Анатолий Афанасьев

Мимо денег

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕМОНЫ ЛЮБВИ

ГЛАВА 1

Анна покупала сигареты в шопике, у тротуара остановился темно-вишневый «Мустанг», оттуда вывалился бычок лет тридцати, светловолосый, в замшевой куртке, в твидовых просторных штанах — вся одежонка тянула примерно на тысячу баксов. Бычок пристроился за спиной и, когда она уже получила пачку «Кэмела», весело прогудел в ухо:

— Привет, красотка!

Аня не ответила, застегнула сумочку, не спеша направилась к автобусной остановке, но бычок догнал, пошел нога в ногу. Уже на остановке глубокомысленно изрек:

— Тачку обкатываю.

Лицо чистое, глаза серые, чуть остекленелые, как у большинства бычков.

— Не по адресу, милок, — уверила Аня.

— Да ты не поняла, — улыбнулся парень. — Я же приглашение делаю.

— Какое приглашение?

— Поедем, прокатимся. Моторюга — зверь. Сама увидишь. У меня еще такой тачки не было. Из Бельгии обломилась по случаю. Полный кайф.

— Поздравляю. — Аня не хотела продолжать пустой треп: с бычками давным-давно не хороводилась, разочаровалась в них на заре туманной юности. В бычках есть своя прелесть — напор, безоглядная дурь, — но иногда они опасны. Аня избегала любого намека на опасность. Хватит. Наигралась.

Вдали показался троллейбус — и тут кавалер сделал сильный ход.

— Тебя ведь Анной зовут?

— Откуда знаешь?

— Я экстрасенс, — скромно признался бычок. — А ты меня приняла за недоумка. Стыдно, синьора.

Аня растерялась. Любая, самая маленькая житейская загадка всегда действовала на нее ошеломляюще.

— Слушай, экстрасенс, — попросила. — Давай, проваливай, а?

Парень взял ее за руку крепко и надежно. Но без хамства. Спросил:

— Чувствуешь?

— Что?

— Пульс. В унисон бьется. Твой и мой. Иначе не подгреб бы. Смысла нет. Женщину можно узнать только по пульсу. Все остальное чепуха.

Теперь Аня уже видела, что это не простой бычок, первое впечатление оказалось обманчивым. Троллейбус уехал, а она осталась. Он не выпускал ее руку из своей теплой, мощной клешни.

— Добавлю вот что, девочка. — Серые глаза держали ее словно в прицеле. — Я на телок не бросаюсь. Не подумай лишнего. Это они на меня бросаются.

— Мне какое дело, кто из вас на кого бросается?

— Неправильно говоришь. Грубовато. Не в своем стиле.

— Отвяжись, пожалуйста.

Руку наконец освободила, но чувствовала, что влипает. Еще как влипает! От парня тянулся знобящий холодок, перед которым она никогда не могла устоять. За свои двадцать семь лет узнала много мужчин, сколько точно и не помнила, может, за двадцать, но среди всех было двое или трое таких, как этот, с сердцем, тронутым морозом, и как раз они становились для нее роковыми. Она знала за собой эту слабость. С мужчиной, от которого тянуло смертным ознобом, она начинала ощущать, что ее земное воплощение не случайно и что ей есть что терять.

— Давай так. — Лжебычок будто принял мучительное решение. — Прокатимся малек, а после перекусим где-нибудь. Выпьем по глоточку, то да се. Поближе познакомимся.

— Зачем нам знакомиться?

— Потом объясню… Поехали.

Обнял ее за талию и повел к машине. Аня не противилась. Чего уж там. Если влипла, то лучше плыть дальше по течению — куда вынесет. Только недоумевала, как все быстро получилось. И как ее по-прежнему, оказывается, легко снять. Парень особенно и не старался. Два, три прикола, имя угадал, удачно улыбнулся — и она спеклась. Она презирала себя за это. Сколько так будет продолжаться — год, два, целую жизнь? Она же не шлюха, в конце концов. Но если человек чем-нибудь зацепил ее любопытство — тут же тает как воск. Ничего не может с собой поделать. Мерещится что-то впереди — чудное, неземное, возвышенное. Внезапный, счастливый поворот судьбы. Ничего не изменилось со школьной поры. Так же с тайным восторгом и ожиданием вглядывалась в чужие глаза.

В шикарной машине уютно, как в теплой горенке с горящим у изголовья ночником. Аня не разбиралась в механике, но напряженными нервами ощутила в мягко урчащем рокоте движка сдержанную звериную мощь. По полуденной Москве пронеслись как по лунному кратеру. Этот парень, которого звали Олег, правил движения не соблюдал, поэтому их стремительный полет на проспекте Вернадского оборвал своей палочкой молодой суровый гаишник. Подошел вразвалку, козырнул и потребовал документы. Олег протянул через окошко техпаспорт и водительское удостоверение. Милиционер бегло просмотрел, спросил:

— И что будем делать? Нарушаете.

— А что делать… — грустно отозвался Олег. — Бери штраф, капитан. Погорячился я.

Открыто сунул зеленую двадцатку, и мент, зыркнув по сторонам, молча ее принял. Вернул документы, вторично козырнул:

— Ладно, езжайте… Но советую поосторожнее…

Ане парень пожаловался:

— Дерьмовая страна. На каждом углу ментяра с протянутой рукой. Только отстегивай.

— Может, не стоит так гнать?

— Я тут ни при чем. Тачка требует. Медленно не умеет.

Самое любопытное, что, пока катались, это был у них единственный разговор. Правда, выкурили по сигарете. Зато с каждым километром их сердца, бьющиеся в унисон, странным образом сближались, и в машине уже искрило. Теперь день до вечера, а может, и ночь просматривались отчетливо. Аня не заблуждалась, знала, как это бывает. Если села в такую машину, дальше ничего от тебя не зависит. Отчасти это горько сознавать, но в то же время весело. В любовных приключениях жизнь проступала объемно, в ярких красках, как на экране «Панасоника». У нее были другие планы на этот день: деловая поездка в Люберцы, вечером — встреча с подругой, сауна на Патриарших прудах, — наплевать и забыть. Парень не из тех, кто выпускает добычу. Да она уже и не хотела, чтобы выпустил. А вдруг он тот, кто ей нужен. Рано или поздно должны вспыхнуть на горизонте алые паруса. Ха-ха-ха!

Он привез ее в какой-то подвальчик с загадочным названием «Петриум» — с баром, с круглыми столиками из черного пластика, с кухней, которая отделялась от зала стеклянной стеной и вся была как на ладони: с длинной плитой, со смуглым поваром-кавказцем в белом колпаке, с дымящимися, как маленькие гейзеры, кастрюлями. Один-два столика заняты солидными пожилыми людьми со своими молодыми подружками, а так — больше никого, пусто. Аня поняла почему, когда кавалер подал ей роскошное, в кожаном переплете меню. Она не вчера родилась, духовно окрепла уже при реформе, чумовой московский рынок для нее как вода для рыбы, но все же, когда увидела, что чашечка кофе стоит пятнадцать баксов, а любое блюдо зашкаливает за два ноля, с робостью взглянула на нового знакомого, который спокойно прикуривал сигарету.

— Олег!

— А?

— Почему в такой неказистой харчевне такие безумные цены?

— Не бери в голову. Это хорошее место. Шваль сюда не ходит, и готовят как в лучших домах… Чего будешь есть? Мясо, рыбу?

— Сам выбирай. Что закажешь, то и буду.

Теперь у нее и вовсе не осталось выбора: после обеда в таком заведении по неписаным правилам отношений между полами она обязана удовлетворить любую прихоть щедрого самца. Не хочешь — поднимайся и пошла вон. Останешься — не пищи. Крутануть динамо на этих условиях сложнее, чем с жизнью расстаться. Впрочем, она подписалась на ночку любви еще тогда, когда села в темно-вишневый «Мустанг». Что ж, если сделала глупость, то далеко не первую в жизни.

— Водку пить будешь?

— Лучше шампанское.

— Это само собой. Я имею в виду — под горячее?

— А ты будешь?

— Обязательно. Расслабляться надо по полной программе.

— Часто расслабляешься?

— Примерно раз в неделю. А что?

Аня проверила почву под ногами.

— У тебя с женщинами не бывает осечек, да, Олег?

— Почему не бывает? Сплошь и рядом. Недавно пригласил одну почаевничать, а у нее оказался менингит.

— Менингит?

— Только начал раздевать, как завопит благим матом: не надо! не надо! нельзя! И голая — шмыг на улицу. Хорошо хоть в лифте застряла. Вызвал слесаря, достали оттуда. Я потом поинтересовался у врача: это менингит.

На чистом лице с мощной челюстью и крупным ртом не было и тени улыбки. Аня успокоилась. Все правильно. Тот, кого ждала, и должен нести чепуху вот с таким глубокомысленным, замогильным видом.

Официант в красной педерастической курточке принес закуску, водку, шампанское. Выпили по рюмочке холодной, смирновской, пожевали осетринки и маринованных огурчиков. Постепенно разговорились. Ей только не хотелось, чтобы он принял ее за красивую шлюшку, каких по Москве развелось на каждом углу по пучку. Сдобной женской плесенью затянуло, как ряской, великий город. А у нее третий месяц не было мужчины и даже не было нормального свидания, закончившегося постелью. Все это время чувствовала себя превосходно и пришла к выводу, что намного труднее отказаться от утренней сигареты.

Олег рассказал о себе. У него собственная фирма, которая называется «Токсинор». Фирма могучая, с филиалами в крупных городах, а также на Украине и в Белоруссии. Занимается недвижимостью, но не всякими говенными квартирками, хотя и ими не брезгует, а в основном арендой офисов, складских помещений, зданий и прочее, прочее. Недавно чуть не провернули сделку со стадионом «Динамо», чуть не впарили его одному шейху из Мавритании. Выгодное дельце сорвалось по единственной причине: некстати замочили посредника из мэрии.

Все, что он говорил, по-прежнему было наполовину бредом, но Аню это не смущало.

— Сама кто по жизни? — спросил вдруг строго. — Небось, манекенщица?

— Нет… Подрабатываю в издательствах переводами.

— Чего кончала?

— Иняз.

— Много платят твои издательства?

— Как раз на половину такого обеда в месяц.

Олег улыбнулся с пониманием.

— Ладно, считай, пошла на повышение.

— Как это?

— Возьму в «Токсинор». Нам переводчицы тоже нужны. Иностранных партнеров до хрена. У тебя какой язык?

— Английский и немецкий. Немного французский и польский.

— Прекрасно… Получается, Аннет, у тебя сегодня счастливая встреча. Возможно, судьба повернется в другую сторону. Но это нормально. При твоих данных стыдно грошами перебиваться.

— Ты же про меня ничего не знаешь.

— Напрасно так думаешь. У меня глаз — рентген. Правда, сперва я тебя за профи принял. Рад, что ошибся.

Разумеется, Аня не придала значения пустым словам: чего стоят обещания молодых людей с подбритыми затылками, которые разъезжают на фантастических иномарках… Они сами редко отдают себе отчет в том, что говорят и что делают, но доллары у них настоящие и кровь теплая, алого цвета с оттенком в бирюзу. Живут они в волшебном мирке, со всеми своими телками, мобилами, стрелками, разборками и прочее такое — совсем недолго, в среднем, по статистике, не больше тридцати, а потом исчезают так же внезапно, как появились. Именно исчезают. Сегодня, допустим, был мальчик, а завтра, его уже нет, нигде нет: ни дома, ни в иномарке, ни в офисе. И могилки тоже нету. Ничего не остается, как от привидения. Когда Аня впервые столкнулась с этой способностью к полному и окончательному исчезновению, свойственной новой породе людей-мутантов, то немного испугалась, а потом постепенно привыкла, как привыкли к этому все остальные неизмененные россияне. Еще и не такие чудеса бывают на свете, редко, как писал Гоголь, но бывают. Одно слово: братва. Главное, держаться от нее на расстоянии, чтобы не сдуло ветром вместе с нею. Года два назад, покрутившись в разных компаниях, Аня дала себе зарок не приближаться к «мобилам» на пушечный выстрел — и вот на тебе! Опять сидит в ресторане с ярчайшим представителем новорусского сословия — и мало того: ей нравится его общество. У них пульс бьется в унисон. Себя не обманешь: тянуло к нему, как давно ни к кому не тянуло. И началось это сразу, с первого взгляда, с первого прикосновения — еще там, на остановке. А может быть, он никакой и не бандит. В серых глазах светится насмешливый ум, и озорные, пустые слова ничего не значат. За словами, за удобными идиомами люди часто прячутся, как за непроницаемой ширмой. Расхожее это мнение, что нельзя разбогатеть, если не воруешь. От трудов праведных не построишь палат каменных. Но справедливо ли это? Почему нельзя составить состояние упорным трудом и талантом? Не все же порядочные люди бедствовали. Сразу не припомнишь, но наверняка встречались среди них состоятельные граждане.

— Эй! — окликнул Олег. — Ты где, Аннет?

— Задумалась, прости… А ты сам кто по профессии, ну до рынка, я имею в виду?

— Технарь. Обыкновенная научная крыса. Если бы не дедушка Ельцин, так бы и сидел сейчас в каком-нибудь КБ на двухстах рублях.

— Зачем же поступал в технический вуз?

— Ты что, с луны свалилась? Хотя… Ты же еще молодая, при коммуняках с косичками бегала. Тогда, дорогуша, выбора не было. Куда запихнут, там и сиди, не рыпайся.

— А родители у тебя кто?

Глаза у Олега затуманились на мгновение, будто рябь пробежала по холодной воде.

— Батяня был великий человек, вечная ему память.

— Он умер?

— Пришили батяню. Только успел развернуться. Банчок открыл, кое-какие связи наладил, деньжата потекли рекой. Тут его и прихватили. Конкуренция, понимаешь. Передел собственности, детка, жестокая игра, без всяких правил. Или ты, или тебя. Но ничего, всем, что во мне есть хорошего, я батяне обязан. По его заветам живу. Однако его смерть расцениваю как предательство семейных интересов. А ты чего такая любопытная?

Аня смутилась.

— Ой, и правда. Водка крепкая, давно не пила. Вот и разболталась.

Официант в курточке прикатил жаровню на углях, расставил тарелки и начал накладывать из огромной сковороды испускающее божественный аромат горячее мясо. Одновременно на столе появились судочки со всевозможными приправами и соусами, блюдо с овощами и — в центре — металлический противень с горой поджаренной картохи, выглядевшей столь аппетитно, что даже на глазок сочно похрустывала. Официант действовал так ловко, что Аня поневоле залюбовалась. Но по какой-то странной ассоциации в голове всплыла строчка: «Где стол был яств, там гроб стоит».

К концу обеда, когда опустошили бутылку шампанского, Аня осоловела и почувствовала тяжесть в теле. Зато кавалер был по-прежнему деловит, энергичен и целеустремлен. Время от времени у него где-то под мышкой пищал пейджер, он тут же доставал из кармана компактную трубку с кожаным пузырьком и отзванивался. В зависимости от того, с кем разговаривал, тон менялся — от язвительно-командного до задушевно-воркующего. Аня слушала с удовольствием. Ей нравилось, как шевелятся, точно в быстрых поцелуях, полные, яркие, четко вырисованные губы. Но на сердце было смутно. Воронка любви в очередной раз неумолимо втягивала ее в свое необъятное жерло, но ведь «мобилы» любить не умеют. Любовь и новый русский — понятия прямо противоположные. Эти мальчики занимаются сексом, другого им не дано. Иногда, чтобы им потрафить, Аня тоже делала вид, что для нее постель всего лишь удобное место для случки, но на самом деле жалела их до слез, неприкаянных, самоуверенных, крепких физически, но лишенных чего-то такого, что единственно приближает человека к Господу. Они проживали свою короткую жизнь-вспышку с наполовину ампутированной, похоже, еще при родах душой. Значит, сегодня у нее всего лишь очередное грехопадение, после которого нахлынет дурнота, подобная похмелью. Самое удивительное, что, зная все это, она не делала никаких усилий, чтобы уклониться, напротив, с нетерпением предвкушала лихую ночку, которую сулят отчаянные мужские очи, подернутые смертным холодком. Объяснить это можно было двояко: либо она уродилась вот такой женщиной-кошкой, мурлыча выгибающей спину под ласкающей рукой, либо, следуя слепому инстинкту, выполняла какое-то тайное свое предназначение, неведомое ей самой.

Кавалер заказал кофе по-малазийски и мороженое. Плюс двести граммов коньяку. Последний разговор по трубке он закончил примечательной фразой, обращенной, по-видимому, к женщине: «Туда ему и дорога. Никакой он не брокер, а навозная куча».

После кофе начали собираться. Олег подозвал официанта и расплатился. Обед обошелся в девятьсот пятьдесят четыре доллара, сдачу с сотни он оставил официанту на чай. Таким образом, Аня установила личный рекорд. Полгода назад «ее ужинал» расторопный фирмач из «Лензолота», который с шиком выложил шестьсот пятьдесят баксов в «Атриуме», зато после потребовал от нее каких-то сверхъестественных сексуальных услуг. Ей едва удалось слинять без особых повреждений. Фирмач уже настроился на эротический пир, приготовил плетку, наручники, еще какие-то пластиковые штуки, петли-удавки, но она отпросилась на минутку якобы по малой нужде. Тихонько отворила входную дверь, села в лифт — и адьё. Правда, модный пиджачишко на молниях пришлось оставить маньяку как залог вечной любви.

На улице крапило, когда садились в «Мустанг».

— К тебе или ко мне? — сурово уточнил кавалер.

— Как хочешь, — по-деловому отозвалась Аня.

— Где живешь?

— На Дмитрия Ульянова.

— Дома есть кто-нибудь?

— Я одна. Квартиру снимаю.

— На издательские башли?.. Ладно, поехали к тебе.

Забираясь в салон, зацепился носком за ступеньку и чуть не рухнул лицом на сиденье.

— Олег, ты же пьяный. Как поведешь машину? Может быть…

— На автомате дойдем. — Теперь он произносил слова так, словно зачитывал приговор, не подлежащий обжалованию. — Ничего не бойся. Со мной не пропадешь.

Она и не боялась, но по пути, как накаркала, их поджидало еще одно страшноватое приключение. Сворачивая на Профсоюзную на мокром асфальте и на большой скорости, машина пошла юзом и вылетела на автобусную остановку. Там стояло несколько человек в ожидании автобуса, но жертвой наезда почему-то оказалась молодая мамаша с коляской, откуда таращился на белый свет карапуз с темным хохолком на головке. Машина зацепила коляску бампером, малыш выпорхнул из нее, как кукушонок из гнезда, и воспарил, сверкая головенкой, словно зажженной спичкой. Казалось, он неминуемо шлепнется на асфальт и на этом оборвется едва открывшееся дыхание, но произошло чудо. Поджарый мужчина в кожане, оказавшийся на траектории полета, сделал шаг в сторону, вскинул руки и поймал кукушонка точно так же, как опытный вратарь принимает на грудь мяч, мощно пущенный в ворота. Мамаша тем временем уже потеряла сознание, лежала распластанная поперек остановки. «Мустанг» уткнулся рылом в бетонную тумбу, утробно рыкнув амортизаторами. Олег выбрался наружу и нетвердой походкой, растолкав зевак, подошел к мужчине-«вратарю».

— Спасибо, брат, — поблагодарил откровенно. — Если бы не ты… Видишь, как занесло?.. Тачку покорежил.

Мужчина буркнул незлобиво:

— Ничего, другую купишь.

Олег достал портмоне, отслоил несколько зеленых бумажек.

— На, передай мамаше, чтобы не журилась.

Мужчина деньги принял, но смотрел при этом куда-то вбок.

— Половину возьми себе.

— Ступай с Богом, — посоветовал тот. — Ты свое уже сделал.

Олег возвращался словно сквозь строй. Ненавидящие взгляды, глухой ропот отторжения… Аня не удивилась. Обычные люди всегда при встрече с мутантом маялись, будто от удушья, в глазах появлялось что-то тоскливо-злое, но в контакт старались не вступать. Редко кто по доброй воле задерживался рядом с мутантом дольше, чем того требовала обстановка. Но сейчас был особый случай. Аня кожей чувствовала, как ненависть сгущается до состояния плазмы. Вот-вот взорвется. Олегу, разумеется, было наплевать. Мутанты не реагируют на поведение быдла. Он сел за баранку, дал задний ход и вырулил на шоссе. Покатил дальше, что-то недовольно бормоча сквозь зубы. Но видно было, что протрезвел.

Через некоторое время Аня спросила:

— Олег, если бы ребенок погиб, что бы ты сделал?

— Знаю, о чем думаешь.

— О чем?

— Что я бесчувственный. Вот и ошибаешься, подружка. Я когда увидел, как этот мотылек порхает, аж сердце екнуло. Кому охота лишний грех на душу брать… Ну а сделать, что тут сделаешь. От судьбы не уйдешь. Отстегнул бы по-крупному — и не шукай вечерами.

— По-крупному — это сколько?

— На полтинник бы точно налетел.

«Все ясно, — подумала Аня. — Это он! Бедная девочка, ну куда, куда опять лезешь не в свою тарелку?!»

Сделали еще одну остановку возле большого супермаркета на Академической. Отоварились. Магазин для элиты с непомерными ценами был абсолютно пуст, если не считать с десяток смазливых продавщиц разного калибра, и Олег без суеты накидал в корзину упаковок со всевозможными деликатесами, несколько бутылок спиртного с яркими иноземными наклейками. Запасался словно на зимовку.

К дому подкатили около пяти вечера. Дождь прекратился, и солнце сияло беспощадно. Аня молила Бога, чтобы не встретить никого из знакомых. Но на лавочке, как обычно, сидела на своем посту Дарья Валентиновна, девяностолетняя блюстительница нравов, недобитая коммунистка, окруженная своими более молодыми единомышленницами; и пожилой интеллигентный дворник Кузьма Михайлович как раз выгребал мусор из бака; и трое водил из их подъезда курили возле своих тачек. Так что Аня со своим кавалером, нагруженным продуктовыми пакетами, с торчащими из них горлышками бутылок, прошествовали к дому, сопровождаемые множеством противоречивых взглядов. Аня вежливо поздоровалась с бабушкой Дарьей, в ответ услышала лишь укоризненное ворчание, но без матерка — и за то спасибо.

Едва она замкнула дверь на «собачку», нетерпеливый Олег обхватил ее сзади и основательно помял груди, будто проверяя их соответствие своим планам. Аня напряглась, тяжело задышала.

— Олежек, может, не надо так спешить?

— Я и не спешу, — хмуро отозвался кавалер.

После чего он поднял ее на руки и отнес в спальню, ориентируясь в чужой квартире, как в своей собственной. Никаких проволочек. Супермен действовал уверенно и быстро, как застоявшийся в стойле племенной жеребец. Свою просьбу о необходимости принять душ Аня договаривала уже растелешенная и с задранными к потолку ногами.

Дальше началось немыслимое, затянувшееся почти до утра путешествие по замкнутому кругу: кровать, стол на кухне, уставленный бутылками и закусками, ванная — и так без конца. Олег показал себя неутомимым и изобретательным партнером. Его возбуждение было ровным и стойким, как пламя в хорошо отлаженном камине. От рюмки к рюмке, от сигареты к сигарете, от соития к соитию он переходил без напряжения, без видимых усилий, как умелый водитель перемещается с одной полосы на другую. Правда, к середине ночи начал как-то конвульсивно содрогаться в самый неподходящий момент, будто терял сознание, да на лбу сверкали бисеринки пота. Но если Аня стремилась именно к такой любви, то в эту ночь насытилась ею сполна.

ГЛАВА 2

В дверь просунулась лохматая голова мальчика на побегушках Феди Шпика.

— Берестова, ты чего?

— Чем могу быть полезной, сударь?

— При чем тут это? Тебя англичанин в конференц-зале полчаса ждет.

— Ой! — Аня шлепнула себя по лбу, подхватилась и вышла в коридор.

Федя Шпик исчез, растворился в сумерках конторы. С привычным недоумением покосилась на табличку на двери:

«БЕРЕСТОВА А. Г.

Референт по международным контактам»

Табличка имела к ней прямое отношение — фамилия и инициалы были ее собственные. Этот кабинет в офисе «Токсинора» она занимала второй месяц, переселилась сюда в конце мая, через неделю после знакомства с Олегом Стрепетовым, а сейчас уже начало июля. Жара в Москве невыносимая. Многие жители, ослабленные постоянным недоеданием, угорели, спеклись заживо. За это время с ней произошло много чего такого, во что она так до конца и не поверила. Как, например, в реальность этого кабинета.

Молодой босс концерна «Токсинор» действительно взял ее на работу. Больше того, за две недели совместных встреч с клиентами, когда он не отпускал Аню от себя ни на шаг, он проникся к ней каким-то особым доверием, выделил отдельный кабинет (пусть небольшой, но с телевизором, компьютером последней модификации и двумя мягкими креслами) и положил огромное, немыслимое по ее меркам жалованье — тысячу американских долларов в месяц. При этом сказал, что это только начало и если она не собьется с правильного курса, то через год вообще забудет о том, что когда-то нуждалась в деньгах. Пообещал, что откроет ей счет в одном из швейцарских банков и все премиальные, как и процент от сделок, которые она сумеет заключить, будет переводить прямо туда. «Так все делают, — важно пояснил. — Башли в России держат только лохи. На то есть две причины. Во-первых, это ненадежно. В любой момент придет какой-нибудь новый Кириенко и объявит дефолт. Во-вторых, надо обязательно иметь валютный резерв на случай форсмажорных обстоятельств, если придется авралом перескочить в свободный мир».

Вдобавок за все полтора месяца они провели врозь только те ночи, когда Стрепетов убывал из Москвы по делам — один раз в Германию, второй раз в Китай. Возвращался еще более ненасытный и, как в первый раз, не слезал с нее часами, доводя до полного изнурения. Уже не только пульс бился у них в унисон, но и кровь бежала словно по сообщающимся сосудам. Однажды Аня поинтересовалась, со всеми ли женщинами он ведет себя так беспощадно или только с ней, горемыкой.

— Какая тебе разница? — буркнул он недовольно, установив ее в какую-то сверхъестественную, не изученную никакой Камасутрой позицию.

Она подозревала, что-то сломалось в его бедной коммерческой головенке и авария волею судеб совпала с днем их знакомства.

Весь ужас был в том, что Олег поработил ее, разнес вдребезги ее суверенность, и она боялась даже подумать, что с ней станется, когда он наконец пресытится ею и отшвырнет на обочину. А в том, что это случится, и довольно скоро, она не сомневалась ни минуты. Чем ближе, теснее они сходились, сплетались, чем громче в два голоса вопили от страсти, тем яснее она понимала, что все прежние знакомые мутанты Олегу не годились и в подметки.

Офис «Токсинора» занимал целиком двухэтажное здание бывшей ведомственной поликлиники на Каланчевке, еще сталинской постройки, с могучими стенами, со смотровыми башнями, с фундаментом, вросшим в землю на века. Здесь работало около ста человек, и со многими Аня успела познакомиться, а с некоторыми почти подружиться. Конечно, шила в мешке не утаишь, ее близость к боссу, положение фаворитки настораживало сотрудников «Токсинора», но одновременно притягивало к ней. Аня болезненно ощущала призрачность, хрупкость своего здешнего статуса, но надеялась, что ее чары будут действовать достаточно долго и она хотя бы сумеет подкопить деньжат…

Англичанин Джонатан Смайлз, седой как лунь, наслаждался обществом двух офисных девушек — Наташи и Тамары. Девушки были очень дорогие. Наташу посылали в трехмесячную командировку в Японию, где она выучилась на гейшу, а Тамара играла на аккордеоне, а также в совершенстве владела тантрическими приемами индуистских храмовых жриц. Обе, по контракту с «Токсинором», не имели права подрабатывать на стороне, руководство фирмы подсылало их только к самым уважаемым, авторитетным клиентам. По конторе ходили легенды об их баснословных гонорарах. Обе девицы действительно умели так подать себя, что в любом одеянии казались голыми, но их манеры оставляли желать лучшего. Они непрерывно истерически хохотали, посверкивая ослепительными фарфоровыми коронками, изрекали непристойности, от которых уши вяли, внезапно содрогались в конвульсиях, изображая хронический, вялотекущий оргазм, и в общем мало чем отличались от участниц и ведущих популярных телешоу. Разумеется, и на такой товар находились большие охотники, особенно среди неутомимых в любви кавказцев.

Войдя в конференц-зал, Аня застала прелестную сцену: гейша Наташа, жгучая брюнетка, кормила седенького плейбоя с ложечки из серебряной розетки чем-то белым. Он послушно, как вороненок, открывал рот и проглатывал ложку за ложкой, сопя от удовольствия. Тамара, пепельная блондинка, сидя на пуфике у его ног, с отстраненным видом наигрывала на аккордеоне старинный блюз «Однажды в Акапулько».

— Кыш, девочки! — весело распорядилась Аня. — Свободны до вечера.

Девочки окинули ее неприязненными взглядами, но роптать не посмели. Послушно потянулись к выходу, дико хохоча. Англичанин смущенно улыбался:

— Озорной русский девушка. Зер гут.

По прикидкам экспертов «Токсинора», состояние Джонатана Смайлза оценивалось в три — три с половиной миллиона фунтов. Аня не знала, на чем и как подцепил его Стрепетов, но, возможно, это было одно из его самых ценных приобретений на международном рынке. Дело не только в том, что Смайлз богат (производство парфюма, сеть фирменных магазинов «Галатея» по всему миру), главное, его репутация в бизнесе безупречна. Член респектабельных лондонских клубов, кавалер ордена Подвязки, в прошлом депутат парламента, Смайлз не из тех предпринимателей, для которых главная забота — отмывка капитала, а именно такие оккупировали за последние годы вымирающую Россию. Встретить честного человека среди иноземцев, греющих руки на российском пепелище, так же трудно, как отловить девственницу на Тверской. Грязь липнет к грязи, как деньги к деньгам. В первые годы реформ в Россию еще изредка наведывались представители старинных, с отменной репутацией западных корпораций, чтобы поглядеть, что тут происходит и правда ли, что на шестой части суши, как по мановению волшебной палочки, построен капиталистический рай, но иллюзии быстро развеялись. Со Смайлзом «Токсинору» крепко подфартило, сотрудничество с ним открывало перспективы, которые невозможно оценить в рублях. Он был пропуском в заветные бизнес-угодья, где над колоссальными финансовыми потоками не висела постоянная угроза внезапного привлечения к суду. Конечно, в нынешней России денежному мешку, перевалившему за черту досягаемости, никакие суды не страшны, но ведь не будешь вечно сидеть в красно-коричневом замке с фарфоровыми писсуарами, хочется выйти на мировой простор, хлебнуть истинной цивилизации, прикоснуться трепетной рукой к общечеловеческим ценностям, улыбаться безгрешной, светлой улыбкой миллионера, не опасающегося, кроме всего прочего, выходить из дома без охраны. В логове хорошо, а на воле, на лазурных берегах — еще лучше. И потом, в самой России кто даст гарантию, что завтра на трон не усядется какой-нибудь отморозок с недолеченной психикой и не заорет на всю вселенную: «А ну подать сюда декларации о доходах!» Опасные прецеденты возникают сплошь и рядом, как пузыри на воде, и самый последний из них — гнуснейший наезд на империю уважаемого даже в Израиле барона Гусака. Вот уж чернь вволю потешилась над господами, и никто ее не пнул сапогом в пах. И свободная пресса позорно притихла, будто ее поморили дустом.

Все эти тонкости россиянского предпринимательства Стрепетов растолковал фаворитке месяц назад, когда Джонатан Смайлз прибыл в Москву с ознакомительным визитом. Тогда же поставил перед ней непростую задачу: очаровать стареющего павиана таким образом, чтобы тот и помышлять не мог оторваться. Аня задала невинный вопрос: «И как далеко, Олег, я могу зайти?» «Чем дальше, тем лучше», — отрубил пылкий любовник.

Аня с заданием, кажется, справилась: между нею и англичанином установились дружеские, замешенные пока на необременительном флирте отношения. Джонатан ей понравился сам по себе: аристократичный, деликатный, опрятный, щедрый — на нем сияла печать избранничества, как на всяком человеке с тонкими чувствами, освобожденном от необходимости думать о хлебе насущном. Он был по-детски непосредствен, а когда переходил на русский язык и начинал забавно коверкать фразы, Аня то и дело прыскала в кулачок. Впрочем, она не заблуждалась: благородный англичанин явился в Москву не на прогулку, а за легкой поживой, как и все прочие до него.

Уселась напротив, налила в бокал кока-колы, а гостю в рюмку капнула коньяку, провозгласила тост:

— С возвращением в Москву, дорогой Джо!

Смайлз машинально поправил галстук, ответил без улыбки и по-русски:

— Будем здоровеньки, мисс Аннет.

Выдержав приличествующую паузу, Аня продолжала на чистейшем английском (в этом отношении Джонатан Смайлз делал ей комплименты):

— Если вы готовы, дорогой Джо, можно ехать прямо сейчас.

— Разве мистера Стрепетова не будет с нами? — Смайлз тоже перешел на английский.

— Увы, придется ехать вдвоем: вы и я. Мистер Стрепетов прилетит из Ашхабада только к вечеру. Но если вы хотите…

Англичанин протестующе поднял руку.

— О нет, зачем терять целый день?! Надеюсь, нас ждет замечательная прогулка.

— Я тоже надеюсь. — Аня скромно потупила очи.

Денек для загородного путешествия выдался отменный — солнечный, но не жаркий, с паутинными бликами, с птичьим гомоном, с серебряной листвой. Им предстояло добраться до восьмидесятого километра в Волоколамском направлении, до рыбхоза «Аскольдова могила». Странное переименование произошло семь лет назад, аккурат после танкового расстрела в Москве, когда демократия окончательно восторжествовала, разбрасывая по стенам человеческие мозги и вопя во всю луженую глотку: шайбу! шайбу! шайбу! Никто в поселке не ведал, что означало новое название (прежде рыбхоз носил звучное имя «Коммунарка»), но воцерковленные старухи с присущей им прямолинейностью уверенно предрекали скорое пришествие Антихриста, который якобы должен появиться именно из искусственного водохранилища, простиравшегося до самого горизонта. Узнать его можно будет по красному пятну на башке, как у его предшественника Горбача, а также по татуировке на левом плече в виде Аскольдовой могилы. Пророчество было туманное, жутковатое, но старухам верили, потому что так или иначе жизнь в рыбхозе стремительно катилась под закат. В давние годы, при проклятом режиме, здешний народец благоденствовал, сытно кормился с угря и карпа, которых поставляли аж до самого Кремля; в окрестных лесах водились кабаны и лоси; чтобы запастись грибом и ягодой, стоило лишь отступить от дома до ближайшей поляны; в домашних хозяйствах день и ночь голосила всевозможная живность; над лугами вились, гудели пчелиные стаи, но все это было, конечно, в прошлом. Рыба в прудах и водохранилище давно передохла (перестали спускать их на зиму и чистить и запускать по весне мальков), вода зацвела какой-то изумрудно-зеленой гадостью, страшно было сунуть руку; завод по переработке рыбы, коптильню и ледник давно закрыли, да и лес запаршивел, оскудел, зато стойко дымился от ранней весны до глубокой осени. Бабы перестали рожать, а крепкие мужики с такой яростью взялись травить себя дешевой водкой, что редко кто доживал до сорока — пятидесяти годов, и кладбище за десять лет обозначилось худыми крестами почти до соседней деревни Колдобино, где на тот момент в живых вообще никого не осталось, кроме десятка тех же самых воцерковленных старух. Как же при таких обстоятельствах не поверить в Антихриста, если скорее всего он давно уже здесь, хотя, судя по некоторым приметам, еще не открылся в полную силу.

Аня везла Джонатана Смайлза на встречу с директором угасшего рыбхоза, с которым «Токсинор» сговорился о продаже рыбхоза, поселка, завода, примыкающих лесных массивов и всего, что там водилось, вместе с уцелевшими до поры до времени аборигенами. Дело в том, что в ожидании скорого указа о продаже земли многие иностранцы заранее приглядывали лакомые куски и заключали договоры о намерениях, не гнушаясь иной раз выплачивать небольшие авансы.

У «Токсинора» имелся большой выбор земельных угодий от Москвы до Сибири, но Смайлз клюнул на подмосковный рыбхоз, возможно, потому, что сам был заядлым рыбаком. Прогореть он не боялся. Те нелепые цены, по которым рыночники спускали страну, разорить солидного бизнесмена не могли, а в случае успеха сделка могла обернуться невероятно выгодным вложением капитала.

За баранкой сидел Костя Бакатин, паренек молодой, но водила классный. Из тех, которые вступают с железками в сложные, запутанные отношения, почти как с любимой подружкой. Придумывают машине ласкательные прозвища, матерятся до озверения, если она позволяет себе какие-нибудь выкрутасы. Короче, очеловечивают. И вообще Костя Бакатин был приятным во всех отношениях молодым человеком. Смешливый, всегда готовый услужить, с постоянной доверчивой полуулыбкой на милой, простодушной физиономии. На срочной службе возил большую шишку, боевого генерала из ВДВ и, видно, такого натерпелся, что на всю дальнейшую жизнь обеспечил себе хорошее настроение. Аня была рада, что именно он подкатил к подъезду свой черный БМВ.

Гнал Костя по трассе со скоростью сто шестьдесят километров, с неумолчным воем полицейской сирены, просекая, как шилом, солнечное пространство. Зазевавшиеся «жигулята» шарахались в стороны, как козлята при приближении волка, зато некоторые крутяки на иномарках охотно вступали в борьбу, и тогда Костя, что-то мурлыкая себе под нос, мгновенно наращивал скорость за двести, и в салоне возникал гул, словно от трансформаторной будки. Невозмутимый Смайлз, с удобством расположившийся рядом с Аней на заднем сиденье, в особо острые минуты, когда, допустим, навстречу ошалело несущимся по шоссе гонщикам выдвигался могучий КрАЗ с железобетонным рылом, слегка бледнел и позволял себе сделать корректное замечание:

— Зачем такой быстрый ехать, сынок? Можно аварию угождать.

Аня его поддерживала:

— Костя, прекрати! Не хулигань. Боссу пожалуюсь.

Костя сбрасывал скорость, обиженно бурчал:

— Нельзя их поваживать, Анна Григорьевна. Это вопрос принципа. Они думают, им все дозволено, бандюки вонючие. Для ихней же пользы стараюсь, чтобы не зарывались.

— О чем ты, Костя? Соображай, кого везешь.

— Не волнуйтесь, Анна Григорьевна. Доставлю в целости и сохранности. У меня, если хотите знать, за пять лет ни одного прокола.

— Не хвались, голубчик. Лучше сплюнь.

— Я не суеверный, — смеялся Костя, стуча при этом костяшками пальцев по панели. Может, именно на этом шоссе и настучал себе судьбу.

На семидесятом километре свернули на боковую дорогу и будто перенеслись, окунулись в иной мир — тихий, безбрежный, зеленый. К узкой бетонке, изрядно разбитой, вплотную подступил сосновый бор, потом потянулись луга с бляшками небольших озерцов, березовые рощи, промелькнула деревенька с десятком завалившихся в разные стороны изб и пустыми усадьбами. Никакого встречного движения, а из людей только один раз попался на пути пьяный мужик в изодранном зимнем ватнике, с удочкой на плече, который попытался проголосовать, чуть ли не нырнув под колеса, а после долго грозил вслед кулаком. Для Ани это не было новостью: по всей России, если отступить от судьбоносных рыночных артерий, царило неслыханное опустение, открывалось царство мертвых.

Из холодильника, встроенного в спинку переднего сиденья, она достала бутылку красного вина, два стакана с золочеными ободками.

— Скоро приедем… Не желаете освежиться?

Англичанин с благодарностью принял стакан, в его выцветших глазах она заметила растерянность.

— Вас что-то смущает, дорогой Джо?

— Нет, ничего… Какое прекрасное вино… Я хотел бы узнать, леди, что из себя представляет человек, к которому мы едем?

Аня кивнула с пониманием.

— Обыкновенный чиновник из перекрасившихся партийцев. Пьяница. Взяточник. Вам не следует опасаться подвоха, дорогой Джо. Он сейчас в таком состоянии, что родную матушку продаст по дешевке.

— Почему?

— Надеюсь, вы изучили ситуацию в нашем забытом Господом государстве? К власти пришли новые люди, более молодые, сильные, напористые, хваткие. У тех, кто нахапал при Ельцине, земля под ногами горит. Их крепко теснят, а скоро вовсе всех выкинут на помойку. Они это прекрасно понимают, спешат. Для них вопрос стоит так: или сейчас, или никогда. Хоть немного еще подгрести на черный день, который не за горами. И потом — это же не совсем люди. За десять лет так и не нажрались, хотя разрушили и продали все, что могли. Когда видят наличку, особенно в валюте, их трясет как в лихорадке.

— Кажется, вы их недолюбливаете, — улыбнулся англичанин.

— Те, кто идет на смену, ничуть не лучше. Да вдобавок еще голодные, с пустыми карманами.

Костя Бакатин встрял в разговор:

— Хочу записаться на курсы английского языка. Как считаете, Анна Григорьевна? Без английского в Москве чувствуешь себя лохом.

— Разумное решение, — одобрила Аня.

Через десять минут, миновав поселок, где деревенские дома перемежались двухэтажными строениями из красного кирпича, подъехали к конторе. Директор встречал их на пороге — крепкий, скуластый мужчина лет пятидесяти пяти, с бронзовым, загорелым до черноты, будто подпаленным, лицом. Такие лица хороши тем, что по ним не заметишь похмелья. Радостно ухая, подскочил к машине, подал Ане руку. Смайлз выбрался самостоятельно. Потянулся с облегчением. Покосился на Костю. Судя по всему, не чаял добраться до места живым. Костя остался в машине, распахнул передние двери, на полную катушку врубил музыку.

Аня церемонно представила мужчин друг другу, директора звали Захар Гаврилович Митятин. С первой минуты он повел себя так, как если бы прибыло высокое начальство или комиссия из министерства. Преданно заглядывал Смайлзу в глаза, ловил каждое слово и жест, демонстрируя, что готов сделать все возможное и невозможное по первому его требованию. Ане он напоминал пожилую уличную девку, угодливое хихиканье только усиливало сходство. К слову сказать, бизнесмены нового поколения держат себя совершенно иначе. Воспитанные на западной культуре для слаборазвитых стран, они все как один чувствуют себя суперменами и иной раз, поверя в свою мнимую значительность, заходят так далеко, что нарываются на пулю, лишь бы не уронить свое мужское достоинство.

Захар Гаврилович предложил на выбор два варианта: сначала знакомство с объектом, потом обед и обсуждение деталей контракта — либо наоборот. Англичанин выбрал первое. С благодушной улыбкой заметил:

— Хочу смотреть одним глазом. Кот в мешке покупать плохо, да?

— Ничего хорошего, — подтвердила Аня, а директор счастливо заквохтал, будто услышал откровение апостола.

Экскурсия заняла около часа. Прошлись по уснувшим цехам с проржавевшим оборудованием, заглянули в коптильню, где из всех углов тянуло селедочным дымком, хотя, как смущаясь признался директор, последнюю партию рыбехи вывезли три года назад.

— А бывало, — мечтательно протянул Захар Гаврилович, сделавшись вдруг похожим на нормального трудового мужика, — по две тонны в день выдавали. Э-э, чего вспоминать…

Постояли на пристани на берегу водохранилища, тянущегося сколько глаз хватало, теряющегося блестящим на солнце хвостом в дальних лесах. Директор пребывал в радужном настроении, возможно, оттого, что крепкими ноздрями чуял близкий навар.

— Рай для охотников, доложу вам, господин мистер Смайлз. В сезон такая шла пальба, хоть пробки в уши вставляй. Теперь ни одна утица не заглянет.

— Почему? — спросила Аня.

— Как почему? — Директор посмотрел с удивлением. — Жрать-то им здесь больше нечего… — И, вздохнув, добавил: — Как и людям тоже.

Поселяне, попадавшиеся на улице, в основном пожилые и старые женщины, видимо проинструктированные начальством, крестились и кланялись в пояс важному иноземному гостю.

— Народец тут смирный, нетребовательный, — пояснил Захар Гаврилович. — К тому же привыкли бесплатно работать. Ежели вы, господин мистер, посулите малость деньжат, реки вспять повернут. Двужильные все чертяки. Никакая демократия их не берет.

— Дамы много есть, мужчин нету. Где же они?

— Большинство отсыпаются с ночи, — туманно ответил Митятин.

Вернулись в контору и расположились в директорском кабинете за накрытым столом. Чего тут только не было: икра двух видов, севрюжина, жареное и копченое мясо, горы овощей, бутылки с водкой и коньяком… Глядя на этот стол, трудно поверить в россказни разных недобитков про вымирающую нацию.

— Прошу, угощайтесь чем Бог послал. — На бронзовых щеках Митятина проступили розовые пятна, ему явно не терпелось поскорее приступить к делу, но правила гостеприимства диктовали свой распорядок. — Разрешите небольшой тост за нашего дорогого гостя?.. Вот мы провели с вами, господин мистер, всего лишь немного времени, а я, скажу прямо, успел к вам душевно притянуться. Понял, какой вы человек — благородный, мудрый, истинный джентльмен, мы здесь в нашем болоте таких видим только по телевизору. Большое, огромное спасибо, что не погнушались приехать, а уж с нашей стороны постараемся, чтобы не пожалели об этом. За вас, дорогой сэр! Как говорится, доброго здоровья и успеха в работе… Переведи, Анна Григорьевна.

— Господин Смайлз прекрасно вас понимает.

— Да, да, — радостно подтвердил англичанин. — Говорю плохо, понимает хорошо. Добрый русский обычай. У тех, кто в море.

Мужчины выпили водки, Аня пригубила красного вина. Ей вообще не следовало пить. Опьянев, она слишком часто погружалась в грезы наяву.

Женщина в белом накрахмаленном переднике и с кокошником на голове подала в ведерной кастрюле дымящийся суп из потрошков. Джонатан Смайлз сперва не решался попробовать, но потом съел две тарелки. На всех троих вдруг напал какой-то страшный жор, что вполне объяснимо: прогулка, свежий воздух, прекрасный солнечный день… Выпито тоже было много. За Митятиным Аня не следила, но седенький миллионер осушил три рюмки водки и четыре больших бокала вина. Аня не знала его нормы, англичанин вспотел, раскраснелся, голубые глазенки светились добродушным, пьяным лукавством. Митятин от обильной еды и возлияний, напротив, побледнел, сквозь бронзу проступили голубенькие прожилки, и Аня подумала, что у него, вероятно, есть проблемы с сердцем. Молчаливая официантка в кокошнике подала еще две перемены: копченого угря с жареной картошкой и тушеную в глиняных горшочках парную свинину с необыкновенно ароматным чесночным соусом. Все было приготовлено безукоризненно. Пожалуй, Аня так не угощалась и в лучших московских ресторанах. К концу обеда Митятин предложил тост на брудершафт, но не Ане, а Джонатану Смайлзу. Тот не сразу понял, чего от него хотят, но уразумев, охотно согласился и, осушив очередную рюмку, целиком утонул в могучих объятиях директора. Целовались они долго и смачно, что навело девушку на грустные размышления.

Захар Гаврилович решил, что подготовительная работа закончена и, не дожидаясь кофе, торжественно провозгласил:

— Что ж, как говорится, пора вернуться к нашим баранам. Не желаешь ли, мистер герр Джо, пройти в соседнюю комнату? Все бумаги там. Чин по чину. Мой юрист просмотрел. Комар носа не подточит. Поставишь закорючку — и можно гулять хоть всю ночь. У меня сюрпризик есть — останешься доволен.

Англичанин, захмелев, перестал понимать по-русски, Ане пришлось переводить.

— Да, да, — закивал Смайлз. — Надо быстро глядеть.

К удивлению Ани, документы (контракт о намерениях, купчая, страховой полис и прочее), составленные на двух языках, на русском и английском, действительно были в полном порядке. Вплоть до того, что в отдельном документе оговаривались поэтапные суммы компенсации в случае нарушения контракта одной из сторон.

Смайлз, водрузив на нос очки, с самым серьезным видом углубился в чтение. Аня просматривала дубликаты. Директор нервно вышагивал по комнате — от окна к двери и обратно. Как маятник, с сигаретой в зубах. Аня сделала ему замечание.

— Захар Гаврилович, зачем так волноваться? Вы же мешаете господину Смайлзу.

Директор бухнулся в единственное потрепанное кожаное кресло, набычился, обхватив голову ладонями, и замер в прострации. Его поза по какой-то странной ассоциации вызвала у Ани мысль о неизбежном судебном преследовании, но кого и за что, она пока не додумала. Она успела внимательно прочитать свои экземпляры два раза, Захар Гаврилович прикурил третью сигарету, а Джонатан Смайлз все еще изучал контракт о намерениях, клевал носом и, кажется, время от времени засыпал, даже мерно, коротко всхрапывал. У Митятина от сильного душевного напряжения на виске вспыхнул лиловый прыщ. Наконец англичанин] с облегчением откинулся на стуле, бросил острый, совершенно трезвый взгляд на директора, потом обернулся к Ане. Заговорил по-английски:

— Все хорошо, леди, я доволен. Кроме двух пунктов. Аванс, который он просит, завышен раз в пять, по меньшей мере. Передайте: если он будет настаивать, сделка просто-напросто не состоится. Второе. В качестве посредника прошу ввести швейцарскую юридическую фирму «Кроулинг». Перед тем как ехать в Москву, я снесся с ее управляющим, это мой давний знакомый. «Кроулинг» работает в России восемь лет, им известны особенности здешнего рынка. В документах указана некая фирма из Петербурга, вот, пожалуйста, «Астрекс и К.» Полагаю, это какая-то фикция. Я не буду иметь с нею никаких дел. Скажите ему: второе условие тоже не подлежит обсуждению. Все остальное доработают мои парни в Лондоне. На это тоже потребуется некоторое время.

После этого англичанин достал из нагрудного кармана пиджака гаванскую сигару в пластиковом футляре и начал ее разворачивать, послав Митятину дружескую улыбку.

Аня перевела слово в слово. Директор встрепенулся, как лось-подранок, вскочил, пробежался по знакомому маршруту, от стола до двери, и с изумлением уставился на Аню.

— Не может быть!

— Что не может быть, Захар Гаврилович?

— Он не мог такого сказать… Вы неправильно перевели. Я имею в виду аванс.

— Увы, перевод точный.

Смайлз, пыхтя, раскуривал сигару и улыбался, как именинник, получивший дорогой подарок.

— Но как же так… Мистер герр Джо, как же так?! — Митятин заговорил плачущим голосом, от которого у Ани пробежали мурашки по коже. Ей было стыдно. Пожилой, солидный мужик выклянчивал милостыню у заезжего купца. — Вы же понимаете, — продолжал Митятин. — Я не один. Сделка, как бы выразиться, малость преждевременная. Чтобы придать ей законный ход, многим придется отстегивать… А эти сволочи в московских кабинетах помалу не берут. Что же в итоге? Получается, сам останусь с голым задом? Так дела не делаются.

Смайлз улыбался все лучезарнее.

— Нехорошо понимай, — сказал он. — Лучше пусть леди скажет. Что есть голый зад?

Аня решила, что пора отрабатывать жалованье, а заодно и обещанный процент.

— Захар Гаврилович, послушайте меня, пожалуйста. Вы так замечательно нас приняли, накормили… — Она изображала смятенность чувств, эта роль всегда ей удавалась. — Хочу вас отблагодарить. У «Токсинора» много клиентов и много вариантов, которые он может предложить, но мистер Смайлз человек особенный. Он из высшего общества, миллионер с честной репутацией. Как вы думаете, это что-нибудь значит в тех условиях, в которых приходится работать? Контакт с ним абсолютно безопасен во всех отношениях.

— Конечно. — Митятин обиженно засопел. — Но почему я должен отдавать такой кусок задаром? Они мало на нашей дури нажились? Если он честный бизнесмен, пусть не крутит вола.

— Захар Гаврилович, ведь речь идет только об авансе. Дальнейшие проплаты покроют все с лихвой.

У директора вскочил второй прыщ на левой щеке.

— Возможно, покроют, но где гарантии… — Он не договорил, но Аня поняла. Где гарантии, что он лично, директор Митятин, усидит на доходном месте до этих щедрых проплат?

Вмешался окутанный дымом Смайлз:

— Вы забыли обо мне, мисс Анна? Я бы тоже хотел принять косвенное участие в вашем споре.

Аня извинилась и коротко передала суть прений. Англичанин рассмеялся.

— Скажите господину Митятину, он напрасно беспокоится. Он ни в коем случае не будет в убытке. На бумаге мы проставим сумму аванса в два раза меньше, чем на самом деле. Разницу он получит наличными завтра в Москве. Я передам ему деньги, как у вас говорят, из рук в руки.

— Ну вот все и уладилось, — с облегчением сказала Аня. — Завтра вы, Захар Гаврилович, разбогатеете. Мистер Смайлз заплатит вам — сейчас посмотрим, — ага, пятьдесят тысяч долларов. Кругленькая сумма, а? Она не всплывет ни в каких документах. Такой вариант вас устраивает?

Митятин тяжело задышал. Глаза его светились фанатичным огнем, как у горького пьяницы после месячного запоя.

— Согласен… Но есть еще просьба.

— Да?

— Я хотел бы открыть счет в Лондоне. Он сможет помочь?

— Очень могу, — ответил англичанин, не дожидаясь перевода. — Это есть пустяк.

…Вечером ждала Олега, он даже не позвонил. Это было что-то новенькое и, как все новенькое в окаянные дни, вызывало тревогу. Ане не терпелось похвастаться, как ловко она управилась с неугомонным англичанином, сумев уклониться от предложения поужинать в номере. К одиннадцати вся измаялась, набрала цифры Олегова пейджера. Он опять не отозвался. Это ее добило.

Потом сидела в горячей ванне, в пышно-розовой пене, не отрывая взгляда от белоснежного телефонного аппарата, и чувствовала, как в грудь вползает знобящая истома. В первый раз за эти сумбурные, суматошные шесть недель Олег Стрепетов, будучи в Москве, не приехал и не дал знать о себе. Что это могло означать? Попал в катастрофу? Напился до невменяемости? Ой, вряд ли. Скорее всего супермен наконец насытился, истощил свою плотскую тягу и бедная Анечка, Анюта, Аннет, перестала быть для него желанной. Она ждала со дня на день, что это случится, подготавливала себя к этому (иного не могло быть), но удар все равно оказался чувствительным. Ее собственные чувства никогда не начинались и не заканчивались в постели. Сколько бы ни уверяла себя, что Олег — мутант, что он не способен на человеческую привязанность и то, что он называет любовью, есть не что иное, как примитивный позыв здорового, раскормленного самца к лихорадочному, чрезмерному семяизвержению, легче не становилось. В этот вечер она ощутила свое одиночество как промежуточную грань между жизнью и смертью и испытала изнуряющую, щемящую боль, какую, наверное, испытывает цветок, открывший лепестки навстречу майскому солнышку и прихваченный под утро морозом. Пожаловаться было некому: родители не поймут, а единственная подруга Галка Нефедова, выпускница Московской консерватории, дитя виолончельного аккорда, начнет утешать с таким злорадством, что непременно доведет до истерики. При всей неординарности натуры Галка была, увы, страхолюдиной, что накладывало особую непримиримость на ее суждения о мужчинах.

Звонок раздался в первом часу ночи, когда она, лежа в постели, погружаясь то в жар, то в холод, тщетно пыталась уснуть. Пробовала читать — не получалось. Выпила шестьдесят капель корвалола — и только обожгла язык. Да еще начало подташнивать, как при беременности. Припомнила подробности последнего аборта, который сделала полтора года назад, уже на четвертом месяце, и пришла к мысли, что именно в тот тяжелейший период чувствовала точно такое же душевное опустошение, как сейчас. Звонок уколол в висок, будто иглой. Он, это он! Да, это был он, но с каким-то придушенным голосом.

— Что поделываешь, кукла?

— Сплю… А ты где?

— Плохие новости, малышка.

— Я других и не жду.

— Джонатана Смайлза замочили.

— Что?!

— Ничего. Всадили в старикашку пять пуль из «гюрзы».

Вот и грянул гром среди чистого неба. Подробности были такие. Англичанин возвращался к себе в номер около девяти вечера после долгой прогулки в одиночестве по набережной Москвы-реки. Последней, кто его видел живым, была горничная на этаже. Галантный джентльмен преподнес ей коробку шоколадных конфет, сопроводив гостинец загадочной фразой: «Щука, рак и лебедь, да? Русский поговорка».

Потом не торопясь зашагал к своему номеру, свернул за угол. Через секунду горничная услышала сухие хлопки, словно откупорили подряд несколько бутылок шампанского. Она не поняла, что это такое, и пошла поглядеть. В коридоре никого не было, кроме Смайлза, который лежал ничком, уткнувшись носом в ковер, его затылок напоминал небольшой развороченный муравейник с красными мурашами.

— Боже мой, — прошептала Аня. — Кому понадобилось его убивать? Совершенно безобидный старик.

— Может, не совсем безобидный, — заметил Олег. — И потом, это же Москва, детка. Здесь каждый, у кого больше десятки в кармане, подвергается смертельной опасности.

— Приезжай, пожалуйста, — попросила Аня. — Мне страшно.

— Не могу. Хочу, но не могу. Придется разбираться с этой историей. Лучше подумай, что будешь говорить. Тебя завтра обязательно потащат в милицию.

— Почему?

— Ты провела с ним целый день. После тебя он ни с кем не встречался.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я — ничего. А следователь найдет что сказать. Кроме тебя, им пока подозревать некого.

— Ты с ума сошел?! При чем тут я?

— Этой версии и держись… Все, малышка, до встречи. Меня ждут…

Аня еще пыталась что-то спросить, но Олег уже не слышал, ушел со связи.

ГЛАВА 3

Московская летняя ночь похожа на объятия пожилой турчанки — сладострастные, пропитанные густыми ароматами, навевающие грезы, но наступает опасный час между тремя и четырьмя утра, когда город погружается в ледяное беспамятство и из всех щелей и подвалов выбираются на охоту подземные жители: крысы, жуки-долгоносики величиной с грецкий орех, с железными щупальцами; длиннохвостые твари, бывшие когда-то рыбами, но давно покинувшие отравленную реку, несущие на мелких акульих зубах капельки смертельного яда; и еще разная нечисть, не имеющая определенного облика, названия, посылающая впереди себя, как лампа Чижевского, поле электромагнитных импульсов. Горе путнику, который зазевается и окажется в их власти. К концу тысячелетия в Москве каждую ночь бесследно исчезало больше людей, чем рождалось. Пропавших никто не искал, милиция всеми правдами и неправдами старалась уклониться от заведомых «висяков». Разумеется, если исчезал богатенький мальчик или девочка, их портреты показывали по телевизору, но это уж так, в утешение родителям, готовым платить.

В одном из укромных уголков Лосиного острова еще с вечера затаилось в кустах волосатое существо. Неподвижное, мышиного цвета, оно было неразличимо, и лишь когда изредка, с тихим щелчком вскидывало веки, в зарослях будто вспыхивали два алых уголька. Существо наслаждалось покоем и размышляло. Перед тем как выйти на поверхность, оно пролежало несколько дней в подземном бункере, возле теплой асбестовой трубы, и, как всегда после долгого забытья, испытывало горькую муку идентификации. Но ближе к ночи, когда парк опустел, память наконец восстановилась и существо обрело себя.

Постанывая, оно распрямилось, стряхнуло с себя тяжесть телесной немоты и, с каждым движением обретая все большую бодрость, выбралось из зарослей на тропу. Теперь стало видно, что существо имеет человечью породу, вплоть до того, что чресла обмотаны джинсовой тканью с обвисшей бахромой. В ночной тишине вдруг хрипло, натужно прозвучал голос: «Эдик, здравствуй, дорогой!» — и существо визгливо рассмеялось. Теперь оно знало, что делать дальше. Возвращение собственной сути было связано с глубокими, сложными переживаниями, но перво-наперво надо было насытить утробу. Голод сосал кишки крохотными пиявками, и это мешало сосредоточиться на сокровенном, еще ни разу не удовлетворенном желании, которое вот уже год, или два, или три поддерживало в нем волю к жизни. Не спеша оно побрело в сторону горящих в отдалении фонарей, просвечивающих сквозь деревья то вспыхивающими, то исчезающими желтыми звездочками; и когда фонари перестали плавать и вытянулись в тусклую извилистую линию, выходящую к жилым массивам, никто бы уже не усомнился, что по дороге ковыляет человек, пусть заросший черными волосами, как мхом, пусть в набедренной повязке, как туземец с Гаити, но именно человек, и никто иной, гомо сапиенс. И у этого человека было человеческое имя — Эдуард Корин.

От радости, что перевоплощение заняло на сей раз меньше времени, чем обычно, он вторично рассмеялся подлаивающим смехом. Ночная охота началась…

Славик Кирза подцепил телочку в баре в Сокольниках, но ошибся, приняв ее за дешевку. Днем он срубил пару сотен баксов, развозя Бултыгу с пацанами по точкам, и к вечеру у него появилось намерение расслабиться и потратить денежки с толком. Бар ему хорошо знакомый, он снимал квартиру неподалеку и частенько тут загружался перед тем, как пойти на лежку. Телочка ему сразу приглянулась, позже он только укрепился в первом впечатлении: совсем юная, лет пятнадцати, но с налившейся фигуркой, с аккуратными, в кулачок, как он любил, грудками, с веселым аппетитным ротиком, с томно блуждающим взглядом, — короче, обыкновенная соска, но с изюминкой, с маленькой приятной загадкой. И вдобавок одна, что свидетельствовало о безоглядной сексуальной целеустремленности.

Поначалу все шло по накатанной схеме: девушка с удовольствием, не понтуя, приняла приглашение раздавить бутылец, пила с ним наравне, хорошо отзывалась на шутку, с робостью в зеленоватых очах внимала его немудреным историям, и вскоре они оба уже чувствовали себя так свободно и раскрепощенно, будто познакомились сто лет назад. В этом не было ничего удивительного: опытный сердцеед, Славик умел обращаться с дамами, умел для каждой найти ласковое словцо, и осечки у него случались крайне редко и, уж конечно, не с такими, как эта пигалица, по всей видимости, совсем недавно открывшая счет любовным приключениям. Чертовщина началась после того, как Славик, залудив очередной матерный анекдотец, деловито поинтересовался:

— Ну что, Натали, поплыли ко мне?

Нормальный вопрос подействовал на нее как-то странно: она надулась и погасла.

— Ты чего? — удивился Славик. — Какие проблемы?

— Ой, Славик, извини, мне пора домой.

— Не понял? В каком смысле?

Под его суровым взглядом девчушка совсем похужела, как-то вся заштопорилась.

— Славик, я, наверное, неправильно себя вела… Ты, наверное, подумал… Но я не такая.

— Какая — не такая?

— Я не сплю с мальчиками, — бухнула Натали, и на щеках у нее вспыхнули два розовых пятна.

— Не спишь? — уточнил Славик. — А водяру глушишь?

— Водку все пьют, — разумно ответила красавица. — Какое это имеет значение?

На месте Славика любой уважающий себя пацан, разумеется, психанул бы, но ему стало только еще интереснее. Девочка решила крутануть динамо, но почему?

— Хорошо, — сказал он спокойно и недрогнувшей рукой разлил остатки из бутылки. — Тогда давай просто погуляем. В парк сходим. Вечерок-то клевый. Или в машине посидим. У меня тачка неподалеку.

— Лучше погуляем.

Прогулка затянулась на несколько часов и занесла их в глубину Лосиного острова. Девочка оказалась натурально с приветом. Целовалась охотно и с такой страстью, что Славик несколько раз оказывался на грани оргазма, но все попытки перейти к нормальному акту окончились плачевно. Когда казалось, что ей уже некуда деться и сейчас это неминуемо произойдет, Натали вдруг начинала бешено вырываться и вопить. Он уже отвесил ей пару полноценных оплеух, которые подействовали не больше, чем комариные укусы. Не привели к желаемому результату и хитрые приемчики, которыми он владел в совершенстве, и интеллектуальные увещевания. В последний момент срывалась, как рыба с крючка. Славик не знал, что и думать. Уже сто раз она выдала свою коронную фразу: «Ой, меня мама ждет!», но на самом деле, он чувствовал, никуда она не спешила. В третьем часу ночи, измученные и обессиленные, они сидели на перекошенной скамейке посреди уснувшего, притихшего леса, курили и мирно обсуждали сложившееся положение.

— Пойми, придурошная, — устало наставлял Славик. — Допустим, не косишь. Допустим, действительно целка. Что из этого? Какой вывод? Рано или поздно, все равно придется начинать. Так почему не сейчас? Ты же сама сказала, что влюбилась с первого взгляда. Или прикололась?

— Ничего не прикололась. Ты когда вошел, у меня аж в печенке екнуло. Если хочешь знать, до тебя еще три парня клеились, я всех отшила.

— Чего же тогда ломаешься?

— Славик, я не ломаюсь. Как ты не понимаешь? Нельзя сразу. Так только давалки делают. И ты будешь думать, что я давалка.

— Зачем думать? Я и так знаю, что все бабы одинаковые. А те, кто крутит, самые подлые. Любого пацана спроси, то же самое скажет.

— Видишь, я для тебя как все. — В голосе девушки проступили слезы. — Не хочу, как все.

Разговор в десятый раз пошел по замкнутому кругу, но Славик не сдавался. Его терпению мог позавидовать весь россиянский народ.

— Какого хрена тогда поперлась в этот бар? Туда за конфетами не ходят.

— Славик, я же объясняла. Да, надоело быть белой вороной. У нас в классе я одна такая. Все девочки давно живут с парнями. Я подумала… Но я же не знала, что влюблюсь.

— Вот это номер! Значит, если бы я тебе не понравился, все было бы иначе?

Девушка тяжко вздохнула.

— Наверное, это нелепо, но это так.

— Почему же отшила тех троих?

— О-о, ты их не видел. Пьяные, вонючие козлы.

Если бы молодые люди не были так увлечены выяснением отношений, то, возможно, услышали бы шорох и звук хрустнувшей ветки неподалеку в кустах, но они не услышали. Славик эффектным щелчком отправил окурок в кусты, без особой надежды привлек девушку к себе.

— Замерзла?

— Немного… Ой, у тебя борода колючая, как у моего папочки.

— Он что, не живет с вами?

— Почему ты так решил?

— Первый раз вспомнила, а то все — мамочка, мамочка…

Девушка вынырнула из его объятий.

— Знаешь, это наше семейное горе.

— Да?

— Папочка алкоголик. Что он есть, что нет. Мы его трезвым не видим.

— Дело житейское, все нормальные мужики пьют. Какое же это горе?..

— Это верно, но раньше не пил, когда работал. Если только с получки. А когда завод прикрыли, ох как крепко взялся! Ни дня без бутылки. И денег ни копейки не дает.

— На что же пьет?

— О-о, на это находит. У них же целая компания. По помойкам шарят, бутылки сдают. Так жалко его бывает… Папочка хороший, добрый. Но слабый. Сломала его жизнь.

Тут Славика осенила блестящая мысль, и он удивился, как это она раньше не пришла к нему в голову.

— Небогато живете?

— Откуда ему взяться, богатству-то? Мы же не воры.

— Послушай, киса. — Славик запалил новую сигарету, подыскивая слова, чтобы не прозвучало обидно. — А ведь ты могла бы прилично подрабатывать. Понимаешь, о чем базар?

— Еще бы! У нас многие девочки этим занимаются.

— И что? Клевых клиентов хоть завтра могу подобрать. Хотя сразу скажу, конкуренция сейчас большая. Но у тебя фигурка и все такое… Опять же за целину, если не врешь, можно слупить пару штук. Все в рамках закона.

— Я думала об этом, — призналась девушка. — Но как-то противно.

— Чего тут противного? Не противнее, чем помойки чистить.

— Мужчины так говорят, потому что сами не пробовали.

Славик дал ей прикурить. Прошелестело в кустах совсем рядом, и на сей раз он услышал, подумал: не ежик ли продирается?

— Не того боишься, детка, — заметил наставительно. — Для тебя страшнее кошки зверя нет. Запомни: каждый человек сам решает свою судьбу. Чтобы выиграть, надо на кон что-то поставить. Подумай об этом.

— Ага, а если надругаются? Как тогда дальше жить?

Славик ответить не успел. Сзади его зацепила невидимая рука, будто лиана обвила горло, с хрустом позвонков перекинула через спинку скамьи, и он, не успев ничего понять, хрястнулся затылком о землю и потерял сознание. Зато Натали увидела над собой поросшую щетиной рожу, заслонившую часть неба, где сияла Полярная звезда. Она хотела встать, но не смогла и не успела. Чудовище склонилось над ней и неспешно обнюхало, обдавая смрадным дыханием.

— Пожалуйста, ну пожалуйста… — пролепетала девочка, надеясь мольбой преодолеть кошмар.

— Не ори, — насмешливо проскрипел губастый рот. — Никто не поможет.

В ту же секунду она ощутила себя лежащей на влажной траве, на спине, в разорванном платье. Чудовище расположилось у нее на животе, впилось зубами в сосок, зачмокало и заурчало. Невероятным усилием она попыталась сбросить с себя волосатую тушу, но это походило на то, как если бы мышка порывалась выскользнуть из-под придавившей ее чугунной плиты.

— Не ворошись, — урезонил скрипучий голос. — Лежи тихо. Иначе вкус не тот.

— Кто вы?

— Я дефолт. Слыхала про такого?

Теперь она уверилась, что это действительно всего лишь кошмар, и постепенно начала убывать. Душа ее испуганно взметнулась и повисла на березовой ветке. Уже оттуда, сверху, наблюдала, как волосатик добрался до худенькой шеи, ловко перекусил вену и алая девичья кровь, точно из открытого краника, хлынула к нему в пищевод. Умирать оказалось вовсе не страшно, даже забавно, тем более что за собственной смертью она подглядывала со стороны. Потом увидела Славика и пожалела его. «Ох, лучше бы поехали к нему домой», — подумала она.

…На другой день в общегородской милицейской сводке происшествий появилось короткое сообщение: «…В зоне Лосиноостровского парка обнаружены два трупа: мужчины 25 лет и девушки 14–15 лет. Предположительно: оба стали жертвами изуверского нападения. Имеются следы пыток и специфического надругательства. Личности потерпевших устанавливаются…»

ГЛАВА 4

Просыпался трудно, как всегда, а ночь вроде не спал. Глянул на себя в зеркало в ванной, все шестьдесят семь прожитых лет поддразнили оттуда — морщинами, залысинами надо лбом, серыми мешками под глазами, запавшими щеками, мутными хрусталиками. К привычным болям в это утро добавились две новых: в печени покалывало и левое колено сгибалось с каким-то подозрительным пощелкиванием. Организм изнашивался не по дням, а по часам.

Пока жевал овсянку, пил кофе со сливками, сознание немного прояснилось. По огромной четырехкомнатной квартире прошел в кабинет, зябко кутаясь в махровый халат. Уселся в кресло возле телефона, достал сигарету, но не прикуривал, тянул время до первой сладкой затяжки.

Ровно в девять предстоял важный звонок. Чем глубже он анализировал ситуацию, тем больше склонялся к мысли, что чересчур тесный (деловой!) контакт с Трихополовым был скорее всего ошибкой. Но говорят же: знал бы, где упасть, соломки бы подостлал. Да и выбор у Ивана Савельевича невелик. Род занятий, а вернее, круг клиентов-пациентов, с которыми на закате жизни судьба нагадала тесно соприкасаться, вынуждали соблюдать некие экзотические условия, принимать соответствующие предосторожности. На каком-то этапе своей нынешней деятельности он пришел к выводу, что ему необходим надежный покровитель, или, оперируя новорусскими понятиями, крыша. С Трихополовым он познакомился на одной из скучнейших тусовок в Доме кино, куда, как обычно, слетелся весь столичный бомонд. Иван Савельевич считал необходимым иногда заглядывать на подобные мероприятия, чтобы поддерживать реноме светского человека, приближенного к верхам. Украдкой поглядывая на часы, он стоял с коктейлем в руке, приветливо раскланиваясь со знакомыми, удерживая на лице рассеянную полуулыбку, означающую, что он вполне доволен своим пребыванием здесь, среди своих, среди тех, кто в любом месте покоренной державы чувствовал себя победителем. Слегка поташнивало от духоты и большого скопления перевозбужденных людей, хотелось поскорее добраться до своей уютной кровати, до открытой на интересном месте книги Зураба Катарашвили по космической психиатрии, и даже вызывающие взгляды красивых женщин, а их тут было полно, не пробуждали в нем никаких эмоций. И вот, когда уже собрался уходить, посчитав, что с лихвой отбыл светскую повинность, к нему подступил импозантный господин весьма примечательной наружности. На вид лет сорока пяти — пятидесяти, с чертами лица, в которых причудливо перемешались восточная смуглость с ее сумрачной печалью и простодушная славянская рыжина, напоминающая о степных просторах и томительных ночевках под открытым небом. В иссиня-черных глазах светилась мудрость человека, которому уже не раз удавалось заглянуть по ту сторону бытия.

Разумеется, Иван Савельевич сразу узнал подошедшего, ибо не было дня, чтобы тот не мелькал на экране: в новостях, в различных ток-шоу и в так называемых аналитических передачах. Один из самых могущественных магнатов, за несколько лет сколотивший гигантское состояние, герой многочисленных политических скандалов, неуязвимый, как Кощей Бессмертный, и романтичный, как Чайльд Гарольд, — Илья Борисович Трихополов собственной персоной.

— Если не ошибаюсь, доктор Сабуров? — спросил, смежив печальные очи в антрацитовые щелки.

— К вашим услугам, — улыбнулся Иван Савельевич.

— А я, если угодно…

— Не утруждайтесь, — перебил Иван Савельевич по-простецки. — Кто же не знает надежду нашей демократии, разве что младенец несмышленый?..

— Да, конечно. — Ответная улыбка магната была ледяной. — Мне говорили, что вы ироничный человек. Что касается демократии, то у меня от этого слова начинается дергунчик, как, по всей вероятности, и у вас.

— Неужели? — озадачился Сабуров. — А я полагал…

На сей раз перебил Илья Борисович:

— Давно собирался с вами связаться, да все как-то руки не доходили. Премного наслышан о ваших удивительных способностях. А тут гляжу, стоите в сторонке… Не уделите пять минут?..

— Всегда рад служить.

Эта встреча состоялась три года назад, с тех пор много воды утекло. Знаменитого магната беспокоили ночные кошмары, что-то вроде воспетых поэтом кровавых мальчиков в глазах. Это и немудрено. По слухам, на нем висело не меньше пяти заказных убийств, не считая всякой мелочевки вроде самострела конкурентов и криминальных сделок, после которых огромные российские территории стали фактически его вотчиной. Сабуров избавил его от кошмаров за несколько сеансов, хотя это было непросто. Он впервые столкнулся с поразительным феноменом материализации психотропных фантомов. В сущности, магната терзали два-три постоянно повторяющихся видения, и одно из них было такое. Где-то в звездном пространстве возникала, распахивалась алая пасть, усеянная мелкими алмазными резцами, подбиралась к кровати и, осторожно откинув одеяло, начинала потихоньку заглатывать его нижние конечности. Могучее сердце Трихополова превращалось в овечий хвостик, душа обмирала, а боль была такая, что казалось, еще секунда — и все его естество разорвется, развалится на кровавые, гноящиеся ферменты. От невыносимой тоски он просыпался и — вот чудо! — с изумлением обнаруживал на ногах многочисленные гематомы, тянущиеся до самого паха, и рассеченную в некоторых местах кожу. Точно так же и со вторым видением. К нему являлась родная матушка, давно покоящаяся на Новодевичьем кладбище, накладывала легкие персты на пылающий лоб и произносила всегда одну и ту же фразу: «Зачем не послушался, сынок, и убил Васю Агеева?» Он просыпался в испарине, поднимал к глазам зеркало и различал на лбу пять отпечатков, будто следы наперсточных ожогов. А однажды нашел на подушке синий поясок от платья, в котором матушка была похоронена.

На первом сеансе Илья Борисович важно спросил:

— Надеюсь, доктор, вы не считаете меня сумасшедшим?

— Ну что вы!.. — уверил Сабуров. — Ни в коем случае. Обыкновенные глюки на фоне хронического переутомления.

— Дело в том, что я не знаю и никогда не знал никакого Васю Агеева.

— Так и должно быть. Нас пугает больше всего то, что нам неведомо и на самом деле не существует в природе.

Гипноз, солевые ванны, а также курс уринотерапии вылечили Трихополова, и с тех пор он проникся к доктору полным доверием и мчался к нему с каждой болячкой, иногда всамделишной, но большей частью надуманной, ибо покоритель вселенной был мнителен и суеверен, как баба на сносях.

Естественно, лучше крыши нельзя было придумать, и Иван Савельевич зажил припеваючи, не заботясь ни о каких нежелательных визитах. Практика росла, хотя он заламывал за свои услуги немыслимые цены. Происходил естественный отсев. В конце концов среди его клиентов-пациентов остались только такие, кто давным-давно позабыл счет деньгам.

Однако опасность пришла с той стороны, откуда он не ждал, или, точнее, не предполагал, что это произойдет так быстро. Довольно скоро Сабуров понял, что Илья Борисович, которого отвязанная оппозиционная пресса именовала не иначе как Микки Маусом за его фанатическую преданность американской мечте (правда, за последний год его взгляды претерпели кардинальные изменения и он начал выступать с крайне левых позиций, провозгласив себя патриотом покруче Баркашова, даже несколько раз крестился в православных храмах, после чего Америка и Израиль, как самые рьяные защитники прав человека, отказали ему во въездной визе, что, кстати, только укрепило его авторитет в дикой России), — этот загадочный человек, разрываемый страстями, как квашня дрожжами, является носителем абсолютного зла и в своей жизни не сделал ни одного, пусть случайного, движения или поступка, которые не несли бы за собой колоссальный урон для окружающих. Подобно своему давнему другану и подельщику царю Борису он разрушал все, к чему прикасался, раздуваясь, как клещ от крови, все большей финансовой мощью. Сабуров начал опасаться, как бы замечательная крыша, под которой он притаился, в один прекрасный момент не раздавила его самого. Тем временем заботливый опекун оказывал ему все более существенные знаки приязни, и постепенно так сошлось, что доктор не мог уже сделать шага, чтобы не наткнуться на соглядатаев Микки. Магнат контролировал его счета, отсевал неперспективных, с его точки зрения, клиентов, и доходило до того, что проверял на наличие инфекций в собственной клинике его случайных подружек, которых обыкновенно сам и присылал. И хотя все это делалось по благовидным мотивам («Пока я жив, Ванюша, ни одна сука не плюнет в твою сторону!»), положение стало нестерпимым. Сабуров чувствовал себя как спеленатый седой младенец, которого заботливая мамаша кормит с ложечки помимо его воли. Это было унизительно, и этому следовало положить конец.

Ровно в девять Иван Савельевич позвонил Микки по домашнему номеру.

— Ты, Ванюша?

Когда-то Ивана Савельевича коробило это бесцеремонное «Ванюша», обращенное к человеку почти на четверть века старше, но это было в прошлом. Дело не в дате рождения. Микки Маус в действительности был старше самого старого человека на земле, как и то зло, которое он в себе носил.

— Как договаривались, Илюша.

— Точность — вежливость королей, не так ли? — В голосе Микки зазвучали теплые нотки, в последнее время действующие на Сабурова обескураживающе. — Ну что, ужинаем вместе в восемь… Прислать машину?

— Я бы предпочел перенести встречу.

— Почему?

Сабуров уже с месяц вел ненавязчивую тактику уклонения от прямого контакта, и пока это удавалось. По средам, как повелось, Микки заглядывал на часовой сеанс — и все.

— Причины стариковские. Давление, да и, кажется, простыл немного.

— Врач, исцелися сам! — весело провозгласил магнат. — Не волнуйся, не будет никаких нагрузок, полная расслабуха. Ты и я. Хочешь, курочек позову. Правда, на тебя не угодишь. Тебе никто не говорил, Ванчик, что у тебя извращенный вкус? Помнишь ту негритоску? Как же ты от нее бегал! А ведь я авансом сунул пять штук. Ты мой должник, Иван. Скоро поставлю на счетчик. Шутка. Ха-ха-ха!

Игривое настроение магната повергло Сабурова в уныние. Похоже, на сей раз отвертеться не удастся. Не иначе злодей придумал какую-то пакость.

— Хорошо, в восемь так в восемь. Но долго не высижу, не обессудь. Годы не те.

— Рано себя хоронишь, Ванечка. В твои годы только жить начинают. Взбодрись, дорогой. Не на кладбище приглашаю. Вот у меня один родственничек отсидел четвертак еще при советах… Ладно, это длинная история, вечером расскажу. Чао, доктор!

Около одиннадцати, когда Иван Савельевич окончательно пришел в себя и успел сделать несколько йоговских упражнений, приехала Татьяна Павловна, медсестра. Попили наскоро чайку на кухне. Татьяна Павловна работала у него десятый год, и им необязательно было разговаривать, чтобы понять, кто в каком настроении. Иван Савельевич подобрал ее, можно сказать, с панели. Таня Соловейчик десять лет назад приехала в Москву из Киева, где работала в военном госпитале в кардиологии, на выручку мужа, который угодил в большую передрягу. Он был связным между одной из киевских группировок и казанской братвой, но ухитрился, будучи транзитом в Москве, угодить в разборку между солнцевскими пацанами и азерами из Лужников (разборка, кстати, тянулась подряд уже несколько лет, то затухая, то вспыхивая свежей кровцой). Почти всех местных, кто попал в ментовку, быстро разобрали под залог, а ему и еще трем казанцам припаяли сроки для улучшения судейской статистики. Таниному мужу дали пятерик. Она со своей жалкой мошной (у нее было с собой около трех тысяч долларов) сунулась туда, сюда, к адвокатам, к прокурору, даже сумела попасть на прием к одному из солнцевских паханов, но толку не добилась. Солнцевский пахан был единственным, кто ее по-отечески пожалел. Забрал остатки наличности, оставя на разживу сотню баксов, и дал рекомендацию к бандерше Клаве Четвертачок, очень влиятельной даме, чья вотчина простиралась от Макдональдса до Главпочтамта. Три месяца, пока муж парился в Матросской Тишине, ожидая суда, она проболталась на Тверской, где пользовалась повышенным спросом — пышнотелая, ясноглазая, длинноногая, с чудесными волосами, отливающими натуральным золотом. Однажды два молодых кавказца проплатили ее авансом на неделю, вывезли на дачу — и вот там она впервые узнала, почем фунт лиха. Зато каждый день носила любимому мужу богатые передачи, из которых, как выяснилось позже, он не получил ни одной.

Когда его пустили по этапу, ей расхотелось жить, а тем более возвращаться одной в Киев. Хорошо хоть не успели завести детей. На последнем свидании муж сказал: «Живи как знаешь, голубка, но меня дождись. Пять лет не десять: промелькнут — не заметишь».

Она поклялась и только поэтому не наложила на себя руки, хотя не раз была близка к этому. Пить взялась по-черному, как и большинство ее товарок. Однажды, пьяная, час назад ублажившая какого-то страшного горбуна по имени Мусават, турка по происхождению, брела переулками, не ведая куда, и угодила под колеса иномарки. Хотя по ночному времени это трудно было сделать, но ей удалось. Так впервые, после того как покинула милую Украину, ей улыбнулась судьба. Тачку вел Сабуров, и он не удрал с места наезда, остановил машину и оказал несчастной первую помощь. То есть, увидя, что жертва жива, только не может встать, обругал ее самыми последними словами, на что Татьяна Павловна, собрав остатки сил, ответила так: «Не сердитесь, дяденька. Лучше разгонитесь и проехайте по мне еще разок. И вам, и мне полегчает».

Иван Савельевич усадил ее в машину и отвез к себе в Столешников переулок. Утром вызвал знакомого хирурга, и тот определил, что у дамы всего лишь сломано два ребра и небольшое сотрясение мозга. Татьяна Павловна пролежала у него пять дней, и за это время они подружились, почувствовав какое-то отдаленное родство. На пятую ночь она пришла к нему в спальню и отдалась с тихой, застенчивой нежностью, поразившей его до глубины души. Надо заметить, что впоследствии, когда он взял Татьяну Павловну на работу, она очень редко и только по его желанию оставалась у него ночевать.

Однако, как и десять лет назад, она каждое утро, погруженная во вселенскую печаль, начинала с одной и той же темы. Разлив по чашкам красный жасминовый чай, спрашивала с тревогой:

— Иван Савельевич, у вас действительно нет сомнений насчет Остапа?

— Господи, Танюша, мы же недавно наводили справки! Давай снова подсчитаем. Два побега — добавили четыре года. Поножовщина в бараке — еще два. Брали в заложники истопника и надругались над ним — еще четыре…

— Он ничего этого не делал! — вскинулась Татьяна Павловна. — Его подставили.

— Не имеет значения… Значит, сколько получается в сумме?.. Вместе с первым сроком — пятнадцать лет. Из них он отсидел почти одиннадцать. Осталось около пяти. Пустяк.

— Вечный козел отпущения, бедный Остапушка… — вздохнула медсестра, смахнула ладошкой слезинку со щеки. — Он добрый, чувствительный. Он же мухи не обидит.

— Может, и так, — согласился Иван Савельевич, отправил в рот ложечку липового меда. — Да время больно лихое. Ты же знаешь, как оно ожесточает людей.

— Все равно буду ждать, как обещала. Хоть целый век.

Сабуров удивился.

— А как же этот, который за тобой ухаживает? Еврей из «Инкомбанка»? Ты говорила, он тебе нравится? Красивый малый, не спорю. Глаза такие выпученные, серьезные. Видно, что помалу не берет. И тот, из «Московской недвижимости», здоровенный такой? От которого аборт делала?

Татьяна Павловна порозовела.

— Что вы, Иван Савельевич! Это все несерьезно. Конечно, оба мужчины привлекательные, за ними я бы горя не знала, но ведь у меня слово твердое. Ни на кого Остапушку не променяю.

— Что ж, благородно… Ну-ка, посмотри, кто там у нас на сегодня записан?

День обещал быть легким: на прием было назначено четверым, но двое — Данила Худосос, главный бухгалтер фирмы «Крокер», занимающейся дальними перевозками, и Марик Степанков, директор страховой компании «Абба», — отпали. Первый отбыл на стажировку в Штаты, а Марика Степанкова накануне подстерегли в подъезде родного дома, переломали руки и ноги и отшибли голову. Насколько Сабуров был в курсе, это было уже второе предупреждение от конкурирующей организации «Платиновый полис». К половине двенадцатого явился вор в законе Федор Баклажан, предупредив о себе ревом полицейских сирен под окном. Федор проходил трехмесячный курс реабилитации, лечился от мании преследования и нервной чесотки, сводившей его с ума. Чесотка почти не давала о себе знать среди бела дня, когда он занимался бизнесом или оттягивался в каком-нибудь престижном клубе, но с неукоснительностью смерти вспыхивала от двух до трех ночи, и за этот час страдалец раздирал себе грудь, живот, спину и бедра до кровяных лохмотьев. К обеду болячки подсыхали, на другую ночь все повторялось заново — и так уже с полгода. Федор Баклажан обращался к лучшим специалистам, к знахарям и экстрасенсам, убухал на лечение кучу денег, но странная болезнь не отступала. Иван Савельевич взялся избавить его от мук за пятьдесят тысяч баксов. Обнадеженный Баклажан даже не стал торговаться и внес авансом половину. Только предупредил, что если выйдет осечка, он, Баклажан, больше за себя не ручается.

Сабуров был уверен, что справится, а к жутчайшим угрозам своих постоянных клиентов-пациентов давно привык. Он всегда был фаталистом, к тому же понимал, что настоящую опасность представляют не те, кто обещает урыть, содрать кожу и прочее, а те, кто вежливо улыбается и через каждую фразу произносит: спасибо, сударь! Отмороженных легко отличить по синюшной бледности возле глаз, проступающей в тот момент, когда в их сердце вползает змея убийства.

Федор приехал веселый, в приподнятом настроении. Рожа светилась вдохновенным сумасшествием, татуированные чертенята выпрыгивали из распахнутого ворота плисовой рубахи на шею и, казалось, подмигивали и корчили гримасы. В гостиной Татьяна Павловна, по заведенному ритуалу, поднесла ему на серебряном подносе чарку анисовой (расширяет сосуды, анестезирует), которую Баклажан осушил единым махом и в виде закуски крепко ущипнул медсестру за бочок.

— Ой, Федор Николаевич! — заученно пропела Татьяна Павловна. — Какой же вы озорной, прямо спасу нет!

— Да уж будь спокойна, в обиде не останешься… Не надумала еще?

За женщину ответил Сабуров:

— Господин Баклажан, пожалуйста, держите себя в рамках. Я же предупреждал, Татьяна Павловна не по этой части.

— Да-да, помню, как же… Мужа ждет из тюряги. Уважаю. Нынче это редкость среди баб, чтобы кого-то ждать. Танюх, объясни, может, у него особенный? Может, с винтом? Так я приделаю.

Медсестра покраснела.

— Ах, Федор Николаевич, интеллигентный человек, а так грубо шутите… Разве можно?..

Сабуров увел разгулявшегося пациента в кабинет, усадил в кресло под лампой.

— Что ж, господин Баклажан, судя по вашему настрою, дела пошли на поправку?

— И не говори, Савелич. — Баклажан прикурил, затянулся, смачно отхаркнул в медную плевательницу. — Ты просто чудодей, верный про тебя слух идет… Третий день ни одного лишая. Сплю как сурок. Спасибо, браток. Не зря небо коптишь… А вот с манией похужее. Вчера опять обознался.

