Александр Звягинцев

Швейцарские горки. Испанский сапог (сборник)

© А. Г. Звягинцев, 2013

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Швейцарские горки

Пролог

Quem di diligunt, adolescens moritur

Любимцы богов умирают молодыми[1]

Следственные действия в ночное время не допускаются. За исключением случаев, не терпящих отлагательства[2].

С бабьим летом вдруг накатили грусть и тоска.

В ослепительном солнце, режущей глаза пылающей осенней листве, теплом воздухе ясно чувствовался какой-то обман. Ибо все это великолепие было мимолетно. Уже чернели свинцовые тучи на горизонте, и северный ветер в любое мгновение готов был разнести в клочья всю эту прощальную красу. Медлил он только от сознания собственной силы, торжество которой неминуемо…

Каждую ночь вдруг стали донимать кошмары, спасаясь от которых, он вскакивал в постели, облитый мерзким холодным потом, с колотящимся сердцем, вытаращенными глазами, абсолютно не помня причин и смысла явившегося ужаса.

Он пытался убедить себя, что это всего лишь физиология – реакция организма на приближение долгих месяцев холодов и непроглядной тьмы. Но уговоры не помогали. Ибо ясно ощущалось – неведомые пока несчастья, как снеговые тучи на горизонте, уже налились чернотой и свирепый ветер вот-вот обрушит их на город.

Все случилось ночью.

Он очередной раз выдрал себя из трясины кошмара и открыл глаза. Голова, руки были совершенно мокрыми, сердце трепетало. Прошлепав босыми ногами в ванную, вытерся полотенцем и влез в халат. Не могло быть речи о том, чтобы снова ложиться в мятую влажную постель без всякой надежды заснуть.

Чтобы чем-то занять себя, он включил компьютер, вяло плюхнулся в тину интернета. И на одном из западных сайтов его глаза сами безошибочно выбрали короткую новость…

Вечером в пригороде Берна в автомобильной катастрофе погибла русская сотрудница американского фонда…

Словно испугавшийся ребенок, он смежил веки. Голова наполнилась оглушительной пустотой. В ней ничего не было – ни мыслей, ни чувств. Просто пустота, безнадежная и бесконечная.

Когда Ледников открыл глаза, они сразу остановились на том, чего он не хотел бы видеть ни за что на свете.

…Anna Razumovskaja…

Анетта… Его Анетта… Единственная женщина на свете, которая могла сказать ему: «Мальчуган, неужели ты так и не понял? Мы будем вместе всегда. Что бы ни случилось».

И она имела на это полное право. Они действительно всегда возвращались друг к другу. Что бы ни случилось.

Все началось еще в университете. И сразу стало ясно, что это ничуть не похоже на бессмысленное студенческое перепихивание, которые случались тогда не раз. Случались и тут же забывались. С Разумовской было совсем другое.

Правда, уже после университета, когда началась другая жизнь, с новыми искусами и возможностями, случилась дурацкая история, они разругались вдрызг, и Анетта прыгнула назло ему замуж за офицера-разведчика. Он был лет на пятнадцать старше их, принадлежал совсем к другому поколению и жил совсем в ином мире. Менять свою «шляхетскую» фамилию она, правда, не стала. Потом она уехала с избранником в Америку. Там родила сына, училась на каких-то хитрых курсах, чуть ли не в Стэнфорде, и стала профессиональным политологом, специалистом по распространению демократии на постсоветском пространстве со всеми вытекающими последствиями.

По возвращении в Москву ее супруг сразу ушел из органов, очевидно, тут сыграла свою роль экзотическая в его кругах карьера жены. А блистательная, расторопная Анетта тем временем стала сначала вторым, а потом и первым человеком в российском отделении одного из самых серьезных западных некоммерческих фондов.

Кто его знает, как Разумовская жила со своим доблестным мужем-разведчиком за океаном, но Ледникову она сама позвонила сразу после возвращения в Россию.

Произошла странная встреча. Они неловко улыбались, о чем-то бессмысленно говорили и больше всего боялись коснуться друг друга. Ибо понимали, случится первое прикосновение, и сразу же станет ясно, осталось ли все по-прежнему или… Прикосновение состоялось, и выяснилось, что ничего не изменилось. Ледникову хорошо запомнилось только, как его рука не узнала тонкую талию Анетты – она вдруг оказалась несколько раздавшейся вширь. Последствия беременности и родов, сообразил он потом.

Ледников просто сидел, отвернувшись от компьютера, смотрел в темную яму окна и вспоминал прошлое. Их прошлое. Он вспоминал его с горечью и нежностью. Это было то, что останется с ним навсегда, что уже никто и никогда у него не отнимет.

Он решил выключить компьютер, но механически залез сначала в почту. Там обнаружились несколько писем. Так же автоматически он щелкнул по последнему…

«Мальчуган, здравствуй! Ты удивлен? Да, это я твоя Анетта. Как редко я тебе пишу… Кажется, пишу тебе первый раз в жизни. Странное чувство, какое-то совсем виртуальное… Я тут наткнулась на очень интересный материал и сразу подумала о тебе. Здесь и страсти, и предательство, и гигантские деньги, и государственные тайны, и международный шпионаж… В общем, черт знает что наворочено! Можно сделать сенсационную книгу-расследование. Станешь у меня мировой знаменитостью. Как видишь, я всегда с тобой. Не грусти, я рядом».

Ледников снова и снова читал коротенький текст, и сердце бухало о его ребра, потом удары гулко отдавались в голове.

Судя по времени, Анетта написало письмо прямо перед катастрофой.

Он подошел к окну. Было полнолуние. Двор заливал мертвенный свет. Холодный ветер шевелил облетевшие с кленов листья, и они были похожи на отрубленные ладони.

Вдруг вспомнилось, как Разумовская напомнила ему по какому-то забытому поводу библейское: «Продай одежду свою и купи меч».

Глава 1

Turpe senex miles

Грустное зрелище – старый солдат

Следователь действует, учитывая степень осведомленности допрашиваемого, его нравственно-психологические характеристики.

К месту встречи – небольшому скверику за зоопарком на Большой Грузинской – он добрался даже быстрее, чем рассчитывал. Так что у него был десяток минут, чтобы осмотреть парад монументов известного скульптора, выставленных прямо на улице перед расположенной тут же мастерской.

Памятники, стоявшие на тротуаре без постаментов, производили потустороннее впечатление. В одном ряду высились клоуны, святые, царственные особы, герои разных эпох, аллегорические фигуры, пешие и конные, неправдоподобно громадные и тяжелые.

А рядом несся привычный московский поток машин. Курили, хихикали, беспрерывно плевались, оглядывались вокруг жадными, злыми глазами низкорослые, как на подбор, студенты техникума, занимавшего половину действующей церкви, расположенной тут же.

В церкви вдруг протяжно ударили колокола, величаво и печально запел хор.

Ледников подумал, что вся эта фантасмагорическая композиция как нельзя лучше подходит к встрече, на которую он прибыл.

Кинув последний взгляд на огромные глыбы сапог и гигантскую саблю фигуры, изображавшей, судя по всему, императора-освободителя Александра II, он вернулся в скверик. И сразу увидел в самом центре его, перед крошечным по сравнению с только что виденными изваяниями памятником Шота Руставели человека, который и назначил ему здесь встречу.

На мужчине был короткий светлый плащ с поднятым воротником, тонкий серый свитер и сияющие темно-малиновые туфли «Inspector». На голове у него красовалась узкополая шляпа в мелкую клетку, под которой виднелись седые виски.

В общем, он выглядел как истинный «tough guy», крутой парень, с рекламы этак тридцатилетней давности. Такие мужики в возрасте, с хорошими, заработанными честным трудом деньгами и сохранившие силы, были тогда любимыми персонажами американских рекламщиков. Рядом с ними на фотографиях обычно вились несколько молоденьких девиц, готовых на все. Реклама была обращена именно к таким мужикам в самом соку, с солидным банковским счетом, трудами и боями заслужившими право наслаждаться жизнью. С тех пор мир сильно изменился, и главным объектом рекламных плакатов стали совсем молодые ребята, которые не считали нужным долго париться, прежде чем получить право тратить деньги. Они не знали им цену и были убеждены, что имеют право иметь все, что нужно, прямо сейчас. И, разумеется, реклама стала работать только с ними, а крутые парни с седыми висками резко вышли из моды.

Мужчина, не вынимая рук из карманов плаща, негромко сказал:

– Это я звонил вам.

Он не протянул Ледникову руку. Что было вполне естественно. Потому что звали его Георгий Олегович Альмезов, и он был мужем Разумовской.

– Давайте пройдемся, – предложил Георгий Олегович.

Они, не торопясь, двинулись по асфальтовой дорожке под пламенеющими и уже роняющими листья кленами. Ледников молчал. В конце концов, это Альмезов позвонил ему, вот пусть и объясняет, ради чего и что ему нужно.

Разумовская практически никогда и ничего не говорила о муже. Ледников даже не представлял, знал ли Георгий Олегович о его, Ледникова, существовании вообще. Впрочем, наверное, знал. Все-таки разведчик как-никак. Какие чувства испытывает к нему этот человек? Кто его знает… По идее, должен ненавидеть. Но, с другой стороны, если он все это время терпел их отношения с Разумовской, значит, относился к их связи довольно легко… Может, и у него самого был роман на стороне – и ему было не до жены… А может, любил ее так, что прощал все…

Сам Ледников к Георгию Олеговичу никаких чувств не испытывал. Разумовская как-то сказала, что он необыкновенно близок с сыном, который в отце просто души не чает, и потому она никогда не бросит мужа. Ведь это будет означать потерю сына. Ледников принял это к сведению и только. Как и то, что Георгий Олегович чрезвычайно порядочный и ответственный человек. Во всяком случае, так его рекомендовала Анетта.

– Мы с вами понимаем, что Аня просто не могла стать жертвой автокатастрофы, – негромко сказал Георгий Олегович, глядя на свои замечательные туфли. – Просто не могла. Значит, с ней что-то случилось.

Ледников молчал. Аня… Сам он никогда не звал Разумовскую так. Даже в мыслях. Как-то сразу придумалось – Анетта. И никак иначе. Аня – это кто-то другой. Так что у каждого из них была своя Разумовская.

А что касается автокатастрофы, то тут Георгий Олегович был совершенно прав. Разумовская как-то сказала: «Если со мной что-то случится, то только не в машине. Если бы я жила в машине, то жила бы вечно!» У нее были все основания говорить так. Она водила машину лет с четырнадцати и чувствовала себя с ней одним целым. При этом никогда не лихачила, была за рулем холодна, как лед, и расчетлива, как автопилот. К другим водителям на дороге, особенно в Москве, она относилась как к своре одичавших псов, от которых можно ждать чего угодно, и главное – держаться от них на расстоянии. Ее машина была всегда в полном порядке, а в Берне, где бывала довольно часто, она пользовалась услугами одной и той же прокатной фирмы, считалась там постоянным и привилегированным клиентом. Невозможно представить, что швейцарцы подсунули ей неисправную машину. Разве что намеренно. Но тогда выходит, что катастрофа была не случайной…

То есть авария по вине самой Разумовской исключена абсолютно. Тем более на улицах Берна с его идеальными дорогами, где водители послушно стоят на светофорах даже ночью, когда на улицах нет никого, включая полицию.

– Вы не согласны? – Георгий Олегович остановился и пристально посмотрел на Ледникова. Смотрел спокойно, серьезно.

Молчать было невежливо. Ледников прокашлялся и хрипло спросил:

– Несчастный случай вы полностью исключаете? Может быть, все-таки какая-нибудь чудовищная, трагическая случайность?

Этот вопрос Ледников сам постоянно задавал себе и знал, что на него нет ответа.

– Я поверю в это, если буду располагать стопроцентными доказательствами. Но пока их у меня нет. Пока все выглядит так, словно там, в Берне, хотят, чтобы все было забыто, как можно быстрее, – сказал Георгий Олегович.

Швейцарские власти и впрямь действовали чрезвычайно оперативно. Никаких вопросов, никаких проблем, никаких лишних процедур. Тело Разумовской тут же отправили в Москву.

– Судя по тому, что вы завтра летите в Берн, вы тоже не верите в трагическую случайность, – без каких-либо сомнений заключил Георгий Олегович.

Ага, значит он уже в курсе его поездки… Впрочем, это неудивительно для человека, работавшего в разведке.

– Я обратился к вам потому, что не могу сам сделать это.

– Что – это? – решил уточнить Ледников.

– Не могу отправиться туда сам. В Берне мне и шагу не дадут ступить… А во-вторых, я не могу сейчас оставить сына одного. Он очень тяжело переживает… Единственное, что я могу сейчас предпринять, это помочь вам разобраться, – совершенно по-служебному, словно они были на оперативном совещании, проинформировал его Альмезов.

– Каким образом?

– Я могу снабдить вас информацией.

Информацией… Ну что ж, информация вещь полезная.

– Может быть, вы знаете, зачем она летала в Швейцарию? – задал Ледников первый вопрос, который должен был в такой ситуации задать даже начинающий опер. – По делам своего фонда?

– А вы что – не в курсе? – недоверчиво спросил Альмезов.

– Нет, – без всякого выражения сказал Ледников.

И это была чистая правда. Разумовская, обожавшая лезть в дела Ледникова, в свои собственные его допускала неохотно. Во-первых, терпеть не могла чьих бы то ни было советов. А во-вторых, знала, что Ледников деятельность ее фонда, мягко говоря, не одобряет, потому как считает, что эта самая деятельность направлена против интересов России. На что Анетта объявила, что просто они смотрят на данные интересы по-разному. У нее об этих самых интересах свое представление. И еще не известно, кто прав – она или он? Кстати, Альмезов, судя по некоторым обрывкам фраз Разумовской, к деятельности фонда тоже относился с большим подозрением. Тут они с Ледниковым, пожалуй, были союзниками. Правда, на Разумовскую это не действовало.

– Она летала не по делам фонда, – сказал Альмезов. – Она отправилась туда, чтобы поддержать свою школьную подругу Женю Абрамову. Вы про нее тоже ничего не слышали?

– Так, кое-что…

Ага, вот оно значит как. Женя Абрамова, одноклассница Анетты, дочь бывшего министра атомной энергетики Всеволода Андреевича Абрамова. Несколько лет назад вышла замуж за швейцарского гражданина и с тех пор живет в пригороде Берна, где владеет небольшой, но вполне процветающей фирмой, разводящей собак редких пород.

– Может, объясните, что значит поддержать? – уже нетерпеливее спросил Ледников. – С этой самой Женей что-то случилось?

– Случилось, – кивнул Альмезов. – Вдруг по непонятным причинам были арестованы счета фирмы. И ее личные счета тоже. Стало нечем платить служащим, ветеринарам и поставщикам. Впечатлительной Жене начали мерещиться трупы ее уникальных щенков, погибших от голода и болезней. В панике она стала названивать в Москву отцу. Однако он вылететь в Швейцарию срочно не смог – лежал в больнице. Лежит до сих пор. И когда врачи ему позволят вылететь, неизвестно.

Альмезов сделал паузу, словно ожидая новых вопросов, но Ледников ни о чем спрашивать его не собирался – профессионал сам знает, что нужно и можно говорить.

– Всеволод Андреевич Абрамов очень любит свою дочь. Можно сказать, любит как-то болезненно… Ему все время кажется, что ей что-то угрожает…

– Это его проблемы, – сухо сказал Ледников, подумавший, что вся эта кисельная история со щенками, скорее всего, отношения к смерти Анетты не имеет.

– Разумеется. И когда Женя узнала, что отец прилететь не может, она стала умолять о помощи Аню…

– Почему именно ее?

– Видите ли, Женя еще со школьного детства считала ее кем-то вроде старшей сестры, которая очень многое может. Хотя они ровесницы. К тому же Аня бывала в Берне по делам фонда, у них там филиал. Женя посчитала, что у нее есть там какие-то связи… И Аня бросилась ее выручать.

– Понятно, – рассеянно сказал Ледников. – Да, но ведь у этой самой Жени есть еще швейцарский муж. Он что не в состоянии помочь своей жене?

– Они развелись несколько лет назад.

– Бывает, – пожал плечами Ледников.

Георгий Олегович вдруг остановился. Ледников, погруженный в свои мысли, даже не сразу заметил этого и прошел несколько шагов вперед. Наконец, обернулся. Георгий Олегович стоял, сложив руки за спиной, и внимательно смотрел на него. Потом он решительно подошел к Ледникову вплотную и сказал:

– Валентин Константинович, я хочу, чтобы вы поверили – я не питаю к вам никаких враждебных чувств. И не собираюсь за что-либо мстить.

– Ну, любить вам меня тоже не за что, – глядя ему прямо в глаза, сказал Ледников.

– А я ничего и не говорил вам на сей счет. Но и мстить мне вам не за что. Если вы опасаетесь именно этого…

Ледников молча смотрел на него. «Месть штука заковыристая и часто логике не поддающаяся», – подумал он. Но говорить ничего не стал.

– Жизнь сложилась так, а не иначе, – с усилием сказал Альмезов. – И делить нам уже нечего…

На мгновение он прикрыл глаза, а потом продолжил:

– Я хочу одного – чтобы те, кто виновен в смерти Ани, понесли наказание. Иначе я не смогу жить, не смогу глядеть в глаза сыну… Вы хотите того же. Значит, мы можем помочь друг другу.

Глава 2

Peractis peragendis

Исполнив то, что следует исполнить

Не всякий способ решения следственных задач может рассматриваться как правомерный и разрешенный в уголовном процессе.

– Ты ему веришь? – спросил отец. – Сам же говоришь, что любить ему тебя не за что.

– А за что ненавидеть? – поинтересовался Ледников.

Отец задумчиво посмотрел на него.

– Ты не понимаешь?

– Я хочу сказать теперь, когда…

– Ненависть такое чувство, у которого зачастую нет разумного объяснения. А уж месть и вовсе не поддается осмыслению. Месть дело людское.

У Ледникова-старшего было худое моложавое лицо с иронически опущенными уголками губ, очень короткая стрижка, называемая французской. Иногда, когда его что-то забирало всерьез, он буквально преображался и превращался в энергичного, жесткого мужика, который кого надо возьмет за глотку, а кого надо и за круглую попку. И тогда становилось понятно, почему он был в свое время одним из самых молодых заместителей Генерального прокурора.

Его блестящая карьера оборвалась ровно в шестьдесят лет. Отец легко мог стать сенатором, депутатом, вице-президентом в крупной компании, но почему-то предпочел стать свободным от всяких обязательств пенсионером. Сказал, что очень хочется, не торопясь, с чувством и толком, написать еще несколько книг, материалы к которым он собирал всю жизнь.

Как-то неожиданно и стремительно у него развилась болезнь суставов правой ноги, ему стало трудно ходить. Все чаще он стал прибегать к палке. На самом деле это была шикарная трость с серебряным набалдашником. Врачи предлагали операции, тяжелые тренировки, чтобы двигаться лучше, но отец отказался. Сказал: зачем мучить себя и других?

Теперь он писал книги – об истории прокуратуры и российских прокурорах, описывая разные интересные и таинственный дела из прошлого. В последнее время они делали это вдвоем – отец давал сюжеты и фактуру, а сын придавал им литературную форму.

– Так что мы знаем про товарища Альмезова? – поинтересовался отец.

Ледников сообщил все, что ему было известно. Много времени это не заняло. Георгий Олегович Альмезов был профессиональным разведчиком и работал под дипломатическим прикрытием. После того, как Разумовская стала сотрудничать с американским фондом, его сразу отозвали на родину – слишком это плохо совмещалось с его служебной деятельностью. Вернувшись в Москву, он официально уволился со службы, хотя кто его знает, какие там были договоренности. Через какое-то время он устроился на работу – заместителем директора по вопросам безопасности в какое-то научно-исследовательское объединение. По той информации, что случайно доходила до Ледникова, человеком Альмезов был порядочным, ответственным и настроенным весьма патриотически. Западница Разумовская даже с усмешкой называла его «последним пионером Советского Союза».

– Все это может быть и так, – задумчиво сказал отец. – Но мы должны помнить, что бывших разведчиков не бывает. И что у разведчика может быть задание, о котором никому не известно. За исключением того человека, который это задание давал. Так что… И не забывай – все-таки любить ему тебя не за что. А не любить есть за что. К тому же смерть близких часто меняет психику людей. И он вполне может убедить себя, что ты тоже виноват в ее гибели.

– Я? Каким же образом?

– Какая ему разница! – отец с силой ударил тростью в пол. – Ему не понадобятся доказательства… А то ты не знаешь, как это бывает.

– Думаешь, он хочет меня там подставить?

– А ты такой вариант исключаешь?

Ледников подумал, повертел в руках чашку с чаем.

– Ну, не знаю… Допустим. Но зачем все так сложно? Он мог бы попробовать разобраться со мной и тут. Если ему этого так хочется.

– Ты забываешь – он профессиональный разведчик. Человек, умеющий разыгрывать сложные партии. Долгоиграющие, запутанные, с неясными посторонним целями.

– Ну, например?

Ледников вдруг понял, что не хочет соглашаться с подозрениями отца. То ли потому, что Альмезов ему понравился, то ли еще почему…

– Во-первых, он хочет использовать тебя для расследования обстоятельств ее гибели, – гнул свое отец. – А во-вторых, если он решил отомстить тебе, то ему это надо сделать так, чтобы самому остаться в стороне. Ведь у него есть сын, он не может рисковать собой. Он должен быть вне подозрений. Может случиться так, что ты разберешься, в чем там дело, а потом… От тебя просто постараются избавиться.

Ледников согласно кивнул – может случиться и такое.

– Я буду осторожен.

– Не просто осторожен, а более чем, – сурово произнес отец. И настойчиво повторил: – Более чем!

– Я понимаю.

– Когда ты летишь?

– Завтра.

– Кто-нибудь еще в курсе? Тебе есть, к кому там обратиться за помощью?

Ледников покачал головой.

– Я позвонил, правда, этой самой Жене Абрамовой, к которой летала Разумовская. Она сказала, что будет на месте. Но сам понимаешь, какая от нее может быть помощь… В лучшем случае, какая-нибудь информация.

– Понятно. Не густо.

Отец даже не пытался отговорить Ледникова от поездки, он сразу понял, что это бессмысленно. К тому же он хорошо знал, почему Ледников туда летит. Потому что и сам повел бы себя так же.

– Кстати, если то, что случилось, не несчастный случай, – отец аккуратно подбирал слова, чтобы не сказать что-то грубое о смерти Разумовской, – это может быть и провокация.

– А цель?

– Цель может выясниться позже, когда придет нужда. Смерть всегда очень сильный аргумент. Особенно в наше время. К тому же ее можно истолковывать как тебе угодно и выгодно. Поэтому тебе надо всегда иметь в виду этот вариант, когда будешь в Берне. Будь готов к любому повороту сюжета.

– Всегда готов.

Отец побарабанил пальцами по столу. Взгляд его стал жестким и серьезным.

– Я все-таки хочу тебя еще раз спросить: для чего ты отправляешься в Швейцарию?

Ледников посмотрел ему в глаза так же серьезно.

– Я хочу установить правду. У меня есть серьезные основания сомневаться в том, что это был несчастный случай. Судя по ее последнему письму, в Швейцарии она нашла какие-то тайные материалы, видимо, очень опасные… Она хотела, чтобы я сделал из этого сенсационную книгу. Получается, что она влезла в эту историю и ради меня тоже.

Он никогда не мог даже подумать, что останется без Разумовской. И теперь, когда это случилось, не знал, что будет отныне с его жизнью. Но точно знал другое – если смерть ее не случайность, он найдет тех, кто отнял у нее жизнь. Чего бы это ни стоило. И какая разница, что будет потом.

– Хорошо. Допустим. А потом? Что ты будешь делать потом? – спросил отец. Он словно читал мысли Ледникова. – Что ты будешь делать, если окажется, что это был не несчастный случай?

Ответ на этот вопрос Ледников знал хорошо.

– Я буду искать того, кто ее убил.

– Понятно, – не удивился отец. – А потом? Если ты его найдешь?

Ледников пожал плечами.

– Всему свое время. Там видно будет.

– Но ты не судья и не палач, – строго выговорил отец. – Если ты собираешься мстить, то…

– Там видно будет, – упрямо повторил Ледников и добавил: – Ты же сам сказал: «Месть дело людское».

Глава 3

Cum morair, medium solvar et inter opus

Пусть смерть настигнет меня среди трупов

В процессе поиска следователь постоянно создает мысленные модели криминальной ситуации.

Он прошел регистрацию, паспортный контроль и устроился в ожидании посадки в самолет с бокалом виски в пустом баре. Вытянув ноги, прикрыл глаза, чтобы никого не видеть. Он не то чтобы устал в последние дни, нет, он просто словно одеревенел. Вдруг обнаружил, что ему и двигаться-то тяжело. Да и не хочется. Все представлялось теперь бессмысленным.

Вспомнились предупреждения отца: никто не может сказать, что движет товарищем Альмезовым теперь, после гибели Анетты. Никто не знает, что творится у него в мозгах, какая тяжесть лежит на его душе. И вообще – осталась ли его душа здоровой, в целости и сохранности? Может быть, у него психика поехала? И какая роль отведена в планах отставного разведчика, обманутого мужа и придавленного горем вдовца, некоему гражданину Ледникову? Если товарищ Альмезов решил мстить, никакие доказательства ему не понадобятся, никакие резоны не убедят.

Кто-то отодвинул стул и устроился за его столиком. Ледников с раздражением открыл глаза и увидел спокойное, сосредоточенное лицо товарища Альмезова Георгия Олеговича. Интересно, как он оказался здесь, уже за границей паспортного контроля? Впрочем, какая разница.

– Здравствуйте, Валентин Константинович, – без всякого выражения сказал Альмезов.

Ледников хмуро кивнул.

– Вы что, следите за мной? Какого черта!.. Послушайте, чем меньше вы будете меня наставлять и инструктировать, тем будет лучше. Я не ваш подчиненный! И не исполнитель ваших заданий!

Альмезов ничуть не смутился. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Если я за кем-то следил, то не за вами. Просто я подготовил для вас кое-какие материалы, которые позволят вам лучше ориентироваться в ситуации. А она, боюсь, очень не простая.

Альмезов достал из кармана черную флэшку и положил ее на столик перед Ледниковым.

Ледников молча сунул флэшку в карман, и тут как раз объявили посадку на рейс в Цюрих.

– До свидания, – вставая, сухо кивнул Ледников.

– Успехов, – сказал Альмезов.

Уходя, Ледников краем глаза заметил, что Альмезов задумчиво смотрит ему вслед.

После взлета он полез в карман за платком, и пальцы его наткнулись на какой-то холодный скользкий предмет. Он даже не сразу понял, что это такое. Потом сообразил – флэшка, которую ему вручил Альмезов. Он зачем-то повертел ее в руках. Флэшка как флэшка. Дешевая, всего-то на половину гигабайта. Хотя кто его знает, что там внутри. Сегодня любую пуговицу можно напичкать черт знает чем. Опять почему-то вспомнились слова отца, что если Альмезов, у которого крыша отъехала от горя и ненависти, решил отомстить, то угадать, что он затеял, будет невозможно. Ледников даже знал, как это бывает. Был свидетелем.

Это случилось несколько лет назад, когда он еще работал следователем прокуратуры. Примчался оперативник Сережа Прядко, с которым они раскрутили к тому времени уже немало дел, и потащил на место происшествия – взрыв в охраняемом гаражном комплексе. Руководство взволновано – вдруг терроризм?

Ехать было недалеко.

У гаражей уже работали криминалисты и врачи «скорой помощи». На земле в луже крове лежал человек с черным обугленным лицом. У него были по локоть оторваны обе руки. Невозможно было понять, жив он или мертв.

– Живой, но… Шансов почти нет, – покачал головой врач.

– Что-то взорвалось у него прямо в руках, – доложил эксперт. – Взрыв был граммов так на пятьдесят в тротиловом эквиваленте. Как он еще жив остался, не понимаю! Башку должно было снести напрочь. Повезло мужику.

Ледников еще раз взглянул на обугленный обрубок – если такое считать везением…

Прядко уже выяснил, что потерпевший – владелец одного из гаражей Кирилл Селиверстов. Причем в свой гараж он, судя по всему, даже не вошел – дверь была заперта. Это же подтвердил один из охранников, видевший, как Селиверстов, не открывая дверь, зашел за угол гаража. А через минуту грохнул взрыв.

– С собой он, что ли, бандуру принес? – хмыкнул Прядко.

– Или тут нашел, – пожал плечами Ледников.

Пока врачи в больнице спасали Селиверстову жизнь, эксперты установили, что в руках у него взорвалась коробка с видеокассетой, от которой практически ничего не осталось – только крохотные куски пластмассы. Прядко, опер азартный и упертый, неустанно таскал Ледникову информацию.

Так как тридцатипятилетний Селиверстов, как выяснилось, служил в коммерческой фирме, начали отрабатывать версию, связанную сего профессиональной деятельностью. И ничего явно подозрительного не нашли. Сам он никаких финансовых вопросов не решал, и вообще от него в фирме мало что зависело.

– Я с владельцем говорил, – доложил Прядко. – Он прямо сказал, что если хотели бы наехать на фирму, то имели бы дело лично с ним.

– Ну и какие предложения? – устало поинтересовался Ледников, на котором, как обычно, в то время висел еще десяток неоконченных дел.

– Надо, пока он сам не заговорил, поработать с семьей.

– А он сам все-таки сможет заговорить?

– Врачи говорят, что теперь шансы есть, хотя… Хотя рук нет, грудная клетка обожжена, от глаз ничего не осталось, еле-еле слышит…

– Да, повезло мужику, – вспомнил Ледников слова эксперта. – А что у него за семья?

– Семья – одно название. Развелся он месяц назад.

– Характерами не сошлись? Или были другие причины?

– Откуда я знаю?

– А я вот хочу это знать, – назидательно сказал Ледников. – Причем от тебя.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – умчался Прядко.

Убитая горем бывшая жена рассказала, что Селиверстов очень изменился за пару месяцев до развода, но она на это не обращала особого внимания, потому что была занята ребенком – родившаяся год назад девочка все время болела. А потом Селиверстов заявил, что уходит, и решительно настоял на официальном разводе. Причем – немедленно. Жестко сказал: «Чтобы у тебя не было иллюзий, что я вернусь».

– Видимо, у него кто-то появился, – подвел итог услышанному Ледников.

Прядко, зажмурив глаза, потянулся.

– Что характерно, я и сам до этого дошел.

– Иди ты! Ну, ты даешь!

– Да-да, товарищ начальник. Не ты один у нас такой умный.

– И кто она, эта разрушительница семьи?

– Ищу.

– Давай. И без женщины не возвращайся.

Прядко вернулся без женщины, но зато со смышленым парнишкой, который не только видел у гаражей мужика, звонившего по мобильнику, но и ясно слышал, как он сказал: «Кассета будет лежать на крыше твоего гаража, завернутая в пакет». Парнишка оказался настолько смышленым, что запомнил марку машины, цвет и последние цифры номера. Да еще помог составить фоторобот звонившего. Для Прядко этого было, по его собственному выражению, выше крыши.

Он заявился через день, сел напротив и уставился на Ледникова, который молча ждал, когда Прядко начнет колоться. Наконец, Прядко сказал:

– Я нашел похожую машину.

– Кто бы сомневался.

– И владелец очень даже похож на фоторобот.

– Ну и кто это?

Прядко вздохнул.

– Подполковник.

– Настоящий?

– Еще какой. Сотрудник отдела координации и анализа одного из управлений МВД…

Прядко сколотил удрученную физиономию и закончил:

– Гладыш Николай Николаевич.

Ледников тоже немедленно впал в задумчивость – ничего себе поворот сюжета!

– Может быть, совпадение?

– Может, – послушно согласился Прядко. – Только еще я нашел женщину Селиверстова. Ту, из-за которой он бросил семью. Ее зовут Нина Владимировна. Фамилия – Гладыш.

Ледников удивленно посмотрел на хитрую физиономию Прядко.

– Не может быть.

– Да-да, – подтвердил тот. – Жена подполковника Гладыша.

И нетерпеливо спросил:

– Будем брать товарища подполковника?

– Успеешь, куда он денется. Ты же понимаешь, что ошибки тут быть не должно. Так что давай еще покопаем. Пройдись по родственникам, знакомым, сослуживцам…

Прядко, как обычно, обернулся быстрым соколом. Уже через пару дней Ледников знал всю диспозицию.

Подполковник Гладыш был совершенно сума сшедшим мужем и отцом. Нину, жену свою, он отбил восемь лет назад у какого-то сослуживца, который с горя подался в далекие края. От первого брака у нее уже был сын, а через два года родился второй. Гладыш обожал обоих. С женой он буквально нянчился – возил на работу, забирал, сам делал все по дому. Он открыто гордился своей ненаглядной, даже в присутствии посторонних зачастую просто не мог отвести от нее страстного взгляда, смущая не только других, но и ее тоже. Но полгода назад влюбленный подполковник с недоумением заметил, что жена вдруг внезапно исчезает с работы, а ее мобильник в это время почему-то отключается. Жена в ответ на расспросы устало улыбалась: «Ты что ревнуешь?» Однако и на работе ее исчезновения среди бела дня тоже заметили.

О том, что творится что-то необычное, заметили и в фирме, где трудился Кирилл Селиверстов. У него тоже начались регулярные отъезды в неизвестном направлении, появилась непривычная мрачная задумчивость, время от времени вырывались помимо воли странные фразы: пора что-то менять, начать другую жизнь…

А потом их, Селиверстова и Нину Гладыш, кто-то увидел вдвоем.

– Они, конечно, скрывались, как могли, встречались только в рабочее время, но, сам понимаешь…

Прядко почесал щеку, вздохнул.

– К тому же Селиверстов решил, что хватит скрываться. Намерения у него были, судя по всему, самые серьезные. Он хотел, чтобы Нина Гладыш стала его женой. Он для того и разводился.

– А у нее такие намерения были?

– А она, как я понимаю, уходить от мужа не собиралась. Да и зачем? Мужик растит ее детей, что родного, что неродного, готов носить на руках, с карьерой все в порядке, глядишь, в генералы выбьется… Ее все устраивало, но тут Селиверстов пошел буквально в разнос – уходи от мужа и все тут. Я думаю, Гладыш все узнал, ну и…

Ледникову уже было ясно, что так все и было, он просто чувствовал это. Интуиция его, если срабатывала, то практически не ошибалась.

– Он мужик-то неплохой, Гладыш этот, – задумчиво сказал Прядко. – Я наводил справки. Десантник в прошлом…

– Значит, и бомбу сделать может при нужде, – сказал Ледников.

– Да понятно тут все, – махнул рукой Прядко, как бы отодвигая в сторону сантименты. – Брать надо!.. Одного не пойму – зачем ей, этой самой Нине, все это было нужно? Было у бабы все, а теперь что? От любовника – слепой обгорелый обрубок, муж в тюрьму на долгие годы сядет…

– Ты ее саму-то видел? – поинтересовался Ледников.

– Так, посмотрел со стороны. Из любопытства.

– Ну и как? Роковая женщина?

– Честно? Не в моем вкусе. Только чувствуется в ней что-то… Какая-то она, понимаешь, неуловимая.

– В смысле?

– Ну, на первый взгляд, тихая, спокойная, а потом вдруг начинает казаться, что способна она на многое.

– И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет?

– Сам придумал?

– Пушкин. Заключительные строки поэмы «Цыганы».

– Класс! – одобрил Прядко.

– А ты думал. Слушай, ты приведи-ка ее ко мне, сию, как выражаются французы, la femme fatale.

– А не опасаешься?

– Чего?

– Что она того – произведет на тебя сильное впечатление? За бомбой не полезешь? – заулыбался Прядко.

– На тебя же не произвела, – отмахнулся Ледников.

– Так то я! А ты у нас впечатлительный. С женщинами у тебя всегда все очень запущено…

– Ладно, разговорился, – проворчал Ледников. – Свободен.

Ледников не стал говорить Прядко, что он задумал лишить его лавров победителя в расследовании покушения в гаражном комплексе.

Прирожденный оперативник, Прядко углядел в Нине Гладыш самое главное – неуловимость. Это была не очень высокая, но стройная женщина со светлыми распадающимися волосами и непроглядно темными за падающей на лоб челкой глазами. На первый взгляд ее лицо могло показаться просто правильным, но будто стертым, невыразительным. И вдруг буквально тут же, улыбнувшись чему-то своему, она превращалась в загадочно-прекрасную женщину, в глазах ясно угадывалась затаенная страстность. И мужчине невольно хотелось этой женщине понравиться. Ибо скользящая по губам усмешка обещала очень многое.

– Нина Владимировна, – сказал Ледников, аккуратно подбирая слова, – у нас есть все основания считать, что взрыв, во время которого пострадал Кирилл Селиверствов, организовал ваш муж Николай Гладыш. Мы могли бы арестовать его хоть сегодня…

– Господи, и за что мне это все, – устало, с искренним непониманием произнесла женщина.

– Что именно?

Но она словно не услышала Ледникова и продолжила говорить о чем-то своем, давно наболевшем:

– Подруги крутят романы и – ничего. Все с рук сходит. Отвлеклась, побаловалась – и домой. А я как проклятая – каждый раз такая история закручивается, что хоть вой! Ведь и с ним, Николаем, так же было. Думала, так, интрижка, романчик, ни к чему не обязывает, а он впился в меня насмерть и пока от мужа не увел, не успокаивался…

Она покачала головой.

– И с Кириллом тоже сначала ничего серьезного не было – баловство одно, развлечение на скорую руку. А потом и он туда же – уходи от мужа и все. Куда уходи? У меня двое детей! Да и не хочу я с мужем разводиться. А Кирилл как с цепи сорвался! Сам развелся, мне ничего не сказав, планы стал на наше общее будущее строить… Я уже прятаться от него стала, на звонки не отвечала. Так он заявил, что сам встретится с Николаем и все ему объяснит по-мужски. Бред! Я уже просто не знала, что делать…

– Видимо, Бог наделил вас способностью вызывать в людях глубокие чувства.

– Да? А меня он спросил – нужно мне это?

Ледников не стал объяснять ей, что Бог не спрашивает чьего-либо разрешения. У него иные резоны.

– По-моему, вы сразу догадались, что взрыв устроил ваш муж, – сказал он.

– Догадывалась. Но старалась не думать.

– То есть вы с ним об этом не говорили?

– Нет, конечно.

– Ну и как вы живете после этого?

Она непонимающе посмотрела на него.

– Нормально. Делаем вид, что ничего не случилось. Что ничего не было.

Ледников ясно видел, что женщина действительно способна все забыть и жить так, словно ничего и не было. И уверена, что слепой обрубок, оставшийся от здорового красивого мужика, полного надежд и страсти, не имеет к ней никакого отношения…

Ледников вздохнул.

– Нина Владимировна, вам надо убедить мужа прийти к нам и во всем признаться. Иначе мы придем за ним сами. Я кое-что узнал о нем. Он приличный человек, но… Видимо, буквально ослеплен страстью, которую вы ему внушаете. У него чистое прошлое, прекрасная репутация, есть государственные награды… В случае явки с повинной все это будет учтено. Да и Селиверстов все-таки остался жив. Хороший адвокат способен многого добиться при таком раскладе. Срок может быть вполне терпимый. К тому же чистосердечное признание значительно облегчит его участь… И потом, судя по всему, если вы его дождетесь, он вам все простит.

– Он уже простил, – грустно улыбнулась женщина.

Гладыш пришел на следующий день. Написал явку с повинной, из которой следовало, что он решил убрать Селиверстова вовсе не из ревности, а потому, что тот преследовал его жену своими гнусными домоганиями. И что его жена была только ни в чем не повинной жертвой, которую он должен был спасти от преследований… Сам он это придумал или ему подсказал хороший юрист, Ледников уточнять не стал. Срок за покушение на убийство и незаконное изготовление самодельного взрывного устройства Гладыш получил минимальный. Из колонии, как рассказал однажды Прядко, писал жене письма, полные любви и страсти. Чуть ли не каждый день. А как вела себя она в это время, Ледников не интересовался. Хотя его не удивило бы ничего – ни известие, что она закрутила новый роман, ни сообщение, что она живет только семьей и ждет мужа…

Остается надеяться, что Олег Георгиевич Альмезов лучше владеет собой и не способен на те же подвиги, что безумно влюбленный в свою жену подполковник Гладыш.

Глава 4

Sibi bene facit qui facit amico

Кто помогает другу, тот помогает себе

Мысленно воссоздавая событие преступления, следователь должен допускать самые разные варианты поведения преступника.

До Берна он решил добираться на поезде и потому отправился к железнодорожному терминалу, расположенному прямо в аэропорту. Там он приобрел Swiss Pass, специальный билет для иностранцев, по которому можно ездить на чем угодно – поезде, троллейбусе, автобусе, – и сразу сел в вагон, потому что до отхода поезда оставалось несколько минут.

Поезд незаметно тронулся, за окном замелькали нереально красивые швейцарские виды. Ледников прикрыл глаза…

В Берне был уже поздний вечер. Устроившись в гостинице «Bellevue», Ледников позвонил в Москву. Он знал, что отец будет ждать его звонка.

– Я устроился, – сообщил он, глядя в окно на нервно пульсирующую рекламу ресторана «Casino» на другой стороне улицы.

– Будь очень осторожен. Тебе надо было взять какое-нибудь командировочное удостоверение на всякий случай.

– Взял. Я тут как специальный корреспондент популярного еженедельника, занимающийся подготовкой материала о русских эмигрантах.

– Это хорошо.

– Наверное. Только вряд ли спасет в случае заварухи.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился отец.

– Ничего конкретного. Извини, это была не удачная шутка. Больше не буду.

– Чем собираешься заняться?

– Тут, как ты понимаешь, есть мини-бар, и я намерен изучить его содержимое. А потом познакомиться с ним поближе.

– Не увлекайся.

– Торжественно клянусь. А потом завалюсь спать, сегодня уже поздно что-либо делать.

– Позвони завтра, я постараюсь раздобыть какую-нибудь информацию.

– Договорились.

Изучать содержимое мини-бара Ледников даже не стал. У него была бутылка Chivas regal, приобретенная еще в самолете. И этого было вполне достаточно. Однако он сначала занялся делом – набрав телефон госпожи Абрамовой, он сухо представился и сказал, что будет у нее завтра утром. Говорил он тоном строгого следователя, и госпожа Абрамова, на которую это явно произвело впечатление, обещала никуда не отлучаться.

Разбудил Ледникова стук в дверь. Накинув гостиничный халат, он подошел к двери и, прежде чем открыть, на всякий случай спросил по-немецки:

– Was ist los?

– Именем революции – откройте! – гаркнул вдруг за дверью чей-то наглый голос. – К вам ЧК! У нас мандат.

Шутить так в швейцарской гостинице мог только один человек. Он и стоял в коридоре. Юрка Иноземцев, дворовое прозвище Немец, лучший друг детства. Когда-то он важно объяснил Ледникову, что старинный род их идет от некоего рыцаря-иноземца, который вышел из варяжской земли и поступил на службу к князю московскому. Немец поразил тогда каким-то особым, удивительным взглядом на мир, с которым до этого Ледникову приходилось сталкиваться только в книгах. Но Немец был вполне реальным, дерзким, до крайности самоуверенным доказательством, что мир этот с его законами вовсе не пропал бесследно, не развеян во прахе и тьме времен и с такими наследниками, как Немец, продержится еще долго. С юности у Немца было множество подруг, но почти не было друзей. Ледников был один из очень немногих. А может, и единственный.

Учился Немец, знавший три языка, в МГИМО. После крушения социализма откуда-то объявилось множество его родственников, всякие там ветви, колена, роды, в том числе и за границей, так что после института он убыл на государственную службу прямо в город Париж. Но служить ему довелось недолго. Из-за нескольких скандалов, порожденных слишком вольным поведением и демонстративными связями с недобитыми родственниками, он плюнул на госслужбу, получил при содействии «графьев», «светлейших» и кузенов вид на жительство во Франции и занялся антикварным бизнесом. Началось все с огромной коллекции, которую ему оставил некий дальний родственник, как нарочно, наследник одной из самых славных российских дворянских фамилий. Когда на ее основе Немец открыл салон «Третий Рим», к нему потянулись и другие эмигранты. Многие отдавали старинные вещи совершенно бесплатно – лишь бы не пропали, потому как их офранцузившимся потомкам они были совершенно без надобности.

Но на самом же деле «Третий Рим» был для Иноземцева только прикрытием. В условиях свободного мира в нем окончательно возобладал авантюрист и искатель приключений, высокомерно убежденный в своем превосходстве над всеми и в праве вертеть чужими судьбами. Правда, авантюрист с принципиально патриотическими убеждениями. Против своего любезного отечества Немец, несмотря на прозвище, никогда не работал.

Немец специализировался на новых русских эмигрантах, которые обосновались в Париже и на Лазурном берегу. Он собирал на них досье, выяснял связи, истоки и способы обогащения. Среди его «подопечных» был весь набор постсоветских нуворишей. Сам он приобрел среди них славу человека, для которого в Париже все двери открыты. Несколько раз на предоставлении конфиденциальной информации он заработал очень хорошие деньги и был теперь вполне обеспеченным человеком.

Российские спецслужбы, мимо которых не прошли его таланты, предложили ему сотрудничество – великосветские и деловые связи делали его весьма ценным источником информации. Он не нашел весомых причин им отказать. Но с улыбкой поставил в известность, что поддерживает связи и с людьми из французской контрразведки.

В общем, Немец представлял из себя некую спецслужбу из одного человека с неограниченной сферой деятельности и неясными никому, кроме него самого, полномочиями. Помощь он мог оказать любую. Если находил это нужным.

Несмотря на привычные шуточки, Немец смот рел на Ледникова своими прозрачно-холодными глазами совершенно серьезно. Он словно не изменился со школьных времен – такой же худой, стремительный, гибкий, словно стальной трос, скрученный из множества прочных отдельных нитей. Никого не боящийся, ничего не стесняющийся, но при этом холодно-рассудочный, непрерывно считающий варианты, словно запущенный компьютер. Единственный теперь человек, которому Ледников мог доверять абсолютно, от которого можно было ничего не скрывать.

Увидев на подоконнике початую бутылку Chivas regal, Немец немедленно оценил размер нанесенного содержимому ущерба.

– Ну что ж, сто пятьдесят граммов на ночь – это терпимо. Если, конечно, данная бутылка первая…

– Единственная, – успокоил его Ледников. – Уходить в запой, как ты знаешь, не в моих правилах и пить «с горя» тоже.

– И правильно, – похвалил Немец, все так же пристально разглядывая Ледникова.

С Разумовской он был знаком, но вполне шапочно. Хотя, разумеется, прекрасно знал, кем она была для Ледникова. И лучше кого-либо понимал, в каком он теперь состоянии.

– Немец, ты же был в Марокко? Как ты здесь-то оказался?

– У тебя телефоны молчали, я позвонил твоему отцу, он сказал, что ты улетел в Берн. Я сел на самолет… Из аэропорта еще раз позвонил твоему отцу, он сказал, что ты остановился в «Bellevue». Ну да это все ерунда. Давай сразу перейдем к делам. Какие у нас планы?

– У нас?

– Слушай, ты думаешь, я прилетел, чтобы посмотреть на тебя? – с изумлением уставился на него Немец. – Именно у нас. Ну, я слушаю.

– Я хочу знать, что произошло на самом деле. Потому что в несчастный случай я не верю.

– А потом?

– Ты прямо как отец, – невольно усмехнулся Ледников. – Потом видно будет.

Немец посмотрел на него с подозрением.

– Да не смотри ты на меня так, никого я душить своими руками не собираюсь. Боюсь, что я слишком отравлен юридическими догматами, чтобы просто взять и отомстить, как это должен сделать нормальный мужик.

– Отомстить можно по-разному, – назидательно сказал Немец. – Не обязательно пачкать свои руки.

– Эх ты, интриган чертов! Тебе бы все козни строить.

– Каждому свое, – не стал спорить Немец.

Но Ледников-то знал, что Немцу приходилось попадать в разные переделки, в том числе и те, где интриги и козни уже и не работали. И тогда Немец без всяких колебаний ума и угрызений совести брал в руки первую же подвернувшуюся дубину. Желательно, поувесистее.

– Ладно, пошли позавтракаем, там и поговорим подробнее, – нетерпеливо заторопился Немец.

– Дай хоть умыться, – притормозил его Ледников.

Присутствие Немца, как всегда, действовало успокоительно.

С этим не пропадешь.

Приняв сначала обжигающе горячий, а потом нестерпимо холодный душ, он растерся махровым полотенцем, причесался, внимательно посмотрел на себя в зеркало. Вид был удовлетворительный. Так что пора было заняться делом. Заниматься бессмысленным самокопанием и философическими раздумьями о том, что такое месть и не лучше ли от нее отказаться, потому что исправить уже ничего нельзя, он не намерен.

Конечно, простить врага своего проще всего. Проявить бездонное русское великодушие. Но если уж и прощать, то – кого-то конкретно, а не всех мерзавцев скопом. Установив сначала, что вот этот виноват, и виноват в том-то. А потом уж думать, что дальше. Но если ты не докопался до правды, не установил виновного, значит, и прощать ты не имеешь права. Потому что тогда ты просто бесхребетная, равнодушная дрянь, о которую можно и нужно вытирать ноги. Ты сначала найди врага, установи его вину, а потом уж подумай, можно ли его прощать и зачем… Как это сделал бы, между прочим, тот же Немец, усмехнулся Ледников.

За бокалом свежевыжатого сока Ледников рассказал Немцу о том, зачем приезжала в Берн Разумовская, о своих встречах с Альмезовым.

– Думаешь, ему стоит доверять? – озадаченно спросил Немец.

Ледников невольно улыбнулся про себя – отец и Немец думают одинаково. Хотя люди совершенно разные. Но думать они умеют. Что означает – сие обстоятельство нельзя не принимать во внимание.

– Итак, наши действия? – поинтересовался Немец.

– Я отправляюсь к госпоже Абрамовой…

– А что она из себя представляет?

Ледников пожал плечами.

– Я только знал о ее существовании, как она знала о моем. Мы ни разу не встречались. Не знаю, что Разумовская говорила ей обо мне… А вот про госпожу Абрамову она говорила, что у нее талант вызывать у людей желание помочь ей.

– Ого! Это уже не талант даже, а дар божий! Причем весьма завидный. Так что будь осторожен…

– В смысле? – не понял Ледников.

– В том самом смысле. Знаешь, что говорит про тебя Клер?

Клер, жена Немца, была очаровательной парижанкой, трогательной и деловитой одновременно.

– Женщины чувствуют в месье Ледникове мужчину, который готов их понять. И может понять. Это очень важно для женщины, – продекламировал с ухмылкой Немец. – Месье Ледников к женщинам очень добр и снисходителен.

– Она мне льстит, а может, и заблуждается, – отмахнулся Ледников и посмотрел в окно, откуда открывался умиротворяющий покой берно-альпийской идиллии, вокруг – врезающиеся в голубое небо каменные исполины и несущаяся с головокружительных высот студено-хрустальная Аара.

– О-о-о… друг мой, Клер в таких вещах провести невозможно. Ладно, довольно об этом. Я тоже нанесу несколько визитов – тут есть люди, с которыми мне приходилось иметь дела и которые многое знают. Постараюсь навести справки об аварии. Что да как было на самом деле… И включи, наконец, телефон.

Глава 5

Est quadam prodire tenus, si non datur ultra

Следует продвинуться хоть немного, если нельзя зайти далеко

Следователь всегда должен учитывать опасность оказаться в плену типовых версий, привычных житейских аналогий.

Госпожа Абрамова жила в Остермундигене, в небольшом двухэтажном доме за невысокой зеленой изгородью, на окраине Берна. Ледников отправился туда на такси без предварительного звонка, чтобы она не могла отговориться от встречи. Позвонил по телефону, уже стоя у калитки.

Она долго не брала трубку. Так долго, что мужчина, подстригавший кусты во дворе напротив, видимо, сосед, несколько раз внимательно посмотрел в сторону Ледникова. «Сейчас еще полицию вызовет», подумал он. У швейцарцев это любимое занятие – в полицию звонят по любому поводу. Тут нет слова стукач, а есть выражение «сознательный гражданин».

Наконец она ответила. Естественно, по-немецки. Голос звучал испуганно. Господи, чего она-то боится?

– Здравствуйте, Женя. Это Валентин Ледников.

Она молчала.

– Я стою у вашей калитки… Откройте, пожалуйста, нам надо поговорить.

