Грег Иган

Отчаяние

Автор благодарит Кэролайн Окли, Дебору Бил, Энтони Читема, Питера Робинсона, Люси Блэкберн, Аннабель Эйджер и Клаудию Шаффер

Greg Egan

Distress

Автор – лауреат премий «Hugo», «Locus», Мемориальной премии Джона Кэмбелла

Перевод с английского:

Е. Доброхотова-Майкова, М. Звенигородская

В оформлении обложки использована иллюстрация М. Акининой

Издательство благодарит литературные агентства Curtis Brown и The Van Lear Agency за содействие в приобретении прав

© Greg Egan, 1995. Published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC

© E. Доброхотова-Майкова, M. Звенигородская, перевод, 2014

© ООО «Издательство ACT», 2014

Неправда что карта свободы завершится с исчезновением последней ненавистной границы когда останется вычислить аттракторы гроз и объяснить аритмию засух исследовать молекулярные диалекты лесов и саванн сложные как тысячи людских наречий и понять глубочайшую историю наших страстей из времен до мифологических

Я объявляю что ни один синдикат не владеет патентом на числа или монополией на единицу и ноль ни одно государство не властно над аденином и гуанином ни одна империя не правит квантовыми волнами И всем должно хватить места на празднике понимания ибо истину нельзя купить и продать навязать силой от нее невозможно скрыться или сбежать

Из «Технолиберации» Мутебы Казади, 2019

Часть первая

1

– Все в порядке. Умер. Можете его спрашивать.

Биоэтик-асексуал – немногословное юное существо с белокурыми дредами, в майке, на которой между рекламными объявлениями вспыхивал девиз «НЕТ ТВ!», – подписал(а) формуляр разрешения в ноутпаде судмедэксперта и отступил(а) в угол. Врачи скорой помощи отодвинули с дороги реанимационное оборудование, судмедэксперт быстро шагнула вперед. Она держала наготове шприц с первой дозой нейроконсерванта, который нельзя вводить до биологической смерти. Смесь антагонистов глютаминовой кислоты, блокаторов кальциевых каналов и антиоксидантов, способная за несколько часов отравить большинство жизненно важных органов, практически сразу остановила наиболее разрушительные биохимические процессы в мозгу пострадавшего.

Помощник судмедэксперта мгновенно подкатил тележку с принадлежностями посмертного оживления. Лоток с одноразовыми хирургическими инструментами, электронное оборудование, артериальный насос, соединенный с тремя огромными стеклянными емкостями, и что-то вроде сетки для волос из серой сверхпроводящей проволоки.

Луковский, следователь из отдела убийств, стоял рядом со мной. Он сказал:

– Будь все экипированы как вы, Уорт, в таком бы не было нужды. Мы бы прокручивали сцену преступления с начала до конца. Как пленку из черного ящика, когда разобьется самолет.

Я отвечал, не сводя глаз с операционного стола. Наши голоса сотрутся легко, а вот запечатлеть, как судмедэксперт присоединяет трубку с искусственной кровью, хотелось без перерывов.

– Если бы у каждого был оптический нервный отвод, не стали бы убийцы вырезать память из тела жертв?

– Стали бы, иногда. Но ведь этому парню мозги не раскурочили, верно?

– Погодите, вот фильм увидят.

Помощник судмедэксперта брызнул на голову убитого депиляторным ферментом, умелым движением руки в резиновой перчатке снял коротко остриженные волосы и бросил в пластиковый мешок. Тут я понял, почему волосы не рассыпаются, как в парикмахерской, – они сошли вместе со слоем кожи. Помощник приклеил к голому розовому скальпу «сетку» – переплетение электродов и сквид-датчиков. Судмедэксперт тем временем убедилась, что кровь поступает в артерию, сделала надрез в трахее и вставила трубку небольшого насоса взамен неработающих легких. Не для дыхания – только чтобы облегчить речь. Можно записывать нервные импульсы гортани и синтезировать звуки чисто электронными методами, но, видимо, голос звучит естественнее, если убитый ощущает и слышит привычные колебания воздуха. Помощник наложил на глаза убитого марлевую повязку: в редких случаях к коже лица возвращается чувствительность, а поскольку сетчатку сознательно не оживляют, проще всего сказать, что временная слепота вызвана травмой глаз.

Я снова подумал, с чего начать репортаж. В 1888 году полицейские врачи сфотографировали зрачки одной из жертв Джека-потрошителя в надежде, что светочувствительные пигменты человеческого глаза запечатлели облик убийцы…

Нет. Слишком банально. И не по делу: оживлять – вовсе не значит извлекать информацию из недвижного трупа. От чего же оттолкнуться? Орфей? Лазарь? «Обезьянья лапка»? «Сердце-обличитель»? «Реаниматор»? [1] Никто из мифотворцев и литераторов не предвосхитил истину. Лучше обойтись без бойких сравнений. Пусть покойник говорит сам за себя.

Тело на операционном столе вздрогнуло. Временный стимулятор – такой силы, что через пятнадцать – двадцать минут побочные электрохимические продукты убьют все клетки сердечной мышцы, – заставлял умершее сердце биться. Насыщенная кислородом искусственная кровь поступала в левое предсердие, туда, куда попадала бы настоящая кровь из легких, однократно проходила сквозь тело и вытекала через легочные артерии в слив. Ради пятнадцати минут нет смысла налаживать более трудоемкую циркуляцию. На полузатянувшиеся ножевые раны в животе и груди страшно было смотреть, алая влага сочилась из дренажных каналов на операционный стол, однако опасности это не представляло – в сто раз больше крови откачивалось каждую секунду сознательно. Никто не потрудился убрать хирургические личинки, и те продолжали работать, словно все идет своим чередом: жвалами сшивали и химически прижигали мелкие кровеносные сосуды, очищали и дезинфицировали раны, слепо тыкались, ища, где съесть омертвевшие ткани или кровяные сгустки.

Кровоснабжение мозга, безусловно важное, не могло, однако, повернуть вспять процесс разрушения. Собственно, оживить должны были миллиарды липосом – микроскопических капсул, заключенных в липидные мембраны и поступающих вместе с искусственной кровью. Один из протеинов мембраны открывает барьер между кровью и мозгом, позволяя липосомам проникать из мозговых капилляров в межневральное пространство, другие заставляют саму мембрану растворяться в клеточной оболочке первого подходящего нейрона на ее пути, вываливая туда целый биохимический комплекс, который тут же пробуждает клетку, расчищает молекулярные завалы, вызванные ишемическими нарушениями, предотвращает отрицательные последствия реоксигенации.

Другие липосомы предназначались для других клеток: мышечного волокна голосовых связок, челюстей, губ, языка; рецепторов внутреннего уха. Все они содержат химические вещества и ферменты сходного действия: проникнув в умирающую клетку, они заставляют ее собраться с силами для одного – последнего – рывка.

Оживление – не высшая ступень реанимации. Оживление допускается лишь в том случае, когда о спасении пациента речь уже не идет, когда исчерпаны все известные средства.

Судмедэксперт взглянула на монитор посреди тележки. По экрану бежали волны неустойчивых мозговых ритмов, дрожащие черточки показывали уровень откачиваемых из тела ядов и продуктов разложения. Луковский нетерпеливо шагнул вперед. Я за ним.

Помощник нажал кнопку на пульте. Убитый дернулся и отхаркнул кровь – частью еще свою, темную, загустевшую. Пики на экране выросли, потом вновь сгладились, стали более равномерными.

Луковский взял убитого за руку, стиснул ладонь. Это отдавало цинизмом, хотя, возможно, я неправ, и следователем двигало искреннее сострадание. Я взглянул на биоэтика. Сейчас надпись на майке гласила: «НАДЕЖНОСТЬ – ЭТО ТОВАР». Непонятно, рекламный лозунг или чье-то личное соображение.

Луковский спросил:

– Дэниел? Дэнни? Ты меня слышишь?

Убитый не шелохнулся, однако волны на экране заплясали. Дэниела Каволини, девятнадцатилетнего студента консерватории, нашли около одиннадцати ночи истекающим кровью, без сознания, на железнодорожной станции Таун-холл. При нем были часы, ноутпад, ботинки, так что заурядное ограбление исключалось. Я уже две недели торчал в отделе по расследованию убийств, дожидался подобного случая. Ордер на оживление выписывают в одном случае: если предполагается, что жертва сможет назвать убийцу, – слишком мала вероятность получить надежный словесный портрет, тем более фоторобот незнакомого человека. Луковский разбудил прокурора сразу после полуночи, как только получил заключение.

Кожа Каволини начала приобретать странный багровый оттенок – все больше клеток оживали и включались в кислородный обмен. Непривычно окрашенные транспортные молекулы искусственной крови куда эффективнее гемоглобина, но, как большинство применяемых при оживлении средств, крайне токсичны.

Помощник судмедэксперта нажал еще кнопки. Каволини вздрогнул и снова закашлялся. Здесь требовался тонкий расчет: легкая встряска восстанавливает главные последовательные ритмы мозга, однако слишком сильное внешнее вмешательство способно уничтожить остатки кратковременной памяти. Даже после биологической смерти в глубине мозга остаются живые нейроны и еще несколько минут хранят символические образы последних воспоминаний. Оживление временно воссоздает нейронную инфраструктуру, позволяющую эти отблески извлечь, но если те окончательно погасли – или затушены в попытке усилить – допрос лишается смысла.

Луковский ласково сказал:

– Все хорошо, Дэнни. Ты в больнице. Скоро поправишься. Только скажи, кто это был. Кто ударил тебя ножом?

Из горла Каволини вырвался короткий слабый хрип. У меня мурашки пошли по коже – и при этом часть моего сознания ликовала, отказываясь верить, что этот признак жизни обманчив.

Со второй попытки Каволини сумел заговорить. Искусственное дыхание, неподвластное его усилиям, порождало странную иллюзию, будто он ловит ртом воздух, – жалкое зрелище, хотя на самом деле кислорода ему хватало. Речь была настолько сбивчивой, что я не разбирал ни слова, однако приклеенные к горлу Каволини пьезоэлектрические датчики соединялись с компьютером. Я перевел взгляд на экран.

Почему я не вижу?

Луковский сказал:

– У тебя на глазах повязка. Несколько кровеносных сосудов лопнули, но это поправимо. Ты не ослепнешь. Лежи спокойно, расслабься. И скажи, что случилось.

Который час? Пожалуйста. Мне надо позвонить домой. Предупредить…

– Мы сообщили твоим родителям. Они выехали, будут с минуты на минуту.

Луковский не лгал – но, даже если родители приедут в следующие девяносто секунд, сюда их не пустят.

– Ты ждал поезда в сторону дома, верно? На четвертой платформе? Помнишь? Десять тридцать на Стратфилд. Но в поезд не сел. Что случилось?

Луковский перевел взгляд на график под текстовым окном. Десяток кривых шел вверх, отражая улучшение жизненных показателей. Пунктирная компьютерная экстраполяция достигала пика на следующей минуте, потом быстро ныряла вниз.

У него был нож.

Правая рука Каволини сжалась, неподвижные до сих пор лицевые мускулы напряглись, их свела боль.

Очень больно. Сделайте что-нибудь.

Биоэтик спокойно взглянул(а) на экран, проверил(а) какие-то цифры, но вмешиваться не стал(а). Любая анестезия заглушила бы нейронную деятельность, сделала допрос невозможным. Надо было или продолжать, или отказаться от всей затеи.

Луковский сказал мягко:

– Медсестра сейчас даст болеутоляющего. Держись, приятель, осталось недолго. Только скажи: кто тебя ударил?

Оба вспотели; у Луковского рука была по локоть в искусственной крови. Я подумал: «Если б ты нашел его на улице в луже крови, ты бы задал те же вопросы? И произносил бы ту же утешительную ложь?»

– Кто это был, Дэнни?

Мой брат.

– Твой брат ударил тебя ножом?

Нет. Я не помню, что случилось. Спросите потом. У меня в голове путается.

– Почему ты сказал, что это был твой брат? Он тебя ударил или не он?

Конечно, не он. Никому не говорите, что я так сказал. Я все объясню, если вы перестанете сбивать меня с толку. А теперь можно мне болеутоляющего? Пожалуйста.

Лицо его кривилось и застывало, кривилось и застывало, словно маска сменялась маской, отчего страдание казалось наигранным, отвлеченным. Он замотал головой, сперва слабо, потом все сильнее. Я решил, что у него начался припадок: оживляющие средства перестимулировали поврежденные нейронные связи.

Внезапно Каволини поднял правую руку и сорвал повязку.

Голова его тут же перестала дергаться; может быть, кожа стала сверхчувствительной и повязка доставляла нестерпимые муки. Юноша раза два моргнул, потом сощурился от яркого света. Зрачки сократились, он вполне осмысленно повел глазами. Слегка приподнял голову, взглянул на Луковского, посмотрел на свое облепленное приборами тело, увидел плоский блестящий кабель сердечного стимулятора, трубки с искусственной кровью, ножевые раны, копошащихся белых личинок. Никто не шелохнулся, никто не раскрыл рта, покуда Каволини рассматривал иголки и электроды в своей груди, бьющую оттуда розовую струю, развороченные легкие, кислородную трубку. Экран был у него за спиной, однако все остальное можно было охватить одним взглядом. Через секунду Каволини понял и на глазах обмяк от мучительного прозрения.

Он открыл рот, снова закрыл. Выражение лица менялось молниеносно; сквозь маску боли проступило детское изумление, потом – почти радость от того, что загадка разрешилась так просто, возможно, даже восхищение тем необычайным, что над ним проделали. Какое-то мгновение казалось: он оценил блестящий, подлый, кровавый розыгрыш.

Потом он сказал четко, в промежутках между навязанными механическими вдохами:

– По… мо… ему… это… вы… пло… хо… при… ду… ма… ли. Я… боль… ше… не… хо… чу… го… во… рить.

Он закрыл глаза и откинулся на операционный стол. Кривые на экране быстро поползли вниз.

Луковский обернулся к судмедэксперту. Он посерел, но руку Каволини так и не выпустил.

– Почему сработала сетчатка? Что ты напортачила? Идиотка… – Он поднял левую руку, замахнулся на судмедэксперта, но не ударил.

На майке биоэтика вспыхнуло: «ВЕЧНУЮ ЛЮБОВЬ ПОДАРИТ ВАМ СТИМУЛЯТОР, ВЫРАЩЕННЫЙ ИЗ ДНК ВАШЕГО ЛЮБИМОГО».

Судмедэксперт, не желая признавать свою вину, заорала:

– А вы чего тянули? Надо было снова и снова спрашивать про брата, пока уровень адреналина поднимался к красной черте!

Я подумал: «Интересно, кто определял нормальное содержание адреналина в крови человека, которого недавно зарезали, а в остальном он вполне спокоен?»

Кто-то у меня за спиной разразился нецензурной бранью. Я обернулся и увидел фельдшера, который привез Каволини в карете скорой помощи; я и не знал, что он еще здесь. Фельдшер глядел в пол, стиснув кулаки, и трясся от бешенства.

Луковский схватил меня за плечо, забрызгав искусственной кровью. Он говорил театральным шепотом, словно надеялся, что слова его не попадут в запись:

– Снимете следующего, ладно? Такого не случалось никогда – слышите, ни-ког-да, и если вы покажете единственный на миллион прокол…

Биоэтик встрял(а) примиряюще:

– Думаю, указания Тейлоровской комиссии по частичному запрету…

Помощник судмедэксперта взорвался:

– Тебя забыли спросить! Молчало бы уж, жалкое ты…

Где-то в электронном нутре оживляющих аппаратов завыла сирена. Помощник судмедэксперта склонился над пультом и замолотил по кнопкам, словно расходившийся ребенок по сломанной игрушке. Сирена смолкла.

В наступившей тишине я полуприкрыл глаза, вызвал Очевидца и отключил запись. Я видел достаточно.

Тут Дэниел Каволини очнулся и стал кричать.

Я посмотрел, как его накачивают морфием, и дождался, пока оживляющие лекарства его прикончат.

2

Было начало шестого, когда я спускался от станции Иствуд к дому. В бледном бесцветном небе медленно гасла Венера, однако улица выглядела в точности как днем. Только необъяснимо безлюдной. В вагоне я тоже ехал один. Время, когда остаешься последним человеком на Земле.

В сочной зелени по обеим сторонам железной дороги громко распевали птицы, их голоса доносились из парков, вкрапленных в окружающие предместья. Парки по большей части напоминают девственные леса, однако каждое деревце, каждый кустик созданы в биотехнологической лаборатории; засухо– и пожароустойчивые, они не сбрасывают на землю грязных, горючих листьев, сучков или коры. Мертвая растительная ткань всасывается и поглощается; я видел съемку с эффектом ускоренного движения (сам я такого не снимаю), на которой бурая пожухшая ветвь втягивалась в живой ствол. Большинство деревьев вырабатывает слабый электрический ток – исключительно химическим путем за счет солнечного света – и двадцать четыре часа в сутки качает запасенную энергию акционерам. Специальные корни отыскивают проложенные под парками сверхпроводниковые линии передач. Два с четвертью вольта никого не убьют, более высокое напряжение было бы опасным, однако передать на расстояние слабый ток может только провод с нулевым сопротивлением.

Часть фауны тоже подверглась улучшению: сороки не галдят даже весной, комары не сосут кровь, самые ядовитые змеи не способны укусить ребенка. Мелкие преимущества перед дикими собратьями, биохимическое родство с искусственной растительностью – и биоинженерные виды полностью вытеснили все прочие из городской микроэкосистемы, однако сразу вымрут, случись им попасть в природные заказники, удаленные от человеческих обиталищ.

Я снимаю отдельный домик в самообеспечиваемом саду. В тупичке, плавно переходящем в парк, кроме нас живут всего три семьи. Снимаю девятый год, с тех пор как получил работу в ЗРИнет, но по-прежнему чувствую себя не в своей тарелке, словно забрался в чужой богатый дом. Иствуд расположен в восемнадцати километрах от центра Сиднея, и, хотя желающих селиться здесь все меньше, цены на недвижимость остаются вздутыми; мне этот дом не выкупить и за сто лет. Посильная (еле-еле) квартплата – просто везение; таким хитрым образом владелец уходит от налогов. Того и гляди, взмахнет бабочка крылышками над мировыми финансовыми рынками, компьютерные сети поумерят свою щедрость, или мой хозяин переключится на другую благотворительность, и вылечу я километров на пятьдесят западнее, в родимые трущобы.

После такой ночи дом должен казаться убежищем, однако я почти минуту трусливо мялся на пороге, не вставлял ключ.

Джина уже встала, оделась и завтракала. Я не видел ее со вчерашнего утра – словно бы и не выходил.

Она спросила:

– Как съемки?

(Я послал ей сообщение из больницы – мол, повезло наконец.)

– Не хочу об этом говорить.

Я ушел в гостиную и упал в кресло. Что-то случилось с вестибулярным аппаратом – мне показалось, будто я проваливаюсь в сиденье. Я сфокусировал взгляд на рисунке ковра, и ощущение понемногу прошло.

– Что случилось, Эндрю? – Джина последовала за мной в гостиную, – Какой-то сбой? Придется переснимать?

– Сказано тебе, не хочу…

Я осекся, поднял глаза и заставил себя сосредоточиться. Она растерялась, но еще не сердилась. Правило третье: говори ей все, даже самое неприятное, при первой возможности. Хочется тебе или нет. Иначе она сочтет, что ты замыкаешься в себе, и смертельно обидится.

Я сказал: «Переснимать не придется. Все позади», – и коротко изложил случившееся.

Джина сникла.

– А что-нибудь из его слов стоило этой процедуры? То, что он сказал насчет брата, – есть тут какой-нибудь смысл или он просто бредил?

– Пока неясно. Брат – тот еще фруктец, осужден условно за покушение на мать. Его сейчас допрашивают, но все еще может кончиться ничем. Если у потерпевшего пропала кратковременная память, он мог все сочинить, подставить на место убийцы первого подходящего знакомого. Он ведь отказался от своих слов – может, он не брата выгораживал, а просто осознал, что ничего не помнит.

Джина сказала:

– Даже если брат действительно виновен, ни один суд не признает уликой два слова, которые потерпевший тут же взял обратно. Если кого-то осуждают, то не вследствие оживления.

Мне трудно было спорить и пришлось напрячься, чтобы взглянуть шире.

– В данном случае да. Однако бывало, что оживление решало все. Слова жертвы не имели бы веса в суде, однако они указывали на человека, которого иначе бы не заподозрили. Следователям удавалось собрать улики лишь потому, что убитый направил их по верному пути.

Джина упорствовала.

– Может, так и было раз или два, но все равно, цель не оправдывает средства. Надо запретить всю процедуру, – Она помолчала, – Но ведь ты, конечно, не включишь эту пленку в фильм?

– Конечно, включу.

– Ты покажешь человека, умирающего на операционном столе, в ту минуту, когда он осознает, что вернувшее его к жизни его же и добьет?

Джина говорила спокойно; она скорее не верила, чем возмущалась.

Я спросил:

– А что мне показать? Пусть актер разыграет сцену, где все пройдет гладко?

– Конечно, нет. Но почему бы актеру не разыграть то, что случилось сегодня ночью?

– Зачем? Это уже случилось, я уже это снял. Чего ради реконструировать?

– Хотя бы ради его семьи.

Я подумал: «Возможно. Но легче ли будет им смотреть реконструкцию? В любом случае, никто не заставит их смотреть фильм».

Вслух я произнес:

– Рассуди здраво. Материал сильнейший, я не могу его выкинуть. И я вправе его использовать. И полиция, и врачи разрешили съемку. Когда родные подпишут бумагу…

– Ты хочешь сказать, когда адвокаты твоей сети дожмут их, заставят подписать отречение «в интересах общества».

Возразить было нечего: именно так оно и произойдет. Я ответил:

– Ты сама говоришь, что оживление надо запретить. Пленка этому и послужит. Такая доза франкенштухи удовлетворила бы самого оголтелого луддита…

Джина обиделась – непонятно, искренне или притворно.

– Я доктор технических наук, и если всякая темнота будет обзывать меня…

– Никто тебя не обзывал. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Если кто и луддит, так это ты. Весь твой проект отдает эдемистской пропагандой. «Мусорная ДНК»! А какой будет подзаголовок? «Биотехнологический кошмар»?

– Вроде того.

– Я не понимаю, почему бы тебе не включить хоть один положительный пример?

Я отвечал устало:

– Мы сто раз это обсуждали. Решаю не я. Сеть не купит материал, в котором отсутствует точка зрения. В данном случае оборотные стороны биотехнологии. Речь идет о выборе темы. Никому не нужна взвешенность. Она только смущает отдел маркетинга: поди разрекламируй фильм, который несет две взаимоисключающих мысли. По крайней мере он уравновесит идиотские восторги по поводу генной инженерии, а в конечном итоге как раз и покажет полную картину. Добавив то, что скрывают другие.

Джина стояла на своем.

– Старая песня. «Наши сенсации уравновесят их сенсации». Ничего они не уравновесят, только поляризуют мнения. Чем вас не устраивает спокойная, вдумчивая подача фактов, которая помогла бы запретить оживление и другие дикие зверства, но без всей этой навязшей в зубах нудятины насчет «вмешательства в природу»? Можно показать крайности, но в контексте. Ты помог бы людям разобраться в том, чего им требовать от правительства. А так они насмотрятся «Мусорной ДНК» и пойдут взрывать ближайшую биотехнологическую лабораторию.

Я свернулся в кресле и примостил голову на колени.

– Все, сдаюсь. Твоя правда. Я – дикий необразованный мракобес.

Она нахмурилась.

– Мракобес? Я этого не говорила. Ты порочный, ленивый и безответственный, но в неведение поклонники тебя еще записывать рано.

– Тронут твоей верой.

Она кинула в меня подушкой, думаю, нежно и ушла на кухню. Я закрыл лицо ладонями, и комната заходила ходуном.

Мне бы радоваться. Все позади. Оживление – последнее, чего недоставало «Мусорной ДНК». Не будет больше безумных миллиардеров, превращающих себя в самодостаточную ходячую экосистему. Не будет страховых фирм, изобретающих вживляемые датчики, которые следили бы за питанием, образом жизни, уровнем загрязнения среды, в которой живет клиент, – чтобы путем бесконечных вычислений установить вероятную причину и дату его смерти. Не будет «Добровольных аутистов», добивающихся права хирургически калечить себе мозги, чтобы достичь полноты состояния, не данного им природой…

Я прошел в кабинет и вытянул из компьютера кишку – световод. Задрал рубашку, выковырял из пупка грязь и ногтями вытащил телесного цвета затычку, обнажив короткую трубочку нержавеющей стали и полупрозрачный лазерный порт.

Джина крикнула из куши:

– Опять занимаешься противоестественной любовью с компьютером?

У меня не хватило сил ответить остроумно. Я соединил разъем, и монитор зажегся.

На экране появлялась вся перекачиваемая информация. Восемь часов съемки в минуту – сплошное мелькание, и все равно я отвел взгляд. Не хотелось видеть события сегодняшней ночи, даже в ускоренной перемотке.

Вошла Джина с тарелкой горячих тостов; я нажал кнопку, чтобы изображение исчезло. Она сказала:

– Все-таки не понимаю, как это: четыре тысячи терабайт оперативной памяти в животе – и ни одного видимого шрама.

Я взглянул на гнездо.

– А это что, по-твоему? Невидимое?

– Слишком маленькое. Схема на четыре тысячи терабайт имеет длину тридцать миллиметров. Я смотрела в каталоге изготовителя.

– Шерлок снова прав. Или я должен был сказать – Шейлок? Шрамы можно свести, ведь так?

– Да, но зачем уничтожать следы важнейшего обряда инициации?

– Только не надо антропологии.

– У меня есть альтернативная теория.

– Я ничего не подтверждаю и не опровергаю.

Джина скользнула глазами по черному экрану и остановилась на афише «Конфискатора»[2]: полицейский на мотоцикле возле помятого автомобиля. Она увидела, что я слежу за ее взглядом, и указала на подпись: «НЕ ГЛЯДИ В БАГАЖНИК!»

– В чем дело? Что в багажнике?

Я рассмеялся.

– Проняло-таки? Придется смотреть фильм?

– Ага.

Компьютер пискнул. Я отсоединился. Джина глядела на меня с любопытством, видимо, что-то такое было написано на моей физиономии.

– Это как в постели? Или как в сортире?

– Как на исповеди.

– В жизни не была на исповеди.

– Я тоже. Но в кино видел. Впрочем, шучу. Ни на что это не похоже.

Она взглянула на часы, поцеловала меня в щеку, запачкав хлебными крошками.

– Пора бежать. А ты поспи, дурачок. На тебя смотреть страшно.

Я сел и стал слушать, как Джина собирается. Каждое утро она полтора часа едет поездом до Центрального научно-исследовательского института воздушных турбин к западу от Блу-Маунтинс. Я обычно встаю вместе с ней, очень уж грустно просыпаться одному.

Я подумал: Я ее люблю. Если сосредоточиться, если следовать правилам, у нас не будет причины расстаться. Я уже приближался к своему рекорду – восемнадцать месяцев, но это не повод для тревоги. Мы легко перевалим полуторагодовой рубеж.

Джина заглянула в комнату.

– И долго тебе теперь монтировать?

– Три недели ровно. Считая сегодняшний день.

Напоминание неприятно резануло слух.

– Сегодня не считается. Поспи.

Мы поцеловались. Она вышла. Я развернул стул к черному экрану.

Ничто не позади. Прежде чем расстаться с Дэниелом Каволини, мне предстоит сто раз увидеть его смерть.

Я поплелся в спальню, разделся, бросил одежду в чистку и включил машину. Полимерные ткани сперва окутались легким дымком – они отдавали влагу, затем грязь и засохший пот преобразовались в тонкую летучую пыль, которая удаляется электростатически. Я посмотрел, как бежит в приемник привычная голубоватая струйка (цвет не зависит от природы грязи, его определяет размер частиц), быстро принял душ и забрался в постель.

Будильник я поставил на два часа дня. Фармацевтический блок рядом с будильником спросил: «Приготовить мелатониновый курс, который к завтрашнему вечеру вернет тебя в норму?»

– Приготовь, – Я прижал большой палец к стеклянной трубке, крохотное перышко чуть царапнуло кожу, выдавило еле заметную капельку крови. Неинвазивные микроанализаторы вот уже два года как появились в продаже, но для меня они еще дороговаты.

– Дать снотворного?

– Угу.

Фармаблок тихо загудел, готовя лекарство в точности по моему теперешнему биохимическому состоянию и ровно столько, чтобы я проспал до двух. Встроенный синтезатор использует набор программируемых катализаторов, десять миллиардов электронно преобразуемых ферментов в полупроводниковой микросхеме. Процессор погружается в раствор исходных молекул и может синтезировать несколько миллиграммов любого из десяти тысяч лекарств. Во всяком случае любого лекарства, на которое у меня есть программа и оплачена лицензия.

Машина выдала маленькую, еще теплую таблетку. Я сунул ее в рот.

– «С апельсиновым вкусом после тяжелой ночи»! Молодец, не забыл!

Я лег на спину и стал ждать, когда таблетка подействует.

Я видел выражение его лица, но ведь мускулы сводила непроизвольная судорога. Я слышал его голос – но на искусственном выдохе. Мне не узнать, что он чувствовал на самом деле.

Не «Обезьянья лапка» и не «Сердце-обличитель».

Скорее уж «Заживо погребенные» [3].

Однако я не вправе жалеть Дэниела Каволини. Я собираюсь продать его смерть за деньги.

Я не имею права переживать, ставить себя на его место.

Как сказал Луковский, со мной бы такого не случилось.

3

Я как-то видел «Мовиолу» пятидесятых годов двадцатого века – в музее, за стеклом. Под витриной был установлен монитор, и на нем демонстрировался работающий аппарат. Тридцатипятимиллиметровая целлулоидная пленка мучительно ползла перед крохотным экранчиком, перематываясь с катушки на катушку. Катушки были насажены на вертикальные стержни и приводились в движение ремнем. Мотор гудел, шестеренки жужжали, обтюратор вращался, словно лопасти вертолета. Не монтажное устройство, а машинка для уничтожения бумаги.

Трогательное изобретение. Мне очень жаль… но эпизод погиб. «Мовиола» его зажевала. Разумеется, работали обычно с копией отснятой пленки (к тому же негативной, смотреть ее все равно было нельзя), но мысль, что малейшая неполадка превращает метры бесценного целлулоида в конфетти, крепко запала мне в голову – беззаконная, несбыточная мечта.

Мой монтажный компьютер – купленный три года назад Эффайн Графике 2052 – ничего испортить не может. Каждый загруженный в него кадр превращается в две защищенные от записи копии, а также кодируется и автоматически пересылается в архивы Манделы, Стокгольма и Торонто. Каждый мой дальнейший шаг меняет лишь ссылки на неприкосновенный оригинал. Я могу произвольным образом вырезать куски из сырого метража (именно метража, и именно пленки – только дилетанты пользуются претенциозными неологизмами вроде «байтажа»), перефразировать, импровизировать, заменять. И ни один кадрик не испортится безнадежно, не попадет на чужое место.

Впрочем, на самом деле я не завидую своим коллегам из эры аналоговых машин; я бы рехнулся, заставь меня работать на их неповоротливых агрегатах. В компьютерном монтаже самое медленное звено – человек, и я научился находить правильное решение с десятого – двенадцатого раза. Программа может ускорить сцену, исправить резкость, улучшить звук, убрать случайного прохожего, если надо – перенести все действие в другой интерьер. Технические задачи решаются сами собой, ничто не отвлекает от сути.

Итак, чтобы закончить «Мусорную ДНК», мне предстояло всего лишь превратить сто восемьдесят часов реального времени в пятьдесят минут осмысленного.

Я отснял четыре сюжета и уже знал, в каком порядке их монтировать: от серого к беспросветно черному. Нед Ландерс – ходячая биосфера. Страховые импланты «Охраны здоровья». «Добровольные аутисты» давят на общественное мнение. Оживление Дэниела Каволини. ЗРИнет требует крайностей, перехлестов, франкенштухи. Хочет – получит.

Ландерс сделал состояние на компьютерном железе, не на биотехнологии, но, чтобы преобразовать себя, купил несколько научно-исследовательских корпораций, работающих на переднем крае молекулярной генетики. Он просил снять его в герметически запечатанном геодезическом куполе, в атмосфере сернистого газа, окислов азота и бензиловых соединений: чтобы я был в скафандре, а он – в плавках. Мы попробовали, однако окошко моего шлема все время запотевало снаружи, покрываясь маслянистой канцерогенной пленкой, и встречу пришлось перенести на окраину Портленда. Неожиданно вышло еще лучше: не ядовитый купол, а голубое небо над штатом, который быстро догоняет Калифорнию по окончательному запрету на выброс промышленных отходов. Полный сюр.

– Я могу совсем не дышать, когда не хочу, – вещал Ландерс, вдыхая явно свежайший, чистейший воздух. Я уговорил его дать интервью на зеленой лужайке перед скромным административным зданием «НЛ-групп». (На заднем плане дети гоняли мяч, но их я убрал одним нажатием клавиши.) Ландерсу под пятьдесят, но с виду можно дать двадцать четыре. Плечистый, белокурый, голубоглазый, с румянцем во всю щеку – преуспевающий канзасский фермер в голливудском исполнении, а не богатый чудак, напичканный искусственной микрофлорой и чужеродными генами. Я рассматривал его на мониторе и слушал через обычные колонки. Можно было бы проигрывать прямо через свои зрительные и слуховые нервы, но у большинства зрителей или экран, или шлем, и надо убедиться, что программа превращает стенографическую запись моей сетчатки в устойчивую смотрибельную картинку.

– Живущие в моей крови симбионты могут бесконечно преобразовывать углекислый газ обратно в кислород. Они получают энергию с моей кожи, от солнечного света, и выделяют глюкозу, однако недостаточно, к тому же в темноте им нужен альтернативный источник энергии. Тут на помощь приходят желудочные и кишечные симбионты тридцати семи различных типов, на все случаи жизни. Я могу есть траву Я могу есть бумагу. Могу питаться старыми шинами, главное, нарезать их так мелко, чтобы куски пролезали в горло. Если завтра вся растительная и животная жизнь исчезнет с лица Земли, мне одних шин хватит на тысячу лет. У меня есть карта континентальной части США, на ней нанесены все свалки шин. Большая часть предназначена под биологическую рекультивацию, но я уже подал несколько исков, чтобы спасти хоть часть. Помимо моих личных мотивов, я считаю, что это – наше наследие, которое мы обязаны сохранить для потомков.

Я вернулся и вставил отснятую под микроскопом пленку: водоросли и бактерии в его крови, в пищеварительном тракте, затем – карта из его ноутпада, кружочками показаны свалки автомобильных покрышек. Поиграл с заранее сделанной анимацией: схемы его личных углеродного, кислородного и энергетического циклов, но так и не решил, куда же их сунуть.

Мой вопрос: «Вы не боитесь голода и массового вымирания – но как насчет вирусов? Как насчет биологической войны или просто болезни?» Эти слова я вырезал, пусть меня будет как можно меньше. Теперь вышло, будто Ландерс ни с того ни с сего перескочил на другую тему, так что я синтезировал и вставил «не только использую симбионты, но и…» перед его собственным текстом: «постепенно заменяю те клеточные линии, которые наиболее подвержены вирусным инфекциям. Вирусы состоят из ДНК или РНК, у них тот же химизм, что и у других организмов на нашей планете. Вот почему они способны захватывать человеческие клетки. Однако можно создать ДНК и РНК с совершенно новым химизмом – заменить стандартные основания на нестандартные. Новый алфавит для генетического кода: вместо гуанина и цитозина, аденина и тимина, вместо G и С, А и Т, у вас будет X и Y, W и Z».

Я заменил все после слова «тимин» на «использовать четыре альтернативные молекулы, которых в природе нет», – смысл тот же, но гораздо понятнее. Потом прокрутил еще раз – нет, не то! – и вернулся к исходному варианту.

Всякий журналист перефразирует собеседника, я не был бы профессионалом, если бы наотрез отказался что-либо менять. Вся хитрость в том, чтобы перефразировать честно, а это почти так же трудно, как честно монтировать.

Я вставил готовый рисунок из тех, что поставляются вместе с программными пакетами: обычная ДНК, между двумя спиралями – мостики парных оснований, каждый атом изображен шариком. Я раскрасил и подписал по одной молекуле каждого основания. Ландерс отказался говорить, что за нестандартные основания он использует, но мне не составило труда нарыть подходящие в литературе. Я заменил четыре старых основания в двойной спирали на возможные новые, потом снова пустил гипотетическую ландерсовскую ДНК вращаться, постепенно увеличиваясь, на экране и вернулся к его говорящей голове.

– Разумеется, мало только поменять основания. Чтобы синтезировать новые основания, клеткам понадобятся совершенно новые ферменты, большую часть протеинов, взаимодействующих с ДНК и РНК, нужно приспособить к изменениям – не переписать в новом алфавите, а перевести отвечающие за их производство гены…

Я сочинил иллюстрацию, украв протеин клеточного ядра из недавно прочитанной статьи, но немножко переиначив молекулы, чтобы не попасть под обвинение в плагиате.

– …Мы не успели еще перевести все человеческие гены, но уже получили некоторые специфические клеточные линии, которые отлично обходятся мини-хромосомами, содержащими лишь самые необходимые гены. Шестьдесят процентов стволовых клеток в моем костном мозге и мозжечке заменены новыми, с нео-ДНК. Стволовые клетки порождают кровяные, в том числе и клетки иммунной системы. Чтобы преобразование прошло более гладко, мне пришлось временно вернуть свою иммунную систему на утробную стадию и вновь пройти детские фазы делеции клонов, чтобы не вызвать аутоиммунную реакцию, но теперь я могу впрыскивать себе чистый ВИЧ и только посмеиваться.

– От него есть прекрасная вакцина…

– Разумеется.

Я вырезал свои слова, вложил в уста Ландерса: «Разумеется, от него есть вакцина», а дальше пошло его собственное:

– К тому же у меня есть симбионты, вырабатывающие вторую, независимую иммунную систему. Кто знает, что нас еще ждет? Но я готов ко всему. Нет, я не предугадываю частности, да это и невозможно, я просто слежу, чтобы во мне не осталось уязвимых клеток, говорящих на том же биохимическом языке, что и земные вирусы.

– А дальше? Чтобы обеспечить собственную неуязвимость, вам потребовалась огромная, очень дорогая инфраструктура. Что, если технология не протянет столько, чтобы хватило вашим детям и внукам?

Все это было лишнее, и я вымарал свою реплику.

– Дальше я, разумеется, намерен изменить стволовые клетки, производящие сперму. Моя жена Кэрол уже начала программу сбора яйцеклеток. Как только мы переведем весь человеческий геном, заменим все двадцать три хромосомы в сперме и яйце, все, что мы сделали, станет наследуемым. У всех наших детей будут нео-ДНК, а симбионты перейдут к ребенку в материнской утробе. Мы переведем и геномы симбионтов – на третий генетический алфавит, – чтобы защитить их от вирусов, исключить всякий риск случайного генного обмена. Они станут нашими посевами и нашими стадами, нашим неотчуждаемым имуществом, вечно живущим в нашей крови. Наши дети станут новым биологическим видом. Да что там видом – новым царством.

В парке зашумели: кто-то забил гол. Я оставил, не стал стирать.

Ландерс внезапно расцвел улыбкой, словно впервые представил себе будущий земной рай.

– Вот что я создаю. Новое царство.

Я просиживал за экраном по восемнадцать часов в сутки, принуждая себя жить так, словно мир съежился даже не до моего кабинета, а до времени и места, вошедших в метраж. Джина не вмешивалась; мы уже жили вместе, когда я монтировал «Половой перебор», так что ей было не впервой.

Она сказала примирительно: «Я буду воображать, будто ты уехал, а бревно в моей постели – просто большая грелка».

Фармаблок спрограммировал пластырь, который наклеивается на плечо и строго в нужное время выбрасывает тщательно рассчитанную дозу мелатонина или мелатонинового блокатора, чтобы усилить или ослабить биохимические сигналы шишковидной железы, превращая обычную синусоиду дневной активности в плато, за которым следует глубокий провал. Каждое утро я просыпался после пяти часов обогащенного быстрого сна, бодрый, словно годовалый ребенок, в голове еще крутились обрывки ночных видений (по большей части – причудливая смесь из просмотренного днем материала). Мелатонин – природный циркадный гормон, гораздо безвреднее кофеина или амфетаминов, да и помогает лучше. (Я пробовал кофеин: чувствуешь, будто можешь свернуть горы, а смотришь, что получилось, – выходит дрянь. Широкое применение кофеина многое объясняет в двадцатом столетии.) Я знал, чем аукнется потом мелатониновый курс: ночной бессонницей и дневной сонливостью из-за того, что мозг будет по инерции бороться с навязанным ритмом. Однако побочные эффекты других средств еще хуже.

Кэрол Ландерс отказалась дать интервью, а жаль – любопытно было бы поболтать со следующей Митохондриальной Евой. Ландерс не захотел отвечать, использует ли она симбионты или пока выжидает: будет он так же цвести или загнется от токсического шока, когда у каких-нибудь мутантных бактерий случится неконтролируемый всплеск размножения.

Мне разрешили поговорить с несколькими ведущими сотрудниками Ландерса, в том числе с двумя генетиками, которые проделали большую часть исследований. Они начинали мяться, стоило разговору уйти в сторону от чисто технических вопросов, но на одном стояли крепко: если человек добровольно прибегает к лечению, которое помогает ему сохранить здоровье и не опасно для общества, то к нему не придерешься. Тут спорить было трудно, особенно что касается биологического риска: при работе с нео-ДНК не возникает опасность случайной рекомбинации. Природные бактерии не подцепят мутантных генов, даже если вся «НЛ-групп» начнет выплескивать пробирки в ближайшую речку.

Однако, чтобы воплотить мечту Ландерса о сверхживучей семье, мало ученых. Современное законодательство США (да и большинства других стран) запрещает менять человеческую наследственность, за исключением нескольких десятков оговоренных случаев, «разрешенных починок», направленных против таких болезней, как мышечная дистрофия или кистоз мочевого пузыря. Разумеется, законы можно отменить, хотя ведущий биотехнологический адвокат самого Ландерса настаивал, что изменение четырех оснований и даже перевод нескольких генов в соответствии с этими изменениями не противоречат антиевгеническому духу существующего законодательства. Оно не изменит внешнего вида детей (роста, телосложения, пигментации). Не повлияет на их IQ или на характер. Когда я сказал, что они не смогут иметь потомства (кроме как друг от друга), он занял интересную позицию: мол, не вина Неда Ландерса, если дети других людей не смогут иметь потомства от его детей. В конце концов, не бывает бесплодных людей – только бесплодные пары.

Его коллега из Колумбийского университета заявил, что все это – чушь собачья: заменять целые хромосомы, как бы это ни сказалось на фенотипе, совершенно противозаконно. Другой эксперт, из Вашингтонского университета, не был так уверен. Будь у меня время, я бы, наверное, собрал сотни фразочек крупнейших юристов, со всеми возможными оттенками мнений.

Я поговорил со многими критиками Ландерса, в том числе с Джейн Саммерс, внештатным биотехнологическим консультантом из Сан-Франциско, заметной деятельницей движения «Молекулярные биологи за социальную ответственность». Шесть месяцев назад она опубликовала в открытом сетевом журнале МБСО, который мой компьютер исправно мониторит, статью, где утверждала, что, по ее данным, несколько тысяч богатых людей в США и других странах переводят свои ДНК, один клеточный тип за другим. У нее выходило, что Нед Ландерс – просто единственный, кто объявил об этом вслух, чтобы представить себя этаким одиноким чудаком, чуть ли не Дон Кихотом. Если бы об исследованиях стало известно вне связи с конкретным человеком, публика бы обезумела: поди угадай, сколько их, безымянных богачей, намерено расплеваться с биосферой. А так все открыто, и все сводится к безобидному Неду Ландерсу, значит, бояться нечего.

Это звучало правдоподобно, однако Саммерс меня разочаровала. Она нехотя дала координаты своего «источника», который якобы переводил гены совершенно другого заказчика; однако «источник» отрицал все. Когда я попросил еще наводок, Саммерс начала юлить. То ли у нее нет ничего существенного, то ли она уже сговорилась с другим журналистом. Я бесился, но поделать ничего не мог – не было ни денег, ни времени на самостоятельное расследование. Если и существует тайный заговор генетических сепаратистов, мне придется, как прочим смертным, читать эксклюзивный материал в «Вашингтон пост».

Я закончил сборной солянкой из других комментаторов – биоэтиков, генетиков, социологов, – которые отметали все тревоги. «Мистер Ландерс имеет право жить как ему угодно и растить детей, как считает нужным. Мы не преследуем амишей за близкородственные браки, странные технологии, стремление к независимости. Зачем же преследовать его за такие же, в сущности, „преступления"?»

Готовый вариант занимал восемнадцать минут. В передаче будет время только для двенадцати. Я безжалостно укорачивал, слеплял, упрощал, стараясь работать профессионально, но не переживая, что какие-то подробности выпадут. Цель передачи ЗРИнет – привлечь общественное внимание, вызвать отклик в более традиционных средствах массовой информации. «Мусорная ДНК» будет транслироваться в одиннадцать вечера в среду; большинство пользователей посмотрят более полную интерактивную версию в удобное для них время. У нее и костяк немного длиннее, и есть возможность обратиться к другим источникам: ко всем научным статьям, которые я читал при подготовке фильма (и ко всем статьям, на которые они, в свою очередь, ссылаются), к упоминаниям о Ландерсе в других средствах массовой информации (включая статью-предупреждение Джейн Саммерс), к действующим американскому и международному законодательствам по данному вопросу, а оттуда при желании можно проникнуть в дебри судебных прецедентов.

Вечером пятого дня – в точности по графику, повод себя поздравить – я повычистил последних вошек и в последний раз прокрутил весь фрагмент. Я старался отрешиться от съемок, от собственных предубеждений, смотреть глазами рядового пользователя ЗРИнет, который ничего об этом прежде не знал, только видел рекламу самого фильма.

Ландерс вышел на удивление трогательным – я-то думал, что был с ним куда суровее. Мне казалось, я дал ему полную возможность вывернуть на людях все свои бредовые амбиции. А он получился скорее добродушным, чем надутым и чванным, даже шуточки отпускает. Питаться автомобильными покрышками? Впрыскивать себе ВИЧ? Я смотрел, не веря своим глазам. Что это – сознательная ирония, которой я прежде не замечал, или нормальный человек просто не в состоянии принять всерьез то, что Ландерс несет?

Что, если Саммерс права? Что, если это всего лишь прикрытие, отвлекающий маневр, клоун-виртуоз? Что, если тысячи богатейших людей планеты вознамерились обеспечить себе и своим потомкам полную генетическую изоляцию, полный вирусный иммунитет?

А если это правда, то стоит ли сильно переживать? Богатые всегда так или иначе ограждали себя от черни. Уровень загрязнения среды будет снижаться, независимо от того, исчезнет потребность в чистом воздухе благодаря водорослям-симбионтам или нет. А всякий, кто последует за Ландерсом, – невеликая потеря для человеческого генофонда.

Оставался один маленький вопрос, и я старался особо им не задаваться.

Абсолютный вирусный иммунитет… против чего?

4

«Дельфийские биосистемы» проявили чудеса щедрости. Они не только выделили мне своих представителей по связям с общественностью (в десять раз больше, чем я мог бы при всем желании опросить), но и завалили меня дисками с соблазнительнейшей микрографикой и обалденной анимацией. Блоксхемы программ для имплантов «Охраны здоровья» подавались в виде нарисованных аэрографом фантастических хромированных машин: смоляно-черные конвейеры везут серебристые катышки «данных» от подпроцесса к подпроцессу. Молекулярные схемы взаимодействия белков перемежались дивными – и совершенно даровыми – картами электронной плотности; голубые и розовые призрачные облачка сливались и таяли, превращая скромные химические свадьбы в микро-космические грезы. Я мог бы положить их на Вагнера (или Блейка) и впарить сторонникам «Мистического возрождения» – пусть смотрят всякий раз, как захотят войти в транс.

Тем не менее я переворошил всю кучу и, как оказалось, не зря. Между всей этой технопорнухой и психоделическим наукообразием обнаружилось кое-что действительно ценное.

Импланты «Охраны здоровья» используют последние программируемые схемы-анализаторы: набор белков на кремниевом основании, примерно как в домашнем фармаблоке, только они не синтезируют молекулы, а считают. Предыдущие поколения схем включали множество высокоспециализированных антител, Y-образных протеинов, расположенных на полупроводнике шахматными квадратами, – этакое лоскутное многополье. Когда молекула холестерина, или инсулина, или какого-то другого вещества попадает на нужный участок и натыкается на свое антитело, емкостное сопротивление чуть заметно меняется и фиксируется микропроцессором. На достаточном временном отрезке из случайных столкновений вырисовывается общая картина, содержание каждого вещества в крови.

Новые сенсоры используют белки, похожие больше на мыслящую венерину мухоловку, чем на пассивную матрицу антител. «Убийца» в состоянии активности – длинная воронкообразная молекула, расширяющаяся вниз трубка. Эта форма метастабильна, распределение зарядов в молекуле делает ее в высшей степени чуткой. Как только достаточно большое тело касается воронки с внутренней стороны, молекула немедленно сворачивается, обволакивая пришельца. Микропроцессор замечает, что ловушка захлопнулась, и определяет тип пленной молекулы по форме плотно облекающей ее воронки. Это уже не случайная толчея, когда молекула инсулина без толку тычется в холестериновые антитела. «Убийца» всегда знает, что в него попало.

Это техническое достижение стоило донести до публики, разъяснить, демистифицировать. Каковы бы ни были социальные последствия внедрения имплантов, это не должно происходить в вакууме, в отрыве от технологий, сделавших такое устройство возможным, и наоборот. Как только люди перестают понимать, как работают окружающие их машины, мир оборачивается непонятным сном. Технология развивается бесконтрольно, ее невозможно даже обсуждать, она порождает лишь благоговение или ненависть, зависимость или отчуждение. Артур Кларк предположил, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Он имел в виду возможную встречу с инопланетной цивилизацией, но долг журналиста, рассказывающего о науке, следить, чтобы люди не стали смотреть на людскую технологию по закону Кларка.

(Громкие слова… А чем я занимаюсь? Клепаю франкенштуху, потому что эта экологическая ниша еще не заполнена. Я успокоил свою совесть – или немного приглушил – избитыми соображениями о троянских конях и о том, что систему можно изменить изнутри.)

Я взял картинку «Дельфийских биосистем» с работающей мухоловкой и программно убрал излишние красивости, чтобы виднее стала суть. Выбросил их восторженный комментарий и написал свой. Компьютер прочитал его дикторским голосом, который я выбрал для всей «Мусорной ДНК» – смоделированным по записям английской актрисы Джульет Стивенсон. Давно исчезнувшее «стандартное английское» произношение, в отличие от существующих в Британии теперь, остается понятным всему англофонному миру. Если пользователь захочет услышать другой голос, он просто переключит язык; я для тренировки часто слушаю программы, дублированные на особо трудных для меня местных диалектах: юго-востока США, Северной Ирландии, Восточно-Центральной Африки.

Гермес – мой коммуникационный пакет – запрограммирован так, что, когда я монтирую, не пропускает почти ничьих звонков. Лидия Хигучи, исполнительный продюсер ЗРИнет по Западно-Тихоокеанскому региону – одна из немногих, для кого сделано исключение. Зазвонил ноутпад, но я переключил звонок на компьютер: экран здесь больше, изображение четче. Внизу появляется строка «AFFINE GRAPHICS EDITOR MODEL 2052-KL» и время. He очень изящно, но такая цель и не ставится.

Лидия сразу перешла к делу:

– Я видела окончательную версию Ландерса. Добротно. Но я хотела поговорить о том, что будет дальше.

– Об имплантах «Охраны здоровья»? Что-нибудь не так?

Я не скрывал раздражения. Она видела куски сырого метража, видела мои замечания. Если хочет, чтобы я что-то всерьез изменил, то пусть бы чесалась раньше.

Она рассмеялась.

– Эндрю, осади немного. Не о следующем сюжете «Мусорной ДНК». О следующей работе.

Я вытаращился, как будто она предложила мне немедленно лететь на другую планету. Потом сказал:

– Не надо, Лидия. Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, сейчас я не могу ни о чем думать.

Она сочувственно кивнула, однако не отступила:

– Ты ведь следишь за новой болезнью? Это уже не единичные сомнительные случаи: официальные сообщения поступают из Женевы, Атланты, Найроби.

У меня заныло под ложечкой.

– Ты про «острый синдром клинической тревожности»?

– Он же Отчаяние, – произнесла она с явным удовольствием, как будто уже занесла это название в свой словарь крайне телегеничных сюжетов.

Я сказал:

– Мои сборщики информации записывают все упоминания, но у меня еще не было времени посмотреть. И, если честно, сейчас…

– На сегодняшний день диагностировано более четырехсот случаев, Эндрю. За шесть последних месяцев – тридцать процентов роста.

– Как можно диагностировать болезнь, если не знаешь возбудителя?

– Путем исключения.

– По-моему, все это собачья чушь.

Она скроила саркастическую гримаску.

– Будь серьезным. Это совершенно новая душевная болезнь. Возможно, заразная. Возможно, вызванная сбежавшим у вояк патогенным вирусом…

– Возможно, занесенная кометой. Возможно, ниспосланная нам в наказание. Удивительно, сколько всего возможно.

Лидия пожала плечами.

– Откуда бы ни взялась, она распространяется. Случаи отмечены везде, кроме Антарктиды. Новость на первую полосу. Более того, вчера правление решило: мы объявим тридцатиминутный репортаж об Отчаянии. Сейчас запускаем рекламу, потом даем передачу в прайм-тайм по всему миру одновременно.

«Одновременно» на жаргоне значит не то, что у остальных людей – это значит, в одно и то же число, в один и тот же час по местному времени пользователей.

– По всему миру? Ты хочешь сказать, англофонному миру?

– Я хочу сказать, по всемирному миру. Мы хотим продать передачу всем иноязычным сетям.

– Мм… хорошо.

Лидия улыбнулась – натянутой, нетерпеливой улыбкой.

– Чего молчишь, Эндрю? Мне по буквам произнести? Мы хотим, чтобы ты снимал эту передачу. Ты – наш специалист по биотехнологии, тебе и карты в руки. И ты сделаешь конфетку. Итак?

Я положил руку на лоб, пытаясь понять, с чего на меня навалилась клаустрофобия, потом уточнил:

– Как быстро я должен дать ответ?

Она улыбнулась чуть шире: это значило, что она удивлена, раздосадована или то и другое вместе.

– Эфир двадцать четвертого мая – это десять недель, начиная с понедельника. Тебе надо будет приступить в ту минуту, как закончишь «Мусорную ДНК». Твой ответ нам нужен как можно скорее.

Правило номер четыре: ничего не предпринимать, не посоветовавшись с Джиной, даже если она не признается, что иное ее обижает.

– Завтра утром.

Лидии это не понравилось, однако она сказала:

– Отлично.

Я собрался с духом:

– Если я откажусь, будет что-нибудь еще подходящее?

Лидия удивилась всерьез:

– Что на тебя нашло? По всему миру в прайм-тайм! Ты заработаешь в пять раз больше, чем на «Переборе».

– Понимаю и, честное слово, глубоко признателен. Я просто хотел знать, есть ли выбор.

– Ты всегда можешь отправиться с металлоискателем выкапывать на пляже монетки, – Она увидела мое лицо и смягчилась. Чуть-чуть, – Скоро мы запускаем еще проект. Впрочем, я почти обещала его Саре Найт.

– Расскажи.

– Ты слышал о Вайолет Мосале?

– Конечно. Она… э… физик? Физик из Южной Африки?

– Два из двух, очень впечатляюще. Сара от нее без ума и час вещала без умолку.

– Что за проект?

– Показать Мосалу со всех сторон. Ей двадцать семь, два года назад она получила Нобелевскую премию… но это ты, конечно, знаешь и без меня. Интервью, биография, высказывания коллег, тары-бары. Работы у нее чисто теоретические, показывать нечего, кроме компьютерных симуляций, и она обещала свою графику. Главное же в программе будет – конференция, посвященная столетию Эйнштейна.

– Разве оно было не в семидесятых прошлого века?

Лидия наградила меня убийственным взглядом.

Я спохватился:

– Ах да, столетию со дня смерти. Очень мило.

– Мосала будет на конференции. В последний день три ведущих мировых физика-теоретика представят конкурирующие версии теории всего. Нетрудно угадать, кто из них фаворит.

Я стиснул зубы, чтобы не сказать: «Это не скачки, Лидия. Может пройти еще пятьдесят лет, прежде чем мы узнаем, чья ТВ правильная».

– И когда конференция?

– С пятого по восемнадцатое апреля.

Я сморгнул.

– Три недели, считая с понедельника.

Лидия задумалась и явно повеселела.

– Вот видишь, у тебя и времени не хватит. Сара готовится уже больше месяца…

Я напомнил раздраженно:

– Пять минут назад ты предлагала мне приступить к «Отчаянию» меньше чем через три недели.

– Здесь ты мог бы включиться с ходу. А много ли ты знаешь о современной физике?

Я притворился обиженным.

– Достаточно. И соображаю немножко. Поднаберусь.

– Когда?

– Найду когда. Буду работать быстрее. Закончу «Мусорную ДНК» с опережением графика. Когда пойдет передача про Мосалу?

– В начале следующего года.

Это значит – почти восемь месяцев относительно нормальной жизни, после того как закончится конференция.

Лидия недовольно взглянула на часы.

– Я тебя не понимаю. То, что ты делал в последние пять лет, логически должно завершиться научно-популярным репортажем об Отчаянии. А там подумаешь, может, и впрямь переключишься с биотехнологии на что-нибудь другое. И кого я поставлю вместо тебя?

– Сару Найт?

– Нечего ехидничать.

– Я ей передам твои слова.

– На здоровье. Мне плевать, что она там делала в политике, научная программа у нее всего одна, и то по неортодоксальным космологиям. Хорошая программа – но не настолько, чтобы отдавать ей такой кусок. Она заслужила две недели с Вайолет Мосалой, но не репортаж в прайм-тайм о сенсационном вирусе.

Вирус, который вызывает Отчаяние, пока никто не нашел; я неделю не просматривал сводок, но такого масштаба новость мой сборщик информации уже бы сообщил. Ох, чует мое сердце, если программу буду делать не я, она выйдет с подзаголовком: «Военные выпустили в мир патогенный вирус, который стал мозговым СПИДом двадцать первого века».

А все тщеславие. Что я, единственный на Земле способен развеять поднятую вокруг Отчаяния шумиху?

Я сказал:

– Я еще ничего не решил. Мне надо обсудить с Джиной.

Лидия не поверила.

– Ну-ну. «Обсуди с Джиной» и перезвони утром, – Она снова взглянула на часы, – Ладно, мне правда пора. Должен же кто-то из нас работать.

Я открыл было рот, чтобы гневно запротестовать; она мило улыбнулась и ткнула в меня двумя пальцами.

– Ага, попался. Никто из вас, авторов, не понимает иронии. Пока.

Я отвернулся от монитора и уставился на свои сжатые кулаки. Мне хотелось отрешиться от всех эмоций – хотя бы для того, чтобы спокойно вернуться к «Мусорной ДНК».

Я видел сюжет об Отчаянии несколько месяцев назад. Это было в Манчестере, в гостинице, я кого-то ждал и от нечего делать переключал программы. Молодая женщина – с виду здоровая, только растрепанная, – лежала на полу жилого дома в Майами. Она размахивала руками и била ногами, извивалась всем телом и мотала головой. Впрочем, это не походило на психическое расстройство, слишком координированы были ее движения.

И покуда полиция и врачи ее не скрутили – по крайней мере настолько, чтобы вколоть шприц, – и не накачали каким-то быстродействующим парализующим веществом (они пробовали аэрозоль, но ничего не вышло), она билась и кричала, как раненый зверь, как ребенок в истерике, как взрослый, которого постигло страшное горе.

Я смотрел и слушал, не веря своим глазам, а когда лекарство, наконец, подействовало и ее унесли, долго убеждал себя, что тут нет ничего особенного: может, эпилептический припадок, может, какая-то нервная болезнь, на худой конец – невыносимая боль, которую быстро диагностируют и вылечат.

Ничего подобного. Оказалось, большинство жертв Отчаяния – люди, здоровые телесно и душевно. Никто не знает, как устранить причину их страданий, все «лечение» сводится к тому, что их глушат сильными седативными средствами.

Я взял ноутпад и щелкнул по значку Сизифа, моего сборщика информации.

– Подбери самое главное о Вайолет Мосале, о конференции, посвященной столетию смерти Эйнштейна, и о развитии общей теории поля за последние десять лет. Мне надо переварить все за… примерно за сто двадцать часов. Это возможно?

Последовала пауза: Сизиф грузил и просматривал последние данные. Потом спросил:

– Ты знаешь, что такое ВТМ?

– Вычислительная творческая машина?

– Нет. В данном контексте – все-топологическая модель.

Сочетание прозвучало смутно знакомым; лет пять назад я что-то по этому поводу читал.

Последовала новая пауза, пока грузился и оценивался более простой общеобразовательный материал. Потом:

– Ста двадцати часов хватит, чтобы слушать и кивать. Чтобы задавать осмысленные вопросы – нет.

Я застонал.

– А если с вопросами…

– Сто пятьдесят.

– Готовь.

Я щелкнул по значку домашнего фармаблока:

– Перепрограммируй мелатониновый курс. С сегодняшнего дня добавь мне по два часа высокой активности.

– До какого числа?

Конференция начнется пятого апреля; если к этому времени я не стану экспертом по Вайолет Мосале, наверстывать будет поздно. Однако сойти с навязанного мелатонином ритма перед самой конференцией и засыпать потом на ходу тоже не дело.

– До восемнадцатого апреля.

Фармаблок сказал:

– Ты пожалеешь.

Он вовсе не каркал, просто предупреждал на основании пяти лет близкого биохимического знакомства. Однако выбирать не приходилось, и, хотя неделя острой циркадной аритмии после конференции – удовольствие много ниже среднего, никто еще от такого не умер.

Я подсчитал в уме. Оказывается, я только что выкроил себе пять или шесть часов свободного времени.

Была пятница. Я позвонил Джине на работу. Правило шестое: будь непредсказуем. Но не слишком часто.

Я сказал:

– К черту «Мусорную ДНК». Хочешь потанцевать?

5

Поехать в город предложила Джина. Меня в Развалины не тянет, ночные заведения есть и ближе к дому, и лучше, но (правило седьмое) не стоит спорить о пустяках. Когда поезд остановился у станции Таун-холл и эскалатор повез нас мимо платформы, на которой зарезали Дэниела Каволини, я отключил воспоминания и улыбнулся.

Джина обвила меня руками.

– Здесь есть что-то, чего я не чувствую в других местах. Бурление жизни. А ты?

Я взглянул на выложенные черной и белой плиткой стены, больничного вида, без единой надписи.

– Не больше, чем в Помпеях.

Демографический центр Большого Сиднея вот уже полвека находится к западу от Парраматты и сейчас, наверное, достиг Блэктауна, однако исторический городской центр окончательно обезлюдел только в тридцатых, когда почти одновременно отпала надобность в учреждениях, театрах, художественных галереях, музеях и кинозалах. Уже в первое десятилетие века к большинству жилых домов подвели оптоволоконные кабели, но потребовалось почти двадцать лет, чтобы сети приобрели современные очертания. Шаткое здание несовпадающих стандартов, маломощного железа, устаревших операционных систем, оставшееся от компьютерных и коммуникационных динозавров конца прошлого века, рухнуло в двадцатых, и только затем – после многих лет преждевременной эйфории, после вполне заслуженной критики и насмешек – применение сетей для развлечения и телекоммуникации перестало быть психологической пыткой и прочно вошло в жизнь, сильно потеснив необходимость куда-либо ездить и ходить.

Мы вышли на Джордж-стрит. Улица была далеко не пустынна, но я видел документальные съемки прошлого века, когда население страны было в два раза меньше, а толпы – не чета нынешним жалким ручейкам. Джина подняла глаза, и в ее зрачках отразился свет: многие офисные небоскребы по-прежнему сверкали огнями, их окна специально для туристов закрыли дешевыми люминесцентными шторами, сохраняющими солнечный свет. Прозвище «Развалины», конечно, шутка: мародеры, а тем более время, практически не оставили здесь следа; тем не менее мы приходим сюда туристами, поглазеть на памятники, оставленные даже не предками, а нашими старшими братьями и сестрами.

Некоторые здания приспособили под жилье – архитектура и экономика никогда не договорятся – к жгучему негодованию борцов за сохранение городской среды. Разумеется, есть и сквоттеры – вероятно, тысячи две, рассеянные в той части города, которую по привычке называют деловым центром, – но они только усиливают ощущение конца света. На окраинах уцелели живые театры и музыка – камерные пьесы на камерных сценах или многолюдные концерты популярных групп на стадионах, однако большинство театров показывают свои представления в реальном времени по сетям. (Фундамент Оперного театра рушится, и нам недавно посулили, что в 2065-м вся громада съедет в Сиднейскую бухту, – мысль эта греет мне сердце, хотя какие-нибудь зануды с сахарином вместо крови наверняка соберут денег и в последней момент спасут никому не нужный символ.) Магазины, торгующие с прилавка, еще не совсем уступили место заказам через сеть, но давно переместились в жилые районы. По окраинам еще функционируют отели, однако в мертвом сердце города не осталось ничего, кроме ресторанов и ночных клубов, разбросанных между пустыми небоскребами, словно сувенирные киоски в Долине Царей.

Мы двинулись на юг, в бывший Чайна-таун, о котором напоминает если не экзотическая кухня, то хотя бы сыплющиеся декоративные фасады бывших китайских ресторанчиков.

Навстречу шла компания, и Джина легонько толкнула меня в бок. Когда они миновали, она спросила:

– Это были…

– Кто? Асексуалы? Думаю, да.

– Никогда не могу определить. Иногда обычные парни и девушки выглядят в точности так же.

– В том-то и смысл, чтобы ты не могла определить. Но почему мы считаем, будто можем с одного взгляда узнать о человеке хоть что-нибудь важное?

Термин «асексуальность» охватывает большую группу понятий, начиная с образа мыслей, стиля одежды, косметических операций и до глубоких биологических изменений. Единственное, что объединяет асексуалов, это убеждение, что их гендерные параметры (умственные, эндокринные, хромосомные и генитальные) никого не касаются, кроме них самих, как правило (но необязательно), их сексуальных партнеров, вероятно, врача, и, иногда, нескольких ближайших друзей. А дальше человек сам решает, как поступать в соответствии с данными взглядами: просто отмечать квадратик «А» при получении документов, выбрать нейтрально звучащее имя, удалить молочные железы или волосы с тела, изменить тембр голоса и черты лица, сделать хирургическую операцию, позволяющую затем втягивать мужские органы в специальный «карман», стать гермафродитом или полностью отказаться от пола.

Я сказал:

– Зачем пялиться на людей и теряться в догадках? Эн-мужчина, эн-женщина, асексуал… – какое нам дело?

Джина скривилась.

– Не выставляй меня ханжой. Мне просто любопытно.

Я сжал ее локоть.

– Извини, я совсем другое хотел сказать.

Она вырвала руку.

– Тебе потребовался целый год, чтобы в этом разобраться. Ты ни о чем другом не думал, лез к людям в душу и в постель, сколько тебе хотелось. Еще и деньги за это получил. Я видела уже готовый фильм. Если твое имя стоит в титрах, это не значит, что я обязательно пришла к окончательному мнению касательно половой миграции.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

– За что это?

– За то, что ко всем своим многочисленным достоинствам ты еще и идеальная зрительница.

– Сейчас сблюю.

Мы повернули на восток, к Сарри-хиллз, на еще более тихую улочку. Навстречу прошел одинокий молодой человек – мрачный, с накачанной мускулатурой и, похоже, хирургически измененным лицом. Джина подняла на меня все еще сердитые глаза, но промолчать не смогла:

– Вот это – если он действительно у-мужчина – я понимаю еще меньше. Хочешь такую фигуру – замечательно. Но зачем еще и лицо? Если без этого его с кем и перепутают, то разве что с эн-мужчиной.

– Да, но принять его за эн-мужчину – значит смертельно оскорбить, ведь он мигрировал из своего пола в точности как асексуал, только в другую сторону. У-мужчинами становятся, чтобы дистанцироваться от слабостей современных биологических мужчин, натуралов. Объявить, что их «консенсуальная общность» – не смейся – настолько немужественна в сравнении с тобой, что ты принадлежишь как бы к совершенно иному полу. Сказать: простой эн-мужчина не имеет права говорить от моего лица, как не имеет такого права женщина.

Джина притворилась, будто рвет на себе волосы.

– Я считаю, что ни одна женщина не имеет права говорить от лица всех женщин. Но не стану оперироваться в у-женщину или и-женщину, чтобы доказать свою мысль.

– Ну… да. Я тоже так считаю. Когда какой-нибудь железобетонный кретин пишет манифест от имени мужской половины человечества, я лучше скажу ему в лицо, что он бредит, чем перестану быть эн-мужчиной и позволю ему думать, будто он говорит за всех оставшихся. Но именно так люди чаще всего объясняют гендерную миграцию: их тошнит от самозваных гендерных лидеров или гуру из «Мистического возрождения», которые якобы их представляют. От того, что на них вешают ярлыки реальных и мнимых преступлений их пола. Если все мужчины эгоистичны, властны, буйны и жестоки, что остается делать – вскрыть себе вены или мигрировать к и-мужчинам, к асексуалам? Если все женщины – слабые, безответные, иррациональные жертвы…

Джина укоризненно щипнула меня за руку.

– Это уже карикатура на карикатуры. Так никто не говорит.

– Просто ты вращаешься не в том обществе. Или, наоборот, в том? Но мне казалось, ты смотрела передачу. Я интервьюировал людей, которые говорили именно так, слово в слово.

– Значит, виноваты журналисты, которые тиражируют их взгляды.

Мы подошли к ресторану, но входить пока не стали. Я ответил:

– Отчасти ты права. Однако я не знаю, где решение. Положим, человек встает и объявляет: «Я говорю исключительно от своего имени». Станут показывать его – или того, кто считает себя рупором половины человечества?

– Это зависит от тебя и таких как ты.

– Ты же знаешь, все не так просто. Вообрази, что стало бы с феминизмом или с борьбой за права человека вообще, если б никому не позволяли говорить от имени других без предварительного референдума? Если современные придурки – пародии на прежних деятелей, это не значит, что в прошлом веке телевизионщики должны были объявлять: «Извините, доктор Кинг, извините, госпожа Грир, извините, мистер Перкинс [4], но говорите, пожалуйста, о себе лично, а если не можете обойтись без широких обобщений, мы выведем вас из эфира».

Джина взглянула скептически.

– Это все давние истории. Ты споришь только для того, чтобы сложить с себя ответственность.

– Разумеется. Однако суть в том, что гендерная миграция на девяносто процентов вызвана политическими соображениями. Ее иногда преподносят как этакий декаданс, блажь, модное подражание изменению пола у транссексуалов, однако большинство гендерных мигрантов не идут дальше внешней асексуальности. Они не переходят черту, да это и не нужно. Для них это протест, вроде выхода из политической партии или отказа от гражданства… или дезертирства. Что будет дальше: стабилизируется гендерная миграция на каком-то низком уровне или изменит общественное отношение настолько, что станет ненужной, или в следующем поколении человечество поровну распределится между семью полами – не знаю.

Джина скорчила гримаску.

– Семь полов – и каждый совершенно монолитен. Каждого можно определить с первого взгляда. Семь ярлыков вместо двух – это не прогресс.

– Да. Но, может быть, в конечном итоге останутся только асексуалы, у-мужчины и у-женщины. Тот, кто захочет ходить с ярлыком, будет ходить, кто не захочет – выберет загадочность.

– Нет, в конечном итоге мы все станем виртуальными телами и будем загадочны или очевидны в зависимости от настроения.

– Всю жизнь мечтал.

Мы вошли. Ресторан «Неестественные вкусы» был устроен на месте универсального магазина, ярко освещенного за счет прорубленного в этажах овального колодца. Я показал входному турникету ноутпад, механический голос подтвердил наш заказ и добавил: «Столик пятьсот девятнадцать. Пятый этаж».

Джина озорно улыбнулась.

– Пятый этаж: мягкие игрушки и белье.

Я взглянул на обедающих – это были в основном у-мужчины с у-женщинами.

– Веди себя прилично, деревенщина, не то следующий раз будешь обедать в Иппинге.

Ресторан был полон по крайней мере на две трети, но столиков оказалось меньше, чем я ожидал, – большую часть помещения занимал центральный колодец. На оставшемся пространстве теснились хромированные столики и бегали официанты в смокингах. Все выглядело нарочито старинным и, на мой вкус, отдавало кинолентами с братьями Маркс. Я не большой поклонник Экспериментальной кухни: фактически, мы выступаем подопытными кроликами, пробуя безвредную для здоровья, но совершенно новую пищу, результат генно-инженерной селекции. Джина заметила, зато, мол, производители доплачивают за наш обед. Я усомнился: Экспериментальная кухня настолько вошла в моду, что, вероятно, и за полную цену сыщется статистически достоверное число охотников на каждое новшество.

Мы сели, и на мониторе зажглось меню. Цены подтвердили мои сомнения насчет доплаты. Я застонал:

– Салат из алой фасоли? Мне все равно, какого она цвета, я хочу знать, какая она на вкус. Прошлый раз это с виду напоминало фасоль, а на поверку оказалось вареной капустой.

Джина с явным удовольствием щелкала по названиям продуктов, вызывая картинки готовых блюд и таблицы с описаниями ингредиентов.

– Если смотреть внимательно, можно вычислить заранее. Глядишь, какие гены и откуда взяты, и довольно точно угадываешь вкус и вид.

– Давай, ошеломи меня чудесами науки.

Она щелкнула по кнопке «Подтвердите заказ».

– Зеленые листья будут иметь вкус макарон со шпинатом, однако железо из них усвоится легко, как из животной крови, куда там настоящему шпинату. Вот это желтое будет по виду напоминать кукурузу, а по вкусу – нечто среднее между помидорами и сладким перцем с душицей; однако его питательные свойства и запах не пропадают при долгой варке или хранении в неподходящих условиях. А синее пюре, если зажмуришься, покажется тебе пармезаном.

– Почему синее?

– Синий пигмент входит в состав светочувствительного фермента новых самосбраживающихся лактоягод. Легко устраняется при готовке, но, как оказалось, наш организм перерабатывает его в витамин D, а это безопаснее, чем получать витамин D обычным путем, через воздействие ультрафиолета на кожу.

– Пища для людей, которые не видят солнца. Как тут устоять? – Я заказал то же самое.

Подали мгновенно, и Джина угадала почти все. В целом обед получился действительно вкусный.

Я сказал:

– Ты напрасно чахнешь над воздушными турбинами. Тебе бы создавать весеннюю коллекцию для «Объединенных агрономических обществ».

– Спасибочки. Однако моя интеллектуальная жизнь и так чересчур богата.

– Кстати, как поживает Большой Гарольд?

– Пока очень напоминает Маленького Гарольда и не обещает скорых улучшений, – (Маленьким Гарольдом прозвали уменьшенную в тысячу раз модель проектируемой двухсотмегаваттной турбины.) – Включились случайные резонансные состояния, которые мы не учли в компьютерной модели. Очень похоже, что придется менять половину заложенных в нее допущений.

– Никак не пойму. Вы знаете все исходные физические законы, все уравнения аэродинамики, суперкомпьютерного времени у вас выше крыши…

– Как мы при этом попадаем пальцем в небо? Потому что мы не можем рассчитать движение каждой молекулы в тысячах тонн воздуха, проходящего через сложный механизм. Все уравнения, относящиеся к потоку, дают только приближения, а мы работаем в области, где самые лучшие приближения оказываются негодными. Это не какая-то загадочная новая физика, просто мы в «серой зоне» между разными наборами упрощающих допущений. Пока любые наши компромиссные прикидки оказываются и сложными, и неприемлемыми. Хуже того, они просто неверны.

– Извини.

Она пожала плечами.

– Порою злость берет, но эта злость странным образом спасает меня от умопомешательства.

У меня кольнуло сердце: я так мало знаю о ее жизни. Она объясняет в меру моего слабого понимания, но мне никогда не понять, что творится в ее голове, когда она сидит за компьютером, жонглируя аэродинамическими моделями, или лазит среди труб, придумывая, как улучшить Маленького Гарольда.

Я сказал:

– Вот бы ты позволила снять про это фильм.

Джина сделала суровое лицо.

– И не мечтайте, мистер Франкенштуха, по крайней мере, пока не ответите мне решительно: воздушные турбины – это хорошо или плохо.

Я втянул голову в плечи.

– Ты же знаешь, это не от меня зависит. Каждый год мнения меняются. Публикуют результаты новых исследований, предлагают альтернативы…

Она с горечью перебила:

– Альтернативы?! По мне, так выращивать низковольтные биоинженерные леса на площадях в тысячу раз больших – экологический вандализм.

– Не спорю. Я всегда могу снять документальный фильм про Хорошую Турбину. И, если не сумею продать его немедленно, просто подожду, пока маятник качнется в другую сторону.

– Ты не можешь снимать в стол.

– Могу, если делать это в промежутках между заказами.

Джина рассмеялась.

– Лучше не надо. Если у тебя нет времени даже на…

– На что?

– Ничего. Не обращай внимания.

Она махнула рукой, отказываясь продолжать. Я мог настаивать, но все равно бы ничего не добился.

– Кстати, о съемках… – Я вкратце объяснил, что предложила Лидия. Джина слушала внимательно, но когда я спросил ее мнение, очень удивилась.

– Не хочешь снимать «Отчаяние», не снимай. Я-то тут при чем?

Не в бровь, а в глаз. Я сказал:

– Тебя это тоже касается. За него гораздо больше заплатят.

Джина обиделась.

– Я просто хотел сказать, если я соглашусь, мы сможем позволить себе отдых. Например, поехать в твой отпуск за океан. Ты всегда этого хотела.

Она ответила холодно:

– У меня следующий отпуск через полтора года. И за свой отдых я могу заплатить сама.

– Ладно. Забудь.

Я потянулся погладить ее ладонь, она сердито отдернула руку.

Мы ели молча. Я смотрел в тарелку, перебирал правила, пытаясь понять, где допустил ошибку. Может, я нарушил какое-то табу в отношении денег? У нас отдельные счета, квартиру мы оплачиваем пополам, но при этом часто помогаем друг другу, дарим подарки. Как мне следовало поступить? Снять «Отчаяние» – только ради денег – и лишь потом спросить, как мы можем потратить их сообща?

Может, я нечаянно дал понять, будто жду от нее решений, и таким образом обидел, показав, что не ценю предоставленной мне самостоятельности. Голова шла кругом. По правде сказать, я понятия не имел, что думает Джина. Все так сложно, так ускользающе тонко. И еще я ума не мог приложить, что сказать и как исправить положение, чтобы ненароком его не усугубить.

Через некоторое время Джина спросила:

– И где же будет конференция?

Я открыл рот и тут понял, что не знаю. Пришлось взять ноутпад и быстро посмотреть, что насобирал Сизиф.

– А, вот. В Безгосударстве.

– В Безгосударстве?! – Джина рассмеялась, – Ты – закоренелый враг биотехнологии – полетишь на самый большой в мире биоинженерный коралловый остров?

– Я против плохой биотехнологии. Безгосударство – хорошее.

– Вот как? Скажи это правительствам, которые объявили эмбарго. Ты уверен, что не попадешь в тюрьму сразу, как вернешься обратно?

– Я не буду торговать с анархистами. Я даже не буду их снимать.

– Правильно – анархо-синдикалисты. Хотя они ведь и так себя тоже не называют?

Я сказал:

– Кто «они»? Смотря кого ты имеешь в виду.

– Тебе надо было вставить сюжет про Безгосударство в «Мусорную ДНК». Они процветают несмотря на эмбарго – и все благодаря биотехнологии. Это уравновесило бы говорящий труп.

– Но тогда я не смог бы назвать фильм «Мусорная ДНК», согласись?

– Вот именно, – Она улыбнулась. В чем бы я ни провинился, теперь я прощен. Сердце мое колотилось, как будто я падал в пропасть и в последний миг удержался на краю.

Десерт напоминал по вкусу картон со снегом, но перед уходом мы честно ответили на вопросник в настольном компьютере.

Мы пошли по Джордж-стрит на север, к Мартин-плейс. Здесь в здании старого почтамта расположился ночной клуб под названием «Сортировочная». Играла зимбабвийская музыка «ньяри», многоуровневая, гипнотическая, ритмичная, но никогда – метрономическая; обрывки мелодий отпечатывались в мозгу, как следы от ногтей на коже. Джина танцевала самозабвенно, музыка, по счастью, гремела так, что разговаривать было практически невозможно. В этом бессловесном мире я мог не бояться, что снова ее обижу.

Мы ушли во втором часу, в поезде на Иствуд сидели в уголке и целовались, словно подростки. Интересно, как поколение моих родителей водило в таком состоянии свои обожаемые автомобили? (Плохо, надо думать.) Дорога до дома заняла десять минут и показалась слишком короткой. Мне хотелось, чтобы все разворачивалось как можно медленнее. Чтобы это заняло часы.

По пути от станции мы все время останавливались, а на пороге стояли так долго, что охранная система даже спросила, не забыли ли мы ключи.

Когда мы разделись и повалились на кровать, у меня поплыло перед глазами. Сперва подумал, это от желания. Только когда руки начали неметь, я понял, что происходит.

Я перебрал с блокаторами мелатонина, истощил резервы той области гипоталамуса, которая отвечает за бодрствование. Взял в долг непозволительно много времени, и плато резко пошло вниз.

Я сказал в ужасе:

– Сам не верю. Извини.

– За что?

(Я все еще был в полной боевой готовности.)

Я заставил себя сосредоточиться, дотянулся до фарма-блока и нажал кнопку.

– Дай мне полчаса.

– Нет. Пределы безопасности…

– Пятнадцать минут, – взмолился я, – Жизненная необходимость.

Фармаблок помолчал, сверился с охранной системой.

– Никакой жизненной необходимости нет. Ты в постели, дому ничто не угрожает.

– Я тебя сломаю. В металлолом сдам.

Джину такой поворот событий скорее насмешил, чем раздосадовал.

– Вот видишь, что бывает, когда идешь против природа? Надеюсь, ты не снимаешь нас для «Мусорной ДНК»?

Ехидная, она была еще в тысячу раз желанней, но сон уже наваливался на меня. Я пролепетал жалобно:

– Ты меня простишь? Может быть, завтра?..

– Ну уж нет. Завтра я работаю до часа ночи. И ждать не собираюсь, – Она взяла меня за плечи и перекатила на спину, сдавила коленями бока.

Я протестующе засопел. Она наклонилась и нежно поцеловала меня в губы.

– Ну же! Ты ведь не хочешь потерять такую редкую возможность?

Она нашла его рукой, погладила; я чувствовал, как он отзывается на ее касание, но уже сам по себе, а не как часть моего тела.

Я пробормотал:

– Насильница. Некрофилка.

Мне хотелось произнести длинную прочувствованную речь о сексе и общении, но Джина явно решила заранее опровергнуть мой главный тезис.

– Это значит «да» или «нет»?

Я понял, что не сумею открыть глаза.

– Валяй.

Дальше началось что-то смутно приятное, однако восприятие постепенно гасло, тело качалось на волнах.

Я слышал, как голос за световые годы отсюда нашептывает что-то о «сладких снах».

Сам я падал во тьму, без чувств, без ощущений. Мне снилось, что я погружаюсь в океан.

Тону в пучине вод. Один.

6

Я слышал, что Лондон сильно пострадал от внедрения сетей, но, в отличие от Сиднея, не превратился окончательно в город-призрак. Развалины здесь гораздо обширнее, но используются куда более бережливо; даже последние небоскребы из стекла и алюминия, выстроенные на рубеже тысячелетий для банкиров и биржевиков, и «высокотехнологичные» типографии, совершившие «революцию» в издании газет (прежде чем стать окончательно ненужными), объявлены «памятниками истории» и взяты под крылышко туристической индустрии.

Впрочем, у меня не было времени посещать притихшие склепы Бишопсгейта и Уоппинга. Я сразу пересел на самолет до Манчестера, заранее предвкушая, что увижу много интересного. Сизиф подготовил короткую историческую справку, и я прочел, что к двадцатым в городе сложилось исключительно благоприятное соотношение между ценами на недвижимость и стоимостью коммунальных услуг. В итоге сюда потянулись с юга тысячи компаний, занятых в информационной сфере, – те, чьи служащие работали на дому и связывались через сеть с маленьким центральным офисом. Промышленный подъем затронул и академическую науку; сейчас Манчестерский университет признан ведущим как минимум в десятке научных направлений, включая нейролингвистику, неопротеиновую химию и самые современные методы медикографии.

Я прокрутил пленку, отснятую в городском центре – множество пешеходов, велосипедистов, колясок, – и выбрал несколько кусков для вступления. Сам я на автоматизированной стоянке возле вокзала Виктория взял напрокат велопед, на целый день и всего за десять евро. «Смерч» последней модели – красавец, легкий, изящный, практически вечный – собранный в соседнем Шеффилде. По желанию седока он может эмулировать обычный велосипед (простейшая опция, а пуристам-мазохистам приятно), но на самом деле колеса и педали не связаны механически. Строго говоря, это электромопед на ножном приводе. Помещенные в шасси сверхпроводящие контуры временно аккумулируют энергию, крути себе педали и ни о чем не думай, нагрузка одинаковая, что в гору, что с горы, тормоза – энерговосстанавливающие. Ехать со скоростью 40 км/ч не труднее, чем идти хорошим шагом, холмы преодолеваются плавно – энергопотери на подъемах практически компенсируются на спусках. Думаю, такая машина стоит не меньше двух тысяч евро, однако навигационная система, маяки и замки устроены до того хитро, что ее не украсть без маленького заводика и докторской степени по криптографии.

Городские трамваи ходят почти повсюду, но повсюду проложены и крытые велосипедные трассы, так что к месту назначенной встречи я поехал на «Смерче».

Мне предстояло увидеться с Джеймсом Рурком – пресс-секретарем Ассоциации добровольных аутистов. Он оказался худым и угловатым, чуть за тридцать; тогда, при встрече, меня поразила его мучительная неловкость, неумение смотреть в глаза собеседнику, скованность жестов. Речь внятная, но никакой телегеничности.

Теперь, разглядывая его на экране, я понял, как сильно ошибался. Нед Ландерс разыграл блестящий спектакль, не оставляющий места для вопроса – что же за этим кроется? Рурк не играл и в итоге – приковывал к себе взгляд и одновременно бередил душу. После уверенных, элеганшых представителей «Дельфийских биосистем» (зубы и кожа от лучших косметических фирм, искренность от программы обучения персонала) это будет хорошей встряской для зрителя; от приятной дремоты не останется и следа.

Впрочем, придется немножко сгладить.

У меня самого есть полностью аутичный двоюродный брат, Натан. Мы виделись лишь однажды, в детстве. Ему повезло, болезнь не затронула другие области мозга, и в то время он еще жил с родителями в Аделаиде. Он показывал мне свой компьютер, захлебываясь, расписывал каждую примочку и, в общем-то, ничем не отличался от обычного тринадцаталетнего компьютерного маньяка за новой игрушкой. Но вот он стал показывать свои любимые программы – зубодробительные пасьянсы, викторины для эрудитов, математические головоломки, более уместные на экзамене, чем на досуге. Я что-то по этому поводу съязвил, он не услышал. Я стоял рядом и говорил гадоста, одну обиднее другой, а он смотрел в экран и улыбался. Не от какой-то особой кротоста. Он просто не замечал.

Я три часа интервьюировал Рурка в его квартирке; у АДА нет «центрального офиса» в Манчестере и вообще нигде. Почти тысяча членов из сорока семи стран – и один Рурк согласился поговорить со мной, и то лишь потому, что это его работа.

Разумеется, он не полностью аутачен. Однако он показал мне снимки своего мозга.

Я прокрутил сырой метраж.

– Видите маленькое повреждение в левой передней доле? – (Стрелка курсора указала на крохотное затемнение, чуть видный зазор в сером веществе.) – Теперь сравните со снимком мозга двадцатидевятилетнего полностью аутичного мужчины, – (Опять темное пятнышко, в три или четыре раза больше.) – А вот неаутичный субъект того же пола и возраста, – (Никакого поражения.) – Патология не всегда столь очевидна – это чаще не зазор, а искривление в соответствующей области – но примеры эти показывают, что у наших требований есть вполне четкие физиологические основания.