— Расскажите подробнее. — Сабуров, нацепив очки, изобразил повышенный интерес, хотя на самом деле не испытывал ничего, кроме скуки. С медицинской точки зрения — рутинный случай. Стойкое перенапряжение мозжечка, подвижные, плавающие рефлексы…

Федор Баклажан (доктор так и не понял, кличка это или настоящая фамилия) был в принципе не таким примитивным существом, каким представлялся. Начать с того, что он действительно был натуральным вором в законе, авторитетом старой закваски, а таких в россиянском бизнесе почти не осталось. Их давно вытеснили беспредельщики, которые не признавали никаких законов, в том числе и воровских. Белые воротнички пришли на смену уголовным харям, далеко превзойдя «стариков» в жестокости и цинизме. Какой-нибудь образованный, говорящий на двух-трех языках сподвижник рыжего Толяна в любой комбинации давал фору солидному, покрытому тюремной пылью «папане». Во второй половине девяностых годов, будто по команде, старую уголовную гвардию попросту выкосили из бизнеса, как сорную траву. Лишь некоторые уцелели и даже укрепились, Баклажан был один из них. Генеральная разборка застала его в Сибири, он активно участвовал в страшной алюминиевой войне и выскользнул, как уторь, прихватив с собой приличный капитал. Осел в Москве и здесь широко развернулся, войдя в смычку, как Сабуров выяснил под гипнозом, с вьетнамскими товарищами и наркобаронами с Ближнего Востока. Основал фирму-прикрытие, дерзко назвав ее русским именем «Иван Поддубный», с филиалами в Петербурге и Перми, короче, выбился в предпринимательскую элиту, ради которой, как известно, и затевался беспощадный передел собственности, остроумно названный «реформой». За успех пришлось заплатить дорогую цену: необратимый функциональный сдвиг, озверение, полная атрофия гуманитарных ориентиров. Имея дело с подобными существами, Сабуров удивлялся лишь одному: каким образом они сохранили первоначальный человеческий облик — ни клыков, ни рогов, ни вторичного оволосения? Вероятно, думал он, это все придет на следующем этапе перерождения…

— Можно и подробнее. — Баклажан отхаркнул желтоватый комок, на сей раз не попав в плевательницу. — Вчера на Пятницкой, в шопе. Зашел пивка взять пару банок. Ну вообще чего-нибудь приглядеть на вечер. К кобылке одной собирался нагрянуть. Все чин чином. Сперва Васька Джин, телохранитель мой, сходил, проверил. Какого-то фраера выкинул оттуда. Чисто. Я зашел, в натуре никого, только продавщица за прилавком лыбится. Я не придал значения, взял упаковку баварского, водяры, нарезки всякой накидал в корзину, подхожу к этой девке за кассой. И тут, веришь ли, накатило. У ней там стол с ящичками, с монетами, чем-то щелкнула, когда отпирала, а у меня в глазах — ствол. То есть, помнилось, будто она из ящичка ствол вынает. Парабеллум. Вот так ясно увидел, как тебя сейчас. Ну и врезал ей от души по кумполу. Голой рукой, доктор! Так она, дурища, башкой об стену хрястнулась и в отключку ушла. Меня Джин подхватил, еле оторвались. Может, до смерти зашиб деваху, взял грех на душу. Но суть не в этом. Мираж! Напоследок в ящичек заглянул, поворошил бабки — никакого ствола. Но ведь видел пушку. Своими глазами. Трезвый был. Что делать, Савелич? Лечи, иначе каюк.

— Это единственный случай за неделю?

— Если бы! На другой день, как у тебя был, проводил совещание в конторе. За столом все свои пацаны, проверенные, человек шесть. Вопрос важный: стрелку забили с козлами из Мытищ. Приспичило им порожняк погонять. Значит, сидим, спокойно веду инструктаж, и вдруг, ни с того ни с сего, чую — дымком потянуло и туман, как на зорьке над рекой. И пацанов никого не узнаю, рожи красные, распаренные, между собой шушукаются и в меня пальцами тычут. А двое — нырк под стол. Ну, чую, дело худо, выхватил автомат, он у меня всегда в столе на всякий пожарный, да и пустил Снегурочку поверх голов. И тут же, веришь ли, прозрел. Никакого тумана, пацаны как пацаны, только на пол от страха посыпались. Жалобно так верещат: за что, дескать, хозяин? И смех и грех. Хорошо, верхом повел, уберег детушек Господь, покосил бы всех на хрен. Мираж, ничего не поделаешь. Нет, верно Стас Говорухин сказал: так жить нельзя.

— Не бережете себя, Федор Николаевич. Вам бы отдохнуть надо, нервы привести в порядок.

— Но я не чокнутый, нет?

— Какой же вы чокнутый? Переутомились малость, это бывает. Большие деньги даром не даются.

— Святые слова, Савелич. Вертишься как белка в колесе. Везде ведь сам поспей. Иначе кинут за милую душу. Совести у людей совсем нет… Так вылечишь или нет?

— Конечно, вылечу. Аванс взял, куда денусь.

С трудом усыпил громилу и, пока тот спал, привычно погоревал над своей судьбой. Годы никого не щадят, с каждым днем все тяжелее давались сеансы. Пациенты отсасывали энергию, как печная труба угольный жар. Скоро придется оставить практику, и что тогда? Пустая, бессмысленная старость, хотя и обеспеченная материально. Молодость профукал, детишками не обзавелся, да и женка, любимая Манечка, слишком рано покинула. Винить некого, сам себе построил нелепую жизнь. Все гонялся за журавлем в небе, а под конец синицы в руках не осталось.

После целебного сна Баклажан выглядел молодцом. Порозовел, складки на лбу разгладились, из желтых глаз ушел бешеный блеск. Искренне поблагодарил:

— Спасибо, Савелич, хороший ты человек. Каждый раз обновленный от тебя ухожу. Будто рулон колбасы сожрал.

— Полагаю, еще два-три сеанса — и мы вашу манию одолеем.

— Уж постарайся, любезный…

На посошок Татьяна Павловна поднесла бандиту все ту же чарку анисовой с лимонной долькой. Баклажан важно ее просмаковал.

— Слышь, Танюха, доктор у тебя великий знахарь. Ему-то, надо думать, не отказываешь?

— Ой, Федор Николаевич, все вы про одно и то же.

— Разве я не мужик? Ладно, после обсудим, когда вылечусь. В благоприятной обстановке. Пока никому не давай, кроме Савелича. Ему можно, поняла?

— Поняла, Федор Николаевич.

Вторым клиентом, прибывшим следом за Баклажаном, был знаменитый адвокат из нефтяного концерна «Плюмбум-С», Гарий Рахимович Худяков. У него беда была, пожалуй, похлеще и почуднее, чем у Баклажана. Вроде обыкновенный энурез, но с какими-то злокачественными проявлениями. Ночами он спал спокойно, прихватывало чаще всего либо на выступлениях в суде (и чем ответственнее дело, тем злее приступ), либо, стыдно сказать, в процессе интимных утех. Началось с год назад после обыкновенной недолеченной простуды, и адвокат, в отличие от квасного патриота Баклажана, сразу уехал лечиться в Европу. Побывал в лучших клиниках Германии, Англии, Швейцарии, но с нулевым результатом. Правда, в Швейцарии его прооперировали по поводу застарелого мениска, и теперь адвокат сильно прихрамывал на правую ногу. К Сабурову его направил Микки Маус, и при первом же визите доктор почувствовал сильнейшую аллергическую реакцию. Гарий Рахимович был красивым, высоким мужчиной лет шестидесяти, с пышной белой шевелюрой, с толстыми негроидными губами, с гладкой, как у младенца, кожей без единой морщинки. Вероятно, дамы полусвета и экзальтированные девочки из киношной богемы сходили по нему с ума. Слава, аристократическая внешность, полные карманы зеленки — что еще надо, чтобы быть любимым?.. В разговоре Гарий Рахимович изящно грассировал, и в уголках жирного рта при этом перекатывались две белые слюнки. Сабуров с трудом справлялся с тошнотой. Как почти у всех представителей творческой элиты, обслуживающей новую буржуазию, наполненные сыростью глаза Гария Рахимовича излучали сокрушительную интеллектуальную продажность. Держался он заносчиво, покровительственно, каждым жестом, иронической улыбкой подчеркивая, как ему тяжко, скучно с маленькими, неразумными двуногими букашками. К Сабурову он относился почти как к равному и без ложного стыда посвящал его в самые интимные подробности своей жизни. Причем все свои физиологические откровения начинал или заканчивал (без всякой связи) упоминанием о том, что прадед его по материнской линии был татарским ханом, ведущим родословную от Кучума, а по батюшке он — столбовой дворянин, что, разумеется, было чистым враньем, но тут Гарий Рахимович ничем не отличался от прихлебателей-интеллигентов, прорвавшихся к сытному корыту, которые вдруг в одночасье все оказались баронами, графами, князьями, и непременно с примесью царской крови. Как заметил поэт по другому поводу, это было бы смешно, когда бы не было так грустно.

На сей раз Худяков явился в дурном настроении и с порога пожурил Ивана Савельевича:

— Что-то, похоже, вы не так делаете, милейший. Прихожу пятый раз, а положительных сдвигов не наблюдаю. Напротив. Вчера вообще был прискорбный случай. Извините за прямоту, обмочился в ресторане на весьма презентабельном ужине. Представьте себе, за столом не какие-нибудь наши шавки, сэр Питер с супругой, банкир Левенсон из Филадельфии с какой-то фифочкой с телевидения — ну и аз грешный. Произношу спич в честь милых дам, а это моя коронка, и вдруг, чувствую, потекло. Что посоветуете делать? Бежать в сортир с рюмкой в руке? Перевести все в шутку?

Иван Савельевич принял озабоченный вид.

— Подбрюшник. Я же вам рекомендовал пока что носить кожаный подбрюшник. И темные штаны.

Адвокат отмахнулся с досадой.

— Перестаньте, доктор. Смеетесь, что ли, надо мной? Подбрюшник я ношу и без вашего совета. А если не умещается, как быть? Вы лучше скажите прямо, какой прогноз? Избавите вы меня наконец от этого безобразия? Вы что, не понимаете, что испытывает человек, обоссавшийся в присутствии дам?

— Как раз понимаю, но ведь мы, уважаемый Гарий Рахимович, так и не установили истинную причину заболевания. Простуда, по всей вероятности, дала лишь толчок. Было еще что-то. Давайте постараемся вспомнить. За месяц, за два, за полгода что-то произошло такое, от чего вы испытали сильное душевное потрясение.

Адвокат задумался, забавно морща подкрашенные бровки. Сабуров тщетно боролся с тошнотой, комом подступившей к горлу.

— Возможно… Да нет, вряд ли, не думаю…

— Говорите, говорите, — поощрил Сабуров.

— Как-то гостил у знакомых в Париже, проводил уикэнд. Некто Франсуа де Монтескье, тоже адвокат, барон. Изумительный, кстати, человек, образованнейший, тонкий, деликатный. У нас с ним давние деловые связи. Когда он узнал, что мой род тянется от славного Кучума, подарил редчайшее издание писем графа Шереметьева, иллюстрированное, со множеством примечаний виднейших французских историков. Из любопытства я оценил книгу у букиниста — о-о, зашкаливает за сто тысяч франков…

— Вы отвлеклись, — вставил Иван Савельевич.

— Прошу прощения, да… Так вот, приличный дом, повар, выписанный из Бургундии… Как он готовит рагу из бычьих хвостов! Поверьте, один раз попробовать — и умереть… Еще раз прошу пардону… Прислуживала там некая Элиза, пикантная такая субреточка лет шестнадцати, пухленькая, смешливая — ну прямо розовый бутон. При этом парижанка — со всеми вытекающими последствиями. Естественно, не удержался, оскоромился. Да она и не противилась, сама нырнула в постель. Ей милейший Франсуа наговорил разной чепухи, дескать, у татарских ханов вроде как у слонов или у моржей… Одним словом, провели с девицей обоюдоприятную ночку, а утром спохватился, пересчитал деньги — двух тысяч долларов не хватает. Было пять, осталось три с мелочью. Проказница извлекла из портмоне, пока я принимал душ. Как вам это понравится?

— Пожаловались хозяину?

— В том-то и дело, что нет. Вот вы сказали, душевное потрясение. Да, было, но, разумеется, не из-за денег, хотя сумма, сами понимаете, немалая. Потрясла безнравственность этой прелестной парижаночки, какая-то духовная зашоренность, свойственная скорее нашему отечественному плебсу. Я отнесся к ней с нежностью, как к ребенку, и она, казалось, отвечала взаимностью, чему немало способствовала обстановка, а в конце, увы, самая заурядная кража. И потом, немаловажный нюанс. Луиза не простая служанка, а двоюродная племянница Франсуа. Как я мог пожаловаться? У меня язык не повернулся.

— А что… — задумался Иван Савельевич. — Вполне могло повлиять. Как потомственный дворянин, вы должны были очень остро отреагировать. Впоследствии на душевный надлом наложилась простуда — и вот мы имеем тот результат, который имеем.

— Именно так, милейший! — обрадовался адвокат. — Именно так. Обман, предательство, малейшая нравственная нечистоплотность действуют на меня ужасно, совершенно выбивают из колеи.

Татьяна Павловна подала в кабинет кофе, ликер. Церемонно раскланялась с Худяковым. По просьбе доктора она переоделась, теперь на ней ничего не было, кроме короткой юбочки и тонкой ниточки лифчика, едва прикрывающего соски. Гарий Рахимович уставился на нее с изумлением, на подбородок хлынули два тоненьких белых ручейка.

— Танюша, дорогая, вы ли это?

— Я, Гарий Рахимович, кто же еще? Вот ваш любимый ликерчик, арахисовый.

Наклонилась над столиком, груди всколыхнулись, будто снежные вершины. Гарий Рахимович сронил еще две слюнки, но все же взял себя в руки.

— Какие новости от мужа, сударыня?

— Вы у меня спрашиваете? Это же вы обещали навести справки.

— Разве? — Адвокат недоверчиво покосился на Ивана Савельевича.

— Обещали, обещали, — подтвердил доктор. — Я свидетель.

— В таком случае могу вас уверить, мое слово — все равно что чек Манхэттенской пароходной компании. Просто руки не дошли. На этой неделе все сделаю. Напомни, пожалуйста, сколько ему еще париться?

— Трудно сказать, — ответил за медсестру Сабуров. — Ему же все время новые сроки добавляют. Видно, беспокойный молодой человек.

— Не верю! — вспыхнула Татьяна Павловна. — Он смирный, как ягненок. Комара ни разу не убил. А тут — надругательство над истопником. Надо же такое выдумать!

— Ступай, Танюша, ступай, — распорядился Сабуров. — Нам пора начинать.

Гарий Рахимович проводил медсестру тяжелым, ненасытным взглядом.

— Хороша штучка! Как же я раньше не заметил? — инстинктивно ухватился за причинное место и радостно сообщил доктору: — Сухо, Иван Савелич! Честное слово, сухо!

— Хороший знак… Давайте-ка теперь баиньки…

Спящий адвокат напоминал большую угрюмую птицу, прилетевшую из мезозоя. Слабый парок тянулся из широких, с белой бахромой ноздрей. На подбородке индевели два серебряных шарика. Чтобы отогнать дурноту, Сабуров выпил большую рюмку ликера. Мыслями унесся далеко. В ту пору, когда был молодым сотрудником Института мозга и жил в постоянном упоении открывающимися перед наукой, а значит, и перед ним лично фантастическими перспективами… Десять, двадцать, тридцать лет промелькнули, как одна слезинка восторга. Теперь они все очутились в иной реальности, где не будет больше блистательных открытий и сокрушительных разочарований. В новом мире все просчитано на компьютере. Все поддается реальному исчислению, включая человеческие чувства. Институт дольше многих других сопротивлялся варварскому нашествию, пока не исчах окончательно. От него осталась одна оболочка. Псевдонаучные идеи, которые он в мучительной агонии пока еще производит, изъедены злокачественной коммерческой слизью и гроша ломаного не стоят. Слава труду, Сабуров вовремя сбежал с тонущего корабля. Человек — самое приспособленное к изменениям среды животное, в этом он убедился на собственном опыте. Спас свою шкуру, уцелел — и в охотку, добивая век, занимается лечебным плутовством. Ничего, можно и так. К примеру, ему ничего не стоило избавить блудливого адвоката от приключившейся с ним напасти, но это было бы не по правилам игры, которую затеяли оборзевшие отечественные рыночники. За один сеанс не слупишь столько, сколько за десять. Спи, голубок, отдыхай, дядя Ваня тебя не выдаст. Писай на здоровье в штанишки месяц-другой. Растряси мошну.

Кто-то из классиков, кажется, Чехов заметил, что русский человек не живет, а вспоминает. Сущая правда. В воспоминаниях к нему часто являлась Манечка со своим вечным укором: «Ах, зачем, Иванушка, зачем мы так быстро расстались?» — и даже такая встреча была не больной, а счастливой…

Гарий Рахимович вышел из транса посуровевший, сосредоточенный. Озирался по сторонам с непонятным испугом.

— Что такое, господин Худяков? Что вас беспокоит?

— Да так, пустяки… Ничего не беспокоит. Сон привиделся странный. Словно сижу в огромной луже мочи, и сверху еще поливают из шланга. Немного, знаете ли, озяб.

— Первый признак исцеления, — успокоил доктор. — Организм выдавливает из себя дурную энергетику, отсюда соответствующий ассоциативный ряд. Еще два-три сеанса — и про надбрюшник можно будет забыть.

— Хотелось бы верить, а то, знаете ли, не жизнь, а кошмар. Недавно судья Загоруйко из Южного округа, поганый, кстати, продажный человечишко, оштрафовал за неуважение к суду.

— Полагаю, с дамами тоже испытываете некоторые неудобства? — посочувствовал Сабуров.

— Тут ошибаетесь, милейший. Дамы, напротив, принимают за извращенца, балдеют. Даже, я бы сказал, проявляют повышенную активность. Как говорится, о времена, о нравы!

На прощание адвокат подтвердил намерение позаботиться о муже Татьяны Павловны. Ласково потрепал ее за подбородок.

— Уж отслужу как-нибудь, — зарделась медсестра. — Останетесь довольны.

— Детали обсудим отдельно, — строго заметил адвокат.

…В погребок на Малой Бронной Сабуров приехал с разламывающейся головой. После обеда так и не удалось вздремнуть, пришлось вести нудные, никчемные телефонные разговоры, а для него не прихватить днем часок сна означало непременный вечерний скачок давления и вот эту тупую, свинцовую ломоту в затылке.

У входа в погребок прижались два знакомых (темно-зеленых, с затененными стеклами, с ярко-желтой каббалистической эмблемой на капоте) джипа с боевиками, — значит, Микки Маус уже прибыл. Господи, какой еще сюрприз он приготовил?

В зале на дубовых столах, сделанных в виде пивных бочек, пылали десятки свечей, призрачный свет лился и со стен, из бронзовых литых канделябров. Атмосфера почти торжественная и отчасти замогильная. Народу немного: здесь бывают только свои. Экзотический кабачок — одна из прихотей знаменитого магната, место для задушевного отдыха с друзьями. Прибыль, по словам Микки, нулевая, но он, столько сделавший для этой страны, мог себе позволить маленький убыток.

Магнат восседал за одним из бочонков-столов, покрытым скатертью в белую и красную клетку, окруженный стайкой девчушек в разноцветных греческих туниках, которые порхали из-за стола к стойке бара, выложенного из больших кусков гранита, и щебетали, как птички; на невысоком деревянном помосте пиликал на скрипочке седенький скрипач в темно-алом камзоле, с лохматой шевелюрой; за остальными столами, тут и там, сидели суровые мужчины, облаченные в немыслимые наряды: куртки, плащи, кожаные береты, долженствующие, вероятно, изображать дух Средневековья, угрюмо потягивали пиво из высоких стеклянных кружек — и вся эта замысловатая обстановка, перемешавшая в себе стили сразу нескольких эпох, была, как знал Сабуров, чем-то мила сердцу великого злодея, помогала ему отвлечься от суеты повседневности.

Увидев доктора, магнат воздел к небу руки и радостно провозгласил:

— Ванюша, родной, присоединяйся скорее!.. Мы тебя все заждались.

На спотыкающихся ногах, удерживая на лице приветливую улыбку, Иван Савельевич приблизился, упал на подставленный кем-то из девиц табурет-пенек — и началось натужное, на черта ему не нужное якобы веселье. Не заметя как, за какой-то час он выпил холодной водки, пенистого, живого «арийского» пива, умял сочный шмоток жареной свинины и раздулся внутренним жаром, как паровой котел. Микки не давал роздыху, и едва он переставал шевелить челюстями, как озорные девчушки подскакивали с новым блюдом и чуть ли не силком вливали в него водку и пиво. Иван Савельевич особенно не сопротивлялся, потому что по прежним застольям знал, что это бесполезно. Микки не успокоится, пока не напоит допьяна и не увидит, как он начнет валиться с табурета. Ни в горе, ни в радости Трихополов не делал ничего такого, что не принесло бы соприкоснувшемуся с ним горемыке наибольшего повреждения. Точно так же он никогда ни с кем не встречался, не преследуя при этом какую-то практическую, одному ему известную цель. В его воспаленном, иссиня-черном взгляде блуждала тень преисподней. Как обычно, Иван Савельевич попытался смягчить его напор, послав навстречу гипнотические лучи, и аура Микки оказала привычное искрящееся сопротивление. Сабуров с грустью сознавал, что их тайный поединок на бессознательном уровне когда-нибудь, возможно, окончится трагически для одного из них.

Он спихнул с колен назойливую рыжую гречаночку, пытавшуюся привести его в боевое состояние своими упругими ягодицами, уныло спросил:

— Поведай, Илья Борисович, по какому поводу застолье? Ведь не просто так позвал?

— Кушай, Ванюша, мало кушаешь и совсем не пьешь. Покушай сперва, после поговорим.

Озорные девицы, услыша эти слова, с новой силой пошли на приступ, лезли с угощением, хохотали как безумные, Иван Савельевич еле уворачивался, распихивая шутниц локтями, и неизвестно, сколько длилось бы это непотребство, если бы одна из них, чересчур распалясь, не облила доктора красным вином из костяного рога. Это рассердило магната. Он хлопнул в ладоши, и ближайший из простолюдинов, оставя пивную кружку, взмахом пятерни сшиб озорницу на пол, ухватил за волосы и таким манером поволок ее, визжащую от боли, к дверям.

— Брысь! — коротко распорядился Микки, и в мгновение ока все шалуньи испарились, лишь в воздухе еще некоторое время печально парили, крутились звонкие девчоночьи голоса.

— Извини, Иван, — произнес магнат, улыбаясь во всю свою восточнославянскую рожу. — Сам знаешь, заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет… Ладно, пошутили, и хватит. Рубашку тебе надо поменять… Эй, Крыжовник!..

Через минуту дюжий детина в черной длиннополой куртке, с саблей в ножнах на боку (рыцарь, что ли?) принес голубую, вышитую по вороту красными петухами рубаху, но Иван Савельевич переодеваться не стал. Был рад, что появился веский повод поскорее откланяться.

— Всему есть предел, Илья, — заметил холодно. — Эти игры не по возрасту для меня. Говори дело, да я уж поеду.

— Неужто обиделся, Вань?

— Обижаться не на что, спать пора. Режим.

— Рубаху почему не берешь? Хоть погляди на нее. Это же не просто так сорочка. Карден присылает. Знает, шельма, что мы теперь все крутые патриоты.

Сабуров усмехнулся, оценил шутку.

— Не тяни, Илья. Голова раскалывается, честное слово.

— Ну изволь…

Предложение магната оказалось чуднее рубахи. Он хотел, чтобы доктор возглавил некую фирму «Токсинор», и говорил об этом с такой небрежностью, будто презентовал флакон одеколона.

— Что за фантазии? — возмутился Сабуров. — Опомнись, Илья. Я больной, старый доктор, собирающийся на покой. Какие фирмы? Какая, к черту, коммерция?

Микки разлил по бокалам вино. Выглядел серьезным, сосредоточенным.

— Не спеши отказываться, старина. У тебя не будет никаких хлопот. Фирма только будет числиться на тебе.

— Да зачем мне это?

— А затем, что пора подумать о будущем. Сам сказал — на покой. Хватит сшибать сотенные с придурков. У «Токсинора» годовой оборот минимум три лимона зеленых.

— Хорошо, объясни, в чем закавыка? Только без всяких уловок.

Магнат чокнулся с ним, осушил бокал. Утер ладонью пот со лба.

— Ванечка, с тобой я разве когда-то хитрил? Ситуация простая. Некий зарвавшийся хорек, нынешний владелец «Токсинора», нагло наехал на один из моих филиалов в Перми. Допускаю, он не знал, чей филиал. Это не меняет дела. Подонков надо учить. Я отберу у него фирму и переведу на тебя. Сам не хочу засвечиваться. Вот и вся закавыка.

— Больше не на кого перевести?

— Ты подходящая фигура, Иван. Чист как стеклышко. Далек от бизнеса. Я тебе доверяю. Больше того, считаю своим другом. Что еще надо?

Доктор тоже выпил, прислушался, как что-то пискнуло в переполненном брюхе. О недоговоренном он и так догадывался, но не мог сразу ни согласиться, ни отказаться. Слишком устал.

— Мне надо подумать.

— Ванюша, нет никакой спешки. Ты правда неважно выглядишь, какие-то мешки под глазами. Не стоит так набрасываться на пиво. Ничего, мои ребята тебя отвезут. Поспи, отдохни. Завтра тебя навещу.

Забота, прозвучавшая в голосе Микки, вызвала у Сабурова то же ощущение, как если бы гадюка осторожно вползла под штанину. Он закрыл глаза и на несколько мгновений отключился. Увидел дивный свет в конце пути и заплаканное, родное Манечкино личико — зачем? зачем? зачем?

ГЛАВА 5

Следователь тянул из нее жилы. Разговаривал с Аней, как со слабоумной, сочувственно, чуть презрительно, водил по кругу, по десять раз задавал одни и те же вопросы, и в конце концов она окончательно запуталась. Не понимала, чего он от нее хочет.

— Значит, вы утверждаете, что расстались с мистером Смайлзом около восьми?

— Да, без двадцати восемь.

— Откуда такая точность?

— Посмотрела на часы.

— Почему? Вы куда-то спешили?

— Нет… Собственно… Я привыкла следить за временем.

— Хорошая привычка… Что вы делали вечером, после того как проводили мистера Смайлза?

— Поехала домой.

— На чем?

— На машине. Костя Бакатин довез.

— Из дома никуда, разумеется, не выходили?

— Нет.

— Кто может это подтвердить?

— Никто. Я была дома одна.

— И чем занимались?

— Как чем? Обычные домашние дела. Поужинала, смотрела телевизор. Потом легла спать.

— От кого вы узнали о случившемся?

— Я же Говорила. Ночью позвонил директор, господин Стрепетов.

— Он был взволнован? Подавлен? Как он себя вел?

— Как можно вести себя по телефону? Сказал, что произошла ужасная трагедия, вот и все.

— Упоминал о каких-то подробностях?

— Извините, не помню. Я была слишком поражена. Испытала что-то вроде шока. Ведь мы расстались с господином Смайлзом всего несколько часов назад. Все это не укладывалось в голове.

Следователь, которого звали Дмитрий Антонович Гурамов, кивнул с пониманием. У него были короткие рыжие усики и кошачьи глаза — расфокусированные, отстраненные.

— Хорошо, расскажите, что вы делали в рыбхозе «Аскольдова могила»?

— Но я же рассказывала.

— Ничего, вдруг припомните какие-то детали. Вы заявили, что были знакомы с мистером Смайлзом. Он ухаживал за вами во время поездки? Делал какие-нибудь лестные предложения?

— Не понимаю, какое это имеет отношение?.. Господин Смайлз пожилой человек, хорошо воспитанный, корректный. Он не позволял себе вольностей. Истинный джентльмен.

— Кажется, собирался прибрать к рукам этот самый рыбхоз?

— Не уверена. Они действительно вели какие-то переговоры с Митятиным, но обсуждались лишь предварительные условия.

— Условия — чего? Купли-продажи?

— Дмитрий Антонович, — Аня закурила, старательно избегая цепкого кошачьего взгляда, — об этом, наверное, лучше поговорить с нашим директором, господином Стрепетовым. Я не имею полномочий…

— Конечно, конечно… — оживился следователь. — Поговорим и с ним, и еще со многими. Но пока… — оборвал себя на середине фразы, задумался — и вдруг лицо его озарилось ясной проникновенной улыбкой, как у лунатика. — Анна Григорьевна, я вот подумал, зачем нам столько времени тратить впустую? Почему бы вам не признаться? Уверяю, это только в ваших интересах. Вопрос такой: по каким причинам вы укокошили бедного старичка миллионера?

— Я?! — От изумления у Ани натурально отвисла челюсть.

— Ну не я же… Да не волнуйтесь так, Анна Григорьевна. Я же не утверждаю, что вы лично влепили в бедолагу четыре пульки. Полагаю, и ваш босс, многоуважаемый господин Стрепетов, вряд ли непосредственно участвовал в акции. Меня, собственно, интересует другое. Какова цель преступления? Оправдывает ли она столь жестокое убийство?

— Вы с ума сошли? — выдохнула Аня, ощутив такую слабость, будто чья-то рука сжала сердце и мешала ему биться в ритм. — Это наш самый лучший клиент!

— Лучшие всегда погибают первыми, — с приятной хитрецой заметил следователь, полез в стол и достал оттуда пластиковый пакет, но не спешил разворачивать.

— Признание, Анна Григорьевна, для нас мало что значит. Оно важнее для вас, ибо облегчит ваше положение. Для нас главное — улики. — Жестом фокусника он извлек из пакета зажигалку «Ронсон», очень дорогую, с двумя алмазными глазками и затейливой монограммой на серебряном корпусе. — Посмотрите внимательно. Вам знакома эта вещь?

Аня приняла зажигалку, повертела в пальцах.

— Да, кажется, похожая есть у Кости. Подарок босса.

— Именно так. И знаете, где ее нашли?

— Раз вы так говорите, то, наверное, около трупа?

— Вы очень сообразительная женщина, надеюсь, мы сумеем поладить.

— Что это все значит? Вы думаете, Костя убил англичанина?

— Давайте не будем торопиться. Костя или не Костя, но в любом случае кто-то хочет перевалить убийство на вас двоих. Как вы думаете, кто бы это мог быть? Открою маленькую тайну следствия: у нас есть показания свидетеля. Костю видели в отеле как раз в то время, когда, по вашим словам, он отвозил вас домой. Что с вами, Анна Григорьевна?

Ей стало худо: сердце оборвалось и в глазах потемнело. Не хватало еще опрокинуться в обморок. Они сидели в душном маленьком кабинете третий час, то и дело заглядывали любопытные. Обменивались со следователем непонятными фразами — и исчезали. Один — бандит бандитом, вдобавок с фиолетовым отеком под глазом, — весело поинтересовался: «Ну что, Антоныч, забирать?» Следователь отозвался с досадой: «Погоди, Семен, еще не окончили».

Она догадывалась, что у них тут все сговорено и это называется «психологическое давление». От каждого шороха за спиной зябко ежилась.

— Дмитрий Антонович! — Аня собралась с силами. — Неужели вы верите во все, что говорите?

— Во что именно?

— Вот во всю эту чепуху… Костя, я, господин Стрепетов… Чудовищный домысел! В нем нет никакой логики. Зачем нам это? Я не специалист в уголовных преступлениях, но ваша гипотеза, извините великодушно, шита белыми нитками.

— Спасибо, Анна Григорьевна. — Следователь широко, безмятежно улыбнулся, в кошачьих глазах сверкнули желтые искры. С опозданием она отметила, что как мужчина он очень привлекателен. — Просветили меня дурака. Возможно, это вообще самоубийство. Почему бы нет? Чем-то вы расстроили старичка. Он вернулся в отель и пустил в себя четыре пули. Еще и не такое бывает. Хотя, боюсь, никто не поверит.

— Разве, кроме нас, никто?..

— Представьте себе… Нам известны все его контакты. Англичанин приехал по приглашению «Токсинора». Чтобы заключить сделку. Больше ни с кем не встречался. Ни с одним человечком.

— Что же из этого следует?

— Из этого следует, — Гурамов больше не улыбался, — что лучше всего вам написать чистосердечное признание. Все равно придется это сделать. Зачем тянуть? Напишите все как есть. Допускаю, вы действовали вслепую, когда посылали доверчивого миллионера под пули злодея. В таком случае суд может ограничиться условным наказанием. Все зависит от вашей чистосердечности. Вам есть над чем подумать. Хорошенько подумать. Время работает против вас. С минуты на минуту мы получим неопровержимые доказательства.

— Вы меня арестуете?

— Не сегодня. Хотите совет?

Аня молчала.

— Поберегите себя. Такие люди, как Стрепетов, не очень-то жалуют свидетелей. Они умеют обрубать концы.

Он подписал пропуск, и Аня не помнила, как вышла из здания и как очутилась в машине. В прокуратуру она приехала одна, на офисном разгоночном «Меркуцио» с автоматическим управлением. Чувствовала себя в нем неуверенно, но сейчас было не до автомобильных переживаний. Рванула с места чуть ли не прыжком и, успев выкурить три сигареты, через полчаса примчалась на Каланчевку. Один раз пролетела на красный свет, но никто, слава Богу, не задержал.

В офисе сразу ринулась к Олегу, но секретарша, сучка Тамарка, невинно поджав перламутровые губки, злорадно объявила, что босс в отлучке.

— Где?

— Не доложил, Анюточка… Что-то на тебе лица нет. Задержка, да?

Из своей каморки-кабинета позвонила в гараж. Хотела поговорить с Костей Бакатиным, но он с утра по неизвестной причине не вышел на работу. Тревожную новость восприняла спокойно, словно ничего другого не ожидала. По домашнему телефону он не отвечал.

— Может, за ним кого-нибудь послать? — попросила Федю Смагина, начальника гаража.

— Чего дергаешься, Ань? — сипло прогудел пожилой бывший полковник, который, как ей было известно, держал своих водил в ежовых рукавицах. — Загулял с какой-нибудь бабенкой, не проспался. Ничего, явится, я его похмелю: надолго запомнит. Он тебе зачем, Ань? Если тачка нужна?..

— Да нет, мне по личному делу. Я подожду.

— По личному? — хмыкнул недоверчиво полковник, и Аня его поняла. Какое может быть личное дело у фаворитки с шоферней?!

Полдня прошло в каком-то нервном оцепенении. Разбирала бумаги, куда-то звонила. Выкурила полпачки сигарет и беспрерывно пила кофе. Казалось, время остановилось. Несколько раз набирала номер Олегова пейджера, он не отзванивался. К двум часам тревога накрыла ее с головой, как сгусток тумана, где в центре маячила кошачья морда следователя из прокуратуры. Наконец, около трех, позвонила сучка Тамара, елейно проворковала:

— Анюточка, скорее, босс ждет.

Олега не видела двое суток, и за это время он постарел лет на десять. Выглядел словно после недельного запоя: серый, с растрепанной прической, с ввалившимися глазами. Вместо того чтобы обнять, приласкать, лишь поморщился, когда ее увидел, махнул рукой на кресло, сам опустился напротив.

— Ну? Что? — Голос тоже какой-то не его, дребезжащий, неуверенный.

Аня, сбиваясь с пятого на десятое, начала рассказывать о вызове в прокуратуру и обо всех диковинных обвинениях. Олег слушал молча, не перебивая, но на середине рассказа вскочил на ноги, сходил к бару, налил себе коньяку. Ей даже не предложил. От веселой самоуверенности не осталось и следа.

Когда закончила грустную повесть, он с каким-то странным удовлетворением заметил:

— Это наезд, дорогая подружка.

— Чей, Олежек? Кому мы перешли дорогу?

— А ты не знаешь? Или скурвилась?

— Опомнись, Олег!

— Что ж, похоже, крепко влипли. Потревожили жирного борова. Господь свидетель, я этого не хотел.

— Какого борова?

— Тебе обязательно знать?

— Не хочешь, не говори… Мне действительно нет до этого дела. Но ведь обвиняют в убийстве… Так просто не отстанут.

Олег после коньяка немного расслабился, в глазах — зажегся обычный насмешливый огонек.

— Побарахтаемся еще… Как бы Микусу не подавиться таким куском. Главное, непонятно, из-за чего он взъелся. Второй день голову ломаю. Но чувствую: жарко… Ты вот что, девочка… Надо бы прямо на него выйти. Со мной он разговаривать не станет, бесполезняк. Я для него мелкая рыбка. А с тобой будет, если с умом обставить. У него тут прореха: падок, сучара, на дамский пол. И любит как раз образованных, холеных, с манерами. Таких, как ты, малышка. Хотя, конечно, ты для него старовата.

Впервые Олег говорил с ней, будто оценивая глазами другого, постороннего мужчины, но это ее ничуть не задело. Ну, может, самую малость покоробило. Любовное приключение ненадолго очеловечило супермена, но сейчас, когда припекло, он опять стал мутантом, мальчиком-переростком, каким и был на самом деле. Забавно другое: ее собственные чувства, которые питала к нему, пытаясь облагородить в сущности пошлейшую из интрижек, мгновенно испарились. Ясным взором она увидела перед собой молодого, красивого, сильного зверя, готового сразиться с другим зверем, вероятно, более грозным, а ей, как обычно, уготована роль разменной монеты. С этой минуты они стали каждый сам за себя, но их еще связывали общие интересы, вернее, всего лишь один интерес — ускользнуть из зубастой пасти, нацелившейся схрумкать обоих.

— Как скажешь, любимый, — ответила с беспечностью, поразившей ее саму. — Твое слово — закон.

Глянул на нее подозрительно.

— Не терпится перепрыгнуть из одной постели в другую?

— Говорю же, все в вашей власти, всемилостивейший господин.

— Выпить хочешь?

— Благодарствуйте, нет.

— Послушай, малышка, мне некогда копаться в твоих эмоциях, но будь, пожалуйста, посерьезнее. Этот человек шутить не любит.

— Жаль. Мне по душе веселые мужчины.

— Обычно Микус расправляется с недругами не мудрствуя. Шнурок, пуля, авария, яд — у него целая армия головорезов. Меня решил свалить публично, с помощью закона. Не пойму почему. Каприз гения. Нужно время, чтобы сориентироваться. Дня три, не больше.

— Ты меня заинтриговал. Что же это за чудовище в тебя вцепилось? Микус?

— Телик вчера смотрела?

— Я вообще его не смотрю, ты же знаешь.

— Напрасно. Вчера он как раз выступал в вечерних новостях. Грозил президенту. А что? Он в своем прав. Россию спасет не экономика, а национальная идея. Поняла?

— Нет.

— Ну и не надо понимать: молодая еще.

Олег глотнул коньяка, закурил. Потом рассказал ей кое-что о великом Илье Борисовиче Трихополове. Аня внимала с недоверием. По его словам выходило, что все наши абрамычи, чубайсики, япончики — пигмеи по сравнению с ним. Его сила имеет виртуальную природу. Он порождение технотропной цивилизации, воплощенной в Интернете. Рядом с ним можно поставить лишь Сороса и Гейтса, но те далеко, за океаном, а он поблизости и по какой-то загадочной прихоти ума положил глаз на «Токсинор». Олег грустно пошутил:

— Большая честь для нас, однако… Но я ему живым не дамся. И ты мне, деточка, поможешь.

— Чем, Олег? Устроишь встречу, и я на коленях буду умолять о помиловании? И этот вселенский, как ты говоришь, монстр, пораженный моей красотой, прослезится и тут же позвонит в прокуратуру, чтобы нас оставили в покое?

— Близко к этому, но не совсем так… Ладно, отправляйся домой и жди. Ближе к вечеру позвоню или заеду. Обсудим детали. Что-нибудь нащупаем. Не все коту масленица. И у Микуса не две головы.

По дороге домой на нее нахлынула тоска. Как быстро окончилась очередная сказка любви… И какая неожиданная наступила расплата… Если не мудрить и называть вещи своими именами, то ее, неумеху, втягивали в обыкновенную бандитскую разборку. Что ждет ее завтра — тюремная камера или черная тина на дне Москвы-реки? Не исключено. Типичный исход для заблудших, мечущихся в погоне за халявой московских овечек. Их списывают по сотне в день, никто о них не жалеет.

Ей захотелось услышать родные голоса, и прямо из машины она позвонила родителям. Трубку снял отец, к этому часу, как водится, уже изрядно пьяный. С тех пор как пять лет назад ликвидировали подчистую завод по изготовлению измерительной аппаратуры, Григорий Серафимович, мастер-механик высшей квалификации, жил по строгому режиму: пил бесперебойно, но без запойных страстей. В течение дня у него обязательно выпадало два-три часа просветления, когда он успевал настрогать деньжат на какой-нибудь механической халтурке. У него золотые руки, и ему все равно, за что браться: за автомобильный движок, бытовую технику, телевизоры и компьютеры или взрывные устройства. Клиентура у него постоянная, состоящая из жителей окрестных домов, среди которых попадались очень богатенькие. Разумеется, беспрерывное питье на почве, как он утверждал, хронического стресса вносило некоторые коррективы в его отношения с заказчиками, особенно из числа новых русских: за нарушение договорных сроков за год его дважды крепко поучили, один раз сломали четыре ребра, а второй раз отбили печень и почки, так что Григорию Серафимовичу пришлось неделю проваляться в больнице, откуда он вышел задумчивый, но неусмиренный. Он никогда не унывал и в будущее смотрел с надеждой. Происходящие в государстве перемены оценивал философски. Говорил так: «На Руси, доченька, всякое бывало. Без узды она не жила. То монголы брали дань, то француз с немцем шерстили, то коммуняки глумились над народишкой целых семьдесят лет. Теперь нагрянули эти, с долларом вместо души. Не грусти, Анюта, Русь-матушка опять воспрянет из тлена, и мы с тобой увидим небо в алмазах». Начитанный был человек, с беспокойным сердцем. Аня его любила нежно, с болезненным томлением.

Хоть и пьяный, но дочку сразу узнал.

— Анюта, приезжай немедленно!

— Что случилось, папочка?

— Мать пропала.

— Как пропала?

— Послал за пивом — и нету.

— Давно послал?

— Еще утром. А сейчас сколько? Двенадцать?

— Папочка, ложись, поспи. Когда проснешься, мама принесет пива.

— Говорю же, мать пропала… А ты где?

— Я неподалеку. У вас все в порядке? Вы здоровы?

— Как же в порядке? — ответил отец с раздражением. — Дал последний полтинник — и где она? Вот тварь, да? Опять с Лехой спуталась.

— С каким Лехой, папочка?

— А то ты не знаешь! Рожа срамная из первого подъезда. «Жигуль» купил за полторы штуки, а ему цена — триста баксов. Ну ничего, я их обоих прижучу… И ты, засранка, тоже дождешься. Вечно мать покрываешь.

Дальше разговаривать с ним было бесполезно: приступ ревности обозначал последнюю стадию опьянения — дальше сон.

До улицы Дмитрия Ульянова она еще успела погоревать о том, какую глупость совершила, что поддалась любовному ослеплению и пошла работать в «Токсинор». Да нет, надо быть честной самой с собой, любовное увлечение тут ни при чем. Легкие бабки поманили. Возмечтала, занеслась, будто забыла, у кого теперь деньги в кармане. Как хорошо, как спокойно было возиться с рукописями, с подстрочниками! Какое удивительное ощущение, когда из несвязного литературного полубреда, из небрежных лексических пассажей твоими усилиями выстраивалась стройная музыкальная фраза, возникал сюжет и из словесной мути проступали люди, события, судьбы! Это похоже на волхвование. Соучастие в творчестве. А еще это похоже на любимого папочку, который, повалившись ввечеру замертво, с невнятным мычанием открывает поутру туманные глаза, прочухивается, ворча и чертыхаясь, и постепенно, жест за жестом, заново обретает человеческие черты, милые, родные ее сочувствующему сердцу…

Переводчицей она стала случайно, институт выбрала наугад, но на старших курсах уверилась, что нашла свое призвание. Тексты, переливание одного языка в другой — в беседе ли, на бумаге ли, неважно, — вот ее стихия. И люди, которые посвятили свою жизнь текстам, вымыслу, были ей понятны и близки. Среди них попадались всякие — с дурным характером, вздорные, недалекие, завистливые, — но злодеев не было, убийц не было, во всяком случае, ей не попадались, зато на всех лежала печать житейской неустроенности и легкого, прекрасного умопомешательства.

Правда, незадолго перед тем, как перейти в «Токсинор», она познакомилась с модным молодым писателем, автором нашумевших бестселлеров, лауреатом Букера и еще каких-то присуждаемых в Европе престижных премий, который угрюмо на всех перекрестках долдонил о том, что гением можно стать, лишь продав душу дьяволу. Он и сам собирался это сделать при первой оказии. Очарованная его угрюмым ухаживанием, Аня согласилась отужинать с ним в Доме литераторов, и весь вечер писатель красочно расписывал, как сладко совершать преступления въяве, а не описывать их на бумаге: к примеру, наблюдать, как трепещет в петле изнасилованная девочка с перерезанным горлом, или следить за агонией какого-нибудь издателя-идиота из бывших совков, которому с небрежной улыбкой подлил в вино синильной кислоты. Слушая небывальщину, Аня млела от ужаса, трепетала, но когда писатель (у него был звучный псевдоним — Иохим Говнюков) пообещал сводить ее на черную мессу, решительно отказалась. Больше того, уклонилась от интимного контакта, и не потому, что поверила во всю эту чепуху, а потому, что почувствовала в нем чужого, не вписавшегося в тесный круг текстовиков, детей слова.

Зато потянулась за Олегом Стрепетовым и ради него, мутанта, предала свое призвание и все остальное, чем дорожила и к чему успела привязаться. Как это объяснить? Говорят, проститутками не становятся, ими рождаются. Так ли это?

У дома ее встретил пожилой интеллигентный дворник Кузьма Михайлович, бывший доцент какого-то института. Расторопно убрал кирпичи с ее места на стоянке. Несмотря на все огорчения, Аня не забыла прихватить для него любимый сувенир — бутылку виски «Белая лошадь». Раньше у них были добрые, дружеские отношения: Кузьма Михайлович привечал молодую соседку, щебечущую на двух-трех языках, как на своем родном. Охотно делился с ней своими невзгодами. Его поперли из института после девяносто первого года, когда началась большая чистка, но не за вольнодумство, а по слабости здоровья. Он пережил обширный инфаркт со всеми вытекающими последствиями и года два еле волочил ноги, но на дворницкой службе заметно окреп. Нужды он не испытывал, его супруга, цветущая пожилая дама, работала в торговле, в дворники пошел по убеждениям. Объяснял Ане, что каждый человек, пока у него есть силы, обязан приносить хоть какую-то пользу обществу, иначе его существование становится бессмысленным с точки зрения всеобщего нравственного закона. Впоследствии ему предлагали вернуться в институт на полставки, но он отказался. Ему нравилась работа на свежем воздухе и вольное общение с людьми. На кафедре, говорил он, к нему будут относиться как к инвалиду, а здесь он сам себе голова.

Главной трагедией его жизни были дети — сын и дочь. Сын очень рано, сразу после школы, осуществил мечту подрастающего поколения, стал рэкетиром, купил подержанную иномарку, но куролесил недолго. Однажды поутру приятели доставили его домой полуживого, истыканного в разных местах ножами и с пробитой головой. С тех пор мальчик так и не оклемался. Сидел в кресле, как растение в кадке, пил, ел, мочился под себя и часами смотрел телевизор. Изредка оживлялся, когда видел на экране знакомое лицо. Вопил на всю квартиру: «Мама! Мама! Скорее сюда! Горелого показывают (Мартынюка, Гвоздя, Ржавого, Хлыста, Сучьего потроха и т. д.)». Многие из его бывших друганов и покровителей вышли в большие люди, стали известными бизнесменами, депутатами, политиками, и бедолага радовался за них, как ребенок: от рождения у него было доброе сердце и легкая, очарованная душа… С дочерью не лучше. В пятнадцать лет ее взял на содержание известный телемагнат, сулил звездную карьеру, казалось, живи и радуйся, но чем-то девочка ему не угодила, и он выкинул ее на улицу. С горя (и как осудишь?) невинное дитя пошло по рукам, подсело на иглу — и домой появлялось раз в год, в экстренных случаях, когда надо было сделать срочный аборт или подлечиться от венерической напасти. В своих детях Кузьма Михайлович души не чаял и считал все произошедшее с ними вопиющей несправедливостью и карой за его собственные давние грехи, но что это за грехи, умалчивал.

После того как к Ане начал наведываться Олег Стрепетов, да еще в сопровождении телохранителей, и сама она пересела на иномарку и кинулась в крутизну, Кузьма Михайлович к ней резко переменился. Больше не случалось между ними задушевных приятельских бесед, доцент обращался к ней с подчеркнутой почтительностью и строил из себя придурковатого простолюдина. Сперва Аня обижалась, но постепенно привыкла.

— Благодарствуйте, сударыня. — Кузьма Михайлович, приняв подарок, склонился в низком поклоне, офицерским жестом откинув в сторону метлу.

Через силу Аня улыбнулась.

— Что-то бабу Дарью давно не видно?

— Занедужила, увы.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Сударыня, неужто вас взаправду интересует такая малость, как здоровье столетней старухи?

Желчный ответ чуть не вызвал у Ани неожиданный поток слез. Сказалось напряжение последних дней.

— Кузьма Михайлович, миленький, почему вы со мной так разговариваете? Какой я дала повод?

В пытливых глазах доцента засветилась ироническая усмешка.

— Не извольте гневаться, сударыня, мы со всем уважением. Вы благодетельница наша.

— В каком смысле благодетельница?

— Как же, вращаетесь в высшем обществе и нас, сирых, не оставляете своей милостью. Мы ценим. Вон бутылочку пожаловали с барского стола. Экий нынче у нас дома праздник…

— Если бы вы знали, каково мне в этом обществе, не издевались бы, а посочувствовали.

С этими словами, не попрощавшись, направилась к подъезду. Поднялась на третий этаж, отперла дверь — и сразу почувствовала: что-то не так. В квартире побывали посторонние. Чужой запах — и одежда на вешалке висит как-то по-другому. Ящик для обуви выдвинут наполовину… Заглянула на кухню, там все как было: стол, цветы на окне, посуда на полках, стиральная машина, холодильник — все на прежних местах, но чужое присутствие и тут явственно ощущалось. В гостиной диван переплыл ближе к книжному шкафу, а посреди комнаты на чистом, желтом паркете разбитая китайская ваза — груда аккуратных черепков, составленных в причудливый узор. Аня обмерла, оперлась рукой о притолоку. Бешено заколотилось сердце. Взгляд упал на телефон: вырванный из розетки провод болтался на спинке стула. Да что же это такое, Боже ты мой!

Оставалась спальня. Ей понадобилось все мужество, чтобы войти туда. Двигалась шажками, будто преодолевая земное притяжение. Воображение рисовало ужас за ужасом, внезапно перед глазами мелькнуло вовсе несуразное видение: волосатое существо, подобие человека или призрак, с яркими глазами, налитыми безумной яростью. Она словно наткнулась на стену. Волосатик был порождением страха, больной фантазии, но она могла голову дать на отсечение, что видела его прежде. Может быть, не в таком зловещем облике, но видела несомненно. И не во сне, а наяву. Неосознанно, повинуясь древнему зову, она совершила крестное знамение, и призрак исчез, полыхнув огненным лучом в окне. Ей немного полегчало.

В спальне на ее кровати, поверх серебристого мохерового покрывала, растянулся голый мужчина, целомудренно прикрывая широкими ладонями причинное место. Голова запрокинута за подушку, и, чтобы разглядеть лицо, Ане пришлось обойти кровать. Это был Костя Бакатин, неугомонный водитель. За озорной нрав и склонность к розыгрышам прозванный Костей Свистом, но теперь можно было с уверенностью сказать, что он отсвистелся. На лбу зияло круглое, с неровными краями отверстие величиной с копейку, и оттуда на щеку стекал узенький свекольный ручеек, чуть-чуть не дотянувшийся до полуоткрытого в изумлении рта. «Мертвее не бывает», — глубокомысленно заметила Аня вслух. Страх ее прошел, как только увидела убитого Костю. Чего бояться, если, судя по всему, ей скоро предстояло присоединиться к нему?.. Правда, не исключено, что сперва ее посадят в тюрьму. Тот, кто взялся за них с Олегом, знает, что делает. Как решит, так и будет.

На коврике возле постели лежал черный пистолет. «А-а, — догадалась начитанная Аня, — орудие убийства».

Вернулась в гостиную, воткнула телефонный штырек в розетку и набрала «02».

Отозвался раздраженный мужской голос:

— Дежурный капитан Терентьев слушает.

Аня застенчиво поделилась своей бедой: приехала домой, а на ее постели — труп.

— Девушка, вы не пьяная? — уточнил капитан.

— Нет, что вы! Ни капельки не пила.

— Адрес?

Аня назвала адрес и начала объяснять, как удобнее свернуть с Профсоюзной, но милиционер не дослушал, оборвал:

— Никуда не уходите, ждите. Сейчас к вам приедут.

ГЛАВА 6

В ту минуту, когда Ане было видение, проснулся, как от сильного пинка, Эдик Корин, житель подземелья. Он спал беспробудно вторые сутки подряд в одном из боковых тоннелей метрополитена, в глухом закутке, на деревянном ложе, с накиданным поверх вонючим тряпьем. Его не могли разбудить ни привычные стуки громыхающих электричек, ни тяжкие помповые вздохи текущей рядом, чуть сверху, реки, ни шорохи и деловитое попискивание голодных крыс — это все был мирный, успокаивающий звуковой фон его затянувшегося ночлега. Толчок, который он ощутил, был иного, не физического свойства. Еще не придя окончательно в себя, он попытался определить, что же это такое. Новое ощущение безусловно несло в себе какую-то опасность, но было отчасти даже приятным, потому что уже много дней, может быть, целую вечность, он не испытывал чувства страха, больше того, знал, что в том мире, куда довелось переселиться, ему больше ничто не угрожает. Этакая зона неприкосновенности, где распад прежней личности воспринимался как избавление от мук.

Перед сомкнутыми веками прокрутился ряд невнятных образов, будто стая спугнутых с деревьев птиц, и наконец зрение сфокусировалось на нежном девчоночьем лике, явившемся из небытия. Черт возьми, Анька Берестова, одноклассница, первая любовь! Да, это была она, со своими смешными косичками, с продолговатым лицом, с трогательной улыбкой и глубокими, задумчивыми очами, которые имели свойство вдруг вспыхивать синим, невыносимым огнем. Корин поежился, потянулся и сел, растирая пальцами заросшие шерстью виски.

Что означало ее явление? Она позвала его? Но какой в этом смысл?

С оставленным миром его связывали только ненависть и жгучее желание свести счеты. Желание безотчетное, как позыв к мочеиспусканию. Подступив, оно не оставляло места для раздумий. Корин погружался в длительное неконтролируемое исступление, которое можно было смягчить, лишь удовлетворив хотя бы частично. Он не мог сокрушить зло, приведшее его к нынешнему первобытному состоянию, — оно было слишком огромно, многолико — и выгрызал его по кусочкам, выпивал по капельке. В редкие минуты просветления, когда разум освобождался от мрака, он сознавал, что сошел с ума, но это его не огорчало. Любое сумасшествие лучше той жизни, которую он вел прежде, когда был преуспевающим барыгой и имел все, что душа пожелает. Только сумасшествие открыло ему истину. Его обманули задолго до того, как он зарылся в деньги, как навозный жук в говно. Зло, обряженное в роскошные одежды, владеющее неисчислимыми богатствами и повелевающее людским стадом, поманило химерами и увело по ложному пути прямо со школьной скамьи. Он погнался за длинным рублем, полагая, что за поворотом рай, а очутился в долговой яме без всяких средств к существованию. Поганый Кириенок, один из говорливых, продажных посланцев зла, раздел его догола и, торжествуя и кривляясь, отдал в лапы изуверов. Те пришли под видом кредиторов, подвесили на железный крюк, прижигали железом и кололи ножами до тех пор, пока он не сошел с ума. Теперь, став абсолютно свободным, он вспоминал изуверов с благодарностью, потому что, не ведая того, они избавили его от тяжкого бремени житейских забот. Когда он доберется до Кириенка, то, прежде чем сцедить его черную кровь, обязательно выскажет ему слова признательности. Возможно, тот тоже не ведал, что творил, и был всего лишь слепым орудием зла.

Эдик Корин уселся поудобнее, привалясь спиной к прохладной железной решетке, и выудил из кучи тряпья пластиковый пакет с едой. Странно, что крысы не добрались до него. Непонятно вообще, почему крысы его боятся, хотя он вовсе не враг этим милым зубастым зверькам. Как обычно, они окружили ложе плотным кольцом — их десятки, сотни — и, жалобно попискивая, чего-то ждут. Ни одна не решается переступить незримую черту, отделяющую его от них. Корин давно обрел способность видеть в темноте даже лучше, чем на свету, и отлично различал их острые мордочки с блестящими бусинками глаз и трепещущие от азарта гладкошерстные, длиннохвостые тушки. Время от времени он делал попытки их приручить, но крысы не подпускали его близко.

Он достал из пакета пирог с капустой, шматок вареного мяса и бутылку пепси-колы и начал методично жевать, сопя и отрыгивая. После долгого забытья он всегда просыпался голодный, с угрожающе бурчащим желудком, потому запасался заранее едой. К счастью, с пропитанием в этом городе не было проблем. К услугам страждущих сотни помоек и тысячи мусорных баков, набитых аппетитными объедками, и большая часть населения давно перешла на подножный корм, вознося благодарение новым русским за неслыханные щедроты.

О да, Аня Берестова, Анек, Аннуся, — прелестное видение минувших дней. Не случайно она пригрезилась. После своего счастливого перевоплощения Эдик Корин ни в чем больше не нуждался, высокая духовная цель сделала его самодостаточным, но все же он, как оказалось, оставался общественным животным — от видовой природы не уйдешь — и изредка, особенно после очередной победы над вселенским злом, испытывал потребность увидеть рядом доброго товарища, единомышленника, соучастника в великой борьбе. А кто же лучше подходил на эту роль, как не белокурая Анечка с ее отзывчивым, храбрым сердечком?

Их роман с Анечкой получился стремительным и скоротечным. К одиннадцатому выпускному классу он уже в достатке отведал женской сладости, но Анечка, к его удивлению, оказала стойкое, упорное сопротивление. Чтобы ее заполучить, ему пришлось влезть в первые в своей жизни, довольно большие долги. Он занял триста долларов у Анастасии Вадимовны, лучшей материной подруги, женщины-вамп, которая походя и небрежно лишила его невинности в четырнадцать лет. Она же, кстати, не пожалела времени, чтобы обучить его науке любви, и внушила, что главный и единственный ее закон состоит в том, что настоящий мужчина никогда, ни при каких обстоятельствах не оставит женщину неудовлетворенной. Для Анастасии Вадимовны, владелицы известного салона мод «Сизая голубка», а также нескольких массажных кабинетов, триста баксов не были сколь-нибудь значительной суммой, но отстегнула она их со скрипом и под большой процент. Так и не смогла ему простить, что он перестал являться по первому ее зову, когда ей приспичивало. Почему-то вбила себе в голову, что за все хорошее, что она для него сделала (включая, честно говоря, и безвозвратные ссуды), он обязан находиться при ней до конца дней в качестве безотказного мальчика-вибратора.

На двести долларов он купил Ане новенький японский компьютер, который в ту пору, как и видак, еще не стоял у каждого уважающего себя, продвинутого молодого человека на столе рядом с пепельницей, — престижную, знаковую вещь. На оставшуюся сотнягу повел девушку в модный кабачок «Фортуна» на Чистых прудах, где в хорошем темпе влил в нее, еще находившуюся под гипнозом дорогого подарка, бутылку красного вина с добавлением двух коньячных коктейлей, которые она по наивности приняла (по его уверению) за безобидную «элит-колу», изготовленную по рецепту якобы тибетских монахов специально для запивки бараньего шашлыка. Потом загрузил ее, совершенно пьяную, в битую-перебитую отцову «пятеху» и отвез за город, в ближайший лесок. Дальше началась фантасмагория. Корин не ожидал, что встретит отпор, тем более, что всю дорогу в машине девушка давала красноречивые авансы, с трепетом отзывалась на прикосновения, истерически хохотала, и на светофорах они успели нацеловаться до одури. Он не сомневался, что их обуревает взаимное желание, и, едва припарковался у проселочной дороги в кустах, подступил к подружке со всем пылом юной страсти. Впоследствии, анализируя ситуацию, Корин пытался понять, на чем прокололся, и пришел к выводу, что нужно было довести атаку до победного завершения прямо в машине, но там ему показалось тесновато, и черт дернул вывалить почти парализованную, слабо попискивающую девушку на траву, где она мгновенно очухалась, резким толчком в грудь спихнула ухажера с себя, вскочила на ноги — и мгновенно исчезла в гуще деревьев. На ходу застегивая штаны, разъяренный неслыханной подлянкой, влюбленный юноша догнал ее на берегу какого-то гнилого ручья, они начали бороться в темноте, пока оба не рухнули в воду. Из воды Анек выкарабкалась первая: Корин крепко приложился коленом о камень — и опять укрылась в лесу. И все это молчком, без единого звука, лишь когда падали в воду, она выдохнула затяжное, жалобное: «Ма-а-а-мочка!»

Еще дважды он настигал жертву, но снова и снова ей каким-то чудом удавалось вырваться из любовных объятий. Из царапин, оставленных на щеках ее ногтями, сочилась кровь, он порвал фирменную рубаху, зацепившись о сук, колено раздулось, как резиновое, но юноша не сдавался — любовь сильнее боли — и только на бегу повторял, как заклинание: «Ох дура, ну дура! Поймаю, хуже будет!»

Не поймал. После долгой погони, уже на рассвете, выбежали на шоссе, и Анек, опередившая его метров на двадцать, остановила какую-то легковуху, нырнула в салон — и была такова. И надо же как не везет: утреннее шоссе совершенно пустое, но, как назло, прямо к ее ногам подкатил какой-то придурок! Потом еще часа два Корин разыскивал свою «пятеху»…

Два дня не ходил в школу, лечил колено, ждал, пока рожа немного подсохнет, но главное, страдало уязвленное самолюбие. Столько затрат — триста баксов! — а в награду увечье. За что?

На третий день явился в класс с твердым намерением: сказать динамистке пару ласковых, проникновенных слов и больше никогда не приближаться на пушечный выстрел; но увидел Аньку, лучезарно, невинно улыбающуюся, с виноватыми глазами, и… На уроке получил записку: «Эдичек, я все понимаю, я вела себя как идиотка. Прости, если можешь… Компьютер упаковала, пришли кого-нибудь или сам забери. Твоя несчастная Анек».

В тот же вечер после школы между ними состоялось решительное объяснение. Сидели в скверике, Корин нервно курил, и девушка пару раз затянулась из его рук. Сизое солнце спускалось за Донской монастырь. Стоял поздний сентябрь с его подозрительной, просвечивающей сквозь провода чахоточной желтизной.

— Мне по барабану твои приколы, — устало заметил Корин. — Телок на мой век хватит. Но можно как-то по-культурному, без дикости. Я же тебе всей душой открылся.

— Ты имеешь в виду компьютер? — вздохнула Анек. — Пожалуйста, можешь его забрать. Я же написала.

— При чем тут компьютер? Компьютер — это деталь. Ты в ресторан пошла?

— Пошла.

— Добровольно?

— В ресторан, да. Но…

— Что значит «но»? Если девушка идет с парнем в ресторан, значит, приняла какое-то решение? Однозначно.

— Эдичек, ты меня напоил. Я никогда столько не пила.

— Ах вот оно что! Я и виноват.

— Ты не виноват, нет. — Анек покраснела. — Ну хочешь, скажу правду?

— Скажи… Только лапшу на уши не вешай. Про женские дни и все такое прочее.

— Я понимаю, глупо выгляжу, но я не могу так.

— Как?

И тут полоумная девица ляпнула такое, отчего и нынешний, перевоплощенный, Корин заулыбался и с наслаждением впился зубами в почти обглоданную кость, представив, что целует хрупкий девичий мосол.

— Мы же не звери, Эдичек, миленький. Ты мне действительно нравишься, может быть, я даже влюбилась… Но как же так? Напились, потеряли рассудок, потрахались в кустах?.. И все, да?

— А что еще?

— Эдик, пожалуйста, не пугай меня. — Она чуть не плакала. — Не обижайся, но есть же в отношениях мужчины и женщины духовное начало. Или ты в это не веришь?

Тот, прежний, Корин сухо поинтересовался:

— Ты всерьез?

— Вполне… Ну послушай… Даже звери, перед тем как повязаться, исполняют танец любви. Между ними звучит какая-то музыка. А между нами ничего — тихо.

— У тебя температуры нет? — озаботился Корин.

Девушка пригорюнилась, поникла.

— Наверное, мы говорим на разных языках. Ты ничего не понял.

— Почему же? — возразил Корин. — Не держи за пенька. Тоже кое-что почитывали. Только книжным умом не проживешь, Анек, тургеневские барышни нынче не в почете. Протри глаза, отличница. Музыку хочешь услышать? Включи магнитофон. А по мне нет лучше музыки, чем шуршание зеленочки. Знаешь, в чем твоя беда?

— В чем?

— Ты в отсосе. Погляди, какое время веселое, вольное, а тебя назад тянет, к предкам. По дешевой колбасе, что ли, соскучилась? Им ничего больше и не надо было. Еще в кино, правда, ходили по праздникам. «Кубанских казаков» им показывали и «Чапаева». Тоже так хочешь жить?

— Какая у тебя каша в голове… — вздохнула Анек.

Корин потерял терпение.

— Короче так. Или кончаешь ломать комедию, или ищи другого кретина. Я больше за тобой гоняться по кустам не стану. Хорошего помаленьку.

— Какое чудесное объяснение в любви!

— Понимай как хочешь.

Она ушла от него. Молча поднялась и не оглядываясь побрела к школе, помахивая зеленой веточкой над головой. Походка гибкая, полная соблазна. Ну и пусть, подумал Корин. С ними иначе нельзя. Весь его небольшой жизненный опыт подсказывал, что если женщине дать волю, у нее происходит короткое замыкание и она начинает качать права. Нельзя им поддаваться, тебя же будут презирать. Пацаны постарше тоже говорили, что неуправляемая телка страшнее пистолета. Так и с Анастасией Вадимовной получилось. Он ей во всем угождал, а она обращалась с ним как с комнатной собачкой. Подай, принеси, раздевайся, иди в ванную, глубже, повернись на бок, пошевеливайся, увалень!.. А чуть что не так, не медлила с оплеухой. Вроде играючи, а врежет так, после башка полдня гудит. Спасибо за науку, но хватит.

Корин надеялся, что Анек опомнится. Все-таки красиво ухаживал: компьютер, ресторан, тачка… Чего еще надо? Но она не опомнилась. С того дня словно перестала его замечать. И он, естественно, держал марку, не унижался. По утрам цедил сквозь зубы: «Привет, крошка!» — и все, морду в сторону. Борьба между ними затеялась не шуточная: кто кого переможет. Кто первый пойдет на попятную. Весь класс с интересом наблюдал за тайным любовным поединком. Каково же было его изумление, когда однажды за ней в школу заехал на «Тойоте» белобрысый детина, лет двадцати, любезно распахнул дверцу и Анек, как принцесса, небрежно чмокнув его в щеку, нырнула в салон!.. Корин от возмущения чуть сигаретой не подавился. Закадычный корешан Венька Громов (где-то он теперь?) деловито предложил: «Ну что, будем мочить прямо здесь?» Корин раздраженно отмахнулся: «Не лезь, сам разберусь».

На другой день подошел к Анеку на перемене.

— Как это понимать?

— Ты о чем, Эдичек? — наивно вскинула брови.

— Вчерашний случай имею в виду.

— Ах это… Я обязана отчитываться?

— Да вроде не чужие.

— Хорошо, это Славик, мой друг… Довольно с тебя?

— Не обидишься, если я твоему другу ножки переломаю?

Поглядела на него с какой-то странной, сочувственной улыбкой.

— Что ты, Эдичек! Даже не думай. Он тебе не по зубам.

— Неужели?

— У Славика красный пояс, и потом… Какое тебе вообще до этого дело? Ты же обещал за мной не бегать.

— Вон мы как заговорили… А этот… как сказать… твой Славик, он что же, слышит музыку?

— Не знаю, — серьезно ответила Анек. — Еще не проверяла.

— То есть еще не трахались?

Повернулась и ушла. Собственно, на этом роман и закончился. Белобрысый Славик повадился приезжать раз, два, три в неделю, и Корин вместе с Венькой и другими пацанами уже пришли к решению, что добром не уймется. Сделали первое предупреждение, но белобрысый отнесся как-то несерьезно. Корин сам к нему подошел (парни отстали на несколько шагов) и миролюбиво предупредил:

— Ты, братишка, в чужой огород забрался. Сворачивай удочку, чтобы не было беды.

Белобрысый сперва сделал вид, что не понял, о чем речь, но когда пацаны придвинулись ближе, поспешно зарекся:

— Извините, хлопцы, больше не буду. Честное пионерское. Я же не знал, что это ваша территория.

Неизвестно, чем бы кончилось толковище, но тут появилась Анек, обожгла Корина таким презрительным взглядом, что он и сейчас поежился, и утянула белобрысого в машину. Пацаны, тогдашняя компания Корина, соблюдали неписаный рыцарский кодекс: никого не били среди бела дня и при дамах. Машина отъехала, и в воздухе завис оскорбительный смешок белобрысого Славика: «Какие у тебя забавные одноклассники, Анечка… Не пуганные еще».

Продолжения не было. В конце четверти Анек неожиданно перевелась в спецшколу с языковым уклоном. Корин звонил пару раз, с большими перерывами, но разговоры выходили путаные, бестолковые. «Как поживаешь, дорогая?» — «Ничего, спасибо, как ты?» — «Тоже хорошо». — «Не передумала еще?» — «О чем ты, Эдичек, все это в прошлом». — «Как Славик? Как родители?» — «Родители в порядке, со Славиком тоже пройденный этап». — «Почему? Музыку не слышит?» — «Что-то вроде этого. Ты-то нашел себе покладистую девочку?» — «Да уж неужели! В опытных руках, Анечка, они все покладистые». — «Рада за тебя, солнышко».

Вот и все. Недолго фраер танцевал. Вступив во взрослую жизнь, Корин сразу окунулся в бизнес (начал с торговли подержанными тачками) и забыл о прелестной недотроге, хотя на сердце осталась зарубка, как о несбывшейся, возможно, волшебной сказке.

Но она все-таки опомнилась, все-таки позвала. Сколько же лет минуло — пять, десять? Какая разница? Если позвала, он придет.

Корин спал голый, он теперь никогда не мерз: густая, рыжеватая шерсть грела не хуже собачьей — и, покончив с едой, начал, чертыхаясь, копаться в куче тряпья, надеясь разыскать одежонку для выхода на поверхность. С удивлением отметил, что сознание прояснилось, вернулось почти в прежние параметры. Это его не обрадовало. Возвращение человеческих рефлексов и ощущений повлекло за собой смутную тревогу, от которой, казалось, он избавился навсегда. С этой постоянной тревогой — кинут не кинут, убьют не убьют, повяжут не повяжут, дадут не дадут — связаны все самые худшие, печальные воспоминания из того времени, когда он жил наверху. Возможно, именно эта тревога, подобная не до конца затянувшейся на шее петле, и погнала его в подземелье; и лишь впоследствии, когда произошло спасительное перевоплощение, он осознал, что сделал единственно правильный выбор. Конечно, помог Кириенок с его подельщиками, но решение он принял сам. Миллионы людей, прозябающих на земле, мечтают стать оборотнями, не отдавая себе в этом отчета, но мало кому это удается на самом деле. Ему есть чем гордиться, Анек это оценит. Он один из немногих избранных, при жизни освободившихся от земных пут…

Наконец подобрал себе вельветовые джинсы с одной распущенной от колена штаниной и какое-то подобие рубашки с длинными рукавами. Наверху лето, сойдет. Примут за бомжа или наркомана. Это самая лучшая маскировка. Разумеется, он не мог предстать перед любимой в таком затрапезном виде, но для выхода нормально.

Крысы почтительно расступились, а потом голодной, истошно визжащей стаей сопровождали его по туннелю. Почетный эскорт, усмехнулся Корин. С огорчением отмечал он неприятные перемены в своем подземном царстве. Во многих местах образовались новые завалы, которых не было вчера. Вода и время совершали кропотливую, изнурительную работу. Перекошенные металлические конструкции, подточенные сыростью и жучком древесные укрепы, сдвинувшиеся с точек опоры земные пласты. Рано или поздно весь город рухнет в эту ямину, приуготовленную то ли роком, то ли человеческой гордыней.

Корин передвигался по направлению к центру, но, естественно, не по прямой: приходилось делать зигзаги, ползти по узким проходам, одолевать сыпучие подъемы, подобные смазанным маслом желобам, опускаться в светящиеся мутными, скверно пахнущими озерцами скважины, — за час прошел не больше километра, но все равно испытывал душевный подъем, оглядывая свои владения, представляя, какими глазами увидит все это милая Анечка. Наверное, сперва ей будет жутковато, непривычно, но впоследствии она, конечно, сумеет оценить по достоинству всю красоту и мистическую негу этих заповедных угодий. Только здесь, под землей, человек мог чувствовать себя в абсолютной безопасности. Раз она окликнула его, значит, скоро они воссоединятся, чтобы не расставаться никогда.

На поверхность он выбрался в районе Измайловского парка, с трудом сдвинув крышку проржавевшего канализационного люка. Стоял теплый вечер, с мерцанием звездного полога, с нежным потрескиванием листвы. Несколько мгновений он приходил в себя, с наслаждением вдыхая березовую прохладу, приучая глаза к яркому по сравнению с подземельем свету. К этому моменту он восстановился в человеческом облике до такой степени, что ощутил желание закурить. «Что ж, — подумал весело, — сегодня покурим, а, глядишь, и выпьем водочки».

По возможности стряхнув с себя влажную глину, пятерней зачесав назад растрепанные космы и послюнив пальцы и пригладив шерсть на лице, он бодро зашагал туда, откуда доносились знакомые звуки ворочающегося перед сном человеческого муравейника. Первое, что предстояло сделать, — это переодеться и раздобыть немного деньжат. С каждым шагом спина его распрямлялась и движения становились все более разболтанными, совпадающими с неустойчивой, неэкономной походкой прямоходящего существа. Приходилось себя контролировать, чтобы не сбиться на стелющуюся, звериную рысь.

Едва выйдя на освещенную аллею, наткнулся на дремлющего на скамье мужичонку, свесившего голову на грудь, но не выпустившего из руки горлышка водочной бутылки. На нем была куртка и крепкие полотняные штаны. Неслышно приблизясь, Корин обхватил его за плечи, резко дернул и поставил на ноги. Да, примерно его роста.

— Что такое? A-а, чего?! — забормотал мужичонка, с трудом продирая зенки.

То, что он увидел, вероятно, поразило его: он рванулся, вскрикнул. Корин несильно ткнул ему кулаком в пасть.

— Тихо, молчи, раздевайся!

— Вы кто? Грабитель, да? Но у меня ничего нет.

Корин вытряхнул забулдыгу из куртки, расстегнул на нем брючный ремень. Мужчина начал поспешно помогать и через минуту остался в коротких трусиках. Языком молол не уставая.

— Пожалуйста, если вам нужно… Но денег нет, честное слово. Последний полтинник отдал за бутылку… У меня, верите ли, большое горе. Жена загуляла. Вторую ночь не приходит домой. Я весь извелся. Вы ведь не убьете меня, нет? У меня ключ от квартиры. Пожалуйста, возьмите! Там цветной телевизор, правда, старенький…

Корин снял с себя вельветовую рвань, натянул новые брюки — в самый раз. Рубашка оказалась маловата, затрещала по швам. Ничего, под курткой не видно.

— О-о, — заискивающе и немного ободрясь гундел мужчина. — Какой вы волосатый… Это что же, такая мода теперь? Я немного отстал, живу анахоретом… Если бы не супруга… Позвольте, вот галстук, необыкновенной раскраски… Здесь темновато, на свету разглядите. Совершенно необыкновенный галстук. Итальянский.

По манере говорить, по трусливой трясучке Корин определил, что перед ним интеллигент, и это вызвало у него приступ раздражения. Возвышенное настроение улетучилось. Вселенское зло, с которым он вел борьбу, прибегает к разным ухищрениям, чтобы нельзя было сразу его распознать, но именно в интеллигентах оно проявляется в чистом, рафинированном виде. Он помнил их кривляющиеся рожи на экране, их истерическое красноречие, восторженные, бредовые заклинания: права человека, рынок, свобода, частная собственность… Кириенок и вся его банда тоже интеллигенты и не стеснялись об этом говорить. А как же иначе? Мир, по их мнению, как раз и поделен на интеллигентов (их немного, и все они друг дружку хорошо знают) и быдло, которое пересчитывают не по головам, а миллионами. Определить интеллигента нетрудно: чем гуще хапнул из общего корыта, чем глубже засунул язык в задницу тирана, тем интеллигентнее.

— Ты кто такой? — Корин с натугой подбирал слова. — Почему без денег?

— Временные затруднения, поверьте, временные. — Интеллигент забавно дрыгал ножкой, озяб. — Но если угодно… Завтра добуду. Скажите, куда принести, я принесу. Не сомневайтесь.

— Кто ты по жизни? Чиновник? Адвокат? Журналист?

— Угадали, господин… — Интеллигент подобострастно хихикнул. — Служу в протокольном отделе. Если понадобится какая-то бумага, пожалуйста, хоть завтра. Без всяких проволочек. За небольшое вознаграждение.

— Ах за вознаграждение! — Корин ухватил трепещущую шею, вдавил внутрь кадык. Интеллигент задергался в его руках, оторвался от земли, белесые круглые зенки выкатились из орбит, как два бильярдных шара. Осталось ощущение, будто раздавил большую навозную муху и на пальцы налипла слизь. Свалил обмякшую тушу за скамейку и не оглядываясь зашагал дальше, к манящим городским огням.

…Жорик Шумахер, казначей измайловской группировки, в ресторане «Дарданеллы» угощал ужином Катеньку Черкизову, супругу заместителя префекта, и, хотя обильная трапеза подходила к концу, так и не решил, что делать дальше. Ситуация складывалась щекотливая. С Черкизовым их связывали давние и прочные деловые отношения, и в префектуру Жорик заглянул, чтобы уладить некоторые детали, связанные с несанкционированным налетом налоговой полиции на Измайловский рынок, во время которого по ошибке задержали двух боевиков из группировки. При той неразберихе и кадровой чехарде, от которой второй месяц лихорадило район (после президентских выборов чистка шла сверху донизу), дело обычное, но парней при задержании, когда волокли в автобус вместе с кавказцами, сильно помяли и одному выбили глаз, а это уже облом. Черкизов в присутствии Шумахера позвонил главному налоговику, тот принес извинения и пообещал, что через час невинно пострадавшие будут на свободе. В хорошем настроении Шумахер спустился в бар, чтобы промочить горло, и там встретил Катеньку, которой давно симпатизировал. Как обычно, наговорил кучу комплиментов и вроде бы в шутку поинтересовался, не пора ли скоротать вместе вечерок. Быстрота, с которой Катенька дала согласие и сама предложила не откладывать встречу в долгий ящик, его слегка шокировала. Впрочем, чему удивляться… Замуж за Черкизова девушка выскочила прямо из стриптиз-бара «Кошечка Марусечка», разница в возрасте у нее с мужем больше тридцати лет, и ничего странного не было в том, что она скучала. В принципе Катенька была девочкой одноразового пользования, но многоопытного Шумахера заворожили ее стройные, непомерно развитые груди и ликующий взгляд вакханки, не способной к половым компромиссам. Он был заинтригован. В отношениях с женщинами Шумахер никогда себя не щадил.

И вот сейчас, когда наступил момент истины, его вдруг одолели сомнения. Разумеется, Черкизову доложили, что его ветреная супружница покинула префектуру в компании с ним, но это как раз не страшно. Шумахер сумеет слить ему в уши бидон вранья. Труднее объясниться с Саввушкой Плешаком, главарем банды. Как он мог забыть, что Плешак сам неравнодушен к бешеной стриптизерке и, по слухам, успел пару раз ею полакомиться? Да нет, не забыл, а почему-то не придал значения, но сейчас, под влиянием спиртного, мозги вдруг прояснились и он понял, что не так все просто. У них с Плешаком в последнее время отношения разладились, кошка между ними пробежала: подозрительный Саввушка мог воспользоваться любой оплошностью казначея, чтобы поставить его на правеж. А в таких случаях чем чуднее обвинение, тем оно убедительней. Сгодится и Катенька, префектова подстилка. А что? Разве Шумахер не знает, что главарь не любит, когда без его спроса пользуются его добром? Знает, конечно. Выходит, дразнит, лезет на рожон. Дальше логика такая: если он, Шумахер, нагло заарканил чужую бабенку, значит, для него нет ничего святого и запустить мохнатую лапу в общак для него все равно что перднуть в присутственном месте. Братва поверит, у нее на всю банду полторы извилины. Полчаса базара — и под хохот обкуренных придурков получи пику в бок, благородный Шумахер. Может такое быть? А почему нет? Так стоит ли рисковать из-за пары обтреханных сисек? Конечно, рано или поздно Плешак найдет другой повод, ведь что ему в башку засело, колом не вышибешь, но Шумахеру нужно еще немного времени, чтобы слинять с набитой мошной. Ну хотя бы месяц.

— Пупулечка, — жалобно протянула стриптизерка, — я вся горю, разве не видишь? Отвези поскорее в постельку.

Безумные очи светились, как два красных фонаря. С трудом Шумахер сбросил эротическую одурь.

— Поскучай немного, киса, сейчас вернусь.

— Куда ты?

— Если честно, то отлить.

— Не вздумай кончить, пупсик. Сама тебя всосу до донышка.

Животная похоть, сочащаяся с ее языка и изо всех пор, возбуждала Шумахера, словно электрошокер, и он опять заколебался, но быстро взял себя в руки. Поставил у туалета одного из двух телохранителей, которых привез с собой, закрылся в кабинке и по мобильной трубке набрал номер босса.

Плешак отозвался сразу, будто ждал.

— Гуляешь, Жорик? Ну-ну… Штаны не пропей.

Голос хмурый и юмор солдафонский. Господи, как же Шумахер устал от этой публики! Ничего, терпеть осталось недолго.

— У меня сюрпризик, босс. Не возражаешь, подскачу ненадолго?

— Чего стряслось?

— Саввушка, у тебя же сегодня банный день?

— Допустим… Помыться хочешь?

— Массажистку привезу. Знатная деваха. Пальчики оближешь. От сердца отрываю.

— На часы смотрел? Ночь на дворе.

— Так она для ночи и заряжена. Аж дымится.

Плешак почмокал губищами в трубку.

— Чего-то, Жорик, много крутишь в последнее время. Гляди, себя не запутай.

Неприкрытая угроза (и не первая) убедила Шумахера, что он поступает правильно, очень правильно.

— Ты не прав, Саввушка, — заметил с обидой. — Если кто-то про меня поет, это от зависти. Отлично знаю, кому это выгодно.

Плешак недоверчиво хмыкнул.

— Ладно, подгребай. Я в Валентиновке. Адрес знаешь.

— Минут через сорок буду. Чего-нибудь прихватить с собой?

По-хамски не ответив, Плешак вырубил связь.

Раздраженный, Шумахер вышел из кабинки — и увидел нечто такое, что разом его протрезвило. От писсуаров на него пялилась рослая, поросшая шерстью обезьяна, облаченная в серые брюки и кожаную куртку. То есть, разумеется, это была не обезьяна, а человек, но сходство поразительное. Вплоть до злобных свинцовых глазок, отливающих алым угольным пеплом. Совершенно неуместно Шумахер припомнил старый анекдот про пьяного грузина, который встретил в парке негра. Грузин в изумлении: «Вай, обезьяна!» — на что негр возмущенно: «Я не обезьяна. Я студент из Сенегала, учусь в Университете дружбы народов!» — Грузин еще больше удивился: «Вай, говорящая!»

В голову пришла паническая мысль: неужто Савва, подонок, опередил? Повел взглядом вдоль стен, прикидывая, сумеет ли проскочить мимо обезьяны, и приметил две ноги, обутые в каучуковые ботинки американской пехоты, с тупыми носками, задранными вверх. Он узнал ботинки, принадлежащие Шалиму Юсупову, оставленному на посту телохранителю.

— Деньги давай, — сказала обезьяна низким, утробным басом. — Давай деньги!

Шумахер молча достал вместительное портмоне: денег там было немного — тысяча с небольшим в долларах и сколько-то в рублях. Кинул грабителю, отвлек внимание — и попытался проскользнуть к выходу, но обезьяна оказалась чрезвычайно проворной. Поймала портмоне и одновременно ухватила Шумахера за плечо и, раскрутив, отбросила назад к кабинке.

— Не шали, приятель, — прогундосила с укоризной. — Ты уже свое отбегал.

— Как отбегал? — возмутился казначей. — Ты хоть знаешь, кого грабишь?

— Кого? — заинтересовался волосатик, сверкнув алыми, нечеловеческими глазками.

— Про Савву Плешака, надеюсь, слышал?

— Нет.

— Скоро услышишь. Я его правая рука.

— Твой Плешак — он кто?

Корин действительно не мог уразуметь, кого заловил. По виду вроде интеллигент — чернявый, говорливый, — но чересчур шустрый. Страха нет в глазах. Настоящий интеллигент давно бы обкакался от страха. Они на расправу жидкие. Корина мучила жажда. Но если это интеллигент, кровь у него отравленная, пить нельзя.

— Это его район, Плешака, — объяснил Шумахер. — А ты, парень, похоже, залетный. Лучше бери бабки и убирайся, пока я добрый.

— А-а, — обрадовался Корин. — Так ты бандит? А раньше кем был? В прежние времена?

У Шумахера разом заныли все зубы, но врожденная доблесть ему не изменила и он сохранил присутствие духа. Внутренний компьютер бойко просчитывал варианты. Это, конечно, псих. Или снежный человек. Но откуда в Москве снежный человек? Нет, это псих, сбежавший из клиники. Главное, не раздражать. С психом всегда можно поладить, если поддакивать во всем. Но и тут важно не переборщить. У Шумахера был большой опыт обращения с шизами. В банде их полно, включая Савву. У них начинается припадок в двух случаях: если противоречат или, напротив, слишком поспешно соглашаются. Правда, этот какой-то особенный псих, первобытный. Возможно, жертва неудачного медицинского эксперимента. Черт знает что творится нынче в больницах, особенно в тех, которые поставляют за бугор донорские органы.

— Послушайте… э-э… господин грабитель. — Шумахер заговорил елейным тенорком. — Вы, как я понял, испытываете затруднение в деньгах. Те, что я дал, вряд ли вас устроят. Почему бы не поехать ко мне домой? Сколько вам нужно? Пятьдесят тысяч? Сто? Извольте. Ссужу. Для такого смельчака не жалко.

— Хитрый, да?

Шумахер готов был поклясться, что нащупал верную нотку. Участки кожи вокруг носа и на лбу, где не было шерсти, у обезьяны порозовели. Шумахер расценил это как признак довольства.

— И потом, — уже увереннее продолжал он, — я мог бы познакомить вас с Плешаком. Полагаю, вы ему понравитесь. Возможно, он предложит хорошую работу. Фирма нуждается в отчаянных, крепких парнях. Будешь купаться в зелени.

Корин с грустью определил: все-таки интеллигент, тварь! Прикидывается бандюком, но на самом деле — интеллигент. Двуличный и желеобразный. Пересчитал купюры в портмоне — о-о, на первый раз больше, чем надо.

— Поди-ка сюда, Плешак, — поманил волосатым пальцем.

С приятной улыбкой Шумахер осторожно приблизился. И лишь в последнее мгновение, словно озаренный вспышкой молнии, постиг, что это смерть. Ноги оторвались от пола, и он хрястнулся мордой о кафельную плитку. Корин наступил ему пяткой на позвоночник и одним резким движением рук, как гайку из резьбы, вывернул башку из грудной клетки. Шумахер не почувствовал боли, лишь тоненько екнуло сердце и на затылок, почудилось, просыпался с неба золотой, сверкающий поток.

ГЛАВА 7

Следователь Гурамов устроил ей очную ставку с Олегом. Перед тем Аня провела более трех суток в камере-одиночке, но не в тюрьме, а почему-то в районном УВД. За это время она приспособилась к новому положению и похудела килограмм на пять. Самой тяжелой была первая ночь: деревянный топчан, тарелка пшенной каши и кружка кипятка с несколькими чаинками на ужин — и полная неизвестность. У нее отобрали даже сигареты. Вдобавок с интервалом в два-три часа ее навещали два сильно поддатых милиционера. Только начинала задремывать, свернувшись в клубок, как громыхал железный засов, открывалась дверь и врывались дюжие мужики в форме. Они не причинили ей зла, приглядывались, цокали языками, обменивались многозначительными фразами, типа: «Неплохо бы на закуску, а, Сень?» — «Не-е, вдруг гнилая, Вань!» — и исчезали. Один раз она взмолилась: «Ребятки, чем пугать, угостили бы сигареткой!»

Менты загоготали, и тот, который Сень, отдал свой чинарик: «На, докури!» Она взяла, докурила, ничего.

Пыталась молиться, не помогло. Костя Бакатин с дыркой во лбу стоял перед глазами. Ей не выпутаться, нечего и думать. Сперва предстоит чистилище в виде так называемого предварительного следствия, а потом… Суд в России, как и в советские времена, остался самым гуманным и справедливым в мире. За два убийства им с Олегом дадут пожизненное заключение, потому что, как она слышала краем уха, на смертную казнь по распоряжению Запада наложен мораторий. По-видимому, жизнь кончилась, хотя недавно ей казалось, что она и не начиналась.

Наутро ее, невыспавшуюся, растрепанную, неумытую, отвели на второй этаж в кабинет, где ждал следователь. На сей раз Дмитрий Антонович был настроен иронически и его короткие рыжие усики смешно топорщились. Но ей было не до смеха.

— Что-то вы со своим боссом разбушевались, — укорил со слюдяным блеском в кошачьих глазах. — Напрасно не послушалась моего совета, Анна Григорьевна. Написала бы признание по англичанину, может, не пришлось бы мочить соучастника.

Аня жалобно моргала, она понимала: оправдываться бессмысленно. Как, перед кем оправдаешься, если на тебя наехал грузовик?

— Неужто и дальше будешь упорствовать?

— Я никого не убивала. — Аня сама почувствовала, какой это детский лепет.

Гурамов угостил ее сигаретой, дал прикурить. Все как в кино. Потом вежливо, корректно объяснил, что ждет ее в том случае, если чистосердечно даст показания, а также наоборот, если, неумно защищая подельщика, будет изображать невинную дурочку.

— В принципе дело хоть завтра можно передавать в суд, — уверил следователь. — Два трупака налицо, улик выше головы. Мотив понятен. И все же, Анна Григорьевна, вы чем-то мне симпатичны, хотелось бы помочь. Я же понимаю, вас принудил к соучастию любовник. По-человечески это так трогательно… Суд обязательно учтет. Любовь — и все прочее…

— Какие улики? — вякнула Аня. — Нету и не может быть никаких улик.

— Вы всерьез? — Следователь посуровел. — А пистолетик? На нем, миленькая, ваши отпечатки, и ничьи другие. Да и не было больше никого в квартире. Разве что господин Стрепетов забегал удостовериться. Ну это нам свидетели прояснят. Кстати, редкий в моей практике курьез. От свидетелей отбоя нет.

Аня заикнулась об адвокате, чем немало потешила Гурамова.

— Будет вам адвокат, конечно, будет. Как же без адвоката? У нас же диктатура закона. Сам президент объявил. Но я бы советовал вот о чем подумать. Стрепетов на свободе, и он не дурак. Против него пока нет прямых улик, буду честен. Если он придет с повинной и свалит оба трупа на вас, а ему подскажут, как это сделать, то вы, милая барышня, из-за решетки не выйдете никогда. Так что пошевелите своими нежными извилинами.

— Зачем вы это делаете? — чуть слышно спросила Аня. — Вам хорошо заплатили?

Неожиданно следователь подмигнул прозрачным кошачьим глазом.

— Конечно, заплатили, как же иначе? Все не так трагично, Аня. Все можно уладить, если наберетесь ума. — Он оставил полпачки сигарет и ушел.

Следующие три дня и три ночи она провела в каком-то тяжком полузабытьи. Не помнила, что ела, с кем разговаривала, большей частью лежала на деревянном топчане (нары!), уставясь в потолок. Два раза в день, утром и вечером, милиционер выводил ее в туалет, и там она торопливо оправлялась, ожидая, что кто-нибудь обязательно ворвется. «Не выйдешь отсюда никогда!» — вот о чем думала все долгие, бессмысленные, глухие, как стена плача, часы.