Спустя какое-то время, дверь дома распахнулась, и госпожа Абрамова с телефоном в руке вышла на крыльцо. Через изгородь ее было хорошо видно. Высокая темноволосая женщина в очень дорогих, судя по количеству дыр, джинсах. Вот только лица ее было почти не разглядеть. Оно было слишком бледным, как на плохой фотографии. Но что-то в нем показалось Ледникову хорошо знакомым, словно они уже виделись где-то…

Потом она торопливо подошла к калитке, распахнула ее и шагнула в сторону.

– Здравствуйте, – тихо сказала она. – Проходите.

Молча прошли в дом. Она провела Ледникова в гостиную, занимавшую весь первый этаж, показала на светлый кожаный диван, сама нервно прошлась по комнате, потом встала у окна. Кого же она так напоминает?

– Вы давно… в Берне? – по-прежнему не глядя на него, спросила она.

Ледникову не раз приходилось в своей следственной практике сталкиваться с людьми в таком состоянии. Обычно это были близкие или родные жертв, которые чувствовали себя виновными в случившемся. Хотя всего-навсего они просто оказались на пути равнодушной судьбы. Ледников всегда выделял таких людей и доверял их показаниям.

– Я прилетел вчера, но это неважно. Женя, я хотел бы, чтобы вы рассказали мне все об Анне. Решительно все.

Ледников решил, что называть Разумовскую по фамилии или Анеттой в данной ситуации как-то неуместно. Лучше строго и нейтрально – Анна.

– Мне надо знать, чем она здесь занималась, с кем встречалась, о чем с вами говорила…

– Да-да, конечно, но… Боже мой, я чувствую себя виноватой во всем! – в отчаянии воскликнула Женя. – Вы знаете, я не просила ее приехать. Она сама, сама предложила! Наверное, я не должна была соглашаться, но вы же знаете, какая она была решительная и непреклонная.

– Женя, я ни в чем вас не обвиняю, – по возможности мягко сказал Ледников. Но получилось холодно и официально. – Просто я хочу узнать правду о том, что произошло.

– Да-да. Вы лучше спрашивайте – так мне будет легче.

– Значит, Анна прилетела не только потому, что вы ее об этом просили?

– Я не просила, только рассказала ей по телефону, что тут творится и что папа прилететь пока не может. Она сказала, что ей все равно надо в Швейцарию по своим делам.

Ну, что ж, на Разумовскую очень похоже – она не любила уговаривать, предпочитала ставить людей перед фактами.

– Так что же все-таки произошло с вашими счетами? – по следовательской привычке резко переменил тему Ледников. – Вам удалось выяснить, почему их заблокировали?

Женя покачала головой.

– В банке только сообщили, что это было сделано по распоряжению следственного судьи Уве Штюрмера.

Следственный судья во многих кантонах Швейцарии, вспомнил Ледников, принимает решение об ограничительных мерах на стадии предварительного следствия. Таких, как арест, обыск… Значит, идет какое-то следствие, в зону внимания которого почему-то попала Женя Абрамова.

– В офисе судьи, куда мы обратились с Анечкой, сказали, что сделали это в рамках какого-то секретного расследования.

– Какого именно расследования? Расследования чего?

– Нам так и не сообщили.

– А вам лично никаких претензий, обвинений не предъявляли?

Женя виновато пожала плечами.

– Нет.

«Какая-то сумрачная история, подумал Ледников. Но как может быть с ней связана смерть Разумовской?.. Арест счетов Жени вполне может оказаться случайностью или даже ошибкой. Или следственный судья мог просто перестраховаться».

– Вы сказали, Анна прилетела еще и по каким-то своим делам. Не знаете, каким именно? Она ничего не говорила на сей счет?

– Нет, конечно. Вы же знаете, она в них никого не посвящает. Единственное… Во время нашего последнего разговора по телефону я случайно слышала, она договаривалась о встрече с кем-то, кого она называла Элис. Они говорили по-английски. Может быть, она как раз ехала от этой самой Элис, когда… это случилось?

А вот это уже было интересно.

– Почему вы так решили?

– Когда она сказала мне по телефону, что выезжает и скоро будет, я услышала женский голос, сказавший по-английски что-то вроде: «We’ll discuss it tomorrow once more…»

– «Мы обсудим это завтра еще раз…» – задумчиво повторил Ледников.

Женя согласно кивнула. Она почему-то упорно старалась не смотреть на Ледникова. Интересно, почему? Впрочем, ясно почему – чувствует себя виноватой.

– Когда Аня прилетела сюда, я как-то сразу успокоилась. Рядом с ней ничего не страшно. Я сказала об этом и папе, и Руслану Несторовичу.

– А кто это? – насторожился Ледников.

– Руслан Несторович Сухоцкий – старый папин друг и компаньон. Он давно живет в Америке. Он папин друг еще по институту, меня знает с самого рождения… Он позвонил сразу, когда все это случилось со счетами, сказал, что при первой же возможности прилетит сюда и постарается помочь. Он звонит мне часто, чуть ли не каждый день. Но сразу предупредил, что снять все вопросы может только папа и ему все-таки надо обязательно приехать сюда.

– А что именно вы сказали ему про Анну?

– Я сказала ему, что с Анечкой мне гораздо спокойнее и что отец теперь может не волноваться за меня.

– И что он?

– Он спросил, кто такая Аня. Я рассказала.

– А он? – продолжал давить Ледников.

– Сказал, что очень рад тому, что у меня есть такая замечательная подруга. Знаете, я ему и про вас рассказала, – смутившись, сказала Женя.

Ледников удивленно посмотрел на нее.

– Он как раз звонил вчера вечером, – торопливо стала объяснять Женя. – Сразу после вашего звонка. Очень взволнованный. И я, чтобы его успокоить, рассказала, что приехал друг Ани, который работал в прокуратуре и потому может мне помочь.

– Понятно, – без всякого восторга проронил Ледников. Он бы предпочел, чтобы о его приезде знало как можно меньше людей. А уж в Америке тем более.

Женя его настороженность сразу заметила. Она вообще, судя по всему, очень чутко реагировала на собеседника.

– Но вы можете не беспокоиться. Я не собираюсь донимать вас и мешать вам. Это я просто сказала Руслану Несторовичу, чтобы он не волновался за меня слишком сильно.

И тут Ледников понял, кого Женя ему так напоминает. Ну, конечно, Нину Гладыш! Роковую женщину, измученную своей способностью влюблять мужчин до желания убить соперника. Тот же тип – ничего особенного, на первый взгляд, и в то же время ясно ощущаемая неуловимость, сулящая нечто неожиданное… Разумовская, правда, говорила, что Женя просто беззащитная и неприспособленная к жизни, совсем не схожая характером с безгранично уверенным в себе, пробивным, как танк, отцом. Разумовская в людях разбиралась, но что-то от роковой Гладыш в беззащитной Жене все-таки было.

– Скажите, а Анна жила у вас?

– Нет, в гостинице, но два раза мне удалось уговорить ее остаться у меня на ночь.

– От нее ничего не осталось? Может быть, какие-то бумаги, документы…

– Она же была такой аккуратисткой. После нее в комнате можно было не убираться – никаких следов.

Ледников задумчиво обвел глазами комнату. На столике у окна лежал закрытый ноутбук.

– Женя, а вашим компьютером она не пользовалась?

– Да, как раз когда она первый раз осталась на ночь. Сказала, что ей надо найти кое-что в интернете.

– Вы не помните, какой это был день?

– Кажется, одиннадцатое…

– Я посмотрю компьютер с вашего разрешения?

Женя посмотрела на него непонимающе.

– Я хочу посмотреть, какую информацию она искала, – терпеливо объяснил Ледников. – Это может быть важно.

– Пожалуйста, конечно.

Через журнал посещений он открыл список сайтов, на которые заходили с этого компьютера две недели назад. Он был совсем невелик. Все сайты были найдены через Google. Значит, искали какую-то конкретную информацию…

– Вы часто пользуетесь интернетом? – поинтересовался он у Жени.

– Очень редко. В основном почтой. Ну, иногда захожу на российские сайты. А в тот день я в интернет вообще не заглядывала – у меня страшно болела голова.

Ледников почувствовал необходимость остаться одному.

– Вы не сделаете кофе? – повернулся он к Жене.

Она молча кивнула и вышла.

Итак, что Разумовская могла искать? Что ее интересовало? Выяснилось это очень скоро. На всех сайтах она смотрела материалы, связанные с заявлениями сенатора Генриха Фрая по делу семейства Винеров, отца и двух его сыновей. Сенатор обвинял швейцарские власти в том, что они отказываются назвать причины, по которым был уничтожен архив Винеров, которых подозревали в контрабанде ядерными технологиями со странами-изгоями. История была действительно непонятная…

Вернулась Женя с чашечкой кофе на подносе.

– Женя, вы знаете, как добраться до места, где погибла Анна?

– Вы хотите туда поехать?

– Да.

– Это за городом, совсем недалеко, если на машине. Берн вообще небольшой город.

– Да уж, не Москва.

– Давайте я вас отвезу, – неожиданно предложила Женя.

– Ну, если это вас не затруднит…

Ледников предпочел бы отправиться туда в одиночестве, но и отказываться смысла не было.

– Я только оденусь и выключу свет, – сказала Женя.

Она вернулась через минуту. На ней была короткая кожаная куртка с тисненой надписью на спине. Вместе с драными джинсами она составляла ансамбль, который как-то не вязался с образом безответной жертвы, которой ему до встречи представлялась Женя.

Когда выехали на улицу, Ледников заметил, что сосед напротив по-прежнему сосредоточенно возится со своей изгородью. На повороте Ледников оглянулся. Теперь мужчина говорил по телефону, глядя им вслед. Наверное, все-таки решил настучать в полицию о подозрительном субъекте.

Надо сказать, Женя вела свой «фольксваген-гольф» неожиданно уверенно. За рулем она словно переменилась. Ледникову вдруг на мгновение даже показалось, что он едет с Разумовской, которая в машине всегда чувствовала себя не меньше, чем царицей.

– Меня водить машину учила Аня, – словно угадав его мысли, сказала Женя. – Она объяснила мне, что машину надо чувствовать, а главное – не бояться. И тогда она тебя примет.

Глава 6

Locus delicti

Место преступления

Повторный следственный осмотр места преступления проводится в случаях, когда первоначальный осмотр был проведен недобросовестно.

Ехать, как оказалось, надо было минут двадцать.

Берн закончился уже минут через пять, за окном замелькали привычные швейцарские красоты, а Ледников погрузился в мысли, что сейчас он окажется на месте, где погибла Разумовская. В голове почему-то нескончаемо крутилось знаменитое восклицание из Мольера «Tu l’as voulu, Georges Dandin!»

Ты этого хотел, Жорж Данден!.. Но не для того, чтобы хлюпать носом и вздыхать. На месте преступления надо работать. Внимательно, сосредоточенно, дотошно, старясь ничего не упустить. Конечно, времени прошло слишком много, там уже и следов никаких, возможно, не осталось, но тогда надо попытаться представить себе картину события, про играть ее шаг за шагом…

Машина резко затормозила.

– Это здесь, – тихо сказала Женя. – Вот на этом повороте… Я подожду вас здесь.

Она очень деликатная, отметил Ледников, понимает, что ему хочется побыть там одному. Но говорить ничего не стал.

Он выбрался из машины, осмотрелся. И без того не слишком широкое шоссе огибало высоченную гору. С другой стороны был крутой обрыв, падение с которого практически не оставляло шансов на жизнь. И Разумовская, конечно, это понимала. Пара промчавшихся мимо него машин резко сбрасывали на повороте скорость. Надо будет потом самому сесть за руль и посмотреть, что видно из машины…

Сзади раздалось шипение тормозящих шин. Ледников обернулся. В двух шагах от него стоял полицейский автомобиль. Из него вылезли двое полицейских. Один остался у машины, а второй, не торопясь, подошел к Ледникову. Руку он держал на кобуре, и это означало, что разговор будет невеселым. Полицейский, долговязый, нескладный блондин с холодными глазами, буркнул:

– Документы.

– А в чем дело? – миролюбиво поинтересовался Ледников.

– Документы! – пропустив его вопрос мимо ушей, еще раз повторил блондин. Уже грубовато. И демонстративно расстегнул кобуру.

– Я что-то нарушил? – еще более дружелюбно спросил Ледников.

– Делайте, что вам сказали, – уже совсем грубо оборвал его долговязый. – И не задавайте лишних вопросов. Вам же будет лучше.

«Что-то случилось со швейцарской полицией, подумал Ледников, обычно она ведет себя куда дружелюбнее». И вдруг вспомнил, как пару лет назад они с Немцем, заехав в Швейцарию по каким-то его делам, потешались над замечательной историей, о которой шумели все газеты.

Двое безработных из Германии, бывшие граждане России, наслышанные о дружелюбии швейцарской полиции, по сравнению с которой германская просто гестапо, отправились в страну часов и банкиров на охоту. Особо не мудрили. Взяли напрокат машину, наклеили на нее надпись «Police», прицепили на крыше проблесковые маячки. Потом приобрели сине-серую униформу, в магазине игрушек полицейские бляхи и отправились на дело – устраивать засады на дорогах между Базелем, Цюрихом и Люцерном. Они высматривали машины с немецкими, бельгийскими, голландскими и люксембургскими номерами, которые явно превышали установленный на швейцарских автострадах лимит скорости в 120 километров, и бросались за ними в погоню. Прижав нарушителя к обочине, требовали уплатить штраф строго в соответствии с швейцарскими тарифами, а они тут весьма ощутимые. Но при этом были весьма любезны – если у нарушителя не было требуемой суммы наличными, предлагали проехать в их сопровождении до ближайшего банкомата. Работали только с иностранцами потому, что те не знали, что швейцарская полиция не имеет полномочий на получение штрафов, а лишь выписывает квитанции. И потому им даже в голову не приходило, что их просто грабят на большой дороге.

Ледников знал, как работает его мозг в критических ситуациях. Он вдруг включает самые странные ассоциации, в которых, как потом выясняется, был глубокий смысл. Вот и сейчас, после того как совсем не к месту вспомнилась забавная история про лже-полицейских, в голове возник совсем простой вопрос: этот долговязый он точно полицейский? Как-то подозрительно он себя ведет. Надо проверить мужичка. Например, спровоцировать скандал…

Долговязый, словно догадавшись, о чем он подумал, сказал:

– Проводится контртеррористическая операция. Поэтому будьте благоразумны и делайте, что вам говорят.

Ну, разумеется, контртеррористическая операция! Куда нынче без нее! Даже в тишайшей Швейцарии. И тут Федеральная криминальная полиция срочно создала элитный спецотряд под названием «Tigris», причем втайне от всех. И это притом, что полиция в Швейцарии – ведение кантонов, а федеральный центр, по большому счету, не имеет права создавать на местах свои собственные, подчиненные только ему, полицейские подразделения для выполнения подобных задач. По швейцарской Конституции центр обязан обеспечивать только внешнюю безопасность. Кантоны уже несколько раз отвергали идею создания вооруженной федеральной полиции. У каждого из них есть свои отряды элитной полиции для осуществления специальных программ. В Цюрихе такой отряд называется «Diamant», а в Берне, кажется, «Enzian». Таким образом «Tigris» становится их прямым конкурентом. Кстати, дислоцируется он на территории военной части именно в кантоне Берна… Может быть, это их выпустили на учебную охоту? Тогда связываться с ними, конечно, опасно. А с другой стороны, вряд ли им нужен ненужный шум, учитывая натянутые отношения с властями кантона… Нет, вряд ли это «Tigris» или «Enzian», не похоже…

– У меня нет документов, – пожал плечами Ледников. – Я не взял их с собой.

Документов при нем действительно не было – они остались в куртке, которую он бросил на заднее сиденье машины. Сказать об этом? Но тут возникает вопрос: он нужен этим людям один или вместе с Женей? Он бросил взгляд в ее сторону и увидел, что она, высунувшись из машины, внимательно наблюдает за всем происходящим.

– Тогда вы поедете с нами, – безапелляционно заявил долговязый.

– Чего ради! И вообще, что происходит?

Ледников решил, что пора несколько обострить ситуацию, чтобы понять, насколько серьезно настроены долговязый и его напарник. Если будет ясно, что очень серьезно, тон можно будет и сбавить.

– У вас нет никаких оснований меня задерживать. Вы что – гестапо?

Как он и рассчитывал, гестапо произвело впечатление.

– Сейчас я тебе покажу гестапо! – прошипел долговязый и вытянул из кобуры пистолет. – Руки за голову и на колени! На колени, я сказал!

– Это унижение моего человеческого достоинства, – гордо сказал Ледников. – Я буду на вас жаловаться.

Долговязый демонстративно плюнул.

– Я забью твою жалобу в твою поганую глотку, понял!

Ледников подумал, что пора снизить градус общения. Долговязый то ли слишком нервный, то ли просто тупое животное. Оба варианта не сулили ничего хорошего. Пожалуй, лучше всего увести их от Жени. Во-первых, для ее безопасности, а во-вторых, она сможет обратиться в полицию в случае чего… В случае чего? В случае, если ему не удастся избавиться от этих двух придурков. Вот только как это сделать?

В этот момент он услышал, как взревел мотор, а потом увидел, что серебристый «гольф» Жени летит прямо на них с долговязым. Тот обернулся, выпучил глаза, а потом инстинктивно бросился в сторону, почему-то пригнувшись. «Гольф», круто развернулся, сбив долговязого с ног, и остановился рядом с оцепеневшим от неожиданности Ледниковым. Заодно он прикрыл его от второго полицейского. Дверь машины распахнулась, Ледников увидел удивительно спокойное лицо Жени, только глаза ее сузились от напряжения.

Он нырнул в машину и быстро захлопнул дверь. Женя тут же рванула с места, причем бросила «гольф» прямо на полицейскую машину. Напарник долговязого покатился по дороге, хотя «гольф» его не задел, пролетев мимо в паре сантиметров.

Женя гнала машину в сторону Берна, а Ледников с изумлением смотрел на ее четкий профиль. Вдруг пришла в голову мысль, что он бы не удивился, если такое совершила Разумовская, это было бы как раз в ее духе. Но то была Разумовская…

– Где это вы научились таким штукам? – спросил он.

– Это Аня… – хрипловатым от напряжения голосом ответила Женя. – Я же вам сказала, что это она учила меня водить машину, еще в Москве.

– Понятно.

– Погони нет? – поинтересовалась Женя.

Ледников обернулся.

– Нет. Как вы догадались, что это не полиция?

– Никак. Я об этом даже не думала.

Женя вдруг резко затормозила. Она вдруг как-то вся осела, словно мышцы ее мгновенно одрябли. У нее даже лицо осунулось. Видимо, боевые подвиги не были ее привычным занятием.

– Я передохну, – словно извиняясь, сказала она.

Она опять выглядела беспомощной и испуганной. Перемена случилась буквально на глазах.

– Давайте я поведу машину, – сказал Ледников и открыл дверцу.

Женя послушно передвинулась на его место, а он сел за руль.

Какое-то время ехали молча.

– Значит, это была не полиция? – спросила Женя. – Тогда кто же? И что им от нас было надо.

– От меня, – поправил ее Ледников. – Вы их не интересовали. О вас они не сказали ни слова.

Он потом повторил это еще раз, чтобы успокоить Женю. Во-первых, это была правда. А во-вторых, зачем пугать ее еще и наездами неведомых лже-полицейских? Ей и так досталось в последнее время.

Когда они уже подъехали к ее дому, позвонил Немец и сказал, что нужно срочно встречаться. Голос у него был серьезный, он даже ни разу не отпустил какой-нибудь своей обычной шуточки.

– Мне надо ехать, – сказал Ледников.

Женя замерла от неожиданности, потом молча кивнула, и Ледникову показалось, что губы ее дрогнули.

– Я вам оставлю свой телефон на всякий случай.

Теперь ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы.

– У вас что тут, в Швейцарии, никого нет?

Женя чуть заметно покачала головой.

– Может быть, вам вернуться в Москву? Хотя бы на время?

– Знаете, я уехала из Москвы, потому что у меня не было сил жить там. Я буквально умирала от ужаса, боялась выйти на улицу… Боялась всего – людей, их лиц, голосов, доносившихся в окно, даже телефонных звонков… Врачи говорили, что это нервный срыв, который нужно пережить. И вот тогда папа предложил мне переехать сюда.

– А здесь, значит, не страшно?

– Не настолько.

– Ну что ж, хорошо, когда есть возможность перебраться в Швейцарию.

Ледников вылез из машины. У дома напротив никого на сей раз не было.

– Женя, а кто живет в этом доме? – спросил он.

– Сейчас никто. Я слышала случайно, что хозяева уехали за границу.

– А я утром видел человека, который подстригал изгородь.

– Видимо, они договорились с кем-то, что он будет следить за порядком. В Швейцарии нельзя по-другому.

– Ну да. Эти мне швейцарцы… Вам сейчас следует отдохнуть. Всего доброго.

Через пару шагов ему почему-то захотелось обернуться, но он заставил себя не делать этого.

Глава 7

Ignorantia non est argumentum

Отрицание не есть доказательство

Целью инсценировки на месте преступления может быть стремление избежать позорной огласки или желание подставить другое лицо.

Офис мэтра Александра Арендта, известного бернского адвоката, в который Ледникова привел Немец, производил странное для Швейцарии впечатление. В углу висели православные иконы, на стенах хорошо знакомые Ледникову портреты российских юристов, правоведов и совершенно незнакомые портреты священнослужителей тоже явно российских…

Да и сам хозяин, невысокий, узкоплечий мужичок с окладистой бородой, стриженный под горшок, наряженный в какой-то старинного покроя сюртук, больше походил на героя пьес драматурга Островского, живописавшего нравы купеческого Замоскворечья XIX века, чем на современного европейского крючкотвора.

Как объяснил по дороге Немец, мэтр Арендт был потомком российских эмигрантов и глубоко верующим православным человеком. Сам Немец познакомился с ним во время нудной тяжбы по наследству умершего в изгнании русского князя, который вопреки воле своих оевропеившихся наследников завещал кое-какие хранившиеся у него реликвии именно Немцу. Но с условием, что он сохранит их и, когда сочтет возможным, передаст в какой-нибудь российский музей. И потому именно Арендта с его связями в полиции Немец попросил узнать все, что можно, об аварии, в которой погибла Анетта.

Ледников же в нескольких словах рассказал Немцу о том, что случилось на месте гибели Разумовской. Свои впечатления о неожиданном поведении Жени, которая по сути спасла его, он опустил. Немец выслушал его молча, потом хладнокровно сделал вывод:

– Значит, тебя ведут. Интересно, от самой Москвы или сели на хвост уже здесь?

Ледников рассказал о садовнике с телефоном из дома напротив. Немец присвистнул.

– Значит, пасут ее… А ты подвернулся под руку…

– Черт его знает. Но, похоже, им был нужен именно я.

– А на кой?

– Отвезли бы в тихое место и провели интенсивный допрос.

– Думаешь, сразу не шлепнули бы?

– Кто их знает.

– Из всего этого следуют три вещи. Первая – ты сел на хвост людям, которые этого боятся. Надо выяснять – кто они. Второе – тебе надо быть осторожнее и внимательнее. Ты что, не заметил слежку? Или просто не думал о ней?

– Да нет, я вроде бы оглядывался. Эти ряженые полицейские появились неожиданно.

– Значит, вас отследили профессионально. Могли просто прицепить к машине маячок и наблюдать, куда вы направляетесь.

– Могли.

– И третье – все очень серьезно, – жестко сказал Немец. – Поэтому поменьше чувств.

– Рад знакомству, – сказал Арендт, выйдя из-за стола.

У мэтра были немного выпуклые умные глаза, остро поблескивающие из-под закрывавшей весь лоб темной копны волос, и глухой, невыразительный голос.

– Очень жаль, что случилось наше знакомство по столь печальному поводу.

Мэтр говорил как мафиозный босс старой школы – негромко и как бы нехотя, чтобы слушателю приходилось все время напрягать слух, боясь пропустить смысл сказанного.

– Что же касается обстоятельств интересующего вас происшествия… Видите ли, я поинтересовался им сразу, как только мне стало об этом известно…

– Александр Павлович старается помогать по возможности соотечественникам, попавшим здесь в затруднительное положение, – объяснил Немец неожиданный интерес Арендта к не имевшему к нему никакого отношения событию.

– Сейчас это стало делать весьма затруднительно, ибо количество соотечественников, оказывающихся в Швейцарии, растет как на дрожжах. И большинству, особенно людям состоятельным, никакая помощь совершенно не требуется. Чувствуют они себя тут весьма привольно, – блеснул глазами Арендт. – Но когда я узнал, что погибла русская женщина, то… Для Швейцарии это случай совершенно необычный. В общем, я попросил своего близкого друга из подразделения полиции, которое вело это расследование, рассказать о происшедшем, – важно поднял указательный палец Арендт.

– И что? Расследование, на ваш взгляд, велось добросовестно? – сразу взял быка за рога Ледников. – Полиция не проявляла желания просто прекратить производство по делу как можно быстрее, объявив несчастным случаем?

Арендт покачал головой.

– Нет, никаких злых умыслов я не усмотрел. Правда, как мне показалось, не было и чрезвычайного усердия. Было желание поскорее закончить с ним. Но тут швейцарцев можно было понять. Российская подданная, при этом сотрудница американского фонда – сочетание, не часто встречающееся и потенциально чреватое никому не нужными осложнениями. За таким сочетанием вполне могут оказаться некие службы, связываться с которыми ни у кого нет большой охоты.

– И тем не менее полиция уверена, что это был несчастный случай?

Арендт развел руками.

– А вы с ней согласны? – напирал Ледников.

– Я считаю, что если это не трагический случай, то очень ловко и с большим профессиональным умением подстроенное покушение, – четко сформулировал Арендт. – Автомобиль госпожи Разумовской столкнулся с грузовиком в том самом месте, где у нее не было шанса остаться в живых – там буквально пропасть с одной стороны…

– Это был именно грузовик? – уточнил Немец.

– Да, судя по следам колес.

– Итак, – решил подвести некий итог Немец, – либо несчастный случай, либо очень грамотно подготовленное покушение?

Арендт согласно склонил голову.

– Именно так. Совершенно очевидно – чтобы подстроить все надлежащим образом, надо было долго следить за госпожой Разумовской.

– Почему ты так решил? – не унимался Немец.

– Потому что надо было точно знать, когда именно она окажется именно в этом месте, – нетерпеливо опередил мэтра Ледников. – Надо было держать грузовик наготове именно там, надо было дать ему точно просчитанную команду, когда выскакивать навстречу… Автомобиль на хорошей скорости проскакивает этот поворот буквально за несколько секунд. Стоило выехать навстречу чуть раньше или чуть позже, и у нее появлялся шанс увернуться и выскочить на обочину…

Аренд посопел носом.

– Похоже, вы знаете не меньше, чем я… Но установить что-либо точнее теперь уже вряд ли возможно. Грузовик не нашли, вполне вероятно его уже и нет давно…

– Значит, надо искать основания для покушения, – сказал Немец.

– Если оно все-таки было, – еще раз со швейцарской педантичностью уточнил Арендт.

Ледников решил, что пора менять тему разговора – на этой поляне искать уже было нечего.

– Скажите, Александр Павлович, а что за скандал случился с сенатором Генрихом Фраем? Там еще фигурирует семейство неких Винеров…

Арендт с интересом посмотрел на него. Но спрашивать ничего не стал.

– Некоторое время назад были арестованы два сына инженера Винера, живущего ныне, кстати, в Париже.

– И за что? – тут же отозвался Немец, как старый боевой конь, вскинувший голову при слове Париж.

– Насколько мне известно, из компетентных органов Малайзии поступили сведения, что братья занимаются поставками оборудования для ядерных программ нескольких стран…

– Небось, так называемых изгоев, – фыркнул Немец.

– Для них, супостатов, – растянул в усмешке губы Арендт. – Так вот следствие ведется в великой тайне и под покровом секретности. Что там конкретно, никто не знает. Есть все основания предполагать, что именно на этом деле «сгорел» бывший Генеральный прокурор Крошахер, который пытался слишком глубоко копать. Да и еще он весьма активно помогал русским в исполнении международных следственных поручений. Его позицию не очень одобрял главный руководитель федерального органа юстиции Грохер, считая, «что он балансирует на краю пропасти». Думаю, что здесь важно подчеркнуть еще одно обстоятельство – точку зрения Грохера не разделяют некоторые из его подчиненных, непосредственно занимающихся вопросами экстрадиции и оказанием международной следственной помощи. В частности, Биат Дрей и Кельман Нисс. Я их знаю давно – это высокие профессионалы и глубоко порядочные люди, честно исполняющие свой долг.

– Ну, а чем сейчас занимается бывший Генеральный прокурор? Может, есть смысл с ним пообщаться? – поинтересовался Ледников.

– Крошахер ни с кем не встречается. Он дистанцировался от суеты мирской, построил себе домик в горах и пишет там картины, которые, кстати, на вернисажах имеют большой успех.

– А Глохер? – не унимался Ледников.

– У Глохера пока все нормально. Он богатый человек. Состоит в руководстве популистской партии. Сориентирован на американцев. Правда, с председателем Верховного суда не ладит и перспективы удержаться в своем кресле весьма смутные. Рано или поздно пресса и до него доберется, но пока от нее все по возможности скрывают. Общественность, журналисты стали об этом потихоньку забывать. Глядишь, скоро и вовсе забыли бы… Но тут возник сенатор Фрай, который стал требовать, чтобы стране рассказали правду. Больше того, объявил, что располагает некими сведениями, которые он может придать огласке и которые выставят швейцарское государство в весьма щекотливом виде. И главное, он требует, чтобы ему дали возможность ознакомиться с архивом и досье Винеров, которые были изъяты при аресте.

– А ему не дают?

– Разумеется. Во всех государствах ядерные дела всегда окутаны мраком, который намеренно усугубляют спецслужбы.

Уже на улице Немец озабоченно сказал:

– Как бы Александр Павлович не надулся. Он мужик хороший, но любит чувствовать себя главным. А ты…

– Что я? – не понял Ледников.

– Ты его, мой милый, просто допрашивал, не объясняя, что к чему. И это выглядело даже не слишком вежливо.

– Ну, извини.

– Но дело даже не в этом. Александр Павлович любит все знать. И особенно знать больше других. А ты держал его в неведении…

Ледников остановился.

– Ты ему доверяешь абсолютно?

Пару секунд подумав, Немец твердо сказал:

– Во всяком случае, пока у меня не было оснований в нем сомневаться. Кстати, ты его недооцениваешь. Из твоих вопросов он может сделать далеко идущие выводы. Он мужик хваткий. Ладно, а мне ты можешь объяснить, на кой тебе сдались все эти прокуроры, министры, сенаторы и судьи?

– Как оказалось, сенатороми скандалом с Винерами интересовалась Разумовская, а Крошахер и Грохер от этого дела тоже не стояли в стороне. Обрати внимание и на то, что Председатель Верховного суда конфликтует с Грохером. И это тоже немаловажно. От его позициив нашем деле может зависеть многое…

– Думаешь, это может быть как-то связано с аварией? Что-то сомнительно…

– Не знаю пока. Но мелочей в таких делах не бывает. Это азы следственной работы – выяснять, что творится вокруг, с кем человек встречался, кем интересовался… Кстати, есть еще один персонаж, которым надо заняться. Причем в первую очередь. Надо попытаться выяснить, кто такая некая госпожа Элис, которая была последней, с кем встречалась Разумовская перед аварией.

– И откуда дровишки? В смысле информация?

– От Евгении Всеволодовны Абрамовой.

– Ого! Звучит внушительно. Значит, Элис… И это все, что нам известно?

– Она сотрудница фонда, в котором работала Разумовская. К тому же, видимо, она американка.

– Это уже кое-что.

Глава 8

Latet anguis in herba

В траве скрывается змея

При инсценировке преступник мыслит рефлексивно – стремится оказать влияние на следователя, направить его по ложному пути.

Немцу понадобилось на все про все полчаса. Несколько звонков по мобильнику, которые он сделал за столиком первого попавшегося бара, и он бодро, по-солдатски доложил. Элис Грюнвальд – руководитель восточноевропейского департамента фонда. Назначена на эту должность совсем недавно. В настоящее время действительно пребывает в Берне. Телефоны такие-то.

– Ну, и что мы будем с этой дамой делать? – поинтересовался Немец. – Установим слежку?

– Ну, так уж сразу, – попридержал его Ледников. – Может, она вообще тут ни при чем, просто коллега… Для начала надо спокойно поговорить.

– И в качестве кого мы к ней заявимся? Как горячие поклонники демократии и защитники прав человека?

– У меня есть удостоверение специального корреспондента известного российского журнала. Допустим, журнал поручил мне заняться расследованием этого дела…

– А кто тогда я?

– Ты?.. Ну, ты будешь представителем редакции в Западной Европе. И заодно моим переводчиком. Устраивает?

– Ну, если ничего лучше ты предложить не можешь… Тогда я звоню, шеф.

Госпожа Грюнвальд согласилась встретиться, причем немедленно, потому что смерть госпожи Разумовской потрясла ее. Так что она ждет господина Ледникова с переводчиком в офисе фонда и охотно ответит на все интересующие его вопросы.

До офиса фонда было минут десять ходьбы.

– Так все-таки чего мы хотим добиться от этой самой мадам? – не унимался Немец.

– Нам надо попытаться установить, имеет ли она какое-то отношение к аварии.

– И как мы это сделаем?

– Я буду грязным, скандальным журналистом, который готов ради сенсации на все, – усмехнулся Ледников. – В том числе и придумать эту самую сенсацию. И буду задавать ей всякие подлые вопросы, провоцируя ее. Может, удастся вывести ее из себя, заставить нервничать. А ты будешь внимательно следить за реакцией мадам. Если она причастна, то она как-то выдаст себя.

– Жаль, мы мало про нее знаем, – озабоченно сказал Немец. – Может, позвонить госпоже Абрамовой?

– Зачем?

– Глядишь, она еще что-нибудь вспомнит. Обычное дело – люди многое вспоминают не сразу, а вдогонку.

– Да ты, брат, прямо сыщик, – усмехнулся Ледников. – Но все, что можно, я из госпожи Абрамовой уже вытащил.

Госпожа Грюнвальд больше всего походила на пожилую учительницу. Приземистая, полноватая женщина с короткой прической, широким простоватым лицом и ласковыми все понимающими глазами. На Ледникова с Немцем она смотрела с чуть снисходительной улыбкой, словно заранее знала все, что они ей скажут. Выслушав вопрос, она не торопилась с ответом, держа многозначительную паузу, во время которой собеседник невольно начинал чувствовать себя то ли недалеким, то ли в чем-то виноватым.

Сначала она долго рассказывала, каким ценным сотрудником была госпожа Разумовская, которую ей удобнее называть просто Анна. Как она верила в идеалы, которые защищает и продвигает их фонд, в котором они, кстати, живут, словно одна большая семья, и как потрясены все сотрудники фонда случившимся…

Когда Ледников с нарочитой резкостью и даже хамовато сказал, что в России есть люди, которые считают случившееся не несчастьем, а покушением, госпожа Грюнвальд горестно посмотрела на него с искренним изумлением и укором. Полиция очень тщательно расследовала дело, и нет никаких оснований сомневаться в ее выводах! Как можно не доверять швейцарской полиции?

На вопрос, о чем шла речь во время их последнего разговора с Разумовской, последовал четкий ответ: обсуждали новые проекты фонда в молодых государствах на постсоветском пространстве. У Анны были очень интересные предложения на сей счет. Она вообще была очень креативным и инициативным работником.

Разговор постоянно увязал в ее пространных рассуждениях о замечательных достоинствах госпожи Разумовской. Ледникову ни разу не удалось ни сбить госпожу Грюнвальд с толка, ни заставить хотя бы разволноваться. Владела собой она очень хорошо.

Единственное, что она себе позволяла, – легкое, тактичное изумление грубыми вопросами и инсинуациями, на которые постоянно намекал господин Ледников на своем не очень хорошем английском языке. Поэтому она даже пару раз переводила свой ласково-покровительственный взор на Немца и уточняла, правильно ли она поняла вопрос господина Ледникова… Например, когда Ледников сказал, что она была последняя, кто видел госпожу Разумовскую живой, знала, когда она едет, и могла знать, куда она едет… «А зачем мне это знать? Анна вовсе не должна была мне докладывать о своих передвижениях по городу. У нас демократичная организация, в которой работают свободные люди…»

«Но разве вы не поссорились тогда? – провоцировал ее Ледников. – Есть свидетели, которые слышали, как вы сказали, что разговор еще не окончен и вы продолжите его завтра. Причем вы говорили это раздраженно…»

Госпожа Грюнвальд выдержала хорошую паузу и спокойно пояснила, что она вообще практически никогда не говорит раздраженно с кем бы то ни было. И упомянутые свидетели либо заблуждаются, либо вводят в заблуждение господина Ледникова…

Что касается скандала с заявлениями сенатора Фрая о досье семейства Винеров, то госпожа Грюнвальд ничего сказать об этом не может. Что-то она по сему поводу читала, но все это никак не касается ее работы. Так что интерес Анны к этому делу для нее большая новость. Они с ней об этом не говорили. Ничего не слышала госпожа Грюнвальд и о русской подруге Анны.

Когда они вышли из офиса, Немец покачал головой:

– Слушай, я словно в детство вернулся – чувствовал себя, как в кабинете директора школы. Это госпожа Грюнвальд – вылитая наша Мария Степановна. Помнишь ее?

Ледников молча кивнул. Потом спросил:

– Ну и какие впечатления?

– Впечатления? Тетенька – типичная идейная американка, свято верящая, что Америка – это белый град на зеленом холме. И всем народам надлежит только склонить голову перед его великолепием и совершенством. Склонить и трепетно внимать исходящим из-за стен сего града истинам и поучениям. Я таких господ из-за океана насмотрелся по самое не могу… Те, что помоложе, носят майки с надписью «А ты можешь похвастаться тем, что ты американец?» Что касается наших дел… Ничего особенно подозрительного, честно говоря, я не заметил.

Они вошли в одну из бесчисленных и бесконечных бернских аркад, в которой скрывалась тьма разных магазинчиков, ресторанов и кафе. Очень скоро нашли (совсем недалеко от гостиницы) уютное учреждение под названием «Kornhaus keller», что в переводе на русский означает «Дом пшеницы в подвале», заказали местное пиво «Кардинал» с отбивными и в ожидании по-русскому обычаю пустились в философствование. Первым начал Немец:

– Тетенька Грюнвальд умеет молчать. И понимает, что молчание – это власть. Человек, который молчит, производит впечатление знающего если не все, то многое… В нем, в молчащем, есть тайна. Когда один молчит, а другой ждет, что он скажет, молчащий выглядит главнее. Его слова потом начинают звучат как указание, подведение итогов или даже приказ. Но что важно – я говорю не о молчунах от природы, я говорю о молчащих сознательно.

– Это все знает любой опер или следователь. Поэтому все они обожают, когда приводят задержанного или арестованного, уткнуться в бумаги или что-то писать. Вопрос в другом.

– Ну?

– Эта тетенька владеет своим умением от природы или ее этому научили?.. Мне показалось, что она была готова к нашим вопросам и заранее отрепетировала ответы. Надо бы узнать про нее побольше…

Возник официант с подносом, который сначала принес пиво, а затем сочные отбивные. Они погрузились в еду. Но наслаждаться ею пришлось недолго – зазвонил телефон Ледникова. Это была Женя Абрамова. После первых же слов стало ясно, что она пребывает в каком-то странном состоянии. Ее практически не было слышно, голос прерывался звуками, напоминавшими рыдания. Единственное, что удалось разобрать Ледникову, это слова «они угрожают» и «я не знаю»…

Она ни о чем не просила, но было ясно, что оставлять ее в таком состоянии нельзя.

– Женя, попробуйте успокоиться, – устало сказал Ледников. – Я скоро приеду.

Немец посмотрел на него вопросительно.

– Ей угрожают, она бьется в истерике.

– Кто угрожает-то?

– А черт его знает! Надо съездить. Думаю, это все не просто так.

Немец, словно что-то прикинув про себя, покладисто согласился:

– Надо так надо.

Глава 9

Accidit in puncto, quod non speratur in anno

В один миг случается то, на что не надеешься годами

При расследовании убийств, прежде всего, выявляются свидетели, способные дать показания об отношениях потерпевшего и убийцы до преступления.

Она сидела на крыльце, обхватив колени руками. Калитка была распахнута. Когда Ледников с Немцем подошли, она испуганно взглянула на них и не смогла ничего сказать – ее била неудержимая дрожь.

Наконец она смогла выдавить из себя несколько слов:

– Там… они… посылка…

Потом затравленно кивнула головой в сторону дома.

– Мы взглянем что там? – тихо спросил Ледников. – Хорошо?

Женя только еще сильнее сжала руками колени.

Переглянувшись, Ледников и Немец вошли в дом. Внутри было тихо и пусто. Только на столе в гостиной действительно стояла картонная коробка. Раскрытая.

– Она ее открывала, значит бомбы там нет, – сказал Немец.

– Бомбы? – недоверчиво переспросил Ледников. – Думаешь, кому-то нужно ее взрывать?

– А чего она тогда так перепугалась?

– Сейчас посмотрим.

Ледников заглянул в ящик и невольно отшатнулся. На дне коробки лежали два хорошеньких щенка. Вернее, их трупы. У обоих на шее был обрывок веревки. Мало того, с садистским расчетом их положили валетом. Щенки были трогательно беззащитны, и потому смотреть на их умерщвленные тела было просто невыносимо.

– И что это значит? – задумчиво сказал Немец, на которого содержимое ящика тоже произвело впечатление. – При чем здесь собаки?

Ледников вспомнил, что он не рассказывал Немцу, чем занимается Женя.

– Судя по всему, это щенки из ее питомника…

– Питомника?

– Да, она владеет фирмой, которая разводит щенков редких пород.

– Ага… То есть это предупреждение?

– Или угроза.

Ледников внимательно осмотрел коробку.

– Ничего нет. Никаких записок… Только адрес на крышке. Обрати внимание: слово улица написано вроде бы по-немецки, но с ошибкой – не Straße, а Strase…

– То есть писал не швейцарец, – сразу сообразил Немец.

– Похоже.

Ледников закрыл коробку.

– Надо куда-то это деть, чтобы она больше этого не видела… Закопать в саду, что ли? Только это надо сделать так, чтобы соседи не видели, – вспомнил он мужика из дома напротив. – А то сразу сообщат куда надо.

Но сначала надо было что-то сделать с Женей. После долгих уговоров ее удалось завести в дом, заставить выпить рюмку обнаруженного на кухне коньяка. Через какое-то время нервная дрожь чуть утихла и выяснилось, что произошло.

Это случилось, когда прилетела Разумовская. Раздался звонок по телефону. Мужской голос, говоривший по-русски, но с каким-то нарочитым восточным акцентом, требовал, чтобы Женя немедленно расплатилась с одним из поставщиков, которому она на самом деле была должна. Но заплатить надо не фирме, а им – посредникам. Разумовская сказала, что надо немедленно звонить на фирму, с которой Женя уже достаточно давно вела дела. Там от звонка с угрозами, естественно, отказались, но вежливо выразили надежду, что госпожа Абрамова в ближайшие дни найдет возможность вернуть кредит… Больше звонков не было.

И вот сегодня, буквально через несколько минут после ухода Ледникова, снова позвонили и тот же омерзительный голос сказал, что их терпение подошло к концу. Они знают, что Женя звонила на фирму и что там от всего, разумеется, отказались. Но это ничего не значит – надо платить. К тому же теперь к сумме прибавились штрафы. Женя жалобно сказала, что у нее нет таких денег. У нее сейчас вообще нет денег. Ей ответили: а ты папочку попроси, у него денег много, он поможет… Женя, будучи в полуобморочном состоянии, сказала, что отец в Москве и приехать не может. Это твои с папой трудности, услышала она в ответ. А потом голос многообещающе сообщил, что скоро Женя получит доказательство того, что с ней не шутят. И уже скоро посыльный доставил эту коробку…

Что было потом, когда она ее вскрыла, Женя вспомнить уже не могла – ей просто стало плохо. Она хотела сразу позвонить в Москву отцу, но даже не смогла набрать номер. А потом решила позвонить Ледникову, потому что больше ей звонить в Берне некому. Позвонив, она выбралась на крыльцо и стала ждать, поняв, что к телефону она все равно подойти уже не сможет…

– Как-то все слишком глупо, – скорчил недоуменную физиономию Немец. – Не станет нормальная швейцарская фирма заниматься рэкетом в духе тамбовских братков…

– Фирма не будет, – согласился Ледников. – Значит, есть кто-то другой. И он знает о ваших, Женя, долгах.

– И потом, что за деньги, прости господи! – не мог успокоиться Немец. – Гроши за собачий корм.

– Ты же понимаешь, что стоит начать, неминуемо последует и продолжение.

Женя слушала их испуганно.

– Вы не представляете, кто это может быть? – спросил Ледников.

Но она только сжалась в комок.

– Заметь, – повернулся Ледников к Немцу, – они узнали, что она звонила на фирму буквально в тот же момент.

– И что это значит? Что они все-таки как-то связаны с фирмой?

– Скорее, что ее телефон прослушивают.

– Но зачем? Чего они этим добиваются?

– Чего-то добиваются…

И тут Женя отчаянно разрыдалась. Пришлось снова ее успокаивать. На какое-то время она затихла в кресле. Ледников и Немец переглянулись и вышли на кухню.

– Оставлять ее одну в таком состоянии нельзя, – негромко сказал Немец. – Еще один звонок с восточным акцентом, и она просто не выдержит, с ума сойдет.

Ледников рассеянно кивнул, думая о чем-то своем.

– Одна она тут с ума сойдет, – настойчиво повторил Немец.

– Хочешь сказать, что кому-то придется с ней остаться?

– Не кому-то, а тебе. Не мне же! Утром я за тобой заеду. Если что – звони.

– Надеюсь, на сегодня программа исчерпана.

Проводив Немца до калитки, он какое-то время постоял в небольшом дворике, глядя на чужое небо над головой. Уже стемнело, становилось ощутимо прохладно. В доме напротив не горело ни одного окна. Тишина была удивительная. Хорошо бы убедить Женю отправиться спать, а самому подвести некоторые итоги по поводу увиденного и услышанного.

Женю он нашел на кухне, она готовила кофе. Ледников остановился в двери, глядя на нее. Женя обернулась и неожиданно улыбнулась. Но улыбка эта выглядела виноватой.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– За что?

– Спасибо, что согласились побыть со мной. Одна я бы не выдержала.

– У вас что тут действительно нет никого? Вам некому позвонить?

– Действительно. От наших я держусь подальше. Швейцарцы… Они вообще с чужими сближаться не любят.

– А ваш бывший муж?

– Я не могу его видеть.

– А он? Может, он вас по-прежнему любит и мечтает помочь… Такое бывает между бывшими супругами.

– Бывает. Но здесь другой случай. Он куда-то пропал, и я даже не знаю, где он сейчас находится.

– Может быть, вам вернуться в Москву? Все-таки у вас там отец, у которого весьма солидные возможности…

Женя покачала головой.

– Все дело во мне самой. И в Москве мне будет так же плохо, как и здесь. А может, еще хуже, потому что безнадежнее. Я всегда была одинока и не никогда не могла сходиться с людьми. Страдала из-за этого, переживала, но ничего не могла поделать. Аня была моей единственной подругой. Наверное, она меня жалела…

Женя разлила кофе по чашкам, протянула одну Ледникову, сама подошла к окну. Она стояла с чашкой кофе в руке и смотрела в тьму за стеклом. Видимо, это была ее привычная поза. Высокая, красивая, ухоженная молодая женщина, глядя на которую, нельзя было представить, что она измучена комплексами и страхами.

– Наверное, вы скажете, что есть еще муж чины…

Ледников ничего такого говорить не собирался – не хватало еще ему разбираться в чужих романах и любовных историях. Но Женю его молчание не остановило.

– В студенческие годы у меня была пара каких-то бессмысленных романчиков… Все вокруг постоянно разбивались на парочки, ну и я тоже решила соответствовать… А потом, уже после института случилась эта история… Появился человек, очень хороший, порядочный и интересный, с которым все вроде бы было серьезно, но и как-то странно, ущербно. Что-то у нас никак не выходило, не складывалось… Я, разумеется, думала, что дело во мне, в моих комплексах и холодности, за которую я всегда пряталась. И вдруг выяснилось, что он… импотент. Представляете себе? Какой-то врожденный порок, неизлечимый. А я уж чего только не напридумывала по поводу того, почему у нас ничего не получается…

Ледников молчал, зачем-то скребя ложечкой по дну чашки.

– Ну вот. А потом он закончил жизнь самоубийством… Повесился. Оставил записку, в которой просил у меня прощения. Его несчастная мать меня возненавидела. Она внушила себе, что это я довела его до самоубийства. По-моему, она даже не знала, что с ним…

– Так часто бывает. Родители или ничего не знают о проблемах своих детей. Или не знают, что с этим делать.

– Наверное. Но эта женщина, его мать, она стала меня преследовать. Это стало смыслом ее жизни. Мне кажется, она сошла с ума от горя. Она звонила мне домой, на работу, моим родителям… Потом писала жалобы в прокуратуру – обвинила меня в доведении ее сына до самоубийства. Меня стали допрашивать. Представляете эти разговоры у следователя?

– Легко.

– Ну да, вы же знаете, как это бывает.

– Я сам допрашивал.

– Но мне не очень повезло со следователем. На вас он был мало похож. Такой противный, грубый, с ухмылками. Его больше всего интересовали подробности… После этого я и уехала. Вернуться в Москву и постоянно жить в ожидании очередной встречи с этой несчастной женщиной… Я не смогу.

Женя повернулась к Ледникову лицом. Лицо у ее было красивое. Даже чуть великоватый нос не портил его, а придавал некую породистость.

– Вас, наверное, удивляет моя откровенность?

Ледников пожал плечами. А сам подумал, что Клэр, жена Немца, видимо, все-таки была права, говоря, что женщины почему-то видят в нем понимающего их мужчину. Только вот откуда они это взяли?

– Просто мы довольно часто с Аней говорили о вас и ваших отношениях. Поэтому у меня ощущение, что мы с вами давно и хорошо знакомы. Знаете, я никак не могла понять, почему вы с ней не вместе. Вернее, понимала, что есть причины, но…

Ледников допил кофе, поставил чашку на стол. Что он мог сказать? Ведь жизнь все равно не объяснишь вот так за чашкой кофе. Особенно если для тебя самого она загадка.

– Извините, – прикусила губу Женя. – Я лезу не в свои дела, и вообще вы не должны мне ничего объяснять. Хотя мне кажется, я вас понимала.

– В смысле? – удивился Ледников.

– Ну, когда Аня удивлялась, что вы так легко ушли из прокуратуры, сломали замечательную карьеру, я думала про себя, что понимаю, почему вы это сделали…

– Честно говоря, я и сам это не очень хорошо понимал.

– Просто это стало невыносимым. И уже не оставалось другого выхода.

– Ну, может быть, – не стал спорить Ледников.

– Извините, – смутилась Женя. – Это не мое дело.

– Да просто это было уже давно. Так давно, что нет смысла вспоминать.

Вспоминать давно улегшиеся страсти у него действительно не было никакого желания. Удивительно только, что Разумовская посвятила во все сложности его личной жизни Женю. На нее это было не похоже. Видимо, все-таки они были по-настоящему близки. Он демонстративно взглянул на часы:

– Поздно уже. Мне кажется, есть смысл лечь спать.

– Да-да, конечно. Спальни наверху.

– У вас их много? – уточнил он.

– Две. В одной ночевала Анна. Вы можете лечь там.

– Нет… Я лягу здесь внизу. Тут мне будет спокойнее.

– Вы думаете, что-то может случиться?

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Но лучше мне лечь здесь. Я все равно вряд ли усну – очень плохо сплю на новом месте. Так что не хочется вас беспокоить.

Женя принесла сверху пару подушек и плед. Пожелала спокойной ночи и поднялась к себе.

Глава 10

Nullum sine auctoramento malum est

Нет зла без выгоды

Сведения, полученные в ходе допроса, не могут быть приняты следователем на веру, сколь убедительными они бы ни казались.

Ледников сбросил туфли и растянулся на диване. Почему-то решил не раздеваться на всякий случай. Хотя что еще могло произойти?

Мозг продолжал работать, складывая воедино впечатления от всего происшедшего, в том числе и с ним, от всего увиденного и услышанного. Профессионально и методично, он потрошил память, обрабатывал всплывающую информацию, привычно выстраивая версии. И никаких чувств – они только мешают.

