Елена Раскина, Михаил Кожемякин

Первая императрица России. Екатерина Прекрасная

©Раскина Е.Ю., Кожемякин М.В., 2013

©ООО «Издательство «Яуза», 2013

©ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая. Невеста Петра Великого

Глава 1. От Марты к Екатерине

Была доброй, а стала злой. И сама не заметила, как это случилось. Нет, конечно, заметила – по укоризненному взгляду пастора Глюка, который все чаще был предназначен именно ей, Марте, ставшей Екатериной Алексеевной, невенчанной женой царя Петра. Теперь пастору многое не нравилось в своей бывшей воспитаннице. Не нравилось, каким резким стал ее голос, с тех пор как она научилась повелевать. Не нравилось, что она овладела наукой власти и эта наука сделала ее волю твердой как сталь, а сердце – сковала льдом. Но как могло быть иначе, если она, Марта Скавронская, оказалась здесь, в России, и не просто в России, а при царском дворе, а ее спутник жизни, государь Петр Алексеевич, обладал в равной мере – и великими добродетелями, и великими пороками!

Марта начинала терять уважение к себе. И все думала, что встреть ее, такую, Йохан Крузе, отважный шведский солдат, ее первый муж, то он отшатнулся бы от своей любимой, не узнал бы мариенбургскую милую и нежную девочку в этой величественной, одетой в пышную робу женщине с холодным и усталым взглядом. Это ведь не Марта, а Екатерина ожесточилась и устала, это Екатерина почти что разуверилась в человеческой доброте и благородстве… Какая может быть доброта в этот жестокий век и в этой холодной стране, где постоянно мерзнет не только тело, но и душа и где сам царь часами сидит в Преображенском приказе вместе со зловещим князь-папой Федором Юрьевичем Ромодановским и наблюдает за чудовищным зрелищем пыток?!

Впрочем, Россия была разной и внушала по отношению к себе не только недоуменную отстраненность, нелюбовь или страх, но и уважение. А порой Екатерина чувствовала к этой странной и непонятной земле даже признательность. Все-таки эти заснеженные пространства были не только местом ее плена или изгнания: здесь она встретила и восхищение, и дружбу, и любовь. Она была обязана России любовью царя Петра – пусть двоякой и смешанной с гневом, но все же – любовью. Конечно, Петр любил ее не так, как Йохан, да и в ее собственных чувствах к российскому самодержцу не было терпкой нежности первой любви. Но все же они с Петером были нужны друг другу, они понимали друг друга, как никто, и лишь она, подобно новой Эсфири, могла смягчать гнев этого российского Артаксеркса. Марта-Екатерина порой вспоминала о том, что у Петра была жена, Евдокия Федоровна, и сейчас эта бедная женщина томится в суздальском Покровском монастыре.

Темное это было дело да страшное: при одном имени Евдокии Лопухиной Петр Алексеевич впадал в гнев и ярость! Видно, не так все просто с этой царицей-мученицей, думала Екатерина, видно, и в самом деле братья да родственники Евдокии против Петра злоумышляли да и сама она Петра Алексеевича не любила, а может, и к другому кому всем сердцем тянулась… Теперь не узнаешь, а Петр и не расскажет, в гнев впадет да и только… Люди про суздальскую мученицу разное говорят – одни хвалят, до небес превозносят, а ее, Екатерину, хулят, «походной женкой» называют. А другие, напротив, считают, что только ныне, в лице бывшей ливонской пленницы, обрел Петр Алексеевич подругу верную, преданную.

Петр заразил Марту-Екатерину присущей ему бурной жаждой деятельности. Этот человек, казалось, каждую минуту был чем-то занят и никогда не уставал. Царь интересовался всем, и не только внутренней и внешней политикой, как и подобает государю, но и множеством ремесел и искусств – от кораблестроения и токарного или граверного ремесла до «морских картин» голландских мастеров.

Царь был и плотником, и корабельщиком, и инженером, и кузнецом, и гравером, и солдатом, и офицером. Петр действительно не жалел за Россию трудов – ни своих, ни чужих. Этот титан не понимал и не хотел понимать человеческой усталости. Не принимал в расчет, что люди могут думать о чем-то другом, кроме великих свершений. Не признавал ни за кем права на ошибки, слабости и лень. Но он трудился! Трудился, как никто другой. И уже один этот нечеловеческий, титанический труд во имя новой России – просвещенной, процветающей, талантливой, европейской – не только оправдывал, но и возвеличивал Петра Алексеевича в глазах современников и потомков.

Петр всюду поспевал, ходил семимильными шагами, и Екатерине велел являться всюду: танцевать на ассамблеях без устали, пока голова не закружится и ноги держать не перестанут, на всех царских приемах быть любезной хозяйкой и первой красавицей, всем улыбаться, улыбаться без конца, но в улыбке сохранять царственное величие…

Он всему ее учил: как высоко держать подбородок, как подавать руку для поцелуя придворным, как не терять достоинства ни при каких обстоятельствах… Хотя она и сама многое умела: сказалась наука пасторши Глюк, урожденной Христины фон Рейтерн. Царь одевался просто и в манерах не церемонился, а Екатерине велел блистать, сиять, словно усыпанная алмазами орденская звезда.

– Женское назначение какое? – спрашивал он. И, как обычно, не дождавшись ответа, объяснял сам, словно нерадивой ученице. – Думаешь, только мужей ублажать да детей рожать? Этого я довольно насмотрелся. Так у нас на Руси раньше было, а нынче не будет… Да и мне вторая Дунька-дура не нужна. Женщина должна блистать… Как я в Версале видывал… Ты в Европе родилась, сама знать должна, как вельможные дамы блистают! Или вон хоть у сестры моей Натальи Алексеевны поучись!

– Я училась у пасторши Глюк, урожденной фон Рейтерн… – объясняла Екатерина.

– Слыхал я про Рейтернов. Они Паткулю, другу благородному моему, живот за меня положившему, родственники… – говорил Петр. – Но и у сестры моей науку пройди. Наталья – умница-разумница, многих заткнет за пояс.

В походы, правда, царь ее брать не хотел. Но в Прутский поход взять с собою все же решился, наверное, чтобы показать стране и войску новое положение этой необыкновенной женщины при своей особе – положение будущей жены великого государя. Просто и строго велел ей следовать за ним, хотя и знал, что Екатерина была на сносях.

– Смотри, Катя! – пригрозил Петр. – Наследника не убережешь, с тебя спрос будет….

– А ежели девочка родится? – осмелилась спросить Екатерина.

– Тогда придется девку на царство ставить… – мрачно заметил царь. – Но не смирится с этим Русь! Бабы у нас никогда не правили…

– Но ты же сам, Петруша, сказал, что женщина должна сиять. Где же нашим дочкам сиять, как не на троне?

– Ты меня на слове не лови, Катя! – сердился царь. – Ты мне сына рожай. А то больно остра на слова стала…

* * *

Но было и другое – зловещие застенки Преображенского приказа, где Петр часами сидел вместе со страшным, внушавшим трепет и русским, и иностранцам, верховным пыточных дел мастером князь-папой Федором Юрьевичем Ромодановским. Екатерина спрашивала у Петра после, когда он возвращался с пятнами чужой крови на рукавах и вопросительно заглядывал ей в глаза, как будто искал оправдания: не по-царски ли будет помиловать всех этих несчастных. Но на такие вопросы царь обычно сердито отвечал: «Не твоего ума это дело, Катя! Пытает Ромодановский врагов моего дела, которые, умри я, все мои начинания сокрушат и обратно, в медвежью берлогу, Россию загонят. А я, пока жив, того не позволю».

– Разве, Петруша, злом зло искоренишь? – сомневалась Екатерина.

– От пастора своего таких слов наслушалась? – гневно спрашивал царь, брал Екатерину за подбородок и пытливо заглядывал ей в глаза.

Пастор Глюк действительно часто говорил Марте-Екатерине, что, искореняя зло злом, только множишь страдания и боль этого мира, но эта простая истина и в самой Екатерине сидела крепко, как заноза.

– Своим умом дошла… – гордо сказала Екатерина.

– А известно ли тебе, Катя, сколько на меня покушений было? – спрашивал царь. И, не дождавшись ответа, отвечал сам. Он любил отвечать за других.

– Почитай, двадцать… Вот такие же, коих ты жалеешь, покушались. Ты что же, моей смерти хочешь, Катя?

– Упаси Бог, Петруша!

– Тогда молчи и в дела мои с Преображенским приказом не встревай.

– А если ты, государь, невинного осудишь и пытать прикажешь?

– Тогда невиновность его докажи, Катя. И не слезами бабьими. Слезы что? Водица. Ты мне дело говори! Если дело скажешь, может, и помилую. Мне добрые люди для большого дела нужны. Россию строить. Державу европейскую. Сам за Россию трудов не жалею, и другие пусть стараются!

* * *

И все же пребывание в России, да еще и рядом с государем, в этой странной, непонятной, порой – абсурдной, но в то же время таившей в себе необъяснимую силу притяжения стране, оказалось для Марты-Екатерины тяжелым испытанием, крестом не по силам. Хотя, говорят, каждому Господь дает крест по силам… Но тогда Господь или слишком высокого мнения о ее, Марты, возможностях, или ее дух и тело крепче и выносливее, чем она сама полагает. Россия переворачивала вверх дном все представления Марты о логике, разумном, правильно устроенном течении жизни, о причинах и следствиях вещей и событий, наконец – о любви. Здесь порой любили, словно ненавидели, и ненавидели, как любили. Царь, без спору, любил Россию и вверенный ему Господом народ, но любил так неистово, что любовь эта порой напоминала ненависть.

Впрочем, невенчанная подруга Петра слишком хорошо его понимала. Петр воспитывался под влиянием боярина Артамона Сергеевича Матвеева, приверженного к Европе и европейским ценностям. И российскому самодержцу слишком тяжело было видеть, что движение России в Европу, которое он замыслил, встречает не только поддержку, но и сопротивление. Точнее, сопротивления бывало порой слишком много – гораздо больше, чем рассчитывал царь и чем могли предположить его советники и сторонники. Петр опирался на тех, кто, подобно ему, устал от русской косности и тяжести, на тех, в ком горел огонь неуемного делания, постоянного преобразования, совершенствования себя и мира. Эти люди были устремлены вперед, им было скучно и тяжело, порой – просто непереносимо, в старой, удельной, отставшей от Европы Московии, и именно в них царь видел тех, ради кого он тащит в гору свой бесконечно тяжелый воз. Впрочем, Петр надеялся, что и другие – те, что были пока его противниками, потом, со временем, может быть, даже после его смерти, поймут, как прав он был, принуждая их идти вперед.

Что же будет, если железная воля царя ослабнет? Тогда, думала Екатерина, Русь вытряхнет обратно, в Европу, всех призванных царем просвещенных или не особенно просвещенных иноземцев, а заодно и тех русских, кто перенял их свободный и склонный к наукам и просвещению дух. Тогда с ней, Мартой-Екатериной, и с подобными ей невольными или вольными гостями России могут поступить, как стрельцы поступили с лекарем покойного царя Феодора Алексеевича, Даниилом фон Гаденом. Петр рассказывал, что его утопили в Москве-реке во время Стрелецкого бунта в мае 1682 года, во времена юности царя. Лекарь был ни в чем не повинен, да и подобные Марте-Екатерине невольные или вольные гости России тоже ни в чем не повинны, но что их ждет в этой непредсказуемой стране – Бог весть! И это ощущение неизвестности и таившейся в воздухе смутной угрозы сводило Марту с ума.

Она ведь шутя говорила тогда, в Мариенбурге, за длинным дубовым столом пастора Глюка, что станет новой Эсфирью, женой грозного азиатского владыки Артаксеркса. Но все сбылось: и она теперь вынуждена играть ту роль, на которую лишь шутя посягала. Играть вдохновенно и страстно – иначе все равно нельзя. В комедиальной хоромине, именуемой высшим обществом России, сидели новые зрители и выжидающе смотрели на нее. Она, Марта-Екатерина, видела их всех, своих нынешних зрителей. Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев словно говорил: «Ну же, девочка, давай, докажи, что я в тебе не ошибся!» Меншиков смотрел на нее восхищенно, но в то же время лукаво и с вожделением. Он как будто хотел сказать: «Ну же, Катя, красавица, умница, я всегда в тебя верил! Ах, если бы тебя не украл у меня наш батюшка-царь!» Но главным из новых зрителей был сам Петр Алексеевич. И именно перед ним ей пришлось играть вдохновенно и страстно и в то же время усердно и старательно. Насколько хватало таявших сил…

Петр свято верил в силу и величие народа российского, в то, что имя россиянина может быть символом ума и таланта, а не лени, косности, воровства и раболепства. Царь часто засыпал прямо за столом, в своем кабинете, среди бумаг, чертежей, очиненных перьев, срочных депеш, книг… Однажды Екатерина вошла к нему в кабинет поздно ночью. Это было в Петербурге, Петровом Парадизе, в недавно построенном по проекту Доменико Трезини Летнем дворце – довольно скромном двухэтажном здании из четырнадцати комнат. Петр не любил роскоши – ни в быту, ни на приемах. Государь считал, что сиять должна Россия, не он! Екатерина вошла еле слышно, задула стоявшую на столе свечу, чуть задержалась, нежно провела рукой по жестким, курчавым волосам спящего.

– Ты устал, Петер… – прошептала она. – Ты очень устал…

Спящий вздрогнул, проснулся и поднял на нее еще мутные от сна глаза.

– Что ты, Катя? – спросил Петр. – Баюкать меня пришла? Точно дитя малое? Подожди, рано еще. Я не все успел сделать…

– Ты устал, Петер, – повторила Екатерина, – слишком устал… Пусть другие потрудятся…

– Государь российский более всех трудиться должен! – уверенно и горячо воскликнул Петр. – Так уж ему Господом положено.

– А другие? – удивилась Екатерина. – Всем трудиться надобно поровну. Не только тебе, государь.

– Я, Катя, не только за себя, я и за предков моих трудиться должен. За тех, кто Россию проспал в палатах кремлевских! За батюшку, брата, деда… Боялись они вперед идти, мелкими шажками семенили… Батюшку моего, Алексея Михайловича, Тишайшим прозвали, а знаешь – за что?

– Я слыхала русскую поговорку, Петер! Тише едешь – дальше будешь…

– Нет, неправда это! – Петр в гневе стукнул кулаком по столу. – Дальше – не будешь! Отстанешь! Всему миру на смех и поругание!

– Как же надо идти, Петер?

– Не идти – лететь надобно! Сильно отстала Россия-матушка! Заспалась… По-другому – нельзя!

* * *

Пастор Иоганн-Эрнст Глюк, названый отец Марты Скавронской, умер в 1705 году, успев послужить России на посту директора учрежденной Петром Алексеевичем московской гимназии. Для гимназии царь щедро пожаловал оставшийся без хозяев дом своего умершего родственника Василия Федоровича Нарышкина, двоюродного брата матери Петра, царицы Натальи Кирилловны. Дом Нарышкина находился на углу Покровской улицы и Златоустинского переулка. Здесь Екатерина в последний раз виделась с пастором перед его тяжелой болезнью. Здесь – в просторной классной комнате, где запах свежей краски смешивался с ощущением затхлости старого дома, долго пробывшего без хозяина, пастор, наставляя свою воспитанницу, сказал ей о том, что злом зло не искоренишь.

Приемная дочь почувствовала в пасторе некоторую душевную усталость, которую не могли развеять ни новые занятия, ни явная милость царя к трудам господина Глюка и его великой учености.

В этом только что устроенном классе, среди книг, бумаг, карт и макетов кораблей, в окружении учеников из дворянских семейств – мальчиков приятных и славных, хотя и несколько не привыкших еще к тому новому миру, в который вводил их чужеземный наставник, пастор должен был почувствовать прилив вдохновения и желание творить. Но Марта-Екатерина видела, что ее приемный отец не чувствовал ни того, ни другого. Он говорил тихо и как-то слишком спокойно, без огня, смотрел устало и порой отстраненно, и эта холодность пастора невольно передавалась его ученикам.

Мальчики уважали своего наставника, но не стремились сломать разделявшую их границу. Екатерине казалось, что пастора и его учеников как будто разделяла река: он стоял на одном берегу, а они – на другом, и только перекликались друг с другом. А может быть, и она сама осталась вместе с этими мальчиками, а не с пастором и тоже только перекликается с ним?

Екатерина Алексеевна сопровождала царя, когда Петр решил устроить экзамен ученикам Глюка и без предупреждения приехал в школу. Царь любил приезжать без предупреждения, ему нравилось заставать подданных и иноземцев врасплох – так, чтобы они не успели надеть маску раболепной учтивости. Юношей он вырвался из затхлого воздуха Кремля, где кишели микробы древнего рабства и кровавого бунта, и бежал вместе с матушкой-царицей Натальей Кирилловной в сельцо Преображенское, откуда намеревался преобразовать Россию. То, что хотел изменить царь, находилось даже не в области военной или экономической, а куда глубже. Лень и неподвижность, тяжелый, беспробудный сон старой Московии – вот что хотел развеять Преображенец, как стали за глаза называть царя после его отъезда из златоглавой столицы. Петр намеревался разбудить царевну-Русь, одурманенную злыми сонными чарами и ожидающую своего избавителя. Потому и ездил всюду непрошеный: словно хотел каждого толкнуть в спину и побудить к действию. Впрочем, иные понимали царя без слов и не нуждались в грубых тычках в спину…

Пастор Глюк исполнял свои обязанности директора школы методически и старательно. Он вызвал из Ливонии и Германии опытных преподавателей и составил полный курс образования. Достойнейший господин Глюк намеревался учить мальчиков языкам нынешним и древним, истории, богословию, арифметике, геометрии, хорошим манерам и даже танцам с верховой ездой, но более всего – любимой науке самого пастора: философии. Эту возвышенную науку он и растолковывал своим ученикам, когда в школу приехал царь с Екатериной Алексеевной и Петром Павловичем Шафировым, недавним переводчиком Посольского приказа, а ныне – вице-канцлером, или «подканцлером», как говорили те, кому с трудом давались новые иноземные слова.

Шафирова за глаза называли «царским евреином» – происходил он и в самом деле из выкрещенной еврейской семьи, родом из-под Смоленска. Знал Петр Павлович множество языков (поговаривали: не только «живых», но и «мертвых» – латинский да арамейский), и тезка-царь не мог обойтись без своего хитроумного советника, владевшего всеми тонкостями европейской дипломатии. Дородный, осанистый, черноглазый, с умным, живым и слегка ироничным взглядом, Шафиров часто сопровождал Петра в инспекциях по только что основанным школам. Вице-канцлер подбирал в этих школах толковых юношей, которые хорошо и быстро осваивали европейские и восточные языки и могли пойти по дипломатической линии. Вот и сейчас, едва войдя в класс, «царский евреин» стал всматриваться в мальчиков, намереваясь выявить самых толковых, самых смышленых.

Шел урок истории, и мальчики зачарованно слушали пастора, рассказывавшего им про древние времена, про историю великого Рима и покоренных им земель. Дошла очередь и до порабощенной Римской империей Иудеи.

– У других народов была сила и власть, они обладали могуществом, богатством или врожденной любовью к красоте, пониманием красоты или же обширными знаниями, – говорил пастор. – А народ иудейский обладал лишь великой верой в Творца всего сущего, но эта вера возвысила его над другими народами! Но мы чтим ныне и народ греческий – за красоту, которую он дал миру. И финикийцев – народ великой учености… И Рим – Вечный город, где подвизались многие прославленные поэты и философы…

– Что ж нам поганых латинов чтить и лютеров? – не удержавшись, крикнул с места дворянский сын, не по годам дерзкий и заносчивый мальчик. – Батяня мой так про них сказывал: мол, иноземцы богомерзкие!

– Чей это сынок такой умник? – сердито спросил вошедший в класс царь. – Молоко на губах не обсохло, а уже иноземцев хает! Ах ты, Русь-матушка, все ты чужого да нового боишься!

– В старом кафтане век не прожить – рассыплется! – добавил вице-канцлер Шафиров.

– Поверите ли, государь, некоторые из моих учеников боятся даже циркуля… – с горькой улыбкой поведал пастор Глюк. – Как завидят его, креститься начинают. Называют ножки циркуля рожками дьявола!

– Немудрено… – нисколько не удивился Петр. – Они циркуля сроду не видали, как и отцы их. Тяжелое мне досталось наследство, пастор! Сам видишь… Не было в России ни циркулей, ни астролябий, а про компас только поморы знали! Астролябию первую князь Яков Долгорукий из Парижа привез – так ее в Кремле, в Оружейной палате, как великую чужеземную диковину хранили. Пылилась она там, ржавела, а пользоваться ею никто не умел! Я первый попросил диковину сию в Кремле разыскать, Якова Долгорукого за ней отправил. Приходит князь ко мне и говорит: «Не вели казнить, государь-батюшка, украл какой-то шельмец диковину хранцузскую!» И бух ко мне в ноги…

– И что же, пропала астролябия, государь? – сочувственно поинтересовался пастор. – Кому только она на Москве понадобилась, если пользоваться ею никто не умел?

– Верно, кому-то в Немецкой слободе продали, шельмы… Там на астролябию охотников немало нашлось! – предположил Шафиров.

– Может, и так, вице-канцлер… Да только потом снова чужеземную диковину покупать пришлось… При дворе христианнейшего короля Франции ее для меня и купили! – рассказывал Петр со странной смесью издевки, ерничества и гнева.

– А дальше что было, государь? – спросила Екатерина.

– А дальше… Прислали мне астролябию, а я, как пользоваться ею, не знаю, и приближенные мои в недоумении пребывают… Вертели мы ее в руках и так и этак… А тут князь-папа Ромодановский выступил вперед эдак важно и говорит: «Я, говорит, знаю… Ежели, сказал, снасть эту, «востролапию», раздвинуть, то можно ее вострыми лапами любой предмет и в широту, и в долготу измерить…».

Ученики сидели с испуганными лицами, а кто-то при упоминании грозного пыточных дел мастера Ромодановского даже тоненько заскулил и предательски застучал зубами.

– Что же, государь, никто не знал, что «astra» на латыни «звезда» обозначает? – удивился Шафиров. – И что предмет этот в науке астрономии используется? Равно как и в географии…

– Никто сего на Москве не знал, вице-канцлер! – зло сказал Петр. – Пришлось за сведущими людьми в Немецкую слободу посылать! Там и растолковали мне, что с помощью инструмента сего можно расстояние земное, географическую широту и долготу всякой точки измерять… Да что там астролябия! Время на Руси исчисляли не от Рождества Христова, а от сотворения мира, а на часах – семнадцать делений было! – гневно закончил свой рассказ царь.

– Почему же семнадцать? – удивилась Екатерина. – Двенадцать!

– У нас на Руси время никогда не считали… – с тяжелым вздохом сказал Петр. – А зачем? Вон его сколько! Сколько часов в дне и сколько в ночи – никто толком не знал.

– Но как же это, государь? – переспросил удивленный пастор.

– А так, господин наставник, – зло ответил Петр, – часы в дне считали, наблюдая за солнцем. Когда солнце раньше садилось – зимой, скажем, – в дне меньше часов было. А когда позже – летом, стало быть, – и часов больше становилось! А сколько часов в сутках – кому какое дело!

– Отроки, сколько часов в сутках? – обратился к мальчикам обескураженный пастор.

Отроки молчали. Наконец один, самый бойкий, крикнул:

– Господин учитель сказывал, да я запамятовал!

– Запамятовали мы! – эхом откликнулись другие.

– Что? Что сказали?! – рявкнул царь.

– Двадцать четыре, олухи! – просветил их Шафиров.

– Государь, – обратилась к Петру Екатерина. – Это всего лишь дети… И ежели они пока мало знают – не беда! Они здесь для того, чтобы узнавать, верно, Ваше Величество?

– Верно, Катя! – согласился Петр, на которого голос его подруги и «лекарки» часто действовал как глоток воды в душный день. Становилось легче, и гнев куда-то уходил. – Но пусть стараются как должно! Как я для России стараюсь!

Петр действительно старался для России, растрачивал силы и здоровье, не глядя, походя, – как свои, так и чужие. Это желание переделать матушку-Русь, отучить ее от крепкого, рыхлого сна, заставить бодрствовать и трудиться было, без спору, похвально. Даже строгий судья Петра – пастор Глюк – признавал за царем и добродетели, и заслуги. Однако средства, которыми царь достигал своей цели (конечно, великой!), отвращали от Петра многие сердца. И сердце Марты-Екатерины не всегда билось ему в такт. Вот и сейчас: ей было жалко притихших мальчиков, на которых разгневался царь, и захотелось им помочь – просто так, по-матерински.

– Господин пастор, – попросил Шафиров Глюка, – подайте-ка мне циркуль… Я объясню вашим воспитанникам, что его не следует бояться.

– Давай, Шафиров, поговори с этими неучами! – полушутливо-полусердито приказал Петр.

Царь не согласился сесть в предложенное пастором кресло. Он вообще не любил сидеть – почти все время находился в движении – в работе или в пути. Вот и сейчас он мерил шагами класс, предоставив свое кресло Екатерине.

Пастор подал Шафирову циркуль и бумагу.

– Смотрите, отроки, – начал объяснять Шафиров. – Разве это орудие бесовское?

Иные из учеников с ужасом закрестились и вжались глубже в свои скамьи. Но Шафирова это заставило только ехидно ухмыльнуться. Сам поротый не раз за излишний ум, он презирал поротых за глупость…

– Сие есть вещь полезная, с ее помощью можно начертить или измерить круг или дугу, измерить расстояние на карте… Вот, смотрите… – продолжал он.

Шафиров ловко нарисовал круг на бумаге и показал его детям. Потом показал, как с помощью циркуля измерить расстояние на карте.

– Сей инструмент, – добавил царь, – полезен в лоции и навигации, а также в деле строительном. С его помощью можно построить корабль… Или фортецию…[1]

Мальчики слушали с почтением. То, что казалось им бесовской диковиной в руках учителя-иностранца и к тому же лютеранского священника, выглядело полезной и приемлемой вещью в руках царя или его советника. Сколько на свете диковин, и все они подвластны великому русскому государю!

– Слушайте государя, дети, – с мягкой, почти материнской улыбкой сказала Екатерина, – и будьте внимательны к наставникам своим…

– А сего предмета они не боятся? – поинтересовался царь, указывая на стоящий в углу огромный глобус.

– Напротив, государь. Мои ученики любят залезать в «чрево земное»… – с улыбкой ответил пастор. – За что часто бывают наказаны!

Екатерина не смогла сдержать смех. Засмеялся и Шафиров, отчего двойной подбородок вице-канцлера преуморительно затрясся. Громогласно расхохотался Петр. Вслед за царем сначала опасливо, а потом и довольно громко засмеялись ученики.

– Верно, они считают тебя кудесником, пастор… – со смехом сказал Петр. – Ничего, отроки, у Вилима Брюса в Сухаревой башне еще чуднее…

– Господи помилуй и сохрани! А что там за диковины? – робко спросил один из мальчиков.

– Будете хорошо учиться и слушаться наставников, сами увидите… – пообещал Петр.

– Господин Глюк отведет вас туда… – добавила Екатерина.

– Ой, не надо, ой, боюся… Ой, помилуй, великий государь, не вели идти в вертеп колдовской! – навзрыд запричитал длинноволосый бледный отрок с последнего ряда и, вскочив из-за скамьи, по старинному обычаю рухнул царю в ноги.

– Яви Божескую милость, великий государь, отпусти к мамоньке да тятеньке, в вотчину дедовскую… Не впрок мне учение сие бесовское да еретическое… С лица сбледнул да с тела спал… – истошно заверещал он, отирая обильные слезы.

Царь быстро подошел к простертому на полу отроку. Одной рукой сграбастал его за шиворот, поднял на воздух, по-отечески ткнул кулаком в зубы и водрузил обратно за парту.

– Учись, дурья твоя башка! Сие воля моя! – припечатал олуха Петр Алексеевич гневным царевым словом.

Олух послушно замолчал. Угрюмо насупившись и скрестив на груди длинные руки, Петр стоял, погруженный в глубокое раздумье. В страхе молчали ученики. «Для кого стараюсь?» – думал царь.

Вдруг грохнула скамья, и другой отрок, чернявый и быстроглазый, вскочил и вытянулся во фрунт по-воински, притиснув к тощим бедрам сжатые кулаки.

– Великий государь, и меня прикажи ослобонить от учения!

– Что? А тебя-то почему? Вроде боек и смел?! – угрожающе навис над ним Петр.

– Не думай, батюшка, любы мне и науки, и учения, – смело встретил гневный царский взгляд отрок. – Да только не время мне для них! Трое сынов было нас у отца с матушкой… Старшого при Полтаве убило, а средний с кораблем в море сгинул… Возьми меня в свое войско, государь! Все одно сбегу да в драгуны поверстаюсь! Мщения алчу! А как побьем поганого шведа, обратно за парту сию вернусь!

Петр порывисто шагнул к юному мстителю и, сграбастав пятернями за плечи, горячо расцеловал мальчика в обе щеки.

– Вот молодец, вот – воин! – обрадовался царь. – Гордились бы тобою братья! Однако слушай указ мой! Учись прилежно и науки постигай. Обещаю, как время придет, впишу тебя в лейб-гвардию свою. Хватит и на твою долю войн да походов, офицер! А шведам мы и сами помстимся, будь покоен.

Мальчик по военному артикулу чеканно щелкнул каблуками.

– Слушаю, великий государь! Более перечить тебе не помыслю! Послужу не хуже братьев! – сказал он и сел на свое место, сияя от счастья.

– Есть, Катя, души живые, смелые! Вот для кого стараюсь! – радостно воскликнул царь.

– Молодец, отрок… – похвалил юношу Шафиров. – А может, не в армию, а ко мне пойдешь, на дипломатическую службу? Там, почитай, и хитрее, а порою и опаснее будет…

Мальчик задумался и не нашел, что ответить.

– Пойдем, Шафиров, пора нам… – приказал царь. – Дела не ждут. А отрок сей сам решит, служить ли ему России шпагою или пером!

– Разрешите мне задержаться, государь? – шепнула Екатерина на ухо Петру. – Я хочу поговорить с господином пастором.

Петр молча кивнул. Они с Шафировым двинулись к выходу, а Екатерина осталась в классе.

Пастор вскоре отпустил мальчиков, чтобы поговорить со своей Мартой, ныне ставшей в православном крещении Екатериной, наедине.

– Мне нездоровится, Марта, – сказал он. – Боюсь, скоро ты останешься на этом свете одна. Впрочем… Я оставляю тебя государю Петру Алексеевичу.

– Неужели вам так плохо, отец? – Екатерина коснулась лба пастора прохладной ладонью. – У вас жар?

– Я устал, милая, а это хуже всякого жара… – ответил пастор. – Я тоскую по Мариенбургу, по нашему дому…

– И я… – с горечью сказала Марта-Екатерина. – Я часто вижу прежнюю жизнь во сне.

– У тебя теперь иная судьба, девочка, – мягко заметил Глюк. – Судьба мудрой царицы Эсфири при грозном владыке Артаксерксе. Твой Артаксеркс – Петр. Научись смирять его гнев и внушать ему доброту. У русского государя великие замыслы, он умен, смел и силен, но ему не хватает доброты и милости к своим подданным… Внуши ему эту милость, Марта…

– Смогу ли я? Хватит ли у меня сил? – усомнилась она.

– Я передам тебе все свои силы… Все, что у меня осталось… – торжественно сказал пастор. – Наклони голову, Марта…

– Не надо, отец…

– Слушайся меня, девочка, ты должна меня послушаться… Ради всего святого! Ради Господа нашего Иисуса Христа!

Екатрина смиренно склонила голову, и руки пастора легли ей на виски. Приемная дочь чувствовала, как буквально стекает с этих рук пульсирующая, горячая сила. И с каждой минутой ей становилось все легче и легче дышать и жить.

– Иди, девочка… – сказал наконец пастор. – Теперь ты сможешь нести свой крест!

Марта поцеловала руки, которые только что поделились с ней силой, и вышла.

* * *

В следующий раз она приехала к пастору, когда он уже не вставал с постели. Рядом с больным отчаянно хлопотала госпожа Христина Глюк, пытавшаяся спасти своего мужа. С важным видом стоял у кровати вызванный из Немецкой слободы врач. Плакали дочери, названые сестры Екатерины, уже повзрослевшие, уже замужние дамы… Сына Эрнста господин Глюк с разрешения Петра Алексеевича отправил учиться в Германию, и его не было у постели умирающего.

Екатерина знала, что убивает пастора не болезнь, а все, что ему довелось пережить: осада Мариенбурга, страшный штурм города, плен, чужбина… Здесь, в Москве, царь нашел для ученейшего господина Глюка занятие по силам, но его бывшая воспитанница понимала, что ее названый отец не смог до конца уйти в дела своей школы. Что-то мучило его и тяготило, что-то камнем лежало на сердце. Изгнание… Тоска… Быть может, разочарование в России? Понимание того, как трудно нести свечу просвещения в этой ненавидящей иностранцев и чуждающейся нового стране?! Быть может…

– Там, дома, в Мариенбурге, – угасающим голосом пробормотал умирающий, – я забыл на столе свою Библию… Ту, что я перевел на ливонское наречие…

– Ты не забыл ее, Иоганн! – напомнила мужу пасторша. – Труд твоей жизни здесь, с нами…

– Нет, Христина, она там, на столе… В моем кабинете… Принесите мне ее… – пастор говорил так, как будто кабинет мариенбургского дома находился совсем рядом, в двух шагах, и ничего не стоило открыть навсегда захлопнувшуюся дверь прошлого.

– Господин пастор бредит, – важно подняв перст, промолвил доктор.

Этот достойный лекарь изрекал свои прописные истины так торжественно, словно делал всем одолжение. Как будто все присутствующие и без того не понимали, что умирающий блуждает в своих видениях, как в лабиринте!

– Марта, доченька, прошу тебя, принеси мне мою Библию! – приподнявшись на постели, из последних сил попросил пастор. – Я хочу взять ее с собой!

Все недоумевающе молчали. И только Марта-Екатерина прекрасно понимала смысл последней просьбы пастора – нелепой для всех в этой комнате, кроме нее. Названый отец очень хотел вернуться в Мариенбург, в прежнюю жизнь – полную светлых замыслов, трудов и вдохновения. В нынешней жизни пастора тоже были и замыслы, и труды, но вдохновения осталось отчаянно мало – едва на донышке сосуда, именуемого жизнью. Вот и сейчас, в предсмертных видениях, ему представлялось, что дверь, ведущая в тихий мариенбургский кабинет, находится совсем рядом – стоит только дотянуться до нее рукой. И пастор искренне недоумевал, почему никто из присутствующих не может открыть для него эту заветную дверь. Даже Марта… Даже сильная духом Марта… Но почему же она, эта смелая и честная девочка, не хочет помочь своему названому отцу?!

Пастор с надеждой и мольбой смотрел на приемную дочь…

– Отец… Господин пастор… – тихо попросила Екатерина, став на колени перед смертным ложем Глюка. – Оставьте ваш труд в мире… Не забирайте Библию с собой…

– Что же мне показать Господу в доказательство своих трудов? – с отчаянием спросил пастор.

– Вашу чистую душу, отец… – ответила Екатерина и прикоснулась губами к его похолодевшей руке.

– Спасибо, девочка… – прошептал пастор.

Екатерина тихо поднялась и отошла от ложа смерти, ее душили то ли слезы, то ли невысказанные слова. К пастору с рыданиями бросились жена и дочери.

– Не плачьте… – попросил он. – Позовите священника из Евангелической общины. Он услышит мою последнюю исповедь. Я иду к Небесному Отцу!

* * *

Пастора Иоганна-Эрнста Глюка похоронили на старом Немецком кладбище Москвы. На чужбине этот подвижник успел сделать многое: перевел Библию на русский язык, составил одну из первых русских грамматик, сочинял стихи и духовные гимны. В московской Евангелической общине его избрали третейским судьей – для разбора споров между прихожанами. У пастора был редкий дар: он умел мирить даже самых отчаянных спорщиков и всегда находил взаимоприемлемое решение.

Но его главным даром миру была великая сила веры и любви. И теперь эта светлая вера, казалось, растворилась в сером московском небе, струилась в холодном, вечно зябком воздухе. Ее вдыхали все, кто приехал или пришел проводить пастора в последний путь. Этой верой дышала и его воспитанница, ставшая новой государыней чужой для нее страны. Эту страну, Россию, она стремилась полюбить, но до сих пор испытывала к ней двойственное чувство – смесь разочарования и уважения. Но именно Россия и ее государь стали судьбой воспитанницы ливонского пастора, который был одним из светочей просвещения полнощной державы, а теперь ушел светить в иные миры…

Глава 2. В Яворовском замке

В 1711 году Екатерина Алексеевна отправилась в очередной поход Петра – на этот раз государь собирался воевать с турками, с могущественной Оттоманской Портой, под защиту которой бежал разбитый и униженный северным титаном шведский король Карл XII. Петр Алексеевич скучал без Екатерины, разучился без нее обходиться. Вот и взял с собой. Петр с приближенными и гвардией спешил присоединиться к своей победоносной армии, которой командовал Борис Петрович Шереметев. Армия ждала их в Польше, в союзной России Речи Посполитой, готовясь к походу в Молдавию через дикие и маловодные бессарабские степи.

Путь государева двора и гвардейских полков – Преображенского да Семеновского – лежал через Литву и Польшу, земли Екатерине почти родные, по рассказам отца знакомые. Сладко и грустно было смотреть на здешнюю вольную жизнь, совсем другую, чем в России. Казалось, даже солнце здесь светило ярче, а люди, хоть и небогатые, но исполненные собственного достоинства, глядели смелее и улыбались чаще, искреннее. В этих краях жизнь подчинялась не единой воле сильного человека, государя, а множеству воль. Каждый шляхтич был себе хозяином, а избираемый шляхтой на сейме король – лишь первым среди равных. Да что там, первым ли? Он часто и первым не был. Правили семьи богатых и влиятельных магнатов – Радзивиллов, Огинских, Вишневецких, Острожских…

Шляхтичи лихо закручивали усы, как когда-то, в полузабытом далеком детстве, отец Марты-Екатерины, бряцали саблями, лихо отплясывали мазурку на балах, слагали латинские мадригалы своим опасно-обворожительным дамам… И Екатерине страстно хотелось стать одной из этих дам – счастливой, беззаботной, обласканной мужским поклонением, вольной в своих поступках…

Невеста великого государя Петра Алексеевича ехала в удобном возке, выложенном мехами. Петр скакал впереди, с офицерами, и лишь иногда навещал ее. Придирчиво оглядывал, спрашивал, хорошо ли носит дитя. Иногда почти по-мальчишески улыбался. Он был доволен: походная жизнь пьянила царя, вдыхала в него бодрость и веселье. Темный человек, который так пугал Екатерину, но с которым она научилась бороться, уходил. Оставался светлый. А со светлым ей было легко. Порой она забывала о своем желании стать польской или литовской шляхтянкой и радовалась новой жизни – рядом с этим веселым, полным страсти и силы человеком, который в походе тоже становился лишь первым среди равных, военным вождем, а не царем.

Александра Даниловича Меншикова, или попросту – Алексашку, Петр в поход не взял, хоть тот и был первейшим кавалерийским командиром и храбрецом в его армии. Крепко осерчал на него «мин херц» за безмерное воровство. Вот и оставил охранять Петербург-Парадиз и отвоеванные на Балтике земли. Датский посол, многоопытный Юст Юль, сказал про Меншикова, что во всем, что относится к почестям и наживе, Данилыч – ненасытнейшее существо из всех, когда-либо рожденных женщиной. Петр выражался проще, по-солдатски. Царь часто говорил Екатерине, что Меншиков «в беззаконии зачат, во грехах родила мать его, а в плутовстве скончает живот свой».

Екатерина была отчасти согласна с этим – вор и плут Алексашка, что и говорить! Но иногда поневоле жалела Меншикова: видела в нем, как и Петр, не только плутовство, но и сильную, непреклонную волю, ловкий, изворотливый и в то же время тонкий ум. Меншиков двоился, как и Петр: добродетели в сердце Данилыча так тесно переплелись с пороками, что было почти невозможно отличить одно от другого. Но Екатерина отличала, поскольку точно так же двоилась в ее сознании Россия: в этой стране зябло сердце, но в то же время порой дух захватывало от величия свершений. Была в России какая-то дикая, могучая, первозданная энергия, та самая, которой подчинялся никому не подчинявшийся Петр, та самая, которая влекла царя и его войско в степи Молдавии, на смертельную схватку с Османской империей.

На Меншикова наперебой жаловались поляки и литовцы: и магнаты, и шляхта, и городские обыватели, и крестьянские общины. Мол, скупал, вымогал и захватывал крупные земельные владения, не гнушался и мелкими. Все брал, что мог взять. Брал то, что плохо лежало, и покушался на то, что лежало хорошо. Петр слушал-слушал жалобы, а потом крепко осерчал: заявил, что, когда вернется в Петербург-Парадиз, посчитается с Меншиковым… По своему обыкновению – палкой по ребрам. «Воровство надобно искоренять прилюдным судом да позором, а не побоями», – думала Екатерина, но боялась гнева державного жениха и молчала.

Весной 1711 года Петр и Екатерина с вице-канцлером Шафировым, свитой и гвардейскими полками прибыли в польский городок Яворов, где царь намеревался провести некоторое время. Они расположились в хорошо укрепленном замке, построенном королем Речи Посполитой Яном Собесским и служившем ему «выездной резиденцией». Яворов, городок небольшой, был тем не менее мощной крепостью с сильным гарнизоном и большими магазинами различных воинских припасов. Под надежной защитой могучих бастионов и рвов с водой в королевском замке жилось очень уютно. Холодные суровые стены его были закрыты гобеленами – на французский манер, в огромных каминах потрескивали дрова (Екатерине казалось, что горели целые деревья), весело пылали свечи в серебряных и медных шандалах, на винтовых лестницах раздавались шаги вышколенных польских слуг, стремившихся угодить могущественному русскому государю… А по вечерам здесь звучала музыка – клавесины, лютни…

Нынешним хозяином Яворовского замка был король Речи Посполитой Август Сильный, давний союзник Петра Алексеевича в длившейся и поныне войне со шведами. Август, король Польши и курфюрст Саксонии, походил на Петра могучим телосложением, высоким ростом и огромной физической силой. Он играючи гнул золотые и серебряные монеты, так же играючи проигрывал их за карточным столом, много пил, но сохранял на пирах на диво трезвую голову, любил женщин – и даже слишком, поскольку не знал, что делать с надоевшими любовницами, и сохранял их около себя вместе с теми чаровницами, которые еще не успели наскучить ему. Так что постепенно все эти дамы образовали вокруг Августа целый гарем. Саксонец, получивший польский престол и для этого перешедший в католичество, был на редкость умен, а еще больше – хитер и обаятелен. С Петром Алексеевичем они были ровесниками и даже, в самом начале Северной войны, почти что друзьями. Еще в первую встречу с Августом Петра поразили буйная, даже несколько показная удаль саксонца, его недюжинная физическая сила и политичный ум. Сначала они долго пили вместе, пока у Петра не затрещала голова, а саксонец не стал нести околесицу, а потом, в знак дружбы, обменялись камзолами, шляпами и шпагами. В нынешней войне с турками Август тоже должен был стать союзником Петра, но царь уже не так, как раньше, доверял своему саксонскому другу и собутыльнику. Петр узнал, что Август ведет тайные переговоры с королем Швеции Карлом XII, изображая при этом вернейшего друга русского государя. Август охотно предоставил в распоряжение Петра замок своего предшественника на польском троне, короля Яна Собесского, и даже однажды навестил своего «старого русского друга» в этой внушающей уважение твердыне.

Август, любивший окружать свою монументальную персону почти театральными эффектами, пожелал появиться в Яворове неожиданно, словно гром среди ясного неба. Несомненно, об этой «неожиданности» были заведомо предупреждены и комендант крепости, и каштелян замка, которым надлежало сыграть в драматическом действе королевского въезда в город свои ответственные роли. Разумеется, вскоре и Петр Алексеевич был подробно извещен о планах своего союзника. Однако, не желая расстраивать экстравагантного саксонца, который имел обыкновение по-детски обижаться, когда очередная его импозантная выходка проваливалась, российский царь продолжал великодушно изображать неосведомленность.

Польский король ради стремительности перемещений по скверным дорогам своей бедной страны взял с собою только малый двор. С ним следовало всего три или четыре десятка парно– и четвероконных расписных шляхетских возков, да полдюжины роскошных королевских карет, запряженных восьмерками ослепительно-белых лошадей, да несколько сот слуг… Это не считая растянувшегося на несколько верст «почта», как принято было именовать в Речи Посполитой обоз с бесчисленными сундуками и ящиками с королевскими нарядами и столовыми приборами, изысканными яствами, с тонкими винами в тысячах бутылок и крепкими старыми медами в сотнях бочонков, с целой ордой слуг, облаченных в богатые ливреи или потрепанные кунтуши, со стайками быстроглазых говорливых служанок, с учеными медведями и ручными барсами на позолоченных цепях, дивными заморскими птицами в клетках и даже с помещавшимися на отдельном возу откормленными придворными котами – «для сбережения припасов от мышей и крыс». Впрочем, за каждым из придворных следовал собственный «почт», размеры и роскошество которого зависели от вкусов и богатства хозяина.

В постоянно охваченной мятежами Польше столь блистательный придворный кортеж отнюдь не представлял собой беспечную кавалькаду легкомысленных щеголей и нарядных ветрениц. Далеко во все стороны летели легкие разъезды разведчиков. Впереди, уперев в луку седла готовый к бою заряженный мушкет, ехали саксонские драгуны на крутобоких ганноверских жеребцах. Вдоль дороги, словно защищая кавалькаду своими бронированными телами, скакали на исполинских вороных дрыгантах[2] польские гусары в сверкающих кирасах, с пышными плюмажами, развевающимися на причудливой формы шлемах. Обоз защищали привычно шагавшие в дорожной пыли тяжелой крестьянской походкой роты выбранецкой[3] пехоты – с длинными фузеями и боевыми топориками на плечах.

Как-то под вечер примчавшиеся к главным воротам Яворова трубачи, облаченные в черно-золотые цвета саксонской династии Веттинов, серебряными голосами своих фанфар возвестили городу о прибытии Фридриха Августа Сильного, курфюрста Саксонии и короля Речи Посполитой. Трубам ответили громовые орудийные залпы: приветствуя короля, Яворов палил изо всей своей артиллерии так, что несведущему человеку могло показаться, что под стенами появился неприятель. Впрочем, «несведущих» оказалось на редкость немного, и узкие улицы немедля заполнились толпами любопытствующих горожан. Приветствуя высокого гостя, горожане махали шапками, кричали на все голоса и все норовили заглянуть в окна роскошной кареты. Август милостиво приоткрывал дверцу, украшенную причудливым гербом – двойной польский Белый орел и двойная литовская Погонь под короной, – и величаво раскланивался со своими «добрыми поляками». Радостные приветствия подданных, не столько искренне любивших его, сколько обрадованных внезапным развлечением, льстили этому честолюбивому и по-мальчишески наивному человеку.

Царь Петр, прилежно отыгрывая свою роль благодарного гостя, приятно изумленного визитом щедрого хозяина, встретил короля Августа на пороге замка, облаченный в домашнее платье и с трубкой в руке. Саксонец, почти столь же высокий, как и российский самодержец, еще более широкий в плечах, с благообразным, но несколько обрюзгшим лицом, оттененным темными локонами парика, проворно взбежал по мраморным ступеням. На нем был парадный позолоченный панцирь, поверх которого наподобие древнегреческого хитона был уложен живописными складками просторный пурпурный плащ, голову короля венчал лавровый венок.

– Саксонский Геркулес приветствует в своем скромном жилище северного титана! – хорошо поставленным, красивым и мощным голосом зарокотал Август и, распахнув широкие объятия, заключил в них Петра. Стоявшая подле Екатерина не без интереса наблюдала за этим увлекательным действом. Когда король счел, что достаточно намял бока московскому гостю, и выпустил Петра из кольца своих мощных рук, Екатерина сделала простой, но исполненный достоинства книксен и не без легкой иронии произнесла:

– Умоляю Ваше Величество о милосердии, ибо я всего лишь слабая женщина и могу не пережить приветствий такого прославленного силача!

Однако увидев перед собою прелестную молодую женщину, округлившийся стан которой к тому же красноречиво свидетельствовал о беременности, польско-саксонский Антей тотчас превратился в иного античного героя – сладкоречивого Париса. Он, в свою очередь, склонился перед Екатериной в столь почтительном реверансе, так что длинные пряди его парика начали мести и без того отполированный замковыми слугами до блеска мрамор ступеней.

– Прекраснейшая из звезд северного небосвода! – напыщенно воскликнул Август. – Пришла моя очередь молить!

Он преклонил колено в нещадно заскрипевшем под тяжестью его грузного тела ботфорте и красивым жестом простер к Екатерине руки:

– Переступите мои низкие пороги, украсьте мою убогую хижину бриллиантовым сиянием вашей красоты… – король на мгновение запнулся, словно подбирая более подходящее подруге русского царя титулование, и решительно произнес: – Ваше Величество!

Екатерина успела перехватить взгляд, который был брошен этим коронованным любезником не на нее, а на Петра. В нем читались вызов и ожидание. И она вдруг почувствовала благодарность и даже расположение к галантному силачу. Быть может, просто желая доставить ее женскому честолюбию несколько приятных мгновений, Август открыто назвал ее, невенчанную спутницу Петра, титулом, принадлежавшим только супругам коронованных особ Европы. Он как бы дразнил своего всесильного северного союзника: «Смотри, я уже считаю ее твоей царицей! А ты?»

Вечером яворовский замок гремел музыкой и искрился огненными веерами фейерверков. Польский король по праву хозяина давал веселый бал для своих придворных, местной шляхты и, конечно же, для дорогих гостей – великого государя Петра Алексеевича, его приближенных и офицеров… И еще для «северной звезды» – то ли невесты, то ли супруги, то ли просто любовницы «главного москаля» Екатерины Алексеевны, которая так хорошо изъяснялась по-польски и по-немецки, так изящно танцевала, несмотря на «женскую тяжесть», и была так весела и жизнерадостна, что поляки с радостью приносили ей щедрую дань восхищения и почитания, в которой почти открыто отказывали Петру.

Следуя всем превратностям здешних обычаев, сочетавших европейскую утонченность со славянской неумеренностью и восточной роскошью, в соседних с бальной залой покоях для гостей были накрыты пиршественные столы. Каштелян замка, сам родовитый шляхтич старинного рода, превзошел себя, стремясь угодить двум государям и толпам благородных гостей. Старинные дубовые столы ломились от изобилия яств, смачных и основательных, как брань подвыпившего шляхтича, и в то же время соблазнительных и терпких, словно дерзкая красота польских женщин. Здесь были изжаренные на вертелах и исходившие жирным янтарным соком туши дичины – оленей, кабанов, горных серн… Окорока, розовые и нежные, словно рассветное небо в легких перышках прожилок, теснили блестевших нежной хрустящей корочкой молочных поросят, подрумяненные рыльца которых, казалось, сохраняли выражение умильного лукавства. С ними соседствовали огромные, богато украшенные живыми цветами паштеты из потрохов и нежного мяса птицы. Жареные фазаны и тетерева были так ловко обложены перьями, что, казалось, эти спесивые обитатели местных лесов все еще хранят свою горделивую осанку. Наконец, на столе присутствовали колбасы всевозможной толщины и расцветок – этот неизменный атрибут шляхетского стола… А маринованные в уксусе лосиные губы – самая изысканная из охотничьих закусок во всей Речи Посполитой… Красота, что и говорить!

Пресытившись неимоверным количеством блюд из мяса и дичи, гости могли потешить вкус золотистыми пончиками, начиненными повидлом из лепестков дикой розы, таявшим во рту печеньем в сахарном сиропе, вымоченными в смеси из меда и виноградного уксуса с корицей яблоками и грушами, винными ягодами черешни, взбитыми наподобие горных вершин густыми сливками…

Хмельные меды из замковых погребов – ставленые и вареные, смородиновые и вишневые, – золотые и черные вина – мозельские, рейнские, токайские и даже привезенные из далекой нежной Франции – лились рекой, наполняя мирно соседствовавшие на столе церемониальные кубки из благородных металлов, бокалы из тонкого венецианского стекла и обливные глиняные кружки.

Кавалеры и дамы польского двора, любезные, веселые, с равным изяществом носившие и европейское, и польское платье, с бряцающими шпорами на каблуках сапог и искрящимися самоцветами на атласных дамских туфельках, оживили мрачноватые залы Яворовского замка, разбудили его полусонное молчание веселым топотом мазурки и краковяка, радостными голосами и частым звоном бокалов. Пока польские шляхтичи и шляхтянки учили Екатерину танцевать мазурку, Петр и Август предавались мужским забавам: много и беспрерывно пили, гнули по очереди серебряные тарелки и кубки, хвастаясь один перед другим своей силой, а потом не совсем трезвыми голосами затеяли неизбежный разговор о политике.

Петр Алексеевич, перегнувшись над столом с простым солдатским кубком в руке, горячо и пылко говорил своему польскому визави:

– Оный же Карлушка шведский, при Полтаве пораженный от славного нашего оружия, ныне бежал к турецкому султану в молдавские земли, где и укрылся. Сидит ныне в местечке Бендеры, с ним же войска не более пяти сотен. Мы его оттуда, как лисицу из норы, вытащим! Однако же султан Ахмед ныне дерзостно отпирается выдворить ощипанного того героя Карлушку из владений Оттоманской Порты, договор с нами разорвал… Так заплачет он, сидючи в гареме, о землях своих! Большой южный поход я замыслил, силу собрал я невиданную, дабы гордыню османскую отныне и навеки смирить! Господари валашский и молдавский, Константин Брынковяну да Кантемир Димитрий, клянутся от турецкого подданства отойти и под руку мою передаться со всеми людишками своими, землями и крепостями. От сербов и от болгар посланные приходили, крест целовали как один встать против власти турецкой, едва зареют на Днестре да на Пруте российские знамена! Надобно и тебе, брат мой Август, со всей силой передаться под мою руку, ударить ныне совместно на нечестивых агарян![4] Всему миру ведомо, сколь отменна твоя польская конница. Великую надобность ныне в ней испытываю для похода своего! Не устоит оттоманский тигр против силы такой, паленой кошкой побежит из Европы в дедовину свою, Анатолию! Тогда и крымский хан нам покорится, и греки в подданство запросятся. Мы будем по всему Черноморью царить, новая Византийская империя встанет над миром из диких лесов и равнин наших!

Август Саксонский, казавшийся до тех пор изрядно пьяным, выслушал эту пылкую речь Петра с удивительно трезвым и осмысленным выражением глаз, и на его толстом лице на некоторое время отразилось глубокое раздумье. Затем лицо его комично дернулось и вновь вдруг приняло удалое выражение дурачащегося бражника. Он одним глотком опрокинул себе в глотку кружку с медом, раздавил ее в железных пальцах и предложил мутным, пьяным голосом:

– А хочешь, Петер, друг мой, брат мой, я пушечное ядро сплющу? На твоих глазах возьму и сплющу!

– Э, да ты, верно, и вправду от Ивашки Хмельницкого зело набрался! – раздосадованно махнул рукой Петр. – Ладно, завтра побеседуем. А за пушечным ядром хлопотно будет посылать… Вон, блюдо пустое согни, покажи свою мощь, коли ее только на всепьянейшие подвиги хватает! Не больно ты на марсовых полях ими блистал…

Август вновь на мгновение приподнял личину развеселого гуляки и глянул из-под нее гневно и злобно. Много и неудачно сражаясь со шведами в эту войну, он, несмотря на свое личное мужество и пылкую отвагу польских войск, не мог похвастаться особыми успехами и даже возвращением на престол Речи Посполитой был обязан российскому союзнику и его армии. Подчеркнуто пьяным движением король вдруг вытянул руку и цепко ухватился за эфес шпаги Петра:

– А хочешь, я сейчас шпагу твою, от коей при Полтаве Карл бежал, в три пальца переломлю? Как лучину переломлю! А тебе польской сабли так не сломать!!

Петр приподнялся и властно положил поверх руки Августа свою широкую длань.

– Шпагу не тронь! – в его голосе прозвучала негромкая, но внятная угроза. Август принял вызов. Несколько мгновений они молча боролись, налитыми кровью глазами глядя прямо в лицо друг другу. Ближайшие к ним придворные застыли в растерянности, чувствуя, что вот-вот случится непоправимое. Кое-кто из поляков, быстро трезвея, пододвигался поближе к своему королю, уже готовый, если потребуется, драться за него с «москалями». Екатерина вновь почувствовала неясный зов, исходивший то ли из ее души, то ли откуда-то извне… Она называла его зовом долга, хотя не совсем представляла себе его природу. Но он звучал всякий раз, когда во всем подлунном мире только она одна, несчастная мариенбургская пленница московского царя, могла предотвратить беду.

– Петер, мой государь, – спокойно и даже весело сказала Екатерина, подойдя к царю, – если вы с Его Величеством королем Августом и далее будете пробовать свою силу, словно античные герои, то у вас скоро не останется оружия, а у нас, простых смертных, не останется ни тарелок, ни вилок, ни кубков… Из чего же мы тогда будем есть? И пить?

Август, словно лев, тряхнул гривастой головой и отпустил петровскую шпагу.

– А она… права! – мастерски изобразив пьяную икоту, сказал он и украдкой метнул на Екатерину пытливый взгляд. – Простите, сударыня, язык плохо меня слушается сегодня…

– Зато, Ваше Величество, вас очень хорошо слушаются руки… – Екатерина произнесла эти слова очень серьезно и укоризненно. А затем, сама испугавшись своей откровенности, игриво указала королю на одну из свернутых в трубочку серебряных тарелок и добавила почти кокетливо: – Пожалейте посуду, Саксонский Геркулес!

– Что ее жалеть, Катя? – медленно отходя от бешенства, презрительно бросил Петр. – Все в этом замке принадлежит нашему другу Августу.

– И все – в распоряжении Вашего Величества и его прекрасной подруги! – галантно добавил Август. Он снова надел прежнюю маску и превратился в любезного хозяина.

– Прекрасной? Ишь ты, заметил! – сердито буркнул Петр. – Ты, саксонец, лучше своих паненок замечай – вон у тебя их сколько, на любой вкус! А я – государь скромный, со мной вон – одна Катя…

– Одна звезда способна затмить своим сиянием блеск сотни алмазов! – воскликнул Август с такой горячностью, словно Екатерина была его возлюбленной и ему предстояло зачем-то доказать ее совершенство всему миру. – У меня было десять… двадцать… Нет, тридцать возлюбленных! И красавица графиня Коссель, и прекрасная Аврора Кенигсмарк, и чаровница Марыся… И еще много достойных и обворожительных дам, имена которых пусть сохранит история, а не моя память…

Екатерина поняла, что гимн Амуру в исполнении короля необходимо срочно оборвать, а то он неизбежно закончится вознесением на звездный небосклон ее собственной скромной персоны, затмившей на этот вечер для любвеобильного саксонца блеск всех его тридцати алмазов. Петр Алексеевич был слишком прям душою и слишком уверен в своих силах, чтобы расточать ей комплименты, но свое право обладания ею охранял зорко и приходил в бешенство от любых попыток других мужчин оказывать его спутнице самые безобидные знаки внимания. То, что может случиться, будет даже пострашнее попытки сломать полтавскую шпагу!

– Тридцать возлюбленных? – с притворным ужасом ахнула Екатерина, перебивая велеречивого Августа. – Боюсь, Ваше Величество, вы ни одну из них не любили!

– Еще как любил! – Август стремительно вскочил, и его кресло с грохотом полетело на пол. – Я могу это доказать! Прямо сейчас!

С этими словами великан вдруг грянулся на колени перед Екатериной и предпринял пылкую, но не очень ловкую попытку обнять ее колени. Молодая женщина, готовая к подобного рода неожиданностям, ловко увернулась и укрылась за широкой спиной Петра: иного движения венценосный будущий супруг никогда не простил бы ей… Настала пора Петру распрямиться во весь свой исполинский рост. Продолжавший нелепо стоять на коленях пьяный польский король теперь оказался как бы в позе покорного просителя у ног великого государя огромной северной страны.

– Кому это и что ты вознамерился доказывать?! – с неподдельным гневом вопросил Петр. – Моей Кате?! Да ты не Ивашки Хмельницкого упился, а ядовитой белены объелся, король! Поди, дурак, проспись!

Август, на которого в напряженном ожидании уставились глаза его подданных, издал зловещий нутряной рык. Хитрости европейской политики, военный союз и многолетняя дружба были вмиг забыты. Разъяренный самец, униженный другим самцом, жаждал мести – жестокой, кровавой и сразу! Но, к счастью, жесткие негнущиеся ботфорты не позволили изрядно подвыпившему Августу быстро подняться на ноги, ему пришлось упереться руками в пол, приняв еще более комичную позу. В эту роковую минуту у Екатерины появилась внезапная союзница. На помощь Его Величеству королю Речи Посполитой устремилась изящная и совсем молоденькая дама в нежно-сиреневом бархатном платье со смелым живым личиком в обрамлении пышных пепельных локонов. Придав своему звенящему голоску выражение восторга и страстного томления, она обратилась к Петру:

– Великий государь! Позвольте и мне удалиться с бала вместе с Его Величеством королем нашей славной Речи Посполитой в его покои!

С этими словами она обняла барахтавшегося на полу Августа столь чувственно и соблазнительно, что даже куда меньший поклонник женской красоты, чем Саксонский Геркулес, вмиг воспламенился бы страстью – и отнюдь не к отмщению.