На четвертый день следователь свел ее на очной ставке с Олегом. Кроме них и Гурамова, на краю стола примостился розовощекий паренек в форменной куртке с петлицами — протоколист. Гурамов официальным тоном предупредил, что будет задавать вопросы, а они по очереди отвечать, и все, что они скажут, может быть использовано против них в суде.

Олег выглядел как обычно: собранный, спокойный, с проскальзывающей по серым глазам насмешливой полуулыбкой — абсолютно уверенный в себе. Аня хотела спросить, на свободе ли он или, как и она, сидит в камере, но не спросила. Буквально через несколько минут ей стало казаться, что она не знает этого человека, что кто-то другой в знакомом обличье сидит перед ней, красивый, умный, с Олеговыми движениями и манерой говорить, но все же не тот, с кем она много недель подряд не вылезала из постели; и когда она это осознала, то вовсе утратила способность соображать. Очная ставка длилась чуть более часа, и к концу она уверилась, что Олег ее предал, пошло и мелко. Но как раз это задело ее меньше всего.

Сначала следователь уточнил их личности, потом адреса, потом род занятий, и дальше начался спектакль абсурда, разыгрываемый на потеху то ли пареньку-протоколисту, с неимоверной скоростью барабанящему на «Эрике», то ли неведомым зрителям. Из вопросов следователя, если поставить их в ряд, неукоснительно вытекало, что они двое, директор «Токсинора» и его менеджер-переводчица, являются такими изощренными злодеями, каких и в криминальной Москве нечасто встретишь. Простодушного англичанина, сэра Смайлза, они пристукнули либо в целях шантажа (?), либо с целью присвоения каких-то таинственных счетов в цюрихском банке «Альтаир», а затем, дабы замести следы, с садисткой изощренностью избавились от сообщника, изобразив второе убийство результатом любовной ссоры между менеджером-переводчицей и водителем фирмы. Возводимая следователем конструкция преступления не поддавалась логическому осмыслению, в ней все было нелепо, и вскоре Аня перестала следить за сутью допроса, зато остро сознавала, что каждый ответ, небрежно оброненный Стрепетовым, оставлял некий люфт для домыслов, бросал на нее, Аню, смутную тень подозрения. Олег легко принял правила чудовищной игры, навязываемой Гурамовым, и всякий раз, отвечая, словно намекал, что если что-то и было — шантаж, убийство сообщника, присвоение банковских счетов, — то он поражен ничуть не меньше следователя. «Бедный мальчик… — грустно думала Аня. — Как же ты до смерти перепуган…»

Наконец Гурамов с победным видом откинулся на стуле и произнес:

— Все, приехали, господа… Не хотите ли что-нибудь сказать друг другу? Это разрешается. Пожалуйста. Боюсь, другая такая возможность представится не скоро.

Парнишка-протоколист сдавленно хмыкнул и поднял руки над «Эрикой», демонстрируя, что не собирается больше ничего записывать. Олег посмотрел ей в глаза глубоким, завораживающим взглядом.

— Не переживай, Аня. Даже при самом плохом раскладе мы тебя вытащим. За стариков не беспокойся. Я их не оставлю.

До Ани не сразу дошел смысл его слов. По губам следователя скользнула дьявольская усмешка. Это ее встряхнуло.

— Олег, опомнись! Это же все туфта. Они нас запутывают, а ты поддаешься. Хочешь свалить на меня, а получается, подыгрываешь им. Соберись, Олег!

— Никуда не денешься, — торжествующе заметил Гурамов. — Против улик не попрешь.

— Господин следователь, — вскинулся Стрепетов, — хочу сделать заявление.

— Сколько угодно. Не стесняйтесь.

— Прошу подвергнуть госпожу Берестову психиатрической экспертизе. Полагаю, это кое-что прояснит.

— У вас есть основания?..

— Да, мне стало известно, что Анна Григорьевна состоит на учете в психдиспансере. Вот справка.

С сокрушенным видом он достал из нагрудного кармана какую-то бумажку, передал Гурамову. Тот пробежал ее глазами с удрученным выражением лица. Аня замерла, будто под наркозом: фарс приобретал все более фантастические формы.

— Почему же не сказали об этом раньше, Олег Васильевич?

— Сам узнал недавно… Да и не хотелось доставлять ей лишние страдания.

— Да, разумеется… это несколько меняет картину… Ах, Анна Григорьевна, Анна Григорьевна, как же вы так? Плюс ко всему и наркотики.

Бледная как смерть Аня сказала:

— Можете сколько угодно издеваться, ни с кем из вас я не буду больше разговаривать.

— Понимаю, — глубокомысленно согласился следователь. — Ломка началась.

Он нажал на столе кнопку — и за Аней явился милиционер, который отвел ее на первый этаж в камеру. Ей хотелось поскорее остаться одной: было о чем подумать. Если Олег и этот Гурамов вдруг сговорились, то для нее это, в сущности, ничего не меняет. Ее песенка все равно спета. Но что-то все же тут было не так, концы не сходились с концами. Слишком она незначительная мишень, чтобы затевать сыр-бор и палить по ней из тяжелой артиллерии. Если такая девочка, как она, кому-то начинает мешать или как-то провинилась, ей просто привязывают груз к ногам и топят в Москве-реке. Или устраивают еще что-нибудь, не требующее больших затрат. А тут — на тебе! — целая карусель. И уж совсем не нужен весь этот цирк Олегу, который мог просто вышвырнуть ее из «Токсинора».

Что-то тут не так, но что? Зачем запихивать ее в камеру и сводить с ума? Когда Олег объяснял, что на него наехали, и просил ее встретиться с каким-то могучим паханом, чтобы дать ему время для маневра, он безусловно был искренен. А что же происходит теперь? Почему ее выпроводили, а Олег остался? Какие козни они плетут со следователем? Может быть, Олег пытается его перекупить? И что за дурацкая затея со справкой? Где он ее раздобыл? Бедный мальчик! Перед тем как стать мутантом, рыночником, он мечтал совсем об иной судьбе. Однажды, размягченный вином, стыдливо посмеиваясь, признался, что в детстве сочинял стихи, написал целую поэму и отправил ее в «Пионерскую правду». Анечка не застала, но была когда-то такая детская газета, и там напечатали кусочек из его поэмы. Можно представить, как гордился собой шестиклассник Олежек, сероглазый малыш… Куда это все подевалось? Стихи! Боже мой!..

Клацнул дверной засов — и ее мирное затворничество окончилось. В камеру впихнули двух новых постоялиц. При первом же взгляде на них Аня поняла, что кошмар продолжается. Обеим женщинам было далеко за тридцать, и если бы Аня встретила их на улице, то, вероятно, поспешила бы уступить дорогу. Героини телепередачи «Фактор риска», из тех, кто в тюрьму попадает, чтобы отдохнуть от слишком бурной жизни на воле. У одной во всю щеку синий желвак, вторая — в перекошенном набок рыжем парике с овечьими кудряшками и в таком гриме, как для съемок в фильме ужасов. Обе рослые, крепенькие, пьяненькие — и целеустремленные. Дружно подошли к нарам, уставились на нее.

— Подвинешься? — спросила одна. — Или будешь весь лежак занимать?

Аня молча переползла к стенке. Дамы уселись, обосновались, закурили. Между ними пошел такой разговор:

— Что-то, Люся, давно я свежатинки не пробовала, а ты?

Вторая ответила басом:

— И не говори, подружка. Ничего, ближе к ночи оттянемся. Давай покемарим чуток.

Сказано — сделано. Привалились друг к дружке и разом захрапели. Аня не испугалась. Конечно, бабешек подсадили, чтобы она не скучала. Привет от следователя Гурамова.

Потихоньку сползла с нар, но не до конца. Одна из бабенок цепко ухватила ее за щиколотку.

— Куда, сучонка?

Чудно: только что храпела, пускала сиреневые пузыри — и вдруг точно капкан на ноге. Ее товарка тоже очнулась. В четыре пронзительных глаза ее изучали. Не такие уж пьяные оказались, как изображали.

— Что вам надо? — спросила Аня.

— А ты как думаешь?

— Вас Гурамов послал?

— Хуямов, — ответила та, которую звали Люся, с синей щекой. — Ты, сикушечка, не рыпайся, хуже будет.

— Я не рыпаюсь, с чего вы взяли?

— То-то и оно. Умная очень, да? Посмотрим, как утром запоешь. После ночи любви. Ну-ка, поведай о себе. Все по порядку. Кто родители, какие болезни? Как докатилась до жизни такой?

— До какой?

— Как убивицей заделалась?

— Я не убивала, вам неправду сказали.

— Нам пока ничего не сказали, это ты нам скажешь.

— Отпустите, пожалуйста, ногу. Больно.

— Вся боль впереди, детка, — гулко, насмешливо прогудела женщина-привидение в гриме. Из-под рыжего парика выпутались черные пряди. Ухватила Аню за вторую ногу, и в мгновение ока она оказалась зажатой между двумя плотными, тугими тушами.

— Ну? — гукнула Люся.

— Что — ну?

— Давай подробности, сикушечка.

— Угостите сигареткой, пожалуйста.

— На, кури. — Привидение достало пачку «Явы», но лишь только Аня потянулась, со смехом отдернуло руку. — Свои надо иметь.

— Пусть курнет, — разрешила Люся. — После-то не до курева будет.

— Что вы хотите со мной сделать? — поинтересовалась Аня без энтузиазма.

— Мало не покажется, — уверила Люся. — Затрахаем так, как ни один кобель не трахал. Любишь трахаться, да? Или только убивать намастырилась?

Наверное, она уже должна была трястись от страха, но Ане стало смешно. Надо же, какие ушлые, расторопные бабенки — и силы немеряной… Хорошо бы они ее придушили — всем напастям конец. Неожиданно — от тоски, от душевной пустоты — на нее напал говорун, все рассказала: и кем была, и как влюбилась в директора «Токсинора», и чем все кончилось. Да так складно выходило, бабищи заслушались, не перебивали. У нее самой на душе полегчало. Правильно говорят: хоть в колодец, да выплесни беду. Вскоре все трое сидели на краешке нар и дружно дымили.

— Да-а, — задумчиво протянула Люся. — Видишь, Ильюша, у богатеньких тоже свои заморочки.

— А то, — горестно отозвалось привидение-Ильюша. — Помнишь, как я надыбала пять штук у этого фраера?

— Помню, милая. Тебе Шурик чуть башку не оторвал.

— Скотина он был и остался… Что же нам теперь с этой горемыкой делать?

— А что можно сделать, раз подписались?

— Скажите, девочки, — полюбопытствовала Аня, — вам велено меня совсем прибить или только помучить?

— Сказать, что ли, Иля?

— Скажи, Люся. Токо сперва хорошо бы косячок давануть. Что-то башка больно чудная.

— Тогда надо Михалыча звать. — Люся скатилась с нар и бухнула в дверь кулачищами, вся камера содрогнулась.

Из-за двери отозвался юный суровый голос:

— Чего безобразничаете? А ну — тихо!

— Кликни Михалыча, сынок. Срочно.

— Счас кликну, хулиганка, не обрадуешься.

Через несколько минут дверь со скрипом отворилась и весь проем загородил тучный, пожилой милиционер. Они с Люсей о чем-то пошушукались, и что-то милиционер с укоризненной улыбкой передал из рук в руки, сопроводив подарок предостережением:

— Поаккуратнее там, шибко не увлекайтесь.

— Когда это мы увлекались, Михалыч? — обиделась Люся.

Вернувшись на нары, отсыпала товарке серого порошка из пакетика, и они мигом свернули по сигарете: Ане не предложили. Ильюша сказала:

— Зачем тебе, только будет перевод добра.

— Да я не очень и люблю.

После пары затяжек дамы расслабились, подобрели. И видно было, что обеих тревожит какая-то тяжелая мысль. Аня решила, что момент благоприятный для задушевного разговора.

— Вы, девочки, не сомневайтесь насчет меня. Я сопротивляться не буду. Выполняйте свою работу. Хотелось бы, конечно, чтобы не очень больно.

Люся, почесав синюю щеку, степенно растолковала:

— Нам тебя, девушка, мочить западло, раз ты невинная. Мы ведь тебе поверили. Правда, Илья?

— Чего же не верить, цыпленка сразу видать.

— Но дело не такое простое, как кажется. Во-первых, аванс взяли. Во-вторых, репутация. В нашем с Илей бизнесе репутация дороже всего. Конкуренция большая.

Ильюша вдруг сдернула с головы парик и утерлась им, как полотенцем.

— Не совсем ты права, Люсечка. Базар какой был? По нашему усмотрению, верно? Главное, показания. Или нет?

— Так-то оно так, — согласилась Люся. — Наследить не хотелось бы.

— Какие показания? — спросила Аня, не слишком надеясь на ответ.

Но Люся процедила сквозь зубы:

— Не догадываешься? Твоего гаврика замазать, который тебя слил, подонок. Любовничка твоего. Будто он нам заказ оплатил.

— Вы его знаете?

— Фотку видели. У-у, кобель вшивый! Таких надо в колыбели душить… Ладно, ужинать пора, девоньки, да спатеньки. Утро вечера мудренее.

Вторично бабахнула в дверь, чуть не рассадив ее кулаками. Опять молодой голос пригрозил расправой, но Люся урезонила:

— Не ругайся, сынок, денежку получишь. Ну-ка дверцу приоткрой, чего попрошу.

Мент послушался, загремел запором. Люся сунула в протянутую руку зеленую бумажку.

— Давай живо в ресторан, туда и обратно. Значит, мясца подашь, закусочек. Чего-нибудь сладенького. Водочки возьми обязательно шведской. Пивца свеженького. Ильюша, мороженое будешь кушать?

— Для Аньки пусть принесет. Полакомится напоследок.

Милиционер вернулся через полчаса с огромной корзиной. Весь лежак заставили яствами. Особенно выделялись большие куски горячего, дымящегося мяса на фаянсовом блюде, приправленного тушеными овощами. Сопровождали угощенье две литровые, квадратные бутылки воды и с десяток жестянок с пивом. Лично для Ани милиционер поставил хрустальную вазочку с разноцветными шариками пломбира «Баскин-Роббинс».

— Посидишь с нами, Сережа? — пригласила Люся, кокетливо прикрыв ладонью синюю щеку.

— Не положено, — буркнул сержант, метнув красноречивый взгляд на Аню.

— Не робей, — хохотнула Ильюша. — Принуждать не будем.

— Что ж, — сержант почесал затылок, — пока начальства нету, чарку можно принять.

— Кто сегодня на смене? — спросила Люся. — Никак Емельянов?

— Он самый.

— Дак его тоже зови.

Ужин затянулся до глубокой ночи и ничем не отличался от обыкновенного застолья, кроме того, что проходил в КПЗ. Сотрапезники шутили, смеялись, рассказывали анекдоты, под конец, как водится, взялись петь. Спели «Из-за острова на стрежень…», «Зачем вы, девочки, красивых любите?», «Подмосковные вечера» — старинный проверенный репертуар, разбавленный несколькими уголовными шлягерами, которые Аня слышала впервые, зато дамы и милиционеры выводили их с особым томительным чувством, будто молились. На Аню все поглядывали с сочувствием, особенно Емельянов, пятидесятилетний капитан с морщинистым, печальным лицом схимника и забавным седеньким хохолком. Он подкладывал ей закуски, мясца попостнее и, опьянев, произнес дрогнувшим голосом:

— Эх, девонька, у меня дочь на тебя похожая. Не дай Господи твоей судьбы!

У сержанта Сережи свои проблемы. Он был деревенский, окончил милицейские курсы, до того служил на границе. В Москве по-настоящему так и не освоился, чувствовал себя чужаком. Твердо знал одно: здесь надо постоянно ухо держать востро, иначе подметки срежут. А то и голову. И тут, как на грех, влюбился. Затеял строить семью. Но девушка попалась, как он чувствовал, не совсем ему по плечу. Мало того, что из высшего общества, родители крупные фирмачи, так еще восточных кровей. То ли армянка, то ли грузинка, по деликатности он толком не выяснил. Звали Кариной. Влюбился безумно, и она вроде к нему тянулась, не брезговала его профессией, не попрекала. Вдобавок вдруг оказалась на четвертом месяце, и надо было срочно решать, то ли признаться родителям и попросить благословения, то ли делать аборт.

После трех-четырех стопок сержант проникся к Ане особым доверием и попросил совета.

— Не понимаю, в чем затруднение?! — возмутилась Аня. — Если любишь, женись. Хоть на эфиопке.

— Это все так, но батя у ней отмороженный. Карина говорит, если узнает, что нагуляла до свадьбы, отправит на родину в аул — и поминай как звали.

— Она кто по жизни?

— Карина? Да никто, домашняя. При родителях… Меня еще вот что смущает. Второй месяц гуляем, а она на четвертом. Как-то не совпадает вроде. Хотя до меня девушкой была.

— Она как объясняет?

— Да никак. Говорит, ежели с первых дней не доверяешь, как же после будем жить.

Люся и Ильюша, внимательно прислушивающиеся, громко заржали, как две кобылы на лугу. Капитан Емельянов беззлобно пожурил подчиненного:

— Эх, Сережа, как ты был лаптем, так и остался. Любая подманит. Нету в тебе мужицкой проницательности.

— Почему нету, товарищ капитан? Я же сам кровь видел.

С Ильюшей от смеха случился дергунчик, и она в экстазе истрепала парик в лохмотья. Аня успокоила влюбленного юношу.

— Никого не слушай, Сережа. Был у нее кто-то или нет, не имеет значения. Главное, чтобы любила. Ты уверен, что она тебя любит?

— Еще как! Сам удивляюсь. Такая девушка, из богатой семьи… Можно представить, какой у ней выбор… На днях куртку подарила за сто баксов. Без всякого повода. На, говорит, накинь на себя. А то ходишь в своем френче, как обсосок. А у самой слезы на глазах…

Тут уж и Люсю прихватило, повисла на плечах у Емельянова, простонала:

— Капитан, миленький, отведи в сортир, а то опписаюсь!

Сквозь дымку прощания Аня смотрела на всех с умилением. Чудесные достались ей поминки.

…Люся и Ильюша давно посапывали, похрапывали с боков, мерно вздымаясь, как два вулканических пригорка, а она бодрствовала, не хотела потратить последние часы на сон. Скоро наступит вечное забытье, где уже не будет ни зеленой травы, ни солнца, ни вкусной еды и питья, ни мужчин и женщин… Не заметив как, не закрывая, кажется, глаз, очутилась в полутемной пещере, где со стен свисали белые сталактиты, а по дну, недоступный зрению, гремел мощный водяной поток. Ей не было страшно, а как-то томно, потому что она знала, что в пещере не одна: кто-то наблюдает за ней из дальнего угла, осветясь двумя огоньками. Но это был не друг и не враг, а совсем иное, не земное существо, которое — она сознавала — вот-вот заговорит с ней. И от того, что она услышит, зависело ее будущее… Потом вдруг стены пещеры расступились и открылся спуск к реке, по которому поднимался пожилой, даже старый человек с бледным, как у покойника, лицом. Человек делал какие-то знаки, словно звал к себе, но у нее не было сил подняться.

Пробуждение было мгновенным и ужасным. Тонна груза навалилась на живот и на грудь — и сразу стало нечем дышать. Железные пальцы стиснули горло, но давили постепенно. В уши журчал сочувственный голос: «Не боись, деточка, потерпи. Скоро будет хорошо…» Попыталась вырваться, выскользнуть из-под ворочащихся глыб, но это было все равно, что спихнуть могильный пласт земли. «У-у-у!» — изошлась чумовым стоном, но звук утонул в шершавой ладони, смявшей рот. Вслед за тем сверлящая боль хлынула в живот, поднялась до затылка — и Аня потеряла сознание…

ГЛАВА 8

Около часа ночи приехал в Сокольники. Двое таксистов его проматросили, испугались страхолюдной внешности, подсадил пожилой частник, одинокий «бомбист», который всю дорогу потел от страха. Корин трепещущими ноздрями с удовольствием впитывал знакомый едкий запах. Точно так же, он знал, вспотеет Кириенок, когда он до него доберется.

Он был благодарен частнику за безрассудное мужество, но оставлять в живых его не следовало. Мало ли что. Сдуру стукнет, а Корину вовсе ни к чему, чтобы кто-то сел на хвост. Эта ночь принадлежала только им двоим — ему и Анеку Берестовой.

— Вон метро, — робко, не оборачиваясь, сообщил водила. — Дальше куда, извините?

С ностальгическим чувством Корин озирался по сторонам. Вот его малая родина. Здесь ему знаком каждый переулок, каждый кирпичик, не говоря уж о парке, в котором он когда-то выпил свою первую кружку пива и поцеловал свою первую женщину, но не Аню, нет. Как ни странно, это случилось еще задолго до романа с Анастасией Вадимовной, материной подругой. Притом среди бела дня. С пацанами они рыскали по парку, как волчата, в поисках приключений и наткнулись на одинокую мамзель, которая сидела на скамейке и о чем-то мечтала. Рядом лежали пачка сигарет и зажигалка. «Сейчас покурим», — пообещал Корин дружкам и смело приблизился к женщине. «Тетенька, не угостите сигареткой?» Наткнулся на взгляд, который потом долго ему вспоминался. Будто ошпарили кипятком изумрудного цвета, плеснули прямо в лицо. «Смелый мальчуган, — улыбнулась женщина. — Кое-кто от тебя поплачет. Что ж, на, бери!» Протянула пачку, а когда нагнулся, неожиданно ухватила за уши, притянула к себе и впилась губами и зубами в его рот. Первый поцелуй длился, может быть, несколько секунд, а черная кайма возле рта сходила потом целый месяц. «Ты что, ох…ла?!» — От испуга двенадцатилетний Корин неумело выматерился, а зрелая сучка в ответ звонко рассмеялась. Она оставила на нем свое клеймо. Что за женщина? Встретить бы ее снова… Э-э, да что теперь вспоминать…

— Вон туда, — показал он частнику. — В переулок и сразу направо.

Водитель заколебался.

— Может, сойдете здесь? Бензин на исходе.

Наглая ложь облегчила Корину задачу, развеяла сомнения. Тот, кто лжет, недостоин жизни.

— Тут рядом, не бзди.

Водитель, как загипнотизированный, медленно въехал в переулок и вскоре уперся фарами в глухую кирпичную стену.

— Здесь же тупик… — В растерянности обернулся.

Не лицо, а готовая маска смерти. Корину захотелось поболтать со своей жертвой, прежде такого за ним не водилось. Обычно испытывал отвращение к тварям, обреченным на заклание.

— Много за ночь набегает?

— Когда как… Браток, если нет денег, ничего… Я не в обиде.

— Почему соврал насчет бензина? У тебя полбака.

— Испугался… У вас что-то плохое на уме? Если нужна машина, пожалуйста, берите.

— Не дрожи, стыдно… Тебе сколько лет?

— Шестьдесят пять… На пенсию нынче не проживешь, а это так… Старуха сильно хворает, на лекарства подрабатываю.

В салоне завоняло уже не только потом.

— Раньше кем был, до пенсии?

— По-всякому… Пятьдесят лет на производстве… Вам если угодно деньжат… Вот есть сотни полторы. С обеда гоняю. Пожалуйста, берите.

— Эх, мужик, мужик… — вздохнул Корин. — Что же с тобой делать? За вранье надо наказывать, сам, наверное, ребятишек учишь. Внуки есть у тебя?

— А как же? Двое: Сема и Манечка. У ней именины завтра. Четыре годика. Хотел велосипед подарить.

— Теперь уж, похоже, не подаришь. Отдарился, дед.

Не выдержав напряжения, водитель ринулся на волю, с неожиданной сноровкой отворил боковую дверцу и уже соскользнул одной ногой, но это было все, что он успел. Корин рванул его назад и пару раз стукнул башкой о баранку с такой силой, что хрустнула то ли кость, то ли пластик. Водитель обмяк и затих, обвалился на сиденье.

Корин вылез из машины и вытащил старика наружу. На руках отнес к мусорному баку и положил на землю. Пусть отдыхает. На пьяных и покойников в Москве давно никто не обращает внимания, вполне может и день, и два посмердеть.

Потом сел за руль и отогнал машину на соседнюю улицу, на ту самую, где жила Анечка Берестова. Живет ли теперь, вот в чем вопрос. Корин пока не ощущал ее близкого присутствия.

Подъезд был снабжен кодом, и он потратил несколько минут, тыкая наугад в кнопки, пока не открыл. Поднялся на третий этаж и позвонил в знакомую дверь, обитую коричневым потертым дерматином. Дверь действительно была знакомой, хотя он ни разу не приходил к Анеку домой, это тоже похоже на чудо. Его привел сюда рок.

Пришлось звонить три раза, пока внутри не началось шевеление.

— Кто там? Чего надо? — прозвучал мужской раздраженный голос.

— По делу. Откройте, пожалуйста.

— По какому делу?

— По коммерческому. По какому еще? Хорошее предложение.

Сообразовавшись с дверным «глазком», Корин нагнул голову, чтобы выглядеть просто сильно бородатым мужчиной. Но того, кто стоял за дверью (вероятно, отец Анека), это не обмануло. Корин услышал ехидный совет:

— Сходи сперва в парикмахерскую, коммерсант.

Корин понимал, что если не войдет, то придется ждать до утра, а это очень долго. И потом — его время ночь, а не день.

— Позови Аню, папаша, — попросил. — Она меня знает.

Для невидимого собеседника эти слова прозвучали как «Сезам, откройся!». Дверь мгновенно распахнулась во всю ширь, и перед Кориным предстал невысокий, коренастый мужчина в трусах и майке, что характерно, тоже похожий на обезьяну: с опухшей будкой, небритый, с шерстью на груди — ну будто родственник. В руке он держал для острастки небольшой плотницкий топорик — надежное оружие мастерового. На Корина смотрел, прищурив для верности один глаз, вторым излучая небесное сияние.

— Зачем тебе Аня?

— Одноклассники мы. Учились вместе.

— Врешь! Аньке четвертак, а ты, поди, мой ровесник.

— Я из экспедиции, — нашелся Корин. — Год в тайге без роздыху. Малость и оброс.

— Ага, — удовлетворенно кивнул мужчина. — Значит, ходку сделал. На это похоже. Ишь как от тебя, братец, говнецом тянет.

— Может, впустите?

— Зачем? Какие у тебя могут быть с Аней общие интересы?

Для Корина не составляло труда отобрать у допросчика топорик и войти, но он медлил. Анекин папаня смотрел на него в упор диким, похмельным глазом, не выказывая и тени страха. Удивительно! Родич?

— Долгий разговор, — сказал он. — Не на пороге же базарить.

— Тоже верно, — согласился хозяин и вдруг воровато оглянулся. — Однако для хорошего разговора требуется нормальное обеспечение. У тебя есть с собой?

— С собой нету.

— Так слетай. Ночная палатка за углом.

Корин колебался лишь мгновение.

— Хорошо. Я мигом.

Через пять минут вернулся с запасом — две бутылки белой и ящик пива. Он уже твердо знал, что Анека нет в квартире, и настроился на выяснение адреса. Скорее всего это будет нетрудно.

Хозяин ждал его в дверях, как будто и не сдвинулся с места. При виде ящика и бутылок у него с негромким щелчком открылся второй глаз.

— Молодец! Вижу, правильный человек. Проходи.

Уселись на кухне, и хозяин предупредил, что надо вести себя тихо, иначе проснется Валентина и подымет хай.

— Тебя как зовут, служивый?

— Эдуард.

— А меня Григорий Серафимович. Длинно, да? Зови дядей Гришей, не обижусь. Наливай!

Корин пить опасался, не знал, какое действие произведет спиртное, не шарахнет ли по мозгам, но все же пригубил водочки. Зато Григорий Серафимович с огромным наслаждением осушил полную чайную чашку. И сразу задымил «Явой».

— Так-то, — вздохнул с облегчением. — Теперь можно потолковать. А то я, веришь ли, со вчерашнего дня насухую, аж нутро спеклось. Тебя увидел в «глазок», думал, черт за мной явился. Дакось еще полчашечки для закрепления результата… Да ты, Эдик, говори, не стесняйся. Чего от Ани понадобилось? Только сразу предупреждаю: замуж за тебя не пойдет.

— Почему?

— Больно вид у тебя срамной. Ночью встретишь — обмереть можно. Опять же, биография подмоченная. Я лично ничего против не имею, но ее не склонишь. Она нынче высоко летает, рукой не достать. На подкуп не надейся. У ней денег куры не клюют.

— Где же летает, если не секрет?

Григорий Серафимович ногтем большого пальца ловко сковырнул крышку с бутылки пива.

— Тебе зачем?

Взгляд у него окончательно прояснился, набряк житейской мудростью. Корин уже сообразил, что от этого пьянчуги, не ведающего страха, адрес можно вызнать только обманом. Другие способы не годятся. Ни пыткой, ни долларом его не возьмешь. Это не интеллигент.

— На самом деле про деньги вы к месту вспомнили, дядя Гриша. Я Анеку задолжал энную сумму. Еще до экспедиции. Теперь появилась возможность отдать. По частям, конечно.

— И много задолжал?

— Страшно сказать. Десять штук зеленых.

— Опять врешь, — обрадовался хозяин, освежив себя половиной пивной бутылки.

— Почему? — изобразил обиду Корин.

Вся эта тягомотина начала ему надоедать. Привычная ярость закипала в груди, волосики на спине затрещали. Он незаметно скрипнул зубами, смиряя себя. Если накатит, с собой не справишься, раньше времени прибьешь зануду, и откуда тогда взять адрес?

— Ты когда у ней занимал?

— Говорю же, до экспедиции. Второй год пошел.

— У ней, Эдик батькович, таких деньжищ отродясь не бывало. Откуда им взяться? Она же не воровка. С матерью ей помогали за квартиру платить.

— Так она не с вами живет?

На просветленные очи Григория Серафимовича набежало облачко грусти.

— Зачем, скажи на милость, ей с нами жить? Ей время цвесть, нам дотлевать. Молодежь нынче культурная. Стариковской вони не переносит.

— Не подскажете адресок?

Григорий Серафимович не успел ответить, на пороге кухни возникло новое действующее лицо. Сравнительно молодая женщина в ночной ситцевой рубахе до пят, закутанная в шерстяной платок. У Корина в паху зачесалось, до того она была похожа на Анека — с теми же глазами и с тем же изящным, узким овалом лица. А главное — волосы, стекающие белым золотом до плеч. Сходство исчезло, как только баба запричитала:

— Ой, Гриня, что же лихоманки на тебя нету! Ты кого привел на ночную гулянку?! Как же у вас стыда нету, добрым людям спать не даете?

— Цыц! — оборвал муж. — Сперва разберись, потом вой. Не привел никого, сам пришел. Спроси лучше, кто это.

— А то не вижу. Господи помоги!

— То-то и оно, что не видишь. Жених это Анькин. Из экспедиции вернулся. При солидном капитале.

Женщина вгляделась в гостя повнимательнее, побледнела, едва слышно пробормотала:

— Чур, нечистая сила! Чур, меня!

— Вот тебе, бабонька, и гора Арарат. Поздно открещиваться. У них сговорено с Анькой. Недоглядели мы мать. За десять тыщ зеленых ее купил. Адреса только пока у него нету. За адресом пришел. Верно, Эдик?

— Не совсем так, но… Да вы садитесь с нами, хозяюшка.

Женщину будто ветром перенесло к плите, совсем уж непотребно заголосила:

— Гони его, Гриня, гони поскорее! Разве не видишь? Беда лютая наведалась. Протри пьяные зенки. Не человек это, даже не пьянь. Мамочка моя… Помилуй Господи Исусе, спаси нас окаянных!

Терпеть дальше эту срамоту Корин не смог. Это было выше его сил. Протянув руку, ухватил бабу за рубашку, сграбастал, повалил себе на колени, поперек туловищем. Кликуша пискнула еще разок и притихла, свесилась к полу золотой волной. Больше не трепыхалась в опытных руках.

— Адрес давай, — зловеще процедил Корин, борясь с желанием переломить хребет теплой, мягкой человеческой тушке, перегрызть шейную вену. От женщины пьяняще пахло близкой кровью. Если бы ворохнулась, он бы не удержался.

К его изумлению, похмельный мужик и тут не выказал ни страха, ни возмущения, лишь голубые глазенки полыхнули запредельной глубиной.

— А ведь я знал, что придешь, — произнес задумчиво. — С вечера предчувствие было. Когда Васька, сволочь, на палец не долил.

— Твоей бабе жить три секунды, — предупредил Корин, бешено искря. «Господи, спаси и помилуй!» — неумолчно неслось с пола.

— Зачем тебе Аня? — Григорий Серафимович спросил таким тоном, словно ничего не произошло и они по-прежнему судачили с гостем о том о сем, попивая водочку.

Корин заподозрил, что у мужика не все в порядке с головой, может быть, началась белая горячка. За долгие месяцы неустанной охоты он еще ни разу не сталкивался со столь неадекватным поведением жертвы. Может, поганый алкаш вообще не знает адреса дочери? Тогда тем более нельзя убивать женщину. Колоссальным усилием он смирил прущую из сердца ярость и оскалился в усмешке.

— Дядя Гриша, ты, наверное, жить устал? Так пожалей супругу. Вон ей как больно…

Пальцем надавил на нервный узел у женщины под ухом, бедняжка истошно завопила.

Григорий Серафимович озадаченно склонил голову.

— Надо же… Сколь лет с ней живу, случалось, поколачивал под горячую руку, но такого не слышал. Ты что же, Валюта, потерпеть не можешь? Дело-то сурьезное.

Корин засмотрелся, как безумец, бормоча несуразицу, наливает водку в чашку, и пропустил момент, когда тот с неожиданным проворством перегнулся через стол и наотмашь махнул бутылкой. Подлый удар не нанес Корину больших повреждений, разве что левое ухо оглохло, зато в мозгу произошел сбой. Он мгновенно забыл, зачем явился, зато определил, что зло, замаскированное на сей раз под добродушного алканавта, вступило в решительную схватку. Оно открылось — и это большая удача. Рыча, он сбросил с колен бабу и поднялся на ноги. Рванул рубаху на груди, чтобы свободнее дышать. Волосы на загривке встали дыбом, из глаз полетели алые искры. На него было страшно смотреть, но Григорий Серафимович не испугался. Шмыгнул в коридор — и вернулся со своим плотницким топориком. До белой горячки ему было еще далеко. Он знал, что драка предстоит жуткая и волосатое чудовище ему скорее всего не одолеть, но на душе установилась тишина. Бессмысленные годы отступили прочь. Он снова был полон азарта, как в те благословенные времена, когда каждый новый день сулил надежду на лучшее. Хорошо, что довелось встретиться с обидчиком лицом к лицу. Он всегда надеялся, что чудовище, день за днем глумившееся над ним по телевизору, дразнившее рекламой и голыми девками, смущавшее заморским раем, лишившее человеческой доли, рано или поздно попадет к нему в дом. Всего, что оно, чудовище, отобрало у него, ему показалось мало, и оно явилось за женой и дочкой. В роковую минуту он не чувствовал себя одиноким, рядом поднялись из могил тысячи, миллионы мертвых — и все тоже с топориками, пиками, удавками и кистенями. Григорий Серафимович весело заржал.

— Что же ты, Эдик, никак сомлел? Подходи, бери нас с потрохами. Или слабо?

Корин пошел на него не прямо, а сделал обманное движение, шагнув к плите. Потом прыгнул, но прыжок оказался неточным, потому что полудохлая баба, ворочающаяся на полу, успела вцепиться ему в ногу. Свистнул топорик и вонзился ему в плечо, попутно срезав часть щеки. Корин рыча стряхнул груз с ноги и, получив еще удар в голову, дотянулся до глотки алканавта. Сдавил жилистую мужицкую выю, повалил врага под себя. Остальное было делом техники…

Обернулся к женщине. Та сидела привалясь спиной к ножке стола, неистово, мелко крестилась. Вместо лица перед ним плавало черное пятно с двумя бледными щелками.

— Где Анька? — проревел, отрыгнув. — Говори, сука!

Женщина не слышала — умирала. И он не сумел ей помешать.

ГЛАВА 9

Около двух месяцев, день за днем, Микки Маус наседал с «Токсинором». Сначала Сабуров отбрехивался, не придавая нажиму большого значения — каприз магната, не более того, потом, когда понял, что это не так, всерьез задумался. Затея со всех сторон выглядела нелепой, но ведь поначалу так выглядели все самые успешные начинания Микки. Он всегда действовал на опережение и редко ошибался. К тому же там, где другие ломали шею, он лишь туже набивал мошну. Трихополов, разумеется, авантюрист, но самой высшей пробы, и ему, безусловно, покровительствует нечистый. Однако даже учитывая все это и делая сноску на мистическую подоплеку вообще всех событий, происходящих в России, Сабуров воспринимал предложение магната как что-то абсурдное. Он навел справки: «Токсинор» — крупная коммерческая структура, официально занимающаяся недвижимостью, а чем еще — Бог весть, — с филиалами в Питере и Саратове, с налаженными международными цепочками, солидным капиталом и достаточно прочным положением на фондовом рынке. Образно говоря, один из великого множества больших и малых насосов, откачивающих из подыхающей страны живые соки; но вопрос совсем в другом. Какое отношение к такого рода бизнесу мог иметь пожилой, из последних сил практикующий психиатр? Выходит, имел, раз Микки так настойчиво насуливает фирму. Для тех, кто хоть мало-мальски знаком с Трихополовым, не являлось секретом, что знаменитый олигарх, приближенный ко двору, меценат и покровитель обездоленных, еще ни единой копеечки, никогда и ни при каких обстоятельствах не выкинул на ветер. Это он, в подражание какому-то американскому собрату-миллионеру, установил у себя в загородном поместье платные телефоны для гостей. И он же однажды, на глазах у Сабурова, бешено, до сердечного приступа торговался с деревенским мужиком, поставлявшим на кухню свежие яйца, творог и сметану. Никакой фантазии не хватит, чтобы заподозрить такого человека в безотказной благотворительности. Можно предположить другое: Микки, предлагая «Токсинор» Сабурову, готовит из него подставную фигуру, некоего директора Фукса на случай точно спланированного банкротства. Это пока единственное объяснение настойчивой щедрости магната, хотя и мелковатое.

Сабуров знал, что прежний директор арестован по обвинению в каком-то кошмарном тройном убийстве. По газетам прокатился ряд сенсационных разоблачений. Выдвигались разные версии, но все авторы единодушно склонялись к тому, что преступление, безусловно, имеет политический характер, поэтому истинный виновник останется безнаказанным и дело ни в коем случае не дойдет до суда. А если дойдет, то посадят «стрелочника», вроде простодушного директора «Токсинора», который якобы сперва «заказал» миллионера-англичанина, а после собственноручно замочил водителя и свою любовницу.

Именно любовница директора «Токсинора», а точнее, противоречивость сведений о ней заинтересовали Сабурова. По одним публикациям выходило, что она была сообщницей директора и тот, избавляясь от опасного свидетеля, задушил ее во время изощренного полового акта; по другим — ее расчленили в камере предварительного заключения и подкупленные менты разбросали части туловища по мусорным бакам, причем, как говорилось в одной заметке, из этих частей в Институте Склифософского удалось собрать сразу двух женщин: одну молодую, другую старую, но с одинаковым генетическим кодом.

Сабуров позвонил одному из своих пациентов, высокопоставленному работнику прокуратуры, и попросил уточнить, что на самом деле произошло с фигуранткой. Через час получил информацию, к которой внутренне был готов: Анна Григорьевна Берестова жива-здорова, ее не расчленили, не удавили и не посадили на кол, хотя попытка устранить ее как свидетеля имела место. Сейчас она проходит обследование в коммерческой психушке в Малаховке.

— Неужто на «Белой даче»? — удивился Сабуров.

— Так точно… Удовлетворите мое любопытство, уважаемый профессор. Чем вас заинтересовала эта дама?

— Медицинская тайна, дорогой друг.

— Понимаю, — хмыкнул прокурор. — Но тогда вам придется поспешить. Вы же знаете, после того как наши подопечные побывают на «Белой даче», у них уже не остается никаких тайн.

Пациент из прокуратуры, радуясь возможности оказать услугу, сообщил еще некоторые сведения о фигурантке. Девица образованная, закончила иняз, владеет несколькими языками. До того как устроиться в «Токсинор», зарабатывала переводами для различных издательств. Бытовой проституцией, судя по всему, не занималась и даже не баловалась наркотиками. У директора пользовалась абсолютным доверием, возможно, потому, что пришла в «Токсинор» прямиком из его постели. Есть еще интересная деталь. В этот же период при странных обстоятельствах погибли и ее отец, и мать, но девица жила отдельно, снимала квартиру и вряд ли имела отношение еще и к этому убийству. Оно даже не включено в делопроизводство. Ее родители были незначительными людьми: отец — бывший мастер-механик, мать — преподавала математику в младших классах. Их смерть не представляла общественного интереса.

Попрощавшись с прокурором, Сабуров закурил вторую за утро, сверхнормативную сигарету. Его томило неясное предчувствие, сродни тому, какое бывает при смене атмосферного давления. Может, так и было: среди ночи он просыпался от взрывов самой мощной за это лето августовской грозы и два раза пил корвалол. Он не понимал, почему его так живо занимает незнакомая сотрудница «Токсинора», но будто по наитию чувствовал, что должен ее повидать. Заработала интуиция, он всегда ей подчинялся. Правда, был логический повод: Микки Маус втягивал в непонятную историю, поэтому нелишне узнать о том, что происходит в «Токсиноре», изнутри, не ставя в известность магната. Приближенная к директору фирмы особа отлично подходила на роль информатора. Добраться до нее для Сабурова не составляло труда. На «Белой даче» работал некто Гаврюша Митрофанов, бывший ученик Сабурова. Лет двадцать назад он помог этому парню защитить кандидатскую диссертацию, хотя, по всем прогнозам, Митрофанова должны были прокатить. Гаврюша был чертовски талантливым молодым ученым, но с отвратительным характером. Благодаря склонности к какому-то животному, совершенно немотивированному хамству Гаврюша Митрофанов за три года настроил против себя половину кафедры, а те, с кем он не успел вступить в конфликт, все равно опасались его злобного нрава и не чаяли, как от него избавиться.

Сабуров сделал для своего незадачливого ученика почти невозможное: предварительно заручился поддержкой своих собственных друзей и почитателей (на кафедре их было немало) и на защите выступил с блестящей речью, в которой, кроме лестных научных оценок, присутствовал яркий моральный акцент. Он призвал коллег отрешиться от эмоций, насколько это возможно, и не ломать судьбу талантливому человеку из-за его скверного характера, который в первую очередь вредит ему самому. Напомнил, что все на свете суета сует, кроме ее величества Науки, которой все они преданно служат. Неожиданно это подействовало: тайным голосованием диссертация Митрофанова прошла с перевесом в два шара.

На банкете Гаврюша, изрядно нагрузившись, поблагодарил учителя в присущей ему хамоватой манере. Обведя взглядом пирующую кафедру, цинично заметил: «Паноптикум, не правда ли, Иван Савельевич? Мою диссертацию большинство из них, разумеется, приняло на свой счет. Еще бы! Ранние признаки паранойи. И вот от таких людишек иногда зависит судьба открытий! Однако спасибо за поддержку, хотя, полагаю, справился бы и сам».

Через год Гаврюша Митрофанов перевелся в Институт Сербского с прицелом на место заведующего отделением, и всякие отношения между ними прервались. А когда началась вся эта заваруха по перекройке старушки-России на западный манер, тут уж и вовсе привычные связи нарушились у всех. Удалые реформаторы один из первых сокрушительных ударов нанесли именно по отечественной науке. Научные центры валились, как грибы, подточенные червями, создатели супертехнологий и глобальных проектов спешно переквалифицировались в жестянщиков, а те, кто порезвее и посмышленее, паковали чемоданы и разбегались по всему миру, как крысы с тонущего корабля. У старшего поколения, в котором сверкало целое созвездие блистательных имен, осталась одна забота, как заработать на хлеб насущный и худо-бедно обеспечить надвигающуюся старость. Всего несколько лет понадобилось, чтобы превратить грозный, могучий интеллект страны в копоть и пыль. Дольше всех сопротивлялся военно-промышленный комплекс, но и его дни были, по всей видимости, сочтены.

Издали Сабуров все же следил за успехами бывшего ученика по публикациям в медицинских вестниках и огорчился, когда узнал, что тот оставил прежнюю тематику и перебросил мослы в коммерческую психушку. Это означало, что, подобно тысячам других, сломался и Гаврюша Митрофанов.

Психушка «Белая дача» была не обычным медицинским стационаром для лечения больных с нарушениями психики, а скорее неким пересыльным пунктом, отстойником для господ, потерпевших поражение в беспощадной борьбе за капитал. Подобные заведения оказались совершенно необходимы для обновленной, свободной России, прорубившей очередное окно в Европу. Этакий престижный хоспис для богатых людей, еще вчера с презрением взиравших на мельтешение черни, а сегодня вдруг приговоренных на списание более удачливыми побратимами. Простой человек, бывший совок, о таком приюте, как «Белая дача», мог только мечтать: пребывание здесь стоило пятьсот долларов в сутки. Палатными врачами работали светила медицины, профессора и доктора наук, и если верить телевизионной рекламе, в этом замечательном, суперсовременном центре здоровья, находящемся под покровительством Сороса, ставили на ноги самых безнадежных больных, избавляя от психозов, депрессии, шизофрении, паранойи, болезней Паркинсона и Альцгеймера, попутно излечивая онкологию и СПИД, не говоря уж о таких пустяках, как малазийская гонорея и эпилепсия. Все это стало возможным благодаря прямым связям «Белой дачи» с ведущими медицинскими центрами в Мичигане и Филадельфии, а также беспошлинным поставкам патентованных медикаментов, виагры и акульего хряща. Самое забавное, что некоторые известные бизнесмены, ввиду неизбежного ареста, являлись в клинику добровольно, и тот факт, что ни один из обитателей «Белой дачи» не возвращался оттуда живым, их ничуть не смущал: это как раз вполне укладывалось в фантасмагорическую логику рыночного бреда.

Сабуров принял решение и, полистав телефонную книжку, нашел номер коммутатора «Белой дачи». Еще минут десять ушло на то, чтобы связаться с Гаврюшей Митрофановым. Наконец в трубке зазвучал ничуть не изменившийся, грубый, хамский голос бывшего ученика.

— Проще дозвониться до президента, чем до тебя, Гавриил Стефанович, — попенял Сабуров, едва поздоровавшись. — У вас там что теперь, филиал КГБ?

Узнав учителя, Гаврюша обрадовался:

— Сколько лет, сколько зим, Иван Савелич? Как здоровье, как детишки? Слышал, колдовством занялись? Предсказываете будущее?

Доктору не хотелось продолжать разговор в легкомысленном тоне, тем более уж кто-кто, а Гаврюша прекрасно осведомлен, что у него нет детей. Своеобразный все же человечище. Ни одной фразы не произнесет без подковырки. Сабуров медлил обратиться с просьбой, неизвестно, какая последует реакция — Гаврюша непредсказуем. Обменялись, как водится в таких случаях, малозначащими репликами, и вскоре Митрофанов сам перевел разговор в нужное русло.

— Кстати, Иван Савелич, я ведь тоже собирался звонить.

— Верится с трудом, мальчик мой.

— Истинная правда… Как-никак, некоторым образом я ваш должник, а Гаврюша долги привык отдавать. В той шарашке вы единственный человек, с которым мне удавалось найти общий язык.

— Это верно. На остальных ты все больше лаял.

— Иван Савелич, только чистосердечно Каково ваше материальное положение? Думаю, не ахти?

— Как у всех бывших… Звезд с неба не хватаем.

— Есть возможность немного подработать.

— Ну да? Неужто в хваленом центре здоровья?

— У вас есть возражения? — В вопросе Гаврюши прозвучала незнакомая нотка — враждебность? Не привычное хамство, а именно враждебность. Или настороженность, несвойственная ему прежде.

— Избави Бог, Гавриил Стефанович. Никаких возражений. Польщен. Искренне польщен. И что за халтурка?

— Ничего особенного. — В голосе Гаврюши явное облегчение. — Раз-два в неделю подъехать на консультацию. Чистая формальность. Нагрузка минимальная. Но платят, в общем, неплохо.

Не дождавшись никакой реакции, добавил:

— За час надувания щек — минимум триста баксов. Плюс кормежка. У нас неплохая столовая.

— Ого! — восхитился Сабуров. — А максимум сколько?

— Зависит от того, как потрафите здешнему начальству, — и снова незнакомый блудливый смешок.

«Удивляться нечему, — с грустью подумал Сабуров. — Прилепили тебе каинову печать, братец. Да и я ничем не лучше». Вслух произнес растроганно:

— Спасибо, Гаврюша, что вспомнил про старика… В таком разе у меня тоже есть маленькая просьба.

— Да?

— Хотелось бы повидать одну вашу пациентку. Это трудно?

— Не думаю… Кто такая?

— Берестова Анна Григорьевна… Поступила около месяца назад.

После короткой паузы Митрофанов сухо спросил:

— Чем вызван интерес, Иван Савелич?

Соврал Сабуров непринужденно:

— Чистое совпадение. Прочитал о ней в судебной хронике… Прелюбопытный случай. Я тут готовлю статью для немцев, аккурат укладывается в материал. Но если затруднительно, то…

Вторая пауза длилась дольше первой, и ответ прозвучал еще суше:

— Полагаю, Иван Савелич, вы понимаете, что нашим пациентам вряд ли можно помочь? Специфика, так сказать, производства.

— С какой стати я должен кому-то помогать? Опомнись, Гаврюша. Самому бы кто помог.

— Хорошо… Когда хотите подъехать?

— На какой она стадии?

— На переходной, предпоследней.

— Ага. Так я бы прямо сегодня и подскочил. Часиков в пять годится?

— Договорились, жду, — отрубил Митрофанов и по-хамски, первый повесил трубку.

Как ни странно, после сумбурного разговора отступила накопившаяся за ночь душевная хмарь и он почувствовал себя взбодренным, словно после лесной прогулки. Что бы это значило?

По-простецки, через дверь, окликнул Татьяну Павловну, и та явилась в белом, стерильно чистом халате, с убранными под розовую косынку волосами и с серебряным подносом, на котором дымилась его утренняя чашечка кофе со сливками.

— Танюша, напомни, что там у нас после обеда?

Взметнулись черные брови.

— Я же докладывала… приедет банкир Михальчук, ему назначено на четыре.

— Правильно. Позвони и отмени. Мне надо отлучиться.

— Иван Савельевич, но как же так? — Медсестра поставила перед ним кофе и тарелочку с гренками. — Как я отменю? Они могут рассердиться.

Доктор дружески обнял ее за талию, привлек к себе.

— Ладно, говори, что случилось? Почему плакала?

Татьяна Павловна высвободилась из его рук и стала боком. От нее пахло духами, как от целой цветочной оранжереи.

— Иван Савельевич, бывают же такие люди, да?

— Ну?

— Этот адвокатишка, Гарий Рахимович, помните, обещал?

— Что обещал?

— С Остапушкой поспособствовать. Чтобы пораньше отпустили.

— Ну и как?

— А никак. Слова одни. Обманщик подлый, вот он кто.

— Ты что же, Танюша, переспала с ним?

— Вы же знаете, Иван Савелич, я ради мужа на все готова.

Татьяна Павловна стояла уже почти спиной, чтобы доктор не увидел ее лица, вспыхнувшего алым цветом. Его умиляла сохранившаяся способность краснеть у женщины, прошедшей огни и воды.

— И как он в постели, этот павлин?

— Иван Савелич! Иногда вы такое скажете, прямо стыдно слушать.

— Не мне, Таня, осуждать, но как ты могла поверить прохиндею? У него на лбу написано, что он козел.

Татьяна Павловна сдержанно хихикнула в ладошку.

— Пусть козел… Ради Остапушки я…

— Брось, Танюша… Десять лет прошло. Поди, забыла, как он выглядит, твой Остапушка.

— Неправда ваша! — В гневе Татьяна Павловна обернулась к нему пылающим лицом. — Любовь никогда не стареет.

— Ты действительно так думаешь?

— Я не думаю, я знаю.

Сабуров отпил кофе, захрустел хлебцем.

— Хорошо, я поговорю с адвокатом. Вряд ли будет толк, но поговорю.

— Вас он не посмеет ослушаться, — сказала она как о чем-то само собой разумеющемся.

— Ты так и не ответила, каков он в постели?

Новая вспышка зари.

— Иван Савелич! У него изо рта несет, как из помойки. О чем вы говорите!

— Да-а, — вслух задумался доктор. — Непостижимая вещь — женская любовь…

Прежде чем открыть глаза, Аня попыталась понять, где она находится. С трудом ей это удалось. Она в больничной палате, на соседних койках еще две полоумные женщины. Сколько времени провела в больнице — день, месяц, год, — она не знала. Одна из женщин, ее звали Кира, помешалась на том, что зарезала своего мужа, известного бизнесмена Райского и малолетнюю дочку. Потом хотела убить и себя, но кто-то ей помешал. Убийство она совершила по недоразумению, приревновав мужа к гувернантке Эльвире, француженке по происхождению. Как выяснилось, француженка была ни при чем, на самом деле муж сожительствовал с телохранителем Зурабом, чему Кира получила убедительные доказательства на следствии. Дни несчастной душегубки были сочтены: уже в присутствии Ани она трижды кончала самоубийством — травилась таблетками, душила себя пояском халата и вскрыла вены осколком бутылочного стекла. Каждый раз ей своевременно оказывали помощь: видно, кто-то полагал, что ей еще рано покидать сию обитель скорби. В минуты просветления Кира выказывала себя доброй, компанейской девушкой-хохотушкой, и они с Аней немного подружились.

Вторая постоялица, Земфира Варваровна, была, напротив, свирепой и заносчивой особой с манией величия. Она считала себя гражданской женой президента и требовала, чтобы ее соседки по палате, Кира и Аня, обращались к ней не иначе как со словами: «Ваше превосходительство!» Однако случались дни, когда она вдруг объявляла себя Ириной Хакамадой и усаживалась за сочинение социальной оздоровительной программы радикального толка. Суть программы заключалась в том, чтобы единовременно, по схеме Варфоломеевской ночи, умертвить всех россиянских пенсионеров, заедающих чужой век. Земфира Варваровна признавала, что общая идея принадлежит целой группе молодых реформаторов, но собиралась обосновать собственное, самое гуманное решение проблемы — с применением веселящего газа «Циклон-710». В первый же день, когда Аню поселили в палату, Земфира Варваровна велела ей заполнить анкету из семи пунктов. Первым пунктом значилось: «пол», а последним — «национальный состав». Зачем нужна анкета, не объяснила.

Ане, помимо того что ее пичкали таблетками, пока проводили щадящий курс лечения электрошоком, но готовили к лоботомии; и когда Земфира Варваровна об этом узнала, то точно определила, сколько ей осталось жить. «Не больше полутора месяцев, девочка, — сказала она. — Но и не меньше трех недель. Не волнуйся, время здесь летит незаметно».

Она же, несмотря на свое высокомерие, научила Аню многим полезным вещам: как прятать за щекой таблетки, чтобы не было видно, даже если откроют рот; как правильно отвечать на вопросы медбратьев и врачей, чтобы никто не усомнился, что лечение идет нормально и она в соответствии с регламентом превращается в растение; как избежать лишних пинков и затрещин; как (по возможности) уклониться от совокуплений с санитарами — и еще всякое такое, что сразу не перескажешь. Благодаря ее науке Аня до сих пор сохранила относительную способность к контролю над происходящим, хотя считалось, что она уже находится в коме. Палатный врач Лева Кубрик, интеллигентный господин лет тридцати, черноокий и бледноликий, на утреннем обходе, смеясь, дергал ее за соски и объяснял сопровождавшему его повсюду медбрату Коляну: «Видишь, душа моя, девочка ничего не чувствует. Милермо Крузерум! Завидная судьба. С такой же идиотской улыбкой, ничего не сознавая, и отправится в мир иной. Верно, дитя?»

В ответ Аня радостно мычала и, как учила Земфира Варваровна, пускала изо рта пену.

Труднее было изображать овоща во время сеансов электрошока. Особенно мучительными были предварительные процедуры, когда ее привязывали к столу, надевали на голову колпак, подключали к разным местам датчики, заставляли выпить какую-то горьковатую, вязкую, вроде испорченной сметаны, белую жидкость, — причем все это проделывалось с шутками, прибаутками, со щипками и похлопываниями, словно обряжали большую куклу для детского праздника. Продолжая бессмысленно улыбаться, Аня всеми жилочками ощущала, как погружается в черную, смоляную тоску, из которой один желанный выход — смерть. Поразительно, но первый удар тока, скручивающий истерзанное тельце в спираль и вырывающий из сердца заунывный стон, она воспринимала с облегчением и благодарностью. Мощные разряды несли в себе очистительную силу, срывали с души бренную коросту, подбираясь к сокровенной сердцевине, и так до последнего толчка, после которого она выпадала в осадок и пробуждалась уже в родной палате на знакомой койке…

Установив, где находится, Аня определила и время: утро. Солнечные лучи нарисовали на противоположной стене причудливый узор, напоминающий наскальную живопись. Земфира Варваровна еще спала, уткнувшись носом в подушку. Кира сидела на кровати, свесив босые ноги к полу, и баюкала несуществующего младенца. По щекам у нее катились горючие слезы.

— Баю-баюшки-баю, скоро я тебя убью! — беззаботно напевала дурочка.

Аня послушала минуту-другую, потом прикрикнула:

— Прекрати, Кирка! Земфира заругает.

— Пусть ругает. Я ее не боюсь, — с вызовом ответила Кира — и уронила младенца на пол.

— Ой! Головка разбилась. Кровь из ушек! — заревела пуще прежнего и уже в голос.

Земфира Варваровна, не открывая глаз, рявкнула:

— Смирно! Отставить! Не сметь, поганка!

Кира испуганно притихла, а Аня вежливо объяснила:

— Ваша превосходительство, у Кирочки суицидальное настроение, но она больше не будет.

— Ах не будет?! — Земфира Варваровна распахнула безумные, яростные очи. — Я вот сейчас встану и так ей врежу, шизофреничке, поганые мозги на стену брызнут!

Но выполнить угрозу ей было не так-то просто: за ночь у нее сильно опухали ноги, становились похожими на две посинелые тумбы. Аня перебралась к ней и начала умело массировать ступни и раздувшиеся икры. Земфира Варваровна примиренно заворчала:

— Ты хорошая девочка, а Кирка — сволочь. Зачем нам каждое утро ее представление? Придавить сучку — и дело с концом.

— Вы не понимаете, — плаксиво отозвалась Кира. — У меня душа горюет по невинно убиенным.

— Мозги у тебя набекрень, тварь. Ничего, скоро я их вправлю. А ну подай тапочки!

Вдвоем они кое-как подняли «супругу президента» с кровати, обрядили в халат и подвели к двери. Аня робко постучала, и через некоторое время улыбающийся, ясноглазый медбрат Володя проводил их в туалет, расположенный в конце коридора. Володя был хороший медбрат, не озорник. Пока они оправлялись, он, как положено, наблюдал за ними, покуривая сигарету, и сделал лишь одно замечание:

— Поаккуратнее, девочки, а то заставлю вылизывать.

На что Земфира Варваровна отозвалась довольно резко, хотя и вполголоса:

— Распоясался плебс. Придется звонить в ФБР.

Володя отвел их обратно в палату и, едва они по очереди умылись у раковины, прикатил на тележке завтрак: по тарелке ячневой каши с маслом, брусок творога один на троих, чай в жестяных кружках и хлеб в плетеной корзиночке. Сверх того каждой досталось по крохотному кусочку яблочного мармелада. Кормили в психушке хорошо, жаловаться не на что. Правда, весь мармелад и добрую половину творога сразу съела Земфира Варваровна, но Кира и Аня не возражали, хотя им тоже хотелось сладенького. Чай по утрам давали без сахара, считалось, что он каким-то образом нейтрализует воздействие анаболиков.

— Мой Славик был сластена, — мечтательно припомнила Кира. — Когда я ему бок проткнула, у него из ротика выскочила шоколадка.

— Заткнись, шиза, — с набитым ртом прошамкала Земфира Варваровна. — Иначе за себя не ручаюсь.

Чтобы подольститься, Кира отдала ей половину своей каши.

— Кушайте на здоровье, ваше превосходительство.

— А ты чего? Святым духом питаешься?

— Мне пища не впрок, — и, оглянувшись на дверь, заговорщически добавила: — Попробую себя голодом уморить. Только не выдавайте меня.

— Ну все, — пробасила Земфира Варваровна. — Ты, шиза, меня достала.

С этими словами обрушила на безумную голову самоубийцы пудовый кулачище. Кира полетела с табуретки на пол, при этом зацепила каталку — на пол посыпались тарелки и кружки с чаем. На шум прибежал медбрат Володя и мигом навел порядок: опоясал резиновой дубинкой всех троих, причем первой почему-то досталось Ане.

— Добей, товарищ! — воззвала с пола Кира. — Сделай милость, стань орудием Божьим!

Земфира Варваровна, потирая ушибленное плечо, злобно прошипела:

— Ничего, парень, в пенсионном списке будешь на первой странице.

По всей вероятности, у нее начиналось перевоплощение в Ирину Хакамаду. Володя добродушно заметил:

— Что же вы, девочки, никак не угомонитесь? Пожили бы смирно. Уж немного осталось.

Через час пришел на утренний обход Лева Кубрик в сопровождении медбрата Коляна. Женщины еще не опомнились после утренних побоев, дулись друг на дружку и выглядели как три курицы на насесте. Доктор подсел к Ане, привычно ее растелешил, подергал за соски, похлопал по пузу.

— Что, красотка, электричество не помогает, да? Буянить начала? Будем готовить к операции.

— Как угодно, сударь.

— Дело не во мне. Моя воля, хоть завтра ступай домой. Но ведь опять начнешь палить в кого попало. Признайся, начнешь? Зудит в головенке-то?

Аня попыталась догадаться, какого он ждет ответа. Это важно. Если ответишь правильно, отстанет.

— Зачем мне домой?.. — улыбнулась блаженно. — Лучше уж операция.

Доктор обернулся к Коляну, бычку лет двадцати пяти, который жадно пожирал ее глазами.

— Видишь, Коленька, порчуниум трилениум. Эффект перевернутого сознания. Классический случай. Ей теперь хоть кол на голове теши, все будет делать себе во вред. В некоем высшем философском смысле перед нами продукт окончательного вырождения хомо сапиенса. Молодец, Анна. Так держать. Сегодня решим, когда тебя долбить.

Доктор переместился к Земфире Варваровне, но тут натолкнулся на стойкое интеллектуальное сопротивление.

— Что же вы вытворяете, любезный? — возмущенно загудела «супруга президента». — Хотите получить ноту протеста со стороны японского правительства? Моя программа имеет колоссальное государственное значение, ее Гриша Явлинский одобрил, а ваш, извините за выражение, раздолбай размахался дубинкой. Как это понимать? Как головотяпство или как саботаж?

— Ого, — одобрительно буркнул Лева Кубрик. — Значит, вы у нас, милая дама, нынче являетесь гражданкой Хакамадой?

— Почему нынче? Я всегда ею являюсь. Кстати, вы сами к какой фракции принадлежите? Что-то я не припомню. Уж не от Жирика ли пожаловали вынюхивать?

— Харчиум мобилиус, — объяснил доктор Коляну. — Третья стадия расщепления личности на почве затяжного сексуального невроза. Бывало, Коленька, дамочку всем гаражом удовлетворить не могли.

— Повежливее, любезный! — оборвала Земфира Варваровна. — Оставьте свои фашистские замашки. Вы не на конюшне.

— Ах не на конюшне? — доктор приятно улыбнулся. — А не прописать ли дозу анимазинчика для проветривания мозгов?

— Кого пугаете, юноша? — спесиво протянула Земфира Варваровна. — Сперва проголосуйте ваше предложение. Не наберете сотни голосов. Даже вместе с аграриями.

— Промбутал и азотный душ, — распорядился доктор, и Колян старательно записал распоряжение на бумажку. — Пора ее наконец угомонить.

— Гы! — согласился Колян.

Перешли к самоубийце Кире, которая прикинулась спящей. Лева Кубрик, резко сдернув с нее простынку, хмуро разглядывал пожелтевшее, исхудалое тело.

— Похоже на геморрагическую лихорадку, а, Коль?

— Гы! — подтвердил бычок.

— Интересно, где она ее подцепила? Или у нас в отделении клещи завелись? Эй, чумичка, ты почему такая желтая?

— Не трогайте меня, дяденька, — взмолилась Кира. — Дайте спокойно помереть.

— Тебя никто не кусал?

— Оставьте ее, любезный, — злобно вмешалась со своей кровати «Хакамада». — Это независимый депутат. У нее статус неприкосновенности.

— Немедленно на дезинфекцию, — распорядился доктор. — А толстой нимфоманке два душа. Чтобы симулировала с умом.

На прощание еще разок подергал у Ани соски, на левой груди проступила капелька крови. Аня блудливо захихикала.

Утренний обход закончился, но минут через десять в палату ворвались двое санитаров в кожаных передниках, ухватили визжащую Киру за ноги и за руки и унесли.

— Недолго бедняжке маяться, — прокомментировала Земфира Варваровна. — Не больше трех суток.

— Почему так думаете?

— После дезинфекции дольше не живут. Правда, тут на твоем месте лежала одна сучка, косила под прокладку. Так ее целую неделю дезинфицировали. Двужильная была бабенка. Белугой ревела, но не дохла. Под конец ей пузырь вкатили, только тогда затихла.

— Давно хотела спросить, госпожа Хакамада. Как вам удалось так долго продержаться? Вы, кажется, здесь уже пятый месяц?

— Чего уж там, какая я тебе Хакамада… У меня случай особый, ты на меня не равняйся.

— Я не равняюсь, что вы… Но…

Впервые Аня увидела, как простодушно смеется грозная воительница.

— На понт взяла недоумков. Тот, кто меня сюда подписал, думает, я одну вещь затырила, которая ему нужна позарез. Этакий очень важный документик.

— Но есть же разные препараты?

— Конечно, есть. Да еще какие! Любой язычок развяжут. Но где препараты, там и свидетели. А ему это не надо.

В дверь заглянул медбрат Володя, подмигнул Ане:

— Берестова, на процедуры!

Через час двое санитаров привезли ее обратно на каталке. Небрежно свалили на кровать и ушли. У Ани была перевязана голова, глаза глубоко ввалились в череп, но она была в сознании. Земфира Варваровна удивилась.

— Поздравляю, девочка. Похоже, для тебя электрошок теперь вроде леденца.

— Новое средство испытывали, — еле ворочая языком, объяснила Аня. — Электрошок пока отменили.

— Что за средство?

— Они его называют в шутку «Ваня-трахальщик». Всего один укол, а я так скакала, так скакала. Покруче электричества. Со стола упала, все у них перебила. Еле утихомирили. Ой, Земфира Варваровна, они так веселились… Нашего Леву от смеха скрючило, еле разогнули.

— Мразь свинячья… Ты чего-то больно разговорилась. Гляди, не рехнись.

— Все-таки электрошок лучше, — мечтательно протянула Аня. — После него замечательные сны снятся. А после «Вани-трахальщика» ничего хорошего. Только в горле будто куча песка… А где Кира?

— Кирку раньше вечера не привезут. Может, вообще сразу сбросят в клоповник. Дезинфекция — вещь серьезная.

— Клоповник — это что такое? Крематорий?

— Не совсем… Не спеши, скоро сама узнаешь во всех подробностях.

— Мне обещали лоботомию.

— Лоботомия — это неплохо, — согласилась Земфира Варваровна. — После нее уже ничего не страшно. Будешь как цветок в горшке.

— Поскорее бы, — слабо улыбнулась Аня. — А то лечат, лечат — и все без толку.

Неожиданно в палату влетел медбрат Володя, непривычно озабоченный. Придирчиво оглядел, поправил на безумных одеяльца.

— Ну-ка, девочки, тихо! К нам едет ревизор.

— Кто такой? — спросила Земфира Варваровна.

— Неважно. Доктор знаменитый. Запомните, если кто лишнего пикнет, сразу на правилку. Особенно тебя касается, Хакамада. Прикуси свой японский язычок. Ни одной жалобы, понятно?

— Ишь как задергался, смерд. — Земфира Варваровна презрительно сощурилась. — А того не знает, что давно в пенсионном списке.

Володя не успел ответить, в палату вошел высокий, стройный мужчина с насупленным, как у ворона, лицом. Белый халат сидел на нем как военный мундир. Ткнул пальцем в Хакамаду.

— Эту — убрать.

Больше всего напугало Аню, что неукротимая воительница послушно, молча спустила ноги с кровати, шаря тапочки. Похоже, явился по ее, Анечкину, душу какой-то совсем невиданный зверюга. Володя помог Хакамаде управиться с халатом. От дверей она обернулась.

— Я ведь вас узнала, Гавриил Стефанович. А вы меня?

— Вон! — бросил гость, не поднимая головы. Но лишь только закрылась дверь, его лицо прояснилось, улыбка проступила в черных глазах. — Не надо бояться, Аня. Вполне возможно, у меня для тебя хорошие новости. Только сначала ответь, пожалуйста, на парочку вопросов. Без всякой придури. Договорились?

Его глаза пронизывали насквозь, как два черных сверла.

— Что вам угодно?

— Ничего особенного. Учти, я про тебя знаю все, в том числе и такое, что ты сама про себя не знаешь.

Аня, потупясь, собиралась с духом. У нее давно исчезла надежда выбраться отсюда живой, но воля к сопротивлению не угасла окончательно. Спасибо Земфире!

— Итак, — продолжал страшный визитер, — кто такой Сабуров? Кем он тебе приходится?

— Не знаю.

— Что — не знаешь?

— Не знаю никакого Сабурова.

— Нет, Анна, так не пойдет. — Доктор придвинулся ближе, положил руку ей на живот поверх одеяльца. В его лице, опять обретшем черты ворона, в его мягком, проникновенном голосе не было ни угрозы, ни намека на близкую боль, но Аня остро почувствовала, что от этого мужчины каким-то образом зависели сроки ее пребывания на земле. — Я же просил, без придури. Ты же нормальная, верно?

Она не купилась на его почти ласковый тон. О-о, она слишком хорошо знала эту вкрадчивую интонацию.

— Конечно, нормальная, — сказала уверенно. — Почему я должна быть ненормальной? Я же пью все лекарства.

— И ты никого никогда не убивала, да?

— Не помню, — смутилась Аня. — Знаете, доктор, у меня в голове какой-то кавардак. Словно накачали газу. Но никакого Сабурова я точно не знаю. Не сердитесь, пожалуйста.

— Что ты, Анна, зачем же я буду на тебя сердиться? Наоборот, ты мне очень нравишься. У тебя такие красивые, умные глаза… Наверное, с тобой плохо обращались, но все это позади, поверь мне.

— Считаете, я уже выздоровела?

— Если не знаешь Ивана Савельевича Сабурова, то, возможно, слышала что-нибудь про Илью Борисовича Трихополова?

Аня изобразила мучительное раздумье. Доктор ее не торопил, легонько поглаживал по животу. У нее возникла странная мысль, что он способен погрузить пальцы глубже и вырвать ее кишки.

— Нет, этого тоже не помню, — ответила с сожалением. Никак не удавалось угодить мучителю, а что это был именно мучитель, опытный и беспощадный, она не сомневалась и приготовилась к самой неожиданной и изощренной пытке.

— Так я и думал, — улыбнулся доктор — и опустил поглаживающую руку пониже. — Полагаю, ты не помнишь и Олега Стрепетова?

Аня обрадовалась.

— Ну что вы! Как же! Его отлично помню. Это директор «Токсинора», я там работала до того, как сошла с ума.

— Прекрасно, прекрасно… Он, кажется, был твоим любовником?

Аня порозовела.

— Это было так давно… С ним что-нибудь случилось? Он тоже свихнулся?

— Замечательно… очень остроумно… — внезапно доктор убрал руку, и от страха Аня зажмурилась. Но ничего не произошло. В том же дружелюбном тоне доктор продолжал расспросы: — Это ведь он втянул тебя в эту историю?

— В какую историю?

— Да вот с этими кошмарными убийствами.

— Что вы?! Зачем ему это? Мы отлично ладили. И с работой я справлялась. Пока не заболела.

Доктор укоризненно покачал головой.

— Подумай, Анна. Как же я смогу помочь, если ты мне не доверяешь? Не хочешь быть откровенной?..

— Я доверяю… — голос ее дрогнул, краска хлынула на щеки. — Я думала, вам самому противно.

— О чем ты?

— Наверное, вы хотите немного развлечься?

До него не сразу дошел смысл ее слов. Чернота, беспросветность его глаз одурманивали Аню.

— Не переигрывай, девушка, — сказал он со строгостью школьного учителя, но с каким-то неподдельным сочувствием. — Никому еще не удавалось перехитрить систему. Но ты все равно молодец. Это просто чудо, что до сих пор не сломалась… Твой любовничек арестован, ему не выкрутиться. Припаяют на полную катушку. Слишком высоко вы замахнулись. Не по чину.

— Простите великодушно, доктор, кажется, вы принимаете меня за кого-то другого. Не за ту, кто я есть. К сожалению, не вы один.

— Разумные слова, — одобрил доктор. — Нас всех вечно с кем-то путают… Ладно, готовься к свиданию, Анна.

— К какому свиданию?

— С тем, кого ты не знаешь.

Сабуров со своим бывшим учеником выпили по рюмке коньяка за встречу. Сидели у Митрофанова в кабинете. Разговор не клеился. Слишком далеки были друг от друга и по возрасту, и по амбициям. Митрофанов сдержанно хамил, но это как раз импонировало Ивану Савельевичу. Если что-то в этом мире не меняется, так это дурные привычки. Приятно лишний раз в этом убедиться. Ученик встретил его комплиментом:

— Иван Савелич, дорогой, да вы еще хоть куда! Больше восьмидесяти никак не дашь.

Вопрос с консультациями сладили быстро: Сабуров с благодарностью дал согласие. Но все не мог приступить к цели визита, а Митрофанов и не думал идти навстречу, делал вид, что забыл о просьбе: тоже элемент хамства. Наконец Сабуров не выдержал:

— Кстати, Гавриил Стефанович, как насчет встречи с вашей пациенткой?..

Митрофанов округлил вороньи глаза, потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Извините, учитель, совсем вылетело из головы… Тоже, видно, старею. Напомните, кто такая?

— Берестова Анна Григорьевна. Диагноз: маниакальный синдром.

— Ах да, маньяк-убийца. Кажется, невменяемая. Признайтесь, Иван Савелич, в чем тут заковыка? Наверное, есть какой-то другой интерес, помимо научного? Простите за прямолинейность, но вы же знаете, за каждым нашим пациентом стоят очень солидные поручители?

— Догадываюсь.

— Вдобавок в нашем богоспасаемом заведении повсюду глаза и уши. О вашем посещении непременно станет известно.

— Что же тут предосудительного? В моем посещении, я имею в виду? Гавриил Стефанович, чего-то ты крутишь.

— Избави Бог.

— Утром говорил по-другому. Но я ведь не настаиваю. Если обстоятельства изменились… Тебя кто-то напугал?

— Не в этом дело. Время лихое, не вам объяснять. Наука, политика, бизнес — все сплелось в такой клубок, концов не отыщешь. Не хотелось бы сослепу вляпаться во что-нибудь, от чего после не отмоешься.

Сабуров уже пожалел, что приехал, поддался смутному капризу. Жалел и о том, что встретился с Митрофановым. Он помнил его пусть человеком с дурным, вздорным характером, с непомерной гордыней, с комплексом полноценности, но блестящим психиатром, с очень интересными, перспективными идеями, а увидел обыкновенного заматеревшего хищника, хитроумного и наглого, со знакомым рыночным оскалом. Правда, ничего другого он не ожидал увидеть: «Белая дача» не то место, где собираются херувимы на молитвы, и если уж Митрофанов здесь прижился… И все же одно дело — «с волками жить, по-волчьи выть», и совсем иное — стать волком по крови. Не стоило тратить время, чтобы лишний раз убедиться, как это происходит с людьми.

— Давай забудем, Гаврюша, — сказал устало. — Я тебя ни о чем не просил, ты ничего не обещал. Спасибо за прием, за угощение. А также за лестное предложение. Действительно, почему бы не скалымить сотню-другую? Деньги, как известно, не пахнут… Кстати, насчет того чтобы куда-то вляпаться… По-моему, тут ты страхуешься с опозданием. Куда глубже можно вляпаться после «Белой дачи»?.. Налей-ка лучше на посошок.

Смуглое лицо Митрофанова осветилось мягкой, почти влюбленной улыбкой.

— Знаете, за что я вас всегда уважал и ценил?

— Разве ты, кроме себя, кого-то когда-то уважал? Не шути, солдатик.

— За вашу безрассудность. Ведь вам, Иван Савелич, по большому счету на все наплевать, включая собственную жизнь. Я прав?

— Вот ни на столечко. — Сабуров, усмехаясь, показал кончик мизинца — и потянулся за бутылкой. Самый момент смочить горло. Глупая поездка, нелепый разговор — поскорее забыть.

Митрофанов снял трубку, набрал внутренний номер из трех цифр. Кому-то распорядился:

— Приведи Берестову, сынок, да поживее.

Не успели осушить по рюмашке, как в дверях, после робкого стука, возникло видение в желтом больничном халате, с бледным, прозрачно-светящимся лицом, на котором, словно звездочки в ночи, пылали синие глаза. Видение неуверенно шагнуло — и по кабинету прокатился легкий сквознячок. Сабуров уронил руку с сигаретой на стол. Митрофанов пригласил добродушно:

— Проходи, Анна, садись, не бойся. Вон стул.

Девушка опустилась на сиденье, будто облачко на скалу. При этом сказала:

— Ничего, я постою.

— Вот этот господин, — Митрофанов указал на Ивана Савельевича, — знаменитый профессор. Хочет с тобой поговорить. Твой случай его заинтересовал.

Девушка перевела взгляд на Сабурова, и он готов был поклясться, что увидел в глубине ее зрачков собственное отражение. В одно мгновение он помолодел на десять лет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЭДЕМ

ГЛАВА 1

Эдик Корин, порубленный плотницким топориком, вторую неделю отлеживался в подземном логове и, как зверь, зализывал раны. Ничего не ел, только пил воду из большой черной лужи, натекшей на земляном полу со стен. Для того чтобы напиться, достаточно было выкарабкаться из тряпья и свесить голову с деревянного настила. Когда он это проделывал, десятки, а может быть, сотни крыс, стороживших его покой, с паническим писком разлетались прочь.

По ночам сильно мерз, рваная рана на плече разбухла и нарывала — и у него начинались видения. Та реальность, которую он покинул год или два назад, превратившись в могучего преследователя, смешивалась в этих видениях с яркими образами будущей жизни и с теми местами, куда он обязательно должен переместиться, когда закончит земной подвиг. Однажды он встретился с тем, кто владеет миром и чьим вассалом ему посчастливилось стать после того, как он избавился от всех человеческих упований. Он давно ждал этой встречи, чтобы спросить, скоро ли придет конец его странствиям. Жизнь оборотня не так завидна, как пишут безмозглые сочинители сатанинских трактатов на потребу еще более безмозглой публике, на самом деле она полна муки неутоленных желаний, которым нет конца.

В знойном видении, подобном глубокому обмороку, Корин бродил по Святым горам и заблудился в глубоких сталактитовых пещерах, плавно переходящих одна в другую, и в конце концов ему стало казаться, что он крутится на одном месте, кусая себя за хвост. Со сбитыми в кровь ступнями, задыхающийся от отчаяния, он готов был упасть на землю и умереть, но внезапно увидел смутное зеленоватое мерцание в глубине очередного туннеля. Невыносимый смрад окутал его ноздри, и Корин вздохнул с облегчением. Спасение всегда приходит на пике нравственного и физического истощения, в этом и есть сакраментальный смысл присутствия Властителя тьмы.

Даритель знания восседал в гранитных чертогах на каменном троне и с задумчивой гримасой сосал трубку, у которой чубуком служил натуральный человеческий череп, принадлежащий, как Корин почему-то сразу определил, недоношенному младенцу. Он не испытывал священного трепета, как вроде бы надлежало, а лишь почувствовал изумление оттого, что черты Властителя показались ему знакомыми. Но вспомнить, где видел его прежде, он не смог. Привстав на колени, негромко воззвал:

— Я пришел, ты слышишь ли меня, о Владыка?!

Ответ обескуражил его окончательно. Сквозь клубы вонючего дыма донеслось насмешливое:

— A-а, привет, жертва дефолта! Господи, до чего же ты мерзок! Ну, чего тебе надо, засранец?

— Как чего? — растерялся Корин. — Я служу тебе верой и правдой и рассчитывал на более теплый прием.

Властитель тряхнул чубуком, рассыпав сноп искр, и одна вонзилась Корину промеж глаз, ослепив на короткое время.

— Теплый прием, говоришь? — расхохотался Владыка зловеще. — Если имеешь в виду сковородку, на которой поджаривают таких, как ты, то можно устроить. Но не сейчас, в другой раз.

— Совсем не это, — обиделся Корин. — Про сковородку я вовсе не думал.

— О чем же ты думал, упырь?

— Я хотел всего лишь узнать, долго ли еще мне быть оборотнем?

— Что, надоело?

— Каждый путь утомителен по-своему, государь, но если известны сроки, легче идти.

— Ишь как умно… Ну-ка вякни что-нибудь еще в этом роде, давно я не слышал комариного писка.

— Мне нечего сказать, государь, покорнейше жду дальнейших указаний.

— Ах нечего сказать? Тогда убирайся отсюда, недорезанная сволочь!

Даритель знаний небрежно повел железным перстом, и неодолимая сила ухватила Корина за ворот, раскрутила и швырнула в бездну…

Когда очнулся, ощущая дикую жажду, не мог с уверенностью решить, явился ли ему Властитель воочию или то был фрагмент затянувшегося бреда. В любом случае видение отличалось от всех остальных своей яркостью, достоверностью и каким-то маразматическим душком. Он долго, напившись из лужи, пытался вспомнить, на кого из живых, хорошо знакомых людей похож Властитель; мнилось, реальный образ вот-вот вспыхнет перед глазами, но этого так и не произошло. Лишь в правой части головы, там, где скользнул топорик злодея, от сильного умственного напряжения раздулся желвак, причинявший сверлящую, жгучую боль, и Корин оставил попытки идентифицировать неподдающееся осмыслению.

Зато именно с этого дня он начал выздоравливать. Кошмары сменились долгими фазами спокойного забытья, когда он парил в воздухе, отдаваясь безмятежному течению вечности, словно теплым морским волнам. Ах как хорошо, как славно плыть в неизвестность, не чувствуя ни тоски, ни грешных желаний! Но главное, в этом волшебном полете он общался с Анеком накоротке, постоянно слышал в себе ее зов, ее слабую, тихую мольбу, точно так же, как глухой музыкант слышит звуки чарующей музыки или как слепой нищий видит золотой поток летящих к нему в шапку монет. Он уже знал, как ее найти. Телефон и адресный стол — вот все, что нужно. У него есть ее имя, год рождения и прежний адрес. Осталось добраться до телефона.

Сообразив, как это просто, Корин зарычал от радости и сразу же, впервые за много дней, ощутил голод. Крысы от его рыка в истерике рассыпались по углам, а некоторые попадали в лужу, откуда он выудил одну, кривоногую, остроносую красавицу с удивительно мягким, пушистым тельцем. Со странным чувством родства заглянул в ледяные бусинки-глазки, тоже будто визжащие, посылающие истошный импульс ненависти. Потом надломил хрупкую спинку, не обращая внимания на вонзившиеся в ладонь острые зубы. Крысиный сок и мякоть не утолили голода, так — баловство, пора было позаботиться о настоящей пище.

…На сей раз выбрался на поверхность засветло — и солнце его ослепило. Около часа просидел в зарослях, приводя в порядок зрение. Прислушивался к голосам, доносившимся с дорожек парка, к машинному шуму дневной Москвы — и чувствовал себя одиноко, как никогда не чувствовал под землей. Опасность разлилась окрест, как болото, липла к коже прозрачной пленкой, сидела в каждом шорохе и звуке, но то, что манило душу, было сильнее инстинкта самосохранения. Он не знал, как это называется, но надеялся, что Анек сумеет объяснить. А возможно, никаких объяснений не потребуется. Все слова, придуманные людьми, давно потеряли свой первозданный смысл от долгого употребления, как ветшает ношенная-переношенная одежда, прикрывающая наготу. Наверное, им достаточно будет лишь прикоснуться друг к другу, чтобы восстановилась связь времен.

Возле летнего кафе на выходе из парка расположился целый ряд новеньких таксофонов. Корин подошел к ним смело, не таясь. На нем были все те же куртка и крепкие полотняные штаны, снятые с пьянчуги-интеллигента, правда, и то и другое заляпано кровью, но порыжелые пятна можно различить, если уж слишком внимательно приглядываться. Еще под землей, с помощью старой опасной бритвы с проржавевшим лезвием он обкорнал космы и бороду, кое-как привел себя в человеческий вид. Ему повезло: возле таксофонов крутились трое молодых людей и девица, обряженная в какой-то расписной балахон. Вся четверка мало чем отличалась от него самого: помятые, немытые, небритые — и в очах стеклянный блеск наркоты. Молодежь выколачивала из автоматов жетоны и уже раскурочила два или три, с десяток оставались еще на очереди. Забаву наркоманы сопровождали идиотским ржанием, прибаутками и матом. Редкие прохожие обходили веселую компанию стороной, стараясь не попасться на глаза. Мирная, обыденная сценка дневной Москвы, еще на памяти Корина вступившей в цивилизованное сообщество. Сбор средств на дозу, которая даст молодым людям силу для ночных, более содержательных приключений.

На Корина обратили внимание, лишь когда он подал голос:

— Господа, не продадите ли парочку жетонов?

Ответила девица.

— Че-его? — прохрипела она.

— Хрен через плечо, — в тон отозвался Корин. — Парочку жетонов, говорю, за наличник.

К нему обернулись остальные трое, даже тот, который только что усердно молотил по таксофону здоровенным булыжником.

— Гля, пацаны! Чудо-юдо притопало. Снежный человек. Зачем тебе жетоны, волосатик? В жопу запихнешь?

— Нет, позвонить.

— А денежки есть?

Корин вывернул из кармана смятый комок — и зелень, и отечественная валюта. Наркоманы враз посерьезнели, заоглядывались по сторонам. Чтобы понять их мысли, не надо быть семи пядей во лбу. С десяток шприцев, наполненных эликсиром счастья, предстали их очарованному воображению. Девица первая приняла умное решение.

— В кустики не хочешь сходить, мой хороший?

— Нет, только жетоны.

— Подумай, приятель. — Парняга с булыжником сделал шаг вперед, и двое других сдвинулись с места, охватывая Корина в кольцо. — Милка с виду тощая, но такое умеет. У жмурика встает.

Ситуация Корину не понравилась, он недооценил силу наркотической жажды, владевшей ребятней. Они готовы затеять бузу на виду у всех. Это ему никак не с руки. Надо было поаккуратнее доставать деньги. Мгновенно вспыхнувшее раздражение отозвалось ломотой в висках. Из-за ерунды, из-за жетонов, приходится терять драгоценное время.

— Ладно, — кивнул он. — Айда в кустики, только вы, парни, не подглядывайте. Не люблю.

— Ништяк! Не сомневайся, мужик. Никто не потревожит. На шухере постоим, — хором загудели пацаны.

В помраченное сознание девицы закралось сомнение.

— Эй, красавчик! А сеанс двести баксов. Дешевле не выйдет. Потянешь?

Корин только сумрачно усмехнулся. Развернулся и быстрым шагом направился обратно в парк. Девица вприпрыжку устремилась за ним, догнала, повисла на руке.

— Ах какой мальчоночка деловой! Страсть люблю волосатеньких… Может, авансом заплатишь? Чтобы потом по-культурному, — горячечно дышала в ухо.

— Уймись, — оборвал Корин. — Жетоны есть?

— Конечно, есть… Вон, вон полянка за березками… Давай туда. Никто не увидит. А увидят, миленький, кайф слаще…

Корин оглянулся. Пацаны держались сзади, шагах в двадцати. Что ж, за березками так за березками. Место действительно оказалось удобным и, похоже, частенько использовалось по назначению: неровная, два на три метра площадка с примятой травой, украшенная ковром окурков и пустыми пивными и водочными бутылками, скрытая от любопытных глаз деревьями и кустарником. Девица, продолжая канючить аванс, опустилась на колени и, не мешкая, начала расстегивать Корину штаны. Кодла маячила неподалеку, оттуда донеслось поощрительное: «Не спеши, барин! Все нормалек. Джигиты на посту!» — и затем гулкое ржание в три трубы.

Корин опустил руки на растрепанный, пушистый затылок наркоманки, надавил большими пальцами заушные сонные точки. Девица слабо трепыхнулась и отключилась. Он не хотел ее убивать, но жажда и голод оказались сильнее. Нагнувшись, прокусил вену и сделал, почмокивая, несколько жадных, быстрых глотков. Отравленная кровь была сладковато-желчной на вкус. Он уложил девушку на траву и обшарил расписной уродский балахон. Два глубоких кармана набиты жетонами под завязку. Корин зачерпнул горсть и, согнувшись, нырнул в заросли.

Уже отойдя на приличное расстояние, услышал заунывные крики, будто стая чаек курлыкала над выброшенной на берег китовой тушей.

Сделав большой крюк, Корин вышел на бензозаправочную станцию на берегу канала. На станции, расположенной поодаль от трассы, заправлялось две-три машины; чуть в стороне, словно специально для него, была установлена будка телефона-автомата с застекленным колпаком. Лучше, как говорится, не придумаешь. Из будки великолепный обзор: никто не подойдет незаметно.

Сначала он набрал «09», но нарвался на бесконечные длинные гудки. Видно, что-то переменилось в телефонном секторе с тех пор, как он отсутствовал. Напрягшись, припомнил номер телефона одной коммерческой справочной фирмы, чьими услугами частенько пользовался, когда был молодым, удачливым бизнесменом и чувствовал себя свободным человеком в свободной стране. Ответила барышня и чарующим, нежным голоском попросила назвать номер кредитной карточки. Корин, злорадствуя, продиктовал код: придется расплачиваться одному давнему конкуренту, если тот еще на плаву. Через минуту выяснилось, что да, на плаву, платежеспособен. И вскоре Корин получил вожделенный адрес: улица Дмитрия Ульянова, дом семь…

Ехать через весь город среди дня, под палящим солнцем — нечего и думать, хотя сердце вещало: давай, давай, давай!.. Корин добрел до ближайших мусорных баков и хорошенько отоварился, набил два пакета отличной жратвой: среди прочих доброкачественных объедков попалась половина подгнившей с одного бока жареной курицы и батончик иноземного кекса в нарядной обертке. Плюс к этому — вот уж хорошее предзнаменование! — на две трети полная бутылка красного вина, заткнутая бумажной пробкой. Пробку вынул, понюхал, лизнул — приятно шибает уксусной кислинкой, приторно-сладкое на вкус.