Итак, что это были за люди, пытавшиеся его задержать? Кто они? Кто их послал? Может, именно они и подстроили аварию Разумовской. Значит, это был преступный умысел. Тогда надо понять, кто за этим может стоять.

Наезд на Женю выглядит таким демонстративно грубым, садистским и в то же время мелким – и по деньгам тоже – что трудно соединить его как-то со всем остальным – Разумовской, Грюнвальд, американскими фондами, швейцарскими судьями… Может, действительно, какие-то российские бандиты решили банально подоить свою соотечественницу? Подобно тому, как китайские триады вымогают деньги у китайских же диаспор? И тогда это обычный криминал, вписать в который произошедшее с Разумовской очень трудно. С другой стороны, ему приходилось сталкиваться с делами, когда известные люди, причастные к государственным тайнам, или бизнесмены, ворочающие миллионами, случайно становились жертвами заурядного бандитского нападения… Или вообще жертвой потерявшего работу гастарбайтера или мучающегося от ломки наркомана. Но если тут такой случай, тогда не надо ломать голову, а надо просто иметь под рукой оружие или кирпич, на худой конец.

Но оставим в стороне простые объяснения. Перейдем к более сложным.

Если на Разумовскую все-таки покушались, это могло быть связано либо с ее профессиональной деятельностью вообще, либо с ее нынешней поездкой в Берн.

Начнем с последнего. Она прилетела в Берн, чтобы как-то помочь своей подруге, у которой арестовали счета. И кому могла тут помешать? Помешать настолько, что люди пошли на убийство. Причем изощренное и хорошо подготовленное по исполнению. Женя Абрамова, судя по всему, стала жертвой шантажа неведомых вымогателей. Можно допустить, что приезд Разумовской мог сильно помешать планам шантажистов. Одно дело шантажировать слабую Женю, а другое столкнуться с таким человеком, как Разумовская. Но представить себе, что из-за этого ее решили убрать? Подготовили убийство, рискуя тем, что в случае малейшего промаха делом может заняться полиция? Верится с трудом. Опять же исходя из масштабов шантажа.

Так что страдания и драмы Жени Абрамовой это, скорее всего, отдельная тема, к смерти Разумовской отношения не имеющая. Правда, так и остается неясной причина, по которой были арестованы счета Жени. В принципе это, конечно, надо выяснить. Хотя какая разница, к чему решил придраться швейцарский судья?

«А что касается страданий госпожи Абрамовой, то это не твоя забота, дорогой товарищ, зло подумал Ледников. У тебя другая миссия, и будь добр – не отвлекайся. Если девушка не хочет ехать в Москву сама, пусть убеждает отца срочно приехать и спасти ее от злодеев. Если господин бывший министр очень постарается, его выпустят. И хватит об этом! Лучше подумай о себе – ведь тебя тоже пасут. Нет. Так нельзя, одно событие отрывать от другого. Все это звенья одной цепи. И третьего здесь не дано».

Перейдем к профессиональной деятельности Разумовской. Официально Гуманитарный некоммерческий фонд со штаб-квартирой в Бостоне, российское отделение которого возглавляла Разумовская, нес идеи свободы и уважения прав личности по всему миру. А на самом деле с помощью грантов, всяческих курсов, лекций, семинаров и прочих совместных радений формировал в «недоразвитых» странах группы людей, свято убежденных, что их непутевые государства должны стать безопасной и послушной частью цивилизованного мира. Разумовская участвовала в «бархатных революциях» в Сербии, Грузии, Украине. На баррикадах она не геройствовала, занималась аналитикой и консультациями в тихих уютных офисах. Однако по ее рекомендациям выдавались или не выдавались деньги, а это уже заведомо виктимная ситуация. Распоряжалась деньгами она и в своем филиале. Значит, ноги могут расти и оттуда. И то, что госпожа Грюнвальд похожа на добродушного школьного директора, ничего не значит.

И, наконец, интерес Разумовской к сенатору, который поднял шум вокруг исчезнувшего досье каких-то контрабандистов ядерными технологиями… Тут совсем другая опера. Видимо, как раз здесь скрыта тайна ее последнего письма? И это тот самый материал, на основе которого он, Ледников, мог сделать, по мысли Разумовской, сенсационную книгу-расследование. Она старалась ради него. Хотя и знала, что контрабанда ядерными технологиями – штука серьезная, здесь люди не шутят. Ни те, кто занимается контрабандой, ни те, кто с ними борется. Значит, прежде всего, нужно увидеться с сенатором, который должен быть тоже заинтересован в том, чтобы виновные в гибели Разумовской были установлены. Потому что, если дело в контрабанде, доблестный сенатор может оказаться следующим.

Он все-таки заснул. Вернее, провалился в забытье, из которого его вернули какие-то звуки, доносившиеся с кухни. Свет там не горел. Видимо, Жене понадобилось что-то, но она, боясь разбудить его, осторожно возилась в темноте.

Ледников подождал некоторое время, а потом сообразил, что Жене может быть плохо и она ищет лекарство. Ледников протянул руку и включил настольную лампу, стоявшую в изголовье.

– Женя, да включите вы свет! Я не сплю, – громко сказал он.

Но из кухни теперь не доносилось ни звука. Что за черт! Неужели ей опять плохо? А может, ему просто померещилось?

Ледников, вздохнул, поднялся и отправился на кухню. Дверь была закрыта. Он распахнул ее и в это же мгновение получил страшный удар в лицо.

Когда сознание вернулось к нему, он обнаружил, что сидит на полу гостиной, прислонившись спиной к дивану, и руки у него связаны за спиной.

В глаза ему бьет свет от включенной люстры, а прямо перед ним на стуле сидит какой-то человек в джинсовом костюме, бейсболке, надвинутой на глаза, и темных очках. На ногах у него, естественно, были кроссовки. В общем, до боли знакомый персонаж из лихих девяностых годов – типичный бандюган, каких сейчас уже не часто встретишь и в Москве, а уж в бюргерском Берне он и вовсе выглядел как страшный сон. Сейчас раскроет пасть и скажет: «Ну чо, фраер, в натуре…»

Но бандюган, увидев, что Ледников пришел в себя, весело спросил:

– Ты кто?

Послать этого весельчака подальше? Да нет, лучше попробовать поговорить.

– Майор службы внешней разведки России, – не моргнув глазом, выпалил Ледников. – Еще вопросы есть?

Видимо, такого ответа весельчак не ожидал. Поэтому недоверчиво хмыкнул:

– Джеймс Бонд, значит?

– Хуже. Майор Пронин. А ты кто?

– Ну, тогда я Джеймс Бонд. Похож?

– Не очень. Тебе чего тут надо?

– Мне? Да уже ничего.

И тут откуда-то сверху раздался срывающийся голос:

– Уходите или я выстрелю!

Ледников поднял глаза. На лестнице стояла Женя. На ней был короткий халатик, открывавший во всей красе ее ноги, показавшиеся сидящему на полу Ледникову необыкновенно длинными. В руках у нее был пистолет. Держала она его обеими руками вполне грамотно, словно ее учили этому.

Бандюган миролюбиво поднял руки.

– Все-все, ухожу. Давайте без глупостей, мы же все-таки русские люди. Мне уже действительно ничего не надо.

– Но для чего-то ты приперся? – спросил Ледников.

– Меня попросили оставить записку, что счетчик стучит и долг растет. Вон я ее на столе положил. А на кухню я зашел водички попить. И тут ты, майор, зачем-то проснулся. А не проснулся бы, я бы так же тихо и ушел. Итак, расходимся… Девушка, вы все-таки с пушкой-то поосторожнее, а то руки у вас дрожат. Пальнете и в своего ненаглядного майора попадете. Будете потом всю жизнь по нему слезы лить…

Меля всю эту ерунду, веселый бандюган слез со стула и с поднятыми руками попятился к двери.

– Эй, – остановил его Ледников, – скажи там своим, что с деньгами они ошиблись. Нет у нее денег. Счета арестованы.

– Слушаюсь, товарищ майор! Будет сделано. Только если денег нет, надо искать. У папы попросить. Папа-то у нее есть?

С этими словами развеселый бандюган исчез за дверью.

Женя бросилась к Ледникову. Опустилась на колени, легко притронулась теплыми пальцами к его лицу в том месте, где оно болело. Она смотрела на Ледникова с жалостью и тревогой. «Хорош защитник, подумал он про себя. Непонятно, как выясняется, кто кого защищает».

– Руки мне развяжите, – хрипло сказал он.

– Да-да, простите, я сейчас.

Как оказалось, веселый налетчик связал Ледникова кухонным полотенцем, да так туго, что затянутые узлы в конце-концов пришлось резать ножом. Так что вся эта унизительная возня длилась довольно долго.

Освободив руки, Ледников спросил:

– Вы что, смогли бы выстрелить?

– Не знаю, – честно призналась Женя.

Ледников все так же сидел на полу, а она стояла перед ним на коленях. Под легким халатом на ней как будто ничего не было… У нее была небольшая, словно две половинки яблока, грудь. «Ох уж это мужицкое естество, подумал он, ничто его не останавливает, так и прет».

Ледников встал, подошел к столу. Там действительно лежал листок бумаги, на котором печатными каракулями было выведено: «Все спалим! Ищи деньги, коза! Позвоним».

Он обернулся. Женя сидела на полу, обхватив колени руками. Точно так же она сидела на крыльце, когда он увидел ее в первый раз.

– И все-таки вам надо обратиться в полицию. Или уехать. Я не смогу быть с вами все время.

Женя прикусила задрожавшую губу, а потом разрыдалась. Ледников вздохнул. Опять утешать? Уговаривать уехать? Сколько можно!

Но она на сей раз справилась с собой достаточно быстро. Встала, запахнула халат, который ничего не закрывал, пробормотала свое уже привычное «Извините!» и быстро поднялась к себе.

О том, чтобы заснуть, не было и речи, Ледников промаялся до утра, придя к твердому выводу: надо, наконец, объяснить Жене, что он не может быть при ней сторожем, у него совсем иные проблемы, и потому ей, наконец, надо на что-то решиться. Невозможно больше сидеть в доме, дрожа от страха и ничего не предпринимая.

Но объяснять ничего не пришлось. Утром Женя сообщила, что звонил отец, он наконец получил согласие врачей на выезд в Швейцарию и уже взял билет на самолет. Будет в Берне вечером. Выглядела она уже довольно спокойной. Ну и слава богу.

Тут же позвонил Немец и доложил, что уже договорился о встрече с сенатором Фраем. Тот ждет их через час. Легенда та же: Ледников – журналист, занимающийся расследованием гибели гражданки России, а он, Немец, представитель журнала в Европе.

– Знаешь, а господин сенатор ничуть не удивился моему звонку, – добавил Немец. – Мне кажется, он с ней встречался…

Глава 11

Scire nefas

Знать не дозволено

Следователю необходимо учитывать, что у каждого человека имеются свои специфические особенности восприятия окружающего мира.

Сенатор Фрай прибыл на встречу на велосипеде. На ногах у него красовались красные кеды. Длинные рыжеватые волосы, такого же цвета усы и бородка, делали его похожим на знаменитый автопортрет Альбрехта Дюрера. Довершали образ джинсы и военного образца куртка.

Ледников и Немец ждали его в небольшом кафе. За это время Ледников успел рассказать Немцу о ночном инциденте и поделиться версиями, которые его одолевали. Когда сенатор стал припарковывать свое транспортное средство, Немец с усмешкой спросил:

– Ты можешь себе представить российского сенатора в таком виде? Без «мерседеса», охранников и костюма от Гуччи?

– Им еще рано быть такими, не доросли. Может, лет через сто-двести они разовьются до такого состояния… Он, видимо, из «зеленых»?

– Фрай? Да, начинал он с экологического движения. Для швейцарцев это святое.

– Давай поменяемся ролями, – предложил Ледников. – Ты веди допрос, а я буду наблюдать.

– Давай, – не раздумывая, согласился Немец. Роль следователя ему страшно нравилась.

Сенатор вошел в кафе, остановился в дверях. Немец простецки помахал ему рукой. Сенатор сделал ручкой в ответ, сказал что-то человеку за стойкой и подошел к их столику. Вблизи сенатор не выглядел так молодо, как со стороны. Его умное лицо бороздили глубокие морщины. А глаза смотрели серьезно и внимательно.

– Мне жаль, господа, что наше рандеву случилось по столь печальному поводу. Я встречался с госпожой Разумовской буквально за несколько часов до ее ужасной гибели. Она была весьма эффектной женщиной. И при этом очень умной. Мне очень жаль, что с ней произошло это несчастье.

– Вы знаете, у нас есть сомнения на сей счет, – многозначительно сказал Немец.

– Сомнения какого рода? – не понял сенатор.

– Есть основания думать, что это было не просто несчастье, а несчастье очень грамотно подстроенное, – сообщил Немец и многозначительно покивал головой.

Сенатор удивленно посмотрел сначала на Немца, а потом на Ледникова, словно проверяя, не ослышался ли он.

– И насколько серьезны эти основания? – с явным недоверием спросил он.

– Достаточно. Достаточно серьезны, – продолжил в том же духе Немец. – А поскольку вы встречались с госпожой Разумовской незадолго до гибели и, насколько мы понимаем, обсуждали весьма непростые темы, то это может иметь какое-то отношение и к вам…

Какое-то время сенатор осмыслял услышанное.

– То есть вы хотите сказать, что и мне может угрожать нечто подобное?

– Пока мы этого не знаем, – туманно сказал Немец. – Но считаем своим долгом сообщить вам о своих предположениях.

Ледников про себя подивился, где это Немец нахватался всех этих следовательских приемчиков и ухваток? Запугать собеседника туманными намеками – первое дело. Но сенатор, видимо, не зря носил красные кеды. Он не испугался туманных намеков. И только весело расхохотался:

– Уверяю вас, это слишком смелое предположение! Во всяком случае, для Швейцарии. Нет-нет, это из области фантастики!

– Значит, после разговора с вами госпожа Разумовская поехала еще куда-то? – резко спросил Ледников, решив, что пора повернуть разговор в нужную сторону.

– Да. Насколько я понял, она поехала на встречу со своими коллегами из этого американского фонда, в который ее занесло.

– Вам что-то не нравится в этом фонде? – заметил его презрительную гримасу Немец.

– Видите ли, сейчас я занимаюсь вопросом о существовании в Европе тайных тюрем ЦРУ. И у меня есть основания считать, что подобные фонды выполняют еще и тайные поручения американских спецслужб. Эти люди ведут себя в Европе так, словно им все позволено.

– А с госпожой Разумовской вы обсуждали эту проблему?

– Мы ее касались, но и только. Ее интересовала история с пропавшим досье семьи Винеров. Причем не столько сам факт пропажи досье, сколько деятельность этого семейства по поставкам ядерных технологий в страны-изгои, как выражаются ее американские коллеги.

– Можно поинтересоваться, что вы ей сообщили на сей счет?

– К сожалению, ничего особого ценного и важного, – как бы извиняясь, сказал сенатор. – Понимаете, меня, как гражданина Швейцарии и сенатора, больше интересует другое. Как могло случиться, что была уничтожена компьютерная база данных и архив документов по конрабандным сделкам, совершенным Винерами?

– А они все-таки уничтожены, а не пропали, как утверждали раньше? – тут же продемонстрировал свою осведомленность Немец.

– В том-то и дело!

– И кто же принял такое решение?

– Именно это я сейчас и пытаюсь выяснить! Мой знакомый господин Келлер, который расследует дело Винеров, сам был поражен этим обстоятельством, потому в результате дело фактически развалилось. И теперь его могут просто прекратить. А госпожа Разумовская интересовалась самими сделками… Причем у меня сложилось впечатление, что она была довольно информирована на сей счет. Я даже поинтересовался, кто ее источники?

– И что она ответила?

– Сказала, что эти источники в Москве. Причем, как она выразилась, информация получена из первых рук…

– Скажите, насколько ваш разговор с ней был откровенен?

– Насколько это возможно при первой встрече… Мы договорились обмениваться информацией и дальше.

– Вас не могли подслушивать? – вмешался Ледников.

– Подслушивать? Мне это и в голову не приходило!

– А где вы разговаривали?

– В моем рабочем кабинете. Простите, но мне надо ехать на важную встречу. Примите еще раз мои соболезнования. Если я понадоблюсь вам еще, готов к общению.

Когда сенатор Фрай убыл на своем замечательном велосипеде, Немец спросил:

– Ну, как?

– Ты просто гигант следственной работы.

– Да ладно. Как впечатления со стороны?

– По-моему, приличный мужик. России бы таких депутатов…

– Ты же сам сказал – лет через двести. Какие будут указания?

– Я думаю, мне надо ехать в аэропорт.

– В Москву собрался?

– Нет, через два часа из Москвы в Цюрих для спасения своей дочери прилетает господин Абрамов. Я хочу задать ему пару вопросов. Уверен, информацию из первых рук, которую упоминал Фрай, Разумовская получила именно от него. Они встречались в Москве перед ее отлетом. Ну ладно… Мне пора. Я и так уже опаздываю.

– Я тебе там нужен? Или я только помешаю вашему интиму?

– Думаю, что действительно лучше мне поехать туда одному.

К прилету самолета из Москвы он чуть не опоздал. Влетел в зал, когда пассажиры уже разъезжались. Но Женя была еще тут. Она стояла посреди зала, а высоченный седовласый экс-министр смотрел на нее влажными от навернувшихся слез глазами.

Отец и дочь были так поглощены встречей, что даже не заметили, как к ним подошли трое полицейских. Они окружили Абрамова, а потом из-за их спин вынырнул молодой человек в штатском. Он что-то сказал, потом вынул из папки лист бумаги и показал Абрамову. Тот растерянно поглядел на ничего не понимающую Женю.

Пожав плечами, Абрамов вернул после внимательного изучения бумагу молодому человеку, обнял дочь, поцеловал ее в лоб и что-то настойчиво ей сказал. Затем, опустив голову, он как-то сразу ссутулился и молча в сопровождении полицейских направился к выходу.

Женя, словно окаменев, смотрела ему вслед.

Проснувшись, сначала припомни и пойми свой сон. Кажется, это Конфуций… Ну и что же сон сей значит? Ледников на мгновение прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться. А значит это только одно – Абрамова здесь ждали. Причем давно, раз уж подготовили все документы на задержание. Знали, когда он прилетит, каким рейсом. То есть вполне может быть, что его вели с самой Москвы…

А еще это значит, что вполне могут следить и за Женей. Следить до сих пор. Так что если подойти к ней прямо сейчас, можно засветиться и сразу привлечь к себе ненужное внимание каких-то серьезных людей или организаций. Потому что на задержание таких лиц, как Абрамов, решаются не в один момент.

Пока он прикидывал, как ему разумнее поступить, рядом с Женей возник моложавый мужчина с гладко зачесанными назад длинными, но уже редеющими волосами. Он был в светлом пальто с поднятым воротником, поверх которого пижонски развевался длинный темный шарф.

– Женечка, простите ради Бога за опоздание! – по-русски воскликнул мужчина. – А где же Всеволод Андреевич? Куда он подевался?

Глаза Жени наполнились слезами, губы жалко и некрасиво задергались.

– Они его арестовали, – в отчаянии прошептала она.

– Арестовали? – поразился мужчина. – Кто? Кто мог это сделать? Да где он?

– Его увели… Туда… – беспомощно лепетала Женя.

– Это была полиция?

– Полиция.

– Но что они сказали?

– Они показали ему какой-то документ…

– Какой документ, Женечка! – взорвался мужчина. – Какой к черту может быть документ! Откуда? Чей?

– Я не знаю, – в отчаянии прошептала Женя. – Я не знаю, Руслан Несторович! Не знаю!

Руслан Несторович решительно взял ее под руку:

– Давайте, Женечка, я отвезу вас домой. А по дороге позвоним адвокату и свяжемся с посольством.

Осторожно, словно больную, он повел ее к выходу. Все это выглядело весьма трогательно. «Даже слишком», почему-то подумал Ледников.

Он набрал номер Немца.

– Его задержали.

– Кого? – не понял сразу Немец.

– Абрамова.

– Когда?

– Прямо в аэропорту.

– Ничего себе швейцарское гостеприимство!

– Его ждали. Трое полицейских и какой-то бойкий молодой человек в штатском с документами в руках.

– Ты представляешь, какой это скандал? И на каком уровне должно было приниматься решение, учитывая его статус бывшего министра?

– Представляю.

– Это прямой вызов нашему дорогому отечеству. Ты можешь себе представить такое во времена, когда еще был Советский Союз? Да, скоро тут начнется настоящий цирк – нагрянут тучи журналистов, официальных лиц, тайных агентов. Интересная ситуация намечается. Ты где? В гостинице? Я скоро буду.

Глава 12

Ne moremur!

Не будем медлить!

Следователь должен учитывать, что репродукция (восстановление) прошлого, никогда не может быть полностью адекватным отпечатком происшедшего.

В номере Ледников сначала включил компьютер и ознакомился с содержимым флэшки, которую ему вручил в Москве Альмезов. Потом отправился в душ.

Стоя под обжигающими, а потом ледяными струями, он думал о том, что Альмезов вручил ему свое послание с какой-то вполне определенной целью. Какой?

Собственно, это было досье на Всеволода Андреевича Абрамова, человека яркого, сильного и… весьма неоднозначного.

Более чем успешный советский ученый-атомщик, он был еще и неплохим организатором, что в научной среде большая редкость. Сам он себя считал деятелем уровня Королева и Курчатова, не меньше. Когда Советского Союза не стало, он возглавлял могучее научно-производственное объединение «Импульс». Пришедшие в России к власти младореформаторы повернулись к науке обратной стороной коленок. «Импульс», как и все подобные учреждения, оказался без поддержки государства и был обречен на медленное угасание в бедности, переходящей в нищету. Именно тогда замученные нуждой работники атомных станций организовывали голодные марши на Москву.

Но Всеволод Андреевич хиреть вместе с другими не собирался, а тем более ходить с протянутой рукой. Он посчитал, что человек с его мозгами должен уметь жить и в новых условиях развития экономики. У него под рукой были редчайшие научные разработки и великолепные академические умы, нужно было только найти на них покупателя, грубо говоря. В стране денег тогда не было. Они были за океаном. Там же, за океаном проживал его старый друг и сокурсник по институту Руслан Сухоцкий. Вместе с ним Абрамов создал несколько фирм, которые стали выполнять заказы американских компаний, опираясь на мозги и гигантские возможности ученых «Импульса». Деньги за выполнение этих заказов позволили сохранить «Импульс», выжить в условиях, когда другие подобные учреждения, рассчитывавшие по советской привычке на помощь государства, вымирали как громадные и неповоротливые динозавры на морозе.

Здесь Альмезов сделал особое примечание. Ни в коем случае нельзя думать, что Абрамов мог торговать государственными секретами или делать что-то, идущее в разрез с интересами России. Он – искренний государственник и патриот. Другое дело, что самонадеянность и упрямство его не знают границ. Его убежденность, что он такой же выдающийся бизнесмен и капиталист, как и ученый, была чрезмерной. Все-таки он не знал в достаточной степени, как устроен современный рынок и какие там есть подводные камни.

При этом он не скрывал, что «Импульс», впрочем, как и другие научно-исследовательские учреждения в России, был вынужден использовать счета в западных банках в период хаоса. «Чтобы деньги не пропали безвозвратно в недееспособной тогда российской финансовой системе», как он сам выражался.

Пошли слухи, что деньги с этих счетов используются на личные цели. Абрамову даже пришлось давать на сей счет объяснения в российской прокуратуре. Объяснения были приняты к сведению.

Однако его способность вести свой «Импульс» по рыночному морю была замечена, и его назначили министром. Для многих неожиданно. На новом посту работал в своем стиле – бурно, много, самоуверенно и не обращая внимания на обиженных и недовольных его активностью, не думая о том, что у него есть достаточно недоброжелателей. В том числе и заграничных. Через какое-то время возник скандал – в Америке фирмы, созданные Абрамовым и сотрудничавшие с «Импульсом», обвинили в присвоении денег, выделенных Министерством энергетики США на помощь России в утилизации ядерных отходов. Появились разоблачительные материалы в прессе, зарубежной и российской. Абрамов от всего высокомерно отмахивался, объясняя происками завистников и политическим заказом. Американцы задержали Сухоцкого, но довольно быстро выпустили. Абрамов торжествовал, но какой-то осадок от истории остался. Прошло время, наверху случились перемены, и с поста министра его все-таки сняли – то ли из-за пресловутых обвинений, то ли по каким-то иным причинам. Он вернулся в «Импульс» научным руководителем. Разумеется, отставка вызвала новую волну компромата, его опять приглашали в прокуратуру, но потихоньку все стихло и его оставили в покое.

В дверь номера громко постучали. Ледников выключил воду, завернулся в полотенце и открыл. Это был Немец.

Он ворвался в номер, завалился в кресло и уставился на Ледникова бешеными, азартными глазами.

– Ты чего такой возбужденный?

Немец сделал удивленное лицо.

– А ты не понимаешь, какая большая игра теперь тут начнется! Милый мой, за ней будет следить весь мир! Тут такие ставки задействованы!

– Слушай, я здесь совсем по другому поводу, – нарочито жестко сказал Ледников. – Спасать бывшего господина министра есть кому и без меня. За ним целое государство стоит.

Но обижаться на Немца не было смысла – он летел на запах грандиозного скандала, как акула на кровь, бессознательно, повинуясь могучему инстинкту, заложенному в него природой.

– Это не моя проблема, – отрезал Ледников. – Мне надо, конечно, задать несколько вопросов господину Абрамову относительно Разумовской, но и только. А что касается скандала на весь мир, то, надеюсь, люди, которые его выпускали из страны, понимали, что делают. А если не понимали, пусть теперь сами кашу расхлебывают.

– Ладно, только не делай вид, что тебя не удивляют эти совпадения. Сначала Разумовская, которая приехала выручать тихую девушку Женю, попадет под грузовик. Папашу, которые приезжает спасать все ту же тихую девушку, арестовывают в аэропорту. Причем ясно, что его тут ждали. То есть его вели еще в Москве!

– Жаль только, в Москве этого никто не заметил, – отмахнулся Ледников.

И тут же подумал, что, пожалуй, был один человек, который о чем-то догадывался. А фамилия этого человека – Альмезов. И подозревая что-то, он вручил Ледникову флэшку с информацией об Абрамове.

Пока Ледников переодевался, Немец беспрерывно говорил по телефону – сообщал об аресте Абрамова каким-то своим бесчисленным партнерам и агентам.

– Как торговля? – поинтересовался Ледников. – Много наторговал мертвых душ?

Немец осклабился.

– Друг мой, я не торгую, я обмениваюсь информацией. Завтра эти люди поделятся со мной. На сем стоим.

– Да ради бога! – отмахнулся Ледников.

Еще не хватало читать Немцу мораль! С таким же успехом можно было читать ее кошке. Вернее, кошке ее можно было читать с гораздо большим успехом.

Именно в этот момент позвонила Женя и едва слышным голосом сообщила, что папу арестовали. Потом она говорила что-то еще – жалкое, бессмысленное, неразборчивое. Ледников терпеливо слушал. А потом она вдруг просто положила трубку.

Немец смотрел на него молча, но явно ожидая объяснений.

– Это опять Женя, она опять в полном трансе…

– Могу себе представить! Столько времени ждала отца как ангела-избавителя, а его хватают прямо у трапа самолета и волокут в швейцарское узилище.

– Все равно с ней надо встретиться. Узнать, что все-таки произошло. И потом, она единственная, кого допустят к Абрамову в тюрьму. И кто может узнать у него, о чем они говорили с Разумовской в Москве… Съезжу к ней завтра с утра.

Немец слушал его вполне сочувственно. Даже согласно кивал головой, причем без всяких своих обычных язвительных замечаний.

– И вот еще что. Информационный гвалт, который поднимется через день-другой вокруг ареста Абрамова, можно использовать.

– Как именно?

– Нам нужно будет вписать в него смерть Разумовской.

На сей раз Немец удивленно потрепал кончик своего носа. И уставился на Ледникова, ожидая разъяснений.

– Надо выдвинуть версию, что катастрофа не была случайной, а связана с арестом Абрамова. И тогда полиция вынуждена будет вернуться к расследованию. Нам останется только подбрасывать ей время от времени нужную информацию и направлять по нужному следу.

– Ну вот, можешь же, когда захочешь, – одобрил план Немец. – Это уже профессиональный подход к делу. Когда начнем?

– Начнем согласно всем законам ведения информационных войн – немедленно. Завтра поднимется первый вал по аресту Абрамова. Пару дней газеты будут захлебываться в нем. А потом возникнет нужда в новых поворотах сюжета. И вот тут мы и вступим. На этой стадии они съедят все…

Немец азартно помотал головой.

– Знаешь, что я думаю? Будет лучше, если мы начнем в Париже. Во-первых, просто у меня там связи и в газетах, и на телевидении, которых здесь, как ты понимаешь, нет. А во-вторых, французы будут посмелее в догадках и выводах. Швейцарцам не удастся тогда отмолчаться. Вот только для этого мне надо будет смотаться в Париж на пару дней. Ты тут как один? Протянешь?

– Попробую.

Глава 13

Clavus clavo pellitur

Клин клином вышибают

Идеальные следы преступления (психологи ческие мотивы, зрительные образы, зарубки в памяти) недоступны для следователя. Но их можно раскрыть, используя специальные приемы.

Встретиться с Женей на следующий день не удалось. Мужской голос сказал по телефону, что госпожа Абрамова плохо себя чувствует, не может подойти к телефону и потому просит не беспокоить ее больше. Судя по всему, это был голос господина Сухотского. Видимо, теперь есть кому о ней заботиться. Ну что ж, это развязывает руки.

Немец улетел в Париж, и Ледников занялся тем, что несколько часов следил то по телевизору, то по Интернету за грандиозным скандалом, разразившимся вокруг задержания Абрамова. Новости сменяли одна другую чуть ли не ежеминутно.

Итак, господина Абрамова задержали, поставив его в известность о том, что это сделано по запросу министерства юстиции… США. «Ордер на арест выдан судом Западного округа штата Пенсильвания. Там в отношении господина Абрамова ведется расследование по различным имущественным преступлениям», – сообщил взволнованным журналистам представитель Федерального департамента юстиции и полиции. О каких именно преступлениях идет речь, чиновник не уточнил. Ему также было не известно, связано ли блокирование банковских счетов дочери господина Абрамова с обвинениями, выдвинутыми в отношении ее отца. Америка добивается экстрадиции бывшего министра…

Тут же посыпались разъяснения и догадки по поводу инкриминируемых экс-министру преступлений – его подозревают в финансовых злоупотреблениях, связанных с деятельностью нескольких фирм, зарегистрированных им в США.

Экс-министра доставили в следственный изолятор кантона Берн, где он был помещен, в камеру, мало чем отличающуюся от «номера в трехзвездном отеле». Так выразились сотрудники российского посольства в Швейцарии. Представителям посольства удалось установить контакт с Федеральным департаментом юстиции и полиции Швейцарии. «Мы получили разрешение на встречу с господином Абрамовым, сейчас определяется дата свидания», – сообщили они.

Разумеется, страшная буча поднялась по этому поводу в России. Абрамов был и остается носителем государственных секретов самого высокого уровня, его выдача иностранному государству может причинить колоссальный ущерб интересам России. Да что интересам! Безопасность государства под угрозой! Особенно горячились, как это и положено, депутаты. Они не понимали, как можно было выпустить Абрамова за границу. А самые горячие заявили, что в сложившейся ситуации российские спецслужбы должны подумать о физическом устранении экс-министра, потому что если его выдадут США, из него там выбьют все российские секреты. Американцы умеют это делать. И потому, требовали самые азартные депутаты, надо поручить спецслужбам физически уничтожить бывшего министра, если будет принято решение выдать его американцам.

После этой жути Ледников решил перевести дух. В это время как раз позвонил мэтр Александр Аренд и предложил встретиться, дабы обсудить последние события. «Мне кажется, у нас есть, что сказать друг другу», – многозначительно пообещал он.

– Знаете, что рассказал мне один из сотрудников следственного судьи Штюрмера? Да-да, того самого, что наложил арест на счета госпожи Евгении Абрамовой. Вчера Штюрмеру позвонили, он достаточно настороженно выслушал сообщение, положил трубку, а потом, несколько озабоченно произнес всего одну фразу: «Значит, он едет». В это время бывший министр Абрамов уже летел в Берн. А потом произошли известные вам события…

Аренд многозначительно смежил веки, давая Ледникову оценить важность сообщенной информации.

Они брели по старинной бернской улочке, невольно жмурясь от солнца, бившего прямо в глаза. Выходит, этот самый Штюрмер имеет своих информаторов и как-то уж больно ревностно, а может, даже и заинтересованно взялся за это дело, расхлебывать которое прилетела Разумовская.

– Александр Павлович, а что он собственно такое, этот самый Штюрмер? Он что, способен вести самостоятельную игру на таком опасном и высоком уровне?

– Что такое герр Уве Штюрмер? Он давно готовится идти в политику. И правильно сделает – юрист из него дурной. И не потому, что он глуп или необразован. Наоборот, он не глуп, решителен и способен на неординарные поступки. Но это как раз и делает его опасным на этом посту. Дело в том, что в своих действиях герр Штюрмер порой руководствуется не правом, а пытается подогнать требования закона под выгодные для него политически соображения. То есть все время высчитывает: а какими будут последствия? Ну, например. Он в своих решениях, если ему это выгодно может сослаться на решения ПАСЕ – Парламентской ассамблеи Совета Европы, выводы которой, как известно, отражают всего лишь частное мнение политиков и носят рекомендательный, а не обязательный характер.

– Это еще означает, что он управляем. Нужно только направить его в нужную сторону.

– Верно. Достаточно намекнуть ему, что этого хочет начальство или что тут есть политическая выгода, и он тут же прикидывает, как это можно устроить.

– Не замарачиваясь, как говорят сегодня в России, вопросами права и морали.

– Во всяком случае, не считая их непреодолимыми преградами. И к тому же быть политиком – значит, принадлежать к какой-то партии или хотя бы к какому-то направлению. Штюрмер, в отличие от некоторых его коллег, поставил на те политические силы в Швейцарии, которые ориентированы на Америку. Ну, знаете, атлантическая солидарность и все такое… К тому же имеет место быть предубеждение ко всему русскому. Русские хотят подчинить цивилизованную Европу, вернуть империю – ну, сами знаете.

– Знакомо.

– Увы. Ну да черт с ним, с этим Штюрмером! – брезгливо отмахнулся Арендт. – Скажите, на ваш взгляд, как теперь будут действовать российские власти?

Ледников вздохнул. Кто же знает?

– Ведь нельзя допустить экстрадиции господина Абрамова в США? – горячо воскликнул Арендт. – Это будет страшный удар по репутации России. И потом там явно будут выбивать из него сведения, содержащие государственную тайну…

– Ну, вот наши депутаты и предлагают организовать его похищение из следственного изолятора, – усмехнулся Ледников. – Или еще проще – физически уничтожить. Отравить, допустим. С помощью наших агентов.

– Я спрашиваю серьезно, господин Ледников, – насупился Арендт.

– Ну, если серьезно… Есть, на мой взгляд, два варианта. Первый – доказывать вздорность и неправомерность обвинений, которые ему предъявляют американцы. Но, сами понимаете, это путь долгий и не слишком перспективный. Наверняка, американцы хорошо приготовились к такому развитию событий. Тем более что у себя дома они могли подготовить любой набор обвинений… И есть вариант более короткий и брутальный.

– Какой же?

– Возбудить в отношении того же господина Абрамова конкретное уголовное дело в России и требовать его выдачи для проведения расследования на родине.

– Что – специально для этого придумать дело на человека? – изумился Арендт. – Это уже, знаете, сталинщина чистой воды!

– Она же ежовщина и бериевщина, – засмеялся Ледников. – Все не так ужасно. Видите ли, в России в свое время уже было возбуждено уголовное дело, связанное с финансовыми делами объединения, которое возглавлял господин Абрамов до того, как стал министром… Я не знаю точно, прекращено оно или нет. А вы же знаете, что такое прекращенное уголовное дело – оно в любой момент может быть возобновлено… Вдруг. В силу самых разных причин. В таком случае Россия может требовать выдачи Абрамова для проведения расследования в рамках этого дела.

– Вы опять шутите?

– На сей раз – нет. Давайте говорить как политики и юристы, а не как праведники и моралисты. Уголовное расследование, связанное с его деятельностью в качестве руководителя объединения, нужно проводить в России, верно? А потому правомерно требовать его экстрадиции именно в Россию.

– Это логично. Но…

– Как юристы, мы с вами понимаем, что обстоятельства дела, связанные с российским ходатайством об экстрадиции, создадут серьезную конкуренцию тем обстоятельствам, по которым требуют выдачи Абрамова США. Согласно международной практике, особое внимание в таких случаях обращается на гражданство преследуемого, на место совершения деяний, время поступления запроса.

– Но у Швейцарии есть с США двусторонний договор об экстрадиции, – как истинный юрист засомневался Арендт.

– Но мы вместе со швейцарцами ратифицировали Европейскую конвенцию по вопросам выдачи. Тут, конечно, коллизия, но у России тем не менее будут хорошие шансы получить господина экс-министра обратно. Тем более если он согласится на экстрадицию в Россию.

– Я это понимаю. Судя по всему, господин Абрамов может сменить швейцарскую тюрьму только либо на американскую, либо на отечественную… Какой ужасный выбор!

– Все будет зависеть от доброй воли швейцарцев и самого господина Абрамова. Если он сам согласится на выдачу в США, то вернуть его будет практически невозможно. Все в его руках.

Но Арендт, кажется, его совершенно не слушал.

– Неужели Россия пойдет на это? И возбудит дело персонально против господина Абрамова? Может быть, именно поэтому позавчера прилетал сюда заместитель Генерального прокурора России, курирующий вопросы международного сотрудничества, чтобы довести до сведения своих швейцарских коллег эти аргументы? Вообще, он здесь довольно частый гость и его хорошо знают и в Генеральной прокуратуре, и в федеральном ведомстве юстиции, да и в адвокатской среде.

– Зачем сюда прилетал замгенпрокурора, мне неизвестно, но я очень хорошо знаю одно, что наше с вами отечество, Александр Павлович, сурово. Особенно сурово оно почему-то к своим детям. И, прежде всего, к детям благодарным и почтительным. Ну, а в России, как вы знаете, все может случиться. Дело как возбуждаются, так и прекращаются… Вдруг. А если дело вдруг дойдет до суда, то суд может принять самые разные решения.

– И все же я не завидую, господину экс-министру. Чтобы вернуться на родину, ему предстоит признать себя преступником…

– Ну, не преувеличивайте. Преступником человека может признать только суд. Зато в душе своей он свободен думать все, что угодно. А душа русского человека не просто широка, она – бескрайняя. Впрочем, давайте не будем решать за него. Господин Абрамов человек сильный и непростой.

Распрощавшись с Арендтом, Ледников решил еще попытаться позвонить Жене – возникли вопросы, которые было необходимо ей задать. Например, встречалась ли Разумовская перед отлетом в Берн с Абрамовым в Москве? Если встречалась, то о чем они говорили? Он вдруг понял, что это может быть очень важно.

На сей раз Женя сама взяла трубку и сказала, что будет ждать его.

По дороге, преодолевая бесконечные бернские подъемы и спуски, Ледников восстановил в памяти еще один документ, который он обнаружил на флэшке Альмезова.

Это была запись разговора сотрудника прокуратуры с известным ученым, профессором Ладыченко, работавшим с Абрамовым в «Импульсе»…

– Вы давно знаете Всеволода Андреевича Абрамова?

– Моя жизнь сложилась так, что все 37 лет после окончания вуза я работал в области использования атомной энергии. Я проводил исследования и защищал диссертации в трех институтах, только потом пришел в «Импульс». Это было пятнадцать лет назад. Разумеется, я был знаком со многими его специалистами и раньше – с кем-то вместе учился, с кем-то встречался на конференциях, совещаниях, командировках, кого-то знал заочно – по статьям и отчетам. О профессоре, Абрамове я много слышал до нашего знакомства, ведь это один из самых известных работников в отрасли.

– И что же вы слышали?

– Многое. Как всякий неординарный человек он вызывал противоречивые чувства, и его деятельность оценивалась по-разному. Но звания и награды, которых он был удостоен, давали только за какие-то серьезные заслуги. А при назначении министром такой отрасли, как наша, просвечивали не только всю деятельность кандидата, но и всех его родственников…

– Обвинения, выдвинутые в свое время против него в США, касаются его деятельности на посту директора института, а не министра.

– Но это означает, что они относятся не к государственному служащему, свобода которого ограничена законом и которому запрещено заниматься бизнесом, а просто к должностному лицу. К тому же в России тогда еще не было закона о государственной службе, который содержал бы эти ограничения. Кажется, еще не было даже соответствующего нормативного документа, утвержденного постановлением правительства. В те времена еще многих законов не было. Да и какое дело зарубежной прокуратуре до нарушений российского законодательства!..

– Основное обвинение, как утверждают газеты, состоит в том, что в те годы гражданин Абрамов учредил в США несколько фирм, открыл счета в западных банках и через них похитил миллионы долларов. Эти миллионы предназначались Министерством энергетики США для повышения без опасности российских АЭС и утилизации атомных подводных лодок. Вы с этим не согласны?

– Полагаю, российские журналисты так же, как и их читатели, не имеют понятия о сути американских законов, о процедурах получения в США государственных заказов, о принятой там отчетности по использованию бюджетных средств и тому подобных вещах, на которых основаны обвинения.

– А вам они знакомы?

– Общая же схема американской помощи известна и не изменилась со времен еще Первой мировой войны… Тогда в русском языке даже появилось выражение «американская помощь». Суть ее проста. Американское государство выделяет деньги своих налогоплательщиков своим же национальным фирмам, а продукция этих фирм направляется за рубеж в виде помощи. Это дает сильный толчок собственной промышленности, спасает от перепроизводства товаров, безработицы…

– Давайте вернемся в день сегодняшний.

– Пожалуйста. Если фирма научная, то ее продукцией являются результаты НИОКР – научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Они существуют в форме научных отчетов, экспертных заключений, проектных материалов… В США организовать подобную фирму может любой человек, выполнив условия тамошнего законодательства. Это самое легкое.

– А что самое трудное?

– Самое трудное – получить заказы на работу. Для этого надо гарантировать качество, установить приемлемую цену, но самое главное другое…

– Что же?

– Зарекомендовать себя. Заработать репутацию. Поэтому, как правило, правительственные заказы получают крупные известные лаборатории – так в США называют исследовательские институты. Не знаю деталей, но сомневаюсь, чтобы фирмы, со учредителем которых был Абрамов, получала прямые заказы Министерства энергетики США. Очень сомневаюсь… Практически это невозможно.

– Вы так думаете. А ведь министерство или другая организация могли пойти на такой заказ с вполне определенной целью.

– Какой же? Я что-то вас не понимаю…

– Ну, знаете, так можно втянуть человека в какую-то историю, можно подставить… А можно использовать такой заказ как взятку, например…

– Знаете, я как-то не думал в таком направлении… Я не работник спецслужб, я ученый. Так вот, если исключить ваши варианты, то, скорее всего, ситуация складывалась так. Фирмы, которые возглавлял Абрамов, некие американские лаборатории привлекали в качестве субподрядчиков. Они, эти фирмы, уже в свою очередь заключали договоры с российскими специалистами из того же «Импульса». Может быть, и из других российских институтов.

– Таким образом, американцы получали рабочие места у себя в стране… А вместе с ними еще профессиональную информацию о состоянии российских атомных объектов. Ведь речь в заказах шла о повышении их безопасности, конкретных проектах по совершенствованию их эксплуатации…

– Вся эта информация, убежден, не была секретной, а только открытой.

– Вы в этом уверены?

– Иначе соответствующие службы Минатома тут же перекрыли бы эту деятельность! Насколько я знаю, заказы касались открытой, а не секретной части работ «Импульса». И потом сами наши ученые не стали бы раскрывать секреты.

– Вы так думаете?

– Убежден. Я знаю этих людей.

– Хорошо. Итак, господин Абрамов смог привлечь к оплате работы специалистов своего института зарубежные средства…

– А вы знаете, как тогда выплачивалась зарплата бюджетникам? Какой она вообще была? Сколько стоил один доллар? Сколько институтов тогда развалилось и исчезло? А сколько выживало, сдавая в аренду площади, оборудование, а иногда и мозги в аренду? А «Импульс» сохранился. Сохранился как ведущее научно-производственное объединение отрасли!

– А сколько получал господин Абрамов за эти подвиги?

– Не знаю. Не могу сказать… Но думаю, сам он, его партнеры и менеджеры должны были получать немалые деньги. Я думаю, это справедливо – им удалось сделать то, что не смогли другие. Если бы не они, американские деньги вообще бы не попали в Россию. Тут все зависит от взгляда. Кому-то 30–50 процентов от прибыли за менеджмент покажутся оплатой слишком высокой, а кому-то вполне разумной и справедливой.

Глава 14

Quae nocent, docent

Что нам вредит, то нас и учит

О самооговоре могут свидетельствовать: эмоциональная возбужденность, навязчивые уверения в честности признания, схематичность, заученность показаний.

Ледников довольно быстро добрался до Остермундигена. Вышел из машины на соседней улице и решил дойти до дома Жени пешком. Свернув за угол, он огляделся. За домом после ареста Абрамова мог следить не только приходящий к соседу напротив таинственный садовник, но и полиция. Тут могли дежурить и журналисты, слетевшиеся на скандал, а могли маячить и агенты спецслужб, причем и иностранных, и российских.

От перекрестка до дома Жени было метров шестьдесят. Никого не было видно, но по обеим сторонам улицы стояли несколько машин, из которых вполне могло вестись наблюдение. Подумав немного, Ледников решил зайти с тыла – там можно было перемахнуть через ограду незаметно. Получилось, на его взгляд, стремительно и элегантно. Осталось так же незаметно войти в сам дом. К счастью, дверь была открыта, так что стучать не пришлось.

Женю он нашел в большой комнате. Она лежала на диване, укрывшись пледом. Увидев Ледникова, она даже не пошевелилась. Просто продолжала лежать и смотреть на него глазами, в которых застыл ужас. Кажется, она даже не удивилась его неожиданному появлению. Наконец, с трудом выговорила:

– Это я во всем виновата.

А потом уже заторопилась, заговорила быстро, взахлеб:

– Аня меня предупреждала, а я… Я не поверила. Нет, это неправда! Я просто не захотела поверить. Мне так хотелось, чтобы отец приехал и со всем разобрался, что я не захотела задуматься… Это я, все я!

Женя вдруг откинула плед и вскочила на ноги. Нервно прошлась по комнате, потом села, обхватив себя руками за плечи.

– Какая я дура!

– Женя вы можете объяснить, что случилось? – подчеркнуто рассудительно спросил Ледников. – Когда она вас предупреждала? О чем?

Женя посмотрела на него затравленными глазами.

– Она сказала: позвони отцу и скажи, что ему сейчас сюда не надо ехать.

– Когда? Когда она это сказала?

– Когда звонила последний раз… Помните, я вам рассказывала…

– Это когда рядом с ней была женщина, говорившая по-английски?

Женя закрыла глаза и кивнула.

– А почему? Почему ему не надо было ехать? Она не объяснила?

– Нет, она спешила. Я подумала тогда, что когда она приедет, мы поговорим об этом. А она не при ехала… И я… Понимаете, я не то чтобы забыла, а просто не хотела об этом думать… Боялась. Нет, я уговорила себя, что она сказала это, потому что была уверена – решит все проблемы сама. А теперь мне кажется… Она подозревала, что может случиться с отцом. И хотела, чтобы я его предупредила. А я…

Она еще словно договаривала что-то про себя, когда раздался звонок.

– Вы кого-то ждете?

– Я?.. Ах, да! Это Руслан Несторович, он обещал что-то узнать про папу! Я сейчас!

Она метнулась к двери и выскочила во двор.

«Вот оно значит как, подумал Ледников. Разумовская знала, что Абрамову в Берне что-то грозит. Знала или подозревала? Тут есть разница. И вот еще что важно – когда она предупреждала Женю, рядом с ней была женщина, с которой она говорила по-английски. То есть эта женщина могла все слышать. Или могла сама сообщить Разумовской об опасности. То есть она могла быть врагом или союзником… Кстати, и Альмезов, видимо, подозревал, что случившееся с Разумовской может быть как-то связано с делом Абрамова. Иначе зачем бы он подсовывал досье на него?»

Господин Сухоцкий, который что-то темпераментно объяснял Жене, увидев Ледникова, пришел в явное недоумение, которое он даже не пытался скрыть. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Женя, представьте меня вашему гостю, – обернулся Сухоцкий к Жене.

– Простите, Руслан Несторович, я как-то забыла, что вы не знакомы. Валентин Константинович Ледников – друг Ани Разумовской. Близкий друг.

Сухоцкий протянул Ледникову руку и негромко сказал:

– Примите мои соболезнования, Валентин Константинович. То, что случилось, это ужасная трагедия. Ужасная! Госпожа Разумовская так много сделала для Жени, когда она осталась тут одна, и вдруг эта катастрофа…

– Валентин Константинович считает, что авария могла быть не случайной, – сказала Женя. Но было видно, что теперь все ее мысли заняты арестом отца.

– Не случайной? – поразился Сухоцкий. – То есть вы хотите сказать, что это было покушение?

– Просто в этой истории есть какие-то непонятные мне моменты, – уклончиво ответил Ледников. – Меня это не устраивает.

– Странно… Но ведь полиция, кажется, все установила? Разве нет?

– Иногда появляются новые обстоятельства, – уклончиво ответил Ледников. – Извините, мне надо идти.

– А что же вы собираетесь предпринять, если ваши подозрения подтвердятся?

– Ну, можно будет заставить полицию вернуться к расследованию, – нехотя объяснил Ледников.

– Заставить? Но как?

– Пока еще не знаю. Мне пора. Да и вам с Женей нужно многое обсудить.

Что-то раздражало Ледникова в господине Сухоцком. Что именно? Почему? Но думать об этом не хотелось.

Глава 15

Contra spem spero

Надеюсь вопреки надежде

Достижению целей может способствовать внезапность следственного действия для лиц, не заинтересованных в установлении истины.

На мгновение открылось крохотное окошко в двери, и на пол плюхнул бумажный пакет, а потом литровая пластиковая бутылка с водой. Окошко тут же захлопнулось, и в камере снова установилась мертвая тишина.

Ледников встал с кровати. Это был, как всегда, стандартный пакет из Макдональдса с бигмаком и картошкой. Еда была еще теплой, так что брали ее где-то совсем близко. Поесть, конечно, не мешало, но если он выберется отсюда, то съесть бигмак по собственной воле он уже не сможет, даже умирая от голода.

Дожевывая картошку, подумал: интересно, он еще в Швейцарии или уже в какой-нибудь Польше, в которую его могли переправить, пока он пребывал в отключке?

В который раз вспомнил, как все случилось. Да, собственно, никак! Шел себе по пустынной бернской улочке к машине, беспечно не обращая внимания ни на что вокруг, потом что-то кольнуло в спину, потемнело в глазах, ушла земля из-под ног…

Очнулся уже здесь – без документов, телефона и часов. Так что определить, сколько времени он пребывал в бессознательном состоянии, точно было невозможно. Но потому как туман в голове рассеялся довольно быстро, можно было предположить, что дозу усыпляющего ему вкатили не слишком большую. Удивительно было другое – когда он шел по улице, то не слышал сзади никаких шагов. Это значит, что в него стреляли с расстояния в несколько метров.

Первое время он валялся на кровати в какой-то полудреме, напряженно ожидая худшего. Но ничего не происходило. Никто не появлялся. Только вдруг открывалось окошко в двери, и падал на пол нехитрый набор из Макдональдса. По прикидкам Ледникова выходило, что в камере он пребывает дня три. Спать он уже не мог, до того, чтобы психовать и биться головой в дверь, еще не дошел, поэтому оставалось размышлять, кто его сюда законопатил, с какой целью и что с ним теперь будет.

Разумеется, прежде всего хотелось найти ответ на простенький вопрос: кто? Однако тут как раз логика особых плодов не приносила. Из всех, с кем он сталкивался в Берне, больше всего на людей, склонным к радикальным методам – таким, как похищение, – походили вымогатели с восточным акцентом, шантажировавшие Женю. Однако такие вряд ли поместили бы его в специально оборудованную камеру – они просто бы затащили его в какую-нибудь квартиру, приковали наручниками к батарее и заклеили рот, чтобы не орал.