Камера переместилась с ноутпада на его лицо. Очевидец сделал это гладко, достроив необходимые кадры между двумя углами съемки, так же как он убирает быстрые скачкообразные движения зрачков, бегающих туда-сюда, даже когда глаза вроде бы смотрят в одну сторону.

Я сказал:

– Никто не отрицает, что у всех вас поражена одна и та же область мозга. Но почему не радоваться, что патология сравнительно мала, и не оставить все как есть? Почему не возблагодарить природу за то, что вы можете существовать среди людей, и не зажить своей жизнью?

– Вопрос сложный. Для начала это зависит от того, что вы называете «существованием».

– Вам не надо жить в лечебнице. Вы можете выполнять высококвалифицированную работу.

По основному роду занятий Рурк – старший научный сотрудник, занимается фундаментальной лингвистикой, то есть не в вакууме работает, а среди людей.

Он сказал:

– Разумеется. Иначе мы назывались бы «полностью аутичными». Это и считается критерием отличия частичного аутизма: мы можем выжить в обычном обществе. Наша ущербность не безнадежна – и мы, как правило, можем изобразить многое из того, чего нам недостает. Иногда мы даже самих себя убеждаем, что все в порядке. На какое-то время.

– На какое-то? У вас есть работа, деньги, независимость. Что еще входит в «существование»?

– Межличностные отношения.

– То есть межполовые?

– Не только. Но они – самые трудные. И самые… отрезвляющие.

Он нажал кнопки на ноутпаде: появилась карта мозга.

– Все – или почти все – инстинктивно пытаются понять других. Угадать, что те думают. Предвосхитить их поступки. «Познать» их. Люди создают в мозгу символические модели окружающих: и для того, чтобы связать воедино то, что наблюдают – речь, жесты, поступки, и чтобы как-то объяснить недоступное непосредственному восприятию – мотивы, намерения, чувства.

Пока он говорил, карта мозга исчезла и сменилась функциональной диаграммой отвлеченной личности – квадратиками и кружками с подписями и стрелками.

– У большинства людей это происходит без всякого или почти без всякого сознательного усилия, по врожденной способности моделировать других. Способность эта развивается в детстве путем тренировки, и полная изоляция способна ее убить – как в полной темноте атрофируются зрительные центры. Если исключить такие крайние случаи, воспитание не играет роли. Аутизм может быть вызван лишь врожденным мозговым нарушением либо последующей травмой. Существуют генетические факторы риска, включающие подверженность внутриутробной вирусной инфекции, однако сам аутизм – не наследственная болезнь.

Я уже снял эксперта в белом халате, который говорил примерно то же самое, однако доскональное знание членами АДА собственного состояния и есть гвоздь сюжета. И Рурк объяснял понятнее, чем врач.

– Искомая мозговая структура занимает небольшую область в левой передней доле. Отдельные детали описания конкретных людей рассеяны по всему мозгу, как и прочие воспоминания; но в этой структуре они автоматически соединяются и интерпретируются. Если она повреждена, человек все равно видит и запоминает чужие действия – однако не понимает их значения. Он не делает «очевидных» умозаключений, у него не возникает немедленных толкований.

Вновь появилась карта мозга, на сей раз с темным пятном. Она сменилась функциональной диаграммой – явно нарушенной, с красными пунктирами на месте разорванных связей.

Рурк продолжал:

– Структура, о которой идет речь, вероятно, начала эволюционировать в человеческую сторону у приматов, хотя в зачаточном виде присутствует уже у первых млекопитающих. Впервые ее обнаружил и изучил – на примере шимпанзе – нейробиолог Ламент в 2014-м. Несколько лет спустя ее нашли и в человеческом мозгу. Вероятно, главное назначение области Ламента – сделать возможным обман. Благодаря ей вы догадываетесь, как воспринимают вас другие, и прячете свои истинные намерения. Если вы умеете прикинуться угодливым помощником, вам легче украсть еду или переспать с чужой самкой. Однако, едва такая возможность возникла, естественный отбор неизбежно выработал и противоядие: те, кто научился различать обман, оказались более жизнестойкими. Как только люди изобрели ложь, пути назад не осталось. Снежный ком мог только расти.

Я сказал:

– Значит, полный аутист не умеет лгать и не видит, когда лгут ему. А частичный?

– Одни умеют, другие – нет. Это зависит от конкретного нарушения. Мы не все одинаковые.

– Ясно. Так что с контактами?

Рурк отвел взгляд – казалось, ему больно говорить на эту тему; однако продолжал ровным голосом, словно записной оратор, твердящий заученную речь:

– Моделируя других людей, можно не только обманывать, но и сотрудничать. Сопереживание сплачивает общество на любом уровне. Однако, по мере того как первобытные люди постепенно переходили к относительной моногамии, росла роль совокупности мозговых процессов, отвечающих за отношения внутри пары. Способность сопереживать половому партнеру получила особый статус: его жизнь, при определенных условиях, так же важна для сохранения ваших генов в потомстве, как и ваша собственная.

Разумеется, большинство животных инстинктивно защищает детенышей и брачного партнера, доходя в этом до самопожертвования; альтруизм – древнейшая поведенческая модель. Но как совместить инстинктивный альтруизм с человеческой самостью? Как получилось, что зрелое «я», растущая привычка оценивать любое действие с точки зрения своих интересов не заслонила все остальное?

Ответ таков: эволюция изобрела взаимопонимание. Оно позволяет перенести некоторые – или даже все – черты, ассоциируемые с драгоценным эго – моделью себя, – на модели других людей. Не просто позволяет – делает это приятным. Удовольствие усиливается сексом, но, в отличие от оргазма, им не ограничивается. Оно даже не ограничивается половыми партнерами. Взаимопонимание – это вера, что вы знаете своих любимых почти как себя.

Слово «любимые» среди всей этой социобиологии прозвучало ошарашивающе, однако Рурк употребил его без всякой иронии, без нарочитости, словно язык эволюционной теории органично сливается для него с языком чувств.

Я спросил:

– И даже частичный аутизм делает это невозможным? Вы не можете моделировать других настолько, чтобы понять?

Рурк явно не доверял коротким ответам.

– Опять-таки, мы не одинаковы. Некоторые могут моделировать достаточно точно, во всяком случае, не хуже других, но не получают от этого удовольствия. Те сегменты области Ламента, благодаря которым большинство людей радуются взаимопониманию, ищут его, у них отсутствуют. Их считают «холодными», «заносчивыми». А бывает и наоборот: люди ищут взаимопонимания, но настолько ошибаются в своих оценках, что не находят. Им либо недостает общественных навыков, чтобы создать устойчивую семью, либо, если они настолько умны и изобретательны, чтобы обойти социальные проблемы, сам мозг оценивает модель как ошибочную и отказывается получать радость. Тяга никогда не удовлетворяется, потому что ее в принципе невозможно удовлетворить.

Я заметил:

– Сексуальные отношения вообще трудны. Есть мнение, что вы придумали себе неврологический синдром нарочно, чтобы уйти от ответственности, с которой сталкивается каждый.

Рурк опустил глаза в пол и снисходительно улыбнулся.

– А надо просто взять себя в руки и приложить больше стараний?

– Или это, или позволить аутотрансплантам выправить отклонение.

Можно без вреда для мозга взять из него небольшое количество нейронов и глиальных клеток, вернуть их в эмбриональное состояние, размножить в пробирке и впрыснуть в поврежденную область. Эмбриональные гормоны введут клетки в заблуждение, и те, поверив, что находятся в формирующемся мозгу, попытаются заново выстроить недостающие синаптические связи. У полных аутистов такое лечение редко дает результат, но у людей с небольшими зазорами выздоровление наступает в сорока процентах случаев.

– «Добровольные аутисты» не против такого варианта. Мы боремся лишь за то, чтобы нам разрешили другой выход.

– То есть увеличить зазор?

– Да. Вплоть до полного удаления области Ламента.

– Зачем?!

– Опять-таки, вопрос сложный. У всякого своя причина. Во-первых, мы хотим иметь возможно более широкий выбор. Как транссексуалы.

Рурк имел в виду другую операцию на мозге, которая в свое время тоже наделала шума: НКП. Невральную коррекцию пола. Уже почти сто лет люди, рожденные с несоответствием психологического гендера физиологическому, могут изменять свое тело, причем год от года операции делаются совершеннее. В 20-х нашли другое решение: изменять пол мозга, подгонять существующую в нем схему тела под реальную. Многие – среди них заметное число транссексуалов – бурно протестовали против легализации НКП, опасаясь, что операцию будут делать принудительно или в младенческом возрасте. Однако к сороковым годам страсти улеглись, и возможность стала вполне законной: примерно двадцать процентов транссексуалов прибегают к ней по собственной воле.

Снимая «Половой перебор», я интервьюировал и тех и других. Один, родившийся с женским телом и после операции превратившийся в эн-мужчину, захлебывался от восторга: «Это оно! Это мое! Я свободен!» Другая – выбравшая НКП– взглянула в зеркало на свое не измененное лицо и заявила: «Такое ощущение, будто я очнулась от сна, от галлюцинации, и вижу себя такой, какова я есть». Судя по реакции зрителей на «Половой перебор», аналогия Рурка вызовет самое горячее сочувствие – если я оставлю ее в окончательной редакции.

Я заметил:

– Однако в случае транссексуалов обе операции преследуют одну цель: получить здоровых мужчину или женщину. Стать аутистом – совсем не то же самое.

Рурк возразил:

– Но мы, как и транссексуалы, страдаем от несоответствия. Не между телом и мозгом, а между тягой к взаимопониманию и неспособностью его достичь. Никто, кроме религиозных фундаменталистов, не требует, чтобы транссексуалы смирились и жили как есть, а не выдумывали какое-то медицинское вмешательство.

– Однако никто не мешает вам прибегнуть к медицинскому вмешательству. Аутотрансплантация разрешена законом. А процент выздоровлений будет расти.

– Я уже говорил, что АДА не против этого решения. Для кого-то оно окажется верным.

– Но как оно может оказаться неверным?

Рурк замялся. Без сомнения, он заранее написал и отрепетировал все, что собирался сказать, но сейчас наступила критическая минута. Чтобы добиться поддержки, он должен объяснить зрителям, почему не хочет лечиться.

Он проговорил осторожно:

– Многие полные аутисты страдают и от других нарушений в мозгу, и от различного рода умственной отсталости. Мы – нет. Пусть область Ламента у нас повреждена, нам хватает разума оценивать свое состояние. Мы знаем, что не-аутисты способны верить, будто достигли взаимопонимания, и мы, в АДА, решили, что лучше обойдемся без такой способности.

– Почему?

– Потому что это способность к самообману.

Я сказал:

– Если аутизм – это невозможность понять других, а вылечить зазор – значит вернуть вам утраченное понимание…

Рурк перебил:

– Но в какой мере понимание, а в какой – иллюзию понимания? Что это – знание или утешительная, но ложная вера? Эволюции все равно, в какой мере правдиво наше восприятие, разве что речь идет о вещах чисто практических. А бывает, что обман даже полезнее. Если мозг должен породить преувеличенную веру в наши способности понимать другого – чтобы влечение внутри пары пересилило личный эгоизм, – он будет лгать, бесстыдно, безгранично, лишь бы добиться желаемого.

Я молчал, не зная, что ответить, и смотрел на Рурка. Тот явно ждал моего следующего вопроса. Он по-прежнему выглядел неловким, стеснительным, но у меня вдруг мурашки побежали по коже. Он искренне убежден, что болезнь подарила ему способность видеть дальше обычных людей, и если не жалеет нас, запрограммированных на самообман, то, по крайней мере, воображает, будто ему доступен более широкий, ясный взгляд.

Я сказал торопливо:

– Аутизм – тяжелая, трагическая болезнь. Как можете вы ее… романтизировать, выставлять просто другим возможным образом жизни?

Рурк отвечал вежливо, но непреклонно:

– Ничего подобного я не говорю. Я видел сотни полных аутистов, встречался с их семьями. Я лучше других знаю, какие это страдания. Если бы я мог завтра все изменить, я бы сделал это не колеблясь. Однако у нас – свои судьбы, переживания, устремления. Мы не полные аутисты и, если удалим область Ламента во взрослом возрасте, не станем такими же, как те, кто без нее родился. Большинство из нас научились компенсировать свое состояние, моделируя других сознательно, кропотливо, – это гораздо труднее, чем пользоваться врожденной способностью; но, утратив ту малую ее долю, которой обладаем, мы не станем беспомощными. Не станем и «эгоистичными», «безжалостными», «бесчувственными» или как еще называют нас газетчики. Сделав операцию, мы не потеряем работу, не переселимся в лечебницы. Обществу не придется потратить на нас ни цента…

Я возразил сердито:

– Траты – это последний вопрос. Вы говорите о том, чтобы сознательно, хирургическим путем, избавиться от чего-то… фундаментального для человечества.

Рурк поднял глаза и спокойно кивнул, как будто я наконец сформулировал нечто такое, с чем мы оба полностью согласимся.

– Вот именно. Мы десятилетиями жили, сознавая фундаментальную правду о человеческих отношениях, и не хотим отказываться от нее, не хотим утешительного обольщения, которое подарили бы аутоимпланты. Все, чего мы хотим, – довести свой выбор до завершения. Чтобы нас не преследовали за отказ обманывать себя.

Так или иначе, я причесал интервью. Я побоялся перефразировать Джеймса Рурка; обычно довольно легко видеть, правильно ли ты изложил чужую мысль, но здесь я вступал на шаткую почву. Я даже не был уверен, что компьютер убедительно моделирует его мимику, – когда я попробовал, движения оказались совсем не те, как будто работающая по умолчанию программа (обычно безошибочно подставляющая нужный жест) перестаралась в своем стремлении заполнить пустоту. Кончилось тем, что я не стал ничего менять, просто выбрал лучшие строки, смонтировал их с остальным материалом, а когда так не выходило, пересказывал в дикторском тексте.

Потом я просмотрел разметку сырого метража. Каждый отснятый эпизод начинался и заканчивался кадрами со своим номером, временем и местом. Эпизодов, из которых я не взял ничего, оказалось совсем мало; я прокрутил их еще разок – чтобы убедиться, что не потерял ничего важного.

В одном из них Рурк показывал мне свой «офис» – уголок двухкомнатной квартиры. Мне бросилась в глаза фотография – на ней Рурку было лет двадцать, он снялся с женщиной примерно того же возраста.

Я спросил, кто это.

– Моя бывшая жена.

Молодые люди стояли на людном пляже, видимо, где-то на Средиземном море. Они держались за руки и старались смотреть в объектив, но не утерпели, и фотограф запечатлел косой заговорщицкий взгляд. В нем было желание, но и… понимание. Если это не образ душевной близости, то очень похожая имитация.

Иногда мы даже самих себя убеждаем, что все в порядке. На какое-то время.

– Долго вы были женаты?

– Почти год.

Мне, разумеется, было любопытно, но я не стал выспрашивать подробности. «Мусорная ДНК» – документальный научный фильм, а не репортаж из-под одеяла; личная жизнь Рурка меня не касается.

На следующий день после интервью мы разговаривали еще раз, неофициально. Я снял эпизод на несколько минут – Рурк за работой, помогает компьютеру отслеживать изменения гласных в хиндиязычных сетях – и теперь мы прогуливались по территории университета. (На самом деле Рурк работает дома, но мне так нужно было сменить фон, что пришлось чуть-чуть подтасовать.) Манчестерский университет состоит из восьми разбросанных по городу учебно-научньк комплексов; мы были в самом новом, где ландшафтные архитекторы вдоволь нарезвились с биоинженерной растительностью. Даже трава выглядела неправдоподобно густой и сочной, и в первые секунды эпизод показался мне топорной комбинированной съемкой: английское небо над брунейской землей.

Рурк сказал:

– Знаете, я завидую вашей работе. В АДА я вынужден сосредоточиться на одной области изменений. А вы способны окинуть взглядом их все.

– Какие именно? Развитие биотехнологии?

– Биотехнологию, медикографию, искусственный интеллект… да все. Всю битву из-за Ч-слов.

– Ч-слов?

Он загадочно улыбнулся.

– Маленького и большого. Это то, чем запомнится наше столетие. Борьбой за два слова. Два определения.

– Я даже смутно не догадываюсь, о чем вы.

Мы шли через миниатюрный лес между зданиями – густой, диковинный, загадочный и мрачный, словно джунгли на картине сюрреалиста.

Рурк повернулся ко мне.

– Как вернее унизить в разговоре человека, с которым вы не согласны или которого не понимаете?

– Не знаю. Как?

– Сказать, чтобы он вылечился. Первое Ч-слово. Лечение.

– А.

– Медицинские технологии переживают стремительный взлет. На случай если вы вдруг не заметили. Куда будет направлена эта мощь? На поддержание – или создание – «здоровья». Но что такое «здоровье»? Оставим в стороне вещи, с которыми все согласны. В чем окончательная цель «лечения», когда наука победит последний вирус, последнего паразита, последнюю раковую клетку? Чтобы все мы заняли предопределенные места в некоем эдемистском «природном порядке»… – Он остановился и с иронией указал на цветущие вокруг орхидеи и лилии: —…И вернулись к состоянию, продиктованному нашей биологией: охоте и собирательству, а умирали бы в тридцать – сорок лет? Это цель? Или – предоставить нам выбор между всеми возможными способами бытия? Тот, кто присваивает себе право различать «здоровье» и «болезнь», присваивает себе… все.

Я отозвался:

– Вы правы. Слово многогранно и дает простор для толкований. Наверное, оно всегда будет спорным.

Не мог я возразить и против выражения «унизить»: «Мистическое возрождение» вечно предлагает «вылечить» людей от «душевной немоты», превратить нас в «гармоничные» существа. Другими словами – в точные копии их самих, с теми же взглядами, теми же устремлениями, с теми же неврозами и суевериями.

– А какое другое Ч-слово? Большое?

Он склонил голову набок и робко взглянул на меня.

– Правда не догадываетесь? Вот вам подсказка. Как, не утруждая мозги, победить в споре?

– Вам придется растолковать. Я не мастер разгадывать загадки.

– Вы можете сказать, что вашему оппоненту недостает человечности.

Я замолк. Мне было стыдно или, по крайней мере, неловко; я только сейчас понял, как сильно задел его вчера. Чем плохо встречаться на следующий день после интервью: собеседник успевает прокрутить в голове весь разговор, минута за минутой, и прийти к выводу, что именно говорил неправильно.

Рурк сказал:

– Это – древнейшее семантическое оружие. Вспомните обо всех, кого разные культуры в разные времена считали недочеловеками. Иноплеменники. Люди с другим цветом кожи. Рабы. Женщины. Душевнобольные. Глухие. Евреи. Боснийцы, хорваты, сербы, армяне, курды.

Я сказал решительно:

– По-вашему, газовые камеры и риторический оборот – одно и то же?

– Разумеется, нет. Но, положим, вы говорите, что мне «недостает человечности». Что это означает? Что я такого совершил? Убил кого-то? Утопил щенка? Ел мясо? Не проникся Пятой симфонией Бетховена? Или просто не живу или не стремлюсь жить в точности той же эмоциональной жизнью, что и вы? Не разделяю все-все ваши ценности и устремления?

Я не ответил. Позади сквозь джунгли пронеслись велосипедисты; пошел дождь, но под густыми кронами было по-прежнему сухо.

Рурк продолжал бодро:

– Ответ: любое из перечисленного. А это и есть умственная лень. Усомниться в чьей-либо человечности – значит поставить его в ряд с наемными убийцами, тогда можно не трудиться и не вникать в его взгляды. При этом вы как бы уверены, что существует воображаемый консенсус, что за вашей спиной стоит разгневанное большинство и подтверждает каждое ваше слово. Когда вы говорите, что «Добровольные аутисты» намерены избавиться от человеческого в себе, вы не только присваиваете божественное право произвольно толковать это слово. Вы еще и подразумеваете, что все на планете, кроме разве что новых Адольфа Гитлера и Пол Пота, согласны с вами до последней мелочи, – Он распростер руки и продекламировал, обращаясь к деревьям: – «Отложите скальпель, молю… во имя человечности!»

Я пробормотал:

– Ладно. Может быть, вчера я выразился неудачно. Я не хотел вас обидеть.

Рурк весело покачал головой.

– Я и не обиделся. В конце концов, это сражение, и я не жду быстрой капитуляции. Вы верны узкому определению Большого Ч; возможно, вы даже искренне верите, что все остальные думают так же. Я – сторонник более широкого толкования. Мы согласны, что не согласны. Встретимся в окопах.

Узкому? Я открыл было рот, чтобы отвести упрек, но понял, что не знаю, чем оправдываться. Что было сказать? Что я снял сочувственный фильм о гендерной миграции? А теперь пытаюсь уравновесить его франкенштушной картиной о «Добровольных аутистах»?

Так что последнее слово осталось за ним (во всяком случае, в реальном времени). Мы обменялись рукопожатиями и разошлись.

Я еще раз прокрутил все с самого начала. Рурк был на удивление красноречив, по-своему убедителен, ни на одну его фразу нельзя было возразить. Однако его словечки, его внезапные вспышки – все это было слишком спорно, слишком вызывающе.

Я не стал брать из этого эпизода ничего.

Во второй половине дня у меня была еще встреча в университете – со знаменитой манчестерской ГМГИ, Группой медикографических исследований. Жалко было упускать такой случай, тем более что именно медико-графия позволяет точно диагностировать частичный аутизм.

Я прокрутил отснятое. Многое вышло хорошо – наверное, стоит сделать из этого отдельный пятиминутный фильм для журнальной части ЗРИнет – но все послойные снимки мозга для «Мусорной ДНК» показал в своем ноутпаде Рурк.

Я отснял эксперимент: добровольно вызвавшаяся студентка читает про себя стихи, а на экране под каждой строчкой высвечивается изображение ее мозга. Картинки было три: одна показывала зрительное восприятие, вторая – узнанные словоформы, третья – окончательные семантические понятия, причем последняя напоминала две предыдущих лишь в самом начале, до того как точные значения слов расплывались в облаке ассоциаций. Все это было захватывающе интересно, но не имело никакого отношения к области Ламента.

В конце дня одна из сотрудниц, глава программистского отдела Маргарет Уильямс, предложила мне самому забраться в кабину сканера. Может, им хотелось отплатить мне моей же монетой – проанализировать и записать меня на своем оборудовании, как я в предыдущие четыре часа записывал их на своем. Во всяком случае, Уильямс настаивала так, будто для нее это вопрос справедливости.

Она убеждала:

– Вы снимете то, что видите. А мы – то, что скрыто от глаз.

Я отказался.

– Не знаю, что магнитные поля сделают с моим оборудованием.

– Ничего, обещаю. Здесь в основном оптика, а все остальное за экраном. Вы же летаете на самолетах? Проходите через магнитные ворота?

– Да, но…

– Наши поля не сильнее. Мы даже можем считать через сканер активность вашего зрительного нерва – а потом сравнить изображения.

– У меня нет с собой загрузочного модуля. Он в гостинице.

Она покусала губы, явно умирая от желания сказать: заткнись и делай что говорят.

– Жалко. А если мы придумаем что-нибудь? Найдем свои кабель и интерфейс?

– Боюсь, это не годится. Программа зафиксирует использование нестандартного оборудования, и у меня будут трудности с гарантийным обслуживанием.

Она не сдалась:

– Вы вот говорили про «Добровольных аутистов». Если хотите впечатляющую иллюстрацию, мы можем снять вашу область Ламента, пока вы будете вспоминать разных людей. Мы можем записать это и прокрутить для вас. Вы покажете зрителям, как она действует живьем, не в компьютерной анимации. Нейроны качают кальциевые ионы, синапсы работают. Мы можем даже преобразовать вашу мозговую архитектуру в функциональную диаграмму, подписать ее, указать характерные символы. У нас есть все необходимые программы…

Я сказал:

– Спасибо. Но что я буду за журналист, если начну снимать репортажи о себе самом?

7

За две недели до начала эйнштейновской конференции я подписал со ЗРИнет контракт на «Вайолет Мосала – служительница симметрии». Подмахивая электронный документ стилусом из своего ноутпада, я уговаривал себя: ты не выпросил эту работу по знакомству, а получил, потому что справишься лучше. В этом был свой резон: Сара Найт на пять лет меня моложе и большую часть жизни занималась политической журналистикой. То, что она – фанатка Мосалы, скорее минус: ЗРИнет не нуждается в восторженном панегирике. Однако при всем моем профессионализме я лишь раз заглянул в подобранный Сизифом материал и так толком не понял, что прочитал.

По правде сказать, все это были мелочи. Хотелось поскорее забыть «Мусорную ДНК» и убежать подальше от «Отчаяния». Двенадцать месяцев я варился в худших крайностях биотехнологии, и неиспорченный мир теоретической физики казался теперь блаженными математическими небесами, где все холодно, абстрактно и решительно ничем не грозит… Этот образ плавно сливался с белой коралловой снежинкой самого Безгосударства, безупречным звездчатым фракталом, растущим из синевы Тихого океана. Я понимал, как опасно обольщаться. Мало ли подлянок в запасе у реальной жизни? Я могу заболеть устойчивой к большинству антибиотиков пневмонией или малярией, к которой у местных жителей иммунитет. Из-за бойкота на острове нет высокотехнологичных фармаблоков, которые диагностировали бы патогенные микроорганизмы и синтезировали лекарство; я так ослабею, что не смогу сесть в самолет… Все это были не пустые домыслы: за годы бойкота именно так погибли сотни людей.

Однако любые опасности лучше, чем оказаться лицом к лицу с жертвой Отчаяния.

Я оставил сообщение Вайолет Мосале, считая, что она еще у себя в Кейптауне, хотя программа-автоответчик ни о чем таком не извещала. Представился, поблагодарил за любезное согласие уделить время нашему проекту и наговорил обычных вежливых фраз. Перезвонить не попросил; самый короткий разговор в реальном времени обнаружил бы полное мое невежество. Пневмония, малярия… перспектива выставить себя полным идиотом. Все это не имеет значения. Лишь бы сбежать.

Я накручивал себя, что придется «заново переживать» воскрешение Дэниела Каволини, хотя должен бы сообразить, что это чушь. Монтировать вовсе не значит воссоздавать прошлое – скорее анатомировать его. Я работал над отрывком бесстрастно, и с каждым часом мой труд – представить реакцию зрителя, видящего сцену впервые, – все больше превращался в вопрос расчета и чутья и все меньше соотносился с моими собственными переживаниями. Даже последний эпизод, очень неожиданный и эффектный, оказался для меня посмертным оживлением посмертного оживления. Это случилось, это миновало; какое бы краткое подобие жизни ни породила технология, оно так же не способно вылезти из экрана и пройти по улице, как любой другой подергивающийся труп.

Люка, брата Дэниела, судили и признали виновным. Я залез в судебные отчеты и просмотрел все три заседания. Судья потребовал, чтобы обвиняемого освидетельствовали психиатры, и те заявили, что Люк Каволини страдает внезапными вспышками «неконтролируемого гнева», однако не может быть признан душевнобольным и отправлен на принудительное лечение, поскольку даже во время этих вспышек отдает себе отчет в своих действиях. Его сочли вменяемым, даже «мотив» сыскался: в вечер перед убийством они повздорили из-за куртки Дэниела, которую взял Люк. Ему светит не меньше пятнадцати лет в тюрьме общего режима.

Судебные отчеты открыты для всех, но в эфире для них времени не будет. Поэтому я написал короткий постскриптум к истории оживления, одни факты: обвинение и решение суда. Заключение психиатров упоминать не стал, чтобы не замутнять картину. Компьютер зачитал мои слова над застывшим кадром: Дэниел Каволини на операционном столе, рот раскрыт в крике.

Я произнес:

– Экран гаснет. Титры.

Это было во вторник, двадцать третьего марта, в 16.07.

С «Мусорной ДНК» покончено.

Я черкнул Джине записку и отправился в Иппинг, сделать прививки перед поездкой. Ученые Безгосударства передают местные «погодные сообщения», и метеорологические, и эпидемиологические, в сеть; несмотря на все чудные проявления политического остракизма, органы ООН поступают с этими данными как с идущими от любой законной страны-члена. Как выяснилось, вспышки малярии или пневмонии не зафиксированы, зато замечены новые штаммы аденовирусов, не смертельных, однако вполне способных испортить поездку. Элис Томаш, мой терапевт, ввела последовательности для нескольких коротких пептидов, которые повторяют протеины вирусной оболочки, синтезировала РНК и поместила в безобидные, генетически измененные аденовирусы. Вся процедура заняла десять минут.

Пока я вдыхал живую вакцину, Элис сказала:

– Мне понравился «Половой перебор».

– Спасибо.

– Вот только последняя часть… Элейн Хоу об эволюции пола. Вы и впрямь в это верите?

Хоу утверждает, что человечество вот уже несколько миллионов лет уходит от свойственных древним млекопитающим полового диморфизма и поведенческих отличий. Мы постепенно выработали биохимические особенности, которые активно влияют на древние генетически обусловленные гендерноспецифические мозговые связи; мы по-прежнему наследуем разные чертежи, но гормональное воздействие во внутриутробный период не позволяет им реализоваться полностью: мозг женского зародыша в значительной степени «маскулинизируется», мужского – «феминизируется». (Гомосексуальность возникает, если процесс заходит чуть дальше.) В конечном итоге – даже если мы откажемся от генной инженерии, как требуют эдемисты, – половая конвергенция все равно идет. Даже если мы не станем вмешиваться в природу, природа вмешается в нас.

– Мне показалось, что это удачная концовка. И потом, все, что говорила Хоу, – правда, разве нет?

Элис не ответила и переменила тему:

– А что вы снимаете сейчас?

Я не мог заставить себя говорить о «Мусорной ДНК», но и Вайолет Мосалу упоминать боялся – еще выяснится, что мой доктор знает об успехах ТВ больше моего. Страх этот возник не на пустом месте: Элис читает все.

Я сказал:

– Да ничего. Отдыхаю.

Она снова взглянула на экран, где были данные из моего фармаблока.

– Очень хорошо. Только не отдыхайте слишком сильно.

Я почувствовал себя полным идиотом, попавшись на явной лжи, но стоило выйти из кабинета, и это потеряло значение. На асфальте лежала кружевная тень, с юга дул прохладный ветерок. «Мусорная ДНК» закончена, мне было легко, как будто я только что вылечился от опасной болезни. Иппинг – тихий загородный центр: здесь есть поликлиника, зубной врач, маленький супермаркет, цветочный магазин, парикмахерская и два ресторана (неэкспериментальных). Никаких Развалин: пятнадцать лет назад коммерческий сектор снесли бульдозером и засадили биоинженерным лесом. Никаких световых табло (хотя их с успехом заменяют рекламные майки). В редкие воскресные вечера, когда я бываю свободен, мы Джиной бродим здесь без всякого дела, сидим у фонтана. Когда я вернусь из Безгосударства и у меня останется восемь месяцев на монтаж «Вайолет Мосалы», таких вечеров будет много, много больше.

Когда я открыл входную дверь, Джина стояла в прихожей, как будто ждала. Она была взволнована. Расстроена. Я шагнул к ней:

– Что стряслось?

Она отпрянула, подняла руки, словно защищаясь от нападения.

– Понимаю, Эндрю, сейчас не время. Но я терпела…

В конце прихожей стояли три чемодана.

– Что происходит?

– Не сердись.

– Я не сержусь, – (Это была правда.) – Просто не понимаю.

Джина сказала:

– Я дала тебе все шансы исправить положение. А ты продолжал в том же духе, словно ничего не изменилось.

Что-то случилось с моим чувством равновесия: почудилось, что меня качает, хотя я стоял совершенно ровно. Джина выглядела совсем убитой. Я протянул к ней руки, словно мог утешить.

– Почему ты не говорила, что я тебя обидел?

– Надо было говорить? Ты слепой?

– Наверное.

– Ты не ребенок. И не дурак.

– Я честно не знаю, что должен был делать.

Она горько рассмеялась.

– Конечно, не знаешь. Ты просто начал относиться ко мне как… к тягостному обязательству. В чем же тебе себя винить?

Я повторил:

– Начал относиться как… Когда? Ты про последние три недели? Ты же знаешь, что бывает, когда я монтирую. Я думал…

Джина заорала:

– Я не про твою долбаную работу!

Мне захотелось сесть на пол, чтобы прийти в себя; но я побоялся, что меня неправильно поймут.

Она произнесла холодно:

– Не загораживай дверь. Мне страшно.

– Что я, по-твоему, сделаю? Посажу тебя под замок?

Она не ответила. Я протиснулся мимо нее в кухню. Она повернулась и стала в дверном проеме, лицом ко мне. Я не знал, что говорить. С чего начать.

– Я люблю тебя.

– Предупреждаю, не заводись.

– Если я наделал глупостей, дай мне возможность исправиться. Я постараюсь…

– Самое ужасное – это когда ты стараешься. У тебя на роже написано, как тебе тяжело.

– Мне всегда казалось, что я…

Ее глаза смотрели на меня: темные, выразительные, немыслимо прекрасные. Даже сейчас они пронзали насквозь, мешали думать, чувствовать, превращали меня в беспомощного, растерянного ребенка. Но ведь я всегда был начеку, всегда обращал внимание. Как это могло случиться? Когда я недосмотрел, где? Мне хотелось спросить место и точное время.

Джина отвела взгляд.

– Теперь поздно что-либо менять. Я познакомилась с другим. Уже три месяца с ним встречаюсь. Если ты и этого не заметил… то как тебе еще намекать? Привести его домой и трахнуться у тебя на глазах?

Я закрыл глаза. Мне не хотелось слышать этого шума, который только все усложняет. Я проговорил медленно:

– Мне все равно, кто у тебя был. Мы можем…

Она сделала шаг ко мне и заорала:

– Мне – не все равно! Эгоист! Придурок! Мне – не все равно!

По лицу ее бежали слезы. Я силился хоть что-то понять, но по-прежнему хотел одного: прижать ее к себе. Я никак не мог поверить, что сделал ей больно.

Она сказала с презрением:

– Погляди на себя! Я, я минуту назад сказала тебе, что трахаюсь с другим! Я ухожу! И все равно мне в тысячу раз больнее, чем тебе…

Наверное, я действовал сознательно, наверное, я все продумал, но не помню, как шагнул к раковине, как схватил нож, не помню, как расстегнул рубашку. Помню только, что стоял в дверях кухни и полосовал ножом живот, приговаривая:

– Ты хотела шрамов. Вот тебе шрамы.

Джина бросилась на меня, повалила. Я отпихнул нож под стол. Раньше, чем я успел подняться, она плюхнулась мне на грудь и принялась лупить по щекам. Она вопила:

– Думаешь, это больно? Думаешь, это одно и то же? Ты не видишь разницы, да? Да?

Я лежал на полу и смотрел в сторону, а она молотила меня по щекам и плечам. Я ничего не чувствовал, просто ждал, когда это кончится, но, едва она встала и, шмыгая носом, направилась к выходу, мне захотелось ударить ее наотмашь.

Я сказал спокойно:

– А чего ты ждала? Я не могу плакать по заказу, как ты. Пролактиновый уровень не тот.

Она тащила чемоданы. Я представил себе, как встаю, иду за ней, предлагаю понести вещи, устраиваю сцену. Однако жажда мести уже угасла. Я люблю ее, хочу, чтобы она вернулась… и, что бы я ни сделал, я только растравлю ее боль.

Входная дверь хлопнула.

Я съежился на полу. Кровь хлестала. Я стиснул зубы, не столько от боли, сколько от запаха, от беспомощности; однако я знал, что порезался не глубоко. Я не обезумел от ревности и гнева, не рассек артерию; я всегда точно знаю, что делаю.

Может, мне следует этого стыдиться? Стыдиться, что не переломал мебель, не вспорол себе живот, не попытался убить Джину? Я по-прежнему чувствовал ее презрение.

Может быть, я не понимал ее мыслей, но сейчас, когда она толкнула меня на пол, явственно почувствовал одно: из-за того, что я не поддался эмоциям до конца, не потерял контроль… в ее глазах я не вполне человек.

Я замотал порезы полотенцем и объяснил фармаблоку, что случилось. Несколько минут он гудел, потом выдавил пасту из антибиотиков, коагулянтов и чего-то вроде клея. Мазь засохла на коже, как тугая повязка.

У фармаблока нет глаз, но я стоял у микрофона и рассказывал, что получается.

Он сказал:

– Избегай тужиться. И постарайся громко не смеяться.

8

Анжело объявил скорбно:

– Я с поручением.

– Тогда не стой на пороге.

Он прошел за мной в прихожую, оттуда в гостиную. Я спросил:

– Как девочки?

– Отлично. Совсем нас вымотали.

Марии исполнилось три, Луизе – два. Анжело и Лиза работают на дому (в звуконепроницаемом кабинете), а детей пасут посменно. Анжело – математик в сетевом, номинально канадском, университете; Лиза – специалист по химии полимеров в голландской компании.

Мы дружим с университета, однако с его сестрой я познакомился уже после рождения Луизы. Джина навещала молодую мать в роддоме, я влюбился в нее с первого взгляда, в лифте, еще не зная, кто это.

Анжело сел и сказал осторожно:

– По-моему, она просто хотела узнать, как ты.

– Я оставил ей десять сообщений за десять дней. Она отлично знает, как я.

– Она говорит, ты внезапно замолчал.

– Внезапно?! Десять актов ритуального самоуничижения за десять дней, без всякого ответа – большего она не дождется, – Я не хотел выказывать горечь, но у Анжело на лице уже появилось выражение заблудившегося на поле боя мирного посланца. Я рассмеялся, – Скажи ей, что ей хочется услышать. Скажи, я опустошен, однако быстро прихожу в себя. Чтобы она не обиделась, но и виноватой себя не чувствовала.

Анжело неуверенно улыбнулся, словно я отпустил плоскую шутку.

– Она сильно переживает.

Я сжал кулаки и произнес медленно:

– Знаю. Я тоже переживаю, но не думаю, что ей будет лучше, если ты скажешь… – Я оборвал фразу, – Что она просила передать, если я спрошу, есть ли надежда на ее возвращение?

– Просила сказать «нет».

– Конечно. Но… искренне ли она говорила? Что просила сказать, если я спрошу, искренне ли это?

– Эндрю…

– Забудь.

Наступило долгое, неловкое молчание. Я подумал было спросить, где она, с кем, но понимал, что Анжело не ответит. Да и незачем мне знать.

Я сказал:

– Завтра я должен лететь в Безгосударство.

– Да, я слышал. Удачи.

– Другая журналистка охотно полетела бы вместо меня. Достаточно позвонить…

Он покачал головой.

– Без толку. Ничего не изменится.

Опять молчание. Потом Анжело сунул руку в карман и вытащил пластмассовую трубочку с таблетками.

– У меня с собой Д.

Я взвыл.

– Ты никогда не принимал эту гадость.

Он обиделся.

– Да они безвредные. Хочется иногда расслабиться. Чего тут плохого?

– Ничего.

Дезингибиторы безвредны и не вызывают привыкания. Они создают легкое ощущение благополучия и немного нарушают связность мыслей – как умеренная доза алкоголя или марихуаны, но почти без побочных эффектов. Их концентрация в крови саморегулируется: выше некоего уровня молекулы катализируют собственное разрушение, поэтому что одна Д, что пузырек – разницы никакой.

Анжело протянул мне трубочку. Я неохотно взял таблетку и зажал в ладони.

Алкоголь в приличном обществе перестали употреблять, когда мне было десять, однако о «социальной смазке» вздыхают до сих пор, осуждая лишь вызываемые этиловым спиртом органические расстройства да его способность ударять в голову, провоцируя насилие. По мне же, сменившая его волшебная пилюля только обнажила проблему. Цирроз, мозговые болезни, некоторые виды рака, самые страшные дорожные аварии, пьяные преступления – все это благополучно отошло в прошлое; но я по-прежнему не верю, что нормальное общение или отдых невозможны без помощи психоактивных средств.

Анжело проглотил таблетку и сказал укоризненно:

– Давай, она тебя не убьет. Все известные человеческие культуры использовали то или иное…

Я притворился, будто закидываю таблетку в рот, а на самом деле оставил ее в ладони. К чертям все известные человеческие культуры. На мгновение я устыдился своего обмана, но отнекиваться не было сил. И потом, я ведь из лучших побуждений. Легко представить, как Джина говорит брату: «Дай ему Д, не то он будет отмалчиваться». Она послала Анжело в надежде, что я выговорюсь, поплачусь ему в жилетку и таким образом вылечусь. Очень трогательно с их стороны, и в благодарность я могу хотя бы частично избавить Анжело от необходимости лгать, убеждая Джину в успехе ее затеи.

Глаза у Анжело немного заблестели: таблетка заблокировала часть нервных путей в его мозгу. Мне подумалось, что Джеймс Рурк мог бы добавить к своему списку Ч-слов третье: честность. Фрейд удружил западной цивилизации нелепой уверенностью, будто самые случайные оговорки – самые правдивые, что обдумывание не добавляет ничего, а эго только цензурирует и лжет. Исходил он больше из соображений собственного удобства: сперва нашел область сознания, которую проще всего обойти всякими фокусами вроде свободных ассоциаций, а потом объявил остальные «честными».

Однако теперь, когда мои слова санкционированы химией и будут восприняты всерьез, можно переходить к делу.

– Слушай, скажи Джине: я оклемаюсь. Мне жаль, что я ее обидел. Знаю, я – эгоист. Постараюсь исправиться. Я по-прежнему ее люблю… хотя понимаю, что все кончено.

Я попытался придумать что-нибудь еще, но это было все, что ей следовало услышать.

Анжело важно кивнул, как будто я сказал что-то новое и глубокомысленное.

– Никогда не понимал, почему у тебя не складывается личная жизнь. Думал, тебе просто не везет. Но твоя правда: ты – паршивый эгоист, только свою работу и любишь.

– Все верно.

– И что будешь делать? Найдешь другую работу?

– Нет. Буду жить один.

Он скривился.

– Но это еще хуже. Эгоизм в квадрате.

Я рассмеялся.

– Вот как? Почему же?

– Потому что даже не пытаешься!

– Зачем пытаться за счет других? Может, я устал делать людям больно и решил больше к этому не возвращаться?

Такая простая мысль поставила его в тупик. Он поздно начал принимать Д; видимо, таблетки действуют на него сильнее, чем на тех, кто еще в юности притупил восприимчивость.

Я сказал:

– Я честно думал, что могу сделать другого человека счастливым. И себя тоже. Но после шести попыток можно считать доказанным, что это не так. Вот я и принес клятву Гиппократа: не навреди. Что тут дурного?

Анжело взглянул с сомнением:

– Не поверю, что ты заживешь монахом.

– Выбери что-нибудь одно. То я у тебя эгоист, то аскет. Надеюсь, ты не сомневаешься в моих умелых руках.

– Не сомневаюсь, но сексуальные фантазии плохи одним: после них еще больше хочется настоящего.

Я пожал плечами:

– Стану мозговым асексуалом.

– Очень смешно.

– Да, всегда есть последний выход.

Меня уже мутило от идиотского ритуала, но, если выставить Анжело слишком рано, есть опасность, что Джина не испытает полного катарсиса. Дело не в подробностях, их ему разрешат оставить при себе, главное, чтобы он, не краснея, доложил, что мы изливали друг другу душу до первых петухов.

Я напомнил:

– Ты всегда утверждал, что не женишься. Моногамия для слабых. Случайные связи честнее и лучше для обеих сторон…

Анжело хохотнул, потом стиснул зубы.

– Я говорил это в девятнадцать. Что бы ты сказал, если б я откопал несколько твоих замечательных фильмов того же периода?

– Если у тебя есть копии, назови цену.

Трудно поверить, но я потратил четыре года жизни – и тысячи долларов от разнообразных приработков – на пяток бесконечно претенциозных экспериментальных драм. Моя подводная буто-версия «В ожидании Годо» – вероятно, жутчайшее порождение эпохи цифрового видео.

Анжело задумчиво смотрел в ковер.

– Я действительно так думал. Всегда. Сама мысль о семье… – Он поежился, – Мне казалось, это все равно, что похоронить себя заживо. Я думал, хуже не бывает.

– Значит, ты повзрослел. Поздравляю.

Он рассердился.

– Нечего зубоскалить.

– Извини.

Он явно не шутил. Я задел больное место.

Он сказал:

– Никто не взрослеет. Это подлая ложь. Люди меняются. Идут на компромиссы. Запутываются в ситуациях, в которые не собирались попадать. Худо-бедно притираются. Только не говори, что это некое предопределенное вхождение в «эмоциональную зрелость». Близко не лежало.

Я смутился.

– Что-то не так? У тебя с Лизой?

Он виновато помотал головой.

– Нет. Все замечательно. Жизнь прекрасна. Я люблю их. Но… – Он отвел глаза, напрягся всем телом, – Только потому, что иначе сойду с ума. Только потому, что должен это вытянуть.

– Так ты и вытягиваешь.

– Да! – Он скривился, бесясь, что я не понимаю, – Это даже уже не трудно. Все идет по инерции. Но… я думал, это будет лучше. Я думал, когда переходишь от одной системы ценностей к другой, это потому, что научился чему-то новому, что-то осмыслил. Ничего подобного. Я просто дорожу тем, во что влип. Вот и вся история. Люди делают добродетельные вещи из неизбежности. Они обожествляют то, от чего не могут избавиться. Я действительно люблю Лизу, действительно люблю девочек… но лишь потому, что не пришел ни к чему лучшему. Я не могу оспорить ничего из того, что говорил в девятнадцать, потому что не перерос эти взгляды. Не набрался ума. Вот что меня злит: все долбаное вранье, которым нас пичкали, о «взрослении» и «зрелости». Никто не признается честно, что «любовь», «самоотречение» – просто слова, чтобы не рехнуться, когда припрешь себя к очередной стенке.

Я сказал:

– Надо ж так накачаться. Надеюсь, ты не принимаешь Д в гостях.

Он сперва обиделся, потом понял: я обещаю держать язык за зубами. Не стану припоминать ему теперешние слова, когда он протрезвеет.

Без чего-то двенадцать я проводил его на вокзал. Дул теплый ветер, на небе сияли звезды.

– Удачно тебе слетать.

– Удачно тебе доложиться.

– Ага. Я скажу Джине, что… – Он нахмурился, словно склеротик.

– Что-нибудь придумаешь.

– Ага.

Я следил глазами за уходящим поездом и думал: Джина и впрямь мне помогла. Я и впрямь на какое-то время забыл о нас двоих. Она выкарабкается. И я выкарабкаюсь. Завтра я буду на острове в Тихом океане, буду с наглой рожей притворяться, будто знаю что-то о Вайолет Мосале.

Припертый к очередной стенке.

Чего еще можно желать?

Часть вторая

9

Живой искусственный остров Безгосударства плавает над безымянным гайотом – размытым потухшим вулканом, подводной столовой горой, затерянной в просторах Тихого океана. Он лежит на тридцать второй широте, южнее рыболовной зоны полинезийских народов, в ничейных международных водах (если отбросить смехотворные претензии самовольных антарктических поселенцев). Кажется, что это страшная даль, но от Сиднея до Безгосударства всего четыре тысячи километров – меньше двух часов лету, если бы существовал прямой рейс.

Я сидел в транзитном зале Пномпеня и пытался размять затекшую шею. Из кондиционера шел ледяной воздух, и все равно в помещении парило. Я подумал было выйти в город, которого прежде не видел, но до самолета оставалось сорок минут, и половина этого времени ушла бы на получение визы.

Не понимаю, почему австралийское правительство так ревностно бойкотирует Безгосударство. Вот уже двадцать три года один министр иностранных дел за другим обличает его «дестабилизирующее влияние на регион», хотя на самом деле Безгосударство как раз и снимает напряжение, принимая больше беженцев от парникового эффекта, чем любая другая страна в мире. Да, создатели Безгосударства нарушили уйму международных законов, пиратским образом использовали тысячи патентованных ДНК… Однако Австралии не мешало бы вспомнить, с чего начиналась она сама: с захвата земель и уничтожения коренных жителей. (Не прошло и двухсот пятидесяти лет, как правительство заключило с аборигенами договор и стыдливо покаялось.)

Ясно, что Безгосударство подвергается остракизму по чисто политическим соображениям. Однако ни одно правительство не сочло нужным объяснить, по каким именно.

Итак, я сидел в транзитном зале, задубевший от четырехчасового полета в обратном направлении, и перечитывал урок физики, подготовленный мне Сизифом. В первый раз я пропустил некоторые куски, и устройство, с досадной безошибочностью следящее за движением зрачков, выделило их укоризненным голубым.

По крайней мере две противоречивые обобщенные меры могут быть приложены к Т, пространству всех счетномерных топологических пространств. Мера Перрини [Perrini, 2012] и мера Сот [Saupe, 2017] определены для всех ограниченных подмножеств Т и эквивалентны применительно к М – пространству n-мерных паракомпактных хаусдорфовых многообразий, однако дают взаимоисключающие результаты для множеств более экзотических пространств. До сих пор неясно, имеет ли это расхождение физический смысл, и если да, то какой…

Я не смог сосредоточиться и бросил это дело, закрыл глаза и постарался заснуть, однако сон не шел. Я выкинул все из головы и сделал попытку расслабиться. Почти сразу ноутпад запищал и объявил посадку на Дили, поймав инфракрасный сигнал от системы оповещения за несколько секунд до того, как репродуктор в зале объявил то же на нескольких языках. Я побрел к раме металлоискателя и, проходя в нее, вспомнил манчестерский сканер, читающий в мозгу стихотворные строчки. Наверняка через двадцать лет намерения безоружных террористов будут выявлять так же легко, как сейчас – нож или взрывчатку. Мой паспортный файл включает подробное описание моей подозрительной начинки, удостоверяющее, что я не камикадзе с бомбой в животе. Возможно, люди, одержимые странными фантазиями впасть в приступ бешенства на высоте двадцать тысяч метров, должны будут со временем предъявлять похожий сертификат безвредности.

Из Камбоджи нет рейсов в Безгосударство. Китай, Япония и Корея поддерживают бойкот, и Камбоджа не захотела сердить главных торговых партнеров. Как и Австралия – но та преследует «анархистов» куда более рьяно, чем требует политическая целесообразность. Однако из Пномпеня самолеты летают в Дили, а оттуда я уже смогу добраться до места.

Понятно, прямой рейс Сидней – Дили невозможен. Когда в 1976 году Индонезия аннексировала Восточный Тимор, она поделилась добычей – тиморской нефтью – с молчаливой сообщницей, Австралией. В 2036-м, после того как были истреблены полмиллиона восточных тиморцев, а нефтяные скважины потеряли прежнее значение (биоинженерные водоросли производят углеводороды любого размера и формы из солнечного света, по цене в десять раз меньше молока), индонезийское правительство под давлением больше собственных граждан, чем кого-либо из союзников, крайне неохотно предоставило автономию провинции Тимор-Тимур. Формальная независимость была провозглашена в 2040-м, однако и сейчас, одиннадцать лет спустя, выдвигаются судебные иски по поводу украденной нефти.

Я прошел сквозь кишку и сел. Через несколько минут на соседнее кресло опустилась женщина в ярком красном саронге и белой блузке. Мы обменялись кивками и улыбками.

Она вздохнула:

– Не представляете, сколько мороки мне пришлось вытерпеть. Раз в кои-то веки мои решили устроить живую конференцию – и выбрали для этого место, куда почти невозможно добраться.

– Вы про Безгосударство?

Она взглянула сочувственно:

– Вам туда же?

Я кивнул.

– Бедняга. Откуда вы?

– Из Сиднея.

Я определил ее акцент как бомбейский, однако она сказала:

– А я – из Куала-Лумпура. Значит, вам пришлось еще хуже. Меня зовут Индрани Ли.

– Эндрю Уорт.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Конечно, я сама доклад не делаю. И на следующий день после конференции все будет в сетях в прямом доступе. Но, если не побывать там, пропустишь все сплетни, правда? – Она заговорщицки улыбнулась, – Всем страшно охота поговорить напрямую, без записи и без посторонних ушей. К личной встрече они будут готовы выложить все секреты в ближайшие пять минут. Как по-вашему?

– Надеюсь, что так. Я журналист – освещаю конференцию для ЗРИнет.

Рискованное признание, но не прикидываться же специалистом по ТВ.

Ли не выказала отвращения. Самолет начал почти вертикальный взлет. Я сидел в дешевом центральном ряду, но все происходящее появлялось на экране: я видел уменьшающийся Пномпень, поразительную мешанину стилей, от увитых зеленью каменных храмов (подлинных и новодельных), обветшалых французских колониальных строений (та же картина) до сверкающей черной керамики. На экране у Ли начался фильм: действия в случае аварии; я в последнее время много летал на таких же самолетах, так что мне сделали исключение.

Когда фильм закончился, я спросил:

– Можно полюбопытствовать, чем именно вы занимаетесь? Очевидно, ТВ, но каким подходом?

– Я не физик. Моя деятельность ближе к вашей.

– Вы – журналист?

– Социолог. Если хотите полностью, моя специальность – динамика современной мысли. Так что, если физика скончается, я должна видеть это своими глазами.

– Вы хотите быть на месте, чтобы напомнить физикам, что они «всего лишь жрецы и сказочники»?

Я шутил, стараясь подстроиться под ее ироничный тон, однако слова прозвучали обвинением.

Она взглянула укоризненно.

– Я не принадлежу к Культу невежества. И, боюсь, вы на двадцать лет отстали от жизни, если полагаете, будто социология – рассадник всяких «Смирись, наука!» или «Мистического возрождения». Такие взгляды – удел историков, – Лицо ее смягчилось, – Однако на нас по-прежнему вешают всех собак. Не поверите: медики до сих пор тычут мне в лицо парой плохо сделанных исследований 80-х годов прошлого века, как будто я должна за них отвечать.

Я извинился; она махнула рукой. Автоматическая тележка предложила нам еду и напитки. Я отказался. Глупо, но первый отрезок зигзагообразного полета к Безгосударству вымотал меня сильнее, чем беспосадочный рейс через весь Тихий океан.

Пышные вьетнамские джунгли сменились серой водной рябью, мы перекинулись несколькими вежливыми фразами о красотах природы и еще раз посочувствовали друг другу, что так трудно попасть на конференцию. Я кроме шуток заинтересовался специальностью Ли и наконец набрался смелости вновь затронуть эту тему:

– Почему вам так интересно изучать физиков? Я хочу сказать, если б вас привлекала сама наука, вы бы стали физиком. Не стояли бы у них за спиной и не наблюдали.

Она недоверчиво тряхнула головой:

– А вы разве не этим будете заниматься в ближайшие две недели?

– Этим, но моя работа отличается от вашей. В конечном счете, я – просто передаточное звено.

Она взглянула, словно говоря: «На это я отвечу позже».

– Физики собираются на конференцию, чтобы добиться прогресса в ТВ, верно? Отбросить плохие теории, отшлифовать хорошие. Их волнует итог: работающая теория, объясняющая современные данные. Это их работа, их призвание. Согласны?

– Более или менее.

– Конечно, они знают, чем заняты, кроме собственно математики: передачей идей, утаиванием идей, взаимопомощью, подсиживанием. Они не могут не видеть, что существуют группировки, политика, блат, – Она невинно улыбнулась, – Я употребляю эти слова не в уничижительном смысле. Нельзя сказать, что физика «развенчала себя», как утверждают некоторые секты вроде «Приоритета культуры» из-за того, что в ее истории случались такие заурядные вещи, как кумовство, ревность, а изредка и рукоприкладство.

Однако не приходится ждать, что сами физики напишут об этом для потомков. Они заняты тем, что шлифуют и оттачивают свои теорийки, а потом рассказывают короткую элегантную ложь об озарениях. Тут нет ничего дурного. И в некотором смысле это даже безразлично: науку можно изучать, не вникая в тонкости ее человеческого происхождения. Однако моя работа – по возможности совать нос в реальную историю. Не для того, чтоб «свести физику с пьедестала». То, чем я занимаюсь, – самостоятельная научная дисциплина. И, – добавила она с шутливой укоризной, – не думайте, что мы по-прежнему умираем от зависти к точным наукам с их уравнениями. Мы вот-вот переплюнем всех остальных. Физики объединяют свои уравнения или отказываются от них. Мы плодим новые.

Я сказал:

– А как бы вам понравилось, если б у вас за спиной стоял метасоциолог, заглядывал через плечо и записывал ваши повседневные дрязги? Не позволял бы отделаться элегантной ложью?

Ли неуверенно призналась:

– Разумеется, не понравилось бы. И я бы постаралась как можно больше скрыть. Но в этом и есть спортивный интерес, верно? Физикам легче – не со мной, а с их предметом. Вселенная не может ничего скрыть: забудьте всякую антропоморфистскую викторианскую чушь насчет ученых, которые якобы «выпытывают у Природы ее секреты». Вселенная не умеет лгать, она просто существует, и все. Иное дело люди. Больше всего времени, умения и энергии мы тратим на то, чтобы скрыть истину.

Восточный Тимор с воздуха – лоскутное одеяло полей вдоль побережья, переходящее в природные джунгли и саванны нагорий. От вершин поднимались дымки, но черные булавочные уколы под ними казались крошечными в сравнении со шрамами древних открытых разработок. Пока самолет заходил на посадку, на экранах промелькнули сотни деревушек.

У полей не было характерной фирменной окраски (а тем более логотипов, свойственных четвертому поколению биотехнологической продукции); похоже, фермеры устояли перед соблазном пиратства и возделывают лишь старые, непатентованные культуры. Экспорт питания давно себя изжил, даже сверхурбанизированная Япония легко кормит свое население. За самообеспечение продолжают бороться лишь беднейшие страны, неспособные закупить лицензии на производство синтетической пищи. Восточный Тимор ввозит продукты из Индонезии.

В первом часу дня мы сели в крохотной столице. Кишки не было, мы прошли по раскаленному бетону. Мелатониновый пластырь на плече, заранее спрограммированный фармаблоком, безжалостно подстроил мой организм под время Безгосударства (на два часа раньше сиднейского), однако в Дили оно смещено на два часа в другую сторону. Впервые в жизни я почувствовал сбой и, ошарашенно глядя на сверкающее полуденное солнце, подумал, как же здорово обычно работает пластырь, ведь я совершенно не ощущаю временного сдвига после перелета во Франкфурт или Лос-Анджелес. Интересно, как бы я себя чувствовал, если бы в этом нелепом путешествии мои внутренние часы всякий раз покорно перестраивались на местное время? Хуже, лучше… или до безобразия нормально, поскольку восприятие времени свелось бы к простейшему биохимическому феномену?

Одноэтажное здание аэропорта было переполнено – столько провожающих, встречающих, пассажиров я не видел ни в Бомбее, ни в Шанхае, ни в Мехико, столько служащих в форме – ни в одном аэропорту мира. Я стоял за Индрани Ли в очереди – уплатить двести долларов транзитного сбора за практически единственный путь в Безгосударство. Чистый грабеж, но их можно понять. Как еще карликовая страна наберет валюты для закупки продовольствия? Я нажал несколько кнопок на ноутпаде, и Сизиф ответил: почти никак.

Восточный Тимор не владеет запасами тех немногих руд, которые еще нужны человечеству (большую часть металлов получают при переработке отходов), а все, что могло бы пригодиться местной промышленности, давным-давно разграблено. Торговля туземным сандалом запрещена международным законодательством, да и биоинженерные плантации дают более дешевую, более качественную древесину. В тот недолгий период, когда казалось, что народное сопротивление окончательно подавлено, два-три электронных гиганта построили тут сборочные цеха, но и они закрылись в двадцатых, когда оказалось, что автоматическая сборка дешевле самого рабского труда. Остались туризм и культура. Но сколько отелей можно заполнить? (Два маленьких, триста мест на круг.) А сколько человек могут работать в международных сетях писателями, музыкантами, художниками? (Четыреста семь.)

Теоретически, Безгосударство сталкивается с теми же основными проблемами. Однако Безгосударство изначально было пиратским – оно и выстроено с помощью нелицензионной биотехнологии. Там не голодает никто.

Наверное, я и впрямь одурел от сдвига во времени, потому что лишь сейчас сообразил: большинство людей в аэропорту никого не встречает и не провожает. То, что я принял за багаж и сувениры, оказалось товаром. Это были торговцы и покупатели: туристы, пассажиры, местные. В уголке виднелись несколько убогих аэропортовских магазинчиков, однако все здание явно использовалось как базар.

Стоя в очереди, я прикрыл веки и вызвал Очевидца: последовательность движений глазного яблока пробуждает дремлющую в животе программу, та генерирует образ контрольной панели и выводит на мой оптический нерв. Я взглянул на окошко МЕСТО, там еще стояло СИДНЕЙ. Надпись замигала, я пробежал глазами по клавиатуре и ввел ДИЛИ. Потом взглянул на пункт меню НАЧАТЬ СЪЕМКУ, выделил его и открыл глаза.

Очевидец подтвердил: «Дили, воскресенье, 4 апреля, 2055. 4:34:17 по Гринвичу». Бил.

Транзитный сбор взимали таможенники, и у них, похоже, сломался компьютер. Вместо того чтобы снять инфракрасный сигнал с наших ноутпадов, они дали нам заполнить бланки, проверили наши бумажные удостоверения личности и выдали каждому по картонному пропуску на посадку со штампом, сделанным резиновой печатью. Я почти ожидал каких-нибудь придирок, но таможенница, женщина с приятным голосом и папуасской шевелюрой под форменным кепи, улыбнулась терпеливой улыбкой и быстро проглядела мои бумаги.

Я походил по аэропорту, ничего не покупая, только снимая для своего архива. Вокруг кричали и торговались на португальском, индонезийском, английском и, если верить Сизифу, на постепенно возрождаемых местных диалектах – тетуме и вайкено. Кондиционеры, может быть, и работали, но толпа сводила их усилия на нет; через пять минут я уже обливался потом.

Торговцы продавали коврики, майки, ананасы, картины, статуэтки святых. Я прошел мимо лотка с вяленой рыбой и еле поборол тошноту; запах еще можно было бы снести, но меня всегда мутит от зрелища мертвых животных, предназначенных в пищу, больше даже, чем от вида человеческих трупов. Биоинженерные растения по питательности не уступают мясу, а частенько и превосходят; в Австралии еще немного торгуют убоиной, но не на виду и в менее вызывающей форме.

Я увидел вешалку с куртками якобы от Мазарини, по цене в десять раз меньшей, чем они стоили бы в Нью-Йорке или Сиднее. Я поднял ноутпад: он отыскал мой размер, проверил электронную нашивку на воротнике и одобрительно загудел, но у меня оставались сомнения. Я спросил подростка, который стоял у вешалки: «Нашивки и впрямь настоящие или?..» Тот невинно улыбнулся и промолчал. Я купил куртку, оторвал нашивку с микросхемой и вернул продавцу.

– На, еще раз пустишь в дело.

Возле лотка с программами я наткнулся на Индрани Ли. Она сказала:

– Кажется, я вижу еще одну участницу конференции.

– Где?

На мгновение я перепугался: если это Вайолет Мосала, я еще не готов с ней разговаривать.

Ли указала глазами на пожилую белую женщину, которая увлеченно торговалась с продавцом платков. Лицо показалось мне знакомым, но в профиль я ее не узнал.

– Кто это?

– Дженет Уолш.

– Шутите.

Однако это была она.

Дженет Уолш – английская писательница, букеровская лауреатка и активистка движения «Смирись, наука!». Она прославилась в двадцатых «Крыльями страсти» («дивная, дерзкая, ехидная сказка» – «Санди таймс»). Действие происходит на «другой планете», обитатели которой во всем похожи на людей, только мужчины у них рождаются с большими бабочкиными крыльями на пенисе. Когда они теряют невинность, крылья отрываются с кровью. Инопланетные женщины (у которых нет девственной плевы) все до единой похотливы и жестоки. На протяжении романа героя обижает и насилует кто ни попадя, а в конце он изобретает волшебный способ заново отрастить утраченные крылья (уже на плечах) и улетает в закат. («Все стереотипы межгендерных отношений перевернуты вверх тормашками» – «Плейбой».)

С тех пор Уолш занята тем, что обличает пороки «мужской науки» (!): трудноопределимого, однако безусловно вредного рода занятий, которому предаются даже некоторые вконец оболваненные женщины, что, впрочем, не повод менять ярлык. В «Половом переборе» я цитировал одно из самых сильных ее высказываний. «Она высокомерна, нагла, подавляет, упрощает, эксплуатирует, духовно обедняет и обесчеловечивает – как же ее называть, если не мужской?»

Я спросил:

– Зачем ее сюда понесло?

– Вы не слыхали? Хотя, вероятно, вы были уже в дороге; я прочла в сети перед самым отлетом. Одна из крупнейших сетей послала ее специальным корреспондентом на эйнштейновскую конференцию. Кажется, «Новости планеты».

– Дженет Уолш будет освещать успехи теории всего? Это что-то запредельное, даже для «Невесть что планеты». Тогда пусть члены британской королевской семьи снимают репортажи о голоде, а звезды мыльных опер – о совещаниях в верхах.

Ли сказала сухо:

– Боюсь, «освещать» – несколько не то слово.

Я замялся.

– Можно задать вопрос? У меня… у меня не было времени взглянуть, как культисты реагируют на конференцию. – (Сизиф подберет любой материал, но мне хотелось услышать выжимку.) – Вряд ли вы слышали, насколько они заинтересовались?

Ли взглянула изумленно.

– На прошлой недели они фрахтовали чартерные рейсы по всей планете. Если Уолш добирается с пересадками и в последнюю минуту, то лишь ради своего нанимателя – чтобы выглядеть почтенной и непредубежденной. В Безгосударстве будет не продохнуть от ее почитателей, – Она добавила весело: – Дженет Уолш! Только ради этого стоило проделать долгий путь.

Мне показалось, будто меня ударили под дых.

– Вы говорили, что не…

Она широко улыбнулась.

– Я радуюсь не потому, что поддерживаю ее. Дженет Уолш – мое хобби. Днем я изучаю рационалистов. Ночью – их противоположность.

– Очень… по-манихейски.

Уолш купила платок и пошла прочь от лотка, почти в нашу сторону. Я отвернулся, чтобы она меня не узнала. Мы встречались: в Замбии, на конференции по биоэтике. Малоприятное воспоминание. Я тихо хохотнул:

– Значит, у вас будет идеальный рабочий отпуск?

Ли улыбнулась:

– И у вас, надо полагать? Полагаю, вы горячо мечтаете снять еще что-нибудь, кроме сонных семинаров. Теперь у нас будет Вайолет Мосала против Дженет Уолш. Физика против Культов невежества. Может быть, даже уличные беспорядки: в Безгосударство наконец-то пришла анархия. Чего еще желать?

Старательно огибая австралийское, индонезийское и папуа-новогвинейское воздушное пространство, зарегистрированный в Португалии самолет летел над Индийским океаном в юго-западном направлении. Вода казалась бурной, сине-серой, опасной, хотя небо над нами сияло голубизной. Мы прошли по дуге вокруг Австралии и не увидим земли уже до посадки.

Двое пожилых хорошо одетых полинезийцев рядом со мной громко и безостановочно болтали по-французски. К счастью, я не понимал их диалекта и поэтому мог абстрагироваться; самолетные наушники не предлагали ничего хорошего, а выключенные – плохо заменяли беруши.

Сизиф мог бы подключиться к сети через инфракрасный порт и спутниковую связь самолета. Я подумал было запросить сведения о присутствии культистов в Безгосударстве. Однако я так и так скоро там окажусь; чистый мазохизм – предвосхищать события. Я заставил себя сосредоточиться на все-топологической модели.

Основное положение ВТМ формулируется просто: Вселенная, на глубинном уровне, является смесью всех математически возможных топологий.

Даже старая квантовая теория гравитации рассматривала «вакуум» пустого пространства-времени как кишение возникающих и исчезающих виртуальных «кротовин». Видимая непрерывность макроскопических расстояний и человеческих временных масштабов возникает как усреднение скрытой сложности. Возьмем для сравнения обычное вещество: глаз не различает в гибкой пластмассовой пластинке ее микроструктуры – молекул, атомов, электронов и кварков, однако, зная эту структуру, можно рассчитать свойства материала, например упругость. Пространство-время состоит не из атомов, однако и его свойства можно понять, представив себе иерархию еще более сложных отклонений от видимых непрерывности и плавного искривления. Теория квантовой гравитации объясняет, почему наблюдаемое пространство-время, пронизанное бесчисленным количеством изгибов и узлов, ведет себя в присутствии массы (или энергии) именно так: изгибается в той мере, чтобы породить гравитационную силу.

Разработчики ТВ пытаются обобщить этот результат: представить относительно ровное десятимерное «тотальное пространство» стандартной объединенной теории поля (свойства которого отвечают за все четыре вида взаимодействия: сильное, слабое, гравитационное и электромагнитное) как итог взаимного наложения бесконечного количества сложных геометрических структур.

Девять пространственных измерений (из них шесть свернутых) и одно временное – это лишь то, что мы видим, когда не вглядываемся слишком пристально. При взаимодействии двух субатомных частиц всегда есть вероятность, что занимаемое ими общее пространство поведет себя как часть двенадцатимерной гиперсферы, или тринадцатимерного бублика, или четырнадцатимерной восьмерки, или чего угодно. На самом деле, как один фотон может двигаться сразу по двум траекториям, так и любое число таких возможностей может осуществляться одновременно, а суммируясь, порождать конечный результат. Девять пространственных измерений и одно временное – лишь усреднение.

Создатели ВТМ продолжают спорить о двух вопросах.

Что, собственно, означает «все-топологическое»? Насколько разнообразны возможности, создающие усредненное пространство? Включают ли они лишь такие, какие могут быть получены из скрученной многомерной пластмассовой пластинки, или среди них есть состояния, более похожие на (вероятно, бесконечную) горсть рассеянных песчинок, в которых сами понятия «числа измерений» и «кривизны пространства-времени» попросту теряют смысл?

И как именно рассчитать результирующий итог наложения всех этих структур? Как записать и сложить бесконечные возможности, когда придет время оценить теорию: сделать предсказания, вычислить физические свойства, которые можно будет проверить экспериментально?

На одном уровне, очевидный ответ: «прибегнуть к тому, что даст правильный результат», однако такие подходы трудно найти, а те, что найдены, сильно смахивают на подтасовку Суммы бесконечных последовательностей знамениты своей неоднозначностью. Я подобрал пример – не из настоящих тензорных уравнений ВТМ, но достаточно показательный:

Пусть S = 1–1 + 11 – 1 + 11 – 1 + 11 —…

Тогда S = (11 – 1) + (11 – 1) + (11 – 1) +… = 0 + 0 + 0… = О

Но S = 1 + (– 1 + 1) + (– 1 + 1) + (– 1 + 1)… = 1 + + 0 + 0 + 0… = 1

Это математически наивный «парадокс»; правильный ответ – что данная бесконечная последовательность не имеет определенной суммы. Математиков этот вердикт вполне устраивает, они придумали правила, как избегать ловушки, а программы умеют рассчитывать и не такое. Когда же с трудом созданная физическая теория начинает выдавать двусмысленные уравнения и приходится выбирать: либо чистая математика и теория без всякой предсказательной силы, либо маленькие практические отступления от правил и теория, которая выдает по заказу прекрасные результаты в полном согласии со всеми экспериментами… неудивительно, что народ досадует. В конце концов, то, что сделал Ньютон, чтобы рассчитать орбиты планет, взбесило тогдашних математиков.

Подход Вайолет Мосалы противоречив совсем по другой причине. Она получила Нобелевскую премию за доказательство десятка ключевых теорем общей топологии, которые быстро составили стандартный инструментарий физики ВТМ, убрали камни преткновения и разрешили двусмысленности. Ее последовательная, кропотливая работа более других способствовала созданию фундамента науки. Даже самые рьяные противники соглашаются, что математика у нее безупречна.

Беда в том, что Вайолет Мосала слишком много сообщает своим уравнениям о мире.

Окончательной проверкой ТВ будет ее способность ответить на вопрос: «Какова вероятность, что десятигигаэлектронвольтное нейтрино, столкнувшись с неподвижным протоном, породит кварк и отлетит под определенным углом?» или даже «Какова масса электрона?». Мосала утверждает, что ответить на эти вопросы можно, лишь сделав допущение: «Мы знаем, что пространство-время приблизительно четырехмерно, общее пространство приблизительно десятимерно, устройство, которое проводит эксперимент, состоит приблизительно из…»

Ее сторонники говорят, что она всего лишь определяет контекст. Ни один опыт не происходит в пустоте; об этом вот уже двести двадцать лет твердит квантовая механика. Требовать, чтобы теория всего предсказала вероятность наблюдения некоего микроскопического события, не добавляя, что «существует Вселенная, и она содержит, кроме всего прочего, устройство для регистрации интересующего события», также бессмысленно, как спрашивать: «Какова вероятность, что шарик, который вы вынете из мешка, – зеленый?»

Критики Мосалы заявляют, что ее рассуждения – пример порочного круга: она принимает за данность результаты, которые только предстоит получить. Параметры, которые она вводит в свои расчеты, включают столько сведений об известной физике и существующем экспериментальном оборудовании – не прямо, но обязательно, – что все, по их мнению, лишается смысла.

Мне не хватает образования, чтобы встать на ту или другую сторону, однако мне кажется, что критики лицемерят. Они используют ту же хитрость под другой маской: их альтернативы предполагают установленную космологию. Они объявляют, что «до» Большого взрыва и сотворения времени (или «по соседству» с этим событием, чтобы избежать оксюморона) не было ничего, кроме совершенно симметричного «допространства», в котором все топологии были равнореальны, и «суммарный итог» наиболее привычных физических свойств оказывался бесконечным. Допространство иногда называют «бесконечно горячим»; его можно интерпретировать как идеально равновесный хаос, в который превратится пространство-время, если накачать в него столько энергии, что любые события станут равновероятными. Любые события и их противоположность; в итоге не происходит ничего.

Однако какая-то частная флюктуация настолько нарушила равновесие, что вызвала Большой взрыв. С этого-то мелкого происшествия и началась наша Вселенная. Первоначальная «бесконечно горячая», бесконечно равномерная смесь топологий вынуждена была определиться, поскольку «температура» и «энергия» обрели смысл, а в расширяющейся, остывающей Вселенной большая часть старых «горячих» симметрий оказалась нестабильна, словно выплеснутый в озеро расплав. Так получилось, что застыли они в формах, приближающихся к некоему десятимерному общему пространству, которое порождает частицы, вроде кварков и электронов, и силы, подобные гравитационной и электромагнитной.

По этой логике, единственный правильный способ суммировать топологии – это принять, что наша Вселенная (случайно) вышла из допространства неким определенным способом. Подробности нарушенной симметрии приходится вводить в уравнения вручную – поскольку нет причины, почему бы им не быть совершенно иными. А если в результате получится, что вероятность образования звезд, планет, жизни исчезающе мала… значит, наша Вселенная – всего лишь один из множества застывших обломков допространства, каждый из которых обладает своим набором частиц и сил. Если перебрать все возможные комбинации, хоть одна да окажется пригодной для жизни.

Старая уловка, которая спасла тысячи космологий. И возразить нечего, пусть даже все прочие вселенные обречены навечно оставаться гипотетическими.

Впрочем, рассуждения Мосалы – такой же порочный круг. Ее противники «подбирают» некоторые параметры своих уравнений, учитывая свойства той Вселенной, которую создал «наш» Большой взрыв. Мосала и ее сторонники просто описывают реальные эксперименты в реальном мире настолько тщательно, что те «подсказывают уравнениям» ровно то же самое.

Сдается мне, обе группы физиков нехотя признаются, что не могут точно объяснить, как устроена Вселенная… забывая добавить, что сами живут в ней, ища объяснений.

За иллюминаторами стемнело, разговоры в салоне затихли. Один за другим гасли экраны компьютеров, пассажиры засыпали; всем им пришлось проделать далекий путь. Я смотрел, как меркнет на западе лиловая облачная гряда, потом переключился на карту полета. Перед самой Новой Зеландией мы повернули на северо-восток. Я вспомнил космические зонды, как они летят к Венере по параболической орбите в обход Юпитера. Казалось, мы проделали этот огромный кружной путь, чтобы набрать скорость, – как будто Безгосударство несется так быстро, что иначе его не догонишь.

Через час впереди наконец появилась бледная морская звезда острова. Шесть лучей отходят от центрального плато и плавно спускаются к океану; по их краям серые камни сменяются коралловыми отмелями – сплошные у берега, они чуть дальше превращаются в тонкое кружево, едва заметное по слабому прибою. Бледно-голубое биолюминесцентное свечение повторяет контуры рифов, постепенно переходя в другие цвета – раскрашенные изобаты живой навигационной карты. Между двумя лучами морской звезды сгрудились мигающие оранжевые светлячки: то ли рыбачьи лодки, то ли что-нибудь более экзотическое.

Россыпь огней сложилась в упорядоченный чертеж города. Мне вдруг стало не по себе. Безгосударство красиво, как любой атолл, впечатляет, как океанский лайнер… однако так ли оно надежно? Что, если это причудливое творение человеческих рук погрузится в море? Я привык стоять на твердой земле, насчитывающей миллиарды лет, или путешествовать на относительно небольших транспортных средствах. Еще на моей памяти этот остров был растворенными в Тихом океане минеральными солями – легко представить, как вода проникает в тысячи невидимых пор, растворяет его, возвращает в первозданное состояние.

Однако по мере того, как мы снижались и перед нами возникали дороги, улицы, здания, мой страх проходил. Миллион людей живет здесь, веря в прочность земли под ногами. Раз человек сумел удержать это чудо на плаву, значит, бояться нечего.

10

Самолет медленно пустел. Пассажиры, сонные и сердитые, словно дети, которых вовремя не уложили спать, двигались к выходу, многие держали в руках подушки и пледы. По местному времени сейчас было около девяти вечера, и биологические часы большинства пассажиров это подтверждали, но все мы выглядели помятыми, усталыми, ошарашенными. Я поискал глазами Индрани Ли, однако не нашел ее в толпе.

В конце кишки стояла рама металлодетектора, но я не заметил никого из служащих аэропорта, никакого устройства, чтобы предъявить паспорт. Безгосударство не ограничивает иммиграцию, тем более – временный въезд, однако запрещает ввоз некоторых предметов. Многоязычное табло рядом с воротами гласило:

Проносите оружие, не стесняйтесь.

Мы не постесняемся его уничтожить.

АЭРОПОРТОВСКИЙ СИНДИКАТ БЕЗГОСУДАРСТВА

Я замялся. Если никто не прочтет мой паспорт и не примет к сведению сертификат на вживленную аппаратуру, что сделает со мной машина? Испепелит микросхемы за сто тысяч долларов и заодно поджарит большую часть моего пищеварительного тракта?

Я понимал, что брежу; до меня остров посещали многие журналисты. Надпись, вероятно, адресована гостям с частных южноамериканских островов – «убежищ свободы», основанных «политическими беженцами» из Соединенных Штатов, отменивших в двадцатых право владеть оружием; кое-кто из них уже пытался обратить Безгосударство в свою веру.

Тем не менее я простоял несколько минут, надеясь, что придет кто-нибудь из служащих и устранит мои сомнения. Страховая компания отказалась отвечать за время моего пребывания в Безгосударстве, а в банке будут сильно недовольны, узнав, что я сюда летал, ведь большая часть микросхем в моем животе по-прежнему принадлежит им. По закону я не имею права рисковать.

Никто не появился. Я шагнул в раму – она была включена. Мое тело пересекло магнитный поток, потащило за собой, потом отпустило, словно резиновый, – однако микроволновые импульсы не обожгли мне живот, сирена не взвыла.

Из рамы я попал в аэропорт – такой же, как в большинстве европейских городков, с четкой архитектурой и переносными сиденьями, которые пассажиры расставляют в кружок. Только три авиакомпании держат здесь свои стойки, и то под значительно уменьшенными версиями логотипов, словно не хотят привлекать к себе внимания. Заказывая билеты, я не нашел в сети ни одной открытой рекламы рейсов, пришлось посылать специальный запрос. Европейская Федерация, Индия, несколько африканских и латиноамериканских стран поддерживают лишь минимальное эмбарго на поставку высокотехнологичного оборудования, как того требует ООН; их авиакомпании, организуя рейсы в Безгосударство, не нарушают закона. Тем не менее опасно злить японцев, корейцев, китайцев и правительство Соединенных Штатов, не говоря уже о международных биотехнологических гигантах. Скрытность ничего не меняет, однако выглядит жестом покорности и уменьшает желание примерно наказать отступников.

Я забрал чемоданы и постоял у багажного круга, стараясь прийти в себя. Другие пассажиры постепенно разбредались, кого-то встречали, кто-то уходил один. Большинство говорило на английском и французском; в Безгосударстве нет официального языка, но почти две трети населения мигрировали с островов Тихого океана. Поселиться здесь – решение политическое, и некоторые беженцы от парникового эффекта предпочитают годами жить в карантинных лагерях Китая, надеясь рано или поздно получить вид на жительство в этом предпринимательском раю; однако тому, чей дом смыло океаном, наверное, особенно отрадно видеть само-восстанавливающуюся (и растущую) землю. Безгосударство показывает, что все обратимо: солнце и биотехнология прокрутили ужасное кино назад. Все лучше, чем злиться на бурю. Фиджи и Самоа тоже выращивают новые острова, но те еще непригодны для жизни; к тому же оба правительства платят миллиарды долларов за консультантов и лицензии. Им не рассчитаться до двадцать второго века.

Теоретически патент действует только семнадцать лет, но биотехнологические компании научились драть с одной овечки по три шкурки: сперва за структуру ДНК в гене… потом за структуру соответствующей аминокислоты… потом за форму и назначение собранного белка (вне зависимости от его химического состава). Не могу сказать, что кража интеллектуальной собственности – такое уж безобидное преступление; мне убедительно объяснили, что никто не стал бы заниматься научными разработками, если бы результаты не патентовались, – но все-таки это безумие, когда мощнейшие средства против голода, мощнейшие средства защиты окружающей среды, мощнейшие средства против бедности из-за дороговизны недоступны тем, кто нуждается в них больше всего.

Я пошел к выходу и увидел Дженет Уолш; она направлялась туда же. Я помедлил. С ней было пять-шесть сопровождающих, однако один мужчина шел в нескольких шагах от группы и неотрывно смотрел на Уолш: Дэвид Коннолли, оператор из «Новостей планеты». Я сперва понял, что он делает, потом узнал его самого. Ну конечно, Дженет Уолш нужна еще пара глаз, она бы ни за что не позволила вшить ей в живот гадкие бесчеловечные железяки… хуже того, снимая сама, она осталась бы за кадром. Что толку приглашать знаменитость, если ее не будет на экране?

Я двинулся на почтительном расстоянии. Стоял теплый вечер. Дженет Уолш встречали человек сорок – пятьдесят сторонников с флуоресцентными плакатами, куда более телегеничными в сумерках, чем если внести их в аэропорт. Плакаты одновременно переключались со «СМИРИСЬ, НАУКА! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДЖЕНЕТ УОЛШ!» на «НЕТ ТВ!». Едва Дженет вышла из дверей, собравшиеся дружно завопили. Она отделилась от своих спутников, чтобы принять рукопожатия и поцелуи; Коннолли стоял в сторонке и снимал.

Уолш произнесла короткую речь; ее седые волосы развевались на ветру. Она явно знала, как вести себя перед камерой и перед толпой: выглядеть достойной и властной, но не казаться строгой или заносчивой. До чего же крепкая тетка: после долгого перелета выглядит бодрой и энергичной; мне бы так не собраться даже в минуту смертельной опасности.

– Спасибо, что пришли встретить; я очень тронута вашей заботой. Спасибо, что не поленились проделать долгий, утомительный путь на остров, чтобы присоединить ваши голоса к нашей песне протеста против сил научной наглости. Здесь собираются люди, которые верят, будто могут сокрушить последние прибежища человеческого достоинства, последние источники духовности, последние бесценные тайны тараном своего «интеллектуального прогресса» – перемолоть нас всех в одно уравнение и записать на майке, как дешевый лозунг. Люди, которые считают, что можно взять все чудеса природы, все тайны сердца и объявить: «Это оно. Оно все здесь». Мы прилетели, чтобы сказать им свое…

Толпа заорала: «НЕТ!»

Рядом со мной кто-то тихо рассмеялся.

– Если они не могут отнять твое пресловутое достоинство, Дженет, то из-за чего сыр-бор?

Я обернулся. Еоворивший был совсем юный… асексуал? Он(а) наклонил(а) голову, белые зубы блеснули в улыбке. Кожа смуглая, глаза карие, как у Джины, скулы выступающие, женственные. Он(а) был(а) в черных джинсах и свободной майке, на которой вспыхивали светлые пятнышки, словно картинка должна бы появиться, но прервался доступ.

Он(а) сказал(а):

– Вот пустомеля. Знаете, что она прежде работала в ДРД? При таких рекомендациях могла бы вещать отточенней, – Слово «ре-ко-мен-да-ции» прозвучало с ироничной (ямайской?) растяжкой; ДРД означает «Дайтон-Райс – Дали» – самую большую англофонную рекламную фирму, – Вы – Эндрю Уорт.

– Да. Откуда?..

– Приехали снимать Вайолет Мосалу.

– Верно. Вы – ее сотрудник?

Аспирант? Студент? Уж слишком лицо юное; впрочем, сама Мосала защитилась в двадцать.

Он(а) покачал(а) головой.

– Мы с ней не знакомы.

Я по-прежнему не мог определить акцент. Что-то среднеатлантическое: между Кингстоном и Луандой. Я поставил чемоданы и протянул руку. Он(а) крепко ее пожал(а).

– Меня зовут Акили Кувале.

– На эйнштейновскую конференцию?

– Куда же еще?

Я пожал плечами:

– В Безгосударстве может происходить и что-то другое.

Он(а) не ответил(а).

Уолш двинулась от аэропорта, ее клакеры рассеялись. Я взглянул на ноутпад и пробормотал: «Схему транспорта».

Кувале сказал(а):

– До гостиницы всего два километра. Если ваши чемодан не тяжелее, чем с виду, может, пройдем пешком?

Он(а) был(а) налегке; наверное, прилетел(а) раньше. Так, значит, он(а) в аэропорту нарочно, чтобы меня встретить? Я испытывал острую потребность принять горизонтальное положение и никак не мог угадать, что такое нельзя было отложить до утра или сказать в трамвае; однако тем более оснований это выслушать.

– Отлично. Подышим воздухом.

Кувале, похоже, знал(а) дорогу, поэтому я спрятал ноутпад и пошел рядом. Вечер был теплый, влажный, но ветерок бодрил. Безгосударство не ближе к тропикам, чем Сидней; в среднем здесь, наверное, даже холоднее.

Центр острова напомнил мне Стурт, новый южноавстралийский город, выстроенный примерно тогда же, когда возникло Безгосударство. Широкие мощеные улицы, невысокие здания: внизу магазины, над ними – не более пяти жилых этажей. Все вокруг было из рифового известняка, укрепленного органическими полимерами, – его «выращивают» на каменоломнях внутреннего рифа. Однако ни одно здание не слепило коралловой белизной; минералы-примеси окрасили камень во все цвета мрамора: серый, зеленый, коричневый, изредка малиновый с переходом в черный.

Люди выглядели спокойными и неторопливыми, словно просто гуляют. Велосипедов я не видел, но они должны на острове быть; трамвайные пути тянутся лишь на пятьдесят километров, меньше чем до середины лучей морской звезды.

Кувале сказал(а):

– Сара Найт – большая почитательница Вайолет Мосалы. Думаю, она сделала бы хорошую работу. Тщательную. Вдумчивую.

Я опешил.

– Вы знаете Сару?

– Мы разговаривали.

Я устало рассмеялся.

– И что? Сара Найт балдеет от Мосалы, я – нет. Что с того? Я не принадлежу к Культам невежества и не собираюсь никого разоблачать. Я буду снимать честно.

– Вопрос не в этом.

– Единственный вопрос, который я готов с вами обсуждать: с чего вы взяли, будто вас касается, как будет сделан фильм?

– Ни с чего. Фильм не имеет значения.

– Вот как? Спасибо.

– Не обижайтесь. Речь о другом.

Несколько метров мы прошли молча. Я решил не открывать рта и притвориться безразличным: вдруг это юное существо само все выложит. Не выложило.

Я сказал:

– Если так, что именно вы здесь делаете? Кто вы – журналист, физик, социолог?.. – Я чуть не добавил «последователь культа», но даже член соперничающей группировки вроде «Мистического возрождения» или «Приоритета культуры» не стал бы высмеивать мудрые речи Дженет Уолш.

– Заинтересованный наблюдатель.