Через ближайший канализационный люк опять спустился под землю и, прежде чем отправиться в путь, плотно пообедал, поглощая вперемешку мясо, ошметки соленой рыбы, с хрустом разгрызая куриные кости, запихивая в рот огромные ломти хлеба. Разумеется, это не та пища, которой требовал организм, но все же лучше, чем ничего. На сладкое умял кекс, запив двумя-тремя глотками густого, прокисшего вина. Бутылку заткнул и спрятал в карман. Пригодится в дороге.

После обильной трапезы его развезло, все-таки раны еще давали о себе знать, и Корин, растянувшись на промозглом полу, покемарил около часа. В томительном, сытном забытье привиделась Анек со слезами на глазах. Она звала его, манила: ну иди же скорее, ну иди же, хватит спать!

Услышав ее зов столь отчетливо, как шум в ушах, он потянулся, вскочил на ноги, стукнувшись макушкой о деревянное перекрытие. Пора!

Подземный город Корин изучил так же хорошо, как когда-то в далеком прошлом все уголки пятикомнатной квартиры на Садовом кольце, и все же, чтобы преодолеть некоторые отрезки, потребовалась изрядная ловкость. Город, оседая в преисподнюю, каждый день устраивал новые ловушки неосторожному путнику. Там, где вчера тянулся ровный туннель в человеческий рост, сегодня чернел глиняный оползень, словно холестериновая пробка, закупорившая артерию; а на том месте, где недавно простиралась бетонная площадка, хоть в футбол играй, плескалось смолянистое озерцо, вдобавок уже заселенное какими-то тварями, норовящими подпрыгнуть из воды и вцепиться в ногу. Приходилось искать обходы, сбивать камнями пудовые замки на железных дверях, запертых навеки, переплывать шумные вонючие потоки, подобные горным ручьям, и каждый шаг грозил увечьем, а то и падением в один из колодцев, куда камень, брошенный вниз, улетал бесшумно, не доставая дна. Однако компас, заключенный в мозгу Корина, не сбился ни разу.

Неподалеку от Манежа, чуть ниже торгового центра, возведенного Лужковым на изумление честному люду и для посрамления иноземцев (нищие россияне забредали сюда, чтобы поглазеть на богатые товары, которые прежде, при поганом режиме, не мечтали увидеть в самом прекрасном сне), у Корина произошла волнующая встреча. Из бокового прохода, словно осы из дупла, выскользнули два точно таких же, как он, волосатых существа, самец и самка. Все трое оторопели. Корин сразу определил, что существа, бывшие когда-то тоже людьми, одичали до такой степени, что с ними невозможен нормальный разговор. На обоих не осталось клочка одежды, сквозь густой волосяной покров посверкивали хитрые, злобные глазки. Правда, самка, бывшая пониже ростом, но заметно массивнее в бедрах, что-то невнятно прохрипела и кокетливо отставила ножку, причем жест можно было одинаково расценить как приглашение к контакту и как угрозу. Минуту-другую подземные жители пристально разглядывали друг друга, прикидывая свои силы, потом одновременно попятились, утробно рыча. Еще мгновение — и парочка исчезла в проходе, оставя на сердце у Корина неприятный осадок. Он дал себе слово, что, если все пойдет по плану, обязательно вернется сюда вместе с Анеком и разузнает, кто это такие. Не исключено, что судьба посылает ему соратников по борьбе.

На поверхность выбрался уже в сумерках, в районе метро «Академическая». Вечер стоял теплый, по-летнему душный, со множеством сильных запахов. После спертого, чистого, естественного воздуха подземелья дышалось с натугой, но Корин давным-давно не обращал внимания на такие мелочи. Привыкший парить на вершинах духа, ко всем проявлениям подлой физиологической сущности он относился снисходительно, отчасти с презрением. Чтобы уточнить направление, он обратился к пожилой женщине, торгующей редиской и зеленью, разложенными на газетке. Все обошлось гладко. У торговки он не вызвал настороженности, а улица Дмитрия Ульянова оказалась совсем рядом, как он и предполагал.

Следующая трудность — подъезд с кодом. Рядом на скамейке расположились двое старушек и вели непринужденную беседу, зорко поглядывая окрест. О-о, он хорошо помнил эту публику: если заподозрят неладное, мигом поднимут хай. Пришлось в отдалении ждать удобного случая, который вскоре представился. Из подъезда выкатилась шумная компания — молодые люди со своими подружками, все сильно навеселе, и пока они выходили, он успел прошмыгнуть внутрь. Сердце билось тугими, ровными толчками, но он не чувствовал близкого присутствия Анека, и это его озадачило.

Дверь квартиры на третьем этаже, обитая кожей. На звонок никто не отозвался. Возможно, Анек еще не вернулась с работы, возможно, сегодня вообще не вернется. Он готов ждать сколько угодно на площадке между этажами, но это чревато непредвиденными осложнениями. Кто-нибудь обязательно его заметит, а по нынешним временам чужой человек обязательно вызовет желание позвонить в милицию. Подергал дверь — вроде бы обыкновенная.

С короткого разбега, сконцентрировавшись, со страшной силой саданул в дверь плечом и, как тараном, снес ее с первого удара. Истошно взвизгнув, она повисла на одной верхней петле. Изнутри он быстро придал ей прежнее положение — и с облегчением огляделся.

Все в квартире дышало ею. Начиная с домашних тапочек в прихожей и кончая косметикой в ванной. Корин не спеша обследовал обе комнаты — спальню и гостиную, а на ее кровати с четырьмя подушками разных размеров, покрытой пушистым серым покрывалом, даже полежал, отдохнул. Он определил две важные вещи: во-первых, это не ее собственное жилье, хотя Анеком пахло ощутимо и внятно; а во-вторых, и это самое печальное, она не наведывалась сюда уже несколько дней, может быть, и недель. И мало надежды, что вернется сегодня. Впрочем, это его не обескуражило. Свидание откладывается, но вряд ли надолго, тем более впереди у них обоих — вечность.

С постели, убаюкав и помассировав онемевшее плечо, он перебрался на кухню, где в стенном шкафу обнаружил несколько банок консервов: тушенка, горбуша в масле, зеленый горошек, а в холодильнике — заплесневелый кусок сыра и еще что-то в промасленной бумаге, подгнившее, не имеющее определенного вида, но бывшее все-таки несомненно едой. Он разогрел на сковородке тушенку с зеленым горошком и вскипятил на плите чайник, радуясь тому, что не забыл, как это делается. Для дальнейших розысков следовало восстановить как можно больше человеческих навыков.

Перекусив, вернулся в гостиную и устроил более тщательный осмотр, надеясь в бумагах и безделушках отыскать какой-то след. Долго изучал телефонный справочник, но звонить никуда не стал. Не принесло результата и исследование платяного шкафа, откуда он всю одежду вывалил на пол. Погружался волосатой мордой в легкие воздушные материи, впитывал трепещущими ноздрями волшебные ароматы ее платьев и кофточек, урчал от удовольствия, но тайну Анекова исчезновения так и не разгадал. Повсюду — на стенах в гостиной, на зеркалах в ванной, на кухне на белом кафеле — оставил свои знаки: яркой помадой засвидетельствовал посещение. Пусть знает, кто за ней приходил. Его кабалистический символ — три смыкающиеся бороздки, след когтей зверя.

Соседи — вот кто может навести на след, и в этом ему неожиданно повезло. Услышав шевеление за входной дверью, Корин поглядел в «глазок» и увидел мальчика лет двенадцати, светловолосого, в опрятной курточке и штанишках. Изображение размывалось, но личико у мальчугана озабоченное, и он явно интересовался Анековой квартирой, бессмысленно топчась на площадке. Главное, не напугать парнишку.

— Кто там? — как можно мягче спросил Корин.

Мальчуган отшатнулся, будто его ударили. Но не убежал.

Корин открыл дверь, стоя спиной к свету, так что лицо оставалось в тени. Спросил весело:

— Тебе кого, молодой человек? Аню?

Мальчуган ответил с запинкой, заведя руки за спину:

— Извините, я увидел с улицы свет… Думал, тетя Аня вернулась.

— Нет, пока не вернулась… А ты кто? Ее дружок?

— Ну… Живу здесь, вон в той квартире… Иногда разговариваем.

— Так заходи! Чего на пороге стоять?

Корин был почти уверен, что мальчишка попытается слинять, и приготовился настичь его прыжком, но тот неожиданно смело шагнул в квартиру. Корин захлопнул дверь. Теперь освещение падало на него прямо, и он ожидал, как мальчик отреагирует на его звериный облик. И был удивлен вторично. Тот не выказал ни испуга, ни замешательства, только спросил:

— Вы ее родственник, да?

— Почему так подумал?

— У вас же ключи, значит…

— Тебя как зовут, малыш?

— Валерик.

— А меня — дядя Эдик… Если хочешь знать, я ее двоюродный брат, — взял мальчонку за теплую, мягкую ладонь и увлек на кухню, усадил на стул. Сам опустился напротив. — Такая оказия, Валерик. Я ведь издалека приехал, в отпуск. Надеялся повидать сестренку, а ее нету. Не подскажешь, где она?

Ребенок поднял на него светлые глаза, полные старческой мудрости.

— Вы не ее брат.

— С чего ты взял? По-твоему, я вру?

Корин уже понял, что перед ним не простой мальчик и что он безусловно что-то знает, но поладить с ним не так уж легко. Он не из того поколения, которое выбрало «пепси», а из следующего, которое уже не имело возможности ничего выбирать и вылупилось на свет исключительно по недосмотру Кириенко со товарищами. В каком-то иррациональном смысле этот мальчик был его, Корина, наследником.

— Чего молчишь? Испугался, что ли?

— Вы не похожи на тетю Аню. Она добрая, а вы нет.

— Я тоже добрый. Хочешь денег? — Пытаясь улыбнуться или хотя бы напустить на рожу доверительное выражение, Корин достал из кармана несколько смятых сторублевок. — Бери. Это тебе.

— За что?

— Просто так. Анины друзья — мои друзья. Бери, у меня их полно. Я с Севера приехал. С алмазных приисков.

Мальчик задумчиво покачал головой.

— Вы не с Севера, дядя Эдик.

— Как не с Севера? Откуда же я? — Лапа Корина так и повисла в воздухе с зажатыми в ней купюрами.

— Вы знаете откуда. Зачем вам тетя Аня?

— Не слишком ли ты любопытен для своих лет? — не сдержался Корин, но тут же поправился: — Извини, ты, конечно, прав, Валерик. В наше время никому нельзя доверять. Но я могу доказать, что я ее брат.

— Не надо, — с какой-то даже скукой отозвался мальчик. — Вы лучше скажите, зачем она вам?

— А ты упрямый, сынок… Тогда сам сперва ответь, только честно.

— Пожалуйста. Я никогда не вру.

— Тетя Аня, как ты ее называешь, кем тебе приходится?

— Я же сказал, разговариваем иногда.

— И все?

— Да, все… Она хороший человек, самый лучший, каких я знаю.

— Лучше папы с мамой?

Валерик поморщился — и промолчал. Старческое выражение проступало в его бледных чертах все отчетливее, и Корину захотелось поскорее отправить его на тот свет, чтобы он больше не мучился на этой, не приспособленной для умненьких детишек земле.

— Полагаю, — сказал Корин, не стараясь больше улыбаться, — Анек попала в беду. Я хочу ей помочь. И могу ей помочь. Вот зачем.

Оказалось, на сей раз он нашел нужные слова и верный тон. По худенькому тельцу мальчугана словно пробежала судорога. Губы искривились в печальной усмешке.

— Вы правда хотите ей помочь?

— Конечно.

— Как же вы это сделаете?

— Проще простого, Валерик. У меня денег куры не клюют. Не солить же их. Ты не маленький, понимаешь. Когда у человека много денег, он может сделать все.

— Но вы, дядя Эдик, не совсем человек, — мягко поправил мальчуган, и у Корина ни с того ни с сего задергалось веко.

— Кто же я, по-твоему?.. Какой-то чудной получается разговор, Валерик. Не веришь моим словам, не веришь, что я с Севера… Хорошо, сам-то ты кто? Откуда я знаю, что ты просто не мелкий воришка? И специально пасешь эту хату?

— Нет, не воришка. Я же не взял у вас деньги.

— Тебе вообще не нужны деньги?

— Немного нужны, но не очень… Деньги — всего лишь информация. У кого много информации, тот долго не живет. Я объяснял тете Ане, но она не слушала. Конечно, взрослая. Взрослые стараются жить своим умом, только не всегда у них получается.

Меж лопаток у Корина заискрило, приступ ярости неизбежен. Мальчишка явно испытывал его терпение. Одного прикосновения хватит, чтобы переломить худенькую шейку. И в то же время Корин ощущал нечто вроде уважения к юному созданию — давно забытое чувство. Он зашел с другого бока.

— Значит, ты предупреждал, но она не послушалась. И что с ней произошло?

— Можно я закурю? — спросил Валерик застенчиво.

— Кури… Только у меня нет сигарет.

Валерик поднялся и, как у себя дома, достал из настенного шкафчика пачку «Кэмела». Прикурил. Спокойно, по-взрослому сделал глубокую затяжку, стряхнул пепел в блюдечко.

— Этот боров из «Токсинора», который к ней повадился… Он похож на вас, дядя Эдик. Каким вы были прежде, не сейчас. Я когда увидел, сразу понял, что он вампир. Но она в него влюбилась.

— И что дальше? Влюбилась — и что?

Чем больше Корин в него вглядывался, тем вернее признавал своего. Отщепенцы все похожи друг на друга, не ведают возрастных различий, да и никаких других. Явилась странная мысль, что, возможно, не следует Валерика убивать, разумнее оставить на выпас.

— Поклянитесь, что не причините ей зла, дядя Эдик, — внезапно потребовал мальчик, дерзко сощурив глаза.

— Чем поклясться?

— Чем хотите.

— Клянусь своей мамой, а также всеми святыми. Этого достаточно?

— Да и в самом деле, — мальчик выпустил дым через ноздри, — чем сейчас, ей все равно не будет.

— Где она? Быстрей, Валерик. Время идет.

— Боров упрятал ее в психушку. Сперва в тюрьму, а потом в психушку. Там из нее сделают овоща или заколют насмерть. Она ни в чем не виновата. Просто те, кто влюбляется, становятся слепыми.

— Хорошо сказано. Где эта психушка?

— Не знаю. Можно узнать в «Токсиноре». У меня есть телефон.

— Послушай, Валерик. Ты случайно не вешаешь мне лапшу на уши? Тюрьма, психушка, боров какой-то… Может, тебе все привиделось? Может, у тебя крыша поехала?

— В газетах писали.

— Ты читаешь газеты?

— Читаю. Не все, конечно, подряд. Биржевые сводки, уголовную хронику. Ну, что для жизни необходимо… Вы вытащите ее оттуда?

— Валерик, если крутишь вола?..

Мальчик загасил сигарету в блюдечке, сделав это очень аккуратно, до последней искры.

— У вас получится, дядя Эдик. Только нельзя появляться в таком виде. Вас могут запереть в палату. Подумают, что сбежали из какой-то другой психушки.

— Сынок, говори, да не заговаривайся. Недолго и по тыкве схлопотать.

— Я не хотел сказать ничего обидного. Просто вам надо побриться и помыться. Чтобы не выделяться. Я принесу папину бритву. А вы пока позвоните.

— Куда позвонить?

— В «Токсинор», куда же еще?

— И что сказать?

— Вам ответит секретарша. Ее зовут Тамара. Представитесь, что из налоговой полиции. Или еще кем-нибудь. Она даст адрес. Мужикам она ни в чем не отказывает.

— Про нее, про Тамару, тоже прочитал в газете?

— Нет, зачем… — мальчик немного смутился. — Тетя Аня рассказывала. Я сам пробовал звонить, но у меня по телефону голос похож на женский. Женщин Тамара ненавидит. Сразу бросает трубку. Так я пошел за бритвой?

Корин тряхнул головой — наваждение какое-то.

— Хорошо, ступай… Но учти, если попробуешь смыться…

— Из-под земли достанете, — с улыбкой перебил Валерик. — Не волнуйтесь, не сбегу.

Оставшись в одиночестве, Корин, будто в забытьи, открыл и умял еще пару банок консервов. Валерик произвел на него сильное впечатление, и на мгновение он усомнился в том, что дьявол всесилен.

ГЛАВА 2

Трихополов справлял сорокапятилетний юбилей. На загородную виллу набилось больше ста приглашенных, и не было среди них человека, который не чувствовал бы себя польщенным. Министры, крупные бизнесмены, депутаты, представители творческой элиты, уголовные авторитеты, ведущие телевизионных шоу, популярные актеры — одним словом, весь бомонд. Каждый из гостей по юбилейной смете обошелся ему в тысячу баксов, но Илья Борисович не жалел о вроде бы неоправданных затратах: если подумать, сорок пять годков тоже бывает лишь раз в жизни. Все эти люди в той или иной мере обладали влиянием и капиталом и были так или иначе между собой знакомы, но это не означало, что собрались единомышленники и друзья. Напротив, многие смертельно враждовали друг с другом, плели интриги, строили всевозможные козни и иной раз, казалось, готовы были перегрызть друг другу глотки; но все распри были семейного характера и продолжались до тех пор, пока на горизонте не возникала общая, грозящая их благополучию опасность. Объединившись, они представляли собой неодолимую силу, способную смести любое правительство. К какой бы фракции, политическому течению или финансовому клану они ни принадлежали, каждый всегда помнил, что у них единый враг, этот враг беспощаден и имя ему — Россия. Пусть поверженная, истощенная, заселенная покорными, превращенными в скот племенами, она по-прежнему пугала их своим тупым, пьяным, непредсказуемым, не поддающимся культурному осмыслению рылом.

Пожалуй, можно сказать, что все они были детьми святого августа 91-го года, который укрепил во власти царя Бориса; но окончательно их сплотил окаянный октябрь 93-го, когда московская чернь, до того прятавшаяся в норах, вдруг высыпала на улицы, налила бельмы винищем и, собравшись в огромные толпы, попыталась оказать сопротивление мировому порядку. Быдло расстреливали из танков, травили «черемухой», благородные омоновцы месили его сапожищами, а оно все перло и перло, как тесто из квашни. О незабываемые, судьбоносные, переломные дни… Стократно прав великий Булат, тонко выразивший чувства всех прогрессивно мыслящих граждан, которые испытывали истинное наслаждение, наблюдая, как варится в Борькиных чугунках кровавая каша; но ведь и страх никуда не делся, этот жуткий, первобытный страх перед возможным (все-таки возможным!) возвращением варвара, для которого нет ничего святого, включая и частную собственность. Однажды разум восторжествовал и голодную толпу размазали по стенкам, разогнали обратно в норы, но где гарантия?..

Ужин был позади, гости, в ожидании обещанной иллюминации и еще каких-то сюрпризов, небольшими группками разбрелись по парку, прогуливались, скапливались возле многочисленных столов, накрытых под навесами возле бассейна. Между гостями шныряли девушки-официантки в купальниках, все поголовно топ-модели. Поверх деревьев лилась изысканная музыка, исполняемая оркестром Большого театра, спрятанным в специально акустированном павильоне. Теплый августовский вечер благоволил празднику, насыщая воздух легкой цветочной прохладой. Из зарослей кустарников и со стороны яблоневого сада то тут, то там доносились истошные женские вопли и гулкий хохот подвыпивших мужчин — это некоторые из гостей, те, кто помоложе, предавались невинным пастушеским забавам. На роскошном юбилее никто не должен остаться обделенным. Таково желание хозяина, о котором он объявил в своей застольной речи.

Сам Трихополов, обособясь в беседке, увитой диким виноградом, неспешно беседовал с седовласым Энтони Джонсоном, почетным гражданином Техаса. Их связывали давние отношения, мистер Энтони был одним из немногочисленных западных бизнесменов, которые начали вкладывать деньги в Россию еще при меченом Горби и продолжали это делать доныне, несмотря на все разочарования. Старик верил в светлое будущее россиянского бизнеса, хотя бы потому, что увяз в нем крепко. У себя на родине он со своим концерном «Балтимор» входил маленькой составной частью в империю Гейтса и, доживя до преклонных лет, все еще таил надежду вырваться из-под могущественной опеки. Илья Борисович по мере сил укреплял, поддерживал в нем эту надежду. Простодушный старик, возможно, по причине старческого слабоумия, усиливающегося от визита к визиту, с восторгом внимал завиральным идеям Микки Мауса. Особенно почему-то воодушевлялся, когда слушал рассказы о том, как они будут делить огромные дикие территории между Уралом и Дальним Востоком, одаривая лакомыми кусками лишь тех, кто оставался верен финансовому братству в самые трудные времена и не предавал побратимов ради миски чечевичной похлебки. Энтони Джонсон понятия не имел, что такое чечевичная похлебка, но блаженно улыбался и облизывался. «Был у россиян в каком-то давнем веке ученый богослов по имени Михайло Ломоносов, — рассказывал, тараща лиловые глаза, Трихополов. — Выходец из самых низов, но оказался провидцем. Говорил, наши богатства Сибирью прирастать будут. Так оно и выйдет, драгоценный мой друг Энтони!»

Сегодняшняя встреча с американцем была для Трихополова знаковой и важной. Потому и подгадал ее к юбилею, на котором мистер Энтони мог собственными глазами убедиться в прочности положения и влиятельности Трихополова. Еще бы! Застольные речи гостей (а это все были далеко не пешки в россиянском сообществе) звучали как слаженный гимн его могуществу. Знаменитые рыночные министры, банкиры и с пяток олигархов не просто выражали Трихополову дань уважения, поздравляя с днем рождения, но рапортовали о бесконечной личной преданности и делали это, фигурально говоря, почти коленопреклоненно. Получилась лишь одна накладка: не удалось вытянуть на юбилей президента, зато его личный представитель прямо за столом вручил Трихополову звезду героя России и зачитал душевное поздравление с признанием его заслуг перед отечеством.

После обильного застолья Энтони Джонсон разомлел, его маленькие голубенькие глазки ежесекундно жалобно смаргивали, из них сочилась бледная старческая жижа, но с побагровевшей физиономии не сходила вымученная приветливая улыбка. Чисто американский, как полагал Трихополов, феномен: демонстрировать свою жизнеспособность до потери пульса. Беседу вели на английском, которым Микки, естественно, владел в совершенстве, как и большинство собравшихся, отчего временами у выживающего из ума американца случались провалы сознания и он представлял, что находится где-то на уютной техасской лужайке. Он сделал Трихополову изящный комплимент: оказывается, многие его соотечественники до сих пор считают Россию дикой, невежественной страной, где по улицам бродят медведи, а на самом деле россияне, и он первый тому свидетель, совершили огромный культурный прорыв в мировую цивилизацию. В подтверждение привел забавный пример, как какой-то нищий возле отеля обратился к нему за милостыней на чистейшем английском языке.

— То ли еще будет, — усмехнулся Трихополов. — Парламент готовит закон об образовании. Скоро в московских школах преподавать начнут по-английски. И по штатовским учебникам.

— Однако, — старик хитро сощурился, — я слышал, ваш уважаемый президент тяготеет к пангерманским духовным ценностям?

— Ничего подобного, — возразил Микки. — Это у него наносное, от прежнего режима. В душе, уверяю, он такой же американец, как мы с вами.

Он решил, что пора перейти к делу: в полусонном состоянии старик податлив, как воск. Выставив из беседки двух юных полуголых массажисток, прилепившихся к американцу с боков, важно изрек:

— Позволь, дружище Энтони, преподнести небольшой подарок. От чистого сердца! — Трихополов извлек из-за ширмочки кожаную папочку с золоченой застежкой.

— Что такое, Ильюша? Долговые расписки? Новый Уголовный кодекс? — пошутил мистер Энтони, принимая папку, но не спеша заглядывать внутрь.

Трихополов хохотнул, оценив шутку.

— Бери выше, дружище. Фирма «Токсинор». Помнишь, мы обсуждали? Она твоя. Остались кое-какие формальности, надеюсь, твои парни с этим справятся.

Американец напряг память, отчего по восковому лбу пролегли глубокие продольные бороздки.

— Ах да! Конечно, помню. Торговля недвижимостью и прочее… Спасибо, Ильюша, тронут. Ты уверен, что мне это нужно?

— У нас говорят, дареному коню в зубы не смотрят… Через «Токсинор» можно провести любую сделку. На вполне законных основаниях. Образно говоря, через это игольное ушко при определенных обстоятельствах пролезет целый континент. И никто об этом не узнает.

— Почему никто не должен знать?

Трихополов скрыл моментально вспыхнувшее раздражение: иногда старику приходилось, как невменяемому, по нескольку раз разжевывать очевидные вещи, при этом невозможно было понять, когда тот валял дурака, а когда у него в башке действительно заклинивало.

— Специфика российского бизнеса, сэр. Игра только на опережение. Мы должны оформить большинство контрактов до того, как парламент утвердит закон о продаже земли. Это осуществимо лишь через посреднические фирмы вроде «Токсинора». Не стоит выдумывать велосипед. Обычная практика. В принципе «Токсинор» с его размахом — это золотое дно. Пришлось попотеть, чтобы отбить его у конкурентов.

В следующее мгновение Энтони Джонсон доказал, что если он и находится в умственном распаде, то далеко не в окончательном.

— Старина Джо Смайлз, кажется, имел дело именно с «Токсинором», не так ли, Ильюша?

— Вы знали Смайлза?

— Немного, совсем немного… Ужасная трагедия… Это был святой человек. Больше того, джентльмен. Если вы понимаете, Ильюша, о чем я говорю.

Трихополов не выглядел растерянным.

— Трагедия разыгралась буквально на моих глазах, — признался он. — Однако для России такое не в диковину. Любовный треугольник, наркотики плюс русский идиотизм. Там, где дело проще всего решается в нотариальной конторе, полудикий русачок непременно хватается за топор.

— Насколько мне известно, Смайлза застрелили в отеле.

— Да, разумеется. Топор — это фигурально. В этой истории замешана молодая женщина, любовница бывшего директора-маньяка.

— Хотите сказать, старина Смайлз пострадал из-за молодой женщины? — искренне удивился американец.

— Суда еще не было, но амурная версия не исключена. Во всяком случае, коммерческих мотивов следствие не обнаружило.

Энтони потянулся за бокалом с апельсиновым соком, но передумал, ухватил из вазы виноградную гроздь, отщипнул ягодку и положил в рот. Аппетитно почмокал.

— Пути Господни неисповедимы… Хотелось бы посмотреть на даму, увлекшую такого человека, как Смайлз. Он ведь, пожалуй, мой ровесник.

— Полагаю, будете разочарованы, — улыбнулся Трихополов. — Обыкновенная свежая россияночка, вдобавок психически неполноценная. Она сейчас в клинике для душевнобольных. Диагноз неутешительный. Сексуальная паранойя.

— Первый раз слышу о таком заболевании, — вторично удивился старик.

Трихополов подлил в его рюмку черного вина из маленького хрусталя графина.

— Попробуйте, дорогой Энтони, вам понравится… Что касается истории со Смайлзом… Позволю себе немного философии. Когда-то в ранней молодости я, как все разумные существа, стремился постичь духовное начало жизни. Не поверите, но я был романтическим юношей, увлекался серьезной музыкой и писал стихи. Больше того, гордился своим званием гомо сапиенса, человека мыслящего. Увы, грезы созревающего ума, сказки венского леса… Мир устроен гораздо примитивнее. Никаких гомо сапиенсов в природе не существует, есть только гомо экономикус. Бородатый Карла был близок к истине. Впоследствии где-то, кажется, у Поппера я наткнулся на удивительно точную мысль: любая попытка придать человеческому бытию высший смысл есть не что иное, как идеологическая диверсия против отдельной личности. А вся история человеческой цивилизации — это, по сути, история экономического развития, не более того. Ошибался старина Кант, так красиво рассуждая о нравственном законе. Все моральные нормы, выработанные человечеством, — это всего лишь некий адаптационный механизм, средство для более или менее безопасного сосуществования людей-животных. Построение общей этической системы, эта кого царства добра и справедливости, невозможно в принципе. Человек, как любое другое животное, подчиняется инстинктам, и если их удовлетворению мешает нравственный закон, он переступит его с такой же легкостью, как расшалившийся ребенок отрывает голову кукле. Забавное недоразумение природы, ее экономический выкидыш — вот что такое человек. Все, к чему он на самом деле стремится, все, что ему необходимо для так называемого счастья, вы, дорогой Энтони, найдете на моем маленьком празднике: много доброкачественной жратвы, вино, блеск драгоценностей, символизирующих богатство и успех, и, разумеется, большой выбор самок для удовлетворения основного рефлекса. Ничего сверх этого. Вы согласны со мной, дружище?

Энтони Джонсон сытно рыгнул и потянулся, отгоняя дрему.

— Вы умный человек, Ильюша, я давно это знал, но не могу понять, какое отношение ваши слова имеют к несчастному сэру Смайлзу?

— Прямое, самое прямое! Случившееся с ним подтверждает теорию о бессмысленном, хаотичном, непредсказуемом существовании гомо экономикуса. Сработали первичные инстинкты, лопнула хрупкая оболочка цивилизации — и бедолагу сдуло с земной коры порывом пещерной страсти. Причина его гибели в сломе защитных личностных механизмов, в переоценке своих сил, а все остальное — лишь сопутствующие обстоятельства, которые могли сложиться по-разному, но результат был бы тот же. Искать виновных в таком деле все равно что ловить кошку в темной комнате, понимая при этом, что ее там нет.

Старика чем-то встревожило красноречие обычно немногословного российского собрата.

— Ильюша, не лучше ли вернуться к нашим, как у вас говорят, барашкам? Благодарю за подарок, но скажи, пожалуйста, кто сейчас возглавляет «Токсинор»? Надеюсь, не убийца Смайлза?

Про себя Трихополов злорадно улыбнулся. Все америкашки одинаковы: абстрактные речи действуют на них как укол промидола.

— Второй сюрприз, Энтони-джан. Директор замечательный. Знаменитый психиатр, экстрасенс. С богатой практикой. При этом русачок чистых кровей, без всяких двойных гражданств. Ни с какой стороны не подкопаешься.

— Шутишь, Ильюша?

— В каком смысле?

— При чем тут психиатр?

Трихополов щелчком пальцев подозвал слугу и велел привести доктора Сабурова, который скорее всего укрылся в библиотечном зале. Слуга, мужчина средних лет с неприметной внешностью особиста, не задал ни одного вопроса и исчез так же бесшумно, как появился.

— Сейчас познакомлю, — сказал Трихополов, потирая ладони, — сам увидишь, что за человек. В вашей прославленной Америке такие давно повывелись. Все сомнения развеются.

— Пожалуй, я бы предпочел отправиться в отель, — слабо возразил Энтони. — Годы, Ильюша, требуют уважительного к себе отношения.

— Какие там годы, дружище… Небось, еще девяноста нету. Самый расцвет для бизнесмена.

— Иногда мне не совсем понятен россиянский юмор, — кисло пожаловался американец.

Войдя в беседку, Сабуров с порога взмолился:

— Отпусти грешную душу на покаяние, Илья. Сколько можно водку трескать… Покоя сердце просит.

Трихополов, не поддержав шутливый тон, церемонно представил его американскому миллионеру.

— Приятная новость, Иван Савелич. Мистер Энтони любезно согласился принять контрольный пакет акций «Токсинора». Естественно, кроме нас троих, об этом никому знать необязательно. Какова крыша, а?

Американец и доктор Сабуров обменялись поклонами. Похоже, оба не понравились друг другу с первого взгляда, на что Микки и рассчитывал. Трудно отыскать более несовместимые фигуры, чем стареющий россиянский ученый, у которого давно вышибли почву из-под ног, но который свято хранил в душе тщательно скрываемые совковые идеалы; и преуспевающий представитель транснациональных корпораций, встретивший старческое слабоумие в полном расцвете творческих сил. Про них сказано поэтом: лед и пламень.

Кряхтя, подчеркивая утомление, Иван Савельевич опустился в плетеное кресло и тут же, смущенно улыбнувшись, извинился за то, что не бельмеса не понимает на бусурманском языке. Первая откровенная ложь, которую Трихополов за все время знакомства услышал от честного доктора. Разумеется, тот частенько хитрил, лукавил, да и профессия накладывала отпечаток, но чтобы вот так, с кондачка, солгать неизвестно зачем, такого за ним не водилось. Трихополов с удовольствием передал американцу извинения. Энтони ответил по-русски:

— Ничего, я тоже плохо, плохо говорю, совсем бестолковый.

После этого завязалась легкая беседа, в которой Трихополов, посмеиваясь, принимал участие в качестве переводчика. Американец спросил, почему уважаемый русский профессор, будучи не первой молодости, решил заняться бизнесом. Сабуров ответил, что его уговорил, вынудил достопочтенный Илья Борисович, а ему самому «Токсинор» так же нужен, как собаке пятая нога. В переводе это прозвучало иначе. Оказывается, ученого соблазнила возможность наблюдать изнутри процессы дальнейшей дебилизации россиянского общества, что, он надеется, даст ему материал для сенсационной книги. Американец, признавшись в своем невежестве, поинтересовался трудами Ивана Савельевича, на что тот ответил, что никаких особенных трудов нет, так, одни ошметки, незавершенные планы, но в переводе Трихополов назвал две почитаемые в узких кругах монографии и книгу «Смерть в жизни или наоборот», ставшую лет пять назад настоящим бестселлером.

— Я признаю медицину только в виде хирургии, — заметил Энтони Джонсон. — Все остальное — чистое шарлатанство.

Сабуров с ним согласился.

— Хотя, — добавил американец, — некоторым помогает голодание. Представляешь, Ильюша, моя невестка Эльза таким образом вылечилась от алкоголизма. Доктор, а что бы вы посоветовали от геморроя? Замучил, проклятый.

Сабуров с глубокомысленным видом сообщил, что если пользоваться народными средствами, то при геморрое, а также при некоторых других заболеваниях, связанных с возрастом, пожалуй, кроме голодания, лучше всего использовать уринотерапию. Рецепт такой: стакан урины натощак, стакан перед обедом и стакан на ночь. Плюс к этому — уриновые компрессы на беспокоящие места.

— Откуда же я возьму столько мочи? — озаботился мистер Энтони. — У меня, любезный доктор, с этим тоже некоторые затруднения.

— Можно брать у родственников, у соседей, у кого угодно, но желательно, чтобы это были люди, к которым вы испытываете душевную симпатию.

Сорокапятилетний юбиляр, давясь от смеха, тут же предложил свои услуги, но мистер Энтони не обратил внимания на его, возможно, остроумную реплику. Он проникся доверием к хмурому русскому профессору, увлекся и начал перечислять свои застарелые болячки, из которых выделил радикулит, аденому предстательной железы, гипертонию, ишемическую болезнь, синдром Ульяшова-Зеккера, паралич левого уха и болезнь Паркинсона. Сабуров внимательно его выслушал и заверил, что все это пустяки, не заслуживающие внимания. Единственное, чего следует по-настоящему опасаться, так это геморроидальной лихорадки, пришедшей на континент, по предположению медиков, скорее всего из Индонезии.

— Что за лихорадка? — насторожился американец, возбужденный интересной беседой настолько, что по ошибке проглотил рюмку чистой водки.

— Скверная вещь, — понурился Сабуров. — Два-три дня — и летальный исход обеспечен.

— И как ее избежать?

— Избежать нельзя. Во всяком случае, не следует вступать в половой контакт с индонезийками.

К этому моменту необходимость в услугах Ильи Борисовича отпала: Сабуров незаметно перешел на английский, забыв, что он им не владеет. Энтони Джонсон торжественно изрек:

— Дорогой профессор, делаю встречное предложение. Приезжайте к нам в Техас. Все расходы, естественно, беру на себя, размеры гонорара обговорим отдельно, — и, обернувшись к Трихополову, пояснил: — Если бы ты знал, Ильюша, сколько я натерпелся от этих горе-лекарей. Светила науки, и каждый норовит содрать последнюю шкуру, пользуясь нашим невежеством. Вот доктор, который мне нужен. Вижу по глазам. Без зауми, без всяких хитрых новомодных теорий. Пей мочу — и дело с концом. Мне это по нраву. Вашу руку, профессор. Согласны на мое предложение?

За доктора ответил Микки Маус:

— Энтони, дружище, профессор недавно принял фирму, у него забот полон рот.

— Плевать на фирму, — возразил миллионер. — Все суета сует. Когда будешь в нашем возрасте, Ильюша, вспомнишь мои слова. Если бы за все свои капиталы я мог вернуть хоть частицу молодости, сделал бы это не задумываясь.

В этот миг черное небо над беседкой вдруг со свистом и стоном раскололось на множество разноцветных осколков. Снизу вырвался восторженный рев множества пьяных глоток. Зрелище было действительно необычным и впечатляющим. Казалось, могучая рука горстью бросала в черноту снопы огня, располосовывая ночь сверкающими линиями всевозможных конфигураций, создавая над головами очарованных гостей призрачную, волшебную, тающую на глазах вселенную, одну за другой, поселяя в сердца чувство тревоги, какое, вероятно, испытывают животные, приблизясь к пылающему костру.

Все трое вышли из беседки. Опьяневший от рюмки водки мистер Энтони опирался на плечо Трихополова. Сабуров сбоку недовольно пробурчал:

— Ты не выполнил обещание, Илья Борисыч.

— Какое, Ванюша?

— Насчет Берестовой… У нас было условие.

— Какая Берестова, Вань?

— Не прикидывайся, пожалуйста. — Сабуров говорил сухо, с нажимом. Ему надоела вся эта история с «Токсинором», от которой за версту несло дерьмом.

— Я не прикидываюсь, с чего ты взял? — Трихополов повернулся к нему. Американец покачнулся, пытаясь поймать в ладонь искру с неба. — Я правда не помню.

— Берестова по-прежнему на «Белой даче»? — Сабуров не скрывал раздражения. — Мы твердо договорились. Я беру фирму, хотя так и не понял, зачем тебе это нужно. Взамен ты позаботишься о девушке. Ее выпустят из психушки. По крайней мере, до суда.

— Ах вот ты о чем?! — Трихополов понизил голос, но Энтони Джонсон их не слушал. Отпустив плечо Трихополова, подпрыгивал, размахивал руками и веселился, как юнец. — Честно говоря, я думал, ты пошутил, — задумчиво произнес Микки, вглядываясь в доктора. — На кой черт тебе буйно помешанная? И откуда ты ее знаешь?

— Неважно. Сугубо личное дело. Вопрос стоит так: или ты держишь слово, или я отказываюсь участвовать в твоих дурно пахнущих интрижках. Это серьезно, Микки.

— Ты съездил на «Белую дачу»?

— Да, представь себе.

— Старина, не обижайся, я просто хочу понять. В чем твой интерес? Из того, что я слышал об этой девице, — заурядная шлюшка. Жила с убийцей, сама убийца. А теперь, как я понимаю, вряд ли годится даже для постели.

Сабуров понял, что какое-то объяснение все же придется дать.

— Считай, что интерес чисто научного свойства. Потом, я же не спрашиваю, с какой целью ты подставляешь меня этому американскому недорослю.

— У американского недоросля, — обиделся Трихополов, — половина Техаса в кулаке.

Будто услышав, что речь о нем, мистер Энтони заверещал по-птичьи, споткнулся о невидимую кочку и растянулся на траве, продолжая заливисто реготать. Микки и Сабуров помогли ему подняться.

— Ох, Ильюша, — растроганно бормотал старик. — Давненько я так не шалил. Прекрасный фейерверк, прекрасный! Россияне — великий народ. Умеют радоваться жизни, как и мы, американцы. По-детски, без затей.

Сабуров ощутил жжение в груди, предвестие сердечного спазма. Проведя целый вечер среди людей, которых воспринимал как инопланетян, он страшно устал. Но раз уж затеялся этот разговор, следовало довести его до конца. Уходя из психушки, он пообещал Берестовой: «Не волнуйся, я вернусь за тобой!» — и она ответила таким потерянным взглядом, от которого до сих пор скребло на сердце. Сабуров не сомневался, что понадобился Микки для какого-то очередного злодейства, но если удастся спасти невинную душу, его собственная жизнь и собственные грехи хоть отчасти уравновесятся на весах судьбы. Пусть он немного лукавил сам с собой, но суть именно такая.

— Так как же, Илья? Наш договор остается в силе?

— Ты опять про девицу? Хорошо, попробую вытащить ее оттуда.

— Что значит «попробую»? Тебе стоит снять трубку и позвонить. Разве нет?

— Хочешь, чтобы я сделал это при тебе? — Трихополов не улыбался, в его тоне зазвучали незнакомые нотки.

Сабуров хорошо знал своего могущественного пациента-друга: Микки не выносил малейшего нажима, от этого с ним в любую секунду мог случиться нервный срыв. Добиться от него какой-либо услуги можно только окольными путями, изощренной дипломатией или гипнозом. Ни на то, ни на другое у Сабурова не было ни времени, ни желания. Довольно того, что он до сих пор, вопреки намерениям, не избавился от опеки супостата, напротив, все глубже увязал в паучьих сетях. Директор «Токсинора»! В страшном сне не приснится.

— Послушай, Микки, — сказал он насупясь, преодолевая сердечную истому, усиленную громом петард, — проблема не стоит выеденного яйца. Несчастная девочка ни при каких обстоятельствах не сможет причинить тебе вреда. Отдай ее мне и забудь про нее. Неужто слишком большая просьба?

— Парад планет, парад планет! — завопил Энтони Джонсон, вырвался из объятий Трихополова, неловко подпрыгнул и опять, как куль с песком, обвалился на траву. Мгновенно его сморил пьяный сон на покоренной русской земле.

— Бедный старый клоун, — посочувствовал Трихополов. — Это моя вина. Крепкие напитки ему противопоказаны.

— Ты не ответил, Микки?

— Ванюша, милый друг, что же получается? Седина в голову, бес в ребро?

— Может быть, и так, — подтвердил Сабуров.

ГЛАВА 3

У него была кличка Клещ, которой он гордился. В тридцать два года майор — это немало. Сыщик Божьей милостью, в третьем поколении. Антон Семенович Сидоркин. Батяня дослужился до генерал-лейтенанта, но рухнул под бременем двух подряд инфарктов. Теперь добивал век на дачке под Волоколамском, среди грядок клубники и кустов смородины, еще не старый, но совершенно непригодный для оперативной работы. Жалкое зрелище сломленного морально и физически человека, но Антон любил его преданной, возвышенной сыновней любовью и надеялся, когда придет срок, сполна рассчитается кое с кем из обидчиков старика. Похожей надеждой, хотя у каждого своя боль, жили многие сослуживцы Антона, особенно те, кто постарше. Пережившие предательство, травлю, крушение идеалов, подлоги и оскорбления, они не покинули родных стен и свято хранили память о лучших временах, когда каждый ощущал себя сторожевым псом державы и не носил на себе клейма палача и изувера. Никому уже вроде не нужные, но оставшиеся на посту рыцари двора короля Феликса, сброшенного с пьедестала пьяной, хлебнувшей свободы толпой. Как в былые времена, кто-то делал карьеру, кто-то интриговал, уклонялся от опасных заданий или, наоборот, лез на рожон, но стоило повнимательнее заглянуть в глаза, опрокинутые внутрь себя, и брала оторопь: не истуканы ли это? люди ли? В последние год-два, когда в воздухе ощутимо запахло реваншем, представители старой гвардии оживились, на лица вернулись бессмысленные улыбки, как у детей, которым учитель намекнул, что назавтра, возможно, отменят занятия. Однако все они были профессионалами, и этого никто не смог у них отнять.

С утра Антон Сидоркин выглядел озабоченным. Сидел в кабинете, который они делили с капитаном Алехиным на двоих (тот сейчас был в командировке), и битый час пристально разглядывал свои ногти, прерывая это занятие лишь для того, чтобы раскурить очередную сигарету. Дважды в дверь заглядывал кунак, старлей Сережа Петрозванов, многозначительно щелкал указательным пальцем по кадыку, но Сидоркин с досадой отмахивался. «Ага, — делал вывод Петрозванов. — Значит, не созрел».

Вывод был поспешный и неверный: после вчерашней кутерьмы, затянувшейся до первых петухов, Сидоркин не то чтобы не прочь был похмелиться, у него душа горела от жажды, но его останавливало чувство долга, обострившееся после нагоняя в кабинете начальника отдела полковника Сергованцева. Мало того, что старый зануда позволил себе в разговоре с подчиненным далеко не парламентские выражения, так еще намекнул, что отпуск, намеченный у Сидоркина на сентябрь, светит ему точно так же, как повышение по службе вахтеру Никодимычу. Кто такой вахтер Никодимыч, Сидоркин не знал, но сравнение было, конечно, чрезвычайно унизительное.

С горечью размышлял он о превратностях судьбы. После долгих уговоров восхитительная женщина Варвара, сорокалетняя жрица любви, наконец согласилась, рискуя репутацией порядочной женщины, провести с ним неделю в Крыму, и вот оказалось, его тихое личное счастье зависит от какого-то маньяка, который бродит по городу и, приглядев подходящую жертву, убивает и пьет из нее кровь. Ну и что тут особенного? Кого этим можно удивить? Москва переполнена маньяками, кровососами, убийцами, поделена на криминальные зоны, преступники всех мастей прячутся за каждым углом, а самые крупняки и вовсе не прячутся, не слезают с экранов телевизора, с пеной у рта доказывая друг другу, что при демократии закон един для всех… Почему же свет клином сошелся на одиноком вампире? И почему именно он, секретный агент класса «элита», должен его ловить, хотя ежу понятно, что подобные дела проходят по ведомству МВД, на худой конец, прокуратуры?.. Когда он попытался задать этот вопрос полковнику, тот грубо его оборвал, из чего Сидоркин сделал вывод, что сей ларчик с двойным дном, но легче ему не стало. Варвара Демьяновна, блистательная супруга банкира Данилюка, певунья и насмешница, твердо обещала, что недели в Крыму ему хватит с лихвой, чтобы компенсировать двухмесячный застой; и хорош же он будет, когда в свое оправдание начнет плести басни о безумном психопате. Еще смешнее показать ей фоторобот неугомонного волосатика. Скорее всего они дружно поржут на пару и после этого расстанутся навсегда.

В очередной раз заглянул Сережа Петрозванов, и Сидоркин поманил его пальцем. Старлей мгновенно очутился в кабинете, заполнив его целиком своей громоздкой тушей.

— Запри, пожалуйста, дверь, — попросил Сидоркин, уже доставая из ящика стола початую бутылку «Смирновской».

— Ну вот, — с облегчением вздохнул Петрозванов, когда осушили по полстакана животворной влаги. — А ты говорила.

— Я ничего не говорила, — вяло возразил Сидоркин. — А ты, Сереженька, обязательно сопьешься, если будешь начинать с утра. Поверь старшему по званию.

— Не начинать, продолжать… Я ведь нынче так и не прилег.

— Ты же раньше всех уехал.

— Но не один. Спроси, почему я на рожу бледный.

— Почему, Сереженька?

— Та деваха, помнишь, беленькая, худышка такая? — она же оказалась нимфоманкой. Работал без перекура. При этом, признаюсь как старшему, осталась неудовлетворенной. Мочи нет вспоминать. Пропеллер. Истинный пропеллер.

В башке у Сидоркина щелкнул какой-то клапан, и он почувствовал, что близок к озарению.

— Ага, — сказал он.

Старлей расценил междометие как намек, поспешно разлил по второй.

— Не буду, — отказался Сидоркин.

— Почему?

— Смотаться надо кое-куда по-быстрому.

— Один я тоже не буду, — огорчился Петрозванов. — Одному пить западло.

Через два часа Сидоркин на своем личном транспорте, на старенькой «шестехе», подкатил к дому на Дмитрия Ульянова. Все данные по делу, все улики и фактики, как уже не раз бывало, внезапно выстроились в стройную цепочку. По показаниям двух наркоманов, приятелей убитой гражданки Головлевой, тоже наркоманки, волосатый маньяк-вампир хотел купить у них жетоны для таксофона, которые они отказались продать. Жетоны он приобрел у Головлевой, заодно попив кровушки. А дней за десять до этого явился в Сокольники и прикончил пожилую пару, супругов Берестовых. Восстановленная экспертом картина преступления свидетельствовала, что бывший мастер-механик Григорий Берестов, будучи мужиком неробким, оказал чудовищу сопротивление и, по всей вероятности, нанес ему несколько ударов плотницким топориком. Сидоркин отработал этот след, но информация из травмопунктов и больниц ничего не дала. Маньяк, похоже, никуда за помощью не обращался.

С самого начала Сидоркин чувствовал, что-то тут не так: жетоны, убитая наркоманка, затем бросок через всю Москву… Зачем маньяку понадобилась именно эта пожилая пара? Куда он звонил?.. Прояснилось, связалось в голове, когда похмельный Сережка упомянул о своей ночной подружке-нимфоманке. Подружка-нимфоманка. Убийство англичанина Джонатана Смайлза. Фирма «Токсинор». Анна Берестова. Олег Стрепетов, директор «Токсинора». Нашумевшая история, к которой Сидоркин не имел прямого отношения, но контора уж точно имела. За сенсационным тройным убийством торчали рожки могущественного Микки Мауса, одного из самых беспокойных россиянских олигархов. Месяц назад тот оформил купчую на «Токсинор». Десять минут понадобилось Сидоркину, чтобы уточнить: да, действительно, Анна Берестова, проходящая по делу Смайлза, — родная дочь убитых в Сокольниках супругов Берестовых.

Цепочка вытянулась, но смысла в ней пока было мало. Сидоркин попробовал рассуждать как математик. На одном конце уравнения садист-вампир, на другом — олигарх Трихополов, посередине — любовница директора «Токсинора», которую следует принять за «х». Таким образом, с первого взгляда несовместимые линии вампира и олигарха пересекаются именно в этой точке. Значит, отсюда и надо копать. Не умствовать, а трясти, подобно обезьяне из старинного анекдота.

«Погоди, Варенька, — радостно подумал Сидоркин, вылезая из „шестехи“, — вдруг еще успеем под крымское одеяльце?»

В подъезде, где проживала Анна Берестова, он обошел несколько квартир, те из них, где кто-то был дома, и повсюду расспрашивал про Анну и предъявлял фоторобот маньяка. Надо заметить, он любил такие мини-опросы, воспринимал их как азартную психологическую игру. Вступить в контакт с незнакомым человеком, заручиться его расположением, разгадать психотип, задать точные наводящие вопросы, дабы выжать из контакта все возможное, произвести мгновенный отсев… Особенно быстро под обаяние симпатичного, любезного, прекрасно, но без вызова одетого молодого человека попадали пожилые дамы-домохозяйки, которые после обмена двумя-тремя репликами, даже не требуя удостоверения, приглашали его войти, а через несколько минут готовы были накормить обедом. Сидоркина умиляла такая доверчивость, соотносимая лишь со слабоумием россиянского обывателя.

Большинству соседей фамилия и словесное описание Анны Берестовой ничего не говорили, но из тех, кто шапочно был с ней знаком (соседка по лестничной клетке, суровый пенсионер с первого этажа, две бабули, сидящие на скамейке возле подъезда), все в один голос заявили, что, по их мнению, девушку оклеветали. Никого она не убивала и не могла убить, потому что сама была как цветок, расцветший для того, чтобы его растоптали. Из подобного странного единодушия Сидоркин сделал вывод, что либо девушка на самом деле была невинной, что отнюдь не исключено, либо умела напускать туману погуще его самого.

Фоторобот производил угнетающее впечатление. Бабушки на скамейке, увидев волосатую будку, долго крестились, и одна точно определила: «Это бес!»

Но никто (из тринадцати опрошенных) не видел этого беса живьем. За исключением дворника Кузьмы Михайловича, основательного, интеллигентного и, сразу видно, как и сам Сидоркин, глубоко образованного человека. Они выкурили по сигарете, причем дворник курил свои — красивый аристократический жест. Кузьма Михайлович не был уверен, но предполагал, что видел волосатика, и назвал позавчерашнее число, хотя со временем дня затруднился по причине, как он выразился, «некоторого выпадения».

— Я, сударь мой, во-он за тем баком стоял, видите, в кустиках? А оно, значит, вынырнуло из подъезда. Я сразу понял — чужак. Какой-то такой, знаете ли, торопливый и полусогнутый. Свои так не ходят. Черты лица, к сожалению, не разглядел. Далековато. При этом что поразительно, как толкнуло: не к Анне ли гостек наведался? Честное слово, так и подумал.

— Почему, Кузьма Михайлович? Почему так подумали?

— Черт его знает. Никаких реальных оснований вроде нет. Анюту, храни ее Господь, больше месяца как забрали. Хозяева квартиры вернутся не раньше Рождества… И вот поди ж ты — как толкнуло. Хотел уж догнать шустряка, да где там на моих ногах…

— Аню хорошо знали?

Дворник взглянул на Сидоркина с укоризной.

— Зачем раньше времени девочку хоронить, сударь? Не только знал, и сейчас знаю.

— Выходит, не верите, что виновата?

— Это смотря в чем… В убийствах — нет, конечно. А вот погналась за длинным рублем, спуталась с отребьем — в этом не оправдываю. В глаза говорил: не твое это, Анна, не лезь, сомнут. Не внимала, увы. Нынче ведь плохо слушают стариков. Мы для них все совки.

— Да-а, — согласился Сидоркин. — Все смешалось в доме Облонских. Против рынка не попрешь… Из подъезда-то этот чужак один вышел? Без сопровождающих?

— Нет, не один. С ним мальчонка был. Наш мальчонка, здешний. На том же этаже живет, где Аня.

Если дворник ожидал какой-то особой реакции на свое важное сообщение, то ошибся. Сидоркин лишь равнодушно приподнял брови.

— Что за мальчонка?

— Да знаете ли, — с некоторой обидой заговорил Кузьма Михайлович, — не совсем обычный мальчик. Ему около тринадцати, а говорят, родителей содержит материально.

— Юный бизнесмен? — с непонятной интонацией произнес Сидоркин.

— Так тоже сказать нельзя. Мальчик вежливый, начитанный. Всегда здоровается первый… Но какой-то чересчур задумчивый, не от мира сего.

— Если не от мира сего, как же зарабатывает?

— Понимаю, о чем подумали. Нет, на воришку не похож. Но ни с кем из дворовой ребятни, как я заметил, не водится. И его не трогают, не задевают. Что уж совсем непонятно. У нас ведь как? Коли держишься особняком, дай-ка мы тебе головку поправим. Обычай общий — что у взрослых, что у детей.

— Как его зовут?

— Валериком. Валера Фомичев.

— Квартиру не подскажете?

— Восемьдесят шестая. Третий этаж. У Анны восемьдесят четвертая.

— Хорошая у вас память, Кузьма Михайлович.

— Не жалуюсь, что есть, то есть.

…Дверь открыл Валерик — светловолосый отрок с насупленным личиком. Ничего примечательного, кроме одного: если приглядеться, начинало казаться, что это не мальчик, а старичок, притворяющийся ребенком.

— Валерик?

— Да.

— Поговорить надо… Ты один?

— Да.

— Выходит, отчаянный парень. Открываешь, не спросив кто.

— Я поглядел в «глазок».

— И что увидел?

— Вы не бандит.

— Говорить через дверь будем или пустишь?

— Отец ругает, если приходят посторонние. Лучше выйду.

Спустились на один лестничный пролет и пристроились на широком подоконнике, где стояла зеленая банка-пепельница, на заплеванном полу — несколько пустых пивных бутылок. Кроме того, на крышку мусорного люка чья-то дерзкая рука приклеила использованный презерватив. Похоже, подоконник местный молодняк использовал для бивака.

— Слушаю. — Валерик уселся на подоконник и выгнутой спиной оперся на оконную перекладину.

— Почему не спросишь, кто я?

— Вижу. Вы из органов.

Сидоркин удивился.

— Круто. Знаешь, Валерик, есть такая игра, когда знакомишься с девушкой. «Угадайка» называется. Угадай, как зовут? Угадай, где работаю?.. Никто не угадывал. Обычно принимают за актера. Или за предпринимателя. Одна дамочка почему-то решила, что я научный сотрудник. А ты сразу просек. Объясни как? У меня же на лбу не написано.

— На лбу нет. — Мальчик скупо улыбнулся.

— Может, тогда скажешь, кого ищу? — К этому моменту Сидоркин уже понял, что перед ним человек, умудренный большим жизненным опытом, и на контакт надо идти предельно вежливо, без малейшего пережима.

— Тут ума не надо. Вы ищете волосатика.

— Ну даешь, Валерик! — восхитился Сидоркин. — Прямо в десятку лупишь. Тебе надо к нам работать. Подумай, серьезно предлагаю.

Валерик никак не откликнулся на лесть, смотрел куда-то в сторону, мимо лифтовой шахты. Сидоркин достал сигареты, закурил.

— Сам-то не куришь?

— Редко… Простите, вы не сказали, как вас зовут?

— Ах да… Антон Семенович. Можно просто Антон. Так ты видел этого человека?

— Он не человек.

— Кто же он?

— Оборотень… У вас есть оружие?

— В принципе да, есть. Но с собой не ношу. А что?

— Ладно, это неважно. — Валерик перевел скучающий взгляд на стену. — Все равно он вам не по зубам. Если встретите, он вас убьет.

— Ты с ним разговаривал?

— Да, конечно… Меня он тоже хотел пристукнуть, но я прикинулся, что тоже немного оборотень. Это нетрудно, если знаешь их повадки. Оборотни доверчивые, почти как эльфы.

Про эльфов Сидоркин знал только понаслышке и решил не углубляться в скользкую тему. Его ничуть не смущало, что у мальчонки сдвинутая крыша. Он почуял след, а для Клеща это означало, что он почти взял добычу.

— Для оборотней у меня в сейфе припасена парочка серебряных пуль, — сообщил доверительно. — Ты не мог бы, Валерик, поподробнее рассказать о вашем знакомстве?

— Нечего рассказывать. Он же не ко мне приходил, к Ане. Вы знаете, где она?

— Да, в психушке. Ты сказал ему об этом?

Мальчик вспыхнул до корней волос, на щеках проступили веснушки. Казалось, сейчас заплачет.

— А что бы вы сделали на моем месте, Антон Семенович? У него клыки, как у волка. Я не хотел умирать.

— Успокойся, дружок. Я не осуждаю… Ты назвал адрес?

— Нет, дал телефон «Токсинора». И еще принес папину бритву. Он теперь похож на человека.

— Он сказал, зачем ему Аня?

— Нет, но я знаю и так.

— Зачем же?

— Хочет из нее тоже сделать оборотня. Он живет под землей, там скучно одному.

— Ну да, естественно, зачем же еще… Вы разговаривали здесь же?

— Нет, в Аниной квартире.

— Как же он вошел? У него были ключи?

— Выломал дверь. Для таких, как он, это раз плюнуть.

Сидоркин затушил сигарету в банке, ненадолго задумался. Старческие глаза Валерика фосфоресцировали. Майор не удержался от глупого вопроса:

— Откуда ты все знаешь про оборотней? Раньше с ними встречался?

— Мы с ними встречаемся каждый день. Только не замечаем. Не узнаем их.

Сидоркина ответ вполне удовлетворил, и он поднялся наверх к Аниной квартире. Мальчик плелся за ним. Дверь выглядела нормально и даже была заклеена тонкой полоской бумаги с надписью: «Опечатано». Но это была только видимость. Сидоркин толкнул посильнее — и дверь отворилась, соскочив с нижней петли.

— Ишь ты!.. — сказал Сидоркин. — Как говорится, не верь глазам своим. Что ж, Валерик, спасибо за помощь. Ступай пока к себе. Еще увидимся попозже.

— Спину берегите, дяденька. — Мальчику не хотелось расставаться. — Они сзади любят нападать.

— И за добрый совет спасибо. Буду остерегаться.

Он вошел внутрь и прислонил за собой дверь. В квартире провел около часа. Пошарил там и тут, принюхался, в спальне залез под кровать, из комода вытряс все, что можно. Слепой поиск. Покурил на кухне, размышляя о том о сем. Мальчик необыкновенный, хороший мальчик, но долго вряд ли проживет. Чересчур совестливый. Таких по нынешним временам сбивают на лету из рогатки, как воробышков.

В ванной обнаружил лезвие, которым пользовались совсем недавно, с налипшими пегими волосиками. Пожалуй, самая ценная выходка. По твердости и окрасу волосы могли принадлежать кому угодно, но вряд ли человеческому существу.

Поежась от недоброго предчувствия, Сидоркин достал из внутреннего кармана пиджака «мобильник» и вызвал опергруппу из конторы.

ГЛАВА 4

Корин прятался в парке, в зарослях боярышника, дожидался темноты. Наблюдать отсюда, из зеленого ухорона за трехэтажным, приземистым зданием «Белой дачи» было удобно. За час или два, которые он провел здесь, к парадному подъезду подъехали всего две машины — армейский крытый «газон» и черный «мерс» с мигалкой. В «газон» двое мужиков в рабочих халатах загрузили несколько больших белых тюков, и машина, развернувшись, покинула территорию психушки. «Мерс» высадил солидного господина с кожаным чемоданчиком и вырулил по асфальтовой ветке вправо, к расположенным в отдалении гаражам. За то же время из дома с разными интервалами вышли пять человек: две пожилых женщины и трое мужчин. По тому, как они все уверенно, беззаботно держались, Корин сделал вывод, что это постоянные здешние обитатели, персонал. Последний из мужчин, крепыш в кожаной шляпчонке, вместо того, чтобы, как и прочие, направиться к воротам, ломанул по песчаной тропке прямо к нему; и Корин приготовился принять меры, но, не дойдя с десяток метров, мужчина весело помочился, закурил и, мурлыча под нос: «Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша!», погнался за остальными. «Зассанец чертов!» — обозвал его вдогонку Корин.

Он обдумывал, как попасть в здание, и пришел к мысли, что проще всего по водосточной трубе подняться на карниз второго этажа и оттуда проникнуть в одно из окон. Это нетрудно. Стены дома, бывшего когда-то, несомненно, помещичьей усадьбой, густо обвиты плющом, будто мхом, повсюду торчали каменные козырьки. Внешней охраны не было, если не считать сторожевой будки у ворот, но Корин не сомневался, что внутри найдется много людей, которые постараются ему помешать.

Все это неважно, обостренными нервами он улавливал вожделенное присутствие Анека, и сердце сладко сжималось. Приблизился долгожданный миг встречи.

К вечеру из дома высыпало еще человек шесть, мужчины и женщины. Их подобрал «рафик» и увез с территории. Корин предположил, что отбыла дневная смена. Ждать дальше не имело смысла.

Хоронясь за деревьями, он подобрался к стене почти вплотную. Еще раз внимательно оглядел ближайшие окна, освещенные, слепящие глаза, пересек дорожку из гравия и, уцепившись руками за трубу, двумя рывками вскинул послушное тело на балюстраду. Постоял немного, замерев: кажется, никто не заметил взлетевшей на этаж черной тени.

Два окна оказались зарешеченными: там были больничные палаты. Мельком заглянув, увидел койки, лежащих людей… Ящерицей проскользнул дальше по каменному карнизу. Третье окно будто только его поджидало: темное, просторное, с приоткрытой форточкой. Несколько секунд потратил на то, чтобы сбросить шпингалеты. Еще мгновение — и опустился на дощатый пол, скрипнувший под ногами. Явно чей-то рабочий кабинет — стол у окна, два шкафа, лежанка, покрытая клеенкой. Металлические штативы со свешивающейся паутиной шлангов и проводов — то ли какой-то медицинский агрегат, то ли приспособление для пыток. Анеком в кабинете не пахло. Темнота успокоила глаза, и он осторожно двинулся к двери, отбрасывающей на пол желтоватую полоску света. Но дойти не успел: дверь открылась, щелкнул выключатель — на пороге возник грузный пожилой мужчина в белом халате. Увидел незнакомца и в удивлении открыл рот, но не издал ни звука. Только склонил голову набок и шевелил губами. Корин готов был к тому, что встретит на «Белой даче» много сумасшедших, и пациентов, и врачей.

— Закрой дверь, — распорядился, стараясь не напугать пришельца угрожающей интонацией, чтобы тот не завопил от страха. — Проходи и садись вот сюда.

Корин показал на стул, пытаясь улыбнуться. Получился, как всегда, зловещий оскал. Тем не менее мужчина повиновался без излишней суеты: захлопнул дверь, сел на стул и уставился на Корина с немым вопросом. Надо полагать, здесь работали люди, привыкшие ко всему.

— Будешь слушаться — не трону, — пообещал Корин. — Только не дергайся.

— Дергаться не собираюсь, — благодушно уверил толстяк. — Вы кто? Из третьего отделения? Новенький?

— Совсем новенький, — подтвердил Корин. — А ты старенький?

— Разумеется… Вам что-то нужно? Не лучше ли вернуться в палату и там поговорить?

— Заткнись! Знаешь Анну Берестову? Она у вас тут лежит.

— У нас много больных… Нет, такую не знаю.

Корин подошел к двери и запер ее на ключ.

— У меня мало времени, доктор. Скажи, где Берестова, или тебе каюк.

— В каком смысле — каюк?

— В натуральном… Отправишься на небеса.

— Вы, кажется, чем-то возбуждены, молодой человек. Но буйствовать все равно нехорошо. Вы же знаете, это запрещено нашими правилами.

Толстяк заерзал на стуле и начал, упулясь глазами, делать какие-то загадочные пассы, вероятно, полагал себя крутым гипнотизером. Было очень смешно, но Корин давно разучился смеяться. Он подошел к доктору, подергал его за уши и сжал ладонями виски, ощутив знакомое желание покончить с жертвой немедленно.

— У тебя ровно минута, кретин.

Толстяк всей тушей подался вперед, пришлось двинуть коленом в пах.

— Где Берестова?!

— Что вы делаете, отпустите! Мне же больно. Вас накажут, молодой человек! — Доктор задыхался, потел, но пытался увещевать, что было еще смешнее, чем пассы.

Корин ухватил его за нос и потряс в разные стороны.

— Пожалуйста, ну пожалуйста! — взмолился несчастный. — Берестова в отделении Митрофанова. На третьем этаже. Там доктор Кубрик.

— Как туда попасть? Какая комната? Быстро!

Доктор уже понял, что дело плохо, и затараторил, как сорвавшийся с настройки магнитофон. Черный ход, кабинет с надписью: «Ординаторская», позвольте проводить… Больше пользы от него не будет, и Корин придушил болтуна, с всегдашним волнением следя, как гаснут, выкатываясь из орбит, вспыхивают прощальной мукой гипнотизерские очи. Мертвеца усадил за рабочий стол, наклонив голову так, словно тот задремал. Предварительно содрал с него белый халат и напялил на себя. Потом вышел в коридор и, полагаясь скорее на чутье, чем на указания покойника, поднялся на третий этаж. По дороге никого не встретил.

Возле ординаторской помедлил, прежде чем войти. Погрузившаяся в сон психушка издавала множество невнятных звуков, писков, гудений, сливающихся в волшебную музыку шагов приближающейся смерти. Здание было насыщено злом, как пласт навоза копошащимися личинками; это взбодрило Корина, но по какой-то непонятной причине он перестал ощущать присутствие любимого Анека.

В Ординаторской, больше напоминающей светскую гостиную, чем медицинское помещение — ковер на полу, мягкая мебель, богатая драпировка на стенах, — застал похабную сцену: лысоватый, средних лет, помятый головастик и дюжий молодой детина целовались взасос на плюшевом диване, делая это с таким увлечением, цепко переплетясь, что не сразу заметили вошедшего. А когда заметили, похоже, не испытали и тени смущения.

— Что еще за явление?! — раздраженно пробурчал головастик, отлепившись от партнера.

Детина пригладил льняные кудри, тяжело дышал.

— Кто из вас доктор Кубрик? — спросил Корин, хотя ответ и так был ясен.

— Допустим, я доктор Кубрик, — с достоинством ответил головастик. — А вы кто такой? Почему врываетесь без стука?

Корин притворил дверь и сделал шаг вперед.

— Я пришел за Аней Берестовой. В какой она палате?

Доктор хмыкнул, внимательно разглядывая нахала.

— Полюбуйся, Коленька, — обратился к полюбовнику. — Раньше их привозили, теперь приходят своими ногами. Объясните, милейший, толком, кто вы такой? Родственник ее?

Корин приблизился на расстояние броска.

— Это неважно. Я пришел за ней, и вы ее отдадите.

— Неужели?.. Коленька, ну-ка кликни Михалыча.

Детина, по-прежнему тяжело сопя, начал вставать с дивана, и Корин нанес ему страшный удар кулаком в переносицу. Коленька опрокинулся обратно на диван, забавно хрюкнув. Из глаз брызнули слезы, а из сопатки кровь.

Кубрик истошно взвизгнул.

— Вы что делаете, хулиган этакий?! С ума сошли? Я же вас… — и тут вдруг запнулся, натолкнувшись на свинцовый взгляд Корина, как на физическое препятствие.

— Молодец, что заткнулся, — похвалил Корин. — Правильно все понял. Про смерть и про безумие я знаю больше тебя, пиявка медицинская. Поэтому могу успокоить: это не больно. Вжик — и нету. На самом деле ничего нет приятнее смерти. Если ее не растягивать до бесконечности, как делаете вы со своими кириенками. Все хорошо в разумных пропорциях. Сейчас убедишься, паскуда.

Коленька-санитар слегка очухался и снова попытался подняться, бормоча нелепые угрозы, страшные, возможно, для него самого. Корин взял со стола бронзовую пепельницу и одним ударом, сверху вниз, размозжил ему череп. Ошметки бурой жижи плеснули в лицо доктору, повисли на щеке, но у него недостало сил, чтобы утереться. Он побледнел и начал икать.

— Что с тобой, пиявка? — посочувствовал Корин. — Разве ты сам много раз не проделывал такое? Ну, не пепельницей, шприцем или таблетками. Разницы-то никакой. Чего ж так испугался?

— Что вам угодно? — глухо выдавил доктор. — Я сделаю все, что хотите.

— Само собой. А пока проводи-ка к Берестовой.

— Невозможно. Ее вчера увезли.

Корин сразу понял, что доктор не врет, но не хотел верить.

— Кто увез? Куда?

— Не знаю… Честное слово, не знаю. Мы получили распоряжение.

— От кого распоряжение?

Доктор отодвинулся от мертвого Коленьки, который на него завалился, словно с запоздалой лаской. Сам он уже мало отличался от своего дружка, разве что глазенками поблескивал, как свиненок. Корин отметил это с чувством глубокого морального удовлетворения. Единственное, что плохо, — кровь у обоих порченая.

— Оглох, пиявка? Чье, говорю, распоряжение?

— По-видимому, ее родственников?

— У нее нет родственников.

— Я всего лишь рядовой врач. Не владею всей информацией. Все решения такого рода принимает начальство.

— Начальство у тебя, пиявка, теперь только одно — это я.

— Извините, оговорился.

Лева Кубрик двенадцать лет имел дело с сумасшедшими или с теми, кто был на грани, и знал лучше других, что главное — их не раздражать, особенно в состоянии припадка. Контакт с такими больными в принципе всегда возможен, если вписаться в русло их параноидальных видений. Соответствовать их воображаемой реальности. При определенном навыке это не так уж сложно. Тем более что нынешний мир по сути мало чем отличался от того, который придумывали себе пациенты. Однако он также понимал, что столкнулся с особым случаем. Чудовище со свинцовым взглядом не просто сумасшедший, это что-то иное. Кубрик не исключал, что на «Белую дачу» наконец-то пожаловал гость прямиком из преисподней, чего давно следовало ожидать. По тому, как он хладнокровно расправился с Коленькой, и по тому, как четко, последовательно задавал вопросы, не сбиваясь на побочные ассоциации (свойство всех шизофреников), можно заключить, что разум у чудовища в абсолютном порядке и оно преследует конкретную, вполне логичную цель. Кажется, впервые Лева Кубрик с болезненной остротой ощутил, как холодно и одиноко жить на свете.

— Я могу узнать, куда ее увезли, — пробормотал он с заискивающей ноткой.

— У начальства?

— В регистратуре… Если разрешите позвонить?..

— Опять химичишь, пиявка. Какая тебе среди ночи регистратура?

— У меня есть домашние телефоны.

Корин поднял его за шкирку, тряхнул, удивляясь сытой тяжести ублюдка, потыкал носом в развороченную, окровавленную тушу любовника, приговаривая:

— Хочешь таким же быть? Хочешь, да?

Доктор не вырывался, лишь жалобно попискивал. С трепетом ощущал неумолимую силу оборотня. Наконец, отвесив смачную оплеуху, Корин его отпустил.

— Повторю последний раз, где Анек?

Кубрик, размазывая по лицу кровь, проблеял:

— В шестой палате.

— Ты же говорил, увезли?

— Раньше там лежала… Можно проверить… Не бейте меня, пожалуйста!

Корин удивился:

— Кто тебя бьет, пиявка? Никто пока пальцем не тонул. А вот если опять соврал, буду убивать мучительно. Веришь мне?

— Конечно, верю, — с какой-то нелепой радостью отозвался доктор.

— Где эта палата?

— Направо по коридору… Четвертая дверь отсюда.

Корин оторвал телефонный провод и связал ему руки и ноги. Потом отволок к батарее и брючным ремнем прикрутил за шею к железной стойке так плотно, что дернувшись, доктор рисковал себя задушить. Отошел на шаг, полюбовался работой. Побагровевший, задыхающийся кириенок выглядел потешно, но какого-то важного штриха не хватало в композиции. Корин задумался, сведя к переносице мохнатые брови. Ага! За ноги стянул с дивана Коленьку, перетащил к батарее и прислонил к доктору, закинув руки мертвеца ему на плечи. Великолепно! Получилась возвышенная картина, которую можно назвать «Поцелуй смерти». То, что доктор временно еще живой, даже усиливало эстетическое впечатление.

— Сиди тихо, — растроганный, попросил Корин. — Не разрушай гармонию. Может, я тебя помилую, гаденыш.

Попав в шестую палату, принюхался. Две кровати заняты, третья пустая. Ани тут не было. Значит, действительно увезли. Разочарование было так велико, что Корина замутило. Он ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Стоял зажмурясь, борясь с тошнотой. Столько усилий — и все напрасно!.. Нет, конечно, он разыщет Анека и спасет, но ведь и враг не дремлет, неустанно строит козни. Еще неизвестно, чем ее нашпиговали в этой душегубке. Вдруг превратили в зомби — и бедняжка его не узнает? Что тогда делать?

На одной из кроватей зашевелилась коричневая гора, и оттуда донесся встревоженный женский голос:

— Кто там стоит?

— Это я, — мягко ответил Корин.

— Кто ты?

— Я пришел за Аней Берестовой, но, кажется, немного опоздал.

После паузы голос потребовал:

— Включи свет.

Корин щелкнул выключателем. На подушке смутно вырисовывалось жирное, широкоскулое лицо, на котором не было ни испуга, ни безумия, лишь любопытство.

— Узнаешь меня? — спросила женщина.

— Да, узнаю, — ответил Корин. — А ты меня?

— Еще бы! Эй, Кирка, проснись!

На соседней кровати на оклик приподнялась вторая постоялица обреченной палаты. У этой узкое, испуганное личико было точно такое же, как у гадкого утенка, которому никогда не суждено стать прекрасным лебедем.

— Погляди, кто пришел, Кира, — важно обратилась к ней толстуха. — Жених за Анькой с того света.

— Ой, здравствуйте, — пискнул утенок. — Как же вы так опростоволосились, милый господин? Анечку только вчера увезли… Если хотите, могу ее заменить. Посмотрите, пожалуйста. Когда-то я нравилась мужчинам, — и с этими словами девушка устроилась на подушке повыше и сдернула бретельки ночной сорочки. Тускло засветились маленькие опущенные грудки.

— Прекрати, Кирка, — цыкнула толстуха. — Вот уж не знала, что ты такая бесстыдница. Неужели не видишь, ему никто не нужен, кроме Ани… Скажите, любезный, как вы меня узнали?

— Видел по телевизору… Давно… Когда жил среди людей.

— Кто же я, по-вашему?

— Как кто? Ириша Хакамада. Из фракции «Правая сила».

Дама кокетливо захихикала.

— Представляете, а мне никто здесь не верит. Даже Кирка. Думают, полоумная. И в то, что я супруга Ширака, тоже не верят.

— Удивительно, — посочувствовал Корин. — Но скажите, Ирина, когда Анека увозили, она была в своем уме?

— Совершенно как мы с вами. Насчет этого не волнуйтесь. Из нее лепили морковку, но я научила ее выплевывать таблетки. А пытка током пошла ей только на пользу.

— Ну пожалуйста, можно спросить? — пропищала Кира.

— У Кирки суицидальный синдром, — пояснила Хакамада авторитетно. — Протекает неадекватно. Два раза делали дезинфекцию, и вот чирикает себе, как птичка.

— Хорошая девочка, — похвалил Корин. — Что ты хочешь узнать?

— Только не обижайтесь… Там, откуда вы пришли, все мужчины такие волосатые?

— Кирка, угомонись! — шуганула Земфира Варваровна. — Не обращайте внимания, Люцифер батькович. У нее суицид замешен на сексуальном неврозе.

— Почему же? Отвечу. — Корин не понимал, почему ему так приятно беседовать с двумя полоумными. Единственное, что смущало, — трепетная голубая жилка на шее девахи. — Не спеши туда, детка. Мужчины там разные, но они тебе не понадобятся. Вот в чем штука.

— Совсем не понадобятся? — огорчилась Кира. — Значит, это буду не я, а другая?

— Там все другое. Но намного лучше, чем здесь.

— Чем же лучше? — усомнилась Кира. — Если там не будет любви, что же хорошего?

— О-о, — мечтательно протянул Корин, — словами не объяснишь. Любовь — это грязь, детка. А там — осуществление всех желаний. Сама увидишь.

— Поскорее бы, — прошептала Кира, не отводя от Корина восторженных глаз. — Пожалуйста, возьмите меня с собой! Ну что вам стоит?

Корину пришлось сделать усилие, чтобы от нее оторваться. Голубая жилка сводила с ума. Он перевел взгляд на толстуху.

— Ирина, куда ее увезли?

— Откуда мне знать? Наверное, в какой-нибудь притон. Послушай Кирку, Люцифер батькович. Она тебе больше подходит. У нее мозги набекрень. Анька тебя разочарует. В ней слишком много человеческого. Ей даже не успели сделать лоботомию. Все откладывали, откладывали, вот и дооткладывались. Тут и приказ пришел.

— Чей приказ?

— А то сам не знаешь.

— Кириенки, что ли?

Земфира Варваровна сипло заржала.

— Удивляешь, любезный. Есть звери пострашнее Кириенки. С нами-то что будешь делать? Придушишь или как?

— Ой, пожалуйста, ну пожалуйста, — заново всполошилась Кира. — Убейте поскорее.

— Одно могу обещать, — уверил Корин. — Когда найду Анека, вернусь и за вами. Помоги найти, Ира.

— Да что ж, слышала краем уха, будто Микки Мауса поминали.

— Кто такой?

— Люцифер батькович, ты словно с луны свалился. Знаменитый олигарх Трихополов. Грех не знать.

Корин напряг память — и она послушно вызвала из небытия образ черно-белого человечка, говорливого и подвижного, похожего одновременно на черта из табакерки и на светлоокого Леля со своей дудочкой. Еще будучи начинающим бизнесменом, Корин удивлялся, что есть же такие люди, которые без мыла проскользнут в любую щель. Он никогда не завидовал Трихополову, но отдавал должное его умению превращать в золото, подобно Мидасу, все, к чему прикоснется.

— Зачем ему понадобилась больная девушка?

— У богатых свои причуды. И потом, сия тайна вообще велика есть. Зачем люди соприкасаются друг с другом? Одни с теми, другие с этими… И всегда невпопад. Этот вопрос мы скоро поставим на фракции.

— Все равно должно быть какое-то логическое объяснение.

— Анька красивая, — встряла Кира. — Но в постели я ничуть не хуже. Хочешь попробовать, ангел?

— Еще слово, бесстыдница, — предупредила Хакамада, — и я тебе врежу.

Корин понял, что больше ничего не добьется от полоумных, но и того, что узнал, достаточно. С появлением на горизонте Трихополова задача усложнялась, но это лишь взбудоражило его. На секунду он заколебался. Оставлять свидетелей глупо, но…

— Девочки, поклянитесь, что никому не расскажете обо мне.

— Клянусь демократией, — гордо заявила Земфира Варваровна. — Не беспокойся, Люциферище, нам по-любому никто не поверит.

Кира сползла с постели и вцепилась в его колени.

— Пожалей, ангел! Убей меня, убей!

Корин осторожно отпихнул ее ногой, дивясь вспыхнувшему в глубине оледенелого сердца огоньку. Вокруг темной поникшей головки страдалицы мерцало голубоватое сияние. Он нагнулся, пальцем прижал жилку на ее шее. Девушка в экстазе прошептала:

— Смелее, любимый, еще смелее… Ну!

В коридоре опамятовался и несколько мгновений собирался с мыслями. Что за наваждение накатило? Жалость была ему неведома, да и при чем тут жалость? К оставленным за дверью нелепым созданиям он испытал что-то вроде чувства родства: словно два куска кровоточащего мяса оторвал от себя.

И тут в конце коридора появился человек в вечернем костюме, разряженный, как на бал, с танцующей походкой, и мозг Корина мгновенно просигналил: опасность! На ярком свету люминесцентных ламп он не мог отчетливо разглядеть его черты, но сразу догадался: это охотник. Хуже того, танцор знал, на кого собирался напасть, потому что заранее, издалека передернул затвор пистолета, который держал в руке. И двигался как хорошо тренированный боец. И остановился ровно на такой дистанции, которую трудно преодолеть одним прыжком. Первое, что пришло в голову: подлюка-доктор каким-то образом освободился от пут и вызвал охрану. Вот к чему приводит малейшая небрежность. Но как только мужчина заговорил, это предположение исчезло, хотя Корин не взялся бы объяснить — почему?

— Одно лишнее движение, — предупредил мужчина, — и у тебя в башке появится дырка, голубок.

Корин вспомнил, что на нем белый халат, и повел себя так, как, по его представлению, должен вести себя сотрудник «Белой дачи»: изобразил растерянность, легкий испуг и одновременно возмущение.

— Кто вы? Что вам нужно?

Охотник, высокий и стройный, но худенький, как стайер — наверное, Корин мог бы переломить его двумя пальцами, — представился официально:

— Майор Сидоркин, особый отдел. Не рыпайся, парень. Стань лицом к стене и подними руки вверх.

— Не имеете права! — Корин сдвинулся вперед, майор синхронно отступил, вытянул руку — и Корин почти физически ощутил, как траектория полета пули уперлась ему в переносицу.

— К стене, сука! — рявкнул Сидоркин, наверняка перебудив весь этаж.

У Корина не осталось сомнений, что ублюдок выстрелит, и он послушно повернулся спиной. Он не сомневался, что легко справится с досадной помехой, которую представлял собой оборзевший вооруженный мент, но сначала собирался узнать, откуда тот так внезапно появился. Если действительно из каких-то органов, а не из больничной охраны, то, значит, секретная служба каким-то образом села ему на хвост. Сам по себе такой поворот событий мало его беспокоил, но все же создавал некоторые трудности в дальнейшем поиске Анека. У этих спецслужб, насколько он помнил, имелась вредная привычка впиваться в намеченную жертву намертво. Их специально для этого тренировали, как бульдогов.

— Мы законы знаем, — пробурчал он. — Будьте любезны, покажите удостоверение.

Сидоркин двумя ударами по ступням раздвинул пошире Корину ноги и привычно обшарил могучее туловище. В душе он ликовал. Все расчеты подтвердились, и интуиция не подвела. Двое суток бессменного дежурства принесли свои плоды. Сегодня он упрочил блестящую репутацию сыскаря. Никто не знал, что он здесь. В самой психушке он тоже никому не объявлялся. Провел две ночи без сна, без жратвы, прячась в больничном саду, завшивел и оголодал, но результат налицо. Он с удовлетворением представлял рожу полковника Сергованцева, когда доложит ему, что маньяк задержан. Конечно, он нарушил множество инструкций, но так он поступал всегда, когда игра стоила свеч. Предпочитал триумф в чистом виде, не разбавленный ничьим посторонним вмешательством.

Два часа назад, задремав в травяной пещерке в больничном саду, очнулся как от толчка, и ухватил краем глаза черную тень, мелькнувшую в балюстраде второго этажа. Сначала решил, что померещилось, сказалось напряжение бессонных ночей, но вскоре получил подтверждение: долгожданный гость наконец-то пожаловал — быстро вспыхнувшее и потушенное окно на втором этаже, возбужденные мужские голоса, потом женские… Однако сейчас, производя задержание, он усомнился в своем успехе — не тащит ли пустышку? Разумеется, маньяки умеют прикидываться кем угодно, а в критической ситуации проявляют чудеса изворотливости, но этот держал себя уж больно независимо и отреагировал на появление вооруженного незнакомца точно так же, как отреагировал бы любой нормальный человек. Ладно, подумал Сидоркин, разберемся в более благоприятной обстановке.

— Удостоверение? — переспросил он, изучив поросший пегой шерстью затылок, чисто выбритую щеку. — А в рожу не хочешь?

— За что в рожу, — обиделся Корин, не делая, впрочем, резких движений. — Может, скажете, чего надо? Я никуда не убегаю.

Опять нормальный тон слегка напуганного, но ни в чем не повинного человека. Сидоркин достал из кармана пластиковый браслет с застежкой-капканом.

— Давай руку… Бежать тебе некуда, голубок. Считай, добегался.

— Вам придется отвечать за самоуправство. Это медицинское учреждение, а вы себе позволяете…

Что он себе позволяет, Сидоркин не услышал. Протянув назад руку, к которой майор уже прикоснулся браслетом, Корин подпрыгнул и, согнув колени, обеими ступнями отшвырнул противника к противоположной стене. Это был никакой не прием, а пластичное звериное движение, которое нельзя предугадать и за которым уследить невозможно. У Сидоркина осталось впечатление, что волосатик сломался в позвоночнике и вывернул себя наизнанку. Впечатление мимолетное, как блик солнца из-за туч. Падая, он выронил пистолет и в следующую секунду обнаружил, что прижат к полу силой, намного превосходящей его собственную. Сперло дыхание, и в животе возникло ощущение, будто по нему стукнули бревном. Совсем близко увидел оскаленные клыки и две горящие свинцовые проплешины. И все же майор успел себя похвалить: не ошибся, нет, это тот самый маньяк, которого он ловит (почти поймал!). Теперь это очевидно.

— Ну что, особист? — прошипело чудовище самодовольно. — Кто из нас добегался?

— Ловок, шельма, — признал Сидоркин. — Так ведь еще не вечер.

Корин ткнул ему в зубы костяшками пальцев, отчего у майора затрепетал мозжечок. Пообещал:

— Скоро будет вечер и даже ночь. Как меня выследил, мент?

— Шел по трупам. — Сидоркин проглотил липкий кровяной комок. — Ты же их оставляешь, как шелуху от семечек.

— И сколько вас таких следопытов? Или ты один?

— Нас много, не сомневайся. Тебе, парень, так и так капут. Лучше сдайся добровольно. Зачтут как явку с повинной.

— Докажи, что много.

— Тогда сдашься?

— Может быть. — Корин придавил его грудь коленом, повредив несколько ребер. Силища огромная, о чем говорить… С медведем свела судьба.

— Доказательство в кармане, — сказал Сидоркин. — Можешь сам убедиться.

Чудовище сделало по-своему. Обхватило железными клешнями его глотку и чуть-чуть приподнялось, чтобы майор мог сунуть руку в карман. Он понял, достал бумажник, где, кроме всего прочего, лежала фотография волосатика. Говорить он не мог и затряс бумажником, как флажком. Корин опять придавил его всей тушей, раскрыл бумажник и наткнулся на фотку. Разглядывал с любопытством. Похож, но не очень. И все-таки непонятно. Где же он так наследил?

— Откуда это, мент?

— А как думаешь?

За дерзость Сидоркин получил двусторонний хлопок по ушам, отчего трепещущий мозжечок послал по нервной системе огненный импульс, и он на некоторое время оглох.

— Не шути со мной, — предупредил Корин, начавший испытывать некоторое уважение к жертве. — Я шуток не понимаю.

Сидоркин по губам прочитал сказанное, на всякий случай сообщил:

— Не слышу. Оглушил. Слезь, потолкуем по-хорошему.

— О чем, мент? Ты уже мертвец. Сейчас сердце выну. Ишь как скачет воробышком… Страшно тебе, мент?

Забавляясь, предвкушая сладкую горечь во рту, Корин приложил ухо к груди майора, и это была его единственная маленькая ошибка. Сидоркин, упершись пятками, скользнул вперед и зубами впился в лохматую щеку чудовища, прокусив до десен. На маневр потратил столько же сил, как на сто прыжков с парашютом.

У Корина был заниженный болевой порог, и он давно нашел этому объяснение. Погружение в духовные глубины бытия, борьба со злом на тонком уровне сделали его практически невосприимчивым к примитивным физическим страданиям. Однако подлый поступок живчика-мента на секунду отвлек его внимание, он расслабился, и Сидоркин воспользовался этим. Ухитрился высвободить руки и, уже на последнем энергетическом сломе, ткнул растопыренными пальцами, как гвоздями, в свинцовые зенки. Ослепленный, Корин взвыл и затряс башкой, как вол, отгоняющий слепней. А когда очухался, то увидел, что юркий майор, извиваясь червем, целеустремленно ползет к своей пушке, лежащей возле самой двери. Ему оставалось не больше метра, чтобы коснуться ствола рукой.

— Стой, догоню! — насмешливо окликнул Корин, чем подхлестнул майора.

Тот почти накрыл пистолет ладонью, но Корин опередил, носком отшвырнул пистолет подальше к стене. Затем осыпал живчика градом пинков, целя по почкам, по печени, по сердцу, но сдерживаясь, не вышибая дух окончательно. Ему хотелось еще поговорить с ползунком, выказывающим чудеса живучести.

— Какой-то ты неугомонный, мент, — заметил озадаченно, прервав экзекуцию. — Перед смертью надо вести себя с достоинством, не шебуршиться. Не учили тебя?

Майор перевернулся на спину, пыхтел, пучил осоловелые глаза.

— Чьей смертью, подонок? Уж не твоей ли?

— Кто еще знает обо мне? Скажи — и прикончу без мук.

Их взгляды на мгновение сошлись.

— Ты не так уж безумен, — прошамкал Сидоркин разбитым ртом. — Просто одичал. Сдавайся, подлечат. Я похлопочу.

Корин присел на корточки, чтобы лучше слышать.

Сидоркин попытался достать его ногой, но тот перехватил ногу и, оскалясь, без особого напряжения с хрустом вывернул ступню. Сидоркин болезненно сморщился.

— Вот уж точно: сила есть, ума не надо… Ладно, зачем тебе Анна Берестова? Жениться собрался?

— Ты ее знаешь?

— Еще бы! Красивая женщина. У тебя хороший вкус.

— Это вы ее припрятали?

— Ну а кто же? Без меня не найдешь.

— Найду, — заверил Корин. — Врать не умеешь, мент. От страха лепишь что попало. Штаны небось обоссал?

— Ошибаешься, голубок. Моего страха ты не увидишь, хоть сто раз убей. Лучше признайся, зачем тебе Анна?

— Все равно не поймешь. Ты собачью жизнь прожил, а это высшая материя.

— Какая там высшая? Кровищи насосешься да замочишь. Только с ней у тебя выйдет осечка.

— Почему?