– И то верно, мы уйдем! – плохо владея собой, пропыхтел король. – Нечего нам здесь делать! А где тут моя спальня?

– Я покажу вам, Ваше Величество! – свирельным голоском пропела юная дама, и легкий румянец тронул ее щеки.

– Покажи, покажи, – с явным облегчением разрешил Петр. – Его Величеству это в самый раз будет, а то он на мою невесту стал заглядываться! Эй, преображенцы, кто там?! Почетную стражу королю и брату нашему!

Гулко стуча солдатскими башмаками, громыхая фузеями и бряцая шпагами, по залу промаршировал плутонг[5] здоровенных гренадеров – лейб-гвардейцев и, ловко перестроившись, взял Августа Сильного и его внезапную подругу в каре. До некоторой степени примиренный с Петром этой демонстрацией воинских почестей, побагровевший от вина и от страсти Август вдруг подхватил тихонько взвизгнувшую даму на руки и нетвердым шагом вышел из залы. Девушка преувеличенно нежно прильнула к королю. Поверх мясистого плеча Саксонского Геркулеса она бросила на Екатерину исполненный сочувствия и симпатии взгляд, закатила лазоревые глазки и облегченно выдохнула через сложенные трубочкой пухлые губы. «Славен Пан Иисус, на сей раз обошлось!» – вероятно, должна была означать эта красноречивая гримаска.

Екатерина ответила незнакомой подруге благодарной улыбкой. Женская природная находчивость в очередной раз победила мужскую злобу и спесь. Надолго ли?

Поляки стояли тесными кучками, допивая свои кубки, вызывающе крутили усы и поглядывали на москалей с нескрываемой злобой. Их дамы буквально висели у них на плечах, нежно уговаривая не портить бала и оставить сабли в ножнах… Праздник в Яворовском замке явно подходил к концу, как, вероятно, клонился к закату и военный союз России с Речью Посполитой.

– Может, и нам с тобой пора, Катя? – спросил Петр. – Натанцевалась ты, я вижу, всласть…

– А как же гости? Эти дамы и господа? – удивилась Екатерина.

– Им тоже расходиться давно пора, – жестко сказал Петр. – Спокойной ночи, пани и панове! Музыка, стой! Довольно гудеть. Эй, каштелян, подавать вельможным гостям кареты!

Царь властно взял Екатерину за руку и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Она едва успевала за его «семимильными» шагами.

– Ссоры ищет, бестия саксонская, предерзок стал… – ворчал Петр, пока они готовились ко сну. – Измены жду ныне от Августа. Докладывал мне Шафиров, что король за моей спиной с Карлом Шведским переговоры ведет.

– Петр Павлович редко ошибается, – согласилась Екатерина, однако осмелилась замолвить слово за саксонца. – Однако, Петер, не наветы ли это врагов, желающих поссорить тебя с польским королем?

– Шафиров – лис старый, тертый, его не обманешь! Его людишки депешку одну Августову перехватили… Мягко стелют ляхи, да жестко спать не было бы! И ты, Катя, со шляхтой этой болтать да политесы разводить поостерегись!

С этими словами Петр закинул на широкую кровать свои длинные ноги и потянул на себя роскошное одеяло на собольих шкурках.

– Я тебя для того с ассамблеи и увел, – пробормотал он, с хрустом потягиваясь на постели.

– Только ли для этого, Петруша? – с обольстительной улыбкой спросила Екатерина. – Неужто ни для чего более сладкого?

– Хитра ты, Катя, ловка! – усмехнулся Петр и крепко обнял ее. – Верно, не только для сего! Ну, иди сюда, друг любезный, коли сама на ласки мои напросилась!

* * *

Наутро, едва рассвело, польский король отбыл из замка вместе со своей свитой. Собрались споро, умело, быстро, словно хорошо вымуштрованный воинский отряд, а не блестящий двор европейского монарха. Покидая Яворов, Август Сильный сдержанно поблагодарил за службу коменданта, по-братски обнял каштеляна, а вот со своим московским союзником не пожелал проститься. Свернутые в трубочку на вчерашнем пиру серебряные тарелки и сплющенные кубки экономный саксонец забрал с собой, чтобы переплавить в звонкую монету, которая должна была купить ему преданность шляхты.

Когда Екатерина, стоя подле узкого готического окна, размышляла об этом удивительном человеке, оставившем несомненный след в ее душе, ее внезапно окликнул нежный девичий голос:

– Ваше Величество!..

Перед невестой российского самодержца стояла ее вчерашняя юная союзница, которая увела с бала пьяного и гневного Августа. Стройную фигурку девушки на сей раз облегал замшевый дорожный костюм-амазонка, на красивой головке ладно сидела польская шапочка с соколиным пером.

– Не называйте меня так! – мягко улыбнулась Екатерина. – Титуловать «величеством» пристало только законных жен монархов…

– Вашей мудростью и великодушием вы заслуживаете этот титул более, чем половина законных монархинь Европы! – дерзко ответила девушка. Она шагнула к Екатерине и быстро вложила ей в руку дивной красоты алмазную брошь в форме восьмиконечной вифлеемской звезды. – Мой король Август Второй Польский, прозванный Сильным, повелел передать вам его собственные слова: «Пускай звезда сия Нового Завета ведет северную звезду только по путям, угодным Господу!» Так он сказал, Ваше Величество.

Девушка присела в изящном книксене и хотела было упорхнуть, но Екатерина удержала прелестную посланницу:

– Скажите хотя бы, как вас зовут, моя неизвестная подруга!

– Я графиня Ядвига София Валевская! А теперь прощайте, Ваше Величество, мои друзья ждут меня внизу, и кони уже оседланы, – с достоинством поклонилась полячка и легкими шагами убежала прочь по замковому коридору.

Минуту спустя Екатерина могла наблюдать, как во дворе замка важный пузатый каштелян чинно раскланялся с юной графиней Валевской и церемонно помог ей подняться в седло горячей изящной кобылицы. Прелестная всадница сделала прощальный знак рукой и помчалась прочь. За ней понеслись трое рослых драгун, явно оставленных для ее охраны Августом, юный паж и служанка, скакавшая верхом так же ладно, как и ее госпожа.

Провожая взглядом удалявшуюся всадницу, Екатерина испытала мимолетное, но болезненно щемящее чувство зависти к этой свободной женщине, смело выбиравшей в сложном и жестоком мире собственные дороги и решительно направлявшей по ним своего скакуна.

* * *

Утром и вечером в высокие, заостренные готические окна Яворовского замка врывался колокольный звон – это наперебой, словно отбивая друг у друга паству, звали на вечернюю службу католические и православные церкви городка. Католических и православных церквей в Яворове было поровну – и Екатерина вспомнила о том, что она крещена в католической вере и часто повторяла Pater Noster, как научила ее покойная мать. Когда выдавалось свободное время, Екатерина посещала костел Наисвятейшей Госпожи Марии, в котором был крещен сын короля Яна Собесского Константин. Садилась на деревянную скамью, слушала орган, любовалась таинственным мерцанием витражей в полумраке храма и ставила свечи – за живых и за мертвых. Радовалась тому, как оживает в этом польском городке ее замерзшая в России душа, как отогревается, словно у теплого огня, заледеневшее на чужбине сердце. Петр напрасно денно и нощно повторял Екатерине, что теперь у нее другая родина – Россия, и наказывал не креститься по-католически среди православных. Пальцы ее не слушались приказа царя, и она все равно крестилась так, как научили в далеком детстве родители, и повторяла на латыни католические молитвы, от которых ее не отучил даже пастор Глюк. Петр хмурился, сердился, но поделать с Екатериной ничего не мог. Она бывала порой упрямее, чем он сам, и умела смотреть так решительно и зло, что непреклонная воля царя разбивалась перед ее упорством.

Царь посещал православную церковь Успения Богородицы в Большом Предместье – деревянную, уютную, похожую на храмы севера России. Екатерина часто ходила туда с ним – ибо Бог един, и едины должны быть христиане во всем мире. Точно так же она, католичка по рождению и крещению, ходила в лютеранские храмы в Мариенбурге и не видела в том вины. Различия между христианскими конфессиями казались Марте ничтожными, но крестилась она все равно по-католически – всей ладонью, а не щепотью, как русские, и повторяла про себя латинский Pater Noster, а не славянский Отче наш. Впрочем, не все ли равно, на каком языке обращаешься к Всевышнему, если говоришь с Ним сердцем?

Марта-Екатерина выстрадала это убеждение, ибо сердце ее было истомлено, а чувства – растерзаны. Слишком многое увидела она после падения Мариенбурга – того, от чего отшатнулась ее душа, навсегда раненная, навсегда – уязвленная. Порой ей хотелось плакать так, как плачут дети, – чтобы навсегда вынуть боль из сердца. Но плакать было нельзя, нужно было оставаться сильной. Сильнее, чем каменные стены Яворовского замка, тверже, чем воля ее невенчанного мужа, который, казалось, был создан из камня, ибо Камнем, Петром, наречен!

В Яворовском замке Петр работал за широким королевским дубовым столом, заваленным бумагами, книгами и чертежами. Часами он беседовал с Шафировым, диктовал вице-канцлеру письма и приказы, рассматривал карты и составлял планы будущей военной кампании. «Царский евреин» был вполне доволен своей нынешней ролью: Петр Алексеевич и дня не мог прожить, не посоветовавшись с ним. В эти тайные совещания Екатерину не посвящали. Ей было предписано играть роль заботливой хозяйки и приветствовать всех, кто приходил к Петру Алексеевичу: французских, польских и австрийских дипломатов, семиградского князя Ракоци и молдавского господаря Дмитрия Кантемира. С этим последним царь беседовал особенно долго, и Кантемир, перед аудиенцией у государя имевший краткий разговор с его невенчанной женой, поразил Екатерину в самое сердце, как будто именно с этим человеком ей предстояло скрестить шпаги на жизненном пути.

Глава 3. Признания и пророчества

Кантемир вошел в аудиенц-зал Яворовского замка стремительными и легкими шагами, заговорил быстро и решительно, пронзил Екатерину острым взглядом умных черных глаз, и она почему-то подумала, что этот человек с европейскими чертами лица и ухоженной черной бородой сыграет какую-то роль в ее жизни – но какую, Бог весть? Про Кантемира рассказывали, что он двадцать лет жил в Стамбуле как заложник Османской империи и все эти годы мечтал о мести османам, лишившим свободы его родину и его самого.

Двадцать лет унижений, затаенной горечи, мнимого благополучия и явных страданий! На его глазах казнили сербского заложника Йована Милича, в стране которого началось восстание против турок. Двадцать лет Кантемир мечтал о родине, как грезят только о возлюбленной, оставшейся на другом конце света и потому недостижимой. А в Молдавии в это время правил османский ставленник – господарь Константин Маврокордато. И вот час Кантемира настал. Османская империя готовилась к войне с Россией и отправила в Молдавию того, кто должен был, по мнению хитроумных советников султана, подготовить страну к противостоянию русской армии. Этим избранником Оттоманской Порты стал молдавский заложник Дмитрий Кантемир, лицемерный друг султана и нелицемерный сын Молдавии. Он прибыл в Молдавию с женой, красавицей Кассандрой Кантакузен, дочерью Щербана Кантакузена, воеводы Валахии, и с детьми – Антиохом, Сербаном (Сергеем), Матвеем, Константином и дочерью Марией. Старший его сын, Дмитрий, остался заложником в Оттоманской Порте, при дворе султана, как когда-то сам молдавский господарь. Кантемир знал, что, если он изменит султану, его сын закончит свою короткую жизнь на плахе. Но господарь стал служить Молдавии и ради освобождения родины решил заключить союз с Петром и Россией. В Яворовский замок он прибыл инкогнито, в европейском платье, но Екатерине все же назвал свое подлинное имя и даже несколько минут беседовал с ней, перед тем как войти к Петру Алексеевичу.

Екатерина сама задержала Кантемира у двери царя: этот человек беспокоил ее, и она сама не понимала почему. Решилась все же спросить:

– Говорят, вы потомок хана Тимура, Ваше Величество? Самого грозного хромца Тамерлана? И будто бы весь ваш род находится под его покровительством? А на ладони вашей дочери Марии выжжено три кольца – знак Тамерлана?

Кантемир с усмешкой взглянул на нее. Но к царю не вошел, задержался, решил ответить.

– Это все басни, Екатерина Алексеевна. Про три кольца на ладони моей дочери и про то, что Тамерлан покровительствует нашему роду. Да, мы происходим от него, по семейной легенде. Но не более…

– Тогда почему вы решились оставить сына в заложниках? Наверное, ваш род неприкосновенен, если вы так поступили… Вы уверены, что ребенка не тронут?

Лицо Кантемира исказилось от боли. Он ответил резко и гневно:

– Государыня, моего сына каждую минуту могут убить! Это была цена, заплаченная мною за молдавский престол. Иначе было невозможно! Мне пришлось выбирать между спасением своего ребенка и своего народа. Да смилуется надо мною Господь! Я служу своей родине, и хромец Тамерлан не встанет из гроба, чтобы мне помочь!..

– А я родину потеряла… – грустно заметила Екатерина. – Впрочем, теперь у меня новая родина – Россия. Ей и служу. Во имя любви к государю Петру Алексеевичу.

– Родина у женщины там, где ее супруг. – Кантемир овладел собой и решил закончить этот разговор. – Вы позволите мне пройти, государыня?

Екатерина отступила от двери. Кантемир прошел к царю. Странные чувства внушал Екатерине этот человек: как будто будущее бросало тень на прошлое. «Ничего, пустое…» – сказала она сама себе. Зазвонили к вечерне в костеле Наисвятейшей Госпожи Марии.

«Я бы не смогла оставить своего сына в заложниках… Даже для того, чтобы занять престол и помочь своему народу… – думала Екатерина, прислушиваясь к колокольному звону. – Это человек словно из камня, как и Петер… На том они и сошлись… Кантемир попросит у царя защиты для Молдавии. И, быть может, подпишет секретный договор. Вот для чего мы здесь, в этом замке. Ради их встречи…»

На следующий же вечер после прибытия Кантемира в замке произошло еще одно знаменательное событие. В Яворовской твердыне все было пропитано легендами – узкие винтовые лестницы, которые вели на дозорные башни, холодный камень старых стен, готические окна с цветными витражными стеклышками, мебель эпохи короля Яна Собесского и огромные портреты в пышных раззолоченных рамах… Особенно поражал воображение портрет Яна Собесского, висевший в аудиенц-зале. Король – высокий, дородный, плечистый, с густыми черными бровями, пышными усами, подбритой на шляхетский манер чуприной и орлиным носом – смотрел на гостей замка сурово и строго, как будто хотел спросить: «Что вы здесь делаете, ясные панове? Зачем пришли тревожить мой покой?» Одет он был торжественно и роскошно, как и подобает властителю. Плащ алого бархата, отороченный мехом, наброшен на могучие плечи победителя Оттоманской Порты, золоченый панцирь защищал грудь. Шпоры на сапогах – тоже вызолочены, каблуки – в самоцветных камнях. На голове – лавровый венок, дар благодарной Европы человеку, который остановил натиск турок под Веной.

Петр Алексеевич смотрел на короля, как на равного, а Екатерину, признаться, несколько смущал устремленный на нее с портрета суровый взгляд. Ей гораздо больше нравился потрет королевы Марии Казимиры, Марысеньки, любимой жены Яна Собесского, урожденной французской дворянки Де Лагранж Д’Аркьен. Она была красива, черноволоса, пышна в груди и тонка в талии. Горностаевая мантия ниспадала с ее плеч, а нежные белые руки были обнажены по локоть. Королева смотрела приветливо и отчасти – лукаво. Так смотрят женщины, уверенные в своей красоте и чарах.

Екатерина придирчиво рассматривала Марысеньку и думала о том, что именно такой – естественно величественной и в то же время полной женского очарования – должна быть государыня. Ах, как много Екатерине еще предстояло учиться, как долго шлифовать и оттачивать свои манеры, подобно тому как заботливый ювелир обтачивает алмаз, чтобы выглядеть так, как Марысенька на этом портрете!

Однажды созерцание портрета Марысеньки прервал странный гость. Екатерина не сразу его заметила: был вечер, костел Наисвятейшей Госпожи Марии уже зазвонил к вечерне, в аудиенц-зал врывался звон колоколов, когда за спиной Екатерины, засмотревшейся на портрет польской королевы, раздался приятный, звучный мужской голос.

– Не смотрите на это изображение так пристально, государыня… Старые портреты умеют говорить и, знаете, иногда оживают… – таинственно проворковал кто-то за ее спиной.

Екатерина вздрогнула и обернулась. Говоривший застал ее врасплох и даже рассердил.

– Не хмурьте брови, государыня, – продолжал по-польски неожиданный гость. – Я всего лишь хочу дать вам совет… Вы же не знаете, как много тайн бывает в таких замках… Я сам вырос в одном из них. Правда, это было в Трансильвании…

Гость небрежно раскинулся в кресле. Он был еще довольно молод, с роскошной шевелюрой каштановых, слегка отдававших медью волос, с изящно подкрученными усами и голубыми глазами, в которых, казалось, заблудились солнечные лучи.

Гость был облачен в богато расшитый по груди и рукавам золотистыми шнурками кунтуш, необычного для здешних мест покроя, под которым угадывалось атлетическое сложение воина. Впрочем, быть может, слишком тонкокостное для воина, скорее – сложение благородного придворного кавалера. Екатерину немного смутила ироническая, многозначительная улыбка гостя… Кто бы это мог быть?

– Но с кем я имею честь говорить? – осведомилась Екатерина.

– Князь Ференц Ракоци из Трансильвании, один из гостей вашего августейшего супруга, – представился гость, встав и отвесив ей учтивый поклон. – А еще – последний рыцарь моей несчастной родины Венгрии и ваш покорный слуга, сударыня!

– Я слыхала о вас… – Екатерина вспомнила недавний разговор с Петром Алексеевичем, касавшийся этого человека. – Вы желаете независимости Венгрии от австрийских Габсбургов…

– О, я не желаю! Я стремлюсь к этому всей силой своего сердца, как влюбленный юноша желает обладать прекрасной дамой! Но в этом мне может помочь только русский государь… – Ракоци снова отвесил Екатерине низкий поклон. – Я счастлив видеть его супругу…

Екатерина смутилась.

– Я еще не жена государя Петра Алексеевича, – объяснила она. – Мы не венчаны. Государь лишь торжественно объявил, что намерен жениться на мне.

– Вы будете его женой, госпожа Марта Крузе… – уверенно, как будто знал это наверняка, ответил гость. – Государь Петр коронует вас. Я явственно вижу над вашей головой корону. И даже не царскую. Императорскую. Впрочем, на вашем пути встретится опасная соперница… Позже… Через много лет.

– Как вы меня назвали? – Марта-Екатерина почувствовала, как непрошеный холод разливается у нее по телу. – Госпожа Крузе? Впрочем, чему я удивляюсь, вам это могли сообщить…

– Вы вольны думать, как желаете, Екатерина Алексеевна… – таинственно продолжал Ракоци. – Вы видите, я знаю и ваше второе имя…

– Немудрено… – пожала плечами Екатерина. – Его знают все.

– Но немногие, согласитесь, знают ваше первое имя, государыня… – возразил рыцарь.

– Немногие, – согласилась Екатерина. – А откуда о нем знаете вы, князь Ракоци?

– Я знаю о многом… – тоном оракула ответил князь. – Я разгадал вас, когда вы рассматривали портрет польской королевы. Вы хотите быть похожей на нее. Не стоит. У вас свой стиль…

– Но какие же тайны могут быть у старых замков? – заинтригованно спросила Екатерина, усаживаясь в то самое кресло, в котором только что сидел гость.

– Если долго смотреть на старинные портреты, то они оживают… На время… – Гость взял с каминной полки зажженную свечу и поднес ее к портрету Марысеньки. – Вот, взгляните…

Екатерина бросила беглый взгляд на портрет и отшатнулась: алые, строго сомкнутые губы Марысеньки вдруг приоткрылись – в улыбке. Ракоци отвел свечу – и все вернулось на свое место.

– Хотите сегодня же вечером побеседовать с духом Его Величества Яна Собесского? – любезно осведомился он. – Я все устрою… Или, может быть, вас больше интересует прекрасная польская пани Марина Мнишек, так недолго бывшая царицей московитов? Правда, она здесь не бывала… Ее дух следует вопрошать в замке ее отца, пана Юрия Мнишека, в Сандомире… А еще лучше в той крепостной башне, в Московии, где, как говорят, она умерла, или, по иным сведениям, откуда она счастливо бежала… Право же, панна Мнишек куда интереснее королевы Марысеньки, портрет которой вы так долго изучали…

И Ракоци изящно, по-французски, раскланялся, едва не подметая полы пышными кружевами своих манжет.

– Вы все устроите? – испуганно переспросила Екатерина. – Разве это в вашей власти?… И зачем мне вопрошать дух пани Марины?

– В моей власти многое, государыня! – заверил ее Ракоци. – В том числе самая стремительная кавалерия в мире, мадьярская. Но даже с помощью моих отважных всадников я не могу освободить народ Венгрии от власти венских Габсбургов. Это во власти вашего супруга. Как и судьба моего друга по несчастью, молдавского господаря Дмитрия Кантемира, и его бедной страны. А что касаемо пани Марины Мнишек… Право же, ее несчастная судьба должна вас очень интересовать! Ведь она была первой европейской дамой на русском престоле. Вы станете второй. Так не повторите же ее ошибок!

– Вы знаете, что господарь молдавский здесь? – в голосе Екатерины прозвучало неприкрытое изумление. – И вы уверены, что я стану русской императрицей. Но откуда такая уверенность?

– Прибытие князя Кантемира в сей славный замок – не тайна для меня… – ответил князь. – Как и многое другое…

– Но князь Кантемир прибыл сюда инкогнито!

– Это не меняет дела… Вы ведь тоже проехали под чужим пассом… Верно? Итак, мы будем беседовать с королем Яном Собесским, государыня? Я давно хотел спросить у него о судьбе нынешнего похода царя Петра против турок… О судьбе моей милой несчастной Венгрии он мне уже все рассказал. И, к сожалению, ничего утешительного.

– Да вы смеетесь надо мной! – оскорбленно воскликнула Екатерина.

– Ни в коей мере, государыня… Я бы не посмел…

Екатерина хотела было расспросить князя Ракоци о прекрасной пани Марине Мнишек, но тут на лестнице, ведущей к аудиенц-залу, раздались тяжелые шаги Петра. Государь вошел, как всегда, по-солдатски печатая шаг. Бросил пытливый взгляд на Екатерину и своего гостя, резко и недовольно спросил:

– Ты что же, Катя, моего гостя отвлекаешь от дел державных? Недосуг нам нынче. После переговорите, за ужином…

– Государь, ваша прекрасная супруга не виновата, – галантно заступился за даму Ракоци. – Я сам осмелился занять госпожу Екатерину беседой…

– А теперь, князь, займи меня! – оборвал его Петр. – Наши с тобой беседы не для женских ушей…

Екатерина сделала книксен и вышла из зала. Петр бросил ей вслед испытующий взгляд: царь не любил, когда слишком долго беседовали с его гостями.

– Так о чем вы говорили, князь? – осведомился он у Ракоци.

– Ваше Величество, я обещал госпоже Екатерине беседу с королем Речи Посполитой Яном Собесским… – невозмутимо ответил Ракоци.

– С кем? – Петр поперхнулся коротким смешком. – Король Ян Третий уже давно в могиле… Или ты вздумал шутки со мной шутить, князь?

– Ваше Величество, – таинственно заметил Ракоци, – ни в этом мире, ни в других мирах нет мертвых. Душа бессмертна. Так учит христианская вера…

– Знаю, князь… – согласился Петр. – Только не в человеческой власти вопрошать мертвых…

– Вы сами увидите, государь, что это возможно… – возразил Ракоци. – За ужином.

– Ладно, князь, – хмыкнул Петр. – Хочешь чудить – чуди! Только не совсем ты ума лишился, если так ладно австрийцев со своей кавалерией бьешь! Чудеса и басни оставь для моей Кати, она сказки любит! А я на земле стою твердо…

– Вы тверды, как камень, государь! – любезно заметил Ракоци. – Потому и наречены Камнем, Петром…

– На сем камне Россия надежно стоять будет!

Петр говорил так искренне и убежденно, что Ракоци невольно залюбовался им. Русский царь действительно любил свою страну – почти так же сильно, как он, Ракоци, любил Венгрию. Князь решил больше не смущать земной и строгий ум Петра своими метафизическими рассуждениями и приберечь их для Екатерины.

– Я готов, Ваше Величество! – с поклоном ответил он. – Где вы изволите беседовать со мной?

– Пройдем в кабинет, князь! – предложил Петр. – А вечером я с вице-канцлером Шафировым работать буду, так ты с женой моей да с господарем молдавским Кантемиром поужинаешь… Вот тогда сказки свои Кате и рассказывай! Со мной же о деле говорить будешь!

Ракоци отвесил учтивый поклон и пошел за Петром, на мгновение оглянувшись на портреты. Алые губы королевы Марысеньки снова приоткрылись – в улыбке, а король Ян Собесский недовольно нахмурил брови. Но Петр ничего этого не заметил: он был слишком поглощен земными делами, чтобы думать о небесном…

Ужин накрыли на три персоны: царь Петр разбирал важные бумаги и сочинял депеши вместе с хитроумным Шафировым, а Екатерине велел занимать гостей – Дмитрия Кантемира и князя Ракоци. Так что загадочный венгр, беседа с которым не выходила у Екатерины из головы, снова оказался в аудиенц-зале, перед портретами Яна Собесского и Марысеньки. Сначала Екатерина и гости Петра Алексеевича ужинали в молчании. Кантемир был сдержан и холоден – наверное, молдавского господаря слишком задел недавний вопрос Екатерины о взятом в заложники сыне. Ракоци интригующе молчал, поглаживая пышные пшеничные усы. Польские слуги входили и выходили почти бесшумно: только тонко звенели хрустальные бокалы, когда в них наливали вино, и слегка подрагивали фарфоровые и серебряные блюда. Екатерина несколько раз вопросительно взглянула на Ракоци, но венгерский князь молчал, играя шнурами своего кунтуша. Он, казалось, ждал чего-то, какого-то понятного только ему одному таинственного сигнала. За последней переменой блюд Ракоци все-таки вернулся к прерванному Петром Алексеевичем разговору.

– Итак, государыня, мы будем беседовать с Его Величеством Яном Собесским? – любезно и непринужденно осведомился он у Екатерины. Так непринужденно, как будто давно усопший польский король сидел с ними за одним столом или прогуливался по комнатам своего любимого замка.

– Вы что же, светлейший князь Ракоци, умеете вызывать мертвых? – с усмешкой спросил Кантемир, которому странное и интригующее предложение венгра показалось всего лишь бахвальством.

– Вы ученый человек, князь Дмитрий, – с любезной улыбкой ответил Ракоци, проигнорировав издевательский тон собеседника. – Общаетесь с астрологами, сами составляете гороскопы… Говорят, вы частенько беседуете со своим предком, страшным хромцом Тамерланом. Вам ли не знать, что душа бессмертна?

– Я не беседую с Тамерланом, – сухо и жестко отрезал Кантемир. – Это все досужие сплетни….

– Неужели? – недоверчиво переспросил венгр. – А разве не дух хромца Тамерлана велел вам искать соглашения с царем Петром, дабы вернуть свободу Молдавии?

– Всего лишь дух моей любимой Молдавии! Ее голос, который я слышал и в Стамбуле!

Кантемир сжал в руках серебряный столовый нож, как будто хотел вонзить его в горло турецкому султану, державшему его заложником в Стамбуле. Но передумал и резко бросил нож на скатерть.

– Князь Ракоци шутит… – попыталась успокоить Кантемира Екатерина. – Разве живым под силу беседовать с мертвыми?

– Как распознать, государыня, кто жив, а кто мертв? – голос Ракоци звучал так таинственно и завораживающе, что по телу Екатерины прошла дрожь. – Не говорил ли вам мудрый пастор Глюк, что мертв тот, в ком душа мертва? А как поживает ваша душа, государыня? Впрочем, она еще жива… Но ей грозит слишком большая опасность… Власть, величие – слишком много искушений… Сумеете ли вы слушать медные трубы славы, не потеряв при этом душу свою?

– Но вы же сами ищете власти, князь, не так ли? – с лукавой улыбкой переспросила Екатерина.

– Я ищу всего лишь свободы моей страны… Как и князь Кантемир… – Ракоци пытливо заглянул в глаза своей собеседницы, как это делал лишь Петр. – Но чего ищете вы, государыня?

– Князь Ракоци, такие вопросы не задают супруге великого государя России! – гневно воскликнул молдавский господарь, и Ракоци замолчал. Но взгляд венгра оставался таким же испытующим…

– Откуда вы знаете… – Екатерина с трудом сдержала дрожь в голосе. – Откуда вы знаете, что говорил мне пастор Глюк?

– Я знаю многое… – интригующе заметил венгр. – Но не стоит так много заниматься моей скромной персоной! Давайте лучше побеседуем с Его Величеством Яном Собесским. Сей славный воитель так долго и успешно воевал с турками, что наверняка даст нам полезный совет…

– Совет? – задумчиво переспросил Кантемир. – Что ж, я приму любой совет, который поможет спасти Молдавию от турок. Если только…

– Если только? – Ракоци перегнулся через стол и интригующий взгляд его искрящихся голубых глаз скрестился, словно стальной клинок, с недоверчивым, суровым взглядом черных глаз Кантемира. Екатерина молча наблюдала за их бессловесной дуэлью, пытаясь унять предательскую дрожь в руках.

– Если только это не будет противоречить моей вере и совести…

Кантемир осенил себя крестным знамением. Екатерина тоже перекрестилась, но от волнения сделала это по-католически, как в детстве. Ракоци с улыбкой наблюдал за ней.

– Не стоит стесняться своей принадлежности к Notre Mere E glise Catholique[6], государыня… – заметил венгерский князь. – Я долго жил во Франции и привык относиться к Notre Me re E glise Catholique с надлежащим уважением… Посещайте костел Наисвятейшей Госпожи Марии, пока у вас есть эта возможность… Скоро вы вернетесь в Россию, и государь Петр запретит вам ходить к мессе. Впрочем, Бог един…

– Но откуда вы знаете, – почти с испугом переспросила Екатерина, – откуда вы знаете, что я хожу в костел?

– Я видел вас там, государыня… – венгр встал из-за стола, взял с каминной полки свечу и поднес ее к портрету Яна Собесского.

– Я боюсь, князь, что сей опыт противоречит христианской вере… – засомневалась Екатерина. – Не стоит тревожить покой мертвых…

– Государыня, мертвые, как вы изволите их называть, или ушедшие в мир иной, как их назову я, ваш скромный слуга, часто заглядывают в наш скорбный мир… Многие из них – наши учителя. Моя глубокая в сем убежденность нисколько не противоречит христианской вере. Разве не утверждал наш Спаситель, что смерти нет?

Ракоци говорил так убедительно, что Екатерина не нашла, что ему возразить. Она лишь снова осенила себя крестным знамением, и вслед за ней это проделал мадьяр – встав на одно колено перед портретом Яна Собесского, как подобает рыцарю перед сюзереном.

– И что же, князь, – все с той же недоверчивостью переспросил Кантемир, – мы услышим голос усопшего короля Речи Посполитой?

– Нет, господарь… Мы все прочтем на лице Его Величества. Наблюдайте за портретом… Со всей внимательностью, на которую вы способны… И вы, князь, и вы, государыня…

На несколько минут в зале воцарилась тишина. Молчала испуганная Екатерина, сцепившая на коленях дрожащие руки. Молчал Кантемир, игравший серебряным столовым ножом. Молчал Ракоци, по-прежнему стоявший на коленях перед портретом польского короля. Наконец Ракоци встал и поднес к портрету свечу в тяжелом серебряном шандале.

– Затворите двери, государыня! – попросил он Екатерину. – Никто из слуг не должен слышать этой беседы…

Екатерина, покоренная его глубоким звучным голосом и уверенной силой, словно сталь звеневшей в этом голосе, поднялась и закрыла тяжелые дубовые двери, которые вели в залу.

Ракоци указал ей на кресло, и некоронованная властительница России покорно села – так послушно, словно венгерский князь был ее учителем, а она – ученицей.

Молдавский господарь схватился за крестик, висевший у него на шее. Его жест невольно повторила Екатерина, нащупавшая в вырезе платья католический крестик. Здесь, в Яворове, она снова носила его, словно забыв о православном кресте, возложенном на нее Петром Алексеевичем.

– Ваше Величество, я осмелился потревожить ваш покой в виду битв, которые нам предстоят… – почтительно спросил Ракоци у портрета, склонив голову, как подобает рыцарю, беседующему с королем. – Наши враги – ваши враги… Все те же испытанные нами, мадьярами, и вами, поляками, в сотнях боев и сражений османы… Турки… Еще более жестокие враги, чем австрийцы, с которыми во имя Венгрии непрестанно сражаюсь я, смиренный ваш собеседник. Сможет ли царь Петр одолеть могучее и неисчислимое войско Оттоманской Порты?

Ракоци поднес свечу к самому лицу короля. Екатерина невольно проследила взглядом за портретом. И тут же вздрогнула от ужаса: ей показалось, что Ян Собесский отрицательно покачал головой.

– Что же помешает русскому государю и его молдавскому союзнику, присутствующему здесь князю Кантемиру? Ответьте, государь! Мы смиренно умоляем вас об этом…

Закованная в железо могучая длань изображенного на портрете короля чуть приподнялась и указала на стол. И тут же с жалобным, тонким звуком упал хрустальный бокал Екатерины, в который она недавно налила воду… Она почти не пила за ужином хмельного польского меда и благородного вина. Царь велел Екатерине следить за каждым своим движением и словом, дабы не ронять престиж русской державы.

Стоявший на столе бокал с чистой водой вдруг жалобно зазвенел и сам собой раскололся пополам, влага полилась по столу серебристым ручейком.

– Вода? – Ракоци вперил взгляд в портрет. – Войскам царя Петра не хватит на походе воды?

Король еле заметно кивнул.

Кантемир горестно молчал в своем кресле, сжав ладонями виски… Наверное, он вспомнил об оставшемся заложником сыне. О родной Молдавии господарь не забывал ни на минуту.

– Но если, – продолжил Ракоци, – если у войск русского царя и молдавского господаря будет довольно воды, возможна ли победа над турками? Ответьте, Ваше Величество, умоляю!

Ян Собесский снова кивнул. Ракоци задул свечу и снова встал перед портретом на одно колено, как вассал перед сюзереном.

– Я благодарю вас, Ваше Величество… – поблагодарил он усопшего короля. – Мы вас более не потревожим…

* * *

Этот таинственный и жуткий разговор Екатерина, полуживая от страха, наутро пересказала Петру. Царь, как обычно, работал в своем кабинете, точнее – в бывшем кабинете Яна Собесского, за любимым широким дубовым столом короля. Хитроумный Шафиров как раз подавал ему какие-то бумаги на подпись. Екатерина привыкла к постоянному присутствию Шафирова в кабинете Петра. Умнее и изворотливее «царского евреина» был разве что «царский литвин» – Меншиков. Вице-канцлер досконально изучил тонкости европейской и восточной дипломатии и всегда мог дать Петру дельный совет. В труднейших ситуациях Петра Павловича выручал его практичный еврейский ум и способность смотреть на вещи трезво и здраво, а значит, с известной долей юмора.

Вот и сейчас, заметив, как взволнована Екатерина Алексеевна, Шафиров спросил, добродушно усмехаясь, не случился ли в замке пожар.

– К счастью, господин вице-канцлер, ничего подобного не произошло… – ответила Екатерина.

– Тогда почему же вы так бледны, государыня? – удивился Шафиров.

– Бледна, бледна… – согласился Петр. – А еще вчера была румяна! Что стряслось, Катя?

– Чудо, государь!

– Чудо? Ишь ты! – хмыкнул Петр. – Чем же Господь осчастливил нас, недостойных?

Екатерина смутилась. Ей необыкновенно трудно было сейчас, под скептическими взглядами и насмешливыми улыбками этих двух абсолютно прагматичных людей, словно под обстрелом, рассказывать о том, что трансильванский князь Ракоци вчера вечером сумел оживить портрет короля Речи Посполитой Яна Собесского. И Петр, и его вице-канцлер сочтут ее безумной и будут, верно, правы…

– Так какое же чудо случилось в сем славном замке, Катюша? – прервал ее размышления Петр.

– Петер, сие действительно чудо… – решилась наконец Екатерина. – Князь Ракоци – подлинный кудесник! Вчера он разговаривал с портретом короля Яна Собесского. Тому свидетели мы с князем Кантемиром!

– Видать, много вы выпили за ужином, Катя… – рассердился Петр. – Потрафили Ивашке Хмельницкому и грецкому богу Бахусу! Стыдно, Катя, стыдно! Мужам государственным выпить – не грех, а вот дамам возбраняется… Сам тебя учил! Али забыла?

– Я не пила, Петруша… – оправдывалась Екатерина. – И князь Кантемир не пил. Портрет и вправду говорил с нами…

– Чудит князь Ракоци… – с грубым, земным, но удивительно успокоившим Екатерину смешком ответил на это Петр. – И ты вместе с ним чудишь… Да еще князя Кантемира, человека мудрого и достойного, вы своими чудесами заморочили…

– И что же, государыня, – вмешался в разговор Шафиров. – Князь Кантемир также считает, что этому чудаку Ракоци удалось… как бы точнее выразиться… оживить портрет?

– Князь Дмитрий Кантемир видел то же, что и я… – подтвердила Екатерина.

– Был бы я с вами, враз бы князя Ракоци унял! – сердито сказал Петр. – Хитер мадьяр этот, да моим прожектам полезен! Потому и терплю его фантазии! Слыхал я, какие он фокусы в Париже при дворе показывал… Мертвых вызывал да ворожил… Чудит, шельма… Но вояка он лихой, и конница его – лучшая в Европе…

– У князя Ракоци, бесспорно, много странностей… – продолжил речь Петра хитроумный Шафиров. – Но он – не сумасшедший! Мало ли с кем разговаривают, скажу я вам, люди в этой жизни… Мой отец, Павел Филиппович, Царствие ему Небесное, любил разговаривать с пророком Моисеем, который вывел еврейский народ из пустыни Египетской… Князь Ракоци выбрал для умного разговора почившего в бозе короля Речи Посполитой… А вы, Екатерина Алексеевна, разговариваете с нами… У каждого свой вкус!

– И ты туда же, Шафиров! – недовольно прикрикнул на своего вице-канцлера Петр. – И тебе этот мадьяр голову заморочил?

– Но вы же сами, Ваше Величество, часто разговариваете с иконами! Я не один раз слыхал ваши беседы с Богоматерью и Христом! Что же, мне счесть вас сумасшедшим? Упаси меня Бог! – Шафиров подошел к православным образам, которыми Петр велел украсить красный угол кабинета католического короля, и истово перекрестился.

– Ишь ты, он слыхал! – хмыкнул Петр. – С иконами всякий православный христианин разговаривать должен… Ибо они – окна в иной мир.

– Верно, Ваше Величество… – согласился Шафиров. – Так почему же вы удивляетесь, что князь Ракоци в присутствии государыни и князя Кантемира говорил с портретом? Сии портреты – может быть, тоже окна… Но куда, спрошу я вас?

– Ладно, коль все вы тут с ума посходили, так рассказывай, Катя, что вам портрет наговорил… – нехотя согласился Петр.

Для царя этот разговор был не более чем шуткой. Затянувшейся шуткой… Пора заканчивать…

– Петруша, довольно ли у нашей армии будет воды во время ее трудного похода? – помня совет короля Яна Собесского, поспешила спросить Екатерина. – Слыхала я от князя Кантемира, что безводны молдавские степи, в которые идет наша армия во главе с храбрым Шереметевым…

Удивительно, как быстро она научилась говорить эти слова – «наша армия». Еще совсем недавно, в Мариенбурге, она, как и все жители города, считала эту армию страшной опасностью и с ужасом думала о бородатых московитах в косматых меховых шапках, которые могут разрушить их мирную жизнь. И они пришли и разрушили!

А теперь с уст бывшей пасторской воспитанницы так легко срываются слова «наша армия»… Как противоречива и запутанна жизнь! Или эта армия и эта суровая заснеженная страна действительно стали для нее «нашими»?! Должно быть, действительно стали…

– Степи молдавские и вправду безводны, государыня… – согласился Шафиров. – Придется нашим солдатушкам потерпеть… А что делать, кому сейчас легко?!

– Потерпеть?! – с горечью воскликнула Екатерина. – Следует что-то предпринять!

– Верно говоришь, Катя… – согласился с невестой Петр. – Словно ум твой – не женский, а мужской. Жарко ныне в молдавских степях. За войском турецким целые полки водоносов идут, поят янычар на походе вдоволь… Не нужно портреты допытывать, чтобы такую малость понять… Позабочусь я о воде, как смогу, но трудно будет, как у басурман, сделать…

– Почему же, Петер? – удивилась Екатерина.

– Потому как несметно богат султан турецкий, а я – государь небогатый…

– У государства российского нет на это средств! – заключил Шафиров.

Екатерина вспомнила про роскошный дворец, который построил в Питербурхе для себя и своего обширного семейства вице-канцлер. Дворец Шафирова был отделан с такой роскошью, что даже Меншиков позавидовал! Нет у России средств, как же! Зато они есть у вернейших советников Петра! Попросить, что ли, в долг у Шафирова или у Меншикова? Так ведь не дадут, шельмы!

Екатерина хотела сказать об этом, но поняла, что ничего не изменит и лишь наживет себе врага в лице хитроумного вице-канцлера. Вздохнула – и промолчала. Петр с Шафировым снова занялись бумагами. Царь подписывал, один за другим, документы, которые ему подавал вице-канцлер, а подругу свою словно не замечал. Или не хотел замечать, чтобы закончить этот неприятный ему разговор. Раз все равно ничего нельзя исправить, лучше понадеяться на русский «авось» да на выносливость и мужество своей армии и молдавских союзников.

– Разве Россия – не великая и богатая держава? – не унималась невенчанная жена царя.

– И великая, и богатая, только… – начал было Шафиров, но его реплику прервал гневный окрик Петра.

– Будет она и великой, и богатой, коли я ее такой оставлю! – Петр громыхнул кулаком по столу. – Коли мне сил и здоровья хватит! А пока мы – только из гноища вышли! Давно ли Софьины стрельцы на куски моих верных советников рубили?! Я тогда мальчишкой был, а все помню! Помню, как мать меня телом своим от стрельцов защищала, а дядю, боярина Артамона Матвеева, за бороду на кремлевский двор выволокли – да на копья! Ввек мне этого не забыть!

По лицу царя прошла знакомая Екатерине судорога. Петр затрясся всем телом, кровью налились живые, умные, еще минуту назад искрившиеся весельем глаза.

– Не прощу! – словно зверь, зарычал он. – Убью!!!! Всех врагов своих изведу, жизни лишу!

– Помогите, Екатерина Алексеевна! – крикнул не на шутку испугавшийся Шафиров. – Уймите гнев Его Величества…

Вице-канцлер, должно быть, испугался, что разгневанный, заблудившийся в своем прошлом царь примет его за одного из мятежных стрельцов, а может, учитывая его лоснящуюся от сытости гладко выбритую физиономию, и за саму царевну Софью, и, улучив удобный момент, выскользнул из кабинета. Екатерина осталась с Петром наедине.

Царь вышел из-за стола и сделал несколько неверных шагов к двери. Чуть не упал на пол в припадке. Припадки всегда наступали неожиданно и накрывали его с головой, как морская волна. Этот человек был и прекрасен, и ужасен. Прекрасен, когда воля и вдохновение бросали отсвет на его лицо, ужасен, когда каиновой печатью на этот еще недавно скульптурный лик ложилась жажда мести и убийства.

Екатерина привыкла не бояться этих припадков. Ее задача, задача царицы Эсфири, заключалась в том, чтобы вернуть российскому Артаксерксу разум. «Лекарка» обхватила царя за плечи, усадила его в кресло, сама встала за спинкой кресла и опустила руки на голову Петра. Легкими, массирующими движениями стала гладить ему виски… Царь обмяк, замолчал. Глухое, утробное рычание смолкло.

– Тихо, тихо, Петер, – шептала Екатерина. – Все пройдет…

– Катя… – ответил Петр. – Лекарка моя… Точно матушка Наталья Кирилловна… Ты мне волосы расчеши, не побрезгуй…

Екатерина стала гладить его по волосам, словно расчесывала. Шептала слова утешения, похожие на те, что когда-то шептала своему сыну царица Наталья Кирилловна. Петр успокоился, обмяк. Припадок оставлял его могучее тело, волной накатывал покой.

– Вода, говоришь… – тихо сказал Петр. – Что ж, подумаем и о воде для армии… Иди пока, лекарка! Небось устала…

– Я не устала, Петер…

Это была ложь во спасение. Она, Марта Крузе, названная в этой стране Екатериной, на самом деле очень устала. Устала бороться с темным человеком, который сидел в царе и порой, несмотря на все ее усилия, побеждал человека светлого. Устала смирять порывы царского гнева и лечить его припадки. Впрочем, царь щедро вознаграждал ее за помощь – и любовью, и земными благами, а в светлые минуты бывал и проницательным, и веселым, и полным мужской, неистребимой силы. Но все, что происходило между ними в его темные минуты, когда Екатерина сжимала Петру виски и отчаянно, из последних усилий, смиряла бушевавшие в нем темные волны гнева, все это подтачивало их союз. Так капля точит камень – медленно, но верно. «Неужели я разлюблю его?» – думала в такие минуты Екатерина. И с ужасом признавалась самой себе: «Да, разлюблю… Я так устала бороться…»

Она обвила шею Петра руками, и царь, словно прочитав ее мысли, схватил свою лекарку за запястья. Он понимал, что сейчас нужно как-то отблагодарить Екатерину, иначе она не выдержит, отвернется от него, а вместе с ней уйдет и помощь, и любовь… И он останется один перед лицом своего величия и своей болезни.

– К обручению готовься, Катя… – велел царь. – Платье приготовь и все, что надо. В здешней православной церкви и обручимся. Я священника и церковь щедро вознагражу!

– Хорошо, Петер, – согласилась Екатерина, – но почему здесь? Почему не в Питербурхе?

Ее удивила эта внезапная поспешность. Раньше царь говорил, что они обручатся, а затем и обвенчаются после похода к Пруту.

– Нешто я не вижу: нравится тебе городок этот! Землю отцов, видно, напоминает… Ты у нас полячка, католичка, вот кровь в тебе и заговорила… – с веселой, почти добродушной улыбкой сказал Петр.

«Он не отпустит меня… Никогда не отпустит… – подумала Екатерина. – И слава Богу, что не отпустит… Мое место рядом с ним…»

– Мой отец – шляхтич из Литвы. Скавронский или Скороворощенко… Не знаю наверное, – рассеянно сказала она.

– А может, и малоросска… – предположил Петр. – Нравится тебе здесь! В костел ходишь, я знаю… Вот и обвенчаемся здесь. По православному обряду. Креститься научись по-нашему, а то все по-своему кресты кладешь!

– Хорошо, Петер, – с неожиданным для нее самой смирением согласилась Екатерина.

– Иди, готовься! Исповедуйся и причастись в православном храме, как будущей царице подобает. Завтра и обручимся. А с попом вон – Шафиров договорится… Где он, кстати? Сбежал, шельмец? Гнева моего убоялся? Что ж, и похрабрее бегали…

– Сбежал, – призналась Екатерина. – Позвать сюда Петра Павловича?

– Не надо… – отказался Петр. – Потом… Устал я ныне от дел державных…

– Ты разрешишь мне перед обручением помолиться по-своему, Петер?

– Помолись, Катя… Только тайно. Чтобы никто православную царицу в католическом храме не видел! Платком прикройся, что ли…

Екатерина поцеловала его в лоб, как больного ребенка, и вышла. Этот грозный и страшный, но в то же время проницательный и порой добродушный человек был ее ребенком. Больным ребенком, которому она возвращала разум и силы. И удостоилась за это места царицы Эсфири при российском Артаксерксе. Таков был ее путь, отпущенный Провидением. И она следовала по этому пути, пытаясь защитить от зла свою смятенную душу…

* * *

Накануне обручения она столкнулась с Ракоци на одной из каменных винтовых лестниц замка. Венгр возвращался в отведенный ему покой после очередной беседы с Петром.

– Удачно ли прошла ваша аудиенция у Его Величества, князь? – любезно осведомилась Екатерина.

– Едва ли это можно назвать удачей, государыня… – грустно ответил Ракоци.

– Отчего же, князь?

– Я просил у царя Петра помощи своей бедной Венгрии, но вместо этого получил предложение занять престол Речи Посполитой, когда он освободится…

– Но это же блестящее предложение, князь! – удивилась его несговорчивости Екатерина.

– Государыня, я ищу свободы для моей родины, Венгрии! Иных престолов мне не надобно… Но я таю надежду, что после похода в молдавские степи и битвы с турками царь Петр вернется и к моим скромным делам. Кому, как не могучему русскому государю, искать власти в Европе и победы над австрийцами!

Екатерина молчала, не решаясь задать этому мадьярскому ясновидцу многие годы мучивший ее вопрос.

– Окажите мне небольшую услугу, князь… – наконец решилась она.

– Почту за честь, государыня! – с поклоном ответил Ракоци.

– Я хочу узнать судьбу одного человека… Этот человек, он… – она не решилась назвать имя Йохана этому полузнакомому венгерскому кудеснику и замолчала.

– Ваш первый муж, храбрый шведский солдат, имя ему – Йохан Крузе, – ответил за Екатерину Ракоци.

Улыбка у князя была странная: как будто Ференц Ракоци смотрел на реку в солнечный день и видел в глубине искрящихся вод нечто необыкновенное. Сейчас Ракоци видел прошлое своей собеседницы, перелистывал его, словно страницы книги: для других – запретной, для него – доступной.

Екатерина поняла, что глупо спрашивать у этого ясновидца, откуда он знает про Йохана. Вместо ненужного сейчас вопроса невенчанная подруга царя продолжила:

– Что с ним сталось?

– Но вы же виделись с ним однажды, государыня… В Петровом Парадизе… Разве вы не помните?

Конечно, она помнила. Как можно было забыть о такой встрече? Два призрака из прошлого у ее постели – Йохан Крузе и его боевой товарищ Ханс Хольстрем. Это случилось морозной ночью в Санкт-Питербурхе, во дворце, выстроенном для царя Петра славным итальянским зодчим Доминико Трезини. И как только гости из прошлого смогли проникнуть в этот дворец, надежно охранявшийся караулом Преображенского полка? Сначала Марта подумала, что ее нежданные гости – призраки, и прошли сквозь стены. Но потом поняла, что они – люди из плоти и крови. Поняла, но не стала звать на помощь! Ведь это был Йохан… Ее любимый Йохан…

– Как ты переменилась, Марта! – сказал тогда ей Йохан, ее первый муж и возлюбленный. – Я бы, верно, и не смог узнать тебя. Ты стала… царицей!

– И ты – другой, – ответила она. – Я всегда знала, что ты жив и когда-то вернешься… Но ты пришел слишком поздно…

Йохан, которого она с дней их коротенького счастья в Мариенбурге помнила почти мальчиком, юным трубачом Уппландского драгунского полка, сильно изменился. На лбу залегла жесткая складка, на скуле появился новый, вернее – уже старый шрам от резаной раны. Усы приобрели бравую пышность, а глаза – ту особую опустошенность, которую она, невеста царя Петра, теперь часто видела у старых и невезучих солдат. Это не был прежний Йохан, но и она перестала быть прежней Мартой… Иная жизнь, иное имя, иная страна…

Тогда она надела Йохану на шею материнский крестик на тонкой цепочке… Католический крестик, с которым не рассталась даже тогда, когда по воле царя Петра была крещена в православие. И душа ее ушла вместе с Йоханом. А он, наверное, покинул Россию. Где же он теперь?

– Зачем вам знать, где он и что с ним, государыня? – пожал плечами Ракоци. – Это знание ничего не изменит в вашей судьбе. Вы суждены царю Петру.

– Я должна знать! – упрямо повторила Екатерина.

– Ежели сей храбрый воин и поныне жив и здравствует, вы вернетесь к нему, государыня? Ответьте честно и здраво! Не лгите ни мне, ни себе, я умоляю вас! – Ракоци устремил на Екатерину свой лучащийся тайной взгляд.

Екатерина молчала несколько минут. Потом тихо, с надсадой, ответила:

– Нет, не вернусь… Это невозможно.

Она злилась сама на себя, но все-таки не могла ответить по-другому.

– Так зачем же вам знать, где он и что с ним? – с легкой усмешкой спросил Ракоци.

– Чтобы не становиться под венец, будучи связанной с другим… – почти сердито ответила Екатерина.

– И только, государыня? – недоверчиво переспросил венгр.

– Если Йохан в добром здравии и не держит на меня зла… Тогда мне будет легче нести свой крест.

– Вы устали от болезни царя Петра, от его беспричинного гнева, припадков, странной жестокости? Я знаю, русский государь – великий человек и подлинный владыка, но порой он становится лишь тенью самого себя… В этом виновато его прошлое, его детство…

– Да, князь, я очень устала… – нехотя призналась Екатерина.

– Увы, государыня, ваше место возле царя Петра… – с легким вздохом ответил Ракоци. – Впрочем, Йохан Крузе еще появится в вашей жизни… Но лучше бы вам не встречаться и предать прошлое забвению!

Князь жалел Екатерину Алексеевну, но, увы, ничем не мог утешить ее. Да и можно ли утешить избранников Провидения? Они всего лишь идут тем путем, который им предписан. А простые земные дороги, полные веселья и счастья, увы, не для них. Ракоци умел узнавать избранников Провидения по одному ему понятным приметам. Эта женщина, например, обладала особенным выражением глаз: так смотрят слишком рано и быстро повзрослевшие дети или люди, на глазах у которых рухнул целый мир. Мир, в котором жила эта женщина, погиб, а она – уцелела. И родилась заново, как Феникс из пепла. Что ж, Провидение поцеловало ее в лоб… Так бывает. Не это ли произошло с ним самим, венгерским князем, изгнанным из своей родины и выросшим на чужбине?

– Но почему? – с отчаянием спросила Екатерина. – Почему нам с Йоханом лучше больше не встречаться?

– Потому, что царь Петр – ваша судьба и ваш крест, государыня… – с грустью ответил Ракоци. – Никто не освободит вас от этого пути. Вы будете и счастливы, и несчастны. Но только с русским государем.

– И это все, чем вы можете мне помочь, князь? – голос Екатерины дрогнул, и на глаза навернулись слезы.

Ракоци посмотрел на нее с сочувствием и грустью. Помолчал, задумался. Потом все же отверз многомудрые уста.

– Я дам вам один совет, госпожа, – сказал он. – Поговорите с царем Петром о его детстве. Не бойтесь: после этой беседы станет легче и Его Величеству, и вам. Прощайте, пани Екатерина!

Венгр поклонился и галантно прикоснулся губами к руке своей собеседницы.

– А вы не думаете, князь, что Петр Алексеевич не зря предложил вам трон Польши? – спросила у него напоследок Екатерина. – Человек, сумевший побеседовать с тенью Яна Собесского, достоин трона Речи Посполитой!

– Мне нужен только один престол – венгерский! – с неожиданной горячностью воскликнул князь. – Прощайте, государыня! Быть может, Провидение еще сведет нас… Я – ваш покорный слуга.

– Подождите, князь, я умоляю вас! – горячо воскликнула она. – В нашу первую встречу вы упомянули пани Марину Мнишек и сказали, что ее несчастная судьба связана с моей, но как?.. Поясните свою мысль, прошу вас!

Ракоци на мгновение задумался.

– Вы и вправду хотите узнать о судьбе пани Марины, государыня? Право же, это несчастная судьба. Вы будете не в пример счастливее!

– Вы говорили, князь, что она была первой европейской дамой на русском троне, а я, волей Провидения, стану второй… И, стало быть, я не должна повторять ее ошибок. Но о каких ошибках идет речь?

– Что ж, извольте, государыня. Может быть, вам и действительно нужно это знать… Никогда не позволяйте себе бояться России – какой бы страшной, непонятной и абсурдной она вам ни казалась. Постарайтесь полюбить эту страну. Пани Марина была прекрасна, умна, образованна и очень честолюбива. Из нее бы вышла великая королева Речи Посполитой, если бы король Сигизмунд, правивший в те времена Польшей, уже не был женат. Но Россия – совсем иное дело. Пани Марина плохо понимала московитов и пыталась править ими по-польски, да и жить по-польски… Постарайтесь понять ваш новый народ…

– Но государь Петр Алексеевич намерен ввести Россию в Европу и править по-европейски! – воскликнула Екатерина, удивленная темными речами Ракоци.

– Государю Петру многое позволено. Он не иностранец, он – русский царь! Вы же совсем иное дело, вы – иностранка. К вам станут относиться так же пристрастно и порой несправедливо, как к пани Марине Мнишек. Но вы все равно должны любить Россию, а не считать свою жизнь в этой стране тяжким крестом, который вам не по силам…

– Откуда вы знаете, что я так думала? Вы что, читаете мои мысли, князь?

– Не только ваши, государыня, не только ваши… Любите Россию несмотря ни на что – только в этом ваше спасение! Если вы позволите себе страх перед ней, вы погибли!

Ракоци отвесил почтительный поклон и ушел, оставив Екатерину в тревоге и замешательстве. Она подумала о Йохане и о том, что не имеет права становиться под венец с Петром, не зная толком, что случилось с ее первым мужем… Но что она могла противопоставить железной воле Петра? Свои сомнения? Странные слова венгерского ясновидца, на которые Петр ответит в лучшем случае смехом, а в худшем – припадком гнева, еще более страшным, чем прежние?! Да и могла ли она оставлять бастардками, внебрачными «ублюдками» своих обожаемых дочерей? Сейчас нужно позаботиться о будущем Аннушки и Лизаньки, а не ворошить дотлевающие угли из костра прошлого.

Прежней Марты уже нет…

В России, в этой жестокой и холодной стране, родилась другая женщина, лишь отдаленно похожая на прежнюю. И эта новая женщина завтра обручится в яворовской церкви с властелином, которого подарила ей судьба. Видит Бог, она, Марта, не просила об этом подарке! Но теперь уже ничего не изменишь… К тому же она любит Петра. Конечно, не той настоянной на страсти и нежности любовью, которой любила Йохана, но разве чувства бывают одинаковыми, как сшитые по одному фасону платья?! Нельзя войти в одну и ту же реку дважды, даже если это река любви…

И потом, Ракоци советовал ей не повторять ошибок пани Марины Мнишек, так недолго бывшей московской царицей. Стало быть, нельзя даже в мыслях называть Россию чужой, жестокой и холодной страной. Надо полюбить Россию и русских. Несмотря на всю абсурдность и жестокость того, что происходит в этой стране. Надо распознать в России великое, как она распознала это в Петре. Увидеть мудрость в безумии и силу – в бессмысленной ярости. Она постарается сделать это… Ведь ее судьба стать русской государыней!

Глава 4. Сон и явь великого государя

В ночь перед обручением Петр страшно кричал во сне. Даже не кричал, а выл, как воет обезумевший от боли хищный зверь. Даже Екатерина, привыкшая к припадкам царя (настолько, насколько к ним вообще можно было привыкнуть) и, как ей казалось, научившаяся смирять эту стихию ярости и страдания, на сей раз не могла его успокоить. Петр метался среди разбросанных шелковых подушек и смятых покрывал из дорогого меха на широкой королевской кровати, и холодный пот мешался на его лице с выступившей на устах пеной и обильными слезами. «Ненавижу!.. Не прощу!.. Убью!!!» – с трудом разобрала бедная женщина в бессвязных воплях одержимого властелина России…

Взбудораженный ночным криком, замок всполошился, зашумел голосами, загрохотал тяжелыми шагами и лязгом оружия. Преображенская кордегардия[7], привычная ко всему, молчала и только молилась про себя, чтоб гнев «государя-батюшки» не обрушился на бесталанные головы караула. Всполошилась польская дворня, всерьез решившая, что в замок проникли заговорщики, а то и нечистая сила, и высочайший гость в опасности.

– До брони, хлопе! Зрада! (К оружию, парни! Измена!) – орал хриплый голос каштеляна[8]. Кто-то гнусаво звал ксендза со святыми дарами.

К опочивальне сбежались польские слуги, растрепанные, полуодетые, но с обнаженными саблями и заряженными мушкетами. Они не привыкли еще к странностям великого государя, в отличие от часовых-преображенцев, которые с каменными лицами застыли у дверей и ничем не выдавали, что им было до озноба страшно. Екатерине пришлось выйти к полякам и, поблагодарив, отпустить их на покой: мол, царственному гостю приснился дурной сон, нет повода для беспокойства….

