер не мог быть уверенным в лояльности ни одного армейского офицера. Нет ничего удивительного и в том, что в эти месяцы Гиммлер получил в свои руки беспрецедентную власть. После мятежа он заменил Фромма на посту командующего резервной армией. Вскоре после этого в подчинение Гиммлеру перешли все конвойные войска, отвечавшие за охрану концентрационных лагерей. Прошло еще несколько месяцев, и этот человек, дослужившийся в армии лишь до сержантских званий, стал командовать группой армий, тщетно пытавшейся остановить русское наступление на фронте Вислы.

Но тем не менее, несмотря на эти внешние успехи, Гиммлер был, как никогда, близок к падению. Несмотря на то что покушение на Гитлера сделало Гиммлера необходимым и востребованным, само это покушение не удалось только чудом, а это была неудача и недоработка Гиммлера. Жизнь Гитлера была спасена (и это признавал и сам Гиммлер) не вмешательством полиции, а вмешательством провидения. Правда, многие утверждали, что Гиммлер не мог ничего не знать о столь разветвленном заговоре и о его подготовке, которая продолжалась не один год. Такая слепота Гиммлера была противоестественной; подобной беззаботности он никогда прежде не выказывал[86].

Сомнения в отношении Гиммлера были, естественно, использованы терпеливым, упорным Борманом. Этот «злой гений фюрера», этот «коричневый кардинал, притаившийся в тени», как характеризовал его один из «придворных»[87], «Мефистофель Гитлера», как называли его другие, добился наконец такого превосходства над всеми своими соперниками, какого не добивались другие лица из ближайшего окружения. До тех пор никогда не случалось (или казалось, что не случалось) так, чтобы один министр или генерал становился бы единоличным советником фюрера. Гитлер всегда стравливал своих министров и таким образом сохранял в правительстве необходимый баланс сил. Но теперь бесконечное терпение Мартина Бормана, который (как Гольштейн в кабинете кайзера) с самого начала «понял важность и выигрышность скромности», было наконец вознаграждено. Никогда не отлучавшийся от хозяина, перенявший даже его ненормальный распорядок дня – Гитлер просыпался в полдень и ложился спать в половине пятого, а то и в пять утра, подчинивший своему контролю всю гигантскую бюрократическую партийную машину, незаменимый, неутомимый и вездесущий, он стал теперь единственным хранителем гитлеровских секретов, единственным каналом передачи приказов фюрера, единственным, кто мог разрешить аудиенцию у Гитлера. Все гаулейтеры подчинялись одному Борману. Он усилил это их подчиненное положение и изменил характер их службы. Первые гаулейтеры были, как правило, ветеранами нацистского движения – буйными барабанщиками и трубачами, вознагражденными за это буйство прибыльной и не слишком обременительной должностью гаулейтера. Борман покончил с такой практикой. Один за другим старые гаулейтеры сходили со сцены. Их сменили новые люди – более молодые, более энергичные фанатики, обязанные всем не просто абстрактной партии, но лично Мартину Борману. За время войны партийная машина сильно разрослась, как и СС. Подобно СС, партия стала вторгаться в функции вооруженных сил, особенно в том, что касалось управления и снабжения, фортификации и эвакуации. Подобно СС, с каждым следующим поражением германского оружия партия становилась все более значимой и незаменимой. Наблюдатели, следившие за параллельным развитием этих моторов власти, гадали, что произойдет, когда они вступят в конфликт друг с другом, когда Гиммлер и Борман, поглотив все оставшиеся свободными органы управления, столкнутся наконец лицом к лицу. Этот интригующий момент настал, когда Гиммлер в 1943 году стал министром внутренних дел. До этого времени отношения между Гиммлером и Борманом были превосходными, но теперь между ними разразился острый конфликт. Малейшие попытки Гиммлера распространить свою власть за пределы СС немедленно пресекались Борманом. На периферии, в землях, некоторые высшие руководители СС и полиции[88], полагаясь на новые полномочия Гиммлера, посягнули на прерогативы гаулейтеров, однако эсэсовцев быстро привели в чувство. «Борман немедленно доложил о каждом случае превышения полномочий Гитлеру, использовав каждый из этих случаев для укрепления собственных позиций. К нашему удивлению [цитата из Шпеера], ему не потребовалось много времени, чтобы поставить на место зарвавшегося министра внутренних дел»[89]. Таковы были преимущества положения Бормана.

Точно так же, после неудачного заговора 20 июля, Борман живо воспользовался ошибками и упущениями своего соперника. Пока Гиммлер наивно верил (так как Геринг просто впал в немилость), что именно он, и никто другой является наследником нацистского трона, и воспринимал каждое продвижение вверх по служебной лестнице как подтверждение своей уверенности, Борман делал все возможное для того, чтобы, напротив, удалить Гиммлера как можно дальше от власти. В пасмурные дни последней военной зимы Борман добился своего очередного триумфа: он одобрил назначение Гиммлера командующим группой армий «Висла», которой было поручено остановить русское наступление восточнее Берлина. Таким образом, Гиммлер был удален из столицы, где он мог снова втереться в доверие к Гитлеру и оттеснить Бормана. Мало того, Борман, оставшись при Гитлере один, при каждом удобном случае нашептывал ему на ухо, что безостановочное наступление Красной армии является следствием некомпетентности или измены его, Бормана, соперника.

Тем не менее Борман, несмотря на все его влияние, был не один и не был всемогущим великим визирем в ставке фюрера. Во-первых, у Гитлера оставался Геббельс. Пожалуй, из всех соратников Гитлера Геббельс был единственным по-настоящему способным человеком. Даже Борман сознавал, что ссора с Геббельсом может стать смертельно опасной. Геббельс, со своей стороны, признавал, что Борман добился исключительного положения своей постоянной близостью к Гитлеру. По этой причине между этими людьми, несмотря на разное понимание политики, установилось рабочее согласие. Будучи близким личным другом Гитлера, Геббельс мог прийти к нему в любое время дня и ночи. Тем не менее сам министр пропаганды считал разумным делать это при посредничестве Бормана, если дело касалось каких-то рутинных вещей, и только в особых случаях пользовался своим правом непосредственного доступа к фюреру. Борман, со своей стороны, ценил эту уступку и никогда не мстил Геббельсу за эпизодические проявления независимости. В дни агонии рейха этот компромисс между двумя уцелевшими высшими жрецами нацизма стал просто символическим. Они давали Гитлеру разные советы, у них были разные намерения, но в том, что касалось решений фюрера и мрачного паноптикума в его окружении, они были единодушны. Они оба участвовали в бракосочетании Гитлера и в его языческом погребении, и только после этого разными путями пошли навстречу судьбе.

Вторым человеком, характер которого ограничивал влияние Мартина Бормана, был сам Гитлер. Либеральные эмигранты, ортодоксальные марксисты и отчаявшиеся реакционеры были уверены или пытались заставить себя поверить в то, что Гитлер был лишь пешкой в чужой политической игре или слепым орудием в руках неких космических сил. Это фундаментальное заблуждение. Какими бы независимыми силами он ни пользовался, какую бы чужую помощь он ни принимал, Гитлер до конца оставался единственным хозяином движения, которое он вдохновил и создал и которое он своим решением в конце концов и уничтожил. Ни Рём, ни Гиммлер, ни армия, ни юнкеры, ни финансисты и крупные промышленники – никто и никогда не контролировал этого демонического гения, невзирая на то что время от времени они оказывали ему услуги и делали одолжения. Они лишь питали надежды и упования, стараясь утешить себя за неудачи и частые разочарования. И наконец, как бы высоко ни вознесся Борман, на сколько бы он ни превзошел Геринга, Гесса и Гиммлера, он так и не смог управлять волей самого Гитлера, одной лишь милостью которого он получил свою власть. Последний политический совет Бормана – бежать в апреле из Берлина в Оберзальцберг – был Гитлером отвергнут; самое горячее желание Бормана – стать преемником – было проигнорировано. В 1939 году, когда сэр Невил Гендерсон предложил Герингу использовать свое влияние, чтобы заставить Гитлера изменить политику, Геринг ответил, что после того, как фюрер принимает решение, «все остальные становятся не более чем пылью под его ногами». И это была правда – она оставалась правдой в отношении Бормана и Геринга, оставалась правдой как в 1939-м, так и в 1945 году. Вероятно, утверждает Шпеер, Борман до самого конца сохранял полный контроль над всеми внутренними делами, но если бы Гитлер пожелал, то он в любой момент взял бы этот контроль на себя. «Он исповедовал и применял на практике древний принцип: Divide et impera[90]. Всегда найдутся политические группы, готовые устранить другие политические группы. Одно слово Гитлера – и все враги Бормана тотчас бы вцепились ему в горло». Если Борман действительно пользовался всей полнотой власти, то делал он это не по собственному почину, но с молчаливого согласия всемогущего диктатора, невероятная сила воли и магнетическое влияние которого заставляло даже противников беспрекословно повиноваться ему. «Был ли Гитлер, как исторический феномен, следствием событий, происходивших после Первой мировой войны? Был ли он порождение Версальского договора, революции и других потрясений? Был ли он одной из тех фигур, которые неизбежно появляются на фоне таких событий?» – так философствовал Альберт Шпеер за крепкими каменными стенами своей тюрьмы. Однако в поисках ответа на эти вопросы он был вынужден переосмыслить характер человека, ответственного, по мнению Шпеера, за поражение Германии. И он переосмыслил свое отношение, решив, что за Гитлером стояло нечто большее: «Конечно, верно, что без этих событий Гитлер никогда не нашел бы почву, на которой его деятельность принесла бы такие обильные плоды; но вся демоническая личность этого человека не может быть понята лишь как результат всех упомянутых событий. Они могли бы найти политическое выражение и в лице вполне заурядного национального лидера. Гитлер же был одним из тех необъяснимых исторических феноменов, которые в истории человечества появляются крайне редко. Его личность определила судьбу народа. Он один указал нации путь и повел ее по дороге, приведшей к ужасающему концу. Он околдовал нацию, околдовал так, как не удавалось никому за всю историю человечества».

Эта концепция о Гитлере как о фениксе, один раз в тысячу лет возрождающемся из пепла, как о космическом феномене, неподвластном обычным законам бытия, принималась в Германии далеко не всеми. С ней были не согласны генералы – трезвые, не склонные к мистике военные теоретики и практики. Для них он был всего лишь выскочка, дорвавшийся до огромной власти, но ни в коем случае не бывший – по их меркам – гением. «Работая с ним, – вспоминает Гальдер, один из лучших представителей своей касты, – я всегда старался найти в нем отблеск гениальности. Я старался изо всех сил быть честным и не поддаваться антипатии, которую всегда к нему испытывал. Но я так и не смог обнаружить в нем гениальности, хотя в нем и в самом деле было что-то дьявольское». Нашелся, однако, человек, который обнаружил эту гениальность, и признание ее стало основой ее успеха. «В течение долгих периодов человеческой истории случается иногда так, что политический лидер и политический философ объединяются в лице одного человека. Чем теснее это слияние, тем труднее задача, стоящая перед таким человеком. Он трудится не ради удовлетворения требований, понятных любому филистеру; он стремится к целям, понятным лишь немногим избранным. Таким образом, жизнь его разрывается между любовью и ненавистью. Протест современных поколений, которые его не понимают, побеждается лишь признанием потомков, ради которых этот человек трудится».

Автор этого описания – сам Гитлер; это его автопортрет[91]. Он написал его в тюрьме, задолго до того, как достиг власти, о которой мечтал и примеривал на себя. Его собственная твердая вера в свое мессианство стала, возможно, самым важным элементом невероятной мощи его личности, обаяние которой продолжалось даже после того, как исчезли все внешние его причины. Лучшим доказательством силы этого обаяния служит вера в его миф даже такого интеллектуала, как Шпеер.

Глава 2

Гитлер терпит поражение

Таковы были реквизиты театральных подмостков и актерский состав, когда в августе 1944 года союзникам удалось взять Авранш и начать последний акт германской трагедии. Заключительное действие – приближение катастрофы, взаимосвязь и последовательность событий – определялось внешними, не поддающимися контролю силами: наступлением союзных армий. С каждым новым кризисом, с падением каждой следующей крепости и форсированием каждой следующей реки в Растенбурге, Берлине или Бад-Наухайме вспыхивал новый приступ лихорадки. Но это были всего лишь этапы развития драмы, а не изменения или факторы, влиявшие на ее ход. Несмотря на то что политически безграмотное окружение фюрера продолжало предаваться заблуждениям, несмотря на то что Гиммлер по-прежнему видел себя новым великим диктатором, а Риббентроп до конца надеялся на неизбежный раскол между союзниками, фактически перед руководством стояли всего лишь два вопроса, ответов на которые пока не было: когда именно наступит конец и как нацистская партия вообще и Гитлер в частности должны будут его встретить? Было ясно, что после провала генеральского заговора ответы на эти вопросы целиком и полностью зависели от Гитлера. Результатом этой его последней победы стала не возможность спасения или хотя бы помилования Германии, а возможность ее окончательного уничтожения по сценарию фюрера.

Никто в Германии не мог дать внятного и однозначного ответа на первый вопрос, ибо этот ответ зависел не только от Германии. У нацистской партии, конечно, был ответ: конец не наступит никогда – по крайней мере, в виде поражения Германии. Никогда еще клич «Мы никогда не капитулируем!», характерный уже для речей Гитлера 1933 года[92], не звучал так часто, визгливо и неубедительно, но тем не менее послушно, как в последнюю зиму войны. Если мы примем такой ответ, то второй вопрос потеряет смысл; но в действительности никто, включая и руководство нацистской партии, не воспринимал этот ответ всерьез. Многие нацистские руководители уже строили планы бегства и спасения. Тем не менее это был официальный ответ. Другие просто не допускались, из чего получилось любопытное, но неизбежное следствие. С лозунгами победы на устах все готовились к поражению; но поскольку официальной подготовки к нему не было, постольку повсюду царил упадок дисциплины и дезорганизация. Планы коллективного сопротивления или даже выживания рассматривались как невозможные, потому что все или почти все вынашивали планы сепаратного мира или просто дезертирства. Громкая похвальба доносилась лишь с южных бастионов, с Альпийского редута в священных горах нацистской мифологии, замешанных на легендах о Барбароссе и освященных резиденцией фюрера; но в условиях, когда никто, за исключением Гитлера и немногих романтиков-мальчишек, не верил ни в какое сопротивление и готовился к индивидуальной капитуляции или бегству, разговоры о нем относились к и без того перегруженной области немецкой метафизики. Этот порок с самого начала поразил саму идею о движении немецкого Сопротивления, которое в условиях войны определяют как движение непокоренных людей в покоренной стране. Однако официальная доктрина нацистского руководства гласила, что Германия не только не будет, но и не может быть покорена. При такой предпосылке любое упоминание о движении Сопротивления автоматически попадало под запрет. Шелленберг в своих мемуарах пишет, как в те мрачные дни некий генерал-майор Гелен, долго изучавший опыт польского движения Сопротивления, выдвинул подобный план германского подполья. Однако, когда Шелленберг попытался осторожно познакомить с ним Гиммлера, тот отреагировал так, что Шелленберг понял, что его жизнь повисла на волоске. «Это полнейшее безумие! – ответил Гиммлер. – Если бы я попробовал обсуждать этот план с Венком[93], то меня объявили бы главным пораженцем Третьего рейха. Узнав о таких планах, фюрер пришел бы в ярость!» И Гиммлер принялся ругать высокопоставленных штабистов, которые отсиживаются в безопасности и вынашивают послевоенные планы, вместо того чтобы сражаться. Даже в феврале 1945 года, когда надписи на стенах были уже настолько недвусмысленными, что не требовали особого перевода, офицеры штаба Верховного командования вермахта получили циркуляр, напоминавший о жестоких карах за пораженчество и о трех штабистах, расстрелянных за это преступление. Подобно римским авгурам, которые обменивались многозначительными улыбками при торжественном отправлении бессмысленных ритуалов, многие офицеры германского Верховного командования, секретные планы которых были уже давно готовы, про себя улыбаясь, ставили подписи под бессмысленными документами.

«Но как же тогда быть с вервольфами?» – спросит недоуменный читатель. Ответ прост. Вервольфы не опровергают, а иллюстрируют приведенные мною факты. Долгое время эти факты было трудно интерпретировать, потому что они казались противоречивыми. Было известно, что организация для ведения партизанской войны была создана под руководством вездесущего Гиммлера, а затем по немецкому радио было объявлено о несравненном мужестве, решимости и будущих результатах этого грозного движения. Предполагалось, что это будет движение Сопротивления, сравнимое с такими партизанскими армиями, которые сражались против оккупационных немецких войск в Польше, Франции, Италии, Дании и на Балканах. В то же время вызывал удивление тот факт, что руководитель вервольфов, обергруппенфюрер СС Ганс Прюцман, вместе с гаулейтером Гамбурга и другими высокопоставленными нацистами участвовал в переговорах или в попытках переговоров с британцами через представителей датского подполья, добиваясь мирной капитуляции. Когда же такая капитуляция состоялась и вервольфы должны были приступить к действиям, случилось нечто совершенно противоположное. В своей речи по радио адмирал Дёниц, новый фюрер, приказал всем вервольфам на Западе прекратить сопротивление. Этот приказ был выполнен. Из всех оккупированных стран Европы только в Германии не было никакого движения Сопротивления.

Объяснение этому, казалось бы, непонятному факту существует, и оно достаточно прозрачно. В мае 1945 года руководитель вервольфов Прюцман сдался в плен во Фленсбурге. К сожалению, ему удалось застрелиться до начала полноценного расследования его деятельности, но история, которую он мог бы рассказать, стала известна из других источников. Никто не предполагал, что вервольфы будут действовать в Германии после поражения, так как само упоминание о поражении было строжайше запрещено. Вервольфы должны были стать полувоенными формированиями, действующими в тылах союзных войск в качестве диверсионных и террористических групп, помогающих действиям регулярной германской армии. Таким образом, вервольфы должны были воевать вместе с регулярной армией, а не вместо нее после ее разгрома и поражения. Никто и никогда не говорил о том, что вервольфы будут действовать независимо от Верховного командования. На самом деле сами вервольфы никогда не рассчитывали воевать в гражданской одежде. Они должны были сражаться в форме, чтобы в случае захвата считаться военнопленными, а не разбойниками. Поняв, что на действия в форме рассчитывать не приходится, вервольфы начали массово дезертировать.

Но почему тогда вервольфы считались грозной силой? Здесь мы снова должны обратиться к свежей информации, чтобы разгадать старую загадку. 1 апреля 1945 года произошло событие, затемнившее вопрос и одновременно ярко проиллюстрировавшее условия постоянной подковерной войны, похоронившей множество нацистских планов и организаций. Ведомство Прюцмана, согласно мнению всех, кто о нем знал, было совершенно неэффективным и бесполезным. Сам Прюцман был тщеславным и пустоголовым хвастуном. Организация его штаба, утверждал Шелленберг, вполне соответствовала ментальному уровню его работников – она была откровенно слабой. Шелленберг говорил, что, рассказывая Гиммлеру о штабе Прюцмана, называл всю эту затею «глупой и преступной». Однако 1 апреля появился новый инструмент централизации – радио «Вервольф», впервые разрекламировавшее секретную до тех пор организацию и превратившее название «Вервольф» из таинственного символа в пропагандистский лозунг. Правда, радио «Вервольф» было независимо от ведомства Прюцмана, ибо пропаганду движения взял в свои руки Геббельс, который даже теперь, когда стрелки часов уже приблизились к одиннадцати, продолжал цепляться за остатки власти, надеясь захватить руководство новой организацией целиком в свои руки. Геббельс не поддерживал личных отношений с Прюцманом, считая его, по-видимому, недостаточно радикальным; но радио «Вервольф» не смогло вылечить пороки движения, оно лишь внесло в него еще больше хаоса. Так как Геббельс использовал радиостанцию для проповеди идеологического нигилизма, не имевшего никакого отношения к реальным и весьма ограниченным целям организации «Вервольф», радиостанция дезориентировала и дискредитировала многих участников движения. Узурпация радио «Вервольф» Геббельсом послужила причиной появления множества нелепых мнений о вервольфах и гротескного несоответствия между провозглашенными целями и реальными достижениями. Эта радиостанция не принесла делу нацистов никакой пользы; она лишь еще больше его дискредитировала и ускорила его конец[94].

Тем не менее радио «Вервольф» сыграло важную роль, ибо в его передачах можно найти ответ на наш второй вопрос: как нацистская партия встретит поражение, которое она открыто вообще отказывалась даже обсуждать? Из-за этого отказа прямой официальный ответ на второй вопрос так никогда и не был дан, но, несмотря на это, всегда было ясно, что Гитлер останется верен своей исходной программе, Weltmacht oder Niedergang – мировое господство или гибель. Если мировое господство оказалось недостижимым (и это понимали все, кто хорошо знал Гитлера), то фюрер устроит грандиозные разрушения и сам, как Самсон в Газе, погибнет под развалинами уничтоженного им здания. Дело в том, что Гитлер не был деятелем западноевропейского толка, хотя и позиционировал себя как европейца, борющегося с азиатским большевизмом. Его мелодраматический характер не соответствовал и конфуцианскому идеалу опрятной и скромной смерти. Когда Гитлер искал во тьме веков свой исторический прототип, когда воспламенялось его воображение, когда его опьяняло тщеславие, подогретое лестью и успехом, он забывал о вегетарианской фасоли и дистиллированной воде, воспарял над столом и отождествлял себя с великими завоевателями прошлого. Но в эти моменты он видел себя не Александром, не Цезарем и не Наполеоном, а таким разрушителем, как Аларих – покоритель Рима, Аттила – «бич божий» или Чингисхан – вождь Золотой Орды. «Я пришел в этот мир, – объявил он однажды, находясь в мессианском расположении духа, – не для того, чтобы сделать людей лучше, а для того, чтобы воспользоваться их слабостями»[95], и в полном согласии с этим нигилистическим идеалом, с этой абсолютной страстью к разрушению он сокрушит если не своих врагов, то Германию, самого себя и все остальное, что окажется на пути такого разрушения. «Даже если мы не сможем завоевать весь мир, – сказал он в 1934 году[96], – то мы утащим за собой полмира, но не дадим врагам торжествовать над Германией. Мы не допустим нового 1918 года. Мы не сдадимся»; и еще раз: «Мы никогда, никогда не капитулируем. Возможно, нас сокрушат, но, если это случится, мы утащим за собой весь мир, объятый пламенем»[97]. Теперь же, проникнувшись ненавистью к немецкому народу, который не помог ему в его маниакальных планах, Гитлер снова вернулся к этой теме. Немецкий народ оказался недостойным его великих идей; следовательно, пусть этот народ погибнет. «Если немецкий народ будет побежден в этой борьбе, – говорил Гитлер на встрече с гаулейтерами в августе 1944 года, – то это будет означать, что он слишком слаб для того, чтобы выдержать испытание истории, и должен погибнуть»[98].

Таким был уже тогда ответ Гитлера на вызов поражения. Отчасти это был его личный ответ, мстительный жест уязвленной гордости; но, с другой стороны, этот ответ коренился и более глубоко, в истоках страшной гитлеровской философии. Дело в том, что Гитлер верил в миф, следуя заветам философов-иррационалистов Сореля и Парето и красноречиво их одобряя[99]. Больше того, Гитлер глубоко презирал кайзера и его министров, «этих глупцов 1914 – 1918 годов», которые постоянно служили объектами его ограниченного словаря ругательств и оскорблений. Гитлер презирал их по многим причинам: презирал за многие ошибки, которые совершал и сам, например за недооценку врагов и за войну на двух фронтах[100], и за ошибки, им самим не совершенные, например за излишнюю мягкотелость в политике и излишнюю совестливость в ведении войны. Кроме того, он презирал кайзеровских политиков и генералов за то, что они так и не смогли понять важность мифа и условий использования его роста и пользы. В 1918 году кайзер капитулировал; в отчаянии он опустил руки (такова была официальная нацистская версия), не дожидаясь поражения. Из слабости и отчаяния не мог вырасти мощный миф, к какой бы полезной лжи ни прибегали пропагандисты. Миф требует драматического, героического конца. Несмотря на то что его поборники погибают, идея остается жить, и, когда минует зима поражения и снова подуют благодатные ветры, цветы идеи снова взойдут на прежней почве. Таким образом, специалисты давно согласились в том (пусть даже эти спекуляции представлялись нелепыми и отстраненными), как именно Гитлер и его апостолы встретят катастрофу. Зимой 1944/45 года время воплощения теории в практику неумолимо приблизилось, и, как всегда, в тяжелые моменты на помощь был призван пророк Геббельс.

Все его трюки были, казалось, уже разыграны и оказались неудачными или имели лишь кратковременный успех и не могли теперь, на пороге катастрофы, сыграть необходимую роль. Геббельс пытался играть на струнах милитаризма и потерпел неудачу. Он призывал к «истинному социализму», но и эта карта была бита. Он прославлял новый порядок, но не преуспел и на этой ниве. Он хотел организовать крестовый поход против большевизма, но и это удалось лишь на время. Он пытался защитить Европу от нашествия азиатских орд, но и это не принесло немцам удачу. Дни становились все короче, и Геббельс, следуя былому совету Шпеера, попытался разыграть карту «крови, пота и слез». Но пропаганда подчиняется закону уменьшения отдачи со временем. То, что было хорошо для Англии в 1940 году, не годилось для Германии 1944 года, особенно после стольких взаимоисключающих обещаний. Этот лозунг себя тоже не оправдал. Тогда Геббельс решил напомнить судьбу Фридриха Великого, его Семилетнюю войну. Немцам напомнили, как в XVIII веке, казалось, был обречен даже великий Фридрих. Союзники покинули его, враги сжали неумолимое кольцо, русские взяли Берлин, и Фридрих остался в одиночестве, преследуемый бесчисленными ордами врагов. Но Фридрих остался в живых и в конце концов восторжествовал – благодаря своему восточному упорству, блистательной стратегии и благосклонности провидения, которому было угодно посеять раздоры между его врагами. Так как немцами в 1944 году правил не менее великий вождь, величайший стратегический гений всех времен и народов, гений, к которому провидение было не менее благосклонно (и это подтвердили совсем недавние события), то не стоит ли им, немцам, проявить еще немного терпения и дождаться столь же блистательного конца? Но даже такой подход не помог зимой 1944/45 года. Что еще мог пророчествовать пророк?

Но Геббельс, как всегда, оказался на высоте положения. Если все прежние призывы оказались бесплодными, если все использованные скрепы оказались бесполезными, то все же в распоряжении Геббельса оставался старый, проверенный лозунг революционного нацизма, лозунг, воодушевивший в свое время деклассированные элементы, обездоленных людей и прочих изгоев общества, составивших костяк нацистской партии до того, как к ней примкнули юнкеры и генералы, промышленники и чиновники. Этот лозунг мог воодушевить низы и теперь, когда не приходилось уже рассчитывать на попутчиков, примазавшихся к нацизму в хорошую погоду. Этот лозунг снова зазвучал по берлинскому радио, а затем по радио «Вервольф». Это был призыв к разрушению. Зазвучал истинный голос нацизма, очищенный от всех наслоений промежуточного периода, голос, вызвавший брезгливый страх у аристократа Раушнинга. Этот голос зазвенел среди фарфоровых чашек, сдобных булочек, часов с кукушкой и баварских безделушек раннего Берхтесгадена. Снова возобладала доктрина классовой борьбы, перманентной революции, бессмысленного, но радостного разрушения жизни и собственности, а также всех тех ценностей цивилизации, к которым немецкий нацист, несмотря на все свои болезненные попытки их имитировать, всегда относился с завистью и отвращением. Военно-полевые суды, ужасы бомбардировок приобрели теперь новое значение в глазах ликующего доктора Геббельса: это было не страшное, но очищающее разрушение, и он от всей души его приветствовал. «Бомбовый террор, – злорадствовал Геббельс, – не щадит ни хижины, ни дворцы; тотальная война – это падение всех классовых барьеров». «Под обломками наших разбомбленных городов, – эхом вторили немецкие газеты, – были наконец погребены последние так называемые достижения бюргерства XIX века». «У революции не может быть конца, – кричало радио «Вервольф». – Революция обречена на провал только в том случае, когда те, кто ее совершил, перестают быть революционерами». Эта радиостанция тоже приветствовала тонны бомб, сыпавшихся теперь каждую ночь на промышленные города Германии: «…вместе с памятниками культуры они сокрушают также и последние препятствия на пути к исполнению революционных задач. Теперь, когда все лежит в руинах, мы будем просто вынуждены восстанавливать Европу. В прошлом частная собственность сковывала нас своими буржуазными кандалами. Теперь же бомбы, вместо того чтобы убивать европейцев, рушат стены их тюрьмы… В попытке уничтожить будущее Европы наши враги смогли лишь уничтожить ее прошлое – вместе с этим прошлым погибло все старое и отжившее». Главное достоинство Геббельса – латинская ясность его стиля и мышления. Немецкий язык, особенно в устах философов, часто бывает туманным и невнятным. Подобные чувства и настроения, высказанные, например, Гегелем или Шпенглером, Розенбергом или Штрайхером, звучали бы как вещие, но двусмысленные предостережения, которые можно было толковать как угодно. Но язык Геббельса был свободен от этих опасных недостатков. Не было никаких сомнений в его ликовании.

Но между тем мы отвлеклись от Гитлера. Что с ним происходило в это время? После заговора генералов 20 июля Гитлер избегал всякой публичности – избегал сам или его к этому принудили так умело, что многие считали его умершим или думали, что он стал пленником Гиммлера. Поскольку ответом на все вопросы было гробовое молчание, по стране поползли слухи и преувеличения, полные вымышленных подробностей, которые в таких ситуациях часто сходят за достоверные свидетельства. Всезнающие журналисты подробно, как Данте или Бедекер, описывали средневековые катакомбы, в которых был замурован фюрер. Некоторые, судя по строению ушных раковин, утверждали, что на фотографиях все видели двойника Гитлера, и все это делалось для того, чтобы скрыть от немецкого народа смерть его настоящего хозяина. На самом же деле не было в истории Третьего рейха периода жизни Гитлера, о котором мы знали бы больше, чем пять месяцев с октября 1944 по февраль 1945 года. На этот период приходится дневник, который вел за Гитлера его камердинер Хайнц Линге. Этот дневник был найден в сентябре 1945 года в развалинах имперской канцелярии одним британским офицером. Это был деловой рукописный дневник. Упоминания о таких неожиданных событиях, как воздушные налеты, говорят о том, что записи в дневник вносились задним числом, как подведение итогов произошедших за день событий. На левой странице разворота перечислены события и беседы в их реальной последовательности – час за часом. На правой странице разворота указано место, где в тот период находилась ставка фюрера. До 20 ноября это было Wolfschanze[101] в Растенбурге, где произошло покушение; затем до 10 декабря ставка находилась в Берлине; с 11 декабря до 15 января в Adlershorst[102] близ Бад-Наухайма в горах Таунуса, откуда Гитлер руководил Арденнским наступлением, и, наконец, с 16 января и до конца в Берлине, в имперской канцелярии, которую Гитлер уже больше не покидал ни разу.

Этот дневник, несмотря на свою сухость и краткость – в нем фиксировались лишь беседы, приемы пищи и встречи, – представляет собой большую ценность для историка, занимающегося биографией Гитлера. Дневник дает представление о его распорядке дня, привычках, его окружении и посетителях, о болезнях Гитлера и о возраставшей частоте его встреч. Гитлер вставал с постели около полудня, и расписание дел соответствовало такому позднему пробуждению. Следовали встречи и беседы с политиками и генералами, адъютантами и офицерами связи, врачами и секретарями. Эти встречи и беседы прерывались лишь приемами пищи, получасовыми прогулками в саду имперской канцелярии и вечерним отдыхом, после которого – с двух до половины четвертого – имело место чаепитие, за которым не говорили о политике, а через два часа Гитлер обычно отходил ко сну. Так как беседы и встречи продолжались до половины четвертого утра, этот распорядок тяжким бременем ложился на людей, которые, в отличие от Гитлера, не могли спать до полудня. В последние месяцы график стал еще более напряженным, так как Гитлер сократил время сна до трех часов[103]. Но был один человек, который неукоснительно соблюдал точно такой же распорядок дня. Упорный Борман был исполнен решимости никогда не спускать глаз со своего хозяина, от которого целиком и полностью зависела его власть. Он не мог, не имел права подпускать кого бы то ни было к уху Гитлера. Борман справился с этой нелегкой задачей и всегда был у фюрера под рукой.

Помимо этого дневника существуют, конечно, и другие источники сведений о последних месяцах жизни Гитлера. Один из таких источников – незаменимый Шпеер, который добросовестно описал перемены в привычках и характере Гитлера за время войны, и в особенности за период после заговора 20 июля 1944 года. Это был не только очевидный упадок сил, из-за которого Гитлер окончательно перестал воспринимать критику, прислушивался только к лести и окружил себя бесхребетными лизоблюдами[104]; не только растущее убеждение в том, что он один сохранил силу воли, достаточную для продолжения борьбы, и веру в победу, в то время как все другие оставили всякую надежду и склонялись к капитуляции. Дело в том, что коренным образом изменился весь образ жизни Гитлера, а упомянутые вторичные явления лишь высвечивали эти изменения, являясь их следствием. Гитлер (по твердому убеждению Шпеера) был по своей натуре художником, не терпевшим изматывающей методичной работы, о которой можно судить по упомянутому мной здесь дневнику. В мирное время режим Гитлера был более свободным, фюрер имел возможность смотреть кино и предаваться фантазиям, откладывать дела и ездить в отпуск, отлучаться на пикники и развлечения, заниматься инспекциями и расслабляться в выходные дни в Оберзальцберге, проводить время в обществе коллег-«художников», отдыхая и отвлекаясь от ежеминутного невыносимого прессинга обязанностей революционного политика. От рассказов Шпеера о Гитлере в мирное время буквально веет идиллией, и это неудивительно, ибо сам Шпеер был заинтересован в идеализации прошлого. В конце концов, он делил с Гитлером ту беззаботную жизнь и, наслаждаясь в тихой гавани, забывал, какой ценой была куплена та беззаботность, забывал о жестокостях и концентрационных лагерях, на которых зиждилась эта идиллия, о кровавой политике, сделавшей возможными эти «артистические развлечения», – политике, которая казалась Шпееру, самодовольному технократу, лишь досадным недоразумением. Предавшись ностальгии, Шпеер описал те беззаботные дни, когда Гитлер прислушивался к критике, смеялся и сплетничал со своими соратниками, а когда бремя политики становилось невыносимым, просто бежал в Оберзальцберг со своими задушевными друзьями и Евой Браун. Именно там он размышлял о проблемах, над которыми не мог задуматься в сутолоке и шуме имперской канцелярии. Погожими летними днями Гитлер гулял по горным тропинкам, заходил в маленькие альпийские гостиницы, где наслаждался «внутренним покоем и заряжался уверенностью, необходимой для принятия великих решений». В Оберзальцберге он давал волю своей художественной натуре – рассуждал об архитектуре и смотрел художественные фильмы, отдыхая от изматывавшей его политики. Образ жизни Гитлера становился поистине бюргерским – он вел себя как образцовый австрийский отец семейства, представал перед гостями добродушным шутником, дружелюбным и расположенным. В отличие от Геринга и других бонз, любивших увешивать себя медалями, Гитлер никогда не носил наград и очень просто одевался, что снискало ему доверие народа и примирило людей с его непопулярными решениями. «Подозреваю, – пишет Шпеер, – что Гитлер тяготился своей «миссией», что он с гораздо большим удовольствием был бы архитектором, чем политиком. Часто он сам откровенно говорил о своем отвращении к политике и к военным вопросам. Он говорил о своем желании удалиться после войны от дел, построить в Линце[105] большой дом и окончить в нем свои дни. Гитлер много раз повторял, что на самом деле хочет окончательно отойти от политических дел и не вмешиваться в дела своего преемника. Вскоре, как он надеялся, о нем забудут и оставят его в покое. Возможно, бывшие коллеги будут время от времени его навещать, но на это он не особенно рассчитывал. С собой Гитлер намеревался взять одну только фрейлейн Браун; не собирался он и принимать многочисленных гостей, а тем более надолго оставлять их в своем доме…» Таковы были мечты Гитлера в 1939 году; о них говорил не один только Шпеер. Сэр Невиль Гендерсон беседовал с Гитлером в Берлине 25 августа 1939 года. «Среди прочих пунктов, упомянутых господином Гитлером, – сообщал в Лондон британский посол, – можно отметить, что сам он по натуре не политик, а художник и что после урегулирования польского вопроса он хочет уйти в отставку и окончить свои дни художником, а не поджигателем войны»[106].

Какое наивное суждение, патетическое и до крайности наивное. Удивительно, что проницательный во всех других вопросах Шпеер мог быть таким профаном в психологии и искренне полагать, что эстетический «крик души» имеет самодовлеющее, абсолютное, а не всего лишь относительное значение. Впрочем, это весьма распространенное заблуждение. Жертвами его становились даже историки, защищавшие коррумпированных политиков, слабых правителей и кровавых тиранов, апеллируя к их домашним добродетелям, художественным вкусам и простоте их личной жизни! Это заблуждение типично для людей, которые, подобно Шпееру, считают политику несущественным занятием и неразумно судят политиков по иным, не политическим, стандартам. В этом, по крайней мере, Раушнинг выказал больше здравого смысла, чем Шпеер. Менее сведущий в искусстве и не заинтересованный в художниках Раушнинг не поддался обаянию бюргерского дружелюбия. За хрустом печений и звоном чайных чашек он расслышал если не крики боли узников тюрем и лагерей, то по меньшей мере леденящий кровь гимн разрушению.

Свидетельства Шпеера о жизни Гитлера до войны имеют для историка ограниченную ценность, хотя и представляют интерес в той сфере, какую они охватывают. К тому же не вызывает сомнений фактическое содержание этих свидетельств. Однако Шпеер оговаривается, что во время войны все это безвозвратно переменилось. Когда Гитлер стал военачальником, величайшим стратегическим гением всех времен и народов, круг общения его стал совершенно иным, жизнь превратилась в монотонный, изматывающий труд. События давили, не давали расслабиться, исчезли предохранительные клапаны, через которые Гитлер когда-то имел возможность стравливать накопившийся пар. Поражения на фронтах ускорили и усилили этот процесс. Если немецкий народ должен отказаться от удовольствий, то от удовольствий должен отказаться и Гитлер. Правда, его удовольствия были не только удовольствиями, но и необходимым условием его политической жизни и деятельности. Потом явилось недоверие и сопутствующие ему невротические нарушения, развращенность властью, усугубленная страхом измены. Фюрер перестал смотреть кино и ездить в Оберзальцберг, окружил себя не художниками и друзьями, а безграмотными солдафонами, которых он – с высоты своего тщеславия – презирал не только как чуждых ему в социальном и политическом плане людей, но и как военных специалистов. Беседы, переставшие служить отдушинами, превратились в тягостный обмен казарменными банальностями. Никаких преимуществ взамен эта новая жизнь не давала. Когда-то традиции германской армии допускали критику вышестоящего начальства со стороны подчиненных офицеров. По мере усиления власти партии эта критика постепенно сходила на нет, а после заговора 20 июля 1944 года прекратилась вовсе. Растущая подозрительность подавила способность к здоровым суждениям и усилила чувствительность к неудачам. Все больше и больше общительный некогда фюрер превращался в нелюдимого отшельника, страдающего психической подавленностью, столь характерной для тягостных условий существования. Гитлер отдалился от людей, оторвался от реальных событий. Убежденный в том, что только он один может повести немецкий народ от поражений к победам, в том, что, следовательно, его жизнь чрезвычайно важна для Германии, но, с другой стороны, уверенный в том, что его со всех сторон подстерегают враги и потенциальные убийцы, он стал редко покидать свое надежное подземное убежище. Его общество ограничивалось безграмотным лечащим врачом, секретарями и несколькими угодливыми генералами, потакавшими его амбициям. Гитлер редко выезжал на фронт, не представлял себе истинные масштабы катастрофы, постигшей его армию, его города, его промышленность. Ни разу за всю войну он не посетил ни один разбомбленный город. Он так и остался разочарованным затворником, не знающим покоя и глубоко несчастным. Все чаще и чаще мечтал он об отъезде в Линц. Города Германии лежали в руинах, а он занимался изощренными архитектурными прожектами. При этом он занимался не переустройством для своих целей Букингемского дворца (как говорили его враги), а рисовал эскизы нового оперного театра и картинной галереи в Линце[107]. В то время как его презрение и недоверие ко всему человечеству неуклонно росло, он все больше думал о Еве Браун, которую считал выше подозрений в предательстве и измене. Только Ева Браун и эльзасская овчарка Блонди были ему верны, считал Гитлер. Он неизменно повторял, что у него есть только один друг, который не оставит его до самого конца, и этот друг – Ева Браун. «Мы никогда в это не верили, – пишет Шпеер, – но на этот раз интуиция его не подвела».

Легко себе представить влияние такого образа жизни на физическое и душевное здоровье Гитлера. «До 1940 года, – утверждает доктор фон Хассельбах, самый грамотный, здравомыслящий и надежный из его врачей[108], – Гитлер выглядел намного моложе своих лет. Но после 1940 года он стал стремительно стареть. С 1940 по 1943 год он выглядел на свой биологический возраст, но после 1943 года стал выглядеть намного старше своих лет». В последние свои часы, вспоминает Шпеер, Гитлер выглядел как глубокий старик – все, кто видел его в последние дни апреля 1945 года, описывали его как полную развалину. Такой быстрый упадок здоровья часто приписывали эффекту контузии от взрыва бомбы 20 июля 1944 года, но это не так. Раны, полученные Гитлером, были незначительными и быстро зажили. Реальный ущерб его здоровью причинили два обстоятельства – образ жизни и тактика его лечащих врачей.

Каково бы ни было психологическое состояние Гитлера – и было бы неразумно рассуждать относительно этого предмета у такой уникальной личности, – нет никаких сомнений в том, что Гитлер отличался исключительной физической выносливостью. По-иному просто не могло быть, ибо ни один слабый организм не смог бы долго выдерживать натиск такой неистовой личности. До войны у Гитлера было только одно заболевание, связанное с его горлом. В 1935 году, во время заключения англо-германского морского соглашения, Гитлера стали беспокоить проблемы с голосом, и к фюреру пригласили специалиста-отоларинголога, профессора фон Эйкена из берлинской больницы Шарите на Луизенштрассе. Этот фон Эйкен незадолго до этого случая лечил одного из адъютантов Гитлера[109]. Фон Эйкен поставил диагноз полипа голосовой связки и удалил его, после чего у Гитлера быстро восстановился голос. Он поправился, и если не считать периодически возникавшего звона в ушах (следствие постоянного напряжения) и спастических болей в желудке, Гитлер до 1943 года отличался прекрасным здоровьем. Сам Гитлер был уверен, что у него слабое сердце, и с 1938 года стал избегать физических нагрузок. На вершине горы в Берхтесгадене он велел построить беседку, Кельштейн, откуда открывался изумительный вид на Баварские Альпы, на захваченную Австрию и на сказочное озеро Кенигзее. Лифт, смонтированный в чреве горы, поднимал Гитлера и его гостей в это орлиное гнездо. Однако Гитлер вскоре перестал посещать эту дорогостоящую смотровую площадку. В разреженной атмосфере на высоте 1646 метров над уровнем моря он ощущал стеснение в груди, которое приписывал своей сердечной слабости. Однако врачи не находили у Гитлера никаких заболеваний сердца и считали, что эти симптомы, как и боли в эпигастрии и желудочные спазмы, были следствием истерии.

Все это время Гитлера наблюдали три врача: Брандт, фон Хассельбах и Морель. Профессор Карл Брандт был хирургом и регулярно наблюдал Гитлера с 1934 года. Своей карьере лейб-медика он, как и два других врача, был обязан счастливой случайности. Брандт принадлежал к печально известной группе нацистских врачей, учеников профессора Магнуса, работавшего в берлинской клинике на Цигельштрассе. В августе 1933 года Брандт, которому было тогда двадцать девять лет, проводил летний отпуск в Верхней Баварии, когда племянница Гитлера и его адъютант Брюкнер попали в серьезную автомобильную аварию в Рейт-им-Винкеле. Брандт оказался в числе врачей, оказавших им медицинскую помощь, произвел на пациентов благоприятное впечатление и в следующем году был приглашен Брюкнером сопровождать фюрера в его поездке в Венецию. Это и стало началом придворной карьеры Брандта. Он стал официальным хирургом Гитлера и его свиты. Однако вследствие того, что эта должность мешала его хирургической практике (Гитлеру так ни разу и не потребовалась квалифицированная хирургическая помощь), Брандт привел с собой еще двух врачей, членов кружка Магнуса – сначала профессора Хаазе, который вскоре отбыл обратно на Цигельштрассе из-за проблем со здоровьем и будет снова упомянут в конце нашего повествования, а затем его преемника, профессора Ганса Карла фон Хассельбаха. Брандт и фон Хассельбах оставались с Гитлером до октября 1944 года, когда разразился врачебный скандал, о котором я расскажу ниже. К этому времени Брандт стал рейхскомиссаром здравоохранения. Свидетельства этих двух врачей я использовал для краткого рассказа о состоянии здоровья Гитлера.

Лечащим врачом Гитлера был профессор Теодор Морель. Несмотря на то что Брандт и его друзья не были светочами тогдашней хирургии, невзирая на то что своей карьерой они были обязаны случаю, они все же пользовались вполне приличной профессиональной репутацией. Во всяком случае, Брюкнер оправился от полученных в аварии травм благодаря лечению Брандта. Если бы Гитлер получил подобные травмы, то, без сомнения, и он бы получил грамотное лечение. Но о Мореле невозможно говорить как о специалисте, пользуясь обычными определениями лица медицинской профессии. Морель был чистой воды шарлатаном. Те, кто после интернирования американцами видел этого ранее тучного, а теперь похудевшего, суетливого и угодливого старика с невнятной речью и неопрятного, как свинья, не могли понять, как человек, лишенный даже тени самоуважения, мог стать личным врачом человека, имевшего возможность выбора. Но Гитлер не только выбрал Мореля. Он пользовался его услугами в течение девяти лет, предпочитая его всем другим врачам, а в конце, несмотря на единодушные предостережения, полностью доверился чудовищным экспериментам этого шарлатана. С 1936 по 1945 год Морель, по его собственному признанию, был «постоянным спутником» Гитлера, но тем не менее здоровье его подопечного было не главным для Мореля. По общему мнению, единственным настоящим богом для него была мамона. Наука и истина никогда его не интересовали. Вместо того чтобы методично изучать состояние здоровья своего пациента, он предпочитал применять быстродействующие лекарства, которые считал панацеей. Когда критики указывали на его некомпетентность и неадекватность назначенного лечения, Морель в ответ принимался беззастенчиво лгать. Он, например, утверждал, что является первооткрывателем пенициллина. Он открыл его в результате многолетних исследований, но вездесущая и коварная британская разведка выкрала его труды, и первооткрывателем был объявлен британский врач. Собственно, у Мореля не было никакой необходимости в такой защите, ибо его привилегированное положение при Гитлере зависело как раз от его слабостей, а не от квалификации. Гитлер любил магию, так же как астрологию и суждения сомнамбул. «Он не уважал врачей, – утверждает один из медиков[110], – и больше ценил мистику, медицину, напоминавшую христианскую науку». Таким образом, когда этот бывший судовой врач, специализировавшийся в лечении венерических заболеваний и пользовавшийся популярностью в среде артистической богемы Берлина, был в связи со своей профильной специальностью приглашен к личному фотографу Гитлера Гофману, его карьера была предрешена. Эта удача заключалась не в скромном преуспеянии добросовестного практика. Финансовые аппетиты Мореля простирались гораздо дальше. Он строил заводы и производил патентованные лекарства. Пользуясь своим положением, он добивался утверждения своей продукции и ее продвижения на рынке. Иногда производимые им препараты подлежали обязательному применению в соответствующих случаях по всей Германии. Иногда он добивался монопольного положения в производстве некоторых своих препаратов. Его витаминные шоколадки пользовались успехом среди населения. Средство против вшей «Россия» в принудительном порядке поставлялось в войска, и ничто не смогло помешать строительству завода по производству этого важнейшего средства. Сульфаниламидный препарат ультрасептил, выпускавшийся на предприятии Мореля в Будапеште, был исследован на фармакологическом факультете Лейпцигского университета, где было обнаружено сильное нейротоксическое побочное действие. Препарат был хуже немецкого аналога. Гитлера ознакомили с результатами экспертизы, но никаких выводов не последовало. Наоборот, Морелю был дан зеленый свет, и он смог и дальше наращивать производство ультрасептила.

Эти лекарства обрушивались на голову немецкого народа только после клинического испытания, а испытывал Морель свои препараты на Гитлере. Почти полный список лекарств, которыми Морель пользовал Гитлера и составленный самим Морелем (едва ли он позволил себе преувеличение), за исключением морфина и снотворных средств, которые тоже шли в ход, содержит 29 наименований различных лекарственных смесей, включая патентованный ультрасептил, забракованный фармакологами, а также плацебо, наркотики, стимуляторы и возбуждающие половое влечение средства.

Доктор Брандт так описал лечебную тактику Мореля: «Морель стал все чаще и чаще прибегать к инъекциям, и в конце концов все его лечение стало сводиться к их назначению. Например, при самой незначительной простуде Морель лечил Гитлера, так же как и всех остальных в ставке, сульфаниламидами. Из-за этого я часто спорил с Морелем. Потом Морель стал прибегать к инъекциям растворов, содержавших глюкозу, витамины, гормоны и прочее, добиваясь немедленного улучшения самочувствия пациента, и, естественно, такое, с позволения сказать, лечение производило нужное впечатление на Гитлера. При первых же признаках простуды он получал по три – шесть инъекций в день, и, таким образом, Морель добивался немедленного излечения, предупреждая дальнейшее прогрессирование инфекции. В лечебном плане это было удовлетворительным решением, но затем Морель стал назначать такое же лечение профилактически. Если Гитлеру предстояло произносить речь на улице в холодную погоду, то он получал инъекции накануне, в день выступления и на следующий день. Таким образом, лечение Мореля постепенно привело к подавлению естественных защитных сил организма. С началом войны Гитлер вообразил себя незаменимым и регулярно получал стимулирующие инъекции. В течение последних двух лет эти инъекции стали ежедневными. Когда я попросил Мореля назвать мне применявшиеся им лекарства, он отказался это сделать. Гитлер же все больше и больше впадал в зависимость от этих инъекций. Эта зависимость стала очевидной в последний год войны. За исключением генерала Йодля, все члены ставки Гитлера время от времени получали такое же лечение».

К тому времени, когда Брандт был интернирован, он имел все основания ненавидеть Мореля, и поэтому его суждения можно было бы счесть предвзятыми, но тем не менее в их достоверности не приходится сомневаться. Мнение Брандта разделяли все врачи, имевшие возможность ознакомиться с методами доктора Мореля. Профессиональный вердикт медицинского сообщества подтверждается свидетельствами проницательных людей, не имевших никакого отношения к медицине. Говоря о душевном и умственном перенапряжении, которому подвергал себя Гитлер, Шпеер утверждает: «Думаю, что всякий человек, когда-либо занимавшийся умственным трудом, может представить себе такое состояние нервного перенапряжения. Однако едва ли найдется человек, который подвергался таким нервным нагрузкам непрерывно в течение многих лет и нашел себе врача, который принялся бы испытывать на нем совершенно новые лекарства, чтобы поддержать его умственную работоспособность. Это был в своем роде уникальный медицинский эксперимент. Было любопытно проследить эволюцию почерка Гитлера за последние месяцы. Почерк стал неуверенным, как у глубокого старика. Своим непреодолимым упрямством, своими вспышками гневливости он все чаще и чаще напоминал выжившего из ума старика. Это состояние начало проявляться после 1944 года и с тех пор, не прерываясь, все время прогрессировало». «По чисто физиологическим причинам, – пишет в другом месте Шпеер, – любой человек на его месте от такой перегрузки просто упал бы от изнеможения и только после отдыха снова обрел бы способность к работе; в ином случае природа пришла бы к нему на помощь и спасла какой-нибудь болезнью, но врач Гитлера Морель научился скрадывать это переутомление, подстегивая Гитлера искусственными стимуляторами, а, как известно, такой метод лечения в конце концов приводит к полному разрушению организма пациента. Гитлер привык к средствам искусственного поддержания работоспособности и начал их требовать. Он восхищался Морелем и его методами и впал в конце концов в своеобразную зависимость от Мореля и его лекарств»[111].

При такой напряженной жизни в сочетании с подобным лечением только сильная конституция спасла здоровье Гитлера от более раннего разрушения. Первые признаки физического истощения стали заметны в 1943 году. У Гитлера появилась дрожь в конечностях, особенно в левой руке и ноге. При ходьбе он стал подволакивать левую стопу, появилась несвойственная прежде Гитлеру сутулость. Некоторые врачи считали, что Гитлер страдал болезнью Паркинсона[112], но другие считали эти симптомы проявлением истерии. Единого мнения по этому поводу у медиков не было. При этом тремор не был, как думали многие, следствием взрыва 20 июля 1944 года; он был заметен и раньше, и видимое ухудшение здоровья фюрера послужило поводом к прочувствованной речи Геббельса в день рождения Гитлера 20 апреля 1943 года, где министр пропаганды нарисовал портрет изнуренного вождя с «лицом Атланта, вынужденного нести на своих плечах бремя всего мира»[113]. Мало того, все врачи отметили, что прогрессировавший до этого тремор после взрыва 20 июля полностью прошел и лишь позже возобновился с новой силой и потом прогрессировал уже до самого конца.

Таким образом, события 20 июля 1944 года, несмотря на то что они были устрашающим сигналом военного, политического и психологического кризиса, оказали весьма скромное влияние на состояние физического здоровья Гитлера. Первым врачом, осмотревшим Гитлера после неудавшегося покушения, стал доктор Эрвин Гизинг, отоларинголог из близлежащего военного госпиталя. Несколько позже прибыл профессор фон Эйкен, который в свое время оперировал Гитлера. Врачи выяснили, что у всех присутствовавших на совещании офицеров были разрывы барабанных перепонок. У Гитлера разрыв был двусторонним. Кроме того, был поврежден лабиринт, и Гитлер страдал нарушением равновесия. Кроме того, на правом плече образовалась массивная подкожная гематома[114]. Гитлеру был предписан постельный режим, и через четыре недели он полностью оправился от травм, причиненных непосредственно взрывом.

Но сочетанный эффект чрезмерного хронического переутомления и лекарств Мореля не поддавался быстрому лечению. Когда Гитлер снова вернулся к работе в Растенбурге, он вернулся к крайне нездоровому образу жизни: постоянные ночные бдения в подземном бункере в сыром вредоносном климате Восточной Пруссии. Гитлер не покидал бункер из-за давивших на него страхов: он не бывал на свежем воздухе, избегал физических нагрузок и подозревал повсюду грозившие ему опасности. Профессор фон Эйкен, регулярно наблюдавший Гитлера в тот период, снова и снова убеждал его покинуть хотя бы на время сырой душный подвал, где пациента преследовали страшные воспоминания. Лето еще не закончилось; пара недель в Оберзальцберге исцелили бы больного, но Гитлер отказывался уезжать из Растенбурга. Потом к уговорам присоединился Кейтель, и только в ноябре, после долгого сопротивления, Гитлер наконец внял голосу здравого смысла и вернулся в Берлин. «Я останусь в Растенбурге, – неизменно твердил Гитлер. – Если я покину Восточную Пруссию, то она немедленно будет сдана. Она держится, пока я здесь». И он оставался, больной человек, временами на несколько дней прикованный к постели, но каждый раз поднимавшийся для того, чтобы участвовать в совещаниях ставки. Все видели, что здоровье фюрера пошатнулось, что его голос, бывший недавно громким и энергичным, стал тихим и слабым. В сентябре и октябре фон Эйкену пришлось дважды лечить Гитлера от гайморита. Помимо этого у Гитлера были воспалены шейные лимфатические узлы. В октябре профессор удалил очередной полип голосовых связок. Все это время Гитлер страдал хроническими головными болями и спазмами в желудке, которые Морель лечил своими лекарствами. Эти желудочные спазмы не были новостью для Гитлера; время от времени он страдал ими уже несколько лет. Но сейчас они не оставляли его ни на один день, и Гитлеру пришлось из-за них в течение двух недель соблюдать постельный режим[115].