Вместо ответа Сидоркин изловчился и боднул головой, но это ему лишь показалось. Чудовище опрокинуло его на спину. Опять придавило коленом, дивясь ментовской неукротимости. По мнению Корина, у двужильного мента все естество давно спеклось в кровяной ком, он должен мычать и умолять о пощаде, а он по-прежнему брыкался, и в сощуренных глазах не гас боевой огонек. Невероятно.

— Почему осечка? — повторил он. — Что ты про нее знаешь, чего я не знаю?

До Сидоркина донесся вопрос, словно через стену. Он с огромным трудом балансировал на той грани, за которой открывается непроглядная темень. Помирать ему не хотелось. Какая вопиющая несправедливость, сдохнуть в лапах монстра, за которым охотился!.. Он проклинал себя за то, что не выстрелил сразу, не поверил Валерику, и еще за то, что слишком мелко и самонадеянно жил, не поняв чего-то главного, что важнее самой жизни; и за то, что частенько бывал груб с отцом, который пытался объяснить ему, придурку, суть происходящих в мире событий, но по простоте душевной не находил нужных слов; и за то, что недолюбил прекрасную Вареньку, запутавшись, как в паутине, в ее и собственном вранье, — и за многое другое, значительное и второстепенное, неумолимо отодвигающееся в вечность. Голова гудела, как пустой колет, там не осталось ни одной обнадеживающей мысли.

— Аня тебе не даст, — сказал он. — Даже не надейся. Ты вампир, а она человек. Вместе вам не сойтись.

— Твое последнее слово, мент?

— Предпоследнее. С последним вернусь за тобой с того света.

Корин поднялся и начал избиение заново, постепенно входя в раж, но не испытывая привычного, пьянящего чувства свободы оттого, что соперничает с Господом, отбирая жизнь у его творения. Сидоркин раздувался, хрипел, но все еще удерживался в сознании, хотя от каждого пинка распадался внутри себя на множество осколков. Медленно, по капельке источалось земное дыхание, щедро отпущенное ему природой. По голубовато-бледному коридору заметались рыжие, будто лисьи, хвосты, а из дверей палаты выглянула сумрачная Земфира Варваровна, закутанная в больничный халат.

— Эй, Люциферище, оставь бедолагу. Ступай лучше к Кирке. Она готовая.

Корин с досадой оглянулся.

— Закройся, Хакамада. Видишь, я занят.

— Я не Хакамада, любезный. Я простая советская домработница.

Корин замахнулся на нее — и Земфира исчезла. Сидоркин воспользовался секундным отдыхом и снова попытался ползти, но это ему не удалось. Не смог сдвинуться с места, из себя-то не выпрыгнешь. Раздраженный Корин со словами: «Костюмчик-то как перепачкал, нехороший мальчик!» — ударил его ступней по затылку, отчего в мозгу майора лопнула какая-то струна. Он с облегчением почувствовал, как все разрозненные осколки его сущности слились воедино и, по-младенчески радуясь, воспарил в небеса.

— Ух ты! — не поверил глазам Корин. — Неужто загнулся, мент?

— Не дождешься, голубок, — донеслось откуда-то издалека.

И вслед за тем мирную тишину ночной больницы расколол вой аварийной сирены. Загомонили встревоженные голоса, свет вспыхнул ярче, и Корин понял, что вот-вот на этаж ворвется двуногое стадо. Не оглянувшись на поверженного врага, добежал до пожарной лестницы, где еще раньше, когда шел сюда, приметил незарешеченное окно. Раздвинул ставни, встал на подоконник и, чуть примерясь, бесшумно спрыгнул в ночь.

ГЛАВА 5

Первое пробуждение на новом месте показалось Ане продолжением сна. Открыв глаза, обнаружила, что лежит на кровати в чисто убранной обыкновенной городской комнате-спальне. Торшер, туалетный столик, громоздкий пузатый комод орехового дерева, пуфик, дубовая тумбочка у изголовья, пара дорогих стульев с выгнутыми спинками — вот и вся обстановка. Но окно, в которое струился утренний свет, не забрано сеткой, и простыни пахнут французским мылом. Больше того, скосив глаза, разглядела на столике набор всевозможной косметики, то есть все необходимое для следящей за своей внешностью дамы. Это было так чудесно, что на мгновение она снова замкнула глаза. Когда открыла, ничего не изменилось, зато она сразу многое вспомнила: психушку, приезд пожилого господина с манерами замоскворецкого барина, мягкое сиденье иномарки, укол в вену, которого она впервые не испугалась.

— Кто бы мне ответил, — вслух произнесла Аня, — где я теперь очутилась?

Дверь тут же отворилась, и в комнату вошел тот самый седовласый господин с короткой бородкой и с синими, мягко мерцающими глазами, похожими на ее собственные. С озабоченным лицом господин присел на стул возле кровати. Память услужливо подсказала, где и когда она видела такую сценку и такое же выражение лица: с отцом в детстве, когда болела корью. Сомнительная пародия на прошлое. Аня улыбнулась как можно беззаботнее и сказала:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, Анна Григорьевна… Помните, как меня зовут?

— Да, вас зовут Иван Савельевич.

— Правильно… Теперь давайте прислушаемся и скажем, где у нас болит?

Аня поняла его буквально.

— У меня ничего не болит, а у вас — не знаю.

— Я профессор, — строго сообщил Сабуров. — Причем практикующий. В прошлом веке старые врачи всегда говорили «батенька», «у нас», «будьте так любезны» — и еще потирали ладони, вот так…

Он с умным видом показал, как потирали руки старые врачи. На Аню жест произвел хорошее впечатление, хотя не растопил лед в сердце. Она боялась врачей не меньше, чем бандюков. С некоторых пор даже больше. Спросила с наивной гримаской:

— Будете ставить на мне какие-то опыты?

— Нет, это все в прошлом. Никаких опытов не будет. И тюрьмы не будет. Вас выпустили подчистую. Вы у меня в гостях, Аня. Это моя квартира.

Аня поглядела с хитрецой.

— Зачем вам нужна полоумная девушка? Извините, я, наверное, не имею права спрашивать?

Сабуров пожевал губами. У него было сухое, аскетическое лицо с мягким рисунком скул. Ей нравились такие лица.

— Аня, вам действительно нечего опасаться. Скоро сами это поймете… Хочу сразу прояснить некоторые аспекты. Если угодно, морального свойства. Сколько, по-вашему, мне лет?

Аня прикинула. Ответила честно:

— Около шестидесяти, да?

— Шестьдесят восемь… Раньше давали больше… Но я не об этом. В мои годы нетрудно обходиться без женщин. Понимаете, о чем я?

— Не совсем.

— Как бы яснее выразиться… Если вам придет в голову, что я строю какие-то легкомысленные планы на ваш счет, то здорово ошибетесь.

В Ане внезапно проснулась былая чаровница.

— Что вы, профессор, это было бы слишком хорошо.

— Что — хорошо?

— Если вы вытащили меня из ада, чтобы использовать в качестве наложницы, я была бы счастлива.

Она могла поклясться, что доктор слегка покраснел. В нем самом и в его поведении была какая-то тайна, которую ей предстояло разгадать. Чем скорее, тем лучше. Она не допускала и мысли, что доктор — или кто он там? — не имел на нее каких-то определенных видов. Но решила, что слишком спешить тоже не стоит. Довольно того, что пока лежит в теплой постели и, похоже, в ближайшие часы ей не грозит лоботомия.

— Я что-то не так сказала?

Доктор потер лоб ладонью.

— Давайте так, Аня. Отложим все щекотливые темы на потом. После того, что вы пережили, вам прежде всего необходим отдых. Согласны?

— Вам виднее, Иван Савельевич.

— Сейчас придет Татьяна Павловна, это моя медсестра, мой друг… Подумайте, что вам необходимо на первое время. Она составит список и все купит. Я имею в виду — одежду, туалетные принадлежности и прочее… Потом примите ванну и вместе позавтракаем. Как вам такой план?

Только в эту минуту Аня осознала, что на ней больничная пижама — и больше ничего.

— План хороший, — согласилась она. — А как же таблетки, уколы? Обычно нам давали много таблеток натощак.

Сабуров улыбнулся, продемонстрировав желтоватые редкие зубы, но явно свои.

— Выбросьте это из головы. Я же сказал, все кошмары позади.

— Так не бывает, — посмела возразить Аня. — Кошмары всегда впереди. И потом, уколы, таблетки — это же лечение, для нашей же пользы. Я благодарна врачам за их заботу. Боюсь только, денег не хватит, чтобы расплатиться.

Несколько мгновений доктор изучал ее с таким выражением, как ботаник изучает ожившее растение, но в его взгляде не было угрозы. Больше того, он смотрел на нее с состраданием. Что-то тут было не так. Что-то не укладывалось в схему отношений жертвы и палача.

— Прикидываться дурочкой тоже необязательно, — сказал он.

— Вы не считаете меня сумасшедшей?

— С какой стати? Вы абсолютно здоровы.

— Спасибо, доктор. Даже если лукавите, все равно спасибо.

Сабуров ободряюще прикоснулся к ее плечу, поклонился и вышел. Не успела за ним затвориться дверь, как в комнате появилась пышногрудая, темноглазая женщина в белом халате. Белый халат насторожил Аню, но ненадолго. От женщины веяло такой милой, подзабытой естественностью и добротой, как от утренней реки или дачной клумбы. К тому же, когда они познакомились, Аня быстро признала в ней такую же сумасбродку, какой когда-то была сама. Через пять минут она уже была посвящена в короткую, печальную историю: любимый муж в тюрьме по навету и многолетнее, изнуряющее ожидание весточки от суженого.

— Я храню верность моему Остапушке, — с искренностью маньячки сообщила Татьяна Павловна, — но вы знаете, Анечка, как это трудно, когда вокруг столько мужиков и каждый норовит залезть под юбку…

— Еще бы не знать! — с не меньшей искренностью подтвердила Аня. — А вот этот профессор, он же ваш начальник, да?

— Иван Савелич — святой человек.

— Это ясно… Ему вы тоже отказываете?

Татьяна Павловна потупилась.

— С ним совсем другое. Это не в счет. Вы же понимаете.

— Конечно, понимаю… Но он правда доктор? И это его собственная квартира?

Татьяна Павловна не уловила тайного смысла вопроса.

— Чья же еще?.. А, вы, наверное… У него была жена, но давно умерла. Он самый лучший доктор в Москве.

— И что он сказал про меня?

— Про вас? — В черных глазах вспыхнули озорные искры. — Ничего не сказал. Разве трудно догадаться?

— О чем, Татьяна Павловна?

— Не мне судить. — Медсестра с трудом изобразила хмурость. — Он так долго жил бобылем… Уж я вижу, вы точно никакая ему не племянница.

В просторной ванной Аня провела больше часа. Выпарила и выскребла каждый мосолок. С любопытством, будто заново народилась, разглядывала себя в настенном зеркале. Все вроде на месте и по-старому, но как бы не она. Грудь не ее, живот, бедра, волосы и, главное, глаза. Потухшие, как у покойницы, без блеска и настроения. Жизнь, конечно, прожита, и Аня не стремилась начинать новую. Зачем? Все повторится то же самое. Мир-то не изменится вокруг.

Список вещей составили, и, пока она принимала ванную, Татьяна Павловна сходила в магазин. Купила, разумеется, не все, а лишь то, без чего нельзя обойтись. Смену белья, пару юбок, несколько кофточек разного фасона, вельветовые брюки, туфли и босоножки, а также кое-что из косметики и дамскую кожаную сумочку, какую Аня просила. Примерку делали в спальне, и все, кроме туфель, оказалось впору.

За этим чисто женским делом подружились окончательно. Татьяне Павловне, видно, давно не доводилось ни с кем поговорить по душам, к Ане она сразу прониклась доверием и болтала без умолку. Причем постоянно сбивалась на одну тему, как любая шиза. Оказывается, чтобы сохранить верность незабвенному Остапушке, ей пришлось немало покрутиться. И полы мыла, и милостыню клянчила, и девушкой по вызову бегала, и на панели ишачила. Но все по необходимости, а не корысти ради.

— Все для него, понимаешь, Анечка? Безо всякого удовольствия. На какие шиши, интересно знать, посылала бы передачи и подмазывала окаянных тюремщиков?.. Благодетель мой, Иван Савелич, слава Исусу, вытащил из клоаки. Теперь-то хорошо, теперь-то я Остапушку непременно дождусь… Запомни, Анечка, профессор — святой человек. Не отказывай ему ни в чем. Даже сама навстречу шаги делай. Он бывает застенчивый, как мальчик, попросить стесняется.

— Набиваться тоже не хотелось бы, — сомневалась Аня.

— Правильно. Ты не набивайся. Намекни осторожненько, без нажима. Грудками покачай, вон они у тебя какие кругленькие. А как же! Надобно об его годах помнить. Раскочегарить не так просто… Ничего, что я так с тобой напрямки?

— Как же иначе! Мы же с тобой, Танечка, сестры по несчастью.

— Тоже муж в тюрьме? — поразилась хохлушка.

— Хуже. Я сама оттуда.

— Ох! — Татьяна Павловна обронила на пол туфлю, которую примеривала уже десять минут. Ничего не получалось. У Ани — тридцать шестой размер, у нее — тридцать девятый, а туфли попались где-то посередине. Теперь ведь размеры обычно ставили наугад, а на глазок не всегда попадешь в точку. — Анюта, дорогая, как же так?! За что?

— По ложному обвинению, как и твоего Остапа. Придумали, будто я кого-то убила.

— Убила? Вот заразы! — Татьяна Павловна расстроилась до слез. — Да я не удивляюсь. Совести совсем не осталось у людей. И долго сидела?

— В тюрьме недолго. Потом в психушку перевели. Хотели до смерти залечить, но тут Иван Савельевич подоспел.

Татьяна Павловна оглянулась на дверь, понизила голос:

— Он сегодня весь прием отменил. Убытку нажил, с одним важным клиентом вовсе разругался. Все из-за тебя, сестричка. Примечай.

— Ой! — вырвалось у Ани.

Одетую в новую серую юбку и скромную голубую блузку, причесанную и умытую, но без всякой косметики, Татьяна Павловна через огромную гостиную, уставленную финской мебелью, проводила ее на кухню, где был готов то ли завтрак, то ли обед.

— Садись вот тут, — указала на стул под часами. — Теперь будет твое место. А вот тут Иван Савелич. Не перепутай. Он не любит, когда его стул занимают.

Каждый жест и гримаска Татьяны Павловны были наполнены глубоким, понятным Ане значением. У нее стало спокойно на душе, как давно не бывало. Через минуту, словно прятался поблизости, к ним присоединился профессор. В темно-синем китайском халате, с беззаботной улыбкой на лице. И вроде бы помолодевший с тех пор, как видела его утром. Аня сразу сказала ему об этом. И видно, задела какую-то струну. Опять легкая краска проступила на впалых щеках.

— Сам не пойму, что происходит, — прогудел смущенно. — В зеркале себя не узнаю. Просто какой-то таинственный прилив сил. За неделю три кило прибавил. Зарядку начал делать, а главное, башка не болит и зрение улучшилось. С чего бы это? Может, перед смертью, а, Танюша?

— Типун вам на язык, Иван Савелич, — не приняла шутки медсестра. — Я бы сказала, отчего мужики молодеют, да боюсь не угодить.

— Да уж, лучше не говори. — Сабуров повернулся к Ане. — Вижу, подружились с нашей Танечкой?

Аня ответила серьезно:

— Татьяна Павловна много страдала и такая же одинокая, как я. Наверное, у нас родственные души. Верно, Таня?

— Роднее не бывает.

— Значит, про Остапушку успела рассказать, — догадался профессор.

На завтрак ели овсянку с медом, свежие деревенские яйца с оранжевыми желтками, ноздреватый творог с вишнями, горячие оладьи, бутерброды с осетриной, приготовленные Татьяной Павловной заранее. Еще на столе стояла ваза со спелыми персиками и бутылочка золотистого ликера. Профессор и Аня пили крепкий чай, красный от шиповника, а Татьяна Павловна, как городская барышня, заварила себе кофе.

Иван Савельевич прочитал короткую лекцию о пользе овсянки, способствующей выведению шлаков из организма, а также улучшающей обмен, и Аня слушала его с интересом, поймав себя на том, что ей совсем неважно, что будет с ней после завтрака, а тем более через несколько часов. Овсянка с молоком или на воде — вот, оказывается, мера всех вещей. Приятная истома, подобная сновидению, окутала ее сознание. Зато Татьяна Павловна, точно бес толкал ее в плечо, возражала профессору по любому поводу, а про овсянку вообще отозвалась пренебрежительно.

— Лошади тоже любят овес, — обронила с вызовом.

— Ну так что же, — отозвался профессор, улыбнувшись Ане. — Животные ближе к природе, чем человек. В смысле питания у них многому можно поучиться. Кстати, вся теория Шелтона построена на такого рода наблюдениях.

— Все такие теории, — напыжилась Татьяна Павловна, — придумали для утешения бедных людей. Дескать, жрите поменьше хорошей еды, жуйте траву и коренья, а лучше голодайте — и будете здоровеньки. Всем, кто так говорит, дать бы в руки по лопате или по отбойному молотку… Тогда бы я на них посмотрела, с их травоядными теориями.

— Татьяна Павловна очень умная женщина, — с уважением заметил профессор, по-прежнему глядя только на Аню. — Но в данном случае ошибается. Классовое чутье сбивает ее с толку. Диетологией как раз увлекаются вполне обеспеченные люди. И правильно делают. Желудок, живот — от слова «жизнь». Уверяю, милые дамы, состояние прямой кишки напрямую связано с долголетием.

— Ага, — пробурчала Татьяна Павловна. — Я вчера видела по телику, какой-то прием показывали. Шесть служек приволокли на подносе зажаренного кабана. И никто овсянки не попросил. Наверное, одна беднота там собралась… А в тюрьме кормят на шестьдесят копеек в день. Вот Анна не даст соврать.

— Я не помню, — призналась Аня. — Мне было не до еды.

После завтрака Иван Савельевич повел ее на прогулку. Точнее посадил в старенькую красную «Шкоду» и вывез в Нескучный сад. Погода стояла августовская, с нежарким солнцем, с летающими в воздухе пауками. В машине они почти не разговаривали. Аня с любопытством разглядывала из окна улицы, прохожих, потоки машин… Ощущала себя так, будто вернулась из дальнего путешествия. Все радовало глаз и немного пугало. Вокруг струилась, сверкала, шумела прежняя, легко узнаваемая жизнь, но Аня не знала, сможет ли вписаться в нее заново, и даже не чувствовала, хочет ли этого.

Поглядывала на пожилого мужчину за баранкой, то и дело чертыхавшегося себе под нос, с трудом справлявшегося с управлением, и думала, кто он на самом деле? Чего хочет от нее? Если просто возжелал ее как женщину, то это еще полбеды… А если… Если все это лишь подстроено тем же неутомимым преследователем, который так властно и неизвестно зачем исковеркал ее судьбу?

На языке вертелось множество вопросов, но она не задала ни одного. Куда спешить? Пока все хорошо, она свободна, накормлена, помыта — и едет на прогулку в парк. И все-таки в начале Ленинского проспекта, когда застряли в небольшой пробке, не удержалась:

— Иван Савельевич?

— Да, Анечка?

— Может быть, заедем ко мне домой? Здесь недалеко, на Дмитрия Ульянова… Там мои вещи, одежда, ну и все такое.

На хитрый вопрос получила ответ, который уколол ее сердце, как шилом.

— К сожалению, Анечка, я не уверен, есть ли у тебя сейчас дом.

Вот правда, подумала она. У нее ничего больше нет. Ни дома, ни родителей, ни работы — ничего. И эта свобода, вдруг приобретенная, всего лишь очередная шизофреническая видимость. Бессознательно она тихонько всхлипнула, как плачет ребенок, получивший пинка от прохожего.

В Нескучном саду в этот час было совсем мало народа. Они немного погуляли по желтым песчаным аллеям, поглазели, как на корте две-три пожилые пары с азартом гоняют мячи, посидели у фонтана возле полуразрушенной двухэтажной постройки девятнадцатого века, потом пришли через железные ворота в парк и уселись на лавочке в тени дикого каштана. Перед этим Иван Савельевич купил с лотка два стаканчика мороженого и отдельно для Ани пачку сигарет и зажигалку.

С этим парком у нее были связаны и плохие, и хорошие воспоминания. Здесь три года назад ее изнасиловали среди бела дня целой компанией молодые наркоманы. Зато в детстве, когда ей было лет восемь, папочка привез ее сюда и впервые в жизни она прокатилась на «чертовом» колесе. Увидела город с высоты птичьего полета. Сейчас она не взялась бы определить, какое из впечатлений было острее и мучительнее.

Сабуров бросил остатки вафельного стаканчика в урну и аккуратно вытер ладони большим носовым платком. Свой стаканчик Аня сжевала целиком, тоже как в детстве.

— Если не возражаете, — произнес профессор мягким тоном, — поговорим немного о вас.

— Как я могу возражать? — Аня напряглась, не ожидая ничего хорошего от такого начала.

— Как вы себя чувствуете? Не слишком устали?

— Ничуть не устала. Я чувствую себя хорошо.

— Голова не кружится?

— Нет.

— Препараты, которыми вас кололи, некоторое время будут давать о себе знать. Но это не страшно. Постарайтесь не обращать внимания.

— Понимаю, спасибо.

— Думаю, хороший санаторий вам не повредит. На месяц-другой. Где-нибудь в Подмосковье. Но это чуть попозже. Сначала надо понаблюдать, сделать анализы, пройти полное обследование. Хлопотно, конечно, но надо.

— Да, разумеется.

— Не вижу энтузиазма. Аня, вы должны взять себя в руки. Жизнь, как ни странно, продолжается. У вас еще все впереди. Главное, преодолеть апатию. В этом вы должны мне помочь. Скажите, что вас сейчас, именно в эту минуту, больше всего беспокоит?

— Ничего не беспокоит, — улыбнулась Аня. — Они же все равно меня убьют.

— Кто убьет?

— Как кто? Те, кто взялись за нас с Олегом. Они не остановятся. Да я и не ропщу. Попала в мясорубку, значит, сама виновата. Никто не неволил гоняться за длинным рублем. Знаете, единственное, о чем жалею? — Метнула на профессора быстрый взгляд из-под темных ресниц. — У нас в доме когда-то жил рыжий кот Антон. Необыкновенное существо, умное, ласковое, преданное. И как же он громко мурлыкал у меня на коленях… Никогда больше не придется приласкать мурлыкающего кота, это действительно обидно. А все остальное — тьфу! Не стоит сожалений.

— Прекрати, — угрюмо бросил Сабуров, внезапно перейдя на «ты». — Мелешь вздор. Никому ты не нужна, чтобы тебя убивать. Еще раз повторю, все кончилось. Не хотел говорить, но скажу. Может, тебе будет спокойнее. Фирма «Токсинор» теперь принадлежит американцам, и я, как ни чудно, ее новый директор. Одним из условий было, чтобы тебя оставили в покое. Никому ты больше не мешаешь. Следствие окончено, забудь.

— А что с Олегом? Он тоже больше никому не мешает? — Аня спросила без особого любопытства, так уж, для поддержания темы.

— Стрепетов — тем более.

— Почему тем более?

— Он умер на допросе. Сердечный приступ.

— Вот видите, — с удовлетворением заметила Аня. — Бедный мальчик!.. Столько хитрил, изворачивался — и такой ужасный конец… Придавили, как мышонка. Дорогой Иван Савельевич, не надо лукавить. Или вы чего-то сами не понимаете. Ведь дело не во мне и не в Олеге. Дело в принципе. У россиянского бизнеса свои законы. Конкурентов положено мочить. Не нами заведено.

— Не думай о себе слишком высоко. Какой ты конкурент?

— Естественно, никакой не конкурент. Я просто лишняя. Запятая в чужом тексте, которую лучше стереть… Иначе вся работа выглядит неряшливой.

Она по-прежнему не могла понять, чего от нее ждет новый покровитель, который сначала был профессором, а теперь оказался директором «Токсинора». Жизнь убедила ее в том, что чистого бескорыстия в природе не существует. Всякая услуга имеет свою тайную или явную мотивацию. За так называемую бескорыстную помощь приходится платить дороже всего — деньгами, телом, дружбой, предательством, любовью, и иногда проценты набегают такие, что душу продашь дьяволу, лишь бы расквитаться. Но сейчас, в своем заторможенном состоянии, она не испытывала сильных эмоций и этот вопрос, как и Все другие, волновал ее только теоретически.

Сабуров смотрел на нее, прикрываясь ладонью от солнца, потом своим платком вытер ее губы, запачканные мороженым.

— Извините, — смутилась Аня.

Она почти засыпала, и это тоже было маленьким чудом. Надо же, можно подремать на солнышке, пронизывающем листву… Разве могла она об этом мечтать еще день назад?

— Ничего, — будто сам себе сказал профессор. — На первый раз достаточно. Все образуется, и справедливость себя обязательно окажет, как говаривал один матрос. Вы, Анечка, еще слишком слабы, чтобы рассуждать здраво.

— Какой матрос? — сквозь сон спросила Аня.

— У писателя Станюкевича. Обычный русский матрос. Сколько его ни били, ни ломали, все свое талдычил: правда, дескать, восторжествует.

— Восторжествовала?

— Нет. В конкретном случае нет. Но если брать вопрос шире, доводить до обобщения… Поразительная национальная черта, эта, в сущности, слепая вера русского человека в непогрешимость разумного, справедливого устройства мира. Об нее, если отбросить частности, как раз и споткнулся нынешний режим, выдающий себя за либеральный. Десяток лет пытаются втолковать мужику, что доллар превыше всего, а ему и невдомек. По-прежнему цепляется за свои старинные цацки, хоть кол на голове теши.

— Матрос утонул, да, Иван Савельевич?

— Можно сказать и так… Поехали домой, Анечка. Совсем ты, гляжу, разнюнилась.

Аня послушно поднялась, уцепилась за его локоть. Сабуров сурово насупился. Впервые после долгого безвременья женские прикосновения вызывали у него такие чувства: защитить, прикрыть, приласкать. Эх, думал растроганно, сбросить бы годков тридцать, сорок…

Неподалеку от выхода из сада, возле теннисного корта их поджидали двое молодых людей преступного вида. Оба одетые как для уборочной страды: в кожаных телогрейках, в шерстяных шапочках, в широких сатиновых штанах… Глаза тусклые, как у кабанов. Сабуров намерился их обойти, но Аня, хотя была в полусне, сразу сообразила, что ждут именно их. Встрепенулась, пошла ровнее. Молодые люди перегородили им путь, как два раскачивающихся столба.

— Что, старинушка? — спросил один, сцедив окурок с губы. — Не слишком ли молодую телочку снял? Отдай лучше нам.

Сабуров оглянулся по сторонам: те же пожилые пары на корте, слева, за забором из рабицы, несколько человек гоняют в пинг-понг, на дороге они одни. Никто на них не смотрит.

— Вам чего, ребятишки? Приключений ищите?

Парни заржали добродушно.

— Ага, приключений… — согласился громила. — Потрахаться охота. Скоко хочешь за свою мочалку? Ста рублей хватит?

— Я же вам говорила, — упавшим тоном пролепетала Аня. — Они не отступят.

Сабуров не поверил. Подгулявшие с утра задиры — досадное совпадение, не более того. Он попросил:

— Ребятки, не шалите. Дайте пройти.

— Слышь, Петух, — сказал один другому с удивлением, — старому пердуну ста рублей мало.

— Наглый он, — ответил тот. — Придется поучить. Отойди-ка, братан, разомнусь маленько.

Разминка заключалась в том, что парень развернулся на одной ноге, а второй, обутой в кроссовку, нанес Ане два удара: первый в живот, второй в голову. Девушка повалилась на песок, как подрубленная. Сабуров кинулся на обидчиков, но тут же обнаружил себя стоящим на коленях. Попытался вдохнуть или выдохнуть, но в горле заклинило и перед глазами вспыхнула алая, дробящаяся пленка. Озорные лица парней просачивались сквозь нее смутно.

Оба еще для порядка лениво попинали лежащую без сознания Аню и собрались уходить. На прощание тот, кто руководил экзекуцией, наклонился к Сабурову:

— Не ходи больше в наш садик, дед. И телку за собой не таскай. Пожалей свои седины. Понял?

Сабуров уже обрел дар речи, хотя встать с колен не мог.

— Кто вас послал?

— Думай сам, дед, пока мозги не вышибли. Первое предупреждение. Второе будет последним.

Сабуров поймал тусклый, расплывчатый взгляд негодяя, вобрал его в себя. Из мозга в мозг послал уведомление.

— Жаль мне тебя, сопляк. Не доживешь до утра.

Парня качнуло, и он отступил на шаг.

— Ты чего, Ганя? — удивился напарник. — Заткнуть ему ротину?

— Заткни, — кивнул Ганя, белый как мел.

Лежа на спине, Сабуров проследил, как они уходили, статные, рослые, удалые. Ни один не оглянулся. Он переполз поближе к Ане по теплому асфальту. Подул ей в нос. Поднял кофточку, ощупал живот. Сразу трудно определить, какие новые повреждения прибавились к прежним.

Мимо них женщина протащила упирающегося, хнычущего малыша, объясняя на ходу, что «дедушка и тетенька пьяные».

У Сабурова было горько на душе. Судьба еще разок врезала по затылку, в буквальном и фигуральном смысле. Он не знал, как сообразоваться с чувством, которое испытывал к женщине, распластанной рядом. Спасти ее, конечно, можно, но строить долгосрочные планы, связанные с ней, по меньшей мере, нелепо. Его тропка вот-вот оборвется, а ее… Но, с другой стороны, он молодел день ото дня, ведь что-нибудь это значит?

Наконец Аня очнулась, приоткрылись сонные глаза — полыхнули синие огни. Словно ничего не случилось, продолжила разговор:

— Я же говорила, а вы сомневались. Они ни за что не отстанут.

— Ерунда. Ты говорила, убьют, а сама живая.

— Не сразу. Им нравится процесс. Они делают это медленно.

— Смакуют, значит?

— Да, смакуют. Это же выродки.

— Встать сможешь?

— А вы?

— Не лежать же здесь до ночи. Давай потихоньку подыматься.

В машине, когда уже тронулись с места, Аня сказала:

— Иван Савельевич, миленький, зачем вам со мной вместе погибать? Отвезите обратно в психушку — и дело с концом. Меня с удовольствием примут.

— Заткнись, пожалуйста, — беззлобно попросил Сабуров. Побои их породнили.

ГЛАВА 6

На вилле в Петрово-Дальнем у Ильи Борисовича много челяди, одних поваров трое, но из всех выделялась красотка Галя, несравненная Галина Андреевна, цыганка и прелюбодейка. На службе у Трихополова она сделала большую карьеру. Года три назад, оказавшись по случаю в ресторане «Загородная изба», где, помимо всего прочего, услаждали гостей кочующие цыгане из театра «Ромэн», Трихополов по пьяному капризу забрал ее с собой — и вот поди ж ты, как шальная ночка затянулась!.. Чем взяла пышнотелая чаровница, трудно сказать, но не только несравненным любовным умением, хотя и это немаловажно, что скрывать… Окунулся в чужую, горячую кровь, как в живой источник. У самого искушенного мужчины лишь изредка бывают такие встречи, когда он смело может сказать: это мое, только мне предназначенное. Он теперь понимал россиянских аристократов, которых издавна, как магнитом, тянуло в табор. Бывало, вернется на виллу к ночи, как выжатый лимон, только бы до подушки добраться, а увидит белозубую, оторопелую улыбку, изопьет чарку хмельного пойла с подмешанной, одной ей ведомой травкой — и час, два, три, а то до самого утра, бултыхается, беспамятный, счастливый, в ее ненасытной утробе. С ней единственной забывал, как его зовут и сколько лет отстукало на будильнике вечности.

Но больше всего притягивал и восхищал ее дар заглядывать в чужие души, как в открытый кошелек. Ни в Бога, ни в черта не верил Трихополов, а советам и наставлениям беспутной, первобытной цыганки внимал, как прокурорскому надзору, и ни разу об этом не пожалел. В ее ведовстве было что-то такое, что выше всякого греха и чище студеной воды из родника. Он тешился своей находкой, как медиум забавляется открывшимся на лбу третьим глазом.

Через год назначил Галину Андреевну домоправительницей обширного поместья, а чуть позже поднял ее статус до должности официального советника и положил твердое жалованье, которое (по ее желанию) поступало на счет в один из банков в Женеве. За два года у нее накопилась внушительная сумма, около двухсот тысяч в долларах; но чего Галина Андреевна не могла знать при всем своем ведьмачестве, так это того, что капиталец оговорен некими хитрыми условиями и натурально добраться до него мог только сам Илья Борисович. Мелкую пакость с деньгами, в общем ему несвойственную, Илья Борисович подстроил не по вредности характера, а исключительно повинуясь смутному чувству, что с цыганкой иначе нельзя.

В тот вечер приехал на виллу с двумя подельщиками: импозантным банкиром Григорием из офшорной зоны Пятиречья и душкой Мостовым, недавно возглавившим корпорацию «Антей», которая в кратчайшие сроки подмяла под себя сверхприбыльный россиянский бизнес по поставкам человеческого сырца в цивилизованные страны. В отличие от Григория, банкира уже в пятом колене, душка Мостовой был человеком без роду без племени, неизвестной национальности и, как поговаривали, даже сомнительного пола. В Москве он появился лет пять назад, какое-то время подвизался в Министерстве финансов на десятых ролях, вероятно, налаживая необходимые контакты, но с возникновением «Антея» моментально, как вспыхнувшая новая звезда, вписался в дружную семью олигархов, при этом никого особенно не потеснив. Ниша, которую он занял, будто только и ждала варяга с решительным характером и железной хваткой. Какое-то время по гостиным высшего света бродил подозрительный шепоток: дескать, не засланный ли казачок? не представитель ли тех органов, откуда извлекли и нынешнего президента? не хлебнуть бы с ним лиха? — но так же быстро утих, как возник. Период первоначального накопления капитала достиг высшей фазы, страна лежала раздетая, но еще не разутая, лишний рот никого не смущал, зато появление в полку бизнесменов хваткого новобранца было само по себе хорошим знаком. Кристаллизация такой мощной и хищной фигуры, как Мостовой, свидетельствовала о том, что процесс демократизации продолжается, следовательно, всякие попытки красного реванша по-прежнему обречены на провал. Впрочем, таких попыток в реальности давно не было, ими по инерции пугали обывателя, между тем драка за власть и капитал, естественно, не прекращающаяся ни на минуту, постепенно и необратимо превратилась в уютный, домашний междусобойчик.

Трихополов рассчитывал скоротать вечерок в кругу единомышленников, в непринужденной обстановке, заодно прощупав таинственного Мостового на предмет взаимовыгодного партнерства, но едва прибыли на виллу, почувствовал, что его намерения под угрозой. Галина Андреевна вопреки правилам не вышла встречать гостей, что уже предвещало неприятности. Перепады ее настроения всегда были непредсказуемы, нередко она впадала в такое состояние, которое можно определить как полный улет. Причем улетала без помощи наркоты или спиртного, лишь следуя смутным импульсам своей ведьминой сущности. Об этих днях Трихополов вспоминал с содроганием. В последний раз, когда она закатила ему чудовищную сцену ревности на всю ночь, он был близок к тому, чтобы заколоть ее ритуальным турецким кинжалом, и не сделал этого только по причине физического сбоя: не смог догнать невменяемую вакханку в ночном саду.

Оставив гостей на попечение слуг, которые проводили их в отведенные покои, он прошел на половину Галины Андреевны, без стука вошел в спальню и сразу увидел, что его опасения не напрасны.

Прекрасная цыганка, обмотав голое туловище какими-то пестрыми лентами, возлежала поперек кровати, оледенело уставясь в потолок с тем выражением, какое бывает на лице глубоко верующего человека, которому померещился глас Божьего суда. Спальня была в таком беспорядке, будто по ней только что прошелся московский ОМОН. Зато на полу, на лиловом ковре был установлен массивный бронзовый подсвечник — тренога с толстыми свечами, из которых вместо пламени струились к потолку змейки черного дыма. Этот подсвечник, как знал Трихополов, ведьма использовала в тех случаях, когда собиралась на шабаш.

Усевшись в кресло, переборов первый приступ гнева, Трихополов мирно поинтересовался:

— Что же это значит, дорогая? Ведь мы, кажется, договаривались?

Чаровница медленно к нему обернулась.

— Ах, это ты, Микки? Приятный сюрприз. Я-то думала, тебя уже зарыли.

— Куда зарыли?

— Лучше не спрашивай. Правда слишком ужасна, чтобы произносить ее вслух.

Трихополов нагнулся и, натужась, попытался задуть свечки. В нарушение всех законов физики черные струйки с шипением устремились к его глазам. Замахав руками, он выскочил из кресла, заорал:

— Прекрати свои дьявольские штучки, мадам! Прекрати немедленно!

— О чем ты? Ах это… — колдунья метнула в его сторону одну из пестрых лент, и струйки дыма выпрямились, мало того, обратились в ласковые, желтые столбики пламени.

Трихополов распорядился:

— Галя, даю ровно десять минут. Оденься, приведи себя в порядок и выйди к гостям. Иначе пеняй на себя. Ты мой характер знаешь. Я человек покладистый, но всему есть предел.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Повторяю, у нас гости. Хочу, чтобы все было прилично. Это входит в твои обязанности. Жаль, что приходится напоминать.

— Гости? — В удивлении цыганка свесилась с кровати, отчего ее груди, будто два золотых шара с коричневыми затычками, выскользнули из прорезей между лентами. — Ах да, извини. Один прямиком из преисподней, а второй скоро там будет. Ублажить их нетрудно, только дай мертвечинки пососать.

— Ты же их не видела.

— Зачем их видеть? От них смердит, как от рогатых. Ты стал неразборчив в знакомствах, любимый. Хотя это уже неважно.

Трихополов чувствовал, что сокровеннейшая из цыганок втягивает его в какую-то интригу, вероятно, собирается ошарашить одним из своих ужасных прозрений, которые, увы, большей частью сбывались, но решил проявить твердость.

— Десять минут, — повторил с угрозой, повернулся и покинул спальню.

А перед глазами все еще стояли, прыгали золотые шары, наполненные бешеной страстью. Удивительно, какую власть взяла над ним эта женщина!.. Прежде такого с ним не бывало. Любовь не занимала в его жизни большого места. В прошлом у него было три жены: две перед ним провинились, и пришлось их безвременно похоронить, а третью, проказницу Кларетту, с легким сердцем отпустил на волю. Как-то ему довелось познакомиться с книгой знаменитого венского психиатра, и он с удовлетворением узнал, что первопричиной всех преступлений, как, впрочем, и великих деяний, является так или иначе проявленная сексуальность. Что ж, вероятно, это справедливо по отношению к большинству мужчин, но он сам выпадал из этого списка. Он часто сталкивался с тем, какое большое значение придают взаимоотношениям полов даже самые дельные, умные люди, и это его изумляло. В сущности, слепо подчиняясь первобытному инстинкту продолжения рода, они добровольно уравнивали себя в животными. Но если это так, чего же тогда стоят все рассуждения о высших материях, о торжестве духа над плотью?..

— Други мои! — Провозглашая первый тост, Трихополов еще находился под впечатлением собственных мыслей, голос его звучал торжественно. — Признаюсь, рад видеть именно вас в своем доме. Редко удается вот так запросто, по-домашнему, посидеть с близкими по духу людьми. Надо чаще встречаться, да все не выходит. Путь, который мы избрали, не усеян розами, как полагают непосвященные. Он чреват и опасен. Но иного нам не дано. Слишком большая ответственность легла на плечи тех, кто занят переустройством этой страны, заселенной — что уж скрывать — полудикими племенами. Тем более ценно для меня, надеюсь, и для вас тоже вот такое редкое, сердечное общение. В неустанных трудах и заботах мы порой забываем, что значит чувство локтя, чувство святого товарищества. Великий поэт не случайно пропел: возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке. Как верно сказано: чтоб не пропасть! Надеюсь, вы простите излишнюю сентиментальность. За беззаветных тружеников капитала, други мои! За удачу, которая, чувствую, в скором времени нам очень понадобится…

Над столом сомкнулись три позолоченных кубка, наполненных благословенным вином Алазанской долины. Мостовой сказал:

— У меня алаверды.

— Слушаем, брат, — поощрительно улыбнулся Трихополов, гадая про себя, почему до сих пор не явилась бедовая цыганка. Неужто затеяла прямой бунт?

— Я в Москве человек новый, все знают. Откуда приехал, про это молчок. Однако тамошняя публика про тебя наслышана, Илья Борисыч. Без булды скажу, уважают. Воздают по заслугам, а это народец тертый, суровый. И про тебя, Григорий Наумович, добрая слава идет аж до самых до окраин. Своего не упустишь, верно, но за копейку не удушишься. В бизнесе прохиндеев хватает, иногда не отличишь порядочного человека от сявки, но вы обои наособинку. Кто на вас хвост подымет, тому первый уши оторву. Вот вам моя порука. Короче. За честь принимаю, что сижу с такими людями за одним столом. За вас, господа! За нашу общую счастливую долю.

Не успели закусить, как подоспела Галина Андреевна. Появление было триумфальным и блистательным. На ней был таборный наряд, в котором она выходила на сцену в роли Кармен в одноименном цыганском мюзикле: множество шелковых сверкающих всеми цветами радуги юбок, монисты, бусы, ожерелья и прочая дребедень, на голове золотая корона, а вместо лица — два смоляных костра глаз и огромная алая рана рта. В руках гитара с подсветкой, в ушах серьги из литого золота.

— Добрый вечер, господа! А вот и я. Какую музыку угодно заказать?

Опешившие гости сдвинулись теснее, душка Мостовой зацокал языком, в восхищении изрек:

— Мать твою за ногу! Галка Жемчужная собственной персоной. Я-то думал, сплетню пустили.

— Ты ее знаешь, Мостовой? — спросил Микки.

— Как не знать? Наведывалась с театром в зону. Ух, дали шороху. Помнишь, Галя?

— Фильтруй базар, барин, — просипела артистка. — Отродясь в зоне не бывала.

— Как не бывала, — возразил Мостовой. — А шефский концерт на Рождество? Гадала же мне. Или забыла? — обернулся к Трихополову: — Веришь ли, Борисыч, штуку стянула из кармана, глазом не моргнул. Чистый гипноз. Умеют, стервы!

— И что нагадала? — поинтересовался хозяин.

— Ничего особенного, — смутился Мостовой. — Пустяки всякие.

Галина Андреевна, отодвинув стул подальше, уселась на него, как на мужика, широко разведя ноги, воткнула гитару в пол. Просверлила Мостового черными лучами.

— Начал, так договаривай, пес. Обещала, что будешь мертвечину жрать, вот и жрешь который год. Скоро вовсе подавишься.

Мостовой захлопал глазами, но к нему на помощь неожиданно пришел банкир Григорий.

— Меня вы тоже, разумеется, помните, дражайшая Галина Андреевна?

— Помню, Гриша, помню… Ты уже давно труп.

Банкир меленько захихикал.

— Понимаю. Аллегория. Тонко подмечено. Иногда я думаю, назвать нас всех трупами будет даже чересчур сильно. В смысле отношения к вечности мы вообще никто. Абсолютная пустота. Как в книжке у Пелевина.

Мостовой опамятовался от нанесенного оскорбления, обратился к хозяину.

— Борисыч, я ведь не за тем приехал, чтобы дразнили. Унял бы маленько свою бабенку.

— Не бери в голову, дружище. Галина Андреевна изволит дурака валять. Что касается мертвечины, полагаю, она твой бизнес имеет в виду. Тут обижаться нечего. Он действительно того… пованивает чуток. Ну и какая беда? Деньги есть деньги, хоть их из говна гони. Они же не пахнут.

Из-под стола погрозил кулаком цыганке, ссориться прилюдно ему не хотелось. К тому же, когда Галка была не в духе и свирепствовала, она особенно его возбуждала. Сделал знак показавшемуся в дверях гостиной повару Ираклию, чтобы подавали горячее. Потянулся за шампанеей. Разлил по бокалам.

— Не журитесь, други мои. Выпьем за прекрасных дам. Придвигайся, Галя. Не строй из себя весталку. Всему свое время.

— Вот именно, — подтвердил Мостовой, внезапно побагровев. — Выходит, Борисыч, что же получается? У вас у всех бизнес благородный, а мой воняет? Так надо понимать твои слова?

Вмешался Григорий, как всегда галантный:

— Перестань, Мостовой! Шуток, что ли, не понимаешь? Галина Андреевна, вы, значит, на театре больше не играете? Ах какая невосполнимая потеря для искусства!

— Шутка? — переспросил Мостовой, набычась и окончательно забыв, где находится. — Да за такие шутки можно пасть порвать… Нет, пусть Борисыч объяснит реально. Как он разделяет? Кто первый сорт, а кто — в дерьме? Ведь я, кажется, никому пузо не резал. И родную дочь на иглу не сажал.

От ужасного намека Трихополов побледнел. Вспыхнули грешные очи. Пробормотав: «Посади свинью за стол…» — он хлопнул в ладоши. Будто из-под земли в гостиной возникли двое янычар супостатного вида, по взгляду хозяина сориентировались, подхватили на руки кресло с Мостовым и чуть ли не бегом понесли к дверям.

Вдогонку Трихополов крикнул:

— Не до смерти, ребятки! По третьей категории.

Уже из-за двери донесся вой ошеломленного Мостового: «Попомни, Микки! Ужо тебе!» — прервавшийся странным хлопком, будто лопнула шина.

Оставшиеся за столом все трое прятали глаза. Досадный, неловкий инцидент. Первым нашелся банкир Григорий.

— Хам, — сказал взволнованно. — Совковая начинка так и прет. Извини, Илья, что сосватал, но, помнишь, я предупреждал.

— Все в порядке, Гришаня. Кстати, он мне понравился. Без двойного дна человек. Открытый. Культурки действительно маловато, но дело поправимое. Надо помнить, где он был и кем стал. Поездит по Европам, отшлифуется. Я сам виноват — зачем зверька дразнить попусту? И ты тоже хороша, голубушка!

— Уф! Жарко здесь невмоготу… — как ни в чем не бывало, Галина Андреевна обмахнулась веером, невесть откуда мелькнувшим в длинных пальцах, затем осушила бокал шампанского двумя глотками.

Банкир Григорий очарованно, жадно следил, как пробулькала пузыристая жидкость, словно ручеек в бездну. Восхищенно произнес:

— Великая потеря для всех нас, благодарных поклонников.

— Сколько с ним телохранителей? — спросил Трихополов.

— Штук шесть, — ответил банкир.

Илья Борисович по «мобильнику» связался с кем-то, распорядился:

— Оглы-джан, ты?.. Черный джип засек?.. Забери оттуда всех — и в подвал. Только интеллигентно, без кровопролития… Как сделаешь, доложи… Что значит «не получится»?.. Ну, если будут кочевряжиться, травани «черемухой» или еще как. Но без пальбы… Как считаешь, батыр, имею я право хоть один вечерок спокойно отдохнуть? Все, действуй… — повернулся к Григорию. — Скажу больше, коллега. Будущее России зависит от того, сумеем ли привлечь на свою сторону таких, как Мостовой. Впереди много грязной работы, кто-то должен ее делать. А мы с тобой за десять лет жирку поднакопили, размякли, облагородились. Привыкли почивать на лаврах. Лишний раз боимся ручки замарать. А ты погляди, какие рыла полезли в бизнес… Откуда только взялись?..

— Известно откуда, — буркнул Григорий. — Мы же их и вызвали, аки духов тьмы. Батюшку свалили с трона и решили, что со злом покончено. Ан нет. Гони его в дверь, оно лезет в окно. Не на наши ли кровные нынешний владыка в Кремль въехал?

Трихополов скривился, как от зубной боли. Скользкую тему в их кругах мусолили который месяц подряд, но так и не пришли к единому мнению. Вопрос о том, на чьей стороне вчерашний полковник ФСБ, висел в воздухе, словно стопудовая гиря, закрепленная на тонких тросиках. С кем вы, господин президент? С оголтелой россиянской чернью, обреченной на вымирание, или с прогрессивной элитой, семимильными шагами продвигающейся к цивилизованному Западу? По разумению Трихополова, заполошный полковник, успевший наломать столько дров, и сам того толком не знал. Скорее всего он просто укреплял тылы, сколачивал собственный эшелон обороны, в том числе из преданных ему лично олигархов. Другое дело, что попутно совершал ошибки, которые потом трудно будет исправить. Наезжал на всех без разбору, кто оказывался у него на дороге. И разумеется, давал чересчур щедрые авансы быдлу, чтобы расположить к себе так называемое общественное мнение. Тут тоже хорошо бы знать меру. Но главная беда, конечно, в том, что в жилах свежекоронованной особы текла порченая, плебейская кровь. Как и у его предшественника.

— Давай, Гриша, не углубляться. Въехал и въехал. Начнет сильно зарываться, укоротим. Сейчас не девяносто третий год.

В этот момент двое смазливых поварят в высоких куполообразных белых шляпах подали печеного гуся. Гусь, обложенный зеленью и жареной картошкой, покоился на большом железном противне и издавал утонченные ароматы, от которых голодный человек мог и прослезиться. Сопровождал гуся тучный благообразный повар Ираклий. Под его руководством поварята опустили блюдо на стол и начали артистично разделывать птицу, вывалив из распоротого жирного брюха густую массу яблок, слив и винограда. Галина Андреевна отложила гитару и придвинулась к столу Трихополов разлил по рюмке анисовой из хрустального графина. Вкусно поесть он любил. Еда не обманет, это не женщина.

Повар Ираклий застенчиво покашлял в кулачок.

— Ну, — благосклонно кивнул хозяин, — тебе слово, кудесник.

— Рецепт бабки Матрены, — важно сообщил повар. — Завещанный из Петровских времен. Приправа структурно входит в метафизический комплекс адыгов. Рекомендую запивать молодым алабашлы. Сейчас подадут.

Григорий, грея рюмку в руке, уважительно поинтересовался:

— Бабка Матрена — это что? Гипербола?

— Натуральная бабка, — ответил за повара Трихополов. — Сожительница его. Ей пятнадцати нету. Бабкой прозвал для конспирации. Помнишь обещание, Ираклий-свет?

— Помню, барин.

— Что за обещание? — не отставал любопытный Григорий.

— Рагу приготовить из бабки. На день Ивана Купалы. Верно, Ираклий?

— Не совсем так, барин. Но вроде того. Котлеток обязательно наверчу. С кизиловой подливкой — самое оно.

Галина Андреевна, не дожидаясь команды, опрокинула рюмку.

— Не всегда могу понять, — смутился Григорий, — когда ты шутишь, Микки, когда нет.

— Какие шутки, милый Ираклий приверженец секты Вуду. Много путешествовал. Бывал в Бомбее, в Турции, на Соломоновых островах. Его взгляды на мир отличаются от европейских, он ощущает себя человеком, пережившим апокалипсис. Правильно объясняю, Ираклий?

— Напрасно иронизируете, барин, — чуть обиженно отозвался повар. — Материя едина, и свежая плоть Матрены химически тождественна мясу этого гуся. А по изысканности вкуса намного превосходит.

— В чем же видишь иронию, дорогой друг?

— Праздник Купалы в июле. Как можно, говоря о будущем, иметь в виду вчерашний день? Разве только подразумевая временной парадокс?

— Ираклий чрезвычайно образован, — пояснил Трихополов. — Но это лишь одно из его достоинств. Причем самое несущественное.

Тем временем поварята разобрали гуся, и перед каждым из пирующих на фаянсовом блюде выросла аппетитная гора красноватого, с коричневой корочкой мяса, густо обложенного фруктовым желе. Галина Андреевна первая с характерным хрустом впилась зубами в гусиную мякоть. Мужчины, опрокинув по рюмке анисовой, присоединились к ней. Трапеза продолжалась в полном молчании, нарушаемом лишь сочным чавканьем.

Ираклий низко поклонился и пятясь покинул гостиную. Служки-негритята оттеснили поварят, поставив за спиной у гостей фарфоровые чаши с водой и плавающими лепестками роз. Трихополов, насыщаясь, не отрывал взгляда от беспутной подружки, которая дробила и обгладывала сладкие гусиные косточки с таким усердием, словно совершала ритуальный обряд. В который раз поражался ее умению придавать самым обыденным действиям мистический оттенок. Наконец отставил тарелку, сполоснул пальцы в подставленной чаше и, откинувшись на спинку стула, с удовольствием закурил.

— Галочка, животик не лопнет?

Цыганка плотоядно облизнулась, смешивая помаду с гусиным жиром, отчего у Трихополова стрельнуло в паху.

— Что вам угодно?

— Ничего не угодно. Хочу, чтобы угомонилась. Или одного Мостового тебе мало?

— Один труп, два трупа, три трупа — какая разница? Только я тут ни при чем.

— Господа, умоляю! — воззвал Григорий, поднимая чашу с зеленоватым вином. — Зачем портить столь прекрасный вечер? Госпожа Жемчужная, вы богиня! Если бы не мое глубочайшее уважение к Микки…

— Кстати, о Мостовом. — Галина Андреевна капризно вздернула брови. — Где он? Не проголодался ли? Не узнаю тебя, Илья Борисыч. Требуешь соблюдения приличий, а сам? Неужто не угостишь своего друга этим восхитительным гусиком?

— И то правда. — Криво усмехнувшись, Трихополов опять хлопнул в ладоши.

Дверь отворилась, и те же два янычара, на том же самом кресле и так же бегом доставили обратно генерального директора «Антея». Однако теперь его, пожалуй, родная мать не узнала бы, если бы каким-то чудом она у него была. Больше всего Мостовой напоминал героя Никиты Михалкова из знаменитого оскаровского фильма «Утомленные солнцем», после того как комдив побывал в злодейских лапах энкавэдэшников. Вместо лица сплошной кровоподтек, где на багряном фоне, на голубой жилке дерзко повис выбитый глаз. Второй глаз, уцелевший, сиял неистовым циклопическим огнем.

— Доктора бы мне, — прошамкал Мостовой заунывно.

— Зачем тебе доктор? — удивился Трихополов. — Выглядишь нормально. Попробуй лучше гуся да опрокинь чарку. Сразу полегчает.

— Гуся не хочу. Хочу доктора, — заупрямился Мостовой.

Вид у него был столь вызывающий, что смешливый банкир Григорий первый не выдержал, заулыбался. Глядя на него, добродушно, горловым смехом зашелся и Трихополов. Да и Галина Андреевна, нахмуренная, будто туча, вдруг фыркнула, сдавленно хихикнула — и прекрасное лицо прояснилось.

— Эх, дружище, дурья твоя голова, — заметил Трихополов примирительно. — Видишь, до чего довело твое буйство? Пасть порву и все такое. А глянь, самому порвали. Надо постепенно забывать старые привычки. В Москве другой климат. Публика культурная, чувствительная, на угрозы реагирует болезненно. Да ладно, беда поправимая. Глазик обратно вправят, будешь краше прежнего. Или сделают искусственный, из горного хрусталя. Это теперь модно. Я позвоню куда надо. Жаль только, Федоровича кокнули: на такие штуки отменный был мастер.

— У-у-у, — невнятно промычал Мостовой, слепо тряся окровавленной башкой, чем вызвал у Григория и Галины Андреевны новый приступ смеха.

Трихополов, широко улыбаясь, укорил:

— Чего ж теперь мычать? Не хочешь гусика, покушай осетринки. Свежачок. Утром из Астрахани доставили.

От осетринки душка Мостовой тоже отказался, заслезившись уцелевшим сверкающим глазом. Галина Андреевна его пожалела.

— Сердечный ты наш, недотепа рыночная… Дайка тебе лучше песенку спою.

Подняла гитару с пола, ударила по струнам. И ворвался в светскую гостиную, освещенную хрусталем и каминными сполохами, дикий ветер с воли. Грустнейший поплыл напев, каким услаждают слух уходящим на вечный покой. Чудная мелодия и хрипловатый, надсадный голос отодвинули застолье в глухую степь с дымными кострами, со ржанием лошадей, с великой человечьей тоской, простертой над дремлющим миром, будто пуховое одеяло. Слушали цыганку по-разному. Банкир Григорий сронил на тарелку недоеденный кусок гуся, прикрыл глаза и раскачивался в такт, словно на сеансе Кашпировского; Трихополов смотрел на суженую с тяжелым вожделением, делая после каждой звучной рулады такое движение, как если бы вскакивал на ноги; у изуродованного Мостового на багровую щеку выкатилась изумрудная слеза, отчего стало казаться, что у него, наравне с выбитым, образовался третий глаз. И сколько длилось пение, столько все молчали.

Но лишь отпечалился последний аккорд, заговорили разом.

— Не надо врача, — проскрипел Мостовой. — Налей водки, братан.

— Богиня! Фемида! — сцепил пухлые руки Григорий. — Микки, злодей, как же можно прятать от поклонников такое сокровище, такой талантище?! Давай купим ей собственный театр.

Трихополову наконец удалось подняться. Двое негритят подставили ему под локти свои согнутые черные спинки.

— Прошу прощения, господа. С вашего разрешения мы с Галиной Андреевной покинем вас ненадолго.

— Приспичило, что ли? — недовольно прогудела цыганка, подмигнула млеющему Григорию. — Такая наша горькая доля, мужиков ублажать по первому зову. От затяжного стояка они еще больше дуреют.

В соседней маленькой комнате-диванной Трихополов усадил подругу в кресло, сел напротив, крепко сжал ее колени. В глаза глядел, как в черный омут.

— Добилась своего, да? Подурачилась? Из-за твоих капризов добрый человек глаза лишился. А могло быть и хуже. Объясни наконец, что сие значит? Какая муха тебя укусила?

— Паучок, не груби. Ты же знаешь, моя жизнь уперлась в твою. Рухнут рядышком, в одну могилку.

— Хватит загадок, — вспылил Трихополов. — Есть что сказать, говори. Нет — пойдем водку жрать.

— «Токсинор», — сказала цыганка.

— Что — «Токсинор»? При чем тут «Токсинор»?

— Кому фирму отдал, дурашка?

— Сабурову… Погоди, Галя. Что ты вдруг вспомнила? Давно обсудили всю цепочку. Отсюда до Техаса. Комбинация рутинная.

— Кто такой Сабуров?

— Как кто? Известный психиатр. Мой врач. Человек солидный, незапятнанный. По всем характеристикам подходит. Фигура оптимальная. Ни он ничего не заподозрит, ни его. Что тебя, собственно, беспокоит?

Цыганка сбросила его руки со своих колен, обожгла презрительным взглядом.

— Зазнался, любимый, а ведь я предупреждала. Сабуров — посвященный седьмой ступени. Он там бывает, куда тебе ходу нет. А ты его посадил под боком, да еще подтравливаешь, как зайца. Уму непостижимо!

Трихополов закурил, чтобы дать себе передышку. Как всегда, он склонен был верить ведьме. В ее мистических бреднях таился вполне реальный смысл. Обычно ему нравилось разгадывать ее шарады, но не сейчас. Он чувствовал странную усталость, как на краю какой-то подступившей, но еще недостаточно проявившейся болезни. Заговорил почти оправдываясь:

— Сабуров выжил из ума, увлекся молоденькой шлюшкой, потерял голову. Забавно за ним наблюдать. Это доставляет мне удовольствие. В чем, собственно, ты меня упрекаешь?

— Эта девушка — не шлюшка, и профессор не тот, за кого ты его принимаешь.

В огненном взоре Трихополов увидел незнакомое выражение: так смотрит строгая мамаша на расшалившегося дитятю, прежде чем отвесить оплеуху.

— Она тоже посвященная? И какой ступени?

— Она моя бывшая ученица.

— Что?

— Мир тесен… Я преподавала в той школе, где училась Берестова.

— Ты? Преподавала?

— Удивлен? Думал, я только махала юбками на сцене да ублажала вашего брата? Как же ты не наводил обо мне справки? Это прокол, Илюшенька! Да еще какой!

Трихополов действительно растерялся, вечер преподносил сюрприз за сюрпризом. В досье на Жемчужную, конечно, упоминалось, что она окончила педагогический институт имени Ленина, но не было ни слова о ее практической деятельности. Как это возможно? За что он платит Мамедову?

— Не раздувайся, Илюшенька. — Галина Андреевна осталась довольна произведенным впечатлением. — Понимаю, кое-кому не поздоровится.

— Что же ты преподавала, позволь спросить? Вождение на метле? Читала детишкам Камасутру?

— Английский язык… всего один год. Аня была моей любимой ученицей. Можно сказать, дружили… Она же потом поступила в Иняз, верно?

— Мне-то откуда знать?

— Так вот, любимый, девочка не шлюшка, как бы тебе этого не хотелось. И даже не убийца, как вы ее объявили.

— Кто же она?

— Никто. Просто женщина. Самая обыкновенная. Знаешь, что это такое? Не отвечай, не знаешь… Я объясню. Есть мужское начало Ян, и женское — Инь. Чистых воплощений, естественно, не бывает, но некоторые особи приближаются к образцу. Природа создает их, как напоминание о первооснове. Мужчин с явным знаком Ян я не встречала, хотя они тоже должны быть, а женщина Инь — это и есть Аня Берестова.

— Я ее видел, правда, издалека. Ничего особенного. Телка реальная, как определил бы Мостовой. Позвони в сервис «Услада» — десяток таких прибежит.

— Нет, не прибежит. А если прибежит, ты ее не узнаешь.

— Почему?

— Женщину Инь можно только почувствовать. Для этого надо иметь качества мужчины Ян. У тебя они отсутствуют, милый олигарх.

— Спасибо и на этом.

Трихополов ощутил укол самолюбия, но сама тема не представляла для него интереса. Он не хотел углубляться в очередную заумь Галины Андреевны, тем более зная, к чему это приведет. Цыганка, когда закусывала удила, умела уязвить как-то по-особенному, так, что не придерешься.

— Ты отвлеклась… Пусть девка будет кем угодно, но почему я должен опасаться Сабурова, вот что любопытно? Или это тоже из области всяких Бин и Хуин?

— Немедленно избавься от обоих.

— Даже так?

— Сабуров не на шутку увлекся женщиной Инь. Иначе и быть не могло. Ситуация взрывоопасная. Он на пороге прозрения. Его силы прибывают стремительно. Ты даже не представляешь, что может случиться, когда он почувствует себя загнанным в угол.

— Все. Достаточно. — Трихополов вторично сплюнул на ковер, но не хватило слюны и получилось неубедительно, какой-то детский «пссик». — Послушай теперь сюда. Много я слышал от тебя всякой чертовщины, но это уже за гранью. Мы же отлично ладим, Галя. Из-за чего ты завелась? Чего тебе не хватает?.. Давай решим так. Насчет Сабурова и, повторяю, его шлюхи. Я приму меры, но с условием, что ты больше не вмешиваешься в мою личную жизнь. Я же не вмешиваюсь в твою. Не летаю с тобой на Лысую гору.

— Какие меры, любимый?

— Обычные. Исчерпывающие проблему. Довольна?

— Когда?

— Что — когда?

— Когда примешь?

— Не вижу причин для спешки. Не так все просто. Не хочется спугнуть одного карася. Не волнуйся, радость моя, все под контролем… Честно говоря, мне самому осточертел этот возомнивший о себе хам. Гипнотизер хренов. Полагает, что он мне ровня. А на самом деле обыкновенное совковое мурло.

— Под карасем подразумеваешь вонючего старого американца?

— Разумеется, Энтони Джонсона. Ключи от «Токсинора» теперь у него. Надо обмозговать, под каким соусом подать несчастный случай с психиатром. На американца у меня большие виды.

— Ты ничего не понял, Илюша. Ты так ничего и не понял… — цыганка обреченно вздохнула.

— Что я должен понять?

Вместо ответа Галина Андреевна потянулась и с неожиданной силой прижала его голову к своей вместительной, пышной груди.

ГЛАВА 7

Аллах акбар, майор!

Сидоркин долго воевал в пустоте, устраивал засады, скрывался в ущельях, погружался в подземные воды, прыгал с парашютом, но ни разу, ни в одном из сновидений ему не удалось уклониться от побоев. Все схватки заканчивались одинаково: набегал откуда-то сбоку волосатый детина, но не настоящий, не во плоти и крови, а вроде глиняного Голема, с рысьими, поблескивающими глазками, заносил карающую длань и, со словами (одними и теми же): «Получи, ментяра, откат!» — вколачивал его в землю по шляпку.

Когда Сидоркин на пятые сутки пришел в сознание и обнаружил себя лежащим на кровати в больничной палате, то первая нормальная мысль, пришедшая в голову, опять связалась с глиняным волосатым чудовищем. Настороженно обведя еще смутным взором открывавшееся пространство — белые стены, дверь, умывальник, окно с полураспахнутой форточкой, — с опаской подумал: не иначе под койкой затаился, сучара!

Потом, словно проявленное на сетчатке глаз, проступило все произошедшее с ним, и Сидоркин глухо, обиженно застонал, как пораненный волк, подыхающий в укромном схороне. На протяжный, заунывный звук подоспела длинноногая девушка в туго затянутом белом халате, и это был первый человек, с которым он вступил в контакт после долгих, сумеречных странствий на грани света и тьмы. Девушка поразила его тем, что в ней не было и намека на опасность. Теплая волна благодарности хлынула в душу, с блаженной улыбкой он спросил:

— Если я не в раю, то где же?

Девушка ответила небрежной улыбкой:

— Нет, не в раю. Это больница. Отделение травматологии.

— И вы не ангел?

— Нет, я медсестра Даша.

— А я травмированный Тоша. Подойди поближе, медсестра.

— Зачем?

— По секрету что-то скажу.

Девушка приблизилась, и Сидоркин ловко ухватил ее за руку.

— Давай поцелуемся, Даша. Если не противно.

— Надо же! — Девушка была ошарашена, но не смутилась ничуть. — Сколько прыти! А доктор думал, помрешь.

— Никогда не верь докторам, — нахмурился Сидоркин. Попробовал повалить ее на себя, но девушка мягко высвободила руку. — Не хочешь? — огорчился майор.

— Возможно, когда-нибудь позже, — совершенно серьезно пообещала она. — Боюсь, сейчас тебе не под силу.

— Позже так позже, — легко согласился Сидоркин.

На третьи сутки самостоятельно добрел до туалета, а ближе к вечеру в палате возник старлей Сережа Петрозванов. Его толоконный лик окончательно вернул Сидоркина в суровую реальность, по сравнению с которой любая фантазия казалась пресной. И дело не в том, что в этой реальности монстры нападали на людей и пили из них кровь; и не в том, что старики подыхали с голоду, а свеженькие, как окорока, бандюки раскатывали на иномарках в обнимку с обкуренными подружками; и не в том, что богатый ворюга ежедневно вещал с экрана о свободе и справедливости, — это все как раз ерунда, хаотичное смешение понятий, свойственное угасающей цивилизации; исключительность момента заключалась в том, что он, майор Сидоркин, потерпев страшное поражение, по-прежнему продолжал ощущать себя частичкой этого перевернутого с ног на голову мира и ему по-прежнему это нравилось.

— Принес? — спросил у старлея, вместо того чтобы поздороваться.

Петрозванов с сомнением покосился на дверь.

— Как оно тут… обстановка?

— Да я у них вроде Павла Корчагина, герой необъявленной войны. Сегодня целую комиссию приводили. Я ведь, Сережа, должен был помереть, а продолжаю жить. Медицинский казус. Доктор Данила Петрович обещал в диссертацию вставить. Наливай, чего сидишь? Посуда в тумбочке.

Старлей достал из спортивной сумки бутылец и пакет с чем-то промасленным.

— Маманя котлеток навертела, покушаешь? Вот еще грибки, помидорки маринованные. Чесночок. Закуска хорошая, да? Тебе точно не повредит?

— Что за глупый вопрос?

На веснушчатом, синеоком, простодушном лице Петрозванова, частенько вводившем в заблуждение самых многоопытных фигурантов, мерцало что-то таинственное, как светлячок в ночном лесу.

— У тебя как с мозгой-то? Не повлияло? На умственное повреждение алкоголь не всегда хорошо действует.

— Вон ты про что… — Сидоркин барственно откинулся на подушку. — Повидался, значит, с Данилой Петровичем? Или уже в мою докладную заглянул?

— И то и другое, — признался Петрозванов, свалив в тарелку овощи и приступая к изготовлению бутеров: свежая булка, масло, котлетки — аромат удивительный! — Говорят, сотрясение сильное было?

— И у тебя будет, когда с дьяволом столкнешься.

— С дьяволом? — Возясь с бутерами, старлей прятал глаза.

Сидоркин засмеялся.

— Ладно, Серж, не строй из себя конспиратора. Сотрясение было, но я не спятил. Обманули тебя.

— Да ты что, Антон, да я…

— Что полковник сказал? Уволить грозит?

Петрозванов поставил чашки, раскупорил бутылку.

Наконец честно взглянул в глаза другу.

— Дед, конечно, психует. Его тоже понять можно. Достал ты его, Антон Семенович. Но все же сочувствует.

— В каком смысле? Что не убили?

— Говорит, допрыгался ваш Штирлиц. Будто ты, Антон, в записке чего-то про пришельцев накатал. Я-то не поверил, но некоторые злорадствуют. Особенно Шмырев из второго сектора. Ты же его знаешь. Ему самый кайф, когда кто-то из наших проколется… Кстати, дед посулил путевку в санаторий. Честно. Его, говорит, надо под трибунал, но сперва пусть подлечится. Старик у нас правильный, по понятиям живет, хотя и вспыльчивый. Боится, на пенсию попрут из-за тебя. Им же только предлог нужен, известное дело. Тебе полную?

Сидоркин смотрел на друга с изумлением.

— Кого в санаторий? Меня?

— А кого же? Пускай, говорит, мозги подлечит, а уж потом под трибунал.

— Гуманно. Давай, будем! Только пузырек убери.

После водки разговор пошел задушевнее, хотя все на ту же тему. Первозванов пожелал узнать, что на самом деле произошло, кто его сумел так крепко отдубасить. Но на этот главный вопрос Сидоркин затруднился с ответом.

— Не знаю, — сказал задумчиво. — Но это не человек.

— В моральном смысле, да?

— Во всех смыслах. У него силища, как у кузнечного пресса. Да я его толком и не разглядел.

— С фотороботом есть схожесть?

— Как у тебя с футбольным мячом… Сережа, если не веришь, давай лучше поговорим о бабах.

— В чем не верю?

— Говорю же, это не человек.

Первозванов достал из сумки бутылку, которую только что спрятал, налил по второй.

— Кушай котлетки, Антон. Матушка для тебя старалась. Ты всегда ее котлетки любил.

— Я так понял, его послали какого-то Кириенка поймать.

— Сергея Владиленовича?

— Возможно… Пока он ищет Анну Берестову, которая проходила по убийству англичанина Смайлза. Я обо всем в записке доложил. Берестову надо на охрану поставить. Он на нее обязательно выйдет.

— Зачем, Тош? Зачем ему Берестова?

— Не знаю.

Сидоркин, выпив, отвернулся к стене. Отдышался. Еще не очень хорошо себя чувствовал. Не то чтобы сильно где-то болело, но было как-то скучновато. Стоило задремать — и являлся Голем с волосатыми кулаками. От этого кошмара не было спасения. Он боялся, что если дальше настаивать на своем, переправят в «безумное» отделение и начнут выколачивать дурь. На это у него не было времени. Как можно скорее надо выйти из больницы.

— Послушай, Антон. — Старлей мучительно искал необидные слова. — Ты не думай, я целиком на твоей стороне. Но ведь пришельцев не бывает. Кого хочешь спроси.

— Чего спрашивать? Я его сам видел, — вырвалось у Сидоркина.

После этого Петрозванов поспешно разлил бутылку до конца.

— И что собираешься делать? Поедешь в санаторий?

— Вряд ли. Волосатик на мне висит. Про санаторий дед для понта сказал, чтобы меня унизить.

— Маньяком теперь занимается Алехин с бригадой, — сообщил Петрозванов.

— А-а, — равнодушно отозвался Сидоркин, — пусть кто хочет занимается, а висит на мне.

— Как это?

— Не уважаешь, Серж. По-твоему, я не мужик, что ли? Он мне все кости переломал, на посмешище выставил… Не-е, я его сам повяжу. Он пока только первый раунд взял.

Старлей сверкнул девичьими очами, чокнулся с другом.

— По-своему, ты, конечно, прав, но если он пришелец, как же ты его поймаешь?

По смыслу вопроса Сидоркин понял, что Сережа его жалеет. И это естественно. Если бы поменяться местами, Сидоркин тоже жалел бы друга, у которого поехала крыша. Пришельцев ловят в фантастических романах, а не в мирной бандитской Москве. Для всех своих товарищей, включая деда Сергованцева, он теперь будет шизиком до тех пор, пока не представит очевидные доказательства своей правоты. То есть пока не сдаст волосатика органам правосудия, живого или мертвого. Это довольно сложная задача, относящаяся к области чистого сыска, и чем дольше он над ней размышлял, тем ощутимее становился холодок в затылке. Не исключено, что и жить-то ему, Сидоркину, осталось всего лишь до следующей встречи с чудовищем. Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что встреча состоится.

Водка подействовала и перевела его мысли в более приятное русло.

— Чем хорошо лежать в больнице? — поведал заговорщически. — Тут дамский пол какой-то весь неоприходованный.

— На что намекаешь? — встрепенулся старлей.

— Раньше я как-то об этом редко задумывался. Чем мужик слабее, тем они доступнее. Могут среди ночи прийти и предложить свои услуги.

— Иди ты!

— Вот тебе крест. Причем не какие-нибудь прокладки «Олдейс», нормальные, красивые женщины, есть и с высшим образованием. Но все какие-то перевозбужденные.

— Чем объясняешь?

— Скорее всего срабатывает материнский инстинкт. Примерно так рассуждают: пусть хоть перед смертью потешится, бедолага. Я чего понял, Серж. Женщины все же выше нас по духовности. Они жалостливые.

Первозванов меланхолически закусил последней котлеткой.

— К вопросу о пришельцах, Тош. Бабуня рассказывала случай. У них в деревне одну девку то ли медведь задрал, то ли что. Короче, пошла в лес и не вернулась. Поискали, конечно, сколько могли, нигде нету. Леса дремучие были, не как сейчас. Под Смоленском… И вот спустя срок опять стала эта девка появляться, но в измененном виде. К одиноким мужикам приставала, особенно коли пьяный. Всех подряд жалела. Кузнеца тамошнего, здоровенного бугая, до того затрахала, он пить бросил. И к себе в кузницу ходить в одиночку боялся.

— И чем кончилось?

— Батюшка надоумил. Отпели покойницу в церкви — и сгинула. Я к чему веду-то, Антон. Твой пришелец, часом, не баба?

Ответить Сидоркин не успел, потому что в палату заглянул врач Данила Петрович, сразу уразумел, чем они занимаются, и прогнал посетителя.

Сидоркина припугнул:

— Так ведь, дружок, можно и выписку оформить. Без выходного пособия.

Сидоркин печально поник.

— Я не пил, доктор, не подумайте. А этот, который приходил, несчастный человек. Совсем молодой, а уже алкоголик. Афганский синдром. Умница, добрая душа, но без бутылки дня не проживет. Может, посоветуете что-нибудь?

Доктор присел на стул, послушал у Сидоркина пульс. Это был человек лет пятидесяти, массивный, крепкий, с простецким, курносым лицом бурлака и внимательным, спокойным взглядом. Сидоркин за трое суток успел проникнуться к нему симпатией, которую всегда вызывают люди уравновешенные и хорошо знающие свою работу. Больше того, он чувствовал в докторе некую силу, неведомую ему самому. И эта сила не была враждебной. В той сумасшедшей круговерти, которая называется жизнью, они с доктором, похоже, были на одной стороне.

— Не крутите вола, Сидоркин. Выпили не меньше трехсот грамм. Проблема не только в нарушении режима. Вы затягиваете выздоровление… Меня заинтересовали ваши кошмары. Они продолжают вас мучить?

— Да, продолжают. Никак не меняются. Вряд ли это можно назвать кошмарами. Всегда один и тот же сон. И даже не сон, а как будто явь.

— Глиняное чудовище? — подсказал доктор.

— Откуда знаете?

— Вы разговариваете во сне, вдобавок пытаетесь оказать сопротивление. Утром пришлось делать дополнительную инъекцию.

— Я кого-нибудь ударил?

— Было близко к тому… К сожалению, это не моя область. На завтра я пригласил хорошего специалиста, он с вами побеседует.

Сидоркин криво улыбнулся.

— Тоже думаете, что у меня крыша поехала?

— Кто знает… Скорее всего это последствие сильного душевного потрясения и черепно-мозговой травмы. Правда, рентген ничего не дал. Надо проводить более детальное обследование. Ничего, посмотрим. Пока нет причин для особого беспокойства. Голова сильно болит?

— Вообще не болит… Скажите, Данила Петрович, вы сами верите во все это?

— Во что именно?

— Ну, допустим, в оборотней? В то, что рядом есть другой мир и там полно всякой нечисти. Или это все бабушкины сказки?

Доктор провел ладонью по глазам, сгоняя усталость.

— Нечисти, Сидоркин, хватает и в нашем мире. Уж чего-чего, а этого добра… Что касается вашего вопроса… Я врач, всякого нагляделся. Кому другому, может, не сказал бы, а вам скажу. Оборотни, как вы их называете, живут в каждом человеке, но редко выходят наружу. Для того чтобы человек стал оборотнем, надобны какие-то чрезвычайные обстоятельства. К примеру, клиническая смерть.

— Вы серьезно говорите?

— Вот вам чисто житейский случай. В моем доме живет один человек, умница, прекрасно воспитанный, интеллигентный… С ученым званием. Занимается, кажется, литературоведением. Мы с ним вместе иногда прогуливали собачек. У него чистокровная лайка, а у меня кобель дворянских кровей по кличке Бубон. Беседовали не раз. Не было предмета, о котором этот господин не высказал бы глубокого, интересного суждения. Но главное, что меня поражало в нем, — какая-то детская добросердечность, расположенность к людям… И представьте себе, этот интеллигент, профессор кислых щей, неизвестно по какой причине, впадает в первобытную ярость и обыкновенным кухонным ножом закалывает собственную жену, тоже, кстати, образованную, деликатную особу пожилого возраста. Но этого ему показалось мало, и он точно таким же способом убивает взрослую дочь, сотрудницу престижной фирмы «Евдокимов интернейшнл». Что это, по-вашему? Он сам это сделал или вырвавшийся вдруг на волю оборотень, его второе, тайное «я»?

— Может, просто сбрендил? Или паленой водки напился? Сейчас такие бывают суррогаты, вроде белены на спирту.

— Сбрендить тоже можно по-разному… Нет, дружище, дело не в этом. Есть десятки причин, которые могут подвигнуть на преступление, но по сути они ничего не объясняют. То есть не объясняют главного. Отчего в нормальном, умном человеке, меломане, поклоннике изящного, внезапно пробуждается дикий, жаждущий крови зверюга? Он же не взялся ниоткуда. Значит, прятался где-то в недрах сознания, выжидал удобного момента, чтобы напасть.

— А сам он что говорит?

— Ничего не говорит. Кается, плачет. Хочет умереть. Зверюга показался, насытился и исчез.

— Мой оборотень другой, — сказал Сидоркин. — Он не прячется.

— Глиняный-то?

— Глиняный — это во сне. На самом деле он скорее стальной. Силища как у быка.

— Почему же он вас не добил?

— Я думал об этом. — Сидоркин зажмурился от горького воспоминания. — Ни к чему не пришел. Может, растягивал удовольствие, не знаю. Тут что-то кроется. Что-то очень важное. Я чувствую, да понять не могу.

— Ладно. — Доктор поднялся на ноги. — Отдыхайте. Но больше — ни-ни. Не стоит испытывать себя на прочность. Вы же разумный человек.

— Был разумный, — ответил Сидоркин, но уже как бы сам себе.

Очнулся среди ночи, и пробуждение было отчаянным. Глиняный Голем с рожей волосатика, паскудный, как тысяча смертей, пожаловал наяву. Сидел на том же стуле, где недавно сидел Данила Петрович. Молча смотрел на Сидоркина, с глиняных губищ сползала на коричневый подбородок струйка желтоватой слюны. Из полуоткрытого рта торчали два черных, как смола, клыка. Надо отдать должное Сидоркину, он не сдрейфил, хотя сжался под одеялом в комок и голову втянул в плечи. Звать на помощь бессмысленно. Почему-то он знал, что если крикнет, заблажит, то лишь насмешит Голема, если допустить, что тот умеет смеяться.

Они разглядывали друг друга целую вечность, и Сидоркину стало мерещиться, что он и раньше встречал волосатика, но не мог вспомнить где.

— Будешь убивать? — спросил безразлично.

Вместо ответа чудовище смачно срыгнуло, и липкая слюна брызнула Сидоркину в глаза.

— Понятно, — сказал он. — Не желаешь разговаривать. Хоть последнюю маленькую просьбу можешь выполнить?

Чудовище зевнуло — и на Сидоркина потянуло могильной сыростью. Он расценил зевок как согласие.

— Скажи, кто ты? Почему злобствуешь? Вот и вся просьба.

Волосатик надвинулся ближе и по-прежнему молчал. В мутных глазах зажглись коричневые звездочки, как две свечки на пасхальном куличе.

— Черт с тобой, — сорвался Сидоркин. — Давай, попробуй. Сожри меня. Только не подавись.

Чудовище озабоченно заквохтало и обхватило Сидоркина мягкими лапами за шею. В ту же секунду у майора остановилось сердце. С неописуемой тоской он отследил, проводил последний сердечный толчок, улетевший в небеса. Он был мертв, но сознание бодрствовало. С огромной высоты он видел свое сжавшееся, слипшееся под одеялом тельце и сидящего Голема, заботливо вылизывающего шершавым песочным языком вставшие дыбом волосики на его голове. «Только и всего? — с облегчением подумал Сидоркин. — Значит, это и есть то самое, чего все боятся?»

С этой счастливой мыслью канул в вечность, а когда снова проснулся, волосатик исчез и в окно заглядывало утреннее солнце. Две радости ожидали его в этот день. Первое, смерть от могучей руки волосатика произошла все же в многоступенчатом сне, как бывало с ним и раньше, и Сидоркин к этому уже привык, и второе — дежурила медсестра Даша, которая присутствовала при его возвращении из небытия. Светловолосая, светлоглазая, стройная, как сосенка, девушка действовала на него получше элениума. Она воплощала в себе все, что он любил в той жизни, которую хотел отнять у него глиняный Голем. Разумеется, Даша обещала намного больше, чем могла дать, но в этом и заключался великий секрет недостижимости счастья.

Он еще не совсем очнулся, когда она сунула ему градусник под мышку, поэтому не успел схватить ее за что попало и потискать, как у них повелось с первого дежурства. Да и девушка была настороже. Поставив градусник, ловко отскочила чуть ли не к умывальнику. Смотрела на него с сочувствием.

— Опять ты так кричал, Антон, так кричал! Прямо страшно слушать.

— Когда кричал? Ночью?

— Ночью тоже. Даже упал с кровати. Наверное, снится что-то ужасное, да? Опять этот урод?

Сидоркин немного подумал.

— Если я упал с кровати, кто же меня поднимал?

— Клавдия Степановна вместе с дежурным врачом. Я только утром заступила. Ничего не помнишь?

Как падал, он не помнил, зато помнил многое другое, о чем не следовало говорить светлоглазой красотке. Зачем смущать детскую душу потусторонними миражами?..

— А вот не надо так делать, — заметил хмуро.

— Как?

— Скажи, Дарья Леонидовна, медсестры дают клятву Гиппократа? Или только врачи?

— Только врачи, а что?

— Хочешь знать, почему я упал?.. Я ведь за тобой погнался и споткнулся о пенек.

— Значит, это было в лесу? — уточнила Даша.

— На опушке. Чего-то в последнее время мне вообще не везет с женщинами. Чем-то я их отпугиваю.

— Потому что очень настырный, — объяснила Даша. — Мы же договорились, правильно?

— О чем?

— Что не будешь приставать, пока не выздоровеешь. Должен же понимать, что я на работе.

— Может, я вообще не выздоровлю. О том и речь.

— С чего ты взял?

— Доктор намекнул.

— Ой, ну что ты, честное слово, опять выдумываешь. Данила Петрович не такой, чтобы намекать.

— Да он не нарочно. Просто вырвалось от жалости. Поглядел на меня и заплакал. Эх, говорит, парень! Такой молодой, а уже одной ногой в могиле. Тебе бы, говорит, сейчас девушку хорошую под бочок, сразу пошел бы на поправку.

Даша поощрительно улыбалась издалека.

— Справишься с девушкой-то?

— Думаю, да. Попытка не пытка.

Ее улыбка и пустяшный разговор были для него как бальзам на душу. Темень, где обитало волосатое чудовище, отступила. Он с аппетитом умял тарелку пшенной каши, попил горячего, бледно-зеленого чаю с бубликом, намазанным сливочным маслом. Так бы и лежать весь век в теплой постели, не вставая. Только не спать. Как бы сделать так, чтобы не спать?

Ближе к обеду Данила Петрович привел обещанного психиатра и оставил их одних. Психиатра звали Гарий Давыдович. Пожилой мужик с вытаращенными глазами и бледным лицом, на котором отражалась мировая скорбь, берущая начало в глубине веков. Повел он себя по-свойски, уселся прямо на кровать, потеснив Сидоркина, и круглой, как оладья, ладошкой похлопал по животу.

— Что, сыщик? Во сне тоже бандитов ловишь?

Сидоркин сразу понял, что с этим человеком надо вести себя крайне осторожно: у него на морде написано, что он знает о нем намного больше, чем Сидоркин сам о себе. С такими всезнайками он изредка сталкивался в прокуратуре. Один из них, следователь по особо важным делам Сердюк, как-то растолковал молодому на ту пору оперу, что в принципе каждый человек, если копнуть, наверняка заслуживает высшей меры наказания.

Как у Сердюка, у психиатра был остолбеневший, пронизывающий взгляд ловца человеческих душ. Сидоркин обрадовался маленькому предстоящему поединку.

— Сон неважный, — признался он, — но беспокоит другое.

— Что же это?

— Отпуск накрылся из-за этого маньяка.

— Из-за маньяка?

— Вы разве не в курсе? Я единственный, кто видел подонка в лицо и может опознать. Он обязательно попытается напасть еще раз. Я здесь в качестве живца. Обычная практика. Но сколько это продлится — вот в чем вопрос. Маньяку спешить некуда. Может выжидать неделю, месяц. Поди угадай.

— Раз вы сами заговорили, — психиатр пересел поудобнее, чуть ли не переместясь на Сидоркина: вероятно, для него имел какое-то значение физический контакт, — расскажите поподробнее об этом… маньяке. Кажется, вы считаете его кем-то вроде пришельца? Инопланетянина?

— Кто вам сказал? — Сидоркин изобразил удивление.

— Как кто? Данила Петрович, да и в истории болезни… Навязчивое видение, фантом, приобретающий реальные черты… Очень любопытно.

Удивление на лице Сидоркина сменилось выражением досады.

— Понял, Гарий Давыдович… Я тут ни при чем. Я действую строго по инструкции. Похоже, в конторе какому-то умнику пришло в голову, что на полоумного маньяк клюнет скорее. Дескать, родство душ и прочее… Чушь собачья, конечно, но я солдат. Вынужден подчиняться.

Пришел черед удивиться психиатру.

— Вы что же, хотите уверить, что на самом деле никакого пришельца не существует?

— О чем вы, доктор? Откуда им взяться при нашей-то нищете? Что они тут забыли?

Доктор быстрым движением пригладил седые волосенки, что-то хмыкнул себе под нос. Но он был явно не лыком шит.

— Разыгрываете, Сидоркин?

— В каком смысле?

— Скажу в каком. Вам, наверное, наговорили всяких ужасов про нашего брата. Мол, прилепят ярлык психа, потом не отмоешься. Возможно, доля истины в этих сплетнях есть, но это когда было-то, дружок. Еще при поганом режиме. Другие времена, совсем другие песни. И задачи другие. Нынче не психа, нормального человека днем с огнем не сыщешь. Улавливаете мысль?

— Улавливаю. — Сидоркин про себя злорадствовал. — А пришельцы тут при чем?

— Пришельцы всего лишь красивая метафора. В метафизическом смысле мы все, бывшие граждане России, оказались будто на чужой планете. Согласны?

— Может, и так. Вам виднее. Но я этого не чувствую. Я же мент. У ментов кругозор ограниченный. На этой планете или на другой у нас направление одно: вынюхивай и лови. Как у собак.

— Опять вы немного лукавите, майор. — Гарий Давыдович приятно улыбнулся, отчего вытаращенные глаза как-то чудно убрались внутрь черепа. — Не доверяете. Не хотите понять, что я пришел к вам как друг.

— Спасибо… Но тогда излагайте попроще. Про метафизику — это для меня темный лес.

— Не надо про метафизику. Расскажите поподробнее про маньяка. В каком виде является. О чем с ним беседуете. Какие при этом ощущения испытываете. Попробуем вместе разобраться, что он за фрукт.

— А-а, — с облегчением протянул Сидоркин, — так это вам лучше к начальству обратиться, к полковнику Сергованцеву. Инструкции от него идут. Кстати, он, как и вы, человек образованный, культурный. Говорят, всю советскую энциклопедию одолел от корки до корки. Только не ссылайтесь, что я направил. Это плохая рекомендация. У полковника на меня зуб.

— Отчего же зуб, если не секрет?

— Как раз из-за этих пришельцев. Нехороший у нас спор вышел, когда на задание отправляли. Подробности не могу передать, не имею права, но суть в том, что полковник как раз в инопланетян верит. Больше того, полагает, многие наши беды от них. Будто они лет десять назад десант высадили в районе Мытищ. А меня черт дернул усомниться. В каждом ведомстве, доктор, свои правила. У нас не положено подозревать начальство в мракобесии. Вот он и помстился, велел изображать полоумного в качестве приманки. Да и я не в обиде, сам виноват.

— Ну и ладушки. — Доктор еще разок шаловливо похлопал Сидоркина по животу. — Значит, все, что касается Голема, инопланетян и прочего, — сплошная мистификация. Этакая профессиональная уловка… Правильно я понял, майор?

— Абсолютно.

— И жалоб никаких нет?

— Почему же… Честно говоря, маньяк меня здорово отделал. Печень отбил, почки, ребра поломал, тыкву расколотил. Ежели бы вы поспособствовали насчет компенсации…

— А прежде доводилось с маньяками встречаться?

— Не считая тех, с которыми работаю, шесть раз, — не задумываясь ответил Сидоркин. — Но этот оказался самый крепкий. Приемчики знает, стерва. Думаю, из бывших спортсменов.

В таком духе проговорили еще с полчаса и остались чрезвычайно довольны друг другом. Гарий Давыдович признал, что нормальнее Сидоркина за последнее время не встречал человека, разве что сторожа Никанорова из садового товарищества, но тот недавно помер от передозировки спирта.

— Здравый смысл — вот единственный надежный путеводитель по лабиринтам жизни, — с пафосом изрек психиатр. — У вас он в таком первозданном состоянии, что остается лишь позавидовать.

Сидоркин на прощание еще раз выступил с просьбой:

— Гарий Давыдович, коли встретитесь с полковником, замолвите словечко. Дескать, Сидоркин глубоко раскаивается, но для окончательной поправки ему необходимы морские ванны. Полковник к советам образованных людей всегда прислушивается, тем более к психиатрам.