Петр всегда спал тревожно, тяжело, и его невенчанная жена знала: ему снится все тот же сон, жестокий, кровавый сон из детства. В нем он, десятилетний мальчишка, маленький царевич Петруша, с матерью, царицей Натальей Кирилловной, беззащитно стоит на высоком кремлевском крыльце, а под ним бушует озверевшая от злобы и хмеля толпа стрельцов, и отточенные лезвия бердышей алчут крови его сродственника и ближнего советника матери, боярина Артамона Матвеева…

Петр часто рассказывал Екатерине, как это было, добавляя подробности и детали, которые воскрешала его цепкая память, а быть может, и рождало воспаленное воображение. Каждый раз этот рассказ заканчивался припадком гнева, и царь искал новых жертв для своей неизбывной мести. «Лекарке» бывало необыкновенно трудно умиротворять его душу, но она старалась, не жалея себя, понимая, какие непоправимые беды способен натворить всесильный монарх полночной страны! Разум Екатерины с трудом соглашался воспринимать рассказы царя о его детстве – таким ужасным и невероятным казалось это детство! В ее родном, тихом и умеренном Мариенбурге прежняя юная Марта не могла даже представить себе ничего подобного: ни хищного рева кровожадной толпы, ни того, что живого человека можно разрубить на куски, ни того, что кому-то может понадобиться отнять жизнь беззащитного ребенка… Впрочем, и несчастному Мариенбургу, и бедняжке Марте суждено было испытать все это на собственном опыте, когда пришли войска фельдмаршала Шереметева и город пал к их ногам в дыму и пламени! И никто не пощадил их… А вот царица Наталья Кирилловна отмолила у стрельцов жизнь этого ребенка, своего младшенького сына Петруши, убийцы усовестились и отступили. Но ни мать, ни сын не смогли забыть того, как искренне любимого ими Артамона Сергеевича Матвеева убили у них на глазах.

Боярин Матвеев, дядя царицы Натальи Кирилловны, судя по рассказам Петра, был редкостным человеком. Одним из первых в темной и суеверной Московии он постиг свет европейского образования и культуры и обратился к ним всей своей щедрой душой. А душа у Артамона Сергеевича была подлинно рыцарская – в европейском понимании этого слова. Боярин был вернейшим советником царя Алексея Михайловича и вдохновителем тех реформ, которые медленно, но верно обращали удельную и отсталую «полночную» страну к Западу – и с торговлей, и с державными договорами, и с победной войною. Умен и хитер был Матвеев, не ведал равных себе в умении очаровывать нужных людей и плести тонкую паутину политических интриг, но рано или поздно он был обречен натолкнуться на тяжелое, затхлое, как воды никогда не чищенного пруда, старомосковское невежество. За годы, проведенные в России, Екатерина узнала и научилась жалеть ее несчастный и забитый народ… Но и сейчас она не могла понять, откуда берется в нем эта воинствующая, рабская темнота, этот озлобленный страх перед светом и новизной? Эти пороки сидели в русском народе – от родовитого боярина до последнего холопа, как осколок кости в запущенной старой ране, и всем, кто пытался эту рану врачевать, грозил беспощадный гнев самого раненого, принимавшего помощь за злоумышление.

Впрочем, поначалу Артамона Сергеевича даже любили на Москве. Любили так истово, как умеют любить только неумеренные и в добром, и в худом русские люди. Дошло до того, что когда он начал строить в самом сердце старой столицы белокаменный дом, стрельцы принесли боярину каменные надгробные плиты своих предков. Мол, используй в строительстве, батюшка-благодетель, возьми и не побрезгуй! Но лучше бы боярин побрезговал! Надгробные плиты навлекли гибель на веселый, хлебосольный, известный всей Москве дом Матвеева…

Падение могущественного боярина началось с внезапной смерти царя Алексея Михайловича и скоротечного царствования его старшего сына, немощного и кроткого духом Феодора Алексеевича. За Феодором стояли Милославские – старинная и богатая боярская семья, родня первой жены Алексея Михайловича Марии. Милославские имели все основания ненавидеть молодую вдову покойного царя, Наталью Кирилловну Нарышкину, ее «худородных» дядьев и братьев, особенно боярина Матвеева, высоко залетевших по милости почившего в бозе государя. Между собой они называли Наталью Кирилловну не иначе как «волчихой», а ее сына, малолетнего Петра Алексеевича, – «волчонком». Милославские делали ставку на «своих Алексеевичей» – детей от Марии Милославской – на царя Феодора, на юного царевича Иоанна. Но более их двоих, «малахольных», – на умную и решительную царевну Софью Алексеевну, обладавшую не только мужеподобным ликом, но и разумом государственного мужа.

При Феодоре Алексеевиче Артамон Матвеев со всем семейством отправился в ссылку – сперва в Пустозерск, затем – в Мезень, затем – в Лых. Наверное, даже высокообразованный Артамон Сергеевич ранее не ведал, что в Московском государстве существуют такие названия! Тем не менее его участь несколько облегчалась усердными хлопотами второй жены царя Феодора, Марфы Апраксиной. Когда скоропостижно скончался Феодор, думные бояре провозгласили царем маленького Петра Алексеевича. Боярин Матвеев вернулся на Москву, чтобы верно служить своей родственнице, царице Наталье Кирилловне, и стать первым советником у трона ее сына, а заодно – и посчитаться с обидчиками Милославскими. Но время было упущено, связи на Москве ослабли, казна расточилась, а враги Артамона Сергеевича – Милославские – уже готовили ему скорый и страшный конец.

Май 1682 года выдался на диво жарким, и, должно быть, эта жара ударила в голову буйным и вечно недовольным своим содержанием стрельцам – наравне с крепким медом и «белой» водкой, которой в стрелецких слободах вдруг стали угощать даром. О последнем позаботился боярин Иван Михайлович Милославский. Стрельцы, в дырявых карманах которых давно не звенело лишнего медяка, ибо жалованье не плачено, а скудные промыслы и тощие огороды дохода не дают, не зевали и потребляли дармовое угощение без меры. Хмель распалял в привычных к разнузданной удали душах старые обиды – на вороватых и заносчивых начальных людей, на скупую казну. В закипающую толпу стрельцов ловко замешивались подосланные Милославскими людишки. Наушничали, распространяли слухи, подбивали на бунт. Осмелев от напряженного внимания бородатых вояк, кричали с пустых бочек, что при Нарышкиных и боярине Матвееве-де, мол, денег от казны православному воинству вовсе не видать, что «надежу-царевича» Ивана царица Наталья непременно изведет, а самих стрельцов заберут от домов и семей и поверстают в солдаты «нового строя» под началом немцев, шотландцев да прочих «лютеранов». Как да почему случатся такие небывалые дела, стрельцам недосуг было гадать: пьяный и обиженный всегда готов впасть в неумную ярость. А тут еще рассказывали про боярина Матвеева и царицу Наталью такие басни, что руки сами к бердышам, к саблям тянулись! Мол, царица и боярин ее ближний – чернокнижники, тайные латины или, хуже того, лютераны – точно неведомо, но что не православной веры они, так это наверняка! И волчонка царенка Петрушку царица Наташка с псом Артамошкой Матвеевым тайком от покойного Алексея Михайловича в поганую веру окрестили (неважно в какую, только, вестимо, не в православную!).

Еще рассказывали посланные Милославскими людишки, что царица Наташка в кремлевских палатах бесовские игрища учинила, «тиятром» называемые. Что такое этот «тиятр», люди Милославских и сами толком не знали, но были твердо уверены – от лукавого! А боярин Матвеев – чернокнижник и кудесник – приказал немецкому лекарю Данилке фон Гадену царя Феодора отравой опоить, отчего Феодор Алексеевич, ясное солнышко, царь православный, и помер. Нынче же Данилка фон Гаден (имечко-то какое!) к царю Ивану Алексеевичу подбирается. А помогают чернокнижнику Артамошке Матвееву с царицей Наташкой оба царицыных брата, Ивашка и Афонька, а еще – молодой князь Михалка Долгоруков – сын стрелецкого начальника Юрия Андреевича Долгорукова, князь Гришка Ромодановский, боярин Языков да думный дьяк Посольского приказа Лариошка Иванов.

Стрельцы и уши развесили, а которые грамотные – даже поименный «синодик» по сим врагам люда православного немедля составили, чтобы случаем не упустить, кого когда резать будут. Поостереглись Милославские натравить стрельцов и московский люд только на патриарха Иоакима. Спору нет, патриарх одобрил избрание «волчонка» Петра на царство в обход сына Марии Ильиничны Милославской Ивана… Но чтоб предстоятеля православной церкви на бердышах разрубить – ведомое ли дело? С патриархом можно и после побеседовать, когда «волчонка» кончат, да напомнить ему, как изверг Малюта Скуратов преосвященного Филиппа, словно куренка, задавил… Смирится патриарх, одобрит воцарение «полудурка Ивашки» под мудрым сестринским доглядом царевны Софьи и надежной защитой рода Милославских!

15-го дня мая 1682 лета от Рождества Христова поднялись стрельцы по всем своим слободам, отстояли наскоро заутреню, после похмелились и, вооружась, как на бой, хлынули грозной волной на Кремль. Пошли к царице Наталье требовать выдачи им головами обоих воров братьев Нарышкиных, да колдуна и греховодника Артамошки Матвеева, да князя Гришки Ромодановского, да думного дьяка Лариошки Иванова – и далее по «синодику».

Царь Петр хорошо помнил тот день, словно проживая его вновь и вновь во всех страшных подробностях. Не защитили царицу и ближних ее облупленные кирпичные стены, не удержали ревущих мстителей прогнившие створки ворот… Человеческой плотиной стала на пути у стрелецкого потопа горстка дворцовых жильцов[9] с саблями наголо. Рубились страшно и безнадежно – так люто грызутся перед порогом хозяина дворовые псы, не потому, что сытно кормлены и ласканы, а потому, что их честь – верность! А уж рубиться-то дворяне из государева Стремянного полка умели! Мало их было – потому и купили они своими жизнями царице Наталье и ближним ее лишь несколько минут: довольно, чтобы укрыться в царицыных покоях, недостаточно для бегства… Навалилась всей силой стрелецкая волна – и пала плотина. Несколько уцелевших жильцов, все израненные, успели заскочить в царские палаты, затворили за собой кованые двери, заперли их засовами, задвинули тяжелыми ларями, готовясь к последней обороне. Снаружи долетел угрожающий многоголосый рев. Стрельцы на приступ не пошли – они взяли дворец в осаду.

Петр слишком хорошо помнил этот майский день страшного кремлевского сидения – в материной светлице, душной от наполнивших потеющих в смертном страхе человеческих тел, под неистовые звуки ярящегося прибоя толпы, бившиеся в каменные стены. Мать дрожащими руками обняла Петрушу, посадила к себе на колени, гладила мальчика по голове, шептала молитвы Богородице и просила сына повторять их за ней. Петр отчаянно молился вместе с матерью о чудесном спасении и ждал избавления то ли от архангела с огненным мечом, то ли от верных людей. Но помощь все не приходила, а крик толпы за окнами не стихал, а, напротив, становился все требовательнее, все громче. Царица плакала, призывала на совет своих братьев Ивана и Афанасия да вернейшего боярина Артамона Сергеевича Матвеева. Боярин Матвеев, державшийся с удивительной твердостью, советовал сохранять стойкость и не идти на переговоры с «забунтовавшими хамами».

Затем во дворец явилась царевна Софья со свитой, для которой стрельцы нехотя освободили в своей плотной кафтанно-стальной массе узенький проход. Тяжеловесная Софья смотрела на бледную, трепещущую Наталью Кирилловну свысока, взглядом победительницы, на Матвеева и обоих Нарышкиных – с нескрываемой жгучей ненавистью. На маленького брата же едва взглянула, словно вовсе не хотела замечать его присутствия. Но мальчику показалось, что в живых глазах царевны промелькнула при этом не то что жалость – какая-то неловкость. Все же она была женщина, и ее естество восставало против причинения зла слабому ребенку… Но Софья решительно отвела глаза и сказала надменно: «Братьям твоим да советникам не отбыть от стрельцов: не погибать же нам всем из-за них!» – «Ты-то особенно погибаешь нынче, царевна!» – нашел в себе силы зло усмехнуться дерзкий молодой Иван Нарышкин.

И царица поначалу отказалась выдавать своих последних друзей. После отъезда Софьи она с неожиданной властностью велела Ивану Кирилловичу спрятаться в темном чулане, за перинами и подушками. Петр не помнил точно, сам ли Иван Кириллович не стерпел этого унизительного для мужчины сидения за «бабьим хламом», или же сестра-царица, в страхе за жизнь сына, уговорила брата выйти к стрельцам. Помнил только, как дядю Ивана, точно умирающего, причастили и соборовали в теремной Спасской церкви, за золотой решеткою, а потом распахнули для него двери на площадь. Помнил, как мужественно вел себя Иван Кириллович в свои последние минуты. Сказал сестре: «За тебя и за сына твоего мученическую смерть принимаю. Помни об этом! Пусть Петр Алексеевич справедливым и милостивым государем будет! Иначе зря я ныне на смерть иду…»

Иван Кириллович пошел не только на смерть, но и на страшные муки. Стрельцы схватили его и, глумясь, поволокли к Константиновской башне – на пытку. На дыбе и под каленым железом дядя Петра держался стойко, сестру и боярина Матвеева не оговорил и только повторял: «Лжа это и навет, православные, ибо не умышляли мы зла на царевича Ивана да на царевну Софью, вы же на царский род оружие подъемлете!» Когда стрельцам прискучили пытки, изломанного и окровавленного князя снова приволокли к кремлевскому крыльцу и на глазах у «осадных сидельцев» изрубили на куски…

Затем пришел черед самого Артамона Матвеева, который, как видно, отчаялся дождаться помощи извне и, верный себе, решился на отчаянный шаг. В парадном облачении, величественным шагом боярин вышел к притихшим даже от неожиданности стрельцам. Громовым голосом он совестил их за бунт против помазанника Божьего и за пролитие невинной крови, грозил им карой небесной и земными казнями за измену. Стрельцы слушали, волновались, словно нива под ветром, шумели и, казалось, начинали поддаваться силе разумной и доходчивой речи. Осмелев от надежды, Наталья вывела на крыльцо царевича Ивана Алексеевича, чтобы мальчик подтвердил, что его никто не хотел извести. «Меня никто не изводит, и жаловаться мне не на кого!» – тонким слабым голосом пропищал бледный и болезненный подросток в слишком тяжелой для его тщедушных плеч богатой ферязи. Но жалкий вид Ивана внезапно оказал на стрельцов совершенно обратное ожидаемому действие: предположить, что «надежа-царевич» от рождения такой заморыш, эти темные люди никак не могли!

– Гляди, православные, что с царевичем сделали, ироды! В чем душа держится у сердешного? – закричал из толпы плаксивый бабий голос. – Коли еще не извели, болезного, так все одно изведут!

Обладательница голоса, иссохшая до желтизны женщина в поношенном монашеском апостольнике и с горящими безумием глазами, протискивалась вперед, потрясая костлявыми кулаками:

– Спасай надежу нашу, милостивцы, благодетели, бей смертью Артамошку Матвеева, он виноват!!!

Стрельцы угрожающе надвинулись на высокое крыльцо, лязгая оружием. Пожилой сотник с выцветшими золотистыми шнурками на кафтане взошел на ступени и, угрюмо глядя в лицо боярину Матвееву, промолвил почти спокойно:

– Вели увести Ивана в палаты, не его светлым глазам видеть, как мы тебя, боярин Артамон Сергеевич, на копья взденем!

Стрельцы яростно и радостно взвыли, предчувствуя скорую расправу.

Царевича Ивана, обомлевшего от страха, уволокли под руки сенные девушки Натальи Кирилловны, не оробевшие последовать за любимой госпожой навстречу толпе убийц. Царица порывалась приказать увести и Петра, но стрельцы вмиг обступили ее, и бежать было поздно. В ноздри Петра едко ударил запах крепкого перегара, вонючего пота, крови… Наталья Кирилловна в ужасе прижала мальчика к своей груди, склонилась над ним, словно пытаясь заслонить своим хрупким телом от людской черной злобы.

Спасая царицу, на крыльцо выбежал молодой князь Михаил Долгоруков, полковник и сын стрелецкого головы, с кучкой недобитых, наскоро перевязанных заскорузлыми в крови тряпками жильцов. Взывая к чести и к доблести стрельцов, умоляя их вспомнить, как вместе ходили походами «в Малороссию на ляха», князь Михаил просил их вернуться в свои дома, обещая скорую выплату долгов по жалованью и наказание «воров». Призывал именем Господним присягнуть на верность помазанному государю Петру Алексеевичу.

– Врешь, не проймешь! – орали ему стрельцы. – Мы царевне Софье верные слуги, ей будем челом бить на царство! А ты, князь Михалка, сам славу нашу забыл и лютеранам продался!

– На погибель волчихе с волчонком! – истошно завопила, умело нагнетая буйство толпы, давешняя иссохшая монахиня. – На погибель изменникам веры православной, волхователям, кудесникам да чернокнижникам латинским!

– Бей!!! Бей смертью!!! – отозвались сотни луженных боевым кличем и водкой стрелецких глоток.

Царица Наталья пала на колени и, рыдая от ужаса, умоляла стрельцов пощадить царевича Петра и не лишать жизни достойных мужей, верой и правдой служивших Алексею Михайловичу.

– Меня убейте! – кричала она, захлебываясь слезами. – Меня возьмите, коли хотите, как брата моего взяли! Только никого более не троньте! Петрушу моего не троньте!

Князь Михаил Долгоруков выхватил саблю и бросился вперед, заслоняя Наталью Кирилловну собой. Боярин Матвеев, обнажив клинок, встал с ним плечом к плечу, и несколько последних жильцов выстроились подле них, своими телами защищая царицу.

Второй раз за этот кровавый день стрельцы, казалось, заколебались. Отчаянное самоотвержение слабой женщины, предлагавшей свою жизнь вместо жизни ребенка, и верность ее последних друзей, казалось, заставили человечность на миг пробудиться в их ослепленных ложью и гневом душах…

– Волчиха над волчененком воет! – вдруг зашлась в приступе отвратительного хохота кликуша-монахиня. – Гляди, народ православный, заливается, сука блудная, будто на игрище в хоромине театральной!

– Истину говорит старица! – подхватил степенного вида бородач с чернильницей у пояса, по виду – подьячий из приказа. – Устраивала сия Наташка в Кремле бесовские игрища, с богопротивными литвинами и малороссами дружбу водила, а царевну Софью с царевичем Иваном через немецких лекаришек отравой извести хотела! О том и в письмах подметных святыми старцами писано!

Он убедительно потряс в воздухе какими-то истрепанными грамотками.

– Верно, старица, правду-матку говоришь! – завопили притихшие было людишки Милославских, подначивая стрельцов. – На копья взденем и волчиху, и волчонка! И заступников их! На погибель!! Бей смертью!!!

Выставив бороды и вздев бердыши, стрельцы ринулись на расправу. Зазвенела сталь, жалкая кучка защитников царицы была сметена, растоптана. Кое-кого из жильцов в суматохе даже забыли убить, просто обезоружили и сбросили вниз. Артамона Сергеевича Матвеева и князя Долгорукова стрельцы стащили с крыльца, и через мгновение их растерзанные, истекающие кровью тела, насаженные на копья, взметнулись над морем косматых красноверхих шапок.

Озверевшая от убийства толпа обступила Наталью Кирилловну. Все-таки впитанный годами страх перед величием царского имени был силен: стрельцы топтались, сопели, злобно скрежетали зубами, но, несмотря на свои хвастливые угрозы, не решались поднять оружие на богопомазанных особ… Они ждали первого, кто преодолеет это заклятие, чтобы всей стаей ринуться за ним, схватить, разорвать, растерзать…

Царица Наталья больше не голосила, не кричала: не было сил и дыхания в ее груди. Подняв на стрельцов наполненные слезами расширенные глаза, она вдруг тихо попросила:

– Коли есть у вас дети, люди крещеные, коли в Бога веруете… Петрушу моего не троньте, дитя он малое, невинное! А я – пред вами, рубите меня, я готова!

Кто-то с нерешительной, но явной злобой протянул окровавленную руку и схватил царицу за покрывало… И тут маленький Петруша вырвался из слабеющих рук матери и что было сил оттолкнул эту злую, преступную руку. Глядя на мучителей пылающими недетской силой глазами, мальчик решительно шагнул на них, сжав слабые кулачки.

– Не троньте матушку, звери лютые! – что было сил, срывающимся, тонким голосом крикнул он. – Рубите меня!

Стрельцы с невнятным шумом отшатнулись от этого крика. Кто-то попятился с крыльца, кто-то прятал глаза, кто-то даже крестился, словно в наваждении.

– Не троньте матушку, меня убейте! – звонко и твердо повторил Петруша и сделал еще один шаг вперед.

– Нельзя его убить! Пролить царскую кровь – грех смертный… – вдруг сказал молодой чернявый стрелец, опуская окровавленный бердыш.

– Довольно уж Нарышкиных настращали, не поднимутся уж! – словно ища оправдания, подхватил другой, с всклокоченной бородой и круглой серьгой в ухе. – Будет, братцы, пойдем в слободу…

Царственный ребенок с гневно поднятыми кулачками шел на толпу вооруженных до зубов, озверевших убийц – и толпа отступала.

– Чего трясетесь, хвосты заячьи? Убейте волчиху поганую с волчонком! – истошно заверещала давешняя монахиня. Кто-то из стрельцов деловито заехал ей в рожу древком бердыша, и бесовая баба полетела с ног. Чувствуя своим подлым нутром перемену ветра, остальные подголоски Милославских смолкли и втихаря пытались выбраться из толпы. Стрельцы отхлынули от кремлевского крыльца, точно волна от берега, побежденные взглядом этого необыкновенного ребенка, полным власти и силы. Царица Наталья, не в силах подняться, на коленях ползла за Петрушей, простирая руки к толпе.

– Ступай в палаты, царица. Да сына забери. Не надобна нам его смерть! – сказал пожилой стрелецкий сотник, недавно пророчивший смерть боярина Матвеева, и со скрежетом вложил в ножны свою саблю.

– Пощадим царскую кровь! – пронеслось по стрелецким рядам. – Назад, в слободу, братья!

Стрельцы потекли назад, к кремлевским воротам, оставляя на площади изрубленные трупы и стонущих в лужах крови раненых, до которых было «недосуг». Увечных – и стрельцов, и жильцов, и людей всякого звания – потом подбирали и обихаживали по приказу Натальи Кирилловны дворцовые слуги…

Уходя из Кремля, стрельцы, словно затухая, еще продолжали буйствовать и убивать. Наскоро, словно торопясь успеть, пока не выветрился кровавый хмель, они расправились еще со многими сторонниками царицы Натальи и малолетнего царя Петра. Старого князя Долгорукова, отца князя Михаила и своего голову, они изрубили, наверное, только потому, что боялись его мести за смерть сына. Последней невинной жертвой стал ученый немец Даниил фон Гаден, которого уволокли к Москве-реке и утопили, завязав в мешок с камнями. Вдова царя Феодора, Марфа Матвеевна Апраксина, самоотверженно, но тщетно пыталась защитить своего лекаря. Хватая стрельцов за полы кафтанов, за руки, она уверяла, что врач лично пробовал все лекарства, которые давал Феодору, и что супруг ее умер от давних своих немощей… Бородатые вояки попросту отодвинули Марфу Матвеевну с дороги:

– Уйди, вдовица! Нечего заступаться. Да хоть бы и путем лечил государя-покойника немчин, все одно – в куль его да в воду! Туда ему, лютерану, и дорога, а то понаехали тут! Только и слышно на Москве: «гут» да «гут». Тьфу, гадота!!

И все же ужас отступил от залитого кровью дворцового крыльца. Царица Наталья, еще не веря до конца в свое спасение, подхватила на руки сына и скрылась в палатах. Она бросилась в одну из дальних горниц, в покои своей старшей дочери, царевны Натальи Алексеевны, где столпились, прощаясь с жизнью, дрожа и молясь, остальные Нарышкины.

– Чудо Господне! Спасены! – захлебывающимся голосом прокричала царица, обнимая сына и дочь.

– А как же боярин Матвеев и князь Долгоруков? – спросил кто-то.

– Убили Артамона Сергеевича, на копья подняли… И князя Михаила убили! Упокой Господь их светлые души… Мучениками погибли… Как и братья мои любимые… – пролепетала царица, пошатнулась и упала без чувств на руки верным сенным девушкам. Силы оставили ее.

Пока все с причитаниями хлопотали над бесчувственной Натальей Кирилловной, бегали за водой и нюхательными солями, пока приводили ее в чувство, Петруша яростно сжимал кулачки и грозился жестоко отомстить обидчикам. Кровью заставить их захлебнуться за себя, за матушку, за дядьев, за князя Михаила Долгорукова и боярина Матвеева. Эту страшную клятву он пронес через всю жизнь и никого не простил, забыв о том, что в тот страшный день стрельцы все-таки пожалели его. Свою месть царь лелеял и пестовал годами, и по мере того, как мужал и креп во власти молодой Петр, вызревала и его месть. Кровь былых обидчиков лилась рекой…

В 1698 году, когда царь постигал в Европе науки и ремесла, путешествуя с Великим посольством из Голландии в Англию, а из Лондона – в Вену, голодные, ограбленные и униженные своими начальными людьми стрелецкие полки, возвратившиеся из изнурительных Азовских походов, подняли бунт. Из Великих Лук, где им было указано нести службу вдали от своих слобод и семей, четыре мятежных полка выступили на Москву с твердой решимостью возвратить на престол низложенную юным царем правительницу Софью или погибнуть. Что ж, они сами выбрали свою судьбу. Верный сподвижник Петра генерал Гордон с Преображенским, Семеновским, Лефортовым и Гордоновым полками встретил восставших у Новоиерусалимского монастыря. Лютое мужество бородатых рубак захлебнулось в сокрушительных ружейных залпах верных царю полков, в урагане картечи Гордоновой артиллерии, в горячем штыковом ударе вчерашних «потешных», в свисте драгунских сабель… На крови мятежных стрельцов рождалось новое войско России!

Одержимый гневом и жаждой мести, Петр Алексеевич поспешил из тихой опрятной Европы в пьяную от бунта Россию. Заскрежетали по Москве дыбы, смрадно чадили в пыточных закопченные очаги, на которых калили докрасна клещи да щупы для «учинения расспроса и дознания». И там, где выли и плевались кровью стрельцы, вздернутые за вывернутые из суставов руки к самому потолку, рядом со зловещим длинноусым князем-кесарем Ромодановским неизменно был и юный царь. Лицо Петра было перекошено злобой, жилы на лбу бугристо вздулись, грозные глаза метали молнии, камзол сброшен, рукава засучены до локтя, в забрызганных кровью жилистых руках – пыточные клещи или кнут… Но даже под пыткой стрельцы не оговорили Софью, твердя в один голос, что поднялись против неправды своей волей, а она неповинна в заговоре.

Ужасна была месть царя Петра. В промозглом октябре 1698 года долго стучали на Лобном месте у стен Московского Кремля остро отточенные топоры. Изломанные пытками, безмолвные всходили на плаху стрельцы – в посконных смертных рубахах, с оплывавшими восковыми свечами в руках. Тихонько выли в стороне их жены и дети: настоящее горе не бывает громким. Царь сам рубил мятежникам головы – сплеча, как заправский палач, со смачным хрустом. Всех своих приближенных заставил юный государь освоить в этот страшный день немудреное ремесло заплечных дел мастера. В трясущихся руках придворных топоры наносили обреченным стрельцам страшные раны – кому в спину, кому в плечо, кому в затылок, превращая казнь в жестокую пытку. Всюду поспевал Алексашка Меншиков, спеша точным расчетливым ударом прервать мучения очередного «недорубленного» бедняги. Много душ отправил он тогда на Господний суд, но на лукавом лице царского любимца видели необычное выражение тоски и глубоких раздумий. Густыми черными потоками стекала с Лобного места стрелецкая кровь, и текла она прямо в гроб Ивана Михайловича Милославского, много лет назад приведшего в Кремль буйные стрелецкие толпы, заливала его мертвые кости. Петр Алексеевич распорядился выкопать из могилы останки заклятого врага рода Нарышкиных, виновника своих детских страхов, и притащить их на казнь…

Екатерина часто вспоминала рассказы о страшной мести Петра, слышанные ею от многих. Они были исполнены животного страха перед всесилием и злопамятностью великого государя, но редко звучало в них сочувствие к казненным. Наверное, не только потому, что за сочувствие государственным злодеям в России было недолго самому угодить на дыбу к князю-кесарю Ромодановскому, а потому, что все в этой стране спешили с отвращением отшатнуться от проигравших, словно их неудача могла перейти на окружающих, как заразная болезнь.

* * *

Городок Яворов просыпался. Петр Алексеевич сидел на постели: еще наполовину в только что увиденном сне, с налившимися кровью глазами и растрепанными жесткими волосами. Спросонья он глухо рычал, как потревоженный зверь, и бешено вращал зрачками, словно ища в покоях затаившегося врага. Екатерина гладила его по голове, прижимала эту любимую голову к груди, убаюкивала Петра, как ребенка, и вполголоса напевала ему ласковые польские, малороссийские или немецкие песенки, которые помнила из своего детства. За дверью спальни толпились петровские денщики и слуги из замка, устрашенно перешептывались. Никто не решался войти к царю первым: ни свои, ни чужие.

– Петруша, милый мой… – уговаривала Екатерина великого государя, который казался ей в эту минуту таким несчастным и одиноким, что отступал даже страх перед его неукротимой злобой. – Это всего лишь сон…

– Сон… А может – явь? – хрипло вопрошал Петр. – Проклят я, Катюша, почивать боюсь… Лишь сомкну глаза – оно снова приходит! Словно и не было всех этих лет, словно я навечно – там!!

– Сон, Петер, сон! Ты не там, а здесь, а подле тебя – я, твоя Катя! Навечно твоя…

Петр встал с кровати, прошелся по комнате своим размашистым шагом, с хрустом расправил затекшие плечи. Сбросив ночные наваждения, он вновь становился прежним – твердым как сталь, стремительным, могучим. Таким, каким она любила его и каким привыкла восхищаться.

– Собирайся, Катя, живо! В церковь пора! – нетерпеливо напомнил царь. – Сегодня наше обручение. Али ты забыла?

– Я помню, Петер, помню, но сможешь ли ты идти? Тебе нехорошо…

– Еще и тебя понесу, коли идти не захочешь! – Петр с коротким смешком выдернул Екатерину из постели и подхватил на руки. – Лекарка ты моя первейшая, Катюшка моя!

Она доверчиво приникла к его широкой груди. Но Петр вдруг опустил ее на пол, крепко взял за плечи и уже иным, пытливым взором заглянул ей в глаза:

– Знаю, Катя, отчего ты сейчас медлишь. Его вспомнила!

Петру не надо было называть имени, Екатерина все поняла и так. Безличным и зловещим именем «он» был в устах великого государя первый муж его нынешней почти царицы – отважный шведский солдат Йохан Крузе, которого некогда так стремительно и нежно полюбила нежная восемнадцатилетняя девочка Марта из маленького ливонского городка Мариенбург. Тот, с кем ее жестоко и властно разлучила война.

– Нет, Петер, я ныне и не думала о нем, – искренне и печально ответила Екатерина, не в силах совладать с внезапно нахлынувшей горечью. – Не думала, пока ты не напомнил. Сейчас – думаю…

Петр уже не зарычал, а мучительно застонал и с грохотом врезал железным кулаком по хрупкому ночному столику. В ту минуту в нем говорил не владыка всходящей из диких просторов полночной страны, не предводитель мощной армии, а влюбленный и снедаемый мучительной ревностью мужчина:

– Будь он проклят!! Я, Катя, как сведал, что Крузе сей среди прочих шведских офицеров на Полтавской виктории пленен, велел его в Питербурх везти, не мешкая. Добром хотел! Веришь ли, добром его просить, как благородного кавалера, чтоб брак ваш скоротечный по закону расторгнуть и не стоять на пути у счастья нашего с тобою! Так он, пес, из обоза с пленными сбежал!

Петр замолчал и понурил голову. Екатерина подошла к нему и осторожно положила обе руки на его жесткое высокое плечо. Нежно поцеловала в небритую колючую щеку – для этого женщине пришлось приподняться на цыпочки.

– Спасибо, Петер! Ты поступил как великий государь!

– И что с того? – вскинулся Петр. – А вдруг как он объявится тайно, швед проклятый?! Ведаю, коли ты его не забыла, так и он тебя подавно не забыл. Такую, как ты, пожалуй, забудешь… Но знай – коли объявится он, коли встанет у нас на пути – убью! Своими руками убью!!!

– Йохан не станет мешать нам, – просто и грустно сказала Екатерина. Разве могла она рассказать Петру об их последней мучительной тайной встрече – через столько лет, только для того, чтобы сказать: «Прости и прощай!» Такое известие было бы равносильно предательству. Нет, не предательству преследуемого царскими ищейками беглого пленника Йохана Крузе – Екатерина знала: он смелый и сильный, он сумеет сам позаботиться о себе. Предательству нежной памяти о чистой и простенькой любви молоденькой девочки Марты и юного трубача Уппландского драгунского полка, которая ушла в прошлое, или, быть может, в иные миры, и продолжала жить там собственной жизнью.

– Йохан не будет нам мешать… – словно эхо повторила Екатерина. Петр не стал ее расспрашивать: как подлинный государь, он умел не задавать вопросов, на которые не получит ответа.

– Значит, ты свободная! – заключил он державным голосом, которым впору было оглашать высочайшие указы. – Свободная ты, и моя!

– Твоя… Но разве свободная? – усомнилась Екатерина. Можно ли быть вообще свободной под скипетром этого великого и страшного человека, который больше чем просто царь для своих подданных? Он – олицетворение неотвратимой и непоколебимой божественной власти, и все они, и последний крепостной землепашец, и высокородный аристократ – равно его ничтожные и бессловесные холопы, горстка пыли в его монаршей длани!

Петр словно прочитал мысли Екатерины (порой ей казалось, что этот проницательный человек действительно умеет читать чужие мысли!) и прервал бесцельный разговор негромким, но крайне убедительным приказом.

– Ты, Катя, не чуди! – сурово сказал он. – В церковь собирайся! О дочерях наших подумай, коли о нас с тобой думать не хочешь. Привенчанными они ныне будут, законными! Когда из похода возвратимся и царскую свадьбу нашу в Питербурхе играть станем, Аннушка и Лизанька за твоим царственным шлейфом пойдут! И никто более в их происхождении не усомнится.

– Я готова, Ваше Величество! – Екатерина покорно склонилась перед царем в реверансе. – Пойду соберусь…

– Вели слугам Шафирова с Кантемиром ко мне позвать! Дружками моими на венчании будут, а себе в дружки кого пожелаешь из своего фрау-циммера покличь! – приказал Петр.

Екатерина почтительно поцеловала его в лоб и вышла. У себя, пока расторопная польская камеристка убирала ее к обручению, она грустно и задумчиво гляделась в зеркало. Отражение дрожало и расплывалось перед ее глазами, и на мгновение ей показалось, из золоченой рамки вдруг глянуло лицо ее первого мужа, Йохана Крузе. Екатерина увидела его черты настолько отчетливо, что в испуге отшатнулась. Камеристка выронила шпильки и тоже испуганно вздрогнула.

– Что с вами, вельможная пани? Вам нехорошо? – спросила она участливо.

– Ничего страшного, продолжайте… – тихо сказала Екатерина. – Должно быть, по этому замку действительно бродят призраки… На все – Божья воля!

Глава 5. Шведские волки

Под низким закопченным потолком убогой корчмы, прилепившейся к яворовским городским валам, слоями плавал табачный дым. Гости – российские и польские солдаты, пахотные хлопы да городские голодранцы – галдели и жадно поглощали отдававшую сивухой горилку, плохо перебродившее пиво, вонючую селедку с луком, кислый ржаной хлеб. За стойкой хозяин, длинный чахоточный еврей, с выражением вселенской скорби на лице пересчитывал скудную выручку – жалкие бедняцкие медяки. В грязной зале прислуживали его жена – еще молодая, миловидная, но слишком усталая женщина с огромными черными глазами, и наймитка – робкая крестьянская девушка с простеньким круглым лицом.

Йохан Крузе, бывший муж бывшей Марты Скавронской, бывший драгун бывшего Уппландского полка, бывший драбант[10] короля шведов Карла XII (похоже, тоже бывшего), бросил корчмарю несколько тускло сверкнувших злотых:

– Эй, хозяин! Мы с другом подождем здесь товарищей. Пускай нам зарежут и изжарят полдюжины куриц, а пока принесут закусок поприличнее… И вели подать рейнского вина, шесть… нет, двенадцать бутылок! Я же знаю, что оно у тебя припасено для особых гостей. Так вот, мы есть те самые особые гости, любезный!

Глаза корчмаря слабо, но оживленно блеснули, и его худые желтоватые руки тотчас проворно заколдовали над прилавком:

– Сей момент, вельможные паны! Не погнушайтесь пока откушать доброй гданьской водочки с перцем, а ваш заказ уже, можно сказать, пришел! Эй, Агнешка!..

Далее последовало обращенное к наймитке пространное указание, произнесенное, как догадался неплохо понимавший по-немецки Йохан, на идиш. Простушка-крестьяночка, видимо, была простушкой только с виду и на службе своим хозяевам успела выучить их язык, потому что живо кивнула и резво умчалась исполнять.

Йохан опрокинул в глотку чарку обжигающей ядреной жидкости без всякого удовольствия. Не то чтобы водка не была хороша. Просто с того проклятого дня, когда любимая Марта навсегда превратилась для него в недосягаемую и чужую царицу враждебной страны, он вообще не чувствовал вкуса – ни напитков, ни женских губ, ни самой жизни. В нем появилась какая-то безразличная усталость, равнодушие ко всему, словно вместе с потерянной любовью ушла его собственная душа. Йохан понимал, что это неправильно, что так не должно быть: он еще молод, нет и тридцати, по-прежнему крепок телом и, несмотря на все испытания, не оскудел силой духа. По привычке он тянулся на службу униженному и гонимому королю шведов Карлу, в Молдавию. На службу, которую он после долгих лет бесцельной храбрости и бессмысленного человекоубийства проклял на Полтавском поле.

Товарищ по далекой солдатской юности и бегству Ханс Хольмстрем крепко хлопнул Йохана по плечу:

– Послушай, дружище, сколько времени ты провел у угрожающе гостеприимных московитов?

– С Полтавы, если считать до нашего отплытия из Питербурха… Год с небольшим, Ханс.

– А я – с падения Мариенбурга, восемь лет, будь они прокляты! Это я вот к чему: проживи ты с московитами подольше, сии вернейшие друзья бутылки твердо выучили бы тебя правилу: пить, не чокаясь, не по-товарищески!

– Извини, друг, задумался…

– Много думаешь, Йохан, бросай это дело! Эй, хозяин, а ну-ка налей моему задумчивому другу еще чарочку!

– Хоть две, мой господин! – услужливо откликнулся корчмарь и действительно налил две, причем одну для себя. – За все уплачено этими замечательными желтыми кружочками!

Два офицера поблекшей в дыму Полтавы шведской короны звонко сдвинули чарки и выпили. В отличие от Йохана, лейтенант Хольмстрем, вырвавшийся с унизительной для доброго шведа московской службы, был зол и весел. Он жаждал расплатиться за свой страх и свою малодушную измену, вновь принеся шпагу к ногам короля Карла… А там – хоть трава не расти, пускай хоть расстреливают! Но теперь, когда разбитый в пух и прах король с горсткой верных людей обосновался приживальщиком у турецкого султана (ничуть не лучше, чем некогда сам Хольмстрем у государя Петра Алексеича), скорее наградят, чем расстреляют. Хорошие офицеры сейчас очень нужны драному «северному льву», оставившему в мощных лапах русского медведя свой обгаженный с перепугу хвост! Хольмстрем, умный и пройдошливый малый, прекрасно понимал это, и оттого душа его пела боевую песню особенно дерзко и яростно.

Подвыпив в каком-нибудь кабачке, бывший лейтенант любил поболтать с хозяином о местных новостях: авось да услышишь что-нибудь полезное. Как и большинство европейских солдат своего времени, Йохан и Ханс были многоязыки. Они свободно говорили по-немецки, ибо в армии шведской короны служило много немцев, и этот язык звучал в рядах наравне со шведским. Воюя в Польше и в Литве, они научились изъясняться по-польски, а в московском плену выучили русский язык.

– Ну что, козлиная борода, чего нового слышно в вашем вельможном городишке? – развязно спросил Хольмстрем трактирщика.

– Пану вроде еще не отрезали уши, сам может послушать! – еврей положительно обиделся на такой эпитет относительно своей редкой бороденки.

– И чего же такого пан может послушать? – прищурился Хольмстрем.

– Да хоть того, как усердно колотит в гнусавый колокол здешней восточно-греческой церковки мой частый гость звонарь Гриц. – Трактирщик поднял костлявый желтый палец, призывая к вниманию, и действительно стали слышны неумелые дребезжащие звуки «красного» звона. – У них там сегодня веселье, прошу пана. Длинный царь московитов женится на своей беременной подружке! Все тутешнее гоноровое шляхетство и пожондное обывательство уже там и кричит молодым: «Виват!» Панове явно приехали издалека, раз не знают об этом…

Йохан поднял голову и посмотрел на корчмаря несколько оживившимся взглядом.

– Так, значит, государь Петр все-таки решил сочетаться законным браком с Мартой… то есть с Екатериной?

– Не знаю, пан, что он там себе решил, но только прямо сейчас они то ли венчаются, то ли обручаются, и все тут.

Йохан внезапно исполнился какой-то смутной, но непреклонной решимости:

– Пойду и я схожу к церкви. Посмотрю…

Хольмстрем цепко ухватил его за рукав:

– Сиди на месте, ты, отверженный влюбленный!

Йохан не без усилий освободился от цепких пальцев друга:

– Все-таки я пойду, Ханс. Мне нужно увидеть Марту. В последний раз…

– В последний раз было в прошлый раз, – раздраженно напомнил Хольмстрем.

– Значит, хочу просто увидеть ее еще раз, – сказал Йохан. – Я только посмотрю на нее и сразу вернусь, Ханс. Вернусь еще прежде, чем придут пан Собаньский и его люди: ты же знаешь, поляки совершенно не умеют быть пунктуальными… Ну, я пошел!

– Стой, Йохан! – Хольмстрем вскочил, удержал его за плечи и даже сильно встряхнул, как одержимого. – Не глупи, дружище! Зря, что ли, мы целый месяц шли за войском московитов, узнали о нем самые точные сведения, подружились со здешними сторонниками нашего короля Карла и уже собрались в путь к нему через бессарабские степи? И вот сейчас ты собираешься так по-дурацки все испортить! Ну надо же было додуматься: отправиться прямо в лапы к русскому медведю!! Ты бы еще сдаваться пошел!!! Да из-за чего?! Из-за лживых глазенок изворотливой ливонской девки, которая продала всю твою романтическую любовь за теплое место в постели безумного Бон-Бом-Дира Петьки Михайлова?

Йохан выслушал упреки друга с удивительным безразличием. Спокойно отстранил его, пристегнул шпагу и надел шляпу.

– Я все-таки теперь капитан[11], Ханс, ты младше меня по чину. Ты не вправе мне приказывать, а я тебе – вправе. Дождись наших польских друзей, и начинайте обедать без меня. Если я не вернусь за три… нет, за два часа – уезжайте и свершайте все, как было задумано, без меня. А сейчас пожми мне руку на удачу! Вот так. До свидания! И еще… Ты совсем не знаешь моей Марты, потому лучше помолчи.

* * *

Екатерина и Петр обручились в солнечный весенний день в единственной православной церкви Яворова. В храм они прибыли по отдельности. Так было положено по канонам отправления таинства венчания, а также присоветовано для бережения от злого умысла хитроумным канцлером Шафировым: дабы не было понятно, в какой карете едет державный жених, а в какой – вельможная невеста. Сначала в церковь вошел государь в окружении приближенных и офицеров лейб-гвардии, потом – государева невеста, и наконец – свидетели, господарь молдавский Дмитрий Кантемир и вице-канцлер Петр Павлович Шафиров. Седенький тщедушный священник, такой дряхлый, что, вероятно, уже принадлежал Царствию Небесному более, чем миру живых, соединил епитрахилью руки Петра и Екатерины. Умиленным надтреснутым голоском читая ектению, он повел молодых в центр храма, что должно было ознаменовать начало их новой и чистой жизни в освященном супружестве. Затем батюшка трижды благословил жениха и невесту двумя зажженными свечами и передал их Петру с Екатериной. Его слезящиеся подслеповатые глаза в паутине старческих морщин взирали на венчающихся ласково и участливо, но без тени подобострастия: настоятель яворовского храма был слишком стар и слишком много повидал в жизни, чтобы бояться земных владык и земного зла. У алтаря стояли не всесильный монарх огромной северной державы и не его августейшая супруга, а «чада», духовные дети, души которых он соединял на долгий путь через все испытания и радости по бурному морю, именуемому «жизнью». К заветной черте, за которой перед праведными откроются врата райские…

– Обручается раб Божий Петр рабе Божией Екатерине во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… Обручается раба Божия Екатерина…

Екатерина засмотрелась на вышитые малороссийские рушники, в которых им поднесли обручальные иконы Христа и Богородицы. Свечи были высокие, витые, и хотя их подали жениху и невесте в специальных платах, горячий воск все равно обжигал пальцы…

– Что ж у тебя, Катя, руки так дрожат? – шепотом спросил Петр, насупив густые черные брови. – Али боишься кого? Так скажи, я прикажу, и враз некого бояться станет!

– Кого мне бояться, Петер, если ты со мной? – ответила невеста.

– Стало быть, саму себя ты боишься, – проницательно заметил Петр, до конца обряда не проронил более ни слова, только смотрел на Екатерину сурово, строго, словно не на супружескую жизнь вел он ее за холодную маленькую ручку, а на великое испытание.

Два перстня, приготовленных Шафировым, положили рядом на святой престол в ознаменование того, что жених с невестой поручают свою судьбу Промыслу Божию.

Свеча в руках Екатерины задрожала и чуть не погасла.

– Скверный знак, это значит… – зашептал кто-то за ее спиной. Петр красноречиво обернулся, и шепоток оборвался.

Свеча в руках государя горела ровно и сильно, а у его невесты по-прежнему дрожали руки. Но огонек невестиной свечи пошипел, поколебался и все же выправился, разгорелся светло и ярко. За спиной у молодых раздался вздох облегчения.

– Свеча Екатерины Алексевны горит как подобает! Господа, попрошу оставить пересуды! – достаточно громко заметил Шафиров, и царская невеста была благодарна ему за это замечание.

Когда дошло дело до перстней, Екатерина уже справилась со своим страхом. Никакой призрак из прошлого не явился в церковь, и никто не сказал, что невеста – никакая не невеста и не Екатерина Алексеевна, а законная жена храброго солдата шведской короны Йохана Крузе, и имя ей – Марта… Йохан, живой или мертвый, не пришел заявить свои права на ее любовь. Быть может, он и вправду отрекся от нее, решил не стоять на пути нового счастья своей возлюбленной, уйти с торного пути истории! А стало быть, новая женщина с новым именем и новой судьбой, подаренными ей Россией, и вправду свободна… Так, верно, судил Господь. На все Его воля!

Петр и Екатерина троекратно обменялись перстнями, и невеста впервые за весь долгий обряд робко улыбнулась своему суровому нареченному… Но Петр не заметил этой улыбки. На его выразительном нервном лице застыло прежде незнакомое Екатерине выражение: выражение глубокой печали и тягостных раздумий. Священник в последний раз благословил молодых, и Петр, ступая неспешно и увесисто, повел невесту к выходу. Погруженный в свои невеселые думы, царь, не замечая того, стиснул кисть Екатерины своей мощной ладонью с такой нечеловеческой силой, что та почувствовала, как вот-вот затрещат, ломаясь, ее хрупкие косточки. Некоторое время она пыталась терпеть боль, изображая приличную моменту величавую походку царственной дамы, но мука становилась непереносимой, и она тихонько попросила:

– Петер, пусти руку, больно…

Он молчал, словно не замечая ее.

– Умоляю, отпусти руку, сломаешь!!.. – почти закричала Екатерина, пытаясь вырвать руку из мощных, как кузнечные клещи, пальцев царя.

Но в это время пестрая толпа шляхты, горожан, солдат и офицеров, теснившихся на паперти за двойным кордоном зеленых преображенцев и синих семеновцев, увидела молодых и разразилась оглушительными кликами: «Виват! Виват!! Виват!!!» Жалкого крика несчастной женщины, который мог бы стать недопустимым конфузом в торжественном течении церемонии, по счастью, никто не услышал. Сзади, в толпе, началась какая-то свалка, но новообрученной царской невесте не было до этого дела: ее больше всего волновало, как бы Петр не раздавил ей руку, на которую только что надел обручальное кольцо…

* * *

– Пусти ей руку, чертов верзила, ей же больно!! Убью, как жабу!!! – забыв обо всем, Йохан бросился вперед, расталкивая соседей локтями. От гнева в груди словно вспыхнул жгучий огонь, а в голове, наоборот, раздулся ледяной ком. Рука сама собой нашла эфес шпаги, а опытный глаз бойца, направлявший удар механически, независимо от мысли и чувства, определил тот кружок зеленого сукна на левом боку мосластого усатого московита, куда надлежало вонзиться верному клинку. К дьяволу все – честь и службу, шведскую корону и московское войско, жизнь и любовь!!! Этот долговязый мерзавец с ледяной рожей и оловянными глазищами на глазах у всех так жестоко мучает его Марту!.. Его веселую любимую девочку с берега серебристого озера Алуксне, с которой обвенчал его в старинном соборе Мариенбурга добрый пастор Глюк, с которой они познали счастье в волшебную Янову ночь под плакучими ивами, которую он поклялся любить и защищать перед Богом и людьми!.. Она кричит от боли, она зовет его!!

…Если бы Йохан стоял в первом ряду досужей толпы, у него, наверное, мог бы быть шанс. Нет, не шанс пронзить шпагой царя московитов, а шанс быть хотя бы замеченным им, пока его, Йохана, будут убивать дюжие гренадеры-гвардейцы из охраны… Но он сам забрался в тесноту человеческих тел, не желая попадаться Марте на глаза. Разумеется, даже выхватить шпагу ему не дали. Курносый капрал-артиллерист первым опомнился и повис у Йохана на правой руке, пытаясь выкрутить ее за спину. Йохан немедленно зарядил левым кулаком в его и без того приплюснутый нос, да еще поддал коленом в пах, чтобы с уверенностью избавиться от досадного противника. Но тотчас его схватили десятки рук, и десятки кулаков обрушились на его голову. Какая-то почтенная пани в кружевном чепце отвратительно визжала над самым ухом: «Панове, тржимай ассасина!»[12], а Йохан отплевывался кровью и старался не подставлять под град ударов лицо. Хорошо еще, что пытавшихся ударить его было слишком много, и из-за адской тесноты они мешали друг другу… Эх, прав, тысячу раз был прав старина Ханс: он, Йохан Крузе, лейб-драбант шведского короля, ветеран десятков боев и сражений, счастливый беглец из плена, – попался, попался так глупо и бесполезно, поставив под удар все их предприятие!.. Дай Бог, чтобы у друзей хватило сообразительности поскорее убраться из города, пока московские мастера пыточных дел не развяжут ему язык…

Добровольные поставщики палачей выволокли Йохана из толпы и, выворачивая руки, поставили на колени перед офицером, командовавшим охраной. Важный краснолицый усач в синем семеновском мундире, богато расшитом золотым позументом и перехваченном в поясе трехцветным шарфом, смотрел на него сверху вниз скорее пытливо, чем злобно.

– Так что, господин подполковник, гнус сей злоумышлял на государя-батюшку со шпагой напасть, а мне всю сопатку раскровянил, сука! – докладывал, шмыгая разбитым носом, давешний капрал. После удара Йохана он подковылял к подполковнику враскорячку и протянул отнятую у «ассасина» шпагу.

– А ты, служивый, стало быть, Петра Алексеича сопаткой своей от лютой смерти заслонил? – не без иронии спросил офицер.

– Так точно! – радостно вытянулся капрал, предвкушая награду.

– А не пошел бы ты, болван… умыться! Шпагу оставь! – внезапно раздраженным тоном произнес офицер и добавил, обращаясь то ли к Йохану, то ли к самому себе: – Мало что в толпе приключиться может? Прибьют сдуру невинного человека и волокут его, как вора али убийцу. Эй, братцы гренадеры, – кликнул он ближайших солдат. – Примите-ка у доброхотов этого молодца да держите твердо. Сиих доброхотов – гнать в шею! Нашлись спасители отечества на мою голову…

Несколько крепких парней в синих с красным прибором мундирах Семеновского полка и высоких митрах-гренадерках[13] в мановение ока оттолкнули горожан и схватили Йохана за руки, менее болезненно, но не менее крепко. Тем не менее, ободренный словами недоверчивого и рассудительного подполковника, он поднял голову и горячо заговорил на немецком языке, на ходу придумывая спасительные подробности:

– Герр офицер, я гамбургский купец Шульц! Я хотел приветствовать обручение Его Величества царя Петера и учинить салютацию шпагой! Эти варвары вообразили невесть что и набросились на меня, как дикие звери! Я требую отпустить меня!..

– Вы не в той позиции, чтобы требовать, герр Шульц, – на вполне сносном немецком ответил офицер. – Дело слишком серьезное. Я прикажу препроводить вас к коменданту. Он пусть и разбирается!

Йохан не смог сдержать горькой кривой усмешки. Очевидно, знакомство с прославленным мастерством московских палачей не отменялось, а всего лишь немного откладывалось. В кармане его кожаного дорожного колета действительно лежала подорожная на имя некоего Мартина Шульца, купленная за шестьдесят талеров у «надежных людей» в Данциге, однако о методах, которыми московские «начальные люди» привыкли «разбираться» в серьезных делах, он был достаточно наслышан за годы плена: все те же дыба, кнут да клещи… Вот и пришла к своему безвестному и бесславному концу немудреная жизнь Йохана Крузе, дерзкого парнишки из лена Уппланд, который много лет назад пошел за вербовочным значком. Ставшего рабом солдатского долга и потерявшего то, что терять ни за что не следовало: любовь кареглазой Марты из Мариенбурга. Оставившего свою Марту то ли наложницей, то ли служанкой, то ли женой дикого восточного тирана, который мучает ее даже в церкви. И не сумевшего убить единственного человека, которого он сейчас действительно начал ненавидеть лютой и деятельной ненавистью, – страшного царя Московии Петра.

Йохану не было страшно. Он слишком часто смотрел в глаза опасности, чтобы бояться того, что еще не началось. Он знал – страх придет потом, вместе с болью, и не сомневался – рано или поздно его обязательно сломают. В этом нет стыда: ломают всех, тем более изощренные московские палачи. Чтобы выдержать пытки, надо быть святым. Йохан Крузе – не святой, но, по крайней мере, он постарается заставить их попотеть, прежде чем они вырвут из его окровавленного рта первое слово! Он даст своему старому боевому товарищу Хансу Хольмстрему и своим новым польским друзьям достаточно времени, чтобы скрыться. А они сумеют достойно отомстить за него. Марте, наверное, ничего не расскажут. Не страшно. Он сам расскажет ей все, когда дождется ее там… Он хорошо умеет ждать!

* * *

Двое здоровенных гвардейцев держали Йохана за руки, вроде бы почти добродушно, но вырываться было бесполезно: затрещат кости! Молоденький румяный субалтерн[14] с едва пробивающимися котячьими усиками (офицерик явно хотел подражать своему обожаемому монарху), которому подполковник приказал доставить Йохана к коменданту, шагал следом, держа наготове заряженный пистолет, а под мышкой – главную улику, шпагу Йохана. Восьмеро гренадеров-семеновцев с фузеями наперевес маршировали по двое слева, справа, спереди и сзади, оглашая узкие яворовские улочки согласным топотом солдатского шага и бряцанием оружия. Редкие прохожие поспешно сторонились перед конвоем, бросая на несчастного пленника с разбитым в кровь лицом быстрые взгляды, исполненные любопытства и порою сочувствия. «Здешние люди свободнее и смелее московитов, – думал Йохан. – Они смеют жалеть обреченных!»

– Эй, конные, объезжай, дай дорогу государеву делу! – вдруг зло и растерянно закричал офицерик и выскочил перед маленьким отрядом, размахивая руками. – Куда прешь, скотина-латина?! По-нашему понимаешь али нет?!

Пятеро или шестеро всадников, весело смеясь и непринужденно переговариваясь по-польски, шагом ехали навстречу конвою. Весеннее солнце, выглянувшее из-за островерхих крыш, светило им в спину, а гренадерам и Йохану – в глаза, и подробности терялись, но по очертаниям пленник мог судить, что это настоящие польские дворяне-шляхтичи. Такие не дадут дороги, возможно, даже под угрозой оружия: иначе их хваленому на весь мир «панскому гонору» будет нанесен непоправимый урон. «Хорошая потасовка была бы мне очень кстати…» – подумал он, незаметно напрягая мышцы для отчаянного броска.

– А ну стой! – молоденький офицер чеканно выбросил вверх согнутую в локте руку, и гренадеры замерли как вкопанные.

– Товсь, кладь! – выкрикнул юноша, и фузеи послушно взлетели к плечам, а на поляков недобро глянули черные глазки ружейных дул.

– Огня! – рявкнул вдруг по-польски другой голос, властный и зычный, и грянули выстрелы. Всадники в упор палили по солдатам из спрятанных под плащами пистолетов. Несколько семеновцев повалились в пыль молча или с мучительными стонами. Остальные разрядили по нападавшим ружья, но внезапность ошарашила даже этих вышколенных гвардейцев, а солнечные лучи слепили глаза, и пули пропали даром. Конные дали шпоры лошадям, прянули вперед, зловеще сверкнули кривые сабли… Юный субалтерн, который только сейчас оправился от неожиданности, выпалил из пистолета – конь под ближайшим врагом вздыбился и грянулся на круп. Всадник ловко бросил стремена, соскочил на землю и кинулся в рукопашную…

Солдат, державший правую руку Йохана, вдруг с каким-то сипением выхаркнул сгусток черной крови, разжал руки и завалился вбок. В груди у него дымилась черная рана. Второй, здоровенный и сильный, как бык, но, видимо, не больно сообразительный деревенский увалень, на миг опешил и вытаращился на упавшего товарища… Этого мгновения Йохану хватило, чтобы развернуться к здоровяку лицом и, растопырив рогаткой указательный и средний пальцы свободной руки, ткнуть его прямо в эти беззащитно распахнутые удивленные глаза. Парень истошно взревел и прижал ладони к лицу. Йохан вырвался, схватился за эфес шпаги конвоира, выдернул ее из ножен и со всей силы припечатал незадачливого силача эфесом по темени. Убивать он больше не хотел никого, кроме одного человека во всем мире – царя Петра!

Вокруг кипела отчаянная схватка конных с пешими, и сабли лязгали сверху вниз о штык или о ствол фузеи, а польские и русские ругательства мешались с храпом лошадей и криками раненых. Йохан видел, как ближайший гренадер умело поддел на штык и сбросил с седла польского всадника. Другой верховой повернул на победителя коня, очень легко, словно мимоходом, отмахнул саблей – и голова солдата вместе с островерхой шапкой закувыркалось в пыли. Только потом, конвульсивно дергаясь, рухнуло большое тело…

Молодой офицер бросился на Йохана со шпагой. В бешеной круговерти боя он твердо помнил приказ – ни за что не выпускать арестанта. Пружинисто припав на правое колено, юноша сделал энергичный длинный выпад клинком, который мог бы проткнуть менее опытного противника, чем Йохан, насквозь. Но бывшего лейб-драбанта этот усердный, как в школе фехтования, укол в низкой квинте[15] скорее насмешил бы, будь у него немного больше времени… Не для того, чтоб убить начинающего юного служаку, а чтоб успеть спасти его глупую жизнь, прежде чем до него доберется кто-нибудь из поляков. Презрев все фехтовальные школы и позиции, как это не раз бывало в бою, Йохан обратил бешеную энергию своего смертельного визави против него самого. Он просто слегка отступил в сторону, увернувшись от удара, а когда офицерик по инерции пролетел мимо, не совсем уважительно, но веско поддал ему в зад сапогом. Субалтерн растянулся во весь рост, а Йохан хищным зверем прыгнул на него сверху и несколько раз ударил гардой эфеса по затылку – пока московит не перестал брыкаться…

– Жалеешь? – крикнул с высоты седла по-шведски знакомый голос. – Зря! Он бы тебя не пожалел.

Лейтенант Хольмстрем стащил с головы польскую рысью шапку и вытер ею сначала пот со лба, затем – окровавленную саблю.

– Ханс, мне нечего сказать, кроме того, что я обязан тебе жизнью, – Йохан сконфуженно протянул другу руку. Затем, узнав импозантного польского наездника с лихо закрученными усами и резкими манерами командира, почтительно поклонился:

– Витайте, пане Собаньский! Дзенькуе бардзо![16]

– Чешчь![17] – поляк весело кивнул. Выйдя из схватки, он казался беззаботным и довольным, словно после хорошего развлечения.

Скоротечный бой, с первого до последнего удара занявший всего минуту, много – две, был кончен. Двое семеновцев, раненные, но державшиеся на ногах, удирали со всех ног вниз по улице, во все горло призывая на помощь. Остальные плашмя распростерлись в лужах крови, кто-то слабо шевелился и жалобно стонал. Потерявший коня поляк наклонился над своим выбитым из седла товарищем, лежавшим без движения, и скорбно покачал головой в ответ на вопросительный взгляд пана Собаньского:

– Не жие, пане ротмистрже…[18]

– Холера ясна!..

«Прости, товарищ, ты умер за меня и из-за меня», – с запоздалым раскаянием подумал Йохан. Но предаваться печали было некогда. Хольмстрем подвел ему коня:

– Живо в седло, идиот несчастный! Пора смываться, пока сюда не примчалось все московское войско!