– Н-да? Это все объясняет.

Наградой мне была одобрительная улыбка, словно я пошутил. Вдалеке показался изогнутый фасад отеля; я видел его на аудиовизуальных приглашениях, которые разослали устроители конференции.

Кувале посерьезнел(а).

– Эти две недели вы часто будете рядом с Вайолет Мосалой. Чаще, чем кто-либо другой. Мы пытались послать ей предупреждение, но вы знаете, что она не принимает нас всерьез. Итак… согласны вы, по крайней мере, приглядываться?

– К чему?

Брови Кувале сдвинулись, глаза забегали по сторонам.

– Мне по буквам произнести? Я из АК. Ортодоксальных АК. Мы не хотим, чтобы с ней что-нибудь случилось. Я не знаю, насколько вы нам сочувствуете, насколько готовы помочь, но от вас всего и требуется…

Я поднял руку.

– Погодите. О чем вы? Вы не хотите, чтобы с ней что-нибудь случилось?

Кувале помрачнел(а), потом насторожился(лась).

Я переспросил:

– Ортодоксальные АК? Мне это должно что-нибудь говорить?

Он(а) не ответил(а).

– А если Вайолет Мосала не принимает вас всерьез, почему должны принимать остальные?

Кувале явно вскипел(а), а я еще не успел ничего толком выспросить. Он(а) сказал(а) с вызовом:

– Сара Найт не дала определенного согласия, но она, по крайней мере, знает, что происходит. Что вы за журналист? Вы хоть иногда ищете информацию? Или просто хватаетесь за электронную титьку и ждете, что оттуда польется?

И, развернувшись, пошел/пошла прочь.

Я крикнул:

– Я не умею читать мысли! Почему не объяснить мне, что происходит?

Я стоял и ждал, но он(а) уже пропал(а) в толпе. Можно было побежать следом, потребовать ответа, но я, кажется, догадался сам. Кувале – из числа фанатов Мосалы и бесится, что целые самолеты мракобесов летят посмеяться над их идолом. И хотя самый чокнутый сторонник «Мистического возрождения» или «Смирись, наука!» не захочет причинить Вайолет Мосале вред, видимо, именно это и мерещится Кувале.

Утром я позвоню Саре Найт; вероятно, она получила десяток жутких посланий от Кувале и в конце концов отделалась сообщением: «Теперь это даже не моя работа. Встречай скотину, которая увела у меня фильм, Эндрю Уорта. Вот его последняя фотография». Я даже не могу винить ее за такую мелкую месть.

Я по-прежнему шел к гостинице. Ноги ели несли меня, глаза закрывались на ходу.

Я спросил Сизифа:

– Как расшифровывается АК?

– В каком контексте?

– В любом.

Последовала долгая пауза. Я поднял глаза. На фоне звезд ползла к востоку ровная цепочка огоньков, связывающих меня со знакомым миром.

– Существует пять тысяч семнадцать значений, включая профессиональные жаргоны, субкультурные сленги, названия коммерческих, благотворительных и политических организаций.

– Тогда – все, что можно как-то связать со словами Акили Кувале, – (У моего ноутпада аудиопамятъ на двадцать четыре часа.) – Акили, вероятно, асексуал.

Сизиф просмотрел разговор, прочесал свой список и сказал:

– Тридцать возможных значений таковы: «Абсолютный контроль», фиджийское охранное агентство, работающее в южной части Тихого океана, «Асексуалы-католики», группа со штаб-квартирой в Париже, требующая, чтобы Римско-католическая церковь пересмотрела отношение к гендерной миграции, «Актуальная картография», южноафриканская фирма, занятая обработкой спутниковых данных…

Я выслушал все тридцать, потом еще тридцать, но связи были такие же смехотворные.

– Что же это за значение, которое имеет смысл, но не упомянуто ни в одной солидной базе данных? Что это за ответ, который я не могу получить от любимой электронной титьки?

Сизиф не пожелал откликнуться.

Я чуть не попросил извинений, но вовремя одумался.

11

Я проснулся в шесть тридцать, за несколько секунд до будильника. Помню обрывки сна: волны бьются о рушащийся коралловый известняк. Однако подавленность скоро прошла. Солнце заливало комнату, сияло на отполированных серебристо-зеленых каменных стенах. Внизу на улице переговаривались; я не разбирал слов, но голоса звучали спокойно, дружелюбно, цивилизованно. Если это анархия, то она много лучше, чем пробуждение под звуки сирен в Шанхае или Нью-Йорке. Впервые за долгое время я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

И мне наконец-то предстояло встретиться с героиней.

Вчера вечером я получил сообщение от помощницы Мосалы, Карин де Гроот. В восемь Мосала дает пресс-конференцию, потом она будет занята почти весь день, начиная с девяти, когда Генри Буццо из Калтеха представит доклад, в котором обещает поставить под сомнение целый класс ВТМ. Зато между пресс-конференцией и докладом Буццо я наконец получу возможность обсудить с ней фильм. Хотя в Безгосударстве ничего не закончится – если надо, можно будет сколько угодно интервьюировать ее в Кейптауне, – я уже гадал, не придется ли снимать на тех же условиях, что и прочей журналистской братии.

Я подумал о завтраке, но после перелета из Дили аппетит так и не вернулся. Так что я остался лежать в постели, перечитывая биографию Мосалы и вспоминая предварительный план съемок на ближайшие две недели. Комната была функциональной, почти аскетической в сравнении с большей частью гостиниц, где я останавливался прежде, однако чистой, современной, светлой и дешевой. Мне доводилось спать в куда менее удобных постелях, в номерах, обставленных пышнее, но более мрачно, и за двойную цену.

Пока все идет отлично. Мирное окружение, спокойная тема – чем я это заслужил? Я так и не спросил, кого Лидия бросила на амбразуру, снимать «Отчаяние». Кто будет проводить дни в психиатрических лечебницах Майами или Берна, пока из упакованного в смирительную рубашку пациента выводят транквилизаторы, чтобы испробовать действие неседативного препарата или сделать нейропатологические сканы, не замутненные действиями лекарств.

Все, надо немедленно выкинуть это из головы. Отчаяние – не моя вина, не я его создал. И я никого силком не тащил на мое место.

Прежде чем пойти на пресс-конференцию, я неохотно позвонил Саре Найт. Мой интерес к Кувале почти угас – без сомнения, история самая печальная; да и мало радости говорить с Сарой после того, как увел у нее фильм.

Однако говорить не пришлось. В Сиднее было только десять минут шестого, я попал на автоответчик. Оставил короткое сообщение и спустился по лестнице.

Главная аудитория была полна, народ нетерпеливо гудел. Я ждал, что сотни сторонников «Смирись, наука!» будут пикетировать вход в гостиницу или ругаться с охраной и физиками в коридорах, но демонстрантов было не видать. Из дверей я не сразу приметил Дженет Уолш, но, едва приметив, легко засек Коннолли; тот сидел в переднем ряду так, чтобы не свернуть шею, переводя взгляд с Мосалы на Уолш.

Я сел в конце зала и активизировал Очевидца. Электронные камеры на сцене снимут публику; если мне что-нибудь понадобится, можно будет купить сырой метраж у организаторов конференции.

На сцену вышла Марианна Фокс, президент Международного совета физиков-теоретиков, и представила Мосалу. Она произнесла все положенные в таких случаях слова: «уважаемая», «вдохновенная», «преданная», «исключительная». Я не сомневался в ее искренности, однако, на мой слух, такие выражения всегда отдают пародией. Сколько людей на планете могут быть «исключительными» или «уникальными»? Я не о том, чтобы равнять Вайолет Мосалу с посредственнейшими из ее коллег, но громкие штампы ровно ничего в себе не несут. Они так затерты, что утратили всякий смысл.

Мосала поднялась на сцену, стараясь показать, что благодарна за преувеличенные восхваления; часть аудитории громко захлопала, несколько человек встали. Я мысленно пометил себе спросить у Индрани Ли, когда, по ее мнению, эта подхалимская практика, принятая в отношении актеров и музыкантов, была перенесена на видных ученых. Полагаю, виною тут Культы невежества: они так горячо пропагандируют свои взгляды, что, естественно, породили столь же жаркую реакцию. Во многих слоях общества, где эти культы распространились, нет большей дерзости, чем поклоняться физику.

Мосала подождала, пока уляжется шум.

– Спасибо, Марианна. И спасибо вам всем, что пришли на пресс-конференцию. Я коротко объясню, почему решила выступить. Я буду на многих секциях, где мне можно задать научные вопросы. И, разумеется, я охотно отвечу на все соображения, какие возникнут по поводу моего доклада. Однако время, как всегда, ограниченно, и мы будем просить, чтобы вопросы задавались строго по существу выступлений. Я знаю, это часто огорчает журналистов, которые предпочитают затрагивать более общие темы.

Поэтому организационный комитет убедил часть докладчиков дать пресс-конференции, на которые подобные ограничения не распространяются. Так что, если вы хотите спросить меня о чем-то, что, по вашему мнению, не включено в расписание секций, у вас есть такая возможность.

Мосала говорила свободно и уверенно; на прежних документальных кадрах, особенно на вручении Нобелевской премии, она держалась куда скованней. Теперь же она смотрелась если не обстрелянным ветераном, то и не новичком. Голос низкий, звучный – такой голос электризовал бы аудиторию, вздумай она произносить речи, однако тон был не ораторский, а самый обычный, разговорный. Все это прекрасно подходило для «Вайолет Мосалы». Печально, но факт: некоторые люди не вытягивают пятидесяти минут на домашнем мониторе. Они «не влезают» и потому выходят искаженными, словно слишком громкий или слишком тихий для записи звук. Мосала, как я теперь видел, выдержит ограниченность экранного времени. Если я не напортачу.

Первыми задавали вопросы научные корреспонденты ненаучных информационных агентств, которые старательно перебрали всю навязшую в зубах чепуху. Означает ли ТВ конец науки? Станет ли будущее полностью предсказуемым? Разрешит ли ТВ оставшиеся загадки физики и химии, медицины и биологии, этики и религии?

Мосала отвечала терпеливо.

– Теория всего – лишь простейшая математическая формулировка, в которую мы способны облечь мировой порядок. Со временем, если одна из ТВ выдержит пристальное теоретическое рассмотрение и экспериментальную проверку, мы постепенно уверимся, что она – своего рода ядро знания, из которого – в принципе, в наиболее идеализированном смысле – можно вывести объяснения всего окружающего мира.

Однако ничто не станет «полностью предсказуемым». Во Вселенной есть множество систем, которые целиком нам понятны, простых систем вроде звезды с двумя планетами, для которых невозможно написать точные математические формулы или рассчитать долговременный прогноз.

Не означает она и «конца науки». Наука – много больше, чем поиски ТВ; это установление связей, существующих во Вселенной на каждом уровне. Добраться до фундамента не значит упереться в потолок. Существуют тысячи проблем в газовой динамике, не говоря уже о нейробиологии, которые требуют новых подходов, лучших аппроксимаций, а не окончательного, точного описания материи в субатомном масштабе.

Я представил себе Джину на работе. Потом – в новом доме, как она делится с любовником своими трудностями и маленькими победами. Я стиснул зубы, но скоро меня отпустило.

– Лоуэлл Паркер, «Атлантика». Профессор Мосала, вы сказали, что ТВ – простейшая математическая формулировка, в которую мы способны облечь мировой порядок. Однако разве эти понятия существуют вне культурного контекста? «Простота»? «Порядок»? Даже доступный современным ученым диапазон математических формулировок?

Паркер был напористый молодой человек с бостонским выговором. «Атлантика» – высоколобый сетевой журнал, который делают по совместительству ученые из университетов Восточного побережья.

Мосала ответила:

– Конечно. Уравнения, которые мы назовем ТВ, не будут уникальными. Это как с уравнениями Максвелла для электромагнетизма. Существует несколько равноправных способов записать уравнения Максвелла – можно тасовать константы, использовать другие переменные, можно записать их для трех и четырех измерений. Инженеры и физики до сих пор не договорились, какая из формулировок самая простая. В действительности это зависит от решаемой задачи: разрабатываете вы радарную антенну, рассчитываете поведение солнечного ветра или описываете историю объединения электростатики и магнетизма. Но в любом конкретном расчете они дадут один и тот же результат, поскольку описывают одно явление: сам электромагнетизм.

Паркер сказал:

– То же самое часто говорили о мировых религиях. Все они выражают некую основную, фундаментальную истину – только в разных формах, для разных времени и места. Согласны ли вы, что ваше занятие во многом – часть той же традиции?

– Нет. Я не считаю, что это так.

– Но вы подтвердили, что на выбор определенной ТВ влияют культурные факторы. На каком же основании можно утверждать, что ваша деятельность «объективней» религиозной?

Мосала замялась, потом заговорила, тщательно подбирая слова:

– Предположим, завтра все человечество исчезнет с лица земли, и пройдет несколько миллионов лет, пока новые виды создадут свои религиозные и научные культуры. Что, no-вашему будет общего между новыми религиями и старыми – современными нам? Полагаю, лишь некие этические принципы, возводимые к общему биологическому наследству: половому размножению, воспитанию детей, преимуществам альтруизма, ожиданию смерти. А если биология будет отличаться очень сильно, перекрытий может не быть вообще.

Однако, если мы подождем, пока новая научная культура придет к идее ТВ, тогда, я верю, насколько отличной ни выглядела бы та «на бумаге», она будет в конечном счете математически сводимой к нашей ТВ – как любой первокурсник способен доказать, что все формулировки уравнений Максвелла описывают в точности одно и то же.

В этом и разница. Ученые начинают со споров, но приходят к согласию, независимо от культуры, к которой принадлежат. На этой конференции присутствуют физики из сотни различных стран. Тысячу лет их предки объясняли любые мыслимые природные явления двадцатью – тридцатью взаимоисключающими способами. И все же сегодня здесь представлены лишь три конкурирующие ТВ. А лет через двадцать, если не раньше, могу ручаться, останется одна.

Паркер, кажется, не удовлетворился ответом, но все же сел.

– Лисбет Уэллер, «Грюн Вайсхайт». Мне кажется, весь ваш подход отражает мужской, западный, упрощенческий, левополушарный образ мыслей, – Уэллер была высокая, строгого вида женщина, в голосе ее звучали искренние огорчение и тревога, – Как вы совмещаете это со своей борьбой африканки против культурного империализма?

Мосала ответила спокойно:

– Я не желаю отказываться от мощнейшего интеллектуального оружия потому лишь, что кто-то приписывает его определенной группе людей: мужчинам, Западу или наоборот. Как я сказала, история науки – это конвергенция к общему пониманию Вселенной; я не хочу быть исключенной из этой конвергенции. Что до «левополушарного» образа мыслей, боюсь, это довольная старая – и упрощенческая – концепция. Лично я пользуюсь всем мозгом.

Послышались громкие аплодисменты сторонников, но они скоро затихли. Атмосфера в зале изменилась, стала более напряженной, поляризованной. Я знал, что Уэллер – активистка «Мистического возрождения», и, хотя большая часть журналистов не сочувствует культам, антинаучное меньшинство еще себя покажет.

– Уильям Савимби, «Протей-информейшн». Вы одобряете конвергенцию идей вне зависимости от исходных культур. Правда ли, что Панафриканский фронт культурного спасения угрожал вам смертью, после того как вы публично объявили, что не считаете себя африканкой?

«Протей» – южноафриканский филиал крупной канадской семейной фирмы; Савимби – плечистый седовласый мужчина – говорил тоном легкого панибратства, словно снимает Мосалу давным-давно.

Мосала явно с трудом поборола гнев. Она вынула из кармана ноутпад, пробежала пальцами по кнопкам.

Не останавливаясь, она сказала:

– Мистер Савимби, если вас так пугает технология вашей профессии, может, вы подберете себе работу полегче? Вот цитата из сообщения «Рейтер»: Стокгольм, десятое декабря две тысячи пятьдесят третьего года. Чтобы найти ее, мне потребовалось пятнадцать секунд.

Она подняла ноутпад и включила запись своего голоса:

– У меня нет обыкновения говорить себе каждое утро: «Я африканка, как это отразится на моей работе?» Я вообще об этом не думаю. Интересно, спрашивал ли кто-нибудь доктора Возняка, как европейское происхождение повлияло на его подход к синтезу полимеров?

На этот раз захлопало большинство собравшихся, но я чувствовал растущее хищное ожидание. Мосала заметно на взводе, и, хотя журналисты в принципе ей сочувствуют, все ждут не дождутся, чтобы она вышла из себя.

– Дженет Уолш, «Новости планеты». Госпожа Мосала, не могли бы вы мне кое-что объяснить. Теория всего, о которой вы столько говорите и которая должна вывести конечное знание о Вселенной… Для меня это звучит изумительно, но мне хотелось бы знать, на чем именно она строится.

Мосала не могла не знать, кто такая Дженет Уолш, однако ответила без всякой враждебности:

– Всякая ТВ есть попытка отыскать более глубокое объяснение тому, что называется общей объединенной теорией поля. Она была закончена в двадцатых и пока выдерживает все экспериментальные проверки. Строго говоря, ООТПи есть ТВ: она дает общее объяснение всем четырем природным силам. Однако теория эта сложна и противоречива – она предусматривает десятимерную Вселенную со множеством труднонаблюдаемых странных свойств. Большинство из нас верит, что за всем этим кроется более простое объяснение, надо лишь его найти.

Уолш сказала:

– Но эта ООТП, которую вы пытаетесь улучшить, – на чем строится она?

– На нескольких более ранних теориях, которые по отдельности объясняли один-два вида взаимодействий. Но, если вы хотите узнать, откуда идут древние теории, мне придется пересказать историю науки за пять тысяч лет. Короткий ответ таков: ТВ будет построена на наблюдениях мира и поиске закономерного в этих наблюдениях.

– Вот как?! – Уолш изобразила счастливое недоверие, – Если так, то мы все – ученые. Мы все пользуемся чувствами, все делаем наблюдения. И все видим закономерности. Всякий раз, выходя в сад и поднимая голову, я вижу закономерность в рисунке облаков, – Она улыбнулась скромной, самоуничижительной улыбкой.

Мосала ответила:

– Это начало. Однако, чтобы перейти от таких наблюдений к науке, надо сделать два серьезных шага. Сознательно ставить опыты, а не просто наблюдать за природой. И проводить количественные наблюдения: измерять и искать закономерность в цифрах.

– Вроде нумерологии?

Мосала спокойно покачала головой:

– Не любую закономерность, не закономерность ради закономерности. Для начала у вас должна быть четкая гипотеза и знание, как ее проверить.

– Вы хотите сказать, используя правильные статистические методы и так далее…

– В точности.

– Положим, мы знаем правильные статистические методы. Считаете ли вы, что вся истина о Вселенной заключена в закономерностях, которые можно вывести, вглядываясь в бесконечные ряды цифр?

Мосала замялась, не зная, что лучше: мучительно объяснять или просто согласиться с таким определением дела своей жизни.

– Более или менее так.

– Все в цифрах? Цифры не лгут?

Мосала потеряла терпение:

– Не лгут.

Уолш сказала:

– Это очень интересно, потому что несколько месяцев назад в одной из праворадикальных европейских сетей проскользнула дерзкая, оскорбительная идея. Я решила, что ее надо как следует – научно! – опровергнуть. Поэтому я купила маленький статистический пакет и попросила его проверить гипотезу, что с две тысячи десятого года некая часть – некая квота – Нобелевских премий по политическим мотивам резервируется для граждан африканского происхождения, – Наступила завороженная тишина, потом по залу прокатилась волна гнева. Уолш подняла ноутпад и продолжала, перекрикивая шум: – Ответ был: с вероятностью девяносто пять процентов… – Человек пять фанатов вскочили и принялись на нее кричать; по обеим сторонам от меня засвистели. Уолш продолжала с изумленным видом, словно не понимала, почему все шумят: – Ответ: с вероятностью девяносто пять процентов так оно и есть.

Еще человек десять заорали. Четверо журналистов рысью выбежали из зала. Уолш продолжала стоять, невинно улыбаясь, и ждала ответа. Марианна Фокс неуверенно двинулась к сцене; Мосала махнула ей рукой – сиди, дескать.

Мосала что-то набирала на своем ноутпаде. Шум и свист постепенно смолкли, все, кроме Уолш, сели.

Тишина не могла длиться более десяти секунд, однако я успел услышать, как колотится мое сердце. Мне хотелось стукнуть кое-кого по башке. Уолш – не расистка, а опытный провокатор. Она разворошила муравейник; будь в зале двести ее орущих, размахивающих плакатами сторонников, они бы не вызвали такого всплеска чувств.

Мосала подняла глаза и ласково улыбнулась.

– Африканский научный ренессанс подробно рассмотрен более чем в тридцати монографиях за последние десять лет. Я охотно сообщу вам названия, если вы не сумели отыскать их сами. Там вы найдете несколько более правдоподобных гипотез, объясняющих рост числа статей, написанных африканскими учеными, индекс цитируемости этих статей, количество выданных патентов… и число нобелевских лауреатов по физике и химии.

Однако в том, что касается вашей области, боюсь, вы совершенно правы. Я не нашла ни одной работы, предлагающей иное объяснение девяностодевятипроцентной вероятности, что с момента учреждения Букеровской премии некоторая квота зарезервирована для вполне определенного, умственного отсталого меньшинства: писак, которым следовало бы оставаться в рекламе.

Зал взорвался смехом. Уолш стояла еще несколько секунд, потом с достоинством села, нераскаянная и непристыженная. Очень может быть, она этого и добивалась: вызвать Мосалу на личный выпад. Безусловно, «Новости планеты» сумеют подать перепалку как победу Уолш: «УЧЕНЫЙ ПЕРЕД ЛИЦОМ ФАКТОВ ОСКОРБЛЯЕТ ИЗВЕСТНУЮ ПИСАТЕЛЬНИЦУ». Однако большинство средств массовой информации сообщит, что Мосала отвечала достаточно сдержанно и не поддалась на провокацию.

Прозвучало еще несколько вопросов – все сплошь безобидные, сугубо научные, и пресс-конференцию объявили законченной. Я прошел на сцену, где меня ждала Карин де Гроот.

В де Гроот безошибочно узнавалась и-женщина – тип не «полуандрогинности», а гораздо более четкий. В то время как у-мужчины и у-женщины сознательно выпячивают известные вторичные признаки, асексуалы же их истребляют, первые и-мужчины и и-женщины исследовали особенности зрительного восприятия и нашли совершенно новые группы параметров, которые позволяют с первого взгляда отличать их от представителей других полов, при том, что они не все на одно лицо.

Карин пожала мне руку и повела в один из гостиничных конференц-залов. Она сказала тихо:

– Побережней с ней, а? Ей сейчас пришлось несладко.

– По-моему, никто бы лучше не справился.

– С Вайолет лучше не ссориться: она бьет редко, но метко. Однако это не значит, что она каменная.

В зале стояли стол и двенадцать стульев, но, кроме Мосалы, никого не было. Я почти ждал увидеть телохранителей, однако при всех своих восторженных обожателях Мосала – не рок-звезда и, что бы ни говорил(а) Кувале, вряд ли нуждается в охране.

Она тепло поздоровалась.

– Извините, что не встретилась с вами раньше, но, боюсь, я не планировала на это времени. После стольких встреч с Сарой Найт я полагала, что с предварительным этапом покончено.

После стольких встреч с Сарой Найт? Не следовало заходить так далеко без одобрения ЗРИнет.

Я сказал:

– Простите, что снова отрываю вас от дел. Когда за проект берется другой режиссер, он неизбежно дублирует предшественника.

Мосала рассеянно кивнула. Мы сели и прошлись по всей пресс-конференции, сверяя заметки. Мосала попросила не снимать ее больше чем на половине секций.

– Я рехнусь, если вы будете постоянно наблюдать за мной, снимать всякий раз, как я скорчу недовольную рожу.

Я пообещал, но нам пришлось поторговаться, на каких именно секциях снимать: мне хотелось запечатлеть ее реакцию на все обсуждения ее работы.

Мы договорились, что она даст три двухчасовых интервью, первое – в среду.

Мосала сказала:

– Я все равно не понимаю цели вашего фильма. Если вы хотите рассказать о ТВ, почему не осветить всю конференцию? Зачем выпячивать меня?

– Зритель легче воспринимает теорию, если она привязана к конкретному человеку, – Я пожал плечами,– Или правление сети убедило в этом себя – а возможно, уже и зрителя.

ЗРИнет расшифровывается как «Знание, развитие, игры», однако «3» часто воспринимается как досадная помеха, не способная никого заинтересовать и требующая, чтоб ее изрядно подсластили. Я продолжил:

– Снимая фильм о человеке, мы можем коснуться более широкого круга вопросов, затрагивающих его повседневную жизнь. К примеру, упомянуть Культы невежества.

Мосала заметила сухо:

– Вы считаете, вокруг них без этого мало шумихи?

– Много. Но, как правило, они затевают ее сами. В фильме мы можем показать их глазами ученого.

Она рассмеялась:

– Вы хотите, чтобы я высказала зрителям свое мнение о культах? Если я начну, у вас не останется времени ни на что другое.

– Можете ограничиться тремя главными.

Мосала замялась. Де Гроот взглянула предостерегающе, но я как будто не заметил.

– «Приоритет культуры»?

– Самый трогательный и жалкий. Последнее прибежище тех, кто хочет считать себя интеллектуалами, ни шиша не смысля в науке. Главным образом, это ностальгия по тем временам, когда третьей частью суши распоряжались люди, чье образование состояло из латыни, английской военной истории и дурных стишат, написанных переросшими английскими школьниками.

Я ухмыльнулся:

– «Мистическое возрождение»?

Мосала иронически улыбнулась.

– Они ведь хотят только хорошего, правда? Они говорят, люди слепы к окружающему миру, полжизни зарабатывают на хлеб, полжизни предаются отупляющим развлечениям. Согласна на сто процентов. Они хотят, чтобы все обитатели планеты «настроились» на Вселенную, в которой мы живем, разделили их священный трепет перед ее загадками: ошеломляющими временными и пространственными масштабами космологии, бесконечным многообразием биосферы, поразительными парадоксами квантовой механики.

Что ж, порой эти вещи приводят в трепет и меня. Однако «Мистическое возрождение» считает такую реакцию окончательной. Они хотят, чтобы наука отступилась от исследования всего, что повергает их в это дивное, необъяснимое состояние – на случай, если, лучше поняв явление, они перестанут приходить от него в экстаз. В конечном счете их вовсе не интересует Вселенная – как тех, кто романтизирует животный мир в мультфильмах, где не льется кровь, как тех, кто не признает ущерб для окружающей среды, потому что не хочет менять образ жизни. Последователи «Мистического возрождения» хотят такой истины, которая бы их устраивала, которая вызывает нужные чувства. Будь они честнее, они вживили бы в мозги электроды и получили ощущение постоянного космического озарения – потому что в конечном счете стремятся именно к этому.

Я ликовал. Ни разу, выступая на публике, Мосала не высказывалась о культах.

– «Смирись, наука!»?

Мосала гневно сверкнула глазами.

– Они много хуже остальных. Самые циничные, самые заносчивые. Дженет Уолш просто держится на виду, она – тактик; настоящие лидеры куда образованней. В своей коллективной мудрости они решили, что хрупкий цветок человеческой культуры не переживет новых откровений о сущности человека или устройстве Вселенной.

Если бы они обличали издержки биотехнологии, я была бы двумя руками «за». Если бы они протестовали против военных разработок – тоже. Если бы они предложили разумную систему ценностей, которая сделает самые безжалостные научные открытия более приемлемыми для людей – не отрицая самой истины, – я бы не спорила.

Однако, когда они объявляют, что всякое знание – за рамками, которые они сами установили, – губительно для душевного здоровья и цивилизации, и что некая самозваная культурная элита вправе заменить его доморощенными мифами, чтобы наполнить человеческую жизнь облагораживающим – и политически удобным – смыслом… они превращаются в худшего разбора цензоров и социальных инженеров.

Я вдруг заметил, что тонкие руки Мосалы дрожат; она завелась куда сильнее, чем я предполагал. Я сказал:

– Уже почти девять, но, может быть, у вас будет время продолжить после лекции Буццо?

Де Гроот тронула ее за локоть. Они склонились друг к другу и довольно долго шептались.

Мосала сказала:

– Интервью назначено на среду. Извините, но у меня больше нет времени.

– Да, конечно.

– И все мои последние замечания не для записи. В фильм они не войдут.

У меня упало сердце.

– Вы не шутите?

– Мы встретились, чтобы обсудить расписание съемок. Все сказанное мной здесь – не для обнародования.

Я взмолился:

– Все будет в контексте. Дженет Уолш лезет из кожи, чтобы вас оскорбить, и на пресс-конференции вы держитесь холодно, спокойно, но потом подробно высказываете свое мнение. Что тут плохого? Или вы хотите, чтобы «Смирись, наука!» цензурировала вас?

Мосала на мгновение прикрыла глаза и ответила, тщательно выбирая слова:

– Да, это мое мнение, от которого я не отказываюсь. Однако я вправе решать, кому его слышать. Я не хочу еще больше распалять этих мракобесов. Пожалуйста, уважайте мои желания и пообещайте, что не используете этот фрагмент.

– Необязательно решать сейчас. Я пошлю вам предварительный вариант…

Мосала подняла руку.

– Я подписала с Сарой Найт соглашение, по которому могу наложить вето на что угодно и без всяких объяснений.

– Если так, это ваше соглашение с ней, а не с сетью.

Мосала нахмурилась.

– Знаете, что я собиралась у вас спросить? Сара сказала, вы объясните, почему так внезапно перехватили ее проект. Она проделала столько работы и вдруг сообщает коротко: «Я не снимаю фильм, новый режиссер – Эндрю Уорт, он и объяснит, почему».

Я сказал осторожно:

– Боюсь, что Сара Найт ввела вас в заблуждение. ЗРИнет официально не поручала ей готовить фильм. А обратилась к вам именно ЗРИнет, не Сара. Это не ее личный проект, который она предложила сети. Это – проект ЗРИнет, который она хотела получить и поэтому угробила кучу времени, чтобы его добиться.

Де Гроот спросила:

– Но как такое вышло? Столько стараний, столько подготовки, столько энтузиазма… и все зря?

Что ответить? Что я отнял проект у женщины, которая всецело его заслужила, чтобы получить оплачиваемый отпуск на Тихом океане, подальше от ужасов серьезной франкенштухи?

Я сказал:

– Правление сети – свой особый мир. Если бы я знал, как они принимают решения, я бы, наверное, стал одним из них.

Де Гроот и Мосала смотрели на меня с молчаливым недоверием.

12

«Технолалия», главный конкурент ЗРИнет, раз и навсегда окрестила Генри Буццо «чтимым гуру физики двух тысячелетий» и частенько намекала, что пора бы старичку на покой, освободить место молодежи, которой полагаются более динамичные штампы: вундеркинды и хулиганы, «весело скользящие на новой волне бесконечномерного допространства». (Лидия считает «Технолалию» дебильной – «один зад и никаких мозгов». Не спорю, но мне частенько кажется, что ЗРИнет скатывается туда же.) Буццо получил Нобелевскую премию в 2036 году вместе с семью другими создателями стандартной объединенной теории поля, и он же теперь старается опровергнуть или, по крайней мере, превзойти ее. В начале двадцатого века были два физика, отец и сын: Джозеф Джон Томсон установил существование электрона как отдельной частицы, Джордж Томсон показал, что электрон может вести себя и как волна. Он не зачеркнул то, что сделал отец, только расширил его взгляд; без сомнения, Буццо собрался лично повторить этот подвиг, не дожидаясь помощи сына.

Буццо восемьдесят три; он высок, лыс, весь в морщинах, но дряхлым не выглядит. Говорил он с блеском; слушатели – специалисты по ВТМ – то и дело разражались хохотом, однако для меня даже шутки оставались китайской грамотой. Во вступлении прозвучало много знакомых фраз, много уравнений, которые я прежде видел, но, едва Буццо начал что-то с этими уравнениями делать, я потерял всякую нить. Периодически он показывал графику: светло-серые завязанные узлом трубки, расчерченные в зеленую клетку, обвитые алыми геодезическими линиями. Из точки возникали тройки взаимно перпендикулярных векторов, ползли вдоль петли или узла, то сжимаясь, то вырастая. Едва мне начинало казаться, будто я понимаю диаграмму, Буццо презрительно отмахивался от экрана и говорил что-нибудь вроде:

– Я не могу показать вам самое главное, то, что происходит в пучке линейных систем отсчета, но, думаю, вы без труда представите сами: просто вообразите, что эта поверхность – двенадцатимерная…

Я сидел через два (пустых) кресла от Вайолет Мосалы, но едва решался поднять на нее глаза, а, когда поднимал, она с каменным выражением смотрела на Буццо. Интересно, какие средства я, по ее мнению, использовал, чтобы заполучить контракт. (Взятку? Шантаж? Секс? Если бы в ЗРИнет все делалось так весело и по-византийски!) Впрочем, неважно, как я добился своего; в любом случае очевидна несправедливость.

– Этот интеграл по контуру, – сказал Буццо, – дает нам инвариант!

Его последняя четкая диаграмма узловатых труб внезапно расплылась в аморфную серо-зеленую дымку, символизируя переход от конкретного пространства-времени в допространство, однако три вектора, которые он отправил в кругосветное плавание по условной Вселенной, остались. «Инварианты» во все-топологических моделях – это физические свойства, не зависящие от кривизны пространства-времени и даже от числа его измерений; найти инварианты – единственный способ выловить хоть какой-то смысл в пугающей неопределенности допространства. Я, не отрываясь, смотрел на застывшие векторы Буццо; оказывается, я еще что-то понимаю.

– Но это очевидно. А вот сейчас будет посложнее: попробуйте распространить тот же оператор на пространства, где кривизна Риччи всюду неопределенна…

Вот тут я сдался.

Меня всерьез подмывало снова позвонить Саре и спросить, не хочет ли она «Вайолет Мосалу» обратно. Можно было бы отдать ей снятый сырой метраж, утрясти с Лидией административные вопросы, а потом уползти куда-нибудь и прийти в себя: после Джининого ухода, после «Мусорной ДНК» – не притворяясь, будто занят чем-то, кроме отдыха. Я внушил себе, что нельзя прекращать работу и на месяц; но это вопрос отказа от каких-то привычных вещей, не вопрос голода… тем более теперь, когда квартплату не с кем делить и мне все равно придется съехать. «Отчаяние» позволило бы прожить в тихом, зеленом Иствуде еще годик с лишним, но сейчас, что бы я ни делал, дорога мне одна – в родимые трущобы.

Не знаю, что помешало мне уйти с непонятной лекции, от справедливого презрения Мосалы. Гордость? Упрямство? Инерция? Может, все дело в культах. Тактика Уолш может стать только подлей; поэтому бросить проект походило бы на предательство. По заказу ЗРИнет я расписал ужасы науки в «Мусорной ДНК»; это случай отмыться, показать миру тех, кто противостоит культам. Нет, я не верил Кувале, что болтовня перейдет в насилие. Это – чистая физика, не биотехнология, и даже на замбийской конференции по биоэтике, где я последний раз видел Дженет Уолш, не «Смирись, наука!», а «Образ Божий» забрасывал выступавших обезьяньими зародышами и окунал неугодных журналистов в человеческую кровь. Никто из религиозных фундаменталистов не удостоил своим присутствием эйнштейновскую конференцию; ТВ то ли выше их понимания, то ли ниже их достоинства.

Мосала проговорила тихо:

– Чушь.

Я опасливо взглянул на нее. Она улыбалась. Потом повернулась ко мне, на мгновение позабыв всякую враждебность, и прошептала:

– Он ошибается! Думает, что нашел способ отбросить топологии изолированных точек – сварганил изоморфизм, который отображает их на множество с нулевой мерой. Но он использует не ту меру! В этом контексте надо использовать меру Перрини, а не меру Сопа! Как он упустил?

Я очень смутно представлял, о чем она говорит. Топология изолированных точек – это пространство, в котором ничто ни с чем не соприкасается. «Мера» – такое же обобщение длины, как площадь или объем в пространстве больших измерений, только гораздо более абстрактное. Когда вы суммируете что-то по всем топологиям, вы умножаете каждое из бесконечного числа слагаемых на «меру», определяющую, насколько «велика» данная топология, – примерно как, выводя средневзвешенный статистический показатель для земного шара, данные по стране умножают на численность населения, или на площадь территории, или на валовой национальный доход, или на какую-то другую меру.

Буццо полагает, что нашел способ расчета любых физических свойств, при котором можно отбросить вселенные изолированных точек, так как их общий вклад равняется нулю.

Мосала считает, что он ошибся.

Я спросил:

– Вы выступите, когда он закончит?

Она вновь повернулась к докладчику, затаенно улыбаясь.

– Поживем – увидим. Не хочу его обижать. Наверняка кто-нибудь еще заметит ошибку.

Подошло время вопросов. Я усилием воли собрал воедино то немногое, что знаю, и попробовал решить, затронул ли кто-нибудь из спрашивающих возражение Мосалы; мне показалось – нет. Когда к перерыву она так и не заговорила, я спросил напрямик:

– Почему вы ему не сказали?

Она отвечала с досадой:

– Я могла ошибиться. Надо еще подумать. Вопрос не такой и простой; наверняка у него были причины выбрать именно эту меру.

Я сказал:

– Это прелюдия к его воскресному докладу, да? Стелющая дорожку перед шедевром?

Буццо, Мосала и Ясуко Нисиде (строго в алфавитном порядке) должны представить свои конкурирующие ТВ в последний день конференции.

– Да.

– Значит, если он ошибся в выборе меры, то опозорится прилюдно?

Мосала взглянула мне прямо в глаза. Неужели я отрезал себе все пути? Если она категорически откажется со мной сотрудничать, мне нечего будет снимать и незачем оставаться на острове.

– Мне непросто бывает решить, насколько применим мой собственный математический аппарат; у меня нет времени, чтобы так же досконально вникать в чужие работы, – холодно сказала она и взглянула на ноутпад, – Полагаю, на сегодня вы уже сняли все, о чем мы договаривались. Так что, если позволите, у меня встреча за ленчем.

Мосала направилась к одному из гостиничных ресторанов, поэтому я свернул в другую сторону и вышел на улицу. Полуденное небо слепило глаза, дома под полотняными навесами сохраняли пастельные тона, а на солнце напоминали старые кварталы южноафриканских городов: белый камень на фоне синего неба. С востока дул соленый морской ветер, теплый, но приятный.

Я бесцельно бродил по улицам, пока не вышел на площадь. Посредине был разбит маленький круглый сквер, метров двадцать в диаметре: густая нестриженая трава и несколько пальм. До сих пор я не видел здесь зелени, только гостиничные пальмы в кадках. Почва на острове – роскошь; все необходимые минеральные составляющие можно извлечь из морской воды, но, чтобы получить достаточно земли для растений, потребовалось бы в тысячи раз обеднить растворенными веществами океанскую воду, разрушить планктонные и водорослевые пищевые цепи.

Я смотрел на маленький зеленый клочок и, чем больше смотрел, тем больше злился. Я не сразу понял, почему.

Весь остров – искусственный, в точности как любое строение из стекла и металла. Его поддерживают биоинженерные организмы, однако они отличаются от исходных форм не меньше, чем сверкающий титановый сплав – от лежащей под землей руды. Крохотный сквер – по сути дела, лишь увеличенная кадка – должен бы подтвердить эту мысль, разрушить хрупкую иллюзию того, что почва под моими ногами существенно отличается от палубы океанского лайнера.

Ничего подобного.

Я видел Безгосударство с воздуха, видел его распростертые щупальца – прекрасные, как любое живое существо на планете. Я знаю, что каждый кирпич, каждая черепица здесь выращены в море – не выплавлены в печи. Весь город выглядит настолько «естественным», что искусственными кажутся трава и деревья. Клочок «подлинной» дикой природы смотрится чужим и излишним.

Я сел на скамейку – рифовый известняк, но мягче, чем мостовая внизу (больше полимеров, меньше карбоната?), – в полутени одной из (шуточных?) каменных пальм, обрамляющих сквер. Никто из местных по траве не ходил, я тоже не стал. Аппетит так и не вернулся, поэтому я просто сидел, наслаждался теплом и видом проходящих людей.

Невольно вспомнились глупые мечты о бесконечных свободных воскресных вечерах с Джиной. С чего я взял, будто она захочет до конца жизни сидеть со мной в Иппинге у фонтана? Как мог так долго верить, будто она счастлива, когда по моей вине она чувствовала себя заброшенной, невидимой, задыхающейся, пойманной в ловушку?

Ноутпад запищал. Я вынул его из кармана, и Сизиф объявил:

– Только что опубликована эпидемиологическая статистика ВОЗ за март. Зарегистрировано пятьсот двадцать три случая Отчаяния. Это тридцатипроцентный рост за месяц. (На экране появился график.) В марте зафиксировано больше случаев заболевания, чем за предыдущие шесть месяцев вместе взятых.

Я сказал тупо:

– Не помню, чтобы просил это сообщать.

– Седьмого августа прошлого года, 9:43.

(Гостиничная комната в Манчестере.)

– Вы просили: «Сообщи, если цифры полезут вверх».

– Ладно. Продолжай.

– С последнего вашего запроса опубликовано двадцать семь новых статей на эту тему. (Появился список названий.) Хотите прослушать резюме?

– Не хочу.

Я поднял глаза от экрана и увидел в дальнем конце сквера художника за мольбертом. Это был худощавый мужчина европейской внешности, вероятно, лет за пятьдесят, с загорелым морщинистым лицом. Раз уж я решил не обедать, мне следовало еще раз прокрутить доклад Генри Буццо или старательно проштудировать подготовленный Сизифом урок. Несколько минут я уговаривал себя поработать, потом встал и пошел взглянуть на картину.

Это был импрессионистский этюд площади. Вернее, отчасти импрессионистский; пальмы и трава казались зелеными отражениями на неровном стекле, однако мостовая и здания были прорисованы с тщательностью программы-архитектора. Писал он на материале, который называется «транзишн» и меняет цвет под действием стилуса. Разное напряжение и частота заставляют каждый тип вкрапленных ионов мигрировать к поверхности белого полимера со своей скоростью: впечатление такое, будто из ничего возникает масляный мазок; я слышал, что добиться желаемого цвета не проще, чем смешивая краски на палитре. Зато стирать легко: меняешь знак напряжения, и все пигменты прячутся обратно в полимер.

Не поднимая глаз, художник произнес:

– Пятьсот долларов.

Он говорил с сельским австралийским акцентом.

Я ответил:

– Если б я собирался раскошелиться, то нашел бы аборигена.

Он притворился обиженным.

– А десяти лет вам мало? Паспорт предъявить?

– Десять лет? Прошу прощения.

Десять лет означают, что он практически первопоселенец. Безгосударство начали выращивать в 2032-м, но лишь в начале сороковых оно стало обитаемым и самообеспечиваемым. Я удивился: основатели острова и первые его жители в основном приехали из США.

Я представился:

– Меня зовут Эндрю Уорт. Здесь на эйнштейновской конференции.

– Билл Манро. Здесь из интереса.

Руки он не протянул.

– Картина мне не по карману, но, если хотите, я угощу вас ленчем.

Он скривился.

– Вы – журналист.

– Я освещаю конференцию. Больше ничего. Однако мне интересно узнать про остров.

– Так почитайте. В сетях есть все.

– Да, и одно противоречит другому. Я не могу решить, что – пропаганда, а что – нет.

– С чего вы взяли, что я расскажу вам чистую правду?

– Лицом к лицу мне легче будет разобраться.

Он вздохнул.

– Почему я? – Отложил стилус, – Ладно. Ленч и анархия. Сюда, – Он пошел через площадь.

Я остался стоять.

– Вы же не оставите это, – Он продолжал идти, и я догнал, – Пятьсот долларов плюс мольберт и стилус… Неужели вы настолько доверяете людям?

Он раздраженно взглянул на меня, обернулся и махнул ноутпадом в сторону мольберта; тот оглушительно взвизгнул. Кое-кто из прохожих обернулся.

– Там, откуда вы приехали, не бывает сигнализации?

Я покраснел.

Манро выбрал дешевое с виду открытое кафе и взял с автоматизированной стойки дымящуюся белую мешанину От нее отвратительно несло рыбой; это, впрочем, не означало, что она приготовлена из мяса позвоночного. Тем не менее аппетит у меня окончательно пропал.

Я набрал на ноутпаде подтверждение оплаты. Манро сказал:

– Не говорите мне, что глубоко потрясены использованием здесь международного кредита, существованием частных предприятий общественного питания, моей бесстыдной привязанностью к собственности и другими родимыми пятнами капитализма.

– Вижу, вам это не впервой. Так каков же избитый ответ на избитый вопрос?

Манро выбрал столик, от которого мог наблюдать за мольбертом.

Он сказал:

– Безгосударство – капиталистическая демократия. И либерально-социалистическая демократия. И союз коллективов. И еще много чего – я не знаю всех слов.

– Вы хотите сказать, люди здесь предпочитают действовать, как действовали бы в таких сообществах?

– Да, но это идет дальше. Большинство вступает в синдикаты, которые по сути и есть такие сообщества. Люди хотят иметь свободу выбора, но и определенную степень стабильности. Поэтому они заключают соглашение, в котором определяют основные стороны своей жизни. Разумеется, соглашение допускает увольнение – но ведь большинство демократий дозволяют выезд. Если шесть тысяч работников синдиката договорятся перечислять часть своих доходов (подлежащих проверке) в фонд здравоохранения, образования и социального страхования, средствами из которого распоряжается выборный комитет в соответствии с детально разработанной политикой, – им совсем не обязательно иметь парламент или главу правительства, но, по-моему, это вполне можно назвать социалистической демократией.

Я спросил:

– Значит, свободно выбранное «правительство» иметь можно. Однако в целом – вы анархисты или как? Разве у вас нет общих законов, которым все обязаны подчиняться?

– У нас есть несколько принципов, которые разделяет большинство населения. Основные идеи о недопустимости насилия и принуждения. Они общеприняты, и тем, кто с ними не согласен, лучше сюда не приезжать. Впрочем, не буду заниматься буквоедством и утверждать, что их нельзя назвать законами.

– Так анархисты вы или нет?

Манро изобразил безразличие.

– «Анархия» означает «безвластие» – не «беззаконие». Впрочем, никто из жителей Безгосударства не размышляет ночи напролет о греческой семантике или о трудах Бакунина, Прудона, Годвина. Простите, беру свои слова назад: примерно тот же процент населения, что в Париже или Пекине, с жаром рассуждает на эти темы. Однако, если вас интересует их мнение, вам придется интервьюировать их самих. Лично я считаю, это слово не спасти, слишком оно скомпрометировано. Да и не жаль. Большинство анархистов девятнадцатого – двадцатого веков были не менее марксистов одержимы идеей захвата власти. В Безгосударстве эта проблема решилась крайне просто. В две тысячи двадцать пятом году шесть служащих калифорнийской биотехнологической компании «Ин-Ген-Юити» сбежали, прихватив с собой всю информацию, необходимую для создания семени. По большей части это были их разработки, если не их собственность. Они взяли по нескольку биоинженерных клеток из разных культур, но не столько, чтобы обездолить компанию. К тому времени, как кто-либо услышал про Безгосударство, несколько сот людей жили здесь посменно, и полностью стерилизовать остров значило бы уронить политическое лицо. Такова была наша «революция». Лучше, чем укорачивать себе жизнь «коктейлем Молотова».

– За тем исключением, что кража вызвала бойкот.

Манро пожал плечами.

– Бойкот – наша постоянная головная боль. Однако Безгосударство в блокаде лучше, чем альтернатива: остров, принадлежащий компании, каждый квадратный метр – чья-либо частная собственность. И так плохо, что всякая мало-мальски годная сельскохозяйственная культура запатентована. Вообразите, что то же будет с землей под вашими ногами.

Я сказал:

– Ладно. Технология перебросила вас прямиком в новое общество, старые методы не понадобились. Вы не захватывали земель, не вырезали местное население, не устраивали кровавых восстаний, не проводили тихоходных демократических реформ. Однако создать – поддела. Как вам удается его сохранить? Что держит его, не позволяет рассыпаться на куски?

– Маленькие беспозвоночные организмы.

– Я имел в виду политически.

Манро притворился, будто не понимает:

– Сохранить от чего? От анархии?

– От насилия. Грабежей. Толпы.

– Кто потащится в середину Тихого океана за тем, чем может спокойно заняться в любом городе мира? Или вы воображаете, что мы спим и видим, как бы поиграть в «Повелителя мух»?

– Не специально. Но, когда такое случается в Сиднее, посылают особый отряд полиции. Когда такое случается в Лос-Анджелесе, посылают Национальную гвардию.

– У нас есть обученная дружина, которая может, почти со всеобщего согласия, применять разумную силу для защиты людей и жизненных ресурсов в чрезвычайной ситуации, – Он ухмыльнулся, – «Жизненные ресурсы», «чрезвычайная ситуация» – знакомая песня, правда? Только такая ситуация не возникла ни разу.

– Ладно. Но почему?

Манро потер лоб, словно говорил с назойливым ребенком.

– Добрая воля? Разум? Еще какая-то диковинная внеземная сила?

– Будьте серьезны.

– Кое-что очевидно. Сюда приезжают люди с несколько завышенным уровнем идеализма. Они хотят, чтобы Безгосударство существовало, иначе бы их здесь не было – исключая нескольких назойливых провокаторов. Они готовы сотрудничать. Это не означает жить в общежитиях, притворяться одной большой семьей и ходить на работу строем с пением бодрых гимнов – хотя есть и такое. Однако они готовы проявлять больше терпимости и гибкости, чем средний человек, предпочитающий жить в другом месте, поскольку в этом-то вся и суть. У нас меньше концентрация богатства и власти. Может быть, это вопрос времени – но, когда власть настолько децентрализована, трудно скупать. Да, у нас есть частная собственность, однако остров, рифы, вода принадлежат всем. Синдикаты добывают пищу из моря и продают свою продукцию за деньги, однако они – не монополисты; многие люди кормятся непосредственно от океана.

Я растерянно оглядел сквер.

– Хорошо. Вы не убиваете друг друга, не устраиваете уличных беспорядков, потому что никто не голодает, никто не оскорбляет других видом чрезмерного богатства – пока. Но почему вы думаете, что так будет всегда? Следующее поколение окажется здесь не по своему выбору. Что вы собираетесь делать – вбивать им идеалы терпимости и надеяться на лучшее? Прежде такое не удавалось. Все подобные эксперименты плохо заканчивались; колонии либо захватывали, либо поглощали, либо они сами превращались в государства.

Манро сказал:

– Разумеется, мы, как и все люди, стараемся передать детям наши убеждения. И с тем же примерно успехом. Но, по крайней мере, наши дети сызмальства учатся социобиологии.

– Социобиологии?

Он улыбнулся.

– Поверьте, это куда действеннее Бакунина. Люди никогда не договорятся о том, как следует устроить общество, да и зачем это? Однако, если вы – не эдемист, верящий в некий «естественный», определенный Геей[5] утопический порядок, к которому все мы должны вернуться, то согласитесь, что принять любую форму цивилизации – значит выбрать тот или иной культурный ответ (исключая пассивное принятие) на факт, что мы – животные с врожденными поведенческими импульсами. Каким бы ни оказался этот ответ – компромиссным или непримиримым – он помогает разобраться, что именно вы согласны терпеть или собираетесь подавить. Если люди понимают биологические силы, действующие в них и в окружающих, они могут хотя бы надеяться, что выработают разумную стратегию достижения желаемого, а не будут действовать методом тыка, вооруженные лишь романтическими мифами и добрыми намерениями, позаимствованными у давно умерших политических философов.

Я задумался. Мне встречались сотни подробных рецептов построения «научных» утопий, все они описывали, как создать общество на взаимоприемлемой «рациональной» основе. Однако я впервые слышал, чтобы кто-то признавал биологические силы и одновременно защищал разнообразие. Вместо того чтобы искать в социобиологии подтверждение той или иной жесткой, навязанной сверху политической доктрины – от марксизма до нуклеарной семьи, от расовой чистоты до гендерной миграции – «мы должны жить так, потому что этого требует человеческая природа», Манро утверждает, что люди могут использовать видовое самосознание для принятия собственных решений.

Просвещенная анархия. Звучит привлекательно, но я по-прежнему считал себя обязанным усомниться.

– Не все позволят своим детям изучать социобиологию; даже у вас наверняка сыщутся культурные и религиозные фундаменталисты, которым это покажется опасным. И как насчет взрослых переселенцев? Если человек приезжает сюда в двадцать, он проживет на острове еще лет шестьдесят. Достаточно, чтобы растерять идеализм. Вы правда думаете, что все не рухнет, когда первое поколение станет старше и циничнее?

Манро улыбнулся.

– Не все ли равно, что я думаю? Если вам так важно, походите по острову, поговорите с людьми, придите к своему мнению.

– Вы правы.

Впрочем, я приехал сюда не бродить по острову и не определять его политическое будущее. Я взглянул на часы; начало второго. Я встал.

Манро сказал:

– Сейчас происходит кое-что небезынтересное. Возможно, вам даже захочется поучаствовать. Вы спешите?

Я замялся.

– Смотря о чем речь.

– Думаю, это можно назвать церемонией для новичков.

Я не проявил энтузиазма; Манро рассмеялся.

– Никаких гимнов, присяг, золоченых свитков. И это совсем не обязательно – просто у новоприбывших сложился такой обычай. Впрочем, туристам тоже не возбраняется.

– Вы объясните или я должен догадаться?

– Могу сказать, что это называется подземным погружением. Однако, чтобы понять, надо увидеть своими глазами.

Манро сложил мольберт и пошел вместе со мной; мне показалось, что он втайне гордится ролью старожила-экскурсовода. Мы стояли на ветерке в открытых дверях трамвая, едущего по северному лучу острова. Дорога впереди еле угадывалась – две параллельные траншеи в рифовом известняке и присыпанная меловой пылью серая лента сверхпроводника.

Километров через пятьдесят вагон опустел, остались мы одни. Я спросил:

– Кто все это оплачивает?

– Частично – пассажиры, когда покупают билеты. Остальное вносят синдикаты.

– А что случится, если синдикат решит не платить? Пожить за чужой счет?

– Об этом станет известно.

– Ладно, а если он действительно не способен платить? Обеднел?

– Сведения о финансовом состоянии синдикатов открыты. Дело совершенно добровольное, но, начни кто-нибудь разводить секреты, он не встретил бы понимания. Каждый в Безгосударстве может взять ноутпад и узнать, что, скажем, все богатство на острове сосредоточилось в руках одного синдиката, или вывозится за границу, или еще что. И действовать по своему усмотрению.

Мы выехали из застроенного центра. Вдоль трамвайной линии все реже попадались фабрики и склады, по обе стороны лежала бугристая известняковая равнина, расцвеченная всеми оттенками, которые я видел в городе. Рисунок складывался из отдельных пятен, определяемых преобладанием того или иного подвида литофильных бактерий. Здесь, впрочем, известняк не добывают; в центральных частях острова он слишком сухой, уплотненный и массивный. Ближе к берегу порода более пориста и насыщена водой, богатой растворенным кальцием и биоинженерными организмами-рифостроителями. Трамвайные пути не тянутся до побережья, поскольку там известняк не выдержал бы веса вагонов.

Я вызвал Очевидца и стал снимать; такими темпами я наберу больше путевого метража, чем документального, но уж очень велик соблазн.

Я спросил:

– Вы правда приехали сюда из интереса?

Манро покачал головой.

– Не совсем. Я сбежал.

– От чего?

– От шума. От восхвалений. От «профессиональных австралийцев».

– Ясно.

Я впервые услышал этот термин, когда изучал историю: так называют кинорежиссеров семидесятых – восьмидесятых годов двадцатого века. Как написал один исследователь: «У них не было ни одной отличительной черты, кроме их национальности; им было нечего сказать, нечего выразить, кроме как тиражировать ксенофобский словарь избитых национальных мифов, объявляя при этом, что они „описывают национальный характер" и что в них „страна обрела голос"». Такая оценка казалась мне слишком суровой, пока я не посмотрел фильмы. По большей части это оказались дебильные мелодрамы из сельской жизни или слезливые военные истории. Апогеем идиотизма была комедия, в которой Эйнштейн изображался сыном австралийского фермера, который «расщепляет атомы пива» и влюбляется в Марию Кюри.

Я сказал:

– Мне всегда казалось, что визуальное искусство давно выросло из этой чепухи. Особенно ваше.

Манро скривился.

– Я не про искусство. Я про всю доминирующую культуру.

– Бросьте! Нет больше никакой доминирующей культуры. Фильтр мощнее вещателя.

По крайней мере так похваляются сети. Я по-прежнему не вполне верил этому утверждению.

Манро так точно не верил.

– Очень по-дзенски. Попытайтесь вывезти австралийское биотехнологическое оборудование в Безгосударство – и вскоре узнаете, кто у вас заправляет.

Я не нашелся что ответить.

Он заговорил:

– Неужели вы не устали жить в обществе, которое беспрерывно говорит о себе – и поминутно лжет? Которое определяет все стоящее – терпимость, честность, верность, справедливость – как «исключительно австралийское»? Которое делает вид, будто поощряет многообразие, но без устали болтает о своем «национальном единстве»? Неужели вас никогда не мутило от бесконечного парада шутов, говорящих от вашего имени: политиков, интеллектуалов, знаменитостей, комментаторов – определяющих вас во всех подробностях, от вашего «чисто австралийского чувства юмора» до долбаного «коллективного бессознательного»… и которые при этом все до одного воры и лжецы.

Я сперва опешил, однако, чуть подумав, согласился с таким описанием основного направления культуры. Если не основного, то самого громкого. Я пожал плечами:

– Такого почвеннического дерьма хватает в любой стране. Штаты немногим лучше. Но я почти не замечаю этого, особенно у нас. Вероятно, просто научился не слышать.

– Завидую. Я так и не научился.

Трамвай бежал вперед, шуршала, слетая с рельса, пыль. Манро кое в чем прав: национализм, политический и культурный, претендующий на роль всеобщей идеологии, отталкивает тех, кого «представляет», не меньше, чем сексисты – братьев или сестер по полу. Горстка людей, говорящая якобы от имени сорока миллионов – или пяти миллиардов, – обязательно получит непропорциональную власть, просто потому, что потребовала.

Каков же выход? Переехать в Безгосударство? Стать асексуалом? Или просто зарыться головой в балканизированный уголок сети и сделать вид, будто тебя ничто не касается?

Манро заметил:

– По мне, так перелета из Сиднея довольно, чтобы обратно не потянуло. Наглядная демонстрация абсурдности национальных границ.

Я сухо рассмеялся.

– Почти. Мелочно мстить восточным тиморцам – понятно: какие гады, столько лет марали нашим деловым партнерам штыки, а теперь имеют наглость подавать на нас в суд. А вот, что с Безгосударством, никак в толк не возьму. Насколько я знаю, ни один из патентов «Ин-Ген-Юити» не принадлежит австралийцам.

– Не принадлежит.

– Так из-за чего сыр-бор? Даже Вашингтон не карает Безгосударство так… заметно.

Манро сказал:

– У меня есть теория.

– Да?

– Подумайте. Какую величайшую ложь внушает себе политически и культурно правящий класс? Где расхождение между воображаемым и реальным сильнее всего? Каковы качества, которыми профессиональный австралиец сильнее всего похваляется и менее всего обладает?

– Если это дешевая фрейдистская шутка, я буду очень разочарован.

– Недоверие к власти. Независимость духа. Нонконформизм. Так что же должно испугать их больше, чем целый остров анархистов?

13

От конечной остановки трамвая мы пошли на север, по зеленовато-серой мраморизованной равнине, местами еще хранящей следы коротких ветвистых трубочек. Подумать только, десять лет назад это были постройки живых коралловых полипов. Все равно как идти по окаменелым останкам культурного слоя сороковых – громоздким устаревшим ноутбукам, ультрамодным еще недавно нелепым туфлям, превращенным в минерализованный абрис. После городской мостовой мне казалось, что камень слегка пружинит под ногами, но ботинки не оставляли на нем вмятин. Интересно, он влажный? Я нагнулся потрогать – нет, сухой. Вероятно, чуть глубже проложена пластиковая пленка для защиты от испарения.

Вдалеке человек двадцать стояли возле трехметровой железной рамы, за ними я разглядел механическую лебедку. Рядом отдыхал маленький зеленый автобус на огромных шинах. От рамы отходили оранжевые полотняные навесы, они громко хлопали на ветру. Оранжевый трос тянулся от лебедки к блоку под верхней перекладиной, потом уходил вертикально вниз – видимо, в яму, скрытую за кольцом зрителей.

Я спросил:

– Их спускают в какую-то техническую шахту?

– Верно.

– Прелестный обычай. Добро пожаловать в Безгосударство, голодный и усталый путник… а теперь проверь нашу канализацию.

Манро фыркнул:

– Неправильно.

Мы подошли ближе, и я увидел, что все собравшиеся пристально глядят в дыру под рамой. Двое подняли на нас глаза, одна женщина приветственно махнула. Я тоже поднял руку, она нервно улыбнулась и вновь наклонилась к яме.

Я прошептал (хотя мы были еще далеко, и никто бы нас не услышал):

– Похоже на аварию в шахте. Как будто они ждут, что вот-вот поднимут трупы родных и близких.

– Здесь всегда волнуются. Но погодите.

Издалека казалось, что все одеты по-разному и пестро, но вблизи я увидел, что на них – купальники и плавки, на некоторых еще и майки. Кое-кто был в гидрокостюмах. Несколько человек выглядели явно встрепанными; у одного мужчины волосы еще не просохли.

– Куда они ныряют? В водопровод?

Морскую воду очищают от растворенных солей в специальных бассейнах на рифах и качают на остров, чтобы компенсировать потери рециклинга.

Манро отозвался:

– Это было бы непросто. Самые толстые водяные артерии – с человеческую руку.

Я остановился на почтительном расстоянии, чувствуя себя лишним. Манро прошел вперед и вежливо протиснулся внутрь; никто не возражал и вообще не обращал внимания. До меня вдруг дошло, что навесы хлопают куда громче, чем можно было бы ждать на таком слабом ветерке. Я подошел ближе, и меня обдало сильной холодной струей воздуха из ямы. Пахнуло сыростью и солью.

Заглянув через плечо одному из стоящих, я заметил, что над шахтой сооружен небольшой, примерно по колено, колодец из рифового известняка или прочного полимера, закрывающийся диафрагмой, как на фотообъективе. Сейчас она была открыта. Вблизи лебедка смотрелась огромной – слишком большой и солидной для простого спортивного аттракциона. Трос был толще, чем казалось сначала; я попытался прикинуть его длину, но боковины катушки скрывали значительную часть витков. Мотор работал бесшумно, только свистел ветер в магнитных подшипниках, да скрипел, наматываясь на вал, трос, и постанывала рама.

Все молчали. Я чувствовал, что сейчас не время задавать вопросы.

Вдруг кто-то громко всхлипнул. Все заволновались и подались вперед. Из шахты появилась женщина, она цеплялась за трос, за спиной у нее был акваланг, маска поднята на лоб. Она была мокрая, но с нее не лило – значит, вода где-то ниже.

Лебедка остановилась. Женщина отстегнула страховочный конец, идущий от акваланга к тросу; несколько рук помогли ей выбраться на край колодца и с него на землю. Я шагнул вперед и увидел маленькую круглую платформу – грубую сетку из пластмассовых трубок, – на которой женщина стояла. Метрах в полутора над платформой на тросе был закреплен светящий в две стороны фонарь.

Женщина была как во сне. Она, шатаясь, прошла несколько шагов, села на камень и подняла глаза к небу, не в силах раздышаться. Потом медленно и методично сняла акваланг, маску, легла на спину. Закрыла глаза, раскинула руки, прижала растопыренные пятерни к земле.

Мужчина и две девочки-подростка отошли от собравшихся и встали возле женщины, встревоженно глядя на нее. Я уже подумал, не пора ли оказать первую медицинскую помощь, и собирался незаметно спросить Сизифа, что делать при сердечном приступе, когда женщина вскочила и заулыбалась во весь рот. Она быстро заговорила со своей семьей, видимо, на полинезийском; я не понимал ни слова, но речь звучала восторженно.

Напряжение спало, все засмеялись, заговорили. Манро обернулся ко мне.

– Перед вами восемь человек, но если вы дождетесь своей очереди, то не пожалеете.

– Сомневаюсь. Что бы там у вас ни было, моя страховка это не покрывает.

– В Безгосударстве ваша страховка не покрывает и трамвайную поездку.

Молодой человек в цветастых шортах натягивал акваланг, который сняла женщина. Я представился; он нервничал, но говорить не отказался. Выяснилось, что его зовут Кумар Раджендра, он индийско-фиджийский гражданский инженер, в Безгосударстве меньше недели. Я вынул из бумажника карманную камеру и объяснил, чего хочу. Раджендра оглядел собравшихся у колодца, словно соображая, надо ли спрашивать разрешения; потом согласился взять камеру с собой. Закрепляя камеру на маске (вышло похоже на теменной глаз), я заметил на прозрачном пластике тонкий меловой налет.

Пожилая женщина в гидрокостюме проверила, правильно ли надет акваланг, потом объяснила Раджендре, как вести себя в аварийных случаях. Он слушал внимательно. Я отошел и проверил, как принимает ноутпад. Камера передает ультразвуковые, радио– и инфракрасные волны, а на случай, если ни один сигнал не пройдет, у нее есть сорокаминутная память.

Подошел Манро; он так и кипел гневом.

– Вы рехнулись. Это не одно и то же. Зачем записывать чужое погружение, если можно спуститься самому?

Нет, это судьба. Даже в Безгосударстве кто-то хочет, чтобы я заткнулся и делал что говорят. Я сказал:

– Может, еще и спущусь. Так я хотя бы увижу, куда полезу. И потом… я ведь просто турист? Так что вряд ли я смогу получить достоверные впечатления от церемонии для новоприбывших.

Манро закатил глаза.

– Достоверные?! Решите, что вы снимаете: эйнштейновскую конференцию или «Обряд инициации в Безгосударстве»?

– Поживем – увидим. Если я сделаю две программы за те же деньги, тем лучше.

Раджендра взобрался на край колодца, ухватился за трос и спрыгнул на платформу; она опасно закачалась, он с трудом нашел точку равновесия. Ветер раздул его шорты, смешно поднял волосы; впрочем, смеяться не хотелось, голова кружилась даже у меня: он походил на десантника без парашюта или на безумца, балансирующего на крыле самолета. Наконец он пристегнул страховочный конец, но впечатление свободного падения осталось.

Меня удивило, что Манро придает такое значение довольно обычной проверке на храбрость или инициации через испытание. Даже если никто никого не заставляет, даже если опасность минимальна… Где же их хваленый радикальный нонконформизм?

Кто-то начал разматывать лебедку. Друзья Раджендры, перегнувшись через край колодца, хлопали его по плечам, подбадривали; он нервно улыбнулся и пропал из виду. Я протиснулся к шахте и свесился вниз, держа в руке ноутпад, чтобы обеспечить прямую связь. Сорокаминутной памяти, скорее всего, хватит с избытком, но слишком велик был соблазн увидеть все в реальном времени. Я оказался не одинок; люди толкались, стараясь заглянуть в экран.

Манро крикнул из-за спин:

– Как насчет достоверности? Вы понимаете, что теперь для них все иначе?

– Для ныряльщика – нет.

– Ладно, это – главное. Запечатлеть последний отблеск подлинности, прежде чем разрушить ее навсегда. Вы – этновандал, – Он добавил, наполовину всерьез: – Впрочем, вы ошибаетесь. Для ныряльщика тоже все иначе.

Шахта была метра два шириной, грубо цилиндрическая, с гладкими стенами – слишком ровными для природной, но слишком шероховатыми для искусственной. Морфогенез в Безгосударстве очень сложен, я не стал подробно в нем разбираться, но знал, что человеческое вмешательство требуется довольно часто. Однако, как бы ни образовалась шахта: сама собой на пересечении неких химических барьеров, потому что литофильные бактерии уловили намек и переключились на нужные гены, или им объяснили более настойчиво, высыпав на поверхность ведро с затравкой, – это лучше, чем месяц-другой сверлить берег алмазными коронками.

Я следил за лучами света от фонаря: два расходящихся конуса скользили по серовато-серому бугристому камню. Здесь первичная коралловая структура просматривалась четче, попадались окаменелые рыбьи скелеты, и снова мне стало не по себе при мысли о спрессованной временной шкале. Мы привыкли, что горные пласты накапливаются миллионами лет, и мне приходилось все время себе напоминать: в любую минуту в кадр может попасть пластиковая бутылка или автомобильная покрышка. Ко времени образования Безгосударства их уже не выпускали, но волны вполне могли принести.

Декоративные минералы-примеси постепенно исчезли – понятно, нет смысла добавлять их в породу, скрытую на глубине, где никто ее не увидит. Раджендра задышал чаще и поглядел вверх; некоторые зрители закричали и замахали руками, их силуэты на ярком солнечном свету казались совсем тонкими. Раджендра глянул в сторону, потом прямо вниз; сетка, на которой он стоял, не мешала смотреть, но ни солнце, ни луч фонаря не проникали вглубь. Похоже, он успокоился. Я думал было попросить его, чтобы он наговаривал комментарий, но теперь порадовался, что не стал, слишком это было бы тяжело.

Стены шахты стали заметно влажными; Раджендра протянул руку и провел пальцами по белесой пленке. Вода и растворенные вещества проникают во все части острова (даже в центральные, хотя здесь плотный сухой слой толще всего). Пусть известняк здесь никогда не будут добывать; даже то, что шахта не «заросла», а значит, участок сознательно запрограммирован от регенерации, – не имеет значения. Литофильные бактерии по-прежнему незаменимы; материнская порода должна оставаться живой.

На стенах начали появляться пузырьки, чем дальше, тем больше. За пределами гайота Безгосударство ничто не поддерживает; плотный известняковый козырек длиной в сорок километров, даже укрепленный биополимером, обвалился бы в две секунды. Гайот играет роль якоря и даже принимает на себя часть нагрузки, однако большая часть острова находится на плаву. Безгосударство на три четверти состоит из воздуха: его «материк» – тонкая минерализованная пена, легче воды.

Воздух в пене находится под давлением вышележащих пород, а ниже уровня моря – окружающей воды. Он постоянно просачивается в атмосферу; воздушная струя из колодца – это объединенный поток с сотен квадратных метров, но то же, хоть и в меньшем масштабе, происходит повсюду.

Если Безгосударство не сдувается, как поврежденное легкое, не тонет, как размокшая губка, то лишь благодаря литофилам. Многие природные микроорганизмы выделяют газ, но, по большей части, такой, какой лучше не скапливать у себя под ногами, – метан или сероводород. Литофилы поглощают воду и углекислый газ (главным образом, растворенный), производят углеводороды и кислород (главным образом, нерастворенный), а поскольку углеводороды эти в основном «кислород-дефицитные» (вроде дезоксирибозы), то кислорода выпускается больше, чем вбирается углекислого газа, и давление еще возрастает.

Кроме сырья, для этого нужна энергия. Живущие в темноте литофилы надо кормить. Поглощаемые ими питательные вещества и выделяемые продукты включены в цикл, охватывающий рифы и околорифовые воды; в конечном итоге первоисточником остается солнце.

Вскоре поверхность стены уже шипела и пенилась, выплевывая в камеру мучнистые капли. До меня наконец дошло, как сильно я ошибался: погружение не имеет ничего общего с тем, что эдемисты называют «современным племенным сознанием». Смелость тут не самоцель. Смысл в том, чтобы ощутить самому живое дыхание камня, увидеть своими глазами, что такое Безгосударство, понять скрытый механизм, удерживающий его на плаву.

На краю экрана появилась рука Раджендры: он вставлял загубник и подключал воздух. Разумеется. Все это бурление означает, что вода близко. Он взглянул вниз на темный круг, который показался мне кипящим сернистым озером в вулканическом жерле, хотя на самом деле был прохладным и, скорее всего, ничем не пах. Здесь Манро прав: спускаться надо самому. Более того, воздушный ток на этой глубине должен быть слабее, поскольку значительный пласт газонасыщенной породы остался наверху. Раджендра легко приметит разницу – однако вид струящегося под давлением газа предполагает как раз обратное.

Камера погрузилась под воду, картинка задрожала и переключилась на меньшее разрешение. Даже в мутной, кружащейся воде я временами различал стенки туннеля, вернее – стену из бегущих по камню пузырьков. Смотреть было страшно, как будто кислота разъедает известняк прямо на глазах; но, опять-таки, будь я там, плыви я в этой воде, такое впечатление не возникло бы.

Разрешение снова упало, потом изменилась скорость съемки: картинка превратилась в серию быстро меняющихся застывших кадров, поскольку камера с трудом сохраняла резкость. Звук слышался достаточно четко, хотя я, вероятно, не различил бы помех за шумом ударяющих в маску пузырьков. Раджендра взглянул вниз: на экране появились десять тысяч кислородных жемчужинок, бегущих сквозь просвечивающую воду, и все не дальше его колен. Я подумал, что он делает резкий вдох, готовясь коснуться дна… и едва не выронил ноутпад.

Прямо в камеру смотрела вспугнутая алая рыбка. В следующее мгновение она исчезла.

Я обернулся к женщине за моей спиной.

– Вы видели?..

Она видела, но, похоже, вовсе не удивилась. У меня по коже побежали мурашки. Какой толщины камень под нашими ногами? Какова длина троса?

Раджендра вынырнул под островом. С губ его сорвался странный всхлип, который мог означать что угодно, от восторга до ужаса. Загубник сильно искажает звуки, и все, что я разобрал, – изумленное сопение. Он погружался в подземный океан, вода вокруг становилась все более прозрачной. В луче фонаря проплыла целая стайка бледных маленьких рыбок, за ней – метровый морской дьявол с застывшей улыбкой, процеживающей планктон. Я потрясенно поднял глаза от экрана. Не может быть, чтобы это все творилось у нас под ногами.

Лебедка остановилась. Раджендра поглядел вверх, на Безгосударство, покачал фонарь.

Камень скрывало молочно-белое клубящееся облако. Тонкие известковые частицы? Я опешил. Почему они не падают? Даже на череде неподвижных кадров было видно, что марево постоянно движется, мерно бьется о скрытый камень. Иногда нисходящая струя увлекала пузырьки газа на несколько метров вниз, но рано или поздно те снова взмывали к облаку. Раджендра ворочал непослушный фонарь, пытаясь направить луч в нужную сторону; мне на мгновение стало страшно, что он не справился, но тут усилия увенчались успехом.

Более сильная восходящая струя прозрачной воды ударила в млечное облако, и занавес на мгновение разошелся. Луч и камера запечатлели это событие, показав комковатую поверхность известняка, заросшую морскими уточками и бледными бахромчатыми анемонами. Следующий кадр был уже расплывчатым; белое марево еще не затянуло камень, но он пошел рябью, исказился рефракцией. В первую секунду мы видели его сквозь чистую воду, теперь – сквозь воду и воздух.

Под островом постоянно скапливается воздушная прослойка, подпитываемая сочащимся из каменной пены кислородом.

Раз есть воздух, то на поверхности воды возникают волны в привычном понимании этого слова. Каждая волна, ударяющая в рифы, порождает отголосок, который пробегает под островом.

Понятно, почему вода мутная. Подошву Безгосударства беспрерывно скребет огромный мокрый напильник. Волны размывают береговую линию, но они, по крайней мере, не захлестывают далеко. Здесь разрушение идет по всей площади суши, до самого гайота.

Я снова обернулся к женщине, знакомой Раджендры.

– Известковый детрит, крохотные частицы, должны терять воздух, плавучесть. Почему они не падают?

– Падают. Белое – это биоинженерные диатомеи. Они поглощают кальций из воды, связывают, потом поднимаются вверх и прилипают к камню, куда их прибивает волнами. Коралловые полипы в темноте не растут, и диатомеи – единственные, кто наращивает остров снизу, – Она улыбнулась своему пониманию: она видела это своими глазами, – Вот что удерживает остров: тонкая кальциевая дымка, тающая с глубиной, и триллионы крохотных организмов, чьи гены учат их, что с этим кальцием делать.

Лебедка начала сматываться. Никто ею не управлял – видимо, ныряльщик нажал кнопку, которую я не заметил, а может, она автоматизирована и все погружение рассчитано до минуты, чтобы уменьшить риск кессонной болезни. Раджендра поднес ладонь к камере и помахал нам. Послышался смех, шутки – настроение было совсем иным, чем когда я подошел.

Я спросил женщину:

– Ноутпад есть?

– В автобусе.

– Хотите коммуникационный пакет? Вы могли бы взять камеру.

Она обрадованно кивнула.

– Отлично! Спасибо! – И побежала за ноутпадом.

Камера стоила мне всего десять долларов, а вот разрешение скопировать пакет потянуло на две сотни. Впрочем, отказываться было поздно. Когда она вернулась, я подтвердил копирование, и машины обменялись инфракрасными сигналами. За следующие дубликаты ей пришлось бы платить, но переписывать и стирать программы можно бесплатно, передавая их следующим группам ныряльщиков.

Появился Раджендра. Он радостно вопил и, едва отцепив страховочный конец, побежал по равнине, как был, с аквалангом, потом согнулся пополам и рухнул ничком. Не знаю, переигрывал ли он – мне не показалось, что это в его характере, – однако, снимая акваланг, он улыбался, как влюбленный безумец, и трепетал всем телом.

Адреналин, да, но он нырял не только для сильных ощущений. Он вернулся на твердую почву… однако она никогда не будет для него прежней, теперь, когда он увидел, что под ней, проплыл под ее хрупким основанием.

Вот что объединяет жителей Безгосударства: не только сам остров, но и доподлинное знание, что они стоят на камне, который основатели выкристаллизовали из океана и который давно бы растворился обратно, если бы не постоянное поддержание. Милости природы тут ни при чем; сознательные человеческие усилия, взаимопомощь построили Безгосударство, и даже биоинженерную жизнь, которая его сохраняет, нельзя считать богоданной, неуязвимой. Баланс может разрушиться тысячей разных способов: появятся мутанты, искусственные жизненные формы вытеснятся природными, фаги уничтожат бактерий, климат изменится и покачнет экологическое равновесие. Весь невероятно сложный механизм нужно постоянно проверять. Его нужно понимать.

В конечном счете раздоры могут потопить остров в буквальном смысле. Пусть желание жителей Безгосударства удержать страну от раскола еще не гарантирует гармонии, но, возможно, сознание, что то же может случиться с землей под их ногами, помогает сохранять бдительность.

И если наивно считать это понимание некоей панацеей, оно, безусловно, имеет преимущество над всякой навязанной мифологией национального.

Все правильно.

Я переписал память камеры в ноутпад, чтобы получить большее разрешение, а когда Раджендра чуть-чуть успокоился, спросил, позволит ли он использовать съемки в передаче. Он согласился. Определенных планов у меня не было, но, по меньшей мере, можно вставить этот метраж в интерактивную версию «Вайолет Мосалы».

Я двинулся к трамвайной остановке, Манро пошел со мной, по-прежнему неся под мышкой сложенный мольберт и рулон с картиной.

Я робко сказал:

– Может быть, попробую сам, когда закончится конференция. Прямо сейчас это слишком… сильно. Не хочется отвлекаться. Надо работать.

Манро прикинулся удивленным.

– Дело ваше. Здесь можно ни перед кем не оправдываться.

– Да-да, конечно. Я умер и попал на небо.

На остановке я нажал кнопку вызова; автомат сообщил, что придется подождать десять минут.

Манро какое-то время молчал. Потом спросил:

– Полагаю, у вас есть досье на каждого участника конференции?

Я рассмеялся.

– Нет. Но, думаю, ничего существенного я не упускаю. Мне безразлично, кто кого трахает и кто у кого крадет гениальные мысли.

Он весело нахмурился.

– Мне тоже. Просто хотелось бы узнать, правдив ли один слух про Вайолет Мосалу.

Я замялся.

– Какой слух? Их много.

Прозвучало жалко – лучше бы я сразу сознался, что не понимаю, о чем он.

– Но серьезный ведь только один?

Я пожал плечами. Манро обиделся, как будто я что-то утаиваю, а не просто скрываю невежество.

Я сказал честно:

– Вообще-то Вайолет Мосала не открывает передо мной душу. Похоже, мне повезет, если за всю конференцию я достаточно поснимаю ее на людях. Даже если придется следующие шесть месяцев бегать за ней по Кейптауну, чтоб набрать хоть какого-то материала.

Манро довольно кивнул, словно циник, чье мнение только что подтвердилось.

– По Кейптауну? Хорошо. Спасибо.

– За что?

Он сказал:

– Я ни на минуту не поверил – и просто хотел убедиться, услышать от человека, который знает наверняка. Вайолет Мосала – нобелевская лауреатка, вдохновительница миллионов, Эйнштейн двадцать первого века, создательница ТВ, которая, скорее всего, окажется успешной… «бросает» родину – как раз когда мир в Натале вроде бы наконец установился – не ради Калтеха, не ради Бомбея, не ради ЦЕРНа, не ради Осаки… но ради нищего Безгосударства?.. Да ни в жисть.

14

В гостинице, поднимаясь по лестнице в свой номер, я спросил Сизифа:

– Можешь назвать группу политических активистов – сокращенно АК, – которую заинтересовал бы переезд Мосалы в Безгосударство?

– Нет.

– Попробуй! А – анархия…

– В названиях двух тысяч семидесяти трех организаций фигурирует слово «анархия» и его производные, но все они состоят более чем из двух слов.

– Ладно.

Может быть, АК – сокращение от сокращения. Однако, если верить Манро, ни один серьезный анархист не воспользуется А-словом.

Я попробовал зайти с другой стороны.

– Пусть А означает африканская, К – культура… при любом количестве слов?

– Двести семь вариантов.

Я прокрутил весь список. Ни одно название не сокращалось до АК. Впрочем, я наткнулся на знакомую аббревиатуру, она прозвучала на утренней пресс-конференции. Я вызвал аудиозапись:

«Уильям Савимби, „Протей-информейшн“. Вы одобряете конвергенцию идей вне зависимости от исходных культур. Правда ли, что Панафриканский фронт культурного спасения угрожал вам смертью, после того как вы публично объявили, что не считаете себя африканкой?»

Мосала объяснилась, но не ответила на вопрос. Если такое высказывание навлекло на нее угрозу смерти, то чем обернется слух об «измене» – пусть даже беспочвенный?

Трудно сказать. Про африканскую культурную политику я знал даже меньше, чем про ВТМ. Мосала – не первый известный ученый, уезжающий из страны, но, вероятно, самый знаменитый; и первый, кто переселится в Безгосударство. Одно дело – позариться на деньги и престиж работы в учреждении мирового класса, другое – эмигрировать в Безгосударство, которое ничего предложить не может. Это уже можно толковать как сознательный отказ от национальности.

Я помедлил на площадке и уставился в бесполезную электронную титьку.

– АК? Ортодоксальные АК?

Сизиф промолчал. Кто бы они ни были, Сара Найт их отыскала. Всякий раз при мысли о Саре у меня начинало сосать под ложечкой. Какой же я подлец! Очевидно, что она готовилась кропотливо, изучала все, что имеет отношение к Мосале; а после политики, где в сетях одна ложь, она, вероятно, обошла всех и с каждым поговорила лично. Кто-то по секрету рассказал ей о слухах и навел на след, распутывая который, Сара вышла на Кувале. Я украл проект, поехал неподготовленным и теперь не разберусь: то ли я снимаю документальный фильм про преследуемую анархистку-физика, то ли мне мерещатся ужасы и единственное, что грозит Мосале в Безгосударстве, это поддаться на провокацию и слегка уколоть Дженет Уолш.

Я велел Гермесу обзвонить все гостиницы на острове и узнать, не остановился/остановилась ли там Акили Кувале.

Безрезультатно.

В комнате я включил оконную звукоизоляцию и попытался настроиться на рабочий лад. На следующее утро предстояло снимать лекцию Элен У, главной из тех, кто видит в рассуждениях Мосалы порочный круг. Пока Манро не увлек меня смотреть подземных ныряльщиков, я собирался весь вечер читать статьи У, теперь надо наверстывать.

Прежде, однако…

Я проглядел все доступные базы данных (не прибегая к помощи Сизифа, что заняло втрое больше времени). Панафриканский фронт культурного спасения оказался движением, объединяющим пятьдесят семь радикально настроенных традиционалистских групп из двадцати семи стран, с советом представителей, который собирается раз в год, определяет стратегию и принимает воззвания. ПАФКС возник двадцать лет назад на волне возрождения традиционалистских споров, когда многие ученые и политики, особенно в Центральной Африке, заговорили о необходимости «восстановить преемственность» с доколониальным прошлым. Политические и культурные течения прошлого века, от негритюда Сенгора и «аутентичности» Мобуту до Черного сознания [6] во всех его проявлениях, были объявлены продажными, ассимиляционистскими или чересчур озабоченными откликом на колониализм и западное влияние. Правильный ответ на колониализм – по мнению самых горластых идеологов – полностью выбросить его из истории, вести себя так, будто его не было.

ПАФКС олицетворяет собой крайнее проявление этой философии, его сторонники заняли бескомпромиссную и далеко не популярную точку зрения. Ислам для них – навязанная религия, в точности как христианство и синкретизм. Они против прививок, биоинженерных культур, электронной связи. Если бы они просто требовали отказаться от чужеродных (или местных, но недостаточно древних) влияний, им не так просто было бы выделиться. Многие из их лозунгов – более широкое официальное использование местных языков, большая поддержка национальных культурных форм – стоят в программах многих правительств или лоббируются с другой стороны. Главный смысл ПАФКС в том, чтобы быть святее Папы. Когда самую действенную вакцину от малярии производят в Найроби (отталкиваясь от исследований, проведенных в известной империалистической сверхдержаве Колумбии), клеймить ее использование как «предательство традиций исконного целительства» – чисто фундаменталистское извращение.

Если Вайолет Мосала эмигрирует в Безгосударство, им следует вздохнуть с облегчением. Наверняка ею восхищается половина континента, однако для ПАФКС она всего лишь отступница. Никаких упоминаний об угрозах я не нашел, так что Савимби, вероятно, высосал их из пальца; вполне вероятно, всего-то и было, скажем, что анонимный звонок в его офис.

Тем не менее я продолжал копать. Может быть, загадочные единомышленники Кувале обнаружатся по другую сторону баррикад? Противников у ПАФКС хватало – от более умеренных традиционалистов, профессиональных объединений и плюралистских организаций до так называемых технолибераторов.

Даже если бы совпали буквы, трудно представить, как член Африканского союза за развитие науки хватает за шиворот журналиста и просит поработать неофициальным телохранителем у прославленного ученого. Африканская плюралистская лига организует по всему миру студенческие обмены, выступления театральных и танцевальных коллективов, реальные и сетевые выставки, активно борется против культурного изоляционизма, дискриминации этнических, религиозных и социальных меньшинств, так что вряд ли у нее есть время тревожиться о Вайолет Мосале.

Слово «технолиберация» создал покойный Мутеба Казади, чтобы обозначить и усиление человека с помощью технологии, и освобождение самой технологии от ограничений собственности. Мутеба был электронщик, поэт, популяризатор – и министр развития Заира в конце тридцатых. Я прослушал несколько его речей: страстные призывы «поставить знание на службу свободе». Он требовал прекратить патентование биоинженерных культур, перейти к общественной собственности на средства связи и обеспечить неограниченный доступ к научной информации, причем не только отстаивал полезность «биологического освобождения» (хотя Заир никогда не занимался пиратством и не выращивал ворованных растений), но и убеждал в необходимости долговременного участия Африки во всех фундаментальных научных исследованиях. Это тем более удивительно для эпохи, когда такие взгляды были непопулярны в богатейших странах и немыслимы в контексте первоочередных задач его собственного правительства.

У Мутебы Казади были и свои заскоки, о чем пишут все три его биографа: склонность к ницшеанской метафизике, неортодоксальной космологии и любовь к разоблачению всемирных политических заговоров. Например, он утверждал, будто Эль-Нидо-де-Ладронес, «разбойничье гнездо», – биоинженерный рай, созданный беглыми наркодельцами на колумбийско-перуанской границе, подвергся атомной бомбардировке в 2035 году не потому, что улучшенные леса вышли из-под контроля и грозили распространиться на весь бассейн Амазонки, а потому, что там изобрели «опасно освобождающий» нейроактивный вирус. Разумеется, это было зверство, погибли тысячи людей, и волна общественного возмущения, вероятно, спасла от подобной участи Безгосударство, но, по-моему, более прозаическое объяснение – самое верное.