А тут специально приспособленное помещение – небольшое – три метра на три. Судя по отсутствию окон и явственно ощущаемой сырости, находилось оно где-то в подвале. Деревянная кровать, застеленная пледом, в углу пластмассовая тумба биотуалета. Плафон на потолке, глазок телекамеры, выключатель на стене. И все. Из-за массивной двери с окошком не долетало ни звука. Абсолютная тишина все время, днем и ночью, свидетельствовавшая о том, что над звукоизоляцией трудились профи.

Все это говорило о том, что подвал был специально оборудован именно для содержания в нем заключенных. И сделали это люди, у которых были средства, которым такое помещение требовалось постоянно.

Пожалуй, так могли выглядеть камеры тайных тюрем ЦРУ, против которых ведет борьбу сенатор Фрай. Теперь уже ни для кого не секрет, что существует целая сеть подобных заведений в Европе, где сотрудники ЦРУ допрашивают заключенных, причастных, по их мнению, к террористической деятельности. Допросы проводятся так называемым «агрессивным методом», то есть попросту говоря с помощью пыток, которые позволяли развязать язык кому угодно. Как признавались сами церэушники, «агрессивные методы были применены лишь к горстке самых ярых террористов планеты», но поди установи, насколько велика эта самая горстка. Скорее всего, настолько, что всунуть в нее еще одного подозреваемого ничего не стоит… Тем более, что применение пыток было одобрено в США на высшем уровне. Потому и пытали от души, с фантазией, ничего не опасаясь. Не давали спать, изводили невыносимым шумом, заставляли стоять неподвижно до изнеможения, погружали на долгое время голову в воду, банально избивали, заставляли передвигаться на четвереньках, надев на шею ошейник, как собаку, оставляли на долгое время совершенно голыми, нагревали камеры до изнурительной жары, а потом тут же охлаждали… Ну и еще много чего.

В общем, ребята не стеснялись. Тем более, что чувствовали себя прикрытыми на самом верху – вице-президент выступил в защиту «нестандартных методов», потому как они доказали свою результативность и позволили получить важную для безопасности страны информацию. Правда, на Ледникове пока «нестандартных методов» не отрабатывали. Пока?

Но на кой черт он сдался ЦРУ? Он, конечно, встречался с сенатором Фраем, но что с того? Сенатор нападает на эту контору открыто, он входит в специальную комиссию Совета Европы, ее доклад публиковался… Подумаешь, он что-то там сказал на сей счет Ледникову! Из-за этого устраивать похищение?

И все-таки ради чего-то его сюда упекли! То ли он чего-то накопал, сам точно не зная, чего именно, то ли просто мешает кому-то одним своим присутствием в Берне… Значит ли это, что он мешает тому же, кому мешала Разумовская?

Тут он ясно почувствовал, что пора остановиться в своих бесчисленных вопросах и предположениях. «Валя, тормози, а то я забуду, как зовут мою маму!» – говорил ему в таких случаях опер Серега Прядко, с которым они раскрутили не один десяток дел, когда Ледников был следователем по особо важным делам. Прядко не выносил, когда Ледников начинал грузить его версиями и сомнениями. «Ты мне ставь задачу, – объяснял он. – И я ее выполню. Ты меня знаешь. А от этих твоих версий с психологией у меня голова кружится. Я нюх от них теряю».

Свое последнее дело в качестве следователя Ледников тоже расследовал вместе с Прядко…

Глава 16

Me mortuo terra miscetur igni

А после моей смерти пусть земля смешается с огнем

При допросе лиц, знавших убитого, прежде всего, устанавливаются его образ жизни, связи, знакомства, особенности поведения.

Ехали на место преступления вместе, и Сережа загружал Ледникова имеющейся информацией.

В отделе вневедомственной охраны районного отдела милиции два офицера учинили перестрелку. Один убит на месте, другой в тяжелейшем состоянии в больнице. И вообще это была самая настоящая дуэль из-за женщины. Причем женщина служит там же в звании капитана…

У Прядко блестели глаза в предчувствии интересного дела, а Ледников, уже серьезно размышлявший об уходе в отставку, только вздохнул. Дуэль в райотделе милиции! Из-за женщины в погонах капитана. Господи, помилуй!

На месте уже работали медэксперты и криминалисты. «Дуэлянт» в наличии был только один, убитый. Он лежал в офицерской курилке на полу ногами к выходу, лицом вниз. Рядом валялся пистолет, а чуть дальше мобильник.

Ледников принялся опрашивать свидетелей, а Прядко, тихо шепнув ему: «Я с людьми пообщаюсь, у меня тут знакомые есть», – пропал в коридорах райотдела. В плане «общения с людьми» Сергей был совершенный гений, ему почему-то рассказывали то, что скрывали от других.

Первой обнаружила «дуэлянтов» молодая женщина по фамилии Мотылева, служившая в отделе инспектором. Она уже отошла от испуга и рассказывала с удовольствием, чувствуя себя героиней. В райотделе шел ремонт, рабочие очищали от старой краски стены в коридоре и вдруг услышали три выстрела в офицерской курилке, куда рядовой состав обычно не ходит. Перед этим в курилку зашли капитан Живилло и лейтенант Бушманов. Рабочие растерянно глядели друг на друга, когда из своего кабинета вылетела Мотылева. Она была назначена наблюдать за ремонтом и почему-то решила, что рабочие замкнули проводку. Когда Мотылева вбежала в курилку, Бушманов уже лежал на полу, а рядом сидел Живилло. Он стонал и зажимал рукой окровавленное плечо.

– Значит, рана была не смертельной? – уточнил Ледников.

– Крови было много, а так он даже начальнику, когда тот прибежал, показал свой мобильный, – успокоила его Мотылева.

– Это еще зачем?

– А там эсэмэска была.

– Как интересно! И какого же содержания?

– Сейчас точно скажу, слово в слово. «Последний наш разговор сегодня. Виктор».

– Виктор, я так понимаю, это лейтенант Бушманов?

– А вы откуда знаете?

– Догадался.

– А он еще и сказал что-то, – уже в открытую кокетничая, сообщила Мотылева.

– И такая внимательная женщина, как вы, разумеется, запомнила, что именно, – продолжал разыгрывать из себя галантного кавалера Ледников.

– Разумеется. «Он свое обещание выполнил». Вот, слово в слово.

– Побольше бы таких свидетелей, у нас бы все дела были раскрыты, – по возможности обольстительно улыбнулся Ледников.

Инспектор Мотылева многозначительно хихикнула.

Вечером они подводили предварительные итоги расследования. Как выяснил расторопный Прядко, капитан и лейтенант любили Вику Пешкову, королеву красоты райотдела.

– Ты ее видел? Что, действительно королева?

– Для здешних мужиков – да. Но не для тебя. Для тебя, Валентин, она из другой оперы, – туманно проинформировал Прядко.

– Больно много ты обо мне знаешь.

– А чего тут знать. Я что Анну Юрьевну Разумовскую не видел? – пожал плечами Прядко. – Вика рядом с ней – продавщица. Анна Юрьевна – покупательница с платиновой карточкой, а Пешкова, повторяю, продавщица. Вот так.

Ледников только головой помотал от столь смелого сравнения.

– Но мужиков рядом с ней, с Викой, всегда много было. Только мужей официально было трое, а баба-то она не старая. От последнего мужа, которого она от живой жены увела, у нее сын. Женщина она – пробивная, сильная. С мужем знаешь, где познакомилась? В тюрьме…

– Сидела что ли?

– Нет, работала там. Она, когда в Москву приехала за счастьем, устроилась надзирательницей, рядовой надзирательницей, хотя у нее диплом учительницы физкультуры. Но уже скоро Вика стала лейтенантом и получила офицерскую должность. Ну, поработала, познакомилась с мужем будущим. Он опером был и потому в тюрьму к своим подопечным часто захаживал. А потом она перевелась во вневедомственную охрану. Да как – стала командиром «группы захвата»

– Это которая выезжает на место, если сработала сигнализация?

– Ну да. Вот там она с Живилло и сошлась. Причем у него тоже семья, дочки… И началась между ними любовь. И какая! Несколько лет длилась. Их даже называли потом – два влюбленных капитана.

– А муж? Который опер?

– А муж объелся груш. Он ей верил, хотя вокруг все знали, что происходит. Правда, потом все-таки прозрел, и они развелись. Ну, Вика тут же стала Живилло душить – женись. Бросай жену свою и женись. А у того что-то заколодило. И чувства вдруг остыли.

«Не бог весть какая оригинальная история», – подумал Ледников.

– В общем, она ему поставила ультиматум – или расписываемся, или расстаемся. Ну, Живилло подумал и решил, что можно и расстаться. И вся их любовь как бы осталось в прошлом, стали друзьями. А тут вдруг в отдел перевели лейтенанта Бушманова. И завязался у молодого холостого лейтенанта с разведенной Викой бурный роман. Прямо на глазах у Живилло.

– И Живилло вдруг обнаружил, что ему это обидно, – вздохнул Ледников.

– Точно. Оказалось, смотреть на любовь Вики и Бушманова спокойно, он не в состоянии. Корёжить его от этого стало.

– Теперь говорят – колбасить, – усмехнулся Ледников.

– Ну, заколбасило, – не стал спорить Прядко. – Да так, что ни для кого это тайной не было. Все это видели.

– Ладно, с этими корсиканскими страстями все понятно. Картину преступления мы имеем?

– Вполне.

И Прядко тут же рассказал, как нарисовалось дело со слов очевидцев и самого Живилло. Ледников знал, что он любит развернуться, и потому всегда предоставлял ему возможность посолировать.

Итак, утром после ночного дежурства лейтенант Бушманов сдавал табельное оружие только что заступившему на дежурство капитану Живилло. Причем, как утверждают очевидцы, процесс проходил совершенно мирно, с взаимными шуточками. Потом был развод, после которого Живилло и Бушманов и отправились в злополучную курилку. Бушманов уже без оружия, Живилло при табельном пистолете. И потом раздались выстрелы.

Как успел рассказать Живилло до того, как его отвезли в больницу, случилось следующее. Бушманов после развода сказал Живилло, что надо поговорить без свидетелей… Едва они вошли в курилку, Бушманов прошипел: «Я тебя предупреждал, сука! Если не оставишь Вику, башку отвинчу! Ну, вот и получай!» Живилло решил, что сейчас начнется драка, поднял руки, чтобы защищаться, но Бушманов просто выдернул у него из кобуры пистолет и выстрелил. Стрелял он с двух шагов, целился прямо в сердце, но Живилло успел присесть, и пуля попала в плечо. Живилло упал. Лежа на полу и обливаясь кровью, он в ужасе ждал, что Бушманов его добьет. Тот смотрел на него безумными глазами, а потом вдруг поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил в себя. Видимо, хотел в голову, но руки у него тряслись, и он первый раз попал себе в шею, а второй – под челюсть. После второго выстрела – упал.

– А если бы разговор состоялся без оружия, я так понимаю, Бушманов бы Живилло накостылял…

– Ну да. Живилло он хилый такой, дерганный, а Бушманов парень был здоровый, спортсмен. Поэтому все и боялись, что он не выдержит и как-нибудь сопернику по рогам надает. Тем более, что Живилло в последнее время сам напрашивался.

– Ну и зачем Бушманов стрелял в Живилло, если он мог ему просто в лоб дать? В себя, если не убил того?

– Стрелял в состоянии аффекта. Живилло его довел до беспамятства. Он всем рассказывал, что Вика все равно его баба, а Бушманова называл козленком на два дня. Бушманов был парень довольно стеснительный, говорить с Живилло не решался, поэтому слал ему эсэмэски. Мол, оставь Вику в покое… Живилло их всему райотделу показывал со смехом. Особенно предпоследнюю – «Если она не будет моей, то и твоей тоже!»

– Свихнулись они с этими эсэмэсками, уже нормально поговорить не могут.

– Это точно. Но для нас, сыщиков, тут большое удобство – следы остаются. В общем, дошел парень до точки… А в себя стрелял, когда увидел, что убил офицера при исполнении, и понял, что ему теперь грозит…

– Ну, во-первых, не убил, – остудил Сережу Ледников. – А во-вторых… Смотри – в левой руке, на которую он упал, у него была барсетка. То есть рука была занята. Берем правую руку. Она была откинута в сторону. Кисть застыла в полусогнутом состоянии, что вроде бы подтверждает, что перед смертью он держал в руке…

– Пистолет, который выскользнул при падении, – поспешил закончить мысль Ледникова нетерпеливый Прядко.

Ледников поднял указательный палец.

– Но рядом с пистолетом валялся мобильник… Причем мобильник его, Бушманова. Он что – правой рукой держал и пистолет, из которого стрелял, и телефон вместе? При этом он выхватил этой же рукой пистолет из кобуры Живилло?

Прядко задумчиво почесал где-то за ухом.

– Ну, мобильник мог выпасть из кармана.

– Мог, – не стал спорить Ледников.

Тем более тут позвонила Разумовская.

С улыбкой глядя на Прядко, Ледников не удержался и спросил: «Слушай, а у тебя есть платиновая карта?.. Несколько… Да так, пришла в голову одна странная мысль…»

Прядко хмыкнул и посмотрел на Ледникова победоносно. Тот поднял обе руки вверх.

– Ладно, на сегодня все. Давай дождемся результатов экспертизы. Мне почему-то кажется, что в них будет много интересного.

Получив результаты экспертизы, Ледников вызвал Прядко и они отправились в больницу. Живилло не выглядел ни страдающим, ни удрученным. Скорее, даже умиротворенным, как человек, у которого свалилась с плеч долго мучившая его забота. Сказал, что пуля скользнула по ключице, важных органов не задела, операция была легкой и скоро его выпишут. При этом он глядел в потолок и улыбался.

– Все понятно, капитан, – остановил его Прядко. – Теперь давай к делам перейдем.

В машине, после того как Прядко ознакомился с заключением экспертов, Ледников сказал ему, чтобы он в его присутствии поговорил с Живилло, а он какое-то время понаблюдает со стороны.

– Мы люди свои, так что давай по-честному, чтобы зря время не тратить, – предложил Прядко. – Поговорим как капитан с капитаном.

– Пожалуйста, я готов, – чуть ли не весело сказал Живилло. – Только должен предупредить, что у меня уже был адвокат и объяснил мне, что говорить.

– Быстрый ты! – удивился Прядко.

– Так я же понимаю – ситуация непростая…

– Тогда поехали. Значит, так. Медэксперты установили, что Бушманов скончался от второго выстрела под подбородок. Первый выстрел смертельным не был – пуля практически только пропорола кожу.

– Ну да, правильно. Убил он себя вторым.

– Идем дальше. Дактилоскопическая экспертиза установила, что на пистолете четко отпечаталась ладонь Бушманова. Кисть его руки находилась в полусогнутом состоянии, что подтверждает – в ней был пистолет…

Живилло кивнул.

– Но вот рядом с пистолетом лежал его мобильник. Другая рука была тоже занята барсеткой… Что же он в одной руке и пистолет, и мобильник держал?

Живилло пожал плечами.

– Может, он у него в кармане был? А когда он свалился – выпал…

– Я вот тоже так товарищу следователю сказал, – кивнул Прядко в сторону Ледникова. – Но вот дальше-то, капитан, что-то у нас не складывается… Ты же знаешь, что первая пуля из ствола всегда выходит со следами оружейного масла?

– Да?

– Да. Так вот эксперты установили, что «масляная» пуля была первой. Мало того, она была пущена не спереди, а сзади… Понимаешь, капитан, что это значит? А может значить это только одно – первый выстрел был сделан в Бушманова, когда он входил в курилку, человеком, который находился сзади него.

Живилло ничего не ответил. Просто лежал, уставившись в потолок.

– Мало того, экспертиза установила, что первый патрон был загнан в патронник заранее, задолго до выстрела. Понимаешь, капитан? К стрельбе готовились… И вот еще. Вчера пришел человек, который покупал для тебя сим-карту, с которой ты слал себе угрозы якобы от Бушманова, а потом показывал их все в отделе…

Ледников смотрел на Живилло и никак не мог понять, что тот переживет теперь, когда стало очевидно, что никакой «дуэли между ментами» не было. А было хладнокровно спланированное и осуществленное убийство соперника в любви к женщине… Он, этот самый Живилло, вовсе не был уверенным и умеющим держать себя в руках мужиком. Наоборот, его считали истериком, склонным зачастую паниковать без всякого повода. А тут лежит и чуть ли не доволен, что его уличили в убийстве, за которое ему придется платить по полной.

– Ну что, капитан, сам расскажешь или как? – спросил его Ледников.

Живилло вздохнул:

– Витьку, конечно, жалко. Он мужик был неплохой, но вот не повезло ему – мы так из-за нее сцепились, что уже не расцепить было по-хорошему. Не смог бы я терпеть, что они живут рядом и от счастья аж светятся…

– Так ты же сам на ней жениться не захотел!

– Сам. Я ведь и свел их сам. Мы с ней разошлись уже тогда, а Витька в нее сразу влюбился, только сказать боялся, как пацан. А я ему и предложил: «Давай скажу ей?» Он перепугался. А я думаю, пусть Вика немножко с меня на другого переключится, а то больно уж переживает наше расставание… В общем, подошел к ней по старой памяти и говорю: «Есть у нас человек, который в тебя влюбился без памяти, а сказать боится». Ну, посмеялись. А потом смотрю – у них такое началось. Я был уверен, что ничего у них серьезного быть не может, Витька-то был младше нее… А она на меня вдруг как на пустое место стала смотреть… И почувствовал я, что не могу я это вытерпеть. Выше моих сил. Ну и придумал… теракт… Стал себе эсэмэски с угрозами слать и всему отделу их показывать. А на самом-то деле между нами с Витькой никаких ссор не было. Он вообще говорил мне, что никогда не забудет, что это я его с ней вроде как свел….

В общем, выбрал я день и момент, когда он точно без оружия будет. Понимал, что мне надо стрелять быстро – если я начну у него на глазах пистолет доставать да передергивать затвор, он может меня успеть скрутить, потому что мужик здоровый… Так что загнал заранее патрон… А когда он свой пистолет сдал, сказал, что надо поговорить… «Пошли, – говорю, – в курилку, там никого нет». Идем по коридору, я смотрю у него на левой руке барсетка болтается… Надо, думаю, и правую руку чем-то занять, чтобы он ничего не успел… Только в дверь вошли, я говорю: «Слышал, у тебя мобильник новый? Вика подарила? Покажешь?» Он мобильник вынимает, чтобы похвастаться, как она его любит, я тут же и выстрелил, попал в шею… Он упал, лежит, смотрит на меня, ничего не соображая… А я говорю: «Она моя и всегда только моей будет!» Он что-то замычал, типа – возражает, я наклонился и выстрелил второй раз под подбородок. Потом в плечо себе выстрелил. А пистолет Витьке в руку вложил и сжал его кисть, чтобы отпечатки на рукоятке остались. Я вообще-то хотел сам в коридор выйти позвать, но у меня вдруг голова закружилась, и я рядом с ним грохнулся… Очнулся, а его лицо от моего в полуметре, смотрит он на меня… Я еще подумал: вот так, Витя, не мог я ее тебе уступить, не мог…

– Ну, будешь чистосердечное писать? – деловито спросил Прядко.

– Чистосердечно я вам все рассказал, – засмеялся Живилло. – А писать мне адвокат пока запретил. Скажет написать – напишу.

– Ты чего такой радостный, а, капитан? – удивился Прядко. – Ты хоть понимаешь, что тебя теперь ждет?

– А я такой вариант, что следствие обо всем дознается, просчитывал… Мне больше восьми лет не дадут – у меня смягчающие обстоятельства, двое детей малолетних. Служба безупречная. Сидеть буду на милицейской зоне, там за хорошее поведение на поселение быстро переведут… Так что годика через три буду на свободе.

– А если Вика за это время еще кого-нибудь найдет? – поинтересовался Ледников.

– Нет, теперь не найдет, теперь она знает, что за это бывает.

Живилло вдруг весело подмигнул им. Господи, он действительно чувствовал себя чуть ли не счастливым, во всяком случае, человеком, который сделал то, что должен был сделать.

Потом у Ледникова был еще последний разговор с Викторией Пешковой. Постаревшая и подурневшая женщина, которую уже никто не смог бы назвать «королевой красоты», в полном отчаянии не могла понять, в чем она провинилась перед Богом и за что ей такие испытания. Вдруг с ужасом сказала, что в отделе поговаривают, что дело постараются как-то замять, тем более у Живилло генерал знакомый есть. Отмазать Живилло совсем, конечно, не удастся, но срок ему дадут небольшой, а там и досрочное освобождение получит… «Я, знаете, чего больше всего боюсь? Что он опять ко мне заявится и начнет свои права предъявлять. Не вынесу я больше этого…»

А скоро Ледников уволился из прокуратуры. Ему приказали дело Живилло передать другому следователю для окончания расследования, а самому переключиться на другие дела…

То ли это была последняя капля, то ли просто повод, которого он уже давно ждал.

Какую выволочку ему устроила тогда Разумовская! «Ты хоть понимаешь, какую карьеру мог сделать? Ты же был самым молодым следователем по особо важным делам!» – зло выговаривала она. А когда он стал объяснять, что не может больше заниматься отцеубийцами, малолетними психами и маньяками, только рукой махнула: «Наверное, ты думаешь, что мне все нравится из того, чем я занимаюсь? Далеко не все, мальчуган! Но я уже взрослая тетя и понимаю, что можно делать, а что нельзя. Есть вещи, которые надо терпеть, и взрослый человек их терпит. А ты как ребенок. Попробовал, не получилось – убежал».

Когда Ледников по случаю подался в журналистику, Анетта принялась всячески его раскручивать. У нее были возможности. Он только успевал отбиваться от звонков из зарубежных корпунктов, приглашений на телевидение, заказов из модных журналов, совершенно ему неинтересных.

В результате она махнула на него рукой: «Что поделаешь, мальчуган, будем ждать, когда ты повзрослеешь и станешь настоящим мужчиной – который зарабатывает деньги и имеет власть. Но ты должен помнить – я не могу любить лузера и киттера. Мне этого моя шляхетская гордость не позволяет». «Значит, я, по-твоему, лузер и киттер? То есть неудачник и тот самый тип, который бросил бороться? – перевел он ее американизмы на русский язык. – Тогда давай расстанемся!» – «Еще чего! Размечтался! – отрезала Анетта. И коварно ухмыльнувшись сказала: – Я согласна и дальше также мучиться, поскольку твердо уверена в том, что рано или поздно ты все равно выбьешься в люди!»

Глава 17

Aut viam inveniam, aut faciam

Найду дорогу, или проложу её себе сам

Практика показывает: чем умнее и образованнее человек, тем проще расколоть его на допросе.

В смутных воспоминаниях проходили часы. Иногда накатывало бешенство от ощущения собственного бессилия. Как он мог так глупо попасться! Ведь знал, что его ведут и отслеживают. Как можно было быть таким беспечным после истории с лже-полицейскими на месте гибели Анетты! Хорошо, тогда Женя выручила, а то бы сидел здесь уже черт знает сколько!

Но психовать было бесполезно. В нынешней ситуации он мог только думать и ждать. Вспомнил разговор перед отлетом с отцом. Тот напомнил тогда:

– Поляки вот сейчас засуетились. Мол, якобы скоро будет раскрыта таинственная гибель главы польского эмигрантского правительства Владислава Сикорского!

– Это во время войны? – без особого интереса спросил Ледников. Ему было не до того.

– В 1943 году.

– Я эту историю, честно говоря, помню очень смутно.

– Сикорский возвращался в Англию из Египта накануне высадки там войск союзников. В Гибралтаре, на английской военной базе, была промежуточная посадка, после которой его самолет, американский бомбардировщик «Либерэйтор», взял курс на Лондон. По британским данным, погода стояла хорошая, но вскоре после взлета внезапно остановились два из четырех двигателей. Самолет упал в море. Из 17 человек на его борту выжил только один летчик. Англичане тогда провели расследование, которое никаких результатов не дало. Версию о теракте никто не рассматривал. Сикорского похоронили в Англии.

– Ну и? – уже грубовато спросил Ледников. – Зачем ты мне это сегодня рассказываешь?

Отец словно не заметил его тона.

– А в 1969 году вдруг очень понадобилось повторное расследование. Оказалось, английские джентльмены уже не исключают возможности тер акта. И разумеется, причастности НКВД к катастрофе. Но так как никаких доказательств не было, большого шума не получилось. Останки Сикорского в 1993 году, уже в постсоветские времена, в саркофаге перенесли на родину, в Краков. И вот вдруг теперь полякам понадобилась эксгумация останков Сикорского.

– Основания для нового расследования были?

– Видишь ли, в Гибралтаре в 1943 году работал знаменитый советский разведчик Ким Филби… Польские паны вдруг поняли, что именно ему и могли поручить исполнение «акции»… Ну и понесли прочий бездоказательный политический вздор. Вокруг гибели Сикорского всегда было много слухов. Мол, его убили еще на берегу, а в разбившийся самолет подкинули труп. Еще 15 человек, включая дочь Сикорского Софию, убили для создания правдивой легенды. Еще говорили, что в краковском саркофаге лежат останки другого человека. Была другая версия: убийство санкционировал Лондон, чтобы устранить в лице Сикорского серьезную проблему – своими действиями он угрожал развалить антигитлеровскую коалицию. Между прочим, англичане засекретили свои архивы после гибели Сикорского на 50 лет. А в 1993 году продлили «секретность» еще на столько же… Кстати, в самой Польше многие убеждены, что это дело рук англичан. Но нынешним властям нужен именно «русский след». Ради этого сегодня все и затевается… Пришло время.

– Понятно, – вздохнул Ледников. История, надо признаться, показалась ему слишком далекой от всего, что волновало его теперь. Слава богу, она подошла к концу.

Отец проницательно посмотрел на него.

– Я рассказал тебе это не потому, что на меня напала старческая болтливость. А чтобы ты помнил – даже случайную смерть можно использовать для вполне конкретных политических целей. Если таковые имеются. Поэтому подумай, не могла ли смерть Разумовской кому-то понадобиться и для этих целей.

Ледников смял пустой пакет из-под картошки и вдруг почувствовал, что пальцы его сжали какой-то твердый шарик на самом его дне. Он уже хотел посмотреть, что это, когда вспомнил про телекамеру. Пожалуй, разобраться с содержимым пакета лучше так, чтобы наблюдавшие за ним ничего не заметили. Для этого надо было встать под самый глазок, но лучше было сделать это не сразу.

Он несколько раз показательно прошелся по камере – четыре шага в одну сторону, четыре в другую – потом буквально прижался к стене и быстро достал шарик из пакета. Это был плотно скатанный промасленный обрывок газеты размером в ладонь. С одной стороны реклама какой-то газонокосилки, с другой фотография – групповой снимок.

Снимок был довольно мелкий, да и план слишком общий, но одного человека на фотографии Ледников узнал сразу – это был господин Абрамов собственной персоной. Еще трое мужчин рядом с ним были совершенно незнакомы, а вот женщина чуть сбоку и сзади от них… Ну, конечно, приземистая фигура, светлые волосы, снисходительная улыбка… Это несомненно была госпожа Элис Грюнвальд.

Фотография была оборвана и подписи под ней не оказалось, так что понять, где, когда и по какому поводу сделали снимок, было невозможно.

Ледников смял обрывок и сунул в карман, благо его не раздели догола с целью морального давления. Теперь можно было завалиться на кровать, уставиться в потолок и попытаться осмыслить случившееся. Тем более, что ничего другого делать он не мог.

Что же у нас получается? Кто-то дает знать Ледникову, что между Абрамовым и Грюнвальд существует какая-то связь. Во всяком случае – знакомство. Но зачем это знать ему, Ледникову? Он-то занимался делом Разумовской… Значит, Разумовская каким-то образом вписана в историю с Абрамовым, в которой замешана Грюнвальд… Как? Господи, да весьма просто! Если представить себе, что Абрамова заманивали в Берн, наехав на его дочь, то появление Разумовской смешало все карты и остановило игру. И потому ее надо было убрать, чтобы не мешала… Когда ее удалили, давление на Женю и отца стало еще более сильным.

Ледников вскочил и заметался по камере. Все складывается. Все складывается! Вот только возникает вопрос: а кто же это переправил ему фотографию? Этот кто-то не только знает, где Ледников находится, как его тут содержат, но и знает, чем он вообще занимается в Берне, с кем встречается… Но знать это может только тот, кто его сюда заказематил. Следовательно… Следовательно, это может быть просто провокация. Ему подкидывают дезинформацию, чтобы направить по нужному им, этим провокаторам, следу. Однако какого дьявола тебя куда-то направлять, усмехнулся он про себя, если ты заперт в этой барокамере!

Глава 18

Gladiator in arena capit consilium

Гладиатор принимает решение прямо на арене

Следователь не должен полностью не доверять показаниям подозреваемых. Абсолютно ложных показаний не бывает. Искажаются лишь отдельные факты.

Он в возбуждении метался по камере, когда дверь вдруг неслышно открылась. Пожалуй, Ледников даже не сразу это заметил. Просто неожиданно понял, что дверь чуть распахнута. И замер. Ну вот, мелькнула мысль, сейчас все начнется. Посмотрим, кто же к нам пожалует в гости… И с какими подарками.

Но ничего не начиналось. В камеру как будто никто и не собирался входить. Прошло какое-то время, и Ледников решил, что ждать бессмысленно, пора рискнуть. В конце концов, если бы ему хотели влепить пулю в затылок, то давно бы это сделали. Судя по всему, идет какая-то более сложная игра.

Он выглянул наружу и увидел узкий и короткий коридор, в конце которого стоял стол с двумя работающими мониторами. За столом сидел человек, уронив голову на грудь. Видимо, заснул на посту.

Ледников, осторожно ступая, подошел к столу, примериваясь, как ударить сидящего, если тот вдруг проснется. Но человек, молодой мужчина в темной униформе, не спал. Судя по всему, он пребывал в глубокой отключке. Ледников почувствовал сладковатый запах хлороформа.

Пора было выбираться, чтобы не пристроиться подремать рядом с неудачливым охранником. Краем глаза он заметил, что на одном из мониторов была его камера, а на другом пустынный незнакомый дворик, окруженный металлической оградой. Рядом с этим монитором лежали его, Ледникова, бумажник, телефон и часы. Неведомый спаситель был чертовски предусмотрителен.

Прямо напротив поста охранника была тесная винтовая лестница. Ледников поднялся по ней и увидел приоткрытую дверь. За ней виднелся тот самый дворик, что он видел на мониторе. По-прежнему пустынный. Ледников огляделся. Дом, в подвале которого находилась его камера, оказался совсем небольшим одноэтажным строением. Входная дверь в него располагалась с противоположной стороны. Она была заперта. Конечно, было бы любопытно узнать, что там внутри, но пора было покидать сию таинственную обитель, пока не явились друзья заснувшего охранника. Вряд ли с ними удастся разойтись так же мирно…

И в это же мгновение калитка распахнулась. В ней появился человек. Ледников метнулся за угол. Человек, шедший к дому, что-то насвистывал. Одет он был в куртку и джинсы. Но Ледников узнал его сразу.

Это был Джеймс Бонд – разбитной разбойник, который ночью влез в дом Жени, чтобы напомнить о выкупе. От его удара у Ледникова пару дней ныла челюсть. Это уже было интересно.

Бонд, по-прежнему что-то насвистывая, к счастью, направился к двери, ведущей в дом. Ледников наконец распознал мелодию, это был марш сталинских времен «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», звучавший в данной ситуации совершенно дико, – Бонд открыл дверь, и в этот момент Ледников, неслышно вынырнув из-за угла, со всем удовольствием от избытка накопившихся за время сидения в камере чувств, вломил ему чуть ниже затылка подобранным с земли булыжником. Бить прямо по затылку не стал, чтобы не убить ненароком.

Бонд ухнул головой вперед прямо в открывшуюся дверь. Ледников перешагнул через него, подхватил неподвижное тело под мышки и отволок в комнату. Потом закрыл распахнутую дверь, быстро обыскал нежданного гостя, нашел сзади за ремнем пистолет, сунул себе в карман.

Только тут он осмотрелся. Помещение не выглядело жилым. Стол, пара стульев… Впрочем, оглядываться было некогда – Бонд оказался весьма живуч и уже начал подавать признаки жизни. Ледников взгромоздил его на стул, выдернул из джинсов Бонда ремень и туго перетянул руки за спиной. Было ясно, что с таким человеком шутить себе дороже.

А Бонд быстро приходил в себя. Он открыл глаза, потряс головой, подергал руками… Осознав, в каком положении находится, нашел глазами Ледникова, стоявшего чуть сбоку и внимательно наблюдавшего за его телодвижениями.

– А-а… – понимающе протянул он. – Это ты, майор? Ну, здорово.

Не дождавшись ответа, доброжелательно осведомился:

– Ты как из подвала-то выбрался?

– Военная тайна, – отмахнулся Ледников.

– Во как. Ну, ты даешь! Честно говоря, не ожидал. А охранника ты что – замочил?

– Усыпил.

– Гуманно. И как же ты его усыпил?

– Гипнозом.

– Ну, дела! Вас что теперь там и этому учат?

Бонд явно тянул время за этими пустыми разговорами – ему надо было окончательно прийти в себя и решить, что в его неожиданном положении делать. Пусть очухается немного, решил Ледников. Впрочем, времени на это не было, и он решил сразу перейти к делам. Но Бонд его опередил:

– Слышь, майор, ты, конечно, молоток, что сам выбрался. Поздравляю! Но делал бы ты ноги отсюда, пока живой. За мной дикие албанские мужики едут. Сейчас они будут здесь, и тогда…

– А поговорить? – усмехнулся Ледников.

– На кой? Спасайся, майор. И бабу свою, которая тебя тогда с пушкой защищала, забирай.

– Она не моя, – зачем-то стал оправдываться Ледников.

– Ну да! – покрутил головой Бонд. – А давай заложимся? Я что хочешь поставлю на то, что она твоя. Она в тебя влюблена, как кошка. Что я тогда ночью не видел! Да она за тебя на что угодно готова. Я в таких вещах не ошибаюсь.

– Ладно, закончили, – оборвал его Ледников. – Теперь будешь отвечать на мои вопросы.

– Вот, значит, как. Не хочешь про любовь говорить. Жаль… А если я отвечать не буду? Что пытать станешь? Но ведь ты, майор, следователь, а не палач.

– А ты откуда знаешь?

– У нас принято серьезно с клиентами работать.

– Понятно. Так вот, ты, я вижу, мужик тертый и умный, так что должен понять – мне нужна информация. Пытать тебя я не буду, а вот прострелить тебе ненароком колено из твоего собственного пистолета – могу.

Ледников вынул пистолет и показал его Бонду.

– Станешь безногим калекой на всю жизнь. Тебе это надо?

– Да нет, мне это ни к чему. У меня, знаешь, большие планы на жизнь.

– Тогда давай, Джеймс Бонд, отвечай на вопросы – коротко и правдиво.

– Какой я тебе Джеймс Бонд? Мы же русские люди, майор, православные.

– И зовут тебя – Федя, – усмехнулся Ледников.

– Чего сразу Федя? – обиделся Бонд. – Зовут меня Харитон Савельич. У нас в деревне все или Харитоны, или Савельичи…

– Время тянешь? Ждешь, когда ваши подъедут?

Ледников осуждающе покачал головой и взвел курок. Джеймс Бонд тут же замолк.

– Шутки кончились, – сухо проинформировал его Ледников. – А теперь заткнись и слушай. Десять дней назад в пригороде погибла женщина, русская… Полиция утверждает, что она попала в автомобильную аварию. Я не верю.

Бонд скроил понимающе-сочувственную физиономию.

– Так у тебя, майор, и с этой что-то было? Ну, ты даешь! Что ни баба – твоя. Может, секретом поделишься – чем ты их берешь?

Ледников вздохнул:

– Все-таки человеческого языка ты не понимаешь. Последний раз спрашиваю: ты к этому делу отношение имел?

Бонд задумчиво облизал губы.

– Ну? – поднял пистолет Ледников.

– Я – нет.

– Тогда кто?

– Не знаю. У меня было задание работать с той, что собак разводит.

– Что значит работать?

– Да что угодно! Надо было запугать ее. Вот я ее и пугал. Как мог. Звонил с кавказским акцентом, деньги вымогал. Щенков несчастных душил и в посылке ей отправлял… Но на днях прошла команда – пока оставить в покое. Не трогать. Что-то там у командования нашего переменилось.

– Значит, у кого-то другого из ваших было задание работать с той женщиной, которая погибла в катастрофе?

– Не знаю, – уперся Бонд. – Я в чужие дела не суюсь. И с чего ты вообще решил, что тут наши работали?

– С того, что вижу – темнишь ты.

– Ну да, ты же следователь. А для следователя самое милое дело – повесить все на того, кто подвернулся под руку. Я не говорю того, чего не знаю. А что знаю – скажу. Вот, например, насчет тебя приказ тоже переменился.

– Ну да?

– Первый приказ был – посадить тебя в подвал, чтобы не крутился под ногами, но не трогать.

– И на сколько дней?

– Об этом речи не было. На сколько понадобится. А вчера прошел новый приказ по твою душу – убрать.

– Значит, ты для этого и прибыл? Убирать?

– Какая тебе разница – кто бы тебя кончил? – даже не стал отпираться Бонд. – Главное, майор, что на тебя объявлена охота… Большая. Я бы на твоем месте делал ноги и прямо в аэропорт. Да, меня можешь и не развязывать, я своих албанских бандюков дождусь.

– И вы тут же за мной в аэропорт – поохотиться.

– Я же тебе не сказал, в какой именно аэропорт отправляться, раз. А два – езжай отсюда в Италию, Германию, Францию… Выбирай на вкус. Про тебя я ни слова им ни слова не скажу. Ну, знаешь, упал, очнулся – гипс… Больше ничего не помню.

– Ладно, с аэропортом я сам разберусь. А теперь быстро – что за организация за тобой стоит?

– Ох, майор-майор! Мало тебе приключений и трупов?

– Я жду.

На лице Джеймса Бонда вдруг заиграла блудливая улыбка.

– Это кто же к нам пожаловал? – вдруг радостно заулыбался он. – Неужто сам Алтын проснулся?

Ничего не понимая, Ледников обернулся. В двери стоял охранник из подвала. В руках у него был пистолет.

– Ну, майор, власть переменилась, – засмеялся Бонд. – Сдавайся на милость победителей.

В этот момент грохнул выстрел, и пуля взвизгнула прямо над его головой.

– Алтын, козел албанский, ты куда палишь? – заорал он. – С ума что ли сошел?

Но охранник вряд ли услышал этот крик. Вид у него был совершенно безумный – страшно бледное лицо, белые глаза, идиотски приоткрытый рот, мокрые волосы прилипли ко лбу. К тому же его буквально мотало из стороны в сторону. Он явно не понимал, куда стреляет.

Когда он снова поднял пистолет и направил его в их сторону, Джеймс Бонд наклонился набок, оттолкнулся ногами и повалился на пол вместе со стулом. Ледников тут же нырнул вслед за ним. Охранник выстрелил, и прикрывавший Ледникова от выстрелов Джеймс Бонд судорожно дернулся.

– Ну, тварь, попал все-таки, – пробормотал он. А потом заорал: – Майор, что ты лежишь, как тюлень! Стреляй! Стреляй, майор, пока он нас тут обоих не положил! Стреляй, родной!

Ледников потянулся за пистолетом, который он зачем-то сунул сзади за ремень. Дурацкое пижонство!.. В руке надо держать в таких случаях!

Тут снова грохнули три выстрела подряд. Ледников чуть приподнял голову и увидел, что охранник, как-то странно загребая ногами, идет в их сторону. Вдруг он остановил свой взгляд на Ледникове и, мотая головой, стал медленно поднимать пистолет, который держал в опущенных руках.

Ждать смысла не было. Ледников, не вставая, выстрелил раз, потом другой. Охранник замер на месте, потом свалился лицом вперед. С расстояния в пару шагов промахнуться трудно, даже если ты лежишь на полу.

Охранник лежал буквально в метре от затихшего Джеймса Бонда. И струйка крови, весело вихляя, побежала от одного к другому.

Ледников встал, отшвырнул ногой в сторону пистолет охранника, потом подошел к Джеймсу Бонду склонился над ним. Тот лежал неподвижно. Потом вдруг глаза его открылись, и он чуть слышно, но внятно прошептал:

– Серега Мальцев стрельбу закончил.

Глава 19

Cave, ne quidquam incipias, quod post poeniteat

Так поступай, чтоб после не жалеть

При подготовке следователя к допросу необходимо определить конкретное лицо, которое должно быть допрошено первым.

– Ты понимаешь, что выбрался чудом? – сурово спросил Немец. – Тебя должны были просто пристрелить в этом подвале.

– Это я понимаю. Я не понимаю только две вещи: кто открыл дверь в камеру, где я сидел и с кем мы имеем дело. Не успел из этого Сереги Мальцева выудить.

С тех пор, как Ледников выбрался из подвальной камеры, куда его упрятали, прошло часов восемь. И выбрался он действительно чудом. Ведь после того, как Серега Мальцев закончил свои земные дела, к калитке дома подкатил серебристый джип и выбравшиеся из него двое крепких мужиков принялись выгружать какие-то пакеты. Собственно, это Ледникова и спасло тогда. Если бы мужики направились прямо в дом, ему пришлось бы вступить в перестрелку, и черт его знает, чем бы это все закончилось. А так он успел, согнувшись в три погибели, выскользнуть из дома, шмыгнуть за угол и перемахнуть через изгородь. И тем самым избежать «огневого контакта», как пишут в инструкциях.

Он оглянулся, лишь отбежав метров так на шестьдесят. Со стороны был обычный одноэтажный дом на отшибе крохотной деревушки, каких полно в пригородах Берна. Невозможно было даже представить, что там творится в его подвалах.

К счастью, рядом были железнодорожные пути, и по ним он довольно быстро добрался до станции. Как выяснилось из расписания, до Берна было пятнадцать минут езды. Телефон еще работал, и Ледников сразу позвонил Немцу. Тот немедленно покрыл его матом совсем не на французский манер, а потом сообщил, что ждет его под часами. На самом деле это означало, что рандеву состоится возле «Корнхаус келлера» неподалеку от конторы мэтра Арендта, где они пили «Кардинал» и ели сочные швейцарские отбивные. Об этой немудреной шпионской хитрости они договорились в первый же день.

Хмуро выслушав недолгий рассказ Ледникова, Немец сказал, что в гостиницу ему идти, разумеется, не стоит. Пусть поживет пока в небольшой квартирке, которая как раз Арендту принадлежит и ключи от которой мэтр любезно предоставил Немцу.

– Что бы я без тебя делал! – не удержался Ледников.

– Это даже представить страшно, – тут же отозвался Немец.

Когда Ледников привел себя в порядок, Немец приступил к делам серьезным.

– Я надеюсь, ты уже сегодня вдоволь настрелялся и набегался, пора поработать головой. Тем более, что наверняка в своем узилище ты только и делал, что слагал версии и разрабатывал планы.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь.

– Ну, не прибедняйся, тебе это не идет. А знаешь, что мне сдается?

– Ну?

– Так вот мне сдается, что, как выражаются твои бывшие коллеги, дела Разумовской и Абрамова надо объединять в одно.

– Нет, положительно мундир и погоны будут тебе к лицу.

– Только эполеты!

– Договорились, – отмахнулся Ледников. – Итак, что мы имеем. Какая-то таинственная, но решительная и, судя по всему, мощная организация, в которой трудился мой покойный друг Серега Мальцев, начинает шантажировать и запугивать госпожу Евгению Абрамову с целью вымогания у нее денег.

– Ишь, каким суконным языком ты заговорил, – покачал головой Немец.

– Протокольным. Он хоть и суконный, но зато без ненужных эмоций. Судя по тому, что Серега Мальцев назвал охранника «албанским козлом», это вполне может быть албанская мафия…

– Или просто албанский наемник.

– Возможно. Хотя албанцы предпочитают работать вместе, а не в одиночку. Идем дальше. Шантаж выглядит весьма странно и подозрительно.

– Почему?

– Серьезная организация занимается сущей ерундой – вымогает довольно жалкие деньги у разводящей щенков женщины? У которой к тому же арестованы ее невеликие счета?.. Что из этого следует?

– Что целью шантажа являются не деньги.

– Правильно. Что тогда?

– Погоди, – остановил его Немец. – Тут есть еще один момент, который выплыл наружу, пока ты загорал в подвале. Журналисты, как ты сам понимаешь, после ареста Абрамова плотно насели на судью Штюрмера, и наш доблестный судья заявил, что поводом для ареста счетов госпожи Абрамовой стал тот факт, что на них регулярно поступали деньги из Америки, а это свидетельствует только об одном – деньги «отмываются» здесь, в Швейцарии. Именно этот подозрительный факт послужил поводом к возбуждению дела по статье 315бис УК Швейцарии, предусматривающей ответственность за отмывание денег, и заставил швейцарцев арестовать счета. Сразу возникает туча вопросов. А что такого страшного в поступлении денег из Америки? Почему оперативные службы, следствие, а затем и судья, так активно вдруг заинтересовались не бог весть какими счетами госпожи Абрамовой? И это в Швейцарии с ее банковской тайной! С миллиардами, которые непрерывно со всего мира текут в местные банки!

– Значит, их навели на эти счета, – подвел итог Ледников. – Или порекомендовали ими поинтересоваться. Может быть, это были те же американцы, которые возбудились против Абрамова у себя в США. Они, скорей всего, и сообщили Штюрмеру о его приезде.

– Ну, а какая может быть связь между швейцарским судьей и албанскими вымогателями? Представить себе, что они заодно? Я, конечно, наделен фантазией, но тут, пожалуй, перебор.

– А ты помнишь, что сказал о Штюрмере твой друг мэтр Арендт?

– Что он балуется политикой? – сразу сообразил Немец.

– Вот-вот. Значит, Штюрмеру могли намекнуть, что политически целесообразно обратить особое внимание на дело, по которому проходит дочь бывшего русского министра с подозрительными деньгами. Целесообразно и выгодно для будущей политической карьеры. А про Серегу Мальцева с дружками он может просто ничего не знать. Его просто использовали.

– Ну и кого, по твоему мнению, представляют эти фигуры умолчания или кто за этим стоит?

– Да кто угодно. Может, даже его однопартийцы. Ведь до того, как он стал судьей, он был в руководстве партии. Причем партии достаточно популярной в Швейцарии, руководитель которой через свою дочь очень крепко завязан на американцев. И ты, надеюсь, догадываешься о ком идет речь…

– А что, пожалуй! Итак, на госпожу Абрамову давят с двух сторон – отдельные представители швейцарский юстиции и лихие разбойники. Она в отчаянии, и тут ей на помощь появляется Разумовская… Появляется в самый ненужный момент, когда госпожа Абрамова уже сломлена, и тогда…

Немец задумчиво засвистел какой-то французский мотивчик.

– Но чего ради все это затевалось? Если не ради денег, то…

– Ради того, чтобы выманить сюда отца госпожи Абрамовой, который готов на все ради любимой дочери, – закончил за него Ледников. – А кому может быть нужен бывший министр атомной энергетики России? Наверное, тому, кто сразу потребовал его экстрадиции… Нашим американским друзьям. Вопрос – зачем? Причем делалось все по накатанной схеме. Запрос, как и полагается в таких случаях, шел через министерство юстиции, но еще раньше об этом узнал Штюрмер… Ты понимаешь?

– Чего тут не понять! – фыркнул Немец.

– Кстати, а что там с Абрамовым? А то я в своем подвале отстал от жизни.

– С господином экс-министром случилось ровно то, что ты предрекал мэтру Арендту. Он, кстати, просил передать тебе, что оценил глубину и точность твоих соображений.

– Значит, против него возбуждено уголовное дело в России? И родина тоже потребовала его экстрадиции…

– Все-то ты знаешь! Но тогда ответь мне, что мы можем сделать против американского министерства юстиции, прокуратуры и, разумеется, ЦРУ? Мы собираемся разобраться с ними? Мне просто интересно.

– Когда я был следователем, один хороший и тебе давно известный опер Серега Прядко как-то сказал мне, когда я мучился сомнениями и тягостными раздумьями по поводу одного необычного преступления, мудрую вещь… Он сказал, что все-таки преступник всегда есть – конкретный и реальный. Тот, кто воткнул нож или нажал на курок. Или тот, кто дал приказ это сделать. Так что не надо винить весь мир и обстоятельства. И даже когда кажется, что истину вообще установить невозможно, искать ее все равно надо. И люди всегда ее будут искать, потому что не могут согласиться, что ее нет вообще. Ибо тогда жизнь просто бардак, а люди – плохие клоуны или безмозглые мартышки.

– Экие у вас там в органах философы водятся! – хмыкнул Немец.

– И вывод из всего этого Серега делал простой. «Если есть убитый, значит, есть и конкретный убийца. И найти его наше с тобой дело», – сказал он мне тогда.

– А ты что?

– А я запомнил.

Немец опять засвистел привязавшийся мотивчик.

– Хорошо. Но союзники нам в этом деле не помешают, я думаю. Причем союзники серьезные, с реальными возможностями.

– И ты знаешь, где они водятся?

– Я даже знаю, что они хотят с тобой встретиться и обсудить вопросы сотрудничества.

Ледников посмотрел на него с изумлением. На что Немец ответил совершенно невинным, младенчески чистым взором.

Глава 20

Lupus non mordet lupum

Волк волка не убивает

В ходе допроса первыми целесообразно задавать вопросы по фактам, которые не могут быть опровергнуты допрашиваемым.

– Езда, прямо как в Киеве – то вверх, то вниз, – ни к кому особенно не обращаясь, по-русски сказал водитель. Это был неприметный светловолосый мужчина лет сорока, который вел себя подчеркнуто вежливо, но не заискивающе. Типичный водитель-охранник-порученец. Представился он Матвеем.

Ледников только рассеянно кивнул в ответ. Немец тоже не горел желанием вступать в разговоры. Ну а Матвей, похоже, и не ожидал от них никакого ответа. Дальше катили по средневековым бернским закоулкам молча.

Ледников, естественно, пытался представить себе, о чем пойдет разговор с человеком, к которому его вез Немец. А что за комбинации крутил в голове сам Немец, кроме него, не знал никто. После того, как он сообщил, что есть люди, которые могут помочь, выудить из него удалось немного.

Встретиться предложил человек, которого, как оказалось, зовут как самого знаменитого российского миллиардера Роман Аркадьевич. А фамилия у него и того пуще – Гриб. Так вот Роман Аркадьевич Гриб, пояснил Немец, представляет в Париже российские спецслужбы. Какие именно, в каком именно качестве и звании, Немец не знает. И знать не желает – лишние знания это лишние трудности. Но иметь дело с Грибом можно. Сам он, Немец, имеет уже не один год. Когда-то Гриб вышел на него в Париже и предложил необременительную форму сотрудничества на благо отечества – делиться взаимообразно любопытной информацией. Немец, как истинный русский патриот, возражать не стал. Но сразу предупредил, что он водит знакомство еще и с французскими спецслужбами и отказываться от него не намерен. Гриб сказал, что в этом нет ничего предосудительного и помешать их сотрудничеству сие обстоятельство не может. На том и поладили. С тех пор они плодотворно обменивались взаимовыгодной информацией.

– Дело иметь с ним можно, – заключил Немец. – Мужик он неплохой, но и расслабляться с ним не стоит. Если понадобится – откусит все что можно. Надо всегда иметь в виду, что у него есть своя главная игра, в которую он никого не посвящает. И игра эта очень и очень непростая, с множеством тайных целей и смыслов. А самая большая тайна, знаешь какая? Какой результат считается победным…

– Ну, у тебя-то тоже своя игра.

– Разумеется. И вовсе не всегда мы с ним играем по одним правилам. Но когда он сказал, что хочет срочно с тобой встретиться, я посчитал, что сделать это не только можно, но и полезно. Возможности у него есть. И на свой страх пригласил его в Берн. Ты не возражаешь?

– Ну, возражать, как я понимаю, уже поздно, – не стал спорить Ледников.

Предубеждений против спецслужб у него не было, тем более, что приходилось в прошлом работать вместе. Люди как люди. В абсолютном большинстве старательные и самоотверженные. Есть даже и талантливые. Главное, не забывать, что у этих ребят всегда второе или третье дно, тайные расчеты, в которые тебя все равно не посвятят. Все это надо знать и не обижаться, а просто учитывать. Тем более что по части знания некоторых тайных дел и операций он мог им дать сто очков вперед.