Йохан привычно захватил повод, подтянулся на луке седла и поймал ногами стремена. Спешенный поляк вскочил на лошадь своего погибшего друга, и маленький отряд с места рванул в галоп. Вовремя! В конце улицы уже замелькали зеленые мундиры российских пехотинцев, и вслед всадникам ударили запоздалые выстрелы…

Польские гарнизонные солдаты на городской заставе демонстративно отвернулись, якобы не замечая мчавшихся во весь дух соотечественников. Зато минуту спустя они расторопно сдвинули деревянные рогатки на пути плутонга московских драгун, спешившего по следу беглецов. Угрожая оружием и бранясь на чем свет стоит, обе стороны затеяли долгое и яростное препирательство о том, за какой надобностью выезжают из Яворова «жолнежи московськи» и имеется ли у них соответствующий «лист от пана коменданта». Когда появившееся подкрепление в лице роты преображенцев попросту оттеснило поляков и разметало рогатки, думать об успешном преследовании было уже поздно…

* * *

Беглецы из Яворова остановились перевести дух в густом перелеске только в сумерках. Кони, несколько часов кряду шедшие галопом и лишь немного отдыхавшие на рыси, судорожно раздували взмыленные бока. С их черных губ капала розоватая пена. Один из поляков, серьезно раненный штыком в бок, скорее свалился, чем слез с седла с помощью Йохана и своих товарищей. Ротмистр Собаньский получил глубокий укол в бедро. Другие поляки, бормоча в усы крепкие солдатские ругательства, тоже перевязывали раны оторванными от рубах лоскутами. У Йохана распухло разбитое лицо и разболелись изрядно помятые ребра. Победа над русскими гвардейцами досталась дорого. Невредимым из всего отряда остался только Ханс Хольмстрем.

– Кепське… Бардзо кепське…[19] – озабоченно бормотал польский предводитель, напрочь утративший свой бравый вид.

Йохан жестоко мучился от стыда и, кажется, впервые в жизни не смел поднять глаза на боевых товарищей.

– Послушай, Ханс, – выговорил он наконец, с трудом выдавливая слова. – Вы спасли меня от ужасного дела! Сам знаешь, что творят с людьми в пыточных проклятого царя Петра… Но как, во имя Господне, как вы узнали?!

– Мальчишка к трактирщику прибежал, – зло буркнул в ответ Хольмстрем. – Кричит: «На площади москали ассасина поймали!», или что-то вроде того. У них, евреев, своя почта, получше королевской эстафеты работает. Мы сразу и догадались, что это ты, дурак несчастный, попался, больше некому! Честно говорю, Йохан, я б бросил тебя к чертовой матери и смылся из города!..

– Спасибо, Ханс, ты настоящий друг…

– Подожди! Но поляки наши усищи свои тараканьи встопорщили, саблями забряцали: «Мы своих не бросаем!», «Москалям на погибель!»… Вот и получили себе – «на погибель», вон, побитые все, как псы после драки…

– Проше пана, оно того стоило! – оживился прислушивавшийся к их разговору Собаньский; ходивший со шведскими войсками под Полтаву, он неплохо понимал и изъяснялся на языке своих союзников. – Пан Крузе, разумеется, повел себя неосмотрительно, но как честный и достойный рыцарь! Для шляхетского гонора было бы невыносимо, что москали рвут его с дыбы, а мы не пришли на помощь!

– Вот и пришли, и что получили? – резонно заметил Хольмстрем. – Осмелюсь напомнить, что мы собирались завтра отправиться к нашему славному королю, и нам было что ему сообщить! А теперь московиты рыщут по всем дорогам, а с ранеными, на заморенных конях и без припасов нам далеко не уйти…

– Так есть, пся крев! – пан Собаньский сокрушенно поник головой и принялся ерошить пятерней свою свалявшуюся под шапкой густую чуприну. – Придется идти на фольварк[20] и сидеть там тихо, как мыши, пока москали всей силой не выступят в поход. Но потом нам не обогнать их: все дороги в Бессарабии будут забиты их войсками…

Йохан вдруг порывисто вскочил, осененный внезапным решением:

– Значит, нужно обогнать их и выступить немедля! Одиночный всадник легче сможет миновать разъезды московитов и проще прокормит коня в дороге. Добрая карта, звезды и Божья милость укажут путь от колодца к колодцу…

– Пан Крузе желает сказать, что он поедет к королю один? – пылко возмутился Собаньский. – Шляхетский гонор…

– Мой благородный и доблестный польский друг, – Йохан сознательно подобрал самые напыщенные эпитеты, зная, как падки на лесть польские шляхтичи. – Вы уже покрыли свою дворянскую и офицерскую честь славой, когда спасли меня от смерти и так бесстрашно сражались! Ваш союзнический долг перед шведской короной исполнен, пан Собаньский, никто не посмеет упрекнуть вас! Вы и храбрые солдаты ваши заслужили отдых, пока не заживут раны.

Поляк удовлетворенно кивнул и пробормотал, что «подлатать прорехи от москальских штыков не помешает». Его самолюбие получило полную индульгенцию. Поездка к шведскому королю, чтобы помогать туркам, которые старинные враги Речи Посполитой, бить других врагов – московитов, отменялась под самым благовидным и рыцарственным предлогом. Усталым голосом Собаньский скомандовал своим солдатам «по коням!». Приказ был исполнен не без труда, с болезненными стонами и забористой руганью. Йохан по очереди крепко пожал руку каждому из поляков, а они, прощаясь, по своему обыкновению препоручали храброго шведа защите «Ченстоховской Божьей Матери и пана Иисуса».

Лейтенант Хольмстрем тоже было взобрался в седло, но вдруг смачно плюнул и спрыгнул на землю.

– Ну уж нет, Йохан! – решительно заявил он. – Если ты собираешься еще раз запереться прямо в лапы московитам, то, черт побери, и я с тобой! Болтаться в петле вдвоем или подыхать в степи вместе куда веселее… А если, не ровен час, все-таки удастся добраться к нашему славному Карлу, я не хочу отдавать всю славу тебе одному!

Дав коням пару часов отдыха, они выехали под покровом ночной мглы, угадывая по звездам направление на юг и на запад, сторонясь дорог и держа наготове оружие.

– Не понимаю тебя, – сказал Хольмстрем Йохану, когда они остановились напоить коней у заброшенного колодца. – Еще вчера ты плелся за мной через силу, тебе было наплевать на войну, на славу, на саму шведскую корону! А сейчас сам суешь голову к дьяволу в зубы, да еще ведешь за собой меня, и я не могу отказаться… В тебе словно адский огонь разгорелся…

Йохан недобро усмехнулся, и в глазах его Хольмстрему почудились отблески того самого ледяного пламени преисподней.

– Ты угадал, дружище! – мрачно ответил он. – Именно огонь и именно адский. Он будет пожирать меня изнутри день и ночь, пока я не залью его черной кровью безумного царя Петра! Раньше я много сражался и убивал людей из долга службы или необходимости… Но порази меня Господь, если я ненавидел хоть кого-нибудь из этих несчастных! Сегодня я научился ненавидеть, Ханс. Ненависть вернула мне вкус к жизни. Ненадолго. До тех пор, пока проклятый московит не умрет от нашей руки, а несчастная Марта не станет опять свободной…

– Вот это дело, дружище! – воскликнул Хольмстрем почти радостно. – Тогда я с тобой до конца! Быть может, это позволит забыть, как восемь лет я ползал перед московитами на брюхе, спасая свою шкуру… Смерть чертову Бон-Бом-Диру Петьке Михайлову! Клянусь злобой и ненавистью всех демонов ада!!!

Глава 6. Детство северного титана

Той ночью, после обручения с Екатериной, Петр опять заблудился в лабиринте прошлого. Титану снилось, что он – мальчик и снова – в Кремле, под опекой матушки-царицы Натальи Кирилловны и боярина Артамона Сергеевича Матвеева. Кремль, этот запретный город, государство в государстве, в котором царей, цариц и царских отпрысков веками прятали от их народа, казался мальчику огромной усыпальницей, скрывающей его от жизни. В детстве Петруше отчаянно хотелось выйти за кремлевские стены – туда, где кипела настоящая, пусть буйная и скудная, но все-таки жизнь! – и куда его не пускали. Да, эти стены защищали его и мать, только вот от чего? «От событий!» – твердо решил юный Петр. Здесь, за кремлевскими стенами, он, юный царь, был только участником торжественных и пышных ритуалов – не более.

Его наряжали, как куклу, в златотканые наряды на византийский манер, а потом вели или в Успенский собор – на службы, или в Архангельский, поклониться праху усопших российских царей и цариц. Рядом шла мать, а впереди – царевна Софья: полная, высокая, мужеподобная, с некрасивым, но умным и значительным лицом. Софью не коробило от необходимости все время участвовать в каких-то торжественных ритуалах: она была создана для пышного и слишком часто – бессмысленного действа под названием «верховная власть». Царевне доставляло подлинное удовольствие появляться перед толпой в златотканых нарядах московских цариц. Изваянием, языческим идолом стояла она перед стрельцами, и те спешили целовать подол платья властительницы или мостовую, по которой она ступала.

Петр был совсем другим – ему хотелось действовать и править, а не только царствовать. Живой и горячий юноша не хотел быть языческим божком, надежно спрятанным от непосвященных за кремлевскими стенами. Сами эти стены раздражали и мучили его – казалось, что не хватает воздуха, что тяжелый камень погружает в одурь и душит. Поэтому ссылку в сельцо Преображенское, на которую, сразу после Стрелецкого бунта мая 1682 года, обрекла их с матерью царевна Софья, юный Петр воспринял как награду. Прочь отсюда, из этого постылого склепа, убраться бы подальше от этих бесконечных извилистых коридоров, где, казалось, еще блуждает тень безумного царя Ивана Грозного и стучит посохом по стенам! Прочь из этого места, где кишат миазмы страха, ненависти и непомерной спеси, где живой человек, с горячей кровью и жаждой деятельности, превращается в изваяние, годное лишь на то, чтобы погружать в сон собственный народ!

В Успенском соборе юный Петр сидел на месте Ивана Грозного – в ажурной, выточенной из дерева «клетке» под высоким куполом, и чувствовал, что окончательно отделен ото всех, даже от собственной матери. Удивительная, баснословная красота этого собора, словно тонувшего в золотом сиянии, конечно, погружала мальчика в состояние возвышенного экстаза. Но он предпочел бы молиться вместе со всеми, а не в этой деревянной «клетке». Боярин Матвеев рассказывал, что в далекой земле Британии, откуда была родом его жена-шотландка, первые лица государства сидят в церкви на простых деревянных скамьях – вместе с прихожанами. По словам Матвеева выходило, что и у французского короля есть свое место на скамьях в соборе Парижской Богоматери! И только его, Петра, почему-то запирают в клетку, превращают в раззолоченное пугало, годное лишь для устрашения толпы!

Но патриарх тоже сидел в Успенском соборе на особом месте – в клетке, только поменьше! И у матери был собственный «ковчег», предназначенный для московских цариц. Только царице было еще хуже – она сидела за тяжелыми красными занавесками и даже приоткрыть их не смела. Наталье Кирилловне дорого далась одна ее девическая шалость: в первый раз въезжая в Кремль, еще из дома родственника своего, боярина Матвеева, она из любопытства чуть приоткрыла краешек оконной занавески в тяжелом рыдване. Выглянула в окошко и испугалась – так недовольно зыркнули на нее окружавшие карету царевны слуги. Прежняя царица, Мария Ильинична Милославская, редко показывалась толпе и сидела за пышными красными занавесками смирно – как в рыдване, так и в церкви. Но живой и бойкой Наталье Кирилловне, воспитанной в почти что европейском доме боярина Матвеева, все это было не по нутру. Она и в доме у Матвеева никогда в теремах да светелках от людей не хоронилась, а когда приходили гости, то сидела за столом, вместе с другими домочадцами, и потому привыкла чувствовать себя вольно. В Кремле, впрочем, ее быстро отучили от вольностей! И за стол царский, с мужами державными, не сажали. Довольно было с нее и терема!

Царь Алексей Михайлович, несколько благоволивший к европейским новшествам, но благоволивший как-то уж слишком осторожно и робко, устроил, правда, для молодой жены зрелище заморское, диковинное – театр, комедиальную хоромину. Но смотреть царице и ее комнатным девушкам театральное представление пришлось опять-таки из особой «ложи», плотно занавешенной и похожей на клетку.

В Успенском соборе Петру приходилось часами сидеть в своей «клетке» неподвижно – как монумент самому себе. И все считали, что так и надо – быть как можно дальше от собственных подданных, даже сейчас, в минуты молитвы, обращенной к Отцу всего сущего. В минуты той молитвы, которая должна была сблизить всякую земную «тварь» – от царя до церковного служки! Эта брезгливая отстраненность от людей и от самой жизни была отличительной чертой кремлевского бытия. Ею, казалось, можно было заразиться, едва ступив на землю «запретного города». Петр задыхался в Кремле тогда – и задыхался сейчас, через много лет, во сне, когда видел себя все ребенком-узником из раззолоченной клетки.

– Душно… – орал царь. – Стены душат… Катя… Кто-нибудь…. Воды!

– Возьми, Петер, вот вода… – шептала ему Екатерина.

Петер брал чашку, быстро, лихорадочно пил. Потом снова проваливался в сон. И опять блуждал по кремлевскому лабиринту, из которого, казалось, не было выхода.

– Тесно… – шептал он Екатерине. – Нет простора! Темно! На волю! В Преображенское!

Преображенское было для царя оазисом свободы. Здесь он создавал потешные полки, здесь общался с иностранцами из Немецкой слободы, обучался математике, лоции, навигации и фортификации и торопился переделать за день тысячу дел. Ведь как много нужно сделать для того, чтобы Россия, косная, старая, удельная, отделенная от всего мира, стала не только ненавидеть иностранцев, но и учиться у них всему, чего у московитов не было!

В старой Москве боярские дома были отделены от улицы высокими заборами, за которыми брехали цепные псы, а Петр хотел, чтобы дворцы, как и дома попроще, глядели на улицу. Царь желал, чтобы его подданные проводили вечера, не запершись друг от друга в подобиях кремлевского «запретного города», а в благородных увеселениях – сиречь ассамблеях. Старая Московия представлялась Петру множеством «запретных городов» – царских, боярских, купеческих… И жители этих «запретных городов», окруженных частоколом, только кичились друг перед другом богатством да почестями. А трудиться, как и веселиться, умели плохо…

В Кремле на всех окнах были железные решетки, как в тюрьме. Узкие комнаты, низкие своды, темные коридоры, мерцание лампад и свечей в кромешной ночной темноте, стены, расписанные охрой и киноварью… В детстве Петру казалось, что везде в Кремле царит полумрак – таинственный и страшный. Но то, что рождалось в этой тишине и темноте, было страшнее любого мрака. Здесь, как шептались между собой жители кремлевских палат, жили неупокоенные души невинно убиенных, принявших в Кремле лютую смерть.

Мать и ее комнатные девушки боялись кремлевских призраков. Царица Наталья вполголоса, опасливо, рассказывала приближенным, что по Кремлю бродят неупокоенные души убитых здесь царей: юного Федора Годунова, Димитрия Самозванца, а иногда появляется и «Воренок» – сын Марины Мнишек и Второго Лжедмитрия.

Воренок погиб не здесь, как и Марина Мнишек, коронованная в Успенском соборе Кремля и названная царицей Марией Юрьевной, но что-то удерживало их скорбные тени в полутемных кремлевских лабиринтах. Быть может, месть роду Романовых, получившему престол после Смуты?

– Как стемнеет, так и обретаются они в дальних комнатах и коридорах… Души неупокоенные спаси и помилуй, Господи! – понизив голос до таинственного шепота, рассказывала Наталья Кирилловна царице Марфе Матвеевне, жене Феодора Алексеевича.

Марфа Матвеевна, урожденная Апраксина, происходившая из просвещенной, тяготевшей к реформам и Европе семьи, благоволила к боярину Матвееву и царице Наталье. Именно она упросила царя Федора вернуть Артамона Сергеевича из ссылки.

– Кто же это? – удивленно переспросила Марфа Матвеевна.

– Все они… Убиенные… Младой Федор Годунов, Самозванец Гришка Отрепьев… А пуще всех Воренок Ивашка, дитя малое… Жалко мне его, безвинного, за грехи родительские пострадавшего… Сказывали, когда вешать Воренка понесли, а было это в зиму лютую, так он все просил: «Шапку, принесите мне шапку… Зябко!» А шейка у мальца такая худая была, что веревку на ней затянуть не могли… Руками задавили, верно! Как кутенка… Алексей Михайлович, Царствие ему Небесное, все Воренка боялся… Говорил, что он по Кремлю ходит да за смерть свою лютую отомстить хочет…

– А ты его видела, Наталья? – цепенея от ужаса, спросила Марфа Матвеевна.

– Видела, Марфа, видела, милая… Ночью как-то со свечой шла, а передо мной, смотрю, мальчик идет какой-то… В тулупчике, но без шапки, а на шее – веревка. А тело-то, тело-то прозрачное…

– Страсти-то какие, прости Господи! – охнула царица Марфа. – Что же дальше-то было?

– Я закричала… Свечу чуть не выронила… Потом к стене прислонилась и молитву Богородице читать начала… И тут вижу: светящаяся женщина в польском платье к мальчику бестелесными шагами подбегает, на руки его берет и мне говорит: «Смотри, царица, сына береги! Моего мальчика убили, как бы с твоим такая беда не случилась… Проклятие на вашем роде Романовых! С той самой поры, как по вашему приказу сына от матери оторвали и вешать понесли!» И исчезли оба, словно их и не было…

– Так это она была! – догадалась Марфа Матвеевна. – Марина Мнишек! Полячка! Жена Самозванца!

– И я такое подумала… – призналась царица Наталья. – Успела спросить у нее: «Ты, – говорю, – Марина Мнишек, что с ляхами своими на Москву приходила?» А она мне: «Царица я московская Мария Юрьевна! И сын мой – наследник законный! А муж мой царь Димитрий Иванович чудом из Кремля, от стрелецких копий, спасся… Потом все равно убили его… И ты, царица, стрельцов берегись!».

– Да какая она царица Мария Юрьевна! – возмутилась Марфа. – Всем ведомо, что мужья ее самозванцами были! И первый, и второй… А стало быть, ни у Марины, ни у сына ее прав на престол царский не было!

– Однако же супругу Самозванца в Успенском соборе короновали… – робко заступилась за полячку Наталья Кирилловна. – Стало быть, царицей она до смертного часа и осталась… А может, и вправду беда грозит нам с Петрушей?

– Супруг мой Федор Алексеевич – вам и милость и заступа! – успокоила Наталью Марфа Матвеевна. – Ничего не бойтесь! Он царевну Софью враз утихомирит!

– Дай ему Господь здоровья! А то Софья больно резва стала… Власти хочет! – воскликнула Наталья Кирилловна.

Обе женщины обнялись и заплакали. И даже не заметили среди уверений в дружбе и слез, что их разговор слышал стоявший в дверях мальчик – царевич Петр Алексеевич.

– Марина Мнишек на Москву диковинную снасть привезла… Острую, о двух зубьях, а позади – ручка! – напомнила Наталье Кирилловне царица Марфа. – Эту снасть бояре дьявольской рогатиной прозвали, а Марину еретичкой ругали за то, что ею мясо прокалывала и ела…

– Так это вилка была! – рассмеялась Наталья. – Я такие снасти знаю. В доме боярина Матвеева ими завсегда ели.

– Ты и в Кремле этой вилкой ешь? – спросила Марфа.

– Здесь опасаюсь… – вздохнула Наталья Кирилловна. – А то враз еретичкой объявят! Не простят…

* * *

В тот же вечер Петруша, невольный свидетель беседы двух цариц, решил непременно поговорить с призраками. Он не боялся привидений – точнее, велел себе их не бояться. Правда, Марина с Воренком мало интересовали Петра – это бабье дело с такими лясы точить! Пусть вон матушка с царицей Марфой стараются! А вот Самозванец Гришка Отрепьев был, как считал царевич, фигурой интересной! Человек удалой, полководец… Хоть и ляхов на Москву привел, однако, по всему видно, воевал лихо и ума был недюжинного. Может, и расскажет что интересное – про Польшу, про Литву, про земли иные, далекие, да порядки европейские.

Ночью Петруша выскользнул из своей спаленки тайком от спящих слуг, взял в руки свечу и, перекрестясь, пошел темным кремлевским коридором.

Сначала впереди ничего не было, и царевич заметно разочаровался. Но затем перед ним мелькнула какая-то тень, и царевич обрадовался и пошел быстрее! Петр с детства любил опасности и знал наверняка – что бы сейчас ни случилось, он не побежит обратно, в теплую спаленку, на мягкую перинку под образами.

– Смелый ты, царевич! – сказал чей-то голос. – Может, и сын мой таким бы вырос, если бы успел родиться…

Петруша поднял глаза на говорящего и увидел, что перед ним стоит молодой еще человек – в польской одежде и с растекающимся кровавым пятном на груди. Вернее, не человек, а некий бесплотный образ. Но, несмотря на свою призрачную сущность, выходец из потустороннего мира смотрел лихо и даже весело – с такой улыбкой города берут! Кровавое пятно на груди, казалось, мало его беспокоило. Царевич невольно вздрогнул и понял – это он, Гришка Отрепьев, Самозванец. Стало страшно – и Петруша тут же застыдился своего страха.

– Ты, что ль, Гришка Самозванец? – стараясь казаться отчаянно смелым, спросил мальчик.

– Я – царь Димитрий Иоаннович, Божьей милостью на том и на этом свете законный государь московский! – гордо ответил призрак. – А про Гришку Отрепьева все враги мои выдумали… Годуновы постарались да князек Васька Шуйский!

– Неправда это! – возмутился Петруша. – Мне учителя иное рассказывали!

– Конечно, иное… – ухмыльнулся призрак. – Ты же – Романов! У Романовых на престол российский свои виды были… Но ты, я вижу, смелый! Нравишься ты мне, царевич… Если бы Господь мне сына дал, таким бы он стал!

– Что ж ты о Боге говоришь, призрак! – возмутился Петруша. – Ты же – нечистая сила! Вон, по ночам бродишь, людей пугаешь!

– Тебя, положим, испугаешь! – хохотнул призрак. А потом грустно добавил: – Значит, есть на то Божья воля, чтобы не было душе моей покоя… За грехи… Мои ли, ваши ли? Бог весть… А про нечистую силу – это все бабьи сказки. От темноты, глупости да страха. А ты, царевич, неупокоенных душ не бойся, ты живых людей остерегайся!

– Что ж ты обо мне заботишься, коли мы, Романовы, твою царицу Маринку с Воренком престола лишили? – удивился царевич.

– А я, царевич, люблю смелые души! – объяснил Самозванец. – А Воренок, как ты его назвал, не мой сын был. Мальчишку Марина с другим прижила. С тем, кого за меня принимали, Димитрием воскресшим величали. Только нет возврата из смерти! Разве что так, как мне, окаянному: на веки вечные мерить шагами палаты эти, думу свою невеселую думать… А ты, царевич, правь! Только Россию в Европу выведи, как я того хотел!

– А какая она, Европа? – замирая от ужаса и любопытства, спросил мальчик. – Мне боярин Матвеев, Артамон Сергеевич, про далекую землю Британию рассказывал… Говорил, что страна эта – царица морей! Мол, там и стар и млад на кораблях под парусами ходят! Я тоже хочу под парусами на корабле ходить! Города и фортеции строить…

– Польша да Литва – тоже земли славные… – ответил Самозванец. – Люди там живут вольно – не то что в Московии… Ты приглядись, когда вырастешь, к землям этим… Может, что и найдешь для Руси хорошее. Но бояр опасайся – они нового не любят! Им бы только в вотчинах своих сидеть да над безответными смердами пахотными измываться. Или здесь, на Москве, казну царскую расхищать! Убить они тебя решат – но ты будь хитер, не давайся… Я беспечен был, в заговоры не верил, хоть мне Петр Басманов, друг нелицемерный, про козни боярские да стрелецкие доносил исправно. А ты боярам да стрельцам не верь: продадут за полушку!

– А разве ты ляхов на Москву не привел, чтоб они над нашими людьми глумились? – удивился царевич. – Мне так сказывали…

– Ляхи мне помогли на престол русский взойти! – ответил Самозванец. – Потому они в Москве и оказались – как помощники мои верные. Но править я сам хотел, своей волей! А что после смерти моей смута на Руси началась и поляки лихое творили – так я в том не повинен. А ты стрельцов берегись, царевич… Меня стрельцы на смерть выдали – и тебя убить могут… Совсем скоро кровь может пролиться, много крови!

– Какая кровь? Чья? – сжимая в кулачки задрожавшие пальцы, спросил Петр.

– Твоя, царевич, и матери твоей, и друзей ваших… Берегись! – сказал призрак и исчез, как будто его и не было.

А царевич вернулся в свою жарко натопленную спаленку и до утра не мог заснуть. Молился Христу и Богородице, вспоминал услышанное да просил упокоения для души раба Божьего Григория (или Димитрия?). А впрочем, кто знает, как его звали на самом деле? И кем он был – чудом спасшимся младшим сыном Ивана Грозного или все-таки Самозванцем?

А вскоре после этой невозможной, немыслимой, но состоявшейся беседы скоропостижно скончался царь Федор Иоаннович, и началась на Руси новая смута – стрелецкие бунты… Вспомнил Петруша предсказание кремлевского призрака, когда стоял с матерью на Красном крыльце, а на них надвигался хмельной, буйный, обезумевший вал стрелецкого войска. Должно быть, потому так смело и властно поглядел он тогда на толпу, что не забыл предсказание Самозванца. Потому и велел себе держаться бесстрашно. До последней минуты, если таковая случится. Но неожиданно пришло спасение… Спас его Господь – для России!

* * *

Когда пришло время уезжать из Яворовского замка, Екатерине стало жаль покидать гордую и веселую Польшу. И в чинном Мариенбурге, и в иногда буйной, но чаще всего несвободной России ей недоставало польского «гонора», той горделивой и дерзкой уверенности в себе, с которой поляки встречали любые удары судьбы. Марта-Екатерина помнила, что ее отец, Самойло Скавронский, был похож на всех этих шляхтичей, которые в последний вечер прибыли в Яворовский замок, чтобы проститься с русским государем и его обрученной супругой. Шляхта приветствовала союз Петра с королем Речи Посполитой и не подозревала о том, что, заключив военный договор с их королем, русский государь втайне предлагал польский престол князю Ференцу Ракоци. Петр нутром чуял двуличность Августа: за мощной спиной русского царя польский властитель вел тайные переговоры со шведами.

Князь Кантемир обязался выставить десятитысячное войско, валашский господарь Брынковяну – по меньшей мере тридцатитысячное. Армия самого Петра насчитывала до восьмидесяти тысяч человек, да еще казаки Дона и Украины дали ему до десяти тысяч всадников. С таким внушительным войском можно было не только действовать, но и надеяться на победу – особенно если бы Кантемир и Брынковяну в точности выполнили свои щедрые обещания. На Кантемира Петр целиком полагался, а вот Константин Брынковяну внушал государю вполне обоснованные опасения. А вдруг в последний момент отступит валашский господарь, испугается Блистательной Порты, не выставит войско?!

Польский король обязался ввести свои войска в Померанию, дабы помериться силами с находившимся там шведским корпусом. Петр, в свою очередь, усилил польско-саксонскую армию пятнадцатью тысячами русских войск и таким образом обезопасил свой тыл от шведов. Однако официально Речь Посполитая в войну с Турцией не вступила. Саксонский Геркулес не доверял до конца своему могущественному русскому союзнику, да и Петр не слишком верил Августу. Обменявшись красноречивыми приветствиями, два титана – саксонский и русский – пошли разными путями…

Часть вторая. Прутский поход

Глава 1. Крестный путь петровской армии

Польские паны уверяли: «Нет ложа спокойнее, чем плечи носильщика». Петр Алексеевич, весь черный от загара и пыли, пару дней назад распорядился пересадить Екатерину из тряского возка в портшез.

– Сие для бережения плода твоего, Катя, – деловито молвил великий государь, буднично, словно круп кобылицы, огладив широкой ладонью округлившийся живот названой супруги. – Гляди, коли снова не выносишь наследника…

В словах царя прозвучала не угроза, скорее досада и запоздалое раскаяние. Зачем потащил ее, брюхатую, в этот не задавшийся с самого начала поход? Не договорив и не слушая ответа, Петр тяжело вскочил в седло и умчался размашистой рысью вдоль пыльно-зеленой колонны устало плетущихся войск.

Крытые носилки, любезно предоставленные на переходе через союзную Польшу кем-то из тамошних магнатов, изнутри были обиты потертой мягкой замшей, а снаружи расписаны яркими, но порядком выцветшими узорами. Слюдяные окошки Екатерина приказала высадить, чтобы вольный ветер, гуляющий по бесприютным равнинам между Днестром и Прутом, врывался вовнутрь и хоть немного облегчал дневную жару. Сменявшиеся каждые два часа дюжие преображенцы и семеновцы по восьмеро несли на плечах свою «матушку-голубушку», ступая сколько возможно мягко и осторожно. Изнывая от зноя, солдаты скидывали свои грубошерстные кафтаны, и их потные мускулистые плечи тускло блестели, словно стволы медных орудий, ползших мимо по пыльным дорогам. Густой запах мужского пота залетал в кабинку портшеза… Он мучил Екатерину, как и привлеченные им назойливые степные слепни-кровопийцы, но не был ей отвратителен. Страдая сама, молодая женщина легко понимала лишения и тяжкий труд этих славных парней, державной волей «северного титана» брошенных сейчас на бесконечные и безводные южные просторы. Когда гвардейцы останавливались, чтобы свежие носильщики сменили их, Екатерина протягивала им в окно круглую флягу с водой – единственную роскошь, которую, помимо носилок, мог доставить здесь своей жене властелин огромной страны.

– Попейте, ребятушки! – ласково говорила Екатерина тяжело дышавшим солдатам, у которых губы почернели и полопались от жажды. – Пожалуйте, братцы… Только много не выпейте, Бога ради: оставьте водицы и маленькому, что внутри меня…

Солдаты трясущимися руками передавали флягу по кругу, усилием воли подавляя безумную жадность и до хруста стискивая зубы после единственного глотка. Хриплыми, глухими голосами они благодарили и просили прощения:

– Спаси Христос, государыня!.. Мы только по глоточку, матушка!.. Извиняй, свет ты наш, как есть извелись без водички, моченьки нет…

Избегая встречаться с ней глазами, гвардейцы быстро принимали у своих товарищей насквозь пропыленные кафтаны, раскаленные солнцем фузеи[21], тяжелые патронные и удручающе легкие сухарные сумки и плелись в строй.

– Бездельники! У дитяти нерожденного воду забираете, – злобно бранил их едва передвигавший ноги поручик с протазаном[22] на плече, а сам впивался взглядом в заветную флягу с таким упоением, что казалось, ему будет проще умереть, чем отвести глаза…

Екатерина пряталась за пологом портшеза и торопливо, словно она крала воду у этих обездоленных людей, допивала несколько оставшихся в сосуде скудных глотков. На горлышке явственно ощущался привкус пыли и крови.

Ей было плохо. Очень плохо. Она явственно чувствовала, как внутри ее чрева страдает вместе с матерью тот, кто так хотел увидеть этот ослепительный мир и, как и все вокруг, был обречен величием и бесчеловечностью мысли своего отца совершать этот крестный путь. Неудержимая тошнота вдруг поднималась отвратительным поршнем из глубины пищевода. Екатерина едва успевала перевеситься через бортик портшеза, и ее долго, мучительно рвало на растоптанную солдатскими башмаками, конскими копытами и колесами повозок дорогу. Гвардейцы деликатно останавливались и ждали, пока будущая царица «оправится», словно последняя деревенская баба, как шептались они между собой.

Мухи, слепни, оводы сонмищами роились над войском, садились на потные лица, на конские крупы, просекали кожу, жадно сосали кровь… Их больше не отгоняли: каждое лишнее движение отнимало силы, уносило жизнь! Вдоль дороги в едкой пыли валялись те, кому не в мочь стало идти дальше. Иные еще протягивали руки к проходящим товарищам, страшными голосами умоляя о капельке воды или милосердной смерти, другие слабо шевелились, но большинство лежали недвижно, будто мертвые… Или взаправду мертвые: доконала ли жара, или задавило, переехав, колесо пушки, повозки – кто знает, кому какое дело?.. Офицеры, сержанты и капралы более не пытались поднимать упавших: дотащить бы до реки Прут тех, кто еще может идти! Когда солнце уходило за холмистый край бессарабской равнины и дневной жар сменялся прохладой вечера, кое-кто из отставших находил в себе силы подняться. Ковыляя, опираясь на фузею, они спешил догнать вставшую на тревожную ночевку армию. Или, наоборот, проклинали «бесталанную» солдатскую долю и уходили в сторону, твердо веря, что на этом пути найдут себе и пропитание, и новую вольную жизнь. Послать драгун или казаков на ловлю беглецов, которые исчислялись уже тысячами, не было никакой возможности: лошади, шатавшиеся от слабости, едва выдерживали дневной переход. Трупы многих из них, безобразно и жалко раздувшиеся, вехами торчащих в небо копыт отмечали движение войска царя Петра от самого Днестра. Кони и люди были едины и в ратном служении, и в муках, и в смерти…

К ночи, когда армия, подобная влачащемуся в пыли гигантскому агонизирующему змею, свивалась кольцами бивуака, Петру разбивали круглый офицерский шатер. Великого государя и Екатерину ждало царское ложе – тощий кожаный тюфяк да нищенские покрывала из солдатских епанчей. Единственная роскошь, которую мог позволить себе этот безжалостный к себе и к другим человек по сравнению со своими воинами, спавшими на иссушенной зноем чужой земле под чужим звездным небом. Даже этого скромного уюта бивуачного ночлега не было бы, если бы не Екатерина. Под тяжким бременем ратных дел и грандиозных исканий ее Петер, Петрушенька, свет Петр Алексеевич помнил о ней, жалел ее и по возможности старался облегчать ей тяготы страшного пути. Никогда прежде он не был так заботлив и чуток к ней, так просто и немногословно добр, как сейчас. Как мало мог дать он ей сейчас – но как щедро и великодушно давал это! Прежде Петр Алексеевич только искал от нее: ласки ли, облегчения ли мучивших его припадков, рождения ли долгожданного наследника… Ныне же Екатерина чувствовала его трогательную и безыскусную заботу и тихо надеялась, что после того памятного вечера в Преображенском дворце, когда царь перед своими соратниками торжественно провозгласил ее нареченной супругой, нечто изменилось в этом исполинском характере. Твердый, как скала, и жестокий, как судьба, властелин полночной страны смягчался перед одной-единственной женщиной, маленькой пленницей из далекого ливонского Мариенбурга…

Несколько десятков офицерских жен, осмелившихся выступить в поход за своими мужьями, когда царь открыто взял с собою «супружницу», составляли импровизированный «двор государыни Екатерины Алексевны». В большинстве своем это были грубые, не имевшие ни малейшего представления о европейском этикете, безграмотные мелкопоместные дворянки из Малороссии и России. Тем не менее они были наделены простонародным великодушием и не лишены естественной красоты и женственности. Последнее, впрочем, в первую очередь из-за своей молодости: старшим из спутниц Екатерины было едва за тридцать, а младшим, наверное, – лет по шестнадцать-семнадцать. Следуя на переходах за названной царицей, они добровольно исполняли обязанности ее служанок и фрейлин. Екатерина с невольной улыбкой думала о том, насколько дико и странно смотрелись в глазах иноземных офицеров фрейлины в вышитых крестьянских сорочках и домотканых юбках, по-бабьи повязанные платками и часто босоногие. Свои «парадные» платья эти достойные женщины оставили дома из тех же соображений, из каких их мужья, ведшие свои роты, батальоны и полки, надевали «на поход и в службу, кроме как в баталию», кафтанчик поплоше.

На бивуаках офицерши помогали Екатерине управиться с ее небольшой поклажей и нехитрым походным туалетом. После, наскоро поклонившись «сударыне Катерине Алексевне» в пояс, они спешили на разные концы лагеря, чтобы провести ночь со своими мужьями, усталость которых от вседневных воинских трудов они могли облегчить лишь своей лаской и добрым словом, а сами ничего не просили взамен. Эти молодые женщины любили своих капитанов, поручиков, секунд-майоров и подполковников той самоотверженной и покорной любовью, которая всегда удивляла и восхищала Екатерину в женщинах чужой ей северной страны. К услугам названной царицы на ночь оставались неизменная еще с Санкт-Питербурха служанка Фима Скоропадская, дальняя родня украинского гетмана, да одна или две женщины, супруги которых получили назначение в караул. Они неприхотливо располагались поблизости в простой солдатской палатке на ворохе сена, если таковое удавалось достать, а то и просто на голой земле.

Петр Алексеевич разделял с Екатериной ложе не каждую ночь. Она знала, что он может и не прийти вовсе и до рассвета, погруженный в свои думы, бессонно мерить широкими шагами спящий стан своего войска. Силы этого человека были поистине неисчерпаемы. А быть может, и не силы вовсе, а непреклонная железная воля заставляла его огромное жилистое тело не чувствовать усталости и лишений, разделяемых с последними из его солдат. Так, по крайней мере, казалось Екатерине, которая порой боялась, порой не понимала своего царственного возлюбленного, но всегда уважала его и восхищалась им.

* * *

Они вышли из шатра рука об руку, словно ближайшие друзья или наивернейшие сподвижники – огромный, словно титан, государь рождающейся в муках великой державы и маленькая женщина из разоренного войной далекого ливонского города, которую он избрал себе в жены. Петр сам позвал Екатерину присутствовать на ночном военном совете, и она повиновалась без вопросов: великий государь ничего не делал напрасно! Преображенцы в седых от пыли кафтанах, охранявшие вход, воспряли, словно сбрасывая с широких плеч свинцовую усталость марша, и чеканно вскинули фузеи «на караул». На примкнутых четырехгранных штыках зловеще сверкнули отблески пламени, словно потеки огненной крови. Перед шатром ярко пылали факелы, их держали в руках мрачные гвардейцы, полукольцом окружавшие место совета. Екатерина мимоходом пожалела бедолаг, вынужденных, вместо того чтоб забыться крепким солдатским сном, служить своему царю живыми шандалами.

Военачальники петровской армии в многозначительном молчании обступили разложенную прямо на траве карту. Екатерина узнала старика фельдмаршала Шереметева, грузно сидевшего на походном стульчике с угрюмо насупленными кустистыми бровями и багровым от загара лицом. Красавец Репнин полулежал на траве, опершись на локоть, и невесело покусывал сухую травинку. Иссохший, словно мумия, Вейде держался бодрее их обоих: привыкший к лишениям в долголетнем шведском плену, он меньше страдал от жажды, а долгожданная свобода придавала ему сил. В кучке российских военных выделялся партикулярным камзолом дородный и круглолицый человек лет сорока с быстрым цепким взглядом и деликатными манерами – подканцлер и секретарь Посольского приказа Петр Павлович Шафиров. Он был одним из главных архитекторов пестрой коалиции государств и народов, выступавших ныне под скипетром русского царя против Оттоманской Порты.

Иноземные офицеры держались в стороне, плотно сбившись настороженной и враждебной кучкой. Эти важные упитанные щеголи в богато отделанных мундирах и пышных париках о чем-то оживленно и недобро переговаривались вполголоса, и на их мясистых лицах читалось недоброе.

– Виват, господа совет! – негромко поприветствовал генералов Петр Алексеевич. Екатерина, несмотря на тяжело сидевший в ее чреве плод, сделала перед ними книксен настолько изящный, насколько позволяло ее нынешнее положение. Благо отразившаяся на ее выразительном личике мучительная гримаса в сумерках могла сойти за приветливую улыбку. В глазах на мгновение потемнело, и молодая женщина как можно непринужденнее оперлась о руку Петра, чтобы никто не заметил ее слабости. Однако ей хватило фантазии, не увидев, домыслить безрадостный тяжелый взгляд, которым встретили царя вожди его агонизирующей армии. Тем не менее ее появление вызвало у отчаявшихся и уставших офицеров заметное оживление. Борис Петрович Шереметев, коротко покряхтев и опершись на свою неизменную палку, поднялся со стульца. По-отечески указал Екатерине на свое место:

– Благоволи присесть, Катерина Алексевна! Нечего тебе в тяжести стоймя торчать…

У Аникиты Репнина на один только миг масленисто вспыхнули красивые миндалевидные глаза, припухшие от пыли и утомления. Он упруго поднялся, подхватил фельдмаршальский стульчик и галантно пододвинул его Екатерине. Тощий Вейде снял шляпу и несколько деревянно, но почтительно склонил голову, а круглый подканцлер Шафиров поклонился так низко, что стала видна изрядная лысинка на темени.

Иностранцы переглянулись и тоже расшаркались в политичных поклонах: куда более умело, но отнюдь не столь искренне.

Екатерина с благодарной улыбкой опустилась на жесткий шереметевский стул и приникла плечом к бедру стоявшего все так же непреклонно Петра Алексеевича.

– Извольте доложить диспозицию, господин генерал-фельдмаршал! – требовательно и даже жестко обратился царь к Шереметеву.

– Государь, баталии еще нет, а войско уже великую конфузию от жары и перво-наперво от жажды терпит, – с болью в голосе начал Борис Петрович. – Ежели на переходе до Прута менее трети людей и лошадей потеряем, почту сие чудом Господним. Сегодня снова десятью верстами менее, чем давеча, прошли. Ежели дальше так будет – еще три, а то и четыре дневных перехода остаются нам до реки… А вдруг если не сдюжают люди и ложиться начнут?

– Уже ложатся, и, пуще того, жизни себя лишают, – мрачно и дерзко добавил Аникита Репнин, бесстрашно сверкнув на царя глазами. – Ранее все больше рекруты желторотые в грех этот смертный впадали с жажды да с устали, ныне же и ветераны начали! Сего дни в моей дивизии артиллерийский премьер-майор Рожнов закололся. Ты ведаешь его, государь, за Полтаву его шпагой вызолоченной жаловал. Так он шпагу ту с матерной бранью изломал да обломком себя по горлу и чиркнул, по самой жиле. Покуда кровь из него вся не утекла, он тебя исступленно лаял, великий государь. На смерть-де ты нас в пустыню адову привел, и зверь-де ты лютый.

Петр слушал, низко опустив большую черноволосую голову и стиснув оплетенные взбухшими венами кулаки.

– Диспозицию желаю знать, Борис Петрович, – со сдержанной угрозой повторил он. Однако Шереметев, доведенный до крайнего раздражения зрелищем бессмысленной гибели войск, не сменил манеры.

– Нету диспозиции более, государь! – резко бросил он. – Какую диспозицию знать желаешь, ежели люди как мухи мрут, а кто не помер – едва тащатся? Лошадей пуще того теряем. Я в своей колонне только сегодня до тридцати повозок с провиантом и всяким воинским припасом бросил, чтоб пушки да зарядные ящики везти… Давеча ордер-де-баталия[23] авангардию[24] догнала, ты своими очами должен был видеть! Смешалось все… А потому что господа генералы фон Алларт и фон Денсберг, тобою туда поставленные, бросив дивизии свои, в обоз уехали, к шатрам тенистым да винам прохладным! И от казаков да черкасов[25], что вперед тобою посланы, лишь вред войску великий. Они колодцы, какие находят, своим коням до дна вычерпывают, донесений же об обсервации никаких не шлют. А как изругаешь за негодяйство сие полковничишку которого, донского либо малороссийского, так он прямо в глаза тебе уйти грозится, и страха не имеет! Чуют казачки, что надобны они нам более, нежели мы им! Вояки они добрые, спору нет, но самоуправцы и бунтари лютые, кат[26] по ним плачет… Их воровским произволом до сего часа не имеем мы и точных известий о неприятеле, бредем, как в тумане! Вот, Петр Павлыч своими посольскими хитростями доносит о войске султанском более, чем казаки да авангардии наши…

Шереметев едва заметным движением плеча подтолкнул вперед подканцлера Шафирова, словно перекладывая на него бремя ответа перед грозным царем. Шафиров тем не менее не смутился.

– Великий государь, то, что ведаю я, не заменит диспозиции воинской, – негромко, но крайне убедительно заговорил он. – Я докладывал Вашему Величеству, что прибегали людишки от болгар с тайным письмом, извещали, что визирь Балтаджи Мехмет-паша собрал во Фракии войска до ста двадцати тысяч, да пушек более четырехсот, да огромный обоз. Ныне же от молдавского господаря Димитрия Кантемира доносят, что перешел визирь со всей силой своей из Добруджи в Молдавию и идет весьма спешно. И что-де на сикурс[27] ему выступил из Крыма хан со своей конницей. Но где да как идут – неведомо, ибо сей Кантемир, хоть и собрался с войском нам в помощь, великий страх от султанской мощи имеет. Сидит он в Яссах-городе за крепкими стенами, остерегаясь посылать обсервационные партии в поле. В поле же свободно рыщут османы и хан…

– Весьма возможно, что султанское войско и, наипаче, хан со всей поспешностью идут отсечь нас от Прута, – сдержанно подал голос молчавший до сих пор Вейде. – Тогда они могут всей силой ударить на защищающую нас с юга колонну генерал-фельдмаршала Шереметева, коему одному агаряне[28] легко нанесут конфузию.

– Так-то и легко, Адам Адамыч? – захорохорился старый фельдмаршал. – Немец ты, не в обиду тебе, хоть на Москве жизнь прожил, коли так думаешь! Старого пса и волку с хвоста не ухватить!

Однако особой уверенности в голосе Бориса Петровича не прозвучало. Русские генералы дружно понурили головы и стали, вероятно, строить в своем воображении картины последней отчаянной обороны. Петр Алексеевич резко тряхнул головой, откидывая со лба пряди слипшихся от пота жестких волос. Глаза его дивно сверкнули то ли отраженным светом факелов, то ли неким сверхъестественным внутренним огнем. Он возвысил голос, и, казалось, языки пламени заколебались от звуков царской речи:

– Господа совет, ведаю великие нужды и муки войск наших. Правда сие, воды нет, фуражу коням нет, обсервации нет! Но есть воля моя! Трубить поход немедля, минуты не мешкая! Поднимать полки с бивуака! Выступаем на Прут! День и ночь пойдем, и лагеря до самых Ясс более не разбивать! Вперед, други мои!!!

Страшен был смысл государевой воли, но Екатерина, измученная и обескровленная, как и вся армия, невольно залюбовалась мощью и величием Петра. Нечто подобное крылатой богине победы, почитавшейся некогда стародавними греками, вдруг поднялось в душе ее, наполняя утомленные члены обманным чувством силы… Она поднялась со своего жесткого одра и, подойдя к державному супругу, преданно положила на его твердое плечо свою маленькую ручку.

Однако в кучке военачальников не произошло ровно никаких перемен. Все так же переступал, разминая подагрические ноги, Шереметев. Все так же меланхолично жевал травинку Репнин. Вейде держался сухо и прямо, но как-то безжизненно. А дородный подканцлер Шафиров подчеркнуто усердно изучал карту, будто главным в его жизни в эту минуту была тонкая синяя лента, означавшая реку Прут.

Петр обвел соратников горящими глазами, и Екатерина почувствовала, как в недрах его груди, словно в огнедышащем вулкане, закипает лавина всесокрушающей ярости.

– Сие воля моя, господа совет! – повторил царь внешне спокойно, но его щека вдруг нервически задергалась: верный признак приближения бури. Екатерине вдруг стало до тошноты страшно. Ранее она умела обуздывать приступы царского гнева, своими нежными руками и умиротворяющими словами гасить этот разрушительный пожар. Ныне у нее было слишком мало сил. И кого погребет под собой раскаленная, слепая лава ярости Петра Алексеевича, ведал, наверное, один Господь – единый, кто имел над всеми этими людьми вокруг волю, бо́льшую государевой… «А может, вовсе и не бо́льшую?» – отвратительной ледяной змейкой скользнула мысль. Екатерине захотелось закрыть лицо руками, убежать, броситься на траву, чтобы не видеть неизбежного…

– Великий государь, на Москве ты волен над нами в жизни и в смерти, – вдруг спокойно заговорил старик Шереметев, и почудилось, будто на пути испепеляющей лавины встала каменная стена. – Однако в сем диком поле над всеми нами – лишь воля Божья и покров Пресвятой Богородицы.

– И святое Провидение! – глубокомысленно, но не совсем уместно заметил лютеранин Вейде.

А Репнин, потемнев лицом, вдруг решительно шагнул вперед и молвил без обиняков:

– Как совет решит, так и будет, великий государь! Внемли воле мужей в совете!!

Шафиров продолжал водить по карте толстым пальцем, уснащенным крупным бриллиантом, однако было очевидно, что он не имеет ничего против этих крамольных слов. Петр оглядел угрюмые лица своих сподвижников скорее с изумлением, чем с гневом.

– Так говорите же, господа совет! – с оттенком жестокой иронии в голосе произнес он.

– Ретираду надобно трубить со светом! – сказал за всех Шереметев. Он склонился над картой, потеснив Шафирова, и указал туда черным концом своей палки:

– Сие, Петр Алексеич, малая речка Реут, мы ее давеча перешли. В русле своем она в летнюю пору измельчала совсем, даже кони не напились, да и ты все вперед гнал… Верные же людишки из местных сказывают, что в истоке она куда полноводнее. Вот он, исток! Туда надобно немедля завернуть войска наши. За день дойдем, люди к воде как на крыльях полетят. Там, подле воды, встанем лагерем и окопаем его крепкими шанцами. Немедля за твердой охраной драгун станем слать обозы на Могилев-Подольский, к ляхам, дабы в фортеции сей утвердить великие магазины провизии, фуражу и прочего воинского припаса… Оттуда учиним обсервацию за неприятелем. Однако ж я и так полагать могу, что визирь с войском турецким за Прут не пойдут, в Молдавии останутся, хан же только для обозов страшен, а на лагерь набегать не дерзнет.

– К Кантемиру же надобно отписать, чтоб стоял в Яссах крепко, – вступил Шафиров. – Войска у него регулярного немного, но поселяне молдавские встали под его знамена. В поле от них толку мало, а за стенами, даст Бог, оборонятся! Окажется визирь меж двух огней – меж Яссами и нашим войском, хочет – не хочет, а силы свои разделит. Завязнет, время терять станет. Там, видя конфузию его, и валашский господарь Константин Брынковяну, по нашему разумению, подняться должен…

Царь, до сих пор внимавший своим советникам в отрешенном молчании, вдруг яростно сверкнул на дипломата огненными очами:

– Что ж он до сих пор не поднялся? Ты, Петр Павлыч, соловьем мне заливался, что валашские да молдавские христиане, да сербы с болгарами, да черногорцы только и ждут, чтоб засверкали на Днестре русские штыки – тотчас выступят нам на помощь… Так ли говорил?!

Шафиров бесстрашно выдержал тяжелый взгляд царя.

– И ныне так скажу, – спокойно ответил он. – Димитрий Кантемир верен тебе и доказал сие делом. Брынковяну же всегда был премного хитр, робок сердцем, стало быть – союзник он нам в победе, но не в испытаниях! От верных болгар мы ныне многие и полезные сведения о неприятеле имеем. Но подниматься с оружием, пока не зареют наши знамена на Дунае, болгары не станут: больно близко там до Царьграда турецкого, враз агаряне их в крови потопят… К черногорцам и герцеговинцам посланы тайно верные офицеры одного с ними племени – полковник Михайло Милорадович да капитан Иван Лукачевич, дабы их старшин на восстание воодушевлять… Но восстанут ли, нет ли народы сии – нам с того невеликая корысть: больно далек их край от степей этих. Не для военного резона обещал я им союз и защиту, государь Петр Алексеевич, а для того, дабы ведали они и дети их: не забыты Россией ее братья по православной вере, по языку славянскому! Дабы дети их детей через сто, через двести лет сказали: «Когда мы были слабы, Россия была с нами! Ныне же мы сильны – и с Россией!»

– Красно поешь да далеко глядишь, господин вице-канцлер! – раздраженно оборвал его Петр. – А по делу что скажешь?

– По делу… – Шафиров на мгновение задумался, потирая пухлой рукой в перстнях высокий лоб. – Скажу без утайки, Ваше Величество! Остановить поход надобно, верно господа совет говорят. Нам о неприятеле ведомо мало, лишь то, что силен он безмерно. Ему же ведома слабость наша! Сегодня по вечерней зорьке прибежал к аванпостам нашим казак полтавский, засыл мой из стана Карлушки Шведского, из Бендер. Отменно скверную весть принес. Два неких храбрых офицера шведских, кои из плена нашего сбежали, следили за войском нашим в Польше, перечли его точно и даже то узнали, что нужда у нас великая в припасе разном, наипаче в воде. Сии шведские офицеры скорым походом обогнали нас и явились с докладом в Бендеры, где король Карлушка им внимал и наградил их щедро. После же, не замедляя, послал их с доверенным ляхом своим Понятовским в ставку великому визирю Мехмед-паше, дабы рапорт свой тому представили… Сказывал также засыл мой, что два шведа этих поклялись Карлушке Ваше царское Величество убить смертью!..

Петр высокомерно усмехнулся:

– От страха двух беглых шведов велишь мне поход великий остановить, Петр Павлович? На Полтавском поле по мне все войско шведское палило, а мне и то страшно не было!

Шафиров поклонился низко, насколько позволило ему объемистое брюшко, отступил в тень и развел руками: де, мол, я сделал все, что мог, и исчерпал свои доводы. Но тут внезапно взорвался, как шестифунтовая граната, генерал Аникита Репнин.

– Не за персону свою страшись, Петр Алексеич! За войско наше, за дело наше страшись!! – выкрикнул он, наступая на Петра, словно драчливый мальчишка. Быть может, в дни своего отрочества, воспитываясь вместе с великим государем в селе Преображенском, он именно так ходил на Петра во время их шутейных кулачных потасовок. Только теперь угроза в его словах звучала далеко не шутейная:

– Командуй ретираду на Реут, государь, иначе войско потеряешь, славу потеряешь, жизнь потеряешь!

Петр выдержал натиск Репнина и окатил его с ног до головы страшным взглядом, в котором мешались лед и огонь.

– Смири злобу, Аникитка, не то князь-папа Ромодановский на дыбе тебя смирять станет! – процедил он сквозь зубы. – Не тебе, псу, о деле моем судить! Не разум в тебе говорит, обида твоя говорит непомерная и неумная! Ведомо, что не простил ты мне, как за ретираду и конфузию твою под Головчином я тебя в солдаты разжаловал и чинов лишил! Тому три года как ты крамолу на меня таишь, Аникитка, крамола сия глаза тебе застит!

– Конфузию свою я в баталии под Лесной искупил, с фузеей в руке, как солдат во фрунте! – рявкнул Репнин, и десница его дерзновенно легла на эфес шпаги. – Ты сам мне чины и награды вернул, считаться нечем! Тебе, а не мне, застит глаза злоба, Петр Алексеич! Карла Шведского ты добить хочешь, и нет для тебя цены, кою не дал бы за это! Войска восемьдесят тысяч на смерть отведешь…

– Молчи!! – Петр простер вперед руку, и в этом жесте было столько власти и мощи, что бурный порыв Репнина осекся, спал, как сдувшийся мех, из которого вытекло бродящее вино. Махнув рукой, генерал повернулся и отошел прочь. Петр обвел собравшихся грозными очами.

– Не ждал от вас, товарищи дел и свершений моих, разговоров о ретираде! – сказал он, не скрывая боли. – Мыслил: сие поносное слово неведомо моей армии после Полтавской виктории! Стыдитесь, господа совет!.. Слушайте же, мои старые соратники, что скажут соратники мои новые!

Петр сделал призывный жест, обращаясь к кучке безмолвно стоявших поодаль иноземных, в основном немецких офицеров, которым он вверил командование дивизиями перед этим походом. Те заметно оживились, последовали политичные поклоны с шарканьем скрипучими ботфортами, лязганьем шпор и шпаг и покачиваниями пыльных локонов париков. Вперед выступил генерал фон Эберштедт, статный, краснолицый, не растративший в трудном походе незыблемой уверенности в себе.

– Ваше Величество, – начал он хорошо поставленным звучным голосом. – Мы, германские генералы, весьма изумлены варварскими порядками в армии Вашего Величества. Когда мы следовали на совет от наших экипажей, ни один из солдат и субалтернов не подумал встать с земли и отдать нам предписанную воинской иерархией салютацию! Пришлось пинать грубое мужичье ногами, но в ответ прозвучали лишь отвратительная брань и угрозы насилием. Далее, Ваше Величество. Наши генеральские чины обязывают нас для поддержания уважения к нам в рядах войска питаться за отдельным генеральским столом. Стол следует сервировать не иначе, чем серебром, и чтобы за ним прислуживали каждому по пяти денщиков и повар. За обедом генеральскому рангу положено иметь не менее трех перемен блюд, не считая холодных закусок, десерта и вин. В войске же Вашего Величества нам на походе отпускают лишь скверную солонину и сухари, скудный порцион воды и водки. Если бы не наши собственные запасы в багаже, то мы принуждены бы были терпеть нужду! Если Вашему Величеству угодно делить скудную трапезу со своими солдатами, на то ваша монаршая воля, но мы, германские генералы, требуем уважения к нашим чинам и заслугам…

Петр сверкнул глазами так, что напыщенный немец сразу понял: уместнее будет замолчать и раскланяться. Он был весьма неглуп и знал, что с бешеным владыкой этой дикой страны лучше не ссориться! Сладких вин, тонкой ветчины, копченых гусей и сдобного печенья в их генеральском багаже запасено немало: благо, варварский государь платит щедро, да и запустить руку по локоть в казенные деньги на московской службе благородному воину не возбраняется! Достанет, чтобы выдержать этот поход, скрываясь от жары в удобном возке, под охраной верных, как собаки, слуг, подальше от своей задыхающейся в пыли дивизии. Потом, при крайней необходимости, можно будет сдаться туркам и поступить на службу к султану. Владыка Османской империи тоже высоко ценит услуги европейских офицеров и не успевает следить за своей казной… Так что лучше пока не злить сумасбродного «герра Петера», который не щадит себя и требует подобного же глупого героизма от всех!

Несмотря на весь трагизм момента, Екатерина проводила прямую, как истукан, фигуру фон Эберштедта саркастической усмешкой. Дочь солдата и жена солдата (впрочем, теперь уже почти жена второго солдата, коронованного), она хорошо знала и понимала военных. Сколько попадалось среди них рыцарственных и самоотверженных душ! Впрочем, не меньше было и алчных, черствых и бесчеловечных людей, а иным, самым страшным, вообще доставляло удовольствие человекоубийство… Когда-то в юности она была очень коротко счастлива тем, что выбрала себе самого лучшего, самого храброго и самого великодушного молодого солдата – своего светловолосого и сероглазого Йохана… Потом была очень несчастлива, когда его потеряла. Теперь счастье быть женой воина понемножку, украдкой возвращалось. Вместе с ним возвращалось осознание долга жены солдата: быть с ним во всех испытаниях и быть ему опорой в минуты, когда только мужская гордость мешает просить о помощи. Сейчас наступил именно такой миг!

– Ваше Величество, позвольте мне, несведущей в делах войны женщине, тоже сказать свое слово! – скромно попросила она, и Петр ответил таким благодарным взглядом, который искупил в сердце Екатерины все его прошлые несправедливости и обиды. Полускрытые ночной мглой фигуры вождей петровской армии оживились и придвинулись поближе. Они были готовы слушать: все они, и Шереметев, и Репнин, и Вейде, и другие – уважали и любили ее, каждый по-своему, но искренне и тепло. И Екатерина заговорила. Если бы некий ученый хронист, составляющий историю похода на Прут, попросил бы ее потом пересказать свою пылкую, сбивчивую и чувственную речь, она бы, верно, не смогла утолить его любознательности. Она говорила о том, что знала более других, – о любви к государю Петру Алексеевичу, о вере в его светлую звезду и исполинский разум, о долге и чести – понятиях не пустых даже для женщины, тем более для такой женщины, как она! Екатерина клялась идти за своим венценосным возлюбленным до конца, даже если больше никто не последует за ним, стыдила испытанных храбрецов за их внезапное малодушие, взывала к их гордости… И с каждым ее словом поднимались опущенные головы, распрямлялись плечи, глаза наполнялись прежней верой и верностью.

Когда она закончила говорить и, почти обессилев, опустилась на шереметевский походный стульчик, продолжение похода было уже решено для всех.

– Спасибо, Катя, друг мой сердечный, помощница моя нелицемерная! – прочувствованно сказал Петр и нежно погладил ее по волосам. – Господа совет, вам ведома моя воля. Через час трубить поход и сниматься с лагеря. Выступаем вперед, на Яссы, к другу нашему Кантемиру. На великую викторию, на посрамление басурманам! С нами Бог!

– Виват! – негромко, но убедительно отозвались сподвижники Петра. Каждый поспешил к своим войскам, каждый был снова готов выполнять державную волю своего государя. В этих бесплодных степях рождалась безжалостная к себе и горькая философия воинского служения России: «Делай что должно, и будь что будет!»

* * *

Они все-таки дошли до Прута! Месяца июля 1-го дня, в лета от Рождества Христова 1711-го, авангарды российской армии завидели вдали смутный блеск реки. Известие о близости воды полетело от полка к полку, от роты к роте со скоростью лесного пожара.

– Вода, братцы! – орали, кричали и шептали обезумевшие от жажды люди. – Речка Прут!.. Дошли!!!