Просвещенные комментаторы со всех концов континента утверждают, что наследие Мутебы Казади живо и что гордые технолибераторы действуют по всей Африке и за ее пределами. Впрочем, мне не удалось найти прямых его последователей; сотни ученых и политиков, десятки тысяч людей называют Мутебу своим вдохновителем, и многие, высказывающиеся в сетевых конференциях против ПАФКС, именуют себя технолибераторами, однако все они приспосабливают его философию к каким-то своим взглядам. Безусловно, все они ужаснулись бы, узнав, что Вайолет Мосале грозит опасность; однако я так и не выяснил, кто из них счел своим долгом взять ее под защиту.

Ч асов в семь я спустился на первый этаж. Сара Найт так и не ответила на звонок; что ж, ее обида вполне понятна. Я снова подумал, не вернуть ли ей проект, но решил, что поздно – наверняка она уже занялась чем-то другим. По правде сказать, чем больше сложности вокруг Вайолет Мосалы опровергали мою фантазию о «ничем не грозящей» абстрактной ТВ, тем труднее мне было думать о бегстве. Если за слухами что-то кроется, я обязан это выяснить.

У выхода из ресторана я заметил Индрани Ли. Она шла по коридору с компанией людей, которые собрались расходиться, но то и дело останавливались, заговаривая снова – как будто только что вышли с долгого, шумного собрания, уже не могут друг на друга смотреть и в то же время прекратить спор тоже не в силах. Я подошел; она увидела меня и помахала.

Я сказал:

– В последнем перелете без вас было скучно. Как устроились?

– Отлично, отлично! – Она выглядела веселой и возбужденной; похоже, конференция полностью оправдала ее ожидания, – А у вас что-то кислый вид.

Я рассмеялся.

– Бывало с вами такое в студенческие годы: вы сидите на экзамене, а вопросы в билете и те, которые вы зубрили до утра, настолько отличаются, что могли бы быть из разных предметов?

– Бывало, и не раз. Но отчего такое дежавю? Математика влетает в одно ухо и вылетает в другое?

– Да, но беда не в том, – Я огляделся. Поблизости никого не было, но все равно мне не хотелось нагнетать слухи вокруг Вайолет Мосалы, – Вы, кажется, торопитесь. Может быть, я выскажу свои соображения в самолете на Пномпень?

– Тороплюсь? Наоборот, вышла размяться. Если вы не заняты, давайте погуляем вместе.

Я охотно согласился. Правда, я собирался поесть, но аппетит пока не вернулся, и мне подумалось, что Индрани Ли, возможно, больше знает о технолибераторах.

Однако, едва мы вышли за дверь, я понял, что она подразумевала под словом «размяться». «Мистическое возрождение» решило напомнить о себе: его сторонники толклись у входа в гостиницу. На плакатах вспыхивало: «ОБЪЯСНИТЬ – ЗНАЧИТ УНИЧТОЖИТЬ! ЧТИТЕ ТАИНСТВЕННУЮ ДУШУ ВСЕЛЕННОЙ! НЕТ ТВ!» Майки пестрели портретами Карла Юнга, Пьера Тейяра де Шардена, Джозефа Кэмпбелла, Фритьофа Капры[7], покойного основателя культа Гюнтера Клейнера, «Небесного алхимика» – создателя перформансов, и даже Эйнштейна с высунутым языком.

Никто не выкрикивал лозунгов; после конфронтационного залпа Дженет Уолш «Мистическое возрождение» перешло к карнавалу с мимами, фокусниками, предсказателями по руке и картами Таро. Падающие бенгальские огни бросали голубоватые отблески на стены домов, казалось, мы не на улице, а на морском дне. Местные жители растерянно обходили комедиантов: они не приглашали цирк. Насколько я заметил, мало кто из ученых с беджами на груди смотрел бесплатное представление или бросал деньги музыкантам и предсказателям.

Один из ряженых в майке с Альбертом распевал: «Пуфф, магический дракон», – подыгрывая себе на клавиатуре – стандартной, как и его майка. Я остановился напротив, одобрительно улыбнулся, а сам вызвал программку, которую написал несколько лет назад, и тихо набрал инструкцию. Клавиатура немедленно смолкла – громкость упала до нуля, а над Эйнштейном появился пузырь с надписью: «Наш опыт убеждает нас, что природа – реализация самых простых математических идей».

Мы пошли прочь. Ли взглянула укоризненно. Я сказал:

– Да ну. Он сам напросился.

Дальше по улице небольшая труппа разыгрывала сокращенную версию «Разносчика льда»[8], переписанную на современном жаргоне МВ. Женщина в костюме клоунессы рвала на себе волосы и выкрикивала: «Я потеряла психологический настрой! Все в моем сетевом клане оставались бы ближе к целительной высшей силе, если бы только я уважала их потребность питать себя воображаемыми историями!» На щеках у нее были нарисованы слезы.

Я повернулся к Ли.

– Ладно, меня убедили. Завтра вольюсь в ряды. Подумать только: я губил хрупкую красоту заката грубым техническим жаргоном.

– Это еще цветочки! Есть еще пятиминутная «Махабхарата-как-юнгианский-психобред», – Ее передернуло, – Впрочем, оригиналу ведь ничего не сделается? Они имеют право на свою… интерпретацию.

Однако произнесено это было не слишком уверенно.

Я сказал устало:

– Не знаю, чего они рассчитывают здесь добиться. Даже если бы они сорвали конференцию, все исследования уже проведены и попадут в сеть. А если сама идея ТВ так их оскорбляет, можно же просто закрыть глаза, верно? Как они закрывают на все другие научные открытия, не удовлетворяющие их «духовным требованиям».

Ли покачала головой.

– Как вы не понимаете! Они обороняют территорию. ТВ покушается на всю Вселенную, на всех, кто в ней живет. Если б адвокаты собрались в Нью-Йорке и объявили себя владыками космоса, разве вам не захотелось бы, по меньшей мере, показать им нос?

Я застонал.

– Физика ни на что не покушается. Особенно в случае ТВ, когда вся цель – узнать о Вселенной нечто такое, чего ни физикам, ни инженерам не изменить. Грубые политические метафоры вроде «покушения», «экспансионизма» – просто риторика; никто из участников конференции не посылает войска, чтобы насильно присоединить слабых. Объединение не навязывается. Оно наносится на карту.

Ли произнесла с напускной важностью:

– О, власть карт!

– Да ладно вам, вы прекрасно поняли! Карту – как карту звездного неба, не как… Курдистана. И никто не рисует созвездий, не дает названия звездам.

Ли ухмыльнулась, как будто ее список культурно опасных действий куда длиннее, и она не успокоится, пока я не переберу все. Я сказал:

– Ладно, забудем эту метафору! Но факт остается: одна и та же ТВ управляет Вселенной – и позволяет всем этим культистам жить и паясничать, независимо от того, разрешат ли гадким упрощенцам-физикам ее открыть.

– Антропокосмологи считают иначе, – Ли заговорщицки улыбнулась, – Но, разумеется, да, законы физики таковы, каковы они есть, – и половина «Мистического возрождения» пусть уклончиво, пусть на своем языке, но согласится с этим. Большинство из них признает, что Вселенной правит некая… упорядоченность. Однако их все равно оскорбляет строгая математическая формулировка этой упорядоченности. Вы скажете, что они могли бы удовольствоваться личным неведением и не мешать остальным признать ту или иную ТВ. Разумеется, они и дальше будут верить во что хотят, даже если победит окончательная ТВ; общепризнанная наука им не преграда. Однако сама их вера требует, чтобы они не смирялись с тем, что физики – или генетики, или нейробиологи – подкапываются под каждого и извлекают на поверхность все обнаруженное… и что их находки в конечном счете влияют на всю земную культуру.

– И это достаточный повод, чтобы являться сюда и пугать невинных жителей изувеченным трупом Юджина О’Нила?

– Будьте справедливы: если они имеют право думать, как им угодно, значит, они имеют право считать себя под угрозой.

Пьеса близилась к концу: один из актеров произносил монолог о необходимости жалеть бедных ученых, потерявших связь с живой душой Геи.

Я поинтересовался:

– А считать, будто знаешь божественную волю самой Земли, – это не захват территорий в глобальном масштабе, только поданный в более мягком виде?

Ли удивленно нахмурилась.

– Разумеется, да. МВ такие же, как все: они хотят определять мир в своих понятиях. Устанавливать свои параметры, свои правила. Естественно, они придумали хитрый способ это маскировать – например, называют себя «щедрыми» и «открытыми», – но я вовсе не хотела сказать, что они более смиренны, добродетельны или терпимы, чем самые фанатичные рационалисты. Я просто пытаюсь, как могу, показать их веру глазами стороннего наблюдателя.

– С помощью собственной всеохватывающей схемы?

– В точности. Это мое призвание: опытный гид-переводчик по всем земным субкультурам. Бремя социолога. А кто еще примет его на себя? – Она печально улыбнулась, – В конце концов, я – единственный объективный человек на планете.

Мы вышли в теплые сумерки, веселящаяся толпа осталась позади. Минуты через две я оглянулся. Издалека это выглядело дико: пестрая интермедия в кольце домов, посреди города, живущего будничными заботами, – города, который молекула за молекулой выстроил себя из океана и знает об этом. Соседние улицы выглядели по контрасту серыми и обыденными: никто не вырядился в арлекинов, никто не пускал фейерверков и не глотал шпаг, однако то, что я увидел сегодня под островом, затмевало натужную веселость и крикливую экзотику карнавала.

Я вдруг вспомнил разговор в ночь перед отлетом из Сиднея. Анжело сказал тогда: «Мы обожествляем то, во что влипли». Может быть, это и есть суть «Мистического возрождения». На протяжении почти всей человеческой истории Вселенная оставалась необъяснимой. МВ – наследники той ветви культуры, которая упорно возводит неизбежность в ранг добродетели. Они выбросили – или растеряли в «плюралистском» вареве культурного смешения – исторический багаж большинства конкретных религий и других верований, утверждавших то же самое, а затем провозгласили оставшееся сутью Большого Ч. Обожествлять загадку – значит быть «полностью человечным». Отказаться от нее – сделаться «бездушным», «левополушарным», «упрощенцем»… и нуждаться влечении.

Джеймса Рурка бы сюда. Битва за Ч-слова в самом разгаре.

Когда мы повернули к гостинице, я вспомнил, что чуть не забыл спросить у Ли одну вещь.

– Кто такие антропокосмологи?

В начале разговора она произнесла это слово так, будто я должен его знать, у меня же оно не вызвало ничего, кроме смутных этимологических ассоциаций.

Ли замялась.

– Вряд ли вам интересно. Если вас злит «Мистическое возрождение»…

– Это из Культов невежества? Никогда о таком не слыхал.

– Это не из Культов невежества. А само слово «культ» слишком оценочное, уничижительное; я, как и все, использую этот ярлык, а зря.

– Может, вы расскажете, во что эти люди верят, а я сам решу, насколько быть к ним нетерпимым или снисходительным?

Она улыбнулась, но с неудовольствием, словно я попросил ее рассказать чужой секрет.

– АК очень чутки к тому, как их представляют. Их на разговор-то было трудно вызвать, и они по-прежнему не разрешают ничего о себе публиковать.

АК! Чтобы скрыть ликование, я притворился возмущенным.

– Что значит «не разрешают»?

Ли сказала:

– Я согласилась на некоторые предварительные условия и должна сдержать слово, если хочу сохранить контакт. Они обещали, что со временем я смогу пустить все в сеть, но пока у меня испытательный срок, и сколько он продлится – неизвестно. Проболтаться журналисту – значит все себе испортить.

– Я не собираюсь ничего публиковать. Клянусь. Мне просто любопытно.

– Тогда вы спокойно сможете подождать пару годков.

Пару годков? Я признался:

– Ладно, дело не в простом любопытстве.

– А в чем?

Я задумался. Можно рассказать ей о Кувале – под честное слово, что она будет молчать, чтобы не множить слухи вокруг Вайолет Мосалы. Только как я попрошу ее хранить один секрет и выболтать другой? И потом, если она согласится открыть тайну мне, то чего стоят ее обещания?

Я сказал:

– Чем им не нравятся журналисты? Большинство течений из кожи вон лезут, чтобы завербовать новых членов. Что за странная мораль…

Ли взглянула на меня подозрительно.

– Я больше ни слова не скажу и на такие хитрости не поддамся. Я сама виновата, что название сорвалось у меня с языка, но теперь эта тема закрыта. Антропокосмологи не подлежат обсуждению.

Я рассмеялся.

– Ладно вам! Чепуха! Вы ведь из них, правда? Никаких секретных рукопожатий; ваш ноутпад посылает зашифрованный инфракрасный сигнал: «Я – Индрани Ли, верховная жрица священного ордена…»

Она размахнулась, чтобы залепить мне пощечину, я вовремя увернулся.

– У них нет жриц.

– Так они сексисты? Все мужчины?

Она оскалилась.

– И жрецов тоже. Все, молчу.

Мы пошли молча. Я вынул ноутпад и выразительно взглянул на Сизифа. Впрочем, полное слово не открыло мне Аладдиновой сокровищницы данных; все поиски на «антропокосмологов» закончились ничем.

Я попробовал еще раз:

– Прошу прощения. Никаких вопросов, никаких провокаций. А что, если мне действительно надо с ними связаться, но я не могу объяснить вам причину?

Ли осталась непреклонной.

– Верится с трудом.

Я помялся.

– Некто по имени Кувале несколько дней кряду оставляет мне загадочные сообщения, а затем не приходит на условленное место встречи, и я просто хочу разобраться.

Почти все это было вранье, но не признаваться же, что я упустил прекрасную возможность сам разузнать про антропокосмологов. В любом случае, Ли это не тронуло; если она прежде и слышала про Кувале, то не подала виду.

Я попросил:

– Не могли бы вы передать, что я хочу с ними поговорить? Пусть сами решают, отшивать меня или нет.

Она остановилась. Клоунесса на ходулях сунула ей в лицо пачку съедобных памфлетов, неэлектронную газетку МВ, посвященную эйнштейновской конференции. Ли раздраженно отмахнулась.

– Вы слишком многого просите. Если они рассердятся, я потеряю плоды пятилетней работы.

Я подумал: «Ничего ты не потеряешь. А наконец-то получишь возможность публиковаться», – но говорить этого не стал.

– Я впервые услышал сочетание «антропокосмологи» от Кувале, не от вас. Вы можете не говорить им, что проболтались. Скажите, что я вышел на вас более-менее случайно, что я спрашивал всех направо и налево…

Она не ответила. Я продолжал:

– От Кувале я слышал намеки на… возможность насилия. И что мне делать? Забыть? Или ткнуться наугад в местную систему расследования таинственных исчезновений, если таковая обнаружится?

Ли взглянула на меня, словно хотела заявить, что не верит ни одному слову, потом протянула неохотно:

– Если я навру, что вы пристаете к каждому встречному и поперечному, может быть, меня и не упрекнут.

– Спасибо.

Она нахмурилась.

– Насилие? Против кого?

Я мотнул головой.

– Не знаю. То есть все это, вероятно, не стоит выеденного яйца, но мне хотелось бы выяснить.

– Если выясните, скажите мне.

– Обязательно.

Мы вновь оказались перед бродячей труппой. Теперь они разыгрывали занудную пьесу о ребенке, больном раком, которого можно спасти, лишь скрыв от него вызывающую стресс, иммунодепрессивную истину. Глянь, мам, настоящая наука! Только вот медицина уже тридцать лет как умеет фармакологически снимать воздействие стрессов на иммунную систему.

Я стоял и смотрел, пытаясь взглянуть их глазами, убедить себя, что в пьесе есть некое реальное прозрение, некая вечная истина, более глубокая, чем устаревшие медицинские сведения.

Если они тут и были, то я не видел. То, что клоуны пытались рассказать о нашем общем мире, казалось мне тарабарщиной инопланетных посланцев.

А что, если я ошибаюсь и правы они? Может быть, то, что кажется мне бредом, на самом деле излучает мудрость? Может быть, эта неуклюжая сказка выражает глубочайшую истину?

Тогда я более чем ошибаюсь. Я живу в плену обольщений. Я безнадежен – подкидыш из иной космологии, иной логики, для которого здесь вообще нет места.

Между нами нельзя найти компромисс, навести мосты. Мы не можем быть «наполовину правы» одновременно. «Мистическое возрождение» без конца твердит, что отыскало «полное равновесие» между мистикой и рационализмом – словно Вселенная ожидала этой милой «разрядки», чтобы определить свой стиль поведения, и теперь с искренним облегчением вздохнула, видя, что воюющие стороны наконец-то достигли соглашения и условились уважать нежные культурные чувства каждого и воспринимать любые взгляды с должным вниманием. Вот только человеческий идеал равновесия и компромисса, столь похвальный в политической и общественной сферах, никак не соотносится с поведением Вселенной.

«Смирись, наука!» может клеймить «тиранами сциентизма» всех, кто так думает, «Мистическое возрождение» может называть их «жертвами духовной глухоты», нуждающимися в «лечении»… Но, даже если фанатики правы, сам принцип нельзя разбавить, примирить с противоположными, приручить. Он либо правилен, либо ложен – или правда и ложь ничего не значат, а Вселенная – расплывчатое пятно.

Я подумал: «Вот. Какое-никакое, а понимание. Если все это взаимно, если ТВ так же отталкивает „Мистическое возрождение", как меня – сама мысль о том, что их бред будет определять почву у меня под ногами, тогда мне наконец ясно, зачем они здесь».

Актеры раскланивались. Несколько человек, в основном другие культисты в маскарадных нарядах, хлопали. Кажется, все кончилось хорошо – я так задумался, что пропустил заключительную сцену. Я нажал несколько кнопок и передал двадцать долларов на их ноутпад, стоящий на тротуаре. Даже юнгианцам в цирковых костюмах надо есть: первый закон термодинамики.

Я повернулся к Индрани Ли:

– Скажите честно, вы действительно можете шагнуть за пределы всякой культуры, всякой системы верований, всякой предубежденности и увидеть правду?

Она скромно кивнула.

– Конечно, могу. А вы нет?

В номере я тупо уставился в первую страницу полемической статьи Элен У из «Физикэл ревью» и попытался понять, как Сара Найт набрела на антропокосмологов в ходе подготовки к «Вайолет Мосале». Может быть, Кувале прослышал(а) о фильме и сам(а) отыскал(а) Сару, как меня.

Прослышал(а) – откуда?

Сара занималась политической журналистикой, но уже успела сделать один научно-популярный фильм для ЗРИнет. Я посмотрел программу. Фильм называется «Поддерживая небо» и рассказывает о неортодоксальных космологиях (!). Он выйдет на экраны только в июне, но в закрытой библиотеке ЗРИнет, куда я имею доступ, есть копия.

Я просмотрел весь фильм. Он начинался с почти общепринятых (хотя, вероятно, недоказуемых) теорий: квантовые параллельные вселенные (возникшие от одного Большого взрыва), множественные Большие взрывы допространства, порождающие различные физические константы, вселенные, «воспроизводящиеся» через черные дыры и передающие потомству «мутантные» физические законы… и заканчивался более экзотическими измышлениями: космос как клеточный автомат, как случайный побочный продукт бесплотной платоновской математики, как «облако» случайных чисел, обретшее форму лишь потому, что один из возможных вариантов случайно включает сознательного наблюдателя.

Об антропокосмологах не упоминалось ни разу, но, возможно, Сара приберегала их для следующего проекта, надеясь к тому времени заручиться их доверием и согласием? Или для «Вайолет Мосалы», если тут действительно есть связь, и заинтересованность Кувале – не случайное совпадение.

Я отправил Сизифа исследовать закоулки интерактивной версии «Поддерживая небо», но ни скрытых ссылок, ни намеков не обнаружилось. Ни одна открытая база данных на планете не содержала ни единого упоминания об АК. Остальные культы нанимают имиджмейкеров, чтобы как следует раскрутиться в прессе… Однако полная секретность предполагает железную дисциплину, а не дорогостоящую рекламу.

Культ антропокосмологии. То есть: человеческого знания о Вселенной? С ходу и не поймешь. По крайней мере названия «Мистическое возрождение», «Смирись, наука!» и «Приоритет культуры» понятны с первого взгляда.

Впрочем, оно включает Ч-слово. Неудивительно, что они разделились на ортодоксов и не-ортодоксов.

Я зажмурился. Казалось, я слышу, как дышит остров, как подземный океан размывает под нами камень.

Я открыл глаза. Здесь, в центре острова, мы находимся над гайотом. Подо мной – твердый базальт, уходящий в океаническое ложе.

Так или иначе, но меня сморил сон.

15

На лекцию Элен У я пришел загодя. Аудитория была почти пуста, но Мосала уже сидела и что-то читала в ноутпаде. Я опустился через стул от нее. Она не подняла глаз.

– Доброе утро.

Она взглянула на меня, холодно ответила: «Доброе утро», – и сразу вернулась к чтению. Сними я ее сейчас, зрители решат, что фильм делался под дулом пистолета.

Язык жестов всегда можно отредактировать.

Впрочем, не это важно.

Я сказал:

– Как вам такое? Я обещаю не использовать то, что вы сказали вчера про культы, – при условии, что потом вы все обдумаете и выскажетесь еще раз.

– Ладно. Это честно, – Она снова взглянула на меня и добавила: – Не хочу показаться невежливой, но мне правда надо дочитать.

Она показала ноутпад со статьей Элен У из «Физикэл ревью» полугодовой давности.

Я промолчал, но, видимо, удивился достаточно очевидно. Мосала заметила виновато:

– В сутках всего двадцать четыре часа. Конечно, я должна была прочесть это месяцы назад, но… – Она нетерпеливо махнула рукой.

– Можно я сниму, как вы это читаете?

Она испугалась:

– Чтобы все узнали?

Я продекламировал:

– «Нобелевская лауреатка наверстывает домашнее задание». Все увидят, что и вы в чем-то похожи на нас, смертных, – и едва не добавил: «У нас это называется очеловечиванием».

Мосала сказала твердо:

– Можете снимать, когда начнется доклад. Так мы договаривались. Верно?

– Верно.

Она перестала обращать на меня внимание и с головой ушла в статью; враждебность и смущение исчезли. Я вдруг почувствовал, что с души у меня свалился камень. Минуту назад мы с ней спасли фильм. Ее отношение к культам показать надо, но она вправе высказаться более дипломатично. Простой, очевидный компромисс. Жалко, раньше не додумался.

Я заглянул в ноутпад Мосалы (не снимая). Всякий раз, как попадалось уравнение, она вызывала программу-помощника: на экране возникали окна, полные перекрестных алгебраических проверок и подробного разбора каждого шага в доказательствах У. Интересно, может, с таким подспорьем и я бы лучше понял статью? Вряд ли. Многие места в «поясняющих» окошках были для меня темнее самого текста.

Я в общих чертах понимаю, о чем говорится на конференции, Мосала же способна, с небольшой компьютерной подсказкой, заглянуть в тот слой, где математика либо выдерживает пристальную проверку, либо рассыпается.

Никаких красноречивых убеждений, никаких впечатляющих метафор, никаких призывов к интуиции – просто последовательность уравнений, которые непреложно вытекают либо не вытекают одно из другого. Разумеется, такая проверка ничего не доказывает; если неверны физические предпосылки, безупречная цепочка рассуждений породит лишь изящные фантазии. Тем не менее крайне важно выверить сами связи, потянуть за все ниточки в логической паутине, связывающей две возможности.

Насколько я понимаю, все теории – все наборы общих законов и вытекающих из них частностей – составляли неразделимое целое. Ньютоновские законы движения и тяготения, кеплеровские идеализированные эллиптические орбиты, все частные (до-эйнштейновские) модели Солнечной системы соединялись в единую ткань, в одно плотное переплетение рассуждений. Ничто из них не оказалось полностью верным, и пришлось содрать целый слой ньютоновской космологии (запустив ногти под край, где скорости приближаются к световой), чтобы проникнуть глубже… и с тех пор такое повторялось десятки раз. Хитрость в том, чтобы знать, из чего именно состоит данный слой, оценить каждый тесно связанный набор неверных идей и ложных предсказаний – пока не дойдешь до цельного, самодостаточного уровня, отвечающего всем доступным наблюдениям внешнего мира.

Вот что ставит Вайолет Мосалу особняком от половины ее коллег, не говоря уж о третьесортных журналистах, и никакому очеловечиванию этого не изменить. Если предложенная ТВ не согласуется с экспериментальными данными или рассыпается под грузом собственных противоречий, Мосала, и только она, сумеет проследить всю логическую цепочку и содрать блестящее заблуждение, как ровный слой отмершей кожи.

А если это не блестящее заблуждение? Если предложенная ТВ окажется безупречной? Глядя, как она читает изощренные уравнения У, словно художественную книгу, я представлял, что ТВ – ее или не ее – уже принята, и Мосала терпеливо просчитывает следствия теории во всех масштабах, на всех уровнях сложности, для всех энергий, чтобы по мере сил связать Вселенную в единое целое.

Зал постепенно наполнялся. Когда У поднялась на сцену, Мосала как раз дочитала статью. Я прошептал:

– Каков приговор?

Мосала задумалась.

– По-моему, она в основном права. Она не вполне доказала то, что хотела доказать, – пока еще. Но я почти уверена, что она на верном пути.

– Вас это не пугает? – удивился я.

Она подняла палец к губам.

– Потерпите. Давайте послушаем.

Элен У живет в Малайзии, но вот уже тридцать лет работает в Бомбейском университете. У нее множество статей в соавторстве, в том числе две с Буццо и одна с Мосалой, однако почему-то она гораздо менее известна. Вероятно, у нее есть и воображение Буццо, и строгость Мосалы, но, видимо, она не так смело раздвигает рамки (которые видны уже задним числом), не умеет отыскать задачу, которая даст впечатляющее общее решение.

Из лекции я не понял почти ничего, хотя записывал каждое слово, каждый график. Мысли мои занимало другое: как проще объяснить зрителям суть? Может быть, с помощью интерактивного диалога?

Загадайте любое число от десяти до тысячи. Не говорите его мне.

[Загадывается… 575]

Сложите цифры.

[17]

Сложите снова.

[8]

Прибавьте 3.

[11]

Вычтите из задуманного числа.

[564]

Сложите цифры.

[15]

Разделите на 9 и возьмите остаток.

[6]

Возведите в квадрат.

[36]

Прибавьте 6.

[42]

У вас получилось… 42?

[Да!]

Теперь попробуйте снова…

Окончательный результат неизбежно окажется тем же самым: весь ход вычислений в этом дешевом фокусе – лишь затянутый способ сообщить, что X минус X равняется нулю.

У доказывала, что весь подход Мосалы к ТВ строится на том же: математика в конце концов себя перечеркивает. На другом уровне и гораздо менее очевидным способом – но, как ни крути, тавтология остается тавтологией.

У говорила тихо, на экране за ее спиной проплывали уравнения. Чтобы закоротить работу Мосалы саму на себя, ей пришлось доказать с десяток новых, чисто математических теорем – достаточно сложных и полезных независимо от того, достигнута ли цель. (Это не мое невежественное мнение; я просмотрел отзывы на ее последние работы.)

Меня это изумляло: неужели можно так сложно и красиво доказывать, что X минус X равняется нулю. Как будто причудливо скрученная веревка, сотни тысяч раз пересекающая сама себя, оказывается незавязанной и распускается, стоит осторожно дернуть за конец. Может быть, такая метафора еще лучше для интерактивной версии – зритель в силовой перчатке сможет сам потянуть и убедиться, что «узел» – всего лишь замаскированная петля.

Впрочем, нельзя просто уцепиться за два тензорных уравнения Мосалы и дернуть, чтобы узнать, как они соединены. Надо распутывать ложный узел мысленным взором (с помощью программы, но и она не всесильна). Всегда возможны ошибки. Все решают мелочи.

У закончила, было предложено задавать вопросы. Слушатели сидели тихо, кое-кто робко попросил пояснить частности, никто не высказал одобрения или неприятия.

Я повернулся к Мосале.

– Вы по-прежнему думаете, что она на верном пути?

Мосала замялась.

– Да.

Аудитория начала пустеть. Уголком глаза я видел, как многие, проходя мимо Мосалы, задерживают на ней взгляд. Все было очень прилично – никаких восторженных подростков, просящих автографы, – но на многих лицах читалось почтительное восхищение. Я приметил несколько фанатов из тех, что заметно поддерживали Мосалу на пресс-конференции, однако нигде не видел Кувале. Так тревожиться о Мосале и не крутиться рядом – странное поведение.

Я спросил:

– Что это значит для вашей ТВ? Если У права?

Мосала улыбнулась.

– Возможно, это укрепляет мою позицию.

– Почему? Я не понимаю.

Она взглянула на ноутпад.

– Долго объяснять. Может, перенесем разговор на завтра?

То есть на среду после обеда, до нашего первого интервью.

– Конечно.

Мы вышли вместе. Мосала явно куда-то спешила; сейчас или никогда. Я сказал:

– Меня кое-что просили вам передать. Не знаю, важно ли это…

Мосала сказала рассеянно:

– Давайте.

– В аэропорту ко мне подошел некто Акили Кувале. – Она никак не отреагировала на имя, и я продолжил: – Из ортодоксальных антропокосмологов.

Мосала тихо застонала, прикрыла глаза и остановилась. Потом повернулась ко мне.

– Давайте проясним раз и навсегда. Если вы хоть раз обмолвитесь об антропокосмологах в своем фильме…

Я торопливо перебил:

– Не имею такого желания.

Она взглянула сердито и недоверчиво.

Я прибавил:

– Думаете, они позволили бы мне, даже если б я и хотел?

Она не смягчилась.

– Не знаю, как они поступят. Чего хотел от вас этот человек, если не рекламы своих безумных измышлений?

Я сказал осторожно:

– Кувале считает, что вам грозит какая-то опасность.

Подумал, не затронуть ли вопрос об эмиграции в Безгосударство, но побоялся: Мосала и без того готова была взорваться.

Она ответила едко:

– Ну что после этого говорить об антропокосмологах? Трогательная забота, конечно, но ведь мне же ничто не грозит? – Она махнула в сторону пустой аудитории, словно показывая, что там не прячутся убийцы. – Так что пусть расслабятся, и выбросьте их из головы, тогда мы оба сможем заняться своим делом. Ладно?

Я тупо кивнул. Она зашагала прочь; я нагнал ее:

– Послушайте. Я их не искал. Ко мне еще в аэропорту подходит незнакомое лицо и начинает делать загадочные намеки на какую-то якобы грозящую вам опасность. Я счел, что вы вправе об этом узнать, вот и все. Я не догадывался, что вы терпеть не можете именно этот культ. И если вся эта тему табу – отлично. Я больше никогда о них с вами не заговорю.

Мосала остановилась, лицо ее разгладилось.

– Прошу прощения, я совершенно не собиралась устраивать вам взбучку. Но если б вы знали, что за злокачественный вздор… – Она не закончила фразу, – Ладно, не обращайте внимания. Вы сказали, разговор закрыт? Вас они не интересуют? – Она ласково улыбнулась, – Значит, и спорить не о чем? Тогда – до завтра после обеда. Мы сможем наконец-то поговорить о существенном. Очень на это надеюсь.

Я проводил ее взглядом, потом вернулся в пустой зал, сел в первом ряду и задумался. С чего я взял, что смогу «объяснить» Вайолет Мосалу миру? Я не знал, что думает любимая женщина, живя с ней бок о бок, как же мне разобраться с этой нервной, молниеносной незнакомкой, чья жизнь вращается вокруг математики, которую я едва понимаю?

Ноутпад настойчиво запищал. Я вынул его из кармана. Гермес счел, что лекция закончилась и можно подавать звуковые сигналы. Мне пришло послание от Индрани Ли.

«Эндрю, вы вряд ли способны оценить, какое это событие, но люди, о которых мы говорили вчера вечером, согласились с вами побеседовать. Разумеется, не для печати. Улица Хомского, 27. Сегодня в девять».

Я схватился за живот, чтобы не рассмеяться.

– Я не пойду. Не рискну. А что, если Мосала узнает? Мне любопытно, но игра не стоит свеч.

Через несколько секунд Гермес спросил:

– Это ответ отправителю?

Я покачал головой.

– Нет. Это даже не правда.

До дома, который назвала Ли, пришлось немного пройти от северо-восточной трамвайной линии. Квартал напомнил мне сиднейские зажиточные предместья, хотя здесь совсем не было зелени – ни кустика, ни травинки, только большие мощеные дворы да пошловатые скульптуры. Не видел я и электрических оград. Холодало – уже сказывалась осень. Коралловое основание Безгосударства наводит на ложные ассоциации; природные родичи его полипов не выжили бы так далеко от тропиков.

Я подумал: Сара Найт общалась с антропокосмологами, но Мосала об этом не знает. Она не стала бы так восторгаться Сарой, если бы прослышала, что у той какие-то дела с Кувале. Можно предположить, что, готовя «Поддерживая небо», Сара вышла на АК и отчасти поэтому так добивалась права делать «Вайолет Мосалу». Возможно, теперь антропокосмологи готовы предложить мне ту же сделку: «Помогите нам следить за Мосалой, а мы позволим вам сделать эксклюзивный репортаж. Первый рассказ о самом засекреченном культе на планете».

Но почему они считают, что должны защищать Мосалу? Кто в их мировоззрении специалисты по ТВ? Чтимые гуру? Святые чудаки не от мира сего, которых должен защищать от врагов штат преданных последователей? Обожествлять физиков оригинальнее, чем обожествлять невежество… однако понятно, отчего Мосала встает на дыбы. Слышать, что ты – драгоценный (и при этом наивный и беспомощный) проводник мистических озарений, еще противнее, чем когда тебе советуют смириться или вылечиться.

Дом номер двадцать семь оказался одноэтажным, выстроенным из серебристо-серого гранитоподобного рифового известняка, большим, спален на четыре-пять, но с одним входом. Очень разумно для конспираторов – поселиться на окраине, а не в кишащей журналистами гостинице. Из окон, установленных на полупрозрачностъ, струился гостеприимный желтый свет. Я прошел в незапертые ворота, через двор, собрался с духом и позвонил. Если «Мистическое возрождение» рядится в клоунские костюмы и вещает на весь мир о «питательности воображаемых историй», то к встрече с культом, который отправляет свои ритуалы за закрытыми дверьми, я еще не очень готов.

Ноутпад жалобно пискнул, словно игрушка, в которую всадили нож. Я вынул его из кармана: экран был пуст. Я впервые видел его таким. Дверь открылась, хорошо одетая женщина с улыбкой протянула руку.

– Я – Аманда Конрой.

Я ответил на рукопожатие, продолжая стискивать ноутпад. Она взглянула на мертвую машину.

– Он не испортится, но, сами понимаете, наша встреча не для печати.

Выговор у нее был как на Западном побережье США, кожа – откровенно неестественная, молочно-белая и гладкая, как мрамор. Возраст я определить на смог: что-то от тридцати до шестидесяти.

Я прошел вслед за ней по мягком ковру прихожей. Гостиную украшали пять-шесть картин: больших, абстрактных, красочных. Мне они показались бразильским псевдопримитивом – работами модной школы ирландских художников, хотя они вполне могли оказаться «подлинными». Сознательные перепевы полотен, созданных в Сан-Паулу в двадцатых, стоят сейчас в сотни тысяч раз больше, чем настоящие из Бразилии. Так или иначе, четырехметровое панно явно недешево, как и скрытое устройство, превратившее мой ноутпад в кирпич. Я и не пытался вызвать Очевидца, только порадовался, что перед выходом из отеля послал утренний метраж на домашний компьютер.

Казалось, мы в доме одни. Конрой предложила:

– Садитесь, пожалуйста. Хотите выпить?

Она подошла к большому автомату для выдачи прохладительных напитков. Я взглянул на машину и отказался. Это был синтезатор за двадцать тысяч долларов (собственно, увеличенный домашний фармацевт), способный приготовить что угодно, от апельсинового сока до коктейля нейроактивных аминов. Странно видеть его в Безгосударстве – мне не позволили провезти мой старенький фармаблок, – но я не учил резолюцию ООН наизусть и не знаю, какую технологию запрещено экспортировать вообще, а какую только из Австралии.

Конрой села напротив меня, на мгновение задумалась. Потом начала:

– С Акили Кувале меня связывает близкая дружба, но уж очень некоторые люди неуправляемы, – (Обезоруживающая улыбка.) – Не представляю, какое у вас сложилось впечатление после того, как вы услышали весь этот вздор в духе плаща и кинжала, – (Выразительный взгляд на мой ноутпад.) – Полагаю, наше желание сохранять строгую секретность не исправило дело, но, поверьте, тут нет ничего зловещего. Вы прекрасно знаете, что средства массовой информации способны сделать с группой людей и их взглядами, как исказить и то и другое из… любых соображений, – Я попытался было встрять, собственно, чтобы поддакнуть, но Конрой не дала, – Я не собираюсь чернить вашу профессию, но мы столько раз видели, как это происходит с другими группами, что решили отказаться от всякой публичности. Мы сделали нелегкий выбор: вообще отказались от освещения. Мы не хотим, чтобы нас расписывали перед всем миром: честно или предвзято, сочувственно или враждебно. Если у нас нет никакого общественного имиджа, то исчезает и проблема искажений. Мы те, кто мы есть.

Я заметил:

– И все же вы пригласили меня сюда.

Конрой печально кивнула.

– Отняли у вас время и рискуем еще больше испортить положение. Но что нам оставалось? Неосторожность Акилл разбередила ваше воображение, и вряд ли вы так легко отступитесь. Поэтому я готова открыто обсудить с вами наши воззрения, чтобы вам не собирать по кускам ненадежные слухи из третьих рук. Но все это не для записи.

Я поерзал на стуле.

– Вы не хотите, чтобы я привлекал внимание, задавая вопросы не тем людям, – и готовы ответить на них сами, лишь бы я заткнулся?

Я ожидал, что Конрой начнет обиженно отнекиваться и сыпать эвфемизмами, но она сказала спокойно:

– Именно так.

Видимо, Индрани Ли воспользовалась моим советом буквально. Просто скажите, что я вышел на вас более-менее случайно, что я спрашивал всех направо и налево… Если АК поверили в то, что я собираюсь спрашивать об «исчезновении» Кувале всех журналистов и физиков в Безгосударстве, понятно, зачем они позвали меня к себе.

Я спросил:

– Почему вы решили мне доверять? Что помешает мне обнародовать ваши слова?

Конрой развела руками.

– Ничего. Но зачем? Я видела ваши прошлые фильмы; ясно, что вас не интересуют квазинаучные группировки вроде нашей. Вы снимаете Вайолет Мосалу на эйнштейновской конференции – тема сама по себе захватывающая. Вы не сможете обойти вниманием «Смирись, наука!» и «Мистическое возрождение», потому что они постоянно лезут в кадр. Мы – другое дело. Нас нет, и если вы не изготовите подделку, то что вам показывать? Пятиминутное интервью с самим собой на тему нашего разговора?

Я не знал, что ответить: она была права во всем. Да плюс еще антипатия Вайолет Мосалы к антропокосмологам и риск утратить ее сотрудничество, если меня уличат в общении с ними.

Мало того: позиция АК внушала мне уважение. Почти все, кого я встречал в последние несколько лет, начиная с гендерных мигрантов, бегущих от чужих определений особенностей пола, и кончая такими, как Манро, беженцами от национального славословия – устали от людей, присвоивших себе право их изображать. Даже Культы невежества и специалисты по ТВ недовольны друг другом по той же причине, хотя, в конечном счете, состязаются за право определить всего лишь свою собственную принадлежность.

Я ответил осторожно:

– Я не могу принести безусловный обет молчания. Но постараюсь уважать ваши желания.

Конрой, видимо, этим удовлетворилась. Возможно, она взвесила все еще перед нашей встречей и решила, что короткий брифинг – меньшее из двух зол, даже если не удастся вытянуть из меня никаких обещаний.

Она заговорила:

– Антропокосмология – всего лишь современная форма древнего учения. Не буду тратить ваше время, рассказывая о том, что роднит и что отличает нас от разного толка философов классической Греции, раннего ислама, Франции семнадцатого века, Германии восемнадцатого… Если захотите, вы разыщете это сами. Я начну с человека, о которым вы наверняка слышали: физик двадцатого века по имени Джон Уилер.

Я важно кивнул, хотя вспомнил лишь одно: он вместе с другими создал теорию черных дыр.

Конрой продолжала:

– Уилер защищал мысль, что Вселенная формируется теми, кто ее населяет и объясняет. Его любимая метафора была такая… Знаете игру в «двадцать вопросов»? Один человек задумывает предмет, другой задает вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», и пытается угадать. Есть и другой способ играть в эту игру. Вы ничего не задумываете. Отвечаете «да» или «нет» более или менее случайно, но так, чтобы не противоречить уже сказанному. Если вы сказали, что «оно» синее, вы не можете потом согласиться, что «оно» красное – даже если еще не решили, что это за «оно». Но чем больше задано вопросов, тем уже рамки, в которых остается «оно». Уилер предположил, что Вселенная ведет себя как этот неизвестный объект – определяется в сходном процессе задавания вопросов. Мы делаем наблюдения, ставим эксперименты – то есть задаем вопросы. И получаем ответы, более или менее случайные, но никогда полностью не противоречащие один другому. И чем больше вопросов мы задаем, тем более строгую форму обретает Вселенная.

Я уточнил:

– Вы об измерении микроскопических объектов? Некоторые свойства субатомных частиц не существуют, пока они не измерены, и результат во многом случаен – но если сделать второй замер, то ответ будет тот же? – (Все это известно давным-давно и не вызывает сомнений.) – Видимо, Уилер говорил о таких вещах?

Конрой согласилась:

– Это определенный пример. Он восходит к Нильсу Бору, у которого Уилер учился в Копенгагене в тридцатых годах прошлого века. Квантовые измерения и вдохновили его на создание модели. Но Уилер и его последователи пошли дальше. Квантовые измерения относятся к конкретному микроскопическому событию, которое происходит либо не происходит – случайным образом, но в соответствии с существующими законами. То есть речь идет о том, выпадет орел или решка, а не о форме монеты и не о вероятности выпадения в серии последовательных бросков. Легко понять, что монетка не лежит орлом или решкой, пока она крутится в воздухе, – но что, если у нас нет даже конкретной монеты? Что, если не существует заданных законов, определяющих систему, которую вы собираетесь измерять, – как не существует заранее результата этих измерений?

Я устало спросил:

– И что тогда?

Все это было довольно неожиданно: я готовился услышать обычный культистский бред об архетипических колдунах и знахарках, о жгучей необходимости вернуть утраченную мудрость алхимиков. Труднее установить, когда начинают завираться в разговоре о квантовой механике. В устах красноречивого шарлатана она легко превращается во что угодно: от «научного» основания телепатии до «подтверждения» дзен-буддизма. Ладно, даже если я не понял, когда Конрой перешла от известных научных истин к антропокосмологическим фантазиям, то разберусь позже, едва получу обратно электронную титьку и смогу залезть в серьезные работы.

Конрой улыбнулась и продолжала в том же ключе:

– Исторически сложилось, что физика слилась с теорией информации. Вернее, некоторое время довольно много людей работали на их стыке. Они пытались установить, есть ли смысл говорить обо всем строении, не о пространстве-времени отдельного микроскопического события, но обо всех квантовых механизмах, обо всех различных – тогда еще не объединенных – уравнениях поля, как о череде ответов «да» и «нет». Реальность возникает из информации, из накопленного знания. Как сказал Уилер: «Бит определяет бытие».

Я сказал:

– Похоже на то, что из этой замечательной идеи ничего не вытанцевалось. Во всяком случае, на конференции такого не говорили.

Конрой согласилась:

– Информационная физика почти сошла на нет, когда разрозненные знания сложились в стандартную объединенную теорию поля. Что общего у геометрии десятимерного пространства с последовательностью битов? Очень мало. Геометрия победила. И с тех пор этот подход был более плодотворным.

– А что антропокосмологи? У вас есть своя информационно-физическая ТВ, которую научный мир не принимает всерьез?

Конрой рассмеялась.

– Нет-нет! Мы не можем, да и не хотим состязаться на этом поле. Пусть Буццо, Мосала и Нисиде сражаются между собой. Уверена, что кто-то из них найдет безупречную ТВ.

– И тогда…

– Вернемся к уилеровской модели Вселенной. Законы физики возникают из устойчивой последовательности наблюдений случайным образом. Однако, если событие не существует, пока оно не зафиксировано, – значит, и закон не существует, пока он не понят. Но здесь возникает вопрос: понят кем? Кто решает, что значит «устойчивая»? Кто решает, какую форму примет закон или в чем состоит объяснение? Если бы Вселенная слушалась любого человеческого объяснения, мы бы жили в мире, где буквально верна космология каменного века. Или еще при жизни очутились бы в старой сатире на загробную жизнь: отдельное небо для каждой конфликтующей веры. Однако мир не таков. Сколько бы люди ни спорили, мы по-прежнему живем в одном мире. Мы не разбегаемся по разным вселенным, где наши объяснения были бы конечной истиной.

– Да уж.

Мне живо представилось, как театральная труппа «Мистического возрождения» уходит за Карлом Юнгом (в наряде гамельнского крысолова) через черную дыру, за которой лежит совершенно иной, недоступный для рационалистов мир.

Я спросил:

– Не означает ли это, что Вселенная вовсе не предполагает участника? Что законы существуют объективно, независимо от людского понимания?

– Нет, – Конрой улыбнулась, словно поражаясь моей наивности, – Все в реальности и квантовой механике вопиет против абсолюта: абсолютного времени, абсолютной истории… абсолютных законов. Однако, по-моему, это означает, что сама идея участия требует строгой математической формулировки и тщательного анализа разных вариантов.

С этим трудно было спорить.

– Но чего ради? Если вы не состязаетесь за открытие успешной ТВ?..

– Ради того, чтобы понять, как научная ТВ породит реальную. Как знание уравнений, описывающих бытие, определяет это бытие – настолько однозначно, что мы не способны заглянуть дальше этих уравнений.

Я рассмеялся.

– Если вы не способны заглянуть дальше, то попадаете прямиком в метафизику.

Конрой не сморгнула.

– Конечно. Но мы уверены, что это можно сделать научными методами, с помощью логики и соответствующего математического аппарата. Вот что такое антропокосмология: старый информационно-теоретический подход, возрожденный как нечто внешнее по отношению к физике. Может быть, не надо открывать саму ТВ, важнее осмыслить факт, что ТВ существует.

Я подался вперед и, кажется, непроизвольно улыбнулся, зачарованный, несмотря на весь мой скептицизм. То, что она говорит, вздор, но, по крайней мере, восхитительный вздор.

– Но как именно? Какая из возможностей, которые вы собираетесь «тщательно анализировать», может придать теории силу, которой еще нет в природе?

Конрой сказала:

– Вообразите такую космологию. Забудьте о Вселенной, которая начинается с «правильного» Большого взрыва, создающего звезды, планеты, разумную жизнь – и культуру, способную все это осмыслить. Возьмите за исходную точку сам факт, что есть человеческое существо, способное объяснить Вселенную посредством единой теории. Переверните все с ног на голову и считайте единственной данностью существование этого человека.

Я заметил раздраженно:

– Как можно считать это единственной данностью? У вас есть живой человек, и больше ничего. Если дано, что этот человек существует, значит, должна быть и Вселенная, которую он объясняет.

– Вот именно.

Конрой улыбнулась, спокойно и здраво, но у меня волосы зашевелились. Я вдруг понял, что она сейчас скажет.

– От этого человека берет начало Вселенная, распространяясь во всех направлениях, в прошлое и в будущее. Не выплескивается из допространства, не порождается неведомо как при начале времен, а тихо кристаллизуется вокруг одного человека. Вот почему Вселенная подчинена одному закону – теории всего. Ее объясняет один человек. Мы называем его Ключевой Фигурой. Все и вся существует, поскольку существует Ключевая Фигура. Космология Большого взрыва могла бы не привести ни к чему – породить вселенную холодной пыли, вселенную черных дыр, вселенную мертвых планет. Однако Ключевой Фигуре нужно все, что содержит Вселенная – звезды, планеты, жизнь, – чтобы объяснить собственное бытие. Она должна осознать это все, без пробелов, без несоответствий, без противоречий. Вот почему миллиарды людей и впрямь заблуждались. Вот почему мы не живем в космологии каменного века и даже в мире ньютоновской механики. Прежние объяснения недостаточно мощны и связны, чтобы породить Вселенную – и объяснить мозг, способный вместить такое объяснение.

Я сидел и смотрел на Конрой. Мне не хотелось ее обижать, но ничего вежливого на ум не приходило. Это был чистейший культистский треп: с тем же успехом она могла бы объявить, что Вайолет Мосала и Генри Бундо – инкарнации двух враждующих индуистских божеств или что Атлантида восстанет со дна морского и звезды обрушатся, когда будет написано Последнее Уравнение.

Только, если бы она это сказала, вряд ли бы у меня побежали мурашки. Все, что она говорила, было так близко к науке, что я на время оказался обезоруженным.

Она продолжала:

– Мы не можем наблюдать, как возникает Вселенная; мы – ее часть и заперты в пространстве-времени, созданном в момент объяснения. Единственное, что мы надеемся увидеть: как некто впервые осознает ТВ целиком, со всеми вытекающими последствиями, и – невидимо, неощутимо – поймет нас и тем самым создаст.

Вдруг она рассмеялась, разрушив чары.

– Это только теория. Математически она безупречна, но по самой своей сути совершенно не проверяема. Так что, конечно, мы можем ошибаться. Однако теперь вам понятно, почему такие, как Акили, – слишком страстно верящие в правильность этой теории – беспокоятся, чтобы с Вайолет Мосалой ничего не произошло?

Я пошел дальше на юг, к другой трамвайной остановке. Мне надо было немного побродить под звездами, чтобы вернуться обратно на Землю. Даже если Безгосударство нельзя назвать твердой почвой.

Откровения Конрой меня успокоили; наконец-то все ясно и можно больше не отвлекаться от работы.

АК – безобидные сумасшедшие. Забавно было бы упомянуть их в сноске к «Вайолет Мосале», но фильм не разрушится, если их там не будет – как хочет сама Мосала, как хотят они. Зачем оскорблять и ее, и их во имя бесстрашной журналистики – а на самом деле, чтобы вызвать короткую усмешку у пользователей ЗРИнет?

А у Кувале вообще паранойя. Объяснимая, если не простительная. С жизнью потенциальной Ключевой Фигуры лучше не шутить. Вселенная, конечно, не рухнет: если вы умрете, так и не успев «объяснить ее и тем самым создать», значит, это сделает кто-то другой. Однако даже кандидат в творцы заслуживает величайшего почтения; теперь, когда пошли слухи об эмиграции Мосалы в Безгосударство, Кувале видит врагов за каждым выступом рифового известняка.

Я ждал трамвая на пустой улице, глядя сквозь чистый холодный воздух на яркую россыпь звезд – и спутников. Изящные измышления Конрой все еще крутились в голове. Если Мосала – Ключевая Фигура, то правильно она так презирает антропокосмологов. Если ее объяснение Вселенной будет содержать ТВ и больше ничего, тогда все отлично. Если же она примет антропокосмологов всерьез, то выпадет из тугой паутины объяснений, которую плетет для всех нас. Теория всего не будет теорией всего, если под ней останется другой, более глубинный пласт.

А здорово – породить вокруг себя собственную Вселенную: предков (без которых не объяснить свое существование), миллиарды других людей (как естественное логическое следствие; а равно и более дальних родичей – растения и животных), планету под ногами, Солнце, вокруг которого она вращается, другие планеты, звезды и галактики, не столь необходимые для выживания, но позволяющие превратить относительно простую ТВ (которая уместится в одной голове) в более хитрую, которая лучше подойдет мирозданию. Объяснить все это и тем самым пробудить к жизни – дело непростое, и кому охота создавать прежде силу для самого творения: осознать и тем самым создать антропокосмологию, которая поможет осознать и тем самым создать.

Мудрое разделение властей. Пусть метафизикой занимается кто-нибудь другой.

Подошел трамвай. Я сел. Двое пассажиров улыбнулись и поздоровались. Мы немного поболтали. Никто не вытащил оружие и не потребовал денег.

По дороге к гостинице я просмотрел несколько документов в ноутпаде, проверил, все ли цело после отюпочения. Перед поездкой я составил список вопросов к антропокосмологам и, как выяснилось, задал почти все. Остался лишь один – неплохо для человека, привыкшего во всем опираться на электронный костыль, – но все равно досадно.

Кувале, по собственному утверждению, принадлежит к «ортодоксальным АК». Если та дикая метафизика, которой напичкала меня Конрой, – ортодоксальная антропокосмология, то что же исповедуют неортодоксы?

Моя успокоенность пошатнулась. Я услышал лишь одно изложение доктрины АК. Конрой взяла на себя роль рупора, но это не значит, что остальные думают так же. Мне нужно, по меньшей мере, еще раз поговорить с Кувале; но не торчать же перед домом в надежде на случайную встречу.

В номере я велел Гермесу просмотреть мировые коммуникационные справочники. Он нашел семь тысяч Кувале в десятке стран, но ни одного или одной Акили. Вероятно, это прозвище, уменьшительное имя или неофициальный асексуальный псевдоним. Не зная даже страну происхождения, поиск было не сузить.

Я не снимал наш с Кувале разговор, но, тем не менее, закрыл глаза и вызвал Очевидца. С помощью программы-фоторобота мне удалось создать образ Кувале: цифровой в животе и зрительный – перед глазами. Я вытащил кишку, скопировал картинку в ноутпад и прочесал все мировые информационные базы данных в поисках имени или лица. Не каждому выпадают свои пятнадцать минут славы, но, притом что, кроме огромного количества коммерческих, существует еще девять миллионов любительских сетевых журналов, не надо быть знаменитостью мирового масштаба, чтобы попасть в архив. Достаточно победить на агротехнической выставке в сельской Анголе, или забить решающий гол в футбольном первенстве на титул чемпиона Ямайки, или…

Однако удача мне не улыбнулась. Электронная титька снова подкачала, а я стал беднее на триста долларов.

Так где еще искать, если не в сетях? В реальном мире. Но не бегать же по улицам Безгосударства.

Я снова вызвал Очевидца и пометил фоторобот «к постоянному поиску в реальном времени». Если Кувале промелькнет где-нибудь на краю зрения – снимаю я или нет, замечу сам или нет – Очевидец сразу даст знать.

16

Карин де Гроот провела меня в комнаты Мосалы. Они были куда больше моего одноместного номера, но такие же солнечные и спартанские. Мансардное окно усиливало ощущение света и простора, однако не создавало впечатления роскоши, какое возникло бы в другом здании, в другом месте. Ничто в Безгосударстве не казалось мне избыточным, но я не мог понять, в чем причина – в самой ли архитектуре или в том, что я знаю о политике и биотехнологии острова.

Де Гроот сказала:

– Вайолет сейчас будет. Садитесь. Она говорит с матерью по телефону, но я уже напоминала ей об интервью. Дважды.

В Южной Африке сейчас три часа ночи.

– Что-нибудь стряслось? Я могу зайти позже.

Мне не хотелось врываться в разгар семейных неприятностей.

– Все отлично. Просто Венди – полуночница, – успокоила де Гроот.

Я опустился в одно из кресел, стоящих кружком посреди комнаты, словно после сборища. Вчерашней мозговой атаки с участием Мосалы, Элен У и нескольких других коллег? Что бы это ни было, мне следовало присутствовать и снимать. Мне следует активнее добиваться разрешения, не то Мосала так и не подпустит меня близко. Однако надо как-то завоевать ее доверие, иначе настойчивость ни к чему хорошему не приведет. Мосала явно не стремится к публичности – да и не нуждается в ней, в отличие от политика или писателя. Все, что я могу ей предложить, – возможность рассказать людям о своей работе.

Де Гроот осталась стоять, опираясь рукой на спинку стула. Я спросил:

– Как вы встретились?

– Я откликнулась на объявление. Мы с Вайолет не были знакомы лично.

– Вы тоже получили научное образование?

Она улыбнулась.

– Тоже. Образование у меня скорее как у вас, чем как у Вайолет – у меня диплом по научной журналистике.

– Вы работали журналистом?

– Я шесть лет была научным корреспондентом «Протея». Очаровательный мистер Савимби – мой преемник.

– Понятно, – Я навострил уши: из соседней комнаты по-прежнему доносился голос Мосалы. Я произнес тихо: – То, что Савимби говорил в понедельник про угрозы, – за этим что-нибудь есть?

Де Гроот взглянула предостерегающе.

– Не вытаскивайте это. Пожалуйста. Вы ведь не хотите все для нее осложнить?

Я возразил:

– Не хочу, однако поставьте себя на мое место. Закрыли бы вы глаза на такую тему? Я не намерен обострять ситуацию – но если какая-то группа традиционалистов грозит смертью ведущим африканским ученым, разве это не требует серьезного обсуждения?

Де Гроот сказала раздраженно:

– Да никто никому не грозит. Началось с того, что фольксфронтовский[9] сетевой журнал переврал стокгольмскую цитату. Подал это так, будто Вайолет сказала, что премия принадлежит не ей, не «Африке», но «белой интеллектуальной культуре». Для фольксфронтовцев это был просто удобный случай. Историю подхватили и растиражировали, но никто, кроме тех, кому она изначально предназначалась, и на секунду в нее не поверил. Что до ПАФКС, для них Вайолет просто не существует.

– Ладно. Что же навело Савимби на неверный след?

Де Гроот взглянула на дверь.

– «Испорченный телефон».

– Но было же что-то в самом начале. Не фольксфронтовская же пропаганда? На нее бы он не купился.

Де Гроот наклонилась ко мне; она явно разрывалась между нежеланием говорить правду и стремлением прояснить ситуацию.

– К ней вломились. Понятно? Несколько недель назад. Хулиган. Подросток с пистолетом.

– Вот как? И что? Она пострадала?

– Нет, ей повезло. Сработала сигнализация. Он отключил первый уровень, но был еще и второй, и патрульная машина приехала почти сразу. Парень наплел полиции, мол, ему заплатили, чтобы ее напугать, но имен он, разумеется, назвать не может. Жалкая ложь.

– Тогда почему Савимби воспринял эту историю всерьез? И почему «испорченный телефон»? Ведь он прочел отчет?

– Вайолет отказалась подавать в суд. Конечно, глупо, но очень в ее духе. Не было ни судебного слушания, ни официальной версии случившегося. Однако кто-то в полиции сболтнул…

Вошла Мосала, мы поздоровались. Она с любопытством взглянула на де Гроот, которая по-прежнему стояла так близко ко мне, что не оставалось сомнений: мы только что секретничали.

Я поспешил заполнить молчание:

– Как ваша мама?

– Все хорошо. Она ведет переговоры с «Лабораторией мысли» и поэтому почти не спит.

Венди Мосала руководит одной из крупнейших в Африке фирм по производству программного обеспечения, которую тридцать лет создавала своими руками.

– Она хочет получить лицензию на потомство Каспара за два года до выпуска, и если это выгорит… – Мосала прикусила язык, – Все это строго конфиденциально, ладно?

– Конечно.

Каспар – новое поколение псевдоразумных программ. Детство его порядком затянулось, но, видимо, вот-вот кончится. Работы ведутся в Торонто. В отличие от Сизифа и его многочисленных родичей, которые появляются на свет уже «взрослыми», Каспар проходит стадию обучения, более похожую на человеческую, чем все, что предпринималось прежде. Меня лично это смущает – как это я посажу копию программы в ноутпад, день и ночь корпеть над работой, если сама программа-оригинал целый год распевала детские песенки и забавлялась кубиками.

Де Гроот вышла. Мосала опустилась в кресло напротив, ярко освещенное падающим из окна светом. Похоже, разговор с домом ее взбодрил, но сейчас, на солнце, стало видно, как она устала.

Я спросил:

– Можно начинать?

Мосала с усилием улыбнулась.

– Быстрее начнем, быстрее закончим.

Я вызвал Очевидца. Свет за время интервью заметно поменяется, но при монтаже можно будет пересчитать все на отражающие способности и смоделировать более выгодное освещение.

Я спросил:

– Это мать вдохновила вас заняться наукой?

Мосала скорчила рожу и передразнила зло:

– Это мать вдохновила вас на такие убогие… – Она замолкла и сделала вид, что раскаивается, – Извините. Можно сначала?

– Не нужно. Не думайте о связности – это не ваша забота. Просто говорите. Если посреди ответа захотите сказать иначе, просто начните заново.

– Ладно, – Она прикрыла веки и устало повернулась к свету, – Моя мать. Мое детство. Мои ролевые модели, – Открыла глаза, – А нельзя проскочить эту муру и перейти к ТВ?

Я сказал терпеливо:

– Я знаю, что это мура, вы знаете, что это мура, но, если правление сети не увидит положенной доли «детских формирующих влияний», они пустят вас в три ночи, заменив в последнюю минуту какую-нибудь дурацкую программу о не поддающихся лечению кожных заболеваниях.

ЗРИнет (разумеется, присвоившая себе право говорить от имени всех пользователей) придерживается четкого списка: столько-то минут о детстве, столько-то о политике, столько-то о семье, и так далее и тому подобное – этакое «раскрась по цифрам» руководство к превращению людей в ходкий товар; и одновременно шаблон, создающий у тебя иллюзию, будто ты их объяснил. Своего рода внешняя версия области Ламента.

Мосала удивилась:

– Три ночи? Вы серьезно? – Она задумалась, – Ладно. Если речь о таком, я согласна подыграть.

– Тогда расскажите про свою маму.

Я поборол искушение сказать: «Можете отвечать „да“ или „нет“ произвольно, но только не противоречьте себе».

Она заговорила бойко, импровизируя на тему «моя жизнь как набор эффектных фраз» без всякой заметной иронии.

– Мама дала мне образование. Под образованием я не имею в виду школу. Она запустила меня в сети, а к семи годам разрешила пользоваться взрослым сборщиком информации. Она открыла мне… целую планету. Мне повезло: мы могли себе это позволить, и она прекрасно знала, что делает. Однако она не ориентировала меня на науку. Дала мне ключи от огромной игровой площадки и отпустила резвиться. Я с тем же успехом могла увлечься музыкой, живописью, историей… чем угодно. Меня никуда не толкали. Мне предоставили свободу.

– А ваш отец?

– Мой отец был полицейским. Его убили, когда мне исполнилось четыре.

– Вероятно, вы очень переживали. Не думаете ли вы, что ранняя утрата пробудила в вас независимость, напористость…

В быстром взгляде Мосалы было больше жалости, чем раздражения.

– Отца убили снайперским выстрелом в голову. Во время политических волнений он защищал двадцать тысяч человек, чьи взгляды не разделял. И – не для записи, как бы это ни повлияло на сетку вещания – я его любила и до сих пор люблю. Он – не выпавший винтик в моем психодинамическом часовом механизме. Не «пустота, которую требовалось компенсировать».

Я покраснел от стыда, потом взглянул на ноутпад и пропустил несколько таких же дебильных вопросов. Всегда можно дополнить интервью воспоминаниями друзей детства, документальными кадрами кейптаунских школ в тридцатых… да чем угодно.

– Вы сказали в другом месте, что полюбили физику в десять лет, поняли, что хотите заниматься ею всю жизнь, по чисто личным причинам, из любопытства. А когда, как вам кажется, вы начали осмыслять то окружение, в котором развивается наука? Экономические, общественные, политические факторы.

Мосала отвечала спокойно:

– Думаю, года два спустя. Когда начала читать Мутебу Казади.

Я не слышал, чтобы она раньше упоминала его в интервью. Какая удача, что я наткнулся на это имя в своих изысканиях по поводу ПАФКС. Хорош бы я был, если бы сейчас с глупым видом переспросил: «Мутебу… кого?»

– Значит, технолиберация оказала на вас влияние?

– Конечно, – Она удивленно нахмурилась, словно я спросил, слыхала ли она об Альберте Эйнштейне. Яне знал, честна ли она сейчас или старательно подстраивается под требуемое клише, – но это плата за то, что я попросил ее подыграть, – Мутеба гораздо лучше своих современников понимал роль науки. Он мог в двух предложениях испепелить любые мои сомнения, допустимо ли шарить в мировой сокровищнице культуры и науки, черпать оттуда все, что пожелаю, – Она замялась, потом продекламировала:

Когда Леопольд Второй[10] восстанет из гроба

И скажет: «Меня замучила совесть, возьмите обратно

Небельгийскую слоновую кость, и золото, и каучук!» —

Тогда и я отрекусь от неправедно добытого неафриканского

И с почтением верну дифференциальное исчисление…

Только не знаю, кому, ведь и Лейбниц, и Ньютон

Умерли бездетными.

Я рассмеялся. Мосала сказала серьезно:

– Вы не можете себе представить, каково это – услышать в бессмысленном шуме единственный здравый голос. Антинаучная, традиционалистская волна докатилась до Южной Африки только в сороковых, но когда докатилась… Многие вполне разумные люди начали молоть чудовищный вздор, выяснилось, что наука либо «законная собственность» Запада, которая Африке сто лет не нужна, либо орудие культурной ассимиляции и геноцида.

– Она и впрямь была их орудием.

Мосала сверкнула глазами.

– Чепуха. Науку обвиняют во всех смертных грехах. Тем больше оснований как можно быстрее распределить ее мощь между возможно большим числом людей. Это не повод прятаться в вымышленный мир, объявлять: наука – одно из порождений культуры, нет ничего универсально верного, нас спасут только мистицизм, помрачение рассудка и неведение, – Она сложила ладони лодочкой, словно показывая горстку пространств, – Нет мужского и женского вакуума. Нет бельгийского и заирского пространства-времени. Жить во Вселенной – не культурная прерогатива и не сознательный выбор. И мне не надо прощать порабощение, разбой, империализм или патриархат, чтобы стать физиком или чтобы пользоваться научным инструментарием. Всякий ученый видит дальше, потому что стоит на горе трупов, – и, если честно, мне все равно, какие у них были половые органы, или цвет кожи, или на каком языке они говорили.

Я едва не улыбнулся: это было самое то. Трудно сказать, искренне она говорит или сознательно играет; где кончаются телегеничные сладкие слюни и начинаются собственные убеждения Мосалы. Может быть, она сама толком не знает.

Следующим в списке стояло «Слухи об эмиграции?». Логично было бы задать этот вопрос сейчас, но последовательность можно восстановить при монтаже. Опасно дразнить Мосалу, пока так мало отснято.

Я перескочил на более безопасную тему:

– Понятно, вы не хотите раскрывать подробности своей ТВ до восемнадцатого, однако нельзя ли вкратце обрисовать суть в тех выражениях, которые уже напечатаны?

Мосала заметно повеселела.

– Конечно, можно. Хотя подробности я не сообщаю по другой причине: я сама их не знаю, – Она пояснила: – Математический аппарат выбран. Главные уравнения определены. Однако для того, чтобы получить конкретные результаты, нужны невероятно громоздкие компьютерные расчеты, и они идут сейчас, даже пока мы с вами разговариваем. Если не случится чего-то совершенно непредвиденного, они завершатся за несколько дней до восемнадцатого.

– Понятно. Расскажите про главное.

– Тут все просто. В отличие от Генри Буццо и Ясуко Нисиде, я не пытаюсь представить «наш» Большой взрыв чем-то вроде «совпадения». Буццо и Нисиде считают, что из совершенной симметрии допространства должно было возникнуть бесконечное множество вселенных. Оба пытаются оценить, насколько вероятно, что среди этого множества окажется вселенная, «более или менее похожая на нашу». Относительно просто найти ТВ, в которой наша Вселенная возможна, но исчезающе маловероятна. Успешная ТВ, по Буццо и Нисиде, предполагает возникновение стольких вселенных, что и наша получит право на существование; модель, в которой мы – не чудесное яблочко в метакосмической мишени, а одна из многих, ничем не примечательных точек.

Я сказал:

– Примерно как доказать, исходя из основополагающих законов астрофизики, что не одна Земля, а тысячи планет в Галактике должны иметь углеродно-водную жизнь.

– И да и нет. Потому что… Да, вероятность возникновения планет земного типа можно рассчитать теоретически, но можно и проверить путем наблюдений. Мы видим миллиарда звезд, мы уже убедились в существовании нескольких тысяч планетных систем, рано или поздно мы побываем там и найдем углеродно-водную жизнь. Другое дело – вероятность существования иных вселенных. У нас есть бесконечное количество изящнейших подходов к расчету и ни малейшей возможности эти вселенные увидеть или посетить, никакого способа проверить. Поэтому я не считаю, что ТВ надо выбирать по этому принципу. Стандартная объединенная теория поля не устраивает нас тем, что, во-первых, это страшная жуть, во-вторых, потому, что уравнения не работают, пока не введешь в них десяток взятых с потолка параметров. Если расплавить общее пространство в допространство и перейти к все-топологической модели, она перестает быть жуткой и произвольной. Однако мухлевать с тем способом, которым суммируешь топологии, – произвольно выбрасывать некоторые из них, отказываться от одной меры и брать другую, дающую лучший результат, – по-моему, шаг назад. Вместо того чтобы «набрать на панели» СОТП десять произвольных цифр, вы получаете черный ящик без всяких кнопок, с виду самодостаточный – но на самом деле вы просто предварительно открыли его и вытащили изнутри все, что вас не устраивало, так что итог один.

– Понятно. И как вы обходите это затруднение?

– Я полагаю, нужно заявить: вероятность не имеет значения. Забудьте гипотетическое собрание других вселенных. Забудьте о необходимости отыскать правильный Большой взрыв. Эта Вселенная существует. Вероятность нашего бытия – сто процентов. Надо принять это как данность, а не корячиться, ища допущения, которые скрывали бы очевидность.

Забудьте правильный Большой взрыв. Примите наше бытие как данность. Сходство со вчерашними речами Конрой бросалось в глаза, но удивляться тут нечему. Весь modus operandi, способ существования псевдонауки, – говорить языком науки общепринятой, камуфлироваться под нее. АК, надо думать, читают все статьи Мосалы; однако похожая фразеология еще не означает, что они правы. Да, их роднит горячее отвращение к фантазии, будто разные культуры могут выбирать себе космологии по вкусу, но не сомневаюсь, что Мосалу еще больше отталкивает альтернатива, в которой создатель ТВ предстает абсолютным монархом. Хуже, чем бельгийское или заирское пространство-время: космосы Буццо, Нисиде и Мосалы.

Я сказал:

– Значит, вы принимаете Вселенную как данность. Вы не хотите подгонять математику под необходимость доказывать, что существующее вокруг нас «возможно». Но ведь вы и не нажимаете кнопки на панели СОТП.

– Нет. Вместо этого я ввожу в нее полное описание опытов.

– Вы выбираете самую обобщенную из все-топологических моделей – но нарушаете полную симметрию тем, что приписываете стопроцентную вероятность существованию конкретного экспериментального оборудования?

– Да. Подождите секундочку, – Она встала, прошла в спальню и сразу вернулась с ноутпадом. Повернула ко мне экран, – Вот один пример. Простой опыт на ускорителе: луч протонов и луч антипротонов определенной энергии сталкиваются, датчик фиксирует все позитроны, вылетевшие из точки столкновения под определенным углом и в определенном диапазоне энергий. Сам опыт, в той или иной форме, проводился в течение восьмидесяти или девяноста лет.

На экране возникла схема кольцевого ускорителя, картинка постепенно приблизилась. Сейчас мы видели место, где сталкиваются встречные пучки и откуда возникшие частицы разлетаются к чутким датчикам.

– Так вот, я не пытаюсь моделировать это все: часть десятикилометрового аппарата – на субатомном уровне, атом за атомом, как если бы начинала с «чистой», примитивной ТВ, которая неведомым образом сумеет мне сообщить, что сверхпроводящие магниты создадут такие-то поля с таким-то измеряемым воздействием, стенки туннеля будут так-то деформироваться под приложенным к ним напряжением, а пучки протонов и антипротонов – вращаться в противоположных направлениях. Я это и так знаю. Поэтому я присваиваю этим событиям стопроцентную вероятность. Я отталкиваюсь от установленных фактов и иду дальше, на уровень ТВ, на уровень, где суммируются все топологии. Я просчитываю последствия своих допущений, а затем проделываю ту же операцию в обратном порядке: возвращаюсь на макроуровень и пробую предсказать исход эксперимента: сколько раз в секунду позитронный датчик зарегистрирует событие.

По ходу рассказа картинка переключилась с исчирканной траекториями частиц матрицы детектора на вакуум при увеличении десять в тридцать пятой степени, беспорядочное роение кротовых нор и многомерных деформаций, раскрашенных в соответствии с топологической номенклатурой: разворошенное гнездо цветастых змей, сливающихся в белизну посреди экрана, где глаз уже не улавливает их движения и смены. Однако симметричное дрожание вынуждено было подчиниться известным данным: существованию ускорителя, магнитов, датчика. Панхроматическая белизна приобрела легкий голубоватый оттенок; затем масштаб вновь изменился, стал обычным, человеческим, чтобы показать, как субмикроскопические допущения сказались на видимом поведении датчика.

Разумеется, эта картина – на девяносто процентов метафора, красочная поэтическая вольность, но где-то суперкомпьютер продолжает серьезные, прозаические расчеты, которые сделают эти образы больше чем просто изящной причудой.

После беглого просмотра невнятных научных статей, после всех мучений над заумной математикой ВТМ я, кажется, получил-таки ключик к философии Мосалы.

Я сказал:

– Значит, вместо того чтобы представлять допространство как нечто, из чего возникает целая Вселенная, вы считаете его скорее звеном между событиями, которые мы способны воспринять невооруженным глазом. Оно как бы… склеивает элементарный состав доступных нашему восприятию макроявлений. Водородная плазма звезды и холодные протеиновые молекулы человеческого глаза соединены мостиком через расстояния и энергии, способны сосуществовать, влиять одно на другое – поскольку на глубочайшем уровне они одинаково нарушают симметрию допространства.

Мосала, похоже, осталась довольна этим описанием.

– Звено, мостик. Именно так, – Она подалась вперед и взяла мою руку; я опустил глаза, подумал: «Меня в кадре нет, показать это не удастся».

Она произнесла:

– Без допространства как среды, в которой мы все находимся, – бесконечного смешения топологий, способных представить нас в единой вспышке асимметрии, – мы не могли бы даже соприкоснуться. Вот что такое ТВ. И даже если я полностью ошибаюсь – и Бундо ошибается, и Нисиде ошибается, и ничто не разрешится в ближайшую тысячу лет – я все равно уверена, что оно есть, и его надо только найти. Потому что должно быть что-то, что позволяет нам соприкасаться.

Мы сделали маленький перерыв, и Мосала заказала еду в номер. Я был на острове уже третий день, но так и не восстановил аппетит, однако, когда прибыл поднос и Мосала предложила мне угощаться, для приличия согласился. Впрочем, после первого же куска желудок запротестовал – громко – так что все равно вышло невежливо.

Мосала сказала:

– Вы знаете, что Ясуко еще не прибыл? Не слыхали, что его задержало?

– Нет, к сожалению. Я оставил три сообщения его секретарю в Киото, пытался договориться об интервью, и все, чего добился, – обещания, что он скоро со мной свяжется.

– Странно, – Она покусала губы, явно тревожась, но стараясь не омрачать разговор, – Надеюсь, с ним все в порядке. Мне говорили, он в начале года болел. Правда, он заверил устроителей, что будет, – видимо, считал, что выздоровел и может путешествовать.

Я заметил:

– Путешествие в Безгосударство – больше чем просто путешествие.

– В том-то и дело. Ему надо было притвориться членом «Смирись, наука!» и пробраться в зафрахтованный ими самолет.

– Скорее бы ему повезло с «Мистическим возрождением». Он объявил себя буддистом, и ему почти простили работу над ТВ. Пока он не напоминает, что когда-то написал: «„Дао физики" соотносится с дзеном так же, как тексты научного креационизма – с христианством».

Мосала потянулась размять шею, как будто разговор о путешествии вернул неприятные симптомы.

– Будь перелет короче, я бы взяла Пинду. Ей бы здесь понравилось. Она оставила бы меня слушать скучные лекции, а сама утащила отца исследовать рифы.

– Сколько ей?

– Три с небольшим, – Мосала взглянула на часы и произнесла с сожалением: – У нас еще только четыре утра. В ближайшие два-три часа она не позвонит.

Это снова был случай заговорить о возможной эмиграции, и снова я побоялся.

Мы вернулись к интервью. Луч света переместился, и Мосала стала черным силуэтом на фоне ослепительного неба за окном. Когда я вызвал Очевидца, он произвел изменения в моей сетчатке: теперь я отчетливо видел лицо Мосалы даже против света.

Я задал вопрос о работах Элен У.

Мосала объяснила:

– Моя ТВ предсказывает результаты различных экспериментов, исходя из детального описания использованного оборудования; описания, включающего намеки на некоторые менее фундаментальные физические законы, которые, по мнению кое-кого, ТВ должна получить из воздуха, сама по себе. Однако распутать эти намеки совсем не так просто. Ни вы, ни я не способны взглянуть на бездействующий ускоритель и мгновенно предсказать, чем закончится любой опыт.

– Однако суперкомпьютер, запрограммированный на вашу ТВ, может. Так что это – плохо, хорошо, безразлично? Ваши доказательства – порочный круг или нет?

Мосала, похоже, сама не знала ответа.

– Мы с Элен долго говорили, пытаясь выяснить в точности, что это значит. Должна сознаться, поначалу мне не нравилось, что она делает, и я просто перестала ее читать. А теперь… теперь меня захватило.

– Почему?

Она колебалась. Ей явно не хотелось говорить – видимо, мысль была еще слишком новая, слишком неоформленная. Однако я терпеливо ждал, и Мосала наконец сдалась.

– Задайте себе такой вопрос: если Буццо или Нисиде сформулируют ТВ, в которой вся Вселенная более или менее вытекает из подробного описания Большого взрыва – описания, полученного здесь и сейчас, из наблюдений обилия гелия, звездных скоплений, фонового космического излучения и так далее, – никто не скажет, будто их логика – пример порочного круга. Значит, вводить любое количество «телескопных наблюдений» можно. Почему же я хожу по кругу, если в моей ТВ Вселенная вытекает из детального описания десяти современных опытов элементарной физики?

Я сказал:

– Ладно. Но ведь Элен У утверждает, что в ваших уравнениях нет ровным счетом никакого физического содержания, правильно? Я хочу сказать, невозможно чисто математически вывести ньютоновский закон тяготения – потому что чисто математически закон обратных квадратов ничем не лучше любой другой зависимости. Все его обоснование в том, что именно ему подчиняется Вселенная. Верно ли я понял, что У пытается доказать: ваша ТВ не основана ни на чем в этом мире – это некие сведения о цифрах, которые верны безотносительно всего остального?

Мосала отвечала с досадой:

– Да! Но даже если она права… Когда эти «сведения, которые верны безотносительно всего остального», прикладываются к реальным, ощутимым опытам, которые очень даже «основаны на всем в этом мире», теория перестает быть чисто математической: точно так же, как перестает быть симметричной чистая симметрия допространства. Ньютон вывел закон обратных квадратов, анализируя существующие астрономические наблюдения. Он обошелся с Солнечной системой в точности как я с ускорителем. Он сказал: «Это известный факт». Позже закон использовали для предсказаний, и предсказания оказались верными. Ладно; но где же здесь «физическое содержание»? В самом законе обратных квадратов, в изученном движении планет, на основе которого было выведено уравнение? Как только вы перестаете считать ньютоновский закон данностью, вечной и внешней истиной, и начинаете смотреть на него как на… звено, мостик… между разными планетами, вращающимися вокруг разных звезд, сосуществующими в одной Вселенной, вынужденными соотноситься одна с другой, – все, что вы делаете, начинает сильно смахивать на чистую математику.

Я, кажется, понял, что она имеет в виду.

– Это примерно как сказать: общий принцип «люди образуют сетевые кланы по взаимным интересам» никак не соотносится с истинной природой этих интересов. Один и тот же процесс объединяет, скажем, почитателей Джейн Остин, исследователей генетики ос или кого угодно.

– Верно. Джейн Остин «принадлежит» всем, кто ее читает, – не социологическому принципу, предполагающему, что они соберутся обсуждать ее книги. А закон тяготения «принадлежит» всем системам, которые ему подчиняются, – не ТВ, которая предсказывает, что они соберутся вместе и образуют Вселенную. Вполне возможно, что теория всего рассыплется в «сведения о числах, которые верны безотносительно всего остального». Возможно, что само допространство растает до простой арифметики, простой логики, не оставив нам выбора относительно своей структуры.

Я рассмеялся.

– Думаю, даже пользователям ЗРИнет непросто будет это осмыслить, – Мне так это точно оказалось непросто. – Послушайте, вероятно, вам с Элен У потребуется какое-то время, чтобы со всем разобраться. Мы всегда сможем обновить этот кусок уже в Кейптауне, если вы сочтете, что дело того стоит.

Мосала с явным облегчением согласилась. Одно дело – бросаться идеями, другое – официально принимать ту или иную точку зрения. Видимо, ей ужасно этого не хотелось. По крайней мере сейчас.

Я спросил быстро, пока хватало духа:

– Вы рассчитываете, что через полгода еще будете жить в Кейптауне?

Я заранее приготовился к вспышке, как после упоминания об антропокосмологах, но Мосала только сухо заметила:

– Я и не надеялась, что это долго останется в тайне. Вероятно, вся конференция ни о чем другом не говорит.

– Да нет. Я слышал от местного.

Мосала кивнула, ничуть не удивленная.

– Я несколько месяцев веду переговоры со здешними научными синдикатами. Так что, вероятно, весь остров знает, – Она натянуто улыбнулась, – Так-то анархисты хранят секреты. Впрочем, чего и ждать от пиратов, крадущих интеллектуальную собственность?

– Тогда что же вас здесь привлекает?

Она встала.

– Не могли бы вы отключить камеру?

Я послушался.

– Когда все детали будут проработаны, я сделаю публичное заявление, но не хочу, чтобы это начали обсуждать раньше.

– Понятно.

Она сказала:

– Чем меня привлекают пираты, крадущие интеллектуальную собственность? Тем и привлекают. Безгосударство создано нарушением законов о биотехнологическом лицензировании, – Она повернулась к окну, протянула руки, – И поглядите! Они не самые богатые люди на планете – но здесь нет голодных. Ни одного. Не так в Европе, Японии, Австралии – не говоря уже про Анголу и Малави… – Она замолкла и взглянула на меня, словно решая, правда ли я не снимаю. Правда ли мне можно доверять.

Я подождал. Она продолжила:

– Какое мне до этого дело? Моя страна более или менее процветает. Мне недоедание не грозит, верно? – Она закрыла глаза и застонала, – Очень трудно сказать такое… Но, хотите или нет, Нобелевская премия дает мне некоторую власть. Если я перееду в Безгосударство – и объясню, почему, – это наделает шуму Резонанс будет.

Она снова замялась.

Я сказал:

– Я умею молчать.

Мосала слабо улыбнулась.

– Знаю. Я думаю.

– Так какой резонанс вы хотели бы вызвать?

Она подошла к окну. Я спросил:

– Это своего рода политический жест – против традиционалистов вроде ПАФКС?

Она рассмеялась.

– Нет, нет и нет! Ну, может, выйдет и так, заодно. Но цель в ином, – Она собралась с духом, – Я получила заверения. От достаточно влиятельных людей. Мне пообещали, что, если я перееду в Безгосударство – не потому, что я такая большая шишка, а потому, что поднимется шум, его можно будет использовать как повод – южноафриканское правительство в течение шести месяцев снимет все санкции против острова.

У меня мурашки побежали по коже. Одно государство ничего не меняет… Однако Южная Африка – главный торговый партнер примерно тридцати других африканских стран.

Мосала сказала тихо:

– По голосованиям в ООН этого не видно, но противников бойкота отнюдь не крохотное меньшинство. Пока сказываются солидарность внутри блоков и внешние договоренности, поскольку все считают, что победить невозможно, а партнеров обижать не хочется.

– Но если чуть-чуть подтолкнуть, покатится снежный ком?

– Может быть, – Она смущенно улыбнулась, – Считайте это манией величия. На самом деле мне становится тошно всякий раз, как я об этом думаю. И, если честно, не верится, что произойдет что-нибудь серьезное.

– Один человек разрушит симметрию. Почему бы нет?

Она решительно покачала головой.

– Предпринимались и другие попытки повлиять на голосование, и ни одна не удалась. Конечно, пробовать надо, но мне лучше не заноситься.

Сразу несколько мыслей промелькнули в моей голове. Невозможно даже вообразить, что будет, если во всем мире рухнет патентное биологическое законодательство. Одно ясно: Мосала оказалась гораздо более выигрышной героиней, чем я предполагал. Мало того, она не зря мне это все рассказывает; она дает понять, чего от меня ждет. Широкого освещения ее эмиграции, чтобы резонанс действительно получился.

Ясно было и другое: кое-кому вся эта донкихотская затея очень не понравится.

Не здесь ли смысл слов Кувале? Может быть, надо бояться не Культов невежества, не фундаменталистов из ПАФКС, не даже пронаучных южноафриканских националистов, возмущенных «дезертирством» Мосалы, – но мощных защитников биотехнологического статус-кво? А если подросток, которому «поручили ее напугать», говорил правду…

Мосала подошла к журнальному столику, налила себе воды.

– Теперь, когда вы узнали мои сокровеннейшие тайны, я объявляю, что интервью окончено, – Она подняла бокал и полушутливо объявила: – Vive la technoliberation! Да здравствует технолиберация!

– Vive.

Она сказала серьезно:

– Ладно, значит, слухи уже поползли. Вероятно, половина Безгосударства в курсе, но я не хочу, чтобы эти слухи подтверждались, пока некоторые договоренности не обрели плоть.

– Понимаю.

Я вдруг с изумлением осознал, что непонятно когда сумел завоевать ее доверие. Конечно, она меня использует; но она явно считает, что я – на ее стороне.

Я намекнул:

– В следующий раз, когда будете в ночи спорить с Элен У о порочном круге доказательств, можно мне…

– Посидеть? Поснимать? – В восторг она не пришла, однако сказала: – Ладно. Если обещаете не заснуть раньше нас.

Она проводила меня до дверей, мы обменялись рукопожатиями.

Я проговорил:

– Берегите себя.

Она беспечно улыбнулась, будто у нее нет и не может быть врагов.

– Не волнуйтесь. Буду беречься.

17

В начале пятого меня разбудил звонок; он трезвонил все громче и пронзительнее, пока наконец не взорвал темные глубины моего мелатонинового сна. В первое мгновение сам факт бодрствования ошарашил меня несказанно – я возмутился, как новорожденный младенец. Потом протянул руку к ночному столику и нашарил ноутпад, сощурился на экран и едва не ослеп от яркого света.

Звонила Лидия. Я чуть было не отключил вызов, решив, что она спутала часовые пояса, потом еще немного проснулся и сообразил, что у нее тоже глухая ночь. Сидней в двух часах от Безгосударства. Географически, если не политически.

– Эндрю, прости, что разбудила, но мне кажется, ты должен услышать об этом сразу.

Брови у нее были сдвинуты, и, хотя я со сна решительно ничего не соображал, даже мне стало ясно: сейчас она скажет что-то неприятное.

– Ладно. Выкладывай.

Я осоловело пялился в камеру. Мне не хотелось думать, на что я похож. Лидия, судя по всему, тоже говорила из темной комнаты, ее лицо освещал лишь отблеск экрана… моего лица, освещенного лишь отблеском ее… Возможно ли такое? Я вдруг понял, что голова у меня раскалывается.

– «Мусорную ДНК» придется перемонтировать. Выбрасывать сюжет о Ландерсе. Будь у тебя время, я бы, конечно, тебе и поручила, но я так понимаю, это невозможно. Поэтому я поручу Полу Костасу – он монтировал у нас новости, а сейчас перешел на вольные хлеба. Пошлю тебе окончательный вариант, сможешь исправить, если что-нибудь уж очень не понравится. Только помни, эфир меньше чем через две недели.

– Хорошо, хорошо, – (Костаса я знаю, он фильм не изувечит.) – А что все-таки случилось? Что-нибудь с законом? Ландерс подал в суд?

– Нет. События нас опередили. Я не буду объяснять; сейчас ты получишь анонс из бюро в Сан-Франциско – к утру он пройдет по всем сетям…

У нее явно не было сил уточнять, но я понял: она не хочет, чтобы я узнал одновременно с простыми пользователями. Четверть «Мусорной ДНК» и три месяца работы только что пошли псу под хвост. Лидия пытается спасти хотя бы остатки моего профессионального достоинства. По крайней мере я на несколько часов опережу толпу.

– Спасибо. Я оценил.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я просмотрел «анонс» – ворох сырого метража и текста, из которого информационные программы узнают о случившемся, а дальше уже решат, как быть: подождать, пока выйдет готовый материал, или монтировать собственную версию из того, что есть. В основном это был пресс-релиз ФБР плюс архивные материалы.