Словом, поехали. Машину за ними Гриб прислал прямо к подъезду. Немец, то ли дурачась, то ли всерьез, стал предлагать Ледникову надеть «симпатичный паричок» – а вдруг люди, упрятавшие его в подвал, разыскивают его по всему Берну. Ледников отмахнулся. Сейчас, после ареста Абрамова, о котором шумит весь мир, в этом средневековом городке шныряет столько агентов и журналистов, что вычислить его быстро среди них весьма затруднительно. Особенно, если не знать, где искать.

Водитель-охранник-порученец Матвей, присланный Грибом, все-таки немного покатал их по бернским пригоркам, проверяя, нет ли слежки, и наконец доставил к небольшой вилле на окраине. Улочка практически не отличалась от той, на которой жила Женя…

Ледников подумал, что, конечно, надо было бы давно связаться с ней…

Товарищ Гриб ждал их в небольшой комнате с задернутыми шторами.

Именно товарищ – назвать его господином язык не поворачивался. А похож он был больше всего на великого актера Леонова – лысый, весь округлый медвежонок Винни Пух. Совсем не страшный.

– Роман Аркадьевич, у вас как тэт-а-тэт намечается? – поинтересовался Немец, изображая из себя тактичного джентльмена.

– Нет, никаких тэт-а-тэтов не будет, – сразу вмешался Ледников. – Разговаривать будем втроем.

– А кто против? Кто против-то? – удивился Гриб. И добавил укоризненно: – Юрий, за кого вы меня тут выдаете? Разумеется, нам с Валентином Константиновичем скрывать от вас нечего. И в голову не приходит.

– Тогда я тут посижу, – благожелательно протянул Немец, валясь в кресло, стоявшее в углу. – Послушаю, подумаю…

Ледников и Гриб устроились на стульях у стола.

– Так, с чего начнем, – потер пухлые ладошки Гриб.

– С ваших полномочий, – сурово сказал Ледников.

Гриб от неожиданности даже ладошки опустил.

– Что вы имеете в виду?

– Насколько я понимаю, вы хотите мне что-то предложить. Вы делаете это по поручению соответствующих органов и вашего руководства или в порядке частной инициативы?

Немец засмеялся в своем углу:

– Что, Роман Аркадьевич, это вам не мной крутить? Я-то человек безответный, забитый, а с этим господином такие штуки не проходят. Новая генерация!

Гриб посуровел.

– Валентин Константинович, – чуть ли не официально обратился он к Ледникову, – если вас так интересует эта проблема, я вам все, конечно, объясню. Но сначала мне хотелось бы поговорить о ситуации, в который мы все оказались.

– Мы? – демонстративно переспросил Ледников.

– Да – мы. Мы ведь с вами граждане России.

– Кто бы спорил.

– Вы представляете себе последствия выдачи экс-министра атомной энергетики американцам? – у Гриба было суровое, даже насупленное лицо. – Вы знаете, зачем это им нужно? Зачем затеяна вся эта операция? Операция, в которой задействованы такие силы?

Ледников, конечно, многое себе представлял, но решил дать собеседнику высказаться. Правило, которому он всегда следовал неукоснительно. А в запутанных ситуациях тем более. И потому осведомился:

– Что вы имеете в виду, говоря о силах, которые за этим стоят?

– А вы думаете, несколько миллионов долларов, в хищении которых американцы обвиняют Абрамова, это и есть подлинная причина, по которой министр юстиции США подписывает документы о экстрадиции!?.. Эти жалкие миллионы в Америке – уровень городской полиции. Да и то, если городишко небольшой.

– Пожалуй. Однако это ситуацию не меняет. Кто бы ни расследовал дело, экстрадицию все равно будет требовать Министерство юстиции США, – вежливо согласился Ледников. – Поэтому, хочу узнать, что же из этого следует?

– Допустим, но дело совсем в ином. Могу вам напомнить. Абрамов, будучи министром, добивался возрождения атомной энергетики в России. Искал для этого средства. Например еще с советских времен существовало соглашение с Ираном, в котором предусматривалось создание там исследовательского реактора. И Абрамов искал возможности эти заказы выполнить, чтобы с их помощью спасти отрасль. Он договаривался с Китаем, Индией… Он здорово раздражал всем этим американцев. А вы знаете, как они обходятся с непослушными и несговорчивыми?

– Представляю.

– Их устраняют. Убирают с дороги, – решил все-таки уточнить Гриб. – И, между прочим, за его отставкой явно торчали американские уши.

– Допустим. Но это все было в прошлом. Вы хотите сказать, что сейчас, когда Абрамов уже не министр, они хотят его додавить? Зачем? – сделав удивленное лицо, начал блефовать Ледников, желая выудить дополнительную информацию, подтверждающую одну из его основных версий происходящего, – Показать, что бывает с теми, кто был против них? Воля ваша, но это слишком похоже на художественный вымысел.

– Но для чего тогда они делают это именно сегодня! – спокойно возразил Гриб. – Возможно, вы и правы… Но может быть, есть у них и иная цель. Зачем-то он им понадобился именно сегодня. История с американскими претензиями к нему давняя и, казалось, давно забытая. В Швейцарии он бывал до этого – и не возникало никаких проблем. И вдруг! Арест! И запрос американской прокуратуры заранее готов, и швейцарцы днем и ночью бдят… Вам это не кажется подозрительным?

– Кажется. Но цель?

– Валентин Константинович, а вы хорошо подумали над той фотографией, что вам прислали в подвал? Зачем вам ее прислали?

– Больше всего я размышлял о том, кто ее прислал?

– Теперь поняли?

– Очевидно – вы.

– Ну, не я лично. Такие подвиги мне уже не по летам. Но это наш человек вычислил, куда вас запрятали, передал вам фотографию для того, чтобы вы не скучали, а думали на досуге. А потом, когда представилась возможность, отключил охранника и открыл дверь вашей камеры.

– Уж не Матвей ли это был?

– Неважно, – ушел от ответа Гриб.

И Ледников понял, что догадался правильно.

– Как видите, один раз мы уже вас выручили, – многозначительно намекнул Гриб.

– А я-то голову ломал, что это за благодетель у меня объявился? То есть вы ведете меня уже давно? Уж не с Москвы ли?

Ледников вопросительно посмотрел на Немца – не с твоей ли помощью, любезный друг? Тот, все поняв, покачал головой – я тут не при делах.

– Юрий ничего не знал, – перехватил его взгляд Гриб. – Просто я в свое время служил вместе с Георгием Олеговичем Альмезовым. И дружу до сих пор. Поэтому для меня то, что случилось с его супругой, как вы понимаете, совсем небезразлично. И это он попросил меня помогать вам.

«Вот, значит, как, подумал Ледников. А ты все боялся, не хочет ли Альмезов тебя подставить…»

– Знаете, Георгий не может простить себе, что не разгадал, какая операция затеяна с невольным участием дочери Абрамова. Он говорит, что не должен был отпускать Аню в Берн. Должен был догадаться, насколько это опасно. Как порядочный человек, он во всем винит себя.

Благородный, вспомнил Ледников, благородный человек… Это у писателя Довлатова сказано – благородный человек воспринимает любое несчастье как расплату за собственные грехи. Он винит лишь себя, какое бы горе его ни постигло. И теперь Георгий Олегович мучается от мысли, что он не остановил Разумовскую, не догадался, чем может обернуться ее поездка в Берн. Он будет страдать из-за этого всю оставшуюся жизнь, потому что конца его страданиям быть уже не может. Эту вину он себе не забудет и не простит. Но стоит ли его жалеть за это?

– Ох уж эти мне русские люди на rendez-vous! – не вынес своего столь затянувшегося молчания Немец. – Хлебом не корми – дай по душам поговорить. Давайте оставим в покое страдания незнакомого мне благородного мужа. Revenons a nos moutons! Вернемся к нашим баранам, как говорят у нас в Париже. Роман Аркадьевич, я вас не узнаю! Нам надо перетереть две темы – так, кажется, говорят теперь в Москве? Вот и давайте тереть. Тема первая – кто виноват в смерти Разумовской? Тема вторая – Роман Аркадьевич хочет предложить Валентину Константиновичу совместные действия. С какой темы начнем?

– С первой, – не терпящим обсуждения тоном сказал Ледников. – И вот, что я сразу хочу спросить. Вы, дорогой Роман Аркадьевич, насколько я понял, связываете убийство Разумовской с арестом Абрамова. И только. А может быть, тут другая история? Например, связанная с братьями Винерами. Разумовская очень активно интересовалась ими. Почему вы не допускаете такой версии?

Гриб разочарованно вздохнул:

– Вижу, не верите вы мне. Ну да ладно. А что касается Винеров… Это все одна история. Понимаете одна! Папаша Винер, инженер по образованию, давно крутился на мировом черном ядерном рынке. Торговал технологиями, оборудованием, находил специалистов для монтажа. Сыновья, тоже инженеры, пошли по его следам. Продавали конструкции газовых центрифуг для обогащения урана, конденсаторы, акселераторы, электронные комплектующие… В общем, все подряд. А потом на них вышло ЦРУ…

– Это когда о них поступили сведения из Малайзии? – вспомнил Ледников.

– Да нет. В том-то и дело, что гораздо раньше. И люди из ЦРУ решили сыграть с ними в любимую игру… Им предложили по-прежнему поставлять оборудование, но перед этим «обрабатывать надлежащим образом». То есть делать так, чтобы оно не работало на месте. Винеры согласились. А что им оставалось делать? Идти в тюрьму? К тому же цэрэушники платили им за работу наличными.

– Американская классика, – подвел итог Немец. – У них все правосудие стоит на сделках с преступниками. Продай своих – и мы тебе все простим. Даже подкинем деньжат.

Немец был прав. Американцы всегда убеждены, что человека можно купить. Коронный прием – прижать члена какой-нибудь банды и предложить ему работать на себя за хорошие деньги и будущее прощение. И в разведке у них те же ухватки. Последняя история из этой серии – арест в Нью-Йорке четырех американских мусульман, которые готовили серию терактов. В частности, хотели взорвать синагогу, еврейский культурный центр и сбить военный самолет, который доставлял грузы в Иран или Афганистан. Молодые люди жили неподалеку от Нью-Йорка и горели желанием хоть чем-то помочь братьям по вере, сражающимся с неверными. Но один из них стал информатором, – его просто купили, как и братьев Винеров. Именно он вывел своих подельников на другого агента спецслужб, который продал им пластиковую взрывчатку и ракетный комплекс типа «земля-воздух». Но это были муляжи и неисправное оружие, которое не могло принести никакого вреда.

Вооруженные таким образом, «террористы» отправилась на операцию. Под бдительным присмотром американских спецслужб. Они заложили взрывное устройство сначала под припаркованным у синагоги автомобилем. Повторили операцию у Еврейского культурного центра. Затем они собирались отъехать на безопасное расстояние и привести бомбы в действие с помощью звонка по мобильному телефону. Их задержали эффектно – в самый последний момент перед взрывом. Один уже собирался звонить. Триумф спецслужб был полный!..

А потом вдруг выяснилось, что среди бомб были не только муляжи, но и настоящие. Один из террористов просто решил усилить заряд и достал настоящую взрывчатку, о чем информатор не знал. Блестящая операция лишь благодаря случаю не обернулась трагедией и страшным конфузом. Все висело на грани. Потому что спецслужбы до самого последнего момента решали – брать террористов до звонка или после…

Гриб прокашлялся и продолжил свой рассказ про Винеров.

– Братья работали на ЦРУ, но скоро поняли, что нельзя поставлять заказчикам все время только испорченное оборудование – они достаточно скоро все поймут и сразу отвинтят братьям их швейцарские головы. Поэтому какое-то оборудование они обрабатывали надлежащим образом, а какое-то и нет… Все это раскрылось, как раз после сигналов из Малайзии. Как выяснилось, о том, что братья то ли двойные, то ли тройные агенты ни швейцарцы, ни европейцы не знали. Американцы не сочли нужным поставить их в известность. А когда братьев арестовали, американцы и потребовали уничтожить все досье на них. Якобы, чтобы не стала известной секретная информация. А на самом деле, чтобы не открылось, как они сами облажались с Винерами… Вот, собственно, еще и для этого им потребовался Абрамов – чтобы с его помощью доказать: это не их собственные агенты у них под носом торговали ядерными технологиями, это все русские наделали…

– А он что, мог бы это подтвердить?

– А куда он денется, если окажется в американской тюрьме? Если ему вкатят уколы «правды», которые подавляют психику? Если ему скажут, что с его дочкой может случиться что-то нехорошее?

Гриб скорбно помолчал, давая Ледникову подумать.

– Собственно, это только немногое, что они смогут из него выбить. Вы же понимаете, какой информацией обладает бывший министр атомной энергетики.

– А та фотография, которую Матвей передал мне, где рядом с Абрамовым госпожа Грюнвальд? Что она означает? Честно говоря, я не успел сообразить.

– А вы у Юрия вон спросите, – кивнул Гриб на Немца. – Он вам все объяснит.

Немец тут же с удовольствием все, что знал, объяснил. Ведь его хлебом не корми, только дай предъявить свою немыслимую осведомленность по всем вопросам. Элис Грюнвальд вовсе не специалист в области прав человека и демократических свобод, ее специальность – ядерное оружие, расщепляющиеся материалы, национальная безопасность США. И Россия в аспекте именно этих вопросов ее интересовала. Она – специалист в области ядерных проблем на территории постсоветского пространства, нераспространения оружия массового уничтожения и контроля над вооружениями. Ранее она была засекреченным помощником министра энергетики США, по всем этим вопросам отвечая за сотрудничество с Россией. Фотография, на которой она рядом с Абрамовым, из тех времен. Они тогда были и партнерами, и конкурентами, и противниками.

– Как вы понимаете, она не могла тогда не сотрудничать самым тесным образом с ЦРУ, – грустно сказал Гриб. – А ее появление здесь накануне операции с арестом Абрамова тоже не тянет на случайность.

«Его не собьешь, подумал Ледников про Гриба. Тверд в своих суждениях. Кремень… Он так и будет гнуть свое, доказывать, что смерть Разумовской прямо связана с Абрамовым.»

– А люди, которые меня задержали?

– Это группа албанских наемников, которых американцы используют для всяких сомнительных дел, в которых им не хочется светиться самим.

– Ну, Серега Мальцев на албанца совсем не похож…

– Бывший офицер-десантник Сергей Савельевич Мальцев, против которого было возбуждено уголовное дело, уже несколько лет скрывается от российского правосудия за границей… Здесь его и завербовали. По натуре своей он авантюрист, искатель приключений на свою собственную задницу. Его придали албанцам, потому что надлежало работать с русскими – Евгенией Абрамовой, Аней, с вами… Кстати, этих албанцев вы уже можете не опасаться.

– Вот как?

– Они не смогли выбраться из подвала, где вас задержали. Там случайно позакрывались все двери, – грустно сказал Гриб. – А стены там такие, что не выберешься. Звукоизоляция тоже очень качественная.

Гриб многозначительно посмотрел на Ледникова. Что ж, сие сообщение действительно радовало. Теперь можно было сменить тему.

– Кажется, вам что-то было нужно от меня?

– Да, Валентин Константинович, я намерен просить вас помочь нам вернуть господина Абрамова на родину.

– Вот как? – изумленно поднял брови Ледников. – Занятно. Но что я могу тут сделать?

– Вы, как юрист, прекрасно понимаете, что теперь решение швейцарцев о его экстрадиции во многом зависит от него самого. Если он согласится на экстрадицию в Америку, его отправят туда. Если согласится на экстрадицию в Россию, то…

– Хорошо-хорошо, это я понимаю. Я не понимаю, при чем здесь я? И что я могу тут сделать? Я с господином Абрамовым даже не знаком.

– Господин Абрамов очень любит свою дочь. Ради нее он готов на все. Она может уговорить его согласиться на экстрадицию в Москву…

– Допустим. Очень может быть. Но я-то тут при чем?

Гриб посмотрел на Ледникова печальными глазами. И сказал:

– Вы можете сделать так, чтобы она уговорила его.

– Я? С чего вы это взяли?

– Давайте будем говорить прямо, Валентин Константинович. Дочь господина Абрамова давно влюблена в вас… И она не сможет вам отказать, если вы попросите ее это сделать.

Ледников в искреннем изумлении уставился на Гриба, который смотрел на него с какой-то непередаваемой грустью во взоре. А потом ни с того, ни с сего вспомнилась дурашливая усмешка Сереги Мальцева: «А давай заложимся? Я что хочешь поставлю на то, что она твоя. Да она за тебя на что угодно готова. Я в таких вещах не ошибаюсь…» Бред какой-то!

– Да кто вам эту чушь внушил?

– Да вот Юрий, лучший ваш друг, рассказал, – смиренно признался Гриб. И кивнул на Немца.

А тот лишь покаянно потупился, когда Ледников повернулся к нему.

Глава 21

Non volet in buccas tuas assa columba

Жареный голубь сам тебе в рот не залетит

Лжесвидетельствующий всегда знает, какие именно факты могут его изобличить.

– Ну, я! – орал Немец. – Я сказал Грибу! И что с того? Подумаешь, государственный секрет! Тайна за семью печатями!

– И за сколько ты меня своему Грибу продал? Что в обмен получил? Много мертвых душ?

– Да пошел ты! – отмахнулся Немец. – Продали его!

– Во всяком случае, мог бы сначала мне все рассказать, шпион хренов!

– Когда? Если ты в это время в подвале сидел? Я узнал все в Париже. Пришел в редакцию, чтобы материал о Разумовской пристроить, как мы с тобой договаривались… А там дым коромыслом – ребята копают все, что связано с Абрамовым и его арестом. Ну, разумеется, и про дочку его в Швейцарии всю информацию собрали. И оказалось, что ее бывший швейцарский муж живет сейчас в Сен-Дени. Они попытались с ним поговорить по телефону, но он отказался. А я взял и поехал к нему. Это, считай, тот же Париж.

– Зачем? Зачем ты к нему поперся?

Немец закатил глаза.

– Интуиция подсказала! В общем, поехал. Ну, Сен-Дени, сам знаешь что такое. Стадион «Стад де Франс», усыпальница французских королей и тучи африканских иммигрантов и выходцев из заморских колоний. Вот там он и поселился. И работает в местной школе, среди тамошней шпаны. Я сначала не мог понять, что его, мирного швейцарского буржуя, туда занесло? А когда нашел, поговорил с ним, понял. Наша Женя, как поется в романсах, разбила ему сердце. Разнесла вдребезги его здоровье. Ну и мозги в придачу. Он же не знал, что такое русская женщина, которая одному отдана, но любит при этом другого…

Ледников вздохнул – что с этого проходимца взять. Ничего святого.

– Сам понимаешь, это оказалось выше его разумения, – продолжал насмехаться над швейцарцем Немец. – И значительно выше. Он-то считал, что раз они теперь муж и жена, то никаких секретов друг от друга быть не может. И с самыми добрыми чувствами и намерениями залез в ее дневник в компьютере – вдруг у нее есть какие-то проблемы, в которых она ему стесняется признаться… А он узнает – и поможет. Денег там даст, купит газонокосилку, к врачу сводит. Одно слово – швейцарец. Ну и выяснил, что проблема есть. Оказывается, его любимая жена с юных лет влюблена в любовника своей лучшей подруги… Мало того, собственно, этой любовью, которую она от всех, даже от этой самой лучшей подруги скрывает, она и живет! Это смысл ее жизни!.. Ну, благонамеренные швейцарские мозги не выдержали создавшегося напряжения, и товарищ решил бежать из страны. Поступок, кстати, вполне русский – брошу все, запущу себе бороду… Обращусь в живой труп. Видимо, заразился от жены русским отношением к жизни.

Немец развел руками.

– Вот, собственно, и все. Я даже не знал, стоит ли тебе это вообще рассказывать? На кой черт нагружать тебя еще этими жестокими романсами?

– Зато тут же рассказал своему Грибу!

– Да не тут же. Я искал какие-то концы по Разумовской, а Гриб человек сведущий. К тому же у них организация солидная, агентов всяких тьма, вдруг помощь понадобится. В разговоре случайно выяснилось, что ему, как и всем его коллегам, поставлена задача содействовать возвращению Абрамова на родину. Любыми путями. Про Женю, про то, что она может тут помочь, он сам догадался, не знал только, как к ней подступиться.

– А ты научил!

– Милый мой, мне самому явиться к тебе с таким предложением показалось диковато… Кто я такой? Да и как?! Ты сгинул куда-то. Где тебя искать? А тут Гриб. Сам понимаешь за ним держава как-никак. Значит, большие возможности. Он, конечно, и сам рассчитывает на этом висты собрать, но сие желание нормально и непредосудительно.

– Так висты или держава? Что важнее?

– Ледников, давай без чрезмерных эмоций! – уже без усмешек сказал Немец. – Тебя же не просят совратить невинную девицу и заманить в западню ее добродетельного папашу!

– Тоже мне нашли графа Орлова и княжну Тараканову! – фыркнул Ледников.

– Так будьте любезны, граф! Соответствуйте!

Немец возбужденно прошелся по комнате.

– Валя, ведь если за задержанием Абрамова стоят цэрэушники, игра идет серьезная. Мне в Париже тоже об этом говорили. Очень компетентные и влиятельные люди. Они опасаются, что дело пахнет керосином. С одной стороны, после провалов с 11 сентября, оружием массового поражения в Ираке, которого не оказалось, пытками в тюрьмах, разоблачением Винеров ЦРУ нужна какая-то большая победа. И тут Абрамов – хороший куш. Но это не все. В Париже люди убеждены, что за этим – новая война. Им нужен серьезный повод для нападения на Иран. Повод, который можно ткнуть в нос всему миру, и Абрамов, если с ним хорошо поработать, этот повод даст. Они заставят его признаться в том, что можно будет предъявить всему миру как объяснение войны. Вот о чем идет речь! И висты, которые хочет заработать Гриб, при таком раскладе мелочь! О них вспоминать – чистоплюйство!..Так что думайте, ваше сиятельство, думайте!

– Не надо меня, ваше благородие, агитировать за советскую власть, – отмахнулся Ледников. – Я и сам про Абрамова точно так же думаю… Но явиться к Жене, на которую столько свалилось, и убеждать ее нажать на отца, пользуясь тем, что она в своих несчастьях придумала себе какого-то несуществующего героя и верит в него… Подло это как-то, мерзко.

– Ну да… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка! – усмехнулся Немец. – Лев Толстой, «Война и мир». Литературщина все это, Ледников. А у нас тут операция спецслужб, которые методы не выбирают. Разденут догола, нацепят ошейник, поставят раком и сунут мордой в унитаз, если понадобится… А то ты не знаешь!

Немец махнул рукой:

– Ладно, не собираюсь на тебя давить. Тем более, что не ведаю, какие между тобой и Женей отношения. Теперь…

– Какие были отношения, такие и остались. То есть никакие, – сурово ответил Ледников. Тоже еще нашелся читатель человеческих душ!

Немец прищурился:

– Уверен?

На лице его вдруг появилось то же блудливо-понимающее выражение, с каким Серега Мальцев убеждал Ледникова, что Женя его баба. На мгновение Ледников поразился этому неожиданному сходству.

– Между прочим, Женю еще найти надо, – многозначительно сказал Немец.

– В смысле?

– Куда-то она скрылась. Телефон не отвечает, в доме не появляется. Вполне может быть, что спряталась от журналистов. Или спрятали… Ребята не шутят. Тут играют всерьез. Они тоже понимают, что от Жени сейчас многое зависит. Гриб со своими агентами ее ищет, но… Берн, конечно, городишко маленький, но если не знать, где искать… Ладно, у меня есть ощущение, что тебе надо побыть одному. Так что удаляюсь, ваше сиятельство!

Когда Немец умчался, Ледников решил, что неплохо было бы выпить хотя бы кофе. Крохотная кухня выглядела вполне обжитой, а в холодильнике даже было что перекусить. На одной из полок нашелся смолотый кофе. Он запустил кофеварку, и уже через минуту комнату наполнил дразнящий и в то же время успокаивающий аромат. Он словно напоминал, что жизнь продолжается, несмотря ни на что, продолжается прежним порядком и будет продолжаться, что бы ни случилось с тобой…

Мысли были расслабляющие, совершенно неуместные, и тут же, словно в подтверждение этого зазвонил мобильник. Это мог быть только Немец.

– Ледников, эти суки нас опередили! – зло прошипел он. – Они все предусмотрели. Пока мы с тобой «Войну и мир» вспоминали!

– Ты можешь сказать, что случилось?

– Включи там ноутбук и посмотри новости. А потом поработай головой. Я буду через час. Надеюсь, ты к этому времени уже соберешься с мыслями. Пока.

Из всей его рваной и злой речи было ясно одно – что-то случилось с Женей. Судя по всему, другие нашли ее раньше…

Он включил ноутбук, вышел в интернет. Вот сейчас откроется новостной сайт и он наверняка увидит Женю. Вернее, ее фотографию. На дворе век визуальной подачи информации, и первым дело люди ищут не смысл, а картинку. И потому информационщики подают, прежде всего остального, ее.

Не очень новый компьютер мучительно тормозил, подвисал, но наконец запустился и открыл новостной сайт.

С экрана на него смотрела Разумовская.

Взгляд у нее был укоризненно-насмешливый: ты еще не забыл обо мне, мальчуган? Это была какая-то незнакомая фотография, раньше он ее никогда не видел.

Потом он пробежал текст, открыл еще несколько сайтов. Информация везде была одна и та же. Немец был прав – их опередили. Хуже того – сделали, как детей. Украли идею и вывернули в противоположную сторону.

А сообщалось в новостях вот что. В связи с арестом экс-министра Абрамова и событиями вокруг его экстрадиции возникает закономерное сомнение в том, что швейцарская полиция достаточно серьезно и обстоятельно провела расследование недавней гибели российской гражданки и сотрудницы американского фонда Анны Разумовской. Полиция поторопилась объявить случившееся несчастным случаем, что сегодня представляется в лучшем случае поспешным…

Вот такие были новости.

Собственно, это как раз было то, что они собирались вбросить в прессу с Немцем. Но неведомые игроки изящно подхватили их идею и обыграли по-своему.

Дальше утверждалось, что настойчивость, с которой российская сторона требует возвращения Абрамова, то обстоятельство, что она пошла даже на возбуждение уголовного дела против него в России, означает, что министр располагает секретами, раскрытия которых КГБ не может допустить. И дело тут не только в оборонных секретах, но и поставках ядерных технологий другим странам…

«Какой изящный поворот», подумал Ледников. И продолжил захватывающее чтение.

Госпожа Разумовская тоже интересовалась черным рынком ядерных технологий, она была по другой дочери экс-министра, то есть вполне могла через него ознакомиться с некоторыми секретами в данной области. Более того, ее коллега по фонду, госпожа Элис Грюнвальд, свидетельствует, что накануне своей гибели Анна Разумовская призналась, что за ней идет слежка, ей угрожают. И судя по всему, это были российские спецслужбы, которые боятся, что всплывут факты их неблаговидной деятельности в торговле ядерными секретами со странами-изгоями.

Поэтому версия, что авария, в которой погибла госпожа Разумовская, была подстроена российскими спецслужбами, должна быть расследована самым тщательным образом. И если подтвердится, что за ней действительно стоят российские спецслужбы, швейцарские власти, которые сейчас решают трудный вопрос, куда экстрадировать бывшего российского министра, должны сделать выводы. Зная, что случилось с Анной Разумовской, нетрудно представить, что ждет бывшего министра в России…

Вспомнились слова отца: смерть всегда очень сильный аргумент, особенно в наше время. К тому же ее можно истолковывать как тебе угодно. И все это может выясниться позже, когда придет нужда. Вот она и пришла. И смерть Разумовской показалась кому-то вполне уместным аргументом в торговле вокруг Абрамова.

Немец был зол чуть ли не до бешенства и лязганья зубами, а потому настроен весьма решительно.

– Давай завалимся к этой бабе, и пусть она объяснит, откуда у нее все эти сведения про КГБ! И почему она нам ничего не сказала? Шпионка чертова!

Ледников спорить не стал.

– Давай.

Немец страшно не любил, когда ему переходили дорогу. Его это оскорбляло и доводило до бешенства. А здесь кто-то спутал все их расчеты поднять шум вокруг действий полиции в деле Разумовской, чтобы подтолкнуть их на новое расследование. Так что, пожалуй, стоило помочь ему несколько спустить пар. Хотя, по большому счету, какие укоры они могли предъявить госпоже Грюнвальд? При встрече она сказала им то, что сочла нужным. И потом, если разобраться хладнокровно, она на самом-то деле помогла – теперь швейцарская полиция вынуждена будет вернуться к делу Разумовской. А именно этого они и рассчитывали добиться, затевая свою акцию во французской прессе. В конце концов, какая разница, что станет поводом для нового расследования – происки КГБ или интриги ЦРУ? Конечно, можно из любопытства посмотреть в ласковые, все понимающие глаза госпожи Грюнвальд, но и только. Никакого иного эффекта ждать от встречи не стоило. Если мадам играет в столь серьезные игры, то она знает, что делает. И пустыми разговорами – Как вам не стыдно, мадам! Имейте совесть! – ее не проймешь.

Но Немец был так взведен, что проще было по ехать, чем отговаривать его.

В фонде их ждала новость – госпожа Грюнвальд не сможет принять господ журналистов, потому как срочно вылетела в Вашингтон. По обстоятельствам личного плана. Вежливый и деловитый сотрудник с сожалением развел руками – у госпожи Грюнвальд тяжело болен отец, вполне вероятно, что ее внезапный отъезд вызван именно этим.

Они вышли на улицу, сели в машину.

– Ну и что теперь? – выдохнул Немец. – Есть идеи?

Идеи у Ледникова были. Во всяком случае, одна точно. Но он не успел ее выложить. Потому что в дверях фонда показалась госпожа Грюнвальд собственной персоной. Вот только задать ей хотя бы пару вопросов вряд ли было возможно, потому что ее окружали трое озабоченных мужиков, на лбу которых так и читалось – охрана.

– Они ее охраняют или конвоируют? – полюбопытствовал Немец.

– А черт их разберет!

Выполнив все ритуальные процедуры с открыванием дверцы, осмотром окрестностей и прикрыванием клиента своими телами, охранники-конвоиры усадили госпожу Грюнвальд в просторный джип.

– Посмотрим, куда лежит их путь, – решительно сказал Немец, трогая следом. – А вдруг они привезут нас в какое-нибудь любопытное местечко…

Ледников возражать не стал. Чем черт не шутит!

Берн город небольшой и уже очень скоро стало ясно, что госпожу Грюнвальд везут именно в аэропорт.

– Черт, она действительно улетает, – разочарованно сказал Немец.

– Видимо, мавр сделал свое дело, – отозвался Ледников. – Ну, и какие идеи? Штурмовать аэропорт? Вступить в битву с тремя профессионально подготовленными мордоворотами, чтобы заглянуть в честные глаза мадам?

Немец не успел послать его куда подальше вместе с дурацкой иронией только потому, что зазвонил мобильник. Это был не кто иной, как Роман Аркадьевич Гриб собственной персоной. Он сказал, что не надо заниматься глупостями, то есть никому не нужной погоней за госпожой Грюнвальд. А надо встретиться и серьезно поговорить, ибо есть новости. Причем крайне важные.

– Откуда он знает, что мы за ней следим? – удивился Немец, отключив телефон.

– Ну, у них есть много способов. Они могли тоже следить за Грюнвальд, могли следить за нами, могли прицепить на твою машину маячок… Впрочем, какая нам разница. Меня интересует совсем другое – нет ли в заявлениях госпожи Грюнвальд доли истины? Вот это вопрос действительно любопытный.

Немец спорить не стал. Но через минуту осторожно осведомился:

– А ты это допускаешь?

Ледников неопределенно пожал плечами.

– Если мыслить логически, то вряд ли это правда. Но…

– Что?

– Ты же сам толковал мне, что тот же Гриб всегда ведет свою игру и по своим правилам. И главное, мы не знаем, что в этой игре считается победой. А сейчас в игре не только Гриб, но и куча других людей… Причем куда поважнее, чем он, и с куда более серьезными полномочиями. А смерть в нашем нынешнем гуманном и политкорректном мире очень ценный политический и информационный ресурс.

– Думаешь, что и наши могут его использовать?

– Вполне. Например, заявить, что Разумовскую убрали американцы потому, что она узнала тайны ЦРУ, связанные с братьями Винерами. Или убрали ее потому, что она противодействовала приезду Абрамова в Берн. А потому выдать Абрамова американцам, значит отдать его в лапы убийц Разумовской.

– Для дезинформации звучит даже слишком логично…

– Еще бы! Милый мой, мы имеем дело с людьми, которые умеют разыгрывать очень сложные партии, причем долгосрочные, протяженные во времени. С ложными целями и ложными жертвами. Причем они умеют не только использовать и предугадывать ситуации, но и моделировать их, и создавать…

– Не думаешь же ты, что Грюнвальд была права, когда утверждала, что Разумовскую действительно убрали наши, чтобы потом обвинить в этом американцев?

– Не надо думать, что всякое решение утверждается на высоком государственном уровне. В любой конторе есть люди, которые заняты своей карьерой и готовы пойти на многое, если им покажется, что успех обеспечен… В надежде, что победителей не судят. И не наказывают.

– Как-то уж слишком цинично…

– Слишком цинично в таких делах не аргумент. Тут оперируют другими понятиями.

– Я знаю, но… Не верится мне как-то.

– Да и мне не хочется. Но всякую версию надо обдумать.

Немец включил радио, и на них обрушился шквал новостей.

Бывший глава российского Министерства атомной энергетики, задержанный в Швейцарии по запросу американских властей, пока отказался от процедуры упрощенной экстрадиции в США.

Одновременно он заявил, что готов предстать перед судом в США.

«Я воспользуюсь своим правом предстать перед американским судом как свободный человек, чтобы доказать свою невиновность, – заявил он. – Я готов сделать все, чтобы очистить мое имя от ложных обвинений. Я готов для участия в честном судебном процессе в США. Но я должен быть уверен, что американским спецслужбам будет запрещено контактировать со мной во время моего пребывания в США и предпринимать какие-то действия против меня».

Подозрительным выглядит то обстоятельство, что дочь господина Абрамова Евгения, проживающая в Швейцарии, уже несколько дней не отвечает на телефонные звонки. Нет ее и в ее собственном доме. Некоторые эксперты высказывают мнение, что Евгению могли задержать российские агенты с целью оказания давления на господина Абрамова.

В пользу последнего мнения говорят и новые обстоятельства гибели российской гражданки Анны Разумовской, ставшие известными в последние дни. Госпожа Разумовская была близкой подругой госпожи Евгении Абрамовой, хорошо знала господина Абрамова…

Сотрудники американского фонда, где работала госпожа Разумовская, рассказывают, что в последнее время она стала объектом пристального внимания российских спецслужб. Видимо, это связано с ее интересом к ядерному черному рынку, о котором ей многое мог рассказать господин Абрамов…

– Да-а, – протянул Немец. – Ребята сработали грамотно. Телега покатилась, причем под гору. И попробуй ее теперь останови.

Глава 22

Nucleum qui esse vult, frangit nucem

Кто хочет съесть орех, должен разбить скорлупу

Даже «слабые» доказательства вины обретают силу при совокупном их предъявлении.

– Валентин Константинович, надеюсь, вы понимаете, что все это брехня? Хорошо просчитанная дезинформация!

Гриб выглядел взволнованным и откровенно расстроенным.

– Как вы могли в такое поверить! – удрученно воскликнул он. Потом обернулся к Немцу и беспомощно всплеснул руками:

– Юрий, ну вы-то, человек разумный, объясните своему другу!

– Я объяснял, – уклончиво сказал Немец.

– Нет, ну как же так можно! Опытный человек, и… Я понимаю, вы крайне удручены тем, что случилось с Аней Разумовской, но нельзя же верить в такую грубую и откровенную провокацию!

Ледников молчал. Они брели втроем по узкой бернской улице, по которой ходили трамваи. Дома были украшены бесчисленными флагами с гербами, на окнах красовались корзиночки с цветами… Неторопливо, с достоинством идущие люди выглядели отрешенными от дел и забот мирских. Вот про шли мимо молодая женщина в куртке с капюшоном, отороченным мехом, и девушка в короткой майке с мужчиной в шортах. Продефилировали дама в пальто с лисьим воротником и какие-то вальяжные мужчины в деловых костюмах. Сделав небольшой крюк, они оказались на Юнкергассе возле небольшого ухоженного домика, в котором, как поведал Гриб, во время Второй мировой войны находилась резидентура американцев. Тогда здесь работал Ален Даллес. Затем они повернули обратно и, пройдя мимо отеля «Bellevue», подошли к парламенту. Выйдя на площадь, они увидели, как прямо перед ними из-под земли вырывались многочисленные струи танцующего фонтана, вокруг резвилась молодежь, не обращая никакого внимания ни на них, ни на проходящих мимо чопорных парламентариев. Как всегда в Швейцарии, вдруг начинало казаться, что все это только декорации и ничего реального и серьезного тут происходить не может.

Он внимательно наблюдал за Грибом, пытаясь понять – он действительно так разгорячился или играет?

Еще по дороге он решил, что будет полезно несколько расшевелить любезного Романа Аркадьевича, сделав вид, что он поверил в заявления Грюнвальд. Может быть, тогда Гриб в запале выложит какую-то дополнительную информацию. Знает-то он значительно больше, чем говорит. Вернее, считает нужным сказать.

И вот теперь он никак не мог понять – где Гриб наигрывает свое изумление и расстройство, а где действительно взволнован тем, что задуманная им операция может сорваться, если Ледников поверит заявлениям Грюнвальд и откажется встречаться с Женей и говорить с ней об ее отце.

Да Гриб был еще тот фрукт. Хотя в природе грибы, как известно, не принадлежат ни к овощам, ни к фруктам, они вообще составляют свой особый класс. И это, как теперь убедился Ледников, было именно так.

– В конце концов, она была нашим человеком, – уже раздраженно сказал Гриб и строго добавил: – Но это только между нами.

– В каком это смысле «нашим человеком»? – насмешливо хмыкнул Ледников.

– В том самом. А то вы не догадывались!

«Интересно, о чем именно я должен был догадываться», подумал Ледников. И понял, что обманывает себя, потому что на самом деле сразу понял, о чем толкует Гриб. А толкует он о том, что Разумовская каким-то манером была связана с российскими спецслужбами. Всего-навсего…

Только следи за своим лицом, убеждал он себя. Держи физиономию. Иначе Гриб поймет, что на самом деле ты ничего не знал о Разумовской, ровным счетом ничего. А с другой стороны, какая, к черту, разница, что там решит этот самый Гриб!

– Так, господа-товарищи, – многозначительно протянул Немец. И внимательно посмотрел на Ледникова, а потом на Гриба. – Вот, значит, как!

Да, вот так, грустно улыбнулся про себя Ледников. Вот такой она была, его Анетта. И теперь многое становится ясным. Например, почему ее доблестный муж-разведчик не возражал против ее учебы на хитрых американских курсах и ее работы в фондах с двойным дном… Видимо, получил разрешение у своего начальства. И работали они вместе. Именно через него она, судя по всему, передавала информацию. Потому она всегда и сразу пресекала вопросы об отношениях с мужем…

– Она что, была штатным сотрудником? – не мог успокоиться Немец. Ему надо было выяснить все до конца.

– Это теперь уже не имеет никакого значения, – отрезал Гриб. – Она была прекрасным человеком и хорошо знала свое дело. Это главное.

Потом он тяжело вздохнул и добавил:

– Видимо, тут, в Берне, ее вычислили. Между прочим, вчера в Берн из Италии прилетел некий гос подин Доусон. Его прозвище в ЦРУ – «Безумный изобретатель». Он большой затейник и любитель всевозможных трюков, представлений и необычных ходов. Винеры, между прочим, его придумка и его подопечные. А Анна ими очень интересовалась…

– И что визит сего господина значит? – поинтересовался Немец. – Этого самого изобретателя?

Гриб многозначительно помолчал, а потом удрученно доложил:

– Я думаю, разработанная им операция, целью которой был Абрамов, вступает в завершающую фазу.

– Господи, – вздохнул Немец, – Роман Аркадьевич, где вас научили так выражаться! От этих ваших суконных фраз жить не хочется…

– Я думаю, Грюнвальд стала уже им тут не нужна, – не обращая внимания на стоны Немца, продолжил Гриб. – Она все-таки больше консультант и эксперт, чем разведчик. Поэтому ее отправили домой, чтобы не путалась под ногами. Теперь все возьмет в свои руки «Изобретатель».

Так незаметно они дошли до одного из бесчисленных бернских мостов, с которого открывался прекрасный вид на горы. Среди зелени, как грибы, краснели крыши домов. Каменный парапет был такой низкий, что ничего не стоило свалиться, перегнувшись чуть посильнее. Правда, он был довольно широкий. Настолько, что на нем уселась, вытянув ноги, девушка в куртке солдатского цвета и принялась что-то изучать в своем ноутбуке.

– И ты действительно ничего не знал? Ни о чем не догадывался? – спросил у Ледникова Немец, как только их покинул Гриб.

Ледников молчал.

– Она за столько лет ни разу не проговорилась? – продолжал удивляться Немец, глядя на своего друга искренне изумленными глазами. – Не намекнула даже?

– Нет, – устало отмахнулся Ледников. – Я? Я всегда боялся другого – что она может работать на них. Об этом я пытался пару раз с ней говорить… Но она только смеялась: «Я, конечно, западница с головы до ног, но шпионить против родины? Это не для меня».

– Эк у вас все было заверчено и закручено! Ты боишься, что она работает на американцев… А она, в тайне от тебя, работает на наших… Интересная у вас была жизнь!

– Да уж какая была, – угрюмо сказал Ледников.

– Ладно, не обижайся. Просто я сам поражен до глубины души. Анна Юрьевна Разумовская, конечно, была человеком незаурядным. Ведь американцы, наверняка, всегда следили за ней, учитывая, кто у нее муж. И столько лет она себя не выдала, не засветилась…

– И все-таки зачем им Абрамов? Почему именно сейчас он им так понадобился?

– С его помощью можно решить какие-то свои проблемы.

– Ну, например?

– Например, оправдать семейку Винеров. Снять с них подозрения в работе на этих самых изгоев.

– Каким образом?

– Добыв от Абрамова показания, что за получением ядерных секретов странами-изгоями стоят не агенты ЦРУ Винеры, а проклятые русские…

– Ну, что ж, учитывая все последние проколы и провалы цэрэушников, желание вполне даже понятное.

– И потом Иран. Им нужен повод для атаки на Иран. Настоящий повод, железобетонный. Тут пузырьки с порошком, которые они всем показывали перед войной с Ираком, не пройдут. А если Абрамов скажет нужное, это как раз будет железобетон.

Немец оперся о нагревшийся на солнце каменный парапет и уставился на холодные воды стремительно несущейся реки Аары. Потом обернулся и перевел свой всепонимающий взгляд на Ледников а:

– Ты мудр, друг мой. Но давай подумаем о чем-то более близком. Вот этот самый тип по кличке «Безумный изобретатель»…Вряд ли он хуже товарища Гриба понимает, какую роль может сыграть Женя в выборе отца, по чью сторону Атлантического океана ему отправиться.

– Наверное.

– Но, честно говоря, меня больше занимает другой момент. Понимает ли он, какую роль можешь сыграть тут ты, мой друг? То есть знает ли он то, что узнал к своему несчастью, бывший швейцарский муж Жени?..

Ледников пожал плечами. Но Немец продолжал гнуть свое:

– А если знает, что он решит предпринять в связи с этим? Предпринять в отношении тебя, мой беспечный друг! Я бы на их месте очень этим озаботился. А на твоем очень сильно поберегся. Потому что второй раз в подвал тебя сажать не будут. А, к примеру, просто сбросят вот с такого моста. Благо их в Берне до чертовой матери…

Глава 23

Periculum in mora

Опасность в промедлении

Следователю необходимо убедить человека в том, что ему выгодно дать показания. Для этого надо создать впечатление, что у него нет другого выхода.

Иногда маленькой девочке в голубом матросском костюмчике становилось скучно или грустно возиться в своей комнате с куклами и цветными карандашами. Тогда она садилась на трехколесный велосипед и, старательно распахнув дверь как можно шире, въезжала в большую комнату, где было полно взрослых людей. Увертываясь от тянувшихся к ней со всех сторон рук, девочка сосредоточенно пробиралась в тот угол, где среди чужих лиц светилось лицо матери.

Она подхватывала девочку на руки, усаживала на колени и говорила уже только с ней, как будто вокруг не было чужих. И девочке уже не было грустно и не хотелось плакать. Потом ее относили спать, и она легко и счастливо засыпала под гомон голосов и музыку за стеной.

Но бывали и другие ночи, когда от шума за стеной ей вдруг становилось одиноко и страшно, а глаза набухали горячими слезами. Сначала она куталась с головой в одеяло, а потом, отбросив его, садилась в кровати и громко звала мать, заходясь в плаче от неясного страха. И ей мерещилось, что матери нет там, за стеной, что там только чужие, страшные люди и никто не отзовется на ее зов. Но еще страшнее будет, если они услышат и придут, а матери среди них не будет.

Она сидела одна в темноте, уставившись на закрытую дверь, а в окне за ее спиной высилась глухая серая стена соседнего дома с единственным, всегда черным окном под самой крышей. Это черное окно вызывало у девочки необъяснимый ужас. Что-то страшное копилось, возбухало и клокотало за ним, грозя всякий миг вылиться наружу. Девочка захлебывалась слезами, а ужас подползал сзади, выгибал ей спину и запрокидывал голову. Она судорожно, до боли изгибалась, спасаясь от его прикосновения, и каждый звук в комнате казался ей звуком его приближения.

И вдруг стремительно распахивалась дверь, и в комнату в потоке слепящего света врывалась мать в тонком шелестящем платье. Девочка протягивала к ней руки и принималась рыдать еще отчаяннее, но уже не от страха, а от обиды, что мать не приходила так долго.

Она с улыбкой шептала ей что-то, а девочка только прижималась к ней все сильнее, и голова ее кружилась от терпкого запаха духов. И все ее страхи пропадали безвозвратно.

Потом девочка выросла, и никогда уже не довелось ей испытать успокоения столь полного и ясного. Потому что всегда оставалось что-то, чего забыть она не могла. К тому же она узнала, что ничто в жизни не проходит бесследно и на место одной боли, даже если она не возвращается, приходит другая.

Мать умерла в больнице, когда девочка только пошла в школу. Умерла потому, что в ходе какой-то пустяковой операции ей занесли инфекцию. Девочка осталась с отцом и перенесла на него, вечно занятого и куда-то бегущего, всю свою любовь. Когда в их доме появилась другая женщина, любовь эта стала еще отчаяннее, потому что девочка невольно начала ревновать, а ревность взвинчивает чувства порой до болезни.

После ареста отца она прожила два кошмарных дня. Все это время ее изводили звонками и чудовищными вопросами журналисты. Она уже не могла слушать новости, в которых отца подозревали в каких-то бесконечных преступлениях. Вдобавок она сама изводила себя упреками в том, что все произошло из-за нее – и страшная смерть Ани, и арест отца. Когда Ледников перестал отвечать на ее звонки, а по телевизору она услышала, что несколько российских депутатов считают необходимым физическое уничтожение отца, с ней случился глубочайший нервный срыв. Это был настоящий припадок.

К счастью, рядом был Сухоцкий. Он привез врача, сделавшего ей успокоительный укол. Женя была в таком состоянии, что возражать просто не могла – она не понимала, что происходит, а лекарства, которые прописал ей врач, подавили в ней всякое желание, что-либо решать самой.

Когда ей стало чуть лучше, она решила выйти на свежий воздух. На улице к ней подошел мужчина в старомодных очках и по-английски сказал, что он друг Валентина Константиновича Ледникова и госпожи Разумовской. Так как Валентину Константиновичу угрожает опасность, он был вынужден на время покинуть Берн. Но очень просил, чтобы его друзья позаботились о ее, Жени, безопасности. Сейчас они просто отвезут ее в один дом, где она проживет несколько дней в безопасности. Тут же рядом очутилась машина, в которую Женя послушно села.

В доме, куда ее отвезли, было два этажа. Женю поселили на втором. На первом, объяснил господин Доусон, так представился мужчина в старомодных очках, будет охрана и сиделка, которая всегда сможет помочь, если Женя почувствует себя плохо. Он забрал у нее мобильный телефон, чтобы ее не беспокоили журналисты. По телевизору, который был в комнате, транслировались только развлекательные и научные программы, никаких новостей. Это сделано специально, объяснил господин Доусон. Обо всем, что действительно важно и нужно, то есть обо всем, что касается господина Абрамова, он будет рассказывать ей сам.

Еще Доусон сказал, что он американец, доктор психологии, приехал в Берн на симпозиум. С госпожой Разумовской они знакомы очень давно. А пока ей лучше принять лекарство…

Женя заснула, а когда проснулась, увидела Доусона – он сидел в кресле и сочувственно смотрел на нее.

– Что с папой? – спросила Женя. – Вам удалось что-то узнать?

Доусон кивнул.

– Сейчас я вам все расскажу.

Тут он замялся, словно не знал, с чего начать.

Женя с помертвевшим от дурных предчувствий лицом следила за ним.

– Ваш отец чувствует себя нормально. Во всяком случае, так говорят адвокаты, которым разрешают с ним встречаться. Пока к нему никого, кроме них, не пускают. Но, вероятно, уже скоро вы сможете с ним увидеться. Но проблема не в этом…

– А в чем? Что-то случилось?

– Видите ли, Женя… Вы разрешите мне так вас называть?

Женя торопливо кивнула в ответ.

– Так вот, дело в том, что в России против вашего отца возбудили уголовное дело.

– Уголовное дело? – ничего не понимая, переспросила Женя. – Но почему? С какой стати?

– Представьте себе! Признаться, я этого, например, представить себе не мог. Хотя госпожа Разумовская много рассказывала о том, что творится в России… С другой стороны, после призывов российских депутатов физически уничтожить его, вряд ли чему-то следует удивляться.

– За что? Его в чем-то обвиняют? Разве он в чем-то виноват!?..

Женя изо всех сил сжала пальцами виски.

– Но зачем! Зачем?

– Видимо, там готовы на все, лишь бы добиться его экстрадиции в Россию. Ради этого они обвинят его в чем угодно! Представляете, что его ждет там, если швейцарцы выдадут его России? Камера в Лефортовской тюрьме, этот, как его, Басманный суд, а потом…

– Господи, но что же делать?

– Есть только один выход.

– Какой?

– Ваш отец должен дать свое согласие на упрощенную экстрадицию в Америку.

– В Америку? Но ведь это американцы потребовали его ареста! Ведь это все из-за них, из-за американцев! Это они все начали! Это они хотят его уничтожить! Они хотят посадить его в тюрьму.

– Женя, вспомните друга и партнера вашего отца господина Сухоцкого. Он что – сидит в тюрьме? А ведь ему предъявляли те же претензии, что и вашему отцу? Но американский суд во всем разобрался и полностью оправдал Сухоцкого. Я уверен, что точно так же оправдают и вашего отца, уверяю вас! Потому что суд в Америке – это действительно суд. Поэтому и сам господин Абрамов заявил, что готов предстать перед американским судом в любой момент и уверен, что защитит там свое доброе имя.

– А он что это действительно сказал?

– Да, передал через его адвоката Яна Гитера. Об этом вчера написали все газеты.

– А про Россию? Он ничего не сказал?

– Разумеется, сказал. Вот газета…

Женя взяла газету. Невидящими глазами уставилась в полосу. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла прочитать подчеркнутый текст.

Что касается возбуждения уголовного дела в России и требования его экстрадиции на родину, то доктор Абрамов ясно дал понять, что он поедет в Россию только как свободный человек. Поэтому он ждет, что Россия откажется от его уголовного преследования и снимет свои требования экстрадиции…

Адвокат господина Абрамова Ян Гитер уверен, что отношение его клиента к экстрадиции в США будет зависеть от действий российской стороны. «В Россию он намерен вернуться только как честный человек, но не как преступник или подозреваемый», – передает его слова адвокат.

– И что же теперь делать?

Женя растерянно смотрела на Доусона. Тот улыбнулся.

– Вы же прекрасно понимаете, что в России уже не откажутся от уголовного преследования вашего отца. Раз они возбудили против него уголовное дело, то взять и просто прекратить его они не могут. Это будет саморазоблачение. К тому же в России, как вы знаете, у вашего отца много врагов и недоброжелатей. Причем весьма могущественных. В отличие от Америки… И потом. Я не хотел вам говорить, но… Он собирается объявить голодовку. С его здоровьем это очень опасно!