Драгуны и казаки первыми пустили вскачь изморенных коней, умножив свое стремление к спасительной серебристой ленте на стремление своих скакунов. Артиллеристы гнали во весь опор свои запряжки – орудия подпрыгивали на ухабах и переворачивались, обрывая постромки, калеча лошадей и прислугу. Пехотинцы бросали строй, бросали ружья и амуницию и толпами бежали следом, спотыкаясь, падая, поднимаясь, умирая на бегу… Приказов офицеров никто не слушал. Солдаты не чувствовали даже ударов древками протазанов и ножнами шпаг, которыми пытались удержать их в строю сержанты, поручики и капитаны. Отчаявшись удержать дисциплину, командиры смешивались с нижними чинами и бросались к воде. Добравшись до реки, одни бросались в нее прямо в одежде и счастливо смеялись, другие погружали голову и пили, пока хватало дыхания, третьи, пораженные внезапным оцепенением, долго стояли над желанной влагой на коленях и тихо плакали, прежде чем сделать первый глоток.

Если бы враг появился в этот момент, вряд ли встали бы в ряды, чтобы отразить его, даже прославленные Преображенский и Семеновский полки… На несколько часов армия перестала существовать: были десятки тысяч предельно измученных людей, стремившихся к реке и жадно насыщавшихся. Вскоре многие слегли с жестокими болями в желудке: вода в Пруте была нечиста.

Петру не оставалось ничего другого, как расположить армию лагерем на правом, восточном, берегу Прута, отложив переправу до тех пор, пока не подтянутся растянувшиеся по степи обозы и арьергарды. Огромный стан в первые часы был абсолютно беззащитен: даже побоями и угрозой казни было невозможно заставить людей взяться за лопаты и начать окружать лагерь земляными укреплениями и деревянными рогатками[29]. Окапываться и ставить палатки начали только к вечеру…

В столь печальном состоянии застал армию своего могучего союзника молдавский господарь Дмитрий Кантемир, поспешивший к ней на соединение из Ясс со своей шеститысячной конницей и крестьянским ополчением. Вчерашние землепашцы и виноградари, молдавские пехотинцы едва умели держать строй. Их самым грозным оружием были несколько старых пушек да длинные копья из заостренных жердей с закаленными в огне остриями. Зато отборные конные каралаши[30] поглядывали на измученных и истощенных российских солдат с явным превосходством. В коннице господаря все, как на подбор, были молодцы в лучшей поре мужественности, в красивых красных кунтушах с откидными рукавами, в бараньих шапках с лихо заломленных верхом, сидящие на сытых конях, вооруженные пиками и кривыми саблями… Однако мушкеты и пистолеты в каждом полку каралашей имели лишь первые сотни всадников. Остальные были вооружены татарскими луками, которыми, впрочем, молдаване владели не хуже, чем крымские наездники.

Дмитрий Кантемир привел с собой собранный по всей Молдавии провиантский обоз. Маленькая небогатая страна, вставшая на бой за свою свободу, готова была поделиться с союзниками всем, что имела. Имела она немного. Даже страшно поредевшей после перехода через бессарабские степи петровской армии не хватило ни фуража для коней, ни хлеба для людей. Единственное, чего вдоволь досталось всем, – это терпкого красного молдавского вина. В честь воссоединения союзников в первый вечер его было выпито изрядно и на пиру в шатре у Петра Алексеевича, и в офицерских палатках, и у солдатских костров. Охрипнув от криков «виват» и «ура», застольных здравниц и разухабистых солдатских песен, русский лагерь уснул лишь под утро.

Глава 2. Царица в стане русских воинов

Татарские чамбулы[31] вынырнули из предрассветного тумана в нескольких верстах от лагеря неожиданно, словно ночные призраки. В грозном молчании, чтобы не будить боевым кличем свою союзницу-тишину, понеслись они темной лавиной, охватывая стоявший на аванпостах[32] драгунский полк полковника Петца.

Крепко спалось после изнурительного похода и молдавского вина российским драгунам. Снились им убогие родительские избушки в тульской или рязанской земле, запах свежего ржаного хлеба да веселые хороводы светлокосых босоногих девчат… Поздно услыхали мучительно боровшиеся с дремотой дозорные тяжкий гул земли под копытами крымских бахматов[33]. Затрещали сполошные выстрелы застав, истошно заверещали кавалерийские рожки, закричали хриплыми со сна голосами офицеры, созывая в строй свои роты и эскадроны. Толком не проснувшись еще, солдат привычно находил рукой пряжку от портупеи с палашом, просовывал голову в панталер[34] фузеи, хватал служившее ему подушкой седло и бежал искать своего коня. Пастухи вскачь гнали от реки коней с раздутыми от воды и свежей травы боками, но тяжел был бег измученных многодневным голодным переходом драгунских лошадей. Татары с устрашающим визгом накинулись на табун со всех сторон, рубя пастухов кривыми саблями и сшибая их страшными палицами из конской челюсти, пугая и разгоняя коней. Со сладким для уха степняка характерным чавканьем защелкали тетивы тысяч луков, и леденящее душу пение стрел обрушилось на всполошенный драгунский стан с неба. Пронзенные длинными оперенными молниями солдаты, испуская отчаянные вопли и проклятия, валились на землю.

Считая дело потерянным, полковник Петц, тучный и важный немец, бросился ничком и, несмотря на солидное брюшко, пополз прочь от того места, где умирали его солдаты. Укрыться в густой траве, добраться до реки, спрятаться в камышах – только бы выжить! Какое дело ему, швабскому дворянину с баронской короной в гербе, до этой варварской сволочи, годной только под розги профоса[35] и неприятельский свинец? Страстные лютеранские молитвы герра полковника, как видно, были услышаны небом. Жесткая рука перегнувшегося с седла молодого татарина схватила его за шиворот и оторвала от земли. Увидев толстое лицо пленника, его тонкую ночную рубашку с брабантскими кружевами и холеные руки в перстнях, степной воин опустил саблю, почтительно поклонился и даже укрыл дрожащие жирные плечи герра Петца своей овчинной буркой. Такую завидную добычу надо беречь: за нее можно взять богатый выкуп!

– Сбей ряды! Спиной к спине, ребята! Заряжай… Кладь, товсь, пали!! – надсадно орали поручики и капитаны, у которых не было семи поколений предков с рыцарскими гербами и которых в писцовых книгах дьяки писали, словно холопов: «ондрюшками» да «федьками», «худородными детьми боярскими». Под градом стрел спешенные драгуны собрались под свои значки и штандарты в неровное каре. Солдаты с матерщиной забивали в стволы фузей заряды. Горячим залпом шарахнуло в лицо татарской коннице, и она отпрянула от каре, спасаясь от потерь. Но потом, прежде чем русские успели перезарядить, крымцы налетели снова, осыпали их новым градом стрел и опять стремительно отхлынули, уходя от второго залпа. Так повторилось еще раз, и еще, и еще… Словно раскачивался чудовищный в своем однообразии маятник боя, ударяя – кого стрелой в горло, кого пулей в грудь.

Лишь только загремели первые выстрелы, лагерь российской армии пробудился и зашумел, готовясь к битве. Фельдмаршал Шереметев уже принимал сбивчивые рапорты от нескольких примчавшихся с аванпостов верховых драгун, из тех, кто успел увернуться от татарской сабли.

– От крымского хана авангардия пожаловала, государь, числом до нескольких тысяч! – через минуту докладывал он Петру Алексеевичу, которому двое денщиков-преображенцев через силу натягивали жесткие, негнущиеся ботфорты. – К шанцам басурманы не сунутся, артиллерии нашей опасаючись, однако драгунский полк Петца в великой конфузии. Лошадей у них угнали и приступают со всех сторон. Я скомандовал коннице седлать, однако больно худоконны наши после похода, в строю стоят – шатаются…

– Казаков! Казаков герру полковнику Петцу на выручку! – распорядился царь.

– Не больно-то надежны казаки, бунтуют с самого Днестра, – проворчал Шереметев и хитровато сощурился. – Быть может, великий государь, велишь молдаван Кантемировых в бой послать? Поглядим, каковы в деле его каралаши!

Петр резко встал и тяжело притопнул ногами, вбивая их в ботфорты. Денщик подал ему красный солдатский камзол.

– Тому и быть! – повелел Петр, вдевая в рукава длинные жилистые руки. – Молдавскую кавалерию – в поле, наших драгун – следом! Отогнать басурман на версту, на две – и немедля назад, дабы хан в засаду наших не завлек по своему обычаю. Твоя команда, Борис Петрович!..

* * *

Свежая молдавская конница вылетела из ворот лагеря, словно стрела, и тотчас рассыпалась по полю веером сотен. Подражая татарскому строю, каралаши охватывали неприятеля широким полумесяцем и, подражая татарскому кличу, оглушительно гикали, свистели и выли. Это были такие же природные воины Дикого поля – бескрайнего и обильно политого кровью народов равнинного пространства от Причерноморья до польской и русской границ, на котором веками дрались их деды, прадеды и прадеды их прадедов.

Но татары, ломавшие упрямое драгунское каре, были готовы к такому обороту событий. Их дозоры зорко следили за лагерем «московитов» и вовремя упредили своих вождей. Из-под бунчуков с конскими хвостами, определявших на поле боя положение полновластных мурз-тысячников, призывно запищали пронзительные сигнальные дудки. Крымцы, впитавшие с молоком матери закон извечный степной войны: «Бей слабого врага, от сильного – беги!», поспешно бросали битву. Во весь скок своих резвых мохноногих бахматов они уходили в спасительные просторы равнин. Ловко оборотясь в седле, задние спешили послать навстречу мчащейся молдавской коннице несколько метких стрел. Каралаши в ответ выпустили вслед татарским чамбулам дождь своих стрел и град пуль, но настигать врага не спешили. Всем им, от полковника до последнего слуги-коновода, было известно, чем грозит степная война чрезмерно увлекшимся преследованием воинам… Черепа неразумных храбрецов с незапамятных времен скалятся из седого ковыля предостережением живущим!

Изрубив несколько десятков отставших татар, каралаши начали натягивать поводья, окорачивая горячий бег коней. Осторожно, сотня за сотней, они стали оттягиваться назад, следя за уходящим противником, в любую минуту готовые встретить его хитроумный выпад своим маневром. Выстоявшие в страшно поредевшем под стрелами каре драгуны полка Петца встречали своих избавителей радостными кликами. На помощь уже спешила из лагеря вымученной рысью российская кавалерия, катились повозки собирать раненых и погибших… С той минуты, как ударила первая стрела, прошло менее часа!

Из всех этих событий Екатерине, разбуженной тревогой в российском лагере, удалось стать свидетельницей только разговора Петра со старым фельдмаршалом. Не прощаясь, Петр размашисто вышел из шатра. Всегда, когда неотложные дела звали его, царь словно переставал замечать ее существование. Екатерина свыклась и смирилась с этим: что значит перед величием зовущих его свершений тихая привязанность женщины, брошенной судьбой на его жесткое ложе? Ее удел – найти в вихревом водовороте грозного времени свое место, на котором она сможет помочь ему… Ему и тем, кто идет с ним, оговорилась про себя Екатерина. Ее Петер обладал взглядом гиганта: со своей высоты он просто не замечал чувств и невзгод обычных людей. Для этого существовала она, Екатерина: она ступала по земле рядом с ними, и в ее словах их голос мог достигнуть ушей царственного супруга.

Екатерина села на скрипучей походной кровати и поискала ногами холодные с ночи туфли. Кликнула комнатную девушку Фиму Скоропадскую, велела быстрее подавать платье. Не успела заспанная фрейлина закончить простой походный туалет Екатерины, как сквозь полог шатра донеслись нестройные крики солдат, на все голоса вопивших приветственное: «Виват!»

– Фима, посмотри, что там! – попросила Екатерина.

Бойкая украиночка, дальняя родня поставленного Петром гетмана, сделала политичный книксен, совсем не вязавшийся с ее темным загаром и простым нарядом, стремительно выпорхнула из шатра. Не прошло и минуты, как она стремительно же влетела обратно, возбужденно голося:

– Ой, дивитесь швидче, Катерина Олексiiвна, там молдавани з сечи прийшли, усi такi гарнi лицарi!! Они татар пленных гонят!

Фима с удивительной легкостью перескакивала с русского языка на украинский, нимало не заботясь о том, что Петра Алексеевича злило наречие вольнолюбивых малороссов.

– Пойду! – исполнилась решимости Екатерина, подгоняемая живым любопытством. – Наброшу платок… Некогда возиться, Фима!

Откинув полог шатра, они вышли навстречу розоватым лучам рассвета. Вокруг многолюдствовал и кипел людьми военный лагерь, ставший для Екатерины с юности привычным окружением. Молдавская конница въезжала в ворота, смешав ряды, живописной ватагой. Кони, еще помнившие горячку погони, норовисто храпели и играли, а черноглазые всадники с разгоряченными лицами лихо крутили усы и посматривали на скромных русских пехотинцев сверху вниз, с подчеркнутым высокомерием победителей. Иной, не успевший в спешке утренней тревоги накинуть кунтуша, ехал в одной взмокшей от пота рубашке; другой, потерявший в бою шапку, картинно встряхивал густой чуприной. Гордившийся окровавленной саблей не спешил прятать ее в ножны. Кого-то, кого достала татарская стрела, поддерживали в седле ехавшие с двух сторон товарищи, и из расплывавшегося красного пятна торчал обломок древка…

Между двумя рядами конных каралашей, хлестко щелкавших нагайками, плелось с дюжину спешенных пленников, избитых, покрытых пылью и кровью. Русские встречали их злобной бранью и крепкими пинками, словно заклятых врагов. Екатерина с болезненным любопытством всматривалась в этих сынов степных просторов, о которых еще в юности, в далеком Мариенбурге, впервые услышала от своего воспитателя ученого пастора Глюка. Тогда воинственные кочевники «тартар» казались ей сказочными персонажами, и вот они плетутся, закрываясь руками от ударов, едва передвигая ноги, обутые какой-то странной обувью из сыромятных кож. Молдавский сотник подал короткую команду на незнакомом языке, видимо, на татарском, и пленные облегченно уселись прямо в пыли посреди лагерного плаца. Теперь Екатерина могла рассмотреть их. Это были крепкие, жилистые люди с обритыми головами и широкоскулыми лицами, приобретшими от постоянной привычки к солнцу и обжигающим ветрам цвет красной меди. Их бедная одежда состояла из вытертых кожаных шаровар и ветхих рубах какого-то землистого цвета. У некоторых не было даже рубах – лишь надетые на голое мускулистое тело овчинные или меховые безрукавки. Было видно, что это простые пастухи, пошедшие в поход по воле своего хана. Большинство татар были уже зрелыми, бородатыми людьми. Они угрюмо и отрешенно смотрели перед собой в землю, словно боясь взглядом выдать слабость или растерянность. Только один, совсем мальчишка, с едва пробивавшимся над верхней губой мягким пушком, вертел круглой головой, бросая по сторонам быстрые взгляды, испуганные и любопытные одновременно. Вдруг он встретился глазами с Екатериной и уставился на нее, словно завороженный: таких женщин юному кочевнику видеть еще не приходилось. Она слегка улыбнулась ему, пытаясь ободрить, зная на своем горьком опыте, как важны пленному самые простые, мимолетные проявления человечности. Татарин робко улыбнулся в ответ и тотчас спрятал глаза.

– Який вiн молоденький, – задумчиво пропела за плечом Екатерины Фима Скоропадская, тоже рассматривавшая пленного. – Як у пiснi: «Пiд явором зелененьким, з татарином молоденьким…»

– Не слышала такой, Фима… А о чем в ней поется, в этой песне? – спросила Екатерина.

– Як такий вот хлопчик снасиловал нашу дiвчину, и вона, нещасна, втопилася! – неожиданно жестко произнесла украинка. – Не жалейте его, государыня!

– Здравствуй, Екатерина Алексевна! – опираясь на палку, подошел Борис Петрович Шереметев с обыденным, обремененным заботами лицом. Приветствуя названную супругу царя, он слегка тронул шляпу с золотым позументом:

– Басурман разглядываешь? Погляди, пожалуй, коли тебе в новинку. А я с ними с младых ногтей воюю.

Властно раздвинув обступившую пленных татар толпу русских и молдаван, Шереметев направился к ним. За ним неотступно следовал верный денщик Порфирич, несший под мышкой суковатую палку фельдмаршала: чтобы не показывать врагам своей немощи, Борис Петрович выпрямился и даже почти не хромал. При виде командующего галдевшие солдаты почтительно замолчали и начали расходиться по работам. Праздности в войске Шереметев не терпел. Екатерина подошла поближе, чтобы лучше видеть и слышать. Фима заботливо поддерживала ее под локоть, поглядывая на татар с такой настороженностью, словно они, безоружные и окруженные наставленными пиками молдавских конников, могли броситься на ее госпожу.

Фельдмаршал Шереметев понимал по-татарски, однако для важности обратился к пленникам через своего Порфирича, болтавшего на крымском наречии более бегло:

– Сотники, десятники есть?

– Нет. Мы все простые нукеры[36].

– Из каких вы улусов?

– Мы из Буджакской орды, Шеремет…

– Откуда знаете меня?

– Все знают, что ты ведешь московское войско и что ты толст и хром. Мы узнали тебя…

– Кто вел вас сегодня?

– Буджакский мурза…

– А где хан со всей своей силой?

– Наш могучий хан Девлет-Гирей идет следом. Иншаллах[37], скоро ты встретишь его, Шеремет!

– Что думает свершать ваш хан?

– Это нам неведомо…

– А ведомо ли вам, что все скоро умрете?

– На все воля Аллаха. Ты тоже умрешь, Шеремет.

– Ладно, коли так, – Борис Петрович мрачно усмехнулся и обратился к молдавскому сотнику, монументально возвышавшемуся над пленными на своем рослом сером жеребце:

– Эй, паркалаб[38], по-нашему разумеешь? Добро. Выведи басурман за лагерь – и в сабли их. Исполняй!

Офицер чеканно отсалютовал союзному фельдмаршалу своей кривой саблей и выкрикнул команду. Молдаване уколами пик и ударами нагаек начали поднимать обреченных татар. Возникла заминка, неизбежная, когда людей ведут на смерть.

– Борис Петрович, – умоляюще обратилась к Шереметеву Екатерина, которой стало жаль этих смелых людей, особенно мальчишку. – Оставьте пленных! Государь, быть может, захочет допросить их собственной персоной…

– Не захочет, мелочь это! – сердито отрезал старый фельдмаршал и посмотрел на женщину в упор, сдвинув косматые седеющие брови. – Тебе не понять, ты в других краях рождена. У нас с ними война без пощады! Ныне они без малого триста драгун положили, и раненых бы не пожалели, коли конница Кантемирова ко времени не ударила!

Фельдмаршал отвернулся и тяжело зашагал прочь, на ходу протянув руку, в которую Порфирич услужливо вложил палку. Екатерина печально опустила голову. Дочь и жена солдата, она, наоборот, все понимала, но бесцельное убийство людьми людей претило ей как женщине и матери. Каждый раз, когда она смирялась с ним, в душе оставалась мертвая пустота…

– Госпожа!!! Спаси меня! – рванулся вдруг отчаянный крик. Кричал совсем юный голос и, что удивительно, кричал по-русски. Екатерина резко обернулась.

Молдавские конники уже подгоняли к воротам кучку пленных. Тот самый молодой татарин сумел прорвать их кольцо и что было сил бежал к ней через лагерный плац. Его уже настигал пустивший коня вскачь молдавский всадник с длинными тараканьими усами. Молдаванин высоко занес саблю… Екатерина поняла, что не успеет…

Но юноша вдруг обернулся к преследователю, ловко нырнул под удар, скользнул под брюхом вздыбившегося коня и изо всех сил дернул молдаванина за сапог. Всадник с маху грянулся на землю, сабля вылетела из его рук. Татарин стремительно бросился к оружию. Но молдаванин, словно хищный зверь, метнулся с земли ему вслед, обхватил руками за пояс и повалил на землю. Они покатились в пыли, пытаясь схватить друг друга за горло. Это продолжалось всего мгновение. Молдаванин был гораздо сильнее, тяжелее, опытнее. Он подмял противника под себя, навалился сверху и начал раз за разом коротко и сокрушительно бить его в лицо своим здоровенным кулаком, мстя за постыдное падение. Затем, видя, что татарин перестал сопротивляться, рванулся рукой к голенищу и вытащил засапожный нож.

– Стой! – отчаянно закричала Екатерина, больше всего боясь, что молдавский солдат не поймет ее. – Не делай этого!! Нет!!!

Молдаванин обратил к ней перекошенное злобой лицо. Екатерина бросилась к нему, на ходу сдернула с пальца первое попавшееся кольцо, кажется, с крупным рубином, и протянула его:

– Послушай… Не убивай пленного! Я хочу купить его у тебя. Ты меня понимаешь?

Молдаванин нехотя поднялся, сделал рукой отрицательный жест и, отступив на несколько шагов, поклонился ей и произнес несколько слов на своем языке.

– Каралаш отдает татарчонка даром, коли тебе он нужен, – услышала Екатерина слова старика Шереметева. Фельдмаршал стоял рядом: оказывается, подоспел на помощь, несмотря на свою хромоту, и Екатерина оценила это. Как и неожиданный рыцарский поступок степного всадника, слов которого она не поняла, но угадала их смысл.

– Спасибо тебе! – поблагодарила Екатерина молдаванина. – Ты храбрый и благородный воин!

Тот только неопределенно пожал плечами, подобрал саблю и, прихрамывая, поковылял ловить своего коня под едкие смешки и грубые шутки русских солдат. Екатерина подошла к спасенному ею татарину, не совсем еще понимая, что собирается делать с ним. Мальчишка лежал на спине, закрывая окровавленное разбитое лицо руками, и тихонько подвывал, словно побитый щенок. От него и пахло, как от бездомного щенка, – псиной и мокрой шкурой.

– А ну, Порфирич, подними-ка басурманенка, пускай поглядит, кому жизнью обязан! – распорядился Шереметев. Денщик, недовольно ворча, сгреб пленного за ворот овчинной жилетки, рывком поставил на ноги и на всякий случай ловко закрутил ему руки за спину. Татарин поднял заплывшие кровянистыми опухолями глаза, которые были светлого серого цвета. Фима Скоропадская негромко взвизгнула и порывисто попыталась закрыть Екатерину своим телом, словно от опасности.

– Не боись, девонька, не укусит, он теперь смиренный! – добродушно засмеялся Порфирич, но на всякий случай пригнул пленному голову и что-то назидательно рявкнул по-татарски.

– Откуда ты знаешь русский язык? – удивленно спросила Екатерина, вспомнив, что именно крик о помощи на знакомом языке стал причиной этой странной встречи.

– Да благословит тебя Аллах, моя госпожа, – не совсем внятно пробормотал молодой татарин. – Моя мать русская, отец когда-то привез ее ясыркой[39] из набега и женился на ней…

– Обычное дело, – промолвил Шереметев. – Сколько девок да баб наших вот так пропало!

– Вот и возвращайся к матери! – решилась Екатерина. – Я прикажу, и тебя проводят из лагеря.

Но татарин вдруг горячо рванулся из рук Порфирича с такой силой, что тот заматерился и стиснул его еще крепче.

– Нет, моя госпожа! – отчаянно заговорил юноша, буквально захлебываясь словами или скорее кровью из разбитого рта. – Ты спасла меня от смерти, теперь я должен вернуть тебе службой за твое добро! Такова воля Всевышнего Аллаха! Не прогоняй меня, госпожа, я сильный и смелый! Я буду твоим самым верным нукером!

– Сильный и смелый? – искренне рассмеялась Екатерина, оглядев щуплую полудетскую фигуру татарина. – Ты еще слишком молод для службы…

– Молдаванина, однако, он свалил молодцом, – раздумчиво заметил Шереметев. – Щенок еще, конечно, но бойцовой крепкой породы. Раз уж помиловала, принимай слугу, Екатерина Алексевна! Псом твоим будет, покуда жизнь тебе в ответ не спасет. Так ему их закон велит!

– Послушай Шеремета, моя добрая госпожа! Шеремет мудрый! – ухватился за надежду пленный.

Екатерина потерянно посмотрела сначала на него, затем на Шереметева, затем на Порфирича и, наконец, на свою верную Фиму. Та кокетливо пожала смуглыми плечиками, слегка приоткрытыми широким воротом вышитой сорочки:

– Так вин же наполовину москалик, це вже не страшно! А мені тут так мужика не хватает… Помічника, я хочу сказати, принести чогось, вогонь розвести… Нехай залишається, а физиономию я йому вилікую!

– Хорошо, – согласилась Екатерина, ласково поглядев на спасенного. – Можешь оставаться. Никогда не думала, что воин из кочевого народа станет моим пажом…

Татарин удивленно уставился на свою госпожу, но служанка пояснила:

– Це означає: пахолком![40]

Это слово было татарину знакомо, и он с благодарностью закивал головой и, наверное, бросился бы к ногам Екатерины, если бы шереметевский денщик не продолжал удерживать его.

– Так как же твое имя, мой верный паж? – благосклонно улыбнулась Екатерина.

– Меня зовут Рустем! – гордо вскинул обритую голову юный кочевник.

– Это, сударыня Катерина Алексевна, означает «богатырь», что ли, – подал голос многознающий Порфирич и слегка «ослобонил» пленного, отпустив ему руки, но продолжая крепко удерживать за шиворот.

– Хорошее имя, – произнесла Екатерина. – Только, прошу тебя, Богатырь, помойся и смени эту одежду на что-нибудь… Что-нибудь более обыкновенное для нас, а то как бы тебя не приняли здесь за неприятеля!

К вечеру Рустем, раздобывший себе казачью шапку и синий жупан и вооружившийся саадаком с луком да стрелами и кривой саблей из недавних трофеев российского войска, вступил на стражу у шатра своей прекрасной госпожи, к большому неудовольствию караульного начальника. Эту стражу верному татарину было суждено нести до последних дней жены Петра Великого…

Глава 3. В смертельной западне

Отправляясь с могучей армией Петра Алексеевича в поход против «нечестивых агарян» (так презрительно называли османов российские офицеры), Екатерина и не помышляла, что ей придется пережить ее внезапный, ошеломляющий разгром и вторую осаду в своей жизни. Но, видно, всемогущий Господь посылает одни и те же испытания дважды. Особенно некоторым людям, стойким и мужественным, которых Он желает закалить в горниле невзгод, как сталь. А быть может, человек сам притягивает к себе одни и те же испытания, пока не извлечет из них какой-то очень важный, одному ему посылаемый урок? Так учитель повторяет непонятливым ученикам одни и те же азбучные истины… Вот и ей, сначала – Марте, теперь – Екатерине, Господь что-то повторяет, словно нерадивой ученице, вот только что?

Тогда была осада Мариенбурга, она жила в городе, осаждаемом московитами, под защитой пастора и любимого Йохана. А теперь она, Марта-Екатерина, находится в русском военном лагере, осажденном неисчислимой армией османов и крымскими татарами, и ни пастора, ни Йохана нет с ней рядом. Пастор Глюк умер (светлая ему память и Царствие Небесное!), Йохан, наверное, опять сражается на стороне шведской короны или скитается по миру… Рядом с ней ныне – человек, которого она любит лишь наполовину, точнее – любит светлую половину его души и так хотела бы не знать ничего о темной, страшной половине. Великий государь Всея Руси Петр Алексеевич, ее Петер…

Когда Мариенбург пал к ногам московитов, Йохан всей своей храбростью и доблестью и пастор Глюк в тщетной мудрости своей не смогли спасти ее от неизбежного! Что будет с нею теперь, когда падет слабеющая с каждым часом оборона русских и молдаван и безжалостные османы ворвутся в лагерь, неся смерть на острие своих ятаганов? Сможет ли царь Петр, столь грозный и ужасный для своих бессловесных подданных, заслонить ее от хищной воли победителей?

О милосердный Боже, опять плен! Неужели она, Марта и Екатерина в одном лице, снова изведает этот ужас – только теперь уже не в качестве безвестной пасторской воспитанницы, а как известная всему миру подруга русского царя. Екатерина слышала, что турки называют царя – «Дели Петро» (сумасшедший Петр), а великий визирь Балтаджи Мехмед-паша якобы пообещал султану Ахмеду, что его янычары привезут Дели Петро в Истамбул в железной клетке, как дикого медведя. А ее, подругу царя, его обрученную невесту, – тоже в Истамбул, на невольничий рынок с веревкой на шее?! Или, может, наоборот, почетной пленницей в роскошные покои дворца Топкапы, внимать изысканным речам султана и ловить на своем теле его медовые, обволакивающие приторной похотью взгляды?

А ведь она беременна, и она так долго ждала этого плода! И, более того, с этим неродившимся существом, уютно свернувшимся в ее чреве и питаемым соками ее тела, связана отчаянная надежда государя великой страны на наследника… Слабый росток жизни, нерожденный ребенок так легко уязвим! Что может быть страшнее для женщины, чем потеря ребенка? Что может быть страшнее для монархии, чем потеря наследника?

Скрываясь от жарких лучей полдневного солнца под пробитым осколками османских гранат пологом походного шатра, Екатерина перебирала в памяти события последних дней – хронологию разгрома. Беды, обрушившиеся на петровскую армию, нарастали, как нарастает с каждым оборотом снежный ком, катящийся по заснеженному склону. Только где в разгар знойного молдавского лета, наполненного трупным смрадом и отвратительным жужжанием мух, найдешь чистый белый снег?..

…Первое нападение татар, совершенное на аванпосты русской армии в первый день июля лета 1711-го от Рождества Христова, было легко отражено союзной молдавской конницей, однако родило у военачальников Петра Алексеевича глубокую и осознанную тревогу. «Враг подошел незаметно, вырос словно из утреннего тумана – где-то поблизости движутся, укрытые тайной, его главные силы! Надобно стать в твердой обороне за шанцами, выслать во все стороны сильные драгунские и казачьи разъезды, не дать неприятелю застать армию врасплох и, паче того, растянутую на марше!» – так говорили Петру и старый опытный Шереметев, и дерзкий Репнин, и постигший теорию военной науки Вейде. Государь отмахнулся: он внимал убаюкивающим голосам приглашенных им для великой виктории именитых генералов из Германии – Алларта, фон Эберштедта, Дансберга и иных. «Нестройные толпы агарян не устоят против регулярного строя, – твердили они. – Шведский лев Карл ХII бежал от Вашего Величества, сколь ничтожны в сравнении с ним и хан диких крымских орд, и визирь жалких турок!»

И Петр начал многодневную переправу армии через Прут, тратя на перетаскивание через реку громоздких обозов драгоценное время, опасно разбросав по театру войны свои обескровленные маршем дивизии, не учинив должной разведки намерений неприятеля. А неприятель все не давал о себе знать, и только в недостижимом взгляду русских аванпостов пространстве густели его полчища, копились его могучие силы – ночная тьма и дневное марево дышали ощущением нависающей опасности!

Дмитрий Кантемир со своей маленькой молдавской армией так тесно прильнул к петровскому лагерю, как дети прижимаются к взрослым, ища защиты и опоры. Господарь Константин Брынковяну затаился в своей Валахии, через которую все шли и шли на войну с гяурами османские войска, и не отвечал на отчаянные депеши Петра и Шафирова. Тщетно напоминали они ему о союзнических обязательствах. Зрелище мощи Оттоманской Порты оказалось сильнее, и Брынковяну устрашился выступить. Восстали ли в своем далеком краю черногорцы и герцеговинцы – Бог весть, оттуда только ворон мог донести весть о кровавых сражениях, и то не за один день лета! Русской армии грозило встретиться с огромной силой Османской империи один на один…. Чтобы всколыхнуть Валахию, июля 12-го дня государь Петр Алексеевич отрядил в глубокий рейд на Дунай главные силы своей конницы – 8 драгунских полков российских и 5 тысяч молдавских каралашей под командой генерала Ренне. Так его армия осталась без глаз и ушей, коими должно быть кавалерии. Казаки волновались и выходить в поле отказывались: степные волки чувствовали приближение беды!

Июля 17-го дня государь объехал разметавшиеся по прибрежной низине Прута полки своего войска и учинил им смотр и экзерсицию. Полуголодные, обносившиеся солдаты собрались с силами и порадовали своего верховного командующего дружным «Виват!» и молодецким строем. Генералы и полковники перечли войска и насчитали его едва свыше сорока тысяч, с учетом многочисленных «мертвых душ», «поставленных в строй», дабы получить для полковых кашеваров и хлебопеков лишнюю меру крупы, горсть муки, кусок солонины… Соглядатаи же Шафирова из верных болгар и валахов доносили, что только великий визирь Балтаджи Мехмед-паша ведет за собою никак не менее ста тысяч войска, крымский же хан без пяти-семи туменов[41] и на битву выходить не станет!

Собрав свои силы в кулак, османский полководец ударил внезапно и мощно, как бьет в кабацкой драке боец, желающий опрокинуть своего соперника сразу и затем мстительно дотоптать упавшего ногами. На следующий день после государева смотра турецкая конница выступила вперед и обрушилась на авангарды русских. Немногих солдат и офицеров, выживших в отчаянном вихре кривых сабель, пернатых стрел и горячих пуль, спасло то, что крымский хан Девлет-Гирей замедлил с наступлением и мудро ожидал, на чью сторону склонится удача. К ночи остатки авангарда отступили в стан армии Петра, принеся с собою кровавую весть: «Турки страшны в бою!»

Утром 19 июля армия Петра Алексеевича обнаружила все окрестные высоты занятыми турками, которые, впрочем, не нападали, дожидаясь подхода своей артиллерии. Великий визирь Балтаджи Мехмед-паша, умелый воин, собрал со всех владений османов почти пятьсот пушек – от легких полевых до устрашавших своими размерами осадных, и не желал растрачивать свои силы в атаках, пока огневой вал не обрушится на головы московитов. Только теперь русский царь начал осознавать опасность. На спешно собранном военном совете было принято решение двигаться вдоль реки Прут в поисках удобного места для сражения, где преимущества регулярного строя смогли бы принести плоды. Войска выступили в виду у неприятеля, вытянувшись на много верст неровной колонной, защищая пехотными и гвардейскими полками обоз и артиллерию, неся на руках деревянные рогатки, чтобы отбивать наскоки неприятельской конницы.

Весь день и всю ночь продолжался этот мучительный переход. Турецкие всадники яростно наскакивали, лишь только замечали разрыв в растянувшихся на походе порядках. Татарские чамбулы вгрызались с тыла. Приходилось останавливаться и отбиваться батальным огнем. За день было пройдено немного, за ночь – еще меньше, ценой потери почти тысячи солдат, побитых стрелами и порубленных. С рассветом российские дивизии и даже полки настолько оторвались друг от друга, что турецкая конница не преминула воспользоваться этим – навалилась всей силой и прорвалась к обозу. Оставшиеся почти без защиты громоздкие фуры с провиантом, с ранеными и, главное, с боевым припасом подверглись разграблению и огню. Кривые клинки анатолийских, румелийских, боснийских спахиев досыта напились крови. Сотни молдавских крестьян, добровольно или по принуждению пошедших в обозники, сотни беззащитных раненых были изрублены. Встав несокрушимой стеной, испытанные преображенские роты сумели защитить только царский обоз, с которым следовали вице-канцлер Шафиров, Екатерина и офицерские жены – ее походный «женский двор»…

В страшной неразберихе, среди топота кавалерийских атак, грохота пальбы и падавших железным дождем стрел, российская армия останавливалась и переходила к обороне там, где застала ее безжалостная необходимость войны, – в низине у безвестной ранее деревушки Станилешти. Донские и украинские казачьи полки саблями прокладывали себе дорогу, прорывались, теряя людей и коней, плыли через Прут, уходили в просторы степей. Крымские татары преследовали их по пятам и засыпали тучами стрел… День 20 июля стал для армии Петра Алексеевича и его грандиозных амбиций на южных рубежах России роковым. Зная, как ценится на войне час удачи, великий визирь Балтаджи Мехмед-паша бросил в наступление свои главные силы. С господствовавших над полем битвы высот заговорила турецкая артиллерия. Тысячи неистовых янычар, перед натиском которых мало кто из воинов иных стран и племен мог устоять, спустились с окрестных холмов и устремились на русских. На головах у них развевались белые шлыки, кривые клинки ятаганов зловеще блистали, они на бегу палили из длинных ружей и сотрясали небо громоподобным боевым кличем, от которого, бывало, леденела кровь даже у отважных поляков и бесстрашных албанцев. Но не дрогнули в тот миг сердца ветеранов Полтавы и Лесной, а их отвага передалась и юным рекрутам, и неопытным молдавским ополченцам. Отбивая бешеный натиск янычар дружными залпами, горячими штыковыми ударами и картечью ударивших в упор батарей, русская армия смыкалась на поле сражения в гигантский четырехугольник, упиравшийся одним фасом в реку Прут, а с трех других ощетинившийся деревянными рогатками. Петр был среди них, он был везде! «Царь не более себя берег, как и храбрейший из его воинов, – записал один из офицеров, отважный француз Моро де Бразе. – Он переносился повсюду, говорил с генералами, офицерами и рядовыми ласково и дружелюбно…»

Екатерина с приближенными женщинами оказалась в самой середине этого осажденного стана, среди полевых лазаретов, зарядных ящиков артиллерии, сундуков с царской казной, ларей с архивами и остатков обоза. Мимо нее ковыляли, тащились и ползли из сражения окровавленные, почерневшие от порохового дыма раненые. Раздавая на перевязки свои тонкие нижние рубашки и утоляя их жажду глотком воды, она узнавала из сбивчивых лихорадочных рассказов новости о ходе битвы. Вот янычарам удалось потеснить молдавские полки, вооруженные в основном деревянными пиками и косами. Вот, спасая отступающих с боем молдаван, Петр велел дивизиям Алларта и Януса разомкнуть рогатки и пропустить союзников. Но следом за ними ворвались янычары, и закипел беспримерный по ожесточению рукопашный бой. Екатерина уже слышала, как приближается, накатывает ужасным прибоем отчаянный вой сцепившихся не на жизнь, а на смерть людей… Окружавшие ее офицерские жены рыдали от ужаса и молились… Фрейлина Фима Скоропадская раздобыла где-то солдатскую шпагу и, смертельно побледнев, заслонила Екатерину собой, а верный Рустем положил на тетиву первую стрелу, готовый до конца защищать госпожу.

Однако старый воин Шереметев вовремя снял с крепко державшегося фланга пехоту Аникиты Репнина и сам повел ее против янычар. Волна пыльно-зеленых мундиров, отточенных четырехгранных штыков и мужественных усатых лиц, ощеренных в хриплом крике: «Ура-а-а!», прокатилась мимо Екатерины.

– Вперед, детушки, молодцы, соколики! Выручай наших! – перекрывая всех, ревел багровый от натуги фельдмаршал, вознесенный над шеренгами на плечах дюжих гренадер. Рядом, с солдатской фузеей в руках, словно простой пехотинец, широкими скачками бежал красавец Репнин. Заметив Екатерину, он на мгновение задержался, снял шляпу и галантно раскланялся.

Солдатское «ура» ударилось в янычарский вой, и он ослаб, распался на тысячи отдельных воплей, стал откатываться… Турецкая атака была отбита по всему фронту наивысшим напряжением сил и воли войска российского, ценой еще трех тысяч молодых жизней рязанских, псковских, воронежских крестьянских парней, зашедших в проклятую долину под Станилешти за своим великим государем…

Однако временное торжество стало лишь началом многих часов страданий. Сменив оружие на кирки и лопаты, российские солдаты и союзники-молдаване всю ночь окапывали свой лагерь шанцами[42]. Турки, прославленные своим мастерством и неутомимостью в осадных работах, тоже вгрызались в землю. Рассвет июля 21-го дня застал армию Петра Алексеевича обложенной со всех сторон турецкими укреплениями, ощетинившимися почти пятьюстами орудийными жерлами. С первыми лучами солнца они изрыгнули огонь и не замолкали потом целый день, целую ночь и еще полдня. Осажденный российский лагерь лежал у турецких пушкарей как на ладони. Они свободно крушили ядрами, гранатами и картечью неглубокие окопы русских, их зарядные ящики и провиантские повозки, лазареты с умирающими без помощи ранеными и коновязи с бьющимися от ужаса лошадьми… Смерть падала с неба, и лишь в самой середине лагеря, где Екатерине наспех разбили палатку, было относительно безопасно… То есть ядра и осколки падали там не каждую минуту. Для защиты от них солдаты обложили палатку высокими корзинами и мешками с землей.

Российская артиллерия, бывшая в четыре раза слабее неприятельской, мужественно отвечала на огонь, но лишь впустую тратила стремительно иссякающие заряды. Обстреливать холмы снизу вверх было явно не с руки. Петр лихорадочно совещался со своими генералами, пытался найти выход из смертельной западни. Продолжать держаться в осаде? Но боевые припасы иссякают с каждым часом, провианта почти не осталось… Даже воды из Прута не наберешь: турецкие стрелки засели в прибрежных зарослях, а по ту сторону реки гуляет татарская конница и сыплет стрелами! Прорываться? Но турки скосят атакующие колонны батальным огнем, словно спелую ниву, а янычары сровняют всякий нескошенный клок ятаганами! И тогда из трясущихся, словно студень, побелевших от страха толстых губ кого-то из немецких генералов на государевой службе впервые вылетело скользкое, словно змея, слово: «Капитуляция…» Понурив голову, вице-канцлер Шафиров облек его в более дипломатичную форму: «Переговоры о мире». Нервная гримаса исказила лицо царя Петра, он скривился, словно от физической боли. Трудно, очень трудно было северному титану признавать очевидное поражение. Но, совладав с собою, он произнес глухим, непохожим на свой, голосом: «Переговорам быть!»

Воспользовавшись минутной передышкой в канонаде, трубачи из российского лагеря возвестили великому визирю Балтаджи Мехмед-паше о готовности к переговорам. Визирь согласился и даже объявил перемирие. Ему было занятно узнать, что скажут московиты, находясь на краю гибели.

Орудия смолкли, и в оглушительной тишине в турецкий стан под белым флагом отправились вице-канцлер Петр Павлович Шафиров, фельдмаршал Борис Петрович Шереметев и сопровождавший их в качестве адъютанта сын фельдмаршала, бригадир Михайло Борисович Шереметев. «Принимайте условия сколь угодно тяжкие, все, кроме рабства!» – напутствовал их великий Петр.

Проводив послов до ворот лагеря, государь велел подать письменный прибор и, усевшись на пробитом барабане, стал писать письмо правительствующему сенату: «В случае пленения моего государем меня не считать и приказов моих из плена не выполнять!» Один отчаянный поручик Преображенского полка, казачий сотник и молдаванин-лазутчик брались скрытно пробраться из окруженного лагеря, переплыть Прут и доставить последнюю волю царя России его сподвижникам.

* * *

– Матушка, Катерина Алексевна, идите скорее! – в палатку влетел перепуганный царский денщик. – Государь не в себе, страсть Господня, что с ним творится!

За годы, проведенные с Петром, а вернее – подле Петра, Екатерина успела привыкнуть к таким заполошным вызовам. Но на сей раз на усатой роже высоченного преображенца застыло настолько искреннее выражение ужаса, что Екатерина мигом забыла и о многодневной усталости, и о тошнотном недомогании тяжело переносимой беременности.

– Фима, Рустем, за мной не ходить! – только и успела бросить она, срываясь со своего горького ложа, и бросилась к выходу. Какая-то из женщин успела заботливо накинуть ей на плечи платок.

То, что творится сейчас с государем, явно не для посторонних глаз! Кажется, она в забытьи произнесла это вслух, потому что денщик ответил с неподдельным отчаянием:

– Какое там «не для чужих глаз», свет-государыня? Да на него все войско уже дивится, как на того медведя ярмарочного, что с цепи сорвался!! Как Шафиров с Борис Петровичем от басурман, с переговоров с визирем, значится, воротились, Петр Алексеевич с ними накоротке поговорить изволили, а после заревели, будто зверь раненый, да вон из шатра-то и побежали! Я, олух, ошалел, не угнался…

Тут навстречу попались несколько угрюмых артиллеристов, кативших зарядный ящик, и денщик бросился к ним с отчаянным вопросом:

– Православные, царя не видели?

– Эвон, бродит, – безучастно отмахнул один рукой, обмотанной присохшей в крови тряпицей. – К ретраншементу[43] подался, сказывали…

Денщик потянул Екатерину за руку:

– Пойдемте, пойдемте живее, Катерина Алексевна, как бы, избави Боже, чего над собой не учинили Петр Алексеич-то… Мне ж за это башку долой!! – вдруг добавил он плаксиво.

Екатерина и без того бежала так быстро, как только позволяли ее истощенные силы. Ее провожали опустошенные глаза усталых, потерявших надежду пехотинцев. Над погибавшим российским войском висела редкая тишина. Молчали громовые жерла турецких пушек, не трещала ружейная пальба – еще действовало перемирие, объявленное ради переговоров… Кое-кто из солдат, сидя прямо в пыли, вяло чистил фузею или точил штык, чинил порвавшуюся амуницию или латал прохудившуюся рубаху. Но большинство, дойдя до предела физических и моральных сил, тяжко спали, разметавшись на голой земле. Их безжизненные позы рождали у Екатерины страшные образы скорого будущего: оборона пала, армия уничтожена, вечным сном уснули служивые, смертно притомившись на государевом деле…

Нескладно высокая, огромная фигура Петра возвышалась над лежащими и сидящими солдатами. Он мерил засыпанные осколками турецких гранат и всяким бранным хламом улицы лагеря механическими, бессмысленными шагами. Голова царя была низко опущена, и мучительные стоны срывались с его искусанных губ. Судорожно сжатыми кулаками он гулко и методично ударял себя в грудь, словно исполняя обет страшного покаяния.

Исполненная внезапно переполнившей все ее существо острой жалости, Екатерина бросилась к возлюбленному, обхватила его своими слабыми руками, попыталась удержать:

– Петер, друг мой, успокойся! Не надо, Петер!..

Он порывисто отстранился и посмотрел на нее совершенно осознанным взором, исполненным боли и раскаяния. По обветренным щекам царя крупно катились горькие, неумелые слезы.

– Погубил, Катя, всех погубил! – простонал он, скрипя зубами. – На погибель привел, как воинство египетское к морю Агарянскому… Не простит Господь, себя не прощу!! Оставь, Катя, оставь!..

Он с каким-то остервенением вырвался из ее объятий и зашагал дальше, выбирая свой путь среди лежащих, сидящих или бродящих солдат. Они уже не приветствовали своего властелина и даже не сторонились, чтобы дать дорогу. Петр брел среди них, обреченный между обреченных, один из многих, равный среди равных…

Екатерина хотела последовать за ним, но ее удержала крепкая и жесткая ладонь, легшая на плечо. Она обернулась со смешанным чувством изумления и раздражения – кто посмел?

Перед ней стоял фельдмаршал Шереметев, еще не успевший снять свой обильно украшенный золотым позументом парадный кафтан, в котором, наверное, был на переговорах у визиря. Сероватый пыльный парик Борис Петрович небрежно сунул в карман, и теплый ветерок едва шевелил его короткие стриженые седые волосы. Суровое, несколько обрюзгшее лицо полководца было красным и потным.

– Так-то, Марта, доченька, «воинство египетское в море Агарянском», – печально проговорил старик, и Екатерина изумилась: как он ее назвал? Так, кажется, Борис Петрович не обращался с тех пор, как Меншиков обманом забрал ее, бедную экономку, из его московского дома…

– Отчего великий государь не в себе? Борис Петрович, что сталось? – Екатерина бросилась к Шереметеву и не совсем политично схватилась за его крепкую руку.

– Погано, дочка. – Шереметев не пожелал искать обтекаемых выражений. – Пропали переговоры. Мы с Петькой Шафировым перед визирем Мехмедкой как только мелким бесом не рассыпались! Азов-де отдадим, фортеции по всем рубежам южным сроем, и контрибуцию сулили самую почтенную… Я, генерал-фельдмаршал Шереметев, неприятелю пушки и знамена войска нашего отдать хотел, и не отсох мой язык!! Во второй раз с конфузии Нарвской!.. – старик в отчаянии ухватил себя пятерней за редкие волосы, но справился с унижением и продолжал. – Только бы войско наше, ребятушек моих, обратно на Русь вывести! Душу свою на стыдном ковре разложил, в шатре визиревом…

– А что же визирь? – выдохнула Екатерина.

– Истукан турецкий, вот что!!! – рявкнул Шереметев, но вновь овладел собой и произнес почти спокойно: – Клевещу от гневного сердца, дочка. Визирь и умен, и смел сердцем, и нам оказал надлежащий чину послов прием. Однако был непреклонен. Только наша безусловная капитуляция ему надобна, и все тут! Он-де султану поклялся пленного государя нашего в Царьград привезти, а хану много тысяч ясыря должен за конницу его… Тут уж Петька Шафиров, куда как гладко стелет, и тот поднялся, слова не говоря, да и вышел вон!

– Петр Павлович поступил достойно, – печально сказала Екатерина. – Допускать до такого позора невозможно! Что ж, Борис Петрович, я благодарна вам за откровенность вашу. И готова встретить свою участь без слез и жалоб…

– Постой, доченька, – Шереметев вдруг замялся, словно желал что-то сказать и не знал, как это сделать. Он почесал жирный потный загривок, потоптался тяжелыми больными ногами, встретил ждущий, вопросительный взгляд Екатерины и произнес вполголоса:

– О тебе у меня с визирем беседа была конфиденциальная. Задержался я малость в шатре – палку свою подбирал. Так визирь Мехмедка мне и говорит – я ж по-турецки и без Шафирова разумею. Говорит он: Шеремет-паша, передайте благородной госпоже Екатерине, что, как она есть шведская подданная и пленница московитов, то обещаю ей одной свободный пропуск из лагеря ко двору Карла Шведского, живущего под защитой Высокой Порты. Ежели же не сможет уйти добром, пусть битвы не страшится. Есть-де, говорит, некий отважный шведский офицер, который ходит в бой с янычарами, который имеет прямой приказ разыскать ее в стане московитов и от всякой опасности оборонить… Швед твой, доченька, по всему, ищет тебя!

Екатерина посмотрела в выцветшие с годами глаза старика-фельдмаршала спокойно и грустно:

– Я знаю, что Йохан где-то рядом. Я чувствовала это с самого Яворова! Но я уже сделала выбор, Борис Петрович, и не тревожьте меня более искусительными сомнениями. Я сумею быть тверда до конца и достойна Петра Алексеевича!

– Достойна Петра?! А он тебя достоин? – Шереметев криво усмехнулся, почти не пряча презрения: незачем было старику скрывать свои мысли, он уже вел счет на последние часы. – Ты только подумай хорошенько, Марта! Завтра я выведу войско в поле, дадим басурманам генеральную баталию. Не дело солдатушкам моим издыхать здесь, среди шанцев, словно крысам в норе! Завтра нам «со святыми упокой» и будет… А коли я говорю – край, то самый край и есть!!

– Неужели, Борис Петрович, у нас вовсе нет надежды на викторию или хотя бы на прорыв и ретираду? – внутренне холодея, спросила Екатерина. Она давно была готова к худшему, но слышать эти горькие слова от полководца, никогда ранее не впадавшего в отчаяние, было страшно.

Шереметев неопределенно помотал головой:

– Надейся, дочка, коли тебе так легче! Только пустое это… Послушай лучше: я на аванпостах приказал, чтобы пропустили тебя, не чиня задержки. Уходи, себя пожалей да дитя свое нерожденное. Я, старый дурень, увез тебя, восемь лет тому, из разоренного дома твоего! Я, пень легковерный, отдал тебя злодею Алексашке Меншикову… По моей вине ты страдания терпишь, мне и спасать тебя! Беги от нас, Марта, пленница из Мариенбурга! Беги, не оглядываясь! Твой швед – кавалер достойный, не видел я его, а чувствую… Примет он тебя, дитя твое примет и любить будет! О дочках же покамест царевна Наталья в Преображенском заботу явит, добрая она… Кончится война – даст Бог, сама приедешь за ними.

Шереметев шумно вздохнул, словно с души его упал тяжкий многолетний груз. Неловко шагнув к Екатерине, он размашисто перекрестил ее и, крепко обняв, по-отечески троекратно облобызал:

– Благословение мое да будет с тобою, дочка, как бы ты ни решила. Ныне пойду! Недосуг мне с тобою. Надобно каптенармусов да интендантство тряхнуть: пущай поскребут по коробам и разок накормят моих ребятушек досыта… Напоследок! Нам завтра, быть может, еще целый день воевать. Пойду…

Денщик Порфирич, умевший следовать за своим барином незаметно, словно тень, явился перед Мартой и, будто повторяя движения Бориса Петровича, тоже благословил ее.

– Послушалась бы ты, девонька! – сказал он веско. – Мужиковское это – война, присяга да верность. К бабьему бы тебе уделу вернуться. К семье да к счастью.

* * *

Екатерина не помнила, как вернулась в свою палатку и, словно подкошенная, рухнула на руки своим «походным фрейлинам». Когда она пришла в себя, офицерские жены хлопотали над нею, обмахивали опахалом, обтирали ей лицо и грудь влажным платком, совали под нос флакончик с нюхательными солями, но больше бестолково ахали и причитали. Фима Скоропадская не совсем политично, зато очень действенно растирала Екатерине ушки и била ее по щекам, жалобно умоляя «голубушку, солнышко» поскорее «открыть ясные глазки». В общей суматохе не принимали участие лишь несколько женщин, потерявшие мужей в недавних сражениях. Покрытые черными платками, они в молчании стояли на коленях подле киота и мертвыми сухими глазами смотрели на дрожащий огонек лампадки. Слез у них уже не осталось…

Появился верный «паж» Рустем, принес раздобытую где-то фляжку с терпким молдавским вином. Присел на корточках около ее жалкого ложа и, давая госпоже пить, сочувственно глядя ей в лицо, спросил:

– Плохо тебе, да, совсем плохо?

Екатерина слабо кивнула. Отвечать не было сил.

– А есть ли у тебя дорогие камни, госпожа? – неожиданно поинтересовался Рустем. – Изумруды, рубины, те, что блестят, как солнце?

– Есть немного… – бессильно прошептала Екатерина. – А тебе зачем?

– Важные турки очень любят красивые камешки, – наивно объяснил «паж». – Мы, татары, тоже их любим, но не так: нам больше по сердцу добрые кони и оружие… Ты бы, госпожа, собрала свои камни и отдала их турецкому визирю! Он может отпустить тебя отсюда…

– Отпустить меня?! – от внезапно нахлынувшего гнева Екатерина даже несколько пришла в себя. – И только?! А как же все иные, Петр Алексеевич и его армия?

– Войско – что? Они воины! Будет великая битва, и все они во главе с толстым Шереметом попадут в рай, покрыв себя славой. Это – счастливый удел, я и себе такого прошу у Аллаха, – важно сказал Рустем. – А долговязый царь Петро пусть умирает! Он – плохой муж тебе, госпожа! У него безумные глаза, он постоянно жаждет крови и не может ею насытиться.

– Как ты смеешь так говорить о государе Петре Алексеевиче?! – возмутилась Екатерина.

– Это он московитам государь! – воскликнул Рустем. – Но не мне и даже не тебе. Моя госпожа – только ты.

– Ты не знаешь царя Петра! – рассердилась Екатерина. – Он – великий человек, он нужен России!

– И ты любишь его, госпожа, – обреченно заключил Рустем. – Но царя Петро турецкий визирь не отпустит ни за твои камешки, ни за все сокровища джиннов. Смирись с этим. Купи свободу себе, плоду, который ты носишь, и этим слабым женщинам!

– Разве турецкого визиря подкупишь какими-то жалкими камнями? – удивилась Екатерина. – Думаю, он достаточно богат.

– Несметно богат только великий и всемогущий султан, да продлит Аллах его дни! – объяснил Рустем. – А визирь – всего лишь его слуга, и происходит он, рассказывают, из незнатной и бедной семьи… Ты дашь визирю все, что есть у тебя в шкатулке, а он согласится говорить с тобой. Ты умная, госпожа, ты сумеешь выпросить у него свободу. Османы любят быть милосердны к немногим, когда побеждают многих! Потому об их победах поют песни. Иначе их бы только боялись и проклинали.

– Правда-правда, у нас в Украине говорят то же самое! – вмешалась в разговор старшая фрейлина Фима Скоропадская, которой, при всей ее храбрости, совсем не хотелось умирать. – Голубушка, Катерина Алексевна, давайте хоть попытаемся спастись! Перемирие еще продолжается, мы сможем пройти к басурманам в лагерь! У меня тоже есть кое-что, государыня… У меня есть брошка с очень красивым камушком, взгляните!

Фима стала рыться в кожаном чемоданце, вмещавшем ее скромное имущество, и наконец извлекла что-то блестящее и протянула вещицу Екатерине. Красивая брошка с изумрудом в изящном золотом ободке… Ах, как элегантно она бы смотрелась на бальном платье, на кружеве, у самой груди! Впрочем, теперь все равно, нынче не до ассамблей… Они остались в прошлом, все эти ассамблеи и приемы! Теперь только едкая пыль, бурая засохшая кровь, отчаяние, близость смерти или, быть может, плена, который хуже смерти…

– И у нас… И у нас камни-яхонты, злато-серебро найдутся! – наперебой воскликнули несколько женщин и стали копаться в своих запыленных узелках.

– Не для себя, государыня-матушка! – просто сказала подполковничиха Самойлова, протягивая Екатерине собранные ее подругами по несчастью драгоценности. – Нам-то куда идти от мужей наших венчанных, от соколов наших сизых? Вы, Катерина Алексевна, спасайтесь. Наследничка, надежу нашу, во чреве своем спасайте! Авось да разгорятся у визиря Мехмедки на взятку сию глазищи! А может, и жалость в нем, нехристе, пробудится: все ж душа человечья…

– Видишь, госпожа, у тебя есть что предложить визирю! – довольно сказал Рустем.

Екатерина порывисто встала со своего ложа. Дурнота прошла, будто ее и не было. Горячие слова благодарности к этим самоотверженным бесхитростным душам теснились в ее горле и, смешиваясь со слезами, душили ее. Не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, она нежно обняла мужиковатую толстуху-подполковничиху и расцеловала ее в упругие обветренные щеки. Да, Екатерина не понимала России, страшилась ее дикой и враждебной темноты, а порой презирала ее народ за покорность и холопство. Но эти смелые женщины, перед лицом неминуемой гибели жертвующие своим достоянием, чтобы спасти свою царицу, разве они – не лучшие дочери России? Эти крестьянские парни, которые молча точат свои штыки, чтобы завтра не за награду и даже не за жизнь пойти под картечь турецкой артиллерии, на янычарские ятаганы, – разве не вернейшие сыны России? А надежный, как скала, Шереметев, хитроумный Шафиров, гордый Репнин, непреклонный Вейде и десятки, сотни других старших и младших офицеров в этом лагере – разве не составили бы своими доблестями честь любой европейской короне? Они достойны жить! Бренная мужская мудрость оказалась бессильна выторговать им жизнь у безжалостного победителя. Но не будет ли успешнее гибкий и превратный женский ум, берущий начало, как утверждали древние философы, в самых недрах прародительницы-земли?

– Фима, – приказала Екатерина Скоропадской, – собери все драгоценности, которые есть в нашей палатке. Сии камушки – наша жизнь и спасение! Не себе одной – всем нам надеюсь я купить ими свободный проход из Молдавии. Будьте здесь, мои добрые подруги, и сообща молитесь о моей удаче! Я поговорю с господином вице-канцлером Шафировым. Я попытаюсь спасти всех… А если не получится, то разделю общую участь. Один раз я уже рассталась с тем, кого любила. Второго раза не будет. Рустем, возьми свое оружие и проводи меня… Ты один!

Опираясь на руку Рустема, она вышла из палатки. Нужно было отыскать вице-канцлера Шафирова и изложить ему неожиданно родившийся у нее план спасения. Только Шафирову – но никак не государю. Петр Алексеевич ни за что не отпустит ее одну в неприятельский лагерь, ни на переговоры с визирем, ни на капитуляцию. Шафиров же – человек весьма изворотливого и тонкого ума. Весьма возможно, он даже согласится сопровождать Екатерину. Его знание турецкого языка весьма кстати: лучше иметь собственного толмача, не доверяясь чужим!

Вот, значит, какой урок снова дает ей судьба! Нельзя повторить ошибку, сделанную в Мариенбурге, и расстаться с Петром, пусть даже ради его или своего спасения. Или спастись вместе, или погибнуть вместе. Если бы она не рассталась тогда с Йоханом, то была бы не в пример счастливее. Петр – отец ее девочек и того малыша, которого она носит. Или спастись вместе с ним, или с ним же погибнуть… С ним и с его армией… Кажется, в ту минуту Екатерина не отделяла их друг от друга.

* * *

Петр Павлович Шафиров сидел в своем шатре за письменным столом и сосредоточенно заряжал пистолет. Перед ним поверх ненужных уже бумаг лежали пороховница и еще несколько пистолетов. В углу на табурете устроился его слуга и точил шпагу господина и собственный тесак.

Увидев Екатерину, вице-канцлер поднялся ей навстречу почтительно, но с несколько растерянным видом.

– Екатерина Алексеевна, благоволите, располагайтесь! – Шафиров поклонился и указал гостье на раскладной стул. – А я вот… Облекаюсь бронью, хе-хе. Борис Петрович обещался мне завтра дозволить под знаменами стать. Стрелять я ловок, а вот со шпагой – не очень… Ну да чего уж теперь! Эй, Прошка, довольно булаты острить. Вина неси государыне!

– Не надо вина, Петр Павлович, – остановила его Екатерина. – Скажите, вы могли бы провести меня в турецкий лагерь? К самому визирю Мехмед-паше… Мне надобно поговорить с ним!

Вице-канцлер Петр Павлович Шафиров был истинным дипломатом, и потому на его гладком улыбающемся лице изумление никак не отразилось. Только шомпол вдруг попал мимо ствола и ткнул в руку, а с пухлых губ нечаянно слетело бранное слово – исключительно по поводу шомпола.

– Отвечайте, господин тайный советник, да или нет! – настаивала Екатерина.