— Непременно, — пообещал Гарий Давыдович, светясь глазами, будто линзами. — А вам, голубчик, пожелаю дальнейшего продвижения по службе. Заслужили.

— Премного благодарен, — расчувствовался Сидоркин.

Тому, что провел опытного докторюгу, он радовался недолго. Когда (забегая вперед) при попустительстве Даши заглянул в историю болезни, руками за голову схватился. Психиатр исписал рекомендациями целую страницу. Из патологий у майора в наличии оказались: «мания преследования, волнообразный синдром Смирницкого-Шакелавы с временными выпадениями памяти, болезнь Ремницкого в первой стадии, параноидальная симптоматика по Склярову и (уж совсем какой-то унизительный и устрашающий) казуистический зуд шарового отростка». Общее заключение такое: помещение в стационар для установления окончательного диагноза и интенсивной терапии.

Сначала Сидоркин перепугался и нацелился на побег, но по размышлении быстро успокоился. Как в государстве Российском жестокость законов издавна смягчалась необязательностью их исполнения, так и в медицине больные спасались тем, что суровые приговоры врачей большей частью оставались лишь на бумаге. Чтобы удостовериться в этом, Сидоркин заглянул в ординаторскую к Даниле Петровичу.

— Хотел спросить, доктор, этот ваш консультант, он назначил какое-нибудь лечение?

Если Данила Петрович что-то заподозрил, то не подал виду.

— Не думайте об этом, Сидоркин. Все в порядке.

В порядке так в порядке. На рожон лезть не собирался.

…В тот же день, когда приходил психиатр, Сидоркина ждало еще одно потрясение. Неожиданно, как снег на голову, явилась возлюбленная Варвара. Он как раз мимолетно вздремнул после обеда, причем без всяких кошмаров, и увидел ее уже возле кровати — сияющую, взволнованную, одухотворенную. Точнее, сначала ощутил знакомый запах французской парфюмерии, и лишь потом глазам открылась неописуемая прелесть женщины-вамп.

— Как же так! Как же так, родной мой! — возбужденно пронеслось по палате, и две бирюзовые слезинки капнули ему на грудь.

Сидоркин был поражен не столько ее визитом, сколько тем, что за все дни о ней даже не вспомнил. Словно отрубило память недавнего счастья.

— Да так как-то все, Варюша, чуть до смерти не забили… — радость не сумел изобразить, получилось что-то вроде идиотизма, последнего пристанища влюбленных.

— Но почему не позвонил, почему?!

— Зачем тебе калека?

Варвара уже возлежала рядом, рукой нырнула под одеяло, проверила, все ли на месте. Проворковала:

— Не надо так пугать, родненький. Какой же ты калека? Разве что умственный… Но я к этому давно притерпелась. Улыбнись, любимый. Твоя девочка уже здесь.

Сидоркин вмиг вспотел. Девочке было около сорока, но годы сделали ее неотразимой. Он наконец очухался вполне. Царица бала. Мечта всех страждущих и неудовлетворенных. Законная супруга магната. Сидоркин повидал ее во всех видах, и в каждом новом воплощении она становилась соблазнительнее прежней. В любви не ведала передышки, и чтобы с ней совладать, мужчине требовалось дьявольское здоровье. Но что-то, видно, действительно сломалось в Сидоркине, ибо он не чувствовал привычного вожделения, обрекающего на неадекватные поступки. Только слабое жжение в паху, как при первых признаках гонореи.

— Встань, Варенька. Войдут же.

— Пугливенький ты мой!

— Порядки строгие. Меня уже грозили выписать без пособия. Доктора тут похуже вертухаев.

— За что тебя? Сестричку прижучил? Сознавайся, а?!

— За распитие спиртных напитков. Серж приходил с пузырьком.

Поозоровав еще немного и убедившись, что он весь израненный, Варвара переместилась на стул и приняла облик светской дамы, полной задумчивой грусти.

— Что ж, рассказывай, негодник.

— О чем, Варенька?

— Как рад мне. Как соскучился. Как сердцем истомился по своей зазнобушке.

— Сама знаешь, — буркнул Сидоркин, не испытывая ничего, кроме скуки.

— Понимаю… Настоящие мужчины немногословны. Но ты, Тошенька, не всегда был таким. Ладно, расскажи, кто тебя так?

— Пьяные хулиганы.

— Да? — Варвара шаловливо погрозила пальчиком. — А вот газетки пишут иначе. Я думаю, и то и другое — враки. Наверное, ты все это устроил, чтобы не выполнять свои обязанности. Признайся, негодник?

— Кто пишет, Варь?

Варвара достала из сумочки вырезку из любимой газеты бывшего отца демократии. Заметка называлась «Вампир распоясался». Сидоркин пробежал глазами. Бойкий журналист с юмором описывал кошмарное происшествие на «Белой даче». Как свойственно нынешним «акулам пера», особенно его развеселили кровавые подробности. Самому Сидоркину были посвящены несколько строчек в конце: «…Попал в лапы злодея и один из представителей наших прославленных органов, призванных защищать нас от преступников. С ним вампир обошелся особенно круто, хотя доблестный офицер милиции не оказывал никакого сопротивления, только умолял о пощаде. Лишь появление группы нянечек и медсестер спасло милиционера от неминуемой гибели. В безнадежном состоянии он доставлен в больницу, по понятным причинам мы пока не будем называть его фамилию. Однако позволим себе задать нелицеприятный вопрос: кому и за что мы платим налоги? До каких пор подобного рода преступления будут оставаться безнаказанными?»

— Это не про меня, — сказал Сидоркин. — Я не служу в милиции.

— Помолчи уж, бессовестный… Чтобы тебя разыскать, пришлось подключать мужа, а ты знаешь, как я не люблю у него одалживаться. И потом, он вдруг начал ревновать. Можешь представить ревнующего Чарского?

— Ко мне, что ли?

— Я толком так и не поняла. У нас есть фонд помощи пострадавшим многодетным милиционерам, я там вроде как член попечительского совета. Пришлось изворачиваться, врать. Ссылаться на этот фонд. Чарский закатил форменную истерику. Умора! И все из-за тебя, негодяй! Неужели трудно позвонить?

— Откуда? У меня нет телефона.

— Теперь будет… — из той же сумочки Варвара достала мобильную трубку последнего образца. — Прошу, сударь.

Сидоркин поблагодарил искренне. Телефончик безусловно пригодится. Варвара наблюдала с коварной улыбкой, но он вдруг остро ощутил, что разговаривать им не о чем. Финита ля комедиа. Женщина мгновенно уловила идущий от него холодок, но с присущей ей самоуверенностью отнесла это на счет его физической немощи. Скорее всего она права. Неловкое молчание, возникшее между ними, как трясинка, нарушило появление медсестры Даши, которая влетела с заранее наполненным шприцем. Увидев посетительницу, затянутую в шелка и благоухающую Парижем, оценив ее точным, прицельным взглядом, девушка в растерянности замерла. «Ах вот оно что!» — прочитал Сидоркин на светлоглазом личике. В голове мелькнула забавная мысль: если бы пришлось выбирать их этих милых созданий, кого взять с собой на необитаемый остров, он, не задумываясь, остановился бы на длинноногой простушке.

— Процедуры, — извинился перед Варварой. — Искололи, как ежика. Помереть спокойно не дадут. В заметке же сказано: в безнадежном состоянии.

— Подожду за дверью, — по медсестре Варвара Максимовна скользнула взглядом, как по пустому месту, — раз уж ты такой стеснительный, Тошенька.

— Я не стеснительный, — надулся Сидоркин. — И ждать не надо.

— Что?!

— В том смысле, лучше завтра приходи. Или через недельку. Когда малость окрепну.

Варвара наклонилась и поцеловала его в губы. Поцелуй следовало заснять на пленку и показывать школьникам, обучающимся по американской программе планирования семьи, как образец безопасного секса. Он длился минут пять. И еще столько же Сидоркин приходил в себя, не мог отдышаться.

— Выздоравливай, дорогой, — ехидно попрощалась Варвара. — Скоро будешь востребован целиком. Раньше чем через неделю.

Когда она ушла, Даша наивно спросила:

— Твоя мама, Антон?

— С чего ты взяла?

— Ей уже, наверное, за пятьдесят.

Сидоркин обиделся за возлюбленную.

— Ты даешь, Дарья! Ей тридцать с хвостиком.

— Она тебя обманула, — уверенно заявила медсестра. — Хотя, конечно, после двух-трех подтяжек… Хирургическая косметика творит чудеса.

— Тебе-то какое дело? — вспылил Сидоркин. — Ревнуешь, что ли?

— Повернитесь на живот, больной.

Иглу всадила так, что у Сидоркина отозвалось в затылке. Но он не пикнул: разве это боль по сравнению с побоями вампира…

— Вот что, Дарья, — сказал, вернувшись в сидячее положение. — Напрасно ты психуешь. Эта женщина между нами не стоит. Нас разделяет совсем другое.

— Что же нас разделяет?

— Отношение к человеческой личности. Ты очень безжалостная. Из-за ревности готова убить. Ты же не испанка, в конце концов. Даже если между нами что-то было, ведь это еще до нашей с тобой встречи. Не могу же я сказать «проваливай», когда она подарила мне «мобильник».

— Вы думаете, очень остроумный, да? А мне вообще неинтересно слушать, если хотите знать.

Увлекшись разговором, девушка забыла о бдительности, так что Сидоркину удалось, изловчившись, ухватить ее за халат. Они начали весело барахтаться, но у майора от резкого движения что-то хрустнуло в позвоночнике и левая рука отнялась.

— Я еще не совсем здоров, — признал с сожалением. — Но погоди, красавица, все равно никуда не денешься.

— Еще чего! — фыркнула медсестра, с достоинством поправляя ворот распахнувшегося халата. — Я могу быть с мужчиной только по любви.

— Я сам такой же, — обрадовался Сидоркин. — С какой-нибудь страхолюдиной, от которой рыбой воняет, нипочем в постель не лягу.

…Поздно ночью, чувствуя, что не может бороться со сном, он попробовал установить закономерность, которая привела ко встрече с Големом, но ее не было. Детство, отрочество, служба в армии, юридический факультет… Он одерживал маленькие победы и совершал ошибки, спотыкался, падал, поднимался и бежал дальше, подобно миллионам других людей, живущих ныне и оставшихся в далеком прошлом. Наверное, в человеческой жизни, в ее содержании мало что изменялось с течением столетий. Он был счастлив оттого, что однажды родился на свет. Увлекался женщинами, не изменял друзьям, враждовал с теми, кого считал подонками, но никогда ни к кому не испытывал такой сокрушительной ненависти, которая сейчас сжигала его сердце. Ему становилось худо от одной мысли, что подлый волосатик, оборотень, исчадие ада, глиняный Голем, повадившийся к нему во сне, способен уклониться от реальной схватки. Если так случится, думал Сидоркин, то нет правды на земле.

Никто не знал, что творилось в его душе. Словно тысяча воинов одной с ним крови, извечных охранников Русской земли, заклинали из незримых могил: пойди и убей! Пойди и убей!

Он слышал их зов так же ясно, как шепот Вареньки в роковую минуту любви. Под опущенными веками вспыхнуло голубоватое сияние, и он с облегчение устремился на виртуальную встречу с врагом.

ГЛАВА 8

Корин снял номер в гостинице на Яузской набережной, которая называлась «Хаджи Гурам» и располагалась в недавно возведенном семиэтажном здании, построенном с претензией на сходство со средневековыми замками. По многим признакам гостиница принадлежала какому-то свободолюбивому южному клану, но это занимало Корина меньше всего.

За последние дни в его сознании произошли большие изменения, отразившиеся и на внешнем облике. Теперь это был респектабельный мужчина в модном длинном куртаке и белых штанах, ничем не отличающийся от большинства новых русских, поселившихся в гостинице; разве что пробивающаяся из-под манжет и на груди и обрамляющая лицо бурая шерсть, аккуратно подбритая, да свинцовые бляшки глаз придавали ему особенно деловой, энергичный вид, уподобляя человеку, готовому совершить важную коммерческую сделку. Гортанные, шумливые обитатели гостиницы здоровались с ним, как с соплеменником, прикладывая одну руку к сердцу, а второй поглаживая рукоять кинжала, без которого появляться в ресторане, баре или просто в фойе считалось неприличным. Оформление заняло считанные минуты. Пожилой администратор устрашающей наружности, с гладко выбритой головой и целой тонной кокаина в очах, не потребовал у него никаких документов, а лишь предложил расписаться на синем бланке в графе «Цель прибытия». При этом у них состоялся короткий, но важный разговор.

— Стамбул? Джакарта? — спросил администратор.

— Ага, — ответил Корин.

— Залог будет?

— Безусловно.

— На сколько персон?

Корин на секунду замешкался и сказал наобум:

— На четыре.

После этого бритоголовый вручил ему ключ от номера на третьем этаже и доверительно посоветовал:

— Обращайся к Махмуду, если что.

— Непременно, — поклонился Корин.

Он покинул подземелье и перешел на легальное положение по двум причинам. Во-первых, понял, что поиски Анека затягиваются, а во-вторых, начавшаяся за ним охота требовала превентивных ответных шагов. К обнаружившемуся противнику следовало отнестись всерьез. Если парни из органов вышли на его след, то скорее всего уже установили или скоро установят места его обитания. Его радовало, что мировое зло бросило ему открытый вызов, значит, он на верном пути, но еще не настало время решительного сражения. Сначала Анек, потом все остальное.

Впервые после двух- или трехлетнего перерыва он спал на кровати, застеленной чистым бельем. Сначала было как-то тревожно, возникали полузабытые ощущения, будоражащие мысли, но в конце концов он погрузился в глубокое забытье и ближе к вечеру проснулся отдохнувшим, в отличном настроении. Подумал: а возможно, это хорошо, что он здесь, в человеческой обстановке, как бы на перевалочном пункте. Если раньше он предполагал сразу увести Анека в подземное царство, то теперь пришел к мысли, что разумнее дать ей время на адаптацию, на привыкание к будущей ослепительной судьбе. Гостиница, где проживало множество чертенят, подходила для этой цели наилучшим образом. Посмеиваясь, Корин разделся догола и прошествовал в ванную, потому что вспомнил, что в своем прежнем облике преуспевающего бизнесмена обычно после сна принимал горячий душ, но сейчас не смог принудить себя к столь решительному поступку. Ванная, сверкающая кафелем, с зеркалом во всю стену, со множеством туалетных приспособлений, подействовала на него отрезвляюще. Похоже, возвращение в прежнюю среду еще потребует усилий, и, вместо того чтобы умыться, с наслаждением, негромко рыча, помочился в перламутровый резервуар. Почудилось, что если встанет под душ и намылит мочалку одним из этих благоухающих разноцветных брусков, то вместе с подземной грязью сдерет с себя кожу.

Чтобы избавиться от тягостных сомнений, вернулся в комнату и по телефону заказал в номер кофе и коньяк, с чем справился без всяких затруднений. Коньяк и кофе уравновесят несостоявшийся душ.

Светловолосый юноша в красивой ливрее с галунами, вкативший в номер столик с угощением, опешил, увидев развалившегося в кресле голого волосатого мужчину, но расценил это по-своему. Низко поклонившись, почтительно спросил:

— Господин желает еще что-нибудь, кроме кофе?

— Ты про что, сынок?

Юноша заерзал, как резиновый, жеманно вильнул корпусом, и до Корина дошло, какого рода услугу тот предлагал.

— Нет, нет, пока не надо. Ступай себе. — Корин с сожалением охватил взглядом стройную шейку с розовой кожицей. Окликнул уже у двери: — Эй, задержись-ка!

Парень с готовностью развернулся.

— Кому принадлежит эта малина?

— Вы спрашиваете про отель?

— Ну.

— Откуда мне знать… — побледнев, посыльный уставился себе под ноги. — Я всего лишь слуга.

— Не темни, сынок. По харе схлопочешь.

— Говорят, Джамил-бею. Точно никто не знает.

— Чеченец?

— Пощадите, господин! Здесь за длинный язык голову режут.

— Справедливо, — одобрил Корин. — С вами иначе нельзя, с мошкарой.

Отпустил заколдобившегося юношу властным мановением руки… Из хрустального графинчика плеснул в чашку с кофе изрядную дозу коньяку, пил мелкими глотками, смаковал. На подносе лежали пачка «Мальборо» и зажигалка. Неловкими пальцами Корин разодрал обертку, понюхал, сунул сигарету в рот, прикурил. Затянулся пару раз, почувствовав легкое головокружение. Давно забытый горьковатый вкус дыма пьянил, как вино. Спешить некуда: тихая пристань.

Прежде чем продолжать поиски, надо решить маленькую проблему: деньги. Корин вывернул карманы и пересчитал оставшуюся наличность. Какие-то крохи, годящиеся разве что на ресторан, но не на серьезное предприятие. Вид смятых купюр разного достоинства, долларов и рублей, вызвал смутное чувство, которое, кажется, называлось «дежа вю». Неужто из-за этих грязных бумажек он когда-то сходил с ума и тратил все силы на их добычу? И самое смешное, что тем же самым были заняты многие другие люди, с которыми он поддерживал тесные отношения и которых считал умными и даже в чем-то необыкновенными людьми, обогнавшими свой век. Ничтожные создания, марионетки в руках всевозможных кириенок. Ничего не поделаешь, какое-то время опять придется играть по их правилам. Зато потом…

Он подошел к окну и увидел, что стемнело, хотя на часах еще не было девяти. Бледный свет фонарей сливался с асфальтовым маревом, создавая обманчивое впечатление безопасности. Пора!

Еще по дороге в отель он приметил точку, где надыбать деньжат не составит труда. Обменный пункт валюты при входе в фирменный магазин «Кентукки». Удобно расположенный, с девчушкой-кассиром за бронированным стеклом и единственным охранником, топчущимся в тесной конуре у нее за спиной. Как раз когда Корин проходил мимо, охранник вышел покурить на улицу. Наверняка он делает это периодически. Значит, проблема лишь в том, чтобы подстеречь этот момент. Охранник — дюжий детина с невыразительным, деревянным лицом, ничем не отличающийся от тьмы своих собратьев, рожденных неприкаянными. Так называемый бычара. Их нанимали богачи для охраны владений и собственной жизни, из них сколачивали банды, про них сочиняли анекдоты, а киношники и писатели использовали их в качестве персонажей для незамысловатых коммерческих поделок, но в реальной жизни, в натуре они не представляли никакой ценности. Вычеркнутые из исторического процесса поколения, органический шлак. К слову, размножались бычары неприхотливо, кучно и в любой мало-мальски подходящей обстановке, словно ощущая всем своим коллективным нутром краткосрочность и случайность своего пребывания на земле. Этот, дежуривший в пункте обмена, был облачен в компактный бронежилет с модными латунными нашлепками, напоминающий наряд европейского любителя-рыболова. На боку у него висел короткоствольный автомат, и окрестность он оглядывал с таким выражением, как если бы был вепрем, вымахнувшим на опушку леса. По Корину мазнул безразличным взглядом и сплюнул себе под ноги, не признав в нем объекта, заслуживающего внимания…

В холле гостиницы к нему кинулся щуплый господинчик в темных очках, да так стремительно, что чуть не повис на шее.

— Тебе чего? — Корин брезгливо отстранился.

Из не совсем членораздельного бормотания наконец понял, что бесенок предлагает дозу по цене, значительно ниже рыночной.

— Не интересуюсь. — Корин хотел пихнуть прощелыгу в грудь, но тот отскочил, как пинг-понговый шарик.

За стойкой бара, длинной, как железнодорожное полотно, и в креслах холла расположилось десятка полтора девиц разной масти и возраста, приготовившихся к вечернему разбору. Из открытых дверей ресторана доносилась ритмичная музыка, напоминающая звуки тамтама. За мраморным столиком двое солидных, пожилых горцев склонились над нардами. Один поднял голову и, встретясь взглядом с Кориным, вежливо кивнул. Корин слегка поклонился. В общем, обстановка ему понравилась, и он окончательно утвердился в том, что правильно выбрал логово. Вряд ли сюда сунется без спросу самая отмороженная ищейка.

На выходе его опять догнал щуплый господинчик все с тем же невнятным бормотанием о дешевой дозе и любых услугах.

— Какие услуги, неугомонный брат? — полюбопытствовал на сей раз Корин. Изжеванное, кокаиновое личико в темных очках осветилось вдохновением.

— Девочки, мальчики, все для души, останетесь довольны, цены смешные, антураж по желанию, — отбарабанил купец на едином дыхании и вполне отчетливо.

— Без последствий? — уточнил Корин.

— Фирма гарантирует. — Щуплый передернулся, как опоясанный хлыстом. — Подаем опечатанный товар. Стерилизация по методу Купера. Неустойка — сто процентов.

— Не понимаю, о чем ты, — признался Корин. — Ладно, вернусь, потолкуем. Только не вертись под ногами.

В начале десятого прибыл к магазину «Кентукки». Прячась за деревьями на противоположной стороне улицы, некоторое время понаблюдал. Место пустынное. Одна за другой к магазину подъехали иномарки, из одной вышла молодая дама, из другой — седовласый джентльмен в длиннополом макинтоше; друг за дружкой подошли к окошечку обмена, сделали, что им нужно, вернулись в свои машины — и укатили. Вход в магазин освещался фонарем, висевшим на железном крюке, ближайшая часть улицы таяла в полумраке. Лучше, как говорится, не придумаешь.

Минут через пять из двери появился охранник с сигаретой. Прохожих никого, как по заказу. Теперь все зависело от быстроты действий. Хорошо бы не засветиться и не наследить.

Зажав в ладони увесистый булыжник, подобранный по дороге, Корин быстрым шагом пересек улицу и направился к куряке, на ходу заполошно выкрикивая: «Купите за сто баксов, не пожалеете! Купите за сто баксов…» — при этом руку с булыжником держал на виду, как бы демонстрируя товар. Любопытный, как все бычары, охранник вытянул шею и даже чуть подался вперед, не почуяв подвоха в нелепом, раскачивающемся, явно поддатом человеке с протянутой рукой. Ситуация идеальная. В шаге от бычары Корин сделал рывок, левой рукой сграбастал за волосы, а правой с булыжником хрястнул в висок. Никто не успел бы отреагировать, тем более уверенный в себе долдон с куриными мозгами и с автоматом на боку. Не дав упасть, Корин подхватил мертвяка под мышки и оттащил в небольшой коридор, ведущий в помещение «Кентукки». Потом устремился к узкой двери в обменный пункт. Если окажется запертой, ему осталось бы повернуться и уйти, но, разумеется, охранник, выходя на перекур, поленился замкнуть ее за собой. Корин просунулся в дверь и погудел на девчушку-кассира:

— У-у-у!

Увидев перед собой волосатую морду с двумя свинцовыми бляшками вместо глаз, услышав подземный рев, девушка окаменела. Корин втиснулся в каморку целиком и спокойно сказал:

— Быстро, курица! Все башли в мешок.

Она не сразу поняла, и Корин сунул ей в нос матерчатую сумку со стола. На то, чтобы очистить ячейки кассового аппарата и выгрести казну из металлического сейфа им двоим понадобилось три минуты. На глазок Корин прикинул: добыча не меньше десяти — пятнадцати тысяч зеленых.

Девушка взмолилась:

— Не убивайте, пожалуйста!

— Само собой, — обнадежил Корин и, взявшись поудобнее за уши, свернул ей шею, как цыпленку. Не успел ее толком разглядеть. Лишь чуткими ноздрями зафиксировал острый запах свежей плоти, облитой мгновенным смертным потом.

Через полчаса вернулся в «Хаджи Гурам». В холле за время его отсутствия ничего не изменилось, разве что в креслах стало побольше девиц да музыка из ресторана сменила тональность: теперь оттуда изливался надсадный голос кумира всех времен Аллы Пугачихи. Да еще на полу возле окошка администратора выросла большая гора чемоданов и баулов, среди которых растерянно топтались двое джигитов в черкесках и сановитая, тучная мадам, укутанная в разноцветную ткань на арабский манер.

К Корину, едва он вошел, подкатился колобком прощелыга в темных очках. Похоже, он сам успел принять свою дешевую дозу, бормотание сливалось в одну щемящую ноту, сквозь которую по-прежнему отчетливо пробивалась фраза:

— Любые услуги!

— Хорошо, хорошо. — Корин положил руку на костлявое плечико, заставив дебила согнуться. — Пришлешь в номер трех пацанчиков. Но чтоб без булды. Чистеньких, опрятных. Со справками. Как понял?

Купец восторженно заблеял, опустясь на колени под тяжестью могучей длани.

— Из беженцев, господин? Или предпочтительно местных?

— Есть разница?

— Несущественная… Беженцы, сами понимаете, тьфу, сорная трава. Никто не хватится. С московским товарцем возможен откат. Отсюда небольшая наценка.

— Я не про это. По качеству что лучше?

— О-о, чувствую знатока… Беженцы безответные, готовы абсолютно на все. Москвичи иногда артачатся, то да се, сами понимаете. Зависит от вкуса потребителя. Относительно содержания разницы нет. Фирма гарантирует.

— Давай беженцев, — решил Корин. — Сам не лезь. Пришибу.

В экстазе купец ухитрился поцеловать его руку, отчего на коже засветилось зеленоватое, трупное пятно.

Не прошло получаса, как в номер постучали. Корин впустил в комнату трех мальчиков лет двенадцати — тринадцати. Все трое в коротких полотняных курточках с крупными блестящими пуговицами и облегающих рейтузах наподобие цирковых. Прямо у двери Корин их пощупал: ничего, плотненькие, упругие, но мордочки испуганные и кожа в розовых прыщиках. Пока щупал, попискивали, как мышата.

Корин усадил их рядышком на кровати. Никакого желания не испытывал, но раз уж постановил на сегодняшний вечер разгрузку, надо разгружаться, оттягиваться по полной программе.

— Бояться не надо, — объяснил. — Игра. Это просто игра. Поиграем в хорошую игру. Любите играть, пацаны?

Три пары глаз порхнули разноцветными шариками. У одного мальчугана вид посмышленей и не такой затравленный.

— Тебя как зовут? — спросил у него Корин.

— Игорек.

— Отлично, Игорек. Хлопчиков твоих как зовут?

— Его Дима, а этого Славик.

— Ну-ка расскажи что-нибудь о себе и своих дружках. Веселее играть, когда познакомишься.

— Чего рассказывать-то?

— Откуда вы? Как стали давалками?

— Мы не давалки, — поправил Игорек с неожиданным напором. — Мы — рабы.

— Да? Чьи же рабы?

— Исмаил-бека.

— Кто такой Исмаил-бек?

— Большой начальник, — с гордостью ответил Игорек. — Добрый человек. Нам повезло. Кормежка хорошая, и бьют редко. Могут вообще целый день пальцем не тронуть, если не набедокуришь.

— А раньше где жили?

— Да по-разному. Дима со Славиком в Ханкале, а я из Риги. Взяли всех уже здесь, в Москве. На пустыре налет был.

— Родители так просто отдали?

Легкое облачко пробежало по веснушчатому личику.

— Их родителей в Чечне перебили, а моего папаню на пустыре кокнули. Он не хотел отдавать. Ему череп железякой проломили.

— Не ври, — вмешался, покраснев, Славик. — Моя маманя живая.

— Отбей! — резко цыкнул Игорек. — Живая, как же… Сам говорил, духи в ельник увели.

— Увели, — упорствовал Славик. — Но не убили. Они иногда не убивают сразу. Моя мамка красивая.

Ребятишки, видя, что ничего страшного пока не происходит, оживились, отмякли. С любопытством поглядывали на Корина. Это его не удивило. Он открыл нарядную коробку шоколадных конфет, которую прихватил из бара.

— Угощайтесь, пацаны.

Детишки переглянулись и по очереди каждый взял по конфете. Но есть не стали, зажали в кулачках.

— Может, еще чего хотите? Не стесняйтесь. Перед игрой надо подкрепиться. Хотите по глоточку?

— Выпить можно, — смутясь отозвался Игорек. — Еще лучше, дяденька, подымить бы. Или марафетику нюхнуть.

— Чего нет, того нет. Зато выпить найдется.

Корин откупорил бутылку виски, налил ребятишкам граммов по пятьдесят. Все трое сидели чинно, как маленькие старички: в одной руке стакан на уровне груди, во второй шоколадка. Лица умиротворенные.

— Ну, — сказал Корин, — будем. Как говорится, чтобы дома не журились.

— А вы сами, дяденька? Не пьете?

— Мне нельзя. Я спортсмен.

Мальчики лихо опрокинули стаканы и одновременно зачавкали шоколадом. Первый раз подал голос и Дима, сосредоточенный круглощекий крепыш.

— У меня тоже мамка живая. И брательник есть.

— Иди ты! — ехидно сморщился Игорек. — Где же они?

— Сам знаешь… — и вдруг дерзко выпалил: — В Америке, вот где!

— Ух ты! — Игорек изобразил восхищение и по-свойски подмигнул Корину: алкоголь подействовал мгновенно. — И что они там делают? Лаптями торгуют?

— Батя мастерскую открыл, он по иномаркам спец. А мамка помогает.

— У тебя есть доказательства?

— Отстань от него, — попросил Славик. — Он сейчас заревет. А мы на работе.

У крепыша Димы впрямь глаза покраснели.

— Тебе завидно, потому и злишься.

— Чему завидовать? Что у тебя мозги набекрень?

Корин решил, что с него довольно детской болтовни. Достал из жестяной коробочки лезвие «Балтика», проржавевшее по краям. Этим лезвием он пользовался в исключительных случаях, когда обстановка благоприятствовала неспешному отдыху.

— Игра! — объявил строго. — Объясняю правила. Надеюсь, трусаков среди нас нет?

Увидев тусклую пластинку металла, пацаны враз проглотили языки.

— Значит, так… Каждый вскрывает вену на руке и кровь спускает аккуратно в стакан. Кто наберет больше, тот считается победителем. Победителю — приз… Что молчите? Оробели, что ли? Кто первый?

— Приз, небось, пустельга? — пискнул Игорек.

Корин помахал перед ребячьими носами стодолларовой купюрой.

— Пустельга, говоришь? А это что?.. Давай, герой, делай ставки. Покажи пример хлопцам.

Мальчик решился, взял бритву. Им некуда было деваться, и по обреченным детским личикам Корин видел, что все трое прекрасно это понимали. Никто и не думал взбрыкивать. Обостренным слухом он с упоением вслушивался в перестук трех крошечных метрономов, отсчитывающих последние секунды. Вот она — классическая схема обустройства растительной жизни природы. Не та, когда хищник настигает жертву и в жутчайшей схватке вонзает в нее клыки, а естественная, разумная, благословенная свыше: слабые существа смиренно сливают соки для поддержания функций более сильной особи. Закон выживания, заключенный в эту схему, по существу (опять прав Дарвин) является единственной благодатной силой, противостоящей хаосу бессмысленного разрушения.

Игорек надрезал вену на запястье точным движением наркомана, но кровь сцеживалась плохо и была какого-то неопределенного свекольного цвета. Корин помог ему, промассировав худенькую руку от плеча вниз. Следующим, с безразличной миной, вскрыл вену Славик, за ним и Дима, но тот заранее напустил соплей, поэтому (от нервного напряжения) кровь еле сочилась, как из проколотого пальца.

— Постыдись, — упрекнул его Корин. — Неужто не хочется разбогатеть?

— Хочется, — борясь со слезами, ответил мальчонка. — Но ведь больно же, дяденька.

— Ничего, — утешил Корин. — Сперва больно, потом будет сладко.

Всего удалось нацедить от трех доноров не больше половины стакана, что стало очевидно, когда Корин слил кровь в одну посудину. Он мог бы, разумеется, убыстрить процесс, но это значило немедленно умертвить малышню, что-то в нем сопротивлялось этому. Какое-то неясное, трепетное воспоминание, связанное с эпизодами собственного детства. Он двумя глотками всосал голубовато-алую, пряно пахнущую жидкость. В горле слегка запершило. Мальчики наблюдали за ним с уважением и, без сомнения, с глубоким пониманием важности и неизбежности происходящего.

— Что носы повесили, соколята? — ободрил Корин. — Понравилась игра?

— Игра как игра, — ответил за всех Игорек. — Вы обещали приз. Передумали?

— Почему передумал? Правила нехорошо нарушать. И кто, по-вашему, победил?

— Игорек, конечно, — буркнул Славик.

— А ты как считаешь, Дмитрий?

Мальчик пошмыгал носом.

— О чем говорить… У него кровищи больше всех. Потому что вчера булку с маслом жрал.

Корин разлил по стаканам понемногу виски.

— Поощрительный приз для всех… Как, пацанята, дальше будем играть?

— Конечно, будем, — слабо улыбнулся Игорек. — Может, и им подфартит…

ГЛАВА 9

— Они подкрадываются, — сказала Аня. — И среди них есть какой-то волосатый, жуткий… Я видела во сне.

— Под утро?

— Да… Он кричал: «Анек, Анек, проснись!» И так жалобно… Я могла его узнать, но испугалась… Вы умеете разгадывать сны, Иван Савелич?

— Я самый лучший разгадчик на свете. Но это не сон, а кошмар. Ничего не значит.

Они сидели в спальне с окном, выходящим во двор, на глухую стену соседнего дома. Теперь это была окончательно Анина комната, с ее вещами, с ее застеленной кроватью, с туалетным столиком, где стояла фотография ее покойных родителей. Если Аня по какой-то причине исчезнет отсюда, то только не для него. Для Сабурова она останется здесь навсегда, и он благодарил судьбу за осенний подарок. К Анечкиному сну он отнесся вполне серьезно. Его самого частенько навещали какие-то смутные образы, угрожающие, непознаваемые, и чтобы избавиться от них, приходилось затрачивать не меньше энергии, чем на гипнотических сеансах. Однако мистика мистикой, но не далее как позавчера слесарь из РЭУ Володя Рубакин вместе с ухарем из фирмы «Уют», своим корешем и собутыльником, по его просьбе поставили новую, двойную, железную дверь на восьми титановых штырях и оснастили ее хитроумными японскими запорами. Отчасти он пошел на это ради Анечкиного спокойствия, понимая, что, когда наступит момент истины, никакие замки не спасут. В предстоящей и все более вероятной схватке понадобится совсем другое оружие.

Слава Богу, он знал, откуда надвигается туча. После недавнего нападения в Нескучном саду он позвонил Микки Маусу и предупредил, что если озорство не прекратится, он примет меры, которые вряд ли придутся магнату по вкусу. И добавил, что пока у него нет гарантий безопасности, ноги его в «Токсиноре» не будет. Трихополов, изобразив недоумение, поинтересовался, какое именно озорство профессор имеет в виду. Сабуров ответил коротко и нагло:

— Оставьте в покое Берестову. Она под моей защитой.

— Даже так? — Трихополов не сдержал сарказма. — Дорогой профессор, по-моему, вы изволите мне угрожать?

Это был вызов, и Сабуров его принял. Не потому, что был отчаянным человеком, а скорее всего потому, что еще не пришел в себя от побоев, и еще потому, что Аня лежала в соседней комнате в невменяемом состоянии. Он напомнил могущественному собеседнику сказку о Кощее Бессмертном, чья душа хранилась в ларце на диком утесе, запечатанная в яйцо, упрятанное в брюшке дикой утицы.

— Помните эту историю? — спросил таким умиротворенным голосом, каким не говорил еще ни с кем.

— Не улавливаю аллегории, герр профессор.

— Нет никакой аллегории. Вы богатый человек, Илья Борисович, и как раз поэтому должны знать, что бывают ситуации, когда деньги не имеют ровно никакого значения. Это не угроза, это констатация, научный, так сказать, факт.

— Иван, растолкуй, пожалуйста, свою шараду.

— Я врач, а вы мой пациент. Уверяю, Микки, оболочка твоей души еще более хрупкая, чем яичная скорлупа.

Трихополов ответил после зловещей паузы.

— Ведь меня предупреждали, а я не поверил.

— Правильно предупреждали, — сказал Сабуров.

После еще одной паузы, похожей на провал в земной коре, Микки заговорил обычным приятельским тоном:

— Давай не ссориться из-за пустяков. Дорогой Иван Савелич, не понимаю, что тебе взбрело в голову и кто тебя обидел, но обещаю принять меры. Ни один волосок не упадет с прелестной головки твоей подопечной. Я слов на ветер не бросаю. Сам знаешь.

— Спасибо, — поблагодарил Сабуров, выслушав подлую ложь.

Он, конечно, наговорил лишнего, но не жалел об этом. Рано или поздно что-то подобное должно было случиться. Если бы не Микки, подвернулся бы кто-нибудь другой. Кому-нибудь Сабуров обязательно помешал бы, как пень на дороге. Даже если бы он вовремя осуществил свою мечту — приобрел домик в деревне и уехал туда доживать свой век — наверное, и там достали бы лютые ветры перемен. От нашествия двуногих вурдалаков можно спастись лишь в сырой земле.

По размышлениям Сабурова, человечество начало деградировать, повернуло вспять к пещерам аккурат после эпохи Возрождения и за последующие столетия успешно проделало весь обратный путь, что, по непостижимой логике, совпало со все убыстряющимися темпами технического прогресса. Нынешний дикарь, вооруженный Интернетом, подобно тому как его далекий предок оснастился деревянной дубиной, был в стократ опаснее; в его облике отчетливо проступили черты полного вырождения. Вся его колоссальная энергия, накопленная в веках, сдобренная электричеством и расщепленным атомом, направлялась теперь исключительно на разрушение своей первозданной уютной колыбели — планеты Земля. Те, кто, сохраняя в себе некий отблеск веры в Бога, оказывал слабое сопротивление, падали под мощными ударами прогресса, будто трава под утренней косой; и напротив, те, кто соответствовал всеобщей суицидной эпидемии, возглавляли правительства, сосредотачивали в руках капиталы, стремясь воссоединиться в едином мировом правительстве, чтобы уже без помех совершить последний цивилизованный прорыв в абсолютное безмолвие, в никуда, в преисподнюю. Если представить человечество в виде грандиозного фурункула на теле природы — и, пожалуй, это не будет чрезмерной абстракцией, — то, додумывая метафору, можно сказать, что на пороге третьего тысячелетия от рождества Христова чей-то невидимый безжалостный скальпель рассек нарыв и вся планета в мгновение ока превратилась в подобие чудовищной операционной, пропахшей гноем, где в смертных муках корчился вселенский гомо сапиенс, давно потерявший представление, кто он такой на самом деле. Первый, самый болезненный надрез, как полагал Сабуров, пришелся как раз по тому месту, где географически располагалась Россия, и ему, разумеется, хотелось пожить еще немного, чтобы уяснить, что это было — милосердие или кара Господня.

Повстречав Аню, он стал, к сожалению, намного беспомощнее, чем был. К нему вернулось то, от чего он, казалось, навсегда избавился много лет назад, когда похоронил жену: страх за любимого человека, подкрепленный убежденностью в том, что на этом свете, где каждый способен навредить хотя бы соседу, никто, никогда и никому не может помочь. Как врач, как просто человек, много времени проводивший в умственном уединении, Сабуров считал эту истину непреложной. Вернее этой истины была лишь та, что человек, хоть вывернись наизнанку, не в силах помочь и самому себе. Все рассказы, как люди по благородству души или в любовном опьянении спасали друг друга от беды, от тяжелой болезни, от бедности и прочих напастей, запечатленные во множестве книг и передаваемые изустно, были не более чем наивным детским самообманом, происходящим от нежелания или неумения посмотреть правде в глаза. Попробуй уклонись от смерти, которая приходит всегда в свой час, ни секундой позже или раньше, или отведи ее от близкого существа, и тогда поймешь, что такое «тщета устремлений».

— Не пойти ли нам на кухню? — Сабуров произнес это таким тоном, будто предложил отлет на луну. — Хочется чего-нибудь сладенького, а тебе?

— С удовольствием выпью кофе. — Аня потянулась за ним, как собачонка. — Но вы не ответили на мой вопрос.

— Ты опять про кошмар?

— Это вы его так назвали.

Уселись за накрытым к полднику столом: мед, творог, фрукты… Татьяна Павловна отлучилась в магазин, в квартире они были одни. Иван Савельевич ухаживал за дамой: сварил кофе, разлил по чашкам, сдобрил сливками из глиняного кувшинчика. Недавно выяснилось, что оба предпочитали кофе именно с топлеными сливками — мимолетный факт, приведший его в старческое умиление.

— Помнишь Володю-слесаря, который двери ставил? — спросил Сабуров, степенно пригубив кофе.

— Конечно, — сказала Аня.

— Так я к чему? Он тоже жаловался, что его преследует один и тот же кошмар. Обычная бутылка портвейна, три семерки, такие теперь не выпускают, но суть не в этом. Бутылка-то обыкновенная, и он из нее пьет, прямо из горлышка, как заведено у слесарей, но она никогда не кончается. Представляешь, ни разу ему не удалось осушить ее до дна. Все, как у тебя, происходит словно бы в реальности: вкус вина, холодное стекло, опьянение. Единственный штрих: бутылка бездонная. Это Володю сильно нервирует. Так ведь не бывает. В жизни как раз наоборот: вина никогда не хватает.

— Остроумное сравнение, — согласилась Аня. — Мне вообще, Иван Савельевич, нравится ваш незатейливый юмор. Ха-ха-ха!

— Никакой не юмор. Я к чему клоню? То, чего человеку недостает в жизни, на чем он постоянно сосредоточен, и приходит к нему в сновидении, причем, как правило, в чрезмерном количестве. Сон уравновешивает наши желания.

— Из этого следует, что я только о том и мечтаю, чтобы повстречаться с монстром. С надеждой, что он меня слопает.

— Вовсе не следует. Тут другой нюанс, хотя схема та же самая. Ты, Анечка, натерпелась столько боли, столько страхов, что подсознание как бы в ответ на вызов реальности, выработало смутный, единый образ зла с кажущимися знакомыми чертами.

— Зачем же оно его выработало?

— По принципу замещения. Тут действуют еще не до конца изученные защитные механизмы психики. Подобное вытесняется подобным. Или, как сказал бы Володя, от чего болеем, тем и лечимся.

Анечка устремила на него унылый взгляд.

— Что-то вы, Иван Савельевич, зациклились на этом слесаре. Я так сильно его напоминаю?

— Возможно, я не сумел объяснить. — Сабуров поймал себя на нелепом желании прикоснуться пальцами к ее пухлым, мягко очерченным губам. — Однако целая группа психических нарушений у самых разных по возрасту и по темпераменту людей имеет одну и ту же основу.

— Интересно, — сказала Аня, потянувшись за сигаретой.

— Очень интересно, — обрадовался Сабуров. — Еще любопытнее, что разрыв элементарной психогенной цепи — тубо-синкус-граве, — то есть то самое состояние, когда про человека говорят, что у него крыша поехала, свидетельствует не о болезни, а, напротив, о переходе на более сложный, тонкий духовный уровень осознания мира. Знаменитый академик Ашкеназе абсолютно убежден в этой гипотезе, им же самим, кстати, и высказанной. Шизофрения потому неизлечима, что там нечего лечить. Это все равно что попытаться заново нарастить человеку хвост, утерянный в процессе эволюции…

Аня слушала внимательно, и глаза у нее странно блестели. Если бы профессор догадался о причине этого блеска, он был бы поражен. Аня почти не вникала в смысл произносимых им слов и думала совсем о другом. Она чувствовала себя нормально. Две ночи проревела в подушку, и слезы иссушили, истончили ее горе. Несколько дней назад она твердо знала, что для жизни у нее ничего не осталось. Отец с матерью — а это была огромная часть ее души — пали от рук злодеев, все былые мечты рассыпались в прах, и любовь в который раз помахала хвостиком. В психушке она впервые осознала, что ей в сущности безразлично, как догорающей свечке, покоптить ли еще сколько-нибудь голубоватым огоньком или погаснуть. И то и другое одинаково тяжко, уныло. Но вот появился чудной седовласый мужчина неопределенного возраста, скорее все же старик, увел из обители скорби, поселил у себя дома, оберегал, ухаживал за ней, как за маленькой дочкой, — и что-то вдруг опять податливо дрогнуло в ней. В сердце проклюнулся новый зеленый росточек надежды. Это было немыслимо, невероятно и… почти кощунственно. Сколько же можно рассыпаться на мелкие осколки, погружаться в пучину отчаяния — и, вопреки собственному желанию, выныривать на поверхность? Заново улыбаться, прикидываться живой, задумываться над происходящим, пережевывать пищу, вставать под теплый душ и с бредовой усмешкой поглаживать неизрасходованное, гладкое лоно, так и не узнавшее плода? Этот мир, коварный и злобный, не приспособлен для пребывания в нем таких, как она. Ошибку природы, по которой она появилась на свет, необходимо исправить, так почему она медлит? Каких еще потрясений ждет, чтобы увериться окончательно, что здешний климат непригоден для ее дыхания? Что угодно можно про нее сказать, но вряд ли кто-то назвал бы ее идиоткой.

С первой встречи в психушке, в кабинете, где на стенах висели пыточные инструменты, Сабуров установил, укрепил на ней тяжелый, сонный взгляд своих непроницаемых глаз, и больше она не выходила из поля его притяжения. Она поняла это не сразу, а много позже. Профессор влюбился в нее, и это немудрено. Есть мужчины, которых неодолимо тянет на подпорченный товар. Среди таких попадались даже великие поэты и композиторы. О том же написано много романов, начиная с прекрасной истории, которую рассказал аббат Прево. И потом, профессор не мог знать, что скрывается под обманчивой, привлекательной внешностью общедоступной женщины и какое горькое молочко таится в ее изрядно пожухлых сосцах. Но он влюбился в нее — это непреложный факт. Она поняла это, когда, в очередной раз растоптанная, лежала на песчаной дорожке возле теннисного корта и увидела сидящего рядом Сабурова, тоже, кстати, побитого, и поразилась выражению его лица, сморщенного в печеное яблоко. Если бы это лицо попалось на глаза талантливому художнику, он не упустил бы случая запечатлеть его для шедевра под названием «Мировая скорбь». Наверное, так смотрела бы мать на единственного сына, которого довелось разыскать среди трупов на поле брани. У истинной любви и не бывает других глаз.

Аня отнюдь не собиралась платить за добрые чувства черной неблагодарностью. Все должно быть по-честному. Как всякий дар Божий, любовь не имеет определенной цены, зато у нее есть реальные эквиваленты, которыми Аня владела. Сабуров был удивительным человеком, все в нем казалось необыкновенным, но самым замечательным было то, что он молодел у нее на глазах. В первую встречу ему насчитывалось около сотни лет, не меньше, а сейчас, когда они пили кофе на кухне, никто не дал бы ему больше пятидесяти. Морщины разгладились, осанка стала прямее, сквозь белизну волос солнечными разводами пробились золотые пряди. Рядом с ним, пожалуй, впервые за много-много лет, Аня почувствовала себя в безопасности, хотя для этого не было никаких оснований…

Все эти мысли в беспорядке промелькнули у нее в голове, пока она слушала рассуждения о шизофрении как высшем уровне бытия.

Аня обмакнула рогалик в мед, но не донесла до рта.

— Очень интересно, — повторила она, — но я бы хотела, Иван Савельевич, спросить о другом.

— Да?

— Не знаю, как и сказать?

— Говори как скажется. Что у нас болит?

Аня вернула рогалик на блюдце.

— Понимаете, Иван Савельевич, вы приютили меня, спасли, но… Ведь из-за меня вы рискуете жизнью, а кто я для вас? Чем смогу отблагодарить?

Сабуров потупился, что случалось с ним редко. Ответил глухо:

— Здесь не гостиница, Аня. Платы не требуется.

— Я могла бы стирать, стряпать, наводить чистоту, но ведь для этого есть Татьяна Павловна.

— Я и сам не без рук.

— Давайте будем откровенны. — Аня воспользовалась тем, что профессор на нее не смотрит. — Мы же не дети. Вы живете без женщины, наверное, это не физиологично. Если хотите, я…

— Хочу. Я согласен, — перебил Сабуров.

— На что согласны?

— Будешь моей женщиной. Ты это имела в виду?

— Вы серьезно?

— А ты пошутила?

Сабуров поднял голову. Аня будто в омут заглянула, глубокий, бездонный.

— Нет, не пошутила. Я вообще не шутливая девица.

— Тебе не противно будет спать со стариком?

— Вы не старик, — сказала она. — Мне хорошо с вами. Но как раз этого я и боюсь.

— Чего?

— Боюсь, что вы слишком большое значение придаете возрасту. На самом деле это все выдумка, мираж.

— Возраст, увы, не мираж.

— Поглядите внимательно в зеркало и поймете, о чем я.

В ее глазах, как два костра, вспыхнула ярчайшая синева, и это было завораживающее зрелище. Поглощенные друг другом, они едва услышали настойчивые звонки в дверь.

— Что за черт! — с досадой бросил Сабуров. — Неужто Татьяна, растеряха, ключи забыла? Больше вроде некому.

— Только не открывайте не спросив, — насторожилась Аня.

Через хитрый «глазок», вставленный Рубакиным, просматривалась вся площадка между двумя квартирами, сабуровской и той, что напротив, принадлежащей переселенцу из города Баку, Мусе Аджакову. Это отдельная и довольно печальная история. Респектабельный южанин так и не успел толком обосноваться на новом месте, только произвел грандиозный евроремонт, чуть не обрушив половину монументального жилого дома, когда взрывал квартирные перегородки. На ту пору Сабуров и познакомился с Мусой. Опасаясь повторных толчков, он вместе с другими жильцами выбежал во двор, и туда же к ним спустился импозантный господин средних лет огненноликого вида, обсыпанный штукатуркой, как мукой. Он успокоил паникеров, объяснив, что это не землетрясение, а всего лишь ремонтные работы, придется потерпеть недельку-другую. Заодно попросил владельцев гаражей-«мыльниц» перенести свои коробки куда-нибудь подальше, потому что на том месте по новой планировке, утвержденной в мэрии, будет возведен подземный гараж самого Мусы. Сабурова он каким-то образом выделил из остальных и поманил пальцем. Белозубо улыбаясь, спросил:

— Кажется, мы теперь соседи, да?

— Вполне возможно, — поклонился Сабуров.

— Надо дружить, да?.. Тебя Ваней зовут? Меня — Аджаков, — протянул поросшую рыжиной клешню, которую Сабуров почтительно пожал.

Муса пошутил:

— Что-то, Ваня, у вас в Москве народ больно пугливый, а?

— Есть маленько, — повинился за земляков Сабуров. — Чего удивляться: нашествие за нашествием, а теперь реформа. Вот и пригнулся народец. Ничего, со временем отмякнет.

Бакинцу ответ понравился. Видимо, добродушный по натуре, он поднялся с профессором в его квартиру и там, за стаканом вина, поделился некоторыми соображениями. По его мнению, россиянам, да они и сами это знают, прежде всего не хватает духовности. За годы коммунистического ига их всех превратили в рабов, но это дело поправимое. Коммуняк, слава Аллаху, прогнали, и теперь главное — правильно выбрать себе хозяев. Глубоко ошибаются те россияне, которые думают, что помощь придет с Запада. На Западе все прогнило, там правит шайтан, и деньги, которые выклянчивают у него доверчивые россияне, обернутся для них новой бедой. Как понял Сабуров, сам Муса Аджаков намеревался в виде культурного вклада разбить в центре Москвы торговые шатры наподобие дворцов Тамерлана, где можно будет купить и продать все, что душе угодно. Обсыпанный штукатуркой, с пылающим взглядом, мечтатель приглянулся Сабурову, и он искренне горевал, когда тот бесследно сгинул. Произошло это примерно через месяц. Муса успел перевезти в отремонтированную шестикомнатную квартиру нехитрый скарб: ковры, кухонную утварь, хрусталь, картины, фарфор, концертный рояль, мебель, видео- и оргтехнику, а также какие-то громоздкие приспособления на штативах, предназначенные скорее всего для домашней обработки опиумного сырца, — но в один прекрасный день исчез. Обеспокоенный Сабуров пару раз торкнулся в притихшую квартиру, и всегда открывала женщина в пестрых одеждах и с чадрой на голове, но на вопросы о том, что случилось с Мусой, почему его не видно, не отвечала. Как, впрочем, ни на один другой вопрос. Внимательно выслушивала, а потом молча, с хряском хлопала дверью перед его носом. Скорее всего не понимала по-русски.

Дальнейшие справки Сабуров наводить, естественно, не стал. Кто ему мечтательный бакинец? Да и так все ясно, без расспросов. Подобные исчезновения, наравне с заказными убийствами, давно никого не интересовали, и уж тем более к ним были равнодушны правоохранительные органы, занятые чем угодно, но только не раскрытием преступлений, за которыми стояли финансовые группировки. Большинство сознательных граждан отлично понимали, что трупы на асфальте, вкупе с нищетой, войной, людоедством, взрывами домов, отключением электричества, вшивой болезнью и наркотой, лишь ярче, выпуклее высвечивают неземной лик свободы, завоеванной с боями на баррикадах 91-го года. За все приходится платить, а уж вхождение в мировую цивилизацию с долларовой начинкой тем более стоит любых жертв; с этим мог спорить либо безумец, либо подлец. Самые могучие, прогрессивные умы современности, включая Немцова, честно, по-доброму предупреждали, что плоды великой победы удастся вкусить далеко не всем, а скорее всего прапраправнукам нынешних, к сожалению, чересчур медленно и как-то неохотно отгнивающих совков. Вина за это лежит исключительно на дедушке Ленине, который убивал зайцев в половодье саперной лопаткой, и на его свирепом преемнике Кобе, которого, по крайней мере, успели вовремя вышвырнуть из мавзолея.

Сейчас за дверью стоял не кто иной, как Володя Рубакин, ухмыляющийся слесарь из РЭУ. Проникнув взглядом через двойную дверь, он весело окликнул:

— Отпирай, Савелич! Посылку принес.

— Что за посылка, Володя?

Слесарь помахал пластиковым пакетом.

— Конфеты в коробке и еще что-то. Чего не отпираешь, Савелич? Боишься, что ль, кого?

— Спустись вниз, сейчас выйду. Коробку не трогай.

Володя в недоумении почесал затылок, но послушно направился к лестнице, привык к чудачествам доктора. Сам не раз говорил ему об этом: «Чудной ты, Савелич, хотя народ тебя уважает».

Через минуту Сабуров присоединился к слесарю. Во дворе, кроме них, никого не было. Лишь возле «мыльниц» из-под старой «Победы» торчали обутые в резиновые сапоги ноги пенсионера Тимохи. Сколько Сабуров себя помнил, они всегда там торчали. Если же встречал Тимоху в нормальном виде, тот всегда вместо приветствия произносил одну и ту же фразу: «Ничего, она у меня, сука, еще побегает. Раньше клепали на совесть».

Володя Рубакин объяснил, как к нему попал пакет. Подъехала синяя «Тойота», оттуда выскочил ферт, весь в замше. Спросил у Володи: «Доктора Сабурова из этого подъезда знаешь?» Володя сказал, что знает. Ферт и передал подарок с просьбой доставить по назначению.

— Я говорю, а чего сами-то? Два шага осталось. Сюрприз, говорит. Ты, говорит, не выступай, дядя, когда по-человечески просят. Ну я взял пакет, мне что… Думал, кореша твои. Не надо было, да, Савелич?

— Как он выглядел?

— Наглый как танк. Как все они. Не знаешь, что ли? Под замшей пистоль, в черепушке одна извилина. Я их побаиваюсь маленько, не люди ведь.

Сабуров заглянул в пакет: коробка дорогих конфет, перевязанная ленточкой, связка бананов, крупные яблоки «штрефель». Гостинец, какие носят в больницу. Поднес к уху: вроде не тикает.

— Может, минеров вызвать, коли подозреваешь чего? — предложил Володя.

— Сами справимся. Ты разве не минер?

— Я-то минер, — согласился Володя, — но специального навыка нету.

— Сейчас будет, — уверил профессор.

Подозрительный пакет опустили в металлический мусорный бак, стоявший на отшибе. Слесарь напихал в пакет бумаги и приладил короткий запал из просмоленной бечевки. У него в брезентовой сумке много чего имелось на пожарный случай.

Подожгли фитиль — и укрылись за стволом могучей ольхи, шагах в двадцати от бака. Минуты через три рвануло, но не шибко. Бак перекосило, как шхуну на крутой волне, из-под крышки сверкнуло желтое пламя со снопом искр, потом повалил черный дым.

— Лихо, — заметил слесарь. — Можно обжечься невзначай. Надо бы обмыть это дело, Савелич?

— Пойдем, — пригласил Сабуров. — Только у меня там…

— Да ладно, — успокоил Володя. — Весь дом знает, что вторую женку завел, помимо Татьяны.

— И что говорят?

— По-разумному оценивают… Я так думаю, не надорвешься ли, Савелич?

— Такая опасность есть, — признал Сабуров. — Но ведь на улицу не выгонишь. Сиротка она.

— Тогда другой расклад, — одобрил Володя, всегда оставлявший за собой последнее слово.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВИРУС СМЕРТИ

ГЛАВА 1

Иван Савельевич доставал воду из колодца, когда его окликнули:

— Хозяин, можно на минутку?

Оглянулся: возле калитки маячил незнакомый темноволосый парень, лет тридцати, явно приезжий, с вместительной сумкой на боку. В небольшом дачном поселке под Торжком, принадлежащем МПС, ближе к сентябрю осталось совсем немного народу и все здешние обитатели примелькались друг другу. Сабуров вместе с Аней и Татьяной Павловной укрывались здесь шестой день и уже кое-как обжились. Дом и участок в десять соток с яблоневым садиком и огородом, задавленным сорняками, были собственностью давнего, еще по институту приятеля Сабурова, в свое время променявшего медицинскую стезю на партийную карьеру и впоследствии, по загадочному коловращению судьбы, ставшего крупным чиновником в железнодорожном ведомстве. Денис Осипович Башкирцев ныне занимал солидный пост в министерстве. Когда перед Сабуровым встал вопрос о надежном убежище, он позвонил именно ему — и не ошибся. Постаревший и огрузневший Башкирцев, пройдя искус властью и деньгами, не раз в соответствии с политическими ветрами менявший личину, благополучно вписавшийся в гайдаровский рынок, возможно, оскотинился и забурел, но для Ванюши Сабурова, с которым делил когда-то койку в общежитии, остался прежним веселым, энергичным, отзывчивым Даней Скакуном. При встрече он, не требуя никаких подробностей, а лишь попеняв на то, что Сабуров все последние годы избегал прямых контактов и даже не появлялся на юбилейных встречах, вручил связку ключей и растолковал, как проще добраться до затерянного в глухих лесах поселка. Дом и участок Башкирцев получил еще при Советской власти, как тогда водилось, за бесплатно, а позже, разбогатев, возвел настоящий особняк на Калужском шоссе, с бассейном, теннисным кортом, гаражом на пять машин, то есть такой, чтобы не стыдно было пригласить в гости любого нового русского демократа. Мог себе это позволить. Двое его взрослых сыновей управляли собственными коммерческими фирмами и, естественно, процветали под мудрой отцовой опекой. Когда Сабуров начал благодарить за услугу, Башкирцев задорно рассмеялся: «Да ты что, Вань, я про эту трущобину и думать забыл. Можешь вообще забрать себе, у меня на душе спокойнее будет, — и, посерьезнев, добавил: — Там что хорошо-то, Вань? Никакой кредитор не сыщет».

Вполне овладев новым мышлением, заповеданным красноречивым Горби, Башкирцев полагал, что в обустроенной под западную кальку России, предприимчивый человек мог опасаться лишь двух вещей: бандитов и налоговой инспекции, — и в принципе был, конечно, прав.

Из Москвы Сабуров со своими двумя женщинами убрался среди ночи на старенькой «Шкоде», со многими предосторожностями, чувствуя себя так, будто разыгрывал сцену в каком-то дешевом детективе. Собственно, этот жанр более всего и соответствовал тому, что с ним происходило в последнее время. Если добавить сюда элементы смазливой мелодрамы, будет совсем точно.

В дачном поселке, в десяти километрах от Торжка, на берегу Тверцы, их ожидали самые приятные впечатления. Дом крепкий, из тесаных бревен, с тремя комнатами, мансардой, деревенской печкой, колодцем на участке и всем необходимым для житья: постели, кухонная утварь, посуда, инструменты и прочее такое. Все, разумеется, в запущенном состоянии, но все равно появилось ощущение, что судьба подкинула им незаслуженный подарок, беззаботный пикник на природе. И погода соответствовала настроению: стояли солнечные, крепкие, напоенные лесным духом ранние дни осени. Татьяна Павловна, едва оглядевшись, развила столь бурную деятельность, что Сабурову и Ане оставалось только подчиняться. К вечеру первого дня сидели за накрытым столом в добела выскобленной избе, с мирно потрескивающей, излучающей сытное тепло печкой и вкушали украинский борщ со шкварками, попивая красное вино «Саперави», кислое, как недозрелое яблоко. Аня бросала на Сабурова красноречивые взгляды, от которых он поеживался, как от щекотки. С другого бока примостилась разомлевшая, утомленная дневными трудами Татьяна Павловна, однообразно вздыхавшая после каждой рюмки: «Хорошо-то как, Господи! Вот бы Остапушку сюда».

На другой день Аня перезнакомилась с соседями, потом занялась огородом и на долгие часы погрузилась в грядки, словно ни о чем другом никогда и не мечтала. Для соседей была приготовлена легенда, что Сабуров — родной брат Башкирцева и приехал с дочерями отдохнуть на недельку-другую. Добродушные железнодорожники не выказали никаких сомнений и только порадовались, что участок наконец-то будет обихожен.

Жизнь потекла такая, что лучше не придумаешь. Сабуров махнул на все рукой, решив, что им всем троим надо хоть немного прийти в себя, прежде чем затевать какие-то новые игры. При всех своих возможностях Микки Маус вряд ли сумеет быстро их разыскать в этакой глуши. Скорее всего ему придет в голову, что взбунтовавшийся ученый совок убег за границу, и он начнет поиск с аэропортов и вокзалов. Да и то, возможно, не сразу. При его-то занятости. Микки не так устроен, чтобы поверить, что какой-то старый профессор представляет для него серьезную опасность. Конечно, самолюбие его задето, бунт есть бунт, который следует подавить хотя бы для примера другим, но это не спешно. Маленькая мошка никуда не денется. В мире не сыщется места, куда не могла бы дотянуться рука такого человека, как Трихополов. И еще одно, главное соображение: по каким-то причинам, связанным, вероятно, с кознями по поводу «Токсинора», Микки сейчас не выгодно вычеркивать его из списка живых. Иначе зачем понадобились бандюки в парке и взрывчатка в коробке из-под конфет? Единственный смысл дешевых трюков в том, чтобы предупредить: не рыпайся, не задирай хвост на пахана, отрублю.

…Сабуров подошел к калитке, вгляделся в темноволосого гостя. На грибника не похож, костюм и плащ городские, не для скитаний по лесу, и обут в добротные ботинки из натуральной кожи. Лицо хорошее, взгляд открытый, прямой, жесткий прочерк скул — ничего нет обманнее вот таких простых, будто списанных с русских полотен лиц.

— Чем могу служить?

— Это дача господина Башкирцева?

— Да, его.

— Разрешите войти? — Парень заулыбался с каким-то многозначительным намеком, что совсем не понравилось Сабурову.

— Вы, собственно, по какому делу? Башкирцева сейчас нет. Он в Москве.

— А я к вам, Иван Савельевич… Правильно? Ведь вы профессор Сабуров?

Сабурову ничего не оставалось, как отворить калитку и сделать приглашающий жест. Интересно, на чем этот парень приехал? Никакой машины не видно да и не было слышно. Неужто притопал со станции пешком? С соседнего участка на них с любопытством глазела старуха Нина Иннокентьевна, вдова, проживавшая, как Сабуров уже выяснил, на даче круглый год. Он приветливо помахал ей рукой. Неподалеку, на капустных грядках, сидела на корточках Аня.

Сабуров увел гостя в беседку, увитую вечнозеленым плющом. Здесь стояли два плетеных стула. Один из них он предложил пришельцу, на второй уселся сам.

— Слушаю вас, — сказал с непроницаемым лицом.

— Хорошо как у вас тут, Иван Савельевич… — гость поставил спортивную сумку у ног, улыбался беззаботно. — Тишина, благодать… Чем не рай!

— Именно так, — подтвердил Сабуров. — Вы приехали, чтобы мне об этом сказать?.. Все же с кем имею честь?..

— Не волнуйтесь, профессор. У меня нет дурных вестей. По крайней мере, для вас лично… Вот, пожалуйста. — Парень протянул удостоверение с гербом в кожаном темно-красном переплете.

Сабуров ознакомился. Сидоркин Антон Семенович, майор — и больше ничего. Но все и так понятно. Служба безопасности. Интересно чья? Документ не просроченный. И вроде бы не липовый. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

— Не понимаю, — сказал Сабуров.

— Там на грядках, вероятно, Аня Берестова, ага? — Майор ухмыльнулся довольно цинично.

— Вот что, милейший юноша, — Сабуров изобразил раздражение, которого не испытывал, — или вы по-человечески говорите, что вам нужно, или убирайтесь вон. Я не в том возрасте, чтобы шутки шутить.

Улыбка слетела с молодого лица.

— Извините, Иван Савельевич, но это как раз меня немного удивляет. По документам вам около семидесяти, а по виду не больше пятидесяти. Неужели так чудодейственно влияет свежий воздух и общество прекрасных дам?

Сабуров сказал себе: нет, это что-то другое. Это не черная метка от Микки. Послание от него, если придет, то совсем в другом варианте. А это явление скорее из области социальной психиатрии. Придя к такому выводу, он почувствовал облегчение и заговорил примирительно:

— Молодой человек, пожалуйста, соберитесь с мыслями и изложите, что вам от меня нужно? Я не спрашиваю, как вы меня разыскали. Понимаю, у вашей службы большие возможности. Но если пришли на прием, должен вас разочаровать. Я оставил практику и никого больше не принимаю.

Майор Сидоркин заново расцвел простодушной улыбкой, как цветок, на который капнуло утреннее солнышко.

— Не угадали, доктор. Возможно, мне пригодятся советы специалиста такого уровня, как вы, но цель моего визита иная. Можно сказать, противоположная. Это я хочу предложить свои услуги.

— Какого рода? Надеюсь, ничего криминального?

— Нет… Всего лишь в качестве охранника. За символическую плату. Харч, ночлег — больше ничего.

— Спасибо… Предложение заманчивое, но вынужден отказаться. С чего вы решили, что я нуждаюсь в охране?

— Не вы, доктор, скорее она… — Сидоркин вздернул подбородок в сторону огорода.

— Даже так? И какие у вас мотивы?

Сидоркин достал сигареты и с разрешения Сабурова закурил. Начал рассказ издалека, со скромного описания своих необыкновенных сыскных талантов, и без умолку говорил минут десять. Сабуров слушал внимательно, не перебивая, и лишь когда Сидоркин перешел к похождениям неуловимого вампира и подробностям своей встречи с ним, прогудел что-то одобрительное, словно наконец-то уловил в истории Сидоркина смысл. Закончил майор на горделивой ноте:

— В сущности, то, что я у вас, — это моя собственная инициатива. Начальство полагает, что я отбыл в отпуск для дальнейшей поправки здоровья. Если узнают, мне не поздоровится. Видите, я совершенно с вами откровенен, Иван Савельевич?

— И что же вами движет? — спросил Сабуров, уже имея свою версию ответа.

— Уточните, пожалуйста. Вы спрашиваете, почему я не поехал в отпуск?

— Допустим.

— У меня было время подумать над этим. Учтите, меня ожидал не просто отпуск, а рай земной, о котором я страстно мечтал, но… Не получилось. Есть причины простые, человеческие, их легко понять — побои, оскорбленное достоинство, мужская гордость и прочее, но есть еще кое-что, о чем трудно говорить, не рискуя показаться смешным. Вы умный, образованный человек, надеюсь, лучше других поймете. Я представляю это так. Мне встретилось какое-то допотопное, первобытное существо или — пожалуйста, не улыбайтесь — пришелец из иного, смежного мира, и во мне, в моем организме что-то соответственно отозвалось. И вот это странное, больное что-то, дремавшее во мне, ждавшее своего часа, теперь никак не успокаивается. Я весь прежний, но та часть моего естества, которая дремала, взяла вверх, руководит всеми мыслями и поступками. Жаждет новой встречи. Я уверен, что пока не выслежу чудовище, так и останусь наполовину безумцем… Что вы на это скажете, доктор? Есть у науки определение для такого состояния?

Сабуров ответил не сразу — и притом вопросом на вопрос:

— Зачем маньяку понадобилась именно Аня?

Сидоркин вздохнул с облегчением. Первый человек не усомнился в его здравом рассудке, и какой человек! Знаменитый профессор, светило. Но все-таки он уточнил:

— Значит, в пришельца верите?

— Ах, насчет этого… — Сабуров усмехнулся с пониманием. — Разумеется, пришельцев среди нас полным-полно. Кто думает иначе, тот либо дурак, либо невежда. Полагаю, в клинике вас освидетельствовали?

— Еще бы!

— И какой диагноз?

Сидоркин наморщил лоб, припомнил записи в медицинской карте, процитировал:

— «Болезнь Ремницкого в первой стадии, параноидальная симптоматика» и, главное, малопонятное и оттого особенно угрожающее — «казуистический зуд шарового отростка».

— Ишь ты… — восхитился Сабуров. — Как же вас выпустили с таким букетом? Вы опасный для общества человек.

— По знакомству… А что это все-таки такое — шаровой отросток?

— Думаю, кличка лекаря, который вас пользовал… Но вы, майор, так и не ответили: зачем ему Анна?

— Если бы я знал, наверное, не сидел бы здесь, а ловил его в другом месте. Дождемся, спросим у самого.

— Хорошо, — согласился Сабуров. — Вернемся немного назад. Вы действительно на хорошем счету у себя в конторе?

— Себя хвалить неудобно, — приободрился Сидоркин. — Ребята прозвали Клещом. В нашей работе это звучит гордо.

— И силенка имеется?

Сидоркин достал из кармана продолговатый медный ключ, дал подержать профессору, а потом резким кистевым усилием согнул его пополам.

— Надо же, а по виду никак не скажешь… Пожалуй, убедили. Оставайтесь… Но есть некоторые условия.

— Весь внимание, Иван Савельевич.

— Жить придется вон в том сарайчике, видите, рядом с туалетом. В доме нельзя, стесните дам.

— Подстилка какая-нибудь найдется?

— Койка железная, матрас. Все как в лазарете.

— Еще какие требования?

— Условимся, что вы мой племянник, что ли… Поработаете наравне со всеми. Крыша вон прохудилась в трех местах, сортир на ладан дышит…

— В органы я попал по недалекости ума, — сообщил Сидоркин. — А по душевному устремлению как был, так и остаюсь крестьянин.

В этот день ужинали вчетвером. Татьяна Павловна вернулась из деревни с богатой добычей — огромным бруском парной свинины. Кто-то из местных пьянчуг заколол хряка и мясо раздавал почти даром. Медсестра нажарила отбивные, а к ним подала чугунок отварной картохи и банку маринованных груздей. Кроме того, распластала на деревянном блюде и сдобрила лучком две жирных, истекающих соком селедки. При виде такого великолепия Сабуров посчитал уместным выставить (опять же для знакомства) литровую посудину натуральной «Смирновской». У Сидоркина, наблюдавшего за приготовлениями, в брюхе произошла революция, и он сладко, по-волчьи застонал.

Пир затянулся до поздней ночи, но уже втроем. Аня, выпив две рюмки и умяв большой ломоть ароматного, тающего во рту мяса, быстро осоловела, клевала носом и, сославшись на то, что утром рано вставать, покинула компанию. На удивленный вопрос Ивана Савельевича, почему она собирается рано вставать, ответила туманно, в том смысле, что на огороде полно недоделок, а вот-вот хлынут дожди.

Лучше всех чувствовала себя Татьяна Павловна. За несколько дней на дачном приволье она будто сбросила с плеч десяток беспокойных, никому не нужных лет. Превратилась в круглолицую, пышнотелую, озорную хохотушку в пестром сарафане. В этот вечер у нее получился двойной праздник: в новоприбывшем постояльце она обнаружила поразительное сходство со своим мужем Остапушкой, невинно отбывающим многолетнюю каторгу. Когда увидела Сидоркина, так и ахнула:

— Господи ты Боже, да разве бывают такие чудеса!

За столом, не сводя с него пылающего взгляда, то и дело восклицала:

— Надо же — одно лицо! Буквально одно лицо. И улыбка, как у Остапушки: так же губки кверху и в глазенках будто солнышко.

Или другое:

— А голос-то, голос, ну один к одному. Бывало, шуганет понарошку, для острастки: «Ты где это, курва, мать твою, пропадала!» Сердчишко так и екнет… Антонушка, дружочек, у тебя не было ли сродственничков на Украйне?

Потчевала Сидоркина неустанно и уже не раз, не два опускала невзначай пухлую руку ему на плечико. Сабуров не узнавал свою прилежную, добросовестную помощницу, но майор отнесся к ухаживаниям любезной дамы как к само собой разумеющемуся. Случайные ласки принимал благосклонно, тарелку опустошал исправно и водку опрокидывал стопку за стопкой, словно путник, истомленный жаждой. По поводу неожиданного приятного сходства разъяснил так:

— Родичей на Украине нет, и в тюрьме пока не побывал, но путают с кем-нибудь частенько. Один раз спутали с актером Козаковым. Вроде с ним и по возрасту не подходим. Подошел ферт в магазине и говорит: «Миша, вы разве уже вернулись?» Я говорю: «Откуда?» «Как откуда? Из Израиля. У вас же там свой театр. Хорошо, что я вас встретил. Давно хотел спросить, правда ли там климат сыроват для россиянина?» Я говорю: «Да нет, климат нормальный, субтропики, а за кого вы меня принимаете?» Он так похлопал по плечу: «За кого же, как не за того, кто вы есть. Вы, Михаил, при вашей характерной цыганской внешности от народной любви никуда не спрячетесь…» А еще в другой раз приняли за Жириновского. Не шучу. Что было, то было. Из песни слова не выкинешь.

— Чем же объясняете? — заинтересовался Сабуров, тоже захмелевший от парного мяса и питья.

— Думаю, — глубокомысленно ответил Сидоркин, — есть во мне что-то такое общее для всех хороших людей. Какие-то усредненные привлекательные черты.

Татьяна Павловна к этому часу (Аня уже спала) перебралась почти к нему на колени. Прошептала завораживающе в ухо:

— Признайся, Остапушка, ты ведь меня тоже признал?

— На ощупь — да, — честно сказал Сидоркин. — А так — нет.

Около полуночи они с Сабуровым вышли на крылечко покурить. Луна сияла в половину небосклона, сад был полон ею. По черной траве струились, как змеи, голубоватые нити. Воздух был упругий и влажный, как перекачанная шина.

— И что теперь скажете? — спросил Иван Савельевич, щурясь от призрачного света, как от лампы.

Сидоркин понял его без уточнений.

— Конечно, Берестова — соблазнительная женщина, с хорошими манерами и все такое. Но это не объясняет, почему он устроил охоту именно на нее. Скорее всего знал ее прежде. Я в этом даже уверен. Вы легко это выясните, доктор. Вот, возьмите, это его фотография. Может, не очень достоверная, но все же.

Сабуров принял фотографию, отнес на вытянутой руке так, чтобы падал свет из окна.

— Не очень симпатичный юноша.

— Да уж… Кстати, вскрывает своим жертвам вены и пьет кровь. Это не мое больное воображение — установленный следствием факт.

— Просьба, Антон. Ни в коем случае вы не должны Аню пугать. Полагаю, вы в курсе, какие потрясения ей довелось пережить?

— Только в общих чертах. Шлепнула, что ли, кого-то… Не очень верится, глядя на нее.

— Ваши вампиры, пришельцы — это все не для ее психики. У нее своих монстров хватает.

— Понял вас. — Сидоркин с удобством облокотился на перила, наслаждался сигаретой и ночным воздухом, переваривал богатый ужин. — Но без ее помощи не обойтись. Причем это в ее же интересах. Не думаю, что маньяк ищет с ней встречи, чтобы просто объясниться в любви.

— Согласен, но предоставьте инициативу мне.

Сидоркин пожал плечами, неожиданно спросил:

— Слишком много проблем, да, доктор?

— Вы о чем?

— Да так, в голову пришло… Про маньяка вы только от меня узнали, и не от него здесь прячетесь, верно? Кто-то вас еще допекает?

— Вот уж совершенно вас не касается, майор. И с чего вы взяли, что прячусь?

— Понимаю. — Сидоркин последний раз затянулся. — Правильно, что не доверяете. Кому сейчас можно доверять, кроме собственной тещи?.. Что касается меня, то я даже господину президенту не до конца верю, хотя он из наших. Уж больно крутится с этой шпаной, с этими олигархами… К слову, Иван Савелич, ваша семья вся здесь? Или есть еще кто-то?

— Не заходите чересчур далеко, Антон, — холодно предостерег Сабуров.

— Прошу прощенья. Не имел в виду ничего плохого… Что ж, спокойной ночи. Пойду в свой сарай. Хоть одну ночку выспаться как следует… Хотя…

Сидоркин запалил фонарик и уже спустился со ступенек, но оглянулся. Доктор на освещенном крыльце выглядел высоким, головой под стреху. К концу затянувшегося вечера Сидоркин начал испытывать к нему почти родственные чувства. Забавный старик, но абсолютно беспомощный.

— Иван Савельевич, а эта ваша помощница, Татьяна, она?..

— Татьяна Павловна — свободный человек и сама собой распоряжается. Вы это хотели услышать?

— Ну да, наверное…

Сабуров вернулся на кухню. Татьяна Павловна уже разобрала со стола и перемыла посуду. Вид у нее был еще более обескураженный, чем десять минут назад.

— Чайку не хотите на ночь?

— Ты вот что, Таня… Я тебе не указ, но будь, пожалуйста, поосторожнее с этим малым. Один бог знает, что у него в башке.

— Да у меня и в мыслях нет… Но это же чудо, просто чудо! И глазки, и родинка на шейке… Помните, вы сами как-то рассказывали. У каждого человека есть на свете двойник. Не обязательно по соседству, а где-то далеко-далеко. Обычно они не встречаются и ничего не знают друг о друге. Ох, как обидно, Иван Савелич!..

— Что тебе обидно?

— Да как же! Живут люди, как две ягодки с одной ветки, но один, может, бедняк, другой богач, и ничем не могут поделиться. А на самом деле у них роднее друг дружки, может, никого и нету. Какая-то несправедливость… Вот мой Остапушка, к примеру…

— Хватит, Таня, — строго перебил Сабуров. — Коли охота поозоровать, хотя бы меня не впутывай в свои глупости. Все, спокойной ночи.

Улегся на просторный топчан напротив печки, зажег лампу, попробовал почитать, но буквы летели мимо глаз. Мыслей никаких и чувств никаких: устал очень. Только каждая жилочка дрожит, как овечий хвостик. С чего бы это? Погасил свет и, поворочавшись, покряхтев, начал засыпать. Сквозь дрему услышал, как скрипнула входная дверь. Ах негодница, все же побежала на разведку!

Наконец с облегчением нырнул в темную муть — и тут же вынырнул обратно от легкого прикосновения к плечу. Он не испугался, сразу понял, кто это.

— Не спится, Аня? Опять кошмары?

— Можно полежу с вами?

— Конечно. — Он чуть отодвинулся к стене, освобождая место, и девушка легла поверх одеяла, почти к нему не прикасаясь. Почти.

В доме натоплено, жарко. Прямо перед глазами серебряно плыл квадрат окна, вырисовывая неясные очертания предметов. Ночь превращалась во что-то такое, чему нет названия. К ее целомудренным границам незримой толпой подступили все пороки мира. Еще одно короткое мгновение, и эти границы рухнут. Сабуров боялся пошевелиться, чтобы не нарушить волшебное очарование минуты.

— Так почему нам не спится, ребенок?

Аня поерзала, устраиваясь поудобнее. На ней ничего не было, кроме ночной рубашки. Осознав эту пикантную подробность, Сабуров разволновался, как если бы перескочил еще десяток-другой лет обратно в молодость, прямиком в ту пору, когда воспаленному уму мнится, что женские покровы прикрывают не голое тело, подвластное тлению, а некую счастливую тайну. Грустно подумал, что рано или поздно нелепые скачки через пласты времени его доконают, но сама мысль была приятной.

— Он правда ваш племянник? — прошептала Аня, щекоча дыханием его шею и настороженное ухо.

— С какой стати? — Сабуров удивился вопросу, в нем была несвойственная ей недоговоренность. — Впервые его вижу, как и ты.

— Кто же он такой?

— Представь себе, чекист. Из славного ведомства Феликса Эдмундовича.

— Ой! — Аня повернулась на бок и, хотела или нет, прижалась грудью и бедром. — Значит, прислали за мной?

— В том-то и дело, что вовсе нет. Пожаловал по собственному почину.

— Он так сказал?

— Да… Ему нужна работа. Я нанял его охранником. Посмотрим, понаблюдаем, что за человек. Он тебе не понравился?

Аня помолчала, потом сказала с обидой:

— Зачем обманываете, Иван Савельевич?

— Не обманываю, это правда.

— Правда в том, что вы считаете меня полоумной… Господи, мне было так хорошо! Я ведь вам поверила… Зачем, ну зачем он приехал? Что ему здесь надо? Мы же никого не трогаем, никому не мешаем. Я хотела завтра заняться парником…

Сабуров раздумывал, что можно ей сказать, а что нельзя. Ее психика уязвима, как туберкулезные бронхи — для каждого сквознячка. Но держать ее в щадящем режиме до бесконечности — тоже неразумно. Это палка о двух концах. Если она заподозрит лукавство, двойную игру, контакт между ними оборвется. Потом не восстановишь. Этот контакт был сейчас единственной вещью, ради которой стоило жить.

— Видишь ли, Аня, мне самому многое непонятно. Он рассказал какую-то странную, неправдоподобную историю. Якобы он выполняет задание по поимке опасного преступника, и, по его догадкам, этот преступник может объявиться в нашем районе. Он приехал, чтобы устроить засаду. Или что-то вроде того. Я ведь в их работе смыслю столько же, сколько и ты… Как, по-твоему, я должен был поступить? Прогнать его? Сказать: убирайся?

— Почему он пришел к вам, а не к кому-нибудь еще?

— Могу только предполагать, — соврал Сабуров. — Вероятно, навели справки, и я оказался подходящей фигурой для прикрытия. Старый профессор, сам здесь человек новый — да мало ли какие резоны.

— Вы говорили, никто не знает, что мы здесь.

— О чем ты, девушка? У Феликса Эдмундовича длинные руки. Демократы их сперва попробовали обрубить, а потом еще больше удлинили. Себе на беду.

Аня еще разок трепыхнулась, теперь он чувствовал всю ее женскую, упоительную тяжесть.

— Он показал документы?

— Конечно. Удостоверение. Фотография. Я внимательно рассмотрел.

— Он не похож на чекиста.

— Почему?

— Какой-то несерьезный, смешливый. Зачем-то прикидывается простачком, хотя сразу видно, что из хорошей семьи.

— Не знаю, какая у него семья, но чекисты разные бывают. Их же специально отбирают по группам интересов.

— Как это?

— Да так… Для работы с разными социальными прослойками — и еще много аспектов. Органы безопасности — сложнейшая, разветвленная система. Множество подразделений, ведомств, отделов. Целая сеть научных институтов. Аналитические центры. Лаборатории. Можно сказать, государство в государстве. А как же иначе? Аня, не замерзнешь?

Вместо ответа она нырнула под одеяло, и проделала это так ловко, что он и охнуть не успел. Ее дыхание сделалось прерывистым, но голос оставался ровным. Струился, завораживал. Еще немного, и он пропал. Но страшно не это. Страшно то, что если он окажется несостоятельным, второй попытки у него не будет. Смешной, нелепый старикашка с завышенной самооценкой — вот кем он станет для нее раз и навсегда. Или хуже того. Его слабость она отнесет на собственный счет, и хрупкий стебелек выздоровления надломится у самого корешка.

— Ты не очень спешишь? — спросил осторожно.

— Нет, не очень… Не верю в эту сказку про опасного преступника. Знаете почему?

— Почему?

— Она шита белыми нитками. Сами же говорите, институты, ведомства, отделы… И вдруг посылают одного человека против вооруженного бандита. Такое даже в кино не увидишь, разве что в американском. Но там — Шварценеггер, Сталлоне, а у нас какой-то Сидоркин. Не смешно.

— Жизнь богаче всякого кино, — нашелся Сабуров, все гуще ощущая какую-то подавленность в области живота. — И потом, напрасно ты так скептически относишься к Сидоркину. Кажется, он парень не промах. Наверняка у него есть пистолет. Да что там. Он же мне свою силу продемонстрировал. Впечатляет, знаешь ли.

— Головой кирпич разбил?

— Еще круче. Пальцами медный ключ согнул.

Впервые услышал ее короткий смешок — воркующий, глуховатый. Будто всхлип.

— Ага, представляю… Подошел, представился, показал удостоверение. Потом достал медный ключ и согнул. Мол, подивитесь, профессор, какой я молодец.

— А что?.. — насупился Сабуров. — Так оно и было. Еще сказал, что на хорошем счету у себя в конторе. Один из лучших.

Горячая ладонь скользнула ему на грудь, и он понял, что отсрочки не будет.

— Вы какой-то напряженный, Иван Савельич… Вам так неудобно? Повернитесь ко мне… Вот так…

Дальше она все проделала сама, ему оставалось только повиноваться. Сказать, что он получил удовлетворение от быстрой и жадной любви, похожей на оправление первичной потребности, значило ничего не сказать. В роковые минуты, когда он погрузился в ее лоно и раскачивался на утлой лодчонке страсти, перед отупелым взором с невероятной скоростью промелькнули разрозненные эпизоды былого, из детства, из недавнего времени, перемешавшиеся в калейдоскопическую круговерть, как бывает только в смерти, и над всей этой сумасшедшей пляской, грозящей апоплексическим взрывом, нависло холодное, как будто чужое недоумение: не может быть! Да, этого не могло быть, но это было. Раз за разом он все глубже погружался в трепещущую, податливую женскую плоть, добросовестно пройдя огромный путь страданий и счастья, от первого робкого соития до моментальной, победной вспышки освобождения, корябнувшей сердце могильным холодком. В эти заколдованные мгновения он почти уловил вечно ускользающий смысл бытия, и то, что ему привиделось, было равноценно тому, что скрывается в тайне рождения.

Аня осталась довольной. Отпрянула от него, словно теплая волна в момент отлива. Прикоснулась губами ко лбу, выражая признательность, и спокойно продолжила оборванный разговор:

— Когда он вошел в калитку, помните?.. Мне показалось, я его видела раньше… И не так давно. Он ничего обо мне не говорил?

— Вроде нет, — еще раз соврал Сабуров, не вполне понимая, на каком он свете.

— Хотите сигарету?

— С чего бы?

— Некоторые мужчины любят покурить после этого… Все-таки вы напрасно его не прогнали.

— Если настаиваешь…

В этот момент в открытую форточку ворвались щемящие звуки, будто сразу несколько кошек сцепились в смертельной схватке.

— Что это, Иван Савельевич?! — в ужасе прошептала Аня, приподнявшись на локтях.

— Ничего страшного, — успокоил Сабуров. — Наша Танечка беседует с майором.

Успокоясь, Аня прилегла. Помолчав, укоризненно заметила неизвестно в чей адрес:

— Как можно доверять такому легкомысленному человеку?..

ГЛАВА 2

У Трихополова выдался беспокойный денек. Перед обедом в офис неожиданно нагрянули посланцы независимой Ичкерии — неугомонный Музурбек Гаджиев с двумя родичами; на четыре часа была назначена встреча в Администрации президента, а вечером — выступление в прямом эфире в новом телешоу «Своя голова на плечах».

Появление знаменитого полевого командира было нежелательно по двум причинам: во-первых, Трихополов в последние недели вообще избегал контактов с кавказскими бизнесменами, а во-вторых, уж кого он меньше других хотел бы видеть, так это Музурбека Гаджиева. Блистательный горец прославился тем, что почему-то его то и дело объявляли взятым в плен или убитым, а один раз даже показали в хронике бегущим с оторванной головой в руках на ракетную установку «Град». Все это были, разумеется, дешевые пропагандистские трюки, рассчитанные на сумеречное восприятие россиянского обывателя, но своей цели они все же достигли. Постепенно Музурбек приобрел славу одного из самых непобедимых, бессмертных воителей с дебилистыми, трусливыми федералами. Считалось, что он неотлучно находится в ущелье Аргуна, ежедневно взрывая как минимум по одному блокпосту. Про Музурбека слагали легенды. Московские журналисты, к примеру, писали, что именно он в 96-ом году принудил к капитуляции талантливого полководца, генерала Лебедянского, хотя тот сперва пытался оказывать сопротивление грозной чеченской армаде, захватившей Грозный. Якобы Музурбек и Лебедянский встретились под покровом ночи в Моздоке, протолковали часа три, осушили ведро коньяка, и наутро перепуганный генерал, переодетый в бурку, собственноручно вывесил белые флаги по всей территории республики, включая Ставрополье. Писали также, что Музурбек обладает поэтическим даром, в чем не уступает златоусту Удугову, и возит в обозе гарем из сорока прелестных девушек, полученных через миссию Красного Креста в виде гуманитарной помощи. На День независимости по всем каналам телевидения прокрутили фильм «Великий воин Ичкерии — Музурбек», не уступающий, как отметила пресса, по своим достоинствам лучшим работам Антониони и Вуди Аллена. Музурбека играл в фильме сам Музурбек, гордо отказавшийся от дублера в символических сценах отрезания ушей сдавшимся в плен россиянским гяурам, а стихи закадровым голосом читал прославленный защитник вольности и прав Сергей Ковальский, по каковой причине, утверждали злопыхатели, первый приз на Московском кинофестивале был обеспечен фильму заранее.

На самом деле Музурбек Гаджиев был рядовым бизнесменом, правда с хитроумной восточной закваской, и занимал на россиянском рынке свою законную нишу: наркота, работорговля, — и вроде бы его бизнес никак не пересекался с бизнесом Трихополова, если бы не одно немаловажное обстоятельство: отчаянный горец сидел на нефти, что уже входило в круг интересов Микки Мауса. Когда началась бойня за трубу, первая, а потом вторая, им вообще стало невмоготу друг без друга. Музурбек со товарищи из дружественных тейпов охранял, укреплял положение Трихополова в горах, а тот, со своей стороны, по тайным каналам лоббировал, страховал интересы туземцев в столице, используя для этого как дворцовые интриги на уровне Кремля, в которых был непревзойденный мастер, так и всю мощь принадлежащих ему независимых средств массовой информации. Естественно, ввиду стойкого взаимного недоверия, между ними постоянно возникали недоразумения, грозившие перерасти в неразрешимый конфликт, и только благодаря мудрости и спокойному упорству Трихополова удавалось до сих пор держать ситуацию под относительным контролем. Одинаково презирая друг друга, они вынуждены были сотрудничать, и, к чести Музурбека, обладающего пылким, взрывным темпераментом абрека, он тоже при выяснении отношений ни разу не позволил себе зайти так далеко, чтобы нельзя было повернуть назад. Но оба сознавали, что так не может продолжаться до бесконечности, однажды ненависть вырвется наружу и рубиновой вспышкой сожжет одного из них. Войне пока не видно было конца, а главное, ее прекращение, хотя бы и по накатанной схеме генерала Лебедянского, было невыгодно обоим. Даже более невыгодно, чем год назад. Совсем недавно Трихополову удалось надавить нужные рычаги, перекупить пару-тройку влиятельных персон, и теперь ожидалось, что вскоре в Чечню опять хлынут бурные золотые потоки якобы на восстановление варварски разрушенных федералами территорий. Отказаться от манны небесной, просыпавшейся из дырявой торбы россиянского идиота, они не могли, ибо это означало то же самое, что наступить на горло собственной песне. Вот на таком сложном фоне и возник неожиданно в офисе бессмертный Музурбек Гаджиев, наверняка с какой-то новой дикарской претензией.