Ясно, что осенью 1944 года было уже невозможно и дальше скрывать ухудшившееся здоровье Гитлера, оно стало явным. Дневник, который Хайнц Линге вел с 14 октября, сухо фиксирует время прихода и ухода врачей. Помимо фон Эйкена и ежедневно посещавшего Гитлера Мореля, в дневнике упомянуты кардиолог доктор Вебер, стоматолог профессор Блашке и несколько других врачей, которые посещали Гитлера до конца ноября. Потом эти визиты прекратились, и Гитлер остался на единоличном попечении доктора Мореля. Внешне и, по крайней мере, на время Гитлер, казалось, преодолел кризис. Когда фон Эйкен посетил Гитлера после месячного перерыва 30 декабря в Бад-Наухайме, пациент снова находился в добром здравии. Голос полностью восстановился, к Гитлеру вернулись прежняя энергия и хорошее самочувствие. Тем не менее вспышка болезни не прошла бесследно для ближайшего окружения, ибо прямым следствием шарлатанского лечения Мореля явился крупный медицинский скандал.

Очередное ухудшение состояния Гитлера началось в сентябре – его непрерывно мучили спазматические боли в желудке, и в тот момент доктор Гизинг, отоларинголог, которого пригласили к Гитлеру после покушения 20 июля, сделал интересное открытие[116]. Оказалось, что для облегчения болей в животе Морель давал Гитлеру патентованное средство, известное как таблетки доктора Кёстнера от вздутия живота[117], содержавшие смесь стрихнина и красавки. Гитлер получал по две – четыре таблетки этого лекарства с каждым приемом пищи, хотя предельно допустимой дозой считали восемь таблеток в день. Но и это было не самое худшее. Морель не сам давал эти таблетки Гитлеру, а поручал делать это его камердинеру Линге, снабдив его большим запасом пилюль Кёстнера. Линге давал своему патрону эти таблетки согласно предписаниям Мореля без оценки последствий. В ящике стола Линге Гизинг случайно обнаружил целый склад этого яда. Потрясенный этим открытием, Гизинг поделился им с хирургом доктором Брандтом. Посоветовавшись, они пришли к выводу, что Морель своим лечением медленно отравляет Гитлера. Это хроническое отравление было не только причиной спазмов в желудке, которые оно было призвано облегчить, но и причиной появления обесцвеченных пятен на коже Гитлера. Брандт проконсультировался со своим коллегой фон Хассельбахом, который с ним согласился. Брандт и Гизинг сказали Гитлеру, что он добровольно позволяет Морелю медленно травить себя. Но прошли те времена, когда Гитлер был способен прислушиваться к доводам разума. Наступило затишье, во время которого божество молчало, окутанное темными облаками, но потом сверкнула молния и грянул гром. Брандт был смещен со всех своих официальных постов и должностей, которые он занимал в течение двенадцати лет. Фон Хассельбах был отстранен, а Гизинга перестали приглашать в ставку фюрера. Известно, что у восточных тиранов отставка министра означает для него смерть, и если Брандт избежал этой кары за свою опрометчивость, то отнюдь не по причине раскаяния своих недругов. Брандта обвинили в том, что он отправил свою жену в такое место, где она наверняка попала бы в руки наступавших американцев. Суд получил личное письмо от Гитлера, в котором фюрер писал, что Брандт утратил веру в победу. Ввиду таких неотразимых аргументов Брандт был приговорен к смерти. «Ваш образ мыслей перестал быть немецким, – объявил на суде Артур Аксман, – и вам придется принять ответственность за последствия». По приказу Бормана Брандта перевели в камеру смертников Кильской тюрьмы. Однако события развивались со слишком большой быстротой, за которой нацистские вожди уже не поспевали. Медлительность друзей спасла Брандту жизнь, и он пережил своего капризного патрона. Брандта берегли для другого суда по обвинению в реальных преступлениях[118].

Изгнание Брандта и Хассельбаха лишило Гитлера хирургов, и в свите фюрера открылась вакансия. Для того чтобы ее заполнить, Гитлер обратился к своему верному Генриху – к Гиммлеру. Кому еще мог он довериться в этот период всеобщей измены? Не может ли рейхсфюрер СС порекомендовать верного и надежного человека? В этом важном деле Гиммлер решил посоветоваться с профессионалом и вызвал своего личного врача, профессора Карла Гебхардта.

Профессор Гебхардт стал близким другом Гиммлера еще на заре нацистского движения. Самые разные люди были единодушны в своем отношении к Гебхардту. Его считали злым гением Гиммлера. Шелленберг называет его «отвратительным». Олендорф, еще один близкий сотрудник Гиммлера, который сам отнюдь не был образцом порядочности (в Нюрнберге он признался в личном участии в убийстве 90 тысяч евреев), описывает Гебхардта как безнравственного и жадного интригана, руководствовавшегося в жизни только своими личными выгодами. Другие знали его как бессовестного политикана-дилетанта, маскировавшего интриги невинным медицинским покрывалом. Как врач, он производил экспериментальные операции на польских девушках в концентрационном лагере Освенцим, за что Гиммлер вознаградил его должностью президента Германского общества Красного Креста. Любопытные сведения о своем знакомстве с Гебхардтом приводит Шпеер. Когда в 1944 году Шпеер серьезно заболел, он воспользовался услугами присланного ему Гиммлером Гебхардта. Время шло, но на фоне лечения здоровье Шпеера нисколько не улучшилось. Обеспокоенные друзья Шпеера заподозрили неладное и пригласили другого врача, профессора Коха из клиники Шарите. Профессор Кох, изучив назначения Гебхардта, сказал, что его лечение лишь усугубляет болезнь Шпеера. Врачи не сошлись во мнениях, и инцидент можно было бы счесть незначительным, если бы не дурная репутация Гебхардта. С того момента Шпеер до минимума сократил свое общение с Гиммлером. Таков был советчик, представленный Гиммлером. Гебхардт порекомендовал одного своего ученика, Людвига Штумпфеггера, неплохого ортопеда, работавшего в клинике Хоэнлихена и занимавшегося проблемой регенерации костной ткани.

Какими бы мотивами ни руководствовались Гиммлер и Гебхардт, посылая Штумпфеггера в Восточную Пруссию к Гитлеру, – а те, кто знал Гебхардта, не верили, что за этим не скрывается личная корысть, – они ничего от этого не выиграли. Возможно, конечно, что ни Гиммлер, ни Гебхардт и не искали никакой выгоды, ибо Гиммлер был слишком наивен для того, чтобы вынашивать какие-то многоходовые планы. Впрочем, и у Штумпфеггера не было ни малейшего желания служить тем, кто был для него теперь бесполезен. Прибыв в ставку фюрера, он не стал ни от кого скрывать своей безусловной и искренней преданности Гитлеру. Преданный великан (Штумпфеггер отличался огромным ростом) в неподдельном обожании склонил голову перед божеством, пред ясные очи которого он был теперь допущен, что не мешало ему презрительно отзываться о благодетелях, пославших его в Растенбург. Штумпфеггер появился в ставке Гитлера 31 октября 1944 года. После этого его посещения фюрера становятся день ото дня чаще. В дневнике Линге ежедневно присутствовало слово Spaziergang – прогулка. Это был единственный момент в течение дня, когда Гитлер короткое время дышал свежим воздухом, гуляя в саду. Весьма редко в дневнике отмечалось и то, с кем в тот день гулял Гитлер. Список спутников был невелик: Гиммлер, Геринг, Альберт Борман (адъютант Гитлера, брат Мартина Бормана) и Штумпфеггер. В последние дни агонии Третьего рейха Штумпфеггер оставался рядом с Гитлером. Он остался, когда все другие, включая Мореля, бежали или были изгнаны. Когда его спросили однажды, по-прежнему ли он думает, что Германия победит, Штумпфеггер с наивной убежденностью истинно верующего ответил, что, несмотря на свое невежество в военных делах, он не думает – он знает, что Германия выиграет войну. Гарантией ему служила непреклонная убежденность в глазах фюрера. Прогулки в саду не были прогулками пациента с лечащим врачом – до конца жизни Гитлеру так и не потребовалась помощь хирурга – это было общение мессии с апостолом, божества с избранным священником.

Нечего и говорить о том, что Штумпфеггер ни разу не впал в ересь Брандта. Он никогда не ссорился с Морелем. Он исполнял обязанности хирурга и не вмешивался в терапевтическую епархию ставшего всемогущим лечащего врача. В последние полгода своей жизни Гитлер стал послушной марионеткой в руках Мореля. Одновременно с отстранением Брандта Морель добился отстранения фотографа Гофмана, удачная болезнь которого стала в свое время началом головокружительной карьеры самого Мореля. Теперь же присутствие Гофмана стало неприятным напоминанием об унизительном покровительстве этого человека. Все прежние врачи были уволены, бывший покровитель смещен, новый врач ни в чем ему не перечил, и Морель понял, что отныне его будущее обеспечено и зависит только от превратностей войны, но не от ревнивого вмешательства соперников.

Таким образом, к своим последним дням Гитлер, по всем свидетельствам, несмотря на отсутствие у него какого-либо органического заболевания, превратился в полного инвалида. Нескончаемая работа, потеря свободы и окончательное крушение всякой надежды на будущее. Лекарства Мореля и, сверх того, неистовый темперамент, в условиях горечи надвигавшегося краха, превратили некогда могущественного завоевателя в трясущийся призрак. Все свидетели его последних дней единодушно описывают осунувшееся, иссушенное лицо, серую кожу, согбенную фигуру, трясущиеся руки и ноги, хриплый дрожащий голос и слезящиеся от истощения глаза. Все говорят о менее заметных психических симптомах: невероятной подозрительности, бесчисленных вспышках ярости, резких переходах от оптимизма к отчаянию. Но две черты Гитлера остались неизменными. Обаяние его глаз, околдовавших множество, казалось бы, совершенно трезво мыслящих людей, – глаз, опустошивших Шпеера и ошеломивших Раушнинга, глаз, соблазнивших Штумпфеггера и убедивших одного промышленника в том, что он напрямую общается с Всевышним[119], – это обаяние его не покинуло. Напрасно враги Гитлера утверждали, что у него были, наоборот, отталкивающие глаза. «Они не были ни глубокими, ни синими, – возражал Раушнинг, – его взгляд – пустой и мертвый, в них нет блеска истинного воодушевления»[120], но, несмотря на это откровение, несмотря на эту уклончивость, Раушнинг был вынужден признать то, в чем свободно и охотно признавался Шпеер и тысячи менее критичных немцев (и не только немцев): у Гитлера был гипнотизирующий взгляд, покорявший ум и чувства всех, кто подпадал под их власть. Даже его врачи, включая самого критичного из них, признавали обаяние этих неярких, серо-голубых глаз, искупавших грубость всех остальных его черт. «Никакая фотография, никакой портрет, – говорили они, – не могут воспроизвести гипнотическую силу этого лица». Этот личный магнетизм до самого конца не изменил Гитлеру. Только этим гипнотическим магнетизмом можем мы объяснить ту покорность, которую он продолжал внушать окружению даже в последнюю неделю своей жизни, когда перестала существовать государственная машина принуждения и пропаганды, когда всем стало очевидным поражение и цена его катастрофического правления, и вместо всего этого осталась только его личность.

Во-вторых, неизменной осталась кровожадность Гитлера, которая, пожалуй, даже возросла в период поражений. Гитлер физически не выносил вида крови, но, несмотря на это, мысль о ней болезненно возбуждала и опьяняла его, так же как разрушение во всех его проявлениях притягивало его дух, исполненный нигилизма. В своих ранних беседах (известных благодаря Раушнингу), рассуждая о революции, с помощью которой нацисты добьются власти, «он с особым интересом говорил о возможности кровавого подавления марксистского уличного сопротивления», так как считал, что исторического величия нельзя достичь без кровопролития[121]. Для него не имело значения, чья кровь будет ради этого пролита. Гитлера возбуждало само это воображаемое зрелище: реки крови воодушевляли его, а не победа и ее практические плоды. «Природа жестока, поэтому и мы можем быть жестокими, – сказал он в 1934 году, рассуждая о евреях и славянах, – и если я пошлю цвет немецкой нации в пекло войны, не испытывая ни малейшего сожаления по поводу пролития драгоценной германской крови, то, значит, я имею полное право уничтожить миллионы людей низших рас, которые плодятся, как черви!»[122] Не испытывая ни малейшего сожаления… Как силлогизм эта фраза не закончена, но как психологическая иллюстрация она не нуждается в завершении.

Во время войны Гитлер не раз демонстрировал свою кровожадность, свой восторг перед кровопролитием, физическое наслаждение, какое он испытывал, представляя себе бойню как таковую. Генералы, грубые солдаты, привычные к виду крови и железа, были шокированы этими эмоциями и приводили множество свидетельств такой абстрактной жестокости фюрера. Во время Польской кампании Гальдер считал ненужным штурм Варшавы – она пала бы сама, так как польская армия перестала существовать, но Гитлер настоял на разрушении Варшавы. Его художественное воображение разгулялось не на шутку, он описывал великолепные сцены: потемневшее от тучи самолетов небо, миллионы бомб, сыплющихся на город, люди, захлебывающиеся в собственной крови. «Глаза его вылезли из орбит; перед нами стоял совершенно другой человек. Это был дьявол, обуянный жаждой крови». Другой генерал[123] рассказывал, как Гитлер воспринял новость о том, как личный состав его дивизии «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» истреблял мирное население России. Присутствовавший при этом генерал Рейхенау виновато пытался оправдать слишком большие потери немцев в операциях в России, но Гитлер не дал ему договорить. «Потери не могут быть слишком большими! – торжествующе воскликнул он. – Это семена будущего величия». Мы уже видели, как простое упоминание о чистке 1934 года, сделанное сразу после покушения 20 июля, вызвало подобный же приступ кровожадности. Никакие жертвы не могли насытить эту жажду крови, так же как ничем не удовлетворялась его страсть к материальным разрушениям, которая только росла оттого, что платить за нее приходилось уже не мелкой разменной монетой, но чистым арийским золотом. В свои последние дни, в дни разгула радио «Вервольф» и самоубийственной стратегии, Гитлер, подобно людоедскому божку, радостно плясал, созерцая уничтожение собственных храмов. Почти все его последние приказы были приказами о казнях: заключенных следовало уничтожить, прежний хирург должен быть убит, его свояк Фегеляйн был расстрелян, все изменники должны были быть казнены без всякого суда. Подобно древнему герою, Гитлер хотел, чтобы в могилу его сопровождали человеческие жертвы. Сожжение его тела, которое никогда не переставало быть центром и тотемом нацистского государства, стало логическим и символическим завершением этой революции разрушения.

Глава 3

Двор в час поражения

Перспектива всеобщего хаоса и разрушения может радовать некоторых эстетов, особенно тех, кто не собирается его пережить и поэтому может наслаждаться им, как красочным зрелищем, как апокалипсическим убранством собственных похорон. Но у тех, кто будет вынужден жить на обугленных развалинах, нет времени на такие чисто духовные опыты. Неудивительно поэтому, что в Германии нашлось довольно много людей, которые с нескрываемым отвращением смотрели на оргию преднамеренного разрушения и были полны решимости, насколько это было в их силах, противостоять ему. Одним из таких людей был Карл Кауфман, гаулейтер Гамбурга. Видя, как его город, крупнейший порт, один из самых древних и процветающих городов Германии, сотрясается от бомбежек, он решил не допустить его дальнейшего разрушения ни британскими бомбами, ни немецкими минами. Другим был близкий друг Кауфмана, возможно, самый способный и интересный из всех членов нацистского правительства человек, – Альберт Шпеер.

Я уже упоминал Шпеера на страницах этой книги и часто его цитировал. Это цитирование не было лишено критики, я цитировал его не потому, что это легче, чем спорить с ним. Многие нацистские политики использовали свой вынужденный отдых за тюремными стенами для того, чтобы сочинять свои автобиографии и апологии и выдвигать свои космические идеи, столь дорогие и близкие немецкому уму. Я цитировал Шпеера, потому что его наблюдения, несмотря на их апологетичность, придают литературную, а порой и лапидарную форму выводам, полученным из более объективных, безличных и поэтому на первый взгляд менее надежных источников. Например, нет никакой необходимости цитировать подробную автобиографию Шелленберга, ибо суждения и оценки гиммлеровского специалиста по иностранным делам ничего не иллюстрируют, кроме интеллектуального убожества автора и провинциализма его мировоззрения. Автобиография графа Лутца Шверина фон Крозига, несмотря на то что он в течение тринадцати лет был министром, заслуживает цитирования не мудростью замечаний, а невероятной ограниченностью суждений автора. Шпеер, однако, заслуживает цитирования по праву. Его выводы ни в коем случае нельзя назвать ни наивными, ни ограниченными. Они почти всегда кажутся честными и всегда являются глубокими и верными. Если иногда он слишком сильно подпадает под обаяние тирана, которому служил, то он, по крайней мере, остался единственным среди слуг этого тирана, кто не был развращен службой этому чудовищному хозяину. По крайней мере, Шпеер сохранил способность разбираться в себе и сохранил честность, позволившую ему открыто говорить о своих заблуждениях и убеждениях. В последние дни нацизма он не побоялся открыто сказать Гитлеру о своем неповиновении, а в плену у союзников он не побоялся признать, что, несмотря на полное понимание характера Гитлера и его власти, по-прежнему сохранил частицу верности тирану.

Необычна вся политическая карьера Шпеера, если слово «необычна» подходит к характеристике деятеля государства, которое само по себе было насквозь необычным и «чрезвычайным». Странно уже то, что такой человек смог возвыситься в полностью коррумпированном окружении Гитлера, в котором он, единственный самостоятельно мыслящий человек, сумел выжить среди скопища коварных, бдительных и мстительных интриганов. Странным было и то, что этому человеку, никогда не придерживавшемуся каких-либо определенных политических взглядов, не занимавшему никаких высоких административных постов, был доверен – в возрасте тридцати шести лет – полный контроль над производством вооружений, строительство и поддержание путей сообщения, а также управление и реформирование промышленности. Само по себе такое назначение не может особенно удивить в том мире произвола, который царил в нацистской Германии. Достойно удивления то, что Шпеер справился с поставленной задачей, и этот его успех на самом деле кажется просто невероятным. То, что после такого триумфа в таком государстве и в таком окружении он не просто смог сохранить объективность, но и сумел интеллектуально оценить собственный опыт, является тайной, которую не так-то легко разгадать. Шпеер начал свою карьеру как архитектор. В 1934 году, в возрасте двадцати девяти лет, он работал смотрителем в имперской канцелярии, подчиняясь по службе личному архитектору Гитлера профессору Троосту. Будучи художником, Гитлер проявлял живой интерес к своим архитекторам и после нескольких бесед включил Шпеера в свой ближний круг, продолжая проявлять к нему большой интерес. С этого момента будущность Шпеера была обеспечена. Гитлер интуитивно «избрал» его, как он избрал Риббентропа, виноторговца, на должность чрезвычайного и полномочного посла и министра иностранных дел, а Розенбергу, прибалтийскому мистику, поручил управлять завоеванными восточными территориями. Но выбор Шпеера был более удачным. Да, он, как и все остальные, поддался гипнотическому влиянию своего патрона; как и все остальные, он не смог противостоять таинственному обаянию тусклых серовато-голубых глаз, мессианскому эгоизму грубого зловещего голоса. «Все они были под его непреодолимым влиянием, – объясняет Шпеер, – все слепо повиновались ему, забыв о своей воле, – не знаю, как обозначает медицина такое состояние. Работая архитектором в канцелярии, я заметил, что, пробыв в его обществе достаточно продолжительное время, я чувствовал себя измученным и опустошенным. Моя способность к самостоятельной работе была полностью парализована». Верно и то, что архитектурные достижения Шпеера не отличались большим изяществом – огромное здание новой имперской канцелярии, которое было приказано построить к приезду чехословацкого президента Гахи и югославского принца Павла, он заканчивал в сильной спешке, чтобы марионеточные цари вострепетали перед геометрическим величием нового фараона. Но эти здания, в отличие от всего Третьего рейха, отличались структурной соразмерностью. Даже сейчас, подобно руинам Мемфиса, остатки этого тщеславного сооружения являются самым впечатляющим памятником на огромном кладбище, в которое превратился весь центр Берлина.

Все дело заключалось, видимо, в том, что Шпеер не был ни художником, ни политиком. У него не было интересов и притязаний, которые бы он разделял с остальными придворными Гитлера. Шпеер наблюдал их чудачества и странности, но не соперничал с ними, а поскольку он был личным другом и зависимым от Гитлера лицом – вероятно, единственным другом фюрера, – все остальные решили, что самое безопасное – это оставить его в покое в его не слишком приятном отчуждении. Шпеер был технократом и исповедовал технократическую философию. Для технократа, как и для марксиста, политика не имеет значения. Для Шпеера процветание и будущее народа зависят не от личностей, захвативших в данный момент власть, не от учреждений, в которых формализуются отношения этих личностей, а от технических инструментов, поддерживающих существование общества – от шоссейных и железных дорог, каналов и мостов, служб и предприятий, в которые народ вкладывает свой труд и откуда он черпает свое богатство. Это очень удобная философия, так как в иные времена (при условии, что политика является некой данностью) политику можно игнорировать. В течение двух лет, сменив Тодта на посту министра вооружений, Шпеер думал, что может считать политику данностью и наблюдать сумасбродства политиков, как в театре, сидя в королевской ложе и занимаясь дорогами и заводами, работу которых он очень хорошо понимал. Но потом наступило крушение иллюзий. Когда Гитлер и Геббельс провозгласили лозунг «выжженной земли» и призвали немецкий народ разрушать города и заводы, взрывать плотины и мосты, приносить железные дороги и подвижной состав в жертву вагнеровским сумеркам богов, Шпеер понял всю ущербность своей философии. Политика имеет значение, и политики могут влиять на судьбу народа. В жизни Шпеера наступил перелом.

Выбор не был легким, ибо одиннадцать лет, руководствуясь своей удобной философией, Шпеер купался в лучах благосклонности Гитлера. Шпеер стал богатым и могущественным в тени тирана, чья тирания (он сумел себя в этом убедить) была ему безразлична, ибо не мешала его абстрактным притязаниям. Он был очарован личностью фюрера, ему льстило его внимание, но тем не менее Шпеер оставался (если мы сможем простить ему то, что он сначала бросился в гитлеровские объятия) интеллектуально честным человеком. Его безличные идеалы остались прежними и сохранили для него свою ценность, и, когда Гитлер объявил себя их врагом, Шпеер оказался готов пожертвовать не идеалами, а Гитлером, его покровительством и дружбой, а также своим влиянием, приобретенным за счет этой дружбы. Естественно, Шпеер себя обманывал. Сотрудничая с Гитлером столь долгое время, он не мог признаться даже самому себе (как и находившийся в изгнании Раушнинг), что нигилизм – в скрытом и явном виде – всегда присутствовал в нацистской философии. Шпеер предпочел говорить о внезапном изменении, о произвольной переориентации деспота, развращенного чрезмерной бесконтрольной властью. Суждения Гитлера, утверждает Шпеер, внезапно стали хаотичными и непредсказуемыми, ведущими к катастрофическим последствиям. «Он преднамеренно пытался заставить народ погибнуть вместе с собой. Он перестал считаться с какими бы то ни было моральными ограничениями, он стал человеком, для которого конец его собственной жизни должен был стать концом всего». Сохранивший способность к критическим суждениям наблюдатель мог бы возразить, что Гитлер никогда не знал никаких моральных ограничений; во всяком случае, он сам не раз об этом говорил.

Выбирая между общественным долгом и личными отношениями, Шпеер не стал колебаться. «С того момента, – пишет он, – и не только в пределах моих официальных полномочий, я должен планировать, начинать и доводить до конца многие действия, направленные против политики Гитлера или против него самого». Когда Гитлер, поддавшись растущему радикализму, потребовал уничтожения Европы, Шпеер делал все от него зависящее, чтобы свести к минимуму последствия этого приказа. Именно Шпееру было поручено осуществить уничтожение промышленных предприятий; но он, наоборот, приказывал их сохранять. На каждый приказ о промышленном самоубийстве, исходивший из ставки фюрера, партийного суда или берлинского радио, Шпеер отвечал контрприказом. При его авторитете, благодаря непрерывным поездкам по Германии, он всюду останавливал руку разрушителей, убеждая своих подчиненных и сочувствующих в том, что если предприятия и коммуникации придется сдавать противнику, то сдавать их нужно нетронутыми. Шахты и заводы Бельгии и Северной Франции, каналы Голландии, никелевые рудники Финляндии, железорудные шахты Балкан и нефтепромыслы Венгрии были спасены благодаря вмешательству и авторитету Шпеера. Когда пришел 1945 год и союзные армии вступили на территорию Германии, Гитлер и его единственный личный друг продолжали свою молчаливую борьбу над корчившимся в предсмертной агонии телом Германии.

В феврале 1945 года интеллектуальная дилемма Шпеера приобрела еще более острый характер. Положение стало по-настоящему безнадежным. Но эта безнадежность лишь усилила нигилизм партии. Генерал Гудериан, ставший начальником штаба после июльского покушения, сам сказал Риббентропу, что война проиграна. Риббентроп доложил об этих словах Гитлеру, и Гитлер, вызвав к себе Гудериана и Шпеера, заявил, что такие слова – государственная измена. В будущем никакие звания и дружеские связи не спасут изменников от смерти, а их родственников – от ареста. В это же время Геббельс, выведенный из себя варварским налетом союзной авиации на Дрезден, потребовал отказа от соблюдения Женевских конвенций, расстрела 40 тысяч захваченных в плен летчиков союзной авиации и применения новых смертоносных газов табуна и зарина. Шпеер, со своей стороны, пошел дальше по пути измены. Теперь он решил вмешаться в политику, которую до тех пор считал возможным игнорировать.

План Шпеера заключался в физическом (путем убийства) устранении всей правящей верхушки рейха. Семь месяцев назад такой план показался бы ему неприемлемым; он ничего не знал о заговоре, а если бы узнал, то не одобрил бы планы генералов. Но с тех пор его собственное мировоззрение сильно изменилось; бывший примерный ученик стал единомышленником самых непримиримых врагов фюрера. Гитлер в то время безотлучно находился в Берлине, в подземном бункере имперской канцелярии. Там он, по обыкновению, обсуждал политические вопросы вместе со своими ближайшими соратниками Геббельсом, Борманом, Бургдорфом и Леем[124], которых тоже на общих основаниях обыскивали перед совещаниями на предмет взрывчатки. Однако план Шпеера не предусматривал применения видимого оружия. Как архитектор, Шпеер был хорошо знаком с конструкцией здания имперской канцелярии и к тому же пополнил свои знания в беседах с главным инженером канцелярии. Шпеер понял, что если в дымоход пустить ядовитый газ, то он быстро распространится по всему бункеру и через несколько минут покончит со всей камарильей. В свой план Шпеер посвятил нескольких преданных сотрудников, и началась подготовка к осуществлению плана, которому, правда, было не суждено исполниться. Когда подготовка была завершена, Шпеер осмотрел сад возле имперской канцелярии и обнаружил, что по недавнему приказу Гитлера к дымоходу присоединили аварийную трубу высотой 12 метров. План в прежнем его виде оказался невыполнимым. Так, во второй раз за семь месяцев Гитлер избежал, казалось бы, неминуемой смерти[125].

Правда, исполнению замысла помешали не только технические причины. От рук Шпеера Гитлера спасло еще одно обстоятельство. В одном из своих заявлений, в котором Шпеер неохотно признался в своих не вполне приличных намерениях, он рассказал об одном случае, также сыгравшем роль в неудаче покушения. В то время Шпеер находился на Западном фронте, на Рейне, и там однажды ночью сидел в окопе с группой немецких саперов. В темноте, рассеиваемой только вспышками ракет и огоньками сигарет, никто не узнал Шпеера, и он внимательно прислушивался к разговору солдат и, слушая, пришел к новым политическим выводам. Саперы – Шпеер убежден в этом – были простыми немецкими солдатами, бывшими рабочими, и они до сих пор верили Гитлеру, как не верили никому другому. Они верили, что он, и только он, понимая рабочий класс, из которого вышел, и механизмы власти, скрытые от глаз простых людей, сможет, как никто другой, чудесным образом спасти Германию из этого ужасного положения. Пристыженный увиденным и услышанным, Шпеер пере смотрел свои планы. Устранив Гитлера, он бы избавил немецкий народ от разрушителя германской промышленности и путей сообщения. Правда, одновременно он лишил бы немецкий народ политического лидера, в которого тот еще верил, на которого возлагал надежды и кому доверил выражение своей коллективной воли. Народ, по убеждению Шпеера, будет выполнять только приказы Гитлера, и никого другого.

Шпеер еще раз осознал важность политики, оценил альтернативу своей простой технократической философии. План уничтожения Гитлера и его окружения был оставлен и больше не обсуждался. Шпеер стал очередным членом клуба многочисленных неудачливых немецких заговорщиков.

Какой из этих двух факторов – техническая неудача или политический урок – на самом деле сделал невозможным покушение на Гитлера, в целом не так уж и важно, да и сам Шпеер не дал на этот вопрос убедительного ответа[126]; но из всей этой истории следует по крайней мере один непреложный факт. Ни одно интеллектуальное обращение невозможно без эмоциональных последствий; кажущаяся решимость Шпеера порвать с Гитлером, которая на первый взгляд резко контрастирует с постоянными колебаниями Гиммлера, не должна затушевывать трудность такого решения и психологический кризис, который оно спровоцировало. Насколько серьезной была эта трудность, показывает дальнейшая история – история ума, разрывающегося между политическим неприятием и личной преданностью.

18 марта, несмотря на открытый запрет Гитлера, Шпеер написал ему, что в военном и экономическом отношении война уже проиграна; если Гитлер не желает гибели народа, то очень важно сохранить некоторый материальный базис, опираясь на который народ должен будет – пусть даже примитивно – жить дальше. Это был манифест протеста против объявленной политики тотального разрушения. Ответ Гитлера был кратким и энергичным. Вызвав к себе Шпеера, он сказал: «Если война будет проиграна, то народ должен будет погибнуть. Такова его неизбежная судьба, поэтому нет нужды рассчитывать, какой базис сможет обеспечить примитивную жизнь народа. Напротив, всякий базис должен быть уничтожен, и уничтожен нашими руками. Нация показала всему миру свою слабость, и, следовательно, будущее принадлежит более сильным восточным народам. Кроме того, те, кто уцелеют, не представляют никакой ценности, ибо все достойные жить уже погибли». В тот день Гитлер и Борман издали новые приказы о тотальном разрушении всего и вся: борьба должна продолжаться без «оглядки на немецкий народ». Восемь офицеров, не выполнивших приказ о взрыве моста, были по приказу Гитлера расстреляны, а сообщение о расстреле было напечатано в бюллетене вооруженных сил. Шпеер был отстранен от руководства промышленностью.

Тем не менее он продолжил свою деятельность по спасению немецкой промышленности и инфраструктуры, хотя и был лишен официальных полномочий. Он приказал прятать мощные взрывчатые вещества и сокращать их производство, а также утилизировать имевшиеся на складах запасы. Он снабдил автоматами персонал предприятий, чтобы люди могли эффективно сопротивляться попыткам взорвать работавшие заводы и фабрики. Он рассылал приказы от имени Верховного командования вермахта. Если не срабатывали его собственные каналы связи, он пользовался каналами армейского командования и руководства железных дорог рейха. Отстранение от должности не играло для Шпеера никакой роли, и 29 марта его снова вызвал к себе Гитлер.

Он обвинил Шпеера в публичных заявлениях о том, что война проиграна, и приказал ему публично опровергнуть эти заявления. Шпеер ответил: «Война на самом деле проиграна». Гитлер дал ему двадцать четыре часа на размышления, и в конце этого срока Шпеер вернулся к Гитлеру с письмом, в котором отстаивал свое мнение[127]. Гитлер отказался принять письмо и приказал Шпееру отправиться в бессрочный отпуск. Шпеер отказался подчиниться; это его долг, сказал он, – оставаться на вверенном ему посту. Затем между ангелом разрушения и его непокорным учеником произошла странная сцена примирения. «Я заявил ему, – сказал Шпеер, – что даже в такой ситуации он может и в будущем положиться на меня». В результате этого нехитрого обмана Шпееру удалось вернуть себе должность, которую он продолжал использовать вопреки полученным инструкциям и приказам. Двойственность поведения Шпеера ясно видна на примере упомянутых эпизодов. Это поведение не изменилось и в дальнейшем. Оно проявится во время последнего посещения Шпеером бункера 23 апреля и его откровенного признания Гитлеру. Это также становится ясно из слов, которыми Шпеер заканчивает описание личности Гитлера. «Несмотря на то что внутренне к этому времени я уже порвал с ним, – писал Шпеер, – мне даже сейчас трудно писать об этом предмете. Я понимаю, что моя обязанность – помочь в исследовании его ошибок и преступлений, которые привели к катастрофическим последствиям как для Германии, так и для остального мира. Несмотря на то что местами я использовал резкие выражения, я не хотел бы уподобиться тем, кто изо всех сил старался опорочить Гитлера, чтобы обелить самих себя».

Между тем не один Шпеер переживал интеллектуальный кризис в своем отношении к фюреру, хотя, конечно, слово «интеллектуальный» не вполне подходит для описания такого простого персонажа, как Гиммлер. Гиммлер тоже начал замечать непоследовательность, капризность и неуравновешенность поведения Адольфа Гитлера. Конечно, это открытие Гиммлер сделал не сам; но, когда ему на них указали (а в ревностных заговорщиках в то время недостатка не было), он признал, что давно не получал тех ясных, четких и понятных указаний, которые позволяли ему скрывать за быстротой исполнения свою хроническую нерешительность. Бог исчез из его мира, так чем теперь прикажете заняться его верховному жрецу? Его литании, его святыни, его жертвоприношения казались теперь напрасными и лишенными всякого смысла. Ему нужен был теперь другой Бог. Правда, Гиммлер уже обрел одного Бога – на небесах, после чудес прошлого года, но этот Бог находился очень далеко, его советы носили слишком общий характер, чтобы можно было практически ими воспользоваться в чрезвычайно сложной политической и военной ситуации Германии того времени. Нужен был более, так сказать, земной Бог. Личная трагедия Гиммлера в тот период заключалась в том, что он не смог найти его. Гиммлер смог найти лишь миссионера, который рассеял его веру в прежнего кумира, но не смог убедить в ценностях кумира нового. Этим миссионером был Вальтер Шелленберг.

Со своей первой задачей – сформировать обширную, эффективную и тотальную разведывательную службу – Шелленберг не справился, не справился полностью. Было бы, однако, нечестно обвинять его одного в этой неудаче. Эта задача вообще была невыполнима. В условиях джунглей, где конфликтовали между собой отдельные самолюбия вождей «тоталитарной» Германии, любое планирование, а особенно планирование Шелленберга, было чисто академическим упражнением. Но в своем втором плане – плане создать из Гиммлера соперника, наследника, а если потребуется, и убийцу Гитлера, а также посредника в переговорах о мире с западными державами, – он преуспел или, по крайней мере, внушил себе, что преуспел. В течение почти всего последнего года он уже не старался скрывать от Гиммлера масштабы своих великих планов; он убедил рейхсфюрера в своей проницательности и уме, в своем блестящем понимании тенденций и нюансов, в способности, на которой основаны китайская дипломатия и искусство соблазнения женщин. Вероятно, Шелленберг уверил себя и в том, что Гиммлер понял и принял хотя бы часть его идей своим медленным, неповоротливым умом. Шелленберг, правда, не отважился сказать Гиммлеру о планах в его отношении, с которыми носились самые необузданные июльские заговорщики. Он осторожно упомянул о фрейлейн Ханфштенгль из Мюнхена, которая разработала план насильственного вывоза Гитлера в Оберзальцберг, откуда он должен был царствовать, но не управлять, играя роль бессильного номинального главы государства, в то время как вся полнота власти перешла бы к Гиммлеру. Он проигнорировал это предложение, но Шелленберг тотчас подготовил новое. В Гамбурге он нашел подающего надежды астролога по фамилии Вульф – знатока ядов, санскрита и многих других интересных вещей. Пророчества Вульфа, по ретроспективным оценкам Шелленберга, были необычайно точны. Так, он предсказал, что Гитлер избежит большой опасности 20 июля 1944 года, что в ноябре 1944 года он тяжело заболеет и что он умрет таинственной смертью до 7 мая 1945 года. Пророчества в отношении Гиммлера тоже были очень интересными, но их благоразумно от него скрывали. Шелленберг обнаружил, что Вульф силен и в политике. Шелленберг познакомил Гиммлера с Вульфом, надеясь создать из него противовес злобному Кальтенбруннеру, и это знакомство оказалось настолько удачным, что перед самым концом Третьего рейха, по словам Шелленберга, «Гиммлер редко что-то делал, не заглянув предварительно в гороскоп». Не менее ценным кадром для Шелленберга был финский массажист Гиммлера Керстен. Гиммлер, по мнению Шелленберга, страдал раком кишечника; как бы то ни было, Гиммлер действительно чем-то болел, и только Керстену удавалось снять мучительную боль. Со временем Гиммлер стал так же зависеть от Керстена с его массажем, как Гитлер зависел от Мореля с его лекарствами. Незаменимый Керстен вскоре понял, что может говорить Гиммлеру такие вещи, которые не отваживался говорить даже Шелленберг. Шелленберг, который тоже пользовался массажем Керстена, решил, что и он – даром что простой массажист – вполне приличный политик. С этого момента массажист тоже стал агентом в заговоре Шелленберга, который поздравил себя с очередным доказательством собственной прозорливости.

Так, мало-помалу, с помощью намеков и недоговоренностей, упоминаний о мелких частностях, ссылками на более крупные обобщения и восхищаясь собственной виртуозностью, Шелленберг смог или думал, что смог, подточить цепь, на которой держалась безусловная верность Гиммлера, верность, позволявшая ему скрывать внутреннюю неустойчивость. В то же время в системе религиозных ценностей Гиммлера, из которой начал постепенно выпадать идол Адольфа Гитлера, Шелленберг начал методично, несмотря на упорное и отчаянное сопротивление, создавать новый и, пожалуй, еще менее приемлемый образ – образ самого Гиммлера, который должен был стать вторым фюрером, вторым воплощением духа арийской Германии. С каким упорным терпением давил на Гиммлера Шелленберг и с каким упорством Гиммлер сопротивлялся, становится ясно из составленного Шелленбергом длинного, самодовольного и довольно скучного описания этих нескончаемых маневров. В феврале 1945 года, после того как Гиммлер не справился с обязанностями генерала, он, впав в отчаяние и страдая физически и душевно, отправился в клинику профессора Гебхардта в Хоэнлихене, но не обрел там душевного комфорта. Как мог Шелленберг оставить Гиммлера наедине с негодяем Гебхардтом? Шелленберг немедленно прибыл в Хоэнлихен с новым набором предсказаний от астролога Вульфа и снова заговорил на любимую тему. Когда граф Фольке Бернадот, представитель шведского Красного Креста, приехал в Берлин, Шелленберг с такой дипломатичностью устроил его переговоры с упрямым Гиммлером, что не стали протестовать даже Риббентроп и Кальтенбруннер! Конечно, переговоры были неудачными и слишком торопливыми, так как Бернадот не имел полномочий от союзного командования, а Гиммлер не мог действовать независимо от Гитлера. «Вы можете считать это сентиментальным и даже абсурдным, – говорил Гиммлер, – но я поклялся в верности Адольфу Гитлеру и, как солдат и немец, не могу нарушить эту клятву»[128]. Однако Шелленберг не отчаивался, надеясь когда-нибудь переубедить Гиммлера. Но все же чувствуется горечь в словах, которыми Шелленберг оправдывает свое недовольство мучительными сомнениями Гиммлера. «Я стал тем, кто я есть, только благодаря Гитлеру, – умоляюще твердил Гиммлер. – Я построил СС на фундаменте личной верности; я не могу отказаться от этого основополагающего принципа». Но изобретательный искуситель тотчас подсказывал сотни способов обойти приверженность основополагающим принципам. В ответ Гиммлер начинал жаловаться на «пошатнувшееся здоровье», и «действительно», подтверждает Шелленберг, «он являл собой картину мятущейся души, разрываемой на части беспокойством и досадой». Но на Шелленберга не производило впечатления зрелище нравственных мук у человека, который казался ему (и это действительно было так) достойным любви и восхищения. «Я боролся с ним, – жестко констатирует Шелленберг, – как дьявол борется за человеческую душу».

Шла уже весна 1945 года, когда настал решающий момент и Шелленберг отбросил все свои ухищрения, бесплодные намеки и без обиняков раскрыл Гиммлеру весь свой проект. Он долго колебался, ибо Гиммлера по-прежнему окружали другие, более зловещие советчики: Кальтенбруннер, австрийский головорез, начальник центрального аппарата Гиммлера, а следовательно (по крайней мере, теоретически), непосредственный начальник самого Шелленберга, Кальтенбруннер, голова которого кружилась от личного благоволения Гитлера; Скорцени, венский террорист, спасший Муссолини и похитивший сына венгерского регента, руководивший (под началом Гиммлера) всеми террористическими бандами на территории рейха; и Фегеляйн, невежественный любитель лошадей, представитель Гиммлера в ставке Гитлера, ставший полноправным членом ближнего окружения Гитлера наравне с Борманом и Бургдорфом. Это была «южная» партия, твердолобые фанатики, призывавшие к сопротивлению и с пеной у рта вопившие о славной Götterdämmerung[129] в Баварских Альпах; в то время как «северяне», такие как Шпеер и Шелленберг, предпочитали мыслить в понятиях политического компромисса. Тем не менее Шелленберг чувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы пойти на риск. «Итак, вы требуете, чтобы я низложил фюрера?» – спросил Гиммлер. «Да», – ответил Шелленберг. Точки над «i» были поставлены, и разговор перешел на другой уровень.

«Во время этих бесед, – говорит Шелленберг, – Гиммлер стал часто говорить об ухудшении здоровья Гитлера. На мой вопрос о том, как же он в таком случае сохраняет свое влияние, Гиммлер ответил, что энергия Гитлера не уменьшилась, но противоестественный образ жизни, превращение ночи в день, постоянное недосыпание, непрестанная суета и нескончаемые вспышки ярости совершенно истощили окружение и создали в ставке невыносимую атмосферу. Я говорил о том, что покушение 20 июля вредно отразилось на здоровье Гитлера, в особенности на его голове. Гиммлер соглашался с такой возможностью. Он все время говорил о сутулости Гитлера, о болезненной бледности, о трясущейся левой руке Гитлера, об операции на голосовых связках, сделанной в ноябре, которая, несомненно, стала результатом полученной Гитлером контузии».

Эти не вполне точные, как мы видим, высказывания Гиммлера позволили изобретательному Шелленбергу прибегнуть к новым аргументам. В начале апреля он обратился к своему другу, профессору де Кринису, директору психологического института в Шарите, за сведениями о здоровье Гитлера. Де Кринис сам не принадлежал к группе врачей, имевших непосредственный доступ к Гитлеру, но, вращаясь в медицинских кругах, он, естественно, слышал высказывания врачей, наблюдавших фюрера. «По моему мнению, – ответил де Кринис, – ненормальные движения Гитлера, которые я лично видел в документальных фильмах, явно свидетельствуют о болезни Паркинсона». При упоминании этого волнующего названия Шелленберг оживился. Он устроил встречу Гиммлера с де Кринисом, на которую рейхсфюрер привел руководителя службы здравоохранения рейха доктора Конти, самого отпетого шарлатана из всех нацистских врачей. Де Кринис повторил свои мысли относительно заболевания и симптомов болезни Паркинсона и позднее отметил, что рейхсфюрер выслушал его «с большим интересом и пониманием».

Несколько дней спустя, 13 апреля, Гиммлер вызвал Шелленберга в свою ставку в старом Цоссенском замке в Вустрове, и там они в течение полутора часов гуляли в цветущем лесу. «Шелленберг, – сказал Гиммлер, – я полагаю, что с Гитлером нельзя больше иметь дела. Как вы думаете, де Кринис прав?» Шелленберг ответил, что не видел Гитлера два года, «но все результаты его деятельности, которые я вижу очень ясно, заставляют меня думать, что настало время действовать». В том разговоре они не стали обсуждать детали: еврейский вопрос, новые зарубежные контакты, новые переговоры по тайным дипломатическим каналам Шелленберга.

«Гиммлер был сильно расстроен. Гитлер откровенно демонстрировал свое отчуждение. В качестве позорного наказания Гитлер приказал личному составу дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» снять нарукавные повязки[130]. Он сказал, что не может доверять никому, кроме штандартенфюрера доктора Брандта[131] и меня. Что ему делать? Он не может убить Гитлера, отравить или арестовать в имперской канцелярии. Если это сделать, то остановится вся военная машина рейха. Я объяснил ему, что все это не важно. Было только две возможности. Он может пойти к Гитлеру, описать ему события, произошедшие за последние два года, и убедить добровольно уйти в отставку. <…> «Это абсолютно невозможно! – горячо возразил Гиммлер. – Он тут же впадет в ярость и собственноручно застрелит меня на месте!» – «Тогда обезопасьте себя, – сказал я. – У вас в подчинении достаточно офицеров СС, которые могут внезапно арестовать Гитлера. Если же этот выход тоже не годится, то мы можем привлечь к этому делу врачей».

Гиммлер не дал ответа на эти предложения. Он готовился, впрочем совершенно абстрактно, к решительным действиям; но Шелленберг еще не зашел так далеко, чтобы составить общий план действий и тем более его конкретизировать. Когда прогулка была окончена, все, что смог предложить Гиммлер, – это встречу одного из его представителей с профессором де Кринисом, профессором Морелем, доктором Штумпфеггером и Борманом. Ничто не могло лучше продемонстрировать оторванность Гиммлера от реальности, так же как и невероятную наивность Шелленберга, считавшего, что из Гиммлера в конце концов когда-нибудь получится конспиратор. Морель и Борман держались на плаву исключительно по милости Гитлера. Их власть зиждилась не на политической независимости, не на частных армиях и не на личной незаменимости. Что касается Штумпфеггера, то он, хотя Гиммлер, вероятно, думал, что он сохранил верность своим старым патронам в Хоэнлихене, уже курил свой фимиам перед другими святынями – в имперской канцелярии. Эти люди не собирались объявлять Гитлера недееспособным, чтобы отстранить его от власти. Де Кринис, однако, сделал то, что требовал от него Гиммлер, и встретился со Штумпфеггером, чтобы обсудить с ним состояние здоровья Гитлера. Однако Штумпфеггер не согласился с диагнозом де Криниса, так как не считал, что фюрер страдал болезнью Паркинсона, и, несмотря на то что Штумпфеггер согласился с предложением де Криниса назначить Гитлеру лекарства, которые могли бы улучшить его состояние, он так и не сделал ни малейшей попытки эти лекарства назначить. Действительно, почему именно он должен был этим заниматься? Он хирург, а не врач общей практики. Помня печальный опыт Брандта, он предпочитал не вмешиваться в терапевтическую епархию доктора Мореля.

Потерпев очередную неудачу, Шелленберг вспомнил еще одного человека, который мог помочь ему побудить Гиммлера к активным действиям. 19 апреля 1945 года он устроил встречу Гиммлера с графом Лутцем Шверином фон Крозигом, гитлеровским министром финансов. Но прежде чем еще ниже спуститься по шкале индекса умственных способностей до уровня графа Шверина фон Крозига, нам придется вернуться в Берлин.

Гитлер к тому времени уже снова был в Берлине и готовился к своей последней битве. В декабре он отдал из Бад-Наухайма приказ о начале Арденнского контрнаступления. Оно провалилось, и западные союзники успешно форсировали Рейн. Гитлер обратил свой взор на восток и собрал дивизии для контрудара по наступавшим на Дунае русским армиям. Это контрнаступление тоже оказалось неудачным, и русские форсировали Одер и Эльбу в ее верхнем течении. Теперь, сидя в бункере под имперской канцелярией, Гитлер руководил последними своими военными операциями. Весь личный состав ставки, все его окружение уже знало, что война проиграна. Некоторые знали это уже несколько лет, но сам Гитлер продолжал верить в свою звезду, в провидение и в собственную исключительность. Теперь он и в самом деле был незаменим, так как у него теперь не было преемника. Декрет о назначении преемником Геринга не был отменен формально, но утратил всякую силу, так как Геринг прочно впал в немилость и был почти забыт[132]. На право быть преемниками могли претендовать Борман, завладевший всеми внутренними делами рейха, и Гиммлер, продолжавший контролировать СС. Военная верхушка была полностью исключена из списка после заговора 20 июля. Только откровенные подхалимы и лизоблюды в офицерской касте уцелели и пережили последовавшую чистку. Обсуждая в марте 1945 года этот вопрос с секретарем, Гитлер признал, что в деле назначения преемника он потерпел полное фиаско. Гесс, сказал он, сошел с ума; Геринг из-за своего образа жизни и неудач люфтваффе утратил доверие немецкого народа; что же касается Гиммлера, который является очевидным третьим по рангу кандидатом, так как само его звание – рейхсфюрер – для многих означает право на наследование короны, то он никогда не станет преемником, так как у него плохие отношения с партией (читай, с Борманом), «да он и не может быть фюрером, так как начисто лишен художественного вкуса». Гитлер не знал, кого ему выбрать, и в результате не выбрал никого. В то время Гитлер еще не знал, что Гиммлер собирается отречься от него, как уже отрекся Шпеер. Однако Гитлер чувствовал, что над его головой сгущаются тучи измены. К счастью, у него были два существа, устойчивые к распространившейся заразе предательства, – Ева Браун и Блонди.

«Для всех историков, – утверждает Шпеер, – Ева Браун станет полным разочарованием». Добавим, что и для любителей истории тоже. Она была начисто лишена колорита и яркости любовниц тиранов. Она не была ни Феодорой, ни мадам Помпадур, ни Лолой Монтес. Правда, и Гитлер не был типичным тираном. За вспышками его расчетливой ярости, неимоверными притязаниями, непомерной самоуверенностью не было царственной снисходительности сластолюбца, но лишь банальный вкус и склонность к бюргерскому уюту. Стоит лишь вспо мнить любовь к булочкам с кремом. Именно эти – скрытые под маской внешнего величия – черты его характера привлекали Еву Браун, а так как ее привлекала банальность, а не экстравагантность его натуры, то и сама она была неинтересна. Действительно, самым интересным касающимся ее фактом была тщательно охраняемая тайна самого ее существования. Связь Гитлера с Евой Браун продолжалась двенадцать лет, и оба они умерли до того, как эта их связь стала известна за пределами их ближайшего окружения. Жизнь Евы Браун была окутана заговором молчания. Слугам было запрещено к ней обращаться, лицо Евы Браун исчезало с фотографий, где она была снята вместе с фюрером, перед их публикацией.

С Евой Браун, как и с доктором Морелем, Гитлера познакомил его фотограф Гофман, в ателье которого она работала. Скорее хорошенькая, чем красивая, со свеженьким личиком и высокими скулами, ненавязчивая, лишенная честолюбия и стремящаяся угодить, она вскоре была приближена Гитлером, так как воплощала идеал покоя, которого так не хватало фюреру в его политической жизни, но которого так жаждала его буржуазная душа. В обществе Евы Браун Гитлер обретал покой, которого не мог найти больше нигде; она же, в свою очередь, заботилась о его домашней гавани и не стремилась к влиянию в политических делах, сглаживая рутину его жесткой беспорядочной жизни. Хорошая лыжница и скалолазка, профессиональная танцовщица, выглядевшая эрудитом среди невежественной клики гитлеровского окружения, любившая обсуждать книги и картины и помогавшая Гитлеру приобретать предметы искусства, она великолепно вписывалась в альпийский, «художественный» мир Берхтесгадена, где она, собственно, постоянно и жила в некоем добровольном заточении. Только в последние два года своей жизни Гитлер разрешил ей переехать в Берлин. Гитлер никогда не изменял ей, у Евы Браун не было соперниц[133]; его не интересовали смазливые нордические актрисы, которых Геббельс для саморекламы частенько привозил в имперскую канцелярию. Вообще, представляется, что Гитлер боялся женщин, опасаясь, что они начнут вмешиваться в политику, устроив из государственной политики бабье царство, хотя правление с помощью приближенных мало отличается от такого сценария. В этом отношении Ева Браун не представляла для Гитлера никакой опасности. Она не интересовалась политикой, следила за чистотой чайных чашек и старалась сделать так, чтобы во время редкого отдыха политики не досаждали Гитлеру. Все в один голос хвалили ее за умеренность. Несмотря на все свои искушения и возможности, она ни разу ими не воспользовалась. Она не любила Бормана, но никогда не настраивала против него Гитлера, да он и не стал бы терпеть ее нашептываний. В свою очередь, Гитлер носился с Евой Браун, как с драгоценным хрупким сосудом. Он не позволял ей летать на самолете и ездить в машине со скоростью больше 60 километров в час.

Об их интимных отношениях нам ничего не известно. «Они спали в разных кроватях, – утверждает одиозный доктор Морель, – но тем не менее я думаю…» Но нас не интересуют мысли и догадки Мореля. В своих отношениях с Евой Браун Гитлер наслаждался их идеальной стороной. «Наша многолетняя дружба» – такими словами охарактеризовал их Гитлер в своем завещании. Для того чтобы не портить эти отношения неизбежными разговорами о деньгах, Гитлер сделал Еву финансово независимой, предоставив ей и Гофману монопольное право на продажу своих фотографий. Тем не менее статус этой женщины был не важным. Слуги неизменно называли ее сокращенно «Е. Б». Почти двенадцать лет она была лишена определенного, общепризнанного статуса. Она не была ни женой, ни официально признанной любовницей. Двусмысленность такого положения породила или усилила в ней комплекс неполноценности, который проявлялся надменностью и заносчивостью. Проявлялись и другие неприятные черты, которые можно трактовать как следствие неопределенного положения: в письмах Евы Браун можно найти признаки умственной и психической незрелости, склонности к подростковым мелодрамам. Когда Гитлер отсутствовал или когда она не видела его достаточно долго, начинались истерические сцены и угрозы покончить с собой. Но все это дело вкуса, в котором сам Гитлер не мог служить образцом.

Гитлер, несомненно, любил ее, и поэтому неизбежно возникает закономерный вопрос: почему он так долго держал ее в таком неопределенном и неудобном положении? Несмотря на то что детали этих отношений навсегда останутся для нас загадкой, вероятно, самый простой ответ будет ближе других к истине. Если их отношения были или должны были выглядеть платоническими, то в этом случае положение жены или любовницы становилось бы бессмысленным и компрометирующим. Определенно для немецкого мессии самыми подходящими были именно платонические отношения, ибо революционный дух Гитлера должен был презирать все преходящее и земное. Если этот ответ верен, то свадьба накануне гибели имела чисто символическое значение. Без определенного статуса Ева Браун имела не больше прав разделить с Гитлером его ритуальную смерть, чем, допустим, его секретарши или повариха, фрейлейн Марциали, которая готовила Гитлеру вегетарианскую пищу и делила с ним трапезу в отсутствие Евы Браун. Но она сама была исполнена решимости не пропустить финальный акт драмы. Когда война приблизилась к Берлину, Гитлер отослал Еву Браун в Мюнхен, но она не пожелала там оставаться. 15 апреля, когда столица рейха была накануне окружения, Ева Браун без приглашения вернулась в Берлин и появилась в имперской канцелярии. Гитлер приказал ей уехать, но она не подчинилась. Она приехала на свадьбу и церемониальную гибель.