Шафиров отложил пистолет, потер пальцами ушибленное место. Вероятно, в его голове в это мгновение происходило целое дипломатическое совещание, взвешивавшее все обстоятельства и последствия подобного шага. Сказать, что он был весьма озадачен неожиданной просьбой Екатерины Алексеевны, означало бы не сказать ничего. Эта просьба рухнула на его начинающее лысеть темя как молот! Провести в турецкий лагерь женщину, да не просто женщину, а еще и обрученную невесту государя Петра Алексеевича, и устроить ей тайные переговоры с турецким визирем! Переговоры – дело важности необыкновенной, его уместно вести ученым и умудренным державным разумом мужам, а не беременной молодой женщине… Несомненно, женщине умной и смелой до дерзости, но, насколько ему, вице-канцлеру российскому, ведомо, не получившей подобающего своему положению воспитания! Да и наговорились уже – довольно! Ничего нового визирь им не скажет, препозиция его предельно ясна и предельно же неприемлема: безусловная сдача на капитуляцию…

Впрочем, относительно Екатерины Алексеевны у Мехмеда-паши, возможно, будет несколько иная препозиция: в гареме могущественнейшего султана Оттоманской Порты всегда найдется место для такой красавицы. Но допустить такой позор государевой невесты Шафиров не мог. Не потому, что боялся гнева Петра Алексеевича – очень скоро всех в русском лагере ждала общая судьба, и по сравнению с нею пресловутая злоба государева как-то блекла, сжималась. Но при мысли, что эту женщину ждет удел игрушки сластолюбия восточного деспота, Шафиров ощущал в душе чувство глубокого омерзения.

– Простите великодушно, Екатерина Алексеевна, особа в вашем положении не вправе покупать себе спасение такой ценой, – ответил наконец вице-канцлер. Его слова прозвучали несколько жестко для дипломата, зато совершенно искренне.

– Как вы посмели подумать, Петр Павлович?! – вспыхнула от гнева Екатерина. – Не своего спасения хочу я искать, а всеобщего!

– Всеобщего спасения? И как же, соблаговолите растолковать, сударыня, вы желаете искать его от Мехмеда? – устало усмехнулся вице-канцлер, с трудом устраивая на раскладном стульчике свое ноющее от тягот непривычной кочевой жизни дородное тело. Тяжело дался ему этот поход. Ему бы в уютную тишь кабинета, в мягкое кресло, к бумагам да депешам… Пустое, не будет более ни шелеста бумаг, ни ровного света лампы, ни любимых книг, раскрытых на подушках дивана. Конец всему… Как же ноет сбитая седлом поясница! А если сидеть прямо на полу, скрестив ноги по-турецки? Сейчас она уйдет, так и сяду, подумал Шафиров. Нежданная посетительница начинала раздражать его, неуместно соблазняя душу призрачными надеждами на спасение. Нужно, чтобы она ушла!

– Нет нам спасения, – мрачно промолвил вице-канцлер. – Уж все агарянам прегордым предлагали, все испробовали! И Азов, и Таганрог… Срыть все фортеции на Днепре да на Дону… Контрибуцию золотой казной, поверьте, несметную!

– Контрибуцию, сиречь взятку султану! – дерзко усмехнулась Екатерина, продемонстрировав Шафирову тонкое знание самой сути дипломатии. – Вы предлагали ее господину, а нужно было предложить сначала слуге! Вам ли не знать, Петр Павлович, как турецкие чиновники любят взятки! Не настолько, как наши, конечно, но любят очень…

Шафиров дипломатично пропустил мимо ушей намек на собственные пристрастия и вдумчиво потер пальцем с дорогим бриллиантовым перстнем переносицу.

– Визирь Мехмед на первый взгляд не таков… Ему надобна слава, а не богатства. Однако сколько раз я убеждался в ошибочности первого взгляда, сударыня! Но что же нам употребить для пробуждения его алчности?

– Взгляните, господин вице-канцлер! – предложила Екатерина.

Она извлекла из-под плаща увесистый бархатный мешочек и высыпала его содержимое на стол, среди бумаг и пистолетов. Потом вынула из ушей золотые серьги с крупными сапфирами и положила рядом. Добавила любимую брошь – вифлеемскую звезду, недавний подарок польского короля Августа Сильного. Сняла с пальцев кольца – все, кроме обручального. Камни жарко заблистали в своих оправах из благородных металлов, словно солнечные искорки на морской глади.

– Всех своих фрейлин обобрали, сударыня? – не без иронии поинтересовался Шафиров. – Серьги из их нежных ушек собственной рукой вынимали?

– Эти великодушные женщины добровольно отдали свое достояние во имя спасения мужей. Мне негоже было оставаться в стороне: здесь все, что у меня есть. Вам, господин Шафиров, коли вы готовы поддержать меня, также надобно добавить свою казну, и дорогие перстни, что на ваших пальцах, и бриллиантовые пуговицы с камзолов…

– Положим, бриллиантовых пуговиц у меня, грешного, пока нет, – усмехнулся Шафиров. – А в остальном – обдирайте, милости просим… Утопающий за соломинку хватается, как говорят у нас на Москве. Драгоценные вещицы я для вас по всему лагерю соберу, где что найдется. Только позвольте единый вопрос, Екатерина Алексевна… Великий государь Петр Алексеевич извещен о вашей эскападе?

– Нет. Ему не надобно знать, Петр Павлович.

– Да будет так. Ступайте пока к себе, сударыня, и ждите моего знака. Как смеркнется, я пошлю к вам своих слуг с паланкином. Они ребята надежные, не выдадут! Сам же присоединюсь к вам у ретраншемента, и мы выступим совместно. Пароль, который прислал нам давеча визирь, дабы мы безопасно прошли неприятельские аванпосты, еще действует… А коли нет, то всякий чауш[44] и так поймет, что мы не похожи на атакующие войска! Надеюсь, поймет…

Шафиров встал, хотя это далось ему нелегко, и учтиво поклонился Екатерине:

– Пока прощайте, сударыня! Будьте готовы к ночи, я оповещу вас!

– Что ж, Петр Павлович, я буду ждать вашего знака… – сказала Екатерина и вышла из палатки вице-канцлера. Она не ответила на поклон: тошнотная тяжесть снова подкатила к горлу, и силы быстро оставляли ее. У выхода молодую женщину встретил верный Рустем, поддержал под руку, помог идти.

Над обреченным лагерем петровской армии садилось солнце. Багровый закат лился, словно кровь из раны. Все вокруг было воплощенным предчувствием завтрашнего великого и страшного дня – дня битвы и смерти. К небу возносились торжественные и мощные звуки тысяч согласных мужских голосов, повторявших нараспев: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое!..» Полковые священники служили вечерню, и море коленопреклоненных фигур окружало походные алтари. Где-то в этой единой толпе стоял на коленях великий Петр, подле сосредоточенно молился Шереметев, каялся, бия себя в грудь, греховодник Репнин и даже лютеранин Вейде преклонил перед православными иконами жесткие колени. Молился о даровании чуда Дмитрий Кантемир, господарь без государства, окруженный своим плачущим семейством и молчаливыми ополченцами… Государева невеста шла по лагерю, опираясь на руку вчерашнего пленного, и улыбалась всем тихой, покойной, материнской улыбкой. От этой улыбки светлели потемневшие от пороховой гари лица солдат, а молодые офицеры пытались галантно раскланиваться с царской невестой и глядеть молодцами…

Таково было ее предназначение в этом лагере – дарить надежду идущим на смерть. Но кто знает, быть может, они останутся жить? Останутся жить все вместе?

Глава 4. История янычара

Когда-то его звали Бисерко[45]. Сорок с лишним лет назад – сорок четыре, а может быть, и сорок пять, он не знал точно, – он родился в сложенной из слоистого серого камня хижине на склонах Родопских гор. Его матерью была юная черноглазая болгарская крестьянка, на которую односельчане посматривали с молчаливым осуждением: невенчанная жена горного разбойника-гайдука, вернее – невенчанная вдова. Маленькие загрубевшие от работы руки матери трудились от зари до зари, чтобы прокормить Бисерко, но большие печальные глаза неизменно смотрели на него с нежной лаской. «Бисерко, мой маленький мальчик, мой отважный юнак!»[46] – называла она его. Играя подле нее или, как только немного подрос, помогая по хозяйству, Бисерко слушал ее протяжные грустные песни, которые она, верно, сочиняла сама, и узнавал из них об отце. О том, какой он был храбрый и веселый. И какой у него был вороной конь и не знавшее промаха ружье. И как он много лет сражался с турками, неизменно выходя победителем из всех схваток, а погиб по нелепости, получив в спину нож слуги, когда грабил дом богатого чорбаджии[47]… «Когда я вырасту, я тоже стану юнаком!» – с гордостью думал Бисерко и никогда не уступал в потасовках соседским мальчишкам.

Мать умерла, когда ему исполнилось семь или восемь лет. Сгорела за неделю от внезапной лихорадки, занесенной вернувшимися в село из Фракии пастухами. «Бисерко, маленький мой юнак, возвращайся домой!» – все звала она в бреду растрескавшимися опухшими губами. Как видно, искала его в своем угасающем сознании и не могла найти.

Старенький священник Стилиян за руку отвел его к брату матери, не желавшему раньше знать сестры, – пузатому усачу, у которого был самый большой дом в селе и больше всего овец. Приглядывая за этими овцами, Бисерко провел следующие два года. Свою жесткую батрацкую лежанку в кошаре[48] он делил с огромным лохматым псом Шаро, согревавшим его в зимние ночи. За малейшую провинность дядька злобно, до крови бил пастушонка, но Бисерко никогда не плакал от боли и обиды – ведь юнак не плачет!

А потом в село пришли турецкие сюрюджу[49] в затейливых головных уборах с длинными шлыками, чтобы собрать с болгарской райи[50] «налог кровью» для Высокой Порты. Родители в ужасе прятали своих сыновей, а Бисерко выбрался из кошары, подобрал удобный увесистый камень, запустил его в голову живодеру-дядюшке (попал: тот рухнул как падаль, только домашние над ним завыли!) и сам вышел навстречу вербовщикам.

– Что тебе, малый? – грубо спросил старший, с длинными, словно куньи хвосты, рыжеватыми усами.

– Возьми меня в янычары, эфенди![51] – ответил Бисерко, не опуская взгляда. – Не надо забирать других мальчишек, по ним будут плакать матери. А я – сирота, и хочу стать юнаком!

– Какой ты скорый! – засмеялся турок, а быть может, бывший болгарин, серб или албанец. – Путь в янычары тяжек и долог, можно и ноги протянуть!

– Я привык к нелегким и долгим путям, пока гонял по горам чужих овец!

– Тогда будь готов навсегда забыть свой дом и принять правую веру.

– У меня нет дома, а поп Стилиян говорил в церкви, что и вы тоже молитесь Богу.

– Верно говорил папаз[52]. Хорошо, ступай с нами, малый, только чтоб потом не жаловался, что дорога трудна не по силам!

Мехмед, в которого вскоре превратился Бисерко, произнеся, что «нет Бога, кроме Бога, и Магомет – пророк Его», никогда не жаловался. В толпе испуганных и плачущих мальчишек его много дней гнали по каменистым дорогам Фракии. Кормили впроголодь, и нередко кнут из буйволовой кожи гулял по его плечам просто потому, что надсмотрщику хотелось кого-то ударить. Ноги были сбиты в кровь, но он терпел: ведь настоящий юнак сильнее боли! В сказочном Царьграде-Истанбуле Мехмед был вознагражден видением такого величия огромного города, перед которым меркли даже исполинские громады родных гор. «Как высока должна быть слава юнаков, создавших это царство! – с восхищением подумал он. – Придет день, и я стану одним из них!» И он не жаловался, когда мальчишек в ожидании дальнейшей судьбы бросили на неделю в какой-то каменный подвал с гнилой соломой и здоровенными крысами.

Прав был рыжеусый вербовщик: путь в янычары оказался для вчерашнего болгарского пастушонка тернист. Первым делом его, как и других мальчишек-новобранцев, именовавшихся теперь труднопроизносимым сочетанием слов «аджеми оглан»[53], должны были раздать в семьи правоверных. Там им надлежало постичь язык и веру своей новой страны, обучиться держать в руках оружие и, самое главное, научиться мыслить, действовать и повиноваться, как истинные подданные высочайшей Оттоманской Порты, властвующей над ста народами Востока и Запада. Мехмед, немного понимавший по-турецки с самого детства, как любой житель покоренной османами Болгарии, слышал из разговоров сторожей, что для некоторых маленьких невольников так открывается дорога к счастью. Они попадают в дома богатых пашей, где живут в достатке, постигая науки и искусства, а оттуда – в придворные школы и, наконец, во дворец самого великого султана и падишаха, властителя Дома Османов, да продлит Аллах его дни! Иные из них с течением лет сами становятся пашами или даже владетельными вали[54] и заканчивают свои дни в богатстве, славе и праздности.

Одноглазый суровый старик в грязном тюрбане с почерневшими от угля руками кузнеца, указавший на Мехмета корявым пальцем, не был похож ни на вали, ни на пашу. Оружейник Мустафа из Гювердженлика, грязного и бедного пригорода, название которого, словно в насмешку, означало «голубятня», искал крепкого и выносливого мальчишку, помощника в кузне. Таскать корзины с углем, раздувать мехами огонь в раскаленном горне, выполнять любую волю строгого мастера. За непослушание или неловкость, равно как и за небрежение в пятикратном совершении намаза, следовало скорое наказание. Толстая палка старого Мустафы с завидным постоянством добавляла отметин на покрытой шрамами спине «аджеми оглана».

– Привыкай к побоям, кючук булгар, маленький болгарин! – приговаривал мастер, и в голосе его слышались почти отеческие нотки. – Немало тебе придется их вытерпеть, прежде чем, иншаллах, поднимешься настолько, что сам сможешь колотить других! И не смей жаловаться, не смей распускать сопли, щенок!

Мехмед уже знал, что в этом безжалостном царстве слезы и слабость не трогают никого. Только крепко стиснутые зубы и стиснутая в кулак воля становятся залогом выживания. А вот старый Мустафа все-таки пустил из единственного глаза скупую прозрачную каплю, когда спустя три года провожал крепкого и выносливого не по годам помощника на службу к султану…

Когда непобедимое войско Оттоманской Порты выступало в поход, впереди, перед обозами и артиллерией, перед конницей и ополчениями подвластных народов, и даже перед страшными в бою янычарами шли орты[55] балтаджи[56]. Не зная, вернее, не выдавая усталости, они наводили мосты через бурные реки, мостили гати в непроходимых болотах, возводили частоколы и рогатки вокруг военных лагерей… А при осаде крепостей бросались под огонь перед идущими на приступ колоннами, чтобы заполнить ров фашинами и перекинуть через него шаткие штурмовые мостики. Когда же не было войны и армия султана султанов пребывала в привычном состоянии ожидания его воли, балтаджи рубили в анатолийских горах корабельный лес для постройки могучего флота османов. Кровавые мозоли на руках от секиры, незаживающие ссадины на плечах от жесткой коры неотесанных бревен да мучительно ноющая даже во сне спина – вот удел балтаджи! Но уже была надежда. Ежегодно, во время парада, лучшим из них открывались двери – «капия чикма!» – в заветные янычарские казармы. Четыре года Мехмед учился быть лучшим, прежде чем суровый седобородый одабаши[57], прибывший за новобранцами из Истанбула, остановил на нем благосклонный взгляд.

– Здравствуй, странствующий товарищ! – по традиции произнес одабаши, а Мехмед почтительно склонился перед ним и поцеловал его покрытую шрамами жилистую руку. Как подобает новому члену оджака – янычарского братства, он оставался бесстрастен под завистливыми взглядами товарищей, но единый Бог в небесах услышал, как сердце юного горца из болгарских Родоп запело ликующую юнацкую песню.

В тот же день, после вечернего намаза, Мехмед надел длинный кафтан-доламу и долгожданный кюче – высокий войлочный колпак, украшенный сзади шлыком, в котором надлежало видеть рукав святого дервиша Хаджи Бекташи[58], благословляющего янычар на подвиги во имя Аллаха и Дома Османов. В орте, которому предстояло стать его боевой семьей и домом до самой смерти, молодого болгарина прозвали Балтаджи Мехмед. Дружеские прозвища, которыми награждали друг друга янычары, обыкновенно были незатейливы. Как правило, они грубовато высмеивали какую-нибудь особенность внешности: «Щербатый», «Рыжий», «Носач», или указывали на то, откуда пришел в оджак[59] тот или иной йолдаш[60]. Смеяться над зубами или ушами Мехмеда, внушавшего товарищам уважение силой, отчаянной храбростью и несгибаемой твердостью, никто бы не осмелился, его прозвище означало просто название прежней службы.

С той поры его жизнью стала война. Воюя везде, где развевалось в дыму пожаров увенчанное полумесяцем и звездой османское знамя, нынешний великий визирь Балтаджи Мехмед-паша, вчерашний Бисерко, забыл жалость. Когда в своем первом бою он отбил ятаганом летевшее в грудь железо, увидел на миг расширенные яростью зрачки врага и вогнал в его тело отточенное острие, закон битв вошел в ноздри с запахом крови, в мозг – с предсмертным криком. Убей, чтобы победить! Убей ради славы! Убей, или умрешь сам! Мехмед много и умело убивал сам. Затем начал водить в битву тех, кто убивал по его приказу. Кто были люди, на которых слетел ангел смерти Азраил, поселившийся на конце его клинка? Пылкие венецианцы, гордые черногорцы, опасные албанцы, «свои» турецкие мятежники, люди иного племени и языка… Он не запоминал их и не жалел. Не было жаль и себя: жалея собственную шкуру, разве сможешь лучше других служить великому султану и падишаху правоверных? Поднимаясь от победы к победе, все выше и выше к престолу падишаха, Мехмед-паша не позволял себе привязываться к бренным радостям бренного мира. Не имел собственного дома, с равным безразличием ночуя и в походном шатре, и в причитавшемся его титулу дворце. Не заводил себе женщин, удовлетворяя страсть с безвестными рабынями, которых легко покупал и, насытясь, еще легче отпускал. Что станет потом с этими девушками в негостеприимном для одинокой женщины мире османов, заботило его не больше, чем судьба выпорхнувшей из рук бабочки.

Мехмед был янычаром и желал остаться им, пока старый знакомец Азраил не унесет и его душу. Султан хан Ахмед, властитель Дома Османов, предводитель правоверных и наследник Пророка, ценил своего Балтаджи Мехмеда именно таким. В минуты откровенной беседы владыка над владыками называл своего великого визиря: «мой лучший янычар, которому неведомы жалость и сомнение».

И только порою, когда чуткий сон испытанного воина мешал зыбкую реальность с призраками прошлого, Мехмед слышал голос матери: «Где ты, Бисерко, мой мальчик, мой юнак? Иди домой!» Память о простых человеческих чувствах, о материнской нежности робко затепливалась в глубине души, как крохотный огонек догорающей свечи. Когда-то он ходил с матерью в низенькую сельскую церковь, по-детски усердно кланялся и ставил тонкую восковую свечу перед образом Богородицы. Темно-вишневые глаза с потемневшей от ветхости иконы смотрели так скорбно и так ласково… Или это были глаза матери? «Чего-то ты запутался в этой жизни, Бисерко! Хотел стать юнаком, а стал янычаром…» – ворчливо бормотал Мехмед-паша и ворочался на своем жестком солдатском ложе. Сон больше не приходил. Великий визирь Блистательной Порты перебирал невеселые думы до рассвета, пока муэдзин не поднимал его призывом к утреннему намазу.

Разве он виноват? Он остался совсем один в этом мире, а мир не знает милосердия к слабым и одиноким. Поэтому он решил стать самым сильным и жестоким в братстве подобных – чтобы никто больше не посмел быть жесток к нему. Турки дали ему новую жизнь и новое имя, а еще – возможность отомстить несправедливому миру. Но не начал ли Мехмед мстить всем подряд, даже тем, кто не сделал никакого зла? Он стал бесстрашным и удачливым воином, воинская слава вознесла его высоко. И вот Бисерко из болгарских Родоп – великий визирь Сиятельной Порты! Кто бы теперь смог узнать в этом могущественном суровом вельможе худого, вечно голодного и каждый день битого сироту? Никто – слава Аллаху! Никто, кроме него самого и матери на небесах…

На счастье или на беду, Мехмед имел цепкий ум, который упрямо отказывался отпускать и голос матери, и скорбные глаза с иконы, и заветы прежней веры о милости и прощении. Впрочем, и среди мусульман в Истанбуле ему встречались чудаки (или мудрецы?), так загадочно и волнующе говорившие о божественной любви… Они называли себя суфиями. Так же, как янычары, суфии почитали блаженного Хаджи Бекташи своим учителем. Дервиши этой общины носили грубые шерстяные одежды, в которых Балтаджи Мехмед находил родство с янычарскими, – островерхие шапки и широкие кафтаны с полами до земли. Однако на этом сходство между двумя братствами – войны и любви – заканчивалось. Впрочем, многие янычары искали беседы с этими странными людьми, встречаясь с ними в кофейнях или на базаре, а порою дервиши приходили в казармы и проповедовали. Суфии с дивно загоравшимися глазами говорили о милосердии Бога, о красоте и силе любви к Нему, о священной бедности, о призрачности греховного мира ненависти и насилия. Они собирались в своих молельнях, слушали сладкозвучную музыку, читали прекрасные старинные стихи и кружились в молитвенном экстазе. Некоторые из правоверных, особенно те, кто достиг богатства и власти, считали суфиев отступниками. Но истанбульский базар и бедные окраины с интересом внимали их словам.

Когда Мехмед слушал суфийских дервишей, ему порой казалось, что в их устах звучат ласковые слова его матери. Но слова эти напомнили Мехмеду о том, что безупречный янычар запретил себе вспоминать. В конце каждого разговора Мехмед начинал злиться, грубил проповедникам или попросту затыкал уши. Уж очень душевно и убедительно они говорили: заслушаешься всерьез – того и гляди, бросишь свой ятаган и уйдешь за ними босиком искать истину!

Некоторые янычары, привлеченные суфийской проповедью, действительно бежали из казарм, и тогда слуги султана начали преследовать дервишей. Суфии затаились, их и на тысячеголосом-то базаре стало почти не слыхать, не то что за каменными стенами янычарских казарм Эски Ода[61]. И Балтаджи Мехмед снова забыл о том, что в мире существуют доброта и простые радости. Он стал прежним – жестоким из жестоких, несокрушимым из несокрушимых. Он не позволял жалости или сомнениям размягчить свое сердце.

Мехмед провел больше половины жизни, воюя и командуя войсками. Сколько еще будет войн в этом мире – на то воля Аллаха! Но очередная война, которую Оттоманская Порта вела с безумным русским царем, должна была стать главной в его жизни. Великий визирь привел в Молдавию стотысячную армию при почти пятистах орудиях и огромном обозе. Своей начальствующей волей он создал это непобедимое войско из разноплеменных и разрозненных ополчений и отрядов со всех концов бескрайних владений Османской Порты, учел и взвесил все, даже количество гвоздей для подков, и вдумчиво выверил каждый шаг войска. Крымского хана Девлет-Гирея, мощного, но своевольного союзника, он сумел сделать другом. Вместе они ваяли великое здание войны, как братья-зодчие, объединенные общей волей. Победа, величайшая из всех побед, станет вечным памятником некогда безвестному родопскому пастушонку, силой и жестокостью добившемуся бессмертия!

Он, Балтаджи Мехмед-паша, сумел направить превратности битв в русло своего безжалостного разума. И вот победа уже в одном шаге. Лагерь безумного Петро осажден, у московитов мало воды и почти не осталось провианта, боевые припасы также на исходе. Враги истощены и измотаны, они сражаются на пределе человеческих сил, даже надежда на спасение не украсит их последний час. Московиты отвергают плен? Что ж, тогда их ждет смерть. А сумасшедшего царя Петро великий визирь привезет своему повелителю султану в железной клетке, как пойманного русского медведя! Завтрашний день положит конец краткому веку удач этого нового московского войска, дерзнувшего бросить вызов могуществу Дома Османов. Ангел смерти Азраил устанет носить с кровавого поля души воинов!.. Там, куда они уйдут, когда-нибудь окажется и его собственная душа. Интересно, как ее будут там звать, Мехмед или Бисерко? Что скажет он необозримому сонму душ, посланных им в смерть? «Здравствуйте, братья. Я один из вас…»

Перед решающей битвой сон не шел. Великий визирь Балтаджи Мехмед-паша коротал ночь в своем шатре над старинной картой равнины под Станилешти, угадывая, куда старый волк Шеремет-паша направит завтра свой главный удар. Вражеский полководец вызывал у Мехмеда искреннее уважение; победа над таким будет особенно славной! И еще какое-то смутное любопытство внушали рассказы о следующей за Дели Петро прекрасной женщине. «Увидеть бы ее! Говорят, она так же умна и сильна духом, как и красива. Редкое сочетание для женщины», – думал визирь. И тотчас поправлял себя: быть может, и не редкое, просто ему было некогда узнать женщин дальше их пленительных изгибов и горячего лона. Воину нет времени читать узорчатые письмена изменчивой и смутной женской души. А жаль…

– Мой паша! – эмир-субаи[62] Зейбек Хасан, служивший при Мехмед-паше седьмой год, имел право по неотложному делу войти к нему в любое время. – Прости, что прервал твои размышления. Великодушно дозволь мне говорить!

– Раз ты пришел, Хасан, значит, твое сообщение стоит твоих слов.

– Из лагеря московитов к тебе пришла женщина… Та самая, женщина Дели Петро, благородная госпожа! С нею эфенди Шафиров и молодой нукер из пленных татар с какой-то ношей… Они хотят говорить только с тобой, мой паша! Что ты прикажешь?

– Пропусти. Пусть говорят.

* * *

Полог шатра откинулся, подхваченный невидимыми изнутри руками янычар-часовых, и в жизнь Мехмед-паши вошла Она, благородная госпожа. Толстого эфенди Шафирова, визиря Дели Петро, и молоденького татарина, тащившего какой-то мешок, Мехмед едва заметил, и то лишь потому, что был наделен цепким к мелочам взглядом. Он смотрел только на нее, пытливо, жадно, испытующе, и впервые в жизни пытался прочитать в ее чертах, в ее темно-вишневых глазах книгу женской души. За всех женщин, которые были в его жизни, и за всех, которые еще будут!

У невесты русского царя было удивительное лицо. Оно было спокойно, одухотворено и решительно, словно у вождя войск перед решающей битвой или у ученого мудреца перед великим открытием… Но Мехмед-паша никогда бы не сравнил лик своей гостьи ни с грубым лицом вояки, ни с сухими чертами философа. Она была полна тихой и в то же время несокрушимой силы, присущей одним лишь женщинам. Вернее, подобную силу Мехмед встречал лишь однажды – у своей матери. Рассматривая женщину, великий визирь подумал, что руки у нее, благородной госпожи, должно быть, мягкие и горячие, а не загрубевшие от тяжелого труда, как у его матери. И хорошо, что мягкие, ибо это руки Возлюбленной Девы; именно такой он видел ее, хотя округлившийся под дорожным плащом стан говорил о скором материнстве. О, если бы эти руки хоть раз коснулись его лба, он бы, наверное, исцелился от жестокости. Однако руки эти, и бестрепетные вишневые глаза, и нежный строгий лик, и соблазнительные перси – все это принадлежало безумному царю московитов. Правду говорили острословы на истанбульском базаре: судьба благоволит безумцам! Самому, что ли, попробовать свихнуться после завтрашнего сражения?

Намеренно помедлив с приветствием, Мехмед-паша учтиво приложил руку к челу, к устам и к сердцу и слегка поклонился, не вставая с подушек.

– Мир вам, благородная госпожа! Прошу преступить мои низкие пороги! И тебя приветствую, эфенди Шафиров, и сожалею, что могу предложить столь искушенному человеку, как ты, только роль толмача. Пусть говорит благородная госпожа, я вижу, что она пришла за этим. Извольте, подкрепите свои силы скромным угощением солдата.

Он призывно хлопнул в ладоши. Чернокожий великан-слуга, с детства лишенный работорговцем языка, и потому ценившийся особенно дорого, расторопно расставил перед гостями кувшины с прохладным шербетом, блюда со сладостями и фруктами.

Екатерина едва заметно покачала головой и осталась стоять. А вот Шафиров, наоборот, с видимым удовольствием расположился на узорчатых подушках и налил себе полную чашу шербета: дерзость в ответ на дерзость. Впрочем, дерзость едва заметная, позволительная дипломату. Рустем неподвижно стоял позади Екатерины, опустив свою ношу и картинно скрестив руки на груди: он усердно копировал позу, виденную им у ханских сейменов[63].

– Госпожа Екатерина Алексеевна желает тебе, доблестный Мехмед-паша… – начал переводить Шафиров, но визирь нетерпеливо махнул рукой:

– Благородная госпожа, оставим словесные украшения! Я слушаю вас. Чего угодно от меня прекрасной госпоже?

Шафиров перевел, но вместо ответа женщина вдруг шагнула к Мехмеду почти вплотную и пристально взглянула ему в глаза – сверху вниз. Она вдруг спросила неожиданное: «Я слышала, вы бывший христианин?» Шафиров перевел и буквально вцепился в Мехмед-пашу любопытными глазами. Интересно, что сейчас будет говорить Мехмед, которого высокоумные улемы и муджтахиды[64] при султанском дворе не раз упрекали в небрежении к вере?

– Такова была вера моей матери, – осторожно ответил Мехмед-паша, но его стальные глаза сверкнули, как предостерегающе выдвинутое из ножен лезвие ятагана. Он не замедлил нанести ответный удар:

– А какой веры вы, благородная госпожа? Я слыхал, что и вы поменяли веру.

– Я осталась в христианской вере, экселенц! – ничуть не смутившись, ответила Екатерина. – Различия между христианами несущественны…

– Наверное, именно поэтому ляхи всегда воевали с Русью[65] и московитами, а франки резали франков из-за этих несущественных различий. – Мехмед парировал с опасным изяществом, как опытный фехтовальщик. – Я отрекся от христианства ради правой веры!

– Устами или душой? – Екатерина очевидно балансировала на грани допустимого, но Шафиров исправно переводил. Быть может, неслыханная дерзость этой женщины окажется успешнее всех его хитроумных ухищрений?

– Что такое душа, госпожа? – прищурился визирь. – Мой постоянный знакомец Азраил способен унести тысячи душ одним взмахом своих черных крыльев!

– Но ведь уничтожить душу не в его силах! И ваша душа все та же, что в детстве, когда ваша мать, наверное, учила вас молиться, экселенц!

Как же переводить этого чертова европейского «экселенца», думал Шафиров. Уважительно: «паша», или уничижительно: «бей-эфенди», чтобы попытаться вывести Мехмеда из его неколебимого равновесия?

Но несгибаемый Мехмед-паша, кажется, уже заколебался! Чтобы собраться с мыслями для ответа, он указал Екатерине на мягкие подушки подле себя.

– Отдохните, благородная госпожа. От моего внимания не укрылось, что вы в тяжести, – попросил он неожиданно мягко.

Екатерина только теперь позволила себе присесть, и ее глаза встретились с глазами великого визиря очень близко, почти в упор. Мехмеду захотелось отвести взгляд: чудные дела, он, бесстрашный воин и правая рука султана правоверных, чувствовал себя неловко!..

– Экселенц, я умоляю вас вспомнить о милосердии, которому учит моя вера, которая была когда-то вашей! – вдруг горячо воскликнула Екатерина. – К сожалению, я мало знаю о вашей нынешней религии, но, уверена, она тоже учит добру! Вы уже одержали замечательную победу, так зачем же омрачать гордую славу победителя напрасным убийством многих тысяч людей?! Не только наших людей, но и ваших, жизни которых возьмет последнее сражение! Государь Петр, мой жених, пойдет на все ваши условия, кроме безусловной капитуляции и дани Крымскому ханству…

Тут несколько смутилась уже сама Екатерина, но, справившись с собою, продолжала:

– Мы с господином Шафировым хотим сделать вам, экселенц, некое приватное предложение…

– У вас с эфенди еще остались предложения? – Мехмед-паша злорадно оскалился, приняв колебание своей собеседницы за слабость.

Вместо ответа Екатерина обернулась к Рустему и кивнула ему. Молодой татарин поклонился и, перевернув мешок, высыпал прямо на ковер его содержимое. Всеми цветами радуги засияли драгоценные камни, маслянисто заблестело золото, замерцало, лунно заструилось серебро. Великий визирь уставился на эту роскошь с изрядно оторопелым видом.

– Это, доблестный Мехмед-паша, наши бедные дары вашему величию и победительности! – вкрадчиво объяснил Шафиров. – Это, если будет угодно щедрости великого визиря, наш скромный выкуп…

– А, я понял! – Мехмед вздохнул с некоторым облегчением. – Вы хотите, чтобы я отпустил за эти безделушки женщин? Я согласен. Они вольны идти, куда захотят. Я пошлю храбрых румелийских спахиев[66] им в охрану. Ты, Шафиров-эфенди, не человек войны, ты тоже уходи, если пожелаешь! Мой язык не упрекнет тебя. Этим золотом и камнями я утолю завтра обиду нукеров хана Девлет-Гирея. Они огорчатся, что не взяли в лагере московитов рабынь, когда мы истребим войско Дели Петро…

– Никуда я не пойду, паша!! – Шафиров с трудом подавил желание матерно выбранить «бестолкового янычара» и посмотрел на Екатерину отчаянными глазами владельца рухнувшего воздушного замка.

– Что, свет Екатерина Алексевна, выкупила войско государево за богатства мои, кровные, нажитые?! – со слезой в голосе воскликнул он по-русски. – Зря только басурманам лапу позолотила… Турок, дубина, вообще ни черта не понял! Ему золото да каменья самоцветные – что пыль да песок! Конец нам всем, сударыня, как Бог свят – конец завтра! Ладно уж, спасайся хоть ты с бабьем своим! Будет кому нам свечку за упокой поставить…

– Успокойся, Петр Павлович, и переводи, – негромко, но крайне внушительно прикрикнула Екатерина на трагически раскудахтавшегося вице-канцлера.

– Отпустите всю нашу армию и союзных нам молдаван, экселенц! Отпустите моего царственного жениха! – твердо попросила она победителя.

– Не подобает слабой женщине просить за сильных мужчин! – нахмурился Мехмед. – Или у московитов и их царя совсем нет гордости, что они отправляют своих женщин вымаливать им жизнь? Пусть они дерутся, если достанет храбрости в их гяурских сердцах, и умрут – такова воля Аллаха!

– Если они умрут, я умру вместе с ними! – воскликнула Екатерина.

Великий визирь рывком поднялся с подушек и прошелся по шатру тяжелой походкой старого пехотинца. Он был погружен в раздумья; смятенные мысли и сомнения теснились в его голове. Выходит, истинная правда все то, что рассказывал об этой удивительной женщине смелый светловолосый шведский офицер, присланный в османский стан беглым королем Карлом XII. Швед говорил, что много лет назад, когда эта женщина принадлежала ему, она бесстрашно пыталась спасти свой родной город от московитов… Теперь она спасает их самих. Неужели она – светлый ангел спасения, который по ошибке слетел к нему вместо вечного гостя – ангела смерти Азраила? Могут ли быть у светлого ангела такие темные, жгущие, как пламя, глаза? Возможно, это душа матери, воплотившаяся в этом молодом теле, пришла к нему, чтобы напомнить бедному сироте Бисерко о том, что он потерял навсегда, – о милосердии? Но почему тогда он вожделеет эту женщину? Вожделеть чужую жену – грех! Может, просто взять ее за руку и сказать: «Женщина, среди моих храбрых воинов есть один, которому ты законная жена, – ступай к нему!»

– Экселенц, почему вам так хочется перебить московитов? Зачем вам пленять царя Петра? – тихо спросила Екатерина, и Мехмед-паша сразу позабыл о злополучном шведе. Имя Йохана Крузе осталось непроизнесенным во время этой беседы. Воспрянув духом, великий визирь обрушивал на Екатерину слова, словно громы пушечных ядер, а его десница рубила воздух, подобно ятагану:

– Когда я сокрушу новое войско Москвы, моя победа будет матерью всех побед! Я был балтаджи, я знаю: чтобы лес не поднялся, надо вырвать деревья с корнем! Иначе над пнями вновь зазеленеет молодая поросль. Завтра я вырву из жизни войско московитов до последнего корня, и даже дети их детей не осмелятся бросить вызов внукам Дома Османов! Мои славные братья-янычары приволокут сюда Дели Петро с веревкой на шее! Я запру его в железную клетку и привезу в Истанбул, к престолу моего господина султана хана Ахмеда, да продлит Аллах его дни. Пусть потомки московских царей знают: страшись воевать с Блистательной Портой! Мне нужна не добыча, не договор и не выкуп, благородная госпожа! Я хочу навсегда поставить Москву на колени, чтоб сыновья правоверных до конца времен говорили: «Был Балтаджи Мехмед, который вышвырнул московитов с пути Османов!»

Екатерина все ниже опускала голову с каждым словом своего страшного собеседника. Когда Мехмед-паша замолчал и остановился посреди своего шатра с пылающими глазами, подобный Азраилу в своей ярости, женщина вдруг проговорила очень спокойно и даже печально:

– Вы всего лишь солдат, экселенц, и думаете, как солдат. Ваши соотечественники не раз помянут ваше имя недобрым словом.

– Но почему?! – казалось, изумление Мехмед-паши не знало предела.

– Потому что, убрав с пути московитов, вы встретитесь лицом к лицу со всей Европой. Европа – не друг Московии, нет! Но она испугается того, с какой ненавистью вы истребили русскую армию, и объединится ради того, чтобы не пустить вас дальше!

– Екатерина Алексевна, вы – наша государыня! Ум державный, державнейший!!! – восхищенно воскликнул Шафиров. Он непременно бросился бы лобзать руки Екатерине, не будь это столь вопиющим нарушением дипломатического этикета на переговорах с османским вельможей.

– Любезный Мехмед-паша, позвольте мне развить вам диспозицию, изложенную моей госпожой, – вице-канцлер учтиво, но несколько вызывающе поклонился Мехмед-паше. Тот сдержанно кивнул. Воин от рождения и по воспитанию, он умел стремительно схватывать перемены на поле сражения и соразмеряться с ними. Похоже, эта удивительная женщина напомнила ему важное обстоятельство, которое он в опьянении близкой победы так легкомысленно упустил.

– Вы, османы, давно и много воюете с Венецианской республикой, с цесарцами[67], с крестоносными рыцарями Мальты, – начал Шафиров. – Представьте на мгновение, что вы сокрушили Россию. Речь Посполитая слаба и не сможет долго противиться вам. Куда направится после этого вся мощь и сила войска султанского? Против цесарцев на Дунае, осмелюсь я предположить, а после – на море против Мальты и Венеции.

– Мощь Дома Османов велика, его воины не боятся войны с неверными… – без прежнего пыла произнес Мехмед-паша. – Знаю, Шафиров-эфенди, все, что ты скажешь дальше. Страшась участи Москвы, дож Венеции и цесарь в Вене призовут к союзу против правоверных короля франков, прозванного за могущество Солнцем, и бешеных в битве испанцев, и Португалию, и дальнюю Голландию…

– Бесконечные, тяжкие войны на сухом пути и на море с многочисленными и сильными врагами, Мехмед-паша! – уже грозил Шафиров. – Вот какое будущее устроишь ты Высокой Порте на ближайшие десятилетия! Эти войны иссушат ее силы, унесут ее лучших сынов! Дом Османов падет от изнеможения!

Вице-канцлер красивым, но несколько театральным жестом воздел руку, изображая, вероятно, карающую длань судьбы, занесенную над османами. Мехмед-паша невесело усмехнулся:

– Так уж и падет, Шафиров-эфенди? Как-нибудь отобьемся, иншаллах… Однако ты прав, и дважды права благородная госпожа, – последовал исполненный уважения поклон в сторону Екатерины. – Я был слепцом. Жажда славы и крови заслонила для меня будущее. Голос разума воззвал ко мне прекрасными устами благородной госпожи. Если бы голоса гурий рая были подобны ее голосу, я не стал бы длить свои дни в этом призрачном мире… Но в час торжества смерти не слышно пения гурий, лишь свистят черные крылья Азраила!

Мехмед-паша провел ладонями по лицу, словно совершая намаз или стирая с чела остатки сомнений.

– Внемлите, московиты! Я принимаю ваши условия мира. В обмен на Азов и крепости поднепровские и донские московское войско будет выпущено мною в безопасности, с пушками и знаменами, с молдавскими изменниками. Клянусь в этом Аллахом! Моя конница сопроводит московитов до Днестра, дабы защитить и показать путь к колодцам. Безумной головы Дели Петро не коснутся ни руки, ни сталь правоверных. Пусть он и дальше царит над своими людьми. Благородная госпожа, быть может, сумеет показать ему путь к подлинному величию, как меня отвратила от пути зла!

Екатерина благодарно улыбнулась и кивнула великому визирю. Огромное напряжение, витавшее под сводами шатра, ушло. Теперь она видела в Мехмед-паше только очень одинокого и, наверное, очень несчастного человека, потратившего свою жизнь на безусловное служение долгу. Подумалось, что в этом он очень похож на нее…

– Передай мое решение Дели Петро, Шафиров-эфенди, и возвращайся сюда, не замедлив! – властно сказал Мехмед-паша. – Ты и еще один московский воин высокого рода, в чине не менее генеральского, станете заложниками честности вашего царя.

Шафиров молча кивнул: он был внутренне готов к чему-то подобному. Предупреждая возражение Екатерины, Мехмед-паша поднял руку:

– Если Дели Петро исполнит договор в точности, они насладятся гостеприимством Дома Османов и вскоре вернутся домой. К тому же я надеюсь, что Шафиров-эфенди будет столь же красноречив в беседе с моим господином султаном… Нечто подсказывает мне, что молнии гнева падишаха обрушатся на мою голову! Многие влиятельные люди в Истанбуле тоже хотели бы видеть ваше войско перебитым, а московского царя – в железной клетке в зверинце дворца Топкапы… Когда-нибудь я жестоко поплачусь за то, что свершил сегодня. Но совесть моя будет чиста, ибо я сделал это ради тех, кто придет в мир следом за нами!

Великий визирь сделал усталый жест, означавший, что беседа окончена. Раскланивались молча, ибо все, чему должно было прозвучать, было сказано. Недосказанное оставалось уделом воспоминаний. В последнюю минуту, словно опомнившись, Мехмед-паша окликнул Рустема:

– Эй, малый! Я освобождаю тебя, ступай в свой чамбул!

– Да благословит Аллах твое великодушие, мой паша, – с достоинством ответил юный татарин. – Но теперь я служу этой благородной госпоже, и только она вправе освободить меня. А я все равно не уйду!

– Тогда служи ей хорошо, малый! Если бы я был тобою, я бы тоже считал счастьем служить ей!

Глава 5. Жертва во имя спасения

Екатерина плохо помнила возвращение из турецкого стана. Паланкин долго качало на плечах носильщиков, и ее нестерпимо мутило, но она сдерживалась, страшась показать свою слабость неприятелю. Потом оказалось, что неприятелей вокруг уже нет и они в русском лагере, наполненном бранным шумом и воинскими кликами. Шереметев строил войска для последнего наступления. Солдаты, получившие напоследок по чарке молдавского вина, куску конины, пригоршне раскрошенных сухарей и, самое главное – по половине фляги воды, смотрели молодцами и готовы были бестрепетно идти на смерть. Известие о ночной эскападе Екатерины с Шафировым и о заключении мира обрушилось на армию Петра Алексеевича как манна небесная или скорее как благодатный дождь. «Виват! – громогласно кричали войска. – Виват, государыня Катерина Алексевна, матушка наша!» А она, скрываясь за занавесками паланкина, страдальчески зажимала уши и сжималась в комок: ее мучила томительная, неутолимая головная боль. В эту минуту страшная мысль вдруг пронзила ее раскаленным железным шипом: а вдруг это – самое страшное! Вдруг ребенок в ее чреве, долгожданный наследник, плоть от плоти ее сердца, не выдержал лишений и испытаний похода?! Вдруг эта маленькая, еще не начавшаяся жизнь стала для нее чудовищной искупительной жертвой за спасение десятков тысяч жизней?

Она едва смогла сама выйти из носилок. Шафиров с тревогой посмотрел в искаженное болью и ужасом лицо Екатерины и отложил бурные излияния восторга. Сказал просто:

– Да на тебе лица нет, Екатерина Алексеевна! Ступай скорее лечь, а я, не замедля, пришлю тебе лекаря… Силой оторву от раненых, коли нужно! Рустем, помоги госпоже!

В шатре женщины окружили Екатерину самыми нежными заботами, как могли пытались помочь ей, облегчить ее страдания. Ни одна из них даже не захотела первой спросить ее о том, удалось ли ей задуманное. Екатерина сама простонала из последних сил:

– Спасены! Все спасены…

Фима Скоропадская неожиданно бурно и истерически разрыдалась… А Екатерина вдруг почувствовала, как страшная боль разрывает ее чрево. Скорчившись на своей жалкой постели, она закричала горько и страшно, не от боли, а от отчаяния, от сознания того, что самое ужасное уже случилось. И этот жалобный женский вой заставил вздрогнуть лагерь, не дрожавший под канонадой султанской артиллерии!

Лекари появились неожиданно быстро. Важного лейб-медикуса прислал Шафиров, но тот больше изрекал умные латинские слова и стоял в стороне. Чувствовалось, что он боится прикасаться к государевой невесте, чтобы гнев Петра за потерянный плод не пал на его плешивую голову. Второго, совсем молодого, в густо забрызганном кровью фартуке и военном кафтане, привела из ближайшего лазарета Фима Скоропадская. Этот старался изо всех сил и делал, что мог. Но изменить ничего уже было нельзя… У Екатерины началось неожиданное кровотечение, и под утро Петр узнал, что потерял возможного наследника, но сохранил армию, свободу и жизнь.

Слух о тайном ночном визите Шафирова с Екатериной к турецкому визирю и заключенном ими спасительном договоре быстро облетел весь лагерь. «Виват, матушка-Екатерина!» – до самого утра кричали ликующие войска, а их спасительница лежала на своем окровавленном ложе и горько плакала. Тихо подвывали окружавшие ее женщины, а Фима Скоропадская убивалась так, словно это она сбросила нерожденный плод. Не стесняясь, рыдал молодой лекарь и все повторял: «Простите, Катерина Алексевна, не спас ребеночка-то!..» Прилично придворному этикету точил слезу важный лейб-медикус, и даже Рустем тихонько всхлипывал в углу, хотя храброму нукеру не пристало плакать. В этом шатре, единственном из всех, было царство слез и скорби по не успевшей начаться и погасшей маленькой жизни.

Утром, когда передовые полки уже начали выходить из лагеря, царь пришел к убогому походному ложу Екатерины. Он вошел с жалкой, покаянной улыбкой на спекшихся губах. Он сгорбился, ссутулился, словно почернел.

– Вон все пошли! – бросил Петр собравшимся у ложа, и в палатке вмиг сделалось пусто. Екатерина успела заметить, как фрейлина Фима, не переставая рыдать, порывисто схватила за руку молодого лекаря, и они выбежали вместе. Она мимолетом позавидовала им, таким молодым и легкомысленным от своей молодости. Сейчас они забудутся быстрыми страстными поцелуями в каком-нибудь пыльном обозном фургоне, и их горе уйдет. А Екатерине нести его всю жизнь, она проклята! Знать бы, за что?..

Великий государь остался наедине со своей нареченной супругой. Присел у ее постели, взял слабую, холодную руку, прижал к губам:

– Что ж, Катя, из плена меня да армию выкупила, а дитя не спасла?

– Прости, Петер, не смогла… – тихо, с безысходной печалью сказала Екатерина. – Видно, так Господь судил. Я уж и все молитвы, какие помнила, прочитала. И как меня в детстве мать с отцом учили, и как пастор Глюк в кирхе читал, и как в православной вере наказывали. Думала, услышит меня Господь. Но, видно, нельзя у Господа просить свыше меры. Ты спасен, армия спасена, слава Богу!

– Своими драгоценностями меня из плена выкупила? Ведаю все, мне Шафиров сказывал…

– Не только драгоценностями, Петер. Что визирю мои побрякушки? Я нашла путь к его душе. Я знала, что он родился в христианской стране и провел всю жизнь в служении на чужбине. Как и я… Бог помог мне отвратить его от зла! И потом, я твердо верила, что, если я попрошу его от самого сердца, он не обречет смерти столько жизней человеческих!

– Ишь ты! Не обречет? Наивная ты душа, Катя… Изумления достойно, что ты в негоциациях сих преуспела! Визирь Мехмедка на службе своей прежде столько крови пролил, что словами неописуемо! – горько усмехнулся Петр.

– Делал потому, что жил в ненависти. А я предложила ему путь милосердия…

– Милосердия, Катя? К кому? К своим врагам?!

– К людям, Петер, ко всем людям… – терпеливо объяснила Екатерина. – Я напомнила ему, что ненависть и убийства рано или поздно обращаются против учинивших сии злодеяния…

Петр склонился над ней, с неожиданной нежностью поцеловал, потом сказал:

– Что ж, Катя, видно, ты не только для моей души лекарка великая, но и для многих душ заблудших… Оставайся такой и впредь. Не тебе быть жестокой, а мне. На мне – Россия, тут нужно твердым как камень стать. А тебе меня точить – как вода камень точит. Чтобы мягчал…

– Я постараюсь, Петер… Я не отдам тебя гневу и злу…

– Не отдашь? А может, путь мой такой – твердой рукою державой править. Куда тут без зла – без казней врагов моих? Зло – во спасение, Катя. Нельзя царю без зла!

– Многое, Петер, можно без зла исправить. Любовью…

– Блажишь, Катя! – жестоко усмехнулся Петр. – А может, и есть в словах твоих правда… Не мне судить – Господь рассудит. А как вернемся в Петров Парадиз – обвенчаемся. Орденом тебя награжу за труды твои, как мужа державного.

– Не стоит, Петер… – отказалась Екатерина. – Награди лучше Шафирова Петра Павлыча! Ныне ему за нас всех в турецкую неволю заложником отправляться… Не покинь его в беде, государь, он тебе – вернейший слуга.

– Знаю я про его заслуги… – сердито отрезал Петр. – Выдал ему ныне жалованье на год вперед, будет, я чаю, на что в Царьграде табаку купить! Ему и бригадиру Михалке Шереметеву, сыну Борис Петровичеву. Он вторым аманатом[68] к басурманам идти вызвался.

– Михайло Борисович Шереметев? – от изумления Екатерина даже слегка приподнялась на своем ложе. Она не могла забыть, сколь неприглядную роль сыграл этот хитрый и двуличный человек в ее жизни, и совершенно не ожидала от него такого благородства.

– А ты чему изумляешься, Катя? – недовольно спросил царь. – Генерал-фельдмаршал Шереметев так молвил: «Коли надобно выдать агарянам в неволю одного из генералов наших, не вправе я просить о подвижничестве сем другого, прежде собственного сына! Иначе, говорит, буду проклят…"

– А Михайло Борисович что?

– Что, что?! «Не уроню честь рода Шереметевых, дам душу за други своя», – говорит. Спросил после отцова благословения и пошел вещи собирать. Да, совсем забыл… Сказал еще Михалка Шереметев: «Передайте государыне Екатерине Алексевне, чтоб простила меня!» С чего бы он так, Катя?

– Прощаю, прощаю! – воскликнула Екатерина настолько горячо, насколько позволили ее ослабевшие силы. – Петер, вели позвать ко мне Михайла Борисовича, мне надобно благословить его, прежде чем он пойдет в плен!

– Поздно, Катя, – отрезал Петр. – Уж час как отправились они с Шафировым, визирь Мехмедка почетную стражу за ними прислал. Не плачь, я Михалку сам щедро пожаловал: чином генерал-майорским да живописной персоной своей в рамке с бриллиантами на тысячу рублей. Коли у них с Шафировым нужда будет, могут камушки сии выковырять да продать. Ныне не про них, про тебя, Катя, речь. Размыслил я над жертвой великой, которую ты, друг мой любезный, дала за спасение наше…

– Пустое, Петер, разве тебе понять мою жертву, – Екатерина в отчаянии откинулась на подушки и залилась слезами. – Разве кому-нибудь из вас, мужчин, ведомо, что значит потерять дитя нерожденное, частицу плоти и тела, часть души и сердца своего!

Петр неловко протянул руку и погладил ее шершавой ладонью по лицу, стирая горькие слезы.

– Ты права, Катя, понять жертвы сей нам не дано по закону самой натуры, – грустно сказал он. – Но наградить за нее в моих силах. Ты великою помощницею мне была, и не только в сем, но и во многих воинских действах! Отложа немочь женскую, ты волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала во всей Прутской кампании с турками. О том, как в самом отчаянном времени ты мужески, а не женски поступала, ведомо всей нашей армии! Повелю я, и женщин в России отныне наравне с мужами награждать станут за подвиги да за верность великую. Как из похода вернемся, учрежу я орден в честь покровительницы твоей небесной, Святой Екатерины. Быть российскому ордену сему со знаками Большого и Малого креста, бриллиантовой звездой и кавалерией[69], под девизом «За любовь и отечество», а еще: «Трудами сравнивается с супругом». Первой кавалерственной дамой сего ордена сделаю тебя, Катя, и не смей отказываться! Заслужила – носи!

– В твоей воле повелеть мне носить и алмазную звезду, и рубище, – равнодушно отозвалась Екатерина. – О другой награде хотела попросить тебя, Петер…

– О какой такой награде, друг мой сердешный?

– Женщины из фрау-циммера моего пожертвовали всем своим достоянием за спасение войска нашего, за жизнь мужей своих! Все они небогаты и необразованны, Петер, но щедро наделены Богом величием души! Награди и их со всей щедростью и милостью твоею, великий государь, когда из похода вернемся. Казна российская от этого не оскудеет…

– Ладно, Катя, будут твоим красавицам новые цацки с самоцветными каменьями да бомбошки всякие, я о том позабочусь, – без особого воодушевления отозвался Петр, всегда по-детски обижавшийся, когда Екатерина не выражала восторга по поводу его проектов. – А ты не горюй, отдыхай, Катя. Ты баба молодая, крепкая, крепче иного мужика. Будут у нас еще дети. Я уж постараюсь… Да и ты, верю, не оплошаешь.

Петр быстро и горячо обнял жену и вышел из палатки. Его лицо просветлело. Он шел по лагерю, как раньше, быстрыми, огромными шагами. И, вглядываясь в лицо царя, облегченно вздыхали его воспрянувшие духом воины. Видно, и правда – в утешение и заступу дана нам эта чухонка, пасторская воспитанница! Кто, как не она, с царевым гневом сладит да в беде спасет? Хорошая женка Петру досталась, хоть и роду простого и происхождения темного… Виват, Екатерина Алексеевна! Виват, царица-матушка!

* * *

Для шведского короля в османском лагере разбили простой шатер из небеленого холста. Карл XII, узнав о заключении мира, стрелой примчался к великому визирю, загоняя в пути одного коня за другим, оставив далеко позади свою свиту. Даже верные драбанты не в силах были угнаться за королем и отстали.

И все-таки он опоздал, опоздал, опоздал!! Последние обозные фуры вытягивались из разбитых укреплений петровской армии, а сам Петр уже маршировал где-то во многих верстах отсюда во главе своей разгромленной, униженной, но не уничтоженной армии!

Карл Шведский опрометью бросился к Балтаджи Мехмед-паше, просил, убеждал, угрожал, умолял. Сейчас еще не поздно расторгнуть мирный договор с московитами! Если ударить по растянувшимся по дорогам полкам царя Петра сейчас, одной только османской конницы и татар хватит, чтобы уничтожить их до последнего человека… Если великий визирь пожелает, он, Карл, может сам возглавить нападение!

Балтаджи Мехмед-паша молча слушал бесновавшегося перед ним хромого, тщедушного человека с длинным, изжелта-бледным лицом, на котором даже сейчас, в минуту наивысшего напряжения, не проступило и следа румянца. Только жидкие волосы неопределенно-серого цвета, болтавшиеся неопрятными потными прядями, казалось, встали дыбом вокруг этой восковой маски живого покойника. Дождавшись, пока Карл захлебнулся словами и зашелся в приступе надрывного нервного кашля, Мехмед-паша спокойно ответил:

– Коли хочешь, нападай на московитов со своими людьми, а мы заключенного мира не нарушим. Но ты вряд ли осмелишься, ибо уже испытал их под Полтавой. Теперь и мы их знаем… Иди, отдохни с дороги!

Карл сразу как-то поник, будто из него ушли остатки жизни, и беспрепятственно позволил слугам визиря увести себя.

В палатке приступ королевского гнева повторился. Припадая на раненную под Полтавой ногу, северный лев метался из угла в угол и потрясал в воздухе тощими, но сильными кулаками. Два его единственных подданных в османском стане – Йохан Крузе и Ханс Хольмстрем – стояли перед ним во фрунт и стоически переносили удары молний.

– Мерзавцы, ничтожества, вы недостойны носить синие мундиры шведских офицеров! – кричал Карл, обильно брызжа слюной. – Я бы мог расстрелять вас, но для вас слишком большая честь умереть от пули! Я бы мог повесить вас, но в этой проклятой стране нет дерева достаточно высокого, чтобы все видели, как вас жрут вороны! Я бы мог выгнать вас голыми из своей армии! Но для вас нет достойного наказания, потому что нет большего наказания для шведского офицера, чем не выполнить клятву, данную своему королю!!! Вы обещали мне, что убьете царя московитов! И что?! Проклятый, ненавистный Петр сейчас смеется мне в лицо, уводя отсюда свою армию! Чего молчите, негодяи?!

– Наше положение не позволяет нам ответить на оскорбления Вашего Величества, как подобает офицеру и дворянину отвечать на оскорбления равного! – сквозь зубы процедил Йохан.

– Замолчи, Крузе, ты мелкий деревенский рыцарь и скверный офицер, не тебе говорить языком чести! – заверещал король шведов. – Бери пример с Хольмстрема: он сознает всю низость своего богомерзкого преступления и молчит!

– Ваше Величество, вы хоть сами изволили понять собственные слова? – дерзко вмешался Хольмстрем, которому тоже изрядно надоело слушать истерические выкрики когда-то обожаемого, а теперь жалкого вождя. – В чем это состоит мое помянутое богомерзкое преступление? Все три дня сражения под Станилешти я провел на передовых турецких батареях с подзорной трубой в руке. Как только я замечал где знакомую долговязую фигуру Бон-Бом-Дира Петьки Михайлова… то есть, виноват, вашего царственного брата Петра Московского, сразу указывал на нее турецким топчиям![70] Даже подходящую фразу по-турецки выучил: «Дели’нин Петро! Вур ону!»[71] А они только скалились в ответ и палили куда угодно, но не в него. Откуда мне было знать, что великий визирь приказал своим пушкарям не стрелять в московского царя? Он тогда думал взять его живым для триумфа в Истанбуле, а потом, надо полагать, передумал…

– Замолчи, Хольмстрем!! Ты должен был стрелять сам и убить Петра! – срывающимся голосом выкрикнул король.

– Стрелял я, – мрачно признался Йохан. – Когда решалась судьба сражения, в день двадцатого июля, я пошел на приступ лагеря московитов с храбрыми султанскими янычарами. Как только мы ворвались за ретраншемент, над головами дерущихся я увидел царя Петра. Он скакал куда-то на рослом вороном коне. Я выстрелил в него, но мое ружье дало осечку. Тогда я вырвал другое из рук раненого московита и выстрелил вновь. Увы, Петр был уже слишком далеко, и пуля не настигла его… Как видно, не было Божьей воли, чтобы я убил его в этот раз!

Карл XII стиснул виски руками и застонал, как от сильной боли.

– За одно это вас следовало бы лишить всех званий и наград, которыми я пожаловал вас, проклятые бездельники! – произнес он наконец немного спокойнее. – Но я не сделаю этого, и отнюдь не в память о ваших прошлых заслугах. Заслуг перед шведской короной у вас с этой минуты нет, словно вы и не сражались ни часа под славным голубым знаменем с желтым крестом! Я лишаю вас чести, майор Крузе и капитан Хольмстрем! Ни один добрый швед не протянет вам руки и не даст вам ни крова, ни хлеба, пока вы не исполните обещание, данное вами своему королю! Вы последуете за проклятым московским царем хоть в Польшу, хоть в Москву, хоть в его гнилую новую столицу на невских болотах, хоть в пекло ада! Вы выследите его и убьете его. Как только Петр умрет от вашей руки, вы снова станете шведами. Вам ясно?! Хорошо. Вон отсюда!!!

Выйдя из королевской палатки, Хольмстрем в сердцах плюнул на землю и забористо выругался:

– Пусть тысяча демонов на том свете разопрут утробу старой королеве Ульрике Элеоноре, выщенившей этого бешеного неудачника! Едва ли у шведов был худший король, или я – наследный принц Дании! Ну а если великий государь Всея Руси Бон-Бом-Дир Петька Михайлов рассчитывает, что я прощу ему то, что по его милости снова лишился всех заслуг перед Швецией, он жестоко заблуждается! Теперь я точно найду его и повыдергиваю ему длинные ноги из тощей задницы!!

Слова Ханса могли показаться почти шутливыми, но в глазах у него стояла самая настоящая, неподдельная лютая ненависть. Он решительно повернулся к Йохану:

– Надеюсь, старый боевой друг, ты не растратил свой пыл и не простил московиту Марты?