Трихополов ни единым словом или жестом не выказал своего раздражения. Секретарша предупредила о появлении горцев, и он едва успел смахнуть со стола бумаги, которые полуграмотному, но приметливому Музурбеку совсем необязательно видеть.

Через мгновение кабинет наполнился гортанными звуками, вкрадчивыми движениями и крепким запахом, напоминающим смесь французского лосьона с лошадиным потом. Музурбек был рослым мужчиной лет сорока, с выразительным смуглым лицом и задумчивым взглядом темных глаз. Облаченный, как сейчас, в строгий добротный костюм европейского покроя, с короткой аккуратной прической, он мог ввести в заблуждение любого встречного. Во всяком случае, московская милиция, исправно собирающая дань с кавказцев, редко проверяла у него документы. Посмеиваясь, Музурбек рассказывал, что его частенько принимали за европейца, но, разумеется, только до тех пор, пока не открывал рот. Двое его спутников (телохранители?) ничем не отличались от своих соплеменников, оккупировавших и державших в страхе Москву вот уже добрый десяток лет. Глядя на них, добропорядочный обыватель только и успевал взмолиться: Господи, спаси и помилуй хоть на этот раз!

Трихополов поднялся навстречу дорогим гостям и с Музурбеком по-братски обнялся и расцеловался, причем горец так сжал соратника в объятиях, что все кости затрещали. Силища у него была, конечно, бычья. Своих спутников Музурбек не представил, из чего Илья Борисович окончательно заключил: телохранители, шестерки.

Усадил гостей за вычурный стол орехового дерева в глубине помещения и распорядился по селектору насчет угощения. Минимум минут двадцать придется соблюдать положенный ритуал гостеприимства, принятый на Востоке, иначе будет смертельная обида. И лишь потом Музурбек, дай Бог ему здоровья, возможно, соизволит приступить к делу. Послушное лицо Трихополова выражало искреннюю радость, смешанную с глубокой задушевной тревогой.

— Черт возьми, бек, — заговорил он на эмоциональном подъеме, — разве можно так пугать тех, кто тебя любит! Когда я увидел подлую съемку, сознание потерял. Пришлось «скорую» вызывать. Еле откачали. Спроси у Елены Георгиевны, она подтвердит. И ведь понимал, что туфта, а шибануло наповал. Объясни, брат, зачем понадобилось это представление?

— Так надо, — буркнул Музурбек. — Время от времени мы умираем, потом возвращаемся обратно. Гяуры паникуют.

— Должен заметить, — засмеялся Трихополов, — пробрало даже моих щелкоперов. Уж они-то каждый труп обсасывают до косточки, а тут купились. Звонит этот, из вечерних новостей, который под интеллектуала натаскан, голосишко срывается: «Правда ли, босс? Правда ли, что с Музурбеком несчастье?» А что отвечу, когда сам не в курсе. Особенно впечатляла голова под мышкой. Очень натурально. Комбинированная съемка, да? Небось, парни с Би-эс-эн сварганили?

— Зачем комбинированный? — напыжился Музурбек. — Все по правде. Загримировали одного камикадзе, он и побежал. Двести баксов ему отвалили.

— А голова чья же?

— Голова его собственный. Чей же еще?

Суть предмета, как часто бывало в разговорах с абреком, начала ускользать от понимания Трихополова, и он обрадовался, когда Елена Георгиевна подоспела с подносом: кофе, коньяк, шоколад, лимоны. Музурбек симпатизировал интеллигентной секретарше, владеющей тремя языками, компьютером и приемами джиу-джитсу, нежно поглаживал ее пышный круп, пока накрывала на стол. Привычно пошутил:

— Ох какой лошадка приятныйЯнь. Хочешь в гарем, Елена? Платить больше буду, чем Илюша платит.

Секретарша жеманно, с тоской глядя на хозяина, покрутила бедрами, чтобы угодить капризному горцу.

— Я хоть завтра, досточтимый бек, да боязно немного.

— Чего боишься, Лена?

— Вдруг разонравлюсь? У вас, говорят, порядки больно строгие. Чуть женщина провинилась, ее свиньям на корм.

— Врут мерзавцы! — Музурбек бешено сверкнул очами. — Дикарей из нас делают. У нас к женщине отношение культурное, уважительное. Зачем свиньям? Если нашкодит, шашлык делаем, сами кушаем, а?! — и раскатисто захохотал, довольный шуткой.

Выпили за свободу Ичкерии и сразу по второй за смерть всем гяурам. По западному обычаю никто не закусывал, лишь Трихополов пожевал дольку лимона, чтобы предупредить изжогу. Проклинал горца за то, что пришлось неурочно пить. Вслух задал положенные вопросы о благополучии, о здоровье близких, ответы получил обнадеживающие. Музурбек со своими родичами и домочадцами собирался жить и процветать не меньше ста лет начиная с сегодняшнего дня. Со своей стороны, гость поинтересовался, все ли ладно у Трихополова. Илья Борисович сказал, что жаловаться не на что, если не считать внезапной кончины двоюродной племянницы, которая отправилась в кругосветный круиз, на теплоходе объелась печеными миногами и к утру, неожиданно для всех отдала Богу душу. Услышав про смерть незнакомой молодой женщины, Музурбек пришел в неописуемое расстройство. Воздел руки к небу и скорбно проревел:

— Как же так, Илюша?! Разве нельзя спасти? Илюша, как же так!

Молчаливые телохранители тоже соболезнующе зацокали языками, будто орешки кололи.

— Ничего не поделаешь, бек, — горестно поник Трихополов, припомня утрату. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Наследницей была. Ни в чем не нуждалась — и такая нелепость… Кофе, Музурбек?

Эти слова по каким-то лишь ему ведомым признакам горец посчитал знаком к настоящему разговору. Повел глазами на охранников, и один из них принес от дверей сумку-плащевку со множеством нарядных наклеек. Когда горцы появились, Трихополов еще подумал, что за гостинец у них в этой сумке? Но через секунду понял, что все равно ни за что не угадал бы. Музурбек сдвинул посуду в сторону, разомкнул смачно хрустнувшую молнию и вывалил на стол опухшую, посиневшую человеческую голову с сомкнутыми веками, из-под которых на желтые, восковые щеки выкатились два черных ручейка. В первый момент Трихополов подумал, что это та самая голова, которую показывали в хронике и которую обезглавленный Музурбек швырнул в ракетную установку, но, приглядевшись, убедился, что это не так. Голова совсем недавно принадлежала одному из его лучших, надежнейших агентов на Кавказе Веньке Сартаку, умнице, зубоскалу и талантливому менеджеру. Ни на миг Трихополов не потерял самообладания. Напротив, почувствовал прилив странного воодушевления, вспомнив, как месяц назад давал Сартаку подробные инструкции в этом самом кабинете. Сартак давно просил отправить его в горячую точку, туда, где припекает. Хотел испытать себя. Миссия у него была несложная: координатор-невидимка. Наблюдай, ни во что не встревай, докладывай прямо боссу. Жаль бедолагу. У парня было большое будущее, единственное, чего ему по молодости лет не хватало — хладнокровия. Увлекающаяся, романтическая натура. На звон лишнего доллара бросался сломя голову, как щуренок на блесну, забывая об опасности. Трихополов надеялся, что со временем это пройдет, характер выровняется, окрепнет: в большом бизнесе, как в высоком искусстве, суета неуместна, недопустима… Музурбек цепко, с гипнотическим выражением наблюдал за его реакцией, и это понятно. Принеся Венькину голову, намекая тем самым, что знает, чей секретный посланец недавно носил ее на плечах, он бросал Трихополову серьезный вызов и с напряжением ждал, сумеет ли московский подельщик ответить адекватно. Если да, то один разговор, если нет — совсем другой. Проще говоря, дикарь окончательно зарвался и пришел диктовать какие-то свои условия с позиции силы, надеясь, что за той чертой, где кончаются цивилизованные правила игры и где сам Музурбек чувствовал себя привольно, как рыба в воде, у раздувшегося от сверхприбылей, но изнеженного, с рыхлым нутром, столичного магната наконец-то сыграет очко. Он и раньше делал примитивные попытки проверить Трихополова на вшивость, но еще ни разу не заходил так далеко.

Равнозначных ответов могло быть несколько, но сейчас все сводилось к одному: выиграть время.

— Ну и что? — хмуро спросил Микки Маус, уже принявший решение. — Какого хрена ты это притащил, любезный Музурбек? Я ведь не коллекционирую скальпы. Если тебе так сказали, то обманули… Кстати, кто это?

Музурбек оживился, расцвел «фирменной» улыбкой абрека, в которой соединялись угроза и простодушное удивление.

— Не узнаешь, Илюша?

— А должен узнать?

Гаджиев поглядел на нукеров, и те дружно изобразили смятение, даже что-то пробормотали возмущенное на своем языке.

— Неловко перед моими людьми, — сказал Музурбек обиженно. — Как же так, Илюша? Хотел сделать тебе радость… Эту вонючую собаку поймали недалеко от Гудермеса, рядом с базой. Он там щелкал фотоаппаратом. Чего-то вынюхивал. У него была ксива от американской Би-би-си, но ребята не поверили. Обстановка нервная, сам знаешь, Илюша. Начали немного пытать, жарить пятки, он назвал твое имя. Сказал, на тебя работает. Мне доложили, я побежал спасать, но опоздал. У нас шпионов не любят, это же не Москва. Один горячий человек срубил поганый кочан. Я расстроился, чуть не заплакал. Завернул в сумку, привез тебе. Хоть зароешь по-человечески. Бери, не стесняйся.

— Спасибо, дорогой, — холодно поблагодарил Трихополов. — Но это недоразумение. Это не мой человек. Хотя догадываюсь, кто его послал.

— Кто, Илюша?

— Чего тут мудреного?.. Как и у тебя, у меня есть могущественные враги. Они готовы на все, чтобы расстроить нашу дружбу, вбить в нее клин.

Музурбек взвился до потолка, неосторожным движением опрокинул недопитый графин с коньяком.

— Назови имена, Илюша! Отдай их мне!

Оба нукера вслед за главарем со свирепыми лицами потянулись к поясам, но не обнаружили кинжалов, которым положено там висеть. Сцену разыграли убедительно, но Трихополова давно не развлекали ритуальные приколы горцев. Предпочитал иметь дело с нормальными, предсказуемыми партнерами.

— Убери, пожалуйста, — попросил, с отвращением кривясь.

Музурбек мигнул. Нукер смахнул голову Сартака со стола обратно в сумку, как хлебную крошку.

— Если так, извини. — Музурбек ломал комедию дальше — и с большим удовольствием. — Гора с плеч. У меня сердце болело. Думал, по ошибке зашибли твоего мальчика.

— Ничего, бывает. — Трихополов продолжал хмуриться, хотя не испытывал никаких эмоций. Предстояла неприятная процедура, и чем быстрее с ней покончить, тем лучше. Безумный абрек не оставил выбора. — Ты только за этим приехал, дружище?

— Разве не рад меня видеть просто так, Илюша?

— Еще как рад, о чем говорить! Но я же знаю, какой ты занятой человек. Да и у меня… — Трихополов покосился на золотую печатку на запястье. — Через два часа важная встреча в правительстве. Давай встретимся вечером. Хочешь, у меня, хочешь, где сам скажешь?

Музурбек важно кивнул.

— Давай встретимся, Илюша… Только маленький вопрос сразу решим, ладно, да?

— Разумеется, бек, хоть два вопроса.

Микки светло улыбнулся, поднялся на ноги и через весь кабинет прошагал к бару, встроенному в стену. Пошуровал с электронным табло — и расписная крышка съехала вбок. С магнитной ленты поплыли чарующие звуки мелодии «Гуд бай, Америка, гуд бай». Засверкала всеми цветами радуги зеркальная пасть. Микки достал бутылку в кожаном чехле, с черной, под малахит, ввинченной пробкой, на которой болтался изящный золотой ключик. Не бутылка, а произведение искусства. Вернулся к гостям.

— Слушаю, бек. Излагай свою проблему, раз уж она не терпит отлагательств.

— Хорошо говоришь, Илюша, я так не умею. Всю жизнь воюю, некогда учиться… Все терпит отлагательств, но долг пора погасить, Илюша.

Чего-то подобного Микки ожидал. Дикарь закусил удила, теперь его не остановишь. У горцев это как лунное затмение. Если почудится, что кто-то дал слабину, как он, Трихополов, трусливо отрекшийся от своего сотрудника, то вцепляются и рвут насмерть, не сообразуясь ни с чем. Конечно, не его это, не царское, дело лично разбираться с отморозками, но иногда, чтобы оставаться мужчиной, необходимо выполнять черную работу самому. Это как в любви. Поленишься удовлетворить женщину, сошлешься на усталость, на нервные перегрузки, один раз, другой, третий, а после захочешь, да не сможешь.

Трихополов вскинул брови.

— Какой долг, бек? Ты о чем?

Музурбек, самодовольно ухмыляясь, чувствуя, что рыбка на крючке, объяснил в нескольких словах, хотя и путано. Он недавно проверял свои счета в Стокгольме и Женеве и обнаружил недостачу. Не пришли деньги (пять процентов) по первой гуманитарной ссуде еще 96-го года, а также нет полного расчета по трем поставкам оружия. Ну и еще кое-какая мелочь от груза, переправленного в Анкару. Ничего серьезного, но в общем на круг набежало около полутора лимона долларов. Музурбек ни в коем случае не собирался обвинять своего лучшего кунака Трихополова, но все денежные поступления, как известно им обоим, идут через его фирмы, поэтому к кому же еще обратиться за разъяснениями, как не к нему.

— Полтора лимона, Илюша, — с неожиданной грустью повторил горец. — Сам знаешь, на деньги мне наплевать, деньги — тьфу! — но не было уговора, чтобы кидать. Хорошо, когда по-честному, верно, да?

Не сморгнув глазом, Микки терпеливо выслушал весь этот наглый бред и лишь уточнил:

— Полтора миллиона, бек? Точно?

— Обижаешь, Илюша!

После этих слов нукеры вторично потянулись к пустым поясам.

— Принято, брат. — Трихополов выглядел смущенным. — Конечно, бухгалтерия могла напутать… Сегодня же распоряжусь, чтобы проверили. Вечером тебе доложу.

— Не надо докладывать. — Музурбек уставил на него темные зрачки, как пистолетные дула. — Привези наличными. Сам привези. Мне нужно наличными.

Чтобы не вызвать подозрений, Трихополов воспротивился:

— Не так просто… Сумма приличная. К вечеру никак не получится.

— Постарайся, Илюша. — Теперь Музурбек говорил так тихо, что Трихополов невольно развернул к нему ухо. — Мы для тебя стараемся, и ты постарайся. Справедливо, да? В прошлом году обещал самолеты, помнишь, да? И где они? Не надо так делать второй раз. В горах могут не понять.

Трихополов размышлял недолго, ровно столько, сколько требовалось, чтобы соблюсти приличия. Мама родная, с каким же отребьем приходится иметь дело!.. И ради чего? Вот хитрый вопрос, на который у него нет твердого ответа. Ради новых нулей в банковских счетах? Или ради того, что за ними? О, это, конечно, немало. Возвышенное ощущение победителя среди победителей, первого среди равных… Постепенное приближение к идеалу, к божеству… Знойный трепет покорности в глазах ведьмочки Галины Андреевны… Власть над жизнью и смертью двуногих млекопитающих… И все же это не полный ответ. Главное, сама игра, ее противоестественный накал, чувство абсолютной внутренней свободы, которое приносит очередной выигрыш.

— Миллион попробую, — сказал он, как бы одолев мучительные сомнения. — Больше не выйдет… Извини за прямоту, бек, как-то ты недружелюбно говоришь, вроде со злобой. Как будто пугаешь. Разве так разговаривают с друзьями? И из-за чего? Из-за какого-то лимона?

— Зачем пугать? — встрепенулся Музурбек, победно сверкнув очами. — Никто не пугает. Дружба — это святое. На Кавказе кунак роднее брата. Почему лимон, Илюша? Где лимон, там и полтора. Ты же банкир. Возьми у кого-нибудь, потом спишешь на усушку, утруску. Не для себя прошу, камни Ичкерии плачут. Гяур прет с танками, а мои ребята раздеты, разуты. Патронов нет, из рогаток стреляем. Хочешь, поедем, сам увидишь? Спать не будешь три ночи подряд. Плакать будешь.

— Тогда через два дня, — уперся Трихополов. — Раньше никак. Много формальностей.

— Завтра. — Музурбек не скрывал торжества оттого, что додавил москаля. Не думал, что будет так легко. Потеплел смуглым ликом. — Завтра вечером, да?

Трихополов вертел в руках кожаную бутылку, завораживая нукеров. От любопытства у них вывалились языки. Наконец отомкнул золотым ключиком пробку и начал осторожно выворачивать. Улыбнулся Музурбеку.

— Ладно, убедил… Попробую что-нибудь придумать. Это все пустое. Недостойно джигитов переживать из-за ерунды. А вот это… — с убедительным чмоком вырвал пробку из тугого горлышка, — это, дорогие господа, нектар, какого вы еще не пивали. Королевский напиток. Подарок сенатора от Алабамы.

— Как называется? — заинтригованный Музурбек чутко повел ноздрями. — Коньяк, да?

— Черный бурбон, если угодно… Этой бутылке сто лет. Цена — пять тысяч долларов.

— Один бутылка? — не выдержал один из нукеров.

— Да, одна… Если бы ты знал, милый бек, сколько было охотников ее распить, но я не позволил. Берег для тебя. Чувствовал, скоро появишься. Не верил никаким слухам.

Разлил вино в крохотные хрустальные пиалки, которые прихватил из бара. Волшебная жидкость, соединившись с хрусталем, зажглась густым гранатовым светом, словно четыре маленьких ночных костерка. Трихополов ласково сжал рюмку в ладони.

— За вас, блистательные воины свободы! За вашу победу. За погибель всех врагов… Только сперва понюхать, потом пить…

Показывая пример, поднес пиалу к носу, в экстазе закатил глаза. Как и рассчитывал, гости не стали медлить, одновременно высосали свои порции, отдающие тончайшим ароматом болотных лилий. Никто не опоздал, и это была легкая, приятная смерть, мгновенная, как взрыв. Нагрянула ниоткуда и увела неизвестно куда. С холодным удовлетворением хирурга Трихополов проследил, как тень вечности опустилась на просмоленные, суровые лица и вмиг окостенила, стерла все краски. Хорош, неодолим дар, приготовленный цыганкой. Дольше всех продержался Музурбек, доказав, что родился героем. Успел мутнеющим взглядом запечатлеть на лбу Трихополова прощальное проклятие. Но не издал ни звука. Казнь прошла в торжественной, светлой тишине.

— Как же ты думал, ублюдок, — попенял Трихополов. — Разве можно хвост на старших задирать?

Будто сговорясь, три окаменевших манекена дружно ткнулись в стол, сомкнувшись черепами, возможно, шепча друг дружке какие-то новые секреты, неведомые смертным.

Микки вызвал секретаршу. Брезгливо распорядился:

— Леночка, надо убрать эту падаль. Видишь, нажрались, как свиньи.

— Да они никогда и не были людьми, — обронила вышколенная секретарша, с несвойственным ей энтузиазмом.

Гена Холера и Витя Морячок дежурили на квартире у профессора третьи сутки, их никто и не собирался подменять. Считалось, что у них командировка, и суточные шли, как при командировке. Вроде невелик труд — посидеть несколько суток в теплой хате, при полном холодильнике, при телике и видаке. Единственное, что было настрого заказано: вызывать телок по телефону, но это как раз досаждало сильнее всего. Парни молодые, здоровые, полные неуемной энергии, вдоволь отоспавшись и нажравшись, они больше не находили себе применения и осточертели друг дружке до коликов. Оказалось, пустое, бесперспективное сидение изматывает похлеще, чем канаву копать. Тем более по жизни у них были разные интересы. Витя Морячок как-никак отучился пару лет на мехмате, прежде чем вступить в банду, родом из хорошей, культурной семьи, имел склонность к рассуждениям о возвышенных материях, к примеру о концентрации эго как способе избежать гонореи; Гена Холера, напротив, урка долбаная, подкидыш деревенский, успевший к двадцати четырем годам отмотать пусть небольших, но два срока, и оба по дури. Гена выражал свои мысли в основном матом и жестами, а если удавалось связать несколько слов в законченную фразу, сам пугался и краснел, как девица перед абортом. Однако оба держали себя в руках, понимая, что худой мир лучше доброй ссоры, и лишь однажды чуть не дошло до драки, когда от невыносимой скуки затеяли играть в шахматы. Но тут уж виноват Витя Морячок, который от избытка интеллекта впал в чрезмерную амбицию. Ставки сделали один к пяти, перед тем сыграли разминочную партию, чтобы Гена припомнил, какие фигуры как ходят, но потом началась полная фигня. Мало того, что Холера брал все ходы назад по нескольку раз и то и дело объявлял «шах» и «мат», которых не было и в помине, так еще сто раз подряд повторил где-то слышанную идиотскую фразу: «Давненько не брал я в руки шашек», — чем довел Морячка до белого каления. Но худшее было впереди. Когда на пятнадцатом ходу Морячок наконец загнал противника в угол и поставил ему полноценный «мат», Холера отказался платить и понес какую-то ахинею. В оскорбительном тоне обвинил Морячка в мошенничестве, дескать, пока он ходил отлить, тот переставил по-своему все фигуры; и вдобавок намекнул, что делают с такими ловкачами в зоне. Тут бы Морячку уступить, ну что возьмешь с недоделанного, но его заклинило.

— Значит, не платишь? — уточнил он, смешав фигуры не доске.

— За лоха держишь? Хрен тебе в жопу.

— А по рогам?

— Попробуй! — Холера, нехорошо улыбаясь, щелкнул «выкидушкой», которая всегда была у него под рукой.

Морячок побледнел и отпрыгнул на середину комнаты. Владея каратэ на уровне пятого дана, он не боялся ножа, да еще в руках такой скороспелки, как Холера, и неизвестно, чем бы завершился инцидент, если бы не телефонный звонок, разрядивший обстановку. Звонил дядя Коля Хлыст, чтобы узнать, все ли у них в порядке. По телефону всегда отвечал Витя Морячок, потому что суеверный Холера остерегался «мобильника», опасаясь радиоактивного излучения в свой ящеровидный мозг. Морячок холодно доложил, что все в норме, за исключением того, что единственная извилина у Холеры окончательно проржавела и неплохо бы прислать баночку тавота для смазки. Дядя Коля шутки не понял, велел быть начеку, много ханки не жрать — и дал отбой. После этого, распив мировую, они поклялись друг другу, что больше в шахматы играть не сядут. Долго ли до греха…

Ближе к вечеру четвертого дня, осоловелые от бесконечного спанья, они сидели на кухне за бутылкой «Смирновской» и вели беседу на вечную тему — о любви. Холере в этой области давно все было ясно.

— Если с подходом, то любая даст, — объявил он категорично.

— Допустим, даст, — иронично согласился Витя. — А дальше что?

— Как что? Впарил — и хоре. На что намекаешь?

— Впарил — это понятно. А зачем? Какой в этом смысл?

Холера заволновался, добавил себе водки.

— Что, блин, опять умного из себя корчишь?

— При чем тут умный, не умный… Если смысл только в том, чтобы впарить, купи резиновую куклу в шопе и трахай день и ночь. Какая разница?

Холера осушил стакан, просветлел умом.

— Тебе, блин, Марго не дала, вот и бесишься. Значит, плохо просил.

— При чем тут Марго? — удивился Витя, тоже потянулся за бутылкой. — Я имею в виду общую концепцию бытия. Если все дело только в физиологии…

— Ага, не дала, — глумился Холера, нащупав прореху в рассуждениях кореша. — Пацаны базарили, а я, блин, не поверил. Сказали, штуку ей отвалил и серьги с камушком, а она — манду на уши. Ничего, Витек, за тебя другие постарались, блин.

— Уж не ты ли? — спросил Морячок, но тут же спохватился.

Разговор опять незаметно свернул в опасную зону, прямо как наваждение какое-то. Ухмыляющаяся рожа Холеры вызывала у него единственное желание — врезать по ней кулаком, а тот, видно, только того и ждал, чтобы пустить в ход «выкидушку». Нет, это никуда не годится. Зарываться по-пустому на своих — самое паскудное дело, недостойное правильного пацана. Тем более неизвестно, сколько еще здесь вместе торчать.

На самом деле обидно другое: со знаменитой стриптизершей с Арбата у Морячка и впрямь вышла накладка. Хорошо, что Холера не знает некоторых подробностей, а то бы… Недавно Морячок унизился перед Марго до такой степени, что стыдно вспоминать. Он клеил ее второй месяц и подарки дарил, что было, то было, но шизанутая телка, готовая за бабки лечь хоть с завшивленным бомжом, повела с ним какую-то нечестную, подлую игру. Подарки брала и подманивала, но в последний момент под разными предлогами искусно уклонялась от любви. В принципе он знал, на чем прокололся. Прекрасная стриптизерка, соблазнительная, как сто тысяч блядей, привыкла, чтобы ее брали нахрапом, без затей, а он полез со своим интеллектом, читал стихи, заводил умные речи, ну и, естественно, отпугнул, насторожил. Может, заподозрила в нем провокатора. Но чем резче она его отшивала, тем неодолимее тянуло. Короче, заторчал, как придурок. Докатился до того, что отследил после представления до дома и видел, как Марго вошла в подъезд с пожилым клиентом безобразной наружности, но из крутяков. На улице клиента ждала тачка, набитая охраной, как погремушка горохом. Витя в этом разбирался. Секьюрити в тачке из дорогих, из элитных, которые палят прежде, чем думают. Такие сопровождают по Москве самых упакованных паханов, у которых жизнь всегда висит на волоске. Их, может, наберется на весь город не больше сотни, и обычно это представители южных окраин бывшей России.

Морячок прокантовался возле дома почти до рассвета и засек, как удачливый пузан покинул апартаменты красавицы. Удовлетворенный, как кабан, умявший желудей, перекинулся парой слов с парнями из джипа, сел в сиреневый «мерс» и укатил. На месте Морячка любой нормальный влюбленный после этого отправился бы спать, но он сделал то, чего не позволил бы себе ни один уважающий себя мужчина. Поднялся наверх и позвонил в дверь Марго. То ли хотел пристыдить, то ли уверить в глубине и неизменности чувств.

— Убирайся, Витюня, — сказала стриптизерша, разглядев его в «глазок». — Уже поздно, я сплю.

— Открой, пожалуйста, — попросил Витюня не своим голосом.

Марго открыла. Стояла перед ним в неплотно запахнутом халатике, огромные груди отсвечивали золотом.

— Ну? Что тебе?

— Можно войти?

Несколько секунд разглядывала его с непонятным выражением, потом произнесла с подкупающей искренностью:

— Витечка, пожалей меня… Я так натрахалась, больше ни капли не влезет. Давай завтра, ладно? Ты же благородный человек, сам говорил.

Но ему и этого показалось мало. Он опять не ушел.

— Тогда объясни, пожалуйста, почему другим всем можно, а мне нельзя?

— Витечка, тебе тоже можно, но лучше завтра. Я же сплю на ходу. Потыкаешь, как в квашню. Разве не противно? Это нас обоих только унизит.

— Кто эта сволочь, которая здесь была?

— Витя, ступай домой… Иначе рассержусь.

— Сука ты, — не совладал с собой Морячок, любовь выжигала нутро. — Отвратительная, грязная сука!

Не произнеся больше ни слова, Марго захлопнула дверь. Словно вогнала ему в сердце еще одну занозу.

Вряд ли ушибленный Холера способен понять, что испытывает мужчина, презирающий самого себя.

…На этот раз чуть не начавшуюся ссору пресек звонок в дверь, осторожный, будто случайный — «буль-буль» и нету. Холера и Морячок усиживали третью бутылку, слопали яичницу из десяти яиц и батон вареной колбасы, огрузнели, и обоим сначала показалось, что ослышались.

— Это не к нам, — вяло заметил Холера.

— Может, и к нам, — возразил сохраняющий философское настроение Морячок. — Только какой в этом смысл? Хозяина по-любому нет дома.

— А я говорю, не к нам, — уперся Холера. — Надо бы поглядеть.

— Тебе надо, ты и иди.

— А по инструкции как? Дядя Хлыст чего говорил?

— По инструкции? — Морячок наморщил лоб. — По инструкции положено сидеть тихо, как мыши. Не светиться. Кого ждем, у того ключ есть.

— Давай тогда допьем, что ли? Чего тут — на палец осталось.

Но допить не успели: звонок булькнул вторично. Теперь оба вскочили и, поддерживая друг дружку, по широкому длинному коридору направились к дверям. Первым взглянул в «глазок» Морячок.

— Ну? — спросил Холера. — Не телки?

— Откуда телки? Совсем набухался. Мужик. Волосатый какой-то.

— Дай мне… — Холера прилип к «глазку» надолго, а когда отлип, весь сиял вдохновением. — Витек, давай впустим.

— Зачем?

— Ты что, блин?! Нам же премия светит. Это родич того, которого пасем.

— С чего взял?

— На харю погляди, блин! Очочки, бороденка… Профессорский сынок, сукой буду!

— Вроде про сына не было базара.

— Неважно. Отпускать нельзя. Ты что!

В словах дебила был свой резон, но Морячок колебался, будто чуял беду, и лишь третье «буль-буль» их подхлестнуло. Торопясь, Холера отомкнул запоры, распахнул дверь. Морячок отступил на шаг, в последний момент пожалев, что не прихватил пушку. Пистолет остался в кармане куртки в гостиной.

Пришелец вежливо произнес:

— Извините, мне бы профессора Сабурова.

Голос низкий, словно простуженный. Глаз не видно из-за темных стекол.

— Ты кто сам-то, брат? — весело спросил Холера.

— Я? На прием к нему. По записи.

— Так чего стоишь? Входи, блин. Мы тебя щас и примем.

Холера всегда возбуждался, когда чувствовал близкий навар, но на сей раз его веселье длилось недолго. Гость переступил порог, Холера запер дверь, но повернуться не успел. Волосатый ухватил его сзади за скулы, поднатужился и свернул шею, как куренку. Морячок знал этот прием: чтобы провести его с такой легкостью, надо иметь чудовищную силу. От неожиданности он икнул и начал стремительно трезветь. Но момент для нападения упустил, убийца стоял перед ним враскорячку, уже почему-то без очков, жутковатые круглые глаза отливали металлическим блеском.

— Тебе чего надо-то? — растерянно пробормотал Морячок.

— Ничего. Скоро поймешь… В доме есть еще кто-нибудь?

— Нет… Холеру зачем замочил? Он же тебе не мешал.

— Для счету, — объяснил гость. — Третий нам ни к чему. Вдвоем всегда легче договориться, верно?

— О чем?

Пришелец натужно крякнул. Засмеялся, что ли?

— Не стой истуканом, парень. Веди в комнату. Там потолкуем.

Туго соображая, но уже совсем трезвый, Морячок привел его в гостиную. В башке трепыхалась одна мысль: пистолет в куртке. Спасение в нем. Чтобы схватиться врукопашную после литрухи, нечего и думать. С таким-то медведем…

Корин велел ему сесть в кресло, принюхался. Пахло Анеком, остро пахло. Но опять погоня застопорилась. Девушка была здесь несколько дней назад.

— Жить хочешь? — просто спросил Морячка.

— Все хотят. Чего надо?

— Не груби, не советую… Где профессор?

Морячок прикинул расстояние до стула, на котором висела куртка. Всего один бросок. Шанс есть.

— Профессора все ищут, не ты один. Мы здесь с Холерой в засаде.

— На кого работаете?

— На дядю Хлыста. Не слыхал про такого?

— А он на кого?

— Мы люди подневольные, маленькие. У нас задание от и до. Напрасно ты Холеру замочил.

Корин уселся в кресло напротив, закурил. За три дня в отеле пристрастился потягивать травку. В «Хаджи Гураме» он чувствовал себя комфортно, почти как в подземелье. Тамошний народец выказывал ему почтение, но внимательно наблюдал. Пришлось приноравливаться к местным обычаям. Это было нетрудно. В щетинистых, угрюмых ликах обитателей отеля он угадывал знаки тайного родства. Приходила в голову мысль, что когда вернет себе Анека, то, возможно, несколько дней проведет с ней здесь, в неприступной крепости, возведенной посреди многоликого, безумного, тронутого распадом города. Отсюда легче совершить плавный переход в ожидающее их великое будущее. Корин пустил слух, что является полномочным посланцем великого, блистательного Бена, и на второй день ему нанес визит здешний управитель Махмуд Шуртак Бей, благообразный моджахед, похожий на оторвавшийся от скалы кусок черного янтаря. Весь в кинжалах и портупеях, перемотанный пулеметными лентами, как бинтами, но доверчивый, как зяблик. Они распили бутылочку драгоценной греческой мальвазии и расстались побратимами. Махмуд оставил номер своего запасного пейджера, по которому с ним могли связаться только кровники. В прежней жизни, еще будучи безмозглым предпринимателем, Корин частенько имел дело с жителями гор и всегда поражался диковинной смеси детского простодушия и злобного коварства, которая делала любую встречу с ними забавным и опасным приключением. С ними можно сотрудничать, если поверить, что океан впадает в реку, а рыбы, как птицы, летают в небесах.

— Что, друг, — Корин продолжил допрос, — будем говорить или подыхать?

Морячок не усомнился, что так и будет, как обещает папуас, которого они с Холерой неосторожно впустили себе на погибель. Пришелец таил в себе что-то такое, с чем Морячок никогда не сталкивался, свинцовый взгляд действовал паралитически. Может быть, это даже не совсем человек, но и не совсем зверь. Надежда на пистолет таяла, как кубик льда в стакане с теплой водкой. Вполне вероятно, что ему посчастливилось встретить материализованное воплощение рыночного идеала, до сей поры для всех простых людей заключавшегося в романтическом облике несгибаемого рыжего приватизатора Толяна. У образованного Морячка хватало фантазии, чтобы предположить это.

— Подыхать неохота, — признался он. — Но ведь кто я, сам подумай. Обыкновенная пешка. Начальство нас в свои дела не посвящает. Да тебе чего надо конкретно?

— Профессор один жил или с кем?

— Вроде девка какая-то с ним была. То ли дочь, то ли приживалка. Я так, краем уха слыхал.

— Как ее звали?

— Не знаю. Вроде деловая. Вроде следок за ней тянется.

Корин пригасил «косячок», огорченно поцокал языком.

— А ведь лукавишь, парнишка. Чего-то знаешь, но темнишь. Нехорошо. Смерть, поверь, разная бывает. Одна — как сладкий сон, другая — как вечная мука. Тебе какую лучше?

— Я вообще-то пожить собирался, — скромно сообщил Морячок, отворачивая глаза. У него действительно имелся козырек, но только один, и предъявить его следовало с умом.

— Пожить? — усмехнулся Корин. — Что ж, можно и так. Тогда давай выкуп. Базарить некогда. Информацию давай.

Витя собрался с духом.

— Какие гарантии с твоей стороны?

— Торговаться решил? Зря. Со мной торговаться не надо. Неужто не понял?

— Как раз это я понял. Уж больно ты на руку скор. Или спешишь куда-то?

— Не наглей, — предупредил Корин. — С вами по-другому нельзя.

— С кем — с нами?

— С отродьем кириенковским, с кем же еще?..

Про себя Морячок признал, что в словах налетчика много обидной правды. Но он слишком давно сжег все мосты за собой, чтобы копаться во второстепенных нюансах. Все, о чем грезил когда-то, на заре туманной юности, сгинуло в прошлом. Реальными были лишь башли в кармане да невостребованные ласки Марго. Больше ничего.

— Есть наколка, — твердо сказал он, впервые выдержав свинцовый взгляд. — Но без гарантий — хрен получишь.

— Даже так?

— Ага, так. И пугать не стоит. Мне смерть до лампочки, любая. Сам же знаешь. Мы уже давно не живем.

С замиранием сердца Корин осознал, что маленькая бандитская гнидка не блефует. Невероятно, но факт.

— Хорошо. — Он подался вперед. — Мое слово против твоего слова. Годится?

— Нет. — Морячок заторможено улыбался. — Вон куртка на стуле, кинь ее мне.

Корин потянулся, достал из кармана Витиной куртки благородно лоснящийся «парабеллум», повертел в пальцах. Раздумывал секунду, потом швырнул Морячку.

— Доволен? Теперь говори.

Морячок поймал пистолет, ощутил его надежную тяжесть, но облегчения не почувствовал. Он понимал, что его жизнь находится полностью в руках человекоподобного существа, и даже если он всадит в того всю обойму, ничего не изменится: папуас все равно успеет его прикончить. Потому и отдал без опаски оружие. Но все же он, Витя Морячок, наверное, нанесет ему какой-то урон, а это уже кое-что.

— Был звонок на автоответчик. Включи, послушай.

Корин вытянул обе руки, как показалось Морячку, намного дальше, чем это возможно, наладил аппарат. В комнате зазвучал бодрый сиплый голос, произносящий текст, которому вчера подвыпивший Морячок не придал значения, а сегодня, на грани фола, вдруг, будто в ярком спасительном свете, осмыслил заново. «…Вань, Башкирцев приветствует… Как, не подпалил еще дачу?.. Есть дельце, надеюсь, тебя заинтересует. По телефону не хочу говорить, боюсь прослушки. Тем более ты в бегах, а, Вань?.. Ладно, будешь в Москве, объявись. Дело срочное… А то, может, сам навещу на днях… Обнимаю, старина…»

Корин прокрутил запись два раза. Взглянул на прижавшегося к стене Морячка с пистолетом.

— Это весь твой товар?

— Что — мало? — По тону папуаса понял, что козырек сыграл. Теперь лишь бы масть не засветить.

— Кто такой Башкирцев?

— Думаю, живой человек. С адресом. Вон телефонная книжка. Погляди, наверняка там есть.

Пока Корин пролистывал пухлый справочник, Морячок затаил дыхание. Удобный момент пальнуть, лучше не будет. Аж палец окостенел на спусковом крючке.

Фамилия в книжке была. Башкирцев Денис Осипович — и три телефона. Непростой клиент. Да, это, пожалуй, горячо. Уточнил у Морячка:

— Начальству докладывал?

— Нет.

— Почему?

— Не успел. В башку не стукнуло, что важняк. Только теперь понял.

— Бывает. От страха просветлело. И что будем делать?

— Уговор же был…

— Ах ты вошик убогонький, обмылок кириенковский… Уговор! Про уговор ты и не вспомнишь, когда дядя Хлыст за шкирку тряхнет. Разве нет?

В свинцовой леденящей ухмылке Морячок прочитал приговор и начал поднимать стопудовый пистолет, словно чугунную глыбу отрывал от колена. Корин оказался намного проворнее. С утробным рыком метнул бронзовую пепельницу и следом сам взвился в воздух, подобно распрямившейся пружине. Пепельница острым краем угодила Морячку аккурат в переносицу и обесточила мозг. Он не утратил воли к сопротивлению и по инерции послал две пули в «Квадрат» Малевича, на прощание подмигнувший со стены черным оком. Затем все живые поползновения смяла боль, вонзившаяся в клетки раскаленными сверлами; и Витя Морячок, недоучившийся студент и падший ангел, уже не услышал желудочного сопения Корина и его утешительного бормотания:

— Не трепыхайся, малышок, лежи тихо, замри…

Помер Максим, да и хрен бы с ним.

ГЛАВА 3

О происшествии на квартире профессора Трихополову доложили, когда он подъезжал к Останкино. Начальник службы безопасности Мамедов слил информацию на приемное устройство в представительном БМВ с бронированным корпусом. Новость царапнула. Микки не любил признавать свои ошибки, пусть микроскопические и по логике жизни неизбежные, но все же свидетельствующие о каком-то недосмотре, просчете. Непогрешимых нет, но это мало утешало. В прошлом доводилось ошибаться и по-крупному, некоторые ошибки стоили целых состояний, но сравнивать глупо. Тогда он поднимался в гору, а теперь укрепился на вершине — кругозор другой, видимость отличная, риски минимальные. Шустряков, которые подтягиваются снизу, можно пересчитать по головам, и любая покачивается на ветру, махни косой — и нету, вплоть до чумовой башки оборзевшего полковника, возомнившего себя спасителем России-матушки. Трихополов со товарищи не пожалели затрат, чтобы поставить его почти вровень с собой, и на какое-то время добились поразительного комедийного эффекта. Всей своре кремлевских лизоблюдов, трескучих, опупевших говорунов и бездельников зарядили в верховные управители унтера из той организации, от одного названия которой у правоверных демократов волосики вставали дыбом. Любо-дорого было наблюдать за паникой в поросячьем хлеву, но смеяться пришлось недолго. Кто мог предположить, что в этой надежно закодированной головенке бродят какие-то самостоятельные мыслишки?.. Но это дело поправимое, поменять несложно, хотя и накладно. Да и ошибкой это считать нельзя, разве что с большой натяжкой, если учесть обстановку, в которой все делалось, невероятную спешку и отсутствие нормального выбора (на тот момент). Прежний боров-император, исправно служивший десяток лет, заметно впал в детство, все чаще лыка не вязал да и вообще стал посмешищем в глазах Запада. Пасти его дальше на троне было все затруднительнее и в конечном счете себе в убыток. Еле уломали дедушку отползти по-доброму…

Маленькие ошибки жалили больнее, точно так же как вязкий, сырой сквознячок иногда наносит больше урона, чем свирепый ветрила, срывающий крыши с домов. Казалось, чего проще — поставить на «Токсинор» импозантную, дутую фигуру, отворить дополнительную фортку для финансовой перекачки — рядовая коммерческая трехходовка, и вот поди ж ты, накладка за накладкой. В самой схеме, многократно опробированной и проверенной в разных вариантах, никакой погрешности не было, сбой произошел на личностном уровне. И тут опять возникала навязчивая параллель с полковником-особистом. Похоже, в натуре одноклеточного, вымирающего россиянина, в его, говоря по-научному, генетическом коде, таилась какая-то червоточина, пряталось крохотное жальце, которое без лупы и не разглядишь. На молоденькой сучке заторчал старый мудак — разве можно такое предвидеть?

Из машины Трихополов дозвонился до виллы в Петрово-Дальнем, до Галины Андреевны. Передал цыганке грустный эпизод на квартире Сабурова. Что греха таить, не шли из головы ее бредовые пророчества.

— Что об этом думаешь, мадам?

— Я предупреждала, соколик.

Голос торжествующе-унылый. Микки вспылил:

— По-твоему, старикашка прибежал домой и укокошил двух здоровенных бугаев? Зубным протезом, что ли?

— Илюша, сейчас не до шуток, хотя, возможно, чувство юмора тебе скоро пригодится. Расскажи подробнее. Что там случилось?

— Откуда я знаю. Мамедов сказал, у обоих бошки свернуты. И кровищи по колено.

— Пусть отработает нормальная бригада с Петровки.

— Не хочу. Опять всплывет «Токсинор».

— От головорезов Мамедова толку не будет. Это дело тонкое. Все равно придется подключать спецов. Илюша, забудь о «Токсиноре». Подумай о себе.

Раздражение Трихополова достигло предела, вдобавок увязли в «пробке». Через стеклянную перегородку водитель Микеша делал отчаянные знаки: дескать, я ни при чем, босс! Трихополов погрозил ему кулаком. У цыганки спросил:

— Еще что посоветуешь?

Ответила все тем же заунывным, трагическим голоском, которого он терпеть не мог. Будто хоронила, стерва.

— Брось все дела, приезжай сюда. Обсудим. Надо принимать экстренные меры.

— Уверена, что это Сабуров?

— Пока не он. Он еще скапливается. Но круги идут через него. Как через ретранслятор.

Вот уж не предполагал, что ведьма знает такие слова. Откуда бы? Хотя нынче и цыгане бегают с «мобильниками». Они-то в первую очередь после бычар.

— Галя, убедительно прошу, не темни. Если есть что сказать, скажи. Только без мистики. Надоело!

— Не поленись, загляни к старику. Увидишь, как выглядит эта мистика. И чем пахнет.

Не прощаясь, отсоединился. Вызвал Мамедова, благо «пробка» не рассасывалась, ползли черепашьими шажками. Мамедов, бывший полковник спецназа, прославленный герой двух войн, услышав голос хозяина, оробел, начал докладывать заново, мямлил. Трихополов резко его оборвал:

— Какие новости по Сабурову?

— Илья Борисович… э-э… но ведь Серафимов держит все концы… Мои ребята обеспечивают прикрытие. Вроде так условились? Или если я не понял, то, конечно… готов нести…

Генерал Серафимов из бывшего пятого управления, золотой кадр Трихополова (в прямом смысле: деньги текли в него, как в черную дыру), третий день находился в запое, и Мамедов, прикидывающийся овечкой, не мог этого не знать. С интонацией, не сулящей ничего хорошего, Трихополов предупредил:

— И тебе, Мамедыч, и твоему Серафиму даю последние два дня. Не найдете — и вопрос встанет уже не о профессоре, а совсем о других людях. Улавливаешь, полковник?

— Илья Борисович! — Голос героя дрогнул от незаслуженной обиды. — Готов, как говорится, принять, но вы же знаете, Серафимов мне не подчиняется. Пьяного не сыщешь, а трезвый он со мной вообще не разговаривает. Я для него кто? Чурка с глазами. Говорит не стесняясь. Он и про евреев так отзывается, сам слышал. Он же фашист. Как с ним дело иметь? Его надо повесить. У него…

— Уймись! — прервал Микки, невольно улыбнувшись. — Кто из вас чурка, вы уж, пожалуйста, сами разберитесь. Два дня, и ни минутой больше. Все. Отбой. Работайте, товарищи.

…На телевидении малость пришел в себя, оттаял, как бывало почти всегда. Сама атмосфера здесь благоприятствовала душевному расслаблению. Денек действительно выдался насыщенный: сперва визит охамевшего Музурбека, упокой Господь его грешную душу, потом путаный разговор в правительстве с высокопоставленным хмырем (им же, Микки, и поставленным), потом заморочка на квартире у Сабурова — немного издергался, нервы не железные. Но здесь, в кругу своих, привычно накатила блаженная сердечная одурь. Телевизионный канал, безусловно, одно из его лучших приобретений, но не в коммерческом плане. Вернее, далеко не только в коммерческом. С точки зрения чистого бизнеса телевидение было малоприбыльным вкладом, а с учетом россиянской специфики и убыточным, но не этим определялась его ценность. Через собственный канал Трихополов имел возможность манипулировать общественным мнением, корректировать его в нужную сторону, и уже это одно уравновешивало все возможные финансовые риски. Но это на поверхности. Было еще кое-что, пожалуй, более важное, для него. На телевидении, как в волшебном кристалле, сплелись воедино такие несовместимые вроде понятия, как деньги и духовность, пещерные инстинкты и поэтические грезы, тьма и свет, — иными словами, Трихополов воспринимал дьявольский «ящик Пандоры» как бесценную, вечно новую игрушку, с которой никогда не наскучит забавляться и которая воспламеняет что-то заветное, нетленное, что порой охраняется в душе самого пропащего, прожженного злодея. Он был счастлив оттого, что он, мальчишка из предместья, наконец-то дотянулся головой до облаков и сумел купить себе это в личную собственность, осуществив потаенную мечту великого множества романтиков всех времен и сделав сказку былью, пусть для себя одного.

С его появлением на студии, как водится, началась праздничная суета. Директор канала, он же продюсер и ведущий нового шоу, Даня Волкодав (Данила Максимович Волчков), чей благообразный, аналитически-сосредоточенный, ироничный облик впечатался в общественное сознание за последние годы наравне с рекламой женских прокладок (или даже по сложному контрасту с ними), встретил его на пороге, на каменных ступенях здания, помедлил, убедился, что дружеское объятие позволено, прикоснулся липкими губами к щеке, и это было как бы началом обязательного ритуала посещения владыкой своего виртуального царства.

— Ну-ну, чего уж там… — растроганно пробормотал Трихополов, заметив бледную слезку в глубине искренне выпученных глаз человека, которого собственными руками слепил из кусков журналистского дерьма и сделал почти миллионером. — Позвал, я и приехал. Выступлю в твоем шоу, не волнуйся, милый. Дело общее.

Переборов приступ почтительной любви, Волкодав ответил торжественно:

— Спасаешь, Илья Борисыч, истинный Бог, спасаешь… Без тебя передачи не будет. Народ оповещен, застыл, как говорится, у экранов. Ждет вещего слова. Но зная твою нагрузку…

— Брось, Волчок, какая там нагрузка?.. Самому приятно повидаться. А то все по телефону да по телефону…

Подъем на лифте и прохождение по длинным коридорам студии напоминало триумфальное шествие какого-нибудь римского военачальника, вернувшегося в город с победой. И ведь забавная штука! Трихополов отлично знал цену восторженной мишуре, заискивающим, лукавым взглядам женщин, подобострастным позам мужчин, трепетно ждущих прикосновения к его пальцам, но всякий раз попадался на актерские уловки, отмякал сердцем. Разумеется, судьба каждого из этих людей зависела от его слова, каприза, но в дружном, веселом, умилительном лепете он угадывал нечто большее, чем страх. Прекрасные теледивы, изощренные в любви и ненависти, знающие толк в горьком запахе плоти и головокружительном звоне монет, способные за лишний доллар продать отца родного; искушенные, испытанные на ветрах перемен, с неуловимым нравом интеллектуалы, умеющие любой незначительный фактик обернуть на пользу хозяину; и даже здешние мальчики и девочки на побегушках, еще только мечтающие о приобщении к золотому тельцу, — все с одинаковым энтузиазмом, вполне чистосердечно спешили отдать дань уважения своему божеству, превосходящему их во всем. Это кружило голову, не могло не кружить. Не городская чернь его приветствовала, чья любовь не стоит ломаного гроша, а дозорные прогресса, выдвинутые на передний край беспощадной борьбы за мировые ценности.

Шоу «Своя голова на плечах» по задумке резко отличалось от всех прежних дебильных развлекательных программ типа «Поле чудес», слизанных под копирку с американских и европейских. Можно сказать, первый опыт самостоятельного творчества, рискованный шаг в неизвестность. Общую идею как-то мимоходом обронил сам Трихополов, вспомнив слова Михайлы Ломоносова о том, что, дескать, может «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать». Поначалу телевизионщики посмеялись, сочтя за добрую шутку, но вскоре поняли, что это — задание. Лучшие перья студии работали над сценарием, но все же для подстраховки, чтобы не ударить в грязь лицом, уговорили Микки выписать за бешеные деньги пяток спецов из «Парамаунт-фильма». Заключили контракт, выслали солидный аванс, но приехали почему-то только двое «латинос», не кумекавших даже по-английски, поэтому пользы от них было мало. Разве что сильно прибавилось работы у женского обслуживающего персонала. Передачу пришлось лепить, в сущности, своими руками. Творческое напряжение, конечно, было огромное, тем более стало известно, что на правительственном канале тоже в дикой спешке и с массой конспиративных предосторожностей готовили что-то подобное. Чуть ли не военно-патриотическое шоу «Прощай, солдатик». О дедовщине среди чеченских боевиков.

Новые времена, иные песни. Самым трудным оказалось одно из главных требований: придать передаче этакий полузабытый лапотный запашок. Чтобы легче преодолеть психологический барьер, послали в дальнюю командировку двух молодых сотрудников, Сэма и Грэма, и те привезли из Калужских дебрей фольклорный ансамбль «Алевтина Демьяновна», но именно этот эксперимент окончился плачевно. Два пожилых заслуженных писателя, отлично зарекомендовавших себя на перелицовке мыльных опер, едва услышав звуки первобытного шлягера: «Эх, дубинушка, ухнем!» — натурально спятили и покусали сидящего неподалеку талантливого режиссера-авангардиста Сидора Ивановича Каца. Ансамбль вернули в лес, писателей поместили в клинику, а звуковым фоном пустили записи Шаляпина вперемежку с Мадонной, что, как впоследствии выяснилось, было гениальным решением. Идеологическая установка для «народных шоу» (тоже подсказанная Трихополовым, хотя Волкодав намекал, что это его собственная мысль — даже смешно!) заключалась в том, что россиянин истосковался по образу положительного героя с национальной закваской. То есть не какого-нибудь голубого берета, или американского бандюги в духе Тарантино, или неустрашимого робота-полицейского, а своего же собственного, живущего по соседству мужика-бизнесмена. Или разбитной деревенской доярки, сделавшей головокружительную карьеру в ночном стриптиз-баре. Или, на худой конец, немногословного московского бычары, живущего по рыцарским законам и тайком подбрасывающего деньжат на восстановление часовенки, порушенной большевиками. Не важно кто, главное, свои герои, нашенские, достигшие вершин жизненного успеха только собственным умом и талантом.

Гвоздем шоу должно было стать участие Микки Мауса, который согласился, переодевшись Дедом Морозом (не Санта Клаусом!), ответить на якобы прямые звонки телезрителей. Правда, в последний момент Трихополов отказался от переодевания (несолидно как-то, да и просматривается увязка со вчерашним днем, когда все ходили ряженые, по примеру царя Бориса).

В просторный кабинет, куда Волкодав привел Микки (апартаменты генерального директора, две секретарши, три компьютера — шик!), набилось человек десять, элита студии, лучшие из лучших, отборные. Расселись кто за длинным столом, кто в креслах, видно, на привычных местах. В одно взволнованное око уставились на Трихополова, по-хозяйски расположившегося в черном кожаном кресле Волкодава. Он понимал, чего от него ждали. Инструкций, отеческого наставления. Сухопарая дама неопределенного возраста с раскосыми, сливового оттенка глазами нервно закурила; кроме нее, никто не решился. Но ей можно. Эльвира Прохоровская — негасимая звезда демократического экрана. Благополучные годы ее остепенили, она приобрела вальяжные черты содержательницы престижного салона, вела две популярнейшие интеллектуальные передачи: «Угадай размер» и «Половая жизнь знаменитостей», но в былое время — о-о! Никто не забыл, как в страшном октябре 93-го года, когда судьба демократии повисла на волоске, Эльвира возникла на экране с распущенными волосами, с порванным декольте, без всякого макияжа, с окровавленным ртом (возможно, прямо с баррикады) — и умоляла, заклинала, неистово требовала: «Быдло! Быдло! Быдло! Давить, давить! Давить!» Не исключено, что благородная ярость прекрасной пифии стала победной каплей, склонившей чашу весов в сторону гуманизма и прогресса. Впоследствии ее личная жизнь сложилась не слишком удачно: поговаривали, что заразила дурной болезнью одного из видных партийных деятелей правого крыла, за что подверглась политическим гонениям, вплоть до того, что ее несколько раз лишали эфира, также без конца подсылали к ней на дом налоговых инспекторов. Однако она и по сей день с достоинством носила титул «совести нации», наравне с великим чеченским правозащитником Адамычем и голубоглазым бессребреником Немцовичем, и, уж разумеется, имела право закурить в присутствии Трихополова.

— Илья Борисович, родной вы наш, — прошелестела Эльвира жеманно, светясь неувядающей улыбкой, за которую злобная левая пресса прозвала ее «бабушкой демократии». — Не томите души. Просветите слепеньких. Куда нынче ветер дует?

Микки добродушно усмехался. Приятно оказаться в кругу людей, от которых ничего не надо скрывать. Хотя, естественно, всякая откровенность имеет пределы. С любопытством разглядывал Кэтлин Моткову, нынешнюю фаворитку Волкодава. Несовершеннолетняя девица взялась неизвестно откуда (вроде бы Даня забрал ее из клинского детского дома, куда недавно отвозил гуманитарную помощь: телеакция «Адресное милосердие»), и на студии еще не пришли к единому мнению, как с ней обходиться. Волкодав третий месяц не отпускал забавную девчушку от себя ни на шаг, а когда вел передачу, прятал ее за креслом или просил приглядеть за ней оператора Либерзона, единственного мужчину, которому доверял. Либерзон был ровесником залпа Авроры.

— Что ж, дети мои… — Трихополов потер кулак о ладонь: знаменитый жест, отраженный в сотнях кинохроник. — Одно скажу сразу: паниковать преждевременно. В правительстве много наших людей, настоящих профессионалов, но надо смотреть на вещи здраво. Никому не под силу сдвинуть с места ржавую махину, называемую российской экономикой. За десять лет не сдвинули. Чего теперь ожидать чуда? Чуда не будет. Но общая программа, вы все ее читали, не вызывает сомнений — почти! Другое дело — верховный главнокомандующий. Понимаю, этот вопрос вас волнует больше всего. Что ж, и тут не следует делать поспешных выводов. Ошиблись мы в нем? Да, признаки какой-то чисто россиянской дури налицо, но ведь и не таких обламывали. Вспомните, господа, кем был тот же Борис Ельцин в начале правления. Обкомовский дуб в красно-коричневой упаковке — и больше ничего. Да еще с этой своей провинциальной амбицией — нанимаешь! Слова путного не мог сказать, только рыгал с похмелья. Ну и что? Года не прошло, как стал ручным. Что касается новопреставленного — шутка, господа…

— Но он же, он же… — не выдержала, сорвалась Эльвира, побагровев одной щекой: последствия злоупотребления кокаином. — Он же замахивается на святыни! Кощунственные высказывания, подлые чекистские замашки — ужас! Блевотина какая-то! Невозможно терпеть. Да что мы, ведь и Запад уже обеспокоен.

Два-три мужских баса поддержали ее ворчливым говорком. Трихополов успокаивающе поднял руку.

— Терпение, друзья мои! Я же не говорю, что все должно сходить ему с рук. Важны пропорции, тональность. Поправлять, но не топтать. Топтать рано. Нет команды. — Трихополов прекрасно знал, что никакой конкретной команды не потребуется, телевизионная братва улавливает сигналы по воздуху, особым, как у саранчи, локаторным устройством, — трепался просто так, потому что они ждали, жаждали его слов — все равно, в сущности, каких, — одобрения, упреков, брани. Чтобы сослаться при необходимости. — Иногда в ваших передачах, в репликах, в монтаже, я заметил, проскальзывает угроза, предостережение — это нормально, это можно. Пусть чувствует, бдит. Но без аварийного крена. Предупреждать, но не запугивать. Оставим ему время для покаяния, для маневра, для отступления… И еще. Хочу, чтобы вы правильно поняли. Лексика. Пора кардинальным образом менять лексику. Во всех без исключения программах. Патриотизм. Просвещенный патриотизм — вот что сейчас нужно, вот наш ответ на вызов времени Эля, возьми себя в руки, дослушай!.. Заговорив на суконном языке плебса, апеллируя к самым низменным инстинктам, полковник сделал гениальный пиаровский ход. Привлек к себе все протестные настроения. Мы просто обязаны подыграть ему на этом поле. Родина, армия, семья, любовь к родному пепелищу, христианские заповеди — вы этим хотите накормить народ? Так мы поможем, нажретесь досыта. Без глума. На полном серьезе. Как на пионерском утреннике. Он обронит слезинку над могилкой десантника, мы заревем в десять ручьев. Он облагодетельствует старичка-ветерана, повесит орденок на грудь, мы откроем сто ночлежек. Он объявит приоритетом сильное государство, и наша передача выйдет в эфир с портретом Иосифа Виссарионовича. И так далее. До бесконечности. Посмотрим, кто в конечном счете снимет пенки…

В приливе красноречия Трихополов распустил галстук, чувствовал, что увлек аудиторию. Слушали, замерев в напряженных позах. Даня Волкодав сидел с открытым ртом, крошка Кэтлин переползла к нему на колени, дышала в ухо Трихополову. В напряженной тишине истерически взвизгнула неугомонная Эльвира:

— Не хочу! Не буду! Не могу!

— Чего не хочешь, Эля? — ласково удивился Микки.

— Илья Борисович, я понимаю… Все, что вы говорите, умно, актуально, животрепещуще, как всегда… Но всему есть предел. Любой компромисс имеет границы.

— И кто их определит? Эти границы?

— Порядочный человек чувствует сердцем. Вы требуете невозможного. Что я скажу детям, которые увидят меня рядом, простите за выражение, с портретом Сталина?

— Выходит, — с грустью заметил Трихополов, — ты, Эля, единственный среди нас благородный человек. Но все равно не понимаю причины твоего волнения. Ведь, насколько мне известно, у тебя нет детей?

Он произнес это с едва заметным намеком на насмешку, но бесстрашная Прохоровская вдруг поникла, будто цветок, срезанный у стебля. Багровая щека потухла, а двое сидящих возле нее массивных телеведущих демонстративно отодвинулись.

Положение выправил многоопытный Даня Волкодав. Словно ничего не произошло, поднялся над столом, захлопал в ладоши:

— Пора, господа! Имейте уважение… Наш многоуважаемый гость тоже не железный. Ему надо отдохнуть перед эфиром…

Матерые журналюги потянулись из кабинета гуськом, как школьные отличники, и каждый норовил поймать на прощание хотя бы беглый взгляд владыки. Только Прохоровская упиралась, пыталась что-то объяснить, но двое соседей, по знаку Волкодава, подхватили ее под руки и чуть ли не силком повлекли к дверям.

— Ничего, Эля, ничего, — успокоил вдогонку Трихополов. — Надеюсь, мы поняли друг друга.

Когда остались вдвоем с Волкодавом (плюс девочка Кэтлин), Даня уважительно спросил:

— Может, пора ее… это? Иногда становится неуправляемой. Хлопот немного, но нервишки треплет.

Трихополов ответил рассудительно:

— Нет, Волчок, ты не прав. Элочкина беда, как и многих, ей подобных, в том, что она так и не сумела выкарабкаться из перестроечных пеленок. Ничего так и не поняла. В этом же ее счастье. Даешь свободу! Даешь частную собственность! И никаких гвоздей. Она зомби, Данюшка. Ее нужно беречь пуще глаза. Без таких, как она, мы все закиснем.

— Допустим. — Волкодав никогда не возражал боссу, но изредка позволял вставить побочное рассуждение. — Ты, Илья Борисыч, всегда смотришь глубже на метр, чем мы, простые смертные. Но ведь она иной раз компрометирует. Поневоле, так сказать, льет воду на мельницу наших врагов. Как с этим быть?

— Что с тобой, Данюшка? Или стареешь? Приставь к ней мужичка помосластей. Кого-нибудь из стажеров. Она же недотраханная, за версту видно. Оттого и блажит.

Юная Кэтлин прыснула в кулачок, и Микки вдруг разобрало. Он не был большим охотником до молоденьких козочек, еще не вошел в тот мудрый возраст, когда, кроме тугого, ароматного тельца ничего больше не надо, но тут, похоже, что-то особенное. Что-то абсолютно языческое, устрашающе безмозглое. Не случайно искушенный Волчок, известный любитель клубнички, держит ее на привязи. Встретился с Даней взглядом, и тот все сразу понял, слегка порозовел. Но виду не подал.

— Как ты, Илья Борисович? Пора начинать… Или по маленькой для разгона?

— После, — улыбнулся Трихополов. — Все после, дружок.

…Премьера удалась на славу. Конечно, окончательная оценка возникнет лишь после тщательного зондажа, но по первой реакции, по просветленной атмосфере, которая царила в студии, можно с уверенностью сказать: передача состоялась. Все в ней сошлось тютелька в тютельку — в единое, неразделимое целое. Гремел Шаляпин, синхронно подвывала Мадонна, на заднем плане световым потоком лилась изощренная имитация полового акта, и на этом суперсовременном клиповом фоне выпукло проявлялись действующие персонажи, герои нашего времени, те, собственно, ради кого затевались счастливые перемены в совке: преуспевающая шлюха, банкир, изворотливый брокер, владелец десятка модных магазинов, светлоокий юноша в дамском трико салатового цвета, крепкосколоченный (сенсация!), с жуткой черной маской главарь одной из московских группировок, высоколобый интеллектуал, произносящий слова «андеграунд», «ментальность вазомоторного происхождения» так же легко, как иные клянчат: «Мама, дай пожрать!» Блеск дерзких реплик, искренность на грани стриптиза, никаких запретных тем, праздник освобожденного духа — и главное, надо всем этим, подобно абажуру, выразительное, аскетическое лицо народного любимца Трихополова, готового простыми словами объяснить, растолковать все темное, непонятное, касающееся будущего и прошлого. Когда один из звонивших по прямому проводу (пенсионер Иван Иванович из Люберец, а на самом деле безработный актер Мерзликин) гундосо поинтересовался, что думает господин Трихополов по поводу нынешних отношений с братской Америкой, подмоченных, как известно, нашим безобразным поведением в Чечне, Трихополов вдруг вскинулся, как на звук горна, и резко рубанул: «Америка, говорите?.. Отношения?.. И то и другое, уважаемый Иван Иванович, полное говно. Извините за прямоту: наболело. Спрут-кровосос — вот что такое братская Америка. Весь мир давно это знает, довелось и нам, русакам. Ничего, дай срок, обломаем рога хваленой вашей Америке. Янки гоу хоум!»

Публика в небольшом круглом зале (цветок лотоса!), состоящая в основном из студентов элитарных коммерческих вузов, куда для контраста Волкодав подсадил двух-трех выживших из ума коммунячьих старушек, на мгновение замерла, переваривая кощунственный выпад, затем разразилась аплодисментами, свистом, ревом, затоптала в едином порыве ошеломленных бабулек с их красным транспарантом. Успех, какого выше не бывает. Сокрушительный, построенный на импровизации. Переломный, непредсказуемый. С тончайшим чутьем на настроение аудитории…

Укрылись в кабинете опять втроем. Пухленькая Кэтлин плакала от счастья. Возбужденный Даня бегал из угла в угол, как потревоженный зверь в клетке. Зато Трихополов был совершенно спокоен, устало улыбался, потягивая через соломинку фруктовый коктейль. Коротко бросил:

— Сядь, Волчок, не мельтеши. Чего всполошился? Чего тебя взбаламутило?

Волкодав плюхнулся в кресло, отдышался. Сломал сигарету, прикурил другую. Взгляд остолбенело-отрешенный.

— Все понимаю, Илья. Ты — гений! Но ведь это, это… в каком-то смысле идеологический переворот. Именно так можно оценить. И оценят кому надо, будь уверен.

— И что дальше?

— Как что дальше? Готовы ли мы? Ничего же еще не просчитано толком. В омут с головой. Поражен, Илья. Нет слов.

— А ты, я вижу, немного трусоват, да, Волчок?

— Нет, я не трус. И, кажется, не раз это доказал. Чтобы не случилось, я с тобой до конца.

«Куда ты денешься, вертихвостка мокрогубая?..» — усмешливо подумал Микки.

— Но, Илья, — продолжал Волкодав, важно надувая щеки, — ты тоже должен немного мне доверять.

— Не мямли. В чем дело?

— Почему не предупредил? Почему смял первоначальный замысел? Я не успел собраться, выглядел жалко, растерянно… Тебе это надо, Илья?

«Семейная сцена, — отметил Микки. — Сейчас, дружок, ты будешь выглядеть еще жальче».

— Знаешь, в чем между нами разница, Данюша?

— О-о, во многом, разумеется. Я же не равняюсь. — Директор иронически поклонился. По-видимому, у него была истерика.

Тем лучше, решил Трихополов. Иногда самую преданную обслугу необходимо тыкать носом в грязь, чтобы помнила свое место.

— Разница в том, милый мой, что ты не игрок. Все, что угодно, но не игрок. А политика в первую очередь игра и лишь затем бизнес… Да что там, вот же у нас есть нейтральный арбитр, самый натуральный рядовой зритель.

Кэтлин закашлялась, подавившись глотком водки, которую выпила украдкой.

— Поведай, дитя, тебе понравилась передача?

— Ой, — сказала Кэтлин. — Если по правде, два раза кончила.

Первые членораздельные слова, которые Микки услышал от человеческого звереныша, произвели на него неизгладимое впечатление. Он торжественно обратился к директору канала.

— Волчок, мы друзья или нет?

— Хотелось бы верить.

— Способен ли ты оказать маленькую товарищескую услугу?

— Сколько угодно. — Через силу Волкодав улыбнулся.

— Надеюсь, ты не расстроишься, если я заберу на вечерок эту кроху?

Ничего смешнее, чем лицо прославленного шоумена, независимого аналитика, «нашего Донахью», в ту минуту, когда у него потянули изо рта любимую соску, Микки давно не видел. На породистой интеллигентной морде, как отражение его же собственного вечного лицедейства, сменилось несколько мгновенных гримас, от первоначального удивления до звериной маски: мое! не смей! — и наконец покорного, вполне христианского смирения. Трихополов и бровью не повел. Чувствовал уморительный трагизм сцены. С удовольствием играл в ней роль. Соответствовал. Сказал удрученно:

— Так надо, Даниил. Для укрепления дружбы.

Волкодав уже собрался с мыслями.

— Хорошо, ты прав.

«В чем же я прав, дурашка серенькая?» — мелькнуло у Микки.

— Но пойми меня тоже, Илья. Тут этика, мораль. Я взял ее из приюта, некоторым образом несу ответственность за нее. Перед своей совестью… Давай для опыта отнесемся к девочке как к человеку. Давай спросим у нее самой. А, Илья?

— Безусловно. Как иначе? — Микки с трудом удержался от смешка. Прекрасная разрядка после трудового дня. Нигде он не чувствовал себя лучше, чем на телевидении, в этом заповеднике интеллектуальных недорослей.

— Кэтлин, — Волкодав обратился к девочке по-отечески строго, — ты все слышала. Выбор за тобой. Подумай хорошенько. Хочешь пойти с этим дядей?

— Еще бы! — радостно воскликнуло невинное дитя, облизнув пухлые губки. — Он такой прикольный! Хоть на край света!

ГЛАВА 4

Пошли в лес по грибы. Опят навалом, греби хоть по ведру у каждого пня, но попадались и осанистые коричневоголовые боровики, и подосиновики на толстых ножках-бревнышках, и тьма маслят на низовых местах, сладких, жирненьких даже на погляд. Крохотные поросятки. Лес, пропахший сыростью от недавних дождей, угрюмый, насупленный, всколыхнул в Сабурове бездну воспоминаний. И некоторые из этих воспоминаний кружили голову дурнее вина.

Смешно сказать, Аня собирала грибы всего второй раз в жизни, а первый — в детстве, на даче в Удельной, куда отец взял ее к какому-то своему приятелю на выходные. Теперь казалось, и не с ней было. В грибах она ничего не смыслила, Сабуров объяснял, какие съедобные, какие нет и как отличить одни от других, чтобы не отравиться. Увлекся, прочитал целую лекцию о грибах. Это необыкновенные растения (или, скорее, живые существа), единственные, пришедшие к нам прямиком из мезозоя, пережившие все земные катаклизмы. Любимое лакомство ящеров, хранившее в своем грибном коде скорбную память о погибели незадачливых едоков. В грибах заключена великая сила и мистическая тайна. Они предмет культового поклонения в Индии и Таиланде, наравне с коровой. Кто не ел гриба, тот никогда не достигнет высот каббалистического знания и никогда не поймет, почему все сущее на земле — бессмертно. Аня слушала внимательно, светясь глазами, как синими ландышами, с паутиной на лбу, с перемазанными в глине руками, с окровавленным брусникой и малиной ртом. Он обтер нежные щеки влажным пуком темного мха. Конечно, не удержался, приник к податливым губам. Аня со вздохом прижалась, пробормотала что-то невнятное. Сабуров вдруг сам почувствовал себя сорванным грибом. Как обычно, потянуло спросить: тебе не противно? — как обычно, не спросил. Да и почему ей должно быть противно? Здесь, в диком лесу, среди кряжистых деревьев, ломких сучьев, ласковых мхов — он вовсе не ощущал возраста. Поступь молодая, мышцы приятно напряжены — сравнялся с природой, которая не ведает бремени лет. Для человеческого существа природа и есть сама вечность.

С появлением Сидоркина, с той блаженной ночи у Ани больше не возникало кошмаров. Кровь переборола лекарственную одурь, молодая психика взяла свое, восстанавливалась не по дням, а по часам. В мгновенном феномене выздоровления для психиатра Сабурова не было ничего нового и неожиданного. Человек бесконечно хрупок, но его способности к регенерации, к восстановлению сил также неисчерпаемы. Убить может насморк, зато любая тяжкая болезнь отступит, если человек в какую-то скверную минуту не убедит себя, что пора умирать, и не даст этой мысли проникнуть в клетки мозга, укрепиться там. Между ними установились отношения, подозрительно напоминавшие что-то такое, чего не бывает на свете, но о чем прекрасно осведомлены сочинители сказок. Четвертую ночь подряд, когда гас свет и Татьяна Павловна, как воровка, выскальзывала за дверь, Аня, оставя на досках пола топочущий, будто ежик, босой следок, подкатывалась к нему под бочок, угревалась, со стоном вытягивалась, и они долгими часами лежали рядышком, болтая о всяких пустяках. Можно сказать, за эти бессонные ночи перетолковали обе свои жизни, но это само по себе еще ничего не значило, если бы не несколько чудных фраз, сорвавшихся с ее губ. К примеру, один раз, когда он поднес спичку к ее сигарете, вырвав из печной тьмы пленительные очертания ее скул, она жалобно взмолилась: «Иван, родненький, не хочу, чтобы это кончалось! — Затаив дыхание, он ждал, и Аня на робком аккорде закончила: — Ох теперь я знаю, как это бывает».

Сабуров предпочитал не сосредотачиваться на подобных душевных всплесках, суеверно проскакивал мимо, но поневоле начал догадываться, что сумасшествие молодой женщины никуда не делось, попросту приобрело другие формы. При этом себя он воспринимал вполне нормальным, правда чрезмерно помолодевшим мужчиной. Сумасшествие девушки, источаемое капельным путем, передалось Сидоркину, и, к своему стыду, Сабуров заметил это с опозданием. Выяснилось, что майор практически не спал. Дни проводил, помогая то Ане на огороде, то Татьяне Павловне по дому, иногда часами просиживал на потаенной скамеечке в кустах смородины либо уходил на долгие прогулки — в деревню, в лес — неизвестно зачем. С Татьяной Павловной у них заладился классический роман, но тоже с окаянным душком. Заневестившаяся медсестра окончательно уверилась, что нежданный рыцарь есть не кто иной, как освободившийся из неволи ее драгоценный муж, по каким-то причинам это скрывающий. Может быть, он был в бегах и не хотел делать ее соучастницей. Сидоркин охотно отзывался на свое новое имя — Остапушка, и уже не раз они в присутствии профессора и Ани, за обедом, за ужином, заводили обстоятельные беседы, как со временем (скорее всего ближе к весне), когда подкопят деньжат и уладят кое-какие формальности (?), вернутся на Украйну-маты и заживут своим домом, детям и внукам на радость, себе в утешение. Доходило до того, что затевали спор, сколько завести на первый год скотины и ставить ли ульи на дальней делянке. Обсуждали всерьез, без намека на шутку, но как раз это профессора не удивляло. В нынешнее время, обрушившее вековые устои, многие люди, чтобы душевно перемочься, пытались хотя бы в мечтах вырваться из крысиной рыночной помороки в иную реальность, где все было понятно и нормально, где цвели яблоневые сады и смех детей будил по утрам стариков. Ведь не могло же в самом деле все это исчезнуть безвозвратно…

Однако минувшей ночью Сабуров, томимый неясным предчувствием, вышел на двор покурить и застал там Сидоркина, сидящего на четвереньках среди грядок. Сперва подумал, что майору приспичило, но оказалось, нет. Увидя на крыльце профессора, Сидоркин поднялся и подошел к нему, улыбчивый, бодрый и энергичный, как и днем. Небо было звездным, и луна повисла над лесом так низко, что можно докинуть шишкой.

— Не спится? — полюбопытствовал Сабуров.

Тут майор и открылся в полной красе. Он и не собирался спать, потому что сон разума порождает чудовищ. А ему достаточно реального монстра, который напал на него в клинике для душевнобольных. С той встречи сон стал для него самым большим испытанием, почти невыносимым, как изощренная пытка. Сидоркин считал, что если глиняный Голем из его сна и натуральный оборотень объединятся, то наверняка застанут его врасплох. Против них двоих он не сдюжит. Учитывая, что отбитые и поломанные внутренности еще как следует не зажили. Каждое лишнее напряжение для него сейчас некстати, даже любовь. Хотя он благодарен Татьяне Павловне за то, что помогает скоротать тягучие ночные часы. Труднее всего перебороть предутреннюю истому, когда природа погружается в забытье и тяготеет к равновесию с человеческой душой. Но Сидоркин и тут исхитрился. Он садится на корточки среди чертополоха, в позе ворона, и если отключается, то шлепается задом на мокрую землю. Ничего, ждать осталось недолго: со дня на день вампир обнаружит их убежище.

— Почему так думаешь?

— Мне думать не надо, я чувствую.

Сабурова насторожила уверенность, с которой он это сказал. Он был далек от мысли, что майор повредился в рассудке, ибо и прежде встречал немало людей, которые общались с потусторонней силой. Не сомневался он и в том, что майор говорит правду. Не блажь помутненной психики привела его на эту дачку, а ярость оскорбленного воинственного духа. Это тоже понятно. Другое дело, что молодой человек, к которому Сабуров испытывал все большую симпатию, не умел правильно оценить свои возможности и, вступив в неравный поединок, неосмотрительно растрачивал энергетический ресурс организма, что как раз грозило внезапным сломом, бегством в подсознание.

— Тебе, Антон, обязательно надо поспать.

— Я же все объяснил, профессор, — удивился Сидоркин. Даже при лунном свете были заметны на бледном лице темные обводы под глазами.

— Да, конечно, я понял… А если вам с Татьяной Павловной спать по очереди?

— Что вы, как можно… Она за день так набегается… И потом… Она после, извиняюсь, оргазма буквально падает в обморок. Часа три ее теперь пушкой не подымешь. Вас не шокируют мои слова?

— Ничуть. Татьяна Павловна — удивительная женщина, я всегда это знал. Столько страдала и вот… Очень рад за вас обоих. Кстати, тебя не обижает, что она принимает тебя за другого?

— Она прекрасно знает, кто я такой. Просто ей так не стыдно. А мне, собственно, какая разница? В каком-то философском смысле все мужчины — это всего лишь один мужчина, и все женщины то же самое. Разве не так?

— Не уверен… Впрочем, я об этом как-то не думал раньше… Все-таки тебе надо поспать. Давай сделаем так. Ты ложись, а я подежурю.

— Неудобно как-то… Иван Савельевич, вы ведь, наверное, догадываетесь, почему он потянулся именно к Берестовой? Какое-то предположение у вас есть?

— А у тебя?

— Целых два. Первое, я уже говорил: давнее знакомство. Второе, боюсь, не так поймете…

— Нет, — усмехнулся Сабуров. — Она не оборотень. Она нормальная. Как мы с тобой. Но раз уж зашла речь… Чем его хочешь взять? Если вдруг действительно притащится? Пистолетиком?

— Вопрос вопросов, — обрадовался Сидоркин. — Хотел тоже с вами посоветоваться.

— Что я? Тебе виднее. Ты же Клещ.

— Да, — согласился Сидоркин. — Мне виднее. Но полной уверенности нет. Уж больно могуч, стерва.

Сабуров проводил его до сарая и подождал, пока уляжется. Пообещал разбудить через три часа. Так и просидел до рассвета в затишке, на пенышке, ежась от предутренней сырости, равнодушно внимая перекличке бесполёглых ночных тварей с лужеными глотками. Накурился сверх меры. И не думал ни о чем. Грезил скорым свиданием с оставленной в тепле девушкой. Счастливая ночь.

…Все-таки заблудились. Сперва налопались клюквы (неспелой, кислой), потом увязли в трясине, потом, когда кое-как выбрались, встретили лосиху с лосенком, и Аня от удивления и восхищения плюхнулась в груду желтых листьев, наметенных на край опушки. Лосиха подошла совсем близко, на десять шагов — коричневая гора с короткими рожками, с пеной на губе, — таращилась на них темными, влажными глазами-блюдцами, будто спрашивала: вы кто такие? зачем в моем лесу? Они ей явно не понравились, но связываться не захотела или посчитала ниже своего материнского достоинства. Мотнула рогатой башкой и увела лосенка в чащу — хрусткий след внезапно оборвался чистейшим безмолвием. Лишь на вершине сосны дико прокричала потревоженная сорока.

Сабуров опустился на мягкий, рыжий лиственный ковер рядом с девушкой, расслабился, вытянул ноги. Хоть и молодой, а совершенно выдохся. Давненько не хаживал по грибы. Да и то сказать, отправились спозаранку, а теперь день перевалил за середину. Часов у них тоже не было, как не было ни кусочка хлеба и ни глотка воды — вот досадная промашка. Зато по полной корзине грибов — у него большая, ведра на полтора, у Ани — поменьше. Сабуров уже давно понял, что заблудились, но не хотел ошарашивать городскую кралю. Только бы отдышаться, а там куда-нибудь да выйдут к населенному пункту. Чай не в тайге.

— Покушать бы неплохо, да, Анюш?

Девушка перекатилась поближе, головой к его коленям, лежала, глядя в небо — и в глазах, и в облаках одинаковая синева.

— Хорошо-то как, Господи!.. Иван, это правда были лоси? Мне не померещилось?

— Лось — это что, тут и волков, должно быть, полно, — неизвестно зачем брякнул Сабуров.

— Не пугай, — засмеялась Аня. — Ты самый главный волчара. Старый Акела. Одинокий путник на темной дороге. Государь мой!

Вонзила ему в сердце золотую стрелу, улеглась поудобнее, прикрыла глаза и мгновенно уснула с улыбкой на устах. Боясь ее потревожить, Сабуров сидел недвижно, привалясь спиной к березовому стволу. Осторожно вдыхал перенасыщенный кислородом воздух, тоже почти спал. Но именно в эту благостную минуту окончательное решение созрело в нем. Возникло и вспыхнуло под веками, как законченный сюжет. Приоткрылось и то, что последует за этим сюжетом с неизбежностью рока. Вероятнее всего, его жизнь исчерпает себя в той привычной плоскости, в какой он обычно ее ощущал. Но выбора не было, да и нечего жалеть. Она и так слишком затянулась, можно сказать — обременяла… Разве не замечательный конец долгого путешествия — спасти на прощание живую душу, ту самую, что доверчиво прикорнула у его ног? Ее выздоровление обманчиво, как миражи майора Сидоркина, сосредоточившегося на схватке с оборотнем. Укрепить, удержать Аню на белом свете возможно единственным способом — заставив поверить, что зло, как бы ни было чудовищно, всегда одолимо…

Аня проснулась, будто услышала чей-то оклик. Поерзала, прижалась щекой к его колену.

— Иван Савельевич, я прямо как упала. Куда-то далеко, далеко провалилась… И знаешь, что приснилось? Лоси! Большой лось и маленький. Совсем как живые.

— Они и были живые. — С замиранием сердца Сабуров перебирал мягкие светлые пряди. — Ну как, отдохнула?

— А вы? — Окончательно на «ты» не могла перейти.

— Да я не устал. С чего уставать-то? Это тебя с непривычки сморило.

— Ага… А ты каждый день по лесам шастаешь, да?

— Каждый не каждый, но в молодости доводилось бродяжить.

— Тогда поцелуй, — потребовала.

Склонился к озорным глазам, приложился, как к иконе. В спине что-то хрустнуло.

— Ух ты! — оценила Аня. — Поцелуй, полный скрытого огня. Я же не покойница, Иван Савельевич.

— Идти надо… Солнышко видишь где?

— А нам далеко?

— Как знать… Лес, бывает, так закрутит — на одном месте день протопчешься.

— Хочешь сказать, заблудились?

— Блудить здесь негде, но…

— Иван Савельевич, миленький, так это же здорово! Я знаю, что делать. Я читала. Надо спуститься к реке. Наловим рыбы, сварим уху. Ночь у костра, в лесу — ой!

— Спичек нету. Промашка вышла.

— Ничего. Обойдемся без костра. Построим плот и спустимся по течению.

Еще с полчаса, пока двигались в направлении, выбранном Сабуровым наугад — главное, никуда не сворачивать, — Аня веселилась, озорничала, объявила себя раненой партизанкой, которую он обязан пристрелить, потому что одному спастись легче, чем с такой обузой, но постепенно сникла. Наверху еще желто отсвечивало солнце, а внизу, под кронами высоченных сосен, осязаемо, сыро, грозно сгущались сумерки, нагоняя на городское девичье сердце необъяснимую робость. Шли медленно, пробираясь сквозь завалы сушняка, обходя громадные поваленные стволы — грязный лес без всяких признаков человеческой заботы. Опять застряли в болоте, которое пересекли по кочкам, рискуя обвалиться в топь. Наконец вышли на широкую просеку, которой в обе стороны не видно конца. У Сабурова под сердцем неприятно, пока без боли, хлюпало и дыхание стало тяжким, с сипотцой. Сталкиваясь взглядом с Аней, он ободряюще улыбался:

— Держись, малышка! Уже недолго.

— Вы хоть знаете, куда идти?

— Конечно… Вон там дачи… Чуть правее — шоссе. Слышишь, машины гудят?

На пустынной, продуваемой влажным ветром просеке можно было услышать разве что стук собственного сердца да таинственное лесное перешептывание и чмоканье, словно в траве шуршали десятки змей, а из-за каждого куста подглядывало недреманное звериное око. Сабуров хотел взять у девушки корзину, Аня гордо отказалась.

— Погибнем вместе, но грибы никому не отдам. Я их насобирала, сама и понесу.

Часа через полтора, когда оба чуть не падали от усталости, наткнулись на живое существо — и глазам своим не поверили. Решили, мираж. Лохматый дедок в солдатском ватнике и высоких резиновых сапогах сидел под кряжистой елью и мирно закусывал. Перед ним на газетке — ломти черного хлеба, соленые огурцы и поллитровый сосуд, заполненный мутной влагой.

— Доброго здоровьечка, господа хорошие. — Старик по-домашнему поздоровался. — Куда путь держите в таку поздноту?

Сабуров потер глаза ладонью, Аня с испуганным вздохом повисла у него на руке: леший, да?

— Заблудились немного, — пожаловался Сабуров. — Подскажи, добрый человек, как к людям выйти?

— К определенным или все равно к каким? — уточнил лесовик.

— Вообще-то нам в Вяземки.

— В Вяземки? — недоверчиво переспросил старик. — Дак туда верст пятнадцать пехать глухоманью-то. Неужто оттуда заколесили?

— А поближе что есть?

— Вон Рябино за оврагом, — махнул рукой себе за спину. — Тут не ошибешься.

— Попроси хлеба кусочек, попроси. — Аня толкнула Сабурова кулачком в бок.

Он не решился, но лесовик сам догадался, что голодные.

— Садитесь, земляки. Покушайте что Бог послал.

Аню дважды приглашать не понадобилось, мигом опустилась на корточки, вцепилась ручонкой в черный ломоть.

— Бери огурчик, красавица, не стесняйся. Хошь, винца налью? Своего приготовления, не отравишься.

Делать нечего, присоседился и Сабуров. Но есть и пить не стал: не повело бы вроде притихший желудок Пока Аня жевала, порасспросил спасителя:

— От Рябино до Вяземок на чем посоветуете добраться?

— Транспорта никакого нету, — огорчил старик. — Какой может быть транспорт на ночь глядя? Да и крюк большой. Ничего, зато, гляжу, грибов много набрали Говорят, правда, нынешний гриб есть нельзя. По телику передавали.

— И какая причина?

— Отрава в нем завелась, наравне как в людях. Говорят, уже многие околели. У нас, правда, случая пока не было, Бог миловал.

— А чего, любезный, здесь угощаетесь? Почему не дома?

— Баба злая, — честно ответил лесовик. — Жду, пока угомонится… Кушай, дочка, кушай, не стесняйся. У меня этих огурцов на целу зиму припасено… Винца испей. Стакашек, правда, один, но я старичок не заразный. Не побрезгуй.

Аня приняла стакан, наполовину налитый мутью.

— Можно, Иван Савельевич?

— Не повредит, — сказал Сабуров.

Давно он так славно не отдыхал, даже страшно стало. Тела не чувствовал, парил в лесной, сыроватой благодати. Сердце билось мощно, ровно.

Аня выпила, захрустела огурцом. Произнесла уважительно:

— Ох и крепко! Ох наповал. Спасибо, дедушка.

Лесовик неожиданно загрустил.

— Пригласил бы вас на ночлег, молодые люди, да боюсь, баба разбушуется. Одичал совсем к девяноста годам. У вас, у городских, с этим попроще. Одну уморил, другую взял. А у нас по старинке. Какую отхватил у судьбы, с той и майся до гробовой плиты. Выбора нету.

— Как это уморил? — заинтересовалась Аня, угостив старика дорогой сигаретой.

— Известно как. По темечку тюкнуть невзначай кочергой… либо сбросить в шахту. Еще, бывает, трихнином травят, коли заживется. Разные способы есть. По телику чего не покажут…

— Какие страсти говорите!

— Чего есть, то и говорю. Тебе, озорнице, вижу, сурьезный мужик попался, ежели вина не пьет… Все равно остерегайся. В одной давешней передаче видел, такой тугодум шестерых бабенок укокошил, одну за другой. По разным причинам. Одну отвадил за то, что стряпать не умела. На ужин токо макароны варила. Ну это, конечно, уважительный случай.

— Пора идти, Аня, — напомнил Сабуров. — Темно уже.

Лесовик собрал манатки (бутылку, где булькало на дне, допивать не стал, заткнул бумажной пробкой), проводил их до деревни. Еще раз извинился, что не берет на ночлег, хотя никто и не напрашивался. Пообещал в другой раз, когда опять пойдут по грибы, показать заповедные места — и сгинул во тьме, аки ночной дух. Очутились они одни посреди Рябино, небольшой деревеньки с тремя десятками изб, с кое-где светящимися бедными огоньками окошек, заброшенной в избыточную мглу россиянского ночного простора. Стояли в круглом светлом пятне возле одноэтажного кирпичного здания с привлекательной неоновой (!) вывеской «МАГАЗИН». Ни одна собака не взбрехивала, будто вымерло все вокруг, да и звездное небо затянуло серым одеялом: готовился дождь, нависло в воздухе редкое холодное сито.

— Кажись, попали дедушка с внучкой в переделку, — оценил ситуацию Сабуров.

Аня жалась к нему, хихикала.

— Ты чего? — не понял Сабуров. — Болит где?

— Поверишь ли, Иван, — пролепетала, — мне так хорошо! И лес, и грибы, и смешной старик… Целый день счастья. Я словно проснулась. А прежде не жила.

— Все это верно, — согласился Сабуров, пряча ее восторженный шепот в надежном, дальнем сердечном уголке. — Но ведь надо как-то выбираться.

— Тебе плохо со мной?

— Не застудиться бы, вот в чем вопрос.