О политической атмосфере в Берлине в те последние дни у нас есть документ, представляющий необычный и в какой-то степени забавный интерес. Это дневник графа Лутца Шверина фон Крозига, друга Шелленберга, на которого этот неутомимый деятель теперь возлагал свои последние надежды. Шверин фон Крозиг, так же как и Шелленберг, был одним из добросовестно культурных немцев, которые честно пытались идентифицировать себя с западной цивилизацией, совершенно при этом не понимая ее сути и смысла. Шверин фон Крозиг изо всех сил пытался это сделать, он даже учился в Оксфорде, но не воспринял его ценности. Несмотря на то что он бегло говорил по-английски, он так и не смог перенять западное мышление и образ его действий. Шелленберг тоже высмеивал нордический вздор и расплывчатую газообразную метафизику, в которой истинный немец чувствует себя как дома, и предупреждал Гиммлера, что во время беседы с образованным шведом не следует говорить о «карме», связывающей двоих людей, или о Weltanschauung[134] и тому подобных вещах, но при этом сам высокопарно рассуждал о «том, что я называю космическим исходом события». Шверин фон Крозиг, при всем его образовании, постоянно выказывал свое опереточное мировоззрение и путался в туманной немецкой риторике. Подобно Шелленбергу, он также совершенно оторвался от реальности. Действительно, эти двое составляли великолепную парочку людей, неотличимых друг от друга, как две капли воды, являя образец претенциозной немецкой глупости. Истина же заключалась в том, что, как сказал один мудрый философ, нельзя прикоснуться к закопченному горшку и не вымазаться в саже. Шелленберг и Шверин фон Крозиг были ветеранами нацистской администрации. Их вера в то, что, находясь на службе у нацизма, можно сохранить независимость, как-то влиять на него и считать себя антинацистами или, по крайней мере, «не нацистами», говорит лишь о степени поразившей их слепоты. Все нацисты неверно понимали, что такое внешняя политика. Шелленберг и Шверин фон Крозиг, в свою очередь, не понимали, что такое нацистская политика. Вероятно, степень этого непонимания была так велика, что Шверин фон Крозиг сумел выжить в нацистском правительстве, пробыв в нем много лет – с начала и до конца гитлеровского режима. Графа можно назвать гением выживания. Он стал министром до прихода нацистов к власти, был министром при Гитлере и остался министром после его смерти, так как в политическом завещании Гитлера, направленном адмиралу Дёницу, есть имя Шверина фон Крозига. Кроме того, для графа было забронировано место в теневом правительстве, с идеей создания которого в последние дни носился Гиммлер. Этот проект так и не был реализован, но Шверина фон Крозига ждал утешительный приз: несмотря на то что Дёниц отказался считать себя связанным волей Гитлера и вычеркнул из списков каждого второго кандидата в правительство, представленного Гитлером, он все же назначил (и это было единственное его назначение) графа Шверина фон Крозига министром иностранных дел. За все время своей долгой, но неприметной карьеры Шверин фон Крозиг вел дневник дважды – зимой 1932/33 года, когда нацисты рвались к власти, и в апреле 1945 года, когда эта власть окончательно рушилась. Он вел дневник, по его собственному высказыванию, не для того, как можно было бы ожидать, чтобы познакомить потомство с событиями того исторического периода, но для того, чтобы «мои внуки могли узнать, какой человек работал в правительстве в дни величайшего триумфа и в годину глубочайшего падения рейха». Если внуки решат, что их дедушка был дурачком и простофилей, то ответственность за это ляжет только на него одного.

Вторая часть дневника начинается 15 апреля 1945 года, но в нем описаны некоторые произошедшие ранее события. Геббельс рассказал Шверину фон Крозигу, как он недавно читал фюреру вслух, чтобы поднять его настроение. Читал он свою любимую книгу – «Историю Фридриха Великого» Томаса Карлейля. В главе, которую читал Гитлеру Геббельс, рассказано о том, «как великий король уже не видел выхода из создавшегося катастрофического положения, не имел уже никаких планов; как все его генералы и министры уже считали поражение и разгром неизбежными; как враги уже считали Пруссию поверженной. Короля ожидало самое мрачное будущее. В письме своему министру, графу Финкенштейну[135], он писал, что дал себе короткую передышку: если к 15 февраля ничего не изменится, то он смирится с судьбой и примет яд. «Храбрый король, – восклицает Карлейль, – подожди еще немного, и дни твоих несчастий останутся позади! Солнце твоей удачи уже поднялось за облаками и скоро воссияет своими лучами». 12 февраля умерла королева; великое чудо было явлено Бранденбургскому дому». Когда я читал это место, – говорил Геббельс, – на глаза фюрера навернулись слезы». Они долго обсуждали прочитанное, а потом послали за двумя гороскопами, которые хранились в научном отделе Гиммлера. Это был гороскоп фюрера, составленный 30 января 1933 года, и гороскоп республики, датированный 9 сентября 1918 года. Эти священные документы были доставлены и изучены. При этом открылся поразительный факт, ускользнувший от более ранних толкователей. «В обоих гороскопах было сказано, что война разразится в 1939 году, что Германия будет одерживать победы до 1941 года, потом начнется череда поражений, самое катастрофическое из которых произойдет в первые месяцы 1945 года, в первой половине апреля. Во второй половине апреля мы одержим решающую победу, до августа на фронтах будет затишье, а в августе будет заключен мир. После этого на три года наступит трудное для Германии время, но после 1948 года она вновь вернет себе прежнее величие. На следующий день Геббельс прислал мне гороскопы. Я понял не все, что там было написано, но прочитал приложенное разъяснение. Теперь я с нетерпением жду второй половины апреля».

Таковы были события, оживлявшие тоскливые будни обитателей бункера имперской канцелярии. Гороскопы, точно предсказывающие прошлое, не столь надежны в отношении будущего, и Шверин фон Крозиг напрасно ждал блистательных побед, назначенных на вторую половину апреля. Однако чтение Карлейля имело последствие, о котором стоит рассказать.

Несколько дней спустя, после затяжного и мощного авиационного налета на Берлин, Шверин фон Крозиг сидел у себя с друзьями после полуночи и пил вино. Он только что узнал, что по приказу ставки был эвакуирован последний в Германии пороховой завод. Видимо, конец был близок. Друзья согласились с этим мнением: «Без боеприпасов не могут сражаться даже самые храбрые солдаты». «Будет ли это и в самом деле конец, – задает мемуарист риторический вопрос, – к которому мой разум был уже давно готов, но с которым так трудно было смириться моему духу? В этот момент зазвонил телефон. Со мной хотел поговорить статс-секретарь. Что он хочет мне сообщить в столь поздний час? Он сказал только одну короткую фразу: «Умер Рузвельт». Мы явственно услышали, как в комнате зашуршали крылья ангела истории. Будет ли это долгожданным поворотом судьбы?» На следующее утро Шверин фон Крозиг позвонил Геббельсу поздравить его с этим знаменательным событием – и не только поздравить, но и дать совет, ибо Шверин фон Крозиг, подобно Шелленбергу, был проницательным человеком; он всегда замечал полутона, легкие нюансы, недоступные взору менее внимательных наблюдателей. Он опасался, что без его совета грубая германская пресса упустит золотую возможность. Он предложил Геббельсу не обливать грязью нового президента и не особенно его хвалить, но тонко подчеркнуть разницу между ним и умершим Рузвельтом. Геббельс вежливо ответил, что министерство пропаганды уже учло эти пункты и необходимые инструкции уже направлены в редакции газет и на радиостанции. Потом Геббельс рассказал, что вчера был в штабе генерала Буссе в Кюстрине, сидел в компании офицеров и развивал свой тезис о том, что «по законам необходимости и справедливости поворот германской судьбы неизбежен, как было неизбежным чудо Бранденбургского дома во время Семилетней войны. Один из офицеров проявил скепсис и саркастически спросил: «Какая королева умрет на этот раз?» Геббельс сказал, что не может ответить на этот вопрос, но у судьбы в руках множество нитей. Потом, уже приехав домой, он услышал новость о смерти Рузвельта. Он немедленно позвонил в штаб Буссе и сказал: «Королева умерла». Буссе ответил, что эта новость произвела сильное впечатление на его солдат; теперь перед ними замаячила надежда. Геббельс был уверен, что эта смерть поднимет дух и внушит немцам надежду: они увидят в этом силу исторической необходимости и справедливости… Я [нравоучительно произнес граф] перебил его: «Скажите лучше, силу Бога…»

Шверин фон Крозиг так любит риторику и апострофы[136], так вольно обращается с абстрактными существительными и так склонен слышать шуршание крыльев ангела истории над своей головой, что его рассказ может показаться поэтическим преувеличением. Но у нас есть косвенное подтверждение из другого, независимого источника – одного из секретарей министерства пропаганды[137]. «Я хорошо помню этот день, пятницу 13 апреля, – рассказывает она. – Каждую неделю Геббельс ездил на Восточный фронт обращаться к войскам, возил им сигареты, коньяк и книги. В тот день он был в Кюстрине. Когда он возвращался в Берлин на легковой машине, мы получили известие о смерти президента Рузвельта. Геббельс, как обычно, вернулся из поездки поздно ночью. В тот день Берлин сильно бомбили. Имперская канцелярия и отель «Адлон» горели. Мы встретили Геббельса на крыльце министерства пропаганды. Дежурный сказал ему: «Господин рейхсминистр, умер Рузвельт». Геббельс буквально выпорхнул из машины и застыл, словно в трансе. Я никогда не забуду выражение его лица, освещенного огнем пожара. «Доставайте шампанское, – сказал он, – и давайте позвоним фюреру». Мы пошли в его кабинет и поставили на стол шампанское. Геббельс поговорил с Гитлером по своему личному кабелю, сказав: «Мой фюрер, я поздравляю вас! Рузвельт мертв. Звезды не зря сказали, что во второй половине апреля мы переживем поворотный пункт в нашей истории. Сегодня пятница, 13 апреля. Поворотный момент наступил!» Гитлер что-то ответил, и Геббельс положил трубку. Было видно, что он просто в экстазе»[138].

Любому разумному человеку может показаться невероятным, что в эти последние дни Третьего рейха его руководители всерьез думали, что положение звезд или какая-то пустячная мелочь может их спасти; тем не менее все свидетельства говорят о том, что они действительно так до самого конца и не осознали всю горькую реальность гибели их государства. Отгородившись на двенадцать лет от мира китайской стеной интеллектуальной самодостаточности, они перестали понимать (если вообще когда-нибудь понимали) суть политики, ее идеи и образ мышления других народов. Ни одному из немецких руководителей даже не пришло в голову, что, какие бы разногласия ни скрывались за фасадом Великого союза, все его участники были полны решимости, невзирая на них, как можно скорее нанести полное поражение Германии. Никакие дипломатические переговоры с ней были невозможны до устранения нацистского правительства. Не веря своим глазам, мы читаем о фантастическом отрыве Шелленберга от реальности, о наивных утешениях Шверина фон Крозига, об астрологических упражнениях Геббельса и Гиммлера. В то время, когда армии Востока и Запада почти разрезали Германию пополам, Геббельс все еще твердил о неизбежном и близком конфликте между русскими и англо-американцами (вероятно, по причине исторической необходимости и справедливости) и был уверен, что немецкому правительству остается лишь ждать, когда этот конфликт окончательно созреет и завершится полным разрывом. Но самым поразительным и самым убедительным доказательством существования такого корабля дураков, на котором жили все эти люди, является та энергия, с какой эти обреченные марионетки продолжали цепляться за стремительно съеживавшуюся власть. Преемник Гитлера был неизвестен, хотя официально им продолжал считаться Геринг. Читатель может подумать, что в такой ситуации едва ли находились охотники стать преемниками фюрера. Ничего подобного! Гиммлер считал само собой разумеющимся, что это наследство принадлежит ему по праву, хотя и продолжал морочить голову Шелленбергу, ожидая, когда все произойдет естественным путем. Борман продолжал интриговать и без конца нашептывал на ухо Гитлеру всякие гадости о своих потенциальных соперниках. Геббельс жаждал получить пост министра иностранных дел, сместив Риббентропа[139]. Один только он не участвовал в этих лихорадочных интригах, так как остался без партии и без сторонников, опираясь на которых можно было участвовать в этой игре без правил. Все остальные, яростно грызясь между собой, были единодушны в одном: «Риббентроп должен уйти». Этот крик души дружно издавали Геринг и Гиммлер, Геббельс и Борман, Шпеер, Шелленберг и Шверин фон Крозиг. Незадолго до этого они стройным хором пели об этом требовании самому Гитлеру, но он ответил, что все они недооценивают способности Риббентропа, назвал министра вторым Бисмарком и исполнил его самое заветное желание: в прессе была опубликована фотография: «Министр иностранных дел на фронте»[140].

Среди всех этих интриг и мелких заговоров Шелленберг и Шверин фон Крозиг наконец встретились[141] и решили скрепить свой союз. Встретившись, они остались довольны друг другом. Шелленберг удостоверился, что граф хорошо информирован об иностранных делах, особенно о положении в Англии, а граф нашел Шелленберга «молодым, очень способным и симпатичным». После знакомства они несколько раз побеседовали друг с другом и сошлись на том, что Германии как воздух необходимы мирные переговоры с Западом. При этом они оба беспощадно критиковали Риббентропа. Теоретически они видели перед собой только одно серьезное препятствие. Шверин фон Крозиг настаивал на том, что любая иностранная держава должна понимать, что, несмотря на то что все нацистские лидеры должны быть одновременно устранены, Гитлер и Гиммлер должны остаться на своих местах, ибо это была единственная гарантия от соскальзывания страны в хаос. К несчастью, все иностранцы считали этих двух самыми одиозными фигурами… Шелленберг исподволь готовил почву. Он соглашался с тем, что само имя Гиммлера вызывает за границей очень нежелательные ассоциации. Гиммлера обвиняли во многих вещах, которые были сделаны от его имени, но не по его приказам (эта обтекаемая фраза, без сомнения, относилась к Бельзену и Бухенвальду). Шелленберг делал все возможное, чтобы уладить это недоразумение. Он уже давно искал хитроумные способы повлиять на иностранную прессу… Согласен ли Шверин фон Крозиг на встречу с Гиммлером? Организовать ее было нелегко, потому что в начале года граф поссорился с Гиммлером, но Шелленберг вызвался сгладить острые углы. О Гитлере Шелленберг не сказал ни слова – ему не хотелось работать на репутацию фюрера.

19 апреля все формальности были улажены, и Гиммлер имел с графом Шверином фон Крозигом продолжительную беседу в доме последнего. Шелленберг хорошо проинструктировал графа, и тот начал убеждать Гиммлера в необходимости начать переговоры с Западом, ибо убедить немецкий народ и дальше оказывать героическое сопротивление можно будет только после передышки, в ходе которой надо найти приемлемое политическое решение. «Но как мы сможем провести такие переговоры?» – спросил Гиммлер. Шверин фон Крозиг был полон оптимизма. Для их проведения есть множество разных возможностей. Во-первых, римский папа. Римско-католическая церковь в Америке представляет собой мощную единую организацию, в отличие от протестантов, которые разделены на бесчисленное количество разбросанных по стране сект. Если папа согласится… Во-вторых, есть доктор Буркхардт, руководитель европейского Красного Креста, и доктор Салазар, премьер-министр Португалии. Есть еще полезные бизнесмены и кочующие профессора. Кроме того, назревает разрыв между Востоком и Западом. «Но что будет с Гитлером?» – возразил Гиммлер. Это серьезная проблема, признал фон Крозиг, настоящая психологическая головоломка. «Однако, какими бы высокими ни были его планы, фюрер, в конце концов, всего лишь человек, обеими ногами стоящий на земле; он способен отличать черное от белого; неужели у него сохранились какие-то иллюзии?» Гиммлер неловко поежился. У фюрера есть какой-то план, неопределенно сказал он, и, несомненно, это верный план. Сам Гиммлер был убежден, что в конце концов все будет хорошо. Он согласился, что это не рациональное убеждение, но инстинктивная вера. Понимал ли Шверин фон Крозиг, что Гиммлер теперь не грубый язычник, а верующий в Бога и провидение человек? И он рассказал графу историю чудес, которые способствовали его обращению, – спасение фюрера 20 июля 1944 года и таяние льда на Одере. Таким образом, Шверин фон Крозиг добился от Гиммлера не больше, чем Шелленберг. Он не успел даже перейти к сути вопроса, когда Гиммлер уклонился от темы и отвлекся на несущественные обобщения. Разговор кончился ничем.

Закончив беседу, Шверин фон Крозиг и Гиммлер вышли на улицу, где их ждали Шелленберг и его друг Зельдте[142]. Эти двое обсуждали ту же тему, но, как водится, продвинулись дальше, чем их вышестоящие начальники. Они решили, что Гиммлер должен взять на себя всю полноту государственной власти и заставить Гитлера в его день рождения (то есть на следующий день) обратиться по радио к немецкому народу с манифестом, объявить в нем конец однопартийной системы, упразднить народные суды и пообещать свободные выборы. Когда появился Гиммлер, Зельдте обратился к нему с просьбой использовать все его влияние на фюрера с тем, чтобы побудить его к переговорам о мире. Это уже не личное дело, речь идет о «биологическом выживании немецкого народа». Не приходится гадать, откуда взялись такие слова: это была излюбленная фраза Шелленберга. Сидя в машине, по дороге от дома Шверина фон Крозига Шелленберг снова вернулся к своей теме. Он, кроме того, без устали хвалил графа, говоря, что Шверин фон Крозиг – единственный человек, достойный занять пост министра иностранных дел в будущем правительстве Гиммлера.

Так, через Шверина фон Крозига и Зельдте, так же как через Керстена и Вульфа, Шелленберг непрерывно подстрекал Гиммлера отдалиться от Гитлера, низложить его, а если потребуется, то и убить, и немедленно начать переговоры с Западом. Естественно, как всякий человек из плоти и крови, уверенный в своих дарованиях и оторванный от реальности, Шелленберг был уверен, что с каждой новой попыткой он все ближе и ближе подбирается к намеченной цели. Но реальность была абсолютно иной. Гиммлер по-прежнему проявлял упрямую нерешительность, разрываясь между верностью и сомнением. В полночь он велел принести шампанского, чтобы выпить за здоровье фюрера в день его рождения. Услышав этот приказ, Шелленберг покинул дом Гиммлера. В такой церемонии он участвовать не мог. Он поехал в Гарцвальде, в имение своего союзника Керстена, где продолжил свои отчаянные, нескончаемые махинации.

Глава 4

Кризис и решение

20 – 24 апреля

20 апреля у Гитлера был день рождения; Геббельс напомнил немцам об этом факте в своем выступлении по радио, призвав их слепо верить в фюрера и звезды, которые вместе выведут страну из нынешних трудностей. На этот день Гитлер планировал уехать в Оберзальцберг и оттуда, из пещеры Барбароссы, руководить сражениями на южном фланге. Десять дней назад в Оберзальцберг были посланы слуги подготовить дом к приему фюрера[143]. Но за эти десять дней катастрофа следовала за катастрофой. «Всю неделю, – писал Шверин фон Крозиг, – в Берлин непрерывным потоком прибывали вестники Иова». Германия была почти полностью захвачена. Лишь узкий коридор отделял американцев, форсировавших Эльбу, от русских, преодолевших Одер и Нейсе и угрожавших одновременно Дрездену и Берлину. На севере британцы вошли в пригороды Бремена и Гамбурга. На юге французы вышли к верхнему течению Дуная; русские взяли Вену. В Италии войска фельдмаршала Александера захватили Болонью и проникли в долину реки По. В самом сердце рейха генерал Паттон пробивался к югу через Баварию, колыбель нацизма, в Альпы, которым было суждено стать его могилой.

Ставка Гитлера размещалась в имперской канцелярии, огромном мавзолее, который был построен для того, чтобы внушать трепет марионеточным царям и возвеличивать немецкую гордость. Огромные помещения, сложенные из глыб порфира и мрамора, внушительные двери и массивные канделябры – все это теперь было никому не нужно и быстро разрушалось от взрывов и пожаров. Никаких кабинетов и учреждений в имперской канцелярии уже не было, уцелевшие строения использовались как командные пункты и господствующие высоты. Однако под зданием старой канцелярии и под садом был за время войны на глубине 8 метров выстроен подземный бункер. Войти в бункер можно было через канцелярию по лестнице, проходившей через продуктовый склад. У подножия этой лестницы находилось узкое пространство, окруженное тремя герметичными водонепроницаемыми переборками. Одна из этих переборок перекрывала путь в склад – проход Канненберга[144], как шутя называли этот путь (Канненберг был дворецким Гитлера). Вторая переборка прикрывала выход на наружную лестницу, выходившую в сад министерства иностранных дел; третья лестница вела в бункер[145]. Сам бункер был разделен на две части. Первая состояла из двенадцати комнат, каждая размером не больше вместительного буфета – по шесть с каждой стороны центрального прохода. Здесь размещались чуланы и комнаты прислуги, а кроме того, находилась Diätküche, вегетарианская кухня, где готовили блюда для Гитлера. В конце главного прохода, который теперь использовали как общую столовую для обитателей бункера, начиналась еще одна лестница, ведущая еще ниже, в следующий, больший нижний бункер. Это был личный бункер Гитлера, Führerbunker, сцена, на которой разыгрывался финальный акт нацистской мелодрамы. Несмотря на ограниченную площадь, там вполне хватило бы места для постановки некоторых вещей Никола Буало.

Бункер фюрера состоял из восемнадцати тесных, неудобных комнат и центрального прохода. Не могло быть большего контраста, чем контраст между египетской громадностью помещений новой имперской канцелярии, для пересечения которой трепещущим послам требовалась целая вечность, и этими жалкими подземными норами, в которых карликовый двор продолжал воздавать раболепные почести своему фюреру. Перегородка делила центральный проход на две части. С ближней от перегородки стороны находилась комната отдыха, откуда можно было попасть в служебные отсеки и караульное помещение, на телефонную станцию и на аварийную электростанцию. За перегородкой находилась святая святых. Здесь центральный проход становился конференц-залом, где Гитлер проводил совещания ставки. Левая дверь вела в отсек, состоявший из шести комнат, – в личные апартаменты Гитлера и Евы Браун. На половине Евы Браун были жилая комната, совмещавшая гостиную и спальню, ванная и гардеробная; на половине Гитлера была спальня и рабочий кабинет. Шестая комната выполняла функцию прихожей. Две других двери слева вели в маленькую «картографическую комнату», где проводились небольшие совещания, и в узкий пенал, известный под названием «собачий бункер»[146], в котором теперь помещались офицеры, охранявшие фюрера. В конце «собачьего бункера» начиналась лестница, выходившая на неоконченную бетонную наблюдательную вышку. Справа в проходе находились помещения, которые занимали врачи, Морель и Штумпфеггер, а кроме того, здесь же находился кабинет первой помощи доктора Штумпфеггера. В начале апреля Гитлер приказал Штумпфеггеру открыть перевязочную в канцелярии, так как стали возможны ранения. Штумпфеггер перенес в имперскую канцелярию свои хирургические инструменты из Хоэнлихена. Эта перевязочная находилась не в бункере, а в подвале новой канцелярии. Операционная в бункере фюрера предназначалась для одного Гитлера.

В конце прохода находилась дверь, ведущая в маленькую прихожую, где располагалась гардеробная, откуда наверх вели четыре бетонные лестницы. Это был запасный выход.

Помимо бункера фюрера, были и другие подземные убежища, расположенные в подвалах комплекса правительственных зданий. Так, существовал бункер партийной канцелярии, где жил Борман со своим штабом, а также обслуживающий персонал и эсэсовская охрана. В третьем бункере размещался бригаденфюрер СС Монке, комендант имперской канцелярии, и его подчиненные. Геббельс и его штаб укрывались в подвалах министерства пропаганды. Из всех этих укрытий офицеры и чиновники ежедневно ходили в бункер фюрера на продолжительные совещания, проходившие в узком центральном проходе. Йодль и Кейтель приезжали сюда из штаба Верховного командования вермахта – из Цоссена или Потсдама, вместе с новым начальником штаба, так как Гудериан был с этого поста смещен. Как и его предшественники, он не смог приспособиться к вдохновенной стратегии фюрера, и 30 марта, после череды бурных сцен, принял предложение Гитлера уйти в отставку из-за болезни сердца. На посту начальника штаба Гудериана сменил Ганс Кребс. Кребс долгое время был военным атташе в Москве. Способный, но поденщик по натуре, «гладкий приспособленец», по выражению Шпеера, угодник Гитлера и близкий друг Бормана, он исповедовал фундаментальный национал-социализм, и последним его действием как эмиссара издыхающего нацизма станет поездка к его бывшим русским друзьям.

Тогда, 20 апреля, в этот подземный бункер пришли обычные и не совсем обычные визитеры, чтобы принести свои по большей части неискренние поздравления по случаю дня рождения фюрера. Начиная с полудня гости приходили и уходили, а весь день был занят приемами, речами и совещаниями. Несмотря на катастрофическое положение, все гости отметили, что фюрер выглядит очень уверенно. Он все еще верил, что у стен Берлина русские потерпят свое самое сокрушительное поражение. В саду канцелярии Гитлер принял делегацию мальчиков из гитлерюгенда, которых привел Артур Аксман, и в присутствии Гиммлера, Геринга и Геббельса (в саду не было взрослых солдат, чтобы они не затмили юных воинов) поблагодарил их, вручив награды за их подвиги в этой последней, решающей битве. После этого Гитлер удалился в маленький конференц-зал, где по очереди принял Дёница, Кейтеля и Йодля. Остальные выстроились в центральном проходе, и Гитлер, подходя к ним по очереди, пожимал руки и поговорил с каждым. С Кейтелем он был особенно любезен. «Я никогда вас не забуду, – сказал он. – Я никогда не забуду, что это вы спасли меня после покушения и что это вы помогли мне выбраться из Растенбурга[147]. Это было правильное решение и правильное действие для того момента». Среди прочих гостей на этой последней церемонии присутствовали Борман, Риббентроп и Шпеер.

После приемов началось совещание. Главный вопрос, который на нем обсуждали, касался непосредственной угрозы географической целостности рейха. Через несколько дней, а возможно, и часов последний путь на юг будет перерезан. Перенесет или не перенесет Гитлер свою ставку на юг, куда уже переехали или переезжают все штабы и министерства? Советники были единодушны в том, что кольцо русских армий вокруг Берлина неминуемо скоро сомкнется. Если Берлин окажется в окружении, то вырваться из него будет невозможно. Единственная альтернатива – немедленно уезжать в Оберзальцберг, пока дорога туда открыта. Другого случая уже не будет. Геринг и Кейтель, Гиммлер и Борман, Геббельс, Кребс и Бургдорф – все убеждали Гитлера покинуть обреченный город, но Гитлер не отвечал ни да ни нет. Самое большее, что он мог сделать, – это выполнить решения, принятые десять дней назад на случай возникновения сложившейся теперь ситуации. Тогда было решено, что если союзники перережут территорию рейха пополам, то в двух отделенных друг от друга областях будут созданы два независимых командования. На севере командование будет поручено гроссадмиралу Дёницу, на юге – фельдмаршалу Кессельрингу, если Гитлер не переведет свою ставку на один из этих двух театров. Гитлер 20 апреля принял решение возложить командование всеми вооруженными силами Германии на севере на Дёница, но относительно южного театра военных действий решение пока не было принято. Дело было не в том, что Гитлер не доверял Кессельрингу или знал правду, – даже его любимый фельдмаршал простился со всеми надеждами и вел на юге переговоры о безоговорочной капитуляции[148]. Гитлер просто еще не определился со своими дальнейшими действиями. Рано или поздно он примет решение или, как он предпочитал выражаться, оставит это решение на волю провидения. Для Гитлера нерешительность, в отличие от Гиммлера, не была характерным состоянием души; колебания предшествовали принятию решения. Если решение было принято, никто не мог переубедить Гитлера, так же как никто не мог заставить его поторопиться с его принятием. Никто пока не мог сказать, какое именно решение примет Гитлер. После окончания совещания Борман заверил своих секретарей, что через день, от силы два, Гитлер и остатки его штаба покинут Берлин. Правда, полковник Николаус фон Белов, военно-воздушный адъютант Гитлера, проработавший с ним восемь лет, был убежден, что Гитлер теперь ни за что не покинет столицу рейха.

После конференции гости вышли из бункера, и длинные вереницы грузовиков и самолетов начали покидать Берлин в общем направлении на Оберзальцберг. Среди тех, кто улетал из Берлина, были высшие командиры люфтваффе. Улетали они с чувством невероятного облегчения. По крайней мере, в Оберзальцберге они будут избавлены от нескончаемых оскорблений, невозможных приказов и яростных обвинений, которыми Гитлер теперь реагировал на каждую их неудачу. «Надо расстрелять парочку офицеров люфтваффе! – мог он крикнуть какому-нибудь оправдывающемуся генералу. – И тогда все сразу изменится!» «Весь штаб люфтваффе надо повесить!» – орал Гитлер дрожащему генералу Коллеру и яростно швырял трубку на рычаг. Люфтваффе действительно терпели полный крах, и ничто теперь не могло исправить последствия этого краха. Берлин покинул и создатель люфтваффе, виновник краха Герман Геринг. Он покинул своего фюрера вечером 20 апреля. Прощание было ледяным. Они больше ни разу не встретились. Геринг оставил в Берлине двух своих старших офицеров для связи со ставкой фюрера: генерала Коллера, начальника штаба, и генерала Кристиана, начальника оперативного отдела[149]. Генерал Кристиан был молодым человеком, сделал головокружительную карьеру после того, как женился вторым браком на секретарше Гитлера фрейлейн Герде Дарановски; после этого он стал вхож в ближайшее окружение фюрера. Генерал Коллер был не так молод, не так успешен и не так талантлив. Именно на его голову постоянно обрушивались оскорбления и угрозы Гитлера, которые он, будучи добросовестным старым офицером, нервным и воспитанным аристократом, бесконечно и бесплодно отвергал. Тем не менее он является весьма ценным источником в нашей запутанной и сложной истории, так как аккуратно вел дневник.

Еще одним человеком, покинувшим бункер в ночь после дня рождения Гитлера, был Альберт Шпеер. В течение многих недель Шпеер выполнял свой план спасения германской промышленности – германских заводов и путей сообщения от разрушения их по приказу партийных бонз. Везде его преданные техники, промышленники и директора получили приказ спокойно ждать, когда фронт прокатится через их предприятия. Они должны были оставаться на своих местах и, когда стихнут боевые действия, восстанавливать производство уже под контролем союзников[150]. Шпеер приехал в Берлин 20 апреля не только для того, чтобы поздравить Гитлера с днем рождения. Он хотел отстоять свое дело, единственное дело, которое теперь его занимало, – дело спасения не германского правительства, не германской армии или нацистской партии, а спасения материального наследия немецкого народа. За неделю до 20 апреля он написал речь, которую собирался, при благоприятном стечении обстоятельств, произнести по радио, обратившись непосредственно к немецкому народу. Теперь, когда война неумолимо катилась к концу, он опасался преднамеренного всеобщего уничтожения, которым партия возвестит о своей гибели. В этой речи Шпеер собирался сказать, что война проиграна, и приказать немцам в целости и сохранности передать союзникам заводы и фабрики, концентрационные лагеря вместе с заключенными. Он собирался приказать вервольфам немедленно прекратить сопротивление и саботаж. Через несколько дней, так и не произнеся своей написанной речи, Шпеер посетил армии к востоку от Берлина и предложил их командующим при отступлении обойти Берлин с севера и с юга, не ввязываясь в оборонительные бои за город, уменьшив, таким образом, масштабы разрушений и предоставив Гитлера его судьбе. Теперь Шпеер был убежден в том, что должен хранить верность только и исключительно немецкому народу, и чем скорее умрет Гитлер, тем лучше. В то же время Шпеер предложил генералам при отступлении захватить радиостанцию «Вервольф» в Кёнигс-Вустерхаузене. Можно предположить, что именно оттуда Шпеер собирался зачитать свою речь. Генералы согласились с его предложениями. Теперь, 20 апреля, он приехал в Берлин для того, чтобы убедить Геббельса отменить приказ о взрыве сотни мостов в районе Берлина; этот взрыв надолго парализовал бы снабжение огромного города продовольствием. Геббельс прислушался к аргументам Шпеера и согласился с тем, чтобы фольксштурм сражался в пригородах, а не в самом Берлине. Это решение было доложено Кребсом Гитлеру, и тот его утвердил.

Достигнув успеха, Шпеер отбыл в Гамбург. Намерение произнести речь на радиостанции «Вервольф» уже не казалось ему удачным, и он разработал альтернативный план. В Гамбурге Шпеер встретился со своим другом, гаулейтером Кауфманом. Вместе они продумали меры по сохранению предприятий и мостов в Гамбурге. Потом Шпеер рассказал Кауфману о речи, текст которой лежал у него в кармане. Кауфман одобрил и план, и текст. Они согласились на том, что Шпеер запишет свое выступление в студии Гамбургской радиостанции. В подземной студии Шпеер неохотно представил текст своей изменнической речи двум незнакомым чиновникам. Прежде чем начать, он сказал им, что они должны оценить его речь во время ее прослушивания, а потом решить, сохранить или уничтожить запись. Сотрудники радиостанции прослушали речь с непроницаемыми лицами, и так как они ничего не сказали, то Шпеер забрал готовую запись и отдал ее Кауфману. Гаулейтеру Шпеер сказал, что выпустить речь в эфир можно будет, если с ним (Шпеером) что-нибудь случится – если вервольфы, которых он боялся, его убьют или если Гитлер, узнав о речи, прикажет его расстрелять. В ином случае речь можно будет передать в эфир после смерти Гитлера, ибо даже теперь Шпеера удерживала клятва на личную верность тирану, катастрофической политике которого Шпеер сейчас сопротивлялся, но не мог при этом забыть его покровительства. Даже теперь он не мог заставить себя противиться в политике человеку, которому, как он считал, до сих пор доверяет немецкий народ[151]. Речь Шпеера не была направлена против Гитлера лично, но против тех безымянных нацистов, которые продолжат политику уничтожения материальных ценностей после того, как Гитлер погибнет в Берлине. Но не только это сдерживало Шпеера. Скоро мы познакомимся с еще одной, еще более любопытной историей его расщепленного сознания.

После совещания 20 апреля бункер Гитлера покинул и Гиммлер. Поздно вечером он приехал в свой штаб в Цитенском замке и нашел там ожидавшего его неутомимого Шелленберга. У Шелленберга была новость для рейхсфюрера. Пока Гиммлер был в Берлине, Шелленберг находился в Гарцвальде и вел переговоры со своими друзьями из всемирной еврейской организации относительно еврейского вопроса. Туда ему позвонили из шведской дипломатической миссии. Граф Бернадот покинет Германию завтра утром в половине седьмого. Шелленберг отреагировал немедленно. Сейчас Бернадот находится в Хоэнлихене и будет там ночевать. Гиммлер может встретиться с ним за завтраком в шесть часов утра.

Ровно в шесть часов Гиммлер и Шелленберг прибыли в Хоэнлихен, где позавтракали с графом Бернадотом. Шелленберг был полон радужных надежд. Наконец-то, думал он, Гиммлер признает логические следствия своего поведения, разорвет невидимую цепь, приковывавшую его к Гитлеру и мешавшую следовать советам Шелленберга. Теперь Гиммлер непременно воспользуется так неожиданно представившейся последней возможностью говорить с Бернадотом не как второстепенный чиновник, ограниченный в своих полномочиях, но как фактический фюрер германского рейха, способный самостоятельно принимать ответственные решения. Но Гиммлер не сделал ничего подобного, а пустился обсуждать технические детали – например, предложил выпустить из концентрационного лагеря Равенсбрюк небольшую группу польских женщин, и при этом настаивал на том, чтобы заручиться санкцией Гитлера, представив эту акцию как антирусскую. Через полчаса Бернадот уехал, и возможность – вероятно, последняя – была безвозвратно упущена. Шелленберг провожал его часть пути. Он всегда гордился своей способностью читать чужие мысли и всегда обнаруживал, что они совпадают с его желаниями и чаяниями. «Гиммлер втайне надеялся, – пишет Шелленберг, – что я попрошу графа по его собственной инициативе нанести визит генералу Эйзенхауэру и подготовить почву для прямых переговоров между Эйзенхауэром и Гиммлером». Но Бернадот смотрел на факты и возможности более трезво, чем Шелленберг. Только прямое и недвусмысленное предоставление полномочий от Гиммлера могло заставить Бернадота обратиться к союзному командованию. «Рейхсфюрер совершенно оторвался от реальности, – сказал граф Шелленбергу, когда они ехали в Варен, – и теперь я уже ничем не могу ему помочь. Он должен был взять в свои руки власть в рейхе после моего первого визита». Вернувшись в Хоэнлихен, Шелленберг застал Гиммлера в мучительных раздумьях и сомнениях. «Шелленберг, – сказал он, – я боюсь будущего». Неунывающий Шелленберг тут же ответил, что этот страх может побудить рейхсфюрера к активным действиям. Гиммлер не ответил. Такая вот мятущаяся душа.

Судьба Германии между тем решалась не в этом безумном опереточном балагане. Все это время продолжалась эвакуация министерств из Берлина. Гитлер оставался в бункере, решив не покидать его, по крайней мере до последней попытки отбросить русских от столицы. 21 апреля Гитлер, который в эти дни лично руководил перемещениями каждого батальона, приказал организовать массированное наступление. Командование было поручено генералу СС, обергруппенфюреру Штайнеру. Войска должны были атаковать в южных пригородах Берлина. В последнем отчаянном наступлении должны были участвовать все солдаты, все танки, все самолеты. «Любой командир, который посмеет отвести свои войска, – кричал Гитлер, – поплатится жизнью в течение пяти часов!» «Вы отвечаете головой, – сказал он генералу Коллеру, – за то, чтобы в наступлении участвовал каждый солдат».

Таков был приказ Гитлера, но его приказы уже не имели ни малейшего отношения к действительности. Он распоряжался воображаемыми батальонами, строил академические, оторванные от всякой реальности планы и полагался на несуществующие части и соединения. Наступление Штайнера было последним, символическим актом личной стратегии Гитлера. Оно так и не состоялось.

Этот факт открылся на совещании в ставке 22 апреля. В течение всего утра этого дня из бункера один за другим следовали телефонные звонки: Гитлер желал знать, началось ли, наконец, наступление. Один раз Гиммлер по телефону ответил, что долгожданное наступление началось. Из штаба люфтваффе поступило, однако, сообщение о том, что войска не сдвинулись с места. К трем часам пополудни никаких новостей не было. Потом началось совещание. В нем участвовали Борман, Бургдорф, Кейтель, Йодль и Кребс. Протокол вели стенографисты Хергезелль и Хаген. Дёниц на совещании не присутствовал, он вместе со своим штабом отбыл на свой командный пункт в Плоэне (Шлезвиг-Гольштейн), оставив в бункере для связи со ставкой адмирала Фосса. Фосс, вместе со своими офицерами Хевелем и Фегеляйном, с адъютантами и штабистами, остался за перегородкой, готовый явиться в зал совещаний по первому требованию. Не присутствовал на совещании и генерал Коллер, начальник штаба Геринга. Он занимался вопросами непосредственного командования; кроме того, как он плаксиво жаловался впоследствии, «я в любом случае не мог больше выносить нескончаемые оскорбления». В бункере он оставил за себя генерала Кристиана.

Совещание началось, как обычно, с изложения ситуации, представленного Кребсом и Йодлем. Ситуация была тяжелой, но не безнадежной. Потом началось обсуждение наступления Штайнера. Оно не состоялось. На фронте не произошло ровным счетом ничего. Несмотря на всю тщательную подготовку, несмотря на свирепые угрозы, ни один самолет не поднялся в воздух, так как от Штайнера не поступило ни одного приказа. После этой негативной информации начали поступать сообщения о реально произошедших событиях. В то время как все наличные войска были стянуты к югу и отданы под командование Штайнера, русские нанесли удар на севере, прорвали оборону, и их танковые части появились на улицах Берлина.

После этого разразилась буря, сделавшая совещание 22 апреля поворотным пунктом в истории последних дней Гитлера. Эта буря была описана как участниками совещания, так и дрожавшими за перегородкой адъютантами и секретарями, ожидавшими выхода из зала участников совещания, измотанных трехчасовым неистовством Гитлера. Первые впечатления были изложены путано и фрагментарно из-за переполнявших людей эмоций, но в основном все рассказывали одно и то же[152]. Гитлер пришел в неописуемую ярость. Он кричал, что все его покинули, он ругал армию, он назвал всех предателями, говорил о повальной измене, халатности, развале и лжи. Устав от собственного неистовства, он в конце своей речи сказал, что все кончено. Наконец впервые он отчаялся в своей миссии. Все было действительно кончено; Третий рейх оказался несостоятельным, а его творцу оставалось только одно – умереть. Это был конец всех сомнений. Он не поедет на юг. Все, кто желает, могут теперь это сделать, но он, Гитлер, останется в Берлине и встретит в нем свой конец.

Генералы и политики в один голос принялись протестовать. Они напомнили фюреру о своих былых заслугах, о жертвах, которые не всегда были напрасными. Они говорили о сохранивших боеспособность армиях Шернера и Кессельринга. Они убеждали Гитлера в том, что нет никаких причин для отчаяния. Снова и снова призывали они его уехать в Оберзальцберг, пока не стало слишком поздно. Фегеляйн позвонил Гиммлеру, Фосс позвонил Дёницу. Дёниц и Гиммлер стали убеждать Гитлера в том, что все силы СС и весь личный состав флота будут брошены на освобождение Берлина. В бункер позвонил Риббентроп и передал свое личное сообщение фюреру. Риббентроп заявил, что питает большие надежды на дипломатический прорыв, который позволит все уладить. Но Гитлер отказался его слушать. Второй Бисмарк утратил наконец последние остатки своего влияния. Гитлер еще раз повторил, что останется в Берлине и лично возьмет на себя руководство его обороной. Он приказал подготовить обращение к жителям Берлина о том, что фюрер находится в городе, что фюрер никогда не оставит Берлин и что фюрер будет защищать Берлин до последнего вздоха. На следующий день это обращение было обнародовано. Берлин и Прага, объявило германское радио, останутся двумя нерушимыми цитаделями рейха, и Гитлер и Геббельс (фюрер и гаулейтер) останутся в Берлине до конца.

На этом совещание окончилось, и изумленные и ошеломленные участники перешли во внешнюю часть бункера, где их ждали адъютанты и секретари. Свидетели этой бурной сцены были полны возмущения и чувства обреченности. Все были растеряны. «Они вышли из конференц-зала, – говорит одна из секретарей[153], – совершенно расстроенными, говоря, что это конец». «Во мне что-то сломалось, – воскликнул генерал Кристиан, присутствовавший при этой сцене, – сломалось настолько, что я не сразу смог понять смысл произошедшего. Атмосфера бункера действовала на меня угнетающе. У меня нет слов, чтобы передать это ощущение»[154]. Даже Кребс признался своему адъютанту, что фюрер сильно разволновался и бросал необоснованные обвинения в лицо высшему командованию армии[155].

Между тем драма на этом не закончилась. Она продолжилась в личных апартаментах фюрера в присутствии более узкого круга свидетелей. Гитлер послал за Геббельсом, а потом за фрау Геббельс и ее детьми. До тех пор Геббельс с семьей жил либо в своем доме, либо в министерстве пропаганды. С этого момента его жилищем стал бункер фюрера. Фрау Геббельс с шестью детьми поселилась в верхнем бункере, а самому Геббельсу отвели комнату в личном бункере Гитлера. Все вместе они сидели и обсуждали будущее. Геббельс сказал, что тоже не оставит Берлин и, когда наступит конец, покончит с собой. Магда Геббельс, несмотря на увещевания Гитлера, сказала, что и она сделает то же самое и отравит детей. После этого Гитлер приказал принести документы и принялся лично отбирать бумаги, подлежащие уничтожению. После этого адъютант Юлиус Шауб вынес отобранные документы в сад имперской канцелярии и сжег их.

После этой сцены, словно для того, чтобы придать себе больше решимости, Гитлер вызвал Кейтеля и Бормана и объявил им: «Я никогда не покину Берлин – никогда!» Снова в ответ посыпались возражения, но Гитлер был непреклонен. Потом он вызвал человека из отдела прессы и поинтересовался, вывешено ли его обращение на улицах Берлина. Потом он ткнул пальцем в Кейтеля и сказал: «Я приказываю вам завтра же отбыть в Берхтесгаден». Кейтель ответил, что покинет Берлин только вместе со своим фюрером. В ответ Гитлер вызвал Йодля и сказал ему, что и он тоже должен покинуть Берлин. После этого он велел Борману выйти из комнаты.

Последовавшая сцена является кульминацией того богатого событиями дня, так как имела драматические последствия. Свидетелями этой сцены были только Кейтель и Йодль, и, несмотря на то что оба описывают ее разными словами, смысл их сводится к одному и тому же, если отбросить несущественные частности. Гитлер подтвердил свою решимость остаться в Берлине и руководить его обороной. Если оборона окажется безуспешной, сказал Гитлер, то в последний момент он застрелится. Он не может сражаться сам из-за болезни, но ни живым, ни мертвым ни в коем случае не попадет в руки врагов. Йодль и Кейтель тщетно старались его переубедить. Они предлагали снять войска с запада, отдав Западную Германию британцам и американцам и, таким образом, попытаться спасти Берлин от русских. Они говорили, что три четверти вооруженных сил находятся на юге, и если Верховное командование вермахта и его штаб передислоцируются на юг, то как фюрер собирается руководить действиями вооруженных сил из Берлина? Если же возникнет необходимость переговоров[156], то вести их придется опять-таки из ставки, то есть с юга. Но Гитлер не желал ничего слушать. «Я принял окончательное решение, – сказал он, – и не намерен его менять». Не было больше нужды ни в каких приказах, так как рейх просто разваливался. Делать было больше нечего. Это был конец. Кейтель и Йодль просили приказов. Если даже Гитлер сам потерял всякую надежду, то ему все же следовало помнить, что он – Верховный главнокомандующий вооруженными силами. Генералы ждут его распоряжений – что им делать? «Это же невозможно, чтобы вы, будучи на протяжении стольких лет во главе армии, вдруг отослали бы свой штаб и возложили на него всю ответственность!» Гитлер еще раз повторил, что у него нет никаких приказов и распоряжений. Потом он произнес слова, имевшие далекоидущие последствия: если им нужны приказы, то пусть обращаются к рейхсмаршалу. «Ни один немецкий солдат, – возразили Кейтель и Йодль, – не будет драться под командованием рейхсмаршала!» – «Речь не идет о том, чтобы драться, – ответил Гитлер. – У нас нет сил сражаться. Сейчас речь идет о переговорах, а в них Геринг разбирается лучше, чем я»[157].

После этого заявления Гитлер обсудил с Кейтелем меры по возможному освобождению Берлина. 12-я армия под командованием любимца Гитлера генерала Венка находилась в то время на Эльбе, к северо-западу от Берлина. Венк должен будет с боями прорваться к Потсдаму и деблокировать Берлин, имперскую канцелярию и вызволить Гитлера. Кейтель вызвался немедленно отправиться к Венку и передать ему этот приказ, но Гитлер предложил ему сначала поужинать, так как было уже восемь часов вечера. Он велел принести еду и ждал, пока Кейтель поест. К этому времени Гитлер полностью успокоился. Приступ ярости прошел, и Кейтель снова видел перед собой доброго и заботливого хозяина, каким Гитлер бывал в Оберзальцберге. Фюрер лично проследил за тем, чтобы Кейтелю дали в дорогу бутерброды, полбутылки коньяка и шоколад, снабдив его словно для пикника.

Кребс получил приказ остаться в бункере в качестве военного советника Гитлера, а Кейтель и Йодль – покинули Берлин вместе. Кейтель отправился к Венку, а Йодль в новую ставку Верховного командования вермахта в Крампнице[158]. Кейтель был всего лишь послушной куклой в руках Гитлера, а Йодль – утомленным генералом, через которого Гитлер продолжал контролировать вооруженные силы. Но теперь было ясно, что Гитлер осознанно отказался от командования. Часть пути Кейтель и Йодль проделали вместе. «Я могу сказать Венку только одно, – сказал Кейтель, когда они садились в машину. – Битва за Берлин началась, и ставкой в ней является судьба фюрера». Что ответил Йодль на эту угодливую фразу верноподданного и ответил ли он что-нибудь вообще, мы не знаем, но можем предполагать, что у него на этот счет были другие взгляды. Он разделял мнение многих ортодоксальных, более независимых генералов, на которых мелодрама, разыгранная Гитлером, произвела куда меньшее впечатление, чем его сумасбродные военные решения. Какими бы лизоблюдами они ни были, эти услужливые генералы, трижды пережившие чистку командования армии, среди них все же остались люди, помнившие, что Гитлер считал себя солдатом, а долг солдата заключается в том, чтобы отдавать приказы и брать на себя ответственность. Но Верховный главнокомандующий пренебрег своим долгом и повел себя как капризная примадонна. Угрозы самоубийством и истерическое отчаяние представлялись им трусливой халатностью; такие сцены не производили благоприятного впечатления на их холодные практичные души. Они отбыли на место новой дислокации штаба, исполненные тайного презрения и вынужденные сами планировать стратегию, заниматься которой отказался их самозваный военачальник.

Между тем новость об этом знаменательном совещании вызвала потрясения и в других местах. Гиммлер, в полдень переместивший свой штаб в Хоэнлихен, получил сообщение об этой поразительной новости от Фегеляйна. В тот момент с Гиммлером находились двое его непосредственных подчиненных: профессор Гебхардт, его «злой гений», кандидатуру которого Гиммлер только вчера предложил на пост шефа немецкого Красного Креста[159], и обергруппенфюрер Готтлоб Бергер, начальник Главного управления СС[160]. Кроме того, в Хоэнлихене находилось гиммлеровское управление лагерями военнопленных[161], готовое к переводу в Баварию (это была идея Шелленберга), подальше от влияния костолома Кальтенбруннера.

«В Берлине все сошли с ума! – сказал Гиммлер Бергеру, услышав новость Фегеляйна. – Фюрер в ярости, говорит, что армия его обманула, а теперь и СС покинули его в беде[162]. В моем распоряжении еще остался батальон эскорта, шестьсот человек, почти все – раненые и выздоравливающие. Что мне делать?»

Бергер был простым швабом, добродушным, открытым и словоохотливым. Ему были неведомы сложные чувства и эмоции. Политические игры и психологические упражнения Шелленберга были ему чужды и ничего для него не значили. Он не сочувствовал сомневающимся душам, не понимал внутренних душевных конфликтов и сомнений в верности, которые так долго мучили Гиммлера. Для него сложившаяся ситуация в моральном плане была совершенно ясна, и он сказал Гиммлеру уверенным тоном не знающего колебаний служаки: «Вам надо немедленно отправляться в Берлин, господин рейхсфюрер, и взять с собой батальон эскорта, если фюрер изъявил намерение остаться в имперской канцелярии…» «У меня не было слов, – вспоминает он, – чтобы выразить мое раздражение. Я едва сдерживался и сказал: «Я еду в Берлин, и ваш долг – сделать то же самое»[163].

Гиммлер с готовностью согласился, но тем не менее он не забыл и о Шелленберге. Что он скажет, если Гиммлер уедет сейчас в Берлин? Шелленберг как огня боялся встречи Гиммлера с Гитлером, во время которой в простой душе рейхсфюрера могла с новой силой вспыхнуть никогда до конца не исчезавшая верность. Шелленбергу стоило большого труда отговорить Гиммлера от посещения дня рождения Гитлера, но сейчас Шелленберга рядом не было, и отговаривать рейхсфюрера было некому. Тогда, оставшись после обеда наедине с Гиммлером, Шелленберг услышал от него долгожданные слова, которые привели его в восторг: «Я склонен думать, Шелленберг, что вы правы. Мне надо принять то или иное решение». Это было не слишком определенное высказывание, но Шелленберг был доволен и этим. Он отлучился, чтобы еще раз встретиться с Бернадотом – на этот раз на датской границе, – и информировать графа о том, что Гиммлер готов к переговорам. Пребывая в радостном возбуждении, Шелленберг сел в машину и поехал на северо-восток. Через несколько часов из бункера позвонил Фегеляйн и принялся убеждать Гиммлера приехать в Берлин и уговорить фюрера покинуть Берлин. К тому же Бергер безапелляционным тоном сказал, что долг Гиммлера – немедленно отправиться в Берлин. Гиммлер снова оказался перед нелегким выбором, и душа его снова рвалась на части.

Гиммлер сам позвонил в бункер, лично поговорил с Гитлером, попытавшись склонить его к отъезду, но тщетно. Потом он говорил с Фегеляйном, который снова принялся убеждать Гиммлера приехать лично. В конце концов они достигли компромисса. Гиммлер приедет в Науэн (расположенный на полпути до Берлина), туда же приедет Фегеляйн, и они обсудят положение. С наступлением сумерек Гиммлер сел в машину и отправился в Науэн в сопровождении своего адъютанта Гротмана. Гебхардт следовал за ними в другой машине, у него были свои мотивы для поездки в Берлин. Он хотел, чтобы Гитлер лично утвердил его на посту шефа немецкого Красного Креста. По этому поводу он утром разговаривал со своим бывшим учеником, доктором Штумпфеггером.

Маленькая кавалькада доехала до перекрестка у Науэна, где Гиммлер стал ждать Фегеляйна. Он ждал час, потом второй, но Фегеляйна все не было. Потом Гебхардт спросил, нельзя ли ему одному продолжить путь в Берлин. Гиммлер согласился, но, так как Фегеляйн так и не приехал, а сам Гиммлер опасался ехать в Берлин, он передал Гебхардту свои предложения Гитлеру – использовать батальон эскорта для обороны имперской канцелярии.

Было уже около одиннадцати часов ночи, когда Гебхардт прибыл в бункер. От Штумпфеггера он узнал подробности того памятного совещания, а затем, дождавшись приглашения Гитлера, передал ему предложения Гиммлера. Во-первых, по согласованию с Штумпфеггером Гебхардт предложил эвакуировать из бункера женщин и детей – Еву Браун, секретарей, Магду Геббельс и ее детей. Гитлер ответил, что все эти женщины по доброй воле решили остаться с ним. Потом Гебхардт передал предложение относительно батальона эскорта. Гитлер принял это предложение и даже показал на карте место в Тиргартене, где батальону предстояло занять оборону. И наконец, Гитлер утвердил Гебхардта на посту шефа немецкого Красного Креста. Их беседа продолжалась около двадцати минут. Потом Гебхардт собрался уходить. Перед уходом он спросил Гитлера, что передать Гиммлеру, и Гитлер ответил: «Передайте ему мой привет». С этим Гебхардт отбыл.

Едва Гебхардт успел покинуть кабинет Гитлера, как явился другой визитер. Это был Бергер, которого вызвали в бункер по телефону для доклада Гитлеру перед отъездом на юг. Бергер немедленно сел в машину и приехал в Берлин. Когда он прибыл, русские снаряды уже падали близ имперской канцелярии. Бергер доложил о своем приезде, но Гитлер был занят на совещании, и Бергеру пришлось ждать. Потом он был принят Гитлером. В кабинете было, кроме того, несколько армейских офицеров. Гитлер, по словам Бергера, был окончательно сломлен. Они поговорили о миссии Бергера, об измене, которая пышным цветом расцвела на юге, и о том, что все ее случаи должны быть расследованы, а виновные сурово наказаны. Потом они обсудили решение Гитлера остаться в Берлине. Гитлер рассказал о своем долгом телефонном разговоре с Гиммлером, который пытался переубедить его, говоря, что оставаться в Берлине бессмысленно, если есть возможность уехать на юг, в Альпийский редут, который еще можно было защищать. Однако сам Бергер, если верить его рассказу, убеждал Гитлера остаться. Простому человеку все вещи кажутся простыми. Простому, как бойскаут, Бергеру были ясны как долг фюрера, так и долг Гиммлера. «Я сказал ему, что этот вопрос даже не подлежит обсуждению. Он не может, не имеет права предать немецкий народ. Это, конечно, очень просто – выстрелить себе в голову, или принять таблетку, или раздавить во рту ампулу с мгновенно действующим ядом. Но нельзя бросить на произвол судьбы людей, так долго хранивших верность…» Долго хранивших верность – это совсем не то, что думал Гитлер о немецком народе в эти часы. «Все это время, – вспоминает Бергер, – фюрер молчал, не произнося ни слова, а потом внезапно закричал: «Все меня обманули! Никто не говорил мне ни слова правды! Генералы мне лгали!» – и дальше все в том же духе. Он долго и громко кричал, а потом лицо его стало бледно-синюшным. Я подумал, что его в любую минуту может хватить удар. Мне с самого начала показалось, что он уже перенес удар – с левой стороны, но окружение фюрера все время это скрывало. Левая рука, которая всего за две недели до этого непрестанно дергалась, была странно неподвижна, и, кроме того, фюрер не опирался на левую ногу. Левой рукой он не опирался о стол, как раньше, а пользовался только правой рукой».