В Портленде арестованы Нед Ландерс, два его ведущих генетика и еще три сотрудника. Еще девять человек – работающих на совершенно другую корпорацию – задержаны в Чепл-хилл, Северная Каролина. Утренними рейдами изъяты лабораторное оборудование, биохимические препараты и компьютерные записи. Всем пятнадцати предъявлено обвинение в нарушении федеральных законов о биотехнологической безопасности – однако не из-за широко распубликованных исследований Ландерса в области нео-ДНК и симбионтов. Согласно обвинению, в Чепл-хилл тайно работали с болезнетворными природными вирусами. Исследования оплачивал Ландерс через подставных лиц.

Для чего предназначались эти вирусы, пока неясно. Образцы и записи анализируются.

Никто из арестованных не сделал заявления – адвокаты посоветовали молчать. Корреспонденту удалось через полицейский кордон снять фасад лаборатории в Чепл-хилл. Все кадры с Ландерсом были относительно старые; самые свежие выхватили из моего интервью (хоть не совсем пропало).

Отсутствие подробностей раздражало, но выводы напрашивались сами собой. Ландерс и его приспешники создавали полный вирусный иммунитет для себя самих, более мощный, чем любые вакцины или лекарства, иммунитет против любых мутантных возбудителей – и в то же время изобретали новые вирусы для всех нас. Я таращился в экран, застывший на последнем кадре репортажа: Ландерс, каким я лицезрел его во плоти, улыбался видению новехонького царства. Я силился придумать другое разумное объяснение… Но зачем нужны новые человеческие вирусы, если не для «прореживания»?

Я пулей вылетел в туалет. Не знаю, чем меня рвало, ведь последние сутки желудок был почти пуст. Когда рвота прекратилась, я опустился на колени возле унитаза. Меня трясло, я обливался потом и поминутно засыпал, теряя равновесие. Мелатонин приказывал спать, но я не был уверен, что проблевался. При своей мнительности я бы немедленно проконсультировался с фармаблоком, получил бы точный диагноз и оптимальные рекомендации. Мне представилось, как я засыпаю и захлебываюсь рвотой насмерть. Сорвать мелатониновый пластырь? Однако символический возврат к природным циркадным ритмам скажется не раньше чем через несколько часов – и до конца конференции я останусь в лучшем случае зомби.

Я сунул два пальца в рот (без всякого результата) и проковылял в постель.

Нед Ландерс продвинулся дальше, чем любой гендерный мигрант, любой анархист, любой добровольный аутист. «Человек не остров», – сказал Джон Донн? Посмотрите на меня! Но ему и этого показалось мало. Он по-прежнему чувствовал, что его теснят, толкают локтями. Он решил не ограничиваться новым биологическим царством, непреодолимым генетическим проливом между собой и другими людьми, а вольготно расположиться на целой планете.

И ведь почти добился своего. Вот что дало ему «видовое самосознание»: точное молекулярное определение Ч-слова… через которое он смог переступить, прежде чем обратить его против оставшихся.

Vive la technoliberation! Почему не миллионы Недов Ландерсов? Почему бы каждому чокнутому солипсисту, каждому самозваному этническому вожаку не обрести подобную власть? Рай для себя и своего клана – и апокалипсис для всех остальных.

Вот он, плод совершенного познания.

Что кривишься, вкус не нравится?

Я обхватил живот и прижал колени к подбородку. Тошнота не прошла, хотя немного и отпустила. Комната вращалась, руки-ноги немели, хотелось скорее отрубиться.

А копни я глубже, проделай работу как надо, я бы первый его разоблачил, остановил…

Джина погладила мне щеку, поцеловала нежно. Мы были в манчестерской лаборатории. Я – голый, она – одетая.

Она сказала:

– Полезай в сканер. Ради меня, а? Я хочу, чтобы мы стали ближе, много ближе, Эндрю. Значит, мне надо видеть, что творится в твоем мозгу.

Я полез было, потом испугался того, что Джина может узнать.

Она снова поцеловала меня:

– Не спорь. Если любишь меня, то заткнись и делай что говорят.

Она придавила мне плечи и закрыла дверцу. Я видел свое тело со стороны. Сканер был не просто сканер – он прошивал меня ультрафиолетовыми лазерными лучами. Я не чувствовал боли, но лучи безжалостно срывали слой за слоем живые ткани. Сперва кожу, затем мясо, потом тайны остались вокруг меня в трепетной алой дымке, потом дымка начала расходиться…

Мне приснилось, что я проснулся с криком.

В семь тридцать я интервьюировал Генри Буццо в одном из конференц-залов гостиницы. Он был обаятелен и красноречив, прирожденный актер, только никак не хотел говорить про Вайолет Мосалу, а все рвался рассказывать истории про великих покойников. «Разумеется, Стив Вайнберг[11]пытался доказать, что я ошибаюсь насчет гравитино, но я быстро вывел его на чистую воду…» Только ЗРИнет в разное время показала три полнометражных документальных фильма о Генри Буццо, но, видимо, он назвал еще не все имена и торопился выкрикнуть их в камеру, пока жив.

Я был настроен не благодушно – три часа сна после ночного звонка освежили как удар по батике. Я изображал восторг и вполсилы пытался перевести интервью в то русло, откуда потом удастся выловить что-нибудь полезное.

– Какое место в истории займет, по-вашему, создатель ТВ? Не будет ли это высшим выражением научного бессмертия?

Буццо вдруг начал противоречить самому себе:

– Нет никакого научного бессмертия. Даже для самых великих. Ньютон и Эйнштейн знамениты – но надолго ли? Шекспир, вероятно, переживет обоих. Может быть, даже Гитлер.

Мне не хватило духу обидеть старичка и сообщить, что эти имена давно не на слуху.

Я сказал:

– Теории Ньютона и Эйнштейна растворились в более общих. Вы уже высекли свое имя на промежуточной ТВ, но все создатели СОТП говорили в свое время, что это лишь ступень. Считаете ли вы, что новая ТВ станет окончательной?

Я не ожидал, что Буццо задумается. Он помолчал, потом ответил неуверенно:

– Может быть. Да, может. Я способен вообразить вселенную, в которую невозможно проникнуть глубже, в которой дальнейшие объяснения буквально физически невозможны. Но…

– Ваша ТВ описывает такую вселенную?

– Да. Но она может быть справедлива в одном отношении и неверна в другом. То же относится к работам Мосалы и Нисиде.

Я спросил кисло:

– Когда же мы это узнаем? Когда убедимся, что дошли до основания?

– Ну… Если я прав, то вы никогда не убедитесь в моей правоте. Моя ТВ не позволяет доказать ее окончательность и завершенность – даже если она и впрямь окончательная и завершенная, – Буццо ухмыльнулся, довольный, что оставит такое противоречивое наследство, – Сомнений в своей окончательности не оставит лишь такая ТВ, которая будет строиться на самом факте своей окончательности. Ньютона проглотили и переварили. Эйнштейна проглотили и переварили. Туда же через несколько дней отправится старая СОТП. Все это замкнутые системы и потому уязвимые. ТВ, которой бы это не грозило, должна активно защищаться сама: смотреть вовне и описывать не только Вселенную, но и всякую мыслимую альтернативную теорию – и явственно демонстрировать ее ложность.

Он бодро покачал головой.

– Однако ничего такого нам не предлагают. Если вы хотите абсолютной уверенности, то обратились не по адресу.

По адресу – то есть у входа в отель – продолжался карнавал «Мистического возрождения». Тем не менее я вышел на улицу, проветриться и сбросить полуобморочное состояние к девятичасовой лекции о программном обеспечении ВТМ, на которой должна присутствовать Мосала. Небо слепило голубизной, воздух снова потеплел: Безгосударство все не могло решить, сдаться ему на милость осени или потянуть бабье лето. Солнце немного меня подбодрило, однако пришибленность осталась.

Я пробирался между лотками и палатками, жонглерами, подкидывающими аквариумы с рыбками, и акробатами на ходулях. Все это очень впечатляло, об опасности напоминало лишь заунывное нытье уличных певцов. Члены «Смирись, наука!» ходят на все пресс-конференции и старательно поддерживают тон стычки Уолш с Мосалой; по сравнению с ними МВ кажется трогательно безобидным. Я подозреваю, что это – сознательная стратегия, игра в хороший и плохой культы, цель которой – увеличить охват. «Смирись, наука!» ничего не теряет от экстремизма: если кто и уйдет, возмущенный поведением Уолш (в МВ, надо думать), их более чем компенсирует приток из «Кельтской мудрости» или «Саксонского света» – североевропейских аналогов ПАФКС, только менее влиятельных.

Мне вспомнился момент из недавно прочитанной биографии Мутебы Казади. Корреспондентка Би-би-си укоризненно спросила, почему он отклонил приглашение на традиционный африканский ритуал плодородия. Мутеба вежливо посоветовал ей поехать домой и распечь английских министров, которые, такие нехорошие, пренебрегли праздником солнцестояния в Стоунхендже. Десятью годами позже несколько членов парламента, видимо, восприняли этот совет буквально. Не министры, правда. Пока.

Я остановился посмотреть на театральную труппу МВ, которая готовилась разыграть очередную болтушку из классики. После нескольких первых реплик – о чудовищно перевранной, но смутно знакомой биотехнологии – у меня мороз пробежал по коже. Они узнали про Ландерса, про его вирусы и на скорую руку слепили свою версию событий. Мало того, описание личной биохимии Ландерса они почерпнули прямиком из моей «ДНК» – видимо, отдел новостей ЗРИнет откопал выброшенные куски фильма и вставил в выпуск.

Мне не следовало удивляться, однако ошарашивала скорость, с которой они сумели превратить в притчу события, происшедшие за тысячи километров. Было что-то сюрреалистическое в том, чтобы рикошетом услышать свои же собственные слова.

Актер, изображавший агента ФБР за изъятием компьютерных файлов Ландерса, повернулся к зрителям (троим, включая меня) и объявил: «Это знание погубит нас всех! Мы должны отвести глаза!» Его товарищ отвечал скорбно: «Да, но это всего лишь безумие одного человека! Те же священные загадки растиражированы по десяти миллионам других машин! Никто из нас не может спать спокойно, пока не стерты все файлы!»

У меня комок подступил к горлу и стиснуло голову Я не мог отрицать, что в ночи, ошалевший, измученный, я думал в точности так же.

А теперь?

Я пошел дальше. У меня нет времени на Ландерса, на МВ; с «Вайолет Мосалой» бы успеть. Весь фильм на глазах превращается во что-то совершенно иное – пусть математика Мосалы прекрасна и отвлеченна, зато я потерял счет политическим хитросплетениям, в которые она вовлечена.

Знала ли Сара Найт о намерении Мосалы эмигрировать в Безгосударство? Если знала, проект был для нее в тысячу раз важнее, чем любые сделки с антропокосмологами. Утаила бы она такую конфетку от ЗРИнет? Могла бы, если бы задумала продать ее другой сети, но в таком случае, почему она не здесь, не оттирает меня локтем, снимая «Вайолет Мосала – технолибератор»? Или Мосала взяла с нее клятву молчать, и Сара держит слово, пусть даже ценой потерянной работы?

Я готов был лезть на стену: отсутствующая, Сара все равно оказывалась на шаг впереди меня. Мне следовало, по крайней мере, пригласить ее в соавторы; не жалко поделиться гонораром и поставить ее имя в титры, лишь бы выяснить, что ей известно.

В поле зрения вспыхнул яркий красный значок: маленькое колечко на перекрестье нитей большого. Я замер, ничего не понимая, повернул голову Прицел остановился на лице в толпе. Это был человек в клоунском костюме с листовками МВ в руках.

Акили Кувале?

Очевидец утверждал, что да.

Клоун был в маске из активного грима, расчерченной сейчас в бело-зеленую клетку. С такого расстояния я не мог различить пол; рост и сложение вроде подходили, черты, насколько можно было разобрать под цветными квадратами, тоже. Однако я все еще сомневался.

Я направился к нему. Клоун выкрикнул:

– Берите «Ежедневный архетип»! Узнайте правду об опасностях франкенштухи!

Акцент, который я по-прежнему не мог определить, точно принадлежал Кувале, а призывы покупать газету звучали так же иронично, как замечания о Дженет Уолш.

Я подошел; клоун взглянул нетерпеливо. Я спросил:

– Сколько?

– Правда не стоит ничего, но доллар помог бы делу.

– Чьему делу? МВ или АК?

Клоун отвечал тихо:

– Мы все играем роли. Я притворяюсь МВ, вы – журналистом.

Здорово он меня поддел. Я сказал:

– Правда. Каюсь, я не знаю и половины того, что разнюхала Сара Найт… но я подбираюсь к истине. И с вашей помощью подберусь быстрее.

Взгляд Кувале выразил нескрываемое недоверие. Клетки на лице внезапно сменились сине-белыми ромбами – я чуть не подпрыгнул. Кувале продолжал(а) смотреть на меня с холодным презрением, которое перемена лишь подчеркнула.

– Возьми памфлет и проваливай. Прочти и съешь.

– Я уже по горло сыт дурными известиями. А Ключевая Фигура…

Ответом мне была ехидная улыбка.

– Ах, Аманда Конрой излила вам душу, и вы полагаете, что знаете все.

– Если бы я полагал, что все знаю, стал бы я умолять вас о разговоре?

Молчание вместо ответа.

Я сказал:

– В воскресенье вечером вы просили меня держать глаза открытыми. Скажите, зачем и чего опасаться, – и я буду смотреть. Я не меньше вашего беспокоюсь о Мосале. Но я должен знать, что происходит.

Видимо, подозрения оставались, но искушение пересилило. Кроме коллег Мосалы и Карин де Гроот – которые вряд ли согласятся помочь, – никто не сумеет ближе подобраться к кумиру антропокосмологов.

Кувале спросил(а):

– Если вы работаете на другую сторону, то зачем притворяетесь таким разиней?

Я не сморгнул.

– Я даже не уверен, что знаю, кто – другая сторона.

Видимо, мне удалось найти нужные слова.

– Ждите меня через полчаса возле этого дома, – Он(а) взял(а) мою руку и записал(а) адрес на ладони.

Это был не тот дом, где я встречался с Конрой. Через полчаса мне следовало снимать Мосалу на лекции, но фильм не развалится без этих кадров, а Мосала, наверное, только порадуется, если я для разнообразия оставлю ее в покое.

Я не успел отвернуться, как Кувале сунул(а) мне в руку свернутый памфлет. Я едва не бросил его в урну, потом передумал. На обложке был Нед Ландерс с торчащими из шеи болтами; посредством слизанного у Эшера эффекта он высовывался из обложки и сам себя рисовал. Заголовок гласил: «Миф о человеке, который сам себя сделал». По крайней мере это остроумнее, чем все, до чего додумаются газетчики. Однако статья… В ней не было ни слова о контроле или ограничении доступа к данным о человеческом геноме, не обсуждался отказ США и Китая пустить международных наблюдателей в лаборатории, имеющие оборудование для синтеза ДНК, не предлагались способы предотвратить новый Чепл-хилл. Кроме призывов «стереть и вернуть в безвестность» карты человеческой ДНК – с тем же успехом можно потребовать, чтобы мир позабыл форму планеты, – здесь был лишь обычный культистский треп: опасно трогать тайны бытия, нам нужны неразрешимые загадки жизни, техника насилует коллективную душу.

Если «Мистическое возрождение» желает говорить от имени всего человечества, определять законные границы знания, диктовать – или цензурировать – величайшие истины во Вселенной, ему надо немного подтянуться.

Я закрыл глаза и рассмеялся от благодарного облегчения. Теперь, когда это прошло, можно сознаться: я почти им поверил. Я почти представил, как ползу на карачках в ближайший вербовочный пункт МВ, смиренно преклоняю голову (наконец-то!) и объявляю:

– Я был слеп, а теперь прозрел! Я был душевно глух, а теперь настроился! Я был весь ян и ни капли инь – левополушарный, линейный, иерархический – но теперь я готов обнять алхимический баланс Рационального и Мистического! Скажите слово – и я Вылечусь!

Дом, у которого назначил(а) мне встречу Кувале, оказался булочной. Всю пищу, кроме привозных деликатесов, в Безгосударстве получают из моря, однако белки и крахмал в клетках биоинженерных водорослей, растущих по окраинам рифов, практически те же, что в пшенице, а значит, и пахнут при выпечке почти одинаково. Знакомый запах пробудил голод, но при мысли о ломте теплого хлеба снова накатила тошнота. Мне следовало догадаться, что со мною не все в порядке, и дело не в последствиях перелета, не в прерванном мелатониновом сне, не в тоске по Джине и не в замешательстве от истории, которую никак не удавалось распутать. Однако со мной не было фармаблока, чтобы подтвердить болезнь, местным врачам я не доверял и вообще считал, что расклеиваться некогда. Поэтому я сказал себе, что выдумываю пустяки, и лучшее лекарство – выбросить все из головы.

Появление Кувале (в обычном наряде) меня выручило – через минуту я бы или ушел, или сблевал. Он(а) даже не взглянул(а) на меня, просто скользнул(а) мимо, излучая нервную энергию. Я поплелся следом и начал снимать, поборов мгновенное искушение выкрикнуть имя и разрушить все эти шпионские страсти.

Я догнал и пошел рядом.

– Что значит «ортодоксальные АК»?

Кувале раздраженно глянул(а) по сторонам, но, так и быть, ответил(а):

– Мы не знаем, кто Ключевая Фигура. Мы принимаем, что можем никогда этого не узнать. Однако мы уважаем всех возможных кандидатов.

Это прозвучало разумно и умеренно.

– Уважаете или почитаете?

Он(а) закатил(а) глаза.

– Ключевая Фигура – просто человек. Первый, кто охватит ТВ целиком. Но нет никакой причины, почему бы потом ее не понять миллиардам остальных. Кто-то должен быть первым, вот и все. Ключевая Фигура – не бог, даже отдаленно. Ей не обязательно знать, что она создает Вселенную. Достаточно объяснить.

– В то время как вы будете стоять за спиной и объяснять акт творения?

Кувале махнул(а) рукой, словно не желая тратить время на метафизическую перепалку.

Я поинтересовался:

– Почему же такая забота о Вайолет Мосале, если она не имеет космического значения?

– Разве только сверхъестественные существа заслуживают заботы? Разве мне обязательно встать перед ней на колени и поклоняться, как Матери-богине, чтобы меня тревожило, будет ли она жить?

– Назовите ее Матерью-богиней Вселенной в лицо, и вы пожалеете, что родились на свет.

– И правильно, – с улыбкой проговорил(а) Кувале, потом добавил(а) стоически: – Знаю, она ставит АК ниже Культов невежества; в ее глазах мы еще гаже именно потому, что не изображаем жрецов. Она считает нас паразитами, присосавшимися к науке: мы якобы крадем и опошляем то, что делают специалисты по ТВ, не имея даже честности говорить на языке антирационалистов. – Он(а) пожал(а) плечами, – Мосала нас презирает. И все равно я ее уважаю. Независимо от того, станет ли она Ключевой Фигурой. Она – величайший физик своего поколения и мощное орудие технолиберации. Естественно, я ценю ее жизнь, хоть и не считаю ее богиней.

– Ладно, – Все это больше походило на попытки меня успокоить, чем на правду; впрочем, Конрой произносила очень сходные слова, – Это – ортодоксальная АК. Теперь расскажите про еретиков.

Кувале застонал(а).

– Модификации бесконечны. Вообразите любую, и найдете кого-нибудь, кто считает ее окончательной истиной. У нас нет патента на антропокосмологию. Людей на планете десять миллиардов, каждый волен верить во что горазд, как угодно близко к нам метафизически, как угодно далеко по духу.

Это был явный уход от ответа, но я не успел настоять. Кувале увидел(а) тронувшийся с остановки трамвай и припустил(а) следом. Я рванул вдогонку; мы оба успели заскочить на ходу, но мне не сразу удалось отдышаться. Трамвай ехал на запад, к побережью.

Половина мест была свободна, но Кувале по-прежнему стоял(а) в дверях, держась за поручень и подставив лицо ветру. Он(а) сказал(а):

– Если я покажу вам людей, которых надо узнать, вы сообщите, если их увидите? Я оставлю контактный телефон и шифровочный алгоритм, вам надо будет лишь…

Я прервал:

– Помедленнее. Кто эти люди?

– Угроза для Вайолет Мосалы.

– То есть вы хотите сказать, вы это подозреваете.

– Я это знаю.

– Ладно. Кто они?

– Что толку называть имена? Они вам ничего не прояснят.

– Я не прошу имен. Скажите, на кого они работают? На какое правительство, на какую биотехнологическую компанию?

Лицо Кувале застыло.

– Сара Найт вытянула из меня слишком много. С вами я этой ошибки не повторю.

– Слишком много? Она вас заложила? Кому? ЗРИнет?

Судя по тому, как скривилось лицо Кувале, я говорил совсем не о том.

– Сара объяснила, что произошло в ЗРИнет. Вы потянули за ниточки, и вся ее работа пошла прахом. Она разозлилась, но не удивилась. Говорит, все сети такие. И она не держит на вас зла; она обещала передать вам весь материал, если вы согласитесь компенсировать ей затраты и не болтать лишнего.

– О чем вы?

– Она получила мое добро пересказать вам все, что знает про АК. Иначе зачем бы мне валять дурака в аэропорту? Знай я, что вы по-прежнему в неведении, с какой стати мне было вас встречать?

– Да, наверное, – Наконец-то все прояснилось, – Но почему она пообещала вам ввести меня в курс, а потом передумала? Она мне слова не сказала. И не отвечает на мои звонки.

Глаза Кувале – печальные, пристыженные, но наконец-то мучительно честные – смотрели на меня в упор.

– И на мои тоже.

Мы сошли с трамвая на окраине промышленного комплекса и двинулись на юго-восток. Если б за нами велась профессиональная слежка, эти суетливые перемещения нас не спасли бы, но если Кувале так спокойнее, то пусть себе потешится.

Я и на мгновение не поверил, что с Сарой стряслась беда. У нее есть достаточно веские причины послать нас обоих к черту, а сделать это проще простого, довольно сказать несколько слов коммуникационной программе. Она могла в порыве великодушия решить, что передаст мне материал, несмотря на мою подлость, из одной журналистской солидарности – мы должны помогать друг другу ради того, чтобы рассказать зрителям правду о Мосале, фа-фа, ля-ля, – потом проснуться утром не в духе и все переиграть.

Мало того, я начал сомневаться, грозит ли что-нибудь самой Мосале.

Я повернулся к Кувале:

– Если бы биотехнологи убили Мосалу, она бы мгновенно стала мученицей технолиберации. Ее труп отлично сгодится на роль символа и станет для Южной Африки точно таким же предлогом поднять в ООН мятеж против бойкота.

– Возможно. Если журналисты расскажут правду.

– Как можно замолчать такую историю? Сторонники Мосалы неизбежно поднимут крик.

Брови Кувале иронически пошли вверх.

– Вы знаете, кому принадлежат средства массовой информации?

– Знаю, так что не надо вкручивать мне мозги. Сотне различных групп, тысяче разных людей…

– Сотне различных групп, из которых большая часть – крупные биотехнологические концерны. Тысяче разных людей, из которых большая часть входит в правление хотя бы одного международного гиганта – от «Агрогенезиса» до «Вивотеха».

– Верно, но есть и другие интересы, другие цели. Все не так просто, как получается у вас.

Мы были одни на широкой площадке ровного немощеного рифового известняка, расчищенного, но еще не застроенного; неподалеку виднелись миниатюрные бульдозеры и экскаваторы, хотя все они явно стояли без дела. Манро сказал, что в Безгосударстве нельзя владеть землей – как и воздухом, – однако ничто не мешает людям поставить заборы и завладеть большими пространствами. Добровольность выбора смущала меня ужасно; какое-то противоестественное испытание на выдержку, хрупкое равновесие, способное в любую минуту рухнуть, и тогда покатится: одни захватят земли и присвоят самозваные титулы, другие, опоздавшие, возмутятся и, возможно, поднимутся с оружием в руках.

И все же… Потащились бы мы сюда, чтобы играть в «Повелителя мух»? Ни одно общество не хочет собственной гибели. Если сторонний турист способен вообразить, во что выльется земельная лихорадка, наверное, это представляют и жители Безгосударства, причем в тысячу раз подробнее.

Я раскинул руки, указывая на весь пиратский остров.

– Если вы считаете, что биотехнологические компании не остановятся перед убийством, объясните, почему они не превратили Безгосударство в огненный шар?

– После бомбардировки Эль-Нидо такое невозможно. Это должно сделать правительство, а ни одно правительство не пожелает уронить себя в общественном мнении.

– Ну а саботаж? Если «Ин-Ген-Юити» не способно растворить в море собственное творение, значит, «Бич Бойз» лгали.

– «Бич Бойз?»

– «Калифорнийские трам-там-там лучшие в мире». Это ведь их песня?

Кувале сказал(а):

– «Ин-Ген-Юити» продает версии Безгосударства по всему Тихому океану. Зачем им уничтожать свою лучшую демонстрационную модель – лучшую рекламу, пусть и выпущенную без спроса? Это не они придумали, но в итоге Безгосударство не стоит им ни цента, по крайней мере, пока никто другой не увлекся пиратством.

Я остался не убежден, но спор явно зашел в тупик.

– Вы хотели показать мне портретную галерею предполагаемых убийц. А потом растолкуйте, пожалуйста, в подробностях, как вы поступите, если я кого-нибудь из них замечу. Потому что если вы думаете, что я вступлю в заговор с целью убийства – даже ради Ключевой Фигуры, даже в Безгосударстве…

Кувале перебил(а):

– О насилии не может быть и речи. Достаточно следить за этими людьми, собрать необходимые данные и, как только что-нибудь зацепим, поставить в известность службу безопасности конференции.

В кармане у Кувале запищал ноутпад. Он(а) вытащил(а) машинку и несколько секунд смотрел(а) в экран, потом осторожно отступил(а) метров на десять к югу.

Я спросил:

– Можно поинтересоваться, что это вы делаете?

Кувале расцвел(а) от гордости.

– Моя защита данных привязана к GPS. Самые важные файлы нельзя открыть с помощью пароля или даже голосового отпечатка, пока не встанешь на нужное место, которое от часа к часу меняется. Как – известно только мне.

Я чуть не спросил, почему не запомнить длинный список паролей вместо длинного списка координат? Глупый вопрос. GPS существует, следовательно, ею надо воспользоваться, а чем сложнее защита, тем лучше: не потому, что замысловатая защита более надежна, а потому, что в этом весь смак. Страсть к технике – то же стремление к красоте, и «почему» здесь неуместны.

Кувале всего на половину поколения моложе меня, вероятно, наши взгляды совпадают процентов на восемьдесят, но он(а) идет много дальше. Наука и технология, похоже, дали Кувале все, чего можно пожелать: бегство с отравленного поля межполовых войн, политическое движение, за которое стоит биться, даже квазирелигию – пусть безумную, но все же не такую, как другие наукообразные веры вроде квантового буддизма или церкви реформированного иудео-христианского Большого взрыва, искусственно соединившие современную физику и замшелые исторические реликвии.

Я смотрел, как он(а) играет с программой, дожидаясь, пока атомные часы и спутники достигнут нужного положения, и думал: был бы я счастливее, если бы принял те же решения? Асексуальность освободила бы от мучительных связей. Технолиберация – от сомнений по поводу Нагасаки и Неда Ландерса. Антропокосмология объяснила бы все, поставила меня в ряд с создателями ТВ, на старости лет стала бы прививкой против конкурирующих религий.

Был бы я счастливее?

Возможно. Однако мы слишком высоко ставим счастье.

Ноутпад Кувале запищал. Я подошел, скопировал через инфракрасный порт открытые файлы и спросил:

– Полагаю, вы не намерены говорить, как узнали про этих людей? Или как мне проверить ваши слова?

– Об этом меня спрашивала и Сара Найт.

– Ничего удивительно. А теперь спрашиваю я.

Кувале сделал(а) вид, будто не слышит; тема закрыта.

Он(а) указал(а) ноутпадом на мой живот и строго посоветовал(а):

– При первой возможности скачайте все туда. Полная защита. Вам везет.

– Ага. Пока один убийца из «Ин-Ген-Юити» будет бегать по острову с вашим ноутпадом в поисках нужных координат, другие, не теряя времени, вспорют мне живот.

Кувале ответил(а) со смехом:

– Уже лучше. Журналист вы, может, и никудышный, но революционного мученика мы еще из вас сделаем.

Он(а) указал(а) на отливающую серебром и зеленью равнину.

– В город вернемся разными путями. Если пойдете туда, то через двадцать минут окажетесь у юго-западной трамвайной линии.

– Ладно, – У меня не было сил спорить, – Пока вы не исчезли, можно задать последний вопрос?

Он(а) пожал(а) плечами.

– Задать можно.

– Зачем вам это? Не понимаю. Вы сказали, вам не важно, Ключевая ли Мосала Фигура. Но даже если она – величайший ученый, чья смерть станет трагедией для планеты… Почему вы, лично вы, за нее отвечаете? Она знает, на что идет, переезжая в Безгосударство. Она взрослая, самостоятельная, политического веса у нее больше, чем когда-нибудь будет у нас с вами. Она не беспомощна, не дура – и если б узнала, что вы делаете, задушила бы вас собственными руками. Так почему не позволить ей самой о себе позаботиться?

Кувале открыл(а) было рот, потом потупил(а) глаза. Казалось, он(а) подыскивает слова, в которых можно открыть душу.

Молчание затянулось, я терпеливо ждал. Сара Найт вытащила всю историю, ведь так? Почему бы и мне не добиться того же?

Он(а) поднял(а) глаза и ответил(а) спокойно:

– Как вы слышали: задать вопрос можно.

В следующий миг я уже растерянно смотрел, как Кувале уходит прочь.

18

Трамвай подошел не сразу, я успел просмотреть переданные Кувале данные. Восемнадцать лиц – и ни одного имени. Портреты – стандартные 3D: без фона, с ровным освещением, как на полицейских снимках. Двенадцать мужчин и шесть женщин, разного возраста и этнической принадлежности. Что-то многовато. Кувале не говорил(а), что все они в Безгосударстве, – но как он(а) сумел(а) заполучить портреты восемнадцати (!) наемных убийц, которых, вероятнее всего, отправят на остров? Какой источник, какая утечка информации, какая кража данных засветили бы именно столько, не больше и не меньше?

Так или иначе, я не стану сообщать АК, что заметил кого-нибудь из них в толпе: не из страха принять сторону технолибераторов против могущественных корпораций, а из стойкого опасения, что Кувале окажется-таки полным шизиком – задвинутым почитателем Мосалы, как показалось мне при первой встрече. Поди проверь все услышанное, а без этого вряд ли разумно навлекать неведомую кару на безвестного бедолагу, которому случилось слишком близко подойти к Мосале. Может, это вообще портреты восемнадцати безобидных культистов, снятые в аэропорту, когда те сходили с самолета. Если у Мосалы хватает потенциальных врагов, это еще не значит, что Кувале их знает, или что он(а) сказал(а) мне всю правду.

Даже изложение антропокосмологии у Кувале прозвучало слишком разумно и бесстрастно. Ключевая Фигура – просто человек, а о Мосале мы тревожимся из-за других ее многочисленных достоинств. Зачем изобретать культ, поднимающий кого-то до статуса Первопричины Всего, а затем объявлять это несущественным? Слишком уж рьяно Кувале все отрицал(а).

Когда я дошел до гостиницы, лекция по программному обеспечению ВТМ почти кончилась, и я сел в холле дожидаться Мосалу.

Чем больше я думал, тем меньше верил рассказам Кувале и Конрой. Однако на то, чтобы узнать реальную подоплеку антропокосмологии, уйдут месяцы. Только один человек, кроме Индрани Ли, наверняка знает ответ, и мне было тошно шарахаться в потемках из одной дурацкой гордости.

Я позвонил Саре. Если она в Австралии, там сейчас белый день. Но я попал на тот же автоответчик.

Я оставил ей новое сообщение. У меня не хватило духу сказать прямо: «Я злоупотребил своим положением в ЗРИнет, украл у вас проект, которого не заслуживаю. Простите». Вместо этого я предложил ей участие в «Вайолет Мосале» в любом качестве, в каком она пожелает, и на любых условиях, которые нас обоих устроят.

Я подписался, ожидая почувствовать хоть слабое облегчение от запоздалой попытки загладить дурной поступок. Вместо этого на меня накатило странное беспокойство. Я оглядел ярко освещенный холл. На узорном бело-золотом полу, спартанском, как все в Безгосударстве, лежали ослепительные прямоугольники света. Я уставился на один, словно надеясь, что солнце, пройдя сквозь глаз, растопит туман испуга в моем мозгу.

Не растопило.

Я обхватил голову руками, не понимая, отчего мне так страшно. Дела не настолько плохи. Я по-прежнему не знаю многого – но за четыре дня заметно продвинулся.

Продвинулся?

Держусь на плаву.

Еле-еле.

Пространство вокруг начало расползаться. Коридор, освещенный пол сместились на бесконечно малое расстояние, которым, однако, нельзя было пренебречь. Я в ужасе глянул на часы в ноутпаде: лекция закончится через три минуты, но я их не переживу. Надо немедленно поговорить с кем-то или с чем-то.

Скорее, пока не передумал, я велел Гермесу вызвать Калибана, внешний интерфейс хакерского консорциума. На экране возникло ухмыляющееся андрогинное лицо: черты его ежесекундно менялись, только белки глаз оставались на месте, словно проглядывая через бесконечно подвижную маску.

– Надвигается непогода, проситель. Сигнальные провода обледенели, – (Вокруг лица посыпал снег, кожа приобрела голубовато-серый оттенок.) – Все скрыто мглой.

– Не надо метафор, – Я назвал коммуникационный номер Сары Найт.

– Что ты можешь рассказать мне о нем за сто долларов?

Калибан осклабился.

– Стикс сковало льдом.

Его губы и ресницы покрылись изморозью.

– Сто пятьдесят.

Калибан продолжал скалиться, но Гермес открыл окошко для расчетов; я неохотно нажал подтверждение.

Сквозь меняющееся компьютерное лицо проступил зеленый текст, нечеткий, словно в насмешку. «Номер принадлежит Саре Элисон Найт, австралийской гражданке, проживающей по адресу 17Е, Парад-авеню. Линдфилд, Сидней. Эн-женщина, дата рождения 4 апреля 2028».

– Знаю, бездельник. Где она сейчас? И когда она последний раз лично принимала звонок?

Зеленый текст поблек, Калибан поежился.

– Волки воют в степях. Подземные реки обратились в ледники.

Я сдержался, чтобы не выругаться.

– Пятьдесят.

– Жилы льда под камнем. Ничто не движется, ничто не меняется.

Я стиснул зубы.

– Сто. (Исследовательский бюджет быстро тает – и вне всякой связи с «Вайолет Мосалой». Однако я должен знать.)

На сером лице заплясали оранжевые символы. Калибан объявил:

– Наша Сара последний раз принимала звонок – лично, по этому номеру – в центральном аэропорту Киото, в 10:23:14 по Гринвичу, 26 марта 2055 года.

– А где она теперь?

– Со времени названного звонка ни одно устройство не подключалось к сети под таким номером.

Это значит: она не пользовалась ноугпадом для переговоров или услуг. Не просмотрела последних новостей, не прослушала трехминутного музыкального клипа. Если только…

– Пятьдесят зеленых – и ни центом больше – за ее новый коммуникационный номер.

Калибан принял деньги и улыбнулся.

– Мимо. У нее нет нового номера, нового счета.

Я сказал тупо:

– Тогда все. Спасибо.

Калибан притворился, что изумлен незаслуженной благодарностью, и послал мне воздушный поцелуй.

– Звони еще. И помни, проситель: информация хочет быть свободной!

Почему Киото? Единственное, что пришло мне в голову: там живет Ясуко Нисиде. И что? Сара по-прежнему хочет освещать эйнштейновскую конференцию? Снимать другой фильм, о другом ученом? А в Безгосударство не прилетела, потому что Нисиде болен?

Почему же она отрубила связь? Невысказанные подозрения Кувале слишком шатки. Зачем биотехнологическим гигантам убивать Сару Найт, которая явно променяла Вайолет Мосалу на другого – неполитизированного – физика?

Холл наполнили возбужденно переговаривающиеся люди. Я поднял глаза. Аудитория в конце коридора пустела. Мосала и Элен У вышли вместе; я поднялся им навстречу.

Мосала сияла радостью.

– Эндрю! Вы пропустили самое интересное! Серж Бишофф только что обнародовал новый алгоритм, который сбережет мне дни компьютерного времени!

У нахмурилась и поправила сухо:

– Сбережет нам!

– Конечно, – Мосала театрально зашептала: – Элен еще не поняла, что она на моей стороне, хочет того или нет, – Потом добавила: – У меня есть конспект лекции, хотите посмотреть?

Я сказал без всякого выражения: «Нет», – и только в следующую секунду понял, как грубо это прозвучало.

Впрочем, мне было все равно: я чувствовал себя в пустоте, в полном отрыве от мира. Мосала взглянула удивленно, в глазах ее было больше тревоги, чем обиды.

У пошла прочь. Я спросил Мосалу:

– Что-нибудь слышали о Нисиде?

– А, – Она сразу посерьезнела, – Похоже, он все-таки не прилетит на конференцию. Его секретарь связался с организаторами и сообщил, что Нисиде в больнице. Снова пневмония, – Она добавила грустно: – Если это будет продолжаться… Не знаю. Он может совсем уйти на пенсию.

Я закрыл глаза. Пол под ногами качался. Далекий голос спросил:

– Что с вами, Эндрю?

Я представил свое раскаленное добела лицо.

Открыл глаза. И вдруг понял, что происходит.

– Можно с вами поговорить?

– Конечно.

По щекам у меня бежал пот.

– Пожалуйста, не выходите из себя. Сперва выслушайте.

Мосала нахмурилась, подалась вперед. Она колебалась, потом потрогала мне лоб.

– Вы горите. Вам немедленно надо к доктору.

Я заорал хрипло:

– Выслушайте сперва! Выслушайте же!

На нас уже смотрели. Мосала открыла было рот, чтобы меня одернуть, потом передумала.

– Ладно. Слушаю.

– Немедленно сдайте кровь на полный микропатологический анализ. У вас еще нет симптомов, но… как бы вы себя ни чувствовали… сделайте это… никто не знает, каков инкубационный период, – Я обливался потом, меня шатало, дыхание обжигало горло, – Как, вы думали, они поступят? Пришлют взвод автоматчиков? Вряд ли… я сам не должен был заболеть… но оно… мутировало по дороге. Настроенное на ваш геном… только предохранитель сорвался… от тряски, – Я рассмеялся, – В моей крови. В моем мозгу.

Я покачнулся и рухнул на колени. Судорога прошла через все тело, словно перистальтический спазм пытался выдавить мясо из кожи. Вокруг кричали, я не разбирал слов. Я силился поднять голову, а когда поднял, перед глазами поплыли фиолетово-черные круги.

Я сдался, закрыл глаза и лег на блаженно-холодный кафель.

В больнице я долго не обращал внимания на обстановку. Комок мокрых от пота простынь, в которых я метался, заслонил весь мир. Я не хотел знать, что за люди меня окружают; в бреду мне чудилось, что все ответы ясны.

Главный злодей – Нед Ландерс. Когда мы встретились, он заразил меня тайным вирусом. А теперь, потому что я так далеко от него бежал… хотя Элен У доказала, что мир – петля, и все ведет в исходную точку… теперь я свалился с тайным оружием Ландерса против Вайолет Мосалы, Эндрю Уорта и всех его прочих врагов.

Свалился с Отчаянием.

Высокий фиджиец в белом халате воткнул мне в локоть иглу капельницы. Я сопротивлялся; он держал крепко. Я торжествующе пробормотал:

– Разве вы не понимаете, что все без толку? Лекарства нет!

Отчаяние оказалось совсем не таким страшным, как я предполагал. Я не вопил, как женщина в Майами. Меня подташнивало и знобило, но я твердо знал, что впереди – дивное, безболезненное забытье. Я улыбнулся врачу:

– Я обречен! Я умираю!

Он сказал:

– Не думаю. Вы умирали, но теперь поправляетесь.

Я помотал головой и внезапно вскрикнул от изумления и боли. Живот вновь свела потуга, и я опорожнился помимо воли в судно, которого прежде не заметил. Я попытался остановиться. Не смог. Однако перепугало меня другое: консистенция. Это был не понос, а вода.

Спазм прекратился, но меня продолжало трясти.

– Что со мною? – взмолился я.

– Холера. Холера, которую не берут лекарства. Мы сбиваем жар и предупреждаем обезвоживание – но болезнь должна пройти свой круг. Вы у нас надолго.

19

Когда схлынула первая волна бреда, я попытался бесстрастно оценить свое положение, вооружиться фактами. Я – не младенец и не старик. Не страдаю от недоедания, глистов, расстройства иммунной системы, каких-либо еще осложняющих факторов. Обо мне заботятся знающие врачи. Сложные машины постоянно контролируют мое состояние.

Я сказал себе, что не умру.

Жар и тошнота, отсутствующие в «классической» холере, означали, что у меня биотип «Мехико» – впервые замеченный после землетрясения пятнадцатого года и с тех пор распространившийся по всему миру. Он проникает не только в кишечник, но и в кровь, поэтому болезнь протекает тяжелее и опасность для жизни больше. Тем не менее каждый год им переболевают миллионы людей, часто в гораздо худших условиях, без жаропонижающих, без внутривенных вливаний, вообще без антибиотиков. В крупнейших больницах, в Сантьяго или Бомбее конкретный штамм холерного вибриона можно полностью проанализировать и в несколько часов синтезировать новое лекарство. Однако для большинства заболевших такое чудо недоступно. Они просто пережидают взлеты и падения бактериальных империй внутри себя. Перемогаются.

Чем я хуже?

Во всем этом ясном, оптимистическом сценарии была лишь одна маленькая погрешность: большинству людей нет причины предполагать, что их кишки начинены генетической взрывчаткой, которая детонировала за шаг до цели. Замаскированной под природный вибрион, с тем, однако, чтобы правдоподобные симптомы наверняка убили здоровую двадцатисемилетнюю женщину, которой в Безгосударстве обеспечат самую лучшую медицинскую помощь.

Палата была чистая, светлая, просторная, тихая. Большую часть времени я проводил за ширмой, отделявшей меня от других пациентов, однако матовая белая пленка пропускала солнечный свет, и, хотя кожа моя горела, свет и тепло успокаивали, словно знакомые объятия.

К вечеру первого дня подействовали жаропонижающие. Я смотрел на монитор возле кровати: температура оставалась высокой, но опасность для мозга миновала. Я пробовал пить, однако в желудке ничего не задерживалось, поэтому я только смачивал пересохшие губы и горло, а в остальном доверился капельнице.

Ничто не могло остановить желудочные спазмы. Они накатывали, как одержимость. Казалось, мною овладело вудуистское божество: что-то мощное и чуждое железной хваткой стискивало внутренности. С трудом верилось, что какие-то мускулы в безвольном, как тряпичная кукла, теле по-прежнему так сильны. Я пытался хранить спокойствие, принимать каждую судорогу как неизбежность, помнить, что «и это тоже пройдет», но всякий раз приступ тошноты сметал мой собранный по крохам стоицизм, как прибой – выстроенный из спичек домик. Я трясся, рыдал, убежденный, что теперь-то точно умру, и почти верил, что этого и хочу: мгновенного избавления.

Мелатониновый пластырь сняли, слишком опасным стал вызываемый им беспробудный сон. Однако я не мог определить разницу между случайными ритмами, вызванными последействием мелатонина, и моим естественным состоянием. Долгие промежутки оцепенения перемежались короткими быстрыми снами и мгновениями панической ясности, когда казалось, что кишки разорвутся и хлынут ало-серым потоком.

Я убеждал себя: ты сильнее и упорнее, чем болезнь. Поколения бактерий народятся и сгинут, надо только продержаться. Только пережить их.

Утром второго дня заглянули Мосала и де Гроот. Они показались гостями из прошлого – так далеко отошла от меня прежняя жизнь в Безгосударстве.

Мосалу потряс мой вид. Она сказала мягко:

– Я последовала вашему совету. Меня обследовали, и я не заражена. Я поговорила с вашим доктором, он считает, что вы могли съесть что-то в самолете.

Я прохрипел:

– Кто-нибудь еще из пассажиров заболел?

– Нет. Могли не облучить одну упаковку. Такое бывает.

У меня не было сил спорить. Теоретически это возможно: пустяковый недосмотр разрушил технологический барьер между «третьим миром» и «первым», опровергнув железную логику свободного рынка: покупать самые дешевые продукты в бедных странах, а потом сводить риск на нет, обрабатывая их в столь же дешевых гамма-излучателях.

Вечером температура снова поползла вверх. Майкл – фиджиец, который приветствовал меня при первом пробуждении и успел с тех пор объяснить, что он «и доктор, и сиделка, если вам угодно употреблять эти устаревшие слова», провел у моей постели почти всю ночь. Во всяком случае, я видел его во плоти во время коротких просветлений. В остальные часы не знаю, может, он мне мерещился.

После рассвета я проспал три часа кряду и увидел первый связный сон, такой прекрасный, что, просыпаясь, долго пытался удержать счастливую концовку. Болезнь прошла своим чередом. Симптомы исчезли. Даже Джина прилетела – забрать меня домой.

Проснулся я от страшной судороги и вскоре уже выбулькивал воду вперемешку с серой слизью, ругался, мечтал умереть.

Ближе к вечеру, когда просторная палата за ширмой озарилась небесным светом, а у меня в тысячный раз схватило живот, кишечник в тысячный раз выдавил до капли все, что влили через вену, – я завыл, оскалил зубы и затрясся, как собака, как больная гиена.

Наутро жар спал. Все прошедшее казалось страшным сном под наркозом: жутким, мучительным, но ровно ничего не значащим, словно нечеткие кадры, отснятые через полупрозрачную ткань.

Все вокруг застыло, стало резким, четким, безжалостным. Ширму облепила пыль. Простыни заскорузли от желтого пота. Кожу покрывала липкая пленка. Губы, язык, горло пересохли, шелушились. Из них сочилось что-то, похожее больше на соляной раствор, чем на кровь. Каждый мускул от диафрагмы до паха был беспомощным, исстрадавшимся, бесполезным – и каждый сжимался, как зверек под градом ударов, предчувствуя новую пытку. Колени ныли, словно я неделю стоял ими на холодной, твердой земле.

Снова пошли спазмы. Никогда в голове не было такой ясности, никогда я не испытывал такой боли.

Я не мог больше терпеть. Мне хотелось одного: встать и уйти из больницы, оставив позади тело. Пусть бактерии и плоть сражаются между собой; мне уже безразлично.

Я попытался. Закрыл глаза и вообразил, как это происходит. Я хотел, чтобы стало так. Я не бредил, но уйти от этой бессмысленной, безобразной борьбы казалось настолько разумным, настолько очевидным решением, что я на секунду отбросил всякие сомнения.

И внезапно понял, как никогда прежде – ни в сексе, ни в еде, ни в утраченном детском восприятии, ни в булавочных уколах мелких увечий и мгновенно проходивших болезней, – что мечта о побеге – бессмысленная чепуха, ложная арифметика, мечта идиота.

Это недужное тело – весь я. Не временное убежище для крохотного вечного человекобога, живущего в теплой безопасности за моими глазами. От черепа до зловонного заднего прохода – это орудие всего, что я делаю, думаю, ощущаю.

Я никогда не считал иначе – но никогда по-настоящему не ощущал, никогда по-настоящему не знал. Мне никогда не приходилось охватить всю грубую, гнусную, омерзительную истину.

Не это ли понял Дэниел Каволини, когда сорвал повязку? Я смотрел в потолок, напряженный, дрожащий, напуганный, а боль и судорога расползались по животу, застывшему, словно врощенный в плоть металл.

К полудню температура начала расти. Я надеялся, что впаду в забытье, в беспамятство. Иногда жар усиливал и обострял ощущения, но я все равно надеялся, что он прогонит новое понимание, которое хуже, чем боль.

Не прогнал.

Зашла Мосала. Я улыбался, кивал, но ничего не говорил и не слышал ее слов. Две секции ширмы остались, третью убрали, и, поднимая голову, я видел больного напротив – худого мальчика под капельницей и его родителей. Мать держала его за руку, отец тихо читал вслух. Вся сцена казалась мне бесконечно далекой, словно между нами – непреодолимый пролив. Мне не верилось, что когда-нибудь у меня будут силы встать и пройти несколько метров.

Мосала ушла. Я задремал.

Потом я заметил, что кто-то стоит в ногах кровати, и все тело пронзил электрический ток. Нездешний трепет.

Сквозь безжалостную реальность в палату вошел ангел.

Дженет Уолш повернулась вполоборота ко мне. Я приподнялся на локтях и крикнул испуганно и восхищенно:

– Кажется, я наконец понял. Зачем вы это делаете. Не как… но зачем.

Она поглядела на меня, чуть удивленно, но все так же невозмутимо.

Я попросил:

– Пожалуйста, поговорите со мной. Я готов слушать.

Уолш слегка нахмурилась, терпеливо, однако недоуменно. Крылья ее трепетали.

– Я знаю, что обидел вас, и жалею об этом. Сумеете ли вы простить? Я хочу услышать все. Хочу понять, как это у вас получается.

Она молча смотрела на меня.

Я спросил:

– Как вы лжете о мире? И как убеждаете себя в собственной правоте? Как можно видеть всю правду, знать всю правду – и по-прежнему притворяться, будто это неважно? В чем секрет? В чем хитрость? В чем колдовство?

Лицо мое уже пылало от жара, но я подался вперед, надеясь, что идущее от нее сияние передаст и мне новое, меняющее все видение.

– Я стараюсь! Поверьте, я стараюсь! – Я отвел глаза, не находя слов, озадаченный ее необъяснимым присутствием. Тут накатила судорога; я не мог больше скрывать, что во мне стягивает кольца огромный змей-демон.

Я сказал:

– Но когда истина, нижний мир, ТВ… хватают вас за руки и стискивают… – Я поднял руку, желая пояснить, но она еще раньше непроизвольно стиснулась в кулак, – Как вы можете отворачиваться? Делать вид, что их нет? По-прежнему дурачить себя, будто вечно стоите над всем этим, тянете за ниточки, вечно правите миром?

Пот заливал глаза, мешал видеть. Я вытер его сжатым кулаком, рассмеялся.

– Когда каждая клетка, каждый долбаный атом вашего тела выжигает на коже: Все, что вы цените, чем дорожите, ради чего живете, – просто пена на поверхности вакуума глубиной десять в тридцать пятой, – как вы продолжаете лгать? Как закрываете глаза?

Я ждал ответа. Утешение, избавление было совсем близко. Я просительно вытянул руки.

Уолш тихо улыбнулась и вышла без единого слова.

Я проснулся рано утром, в поту. У меня снова был жар.

Майкл сидел подле кровати и что-то читал в ноутпаде. Из-под потолка шел рассеянный свет, но слова на экране горели ярче.

Я сказал:

– Сегодня я пытался стать всем, что я презираю. Но не сумел и этого.

Он отложил ноутпад и стал ждать, что я скажу дальше.

– Я погиб. Погиб окончательно.

Майкл взглянул на монитор, покачал головой.

– Вы скоро выкарабкаетесь. Через неделю не сможете даже вспомнить, как себя чувствовали.

– Я не про холеру. У меня было… – Я рассмеялся и чуть не вскрикнул от боли, – У меня было то, что «Мистическое возрождение» назвало бы духовным кризисом. И никого, к кому обратиться за утешением. Ни любимой, ни страны, ни народа. Ни религии, ни идеологии. Ничего.

Майкл сказал тихо:

– Счастливец. Завидую.

Я вытаращил глаза, возмущенный его бессердечием.

Он сказал:

– Некуда спрятать голову. Как страусу на рифовой равнине. Завидую. Вы кое-чему научились.

Я не знал, что ответить. Меня начало знобить, я обливался потом и в то же время замерзал. Все тело болело.

– Беру назад слова про холеру. Пятьдесят на пятьдесят. И то и другое одинаково хреново.

Майкл заложил руки за голову и потянулся, потом удобнее устроился на стуле.

– Вы – журналист. Хотите выслушать историю?

– А срочной медицинской работы у вас нет?

– Я ею и занят.

Живот схватывало снова и снова.

– Ладно, слушаю. Если позволите снимать. О чем история?

– О моем духовном кризисе, конечно.

– Мне следовало догадаться, – Я закрыл глаза и вызвал Очевидца – машинально, в долю секунды, и, только вызвав, застыл от изумления. Я разваливаюсь на куски, а эта машина – такая же часть меня, как кишки и мышцы, – работает безупречно.

Он начал:

– Когда я был маленький, родители водили меня в прекраснейшую церковь мира.

– Эту строчку я уже слышал.

– На сей раз она правдива. В методистскую церковь в Суве. Это было большое белое здание. Снаружи простое, строгое, как амбар. Однако у него был ряд окон из цветного стекла, небесно-голубого, розового, золотого, – компьютерных витражей, изображавших сцены из Писания. Стены до самого потолка украшали цветы сотни различных видов: гибискусы, орхидеи, лилии. На скамьях тесно сидели люди, все в своих лучших, самых ярких одеждах, все пели, все улыбались. Даже проповеди были прекрасны, никакого адского огня, только радость и утешение. Не запугивание грехом и проклятьем, а ласковые призывы к доброте, любви, милосердию.

Я сказал:

– Звучит замечательно. И что случилось? Бог послал парниковый эффект, чтобы положить конец кощунственному счастью?

– Ничего не случилось. Церковь стоит.

– Но ваши дороги разошлись? Почему?

– Я слишком буквально понимал священные книги. Они велят оставить младенческое. Я и оставил.

– Теперь вы ерничаете.

Он помолчал.

– Если вы правда хотите знать путь к бегству… Все началось с притчи. Знаете историю про лепту вдовицы?

– Да.

– Долгие годы, школьником, я бесконечно прокручивал ее в голове. Скромный дар бедной вдовы оказался драгоценнее, чем большое приношение богача. Ладно. Прекрасно. Я понимал, что этим хотят сказать. Я видел, какое значение получает всякое пожертвование. Но я видел в притче и другое, и это другое не давало мне успокоиться. Я видел религию, в которой ощущение доброго дела важнее самого дела. Которая ставит удовольствие – или боль – от даяния выше, чем ощутимый результат. Религию, которая ценит спасение души через добрые дела много больше их мирских последствий. Может быть, я слишком вчитывался в одну историю. Но, если бы не она, это бы началось с другого. Моя вера была прекрасна, но я нуждался в большем. Я требовал большего. Я требовал истины. И не находил.

Майкл печально улыбнулся, поднял и уронил руки. Мне казалось, я вижу утрату в его глазах, казалось, я понимаю.

Он сказал:

– Вырасти из веры – все равно что вырасти из костылей.

– Однако вы отбросили костыли и пошли?

– Нет. Я отбросил костыли и упал плашмя. Вся сила осталась в костылях; своей у меня не было ни капли. Когда все окончательно рассыпалось, мне только-только исполнилось девятнадцать. Конец взросления – самое время для экзистенциальных кризисов, не так ли? Ваше закончилось чертовски поздно.

Я вспыхнул от стыда. Майкл тронул мое плечо:

– У меня была долгая смена, я плохо соображаю. Я не хотел быть жестоким. Вот, сижу и мелю вздор про то, что «всему свое время под солнцем», словно гибрид эдемистов и Муссолини: «Пусть эмоциональные поезда ходят по расписанию!» – Он откинулся на стуле, провел рукой по волосам, – Но мне правда было девятнадцать. И я потерял Бога. Что сказать? Я читал Сартра, читал Камю, читал Ницше…

Я сморгнул.

Майкл удивился:

– Не любите Фридриха?

Живот схватило сильнее. Я стиснул зубы и сказал:

– Почему же. Все лучшие европейские философы сходили с ума и кончали жизнь самоубийством.

– Вот именно. А я прочел их всех.

– И?

Он покачал головой, смущенно улыбнулся.

– С год я искренне верил: вот он я, смотрю в пропасть вместе с Ницше. Вот он я, на грани безумия, энтропии, бессмыслицы: неописуемое проклятие безбожного рационализма, порожденное Просвещением. Один неверный шаг – и я полечу вниз.

Он снова умолк. Я смотрел на него пристально, с внезапным подозрением. А не выдумал ли он это все? Обычная импровизация в стиле «Лечить не только тело, но и душу»? А если и не выдумал… У нас разная жизнь, разные истории. Какой мне от этого прок?

Однако я продолжал слушать.

– Я не полетел вниз. Потому что пропасти нет. Нет разверстой щели, готовой поглотить нас, когда мы узнаем, что нет Бога, что мы – животные среди других животных, что у Вселенной нет цели, а наши души сделаны из того же, что вода и песок.

Я сказал:

– На этом острове две тысячи культистов, которые думают иначе.

Майкл пожал плечами.

– Чего бояться живущим на плоской земле, как не падения? Если вы отчаянно, страстно желаете провалиться в пропасть, вы провалитесь – но вам придется крепко потрудиться. Вам придется создавать ее усилием воли, сантиметр за сантиметром по мере своего падения. Я не верю, что честность ведет к безумию. Что рассудок не сохранить без самообольщения. Не верю, что путь истины усеян ловушками, готовыми поглотить всякого, кто слишком много думает. Падать некуда – если вы не остановитесь и не начнете рыть яму.

Я сказал:

– Но вы же упали? Когда утратили веру?

– Да, но насколько? Кем я стал? Убийцей? Истязателем?

– Надеюсь, что нет. Но вы потеряли много больше, чем просто «младенческое». Как насчет трогательных проповедей о доброте, милосердии, любви?

Майкл мягко рассмеялся.

– А при чем здесь вера? С чего вы взяли, будто я что-то утратил? Я перестал притворяться, что все, чем я дорожу, заключено в волшебном сейфе с табличкой «Бог» – вне Вселенной, вне времени, вне меня самого. Больше ничего. Я не нуждаюсь в красивой лжи, чтобы принимать решения, которые считаю верными, вести жизнь, которую считаю хорошей. Если бы, приняв правду, я этого лишился, значит, ничего не было с самого начала. И ведь я по-прежнему убираю за вами дерьмо, так? Рассказываю истории в четвертом часу утра. Каких вам еще чудес?

Была это истинная автобиография или мощная доза подручной терапии, но история Майкла понемногу разогнала страх и клаустрофобию. Его доводы были ясны как день и, словно высоковольтная линия, рассекали мою жалость к себе. Если мир – не порождение культуры, то серый страх, накатывающий при мысли о том, что я – его часть, уж точно ее детище. Мне никогда не хватало честности целиком охватить молекулярную природу собственного существования, но от того же шарахается и общество, в котором я живу. Реальность причесывают, приглаживают, отвергают. Тридцать шесть лет я прожил в мире, пропитанном пережитками дуализма, глухонемой духовности, где каждый фильм, каждая песня по-прежнему воет про бессмертную душу… а каждый человек глотает таблетки, созданные на основе чистого материализма. Неудивительно, что правда оказывается потрясением.

Пропасть – как и все остальное – вполне объяснима. Просто мне стало неинтересно копать себе яму.

Vibrio cholerae отказался последовать моему примеру.

Я лежал на боку, прислонив ноутпад к соседней подушке, а Сизиф показывал, что происходит у меня внутри.

«Субъединица В возбудителя холеры цепляется к поверхности клетки слизистой кишечника; субъединица А отделяется и проникает сквозь мембрану Это катализирует рост аденилатов циклазной активности, что приводит к увеличению уровня циклической АМФ, стимулирующей выход ионов натрия. Градиент концентрации меняет знак, и жидкость начинается двигаться в обратном направлении – в кишечник».

Я смотрел, как сцепляются молекулы, наблюдал за безжалостным статистическим танцем. Это я, каков я есть, – легче мне от этого сознания или тяжелее. Та же физика, которая на протяжении тридцати шести лет поддерживала во мне жизнь, может случайно убить либо не убить меня; и если я не могу принять эту простую очевидную истину, то не имею права объяснять кому-либо мир. Избавление и утешение пусть катятся в задницу. Меня искушали Культы невежества: возможно, я наполовину понял, что ими движет, но что они могут в конечном счете предложить? Отчуждение от реальности. Вселенная как неописуемый ужас, от которого надо открещиваться двумя руками, прятаться за приторными надуманными мистериями, разбавлять всякую истину двоемыслием и волшебными сказками.

В задницу. Мне худо от недостатка честности – не от ее избытка. От обилия мифов о Ч-слове – не их скудости. Жизнь, проведенная в спокойном созерцании истины, подготовила бы меня к теперешнему испытанию лучше, чем постоянное повторение самой соблазнительной лжи.

Я смотрел, как Сизиф схематично разыгрывает худший возможный сценарий. «Если устойчивый к антибиотикам V. cholerae Mexico сумеет преодолеть гематоэнцефалический барьер, иммуносупрессанты смогут подавить жар, однако сами бактериальные токсины, вероятнее всего, вызовут необратимый ущерб».

Мутантные молекулы возбудителя холеры проникали через нейромембраны. Клетки съеживались, словно лопнувшие воздушные шары.

Я по-прежнему боялся смерти; однако истина уже не ранила. Если ТВ сжала меня в кулаке и давит – по крайней мере она доказала, что под ногами у меня твердая почва: окончательный закон, простейшая связь, поддерживающая мир во всей его удивительности.

Я – на самом дне. Когда ты коснулся подошвы мира, основания Вселенной, падать уже некуда.

Я приказал:

– Довольно. Теперь найди что-нибудь взбадривающее.

– Как насчет поэзии битников?

Я улыбнулся:

– Отлично.

Сизиф порылся в библиотеках и пустил авторские старые записи. Гинзберг завывал: «Молох! Молох!» Берроуз скрежещущим голосом читал «Рождество Джанки» – отрезанные руки-ноги в чемодане и безупречный финал.

И лучший из всех, сам Керуак, дикий и мелодичный, накачанный дурью и невинный: «Что, если бы три балбеса существовали на самом деле?»

Косые солнечные лучи касались моей щеки, словно мостик, переброшенный через расстояния, энергию, масштаб, сложность. Это не причина для страха. Не повод для трепета. Это самое обычное из всего, что можно вообразить.

Я был готов к смерти. Я закрыл глаза.

Кто-то уже третий или четвертый раз тряс меня за плечо.

– Проснитесь, пожалуйста.

Мне не оставили выбора. Я разлепил веки.

Незнакомая девушка смотрела на меня серьезными карими глазами. У нее была смуглая кожа и длинные черные волосы. Она говорила с немецким акцентом:

– Выпейте вот это.

Она протягивала мне стаканчик с прозрачной жидкостью.

– Меня сразу вырвет. Вам не сказали?

– Этим не вырвет.

Мне было все равно, рвота давно стала для меня естественна, как дыхание. Я взял стаканчик и вылил содержимое в горло. Пищевод сократился, в нёбо ударило кислятиной – и все.

Я кашлянул.

– Почему мне не дали этого раньше?

– Лекарство только что прибыло.

– Откуда?

– Вам спокойнее будет не знать.

Я сморгнул. В голове немного прояснилось.

– Прибыло? Что это за лекарство, которого не оказалось в больнице?

– А вы как думаете?

У меня похолодел копчик.

– Я сплю? Или уже умер?

– Акили удалось вывезти образцы вашей крови в… некую страну. Там их проанализировали наши друзья. Вы только что проглотили лекарство от всех стадий бактериологического оружия. Через несколько часов будете на ногах.

Голова раскалывалась. Оружие. В одном предложении мои худшие страхи подтвердились и утихли. Мысли мешались.

– От всех стадий? Какая следующая? Чего я еще не испытал?

– Вам спокойнее не знать.

– Наверное, вы правы, – Я по-прежнему не мог поверить в случившееся, – Почему? Зачем Акили было прилагать столько труда, чтобы меня спасти?

– Надо было узнать точно, чем вас заразили. У Вайолет Мосалы симптомов нет, но это не значит, что она вне опасности. Нам необходимо иметь на острове готовое лекарство для нее.

Я помолчал, переваривая это сообщение. По крайней мере она не сказала: «Нам все равно, Ключевая она Фигура или нет. Мы готовы рисковать жизнью, чтобы спасти любого».

– Так что же было во мне? И почему оно сработало раньше времени?

Молодая антропокосмологичка нахмурилась.

– Мы еще не разобрались во всех подробностях, но одно ясно – разладился часовой механизм. Похоже, бактерии вырабатывали противоречивые сигналы из-за расхождения межклеточных молекулярных часов и поступающих от носителя биохимических указаний. Мелатониновые рецепторы были перегружены… – Она встревоженно смолкла, – Что такое? Почему вы смеетесь?

К утру вторника, когда я вышел из больницы, ко мне вернулись силы и злость. Половина конференции позади, но о ТВ речь уже не шла. Если Сара Найт по неведомым причинам бросила сражаться за Мосалу и сидит, отрезав внешнюю связь, у постели больного Нисиде… значит, мне предстоит распутывать все самому.

В гостинице я подключил кишку, перекачал восемнадцать полицейских снимков Кувале Очевидцу и пометил их «к постоянному поиску в реальном времени».

Затем позвонил Лидии.

– Мне надо дополнительно пять тысяч долларов на исследования: доступ к базам данным, оплату хакеров. Я даже в общем не могу пока рассказать, что происходит. Если через неделю ты скажешь, что история того не стоит, я возмещу расходы из своего кармана.

Мы проспорили минут пятнадцать. Я сочинял на ходу: ронял темные намеки на ПАФКС и надвигающуюся политическую бурю, но ни разу не обмолвился о намеченном переезде Мосалы. Под конец Лидия сдалась. Я сам удивился.

Через программу, которую оставил(а) Кувале, я отправил шифрованное послание: «Нет, я не приметил никого из ваших бандитов. Однако если вы рассчитываете на меня не только как на питательную среду для вибрионов, то расскажете мне все подробности: кто эти люди, кто их нанял, что у вас получилось при анализе оружия… все. Это мое последнее слово. Встретимся через час на том же месте».

Я сел и попробовал собрать воедино все, что знаю. Биотехнологическое оружие, биотехнологические интересы? Так или иначе, бойкот чуть меня не убил. Я всегда видел обе стороны законов о генетическом патентовании, с равным недоверием относился к корпорациям и пиратам; теперь симметрия разрушилась. Я долго оставался равнодушным наблюдателем – стыдно признаться, но я определился, лишь когда шарахнуло меня самого, – но сейчас я созрел, чтобы всем сердцем принять технолиберацию. Я был готов на все, чтобы обличить врагов Мосалы и поддержать ее начинание.

Впрочем, «Бич Бойз» не лгали. Оружие, созданное «Ин-Ген-Юити» или ее сторонниками, не рассыпалось бы из-за такого пустяка, как нарушенный мелатониновый ритм. Это больше походит на работу гениального дилетанта, ограниченного в знаниях и в средствах.

ПАФКС? Культы невежества? Вряд ли.

Другие технолибераторы, решившие, что планы Мосалы только вьшграют, если нобелевская лауреатка падет мученицей за идею? Не знающие, что им противостоят антропокосмологи, которые в принципе разделяют их цели, однако, мало того что не считают людей разменными пешками, но и присвоили конкретной научной знаменитости статус создателя Вселенной?

В этом есть ирония: холодная прагматичная фракция технолибераторов оказалась гораздо более фанатичной, чем их квазирелигиозные оппоненты.

Ирония – или непонимание.

Ответ Кувале пришел, пока я был в душе, смывал отмершую кожу и кислый запах, который так и не отошел в больничной ванне.

«Данные, которые вы хотите видеть, нельзя открыть в указанном вами месте. Встретимся по таким-то координатам».

Я взглянул на карту острова. Спорить было не из-за чего.

Я оделся и направился к северным рифам.

Часть третья

20

Там, где не проложены трамвайные пути, перемещаться оказалось проще всего на грузовиках, идущих вглубь острова. Грузовики эти, на огромных шинах, управлялись автоматически и следовали по установленным маршрутам; население пользовалось ими как общественным транспортом, хотя расписание то и дело нарушали, затягивая погрузку и разгрузку, морские фермеры. Кузов каждой машины разделялся поперек дюжиной низеньких барьеров, образующих отсеки, в которые попарно, как скамейки для пассажиров, втискивали упаковочные клети.

Что-то Кувале не видать. Может, едет другой дорогой. Грузовик шел на северо-восток. Кроме меня – пассажиров двадцать. Ужасно хотелось поинтересоваться у соседки: а что, если какому-нибудь фермеру вздумается загрузить кузов так, что для людей на обратном пути места уже не останется? И почему пассажиры не решаются пошарить в ящиках, раздобыть какой-нибудь снеди на халяву? Сомнительная она какая-то, эта всеобщая гармония в Безгосударстве; только вот задавать вопрос, что так и вертелся на языке – «Послушайте, почему же вы не взбеленитесь и не испортите себе жизнь?» – тянуло все меньше.

Ни на секунду не поверю, что так может жить вся планета, только осторожный оптимизм Манро теперь становился понятнее. Живи я тут – стал бы пытаться смести островок с лица земли? Нет. В погоне за призрачным сиюминутным успехом затеял бы обреченный на поражение мятеж? Надеюсь, что нет. Так почему же из какого-то смехотворного самомнения я вообразил себя расчетливее и умнее среднего жителя острова? Сумел я распознать, как шатко благополучие их сообщества, – значит, могут и они. И действуют соответственно. Активное равновесие. Жизнь на волоске. Выживание посредством ухода в себя.

Кузов был закрыт брезентовым навесом, но борта оставались открытыми. По мере приближения к океану местность меняла облик: вот, сверкая в солнечных лучах, точно припорошенные серебристо-серым снежком реки, появились влажные зернистые прожилки кораллов. Энтропия охотно разрушила бы мощные рифы, обратила их в грязь и слякоть, смыла остатки в океан, но ей больше любо другое: поток солнечной энергии питает вгрызающиеся в обломки кораллов бактерии-литофилы, которые цементируют рыхлый известняк в плотную полимер-минеральную массу вокруг побережья. Безупречно четкий биологический процесс, приводимый в действие безукоризненными по форме, точно отлитыми по микроскопическим, с молекулу величиной, лекалам катализаторами-ферментами, – вечная насмешка над индустриальными химическими гигантами девятнадцатого и двадцатого столетий с их технологиями сверхвысоких температур и давлений. Да над самой геологией насмешка! Череда субдукций, миллиарды лет спрессовывающих и метаморфизующих морские осадки в недрах земли, здесь, в Безгосударстве, – всего лишь никому не нужный архаизм, как конвертер Бессемера или агрегат для синтеза аммиака по методу Габера.

Грузовик двигался между двумя широкими потоками раздробленных кораллов. Вдалеке виднелись еще потоки: они расширялись, сливались, торчащие между ними, точно пальцы, рифы утончались и исчезали; и вот вокруг уже больше слякоти, чем твердой земли. Полупереработанные кораллы все грубее, поверхность все каменистее; появляются поблескивающие лужицы воды. Среди белесого известняка тут и там попадаются уцелевшие цветные прожилки – не тусклые обломки городских зданий, нет – яркие, бросающиеся в глаза, красные, оранжевые, зеленые и голубые. Грузовик и так пропах океаном, но вскоре запах стал еще сильнее.

Несколько минут – и пейзаж переменился. Теперь узкую извилистую дамбу окружали затопленные водой обширные банки из живых кораллов. От разноцветья рифов рябило в глазах; живущие на разных видах коралловых полипов водоросли-симбионты вырабатывают целый спектр фотосинтетических пигментов – и даже на расстоянии бросались в глаза морфологические различия в строении минерализованных скелетов каждой колонии: скопления округлых, вроде гальки, остовов; буйные дебри толстых трубковидных отростков; изящные, напоминающие папоротник, веточки. Создатели, безусловно, упражнялись в биоразнообразии: и во имя экологической стабильности, и стремясь во всей красе продемонстрировать биоинженерную виртуозность.

Грузовик остановился, пассажиры выкарабкались наружу, за исключением двоих, тех, что грузили клети с грузового трамвая на станции. Немного помешкав, я двинулся вслед за толпой; мне бы стоило проехать дальше, но не хотелось привлекать внимание.

Грузовик тронулся. Большинство пассажиров привезли с собой маски, ласты и трубки. Туристы или местные? Не знаю. Все они направились прямо к рифам. Я побрел вслед. Остановился, наблюдая, как осторожно они шагают по выступающим из воды островкам кораллов, все дальше от берега. Потом повернулся и пошел на север вдоль берега, оставив попутчиков позади.

Впервые я бросил взгляд в сторону открытого моря: до него еще сотни метров. В гавани – одной из шести пазух гигантской морской звезды – пришвартованы десятки лодчонок. Вспомнился вид с самолета: нечто хрупкое, экзотическое. Так что у меня под ногами? Искусственный остров? Машина, работающая на энергии океана? Морское биоинженерное чудище? Различия сливались, затуманивались, утрачивали смысл.

В гавани я задержался у грузовика; двое рабочих взглянули с любопытством, но не спросили, зачем я тут околачиваюсь. Болтаясь без дела, я чувствовал себя незваным гостем; вокруг, насколько хватало глаз, все таскали клети или сортировали улов. Была тут кое-какая техника, но самая примитивная: ни гигантских кранов, ни транспортировочных лент, подающих продукцию на перерабатывающие установки, – одни электрические вильчатые погрузчики; наверное, рифы слишком непрочны для более громоздких механизмов. Могли бы соорудить в бухте плавучую платформу – она выдержала бы вес крана – только, видимо, никто не счел такие капиталовложения оправданными. А может, фермерам просто так больше нравится.

Кувале по-прежнему не было видно. Отойдя от грузового дока, я побрел ближе к воде. Посылаемые скалой биохимические сигналы не дают бухте зарастать кораллами, а планктон переносит осаждаемые из воды вещества к рифам – там они нужны. Толща голубовато-зеленой воды казалась бездонной. Среди барашков на мягко поплескивающих волнах я, кажется, различил какую-то неестественную пену; везде поднимались на поверхность пузырьки. Воздух из породы, которую я видел – чужими глазами – под Безгосударством, здесь выходил на поверхность.

В море за пределами гавани фермеры вытаскивали лебедкой на борт что-то вроде рыболовной сети – вот-вот лопнет, переполненная добычей. Охватывающие богатый улов желеобразные усики сверкали на солнце. Один из рабочих, потянувшись вверх, длинным шестом коснулся основания «сети», и ее содержимое хлынуло на палубу. Бессильно обвисшие усики дрожали в воздухе. Несколько секунд – и на палубу вывалились последние ошметки, полупрозрачное создание стало почти невидимым. Пришлось глядеть во все глаза, чтобы проследить, как его опускали обратно в океан.

– Знаешь, сколько непираты платят за такого сборщика урожая «Логике океана»? Все его гены напрямую взяты у существующих видов – компания только и сделала, что запатентовала их и преобразовала, – раздался голос Кувале.

Я повернулся.

– Меня можешь не агитировать. Я на твоей стороне – если только согласишься дать четкие ответы на несколько вопросов.

Кувале ответил(а) встревоженным взглядом, но ничего не сказал(а). Я разочарованно развел руками.

– Ну что мне сделать, чтобы заслужить доверие? Как заслужила Сара Найт? Сначала сложить голову за правое дело?

– Мне очень жаль, что тебя заразили. Естественные штаммы – страшная штука. Знаю, случалось болеть.

На Кувале была та же самая черная футболка, что в аэропорту, высверкивающая то тут, то там яркими вспышками. Меня вдруг, в который раз, поразило, как же он(а) молод(а) – едва ли не вдвое младше меня – и как взволнован(а).

– Это не твоя вина, – сказал я, – И я благодарен тебе за спасение.

Даже если спасали меня только ради Мосалы.

Кувале было явно не по себе, словно от незаслуженной похвалы.

Я набрался духу и спросил:

– Ведь это же не твоя вина?

– В общем-то нет.

– В каком смысле? Оружие было твое?

– Нет! – горько проговорил(а) он(а), отводя глаза, – И все же я несу какую-то ответственность за то, что они сделали.

– Почему? Потому что они не работают на биотехнологическую компанию? Потому что они технолибераторы, как ты?

Наши глаза встретились. В точку! Наконец-то я хоть в чем-то добрался до сути.

– Разумеется, они технолибераторы, – нетерпеливо подхватил(а) Кувале, будто говоря: «А разве все остальные – нет?» – Но не поэтому они пытались убить Мосалу.

К нам приближался мужчина с ящиком на плече. Я взглянул в его сторону – и в глазах зарябили красные полосы. Он шагал, полуотвернувшись от нас, другую половину лица закрывала широкополая шляпа, но Очевидец (восстановив скрытое согласно законам симметрии и правилам анатомической экстраполяции) видел достаточно, чтобы отбросить сомнения.

Я умолк. Как только мужчина отошел за пределы слышимости, Кувале нетерпеливо спросил(а):

– Кто это?

– Не спрашивай. Я от тебя ни одного конкретного имени не получил, помнишь? – Впрочем, я смилостивился и сверился с программой, – Номер семь в твоем списке, если тебе это о чем-нибудь говорит.

– Ты хорошо плаваешь?

– Очень средне. А что?

Кувале нырнул(а) в волны. Присев у причала, я ждал, пока он(а) покажется из воды.

– Не сходи с ума. Он ушел.

– И все-таки не прыгай за мной.

– Да я и не собираюсь…

Кувале подплыл(а) ко мне.

– Подожди, выясним, кто из нас окажется в лучшем состоянии.

Он(а) поднял(а) правую руку; я схватился за нее и принялся тянуть; Кувале замотал(а) головой.

– Не вытаскивай меня, если не начну терять сознание. Немедленное смачивание – лучший способ удалить некоторые токсины, проникающие сквозь кожу, но в случае других токсинов это только хуже: вода ускоряет проникновение в кожу гидрофобных частиц.

Он(а) полностью ушел (ушла) в воду, окунув мне руку по локоть – чуть плечевой сустав не вывернул(а). Когда голова Кувале вновь показалась на поверхности, я спросил:

– А если там смесь и тех и других?

– Тогда хреново наше дело.

Я бросил взгляд в сторону грузового дока.

– Могу сходить за помощью.

Несмотря на все, что со мной только что стряслось по милости незнакомца с аэрозолем, какая-то часть сознания по-прежнему упрямо отказывалась верить в невидимое оружие. А может, я просто возомнил, что, согласно принципу «две бомбы в одну воронку не падают», молекулярный мир более надо мной не властен, не смеет и на секунду заявлять на меня права. Наш предполагаемый противник спокойно шествовал вдаль; неужели нам что-то грозит? Представить невозможно.

Кувале тревожно изучал(а) мое лицо.

– Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. Если не считать, что у меня рука вывихнута. Мозги у тебя есть?

Кожу защипало. У Кувале вырвался легкий стон, словно означавший: «Ну вот, чуяла моя душа!»

– Ты синеешь. Прыгай в воду!

Лицо онемело, руки и ноги налились свинцом.

– И утонуть? Что-то не хочется, – невнятно пробубнил я. Язык еле ворочался.

– Я тебя поддержу.

– Нет. Вылезай и иди за помощью.

– Времени уже нет.

Он(а) закричал(а), повернувшись к доку. Звук показался мне еле слышным: то ли у меня слух ослаб, то ли у Кувале под действием токсина пропал голос. Я попытался повернуть голову – посмотреть, услышал ли кто-нибудь, – и не смог.

Проклиная мое упрямство, Кувале потянул(а) меня за собой.

Я погрузился в воду. Тело онемело, будто парализованное. Держит ли он(а) меня, отпустил(а) ли – я толком не понимал. Если бы не мириады пузырьков, вода была бы совсем прозрачной; словно падаешь сквозь треснутый кристалл. Ох, не наглотаться бы! Может, уже глотаю. Я и сам не знал.

У лица вихревыми потоками кружились, не желая подниматься строго вертикально, пузырьки воздуха. Я попытался сориентироваться по свету – и не сумел разобраться, откуда же он льется. Ничего не слышно, только сердце бухает – медленно, словно механизм, заставляющий его биться быстрее при возбуждении, заблокирован токсином. Странное чувство дежавю овладело мною; кожа потеряла чувствительность, словно и не в воде я, а стою на сухой земле и гляжу на картинку из подводной камеры. Будто душа отделилась от враз ставшего чужим тела.

Внезапно пузырьки воздуха взбаламутились, в глазах затуманилось. Вода забурлила, и моя голова неожиданно вынырнула на поверхность. Теперь я ничего не видел, кроме голубого неба.

– Слышишь меня? – прокричал(а) в самое ухо Кувале, – Я тебя держу. Постарайся расслабиться, – Голос шел откуда-то издалека; в ответ я сумел лишь возмущенно хмыкнуть, – Пара минут – и мы спасены. У меня затронуты легкие, но, кажется, уже проходит.

Вновь погружаясь в воду, я глядел в бездонные небеса.

Кувале плеснул(а) водой мне в лицо. Уже лучше; по крайней мере удалось почувствовать, что большая часть попала мне в открытый рот. Я сердито откашлялся. Застучали зубы: вода оказалась холоднее, чем я думал.

– Жалкие типы, эти твои дружки. Взломщик-любитель не может справиться с резервной сигнализацией. Холера на мелатониновый пластырь реагирует, токсины морской водой смываются. Вайолет Мосале нечего бояться.

И тут меня схватили за ноги и потянули вниз.

Я насчитал пять фигур в гидрокостюмах и аквалангах. Все от лодыжек до запястий в полимере, все в перчатках и масках. Ни пяди открытой кожи. Почему? Я слабо сопротивлялся, но двое ныряльщиков держали меня крепко, пытаясь ткнуть в лицо какой-то металлический прибор. Я оттолкнул его.

Вдали, едва видимый в пронизанной солнечными лучами полупрозрачной воде, появился сборщик улова, и тут на меня впервые накатил приступ животного страха. Если щупальца отравлены – преобразованы естественные гены, – мы покойники. Я рванулся – хватка незнакомцев на мгновение ослабла – успел повернуться и увидеть трех других. Они пытались скрутить Кувале.

Одна из тех, что захватили меня, снова помахала перед моим лицом своим прибором. Ага, регулятор, подсоединенный к воздуховоду. Я повернулся – взглянуть захватчице в лицо. Сквозь прозрачную пластину маски черт почти не разобрать, хотя Очевидец тут же распознал другую цель. Воздуховод шел ко второму аквалангу на ее спине. Откуда мне знать, что в нем? Впрочем, если даже и яд, все равно дольше нескольких минут не протянуть – захлебнусь.

Глаза ныряльщицы, казалось, говорили: «Тебе решать. Бери или отказывайся».

Я оглянулся еще раз. Руки у Кувале крепко связаны за спиной, он(а) уже вдыхает неведомый газ. Я все еще не оправился от токсина, уже задыхаюсь. Не вырваться.

Я позволил им связать мне руки, открыл рот и впился зубами в загубник. Со смешанным чувством облегчения и паники я самозабвенно глотал воздух. Хотели бы убить – уже всадили бы под ребра рыболовный нож. Но к такому повороту дела я пока не был готов.

Сборщик улова приближался, и ныряльщики поплыли навстречу, волоча нас за собой. Я хотел прикрыть лицо руками и не смог. Над нами, извиваясь, как искривленные силовые линии подпространства, распростерлись просвечивающие медузьи щупальца – точно вакуумный купол разверзся.

А потом сеть сомкнулась.

21

Токсины сборщика улова действовали – если вообще действовали – расслабляюще, но боли не причиняли. Так даже легче было перенести путешествие: напряжение в мышцах спало, растаяло отвращение, угасла клаустрофобия, притупилось ощущение, что тебя проглотили заживо. Видимо, эта тварь – коммерческий вид, а не разработанный в частной лаборатории вид оружия, как я вообразил поначалу. Я с запозданием включил запись; глаза ела соль, но стоило зажмуриться – начинала кружиться голова. Смутно, словно сквозь запорошенное стекло, я видел Кувале в окружении аквалангистов. Умиротворенные под действием токсина, спеленатые просвечивающим желеобразным коконом, мы двигались в мерцающей воде.

Я думал, нас вытянут из воды лебедкой и, не церемонясь, швырнут на палубу – в точности как улов, выгрузку которого мне совсем недавно пришлось наблюдать. Но нет: не вынимая нас из воды, щупальца сборщика разомкнули гормональным маркером, и аквалангисты поволокли нас вверх по веревочной лестнице. На палубе Очевидец опознал еще три лица. С нами никто не разговаривал, а я был еще слишком слаб, чтобы сформулировать хоть один осмысленный вопрос. Женщина, предлагавшая мне воздуховод, связала мне ноги, потом прицепила уже связанными руками к рукам Кувале – мы оказались спина к спине. Еще один аквалангист забрал наши ноутпады, обмотал нас обрывком рыболовной сети (на этот раз неживой), продев его под нашими руками, и, подцепив крюком к лебедке, опустил в пустой трюм. Люк захлопнулся, мы оказались в полной темноте.

Вызванное биохимическими препаратами оцепенение понемногу отпускало. Похоже, сыграло на руку «благоухание» гниющих водорослей. Я ждал, не вызовется ли Кувале дать оценку сложившейся ситуации. В молчании прошло несколько минут, потом я заговорил:

– Ты знаешь все эти лица. Они знают твои коммуникационные коды. Так скажи, на чьей же стороне выигрыш в этой интеллектуально-разведывательной войне?

Он(а) сердито фыркнул(а).

– Я тебе даже вот что скажу: думаю, они нам ничего плохого не сделают. Это умеренные. Просто хотят убрать нас с дороги.

– Чтобы не мешали чему?

– Убить Мосалу.

От зловония закружилась голова. Запах соли уже не бодрил, скорее наоборот.

– Если умеренные хотят убить Мосалу, что же тогда на уме у экстремистов?

Ответа не последовало.

Я уставился в темноту. Там, в доке, Кувале утверждал(а), что угроза жизни Мосалы ничего общего не имеет с технолиберацией.

– Не хочешь разъяснить мне один пунктик антропо-космологической доктрины? – спросил я.

– Нет.

– Если Мосала умрет, так и не став Ключевой Фигурой, – ничего не произойдет, ничего не изменится. Правильно? Ее место займет кто-то другой, в конечном счете – или нам уже не доведется это обсуждать.

Никакого ответа.

– И все же ты чувствуешь ответственность за ее безопасность? Почему? – Я выругался про себя. Ответ отлично известен, с тех самых пор, как я поговорил с Амандой Конрой, – Эти люди не числят себя политическими противниками тех, кто может оказаться потенциальной Ключевой Фигурой, так? Они готовы сражаться с любым ортодоксальным антропокосмологом – потому что они украли ваши идеи и подогнали под собственные логические построения. Они, как и ты, – антропокосмологи, только решили, что не желают, чтобы творцом вселенной стала Вайолет Мосала.

– Это никакие не «логические построения», – процедил(а) Кувале, – Попытки выбирать Ключевую Фигуру – безумие. Вселенная существует, поскольку Ключевая Фигура – данность. Хочешь попытаться изменить ход Большого взрыва?

– Нет. Но ведь этот акт творения еще не произошел?

– Какая разница? Время – часть того, что сотворено. Вселенная существует – сейчас – потому что Ключевая Фигура ее создаст.

– Но ведь еще не поздно все изменить? – настаивал я, – Никто же пока не знает наверняка, что ТВ верна.

Кувале снова хмыкнул(а), напрягшись от гнева всем телом – я почувствовал это спиной.

– Это неверный подход! Ключевая Фигура – данность! ТВ незыблема!

– Не трать красноречие. Передо мной отстаивать ортодоксальные взгляды не надо. По-моему, все вы в равной степени с ума посходили. Я просто пытаюсь ухватить суть самых опасных направлений. Тебе не кажется, что я имею право знать, чему мы противостоим?

Я расслышал дыхание Кувале – дышит медленно, стараясь успокоиться.

– Они считают, что суть Ключевой Фигуры детерминирована, предопределена – так же, как и все прочее в истории, включая убийство любого «соперника». Но детерминизм вовсе не исключает стремления к активным действиям: слышал ты когда-нибудь об исламском фаталисте, который сидел бы сложа руки? Из детерминированности вовсе не следует, что с небес протянется десница Божия и сохранит Ключевую Фигуру – или какой-нибудь невероятный заговор, удар судьбы возьмет и разрушит их планы, если они пойдут не за тем физиком. Когда вся Вселенная и каждое существо в ней предназначены просто для того, чтобы объяснить существование Ключевой Фигуры, в сверхъестественном вмешательстве надобности нет. Кого бы они ни убили, по каким бы причинам, – они не могут сделать ложный шаг.