– Если честно, Ханс, немного растратил, – признался Йохан. – После того, как узнал, что Марта ночью пробралась к великому визирю и сумела уговорить его выпустить Петра из окружения по мирному договору… Но почему?! Я же видел, какое несчастное, страдающее лицо было у нее, когда она выходила со своим московитом из церкви в Яворове! Ведь он мучает ее, она несчастлива с ним! Зачем же она спасала его так самоотверженно?

– Так поступила бы всякая русская баба, Йохан, – с видом знатока ответил Хольмстрем. – Муж бьет ее смертным боем, унижает и не ставит в грош, а она прощает все и готова пожертвовать за него жизнью… Помнишь, я говорил тебе, что Московия имеет странное свойство: стоит пожить в ней некоторое время, и сам становишься московитом! Так вот, с твоей Мартой произошло то же самое, она стала московиткой, поздравляю…

Йохан горько усмехнулся. При всей невозможности представить милую, живую и исполненную собственного достоинства Марту в образе забитой и покорной русской бабы слова Ханса выглядели единственным правдоподобным объяснением.

– Тогда моей душе тем более не будет покоя, пока я не увижу кровь царя Петра на своих руках, – Йохан яростно скрипнул зубами. – Староват я, чтобы верить в сказки о заколдованных принцессах, служащих злому дракону, и благородных викингах, которые освобождают их, распоров драконье брюхо. Но, по крайней мере, я отомщу московскому дракону за изломанную душу Марты и ее загубленную жизнь! И за себя…

– Молодец, Йохан! Тогда – в путь, и русскому медведю не спастись от двух шведских волков! – Хольмстрем картинным жестом взялся за рукоять шпаги и со скрежетом обнажил ее лезвие на треть. – Надеюсь, твои друзья янычары найдут нам по паре резвых анатолийских коней? Вот и славно, я всегда говорил, что турки знают, что такое солдатская дружба! Но перво-наперво мы с тобой наведаемся в скромную резиденцию Его шведского Величества Карла в Бендерах, пока сам хозяин в отлучке. Раз уж наш маленький король лишил нас чести, ее не убудет, если мы по душам потолкуем с королевским казначеем и позаимствуем у него на наше предприятие сотен по пять золотых! Затратное это дело – цареубийство… Ты не находишь, Йохан?

* * *

Поход был завершен. Страшно поредевшие российские полки переходили Днестр по понтонному мосту, без победы покидая Молдавию. Истощенные и оборванные, солдаты тем не менее пытались держаться молодцами, привычно ровняя ряды под поседевшими от солнца и порохового дыма полотнищами знамен. Начищенные штыки мерно раскачивались в такт согласного шага над шеренгами голов, одетых в потрепанные шляпы, мятые гренадерки, повязанных какой-то выцветшей тряпицей, а то и простоволосых. Спасенные от неприятеля пушки катили на руках, помогая последним, чудом уцелевшим лошадям.

«Славный народ – хоть куда, но крайне ослабленный голодом», – деловито записывал в походном дневнике пунктуальный немец, генерал Аллерт.

Молдаване Дмитрия Кантемира навсегда прощались с родиной. Немного их осталось с ним! Не найдя сил расстаться с нищей, порабощенной, но так отчаянно любимой землей, возвратились по своим селам крестьяне-ополченцы. Бог даст, минует лютая месть османов! Даже головорезы-янычары понимают: должен кто-то обрабатывать эту землю и платить акче[72] султану, чтобы он мог содержать их прожорливые орты. Избегая встречаться взглядом с низложенным Кантемиром и друг с другом, уехали поодиночке, ватагами и целыми сотнями удалые каралаши. Ведь хлеб изгнанника горек, а новому господарю Николе Маврокордато, милостью Дома Османов владетелю Молдовы, тоже понадобятся храбрые воины! Те, кто остался, собирали в ладони пригоршню сухой земли и прятали ее на сердце – на долгие годы это будет для них и их детей самой лучшей памятью…

Государь Петр Алексеевич в мрачном молчании наблюдал парад остатков своей армии с невысокого холма у переправы. За время этой несчастной кампании он почернел от солнца, осунулся лицом, иссох телом и, казалось, стал еще выше ростом. Сподвижники царя стояли поодаль невеселой запыленной кучкой и вполголоса переговаривались. В их глазах, устремленных на повелителя, впервые поселилось недоброе сомнение, а быть может, неверие и злоба.

Постаревший разом на десяток лет, осунувшийся и поседевший фельдмаршал Шереметев беззвучно шевелил губами. Старик то ли молился об оставленном в турецкой неволе сыне, то ли просил прощения у своих «ребятушек», которых не смог спасти, куда менее половины вывел из проклятого похода.

– Полно кручиниться, Борис Петрович! – Аникита Репнин положил руку на плечо старшему другу. – Бог милостив, возвернется Михайла Борисыч в славе и чести. Да и ты своей доблести воинской не уронил, ни на баталии, ни на негоциации в стане вражьем!

– Доблести, и верно, много, – хрипло отозвался старик. – Да доблесть без победы что соль без хлеба – глотку дерет! Михайлу, сына единого, сам в зев ко льву агарянскому засунул, своими руками!.. Сказывали в войске: хитер-де Михалка Шереметев-сын, лицеприятен, о своих лишь выгодах да преференциях думает. Ныне иное говорят: и герой он, и за всех нас муки претерпевает! Добился я своего: сын да отец, оба чести рода Шереметевых достойны… А каково ему, Михайлушке моему, в темнице у султана томиться будет, не подумал!

Старый фельдмаршал в сердцах схватил себя пятерней за стриженые седые волосы и дернул так, что в руке осталась целая прядь.

– Не казнись, господин генерал-фельдмаршал, – молвил Репнин. – Ты поступил благородно, будто грек стародавний или римлянин. Я про иное мыслю! В знатную конфузию вверг нас Петр Алексеич, когда на все советы наши матерно лаялся, а диспозицию батальную заменил непомерной гордыней своею. Помнишь ли, как нас, победителей Карла Шведского, государь ради негодящих немцев команды и чинов лишал? Верно басурмане говорят, прости Господи, – Дели Петро! Через сие войску и самой державе российской – великая убыль, солдатушкам – оскудение, а господам офицерам – бесчестье. Не я один так считаю! Поди, Борис Петрович, послушай, что у бивуачных костров говорят.

– Да, это так. Провидение свидетель нам в правде! – сухо подтвердил подошедший Адам Адамович Вейде.

– Сударыня же наша Катерина Алексевна – иное дело! – вкрадчиво продолжал Репнин. – Разумна умом державным, великодушна, милостива, войском любима. К нам, военным людям, завсегда ласкова и благоволит! Препозиций наших слушать будет… Дай срок, женится на ней Дели Петро наш – и станет Катеринушка Алексеевна законной царицею российской!

– Госпожа Екатерина будет очень благородная и достойная государыня! – поддакнул Вейде.

– Петр Алексеевич – один великий государь и владыка над нами! – вспылил вдруг Шереметев. – Невдомек мне, к чему вы клоните, други любезные!.. И потом, она же – баба!!

– А ты поразмысли, Борис Петрович, вон голова у тебя какая большая! – дерзко прищурился Репнин. – Припомни, что аглицкой королевой тоже баба была – рыжая Лизавета, – а многие и славные дела сделала!

– И античная гиштория ведает примеры мудрых монархинь! – важно добавил Вейде.

Шереметев недоверчиво и сокрушенно покачал головой.

– Даже размыслить такую крамолу не желаю, – сказал он твердо. – Мы, Шереметевы, всем московским государям нелицемерно служили, никогда не искали лучшего ни кровавому Ивашке Грозному, ни слабоумному Федору, ни Бориске Годунову! Так в роду у нас повелось, не мне законы рода нашего рушить… Худо ли, добро вы замыслили, господа генералы, – не бывать мне с вами! Никогда!

– Сие нам скорбь великая, – заметно сник Репнин. – Однако не предашь же ты нас, товарищей своих, псу Ромодановскому, князь-папе окаянному, на костоломную потеху?

– Никогда Шереметев наушничеством да доносничеством чернить себя не станет.

– Спасибо и на том. Что же далее свершать думаешь, Борис Петрович?

– Устал безмерно… Постриг принять хочу в святой Печерской лавре Киевской, от мира уйти. Грехов на мне много, крови…

* * *

Скудный лучик заходящего солнца проник сквозь зарешеченное окошко его темницы и заиграл на каменной кладке стены. С минарета крепостной мечети муэдзин протяжно запел азан[73]. Тот, кто некогда был великим визирем Оттоманской Порты, гремя кандалами, расстелил на полу вытертый молитвенный коврик и обратился лицом в сторону Мекки. В заключении Балтаджи Мехмед, которого отныне запрещено было называть «пашой», стал набожен: у него впервые появилось время подумать о Боге.

Предчувствие не обмануло его. Султан хан Ахмед не простил своему «лучшему янычару» того, что он выпустил войско царя московитов, безумного Петро, из смертельной ловушки под Станилешти. Властитель Дома Османов был мудр, он понял все причины, толкнувшие великого визиря на это «неоправданное милосердие», и признал его правоту. Но даже султан – всего лишь одна из фигур на перламутровой шахматной доске, именуемой Высокой Портой: он должен играть по правилам, если желает сохранить свое положение. Бурный гнев крымского хана, не взявшего в лагере московитов обещанной добычи и ясыря, жаждал удовлетворения. Опасный ропот толпы на истанбульском базаре, ждавшей увидеть Дели Петро в железной клетке, требовал наказания для виновного. Не остались без внимания и хитрые интриги шведского союзника короля Карла против Балтаджи Мехмед-паши, обильно подкрепленные золотом, недавно полученным этим облезлым львом из той же султанской казны! Султан лишил великого визиря всех постов и титулов и сослал его на печальный греческий остров Лемнос. Здесь, прикованный цепью к стене, с кандалами на руках, «лучший янычар» должен был ожидать милости владыки правоверных. Балтаджи Мехмед не льстил себе надеждой – единственная милость, которую он теперь мог получить из блистательного дворца Топкапы, была прочным шелковым шнурком, на котором надлежало удавиться.

Но в полумраке своего каменного мешка старый солдат был удивительно светел духом и спокоен. Не самая плохая была жизнь, думал он, и кончается, как должно кончаться жизни воина, – честно. Он только жалел порою, что не удалось вновь увидеть величавые седые Родопские горы и бедную хижину из слоистого камня, где мать дала ему рождение. И могилу матери возле маленькой, вросшей в землю церковки…

Часто вспоминалась прекрасная женщина с темно-вишневыми глазами, жена или подруга Дели Петро, ее исполненная достоинства строгая грация и разумная, смелая речь. Тогда Балтаджи Мехмеду мечталось о несбыточном, и на душе становилось тепло и немного грустно…

Ржавые засовы на двери тяжко заскрежетали, и к Балтаджи Мехмеду вошли султанские джелаты[74]. Их было трое. Двое мощные, мясистые – хиляки негодны для палаческого ремесла, с обритыми головами и бородами – чтоб жертве не за что было ухватиться, если она вздумает бессмысленно сопротивляться, с тупыми зверскими лицами – они привыкли вселять ужас и умели только убивать. За их спинами маячил третий – более поджарый и жилистый, с подвижным лицом хищника и ледяными глазами. Он был их головой, они – его руками.

Растопырив толстые, как бревна, ручищи, двое джелатов стали неспешно приближаться к обреченному на смерть. Третий ждал наготове с тонкой удавкой из шелкового шнура.

– Привет вам, маленькие братцы! – почти весело сказал Мехмед, пружинисто поднимаясь с пола. – Неучтиво с вашей стороны прерывать мой намаз. Но, благодарение Аллаху, вы доставите мне последнее развлечение!

Кандалы на руках мигом превратились у испытанного воина в боевую цепь, и она со зловещим свистом рассекла воздух. Тупые толстые рожи джелатов изобразили потешную картину растерянности – они привыкли умертвлять, а не драться. Взмах влево – и передние зубы одного из палачей превратились в кровавое крошево, он противно зачавкал и рухнул на колени. Взмах вправо… Второй оказался неожиданно увертлив и отскочил назад. Мехмед успел только ударить убийцу по руке, и тот с воплем схватился за повисшую плетью кисть.

Старший отбросил удавку и уверенно взялся за рукоять ятагана. Их глаза встретились, и Балтаджи Мехмед увидел бойца.

– Тем лучше! – сказал он. – Спляшем янычарский танец!

Джелат не спешил, выбирая время для удара, и опасно изогнутое лезвие его оружия тускло поблескивало. Если бы Мехмед просто искал смерти от железа, можно было сейчас подставить грудь. Но ему, великому визирю Оттоманской Порты, не раз водившему в битву войска османов, победителю московитов в славной битве под Станилешти, позорно умереть от грязной руки джелата! Мехмед стремительно прыгнул вперед, насколько позволяла прикованная к стене цепь на ноге. Выброшенный навстречу ятаган глубоко распорол ему бок, но это было пустое. С ликующим боевым кличем янычар обрушил свою боевую цепь на голову палачу, и тот рухнул без звука, словно мешок с жилами и костями. Двое других уже убрались за дверь, и под каменными сводами крепостной галереи раздавались их панические крики, созывавшие стражу на помощь. Впрочем, членораздельно орал только один, а второй, лишившийся зубов, больше подвывал ему в такт.

Балтаджи Мехмед, не замечая боли, наклонился и подобрал с пола ятаган палача. «Вот ты и распутался с этой жизнью, Бисерко, – сказал он, вспоминая давний спор с самим собой. – Распутался, как настоящий юнак!»

Приставив острие клинка к груди прямо напротив сердца и выставив вперед рукоять, он всей мощью ударился об стену, загоняя широкое смертоносное жало в свое тело. Затем с ревом раненого зверя отпрянул, яростно вырвал оружие из раны и отшвырнул в угол. Кровь обильным горячим потоком заструилась под доламой. Вместе с ней уходила боль и вытекала из тела жизнь. Все члены стремительно наливались свинцовой усталостью. Пока не ушли силы, Балтаджи Мехмед-паша поспешил сесть, опершись спиной о стену, в мужественной позе отдыхающего янычара, чтобы те, кто войдут, нашли его таким. Наливающаяся тяжелым льдом голова падала на грудь, а он все пытался поднимать ее и ждал увидеть перед собою черные крылья Азраила. Но ангела смерти не узрел, а услышал ласковый и мирный голос матери:

– Засыпай скорее, Бисерко! Засыпай, мой мальчик, мой бесстрашный юнак!

– Забери меня домой, мама…

Часть третья. Евдокия против Екатерины

Глава 1. Венчание контр-адмирала Петра Алексеевича Романова

Петр и Екатерина обвенчались в Петровом Парадизе, в маленькой деревянной церкви Святого Исаакия Далматского, располагавшейся рядом с Адмиралтейством. Петр выбрал для обряда венчания именно этот храм, поскольку родился в день памяти св. Исаакия Далматского, 30 мая. В эту крохотную, но удивительно уютную и благостную церковку ходил на службы весь двор. Венчались молодые без пышности, в семь часов утра, когда возникший по воле Петра город только просыпался и начинались работы на верфи. Петр торопился трудиться, как и остальные, кому он предписал неусыпные труды на благо России, потому и в брак вступал без всякой пышности, словно наспех. Мол, дела ждут, некогда нам праздновать! Отпразднуем вечером, коли время будет.

Гостей позвали не на пышное царское венчание, а на скромную свадьбу контр-адмирала. Именно этого чина Петр Алексеевич достиг на флоте. В посаженые отцы царь пригласил своего флотского начальника, вице-адмирала Корнелиуса Крюйса. Гости у молодых были по большей части простые, незнатные: моряки, корабельщики да их жены. После венчания Петр и Екатерина с гостями заглянули ненадолго во дворец Меншикова, где Данилыч накрыл им пышный завтрак.

Хлеб да соль молодым вынесла Дарья Меншикова, былая подруга Екатерины. Стол был сервирован с необыкновенной пышностью: Меншиков любил хорошо пожить и особенно ценил дорогие сервизы. Серебряные шандалы на одну свечу, хрустальные и стеклянные кубки, рюмки, штофики, делфтские и китайские фарфоровые тарелки, многочисленные сухарницы, бульонницы и соусники…. Такого роскошно убранного стола не было и у самого Петра Алексеевича, поэтому царь любил устраивать пышные приемы, обедать, ужинать и даже завтракать в доме своего подданного. Верный друг Алексашка охотно предоставлял царю и его гостям свой дом, с тем чтобы потом воровать из казны еще больше. В собственном дворце Петр и Екатерина ели из оловянной посуды, и лишь в редких случаях на столе, покрытом камчатной скатертью, появлялись серебряные приборы. Петр любил говаривать, что лучший способ к уменьшению пороков – это уменьшение потребностей, и в этом он готов быть примером своим подданным. Меншиков, однако, не собирался уменьшать свои пороки таким жестоким и невозможным путем… Потому и сохранил лучшую в России столовую сервировку и многое, многое другое.

Даша ни на шаг не отходила от Данилыча, и на лице ее была написана такая любовь и нежность, что у сердешного друга Алексашеньки во рту становилось приторно, как от слишком сладкого пирога. Как ни уважал и ни ценил Меншиков верность своей жены, последовавшей за ним даже в сражения недавней кампании со шведами, на Екатерину Алексевну смотрел он совсем по-другому – с оттенком невольного восхищения и грусти.

«Ах, краля ты моя распрекрасная, умница-разумница, почему не мне, горемычному, а царю досталась?» Эти невысказанные слова так и хотели слететь с губ Меншикова, но Александр Данилыч побаивался ярости Петра Алексеевича и потому молчал. Зато его Дарья была несказанно довольна тем, что Екатерина Алексевна наконец-то стала женой царя, а стало быть, вдвойне недоступна для Меншикова.

Завтрак прошел в непрестанном поединке улыбок и взглядов. Данилыч не мог отвести глаз от новой царицы, а Петр, видя эти взгляды, все крепче сжимал набалдашник своей трости. Чтобы не дошло до рукоприкладства и не пострадали спина и бока Меншикова, Екатерина поспешила завершить завтрак и увести мужа. Вслед за молодыми ушли и гости, а Данилыч несколько минут с непривычной для этого охальника и дамского угодника растерянностью смотрел им вслед и растерянно топтался на месте. Потом все же опомнился, лукаво подмигнул Дарье, чмокнул ее в щеку и пошел вслед за царем на верфь – служить.

Празднование состоялось вечером – в Зимнем дворце Петра. Свадебный поезд проехал во дворец под торжественные звуки труб, слуги в богатых ливреях сопровождали запряженные шестернями сани. Над свадебным столом Петр зажег новую люстру в шесть свечей, которую сам искусно выточил на токарном станке из слоновой кости и черного дерева.

Английский дипломат Уитворт сообщал в своем донесении, что вино было отменным, а общество – блистательным. И, главное, никого не принуждали к чрезмерному пьянству. Вечер завершился балом и фейерверком, и все гости, не исключая Меншикова, ушли с бала на своих ногах. Венгерское, конечно, лилось рекой, но Петр, по просьбе Екатерины, никого не поил насильно…

Меншиков с горя хотел было напиться сам, но потом передумал – хороша Екатерина, спору нет, умна и смела, не то что его Дашка… Да только царева жена она, и ничего с этим не поделаешь. Напьешься на свадьбе – Петр Алексеевич возревнует, за палку схватится, а то, глядишь, и сошлет соперника подале… Ни одна баба таких мучений не стоит, будь она хоть трижды Эсфирь Прекрасная! Так решил Данилыч – и более грустных взглядов на Екатерину не бросал, зато, восстанавливая расположение Петра, принялся взирать на него с неизменным подобострастием. Петр простил Алексашку, трости на него не поднял, хотя про себя чертыхнулся и назвал «шельмой». Ночью, в супружеской спальне, Петр повторил Екатерине, что Данилыч в плутовстве зачат и плутом умрет. Екатерина согласилась, но добавила, что у Александра Данилыча есть немало достоинств.

– Про достоинства его я и сам знаю, а будет на тебя глаза пялить, так палки моей отведает! – отрезал Петр, и глаза его налились гневом.

Екатерина не рискнула более сказать слово в защиту дерзкого царева любимца и лишь гладила Петра по голове, словно ребенка, и шептала ему слова любви.

– Ладно, пусть живет покамест, шельма… И тебя, Катя, за то благодарит, – решил Петр. – Но знай, лекарка, замечу что меж вами – ни тебе, ни ему не спущу!

– Тебе нечего будет замечать, Петер! – поклялась Екатерина.

Она знала о чудовищной ревности царя, вызванной легкомыслием или изменами его прежних любовниц. Анну Монс царь заподозрил в любви к саксонскому дипломату Кенигсеку и удалил от себя, а про прежнюю царицу, Евдокию Лопухину, ходили странные слухи. Екатерина мучительно старалась не думать о первом браке царя и не ждать опасности со стороны отвергнутой жены грозного русского Артаксеркса, царицы Астинь. Но эта опасность (точнее – месть) грозовой тучей висела над Екатериной и ее дочками и не давала родиться наследнику. Евдокия Федоровна томилась в Суздальском Покровском монастыре, а рядом с Екатериной, в Петербурге, в собственном доме, жил несчастный юноша, царевич Алексей. И этот мальчик ненавидел новую жену царя и тянулся душой к поруганной царице – Евдокии.

Глава 2. Несгибаемая Евдокия

«Дура ты, Дуня, прости Господи! Хоть бы поучилась чему-нибудь… Как себя держать, как мужу помогать в делах державных… А то ведь ни ступить, ни молвить не умеешь… Все в пол смотришь да морщишься! Тошно мне с тобой… Тяжело… Ну, прощай покамест…»

Царь слишком часто говорил так, а после – уходил из ее покоев, сердито хлопнув дверью. А она оставалась одна-одинешенька и горько плакала, уткнувшись лицом в расшитую райскими птицами подушку. И ведь сама вышивала, старалась, пальцы все иголками исколола, чтобы государю Петру Алексеевичу на этой подушке сладко спалось! А он, надежа-государь, так и не спал на ее подушечке ни разу… Однажды только на пол ее сердито смахнул, ногой топнул да трубку свою поганую, немецкую об пол бросил… Потом, правда, трубку поднял, да рукавом кафтана басурманского (камзолом называется, что ли?!) заботливо обтер, да прочь пошел.

А что она, Евдокия, в девичестве Лопухина, а ныне – царица русская, ему, свет Петруше, сказала, что он так осерчал? Всего только попеняла, нежно так, по-бабьи, что он трубкой этой поганой воздух портит, а в старину, при царе Михаиле Федоровиче, первом из Романовых, за куренье табаку богопротивного смертной казнью казнили. И, стало быть, негоже Петру Алексеевичу, государю православному, святой Руси владыке, изо рта своего драгоценного бесовский дым пускать… Как сказала это, так он и разгневался, надежа-государь! На подушку, райскими птицами расшитую, прилечь с женой не захотел, даже не обнял! Дурой ее, Евдокию, назвал – и прочь пошел…

Она тогда к матушке-царице, Наталье Кирилловне, побежала – печаль свою излить да думы тяжкие развеять. Но Петр Алексеевич ходил быстро, споро. Он, видно, пока Евдокия с мыслями собиралась, успел у царицы побывать. Так что матушка Наталья Кирилловна Дуню слушать не стала. Сказала сердито:

– Ах, Дуня, Дуня… Дура ты дура, прости Господи! Что ж ты мужу угодить не умеешь? Ну курит Петруша трубку немецкую, тебе-то какое дело? Твое дело бабье – знай терпи! А ты мужа поучать вздумала… Сама виновата… Сиди вот одна да плачь!.

Евдокия обиделась крепко, что второй раз за день дурой ее назвали, и царице сказала так:

– Куренье – дело богопротивное и русскому царю не подобает… Ежели Петр Алексеевич забыл, что он – русский царь, так я, Евдокия, еще помню, что царицей называюсь! – Тут Наталья Кирилловна крепко осерчала и книжку, что читала, как Дуня к ней вошла, на пол бросила.

Евдокия книжицу подняла, царице подала и удивилась даже. Странная книжица! Не Святое Писание и не Псалтырь, а так, буковки басурманские… Может, немецкие, а может, и аглицкие… Верно, значит, про царицу Наталью говорят, что она в доме покойного боярина Артамона Сергеевича Матвеева вольно жила и по-аглицки читать выучилась. Ох, срам-то какой! Какова мать, таков и сын… Лютеры, как есть – лютеры! Что им Святая Русь?!

Царица Наталья ей, Дуне, так ответила:

– Ты, Дуня, наследника родила, Алешеньку, за то тебе от всей Руси – низкий поклон! Но ежели Петрушу гневить будешь, то он не посмотрит, что ты – мать наследника и жена ему верная, и в дальний монастырь тебя отправит, на постриг! Такой судьбы себе хочешь, упрямица?

Дуня зарыдала в голос, в ноги к царице бросилась, в платье ее лицом уткнулась, точно к матушке родимой прильнула. Думала, пожалеет ее царица, перед сыном своим за нее заступится!

Наталья и вправду разжалобилась, невестку с пола подняла, рядом с собой усадила. По голове Дуню погладила, а потом сказала:

– Хочешь, научу тебя, как с Петрушей себя держать, чтобы снова ему понравиться?

А Евдокия ей в ответ:

– Да я и не нравилась ему никогда, царица-матушка!

– Как же вы сына родили, глупая?

– А вот так… После венчания и пира свадебного государь в спаленку ко мне вошел, я сижу на постели, ни жива ни мертва, как невесте и подобает… На лице – румянец полыхает, глаза от стыда опустила и дрожу, как лист древесный, когда дождь идет… Петр Алексеевич усмехнулся, щекой резко так дернул и спрашивает: «Ты что меня боишься, Дуня? Иль я урод какой, чудище лесное?».

– Что ж ты ему ответила, бедная? – с усмешкой спросила царица Наталья.

Бойкая, живая нравом, умная Наталья Кирилловна почувствовала всю странность и фальшь этой сцены. Любящая жена дрожит от страха, увидев в своей спальне любимого мужа. Хоть бы улыбнулась Петруше, дурища! Впрочем, оно и понятно, новобрачные до свадьбы общались мало, а Дуня была нраву трепетного, воспитания – старого, московского. Видно, весь век свой девичий в светелке просидела, к гостям и носу не казала, а мужчин только в окошко видела!

И научил ее, видно, батюшка, что перед мужем трепетать надобно, а не в глаза ему смотреть да улыбаться. Петруша, он других женщин любит – смелых, умных, веселых. Да где ж таких невест взять среди старых боярских родов, где девицы, как в возраст войдут, по теремам сидят смирно да глаза долу клонят! Евдокию Лопухину она, Наталья Кирилловна, сама Петруше сосватала, хотела его престол укрепить. Лопухины – род старинный, хоть и небогатый. Отец Дуни Илларион Авраамович – стрелецкий полковник. Помощь военная, стрелецкая Петруше против змеи-Софьи очень была нужна. А вон оно как вышло! Не подходят друг другу молодые, нет промеж них любви! Добро бы уважение было, так ведь нет и уважения! Евдокию отец по Домострою воспитывал, она за старые порядки держится, всего нового как чумы боится. Такая ли жена нужна Петруше? Ее грех, Натальин, хотела она сыну помочь, да, видно, только навредила.

А может, не только в Домострое дело? Может, Дуне Петруша не мил? Может, правду говорили, что до того, как царевой невестой стать, о другом женихе Евдокия мечтала? О Степане Глебове, с которым с детства была знакома… Жили Глебовы, род старинный, влиятельный, с Лопухиными рядом – на Солянке, близ Ивановского монастыря. Отец Степана этого, Богдан Данилович, стольником был и воеводой, да на стрельцов влияние имел. А сынок глебовский хорошей партией для Евдокии считался… И отдали бы ее за Степана Глебова, если бы она, царица Наталья, со своим предложением не подвернулась!

Позарились Лопухины на царский род, сродственниками Романовым захотели стать… Вот и потащили Дуню под венец насильно.

Да и она, Наталья Кирилловна, Петруше на Дуньке этой упрямой жениться велела. Есть грех… Он и не хотел сначала, а потом сказал: «Ну коли надо, матушка, так и жените…» Сказал это сердито так, гневно, дверью хлопнул, да и прочь пошел. Стало быть, теперь ей, царице Наталье, за этот разнесчастный брак и ответ перед Богом держать.

А Евдокия меж тем продолжала свой горький сказ.

– Ответила я государю, царица-матушка, что жене мужа завсегда бояться нужно, ровно он – чудище лесное, ужасное. Так и в церкви сказали: «Да убоится жена мужа своего!»

– Что ж на то Петруша ответил? – еле сдерживая смех, спросила Наталья.

– Вздохнул он, надежа-государь, и сказал, что он – не насильник, не зверь лесной, чтобы меня целовать, когда я от страха дрожу. Вина мне налил, чтоб я не пужалась…

– А ты что, горемычная?

– А я пить отказалась. Разве ж можно царице московской винище на брачном ложе пить?

– Так Петрушка ровно каплю тебе налить хотел! Чтоб ты не дрожала, как от мороза лютого! – попыталась растолковать Дуне Наталья.

– Я того не поняла, царица-матушка. И только еще пуще застыдилась. Щеки пятнами красными пошли… А он и говорит: «Что ж мне с тобой делать, Дуня? Не могу я тебя силой брать. Не привыкла ты ко мне, видно. Ты привыкай, Дуня. Я к тебе потом приду». Посидел так немного, вина попил, яблоком закусил – да и вышел.

– А ты что?

– А я одна осталась и всю ночь проплакала, что не любит меня надежа-государь, что не пришлась я ему по нраву… – всхлипывая, рассказывала Евдокия.

– Господи, твоя воля! – всплеснула руками Наталья. – Ты ж сама мужа в постель к другой в ту ночь отправила! К Аньке Монс из Немецкой слободы, к которой он и доселе ходит!

– Что вы такое говорите, царица-матушка! – Евдокия в ужасе отпрянула от Натальи. – Разве ж я того хотела?

– Хотела ты того аль нет… – со вздохом сказала Наталья. – Но только так оно и вышло. Как только вы сына родили, ума не приложу!

– Так и родили, царица-матушка! Заходил он ко мне после… Я на постель легла и глаза закрыла, лежу тихо-тихо, жду… Он вздохнул – и ко мне лег! Так все и сложилось…

– Ну и славно, что сложилось! – улыбнулась Наталья. – Стало быть, нравилась ты ему?

– Не нравилась, царица-матушка… Он только ради долга мужнего со мной был… Наследника от меня хотел… А нынче наследник у него есть – стало быть, и я не нужна боле!

– А ты, Дуня, брови насурьми, кудри завей, в платье немецкое оденься да улыбнись ласково – вот и понравишься Петруше! – посоветовала Наталья.

– В платье немецкое? Да что ж вы такое говорите, царица-матушка! – охнула Дуня. – Чтобы я, царица, ровно еретичка с Кукуя, по царским палатам расхаживала?

– В платье немецком дурного нет… – попыталась успокоить ее Наталья. – У боярина Матвеева жена, Евдокия Григорьевна Гаментова, тезка твоя, из шотландских земель была родом, так она европейское платье в хоромах носила… И мне примерять давала! Красивое платье, так огнем и горит… А кружево-то какое, диво дивное! Краше, чем у нас девки плетут! Из голландской земли Брабанта… На стенах у Матвеевых картины и зеркала висели, в шкапах – фарфор из стран восточных… И еще часы были аглицкие, на полу в горнице стояли, так они музыку дивную играли!

Евдокия от ужаса так и занемела. Что ж это такое деется, прости Господи! Православная царица невестке такие страсти рассказывает! Видно, правду про царицу Наталью стрельцы говорили – что она сама еретичка с боярином Матвеевым своим да с женою его, лютеранкою! Ах, зачем батюшка с матушкой ее за сына еретички сговорили! Хоть Петр Алексеевич и московский царь-государь, а держит себя, как поганый немец с Кукуя.

А тем временем царица Наталья продолжала свои советы.

– Книжки почитай мудрые… Петруша науки любит. Науки, говорит, прежде всех забав!

– Нет на свете книги мудрее Святого Писания, – ответила на то Дуня. – Я его и читаю денно и нощно!

– Святое Писание читать всем подобает, а царям – прилежнее прочих! – согласилась свекровь. – Только и иные книги на свете есть… Ты из гиштории почитай, Петруша сие любит!

– Из какой гиштории, из русской?

– Можно из русской, а можно и про страны заморские… – разъяснила Наталья.

– Я на Святой Руси живу, зачем мне про чужие страны читать? – возмутилась Евдокия.

Тут Наталья Кирилловна совсем, видно, от невестки устала. Сказала тихо так и грустно:

– Ну когда ж ты поумнеешь, Дуня? Когда поймешь, что и другие страны Богу угодны, не только Русь Святая?

Евдокия на это головой покачала недовольно. Может, другие страны Богу и угодны, но только одна Русь – свята! Стало быть, только язык российский знать и должно. А остальное все – тлен и томление духа. Спросила она у царицы Натальи:

– А может, мне Петру Алексеевичу птиц райских на подушке вышить? Он, надежа-государь, возрадуется да ко мне душой повернется…

– Вышей, Дуня, вышей… – согласилась Наталья Кирилловна. – Только лучше не птиц райских, а корабли, что по морям плавают… Петруша корабли любит!

– Я кораблей сроду не видела… – ответила Дуня. – Как мне их вышить?

– А я тебе книжку дам, ты с нее и срисуй! – предложила свекровь.

Дуня с тоски согласилась корабли вышивать. Старалась, все пальцы себе иголкой исколола. Кривобокие да нескладные корабли у нее получились. Птицы бы лучше вышли. Но все равно Петру Алексеевичу их показала.

Он лицом просветлел, улыбнулся ей даже. Сказал: «Молодец, Дуня! Старалась для меня, вижу! Пальцы небось болят?»

Она застыдилась, хоть и мужняя жена, но пальчики исколотые мужу показала. Улыбнулся Петруша, ласково так, и пальцы ей поцеловал… Щекотно! Усы у него большие, жесткие, как у Кота-Котобрыса… А бороду не носит – дивно! Подбородок гладкий, как у немца с Кукуя или у мальца какого…

– Корабли у тебя, Дуня, правда, кривые вышли… Такой корабль в море сразу утопнет… Неладно он скроен… Но все равно спасибо, что для меня старалась! Может, и в море со мной пойдешь? – весело спросил царь.

– Да где ж мы, надежа-государь, море на Руси сыщем? Не было у нас сроду морей, кроме Белого. Али к поморам поедем? – удивилась Евдокия.

– А я тебя, Дуня, в Переславль-Залесский возьму! – с неожиданной щедростью предложил Петр. – Там озеро есть – широкое, словно море! Корабли мы там ныне строим!

– А ежели утопнем, надежа-государь? Боязно мне, родимый!

– Не утопнем, Дуня, не боись! – рассмеялся царь. – Ладный бот мне там мастера немецкие да поморские сделали. На нем и прокатимся с друзьями моими верными. С Алексашкой Меншиковым да с Францем Лефортом! И тебя возьмем!

Тут Евдокия даже обиделась. Ей, царице русской, дочери боярской, с литвином, что еще недавно, говорят, на Москве пирогами торговал, да с хранцузом, латином богомерзким, в одной ладье по озеру кататься! Как только Петр Алексеевич такое удумал! Боярских сынов ему, что ль, мало! Братьев Дуниных с собой не взял – одного в школу морскую, в страны дальние отослал, другого опалой пугает. А литвин Меншиков да француз Лефорт у него в чести! Так царю и ответила – что негоже ей, царице русской, с латинами да литвинами в одной ладье сидеть.

Осерчал царь, брови сдвинул сурово, ответил:

– Они мне не латин с литвином, а слуги верные, друзья честные! И не тебе, дуре, их порочить! А царица ты, Евдокия Федоровна, – пока я того желаю! Захочу, так живо царский венец снимешь – и монашеский убор наденешь!

Евдокия не испугалась, сказала царю так:

– Мы с тобой, надежа-государь, перед Богом венчаны. И сын у нас есть, а у царства твоего – наследник! А стало быть, царицей московской я до смертного часа буду! И не в твоей власти сие изменить, а в Божьей!

Тут Петр подушку ее, кораблями расшитую, об пол – шварк! Дверью хлопнул да вышел! А она – снова на постель, рыдать…

Так у них и пошло день за днем – Петр Алексеевич гневается, Евдокия – плачет. И царица Наталья Кирилловна не помогла. Не получилось у нее это, видно. Свекровь хоть и воспитывалась у еретика Матвеева, а все ж таки была нрава доброго. Она Дуню жалела, заступалась за нее перед сыном, только он мать не слушал. Подолгу из дома уезжал. Оставлял Дуню одну – то в Кремле, то в селе Преображенском. Только свет Алешенька, сынок милый, был Евдокии утешеньем. Брала она мальчика на руки и горько-горько плакала… Так слезами его и обливала, младенчика. А как подрос Алешенька, так и вовсе мать веселой не видел. От слез материнских тяжело ему становилось. И винил он в горе ее отца.

А горе Дунино началось с первого же дня, точнее – ночи, ее разнесчастного брака с Петром Алексеевичем. Сначала, еще перед венчанием, ей имя переменили. Отец, стрелецкий полковник Илларион Авраамович Лопухин, звал дочь Прасковьей. Под этим именем ее окрестили, так и величали до самого замужества. А как сосватали ее царю Петру, так велели называться Евдокией. Мол, одна Прасковья у нас в царском роду уже есть – жена соправителя Петра, Ивана Алексеевича. А второй быть не должно – путать начнут! Отчество тоже переменить велели – Федоровной назвали, в честь иконы Федоровской Божией Матери, святыни дома Романовых. Так и вся жизнь у Прасковьи-Евдокии пошла вкривь и вкось, наоборот, не таким путем, как у других боярышень. Муж не только знать ее не хотел, но и променял на лютеранку богопротивную, Аньку Монс.

Евдокия все думала, какая она, эта полюбовница Петрова, Анька Монс с Кукуя? Чем она сумела обольстить Петра Алексеевича? Видно, тем, что в немецком платье, с бесстыдно открытыми титьками ходит да напиток богопротивный – кофий – на серебряном подносе подает. Царь велел было и ей, Евдокии, пить кофий заместо брусничного квасу да сбитня, но она наотрез отказалась: негоже царице московской заморскую отраву хлебать! Петруша еще больше на нее за то рассердился и неделями у жены не бывал. А потом и вовсе дела державные их по сторонам развели: все по чужим краям Петр Алексеевич таскался, жил среди проклятых латинов и лютеров, бояр да слуг своих честных по чужбинам возил и называл это – тьфу, пропасть! – Великим Посольством. То корабли свои на озере Плещеевом строил, то на Беломорье гостил, то под Азов воевать ходил… Не до жены ему было!

Другие цари все за кремлевскими стенами сидели – и хорошо это было, правильно, как великим государям подобает. А Петр Алексеевич Кремля не любил. Если и приезжал на Москву, то жил в селе Преображенском. И Дуню от Кремля отучал. А зачем? Вестимое ли это дело – царице в селе жить, как бабе простецкой? Без стен крепких заветных, из-за которых цари испокон веку, словно великое чудо, народу показывались? Разве может царь, забыв, что он – помазанник Божий и Святой Руси владыка, плотничать, корабли строить, зубы гнилые драть да с солдатами водку пьянствовать? Евдокии казалось, что ее муж попрал великую тайну Святой Руси – божественную природу царской власти. Царь высоко над другими людьми стоять должен, выше – только Господь! А он, Петр Алексеевич, прост слишком, медленно и величаво ходить не умеет, златотканых одежд не носит и все бежит куда-то, торопится! Ее, царицу русскую, из старинного рода боярского, хоть и небогатого, на распростую прошманду кабацкую променял! Чтоб у нее, у Аньки Монс, титьки бесстыжие отсохли, да ножищи длинные покоробились, да кофий этот проклятый в глотке змеиной застрял!

Сходить бы Евдокии на Кукуй растреклятый, посмотреть на разлучницу Аньку Монс, а то ведь не видала ее ни разу! Но нельзя… Не подобает царице православной к гулящей лютеранке на поклон идти! Приказала бы она холопам притащить Аньку за патлы ее богопротивные, под плат не убранные, в кремлевские палаты или в Преображенское, или в село Медведково, кудри бы ее накрученные повыдергала, харю бы нарумяненную искровянила, да в подвал – на хлеб и воду посадила! Но нельзя так сделать – Петр Алексеевич страшно разгневается, в монастырь свою Дуню отправит. Хотя какая она, Дуня, Петрова? Так, телеге пятое колесо… Сына родила, а теперь иди на все четыре стороны!

Наталья Кирилловна тоже крепко осерчала на Дуню. А произошло это из-за Степана Глебова, давнего Дуниного знакомца, еще с детства безмятежного, в отцовских хоромах прошедшего. Взяли Степана, бывшего жениха Дуниного, стольником ко двору царицы Прасковьи Федоровны, урожденной Салтыковой, жены соправителя Петра Алексеевича царя Иоанна. Там они и повидались снова, когда с царицей Натальей Кирилловной Прасковью Федоровну навещали. Не смогла Дуня унять дрожь сердечную, когда ангела-Степушку увидела. Подавал он трем царицам на стол – блюда от слуг верных брал да в горницу заносил, в кубки золотые квас брусничный наливал. А когда вышел Степан, царица Прасковья (та еще греховодница!) предложила Наталье Кирилловне с Евдокией побаловаться иноземным вином, рейнским, что у нее в потайном шкапчике для особых случаев хранилось. Не сознавалась Прасковья Федоровна супругу своему в том, что рейнским балуется. К шкапчику заветному, таясь от всех, ходила. Но царице Наталье доверилась – знала, видно, что та в дому у покойного боярина Матвеева вино открыто, за столом, пивала… Пока Прасковья с Натальей Кирилловной к шкапчику заветному ходили, Дуня тайком с сердечным дружком Степушкой несколькими словами перемолвились. А он, друг давний, заветный, даже руку ей тайком пожал.

Царицы от шкапчика вернулись веселые, раскрасневшиеся – видно, пошло им впрок иноземное пойло! Дуня даже сама пожалела, что капельку не отведала… А потом себя стыдить начала: разве по сану московской царице винище хлебать, словно мужику пропащему?! Стыдила себя, стыдила, а у самой щеки от Степушкиных слов горели ярче, чем у Прасковьи с Натальей Кирилловной от рейнского вина.

Царица Наталья удивилась даже, шепнула Дуне: «Что это ты, милая, раскраснелась? С какой такой напасти?» Но дознаваться, в чем дело, не стала – рейнское подействовало. Потом Евдокия узнала, что рейнское царице Прасковье ангел-Степушка доставил, чтобы она, бедняжка, порадовалась да царице Наталье его предложила. Знал Степа, что Евдокия пить не станет, не того она воспитания, а стало быть, удастся двух цариц к шкапчику спровадить, а Дуне тайком руку пожать. Звал он Евдокию, как в детстве ее звали, – Прасковьюшкой…

В этом тайном свидании Дуня греха не видела. Раз Петр Алексеевич знать ее не хочет да к проклятой Аньке Монс шастает, значит, и она с другом детства переговорить может. А ежели друг заветный, Степушка, на нее, как на бабу красивую, ладную, смотрит да взглядом ее ласкает, так беды в этом великой тоже нет! Петр Алексеевич Дуниной красоты не замечает, все дурой ее называет, стыдит да гневается. А ей и порадоваться, бедняжке, не с кем… Ах, ангел-Степушка, зачем разлучили нас родители да царица Наталья, зачем не обвенчали по закону православному? Были бы у нас с тобой детки славные да жизнь привольная, а теперь – хоть волчихой вой – никто не услышит! Ночами долгими, одинокими ей, горемычной, все Степушка снился… Как наклоняется он к ней близко-близко, а она (прости, Господи, не гневайся на меня глупую да грешную!) на постели мягкой, на подушках пуховых лежит, да в одной рубашечке, и от томления сладкого вся замирает… А он целует ее долго-долго, сладко-сладко, и от этого поцелуя рубашечка с нежных плеч так и сползает… Наутро Дуня за эти сны крепко Богу каялась. И все же думалось ей, что женского счастья она в жизни так и не узнала, а этого счастья любому сердцу хочется! Вот если бы Степушка и вправду вошел как-то ночью к ней в спаленку! Не побоялась бы стыда вечного да мук адских, познала бы счастье женское!

Стала Дуня царицу Прасковью Федоровну и одна в ее кремлевских палатах навещать. Такой крепкой дружбой к ней воспылала, что царица Наталья это заметила и велела Евдокии без нее к Прасковье Федоровне не ходить. Прасковья Евдокию жалела: сама за хилого царя Иоанна Алексеевича замуж не хотела идти, а перед самой свадьбой все кричала, что скорее умрет, чем пойдет с малахольным под венец. Но все же не умерла: обвенчали ее с царем. Жила Прасковья Федоровна в царских хоромах весело: набрала к себе, на женскую половину, карликов и карлиц, калмыков и калмычек, уродов всяких. Попугаи, соловьи да канарейки у нее трещали без умолку, обезьянки ручные по палатам скакали… Прасковья Дуне все эти чудеса охотно показывала и смеялась громко да весело…

Дуня подозревала, что и Прасковья на молодых стольников заглядывается. Оно и понятно – Петр Алексеевич хоть мужчина в самом соку, красивый да сильный, а Иван, братец его, хилый да немощный, все страдает, болезный. Не был бы Петр Алексеевич таким сердитым да гневным и к иноземцам с их пакостями склонным, может, и сама Дуня по-другому бы на него посмотрела!

Было у них со Степушкой одно тайное свидание, в котором Евдокия потом долго каялась, на коленях перед образами стоя. Прасковья Федоровна тогда к шкапчику потайному с винами заморскими ушла, Дуню одну оставила. Тут и Степушка подоспел. Заманил ее друг сердечный в одну потайную горенку, а там…

Постель там была пуховая и подушки мягкие-мягкие, птицами да цветами расшитые, и пахло так сладко – то ли травой весенней, то ли цветами садовыми. Дуня все беспокоилась, что вернется царица Прасковья от шкапчика потайного и ее хватится. Но Степушка Евдокию успокоил – сказал, что у Прасковьи Федоровны еще заботы будут, он, мол, о том позаботился, и в горницу, к Евдокии, она не скоро вернется. «А мы тут пока побудем, Прасковьюшка, любовь моя ненаглядная! Все забываю, что тебя по царскому приказу Евдокией величают… Для меня ты всегда Прасковьюшкой останешься!» Так шептал Степан Глебов прямо в покрасневшее ушко Дуни, а потом в шею и плечи белые так сладко-сладко целовал… Она и растаяла, как снег под весенним солнцем. И забыла, что друг ее сердечный и сам женат – на Татьяне Строевой. Степушке родители жениться приказали, какой с него спрос? А жену свою он не любит, это она, Евдокия, точно знает!

А потом Евдокии крепко свезло. Знать, не оставил ее Господь своей милостью! Стал Степан стольником сразу трех цариц – вдовой Прасковьи, Натальи Кирилловны да Евдокии Федоровны. Царю Иоанну Алексеевичу с Прасковьей в Кремле были особые палаты определены, как и царице-матушке Наталье Кирилловне с Евдокией. Наталья Кирилловна с Дуней в Кремле, правда, жили редко – больше все в Преображенском или в Медведкове. Но в те дни, когда все три царицы в Кремле живали, то и вместе собирались часто. А Степан им за столом прислуживал. Евдокия как видела его, так сразу и млела – от жара сердечного… Сколько раз уж ей вспоминалось и снилось даже, как на Солянке они рядом жили, как в церкви на службах или на улице «случайно» встречались и улыбались друг другу ласково, как посватался за нее Степушка и совсем сговорили бы их, если бы царица Наталья со своим предложением щедрым отцу Дуни-Прасковьи, Иллариону Абраамовичу, голову не затуманила…

Степушка ей в кубок квасу брусничного наливает, а Евдокия ни жива ни мертва, побледнела даже… Степа Дуне подмигнул: знай, мол, молчи… Царица Прасковья Федоровна не заметила ничего: ее, лебедушку белую, тоже замуж насильно выдали, она и сама на молодых стольников заглядывалась. А вот Наталья Кирилловна на Дуню сердито так посмотрела, а когда трапеза закончилась и отпустили Степана, и говорит:

– Что, Дуня, мил тебе новый стольник? Вижу, как вошел он, ты вся обомлела… Добро бы ты Петруше так радовалась! Видно, правду я слыхала про тебя да про стольника этого…

– Какую правду, царица-матушка? – не на шутку испугалась Евдокия.

– Что с детства вы знакомы и он к тебе сватался?

– Знакомы, правда. Семьи наши между собой дружны были. Но сватовства не было никакого, царица-матушка. Кто ж за царскую невесту посватается?

– Нравился он тебе, что ли? Говори правду, Дуня, я все одно узнаю!

– Что вы, царица-матушка?! Да разве б я посмела на кого другого, кроме Петра Алексеевича, глаза поднять?!

– Нынче, дело известное, ты того не посмеешь! А когда еще за Петрушу просватана не была, нравился тебе Степашка Глебов?

– Не нравился, царица-матушка… Семьи наши дружны были, и я Степана за брата почитала…

– Смотри, Дуня! Узнаю, что ты с новым стольником по углам шушукаешься, сама тебя в монастырь упрячу! А знакомца твоего давнего попрошу отправить куда-нибудь с глаз долой… Хоть в войско, хоть на дальнее воеводство… Вот Петруша на Москву вернется, в сей же час попрошу!

Как ни просила Евдокия царицу Наталью Кирилловну не отсылать Степушку от двора подале, не смилостивилась царица! Если правду говорить, то боялась Дуня просить ее слишком истово – а вдруг догадается царица-матушка про их со Степой тайные свидания, Петру Алексеевичу про то намекнет?! Страшен во гневе царь Петр, не бывать ангелу-Степушке в живых, да и ей, Евдокии, монастырь грозит дальний… Так что лучше уж пусть Степушка подале от Москвы уедет, а то не сносить ему головы! Сначала Петр Алексеевич хотел Глебова в войско взять, что под крепостью Азов стояло, но потом отец Степушки, Богдан Данилович, челобитье царю насчет сына подал. Отправлял Петр Алексеевич Богдана Даниловича воеводой в сибирский город Енисейск. Вот и просил Глебов-старший отправить вместе с ним сыновей Степана да Федора. Согласился на то Петр Алексеевич… Уехал друг сердечный Степушка, и осталась Евдокия совсем одна. Слезы лить о своей доле несчастной…

Хуже всего стало, когда Наталья Кирилловна умерла. Болела царица-матушка недолго: однажды за сердце схватилась, задыхаться стала. Петр Алексеевич тогда ее выходил. Потом снова в Преображенское уехал. Тут у царицы Натальи опять сердце прихватило – она и отошла. Не мучилась почти, только в гробу лицо у нее такое удивленное было: мол, плохо мне, тяжко, отчего Петруша не идет?!

Убрали царицу-матушку в золотые ризы, положили в Грановитой палате Кремля. На коленях перед гробом стоял любимый брат Натальи Лев Кириллович и нараспев читал молитву. Петр Алексеевич и сестрица его, царевна Наталья, плакали. И Евдокия плакала горько – хоть и еретичка была Наталья Кирилловна, а все ж добрая – жалко ее!

А потом подступился к Дуне Петр Алексеевич со странной и невозможной просьбой своей, больше напоминавшей приказ. Хотел он от Дуни недопустимого, страшного – развода! И как только мысли сии преступные в его царскую голову пришли!

Сначала, когда Петр Алексеевич с Великим Посольством по чужим странам ездил (и дались ему эти страны заморские!), пришли к Евдокии порученцы его – брат покойной царицы Натальи Лев Кириллович да Стрешнев Тихон – и стали уговаривать Евдокию добровольно на постриг пойти. Мол, жить будешь хорошо да сладко (даром что в монастыре!), содержание от царской казны щедрое получать, с Алешенькой, сыночком родненьким, разрешат видеться. Ты только, Евдокия Федоровна, уважь царя-батюшку да высокое звание царицы московской по доброй воле с себя сними! Сладко они пели да гладко, только жестко было спать! Не поверила Дуня их словам лживым – и отказалась гордо. Не может московская царица от своего звания, Богом данного, отказаться. Жена она Петру Алексеевичу законная, и ежели он о том забыл, так она еще память не потеряла!

Петру Алексеевичу, когда он из стран заморских вернулся, она тоже так сказала: «Царица я московская, и царицей умру!» Осерчал Петр, зыркнул на жену гневно и сурово так сказал: «Умереть хочешь, Дуня? Что ж – твоя воля…»

Ей бы в ноги царю броситься да завыть, как бабы разнесчастные воют, но она сан свой высокий нести умела и под гневным взглядом царя глаз не опустила. Так и стояли, взглядами друг друга мерили. Он не выдержал, хмыкнул: «Крепка ты, Дуня! Точно скала… Тебе бы эту твердость в других делах применить. Не для вражды со мной, для помощи в делах державных….»

Удивилась Дуня, спросила: «Когда же это я, царь-батюшка, с тобой враждовала? Не было того!»

– Не враждовала, говоришь? А братья твои что делали? Меня с трона спихнуть хотели, да не вышло! А тебя в царицы готовили, чтоб без меня за твоей спиной Русью править да в прошлые, темные времена ее тянуть!

– Про братьев моих заговоры я ничего не знаю! – отрезала Евдокия. – Знаю только, что слуги они тебе верные…

Рассвирепел Петр еще пуще: «Верные, говоришь! Врешь, или точно дура, вперед себя не видишь… Все я про братцев твоих знаю! И про батюшку твоего, коего я в Тотьму сослать приказал! К заговору Циклера, Пушкина да Соковнина они прямое касательство имеют! Меня убить хотели, а тебя – на престол, при Алешке правительницей! Как Софью!»

– Оболгали моих братьев да батюшку перед тобой, государь! Не виновны они ни в чем… Это все зверь, злодей лютый Ромодановский на них наговаривает…

– Заговорщики под пыткой твоих братьев да отца назвали!

– Под пыткой, государь, чего не скажешь… Петухом закукарекаешь, коли велят… – возмутилась Евдокия.

– Эх, Дуня, что с тобой говорить… – махнул рукой царь. – Семя ты стрелецкое… Они против меня бунтовали, убить хотели, и ты туда же! Все тебе противно, что я на Руси делаю, али не так? Говорила ты, что по странам чужим ездить да порядки их перенимать – дело богопротивное? Говорила аль нет?

– Говорила… – призналась Дуня. – И греха в том не вижу. Старец Авраамий из Андреевского монастыря так учил. Русский народ есть новый Израиль, племя богоизбранное, и не подобает ему с иноплеменниками общаться. А тем паче по чужим краям ездить да погани от них набираться…

– Если б не знал, что ты – дурища да с чужих слов поешь, велел бы кнутом наказать, для порядку! – скорее устало, чем сердито, сказал Петр. – А еще лучше – отправил бы за границу, учиться. Чтоб поумнела… Дурь из тебя так и прет, как из старца твоего Авраамия… Хотите вы Русь от всего мира спрятать, чтобы не знал нас никто да и мы никого не знали! Только не выйдет это у вас, пока я, многогрешный, жив! А тебя, Дуня, я все едино в монастырь отправлю. Не хочешь подобру, поедешь по приказу! И не вой – не пожалею!

– Не стану выть, государь! – сурово ответила Евдокия. – Я и в монастыре царицей останусь!

– Монахиней ты там останешься, глупая! – отрезал царь и ушел, стуча грубыми солдатскими сапожищами.

Так и попала Дуня в Суздаль, в Покровский монастырь, где пострижена была в монахини под именем Елены. Сколько женщин несчастных, из родов знатных боярских, да и из роду царского, в этом монастыре перебывало… И Соломония Сабурова неплодная, жена царя Василия III, и жена князя Бельского, Анна Васильевна, и жена князя Старицкого, Евдокия Александровна, и иных прочих немало. Да только то все были жены неплодные, разнесчастные… А она Петру Алексеевичу сына родила, и не одного, другого, Алексашеньку, Господь прибрал во младенчестве. За что же ее сюда?

Разлучил ее царь-Ирод, Петр Алексеевич, с Алешенькой любимым, сыночком родненьким… Оставил ее в целом свете одну-одинешеньку. И от казны содержания не дал. Мол, пусть родственнички Лопухины свою Авдотью содержат. Помогали ей родственники, да только скудно. Из них к тому времени мало на Москве осталось. Одних Петр Алексеевич сослал, других – казнил.

Монахини, правда, Евдокию очень жалели. Святой ее считали и царицей московской. Жила она в монастыре не то чтобы слишком туго, пожалел Господь! Только вот о сыночке Алешеньке слезы лила горькие… Отдал его Петр-изверг сестре своей, Наташке, на воспитание… Ох, худо Алешеньке у Наташки будет, разве ж она, змея подколодная, как мать родная, приласкает?

В Покровском монастыре инокиню Елену почитали. Не поднималась у них рука на царицу московскую. Мирское платье позволяли надевать, кормили сытно, руку целовать приходили. Говорили люди монастырские, что когда сынок Дунин, Алешенька, на трон взойдет, то матушку непременно освободит. А зверю, Антихристу, Петру Алексеевичу, гулять по Руси недолго осталось. Скоро, скоро его стрельцы уцелевшие на копья подымут, или другим образом изведут. Евдокия на такой исход тоже крепко надеялась. Возненавидела она Петра, как своего мучителя лютого, жестокого, и иначе как царем-Иродом его теперь не величала. Видно, и не любила она его никогда… Так только понравиться старалась, как жена верная, богобоязненная. А любила ангела-Степушку, друга сердечного, красивого да ласкового… Ах, Степушка, зачем нас в те времена недобрые родители разлучили? Зачем выдали ее, Прасковью, за царя молодого Петра Алексеевича, а Степу, друга милого, на Татьяне Строевой насильно женили! А потом и вовсе сослали Степана в сибирский город Енисейск, вместе с отцом-воеводой.

Вот и разошлись их пути-дорожки! Степан царю Петру служил, офицером в новом полку, Преображенском, стал, двух детей нажил… Да только не смог Степан забыть свою Прасковью Лопухину, которая по воле царевой Евдокией Федоровной стала! Ах, если бы милого Степушку здесь, в Суздале, увидеть! Влетел бы он в ее келью ясным соколом, как бы сердце ее тогда обрадовалось, возликовало!

А что? Греха тут нет. Царь Петр, Ирод поганый, ее сам отверг. Раньше с Анькой Монс путался, а нынче, поговаривают, новую кралю себе нашел, и опять – лютеранку. Катькой ее зовут. То ли литвинка, то ли чухонка, кто ее знает? Прижил он от той крали богомерзкой двух дочек и все на рождение сына надеется!

Не видать тебе сына, аспид поганый! Один у тебя сын есть и будет, царевич Алексей Петрович, ясно солнышко, ему и престол наследовать! Жениться Петр на чухонке своей хочет – при живой-то жене!

Так, стало быть, и она, Евдокия, теперь свободна. Пора и ей снова любовь великую познать, как в старину, когда Степушка служил у трех цариц стольником. Надо бы послать к Степушке цидулку любовную, да как передать? Людей верных мало осталось, да и те – боятся. Что ж, Господь поможет и укрепит, приведет к ней друга верного, старого… Духовник ее суздальский поможет, отец Федор Пустынный! Будет и она, Евдокия, счастлива!

Глава 3. Первая любовь Степана Глебова

Первая любовь похожа на весеннее солнце – она не дышит зноем, не томит, как летнее светило, но мягкое тепло этой любви помнится всю жизнь. Так и Степан Глебов помнил о Прасковье-Евдокии долгие годы, проведенные на службе у Петра Алексеевича, которого он про себя частенько называл «царем-Иродом», а то и попросту – Петькой. Если бы Степан смог забыть об этой любви, то поднялся бы еще выше, вошел бы к царю в доверие, сделал бы блистательную армейскую карьеру. Но он не мог забыть о сосланной в Суздаль, поруганной царице, о своей Прасковьюшке, которая, отвечая на его чувства, в прежние времена рисковала высоким саном, а нынче – жизнью. Все эти годы, в походах и сражениях, да и в немногих мирных днях, Степан Глебов поддерживал связь с царицей Евдокией: получал от нее короткие, тайные цидулки, полные ласковых обращений и всепоглощающей страсти. Эти цидулки передавали сначала их общие знакомцы, тесно связанные с семьями Глебовых и Лопухиных, а потом, в бытность Евдокии в Суздале, люди Божьи, собиравшие для монастыря подаяние. Чаще всего к Глебову приходил Мишка Босо́й, юродивый богомолец.

Для Мишки не существовало запертых дверей и чужих дворов: человека Божьего по всей Руси принимали как своего. Вот он и хаживал из дома в дом, от одних добрых людей к другим. Бывал и у Лопухиных, у брата царицы-монахини Абрама Федоровича, и у царевны Марьи Алексеевны, и у царевича Алексей Петровича, и приносил суздальской узнице щедрые дары – меха да ткани. Но главной тайной его ношей были цидулки, часто – написанные хитрой цифирью. В них Евдокия просила о помощи, взывала к братьям и родственникам и народу православному, а главное, к своему несчастному сыну Алексею. Передавал юродивый и трогательные записочки инокини Елены, обращенные к майору Степану Глебову.

«Свет мой, батюшка, душа моя, радость моя! Ох, свет мой! Как мне на свете без тебя, как живой быть? Ей, ей, сокрушаюся!» – писала Евдокия, и эти трогательные, бесхитростные слова ранили Глебова в самое сердце. Он вспоминал их общую юность, московское житье-бытье, Солянку, случайные встречи, от которых потом так сладко ныло сердце, и еще – свою бытность стольником царицы Прасковьи Федоровны, тайные свидания с Евдокией и крохотную, укромную спаленку с пуховыми подушками, куда он не однажды увлекал свою любушку.