В конце беседы они обсудили вопрос об именитых британских и американских военнопленных, которых удерживали в качестве заложников. Эти люди раньше находились в одном лагере на западе Германии, но, когда началось быстрое продвижение союзных войск, их отделили от других пленных и перевели в Австрию и Баварию, где они находились под надзором Бергера. Когда он собрался уходить, Гитлер, сидевший до этого за столом, поднялся. Все его тело сильно тряслось. «Дрожали его рука, нога и голова, и единственное, что он сказал на прощание, было: «Расстреляйте их! Расстреляйте их всех!» – или что-то в этом роде». Однако из этого рассказа неясно, кого следовало расстрелять – пленных или австрийских и баварских сепаратистов.

Был час ночи, когда Бергер покинул Берлин, содрогавшийся от огня русской артиллерии, и полетел в Баварию на четырехмоторном самолете Гиммлера. Другие обитатели бункера тоже уезжали. «Все, кто хочет, могут уходить! – сказал Гитлер. – Я остаюсь здесь!» Всю ночь люди группами отправлялись в Оберзальцберг. Это был последний акт великого исхода. Из Берлина бежали адъютант Гитлера Шауб, военно-морской адъютант адмирал фон Путткамер, два стенографиста Херргезелль и Хаген, две из четырех секретарш – фрейлейн Шрёдер и фрейлейн Вольф, и многие другие. Был среди них и одиозный профессор Морель. «Мне больше не нужны ваши лекарства», – сказал ему Гитлер на прощание, и профессор тоже отправился на аэродром. От имперской канцелярии тоже отошли три автобуса с беженцами. Остался только Мартин Борман со своим помощником штандартенфюрером СС Цандером и секретаршей фрейлейн Крюгер. Остался Борман не по капризу, а из чисто политических амбиций. Своим практичным умом он не одобрял мрачный спектакль гибели богов и поддержал генералов, которые убеждали Гитлера уехать. Но, так как Гитлер отказался оставить бункер, Борман не решился покинуть единственный источник своего авторитета и тоже остался в Берлине.

Еще одним человеком, покинувшим в ту ночь имперскую канцелярию, был генерал Коллер. Коллер сидел на своем командном пункте, когда раздался телефонный звонок и генерал Кристиан взволнованным голосом объявил, что в бункере только что произошло «событие исторической важности». Однако, когда Кристиан лично прибыл к Коллеру, его рассказ был настолько эмоциональным и путаным, что Коллер принялся разыскивать Йодля, чтобы уяснить картину, и нашел его в Крампнице. Йодль все рассказал, и Коллер пришел в отчаяние от этого прискорбного рассказа. «Когда бургомистр Лейпцига убил свою семью и застрелился сам, фюрер сказал, что это было «бессмысленное и трусливое бегство от ответственности» и что теперь фюрер сам делает то же самое». Йодль согласился. «Есть ли шанс, что фюрер передумает?» – спросил Коллер. «Ни малейшего», – ответил Йодль. Но самой главной новостью из всего рассказанного Йодлем для Коллера стало известие о том, что Гитлер возложил всю полноту власти на рейхсмаршала. Рейхсмаршал в тот момент находился в Оберзальцберге, а Коллер был его представителем в бункере. Лететь в Оберзальцберг и известить Геринга о новом повороте событий было его прямой обязанностью. «Он будет очень недоволен, если я этого не сделаю, а в радиограмме я не смогу ничего ему объяснить». Йодль согласился и с этим. В половине четвертого утра 23 апреля Коллер вылетел из Гатова в Мюнхен. У драмы появился новый сюжет.

В полдень 23 апреля Коллер прибыл в штаб Геринга в Оберзальцберге. Слово в слово он пересказал рейхсмаршалу свой разговор с Йодлем. От таких подробностей у Геринга глаза едва не вылезли из орбит. Он собрал группу адъютантов и советников и послал за Ламмерсом – руководителем аппарата имперской канцелярии и знатоком нацистского законодательства. Когда-то Ламмерс по влиятельности не уступал Борману. Оба изо всех сил старались выдвинуться, и в конце концов Борман сумел оттеснить Ламмерса, и теперь он был в общем-то весьма незначительной фигурой в нацистской иерархии. Геринг оказался в очень щекотливой ситуации. По декрету, он был полноправным преемником Гитлера; и теперь, если верить Коллеру, он, помимо этого, и устно возложил на него, Геринга, всю полноту государственной власти. С юридической точки зрения все было ясно. Геринг велел принести шкатулку, откуда извлекли текст гитлеровского декрета от июня 1941 года. Все согласились с тем, что содержание текста не допускало никаких двусмысленных толкований. Но как быть с Борманом? Все знали, что заветной мечтой Бормана было устранение Геринга как претендента на пост, который вот-вот окажется вакантным. Правда, все понимали, что в отсутствие других подходящих кандидатов никто не мог оспорить право Геринга, хотя любая неосмотрительность в этом деле могла стать фатальной. Геринг принялся осторожно лавировать, стараясь избежать возможных ловушек. «Мог ли фюрер за прошедшее с 1941 года время издать новый декрет, отменявший старый?» – спрашивал Геринг. Ламмерс ответил, что нет; если бы Гитлер издал какой-то новый декрет, то Ламмерс бы наверняка об этом знал. Президент сената Мюллер, личный помощник Бормана, присутствовал на этой встрече, но не вмешивался и не создавал никаких помех. Потом Геринг по очереди спросил у всех присутствующих, что они думают по этому поводу. Мнение было единодушным. Если сообщение Коллера было достоверным, то закон просто обязывал Геринга принять наследие Гитлера. После этого Геринг предложил направить телеграммы Гитлеру, а также Кейтелю, Риббентропу и фон Белову[164], чтобы заручиться их согласием с такой интерпретацией событий. С этим согласились почти все. Не согласились лишь Ламмерс, Мюллер и оберштурмбаннфюрер СС Франк, руководитель СС в Оберзальцберге, но это было лишь проявлением осторожности, а не выражением мнения.

Связаться с севером из Оберзальцберга можно было теперь только по радио. Геринг лично начал составлять текст радиограмм, но они в его исполнении получались такими многословными для такого вида связи, что составление их поручили Коллеру и адъютанту Геринга полковнику фон Браухичу. Геринг потребовал включения фразы «внутри страны и за ее пределами», так как был полон решимости, оказавшись у власти, немедленно начать переговоры с Западом, и если возникнет необходимость, то и отправиться на личную встречу с генералом Эйзенхауэром. Ведь, собственно говоря, Гитлер именно поэтому и передал власть ему, Герингу, сказав: «Если возникнет необходимость в переговорах, то Геринг справится с ними лучше, чем я». Кроме того, Геринг потребовал установления сроков ответа, иначе он мог дожидаться его вечно. Возможно, Гитлер был уже мертв. Окончательный текст получился просто восхитительным:

«Мой фюрер! Ввиду вашего решения остаться на посту в крепости Берлин, не согласитесь ли Вы, чтобы я взял на себя всю полноту власти в рейхе, с полной свободой действия как внутри страны, так и за ее пределами в качестве Вашего заместителя в соответствии с Вашим декретом от 29 июня 1941 года? Если к десяти часам вечера я не получу ответа на эту радиограмму, то буду считать, что Вы лишены возможности действовать, и начну действовать самостоятельно во имя высших интересов нашей страны и нашего народа. Вы понимаете, что я испытываю по отношению к Вам в этот самый важный час моей жизни. Храни Вас Бог. Я желаю Вашего скорейшего приезда сюда невзирая ни на что. Преданный Вам,

Герман Геринг».

Соответствующие телеграммы – объясняющие, дополняющие и примирительные – были отправлены Кейтелю, Риббентропу и фон Белову.

Тем же вечером в Любеке состоялась другая встреча – встреча Гиммлера и Шелленберга с графом Бернадотом. Ни Шелленберг, ни Бернадот ничего не знали о важных событиях, произошедших в бункере, но Гиммлер о них знал, и они оказали сильное влияние на его и до этого раздвоенное сознание. Эти события разрешили – или казалось, что разрешили, – его проблемы. Много лет у Гиммлера не было проблем, и его неуклюжий разум не испытывал никакой нужды в мышлении. Принцип личной верности, на котором зиждились вся его жизнь, весь его успех, вся выстроенная им система, избавлял его от тягостной рефлексии и интеллектуальных трудностей. Он оставался верен этому принципу, несмотря на периодически возникавшие колебания, сомнения и неудачи. Благодаря этому принципу жизнь его была простой и незатейливой, такой же, как его наивная вера в метафизический нордический вздор нацистской религии. Защищенный этим магическим панцирем, Гиммлер не ведал ни раздумий, ни сомнений. Он верил и действовал согласно вере. Он поклонялся арийским божествам, принимал арийские истины и участвовал в арийских таинствах. Он искоренял ересь и во имя ортодоксии бездумно и даже в какой-то степени благодушно послал миллионы людей в камеры пыток и в газовые камеры. Невозможно вообразить себе все море человеческих страданий и количество безвинных жертв, ставших следствием власти этого узколобого, истово верующего фанатика, чья жена вспоминала его лишь как вполне заурядную личность и добросовестного кормильца, которого его подчиненные, ненавидевшие друг друга лютой ненавистью, единодушно считали отечески заботливым покровителем. Сам же он никогда не задумывался о последствиях своей власти и еще меньше оценивал их. Он не получал от них садистского удовольствия, но и никогда в них не раскаивался. Но потом появился Шелленберг, и мало-помалу, предположениями и намеками, настойчивостью и убеждением, лестью и возражениями, он подорвал силу этого фундаментального принципа, и, лишившись его, Гиммлер из ужасного, безличного жреца Молоха превратился в слабого, колеблющегося, потерявшего ориентиры человека, не способного ни к мысли, ни к действию, но лишь ностальгически оглядывавшегося на утраченные правила прежней жизни, из которых он только и черпал ее смысл и значение.

Таково было положение Гиммлера в середине апреля, когда Шелленберг убеждал его стать фюрером Германии и заключить мир на Западе. Если бы Гиммлер был фюрером, он бы, несомненно, последовал советам Шелленберга, но он не был фюрером. Гитлер был еще жив, и остатки верности, каковую Гиммлер до сих пор питал к своему фюреру, делали напрасными все серьезные и убедительные советы Шелленберга. Для Гиммлера было психологически невозможно не только устранить Гитлера, но даже просто его игнорировать. Даже если бы это оказалось возможным, то на пути к власти стояли и другие препятствия. Мог ли Гиммлер быть уверенным в том, что если он низложит или проигнорирует Гитлера, то ему будут повиноваться? Шпеер понял, что Гитлер был единственным человеком, которому немецкий народ будет повиноваться до тех пор, пока он жив. Личность вождя была окружена ореолом, которым были околдованы почти все немцы, включая Гиммлера и Шпеера. По сути, перед ними стояла одна и та же проблема. Оба, хотя и разными путями, пришли к убеждению в том, что власть Гитлера ведет Германию к катастрофе; оба проводили – или думали, что проводили, – другую политику и ставили перед собой иные цели. Но ни один из них не был готов полностью следовать своим убеждениям, пока был жив Гитлер – единственный источник народного воодушевления, единственный объект преданности и единственный центр власти и авторитета. Ни Шпеер, ни Гиммлер не могли действовать против Гитлера или независимо от него. Для того чтобы начать проводить самостоятельную политику, им надо было ждать, когда Бог или случай устранит зловещую фигуру, которую они сами никогда не осмелились бы тронуть. Но пока они ждали, события развивались, подчиняясь своей неумолимой логике, и их самостоятельная политика становилась все призрачнее, а перспективы ее совершенно туманными.

Потом состоялось совещание 22 апреля. Для Гиммлера оно имело первостепенную важность. Все подробности этого совещания он узнал от Гебхардта и Фегеляйна, когда они втроем на следующее утро завтракали в Хоэнлихене. Когда же Гиммлер днем выехал в Любек, его разум и совесть были чисты, как никогда, после того дня, когда он в Вустрове гулял в лесу с Шелленбергом. Гитлер объявил о своем намерении остаться в Берлине и погибнуть среди его развалин. Гиммлер достаточно хорошо знал Гитлера и понимал, что тот не изменит своего решения. Через день-два Берлин падет, Гитлер умрет, и его не коснутся кощунственные руки врагов. Гиммлер на два дня вперед уже изъявил свою верность отправкой батальона эскорта на защиту фюрера и имперской канцелярии[165]. Потом, когда все будет кончено, он сможет, как убеждал его Шелленберг, вступить в переговоры о мире и стать спасителем Германии.

Встреча состоялась в здании шведского консульства в Любеке. Ее независимо друг от друга описали Шелленберг и Бернадот. Света не было, и собеседники сидели при свечах. Они едва успели занять места за столом, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги, и им пришлось быстро перебраться в подвал. После полуночи они снова поднялись в кабинет. Впервые, после многих дней сомнений и колебаний, Гиммлер, казалось, обрел ясность мышления. «Великая жизнь фюрера, – сказал он, – подходит к концу». Возможно, Гитлер уже был мертв; если нет, то он наверняка умрет в течение ближайших нескольких дней. Фюрер приехал в Берлин, чтобы умереть вместе с его жителями, а Берлин падет самое большее через несколько дней. До этого времени, продолжал Гиммлер, он в душе был полностью согласен с Бернадотом, но не мог заставить себя нарушить клятву верности фюреру. Но теперь все изменилось. Гиммлер уполномочил Бернадота связаться через шведское правительство с западными союзниками и передать им предложение о капитуляции. На Востоке капитуляции не будет. Там немцы будут продолжать драться и ждать, когда западные союзники освободят их. Таким образом, северные районы Германии смогут избежать бессмысленного разрушения. Гиммлер также пообещал, что датские и норвежские заключенные будут освобождены и отправлены в Швецию. В доказательство истинности своих предложений он передал с Бернадотом письмо, адресованное шведскому правительству. Переговоры закончились через час, и Бернадот отправился в Стокгольм. Решив свою главную проблему, Гиммлер начал раздумывать о деталях предстоящей процедуры: например, какое название выбрать для партии, которую он теперь будет представлять, и должен ли он будет поздороваться с генералом Эйзенхауэром кивком или протянуть ему руку[166].

Таким образом, совещание в ставке Гитлера 22 апреля, создавшее проблемы для Геринга, напротив, разрешило старые сомнения Гиммлера. Однако Шелленберг – ибо вера оптимиста зиждется на мелочах – не мог отказать себе в удовольствии и развил на эту тему новую теорию. Для него, ничего не знавшего о совещании 22 апреля, слова Гиммлера приобрели совершенно иной смысл. Когда Гиммлер сказал, что Гитлер умрет через считаные дни, Шелленберг сразу вспомнил свои предложения, вспомнил, как он уговаривал Гиммлера воспользоваться услугами врачей и отравить Гитлера, вспомнил, как он пытался воздействовать на рейхсфюрера через астролога Вульфа, как обсуждал с де Кринисом симптомы болезни Паркинсона. Он убедил себя (и долго оставался в этом убеждении) в том, что Гиммлер отдал секретное распоряжение об умерщвлении Гитлера, и со дня на день ждал сообщения о смерти фюрера. Для того чтобы сохранить это убеждение, Шелленберг благополучно не написал в своем рассказе о беседе о том, что сам Гиммлер недвусмысленно сказал Бернадоту, что Гитлер остался в Берлине преднамеренно, чтобы встретить там свою судьбу.

В ту же ночь, когда Геринг ожидал в Оберзальцберге ответ на свою радиограмму, а Гиммлер в Любеке предлагал Бернадоту капитуляцию, в Берлине состоялась еще одна важная встреча. Альберт Шпеер нанес свой последний визит фюреру, которого он, как Геринг и Гиммлер, хотел сместить, но одновременно изъявить ему свою личную верность. 23 апреля, будучи в Гамбурге и услышав, что Гитлер намерен остаться в столице, он решил, что личная верность велит ему прибыть в Берлин и сказать фюреру последнее прости. Акт политического неповиновения был совершен, совершен необратимо. Речь, хотя и не была произнесена публично, была записана и хранилась в Гамбурге у надежного человека. Гитлер скоро будет мертв, и тогда речь Шпеера прозвучит в эфире. Речь можно было выпустить в эфир независимо от того, будет Шпеер жив или мертв; его политическая роль была сыграна. Поэтому он решил отправиться к фюреру и объяснить ему свое решение, которое он принял, чтобы разрешить конфликт между «личной верностью и общественным долгом». Шпеер не мог знать, каковы будут последствия такого шага. Его могли арестовать, возможно, даже расстрелять, но для него это теперь было не важно, ибо его работа была окончена, и он был готов принять на себя последствия нарушения клятвы в личной верности Адольфу Гитлеру.

Проехать в Берлин наземным транспортом было уже невозможно. Шпеер доехал на автомобиле до Рехлина, а потом на учебном самолете долетел до Гатова, западного берлинского аэродрома. В Гатове он встретил генерала Кристиана, который только что в последний раз покинул бункер фюрера. До центра города Шпеер долетел на «Физелер-Шторьхе», совершившем посадку на Восточно-западной оси, недалеко от Бранденбургских ворот. Оттуда Шпеер пешком направился в бункер. Гитлер был там вместе с остатками своего окружения: Борманом, Геббельсом, Риббентропом, Кребсом, фон Беловом, личными адъютантами и Евой Браун. Шпеер дал Гитлеру полный отчет о своих действиях. Гитлер внимательно его выслушал и был, как показалось Шпееру, «глубоко тронут» его искренностью. Со Шпеером ничего не случилось – его не арестовали и не расстреляли. Инцидент был исчерпан.

Почему Гитлер, отличавшийся в то время невероятной подозрительностью и жаждавший крови – крови заложников и военнопленных, крови немецких офицеров и своих собственных слуг, – проявил такую снисходительность к отступнику Шпееру – это вопрос, допускающий несколько ответов. Согласно мнению доктора фон Хассельбаха, наблюдавшего Гитлера, «он мог всей душой ненавидеть, но умел и прощать практически всё тем, кого любил». Возможно, случай со Шпеером иллюстрирует это наблюдение. Определенно Гитлер питал к Шпееру глубокую симпатию. Шпеер входил в «художественный» кружок Гитлера, и сам Гитлер интуитивно выбрал Шпеера для выполнения трудной и сложной задачи, с которой Шпеер блистательно справился, ни разу не подведя своего фюрера. Это показывает, что интуиция не всегда подводила Гитлера, и он умел выбирать не только розенбергов и риббентропов. Гитлер, со своей привычкой небрежно обращаться с языком и не вникать в его тонкости, называл Шпеера гением всех времен. Но здесь, конечно, возможно и иное объяснение. 23 апреля, когда Шпеер был у Гитлера, он находился в состоянии неестественного спокойствия – спокойствия после бури. Все, кто видел его в тот день, единодушно заметили это безмятежное спокойствие, внутреннее умиротворение, сменившее бурную сцену предыдущего дня[167]. Сам Шпеер говорил, что очень давно не видел Гитлера таким собранным, спокойным и доброжелательным. В течение всего предыдущего года поведение Гитлера было постоянно грубым и очень напряженным, так как он, по мнению Шпеера, вопреки всему, невероятными усилиями заставлял себя верить в окончательную победу Германии в войне. Теперь, оставив напрасные надежды, он успокоился, буря утихла, и он смотрел теперь на мир бесстрастными, философскими глазами, ожидая, по его собственным словам, смерти, как избавления от жизни, полной невыносимых тягот. В этом безмятежном настроении его, вероятно, оставило равнодушным неповиновение, которое, поскольку Шпеер признался в нем добровольно, не подразумевало нарушения личной верности. Только поэтому Шпееру удалось невредимым уйти из логова льва. Тем не менее через несколько дней Гитлер оправился от своей неестественной безмятежности. Борман уже давно пытался убедить Гитлера в измене Шпеера, и его признание в какой-то степени подтвердило правоту Бормана. В свои последние дни Гитлер жаловался, что Шпеер, как и все остальные, покинул его[168]; и в политическом завещании имя Шпеера было вычеркнуто из состава нового нацистского правительства. Да и 23 апреля добродушная безмятежность Гитлера распространилась только на Шпеера, который вскоре стал свидетелем совсем другого отношения к людям, допустившим менее злостное неповиновение.

Шпеер оставался в бункере восемь часов, и все это время союзники бомбили Берлин. Министерство пропаганды было объято пламенем. Шпеер поговорил с Евой Браун, и она рассказала ему о вчерашнем срыве Гитлера и об интригах Бормана против его соперников. Кроме того, Шпеер дважды участвовал в разговорах с Гитлером.

Первый разговор касался решения остаться в Берлине. Несмотря на то что решение было принято и о нем было объявлено публично, Борман и Риббентроп все еще не потеряли надежды переубедить своего фюрера. Возможно, они думали, что решение, принятое в состоянии болезненного возбуждения, будет изменено в более спокойном настроении. Но они ошиблись. Геббельс и Ева Браун поддержали Гитлера в его решении остаться. Геббельс даже убеждал Гитлера, как он часто убеждал немецкий народ, не быть «пораженцем» и не сомневаться в конечном исходе битвы. Борман обратился к Шпееру за поддержкой, но Шпеер не стал ему помогать. Вместо этого он тоже возразил против отлета из Берлина. Если отстоять Берлин не удастся, сказал он Гитлеру, то это будет конец, и встретить его здесь – это лучший выбор, нежели наблюдать за ним из «загородного дома» в Оберзальцберге. Вероятно, его совет был таким же никчемным и бесполезным, как и возражения Бормана. Гитлер уже принял решение, и никто не помнил случая, чтобы Гитлер когда-нибудь отказывался от своих решений. Спокойно и твердо он подтвердил свой выбор, повторив Шпееру то, что уже сказал Кейтелю и Йодлю: сказал, как он предпочитает умереть. Он не выйдет из бункера, чтобы сражаться на баррикадах, так как может быть ранен и попасть в руки русских. Он застрелится в бункере. Гитлер также сказал, что не желает, чтобы его тело попало в руки врагов, которые смогут использовать его в пропагандистских целях, и поэтому его труп будет сожжен дотла.

Второй разговор касался радиограммы Геринга, полученной во второй половине дня.

Борман четыре года ждал момента, чтобы свалить Геринга, однако напрасно, и вот теперь час настал. Гитлер в любой момент может отправиться в мир иной, и тогда, по закону – если он не будет изменен, – Геринг станет преемником и Борман навсегда упустит свой шанс. В паноптикуме тогдашней германской политики Борман, как Гиммлер, Шелленберг, Геринг и Шверин фон Крозиг, все еще верил, что сможет унаследовать какую-то реальную власть после смерти Гитлера и воспользоваться ею. И вот теперь, в последний момент, такая возможность наконец представилась, причем представилась в самый благоприятный момент, когда время долгих объяснений прошло и Гитлер уже не услышит возражений соперников. Радиограмма Геринга попала в руки Бормана как раз в тот момент, когда Гитлер слушал только его одного. Геринг, конечно, предусмотрел такой случай и одновременно послал радиограммы Кейтелю, Риббентропу и фон Белову, но Кейтель и Йодль уже навсегда покинули бункер и находились теперь в своей ставке, а Риббентроп не пошевелит и пальцем ради спасения Геринга. В радиограмме, отправленной фон Белову, было сказано, чтобы он проследил, что радиограмма передана в руки фюрера, и использовал все свое влияние, чтобы уговорить Гитлера покинуть бункер и улететь на юг. Эта радиограмма была перехвачена Борманом, и фон Белов ее так и не увидел[169]. Борман был полон решимости доиграть свою игру до конца.

Как Борман это сделал, можно судить по объяснению, данному Гитлером преемнику Геринга Риттеру фон Грейму[170]. Борман безошибочно обратил внимание Гитлера на одно место в радиограмме, где Геринг требует дать ответ до десяти часов вечера. Это ультиматум, сказал Борман. Кроме того, он напомнил Гитлеру, что шесть месяцев назад Геринга подозревали в поисках возможностей переговоров с союзниками. Понятно, что теперь он хочет захватить власть, чтобы возобновить эти попытки. Подозрения, которые, впрочем, никуда не делись, с новой силой охватили Гитлера. Герингу был послан ответ, в котором говорилось, что Гитлер по-прежнему обладает полной свободой рук и запрещает все самостоятельные действия. Теперь, в присутствии Шпеера, решался вопрос о судьбе Геринга. «Гитлер был вне себя от гнева, – рассказывает Шпеер, – и говорил о Геринге, не стесняясь в выражениях. Говорил, что давно знал, что Геринг неадекватен, что он лишен всякой морали, что он наркоман…», но «тем не менее», продолжал Гитлер, «он может обсудить условия капитуляции», добавив после некоторого раздумья, что «не важно, в конце концов, кто это сделает». «Презрение к Герингу и его штабу, – говорит далее Шпеер, – явственно просквозило в тональности этой фразы». В конце концов Гитлер не согласился с предложением расстрелять Геринга, но согласился с тем, что Геринг должен быть смещен со всех своих постов и лишен права преемника фюрера. После этого Гитлер приказал Борману составить текст радиограммы. Борман вышел и через некоторое время вернулся с готовым текстом. Гитлер его одобрил, и радиограмма была отослана адресату. В ней говорилось, что поступок Геринга – это измена делу национал-социализма и лично фюреру; что за это преступление он заслуживает смерти. Но Геринг заслуживает снисхождения за свои прежние заслуги перед партией, и поэтому может избежать смерти, если немедленно и добровольно откажется от всех своих постов. Герингу предложили ответить «да» или «нет». Одновременно Борман отправил радиограмму руководителям СС в Оберзальцберге оберштурмбаннфюреру Франку и оберштурмфюреру Бредову, в которой предписывал им арестовать Геринга за государственную измену. Чины штаба и советники должны быть арестованы и помещены либо в тюрьму, либо под домашний арест. «За исполнение приказа вы отвечаете головой». Приказ был выполнен. Вскоре после полуночи Геринг и его сторонники были арестованы. На следующий день в Берлине было объявлено, что Геринг по состоянию здоровья освобожден от всех своих постов. Борман торжествовал. Вопрос о преемнике был снова открыт.

Но почему, спросите вы, Борман так легко добился успеха? Почему Гитлер с такой готовностью поддался на явные инсинуации? Разве не сам Гитлер уполномочил Геринга принять власть и использовать ее авторитет для переговоров с союзниками? Для начала мы можем предположить, что свидетели исказили смысл слов Гитлера. Но эти свидетельства выдерживают самую строгую проверку. Пять дней спустя Йодль повторил свои слова, сказанные Коллеру в ту ночь[171], а через полгода они были независимо подтверждены показаниями Кейтеля. Но, может быть, Гитлер забыл о своих собственных словах или не захотел их вспоминать? Или он вложил иной смысл в слова, которые его слушатели восприняли слишком буквально? Истина находится, как обычно, где-то посередине.

Слова всегда играют одну из двух ролей: либо они служат для выражения идей и мыслей, а иногда служат лишь для выражения настроения. Если в минуту отчаяния человек говорит, что хочет умереть, то не всегда его следует понимать буквально; вполне возможно, что в тот момент острого отчаяния слова Гитлера, истолкованные слушателями как выражение его намерений, были на самом деле всплеском чувств, или, по крайней мере, он сам так их толковал, если вообще их помнил; причем в данном случае не имеет значения, забыл ли он их или просто отказывался признать, что он их произносил. И это не единственный случай, когда он отказывался от того, что говорил в ту ночь. Дело, возможно, было в том, что в тот вечер он полностью и окончательно отказался от контроля над вооруженными силами. Несмотря на все протесты Кейтеля и Йодля, он настаивал на том, чтобы они взяли руководство войсками в свои руки, и только в ответ на их повторные протесты он отправил их к рейхсмаршалу. Но, однако, четыре дня спустя, не объявляя об этом особо, Гитлер снова взял в свои руки командование и начал издавать приказы, как будто ничего не произошло. Когда Геринг в Нюрнберге пытался реабилитировать себя в глазах нацистов и предстать паладином движения, всем было понятно, что он пытается оправдаться, представив дело так, словно его смещение было следствием технической ошибки. Правда, Геринг так и не объяснил, почему эту техническую ошибку преднамеренно использовали, с удовольствием с ней смирились и не собирались исправлять. Падение Геринга объясняли той неосторожной радиограммой, но в действительности фундаментальная причина была иная: вина Геринга в развале военно-воздушных сил[172].

В четыре часа утра 24 апреля Шпеер навсегда покинул бункер Гитлера. Риббентроп ушел еще раньше и тоже не вернулся. Йодль и Кейтель в последний раз были в бункере 23 апреля. Побывал в бункере и фельдмаршал Шернер. В течение двух дней Гитлер упорно противостоял всем попыткам переубедить его. Время неумолимо шло к развязке. Русские армии почти полностью замкнули кольцо вокруг Берлина; было ясно, что скоро все пути в Берлин и из Берлина, кроме воздушных, будут перерезаны. Тем не менее делались последние попытки убедить Гитлера покинуть бункер. 24 апреля была получена телеграмма от Шернера, который убеждал Гитлера оставить Берлин и присоединиться к его армейской группе, которая занимала позиции в горах Чехии. Гитлер снова ответил, что будет до конца защищать Берлин или умрет там[173]. В тот же вечер гаулейтер Вегенер, которого Дёниц назначил ответственным за гражданское население северных регионов, столкнувшись с надвигавшейся бедой невиданных масштабов, попытался добиться изменения берлинской политики. Он позвонил в бункер. Не санкционирует ли фюрер капитуляцию на Западе и переброску войск на Восток с тем, чтобы избежать разрушений на обоих флангах? Он взывал в пустоту. Гитлер не желал избегать разрушений; именно разрушения он жаждал – и чем больше, тем лучше – для того, чтобы пожарища служили отсветами его нордических похорон. «Было страшно слышать, – пишет Шверин фон Крозиг, – как ни один совет, ни один довод разума, никакие призывы к сочувствию страданиям нашего несчастного народа не могли пробиться сквозь стены, воздвигнутые фюрером вокруг своей веры, стены, за которые никому не было позволено заглянуть. Но, кто знает, может быть, за этими стенами не было ничего, кроме непомерного болезненного упрямства заблудшего духа, приносящего все в жертву собственному «я»?» Бывший студент колледжа Родса не пытается ответить на этот вопрос. Несомненно, он полагал, что одна лишь его постановка поразит воображение потомков глубиной философских рассуждений.

Таким образом, к 24 апреля Гитлер отклонил все попытки повлиять на его решение, которое он окончательно принял после обычных для него колебаний. После этого никакого смысла в дальнейших попытках уже не было, так как русские полностью окружили Берлин, и вырваться из него можно было теперь только по воздуху, а этот путь был сопряжен с большой опасностью. Период кризиса и принятия решений миновал; началась осада бункера.

ПЛАН БУНКЕРА ИМПЕРСКОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

1 – 4. Diiättküche (кухня и подсобные помещения)

5 – 6. Чуланы

7 – 8. Комнаты для прислуги

9 – 12. Комнаты Магды Геббельс и ее детей

13. Распределительный электрический щит

14. Туалеты

15. Личный туалет и ванная Евы Браун

16. Гардеробная Евы Браун

17. Спальня и гостиная Евы Браун

18. Кабинет Гитлера

19. Прихожая апартаментов Гитлера

20. Спальня Гитлера

21. Комната совещаний ставки

22. «Собачий бункер» или комната охраны

23. Аварийная дизельная электростанция

24. Телефонный узел и караульное помещение

25. Узел экстренной телефонной связи и коммутатор

26. Гостиная

27. Спальня Геббельса (бывшая спальня Мореля) 28 – 29. Комнаты Штумпфеггера 30. Прихожая и гардеробная

Глава 5

Осада бункера

25 – 28 апреля

24 апреля, после отъезда Шпеера, последнего случайного посетителя бункера, все остальное время – если не считать двух неожиданных паломников из внешнего мира – состав действующих лиц последнего акта трагикомедии оставался неизменным. Их, впрочем, было немного. В бункере фюрера находились: Гитлер и Ева Браун; Геббельс (занявший освободившиеся апартаменты Мореля) с женой, детьми и адъютантом, гауптштурмфюрером Швегерманом; доктор Штумпфеггер; штурмбаннфюрер Хайнц Линге, камердинер Гитлера; штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше, его адъютант и неотступная тень; два его секретаря – фрау Кристиан и фрау Юнге; а также фрейлейн Манциали – повариха, готовившая для Гитлера вегетарианские блюда. Кроме того, были и другие персонажи, жившие в других бункерах и от случая к случаю появлявшиеся в бункере фюрера. Чаще всего Гитлера посещали, конечно, Мартин Борман со своим помощником штандартенфюрером СС Цандером и секретарем фрейлейн Крюгер; генерал Кребс, его адъютант майор Фрейтаг фон Лорингхофен с ординарцем ротмистром Больдтом; генерал Бургдорф с помощниками полковником фон Беловом, подполковником Вайсом и майором Иоганмайером; начальник Берлинского гарнизона генерал Вейдлинг; два пилота Гитлера группенфюрер Баур и штандартенфюрер Беетц; комендант имперской канцелярии бригаденфюрер Монке; руководитель гитлерюгенда Артур Аксман, подопечные которого обороняли позиции в городе[174]; Вернер Науман, помощник Геббельса из министерства пропаганды; Хайнц Лоренц из пресс-службы, доставлявший в бункер новости; бригаденфюрер Раттенхубер, глава службы безопасности Гитлера, и его заместитель, штандартенфюрер Хёгль; офицеры эсэсовской охраны; а также офицеры связи – адмирал Фосс, группенфюрер Фегеляйн и посланник Вальтер Хевель, представлявший Дёница, Гиммлера и Риббентропа. Одиннадцать из этих людей были захвачены в плен и допрошены британскими и американскими властями[175]; показания этих людей, дополненные показаниями менее значимых свидетелей, включая охранников, водителей, секретарей, вестового, случайную посетительницу и портного, подтвержденные документами и дневниками, а также захваченными телеграммами, позволили пролить некоторый свет на темный период последних дней жизни Гитлера в бункере.

Надо сказать, что свет этот довольно тусклый. Собственно, ничего иного и не следовало ожидать. Несмотря на то что многие документы были захвачены сразу, настоящее расследование началось лишь через пять месяцев, а за это время воспоминания поблекли и пробелы начали заполняться воображением и догадками. Допрошенные свидетели путались, по большей части в датах и времени. Это неудивительно, если мы представим себе их жизнь в мрачном бункере, в атмосфере полной обреченности, под непрерывными бомбежками и артиллерийскими обстрелами, зачастую в полной темноте, когда теряется всякое представление о времени; когда еда подается не по расписанию и стирается всякая грань между днем и ночью. Тем не менее у нас есть надежные сведения о некоторых событиях, несколько твердо установленных фактов и бесспорно датированных документов, позволяющих достоверно подтвердить устные сведения, которые в противном случае могли бы вызвать сомнение. Приезд и отбытие Риттера фон Грейма, телеграммы Дёницу, известие об измене Гиммлера, подписание завещания Гитлера, самоубийство Гитлера и Евы Браун, массовое бегство из бункера – эти события можно надежно привязать к определенным дням и часам. Другие события, данные о которых базируются на не вполне достоверных показаниях и воспоминаниях растерянных и сбитых с толку людей, не могут, конечно, быть расписаны по часам и минутам, но их можно сопоставить друг с другом и с точно установленными фактами, восстановив подлинную картину с допустимой точностью.

Помимо этих одиннадцати свидетелей, попавших в наши руки, надо упомянуть еще двоих чужаков, трехдневное пребывание которых в бункере стало, наверное, самым интересным событием этих мрачных дней осады. 24 апреля из бункера в Мюнхен была отправлена телеграмма, в которой генерал-полковнику Риттеру фон Грейму[176] было предписано явиться в имперскую канцелярию. Вторая телеграмма содержала такой же приказ генералу Коллеру, доклад которого Герингу спровоцировал кризис. К тому времени Коллер был уже освобожден из-под ареста в Оберзальцберге. Коллер ехать отказался, сказав, что поездка в бункер равносильна бессмысленному самоубийству. Телеграфное и радиосообщение с севером было прервано, и никто не знал, где располагаются аэродромы, пригодные для приема самолетов. Коллер не желал добровольно отправляться в русский плен. Кроме того, у генерала было оправдание – он заболел, и на следующий день у него был назначен визит к врачу. Здоровье его пошатнулось, моральный дух был сломлен. Все, что он слышал о жизни в бункере, заставляло предполагать, что все его обитатели сошли с ума. Коллер ответил, что не может прибыть в бункер по состоянию здоровья. Риттер фон Грейм не стал измышлять никаких причин, так как решил без колебаний выполнить приказ. Грейм был офицером люфтваффе с безупречным послужным списком. Кроме того, он был убежденным нацистом, вера которого в идеологию нацизма не пошатнулась даже в эти последние часы. Той же ночью фон Грейм планировал вылететь в Рехлин, но самолет был поврежден на аэродроме во время воздушного налета. На следующий день Грейм появился в Оберзальцберге и нанес визит Коллеру. Буквально за несколько часов до этого закончился воздушный налет союзников на Оберзальцберг. Свидетели рассказывают, что на месте города остался лунный ландшафт. Гитлеровский Бергхоф был наполовину уничтожен, дома Бормана и Геринга были уничтожены полностью. Генерал Коллер, как обычно, заламывая руки, писал оправдательные рапорты фюреру, настаивая на полной невиновности Геринга. Но тщетны были все его объяснения. «Грейм был зол на рейхсмаршала больше, чем обычно. Он ругал Геринга за то, что тот не остался в бункере вместе с фюрером, и был возмущен поступком рейхсмаршала 23 апреля, назвав его актом государственной измены. «Он сказал мне, – рассказывает Коллер, – что я не должен защищать и оправдывать рейхсмаршала». Но Коллер тем не менее продолжал это делать: «Я могу понять, почему он не остался в бункере. У него там нет ни единого друга. Он был там окружен врагами, которые, вместо того чтобы помочь ему, ополчились против него и люфтваффе, ополчились самым бессовестным образом за последние несколько месяцев и даже, можно сказать, за последние два года. Более того, что произошло бы с Германией, если бы все, кто должен принимать ответственные решения, заперлись бы в бункере? Не мне защищать рейхсмаршала – у меня к нему собственный счет. Он сделал мою жизнь совершенно невыносимой; он отвратительно ко мне относился, без всякой причины угрожал мне военно-полевым судом и расстрелом, он грозился расстреливать офицеров ОКВ перед строем. Но, несмотря на все это, я не могу извращать факты и не могу изменить то, что произошло 22 и 23 апреля. В любом случае рейхсмаршал не сделал ничего, что можно было бы считать государственной изменой».

Впрочем, протесты Коллера и его возражения были напрасны, хотя и представляют определенный интерес. Коллер продолжал упрямо объяснять причину недоразумения, приведшего к падению Геринга, Грейму, Кристиану, фон Белову, руководителям Верховного командования вермахта и самому Гитлеру[177], но ни осуждение, ни наказание так и не были отменены. Более того, обвинение было еще более ужесточено. В самые последние дни Борман издал приказ о казни Геринга, а Гитлер официально разжаловал его, лишил всех постов и изгнал из нацистской партии. Истина абсолютно не интересовала тех, кто осудил Геринга. В данном конкретном случае они не искали справедливости, они просто решили наказать Геринга за все его прошлые дела. Решив этот вопрос для себя, они перестали интересоваться оправдывающими подробностями, какими бы достоверными они ни были.

В ночь с 25 на 26 апреля Риттер фон Грейм вылетел в Рехлин. Самолет пилотировала весьма колоритная женщина, сопровождавшая Грейма в этом его последнем приключении, – знаменитая летчица Ханна Рейтч.

Рассказ Ханны Рейтч о последнем посещении гитлеровского бункера был неоднократно опубликован[178]. Это драматическое и напыщенное повествование; поскольку излишняя напыщенность и излишнее красноречие затеняют факты, мы можем усомниться в некоторых деталях этого рассказа и даже их опровергнуть. Сама Ханна Рейтч признала это – по крайней мере, отчасти. Тем не менее ее сообщение остается бесспорным в качестве источника сведений об определенных событиях[179]. Авторство некоторых особенно пылких пассажей вызывает серьезные сомнения, но мы можем отвлечься от всех этих стилистических излишеств. Мотивы, заставившие Рейтч полететь в Берлин, нам неизвестны, но зато сам полет позволяет высветить одно ее несомненное качество – личное мужество. Два ее перелета с Греймом – в Берлин и из Берлина – были так же опасны и волнующи, как ее многолетняя работа летчиком-испытателем.

Прибыв в Рехлин в ночь с 25 на 26 апреля, Грейм и Рейтч хотели дальше лететь на вертолете, чтобы приземлиться в саду имперской канцелярии или на какой-нибудь городской улице. Однако по прибытии в Рехлин они обнаружили, что единственный вертолет был поврежден. Однако пилот, который возил Шпеера в Берлин и обратно, оказался на месте. Ему приказали повторить полет по тому же маршруту. Лететь предстояло на «Фокке-Вульфе-190». Место в нем было только для одного пассажира, но Ханна Рейтч не хотела упустить возможность поучаствовать в захватывающем спектакле. Так как она отличалась маленьким ростом и Грейм не возражал взять ее с собой, полетела в хвостовом отсеке, куда протиснулась сквозь аварийный люк. В полете их сопровождали сорок истребителей. На бреющем полете им удалось прорваться сквозь плотный огонь русских зенитных батарей и сесть в Гатове, на единственном берлинском аэродроме, который пока оставался в руках немцев. В Гатове они сели всего с несколькими пробоинами в крыльях, однако среди истребителей сопровождения были большие потери.

Из Гатова Грейм попытался по телефону дозвониться до имперской канцелярии, но это оказалось невозможным. Отыскав на аэродроме тренировочный самолет, он решил лететь на нем в город и совершить посадку на улице, в непосредственной близости от канцелярии. Остатки немецкой эскадрильи отвлекли на себя огонь русских, а Грейм поднял самолет в воздух. Теперь он сам был за штурвалом, а Рейтч сидела в самолете как пассажир. Поднявшись чуть выше верхушек деревьев, они полетели к Бранденбургским воротам.

Под ними, в районе Груневальда, шли уличные бои. Через несколько минут очередь из русского пулемета пропорола брюхо тренировочного самолета. Грейм был легко ранен в ногу. Рейтч, склонившись через его плечо, удержала самолет и посадила его на Восточно-западную ось. Там Грейм и Рейтч остановили машину, которая доставила их в имперскую канцелярию. По дороге Грейму оказали первую помощь. В бункере его осмотрел доктор Штумпфеггер и наложил на стопу повязку. Был седьмой час вечера 26 апреля.

В хирургический кабинет пришел Гитлер, чтобы приветствовать Грейма. На лице фюрера, по словам Рейтч, читалась искренняя благодарность. «Даже солдат, – сказал он, – может не выполнять заведомо бессмысленный приказ». Гитлер спросил Грейма, знает ли он, зачем его вызвали в имперскую канцелярию. Грейм ответил отрицательно. «Дело в том, – заговорил Гитлер, – что Герман Геринг предал меня и Отечество. За моей спиной он начал переговоры с врагами. Это был бессовестный и трусливый акт! Вопреки моим приказам, он отправил мне бесстыдную телеграмму, в которой напомнил, что когда-то я назначил его своим преемником, и теперь, когда я не могу больше управлять страной из Берлина, он готов занять мое место и править из Берхтесгадена. В конце телеграммы он заявил, что если не получит ответа до половины десятого вечера того же дня[180], то будет считать это моим согласием!»

Во время этой речи из глаз Гитлера текли слезы. Голова была бессильно склонена, лицо страшно побледнело. Когда Гитлер протянул Грейму телеграмму Геринга, она тряслась в его руке. Пока Грейм читал, Гитлер, тяжело и поверхностно дыша, смотрел на него. Лицо фюрера подергивалось. Внезапно он начал кричать:

– Это ультиматум! Не осталось ничего! У меня не осталось ничего! Все меня предали, нет такой низости, такого бесчестья, какие не свалились бы мне на голову, а теперь еще и это! Это конец. Ничего поправить уже нельзя!»[181]

После недолгой паузы Гитлер взял себя в руки и сказал Грейму, что его вызвали в имперскую канцелярию для того, чтобы назначить главнокомандующим военно-воздушными силами с присвоением ему звания генерал-фельдмаршала, сместив с этого поста Геринга. Жизнями немецких летчиков пожертвовали единственно затем, чтобы лично объявить Грейму об этом формальном назначении. Было бы достаточно и телеграммы, но Гитлер предпочел такой эффектный, хотя и расточительный способ. В результате Грейм застрял в бункере, бессмысленно потеряв три дня. Каждый день, раз за разом, из Рехлина вылетали самолеты, чтобы забрать из Берлина Грейма, несмотря на то что и он, и Рейтч умоляли позволить им остаться в Берлине и искупить позор люфтваффе (чего бы это ни стоило). Гитлер же настаивал на их отбытии. Однако русские сбивали все посланные самолеты, прежде чем те успевали долететь до Берлина[182].

В ту ночь Гитлер вызвал Ханну Рейтч к себе в кабинет. Лицо его было изборождено морщинами, глаза слезились. Он сказал Рейтч, что ситуация могла бы показаться безвыходной, но он все же надеется (его голос окреп, когда он заговорил о возможностях), что армии Венка удастся деблокировать Берлин ударом с юго-запада. Но если этого не произойдет и если русские все же окончательно возьмут город, то он и Ева Браун покончат с собой, а их тела будут сожжены. Потом Гитлер дал Рейтч пузырьки с ядом – для нее и Грейма, чтобы те воспользовались ядом в случае необходимости. Это была мелодраматическая сцена, которых было так много если не в жизни Ханны Рейтч, то в ее историях.

В ту ночь русские снаряды начали падать непосредственно на имперскую канцелярию, и ее обитатели, скорчившись от страха, но пытаясь сохранить остатки мужества, слушали, как над их головами рассыпается в прах помпезное величественное сооружение. Ханна Рейтч провела ночь, сидя на краешке кровати рядом с Риттером фон Греймом и готовясь к самоубийству, которое они собирались совершить, если русские к утру ворвутся в бункер. Они решили сначала принять яд, а потом быстро, до того, как он начнет действовать, выдернуть чеки из тяжелых гранат, которые они держали на коленях. Таким образом, они умрут от яда, а взрывы разнесут их тела в клочья. Выходит, что не только Гитлер и Ева Браун собрались покинуть этот мир, громко хлопнув дверью.

Между тем несчастному генералу Коллеру не позволили и дальше отсиживаться в безопасном Оберзальцберге. Не помогли ни ссылки на пошатнувшееся здоровье, ни доводы разума, ни разговоры о служебных обязанностях. Днем 26 апреля представитель Бормана в Берхтесгадене сообщил Коллеру, что, невзирая на болезнь, он должен полететь в Берлин и явиться к фюреру. Это личный приказ Гитлера. Похоже, он забыл, что солдат имеет право не выполнять бессмысленные и безнадежные приказы. Коллер, ломая руки, принялся звонить в разные инстанции и изливать душу в дневниковых записях. Он колебался, пребывая в нерешительности. Откуда известно, что приказ исходит от фюрера? Откуда известно, кто именно подписывал телеграмму? И почему приказ фюрера был передан ему через ведомство Бормана, а не через представителя командования люфтваффе в ставке фюрера? Это было очень любопытно. Коллер вспомнил невезучего Геринга, козни Бормана и свои напрасные выступления в защиту невиновного Геринга. Да, собственно, вся обстановка в бункере была явно ненормальной. В этом зазеркалье все действия фюрера выглядели несколько странными. Из приказа, поступившего в Мюнхен на имя генерала Винтера, следовало, что Гитлер снова взял на себя командование всеми вооруженными силами, от которого он вроде бы отказался 22 апреля. В конце концов Коллер решил все же лететь в Берлин. Он уже устроил неразбериху своей оригинальной трактовкой заявления Гитлера, а теперь, вместо того чтобы довериться здравому смыслу, решил поставить на карту собственную жизнь. Он попрощался с семьей, отмахнулся от предостережений своих офицеров и собрался ехать. «У офицеров штаба вытянулись лица, – пишет в дневнике Коллер. – Впоследствии они сказали мне, что в тот момент не дали бы и медного пфеннига за мою жизнь. Они поняли, что Борман просто решил от меня избавиться. В окруженном Берлине это было очень легко сделать. Никто бы ничего не узнал». Ранним утром самолет Коллера приземлился в Рехлине. Теперь предстоял перелет в Берлин на другом самолете, который, как самолеты Грейма и Шпеера, должен будет сесть на Восточно-западную ось. Однако сведения, полученные Коллером в Рехлине, оказались обескураживающими. Ему сказали, что с прошлой ночи воздушное сообщение с Берлином прекратилось. Над обреченным городом к небу поднимались клубы черного дыма. Все аэродромы, включая взлетно-посадочную полосу в Гатове, были закрыты. Ожесточенная перестрелка шла на всех подступах к Восточно-западной оси. Все в один голос утверждали, что никаких самолетов в Берлин больше не будет. Грейм и Рейтч остались в имперской канцелярии навсегда.

В ставке Верховного командования вермахта в Фюрстенберге Коллер вдоволь наслушался разных страшных историй, находя утешение в том, что Герингу пришлось еще хуже, чем ему. Коллер посоветовался с Йодлем. Йодль ему посочувствовал, но не сказал ничего определенного. Тогда Коллер обратился к Кейтелю, но Кейтель сослался на занятость и уклонился от разговора. Тогда Коллер разыскал Гиммлера и обратился к нему за помощью. «Дело плохо», – двусмысленно ответил Гиммлер и исчез, выразив надежду, что им удастся поговорить позже. Потом на совещание прибыл Дёниц, и Коллер бросился к нему. «Гроссадмирал сказал мне, что понимает и разделяет мотивы рейхсмаршала, но потом оборвал разговор, сказав, что ему пора обедать. Он тоже пообещал поговорить со мной позже и подозрительно быстро прекратил разговор». Все это показалось Коллеру очень и очень странным. Он ожидал, что эти важные события будут главной темой разговоров, однако у него «сложилось впечатление, что никто не хотел обсуждать ни дело Геринга, ни серьезность общего положения. Собственно, мне всегда казалось, что эти люди живут на другой планете и больше всего боятся лишний раз открыть рот».

В полном смятении Коллер набрался решимости, подошел к телефону и потребовал соединить его с бункером, чтобы лично доложить фюреру о своем прибытии в Фюрстенберг. Но фюрер отдыхал, и никто не стал его тревожить. Коллер поговорил с Риттером фон Греймом. Грейм сказал, чтобы Коллер даже не пытался лететь в Берлин. Фюрер не отдавал на этот счет никакого приказа. Приезд Коллера ему не нужен, и, более того, он просто невозможен. Даже если Коллер сможет прилететь, он не сможет выбраться отсюда. Сам Грейм был обречен. Он лежал в бункере после ранения, а Гитлер говорил с ним, сидя на краешке кровати.

Коллер выразил Грейму свое искреннее сочувствие. Он сочувствовал обязательности Грейма и его чувству долга, сочувствовал его ранению и никому не нужному назначению. Он жаловался на бесплодность всех усилий и мрачно философствовал по поводу неминуемого рока, настигшего Германию. «Нам не придется долго работать вместе, господин генерал-фельдмаршал, – мрачно произнес он по телефону, – мы ничего не можем сделать для люфтваффе. Приближается конец». Коллер ждал такого же печального ответа с другого конца провода. Но безжалостный мир преподнес бедному Коллеру очередной сюрприз. Жизнь в бункере оказалась еще более безумным балаганом, чем в Фюрстенберге. Риттер фон Грейм, как и все, кто попадал в магический круг Гитлера, подпал под колдовское обаяние этой исключительной личности, потеряв при этом способность к здравым суждениям. Это случилось со всеми – это случилось со Штумпфеггером, который забыл Гиммлера и Гебхардта и поклонялся теперь новой святыне; это случилось с Бургдорфом, обычным офицером, который отрекся от своей касты, и теперь, напившись вина, танцевал с Борманом и поносил изменников фельдмаршалов[183]; это случилось с Хевелем[184], представителем Риббентропа в ставке Гитлера; это случилось с Гиммлером; даже разумный Шпеер не смог противостоять обаянию Гитлера. Теперь то же самое произошло и с Риттером фон Греймом. Вместо печального признания неминуемого поражения Коллер услышал бодрое обещание победы. «Надо лишь подождать, – ответил новоиспеченный генерал-фельдмаршал. – Не отчаивайтесь! Все будет хорошо! Присутствие фюрера и его уверенность окончательно воодушевили меня. Для меня бункер – неиссякаемый источник освежающего оптимизма!» Коллер не верил своим ушам. «Бункер – это гнездо умалишенных! – подумал Коллер. – Я не мог ничего понять. Я часто спрашиваю себя: может быть, это я настолько глуп, что не могу осознать духовную высоту этих людей и увидеть путь к спасению? Или они обладают каким-то шестым чувством, к которому мы, простые смертные, невосприимчивы? В такой ситуации начинаешь сомневаться в собственном душевном здоровье».

Вскоре последовал телефонный звонок, и Коллер снова услышал голос из бункера, на этот раз голос Ханны Рейтч. Она попросила Коллера передать последнее прости ее семье, жившей в Зальцбурге, объяснив, что полетела в Берлин, не в силах отказать просьбе Грейма[185]. Потом она подробно описала их полет в Берлин, ничего при этом не пропустив. Напрасно Коллер пытался прервать поток ее красноречия – ничто не могло остановить Ханну Рейтч. Через двадцать минут он просто положил трубку, предоставив ей декламировать в пустоту. «Это была единственная линия связи с бункером, и она могла потребоваться для более важных сообщений».

Тем не менее не все в бункере окончательно сошли с ума, и не всем он казался источником освежающего оптимизма. В тот самый день, 27 апреля, один из обитателей бункера проявил, по крайней мере, некоторые проблески здравого смысла. К несчастью для этого человека, он забыл, что небезопасно быть здоровым в сумасшедшем доме, равно как и быть сумасшедшим в нормальном мире. Фегеляйн ощутил это на собственном опыте.

Фегеляйн был личным представителем Гиммлера в ставке Гитлера. Как Гиммлер и большинство самых отпетых нацистов, он был баварцем. Свою карьеру он начал жокеем на скачках. Искусство, с которым Фегеляйн держался в седле, привело в восхищение самого Кристиана Вебера[186], «некоронованного короля Баварии», который сам был конюхом до того, как судьба вознесла его на вершины нацистской иерархии и толщина уже не позволяла сесть в седло. Благодаря покровительству Вебера Фегеляйн тоже быстро поднимался наверх. Он вступил в войска СС и вскоре уже командовал кавалерийской дивизией. Удачливый во всех своих предприятиях, кроме последнего, Фегеляйн отличился на Восточном фронте и был замечен Гитлером. В 1944 году Фегеляйн сменил Вольфа на посту офицера связи Гиммлера при Гитлере. В том же году он достиг своего, казалось бы, самого блистательного успеха. Быстро поняв острым умом оппортуниста, что центр власти в Германии переместился из министерств в придворный круг Гитлера, а все важные вопросы решались на приемах, он женился на Гретль, сестре Евы Браун. Таким образом, в самый благоприятный момент Фегеляйн освободился от зависимости от Гиммлера, могущество которого начало клониться к упадку, и вошел в семейный круг самого фюрера. В то же время он обезопасил свой тыл, подружившись с Борманом. С этого момента, пользуясь словами одного хорошо осведомленного человека[187], Фегеляйн «предал Гиммлера ради союза с Гитлером», которого он уже не оставлял[188]. Это он, если верить Шелленбергу, посоветовал Гитлеру публично унизить дивизию СС, которая понесла огромные потери в попытке выполнить нелепый приказ Гитлера, – это было оскорбление, которое солдаты так и не простили Гиммлеру, не сумевшему его предотвратить. Он был, говоря словами Шпеера, «очень неприятным типом», оказывавшим зловредное влияние на окружение Гитлера. Верные подчиненные Гиммлера – люди, незнакомые с великим разнообразием человеческой безнравственности, – единодушны в своих описаниях пороков Фегеляйна.