– Бедный папа! Мой бедный папа…

Доусон тактично помолчал, давая ей время как-то прийти в себя.

– Женя, я понимаю, в каком трудном положении вы оказались. Но вам надо не просто принять решение, вам еще надо при этом сохранить себя. Вы потрясены, ваш организм на пределе, а психика уже с трудом выдерживает нагрузку. Вам нужно беречь себя, потому что только так вы сможете помочь своему отцу… Если и вы заболеете, его положение станет и вовсе отчаянным. Самое опасное для вас сейчас – изводить себя сомнениями, страхами, упреками в свой адрес. Повторяю: ваша потрясенная психика может не выдержать.

– А что же мне делать? Не думать?

– Нет, надо просто принять решение.

– Какое?

– Это ваше дело. Но если вам интересно мое мнение… Видите ли, я не только слежу за тем, что происходит вокруг вашего отца, я еще и хорошо знаю Россию. Дело в том, что моя мать – русская.

– Да?

– Представьте себе, так что мы с вами в какой-то мере соотечественники. Так вот, убежден, если ваш отец согласится вернуться туда в качестве обвиняемого, его не ждет там ничего хорошего. Думаю, вы тоже прекрасно это понимаете. В Америке вы сможете быть рядом с ним, там его ждет непредвзятый судебный процесс, его будут защищать блестящие адвокаты… К тому же американское правосудие зиждется на прецедентах. А прецедент у вас перед глазами – господин Сухоцкий. Любой адвокат вам скажет, что ситуация для вашего отца весьма благоприятная.

Женя молчала. Доусон грустно улыбнулся:

– Я повторяюсь, но мне хочется, чтобы вы поняли положение.

– Вы не очень похожи на врача, – вдруг сказала Женя.

Доусон посмотрел на нее изучающе.

– А вы наблюдательны. Я действительно не действующий врач, а доктор психологии. Это разные вещи. И вам сейчас нужны не лекарства… Вам нужно, чтобы ситуация с вашим отцом благополучно разрешилась. Вам нужно снять с себя этот груз.

– А… – Женя запнулась, – а Валентин Константинович когда вернется?

– Господин Ледников? К сожалению, не могу сказать ничего определенного. Но, уезжая, он сказал: просто объясни ей ситуацию. Я вам ее объяснил. Выбор за вами. В ближайшие дни вам разрешат встретиться с вашим отцом, и вам нужно будет что-то сказать ему. Подумайте.

Безмерная усталость и отчаяние навалились на Женю и погребли под собою.

Глава 24

Dura necessitas

Суровая необходимость

Задержание подозреваемого производится в целях воспрепятствования его попыткам помешать установлению истины.

– Кроме женщины, в доме еще трое. Два охранника и какая-то девка – вроде медсестры или сиделки. Охранники – здоровые амбалы. Судя по разговорам, не американцы. По-моему, албанцы. Итак, наша цель – войти в дом, договориться полюбовно с охраной, забрать женщину и отвезти в ее собственный дом. Если договориться с охраной полюбовно не удастся, придется их вырубить. А так как я уверен, что договориться не удастся, то буду отключать их сразу, без долгих разговоров. Медсестра не в счет.

Матвей склонил голову к одному плечу, потом к другому, как боец перед схваткой. Лицо его не выражало ничего. Только абсолютное спокойствие.

Накануне позвонил Гриб и сказал, что Матвей нашел Женю. Она находится в частном доме под охраной. Сказать, в каком состоянии она находится, никто не может. Кто знает, что ей наговорили Сухоцкий и Изобретатель, которых видели выходящими из дома. Судя по всему, здорово обрабатывают. Надо вырвать ее из их лап. Ни о каком насильственном похищении речи быть не может – это только повредит делу. Надо убедить ее вернуться домой. А сделать это может только Ледников. Скоро подъедет Матвей и всю подготовительную часть возьмет на себя. Ледникову надо будет только поговорить с Женей…

И вот теперь Матвей объяснял Ледникову с Немцем диспозицию предстоящего набега.

– Мы идем в дом все? – поинтересовался Немец.

– Нет, зачем? Я и со мной Валентин Константинович. Я обеспечиваю условия и безопасность переговоров, он их непосредственно ведет.

– А вы уверены, что справитесь с этими… албанцами? Может, мне стоит пойти с вами?

Матвей без всякого сомнения покачал головой.

– Ну, если это не Бэтмен с Суперменом, я их сам сделаю. А если это Бэтмен с Суперменом, то вряд ли вы сможете мне помочь… Вы будете ждать нас в машине. А если что-то пойдет не так и мы там застрянем, сообщите руководству. Нужно, чтобы оно все время было в курсе. И сразу приняло ответные меры.

Ледников посмотрел на совершенно спокойное лицо Матвея, его ловкую фигуру, словно заведенную изнутри на какую-то страшно тугую пружину, и решительно сказал:

– Все разумно. Надо двигать. Знать бы еще, как с ней разговаривать…

– Увидишь, сразу поймешь, – успокоил его Немец.

Ледников не стал спорить. Он чувствовал себя довольно неприятно в малопочтенной роли некоей фигуры, которую направляют в ту или иную сторону, отводят ту или иную роль. В своей следовательской и журналистской работе он привык к другому, к полной самостоятельности. Но в нынешней ситуации у него не оставалось выбора, этот чертов Гриб выстроил все так, что не соглашаться с ним было глупо.

– Так, приступаем, – деловито сказал Матвей и расстегнул молнию большой дорожной сумки, которая у него была с собой. Оттуда он извлек серо-синюю куртку, на рукаве которой красовался шеврон с надписью «Post» и такого же цвета фуражку военного образца с эмблемой почтового рожка.

Приговаривая «Это он, ваш швейцарский почтальон!» он облачился в куртку и водрузил на голову фуражку. Потом достал из сумки довольно объемную картонную коробку, обклеенную скотчем, и молодцевато сказал:

– Ihre Wertpaket, bitte!

– Посылка, значит, – усмехнулся Немец. – А вы уверены, что именно так выглядит швейцарский почтальон? Корпоративный цвет швейцарской почты – желтый. У швейцарцев этот цвет ассоциируется с надежностью, – наставительно сказал он. Его раздражало, что Матвей ведет себя как главный, он такого не переносил.

– Для доставки почты они нанимают и всякие мелкие транспортные фирмы, у которых нет особой униформы, – невозмутимо объяснил Матвей.

– А зачем этот маскарад вообще? – поинтересовался Ледников.

– У них перед входом камера наблюдения. Довольно примитивная, с узким полем обзора. Я в своей фуражке и ящиком в руках стану прямо перед ней, закрою им весь обзор. Вы встанете в нескольких шагах сбоку, чтобы они вас не видели. Фуражка классная – на албанцев произведет неизгладимое впечатление. Ну и коробка подействует – они ребята жадные. Один из них откроет дверь, я суну ему в руки коробку. Он ее возьмет. Ну, а с коробкой в руках он как младенец. Я отключу его без шума, чтобы второй ничего не заподозрил…

Ледников вдруг вспомнил про двух аферистов из России, которые на швейцарских дорогах грабили иностранцев, нарядившись в полицейских, и подмигнул Матвею:

– Фуражкой-то в магазине игрушек обзавелись?

Тот засмеялся:

– Точно. Там еще бляха с рожком была. Я и ее хотел нацепить.

– Ну, вперед, сыны Отечества? – осведомился Немец. И сам ответил: – С Богом!

В машине Матвей вдруг задумчиво сказал:

– А ведь Серегу Мальцева я знал. Мы с ним одно училище заканчивали и потом пересекались… Он из-за бабы пропал. Их у него было – вагон и маленькая тележка, а потом вдруг попалась тварь, и… Пропал казак, пропал для всего казацкого рода! Всего ей было мало, а он из кожи лез – доказывал, что все для нее может сделать.

– Ну и что он, танк что ли продал? – хмыкнул Немец.

– Да нет. Его один бизнесмен попросил помочь с конкурентами, которые на него сильно наехали, разобраться. Ну, Серега и разобрался. Те дураки пушки достали, ему пришлось отработать по полной… В результате два трупа и трое покалеченных. Бизнесмен от него отрекся, от следствия откупился, и вдруг оказалось, что это Серега вымогал деньги у честных предпринимателей. А все знали, что ему деньги на эту сучку нужны. Ее, кстати, тоже потом купили, и она показала, что он хвастался ей, что скоро у них денег будет немерено…

Матвей вздохнул.

– В общем, его взяли, и когда он понял, какой срок ему отпустят, сбежал… Вроде бы на Украину сначала, потом в Турцию, а потом попал в наемники… И главное, в бабе той, из-за которой он пропал, ничего особенного не было. Она о нем и не вспомнила никогда. Погубила мужика и забыла.

«Еще одна Нина Гладыш, подумал Ледников. Ничего особенного, а мужики с ума сходят и жизни свои ради них калечат. Но все дело в том, что ничего особенного в них не видят другие, а те, обреченные, вдруг увидели…»

– Остановимся на углу, – сказал Матвей. – Дальше мы пойдем вдвоем вон к тому красному дому. Ждите нас здесь.

– Сколько? – осведомился Немец.

– Мне понадобится несколько минут. А сколько уйдет на переговоры с женщиной…

Немец посмотрел на Ледникова:

– Ты уже знаешь, что скажешь?

– Знаю, – отмахнулся Ледников.

Хотя ничего такого он не знал. Даже не думал об этом. Что-нибудь придет в голову, когда он ее увидит.

Они вылезли из машины.

– Работаем, как договорились, – сказал Матвей, подбросив в руках коробку. – Вы ждете моего сигнала. Держитесь метрах в пяти позади меня. И не вмешивайтесь, пока я жив. Запомните – пока я живой, не вмешивайтесь. Ну если буду неживой, то уж действуйте на свое усмотрение.

Он двинулся вперед, Ледников чуть подождал и двинулся следом.

Дом отделяла от улицы металлическая ограда в человеческий рост, увитая плющом.

Матвей остановился прямо у калитки, обернулся. Ледников прислонился к ограде. Сквозь листья он мог видеть чистенький дворик и входную дверь дома.

Матвей позвонил и наклонился поближе к глазку камеры, чтобы в доме могли разглядеть его великолепную фуражку.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге появились два молодых мужика в темных галстуках и синих рубашках. Видимо, в доме они дохли от скуки, и появление почтальона стало для них каким-то развлечением.

– Post! – прокричал Матвей. – Ihre Wertpaket, bitte!

Мужчины переглянулись. Потом тот из них, что держал в руке телефон, пошел к калитке, а второй, с бритой головой, остался у двери, следя за происходящим.

Матвей таким образом оказывался в самой невыгодной ситуации – у него просто не оставалось времени добраться до второго после того, как он уложит первого.

Распахнув калитку, мужик с телефоном на ломаном немецком языке стал объяснять, что они не ждут никакой посылки. Матвей стал тыкать пальцем в адрес и говорить, что таскаться взад-вперед с тяжелым ящиком он не намерен. Больше того, ему придется сообщить в полицию, что по этому адресу отказались принять посылку. Потому что это выглядит подозрительно.

«Конечно, реальный швейцарский почтальон вряд ли стал бы себя вести таким образом, подумал Ледников. Но эти двое, судя по всему, никогда с реальным швейцарским почтальоном не сталкивались и не представляли себе, что это такое».

Тот, что с телефоном, обернулся и сказал что-то бритоголовому. Язык был совершенно не знакомым, Ледников разобрал только слово «полиция». Услышав его, бритоголовый сбежал со ступенек и направился к Матвею. Лицо его не сулило ничего хорошего. Но, видимо, он сообразил, что лучше всего не поднимать шума. А может, и знал, что для настоящего швейцарца настучать в полицию самое разлюбезное дело. А визит полицейских явно не входил в их планы.

Изучив адрес на коробке, бритоголовый, который был то ли главнее, то ли умнее, что-то буркнул своему напарнику, и тот наконец взял коробку в руки. Матвей тут же объявил, что нужно расписаться в получении, достал какой-то блокнот, ручку и сунул их в руки бритоголовому. Тому ничего не оставалось, как приняться царапать ручкой по бумаге.

Его Матвей уложил молниеносным ударом по горлу. А того, что стоял с телефоном и коробкой в руках, вырубил страшным ударом по печени. Мужик постоял какое-то время с выпученными от боли глазами. Но боль, как всегда от удара в печень, накатывала все сильнее. Сначала он выронил коробку, потом телефон, сам бухнулся на колени, а затем уже головой в землю.

Матвей мигом скрутил охранникам руки за спину, достал пару наручников, и через секунду они лежали, уже прикованные спиной друг к другу. Потом он оттащил их волоком от калитки, выглянул, помахал рукой Ледникову, а сам направился к входной двери.

Ледников подошел к калитке, когда Матвей уже распахнул дверь. И тут же грохнул выстрел. Матвей споткнулся, потом схватился за ногу и осел на пол.

Тут же рядом с ним возникла молодая женщина с пистолетом в руках. Она встала над ним и приставила пистолет к голове. Видимо, это была та самая девица, которую Матвей посчитал медсестрой.

Добраться до нее не было никакой возможности. Можно было только на мгновение отвлечь ее в надежде, что Матвей еще в состоянии этим воспользоваться.

И Ледников проорал вдруг выплывшие из глубин подсознания слова:

– Hande hoch! Polizai!

Девица, прищурившись, повернула голову в его сторону. Матвею этого хватило. Завалившись на бок, он въехал ей, что есть сил, здоровой ногой прямо по колену.

Она свалилась прямо на него, пистолет отлетел в сторону.

Ледников в несколько прыжков добрался до них и схватил пистолет. Матвей, видимо, на секунду потерявший сознание от боли, пришел в себя и отпихнул от себя так называемую медсестру. Та, застонав, на четвереньках отползла к стене, мотая головой.

– Чертовы бабы! – выругался Матвей. – Никак не могу привыкнуть, что их в нашем деле теперь все больше. Рука на них не поднимается, а они, суки, пользуются!.. Дайте мне пушку, а то они, сучки эти, страшно живучие… Вы давайте наверх, к женщине. Только постарайтесь там побыстрее переговоры закончить… – Он поморщился от боли. – А то нам уходить надо – нашумели, как новички. Как бы полиция не заявилась.

Матвей взял пистолет, который ему протянул Ледников, и направил на девицу, которая, сидя на полу, смотрела на них, зло закусив губу. Она уже явно очухалась.

– Сиди, не дергайся, – предупредил ее Матвей. – Я тебе по ногам стрелять не буду!

Взбежав по лестнице, Ледников оказался перед запертой дверью.

– Женя, откройте, это я, – негромко сказал он.

Дверь распахнулась, и он увидел ее лицо. Она стояла, держась обеими руками за дверь, будто боясь упасть.

И вдруг, не веря самому себе, в ее лице он увидел печальную красоту, которую не видел до сих пор и, видимо, не видели другие. Мелькнула странная мысль, что нечто такое же, недоступное иным, видели в погубивших их женщинах Серега Мальцев, Кирилл Селиверстов, подполковник Гладыш…

Внизу вдруг послышался какой-то шум, а потом грохнул выстрел.

Глава 25

Abiit, non obiit

Ушел, но не сгинул

При задержании подозреваемого нужно принять меры по предупреждению сопротивления, бегства или совершения самоубийства.

Как заявил известный российский депутат, швейцарские власти, которые сейчас решают вопрос об экстрадиции, должны отдавать себе отчет в том, что в США к носителю государственной тайны, каким является экс-министр Абрамов, могут быть применены пытки и психотропные средства.

«Не признавая себя виновным ни по одному из выдвинутых обвинений и не имея других возможностей протеста против заключения под стражу, господин Абрамов готов объявить голодовку», – за явил адвокат Ян Гитер.

Председатель объединенного комитета начальников штабов США считает, что военный удар по Ирану в рамках пресечения ядерной программы Тегерана не исключен…

Если Израиль нападет на Иран с целью прекращения его ядерной программы, это будет «полной катастрофой». Такое мнение выразил президент Франции…

Женя выключила телевизор. С тех пор, как она вернулась домой, она только и делала, что бросалась к каждому выпуску новостей, хотя в них бесконечно и тягостно повторяли на все лады лишь то, что она уже знала. Иногда она ловила себя на мысли, что так до сих пор и не верит, что все это говорится про ее отца. Какое отношение он, никогда не унывающий, всегда победительный, уверенный в своей правоте, имеет отношение к запутавшемуся в обвинениях человеку, на которого ведут охоту сразу две огромные страны? Вокруг которого столько самых грязных слухов? Которому угрожают тюрьмой, пытками?

Когда несколько лет назад в Америке разразился скандал с Сухоцким и ему предъявили какие-то обвинения, в суть которых Женя не вникала, отцу многие советовали выступить с заявлением, в котором бы он решительно отделил себя от Сухоцкого, переложил всю ответственность за возможные сомнительные сделки на него. Отец об этом даже ни на секунду не задумался, сказал, что не будет прятаться за спиной другого человека и вообще верит в порядочность Сухоцкого. Могли быть ошибки, сказал он, но не сознательные махинации и зло употребления.

Когда она рассказывала об этом Ледникову, тот только хмурился в ответ. Сухоцкий после того, как Ледников увез ее домой, почему-то не появлялся и даже не звонил. Адвокаты отца, с которыми она связывалась, говорили, что они добиваются разрешения на свидание, которое вот-вот будет получено, и рассказывали, что содержат его в хорошей камере, похожей на номер скромной гостиницы, и что чувствует он себя неплохо. Просит ее не переживать, потому что скоро все разрешится.

С Ледниковым все тоже не складывалось – он выглядел необычно раздраженным, отводил глаза в сторону, когда она спрашивала его о чем-либо. Женя пыталась понять, что она сделала не так и в чем виновата перед ним, но ответа не находила.

Тогда в доме, куда ее отвезли люди Доусона, все было иначе. Когда она, услышав его голос, открыла дверь и увидела его, ей показалось, что он смотрит на нее не просто с сочувствием, но даже с нежностью. Но тут внизу грохнул выстрел.

– Оставайтесь здесь, – приказал он и стал осторожно спускаться по лестнице, видимо, не зная, кто стрелял. Секунду поколебавшись, она стала бесшумно спускаться следом. Он этого даже не заметил.

В коридоре на полу сидел мужчина с пистолетом в руках, а в метре от него лежала София, медсестра, которая делал ей уколы. Руки ее были беспомощно раскинуты, а на светлом ворсе ковра темнели пятна крови.

– Матвей, что произошло? – торопливо спросил Ледников.

Мужчина, которого Ледников назвал Матвеем, скривился.

– Дура неугомонная, – покачал он головой. – Едва очухалась, тут же бросилась на меня, как кошка. Только я на секунду глаза прикрыл… Я и выстрелить не успел – она мне в руку вцепилась.

– Но я слышал выстрел!

– Это я случайно на курок нажал, когда она мне в руку вцепилась. Сильная, гадюка! Но я ее успокоил… Пришлось нос сломать, вот кровища и натекла. Дура чертова, маньячка! Да вы не беспокойтесь, девушка, – сказал он увидев Женю, беззвучно застывшую за спиной Ледникова. – Живая она, я ее не убивал. Скоро очухается.

Ледников обернулся, увидел Женю, укоризненно покачал головой:

– Женя, я же вам сказал, ждите меня наверху!

– Придется вам мне помогать, – недовольно пробурчал Матвей. – А то нога онемела…

– Надо перетянуть ногу, крови много, – решительно сказал Ледников и метнулся на кухню.

Женя растерянно смотрела на Матвея и мертво застывшее тело Софии.

Матвей, словно извиняясь, пожал плечами.

– Нехорошо получилось, да кто ж знал, что она…

Тут вернулся Ледников с двумя кухонными полотенцами, которыми он быстро перетянул Матвею раненую ногу выше колена. Потом он помог ему подняться, подставил плечо под его руку и они направились к выходу. У двери Ледников обернулся к застывшей Жене, и она, как зачарованная, пошла следом. Во дворе увидела двух скованных охранников на земле. Один из них обжег ее взглядом, полным боли и злобы.

И еще она помнит, что ни разу не спросила Ледникова, что случилось, куда они направляются и почему. Просто молча шла следом. И так и не спросила до сих пор, словно боялась чего-то.

Наверное, она задремала, потому что стук в дверь выдрал ее из какого-то сумрачного небытия.

В дверях стоял Ледников и с тревогой смотрел на нее. Взгляд его остановился на неработающем телевизоре.

– А я, кажется, заснула, – поправляя волосы, с вымученной улыбкой быстро проговорила Женя.

Ледников молча кивнул. Потом он крепко взял ее обеими руками за плечи и тихо сказал:

– Женя! Дело в том, что Всеволод Андреевич…

– Что с ним?

– Он умер.

Глава 26

Infectis rebus

Не совершив должного

Следственная практика показывает, что чем умнее и образованнее человек, тем проще «расколоть» его.

– Поехали к Арендту, – торопил Немец. – У него какие-то новости есть. Ты, кстати, чего такой кислый? Случилось чего?

– А тебе все мало? – огрызнулся Ледников. – Хочется добавить?

– Да нет уж, довольно, – покачал головой Немец. – Какая судьба! Он даже не узнал, что швейцарцы отказали американцам и решили экстрадировать его в Россию… Не дожил несколько часов.

Ледников ничего не сказал, ибо говорить было просто нечего. В конце концов, они даже не знали, обрадовало бы это известие Абрамова или нет.

– Как Женя? – уже в машине спросил Немец.

– Попробуй себе представить. Если она уверена, что это из-за нее погибли отец и ближайшая подруга.

– Ну, я думаю, это не совсем так. Тут все было гораздо сложнее.

– Наверное, но… Человек благородный во всем винит себя.

– Это хорошо, – рассеянно сказал Немец. – С благородными людьми приятно иметь дело – знаешь, чего они не могут себе позволить. Кстати, наш друг Гриб просто убит горем.

– Что так?

– Что! Вся его блестяще задуманная операция теперь никому не нужна.

«И Женя теперь тоже никому не нужна, подумал Ледников. Никому…»

Они уже подъезжали к конторе Арендта, когда Немец вдруг задумчиво сообщил:

– Слушай, а ведь нас, кажется пасут… Вот тот белый фургон с рекламой пиццы, я его уже не первый раз засекаю.

– Кому мы теперь нужны? – отмахнулся Ледников. – Игра сыграна, трупы убраны, гости разъезжаются с дачи…

Но потом все же обернулся. За ними и впрямь тащился белый фургон.

– Сыграна, говоришь, – прищурился Немец. – А может быть, мы просто не в курсе, что стоит на кону? И еще не все карты вскрыты?

Он был, конечно, прав.

Мэтр Арендт выглядел озабоченным и, пожалуй, озадаченным. Швейцарские власти, по его словам, так засекретили любую информацию, касающуюся смерти Абрамова, что и ему не удалось узнать что-либо наверняка…

– Швейцарцев можно понять, – не удивился Немец и деловито обрисовал ситуацию:

– Смерть Абрамова в швейцарском узилище – для них это худший вариант. Из всех. Теперь вся вина ложится на них. Немудрено, что они боятся даже слово сказать. Так что сейчас начнутся информационные битвы. И у американцев тут явное преимущество. У них куда больше шансов выглядеть незапятнанными и непричастными.

– Вы, Юрий, вероятно, имеете в виду тех российских депутатов, которые предлагали физически уничтожить господина Абрамова? – спросил Арендт.

– Именно их… Эти бойцы, конечно, внесли свою лепту. Просто логика на стороне американцев. Согласитесь, им смерть Абрамова была ни к чему. Она сломала им всю игру. Конечно, при известной ловкости мысли на труп можно списать многое. Практически все. Он же уже возражать не будет. Припишут ему что угодно – иди, друг милый, опровергай. Но все равно живой он был им куда нужнее.

Аренд засопел.

– Дорогой метр. Результаты вскрытия известны? – обратился Ледников к Аренду, чтобы переменить направление разговора.

Мэтр отвечать не спешил. Наконец сказал:

– Остановка сердца. А причина? Потребуется еще несколько экспертиз, это займет несколько дней. Но…

– Что? – насторожился Ледников. Было понятно, что Арендт подошел к самому важному.

– Дело в том, что остановка сердца стала следствием сильнейшего анафилактического шока.

– Анафилактического шока? – переспросил Ледников.

– А что это за штука такая? – решил уточнить Немец.

– Аллергическая реакция.

– Он что-то съел?

– Нет, – покачал головой Арендт. – Причиной шока стало лекарство…

– Которое ему прописал тюремный врач? – быстро спросил Ледников.

Аренд опять покачал головой.

– Нет. Господин Абрамов попросил это лекарство сам. Он сказал, что принимает его много лет и оно ему всегда помогает. На самом деле, принимать его господину Абрамову было категорически противопоказано. Особенно в его состоянии. Но он сам попросил…

Арендт посмотрел на Ледникова и Немца неморгающими глазами, давая им время самим сделать соответствующие выводы.

– Самоубийство, – не колебался Немец.

– Или несчастный случай, – не стал торопиться с выводами Ледников.

Арендт согласно прикрыл глаза.

– То есть просто убийство мы теперь исключаем? – решил уточнить Немец.

– Раз он попросил лекарство сам, то… – Ледников потер лоб.

– И что теперь? – не унимался Немец.

– Теперь швейцарцы будут устанавливать, знал ли Абрамов, что ему нельзя принимать это лекарство. Предупреждали ли его об этом врачи в Москве? Долгая история.

Арендт опять согласно кивнул.

– Вопрос: что им выгоднее? – спросил Немец и сам поспешил с ответом: – Совершенно очевидно, что несчастный случай. Самоубийство вызывает массу неприятных вопросов.

– Тем более, что есть даже статья – доведение до самоубийства, – напомнил Ледников.

Аренд демонстративно прокашлялся, требуя внимания:

– Есть еще один момент. Сегодня адвокаты господина Абрамова должны передать его дочери конверт с посланием лично для нее. Возможно, там хранится разгадка…

Немец повернулся к Ледникову и развел руками:

– Все возвращается на круги своя. Опять ваш выход, сударь!

– Ну что, прямо к ней? – открыв дверь машины, бодро спросил Немец.

Ледников, не зная, что ответить, бесцельно посмотрел по сторонам. Во время последнего разговора, когда он сообщил Жене о смерти отца, она выглядела совершенно подавленной. Выведывать у нее, что написал в предсмертной записке отец, честно говоря, не хотелось. Немец, конечно, прав, тянуть нечего. Но он уже отдавал себе отчет, что его отношение к Жене теперь не укладывается в рамки простого делового знакомства. И понимание этого вовсе не радовало Ледникова. Ладно, это она могла напридумывать про него какой-то фантастический любовный роман, имевший мало отношения к действительности, но ему-то зачем осложнять себе жизнь?

Метрах в тридцати от них стоял тяжелый квадратный «мерседесовский» пикап песочного цвета из тех, на которых перевозят деньги. Рядом переминался с ноги на ногу, покуривая, долговязый инкассатор в униформе. Одновременно он что-то говорил по телефону. Закончив разговор, инкассатор нырнул в свой броневик.

– Так мы едем? – нетерпеливо спросил Немец, плюхаясь на сиденье.

И тут Ледников вспомнил: этот инкассатор – есть тот самый долговязый гад, который прицепился к нему, когда он ездил с Женей на место гибели Разумовской… Только тогда он работал под полицейского.

Броневик, стремительно набирая скорость, двинулся в их сторону. Человек за рулем спокойно смотрел прямо на Ледникова.

К счастью, Немец еще не успел захлопнуть дверь машины.

– Немец, прыгай из машины! – проорал Ледников. – Прыгай, тебе говорят!

Немец уставился на него непонимающими глазами.

Броневик был уже в нескольких метрах, когда Немец наконец вывалился боком в открытую дверь и покатился по асфальту. Сам Ледников одним скачком скрылся за стволом могучего платана и в тот же миг услышал скрежещущий звук, с которым бронированный монстр превратил машину Немца в смятую банку из-под пива.

Немец, который уже все понял, не дожидаясь, пока проклятый броневик сдаст назад и снова наберет ход, мигом взлетел по ступенькам, которые вели к входной двери какого-то странного особняка и прижался к стене. Там его на броневике было не достать.

Ледников стоял за деревом и думал, что делать, если эта долговязая сволочь выйдет из своего катафалка. Будь у него пистолет…

Однако эти гады внутри броневика, видимо, слишком спешили. Машина мигом подала назад, развернулась и скрылась за ближайшим поворотом.

Немец спустился по ступенькам, потирая ушибленное колено. Посмотрел на то, что осталось от машины, в которой он еще несколько секунд назад рассиживал, и уставился на Ледникова.

– А кто-то убеждал меня, что гости уже разъехались, – задумчиво произнес он.

Надо сказать, без всякого упрека. Разве что с некоторым удивлением.

Глава 27

Nemo peccat invitus

Никто не грешит против своей воли

Весьма эффективный прием – демонстрация большей осведомленности следователя, чем это есть на самом деле. У подозреваемого складывается ощущение, что сопротивление бесполезно.

Они как раз сворачивали на улицу, где жила Женя, когда возле ее дома остановился серебристый «опель». Немец сразу притормозил и бросил быстрый вопросительный взгляд на Ледникова.

Из «опеля» торопливо выбрался человек в светлом пальто и длинном черном шарфе. Это был Сухоцкий.

– Сам господин Сухоцкий, – многозначительно сказал Немец. – Интересно, с какими намерениями?

В дверях дома показалась Женя. Она открыла калитку, впустила Сухоцкого. И они пошли к дому. Уже на ступенях Сухоцкий обнял ее за плечи, и они скрылись в доме.

Ледников вдруг понял, что увиденное его неприятно кольнуло.

– И что же мы имеем? – поинтересовался Немец. – Что ему тут надо?

– Ну, друг семьи как-никак, – нехотя сказал Ледников. Пускаться в объяснения у него не было никакого желания.

– Вот именно как-никак! – скривился Немец. – Есть предложение… Мы проникаем в дом без предупреждения и пытаемся услышать, что этот дядя говорит.

– Подслушать, – поправил его Ледников.

– Вот именно. Тем более видишь, они даже дверь не закрыли. Входи – гостем будешь.

Дверь в дом действительно осталась приоткрытой.

– У меня есть предчувствие, что мы услышим много интересного, – заключил Немец. – И полезного.

Из прихожей они действительно могли слышать все, что говорилось в большой комнате. Ледникову даже была видна часть комнаты. Женя сидела в кресле, опустив голову, а Сухоцкий ходил по комнате, то появляясь в поле зрения Ледникова, то пропадая.

– …разве вы сможете жить здесь? Жить и знать, что сюда подло заманили отца, что здесь его довели до смерти?

– Но вернуться в Россию, где его объявили преступником… – не поднимая головы, едва слышно сказала Женя.

– Это тоже невозможно. Да и зачем? Что вам делать в России? Там сейчас новая семья Андрея Всеволодовича начнет хапать все, что от него осталось. Начнется дележ имущества по-советски. Вы не представляете, через что вам придется там пройти!

– И куда мне деваться?

– Давайте уедем… Вместе…

– Вместе? – поразилась Женя. – Но куда? Когда?

– Прямо сейчас. А куда? Да куда угодно! Хотите в Париж. Через три часа мы будем там, и все, что вам пришлось тут пережить, будет позади! А потом мы можем отправиться еще куда-нибудь. И со временем все, что здесь творилось, забудется, как кошмарный сон!

Немец, глядя на Ледникова, удивленно приподнял брови.

Сухоцкий остановился прямо перед Женей, закрыв ее своей спиной от Ледникова.

– Женечка, дорогая! Подумайте, что вас здесь держит? Я сделаю для вас все!

Женя что-то негромко ответила.

– Какие обязательства! – вскричал в ответ Сухоцкий. – Какие у вас могут быть обязательства перед этим человеком? Неужели вы думаете, что что-то для него значите? Вы были только нужны ему для каких-то темных закулисных дел. Я уверен, он причастен ко всему, что случилось с Андреем Всеволодовичем. Это и его рук дело!

Немец поднял палец, а потом несколько раз ткнул им в сторону Ледникова: мол, речь о тебе, друг милый!

Ледников согласно прикрыл глаза – обо мне, обо мне…

Вдруг Сухоцкий опустился на колени перед Женей, схватил ее за руки и, задыхаясь, словно бредя, прерывисто заговорил:

– Дорогая моя, неужели вы не видите, что я люблю вас? Люблю давно, страстно, безнадежно! Еще с тех пор, когда вы были тоненькой, нескладной девушкой! Я не мог никому об этом сказать! Никому не мог в этом признаться. Тем более Андрею Всеволодовичу, для которого я был учеником и другом… Но вы, вы всегда были моей мечтой, самой страстной, самой заветной! Я перенес все муки молчания и невозможности признаться в своих чувствах, ваше замужество… О, как я страдал! Вы не можете себе даже представить моих страданий и унижений!

Сухоцкий уткнулся Жене в колени, потом принялся целовать ее руки. Она смотрела на него с изумлением и страхом.

– Вы ничего не знали, не видели!..О, я научился скрывать свои чувства! Я таился от всех. И все ради вас. Но сегодня нам уже ничто не может помешать. Давайте уедем, и вы увидите, как я люблю вас!

Стоя на коленях, Сухоцкий все сильнее и сильнее прижимался головой к ногам Жени.

– О, сколько я мечтал о таком мгновении!.. Когда я смогу приникнуть к вам, обнять, прижаться…

На лице Жени был уже написан откровенный ужас. Она тщетно пыталась сильнее вжаться в спинку кресла, отдирала от себя пальцы обезумевшего Сухоцкого …

Ледников шагнул в комнату, несколько раз громко хлопнул в ладоши, неприятно насмешливым голосом произнес:

– Вставайте, господин Сухоцкий. Пора нам с вами объясниться.

Сухоцкий испуганно вздрогнул, потом замер. Наконец, он медленно оторвал голову от колен Жени и так же медленно повернул ее в сторону Ледникова.

– Давайте-давайте, – поторопил его Ледников. – В таком положении разговаривать не удобно.

Сухоцкий опустил голову и не спеша поднялся. Запахнув пальто, он молча сел в кресло. Видимо, ему было тяжело говорить.

Немец не стал входить в комнату, а остался стоять в проеме двери, облокотившись плечом о косяк.

– Давайте на время отвлечемся от любовных порывов, – с еле заметной усмешкой сказал Ледников. – У нас будет еще время к ним вернуться. Меня интересует другое – ваше участие в убийстве госпожи Разумовской и аресте господина Абрамова.

Сухоцкий молчал, все еще тяжело и порывисто дыша.

– Ну, что ж, я понимаю, вам сейчас говорить трудно, после этаких-то любовных сцен отдышаться надо. Ну, дышите, я подожду, – улыбнулся Ледников.

Он достал из кармана ручку и что-то записал прямо на лежащей на столе газете. Потом положил ручку на стол и повернулся к Сухоцкому.

– Ну, пришли в себя? Не совсем? Ну, тогда, послушайте пока меня… Я изложу диспозицию, чтобы вам было понятно – отмолчаться вам вряд ли удастся. Чтобы не выглядеть сумасшедшим, который разговаривает сам с собой, я буду излагать эту историю присутствующему здесь моему товарищу, – кивнул он на Немца. – К тому же я думаю, он в силу бойкости характера и живости мысли будет задавать мне наводящие вопросы.

Ледников постоял перед Сухоцким, разглядывая его с высоты своего роста, а потом удрученно сообщил Немцу:

– Это моя ошибка, что мы не занимались господином Сухоцким вплотную сразу. А зря. Каюсь. Ну-с, начнем с самого начала. С золотых студенческих лет…

Поступив на физический факультет университета, Руслан Сухоцкий, приехавший в столицу из Ростова, стал учеником Всеволода Андреевича Абрамова, хотя разница в возрасте между ними была совсем не велика – каких-то десять лет. А со временем они и вовсе стали людьми одного поколения. У студента Сухоцкого не было большого таланта ученого, зато была хватка, предприимчивость и умение решать вопросы. Абрамов его за эти качества, которыми и сам был не обделен, весьма ценил. Талантливых студентов на факультете было немало, способных быть организаторами в науке – единицы.

Сухоцкий часто бывал в доме Абрамова, хорошо знал его семью, – Ледников быстро взглянул на Женю, смотревшую прямо перед собой, но тут же отвел глаза. И уже демонстративно обращаясь к Немцу продолжил:

– Свои личные вопросы господин Сухоцкий, который всегда был неравнодушен к материальной стороне жизни, задумал решить весьма древним способом – жениться на деньгах. Объектом стала восточная женщина, отец которой считался одним из самых удачливых подпольных коммерсантов. Но ему здорово не повезло – самого коммерсанта выловила-таки милиция, имущество его было частью конфисковано, а частью досталось наследникам и родственникам мужского пола. Жена, как это часто бывает с восточными женщинами, стала стремительно полнеть и стареть… Изящный, всегда следивший за собой господин Сухоцкий стал просто стесняться появляться с ней на людях. Жена платила ему грандиозными скандалами. В «Импульсе», куда его перетащил работать Абрамов, все тоже было непросто…

– Чего так? – подыграл Немец.

– Ну, в советские времена главными людьми там считались гении и таланты. Так, что подвязавшийся на организационно-финансовом поприще Руслан Сухоцкий с обидой чувствовал себя порой человеком второго сорта. Хотя товарищ Абрамов, успокаивая своего заместителя, и говорил, что без него он был бы как без рук.

В общем, по совокупности всех этих обстоятельств на заре перестройки господин Сухоцкий при первой же возможности уехал в Америку, к своей немалой досаде, вынужден был сделать это вместе с женой. Правда, на новом месте его супруга буквально сгорела от какой-то непонятной болезни, которая за несколько месяцев высушила ее до состояния мумии.

– Вот так вот! – удивился Немец.

– Представь себе. Смерть выглядела очень подозрительной, и подозрение пало, как всегда в таких историях, прежде всего, на мужа. Полиция даже провела расследование, но оно ничего не установило. А горевать Руслану Несторовичу было некогда. Перемены в России открыли и перед ним искусительные перспективы. Вместе с господином Абрамовым, который тогда искал любую возможность спасти свой любимый «Импульс» от разорения, а работавших в нем гениев от нищеты, он организовал в Америке фирмы, которые использовали неисчерпаемые творческие ресурсы «Импульса». Ему удалось заключить несколько очень выгодных контрактов. И Руслан Сухоцкий наконец стал весьма обеспеченным человеком. После того, как Всеволод Андреевич Абрамов был назначен министром и согласно закону перестал заниматься коммерческой деятельностью, Сухоцкий и вовсе практически стал главным человеком в их совместных компаниях. «Импульс» опять прочно стал на ноги.

– И что потом? – спросил Немец.

– Видишь ли, наш дорогой мэтр Арендт по моей просьбе узнал, что все-таки послужило формальным толчком к аресту счетов присутствующей здесь госпожи Абрамовой.

– Насколько я помню, речь шла о каких-то сомнительных переводах…

– Правильно. А откуда?

– Неужели из Штатов?

– Представь себе. А от кого?

– Неужели? – вполне натурально ахнул Немец.

– Вот именно. От фирмы, среди учредителей которой числится господин Сухоцкий… Я тогда не придал этому особого значения, потому что думал, что деньги всего лишь повод. Но! Повод может быть случайный, подвернувшийся, а может быть и намеренно, сознательно подстроенный. Судье Штюрмеру понадобился повод для ареста счетов госпожи Абрамовой – и он тут же появился. В самый нужный момент. Причем деньги поступали от фирмы, буквально за пару дней до этого созданной. Словно специально.

– Любопытно, – согласился Немец. – Но может быть и простое совпадение.

– Может, – согласился Ледников. – Но ты понимаешь, в американской судьбе господина Сухоцкого был крутой перелом. Он ведь поначалу никак не мог там устроиться. Потому как ученый он, как мы говорили, не выдающийся. Администратор? Ну, в Америке менеджеров без него хватает. В общем, ситуация у него там поначалу складывалась аховая. И тут еще подозрительная смерть жены, с которой они собачились каждый день, потому что уже давно ненавидели друг друга. Он попадает под следствие… Казалось бы, все вообще катится к черту. Эмигрант, которого подозревают в убийстве! Кому он там нужен?

– Действительно.

– И вдруг все чудесным образом меняется. Подозрения снимаются подчистую. Его фирмочки, которые никому не были там нужны, вдруг начинают заключать контракты, для которых, прежде всего, нужна солидная репутация или серьезные поручители. Наш сведущий товарищ Альмезов в своем досье пишет: создавалось впечатление, будто двери перед ними кто-то благожелательно распахивал.

Немец помолчал, якобы обдумывая услышанное.

– Если я тебя правильно понял, ты думаешь…

– А давай на минуту допустим одну простую вещь.

– Какую?

– Что жена господина Сухоцкого все-таки была убита. Например, ну… Отравлена.

– А прикончил ее…

– Вот именно. Хотя в данном случае причина ее смерти особого значения не имеет. Главное – есть событие, к которому можно прицепиться, и человек, которого к этому событию привязать. А остальное дело техники. Жесткий прессинг, конкретная работа с фигурантом, где кнут сменяет пряник, – и очень скоро клиент верит в то, чего может быть и не было. Он в панике, и тут появляется некто, кто говорит, что у него два выхода – тюрьма или сотрудничество. Все это азбука спецслужб, банальная схема, по которой работает весь мир, – мы закрываем глаза на твои шалости, но ты начинаешь работать на нас. Мы не только все прощаем, но и помогаем тебе.

– Погоди, а зачем же они тогда его арестовывали?

– Для правдоподобия. Чтобы не возникло впечатления, будто началась охота лично на Всеволода Андреевича Абрамова. Причем началась с помощью того же Сухоцкого. Он воспользовался безграничным самомнением господина Абрамова, считавшего себя великим предпринимателем, и подставил его, специально напутав что-то с налогами. Дело возбудили, но быстро спустили на тормозах. Но вовсе не забыли. Его просто отложили. Видишь ли, друг мой, уголовное дело – это такая хитрая штука, которую можно в любой нужный момент вызвать к жизни. Оно как пузырь воздуха на дне болота. Вдруг или в нужный кому-то момент вырывается на поверхность и лопается. Вот дело против Всеволода Андреевича Абрамова и всплыло сегодня. По воле господина, именуемого в ЦРУ «Безумным изобретателем»…

Ледников опять остановился перед Сухоцким:

– Ну, что скажете, Руслан Несторович? Не желаете что-то добавить, уточнить?

– А что именно вас интересует? – неожиданно спокойно спросил Сухоцкий. – Хотя я могу и сам догадаться. Вы хотите знать, имею ли я отношение к убийству госпожи Разумовской? Вы же прибыли сюда для этого? Найти и покарать. Для юриста, каковым вы являетесь, желание странное – быть и следователем, и судьей, и экзекутором…

– Зато я не юрист, – насмешливо сообщил Немец. – И мои представления о преступлении и наказании не укладываются в рамки законности. Они – шире. Причем значительно шире.

– Ах да, господин Иноземцев, вы же русский. Из тех, кто слишком широк и кого Достоевский с удовольствием бы сузил…

– Не отвлекайтесь, Сухоцкий, – строго прервал его Ледников, как это делал сотни раз, будучи следователем.

– Ну, пожалуйста, – не стал обижаться Сухоцкий. – Все было примерно так, как вы описали, но и не так. Дьявол, как известно, кроется в деталях… Так вот. Всеволод Андреевич Абрамов был не только моим учителем, покровителем, но и, если хотите, идеалом и идолом одновременно. Образцом для подражания. Мне нравилось в нем все. В том числе и жена…

Женя выпрямилась в кресле и с недоумением уставилась на Сухоцкого. Тот печально улыбнулся ей в ответ.

– Это была изумительная женщина, волнующая… Особенно, надо признать, на фоне моей собственной супруги. Но это была не любовь, это было восхищение, которое потом переросло в тягостный неотступный вопрос: почему одному человеку все, а тебе ничего? Этот вопрос поселился во мне и стал жрать меня изнутри, меняя мое отношение к идолу. И смерть его жены ничего уже не изменила. В Америку я уехал в том числе и потому, что хотел сбросить с себя это завистливое наваждение, которое разрушало меня… В России я был обречен быть всегда у него на подхвате, а в Америке у меня появлялись шансы.

Сухоцкий помолчал.

– И я был прав. Бизнесмен из меня вышел покруче… Всеволод Андреевич был слишком самонадеян, порывист и обременен чудовищными обязательствами перед страной, «Импульсом» и тамошними гениями, которые привыкли жить за пазухой у государства и удовлетворять за его счет свое научное любопытство. Да, и тут возникло новое обстоятельство. Евгения Всеволодовна… Как-то раз с ней произошло обыкновенное чудо – гадкий неловкий утенок обратился в царевну-лебедь, очень похожую на мать… Я тогда увидел ее, она как раз кончала школу, и был просто поражен. Причем в самое сердце. Поражен еще и потому, что понимал – она для меня недостижима. Не только из-за разницы в возрасте. Между нами стоял ее отец – Всеволод Андреевич Абрамов, к тому времени уже министр. Он никогда не позволил бы мне даже приблизиться к ней. Он – крупный государственный деятель, она царевна, а я какой-то сомнительный американский делец с неопрятной, ворчливой и толстой женой, у которой вдруг стали густеть усы, и она стараясь привести себя в порядок, стала пить какую-то гадость…

– Вы хотите сказать, что к смерти ее не причастны, а она ушла из жизни по собственной глупости?

– Вы же все знаете… Поэтому какая разница, как она ушла из жизни. Главное то, что было потом… А потом… потом все было именно так или почти так, как вы описали…

– И все же… Кто с вами работал?

– Он представился мистером Доусоном… Благодаря ему, меня освободили из-под стражи, а потом и дела наших фирм пошли в гору. С нами заключали контракты, о которых раньше нельзя было и мечтать…

– Но это было еще до того, как Абрамов стал министром?

– Да.

– А ваш арест за махинации с деньгами, которые выделило американское государство? И суд потом?

– Для меня самого это был удар грома.

– Абрамов уже был министром?

– Был. Разумеется, он передал свои акции в управление своей второй жене, но…

– Но это был удар и по нему?

Сухоцкий кивнул:

– В значительной степени.

– Когда вы поняли, что контракты, которые вам предоставили, ваш арест, суд, освобождение – это все звенья одной операции, целью которой был Всеволод Андреевич Абрамов?

– В какой-то момент…

– И что вы решили делать? Сдавать своего учителя и покровителя дальше?

– Я решил жить. И увидеть, что будет дальше. К тому же Женя… Мои чувства к ней превратились уже в какое-то наваждение, каждая встреча оборачивалась мучительным восторгом…

Ледников бросил быстрый взгляд на Женю. Она слушала, прикрыв глаза.

– Видите ли, я видел, что Всеволод Андреевич стал целью каких-то серьезных игр, которые затеял Доусон. Я мог отказаться в них участвовать, но тогда меня просто уничтожили бы, а операция «министр Абрамов» все равно продолжалась бы. Участвуя же в ней, я мог все-таки чем-то помочь и ему, и Жене. Это был очень серьезный довод. Для меня.

– То есть заманивая Абрамова в Берн, шантажируя его дочь, натравливая на нее каких-то бандитов, вы на самом деле помогали им?

– Так получается. А что касается бандитов, то это была не моя идея. Я считал, что достаточно ареста счетов Жени, но Доусон приказал Грюнвальд усилить нажим. Я этого даже не знал…

– А про Разумовскую вы тоже ничего не знали?

– Я только сообщил Доусону, что из-за нее приезд Всеволода Андреевича может быть отложен. Он пришел в ярость. Но дело было не только в этом. Они что-то про нее узнали.

– Что именно?

– Во-первых, что она ведет какую-то сложную игру. А во-вторых, она раздобыла информацию про дела семейства Винеров, которых курировали Грюнвальд и Доусон. Им это грозило большими неприятностями.

Сухоцкий задумчиво покачал головой.

– Я думаю, они решили, что госпожу Разумовскую надо остановить. Могу честно сказать – со мной они не советовались на сей счет.

– И кому они поручили остановить ее?

– У них тут была для выполнения подобных дел группа албанских бандитов, от которых при случае всегда можно было избавиться. Там еще был какой-то русский. Но они, по-моему, все теперь на том свете. И та женщина, которая была за рулем грузовика. Насколько я осведомлен, с ней расправился кто-то из ваших…

Ледников и Немец переглянулись.

– Боюсь, что не из наших, – покачал головой Ледников. – Когда мы уходили, она была жива… Скорее всего ее просто добили свои, то есть ваши…

Сухоцкий не стал спорить. Видимо, он знал кое-что о нравах людей, с которыми имел дело.

– Ну, меня бы это не удивило. Это страшные люди… Но, кстати, Грюнвальд с самого начала была против радикальных мер, и я был уверен, что все пройдет мирно, без всяких жертв. Но Доусон… Это он устроил так, что ее отозвали в Вашингтон. Мне кажется, еще и потому, что Доусон решил, что операция «Министр Абрамов» приближается к благополучному концу, и не хотел ни с кем делиться лаврами победителя.

– А почему он решил избавиться от господина Ледникова? – поинтересовался Немец.

Сухоцкий вдруг засмеялся.

– А вот это уже была моя частная инициатива! – с вызовом сказал он. – Представляете себе, что я пережил, когда я узнал, что Женя давно и страстно в него влюблена? Больше того, будучи каким-то боком причастным к тому, что случилось с ее по другой Разумовской, я убрал своими руками непреодолимую преграду, что была между ними… Какая насмешка судьбы! Я чуть с ума не сошел… И я решил убрать его. Нет, не убить. Хотя, конечно, можно было бы натравить на вас, господин Ледников, Доусона с его албанскими головорезами… Но я убедил Доусона, что нам не нужны никакие убийства и аварии. И решили просто изолировать господина Ледникова на то время, что нужно на проведение операции по аресту Всеволода Андреевича… За это время я рассчитывал убедить Женю улететь вслед за отцом в Америку.

Все эти откровения Сухоцкого удивили Ледникова и Немца, они переглянулись еще раз и насторожились.

– Но он бежал, – хмыкнул Немец и посмотрел по сторонам.

– К несчастью. Тогда нам пришлось изолировать Женю, потому что было ясно, как он может повлиять на нее. Тем более, рядом с ним появились люди из российских спецслужб… Но вы ее выкрали.

– Я бы сказал – освободили, – поправил его Немец.

– Ну, освободили, – вяло согласился Сухоцкий. – Доусону к тому времени было уже все равно – он узнал, что Всеволод Андреевич покончил с собой. Вся его блестяще задуманная операция оказалась пшиком. Столько лет работы и усилий по шли прахом, потому что никто не мог представить себе, что Всеволод Андреевич может избрать такой выход. Я был уверен, что он будет сражаться…

Сухоцкий весь как-то обмяк, видимо, на него накатилась усталость после всего пережитого. И сразу стало заметно, что он уже далеко не молод.

Ледников подошел к окну и внимательно посмотрел на улицу, которая хорошо просматривалась сквозь низкую ограду.

– Значит, все это вы сделали из-за безумной любви? Предали и продали учителя и друга, участвовали в убийстве женщины, которая вам мешала, вели охоту за мной и моим другом… И все из-за страсти, которая вас обуревала много лет?

Сухоцкий поднял голову и посмотрел на Женю. Потом повернулся к Ледникову:

– Я понимаю, для вас это смешно – любить всю жизнь одну женщину и быть готовым ради нее на все. У вас-то все по другому – в каждом городе по женщине. В Париже одна, в Лондоне другая, в Москве третья, в Берне, как выясняется, четвертая…

Женя вздрогнула.

– Давайте вернемся лучше к вашим подвигам, господин Сухоцкий, – прервал его Ледников. – Вы должны понимать, что за буйные страсти и их последствия надо расплачиваться… Человек, не способный справиться со страстями, должен быть готов к такому развитию событий.

– Ну и что, вы меня прямо тут расстреляете? – с вызовом спросил Сухоцкий. – Или повесите? Или задушите? Давайте, убивайте прямо здесь!

Сухоцкий гордо выпрямился. Видимо, у него началось истерическое возбуждение, которое он еще и всячески наигрывал.

Ледников равнодушно отмахнулся, опять подошел к окну и снова осмотрел улицу.

– Перестаньте паясничать, – устало сказал он. – Никто вас тут убивать не собирается. Много чести… Идите, куда хотите. Надеюсь, вы понимаете, что к Евгении Всеволодовне вам теперь лучше не приближаться. Вам надо просто уйти из ее жизни. Так что идите, но помните, что всю вашу исповедь я записал…

Ледников взял ручку, лежавшую на столе, и показал Сухоцкому:

– Здесь, кроме диктофона, еще и видеокамера. Так что все, что вы тут наговорили, зафиксировано.