Глебов принимал Мишку Босого тайно, в своем московском доме, накрепко наказывал жене привечать странника, поить и кормить его обильно и сладко, оставлять на ночлег. Татьяне Васильевне все это очень не нравилось, она боялась гнева Петра Алексеевича, который мог сокрушить все их семейство – и Степушку, и дочерей, и ее саму. Но она привыкла во всем слушаться мужа и к тому же с первых дней их подневольного (по крайней мере, со стороны Степушки) брака понимала, что их свадьба состоялась лишь потому, что Прасковью Лопухину выдали за самого государя. Татьяна Васильевна знала свое место – невыгодное, второстепенное, уязвимое, – но на большее не претендовала, не смела. Покорно передавала мужу записочки от царицы Евдокии Федоровны, а случалось, и его цидулки к ней. И знала, всегда знала, что ей не тягаться с Евдокией – царицей московской, некрасивой, убогой и глупой в глазах царя Петра Алексеевича, но прекрасной и незабываемой для мужа чужого, ее Степушки.

Но теперь, когда царица Евдокия Федоровна стала монахиней Еленой, ненавистной государю, а Степушка продолжал тайно переписываться со своей зазнобой и принимал богомольцев да юродивых, приносивших от нее весточки, игра пошла нешуточная. И эта игра могла стоить жизни и Степану, и его нелюбимой жене, а их дочкам – свободы и состояния. Татьяна Васильевна порой видела себя и девочек (в жутких снах, от которых с криком просыпалась ночью) в сибирской ссылке или в крепости, а мужа – покорно склонившим голову на плаху. Ах, Евдокия, Евдокия, царица, своему мужу постылая, сука драная, зачем отнимаешь чужого супруга? И если бы только отнимала – ты и на саму жизнь его посягаешь… А как сбудутся страшные Татьянины сны, и погибнет Степушка в лютых мучениях?

И все же Татьяна Васильевна к Степиному гостю вышла, хоть охая и вздыхая, принесла ему сбитню горячего и пироги с рыбой да с малиной. Скоромного не вынесла: человек Божий мясной пищи без особой надобности вкушать не станет. Впрочем, такая особая надобность у Босого случалась частенько – порою до трех раз в день.

Степушка богомольца этого, посланника, не с дворней усадил, а в господской горнице, за одним столом со всем семейством. Испугалась Татьяна Васильевна: а вдруг кто из слуг на Глебовых донесет, что принимают они гостя из Суздаля да за один стол с собой и дочерьми сажают?! Но Степан жену успокоил: мол, никто не знает, кто этот богомолец да откуда, а подслушивать разговоры майора Глебова дворня побоится: рука у хозяина крепкая, спуска никому не даст. Так и уселись вечером за стол, все вместе. Потом Степушка жену с дочками спать отослал да сам с богомольцем остался.

Мишка Босой поесть любил, от пирогов с рыбой да с малиной, почитай, ничего не осталось. А что не съел, то в переметную суму положил. Запаслив был богомолец… Туда же добавил украдкой пару серебряных ложек со стола – мало ли что Божьему человеку в дороге пригодится?

Майор Глебов хмелен был, но спать не пошел, за столом с гостем засиделся. Стал про житье-бытье Евдокии расспрашивать. Как, мол, живет инокиня смиренная, Еленой называемая, не забыла ли своего Степана?

Мишка Босой рейнского вина с хозяином выпил (даром что Божий человек…), рассказывать начал.

– Почитают царицу Евдокию Федоровну в Суздале. Ни в еде, ни в питье, ни в одежде она не нуждается. На богомолье по окрестным монастырям ездит. Но верных своих друзей да помощников не забыла.

– Как так, на богомолье ездит? Разве то матушка игуменья позволяет? – усомнился Глебов.

– Матушка игуменья первая к руке царицы Евдокии Федоровны приложиться спешит. Почитают царицу в Суздале как святую и Руси заступницу…

– Царицу? – задумчиво переспросил Глебов. – Не инокиню? Разве не постригли в монахини Евдокию Федоровну?

– Постригли али нет, нам про то неведомо… – хитровато прищурился богомолец. – А ведомо то, что в молитвах Евдокию свет Федоровну поминают как царицу благочестивую московскую… Одна у нас, грешных, надежда – что царевич Алексей Петрович с Евдокией Федоровной воцарятся да царь-Ирод преставится… А солдатку его Катерину с дочками – в монастырь!

– Мечты все это пустые… – не поверил Глебов. – Крепко сидит на престоле российском царь Петр. Армия за него. Я сам – человек служивый, я про то доподлинно знаю.

– Может, солдатики и за царя-Ирода… – отрезал Мишка Босой. – А народ честной за Евдокию Федоровну с Алексей Петровичем стоит!

– Что народ? У армии – сила, она с царем в походы ходила. Солдаты да офицеры ему крепко верят…. – усомнился Глебов.

– Ты, Степан Богданович, и сам ахвицер… А Евдокии Федоровне – друг вернейший. Как так? – переспросил Мишка.

– Я Прасковьюшку, Евдокией в браке названную, с юных лет знаю… Потому и служу ей, – объяснил Глебов.

– Вот и подбей за нее солдатиков! Подсоби матушке-Руси! Чтоб старая жизнь на Русь вернулась… Нечего нам с иноземцами погаными знаться да нравы их почитать… Кровь за поганые свейские болота проливаем. Для какой такой нужды?!

– Ты, что ль, кровь проливаешь, человек Божий? – издевательски спросил Глебов.

– Солдатики проливают, жалко мне их, болезных… – тонким, скулящим голоском запричитал Мишка.

– Слышь, Мишка, я вскорости в Суздаль поеду… Рекрутов набирать… – шепотом, почти в ухо гостю, сказал Глебов, озираясь на дверь. – Ты меня к Евдокии Федоровне и введи…

– Духовник царицы, отец Федор Пустынный, поможет… Он – человек праведности великой! – пообещал Босой.

– Вот и сладили! – решил Глебов. – А теперь спать иди, богомолец!

– Что ж передать от тебя царице нашей благочестивой?

– Что скоро она старого друга увидит…

– Письмишко то напишешь?

– Напишу… С утра напишу… Прощай покуда.

Мишка Босой пошел спать в особый, отведенный ему чуланчик, а Глебов еще долго сидел за столом и думал свою тяжкую думу. Что ж, значит, судьба у него, майора, такая, за Прасковьюшку в петлю лезть да с самим царем тягаться… Смерть не страшна, муки страшны, а все ж нельзя Прасковьюшку в беде бросить. Первая любовь не забывается. Видно, любовь эта и последней у него окажется. Увидимся в Суздале, в келье ее монашеской, а там… А там – будь что будет! На миру и смерть красна…

Глава 4. Свидание в Суздале

Степан Глебов приехал в Суздаль для рекрутского набора и, возвещая о своем появлении, прислал инокине Елене щедрые дары: два меха песцовых да пару соболей, из которых она сделала себе шапку, и сорок собольих хвостов… Евдокия расстелила соболя на коленях, нежно гладила их огрубевшими пальцами, прижималась холодной щекой к бархатистому меху, пытаясь удержать, уловить его тепло. Ей казалось, что меха сохраняют тепло рук любимого Степушки, собиравшего для нее эти подарки. Инокиня улыбалась своим горячим, любовным мыслям, и у нее было блаженно-счастливое лицо – как в юности, когда они со Степушкой случайно или почти случайно сталкивались на Солянке, по дороге в храм, на утреннюю или вечернюю службу, и украдкой пожимали друг другу руки. На Евдокии было мирское платье – и настроение ее посетило мирское, почти праздничное.

Такой царицу увидела инокиня Маремьяна, прислуживавшая Евдокии, иссохшая, седенькая старушка, строгая и суровая. Евдокию она, однако, почитала, видела в ней не смиренную монахиню, а подлинную московскую царицу, почти святую. И у этой святой должно было быть приличествующее случаю и страданиям просветленно-мученическое лицо. Но сейчас Евдокия выглядела легкомысленно-счастливой, и это выражение мирского счастья, застывшее на лице царицы, несказанно обеспокоило Маремьяну.

– Почто улыбаешься, матушка Евдокия Федоровна? – строго спросила старица. – Вижу, мысли у тебя греховные, бабьи…

– И верно, бабьи… – тихо рассмеялась Евдокия. – Милого друга вспоминаю – словно перед собой вижу…

– Ах, матушка, быть беде! – запричитала Маремьяна. – Для чего ты монашеское платье сняла и в суетный наряд обрядилась? Коли узнает кто, как быть? И мысли у тебя греховные… В святых стенах да о земном счастье думать – как можно?

– Не могу я иначе… – с тихим вздохом сказала Евдокия. – Каждый день я о нем думаю…

– О ком это – о нем, матушка?

– Об ангеле моем, Степушке… Скоро и сам сюда явится… Жду я его… Жду мое ясно солнышко в темнице этой постылой…

– В темнице? – ужаснулась Маремьяна. – Это ты, матушка, о монастыре святом такое говоришь? Бога побойся!

– Господь меня простит! – уверенно сказала Евдокия. – Он прощает тех, кто любит… А я сильно люблю.

– Что ж ты такое говоришь, матушка? Тебя русский народ святой почитает, а ты в стенах монастырских полюбовника ждешь? Не введу я его к тебе – так и знай!

– Велика беда… – рассмеялась Евдокия. – Ты не введешь, другой введет.

– Кто ж это такой, другой? Не знаю я таких нечестивцев! – отрезала Маремьяна.

– Духовник мой, отец Федор Пустынный, Степушку ко мне и введет! – уверенно сказала Евдокия и прижала подаренные меха к лицу. Как мягко и нежно касались они ее щек и губ, словно руки любимого.

– Не введет к тебе отец Федор полюбовника, не бывать тому! – возвысила голос Маремьяна.

Но Степан Глебов пришел к Евдокии – и не единожды. Вводил его к Евдокии отец Федор Пустынный – для укрепления духа царицы-матушки, которая, как верили многие в Суздале, непременно восстанет против царя-Ирода вместе со своим сыном Алексеем. Екатерину, новую жену Петра, в Суздале не считали царицей. Подлинная царица была здесь, с ними, и дух ее следовало укрепить – пусть даже и тайными встречами с полюбовником.

Когда к Евдокии приходил Глебов, старицу Маремьяну отправляли кроить телогреи для царицы или читать молитвы за ее здравие. Евдокия была сама не своя от счастья: Степушка здесь, с ней рядом, и не украдкой, как в старые времена, в покоях царицы Прасковьи Федоровны, а почти не таясь. Встречи с Глебовым придали Евдокии твердости. Теперь она часто говорила старице Маремьяне да другой своей наперснице, монахине Каптелине: «Все наше государево, и государь за мать свою что воздал стрельцам, ведь вы знаете; а сын мой из пеленок вывалился».

Евдокия без всякого стеснения пользовалась именем своего несчастного сына, веря, что он отомстит за нее Петру. А между тем Алексей Петрович лишь смутно представлял себе тайные планы матери, и не внезапная смерть отца мерещилась ему в дерзновенных помыслах, а лишь тихая и спокойная жизнь где-нибудь вдали от двора и отцовских забот, в деревеньке своей Рождествено. Алексей Петрович был тих духом и нравом, но Евдокия решала и за него, и за Глебова. Попранной, поруганной женщине хотелось мести. Упрямая и жадная ненависть трепетала в ней, и она бестрепетной рукой вела своего любовника на плаху, а сына в крепость или на смерть. К Евдокии в Суздаль приезжали разные люди, противники новых порядков, шушукались с ней по углам, говорили о скорой перемене власти. Царица часто выезжала на богомолье в окрестные храмы и монастыри и привлекала к себе сторонников.

В утренних сумерках, уходя от Евдокии, Глебов растерянно шептал молитвы Христу-заступнику, ангелу-хранителю и Богородице и думал о том, что поневоле стал заговорщиком. Лаская царицу в ее келье, он слушал упрямый, исполненный гнева и жажды мести шепот Евдокии. Она призывала все мыслимые и немыслимые несчастья на голову царя Петра и его полюбовницы-чухонки, солдатки Катерины, и на их дочерей Аньку с Лизкой. Говорила о том, что сын отомстит за мать, подымет против царя-Ирода своих сторонников, и даже предлагала Глебову поднять против царя собранных майором в Суздале рекрутов. Глебов полагал, что его Прасковьюшка бредит. Он внушал любовнице, что несказанно трудно тягаться с Государем, победившим самого свейского короля Карла XII. Но несгибаемая Евдокия этому не верила и тайно совещалась с разными людьми – посланниками от родовитых боярских семей, которых приводил к ней Федор Пустынный, монахами и богомольцами, со всяким пришлым и беглым людом. Все они клялись постоять за царицу, и Глебов нехотя присоединял свой голос к их голосам.

Однажды ночью, после жадных и быстрых ласк, слов любви, обращенных к нему, и проклятий в адрес Петра Алексеевича, Глебов сказал любовнице:

– Под топор подведешь меня, Прасковьюшка… А прежде – на дыбу князь-папе Ромодановскому, на муки лютые… Упряма ты, знаю, но царь упрямей тебя!

Евдокия жадно прильнула к Глебову, зашептала ему на ухо:

– Не бойся, ангел мой, светик мой ясный, яхонт мой драгоценный! За нас Русь святая!

– Где ж тут святость, Прасковьюшка, когда ты не только ему самому, а его детям погибели желаешь? Нешто это по-христиански?

– Дети царя-Ирода греховны! Яблоко от яблони недалеко падает… – яростно прошептала Евдокия.

– А ежели он так о твоем сыне подумает? Ты на его детей смерть кличешь, а государь на твоего сына погибель призовет… – предположил Глебов.

– Не посмеет он Алешеньку обидеть… Алешенька – и его сын…

– Слыхал я, Прасковья, что царевича при дворе твоим щенком кличут. И редко – сыном царевым. Словно подозревает государь что…

– Подозревает? – губы Евдокии исказила полуухмылка. – Пущай подозревает! А может, и не его Алешенька сын, а твой?

– Мой? – охнул Глебов, вырвавшись из жарких, обнимающих рук Евдокии. – Быть того не могет… Когда мы с тобой снова повстречались, ты уж Алексеем брюхата была…

– По числам выходит, что царев мой Алешенька, а по духу – твой! – призналась Евдокия, прижимаясь к горячей, родной спине возлюбленного.

– Как так, по духу? – не поверил Глебов.

– Все время я, Степушка, тебя представляла, когда с царем была. О тебе думала, даже когда с ним на супружеском ложе лежала… Представляла, что это не он, а ты со мной. Стало быть, по духу ты – отец Алешеньки, а по крови – царь-Ирод!

От этих признаний Глебову стало жутко. Он зажал Евдокии рот.

– Молчи, Прасковья, молчи! – зашептал он. – Не ровен час, кто услышит. И у стен уши есть.

– Здесь все за нас! – попыталась успокоить Глебова Евдокия. – Мы с тобой Русь взбунтуем, Алешеньку на царский престол возведем и сами в чести будем. А царю-Ироду с полюбовницей его чухонкой да с девками-выблядками – смерть!

– А если не им, если нам? – Глебов до конца понял, как тверда воля Евдокии. Тверже, чем его собственная. И почти такая же стальная, как у Петра. Понял, и стало не по себе. Но он уже слишком далеко зашел, придется идти до конца.

– Не нам, им! Верь мне, так и будет! – не таясь, почти громко, воскликнула Евдокия. – Сын мой за меня отомстит!

Над Суздалем плыла ночь – черная, глухая, полная тайн, заговоров, лютой ненависти и обиды. Оскорбленная Евдокия страстно желала смерти и мук не только Петру, но и его новой жене и дочерям. И, чувствуя эту ненависть, не спала новая жена царя, Марта-Екатерина. Поднималась с супружеского ложа и долго стояла у дворцового окна, вглядываясь в белесую питербурхскую ночь и повторяя слова молитв – и католических, и лютеранских, и православных. Екатерина вспоминала давнее мариенбургское видение – женщину в черном, монахиню или царицу, смотревшую на нее, как, должно быть, смотрела отвергнутая Астинь на новую жену Артаксеркса, Эсфирь. От этой ненависти Екатерине становилось холодно и жутко. И она часто шептала себе ночами: «Или я, или она… Или ее сын, или мои дети… Кому-то из нас не жить…» И пока Екатерина даже не представляла себе, как недалеки ее слова от близкого и кровавого будущего.

Глава 5. Русская Роксолана

Верный слуга Рустем не оставил свою госпожу. Он поехал вслед за ней в далекий и туманный северный город, словно сотканный из серебристо-белой пелены. Даже ночи здесь часто бывали не черными, как смоль, а белесыми, словно утренние облака. От реки и земли тянуло холодом, и недавно возведенные дома и храмы тонули в сказочном, неправдоподобном мареве. Все в этом городе удивляло Рустема – и то, что он стоял не около воды, как столица Оттоманской Порты великий Истанбул, а буквально на воде, на небольших островках, соединенных мостами. Дели Петро называл этот странный город Парадизом, райской обителью, а жители, как и рабочие, согнанные на верфь, каждый день боялись наводнения. Даже смелый Рустем боялся, но понимал: главное – спасение госпожи. Для того он и рядом с ней, чтобы не позволить стальным, жестоким водам реки, которую гяуры называли Невой, поглотить царицу. Он здесь, чтобы защищать ее не только от природы, но и от врагов, а злодеев, злоумышлявших на государыню, и в Петровом Парадизе, и особенно в главной столице русских – Москве, было немало. Во дворце не то что в лагере русской армии на Пруте, здесь не так безоговорочно уважали Екатерину. Здесь не называли ее спасительницей армии, а лишь порой злобно или едко посмеивались над чухонской «портомоей», ставшей русской царицей. Рустем очень удивлялся этим сплетням и однажды даже спросил у Екатерины, правда ли то, что она в походах стирала белье солдатам.

Екатерина рассмеялась, но как-то устало: должно быть, она уже не раз слышала эти пустые враки и даже отчасти смирилась с ними. Рустему госпожа объяснила, что в юности была воспитанницей священника-вероучителя, иначе говоря – имама, из далекого города Мариенбурга, и что попала вместе с этим священником и его семьей в русский плен, когда город взяли войска Дели Петро. Что в плену она сначала жила в дому у старого военачальника Шереметева, экономкой, то есть домоправительницей, потом попала к светлейшему князю Меншикову, который, увы, обошелся с ней недостойно, но она ему это простила. А потом стала царской лекаркой – то есть смиряла гневные припадки Дели Петро, и за это царь полюбил ее и взял в жены.

Рустем слушал-слушал, а потом сказал госпоже, что она – вторая Роксолана.

– Кто такая Роксолана? – спросила Екатерина, и так заинтересовалась, что даже чашечку с кофием отставила. Вся так и подалась навстречу Рустему, ожидая продолжения рассказа. Юный татарин неторопливо отстегнул саблю и сел у ее ног, на мягкий многоцветный ковер. Персидские ковры, бесспорно, лучше, но и гяуры умеют украшать свои дворцы. Особенно князь Меншиков, почтенный эфенди. У него во дворце такая роскошь, что царская резиденция выглядит по сравнению с ним маленьким, скромным домишком. Видно, Меншиков богаче самого Дели Петро. Потому-то русский царь то и дело ездит к нему то ужинать, то обедать, а то и праздники во дворце своего визиря устраивает. Странное дело! Ни в благословенном Крымском ханстве, ни в Оттоманской Порте такого не бывает. Как может визирь стать богаче самого султана? А Дели Петро – странный царь. Роскошь ему будто совсем и не нужна. Сам вытачивает лампы из слоновой кости, словно простой ремесленник. Сам зубы дерет, словно обычный лекарь. И даже топором на корабельной верфи орудует… Чудеса да и только!

– Так кто же такая Роксолана? – снова спросила Екатерина.

Рустем уселся поудобнее, скрестив ноги, и стал рассказывать. Красиво, цветисто, как певец-шаир при ханском дворе. В дворцовые окна вплывал вечер, искажая очертания вещей, все вокруг становилось зыбким, таинственным, и пряно, тягуче лилась речь Рустема.

– Роксолана была великой царицей, госпожа, и жила она почти два века назад. Так я читал в старинных книгах…

– Читал в старинных книгах? – изумилась Екатерина. – Вот уж не знала, что ты умеешь читать! Ты, сын простого кочевника…

– Я никогда не говорил, что я сын пастуха, моя госпожа, – с достоинством ответил юноша. – Мой отец – тысячник у нашего владыки хана, мои старшие братья – сотники! Да, я простой нукер, но только потому, что это был мой первый поход. И учился я не только владеть луком и саблей, но и читать на языке Пророка, а еще – на языке московитов… Так я рассказывал тебе о Хасеки Хюррем Султан, известной в вашем краю как Роксолана. Она правила Оттоманской Портой наравне с самим султаном Сулейманом, да благословит Аллах его память! В Блистательной Порте ни до, ни после нее не бывало такого, чтобы женщина правила наравне с мужчиной, но Роксолана так влюбила в себя султана Сулеймана, что он позволял ей все. Она выезжала из дворца Топкапы на праздники и охоту, а гяурские живописцы даже писали с нее портреты…

– Портреты? – переспросила Екатерина. – Разве турецким женщинам дозволено открывать лица перед посторонними мужчинами?

– Никому это не было дозволено, кроме Роксоланы, – объяснил Рустем. – Она очаровала великого султана не только своей красотой, но и умом, и стала его соправительницей. А родом она была из гяурских стран, как ты. Из Украйны, которую мы, татары, часто грабим, ибо жители ее часто беззащитны. У них есть смелые мужи, казаки, но эти отважные воины не всегда успевают дать нам отпор. И тогда мы сжигаем села и уводим в плен жителей, а потом продаем их турецким купцам… И детей, и женщин, и тех мужчин, которые не осмелятся скрестить с нами оружие и отдадутся в плен. Таково право сильного. Вот и Роксолана сначала была рабыней, пленницей, почти как ты…

– Я знаю край, о котором ты говоришь… – задумчиво сказала Екатерина. – Мой державный супруг воевал там, когда армия Карла XII вторглась в эти земли. Украйна, Малороссия… Мой отец, Самойло Скавронский, был родом откуда-то из этих мест. Но он служил литовскому гетману Сапеге. Мои родители умерли, когда я была совсем маленькой. Нас с братьями и сестрами взяли по своим домам добрые люди. Я попала к мариенбургскому пастору Глюку. Значит, я и вправду новая Роксолана… Скажи, она была хороша?

– Она была прекрасна, как и ты, госпожа! – восхищенно воскликнул Рустем. – И сначала она попала не в гарем самого султана, а лишь в дом великого визиря Ибрагима. Но Ибрагим не справился с украинской рабыней и отдал ее султану Сулейману.

– И со мной было так… – грустно согласилась Екатерина. – Я стала военной добычей, как и она. И недолго пробыла в доме у великого визиря – то бишь князя Меншикова. А потом меня заметил государь Петр Алексеевич.

– Я долго думал о твоей судьбе, госпожа… – продолжил свою речь Рустем. – И боюсь, что тебя, как и Роксолану, ожидает самое страшное…

– Но самое страшное я уже пережила! – воскликнула Екатерина. – Плен, рабство, позор…

– У тебя две луноликие дочери, госпожа… Нескольких детей ты потеряла… Но недавно родился сын, наследник…

Екатерина испуганно вскочила с кресла и подошла к двери, из-за которой доносилось тихое пение няньки, убаюкивавшей ее долгожданного сына, маленького Петрушу. Взялась было за ручку двери, хотела войти туда, но Рустем остановил ее и снова усадил в кресло:

– С твоим сыном все хорошо, госпожа. Но у него есть враги. Как и у тебя. И главный твой враг – отвергнутая жена Дели Петро. У Роксоланы тоже был такой враг. Первая жена Сулеймана – Махидевран. И ее сын Мустафа.

– Я слыхала, что в Турции есть страшный закон, по которому пришедший к власти принц убивает своих братьев? – тихо, с ужасом и отвращением, спросила Екатерина.

– Это закон Фатиха, госпожа…

– Но у нас в России такого варварского закона, слава Богу, нет! Даже если наследником станет старший сын Петра Алексеевича, он не убьет моих детей! Братья будут помогать друг другу – Алексей, сын Евдокии, и мой Петруша… Алексей может быть регентом при малолетнем Петре Петровиче.

– Это сладкие сказки, госпожа! – на лице Рустема отразилось волнение и смятение. – Боюсь, что тебе, как и Роксолане, придется выбирать: или жизнь твоих детей, или жизнь старшего сына Дели Петро…

– Нет! – закричала Екатерина, вскакивая на ноги. – Нет! Господь Всемогущий избавит меня от такого страшного выбора!

Она осенила себя крестным знамением и упала на колени перед иконой Богоматери, висевшей в красном углу. За эти годы она научилась молиться, как русские. Но в самые тяжелые минуты с губ все равно срывались латинские молитвы, которым когда-то учила ее мать. Вот и сейчас она зашептала перед православным образом католическую молитву, обращенную к Богородице. Впрочем, какая разница? Бог един.

– Молись, госпожа, молись… – удрученно сказал Рустем. – Может, твой Бог избавит тебя, и тебе не придется выбирать. Но Роксолане пришлось. Она выбрала своих детей. В гневе султан Сулейман убил старшего сына, Мустафу, рожденного от Махидевран. Владыка поверил, что шах-заде[75] был в заговоре против него. Роксолана не заступилась за старшего шах-заде. И после смерти Сулеймана править стал ее средний сын Селим.

– А другие ее сыновья? – спросила Екатерина, поднимаясь с колен.

– Султан Сулейман приказал убить младшего сына от Роксоланы, Баязида. Он боялся, что младший шах-заде тоже в заговоре против него. А старший шах-заде Абдаллах умер своей смертью… Он, говорят, был очень хилым. Роксолана не простила Сулейману смерти своего любимца Баязида и возглавила заговор против мужа.

– Заговор? И султан приказал казнить ее?

– Он приказал казнить всех заговорщиков, кроме нее. А ее помиловал. Он очень ее любил. Дели Петро тоже очень любит тебя, госпожа. Он никогда не подымет на тебя руку…

– Но я не намерена вступать в заговор против государя! – оскорбленно воскликнула Екатерина. – Я люблю Петра Алексеевича.

– Главное для женщины – дети… – ответил на это Рустем. – А кто знает, какая судьба ждет твоих детей? Сын отвергнутой царицы – враг тебе и твоим детям. За ним стоят большие люди. Они оскорбляют тебя поносными словами, я сам слышал…

– Господь поможет! – серьезно и торжественно сказала Екатерина. – Даст Бог, мне не придется выбирать. Царевич Алексей Петрович – мой крестный отец. Мне жаль его…

– Роксолане тоже было жаль шах-заде Мустафу… – пожал плечами Рустем. – Молись, госпожа, молись, может, твой Бог рассудит по-иному!.. Роксолана взяла жизнь Мустафы, но за это Аллах отнял жизнь ее любимого сына Баязида. Если ты возьмешь жизнь старшего шах-заде, Аллах возьмет жизнь твоего ребенка… Кровь за кровь, человек за человека…

– Я не возьму жизнь царевича Алексея. Богом клянусь! – Екатерина снова осенила себя крестным знамением и вернулась в кресло, к недопитому кофе. Попыталась взять в руки хрупкую фарфоровую чашечку на блюдечке, но пальцы ее дрожали. Чашечка выскользнула из рук, разбилась. Горячий кофе потек на руки, на платье. И Екатерине на мгновение показалось, что это течет чужая кровь.

Она вскочила, вскрикнула, схватила лежавшую на столике салфетку, стала лихорадочно оттирать руки. Получалось плохо. Тогда она села прямо на ковер и горько заплакала.

Рустем задумчиво и грустно смотрел на нее. Он думал о том, что у московитов нет закона Фатиха, но законы судьбы неисповедимы. Кто знает, какой выбор сделает новая Роксолана, его госпожа?! Темны пути человека на лугах Господних… Грешен и слаб Адам, созданный Аллахом из глины!

Глава 6. Вечные спутники Петра

– Человек грешен и слаб, Господь, наш Пастырь, ведет его по путям жизни! – философствовал, развалившись на сиденье возка, подбегавшего к Нарвской заставе близ северной столицы московитов, Санкт-Питербурха, Ханс Хольмстрем. Дабы скрыть свою внешность в городе, где многие помнили пленного шведа как учителя фехтования гвардейских офицеров, он сбрил молодецкие усы, коротко остриг волосы, натянул на голову скромный серенький паричок, на нос водрузил очки с толстыми стеклами и облачился в сутану лютеранского пастора. По документам, выправленным у надежных людей в Риге, он теперь значился преподобным отцом Брумбером, следующим в Питербурх окормлять многочисленную паству из тамошних немцев да голландцев. В последние дни, чтобы войти в роль подобно заправскому актеру, он усердно читал богословские трактаты и беседовал с Йоханом Крузе исключительно на духовные темы. Йохану была уготована скромная роль пасторского слуги, а фамилия у него в бумагах значилась и вовсе ничтожная – Мюллер. Иметь фамилию Мюллер в Германии – все равно что и не иметь никакой, там этих мюллеров пруд пруди!

– Значит, именно Отец небесный привел нас связать королевского казначея и обчистить денежный сундук в доме нашего бедного короля Карла в Бендерах? – не без иронии спросил Йохан. Изрядные остатки золота, взятого двумя отправлявшимися в погоню за царем московитов офицерами «в долг» у шведской короны, еще болтались у них в кошельках.

– На все воля Божья, сын мой Мюллер! – с постным видом заявил Хольмстрем.

– Интересно, не святой отец не Брумбер, а есть ли Его воля на то, чтобы мы настигли и убили царя московитов Петра? – мрачновато спросил Йохан. – Убили, как мы обещали королю Карлу и самим себе… Мы преследовали его и в Польше, и в Ингерманландии, и в Риге. Нигде удача не улыбнулась нам, Петр всегда в окружении своего войска и верных людей. Порой мне кажется, Ханс, что наша клятва стала проклятием. Помнишь старую легенду о Летучем Голландце, дружище? Так вот, мы с тобой стали парочкой «летучих шведов», обреченных вечно повторять пути царя Петра…

– Летучие шведы – это звучит! – оживился Хольмстрем. – Хорошо сказано, сын мой Мюллер, я возведу тебя в причетники. Долговязый московит рано или поздно сдохнет, у него уже сейчас рожа ходячего покойника! Не мы, так он сам угробит себя государственными заботами и многолетним отсутствием отдыха… Но я так просто не отступаюсь от своей клятвы!

– Я тоже, – согласился Йохан. – Значит, наш путь будет продолжаться и продолжаться, пока Петр не умрет сам или нам не представится удобный случай подобраться к нему на длину клинка! Меня, честно говоря, не радует только одно. На этом пути мне предстоит еще много раз увидеть Марту в качестве его жены и царицы. И даже когда, по воле Божьей, царя Петра не станет среди живых, она не станет моей.

– А ты что думал, сын мой? Конечно, она не захочет променять трон русской царицы на твою жесткую лежанку… Больно ты ей теперь нужен!

– Дело не в этом. Скорее в том, что такая, какой она стала, она уже мне не нужна…

Глава 7. Розыск в Покровском монастыре

Капитан-поручик лейб-гвардии Преображенского полка Григорий Скорняков-Писарев считал Суздальское дело редкой возможностью выдвинуться, сделать наконец блестящую придворную карьеру. До того счастливого мгновения, когда государь Петр Алексеевич приказал капитан-поручику немедленно отправляться в Суздальский Покровский монастырь, где была заточена и пострижена в монахини бывшая царица Евдокия Федоровна, эта карьера как-то не особенно складывалась. На Северной войне Скорняков-Писарев лихо штурмовал крепости, отличился при Полтаве, а до того, как попасть на театр Марсовых игрищ, по приказу Петра изучал в Германии механику и инженерное дело. Но все эти несомненные заслуги все же не позволили Скорнякову-Писареву войти в тесный круг «птенцов гнезда Петрова». Капитан-поручик, конечно, тоже был петровым птенцом, но уж очень скромным и неприметным, чем-то вроде воробья. А хотелось ему быть ясным соколом и так расправить мощные крылья, чтобы Шафиров с Меншиковым позавидовали. Поэтому, когда однажды, в самом начале февраля 1718 года, Петр Алексеевич призвал Скорнякова-Писарева к себе и дал ему тайное поручение, капитан-поручик подумал – вот он, настал наконец его звездный час!

Поручение, правда, оказалось двусмысленным, и многие из тех, кто считал себя благородными, от такого поручения бы и вовсе отказались, ибо направлено оно было против слабой женщины. Но Скорняков-Писарев такими сантиментами себя обременять не стал – мол, дело мое служивое, не мне с царем пререкаться. А велел капитан-поручику государь «Ехать в Суздаль, и там в кельях бывшей жены моей и ея фаворитов осмотреть письма, и ежели найдутся подозрительные, то по тем письмам, у кого их вынул, взять за арест и привесть с собою купно с письмами, оставя караул у ворот».

Сын низложенной царицы, Алексей Петрович, 3 февраля 1718 года принародно отрекся от отцовского наследства в Столовой палате Кремлевского дворца. Старший сын Петра уступил все права младшему – рожденному Екатериной Алексеевной Петру Петровичу. Этому отречению предшествовало бегство Алексея за границу, под защиту родственника покойной супруги царевича – императора Священной Римской империи германской нации Карла V. Алексей Петрович мечтал о тихой, частной жизни рядом с любовницей – бывшей дворовой девкой Ефросиньей, на которой страстно хотел жениться. Отправляясь под защиту родственника недавно умершей жены, Шарлотты-Софии Вольфенбюттельской, царевич взял с собой возлюбленную. Птенцам Петрова гнезда – графу Петру Андреевичу Толстому да Александру Ивановичу Румянцеву – удалось с помощью липкой паутины лжи вернуть царевича в Россию. Здесь отец сначала пообещал ему полное прощение, затем заставил отречься от наследства и начал против Алексея процесс. Петр был уверен, что царевич злоумышлял на него вместе с матерью, заключенной в Суздале Евдокией. Для этого в Покровский монастырь и отправили, в чрезвычайной спешности и горячке, Григория Скорнякова-Писарева.

Капитан-поручик прибыл в монастырь внезапно – свалился инокине Елене, низложенной царице, как снег на голову. Она и оторопела – как стояла посреди кельи, так и застыла, слова не вымолвила, только побледнела страшно. Была она не в монашеской одежде, а в мирском платье, в телогрее да повойнике. Скорняков-Писарев приказал прибывшим с ним гвардейцам перетряхнуть царицыны сундуки, коих в келье было немало.

– Ох, батюшки, что ж это деется, что ж вы, ироды, чужие сундуки ворошите? Впору ли мужикам в бабьем платье рыться? – завопила прибежавшая на шум старица Маремьяна.

– Откуда у инокини столь много платья, что столько сундуков для него понадобилось? – рыкнул на старицу капитан-поручик и велел гвардейцам вскрывать сундуки.

Евдокия молчала. В лице – ни кровинки, но глаза смотрят гордо, властно. Не сломит ее царь-Ирод, куда ему!

В первом же открытом сундуке оказались меха да ткани – щедрые дары Евдокии Федоровне от родовитых бояр да богомольцев.

– Ишь ты, инокиня смиренная, а вся в мехах, шелках да бархате! – хмыкнул на Евдокию капитан-поручик. – Откуда столько насобирала, говори.

– Ты меня не совести, холоп! – сдвинув брови, сказала Евдокия. – Я – царица московская, а не солдатка какая. Меха да бархаты мне по сану положены.

– Царица? – переспросил Скорняков-Писарев. – Какая ты царица? Наша царица – Екатерина Алексеевна, государева супруга любимая. А ты – монахиня, вот и живи смиренно, как монахине подобает.

– Святая она, святая! – запричитала из своего угла Маремьяна.

– Святая, говоришь? – не поверил капитан-поручик. – А я слыхал, что мужчина к вашей святой по ночам захаживает. Кто он такой, я быстро узнаю.

– Ко мне приходят слуги мои верные! – отрезала Евдокия. – И не тебе, холоп, о них судить!

– Так, значит? – угрожающе переспросил Скорняков-Писарев. – А ну, ребята, тряхните-ка ее бабьи тряпки! Может, письмишки какие найдете…

Евдокия побледнела еще больше и закрыла лицо руками. Скорняков-Писарев довольно подумал: «Горячо…» – и велел гвардейцам тщательно осмотреть содержимое сундуков.

– Кажись, нашел, господин капитан-поручик, – сказал бойкий молодой сержант. – Бумаги какие-то… Обрывки…

– Не трожь! Не смей! – вдруг истошно завопила Евдокия и бросилась к сержанту, пытаясь вырвать из его рук клочок бумаги. Ее оттащили. На всякий случай схватили за руки и старицу Маремьяну, которая, впрочем, только горько причитала, но никак не мешала обыску.

Сержант, обнаруживший бумаги, посмотрел на Евдокию с некоторым сочувствием. Ему было стыдно рыться в бабьих тряпках, но кто пойдет против приказа? Впрочем, солдат ждет приказа поражать неприятеля, свершать подвиги за царя и отечество, со шведами биться или, скажем, с турками… А тут – две женщины, одна стоит белее полотна, друга вопит протяжно, ну как с ними быть? Глядишь, вздернет князь-папа Ромодановский обеих на дыбу и не поглядит, что одна из них – бывшая царица…

Скорняков-Писарев быстро взял из рук сержанта обрывки писем и стал читать.

На одной из бумаг значилось: «Человек ты еще молодой. Первое искуси себя в поте, в терпении, в послушании, воздержании брашна и пития. А и здесь тебе монастырь. А как придешь достойных лет, в то время исправится твое обещание».

Капитан-поручик ткнул бумагу в лицо Евдокии, угрожающе спросил:

– От кого сия цидулка, инокиня?

– Челобитная это… – недрогнувшим голосом ответила Евдокия. – Мужик один к нам в монастырь приходил, хотел в монахи постричься. Ему не разрешили. Мол, молод еще.

– Куда приходил? В бабью обитель? С вами хотел в монашестве жить? – смачно хохотнул Скорняков-Писарев, а молоденький сержант скабрезно захихикал.

– Инокиня Елена верно говорит… – тоненьким голоском запричитала Маремьяна. – Был парень молодой, постричься хотел в Суздале, да не у нас, в монастыре соседнем…

– А как его челобитная у вас в сундуке оказалась? – не поверил Скорняков-Писарев.

– Случаем, батюшка, – слезно запела Маремьяна. – Видно, кто-то из служителей монастырских к нам ее в сундук обронил. А кто – мы доподлинно не знаем.

– Да так хитро обронил, что под бабьими юбками спрятал… – едко заметил капитан-поручик. – Ври, старица, да не завирайся. А то Царствия Небесного не увидишь. Про царевича Алексей Петровича эта бумага писана. Сведали вы, что царевича государь Петр Алексеевич в монахи постричь хотел, вот и советуете…

– Челобитная это, – упрямо повторила Евдокия, до боли закусив губы. – Челобитная…

– Повинись, матушка! – шепнул Евдокии пожилой солдат. – Глядишь, и помилует тебя государь-батюшка!

– Завали хлебало, советчик! – рыкнул Скорняков-Писарев. – Как дам по сопатке!..

Евдокия молчала.

Скорняков-Писарев лично заглянул еще в один сундук и обнаружил там обрывок письма следующего содержания: «Доношу вам подлинно: государя-царевича Алексея Петровича в Москве в скорех числах ожидают; есть подлинные письма; а при нем, государе-царевиче, будет же Петр Андреевич Толстой. Доложите, где знаете. Именно ожидают. Приказано его государя-царевича хоромы устраивать имянно. Государь будет. А как его Государя Бог принесет в Москву, писать буду имянно и немедленно. Пишите ко мне. Матушка Ирина Афонасьевна в добром здоровии. 17 января 1718 г.».

– Ну а сие что обозначает? – рявкнул Скорняков-Писарев. – Снова челобитная?

Евдокия, сжав губы, молчала.

– Ах ты, болезная… – тихо сказал все тот же пожилой солдат. – Повинись, напиши государю моление слезное, он простит…

– За что простит? – сорвалась Евдокия. – За что царю-Ироду меня прощать? Я – московская царица законная, не то что девка его чухонская! Мне и сыну моему – почет и уважение!

– Ты монахиня, а не царица московская! – рявкнул на нее Скорняков-Писарев. – Твое дело Богу молиться, а не в мирском платье ходить! Про все государю доложу… А вас всех в Москву – на розыск – отвезти велено.

– Не погуби, батюшка, не вези нас в застенок! – истошно завопила старица Маремьяна, падая капитан-поручику в ноги.

– Молчи, Маремьяна, стыдно! – приказала ей Евдокия. – Я – царица московская, царицей и умру.

– Ох, упрямая баба… – вздохнул пожилой солдат.

– Не баба, царица! Умрет, а от звания своего не отречется! – с оттенком крамольного восхищения добавил юный сержант, обнаружив опасный ход мысли.

– Молчать, не рассуждать, а не то рыло расшибу!!! А по тебе, недоросль, вовсе князь-папа слезами исходит! – прикрикнул на них Скорняков-Писарев и отправился в Благовещенскую надвратную церковь, примыкавшую к кельям Евдокии. С двумя арестованными женщинами он оставил караул.

Как только капитан-поручик вышел, грохоча сапогами, Евдокия почти без чувств упала на руки молоденькому сержанту. Солдаты усадили царственную монахиню на лавку, поднесли ей воды.

Маремьяна выла от страха, сидя прямо на полу.

Скорняков-Писарев вернулся быстро. В церкви, на жертвеннике, в алтаре, он обнаружил таблицу, в которой инокиня Елена поминалась «благочестивейшей великой государыней Евдокией Федоровной».

Больше с арестанткой капитан-поручик вести разговоры не стал. Вины ее были почти доказаны. Посадил Евдокию с Маремьяной под крепкий караул, а сам стал в приказной избе монастыря допрашивать других монахинь – и прежде всех Каптелину, кроившую для царицы телогреи. Каптелина, перепуганная до смерти, запираться не стала. Рассказала, давясь обморочной икотой и слезами, что к инокине Елене по ночам хаживал человек богатый, из древнего роду, именем Степан Богданов Глебов. А водил его к царице духовник ее, отец Федор Пустынный. О чем инокиня Елена с Глебовым по ночам говорила, Каптелина доподлинно не знает, а с сыном своим, Алексей Петровичем, да с царевной Марьей Алексевной Евдокия Федоровна сносилась через богомольцев.

– Каких таких богомольцев? – прикрикнул на Каптелину Скорняков-Писарев. – Рассказывай, жаба, а не то с князь-папой спознаешься! Он знаешь какой до вашего бабьего рода ласковый!

Он сидел за столом, развалясь в широком кресле, за которым сиживал сам ростовский епископ Досифей, и слушал причитания Каптелины.

Монахиня еле на ногах держалась. Глаза у нее поминутно закатывались, и она все норовила упасть в бесчувствии, но руки стоявших за спиной солдат крепко держали ее за шиворот.

Капитан-поручик, дабы несколько оживить допрашиваемую, поднялся и надавал ей звонких оплеух по щекам. Монахиня послушно захлопала глазками, утвердилась на ногах, снова заговорила – быстро и испуганно:

– Мишка Босой, что по богатым дворам ходит, подаяние для монастыря собирает… Он и ходил – и к Степану Богданову сыну Глебову, и к Абраму Федоровичу Лопухину, царицыному брату, и к царевичу Алексей Петровичу, и к царевне Марье Алексеевне…

– С чем ходил, глупая?

– Не знаю, батюшка, ничего не знаю… – завыла Каптелина. – Про то его допрашивай, не меня…

– Кто еще из лиц духовного звания помогал бывшей царице? – продолжал допрашивать капитан-поручик.

Каптелина сначала запиралась, но потом, под угрозой побоев, рассказала, что инокине Елене помогали духовник ее, ключарь Покровского монастыря отец Федор Пустынный, ризничий Петр, да и сам епископ ростовский Досифей.

– Чего сии подлые людишки хотели? – сурово спросил Скорняков-Писарев. – Смерти государя?

– Что ты, батюшка, мы государю Петру Алексеевичу – верные слуги! – запричитала Каптелина. – Инокиня наша Елена скучала больно по сыну своему Алексею Петровичу, да по брату своему Абраму Федоровичу, да по родственникам своим иным и друзьям верным… Вот Мишка Босой им весточки от нее и передавал. А что она с полюбовником спуталась – так то дело слабое, бабье…

– Слабость то или измена – государю решать! – отрезал капитан-поручик. – Собирайся, с нами в Москву, на розыск, поедешь…

– Не надо на розыск, батюшка! – Каптелина упала капитан-поручику в ноги. – Я тебе, почитай, все рассказала…

– Под арест ее покамест! – приказал Скорняков-Писарев и отправился к царице.

Евдокия сидела на лавке, отстраненная и спокойная. Ничто, казалось, не могло поколебать ее решимости.

«Смелая баба! Ничто ее не берет!» – с невольным уважением подумал Скорняков-Писарев.

Зато старица Маремьяна, почитай, сразу же привычно бухнулась к нему в ноги и стала молить о пощаде.

– Говори, инокиня Елена, – приказал капитан-поручик, – сама ты против государя злоумышляла или вкупе с царевичем Алексей Петровичем?

– Сама… – тихо, бесцветно ответила царица. – Сама… Сын мой не знал ничего. Меня одну и судите.

– Правду говоришь? – не поверил капитан-поручик. – Богом клянись, душа богопротивная!

Евдокия подошла к образам, трижды истово перекрестилась, повторила:

– На мне вина, не на царевиче. Это я царю-Ироду и его чухонке погибели желала. И выблядкам их…

– Смотри какая железная! – хмыкнул Скорняков-Писарев. – А не боишься, что тебя за это на дыбу вздернут? Князь-папа Ромодановский, он и железо гнет!

– Не боюсь… – устало ответила Евдокия. – Чего мне бояться? Я все потеряла.

– А жизнь потерять не боишься?

– Не боюсь, служивый.

– Я тебе не служивый, баба, а господин капитан-поручик! – взорвался Скорняков-Писарев.

– Ты мне холоп – и дело вершишь холопское! – отрезала стальная Евдокия.

Не сдержавшись, капитан-поручик с матерной бранью замахнулся на нее тростью, но встретил бестрепетный, ненавидящий взгляд и не смог ударить.

– А за полюбовника своего Степана Глебова тоже не боишься? – спросил он вкрадчиво.

Евдокия вздрогнула, руки ее задрожали. Потом сдержала себя, ответила:

– Он мне не полюбовник, а так – знакомец только. С детства вместе росли. Дворы наши в Москве рядом были.

– Про то князь-папа Ромодановский дознается, – решил Скорняков-Писарев. – Собирайся, инокиня, в дальнюю дорогу! И ты, старица, с нею!

– Нет, батюшка, не губи… – завыла Маремьяна. – Оставь меня при святой обители!

– Не проси его, – одернула Маремьяну Евдокия, – не поможет, зверь он, как и хозяин его…

Маремьяна, словно завороженная спокойствием царицы, замолчала.

– Смотри, черница, от упрямства своего не задохнись… – зло прошипел Скорняков-Писарев и вышел.

За порогом он отвел душу, придравшись к пыльным пуговицам на кафтане часового, и злобно, с удовольствием, расквасил ему морду.

Евдокия сделала несколько неверных шагов и, как подкошенная, рухнула пластом перед образами. На пороге яви и бреда она увидела лицо сына, Алешеньки, совсем еще мальчишеское, худенькое, нежное. Мальчик удивленно смотрел на нее и спрашивал: «За что, матушка? Я жить хочу…». За руку Алексея держал Глебов, и лицо у Степана было горестно застывшее, как у мученика. Оба они смотрели на нее с невольным и скорбным укором…

Глава 8. Падение Прекрасной Эсфири

Евдокия Федоровна потеряла всех, кого любила. В страшных мучениях, на колу, погиб Степан Глебов. «Ангела Степушку» пытали особенно изощренно: Петр узнал о многолетней связи Глебова с Евдокией и стал сомневаться в том, что царевич Алексей Петрович – его сын. Эти сомнения повлияли и на участь самого царевича: отец не стал смирять свой гнев в отношении того, кого не мог с полной уверенностью назвать сыном, а звал теперь только «Дунькиным щенком». Бесспорно, физически Алексей был сыном государя, но по духу, по нраву и характеру царевич обнаруживал удивительное родство с теми, кого Петр осудил на лютые пытки и смерть. Старая Русь корчилась на дыбе, из ее многочисленных ран хлестала кровь, от боли она теряла сознание, но все еще боролась, сопротивлялась, как сопротивлялись Евдокия и Глебов, – отчаянно, не веря в спасение, ни на что не надеясь, с последней, мучительной, предсмертной решимостью.

Новая, петровская Россия закрепляла в страшные зимние дни 1718 года свое право на существование, но даже те, кто искренно пошел за царем-преобразователем, кто поверил в его великое дело, понимали, с горечью осознавали, что кровь и мучения казнимых еще падут когда-нибудь на них и их детей. Евдокия с дыбы вопила: «Петербургу быть пусту!», царевич Алексей после кнута и пыток проклял отца и весь род Романовых, Глебов на колу, всенародно, назвал Петра «зверем». И даже вернейшие Петровы слуги, верившие в то, что благодаря царю-реформатору Россия из тьмы и безвестности на театр славы вышла, смутились и усомнились. Некоторые даже ожидали от Петра милосердия к тем, кто сейчас корчился от боли в подвалах Тайной канцелярии.

Были и те, кто ожидал милосердия к несчастным именно от Екатерины, поскольку она, как никто другой, умела смирять гнев государя. Но Екатерина Алексеевна впервые изменила своей роли прекрасной Эсфири при суровом Артаксерксе. Она ни во что не вмешивалась, не просила царя о милости к несчастным, не смиряла его гнев и даже своим молчанием, казалось, подстрекала Петра к насилию. Теперь в несчастьях царевича Алексея, в страшной участи Глебова, Абрама Лопухина и Евдокии винили новую царицу с князем Меншиковым. Данилыч и вправду присутствовал на допросах царевича и Евдокии, а несчастного Алексея даже самолично хлестал по щекам, но Екатерина… Она просто молчала. И в этом молчании был ее невозможный, непоправимый грех.

Молчание Екатерины понимал лишь верный Рустем. Однажды он пришел к ней поутру, когда она играла с маленьким Петрушей, лаская ребенка и напевая польские, малороссийские и немецкие песенки. Но пение это показалось Рустему невеселым. Юный татарин сел на пол, у ног императрицы, как любил сидеть, и, заглядывая снизу вверх к ней в лицо, спросил:

– Ты, кажется, сделала выбор, госпожа? Как Роксолана?

Екатерина грустно усмехнулась и еще крепче обняла маленького Петрушу.

– Я не могу позволить убить моих детей, Рустем. Князь Меншиков рассказал мне, что именно этого хотела Евдокия. Она желала смерти Петру Алексеевичу, мне и нашим…

Екатерина замялась, помолчала, а потом все же повторила слова Евдокии:

– Нашим «выблядкам»…

– Отвергнутая жена Дели Петро обезумела… – покачав головой, сказал Рустем. – Но разве смогла бы она на самом деле причинить тебе вред, госпожа? Кто стоит за ней, подумай? Церковь, да и то не вся, да простой темный люд… А за тебя и Дели Петро – войско, держава, власть! В вашей стране, и не только в вашей, у кого власть – у того и сила!

– Я еще верю в силу проклятия, Рустем! – ответила Екатерина. – Царица Астинь, отвергнутая жена Артаксеркса, проклинала нас и желала нам смерти… Не от проклятий ли царицы Евдокии умирали все мои дети? Все, кроме Аннушки, Лизаньки и Петруши!

Маленький Петр Петрович заплакал, и Екатерина еще теснее прижала его к себе, стала целовать нежные, мягкие волосики цесаревича.

– Твои дети умирали, госпожа, потому что их плохо лечили… У гяуров плохие лекаря, не то что у просвещенного султана Высочайшей Порты или у нашего могучего хана! – не согласился Рустем. – Я знаю одно – если ты позволишь Дели Петро убить его старшего сына и его друзей, Аллах не пощадит твоего мальчика. Я уже говорил тебе, госпожа, кровь за кровь, человек за человека… Султанша Роксолана сделала неверный выбор, когда позволила Сулейману убить сына Махидевран. За это Аллах забрал у нее шах-заде Баязида. Если ты позволишь убить шах-заде Алексея, Аллах заберет у тебя маленького царевича!

– Нет! – волчицей завыла Екатерина, отчаянно сжимая Петрушу. – Не бывать этому! Уходи, черный вестник, убирайся с моих глаз!

– Я уйду, госпожа, но я не черный вестник, а слабый голос разума. Прошу тебя, поговори с Дели Петро! Попроси у него милосердия к несчастным! Ты же на самом деле добрая и мудрая, я полюбил тебя именно за это…

Екатерина молчала. Слезы текли по ее лицу, но она молчала. Рустем впервые укоризненно взглянул на свою госпожу.

– Ты больше не мудрая султанша! – осмелился сказать он почти презрительно и поднялся на ноги. – Ты обезумела от страха за своих детей… Дели Петро и Дели Катерина – какой великий союз!

Рустем еще раз вопросительно заглянул в лицо Екатерине, ожидая ответа на свои слова. Наконец она разжала губы:

– Господь все видит. Надеюсь, он будет судить нас с Петром Алексеевичем не только по справедливости, но и по милосердию.

– Как и тех, кого вы прикажете казнить смертью! – жестко добавил Рустем и вышел.

Маленький царевич снова заплакал. Утешая его, Екатерина думала: «Наши с Петером грехи искупят дети… Быть может, Лизанька. Она – смелая и умная. Она будет помогать своему младшему брату и повелит никого не казнить смертью. Наши дети будут мудрее нас…».

Царевич Алексей Петрович умер в Петропавловской крепости после одного из особенно тяжелых допросов. Государь Петр Алексеевич велел написать европейским монархам, что его сын скончался от апоплексического удара. До самой смерти Петр мучительно каялся в страшном грехе – сыноубийстве. Прямых наследников мужского пола у царя больше не было.

Маленький Петр Петрович умер вскоре после таинственной жуткой смерти старшего брата – или лекари и вправду были плохие, или сбылось предсказание Рустема. После кончины Петра и многолетних дворцовых переворотов трон захватила дочь Преобразователя Елизавета, повелевшая никого не казнить смертью.

После смерти возлюбленного, брата, друзей и помощников Евдокия Лопухина стала узницей Ладожского монастыря. Во время правления императрицы Екатерины Первой неукротимую монахиню перевели в Шлиссельбургскую крепость. Оттуда ее вызволил сын казненного царевича Алексея, ненадолго ставший императором Петром II.

После скоропостижной смерти мальчика-императора его бабушке, Евдокии Федоровне, предлагали царскую корону, о которой она так мечтала в Суздале. Но несгибаемая женщина, потерявшая ради мечты быть московской царицей всех своих близких, отказалась от этого дара.

Петровская Россия медленно возрождалась, чтобы выйти на новый виток своего бытия в царствование императрицы Елизаветы Петровны. Быть может, права была Екатерина Алексеевна, Эсфирь Прекрасная… Дети и вправду оказались мудрее отцов.

Примечания

1

Фортеция – крепость.

2

Дрыганты – ныне утраченная порода лошадей, выведенная в Полесье, отличавшаяся большой физической силой и умением передвигаться по лесам и болотам.

3

Выбранецкая пехота – пехота Речи Посполитой в XVII–XVIII вв., комплектовавшаяся из крестьян с королевских земель.

4

Агаряне – по библейским преданиям, потомки Измаила, сына Агари. Имя нарицательное турок в устной традиции XVIII в.

5

Плутонг – пехотный или драгунский взвод в Петровскую эпоху.

6

Нашей матери Католической церкви (фр.).

7

Кордегардия – здесь: караульное подразделение.

8

Каштелян – управитель замка в Польше.

9

Дворцовая охрана из боярских и дворянских детей в Московском государстве.

10

Драбанты – дружина личных телохранителей Карла XII.

11

Все драбанты Карла XII с вступлением в дружину производились в чин капитана/ротмистра.

12

Господа, держи убийцу! (польск.)

13

Головные уборы, носившиеся в петровской армии отборными гренадерскими ротами армейских и гвардейских полков.

14

Субалтерн – младший офицер.

15

Квинта – пятая позиция в фехтовании.

16

Приветствую, господин Собаньский! Большое спасибо! (польск.)

17

Привет! (польск. разг.)

18

Он мертв, господин ротмистр! (польск.)

19

Плохо, очень плохо (польск.).

20

Фольварк – помещичья усадьба, хутор.

21

Фузея – гладкоствольное ружье с кремневым замком.

22

Протазан – род копья с широким плоским лезвием, в петровской армии – вооружение младших офицеров.

23

Ордер-де-баталия – главные силы армии, термин Петровской эпохи.

24

Авангард – передовые части армии.

25

Черкасы – принятое в XVII в. – начале XVIII в. в России наименование украинских казаков.

26

Кат – палач.

27

Сикурс – подкрепление, военный термин Петровской эпохи.

28

Агаряне – принятое в России и в Восточной Европе в описываемую эпоху прозвище турок-османов.

29

Рогатки – легкие переносные укрепления, состоящие из заостренных кольев.

30

Каралаши – регулярная кавалерия в Валахии и Молдавии.

31

Чамбул – конный отряд, полк у крымских татар.

32

Аванпосты – боевое охранение, дословно: передовые посты.

33

Бахмат – порода лошадей, разводившихся татарами.

34

Панталер – кожаный ремень с крюком, к которому крепилось кавалерийское ружье.

35

Профос – чин военной полиции, выполнявший также функции палача.

36

Нукер – воин.

37

Иншаллах – если Бог пожелает (арабск.).

38

Паркалаб, пыркэлаб – воинский начальник в средневековой Молдавии.

39

Ясырка – военнопленная, невольница.

40

Пахолок – слуга, паж в Польше и в Украине XVIII в.

41

Тумен – десятитысячный конный корпус в войсках татар и монголов.

42

Шанцы – земляные укрепления.

43

Ретраншемент – внутренняя оборонительная ограда укрепления.

44

Чауш – младший командир в армии Османской империи.

45

Жизненный путь великого визиря Балтаджи Мехмед-паши является плодом художественного вымысла авторов. Многие события могут не совпадать с реальной биографией этого политического и военного деятеля Османской империи, о котором, впрочем, историкам известно очень немного.

46

Юнак – молодец, воин в языках балканских славян.

47

Чорбаджия – богач в Болгарии времен османского владычества.

48

Кошара – овчарня.

49

Сюрюджу – дословно: гуртовщики. Вербовщики, набиравшие мальчиков в османский янычарский корпус.

50

Райя – податное немусульманское население в Османской империи.

51

Эфенди – господин (тур.).

52

Папаз – так турки называли православных священников на Балканах.

53

Аджеми оглан – мальчик-ученик, подготавливаемый к военной службе в Османской империи.

54

Вали – наместник провинции (вилайета) в Османской империи.

55

Орта – воинское подразделение в Османской империи.

56

Балтаджи – инженерно-саперные войска в Османской империи.

57

Одабаши – офицер, отвечавший за личный состав янычарского подразделения.

58

Хаджи Бекташи Вели – суфийский вероучитель XIII в., согласно легенде, считавшийся основателем ордена янычар. На самом деле янычарский корпус был сформирован только в XIV в.

59

Оджак – дословно: очаг, самоназвание янычарского братства.

60

Йолдаш – обращение янычар друг к другу, унаследованное от дервишей-бекташиев. Дословно: спутник, странствующий товарищ.

61

Эски Ода и Ени Ода – два основных места дислокации янычар в Стамбуле.

62

Эмир-субаи – должность в османской армии, примерно соответствовавшая адъютантской.

63

Сеймены – гвардейцы-телохранители крымских ханов.

64

Улемы и муджтахиды – мусульманские ученые богословы.

65

Русь – в османской традиции так называлась Украина, для России существовало название: «Москва».

66

Спахии – в Османской империи конница, получавшая за службу земельные наделы.

67

Цесарцы – принятое в XVIII в. разговорное название подданных империи австрийских Габсбургов, впоследствии – Австрийской империи.

68

Аманат – название заложника, выдававшегося под гарантию выполнения договора в странах Востока и на Руси.

69

Кавалерия – здесь: орденская лента.

70

Топчия – артиллерист в армии Османской империи.

71

Вот Безумный Петро! Стреляй в него! (искаж. тур.)

72

Акче – в Османской империи – мелкая серебряная монета, в разговорной речи – общее название налогов.

73

Азан – в исламе призыв к молитве.

74

Джелаты – палачи в Османской империи.

75

Шах-заде – сын султана, законный принц крови в Османской империи.

Content

Елена Раскина, Михаил Кожемякин
Первая императрица России. Екатерина Прекрасная

Часть первая. Невеста Петра Великого

Глава 1. От Марты к Екатерине

Глава 2. В Яворовском замке

Глава 3. Признания и пророчества

Глава 4. Сон и явь великого государя

Глава 5. Шведские волки

Глава 6. Детство северного титана

Часть вторая. Прутский поход

Глава 1. Крестный путь петровской армии

Глава 2. Царица в стане русских воинов

Глава 3. В смертельной западне

Глава 4. История янычара

Глава 5. Жертва во имя спасения

Часть третья. Евдокия против Екатерины

Глава 1. Венчание контр-адмирала Петра Алексеевича Романова

Глава 2. Несгибаемая Евдокия

Глава 3. Первая любовь Степана Глебова

Глава 4. Свидание в Суздале

Глава 5. Русская Роксолана

Глава 6. Вечные спутники Петра

Глава 7. Розыск в Покровском монастыре

Глава 8. Падение Прекрасной Эсфири

Примечания