Тем не менее Фегеляйн, несмотря на то что был законченным хамом, не был дураком. Во всяком случае, таким дураком, как Риттер фон Грейм. Поступки Фегеляйна, его верность, его измены всегда были продиктованы расчетливым, почти интеллектуальным эгоизмом, не стесненным никакими принципами или угрызениями совести. Если он покинул Гиммлера ради Гитлера, то сделал это не как другие, более простые души, повинуясь магнетическому влиянию Гитлера, но лишь потому, что Гиммлер начал терять свое влияние, а значит, близость к Гитлеру сулила больше выгод предприимчивому карьеристу. Его верность, его дружба, его брак – все это было основано на целесообразности и выгоде. Таким способом хотел Фегеляйн разделить привилегии ближайшего и семейного окружения Гитлера. Однако 25 апреля, когда Фегеляйн вернулся из последней отлучки в бункер[189], ему стало ясно, что положение члена ближайшего окружения Гитлера становится вовсе незавидным. Заявления Гитлера и Евы Браун на эту тему были недвусмысленными и не обещали ничего хорошего. Фегеляйн не колебался ни минуты. Он не для того стремился попасть в семью фюрера, чтобы сгореть на фамильном погребальном костре. Предоставив другим обитателям бункера кружиться вокруг фюрера с истерическими просьбами об участии в священнодействии его гибели[190], Фегеляйн воспользовался первой же представившейся возможностью, незаметно выскользнул из бункера и исчез.

Учитывая особенности восприятия течения времени обитателями бункера и темную таинственность, какой был окутан весь этот эпизод, мы не можем точно восстановить даты всех этапов этого последнего, нехарактерного эпизода из жизни Фегеляйна – его неудачи. В имперской канцелярии Фегеляйн жил не в бункере фюрера, а в одном из двух других бункеров, и поэтому его исчезновение поначалу осталось незамеченным. Время от времени Фегеляйн звонил в бункер фюрера и интересовался новостями, а это говорило о том, что он, по крайней мере, находится в Берлине. Но вечером 27 апреля Гитлер потребовал к себе Фегеляйна и узнал, что его нет в имперской канцелярии. Началось расследование. Никто не знал, куда он делся. В этой неестественной атмосфере подозрительность возникала очень легко и быстро, а возникнув, неизбежно превращалась в уверенность. Подозрительность стала неотъемлемой частью гитлеровского характера, она превратилась в навязчивость после заговора генералов, и каждое последующее событие только усиливало ее. Гитлер немедленно отправился к начальнику своей личной полицейской охраны, состоявшей из хорошо обученных офицеров. Такая охрана была приставлена ко всем нацистским лидерам высокого ранга. Этому офицеру, штандартенфюреру СС Хёглю, было приказано, взяв с собой подразделение эсэсовского эскорта[191], выйти в город. Хёгль должен был найти Фегеляйна и привести его в бункер. Хёгль сразу же отправился в район Шарлоттенбург, где жил Фегеляйн, и обнаружил его дома лежащим на кровати в гражданской одежде. Освободившись, как он думал, от безопасной, но слишком бурной атмосферы бункера, Фегеляйн мог наконец беспристрастно подумать, что ему дальше делать в этом мире. Погрузившись в поистине философское сравнение преимуществ жизни и смерти, он, как и следовало ожидать от оппортуниста, выбрал более привлекательную альтернативу. Хёглю он спокойно объяснил, что выбрал жизнь, и предложил Хёглю найти для того самолет, который бы доставил его домой, к семье, ждавшей его в Баварии. Но исполнительный Хёгль не стал слушать Фегеляйна. Он ответил, что отлет из Берлина невозможен без прямой санкции фюрера. Фегеляйна это не смутило. Подняв телефонную трубку, он позвонил в бункер и поговорил со своей свояченицей Евой Браун. Вышло недоразумение, объяснил ей Фегеляйн. Не может ли она, пользуясь своим влиянием на фюрера, сгладить ситуацию? Увы, упражнения холодного интеллекта, возможные в свободной, хотя и немного попахивавшей серой обстановке Шарлоттенбурга, были абсолютно немыслимы в тесном подземном бункере имперской канцелярии, где звучавшие стройным хором угрозы и обещания, напыщенные речи и бессмысленные обобщения (если мы поверим Ханне Рейтч) полностью заглушали всякий рациональный шум. Ева Браун коротко ответила, что об уходе из бункера не может быть и речи: Фегеляйн должен вернуться. Пока Фегеляйн под конвоем шел в бункер имперской канцелярии, Ева Браун, заламывая руки, жаловалась на еще одно предательство. «Бедный, бедный Адольф! – причитала она. – Все покинули его, все его предали! Пусть лучше погибнут десять тысяч человек, лишь бы он остался жив для Германии!» У фюрера не осталось никого, печально говорила Ева Браун; Геринг подло его предал, и вот теперь, на пороге смерти, его предал один из старых друзей – Фегеляйн. По возвращении с Фегеляйна сорвали погоны группенфюрера и посадили в одно из помещений второго бункера под вооруженной охраной[192].

В ту ночь, с 27 на 28 апреля, русские особенно сильно обстреливали имперскую канцелярию. Тех, кто сидел в бункере и слышал над головой разрывы снарядов, поражала точность попаданий. Казалось, каждый снаряд падал в самый центр здания канцелярии. В любой момент ожидали, что русские солдаты вот-вот ворвутся в бункер. Ночью (если мы поверим рассказу Ханны Рейтч) Гитлер собрал своих придворных, и в этом мрачном конклаве все вновь вслух подтвердили свои планы покончить с собой, а затем принялись с сентиментальными подробностями рассуждать о том, как будут сожжены их тела. Первое появление русских солдат должно было стать сигналом к началу этого ритуального самопожертвования. Потом каждый из присутствующих произнес речь, в которой поклялся в верности фюреру и Германии. Если обстановка в бункере была действительно такой, то ни один разумный человек не осудил бы мудрое решение Фегеляйна.

В действительности, конечно, это был сплошной обман: фальшивые эмоции и соответствующие им слова произносились очень легко, а будучи произнесенными, легко воспринимались как истинные и трогательные – по врожденному свойству незрелого тевтонского ума. Состязания в услужливости при дворе всегда отвратительны, но в соединении с велеречивой ложью они становятся просто тошнотворными. На самом деле, как оказалось впоследствии, очень немногие из тех, кто так горячо выражал свое стремление к коллективному самоубийству, проявили эту героическую решимость на деле. Да, Риттер фон Грейм, когда оставшаяся без лечения рана через месяц лишила его возможности передвигаться, проглотил, попав в плен, свою капсулу с ядом. Возможно, один-два других придворных сделали то же самое, попав в русский плен. Интересно, однако, было наблюдать, как эти решительные потенциальные самоубийцы, находясь в добром телесном и душевном здравии, подобострастно рассказывали захватившим их в плен британцам и американцам о том, что никогда не чувствовали себя чем-то обязанными нацистской Германии.

О Гитлере, по крайней мере, можно сказать, что его эмоции и чувства были подлинными. Он, во всяком случае, твердо решил умереть, если падет Берлин. И все же – так велика была его уверенность, периодически сменявшаяся отчаянием, – даже теперь он все еще верил, что город можно спасти. Да, Гитлер был готов умереть, если Берлин падет, но ему казалось невозможным, что город будет сдан, если в нем находится фюрер. Видимо, он считал себя своего рода щитом Афины Паллады, тотемом, одно присутствие которого делает любую крепость неприступной. «Если я оставлю Восточную Пруссию, – сказал он когда-то Кейтелю в Растенбурге, – то Восточная Пруссия падет. Если же я останусь, она будет держаться». Кейтель убедил Гитлера покинуть Восточную Пруссию, и она пала. Но теперь Гитлер не собирался покидать Берлин, и, следовательно, Берлин не сможет пасть. Так он баюкал себя и держался, сидя в сокращавшемся, как шагреневая кожа, пространстве подчиненного ему города, ожидая прихода армии Венка, ради которого юнцы из гитлерюгенда жертвовали жизнью, защищая мосты через Хафель. На самом деле армия Венка была уже давно разбита; но Гитлер уже привык – от долгого сидения в бункере – управлять операциями несуществующих армий, навязывать свою стратегию и тактику, распределять воображаемые силы, подсчитывать выигрыш, оценивать успех, а затем, когда выяснялось, что результат операции оказывался плачевным, проклинать своих генералов за измену. В эти последние дни он пространно излагал тактику, благодаря которой Венк освободит Берлин. Расхаживая по бункеру (опять-таки, если верить приукрашенным рассказам Ханны Рейтч[193]), он размахивал картой Берлина, которая расползалась на глазах от его потных рук, и объяснял каждому случайному визитеру хитросплетения военных операций, благодаря которым им всем удастся спастись. Иногда он вдруг принимался громким голосом отдавать команды защитникам города; иногда раскладывал карту на столе, склонялся над ней и по-разному расставлял на ней пуговицы – символические утешительные обозначения идущих на освобождение Берлина армий. В тропическом климате бункера эмоции и убеждения часто меняли свое направление. Никто, за исключением самого Гитлера, уже давно не верил в армию Венка, но ни один даже не пытался разубедить Гитлера; и в какой-то момент хор, который только что пел lamentoso, охваченный отчаянием и предчувствием самоубийства, принимался за allegro vivace, торжествующе прославляя скорый приход армии Венка[194].

Но самые живучие иллюзии в конце концов рассыпаются под натиском неумолимых фактов. 28 апреля русские прорвались к центру Берлина. В городе шли ожесточенные уличные бои, но Венка все не было. Из бункера посыпались истерические телеграммы. «Я жду деблокирования и освобождения Берлина, – писал Гитлер Кейтелю. – Что делает армия Гейнрици? Где Венк? Что случилось с 9-й армией? Когда Венк соединится с 9-й армией?»[195] Весь день обитатели бункера ждали новостей, но их не было, и тогда стали рождаться и ползти слухи. Какие объяснения могут быть у неудачи Венка? Было одно очевидное и правильное объяснение: оно заключалось в том, что армии Венка как боеспособного соединения больше не существует. Но очевидные истины были не в чести у обитателей бункера. Объяснение могло быть только одним. Какова бы ни была проблема, ответ в бункере был всегда один: измена. День близился к концу, и это объяснение казалось Гитлеру и его окружению все более и более правдоподобным. Связь становилась все хуже и хуже. Функционировал лишь радиотелефон, связывавший бункер с командованием вермахта, но можно ли было доверять Кейтелю? В восемь часов Борман отправил телеграмму, которая очень живо иллюстрирует настроения, преобладавшие в осажденном бункере. Телеграмма была адресована адмиралу фон Путкаммеру для передачи гроссадмиралу Дёницу. «Вместо того чтобы двигать войска в столицу ради нашего освобождения, военачальники хранят гробовое молчание. Кажется, измена полностью вытеснила верность! Мы остаемся здесь. Имперская канцелярия превращена в руины». Спустя час до бункера наконец дошла первая правдивая весть. Ее доставил в бункер чиновник пресс-службы, в обязанность которого входил перевод материалов иностранной прессы, которые могли представлять интерес для фюрера. Этого чиновника звали Хайнц Лоренц. Новость, которую он принес в тот вечер, заключалась в том, что Гиммлер начал переговоры с графом Бернадотом. Это была преднамеренная утечка информации в прессу.

Глава 6

Et Tu, Brute[196]

Покинув Любек после последней встречи с Бернадотом, Гиммлер перестал думать о своих сложных заговорщических махинациях, а точнее, о махинациях Шелленберга, который в течение следующих трех дней, находясь во Фленсбурге и в Дании и настроив свои усики-приемники в сторону Стокгольма, напряженно ожидал новостей и осторожно предвкушал успех. Потом, 27 апреля, вернулся Бернадот и привез с собой ответ, которого ожидал бы любой разведчик, за исключением нацистского: ни Гиммлер, ни частичная капитуляция на Западе не могут быть приняты западными державами. С упавшим сердцем выслушал Шелленберг эту новость о совершенно неожиданной неудаче. До тех пор он так восхищался своей проницательностью, дипломатической виртуозностью и своими шведскими связями, что ему не могла прийти в голову возможность полного провала всех его затей. Он поставил на кон свою репутацию и репутацию Гиммлера, поставил на успех. Как он посмотрит теперь в глаза Гиммлеру, которого он так упрямо и, как теперь выяснилось, так неосмотрительно поставил в ложное и уязвимое положение? Шелленберг испытал некоторое облегчение, когда Бернадот вызвался сопровождать его к Гиммлеру и поддержать в неприятном разговоре. Однако, когда Шелленберг позвонил в кабинет Гиммлера и сказал его секретарю, доктору Брандту, что ответ Запада оказался негативным и что граф Бернадот жаждет приехать к Гиммлеру и объясниться, ответом стал полный отказ. Гиммлер досыта насмотрелся на графа Бернадота и больше не желает его видеть.

Дрожа от мрачных предчувствий, Шелленберг дипломатично извинился перед Бернадотом и один поехал к своему хозяину. По дороге он гадал, какой прием ждет его у Гиммлера. Шелленберг был настроен мрачно, так как не ожидал ничего хорошего. Но ему на помощь, как всегда, пришли его незаурядные дипломатические способности. «Насколько мне было известно, – пишет он, – мое положение в глазах Гиммлера было очень трудным. В этой ситуации я мог ожидать чего угодно, даже физической ликвидации. И тут мне в голову пришла удачная идея: послать в Гамбург за астрологом, лично известным Гиммлеру. Этого астролога я и взял с собой, для того чтобы его предварительная беседа с Гиммлером позволила бы сгладить горечь разочарования. Я был уверен в успехе, так как знал, как высоко ценит Гиммлер этого господина»[197]. Вот такими, с позволения сказать, средствами высшие руководители Третьего рейха улаживали отношения друг с другом. Будет вполне уместно отметить, что после встречи с Гиммлером ранним утром 29 апреля Шелленберг не был ликвидирован, несмотря на то что его положение еще больше ухудшилось, так как новость о переговорах просочилась в прессу. Вполне естественно, что Гиммлер был раздражен и выражал свое разочарование. Он сказал, что с самого начала знал, что из всей этой затеи не выйдет ничего хорошего. Он боялся, что теперь будет опубликовано его письмо шведскому министру иностранных дел; указал Шелленбергу на последствия, которые вся эта история может иметь для его отношений с Гитлером. Кроме того, он обвинил Шелленберга в том, что именно он был движущей пружиной всего этого прискорбного дела. «Тем не менее, – самодовольно пишет Шелленберг, – мне удалось, с помощью вышеупомянутого астролога, сделать еще одно предложение о более ограниченном решении, и я сделал это так убедительно, что Гиммлер удалился на час, чтобы обдумать эти предложения». В конце концов Гиммлер согласился на эти ограниченные решения, предусматривавшие прекращение военных действий в Норвегии и Дании, и дал Шелленбергу подробные инструкции на этот счет. Он сделал это уверенно, так как уже не сомневался в будущем. Гитлер долго оттягивал свою смерть, но очень скоро он умрет, и тогда Гиммлер в качестве нового фюрера получит возможность принимать все необходимые решения.

Все это время Гиммлер не испытывал и тени сомнения в том, что именно он является законным наследником трона Гитлера. Он был рейхсфюрером; в его распоряжении была преданная ему личная армия; он занимал множество высоких должностей, имел безупречный послужной список и всегда выказывал непоколебимую верность Адольфу Гитлеру. Причина его упрямого отказа от заговоров с целью захвата власти заключалась в том, что он знал, что наступит момент, когда она сама упадет ему в руки. На этот случай он даже заготовил целую программу – конечно, не сам, ибо разработать программу было выше его средних способностей. Теперь он рассматривал идею создания новой партии, для которой Шелленберг любезно придумал название – Партия национального единства[198]. Было у Гиммлера наготове и теневое правительство, составленное сплошь из высших полицейских чинов и других деятелей, которые, подобно Шелленбергу, верили, что правительство, возглавляемое Гиммлером, окажется жизнеспособным само и позволит выжить им всем под покровительством западных союзников[199]. В число этих оптимистов мы должны включить также убийцу Олендорфа и недалекого Шверина фон Крозига; ни послужной список первого, ни интеллект второго не считались препятствиями для занятия должностей в правительстве, возглавляемом эксцентричным чудаком и главным преступником нацистского режима.

Подобные иллюзии могут показаться нам абсолютно бесперспективными, но их питали не только подчиненные Гиммлера. Почти все нацисты признавали Гиммлера самым подходящим преемником Гитлера после падения Геринга. В тот день, когда переговоры Гиммлера с Бернадотом стали достоянием гласности, он (Гиммлер) рассказал одному из своих сторонников о том, как он намерен распорядиться своей властью, добавив, что уже говорил с Дёницем и что он, тоже считавший Гиммлера естественным преемником фюрера, изъявил готовность работать под его руководством[200]. В тот же день Шверин фон Крозиг обсудил этот вопрос с двумя сторонниками Дёница. Так как Геринг и Гесс уже не могли претендовать на высший пост в стране, все они сошлись на том, что осталось три возможных сценария. Либо Гитлер ничего не меняет в своем так называемом «завещании»[201], и в этом случае Гиммлер автоматически становится фюрером; либо Гитлер меняет свою волю, но в таком случае у него нет иного выбора, как назначить Гиммлера своим преемником. В третьем варианте решение вопроса будет оставлено до выработки временной конституции, но и в этом случае временное правительство мог, по мнению этих людей, возглавить только Гиммлер. Даже два дня спустя, когда уже весь мир знал о переговорах Гиммлера, Шпеер и другие с серьезным видом обсуждали ту же проблему, соглашаясь с тем, что Гиммлеру нет никакой серьезной альтернативы[202].

Как и многие другие высокопоставленные нацисты, они забыли, что Гитлер еще не умер. Осажденный в сотрясавшейся от взрывов столице, закупоренный в глубоком подвале, превратившийся в телесную и душевную развалину, лишенный армии и почти всех привычных средств связи, смысла существования и механизмов исполнения решений, Гитлер, несмотря на все это, оставался – среди хаоса, который он сам и создал, – единственным хозяином. И приказам этого хозяина окружение повиновалось беспрекословно и без рассуждений. Геринг, заключенный эсэсовцами под стражу в Маутендорфе, имел теперь время подумать об опасности преждевременных притязаний на наследство. Скоро и Гиммлер получит такой же урок. Власть фюрера была магической, и ни один непосвященный не имел права касаться этой власти, пока был жив ее главный жрец.

Поэтому теперь мы снова вернемся в бункер, куда Лоренц только что доставил из министерства пропаганды сообщение британского агентства Рейтер о переговорах Гиммлера с графом Бернадотом. Первыми, кого Лоренц увидел в бункере, были сидевшие в одной комнате Борман, Геббельс и Хевель. Им Лоренц и передал текст сообщения. Они сказали Лоренцу, что Гитлер в настоящий момент беседует с Риттером фон Греймом. Тогда Лоренц дал копию текста камердинеру Линге с тем, чтобы тот передал ее фюреру.

Сцена, которая последовала за вручением текста Гитлеру, была описана разными свидетелями по-разному, в зависимости от близости к фюреру и от богатства словарного запаса. Однако все сходятся на том, что это была очень бурная и драматическая сцена. Гитлер побелел от возмущения. Это был последний, невыносимо тяжелый удар: der treue Heinrich, верный Генрих тоже предал его! Последний нацистский вождь, верность которого всегда была выше всяких подозрений, подло ударил Гитлера в спину. Как только эта весть распространилась по бункеру, зазвучал верный хор, подхвативший песню главного действующего лица. Мужчины и женщины наперегонки клеймили предателя. Потом Гитлер уединился с Борманом и Геббельсом за закрытыми дверями, чтобы обсудить создавшееся положение.

Что там происходило и каковы были решения, мы никогда не узнаем в подробностях, ибо участники этого совещания либо умерли, либо пропали без вести. Пролить дополнительный свет могли бы Кребс или Бургдорф, но и их тоже нет. Но после этого совещания все события в бункере приняли новое направление. Период ожидания Венка сменился периодом решений и действий, сравнимых с кризисом 22 апреля. Теперь начался финальный акт комедии.

Не может быть никаких сомнений в том, что для Гитлера измена Гиммлера – как он ее понимал – была сигналом конца. Гитлер всегда колебался и выжидал, прежде чем принять решение, и этим приводил в отчаяние своих сторонников, а когда наконец принимал его, то это решение всегда было окончательным. Гитлер колебался два дня, раздумывая, оставаться ему в Берлине или нет. Он остался, и никакие уговоры не смогли заставить его изменить это решение. Потом он колебался неделю, раздумывая, как обставить свой конец. Теперь решение было принято. В ночь с 28 на 29 ап реля он отмел притязания Гиммлера на пост фюрера, написал завещание и женился на Еве Браун.

Однако первым делом Гитлер велел привести Фегеляйна. После того как поступило невероятное сообщение об отступничестве Гиммлера, старые проблемы внезапно предстали перед Гитлером в совершенно ином свете. Теперь он понял, почему не увенчалось успехом наступление Штайнера 21 апреля: Гиммлер не хотел, чтобы оно увенчалось успехом, и приказал Штайнеру не двигаться с места. Теперь Гитлер также знал, почему Фегеляйн дезертировал из бункера, – это тоже было частью разветвленного эсэсовского заговора. Фегеляйн был с пристрастием допрошен – вероятно, группенфюрером Мюллером, начальником гестапо[203]. Говорили, что Фегеляйн признался в том, что знал о встречах Гиммлера с графом Бернадотом. Это, конечно, могло быть и правдой, ибо контакты Гиммлера были не большей тайной, чем контакты Кальтенбруннера или Риббентропа. Независимо от того, что знал или в чем признался Фегеляйн, он едва ли мог признаться (как потом воображали себе многие горячие головы) в заговоре Гиммлера с целью убийства Гитлера, ибо такого заговора не существовало в природе. Несмотря на то что многие высшие чины СС обдумывали возможность такого заговора[204], Гиммлер никогда эту идею не поддерживал. Такое мог вообразить себе только Шелленберг, который вообще любил выдавать желаемое за действительное. Несмотря на то что Штайнер был сторонником переговоров с Западом, неудача его наступления не нуждается в политических объяснениях, и уж совершенно точно, причиной не был приказ Гиммлера, который сам считал такое наступление необходимым[205]. Но Гитлер жаждал не правосудия, а мести. Отступничество Гиммлера, заявил он[206], было самым худшим предательством из всех. Попытка Фегеляйна к бегству сама по себе уже была преступлением, подлежащим наказанию, а Гитлер жаждал крови. Доктору Брандту удалось бежать из объятий Гитлера, а Фегеляйну – нет. После недолгих формальностей эсэсовцы охраны вывели Фегеляйна в сад имперской канцелярии и расстреляли[207].

Удовлетворившись этим кровопусканием, Гитлер снова обратился к военным делам – к анализу положения. Русские танки не были пока замечены на Потсдамерплац, и Грейму было приказано, чтобы все самолеты были брошены на борьбу с ними. Грейм по телефону передал этот приказ генералу Кристиану. Но вскоре Грейму представилась возможность осуществлять руководство действиями авиации лично. 28 апреля в Берлин наконец прорвался самолет, готовый доставить нового командующего люфтваффе в его штаб. Это был тренировочный самолет «Арадо-96». Пилот летел из Рехлина на высоте около 4 тысяч метров и, резко снизившись, посадил самолет на Восточно-западной оси.

Вскоре после полуночи Гитлер пришел в комнату Грейма, чтобы отдать ему свой последний приказ. С бледным как мел лицом, Гитлер, сидя на краю кровати Грейма, объяснил тому его двойную задачу. Во-первых, он должен был организовать непрерывные атаки люфтваффе на русские позиции в Берлине, откуда противник готовится к штурму имперской канцелярии. С помощью авиации Венк наверняка сможет пробиться к Берлину. Во-вторых, на Грейма возлагалась задача арестовать изменника Гиммлера. Когда Гитлер произнес это имя, голос его дрогнул, а губы и руки сильно затряслись. «Изменник никогда не станет преемником фюрера, – воскликнул он, – и вы должны сделать все, чтобы этого не случилось!»

Грейм и Рейтч громко протестовали. Они хотели остаться. Попытки вылететь из Берлина, утверждали они, обречены на неудачу. Они никогда не долетят до Рехлина. Но Гитлер настоял на том, чтобы они улетели. Был только один шанс на успех, и им надо было воспользоваться. Грейм подчинился, но Рейтч продолжала горячо возражать и оставила бункер в таком же виде, в каком явилась туда – в слезах, бессвязно вещая о высоких истинах. Она взяла с собой наспех написанные письма обитателей бункера – письма Хевеля в штаб-квартиру министерства иностранных дел в Шлосс-Фушле близ Зальцбурга и письма Бормана в партийную канцелярию в Оберзальцберге, а также личные письма – Геббельса и его жены ее сыну и письмо Евы Браун сестре – фрау Фегеляйн. В письме Геббельса было несколько напыщенных фраз о его образцовой верности чистым и святым идеалам фюрера. Письмо Евы Браун не сохранилось. По словам Ханны Рейтч, оно было таким «вульгарным, пошлым и театральным, пропитано таким подростковым вкусом», что его сохранение могло принести один лишь вред, и Рейтч порвала его. В этом эгоистическом письме, возмущенно говорила Рейтч (если она, конечно, хорошо его запомнила), не было ни слова о здоровье мужа фрау Фегеляйн, которого, пока Ева писала письмо, закапывали в саду имперской канцелярии.

Грейм улетал из Берлина, унося с собой утешение, исцелившее его уязвленную душу. В течение многих месяцев Гитлер обрушивался на некомпетентность и трусость высшего командования люфтваффе, оскорблял офицеров, требовал невозможного и угрожал свирепыми карами. Теперь же, со смещением Геринга, это недовольство фюрера испарилось. В разговоре с Греймом он горячо хвалил люфтваффе, летчики которых сражались лучше всех других воинов рейха – от начала и до конца. Даже враги были вынуждены признать доблесть всего личного состава военно-воздушных сил, включая наземные службы, проявившего исключительную храбрость. В технических неудачах и недостатках, сказал Гитлер, следует винить других. Мало того, по ходу своего amende honorable[208], Гитлер пролил каплю бальзама и на голову бедного старого Коллера, который так часто заламывал руки под градом несправедливых упреков, обрушившихся на этого козла отпущения, начальника штаба люфтваффе[209].

Теперь я вкратце перескажу дальнейшую эпопею Грейма и Рейтч. Они вылетели из Берлина точно так же, как и прилетели туда – среди разрушений и опасностей, живо переданных в красочном пересказе Ханны Рейтч. Разрывы зенитных снарядов швыряли самолет из стороны в сторону, как перышко, но им удалось подняться на недосягаемую высоту в 6 километров и оттуда посмотреть на Берлин, представлявший собой бескрайнее море огня. Из Рехлина Грейм отдал приказ всем подразделениям военно-воздушных сил поддержать усилия по освобождению Берлина. Оттуда они полетели в Плоэн, в ставку Дёница. В нашем распоряжении есть эмоциональный, хотя, вероятно, и не вполне точный рассказ о разговоре Ханны Рейтч с Гиммлером, в ходе которого горячие обвинения сценической героини, как горох, отлетали от холодной брони сценического злодея. Этот спор был прерван воздушной тревогой. Пробыв несколько дней в Плоэне, Грейм и Рейтч – раненый герой и самоотверженная героиня – продолжили свое путешествие сначала в Кенигграц, потом в Грац, а потом в Целль-ам-Зее, неся с собой патриотические воззвания к Шернеру и Кессельрингу. В Целль-ам-Зее они встретились с трудолюбивым и добросовестным генералом Коллером, и его более приземленное перо позволяет нам бросить последний взгляд на эту любопытную парочку – Грейма, превратившегося в пожелтевшего от раневой инфекции инвалида на костылях, и выносливую и сентиментальную Рейтч, певших дуэтом свои невыносимо скучные песни, то со свирепыми обличениями Геринга, то с восторженным прославлением фюрера и фатерланда. «В таких условиях, – жаловался Коллер, – очень трудно обсуждать практические вопросы».

Отпустив Риттера фон Грейма[210], Гитлер занялся следующим по важности делом. Он женился на Еве Браун. Для проведения этой символической церемонии Геббельс привел в бункер некоего Вальтера Вагнера, своего заместителя по должности гаулейтера Берлина. Геббельс посчитал, что такой высокопоставленный чиновник городской администрации был самым подходящим человеком для проведения этой гражданской церемонии. Этот человек, не известный никому в бункере, кроме Геббельса, появился там в форме нацистской партии и с повязкой фольксштурма на рукаве. Церемония состоялась в маленьком кабинете для совещаний в жилой части бункера[211]. Помимо Гитлера, Евы Браун и Вальтера Вагнера, на церемонии как свидетели присутствовали Геббельс и Борман. Формальности были краткими. Обе стороны поклялись, что имеют чисто арийское происхождение и не страдают наследственными заболеваниями. Ввиду военного положения бракосочетание было проведено соответственно – без подтверждающих документов и без проволочек. Через несколько минут стороны дали свое согласие, брак был зарегистрирован и церемония закончилась. Когда невеста подписывалась под свидетельством, она по ошибке начала писать свою девичью фамилию. Ее быстро поправили, и она, зачеркнув первую букву «Б», написала: «Ева Гитлер, урожденная Браун». После окончания церемонии жених и невеста вышли из кабинета в проход. Там молодых ждали несколько генералов и секретарей. Все пожали им руки, а затем направились в личные апартаменты Гитлера на свадебный завтрак. Потом в кабинет Гитлера были приглашены Борман, Геббельс, Магда Геббельс и две секретарши Гитлера – фрау Кристиан и фрау Юнге. Там гости сидели несколько часов – пили шампанское и беседовали. Разговор касался прежних времен и старых товарищей. Вспомнили свадьбу Геббельса, на которой Гитлер был свидетелем. То было счастливое время. Теперь они поменялись ролями, и счастье изменило им всем. Гитлер снова заговорил о своих планах самоубийства. С национал-социализмом покончено, сказал Гитлер, и он уже никогда не возродится. Смерть будет для него большим облегчением, она избавит его от обмана и предательства со стороны лучших друзей. Настроение присутствующих стало мрачным. Одна из секретарш вышла из комнаты. Впрочем, уходили и приходили многие, так как эти посиделки продолжались довольно долго, но дела не могли ждать. В празднике поучаствовали генерал Кребс, Бургдорф и фон Белов. Зашел поздравить своего фюрера эсэсовский адъютант Отто Гюнше и фрейлейн Манциали, повариха, готовившая фюреру вегетарианские блюда. Потом Гитлер уединился в кабинете с фрау Юнге, которой он продиктовал свое завещание[212].

Теперь, после многих лет неопределенности, положение Евы Браун перестало наконец быть двусмысленным. Когда на следующий день, один из слуг, обмолвившись, назвал ее не «Ева Браун», а «уважаемая фрейлейн», она смогла наконец сказать: «Можете без опаски называть меня фрау Гитлер»[213].

Причины, побудившие Гитлера к этому шагу, неизвестны, но их можно угадать, не боясь сильно ошибиться. Совершенно понятно желание Евы Браун выйти замуж. Она уже давно была недовольна своим неопределенным положением при дворе фюрера и была бы рада приветствовать такое решение Гитлера, если бы он был готов его принять. Но Гитлер не желал брака. Вероятно, он стремился избежать обвинений в низменных плотских интересах, а эти обвинения были неизбежны, если бы он обзавелся женой или любовницей. В самом конце он вообще не хотел ее видеть, и, когда Ева Браун 15 апреля неожиданно появилась в имперской канцелярии, Гитлер попытался – хотя и безуспешно – отослать ее назад. Оставшись, она верностью заслужила свою награду. Гитлер однажды сказал, что только она одна останется верной ему до конца, и Ева Браун оправдала эти надежды. Когда все другие отрекались от Гитлера и покидали его, преданность Евы Браун становилась все более заметной, все более осознанной. В разговоре со своими адъютантами Гитлер противопоставил верность Евы Браун предательству Геринга и Гиммлера, которым он когда-то безраздельно доверял[214]. Такая безусловная преданность требует безусловного же вознаграждения. Было ясно, какого вознаграждения добивалась Ева Браун – она добивалась статуса, который выделил бы ее среди остальных женщин гитлеровского двора и наделил бы ее честью на равных участвовать в ритуальном самоубийстве фюрера. Удовлетворить это требование было теперь легко. В эти последние часы уже были невозможны никакие кривотолки, и Гитлер решился на брак.

Между тем в промежутках между задушевными беседами Гитлер не забывал и о деле, которое занимало его в течение всей этой бессонной ночи. Он вызвал секретаршу, фрау Юнге, и продиктовал два документа: личное и политическое завещания – воззвание к потомству и основания нацистского мифа.

Именно эти цели делают эти документы чрезвычайно интересными, ибо в этой последней рекламе нацистского движения, составленной в форме величественного прощания с миром и напутствия грядущим поколениям, мы не находим ничего, кроме пустой трескотни, нигилистических призывов, бесцельного милитаризма, апологии разрушительной революции, уверений в невинности и обвинений всех и вся в неудачах.

Политическое завещание состоит из двух частей – общей и частной. «Неверно, что я или кто-либо еще в Германии хотели в 1939 году войны. Ее хотели и спровоцировали те международные политиканы, которые либо сами были евреями, либо действовали в еврейских интересах. После всех предпринятых мною усилий по разоружению потомки не смогут обвинить меня в развязывании войны…» Отвлекаясь от этого завещания, он возвращается к Mein Kampf, от эпитафии к перспективам нацистской партии, от отказа от ответственности за поражение к обещанию славной победы. Затем следует крик отчаяния. «После шестилетней войны, которая, несмотря на все неудачи, войдет в историю как самое славное и героическое проявление воли народа к жизни, я не могу бросить на произвол судьбы город, являющийся столицей этого государства. Наши силы малы для того, чтобы сдержать наступление врага, и, так как наше сопротивление, в конце концов, истощится под ударами этих слепых автоматов, я желаю разделить судьбу миллионов, уже погибших в этой войне, и останусь в городе. Далее, я не желаю попасть в руки врагов, которым потребуется новый спектакль, поставленный евреями для отвлечения истерических масс. Поэтому я решил остаться в Берлине, и добровольно приму смерть, как только станет ясно, что резиденцию фюрера и канцлера уже не удастся удержать…» Затем, после прощания с силами, на которые опиралась нацистская партия, следует упрек в сторону сил, которые Гитлер считает ответственными за поражение: «Пусть в будущем делом чести офицеров германской армии, как это уже стало для офицеров военно-морского флота, будет понимание того, что сдача территории страны противнику недопустима, и командиры должны являть собой блистательный пример самоотверженности, сражаясь до последнего вздоха и до конца исполняя свой долг». Во время Первой мировой войны Гитлер был солдатом, и, когда война была проиграна, он обвинил в этом поражении политиков, предавших солдат. В те дни он не мог найти подходящих слов для восхваления германского Генерального штаба. «Организация и руководство германских вооруженных сил были самыми лучшими из всех, какие когда-либо видел мир». Во время Второй мировой войны Гитлер был политиком; когда война была проиграна, он обвинил в этом поражении солдат, которые предали политиков, а они все вместе предали его самого.

После обобщений следуют частности. Вторая часть политического завещания, так же как и первая, характерна изобилием негативных упреков и почти полным отсутствием положительных высказываний. «Перед моей смертью, – начинает Гитлер вторую часть, – я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю его всех прав, коими он был наделен декретом от 29 июня 1941 года, а также моей речью в рейхстаге 1 сентября 1939 года. Вместо Геринга я назначаю гроссадмирала Дёница рейхспрезидентом и Верховным главнокомандующим вооруженными силами».

Теперь стало ясно, какой вопрос решался за закрытыми дверями кабинета Гитлера в бункере после того, как было получено известие об измене Гиммлера. Был наконец решен вопрос о передаче власти. Гитлера предали все: политики, армия и СС. Оставалась одна надежда – верный моряк. Военно-морской флот – пусть даже его операции были не столь зрелищными – был всегда на сто процентов нацистским. «Пусть в будущем делом чести офицеров германской армии, как это уже стало для офицеров военно-морского флота…» В этой фразе Гитлер нашел решение проблемы, которая до того момента казалась неразрешимой.

Следующий абзац по своей форме напоминает предыдущий. Он касается других высокопоставленных предателей. «Перед моей смертью я исключаю из партии и лишаю всех должностей бывшего рейхсфюрера СС и рейхсминистра внутренних дел Генриха Гиммлера. Вместо него я назначаю рейхсфюрером и шефом германской полиции гаулейтера Карла Ханке, а рейхсминистром внутренних дел – гаулейтера Пауля Гислера».

«Геринг и Гиммлер проведенными без моего ведома или одобрения переговорами с врагом, а также незаконными попытками захватить власть в государстве (не говоря уже об их измене лично мне), нанесли непоправимый ущерб всей стране и ее народу».

Сместив с постов предателей и назначив себе и им преемников, Гитлер затем продиктовал состав будущего правительства. «Для того чтобы немецкий народ мог иметь правительство честных людей, которые всеми средствами продолжат войну», Гитлер узурпировал права своего преемника и назначил девятнадцать министров. Помимо Дёница, который должен был стать рейхспрезидентом, Верховным главнокомандующим вооруженными силами, военным министром и командующим военно-морским флотом, в правительство были назначены и другие, весьма колоритные фигуры: Геббельс – как рейхсканцлер, Борман – как заместитель по партии и Зейсс-Инкварт, австрийский квислинг и угнетатель Голландии, – как министр иностранных дел. Таким образом, Риббентроп, этот второй Бисмарк, был наконец отстранен от должности, которую он так долго и так бездарно отправлял. Обойденным оказался и Альберт Шпеер. На посту министра вооружений его сменил его заместитель Заур. В конце была явлена некая милость к заблудшему Вениамину гитлеровского двора; его отступничество не было оглашено, и смещен он был без гнева, но с болью. Генерал-фельдмаршал Шернер, чья до сих пор не разгромленная армия обороняла Богемию, был назначен командующим сухопутными силами. Из всего прежнего правительства в новое перешел только один человек – министр финансов граф Шверин фон Крозиг. В годину этого страшного кризиса он мог вслед за аббатом Сийесом сказать: «J’ai survécu»[215].

Покончив с завещанием, Гитлер продиктовал распоряжения новому правительству. Несмотря на то что некоторые члены будущего правительства – такие как Борман и Геббельс – присоединились к Гитлеру в бункере по собственной воле и собирались, оставшись с ним до конца, и погибнуть вместе с ним, они должны были подчиниться приказу, покинуть Берлин и выжить, для того чтобы и дальше осуществлять нацистское руководство, вести нацистскую войну и распространять нацистский миф. Наконец (именно так заканчивается этот странный документ), они (правители) должны «превыше всего исполнять расовые законы во всей их строгости и беспощадно противостоять угнетателю всех народов международному еврейству».

Личное завещание Гитлера намного короче этого исторического документа. Это завещание не революционного гения, не ангела разрушения, а австрийского мелкого буржуа, хозяина живописного дома в Оберзальцберге и мужа Евы Браун. В завещании объяснены причины брака, даны распоряжения относительно имущества и объявлено о решении добровольно уйти из жизни.

«В годы моей борьбы я был убежден, что не могу взять на себя ответственность брака, но теперь, в конце жизни, я решил взять в жены женщину, которая после многих лет верной дружбы явилась по собственной доброй воле в этот осажденный город, чтобы разделить в нем мою судьбу. Она, как моя жена, по собственному желанию разделит со мной и мою смерть. Это будет нам вознаграждением за все, чем мы пожертвовали вследствие моего труда на благо народа.

Мое имущество, если оно вообще представляет какую-либо ценность, я завещаю партии или, если она перестанет существовать, государству. Если же и оно погибнет, то нет нужды делать какие-либо распоряжения.

Картины, которые я покупал в течение многих лет, никогда не предназначались для частной коллекции, но единственно для учреждения картинной галереи в моем родном городе – Линце на Дунае.

Мое самое сокровенное желание – это то, чтобы мои распоряжения были в точности исполнены.

Моим душеприказчиком я назначаю моего верного партийного товарища Мартина Бормана. Ему предоставляется юридически подтвержденное право принимать решения по данному завещанию. Я разрешаю ему передать моим родственникам все, что поможет сохранить память обо мне и вести им достойный мелкобуржуазный образ жизни[216]. В частности, это касается матери моей жены и моих верных сотрудников обоего пола, хорошо известных Мартину Борману. Первой я хочу назвать моего бывшего секретаря фрау Винтер и других, кто много лет помогал мне своей работой.

Моя жена и я выбрали смерть, чтобы не испытать позора свержения и капитуляции. Наши тела должны быть немедленно после нашей смерти сожжены на том месте, где я двенадцать лет трудился на благо моего народа»[217].

В четыре часа утра оба документа были готовы к подписанию. Было изготовлено три копии, ибо доставка их по нужным адресам была сопряжена с вполне понятными трудностями, а такие важные документы надо было непременно сохранить для потомства. После того как Гитлер подписал документы, его подпись на политическом завещании засвидетельствовали Геббельс, Борман, Кребс и Бургдорф. Подпись фюрера под личным завещанием засвидетельствовали Геббельс, Борман и полковник Николаус фон Белов, военно-воздушный адъютант Гитлера, бывший в течение восьми лет членом его ближайшего окружения.

После подписания документов Гитлер отправился отдыхать. Но у Бормана и Геббельса было еще много работы. Они оба присутствовали на конклаве, где обсуждался вопрос об измене Гиммлера и о престолонаследовании. Оба вопроса были решены. Борман и Геббельс, как и Гитлер, желали (или говорили, что желали) умереть вместе с ним, повинуясь голосу совести, но Гитлер приказал им выжить и возглавить новое нацистское правительство. Это был голос долга. Теперь каждому из них предстояло принять решение, к какому из голосов прислушаться.

Мартин Борман никогда не был романтиком. Не был он, кроме того, государственным деятелем или солдатом, пророком или жрецом, поборником идеи или фанатиком. Он любил на свете только одну вещь – власть. Но не ту власть, которая выражается внешними атрибутами, почестями или материальным вознаграждением. Борман любил реальную власть, которая выражается в повиновении. При Гитлере он был уверен в такой своей власти. Но теперь Гитлер собрался уйти из жизни, и какие перспективы ожидали теперь Бормана? Сам Борман умирать не хотел, он постоянно убеждал и Гитлера покинуть Берлин. Но если он, Борман, выживет, то как сможет он сохранить столь обожаемую им власть? Сам по себе он был нулем, пустышкой, полностью зависящим от хозяина. Было лишь две возможности уцелеть в качестве «коричневого кардинала», стоящего за троном: либо он сам унаследует власть, либо наследник будет нуждаться в нем, как в незаменимом советчике. Мы не знаем, стремился ли сам Борман стать преемником. Это маловероятно. Он обладал дарованиями секретаря, а не правителя. Он был отцом Жозефом, а не кардиналом Ришелье. Гитлер, без сомнения, считал его слишком прозаической натурой (как, впрочем, и Гиммлера), чтобы доверить ему пост фюрера. Но если ему не суждено было стать преемником, но лишь советником при преемнике, то этим последним должен был стать человек, которому будут нужны его услуги. Они были бы не нужны Герингу, и поэтому Геринг был смещен. Для того чтобы окончательно избавиться от него, Борман предпринял меры предосторожности. Он отправил своим верным людям в Оберзальцберге телеграмму недвусмысленного содержания. «Положение в Берлине, – говорилось в ней[218], – становится все более тяжелым. Если мы и Берлин падем, то изменники 23 апреля тоже должны быть уничтожены. Солдаты, исполните свой долг! От этого зависит ваша честь и ваша жизнь!» Эта телеграмма была доставлена и вручена коменданту крепости, куда был заключен Геринг. Но комендант отказался признать подпись Бормана, и Геринг избежал смерти от пули.

Было так же ясно, что и Гиммлеру Борман как советник совершенно не нужен. У Гиммлера было множество ревностных претендентов на эту должность. Но опасность со стороны Гиммлера миновала в результате решений, принятых в ту богатую событиями и решениями ночь. Теперь преемником назначен Дёниц. Он был моряк, а не политик. Но, кроме того, он был нацистом. Политического опыта у него не было, но он был предан Гитлеру и его идеалам. Дёницу, несомненно, понадобится искушенный нацистский советник, знающий все секреты и ухищрения управления. Какие мнения высказывал Борман при обсуждении кандидатуры преемника, мы не знаем, но нет никаких сомнений, что назначение Дёница было ему только на руку. Распоряжение Гитлера о том, что Борман должен выжить, было принято им с радостью и готовностью. В работе с Дёницем, решил Борман, его функция будет заключаться в полном повиновении. И этим своим повиновением он надеялся вновь получить невидимую власть, без которой жизнь для него теряла всю свою прелесть.

Геббельс был совсем другим человеком. Как для интеллектуала партии, сущность и оправдание его жизни заключались не во власти, какой он пользовался, не в вознаграждении, которое можно было из нее извлечь. Они заключались в мифе, чьим пророком он являлся, в мифе, который только он один мог ясно и убедительно изложить. Для него выживание означало не его личное выживание, но сохранение мифа. При ясном уме Геббельса он не мог не понимать, что его личное выживание уничтожит миф. Сам Гитлер тоже понял эту важную психологическую истину и принял решение, следовать которому запретил своему пророку. Но по какому праву Гитлер монополизировал добродетели партии? Если самим фактом своей смерти он хочет войти в историю как лидер, то почему рядом с ним не может найтись место для его верных последователей? Если бог разрушения должен принести себя в жертву на своих разрушенных небесах, то почему не может то же самое сделать жрец разрушения на своей порушенной святыне – конечно, не так величественно, не так вызывающе, но так, как подобает его более низкому статусу? Выживание в такой ситуации было бы не только падением, но логической непоследовательностью.

Во всех своих последних действиях, речах и сочинениях Геббельс воздал должное этой философии. Если Борман предлагал бегство, то Геббельс отвечал тем, что никуда не убежит, а останется. В последние дни бункер сотрясался от его утомительных речей. То ковыляя по своей комнате, то держась за спинку стула, как за трибуну, он проклинал предательское выживание Геринга и прославлял от имени будущих историков великие, достойные подражания примеры продуманной и величественной смерти[219]. В письме к пасынку, которое взяла с собой, уезжая из бункера, Ханна Рейтч, Геббельс изложил ту же философию. «Германия переживет эту ужасную войну, – писал он, – но только в том случае, если у немцев перед глазами будут примеры, по которым можно будет восстановить страну». Под «восстановлением» он понимал, конечно, восстановление не только немецкой промышленности, независимости и величия, но, прежде всего, восстановление и возрождение нацизма. И в этом его высказывании, при такой его интерпретации, заложена глубокая психологическая истина. После любого катастрофического поражения всегда находятся люди, которые утверждают, что самое главное – это избежать развала управления и хаоса. Они – эти люди – могут привести массу аргументов в поддержку своего мнения, играя на руку победителям. Но если речь идет не просто о выживании в условиях другой системы правления, но о возрождении поверженной идеологии, то тогда взгляды тех людей можно считать близорукими и ведущими к провалу. В этом убедились маршал Петен и те, кто его поддерживал. Возрождение мифа требует не непрерывности, а жеста, даже если этот жест – самоубийство.

Засвидетельствовав два завещания Гитлера, Геббельс удалился в свои апартаменты и там сочинил свою личную апологию в форме «Дополнения к политическому завещанию фюрера».

«Фюрер приказал мне, – написал Геббельс, – в случае, если оборона рейха рухнет, покинуть Берлин и в качестве лидера принять участие в формировании и работе назначенного им правительства.

Впервые в жизни я должен категорически отказаться от подчинения приказу фюрера. Мои жена и дети присоединяются ко мне в этом отказе. В противном случае – не говоря уже о том, что чувство человечности и верности запрещает нам покинуть фюрера в час величайшего бедствия, – я буду до конца своих дней считать себя бесчестным предателем и низким негодяем, утрачу всякое самоуважение и право на уважение моих сограждан; уважение, которое необходимо для дальнейших попыток устроить будущее немецкого народа и государства.

В бреду предательства, окружающего фюрера в эти самые критические дни войны, должен найтись хотя бы один человек, который останется с ним до самой смерти, даже если это будет противоречить формальному и (в материальном плане) полностью обоснованному распоряжению, которое он отдал в своем политическом завещании.

Поступая так, я убежден, что оказываю наилучшую услугу будущему немецкого народа. В грядущие нелегкие времена образцы будут важнее, чем люди. Всегда найдутся люди, которые поведут народ к свободе, но восстановление нашей народной жизни будет невозможно, если перед глазами народа не будет четких и очевидных примеров.

По изложенным причинам вместе с моей женой и от имени моих детей, которые слишком малы, чтобы иметь свою точку зрения, но, безусловно, согласились бы со мной, если бы были старше, я выражаю несокрушимую решимость не покидать столицу рейха, даже если она падет, остаться рядом с фюрером и окончить свою жизнь, которая потеряет для меня всякую ценность, если я не смогу больше служить моему фюреру».

Было половина шестого утра, когда доктор Геббельс поставил под этим «Дополнением» свою подпись, последнюю из подписей под своими бесчисленными обращениями к немецкому народу. Следует по меньшей мере признать, что и в самом конце его не покинули проницательность, ум и латинская ясность выражений.

Таким образом, ночь с 28 на 29 апреля, так же как и день 22 апреля, стала временем важнейших решений. Последовавший за этой ночью день был посвящен их исполнению. Первым делом надо было отправить завещания Гитлера его преемникам. В восемь часов утра генерал Бургдорф послал за майором Вилли Иоганмайером, адъютантом Гитлера, и сказал, что на него возложена очень важная миссия. Иоганмайер должен будет вывезти из Берлина копию политического завещания фюрера, пройти сквозь линию обороны русских и доставить завещание генерал-фельдмаршалу Шернеру, новому главнокомандующему сухопутными силами. С ним пойдут еще два курьера с такими же документами: штандартенфюрер СС Вильгельм Цандер, личный советник Бормана, и сообщивший об измене Гиммлера Хайнц Лоренц, чиновник министерства пропаганды, представлявший Геббельса. Эти два человека получат свои инструкции отдельно. Как офицеру вермахта с безупречным послужным списком, доказавшему свою храбрость на полях сражений, известному своим мужеством и изобретательностью, Иоганмайеру поручалось провести двоих товарищей через русские позиции. Затем Бургдорф отдал Иоганмайеру копию завещания Гитлера. Кроме того, к завещанию было приложено пояснительное письмо Бургдорфа Шернеру, написанное от руки:

«Дорогой Шернер, с надежным человеком я посылаю вам завещание нашего фюрера, написанное им сегодня после получения огорчительного известия об измене Гиммлера. Это завещание должно быть обнародовано либо по приказу фюрера, либо после того, как будет констатирована его смерть. С наилучшими пожеланиями и Heil Hitler!

Ваш Вильгельм Бургдорф.

Завещание доставит майор Иоганмайер».

По крайней мере, если Шернер получит это письмо, то поймет, что Гитлер, как Юлий Цезарь, умер со словами «И ты, Брут» на устах.

Приблизительно в это же время Борман вызвал к себе своего советника Вильгельма Цандера и дал ему такие же инструкции. Офицер должен был доставить копии завещаний Гитлера адмиралу Дёницу. Услышав это, Цандер похолодел. Этот необразованный, недалекий, но честный человек в последние дни сумел философски взглянуть на историю последних двенадцати лет, на свою причастность к этой истории и увидеть ее в новом, беспощадно ярком свете. Увидев, он принял решение. Идеалист – в чем он уверил себя, – давно вступивший в партию, верно ей служивший, оставивший прибыльное дело в Италии не для того, чтобы пользоваться привилегиями, но для того, чтобы преклониться перед алтарем нового бога, он наконец – и слишком поздно – понял, куда может завести такое поклонение лишенных критики почитателей этого божества. Теперь, когда истинные последствия стали ясны Цандеру, он осознал также и то, что пути назад для него уже нет. Менять что-то было уже поздно. Он посвятил свою жизнь ложному богу, и не может ничего исправить. Теперь, отвратившись от своего прежнего идеализма, он желал одного – тихо умереть, покончить с напрасно прожитой жизнью и искупить преданность иллюзии, от которой он уже не мог избавиться. Неделю назад, когда очередной конвой с беглецами отправился из Берлина в Оберзальцберг, Цандер отказался уезжать, твердо решив остаться в столице и разделить судьбу нацизма. Теперь, накануне решающих событий, ему приказали заново начать его бессмысленную жизнь. Все это он высказал Борману и попросил простить его. Борман отправился к Гитлеру и сообщил ему об этой заминке в исполнении плана. Вернувшись, Борман сказал Цандеру, что его возражения отклонены. Это приказ фюрера, и Цандер должен его выполнить. Вслед за этим Борман вручил ему документы – копии личного и политического завещаний Гитлера и свидетельство о его браке с Евой Браун. Кроме того, Борман написал сопроводительное письмо Дёницу, в котором, как и во всех своих последних посланиях, выразил горечь по поводу неудачи наступления армии Венка:

«Дорогой гроссадмирал, так как наши дивизии не смогли пробиться в Берлин, наше положение стало безнадежным, и фюрер прошлой ночью продиктовал приложенное к письму политическое завещание. Heil Hitler!

Ваш Борман».

Тем временем Иоганмайер разыскал Лоренца и сообщил ему об ожидавшей его миссии. Лоренц как раз вышел в общий проход, чтобы позавтракать. Там он встретился с Цандером, который сообщил ему ту же новость, и посоветовал сразу пойти к Борману или Геббельсу. Лоренц пошел к Геббельсу, а тот велел ему пойти к Борману, а потом вернуться. От Бормана Лоренц получил копии завещаний Гитлера. Когда Лоренц вернулся к Геббельсу, тот вручил ему свое сочиненное им ночью «Дополнение». Лоренцу сказали, что он должен с этими документами выбраться из Берлина и либо явиться в штаб Дёница, либо сдаться оккупационным властям на территории, занятой британцами или американцами. Эти документы по возможности должны быть доставлены в Мюнхен, в колыбель нацистского движения, и храниться там как памятник героической эпохи. Взирая на историю, Геббельс присовокупил к завещаниям Гитлера и собственный манифест, обращенный не к генералам и адмиралам, а к потомкам.

Остаток утра прошел в торопливых приготовлениях к нелегкому путешествию, и около полудня три человека – Лоренц, Цандер и Иоганмайер, сопровождаемые ефрейтором по фамилии Хуммерих, – покинули бункер. Группа была плохо подобрана, плохо экипирована, и вообще все это предприятие несло на себе отпечаток любительской импровизации. Людей не снабдили ни продовольствием, ни документами, ни деньгами; каждый экипировался на собственный страх и риск. Лоренц явился к Гитлеру доложить об отбытии, но Гитлер ничего не сказал ему на прощание, только молча пожал руку. У Цандера не было времени лично попрощаться с Борманом, и он позвонил ему по телефону, но Борман накричал на него, спросил, почему он еще в бункере, и велел немедленно отправляться в путь. Одеты они тоже были весьма живописно и разномастно: Иоганмайер и Цандер были в мундирах армии и СС соответственно, а Лоренц в гражданской одежде. Через гаражи имперской канцелярии они вышли на Герман-Герингштрассе и направились на запад через Тиргартен и Шарлоттенбург в направлении Пихельсдорфа, к северному берегу озера Хафель. Иоганмайер и Хуммерих шли впереди, жестами указывая путь шедшим за ними Лоренцу и Цандеру. По дороге им предстояло преодолеть три линии русских позиций, окружавших центр Берлина. Первую линию у Колонны Победы, вторую – у станции «Зоопарк», и третью – перед Пихельсдорфом, где батальон гитлерюгенда удерживал мост в ожидании подхода армии Венка. Там командир батальона устроил их в своем штабном бункере, где они проспали до наступления ночи. В десять часов вечера, посоветовавшись с батальонным командиром, они взяли две лодки и по озеру поплыли на юг к плацдарму Ванзее, удерживавшемуся силами 9-й армии. Ранним утром 30 апреля они с двух лодок независимо друг от друга высадились на берег: Иоганмайер – на Ванзейском плацдарме, а Лоренц и Цандер – на полуострове Шваненвердер. Они оставались там весь день, укрывшись в подвалах. С наступлением вечера они вновь соединились и поплыли к Пфауэнинзелю, острову на Хафеле. С Ванзейского плацдарма Иоганмайер послал радиограмму Дёницу, в которой проинформировал его, где находится группа, и попросил прислать за ней самолет. На Пфауэнинзеле Иоганмайер и Цандер добыли себе гражданскую одежду и переоделись, выбросив военную форму. Там к ним присоединились еще три человека, тоже вышедшие из осажденной имперской канцелярии.