– Значит, если они уничтожат всех теоретиков – противников любезной их сердцу ТВ, стало быть, именно эта ТВ и есть та самая, благодаря которой существует Вселенная. И независимо от того, есть ли у них реальная свобода выбора, результат будет тот же самый. ТВ, которой они хотят, и ТВ, которую они получат, в конце концов окажутся идентичны. А в Киото – тоже они? – с опозданием дошло до меня, – Думаешь, то, что произошло с Нисиде, – их рук дело? Поэтому он заболел? И Сару они убрали – пока она их не раскрыла?

– Вполне вероятно.

– А в полицию Киото вы сообщали? У вас там есть полиция? – Я примолк. Вряд ли Кувале станет говорить о контрмерах, когда нас почти наверняка подслушивают, – Да и вообще, что такого замечательного в ТВ Бундо? – проговорил я устало.

– Считается, – насмешливо пояснил(а) Кувале, – что она дает возможность доступа к иным вселенным, возникающим в подпространстве в результате новых Больших взрывов. И Мосала, и Нисиде это полностью исключают; согласно их теориям, иные вселенные существуют, но недосягаемы. Черные дыры, кротовые норы – все это ведет в наш космос.

– И они хотят убить Мосалу и Нисиде, потому что одной вселенной им недостаточно?

– Представь, – сардонически парировал(а) Кувале, – каких несметных богатств мы лишим себя, удовольствовавшись одним-единственным замкнутым космическим пространством. Взгляни с точки зрения вечности. Куда бежать, когда грянет Большое сжатие? Разве пара жизней – такая уж высокая цена за будущее человечества?

Снова вспомнился Нед Ландерс, пытающийся отмежеваться от рода человеческого ради того, чтобы им управлять. За пределы Вселенной не убежишь; но с помощью антропокосмологии положить на обе лопатки всех теоретиков ТВ, а потом разыграть игру «выбери себе создателя сам» – выход почти равнозначный.

Голос Кувале стал еще мрачнее:

– Может быть, Мосала и права, что презирает нас, если выводы из наших идей таковы.

С этим я спорить не стал.

– А она знает? Что есть антропокосмологи, которые хотят ее убить?

– И да и нет.

– В каком смысле?

– Мы пытались ее предупредить. Но она так люто ненавидит даже ортодоксальную ветвь, что не воспринимает угрозу всерьез. Мне кажется, она считает, что ложные теории ей не страшны. Раз антропокосмология – не более чем идолопоклонство, значит, повредить ей она не властна.

– Расскажи это Джордано Бруно.

Глаза потихоньку привыкали к темноте. На полу трюма я различил слабую полоску света.

– Я что-то спутал, – снова заговорил я, – или мы все это время говорим о людях, которых ты называешь умеренными?

Кувале не ответил(а), но я почувствовал, как он(а) легонько вздрогнул(а) от стыда.

– Что думают об этом экстремисты? – не отступал я, – Расскажи. Расскажи сейчас. Не хочу больше сюрпризов.

– Можно сказать, они, – понуро начал(а) Кувале, – гибрид антропокосмологов с приверженцами Культа невежества. И все же, в широком смысле, они антропокосмологи: считают, что Вселенная создана, чтобы объяснить себя. Но уверены, что вполне возможно – и желательно – существование Вселенной вообще без ТВ: без итоговой формулы, без объединяющего начала. Ни проникновения на глубинные уровни познания, ни неопровержимых закономерностей, ни непреодолимых запретов. Никаких границ. Трансценд витальность.

– Но единственный способ обеспечить это – уничтожить любого, кто может стать Ключевой Фигурой.

Похоже, влажность моей одежды пришла в соответствие с влажностью трюмного воздуха – самая неприятная из возможных стадий сырости. Не терпелось помочиться, но во имя сохранения собственного достоинства я держался, надеясь, что сумею вовремя распознать момент, когда проблема начнет представлять опасность для жизни. Из головы не шел астроном Тихо Браге, скончавшийся на пиру от разрыва мочевого пузыря, потому что постыдился извиниться и выйти.

Полоска света на полу не двигалась, но потихоньку становилась ярче; потом, по прошествии часа, снова потускнела. Проникавшие в трюм звуки – беспорядочные скрипы, лязг, приглушенные голоса, шаги – мне мало о чем говорили. Ухо улавливало отдаленный гул, пульсирующие шумы; какие-то из них звучали постоянно, другие то стихали, то возобновлялись. Мало-мальски сведущий в морском деле человек, будь он на моем месте, без сомнения, распознал бы рокот извергающего за корму струи морской воды электромагнитного двигателя; но для меня, что завывание набирающего обороты мотора, что плеск воды в корабельной душевой – все едино.

– А как вообще становятся антропокосмологами, если никто не знает о вашем существовании? – спросил я.

Молчание. Я толкнул Кувале плечом.

– Я не сплю, – судя по голосу, он(а) был(а) подавлен(а) еще сильнее моего.

– Тогда объясни. Никак не соображу. Как же вы находите новых соратников?

– Существует сеть дискуссионных групп, занимающихся близкими проблемами: ведут исследования в областях, смежных с космологией, изучают информационную метафизику. Мы принимаем участие в их работе – не слишком засвечиваясь, – а к людям, если они высказывают близкие нам взгляды и внушают доверие, подходим индивидуально. Два-три раза в год кто-нибудь где-нибудь заново открывает антропокосмологию. Мы никого не пытаемся убедить в ее истинности, но, если человек сам приходит к аналогичным выводам, даем ему понять, что у него есть единомышленники.

– А неортодоксы поступают так же? Затягивают людей в сети?

– Нет. Они все отступники. Каждый из них был когда-то с нами.

– А!

Ничего удивительного, что ортодоксам до зарезу нужно защитить Мосалу. Ортодоксальные антропокосмологи в буквальном смысле в собственных рядах воспитали ее возможных убийц.

– Грустно, – спокойно проговорил(а) Кувале, – Некоторые из них действительно считают себя предельными технолибераторами: стараются взять науку в собственные руки, не позволить сторонникам какой угодно другой теории навязывать им свои взгляды, не допускают, что могут не иметь решающего голоса.

– Очень, очень демократично. А им не пришло в голову провести выборы Ключевой Фигуры, вместо того чтобы убивать всех соперников собственного кандидата?

– И собственными руками отдать власть? Вряд ли. Мутеба Казади придерживался «демократического» направления антропокосмологии, вообще не признающего убийств. Только никто его не понимал. Да он, по-моему, и математических методов-то никогда не применял.

Я изумленно рассмеялся.

– Мутеба Казади был антропокосмологом?

– Конечно.

– Вряд ли Вайолет Мосала об этом знает.

– Вряд ли Вайолет Мосала знает хоть что-нибудь, чего не хочет знать.

– Эй, ты бы поуважительнее к своему божеству.

Судно слегка накренилось.

– Мы движемся? Или остановились?

Кувале пожал(а) плечами. Амортизирующий балласт настолько смягчал ход, что почти невозможно было понять, что происходит с кораблем. За все время, пока мы на борту, я ни разу не почувствовал качку, не говоря уж об ускорении.

– Среди этих людей есть твои личные знакомые? – спросил я.

– Нет. Все они отмежевались от ортодоксальной линии еще до моего прихода.

– Значит, даже не знаешь наверняка, насколько они умеренные?

– Я точно знаю, к какой фракции они принадлежат. И если бы они собирались нас убить, то уже убили бы.

– Может, место неподходящее для того, чтобы выкидывать трупы. С помощью любой приличной навигационной программы можно рассчитать координаты точки, из которой их с наименьшей вероятностью вынесет на берег.

Судно снова накренилось, потом что-то ударило по корпусу. От удара все вокруг заходило ходуном. Сердце упало. Я напряженно ждал. Звук утих, за ним не последовало ничего.

– Откуда ты? – (Только не молчать!) – Все никак не могу определить по выговору.

Кувале устало хохотнул(а).

– Не пытайся. Все равно не угадаешь. Место рождения – Малави, но я там не живу с полутора лет. Мои родители были дипломатами – торговыми представителями. Мы разъезжали по Африке, Южной Америке, Карибам.

– Они знают, что ты в Безгосударстве?

– Нет. Я – отрезанный ломоть. Уже пять лет. С моего ухода.

В асексуалы.

– Пять лет назад? Сколько же тебе было?

– Шестнадцать.

– Разве таким молодым делают операции?

Конечно, я мог только гадать, но, по-моему, чтобы разбить семью, чаще всего просто перехода к гермафродитам недостаточно.

– В Бразилии – делают.

– И они приняли в штыки?

– Они не поняли, – горько проронил(а) он(а). – Технолиберация, асексуальность – все, что произошло со мной, – для них пустой звук. Со мной начали обращаться как с каким-нибудь… подкидышем-инопланетянином. Они – люди высокообразованные, прекрасно обеспеченные, интеллектуалы, без национальных предрассудков… и очень косные. До сих пор цепляются за Малави – за один и тот же социальный слой, за все свои ценности и предрассудки – куда бы ни уехали. У меня нет родины. У меня есть только моя свобода, – (Снова смех.) – Сколько ни странствуй, везде одно и то же: то же ханжество, вновь и вновь. К четырнадцати годам мне довелось пожить в странах с тридцатью разными культурами, и у меня не осталось сомнений, что пол и все такое – для тупиц-конформистов.

Я едва дара речи не лишился. Потом осторожно спросил:

– Ты имеешь в виду половую принадлежность или половую близость?

– И то и другое.

– Но некоторые нуждаются и в том и в другом. Не только в биологическом смысле – это, я знаю, можно исключить. Просто… чтобы сознавать, кто ты такой. Ради самоуважения.

Кувале фыркнул(а), как будто я сказал что-то смешное.

– Самоуважение – общее место, выдуманное помешанными на самосовершенствовании психоаналитиками двадцатого века. Нужно тебе самоуважение – или эмоциональный стержень – поезжай в Лос-Анджелес и купи. Да что это с вами там, на Западе? – более участливо добавил(а) он(а). – Временами кажется, что ваши язык и культура до того изуродованы всей этой донаучной психологией Фрейда и Юнга – и ее всяческими американскими отрыжками, – что вы и воспринимать себя уже не в состоянии иначе, как через призму культовых штампов. И это до того укоренилось, что вы и сами не замечаете.

– Может, в твоих словах и есть правда… – Каким же старым и косным показался я вдруг себе! Если будущее за такими, как Кувале, то с последующими поколениями мне общего языка уже ни за что не найти. Что само по себе, может, не так уж и плохо, только все равно обидно, – Ну а что взамен западного психоложества? Асексуалов и технолиберацию я еще как-то могу понять – но почему антропокосмология? Нужна поддержка из космоса? Ну ударься хотя бы в религию, веруй в загробную жизнь.

– Тебе бы туда, на палубу, к этим убийцам. Раз считаешь, что можешь судить, что истинно, что ложно.

Я уставился в темноту. Слабая полоска света быстро таяла. Похоже, нам тут всю ночь мерзнуть. Мочевой пузырь вот-вот лопнет, но дать ему волю я не решался. Каждый раз, стоит мне только решить, что я наконец примирился со своим телом и со всем, чего можно от него ждать, как из преисподней снова натягивают узду. Ни с чем я не примирился. Лишь мельком бросил взгляд в бездну и теперь мечтал похоронить все, что мне открылось, – пусть бы все шло по-прежнему, будто ничто не менялось.

– Истина, – ответил я, – это то, что помогает выкарабкаться.

– Нет, это журналистский штамп. Истина – то, от чего не убежишь.

Меня разбудил свет факела. Ферментным ножом кто-то кромсал связывающую меня с Кувале полимерную сеть. Холод собачий – наверное, раннее утро. Ослепленный светом, я заморгал, дрожа. Сколько их, разглядеть не удавалось, не говоря уж об оружии, но, пока меня освобождали от пут, я сидел неподвижно – кто их знает, как бы пулю в лоб не заработать.

Меня подцепили к грубому канату и потянули лебедкой в воздух – а трое между тем выбирались из трюма по веревочной лестнице. Кувале оставили в трюме. Я оглядел залитую лунным светом палубу и – насколько хватало глаз – открытый океан. Неужели увозят из Безгосударства? Я похолодел. Если и остался малейший шанс дождаться помощи, то только на острове.

Люк захлопнули, меня опустили, развязали ноги и тычками погнали к каюте на другом конце корабля. Вняв моим мольбам, разрешили остановиться и помочиться за борт. Несколько секунд спустя я был настолько исполнен благодарности, что, попроси кто-нибудь, голыми руками сам бы разделался с Вайолет Мосалой.

В каюте шагу ступить было нельзя от экранов и электроники. Никогда прежде не доводилось мне бывать на рыболовном судне, но такая оснащенность казалась явно чрезмерной – ведь одного-единственного компьютеришки, пожалуй, вполне достаточно для управления средних размеров флотилией.

Меня привязали к стулу посреди каюты. Людей было четверо. Двоих Очевидец опознал: номера три и пять из галереи Кувале. На остальных, двух женщин примерно моего возраста, никаких данных не было. Я заснял лица и внес в файл: номера девятнадцать и двадцать.

– Что это был за шум, некоторое время назад? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь, – Я думал, на мель сели.

– Нас пытались таранить, – ответил Третий, – Ты самое интересное пропустил.

Белый у-мужчина с вытатуированными на обоих предплечьях китайскими иероглифами.

– Таранить? Кто?

На этот вопрос он не ответил. Это я перебрал. Он и так уже сказал слишком много.

Пока остальные волокли меня, Двадцатая ждала в каюте. Теперь она взяла инициативу на себя.

– Не знаю, какими байками напичкал вас Кувале. Вот оголтелый фанатик – собирает наши портреты.

Высокая, стройная, чернокожая, говорит с французским акцентом.

– Нет, он сказал, что вы умеренные. Разве вы не слышали?

Она бесхитростно и ошеломленно покачала головой: подслушивать – ниже ее достоинства, ведь это же очевидно! Ее спокойный и уверенный вид выводил меня из себя. Представляю себе, как, ни на секунду не теряя рассудительности, она по любому поводу отдает остальным приказания.

– «Умеренные»… и все же, разумеется, «еретики».

– А как еще, по-вашему, должны называть вас прочие антропокосмологи? – парировал я устало.

– Забудьте о прочих антропокосмологах. Вы должны иметь собственную точку зрения – коль скоро все факты вам известны.

– По-моему, заразив меня своей доморощенной холерой, вы отмели возможность любой мало-мальски доброжелательной точки зрения.

– Это не мы.

– Не вы? А кто же?

– Те же, кто заразил Ясуко Нисиде естественным вирулентным штаммом пневмококка.

По спине у меня пробежал холодок. Даже не знаю, поверил ли я ей, но это совпадало с тем, как описывал(а) экстремистов Кувале.

– Вы снимаете? – спросила Девятнадцатая.

– Нет.

Чистая правда. Хоть лица их я и зафиксировал, но запись прекратил несколько часов назад, еще в трюме.

– Тогда включите запись. Пожалуйста.

Девятнадцатая выглядела и говорила как скандинавка.

Похоже, каждая фракция антропокосмологов по природе своей интернациональна. Циники, утверждающие, будто люди, завязывающие интернациональную дружбу через сеть, ни за что не стали бы общаться в реале, глубоко ошибаются. Все, что для этого нужно, – веская причина.

– Зачем?

– Вы же приехали, чтобы сделать фильм о Вайолет Мосале? Разве вам не хочется рассказать зрителям все? До конца?

– Когда Мосала умрет, – пояснила Двадцатая, – естественно, поднимется гам, и нам придется скрываться. Мы не жаждем попасть в мученики, но не боимся быть узнанными, когда миссия наша будет окончена. Мы не стыдимся того, что делаем. Нам нечего стыдиться. И мы хотим, чтобы кто-то объективный, непредвзятый, достойный доверия поведал миру нашу версию происходящего.

Я не сводил с нее глаз. Казалось, она говорит совершенно искренне – и даже извиняющимся тоном, будто ей неловко просить об одолжении.

Я взглянул на остальных. Третий смотрел на меня с деланым безразличием. Пятый возился с электроникой. Девятнадцатая, непоколебимо солидарная с соратницей, ответила мне твердым взглядом.

– И думать забудьте. Я документальную чернуху не снимаю.

Неплохо вывернулся; не припомни я, выпалив эти слова, допрос Дэниела Каволини – на пару часов хватило бы приподнятого настроения.

– Никто и не ждет от вас, чтобы вы снимали смерть Мосалы, – принялась вежливо растолковывать мне Двадцатая, – Это было бы столь же неразумно, сколь безвкусно. Мы хотим только, чтобы вы могли объяснить вашим зрителям, почему ее смерть была необходима.

Чувство реальности ускользало. Только что в трюме я готовился к пыткам. В подробностях воображал процесс, превращающий человека в подобие жертвы акул.

Но не это.

– Меня не интересует эксклюзивное интервью с убийцами объекта моих съемок, – Я изо всех сил старался, чтобы голос звучал ровно. А ведь, пожалуй, добрая половина воротил ЗРИнет, проведай они, что за слова я сейчас произнес, в жизни бы мне не простили, – Почему бы вам не купить время на ТехноЛалии? Уверен, у их зрителей вы получили бы безоговорочную поддержку – если подчеркнете, что убить Мосалу было необходимо, чтобы предотвратить возможность путешествия в иные вселенные через гиперпространственные туннели.

Двадцатая нахмурилась, будто оклеветанная.

– Так и знала, Кувале вам совсем мозги засорил. Это он вам сказал?

В голове мутилось. Я ушам своим не верил. Было что-то сюрреалистическое в том, как истово пеклась она – не о сути, нет – о каких-то второстепенных деталях!

– Какая разница, в чем заключается ваша чертова причина?!

Вытянуть бы руки, взмолиться бы, воззвать к здравому смыслу! Но нет, связаны крепко за спинкой стула.

– Не знаю… – оцепенело пробормотал я, – Может, на ваш взгляд, у Генри Буццо более президентская внешность. Более приемлемые манеры. Или, может, уравнения изящнее, – Я едва удержался, чтобы не повторить им слова Мосалы: методология Буццо безнадежно ущербна; никогда их ставленнику не стать Ключевой Фигурой; но вовремя спохватился, – Мне все равно. Так или иначе – это убийство.

– Нет. Это самооборона.

Ответивший мне голос прозвучал из-за двери каюты. Я повернулся – и встретился взглядом с Элен У.

– Черные дыры тут ни при чем, – печально объяснила она, – И Буццо ни при чем. Но, если мы не вмешаемся, скоро во власти Вайолет будет убить всех нас.

22

С того момента, как в каюту вошла Элен У, я записывал все.

Не для ЗРИнет. Для Интерпола.

– Я сделала все, что могла, чтобы попытаться направить ее на более безопасный путь, – мрачно отчеканила У. – Думала, если она поймет, куда движется, то изменит методы – по общенаучным причинам. Во имя теории физического содержания, подобной тем, какие разрабатывают большинство ее коллег-специалистов в области ТВ, – В отчаянии она воздела руки, – Но Вайолет ничто не остановит! Сами знаете. Она впитывала, как губка, любое мое критическое замечание – и обращала недостатки в достоинства. Я сделала только хуже.

– Я не ожидала, – вступила Двадцатая, – что Аманда Конрой вообще заговорит об истинном богатстве информационной космологии. Что она вам изложила? Лишь одну модель: Ключевая Фигура создаст идеальную, лишенную изъянов вселенную – без каких-либо регистрируемых эффектов, нарушающих ТВ? И ни слова о традиционной метафизической подоплеке?

– Верно.

Не стану я возмущаться; лучшая стратегия, какую я смог выдумать, – подыгрывать им. Пусть сколько угодно разоблачают свои черные замыслы: я все еще цеплялся за надежду, что мне выдастся возможность предупредить Мосалу.

– Это лишь один из миллионов возможных подходов. К тому же упрощенный, как ранние космологические модели общей теории относительности двадцатых годов двадцатого века: безупречно гомогенные вселенные, однородные и пустые, как гигантские воздушные шарики. Исследования шли в этом направлении только потому, что изучать нечто более правдоподобное не позволял тогдашний уровень развития математических методов. Никто и не обольщался, что эти модели описывают реальные объекты.

– Конрой и ее друзья – не ученые, – подхватила У, – всего лишь любители-дилетанты. Уцепились за первое попавшееся умозаключение и решили, что им все исчерпывается.

Не знаю, как насчет остальных, но У преуспела в карьере, достигла высот – и вот на моих глазах не оставляет от своей жизни камня на камне. Быть может, интеллектуальная энергия, затраченная на антропокосмологию, уже стоила ей успехов в ВТМ, но теперь она приносила в жертву все.

– Существование таких идеальных, стабильных космических объектов не исключено, но тут все целиком и полностью определяется структурой теории. Разграничить лежащие в ее основе традиционную физику и информационную метафизику возможно, лишь приняв некие жесткие ограничения. Работы Мосалы содержат все признаки нарушения этих ограничений, причем в опаснейшем из всех возможных направлений.

У на мгновение задержала взгляд на моем лице, будто пытаясь определить, удалось ли втолковать мне суть. Во всем ее поведении не было ни малейшего намека на паранойю или фанатизм. Как бы ни были ошибочны ее взгляды, мыслит она ничуть не менее здраво, чем разработчик «Проекта Манхэттен», ужаснувшийся догадке, что первое испытание атомной бомбы в атмосфере может вызвать цепную реакцию и вовлечь весь мир в катастрофу.

Деваться некуда – пришлось мне всем своим видом продемонстрировать приличествующую случаю тревогу. У повернулась к Пятому.

– Покажи ему.

И вышла из каюты.

Сердце у меня упало.

– Куда она? – спросил я. Обратно в Безгосударство, на другой корабль? Никто из присутствующих не смог бы подобраться к Мосале ближе, чем У. Вспомнилось, как они вдвоем, смеясь, чуть ли не держась за руки, прогуливались в вестибюле отеля.

– Элен и так уже слишком много знает о ТВ Мосалы… и слишком много – об информационной космологии, – принялась объяснять Девятнадцатая, – Расширять ее познания дальше слишком опасно, поэтому в переговорах, где обсуждаются последние результаты, она участвовать не будет. Не стоит рисковать.

Я принял объяснение молча. Навязчивая страсть антропокосмологов к секретности ни в какое сравнение не шла со страхом Конрой перед насмешками прессы и выходила далеко за пределы, диктуемые необходимостью скрывать подготовку политического убийства. Воистину, они свято верят, что их идеи сами по себе опасны не менее любого физического оружия.

До моего слуха доносился мягкий плеск волн невидимого океана – зеркальные стекла иллюминаторов лишь отражали внутренность каюты. Мое отражение не сильно отличалось от прочих: всклокоченные волосы, мешки под глазами не вязались с обстановкой. Я представил себе погруженный в мирную дрему корабль, во тьме наша каюта – единственный крошечный островок света. Экспериментируя, я попытался с силой развести запястья – проверял полимер на крепость, искал, где узел. Куда там! Не пружинит, не деформируется. С того самого момента, как меня разбудили и притащили на палубу, я не мог отделаться от страха; от стягивающих тело веревок и бесконечных споров уже тошнило – но на мгновение вдруг возникло ощущение какой-то больничной стерильности и ясности. Мир больше не притворялся осмысленным: ни утешений, ни загадок, ни угроз.

Пятый, средних лет итальянец, закончил возиться с приборами и смущенно, будто я навел ему прямо в лицо тысячеваттный софит и допотопную – годов этак пятидесятых – кинокамеру, обратился ко мне:

– Это наш новейший суперкомпьютер. В него введено все, что успела опубликовать Мосала. Мы, по вполне очевидным причинам, сознательно избегаем попыток экстраполяций в области ТВ, но аппроксимировать вероятные результирующие эффекты этой работы, если она будет когда-нибудь закончена, тем не менее, можем.

Самый большой в каюте экран – метров пять в ширину и три в высоту – внезапно вспыхнул. Появившаяся картинка напоминала затейливое переплетение множества тончайших многоцветных нитей. На конференции ничего подобного я не видел; это была не система письменности, не бесформенная пена квантового вакуума. Скорее смахивало на клубок светящегося неоном жгута, который веками, не покладая рук, скручивали по очереди Эшер и Мандельброт. Соразмерность и гармония, виток за витком; глаз схватывал мельчайшие подробности узора, слишком изощренного, слишком замысловатого, чтобы проследить его до конца.

– Это не допространство? – спросил я.

– Нет, – Пятый бросил на меня подозрительный взгляд, словно опасаясь, что мое невежество непреодолимо, – Это весьма грубая схема информационного пространства, каким оно будет, как только Ключевая Фигура «станет» Ключевой Фигурой. Для краткости эту начальную конфигурацию мы называем «Алеф», – Я не отвечал, и он с отвращением, словно растолковывая очевидное младенцу, продолжал: – Представьте себе это как моментальный снимок Большого взрыва.

– То есть это – начальный момент… творения? Исходная точка всей Вселенной?

– Да. Почему вы удивлены? С физической точки зрения, первичный Большой взрыв есть явление не самого высокого порядка. Его можно описать всего десятью параметрами. «Алеф» содержит в сотни миллионов раз больше информации. Идея о создании галактики и ДНК, исходя из этого, вовсе не так уж диковинна.

Дело вкуса, конечно.

– Так все это, no-вашему содержится в черепе Вайолет Мосалы? В жизни такой мозговой карты не видел.

– Надеюсь, что нет, – сухо бросил Пятый, – Это не анатомическое сканирование – не функциональная нейрокарта и даже не условная схема сознания. Нейронов, не говоря уж о черепе, у Ключевой Фигуры нет. Пока. Это – голая информация, логическая предпосылка возникновения всех физических объектов. Сначала в мир явятся «знание» и «память» Ключевой Фигуры. Мозг, в котором они зашифрованы, – потом.

Он указал на экран, и клубок начал разрастаться, выбрасывая во тьму по всем направлениям сверкающие петли.

– Ключевая Фигура, по самым скромным меркам, вооружена ТВ и осознает как свое собственное существование, так и существование канонической совокупности наблюдений и полученных в ходе экспериментов результатов – собственных ли или из вторых рук, – которые должны быть приняты во внимание. Если информационная плотность окажется недостаточной или организационная схема не позволит дать логическое объяснение его собственного существования, все событие примет субкритический характер: значит, предполагаемой вселенной не существует. Но при условии достаточно мощного «Алефа» процесс не остановится до тех пор, пока не будет создан весь физический космос в целом. Разумеется, в общепринятом смысле процесс никогда не «начнется» и не «остановится» – он вообще не имеет временной протяженности. Последовательность событий в этой модели заключается просто в расширении объема логических понятий – подобно пошаговому математическому доказательству, в котором на совокупности исходных предпосылок строится система последовательных выводов. История Вселенной заключается в этих последовательностях, как, например, картина убийства, восстановленная чисто дедуктивными методами на основании осмотра места преступления.

Он говорил – а поверхность «Алефа» колебалась, заполоняя окружающий «информационный вакуум». Будто сверкающий гобелен ткут прямо на твоих глазах: миллионы незримых рук разматывают, вытягивают из недр клубка с каждой секундой все новые «нити» и вновь сплетают затейливым узором. Тысячекратно воспроизведенный исходный орнамент повторяется с едва заметными глазу вариациями, но тут же – словно ниоткуда – возникают новые удивительные мотивы. Сплетаются, словно стремясь поглотить друг друга, распадаются на части и вновь соединяются причудливыми островками красное и белое, а потом тают, сливаясь в разноцветные архипелаги. Взвиваются смерчи – лиловые, золотистые, – крепче скручивают нити, и тут же налетают противоположно направленные микроскопические водовороты, и вся конструкция распадается. И весь этот беспредельно упорядоченный хаос пронизан проникающими везде и всюду крошечными, медленно движущимися зазубренными кристалликами.

– Славная технопорнушка, – заметил я, – Только что она значит?

Поколебавшись, Пятый снисходительно принялся тыкать пальцем в экран.

– Это – возраст Земли, приводимый к некой определенной величине при введении различных географических и биологических данных. Это – единство генетического кода в процессе возникновения сочетания наиболее благоприятных возможностей для зарождения жизни. Вот здесь – основополагающие химические свойства элементов…

– И что ж, no-вашему едва пробьет ее звездный час, Вайолет Мосала впадет в транс и все это осмыслит?

Он бросил на меня сердитый взгляд.

– Нет! Все это логически вытекает из информационного содержания Ключевой Фигуры и момента «Алеф». Этим вовсе не описывается мыслительный процесс Ключевой Фигуры. Вы что думаете, для возникновения арифметических понятий Ключевая Фигура должна вслух сосчитать от единицы до триллиона? Ничего подобного. Чтобы обозначить существование чисел, вполне достаточно нуля, единицы и сложения. И со Вселенной то же самое. Просто она вырастает из иного зерна.

Я обвел глазами остальных. Напряженно, точно зачарованные, впились они глазами в экран. Но на лицах – ничего, хоть мало-мальски смахивающего на благоговейный ужас. Можно подумать, климатическую модель парникового эффекта рассматривают или имитацию падения метеорита. Строжайшая секретность избавила этих людей от сколько-нибудь серьезной критики собственных взглядов, но какое-то подобие здравомыслия сохранить они, тем не менее, умудрились. И антропокосмологию изобрели не постфактум, для оправдания невесть откуда пришедшей в головы мысли о необходимости убить Мосалу. Нет, они искренне верят, что прибегнуть к такой малоприятной мере их действительно вынуждают серьезные причины.

А может быть, та же неумолимая логика все же заставит их передумать? Я – невежественный профан, и меня, тем не менее, пригласили, принялись просвещать – лишь бы объяснить миру свои действия. Притащили меня сюда, чтобы оправдаться в глазах потомков. Что, если принять их условия и попытаться разубедить, говоря с ними их же языком? Может, есть хоть малейший шанс? Может, сумею посеять сомнения, спасти Мосалу?

– Ладно, – осторожно проговорил я, – Хватит логических выкладок. Ключевой Фигуре нет нужды обдумывать все до последних микроскопических подробностей. Но разве не придется ей, тем не менее, в конце концов сесть и, по крайней мере, сделать детальные наброски всего содержания ее ТВ? И удовлетвориться тем, что не осталось белых пятен? Это была бы работа всей жизни. Возможно, старания быстрей прочих закончить ТВ есть только первый этап в гонке, победитель которой станет Ключевой Фигурой. Как может что-либо реально существующее быть объяснено, пока Ключевая Фигура не знает, как это объясняется?

– И Ключевая Фигура, и ТВ, – нетерпеливо прервал Пятый, – необъяснимы в отрыве от всей истории человечества, от всего накопленного родом людским знания. И как любому биологическому предку или сородичу требуется определенный отрезок пространства и времени, чтобы существовать и наблюдать – собственное тело, собственные пища и воздух, собственный клочок земли, – так и любому интеллектуальному предшественнику или современнику требуются собственные, пусть неполные, представления о Вселенной. В совокупности, складываясь, как мозаика, они восходят к самому Большому взрыву Не будь это так, нас бы тут сейчас не было. Но Ключевая Фигура призвана занять то место, где все представления о мире сливаются воедино, кристаллизуются в виде столь сжатом, что становятся постижимы для единого разума. Не для того, чтобы резюмировать все научные и исторические познания, – просто чтобы их закодировать.

Бесполезно. Их собственным оружием мне их не одолеть. Они потратили годы, взвешивая любое из очевидных противоречий, и убедили себя, что на все нашли ответы. И если их не сумели поколебать даже придерживающиеся едва ли не тех же позиций антропокосмологи-ортодоксы, то на что надеяться мне?

Я попробовал другой подход.

– И вас устраивает сознавать себя всего лишь ничтожными нешками в фантасмагорических мечтаниях какого-то разработчика ТВ? Знать, что вас втягивают в заговор, чтобы ему не пришлось изобретать способ создать биологический вид, единственным представителем которого будет он сам?

Пятый взглянул на меня с жалостью.

– Нелепость. Вселенная – не мечтания. Ключевая Фигура – не воплощенное божество, не грезящий наяву бого-компьютер, который парит в высших сферах и того и гляди пробудится и забудет о нас. Ключевая Фигура – внутренняя основа Вселенной. Кроме как в ней самой, она нигде пребывать не может. Не может быть более фундаментальной основы для существования космоса, чем логически последовательное его объяснение одним-единственным наблюдателем. Можете вы себе представить нечто более эфемерное? ТВ, которая просто верна – без каких бы то ни было причин? И что тогда будет с нами? Превратимся в грезы безжизненного подпространства? Плод воображения мирового вакуума? Нет. Потому что, что бы ни лежало в его основе, каждое явление таково, каким представляется. И, кем бы ни оказалась Ключевая Фигура, тем не менее, я существую, я мыслю… – Он пнул ногой ножку моего стула, – Окружающий меня мир материален. И для меня лишь одно важно – чтобы все оставалось как есть.

Я повернулся к остальным. Третий уставился в пол, будто стыдясь самой этой никчемной затеи: зачем пытаться что-то доказывать неблагодарному миру? Девятнадцатая и Двадцатая с надеждой глядели на меня, будто ожидая, что вот-вот до меня дойдет, как глупо с моей стороны упорствовать, упрямо не желая признавать их идеи.

Как спорить с этими людьми? Я уже и сам не знал, где истина. Было три утра; я весь мокрый, закоченевший, связанный. Я один. Численный перевес на их стороне. Они владеют профессиональным жаргоном, за ними – вся компьютерная мощь, безграничные графические возможности, они могут позволить себе снисходительный тон. Антропокосмологи располагают любым, самым устрашающим, оружием, какое им только может потребоваться – чтобы быть наукой, не хуже и не лучше прочих.

– Назовите, – упорствовал я, – хоть один эксперимент, с помощью которого вы можете разграничить всю эту информационную космологию и ТВ, которая «верна без каких бы то ни было причин».

– Для вас это эксперимент, – спокойно объяснила Двадцатая, – Мы можем оставить Мосалу в покое – пусть себе заканчивает работу. И, если вы правы, ничего не произойдет. Десять миллиардов людей переживут восемнадцатое апреля, и большинство из них даже не узнает, что теория всего закончена и поведана миру.

– Но если вы ошибаетесь… – подхватил Пятый. Он указал жестом на экран, и движение на картинке ускорилось, – логика подсказывает, что процесс должен двигаться вспять, пока не достигнет физического Большого взрыва, чтобы установить десять параметров единой теории поля, чтобы объяснить всю историю Ключевой Фигуры. Вот почему компьютерная демонстрация этой модели занимает так много времени. В реальном времени, однако, предполагаемые последствия обнаружат себя уже через несколько секунд после момента «Алеф», и завершатся всего лишь – по крайней мере, в локальных масштабах – через несколько минут.

– В локальных масштабах? Вы имеете в виду, в Безгосударстве?

– Я имею в виду, в Солнечной системе. Которая и сама в этом случае просуществует всего несколько минут.

Он говорил, а на поверхности информационного «гобелена» разрасталось черное пятнышко. Разматывалась вьющаяся вокруг него нить, распутывались клубки, которые на самом деле ничего общего с клубками не имели. Голова закружилась, накатила дурнота – снова меня охватило ощущение дежавю; моя собственная фантастическая метафора, высказанная в ответ на сетования У по поводу порочного круга в доказательствах Мосалы, явилась мне воочию подтверждающим доказательством в пользу смертного приговора.

– Конрой и «ортодоксы» считают само собой разумеющейся временную симметрию информационной космологии: они убеждены, что физические закономерности, верные до момента «Алеф», сохранят свою значимость и после него. Но это не так. После «Алефа» ТВ Мосалы подорвет всю физику, из которой была выведена. ТВ создает прошлое – лишь затем, чтобы прийти к заключению, что не существует будущего.

Темное пятно на экране, как по команде, начало распространяться быстрее.

– Это ничего не доказывает, – возразил я, – Ведь никакая из посылок, стоящих за этими умопостроениями, проверке не подвергалась? Вы просто разрабатываете ряд уравнений из области теории информации, даже не зная, соответствуют ли они истине.

– Знать это невозможно, – согласился Пятый, – Но предположим, хоть ничего и не доказано, это все-таки произойдет?

– Да с какой стати? – взвился я, – Если Мосала и есть Ключевая Фигура, то для объяснения своего собственного существования вот в этом, – я заерзал, пытаясь освободить руки, так хотелось мне ткнуть пальцем в их картинку, – она нисколько не нуждается! Ее ТВ не предсказывает такого, даже не допускает!

– Нет, допускает. Но ее ТВ не переживет собственного обнародования. Теория может сделать ее Ключевой Фигурой. Может даровать ей идеальное прошлое. Может на двадцать миллиардов лет обеспечить развитие космологии. Но как только ее четко сформулируют, она распадется на чистую математику и чистую логику, – Он сцепил руки, сплел пальцы, а потом медленно развел ладони в стороны, – Вселенная несовместима с системой, обосновавшей отсутствие в себе самой физической составляющей. Исчезнет… трение. В уравнениях нет огня.

«Гобелен» за его спиной расползался; рушился прихотливый сверкающий орнамент познания. Не поглощаемый растущей энтропией, не остановленный и обращенный вспять, как галактический полет, – нет, процесс просто неумолимо двигался к предначертанному с самого начала концу Каждое возможное преобразование порождалось самим «клубком» – «Алефом», – кроме самого последнего. Никакого клубка и не было: просто петля, ведущая в никуда. Многоцветье тысяч нитей-толкований несло лишь один код, означавший неведение относительно их скрытых связей. И Вселенная, отвоевавшая себе право на существование тем, что нагромоздила из всех этих объяснений миллиард бесконечно усложняющихся замысловато переплетенных витков, в конце концов, размотавшись, как клубок, свелась к голому утверждению о собственной тавтологичности.

На мгновение сверкнул во тьме четкий белый круг – и экран погас.

Демонстрация окончена. Трое принялись отвязывать меня от стула.

– Я должен кое-что вам сказать, – обратился к ним я, – Я не открыл это никому – ни ЗРИнет, ни Конрой, ни Кувале. Об этом не подозревает Сара Найт. Никто не знает, только я и Мосала. Но вам необходимо это услышать.

– Мы слушаем, – сказала Двадцатая. Она стояла у пустого экрана и терпеливо смотрела на меня – воплощение вежливой заинтересованности.

Последний мой шанс переубедить их. Я постарался собраться, поставить себя на их место. Если они узнают, что Буццо ошибается, изменит ли это их планы? Возможно, нет. Есть ли другие кандидаты на ее место, нет ли – Мосала одинаково опасна. Если Нисиде умрет, его интеллектуальное наследие можно развить – и они просто станут оберегать продолжателей его дела и не откажутся от намерения уничтожить Мосалу.

Я заговорил:

– Вайолет Мосала закончила разработку своей ТВ еще в Кейптауне. Вычисления, которые она проводит сейчас, всего лишь дополнительная проверка. Настоящая работа закончена несколько месяцев назад. Таким образом, она уже стала Ключевой Фигурой. И ничего не случилось, небо не упало на землю, мы никуда не делись, – Я попытался рассмеяться, – Эксперимент, который вы считали слишком опасным, уже закончен. И мы выжили.

Двадцатая все смотрела на меня, не меняясь в лице. Внезапно на меня накатило невероятное смущение. Я чувствовал каждый мускул своего лица, поворот головы, сутулость плеч, направление взгляда. Словно ком глины, которому едва придали человеческую форму, который еще лепить и лепить, изо всех сил старается выдать себя за человеческое существо, изрекающее истины.

Знаю одно: каждая косточка, каждая пора, каждая клеточка моего тела выдавали, как отчаянно тщился я запудрить им мозги.

Правило первое: ни в коем случае не признавайся, что вообще существуют какие-то правила.

Двадцатая кивнула Третьему, тот отвязал меня от стула. Подцепив лебедкой, меня опустили обратно в трюм и снова привязали к Кувале.

Когда остальные уже начали подниматься на палубу по веревочной лестнице, Третий замешкался, присел на корточки подле меня и прошептал, словно давая хорошему другу горький, но важный совет:

– Ты не виноват, приятель. Ты старался. Только неужели тебе никто не говорил, что лжец из тебя – хуже некуда?

23

– Не обольщайся, – без всякого выражения сказал(а) Кувале, когда я закончил отчет об устроенной убийцами презентации, – У тебя и не было ни малейшего шанса. Никому их не отговорить.

– Никому? – Я не поверил. Слишком часто себя в этом просто убеждают. Должен же быть какой-то способ разоблачить в их глазах логику, которую они считают неопровержимой, заставить их осознать ее абсурдность.

Только я этого способа нащупать не сумел. Не смог достучаться.

Я проверил время по Очевидцу. Скоро рассвет. Я все дрожал, никак не мог остановиться; пленка водорослей на полу казалась еще мокрее, и твердый полимер под ней стал холодным, как сталь.

– Мосалу будут надежно охранять, – Я оставил Кувале в подавленном настроении, но в мое отсутствие уныние сменилось, видимо, приступом вызывающего оптимизма, – Службы безопасности конференции уже получили от меня снимок твоего мутировавшего холерного генома, так что они в курсе, какая опасность ей грозит – даже если она сама этого не знает. К тому же там, в Безгосударстве, осталось еще множество антропокосмологов-ортодоксов.

– В Безгосударстве никто не знает, что У замешана в заговоре? Так или иначе, У могла еще несколько дней назад инфицировать Мосалу с помощью биологического оружия. Думаешь, они стали бы исповедоваться перед камерой, если бы убийство уже не было свершившимся фактом? Хотели заручиться доверием, и им пришлось взяться за дело заранее, без спешки, пока не попали под подозрение все, от ПАФКС до «Ин-Ген-Юити». Но, не убедившись, что она мертва, что они могут бежать из Безгосударства, они ни за что не стали бы открывать карты.

Значит, что бы ни говорил я там, на палубе, это все равно уже ничего не изменило бы?

Да нет, не совсем. Может, у них есть противоядие, какое-нибудь чудодейственное средство.

Кувале молчал(а). Где-то поодаль послышались голоса, шаги. Нет, ничего. Лишь невнятный шум тысяч и тысяч волн.

А уж размечтался-то! Возродиться, пройдя сквозь все преграды и став бесстрашным героем технолиберации! Впутался в какие-то мерзкие дрязги фанатиков, одержимых манией создать бога, получил пинка и шмякнулся на свое законное место: знай передавай чьи-то чужие измышления – вот и все, чего я добился.

– Как ты думаешь, они сейчас за нами следят? Там, на палубе?

– Кто знает? – Я оглядел темный трюм. Не разобрать даже, на самом деле у дальней стены маячит слабый сероватый отблеск света, или просто мерещится. Я рассмеялся, – И что же, по-твоему, мы предпримем? Подпрыгнем на шесть метров вверх, пробьем дырку в крышке люка, а потом проплывем сотню километров – сцепленные, как сиамские близнецы?

Внезапно веревка на моих руках резко натянулась. Я чуть было не завопил от возмущения, но вовремя спохватился. Видно, за последний час, пока мы не были связаны, Кувале сумел(а) немного растянуть путы и спрятать петлю в ладонях. Теперь, когда нас снова связали, осталось лишь слегка развести руки. Не знаю, что за сверхъестественные трюки он(а) там выделывал(а), но после нескольких минут упорной возни веревка ослабла. Кувале вытянул(а) руки из щели между нашими спинами и развел(а) их в стороны.

Я ничего не мог с собой поделать – меня охватила бурная идиотская радость, хоть я и отдавал себе отчет, что вот-вот по палубе неотвратимо застучат шаги. Наверняка в трюме установлена инфракрасная камера, и неотступно следящий за нами компьютер без труда зафиксирует наш проступок.

Что-то долго нас никто не тревожит. Видимо, захватить нас решили экспромтом, подслушав мой звонок Кувале. Спланировали бы загодя – по крайней мере наручниками бы запаслись. Может быть, подготовиться как следует не успели, а аппаратура для слежки, которая оказалась под рукой, такая же примитивная, как и их веревки и сети.

Кувале с облегчением повел(а) плечами. Я обзавидовался; мои плечи были стянуты до боли. Он(а) снова втиснул(а) руки между нашими спинами.

Полимерная веревка скользкая, узлы стянуты на совесть, а ногти у Кувале острижены совсем коротко (несколько раз они коснулись моего тела). Когда мои руки оказались наконец развязаны, я испытал нечто вроде разочарования. Душевный подъем шел на убыль, я знал: ни малейшего шанса сбежать у нас нет. И все же это уже хоть что-то: лучше, чем сидеть сиднем в темноте и ждать, пока тебе выпадет честь объявить миру о смерти Мосалы.

Сеть была из какого-то мудреного пластика, приклеивающегося к определенным участкам собственной поверхности (очевидно, чтобы проще было чинить), в местах соединений не менее прочного, чем на нетронутых участках. Нас плотно спеленали, стянув руки за спинами; теперь, когда руки освободились, появился небольшой – сантиметра четыре-пять – зазор. Скользя подошвами по расплывшимся в слякоть водорослям, мы неуклюже поднялись на ноги. Я выдохнул и втянул живот, радуясь, что в последнее время пришлось попоститься.

Первый десяток попыток не удался. Минут десять – пятнадцать ушло на мучительную возню в темноте, когда мы снова и снова возвращались на исходные позиции, пытаясь найти способ встать, при котором наши общие путы постепенно сползали бы вниз. Ни дать ни взять – игроки-соперники в каком-то каверзном бессмысленном шоу. К тому времени, как сеть коснулась пола, лодыжки у меня совсем онемели. Я сделал несколько шагов и едва не рухнул. Ухо уловило слабый звук скользящих по пластику ногтей: Кувале уже развязывал(а) себе ноги. Мне по возвращении в трюм связать ноги никто не удосужился. Разминаясь, я прошагал в темноте несколько метров, поддерживая, пока окончательно не выветрилась, иллюзию свободы.

Повернув обратно, я подошел к Кувале и склонился так низко, что стали видны белки глаз. Он(а) приложил(а) палец к моим губам. Я согласно кивнул. Пока, похоже, нам везет – никакой инфракрасной камеры и в помине нет, – но могут быть звукозаписывающие устройства, и, откуда нам знать, что за хитроумная программа нас подслушивает.

Кувале встал(а) и в тот же миг пропал(а) из виду: футболка после долгого пребывания в темноте уже не светилась.

Временами поскрипывали подошвы промокших ботинок; видимо, кружит по трюму. Ума не приложу, что он(а) рассчитывает найти. Какую-нибудь брешь в корпусе? Быть не может. Я стоял и ждал. Снова на полу чуть забрезжила полоска света. Рассвет. Значит, на палубе скоро появятся люди.

Я услышал приближающиеся шаги. Кувале нащупал(а) мою руку, взял(а) за локоть. Я прошел следом – к углу трюма. Он(а) прижал(а) мою ладонь к стене примерно в метре от пола. Так вот что он(а) обнаружил(а)! Что-то вроде прикрытого защитным кожухом приборного щитка – небольшая пружинная дверца, заподлицо утопленная в стену. Когда нас опускали в трюм, я ее не заметил, но ведь стены все заляпаны – отличный камуфляж.

Я обследовал открытый щиток на ощупь. Так, электрическая розетка. Два нарезных металлических фитинга, каждый сантиметра два в диаметре, под ними – рычажки расходомеров. Что бы через них ни подавалось – или ни откачивалось, – особой ценности для нас они явно не представляли. Разве что Кувале задумал(а) затопить трюм, чтобы мы могли всплыть к люку?

Я едва не пропустил его. У самого края щитка, справа – круглый, с тонким ободком разъем, диаметром миллиметров пять-шесть, не больше.

Разъем оптического интерфейса.

Соединенный с чем? С бортовым компьютером? Если первоначально судно было предназначено для грузоперевозок, возможно, отсюда с помощью портативного терминала загружали инвентаризационные данные. Особых надежд питать не приходилось: вряд ли на арендованном антропокосмологами рыболовецком судне такая система может быть пригодна для чего-нибудь еще.

Я расстегнул рубашку, одновременно вызывая Очевидца. Его программа включала простенькую опцию – «виртуальный терминал», которая позволяла мне просматривать все вводимые извне данные, и заменяющее клавиатуру мимическое устройство ввода. Я вынул из пупка заглушку порта и встал, прижавшись к стене, пытаясь соединить разъемы. Двигался я неуклюже, но после упражнений по выскальзыванию из рыболовной сети новая задачка оказалась совсем легкой.

Все, что мне удалось добыть, – обрывок какого-то случайного текста, а потом – сигнал от самой программы: «Ошибка!» Запрос она получила, но данные оказались зашифрованы до неузнаваемости. Оба порта представляли собой разъемы, предназначенные для подсоединения к гибкому коннектору. Одинаковые защитные ободки не давали состыковать разъемы вплотную – фокусы лазерных фотодетекторов все никак не совмещались, расходились на какой-то миллиметр.

Я отступил назад, стараясь не выдать своего разочарования. Кувале вопросительно тронул(а) мою руку. Я поймал ладонь, лежащую у меня на руке, и положил себе на лицо, покачал головой, затем повел ею к моему искусственному пупку. Кувале похлопал(а) меня по плечу. Ну ничего. Я понимаю. Все-таки мы попытались.

Я стоял у щитка, привалившись к стене. Пришло в голову, что, скрой я признание антропокосмологов, обвинить могут «Ин-Ген-Юити». Если уже после убийства Элен У со товарищи, скрывшись, попытаются взять ответственность на себя, вероятнее всего, их воспримут как невесть откуда взявшихся чудаков. Об антропокосмологах никто и слыхом не слыхал. Стало быть, убийство Мосалы может прорвать бойкот.

«Это было бы то самое, чего она хотела», – едва не произнес я вслух неотступно звенящие в мозгу слова; такое утешительное, такое логичное оправдание!

Я отстегнул ремень и вонзил язычок пряжки в живот около пупка. Стальной имплант окружал тонкий слой противоинфекционной биоинженерной соединительной ткани; от звука рвущегося коллагена бросило в дрожь, но боли не было: защитный слой лишен нервных окончаний. Еще сантиметра два вглубь – и я наткнулся на металлический выступ, фиксирующий порт на месте. Я отодвинул ткани от цилиндра и сумел просунуть язычок дальше за край выступа.

Словно сам себя оперирую доморощенными средствами: на семь-восемь миллиметров увеличиваю имеющееся в брюшной стенке отверстие. Тело сопротивлялось. Я настаивал, пробираясь под выступ, пытаясь высвободить его, а от поврежденного участка уже несся шквал химических сигналов бедствия, призывая на мою голову немилосердный нагоняй и дозу анальгетиков в придачу. Кувале стал(а) помогать, растягивая отверстие. Когда теплые пальцы коснулись шрамов от порезов, которые я нанес себе тогда, при Джине, у меня началась эрекция; ну до того некстати – я едва не расхохотался. Глаза заливает пот, в пах струится кровь – а тело, не желая ничего замечать, требует своего, и все тут. И, положа руку на сердце: захоти Кувале, я с упоением улегся бы на пол и занялся любовью – каким угодно способом. Лишь бы сознавать, что мы слились воедино.

Но вот из брюшины, волоча за собой скользкий от крови коротенький волоконный световод, появился стальной цилиндр. Я повернулся и сплюнул заполнившую рот кислоту. По счастью, этим все и обошлось – меня не стошнило.

Подождав, пока пальцы перестанут дрожать, я вытерся рубашкой и отвернул целиком весь торцевой узел, обнажив порт. Смахивало даже не на фаллопластику, а, скорее, на обрезание – столько мук ради проникновения на лишний миллиметр. Я сунул в карман металлическую «крайнюю плоть», отыскал на стене разъем и попробовал снова.

Перед глазами вспыхнули крупные яркие бело-голубые буквы; ослепить не ослепили, но в шок повергли:

Морской флот Мицубиси Шанхай Модель номер LMHDV-12-5600 Опции на экстренный случай:

Р – запуск сигнальных ракет М – включение радиомаяка

Я перебрал все возможные команды выхода, чтобы добраться до более развернутого меню, – но это он и был, полный каталог. Воображение, которому я не смел дать волю, рисовало блистательные картины: вот я подсоединяюсь к главному бортовому компьютеру, тут же получаю доступ к сети, отправляю записанную ночью исповедь антропокосмологов в два десятка надежных мест, одновременно рассылаю копии всем участникам эйнштейновской конференции. А передо мной – всего лишь примитивная аварийная система сигнализации, возможно, предусмотренная первоначальной конструкцией в соответствии с требованиями техники безопасности и забытая за ненадобностью впоследствии, когда новые хозяева оснастили корабль современным коммуникационным и навигационным оборудованием.

Забытая – или отключенная?

Я подал мимический сигнал – М.

По виртуальному экрану поплыл текст простейшего сигнала бедствия. Сообщался номер модели, серийный номер корабля, широта и долгота (если я правильно помню карту Безгосударства, мы, оказывается, ближе к острову, чем я думал) – и что «выжившие» находятся в «основном грузовом трюме». Внезапно закралось подозрение, что, потрудись мы обыскать остальную часть трюма, где-нибудь наткнулись бы на другой щиток со скрытыми под ним двумя красными кнопками с кулак величиной, надписанными РАДИОМАЯК и РАКЕТЫ; но думать об этом не хотелось.

Где-то наверху, на палубе, взвыла сирена.

– Что ты сделал? – испуганно спросил(а) Кувале, – Пожарную тревогу включил?

– Послал сигнал бедствия. Решил, что сигнальные ракеты могут для нас обернуться неприятностями.

Я закрыл щиток и стал застегивать окровавленную рубашку, будто сокрытие вещественных доказательств могло помочь.

Слышно было, как кто-то, тяжело бухая ботинками, пробежал по палубе. Через несколько секунд сирена смолкла. Потом приоткрылся люк – на нас пристально смотрел Третий. В руке у него был пистолет, о котором он, кажется, совсем позабыл.

– Думаете, вам это что-то даст? Мы уже послали сообщение, что тревога ложная; никто и внимания не обратит, – Вид у него был скорее озадаченный, чем разъяренный, – Сидите тихо и не рыпайтесь, больше от вас ничего не требуется, и скоро вас выпустят. Так как насчет сотрудничества?

Он развернул веревочную лестницу и в одиночку спустился к нам. Я глаз не мог отвести от бледной полоски предрассветного неба за его спиной; в вышине маячил тающий на глазах спутник – видит око, да зуб неймет. Подобрав пару обрывков веревки, Третий бросил их нам.

– Сядьте и свяжите себе ноги. Как следует. Может, вас накормят завтраком, – Зевнув во весь рот, он отвернулся и крикнул: – Джорджио! Анна! Помогите мне!

Кувале – в жизни не видел, чтобы человек двигался так стремительно – прыгнул(а) на него. Подняв пистолет, Третий выстрелил. Пуля вошла в бедро. Кувале осел(а) на палубу, когда растаял отзвук выстрела, и я услышал, как он(а) шумно хватает ртом воздух.

Я вскочил и заорал на Третьего, сыпля ругательствами, сам едва сознавая, что говорю. Все пропало! Смести бы, как паутину, с лица земли этот трюм, этот корабль, этот океан! Бешено размахивая руками, костеря его на чем свет стоит, я шагнул вперед. Третий ошалело глядел на меня, словно не понимая, с чего весь этот сыр-бор. Я сделал еще шаг. Он направил дуло пистолета на меня.

Кувале рванулся (рванулась) вперед и сбил(а) его с ног. Не успел Третий подняться, он(а) прыгнул(а) на него и зажал(а) ему руки, шарахнув правой об пол. На миг я застыл, как парализованный, в полной уверенности, что бороться бесполезно, а потом бросился на помощь.

Со стороны, наверное, это выглядело как возня снисходительного папаши с развоевавшимися пятилетними отпрысками. Я подергал выглядывающий из могучего кулачища ствол пистолета: «пушка» точно в камне застряла. Казалось, Третий будто и не замечает слабых попыток Кувале удержать его на полу и сейчас вскочит на ноги – вот только дух переведет.

Я врезал ему по голове. Он яростно сопротивлялся. Подавив отвращение, я снова ударил в ту же точку и рассек ему кожу над глазом; с силой двинув каблуком по ране, я присел на корточки и схватился за пистолет. Третий закричал от боли, оружие выскользнуло из руки – и тут он приподнялся, отбросив Кувале в сторону. Я пальнул в пол за своей спиной, в надежде немного охладить его пыл, чтобы не заставлял пускать оружие в ход. И тут раздался еще один выстрел – сверху. Я поднял глаза. У края люка на животе лежала Девятнадцатая. Анна?

Держа Третьего на прицеле, я отступил на несколько шагов. Он глядел на меня – окровавленный, злой как черт и все же не утративший любопытства – пытался постичь смысл моего бессмысленного демарша.

– Ты этого хочешь, да? Распутать клубок? Хочешь, чтобы Мосала разнесла мир вдребезги? – Он рассмеялся и покачал головой, – Опоздал.

– В этом нет никакой необходимости, – прокричала Анна, – Пожалуйста! Положите пистолет, и через час вы будете в Безгосударстве. Никто не собирается причинять вам вред.

– Принесите мне рабочий ноутпад, – бросил я через плечо, – Быстро. У вас есть две минуты, потом я вышибу ему мозги.

Я говорил на полном серьезе – даже если моей решимости хватило бы только на те секунды, пока я произносил эти слова.

Анна отползла от края люка; послышался гомон возмущенных голосов – она совещалась с остальными.

Кувале, хромая, добрел(а) до меня. Из раны, не переставая, сочилась кровь. Бедренную артерию пуля, судя по всему, не задела, но дышал(а) Кувале неровно – явно нужна помощь.

– И не подумают, – сказал(а) он(а). – Так и будут вилять. Поставь себя на их место…

– Золотые слова, – спокойно подтвердил Третий, – Во сколько бы кто ни ценил мою жизнь… Все равно, если Мосала станет Ключевой Фигурой, погибнем мы все. Если вы хотите ее спасти, торговаться бессмысленно – чем бы вы ни угрожали, в любом случае ничего хорошего ждать не приходится.

Я взглянул вверх, на палубу. Они все еще спорили: до нас доносились голоса. Но если они настолько уверовали в свою космологию, чтобы убить Мосалу – и отправить псу под хвост собственную жизнь, прятаться в горах Монголии или Туркестана, не имея возможности даже обнародовать свои взгляды, – то угроза еще одной смерти их убеждений не поколеблет.

– Я думаю, – объявил я, – вашей работе остро необходим критический анализ специалиста.

Я передал пистолет Кувале, снял рубашку и сделал из нее жгут. У меня самого кровь уже не текла; поврежденная уплотнительная ткань выделяет бесцветный бальзам, содержащий антибиотики и коагулянты.

Оказав Кувале первую помощь, я вернулся к приборному щитку и вновь подсоединился к разъему. Раз система аварийной сигнализации с главным компьютером не состыкована, значит, отключить ее нельзя. Я подал повторный сигнал бедствия, потом запустил ракеты. Трижды раздалось громкое шипение струй газа – и вот, затмевая мягкий предутренний свет, дальнюю стену озарило слепящее фотохимическое сияние. Бурая патина водорослей, пятнами облепивших стену, высветилась яснее ясного, но скрыть ничего уже не могла: глаз различал края еще одного углубления в стене, в темноте отчетливо проступила щель вокруг защитной панели. Я заглянул внутрь и обнаружил, как и предполагал, две большие кнопки и устройство аварийной подачи воздуха. Осмотрев дверцу повнимательнее, я заметил проступающую сквозь пятна грязи еле заметную загадочную эмблему, не поддающуюся расшифровке ни на каком языке, не имеющую ничего общего с символикой никакой из цивилизаций.

Разговор наверху умолк. Только бы не запаниковали, не накинулись на нас!

Третий, похоже, горел желанием наговорить нам каких-нибудь гадостей, но помалкивал, встревоженно поглядывая на Кувале – видимо, решил, что вот главная опасность, а я – лишь послушное одураченное орудие.

Ракета неслась ввысь, свет ее заливал трюм.

– Не понимаю, – проговорил я, – Как вам в голову пришло убить невинную женщину только потому, что какому-то компьютеру втемяшилось, будто ее работа может привести человечество к Армагеддону?

Третий состроил равнодушную мину. Стоит ли на дураков обращать внимание?

– И вот вы где-то откопали теорию, способную поглотить любую ТВ. Систему воззрений, что позволяет переосмыслить любую физику. Но не обольщайтесь – это не наука. С таким же успехом можно топтаться на одном месте, складывая из имени «Мосала» число шестьсот шестьдесят шесть.

– Спросите Кувале, – вкрадчиво предложил Третий, – каббалистическая тарабарщина все это или нет. Спросите про Киншасу в сорок третьем.

– Что?

– Да так, просто апокрифические бредни, – Кувале был(а) весь(вся) в поту, и казалось, вот-вот впадет в шок. Я взял пистолет. Он(а) сел(а) на пол.

– Спросите, как умер Мутеба Казади, – не унимался Третий.

– Ему было семьдесят восемь, – бросил я, пытаясь припомнить, что говорят о его смерти биографы; возраст солидный, так что в свое время я не обратил особого внимания, – По-моему, от кровоизлияния в мозг.

Третий скептически усмехнулся. По спине у меня пробежали мурашки. Конечно же, их непоколебимую веру питает нечто большее, чем чистая теория информации: у них за плечами, по крайней мере, одна мистическая смерть носителя запретных знаний. Она наполняет смыслом все их деяния, утверждает их в мысли, что их абстрактные построения – не химеры какие-нибудь.

– Ладно, – кивнул я, – Но если Мутеба не уничтожил Вселенную, почему уничтожит Мосала?

– Мутеба не разрабатывал ТВ; он не мог стать Ключевой Фигурой. Никто точно не знает, чем он занимался, все его записи утеряны. Но кое-кто из нас считает, что он нашел способ смешения с информацией – и, когда это случилось, шок оказался для него слишком силен.

Кувале иронично фыркнул(а).

– Что такое «смешение с информацией»? – спросил я.

– Каждый физический объект, – принялся объяснять Третий, – несет информацию. Но в нормальных условиях состояние самого объекта определяется только законами физики, – он усмехнулся, – Уроните одновременно Библию и ньютоновские «Начала»: они будут падать рядом. Тот факт, что законы физики сами по себе есть информация, не бросается в глаза, да и к делу не относится. Они абсолютны, как ньютоновские пространство и время: неподвижен фон, а не актер. Но ничто не существует изолированно, вне всяких связей. Время и пространство смешиваются при высоких скоростях. Макроскопические вероятности смешиваются на квантовом уровне. При высоких температурах смешиваются четыре вида взаимодействия. Физика и информация тоже смешиваются – в ходе какого-то неизвестного нам процесса. Группа симметрии неясна, не говоря уж о динамических характеристиках. Но процесс может быть инициирован чистым знанием – закодированным в мозгу человеческом знанием самой информационной космологии – с такой же легкостью, как и любым физическим экстремумом.

– И каков будет эффект?

– Трудно сказать, – В свете сигнальной ракеты кровь на его лице казалась черной пленкой, – Возможно, достижение глубочайшего единства: выявление того, как посредством объяснения создается физика, – и наоборот. Изменение направления вектора, проникновение в тайны скрытого механизма.

– Да? Если Мутеба сделал подобное великое космическое открытие, откуда вы знаете, что оно не превратило его в Ключевую Фигуру за мгновение до смерти? – Я прекрасно понимал, что, скорее всего, только понапрасну сотрясаю воздух, но не мог бросить попыток спасти Мосалу.

Третий ухмыльнулся моему невежеству.

– Не думаю. Я видел модели информационного пространства с Ключевой Фигурой, подвергшейся смешению. И знаю, что мы живем не в такой Вселенной.

– Почему?

– Потому что после момента «Алеф» в процесс были бы втянуты все без исключения. Экспоненциальный рост: один человек, потом два, четыре, восемь… Случись это в сорок третьем, мы бы все уже давно последовали за Мутебой Казади. Из первых рук узнали бы, что его убило.

Ракета, падая, скрылась из виду. Трюм снова погрузился в серый полумрак. Я вызвал Очевидца, вновь приноравливаясь к приглушенному свету.

– Эндрю! – вскричал(а) Кувале, – Слушай!

В трюм проник глубокий ритмичный пульсирующий рокот. Звук нарастал, и наконец я сумел распознать его. Ревел двигатель. Не наш. Чужой.

Я ждал. Неизвестность! Подкашивались колени. Как у Кувале, у меня задрожали руки. Прошло несколько минут, вдалеке послышались крики. Слов было не разобрать, но голоса незнакомые, с полинезийским акцентом.

– Помалкивайте, – спокойно приказал Третий, – а не то они все погибнут. Или для вас Мосала дороже десятка фермеров?

Я смотрел на него. В голове мутилось. Неужто остальные антропокосмологи настроены так же? Через сколько же смертей нужно им переступить, чтобы осознать, что и они могут ошибаться? Или исповедуемая ими мораль принципиально иная, и согласно ей малейший шанс «раскрутить клубок» перевешивает любое преступление, любое зверство?

Голоса все ближе. Вот заглушили двигатель. Судя по звукам, рыболовецкое судно встало прямо борт о борт с нашим. А издалека – уже было слышно – подходило еще одно.

До меня донесся обрывок разговора:

– Но я сдала вам в аренду это судно, так что ответственность – на мне. Система аварийной сигнализации не должна барахлить.

Глубокий женский голос. Явно заинтригована. Рассудительна, настойчива. Я бросил взгляд на Кувале: глаза закрыты, зубы стиснуты. Невыносимо видеть такую боль! Что за чувство внушает мне этот человек? Самому не верится. Да это и неважно. Кувале нужна помощь. Мы должны вырваться отсюда.

Но если я крикну – сколько людей поставлю я под угрозу?

Я услышал, как подошел третий корабль. Сигнал бедствия… ложная тревога… сигнал бедствия… ракеты. Похоже, на всех находящихся в округе судах сочли это достаточно странным и решили взглянуть своими глазами. Даже если никто из вновь прибывших не вооружен, теперь численный перевес целиком на нашей стороне.

Я поднял голову и заорал:

– Сюда!

Третий напрягся, точно готовясь к прыжку. Я пальнул в пол рядом с его головой. Он замер. Накатила волна головокружения. Вот-вот раздастся автоматная очередь. Я с ума сошел, что я делаю?

Тяжелые шаги по палубе, снова крики.

У края люка показались Двадцатая и полинезийка.

Фермерша, нахмурившись, глянула вниз, на нас.

– Если они угрожали насилием, – сказала она, – соберите доказательства и представьте третейскому судье на острове. Но, что бы здесь ни произошло, не кажется ли вам, что противоборствующие стороны лучше разделить?

– Они спрятались на судне, – с притворным возмущением затараторила Двадцатая, – угрожали нам оружием, взяли заложника! Что ж вы думаете, после этого мы отдадим их вам, чтобы вы их отпустили?

Фермерша перевела глаза на меня. Не в силах выдавить ни слова, я встретился с ней взглядом и опустил правую руку. Она бесстрастно заговорила, вновь обращаясь к Двадцатой:

– Я с удовольствием дам показания обо всем, что здесь видела. Так что, если они готовы отпустить заложника и отправиться с нами, даю вам слово, справедливость восторжествует.

У люка появились еще четверо фермеров. Кувале, по-прежнему сидя у стены, приветственно вскинул(а) руку и прокричал(а) что-то по-полинезийски. Один из фермеров хрипло рассмеялся и ответил. В душе у меня всколыхнулась надежда. На корабле полно народу – если дойдет до рукопашной, антропокосмологам несдобровать.

Я сунул пистолет в задний карман и крикнул:

– Он свободен!

Третий угрюмо поднялся.

– Так или иначе, она уже мертва, – спокойно заявил я, – Вы сами сказали. Вы уже стали спасителем Вселенной, – Я похлопал себя по животу, – Подумайте о своем месте в истории. Не запятнайте себя теперь в глазах общества.

Он обменялся взглядом с Двадцатой и начал подниматься по веревочной лестнице.

Я бросил пистолет в угол трюма и шагнул помочь Кувале. Он(а) медленно преодолел(а) трап. Я, не отставая ни на шаг, двигался следом в надежде, что в крайнем случае успею подхватить сзади.

На палубе сгрудилось человек, наверное, тридцать фермеров и восемь антропокосмологов – большинство с пистолетами. Вид у них был решительнее некуда, куда там безоружным анархистам. От ужаса бросило в дрожь: чем это могло обернуться! Я огляделся, ища Элен У. Ее нигде не было видно. Ночью вернулась на остров наблюдать, как умрет Мосала? Я не слышал лодки. Впрочем, может, взяла акваланг и уплыла на сборщике урожая.

Стоило нам направиться к борту, где два судна соединялись сходнями, меня окликнула Двадцатая:

– И не думайте улизнуть с украденным имуществом.

Терпение фермерши было уже на исходе. Она повернулась ко мне:

– Может, вывернете карманы и сэкономите нам время? Вашему другу нужна помощь.

– Знаю.

Двадцатая подошла ко мне, обвела палубу отсутствующим взглядом. У меня кровь застыла в жилах. Это еще не конец. Что бы они там ни сделали с Мосалой, они надеются, что теперь это уже не изменить… но не уверены. И вот готовы стрельбу открыть, лишь бы не выпустить меня с кипой отснятого материала, доказывающего, что опасность куда как реальна.

Они слишком хорошо знают Мосалу. Не представляю, как убедить ее без неопровержимых доказательств; однажды она уже поверила, когда я крикнул: «Волки!»

Только выбора у меня не было. Я вызвал Очевидца и стер все.

– Ладно. Сделано. Запись стерта.

– Не верю.

– Подключите меня к ноутпаду, – Я указал на торчащий из живота разъем, – Проверьте. Убедитесь сами.

– Это ничего не докажет. Вы могли состряпать фальшивку.

– Чего вы тогда хотите? Сунуть меня в электромагнитное поле и вьтжечь всю оперативную память?

Она на полном серьезе покачала головой.

– У нас здесь нет такого оборудования.

Я глянул в сторону сходни, которая поскрипывала, сжатая бортами качающихся на волнах кораблей.

– Ладно. Отпустите Кувале. Я остаюсь.

– Нет! – простонал(а) Кувале, – Вы можете ему поверить…

– Это единственный вариант, – прервала Двадцатая, – Даю вам слово: вы вернетесь в Безгосударство в целости и сохранности, как только дело будет сделано.

Она невозмутимо глядела на меня. Насколько я мог судить, говорила она совершенно искренне. Как только Мосала умрет, я буду свободен.

Но если она выживет, если закончит свою ТВ – доказав тем самым, что эти люди всего лишь незадачливые заговорщики, задумавшие и не сумевшие осуществить убийство, – как тогда они отнесутся к тому, кого избрали в провозвестники?

Я опустился на колени. Чем скорее начну, тем скорее все кончится.

Намотав световод на руку, я принялся вытягивать из собственных внутренностей платы памяти. Оставшаяся от оптического порта рана была слишком мала, но раскрылась, когда на свет божий, точно сегменты какого-то необычайного кибернетического паразита, ни за что не желающего покидать хозяйские внутренности, одна за другой начали появляться поблескивающие капсулы – покрытые защитными оболочками платы. Встревоженные, сбитые с толку фермеры попятились. Чем громче я кричал, тем больше притуплялась боль.

Последним появился процессор – голова червя, тончайшим золотым кабелем соединенная с моим позвоночником и нейроотводами – с мозгом. Оборвав их, я, согнувшись вдвое, зажимая кулаком рваную рану, встал на ноги.

Пнул ногой окровавленное подношение по направлению к Двадцатой. Выпрямиться не было сил, так что взглянуть ей в глаза не получилось.

– Можете отправляться.

Судя по голосу, потрясена, но ни тени раскаяния. Интересно, что за смерть избрала она для Мосалы? Несомненно, чистую и безболезненную: сразу в сказочное забытье, без всяких там сгустков крови, дерьма и блевотины.

– Пришлите мне все обратно, когда закончите. Или с вами свяжется менеджер моего банка.

24

В тесноватом судовом лазарете врачи обследовали ногу Кувале. Сканирование показало множественные разрывы кровеносных сосудов и повреждение связок – застрявшая в задней части бедра пуля пропахала след, как потерпевший крушение самолет. По лицу Кувале струился пот. В мрачном изумлении взирал(а) он(а) на экран: допотопная программа пространно излагала результаты обследования. Последняя строчка гласила: «Можно предположить огнестрельное ранение».

– Надо ж, как интересно!

Один из фермеров, Прасад Джвала, промыл и перевязал нам раны и накачал нас медикаментами (какие нашлись под рукой), чтобы остановить кровотечение, предотвратить проникновение инфекции и избежать шока. Из сильных болеутоляющих на борту нашелся только синтетический опиат настолько убойной силы, что я не сумел бы связно изложить планы антропокосмологов, даже если бы от этого зависели судьбы Вселенной. Кувале уснул(а); я сидел рядом и тщетно пытался собраться с мыслями.

Хорошо, что живот туго забинтовали! Уж очень велик был соблазн забраться рукою в рану, ощупать оставшуюся внутри аппаратуру: гладкие плотные переплетения кишок, усмиренного волшебной пулей Кувале дьявольского змея, теплую пропитанную кровью печень, выводящую напрямую в кровоток миллиарды микроскопических трудяг-ферментов – невидимую глазу фармацевтическую фабрику, синтезирующую всякие снадобья согласно собственной химической интуиции. Хотелось один за другим вытащить на свет божий все эти невесть для чего предназначенные органы, разложить перед собой по порядку, стать пустой оболочкой из мышц и кожи, очутиться, в конце концов, с глазу на глаз со своим внутренним «я».

Прошло минут пятьдесят; вышеозначенные ферменты начали наконец разлагать бушующий в крови опиат, и я снова ступил с окутанных клубами ваты небес на грешную землю. Попросил ноутпад; Джвала выполнил просьбу и ушел помогать на палубу.

Связаться с Карин де Гроот удалось сразу же. От сути я не отклонялся. Де Гроот выслушала меня молча. Наверное, самый мой вид придал рассказанному известную достоверность.

– Вы должны убедить Вайолет вернуться в цивилизованный мир. Даже если она не верит, что ей грозит опасность, что она теряет? Сделать заключительный доклад можно и в Кейптауне.

– Поверьте, она всерьез воспримет каждое слово, – уверила меня де Гроот, – Вчера ночью скончался Ясуко Нисиде. Пневмония. Он был очень плох, но Вайолет все равно никак не может прийти в себя. И она видела результаты анализа холерного вибриона – его проводила одна очень авторитетная бомбейская лаборатория. Однако…

– Так вы улетите вместе с ней? – Известие о смерти Нисиде огорчило меня, но то, что это выбило Мосалу из колеи, обнадеживало, – Я знаю, есть риск, что она заболеет в самолете, только…

– Послушайте, – прервала де Гроот, – За время вашего отсутствия тут возникли некоторые трудности. Улететь отсюда никто никуда не может.

– Почему? Что за трудности?

– Вчера ночью на остров высадилась целая команда… наемников, что ли, не знаю. Аэропорт захвачен.

Вернулся Джвала – взглянуть на Кувале; уловив последние слова, насмешливо бросил:

– Провокаторы. Раз в несколько лет обязательно нагрянут какие-нибудь гориллы – вырядятся в камуфляж, шуму наделают… сядут в лужу и смоются, – Происходящее, казалось, тревожило его не больше, чем тревожит какого-нибудь обывателя из обычной демократической страны периодически возникающая суматоха вокруг избирательной кампании, – Видел я вчера ночью, как они высаживались в гавани. Вооружены до зубов, пришлось пропустить, – Он ухмыльнулся, – Только их ожидают кое-какие сюрпризы. Максимум полгода – больше им не продержаться.

– Полгода?

Он пожал плечами.

– Дольше ни одной банде не удавалось.

Целая команда наемников пытается наделать шуму – не их ли корабль таранил антропокосмологов? Так или иначе, к утру Двадцатая и ее коллеги наверняка уже знали, что аэропорт захвачен – и что от моих показаний для Мосалы немного будет проку.

Вот уж некстати так некстати! Впрочем, ничего удивительного. Эйнштейновская конференция и так уже чересчур повысила авторитет Безгосударства, а предполагаемый переезд Мосалы еще больше бы все запутал. Но «Ин-Ген-Юити» и их союзники на политическое убийство не пойдут – зачем им превращать ее в новую мученицу? И остров в океане растворять не станут: рискуют отпугнуть почтенных клиентов, за которыми – миллиарды долларов. Единственное, что они могли попытаться сделать, – привести к краху социальный строй Безгосударства и тем доказать миру, что весь этот наивный эксперимент с самого начала был обречен на провал.

– Где сейчас Вайолет? – спросил я.

– Разговаривает с Генри Буццо. Пытается убедить его поехать с ней в больницу.

– Хорошая мысль.

Поглощенный мыслями о хитросплетениях заговора «умеренных», я почти забыл, что Буццо тоже в опасности – и Мосала подвергается риску с двух сторон. Экстремисты уже одержали победу в Киото, и тот, кто заразил меня холерой по пути из Сиднея, сейчас, возможно, в Безгосударстве, выискивает способ исправить первую неудачную попытку.

– Я немедленно прокручу им запись нашего разговора, – обещала де Гроот.

– И отправьте копию в службу безопасности.

– Правильно. Если от этого будет какой-нибудь толк, – Под натиском обстоятельств держалась она, похоже, куда лучше меня, – Элен У в ластах пока не видать, – добавила де Гроот с мрачной иронией, – Но я буду держать вас в курсе.

Мы договорились встретиться в больнице. Я дал отбой и закрыл глаза, борясь с искушением нырнуть обратно в тягучий опийный туман.

Даже когда аэропорт был открыт, антропокосмологам-ортодоксам, чтобы контрабандой провезти лекарство для меня, потребовалось пять дней. Трудно было смириться с мыслью, что Мосала – ходячий труп, но, если не произойдет что-нибудь невероятное, если африканские технолибераторы не десантируются сюда с другой половины земного шара завтра, самое позднее – послезавтра и не доставят лекарство, ей не выжить. Никакой надежды.

Судно приближалось к северной бухте. Я сел и взглянул на Акили. Безумно хотелось взять эту тонкую, юную руку; но нет, только хуже сделаю. И угораздило же втрескаться в существо, которое нарочно хирургически удалило у себя все, способное рождать желание!

Впрочем, очень просто: вместе испытали такие встряски, столько на нас свалилось, а еще это сбивающее с толку отсутствие признаков пола… ничего загадочного. Люди сплошь и рядом теряют головы из-за асексуалов. Конечно же, это пройдет, скоро пройдет – как только прочувствую до конца, что взаимности мне не видать.

Посидев так еще немного, я понял, что больше не в силах смотреть на лицо Акили: слишком больно. И я принялся рассматривать мерцающие линии на мониторе у кровати, прислушиваться к каждому неглубокому вздоху и гадать, почему не отступает терзающая меня боль.

Трамваи, по слухам, еще ходили, но одна фермерша предложила подвезти нас до самого города.

– Быстрее, чем ждать скорой, – объяснила она, – Их на острове всего десяток.

Молоденькая, родом с Фиджи, зовут Адель Вунибобо; помнится, я видел ее на корабле антропокосмологов – она заглядывала в трюм.

Между нами в кабине грузовика сидел(а) Кувале: видно было, что действие наркотика уже ослабело, но еще не совсем прошло. Вокруг тут и там виднелись яркие коралловые протоки – высыхают на глазах, точно просматриваешь в ускоренном режиме процесс медленного уплотнения рифа.

– Там, на корабле, вы рисковали жизнью, – заговорил я.

– Сигнал бедствия в море воспринимается очень серьезно, – Тон чуть насмешливый, будто приглашает отбросить столь церемонные манеры.

– Нам повезло, что мы были не на берегу, – продолжал я, – Но вы ведь видели, что судно вне опасности. Команда велела вам убираться и не соваться не в свое дело. Подкрепив предложение видом пистолетов.

Она ответила любопытным взглядом.

– Так, no-вашему это было опрометчиво? Глупо? Но тут нет полиции. Кто еще пришел бы вам на помощь?

– Никто, – согласился я.

– Пять лет назад наше судно опрокинулось, – Она не отводила глаз от раскинувшегося перед нами изрезанного берега, – Мы попали в шторм. Мои родители, сестра. Родители потеряли сознание, их сразу смыло. Мы с сестрой провели в открытом море десять часов, боролись с волнами, по очереди поддерживали друг друга.

– Ужасно. Парниковые штормы унесли столько жизней…

– Да я не к сочувствию вашему взываю! – простонала она, – Просто пытаюсь объяснить.

Я молча ждал. Немного погодя она заговорила снова:

– Десять часов. До сих пор снится. Я выросла на корабле, своими глазами видела, как штормом смывает целые деревни. Думала, в точности знаю, как относиться к океану. Но тот случай, в воде, с сестрой, изменил все.

– В какую сторону? Теперь океан сильнее страшит вас? Внушает больше благоговения?

Вунибобо нетерпеливо тряхнула головой.

– Нет, требует больше спасательных жилетов. Только я не об этом, – Она состроила недовольную гримаску, но продолжала: – Можете выполнить мою просьбу? Закройте глаза и попытайтесь представить себе мир. Все десять миллиардов людей разом. Я знаю, это невозможно – но все же попробуйте.

Просьба сбила меня с толку, но я подчинился.

– Ладно.

– Теперь опишите, что вы видите.

– Вид Земли из космоса. Хотя больше похоже на рисунок, чем на фотоснимок. Вверху север. В середине – Индийский океан, но глаз охватывает Землю от Западной Африки до Новой Зеландии, от Ирландии до Японии. На всех континентах и островах – вне масштаба – толпы народа. Сосчитать не просите, но всего, по-моему, около сотни.

Я открыл глаза. Ее прежняя и нынешняя родины остались за пределами обрисованной мною карты, но что-то подсказывало, что это не упражнение по расширению географических познаний.

– Когда-то мне тоже мир представлялся таким. Но после крушения все стало по-другому. Закрывая глаза и представляя себе Землю, теперь я вижу ту же карту, те же континенты… Только суша для меня – вовсе не суша. То, что кажется твердой землей, на самом деле – плотная толпа людей; нет никакой суши, негде встать. Все мы – в открытом море, боремся с волнами, поддерживаем друг друга. Так мы рождаемся, так умираем. Изо всех сил стараемся удержать над водой того, кто рядом, – Она рассмеялась, вдруг смутившись, а потом добавила с вызовом: – Вот, вы просили объяснить.

– Просил.

Сверкающие коралловые протоки сменились реками белесой известковой жижи, но рифы вокруг переливались нежно-зеленым и серебристо-серым. Интересно, а что ответили бы остальные фермеры, задай я им тот же вопрос? Наверняка получил бы десяток разных ответов. Безгосударство, судя по всему, основано на принципе, согласно которому люди договорились вести себя совершенно одинаково, руководствуясь при этом совершенно разными мотивами. Как бы сумма взаимно противоречивых топологий из уравнения допространства: общество, не отягощенное политикой, философией, религией, избежавшее бездумно-восторженного поклонения гербам и знаменам – и, тем не менее, упорядоченное.

И все же я никак не мог решить, чудо ли это, или ровным счетом ничего невероятного здесь нет. Упорядоченность возникает и сохраняется там, где этого хотят. Любая демократия при ближайшем рассмотрении оказывается разновидностью анархии: любой законодательный акт, любая конституция могут быть со временем изменены; любой социальной нормой, писаной или неписаной, можно пренебречь. Главные сдерживающие силы – инерция, апатия и недомыслие. В Безгосударстве же осмелились – быть может, безрассудно – распутать политический узел до конца, дабы увидеть как есть, без прикрас, власть и ответственность, терпимость и согласие.

– Вы не дали мне утонуть, – констатировал я, – Чем я могу вам отплатить?

Вунибобо глянула мне в глаза, пытаясь понять, насколько серьезно задан вопрос.

– Лучше плавать. Помогать всем нам держаться на плаву.

– Попробую. Если возможность представится.

Она улыбнулась уклончивому полуобещанию и напомнила:

– Как раз сейчас мы движемся прямо навстречу шторму. Так что возможность, я думаю, представится.

Я ожидал, что улицы в центре острова опустеют, но, на первый взгляд, ничего не изменилось. Ни малейших признаков паники – ни очередей за продуктами, ни заколоченных витрин. Правда, проезжая мимо отеля, я заметил, что фестиваль «Мистического возрождения» свернут. Не меня одного внезапно обуяло желание стать невидимкой. Еще на корабле я слышал, как одна из женщин, узнав, что аэропорт захвачен, слегка расстроилась. Но большинство просто махнули рукой. На острове, говорил Манро, есть ополченцы. Наверняка их больше, чем захватчиков, но как они оснащены, обучены и дисциплинированы, я и понятия не имел. Пока, похоже, бандиты удовольствовались проникновением в аэропорт, но если их конечная цель – не захват власти, а установление в Безгосударстве «анархии», то – чует мое сердце! – очень скоро нас ожидает нечто куда менее приятное, чем бескровное овладение стратегически важными объектами.

В больнице обстановка была спокойная. Вунибобо помогла мне провести Кувале внутрь. Он(а) с блуждающей мечтательной улыбкой ковылял(а) вперед, но, если бы не наша поддержка, упал(а) бы плашмя. Прасад Джвала заранее прислал снимок раны, и операционная была уже готова. Кувале увезли внутрь, а я смотрел вслед, стараясь убедить себя, что не ощущаю ничего, кроме возмущения, какое испытал бы, если бы ранили кого угодно другого. Вунибобо простилась и ушла.

Я дождался своей очереди в палату скорой помощи, где под местной анестезией мне зашили рану. Я умудрился уничтожить биоинженерный имплант – он зарубцевался бы и образовал прекрасную спайку, – но зашивавшая меня докторша затампонировала рану антибактериальным губчатым углеводным полимером, который постепенно рассосется под воздействием выделяемых окружающими тканями стимуляторов роста. Она спросила о происхождении раны. Я рассказал все как было. Ей явно полегчало.

– Я уж подумала, не прогрызло ли что-нибудь из ваших внутренностей путь наружу.

Я осторожно встал. Внутри все онемело. С тела будто содрали кожу и вынули все мышцы.

– Постарайтесь не тужиться, – предупредила докторша, – И не смеяться.

Я нашел де Гроот и Мосалу в приемной отделения медицинского сканирования. Мосала выглядела нервной и опустошенной, но встретила меня тепло, пожала руку, обняла за плечи.

– Эндрю, вы как?

– У меня все отлично. Чего не скажешь о фильме.

Она с усилием улыбнулась.

– Генри как раз сейчас обследуют. Мои данные еще обрабатываются; может потребоваться некоторое время. Пытаются выявить чужеродные белки, только вот есть некоторые сомнения насчет разрешающей способности приборов. Оборудование старое, двадцатилетней давности, – Она обхватила себя руками и выдавила смешок, – И что я говорю! Раз собираюсь здесь жить, надо привыкать к здешней технике.

– Никто из тех, с кем я говорила, со вчерашнего вечера не видел Элен У, – сообщила де Гроот, – Служба безопасности конференции проверила ее комнату; она пуста.

Мосала еще не оправилась от потрясения.

– Почему она связалась с антропокосмологами? Она сама блестящий теоретик – не какой-нибудь шарлатан-прихлебатель! Теперь-то я знаю – есть люди, которые, обнаружив, что не в состоянии постичь тонкости, начинают видеть в разработке ТВ нечто мистическое. Но Элен разобралась в моей работе едва ли не лучше меня самой!

По-моему, не совсем удачное время размышлять над тем, что к основной проблеме имеет лишь косвенное отношение.

– А что касается тех, других головорезов, – продолжала Вайолет, – которые, по вашей гипотезе, убили Ясуко… Сегодня во второй половине дня я даю пресс-конференцию – расскажу о критериях, избранных Генри Буццо, и об их значении для ТВ. Может, прояснит их убогие умишки, – Голос звучал почти спокойно, но гнев выдавали стиснутые руки: пытаясь унять дрожь, она вцепилась одной рукой в запястье другой, – А когда в пятницу утром я изложу мою ТВ, они могут попрощаться со своей трансцендвитальностью.

– В пятницу утром?

– Алгоритм Сержа Бишоффа работает прекрасно. К завтрашнему вечеру все вычисления будут завершены.

– А если, – осторожно начал я, – окажется, что вы инфицированы биологическим оружием, если вам станет хуже и вы не сможете работать – есть еще кто-нибудь, кто мог бы интерпретировать полученные результаты и свести все воедино?

Мосала отпрянула.

– О чем вы? Хотите, чтобы я благословила своего преемника стать следующей мишенью?

– Нет! Но если ваша ТВ будет закончена и обнародована, умеренные будут вынуждены признать, что ошибались, – и тогда есть шанс, что они дадут противоядие. Я не прошу вас раскрывать никаких имен! Но если бы вы могли изложить кому-нибудь, каковы должны быть последние штрихи…

– Мне нет надобности убеждать этих людей, – ледяным тоном произнесла Мосала, – И я не стану рисковать чьей-либо жизнью, делая подобные попытки.