– Ну да, – скривил губы Сухоцкий. – Я же забыл, с кем имею дело…

– А зря. Я вот не забыл, с кем имею дело.

– И что вы будете делать с этой записью?

– А вам это не нужно знать. Вам надо знать, что такая запись существует, и вести себя соответствующим образом. Так что идите.

Сухоцкий тяжело поднялся. Он хотел сказать что-то Жене, но та закрыла уши руками и отвернулась.

– Ну, что ж… – скривил губы Сухоцкий. – Прощайте, Женечка. Прощайте… Видит Бог, я этого не хотел.

Он двинулся к двери, глядя себе под ноги. Немец пропустил его молча.

Потом удивленно посмотрел на Ледникова и направился к окну.

– Ну, ладно, душить – это, конечно, слишком. А вот по мордасам надавать можно было. И вообще все это подозрительно…

– Что именно?

– Все! Чего он тут раскукарекался перед нами? Выложил все. Даже то, о чем его не спрашивали… И чего это он так трагически попрощался с Женей? Что-то тут не то, – отрезал Немец и внимательно посмотрел в окно.

Ледников тоже выглянул во двор через его плечо.

Сухоцкий шел по дорожке к калитке. Подойдя, он открыл ее, но выходить на улицу почему-то не спешил. И тут же стало ясно почему. В нее протиснулись трое здоровенных мужиков в черных бейсболках, вид которых не оставлял сомнений в том, чем они зарабатывают на хлеб.

– Ну, сука, – прошипел Немец. – Теперь ясно, чего он тут тянул время и выворачивался… Знал, что все здесь и похоронит.

Сухоцкий махнул рукой в сторону дома и повелительно сказал что-то тяжело и равнодушно смотревшим на него громилам…

– Дверь, Ледников, запираем дверь! – отскочив от окна, прокричал Немец. – Женя, идите наверх и вызывайте полицию! Надо забаррикадировать вход, чтобы они не пролезли… Ледников, ты что стоишь? Я им свою башку просто так не отдам!

– У меня наверху пистолет, – быстро сказала Женя. Она как будто пришла в себя и снова стала решительной и собранной, как тогда, на дороге, когда она спасла Ледникова от бандитов, нарядившихся полицейскими.

– Женечка, вы умница, – возликовал Немец. – Тащите его сюда, нам надо продержаться до появления полиции…

А Ледников все смотрел в окно. Там творилось что-то непонятное. Громилы вовсе не спешили бросаться на штурм дома. Они молча окружили Сухоцкого и один из тех, что оказался сзади, быстро рубанул его ребром ладони по шее. Сухоцкий упал, потом вдруг попытался приподняться, пополз в сторону… Двое громил завернули ему руки за спину и поволокли на улицу, как мешок. Ноги Сухоцкого бессильно волочились по земле.

– Немец, погляди, – негромко сказал Ледников.

Немец подскочил к нему и прильнул к окну.

Сухоцкого подтащили к фургону, стоявшему на улице, как бревно, сунули туда головой вперед… Через секунду улица была пуста и выглядела, как всегда, тихой и сонной.

– Думаю, что все неприятности у него впереди, – сказал Ледников.

– Да, товарищ, судя по всему, перестал представлять для коллег ценность, – покачал головой Немец. – И завидовать тут нечему…

– Он должен был знать правила этой игры, – отвернулся от окна Ледников.

– Он сам выбрал этот путь. Нужно было представлять, куда он может завести.

На лестнице появилась Женя с пистолетом в руке.

– Там замок в ящике заело, – извинилась она. – Никак не могла открыть…

– Ничего страшного, – бодро откликнулся Немец. – Фейерверк отменяется.

Женя смотрела на них непонимающе, не зная, что делать с пистолетом. Ледников подошел к ней и аккуратно забрал пистолет.

– Все кончено, – негромко сказал он. – Они уехали.

– Ужас, – потерянно сказала она. – Это все какой-то бред!

Ледников внимательно посмотрел на нее. Она ответила ему спокойным, ясным взглядом.

– Неужели вы ни о чем не догадывались? – спросил он. – Никогда?

– Нет, – покачала она головой, не отводя глаз. – Даже не могла себе представить! Ведь он был папин друг…

– Эх, Евгения Всеволодовна, классику надо читать, – наставительно, с укоризной сказал подошедший Немец. И с удовольствием процитировал:

– «Простите, madame, вы ошибаетесь: я женщина. И виноват в этом – знаете кто? Друг и сосед папы…» Иван Алексеевич Бунин, рассказ «Легкое дыхание», признание совсем еще юной гимназистки, очаровательной Оли Мещерской. Вот вам и друг папы! Тоже, знаете, был весьма элегантный мужчина.

Глава 28

Urbi defuit orbis

Где замыкается круг

Следователь самостоятельно принимает все решения о направлении следствия и несет полную ответственность за проведение следственных действий.

А в Москве уже шел снег.

Его крупные хлопья метались, гонимые порывами ветра, между застывшими прямо на промерзающей земле скульптурами у скверика на Тишинке. И все эти владыки и страдальцы, поэты и узники, мыслители и красавицы, клоуны и чудовища покорно подставляли себя накрывающему их снегу.

– Вот, собственно, и все, – сказал Ледников.

Георгий Олегович Альмезов молча кивнул. Было трудно понять, стало ли для него все, что рассказал Ледников новостью. А может, он все уже знал по своим каналам, от того же Гриба, например?

– Что стало с Сухоцким, я точно не знаю. Но уверен – ничего хорошего. Бежать ему некуда. Может быть, его тело найдут где-нибудь… со временем…

– Или уже не найдут никогда, – негромко сказал Альмезов, явно думая о чем-то другом.

Может быть, он думал об оставшихся в стороне Грюнвальд и Безумном изобретателе? Но спрашивать его об этом Ледников не стал – захочет, скажет.

– Спасибо, – решительно, словно что-то уяснив про себя, сказал Альмезов.

Ледников зябко передернул плечами.

– Да, вот флэшка, которую вы мне давали. Я переписал на нее признания Сухоцкого. Может, вам понадобится.

Альмезов молча кивнул.

– Ну, мне пора, – сказал Ледников.

Альмезов ничего не ответил. Но когда Ледников уже собрался уходить, вдруг доброжелательно осведомился:

– Валентин Константинович, а вам не кажется, что вы чересчур доверчиво отнеслись к откровениям господина Сухоцкого?

Ледников посмотрел на него вопросительно:

– Что вы имеете в виду?

– То, что роль сего господина в случившемся куда значительнее… Уверяю вас, он вовсе не был только послушным орудием в руках того же Доусона.

Нельзя сказать, что Ледникова очень удивили слова Альмезова. Во-первых, он вовсе не принял откровения Сухоцкого за истину в последней инстанции. А во-вторых, он прекрасно понимал, что у Альмезова есть свои заключения на сей счет. Причем основанные на информации, которой он пока делиться не спешил.

– У вас есть серьезные основания так считать? – задумчиво спросил Ледников.

– Есть.

– Любопытно, – сказал Ледников.

Он думал о том, что слова Альмезова лишь подтверждали его давние подозрения, что он был вовсе не единственным действующем лицом в Бернской операции. Любопытно все-таки, какую именно роль ему, Ледникову, отвели Альмезов и другие уполномоченные товарищи, умеющие разыгрывать длинные партии? Кем он был в их хитроумных схемах и диспозициях? Подсадной уткой? Болваном, которого используют втемную? Просто случайным партнером, которому нельзя доверить многое?

Дело тут было не в обиде. Отец с самого начала предупредил его, с кем он имеет дело, и у него не было оснований заблуждаться на сей счет. Интересно все-таки, что они с Немцем не разгадали там, в Берне?

– Вы считаете, что Сухоцкий вел игру? Принимал решения? – спросил Ледников.

Альмезову надо было подыграть. Теперь Ледников ясно видел – Альмезову нужно продемонстрировать, что он сделал не меньше Ледникова, а может, и больше. Что отомстил за смерть Разумовской именно он. И сознавать это, как видел Ледников, было для него особенно важно. Необходимо.

– Но ведь операция против Абрамова началась еще несколько лет назад, причем именно с ареста Сухоцкого? Он что, и арест свой подстроил сам?

– Нет, разумеется. Тогдашнее дело с арестом было придумано, чтобы попридержать министра Абрамова, развившего слишком бурную деятельность в ядерной отрасли, которую американцы уже считали практически разрушенной и готовились взять под свою плотную опеку. В тюрьме Сухоцкого завербовал Доусон именно с прицелом на министра Абрамова. Правда, когда Абрамов быть министром перестал, интерес к нему у американцев быстро угас… Так что идея выманить его из страны и экстрадировать в США, чтобы добиться нужных показаний, пришла в голову именно Сухоцкого. Он предложил ее Доусону. Тот лишь ухватился за нее в расчете, что показания Абрамова могут стать козырной картой в подготовке нападения на Иран.

– Значит, Сухоцкий просто выслуживался перед Доусоном?

– Да нет. Сей господин умеет мыслить системно. Конечно, он планировал таким образом заполучить объект своей давней страсти – Женю Абрамову. Ведь она, разумеется, последовала бы за отцом… В Америке Сухоцкий намеревался стать ее единственной надеждой и опорой. Со всеми вытекающими последствиями. Однако страсть эта была вовсе не бескорыстной. Заполучив Женю, он планировал стать практически владельцем фирм, которые они создавали с Абрамовым.

– А может быть, Доусону нужны были показания Абрамова, которые снимали бы подозрения с Винеров, скандал с которыми до сих пор продолжается.

– Возможно. Хотя провал Винеров как двойных агентов в последнее время уже не очень заботил Доусона – их досье уничтожено, скандал потихоньку затих. А вот нужный рассказ русского экс-министра о ядерной программе Ирана – это уже серьезно. Это товар, за который дорого заплатила бы не только Америка, но и Израиль. Тут у Доусона открывались весьма интересные перспективы…

Альмезов говорил увлеченно, как говорят настоящие профессионалы своего дела, все в нем знающие, понимающие, умеющие.

– Но откуда у Сухоцкого связи с албанскими бандитами? Это уж совсем не его епархия.

– Его вывел на них Доусон. В последнее время они очень практикуют такую тактику. Чтобы не рисковать своими агентами, не подставлять их, они нанимают частное вооруженное формирование. Это может быть и вполне серьезная фирма, как британская Erinys или американская Blackwater, в которых служат тысячи человек со всего мира, в том числе и из России. А может быть и, что называется, бандформирование, сколоченное по этническому принципу… Этих албанцев Доусон использовал и раньше.

– У вас есть доказательства, что команды им отдавал именно Сухоцкий?

Альмезов кивнул:

– Удалось проследить цепочку, по которой он переводил деньги на счета командира группы.

– Значит, Доусон был просто наблюдателем?

– Разумеется, нет. Организовать историю с арестом Абрамова и его экстрадицией Сухоцкий не мог. Здесь действовал Доусон.

– Но он не мог себе представить, что Абрамов покончит с собой…

– Да. В таких случаях они всегда жалуются, что от этих русских не знаешь чего ждать.

Снег заметно густел, уже глушил звуки огромного города. Ледников искоса глянул на Альмезова. У того было напряженное лицо. Ну, что ж, пусть как булгаковский Пилат утешается мыслью, что он что-то сделал, дабы отомстить. Может быть, это поможет ему преодолеть гложущее чувство вины перед памятью Разумовской, которую он мог удержать от поездки в Берн… Мог, но не удержал.

– Всего доброго, – сказал Ледников.

Он сказал это совершенно искренне, потому что видел перед собой страдающего человека.

Альмезов чуть помедлил и протянул ему руку. Ледников пожал ее и направился к машине.

– Валентин Константинович!

Ледников обернулся.

– Если мне потребуется что-то… уточнить, я могу с вами связаться?

– Да, конечно.

– Кстати, передайте привет Жене, – вдруг сказал Альмезов.

Снег уже густо покрывал его голову и плечи, и он вдруг стал странно похож на статуи, застывшие неподалеку.

Ледников шел к машине и думал, что не может представить себе, что предпримет Альмезов теперь. Да и захочет ли предпринять. Но если захочет, то он действительно готов ему помочь. А сам он пока займется тем, чего от него хотела Разумовская, – он напишет книгу о том, что произошло. Ему есть что сказать. Пока это все, что он может сделать. А там посмотрим…

– Он постарел, – сказала Женя, дожидавшаяся его в машине.

Они вместе решили, что лучше ей с Альмезовым сейчас не встречаться. Зачем? Что она может сказать ему? Что объяснить? Как выясняется, он и так многое знал про них. Но только многое, потому что все, что случилось между ними, не знали до сих пор и они сами.

Снег валил все гуще, залепляя стекла машины. Уже через минуту они оказались словно отъединены от всего мира. И будто не было никого вокруг, кроме них двоих.

И тут раздался тягучий и глухой в снежной мгле удар колокола, потом другой.

Они выехали на Садовое кольцо и наглухо застряли в приводящей в отчаяние московской пробке. Ледников автоматически включил радио. Нагнетающий тревогу женский голос передавал новости.

Эксперты американской разведки подозревают Иран в намерении производить ядерное оружие… Согласно последним оценкам ЦРУ, Иран может обзавестись ядерным арсеналом в срок от трех до десяти лет… Однако израильские специалисты считают, что Тегеран гораздо ближе к обладанию атомным оружием…

«Если бы Абрамов все-таки оказался там, подумал Ледников, все могло быть еще хуже. Гораздо хуже».

Женя положила ладонь на руку Ледникова и чуть сжала пальцы. Она смотрела на него спокойно, понимая, что с ним происходит, и готовая быть рядом, что бы ни произошло. Это был тот взгляд женщины, которого всегда ждет мужчина.

Испанский сапог

Глава 1

El diablo sacudio su poncho[3]

Дьявол сбросил свою накидку (все выплыло на свет божий)

И тут ему показалось, что вот такие часы, когда ты беспечно и бездумно валяешься на тихом пляже на испанском курорте, под солнцем, которое никогда не скрывается за облаками, как бы не засчитываются в срок твоей жизни. Они, эти часы и дни, словно идут помимо нее, своим отдельным чередом, и если бы можно было так валяться сколь угодно долго, то и жить можно было бы столько же, потому что невозможно в таком состоянии ни заболеть, ни состариться…

Мысль была вполне себе пляжная, глупая и бесполезная. Ее даже лениво вертеть в голове не хотелось. Но она все равно назойливо лезла в башку и очень раздражала…

В Испанию они прибыли все семьей, чего еще недавно Ледников не мог себе представить.

Потому как несколько лет назад семейство Ледниковых ни с того ни с сего слиняло. Слиняло в три дня, как Русь в революцию, словно пришел ей некий роковой срок. И казалось, от него тоже ничего не осталось и возврата уже быть не может…

А было это так. Позвонила мать и попросила срочно заехать. Обязательно. Ледников заехал днем, отца дома не было. Мать не выглядела взволнованной, разве что чуть напряженной. Сказала, что уезжает в Братиславу. Там уже несколько лет жила ее подруга с мужем, они преподавали в местном университете, и мать несколько раз ездила к ним в гости.

– Надолго? – рассеянно поинтересовался Ледников.

– Я подписала контракт с университетом – буду преподавать историю искусств. Пока на год, – легко, как о чем-то неважном и давно известном сообщила она. – А если все пойдет нормально, то с продлением еще на три года.

После естественной паузы Ледников недоуменно спросил:

– И как прикажешь это понимать?

Она улыбнулась:

– Просто принять к сведению. Согласись, от моего отъезда в твоей жизни теперь мало что изменится. Практически ничего.

– А отец? Он уже знает?

– Теперь уже знает, – все так же рассеянно, как о чем-то несущественном сказала она.

Ледников помолчал, а потом все-таки спросил:

– У тебя кто-то появился?

«Господи, мог ли он когда-нибудь представить, что спросит об этом свою мать!»

– Да нет, дело совсем не в этом, – засмеялась она. – Не придумывай шекспировских страстей, мой милый Гамлет! Просто мы с твоим отцом давно уже живем как-то врозь… Ну, теперь будем жить врозь в разных странах. Только и всего.

Вечером Ледников позвонил отцу, и тот нарочито будничным голосом поведал, что ничего страшного не случилось, мама просто хочет сменить обстановку, а еще ей давно хочется преподавать, заниматься со студентами и вообще Братислава рядом, а год это не срок.

Вот так у них, Ледниковых, было принято объясняться между собой даже в самых трудных ситуациях. Главное – не нагружать и не напрягать других.

Мать уехала, а через месяц отец ушел в отставку и перестал быть заместителем Генерального прокурора. Как-то неожиданно и стремительно у отца развилась болезнь суставов правой ноги, ему стало трудно ходить. Все чаще он стал прибегать к палке. На самом деле это была шикарная трость с серебряным набалдашником, купленная в антикварном магазине.

Теперь он пишет книги – история прокуратуры, российских прокуроров, разные интересные дела из прошлого, облекая их в форму небольших остросюжетных романов и повестей. Когда Ледников, уйдя из следственных органов, работал в газете, они вместе вели рубрику, в которой рассказывали всякие старые криминальные истории советских времен. Отец описывал сюжеты, а Ледников вводил их в литературное русло. Руководству газеты материалы нравились, потому что там вроде бы разоблачалось советское карательное и телефонное право. Хотя на самом-то деле и тогда все было гораздо сложнее, и многое проистекало не из тоталитарного устройства государства, а из обычных человеческих страстей, слабостей и заблуждений…

Прошло три года. Ледников навещал несколько раз мать в Братиславе, она выглядела вполне довольной своей жизнью, а потом ему вдруг позвонил отец и как-то вскользь, разумеется, как бы между делом, сообщил, что мать возвращается, командировка ее закончилась…

Вот так все просто и буднично. Опять же совершенно по-ледниковски. Будто ничего и не было и ничего не произошло. Жизнь вернулась в привычную колею, и, как это было заведено в их семействе, больше они этой темы не касались – Ледниковы никогда не лезли в души друг другу.

А зимой Ледникову пришла мысль съездить вместе, так сказать, всей семьей на отдых в Испанию. Родители неожиданно легко согласились. Ехать решили в мае, когда еще на Пиренеи не текла с раскаленного неба оглушающая жара, которую отцу уже было трудно переносить.

Отец с матерью поселились в отеле, а Ледников устроился в небольшом коттедже с крохотным двориком неподалеку, принадлежавшем его московскому приятелю-художнику. Тот с большой охотой вручил Ледникову ключи от пустовавшего большую часть года жилища.

В семействе Ледниковых, кроме всего прочего, было не принято чрезмерно докучать друг другу. Поэтому в Испании встречались они в основном за ужином, говорили все больше об испанских нравах и запутанной истории этой страны, сравнивали ее с российской. Тут было о чем порассуждать – только семь веков существования с маврами чего стоили… Даже рядом с монгольским игом это был срок.

Ледников отвлекся от мыслей о вечной молодости и решил пропустить бокал ледяной сангрии – смеси сухого вина, фруктов и специй, этакой «винной окрошки», рецепт которой в Испании можно варьировать бесконечно.

Устроившись в крохотном баре с холоднющим и мокрым бокалом за столиком, Ледников вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся. Это была молодая женщина в больших черных очках и белом козырьке, надвинутом на лоб. Лица ее практически не было видно, и тем не менее Ледников узнал ее сразу. Да и мудрено было забыть ее.

Лера, а точнее, Валерия Олеговна Согдеева, была дочерью компаньона знаменитого олигарха Муромского. Когда началась катавасия с перестройкой и революцией, Олег Согдеев и Муромский прошли вместе весь привычный путь «лихих 90-х» – кооперативы, первые большие деньги, нефть, банк… Муромский всегда был главным в их паре. В натуре Олега Согдеева не оказалось необходимых для очень крупного бизнеса качеств – честолюбия, агрессии и жестокости, он просто хотел жить по-человечески. Он не считал, что жизнь – это экспансия, что размер прибыли важнее всего, что в бизнесе всегда нужно кого-то жрать, чтобы не сожрали тебя. Он был просто умный. И потому в мире бизнеса оказался чужим. Он начал страдать от регулярных приступов тоски и депрессии. Кончилось тем, что он отправил дочь Леру учиться в Лондон, а сам выбросился из окна во время отдыха в Сочи. По поводу того, что он выбросился сам, существовали большие сомнения, но доказательств обратного сразу не нашли, а потом дело забылось.

Все деньги и акции Согдеева остались жене, которой казалось, что она сильно недополучила в молодости радостей жизни, и хотела получить солидную компенсацию за годы, прожитые в нужде и обидах. Она тут же завела себе молодых любовников, причем нескольких сразу. Они ободрали ее как липку, втянули в безнадежные аферы. В общем, все, что заработал Согдеев перед тем, как выброситься из окна, вдруг куда-то пропало, испарилось.

Лера, к счастью, успела уже окончить университет в Лондоне и вернулась в Москву. Ее мать к этому времени просто свихнулась от наркотиков и распутства. Лера рассчитывала, что со своим британским образованием и с помощью Муромского, который всегда говорил, что память о его друге для него свята, она сделает карьеру и заработает хорошие деньги.

Муромский действительно взял ее к себе на работу. Она стала то ли референтом, то ли советником. Он сказал, что со временем, когда она осмотрится и поймет, что такое бизнес в России, он поможет ей открыть свое дело, а пока… А пока она стала его любовницей, хотя никакого желания на сей счет у нее не было. Она была вынуждена согласиться. Вот и все.

Шло время, открытие собственного дела все время откладывалось, к тому же очень много денег уходило на мать, которая вдруг пристрастилась к походам в казино. Потом господин Муромский пришел к выводу, что держать любовницу в своем офисе – неудобно. На самом же деле там появилась другая девица, посвежее. И он предложил Лере отправиться в Лондон, чтобы наблюдать за его сыном Рафаэлем, вести его хозяйственные дела. Мать тогда после очередного проигрыша разбилась в машине вместе с новым молодым другом, и теперь Лера уже сама захотела уехать из Москвы, надеясь там, в туманном Альбионе, побыстрее абстрагироваться от всей этой московской чехарды, успокоить нервы и решить как ей жить дальше.

В Лондоне она оказалась один на один с Рафаэлем Муромским. Несколько экзотическое для российских просторов имя сего господина объяснялось просто – его мать была испанкой и носила гордое имя Франциска. А еще они очень не любили друг друга. Вернее, люто ненавидели. Франциска, которая много лет назад вышла замуж за бедного московского фарцовщика Муромского, со временем жутко растолстела и свихнулась от обилия денег, свалившихся на ее мужа. А Рафаэль вырос самым настоящим мерзавцем и подонком.

Вот так они и жили, ненавидя друг друга, пока однажды Муромского-старшего не нашли в бассейне своей виллы под Мадридом, плавающим, как бревно, лицом вниз. Официально объявили, что у него случился сердечный приступ, хотя были большие подозрения, что ему помогли отправиться на тот свет. Кто? Претендентов, согласно толкам испанской прессы, было много. Жена, сын, который тогда, как нарочно, оказался в Мадриде, конкуренты, «русская мафия», мифический КГБ… Муромский не оставил завещания, и между Франциской и Рафаэлем, матерью и сыном, началась жуткая свара за многомиллионное наследство.

Лера Согдеева жила тогда в Лондоне в одном доме с Рафаэлем, но не в его апартаментах, а в скромной однокомнатной квартирке на шестом этаже, отведенном под жилье для слуг и обслуживающего персонала. Она следила, чтобы не пустовал холодильник, платила по счетам.

Что же касается их отношений с Рафаэлем, то его любовницей она не стала. Хотя он этого и добивался. Она видела, что его вовсе не секс интересует. Рафаэлю надо было просто поиметь ее. Именно – поиметь. Для удовлетворения каких-то своих тайных желаний и комплексов. Это началось еще в Москве, когда она была любовницей его отца. Рафаэль знал это. И может быть, именно поэтому хотел, чтобы Лера отдалась и ему тоже. Зачем-то ему это было очень нужно – поиметь любовницу своего отца. Для него, скоро поняла она, поиметь кого-то – самое большое удовольствие в жизни, подлинная радость и наслаждение. Причем сделать это предпочтительно надо было так, чтобы еще унизить человека, нагадить ему в душу, чтобы не забывал.

Когда началась схватка между матерью и сыном за наследство, Лера подумала, что толстуха Франциска, которую окружала свора хищных испанских адвокатов, вполне может оставить своего отъявленного негодяя сыночка ни с чем. И она решила вытрясти из Рафаэля хотя бы часть денег, которые незадолго до смерти выделил ему отец на покупку завода в Англии, строившего яхты для богачей.

Для этого она разработала замысловатый и дерзкий план, воплощение которого в жизнь требовало немалых сил, фантазии и организационных талантов. Всем этим Лера была наделена с избытком. К тому же план этот вынашивала давно и приступила к его осуществлению еще в Москве, потому что сначала она хотела вытрясти деньги своего отца из Муромского-старшего. Для этого она провела серьезную исследовательскую работу, дотошно копалась в его прошлом, пока не нашла там сюжет, который можно было раскручивать.

Муромский-старший провел свою юность в затрапезном рабочем поселке Майский, где, как гласила поселковая молва, у него остался сын, матерью которого была местная учительница, тихая и кроткая. Расписаны они не были, документов никаких не осталось. Учительницы к тому времени, как Лера заинтересовалась этим сюжетом, уже не было в живых.

Сам предполагаемый сын, которого звали Леонид Горегляд, оказался сильным, красивым парнем, в прошлом десантником и работником милиции, но потерявшим работу из-за ранения, полученного во время задержания опасного преступника. Пенсию он получал нищенскую, бедствовал. Несмотря на боевое прошлое, характер имел зыбкий, неустойчивый. Он всегда колебался, но колебания эти шли не от ума, не от мысли, а от нетвердости и зыбкости характера. То есть совсем не Гамлет, тут другой вариант, более российский, чувствительный, эмоциональный. Наверное, сказалось детство без отца, он вырос под сильным влиянием матери, которая была человеком безответным и робким, не способным на самозащиту. Единственное, что она умела, – уходить от действительности в себя, в мир книг. И фамилия Горегляд подходила ей как нельзя лучше. В классической литературе это, как известно, называется «говорящая фамилия».

Лера отправилась в Майский, отыскала Леню, но тот предпринимать каких-либо усилий в этом направлении решительно не хотел. Он воевал в горячих точках, был ранен, а в это время настоящими героями страны становились те, кто сделал сказочное состояние на обломках империи. О них трубили газеты, их показывало телевидение, а уж слухи об их богатстве ходили самые фантастические. Среди этих героев был и Муромский. Вот тогда-то город и поселок Майский вспомнили своего блудного сына. Поползли самые дикие слухи о тех временах, когда Муромский химичил в местной типографии, и кто-то вспомнил о его близости со Светой Горегляд, а потом, само собой, сын Светы превратился в сына Муромского.

Слух крепчал и потихоньку стал одной из легенд поселка Майский, спорить с которым было уже бессмысленно. Леня, который уходил в армию уже сиротой, никогда и в мыслях не державший, что некий мужик в Москве по фамилии Муромский имеет к нему отношение, вернувшись, тут же получил прозвище «сын олигарха». Никаких возражений никто и слушать не хотел. Самое же подлое и невыносимое было то, что на Леню перенесли часть той завистливой ненависти, с которой относились к новым богатеям. Можно было подумать, что Леня что-то от богатств Муромского имеет! А он не имел ничего, кроме дурацких слухов и подозрений, будто ему что-то от богатств «отца» перепадает. И постепенно возненавидел он этого «папашу» по-настоящему. И всякое известие о блудном отце вызывало в нем дикое раздражение.

Лере тратить время на уговоры было некогда. Она просто влюбила Горегляда в себя. Сделать это было нетрудно, ибо в поселке Майский таких женщин никогда не бывало. Отдавшись ему, она получила возможность вертеть им как угодно – Горегляд просто потерял голову. Ради Леры он был готов на все. Правда, иногда он мог поинтересоваться:

– А вдруг он, этот Муромский, вообще не отец мне? Если все это слухи и сплетни? Ведь никаких доказательств у меня нет…

– Их нет, потому что ты их не искал, – с улыбкой отвечала Лера. И мысль эта казалась ему неопровержимой, потому что это была уже его собственная мысль. – Я сама слышала, как Муромский, будучи в хорошем подпитии, несколько раз признавался, что у него вполне может быть ребенок… Где-то там, где он был молод… Больше того, в последнее время это становится его навязчивой идеей. А что касается доказательств вашего родства, то они будут. В Москве сделаем генетическую экспертизу с биологическими материалами обоих Муромских – и старшего, и младшего… Они у меня уже припасены. Ошибка тут абсолютно исключена.

Через два дня они были в Москве, где в каком-то серьезном медицинском учреждении Горегляд сдал необходимые анализы и через несколько дней получил официальное заключение. Из заключения следовало, что Муромский-старший и Муромский-младший – близкие родственники.

С этими доказательствами они и отправились в Мадрид, где тогда жил Муромский-старший. Однако им не повезло – олигарха нашли в собственном бассейне, плавающим лицом вниз. Но Леру было уже не остановить. Она придумала новый план. Наезжать на испанскую жену было опасно. Да и плевать она хотела на неведомых детей бывшего мужа, если даже родного сына была готова упрятать куда угодно – хоть за решетку, хоть в сумасшедший дом… Судя по всему, Муромский успел выделить Рафе деньги на сделку по заводу. Пусть делится с братом!

– Придешь к нему, потребуешь долю, – инструктировала Лера. – Ну, этот выродок рода человеческого нормального языка не понимает. Так что придется действовать жестко. Чтобы до него дошло…

Рафа, как она и предупреждала, разговаривать вообще не пожелал, сказал, что детям лейтенанта Шмидта не подает, а в следующий раз вообще сдаст в полицию. Пришлось действовать по жесткому варианту. В театре сыпанули ему азелептин в бокал, когда его повело и он перестал соображать, подхватили под руки, погрузили в машину и отвезли на квартиру, где приковали к батарее. Предлагали подписать документы о переводе денег на счета, которые завела Лера. Но Рафа оказался тем еще перцем – визжал и обделывался от страха, но деньги отдавать не хотел.

Кончилось все более чем печально – сообщника Леры застрелила полиция, а у Рафаэля от пережитого помутился рассудок. Он тем не менее, уже ничего не соображая и подвывая от ужаса, прибрел домой, к Лере…

Ледников знал всю эту историю достаточно подробно, потому что сам в то время был в Лондоне и оказался в нее замешан. Несчастного Горегляда полиция, обнаружившая квартиру, где держали Рафу, пристрелила, когда тот пытался бежать. А с Лерой, хоть на нее не пало никаких подозрений, тогда произошла метаморфоза, на которую может быть способна, наверное, только русская женщина. Она вдруг поняла, что ее долг теперь – спасать свихнувшегося Рафаэля от сумасшедшего дома, заботиться о нем, потому что больше это сделать некому.

Потом уже в Москве Ледников прочел сообщение в газетах:

«Госпожа Валерия Согдеева, доверенное лицо российского бизнесмена Рафаэля Муромского, выступила с заявлением, в котором говорится, что есть все основания бороться за наследство господина Муромского-старшего с его испанской супругой сеньорой Морьентес, проживающей в Мадриде.

Сам Рафаэль Муромский уже долгое время тяжело болен. Болезнь его связана с серьезными психологическими потрясениями и тяжелым нервным истощением. Слухов вокруг причин его болезни ходит множество. Врачи не делают пока никаких прогнозов. Хотя и подтверждают, что бывают моменты просветления, во время которых Рафаэль Муромский вполне дееспособен.

Госпожа Валерия Согдеева заверяет, что она никому не позволит воспользоваться нынешним состоянием господина Муромского и сделает все, чтобы его интересы и права были соблюдены. Борьба между ней и сеньорой Морьентес, у которой весьма сложные отношения со своим сыном, судя по всему, будет долгой и трудной. Предсказать ее итог не представляется возможным».

И вот теперь эта женщина сидела в нескольких шагах от него в испанском баре. Она явно узнала его. Подойти и поздороваться? Зачем? Осведомиться, как здоровье Рафаэля и как там тяжба вокруг наследства? Но на кой ему знать это!

Размышляя так, Ледников вдруг ясно почувствовал, что двое молодых людей с цепями на здоровенных шеях за столиком в углу наблюдают за Лерой. То есть попросту, «пасут» ее. Причем было совершенно очевидно, что два этих бугая, один тонконосый шатен с близко посаженными глазами, а второй натуральный кавказский джигит, их соотечественники, из чего следовало, что Лера опять замешана в какую-то сложную игру. Впрочем, если принять во внимание размеры наследства Муромского, за которое она сражалась, было бы удивительно, если было бы иначе.

Лера встала.

Интересно, подойдет она? Если подойдет, подумал Ледников, эти два бугая сразу заинтересуются, что тут за персонаж объявился. И последствия такого интереса могут быть непредсказуемы…

Лера прошла мимо, но уголки ее губ чуть дернулись вверх, что можно было принять за приветствие. То есть она давала Ледникову понять, что узнала, но подойти не считает нужным или возможным. Значит, ситуация действительно опасная. И поди угадай, какую игру ведет эта незаурядная дама сейчас.

– Ты думаешь, она тебя узнала?

– Уверен.

Они с отцом сидели после ужина на веранде ресторана, попивая кофе и слушая, как волны ритмично набегают на берег.

Дневное пекло спало, с моря тянуло прохладой. В общем, «ночной зефир струил эфир». Мать пожаловалась на головную боль и поднялась в номер. Так что они могли разговаривать открыто, не боясь разволновать ее ненужными подробностями дел давно минувших времен.

– Но подойти не захотела, – задумчиво сказал отец. – Почему?

– Кто ее знает? – пожал плечами Ледников. – Женщина она непростая. Как говорят в Галисии – las Meigas.

– И что сие значит?

– «Ведьма», если речь идет о женщине. Либо человек, имеющий некий магический дар и заключивший сделку с дьяволом. Пожалуй, к ней даже больше подходит второе.

– То есть она опасна?

– Ну, если вспомнить, какую комбинацию она разыграла с Муромскими и до какого состояния довела Рафаэля…

– Но, надеюсь, к тебе это отношения не имеет?

– Я тоже надеюсь.

Отец подозвал официанта, попросил принести счет.

– Ты говоришь, за ней следили?

– Да. Впрочем, если учитывать, в игре на какую сумму она принимает участие, это неудивительно. Сотни миллионов евро – очень большие деньги. Может быть, это была ее охрана…

– Может быть. Но пока эти деньги ей не достались. И неизвестно, достанутся ли вообще. А если и достанутся, то когда… Такие тяжбы вокруг наследства без ясного завещания – а Муромский такого завещания не оставил – длятся годами. Люди разумные идут в таких случаях на мировую, не дожидаясь, пока их разорят адвокаты.

– Мне кажется, ненависть матери и сына достигла такой степени, что мировая уже невозможна.

Отец чуть заметно усмехнулся:

– Муромский-старший выдержал свою роль до конца. Думаю, он просто не мог написать завещание. Ни физически, ни психологически. Видишь ли, все деньги, которые попадали в его банк, он совершенно искренне считал своими. Это были теперь его деньги, и тот, кто хотел их забрать обратно, становился заклятым врагом, в отношении которого были дозволены любые средства. Что уж говорить про бюджетные деньги, которые попадали на его счета… Его служба безопасности работала без выходных, защищая своего хозяина. А кроме нее, у него была еще криминальная крыша, которая решала дела с коллегами своего разлива. При этом сам Муромский был порядочный трус, но когда дело доходило до денег, у него отключался даже страх, он впадал в истерическую злобу, буквально обезумевал, как загнанная в угол крыса.

Официант принес счет. Ледников рассчитался.

– Пойду к себе, – поднялся он. – Книжку почитаю. Что-нибудь про любовь. Не хватает еще в Испании про наших бандитов думать.

Отец пристально и со значением посмотрел на него. Ледников успокаивающе поднял руки вверх.

– Я все понимаю сам. Вокруг денег Муромского крутится масса самого разного народа, готового на все. Поэтому никакого желания участвовать в каких-либо делах этой ведьмы, играющей с дьяволом, у меня нет.

– Как раз это я и хотел услышать, – улыбнулся отец.

Глава 2

Aguzar las pasiones

Разжигать страсти

Мобильник зажужжал где-то около двух часов ночи. Ледников долго смотрел, как телефон елозит по столу, потом все-таки нехотя встал. Он был совершенно уверен, что звонит Лера, и, взяв мобильник, уже придумывал легенду, доходчиво объясняющую, почему они никак не могут встретиться.

Но это была не она. Из Москвы звонил хозяин коттеджа. Приятель был сильно навеселе, как и положено настоящему художнику. Если учитывать, что в Москве было уже четыре утра, можно было понять, что загуляли там основательно.

– Тимофей, что тебе там не спится, – пробурчал Ледников, зевая и вздыхая. – У нас уже два часа ночи.

– Ледников, кто в Испании спит об эту пору? Там у вас все только начинается!

– У кого, может, и начинается.

– Старик, тут такое дело… У меня там есть приятельница, журналистка, которая зачем-то занимается нашими бандитскими делами. Я случайно проболтался, что ты можешь поведать ей кое-что интересное, ну и…

– Что и?

– Завтра она тебе позвонит… А может, и прямо заявится поутру – она дама решительная и настойчивая. Ты уж не отшивай ее сразу, ладно? Расскажи там пару историй из своего боевого прошлого.

– Что имеешь в виду?

– Ну, что-нибудь про нравы и обычаи наших бандюков… Она будет счастлива.

– Так она что – испанка?

– Испанка! Не вздумай ей такое сказать! Она – каталонка. А Каталония, запомни, не Испания. Ну, сам понимаешь, «Реал» и «Барса», Мадрид и Барселона и все такое прочее… Девка, кстати, классная. Потом спасибо скажешь. Только уж больно идейная, на предмет каталонской независимости сдвинутая. Ты с ней на сей счет не шути – не поймет.

– Нурия, – представилась она. И тут же добавила:

– Вполне обычное каталонское имя. В паспорте – Нурия Жоффрен.

Ледников кивнул. Все понятно, бедняжка всю сознательную жизнь объясняет, что у нее не арабское, а обычное каталонское имя. И, разумеется, она сразу заметила тень удивления, отразившегося на его лице, когда он услышал это самое «Нурия». На самом же деле его удивило не имя, а то, что девушка вполне прилично говорит по-русски. Вот это для Каталонии уже действительно необычно.

Он посмотрел на свои голые ноги, запахнул поплотнее халат, в котором вышел к калитке, и предложил:

– Пойдемте, выпьем кофе.

Нурия мило улыбнулась и прошла во дворик коттеджа.

Оставив Нурию снаружи, за круглым плетеным столиком, он отправился на кухню – готовить кофе. По дороге скинул халат, натянул джинсы и майку. С улыбкой подумал, что надо было бы надеть белую майку ненавистного поклонникам «Барселоны» мадридского «Реала». Но, с одной стороны, у него такой просто не было, а с другой – дама могла за это и кофе вылить на голову – нрав у нее, совершенно очевидно, был горячий. Кстати, сама она была в классических сине-гранатовых цветах «Барселоны».

Можно было осмыслить первые впечатления. Девица, как выразился Тимофей, действительно классная. Высокая, практически одного роста с Ледниковым, выразительные темные глазища, крупный, но изящный нос, каштановая грива, вольные, раскованные движения… Вполне может сойти за супермодель. Судя по реакциям, естественным и спокойным, без всякого кокетства, умна и знает себе цену. Выглядит молодо, хоть, пожалуй, уже к тридцати. Но откуда русский язык?

– И откуда же у каталонки такой русский? – поинтересовался он, когда кофе был продегустирован и вежливо одобрен.

– Выучила. Начинала еще в университете на филологическом, была в России… А главное, несколько лет работала с вашими туристами, которых с каждым годом приезжает все больше и больше.

– Работала?

– Да, года четыре назад друзья предложили попробовать себя в журналистике – писать о русских в Каталонии. Ведь их с каждым годом все больше. Я попробовала, и вот… Теперь пишу о русских у нас.

– О русских или о русской мафии? – уточнил Ледников.

– В последнее время больше о мафии. Знаете, я не хочу, чтобы Каталония стала прибежищем для ваших бандитов и преступников. Нам хватает своих.

– Понятно. Но… Уж коли вы специализируетесь на российском преступном мире, должны знать, что понятие «русская мафия в Испании» – слишком широко и неверно. Среди уголовников, нашедших здесь прибежище, весьма много представителей новых, так называемых постсоветских государств. Например, грузин.

– Мы их не различаем. Они для нас все одинаковы, – безапелляционно отрезала Нурия. Вот так – не различаем и различать не хотим.

– Странно слышать это от представительницы гордой Каталонии. Представители гордой и независимой Грузии вас бы не поняли.

– Когда речь идет о свободе и культуре, я различаю Грузию и Россию. Но никакой разницы между преступниками не вижу, – ничуть не смутилась Нурия.

– Понятно, – кивнул Ледников. – Так называйте их грузинской мафией. Почему именно русская?

– Потому что все они вышли из России.

Ледников вздохнул. Такова она, судьба больших народов, – все грехи и зло от них, а все светлое и доброе – вопреки им. А ведь в жизни и истории бывает и наоборот. И бывает весьма часто.

– Ну, что ж, будем считать, что с теоретической частью мы покончили, – усмехнулся Ледников. – Перейдем к делам практическим. Что вас интересует? Что вы рассчитываете от меня узнать?

Нурия решительно отодвинула от себя пустую чашку.

– Вы знаете, что сейчас в Мадриде идет процесс над вашим вором в законе Георгием Арчиловым. Его кличка – Сатрап.

– Слышал краем уха… Но без особых подробностей. Я все-таки приехал сюда отдыхать, – напомнил Ледников.

Нурия просто пропустила это уточнение мимо ушей.

– Его обвиняют в отмывании денег, организации преступного сообщества, торговле оружием и людьми…

– В Испании, – уточнил Ледников. – Всем этим он занимался уже в Испании.

– Да, уже здесь, у нас. Он прибыл сюда десять лет назад. Обзавелся несколькими виллами, каким-то легальным бизнесом, но занимался тем же самым, чем занимался в России. После известной операции «Шмель», во время которой были задержаны сразу два десятка членов «русской мафии» в Испании, на него были получены показания… Но Сатрап бежал. Он был объявлен в международный розыск и полтора года назад задержан в Арабских Эмиратах и выдан Испании…

Ледников слушал рассеянно. Богатую событиями и смертями историю вора в законе Сатрапа он знал получше этой напористой каталонской красавицы, однако решил этого не демонстрировать. Во всяком случае, пока. В конце концов, он действительно на отдыхе.

– И что испанская прокуратура? – поинтересовался он.

– Она требует для него четырнадцать лет лишения свободы.

– Прилично.

– Но он отвергает все обвинения! – воскликнула Нурия.

– Разумеется.

– Он выдает себя за добропорядочного бизнесмена, любящего отца двух маленьких детей, с которыми его разлучили. На вопросы отвечает на довольно приличном испанском языке. Говорит, что следствие ввели в заблуждение, он вовсе не главарь организованной преступной группировки и не имеет сообщников. И вообще он никогда не занимался торговлей оружием и не владел в Москве крупными казино, откуда его банда и получала деньги, которые отмывала в Испании.

– Я надеюсь, у прокуратуры есть доказательства?

– Прокуратура утверждает, что, кроме отмывания денег, его группировка помогала одной частной российской нефтегазовой компании «Петро» проникать на испанский рынок. По данным следователей, не только испанских, но и швейцарских, сам Сатрап владеет пакетом акций «Петро»…

– Он и это отрицает?

– Нет. Но он говорит, что пакет этот совсем небольшой. Он действительно, приехав в Испанию, хотел вести дела вместе с «Петро», но быстро понял, что у него ничего не получится. Он не богат, но на приличную жизнь ему хватает, и потому он вовсе не собирался рисковать своим положением в Испании. Так что здесь он просто жил, растил детей и учил их испанскому языку. А главная его цель – чтобы дети получили испанское гражданство и стали полноценными гражданами Испании. Страны, в которую он влюблен и которой не может сделать ничего плохого, – скривила губы Нурия.

– Очень трогательно.

– В общем, он утверждает, что его оклеветали некие силы.

– А о том, что он стал жертвой русского империализма, который отнимает у граждан независимой Грузии бизнес, мстя им за свободолюбие и любовь к демократии, сеньор Сатрап не говорил? – невинно поинтересовался Ледников.

По тому, как Нурия на какое-то время запнулась, можно было сделать вывод, что Сатрап разглагольствовал и на сей счет. Но пламенная каталонская сепаратистка не хотела об этом говорить – ей не хотелось, чтобы сии дорогие ей мысли были связаны с таким персонажем, как Сатрап. В общем, обычная история – не лапайте хрустальную мечту моего детства своими грязными руками, хоть придется понять, что лапать будут неизбежно.

– На суде еще шла речь о том, что он пытался бежать из тюрьмы, для чего предлагал тюремщику взятку в двадцать тысяч евро, – продолжала перечислять подвиги Сатрапа Нурия. – Но он утверждает, что всего лишь просил тюремщика тайком приобрести ему мобильный телефон, чтобы говорить с семьей и детьми.

– Телефон за двадцать тысяч евро? Видимо, не простой телефон.

– Он сказал, что назвал эту сумму в шутку, просто так…

– И что суд? Поверил?

Нурия пожала плечами:

– Не знаю.

– Так что вас беспокоит? Мало ли какую чушь Сатрап будет нести, чтобы выглядеть добропорядочным бизнесменом. Благородный и независимый испанский суд разберется.

Нурия саркастически улыбнулась:

– У меня впечатление, что суд идет как-то не так…

– Что доказательства обвинения слабы? Или у Сатрапа очень сильные адвокаты?

– Адвокаты у него действительно хорошие. Вчера суд объявил перерыв, что адвокаты Арчилова уже сочли хорошим знаком. По их словам, «складывается ощущение, что у суда недостаточно доказательств виновности обвиняемого»… Суд объявил перерыв и может выпустить Сатрапа под залог! Вы представляете себе!

– Ну, наверное, ему запретят покидать Испанию…

– Да, и обяжут являться два раза в неделю в полицейский участок – по понедельникам и четвергам!

Ну, вот мы, кажется, и добрались до сути визита, подумал Ледников. Предисловие закончилось, сейчас сеньора перейдет к делу.

– Я хочу воспользоваться перерывом и опубликовать несколько материалов, доказывающих, что Арчилов – самый настоящий преступник, заслуживающий самого строго наказания, – сурово объявила Нурия. Выглядела она при этом непреклонной и неумолимой воительницей древнего мира.

– То есть хотите оказать давление на суд? – уточнил Ледников.

– Да! И меня никто не остановит. Я не собираюсь безучастно наблюдать, как наша страна становится прибежищем бандитов и уголовников, которые насаждают у нас свои порядки!

Глаза Нурии пылали искренним гневом. Искренние чувства всегда впечатляют, даже если за ними сомнительные основания. А уж когда и основания заслуживают уважения…

– Я так понимаю, вы хотите, чтобы я дал вам какую-то информацию на сей счет? – серьезно спросил Ледников.

– Да, именно для этого я и приехала.

– Видите ли, я давно не занимаюсь подобными делами. Я не располагаю ни официальными данными, ни документами. Все, что я могу – высказать кое-какие общие соображения на сей счет. Но вряд ли на их основе можно предъявить суду что-то серьезное.

Нурия отодвинула от себя давно пустую чашку.

– Понятно. Ну, что ж…

В голосе ее явно прозвучала насмешка и чуть ли не презрение. А как еще относиться к тому, кто не хочет участвовать в освобождении прекрасной Каталонии от ужасных «русских бандитов». Только когда таких же бандитов брали в Москве, она наверняка обрушивала свой гнев на российских империалистов, которые занимаются в своей столице этническими чистками.

Он проводил Нурию до калитки. На улице ее ждал зеленый «ситроен». Она уселась в машину. Откинулась прямой спиной на спинку кресла, вытянутые прямые руки положила на верхнюю часть руля и на какое-то мгновение замерла в этом положении. В этот момент она будто сливалась с машиной, превращаясь в одно целое с ней.

У Ледникова гулко заколотилось сердце. Именно так чувствовала себя в машине Анна Разумовская, его Анетта, женщина, которая вошла в его жизнь еще в студенческие годы и никогда не уходила из нее, что бы ни происходило. «Мы будем всегда», – часто говорила она, и у Ледникова не было оснований ей не верить. Но два года назад ее убили в Швейцарии – ее машину столкнул в пропасть грузовик. Ледникову тогда удалось выяснить, кто именно это сделал, и свести с ними все счеты, но Анетты Разумовской уже не будет рядом никогда.

Он вдруг обнаружил, что «ситроен» Нурии давно скрылся, а он стоит один на улице под палящим солнцем и не понимает, что теперь ему делать.

И весь долгий и невыносимо жаркий день мысли о прошлом не покидали его. Нахлынувшие воспоминания о Разумовской слились со строками поразившего когда-то рассказа Бунина «Холодная осень». В нем холодным осенним вечером русский офицер, уходя на войну, прощается с невестой и говорит: «Если меня убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, а потом приходи ко мне…» Его убили через месяц, а она прожила длинную, полную страданий и одиночества жизнь. И уже в самом конце ее поняла, что в ней, в этой самой жизни, не было ничего более важного и прекрасного, чем тот последний вечер небывало холодной осени, и что жила она с верой, что он ждет ее где-то там, такой же молодой и прекрасный.

Так и Ледникову теперь хотелось верить, что Разумовская, молодая, ничуть не изменившаяся, ждет его там и простит ему все прегрешения и слабости, когда они встретятся.

За ужином с родителями он был столь молчалив и рассеян, что они посматривали на него озабоченно, пришлось сослаться на головную боль. Вернувшись в коттедж, растворил окна и плюхнулся, не раздеваясь, в нагревшуюся за день и все еще не остывшую постель.

Ты поживи, а я буду тебя ждать там… Ты поживи, а я буду тебя ждать там…

Глава 3

Vaya tios!

Знай наших!

Это был уже ставший привычным за несколько дней в Испании добропорядочный семейный ужин – Ледников, мать и отец. Пили вино, рассуждали о достоинствах каталонского кулинарного стиля mar i muntaya, в котором сочетаются вроде бы несочетаемые продукты моря и гор, например фрикадельки из ягненка и каракатица или курица и креветки, в общем, самые неожиданные контрасты вкусов, температур и фактуры: типа кальмаров с шоколадом или гуся с грушами…

А еще Ледников просвещал родителей на предмет великого футбольного противостояния «меренгос» и «блауграны», «сливочных» и «синегранатовых», «Реала» и «Барсы», Мадрида и Барселоны. Противостояния, за которыми не какие-то куцые футбольные споры, а скрежещущее и безжалостное столкновение жизней, философий, безудержных и неумолимых, как рок, страстей.

О, это древнее противоборство двух самых крупных испанских городов – имперского, стройного, делового Мадрида, вознесенного волей короля на месте не выдающейся ничем деревушки в центре государства на полуострове, и красавицы Барселоны, возникшей на месте древнеримского города между морем и двумя высоченными холмами. «Реал» как представитель единого государства, подчинившего и вознесшего народы и провинции, и Каталония, которая всегда помнит о том, что хочет отделиться от Испании и быть только сама собой… В самом начале Гражданской войны в Испании франкисты заняли Барселону и расстреляли президента «сине-гранатовых». Диктатор запретил каталонскую автономию и каталанский язык, и единственным местом, где говорили на каталанском, остался стадион «Ноу Камп». Только на стадионе каталонцы могли тогда выкрикнуть слова нескончаемой ненависти в лица футболистов мадридского «Реала», и именно тогда на стадионе «Барселоны» был развернут знаменитый плакат «Каталония – не Испания», который и сейчас присутствует на всех битвах между «белыми» и «сине-гранатовыми»… И было сказано тогда: «Мы собираемся здесь во имя нашей борьбы потому, что „Барса“ больше чем клуб». Это словосочетание «Mes que un Club» («Больше чем Клуб») становится девизом «Барселоны» навсегда… Благодаря другу-художнику, Ледников был на этих играх между «Реалом» и «Барсой», так называемом El Clasico, и в Мадриде, и в Барселоне. И он видел, как это бывает, своими глазами.

Вот по Мадриду, по Кастельяне, где уже зажглись вечерние огни, в окружении полицейского кортежа медленно движется громадный бас, на ветровом стекле которого красуется надпись «F. C. Barcelona».