Дело в том, что утром 29 апреля, когда три курьера, несшие копии завещаний Гитлера, покинули бункер, всякая телефонная связь между Берлином и внешним миром оборвалась. Аэростат с антенной, через которую поддерживалась радиотелефонная связь со штабом командования вермахта, был сбит огнем зенитной артиллерии, и разговор Кребса с Йодлем был прерван на полуслове. Адъютантам генералов, оставшихся в бункере, стало нечего делать. Тогда трое из них – барон майор Фрейтаг фон Лорингхофен, адъютант Кребса, ротмистр Герхардт Больдт, его второй адъютант, и подполковник Вайс, адъютант генерала Бургдорфа, – решили по возможности уйти из имперской канцелярии и найти армию генерала Венка, наступления которой в бункере продолжали ждать со дня на день. Адъютанты изучили штабные карты, потом обратились к своим генералам, а те пообещали добиться санкции Гитлера.

В полдень 29 апреля состоялось обычное совещание, на котором обсуждали положение. На совещании присутствовали Гитлер, Борман, Геббельс, Кребс, Бургдорф, Хевель, Фосс, фон Белов, Фрейтаг фон Лорингхофен и Больдт. Кребс доложил о последних изменениях. Русские продвинулись в Груневальд, Шарлоттенбург и захватили Ангальтский вокзал. На других участках фронта пока было тихо. Никаких новостей от Венка не поступало. Доставка боеприпасов по воздуху была недостаточной, и не все сброшенные контейнеры удалось найти в развалинах. После совещания генерал Бургдорф спросил Гитлера, не позволит ли он трем офицерам попытаться найти армию Венка. Гитлер согласился. Три офицера были вызваны к начальству и получили соответствующий приказ. Им было поручено найти генерала Венка и сказать ему, чтобы он поторопился, так как имперская канцелярия без его помощи скоро падет. Днем Фрейтаг фон Лорингхофен, Больдт и Вайс покинули бункер. Они пошли тем же путем, что и их предшественники, и с помощью бойцов гитлерюгенда ранним утром 30 апреля достигли моста у Пихельсдорфа, оттуда они на надувных лодках поплыли по Хафелю к Ванзейскому полуострову и Пфауэнинзелю, где встретились с тремя курьерами, несшими копии завещания Гитлера. В районе Имперского стадиона они встретили еще одного беглеца, полковника Николауса фон Белова, военно-воздушного адъютанта, – последнего, кто покинул бункер до смерти Гитлера.

Полковник фон Белов вошел в ближний круг Гитлера восемь лет назад и стал младшим, но признанным придворным фюрера. Благодаря своим личным связям он был приглашен участвовать в торжестве по случаю бракосочетания Гитлера и Евы Браун утром 29 апреля и стал одним из тех, кто засвидетельствовал подпись Гитлера под его личным завещанием. Однако, несмотря на то что он по его собственной просьбе получил от Гитлера пузырек с ядом, он вовсе не горел желанием участвовать в ритуальном массовом самоубийстве. Когда же после дневного совещания он услышал, что фюрер одобрил уход Фрейтага фон Лорингхофена, Больдта и Вайса, он рассудил, что он такой же адъютант, которому больше нечего делать в обреченном и блокированном со всех сторон бункере имперской канцелярии. Пример других адъютантов воодушевил его. Очевидно, не было никакой необходимости оставаться в бункере. Кребс и Бургдорф заявили, что они останутся в бункере и умрут в нем, но они разрешили своим адъютантам уйти, так, может быть, и Гитлер сделает то же самое? Несмотря на все громкие и публичные клятвы покончить с собой, засвидетельствованные или просто придуманные Ханной Рейтч, три человека уже покинули бункер утром, еще три готовились уйти. К тому же и Хевель, и Фосс сдержанно уверили фон Белова, что тоже не видят никакой необходимости участвовать в этом изуверском действе, и намерены, если получится, уйти.

На дневном четырехчасовом совещании фон Белов услышал от Кребса, что ситуация в Берлине изменилась к худшему. После совещания фон Белов подошел к Бургдорфу и спросил, нельзя ли и ему покинуть бункер. Бургдорф ответил, что решить этот вопрос может только фюрер, и фон Белов отправился к Гитлеру, поставив перед ним тот же вопрос. Гитлер согласился сразу. Кажется, в тот день он соглашался со всем, чем угодно. 29 апреля в этом отношении было похоже на 23 апреля, когда Гитлер простил Шпеера. Это были дни затишья после кризисов, связанных с принятием трудных решений. Но у Гитлера была и другая причина отпустить фон Белова. Он хотел передать из бункера еще один документ – постскриптум к завещанию. Гитлер сказал фон Белову, что он должен добраться до штаба Верховного главнокомандования вермахта, расположенного теперь в Плоэне, в Шлезвиг-Гольштейне, и вручить документ лично в руки генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Гитлер приказал фон Белову быть готовым к уходу после окончания вечернего совещания.

Оно началось в десять часов вечера. В нем участвовали Гитлер, Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Хевель, Фосс, фон Белов и генерал Вейдлинг, начальник Берлинского гарнизона. Генерал Вейдлинг описал обстановку, которая, как и ожидалось, сильно осложнилась. Русские прорвались на Саарландштрассе и Вильгельмштрассе и дошли почти до министерства авиации. На западе Берлина они прорвались с севера на улицы между Бисмаркштрассе и Кантштрассе, а с юга – к северной границе пригородного района Груневальда и к Имперскому стадиону. Немногочисленные немецкие подразделения продолжали удерживать плацдарм на Хафеле близ Пихельсдорфа. Там стояли подразделения гитлерюгенда, которые помогли двум группам из бункера продолжить путь. Русские добились успеха и на других участках фронта. Они наступали со всех направлений. Самое позднее 1 мая русские подойдут к имперской канцелярии. Сегодня или никогда, сказал Вейдлинг, немецкие войска могут попытаться прорвать русское кольцо и вырваться из Берлинского мешка. Гитлер ответил, что это невозможно. Отдельные солдаты и офицеры могут прорваться сквозь линию фронта, но для больших подразделений измотанных, плохо вооруженных и лишенных боеприпасов солдат такой прорыв попросту немыслим. Как всегда, решение Гитлера было окончательным.

После совещания фон Белов послал за своим ординарцем Хайнцем Матхизингом[220], которому он приказал подготовиться к дороге. Потом он попрощался с Гитлером. Так же, как прощаясь с Лоренцем, Гитлер пожал фон Белову руку, но не сказал при этом ни слова. После этого фон Белов попрощался с остальными обитателями бункера. Генерал Кребс попросил фон Белова передать привет своей жене, если это окажется возможным, и дал ее адрес, а кроме того, передал фон Белову письмо генералу Йодлю. В нем[221] Кребс информировал Йодля, что положение Берлина критическое, что окружение его противником полностью завершилось, оружия и боеприпасов катастрофически не хватает, а их поставки по воздуху далеко не достаточны. Все берлинские аэродромы и посадочные полосы разбиты или захвачены противником, об армии Венка ничего не слышно и наступления его армии уже никто не ждет. Сопротивление в Берлине может продлиться самое большее несколько дней. Фюрер надеется, что и на других фронтах армии будут биться до последнего солдата.

Постскриптум Гитлера фон Белову передал Бургдорф. Этот документ был адресован Кейтелю и представлял собой прощание Гитлера с вооруженными силами. В этом документе (если фон Белов правильно его воспроизвел) Гитлер констатировал, что сражение за Берлин подходит к концу. Он писал, что предпочтет самоубийство капитуляции, что назначил Дёница своим преемником и что двое его старейших сторонников – Геринг и Гиммлер – в конце предали его. Потом Гитлер обратился к анализу действий вооруженных сил, которые он своей стратегией довел до краха. Зато Гитлер хвалил военно-морской флот за его высокий моральный дух, каковым он искупил свой позор 1918 года. Флот нельзя винить в поражении. Гитлер простил люфтваффе; военно-воздушные силы сражались храбро, и это вина Геринга, что они не смогли сохранить первоначальное превосходство в воздухе. Что же касается сухопутных сил, то Гитлер видел их разбитыми на две неравные группы. На простых солдат, одним из которых был когда-то сам Гитлер, солдат, доверявших ему так же, как он доверял им; и генералов, не сумевших как следует воспользоваться солдатами – этим мощнейшим орудием войны. Эти генералы противились его (Гитлера) стратегии, подрывали его политику и даже замышляли убить его. В этом своем последнем письме Гитлер не смог удержаться от того, чтобы еще раз высказать ненависть к Генеральному штабу армии, который он сам когда-то считал самым могущественным орудием войны, которое когда-либо видел мир. «Народ и вооруженные силы, – писал Гитлер (в изложении фон Белова[222]), – пожертвовали всем, чем могли в этой длительной и тяжелой борьбе. Жертвы были непомерно огромны. Однако многие люди злоупотребили моим доверием. Нашу способность к сопротивлению всю войну подтачивали неверность и предательство. Из-за этого мне было не дано привести народ к победе. Штаб главного командования вермахта никоим образом нельзя сравнивать с Генеральным штабом времен Первой мировой войны. Командование вермахта не могло вовремя реагировать на изменения положения на боевых фронтах». Письмо заканчивалось повторением несбыточной мечты пангерманистов, единственного положительного пассажа из Mein Kampf: «Усилия и жертвы немецкого народа в этой войне были так велики, что я не могу поверить, что они были напрасны. Наша цель остается прежней – завоевание территории на Востоке для немецкого народа».

В ночь с 29 на 30 апреля, фон Белов и его ординарец покинули имперскую канцелярию. Они тоже пошли по проторенной дорожке по Герман-Герингштрассе, через Бранденбургские ворота по Шарлоттенбургершоссе к железнодорожной станции Тиргартен, а затем по Кантштрассе, под огнем русских, дошли до Мазуреналлее к командному пункту батальона гитлерюгенда, откуда проводник провел их по Рейхсштрассе к Имперскому стадиону. Там они догнали Фрейтага фон Лорингхофена, Вайса и Больдта, а затем последовали за ними к Пихельсдорфскому плацдарму, откуда на следующее утро, подобно своим предшественникам, поплыли на лодках по Хафелю и высадились на западном берегу между Гатовом и Кладовом.

Глава 7

Смерть Гитлера

Когда фон Белов покидал бункер, Гитлер уже готовился к финальному акту своей пьесы. Днем в бункер была доставлена еще одна новость из внешнего мира: Муссолини был мертв. Соучастник гитлеровских преступлений, провозвестник фашизма, первым показавший Гитлеру возможность установления диктатуры в современной Европе и опередивший его в крушении иллюзий и поражении, наглядно показал ему теперь, какая судьба ждет поверженного тирана. Захваченные партизанами во время всеобщего восстания в Северной Италии Муссолини и его любовница Клара Петаччи были казнены, а их тела за ноги повешены на рыночной площади Милана. Разъяренная толпа била их трупы и швыряла в них камни. Если бы эти подробности стали известны Гитлеру и Еве Браун, то они еще раз повторили бы свои предсмертные распоряжения: их тела должны быть уничтожены так, «чтобы от них вообще ничего не осталось». «Я не желаю попасть в руки врага, которому требуется новое зрелище для отвлечения его истерических масс». На самом деле невероятно, чтобы детали казни Муссолини и Петаччи были известны Гитлеру и укрепили его в принятом решении. Судьба свергнутых деспотов во все времена была одинаковой; и Гитлер, велевший подвесить тело одного генерал-фельдмаршала на крюк, как тушу забитой коровы, не нуждался в отвлеченных исторических примерах для того, чтобы понять, какая судьба ждет его собственный труп, если он будет найден[223].

Днем Гитлер приказал убить свою любимую эльзасскую овчарку Блонди. Профессор Хаазе, лечивший теперь раненых в своей берлинской клинике, явился в бункер и отравил собаку. Две другие собаки, жившие в имперской канцелярии, были застрелены фельдфебелем, который за ними ухаживал. После этого Гитлер дал капсулы с ядом двум своим секретаршам, чтобы они воспользовались ими в случае крайней необходимости. Он извинился за то, что не смог преподнести им лучшего прощального подарка, похвалил за мужество и в обычной своей манере добавил, что ему хотелось бы, чтобы его генералы были так же надежны, как они[224].

Вечером, когда обитатели двух наружных бункеров обедали в импровизированной столовой, устроенной в центральном проходе бункера фюрера, туда явился один из эсэсовских охранников, сказавший присутствующим, что фюрер хочет попрощаться с дамами, и приказал никому не ложиться спать до получения приказа. Около половины третьего утра этот приказ поступил. Все были вызваны по телефону в бункер и снова собрались в столовой – офицеры и женщины, всего около двадцати человек. Когда все собрались, из своих личных апартаментов вышел Гитлер в сопровождении Бормана. Взгляд Гитлера был отстраненным, глаза блестели от покрывавшей их влажной пленки, которую так красочно описала Ханна Рейтч. Некоторые из присутствующих даже решили, что Гитлер находится под воздействием наркотиков; но такое объяснение не могло прийти в голову тем, кто изо дня в день наблюдал Гитлера в его последние дни. Молча Гитлер пошел по проходу, пожимая руки женщинам. Некоторые из них заговаривали с ним, но он либо молчал в ответ, либо мычал что-то нечленораздельное. В тот день молчаливое пожатие рук было обычным для Гитлера[225].

Когда Гитлер ушел, участники и свидетели этой странной сцены некоторое время обсуждали ее значение. Они сошлись на том, что значение могло быть только одно: фюрер вот-вот покончит жизнь самоубийством. После этого в бункере произошло нечто невероятное. Казалось, что с души обитателей бункера слетело тяжелое и темное облако. Страшный колдун, тиран, наполнявший их дни невыносимым мелодраматическим напряжением, скоро умрет, и в краткий миг сумерек они наконец смогут свободно поиграть. В столовой, где находились солдаты и ординарцы, шли танцы. Когда солдатам сообщили новость, они и не подумали прекратить свое развлечение. Вестовой из бункера фюрера велел им утихомириться, но танцы продолжались как ни в чем не бывало. Портной[226], работавший в ставке Гитлера и оказавшийся теперь вместе с другими заложником в бункере, страшно удивился, когда бригаденфюрер Раттенхубер, начальник полицейской охраны Гитлера и генерал СС, сердечно похлопал его по плечу и поздоровался с ним с демократичной фамильярностью. Привыкший к строгой иерархии бункера, портной был несказанно удивлен. К нему отнеслись так, словно он был старшим офицером. «Впервые я услышал, как высокопоставленный офицер сказал мне «Добрый вечер!», и я понял, что настроение в бункере полностью изменилось». Потом от одного из солдат портной узнал причину такого внезапного и неожиданного дружелюбия. Ничто так не стирает классовые различия, как общая опасность и общее облегчение.

Гитлер готовился к смерти, но в бункере был по крайней мере один человек, который в это время думал о жизни: Мартин Борман. Уж коли он не смог заставить германские армии прийти в Берлин, чтобы спасти Гитлера и его самого, то он по меньшей мере будет настаивать на мести. Вскоре после прощальной церемонии, в четверть четвертого утра 30 апреля, Борман отправил одну из тех телеграмм, в которых живо чувствуется нервозная атмосфера, царившая тогда в бункере. Телеграмма была адресована Дёницу в Плоэн. Борман не доверял обычной связи и отправил телеграмму через гаулейтера Мекленбурга. Вот ее содержание:

«Дёниц! У нас крепнет убеждение в том, что дивизии на берлинском направлении бездействуют уже несколько дней. Все сообщения, которые мы получаем, контролируются, задерживаются или искажаются Кейтелем. Мы вообще можем сноситься с внешним миром только через Кейтеля. Фюрер приказывает вам немедленно и беспощадно расправиться с предателями. Борман»[227].

В постскриптуме было сказано: «Фюрер жив и руководит обороной Берлина». Эти слова, в которых нет и намека на приближение конца – и, более того, есть его отрицание, – позволяют предположить, что Борман даже в этот момент отказывался признать, что его власть скоро кончится, или будет зависеть от другого, менее предсказуемого источника.

Позже, в то же утро, началась повседневная работа. Как обычно, в бункер пришли генералы со своими военными донесениями. Бригаденфюрер Монке, комендант канцелярии, доложил о некотором улучшении обстановки – немцам удалось выбить русских из Силезского вокзала. В остальном обстановка осталась прежней. К полудню ситуация снова ухудшилась. Русские захватили туннель подземки у станции «Фридрихштрассе». Туннель у «Фоссштрассе» был захвачен частично. Был потерян весь район Тиргартена. Русские вплотную подошли к Потсдамерплац и к Вейдендамскому мосту через Шпрее. Гитлер воспринял эти сообщения без всяких эмоций. Около двух часов ему подали обед. Евы Браун с ним не было. Очевидно, она не была голодна или ела в одиночестве у себя в комнате. Гитлер, как всегда, в отсутствие Евы Браун обедал в обществе двух секретарш и поварихи. Разговор был вполне обычным. Гитлер был спокоен и не говорил о своих намерениях. Тем не менее все приготовления к последней церемонии были уже окончены.

Утром охране было приказано запастись дневными пайками, так как в течение дня им будет запрещено выходить в коридор бункера. В обед адъютант Гитлера штурмбаннфюрер Гюнше приказал личному шоферу Гитлера штурмбаннфюреру Эриху Кемпке доставить в сад имперской канцелярии 200 литров бензина. Кемпка возразил, что ему будет трудно найти так много бензина, но ему сказали, что бензин должен быть найден. В конце концов Кемпке удалось найти 180 литров и послать их в имперскую канцелярию. Солдаты принесли их в сад в пятнадцатилитровых канистрах и поставили у аварийного выхода из бункера. Один из полицейских охранников потребовал объяснений. Ему сказали, что бензин нужен для вентиляционной установки. Охранники ответили, чтобы их не считали идиотами, – вентиляционная установка работает на дизельном топливе. В этот момент появился камердинер Гитлера Хайнц Линге. Он успокоил охрану, пресек начавшийся конфликт и распустил людей. Вскоре всю охрану, за исключением часовых, удалили из имперской канцелярии и велели в течение дня не появляться в ней. На церемонии не должно было быть лишних свидетелей.

Тем временем Гитлер покончил с обедом и отпустил женщин. Какое-то время он в одиночестве сидел за столом, а потом вышел из апартаментов в сопровождении Евы Браун, и повторилась сцена прощания, в которой участвовали Борман, Геббельс, Бургдорф, Кребс, Хевель, Науман, Фосс, Раттенхубер, Хёгль, Гюнше, Линге и четыре женщины – фрау Кристиан, фрау Юнге, фрейлейн Крюгер и фрейлейн Манциали. Магды Геббельс не было. Она сильно переживала из-за скорой смерти детей и целый день провела с ними в их комнате. Гитлер и Ева Браун пожали всем руки и вернулись в свои апартаменты. Остались лишь высокопоставленные особы и те, кто должен был закончить церемонию. Эти люди ждали вызова в проходе. Всех остальных распустили. Потом раздался один выстрел. Через некоторое время офицеры вошли в апартаменты. Гитлер лежал на диване, пропитанном кровью. Он выстрелил из пистолета себе в рот. Ева Браун находилась рядом с Гитлером на диване, тоже мертвая. Рядом с ней лежал пистолет, но она им не воспользовалась, а приняла яд. Все это произошло в половине четвертого пополудни[228].

Вскоре после этого в бункер прибыл Артур Аксман, руководитель молодежной организации гитлерюгенд. Он опоздал на прощальную церемонию, но его впустили в апартаменты Гитлера посмотреть на покойников. Он осмотрел их и несколько минут пробыл в комнате, разговаривая с Геббельсом. Потом Геббельс ушел, а Аксман еще какое-то время пробыл в комнате с трупами. В это время в саду имперской канцелярии шли последние приготовления к погребению по обряду викингов.

Отправив бензин в сад, Кемпка пришел в бункер по подземному ходу, соединявшему его квартиру на улице Германа Геринга со зданием имперской канцелярии. Гюнше приветствовал его словами: «Шеф мертв»[229]. В этот момент двери гитлеровских апартаментов открылись, и Кемпка стал свидетелем и участником погребения.

Пока Аксман предавался созерцанию трупов, двое эсэсовцев – один из них Линге – вошли в комнату. Они завернули труп Гитлера в одеяло, прикрыв окровавленную расколотую голову, и вынесли его в проход, где все присутствующие сразу опознали фюрера по его черным брюкам. Два других эсэсовских офицера подняли тело по четырем маршам лестницы к аварийному выходу, а оттуда в сад. После этого в комнату вошел Борман и поднял на руки тело Евы Браун. Ее смерть была чище, и не потребовалось одеяло, чтобы прикрывать раны. Борман вынес тело в проход и передал его Кемпке, который поднес его к подножию лестницы. Там труп взял Гюнше и передал его третьему эсэсовскому офицеру, который вынес труп в сад. Из предосторожности, чтобы избежать появления незваных свидетелей, спешно заперли вторую дверь бункера, ведущую в имперскую канцелярию, и некоторые выходы из бункера в сад.

К несчастью, самые тщательные предосторожности зачастую оказываются напрасными; прямым результатом этих предосторожностей явилось то, что двое случайных людей стали невольными свидетелями сцены, которую от них хотели скрыть. Один из этих свидетелей был сотрудник полицейской охраны, некий Эрих Мансфельд, дежуривший на бетонной вышке, стоявшей возле угла бункера. Сквозь пелену дыма он заметил какую-то странную возню у входа в бункер, хлопанье закрывающихся дверей и решил узнать, в чем дело. Спустившись по винтовой лестнице с вышки, он подошел к аварийному выходу из бункера, посмотреть, что там творится. На крыльце он столкнулся с выходящей из бункера похоронной процессией. Первыми шли два эсэсовских офицера, несшие завернутый в одеяло труп в черных брюках, торчавших наружу. За ними шел еще один эсэсовец, неся на руках неприкрытый труп Евы Браун. За ними следовали плакальщики – Борман, Бургдорф, Геббельс, Гюнше, Линге и Кемпка. Гюнше громким голосом велел Мансфельду убираться прочь, и тот, успев увидеть запретную, но интригующую сцену, снова поднялся на вышку[230].

После этой заминки ритуал был продолжен. Оба трупа положили рядом в нескольких метрах от крыльца и обильно полили бензином из канистры. Продолжавшийся русский обстрел сделал сцену поистине апокалипсической и очень опасной. Плакальщики решили, от греха подальше, укрыться на крыльце. Потом Гюнше окунул тряпку в бензин, поджег ее и бросил на трупы, которые тотчас скрылись из вида в море огня. Присутствующие вытянулись в струнку и отсалютовали своему фюреру, а после этого спустились в бункер, где разошлись по своим комнатам. Гюнше рассказал о церемонии тем, кто ее не видел. Он говорил, что сожжение тела Гитлера было самым страшным переживанием в его жизни[231].

Между тем сцену сожжения тел наблюдал еще один невольный свидетель. Им оказался другой полицейский охранник, который тоже наблюдал ее именно из-за принятых мер предосторожности. Его имя Герман Карнау. Карнау, как и другим сотрудникам охраны, не несшим в тот момент дежурство, было приказано одним из офицеров эсэсовского эскорта покинуть бункер и уйти в столовую имперской канцелярии. Карнау, после недолгого раздумья, решил не подчиняться приказу, а вернуться в бункер. Вернувшись, он обнаружил, что дверь заперта. Тогда Карнау обошел здание и вошел в сад, чтобы воспользоваться аварийным выходом. Обогнув вышку, на которой стоял в карауле Мансфельд, Карнау был поражен, увидев два трупа, лежавших рядом друг с другом возле крыльца бункера. Почти в ту же секунду трупы вспыхнули ярким пламенем. Карнау не мог понять причину такого стремительного возгорания. Он не видел человека, который поджег трупы, но мог поручиться, что огонь не был следствием обстрела, так как сам находился в нескольких метрах от вспыхнувших тел. «Наверное, кто-то бросил спичку от крыльца», – предположил Карнау, и, по сути, оказался прав.

Несколько мгновений Карнау смотрел на горевшие трупы. Узнать их было легко, несмотря на то что голова Гитлера была разнесена выстрелом. Зрелище было «мерзким до крайности», вспоминает Карнау. Потом он спустился в бункер через аварийный выход. В бункере столкнулся со штурмбаннфюрером Францем Шедле, офицером эсэсовского эскорта. Шедле недавно был ранен осколком снаряда в ногу. Он был вне себя от горя. «Фюрер мертв, – сказал он, – и горит теперь на улице». Карнау помог ему доковылять до его комнаты.

Мансфельд, находившийся на вышке, тоже наблюдал горение тел. Взобравшись на вышку после приказа Гюнше, он увидел сквозь амбразуру поднимавшиеся к небу огромные столбы дыма. Когда дым немного рассеялся, Мансфельд смог разглядеть те же тела, которые он видел, входя в бункер, горевшие ярким пламенем. После того как все присутствовавшие ушли, Мансфельд, не прячась, продолжал наблюдать. Время от времени из бункера выходили эсэсовцы и подливали в костер бензин, чтобы поддержать горение. Некоторое время спустя Мансфельда сменил на вышке Карнау. Он помог товарищу спуститься с вышки, и они вместе подошли к горевшим трупам. Нижние части обоих тел совершенно обгорели, и стали видны обнаженные кости голеней Гитлера. Час спустя Мансфельд снова подошел к костру. Тела все еще горели, хотя и не очень высоким пламенем.

Ближе к вечеру еще один сотрудник полицейской охраны попытался ближе рассмотреть горевшие трупы. Этого человека звали Гансом Хофбеком. Поднявшись по ступенькам из бункера, он остановился на крыльце, но надолго он там не задержался. Невыносимый запах горелого мяса прогнал его прочь.

Поздно ночью бригаденфюрер Раттенхубер, начальник полицейской охраны, пришел в «собачий бункер», где отдыхали караульные, и обратился к шарфюреру эсэсовского эскорта. Бригаденфюрер приказал ему явиться к его командиру Шедле, подобрать трех надежных солдат и похоронить трупы. Вскоре после этого Раттенхубер снова появился в «собачьем бункере» и обратился к солдатам, взяв с них торжественную клятву хранить в тайне все, что они видели и слышали. За разглашение тайны виновные будут немедленно расстреляны. Незадолго до полуночи Мансфельд снова занял свой пост на вышке. Русские снаряды продолжали падать на имперскую канцелярию, и небо то и дело освещалось вспышками разрывов. Мансфельд заметил, что одну из воронок заметно подправили, а тела из костра исчезли. Не было сомнений в том, что воронку использовали как могилу для сгоревших тел. Ни один снаряд не смог бы оставить в земле такой ровный прямоугольник. Примерно в то же самое время Карнау вместе с другими полицейскими патрулировал Фоссштрассе, и один из товарищей сказал ему: «Грустно, что никого из офицеров не интересует, что стало с телом фюрера. Я горд тем, что один знаю, где он похоронен»[232].

Это все, что нам известно об уничтожении останков Гитлера и Евы Браун. Одной из секретарш Линге позднее сказал, что, как и распорядился Гитлер, его тело жгли до тех пор, пока от него «ничего не осталось». Но возможность такого полного сгорания в высшей степени сомнительна. Медленно сгоревшие в песке 180 литров бензина могли обуглить тело и испарить из тканей всю влагу, оставив лишь неузнаваемо изуродованный остов. Но на таком костре невозможно сжечь кости. Но кости так и не были найдены. Возможно, их разбили и смешали с другими телами – телами солдат, убитых при обороне имперской канцелярии, и телом Фегеляйна, тоже закопанным в саду. Русские перекопали сад и обнаружили там множество таких тел. Возможно, если верить словам, приписываемым Гюнше, пепел был собран в шкатулку и вывезен из имперской канцелярии. Но, вероятно, не требуются никакие изощренные объяснения. Возможно, что проведенное расследование было попросту небрежным. Следователи, которые в течение пяти месяцев не видели лежавший на виду служебный дневник Гитлера, могли тем более пропустить преднамеренно спрятанные улики. Но каковы бы ни были объяснения, Гитлер добился своего: как Аларих, погребенный на дне Бусенто, современный истребитель человечества тоже никогда не будет найден.

В то время как часовые и караульные созерцали горящие в саду имперской канцелярии тела, высокопоставленные обитатели бункера занимались более прозаическими делами. Предав тела огню и отдав им последние почести, они вернулись в безопасный подвал, чтобы обдумать будущее. Снова, как после прощания Гитлера, возникло такое впечатление, что в бункере рассеялось мрачное, гнетущее облако. Кошмар идеологического подавления исчез, и, хотя перспективы были более чем сомнительными, тем не менее все были свободны решать эти проблемы по-деловому. Казалось, с этого момента никого уже не заботило прошлое, а тем более тлевшие во дворе канцелярии трупы. Этот эпизод остался в прошлом, и теперь, в течение короткого времени, еще отведенного обитателям бункера, им надо было решить свои собственные проблемы. Да, как заметил меланхолично настроенный полицейский, это было печальное зрелище: всем было наплевать на труп фюрера.

Первое свидетельство изменившейся атмосферы в бункере заметили секретарши, которые не присутствовали при церемонии, но теперь вернулись в свои помещения. Линге и Гюнше рассказали им подробности произошедшего, но не из этих рассказов женщинам стало ясно, что Гитлер мертв. Все находившиеся в бункере курили. При жизни фюрера курение в бункере было категорически запрещено. Но теперь строгий учитель ушел, и мальчики могли безнаказанно шалить и нарушать все правила. Под успокаивающим воздействием никотина, отсутствие которого, вероятно, еще больше усиливало нервозность последней недели, люди смогли наконец серьезно заняться решением административных проблем, оставленных им в наследство Гитлером.

Во-первых, проблема преемственности. Со смертью Гитлера центр власти автоматически переместился из бункера в далекую ставку нового фюрера в Шлезвиг-Гольштейне. Борману было смертельно тяжело осознавать, что после стольких лет неограниченной власти, когда он отдавал приказы от имени Гитлера, он лишится всех своих привилегий, если Дёниц не утвердит его на посту заместителя по партии в новом правительстве. С другой стороны, было в высшей степени маловероятно, что копия гитлеровского завещания уже находится у Дёница, который, следовательно, до сих пор не знает не только о смерти Гитлера, но и о своем назначении его преемником. Понятно, что прямой обязанностью Бормана было проинформировать нового фюрера об этих фактах телеграммой. Интересно отметить двусмысленный способ, каким это было сделано.

Сразу после смерти Гитлера Борман отправил Дёницу следующую телеграмму:

«Гроссадмиралу Дёницу. Вместо бывшего рейхсмаршала Геринга фюрер назначает Вас, господин гроссадмирал, своим преемником. Письменное подтверждение Ваших полномочий Вам отправлено. Вам надлежит принять все меры, какие Вы сочтете необходимыми. Борман».

В телеграмме не был упомянут тот важный факт, что Гитлер был к тому моменту уже мертв. Представляется, что Борман хотел – пусть и ненадолго – продлить свою власть, которую он так любил, но которой, по закону, уже не обладал.

Эта телеграмма повергла обитателей Плоэна в ступор. Назначение Дёница преемником оказалось для него полной неожиданностью. Всего два дня назад Дёниц нанес визит Гиммлеру и предложил ему всемерную поддержку, как самому вероятному преемнику Гитлера. Гиммлер в тот момент всерьез занимался формированием своего будущего правительства. Теперь они с Дёницем поменялись ролями. «Не Гиммлер, а Дёниц!» – воскликнул пораженный Шверин фон Крозиг, который, как всегда, поставил не на ту лошадь, хотя его гениальная способность к выживанию гарантировала ему место в любом правительстве. Сам Дёниц был не только удивлен, но и смертельно напуган. Среди всех нацистских бонз он был единственным, кто не лелеял надежду стать преемником Гитлера. И вот теперь это назначение свалилось ему как снег на голову. Дёниц нервничал, даже получив всего лишь пост командующего армиями в северном регионе; по получении же телеграммы Бормана его самочувствие, как указывает один источник[233] в окружении Дёница, стало еще хуже. Тем не менее, так как это был приказ фюрера, никому, а тем более Дёницу, не пришло бы в голову не подчиниться этому приказу. Не было ни заговора, ни проблемы. Рослому телохранителю Гиммлера делать здесь было нечего, а сам Гиммлер, неохотно отказавшись от своих несбывшихся надежд, предложил свою службу Дёницу, а сам Дёниц так же неохотно принял на себя тяжкую ответственность и ответил телеграммой фюреру, которого считал еще живым:

«Мой фюрер! Моя верность Вам остается безусловной. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вызволить Вас из Берлина. Но если судьба вынудит меня взять в руки бразды правления рейхом в качестве Вашего преемника, то я продолжу эту войну до конца, достойного небывалой героической борьбы немецкого народа. Гросс-адмирал Дёниц».

Какую цель преследовал Борман, скрыв факт смерти Гитлера и в то же время прикрыв себя благословением Дёница принять власть? Рассуждать о человеческих мотивах – занятие неблагодарное, но в этом случае ясно одно: Борман стремился во что бы то ни стало добраться до Плоэна. Он уже прикинул разные варианты этого непростого путешествия. Вполне вероятно, что он рассчитывал стать вестником, который лично доставит Дёницу новость о смерти фюрера. Таким образом, сократив до минимума период своего отпадения от власти, Борман, вероятно, надеялся, появившись у Дёница в самый решительный момент, сохранить свой авторитет и власть.

Первоначальный план Бормана заключался в групповом прорыве через русские позиции, и всем обитателям бункера было приказано готовиться к попытке такого прорыва под покровом ночи. Но такой прорыв был очень опасен и мог закончиться неудачей. Гитлер уже объявил такой прорыв невозможным накануне, когда обстановка была не такой безнадежной, и в течение дня сама собой явилась другая идея. Так как Борман и Геббельс, в силу завещания Гитлера, являлись членами нового правительства, то русское командование вполне могло признать их статус и, если они предложат капитуляцию, отправить Бормана в Плоэн для ратификации условий такой капитуляции Дёницем. Русские в таком случае пошлют Бормана в Плоэн, как полномочного дипломатического представителя, который войдет в новое правительство и займет место одного из руководителей нового рейха. Такие надежды кажутся нам смехотворными; но на нацистском корабле дураков не бывает ничего смехотворного. Эти надежды были не более смехотворны, чем политические планы Гиммлера, Шелленберга, Риббентропа, Шверина фон Крозига, которые все без исключения допускали возможность возрождения нацистского или полунацистского государства. Поэтому такая бредовая идея не показалась смехотворной и Борману.

Проект установления контактов и переговоров с русскими был детально обдуман на длительном совещании вечером 30 апреля. На нем присутствовали Борман, Геббельс, Кребс, Бургдорф и Аксман; возможно, также и Монке. С русским командованием связались по радио и спросили, примет ли маршал Жуков представителя немецкого командования. Ответ был положительным, и в полночь из бункера выехал генерал Кребс, везя с собой письмо Геббельса и Бормана. Кребс был самым подходящим эмиссаром. Долго проработав военным атташе в России, он знал русских и говорил на их языке; он был известен как горячий сторонник русско-немецкой дружбы. Борман и Геббельс могли с полным основанием надеяться, что Кребса цивилизованно встретят в ставке русского командующего как человека, которого однажды прилюдно обнял сам Сталин[234]. В своем письме Борман и Геббельс извещали Жукова о смерти Гитлера и в подтверждение своих прав на переговоры указали, на какие должности в новом правительстве они были назначены в завещании фюрера. Они уполномочили своего парламентера, генерала Кребса, вести переговоры о перемирии или временном прекращении огня в ожидании решения рейхспрезидента Дёница[235].

В течение всей ночи и на следующее утро Геббельс и Борман ждали сообщения о результатах поездки Кребса к Жукову. В одиннадцать часов это сообщение поступило, но оно оказалось неудовлетворительным[236], и теперь наконец Борман решил проинформировать Дёница о том, что время его правления наступило. Но даже на этот раз Борман не стал явно упоминать в телеграмме о смерти Гитлера. Это лаконичное сообщение больше касалось положения самого Бормана. Телеграмма гласила:

«Гроссадмиралу Дёницу. Завещание вступило в силу. Я присоединюсь к Вам, как только смогу. До этого я рекомендую воздержаться от каких бы то ни было публикаций на эту тему. Борман».

Дёницу пришлось удовлетвориться этим коротким и не вполне исчерпывающим сообщением.

В полдень или немного позже Кребс вернулся в бункер из ставки маршала Жукова. Ответ, который он привез, был неутешительным. Русские потребовали безусловной и безоговорочной капитуляции и сдачи в плен всех обитателей бункера. Не было речи ни о привилегированном статусе, ни о возможной поездке в Шлезвиг-Гольштейн. В бункере провели еще одно совещание, и было решено отправить русским радиограмму о прекращении переговоров. Оставалась только одна альтернатива – групповой прорыв из бункера.

В четверть четвертого Дёницу была отправлена третья и последняя телеграмма в дополнение к скупому предыдущему посланию Бормана. Телеграмма была на этот раз подписана Геббельсом. Не имея никаких политических притязаний, Геббельс не нуждался, в отличие от Бормана, в ухищрениях и уловках; он мог позволить себе прямоту и откровенность. Текст телеграммы гласил:

«Гроссадмиралу Дёницу.

Совершенно секретно – срочно – передать адресату только с офицером.

Фюрер умер вчера в 15.30. Его завещанием от 29 апреля Вы назначены рейхспрезидентом, рейхсминистр доктор Геббельс – рейхсканцлером, рейхслейтер Борман – министром по делам партии, рейхсминистр Зейсс-Инкварт – министром иностранных дел. По приказу фюрера копии завещания были отправлены Вам, генерал-фельдмаршалу Шернеру и в Мюнхен, для хранения и последующего обнародования. Рейхслейтер Борман рассчитывает сегодня отбыть к Вам и проинформировать о положении. Время и форма сообщения в прессе и в обращении к войскам оставлены на Ваше усмотрение. Подтвердите получение. Геббельс»[237].

Получив эту телеграмму, Дёниц не только взял на себя бремя ответственности, но и сопряженные с новым назначением права, которые предусматривали право принимать или отвергать советы министров прежнего правительства и право самому назначать членов нового правительства. Он решил не назначать министрами людей, навязанных ему телеграммой (ибо он так и не получил, ни тогда, ни позже, полный список министров, указанных в завещании), и не ждать прибытия Бормана для выступления по радио. В половине десятого вечера гамбургское радио предупредило немецкий народ, что сейчас будет передано важное сообщение. Потом, на фоне героических мотивов из вагнеровских опер и медленных пассажей Седьмой симфонии Брукнера, последовало официальное заявление о смерти Гитлера, до конца сражавшегося с большевизмом. В двадцать минут одиннадцатого с обращением к немецкому народу выступил сам Дёниц, объявивший о смерти Гитлера и о своем назначении. Фюрер, сказал гроссадмирал, пал «сегодня днем»; он умер, «сражаясь впереди верных ему войск». Оба этих высказывания ложны, ибо Гитлер умер «вчера», а не «сегодня», а так как Дёница не информировали о том, как именно умер Гитлер, то заявление нового фюрера было чистой воды спекуляцией. Первая неточность была, вероятно, просто ошибкой; вторая – скорее всего, преднамеренной. Если бы Дёниц знал и сказал, что Гитлер покончил с собой, то как отреагировали бы войска на такую новость? Не почувствовали бы солдаты и офицеры, что фюрер предал их, бросив свой пост, освободив их своим дезертирством от клятвы верности? Во всяком случае, именно такой была реакция Коллера и Йодля 22 апреля, когда Гитлер объявил о своем намерении свести счеты с жизнью, как и реакция генерала Вейдлинга. Вейдлинг, как обычно, прибыл в бункер, где ему сказали, что «фюрер совершил харакири»; после этого Вейдлинг вернулся на свой командный пункт и освободил своих подчиненных от клятвы верности Гитлеру. Как новый фюрер, который считал клятву, данную его предшественнику, по-прежнему действительной[238], Дёниц не мог допустить такое развитие событий. Если он собирался вести успешные переговоры о сепаратном мире с Западом, то ему нужна была надежная поддержка армии, укрепившая бы его позиции на таких переговорах. Именно поэтому, не зная реальных обстоятельств смерти Гитлера, он ни минуты не сомневался в том, что самым разумным будет сказать, что фюрер пал славной смертью солдата.

Тем временем в бункере Борман и его коллеги планировали детали массового прорыва, который привел бы всех к спасению, а самого Бормана вернул бы к власти. Но бежать собирались отнюдь не все обитатели бункера. Среди них были и те, кто утратил надежды и потерял интерес к жизни, те, кто, подобно Цандеру, решили встретить смерть в развалинах имперской канцелярии. Среди таких обитателей бункера был Геббельс. Решение это было принято давно. Он изложил его в «Дополнении» к политическому завещанию Гитлера. Жена Геббельса получила от Гитлера последнюю награду за верность, и вот теперь час настал. Отправив свою последнюю телеграмму, Геббельс вместе с женой и детьми вернулся в свои апартаменты. Несколько друзей навестили их, чтобы попрощаться, – среди них Аксман и Кемпка. Потом Геббельсы стали готовиться к смерти. На этот раз не было никакой драмы в духе Вагнера; Геббельс не собирался соперничать с хозяином. Как племенной вождь, Гитлер имел право на зрелищный, символический погребальный костер; но Геббельс, как второстепенная фигура, должен был последовать за ним не сразу и скромнее. Он снова проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что исходом может быть только пустота, ничто. Самоуничтожение было единственно верным выводом из идеологического нигилизма Геббельса. Дети были отравлены заранее заготовленным ядом. После этого, вечером, Геббельс вызвал своего адъютанта Гюнтера Швегермана. «Швегерман, – сказал ему Геббельс, – случилось наихудшее предательство. Генералы изменили фюреру. Все потеряно. Я должен умереть вместе с женой и детьми. Вы сожжете мой труп. Вы сможете это сделать?» Швегерман пообещал, и Геббельс отпустил его, подарив на прощание фотографию Гитлера в серебряной рамке, стоявшую у Геббельса на письменном столе. Попрощалась с адъютантом и Магда Геббельс. Потом Швегерман послал шофера Геббельса и одного эсэсовца добывать бензин для погребального костра. Вчерашняя гротескная сцена должна была повториться, но в менее помпезном масштабе. Вскоре после этого (приблизительно в половине девятого вечера) Геббельс с женой прошли по бункеру к выходу. У подножия лестницы, выходящей в сад имперской канцелярии, они, не сказав ни слова, прошли мимо стоявших там адъютанта Швегермана и водителя Раха и вышли в сад. Сразу после этого раздались два выстрела. Когда Рах и Швегерман поднялись наверх, они увидели лежавшие на земле трупы Геббельса и его жены и стоявшего рядом застрелившего их эсэсовца. Послушно выполнив последний приказ, они облили тела бензином, подожгли их и ушли. Кремация была небрежной, и русские на следующий день обнаружили эти трупы лишь слегка обугленными – никто не позаботился о том, чтобы их похоронить. Возвращаясь, Швегерман и Рах столкнулись с бригаденфюрером Монке, который приказал им поджечь бункер. Они вылили остатки бензина в конференц-зале и подожгли его. Было девять часов вечера, когда они покинули бункер фюрера, после чего началось массовое бегство из канцелярии[239].

В бункере канцелярии собралась разношерстная группа партийных чиновников, солдат и женщин. Все они подчинялись указаниям Бормана, но, как сказал один из участников, «на самом деле никакой группы там не было; все разбежались очертя голову, как цыплята»[240]. Когда все были в сборе, людям зачитали приказ об отходе. Они должны были покидать бункер малыми группами с небольшими интервалами времени и пробираться по подвалам и туннелям на станцию метро «Вильгельмсплац». Оттуда им следовало идти по подземному туннелю до станции «Фридрихштрассе», где все присоединятся к боевой группе Монке, оборонявшей подступы к имперской канцелярии. С ее помощью состоится попытка форсирования реки Шпрее и прорыва сквозь русские войска в северо-западном направлении. Добравшись до северо-западных пригородов Берлина, люди должны действовать по своему усмотрению – либо пробиваться в расположение немецких войск, либо искать личного спасения.

Таков был план; на деле все было иначе. Люди были готовы к отходу только к одиннадцати часам. Как и было задумано, они покидали канцелярию небольшими группами. В первой группе шли Монке, Гюнше, Хевель, адмирал Фосс, пилот Гитлера Баур, три секретарши и повариха. За первой группой через короткие интервалы последовали еще четыре или пять групп. Борман шел в одной из средних групп. В кармане он нес последнюю копию личного завещания Гитлера[241]; Борман намеревался доставить его в Шлезвиг-Гольштейн как лишний козырь для своих притязаний. Когда последняя группа покинула имперскую канцелярию, там остались три человека – генерал Кребс, генерал Бургдорф и начальник эсэсовской охраны гауптштурмфюрер Шедле. Они предпочли остаться и застрелиться, когда в бункер войдут русские. Можно думать, что они либо мертвы, либо находятся в плену. Шедле был ранен в ногу и при всем желании не мог покинуть бункер. Когда последняя группа беглецов покидала имперскую канцелярию, в саду возле бункера фюрера вспыхнул погребальный костер доктора Геббельса[242].

Добравшись до станции метро «Фридрихштрассе», первая группа беглецов вышла наверх и была поражена открывшимся ей зрелищем. Развалины Берлина были объяты пламенем, повсюду рвались снаряды. Тем не менее группа уцелела. Пробираясь ползком по окольным туннелям, она достигла Шпрее и перешла ее по железному пешеходному мостику, идущему параллельно Вейдендамскому мосту. После этого группа достигла больницы Шарите и остановилась, пока Монке и Гюнше тщетно пытались найти другие группы. Ни одна из них не смогла перейти Шпрее.

Шедшие за первой другие группы тоже выбрались наверх со станции метро «Фридрихштрассе», но картина всеобщего хаоса и разрушения так подействовала на людей, что они разделились и начали продвигаться дальше самостоятельно вдоль горящей Фридрихштрассе к Вейдендамскому мосту. У северного конца моста находились противотанковые укрепления, но миновать его людям не удалось из-за плотного огня русских. Беглецы отступили к Адмиральскому дворцу, к южной оконечности моста и стали ждать подхода танков, чтобы под их прикрытием попытаться перейти Шпрее. Построившись за танками, группа снова двинулась вперед. В ней находились Борман, Штумпфеггер, Аксман, Кемпка, Беетц (второй пилот Гитлера), Науман, Швегерман и Рах. Некоторым из них удалось прорваться вслед за танками на Цигельштрассе, то есть пройти около 300 метров. Но затем один танк был поражен выстрелом из фаустпатрона. Раздался мощный взрыв. Беетц и Аксман были ранены, Кемпка контужен и на некоторое время ослеп. Борман и Штумпфеггер упали на землю, сильно ушиблись, но ранены или контужены не были. Продвижение было остановлено, и группы вновь вернулись к мосту.

Движение группой оказалось невозможным, и теперь каждый начал искать спасения на свой страх и риск. Кемпке удалось пересечь Шпрее по пешеходному мостику, после чего он некоторое время прятался в группе югославских женщин на железнодорожном мосту. Там он был захвачен русскими, праздновавшими взятие Берлина, но сумел бежать, добрался до Эльбы и попал в плен к американцам. О Беетце ничего не известно: он либо погиб, либо находится в русском плену. Что касается остальных – Бормана, Наумана, Аксмана, Штумпфеггера, Швегермана, Раха и еще одного человека, то они сначала остались вместе и пошли по железнодорожным путям к станции Лертер. Там они разделились: Борман и Штумпфеггер пошли на восток по Инвалиденштрассе к Штеттинскому вокзалу. Остальные пошли на запад, к Старому Моабиту. Они вскоре опять разделились: Швегерману и Раху удалось выскользнуть из Берлина. Рах после этого попал в плен к американцам. Науман сумел бежать, а Аксман напоролся на русский патруль, повернул назад и бросился на восток, туда, куда пошли Борман и Штумпфеггер. Вскоре он их обнаружил – за мостом, по которому Инвалиденштрассе пересекает железнодорожные пути. Оба лежали на спине, и луна ярко освещала их лица. Аксман остановился и, присмотревшись, понял, что они мертвы. Огонь русских мешал более подробному осмотру. Но при поверхностном осмотре на телах он не обнаружил ран, а вокруг не было видно признаков сильного взрыва. Аксман решил, что они были ранены выстрелами в спину, и продолжил свой путь. В конце концов он добрался до остатков формирований гитлерюгенда, с которыми полгода прятался в ущельях Баварских Альп, после чего попал наконец в плен и рассказал эту историю[243].

Тем временем члены первой группы, которой удалось перейти Шпрее, тоже в конце концов потерпели неудачу. Покинув больницу Шарите, они пошли на север по Фридрихштрассе и Шоссештрассе к Майкеферским казармам. Огонь русского танка заставил их залечь. Когда через несколько часов им удалось продолжить путь, адмирала Фосса с ними уже не было: он попал в плен к русским[244]. Остатки группы бесцельно направились на восток, по пути теряя и находя попутчиков, и вышли наконец к Шёнхаузераллее. Там все спрятались в подвале – Монке, Гюнше, Хевель, Баур и четыре женщины; потом туда принесли раненого Раттенхубера. Это было их последнее убежище. Днем 2 мая в подвал спустились русские и предложили немцам сдаться. Сопротивление было невозможно, и группа сдалась. Четырем женщинам разрешили уйти, и три из них в конце концов добрались до британской и американской зон оккупации[245]. Когда женщины ушли из подвала, Раттенхубер, Хевель, Гюнше и Монке высказали решимость застрелиться, ибо русский плен не сулил им ничего хорошего, хотя в русском коммюнике от 6 мая говорилось о пленении Раттенхубера[246]. Баур был взят в плен живым, но тяжелораненым[247]. Из остальных персонажей, знавших секреты бункера и не упомянутых в моем рассказе, Хёгль был убит на Вейдендамском мосту, а Линге был взят в плен русскими[248].

Так полной неудачей закончилась попытка обитателей бункера бежать из Берлина. Рухнули надежды Бормана занять место в новом правительстве, обеспечив его преемственность, а завещание Гитлера не было доставлено Дёницу.

Правда, тем временем три других курьера с драгоценным документом медленно продвигались на запад. Мы оставили их на Пфауэнинзеле посреди озера Хафель ночью 30 апреля. Там они весь следующий день тщетно ждали самолета, посланного за ними Дёницем. Следующую ночь русские непрерывно обстреливали остров, и все четверо – Иоганмайер, Лоренц и Цандер вместе с Хуммерихом – нашли лодку и отплыли от острова, чтобы уйти от обстрела. Обнаружив стоявшую на якоре небольшую яхту, они укрылись в ней, но на яхте не было парусов, и они не могли высунуть нос из трюма, чтобы русские не обнаружили их с берега, – на середине озера горело судно с боеприпасами, и свет от пожара ярко освещал озеро. В это время на озере совершил посадку трехмоторный гидросамолет «Юнкерс-52» – самолет, несомненно, присланный Дёницем за курьерами. Из своего убежища они могли лишь видеть тень машины и слышать рев ее двигателей. Беглецы решили во что бы то ни стало добраться до самолета. Цандер отплыл к нему в лодке, на другой лодке за ним последовали Лоренц и Хуммерих. Иоганмайер остался на яхте, сигналя летчику светом карманного фонаря. Все усилия в конце концов оказались тщетными. Цандер и Лоренц подплыли к самолету и, стараясь перекричать рев моторов, пытались сказать пилоту, что с ними еще майор Иоганмайер. Пилот велел им как можно скорее привезти его. Но в этот момент перевернулась лодка Цандера, и какое-то время ушло на его спасение. В это время русские снаряды начали рваться вокруг самолета, и, когда курьеры отправились за Иоганмайером, пилот, поддавшись страху, поднял машину в воздух и улетел. Вернувшись, он доложил Дёницу, что не смог найти группу. Так из-за какой-то мелочи Иоганмайеру и его спутникам так и не удалось выполнить свою миссию.

Следующий день группа провела частью на Хафеле – на яхте, частью на острове Пфауэнинзель. На рассвете 3 мая они двинулись дальше и, высадившись на пляже Ванзее, направились к Потсдаму и Бранденбургу, у Парея, между Магдебургом и Гентином, переправились через Эльбу и под видом иностранных рабочих пробрались, наконец, в зону оккупации западных союзников. Война к этому времени уже кончилась. Дёниц сдался, и курьеры без труда убедили себя в том, что их миссия теперь не имеет ни цели, ни смысла. Цандер дошел до Баварии, спрятал документы в стволе дерева в лесу возле деревни Тегернзее, а потом избавился (или думал, что избавился) от всего, что связывало его с ужасным прошлым, – он изменил имя, внешность и статус; нескольким его самым близким друзьям сообщили о его смерти. Новую жизнь он начал под именем Вильгельма Паустина. Иоганмайер вернулся в родительский дом в Изерлоне (Вестфалия), сунул документы в бутылку и закопал в саду. Если бы судьба этих документов зависела только от этих двоих, то мы никогда не узнали бы об их существовании. Первый был слишком гордым, слишком мужественным, чтобы открыть правду; второй же слишком сильно радовался, что смог уйти от ответственности. Только тщеславная болтливость журналиста Лоренца случайно привела к обнаружению этих важных документов.

Фон Белов тоже не преуспел в доставке своего документа по назначению. Ранним утром 1 мая он вместе со своим ординарцем Матхизингом высадился на западном берегу Хафеля. Оттуда они пошли на запад, днем прячась в лесах и передвигаясь ночью. Через несколько дней фон Белов отказался от мысли выполнить эту миссию и в лесу сжег документ, который он должен был доставить Кейтелю и Йодлю. Несколько дней спустя в какой-то хижине близ Фризака фон Белов и Матхизинг встретили знакомого им унтер-офицера, с которым они служили в Берлине. Этого унтер-офицера звали Пардау, и он бежал из подвала на Шёнхаузераллее, когда были взяты в плен Монке и остальные. Пардау рассказал фон Белову и Матхизингу о смерти и сожжении Гитлера и Евы Браун. После этого они разошлись в разные стороны. Фон Белов, начав новую жизнь, поступил на юридический факультет Боннского университета. Матхизинг вернулся домой в Оснабрюк. Оба в конечном счете оказались в британском плену.

Фрейтаг фон Лорингхофен, Больдт и Вайс тоже продолжили свой путь. Правда, у них не было никаких документов, и они в бегстве руководствовались только своими интересами. Расставшись с Иоганмайером и его группой на Пфауэнинзеле, они добрались до Ванзейского гарнизона как раз в тот момент, когда он начал попытку прорыва, в результате которой часть личного состава погибла, а остальные попали в плен. Бежать удалось лишь Фрейтагу фон Лорингхофену и Больдту. Ночью в лесу Больдт попытался покончить с собой, приняв большую дозу морфия, но Лорингхофен заставил его сунуть три пальца в рот и вырвать смертельную дозу, чем спас Больдту жизнь. После этого они пошли на запад, ускользали от русских патрулей, переплывали реки и, в конце концов, попали в плен к западным союзникам.

Так окончились эти последние дни – низвержением гитлеровских апостолов. Фюрер был мертв, завещание его утрачено, сообщники убиты, пленены или, как безымянные бродяги, скитались по лесам Центральной Германии. Старый центр власти растворился без следа, и новый центр возник в Шлезвиг-Гольштейне. Этот новый центр со старым не связывало ничего, кроме двух телеграмм, в которых Дёница извещали о его назначении преемником, и отвратительной тени разочарованного Гиммлера.

Ибо, если Дёниц с большим огорчением принял совершенно ему ненужное назначение, то Гиммлер с еще большим неудовольствием узнал о том, что был лишен вожделенного наследства. Рухнули все его планы. Установившаяся было определенность канула в безвозвратное прошлое. Жизнь снова стала бесцельной. Он продал душу дьяволу – предал свою веру и забыл о клятве безусловной верности – и теперь платил за это высокую цену. Он, конечно, явился к Дёницу и предложил ему свою службу, но предложение это было безрадостным и едва ли сулившим успех. Между ним и Дёницем не было практически ничего общего, если не считать полного политического невежества. Как сказал по этому поводу секретарь Гиммлера, «в чисто военном окружении гроссадмирала никто не понимал чисто политического отношения Гиммлера к западным державам». В ту ночь Гиммлер подумывал об отставке. Он еще не знал, что Гитлер уже сместил его со всех постов, и ему даже в дурном сне не могло присниться, что его может разжаловать Дёниц. Гиммлер даже помышлял о самоубийстве.