Издалека, непонятно с земли или с небес, возник заунывный, хриплый звук, вскоре переросший в рычание моторов, расколовшее благостную тишину на множество осколков. Цивилизация ворвалась на деревенскую площадь в виде двух мотоциклистов на ревущих «мустангах». В их появлении было что-то жутковатое, космическое. Сделав несколько сужающихся кругов возле застывшей в испуге городской парочки, мотоциклисты, двое молодых веселых парней с непокрытыми головами, без шлемов, лихо притормозили и вырубили свои трещотки.

— Грибники, — сказал один другому. — Но не наши.

— Ага, — согласился второй. — У нас такие давно повывелись.

— Но не сами, — уточнил первый. — Последнего в том году утопили в Демьяновском болоте. Тоже с большой корзиной ходил.

Обсудив таким образом ситуацию, парни по-дружески обратились к путникам:

— Помощь не требуется, дед?

— Вы здешние? — осторожно поинтересовался Сабуров.

— Мы призраки ночи, — гордо ответил один. — Кто с нами заодно, тот долго живет. Ты кто, дед? Какой у тебя бизнес?

— Никакого. Нам бы с внучкой до дома добраться.

— Где твой дом?

Сабуров объяснил: деревня Вяземки, дачный поселок железнодорожников.

— Ого! — присвистнул парень. — Не близкий край. Больше ничего не надо? Марафет, водяра? Возбудитель Певзнера?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Сабуров. Нормальный ночной разговор посреди спящей среднерусской деревеньки. — Это все у нас есть.

Парни посовещались, выставили условия. Ночной тариф, сам понимаешь. Плюс надбавка за лояльность. Всего полтораста баксов.

— За лояльность — это что? — не понял Сабуров.

— Деваху доставим в целости, какая есть. Не тушуйся, дед, цена приемлемая. Без нас пропадешь.

— Только попробуйте, — буркнула Аня, до того будто онемевшая.

Сабуров согласился: выбирать не из чего. Лишь оговорил, чтобы далеко друг от друга не отрываться — и Аня поедет впереди.

— Особые условия, — прикинул тот, который вел торг. — Полтинник сверху.

Аня возмущенно пискнула, Сабуров сказал:

— Годится.

Парни сдержали слово: культурно доставили. Ночную темень с пролившимися сверху дождевыми потоками, по проселочным дорогам, по кочкам и буеракам прошили, как две самонаводящиеся торпеды, — след в след. Однако Сабурова растрясло, как за всю предыдущую жизнь. Много раз ему чудилось, что отделился от мотоцикла и ушел в самостоятельный полет, он намертво вцепился в могучий торс призрака, а о том, что творилось с Аней, предпочитал вовсе не думать. Тут уж как кривая вывезет. Вывезла. Чуть не врубились в ворота дачи, и там их встретил — о миг удачи! — встревоженный Сидоркин. Стоял, держась рукой за рабицу, с раскинутым зонтом над головой. Сразу напустился на Сабурова:

— Иван Савельевич, вот не ожидал! Что за гулянки ночные?.. И ведь Анечка не совсем здорова.

Обстановка тьмы кромешной. Немногочисленные дачники, в основном пожилые люди (сентябрь), давно улеглись. Но этот уголок довольно сносно освещал единственный фонарь. Майор забрал у Сабурова корзину, потом помог сойти с мотоцикла Ане. Выбежала из калитки Татьяна Павловна, тоже с претензией:

— Как же так, доктор, как же так! Мы с Остапушкой чуть с ума не сошли.

Двое мотоциклистов картинно восседали на своих «мустангах», в кожаных седлах, молча наблюдали за поднявшейся суетой. Затем один вякнул:

— Чего, дед, нас-то уж отпусти…

Лучше бы не вякал. Не совсем здоровая Анечка пожаловалась Сидоркину:

— Представляешь, Антон, за десять минут езды мальчики требуют двести долларов.

— Сколько?! — изумился майор.

— Двести баксов! — повторила Аня на трагической ноте.

— Это правда? — спросил Сидоркин у призраков ночи.

Парни заподозрили облом, синхронно спустились с железных коней. Здоровенные качки. Оба повыше Сидоркина и пошире в плечах.

— Не суйся, братишка, — ледяным тоном посоветовал тот, кто за менеджера. — Мимо тебя базар.

— Нет, не мимо, — возразил Сидоркин. — Как раз в жилу. Я таких ловкачей всегда калечу. Вместе с моторами.

— В натуре, что ли? Не обкакаешься?

— Еще в какой натуре… Вот гляди…

Никто не успел опомниться, а он уже нанес ближайшему всаднику зверский удар пяткой в пах и еще согнутого рубанул кулачищем по затылку. Как в кино. Парень грузно рухнул мордой в песок.

— Ну даешь, брат, — задумчиво обронил его товарищ, не делая никаких попыток вступиться. — Так вроде не уговаривались.

— Плевать на уговоры, — пояснил Сидоркин. — Я вашего брата, которые на моторах пердят, на дух не выношу. Где вижу, там и бью. Профессия такая.

— Какая же?

— Моряк я. С крейсера «Аврора».

— Десантник, что ли?

— Вроде того.

— Надо предупреждать… Зачем же сразу в рыльник? — Призрак помог подняться корешу, придерживающему брюхо со стонами.

Сабуров укорил майора за горячность и позвал всех в дом. Через десять минут сидели на кухне за накрытым столом, в тесноте, да не в обиде. Водочка, чаек, много еды. Призраки оказались нормальными, покладистыми ребятами, одного звали Саша, другого — Коля. У Саши носяру раздуло на обе щеки. Приняв стакан для поправки, он вежливо обратился к Сидоркину:

— Удар у тебя прикольный, ништяк. Но не по делу. Вопросов нет, я в курсе. У меня племяш в морпехах ходит. Вы там все чокнутые. Нахлебались дерьма, вот и кидаетесь на людей без разбору. Но учти, врасплох застал. Коли я первый бы врезал, ты уже бы не поднялся.

— Охотно верю. — Сидоркин тоже выпил. — Проблема не в этом. Зарываться не надо. Что ж вы, говнюки, с бедных грибников последние штаны готовы снять? Это как?

— Бизнес, дурила. Чего зря пылить? Никто не заставляет силком. У кого есть деньги, тот платит.

У Сабурова в голове лишь одна мысль: как бы лечь поскорее, но он тоже принял участие в разговоре.

— По-моему, Саша, ты все же не совсем прав. На всё свои расценки даже в бизнесе. Получается, ты взвинтил цену, воспользовавшись нашими крайними обстоятельствами.

Призрак поглядел на него со снисходительной усмешкой, как учитель на ученика.

— Эх, папаша, прожил жизнь, да видать зазря. Суть бизнеса в чем? Чтобы создать условия, когда у клиента нет выбора. Усек?

— Но есть же какие-то санитарные нормы. Допустим, ночью на дороге рожает женщина. Денег у нее нет. Что же ты бросишь ее помирать?

— С понтом рассуждаешь, папаша. — Призрак обернулся за поддержкой к товарищу, но тот сосредоточенно поедал жареную курицу.

Коля, судя по всему, был вообще немногословен, зато недавно показал себя с разумной стороны: не ввязался в драку. Увидев, что поддержки не будет, Саша решил просветить Сабурова поглубже и продолжил чуть раздраженным тоном, как вразумляют дефективных:

— Чего зря базланить, ваш поезд давно на запасном пути. Ушел твой поезд, папаша. Я могу тысячу других примеров привести, все равно не поймешь. Не обижайся, но вы все, кто в совке жил, привыкли по указке думать. На всех один общий умишко. Я не осуждаю, у меня старики такие же. Прежде к председателю ходили за наукой, теперь боженьке поклоны бьют. Собственной тени боятся. А жизнь давно ушла вперед к культурным горизонтам. Бизнес — вот царь мира. У него один закон — ты не взял, что плохо лежит, другие подымут. Об твоей роженице тоже могу сказать. Почему она на дороге оказалась? Где ее мужик? Брюхо нарастить нехитро, ты лучше подумай, на какие бабки дитя на ноги поставишь. Может, хватит голытьбу плодить?.. Эх, нервов не напасешься вас учить!..

Все подивились интеллектуальной продвинутости простого деревенского мотоциклиста, и Сабуров уважительно заметил:

— Сперва мне показалось, вы с Николаем обыкновенные лоботрясы, а теперь вижу, с понятием молодые люди.

Сидоркин веско добавил:

— Братва!

Саша и на него покосился с досадой.

— Братва, пацаны — это у вас, в городе. Мы не тянем. У нас попроще.

— Кто же вы?

Покончивший с курицей Коля неожиданно подал голос:

— Между прочим, Санек мехмат закончил. Имеет диплом.

Вмешалась и Аня:

— Так зачем же комедию ломаете? Все эти приколы, словечки дикие?

На глазах перевоплощающийся призрак Саша ответил с холодком:

— С кем бы я не хотел дискутировать, так это с дамами. Зарок дал. Еще в прошлом году. Помнишь, Коль?

— Помню, Сань.

— Хорошо. — Чтобы вернуть себе равновесие, Сидоркин махнул стопку под соленый грибок. — Начнем с начала. Сколько с нас за проезд? Только без булды.

— Нисколько, — просто ответил Саша. — Но с тобой разговор особый. С тебя причитается.

— За что?

— А вот за это. — Призрак осторожно потрогал пальцем раздутый нос.

— И во сколько оцениваешь травму?

— Скоро поймешь.

— А если принесу извинения?

— Все зависит от формы. Если чистосердечно, одно. Если с приколом, другое.

— Я подумаю, — пообещал Сидоркин, подслеповато щурясь.

…Для Сабурова разговор чем дальше, тем становился занимательнее, но силы исчерпались. Извинился перед застольем и кое-как доковылял до своего ложа за печкой. Прибежала следом Татьяна Павловна, задернула занавеску.

— Как вы, Иван Савелич? Грелку сделать? Или капельки?

— Ничего не надо… Последи, чтобы парни не передрались. Проводи добром.

— Ах, Иван Савелич, разве можно так! С утра на целый день. Не емши… Ведь не тридцать лет…

Уснул, как в прорубь нырнул. Только что спорящие, возбужденные голоса поблизости — и уже нет ничего. Глухое безмолвие, провал в вечность. Первый раз после появления Ани отключился намертво, а раньше случалось и перед телевизором, и с газеткой на диване. Бух что-то в висках — и мертво. Выныривать из такой глубины, как заново рождаться — вот что мило.

Очнулся — тишина, ночь, призрачное окно, печка потрескивает и Аня под боком. Пошевелился, вздохнул.

— Что, Иван? Сердце?

— Нормально… Ребята уехали?

Прильнула, зашептала:

— Так и не взяли ни копейки, представляешь?.. А с виду бандюки. Вот как бывает: внешность обманчива. Саша — такой умный оказался, с концепциями, с программой. После тебя так разошелся, Ницше цитирует, Бердяева — честное слово.

— Физик, — напомнил Сабуров. — А ты как думала?.. Наших братков поглубже копнуть…

Аня иронию пропустила мимо ушей.

— Сидоркин-то, Сидоркин ничуть не уступал. Догадайся, чем крыл? Писанием! Апостольскими текстами. Я обалдела. Прямо философский диспут.

— Не передрались философы?

— Что ты! Знаешь, к какому выводу пришли?

— Ну?

— России нужен царь. Помазанник Божий. Иначе русские сами себя истребят.

— Свежая мысль.

— Еще бы! Но это не все. Царь нужен свой, доморощенный. Не немец, не американец и уж ни в коем случае не еврей.

— Это антисемитизм, — не одобрил Сабуров.

— Царем постановили ставить Коляна, Сашиного друга. Целый час обсуждали. Колян по всем статьям подходит. Молчун, ангельская душа и разум недалекий. До сих пор американский доллар от австралийского не отличает. План выработали на год вперед. Сперва двинут в депутаты, оттуда в правительство, дальше обстановка подскажет. Одно плохо. Сидоркин сказал, народ за Коляном не пойдет, потому что он срок не мотал. Без тюремного прошлого — кто ему поверит? Но Саша предложил выход. У него есть умелец, который за десять баксов выправит натуральный волчий билет. Можно даже с политической статьей.

— А Колян? Главное ведь, чтобы Колян согласился.

— У Коляна есть условие. Царицей должна стать какая-то Сонечка из Клина. Аптекарша. Она Коляну второй месяц морочит, но на царскую корону, он не сомневается, клюнет.

— Неслабо посидели… Может, теперь поспим немного? Скоро утро.

Аня положила ему ладошку на грудь.

— Сейчас уснешь, подожди…

— Ну?

— Очень важно, Иван. Потом вдруг не решусь. Только не думай, что пьяная. Всего полстопки выпила.

— Ага.

— Я с тобой никогда не расстанусь. До последней березки. По своей воле — нет… Захочешь избавиться, возьми и убей. Как кошку лишайную. В жены не прошусь, не надо. Просто буду при тебе. Ничего не отвечай, пожалуйста. Спи…

Ему и нечего было ответить.

ГЛАВА 5

Корин сошел с электрички около полудня, до Вяземок добрался на рейсовом автобусе, который ходил три раза в день. Вяземки — конечная остановка, автобус остановился на заасфальтированной площадке возле продолговатого каменного здания, похожего на склад. Немногочисленные пассажиры — три пожилых женщины с огромными сумками, слегка бухой старикан в заячьей шапке и две дамы, одетые по-городскому, — покинули автобус вместе с ним. На Корине — кожаная куртка, серые модные брюки, на голове — кепка-берет, в руках — вместительный кейс. Глаза прикрыты солнцезащитными очками в черепаховой оправе (фирма «Дарлинг», 180 долларов за штуку). Волосы аккуратно заправлены под берет, лицо свежевыбрито. Он ничем больше не отличался от обычного мужчины, принадлежащего среднему классу, к так называемым «яппи», и ощущение оттого, что он стал таким, было самым волнующим с тех пор, как покинул подземелье. Он выехал утром и, пока добирался до этой глухомани, не приметил на себе ни одного чересчур любопытного взгляда, в котором читался бы страх. Это означало, что обратное перевоплощение совершилось, и это было хорошо, очень хорошо по той причине, что в новом обличье ему скорее удастся сломать ледок в хрупком сердце Анека, если возникнет такая необходимость.

В том, что он опять вполне стал человеком (разумеется, внешне), он убедился накануне, когда посетил в министерстве крупную зажравшуюся демократическую особь — Дениса Осиповича Башкирцева. На входе дежурный милиционер лишь скользнул по нему взглядом и не потребовал никакого документа, хотя у Корина лежало в кармане красное, с тисненым гербом удостоверение сотрудника Внешторга (услуга Махмуда). Самостоятельно, ни у кого не спрашивая, он разыскал кабинет Башкирцева на третьем этаже. Просторная приемная с высокими шкафами и мягкой мебелью и красотка секретарша за столом с телефонами и компьютером. У нее он тоже не вызвал подозрений, лишь чисто женское любопытство, которое выразилось в строгом тоне, не соответствующем затуманенной, откровенной улыбке, как у любой канцелярской шлюхи. В прошлой жизни Корин повидал их немало.

— Вы к Денису Осиповичу? Вам назначено?

— Да… Доложите, Мамеладзе (фамилия по удостоверению) из Внешторга. По личному делу.

— Придется подождать. Он занят.

Корин присел в кресло, он никуда не спешил. Девица несколько раз нервно передернулась под его пристальным оком. На стройной шейке пульсировала изящная сиреневая жилка. Минут через десять он напомнил о себе.

— Вас как зовут, мамзель?

— Марья Антоновна.

— У него кто там, у босса? Надолго?

На секунду он снял очки, и девушка, как загипнотизированная, потянулась к аппарату.

— Денис Осипович, к вам Мамеладзе, из Внешторга. Говорит, по договоренности… Нет, не знаю… — Подняла глаза на Корина. — Вы от Игнатюка?

— От кого же еще?.. — сказал Корин с обидой.

— Проходите, пожалуйста.

Секретарша встала, чтобы отворить ему дверь, за которой была еще вторая, и Корин не отказал себе в удовольствии ущипнуть ее за бочок, проходя мимо. Так, он помнил, делали все уважающие себя клиенты. Это был не жест, а косвенное подтверждение статуса.

В Башкирцеве с первого взгляда разгадал кириенковца, причем из самых худших, из тех, которые Кириенке в отцы годились. Племя прародителей, породивших зло. Приспособившихся к существованию в онкологических метастазах, поразивших россиянское общество. Для Корина они все, бывшие партийцы и бывшие совки, были настолько отвратительны, что не годились даже для жертвоприношения.

Тучный, румяный, сытый господин в добротном костюме уверенно восседал за тумбой крепкого стола, воплощая своим жизнерадостным вневозрастным обликом некую иносказательную сущность. Корин словом с ним не обмолвился, а его уже чуть не вырвало.

Из-за стола господин не вылез, как из крепости, указал перстом на кресло и заговорил доброжелательно:

— Как поживает наш уважаемый Григорий Карлович? Не поддувает под него?

— В каком смысле? — спросил Корин.

— Я слышал у вас серьезные пертурбации? Новые веяния. Хотя, полагаю, вряд ли это коснется Игнатюка. Он не такие бури выдерживал.

На неожиданную доверительность незнакомого кириенковца Корин ответил в том же ключе.

— Занедужил Игнатюк …По этой теме меня и прислал.

— Вот как? Что же случилось с достопочтенным Григорием? И почему ко мне?

Башкирцев сумел выказать удивление и сочувствие одновременно, на это они тоже, как помнил. Корин, большие мастера. Совмещать нестыкующееся.

— Чем болеет, не знаю. Что-то скорее всего психическое. Мутит и ломает. У вас, господин Башкирцев, есть какой-то хороший специалист. Кажется, по фамилии Сабуров.

На благожелательном лоснящемся лике Башкирцева расцвела приятная улыбка.

— Как вас, простите, молодой человек?.. Я что-то не расслышал?..

— Камил Эдуардович, — представился Корин. — Можно просто Мамеладзе называть.

— Вы, значит, выполняете столь деликатные поручения? А сам Гриша позвонить не мог?

Корин и не рассчитывал, что кириенковец пойдет на контакт по доброй воле, но ему нравилось ощущать себя в шкуре нормального россиянского бизнесмена, придурковатого, но наглого. Перевоплощение еще не прискучило.

— По телефону о таких вещах не принято говорить, сами понимаете. Всех пишут. Вот он и послал. Говорит, доктор у Башкира знаменитый, половину Москвы вылечил.

— Вы не находите, молодой человек, что не совсем прилично разговаривать в темных очках?

— Не подумал, извините. — Корин кончиком пальца приподнял очки и тут же вернул их на место, успев сверкнуть свинцовыми зрачками.

Улыбка сошла с румяного лица пузана, на нем появилось выражение, которое трудно описать словами. Примерно такое же, как если бы ему на голову свалился кирпич, но не убил.

— Надеюсь, вы не будете возражать, господин Мамеладзе, — пузан потянулся к телефону, — если я позвоню Игнатюку? Просто для проформы.

— Как раз буду. — Корин одним махом перелетел кабинет и очутился за спиной у Башкирцева. Опустил тяжеленную длань на затылок и потыкал носом в столешницу. Раза три, не больше. Кровяная лужица на малахитовых прожилках образовала причудливый узор. — Говори адрес, хрыч старый, — потребовал, не повышая голоса. — Тебе жить осталось полторы минуты, а ты все ваньку валяешь.

— Кто вы?! — прохрипел старикан-кириенок, покрывшись синюшной бледностью. — Отпустите! Что вам надо?

Корин прислушался к себе — ни гнева, ни досады, — еще одно верное свидетельство перерождения. Несколько дней назад при подобных обстоятельствах он наверняка уже размозжил бы подлюге башку. Из одного только чувства брезгливости. Когда ухватил пузана за жиденькие космы, испытал то же самое, как если бы по локоть опустил руку в кал.

Нажал болевые точки за ушами, и кириенок забился, как под током.

— Адрес, — повторил спокойно. — Не доводи до греха. Вон бумага, напиши. И как проехать напиши…

Через пять минут вышел в приемную, неся в пальцах ощущение выдавленных стариковских глаз, а во рту кисловатый привкус застоявшейся, смешанной с желчью крови. Он лишь попробовал, лизнул. Секретарша Мария Антоновна оторвалась от компьютера. Корин сказал:

— Хозяина не беспокой. Он деньги считает, — и погрозил пальцем…

Еще в автобусе он завел беседу с двумя дачницами, оказалось, они едут туда же, куда и он. Корин сообщил, что собирается прикупить участок земли в этих прекрасных местах, с которыми (намекнул) у него связаны романтические воспоминания. Умело направляя разговор, собрал нужную информацию и внушил женщинам такую симпатию, что те пообещали сегодня же поговорить с председателем дачного кооператива, на которого, по их словам, имели сильное влияние. Однако идти с ними немедленно Корин отказался: решил, что появляться в поселке до темноты неразумно. Дамам объяснил, что у него дела в деревне и он навестит их ближе к вечеру. Добродушно поинтересовался, какой сорт водки предпочитает председатель, на что дамы отреагировали неоднозначно. Одна сказала, что Бирюков «все жрет, что нальют», а подруга высокомерно заметила: «Что вы, господин Мамеладзе, полковник давно зашитый».

Самое главное, ни одна не заподозрила в нем оборотня, обе кокетничали напропалую, и Корин успокоился окончательно. Он был в приподнятом настроении, как всякое разумное существо, приблизившееся к разгадке судьбоносной тайны. До наступления сумерек оставалось часа три, и он наведался в деревенский магазин, где в который раз убедился, что все изменилось, пока он отсутствовал. Года четыре назад, в пору своего процветания, ему доводилось бывать в провинции, и он помнил, как выглядели магазины, сплошь заваленные импортным гнильем. Теперь — совсем иное. Из необходимых каждому культурному, продвинутому на Запад россиянину товаров остались разве что несколько запыленных ящиков «пепси» да сверкающая россыпь жвачки на витрине, но не было уже ни спирта «Роял», ни бананов, ни даже упаковок с женскими прокладками. Все полки заставлены отечественными товарами, преимущественно, судя по виду, местного производства: много сортов колбас с рыжими боками, сосисок, сыров, кубы свежайшего масла, разнообразные молочные продукты в ликвидных упаковках, но с надписями на русском языке. И что поразительно — десяток сортов пива, джин с тоником и прочее, прочее спиртное, и среди всего богатства лишь два-три иноземных бутыля. Из этого можно было сделать единственный вывод: либо россияне, как встарь, перешли на натуральное хозяйство, либо на страну заново опустился железный занавес. Что, впрочем, вытекало одно из другого. Еще Корин обратил внимание, что малочисленные покупатели отоваривались в основном хлебом и дешевыми сигаретами без фильтра. Правда, двое мужичков профсоюзного толка, в рабочих куртках, с ходу, не вставая в небольшую очередь, взяли пять бутылок «Брынцаловки» и круг копченой колбасы «Малоземельная».

Корин купил большую пластиковую бутылку кваса, батон белого хлеба, две шоколадки «Аленка», три зеленых персика, пачку масла, два огромных темнокожих помидора и, позавидовав работягам, круг ароматной, с трещинками на жирной светло-коричневой кожице колбасы. Все продукты улыбчивая толстая продавщица упаковала в нарядный пакет и протянула со словами:

— Спасибо за покупку, приходите еще…

Пораженный обхождением, Корин не удержался от вопроса:

— Обязательно приду… Это твой магазин, да?

— Конечно, мой… Чей же еще? — отвечала баба, смущенно потупясь.

В очереди раздался ехидный ропоток, и в первую секунду Корин подумал, что допустил какую-то оплошность, но тут же сообразил, в чем дело. Из глубины помещения вдруг выдвинулся тучный усатый горец — точная копия постояльцев «Хаджи Гурама», сверкнул золотыми фиксами, сграбастал с полки какие-то консервы и бутылку коньяка, потрепал бабу по крупу, присовокупив: «Молодец… Культурно работаешь», — и, отступив, мгновенно растаял в темноте. Корина поразило не то, что энергичный кавказский народец добрался в такую глухомань, это как раз нормально, к этому давно шло, он сам был когда-то свидетелем, как «азеры» оккупировали район Печатников (по слухам, отстегнули городским властям непомерно), бизнес есть бизнес, не отдашь добром, возьмут силой, — поразило поведение аборигенов в очереди, эти самые глухие смешки и шушуканье. Что-то тут было не так. За десять с лишним лет тотальной промывки мозгов россиянам, казалось, навсегда определили их место возле параши, а тут какие-то занюханные бабки и спившиеся дедки, вместо того чтобы благодарить добросердечных кавказцев за то, что снабжают пропитанием, выражают хотя и смутное, но явное неодобрение и издевку. Корин припомнил, что и встарь, когда еще почитывал газетки, умные люди западного замеса предупреждали, что покончить с вольнолюбивым духом россиян возможно лишь при условии полного искоренения его носителей. В первую очередь речь шла о старших поколениях, необратимо зараженных коммунячьим вирусом. Но если умные люди правы, то выходило, что кириенки и их спонсоры после всех своих блистательных реформ в результате очутились на пороховой бочке, которая неизвестно когда рванет. Они сделали все, что могли, но просчитались в темпах: на огромных пространствах аборигены околевали с какой-то душераздирающей неторопливостью…

Эти мысли Корин додумывал уже на лесной опушке, где расположился со своими припасами. Забавно, что в счастливый день в голову лезла всякая ерунда. С неба моросило, но это его не беспокоило. По сравнению с подземельем в любом месте наверху всегда было тепло и сухо. Он съел почти всю колбасу, батон хлеба, помидоры, выпил бутылку кваса и, хотя такая пища не могла его по-настоящему насытить, испытывал блаженную истому. За шиворот с волос скатывались ласковые струйки, одежда разбухла, как скафандр, и это было приятно. До Анека рукой подать, вдалеке за полем обрисовывались крыши дачного поселка, но, по всей вероятности, лес и луговая трава скрадывали запах Анека: он пока не чувствовал ее присутствия. От нечего делать открыл кейс и с душевным волнением перебрал подарки, приготовленные для суженой: несколько золотых побрякушек с драгоценными камушками, на которые все женщины падки, дорогое нательное французское белье и — венец всему! — плюшевый медвежонок с бирюзовыми глазками. Игрушка объяснит ей многое лучше всяких слов. Он знал это так же твердо, как и то, что сигнал, посланный свыше, вещий. Анек жаждет быть с ним так же сильно, как и он с ней, хотя может не подозревать об этом. Хорошо, что он встретится с ней здесь, а не в зачумленной Москве; может быть, в этом тоже проявился знак высшей воли. Какое-то время им лучше пожить в лесу, где легче привыкнуть друг к другу, обрести друг друга заново. В последние дни он много размышлял о причинах, о тайном смысле побуждения, повлекшего его к подружке детства. И кажется, наконец-то понял. Тот, кто ему покровительствовал и сподобил на беспощадную битву с дефолтом, воплощенным в кириенках, посочувствовал его великому одиночеству и послал для поддержки родственную душу. Другого объяснения не было. Тут не просто сочувствие и жалость, но вполне трезвый расчет, ибо под гнетом душевной немоты Корин иногда погружался в сомнения. Мука одиночества проявлялась в каждой малости, наяву и во сне: в пище, в сладком привкусе крови, в запахах тлена, в неумолчном писке крыс, в помыслах о победе, которая была желанна лишь потому, что сулила избавление от тоски, не соизмеримой ни с чем.

Едва смерклось, как он же стоял возле дачи Башкирцева, заглядывая через калитку. Какое-то смутное чувство, что-то подобное внезапному солнечному затмению, удерживало его от последнего решительного шага. От министерского хорька он знал, что в доме, кроме Анека, находятся еще двое: старый, выживший из ума докторюга и его помощница, но еще не решил, как с ними поступить. Прикончить на глазах у Анека, чтобы резким, шоковым приемом избавить от ненужных иллюзий, либо сначала забрать ее отсюда и вернуться для зачистки чуть позже. У обоих вариантов были свои плюсы и минусы. В первом случае он сразу преодолевал расстояние от сердца к сердцу, но рисковал создать о себе превратное впечатление как о маньяке-убийце. Он ничего толком о ней не знал, кроме того, что Анек ему предназначена, как и он ей. Второй вариант давал больше простора для психологического маневра, но хорошо ли начинать отношения с недоговоренности, с полуправды, которая, как известно, хуже прямой лжи. Он раздумывал над этим, когда дверь в доме отворилась, послав на участок причудливую полосу света, и появилась женщина в плаще с капюшоном с ведром в руке. Но это была не Анек, а скорее всего медсестра, сожительница докторюги. Женщина быстрым шагом пересекла двор и выплеснула ведро в огороженную кирпичным бордюром силосную яму. Корин отодвинул щеколду у калитки и перехватил ее на обратном пути.

— Ой! — оторопела женщина. — Что вам надо? Вы кто такой?

По голосу, по каким-то еще неуловимым признакам Корин понял, что дамочка из бывалых.

— Извините великодушно. — Он галантно приложил руку к сердцу. — Мне нужно повидать гражданку Берестову. Она здесь?

Татьяна Павловна стояла на бетонной дорожке и раскачивала ведро в руке, словно собираясь шмякнуть им неожиданного пришельца. Ответила нарочито громко, с явным намерением, чтобы услышали в доме.

— Допустим, здесь… Вы кто ей будете?

— Я ей буду сюрприз, — усмехнулся Корин. — Позовите ее, пожалуйста.

— А документы у вас есть? — Дурища почти кричала, и Корин инстинктивно оглянулся по сторонам.

Ближайшие участки утопали в кромешном мраке, который был для него комфортнее, чем обескураживающий дневной свет. Но все же продолжать нелепое толковище на улице рискованно, да и сердечное нетерпение достигло предела — Анек там, за полосой электричества, совсем рядом… Он взял Татьяну Павловну за руку и со словами: «У меня все есть, не сомневайся…» — повел в дом. Женщина попыталась вырваться, но куда там! Рука оказалась зажатой будто в железном капкане.

— Какое-то прямо хулиганство… — пробормотала уже едва слышно.

— Ничего, — успокоил Корин. — Бояться не надо.

В доме — покой и уют. Профессор сидел в кресле под лампой и читал вслух из Сергея Соловьева, чей томик вместе с еще несколькими книгами, в основном детективами, обнаружил на книжной полке. Он полагал, что чтение вслух оказывает положительный терапевтический эффект, и проделывал это третий вечер подряд. Аня, лежа на кровати, внимательно слушала. Перед тем как появиться Корину, прозвучал такой пассаж: «…Гарабурда, видя неудачу и видя, что его заискивания произвели перемену в тоне у бояр московских и у пристава, чтоб сделать что-нибудь, предложил съезд великих людей на границах для постановления вечного мира. Бояре, имея постоянно в виду выиграть время, соглашались на съезд, но с условием продолжения срока перемирия; они говорили Гарабурде: „Михайла! Это дело великое для всего христианства; государю нашему надобно советоваться об нем со всею землею; на такой совет съезжаться надо будет из дальних мест“. Гарабурда отвечал, что для продолжения перемирия ему наказа нет…»

На Корина мирная сценка произвела странное впечатление: ему показалось, что, переступив порог, он попал в какой-то давний и хорошо знакомый сон. Потянулся взглядом к Анеку и сразу ее узнал, а она его не узнала, приподнялась на локтях и подслеповато щурилась. Со школьной поры она ничуть не изменилась. Тот же чарующий блеск очей, те же нежные переливы щек и скул. Быстротечное время ее не коснулось, и в первую минуту это было главным открытием для Корина. А сколько их еще впереди?

Он отпустил Татьяну Павловну и шагнул на середину комнаты, под свет лампы. Снял очки. С робостью спросил:

— Так что же, не узнаешь, Берестова?

— Эдичек? Корин? — неуверенно произнесла Аня, и могучее сердце оборотня оборвалось в желудок.

Только сейчас, словно в озарении, он осознал, что вся прежняя жизнь, полная страданий, свершений и одинокой борьбы, прожита не напрасно. Уже своим нормальным голосом, в котором пробилась радость победы, подтвердил:

— Кто же еще? Конечно, Корин. Вот я и пришел за тобой, любовь моя!

Наверное, возглас, исторгнутый из глубины души, мог при других обстоятельствах разрушить каменные стены, но Аня — поразительно! — и бровью не повела. Отозвалась как-то чересчур обыденно, будто они не виделись со вчерашнего дня.

— И что все это значит, Корин?

— Как что? Собирайся. Некогда тут засиживаться. Нас ждут великие дела.

Аня спустила ноги с кровати неописуемо изящным движением. У Корина закружилась голова от любви.

— Какой-то ты чудной, Корин, — сказала он. — Не похожий на самого себя. Может, пьяный?

— Ничуть. Я вообще не пью.

— Как ты нашел меня? И куда мы должны идти?

Профессор с шумом захлопнул книжный томик, и это Корина отрезвило. Конечно, лучше сразу дать какие-то, пусть самые поверхностные объяснения. Рядом трепыхнулась сожительница докторюги, и он, ухватив за плечо, на всякий случай отшвырнул ее к печке. При этом Татьяна Павловна ударилась копчиком о каменный выступ, но не проронила ни звука. Радость встречи помешала Корину расслышать, уловить отчужденные, настороженные нотки в голосе Анека, да он и не придал бы им значения. Первый восторг, замешательство от сильнейшего душевного потрясения — это так естественно. Он заговорил возбужденно, как давно не говорил. Пожалуй, с того памятного дня перед дефолтом, когда милейшая Наталья Иосифовна, бухгалтер фирмы, представила документы, по которым выходило, что прибыль с оборота за год накрутилась выше двухсот процентов, что превышало самые смелые ожидания. Но нынешнее интеллектуальное возбуждение было чище, возвышеннее и как-то более всеобъемлюще. Он почти достиг обетованного берега, к которому плыл столько лет.

— Аничек, только, пожалуйста, не волнуйся. Понимаю, тебе это кажется немного странным… мы так давно расстались… Но ведь ты думала обо мне? Послала весточку, разве не так?

— Не помню, — сказала Аня.

Она уже все поняла и посмотрела на Сабурова, призывая его в свидетели. Кошмар вернулся, как она и предчувствовала. Напрасно Иван Савельевич, добрый, любящий человек, но слабый, как все добрые люди, пытался ее спасти. Спасения нет. Чудовище явилось за ней, приняв облик бывшего одноклассника, и уволочет в преисподнюю. Сабуров сидел с насупленным видом и будто воды в рот набрал. Можно было подумать, происходящее его не касалось. Корин по-своему истолковал ее взгляд.

— Забудь про него, — счастливо провозгласил. — Забудь про всех, кого знала раньше. Их уже нет. Это призраки. Сейчас скажу главное, все остальное потом. Мы с тобой избранники судьбы и отныне до конца будем вместе. Нам принадлежит царство земное. Это не моя прихоть, не бред, на то есть указание свыше. Но сперва мы выполним свое предназначение и покараем зло. Тебе пока не все понятно, но не думай, что я сумасшедший. Ты ведь тоже не была сумасшедшей, когда тебя поместили в психушку… Собирайся, любовь моя. У нас не так уж много времени.

— А если я не пойду с тобой, Эдик?

— Ты не сможешь не пойти. Наше воссоединение неизбежно, все другое прах. Хочешь, докажу на примере? Вот эти двое, старик и женщина, кажутся тебе живыми, верно? Они для тебя реальны?

— Да, они живые.

— Погляди, как ты ошибаешься! — Корин, смеясь, шагнул к обмякшей у печки Татьяне Павловне, приподнял за волосы, слегка потряс, как стряхивают воду с мокрого белья, и с ужасной силой стукнул затылком об оштукатуренный кирпич.

Глаза медсестры щелкнули, как стеклянные, из ушей выпрыгнули две черные пробки, но прежде чем умереть, бедняжка вскрикнула, протянув руки к Сабурову:

— Передайте Остапушке… О-о, матерь Божья!..

— Видишь, — сказал Корин. — Это не люди, труха. С ними нечего церемониться. Так будет со всяким, кто осмелится встать у нас на пути. Теперь поняла?

Аня судорожно глотала воздух и никак не могла протолкнуть его в легкие.

Сабурову тоже не понравился несуразный поступок маньяка, к этому времени он уже произвел некую медицинскую классификацию. Точнее, отмел все известные ему научные определения и диагнозы. Майор Сидоркин, который с полчаса назад отправился в сарай подремать, оказался прав. Это существо явилось из запредельной тьмы и было скорее всего чудовищным порождением биологической мутации человеческого типа, связанной с утратой важнейших духовных составляющих. Сабуров проверил: оно не поддавалось гипнозу и не реагировало на телепатический сигнал, что свидетельствовало о собственном мощном защитном поле. Безусловно, у него есть какие-то слабые, уязвимые места, но вряд ли хватит времени, чтобы их нащупать. Тем не менее попытку Сабуров сделал.

— Любезный друг, — произнес вкрадчиво и почтительно, — я чрезвычайно рад приветствовать абсолютного героя в этом мире больных и ущербных.

— Заткнись, — буркнул Корин, недовольный наглым вмешательством в любовное объяснение с Анеком. Но что-то в словах докторюги приятно пощекотало самолюбие. — Ты кто такой, чтобы вякать без разрешения?

— Вас интересует мое имя или род занятий?

Корин отметил, что старый колдун держится хорошо, уверенно: он не боялся смерти, хотя, безусловно, чувствовал ее приближение и неминуемость. Значит, не принадлежал к кириенковскому отродью, которое при одном намеке на близкую расплату начинало вонять, как разложившаяся кучка дерьма. Отличительная родовая черта всех кириенков: ядовитое шакалье зловоние и, напротив, при звоне награбленных монет — счастливое попердывание французскими шампунями. Есть и другие признаки, но этот самый характерный. Не подходил колдун и под определение совка: слишком свободно подвешен язычок. Как Сабуров в отношении Корина, так и Корин находился в затруднении: не мог четко определить, что за конвоир у Анека. Впрочем, теперь это не имело никакого значения. Будь он хоть кем. Его песенка спета.

— Ты врач, знаю, — сказал он. — Помоги Анеку. Пусть раздышится.

Сабуров, сказав: «Да, разумеется», — поднялся, сходил на кухню за водой. По пути нагнулся над лежащей в позе зародыша Татьяной Павловной, пощупал пульс: безнадежно, мертва. Аню заставил выпить глоток, потер ей виски, подул в нос. Девушка смотрела остекленело.

— Иван, что это?

— Ничего. Небольшое испытание, но не смертельное.

— Как не смертельное? А Таня?

— Одноклассник немного погорячился. Но его тоже нужно понять.

Корин жадно облизал губы. Чувствовал смутное жжение в паху. Все шло правильно, но не так быстро, как планировал. Надо набраться терпения. Вот-вот она прозреет. Когда это произойдет, они погрузятся в нирвану.

— Иван, нас он тоже убьет?

— Ну что ты… Тебя он любит, а я твой опекун. Нет, нас не тронет. Это справедливый, великий воин. Мы не должны противиться, и тогда все будет в порядке.

Опять по жилам Корина прокатилась теплая волна удовлетворения. Непрост колдун, ох непрост! Нащупывает лазейку, чтобы спастись. Что ж, пусть старается. Даже забавно.

— Ты готова, Анек?

— Да. — Девушка полностью взяла себя в руки, Сабуров был ею доволен. — Я пойду с тобой и сделаю все, что угодно, но при одном условии.

— Условии? Анек, любовь моя, ты чего-то еще не поняла. Условия могу ставить только я.

— Оставь в покое Ивана Савельевича — вот мое условие.

— Зачем он тебе? — Корин был не столько раздосадован, сколько удивлен. Но все чувства заливала радость — контакт состоялся. Она прозревает.

— Ни за чем. Не трогай — и все. Или убей и меня.

— Сильные слова. — Корин на секунду снял очки, и комната наполнилась свинцовым мерцанием. — Я в тебе не ошибся… Поверь, девочка, пройдет совсем немного времени и ты сама посмеешься над своим условием.

— Одноклассник безусловно прав, — солидно поддержал Сабуров. — По сравнению с великой целью, к которой он стремится, миллионы человеческих жизней вообще ничего не стоят. Тебе несказанно повезло, что он остановил выбор на тебе. Однако, многоуважаемый Эдуард, послушайте совет опытного старого врача. Аня перенесла большие испытания и пока недостаточно окрепла, чтобы разделить с вами благородные деяния во славу человеческого духа. Надо продолжать курс лечения, не прерывать на середине. Иначе возможны осложнения. Как образованный человек, вы понимаете это не хуже меня.

Корин вроде поддался на уловку.

— И сколько понадобится времени, чтобы ее долечить?

— Если соблюдать меры предосторожности, неделя, от силы две.

— Что за меры такие?

— Неукоснительно соблюдать мои рекомендации, принимать лекарства… Но главное, душевный покой. Ее нельзя дергать по пустякам. — Доктор красноречиво повел глазами в сторону убиенной Татьяны Павловны.

— Ох, хитрющий дедок! — хмыкнул Корин. — Неужто надеешься такой туфтой сбить меня с толку?.. Ладно, пойдешь с нами, там посмотрим. На сборы — пять минут. Машина твоя на дворе?

— К вашим услугам…

Аня удалилась за перегородку и переоделась. Вышла в плаще, с чемоданом в руке. Приготовилась к путешествию. Лицо непроницаемое, сосредоточенное. Старалась не смотреть на Татьяну Павловну. Сабуров накинул на плечи кожаную куртку, он знал, что далеко идти не придется. В любом случае. Они оба, и он, и Аня, надеялись на Сидоркина, но надежда была иллюзорной. Возможно, майор рожден хватом, но против чудовища ему, конечно, не потянуть. И все же — как знать… Сабуров ощущал свое тело, как в молодости, послушным, гибким, способным к броску. Он не думал о смерти, а радовался тому, что Аня не сломалась. Очень волевая, уравновешенная женщина. С той минуты, как появился страшный гость, не сделала ни единой оплошности, свойственной истеричкам. О ней можно писать статью как о феномене выживаемости в экстремальных условиях. Но это вовсе не значит, что психика ее восстановилась. Возможно, напротив, больной зверек ее сознания бодрее чувствует себя в воплотившемся кошмаре, чем в томительном ожидании неизвестно какой беды. Когда выходили, незаметно пожала Сабурову локоть, словно прощаясь.

Сидоркин ждал у крыльца, на садовой дорожке. Луч света из открывшейся двери осветил его целиком. Похоже, он давно стоял под дождем, простоволосый, высокий, энергичный. Почему не вошел в дом — надо у него спросить. Наверное, руководствовался какими-то профессиональными соображениями. Вооружен был обычными крестьянскими вилами-трезубцем, прихваченными из сарая. Корин шел первый, торопился, снедаемый желанием поскорее остаться с Анеком наедине. Рожу Сидоркина сразу признал. Удивленный, спросил:

— Разве ты не сдох, мент?

Сидоркин ответил:

— Почему я должен сдохнуть? Я еще молодой.

— И что собираешься делать?

— Придется тебя арестовать, браток.

Корин засмеялся искренним, чистым смехом, каким не смеялся сто лет. Радость великого обретения, совпав с повышенной абсурдностью последнего препятствия в виде дебила-мента, произвела сокрушительный комедийный эффект, вернув его на мгновение в истинную утраченную сущность. Смех его и погубил. Сабуров поймал стылый взгляд майора и послал сигнал: лови, родимый! Потом двумя руками, упершись под лопатки чудовища, со всей силой толкнул его вниз. Корин, не успев сгруппироваться, спрыгнул с крыльца, а Сидоркин умело принял его на вилы. Три стальных жала с хрустом вспороли тугую волосатую плоть. Левый зубец пробил легкое, правый — сердце, а средний, более короткий, уперся в седьмой позвонок. Сидоркин, натужась, надавил на черенок, вгоняя железо поглубже, но это было лишнее усилие: Корин уже умер. Оттуда, где звучат голоса серебряных свирелей, обалдело спросил: «Сука! За что?!»

И это были его последние слова.

ГЛАВА 6

Вечная история черта, связавшегося с младенцем. Ее любят описывать писатели — Набоков, Зингер, — и почитывать читатели, но Микки Маус, склонный к изучению человеческих патологий, считал все подобные истории высосанными из пальца. Да и назвать Кэтлин Моткову младенцем можно лишь с большими оговорками. В чем-то, да, безусловно, младенец — разум детский, впечатлительность любопытной зверушки, сластена, каких свет не видел, — но в чем-то — ого-го! — могла дать фору и матерой ведьмачке Галине Андреевне. Но главное, магнитила. Иначе не скажешь. Трихополов очень быстро понял, почему Даня Волкодав, передавая девчушку, кривился так, будто кусок из желудка вынимал. Девочка томила, но не насыщала, и в этом был секрет ее очарования. С телевидения Трихополов привез ее на одну из резервных квартир в Очаково, провел беспутную ночку и наутро уже начал подумывать, куда бы ее пристроить, чтобы была постоянно под рукой. Понимал, что это блажь, возможно мимолетная, но если не потакать себе в подобных пустяках, то жизнь вообще теряла свой сокровенный смысл. В этой простенькой мысли заключалась для Трихополова целая философская доктрина. Все огромное в мире, кажущееся непостижимым и недоступным, в итоге обязательно сводится к какой-нибудь малости: гора — к песчинке, гроза, обрушивающаяся на землю с пылом Божьей кары, — к крохотной дождинке на ладони, да и гениальный замысел Творца, как известно, завершился всего лишь созданием убогой твари, которая где живет, там и пакостит. Если всмотреться внимательно, то так во всем, в том числе и в политике. Вот последний наглядный пример. Вся могучая советская культура, созданная в муках и страданиях, десятилетия пугавшая цивилизованный мир своим атомным рылом, пригодилась лишь для сказочного обогащения небольшой кучки так называемых олигархов. И больше ни для чего. Только очень недалекий человек не увидит в этом величайшего откровения…

Утром девочка больно укусила его в плечо, еще спящего, и умчалась в ванную. Оттуда завопила, как ненормальная: «Иди сюда! Иди сюда!» Чертыхаясь, Трихополов накинул халат, пошел поглядеть, что там с ней случилось. Оказалось, ровным счетом ничего. Блаженствовала в розовых пенных хлопьях, мурлыкала, сияла идиотической улыбкой. Ткнула пальчиком в кровоподтеки на животе. Сказала уважительно:

— Папочка влюбился, да?

Действительно, ночью он малость позверствовал, дал себе волю, изрядно помял нимфетку. При этом, кажется, она получала больше удовольствия, чем он. Для него плотские забавы, увы, давно стали такой же обыденкой, как почистить зубы перед сном. Дань здоровому образу жизни.

— За этим и звала? — спросил хмуро.

— Папочка должен помыть свою сосалку, — ответила удивленно.

— Что, сама не можешь?

— Так все мужчины делают. Данечка Волчок всегда меня подмывал. Попробуй, тебе понравится.

Самое забавное, что Трихополов послушался и минут двадцать азартно выскребал и нянчил розового детеныша, даже смазал йодом багряную бороздку на пышных детских ягодичках. Кэтлин утробно, нежно постанывала, вертясь в его крепких руках. Безошибочно почувствовала, когда он и сам разогрелся до кондиции. Важно прорекла:

— Теперь девочка должна сделать своему папочке облегчение. Как ты хочешь? В ванной или на стульчике?

— Совсем не обязательно, — воспротивился Микки. Не хотел напрягаться. Впереди длинный рабочий день.

— Как не обязательно? Это же для аппетита.

Опять он подчинился — и не пожалел. Малышка действовала яростно и самозабвенно, как и у цыганки не всегда получалось. Он думал: почему она ничего не боится? Почему ведет себя так, словно прожила здесь сто лет или, еще точнее, была порождением его семени? Ответа не было.

Тем же утром заявился генерал Серафимов. Они с нимфеткой завтракали, пили кофе, озорница забавлялась тем, что подносила к его рту кусочек какого-нибудь лакомства, а когда он распахивал пасть, обманывала, совала туда палец, а гостинец (тартинку с икрой, шоколадку) проглатывала сама. Ему и это нравилось, хотя он чувствовал себя кретином. Снизу позвонил охранник, предупредил о Серафимове, и генерал тут же возник на экране: уже ломился в квартиру. Трихополов отправил нимфетку в спальню и открыл дверь. В принципе такое поведение — утренний визит без вызова, да еще прямо домой, — было проявлением вопиющей наглости, но что возьмешь с особиста?.. На выходе из запоя Серафимов делался невменяемым, не внимал никаким резонам. Трихополов давно бы от него избавился, но суть в том, что в своем деле генерал был специалистом, каких во всем бывшем КГБ можно пересчитать по пальцам. Кроме того, Трихополов испытывал чисто человеческую симпатию к этой бронированной туше с тупой, как надгробие, рожей. За простеньким фасадом пряталась бездна изворотливости, смекалки и специфического россиянского достоинства, которое выражается в том, что, хоть вбей его в землю по шляпку, все равно будет кукарекать на свой манер. Новый рыночный режим генерал ненавидел люто.

— Какой день пошел, Павел Ефимович? — вежливо поинтересовался Трихополов, впустив генерала и проведя его на кухню.

Серафимов взглянул непотребно, смачно рыгнул, заполнив помещение густым духом перегара.

— Я не прихожанин, а ты мне не поп, Борисыч, — с ходу нахамил генерал. — Работу сполняю, чего еще надо?

— Как ты сполняешь, нам известно. — Трихополов не повысил голоса, улыбался.

Меж ними велась такая игра: генерал изображал крутого солдафона, а Микки беседовал с ним культурно, как с равным. С его стороны это не было стопроцентным лицедейством. Ему искренне хотелось вызвать в отпетом вояке душевную приязнь. Как в матерой овчарке, чтобы не скалила клыки. И иногда бывало близко к тому… Серафимов развалился на стуле, как у себя дома, занял половину кухни. С трудом раздышался.

— Какие, собственно, претензии?

— Да никаких. Не считая того, что ты, Павел Ефимович, который день не можешь предоставить требуемого человечка… А ведь плачу тебе, как целому управлению. Может, чутье потерял, а?

Серафимов смутился, опустил глаза.

— Налей стакашек, Илья… Чего-то мутит.

Трихополов просьбу выполнил, собственноручно нацедил гостю чашку крепкой медовой настойки из хрустального графина.

— Ну-с, чем порадуешь, Паша? Похмелиться заглянул или еще за чем?

Генерал выпил не поморщась, сделал глубокий вдох, похрустел яблоком.

— Фу-у… хорошо пошла… Спасибо. Сам бражку ставишь или кто помогает?.. Так вот, господин барин, человечка я достал, но опять вышла неувязочка.

Трихополов изобразил повышенное внимание.

— Человечек какой-то больно ухватистый, кровищи за собой тянет целу реку… На даче прятался у давнего дружка, некоего Башкирцева из Министерства путей сообщения. Заглянули к Башкирцеву, да живым уже не застали. В рабочем кабинете кокнули. С особым изуверством. Потешились душегубы всласть. Что любопытно, старикан в сущности безвредный. Чифирил помаленьку, не без этого, но ни с кем не конфликтовал… Я имею в виду, врагов у него намного поменьше, чем у тебя. Тебя, Борисыч, считай, вся Россия ненавидит, это солидно, а тут обыкновенная министерская крыса…

Умолкнув, Серафимов со значением поглядел на графин.

— Ну? — Микки наполнил чашку и себе капнул в рюмку.

— Ага… Благодарствуйте… Знатный первачок… Так о чем бишь я?

— Сабуров не мог никого убить. Он не по этой части.

— Тебе виднее… Значит, так, установили мы точки Башкирцева, и среди них дачка под Торжком. Я сам не поехал: далековато. Зыкова послал с хлопцами, но и туда припозднились. Там, правда, уже два трупака: некая Татьяна Соловейчик и неустановленная личность с паспортом на фамилию Мамеладзе. Документ фальшивый, да и харей трупак на Мамеладзе не тянет. И что любопытно, у бабенки башка расколота, как арбуз, а с Мамеладзе вообще умора. Кто-то его на вилы насадил, как ведьмедя… Если присовокупить побоище на хате Сабурова, получается чересчур кровавая картина, даже для цивилизованных рыночных отношений. Или я не прав?

Трихополов осушил рюмку, уточнил:

— Как на вилы? На какие вилы?

— На крестьянские… Но не с пятью, с тремя зубцами… Уж не знаю, кому понадобился такой садизм?.. Короче, дело запутанное. Разнобой. Концы с концами не вяжутся. Чего-то ты, господин барин, не договариваешь насчет святого доктора, который мухи не обидит, зато трупы стелет, как коврики. И силища-то какая! В липовом Мамеладзе по виду не меньше восьми пудов, дак его на вилы накололи, как бабочку.

— Ты же там не был.

— Зыков фоток нащелкал — вот, полюбуйся.

Передал фотографии, сам принялся за наливку.

Наслаждался жизнью. Сопел от удовольствия. Трихополов просмотрел снимки мельком. Немного задержался на крупном плане убиенной медсестры. Аппетитная была бабенка для тех, кто любит поспелее. Микки, бывало, перешучивался с ней. Одноклеточное животное, созданное для домашнего очага. Она кому могла помешать?

В одном безусловно прав генерал — история с Сабуровым обрастает какими-то загадочными подробностями и, складывалось впечатление, выходит из-под контроля. Этого Микки не терпел. Его мозг был устроен наподобие компактного компьютера со множеством рабочих режимов, но, если какая-то информация выходила за рамки полупроводниковых схем, мозг начинал искрить, разогреваться. Горе тому, кто волей или неволей становился причиной перенапряжения. Мозг-компьютер автоматически перенастраивался на уничтожение возникшей помехи. В гневе Трихополов становился тих и спокоен.

— Сколько еще нужно времени? — спросил у генерала.

— Немного. — Серафимов, осушив третью чашку, с облегчением закурил. Глаза прояснились, как от слезы. — День-два. С дачи он ушел на своей «Шкоде». Номера известны. Красного цвета. Я договорился с ментами. Машину пустят в «Перехват». Никуда не денется.

— Думаешь, у старика не хватит ума избавиться от тачки?

— Не имеет значения. И так наследил с избытком.

— Мамедов на тебя жаловался. Не умеешь работать в команде, Павел Ефимович. Пора бы привыкнуть.

Генерал вскинулся, удивленный.

— Шутишь? Мамедов — чурка двуглазая. Позавчера токо с дерева слез. Несерьезный разговор.

— А вдруг он тебя с доктором опередит?

— Бывает — и корова летает… Есть щекотливый момент, Илья. Старикан, конечно, трупы не сам кладет, кто-то с ним рядом ходит. И этот кто-то меня, честно сказать, беспокоит. Задержание может по-всякому обернуться. Тебе доктор обязательно живой нужен?

— Доктор — нет. Девку, которая к нему прилепилась, хотелось бы получить в нормальном виде.

— Ладно, получишь… Спасибо за угощение, барин.

— Спасибо, что навестил. Из цикла когда выходишь?

— Организм подскажет. Полагаю, не позднее завтра.

Трихополов проводил его до дверей, заглянул в туалет, облегчился. Пошел поглядеть, что с Кэтлин. Что-то подозрительно притихла. Девушка, свернувшись в кресле клубочком, смотрела мультики по видаку. Но не простые, с перчиком. Крутая штатовская порнуха. Трихополов не помнил, чтобы в доме водилась эта гадость. Спросил у нимфетки:

— Откуда взяла?

Ребенок умиляюще приложил пальчик к губам. Глазищи сияют оторопело.

— Погляди, папочка, только погляди! Зайчонок медведиху дерет. Гляди, гляди — бревнышко подставил, чтобы достать. Она малинку кушает. Ой, ой! Ну прикол!..

Трихополов полюбовался прогрессивным импортным искусством: действительно забавно. Это тебе не совковая тягомотина. Рисованные зверушки кувыркаются, а за душу берет. Постоял, плюнул, пошел в кабинет. Неурочный визит генерала добавил яду в давно скапливающееся беспокойство. Поневоле лезли в голову чумовые предостережения возлюбленной цыганки. С самого начала отнесся к ним скептически, и, видно, напрасно. Галина Андреевна имела привычку к преувеличениям, удобряла свои умозаключения мистической чепухой, но, к сожалению, слишком часто ее пророчества сбывались. И что же выходит в сухом остатке? Он, Трихополов, владыка подпольной империи, раскинувшейся от моря до моря, умевший использовать сотни самых разных людей (и были среди них такие орлы, не чета докторишке), на сей раз споткнулся на каком-то занюханном россиянчике, свихнувшемся на том, что он известный ученый? А что, если предположить, ну на одну минутку, что этот самый россиянчик давным-давно повел собственную, тонкую игру (все-таки гипнотизер) и сумел на одном из сеансов (лечил от невроза), используя приемы кодирования, незаметно подчинить его своей воле, а затем продиктовать решение с «Токсинором»? Бред? Может быть, бред. А может, и нет. Говорят же, не горой снесли голову, а соломинкой. Или: сломал шею, споткнувшись на арбузной корке. И потом, как отнестись к понятию «бред» в этой забытой Богом стране, где орды туземцев с промытыми мозгами сперва с фанатическим энтузиазмом намыливали гигантскую, чтобы хватило на шестую часть суши, веревку, а потом десять лет подряд дружно затягивали ее на своей коллективной мозолистой шее?

Он позвонил в Петрово-Дальнее, в загородное поместье. По «мобилу», который висел у цыганки в ухе, к его удивлению, никто не ответил. Перезвонил управляющему Сидору Ванькову, который после появления Галины Андреевны остался не у дел, но Трихополов не выгнал его на улицу из уважения к старым заслугам. Да и привязан был к туповатому мужику, бывшему инструктору ЦК КПСС, ибо тот воплощал в себе все лучшие черты словно возродившегося из пепла россиянского слуги-раба, воспетого классиками, этакого Савельича и Герасима в одном лице, но на новом историческом витке. Романтическая фигура, вызывавшая у Трихополова ностальгические чувства по утраченной старине. Служил Сидор не за деньги и не страха ради, а по чистому душевному устремлению и впадал в жесточайшую ипохондрию, если долго не получал от хозяина тумаков.

— Где цыганка, Сидор? — спросил с раздражением. — Опять на шабаш улетела?

Из невразумительного мекания и охания тугодумного служаки кое-как выудил, что Галина Андреевна собрала вещички (якобы загрузила целую «газель») и с раннего утра отбыла в неизвестном направлении. Для хозяина оставила письмецо, которое велела Сидору вручить не иначе как из рук в руки.

— Спятил, старый пердун?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — жалобно проблеял Сидор. — На коленях молил: дождись кормильца, свет Галина. Не послухалась. Какой я ей указ?.. Пнула тапкой в яички — и укатила. Ажно синим пламенем взвилась.

Трихополов несколько минут сидел, уставясь в стену, потом чертыхнулся и начал собираться за город. Отменил все встречи, назначенные на день, а также связался с Мамедовым и распорядился Галину Андреевну тоже пустить в розыск. С юмором подумал: скоро все от тебя разбегутся, Микки-джан, а это скверный знак.

Засомневался: не взять ли нимфетку с собой, и очень хотелось, но передумал. Мало ли что. Пусть лучше посидит взаперти. На экране забугорный мультик развернулся на полную катушку: неугомонный зайчишка теперь нацелился на совокупление со слонихой-мамой. Кэтлин от смеха вывалилась из кресла на коврик и, увидя Трихополова, захлопала от радости в ладоши:

— Папочка! Папочка! Ну приколище! Ой, умру!

Трихополов безжалостно вырубил волшебный ящик. Ошеломленная Кэтлин плаксиво затянула:

— Па-апочка! Ну пожалуйста! Еще чуть-чуть. Неужели тебе не интересно? Такой драйв!

— Интересно, — сказал Микки. — Но всему свое время. Мне надо уехать, останешься одна.

— Как это одна?

— Обыкновенно. Побудешь одна денек-другой. Жратвы полно. Будь поаккуратней, ничего не подожги.

У девочки глаза округлились от испуга.

— Папочка, ты что?! Не останусь, нет. А если меня украдут?

— Кто украдет? На улице охрана. Двери на запоре.

Вдруг завыла в голос, слезы брызнули ручьями.

— Не останусь! Не останусь! Не останусь… Отправь к Волчку обратно. Он лучше тебя, лучше, лучше!.. Он всюду брал с собой… У-у-у, противный папка!

Нагнувшись, Трихополов отвесил ей легкую затрещину.

— Возьми себя в руки, Кэт. Тебе же не десять лет.

Нимфетка прекратила рев, потерла ушибленное ухо, заметила глубокомысленно:

— Папочка больше не любит свою сосочку. Ну и пусть. Есть и другие папочки.

Что-то безумно привлекательное было в этом полузверьке, полуженщине, в этой незадачливой пылинке вселенной, и Трихополов искренне ее утешил:

— Папочка любит, не сомневайся, но истерики устраивать неприлично. Надо слушаться папочку.

— Ага, а вдруг придет серый дядька?

— Никто не придет. Зато папочка привезет подарок.

— Неправда. Папочка не вернется.

Она произнесла это с какой-то ледяной, взрослой убежденностью, от чего у Микки непривычно сжалось сердце. Он молча повернулся и вышел…

Через полтора часа приехал на виллу. В дом вошел мрачнее тучи, челядь рассыпалась по углам, никто не попался на глаза, кроме верного Сидора, но тому деваться некуда. В прихожей повалился на колени, взмолился:

— Не суди строго, барин! Не мог удержать, не мог. Она вона каку власть забрала, кто я ей?!

Взглянул в подслеповатые глазки трясущегося старика, подумал: убить дурака, да легче не станет. Коротко бросил:

— Давай записку.

Сидор подполз, протянул конверт с золотым тиснением, фирменный конверт «Токсинора» — ах ты сучка, любую мелочь использует, чтобы уколоть! Не удержался, пнул партийца коленом в грудь, тот обвалился на спину. Дурашливо замахал ручонками.

— Бей, барин, бей! Вины с себя не сымаю.

Поднялся в кабинет, тут тоже придраться не к чему: камин растоплен, пылает, на каминной полке графин с его любимым вишневым ликером, повсюду свежие цветы — грустные астры, голубоватые, пышные георгины. Расположился в кресле напротив огня, достал из конверта листок, исписанный бисерным, стремительным почерком. Говорят, по почерку можно определить характер, и это верно. Он держал в руках послание из ада. Некоторые буквицы в начале фраз зловеще дымились. Прежде чем читать, наполнил рюмку… «Досточтимый сэр, какая же ты все-таки сволочь! Я и раньше в этом не сомневалась, но вчера убедилась окончательно. Дело не в том, что ты клюнул на юную тварь, как старый щурек на новенькую блесну, а в том, что даже не удосужился позвонить…» — Трихополов оторвался от письма, отпил ликера, покатал вишневую горечь во рту, проглотил. Надо же, как быстро пронюхала! Но как? Откуда утечка?

Поставил рюмку и уже спокойно одолел послание, благо небольшое. «…Не подумай, Илюша, что во мне говорит бабья ревность, уязвленное самолюбие или что-то подобное. Нам ли с тобой обращать внимание на такую ерунду, как измена, предательство, малодушие и прочие милые слабости обыкновенных людишек, следующих лишь побуждениям животных инстинктов. Немногим избранным удается познать истинный ход событий и встать вровень с Творцом, созидающим как материю, так и дух. Каюсь, я полагала, что ты, Илюша, принадлежишь к этим избранным, поэтому заключила с тобой союз, но ты не оправдал моих ожиданий. По земным понятиям ты многого добился, но это не твоя заслуга: на поле боя, где полегли сражающиеся рати, а это и есть то место, где мы находимся, на этом поле самая благополучная фигура — удачливый, преуспевающий мародер. Илюша, ты не выдержал испытания на высшую духовную прочность и потому сходишь с дистанции вслепую, как это происходит со всеми теми, кого называют чернью, быдлом, народом. Дальше нам не по пути. Прости за словечко „сволочь“, вырвавшееся в раздражении. Конечно, ты никакая не сволочь, обыкновенная двуногая козявка, возомнившая себя победителем. Твоя фортуна вспыхнула на миг бессмысленным зеленым огнем и скоро бесследно угаснет. Адьё, дорогой! В близком будущем тебя с восторгом примут одноклеточные сородичи, над кем ты привык посмеиваться свысока. Наверное, ты не поймешь этих строк, но погляди внимательно в глаза новой подружке — и увидишь зеркальное отражение своего краха. Презирающая тебя, урожденная фон Бахен, таборная цыганка Жемчужная Галка».

Трихополов налил еще рюмку и, скривившись, выпил не смакуя. Он не огорчился, прочитав маразматическое письмо, да и не поверил, что его написала Галина Андреевна. Здесь какая-то мистификация, но и в этом ему не хотелось разбираться. Он вдруг почувствовал чудовищную усталость, как после изнурительной физической работы. Всю энергию жизни высосал открывшийся в затылке невидимый клапан. Возможно, так чувствует себя галерный раб, час за часом и день за днем под палящим солнцем погружающий весло в бесконечную водную гладь.

Она не могла написать такое письмо, потому что была кем угодно, но не сумасшедшей, а от дымящихся строк сквозило безумием. Ей не удалось его ни напугать, ни уязвить, если предположить, что она преследовала именно такую цель. А какую же еще? Письмо написала не та обворожительная дама, глубокомысленная и безрассудная, владеющая пророческим даром, у которой он часто засыпал на груди, убаюканный неодолимой силой чистого греха. Та, прежняя, умела угадывать желания партнера прежде, чем они рождались, а эта, с бисерным почерком, обернулась мстительной, зловещей фурией с неблагодарным нутром. Каждая строчка противоречила чувству, с каким была написана. Своей русалочьей булавкой с ядовитым острием она попыталась проткнуть его сердце, но только разоблачила себя. Избранники судьбы! Тебе ли рассуждать об этом, женщина? Как много пустых, ненужных слов, написанных ненавистью! Взбесившаяся псина, укусившая кормящую руку. Что ты можешь знать о человеке, который благодаря своему таланту, уму и воле поднялся из обыкновенных мелких спекулянтов, коим имя легион, на вершину, где царит скорбное безмолвие духа? Разве тебе известно, о чем думает такой человек, оставаясь наедине со своим торжеством? Да будь ты сто раз ведьмой и столько же раз вещуньей, все равно останешься алчной, ненасытной бабой, с подлыми уловками и змеиным язычком. Далеко ли надумала убежать, голубка моя? Послушаем, какие песенки запоешь, когда озорные хлопцы посадят тебя пышной задницей на добрый, заостренный осиновый кол? Не покажется ли тебе чересчур утомительным твое избранничество? Не надо быть ведьмаком, чтобы предсказать, что именно так и будет.

Преодолевая усталость, Трихополов набрал номер городской квартиры и с неожиданным томлением ждал, пока Кэтлин ответит. Услышав серьезный детский голосок, озабоченно спросил:

— Как ты там, малышка? Не соскучилась?

— Папочка, ты?

— Я же объяснил, по белому аппарату мог звонить только я… Так как наши делишки?

— Какие делишки?

— Чем занимаешься без меня? — Микки слегка повысил тон.

— Папочка не будет сердиться?

— Нет, говори.

— Кончила пять раз подряд, — с гордостью доложила нимфетка.

— Как это? — искренне удивился Микки. — Под видак, что ли?

— Вместе с зайчиком. — Девочка радостно захихикала. — Но мне уже надоело. Приезжай скорее.

— Тебе нравится это делать со мной?

— Еще бы! Папочка воняет, как бегемот. Я вся балдею. Полный кайф! Намного лучше, чем с Волчком. Знаешь почему?

— Почему?

— У него из ушей торчат антенны. Если сядешь верхом, обязательно уколешься.

— Ладно, жди… Пришлю за тобой кого-нибудь.

Несколько минут сидел, отрешенно улыбаясь. Ах как ты не права, Галина Андреевна! Вот оно настоящее, безобманное счастье — с белыми окнами в сад.

Вызвал Сидора, который вошел на полусогнутых, утирая рукавом кровавые сопли.

— А этого не люблю, — корил Микки. — Мог бы умыться, старик.

— Помилуйте, барин, — истово всхлипнул слуга. — Наша вина токмо кровью смывается. Мы понимаем.

— Не юродствуй, прошу… И так тошно.

— Ослобони, барин, от поганой жизни. Придави справедливой рукой. За великую радость почту. Или прости великодушно.

— Прощаю, прощаю, коммуняка осторожный… Распорядись насчет бани и обеда.

Старик просветленно вспыхнул.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие… Что касаемо этой дамочки цыганских кровей, позвольте заметить…

— Пошел вон! — цыкнул Трихополов, мгновенно взъярясь.

Не успел откушать еще рюмашку, засвербил «мобильник» в кармане. По нему могли обозначиться только доверенные лица, и он удивился, когда услышал незнакомый женский голос.

— Простите, это Илья Борисович? — В незнакомом голосе, шепчущем, будто ветерок в листве, какая-то заведомая обреченность.

Через секунду ему предстояло удивиться еще больше.

— Ну? — сказал холодно.

— Вас беспокоит Аня Берестова.

— Какая еще Аня? Откуда у вас мой телефон?

— Аня из «Токсинора». Помните, Илья Борисович?

Наконец-то, обрадовался Микки. На ловца и зверь бежит. И еще раз мысленно перекликнулся с цыганкой-дезертиршей: что, голубушка, не икнулось тебе?

— Слушаю тебя, Берестова? Чего тебе?

— Илья Борисович, у меня очень мало времени. Он может войти… Нам необходимо встретиться, простите за дерзость.

— Так в чем же дело? Приезжай.

— Не могу.

— Сабуров с тобой?

— Да, конечно.

— Он слышит наш разговор?

— Как можно, Илья Борисович?! — В шепчущем голосе испуг. — Если бы слышал…

— Берестова, скажи, где ты, я пришлю за тобой… Эй, Берестова? Чего молчишь?

Ему показалось, связь прервалась, но после паузы робкий голос снова возник с еще большим надрывом.

— Илья Борисович, я понимаю, в ваших глазах я преступница, но у меня есть некоторые сведения, некоторые бумаги… Надеюсь, когда их увидите, вы простите меня. А если нет… Я не хочу опять в психушку… Илья Борисович, это страшный человек. Он держит меня под наркозом.

— Хорошо. Что предлагаешь?

— Фрунзенская набережная, в пять часов. Там, где магазин «Саламандра». Его легко найти. Но вы должны прийти один. Это мое условие. В противном случае я приму яд. Мне уже все равно.

— Погоди с ядом, — усмехнулся Микки. — По-моему, Берестова, ты какую-то пакость затеяла. Как же ты сама окажешься на набережной, если тебя держат под наркозом?

— Я смогу. Я все продумала. Я улизну.

— С огнем играешь, Берестова. Я занятой человек.

— Речь идет не только о моей жизни, и о вашей, Илья Борисович. Иначе я бы не посмела.

— Вон даже как?

— Честное слово. Сами убедитесь… Вы придете? Скорее… Больше не могу говорить.

— Приду, — сказал Трихополов. — Ровно в пять. Жди.

В трубке щелкнул отбой. Трихополов расслабился и позволил себе сигарету. Ситуацию он расценил как простейшую одноходовку. Никакой ловушкой тут и не пахло. Девчушка запуталась, психически сломлена — и пытается выторговать себе лишний денек под солнцем в обмен на какую-то ценную, с ее точки зрения, информацию. Заодно сольет и Сабурова. Это нормально. Ах, Ванюша-дурачок, как же тебя бес попутал связаться на старости лет с молоденькой интеллектуалкой! Финита ля комедия. Слышишь, Галина Андреевна?

Но на набережную все же придется съездить.

ГЛАВА 7

Сидоркин избавился от «Шкоды», не доезжая до Москвы. Остановился на сороковом километре возле ресторана «Русская изба», где шло ночное гулянье и на стоянке было припарковано десятка два всевозможных иномарок, походил среди машин, прикинул обстановку, а потом, ничего не объясняя, попросил профессора с Аней пересесть в черный БМВ с мигалкой, который отомкнул в мгновение ока какой-то железякой на брелке. Этим же, видимо, специальным воровским приспособлением тачку и завел.

Сабуров с Аней подчинились беспрекословно, слишком были под впечатлением дачного происшествия, только Аня вяло поинтересовалась:

— Это разве ваша машина, Антон?

— Не совсем, — уклончиво ответил Сидоркин. — Скорее это общественный транспорт.

Он тоже был подавлен, а главное, физически вымотан до предела. Бессонное многосуточное бдение, а также чудовищный выброс энергии, когда насадил чудовище на вилы, привели его в такое состояние, что он действовал почти бессознательно, как подраненное животное, уходящее в чащу, заметающее следы. И лишь на донышке усталой души коптился лукавый огонек торжества. Он все же выследил, одолел врага, хотя при всей своей самоуверенности плохо представлял, каким боком выйдет ему эта победа.

Около двух ночи приехали в Сокольники, к стоящей на отшибе, почти вплотную к лесу, девятиэтажке. Вскоре очутились в двухкомнатной квартире на пятом этаже, обставленной так, будто хозяева недавно съехали и второпях забыли прихватить несколько малоценных вещей: сколько-то стульев, раскладушку, письменный стол без ящиков, железную кровать с матрасом — и кое-что из кухонной утвари. Однако, чувствующий себя здесь как дома, Сидоркин отворил дверь в кладовку и показал Сабурову комплекты постельного белья и — на верхней полке — картонный ящик с консервами. Сказал, что отгонит машину, потом поспит несколько часов и вернется только наутро.

— Я же в отпуске, — напомнил. — Имею полное право вздремнуть.

— Вам это необходимо, Антон, — подтвердил Сабуров. — Кстати, чья это жилплощадь? Тоже общественная?

— Ведомственная точка. Никто вас не побеспокоит, не волнуйтесь.

Он уже убегал, но на пороге в нем вспыхнула искра сыщицкого азарта.

— Иван Савельевич, кто это все-таки был? С точки зрения науки?

— Завершающее звено эволюции, — просто ответил профессор. — Рыночный мутант. Дальше цепь обрывается.

— Зачем ему понадобилась Берестова?

— Учились вместе. Общие воспоминания. Пятерка за контрольную по математике. Школьный бал. Все это манит иногда.

Сидоркин вполне удовлетворился ответом. Он и сам предполагал что-то подобное. Профессор задержал его еще на секунду.

— Антон, ваш отпуск долго продлится?

Майор понял с полуслова.

— Это неважно, Иван Савельевич. С завтрашнего дня я к вашим услугам. Мне нравится с вами работать.

— Спасибо, — поблагодарил профессор.

Аня где села, там и уснула: на стуле, с опущенной на грудь головой. Сабуров смотрел на нее с грустью. Она еще слишком слаба, а назавтра ей предстоит тяжелейшее испытание. Откладывать нельзя, он это сознавал. Промедление смерти подобно. Впрочем, ее способность к психической регенерации намного выше, чем он предполагал вначале. Девочка из тех, кто гнется, да не ломается. Сегодня она опять это доказала. Ее психика обрела навык наглухо отключаться от любых сигналов извне: иногда это единственный способ выжить.

Разбудил ее, бережно сжав теплую ладошку.

— А-а? — Глубокая синева глаз сразу распахнулась во всю ширь. — Прости, Иван, я, кажется, задремала? А где бесстрашный майор?

— Уехал. Тебе кланялся… Хочешь сразу лечь или сперва в душ?

— А где мы?

— В гостях у Сидоркина. На конспиративной квартире.

— Тогда душ, если не возражаешь.

Проводил ее в ванную, где нашлось чистое махровое полотенце, и мыло, и шампунь, и зубная паста. Помог раздеться, Аня совершенно не стеснялась.

Пока она принимала ванную, собрал на кухне чай, открыл банку тушенки. В доме не оказалось ни кусочка хлеба, зато в кухонном шкафчике обнаружил пачку галет и половину бутылки водки. Аня пришла из ванной заново расцветшая. И сна ни в одном глазу. За столом просидели долго — и водку допили, и тушенку с галетами слопали за милую душу. Болтали в основном о разных пустяках, как будто и с дачи не съехали. Да и что такого особенного случилось: подумаешь, два новых трупа… По нынешним временам это даже не событие, а всего лишь, возможно, повод для мелкой заметки в бульварной газетке под каким-нибудь веселым заголовком вроде того, что «Еще двоих кокнули». Татьяну Павловну, конечно, безмерно жаль. Необыкновенная, прекрасная была женщина, сумевшая пронести трепетную любовь сквозь многолетнюю разлуку. И при этом, как заметил Сабуров, толковый медицинский работник. Оба знали, что смерти в том виде, какой ее представляли люди в допотопные дорыночные времена, то есть в печальном обрамлении ритуала, в безутешном горевании родных и знакомых, давно не существует, а на том свете незабвенной Татьяне Павловне, разумеется, будет лучше, чем здесь. Им всем будет там намного лучше и спокойнее.

Поговорили немного о Корине. Аня не могла понять, как с ним могло произойти такое, почему он стал убийцей, маньяком и вампиром. В школе он был одним из самых приметных мальчиков: предприимчивый, дерзкий, решительный, остроумный. С ярко выраженными задатками новорусского бизнесмена. Дитя видака и компьютера. В младших и старших классах нашлось бы немало девочек, которые почли бы за великую удачу с ним сойтись. Деньжата у него водились, и он не был жмотом. Однажды положил глаз на Аню, но между ними ничего не было. Аня не помнила подробностей, слишком много воды утекло, но причина скорее всего была в ней, а не в нем. Он красиво ухаживал, сводил в дорогой шалман, но она была романтической дурочкой с книжными представлениями о жизни и мечтала встретить человека, который отвечал бы именно этим представлениям. Не хотела размениваться по мелочам. Десять лет назад такие девицы еще не все повывелись. Расстались они без обид, она точно помнит. Она понятия не имела, почему он к ней опять потянулся, когда стал вампиром.

— Ты мудрый человек, Иван Савельевич, может, объяснишь?

Объяснение у Сабурова было, вернее, одно из возможных объяснений. Он полагал, что все, случившееся с Кориным, входит в понятие, которое условно можно назвать «феноменом перевоплощения». Дело в том, что в измененной среде обитания, какой является их нынешняя реальность, человек с традиционным генетическим кодом, запрограммированный на выживание в строго определенных социальных условиях, либо ломается и погибает, либо постепенно обретает новую сущность, как бы противоречащую прежним видовым признакам. Используя пример с растительным миром, можно представить, что, допустим, взбалмошный садовник привил к яблоне ананасный подвой, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. В конце концов переборет яблоня или ананас, но при правильном уходе дерево способно дать плоды-уродцы, обладающие свойствами и вкусом того, и другого, и третьего — неизвестно чего. Некоторые измененные люди, нарушившие вековые моральные табу, не погибают, но и не обретают иную сущность, а застревают где-то в середине цикла, что, по-видимому, произошло и с Кориным. Утратив прежние видовые устои, он не воплотился до конца в свою противоположность, ему не хватило какого-то маленького усилия, чтобы перешагнуть из стадии гомо сапиенса на уровень гомо экономикуса, и он стал обыкновенным оборотнем, как бы наивно это не звучало. Со вспыхнувшим в нем влечением к бывшей однокласснице дело обстоит еще проще. Воспоминание о своем человеческом «я» в оборотне не исчезает, манит, подобно церковной свече, и, вероятно, Аня была одним из таких нестираемых временем маячков — вот его и потянуло. Как на родину.

— И что он хотел со мной сделать?

— Трудно сказать. Сознание у мутантов зыбкое, неопределенное. Все желания расфокусированы. Они сами не знают толком, к чему стремятся.

— Значит, сумасшедшие?

— Отнюдь. В их поведении всегда есть определенная логика. Только не наша, не человечья. Если ее постичь, сама станешь такой же. К ним вообще опасно приближаться. Да погляди на наших знаменитых реформаторов. Разве они сумасшедшие? Хотя с точки зрения базовой общечеловеческой нравственности, конечно, все их деяния безумны. И по внутреннему посылу, и по результату.

Аня задумалась, рассеянно следила за медленным движением чаинок в чашке.

— Как же отличить мутанта от человека?

— Как раз это нетрудно. Мутант абсолютно лишен чувства сострадания. Он полый внутри. Совершенно не реагирует на чужую боль, поэтому к чужой жизни относится как к чему-то несущественному. Поговори с ним минуту — и сразу поймешь. От него тянет могилой… Анечка, пора спать. Завтра — очень трудный день.

— Уже завтра?

— Да.

— Ты обязательно хочешь, чтобы я это сделала?

— Увы.

— Но мы правда уцелеем?

— Я же тебе обещал.

После телефонного разговора с Микки Маусом, который Сабуров контролировал, он еще раз подробно ее проинструктировал. От Ани требовалось лишь одно, чтобы она не вышла за рамки сценария. Все просчитано по фразам, по звукам и, как выразился Сабуров, по психосоматическим импульсам. Кое-какую технику, необходимую для операции, раздобыл майор Сидоркин. Миниатюрный радиопередатчик, выполненный в виде черной пластиковой розочки, он закрепил Ане под лацканом ее кожаной куртки, а тончайшие усики вывел в пуговичный проем. Розочка была настроена на прием, и, чтобы перевести ее на передачу, достаточно легкого прикосновения, но все равно это была самая уязвимая часть снаряжения. Если Микки заподозрит неладное, девушке не поздоровится, однако совсем без риска в подобных делах не обойтись. Работал приемник безупречно: звук перетекал в Анино ухо, словно струйка воздуха. Еще Сабуров передал ей редчайшую для россиян монету, серебряный доллар, который с этой минуты она должна постоянно сжимать в левом кулачке: Микки увидит его лишь в последний момент. Фетиш подсознания.

Когда все было готово, профессор попросил Сидоркина выйти на кухню и, с тяжелым сердцем, погрузил девушку в сон. В классическом смысле это не был сеанс гипноза, скорее легкое, одноразовое внушение, но необходимость прибегнуть к нему угнетала Сабурова больше, чем все остальное. Как и радиопередатчик, это такая деталь, без которой план не мог сработать. К слову, Сидоркин не заметил в девушке никакой перемены, разве что ее улыбка приобрела какой-то детский, доверчивый оттенок.

До Парка культуры довезли Аню на бежевой «десятке», почему-то с подмосковным номером (очередная машина Сидоркина), дальше ей предстояло идти пешком, на виду у всей Москвы.

— Не тушуйся, Анна Григорьевна, — подбодрил майор. — Мы у тебя на хвосте.

Сабуров поцеловал ее в щеку, поправил упавшую на лоб пепельную прядь.

— Помнишь слова?

Аня кивнула. Глаза полыхнули синим, драгоценным огнем.

— Не волнуйся, Иван. Не подведу.

Она была в порядке. Она ему верила. У него сердце сдавило тоской. Прощание, всегда прощание, вечное прощание…

Они оба глядели ей вслед из машины. Походка легкая, летящая. Не оглянулась, как было и велено.

— Повезло вам, Иван Савельевич, — с ноткой зависти заметил Сидоркин.

— Как знать… — отозвался Сабуров.

Денек был пригожий, с бабьим летом в крови. Небеса синие, будто промытые. Трихополов увидел ее издали и сразу определил: она. Он стоял почти у самой воды, в начале каменных ступеней. Четыре машины сопровождения охватывали площадку полукольцом. Там лучшие бойцы Мамедова. Кто бы за девицей ни увязался, снимут как пылинку с ладони. Но — строгий приказ: без сигнала ни шагу. Опасности он не чувствовал, но как-то было непривычно зябко на душе. Он попытался понять, в чем причина. Конечно, вся история с «Токсинором» неприлично затянулась для рутинной коммерческой сделки, но, кроме того, было в ней что-то унизительное для него лично, что-то карябавшее самолюбие. Взбунтовавшийся плебей Сабуров, персонаж из театра россиян-марионеток, решивший почему-то, что имеет права диктовать свои условия; казенная девка, по недосмотру выпорхнувшая на волю; и тут же безобразная выходка цыганки, отплатившей за добро, которое он для нее сделал, наглым письмом с невнятными истерическими угрозами, — и все это вместе, накопясь, занижало его личностный статус, опускало в мир примитивных, недостойных его положения страстей. С другой стороны, успокоил себя Микки, все, что происходит, всего лишь часть грандиозного спектакля, который он сам сочинил и поставил на подмостках этой суки-страны, любую сцену он может переписать по собственному капризу заново, сменив одних актеров на других. Игра в человеков. В жизнь и смерть. Восхитительный театр абсурда Так чего огорчаться, если в одной из мизансцен по вине нерадивых помощников покосилась декорация? Это беда поправимая…

Девушка приближалась медленным шагом, осторожно обходя лужи и тоже заметила его издали. Трихополов оценил плавную грациозность ее движений. Для того чтобы молодой женщине соблазнить, свести с ума старика, вполне достаточно одной такой изысканно-звериной пластики, возбуждающей похоть в недрах костного мозга, но доктор Сабуров, как ни крути, не совсем обыкновенный человек. Самый мощный физиологический импульс вряд ли воспламенил бы его до такой степени, чтобы он натворил все те глупости, которые сумел натворить. Наверное, есть в полоумной блондинке, прошедшей огни и воды, еще какая-то сокровенная загадка, которая его зацепила. Трихополов не собирался ее разгадывать. Ему хватило заглянуть в ее глаза, чтобы понять: эта крошка отжила свое.

— Где же бумаги? — спросил он с досадой, не здороваясь и не уточняя: она ли это или не она?

— Господин Трихополов?

— Господин, господин… Давай бумаги, говорю, и скажи, где Сабуров. Больше от тебя ничего не требуется.

— Бумаги здесь. — Аня прикоснулась к груди и переключила приемник на передачу. Монету сжимала в кулачке. Все по инструкции. Чувствовала она себя прекрасно.

Мужчина, похожий на чертика из табакерки, не внушал ей не то что страха, но даже особого любопытства. Но раз Иван Савельевич считает, что в нем заключено абсолютное зло, значит, так и есть.

— А что вы хотите с ним сделать?

— С кем?

— С доктором Сабуровым?

— Тебе что же, жалко старика?

— Он не старик.

— Ах даже так?

Трихополов уже составил о ней мнение: миловидное личико, но таких по Москве сотни тысяч, робкий голосок, скрывающий бездну полуосознанных желаний, нежная кожа, электрический блеск глаз, вероятно, с кокаиновой подзарядкой, — а в общем ничего такого, за что можно зацепиться и сказать: есть изюминка, есть! Бледное создание, из тех, которые мечтают лишь о богатом, добром спонсоре и давно запутались в трех соснах. Что же все-таки мог разглядеть в ней хитроумный докторюга, чего он, Микки, считающий себя знатоком женской натуры, не видит? Может, какие-то чисто постельные штучки?

— Нехорошая девочка, — пожурил он. — Не о дряхлом полюбовничке тебе надобно думать, а о себе. Сколько преступлений — уму непостижимо! Так тебе и этого мало. Ладно, убийства — это можно понять и простить, но ведь ты меня обидела. Спуталась с человеком, который строит мне козни. А-я-яй, как неосмотрительно…

Взгляд у Ани прояснился, и в нем возникло ровное синее пламя. Это насторожило Трихополова.

— Илья Борисович, можно спросить?

— Только коротко.

— Зачем вам все это? Моя жизнь и жизнь Ивана Савельевича? Если ради денег, то ведь вы наворовали уже столько, что ваши дети, если они есть, все равно не успеют потратить.

Трихополов не удивился: как ни странно, чего-то подобного от нее ожидал. Ответил так, как ответил бы, наверное, самому себе на этот довольно простой вопрос:

— Я игрок, глупенькая. Но играю по ставкам, которые выше твоего разумения.

Огонь в ее глазах сверкнул и погас, будто спираль перегорела. Он невольно оглянулся по сторонам: пустая набережная, четыре машины с охраной, готовой по мановению его руки превратиться в вооруженный вихрь, — откуда же беспокойство? Откуда вдруг возникла убежденность, что происходит нечто непредвиденное, неподвластное контролю? Охрипшим голосом произнес:

— Где Сабуров? Отвечай немедленно! Или я…

Не успел договорить. Ничего не изменилось вокруг, но он кожей ощутил присутствие старца. Девушка улыбнулась ему как-то отрешенно.

— Гуси полетели! — пробормотала странным, механическим голосом, будто робот. Открыла ладонь — и серебряный доллар причудливо вспыхнул под лучами уходящего солнца.

Трихополов очарованно уставился на монету. Протянул руку.

— Дай мне! Дай, стерва! Это мое!

Аня размахнулась и швырнула серебро в реку — насколько хватило сил.

— Вы же знаете, что делать, Микки?

О да, конечно, он знал. В этот роковой миг вся Америка, весь просвещенный Запад смотрели на него влюбленными очами. Поганая россиянская сучка, как она посмела! Раздраженно сопя, Трихополов начал раздеваться. Аккуратно сложил на парапет подбитое мехом пальто за три тысячи баксов, костюм за полторы, бежевую рубашку и голливудский галстук, а также эластичные трусики телесного цвета, подарок Галины Андреевны, невероятно ее возбуждавшие. Поставил рядышком штиблеты, сделанные по индивидуальному заказу голландской фирмой «Росткок», клепающей кожаную обувь для королевских семей. На Аню не смотрел: она была ему противна. Богохульства о нее не ожидал.

Раздевшись догола, Трихополов спустился по ступенькам, потрогал воду пальцем ноги — ничего, теплая! — смело шагнул и поплыл, мощно раздвигая реку, как Чапаев в одноименном фильме. Из машин высыпала братва, оторопело наблюдая за загадочными действиями босса. Аня поднесла ладони к лицу, не желая ничего больше видеть.

Трихополов отплыл метров на десять — и нырнул с открытыми глазами. Видимость под водой была хорошая, это его обрадовало. Значит, неправду писали, что вода в Москва-реке давно превратилась в мазут. Сквозь желатиновую толщу он отчетливо различал серебряное мерцание, будто луч света в темном царстве. Сабуров хотел его наколоть, подпустил к нему лазутчицу, но он, Микки, опять оказался победителем и сейчас сорвет главный в своей жизни куш. Еще одно небольшое усилие, еще одно… Уже на пределе человеческих возможностей подгреб к заветному светлячку, примерился хватить доллар зубами, открыл рот — и все серебро мира вспениваясь и бурля, хлынуло в его легкие. Мгновение сбывшейся мечты. Как глубоководная рыбина, Трихополов перевернулся брюхом вверх и блаженно затих.

На бешеном форсаже на каменную площадку выпрыгнула бежевая «десятка». Сидоркин наполовину вывалился из салона, замахал руками, по-командирски гаркнул:

— Чего глазеете, пацаны?! Вызывайте водолазов! Звоните Шойгу!

Среди обалдевших охранников началось хаотичное движение: кто-то побежал к реке, кто-то — в противоположную сторону. Кто-то бессмысленно вопил в «мобильник»:

— Хозяин утоп! Падлой буду!

Аня забралась в салон на переднее сиденье. Все еще завороженно повторяла как заклинание:

— Гуси полетели! Гуси полетели! — Но едва машина вырулила на проспект, успокоилась. Спросила у Сидоркина: — Это сон или явь?

— В философском смысле, — отозвался Сидоркин, — вся наша жизнь есть сон. Феликс Дзержинский.

— Надо же… — вежливо удивилась Аня.

Еле-еле плелись по кольцу. Никто их не преследовал. Ане хотелось поскорее увидеть доктора. Он ее обязательно похвалит. Сидоркин словно услышал, о чем она думает. Солидно кашлянул:

— Великий человек наш Савельевич… К нему под горячую руку лучше не попадать… Он кем тебе приходится, я толком не понял?

— Он мой муж, — с достоинством ответила Аня.

Content

Анатолий Афанасьев
Мимо денег

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДЕМОНЫ ЛЮБВИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЭДЕМ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВИРУС СМЕРТИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7