Развить свою аргументацию я не успел: уде Гроот зазвонил ноутпад. Начальник службы безопасности конференции Джо Кепа ознакомился с присланной де Гроот записью нашего с ней разговора и желал поговорить со мной. Лично. Немедленно.

В небольшой приемной на последнем этаже отеля под охраной двух дюжих у-мужчин Кепа мурыжил меня часа три – расспрашивал обо всем, начиная с момента, когда я упросил ЗРИнет поручить фильм мне. Он успел просмотреть присланные напрямую через локальные сети отчеты нескольких фермеров о событиях на судне антропокосмологов и результаты анализов холерного вибриона; но по-прежнему был зол и подозрителен, по-прежнему, казалось, готов был камня на камне не оставить от моих показаний. Враждебность его меня покоробила, и все же винить его за это было трудно. Если бы не захват аэропорта, основной его головной болью были бы разряженные по-клоунски бродячие музыканты; и вот – на тебе! – вполне реальная угроза полномасштабных военных действий во вверенном ему отеле. Либо все эти разговоры о нацелившихся на ведущих участников конференции информационных террористах с биологическим оружием – плод больного воображения, либо он, бедняга, и есть тот избранник, на которого вот-вот обрушится кара небесная.

Однако к моменту, когда Кепа объявил, что допрос закончен, я его, кажется, убедил. Таким злющим я его еще не видел.

Мои показания зафиксировали согласно международным юридическим стандартам: каждый кадр снабжен унифицированным тайм-кодом, шифрованная копия сдана в Интерпол. Прежде чем я скреплю материалы своей электронной подписью, мне предложили просмотреть файл – удостовериться в отсутствии подчисток. Я проверил наугад десяток отрывков: не смотреть же все три часа!

Я вернулся в номер, принял душ, машинально прикрывая свежезабинтованную рану, хоть прекрасно знал, что вода ей не страшна. Горячая вода, внушительность и безыскусная элегантность обстановки – было в этой роскоши что-то нереальное. Двадцать четыре часа назад я готов был из кожи вон лезть, лишь бы помочь Мосале разрушить бойкот. Но что я могу сделать для технолиберации теперь? Купить переносную камеру, снять бессмысленную смерть Мосалы – и разрушить Безгосударство до основания? К этому я стремлюсь? Цепляться за свою призрачную объективность и спокойно запечатлеть все, что выпадет на ее долю?

Я смотрел на свое отражение в зеркале. Какой от меня теперь толк?

В номере был настенный телефон. Я позвонил в больницу. Операция прошла без осложнений, но Акили еще спал(а) после наркоза. Я решил, что все равно туда загляну.

Я спустился в вестибюль отеля, как раз когда начиналось утреннее заседание. На экранах уже появился некролог Ясуко Нисиде, однако конференция по-прежнему шла своим чередом. Негромко беседующие, разбившиеся на небольшие группки участники были заметно подавлены, явно выбиты из колеи; кое-кто украдкой оглядывался, словно в надежде подслушать какие-нибудь обрывки новостей об оккупации – хоть что-то воодушевляющее, пусть даже и недостоверное.

Я заметил группу журналистов; со всеми я был немного знаком и беспрепятственно втерся в их кружок – послушать, о чем сплетничают. Все сходились в одном: иностранцы будут эвакуированы американскими (или новозеландскими, или японскими) военно-морскими силами, это вопрос нескольких дней, хотя ничего определенного в подтверждение такой уверенности никто так и не высказал.

– Тут три американца – лауреата Нобелевской премии, – доверительно сообщил Дэвид Коннолли, фотограф Дженет Уолш, – Что ж, no-вашему их бросят на произвол судьбы, когда Безгосударство летит в тартарары?

Не было расхождений во мнениях и относительно того, кем захвачен аэропорт. Разумеется, «соперничающими анархистами» – пресловутыми «беженцами» из США, признающими лишь власть силы. О проблемах биотехнологии никто и не упомянул, и, хоть весть о планах Мосалы сменить место жительства распространилась на острове уже повсюду, никто из журналистов не потрудился поговорить с местными жителями поподробнее, чтобы об этом узнать.

Эти люди должны информировать мир обо всем, происходящем в Безгосударстве, – а ведь никто из них и понятия не имеет, что происходит на самом деле.

По дороге в больницу я наткнулся на магазинчик электротоваров, купил новый ноутпад и небольшую камеру – из тех, что носят на плече. Занес в ноутпад свой личный код, и последняя резервная спутниковая копия очнулась от глубокой спячки и начала догонять реальное время. На несколько секунд экран подернула мутная дымка, а затем Сизиф объявил: «Число зарегистрированных случаев Отчаяния превысило три тысячи».

– Не хочу я этого знать! – Три тысячи? В шесть раз – за две недели! – Покажи карту распространения.

Скорее смахивало на возникающий спонтанно рак, чем на инфекционное заболевание: случайный разброс по земному шару вне зависимости от социальных и экологических факторов, концентрация повышается в местах повышенной плотности населения.

Как число заболевших может так быстро расти – ведь не отмечено ни единой локальной вспышки? Я слышал, что модели, основанные на передаче инфекции воздушно-капельным путем, посредством половых контактов, на распространении возбудителя через водопроводную воду, через паразитов, оказываются несостоятельны с точки зрения эпидемиологии.

– Что еще об этом сообщают?

– Официально – ничего. Но в полученном фильмотекой ЗРИнет материале, снятом вашим коллегой Джоном Рейнолдсом, есть первые записи связной речи больных.

– Кто-то выздоравливает?

– Нет. Но у некоторых из вновь заболевших периодически наблюдается изменение симптомов.

– Изменение или смягчение?

– Речь связная, но неадекватная по содержанию.

– То есть у них нарушена психика? Когда они наконец прекращают кричать и успокаиваются настолько, что могут связать пару слов, оказывается, что у них помрачение рассудка?

– Это вопрос для специалиста.

Я уже почти дошел до больницы.

– Ладно, – сказал я, – Покажи мне что-нибудь из этих измененных симптомов. Посмотрим, что хорошенького я пропустил.

Сизиф пошарил в фильмотеке и выдал отрывок. Не очень-то этично заглядывать в незаконченную чужую работу, но пожелай Рейнолдс закрыть коллегам доступ к своим материалам – зашифровал бы.

Я посмотрел сцену в больничном лифте, только и всего, – и почувствовал, что бледнею. Этому не было объяснений, ни малейшей возможности уловить хоть какой-нибудь смысл.

Рейнолдс сдал в архив еще три эпизода, демонстрирующих «связную речь» больных Отчаянием. Надев наушники, чтобы не распугать толпящийся в больничных коридорах народ, я просмотрел их все. Слова больные произносили разные – только вот смысл в них заключался один и тот же.

К моему приходу Акили уже не спал(а). Он(а) встретил(а) меня печальной улыбкой – и я понял, что втюрился по уши. Дело даже не в том, что лицо Акили так глубоко впечаталось в мое сознание, что я теперь и представить себе не мог, как когда-то был увлечен кем-то другим. Красота, в конце концов, такая мелочь! Но какой страстью, каким умом, какой иронией сверкали эти темные глаза! Ничего подобного я доселе не встречал.

Да это же смехотворно! – оборвал я себя. Для полного асексуала все это – лишь порожденные гормонами сантименты заводной игрушки, жалкого биоробота. Знай он(а), что за чувства меня обуревают… Кроме жалости, рассчитывать мне не на что.

– Известия про аэропорт сюда уже дошли? – спросил я.

Он(а) удрученно кивнул(а).

– И о смерти Нисиде тоже. Как Мосала восприняла?

– На кусочки не рассыпалась; но я не уверен, что она сейчас в состоянии рассуждать здраво.

Не то что я.

Я пересказал наш разговор.

– Ну как, по-твоему, если она дотянет до того, как кто-нибудь сделает от ее имени доклад о ТВ, откажутся умеренные от своих планов? Передадут лекарство?

– Возможно, – Судя по выражению лица, особых надежд на это Кувале не питал(а). – Если будет неопровержимо доказано, что ТВ действительно завершена, если оснований для сомнений не останется. Но они же сейчас в бегах. Ничего передать не смогут.

– Могли бы сообщить химическую формулу.

– Да. А нам останется надеяться, что в Безгосударстве найдется оборудование, на котором можно успеть вовремя синтезировать такой препарат.

– Если вся Вселенная существует лишь ради объяснения Ключевой Фигуры, может, ей все-таки повезет?

Ни одному слову я и сам не верил – и все же, похоже, сказал именно то, что надо было.

– Объяснение момента «Алеф» не распространяется на чудесные избавления. Ключевой Фигурой необязательно должна стать именно Мосала – даже если Нисиде мертв, а ТВ Бундо опровергнута. Если она выживет, то лишь благодаря тому, что люди, которые борются за нее, окажутся сильнее тех, кто пытается ее убить, – (Усталый смешок.) – В том-то и состоит теория всего: чудес на свете не бывает, даже если это касается Ключевой Фигуры. Жизнь и смерть всех людей определяют одни и те же законы.

– Понятно, – я помедлил, – Хочу тебе кое-что показать. Только что полученные данные об Отчаянии.

– Об Отчаянии?

– Можешь смеяться, сколько хочешь. Допускаю, это ничего и не значит; но мне непременно нужно знать твое мнение.

Я чувствовал себя обязанным перед Рейнолдсом не растрезвонить направо и налево содержание еще не вышедших в эфир материалов. Палата была полна, но нас с обеих сторон огораживали ширмы, а лежащий на противоположной кровати человек в гипсе, судя по всему, спал. Я передал ноутпад Кувале и, приглушив звук, включил один из сюжетов.

В лицо оператору смотрела привязанная к больничной койке бледная всклокоченная женщина средних лет. Непохоже, что накачана наркотиками, но характерные поведенческие симптомы явно отсутствуют – лишь одержимо горят расширенные ужасом прикованные к Рейнолдсу глаза.

– Эта информационная схема, это состояние осознанности бытия и способности к мироощущению включает в себя непрерывно растущую последовательность взаимообусловленных структурных уровней: нервные клетки кодируют информацию, кровь питает нервные клетки, сердце перекачивает кровь, кишечник обогащает ее, рот поставляет в кишечник питательные вещества, содержащиеся в пище… сельскохозяйственные угодья, земля, солнечный свет, триллионы звезд… – Она говорила, а глаза ее скользили по лицу Рейнолдса, – Нервные клетки, сердце, кишечник; клетки – заключенные в жидкие мембраны белки, ионы и вода; дифференцирующиеся в процессе развития ткани; активизируемые перекрывающимися градиентами гормональных маркеров гены; миллионы взаимосвязанных клеточных конструкций; четырехвалентный углерод; одновалентный водород; мечущиеся между состоящими из протонов и нейтронов ядрами электроны, стремящиеся к точке, в которой уравновешиваются силы электростатического притяжения и отталкивания; вращающиеся в противоположных направлениях кварки, объединяющие лептоны в условиях иерархически упорядоченных возбуждений, вмещающее их десятимерное пространство… определяющее разрушение симметрии в системе любой топологии… – Голос ее оживился, – Нервные клетки, сердце, кишечник; морфогенез, повернутый вспять, к отдельной клетке, к оплодотворенному яйцу в другом теле. Диплоидные хромосомы, требующие наличия двух родителей. Наследственность, отбор. Из само-реплицирующихся фрагментов, нуклеотидов, сахаров, аминокислот, двуокиси углерода, воды, кислорода, из далеких одноклеточных предков посредством мутаций возникают биологические виды. Конденсирующееся дозвездное облако, насыщенное синтезированными на иных светилах тяжелыми элементами, прорвавшееся сквозь гравитационно нестабильный космос, зарождающийся и гибнущий в черной дыре.

Она умолкла, но глаза жили; по ее мечущемуся взгляду я почти угадывал черты невидимого на экране Рейнолдса. И тут изумленное лицо вспыхнуло – словно откровение снизошло на нее, словно, внезапно прозрев, она только сейчас разглядела принятого поначалу за какого-то диковинного призрака стоящего за камерой человека и теперь тщилась, предельно расширив рамки своих космологических умопостроений, втиснуть этого чужака, этого логически неизбежного дальнего сородича в ту же целостную конструкцию.

А потом что-то произошло, и краткий период просветления оборвался: лицо женщины исказилось паническим ужасом. Вновь накатил приступ Отчаяния. Я выключил воспроизведение, пока она не начала биться и кричать.

– Есть записи еще трех случаев, – сказал я, – Примерно то же самое. Так что из этого бреда я сделал собственные выводы – или, по-твоему, это тоже бред? Потому что… Что это за напасть такая, заставляющая людей поверить, будто они стали Ключевой Фигурой?

Кувале положил(а) ноутпад на постель и глянул(а) на меня.

– Эндрю, если это розыгрыш…

– Да нет же! Зачем мне…

– Чтобы спасти Мосалу. Потому что, если это розыгрыш, ничего у тебя не выйдет.

Я застонал.

– Приди мне в голову подсунуть им подставную Ключевую Фигуру, чтобы снять с крючка Мосалу, я сымитировал бы сцену с Ясуко Нисиде, раскрывающим на смертном одре все космические тайны, а не с невесть откуда взявшимися умалишенными, – Я рассказал о Рейнолдсе и о хранящихся в ЗРИнет материалах.

Он(а) изучающе взглянул(а) на меня, пытаясь разобраться, не лгу ли я. Я ответил прямым взглядом – голова шла кругом, сил не было что-то скрывать. На мгновение в глазах Кувале мелькнуло изумление, а потом… веселые искорки? Даже и не знаю. Во всяком случае, он(а) не сказал(а) ни слова.

– Может быть, кто-то другой из антропокосмологов-ортодоксов сфабриковал фальшивку и проник в ЗРИнет, – Конечно, я хватался за соломинку, но никакого другого осмысленного объяснения не подворачивалось.

– Нет, – отрезал(а) Кувале, – Мы бы узнали.

– Тогда?..

– Это подлинник.

– Но как такое могло случиться?

Не стыдясь своего страха, он(а) вновь посмотрел(а) мне в глаза.

– Значит, все наши рассуждения были верны – ошибка только в деталях. Все ошибались в деталях. Ортодоксы, умеренные, экстремисты: все мы принимали различные допущения – и все ошибались.

– Не понимаю.

– Поймешь. Все мы поймем.

Вдруг вспомнилась апокрифическая байка о смерти Мутебы Казади, что рассказал мне антропокосмолог тогда, на корабле.

– Ты думаешь, Отчаяние порождается смешением с информацией?

– Да.

– Если это из-за Ключевой Фигуры, значит, захватит и всех остальных? Экспоненциальный рост? Как эпидемия?

– Да.

– Но как? Кто был Ключевой Фигурой? С кого все началось? С Мутебы Казади, столько лет назад?

– Нет! – У Кувале вырвался истерический смех. Человек на кровати напротив проснулся и прислушивался к каждому слову, но мне уже не было до этого дела, – У Миллера руки не дошли рассказать тебе одну странную вещь, касающуюся этой космологической модели.

Миллер – тот у-мужчина, которого про себя я называл Третьим.

– Какую?

– Если провести все вычисления, оказывается, что имеет место обратный временной эффект. Не такой уж мощный: экспоненциальное поступательное движение означает экспоненциальный спад в обратном направлении. Но абсолютная неизбежность смешения Ключевой Фигуры в момент «Алеф» с некоторой вероятностью предполагает вовлечение в процесс и других людей, случайных, – даже до того, как свершится само событие. Таково условия непрерывности; никакая система не совершает мгновенных скачков от нуля к единице.

Я тряхнул головой. Совсем запутался. Нет, этого мне не постичь.

Акили машинально взял(а) в ладони мою руку, крепко сжал(а); страх и недобрые предчувствия, от которых мутилось в голове и бросало в дрожь, передались мне, от тела к телу, от кожи к коже.

– Ключевая Фигура – еще не Ключевая Фигура. Момент «Алеф» еще не наступил – а мы уже ощущаем шок.

25

Позаимствовав мой ноутпад, Кувале на скорую руку набросал(а) характеристики информационных потоков, порождающих Отчаяние. Попробовал(а) даже, не углубляясь в тонкости, смоделировать процесс распространения эпидемии – хотя полученная в конце концов расчетная кривая оказалась гораздо более пологой (истинная росла быстрее, чем по экспоненте, – «возможно, искажена заниженными начальными цифрами») – и предсказал(а) дату момента «Алеф»: где-то между 7 февраля 2055 года и 12 июня 3070-го. Нисколько не огорчившись результатами, он(а) продолжил(а) совершенствовать модель. Забегали по клавиатуре пальцы, замелькали на экране графики, диаграммы, уравнения; впечатляло не меньше, чем работа Мосалы, – и понятно было ровно настолько же.

Говоря откровенно, стремительные мысли Кувале невольно захватили и меня; но вызванное неожиданным открытием потрясение понемногу проходило, и я снова задумался: не вкладываем ли мы собственный смысл в бессвязные монологи четверки больных? До сей поры антропокосмология ни разу не дала прогноза, который можно было бы экспериментально подтвердить. Не сомневаюсь: для любой ТВ можно разработать изящнейшее математическое обоснование; только нельзя же, в самом деле, взять и отбросить все существовавшие до сих пор представления о Вселенной на основании теории, подтверждаемой на практике лишь высокопарными бреднями четверки подхвативших новую экзотическую психическую болезнь случайных людей.

А что до прогноза, будто Отчаяние охватит весь мир, то – если Кувале прав(а), – это катаклизм столь же немыслимый, как и предсказываемое умеренными раскручивание клубка.

Сомнения свои я оставил при себе, но, выйдя из палаты (Кувале тем временем обсуждал(а) проблему с другими антропокосмологами-ортодоксами), вернулся с облаков на землю. Приходится признать: все эти разговоры об отголосках грядущего момента «Алеф» еще дальше от реальности, чем самые надуманные из общепринятых сентенций.

А может, какое-нибудь биологическое оружие, воздействующее на нервную систему? Скажем, поражающее определенные участки мозга и вызывающее у большинства жертв обычные симптомы Отчаяния, а у четверых из трех тысяч больных – еще и вспышки вот таких маниакальных, но не лишенных логики рассуждений. Размышление, как и любая другая разновидность психической деятельности, есть продукт протекающих в мозгу органических процессов. И если страдающий тяжелыми генетическими нарушениями шизофреник отыскивает в очертаниях первой попавшейся вывески, плывущего по небу облака, любого дерева скрытый смысл, то, возможно, интенсивное направленное воздействие вирусного оружия в сочетании с определенным уровнем образования может вызвать подобный неконтролируемый – но гораздо более мощный – лавинообразный поток систематизированного бреда. И если первоначально это оружие предназначалось для нарушения аналитического мышления, ничего удивительного, что какой-нибудь мутантный штамм мог вызвать гиперстимуляцию тех самых проводящих путей нервной системы, деятельность которых, по замыслу разработчиков, должен был угнетать.

Я опять зашел в магазин, купил себе еще ноутпад. С улицы позвонил де Гроот; она казалась расстроенной, но через сеть объяснять, в чем дело, не стала.

Мы встретились в отеле, в номере Мосалы. Де Гроот молча провела меня в комнату.

– Вайолет?..

Под люстрой плясали пылинки; голос звучал, как в пустой комнате.

– Подтвердилось. Я хотела остаться в больнице, но она меня отослала, – Де Гроот стояла передо мной, опустив глаза, сцепив руки, – Вы знаете, – спокойно добавила она, – от кого мы только не получали идиотских писем! Каждый маньяк, каждый фанатик на свете жаждал поведать Вайолет о своих удивительных космических открытиях… Или сообщал, что она оскверняет их драгоценные святыни и будет за это гореть в аду… Или великий Будда отвратит от нее свой лик… Или что из-за ее мужеподобной западнической упрощенческой гордыни великая мировая цивилизация превратится в мертвый нигилистический булыжник. Антропокосмологи были для нас просто еще одним голосом во всеобщем гаме, – Она взглянула мне в глаза, – Стали бы вы воспринимать их как нечто опасное? Не фундаменталисты. Не расисты. Не психопаты, подробно расписывающие, как они обойдутся с ее трупом. Люди, которые присылали нам длинные диссертации по теории информации – а в постскриптуме сообщали, что были бы счастливы наблюдать, как она создаст новую Вселенную, но кое-какие другие партии, возможно, попытаются ее остановить.

– Никто бы не воспринял их всерьез, – согласился я.

Де Гроот провела пальцами по виску и застыла, молча прикрыв глаза ладонью.

– Вы хорошо себя чувствуете?

Невесело усмехнувшись, она кивнула в ответ.

– Голова болит, вот и все, – Она сделала глубокий вдох, явно силясь заставить себя продолжать, – В крови, в костном мозге и в лимфатических узлах обнаружили следы чужеродных белков. Правда, молекулярную структуру определить не могут. И никаких симптомов у нее пока нет. Так что ей начали вводить смесь сильнодействующих антивирусных препаратов, и, пока ничего не случится, единственное, что могут врачи, – это наблюдать.

– А служба безопасности?..

– Ее охраняют. Если в этом есть хоть какой-нибудь смысл.

– А Буццо?

– У него вроде бы все чисто, – Де Гроот фыркнула, рассерженно и недоумевающе, – С него все это как с гуся вода. Считает, что смерть Нисиде вызвана естественными причинами, у Вайолет в организме какой-то безвредный поллютант, а ваши анализы на холеру – просто подлог, чтобы создать шумиху в прессе. По-моему, единственное, что его волнует, – как по окончании конференции добраться до дому, если аэропорт будет все еще закрыт.

– Но телохранители у него есть?

– Не знаю; у него спросите. Да, и еще. Вайолет просила, чтобы он сам дал пресс-конференцию и объявил о слабых местах своей ТВ. Антивирусные препараты очень ослабляют; ей так плохо, она едва говорит. Буццо дал ей какое-то расплывчатое обещание – а потом принялся нашептывать мне что-то насчет того, что, прежде чем отказываться от своей теории, ему нужно проработать проблему более детально. Так что не знаю, как он поступит.

От ярости и разочарования потемнело в глазах, но все же я выдавил:

– Все факты ему известны; решать ему.

Думать о врагах Бундо не хотелось. Тело Сары Найт не найдено, но сама мысль о том, что ее убийца еще в Безгосударстве, пугала больше всего. Умеренные отпустили меня на все четыре стороны, как только сочли, что все равно достигнут желаемого. Однажды меня уже чуть не убили экстремисты – а ведь на меня даже и не нацеливались.

– Даже если это оружие может выстрелить в любой момент, – размышлял я вслух, – нет такой медицинской процедуры, которую можно проделать в Безгосударстве и нельзя – в санитарном самолете, верно? А ваше правительство, конечно же, захочет прислать полностью оснащенный летающий военный госпиталь…

Де Гроот глухо рассмеялась.

– Да? Как у вас все просто! Есть у Вайолет несколько друзей в высших сферах – но есть и заклятые враги… А большинство там – долбаные прагматики, которые с удовольствием используют ее, как сочтут нужным. Чтобы они да раскачались взвесить все «за» и «против», стали бы спорить, отстаивать свою точку зрения, приняли бы решение – и все это в один день! Да для этого чудо должно свершиться. Даже будь в Безгосударстве мир и покой, даже если бы самолет мог сесть в аэропорту!

– Да ладно вам! Весь остров плоский, как шоссе! Ну, допустим, на побережьях топко, но клочок достаточно твердой земли радиусом километров двадцать найдется наверняка.

– Только в пределах досягаемости ракет из аэропорта.

– Да, но с чего бандитам препятствовать эвакуации больных? Скорее всего, они готовы к тому, что вот-вот появятся иностранные военные суда – забрать с острова соотечественников. Ну а самолет – какая разница? Только быстрее.

Де Гроот печально покачала головой. Хотелось бы ей, чтобы я ее убедил, – только не получается.

– Сколько бы мы с вами ни рассуждали тут о риске, все это – гадание на кофейной гуще. Правительство будет оценивать ситуацию согласно собственной точке зрения; и с налету никаких решений оно не примет. Одно дело – десять тысяч долларов на благотворительный рейс, и совсем другое – сбитый над Безгосударством самолет. Вайолет – да и любому человеку в здравом уме – меньше всего хотелось бы ни за что ни про что отправить к праотцам невинных людей.

Я отвернулся, шагнул к окну. Судя по виду лежащей внизу улицы, в Безгосударстве действительно царили мир и покой. Но какую бы кровавую смуту ни задумали бандиты, без сомнения, меньше всего их нанимателям понравилось бы появление всемирно известной мученицы от технолиберации. Потому-то «Ин-Ген-Юши» и не имело смысла ее убивать: ее смерть была бы для них такой же катастрофой, как и ее широко разрекламированная эмиграция.

И все же положение деликатное. Что признали бы они, сделай они для нее исключение? И какой сценарий сочли бы наиболее опасным для противобойкотного движения: назидательную сказочку о трагической смерти Мосалы в результате опрометчивых заигрываний с изменниками или душещипательную историю выздоровления на борту спасательного самолета, уносящего ее обратно в стан единомышленников (где каждый ген принадлежит своему полноправному владельцу и на каждую болезнь есть быстродействующее лекарство)?

Но пока еще они, скорее всего, и не ведают, перед каким нелегким выбором вскоре окажутся. Так что все зависит от того, кто сообщит им эту новость – сумеет ли он убедить их принять правильное решение.

Я повернулся к де Гроот.

– А что, если удастся уломать бандитов гарантировать беспрепятственный коридор для спасательного рейса? Сделать для этого публичное заявление? Могли бы вы сдвинуть дело с места, если будет такой шанс? – Я сжал кулаки, пытаясь подавить поднимающуюся в душе панику. Да понимаю ли я, что говорю? Дав такое обещание, назад уже не отыграешь.

Но я ведь уже обещал лучше плавать.

Де Гроот, казалось, раздирали сомнения.

– Вайолет еще даже не сказала ни Венди, ни Макомпо. И взяла с меня клятву молчать. Венди сейчас в деловой поездке в Торонто.

– Может лоббировать из Кейптауна – значит, может и из Торонто. И Вайолет сейчас мыслит не вполне отчетливо. Скажите ее матери все. И мужу. Если понадобится, скажите Марианне Фокс и всему МСФТ.

Поколебавшись, де Гроот неуверенно кивнула.

– Попробовать стоит. Стоит попробовать все. Но как, no-вашему мы сможем получить какие-то гарантии от бандитов?

– План А: изо всех сил надеяться, что они отвечают на телефонные звонки. Потому что идти в аэропорт и вести личные переговоры я вовсе не жажду.

На центре острова вторжение, казалось, никак не отразилось, но за четыре улицы от аэропорта обстановка резко переменилась. Ни баррикад, ни предупреждающих надписей – и ни души. Вечерело. Улицы за моей спиной кишели народом, всего в пятистах метрах от захваченных зданий работали магазины и рестораны, но едва я пересек незримую границу, меня обступили руины – точно внезапно порожденная самим Безгосударством уменьшенная копия павших жертвой компьютерных сетей мертвых городов.

Не свистели над головой пули, ничто не напоминало зону военных действий, но, куда идти, чего ожидать – я не знал. Опыта работы на полях сражений у меня никакого; избрав научную журналистику, я всегда с радостью сознавал, что ничего опаснее конференции по биоэтике мне снимать не придется.

Вот и вход в зал для пассажиров – широкий черный прямоугольник. В десятке метров валяются осколки стеклянных дверей. Окна разбиты, растения и статуи раскурочены; стены в каких-то странных рубцах, будто их обдирали когтями. Я надеялся увидеть часовых: хоть какой-то признак упорядоченности, свидетельство строгого разделения функций. А тут, видно, расположилась скорее банда грабителей – сидят в темноте и дожидаются, пока кто-нибудь забредет.

«Сара Найт это сделала бы – ради одного сюжета», – подумал я.

Да. И Сара Найт мертва.

Напряженно глядя в землю, я медленно шел вперед. И зачем четырнадцать лет назад я велел Сизифу отбраковывать всю чушь, что присылали производители оружия специализирующимся на технической тематике журналистам ради бесплатной рекламы своих бесподобных противопехотных мин! Только вот вряд ли в эти пресс-релизы включали полезные советы «как не наступить на мину» – разве что потратить пятьдесят тысяч долларов на миноискатели.

Внутри здания царила кромешная тьма, но белеющие вокруг рифы освещались наружными прожекторами. Я вгляделся в черный провал входа. Был бы со мной Очевидец! Сетчатка стала бы как новенькая. Хоть камера на правом плече не весила почти ничего, все равно тело казалось каким-то перекошенным, деформированным – будто гениталии взяли и переехали на коленную чашечку. Примерно так же комфортно, надежно и гармонично. К тому же, каким бы это ни показалось абсурдом, прежде мне всегда придавали ощущение защищенности невидимые нервные отводы и оперативная память. Пока мои глаза и уши ловили образы и звуки, чтобы тут же преобразовать их в цифровую запись, как наблюдателю мне не было равных – разумеется, до того момента, когда меня выпотрошат и ослепят. Аппарат же, что покоился сейчас у меня на плече, можно отшвырнуть в мгновение ока, как пылинку.

Никогда в жизни не чувствовал я себя таким оголенным. Я остановился в десятке метров от зияющего дверного проема, поднял руки и прокричал в темноту:

– Я журналист! Хочу поговорить!

Я ждал. За спиной шумел город, но аэропорт хранил молчание. Я крикнул снова. Подождал еще. В полном смятении я почти забыл о страхе. Может, зал для пассажиров пуст, бандиты устроили лагерь на какой-нибудь дальней взлетной полосе, а я стою тут и ору, как дурак.

Но тут на меня пахнуло влажным воздухом, и погруженный во тьму дверной проем изверг из себя некий аппарат.

Я вздрогнул, но с места не двинулся. Хотели бы убить – я и не увидел бы, как приближается эта штука. Выдавали ее светящиеся контуры: пока она двигалась, глаз улавливал тусклый, однако вполне отчетливый преломленный свет по краям, но, когда остановилась, оказалось, что я вглядываюсь в пустоту – в какой-то загадочный остаточный фантом. Шестиногий робот трехметровой высоты? Анализирующий разрешающую способность моего зрения и освещенность и на ходу сооружающий защитный оптический экран? Да нет, похлеще. Он стоял в дверном проеме, наполовину выдаваясь наружу, в залитый светом прожекторов двор, и не отбрасывал тени – из чего следовало, что передо мной – сформированное встроенными в полимерный корпус источниками когерентного монохроматического излучения голографическое изображение. Так вот с чем придется столкнуться жителям Безгосударства! Я похолодел. Военная техника класса «альфа». Такая установочка стоит миллионы. На этот раз «Ин-Ген-Юити» не стала размениваться на всякую дешевку. Хотят вернуть свою интеллектуальную собственность – значит, все, что станет у них на пути, будет сметено с кораллового острова.

Гигантское насекомое заговорило:

– Мы уже выбрали группу журналистов, Эндрю Уорт. Вы не в хит-параде, – Оно говорило по-английски, превосходно копируя ироническую интонацию, но с жутковато нейтральным, без какого бы то ни было акцента, произношением. Автономна его речь или через него я говорю с наемниками или их хозяевами? Я понятия не имел.

– Я не собираюсь снимать войну. Я пришел предложить вам возможность избежать нежелательной огласки.

Насекомое гневно подалось вперед; замаскированная поверхность подернулась изысканно переливающейся муаровой дымкой. Я будто в землю врос. «Бежать!» – подсказывал инстинкт, но мышцы стали точно ватные. Штуковина остановилась метрах в двух-трех – и снова исчезла из виду. Теперь ей ничего не стоит, подняв переднюю ногу, в мгновение ока снести мне голову.

Собравшись с духом, я обратился в пустоту:

– На острове находится женщина, которая умрет, если ее не эвакуировать в течение нескольких часов. И если это случится, ЗРИнет пустит в эфир фильм «Вайолет Мосала – мученица технолиберации».

Чистая правда – хотя поначалу Лидия возражала. Я отослал ей сфабрикованный материал: Мосала рассказывает о причинах своей предполагаемой эмиграции; все более-менее соответствует ее действительным словам, хоть на самом деле я этого и не снимал. Монтажеры трех ЗРИнетовских отделов новостей трудились не покладая рук, состряпывая из этого – и еще из кое-каких собранных мною подлинных материалов – сенсационный некролог. Правда, включить что-нибудь про антропокосмологов я как-то упустил из виду. Мосала должна была стать знаменем борцов против бойкота – и вот она инфицирована вирусным оружием, а Безгосударство оккупировано. Лидия сделала собственные умозаключения, и монтажеры получили соответствующие инструкции.

Несколько долгих минут насекомое молчало. Я застыл с поднятыми руками, представляя, как передается по иерархической цепочке сообщение об угрозе шантажа. Может, биотехнологический альянс рассматривает альтернативу покупки ЗРИнет и уничтожения отснятого материала? Но тогда им придется заручиться поддержкой и других сетей; чтобы обеспечить освещение событий в нужном ключе, им еще платить и платить. Так, может, проще получить желаемое задаром, просто позволив ей жить?

– Если Мосала выживет, – пустился я в объяснения, – вы можете задержать ее. Но если умрет здесь, ближайшие сто лет в памяти людской ее фигура будет связана с Безгосударством.

Вдруг что-то словно ужалило в плечо. Я покосился вправо: от крошечного обугленного пятнышка на рубашке разлеталась туча пепла – остатки сгоревшей камеры.

– Самолет может сесть. И вы можете отправляться с ней. Как только она окажется вне опасности, сделайте в Кейптауне новый сюжет о ее планах касательно эмиграции – и о том, что из них выйдет.

Голос тот же самый – но силы, что скрываются за ним, от острова далеко.

Не было нужды добавлять: если события будут освещены правильно, вы будете вознаграждены.

Я наклонил голову в знак согласия.

– Я это сделаю.

Насекомое помедлило.

– Сделаете? Не уверен.

Живот обожгла боль. Я с криком упал на колени.

– Она вернется одна. Вы можете остаться в Безгосударстве и запечатлеть его падение.

Я поднял глаза: в воздухе мерцали едва заметные зеленовато-фиолетовые блики – словно проблеск солнечного света пробился сквозь полуприкрытые веки. Штуковина удалялась.

Встать оказалось не так-то легко. Лазерная вспышка прожгла рубец поперек живота – но луч на целую микросекунду задержался на недавно полученной ране, углеводный полимер карамелизовался, из пупка засочилась водянистая буроватая жидкость. Обложив на чем свет стоит пустой дверной проем, я поковылял прочь.

И вот я снова среди людей. Подошли двое подростков, спросили, не нужна ли помощь. Я принял ее с благодарностью. Подхватив под руки, они доволокли меня до больницы.

Из палаты скорой помощи я позвонил де Гроот.

– Они вполне цивилизованные. Самолету разрешено сесть.

Вид у де Гроот был измученный, но, услышав мои слова, она засияла.

– Фантастика!

– Насчет самолета есть новости?

– Пока никаких – но я только что говорила с Венди, она ждала звонка ни много ни мало от самого президента, – Де Гроот запнулась, – У Вайолет поднимается температура. Пока опасности нет, но…

Но курок спущен. Теперь каждая минута на счету. Наперегонки с вирусом. Хотя, с другой стороны, чего я ожидал? Еще одного сдвига во времени? Возникшего по мановению волшебной палочки иммунитета для Ключевой Фигуры?

– Вы с ней?

– Да.

– Увидимся через полчаса.

Рану мне обрабатывала та же самая докторша, что и в прошлый раз. Ну и досталось ей сегодня!

– И слушать больше не хочу ваши байки, – раздраженно бросила она, – В прошлый раз вы наплели что-то довольно неуклюжее.

Я обвел глазами стерильно чистый кабинет, аккуратные ряды шкафчиков с лекарствами и инструментами, и мною овладело отчаяние. Даже если Мосалу эвакуируют вовремя… Ведь в Безгосударстве остаются миллионы людей, которым некуда бежать.

– Что вы станете делать, когда начнется война? – спросил я.

– Никакой войны не будет.

Я попытался представить, что за установки собирают в эту самую минуту там, в чреве аэропорта, что за участь готовят вот этим самым людям, и мягко проговорил:

– Я думаю, выбирать вам не придется.

Врач – она как раз накладывала мазь на мои ожоги – замерла и одарила меня таким взглядом, будто я ляпнул нечто до крайности оскорбительное.

– Вы здесь чужой. И не имеете ни малейшего представления, что мы можем выбирать, а что – нет. Что ж, по-вашему, мы тут двадцать лет строим утопию? Пребываем в блаженном неведении? Тешнм себя сознанием, что наша положительная кармическая энергия оттолкнет любого захватчика?

Она с яростью принялась снова втирать мазь.

– Нет, – ошеломленно протянул я, – Я полагаю, вы готовы защитить себя. Но на этот раз на стороне ваших врагов перевес в технике. Серьезный перевес.

Пристально глядя на меня, она разматывала бинт.

– Послушайте, что я скажу. Потому что повторять я не стану. Когда придет время, вы уж на нас положитесь.

– В чем?

– В том, что мы знаем лучше вас.

Я невесело усмехнулся.

– Всего-навсего.

Я свернул в ведущий к палате Мосалы коридор и увидел беседующую с двумя охранниками де Гроот. Говорила она вполголоса, но была заметно взволнована; заметив меня, помахала рукой.

Я ускорил шаги.

Когда я подошел, де Гроот молча вынула ноутпад и нажала кнопку. На экранчике появилось лицо диктора новостей.

– Новости последнего часа с острова ренегатов «Безгосударство». Оккупировавшая островной аэропорт горстка воинствующих анархистов только что ответила согласием на просьбу южноафриканской дипломатии о срочной эвакуации двадцатисемилетней Вайолет Мосалы, лауреата Нобелевской премии, участницы вызвавшей бурную полемику конференции, посвященной столетию со дня смерти Эйнштейна, – На заднем плане под портретом Мосалы вертелся стилизованный глобус: крупный план Безгосударства; потом – очертания Южной Африки, – Оснащенные устаревшим медицинским оборудованием местные учреждения здравоохранения не в состоянии поставить точный диагноз, но состояние Мосалы оценивается как угрожающее. Источники в Манделе сообщают, что президент Нчабаленг направила анархистам личное послание и буквально минуту назад получила от них ответ.

Я сгреб де Гроот в охапку и, оторвав от пола, на радостях закружил по коридору. Охранники поглядывали на нас, по-детски хихикая. Может, по сравнению с вторжением победа наша – крошечная, зато это первое радостное событие за довольно долгое время.

– Хватит, – мягко урезонила меня де Гроот.

Я остановился, отпустил ее.

– Самолет сядет в три, – сказала она, – В пятидесяти километрах к западу от аэропорта.

Я наконец отдышался.

– Она знает?

Де Гроот покачала головой.

– Я ей еще ничего не говорила. Она спит; температура все еще высокая, но вверх пока не лезет. Врачи не знают, как дальше организм будет реагировать на вирус, но в санитарном самолете могут привезти препараты на случай наиболее вероятных осложнений.

– Теперь меня по-настоящему беспокоит только одно, – сосредоточенно проговорил я.

– Что?

– Зная Вайолет… Когда она услышит, что мы провернули за ее спиной, может отказаться лететь – из чистого упрямства.

Де Гроот как-то странно посмотрела на меня – будто пытаясь понять, шучу я или нет.

– Если вы действительно так думаете, тогда вы совсем не знаете Вайолет, – ответила она.

26

Я сказал де Гроот, что немного посплю и вернусь к половине третьего. Хотел пожелать Мосале счастливого пути.

Акилл, как оказалось, уже выписали. Я отправил сообщение с просьбой как-нибудь проявиться, вернулся в отель, умылся, сменил опаленную лазером рубашку. Обожженная кожа онемела, будто чужая, – местная анестезия творила чудеса. Я чувствовал себя совсем разбитым, однако душу переполняло ликование; до того был взвинчен, что на месте устоять не мог, не то что спать. Скоро одиннадцать, но магазины были еще открыты. Я вышел из отеля, купил еще одну портативную камеру и отправился бродить по городу, снимая все, что попадется на глаза. Последняя мирная ночь в Безгосударстве? Настроение уличной толпы ни в какое сравнение не шло с воцарившейся в отеле атмосферой осады, и все же напряжение ощущалось. В воздухе витало предчувствие беды – как в Лос-Анджелесе, когда объявляют о возможном землетрясении (однажды мне довелось при этом присутствовать; оказалась ложная тревога). Заметив наведенный на них объектив камеры, люди отвечали любопытными, даже подозрительными взглядами, но никаких признаков враждебности не выказывали. Кто знает, может, я шпионю в пользу наемников? А впрочем, если и так – ну еще один экзотический штришок, им-то что, в конце концов?

Остановившись в центре ярко освещенной площади, я пробежался по сетям новостей. Пресс-конференции Буццо так и не дал, своей ошибки не признал – возможно, узнав, что с Мосалой, воспринял наконец всерьез исходящую от экстремистов угрозу и передумал. По поводу событий в Безгосударстве все, точно сговорились, несли несусветную чушь; ничего, скоро ЗРИнет всех обставит, объявив о действительных причинах оккупации. И даже если Мосалу удастся спасти, организаторам бойкота истина может выйти боком.

Воздух был напоен влагой; стало прохладно. Глядя на нависающие над планетой спутники, я все пытался осмыслить очевидный факт: я – на искусственном острове в Тихом океане; надвигается война.

Неужто в этом моменте закодирована вся моя жизнь – воспоминания, которые храню, обстоятельства, в которых оказывался? Если принять это как данность – не больше и не меньше – мог бы я восстановить все остальное?

Вряд ли. Детство в Сиднее – было ли оно? Такое же далекое и иллюзорное, как Большой взрыв; даже проведенные на рыболовном судне часы и встреча с роботом в аэропорту потускнели в памяти, точно обрывки сна.

У меня никогда не было холеры. И никаких имплантированных органов не было.

В небесах холодно мерцали звезды.

В час ночи улицы все еще были полны народу, в ресторанах и магазинах кипела жизнь. Вопреки ожиданиям, ни одного хмурого лица. Наверное, все и сейчас уверены, что ничего страшного на их острове не происходит: так, мелкие неприятности, в первый раз, что ли?

Вокруг фонтана, перебрасываясь шутками и хохоча, сгрудилась ватага молодежи. Я спросил их, не собирается ли ополчение взять штурмом аэропорт. С чего бы еще такое приподнятое настроение? Может, они тоже пойдут в атаку – вот и взвинчивают себя и приятелей перед боем?

Они недоверчиво уставились на меня.

– Взять штурмом аэропорт? И полечь там?

– Возможно, это ваш единственный шанс.

Парни насмешливо переглянулись. Один из них, положив руку мне на плечо, участливо проговорил:

– Все будет хорошо. Просто приложи ухо к земле и держись крепче.

Какой-то дряни нанюхались, что ли?

Я вернулся в больницу.

– Вайолет проснулась, – сообщила де Гроот, – Хочет с вами поговорить.

Я вошел к ней один. Свет в комнате приглушен; на мониторе у кровати мерцают зеленые и оранжевые строчки. Голос у Мосалы слабый, но глаза сияют.

– Вы поедете со мной к самолету?

– Если хотите.

– Я хочу, чтобы вы сняли все. И, если понадобится, применили с пользой.

– Хорошо.

Что она имела в виду? Обвинить в ее смерти (если это случится) «Ин-Ген-Юити»? Вдаваться в подробности я не стал; устал от разговоров о мученичестве.

– Карин говорит, вы ходили в аэропорт хлопотать за меня перед бандитами, – Она изучающе смотрела мне в лицо, – Почему?

– Отвечаю услугой на услугу.

Она негромко рассмеялась.

– Чем я это заслужила?

– Долго рассказывать.

Я и сам уж теперь точно не знал, расплачивался ли с Адель Вунибобо, совершая свой демарш во имя технолиберации, двигало ли мною восхищение и уважение к Мосале, или я геройствовал в надежде предстать перед Акили в роли спасителя Ключевой Фигуры – хотя фигура эта в свете последних событий все меньше походила на исполненного величия творца и все больше – на разносчика информационно-теоретической заразы.

Пришла де Гроот, принесла новости о самолете; все идет по плану, пора двигаться. Вместе с нами отправились двое врачей. Я, стоя позади с камерой на плече, снимал, как Мосалу вместе с монитором и капельницей укладывали на каталку.

В гараже по пути к самолету я заметил полдюжины загруженных медицинским оборудованием, перевязочными материалами и медикаментами машин. Может быть, на случай захвата больницы медицинские принадлежности рассредоточивают по городу. Слава богу, хоть кто-то воспринимает вторжение бандитов всерьез.

Не включая сирену, мы неторопливо ехали по городу. Такими людными здешних улиц я ни разу не видел даже днем. Мосала попросила у де Гроот ноутпад, положила около себя на матрац, повернула к себе – чтобы удобнее было печатать. Занятие ее, судя по всему, требовало сосредоточенности, и все равно она, не отрываясь от экрана, заговорила со мной:

– Вы предлагали мне, Эндрю, выбрать себе преемника. Такого, на которого можно было бы положиться. Который непременно закончил бы работу. Вот этим я сейчас и занимаюсь.

Особого смысла в этом я уже не видел, но возражать не стал. В Кейптауне сверхточное сканирующее устройство в одно мгновение выдаст формулы всех белков вируса, и через несколько часов будет синтезирован блокирующий его действие препарат. Доказывать умеренным, что они ошибаются, а потом выпрашивать противоядие больше нет надобности – есть путь покороче.

Мосала подняла на меня глаза и заговорила, глядя в объектив:

– Эта программа базируется на десяти канонических экспериментах. Исчерпывающий анализ всех их результатов в совокупности даст то, что прежде рассматривали как десять параметров абсолютного пространства – это понятия из области десятимерной геометрии, лежащей в основе взаимодействия всех частиц и сил. Говоря современным языком, эти десять экспериментов дадут представление о том, каким образом в нашем мире происходит нарушение симметрии допространства. В чем именно заключается первооснова всего в этой Вселенной.

– Понятно.

Она нетерпеливо тряхнула головой.

– Дайте мне договорить. То, что сейчас запущено в суперкомпьютерную сеть, – просто вычисления «в лоб». Мне хотелось оставить за собой честь нанести последний штрих. Перепроверить, свести результаты воедино и написать итоговую статью, доступную пониманию любого читателя. Но все это тривиально. Теперь я уже точно знаю, как интерпретировать полученные результаты. И… – Она забарабанила по клавишам, проверила, что получилось, и отложила ноутпад в сторону, – Только что я автоматизировала весь этот процесс. На прошлой неделе я получила от матери экспериментальную версию Каспара – возможно, он опишет окончательные результаты так гладко, как никогда не сумела бы я сама. Так что выживу ли я, нет ли, окажусь ли между жизнью и смертью – к шести часам утра в пятницу статья будет написана. И направлена в сети без ограничений доступа. Копии будут разосланы также всем до единого преподавателям и студентам физических факультетов каждого университета планеты, – Лицо ее озарилось откровенно ликующей улыбкой, – Что теперь предпримут антропокосмологи? Начнут убивать всех физиков на Земле?

Я взглянул на де Гроот. Она была мертвенно-бледна, губы крепко сжаты.

– Да что вы оба скисли, черт вас возьми? Я просто стараюсь предусмотреть все возможные варианты развития событий.

Она закрыла глаза. Дышала прерывисто – и все-таки улыбалась. Я бросил взгляд на монитор: температура 40,9.

Город остался позади. В окнах санитарного фургона маячили лишь наши отражения. Машина двигалась мягко, ехали в молчании – только мотор урчал. А потом – звук. Будто сквозь далекие буровые скважины дышат сами рифы. Да нет, это же рокот подлетающего самолета!

Мосала потеряла сознание, но приводить ее в чувство никто не пытался. Мы подъезжали к месту встречи, и я поспешил выбраться из фургона – снять приземление. Не то чтобы взыграли остатки профессионализма – нет, просто я обещал. Самолет вертикально спустился метрах в сорока-пятидесяти от нас. Серый фюзеляж освещен только лунным светом; работающие двигатели взметали тучи мельчайшей известковой пыли. Как хотелось насладиться этими мгновениями триумфа! Но вид спускающегося ниоткуда в кромешную тьму великолепного военного лайнера поверг меня в уныние. Приди за ней корабль, меня, наверное, охватили бы точно такие же чувства: внешний мир крадется на цыпочках, забирает своих и спешно ретируется. То, что пришло к ним в руки, анархисты могут уже не выпустить.

Первыми спустились на землю двое в офицерской форме, с оружием на портупеях – но, может, они врачи? Отвели в сторону местных медиков, принялись совещаться. Голоса их утонули в реве реактивных двигателей; стоящий самолет все еще гнал сквозь моторы охлаждающую струю воздуха. Потом появился хрупкий молодой человек в помятом костюме. Выглядел он измученным, казалось, происходящее совсем сбило его с толку. Чтобы узнать его, мне понадобилось несколько секунд: муж Мосалы, Макомпо.

Де Гроот кинулась ему навстречу; они молча обнялись. Я стоял позади. Она повела его в фургон. Я отвернулся, глянул вдаль: вокруг – серебристо-серый рифовый известняк, точно вспененная поверхность неправдоподобно спокойного океана; сверкают в лунном свете рассеянные тут и там минералы-примеси. Когда я снова повернулся к фургонам, солдаты уже несли привязанную к носилкам Мосалу к самолету. Следом шли Макомпо и де Гроот. Вдруг накатила смертельная усталость.

Спустившись со ступенек, де Гроот подошла ко мне и прокричала:

– Вы летите с нами? Они говорят, там всем хватит места.

Я задумчиво смотрел на нее. Что держит меня здесь? Мой контракт со ЗРИнет предусматривает съемки материала о Мосале, а не о падении Безгосударства. Лететь мне запретило невидимое насекомое; но, если я все-таки улечу, неужто бандиты об этом узнают? Глупый вопрос: военные спутники без труда заснимут в инфракрасном спектре отпечатки пальцев любого, кто рискнет выйти из дому, даже разговор прочтут по губам. Но сбить самолет – и пустить все насмарку, да еще карательные меры на себя навлечь – в наказание одному-единственному строптивому журналисту? Да нет, не станут они.

– Я бы с радостью, – ответил я, – Но здесь есть человек, которого я не могу оставить.

Де Гроот кивнула – какие там еще нужны объяснения? – и с улыбкой пожала мне руку.

– Что ж, удачи вам обоим. Надеюсь, скоро увидимся в Кейптауне.

– И я надеюсь.

За всю обратную дорогу до больницы оба врача не проронили ни слова. Наверняка их тянуло поговорить о войне; но не при иностранце же. Не вполне доверяя незнакомой технике, я поспешил просмотреть отснятый материал и отправил на свой домашний компьютер.

В городе царило сущее столпотворение, хотя прохожих стало гораздо меньше. Большинство расположились лагерями: со спальными мешками, складными стульями, переносными плитами, даже с небольшими палатками. Непонятно – то ли радоваться, то ли за голову хвататься от этого жалкого оптимизма. Может, анархисты готовы выстоять, даже если будут захвачены все городские службы. И никаких признаков паники, ни беспорядков, ни мародерства – так что, вероятно, Манро был прав, и островитяне действительно достаточно хорошо осведомлены о возможных последствиях такого рода традиционных человеческих действий, поэтому и воздерживаются от них.

Только вот чтобы остаться в живых под натиском многомиллиардной военной техники, одними плитами, палатками и социобиологией им никак не обойтись.

27

Разбудили меня звуки стрельбы. Гремело вдалеке, но кровать все равно тряслась. Я мгновенно оделся и застыл в нерешительности посреди комнаты. Ни подвала, ни бомбоубежища… Куда бежать? На первый этаж? На улицу? Перспектива болтаться под открытым небом не очень прельщала. Но четыре, а то и пять этажей над головой – защита это или потенциальная груда развалин?

Светало. Едва минуло шесть. Стараясь подавить совершенно абсурдный страх перед снайперами – да не станет никто стрелять ни с той ни с другой стороны, – я осторожно подошел к окну В воздухе, уходя вершинами в небеса, висели пять колонн белесого дыма – точно обленившиеся торнадо. Я запросил у Сизифа вид поближе. Он пошарил по локальным сетям; десятки людей уже прислали им материалы. Рифы самопроизвольно восстанавливаются и не горят, но снаряды, должно быть, были начинены какими-то химикатами – судя по тому, что здания не взорваны, а просто провалились в образовавшиеся в грунте пустоты, действие их не ограничивалось механическим разрушением и высокими температурами. Вряд ли внутри кто-нибудь выжил. Но и близлежащие улицы выглядели ничуть не лучше – погребены под многометровым слоем меловой пыли.

Расположившиеся лагерем вокруг отеля люди ни малейших признаков удивления не выказывали. Половина уже упаковалась и снялась с места, остальные снимали палатки, сворачивали спальники и одеяла, разбирали плиты. Плакали дети, толпа была заметно напряжена; но никого не затоптали. Пока. Дальше по улице я увидел медленно движущийся плотный поток людей. Они уходили на север, прочь от центра города.

Я ожидал чего-то безмолвного, смертоносного – в конце концов, в «Ин-Ген-Юити» сидят биоинженеры, – но надо было раньше догадаться. Чем еще должен был ознаменоваться приход анархии в Безгосударство, как не градом взрывов, оседающими в клубах пыли домами, толпами беженцев? Наемники заброшены сюда не затем, чтобы полностью взять в свои руки контроль над островом; они здесь, чтобы доказать, что любое сообщество пиратов обречено на гибель в пучине вполне телегеничной смуты.

Звуки стрельбы слышались откуда-то с востока, уже ближе. С потолка дождем сыплется побелка; угол полимерного оконного стекла выскочил из рамы и свернулся, точно сухой лист. Скрючившись на полу, я прикрыл руками голову, проклиная себя за то, что не улетел с де Гроот и Мосалой, а Акили – за то, что не ответил(а) на мое послание. Ну почему я все никак не могу примириться с фактом, что ничего для Кувале не значу? Я был полезен в борьбе, защищал Мосалу от антропокосмологов-отступников, помог докопаться до истины, скрывающейся, возможно, за Отчаянием… Но теперь, когда вот-вот грянет великая информационная чума, стал не нужен.

Дверь распахнулась. В комнату вошла немолодая фиджийка; служащие отеля ходят в униформе, но, мне кажется, прежде я ее уже видел в здании за работой.

– Мы эвакуируем город, – отрывисто бросила она, – Возьмите с собой все, что сможете унести.

Пол больше не сотрясался, но я нетвердо поднялся на ноги, не вполне уверенный, что расслышал ее правильно.

Одежду свою я уже упаковал. Схватив чемодан, я вслед за женщиной вышел в коридор. Мой номер располагался сразу за лестницей; служащая направилась к следующей двери.

– А вы проверили?.. – Я указал на другую половину коридора, комнат двадцать.

– Нет, – Мгновение она колебалась, стоит ли доверять мне выполнение столь ответственной задачи, потом все-таки снизошла. Протянула свой общий ключ, скопировала с него на мой ноутпад инфракрасную метку.

Чемодан я оставил у лестницы. Первые четыре комнаты были пусты. Выстрелы грохотали все чаще – в основном, слава богу, вдалеке. Поднося ноутпад к замкам, одним глазом я косился на экран; кто-то сводил воедино все сообщения о разрушениях и наносил на карту города. К этому часу было разрушено двадцать одно здание – большей частью многоквартирные жилые дома. Если бы стояла задача уничтожить стратегические объекты, они, без сомнения, были бы уничтожены. Может быть, основные звенья городской инфраструктуры намеренно обходят стороной: берегут для марионеточного правительства, которое водворится после нашествия второй волны оккупантов – «спасителей» острова от «анархии»?

А может, цель – просто сровнять с землей как можно больше жилых зданий, выгнать как можно больше народу в пустыню.

В одной из комнат я нашел Лоуэлла Паркера, журналиста «Атлантики», которого видел на пресс-конференции Мосалы, – дрожащим, скрючившимся на полу. Точь-в-точь таким же несколько минут назад увидела меня служащая отеля. Он быстро пришел в себя, новость об эвакуации принял, по-моему, едва ли не с благодарностью – будто только и ждал, чтобы кто-то сказал хоть что-то определенное, пусть даже этот «кто-то» и сам ситуацией не владеет.

Я обошел еще комнат десять – двенадцать, оповестил еще четверых: то ли журналистов, то ли ученых – ни одного знакомого лица. По большей части они уже упаковали вещи и ждали, чтобы кто-нибудь сказал, что делать дальше. Ни один не задумался, а разумны ли передаваемые мной указания; мне и самому до смерти хотелось побыстрее выбраться из-под бомбежки, но при мысли о покидающих город миллионных толпах становилось страшновато. За последние пятьдесят лет все самые крупные катастрофы так или иначе были связаны именно с уходящими из зон военных действий беженцами. Может, стоит испытать судьбу, сыграть с бомбами в русскую рулетку?

Последним по коридору, как подсказывала симметричная архитектура здания, располагался люкс – зеркальное отображение номера Мосалы и де Гроот. Я отпер замок копией ключа, но дверь оказалась на цепочке.

Я крикнул в щель. Никакого ответа. Попробовал поднажать плечом: пребольно ударился, но дверь не поддавалась. Обливаясь потом, я двинул по цепочке ногой – от боли потемнело в глазах, швы едва не разошлись, зато сработало.

Под окном, распростершись навзничь, лежал Генри Буццо. Я подошел в полном смятении. Да разве в таком хаосе дозовешься помощи? На нем был красный бархатный банный халат, волосы влажные, будто только что из душа. Биологическое оружие экстремистов? Добрались в конце концов? Или просто сердечный приступ в результате вызванного бомбежкой шока?

Ни то ни другое. Халат был пропитан кровью. В груди зияла пулевая рана. Снайперы ни при чем – окно цело. Присев на корточки, я прижал два пальца к сонной артерии. Мертв. Но еще теплый.

Я зажмурился, заскрипел зубами, стараясь не закричать от отчаяния. Сколько пришлось провернуть, чтобы вывезти с острова Мосалу! А Буццо мог бы спастись без труда. Пара слов, признание допущенной в работе ошибки – и был бы жив. Так просто!

А впрочем, нет, шалишь! Не гордость убила его. Он имел право упорствовать, имел право защищать свою теорию, верна она или нет. Он умер лишь по одной причине: какой-то полоумный антропокосмолог принес его в жертву химерам трансцендентальности.

Во второй спальне я обнаружил двоих охранников, у-мужчин: один полностью одет, другой, видимо, спал. Обоим, судя по всему, выстрелили прямо в лицо. Я был в шоке – не дурнота накатила, а какое-то оцепенение, – но наконец пришел в себя и начал снимать. Может быть, в конце концов состоится суд, а если через минуту отель превратится в груду развалин, больше никаких доказательств не останется. Крупным планом снял трупы, потом прошел по комнатам, снимая все без разбору в надежде запечатлеть как можно больше деталей – чтобы впоследствии можно было полностью восстановить обстановку.

Дверь ванной оказалась закрыта. А вдруг – мелькнула идиотская надежда – был четвертый, свидетель, но ему удалось спрятаться? Я подергал ручку, готов был уже прокричать что-то подбадривающее, когда сквозь оцепенение до меня наконец дошло, что означала цепочка на входной двери.

Несколько секунд я стоял, не шелохнувшись, не в силах поверить, – а потом испугался. Я боялся двинуться.

Потому что услышал дыхание. Тихое, неглубокое, не очень ровное. Будто кто-то пытался совладать с собой. В нескольких сантиметрах от меня.

Я не мог отпустить ручку; пальцы намертво свело. Я положил левую ладонь на прохладную поверхность двери, примерно там, где могло находиться лицо убийцы, – словно надеясь прощупать его контуры, измерить расстояние от кожи до кожи, услышать, как вибрирует, будто крича, каждое нервное окончание.

Кто он? Кто убийца? Кто сумел заразить меня рукотворной холерой? Какой-нибудь незнакомец, мимо которого я прошел в транзитном зале в Пномпене или в запруженном народом универмаге в дилийском аэропорту? Сидевший рядом со мной на последнем участке полета полинезийский бизнесмен? Индрани Ли?

Меня трясло от ужаса. Еще секунда-другая – и готово, пуля в черепе! И все же какой-то частью своего существа я отчаянно желал открыть дверь и увидеть.

Я мог бы передать это в сеть в живом эфире – и уйти в мир иной, совершив блистательное разоблачение.

Снова прогремел взрыв, совсем близко. От ударной волны здание содрогнулось с такой силой, что дверь едва не соскочила с петель.

Я повернулся и бросился бежать.

Путь из города оказался тяжким испытанием, но, наверное, по-иному и быть не могло. Здесь, в толпе, было заметно, что все до единого не меньше меня охвачены ужасом, всех одолел приступ клаустрофобии, всем не терпится двигаться быстрей – и все же люди хранили упрямое, вызывающее терпение, процессия ползла вперед, как новичок-канатоходец, размеряя каждое движение, обливаясь потом от напряжения, обмирая от страха и обуздывая страх. Где-то надрывно плакали дети, но взрослые вокруг меня, когда стихал грохот очередного сотрясающего землю взрыва, говорили осторожным шепотом. Вот-вот – с замиранием сердца ожидал я – рядом с нами обрушится здание, погребая сотню людей под обломками и повергая еще сотню в паническое бегство; но мы благополучно миновали дом за домом, и по прошествии двадцати мучительных минут полоса бомбежки осталась позади.

Процессия все шла. Долго еще, скучившись, как стадо, двигались мы плечом к плечу – ни замешкаться, ни остановиться, только шагать, шагать – но, выйдя за пределы густо застроенных предместий и очутившись в промышленной зоне, где между складами и заводами тянулись обширные пустыри, смогли вздохнуть свободнее и нарушить строй. Плотная толпа рассеивалась, и я разглядел вдалеке, в головах колонны, полдюжины квадроциклов и даже движущийся электрогрузовик.

К тому времени мы шли уже около двух часов, но солнце стояло еще невысоко. Теперь, когда люди двигались не так скученно, нас овевал прохладный ветерок. Настроение понемногу поднималось. Несмотря на масштабы исхода, настоящих стычек я пока не видел. Самое худшее, что довелось мне наблюдать, это муж и жена, громогласно обвиняющие друг друга в неверности. Они были в ярости, но, тем не менее, шагали бок о бок и несли за углы завернутый в оранжевую палаточную ткань узел с пожитками.

Эвакуация явно была отрепетирована – или, по крайней мере, широко и детально обсуждалась задолго до вторжения. Гражданская оборона, план D: отход на побережье. И эта тщательно спланированная эвакуация, с палатками, одеялами, питающимися от солнечных батарей плитами, не воспринималась здесь как катастрофа – а ведь почти в любом другом месте ее восприняли бы именно так. Мы приближались к рифам и океаническим фермам, основному источнику пищи на острове. Протянуть сюда трубопровод с пресной водой и канализационные отводы было совсем несложно. Если бы самым мощным оружием массового уничтожения в современных войнах были жизнь под открытым небом, голод, обезвоживание и болезни, население Безгосударства оказалось бы перед всеми этими бедствиями во всеоружии.

Одно беспокоило: бандиты наверняка все это прекрасно понимают. Если целью бомбежки было выкурить нас из города, они должны отдавать себе отчет, что это – не такая уж суровая напасть. Может, рассчитывают, что выборочных съемок исхода будет достаточно, чтобы подтвердить перед всем миром политическую несостоятельность Безгосударства, и тогда, без всякого сомнения, – сниму я голодающих и больных дизентерией или нет – позиции стран, выступающих против бойкота, станут куда более уязвимы. Только меня не оставляло жутковатое подозрение, что «Ин-Ген-Юити» не удовольствуется выдворением тысяч людей в палаточные городки.

Отснятый в номере Буццо материал я, снабдив соответствующими комментариями, отослал в ФБР и в головной офис охранной фирмы в Суве, чтобы оповестили семьи погибших и развернули расследование, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Посылать копию в ЗРИнет я не стал – не столько из уважения к скорбящим родственникам, сколько из нежелания выбирать: признавать ли перед Лидией, что я скрыл некие факты о Мосале и антропокосмологах, или подать преступление так, будто я и понятия не имею, почему был убит Буццо. Так ли, этак ли, как ни крути – облажался я по полной программе, и все же, по возможности, хотелось оттянуть неизбежное еще хоть на пару деньков.

Наш неспешный поход продолжался уже часа три, когда вдалеке замаячило многоцветное пятно. Как выяснилось вскоре, впереди на несколько километров раскинулся мозаичный узор из обширных ярко-зеленых и оранжевых квадратов. Но вот осталось позади центральное плато, местность полого понижалась к побережью. То ли из-за того, что дорога пошла под уклон, то ли просто путешествие подходило к концу, но идти стало легче. Спустя полчаса шагавшие рядом люди остановились и принялись ставить палатки.

Я присел на чемодан, перевел дух, потом, повинуясь чувству долга, снова начал снимать. Отрабатывались ли заранее действия на случай эвакуации, нет ли – но сам остров, казалось, вовсю помогал беженцам; то, как устраивали лагерь, больше напоминало процесс установки недостающих деталей в какую-то хитроумно сконструированную машину; палатки выглядели логическим завершением пейзажа, голая известковая поверхность будто испокон веков была предназначена именно для этого; действия четки и отлажены, ничего похожего на отчаянные попытки соорудить импровизированный бивак в чрезвычайных обстоятельствах. Достаточно капли сигнализирующего пептида – и тут же вгрызутся в скалы, прорывая путь к укрытым под землей водопроводящим магистралям, мириады литофилов. Понаблюдав за установкой насосов, после третьего я научился распознавать зеленовато-голубые спиралевидные прожилки, обозначающие наиболее удобные для устройства колодцев участки. С канализацией пришлось повозиться подольше – туннели были шире и глубже, точки подсоединения дальше отстояли друг от друга.

Какой контраст с сумасшествием Неда Ландерса, миллионера, собирающегося выжить, питаясь автомобильными покрышками: та же биотехнологическая автономия, но без крайностей и паранойи. Надеюсь, что работавшие десятилетия назад в «Ин-Ген-Юити» калифорнийские анархисты, отцы-основатели Безгосударства, дожили до сегодняшнего дня и имеют возможность воочию убедиться, как исправно их детище служит своему назначению.

К полудню, когда над подающими воду насосами раскинулись ярко-синие навесы, над отхожими местами – красные палатки, и даже примитивный пункт первой помощи соорудили, я, кажется, в полной мере уяснил себе, что имела в виду врач, когда советовала не считать себя прозорливее местных жителей. Я посмотрел карту разрушений города; ее больше не обновляли, но, согласно последним зафиксированным данным, свыше двухсот зданий – в том числе и наш отель – были разрушены.

Быть может, технолиберации и не под силу приспособить для жизни неприступные скалы континентов, как приспособила она крошечное Безгосударство, но в мире, притерпевшемся к зрелищу утопающих в грязи, задыхающихся от пыли убогих лагерей беженцев, непривычный вид этого городка пиратов куда убедительнее самых мирных сцен повседневной жизни острова свидетельствовал в пользу пренебрежения общепринятыми нормами законодательства в области генной инженерии.

Отсняв все, что попадалось на глаза, я отправил материал в отдел новостей ЗРИнет, сопроводив его текстом, который, как я надеялся, несколько завуалирует оборотную сторону медали: чем менее драматично положение анархистов, тем меньше шансов всколыхнуть в массах ответную волну возмущения вторжением на остров. У меня не было ни малейшего желания дискредитировать Безгосударство, дуть в одну дуду с комментаторами, с умным видом рассуждающими о том, что оно с самого начала было обречено на погибель; но, если ради искры интереса в обывательских умах придется разразиться панегириком, а потом из-за этого начнут что ни день громоздиться тысячи трупов – не нужен мне такой сюжет.

Первый прибывший с побережья грузовик с провиантом опустел, еще не добравшись до нас. Однако к трем часам пополудни, после шестого рейса, поблизости от одного из качающих воду насосов установили два шатра и начали сооружать импровизированную столовую. Сорок минут спустя я уже сидел на складном стуле под сенью солнечной батареи, держа на коленях миску дымящегося рагу из морских ежей. Вокруг утоляли голод еще с десяток человек, которым пришлось бежать из города, не прихватив собственной кухонной утвари. Подозрительно косясь на камеру, они, однако, подтвердили, что эвакуация, конечно же, производилась по плану – первоначальный вариант был разработан давным-давно, но каждый год обсуждался и совершенствовался.

Я, как никогда, был исполнен оптимизма – что отнюдь не совпадало с настроениями местных жителей. Безупречную организацию исхода (на мой взгляд, просто маленькое чудо) они, судя по всему, восприняли как должное; но теперь, благополучно, как всегда и предполагали, преодолев этот этап, они ждали, что предпримут наемники дальше, – и уверенности у всех заметно поубавилось.

– Как вы думаете, чего ждать в ближайшие двадцать четыре часа? – спросил я женщину с малышом на коленях.

Она не ответила; только, словно пытаясь защитить, обвила мальчика руками.

И тут раздался крик боли. Столовая мгновенно опустела. Мне удалось пробраться сквозь сгрудившуюся на площадке между торговыми палатками и столовой толпу – и тут же, отпрянув в панике, она потащила меня назад.

В нескольких метрах над землей, поднятый невидимой рукой, висел молодой фиджиец: глаза расширены от ужаса, кричит, зовет на помощь. Парень делал жалкие попытки сопротивляться, но руки его, окровавленные, переломанные, бессильно свешивались, у локтя в кровавом месиве белела кость. Против такой громадины не попрешь.

Толпа, вопя и стеная, бросилась врассыпную. Я замешкался, скованный ужасом, меня сбили с ног. Рухнув на колени, я съежился, закрыл руками голову, и все равно охваченные паникой люди натыкались на меня. Кто-то, споткнувшись, налетел на меня с размаху, молотя локтями и коленями, потом, едва не сломав мне позвоночник, оперся на мою спину, чтобы удержать равновесие. Я вжался в землю. Свалка продолжалась. Встать бы на ноги, но куда там! Только попробуй – тут же опрокинут навзничь, затопчут, от лица живого места не останется. Но куда страшнее града ударов были отчаянные вопли фиджийца; я спрятал голову, зажимая уши, – только бы избавиться от этих звуков! Где-то неподалеку рухнула наземь палатка.

Шли томительные секунды, на меня больше никто не натыкался. Я поднял голову: площадка опустела. Парень был еще жив, но глаза уже то и дело закатывались, слабо подрагивала челюсть. Обе ноги раздроблены. На невидимого мучителя сочится кровь – каждая капля внезапно застывала в полете, на мгновение растекалась по скрытой от глаз, но вполне осязаемой поверхности и исчезала в маскировочном панцире. Задыхаясь, издавая нечленораздельные сдавленные проклятия, я пошарил по земле в поисках камеры. В горле застрял ком, в груди теснило; каждый вздох, каждое движение отзывались болью. Я нашел камеру, сотрясаясь дрожью, пристроил ее на плечо, поднялся на ноги и начал снимать.

Висящий в воздухе человек уставился на меня, не веря глазам.

– Помогите мне, – поймав мой взгляд, прошептал он.

Я беспомощно протянул к нему руку. Насекомое не обратило на меня ни малейшего внимания. Я знал: я вне опасности. Тварь хочет, чтобы мир это увидел. Но меня душили злоба и отчаяние, лицо и грудь ручьями заливал омерзительный холодный пот.

Робот поднял человека повыше, поверхность его подернулась интерференционной рябью. Повинуясь моему взгляду, объектив камеры пополз вверх, хоть я и знал, что в кадре – только искореженное тело и бесчувственные небеса.

– Где же ваше долбаное ополчение? – услышал я собственный крик, – Где ваше оружие? Где бомбы? Сделайте же что-нибудь!

Голова несчастного бессильно свесилась; я надеялся, что он без сознания. Невидимые клешни с треском переломили ему позвоночник и отбросили останки. Я услышал, как тело шмякнулось на натянутый над насосами тент и скользнуло на землю.

Казалось, все десять тысяч обитателей лагеря разом взвыли. Страшный крик эхом отдавался в мозгу. Закричал что-то бессвязное и я, но глаза неотрывно смотрели в точку, где должен был быть робот.

Вдруг пространство прямо передо мною издало громкий скребущий звук. Над закоулками вокруг площадки повисла леденящая тишина. Насекомое, играя со светом, явило нам контуры своего тела, очерченные то серым, как известняк, – на фоне неба, то голубым, как небеса, – на фоне скал. Между шестью конусообразными ногами свешивалось длинное сегментарное туловище, которое с обеих сторон заканчивалось беспрестанно движущимися, с любопытством принюхивающимися головами. Из щитков панциря то и дело появлялась и вновь скрывалась четверка гибких щупалец с острыми когтями.

Я стоял молча, чуть покачиваясь, и ждал: вот сейчас что-нибудь произойдет, кто-нибудь выскочит из закоулка с кучей пластиковых взрывных устройств за пазухой, как камикадзе, бросится в объятия к чудищу… Хотя ему и на десяток метров подойти не удастся – тут же отлетит обратно в толпу и вместо монстра спалит десяток своих.

Страшилище изогнулось, подняло пару конечностей, триумфально потрясая ими в воздухе, и побрело к проходу между палатками. Люди бросались к стенам, неистово раздирали ткань, пытаясь ускользнуть с его дороги.

Оно прошло по проходу и исчезло, направляясь на юг, к городу.

Притулившись прямо на земле, за отхожими местами – сил не было смотреть на павших духом обитателей лагеря, – я отослал в ЗРИнет материал о случившемся на моих глазах убийстве. Попытался было сочинить к нему какой-нибудь текст, но, видно, шок еще не прошел: сосредоточиться никак не получалось. Военные корреспонденты, твердил я себе, изо дня в день видят картины куда страшнее. Сколько же времени нужно, чтобы привыкнуть?

Я просмотрел международные трансляции. Все по-прежнему наперебой твердили о «соперничающих анархистах» – включая ЗРИнет, которая так и не показала ничего из присланного мною.

Я потратил минут пять, пытаясь унять расходившиеся нервы, потом позвонил Лидии. Добраться до нее лично удалось только через полчаса.

Вокруг слышались лишь многоголосые рыдания. А что будет после десятого нападения? После сотого? Закрыв глаза, я унесся мыслями в Кейптаун, в Сидней, в Манчестер. Куда угодно.

И вот Лидия ответила.

– Это я, – заговорил я, – Я снимаю все это – что с моими материалами?

Новости не ее епархия, но лишь от нее я мог получить прямой ответ.

– Твой «некролог» Вайолет Мосалы, – кипя от ярости, с каменным лицом ответила Лидия, – целиком и полностью высосан из пальца. И в нем ничего не говорится о культе, приверженцы которого убили Ясуко Нисиде – а теперь и Генри Буццо. Я видела показания, которые ты отослал охранной фирме: и о холере, и о рыболовном судне. Что за игру ты затеял?

Я судорожно перебирал в уме отговорки, силясь найти подходящую. «Если бы я этого не сделал, Мосала умерла бы» – не годилось. Я сказал:

– Все, что я сфабриковал, она говорила на самом деле. Не перед камерой. Спроси ее.

Лидия не шелохнулась.

– Тем не менее это неприемлемо, все равно это нарушение всех канонов. И мы не можем ни о чем ее спросить. Она в коме.

Не хочу я этого слышать! Если у Мосалы затронут мозг, значит, все зря.

– Я многого не мог тебе сказать. Не мог выдать антропокосмологов, опубликовав все, что знаю.

Пустые слова. Антропокосмологи уже тогда прекрасно знали, что я скажу властям, что – нет.

Лицо Лидии смягчилось – словно я зашел настолько далеко, что теперь заслуживал лишь жалости, но не упреков.

– Послушай, я надеюсь, что ты найдешь способ благополучно вернуться домой. Но материал твой не пойдет – ты нарушил условия контракта. И отдел новостей не интересует твое освещение политических проблем острова.

– Политических проблем? Да я в самом пекле войны, которую финансирует крупнейшая биотехнологическая компания планеты! Я единственный на острове журналист, которому, кажется, удалось нащупать ключевое звено всего происходящего. И я работаю только на ЗРИнет. Точка. Как же их это может не интересовать?

– Мы получаем материалы от других корреспондентов.

– Да? От кого же это? От Дженет Уолш?

– Не твое дело.

– Не верю! «Ин-Ген-Юити» убивает людей, а…

Лидия предостерегающе подняла руку.

– Я не желаю больше слушать твои… пропагандистские выпады. Договорились? Мне очень жаль, что на тебя свалилось столько неприятностей. Мне очень жаль, что анархисты убивают друг друга, – по-моему, она говорила с неподдельной грустью, – Но если ты принимаешь чью-либо сторону, если хочешь с помощью сфальсифицированных кадров взбаламутить людей, настраивая против бойкота и существующего законодательства, – это твои проблемы. Тут я ничем помочь не могу. Будь осторожен, Эндрю. До свидания.

Смеркалось. Я бродил по лагерю, снимал, тут же передавая сигнал на свой домашний терминал – чтобы наверняка сохранилось. Неизвестно зачем.

Отлаженный механизм городка беженцев по-прежнему действовал исправно. Насосы качали воду, безупречно работала канализация. Везде горели огни, на матерчатые стены палаток легли оранжевые и зеленые отсветы. Из каждой второй двери неслись ароматы готовящейся пищи. Запасенной солнечными батареями энергии хватит еще на несколько часов. Серьезного ущерба лагерь не понес – ни одно из сооружений, обеспечивающих физический комфорт, не разрушено.

Но встречающиеся на каждом шагу люди были молчаливы, испуганы, напряжены. Робот мог вернуться в любую минуту – днем ли, ночью – и избрать себе следующую жертву – или тысячу жертв.

Посылая из города роботов, нанося случайные удары, бандиты быстрее посеют панику, быстрее прогонят людей дальше к побережью. Беженцев от парникового эффекта оттеснят к самой береговой линии, где им останется дожидаться следующего шторма (та самая участь, от которой бежали они когда-то в Безгосударство) и, быть может, готовиться всем вместе покинуть остров.

Так я и не понял, что же сталось с так называемым ополчением – может, в каком-то идиотском порыве храбрости остались в городе и все уже перебиты. Я просмотрел местные сети; расплывчато сообщалось о десятках нападений, подобных тому, которому я недавно был свидетелем, но помимо этого – почти ничего. Конечно, на то, что анархисты раззвонят по сетям обо всех своих военных тайнах, рассчитывать не приходилось, но отсутствие неистовой пропаганды, вдохновляющих заявлений о скорой победе настораживало. Может, это молчание ничего и не значило; но, если значило, я никак не мог разгадать – что.

Холодало. Просить приютить меня в чужой палатке не хотелось; получить от ворот поворот я не боялся, просто, несмотря на все мои ничтожные попытки демонстрировать солидарность, все еще чувствовал себя посторонним. Эти люди со всех сторон окружены врагами, и доверять мне у них нет ни малейших оснований.

Так что я сидел в столовой, прихлебывая жидкий горячий суп. Расположившиеся рядом люди вполголоса беседовали между собой, поглядывая на меня скорее с некоторой опаской, чем с открытой враждебностью, и все же в свой круг не допускали.

Я угробил свою карьеру – ради Мосалы, ради технолиберации – и ничего не получил взамен. Мосала в коме. Безгосударство на краю гибели, его ждет долгая кровавая бойня.

Я застыл в оцепенении – никому не нужный параноик.

А потом пришло известие от Акили. Он(а) благополучно покинул(а) город и находится в другом лагере, меньше чем в километре.

28

– Садись. Куда хочешь, где тебе удобно.

В палатке не было ничего, кроме рюкзака и расстеленного спальника; там, за стенами, вроде бы роса, но прозрачный пол, судя по виду, сухой, только очень тонкий – кажется, каждая песчинка прощупывается сквозь пластик. От черной вставки на стене струилось тепло – ее питала солнечная энергия, преобразуемая вплетенными в каждую нить палаточной ткани фотоэлектронными полимерными волокнами.

Я устроился на краю спального мешка. Акилл, скрестив ноги, сел(а) рядом. Я огляделся, по достоинству оценивая нечаянно обретенную обитель. Скромненько-то скромненько, и все же куда лучше голых скал.

– Как тебе удалось это все раздобыть? Не знаю, расстреливают ли в Безгосударстве мародеров, но, я бы сказал, игра стоила свеч.

Акили фыркнул(а).

– Ничего красть не пришлось. Где, по-твоему, я живу последние две недели? Не все же могут позволить себе шикарный отель.

Мы обменялись новостями. Большую часть из рассказанного мною Акили уже знал(а) из других источников: слышал(а) он(а) и о смерти Буццо, и об эвакуации Мосалы, и о ее неопределенном состоянии. Но не о шутке, которую сыграла Вайолет с антропокосмологами, запрограммировав автоматическое оглашение своей ТВ перед всем миром.

Акили хмуро молчал(а). С нашей последней встречи в больнице что-то в этом, таком знакомом, лице изменилось; потрясение, вызванное новостью о предполагаемом лавинообразном смешении с информацией, уступило место чему-то вроде ожидания – словно он(а) в любую минуту готов(а) к приступу Отчаяния и даже хочет броситься в пучину эксперимента, невзирая на безысходность и ужас, которые он сулит. Ведь даже те немногие из заболевших, у кого отмечались краткие периоды покоя и просветления (пусть и несколько своеобразного), все равно вскоре снова впадают в исступление; будь я уверен, что всех нас без исключения ожидает подобная участь, мне и житъ-то дальше расхотелось бы.

– Мы до сих пор так и не можем привести нашу модель в соответствие с действительными данными, – сказал(а) Акили. – С кем я ни связываюсь, никто не может разобраться, – Похоже, он(а) принял(а) факт, что эпидемия не поддается строгому анализу в столь короткие сроки, но по-прежнему верил(а) в правильность своей гипотезы, – Новые случаи возникают слишком стремительно, гораздо быстрее экспоненциального роста.

– Ну тогда, возможно, ты ошибаешься насчет смешения. У тебя получался экспоненциальный рост – и это не оправдалось. Так, может, ошибкой было искать антропо-космологические идеи в бреде четырех больных с нарушенной психикой?

Он(а) невозмутимо мотнул(а) головой, начисто отвергая подобную возможность.

– Теперь их уже семнадцать. Твои коллеги из ЗРИ-нет – не единственные свидетели. Другие журналисты сообщают о схожих случаях. И количественные расхождения можно объяснить.

– Как?

– Множественная Ключевая Фигура.

Я устало усмехнулся.

– Как это будет в собирательной форме? Когорта Ключевых Фигур – нет, не годится. Может, назвать их «Причисленные к лику Ключевой Фигуры»? Разве антропокосмология не предсказывала появление одного-единственного человека, который объяснит – и тем самым создаст – Вселенную с помощью одной-единственной теории?

– Теория одна, верно. А вот то, что человек будет один, просто казалось наиболее вероятным направлением развития событий. Мы всегда знали, что ТВ будет поведана миру, – но полагали, что все вплоть до последней детали будет разработано первооткрывателем. Но если первооткрыватель лежит в коме, а в это время полностью разработанная ТВ становится достоянием десяти тысяч человек… Такого мы не предполагали. И на модель в таком случае рассчитывать нечего: математической обработке это не поддается, – Он(а) беспомощно развел(а) руками, – Неважно. Все мы узнаем правду. И довольно скоро.

У меня мурашки поползли по спине. Когда Акили рядом, я не знал, чему верить.

– Узнаем – каким образом? – спросил я, – ТВ Мосалы не предсказывает возникновения телепатической связи между Ключевой Фигурой – или Ключевыми Фигурами – ровно так же, как не предсказывает раскручивания Вселенной. Если она права, то ты ошибаешься.

– Весь вопрос в том, относительно чего она права.

– Относительно всего. Теория-то чего?

– Все может подвергнуться раскручиванию сегодня – и никакая ТВ, так или иначе, на этот счет ничего утверждать не может. В правилах шахматной игры не говорится, достаточно ли прочна доска, чтобы выдержать любую правомерную комбинацию фигур.

– Но в любой ТВ довольно много внимания уделяется человеческому мозгу, так ведь? Это сгусток обычной материи, к которой приложимы все законы классической физики. Она не начинает «смешиваться с информацией» просто потому, что кто-то на другом конце планеты закончил разработку теории всего.

– Пару дней назад мой ответ был бы «да», – кивнул(а) Акили– Но ТВ, которая не может оперировать собственной информационной базой, столь же неполна, как, скажем, общая теория относительности, которая предполагала Большой взрыв, но именно в этом пункте оказалась совершенно несостоятельна. Для сингулярности требовалось объединить все четыре вида взаимодействия. И еще одно слияние нужно, чтобы осмыслить объяснительный Большой взрыв.

– Но два дня назад?..

– Моя ошибка. Ортодоксы всегда полагали, что ТВ и не должна быть завершена. Что Ключевая Фигура объяснит все – за исключением того, каким именно образом ТВ вступит в действие. Что антропокосмология могла бы ответить на этот вопрос, но эту часть уравнения человечество никогда воочию не увидит, – Акили вытянул(а) руки, сложив ладони одну на другую, – Физика и метафизика: мы считали, что они никогда не пересекутся. Прежде они и не пересекались, так что подобная исходная посылка казалась вполне резонной. Как единая Ключевая Фигура,– Сплетя пальцы, он(а) развел(а) руки под углом, – Оказывается, ничего подобного. Возможно, потому, что ТВ, в которой происходит слияние физики и информации, которая смешивает уровни и описывает самое себя, представляет собой не раскручивание клубка, а нечто прямо противоположное. Она стабильнее любой теории. Она подтверждает самое себя. Она затягивает узел.

Вдруг всплыл в памяти мой ночной визит к Аманде Конрой, когда, посмеиваясь, я высказался в том смысле, что разделение власти между Мосалой и антропокосмологами – дело хорошее. А потом Генри Буццо в шутку придумал теорию, которая сама себя доказывает, сама себя защищает от нападок, устраняет конкурентов и никакой критики не допускает.

– Но чья теория объединит физику и информацию? – спросил я, – ТВ Мосалы не пытается «описывать самое себя».

Акили не усматривал(а) в этом ни малейших препятствий.

– Она никогда и не намеревалась. Но либо от нее ускользнул скрытый смысл ее же собственной работы, либо кто-то посторонний, получив данные по сети, возьмет за основу ее чисто физическую ТВ и разовьет применительно к теории информации. Это вопрос нескольких дней. Или часов.

Я сидел, уставившись в пол, охваченный внезапной злостью. Нахлынули воспоминания обо всех виденных сегодня вполне земных ужасах.

– Сидишь тут и городишь какую-то муть! Как ты можешь? А как же технолиберация? Солидарность с пиратами? Борьба против бойкота?

Свои скромные возможности я уже исчерпал, связи мои ничего не дали, но Акили, казалось мне почему-то, может противостоять нашествию в тысячу раз успешнее: сыграть заметную роль в центре сопротивления, организовать какую-нибудь блестящую контратаку.

– А что, по-твоему, мне следует предпринять? – спокойно проговорил(а) он(а). – Я не солдат; как выиграть битву за Безгосударство, не знаю. Очень скоро больных Отчаянием будет больше, чем людей на всем этом острове, – и если анализом эпидемии смешения не займутся антропокосмологи, никто другой этого и подавно не сделает.

Я горько рассмеялся.

– Значит, ты тоже веришь, что это самое понимание всего сведет нас с ума? И правы последователи Культа невежества? Из-за ТВ все мы начнем биться в истерике и орать как оглашенные? А я только уверовал, что ничего такого не случится.

Акили неловко поерзал(а).

– Не знаю, почему люди так тяжело это воспринимают, – Впервые сквозь твердую уверенность в голосе сквозили нотки страха, – Но… смешение до момента «Алеф» наверняка аномально, ущербно; ведь, не будь в нем некоего изъяна, первая же жертва Отчаяния объяснила бы все и стала Ключевой Фигурой. В чем суть изъяна, я не знаю – чего не хватает, почему частичное понимание так травмирует психику, – но как только ТВ будет завершена… – Он(а) не закончил(а) фразу.

Если момент «Алеф» не положит конец Отчаянию, все невзгоды войны в Безгосударстве по сравнению с этим – ничто. Не будет ТВ – впереди у нас всеобщее умопомешательство.

Мы оба погрузились в молчание. В лагере тишина, лишь вдалеке плачет ребенок, да позвякивают кастрюли – в соседних палатках готовят ужин.

– Эндрю? – проронил(а) наконец Акили.

– Да?

– Посмотри на меня.