Гиммлер не покончил с собой, во всяком случае, пока не покончил. Для оторванного от реальности человека нет ничего невозможного, и в ту ночь отлетевший дух вернулся к Гиммлеру, пробудив старые фантазии, – к Гиммлеру вернулся Шелленберг. Шелленберг не считал положение затруднительным. Все будет хорошо, если Гиммлер доверится ему. Где бы Шелленберг ни появлялся, он всюду видел, с каким вниманием прислушиваются к нему и к его политическим высказываниям. Мог бы Дёниц без «моих оригинальных предложений» сместить Риббентропа и назначить на его место добросовестного Шверина фон Крозига? Разве Шверин фон Крозиг не просил Шелленберга о содействии? Разве не прислушивались все к его мнению относительно северного вопроса и чешской проблемы? Разве Кейтель и Йодль не считали его самым искушенным специалистом по международным отношениям? Шелленберг предложил свою кандидатуру для переговоров со шведами или генералом Эйзенхауэром. Теперь все казалось ему возможным. Так стоит ли Гиммлеру отчаиваться? Гиммлер согласился с Шелленбергом и решил не отчаиваться. Действительно, если Шелленберг достоин доверия, то надо присоединиться к хору почитателей его гения. В течение нескольких дней (мы узнаем об этом из весьма пристрастного источника) между Гиммлером и Шелленбергом состоялось несколько бесед, суть которых сводилась к следующим высказываниям: «Если бы я прислушался к вам раньше» и «Вероятно, вы первый немец, которому стоит позволить что-то сделать для нашей несчастной страны». Как говорит по этому поводу Сэмюэл Батлер: «Преимущество восхваления самого себя заключается в том, что похвалы можно намазывать толстым слоем и только на нужные места».

В своем странном и безответственном оптимизме Шелленберг и Гиммлер, впрочем, были не одиноки. В конце концов, атмосфера Шлезвиг-Гольштейна была, как и вся атмосфера нацистской Германии, пропитана ядовитыми миазмами, порождавшими фантастические идеи в головах принюхавшихся к ним личностей. Как Борман надеялся получить прежнюю власть при Дёнице, так и Риббентроп рассчитывал на сохранение своего политического влияния и в будущем. В день своего смещения он набросал направленный Дёницу документ, в котором предлагал, чтобы независимое германское правительство в Шлезвиг-Гольштейне добилось признания союзников и стало ядром новой «национальной и национал-социалистической Германии»[249].

Каким бы узколобым фанатиком ни был Дёниц, он, по крайней мере, не был лишен здравого смысла практичного человека. При всем его политическом невежестве он не был политическим глупцом. Анализируя свалившееся на него наследство, он сначала содрогнулся от него. Дёниц потребовал убедительных доказательств подлинности санкции Гитлера, а следовательно, юридического подтверждения своих собственных полномочий. Он приказал под присягой опросить всех людей, отвечавших за получение из бункера и расшифровку телеграмм, чтобы удостовериться в их подлинности. Пока проверялись телеграммы, Дёниц принялся разбираться в своих новых обязанностях, меняя их по своему усмотрению. Как все консерваторы, он рассчитывал опереться в эти часы страшного разгрома на правительство, состоявшее из аполитичных министров. Последнюю волю Гитлера, точнее, те короткие отрывки ее, которые содержались в телеграммах, навязывало ему правительство, включавшее Бормана, Геббельса и Зейсс-Инкварта. Дёниц ничего не знал о судьбе Геббельса и Бормана, но даже приказ Гитлера не мог заставить его включить в правительство таких отпетых нацистов. Телеграмма, в которой говорилось о его назначении преемником, уполномочила его принимать меры, «которых требовала сложившаяся ситуация». Действуя по ситуации, он уже назначил Шверина фон Крозига министром иностранных дел, а теперь на том же основании он решил не следовать распоряжениям второй телеграммы. Он решил постепенно освободиться от тягостного присутствия компрометировавших его нацистов, в частности, от присутствия Гиммлера.

2 мая Дёниц перенес свою ставку из Плоэна во Фленсбург, городок на датской границе. С ним, как неофициальный пока член правительства, туда отправился Альберт Шпеер. Теперь, когда Гитлер был мертв, Шпеер смог наконец привести в исполнение свой давно задуманный план, чего не мог сделать при жизни фюрера. 3 мая записанная им в Гамбурге речь прозвучала наконец по радио, и теперь, после многих лет пустых лозунгов и трескучих фраз, немцы услышали трезвый голос технократа, призывавшего их не предаваться отчаянию, не давать крушению политических иллюзий перерастать в апатию, но работать, чтобы не допустить голода и разрушения основ народной жизни. Необходимо «в тех пределах, в каких прикажут или разрешат союзники», ремонтировать железные дороги; надо всеми силами сохранять промышленность и торговлю, а производители продовольствия должны иметь приоритетное право на получение горючего, средств производства и их распределения. Призыв сохранить «биологическую основу существования» немецкого народа был, по крайней мере, более практичным способом спасения, чем хитроумная политическая эквилибристика Шелленберга.

В это же время Дёниц отправил адмирала фон Фридебурга к фельдмаршалу Монтгомери с предложением капитуляции.

Гиммлер тоже перенес свою ставку во Фленсбург[250]. Невзирая на все признаки, которые послужили бы более проницательному наблюдателю красноречивыми предзнаменованиями катастрофы, Гиммлер оправился от временной подавленности и теперь был уверен в себе, как никогда прежде. Многочисленная охрана осталась прежней; во время поездок его сопровождала внушительная череда автомобилей; вокруг Гиммлера услужливо толкались высшие чины СС. Один из них, Прюцман, бывший командир канувших в Лету вервольфов, стал офицером связи с Дёницем. В неосторожном разговоре с подчиненными Гиммлер откровенно заявил о своих притязаниях: он станет премьер-министром поверженной Германии под руководством Дёница, и, вероятно, не навсегда, ибо Дёниц уже стар, а ему, Гиммлеру, предстоит прожить еще много лет. Тем не менее Гиммлер изо всех сил старался произвести благоприятное впечатление на Дёница своими незаменимыми дарованиями и просил своих друзей – теми или иными аргументами – убедить нового фюрера в преимуществах включения Гиммлера в правительство. Он не сомневался в положительном ответе, и даже стал без приглашения являться на совещания в штабе Дёница. Гиммлер не мог поверить в свою нежелательность и смущал даже своих эсэсовцев непониманием совершенно ясных намеков.

5 мая 1945 года Гиммлер провел у себя в штабе во Фленсбурге последнее совещание. Его подчиненные – высшие чины СС и полиции, обергруппенфюреры и группенфюреры, начальники несуществующих организаций, оставшиеся лишь со своими претенциозными титулами и воспоминаниями об ускользнувшей власти и абсурдных иллюзиях, – были похожи на динозавров, попавших не в ту геологическую эпоху. В сопровождении секретаря и адъютанта вошел Гиммлер и произнес речь о политической ситуации. Он упомянул о том, что его упрекают за переговоры с западными союзниками без санкции покойного фюрера, ибо Риттер фон Грейм и Ханна Рейтч, явившись в Шлезвиг-Гольштейн, обрушились на него со своей пламенной риторикой. Но теперь его, Гиммлера, все это совершенно не волновало. Он все еще видел перед собой какие-то политические перспективы. «Услышав об этих перспективах, я буквально схватился за голову», – сказал по этому поводу один из слушателей. Гиммлер хотел ни много ни мало создать в Шлезвиг-Гольштейне «реформированную» нацистскую администрацию, которая поведет мирные переговоры с западными державами как независимое правительство со своей суверенной территорией. Затем Гиммлер углубился в подробное описание нового правительства, которое приводило в странный восторг его расколотый пополам ум. Главные административные органы СС будут распущены, а их начальники войдут в штаб Гиммлера в качестве его советников. Начальнику обычной полиции, обергруппенфюреру Вюнненбергу, было приказано продолжать исполнять его текущие обязанности. Полицейских для службы в районе юрисдикции нового «правительства» следует отбирать по уму и солдатской выправке. Далее Гиммлер распределил другие задачи, обязанности и звания между остальными своими сотрудниками. Он заверил их, что не собирается кончать жизнь самоубийством и вообще умирать. Напротив, он, как никогда, полон планов и надежд. Единственное, чего он сейчас хочет, – это начать переговоры с фельдмаршалом Монтгомери. У него были планы, которые он хотел воплотить в жизнь, выторговав себе жизнь и власть в переговорах с западными союзниками. Мало того, он был уверен, что его ждет удача. Когда совещание окончилось, даже чины СС грустно качали головой по поводу иллюзий рейхсфюрера.

На следующий день этим иллюзиям настал конец. Дёниц написал Гиммлеру письмо, в котором было сказано:

«Рейхсминистру внутренних дел, рейхсфюреру СС Гиммлеру.

Дорогой господин рейхсминистр. Имея в виду сложившуюся ситуацию, я решил освободить Вас от должностей рейхсминистра внутренних дел и члена имперского правительства, а также сместить Вас с поста командующего резервной армией и шефа полиции. Все эти посты упраздняются. Благодарю Вас за безупречную службу рейху»[251].

Аналогичные письма были отправлены Геббельсу, о смерти которого во Фленсбурге было неизвестно, Розенбергу, который по странной иронии судьбы все еще числился министром оккупированных восточных территорий, и нацистскому министру юстиции Тираку. Бормана, который не был министром, не было нужды смещать, его можно было просто проигнорировать. Дёниц решил порвать с прошлым и выгнал нацистов из правительства. В течение недели после смерти Гитлера, который одним страшным звучанием своего имени искусственно продлевал из своего подземелья существование партии, ее остатки словно растворились в воздухе и были сметены новым ветром. Два дня спустя в Реймсе было подписано соглашение о готовности к безоговорочной капитуляции, и тысячелетний рейх испустил дух.

Но Гиммлер пока оставался. Он перестал быть рейхсфюрером, верховным жрецом и инквизитором, превратившись в бесцельно прозябавшего, нерешительного, заурядного человека, который утратил смысл жизни, но никак не мог смириться с призрачностью своего бытия. Он остался во Фленсбурге, смущая преемников и задавая головоломки своему не имевшему теперь никакого значения штабу. Тем не менее Гиммлер сохранил весь свой пышный антураж: штаб численностью 150 человек, отделение радиосвязи, охрану на четырех машинах. Однако что с ним будет дальше, Гиммлер не знал. Иногда он обращался к друзьям за советами. Должен ли он покончить с собой? Надо ли ему сдаться? Может быть, стоит залечь на дно? Он надеялся, что его возьмет под защиту кто-нибудь из нацистских фельдмаршалов – например, Буш или Шернер. Он поехал к Бушу, но Буш через несколько дней отослал его назад. Шернер же теперь был вне досягаемости[252]. Гиммлер никак не желал понять, что уважение, которое люди выказывали его силе, не распространяется на его слабость. На один день Гиммлер незаметно исчез, но затем вернулся. Он написал письмо фельдмаршалу Монтгомери и каждый день интересовался, пришел ли ответ. Но Монтгомери не ответил. Не было даже Шелленберга, который всегда питал его иллюзорными надеждами, ибо Шелленберг был в Швеции. Гиммлер каждый день спрашивал, нет ли от него вестей; но «Шелленберг, – как сказал Гиммлеру один из членов его штаба, – отнюдь не грезил о возвращении. Он надавал Гиммлеру слишком много невыполнимых обещаний». Гиммлеру пришлось приблизить отвратительного Гебхардта, но Гебхардт, как и все в те дни, думал теперь только о себе. Следует добавить, что Шелленберг не стал приписывать неудачу своих хитроумных политических махинаций недостаткам своих концепций или неумению доводить их до конца; его проницательность и ум были выше подобных подозрений. Оглядываясь из Швеции на этот свой провал, он всячески щадил свою гордость. «Все рухнуло, – говорил он, – из-за вечной нерешительности рейхсфюрера».

Тем временем разжалованный рейхсфюрер продолжал пребывать в нерешительности. Еще две недели он вел свою бесцельную жизнь на задворках фленсбургской администрации, а потом в один прекрасный день уехал в сопровождении секретаря и адъютанта. Гиммлер переоделся простым солдатом, а для лучшей маскировки надел черную повязку на один глаз. Так и не приняв решения до самого конца, он и сейчас едва ли понимал, куда и зачем едет. В конце концов он пришел на британский контрольно-пропускной пункт. И только там, после того как его опознали, раздели и обыскали, когда врач приказал ему открыть рот, едва не лишив возможности самому выбрать для себя род смерти, он наконец принял решение. Он раскусил ампулу с цианистым калием, спрятанную во рту под коронкой зуба. Через несколько секунд Гиммлер был мертв.

Это была вполне подобающая ему смерть, такая же подобающая, как варварское погребение Гитлера и тихая, второстепенная смерть Геббельса, смерть, подобающая характеру Гиммлера, ибо она была жалкой и запоздалой, и вполне соответствовавшая тем функциям, которые он уже не мог исполнять. Зловещий верховный жрец Гитлера, служивший когда-то у алтаря, совершавший таинства и с неистовым фанатизмом приносивший бесчисленные человеческие жертвы, был свергнут со своего пьедестала, став объектом сомнения. Он превратился в бродячую тень, призрачного ризничего, лихорадочно ищущего святыню, которой он не имел теперь возможности поклоняться. Бог умер, храм развалился, вера развеялась по ветру, ученики и апостолы отступились от нее. Самоубийство жреца – это естественный конец главы этой истории, истории дикого племени с его первобытными суевериями.

Эпилог

Исходной целью написания этого исследования было установление факта смерти Гитлера и, таким образом, предотвращение возникновения мифа. Определенно использование самим Гитлером мифологии в политике имело такие катастрофические последствия для мира, что мы отчетливо понимаем недопустимость повторения такого сценария. Теперь мы знаем факты, и если бы мифы, как истина, зависели от разумных доказательств, то мы могли бы успокоиться. Но мифы не похожи на истину; они суть выражение торжества веры над очевидностью. Действительно, форма мифа отливается под внешним воздействием фактов; существует некий минимум необходимых объективных доказательств, которым должен соответствовать миф, если он желает выжить; то стоит только хотя бы на словах уплатить этот необходимый минимум, и человеческий ум тотчас дает полную свободу своей бесконечной склонности к самообману. Если мы вспомним, какими смехотворными доказательствами удовлетворяются самые абсурдные верования, то нам стоит трижды подумать, прежде произносить вслух что-либо маловероятное.

Поэтому, несмотря на то что в этой книге изложены только строго проверенные факты, я могу лишь с большой опаской пророчить успех первоначального ее замысла. Очень многие видели Нерона мертвым, но в течение всего лишь года после его смерти возникло сразу несколько Лже-Неронов, и люди верили в их подлинность. В нашей собственной истории многих принцев убивали в Тауэре, но потом находились люди, которым было удобно объявлять о том, что они уцелели и выжили. Отвлечемся от этих обескураживающих примеров и обратимся к истории греческого философа Эмпедокла, который, чтобы сохранить свою репутацию, тайно бросился в кратер Этны, уверенный в том, что покинутые им сограждане решат, что он вознесся на небо, вспомнив его проницательное пророчество. Но граждане Гиргента не пришли к желаемому выводу. Они нашли у края кратера выброшенную вулканом сандалию пророка, и это удовлетворило их любопытство без обращения к чудесам. Такая аналогия может вселить в нас надежду, что не все потеряно; но к этому надо добавить, что сицилийские греки с детства обучались критическому мышлению и имели очень высокий уровень жизни; немцы же очень долго были лишены первого и едва ли в ближайшем будущем достигнут второго.

Тем не менее я убежден, что приведенные в этой книге факты принадлежат к категории неоспоримого минимума, каковой необходимо будет принять в расчет при фабрикации даже самого экстравагантного мифа. Нацизм может возродиться; древняя пена вздора нибелунгов, дыхание которого отравило немецкое политическое мышление задолго до появления Гитлера, может найти новый выход; может появиться новая партия, взывающая к мифу Гитлера. Если и так, то это будет миф о мертвом, а не живом Гитлере. Возможно, это слишком слабое утешение, но это самое большее, что может дать истина. Помешать возрождению политического мифа – задача не исторического исследования, а практической политики.

Оставив, таким образом, в стороне неразрешимую задачу обуздания будущего, мы можем подумать, какие уроки нам следует извлечь из этой поразительной и страшной главы новейшей истории. Некоторые из этих уроков стали очевидными по ходу данного повествования, но в эпилоге, как мне кажется, имеет смысл свести их воедино и подытожить. Думаю, ни один человек, читая этот рассказ о жизни в обезьяннике, не мог не задать себе по меньшей мере двух вопросов, ответа на которые он ждал от этой книги: во-первых, как эти обезьяны смогли захватить и удержать власть и, во-вторых, как им удалось едва не выиграть войну? Первый из этих вопросов заставит нас проанализировать природу диктаторской власти.

Томас Карлейль считал, что власть безусловно нужно доверять великим людям, героям, самим устанавливающим себе законы, людям, которые не несут ответственности перед учреждениями и предрассудками заурядных людей. Если нации посчастливится вырастить и воспитать великого человека, полагал Карлейль, она не должна стремиться ограничить его величие, она должна быть счастлива следовать его предначертаниям. Это учение отдавалось сладкой музыкой в ушах немцев в период поражения и обреченности, когда немцы разочаровались в политических институтах и в своей способности ими пользоваться. Это было вполне приемлемо для Гитлера, который с эгоистическим удовольствием слушал в берлинском бункере отрывки из «Истории Фридриха Великого» Томаса Карлейля. Гитлер вслед за Карлейлем верил в «историческое величие», которое для него было важнее, чем счастье или само выживание народа; и он искренне считал себя великим человеком, в чем, без сомнения, не ошибался, ибо абсурдно было бы предполагать, что заурядный человек мог так чудовищно потрясти мир. Немцы воспринимали его как мессию, которого они давно ждали, и в час его успеха принесли ему в жертву политические институты, ибо верили не в них, а в этого человека.

Таким образом, теория Карлейля, которую так наглядно иллюстрирует история нацизма, зиждется на двух допущениях сомнительной достоверности: во-первых, на том, что «величие», как и любая другая столь же абстрактная концепция, является желательным; во-вторых, на том, что человеческий характер неизменен, ибо великому человеку можно доверить абсолютную власть только в том случае, если его качества все время остаются «великими». Противоположный взгляд на эту проблему был высказан лордом Актоном в его известном афоризме: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Эта теория исходит из того, что власть не просто является действенным выражением фиксированного характера; она влияет на обладающий ею характер и изменяет его. История нацизма позволяет утверждать, что теория Актона верна.

В раннем периоде нацизма Гитлер продемонстрировал политический гений, в отношении которого мы склонны проявлять опасную забывчивость, и поэтому очень важно о нем помнить. Конечная цель Гитлера была ясна всем, кто не обманывался по собственной воле. Гитлер стремился к разрушению европейской цивилизации и созданию в центре Европы варварской империи – ужасающего царства нового, несменяемого Чингисхана, погрузив континент в «новые темные века», по образному выражению мистера Черчилля, «еще более отвратительные, закоснелые и, возможно, более длительные, чем прежние, благодаря извращенному развитию науки». Но если мы признаём непомерную жестокость его притязаний, то должны также признать, что в понимании этого Гитлер проявил подлинную политическую гениальность. Он уловил и использовал все жестокие побуждения, иррациональную веру, атавистические предрассудки, память и страхи отчаявшегося народа. Он воспользовался ими искусно и смело ради продвижения к поставленной цели. Его цель была ясна, его политика последовательна, методы разнообразны, гибки и эффективны. Если немцы желали такого же результата, как Гитлер, и если бы теория Карлейля была верна, то они могли предположить (и многие из них на самом деле предположили), что фюрер нашел секрет верной политики и что институции, ограничивавшие или сдерживавшие непогрешимую власть нового Левиафана, богочеловека, были не более чем идолы оставленной веры, годные лишь на принесение в жертву.

С 1938 по 1941 год Гитлер переживал период наибольших успехов; с каждым новым успехом немецкий народ приносил ему во всесожжение новые жертвы, до тех пор, пока – в 1941 году – он не возомнил, что непогрешимость дана ему свыше. Когда его армии стояли в нескольких километрах от Москвы, а его самого превозносили, как величайшего полководца всех времен, Гитлер перестал чувствовать потребность в искусстве политика, в том терпении и той гибкости, каковые являются всего лишь признанием возможности слабости и ошибок. Осенью 1941 года, когда он демобилизовал 40 дивизий и приказал промышленности переключиться на производство товаров народного потребления, в декабре 1941 года, когда он необдуманно объявил войну Америке, эти дополнительные жертвы должны были добавить блеска его неминуемому торжеству, но они же показали, что Гитлер уже не способен на такие признания. Искусство политики он счел ненужным и отбросил его. Отброшены были и институции, которые при необходимости могли поправить Гитлера.

Рассматривая описанные в этой книге последние дни Гитлера, мы должны вспомнить прошлую историю. В последних днях мы видим логическое завершение мечты Карлейля. После 20 июля 1944 года была сокрушена оппозиция армии, последняя оппозиция, еще существовавшая в Германии. Власть нацистов была теперь абсолютной, ее институциональные каналы были так сильно разрушены, ее отказ от искусства политики был настолько полным, что мы видим теперь совершенно новое зрелище: ситуацию, в которой политика, вместо того чтобы быть методом тщательного учета сил, стала прямым выражением безответственной власти.

Последствия такой безответственности очевидны. Дело не только в том, что личные сумасбродства одного развращенного властью человека производят ничем не ограниченный политический эффект – например, гитлеровская формула «мировое господство или гибель» стала его реальной политикой, а его разрушительный дух, при попустительстве остального мира, смог бесконтрольно распоряжаться Германией. Но есть и последствия, не зависящие от личности. Диктатуру иногда защищают, считая ее эффективной, и, несмотря на то что она действительно – при определенных условиях – может быть эффективной, все же всякая реальная диктатура является по определению неограниченной и страдает внутренней, присущей ей неэффективностью. Безответственная власть, лишенная работающих сложных институций, не может осуществляться из центра даже богочеловеком; она неизбежно распадается на более мелкие, управляемые империи, попадающие в руки столь же безответственных подчиненных диктатора. Более того, богочеловек, так как он все же смертен, в конце концов умирает, и, когда это происходит, со всей остротой встает вопрос о преемственности. Первыми кандидатами на роль преемников неизбежно окажутся те, кто сумел на момент смерти диктатора ухватить самый жирный кусок власти. Даже те, кто не смеет и мечтать о роли преемника, должны быть способны выжить при преемнике. За фасадом мнимого единства все диктатуры являются в значительной степени системами центробежными: правление двора скрывает политическую анархию, в которой соперничающие между собой вассалы со своими частными армиями и кусками общественных ресурсов начинают торговаться, а иногда вступают и в открытую борьбу ради передела и сохранения власти. На самом деле ни короли, ни феодалы не являются хранителями политической мудрости, и поэтому самые амбициозные вассалы терпят порой нелепые поражения. Сатрапы Кромвеля – после короткой междоусобицы – сдались на милость более традиционного образа правления. Гитлеровские бонзы дошли до абсурда в своей борьбе за трон, который было уже невозможно наследовать. Свойства современной диктатуры – ее нарочитая самодостаточность, ее целенаправленная интеллектуальная изоляция – еще больше уменьшают вероятность ее политической мудрости. Эти свойства прямо ведут к политическому и интеллектуальному отупению, в атмосфере которого такие типажи, как Геринг, Геббельс и Гиммлер, с их наркотиками, духами, нигилизмом и мистицизмом, с их астрологами и льстецами, могли определять политику, а такие клоуны, как Риббентроп, Шелленберг и Шверин фон Крозиг, слыть экспертами во внешней политике. Глядя на них, мы вспоминаем придворных паразитов Римской империи, о которых писал Ювенал: какие глупые шутки выкидывает фортуна – вчерашние деревенские дурачки сегодня становятся владыками жизни и смерти, а завтра станут смотрителями общественных уборных.

Но отсутствие критики, присущее абсолютной власти, убивает не только политическую мудрость. Технический прогресс, при всей аполитичности его целей, тоже зависит от свободного обмена мнениями и других методов, отвергаемых вездесущим патернализмом диктатуры. Теперь, когда обнародованы все немецкие секреты, упадок немецкой науки при нацистах стал очевидным. Эта книга иллюстрирует лишь один пример такого рода: как могла развиваться медицина, если направление исследований, распределение средств, оценка результатов и признание заслуг зависели от таких шарлатанов, как Морель и Конти, а также от ополоумевших эсэсовских фанатиков? Упадок коснулся даже военной науки. Гитлер начинал войну с генералами, воспитанными в духе величайшей в мире военной традиции; закончил он войну с окружившей его горсткой послушных ничтожеств. Военным историкам будущего, видимо, найдется что сказать о Беке и Гальдере, Манштейне и Рундштедте, но едва ли они станут тратить время на оценку Кейтеля и Кребса, и даже Кессельринга и Шернера. Но что они скажут о самом Гитлере?

Вошло в обычай смеяться над стратегическим гением Гитлера, и это в какой-то степени оправданно, ибо этот гений привел Германию к катастрофе. Но здесь опять-таки надо рассматривать не только конец войны, но и стадии, которые привели к нему. За военным снобизмом профессиональных генералов, за дымовой завесой официальной угодливости можно разглядеть, что военные таланты Гитлера были не такими уж ничтожными. Обширность его знаний и его изумительную способность вникать в детали признавали все, хотя и не всегда охотно. Сила воли Гитлера, которая, в конце концов, обрекла Германию на катастрофу, иногда помогала добиваться результатов, которые профессиональными генералами, исходившими из подсчетов наличных ресурсов, считались невозможными[253]; предложенные Гитлером оперативные планы были замечательны уже тем, что вызывали ожесточенные споры[254]. Но мышление Гитлера и его методы были эксцентричными и бессистемными. Интуиция позволяла ему одновременно выбирать в приближенные Шпеера и Риббентропа, а в военных делах – Гудериана и Кейтеля. Такого неупорядоченного гения, как Гитлер, надо постоянно одергивать критикой и возражать ему рассуждениями и фактами; и именно отсутствие такой критики, а не только ошибки Гитлера сделали в конце концов его стратегию такой же губительной, как и его политика. Те, кто посещал совещания в его ставке в первые два года войны, описывают терпеливое поведение Гитлера. Он сидел молча, изредка вставляя вопросы и высказывая свое мнение. Высказывался он осторожно и больше слушал, стараясь учиться у генералов, которых хотя и желал презирать, но втайне побаивался. Но постепенно успехи внушили ему уверенность; геббельсовская пропаганда и лесть Кейтеля вскружили голову упоением неограниченной властью. Ни суждения, ни факты не могли соперничать с догмами гитлеровского стратегического гения[255]; и как же изменилась атмосфера совещаний к концу войны! Гитлер по-прежнему находился в кабинете, был на совещаниях центральной фигурой, непререкаемым авторитетом, но при этом невидимая Китайская стена отделяла его от реального мира. Он прислушивался не к чужим голосам, а к эху своего собственного голоса, ибо никто из его уцелевших придворных не только не имел права голоса, но не имел права даже знать истину. Гитлер по-прежнему интересовался мельчайшими деталями, по-прежнему направлял передвижения армий, полков и батальонов; но теперь он делал это на воображаемом поле битвы. Он готовил невозможное наступление Штайнера или управлял фантомной армией Венка.

Таким образом, читая о последних днях гитлеровской империи, мы должны помнить, что они были последними и отличались от первых, так как в противном случае мы забудем политический урок, который они иллюстрируют. Тем не менее мы также должны помнить, что именно первые дни определили содержание последних дней. Многие диктаторы в истории человечества прошли подобные этапы своей эволюции. Начав с революционной власти, основанной на революционной идее, символизирующей настроение народа, они превращают ее в военную власть, зиждущуюся на успехе. Когда же диктаторы забывают о своих революционных обещаниях, а успех начинает изменять им, они прибегают к голой силе, опираясь на политическую целесообразность и тайную полицию, но так как такая политика является неадекватной в длительной перспективе, то диктатура в конце концов либо рушится сама, либо ее свергают. В теории, конечно, революционная власть может со временем стать респектабельной и традиционной, как это случилось в Римской империи, но власть большинства великих диктаторов в новой и новейшей истории – Кромвеля, Наполеона, Гитлера, Муссолини – пошла иным путем. Причина, по моему мнению, заключается в предельной неэффективности диктаторской власти, и эта неэффективность сводит к нулю первоначальный успех[256].

Эти наблюдения дают ответ на первый вопрос, каким образом власть попала в руки такого стада обезьян, но, в свою очередь, этот ответ порождает следующий вопрос. Если эта судьба власти явилась логическим следствием отделения власти от институций, призванных ее сдерживать, то какие силы – на практике, а не в абстрактном логическом мире – позволили возникнуть этим чисто логическим следствиям? Почему не возникла оппозиция, почему не было мятежа, когда стала ясна логическая неизбежность такого развития событий? Да, институты сопротивления были принесены в жертву, и в современном мире это означает, что все преимущества были на стороне государства; да, Геббельс кормил немцев обещаниями тысячелетних чудес, сулил изобретение секретного оружия, рассказывал о дипломатических неожиданностях; да, диктатура убивает политическую мудрость как у правителей, так и у подданных, но люди тем не менее не слепые автоматы. Существует неприкосновенный запас здравого смысла; люди все-таки не только жертвы, но и активные деятели, и подчинение 80 миллионов человек клике, которая открыто и целенаправленно вела их к краху, требует хотя бы попытки объяснения.

Иногда говорят, что требование союзников о «безоговорочной капитуляции» напугало немцев и заставило их и дальше подчиняться преступному правительству; но мне кажется, что допущение о том, что в противном случае немцы бы возмутились, кажется мне неверным. Многие ли из тех немцев, что предпочли правление нацистов безоговорочной капитуляции, решились бы на мятеж, если бы союзники проявили большую мягкость? Условия можно обговаривать только либо с реальными носителями власти, либо с альтернативными носителями власти, в противном случае это не условия, а обещания. Но какого немца можно было убедить обещаниями после двенадцати лет работы доктора Геббельса? Альтернативными носителями власти могли, вероятно, стать руководители армии, готовые к переговорам, но если условием стало бы уничтожение германской армии, то немецкие генералы едва ли сочли бы такое условие приемлемым. Что же касается «демократической оппозиции», придуманной изобретательными журналистами, то это создание настолько же сказочное, как кентавры или гиппогрифы. Несомненно, многие немцы недовольно ворчали и втайне ругали режим, и их по этой причине назвали противниками нацизма. Но во время войны сделки можно заключать только с реальными политическими силами, а не с брюзжащими тенями. Кто из этих «демократов» имел программу действий или обращался к союзникам с конкретными предложениями? Несколько высоколобых аристократов, разочарованных чиновников и напуганных прелатов – и неужели это было что-то более весомое и многообещающее, чем Шелленберг и Шверин фон Крозиг? Если мы хотим понять покорность немецкого народа, то нам придется искать иные объяснения, и мы, вероятно, найдем их в самой обескураживающей черте немецкого характера: в отчаянном разочаровании в политике.

Выделяя эту чисто немецкую черту, мы не должны, естественно, впадать в грех расизма и выводить ее из крови или климата. Нам следует обратить внимание на мышление и традиции правительств, к которым привыкли немцы. Новая германская история характеризуется длинной чередой политических провалов и неудач, эти неудачи случались так часто, что сами стали традицией – традицией, которая, в свою очередь, увековечивает себя своей видимой неизбежностью. «Кто из немецких исторических деятелей преуспел?» – мог спросить себя немец. Ответ не надо было долго искать: Фридрих Великий и Бисмарк – рыцари железа и крови. С другой стороны, какие либеральные или народные движения были в Германии успешными? Либералы-романтики 1815 – 1830 годов, которые, не созрев до реальной политики, растворились в провинциальных университетах? Адвокаты и купцы, глубокомысленно умствовавшие во Франкфурте в 1848 году? Деятели Веймарской республики, уничтоженной изнутри Брюнингом и добитой нацистами при полном отсутствии сопротивления? При таких воспоминаниях немцев было легко убедить в том, что, какая бы форма правления ни подходила другим, их самих можно обуздать только силой. В самом деле, у кайзера ничего не вышло, но, во всяком случае, при нем, в отличие от Веймарской республики, хотя бы наметился какой-то успех. Вероятно, крах наступил по чисто техническим причинам – из-за личного искажения политики, а не из-за недостатков ее основополагающих принципов. Таков был, во всяком случае, взгляд Гитлера, когда он говорил о «глупцах 14 – 18 годов» и обещал не повторять их ошибок. Однако и Гитлер потерпел крах, причем еще более сокрушительный. Но в какой-то момент он все же был на грани окончательного успеха. Если же следующие, «либеральные» немецкие правительства окажутся банкротами, то вполне возможно, что немцы, оглядываясь назад, вспомнят не катастрофу, к которой их привел Гитлер, а временное процветание и почти достигнутую победу.

Такая нерушимая традиция германских политических провалов имеет и другие следствия, помимо разочарования в разуме и расчета на силу; одно из этих следствий – превращение политики в таинство. Немец мог думать, что если столь немногие его соотечественники преуспели в политике, то понятно, что политика недоступна среднему человеку, которому поэтому следует заниматься торговлей или сельским хозяйством, ремеслом, промышленным производством или служить в армии. В этих профессиях он достигнет большего успеха и признания. Таким образом, политическая арена стала вакантной, и любой шарлатан, заявивший, что разбирается в политике, мог занять эту вакансию и вдоволь поупражняться на политическом поприще. Германская политика издавна вершилась в таком вакууме. Реальные способности людей были приложены к развитию промышленности и военного дела, но направление этого развития – к миру или войне – выбирали авантюристы, занявшие оставшуюся без присмотра политическую сцену. Чтобы успокоить свою совесть, немцы разработали множество философий: философию марксизма о том, что всякая политика является нематериальным отражением общественных отношений, и философию технократов, утверждавших, что политика вообще не имеет никакого значения. Насколько бесплодны все эти философии, было продемонстрировано ходом германской истории в течение последней войны, когда безумные политики окончательно сложившейся, а потому катастрофической диктатуры, не только контролировали германскую промышленность и германскую армию, но и своим губительным руководством в конце концов уничтожили и то и другое. Ответ на вопрос о том, почему нацисты едва не выиграли войну, звучит так: они ее не выиграли даже почти. Войну едва не выиграли немецкая промышленность и немецкая армия. Эти силы на ранней стадии диктатуры действительно пользовались заботой и вниманием. Проигрыш войны был обусловлен неконтролируемой дальнейшей эволюцией диктатуры, с которой немецкий народ молчаливо согласился, и соглашался до самого конца, повинуясь фатальной политической традиции.

Насколько фатальной была эта традиция, видно на одном персональном примере, описанном в этой книге. На ее страницах, описывающих многообразие человеческих пороков и безумств, особняком выделяется одна нетипичная фигура. Несмотря на все ошибочные суждения этого человека, несмотря на атрофированную совесть, позволившую ему называть себя другом самого кровожадного тирана в новейшей истории, мы понимаем, что при гитлеровском дворе Шпеер был морально и интеллектуально одинок. Он обладал способностью разбираться в движущих силах политики и имел мужество сопротивляться хозяину, перед которым пасовали все остальные. Шпеер, без сомнения, был гениальным администратором. К остальным придворным из окружения Гитлера он относился с вполне понятным презрением. Притязания Шпеера, по сути, были миролюбивыми и конструктивными: он хотел перестроить Берлин и Нюрнберг и планировал «за счет двухмесячных военных издержек» (как он с грустью констатировал на скамье подсудимых в Нюрнберге) превратить их в величайшие в мире города. Тем не менее в политическом отношении Шпеер является одним из главных преступников нацистской Германии, ибо он в большей степени, чем все остальные, придерживался фатальной философии, принесшей бедствия Германии и поставившей весь мир на грань катастрофы. Десять лет он находился в эпицентре центральной власти; своим острым умом он понимал природу нацистского правительства и наблюдал мутации его политики; он видел и презирал окружавших его людей, он слышал вопиющие приказы и распоряжения и осознавал фантастическую маниакальность нацистских вождей, осознавал… и ничего не делал. Полагая, что политика не имеет никакого значения, он отвернулся от нее, строил дороги, мосты и заводы до тех пор, пока в полной мере не проявились следствия политики правительства безумцев. В конце концов, когда политика стала грозить уничтожением всему, что сумел создать Шпеер, он осознал опасность и начал действовать, но было поздно – Германия была уже разбита.

Персоналии

Ниже следует список персоналий, послуживших источником сведений, на которых основаны изложенные в книге факты.

А. Придворные из окружения Гитлера

1. Шпеер, Альберт – рейхсминистр вооружений и военного производства. В своих высказываниях и показаниях на допросах Шпеер представил наиболее полные и объективные сведения на эту тему. Он являлся также авторитетным источником сведений о собственной оппозиции гитлеровской политике «выжженной земли». Эти его высказывания были проверены и подтверждаются показаниями Карла Кауфмана, гаулейтера Гамбурга, и Коллера (№ 20), а также событиями в бункере Гитлера 20 и 23 – 24 апреля 1945 года во время последних визитов туда Шпеера. Другие детали были высказаны Шпеером в его выступлениях на Нюрнбергском процессе, где Международный военный трибунал приговорил его к двадцати годам тюремного заключения.

2. Шверин фон Крозиг, граф Лутц – рейхсминистр финансов. Дневник Крозига, написанный для истории, содержит сведения, которые его автор считал важными, о событиях, произошедших с 15 апреля по 5 мая 1945 года. В 1949 году осужден на десять лет тюремного заключения.

Существуют и другие персоналии, послужившие источниками, использованными для освещения более мелких деталей.

Б. Отношения Гитлера с руководством вооруженных сил

3. Гальдер, Франц – генерал-полковник, начальник штаба Верховного командования сухопутных сил вермахта (до 1942 года). Гальдер представил полный, подтвержденный фактами и объективный рассказ обо всей истории отношений Гитлера с его генералами, о создании Верховного командования вермахта и о других событиях. Сведения Гальдера были подтверждены показаниями многих других генералов, включая показания генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля (№ 31). Среди этих генералов одни верили в стратегический гений Гитлера, другие – нет.

В. Состояние физического здоровья и психологический склад личности Гитлера

По поводу состояния здоровья Гитлера и особенностей его личности были допрошены следующие врачи:

4. Брандт, доктор Карл – хирург при штабе Гитлера (сопровождающий врач) до октября 1944 года. Осужден и казнен в 1947 году.

5. Фон Эйкен – профессор, специалист по отоларингологии. Наблюдал Гитлера в 1935 году, а затем, повторно, после 20 июля 1944 года.

6. Гизинг, доктор Эрвин – отоларинголог. Наблюдал Гитлера после 20 июля 1944 года.

7. Фон Хассельбах, доктор Ганс Карл – хирург, заместитель Брандта (№ 4) до октября 1944 года.

8. Морель, профессор Теодор – личный врач (Leibarzt) Гитлера, которого в последний раз видел 22 апреля 1945 года. Умер в 1948 году.

Г. Гиммлер и его окружение

9. Шелленберг, Вальтер – бригаденфюрер СС, начальник 6-го отдела Главного управления имперской безопасности (внешняя разведка). Несмотря на свое номинальное непосредственное подчинение Кальтенбруннеру, Шелленберг имел личный доступ к Гиммлеру, что делало Шелленберга ценным источником. Будучи в Швеции после прекращения военных действий и до сдачи в плен в Главном штабе союзных сил, Шелленберг составил подробный дневник о событиях последних месяцев войны. Кроме того, Шелленберг был неоднократно подробно допрошен. В 1949 году был осужден на шесть лет тюремного заключения. Умер в 1952 году.

10. Гебхардт, Карл, профессор – обергруппенфюрер СС, личный врач Гиммлера. Осужден и казнен в 1947 году.

11. Брандт, Рудольф, доктор – штандартенфюрер СС, секретарь Гиммлера. Осужден и казнен в 1947 году.

12. Гротман, Вернер – военный адъютант Гиммлера.

13. Бергер, Готтлоб – обергруппенфюрер СС, начальник Главного управления СС и управления по делам военнопленных. В 1949 году осужден на двадцать пять лет тюремного заключения.

14. Олендорф, Отто – обергруппенфюрер СС, начальник 3-го отдела (служба безопасности) Главного управления имперской безопасности, министериальдиректор имперского министерства экономики. Осужден и казнен в 1948 году.

15. фон Воирш, Удо – обергруппенфюрер СС и генерал полиции.

16. фон Херфф, Максимилиан – обергруппенфюрер СС и генерал войск СС, начальник управления кадров.

17. Юттнер, Макс – обергруппенфюрер СС, начальник Главного управления СС.

18. Кальтенбруннер, Эрнст – обергруппенфюрер СС, начальник Главного управления имперской безопасности. В конце войны Кальтенбруннер находился на юге и как источник не представляет особой ценности по данной теме, но он был тщательно допрошен, и его показания пролили свет на многие вопросы. Осужден Международным военным трибуналом и казнен в 1946 году.

Из перечисленных персоналий наибольшую ценность и интерес представляют № 10, 14, 15 и 16, так как они были с Гиммлером в последние дни его пребывания в Шлезвиг-Гольштейне. № 11 и 12 присутствовали при аресте Гиммлера. В книге графа Фольке Бернадота «Падение занавеса» содержится ряд ценных сведений о роли ее автора в событиях последних дней. См. также «Мемуары» Феликса Керстена (1956) и «Еврей говорит с Гиммлером» (En Jude talar med Himmler) Норберта Мазура (Стокгольм, 1945).

Д. Смещение Геринга

19. Геринг, Герман – рейхсмаршал. Осужден Международным военным трибуналом и покончил с собой в 1946 году.

20. Коллер, Карл – генерал военно-воздушных сил, начальник штаба люфтваффе. Дневник Коллера, описывающий события с 16 апреля по 9 мая 1945 года, является очень ценным источником сведений не только об этих событиях (в которых он был главным посредником), но и многих других событий того периода. Коллер находился в штабе Верховного командования вермахта в Фюрстенберге и регулярно общался по телефону с бункером. 8 мая он выслушал и записал сообщение о событиях в бункере (26 – 29 апреля), сделанное лично Риттером фон Греймом. После войны Коллер опубликовал основанную на своем дневнике книгу под заголовком «Последний месяц» (Der letzte Monat) (Мангейм, 1949).

21. Ламмерс, Ганс Генрих – начальник администрации имперской канцелярии. Ламмерс присутствовал на совещании у Геринга 23 апреля 1945 года, дал показания и составил документ, важный для освещения этого эпизода. В 1949 году осужден на двадцать лет тюремного заключения.

Кроме того, свидетелем некоторых событий, связанных со смещением Геринга, был Альберт Шпеер (№ 1) и Кальтенбруннер (№ 18), рассказавший о разговоре со штурмбаннфюрером СС Франком, который присутствовал на совещании у Геринга, а потом участвовал в его аресте.

Е. События в бункере (22 апреля – 1 мая 1945 года)

22. Аксман, Артур – рейхсюгендфюрер. Аксман посещал бункер несколько раз. Он был там 30 апреля 1945 года и осмотрел тела Гитлера и Евы Браун. Он участвовал в попытке прорыва 1 мая и утверждал, что видел трупы Бормана и Штумпфеггера.

23. Фон Белов, Николаус – полковник люфтваффе, атташе вермахта (люфтваффе) в ставке фюрера. Находился в бункере до полуночи 29 апреля, засвидетельствовал личное завещание Гитлера.

24. Больдт, Герхард Фридрих Вильгельм – ротмистр, адъютант генерала Кребса (начальника Генерального штаба сухопутных сил). Покинул бункер 29 апреля. После войны опубликовал книгу «Последние дни имперской канцелярии» (Die let zten Tage der Reichskanzlei) (Гамбург, 1947).

25. Кристиан, Эккард – генерал люфтваффе, начальник штаба оперативного руководства люфтваффе. Находился в бункере 22 и 23 апреля, а затем в штабе ОКВ в Фюрстенберге. Поддерживал контакты с бункером и с Риттером фон Греймом как до, так и после его пребывания в бункере.

26. Кристиан, фрау Герда (урожденная Дарановски) – жена № 25. Секретарь Гитлера. Покинула бункер 1 мая.

27. Фрейтаг фон Лорингхофен, барон – майор, адъютант генерала Кребса. Покинул бункер 29 апреля.

28. Иоганмайер, Вилли – майор, атташе вермахта в ставке фюрера, помощник генерала Бургдорфа. Покинул бункер 29 апреля, неся с собой копию политического завещания Гитлера, адресованную фельдмаршалу Шернеру.

29. Юнге, фрау Гертруда – секретарь Гитлера. Покинула бункер 1 мая.

30. Карнау, Герман – обер-вахмистр, сотрудник имперской службы безопасности, начальник участка, дежурил в бункере. Покинул бункер 1 мая. Видел сожжение тел Гитлера и Евы Браун.

31. Кейтель, Вильгельм – генерал-фельдмаршал, начальник штаба Верховного командования вермахта. В бункере находился ежедневно до 23 апреля; затем находился в ставке штаба ОКВ в Крампнице и Фюрстенберге. Осужден Международным военным трибуналом и казнен в 1946 году.

32. Кемпка, Эрих – штурмбаннфюрер СС, личный шофер Гитлера и транспортный офицер. Принимал участие в сожжении тел Гитлера и Евы Браун. Покинул бункер 1 мая. После войны опубликовал книгу «Я сжег Адольфа Гитлера» (Ich habe Adolf Hitler verbrannt) (Мюнхен, 1950).

33. Крюгер, фрейлейн Эльза – секретарь Бормана. Покинула бункер 1 мая.

34. Лоренц, Хайнц – чиновник Немецкого новостного бюро. Работал в министерстве пропаганды. Часто бывал в бункере и покинул его 29 апреля, неся с собой копии личного и политического завещаний Гитлера, а также дополнение Геббельса. Эти документы он должен был доставить в Мюнхен.

35. Мансфельд (он же Скшипчик), Эрих – гауптштурмфюрер СС, сотрудник имперской службы безопасности, первый участок. Дежурил в бункере. Стал свидетелем сожжения тел Гитлера и Евы Браун. Покинул бункер 1 мая.

36. Мюллер, Вилли Отто – портной, жил в имперской канцелярии. Был свидетелем некоторых интересных событий.

37. Маттхизинг, Хайнц – ординарец фон Белова (№ 23), которого сопровождал после ухода последнего из бункера 29 ап реля.

38. Поппен, Хилько – охранник из имперской службы безопасности, сотрудник первого участка. Дежурил в бункере. Покинул бункер 1 мая.

39. Рейтч, Ханна – флюгкапитан, летчик-испытатель и спутница Риттера фон Грейма. Находилась в бункере с 26 по 29 апреля.

40. Швегерман, Гюнтер Август Вильгельм – гауптштурмфюрер СС, адъютант Геббельса. Находился в бункере с 22 апреля по 1 мая. Сжег тела Йозефа Геббельса, Магды Геббельс и их детей.

41. Фон Варо, баронесса – случайно оказалась во втором (эсэсовском) бункере и находилась в нем до 1 мая. Присутствовала при первом прощании Гитлера в 14.30 29 апреля.

42. Цандер, Вильгельм – штандартенфюрер СС, помощник Мартина Бормана. Покинул бункер 29 апреля, неся с собой копии личного и политического завещаний Гитлера, а также свидетельство о браке Гитлера и Евы Браун, адресованные адмиралу Дёницу.

Приложение

Казнь Фегеляйна

Реальные причины и обстоятельства казни Фегеляйна являются одними из тех упомянутых в книге событий, в отношении которых мы, видимо, никогда не получим достоверных сведений. Грейм (на него ссылается Коллер) и Рейтч знали о казни Фегеляйна, которая, следовательно, имела место до того, как они покинули бункер (то есть до полуночи 28 – 29 апреля); однако и Грейм, и Рейтч утверждали, что Фегеляйна расстреляли за попытку бежать из бункера и что это произошло сразу после того, как его обнаружили и схватили. Рейтч утверждала, что отсутствие Фегеляйна заметили 27 апреля, и сведения из других источников, хотя и не вполне достоверных, подтверждают эту дату. Достоверно лишь то, что Фегеляйн был еще жив, когда поступило сообщение об измене Гиммлера, а это произошло вечером 28 апреля. Известно, что Фегеляйн в связи с этим был допрошен. Достоверные сведения об этом получены от Лоренца, фон Белова и других, и большинство свидетелей показывают, что прошли сутки между арестом Фегеляйна и его расстрелом. Таким образом, мы должны согласиться с Лоренцем (который другими своими показаниями доказал, что он добросовестный свидетель) в том, что 27 апреля Фегеляйн был разжалован за дезертирство, а через сутки расстрелян по второму обвинению, связанному с изменой Гиммлера, в ночь с 28 на 29 апреля. Его казнь произошла в промежуток времени от объявления о предательстве Гиммлера (9 часов вечера) и отъездом Грейма и Рейтч вскоре после полуночи.

Таким образом, возникает вопрос: в чем заключалось это второе обвинение и было ли оно обоснованным? Ни один свидетель не дает однозначного ответа на этот вопрос; представляется, что все это дело было преднамеренно окутано пеленой секретности – вероятно, из-за тесных связей Фегеляйна с Гитлером, Борманом и Бургдорфом, а также из-за родства с Евой Браун. Эти обстоятельства делали неприятным открытое обсуждение отступничества Фегеляйна. Однако Бургдорф говорил фон Белову, что «Гиммлер замышлял заговор с целью заключить сепаратный мир с западными державами через труп Гитлера», и Фегеляйн был в этом заговоре замешан. Другие свидетели также подтверждают, что все были уверены, что Гиммлер плел заговор лично против Гитлера, и признания Фегеляйна, выбитые у него ночью 28 апреля, подтверждали и существование заговора, и участие в нем самого Фегеляйна.

Неизвестно, точно ли Бургдорф говорил об этом фон Белову; сам фон Белов упоминает об этом весьма смутно и неопределенно, так как мог находиться под влиянием последующих (и ложных) высказываний Шелленберга, которые тот делал, пока фон Белов находился еще на свободе. Но в любом случае высказывание Бургдорфа, в том виде, в каком оно воспроизведено, представляется абсолютно невероятным. С полной уверенностью можно утверждать, что Гиммлер никогда не планировал и не замышлял никакого заговора. После 25 апреля 1945 года не было никакой реальной возможности предъявить западным союзникам труп Гитлера. Тем не менее понятно, что несколько эсэсовских генералов, включая Штайнера, откровенно говорили о возможности такого заговора, и Фегеляйн мог об этих разговорах знать. Кроме того, Фегеляйн мог знать о контактах Гиммлера с графом Бернадотом, в которых, по-видимому, не было ничего противозаконного. Возможно, что во время интенсивного допроса ночью 28 апреля Фегеляйн признался, что знал об этих двух фактах. Так как он находился под арестом с 27 апреля и ничего не знал о предательстве Гиммлера, он не мог предполагать, какие последствия возымеют его признания.

Мне представляется в высшей степени вероятным, что именно так все и произошло; в пропитанной подозрительностью атмосфере бункера признания Фегеляйна были расценены как сокрытие преступления – эсэсовского заговора, как участие в политических махинациях Гиммлера и в преступном отказе Штайнера от наступления 21 апреля. Таким образом, отлучки Фегеляйна из бункера и попытка бегства 27 апреля были расценены как ходки незаменимого агента между заговорщиками и жертвой. На самом деле, конечно, Фегеляйн хотел одного – бежать из бункера и спастись, но в такой атмосфере

…безделки, легче ветра,

Ревнивцев убеждают так же прочно,

Как слово божье[257].

Примечания

1

Так, по крайней мере, он показал на допросе в 1945 году. В своих «Мемуарах», однако, он указывал и более поздние даты.

2

Koller K. Der letzte Monat. Mannheim, 1949.

3

Текст этого сокращенного варианта приводит Уильям Л. Ширер в своей книге «Конец берлинского дневника» (End of a Berlin Diary. New York, 1947). Этот текст был опубликован в британских и американских газетах 2 ноября 1945 года.

4

В докладе, представленном 1 ноября 1945 года, я – в отсутствие надежных свидетельств – предположил, что бракосочетание Гитлера и Евы Браун состоялось вечером 29 апреля. По уточнении данных выяснилось, что это бракосочетание состоялось ранним утром 29 апреля. В докладе я также упомянул об утверждении Гебхардта, будто он посетил бункер 23 или 24 апреля. Полученные позже данные убедили меня в том, что этого просто не могло быть. Допросив Гебхардта, я установил, что в последний раз он был в бункере 22 апреля, о чем я и написал в книге.

5

Эти бумаги у меня (нем.).

6

В мае 1956 года Гюнше был освобожден и бежал в Западную Германию; однако его заявления в прессе просто подтвердили то, что я написал в книге.

7

Эти воспоминания были опубликованы на английском языке в News of the World (в номерах с 23 октября 1955 по 1 января 1956 года) и на немецком языке в мюнхенском Revue (в номерах с 26 ноября 1955 по 11 февраля 1956 года).

8

В некоторых газетах, например в The Observer от 9 октября 1955 года и в Manchester Guardian от 10 октября 1955 года, появились сообщения о том, будто Баур лично видел, как застрелился Гитлер. Это было недоразумение. И сам Баур опроверг эти сообщения.

9

Тем не менее Кемпка продолжал упрямо настаивать на своем, описав «смерть» Бормана в своей книге «Я сжег Адольфа Гитлера» (Ich habe Adolf Hitler verbrannt. Мюнхен, 1950).

10

Der Bund (Бёрн) от 17 февраля 1953 года.

11

В официальном отчете об этой встрече, опубликованном подполковником Трояновским в армейской газете «Красная звезда», утверждалось, что Кребс видел Чуйкова. В более подробном отчете, опубликованном в дюссельдорфской газете Der Fortschritt 19 мая 1955 года, говорилось, что Кребс встретился также и с Жуковым. Согласно этому последнему рассказу, основанному на воспоминаниях пленных, слышавших его от вернувшегося в канцелярию Кребса, встреча с русскими проходила в довольно теплой обстановке. Кребса угостили рюмкой водки и расспросили о событиях в бункере.

12

Во введении ко второму изданию я упомянул о демарше чехословацкого правительства, потребовавшего суда над Кребсом, как над военным преступником. Однако в действительности чехи требовали выдачи не начальника гитлеровского Генерального штаба, а другого Ганса Кребса, организатора национал-социалистического движения в Чехословакии, ставшего впоследствии почетным гаулейтером протектората Чехии и Моравии. По имеющимся данным, генерал Кребс покончил с собой в бункере. По крайней мере, об этом сообщил русским после своего пленения генерал Вейдлинг, о чем русские сообщили 9 июня 1945 года, хотя и после этого Сталин в Москве продолжал утверждать, что Кребс остался жив и бежал.

13

Менгерсхаузен до сих пор отказывается назвать имя автора этого документа, из чего я могу заключить, что он (автор) в настоящее время жив. Из всех оставшихся в живых свидетелей Гюнше был самым информированным. Но были и другие свидетели, которые могли снабдить русских достаточным материалом, хотя, возможно, и из вторых рук.

14

Точность этого описания зубов Гитлера подтверждается данными рентгенограмм черепа Гитлера, сделанных во время медицинского обследования после взрыва бомбы Штауффенберга 20 июля 1944 года. Эти снимки находились в архиве лечащего врача Гитлера доктора Мореля. Я хочу выразить благодарность доктору Д.С. Хэйтону Вильямсу за любезное описание этих снимков.

15

The Times от 9 июля 1945 года (рассказ доктора Брука); Süddeutsche Zeitung от 30 декабря 1953 года (рассказ госпожи Лизелотты Шпальке).

16

Süddeutsche Zeitung от 30 декабря 1953 года: свидетельство Менгерсхаузена (The Times от 14 октября 1954 года). Еще одним дантистом, имевшим несчастье заниматься зубами Гитлера и проведшим в связи с этим десять лет в России, стал доктор Хельмут Кунц (см. Süddeutsche Zeitung от 21 октября 1953 года).

17

Das Bild от 26 января 1956 года.

18

Русские опознавали труп Геббельса трижды. Первый раз 2 мая, когда его идентифицировал Ганс Фриче. Потом – 20 мая, когда труп опознал Вильгельм Эккхольдт, сотрудник личной охраны Геббельса; а затем, в конце мая, как уже было сказано, труп Геббельса опознал Менгерсхаузен.

19

В этой связи интересно отметить, что Артур Аксман на допросе в 1946 году показал, что, «хотя это и не было заметно при наружном осмотре трупа Гитлера (который он сам видел), но если бы он выстрелил себе в рот, то неизбежно были бы повреждены зубные протезы и, значит, русские не могли бы опознать его по зубам». Но мы знаем, что протезы сохранились, и труп был опознан именно по ним. Судя по всему, в тот момент (в июне 1945 года) никто не сомневался в достоверности опознания.

20

Эти высказывания русских, перепечатанные газетой The Times 7 июня 1945 года, содержат некоторые неточности, что вполне объяснимо, так как их воспроизвели со слов офицеров штаба Эйзенхауэра по их возвращении в Париж.

21

Выступление Жукова было напечатано в «Правде» от 10 июня 1945 года и на английском языке в газете Soviet War News от 11 июня 1945 года.

22

Как написала на следующий день после выступления Жукова, 10 июня 1945 года, газета Sunday Express, «эти заявления русских вызовут новую вспышку погони за призраками по всей Европе». Эти слова оказались пророческими.

23

The Times от 16 июня 1945 года.

24

The Times от 8 и 13 октября 1945 года.

25

«Правда» от 2 мая 1945 года.

26

Sherwood R.E. The White House Papers. London, 1949. P. 880.

27

Sherwood R.E. Op. cit. P. 902.

28

Byrnes J.F. Speaking Frankly. New York, 1947. P. 68.

29

Leahy W.D. I Was There. London, 1950. P. 463.

30

Byrnes J.F. Loc. cit.

31

Интересно отметить сходство взгляда Сталина и высказывания генерал-полковника Берзарина, которое он назвал «своим мнением», согласно которому Гитлер нашел убежище у Франко. Представляется маловероятным, чтобы Берзарин, не имевший отношения к политике солдат, отважился бы выражать собственное мнение по такому «политическому» предмету.

32

Существуют доказательства того, что Сталин был исполнен решимости наказать Жукова и подвергнуть его опале. История войны была заново переписана так, чтобы приуменьшить роль в ней Жукова (см. Deutscher I. Stalin (1949). P. 483 note; 562).

33

Например, в руки западных союзников попали подробные медицинские документы Гитлера, включая рентгенограммы черепа, которые могли бы помочь в его идентификации.

34

Надо помнить, что в то время Сталин требовал свержения режима Франко для достижения полной победы над фашизмом. В опубликованной в «Правде» от 6 июля 1945 года статье «Гитлеровский агент генерал Франко» говорилось: «Интересы европейского мира и безопасности требуют скорейшего уничтожения очага фашистской угрозы на Пиренейском полуострове».

35

Согласно статье М. Анджапаридзе и В. Циргиладзе, опубликованной в 4-м номере журнала «Искусство кино» за 1950 год, сценарий «Падения Берлина» был закончен в мае 1948 года, после восьми редакций. Съемки начались в январе 1949 года.

36

Невозможно точно сказать, когда именно трупы были доставлены в Россию. Во всяком случае, у Баура сложилось впечатление, что останки Гитлера находились в Берлине летом 1946 года и только потом были доставлены в Россию; однако это впечатление было, судя по всему, ложным, или, по иной версии (см. ниже), тела могли быть на короткое время перевезены обратно в Берлин вместе с «группой имперской канцелярии». Василький утверждает, что трупы были перевезены из Берлина в Москву летом 1945 года, и это утверждение представляется мне правдивым. Вполне вероятно, что мертвые улики и живых свидетелей перевозили с места на место одновременно.

37

Рассказ об этом следственном эксперименте можно найти в номере Der Fortschritt (Дюссельдорф) от 5 мая 1955 года.

38

Рассказ об этом бывшем пленном, оставшемся анонимным, был опубликован в мюнхенском Revue от 11 февраля 1956 года.

39

Дело об официальном признании Гитлера мертвым было возбуждено в 1952 году для того, чтобы можно было предъявить австрийскому правительству иск по поводу прав на конфискованную им картину Вермеера «Мастерская художника», которую Гитлер приобрел у графа Яромира Чернина-Морзина в 1940 году. После спора о компетентности между судами в Берхтесгадене и в Берлине-Шёнберге в июле 1955 года в споре победил первый суд, который, однако, в октябре 1955 года отложил окончательное решение по вопросу выдачи официального свидетельства о смерти Гитлера до того, как немецкие пленные вернутся из России.

40

News of the World от 22 октября 1955 года.

41

Эта гипотеза могла бы считаться правомерной, если бы русские обнаружили следы яда в теле Гитлера. Но я скептически отношусь к такой возможности. Даже для русских пулевое отверстие в голове Гитлера послужило бы куда более убедительным свидетельством о причине смерти, нежели следы какого-то яда. Если русские умалчивали о пулевом отверстии, то почему мы должны верить в их версию об отравлении ядом?

42

Гюнше тоже утверждает, что Гитлер застрелился.

43

Hitler Directs His War. New York, 1950. P. 17 – 22.

44

Для устрашения народа (лат.).

45

Надо сказать, что номинально в Германии существовал кабинет министров, то есть правительство, но оно не играло никакой роли в государстве и никогда не собиралось. Ламмерс, основоположник нацистской конституции, говорил в Нюрнберге, что пытался организовать регулярные встречи членов правительства в неформальной обстановке – за кружкой пива. Но Гитлер запретил проводить столь опасный эксперимент.

46

На некоторые противоречия между гитлеровскими теориями, изложенными в Mein Kampf, и его реальной политической практикой нацизма я укажу в соответствующих местах.

47

Mein Kampf, глава XIV. Все ссылки на эту книгу даются по двухтомному изданию 1938 года.

48

Раушнинг Г. Гитлер говорит. Глава III и далее. (Речи рейхскомиссара Дарре, произнесенные во время войны, полностью подтверждают мысли, ранее высказанные Гитлером.)

49

См. с. 260.

50

См. соответствующие цитаты на с. 82 и 87.

51

Mein Kampf. S. 249.

52

В своей речи в рейхстаге, произнесенной после ликвидации 30 июня 1934 года Рёма и верхушки СА, Гитлер осудил тех, кто считал революцию конечной целью движения. Но это был вынужденный ход, к которому Гитлера принудило временное усиление армии.

53

Первым об этом неудавшемся заговоре рассказал Гальдер. В дальнейшем его рассказ подтвердили и другие генералы (например, Мюллер-Гильдебрандт), и он был признан подлинным всеми изучавшими его специалистами.

54

Mein Kampf. S. 736.

55

Гальдер, бывший участником этой сцены, описал ее так: «Гитлер пришел в неописуемое бешенство, утратив сходство с разумным существом. С пеной у рта он едва не бросался на меня с кулаками. В такой ситуации была невозможна никакая разумная дискуссия». Провинившимся подразделением стало управление экономики и вооружений Верховного командования вермахта под руководством генерала Томаса. Эту сцену описывал также и Шпеер.

56

Согласно Гальдеру, эта фраза стала рефреном ко всем заявлениям Гитлера. Он повторял ее постоянно с маниакальным упорством.

57

Верховное командование вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, OKW) было первоначально создано как орган, координирующий действия трех командований: сухопутных войск, военно-морского флота и военно-воздушных сил, но постепенно превращенный Гитлером в орудие политического контроля, которое он использовал для давления на Генеральный штаб Главного командования сухопутных сил, оплот военной оппозиции. Я перевожу аббревиатуру OKW термином «Объединенный Генеральный штаб», так как он более точно, чем дословный перевод, отражает сущность этого органа, руководимого лично Гитлером. Кейтель был начальником штаба Верховного командования вермахта, Йодль – начальником оперативного управления этого штаба (OKW Führungsstab).

58

В Нюрнберге Кейтель утверждал, что «каждый профессиональный солдат подтвердил бы, что способность Гитлера схватывать важнейшие вопросы стратегии и тактики вызывала неподдельное восхищение. Ночами Гитлер штудировал книги великих начальников Генерального штаба – Мольтке, Шлиффена и Клаузевица, а его познания об армиях и флотах мира были поистине гениальными. Не начальник штаба Верховного командования вермахта [то есть сам Кейтель] консультировал Гитлера, а фюрер консультировал его» (5 апреля 1946 года). Гитлер действительно демонстрировал поразительную осведомленность в деталях военных дел, но такая осведомленность никогда не считалась признаком стратегического таланта и тем более гения. Более критическое суждение о военных дарованиях Гитлера принадлежит Гальдеру, который говорил, что Гитлер отлично разбирался в технических деталях и был способен на верные обобщения, но все великие стратегические решения принимаются в промежуточной сфере, а в ней Гитлер был не силен.

59

Из показаний Кейтеля на Нюрнбергском процессе.

60

Шпеер.

61

Война диадохов – война между преемниками Александра Великого.

62

Раушнинг описывает этот инцидент с долей насмешливой иронии. Гесс действительно не раз занимал первые места в авиационных соревнованиях. «Вам следовало бы оставить это увлечение, – говорил Гитлер. – В будущем вас ожидают более славные дела».

63

Сохранившиеся фотографии Бормана можно пересчитать по пальцам одной руки.

64

Некоторые из этих шуток приведены в книге графа Бернадота «Падение занавеса» (1945).

65

«Мы, немцы, – сказал однажды Гиммлер (в речи, которую на Нюрнбергском процессе назвали одним из самых чудовищных в истории документов), – единственный на Земле народ, прилично относящийся к животным, и поэтому будем прилично относиться к этим животным рода человеческого [он имел в виду чешских и русских женщин], но было бы преступлением против нашей собственной крови переживать за их благополучие или внушать им какие-то идеалы» (документ Нюрнбергского процесса № 1919-PS). Согласно свидетельству Керстена, Гиммлер ненавидел охоту, считая ее «хладнокровным убийством невинных и беззащитных животных», и однажды сказал ему: «Геринг, это ненасытное кровавое животное, убивает всех зверей без разбора. Вообразите себе, господин Керстен, беззащитные олени мирно пасутся на лугу, но тут приходит охотник с ружьем и начинает убивать несчастных животных. Неужели это доставило бы вам удовольствие, господин Керстен?» (показания Керстена в Государственном институте военной документации; Rijksinstituut voor Oorlogsdokumentatie, Амстердам). Геринг попытался опровергнуть обвинение в жестокости: он придерживался ортодоксального мнения, считая, что животные получают удовольствие от охоты на них. В Каринхалле он воздвигнул помпезный монумент самому себе от имени зверей, воздающих благодарность своему защитнику и благодетелю.

66

«О, бездна [O altitudo] богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! (Послание к римлянам, 11: 33). (Примеч. пер.)

67

Шпеер.

68

Все это происходило в VII отделе Главного управления имперской безопасности RSHA (Reichssicherheitshauptamt).

69

Freundeskreis des RfSS, группа мистически настроенных финансистов, возглавляемая неким Вильгельмом Кепплером. Позже эта группа под тем же названием оформилась в узкий привилегированный клуб.

70

Это тот самый институт «Аненербе», чья тщательно собранная коллекция человеческих черепов была представлена на Нюрнбергском процессе. Гиммлер приветствовал войну против России (среди многих других причин), потому что она дала ему возможность обогатить эту коллекцию недоступными до тех пор недочеловеческими черепами «еврейско-большевистских комиссаров»; при этом войскам были даны тщательно разработанные инструкции о том, как убивать комиссаров, не повреждая их черепа (письмо доктора Вильгельма Сиверса, директора «Аненербе», секретарю Гиммлера доктору Брандту, зачитанное на процессе 8 августа 1946 года).

71

Речь идет о секте бибельфоршеров (исследователей Библии), эквиваленте британских и американских «свидетелей Иеговы». Представители этого религиозного течения сидели в нацистских концлагерях, и Керстен, массажист Гиммлера, однажды вступился за них, как и за многих других его жертв. Гиммлер ответил на заступничество этой фантастической идеей (информация почерпнута из показаний Керстена и Шелленберга).

72

Шпеер.

73

Это заявление Гиммлера было процитировано на Нюрнбергском процессе (The Times от 15 февраля 1946 года). Сцена, во время которой Гитлер, Геринг, Кейтель и Розенберг «резали на части русский пирог» в ставке фюрера в июле 1941 года, была подробно записана Борманом и воспроизведена в The Times от 18 декабря 1945 года.

74

Ваффен СС.

75

Представление о Канарисе как о «личности сугубо интеллектуальной», а об абвере как о «духовной организации», каковое полковник Лахоузен (сотрудник абвера) пытался в своих показаниях, данных 30 ноября 1945 года, внушить судьям в Нюрнберге, является недопустимой идеализацией. Абвер мог похвастаться несколькими мучениками, но в нем никогда не было ни святых, ни мыслителей.

76

Эрнст Кальтенбруннер стал преемником Гейдриха на посту шефа Главного управления имперской безопасности (РСХА) и номинально был непосредственным начальником Шелленберга, но прямой доступ к Гиммлеру нивелировал значение этого подчинения. Отто Олендорф был главой третьего отдела РСХА (СД, службы безопасности), а также министериальдиректором имперского министерства экономики.

77

Мотивы Шелленберга, спасавшего жизни жертвам гитлеровского режима, были абсолютно беспринципными, ибо он был слишком «реалистом» для того, чтобы предаваться гуманистическим иллюзиям. Как он объяснял своему другу, истребление евреев было бы просто замечательной вещью, если бы его удалось полностью завершить, но, так как «две трети евреев находятся вне нашей досягаемости, то такая политика – хуже чем преступление, это – глупость». («Da aber nur ein Drittel in unserer Hand war, die übrigen aber außerhalb unseres Machtbereiches lebten, sei die Art der Behandlung der Juden schlimmer als ein Verbrechen, es sei eine Dummheit gewesen» – из дневника графа Шверина фон Крозига; запись от 15 апреля 1945 года.)

78

Этот проект Восточного вала всерьез рассматривался Гитлером и не раз им упоминался, как, например, в письме к Муссолини от 25 марта 1943 года. См. также Hassell U. v. Vom andern Deutschland. S. 276.

79

Следует подчеркнуть, что непосредственные участники заговора 20 июля – Бек, Тресков, Ольбрихт, Штауффенберг и некоторые другие офицеры штаба армии – были радикалами среди прочих противников нацистского режима. Их не поддерживали другие, многочисленные группы пассивной, неэффективной оппозиции. Если бы Штауффенбергу удалось убить Гитлера, то за полковником, несомненно, последовали бы все представители оппозиции, все недовольные. Неудача Штауффенберга напугала их, усилив в их среде взаимную подозрительность и враждебность. Эта разобщенность позволила правительству прийти в себя и нанести ответный удар, уничтожив всю оппозицию разом. Возмездие, настигшее все группы, создало видимость единства их целей и политики, какового никогда не было. Так, гражданские группы Герделера и фон Тротта цу Зольца действовали отдельно от армейской оппозиции, которая и сама была расколота. Например, Роммель, соглашаясь с целями заговора, был тем не менее шокирован методами Штауффенберга.

80

Генерал Вильгельм Бургдорф был начальником кадрового управления сухопутных сил и адъютантом ОКВ в ставке Гитлера. Он полностью разделял мировоззрение Гитлера, Бормана и Геббельса.

81

Читатель, у которого хватит терпения дочитать книгу до страницы 127, узнает нечто интересное и об этих таблетках.

82

Описание это оставил нам Ойген Дольман, итальянский наместник Гиммлера, руководивший эсэсовскими и полицейскими подразделениями в Италии. Дольман сопровождал Муссолини в его поездке в Германию.

83

Шверин фон Крозиг. См. также с. 167.

84

Он был задушен в концентрационном лагере Флоссенбург 9 апреля 1945 года.

85

Так описали смерть Роммеля Йодль и Кейтель. Этот рассказ подтверждается и другими источниками. См., например, «Вторжение 1944 года» Ганса Шпейделя (Тюбинген, 1949).

86

В действительности весьма маловероятно, что Гиммлер был в деталях осведомлен о готовящемся покушении и о заговоре. Не вызывает никакого сомнения, однако, что некоторые люди в окружении Гиммлера, включая Шелленберга, в общих чертах знали о заговоре, и, несмотря на то что Шелленберг рискнул не докладывать об этом Гиммлеру, тот имел все возможности знать, что кое-кто из его подчиненных кокетничал с оппозицией. Одним из тех, кто утверждал, что заранее знал о заговоре, был Олендорф.

87

Шверин фон Крозиг.

88

Höherer SS und Polizei Führer – так назывались региональные заместители Гиммлера в Германии и в оккупированных странах.

89

О том же говорил и Геринг. Следует подчеркнуть, что конфликт между Гиммлером и Борманом не был только конфликтом личных честолюбий и полномочий, это был конфликт между нацистской партией и СС. Эсэсовцы, будучи более фанатичными и, следовательно, менее меркантильными, питали ожесточенную ненависть к коррумпированным партийным бонзам. Именно поэтому многие высокопоставленные чины СС носились с планами замены Гитлера на Гиммлера. Этот факт признавала даже оппозиция гитлеровскому режиму. См., например, книгу Хасселя «О другой Германии».

90

Разделяй и властвуй (лат.).

91

Mein Kampf. S. 231.

92

Раушнинг Г. Указ. соч. С. 15, 125.

93

Генерал Венк командовал 12-й армией, сражавшейся на Эльбе. Об этой армии будет упомянуто в нашей истории немного позже.

94

Факты, изложенные в этом абзаце, были представлены независимо Олендорфом и Шелленбергом. В Нюрнберге Шпеер и Фриче говорили, будто они были убеждены, что вервольфы подчиняются Мартину Борману, то есть берлинской группировке, которая присвоила себе это название и пыталась контролировать организацию, хотя Фриче и добавил, что в подчинении у Бормана был какой-то обергруппенфюрер, фамилию которого Фриче не помнил, – вероятно, он имел в виду Прюцмана. На самом деле Прюцман всегда подчинялся Гиммлеру и до конца оставался членом его штаба.

95

Раушнинг Г. Указ. соч. С. 274.

96

Там же. С. 125.

97

Там же. С. 15.

98

Шпеер.

99

Несмотря на то что сам Гитлер едва ли читал сочинения этих философов, мы видим множество совпадений между их и его принципами и взглядами. Утверждение Парето о том, что искусство правления заключается в том, чтобы «извлекать преимущества из настроений толпы, а не попусту тратить время на их искоренение» («Курс общей социологии»), точно соответствует сути и духу процитированного выше высказывания Гитлера. Теория же Гитлера (Mein Kampf. S. 759) о том, что если народ или класс уступит один раз, то он будет отныне уступать всегда и во всем, была предвосхищена Сорелем. Нацистская переработка теории Сореля о мифе была оценена Геббельсом, и он утверждал, что она является его личным вкладом в развитие движения (см.: Землер. Геббельс).

100

В Mein Kampf Гитлер обрушивается на кайзеровских пропагандистов за то, что они представляют противников презренными ничтожествами. Гарантии же Гитлера о том, что он никогда не допустит войны на два фронта, в комментариях не нуждаются.

101

«Волчье логово» (нем.).

102

«Орлиное гнездо» (нем.).

103

Шпеер. См. также высказывание Гиммлера на с. 150.

104

Раболепие гитлеровского окружения являет собой разительный контраст с идеалами, изложенными в Mein Kampf (S. 259), где Гитлер утверждает, что «могильщиками монархии» стали льстецы из окружения кайзера, когда так не хватало честного человека, который смог бы «всерьез предостеречь и убедить в своей правоте самого венценосца».

105

Гитлер всегда считал Линц своим родным городом. См. с. 117, 245.

106

«Документы, касающиеся германо-польских отношений» (правительственный документ 6106, с. 146.

107

Когда я в сентябре 1945 года посетил бункер имперской канцелярии, кабинет Геббельса был забит иллюстрированными книгами об архитектуре оперных театров.

108

Так доктора фон Хассельбаха характеризуют допрашивавшие его следователи, а также доктора Гизинг и Брандт, которые в один голос говорили, что «фон Хассельбах был, вероятно, единственным приближенным Гитлера, который сумел не подпасть под демоническое обаяние его личности».

109

Этим адъютантом был Брюкнер. Он страдал тем же заболеванием, какое привело к назначению Брандта.

110

Профессор Гебхардт.

111

Этот рассказ Шпеера подтверждается во многих деталях сообщением Хайнца Лоренца. Подпись Гитлера мы видим под его завещанием (см. с. 290).

112

Этот диагноз Гитлеру «на расстоянии» ставили врачи, лично с ним не контактировавшие (например, де Кринис; см. с. 151); правда, болезнь Паркинсона не исключал и Брандт.

113

Это выступление представляет собой еще один контраст с Mein Kampf. В этой книге Гитлер с презрением отзывается о глупой пропаганде, представлявшей в патетических тонах лишения, которым подвергает себя кайзер. «Никто не стал бы возражать против того, чтобы кайзер хорошо питался и нормально спал. Эти легенды мало ему помогли, но сильно навредили».

114

На фотографии, сделанной на вокзале во время встречи Муссолини через несколько часов после покушения, видно, что Гитлер протягивает для рукопожатия левую руку.

115

Эти факты почерпнуты из показаний Кейтеля и фон Эйкена.

116

Гизинг был отоларингологом, но, кроме того, обладал и другими, весьма обширными медицинскими познаниями. Допрашивавшие его следователи считали Гизинга весьма компетентным врачом, который обследовал Гитлера более тщательно и добросовестно, чем его лечащие врачи.

117

Рецепт этих таблеток выглядит так: экстракт рвотного ореха и экстракт красавки по 0,5 грамма; экстракт горечавки до 1 грамма.

118

Падение Брандта, возможно, было обусловлено вовсе не этим медицинским скандалом, который мог послужить всего лишь предлогом. Шпеер утверждает, что «по каким-то непостижимым причинам Борман был непримиримым врагом Брандта». Шелленберг считал, что все это было частью огромной интриги, в которой были замешаны Ева Браун и ее сестра (Author’s note, 1956; более подробно эта тема освещена в книге А. Цоллера «Частная жизнь Гитлера», а также в «Письмах Бормана»).

119

Этим промышленником был Вильгельм Кепплер, упомянутый выше. Кепплер был направлен к Гитлеру Гиммлером во время Всемирной экономической конференции в Лондоне в 1933 году. Когда один из английских знакомых Кепплера спросил его о Гитлере, Кепплер ответил: «Der Führer hat eine Antenne direkt zum lieben Gott» («У фюрера есть антенна, связывающая его с всемилостивым Богом»).

120

Раушнинг Г. Указ. соч. С. 23.

121

Там же. С. 26.

122

Раушнинг Г. Указ. соч. С. 140.

123

Генерал Гейм.

124

Рейхслейтер Роберт Лей, руководитель Немецкого трудового фронта, запомнился всем в первую очередь как создатель организации «Сила через радость». Он обещал пролетариату тысячелетие сплошных удовольствий, но склонность к пьянству и частое появление на публике нетрезвым мешало ему отчетливо излагать его политические взгляды. У самого Лея не было никаких политических интересов и убеждений, он был до угодливости предан лично Гитлеру, который 28 марта 1945 года назначил его командиром партизанской группы «Добровольческий корпус Адольфа Гитлера», и Лей покинул Берлин. Он был арестован американцами в Южной Германии и покончил с собой в ожидании суда в Нюрнберге.

125

Детали заговора Шпеера были независимо подтверждены Дитрихом Шталем, начальником Главного комитета вооружений в министерстве Шпеера.

126

В своих ранних заявлениях Шпеер объяснял отказ от покушения политическим уроком, полученным на фронте; в Нюрнберге он утверждал, что причина была все же чисто техническая. В целом в Нюрнберге Шпеер меньше говорил о своей личной преданности Гитлеру, чем в своих более ранних показаниях. Однако эти заявления в принципе не противоречат друг другу, и представляется, что Шпеер в обоих случаях говорил правду.

127

Это письмо, в котором Шпеер описывает разговор, состоявшийся 18 марта, сохранилось и было использовано на Нюрнбергском процессе. Это примечательный документ, демонстрирующий чрезвычайную свободу, которой Шпеер (и только он один) пользовался в отношениях с Гитлером. Описание разговора с Гитлером взято из этого письма.

128

Бернадот Ф. Падение занавеса. Всего граф Бернадот беседовал с Гиммлером четыре раза: 19 февраля, 2 апреля, 21 апреля и 23 – 24 апреля. Две последние встречи будут описаны ниже. На второй встрече Гиммлер сделал интересные, хотя и несколько утрированные сообщения о нацистских вождях: Гитлер почти целиком ушел в изучение архитектурных планов послевоенного восстановления немецких городов; Геринг принимает кокаин, одевается в римские тоги и красит ногти красным лаком.

129

Гибель богов (нем.).

130

Это было одно из самых откровенных изъявлений пренебрежительного отношения Гитлера к своей армии. «Лейбштандарт Адольф Гитлер» – дивизия войск СС, воевавшая в то время на Верхнем Дунае вместе с 6-й танковой дивизией СС под командованием любимца Гитлера Зеппа Дитриха. Согласно стратегическим планам Гитлера, дивизия должна была перейти в наступление, но из-за ошибки синоптиков наступление началось в проливной дождь. Отменить план Гитлера было невозможно, и наступление обернулось катастрофическими потерями. Когда Гитлеру доложили об этой неудаче, он пришел в ярость и приказал личному составу ЛАГ в наказание снять нарукавные повязки. Возмущенные солдаты сорвали с себя ордена и знаки различий и послали их Гитлеру через Гиммлера в оловянном ночном горшке. Кроме того, Гитлеру была отправлена оторванная рука с повязкой – рука одного из их убитых товарищей. Этот приказ Гитлера не был отменен, и солдаты не простили Гиммлеру и Зеппу Дитриху, которые были оскорблены не меньше их, того, что они не сумели это предотвратить.

131

Не следует путать доктора Рудольфа Брандта, секретаря Гиммлера, с бывшим хирургом Гитлера доктором Карлом Брандтом.

132

В январе 1945 года Ламмерс (глава имперского суда) спросил Бормана, не собирается ли Гитлер что-то изменить в вопросе о преемственности власти, так как Геринг утратил доверие фюрера. Борман ответил: «Если этот вопрос до сих пор не урегулирован, то я сомневаюсь, что фюрер сейчас назначит своим преемником рейхсмаршала. Но мне кажется, что он не станет менять уже сделанные распоряжения, во всяком случае сейчас. Так что давайте оставим пока этот вопрос» (из показаний Ламмерса).

133

Не была соперницей Евы Браун даже таинственная Ольга, имя которой было написано на двери комнаты, соседней со спальней Гитлера во временной ставке ОКВ в Ордруфе в Тюрингии. Когда Ордруф был захвачен союзниками, досужие журналисты принялись на все лады упражняться в красноречии относительно этой Ольги – стиля ее одежды, ее влияния на Гитлера и ее медитаций на балконе комнаты. К сожалению, этой Ольги не существовало в природе. «Ольга» было кодовым наименованием помещения, где находился пункт радиоперехвата в Ордруфе. К тому же сам Гитлер практически не бывал там.

134

Мировоззрение (нем.).

135

Шверин фон Крозиг путает факты и неверно цитирует Карлейля. Министром, которому Фридрих написал письмо, был граф д’Аржансон.

136

Апострофа – риторический прием, обращение (часто восклицательное), прерывающее повествование. В данном контексте намек на Карлейля: «Храбрый король!»

137

Госпожа Инге Хаберцеттель, работавшая в одной комнате с секретарем Геббельса, фрейлейн Хилдебрандт. Этим сообщением я обязан мистеру Лесли Рэндаллу, корреспонденту газеты «Ивнинг стандард».

138

Стеенграхт, чиновник министерства иностранных дел, свидетельствовавший в пользу Риббентропа на Нюрнбергском процессе, как и Шпеер, упоминают о радости Геббельса, когда он узнал о смерти президента Рузвельта, рассказ о которой подтверждает приведенные выше подробности. Эти сведения можно найти в дневниках Землера (Землер. Геббельс). Надо добавить, что сам Геббельс почти наверняка не верил в астрологию, хотя и использовал ее. «Безумные времена требуют безумных мер», – сказал он Землеру по этому поводу. Впрочем, на астрологические предсказания полагались не только нацисты, стремившиеся сохранить Третий рейх, но и оппозиция, желавшая нацистский режим свергнуть (см., например, мнения президента сената Камеке, записанные в дневнике Ульриха фон Хасселя «О другой Германии»). Как жаль, что наука астрология подвела всех своих приверженцев. (Примеч. пер.)

139

Шверин фон Крозиг. Ссылка на дневник Землера «Геббельс».

140

Шпеер, Шверин фон Крозиг, Бернадот «Падение занавеса». Бернадот также указывает, что весной 1945 года Риббентроп все еще пользовался благосклонностью Гитлера и его поддержкой.

141

При посредничестве подчиненного Шелленберга Оттфрида Девитца.

142

Зельдте – бывший председатель «Стального шлема». Подобно Шверину фон Крозигу, он был мастер выживания, продержавшись на посту министра труда с 1933 по 1945 год.

143

Показания Артура Канненберга.

144

Kannenberggang.

145

План бункера см. на с. 207.

146

Hundebunker.

147

20 июля 1944 года после взрыва бомбы Гитлер упал на руки подбежавшего Кейтеля (см. с. 88, 125).

148

На самом деле переговоры о безоговорочной капитуляции немецких войск в Италии вел преемник Кессельринга в Италии генерал Фитингхоф и генерал СС Вольф, но первые шаги в этом направлении были предприняты Кессельрингом еще до его перевода. Кессельринга и Шернера считали «гитлеровскими фельдмаршалами».

149

Должность Кристиана называлась Chef Luftwaffenführungsstab. Коллер и Кристиан дали показания о событиях, в которых непосредственно участвовали.

150

Рассказ Шпеера о его деятельности подтверждается показаниями Коллера и Карла Кауфмана, гаулейтера Гамбурга.

151

Я взял эти сведения из ранних высказываний Шпеера на эту тему. Год спустя, в Нюрнберге, Шпеер придерживался несколько иной версии. Он объяснил свое требование выпустить речь в эфир после смерти Гитлера тем, что сотрудники радиостанции сами были связаны клятвой на верность Адольфу Гитлеру.

152

Главными источниками сведений о совещании 22 апреля были сообщения Кейтеля, Йодля (изложенные Коллером), Кристиана, Фрейтага фон Лорингхофена, Лоренца, Хергезелля, фон Белова и фрейлейн Крюгер. Их рассказы не всегда совпадают в деталях, ибо некоторые из них получили сведения из вторых рук, но в основных пунктах их сообщения не противоречат друг другу.

153

Фрейлейн Крюгер.

154

Эти слова Кристиана приводит Коллер. Показания Кристиана на допросах несколько месяцев спустя оставались путаными.

155

Фрейтаг фон Лорингхофен.

156

Таким образом, нет сомнений в том, что в тот момент Гитлер признавал возможность переговоров. Версия Йодля (устно изложенная Коллеру через несколько часов после этой сцены) и версия Кейтеля (изложенная им самим на допросе несколько месяцев спустя).

157

Эти слова приведены по показаниям Йодля. Кейтель тоже говорил, что Гитлер, по сути, сказал, что приказы отныне будет отдавать Геринг, а позже добавил: «Мне помнится, что он сказал: «В этих вещах Геринг разбирается лучше, чем я. Он намного лучше сумеет поладить с противником». Во всяком случае, смысл его слов был именно таким».

158

Несмотря на то что все службы были эвакуированы в Баварию, все остальные отделы должны были быть отправлены туда же только в том случае, если бы Гитлер тоже покинул Берлин. Отказ Гитлера вынудил Кейтеля и Йодля оставить костяк штаба на севере, откуда командованию было легче сноситься с Гитлером. Ставка штаба находилась вначале в Крампнице – северном пригороде Берлина, а затем в Фюрстенберге, близ Мекленбурга. В конечном счете она была перемещена в Плоэн, к Дёницу, а затем вместе с ним переехала во Фленсбург.

159

Вместо профессора Гравитца, который покончил с собой в Берлине.

160

SS Hauptamt. Управление находилось на Дугласштрассе.

161

Kriegsgefangenenwesen.

162

Намек на неудачи Штайнера и Зеппа Дитриха, которые оба были эсэсовскими генералами.

163

Сообщения Бергера о его собственной деятельности в те дни проникнуты туманным, а подчас и непоследовательным красноречием. Его показания были тщательно сопоставлены с показаниями Гебхардта и Гротмана, однако к его свидетельствам о разговорах с Гиммлером и Гитлером надо относиться с известной осторожностью.

164

Как военно-воздушный адъютант Гитлера, фон Белов, естественно, осуществлял связь между Гитлером и Герингом.

165

Батальон был отправлен в Берлин под командой оберштурмбаннфюрера СС Перша. Фегеляйн прибыл слишком поздно и не успел взять командование на себя.

166

Граф Бернадот («Падение занавеса») приписывает Гиммлеру и (до прибытия Гиммлера) Шелленбергу утверждение о том, что Гитлеру осталось жить всего несколько дней и что Гиммлер был готов к капитуляции. Должно быть, графа подвела память. Шелленберг никоим образом не мог этого знать, и, по его собственному утверждению, впервые услышал об этом от Гиммлера в присутствии Бернадота.

167

Кристиан и Коллер подтверждают это наблюдение Шпеера.

168

Аксман.

169

Фон Белов.

170

Этот разговор воспроизвел Коллер (без указания его даты) 8 мая 1945 года. Его содержание подтвердила также и Ханна Рейтч (см. с. 215).

171

Коллер (без указания даты) 27 апреля 1945 года: «Йодль снова подтвердил точность всего сказанного им в ту ночь» (то есть 22 – 23 апреля).

172

Почти все офицеры люфтваффе считали, что Геринг нес главную ответственность за развал военно-воздушных сил.

173

Лоренц.

174

В Берлине сражалось около 1000 мальчишек из гитлерюгенда. Их задачей было, главным образом, удержание мостов на Ванзее до подхода армий Венка. До 26 апреля командный пункт Аксмана находился в доме номер 86 на Кайзердамм, а затем, до 30 апреля, в подвале партийной канцелярии, в доме номер 64 на Вильгельмштрассе.

175

А именно: Швегерман, фрау Кристиан, фрау Юнге, Цандер, фрейлейн Крюгер, Фрейтаг фон Лорингхофен, Больдт, Белов, Иоганмайер, Аксман, Лоренц. Второстепенными свидетелями стали личный шофер Гитлера Эрих Кемпка, охранники Карнау, Мансфельд и Поппен, вестовой Маттхизинг и случайные посетители – баронесса фон Варо и портной Мюллер.

176

Риттер фон Грейм был командующим 6-м воздушным флотом, штаб которого располагался в Мюнхене, в районе Оберферинг-Фрайман. После пленения 24 июня 1945 года Грейм покончил с собой. Однако сведения о нем можно почерпнуть в дневниках Коллера и Шверина фон Крозига, в протоколах допроса генерала Кристиана и в показаниях Ханны Рейтч.

177

С Греймом Коллер передал Гитлеру полный письменный отчет, и Грейм утверждал, что доставил его по назначению. Тем не менее Гитлер до самого конца преследовал Геринга, и, когда Грейм и Рейтч встретились с Коллером в Целль-ам-Зее 8 мая 1945 года, они «осыпали рейхсмаршала грубыми оскорблениями». Грейм угрожал, что застрелит Геринга, а Рейтч просила Коллера не защищать его.

178

В номерах News Chronicle за 28, 29 и 31 декабря 1945 года, в Cornhill Magazine (зима 1946 года) и в книге Уильяма Л. Ширера «Конец берлинского дневника», а также в нескольких американских и немецких газетах.

179

Без некоторых пояснений чтение протоколов допроса Ханны Рейтч не представляет никакой пользы.

180

На самом деле до десяти часов вечера.

181

Фрейлейн Рейтч опровергла наиболее красочные места из этого отрывка, но подтвердила, что смысл событий передан верно. То же самое говорит и Коллер, цитируя Грейма.

182

Из внимательного чтения рассказа Рейтч следует, что русские сбивали каждый самолет, а генерал Кристиан говорит об этом прямо. Утверждение Рейтч о том, что самолет, которому удалось сесть в Берлине, был отослан назад пустым, так как ни она, ни Грейм не пожелали покинуть фюрера, опровергается показаниями Кристиана и Коллера, которые отвечали за присылку самолетов. Коллер цитирует телефонный разговор с Греймом 27 апреля, и в этом разговоре Грейм требовал самолет для того, чтобы вылететь из Берлина.

183

Бургдорф танцевал с Борманом на вечеринке в Растенбурге, на которой он, кроме того, натворил множество непристойностей. Все знали, что он слишком много пьет.

184

Вальтер Хевель был ветераном нацистского движения. Почти мальчиком он принял участие в Мюнхенском «пивном путче» 1923 го да и, так же как Гитлер, некоторое время находился в заключении в тюрьме Ландсберг. После освобождения он работал клерком в английской торговой фирме в Голландской Ост-Индии. В связи с этим его посчитали специалистом по международным делам и возвели в ранг посла. Став представителем Риббентропа в ставке фюрера, Хевель полностью подпал под влияние Гитлера.

185

На самом деле Грейм не звал Рейтч. Она сама напросилась лететь с ним.

186

Вебер, один из самых развращенных и вороватых нацистских боссов, был президентом муниципального совета Мюнхена. Он приумножил свое огромное состояние рядом махинаций, пользуясь своим привилегированным положением. Конюшню, которую он построил для своих скаковых лошадей (часть которых вывез из французских конюшен), называли «лошадиным раем». Вебер был убит во время волнений в Баварии в апреле – мае 1945 года.

187

Олендорфа.

188

Бергер рассказал: «Борман, Фегеляйн и Бургдорф образовали очень тесный кружок около Гитлера. Чужаку было очень трудно войти в этот узкий круг или пробиться сквозь него, особенно после покушения на жизнь фюрера». Шпеер подтверждает его слова.

189

Фегеляйн выехал из Берлина на машине вместе с гауптштурмфюрером СС Борнхольдтом из эсэсовской команды сопровождения для того, чтобы посетить обергруппенфюрера СС Юттнера в Фюрстенберге. 25 апреля возвращение в Берлин на машине было уже невозможно, и Фегеляйн отправился туда самолетом, оставив Борнхольдта в Фюрстенберге (показания Борнхольдта). На прощание Фегеляйн сказал Юттнеру: «Определенно я не собираюсь умирать в Берлине» (показания Юттнера).

190

По крайней мере, такую картину рисует Ханна Рейтч. Менее красноречивые свидетели в такие подробности не вдаются.

191

У Гитлера было два вида охраны: 1) Reichssicherheitsdienst (RSD) – организация, подчиненная бригаденфюреру Раттенхуберу (который находился в бункере). Эта имперская служба безопасности состояла из отдельных подразделений (Dienststellen), каждое из которых было приставлено к тому или иному нацистскому руководителю. Подразделение (Dienststelle) № 1, которым командовал штандартенфюрер Хёгль, являлось подразделением личной охраны Гитлера. Часть личного состава этого подразделения находилась в Оберзальцберге, часть – в бункере. Эта служба безопасности (RSD) была укомплектована обученными сотрудниками криминальной полиции (Kripo), которые, после того как вся полиция была подчинена Гиммлеру, стали носить знаки различия и звания СС. Сотрудники этой службы сожгли тело Гитлера. 2) Команда эсэсовского эскорта, SS Begleitkommando, находилась под началом оберштурмбаннфюрера СС Франца Шедле. Это была чисто военная охрана, состоявшая из смышленых и верных, но необразованных солдат. Они несли наружную охрану зданий, и сотрудники RSD, более наблюдательные и менее заметные, относились к ним с некоторой долей презрения.

192

Эти подробности стали известны из показаний фрейлейн Крюгер (она процитировала Беетца) и фон Белова. Восклицания Евы Браун воспроизвела Ханна Рейтч, которая потом утверждала, что смысл слов был таким, но сами слова были переданы не вполне точно.

193

Сама Ханна Рейтч позже рассказывала об этих событиях в более сдержанной тональности.

194

Ганс Фриче, глава радиовещательного отдела министерства пропаганды, рассказал в Нюрнберге 27 июня 1946 года, как «в те дни, когда Берлин был окружен русской армией, населению города говорили, что армия Венка идет освобождать Берлин… по всему городу были расклеены листовки с таким приблизительно текстом: «Солдаты армии Венка, мы, берлинцы, знаем, что вы уже в Потсдаме. Спешите, помогите нам!» Эти листовки распространялись в городе словно по ошибке. Для того чтобы поднять моральный дух горожан.

195

Кейтель привел содержание телеграммы по памяти, утверждая, что получил ее в Варене 28 апреля. (Возможно, он ошибся в дате, так как вообще был склонен путаться в них; но человек имеет право сомневаться.) Генерал-полковник Готтхард Гейнрици был преемником Гиммлера на посту командующего группой армий «Висла».

196

И ты, Брут (лат.).

197

Этим астрологом был, конечно, Вульф. Ср. с. 147.

198

Nationale Sammlungspartei.

199

Помимо Шелленберга, об этом теневом правительстве говорили также Олендорф и Шпеер.

200

Этим сторонником был Олендорф.

201

Речь, конечно, шла не о завещании, составленном 29 апреля, о котором в Плоэне не было известно, а о завещании, составленном еще до войны.

202

Шверин фон Крозиг.

203

О том, что именно Мюллер проводил допрос Фегеляйна, говорят фрау Юнге, Кемпка и Аксман. Другие свидетели тоже говорят, что видели Мюллера в бункере в эти последние дни. Однако в целом инцидент с Фегеляйном остается не вполне ясным. Как высокопоставленный офицер СС, Мюллер и сам мог подпасть под подозрение после измены Гиммлера. Правда, к этому моменту его положение совершенно не зависело от Гиммлера, к тому же сторонники и подчиненные последнего всегда недолюбливали Мюллера и не доверяли ему.

204

Помимо Шелленберга, с мыслями о таком заговоре носились многие высшие чины СС и полиции (включая Штайнера, Олендорфа, Готтберга и Хильдебранта); но во всех этих случаях все ограничивалось лишь разговорами.

205

О политических взглядах Штайнера мы знаем из показаний Олендорфа, но со слов Шелленберга мы также знаем, что Гиммлер был уверен в необходимости наступления Штайнера и надеялся на его успех. «Гиммлер был все еще убежден, – говорит Шелленберг (имея в виду 22 апреля), – в необходимости и целесообразности этого приказа фюрера (приказа о наступлении), в то время как я был согласен с адъютантом Гротманом в том, что это наступление приведет лишь к напрасному кровопролитию. Мои протесты были проигнорированы. Мне было указано, что я ничего не понимаю в военном деле».

206

Аксману.

207

См. приложение «Казнь Фегеляйна» (с. 315 – 316).

208

Публичное покаяние (фр.).

209

Слова Грейма в передаче Коллера (8 мая 1945 года). Часть вышеприведенного сообщения, основанного на высказываниях Грейма (Коллеру) и Рейтч, подтверждается также показаниями фон Белова.

210

Грейм и Рейтч единодушно утверждали, что им ничего не известно о бракосочетании Гитлера, и поэтому я поместил рассказ об этой свадьбе после описания отъезда Грейма и Рейтч. Так как они оба действительно были в бункере, было бы непонятно, как такое событие могло пройти мимо них, но, согласно достоверным источникам, они отбыли из бункера вскоре после полуночи. Цандер и Лоренц в один голос утверждали, что церемония бракосочетания имела место между часом и тремя ночи, а свидетельство о браке недвусмысленно датировано 29 апреля, а это значит, что церемония состоялась после полуночи. Исходя из всего этого, я не стал основываться на показаниях фон Белова, фрейлейн Крюгер и фрау Кристиан, согласно которым церемония бракосочетания имела место до полуночи.

211

Комната 21 на плане бункера (см. с. 207).

212

Эти сведения о брачной церемонии почерпнуты из высказываний фрейлейн Крюгер, фрау Кристиан, фрау Юнге, Цандера, Лоренца и фон Белова, а также из брачного свидетельства.

213

Карнау.

214

Свидетельство фон Белова.

215

Я уцелел (фр.).

216

В немецком оригинале это выглядит так: «Zur Erhaltung eines kleinen bürgerlichen Lebens».

217

После обнаружения и первой публикации гитлеровских завещаний один читатель Daily Telegraph и другие лица выразили сомнение в подлинности этих документов, обратив внимание на нетипичный для немецких пишущих машинок шрифт. Но в публикациях нет исходного шрифта, так как в оригинале были пробелы и плохо пропечатанные буквы, и младшие редакторы для улучшения качества фотокопий перепечатали документ на своих машинках. Таким образом, этот спор является абсолютно беспочвенным. Аутентичность документа была установлена с несомненной достоверностью на основании множества прямых и косвенных доказательств, заключений экспертов, графологов, проанализировавших подпись фон Белова на личном завещании, а также показаний секретаря, которая напечатала оба документа (фрау Юнге).

218

Текст этой телеграммы был приведен по памяти Коллером (1 мая). Он утверждал, что она «получена вчера» (то есть 30 апреля). Но так как ее текст был известен Цандеру, покинувшему бункер 29 апреля, она, видимо, была отправлена раньше. Об этой телеграмме знала и фрау Кристиан, но она не знала, одобрил ли Гитлер ее текст.

219

Рассказ Ханны Рейтч о поведении Геббельса в бункере, как и все ее рассказы, слишком сильно окрашен ее личными пристрастиями и неисправимой любовью к риторике. Но, вероятно, в общих чертах ее рассказ верен. Во всяком случае, его тональность соответствует тому, что написал Геббельс в прощальном письме своему пасынку, Гарольду Квандту (у которого сохранилось письмо) и в «Дополнении», о котором Ханна Рейтч не могла знать.

220

Матхизинг был допрошен, и его показаниями воспользовались для подтверждения истории, рассказанной фон Беловом.

221

Содержание письма изложено согласно показаниям фон Белова, так как текст письма утрачен.

222

Оригинальный текст письма был уничтожен и изложен здесь в версии фон Белова. Однако анализ структуры текста говорит о том, что эта версия является правдивой.

223

Люди, воображение которых развито сильнее, чем память, часто утверждали, что на решение Гитлера повлияла судьба Муссолини. В рассказе о застольном разговоре заключенных в Нюрнберге, приписываемом главному психиатру процесса и опубликованном в га зете Sunday Express 25 августа 1946 года, даже цитировалось высказывание Геринга: «Вы помните, что случилось с Муссолини? Мы видели фотографию, на которой он и его любовница мертвые валялись в канаве, а потом были подвешены вверх ногами. Они выглядели ужасно! Гитлер пришел в неистовство и начал кричать: «Такого со мной не случится никогда!» Но одно лишь сопоставление дат опровергает этот вымысел. Геринг в последний раз видел Гитлера за восемь дней до смерти Муссолини. Сам Геринг, находясь в тюрьме, мог видеть фотографии, Гитлер – нет. Такова ценность человеческих свидетельств, на которых, однако, часто основывается писаная история.

224

Показания фрау Юнге.

225

Рассказ баронессы фон Варо.

226

В.О. Мюллер.

227

В немецком тексте фамилия Кейтеля заменена его кодовым именем Тейльгауз.

228

О способе самоубийства, выбранном Гитлером и Евой Браун, одинаково рассказали фрейлейн Крюгер и фрау Юнге (со слов Гюнше) и фрау Кристиан (со слов Линге), а также другие, слышавшие описание смерти от тех же источников. Кроме того, способ самоубийства описан Аксманом, который лично осмотрел тела. Кемпка, выносивший из бункера труп Евы Браун, не заметил на нем следов крови.

229

«Der Chef ist tot». Личная прислуга Гитлера называла его «шефом» («der Chef»).

230

Об этом эпизоде одинаково рассказали Кемпка и Мансфельд. Кемпка упоминает инцидент, когда охранник (то есть Мансфельд) столкнулся с процессией на крыльце и был прогнан Гюнше. Некоторые детали этого инцидента были случайно замечены Швегерманом.

231

Показания фрейлейн Крюгер и фрау Юнге.

232

В своих рассказах о сожжении тел Карнау и Мансфельд согласны в деталях, но расходятся в датах и времени. Оба неуверенно называют даты, но даты, указанные Мансфельдом, подтверждаются косвенными фактами, но Карнау путается безнадежно. Если принять показания Мансфельда за истину, то тела были подожжены около четырех часов пополудни (это почти точное время) и продолжали гореть в половине седьмого. Раттенхубер отдал приказ о погребении «поздно ночью», а похоронены они были около одиннадцати часов ночи.

233

Юлиус Вейтман, пресс-референт в штабе Дёница.

234

Это произошло в марте 1941 года, во время проводов японского министра иностранных дел Мацуоки из Москвы в Берлин. Об этом случае мне рассказал генерал Гейм, слышавший это от самого Кребса. Кроме того, этот эпизод упомянут в дневнике Землера. Согласно Землеру, Сталин «по русскому обычаю обнял его [Кребса] и сказал: «Если мы останемся братьями, то с нами в будущем никогда ничего не случится. Позаботьтесь о том, чтобы мы и впредь оставались добрыми друзьями».

235

Показания фрау Кристиан и фрейлейн Крюгер.

236

Согласно заявлению подполковника Трояновского, корреспондента русской армейской газеты «Красная звезда», Жуков, обратившись к Кребсу через генерала Чуйкова, потребовал безоговорочной капитуляции. Вернувшись в бункер, Кребс снова был отправлен Геббельсом и Борманом к русским с согласием на капитуляцию при условии, что их «правительство» будет признано русскими. Это условие было отклонено, и Кребс окончательно вернулся в бункер.

237

Эта телеграмма Дёницу была отправлена только от Геббельса, но, возможно, это ошибка; шифровальщик Дёница Эдмунд Крафт впоследствии под присягой показал, что случайно опустил подпись Бормана, а адъютант Дёница Вальтер Людде-Нейрат в своей книге Regierung Doenitz (Göttingen, 1950), упоминая только подпись Геббельса, пишет, что не может с полной уверенностью утверждать, что телеграмма не была подписана, кроме того, и Борманом.

238

Именно такой точки зрения придерживался Дёниц в своем обращении к немецкому народу вечером 1 мая. В связи с отсутствием надежной связи Дёниц физически не мог привести армию к новой присяге на верность ему самому.

239

Этот рассказ основан по большей части на показаниях Швегермана, дополненных показаниями Аксмана и Кемпки.

240

Рассказ портного В.О. Мюллера.

241

Об этом Борман сказал Аксману. Этот документ был, должно быть, единственным экземпляром полностью подлинного личного завещания.

242

После отхода основной группы беглецов и перед захватом русскими имперской канцелярии 2 мая, вероятно, произошел эпизод, описанный на Нюрнбергском процессе (26 июня 1946 года) Гансом Фриче. Как единственный оставшийся в Берлине высокопоставленный правительственный чиновник, Фриче, собрав своих подчиненных в развалинах министерства пропаганды, он составил (вопреки приказу Гитлера) предложение капитуляции Берлина, которое собирался направить маршалу Жукову. «Когда я отправлял парламентера к русским позициям, последний адъютант Гитлера, генерал Бургдорф, хотел застрелить меня во исполнение приказа фюрера».

243

Эти подробности были рассказаны Аксманом, Кемпкой и Швегерманом. Рассказ о смерти Бормана основан только на показаниях Аксмана; но, поскольку его показания в остальных случаях были правдивыми, можно думать, что и здесь он не стал лгать, если, конечно, не ставил своей целью защитить Бормана. После анализа других свидетельств я все же решил принять это высказывание за истинное, хотя, конечно, показания одного свидетеля никогда не могут считаться на сто процентов достоверными.

244

Фосс вместе с генерал-фельдмаршалом Шернером был освобожден русскими на Рождество 1954 года и в январе 1955 года вернулся в Германию.

245

Это были фрау Кристиан, фрау Юнге и фрейлейн Крюгер. Фрейлейн Манциали отделилась от своих подруг вскоре после того, как они покинули подвал.

246

На самом деле и Раттенхубер, и Гюнше были взяты в плен живыми и вернулись в Германию в 1955 и 1956 годах соответственно.

247

В русском коммюнике от 6 мая говорилось о пленении Баура и Раттенхубера. В октябре 1945 года фрау Раттенхубер сообщила, что Баур в то время находился в русском госпитале после ампутации ноги.

248

Его видели и опознали в группе пленных фрейлейн Крюгер и фрау Кристиан. Русские отказались удовлетворить просьбу об опознании Раттенхубера, Баура и Линге. Но, надо сказать, что они мало что могли бы добавить к этой истории, хотя Раттенхубер (если он остался жив) смог бы многое рассказать о захоронении трупов Гитлера и Евы Браун.

249

Проект этого документа был захвачен союзниками во Фленсбурге.

250

Следующий далее рассказ о последних днях Гиммлера во Фленсбурге основан на показаниях Олендорфа, Юттнера, фон Воирша и фон Херффа.

251

Теперь мы точно знаем, что Гиммлер не получил это письмо. В оригинальном тексте (захваченном в архиве Дёница) есть рукописная пометка: «Auf Befehl des Großadmirals gestrichen» («Отменено по приказу гроссадмирала»). В 1947 году слово gestrichen было ошибочно прочитано как zuschicken (то есть отослать по приказу гроссадмирала). Ясно, что Дёниц решил объявить Гиммлеру о смещении со всех постов в личной беседе.

252

Шернер бросил свою армию и бежал в расположение американских войск в Баварии 9 мая; американцы передали его русским; из плена он был отпущен на Рождество 1954 года.

253

Шпеер считал, что только вмешательство Гитлера во время зимней Русской кампании 1941 года спасло германскую армию от более сокрушительного поражения, и именно этот случай убедил Гитлера, что его генералы никуда не годятся. Определенно Гитлер обладал исключительной силой воли, а уверенность его в своих силах была попросту безгранична. Ошибка его заключалась в том, что он полагал, будто вера способна сдвинуть с места гору, но забывал, что для этого существуют лопаты.

254

Критики Гитлера настаивают на том, что его стратегические успехи, как, например, победа над Францией в 1940 году, стали возможными только благодаря тому, что военное руководство по-своему интерпретировало его приказы, а его тактические успехи, как, например, битва за Киев 1941 года и Арденнское наступление 1944 года, были на самом деле грубейшими стратегическими просчетами. Я не компетентен обсуждать эти вопросы. Упоминания о некоторых суждениях Гальдера и Кейтеля о Гитлере можно найти в сноске 2 на с. 67. Поскольку Гальдер испытывал к Гитлеру личную ненависть и презирал его военные таланты (Гальдер – военный сноб, считающий, что любитель не способен понять таинство войны), постольку для нас очень ценно его неохотное признание некоторых заслуг Гитлера.

255

Неприятие Гитлером неудобных фактов могло бы показаться невероятным, если бы не было много раз засвидетельствовано. Согласно Гальдеру, Гитлер часто жаловался на «дьявольскую объективность» генералов Главного командования сухопутных сил.

256

Надо признать, что пример Кромвеля не вполне удачен. Характер его личности нисколько не похож на характер Гитлера, и власть его никогда не была абсолютной. Более того, он сам хотел сделать свою власть не революционной, а традиционной, но столкнулся с логической и практической невозможностью такого превращения. Тем не менее основа и природа его власти в своих фундаментальных чертах были такими же, как у власти Гитлера (в большей степени, чем у Наполеона и Муссолини). Во всяком случае, невзирая на разные условия и обстоятельства, прослеживаются те же тенденции.

257

В. Шекспир. «Отелло», акт 3, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

Content

Хью Тревор-Роупер
Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945

Предисловие

Глава 1 Гитлер и его двор

Глава 2 Гитлер терпит поражение

Глава 3 Двор в час поражения

Глава 4 Кризис и решение 20 – 24 апреля

Глава 5 Осада бункера 25 – 28 апреля

Глава 6 Et Tu, Brute

Глава 7 Смерть Гитлера

Эпилог

Персоналии

Приложение Казнь Фегеляйна

Примечания