Я повернулся и впервые с моего прихода в лагерь глянул Акили в лицо. Никогда еще не видел я эти темные глаза такими сверкающими! Умные, взыскующие, полные сострадания глаза. Безыскусная прелесть этого лица пробудила в душе глубокий дивный отклик; трепет узнавания, зародившись в темных глубинах мозга, прокрался по позвоночнику. При одном взгляде все тело заныло, завибрировал каждый мускул, каждое сухожилие. Но это была желанная боль: словно, избитого, меня бросили умирать, и вдруг – невероятно! – я очнулся.

Вот кто для меня Акили. Последняя надежда. Воскрешение.

– Чего ты хочешь? – проговорил(а) он(а).

– Не понимаю, о чем ты.

– Ну перестань. Тут слепой не увидит, – Чуть нахмурившись, он(а) изучающе смотрел(а) мне в лицо – озадаченно, но без упрека, – Была тут моя вина? Намек? Приглашение?

– Нет.

Я готов был сквозь землю провалиться. И все же больше всего на свете, больше жизни хотелось коснуться этого тела.

– Случается, люди превратно истолковывают поведение асексуала. Мне казалось, я делаю все, чтобы внести в наши отношения полную ясность, но если у тебя возникло ошибочное чувство…

– Да, возникло. Еще как, – перебил я. Голос срывался. Перехватило горло. Я помедлил секунду, пытаясь совладать с дыханием, потом ровно произнес: – Твоей вины тут нет. Извини, что обидел тебя. Я пойду, – И начал подниматься на ноги.

– Нет, – Акили остановил(а) меня, положив руку на плечо, – Ты мой друг. Тебе плохо. Мы это уладим.

Он(а) встал(а). Потом присел(а) на корточки и начал(а) расшнуровывать ботинки.

– Что ты делаешь?

– Иногда тебе кажется, будто ты что-то знаешь, кажется, будто что-то уразумел. А на самом деле – нет. Пока не увидишь собственными глазами.

Он(а) стянул(а) через голову свободную футболку: стройное, не слишком мускулистое тело, идеально гладкая грудь – ни грудных желез, ни сосков – ничего. Я отвел глаза. Вскочил. Прочь, прочь отсюда! Задавить это желание! Знал же с самого начала: все пустое. И все же я стоял, не двигаясь с места, точно парализованный. В глазах плыло. Кружилась голова.

– Напрасно ты. Не было в этом нужды, – выдавил я.

Акили встал(а) рядом. Я смотрел прямо перед собой.

Взяв мою мгновенно вспотевшую правую ладонь, он(а) положил(а) ее себе на живот – плоский, мягкий, ни волоска – и повел(а) вниз, к ложбинке между ног. Ничего! Лишь гладкая кожа, прохладная, сухая, – а потом крошечное мочевыводящее отверстие.

Какое унижение! Сгорая от стыда, я вырвал руку. На языке вертелась ядовитая колкость насчет «африканских традиций». Слава богу, вовремя прикусил язык. Все еще избегая встретиться с Акили взглядом, я отступил подальше, насколько позволяли скромные размеры палатки. Волна злобы и отчаяния захлестнула меня.

– Почему? Как можно так возненавидеть свое тело?

– Здесь нет ненависти. Просто я не собираюсь идти у него на поводу, – стараясь не раздражаться, мягко ответил(а) он(а) – как же, должно быть, устаешь без конца оправдываться! – Я же не считаю тебя эдемистом. Сторонники Культа невежества сами себя загоняют в крошечные клетушки, какие только могут отыскать, и знай себе поклоняются этим оковам – случайным свойствам, дарованным им по рождению, диктуемым биологией, историей, культурой… и готовы обрушиться на каждого, кто смеет указать им, что воздвигнутые ими тюремные решетки на самом деле в миллионы раз мощнее. Но мое тело – не замок. Но и не навозная куча. Эти крайности – для всяческих идиотских мифологий. Технолиберация так вопрос не ставит. Все, что держит тело в узде, так или иначе сводится к физике. Вот в чем заключается глубочайшая истина. Мы можем подвергнуть наш организм любому преобразованию, которое допускает ТВ.

Эта холодная рассудочность лишь заставила меня отшатнуться еще дальше. Под каждым словом я готов был подписаться – и все же, как за соломинку, цеплялся за сжимающий сердце инстинктивный ужас.

– Эта самая глубочайшая истина была бы истиной, если бы ради нее тебе не пришлось пожертвовать…

– Мне ничем не пришлось пожертвовать. Разве что коренящимися в недрах лимфатической системы врожденными инстинктами, вызывающими под воздействием неких зрительных и феромонных раздражителей первобытные поведенческие реакции, и потребностью в выбросах в мозг небольших доз эндогенных опиатов.

Я повернулся и разрешил себе поднять глаза. Он(а) ответил(а) непреклонным взглядом. Хирурги поработали на славу; ни малейшей внешней дисгармонии, тело ничуть не деформировано. Что толку сокрушаться о потере, существующей лишь в моем воображении? Никто не неволил, силком не калечил; Акили сам(а), в здравом уме и твердой памяти, принял(а) решение. Разве вправе я желать сказать: «Вылечись»?

И все равно меня трясло от злости. И все равно не терпелось наказать – за все, что он(а) со мной сделал(а).

– Ну и что это тебе дало? – сардонически процедил я, – Избавление от животных инстинктов? Наделило необычайной сверхъестественной прозорливостью? Может, даровало утраченную мудрость непорочных средневековых святых?

Акили наморщил(а) нос.

– Вряд ли. Но ведь и секс тоже не наделяет прозорливостью – во всяком случае, не больше, чем доза героина, – однако множество культистов бредят тайнами тантры и родством душ. Дай какому-нибудь фанатику «Мистического возрождения» галлюциногенных грибов, и он тебе поведает, причем совершенно искренне, что только что трахнул Душу Вселенной. Потому что и секс, и наркотики, и религия – все это зиждется на одних и тех же нейрохимических реакциях: все они вызывают привыкание, все сопровождаются эйфорией, все опьяняют – и все одинаково бессмысленны.

Знакомая истина – но в тот миг она задела меня за живое. Потому что я по-прежнему желал Акили. А иглы, на которую я подсел, не существовало.

Словно предлагая мир, Акили протянул(а) руки: он(а) не хотел(а) сделать мне больно, просто отстаивал(а) свои взгляды.

– Если большинство людей не желают отделываться от привычки к оргазму, это их право. Даже самому рьяному асексуалу никогда не придет в голову силой заставлять людей следовать нашему примеру. Но чтобы в моей жизни правили бал дешевые биохимические трюки, я не хочу.

– Даже ради того, чтобы превратиться в твою обожаемую Ключевую Фигуру?

– Так и не понял до сих пор? – Он(а) устало хохотнул(а). – Ключевая Фигура – не венец творения, не какой-нибудь космический идеал. Через тысячи лет тело Ключевой Фигуры исчезнет так же бесследно, как твое или мое.

Злость моя прошла. Я ответил просто:

– Какая разница? Все равно секс может быть не просто выбросом эндогенных опиатов. Это нечто большее.

– Конечно, может. Он может быть формой общения. А может – и чем-то прямо противоположным. При той же самой биологической подоплеке. И мой отказ – только от того, что роднит прекраснейшие стороны секса с самыми отвратительными его сторонами. Неужели не понимаешь? Цель одна: отделить зерна от плевел.

Мне это ни о чем не говорило. Я обреченно отвел глаза. Нет, понял я, не мука вожделения терзала все мое существо. Саднило истерзанное убегающей от робота толпой тело, ныла рана в животе, нестерпимо давил тяжкий груз неудачи.

– Но неужели, – без всякой надежды спросил я, – тебе ни капельки не хочется чего-то вроде… физического удовольствия? Какого-то контакта? Не хочется, чтобы к тебе прикоснулись?

Акили подступил(а) ближе.

– Хочется, – негромко проронил(а) он(а). – Вот это я и пытаюсь тебе объяснить.

Я не мог выдавить ни звука. Положив руку мне на плечо, он(а) другой тронул(а) мое лицо, заставляя посмотреть себе в глаза.

– Если ты тоже этого хочешь. Если тебя это не разочарует. И если ты понимаешь: это не может перейти ни в какую форму секса, я не…

– Я понимаю.

В мгновение ока – не передумать бы! – я сбросил с себя одежду, дрожа, как подросток, мечтая, чтобы бесследно испарилась эрекция. Акили прибавил(а) мощности в обогревательной панели, и мы легли рядом на спальный мешок, почти не касаясь друг друга. Протянув руку, я нерешительно погладил гладкое плечо, провел ладонью вдоль шеи, по спине.

– Тебе приятно?

– Да.

– Можно тебя поцеловать? – немного поколебавшись, спросил я.

– Лучше не надо. Просто расслабься.

Прохладные пальцы потерлись о мою щеку, скользнули к груди, к повязке на животе.

Меня била дрожь.

– Нога еще болит?

– Иногда. Расслабься, – Он(а) помассировал(а) мне плечи.

– Тебе случалось заниматься этим… с не-асексуалом?

– Да.

– С мужчиной или с женщиной?

– С женщиной, – Смех Акили прозвучал еле слышно, – Видел бы ты свое лицо! Послушай… если ты кончишь, конец света не наступит. Она кончила. Так что я не отшвырну тебя с отвращением, – Ладонь заскользила по моему бедру, – Будет лучше, если ты кончишь. Может быть, уйдет напряжение.

Я вздрогнул от ласки, но эрекция понемногу спадала. Кончиками пальцев я коснулся гладкой – ни отметинки – кожи там, где должен был быть сосок. Пальцы искали шрам – и не находили. Я снова принялся гладить Акили шею.

– Я совсем потерялся, – проговорил я, – Не знаю, что мы делаем. Не знаю, куда это нас приведет.

– Никуда. Если хочешь, можем перестать. Можем просто разговаривать. Можем говорить без конца. Это и есть свобода. В конце концов ты привыкнешь.

– Так странно!

Мы не отводили друг от друга глаз, Акили, казалось, был(а) вполне счастлив(а) – и все же я ловил себя на том, что отчаянно ищу способ сделать этот миг в тысячу раз напряженнее, глубже, острее.

– Знаю, почему кажется, будто что-то в этом не так. Физическое наслаждение без секса… – Я замялся.

– Ну говори.

– Физическое наслаждение без секса обычно воспринимается как…

– Что?

– Тебе это не понравится.

Он(а) ткнул(а) меня под ребра.

– Давай выкладывай!

– Как нечто инфантильное.

– Ладно, – вздохнул(а) Акили, – Будем изгонять дьявола. Повторяй за мной: дядюшка Зигмунд, объявляю тебя шарлатаном, бандитом с большой дороги и подтасовщиком. Ты изуродовал человеческую речь и испортил множество жизней.

Я подчинился – а потом покрепче обхватил Акили руками, и мы лежали, сплетя ноги, положив головы друг другу на плечи, поглаживая друг другу спины. Безнадежно накапливающееся еще со времени сидения в трюме рыболовного судна сексуальное напряжение нашло наконец выход; а рождали это наслаждение просто тепло любимого тела, его незнакомые очертания, бархатистая кожа, ощущение близости.

И он(а) был(а) для меня все так же красив(а). И влечение ничуть не ослабло.

Неужели именно это искал я всю жизнь? Асексуальную любовь?

Тревожная мысль. Но воспринял я ее спокойно.

Быть может, всю жизнь я, сам того не сознавая, был в плену измысленной эдемистами лжи: что все безупречно, что сама животворящая природа каким-то волшебным способом рождает современные гармоничные эмоциональные отношения. Моногамия, равенство, искренность, уважение, нежность, самоотверженность – все это чистой воды инстинкты, естественные проявления биологии пола; и что с того, если сами критерии безупречности коренным образом изменялись от столетия к столетию, от цивилизации к цивилизации. Каждого, кто не соответствовал этому блистательному идеалу, эдемисты провозглашали либо упрямцем, сопротивляющимся Матери-Гее, либо жертвой трагических обстоятельств, манипуляций прессы или совершенно противоестественного устройства современного общества.

Связанные с продолжением рода древние обычаи обросли лесом условностей, порожденных цивилизацией ради цементирования общества бессчетных запретов и ограничений, – но на протяжении десятков тысяч лет по существу не менялись. Современным нравам они противоречат – или безмолвствуют, когда совпадают с ними. Неверность Джины, с точки зрения биологии, никакое не преступление. Что отвратило ее от меня? Не сумел действовать вполне осознанно, вот и все. Невнимательность. Грех, который любой наш пещерный предок счел бы вполне естественным. В сущности, все, чему прежде всего придают значение в своих взаимоотношениях современные люди – помимо полового акта как такового и, в некоторой степени, защиты партнера и потомства, – есть продукт свободы воли. Крошечная сердцевина – инстинктивное поведение – заключена в мощную раковину морали и социальных наслоений, и крупинка эта – жемчужина, не песчинка.

Ни оттого, ни от другого отказываться не хотелось – и все же снова и снова я терпел неудачу, пытаясь примирить два противоборствующих начала.

Что ж, если проблема сводится к выбору между биологией и цивилизацией…

Теперь я знал, чем дорожу сильнее.

И близость с асексуалом возможна. Асекс может ласкать.

Немного погодя мы забрались в спальник – погреться. Я все не мог прийти в себя, переживая трагедию Безгосударства, бессмысленное полуубийство Мосалы, крах своей карьеры. Но Акили поцеловал(а) меня в лоб, стараясь снять напряжение, гладил(а) мою окаменевшую спину, плечи – и я баюкал мою любовь в объятиях, надеясь хоть чуточку унять ее страх перед великой информационной чумой, в приход которой сам по-прежнему не верил.

Я проснулся, озадаченно вслушался в сонное дыхание Акили. Палатку заливал не отбрасывающий тени, словно в полдень, зеленовато-голубой свет. Я поднял глаза: над головой висел лунный диск – на потолочную ткань легло чуть размытое по краям белое световое пятно.

В голове роились мысли. Акили встречал(а) меня в аэропорту. Лучший момент, чтобы заразить меня биоинженерной холерой, зная, что я принесу инфекцию Мосале.

А когда вышла осечка, дал(а) мне противоядие – чтобы завоевать доверие, в надежде использовать меня еще раз… А потом нас похитили ничего не подозревающие умеренные, и необходимость в новых попытках нанести удар Мосале отпала.

Чистая паранойя! Я закрыл глаза. Зачем экстремисту делать вид, будто он верит в информационную чуму? А если на самом деле верит, зачем убивать Буццо, когда уже доказано, что момент «Алеф» неотвратим? Так или иначе, теперь, когда Мосала в Кейптауне, и работа – с ее участием или без – продолжается, что пользы во мне экстремистам?

Выбравшись из объятий, я вылез из спального мешка. Пока я одевался, Акили приоткрыл(а) глаза и сонно пробубнил(а):

– Уборная – ярко-красная палатка. Ни с чем не спутаешь.

– Я недолго.

Пытаясь собраться с мыслями, я бесцельно бродил по лагерю. И не думал, что еще так рано. Едва минуло девять. А холод-то какой собачий! В большинстве палаток еще горел свет, но проходы между ними были пусты.

Акили – орудие экстремистов, совершающее политические убийства? Бессмыслица какая-то. Зачем тогда было так стараться вырваться с рыболовного судна? Но сомнение теперь заставляло на все взглянуть в новом свете, словно само мое неверие – уже катастрофа, неменьшая, чем возможность того, что я окажусь прав. Как случилось, что мы столько пережили вместе и лишь сегодня, проснувшись бок о бок с Акили, я задумался: а не ложь ли все это?

Я дошел до южной оконечности лагеря. В направлявшейся к северу колонне беженцев эта группа, наверное, была последней: до горизонта, насколько хватало глаз, – ничего, лишь голый известняк.

Я помедлил, не решаясь повернуть назад. Но, блуждая меж палаток, я чувствовал себя едва ли не шпионом; и вернуться к Акили, к теплу любимого тела, к надежде, которую, казалось, сулит близость, не мог. Полчаса назад я на полном серьезе обдумывал перспективу перехода в асексуалы. А что? Прочь гениталии, долой парочку сгустков серого вещества – и всех моих бед как не бывало. Нет, надо бы прогуляться. Побыть одному.

И я зашагал по залитой лунным светом пустыне.

Там и тут поблескивали прожилки минералов-примесей; теперь, когда смысл этих иероглифов отчасти открылся мне, земная поверхность казалась трансформированной, испещренной письменами, хотя при всех моих новообретенных познаниях большинство этих разводов ни о чем не говорило – так, случайные загогулины.

Покинутый город утонул во тьме – или скрыт из виду холмами. Там, к югу, у горизонта – ни искорки света. Воображение рисовало картины: вот логово в самом центре города извергает все новые стаи невидимых насекомых… Да нет, знаю же – там, в лагере, нисколько не безопаснее, и убивают они лишь на виду, для устрашения. В одиночестве я не представляю для них никакого интереса.

Вдруг показалось, что земля содрогнулась; толчок был до того слаб, что я тут же усомнился – а был ли он на самом деле? Неужели обстрел продолжается? Я полагал, что все ушли, город брошен на милость победителя – но, может, горстка несогласных осталась вопреки плану эвакуации? Или в каких-нибудь убежищах укрылось ополчение, и вот, наконец, начался настоящий бой? Печальная перспектива. На успех им рассчитывать не приходится.

Снова толчок. Направление взрыва определить не удавалось – никаких звуков до меня не доносилось, лишь вибрация. Я повернулся, оглядывая горизонт в поисках клубов дыма. Может быть, теперь обстреливают лагеря? Утром белые султаны дыма над городом виднелись за километры – но по раскинутым в поле палаткам стрелять станут другими зарядами, и эффект от них будет иной.

Я все шел на юг, надеясь, что вдалеке замаячит наконец город, и окажется, что стрельба там. Пытался представить себя на войне, как свои пять пальцев знающим мириады способов умерщвления… Воображал, что передаю – тем сетям, которым дела нет до моих фальсификаций, – материалы с собственными квалифицированными комментариями насчет «характерных звуков, с которыми поражает цель самонаводящаяся ракета китайского производства», или «безошибочного визуального распознавания наземного взрыва от сорокамиллиметрового технологического орудия».

Что-то слишком уж стал я смиренным. Технолиберация, развенчание генетического законодательства, счастье, асексуальное блаженство… не многовато ли иллюзий за последние три дня? Пора очнуться. Всемирное умопомешательство докатилось наконец и до Безгосударства – так, может, отстраниться, пораскинуть умом, попытаться отвоевать у этого дурдома хоть какое-то подобие жизни? Нынешняя оккупация не более трагична, чем тысячи былых кровавых нашествий – а они всегда были неизбежны. Так или иначе, любую из известных человеческих цивилизаций всегда сопровождали войны.

«В гробу я видал любую из известных человеческих цивилизаций», – не слишком убежденно прошептал я вслух.

Земля взревела и отшвырнула меня прочь.

Поверхность рифового известняка мягкая, но летел я лицом вниз. Разбил в кровь, а может, и сломал нос. Изумленный, задыхающийся, я поднялся на четвереньки, но земля еще тряслась, встать на ноги я не решался. Я огляделся, ища каких-нибудь видимых признаков повреждений. Ничего. Ни вспышек, ни дыма, ни воронки.

Новая напасть? После невидимых роботов – невидимые бомбы?

Я выждал, стоя на коленях, потом нетвердо поднялся на ноги. Земля под ногами по-прежнему ходила ходуном. Я описал неровный круг, вглядываясь в горизонт, все еще не в силах поверить, что вокруг – никаких признаков взрыва.

Воздух скован безмолвием. Грохот издавали сами скалы. Подземный взрыв?

Или подводный, в основании острова?

А может, вообще никакой не взрыв…

Земля снова вздрогнула. Я грохнулся, вывернув руку, но боли не почувствовал – все ощущения затмил панический страх. Я впился ногтями в землю, стараясь найти в себе силы преодолеть инстинкт, повелевающий: «Лежи! Не вздумай двинуться с места!» Не встану, не ринусь что есть духу через содрогающееся мертвое коралловое поле – я погиб.

Бандиты уничтожили литофилы, благодаря которым рифы держались на плаву. Вот почему нас выгнали из города: в неприкосновенности сохранится лишь центральная часть острова. Без поддержки подводной скалы все периферийные участки уйдут под воду.

Я повернулся, пытаясь разглядеть, что с лагерем. Оранжевые и голубые квадраты безучастно глядели на меня. Палатки в основном целы. Бегущих по пустыне людей пока не видно – слишком мало времени прошло, но о том, чтобы бежать назад, предупреждать – даже Акили – не было и речи. Водолазы, уж конечно, разберутся, что происходит, еще быстрее, чем я. Так что единственное, что мне оставалось, – спасаться.

Кое-как поднявшись на ноги, я бросился бежать. Одолел лишь десяток метров – и опять меня швырнуло наземь. Я встал, сделал три шага, подвернул лодыжку и снова упал. Мучительный непрекращающийся хруст разрушающихся рифов отдавался в голове, проникал до костей, резонировал – подземное царство рушилось и тянуло меня вслед за собой на погибель.

Я полз вперед, крича что-то нечленораздельное, обмирая от ужаса: вот сейчас хлынут океанские волны, затопляя погружающиеся рифы, сметая людские тела, отбрасывая их на сушу, швыряя на рушащуюся земную твердь. Я оглянулся на безмятежно раскинувшийся палаточный городок, уцелевший, но никому больше не нужный; мозг разрывал грохот: казалось, стенает весь остров. Еще несколько минут – и все это поглотит потоп.

Я снова встал, несколько секунд бежал – над головой качались звезды, – потом тяжело плюхнулся на землю. Швы разошлись. Из-под повязки сочилась теплая кровь. Зажав уши, я немного передохнул. Впервые закралась мысль: а может, плюнуть на все и спокойно дожидаться смерти? На каком расстоянии я от подводной скалы? Насколько затопит сушу океан, даже если я доберусь до твердой земли? Я ощупал карман, в котором лежал ноутпад. Добраться бы до GPS, посмотреть карты, принять хоть какое-нибудь решение! Я перекатился на спину и расхохотался. В небесах, будто при ускоренной перемотке, дрожали звезды.

Я поднялся, бросил взгляд через плечо – вдалеке бежал человек. Опустившись на четвереньки – сам, не от толчка, – я не сводил глаз с приближающейся фигуры. Кто-то смуглый, стройный, но не Акили: волосы длинноваты. Я вгляделся. Девушка, совсем молоденькая. Лицо освещено лунным светом, глаза расширены страхом, но губы решительно сжаты. Земля вздыбилась, и мы оба упали. Она вскрикнула от боли.

Я подождал; она не поднималась.

Я пополз к ней. Если ранена, единственное, что в моих силах, – это сидеть рядом, пока нас обоих не поглотит океан. Но уйти, оставить ее – нет, не смогу.

Я подобрался поближе. Она лежала на боку, подтянув к животу ноги, и, сердито бормоча, массировала икру Присев рядом, я прокричал:

– Как вы думаете, встать сможете?

Она мотнула головой.

– Нам лучше остаться здесь! Здесь мы будем в безопасности!

Я недоуменно уставился на нее.

– Да вы понимаете, что происходит? Они уничтожили литофилы!

– Нет! Их перепрограммировали – они активно заглатывают газ. Просто убить их – получилось бы слишком медленно, все заранее успели бы сориентироваться.

Сюрреализм какой-то. Я никак не мог сосредоточить на ней взгляд, земля слишком сильно вибрировала.

– Нельзя здесь оставаться! Вы что, не понимаете? Мы утонем!

Она снова мотнула головой. На мгновение размытые движения обрели четкость. Она улыбнулась мне, как испуганному грозой ребенку.

– Не волнуйтесь! Все будет хорошо!

Что ж она думает – когда нахлынет океан, мы… будем держаться друг за друга? Миллион тонущих беженцев, сцепив руки, плещутся в волнах?

Безгосударство свело с ума своих детей.

Нас окатило дождем брызг. Я скрючился, прикрыл голову руками, представляя, как, разрывая трещинами поверхность, разгерметизировавшуюся скалу заливают потоки воды; а когда снова открыл глаза, невдалеке, метрах в ста к югу, вздымался к небесам гейзер – жутковатая в лунном свете серебристая нить. Стало быть, путь к подводной скале уже отрезан. Нам не спастись.

Я тяжело опустился рядом с девушкой.

– Почему вы бежали в противоположном направлении? – прокричала она, – Сбились с дороги?

Протянув руку, я коснулся ее плеча – хотелось рассмотреть лицо. В полном недоумении взирали мы друг на друга.

– Я из отряда скаутов, – кричала она, – Я должна была остановить вас на выходе из лагеря, но подумала, что вы просто хотите немного пройтись, поискать удобную точку для съемок.

Переносная камера осталась в моей сумке. Мне и в голову не пришло ею воспользоваться, вернуться в лагерь, снимать, как его затопит, транслировать на весь мир это массовое убийство.

На секунду-другую дождик усилился, потом сошел на нет. Я посмотрел в сторону юга. Фонтан гейзера сник.

И тогда я впервые заметил, что у меня дрожат руки.

Земля больше не содрогалась.

И что это означает? Обломок рифа, на котором мы лежим, оторвался от острова и плывет безмятежно, как отколовшийся от ледяного щита айсберг, – до тех пор, пока не захлестнет волна?

В ушах звенело, тело сотрясала дрожь, но я поднял глаза к небу. Звезды были неподвижны, как скалы. Или наоборот.

И когда девушка одарила меня дрожащей измученной улыбкой, в глазах ее стояли слезы облегчения. Думает, это испытание позади. А меня предупреждали: не считай, что знаешь лучше. Я вопросительно смотрел на нее; сердце все еще колотилось от ужаса, в груди теснились надежда и неверие. Я вдруг поймал себя на том, что протяжно всхлипываю, хватая ртом воздух.

– Почему мы не гибнем? – совладав с голосом, спросил я, – Окраинные участки острова не могут держаться на плаву без литофилов. Почему мы не тонем?

Она села, скрестив ноги. На мгновение отвлеклась, растирая ушибленную икру. Потом подняла на меня глаза, оценила глубину моего недоумения и, тряхнув головой, принялась терпеливо объяснять:

– Литофилы на окраинах острова никто и пальцем не трогал. Милиция послала к подводной скале водолазов и накачала внутрь вяжущий материал, чтобы заставить литофилы дегазировать залегающие поверх базальта породы. В полость хлынула вода – а в центральной части острова поверхностные пласты тяжелее воды.

Она лучезарно улыбнулась.

– По-моему, так. Город мы потеряли. Но зато приобрели лагуну.

Часть четвертая

29

В лагере царило радостное оживление. Тысячи людей высыпали из палаток, в свете луны осматривали, не ранен ли кто, ставили упавшие палатки, праздновали победу, оплакивали город; кто-то рассудительно напоминал любому, кто согласится слушать, что война, возможно, еще не окончена. Никто не знал наверняка, какие силы, какое оружие могло быть укрыто вдалеке от города и уцелело, когда центральная часть острова погрузилась в океанскую пучину, никто не знал, какие чудовища еще могут выбраться из лагуны.

Я отыскал Акили. Он(а) был(а) цел(а) и помогал(а) устанавливать упавший тент над насосом. Мы обнялись. Я был весь истерзан, лицо покрыто запекшейся кровью, в третий раз вскрывшаяся рана излучала вспышки боли, точно вольтова дуга, – и все же никогда не чувствовал я себя таким живым.

Акили осторожно разжал(а) мои руки.

– В шесть утра в сети поступит изложение ТВ Мосалы. Посидишь со мной, подождешь?

Он(а) смотрел(а) мне в глаза, не скрывая ничего – ни страха перед грядущей эпидемией, ни боязни одиночества.

Я сжал руку Акили.

– Конечно.

Я пошел в туалетную палатку, привести себя в порядок. Слава богу, канализационные отводы оставили открытыми, и во время землетрясения еще не переработанные сточные воды не хлынули на поверхность под давлением воды. Я смыл с лица кровь и осторожно разбинтовал живот.

Рана все еще немного кровоточила. Я и не представлял себе, как глубоко проклятое насекомое располосовало мне живот своим лазером. Наклонившись над раковиной, я почувствовал, как трутся друг о друга края пореза; длиной он был сантиметров семь-восемь. Обожженные ткани брюшной стенки запеклись – и вот теперь омертвевший рубец разошелся.

Я огляделся. Никого. «Что-то ты не то задумал», – шепнул внутренний голос. Да ладно, я ведь под завязку накачан антибиотиками во избежание внутренней инфекции…

Зажмурившись, я запустил вглубь раны три пальца; нащупал тонкий кишечник – теплый, упругий, мускулистый, выскальзывающий из пальцев. Вот эта самая часть моего тела едва не убила меня, безжалостно выжимая насухо, сбитая с толку чужеродными ферментами. Но тело не может быть предателем. Оно лишь подчиняется законам, которым обязано подчиняться, чтобы выжить.

Накатила боль, и я застыл. Кто я: Бонапарт в чумном госпитале, трогающий чужие язвы? Или Фома неверующий-в-себя? – но руку из раны вытащил и снова привалился к пластиковой раковине.

Мне хотелось встать перед зеркалом и провозгласить: Вот оно. Теперь я знаю, кто я. И безоговорочно принимаю себя таким, как есть. Я – машина, приводимая в движение кровью, я – существо из молекул и клеток, я – узник ТВ.

Только зеркала не было. Ни в уборных в лагере беженцев, ни в Безгосударстве вообще.

А спустя пару часов эти слова станут еще весомее – потому что к рассвету мне откроется наконец истинная суть ТВ, благодаря которой я и смог их произнести.

По дороге к палатке Акили я вынул ноутпад и пробежался по международным сетям. Комментаторы взахлеб расписывали, какой удар по захватчикам нанесли анархисты.

Больше всех, однако, отличилась ЗРИнет.

Начали они с показа самой лагуны – огромной, зловеще спокойной в лунном свете, почти идеально круглой, словно затопленный водой кратер древнего вулкана. Там, под ней, невидимая глазу, – подводная скала. Сам того не желая, я вдруг проникся жалостью к сгинувшим в морской пучине наемникам, которых и в глаза не видел. Преданные самою твердью земною, они умирали, объятые ужасом, – и ради чего? Всего лишь ради денег и благополучия акционеров «Ин-Ген-Юити».

– Возможно, пройдут десятки лет, – вещал закадровый женский голос (профессиональная журналистка, с вживленными оптическими нервными отводами), – прежде чем мы узнаем, кем и с какой целью финансировалась оккупация Безгосударства. Нет пока полной ясности и в вопросе, спасет ли островитян от агрессора принесенная ими грандиозная жертва.

Но вот что известно доподлинно. Вайолет Мосала, нобелевский лауреат, менее суток назад в критическом состоянии эвакуированная из Безгосударства, намеревалась сделать этот остров своей второй родиной. Тем самым она надеялась повысить международный авторитет ренегатов, что в конечном счете дало бы возможность группе стран выступить с протестом против объявленного Организацией Объединенных Наций бойкота. И если захват острова был предпринят с целью заставить несогласных замолчать, то, как стало ясно из последних событий, эта попытка была обречена на неудачу. Вайолет Мосала в коме, действия воинствующих фанатиков поставили ее на грань гибели; даже если сегодняшняя ночь принесла народу Безгосударства мир, в ближайшие годы ему придется с небывалым напряжением бороться за выживание – и все же невероятное мужество и одной женщины, и целого народа не так-то просто будет забыть.

На этом передача не закончилась. Показали и кое-что из моих материалов – Мосала на конференции; и снятые самой журналисткой сцены обстрела, величественный исход из города, возведение лагерей, нападение одного из роботов.

Снято и смонтировано просто безукоризненно. Впечатляюще, но никаких спекулятивных заявлений. И все, от первого слова до последнего, – совершенно неприкрытая (но безупречно честная) пропаганда в пользу ренегатов.

Мне бы ни за что не сделать и вполовину так здорово.

Самое главное, однако, было еще впереди.

Когда на экране вновь возникли темные воды лагуны, журналистка назвала себя:

– Сара Найт для ЗРИнет из Безгосударства.

Если верить сетям персональной связи, Сара Найт до сих пор находится в Киото, и связаться с ней невозможно. Лидия на мой звонок не ответила, но я разыскал ассистента режиссера ЗРИнет, который согласился передать Саре сообщение. Она перезвонила мне через полчаса, и мы с Акили выудили из нее всю историю.

– Когда Нисиде заболел в Киото, я высказала японским властям все, что думаю по этому поводу, но пневмококк, который он подхватил, демонстрировал все признаки естественных штаммов, и никто не верил, что болезнь вызвана «троянцем».

(«Троянцы» – бактерии, способные воспроизводить десятки поколений, сохраняя латентную патогенность, без каких бы то ни было симптомов и иммунной реакции, а потом бесследно разрушаться, вызывая инфекционное заболевание, очень схожее с естественным и подавляющее иммунную систему организма.)

– За мной уже числилось столько скандальных публикаций! Да к тому же никто не верил, даже родственники Нисиде, и я решила уйти в тень.

Долго разговаривать мы не могли, Саре нужно было отправляться брать интервью у ополченца-водолаза; но, когда она уже собралась отключиться, я, запинаясь, выдавил:

– Этот фильм о Мосале… Эта работа должна была достаться тебе. Ты этого заслуживала.

Она отмахнулась было со смехом: мол, быльем поросло, но потом оборвала себя и ровно проговорила:

– Все верно. Я потратила на подготовку полгода, вникла во все как никто – и тут появился ты и в мгновение ока умыкнул мой заказ. Еще бы – любимчик Лидии, она уж и не знала, как тебя ублажить.

Как трудно оказалось произнести эти слова! Такая очевидная несправедливость – да я и сам тысячу раз себе в этом признавался, – и все же какие-то остатки гордости, уверенности в собственной правоте просто рот не давали раскрыть.

– Я злоупотребил своими возможностями. Извини, – произнес я.

Сара неторопливо кивнула, поджав губы.

– Ладно. Извинение принимается, Эндрю. Но на одном условии: вы с Акили дадите мне интервью. Инфицированием тут дело не ограничивается, и я не хочу, чтобы эти подонки, из-за которых Вайолет лежит в коме, вышли сухими из воды. Мне нужно знать все, что произошло на рыболовном судне.

Я повернулся к Акили. Он(а) кивнул(а).

– Конечно.

Мы обменялись координатами. Сара находилась на другом конце острова, но вместе с ополчением объезжала все лагеря.

– В пять? – предложил я.

Акили, смеясь, бросил(а) на меня заговорщицкий взгляд.

– Почему бы нет? Все равно этой ночью в Безгосударстве никто не спит.

Лагерь шумно праздновал победу. Люди со смехом и криками носились между палатками, по матерчатым стенам скользили причудливые тени. На центральной площадке гремела музыка – через спутники ловили Тонга, Берлин, Киншасу; кто-то где-то раскопал – а может, и сам смастерил – шутихи и устроил фейерверк. У меня в крови еще бушевал адреналин, но усталость давала о себе знать. Я и сам не знал, чего мне хочется: то ли влиться в ликующую толпу, то ли свернуться калачиком и отрубиться недельки этак на две. Но я не сделал ни того ни другого: обещал – значит, обещал.

Мы с Акили сидели на спальном мешке – тепло одетые, плотно застегнув палатку; запасы электричества убывали. Несколько часов провели мы, то болтая, то просматривая сети, то впадая в неловкое молчание. Отчаянно хотелось, чтобы и Акили окутала аура неуязвимости, которую, пережив свой воображаемый апокалипсис, ощущал я вокруг себя. Хотелось утешить хоть как-нибудь. Только вот как? Разум точно парализовало. Язык чужого тела стал для меня непостижим: как, в какой миг прикоснуться? Не знаю. Да, совсем недавно, обнаженные, мы лежали рядом – но я все не мог отделаться от чувства, что для меня это значило куда больше, чем для Акили. Итак, мы сидели, не касаясь друг друга.

Я спросил, почему он(а) не упомянул(а) при Саре об эпидемии смешения.

– А вдруг она восприняла бы это достаточно серьезно, объявила бы на весь мир, а тогда – паники не миновать.

– А тебе не кажется, что люди будут меньше паниковать, зная причину?

Акили фыркнул(а).

– Даже ты не веришь моим объяснениям причин. Так чего же ждать от остальных, кроме непонимания и истерии? Так или иначе, после момента «Алеф» «жертвы» во всем разберутся куда лучше, чем им разъяснит любой, до кого смешение еще не докатилось. И тогда проблема паники вообще не возникнет: Отчаяние исчезнет само по себе.

Неподдельная убежденность звучала в этих словах – лишь на последней фразе голос Акили дрогнул.

– Так почему же, – осторожно начал я, – умеренные воспринимают ситуацию настолько превратно? У них есть суперкомпьютеры. Антропокосмологию они, похоже, знают не хуже прочих. Если они ошибаются насчет раскручивания клубка…

Акили смерил(а) меня долгим тяжелым взглядом – до сих пор окончательно не решил(а), насколько мне можно доверять.

– Я не могу утверждать, что они ошибаются насчет раскручивания клубка. Надеюсь, что ошибаются, но наверняка не знаю.

– То есть, – поразмыслив, продолжал я, – искажений в смешении до момента «Алеф» может оказаться достаточно, чтобы до поры до времени предотвратить раскручивание, – но как только разработка ТВ будет завершена?..

– Именно.

Стало как-то не по себе – скорее от непонимания, чем от страха.

– И ты все равно пытаешься защитить Мосалу? Полагая, что, возможно, ее работа может положить конец всему?

Акили глядел(а) в пол, силясь подыскать нужные слова.

– Если это действительно произойдет, мы даже не успеем понять, в чем дело. Но все равно, на мой взгляд, убивать ее недопустимо. Разве что раскручивание было бы неоспоримо доказано, и другого способа предотвратить его не существовало бы. Но исходить из ничем не подтвержденной вероятности конца света нельзя. Сколько людей можно убить, руководствуясь подобной причиной? Одного? Сотню? Миллион? Все равно, что пытаться манипулировать бесконечно тяжелым телом, закрепленным на конце бесконечно длинного рычага. Сколько ни вычисляй, все равно ясно, что ничего хорошего не выйдет. Только и остается – признать поражение и ретироваться.

Не успел я ответить, как ожил Сизиф:

– Думаю, тебе это будет интересно.

У побережья Новой Зеландии перехвачено рыболовное судно умеренных. Следующий кадр: пленники в наручниках, потупив взгляды, гурьбой сходят с патрульного катера на освещенный прожекторами пирс. Вот Пятый, Джорджио, что читал мне лекцию о раскручивании клубка. Двадцатая – это она не отпустила меня с записями их откровений в утробе. Остальных моих знакомцев, правда, что-то не видать.

Следом – моряки, несут на носилках трупы. Тела покрыты простынями, однако Третьего, у-мужчину, ни с кем не спутаешь. Комментатор рассказывает о групповом самоубийстве. Среди имен умерших от яда упоминается Элен У.

В первый момент я возликовал. Взяли! Поделом! Пусть фанатики предстанут перед судом! А потом представил себе, что в последние минуты творилось в их душах. Может быть, они видели сообщения о бреде больных Отчаянием – и кто-то из них заключил, что раскручивание неизбежно; кто-то – что теперь оно невозможно. А может, просто увидели наконец в истинном свете все свои головоломные умопостроения вместе с последствиями и ужаснулись: что же они сотворили!

Не мне их судить. А довелись самому уверовать в то, во что верили они, – как стал бы я выкарабкиваться из этого кошмара? Наверное, не жалея сил, пытался бы обосновать несостоятельность антропокосмологии как таковой… Ну а не получилось бы? Исполненный смирения (или непростительной безответственности), ушел бы в тень, опустил руки, не стал бы ввязываться?

А за стенами палатки хохотала ликующая толпа. Кто-то на секунду врубил музыку до отказа – мелодия превратилась в безумную басовую какофонию, грохот сотрясал землю.

Акили держал(а) совет с собратьями-ортодоксами. Кому-то удалось проникнуть в компьютерную систему ВОЗ и добыть последние, еще не опубликованные, данные о распространении Отчаяния.

– Девять тысяч двести случаев, – судорожно вздохнув, он(а) глянул(а) то ли в панике, то ли в каком-то опьянении, точно в невесомости, – Втрое за два дня. И ты по-прежнему считаешь, что это вирус?

– Нет, – Мне самому стало ясно, что, даже не будь этой необъяснимой вспышки эпидемии, моя гипотеза о нейроактивном мутагенном биологическом оружии направленного действия не выдерживает критики, – И все же не исключено, что мы оба ошибаемся?

– Возможно.

Я помедлил.

– Если сейчас такие головокружительные темпы, то что же будет после момента «Алеф»?

– Не знаю. Может, выкосит всю планету за неделю. Или за час. Чем быстрее, тем лучше – меньше придется страдать людям, которые видят, как наступает эпидемия, но ничего не могут понять, – Он(а) закрыл(а) глаза, хотел(а) было спрятать лицо в ладонях, но, сдержав себя, сжал(а) кулаки, – Только бы все обошлось. Если от истины нельзя отмахнуться, пусть уж она будет приятной.

Я подвинулся ближе, обнял Акили и стал баюкать, тихонько покачиваясь.

Сара явилась почти минута в минуту, уселась на мою дорожную сумку, и мы принялись рассказывать, глядя в ее глаза-объективы. Временами приходилось кричать; но ничего, программа отнесет гомон празднества к атмосферным шумам.

Нас с Сарой связывало лишь шапочное знакомство – до сего момента лично общаться нам приходилось раз десять, не больше; но в этой палатке она для меня олицетворяла иной мир – лежащий за пределами Безгосударства, мой былой мир, до конференции; вот оно – живое доказательство существования нормальной жизни. И ее появление во плоти враз вернуло на круги своя все в моем сознании: снова я утвердился в мысли, что Акили ошибается. Ничего сверхъестественного в Отчаянии нет – эпидемия, ничем не отличающаяся от холеры. Вселенная никак не зависит от человеческих умопостроений. Законы физики – вплоть до постулатов, на которых зиждется ТВ, – непреходящи и непреложны вне зависимости от того, познаны они или нет.

И хотя передавать нас в живом эфире никто не собирался, она принесла с собой свою аудиторию. Десятки миллионов глаз будут смотреть на меня – мог ли я мыслить иначе, чем от меня ожидают? Мог ли не покориться силе этого единства, мог ли пойти вразрез?

Кажется, вздохнул(а) свободнее и Акили: то ли присутствие Сары подействовало так умиротворяюще, то ли просто помогло отвлечься.

Сара ловко направляла наш рассказ в желаемое русло: Вайолет Мосала – жертва антропокосмологии. Давая показания Джо Кепе, я придерживался лишь голых фактов; в сегодняшнем же интервью в центре внимания оказались морально-этические и философские аспекты заговора антропокосмологов. Мы оба – и я, и Акили – рассказывали о событиях на рыболовном судне, об оголтелом фанатизме умеренных в таком тоне, будто ни на секунду не закралось в наши души сомнение в том, что не только их насильственные методы, но и само мировоззрение ничего, кроме презрения, не заслуживает, будто уж нам-то самим ничего подобного в жизни в голову бы не пришло.

И все это стало сюжетом программы новостей. Все это стало историей. Сара работала безупречно – однако, записывая нашу беседу, мы – все трое – вовсю старались истребить малейший намек на невысказанный страх, малейшее колебание: лишь бы не усомниться, что мир может хоть в малой степени отличаться от своих бледных компьютерных имитаций.

Мы почти закончили – я уже собирался перейти к рассказу о событиях в больнице, – когда зазвонил мой ноутпад. Зазвонил особой трелью, означающей, что принять вызов можно лишь наедине. Ответь я, и коммуникационная программа автоматически перейдет в режим секретной связи; но, если в пределах слышимости датчики ноутпада обнаружат посторонних, связь прервется.

Извинившись, я вышел из палатки. Усеянный звездами небосвод понемногу серел. С площадки за торговыми палатками неслись смех и музыка, в лагере все еще было людно, но я отыскал уединенное местечко.

– Эндрю? – услышал я голос де Гроот, – С вами все в порядке? Вы можете говорить?

Вид у нее был загнанный и напряженный.

– У меня все отлично. Немного потрепало во время землетрясения, вот и все, – Я медлил, не решаясь задать вопрос.

– Вайолет умерла. Минут двадцать назад, – Голос ее сорвался, но она взяла себя в руки и устало продолжила: – Никто так и не знает, от чего. Один из антивирусных препаратов подействовал вроде ловушки – возможно, его преобразовал в токсин какой-то фермент; обнаружить его не удалось, наверное, концентрация была слишком низка, – Она тряхнула головой, словно не в силах поверить собственным словам, – Они превратили ее тело в минное поле. Что она им сделала? Чем заслужила такое? Всего лишь пыталась докопаться до каких-то истин, хотела что-то узнать о мире.

– Их уже поймали, – сказал я, – Они предстанут перед судом. А Вайолет будут помнить… века.

Не бог весть какое утешение, но других не находилось.

Я-то думал, что готов к этой вести, с тех самых пор как услышал, что она в коме. А свалилось как гром с ясного неба. Необычайный перелом в судьбе анархистов, чудесное воскрешение Сары – как-то вдруг поверилось, что все повернуло вспять. На миг прикрыв рукой глаза, я воочию увидел ее: вот она сидит в залитом солнцем гостиничном номере, протягивает ко мне руку… Даже если я ошибаюсь… должно там что-то быть. Или никто не мог бы и прикоснуться.

– Скоро вы сможете выбраться с острова? – В голосе де Гроот звучала серьезная озабоченность. Трогательно, но странно. Не сказать чтобы мы были такими уж близкими друзьями.

– Зачем? – Я безмятежно усмехнулся, – Анархисты победили, самое страшное позади. Я уверен.

Де Гроот, судя по выражению лица, моей уверенности отнюдь не разделяла.

– Вы что-нибудь узнали? – поинтересовался я, – От… знакомых в политических кругах?

Где-то внутри, в желудке, вдруг возникла ледяная дрожь неверия, как перед каждым новым спазмом тогда, в холерном бреду: Не может быть! Неужели снова?!

– К войне это не имеет отношения. Но… вы влюблены, верно?

– Вот в чем дело. Сейчас начнете открывать мне глаза, что это за…

– Мы получили послание. Сразу после смерти Вайолет. С угрозами от антропокосмологов. – Лицо ее исказилось гневом, – Ясно, что не от тех, с корабля. Значит, от того, кто убил Буццо.

– Что в нем?

– Требуют прекратить все запрограммированные Вайолет вычисления. Предоставить им контрольный журнал ее суперкомпьютера в доказательство, что все материалы по ТВ стерты, не копировались и не читались.

– Да? – насмешливо переспросил я, – И что это им даст? Все ее идеи, описание методов уже опубликованы. Все исследования может воспроизвести кто-нибудь другой, самое большее за год.

Чем руководствовались антропокосмологи, де Гроот, по-видимому, интересовало меньше всего; ей хотелось положить конец насилию – вот и все.

– Я показала послание здешней полиции, но они говорят, пока в Безгосударстве такое положение, никто ничего сделать не может, – Она оборвала себя; чем угрожают – до сих пор не сказала, – Если мы не пошлем им контрольный журнал в течение часа, они убьют вас.

– Все правильно.

Логично: и де Гроот, и родственники Мосалы слишком хорошо охраняются, угрожать им напрямую – пустое дело, но, коль скоро я помог вытащить Вайолет с острова, неужто они палец о палец не ударят, когда экстремисты вознамерятся убить меня?

– Когда я вошла в систему, вычисления были уже закончены – слава богу, Вайолет дала команду выпускать результаты в сеть только спустя час, – Де Гроот чуть слышно усмехнулась, – Хотела соблюсти все формальности. Мы, разумеется, сделаем все, что они просят. Полиция не советовала звонить вам – да я и сама знаю, что новость вас не обрадует, – и все же, по-моему, вы имеете право знать.

– Не стирайте ничего, – распорядился я, – Ни единого файла. Я перезвоню вам, очень скоро.

Я отключил связь, несколько секунд постоял между палатками. Где-то надрывалась музыка. Дул холодный ветер. Я стоял и думал.

Когда я вошел в палатку, Сара с Акили смеялись. Поначалу я хотел изобрести предлог потихоньку увести Сару – мы вдвоем просто ушли бы из лагеря. Но тут до меня дошло, что ничего это не даст. Буццо застрелили, но излюбленные их методы – биологические. Сбегу – и, вполне вероятно, унесу смертельное оружие внутри себя.

Я схватил Акили за грудки и швырнул на пол. Старательно изображая потрясение, он(а) в притворном отчаянии и замешательстве глядел(а) на меня снизу вверх. Упав на колени, я, неожиданно для самого себя, наотмашь ударил по бесполому лицу. В драках я не силен; уж наверное, сейчас получу отпор: вон как ретиво Акили на корабле прыгнул(а) на врага!

– Вы что? Эндрю! – с негодованием закричала Сара.

А Акили все смотрел(а) на меня – не проронив ни слова, с мукой во взгляде, по-прежнему изображая недоумение. Одной рукой приподняв гаденыша с полу, я врезал еще разок.

А потом ровно проговорил:

– Мне нужно противоядие. Немедленно. Тебе понятно? И больше никаких угроз де Гроот, никаких уничтоженных файлов, никаких условий – просто отдашь лекарство, и все.

Акили упорно разыгрывал(а) фарс; не сводил(а) с меня недоуменного протестующего взгляда – сама невинность, ни за что ни про что обиженное любимое существо, да и только. На какой-то миг вдруг до жути захотелось избить эту тварь до полусмерти; перед глазами возникло идиотское видение: вот уж выпущу пар, кровью смою боль предательства! Но нет, Сара снимает. Надо держать себя в руках. Что сделал бы я, будь мы одни? Кто его знает…

Ярость моя понемногу утихла. Да, Акили заразил(а) меня холерой, прикончил(а) троих, манипулировал(а) моими жалкими страстишками, использовал(а) меня в качестве заложника… и все же он(а) меня не предавал(а). С самого начала все это было игрой; между нами никогда не было ничего такого, чем нельзя было бы пожертвовать ради главного. И если радость, которую дарили мы друг другу, существовала лишь в моем воображении – тем унизительнее для меня.

Ничего, переживу.

– Эндрю! – резко окликнула Сара. Я оглянулся через плечо. Лицо ее побагровело. Решила, наверное, что я с ума сошел.

– Звонила Карин де Гроот, – нетерпеливо бросил я, – Вайолет умерла. И теперь экстремисты угрожают убить меня, если де Гроот не уничтожит все вычисления по ТВ.

Акили состроил(а) гримасу ужаса. Я рассмеялся: больше меня на такие уловки не купишь.

– Так. Но почему вы считаете, что Акили сотрудничает с экстремистами? В лагере мог оказаться кто-то другой…

– Кроме меня и де Гроот, только Акили в курсе, какую шутку сыграла Мосала с антропокосмологами.

– Какую шутку?

– Уже в больнице, – совсем забыл: я же так и не успел рассказать Саре все, – Вайолет составила программу, которая должна была довести до конца все расчеты, завершить разработку ТВ и послать ее в сеть. Теперь работа закончена. Де Гроот остановила процесс в последний момент, перед отправкой.

Сара молчала. Осторожно, все еще опасаясь, как бы Акили, почувствовав, что бдительность моя ослабла, не прыгнул(а) на меня, я повернулся к ней.

В руке у нее был пистолет.

– Встаньте, пожалуйста, Эндрю.

Я устало усмехнулся.

– Все еще не верите? Готовы поверить вот этому куску дерьма – просто потому, что оно давало вам информацию?

– Я знаю, что Акили не посылал де Гроот никакого сообщения.

– Да? Откуда?

– Потому что его послала я.

Я медленно поднялся на ноги, не в силах поверить в это смехотворное утверждение. На площадке снова грянула музыка, палатка наполнилась грохотом.

– Я знала, что расчеты ведутся, но считала, что там работы еще на несколько дней. Не думала, что вмастим с такой точностью.

В ушах звенело. Сара спокойно смотрела на меня, с непоколебимой убежденностью направляя дуло пистолета прямо в грудь. Надо полагать, вышла на контакт с экстремистами, когда работала над «Поддерживая небо», – и, без сомнения, собиралась предать их деятельность огласке, когда все факты будут собраны. Но они, видно, поняли, насколько ценна может быть для них ее помощь, и не спешили ее убивать – сначала попытались склонить на свою сторону.

И это им удалось. Сара попалась на удочку. Они ее убедили: любая ТВ – катастрофа, преступление против человечества, гибельная ловушка для души.

Так вот почему она так стремилась добраться до Вайолет Мосалы! А когда не получилось, пошла окольным путем: кто-то с ее подачи заразил меня холерой. Только вот дали маху – на ходу меняя план, не успели все как следует утрясти.

С Нисиде и Буццо она разобралась сама.

А я только что своими руками угробил едва обретенную надежду на доверие, на дружбу, на любовь – надежду, которую, быть может, сулила близость с Акили. Все втоптал в грязь. Закрыв лицо руками, я стоял, окутанный тьмой одиночества, не обращая внимания на приказы Сары. Плевать, пусть делает что хочет. Не за что мне больше цепляться.

– Эндрю, – услышал я голос Акили, – Делай, что она говорит. Все будет хорошо.

Я взглянул на Сару. Подняв пистолет, она с яростью повторяла:

– Звоните де Гроот!

Я вынул ноутпад, набрал код. Описал камерой дугу – проиллюстрировать обстановку. Сара подробно инструктировала де Гроот, каким образом передать с суперкомпьютера Мосалы базу данных.

Поначалу де Гроот и слова не могла вымолвить – так ошеломила ее новость о предательстве Сары. Потом гнев взял верх.

– Что же вы, такие могущественные, такие искушенные – и не сумели влезть в какую-то исследовательскую программу? – съязвила она.

– Да мы в общем-то пытались, – едва ли не извиняющимся тоном ответила Сара, – но Вайолет была просто одержимой. Очень надежно защитила материалы.

– Лучше, чем «Лаборатория мысли»? – процедила де Гроот скептически.

– Что?

– Они выкинули такую штуку, просто детский сад, – обращаясь ко мне, объяснила де Гроот, – Когда Венди была в Торонто, вломились в Каспар и начинили его своими бредовыми идеями. И чего ради? Попугать вздумали? Пришлось программистам все стереть и воспользоваться резервной копией. Венди даже не поняла, что все это значит, – пока я не рассказала, кто пытался убить ее дочь.

Я услышал, как, по-прежнему сидя у моих ног, судорожно вздохнул(а) Акили. Потом дошло и до меня.

Свободное падение.

Сара раздраженно нахмурилась. Еще отвлекать будут!

– Она лжет.

Вынула свой ноутпад, не отводя нацеленного на меня пистолета, что-то проверила.

– Отключите связь, Эндрю.

Я отключил.

– Сара, – заговорил(а) Акили, – вы следите за эпидемией Отчаяния?

– Нет. Некогда, – осторожно, будто бомбу, которую необходимо разрядить, изучала она свой ноутпад. Теперь работа Мосалы у нее в руках, и она должна ее уничтожить – до основания, безвозвратно – и сама не подхватить эту заразу.

– Вы проиграли, Сара, – не отставал(а) Акили, – Момент «Алеф» уже наступил.

Сара перевела взгляд с экрана на меня.

– Не могли бы вы заткнуть этому существу рот? Не хочется причинять ему боль, но…

– Отчаяние, – вступил я, – это повальная эпидемия смешения с информацией. Я думал, что оно вызвано органическим вирусом, но Каспар доказывает, что это невозможно.

– О чем вы говорите? – Сара бросила на меня злобный взгляд, – Думаете, де Гроот прочла окончательный вариант ТВ и стала Ключевой Фигурой? – С торжествующим видом она протянула нам ноутпад. На экране мерцали строчки контрольного журнала, – Эти материалы не читал ни один человек. Никто не получал доступа к окончательным результатам.

– Кроме автора. Венди прислала Вайолет копию Каспара. Он обобщил все материалы, он свел воедино результаты всех расчетов. И стал Ключевой Фигурой.

– Какая-то паршивая компьютерная программа? – недоверчиво переспросила Сара.

– Просмотрите сети, – посоветовал(а) Акили, – Поищите репортажи о жертвах Отчаяния, находящихся в здравом уме. Послушайте, что они говорят.

– Если это какой-нибудь дурацкий блеф, вы зря теряете…

Ее прервал бодрый голос Сизифа:

– Этот тип информации требует кодирования в кристаллах фосфида германия, созданных искусственно с применением органических…

Размахивая над головой пистолетом, Сара нечленораздельно закричала. По стенам палатки неистово заметалась ее тень. Я выключил звук; голос смолк, по экрану пополз текст. Что все это значит? Я терялся в догадках. Умирать расхотелось, и я не спускал с Сары глаз.

– Послушайте меня, – спокойно, но настойчиво говорил(а) Акили, – Рост эпидемии Отчаяния уже, наверное, принял взрывной характер. И если Ключевой Фигурой стала программа – некая машинная проекция мира, – смешение будет захватывать людские умы, даже если никто не прочел материалов по ТВ.

Сара застыла на месте.

– Вы ошибаетесь. Нет никакой Ключевой Фигуры. Мы выиграли: последний вопрос остался без ответа, – Внезапно, вознесясь в мыслях в какие-то заоблачные выси, она лучезарно улыбнулась мне, – Неважно, насколько мала лазейка. Елавное, что осталась доля неопределенности. Придет время – мы поймем, как ее расширить. И никогда не станем бездушными механизмами, никогда не низведем себя просто до уровня физических тел… покуда есть надежда на трансцендвитальность.

Я изо всех сил старался, чтобы в лице не дрогнул ни один мускул. Гремела музыка. За спиной Сары в палатку осторожно пробирались две высокие полинезийки. Милиция?

Женщины подняли дубинки и одновременно обрушили их на Сару; та рухнула без сознания.

Одна наша гостья опустилась на колени и принялась осматривать распростертое на полу тело, другая с любопытством воззрилась на меня.

– Что с ней?

– Чем-то очень взвинчена, – Акили встал(а) рядом со мной.

– Ворвалась сюда, – вступил я, – разразилась целой тирадой, схватила наш ноутпад. Мы от нее ничего толком добиться не смогли.

– Это правда?

Акили кротко кивнул(а). Милиционерши поглядывали на нас подозрительно. С явным отвращением подобрали пистолет, но ноутпад отдали Акили.

– Ладно. Отнесем ее в палатку первой помощи. Вот люди – уж и не знают, куда себя деть.

– Надо заново запустить процедуру передачи. Распространить по сети ТВ Мосалы, – Держа в руках ноутпад, Акили, сгорая от нетерпения, сел(а) рядом со мной.

Я безнадежно пытался собраться с мыслями. Случившееся затмило все, что произошло между нами; и все же я не мог поднять глаза. Смертоносное знание, которым обладал(а) Акили, теперь значило больше, чем возникающие каждые пять минут сотни новых случаев Отчаяния – согласно сообщениям прессы, людей косило прямо на улицах.

– Не можем мы распространять ее, – возразил я, – Пока не определимся, поможет это или навредит. Все ваши модели, все ваши прогнозы ничего не дали. Может быть, Каспар и доказывает, что смешение происходит на самом деле, но все остальное – сплошные догадки. Ты что, хочешь свести с ума всех разработчиков ТВ на планете?

– Не даст это такого эффекта! – сердито проговорил(а) Акили, – Это в такой же степени лекарство, как и причина болезни. Просто нужно сделать последний шаг. Нужна человеческая интерпретация, – Но особой уверенности в голосе я не уловил. Может, истина еще страшнее, чем искажения в восприятии, приводящие к Отчаянию? Может, впереди – лишь сумасшествие? – Хочешь доказательств? Хочешь, сперва прочту я?

Он(а) поднял(а) ноутпад.

– Не валяй дурака! – заорал я, хватая Акили за руку, – Людей, хотя бы наполовину понимающих, что происходит, совсем немного. И рисковать ни одним из вас нельзя.

Мы неподвижно сидели рядом. Я не сводил глаз со своей ладони, сжимающей руку Акили, и одновременно видел ссадину на лице – след моего удара.

– Тебе не кажется, что большинству просто не переварить материал в трактовке Каспара? – спросил я, – Может, кто-то должен сделать первый шаг и интерпретировать его? Изложить в более доступной форме?

– Значит, по-твоему, специалист – ни в области ТВ, ни антропокосмолог – здесь не нужен? Скорее – журналист, пишущий о науке?

Акили безропотно позволил(а) мне вынуть из руки ноутпад.

Вспомнилась бьющаяся на полу в конвульсиях женщина из Майами, другие несчастные, для которых краткая полоса просветления продлится от силы пару минут, а потом – мрак. Нет, не хочу!

Да только если осталась еще в моей жизни хоть какая-то цель, то вот эта самая: доказать, что истину всегда стоит встретить лицом к лицу, что ее можно осмыслить, сорвать мистический флер – и принять. Это – моя работа, мое призвание. Мой единственный шанс выполнить свое предназначение.

Я встал.

– Мне придется уйти из лагеря. Не могу сосредоточиться в этом гаме. Но я это сделаю.

Акили опустил(а) голову.

– Ты сделаешь, я знаю, – не поднимая головы, ровно проговорил(а) он(а). – Я тебе верю.

Я поспешно вышел из палатки и зашагал к югу. В бледнеющем небе тускло поблескивали звезды. С рифов дул непривычно холодный ветер.

Отойдя на сотню метров, я остановился посреди пустыни и поднял ноутпад.

– Покажи мне экспериментальную теорию всего Вайолет Мосалы.

Я сорвал повязку с глаз.

30

Я все шел, шел – и читал, почти безотчетно повторяя след в след пройденный всего каких-то восемь часов назад путь. Землетрясение не оставило трещин на известняковой поверхности, но структура ее едва ощутимо изменилась. Возможно, компрессионные волны, преобразуя полимерные цепи, сформировали новый тип минерала; впервые остров подвергся метаморфизму.

Здесь, в пустыне, вдалеке от склок антропокосмологов, от беззаботного веселья анархистов, от лавины сообщений об эпидемии Отчаяния, я уж и не знал, чему верить. Ощути я, как десять миллионов жителей Земли соскальзывают в этот миг в пучину безумия, – оцепенел бы, наверное, скованный ужасом. Спас, скорее всего, скептицизм, окончательно избавиться от которого мне так и не удалось, а еще – жгучее любопытство. Поддался бы нормальным человеческим реакциям – парализующей сознание панике, благоговейному смирению – отбросил бы, наверное, ноутпад прочь, точно полную яда чашу, и застыл бы, потрясенный величием казавшегося незыблемым во веки веков мироздания.

И вот, отрешившись от всего, я погрузился в хитросплетения слов и уравнений. Каспар поработал на славу; разобраться в тексте не составило труда.

В первом разделе не содержалось вообще ничего неожиданного. Обобщение десяти канонических экспериментов Мосалы, описание методики расчета нарушающих симметрию характеристик. Завершало раздел собственно уравнение ТВ, устанавливающее зависимость между десятью параметрами нарушенной симметрии и суммой всех топологических характеристик. Из всех возможных методов определения весового коэффициента для каждой топологической характеристики Мосала избрала наиболее простой, наиболее изящный, наиболее очевидный. Ее уравнение не подтверждало «неизбежность» вытеснения подпространства, вычленить которое так стремились Буццо и Нисиде, но демонстрировало, каким образом связаны между собой, сосуществуют десять экспериментов – и, в более широком смысле, все на свете: от бабочки-поденки до сталкивающихся звезд. В воображаемом пространстве великой абстракции каждому из этих объектов отводится одинаковое место.

Взаимосвязаны и прошлое с будущим. Вплоть до уровня случайных квантовых взаимодействий уравнение Мосалы описывало в едином ключе все протекающие в природе процессы – от синтеза белка до взмаха орлиных крыльев. Оно охватывало весь спектр вероятностей перехода любой системы в любой момент времени в любое возможное состояние.

Во втором разделе Каспар привел базы данных к виду, позволяющему обрабатывать материалы при помощи того же самого математического аппарата, но в иных аспектах, применить к ним те же отвлеченные понятия, но в ином соотношении – и посредством такого всестороннего исчерпывающего исследования выявил параллели с информационной теорией, позволившие еще на шаг продвинуть разработку ТВ. Все частности, которыми пренебрегла Мосала – и не решилась бы включить в массив данных Элен У, – Каспар, не моргнув глазом, свел воедино.

Информация немыслима без физики. Знание обязательно должно быть в чем-то закодировано. В значках на бумаге, в узелках на веревке, в полупроводниковых ячейках.

Но и физика немыслима без информации. Вселенная, где все процессы носят случайный характер, – не вселенная вовсе. Глубинные закономерности, мощные взаимодействия – вот основа существования.

Итак, исходя из того, что вселенная, по определению, есть совокупность физических систем, Каспар задался вопросом: какие типы информации могут быть закодированы в этих системах?

Второе, аналогичное, уравнение без труда выводилось теми же математическими методами. Как выяснилось, информационная ТВ является неизбежным логическим следствием ТВ физической, как бы ее оборотной стороной.

Затем Каспар объединил две эти составляющие, совместил, как зеркальные отражения (невзирая ни на что, меня не оставляло чувство, что Служительнице Симметрии было бы чем гордиться), – и от всех антропокосмологических прогнозов не осталось камня на камне. Терминология использовалась совершенно иная – не ведая о неопубликованных предшествующих работах, Каспар, ничтоже сумняшеся, изобрел новый научный жаргон, – но концепция была разработана безупречно.

Момент «Алеф» столь же необходим, как и Большой взрыв. Без него не существовало бы Вселенной. На честь стать Ключевой Фигурой Каспар не претендовал – и даже отказывал информационному Большому взрыву в примате над физическим, – но в статье недвусмысленно утверждалось, что для вступления в силу ТВ должна быть познана, должна быть осмыслена.

Смешение с информацией также неизбежно. Латентное познание ТВ уже затронуло и пространство, и время – оно заключено в каждой системе Вселенной, – но, как только это знание примет осознанные формы, из хаоса квантовой случайности выкристаллизуется скрытая информация. Процесс этот – не телепатия, скорее напоминает засев облаков; мысли Ключевой Фигуры читать никто не будет – но человечество пойдет за Ключевой Фигурой, познавая ТВ самостоятельно, собственным разумом, собственной плотью, в которых она уже закодирована.

И смешение с информацией – пусть даже и в искаженных формах – будет происходить еще до наступления момента «Алеф».

Но недолго.

В последнем разделе Каспар предсказал раскручивание. За моментом «Алеф» последует вырождение физики в чистую математику; временные масштабы этого процесса будут измеряться секундами. Подобно Большому взрыву, предполагающему существование до него допространства – бесконечно симметричной хаотической абстракции, в которой ничто реально не существует и ничто не происходит, – момент «Алеф» неразрывно связан с собственным информационным зеркальным отражением, с иной бесконечной пустотой вне времени и пространства.

Эти пророческие слова, предсказывающие конец Вселенной, были написаны за полчаса до того, как их прочел я.

Каспар не стал Ключевой Фигурой.

Опустив ноутпад, я огляделся. Вдали в предрассветной полумгле уже засеребрилась лагуна. На западе таяли над горизонтом звезды. Ухо еще ловило еле различимую музыку праздника – далекий невнятный гул.

Смешение подступило так незаметно, что я едва осознал его начало. Слушая откровения снятых Рейнолдсом жертв Отчаяния, я представлял себе, что они обрели способность видеть насквозь, как в рентгеновских лучах, что в мозгу их теснятся образы молекул и галактик, громоздятся заключенные в каждой песчинке вселенные, – и если так, то им еще повезло. Я готовил себя к худшему: к тому, что разверзнутся небеса и явят миру воплощение эротической мечты «Мистического возрождения», ЛСДшные звездные врата, за которыми – фантасмагория, конец мыслей, смерть разума.

Реальность оказалась совершенно другой. Словно испещренные условными отметками рифовые известняки, заговорила, раскрывая свои сокровенные глубины, тайны внутренних взаимодействий, сама поверхность мира. Будто я за несколько секунд научился читать на чужом языке, будто в одно мгновение на глазах преобразились прекрасные, но прежде ни о чем не говорившие неведомые письмена – исполнились смысла, ни на йоту не изменив своих очертаний. Тающие звезды описывали происходящие на их поверхностях термоядерные реакции, рассказывали, как на пути гравитационных волн встает преграда высвобождающейся связанной энергии. Розовеющий с востока воздух поведал об изменениях в рассеянии фотонов, подернутая легкой рябью гладь лагуны – о межмолекулярных взаимодействиях, о силе водородной связи, о поверхностном натяжении, стремящемся минимизировать площадь контакта с воздушной средой.

И все изложено языком, доступным каждому Беглый взгляд – и все встает на свои места.

Ни мудреных механизмов, ни замысловатой космической технопорнухи, ни дьявольских головоломных диаграмм.

Никаких зрительных образов. Лишь понимание.

Я сунул ноутпад в карман и, смеясь, закружился на месте. Ни перенапряжения, ни парализующей сознание лавины информации! Вот она, истина, начертана перед тобой – здесь и всегда: хочешь – вникай, хочешь – нет. Поначалу – будто пробегаешь текст остекленевшими глазами, и нужно усилие, чтобы сосредоточиться, но через пару мгновений освоишься – и все получается само собой.

Вот таким и пытался я всю жизнь увидеть мир: величественным и прекрасным, сложным и удивительным – и все же безмерно гармоничным, а, стало быть, в конечном счете постижимым.

Он не рождал в душе страха. Не повергал в трепет благоговения.

Смешение проникало все глубже.

Я постиг собственную физическую природу, проник в начертанные в анналах ТВ тайны собственного бытия. Пронизывающие весь мир связующие нити дотянулись и до меня, соединив неразрывными узами со всем сущим. Нет, я не взглянул на мир в рентгеновском излучении, не видения двойных спиралей ДНК маячили перед глазами – просто азы ТВ проникли в мою плоть и кровь, в темный поток сознания.

Тот же урок, что преподала мне холера, только еще строже, отчетливее. Я материален, как все прочее в мире.

Я чувствовал, как, подтверждая неотвратимость смерти, медленно разлагается мое тело. Каждый удар сердца – новое доказательство: ты смертен, смертен! Каждый миг – точно преждевременные похороны.

Я сделал глубокий вдох, прислушиваясь к собственному телу: что происходит в организме с притоком воздуха? Ощутил сладостный аромат, холодок в носовых пазухах, почувствовал, как хлынул воздух живительной струей в легкие, как побежала по жилам кровь, питая мозг, даруя мыслям ясность… и так далее, итак далее – вплоть до ТВ.

Клаустрофобия отступила. Чтобы жить в этой Вселенной – сосуществовать со всеми ее составляющими, – необходимо быть материальным. Физика – не оковы: проводимые ею границы между возможным и невозможным – всего лишь минимум, которого требует существование. И нарушенная, согласно ТВ, симметрия, изваянная из повергающей в трепет безграничности допространства, и есть моя опора.

Я – движущаяся к неизбежной смерти машина из клеток и молекул; сомнения развеяны навеки.

И все же эта дорога – не в безумие.

Но это было еще не все; предстояло еще многое узнать; смешение открывало мне новые глубины самоанализа. Объясняющие нити возникали из ТВ, развертывались веером, связывали меня с миром – и я прочел их, но, открыв мне сущность моего собственного мышления, нити эти вновь вернулись к своему источнику. И тогда, последовав за ними, я понял, что вот сейчас, через понимание, создается мой разум:

В проводящих путях нервной системы закодированы, точно пылающие письмена, символы взаимодействия. Законы формирования дендритов и образования связей, регуляции эффективности синапса, диффузии нейротрансмиттера. Химизм мембран, ионный обмен, белки, аминокислоты. Мельчайшие детали взаимодействий молекул и атомов, закономерности, которым подчиняется существование их составляющих. Ступень за ступенью, последовательная упорядоченность…

…вплоть до ТВ.

Нет в мире места беспристрастной физике. Не существует фундаментального пласта объективных законов. Лишь глубинный безостановочный конвекционный поток осмысления, магма причинно-следственных связей, хлынувшая из недр земных и вновь канувшая во тьму, кружащаяся от ТВ к телу, от тела – к разуму и снова к ТВ, не зиждущаяся ни на чем – лишь на механизме понимания.

Нет никакой опоры, нет ничего раз и навсегда зафиксированного, не за что ухватиться.

Все это время я шел по воде.

Я рухнул на колени, пытаясь прогнать головокружение. Упал ничком, впился пальцами в землю. Известняк безучастно тверд; только ничего эта твердость не опровергает.

А надо ли? Лежат ли в основе его существования незыблемые вневременные законы или объяснение – он существует.

Я вспомнил о местных жителях, что проникли сквозь все пласты поддерживающей остров на плаву рукотворной экосистемы, своими глазами увидели, как океанские воды непрестанно подтачивают основание подводной скалы.

Они вернулись – изумленные, но исполненные восторга.

Значит, смогу и я.

Я осторожно поднялся на ноги. Казалось, все позади: я прошел сквозь смешение и остался невредим. Каспар не стал Ключевой Фигурой – и все же момент «Алеф», должно быть, каким-то образом прошел безболезненно, преодолев искажения, прогнав Отчаяние. Может, еще до того, как я принялся за чтение, кто-то из ортодоксальных антропокосмологов, узнав о смерти Мосалы, вторгся в ее программу и обнаружил какую-то принципиальную ошибку в расчетах Каспара?

Навстречу мне брел(а) Акили – вдали маячила едва различимая фигурка, но я знал: это не может быть никто другой. На всякий случай я вскинул руку, приветственно помахал. Человек помахал в ответ – на запад через пустыню протянулась гигантская тень.

И тут, как гром с ясного неба, как враг из засады, на меня обрушилось обретенное знание.

Я – Ключевая Фигура. Я объяснил – и тем самым создал – Вселенную, наслоил ее, пласт за пластом, великолепной спиралью причинной обусловленности вокруг семени этого мига. Пылающую пустоту галактик, двадцать миллиардов лет космической эволюции, десять миллиардов человеческих собратьев, сорок миллиардов представителей биологических видов – вся замысловатая родословная сознания возникла из этого единственного мгновения. Мне не было необходимости напрягать воображение, представляя себе каждую молекулу, каждую планету, каждое лицо. Этот миг включал их все.

Мои родители, друзья, любимые… Джина, Анжело, Лидия, Сара, Вайолет Мосала, Билл Манро, Адель Вунибобо, Карин де Гроот. Акили. Даже беспомощное мычание незнакомцев – жертв такого же открытия – вдруг показалось лишь искаженным отголоском обуявшего меня ужаса. Я понял: я создал их всех.

Тот самый солипсизм, то самое безумие, печать которого углядел я на лице самой первой несчастной. Вот оно – Отчаяние: не страх перед величественным механизмом ТВ, но сознание того, что ты один во тьме, что сотней миллиардов слепящих нитей обволакивает твои несуществующие глаза паутина…

…и теперь, зная это, я смету ее прочь – смету единым вздохом, пониманием.

Ничто не возможно создать, не зная доподлинно, как это делается: без сведенной воедино физической и информационной ТВ. Никакая Ключевая Фигура не может действовать, не ведая, что творит, не может создать Вселенную, не подозревая об этом.

Но такое знание удержать в себе невозможно. Каспар прав. Правы умеренные. Все, что вдохнуло жизнь в эти самые уравнения, раскрутится теперь, попусту повторяя самое себя.

Я поднял глаза к пустому небу, готовый сорвать с мира покров тайны – и не найти под ним ничего.

А потом мое имя прозвучало из уст Акили, и гибель отступила. Я взглянул на свою любовь – прекрасную, как всегда, недоступную, как всегда.

И, как всегда, непостижимую.

И увидел выход.

Я понял, почему Каспар не стал Ключевой Фигурой. Я нашел изъян в его рассуждениях. Непроверенное допущение. Незаданный вопрос, ответа на который нет до сих пор.

Может ли один разум объяснить – и тем самым создать – другой?

Уравнения ТВ не давали ответа. Канонические эксперименты не давали ответа. Ответ искать было негде – лишь в моей собственной памяти, в моей собственной жизни.

Всего-то и надо было, чтобы вырвать самого себя из центра Вселенной, чтобы предотвратить раскручивание клубка, – отбросить последнюю иллюзию.

Эпилог

Самолет приземлился; я начал снимать. Очевидец сделал пометку: «Кейптаун, среда, 15 апреля 2105 года. 7:12:10 по Гринвичу».

Встречать меня в аэропорт приехала Карин де Гроот. Вид у нее был поразительно цветущий – живьем она выглядела даже моложе, чем на экране, – хотя оба мы были уже куда как немолоды, и потери оставили неизгладимый след. Мы поздоровались. Я огляделся, вбирая в себя многообразие стилей – и в анатомии, и в одежде; не то чтобы более изощренное, чем где-либо в других местах, просто в каждом месте – свое, особый облик толпы. Похоже, по всей Южной Африке нынче в моде импозантные одеяния вроде сутан, покрытые темно-лиловыми симбионтами-фотосинтетиками. Там, у нас, на каждом шагу встретишь людей в глянцевых, приспособленных для дыхания и питания под водой одеждах.

После момента «Алеф» люди побаивались, что смешение сделает человечество чересчур однообразным. Но этого не случилось – во всяком случае, люди не стали более безлики, чем в Эру Невежества; не заставило же господство тогдашних примитивных непреложных истин (что вода мокрая, а небо голубое) всех до одного на планете мыслить и поступать одинаково. Воспринимать единую истину ТВ можно по-разному – вариантам несть числа. Что действительно стало невозможным, так это заблуждение, будто каждая культура создает собственную, отдельную от прочих реальность: ведь все мы дышим одним воздухом, ходим по одной земле.

Де Гроот мысленно сверилась с каким-то расписанием.

– Так вы прямо из Безгосударства?

– Нет. Из Малави. Надо было кое с кем увидеться. Хотел проститься.

Мы спустились в подземку, где нас уже ждал поезд; путь к вагонной двери освещен огнями. Без малого пятьдесят лет не был я в этом городе. За это время он здорово переменился. Все вокруг незнакомое; и на каждом шагу, хочешь не хочешь, перед тобой – ТВ. Точно хвастающийся новой замечательной поделкой ребенок. Казалось бы, чего уж проще – нескользящее, поглощающее грязь покрытие на плитках пола или светящиеся пигменты на живых скульптурах, – только даже такие незамысловатые нововведения притягивали взгляд, растолковывая свой уникальный способ сосуществования.

Ничто не оставалось непонятым. Никаких загадок, никакой магии.

– Когда я услышал, что в качестве мемориала Вайолет Мосалы построили Детский Сад, в первую минуту подумал, что ее бы удар хватил. Что говорит лишь о том, как мало я ее знал. Не понимаю, почему меня пригласили.

Де Гроот рассмеялась.

– Я рада, что вы проделали такой путь не только ради самой церемонии. Выступить на ней вы могли бы и по сети; никто не обиделся бы.

– Ну что вы, побывать здесь самому! Никакого сравнения!

Наша остановка, напомнил поезд. Придержал для нас двери. Мы оказались в опрятном предместье, недалеко от дома, где провела детство Мосала; правда, теперь вдоль улиц росли удивительные растения – она ни за что не распознала бы видов. И как растут деревья в Безгосударстве, увидеть ей не довелось. Мимо нас, глядя в безоблачное голубое небо, зачарованные его безупречной логикой, шагали люди.

Детский Сад оказался небольшим зданием, по такому случаю превращенным в лекционный зал. Полдюжины ораторов, пятьдесят детишек-слушателей. Мысли мои витали где-то далеко. Но вот внучка Вайолет – она работает на «Альционе» – начала рассказывать о ракетных двигателях; принцип их устройства, основанный на ТВ, достаточно прост для понимания. Карин де Гроот говорила о Вайолет, вспоминала эпизоды из ее жизни, в которых Вайолет представала благородной и несгибаемой. А один из ребят подготовил почву для моего выступления, поведав аудитории об Эре Невежества.

– Она висит в Информационном Космосе, как сталактит, – употребив настоящее время, он не оговорился, выбрал такую форму сознательно, как того требовала всеобщая относительность, – Она не автономна, не объясняет самое себя. Чтобы существовать, она должна быть привязана к Информационному Космосу. Впрочем, не обойтись без этого и нам. Это историческая необходимость, логическое следствие, очевидное, если попытаться развернуть время, предшествующее моменту «Алеф».

Повинуясь жесту малыша, прямо в воздухе соткались яркие диаграммы и уравнения. На плотно оплетенном объяснительными нитями сверкающем звездном скоплении Информационного Космоса покоился, упираясь вершиной в физический Большой взрыв, простой тусклый конус Эры Невежества. Несколько уступающие оратору в интеллектуальном развитии четырехлетние слушатели старательно пытались вникнуть в суть концепции. Время, предшествующее моменту «Алеф»? Конечно, дедушки-бабушки рассказывали, но все равно как-то не верится.

Дошла очередь и до меня. Я изложил собственную, тщательно подготовленную версию событий пятидесятилетней давности. Везде, где и предполагалось, аудитория реагировала недоверчивым смехом. Право собственности на гены? Централизованное управление? Культ невежества?

Древняя история – штука своеобразная; давние победы общеизвестны, но я пытался донести до них, какую долгую, мучительную борьбу пришлось вести их предкам, чтобы овладеть всеми знаниями, которые теперь эти дети воспринимают как нечто само собой разумеющееся, как много значили для ее участников законы и мораль, физика и метафизика, пространство и время, радость, любовь, осмысление… И нет никакого верховного существа, рассыпающего абсолютные истины, как манну небесную: ни Бога, ни Геи, ни милосердных правителей. Реальна лишь Вселенная, объясненная и тем самым созданная. И цели жизни не существует, пока мы не создадим ее, вместе или поодиночке.

Кто-то спросил о суматошных первых днях после момента «Алеф».

– Все поняли, – отвечал я, – что истина не так проста для восприятия. Ортодоксальных ученых смущало, что ТВ основывается лишь на собственной силе осмысления – и ни на чем ином; последователей Культа невежества – что даже совместно созданная Вселенная, самая субъективная из возможных реальностей, соткана не из их излюбленных мифов (из которых вообще ничего создать нельзя), а есть продукт универсального научного знания, что на самом деле и означает сосуществование. Даже антропокосмологи, как оказалось, ошибались; настолько увлекла их идея о единой Ключевой Фигуре, что им и в голову не приходило рассмотреть возможность того, что эту роль на равных станут играть все. Они проглядели самое надежное, наиболее отвечающее законам симметрии решение: что любой разум подчиняется ТВ, но, чтобы создать ее, нужна совокупность всех разумов.

Один сообразительный слушатель заметил, что я уклоняюсь от темы, – ребенок, которого я назвал бы «человеком» в давние времена, до того как Ч-слово взорвалось и люди поняли: все, что нас объединяет, – это ТВ.

– Но ведь многие не были ни учеными, ни последователями культа, ни антропокосмологами. Не цеплялись за какие-то определенные идеи. Так почему же они так огорчились?

Огорчились. Девять миллионов самоубийств. Девять миллионов человек не сумели мы удержать на плаву, когда развеялась иллюзия твердой земли. И до сей поры я не уверен, что не было другого пути, что мостик, который перекинул я к Информационному Космосу, был единственно возможным. Отпусти я себя тогда, рухни в безумную пучину Отчаяния, смог бы кто-нибудь другой задать иной последний вопрос, найти иную дорогу к выходу?

Никто меня не винил, никто не судил. Никогда не проклинали меня как преступника и не превозносили как спасителя. Сегодня мысль о единственной Ключевой Фигуре, которая, объяснив, создаст десять миллиардов людей, кажется абсурдом. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что Отчаяние ничем не отличалось от наивного заблуждения, будто мы – центр Вселенной, когда на самом деле никакого центра нет, да и быть не может.

Запинаясь на каждом шагу, я рассказал о зоне Ламента.

– Она внушает людям ощущение, что они знают друг друга, могут разговаривать, понимать друг друга – гораздо лучше, чем на самом деле. Возможно, она еще сохранилась в мозгу у кого-то из вас – но теперь, перед лицом очевидного, она уже не имеет значения.

Я пытался растолковать им суть иллюзии плотской близости, объяснить, как много вкладывало некогда в нее человечество. Они вежливо слушали, но я видел: для них это бессмыслица; они слишком хорошо знают, что ничего не потеряли. Перед лицом истины любовь становится крепка, как никогда. Счастье никогда не зависело от давней лжи.

Тем более – для этих детей, рожденных свободными.

В доме Акили, в роскошных рукотворных джунглях Малави, я сказал, что умираю. После тебя не было никого. И мы обнялись в последний раз.

– Некоторые, – торопливо продолжал я, – оплакивали утраченные тайны. Словно, поняв, что лежит у нас под ногами, мы исчерпали все возможности открытий. Что верно, то верно, фундаментальных неожиданностей ждать уже не приходится – ни в области основ ТВ, ни в движущих силах нашего собственного существования непознанного уже не осталось. Но открытиям, связанным с функционированием Вселенной, не будет конца. И в ТВ всегда будут появляться новые штрихи: новые системы, новые структуры – объясняя, мы создаем их. Быть может, есть иные миры, другие умы, со-творцы, чью природу мы пока не можем себе даже представить.

Вайолет Мосала сказала однажды: «Достичь фундамента – не значит разрушить потолок». Она помогла всем нам достичь фундамента. Об одном я жалею – что она не живет сейчас, не видит, какое здание воздвигли вы на этом фундаменте. Здание, выше которого ничто и никем не было воздвигнуто.

Я сел. Дети вежливо похлопали. Но я чувствовал себя старым дураком, рассказывающим им, что их будущее безгранично.

Они и сами это прекрасно знают.

Примечание автора

Среди многих работ, вдохновивших меня написать этот роман, прежде всего я выделил бы «Мечты об окончательной теории» Стивена Вайнберга, «Культуру и империализм» Эдварда Саида и «Долой от света, назад в пещеру» Энди Робертсона (Interzone 65, ноябрь 1992). Отрывок из поэмы «Технолиберация» навеян пассажем из «Дневника возвращения в родную страну» Эме Сезера.

Примечания

1

«Обезьянья лапка» – рассказ У. У. Джекобса (1863–1943). «Сердце-обличитель» – рассказ Э. По. «Реаниматор» – фильм ужасов С. Гордона по рассказу Лавкрафта.

2

«Конфискатор» (или «Эвакуатор») – культовый фантастический фильм А. Кокса (1984).

3

Рассказ Э. По.

4

Грир, Жермен (род. 1939) – британская писательница австралийского происхождения, видная феминистка. Призывает к освобождению женщин именно как женщин, в противовес требованиям равенства с мужчинами. Чарльз Нельсон Перкинс (1936–2000) – борец за права австралийских аборигенов.

5

Гея — согласно концепции, предложенной в конце шестидесятых британским химиком Джеймсом Лавлоком, – саморегулирующийся суперорганизм, который представляет собой наша планета.

6

Леопольд Седар Сенгор (1906–2001) – сенегальский поэт и философ, политик, первый президент Сенегала, один из создателей теории негритюда (африканского духа), обосновывающей исключительность африканцев. Мобуту Сесе Секо (1930–1997) – президент Демократической Республики Конго (в 1971 году переименована в Республику Заир) с 1965 года до своего свержения в 1997 году; помимо прочего, проводил насильственную «заиризацию» страны, то есть вычищал любые следы европейского влияния. «Черное сознание» – южноафриканское движение конца шестидесятых годов, объявившее своей целью освобождение сознания африканцев.

7

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психолог, сотрудник и последователь Фрейда, предложивший понятие «коллективного бессознательного». Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) – французский археолог, антрополог и геолог, католический священник, один из открывателей синантропа. В своих философских работах показал, что эволюционизм не противоречит вере в Бога; эволюция не спонтанна, а вызвана стремлением всякой материи к развитию, итог которой – точка Омега, то есть Христос. Джозеф Кэмпбелл (1904–1987) – американский писатель и исследователь мифов. По его мнению, все мифы и эпосы связаны и выражают человеческую потребность объяснить социальные и духовные реальности. Фритьоф Капра (род. 1939) – американский физик, автор популярных книг, в том числе «Дао физики» с подзаголовком «Исследование параллелей между современной физикой и восточным мистицизмом».

8

«Разносчик льда грядет» – пьеса Юджина О’Нила (1888–1953), величайшего американского драматурга. Изображает группу людей, неспособных жить без самообольщения.

9

Фольксфронт — здесь: экстремистская праворадикальная белая партия в Южной Африке.

10

Леопольд II (1835–1909) – король Бельгии. Захватил бассейн реки Конго, превратив его в свое личное коммерческое предприятие, в котором проводил хищническую и даже по тем временам чрезвычайно жестокую колониальную политику.

11

Стивен Вайнберг (род. 1933) – американский физик, лауреат Нобелевской премии по физике 1979 года.

Content

Грег Иган
Отчаяние

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть третья

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть четвертая

29

30

Эпилог

Примечание автора

Примечания