«Пута „Барса“, пута „Барса“! Хей! Хей!» – беснуются болельщики «Реала». «Барселона» для них всегда только puta, шлюха, которую они могут только презирать и ненавидеть. А ведь недавно еще были времена, когда автобус неотступно «вели» от гостиницы до самого стадиона, закидывая камнями. Сейчас времена иные, политкорректные, везде полиция и камеры слежения, а когда-то… Еще несколько лет назад, когда каталонцы победили на «Сантьяго Бернабеу», «мадридисты» выбили в нем все стекла, а футболисты лежали на полу, закрыв головы руками, осыпаемые звенящими осколками. Сегодня уже не то, но игроки из Каталонии в Мадриде идут в раздевалку с каменными лицами, погруженные в себя – ни дать ни взять солдаты, отправляющиеся на войну. В Барселоне же белостеклянную тушу автобуса «Реала» встречают воплями «Mandril, mandril! Ovejas, ovejas!». «Овцы» – презрительная кличка «мадридистас». Их снежно-белый автобус подъезжает к сине-гранатовому жерлу «Ноу Камп» словно чужеродное создание из иного мира. Однажды один модный дизайнер, которому поручили сделать новый дизайн синегранатовой формы, ввел туда новый и чрезвычайно, на его взгляд, изысканный элемент – тончайшую белую полоску. Дизайнер был проклят и изгнан, а святотатственная форма чуть ли не сожжена. Чтобы никто не мог видеть этого позора – белого рядом с сине-гранатовым…

Знаменитый португальский футболист Луиш Фигу как-то сказал, тщательно подбирая слова: «В футболе множество неприятных вещей. Но ничего нет страшнее, чем перейти из „Барсы“ в „Реал“. Или наоборот. Ты становишься Иудой». Великий футболист, перебравшийся из Барселоны в Мадрид, он на себе испытал все прелести такого действа. Даже в Мадриде он передвигался только с охранниками. В Барселоне же пытались поджечь его дом. Во время игры на «Ноу Камп» в него бросили бутылку виски и свиную голову. А когда каталонские болельщики прорвали полицейский кордон, Фигу вынужден был бежать от фанатов, вчера еще поклонявшихся ему. Знаменитая радикальная группировка барселонских болельщиков «Boixos Nois» провела акцию ритуального сжигания футболок Фигу за пределами города, которую снимало местное телевидение…

Мать слушала с улыбкой, отец с некоторым изумлением – оба они от футбола были совсем далеки. Но тут-то дело было не в футболе, не в ударах ногой по мячу, а совсем в ином – в страстях и заблуждениях человеческих.

– Ты что – болельщик «Барселоны»? – решил уточнить отец.

– Я? Нет, для этого я слишком хорошо знаю, чем обычно оборачивается борьба с империализмом. Трогательные интеллигенты, заботящиеся о своих культурных корнях, неминуемо начинают выступать «за отделение цивилизованных развитых регионов Северной Италии «от мафиозного нищего юга». А романтичные каталонские сепаратисты морщатся от того, что им надоело кормить «отупевших от бесконечной сиесты дармоедов из Андалусии», которые мало того что ленивые нищие, так еще и «полуарабы»… И расширения своих прав, оказывается, невозможно добиться без унижения других? Если нет боязни, что империя тебя накажет, можно глумиться. Как сказал мне один знакомый, испаноязычных в Каталонии скоро обяжут вешать отличительный знак на рукав.

– Ну, это преувеличение, – улыбнулся отец. – И сильное.

– Да, но ведь дети испаноговорящих, живущих в Барселоне, не имеют теперь возможности учиться здесь на испанском языке. Вообще, мне сдается, в идее каталонской независимости есть банальная политическая спекуляция. Пляска с бубном и искусственное разжигание страстей на пресловутом трехвековом угнетении каталонской культуры. Угнетение давным-давно закончилось, но… Во-первых, извольте расплатиться с нами. Во-вторых, теперь мы свою уникальность будем внедрять всеми имеющимися средствами, в том числе и насильно… И цель здесь понятна. Что мы ее не знаем? Чем больше автономии, тем больше возможностей у местной власти плодить кормушки для себя и близких – местечковые министерства и институты, иностранные представительства и прочая, и прочая. Молодые особи с некрепкими мозгами тем временем расписывают заборы экстремистскими надписями и жгут на улицах портреты короля и испанские флаги… А группа местных старшин на этом фоне хапает все больше и больше…

– Совершенно украинская ситуация, – вздохнул отец.

– Вот именно. Со своими тараканами. И уже в ход идут идеи о превосходстве каталонской нации, которая может позволить себе все – ей, видите ли, положено за годы угнетения… А скажи каталонцу, что тут сейчас ущемляют права испаноговорящих, он тебе скажет, что это не проблема каталонцев. Вот так изящно. Они замкнулись в своих проблемах и считают, что имеют на это полное право, даже когда задевают или обижают других. Они уверены, что им можно, им простительно, это справедливо и нельзя осуждать… Можно в разговорах между собой презрительно называть остальных испанцев «потомками андалусской цыганвы» и принципиально не переходить на испанский в разговоре с ними. Это принципиальное «непонимание» языка «поработителей», хотя этот язык один из самых распространенных в мире… Зато со счастливой улыбкой говорить на жутком английском…

– А ты помнишь, что писал об испанском сепаратизме Хосе Ортег-и-Гассет? – негромко спросила мать. – Еще в 1920 году? – Мать преподавала много лет в университетах. И потому ее реплики зачастую носили академический характер. Но эта тема не была для нее сугубо умозрительной. Несколько последних лет она провела в университете Братиславы, а известно, что отношения словаков с чехами, которых словаки называют немцами, весьма напоминают отношения испанцев и каталонцев.

– В «Дряхлеющей Испании»? – вспомнил Ледников.

– Да.

– Ну, не буквально…

– А писал он, что каталонцы жалуются на угнетенное состояние, хотя они самый привилегированный народ Испании. Но нынешняя Испания одряхлела и не может предложить нации ни грандиозного проекта, ни великих предприятий, ни чудесных идеалов… И в такой ситуации неминуемо возникает вопрос: а стоит ли нам жить вместе? Ибо жизнь – движение вперед, направленное от настоящего в будущее. И только бледных отзвуков пусть и великого, и героического прошлого тут недостаточно. Ну, что-то в таком духе, – махнула рукой, словно стесняясь чрезмерного пафоса, мать.

– Пусть так, но самим-то нужно отвечать за себя, за то, что вами двигает… При этом, наверное, нужно еще оставаться приличными людьми. А то все и всех засовывают в свой узколобый национализм, как в испанский сапог. И попробуй в нем уйти далеко.

Глава 4

Porier sal en la mollera

Насыпать соль на затылок (Вправлять мозги)

В какой-то момент он, видимо, заснул. Потому что вдруг увидел в дверном проеме чью-то фигуру и никак не мог понять, откуда она взялась. Человек несколько раз негромко стукнул в распахнутую дверь.

– В чем дело? – по-испански спросил Ледников. – Кто вы? Что вам надо? – Подобные загадочные визиты не нравились ему по определению.

Негромкий женский голос ответил по-русски:

– Это Лера… Согдеева…

Вот так. Всего-навсего. Ледников спустил ноги на пол, пригладил волосы.

– Только не включайте, пожалуйста, свет! – предупредила она. Вот только этого и не хватало – сидеть в темноте. – И к чему такая таинственность? – раздраженно спросил Ледников.

– Просто я не хочу, чтобы нас видели вместе.

– Кто?

– Я вам сейчас расскажу…

– А это обязательно – мне рассказывать? Я что-то не помню, чтобы обещал вам помогать…

– А мне больше не к кому обратиться.

– И вы думаете, это меняет дело?

– Но вы ведь не выгоните меня.

– Рассчитываю, что вы уйдете сами.

– Но выслушать меня вы можете?

– Зачем? – холодно осведомился Ледников. – Вам что, хочется просто высказаться перед кем-то? Вряд ли. Вы не из таких. Значит, вам что-то обязательно понадобится. Не знаю что именно – помощь, информация, может, просто совет… Но я-то тут при чем?

– Тогда, в Лондоне, мне показалось, что вы – человек, который не отталкивает руку, протянутую за помощью.

– Все зависит от того, чья это рука.

– Понятно. Я готова заплатить, если…

– Послушайте, Лера, я вовсе не частный детектив, который ищет работу. У меня совсем другая специальность. А здесь я и вовсе на отдыхе.

– Я знаю. И все же…

– Ладно, заходите. Пойдемте на кухню, что ли…

Вытащив из холодильника бутылку минеральной воды и сделав пару больших глотков, Ледников подумал, что сейчас лучше всего было бы не слушать чужие тайны, а выкупаться в ночном море. Но предлагать сие упражнение нежданной гостье он не стал, потому как это вряд ли входило в ее планы.

– Итак, я вас слушаю, – сказал Ледников.

Вежливо выслушать и вежливо, но твердо расстаться – таков был его немудрящий план. Было ясно, что выпроводить ее просто так не удастся. Она явно настроена изложить свое дело.

Лера подошла к окну, тревожно оглядела пустой, залитый лунным светом дворик.

– Чего вы так боитесь? – хмуро спросил Ледников. – За вами что – следят? Вам угрожают?

– И следят, и угрожают.

– И кто же?

Лера повернулась к нему лицом:

– Вы знаете, в какой мы сейчас с Рафой ситуации?

– Что-то слышал. Но и только. После Лондона я, признаться, не следил за вашей деятельностью. Вы уж извините.

В нем уже проснулся хитрый и внимательный следователь, давно знающий свое дело и ведущий себя согласно обстоятельствам. В данной ситуации самое выгодное было – показать ей, что он совсем «не в теме», и выслушать ее интерпретацию истории. А потом, уже сопоставив то, что он знает, с тем, что услышал, попытаться понять, какую игру ведет эта хитроумная las Meigas.

– Кстати, если вас интересует мое мнение, вам следовало изначально идти на мировую и попросту разделить наследство Муромского…

– Мать Рафы, сеньора Морьентес, категорически не хотела этого… Нам пришлось обращаться в суд. Но дела Муромского оказались слишком запутанными, разбирательство тянется и тянется, а у нас с Рафой просто заканчиваются деньги. Его лечение стоит очень дорого, если учитывать, что здесь требуется строгая конфиденциальность. Я не хочу, чтобы его состояние обсуждали в газетах и полоскали по телевидению.

– Думаю, в Испании сеньора Морьентес обладает определенными преимуществами.

– Разумеется, здесь она своя, и испанцы заинтересованы в том, чтобы деньги остались в стране. Но дело не только в ней, но и в ее адвокатах. Сама она только глупая и жадная баба, но ее окружает свора адвокатов, которая кормится на этом процессе. А один из них, некий Гонсало Навас, по-моему, рассчитывает после победы прибрать к рукам все деньги. Она испытывает к нему тяжелую страсть пожилой женщины, и он крутит ею как хочет. А мы с Рафой противостоим им практически одни.

– У вас что же, нет адвокатов?

– Есть, но они, во-первых, были не самые лучшие. А во-вторых, как я установила, фактически работали на того же Наваса…

– Вы сказали – были? – уточнил Ледников.

– Да, потому что сейчас у нас новые адвокаты.

– А на них вам денег хватило? Откуда же они взялись?

– Откуда… Представьте себе, из России.

– Вот как. Любопытно.

– Еще как! В один прекрасный день ко мне явился элегантный мужчина лет тридцати пяти в очках без оправы, со странным маленьким ротиком, похожим на куриную гузку, и чудной русской фамилией Келлер… – Лера внимательно посмотрела на Ледникова, явно пытаясь уловить, какое впечатление произвело на него это известие. Но лицо его было непроницаемо. – И сказал он мне, что знает все наши с Рафой затруднительные обстоятельства и готов помочь. Вернее, это готовы сделать серьезные люди, интересы которых он представляет.

Ледников понимающе кивнул. Ситуация потихоньку прояснялась. – И на каких условиях? Сколько процентов от наследства Муромского он за это потребовал?

Лера чуть помедлила.

– Пока конкретные цифры не назывались. Было сказано, что к ним мы вернемся после окончания суда. Но, думаю, процент будет серьезный. Потому что мне объяснили, что серьезные люди – это парт неры Муромского еще со времен первоначального накопления капитала. И я, зная судьбу своего отца, должна понимать, что это правда, так как Муромский патологически не любил отдавать долги, а тем более, делиться.

Ледников повертел в руках бутылку, отпил еще пару глотков.

– И кто же эти серьезные люди? Их фамилии не звучали?

– Пока нет.

– Господин Муромский действительно кинул в своей жизни очень многих…

Лера усмехнулась: – Я бы даже сказала – слишком многих. Весь его бизнес держался на этом. Вернее, это был его бизнес – кидать других.

– Ну и что было дальше?

– А дальше мы попали под плотную опеку наших благодетелей. Кроме адвокатов, за нами с Рафой присматривают несколько громил, якобы заботящихся о нашей безопасности.

В том, что это правда, Ледников мог убедиться сам днем в баре на пляже.

– Ну что ж, честно говоря, тут нет ничего удивительного, – решил подвести он какие-то предварительные итоги. – Деньги Муромского слишком велики и слишком грязны, чтобы не появились охотники оторвать себе от них кусок. Вы должны были это понимать, когда встревали в историю с дележом наследства.

– Что именно я должна была понимать?

– Понимать, что решили взять не по чину – силенок не хватит. Если за той же сеньорой Морьентес испанское государство, готовое при нужде вступиться за нее, то кто за вами?

– Я все это понимаю. Как понимаю и то, что после того, как нам удастся что-то отсудить, благодетели заставят перевести деньги на нужные счета, а потом… Хорошо, если меня хотя бы оставят в живых, а скорее всего, убьют… Рафу упрячут в сумасшедший дом. Все это я прекрасно понимаю.

– Ну, зачем вас убивать? Если у вас отнимут деньги…

– Потому что это – бандиты. Нормальные российские бандиты, которые решают вопросы без всяких там изысков, самым простым и доступным их соображению путем.

Ледников медленно допил воду, встал и сунул пустую бутылку в мусорное ведро.

– Ну и что дальше?

– Вы хотите спросить, какое вам до всего этого дело?

– А что еще я должен, по-вашему, спросить?

– То есть вы не хотите нам помочь?

– А с какой стати я должен вам помогать?

– В случае успеха я готова вам заплатить. Не просто деньги, а очень большие деньги. Столько у вас еще не было…

Ледников вздохнул:

– Видите ли, Лера, меня не интересуют очень большие деньги. Потому что это обуза, которую я не хочу взваливать на себя. Я обойдусь деньгами, которые позволяют мне жить так, как я хочу, не тратя на них свои умственные и душевные силы. Вам лучше всего обратиться в испанскую полицию. Там люди решительные и умеющие действовать.

Лера вздохнула:

– Я понимаю… Скажите, а я не могла бы попросить вас о, так сказать, разовой помощи?

– Кого-то замочить? – засмеялся Ледников.

– Нет.

– Значит, разузнать, что это за серьезные люди пожаловали к вам за своей долей наследства Муромского?

– Я о другом. Вы сами сказали, что за сеньорой Морьентес стоит государство. Я подумала, а может, и наше любезное отечество заинтересуется ситуацией с деньгами Муромского? Все-таки мы с Рафой – граждане России. И могли бы перевести отсуженные деньги на родину. Тем более, значительная часть денег Муромского, как вы сами знаете, когда-то принадлежали российскому бюджету.

Ледников невольно восхитился столь изящному ходу мысли. Девушка способна на многое и ничего не боится. Кто знает, хорошо это или плохо, но, судя по всему, сражаться за деньги она будет до конца, до последнего вздоха. К тому же она-то уверена, что в деньгах Муромского значительная часть – деньги ее несчастного отца, смерть которого была слишком подозрительной и слишком выгодной Муромскому…

– Какое я имею отношение к российскому государству? – пожал он плечами. – Я давно уже не госслужащий.

– Я подумала… Сейчас в Испании находятся представители нашей прокуратуры в связи с процессом над мафией. Может быть, вы скажете им о ситуации в связи с нашим делом? Почему бы им не заявить, что они следят за ним и готовы помогать своим гражданам?

– То есть вам с Рафой?

– Да, нам, гражданам России. Я не могу сама встретиться с ними, а вам ничего не мешает это сделать. Вы сами работали в прокуратуре, ваш отец…

– Стоп, девушка, – резко перебил ее Ледников. – Забудьте про моего отца. И даже не вспоминайте о его существовании. Никогда. Вы как-то очень легко распоряжаетесь людьми, вам не кажется?

– Извините. Я не хотела. Но поймите, я в отчаянии! Я боюсь. За себя, за Рафу… Боюсь, понимаете! До отчаяния, до тошноты!

– Откажитесь от денег Муромского, от суда. И спите спокойно.

– Я уже не могу!

– Не хочется напоминать вам о жадности, которая губит…

– Вы не понимаете! Дело уже не только во мне. Мне не дадут!

– Что вам не дадут?

– Они, эти люди, не дадут мне выйти из процесса, неужели вы не понимаете?!.. Меня или убьют, или заставят продолжать силой, а убьют потом. Как вы не понимаете? Валентин Константинович, вы же все понимаете!

Она стояла у окна, поднеся руку к горлу, словно пытаясь сдержать рыдания.

– Извините, мне не надо было приходить… Мне пора, а то они могут обнаружить мое отсутствие и тогда…

И она исчезла. Так же неожиданно, как появилась.

Глава 5

Anndar a monte

Идти горой (Пойти по плохой дорожке)

Проснувшись с гудящей от бессонной ночи головой, Ледников тут же отправился на пляж, рассчитывая, что морская вода подействует целительно, и плавал долго, до полного изнеможения. Чашка кофе в баре окончательно привела его в нормальное состояние. Отец с матерью отправились рано поутру на какую-то экскурсию, когда они вернутся, было неясно. Можно предаться блаженному чувству одиночества…

Обедать он решил у себя – в холодильнике были какие-то мороженые штуки, до которых у него еще не доходили руки. И вот теперь можно было ознакомиться с запасами, оставленными еще месяц назад Тимофеем. Зная его вкусы, он мог рассчитывать если уж не на омаров, то на креветки или кальмаров. А на худой конец пиццу с морепродуктами.

Ледников брел под уже всерьез раскалившимся солнцем по пустынной дороге в шлепанцах и драных джинсах, майку нес в руке. Вдруг рядом с ним совершенно по-киношному затормозил белый «мерседес». Дверца распахнулась, из машины высунулся человек в тончайшем белом костюме и белой же шляпе.

– Валентин Константинович! – радостно прокричал он. – Какими судьбами в Испании?.. Какая встреча! Садитесь, подвезу. – У человека был странно маленький ротик, похожий на куриную гузку. И он носил чудную фамилию Келлер.

– Да мне тут недалеко, как-нибудь дотопаю, – стал отнекиваться Ледников.

Ясно было однако, что разговор с Келлером неизбежен. Как ясно было, что и появился он тут вовсе не случайно. Ледников даже глянул по сторонам – не сопровождает ли Келлера парочка мордоворотов для придания его предложению большей убедительности. Но вроде бы никого поблизости не было.

– Господи, Валентин Константинович, что же мы с вами как неродные? – засмеялся Келлер. – Встретились в каком-то испанском захолустье двое русских и вместо того, чтобы от радости при виде своего человечка пропустить по графинчику доброго испанского вина, начинают препираться!..

– Ну, отчего же не пропустить? Пропустить можно, – не стал спорить Ледников. – Места знаете? А то я тут еще не осмотрелся.

– Знаем, знаем мы тут хорошие места! Уж чего-чего, а это…

– А как там с дресс-кодом?

Ледников с сомнением оглядел свой наряд.

– Нормально там с дресс-кодом, – замахал руками Келлер. – Там такой дресс-код, что скорее меня в моей шляпе не пустят, а вы просто идеально подходите.

– Ну, раз так…

Ледников уселся рядом с Келлером в прохладный салон. Когда тронулись, спросил:

– Так что за местечко-то? Чем кормят?

– Офигительной паэльей. Офигительной! Хозяин готовит ее сам на открытом огне в огромном медном тазу на глазах посетителей. Так что все без обмана – натурпродукт!

Келлер взглянул на свой золотой «Патек» и сообщил:

– Как раз через полчаса начнется раздача готового блюда, так что мы успеваем вовремя.

– Там что все по расписанию?

– Строго. Строго по расписанию. Каждый день. Все как в аптеке. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Аркадий Келлер был адвокатом, но не обычным. Он был адвокатом потомственным и, можно сказать, родовитым. Ледников был не просто знаком с ним. Они вместе учились на юрфаке, правда, не дружили да и компании водили разные. А потом Ледников столкнулся с Келлером во время расследования одного жутковатого дела, которое он, а в то время еще молодой специалист, вел при оперативной поддержке тоже еще молодого опера Сереги Прядко, который теперь вырос до подполковника милиции и, судя по всему, будет расти еще выше.

А тогда несколько дней стояло настоящее бабье лето и было к тому же воскресение. Непривычно малолюдная и маломашинная по этому случаю Москва купалась в осеннем золоте и отчаянно ясной синеве неба. Хотелось жить, оказаться где-нибудь в лесу с красивой женщиной… А Ледников с Прядко ехал «на труп», потому как ему повезло в такой день дежурить по прокуратуре.

Это была совсем еще молодая девушка. Как следовало из найденных документов, студентка. Звали ее Ануш Богдасарян. Она лежала на кровати в спальне, одежда ее была разодрана в клочья, руки связаны проводом, отрезанным от торшера. На теле ее медэксперт насчитал около двадцати колотых и резаных ран. При этом смертельными, по его мнению, могли быть только две – в области сердца и правого легкого. Характер остальных – длинные, но неглубокие разрезы на спине, животе, горле – свидетельствовал, что девушку долго истязали и пытали.

О том, что у нее хотели выведать, догадаться было несложно – в спальне под широким подоконником был вмурован небольшой сейф с кодовым замком. Дверца его была распахнута, а внутри ничего не было. Судя по следам на замке, сначала его пытались открыть то ли долотом, то ли ломиком, потом все-таки узнали код… В гостиной на столе красовались полупустые бутылки с настоящим армянским коньяком, остатки дорогой еды.

– Ну, командир, рисуй картину, и будем действовать.

Серега Прядко после нескольких удачных совместных дел свято поверил в способность Ледникова сразу, с ходу нарисовать возможную картину преступления и выдвинуть рабочую версию. Такими способностями Ледников действительно обладал, но не злоупотреблял и «рисовал картины», только поднабрав фактов и улик. Но в данном случае можно было рискнуть, настолько очевидной представлялась история…

– Так что мы имеем, командир? – нетерпеливо переспросил Серега. Он и сам уже явно догадался если не обо всем, то о многом – нюх у него был хоть куда. Фантазии, правда, маловато. Хотя оперу избыток фантазии и чувствительности, в общем, и ни к чему.

– А имеем мы вот что… – приступил к делу Ледников. – Девушка и двое ее знакомых мирно садятся за стол и начинают выпивать и закусывать. Потом они, эти знакомые, решают заглянуть в содержимое ее сейфа, о котором им то ли уже было известно, то ли хозяйка поведала за столом. Требуют назвать код, она отказывается, тогда они начинают ее пытать. Пытают долго… В конце-концов, она не выдерживает и называет им код. Они выгребают содержимое сейфа, добивают ее и исчезают… Примерно так. Так что надо отрабатывать знакомых, друзей, подруг, искать того, с кем она собиралась приятно провести время за таким богатым столом.

– Да, поляна накрыта хоть куда!

Серега щелкнул ногтем по бутылке из-под коллекционного коньяка.

– Но есть один вопрос… – отвлек его внимание от гастрономического изобилия Ледников.

– Какой?

– Почему она так долго терпела? Почему сразу не назвала код? Судя по всему, ее пытали довольно долго, а она молчала… Почему? Жадная такая была? Бесстрашная? Нечувствительная к боли? Не похоже. Даже внешне. – На большой фотографии, висевшей в гостинице, сразу бросалось в глаза добродушное, беспечное лицо Ануш…

– Может быть, ее напоили до бесчувствия?

– Может. Или чего-то подсыпали…

– Ну, это экспертиза быстро установит.

В гостиную вошел эксперт-криминалист Петя Струминский, возившийся со своими снадобьями уже не один час в спальне. Петя был фанат своего дела. Когда работал он, можно было быть уверенным, что ничего не будет упущено, все следы и отпечатки обнаружены. Если другие эксперты, например, брали с собой на место происшествия набор из трех препаратов и затрачивали на работу по обработке следов максимум час, то Петя не ленился таскать с собой по двадцать препаратов и мог провозиться часов шесть, а то и восемь. Ему было страшно интересно работать, он постоянно выискивал новые методики обработки следов, мог даже купить какой-то новый препарат за свои деньги. Как было с люминесцентными порошками. След, обработанный таким порошком, при свете монохромного или лазерного осветителя становился гораздо контрастней и давал основания сделать гораздо более надежные заключения. Последний раз, когда Ледников работал с Петей, тот с восторгом демонстрировал ему эффект цианакрилатов – особых летучих клеев. Помещаешь в закрытую камеру предмет, на котором вроде бы нет следов, например тот же протертый пистолет, и флакон с клеем. Летучий клей испаряется, предмет покрывается белым налетом, и следы рук становятся рельефными… Петя вообще убеждал Ледникова, что следы остаются всегда, если эксперты их не выявили, значит, неправильно выбрали техническое средство для обнаружения. И если бы все эксперты работали, как Петя…

– Ну? – нетерпеливо спросил Сережа. – Пальчики есть?

– Выше крыши, – успокоил его Петя. – Буду идентифицировать.

– На теле тоже? – поинтересовался Ледников.

– Ну а куда они денутся?

– Слушай, а ты можешь определить, какие оставили до смерти, а какие после? Или спрашивать об этом уже наглость?

– Да нет, почему, – невозмутимо ответил Петя. – На коже живого человека след руки быстро расползается, как бы расплавляется. А вот на трупе остается, как на какой-нибудь кожаной куртке. Поэтому если тела касались через некоторое время после смерти, то следы будут более четкими…

И тут зазвонил телефон. Ледников снял трубку, негромко сказал:

– Да. Кто это?

– Слушай, это ты кто такой! – яростный голос с восточным акцентом, казалось, разносится по всей комнате. – Ануш мне позови! Немедленно!

– Так кто вы все-таки? – терпеливо спросил Ледников.

– Я – отец, понял! Отец Ануш! А ты кто и что там делаешь? Зови Ануш, тебе говорят!

– Я следователь прокуратуры Ледников…

– Какой следователь! Зачем прокуратуры!.. Что у вас там в Москве творится?

– Так вы не из Москвы звоните?

– Из Сочи я звоню. Где Ануш?

– Вам придется срочно вылететь в Москву… Ваша дочь убита.

В трубке раздались то ли рыдания, то ли придушенный вопль.

Через несколько дней Ледников и Прядко подводили итоги расследования. Прядко отработал всех возможных знакомых Ануш, друзей и сокурсников, Ледников несколько раз встретился с ее отцом, могучим мужиком, которого горе буквально пригнуло к земле. К тому же стали известны результаты экспертизы, которые подготовил дотошный Петя Струминский. Выяснилось к этому времени, что в крови Ануш оказалась значительная доза сильнодействующего психотропного вещества.

И вот какая картина нарисовалась.

Ануш не была красавицей. Полная, коренастая, с крупным мужским носом, она не привлекала внимания молодых людей. Но при этом была добродушной, искренней и беспечной. Мать ее умерла несколько лет назад, отец, успешный бизнесмен, нашел молодую жену и уехал с ней в Сочи, оставив дочери богатую квартиру и машину. Ануш жила одна в Москве, училась на социолога, у нее было немало подруг, которые знали, что у нее всегда можно занять денег, а потом забыть отдать. А вот мужчины у нее не было. И хотя она делала вид, что ее это нисколько не заботит, на самом деле у нее была страстная и тайная мечта – встретить, наконец, кого-то для серьезных отношений… Видимо, встретила. Потому что на записи видеокамеры, установленной в подъезде дома, видно, что она за несколько часов до смерти заходит в подъезд не одна. Рядом с ней какой-то мужчина. Даже точное время зафиксировано. Но ничего больше запись дать не могла…

– Потому что ставит камеры черт знает кто! – ругался Прядко. – Ну, пригласите специалистов! Нет, у них же конкурс, блин, тендер! Или блатные выигрывают, или те, кто по дешевке предлагает сделать!.. И что мы имеем? Камера стоит так, что в кадре – слепая зона, лиц практически не видно, одни спины. А качество? Вообще ни хрена не видать! Да еще для экономии пускают со скоростью не двадцать четыре кадра, как положено, а четыре или вообще два!.. И получается – вот нога появилась, а на следующем уже только спина маячит…

В общем, опознать человека рядом с Ануш оказалось невозможно, сколько эксперты ни бились над записью.

Судя по рассказам подруг, в последнее время у Ануш проявился знакомый, которого она никому не показывала. Причем сначала подруги даже думали, что она просто все выдумала. Но оказалось – нет. Однако, кто этот ее знакомый, ни одна из девушек не знала. Ничего не знал о нем и отец Ануш, хотя, как он сам говорил, чувствовал, что с дочерью что-то происходит.

Вся надежда была на Петю Струминского. И Петя не подвел. Отпечатки, которые он обрабатывал своими алхимическими средствами, рассказали о многом. Гостей у Ануш действительно было двое. Отпечатки пальцев обоих остались на сейфе, на теле Ануш и на ножах, стоявших в подставке на кухне. На ножах, хотя их и мыли, остались кровь и кусочки кожи Ануш. Более того, отпечатки одного из гостей удалось идентифицировать – они нашлись в картотеке. И принадлежали некоему Павлу Грибанову, проходившему пару лет назад за грабеж и осужденному на небольшой срок ввиду его болезненного состояния – в детстве он переболел гнойным менингитом, отразившемся на его центральной нервной системе. Была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, которая заключила, что признать невменяемым его нельзя, однако в состоянии нервного напряжения и особенно под влиянием алкоголя он перестает себя контролировать.

– Ну что – наш клиент! – радостно заключил Сережа Прядко.

Он очень уважал такие удачи, потому что верил: настоящим сыщикам, таким, как они с Ледниковым, всегда везет.

– Я поехал брать?

– Давай, – улыбнулся его охотничьему нетерпению Ледников. – Только не забывай, что у него в голове тараканы.

– Не бойся, у меня не забалуешь.

– И начинай сразу с ним работать. Там был второй. И сдается мне, этот второй был главным. Вряд ли девушка сама привела домой такого типа, как Грибанов… Будет упираться, постарайся вывести его из себя. Раз уж он псих, надо это использовать.

– Сделаем, командир, – лихо пообещал Сережа.

На него можно было положиться, колоть подозреваемых он умел. Да и клиент попался не самый трудный. Сережа расколол его на раз.

Грибанов рассказал, что все дело было организовано его школьным еще приятелем Виктором Тутаевым. Тот встретил его месяц назад и сказал, что можно будет провернуть одно серьезное дело, такое, что они оба упакуются по полной программе. Да и дело простое. Несколько дней назад Тутаев позвонил и сказал, чтобы Грибанов завтра ждал его звонка. Позвонил, как договаривались, назвал адрес. Грибанов приехал, девушка уже была в отключке. Они выпили, закусили и начали собирать ценные вещи в сумку. Потом взялись за сейф. Он никак не поддавался, а поднимать большой шум они боялись. Решили разбудить телку, но она не просыпалась – видимо, Тутаев перебрал с лекарством. Когда они все-таки ее разбудили, – а Грибанов уже стремительно зверел под влиянием выпитого, – она не могла никак вспомнить комбинацию цифр. Называла то одну, то другую, но сейф никак не открывался. Грибанов хлестал Ануш по лицу, рвал волосы, но ничего не выходило. Тогда Тутаев пошел на кухню, принес ножи и включил музыку погромче. Первым полоснул Грибанов, раз-другой, забрызгался кровью, решил выпить еще и пошел в гостиную. Когда вернулся в спальню, увидел Тутаева с окровавленным ножом в руке, склонившимся над Ануш, и какой-то странной улыбкой на лице…

Через некоторое время Ануш назвала правильный код. В сейфе оказались несколько десятков тысяч долларов и евро, бриллиантовые кольца и серьги, золотые цепочки и браслеты. Когда они выгребали все и запихивали в сумку, Ануш вдруг страшно и громко застонала. Тутаев выругался и полоснул ножом ей по шее…

Из дома выходили по одному. Тутаев дал Грибанову немного денег, сказал, что надо залечь на дно, не светиться, а он – реализует драгоценности. Тогда все и поделят.

Тутаева взяли через пару дней. С ним пришлось поработать на совесть. Поначалу он вообще от всего отпирался, но потом стал выдавливать из себя по крохам признания. Да, с Ануш он был знаком – случайно встретились в турагентстве, она выбирала себе круиз подороже, там и разговорились. Стали встречаться. Он был у нее два раза дома, тогда и оставил отпечатки пальцев. Потом он поведал, что рассказал о богатой квартире старому знакомцу Грибанову и тот предложил взять сейф, которым хвасталась легкомысленная девушка. Договорились, что Тутаев подсыплет лекарство, а когда Ануш заснет, подъедет Грибанов и вскроет сейф. Вот и все, чего он хотел. О пытках не мог и помыслить, это все псих Грибанов, а он все время сидел в соседней комнате, заткнув уши, чтобы не слышать стонов Ануш…

Одновременно вдруг изменил свои показания Грибанов – он взял всю вину на себя. Тутаев сидел в соседней комнате и к Ануш не прикасался…

И как раз в этот момент у Тутаева появился новый адвокат. И звали его Аркадий Келлер.

Встреча бывших однокашников, а ныне следователя и адвоката была дружественной, но в меру, хотя тогда они еще были на ты и обходились без отчеств. Келлер выгораживал как мог «интеллигентного юношу», который по легкомыслию связался с чудовищем-уголовником, потому что оказался должен крупную сумму людям, которым долги надо отдавать, если хочешь прожить достаточно долго. Ледников слушал, а сам думал о том, что отпечатки пальцев неопровержимо указывают: Тутаев держал в руках те самые ножи, орудия убийства, и касался тела Ануш как до ее смерти, так и после… И было еще одно обстоятельство, о котором ему поведал неугомонный Петя Струминский.

– Слушай, старик, – прервал поток красноречия, который обрушил на него Келлер, утомившийся слушать Ледников, – тут вот какое обстоятельство обнаружилось. Наши эксперты установили, что у твоего «интеллигентного юноши» узор на большом пальце левой руки сложнее, чем на правой…

Келлер замер от неожиданности.

– А при чем здесь это?

– А при том, что должно быть наоборот. Во всяком случае, у нормального человека. А такая особенность преимущественно распространена среди маньяков… Так что у твоего подопечного, вполне возможно, существуют маниакальные отклонения. Потому он девушку и стал пытать сам. И если сейчас ты его отмажешь, он уверится в своей безнаказанности и повторит это увлекательное упражнение. Обязательно.

Келлер пожал плечами:

– Ну, это все предположения, домыслы…

– Которые мы обязаны учитывать.

Потом была еще одна встреча, во время которой Келлер мялся, вздыхал и вообще был на себя не похож. А через пару дней оказалось, что у Тутаева снова сменился адвокат – от Келлера то ли отказались, то ли он сам ушел. Новый защитник, немолодой толстяк в бабочке с зачесанными на лоб вихрастыми бровями, при первой же встрече открытым текстом заявил Ледникову, что если он не станет настаивать на участии Тутаева в пытках и убийстве, то его отблагодарят весьма приличной суммой… Потому как у безутешной матери Тутаева, готовой ради сына на все, оказался брат, занимающийся гостиничным бизнесом, и еще масса родственников, сразу горой ставших за своего.

Ледников опереточного толстяка послал подальше, а про себя подумал, что Келлер все-таки человек с приличиями и профессиональной честью – его, видимо, тоже толкали на подкуп следователя, но он предпочел уйти. Так что Келлеру надо отдать должное, хотя о нем уже тогда ходили самые разные слухи.

Глава 6

Cacarear у no poner huevos

Кудахтать и не нестись (Наобещать с три короба)

Ресторанчик действительно был незатейливый – прямо на берегу в нескольких метрах от моря десятка два столиков под тентами и пальмами. Чуть в стороне у огромного таза, под которым тлели угли, возился хозяин – коренастый пожилой мужик в шортах и фартуке на голое тело, ровно, как хороший газон, заросшее седыми волосами от макушки до самых пяток.

Их усадили за крайний столик у самой воды, принесли мокрый графин сангрии и ведерко льда. Келлера, судя по всему, тут знали.

– Вы тут постоянный посетитель? – поинтересовался Ледников.

– А то! – засмеялся Келлер. – Я ведь теперь в Испании бываю чаще, чем в Москве.

– Жара не мучает?

– Привыкаю понемногу.

Распробовав сангрию, которая оказалась совсем даже неплоха, Ледников улыбнулся:

– Ну, Аркадий Генрихович, рекогносцировка окончена, приличия соблюдены, перейдем к делам?

– До паэльи? А может, после? Ее уже скоро будут подавать…

– После нее, боюсь, меня в сон станет клонить. Ночь была какая-то муторная, не выспался… – с намеком сказал Ледников.

Он был уверен, что Келлер все знает о ночном визите Леры, потому, собственно, и прибыл.

– Знаю, – не стал таиться Келлер.

– Откуда? – решил повалять ваньку Ледников. Келлер решительно отодвинул бокал и наклонился вперед. Видимо, решил брать быка за рога.

– Да все вы прекрасно понимаете, Валентин Константинович. Спать вам не дала некая госпожа Согдеева. И вовсе не в том смысле, в каком женщина может не дать выспаться мужчине. Она пожаловала к вам среди ночи для серьезного разговора.

– Я так понимаю, вы за ней следили?

– Разумеется. Не я лично, конечно.

– Разговор не писали?

– Нет. Говорю вам честно. Не успели подготовиться и потому не установили у вас жучки, что, в общем-то, ничего не стоит сделать. Просто не ожидали, что она пойдет к вам. Я и не знал, что вы знакомы.

– Ну, что значит знакомы… Так, пересекались.

– Нет, это моя ошибка. Я должен был знать, что вы были в Лондоне, когда разыгралась вся эта мистерия с похищением Рафаэля Муромского. И не просто были, а принимали в ней весьма серьезное участие.

– Мало ли в каких делах я принимал участие. Впрочем, как и вы…

– В том-то и дело. Должен был подготовиться лучше, – жестко сказал Келлер. – Меня извиняет только то, что я подключился к этому делу не давно…

От костра донеслись одобрительные возгласы, зашлепали аплодисменты – заросший седым волосом хозяин определил, что паэлья готова, и приступил к раздаче. Через минуту официант поставил перед ними два огромных блюда с оранжевым рисом, в недрах которого чего только не таилось – мясо, овощи, курятина, креветки, мидии…

Какое-то время ели молча, размышляя о том, как строить разговор дальше.

– Ну что ж, местечко занятное, – благодушно сказал Ледников, справившись с гигантской порцией. – Спасибо, что показали, надо будет запомнить.

– Не за что. Сочтемся.

Келлер вытер свой крохотный замаслившийся ротик и перешел к делам:

– Не знаю, что наговорила вам эта дама, но, не скрою, мне не хотелось бы иметь вас, Валентин Константинович, в числе противников…

– Господи, да на отдыхе я тут, на отдыхе! И не собираюсь ни в чем участвовать. Ни в делах, ни в процессах, ни в расследованиях.

– Верю. Верю. Но вы же знаете, как это бывает… Человек не хочет, не предполагает, ни сном ни духом – и вдруг оказывается втянут в историю, о существовании которой еще день назад и не помышлял…

– Вы хотите сказать, что я уже втянут?

– Судя по всему.

– Без меня меня женили?

– Увы. Давайте так, мы с вами оба знаем тактику и стратегию следственной работы, поэтому не будем темнить там, где темнить уже поздно. Я не жду от вас полной откровенности, но хочу, чтобы вы ясно представляли себе диспозицию и расстановку фигур, прежде чем решить, на чьей стороне играть…

Ледников согласно кивнул. А что он еще мог сделать?

– Ну и отлично. Ситуация с наследством Муромского-старшего вам известна. Наследники, мать и сын, ненавидят друг друга, но не они ведут игру. За матерью свора испанских крючкотворов во главе с красавцем Гонсало Навасом. Они вдолбили ей в голову, что не надо идти ни на какие уступки и тогда она получит все. Ну, разве что кинет потом какие-нибудь гроши на оплату пребывания Рафаэля в сумасшедшем доме. Это синий угол ринга. В красном углу – свихнувшийся Рафаэль и мадам Согдеева, возомнившая, что ей в Лондоне являлся святой дух и отныне ее земная миссия – стоять на страже интересов Рафаэля, которого она тогда в Лондоне, как вы помните, лично до сумасшествия и довела…

Ледников неторопливо хлебнул сангрии. После острейшей паэльи она была особенно уместна и хороша.

– Вы в это верите? – спросил он. – В миссию? В служение несчастному и обиженному?

– А вы верите? – хмыкнул Келлер. – Зная ее прошлое? Представляя, что произошло с ее отцом? Зная, как с ней поступил Муромский-старший? Зная, как вел себя с ней Рафаэль, пока не свих нулся?

– Честно говоря, совершенно себе не представляю – верить или нет? – признался Ледников. – Женская психика – вещь непостижимая. Мне приходилось сталкиваться с такими историями…

– Мне тоже. Но сейчас у меня нет времени разгадывать сей кроссворд, – отрубил Келлер.

– А состояние Рафаэля? Он что-то понимает в происходящем? Его мнение что-то значит?

– Состояние у него сумеречное с некими спорадическими проблесками, в которых нет ни расписания, ни системы, – четко сформулировал Келлер. – Был момент, когда показалось, что психика его пошла на поправку. Как раз тогда он и наделил Согдееву правом представлять его интересы. Выправил официальную доверенность. Но, видимо, это напряжение оказалось ему не по силам и последовал срыв.

– Вы его видели? Рафаэля?

– Имел удовольствие. Все время боялся, что он вцепится мне зубами в глотку.

– Когда я видел его в Лондоне, он просто выл от страха.

– Он и сейчас воет. Регулярно. А потом на него накатывает дикая агрессия.

– А ее, Согдееву, он действительно слушает?

– А черт его знает! Во всяком случае, когда она с ним, он не воет.

– Ясно. Но вы-то как в этой истории оказались, Аркадий Генрихович? С какого бока припека? Ваш интерес тут в чем?

– Я адвокат и просто представляю интересы своего клиента. Моего личного интереса тут нет.

– А кто ваш клиент?

Келлер улыбнулся укоризненно:

– Валентин Константинович, вы же знаете, что, если бы я мог, я бы давно назвал вам его… Но не могу. Такова его воля.

– Понятно. А в чем интерес вашего клиента?

– А как вам описала его ночью Согдеева?

– Вы уверены, что мы говорили именно об этом?

– Ну, не сексуальные предпочтения друг друга вы обсуждали!

Ледников легко рассмеялся:

– Действительно, о чем можно говорить с красивой женщиной летней испанской ночью наедине?.. Только о делах. – Ледников видел, что пора сделать шаг навстречу Келлеру, продемонстрировать желание обсуждать дела. Нет никакого смысла обострять ситуацию, если хочешь в ней разобраться.

– Если коротко, она сообщила мне, что некий адвокат, заявляющий, что он представляет интересы некоего клиента, вложившего несколько лет назад деньги в предприятие Муромского-старшего, изъявляет готовность помочь ей в борьбе с испанской женой Муромского за наследство. С тем, чтобы после победы в суде она передала этому человеку часть наследства, которая принадлежит ему по праву. Фу!.. Ну, вот примерно так.

– В принципе, это так и есть. Но возникает вопрос: почему она пришла с этим к вам?

– Она сказала – только потому, что здесь ей больше идти было не к кому. А тут вдруг я, на свою беду, зашел в бар, где она страдала от одиночества, выпить сангрии… И она решила, что это знамение Божье. Она же теперь иными категориями не мыслит.

– Ну, допустим… И что она от вас хотела?

– Совета.

– И все?

Ледников решил, что пора господина Келлера немного и осадить.

– Аркадий Генрихович, мы с вами давние знакомые, но не перегибайте палку. Я не на допросе, а вы не следователь. Или мы ведем дружескую беседу, или…

– Да-да, извините, увлекся!

Келлер повертел в руках бокал, заказал пробегавшему мимо официанту кофе. Потом сообщил:

– Валентин Константинович, у меня к вам предложение о сотрудничестве.

– Ого! А как же мой отдых?

– Одно другому не помешает. Согдеева персонаж не простой. Она способна на сложные партии. Мне бы не хотелось, чтобы она использовала в своих комбинациях вас.

– А как она может меня использовать? Для чего?

– Для давления на нас. Она может козырять вами, вашими возможностями для торга с нами, который она ведет ежедневно. Мадам просто не понимает, что даже часть наследства Муромского – это деньги, которые ей не по силам удержать. Они ее раздавят и погубят.

«Это, конечно, верно, подумал Ледников, вот только и ты со своим клиентом вовсе не благодетели рода человеческого». Подумал, но, естественно, сказал совершенно иное:

– И какого же сотрудничества вы ждете от меня?

– Ничего особенного. Просто когда мадам будет обращаться к вам за советом, советуйте ей сотрудничать с нами и соглашаться на наши предложения.

– А они гуманные?

– Вполне. Ее и Рафаэля никто не собирается обижать. Просто ей надо правильно оценивать свои силы. Можно ведь и надорваться.

Потом Келлер подбросил его до дома и, когда Ледников уже выбрался из машины, сказал вслед:

– Валентин Константинович, вы теперь начнете считать варианты и пытаться выяснить, кто же мой клиент… Хочу вас предупредить, что сделать это тяжело, даже с вашими способностями и возможностями. Там очень давняя и мало кому известная история… В общем не тратьте время зря. Это я так – по-дружески.

Итак, милый друг, тебя хотели развести как фраерка. Даже не спросили ни о чем, не поинтересовались – согласен ты или нет. Просто решили использовать. Включили в игру, где действует пресловутое правило «вход – рубль, выход – два».

Ледников зло ударил кулаком в хлипкую стену коттеджа. Как писал классик, его терзал самый страшный гнев – гнев бессилия. К счастью, другой классик предупредил, что нигде так не полезно промедление, как в гневе. Так что давай, милый, помедлим.

Он прошел на кухоньку, включил кофеварку. И пока она шумела, по капле заполняя благоухающим напитком стеклянный сосуд, ясно понял, что наглец Келлер был прав: самое главное – узнать, кто его клиент, а вернее, хозяин. Одна история, если это какой-то бывший партнер Муромского по бизнесу, пусть и нечистоплотный, как они все. И совсем другая история – если это нормальный бандит, какой-нибудь вор в законе, которых сейчас в Испании развелось в избытке. У этих свои законы. Если ты даже случайно оказался в сфере их интересов, то играть с тобой будут по их правилам, где ты фраер, в отношении которого все дозволено…

Вот только насчет фраера они заблуждаются.

Ночью он проснулся от какого-то прикосновения. Чьи-то прохладные, легкие, чуть влажные пальцы коснулись его лба, потом щеки, потом груди…

Странно, но он ничуть не испугался, будто знал, кто сидит на краю его постели. Он открыл глаза, и они какое-то время в темноте смотрели друг на друга. Смотрели и молчали.

Потом Лера встала, поднесла руки к плечам, и легкое платье бесшумно упало к ее ногам. Ее стройное тело в ночном свете отливало перламутром. На ней не было ничего, только что-то кружевное на бедрах.

Она так же молча легла рядом и с содроганием прильнула к нему. Потом чуть слышно застонала, хотя он еще даже не пошевельнулся. И в этом стоне-зове было столько искренности и откровенного желания, что нельзя было на него не откликнуться…

Глава 7

Anqui el que no corre vuela

Здесь тот, кто не бежит – летит (простаков нет)

Отца Ледников нашел с книгой на балконе. Книга называлась «Love and the Spanish», то есть «Любовь и испанцы», автором ее была английская писательница с русским именем Нина.

– Интересно? – полюбопытствовал Ледников, кивнув на книгу.

– Любопытно, а где-то и поучительно, – поднял палец отец. – Ну вот, например… «Каким бы развратником испанец или испанка ни были, в его или ее жизни обычно наступает время, когда глубоко укоренившееся всенародное уважение к тому, что испанцы именуют „чистотой“, любовью к плотской чистоте, одерживает победу… Это страна веселых грешников, но в не меньшей степени – кающихся донжуанов и магдалин».

Ледникову вдруг показалось, что отец чуть заметно подмигнул ему. Можно подумать, он знает, что случилось ночью. Но откуда? У него, конечно, дьявольская интуиция, но не до такой же степени!

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Просто любопытное наблюдение. Тебе так не кажется?

– Мне как-то не до того.

– Понятно… Кстати, твоя лондонская знакомая больше не объявлялась?

Ледников уставился на отца. Неужели знает?.. Да нет, не может быть! Лера скрылась так же неожиданно, как появилась. Вдруг выскользнула из постели, подхватила валявшееся на полу платье, поцеловала его в лоб и чуть слышно произнесла: «Спасибо». И исчезла. Не гнаться же было за ней без штанов!.. Осталось только ворочаться с боку на бок, тупо смотреть в потолок и думать, что это было? Просто порыв молодой женщины, уже давно не бывшей с мужчиной? Или хорошо рассчитанный поступок, за который еще будет предъявлен счет?..

– Так она больше не объявлялась? – настойчиво спросил отец. – Никаких новых предложений от нее не поступало?

– Нет, – с чистой совестью ответил Ледников. И это была чистая правда. Никаких предложений и просьб. Ничего не было, кроме страсти, которую вряд ли можно было изобразить… Но пора было менять тему. И Ледников сказал:

– Я тут встретил еще одного знакомца. Правда, на сей раз московского.

– Не слишком ли много случайных встреч?

– Пока еще не решил. Кстати, хотел расспросить тебя о нем.

– Он что – и мой знакомый?

– А вот сейчас мы это и узнаем. Я встретил адвоката Келлера.

Отец закрыл и отложил книгу про огненные любовные испанские страсти.

– Ну, судя по тому, какое здесь сейчас пекло, ты вряд ли встретил Келлера-старшего. Он, помнится, всегда очень тяжело переносил жару. Значит, речь идет о Келлере-младшем, или, как он любил себя когда-то называть, Келлер-джуниор…

Ледников кивнул.

– И что ты можешь о нем сказать?

– Смотря зачем тебе информация?

– Пока не знаю.

– Темнишь, сынок, – укоризненно покачал головой отец. – Ну да ладно… Генрих Семенович Келлер в советские времена был широко известный в узких кругах адвокат. Человек он был советский, хорошо знал и никогда не нарушал правила игры для адвокатов той эпохи. Его это никак не задевало и не возмущало. Он просто знал, что адвокат в Советском Союзе и адвокат на Западе – что называется, две большие разницы. И всю жизнь вел себя соответствующим образом. Поэтому был вхож в высокие кабинеты и официально признан как один из лидеров адвокатского сословия. А вот сынишка его, этот самый джуниор, оказался вылеплен совсем из другого теста. Он вступил на добротно подготовленное отцом семейное адвокатское поприще в годы, когда советское государство со всеми его писаными и неписаными законами рухнуло в историческую пропасть. И Аркадий сразу стал играть по иным правилам…

Отцу явно хотелось немного повспоминать дела давно минувших дней. Случалось с ним такое весьма нечасто, он как огня боялся невыносимой старческой болтливости, но тут, видимо, сыграла роль курортная расслабленность.

Аркадий вступил на поприще защитника прав человека и закона, когда влияние адвокатов на исход судебных дел стало несопоставимо с советскими временами. Я помню, как «старорежимные» прокуроры жаловались тогда, чуть не плакали: мол, адвокаты теперь главные люди в суде, все решается через них, судьи их боятся, журналисты на руках носят…

И это при том, что сами прокурорские с прессой не работали. Все держали в тайне.

– Ну да, школа-то была совсем другая – ориентировались не на общественное мнение, а на райком партии. В общем, прокурорские посчитали себя чуть ли не обиженными. Я каждый день слушал жалобы и стоны… Эти адвокаты создали, понимаешь, себе имидж этаких человеколюбцев и правдорубов, святых борцов за истину. При этом адвокатскую лицензию может получить кто угодно. Законодательство не запрещает вести адвокатскую практику проштрафившимся ментам, опозорившимся прокурорам, нечистоплотным судьям и следователям… Они все и валят в адвокаты скопом, устанавливают в судах и на следствии свои правила.

Но правда в этих стонах была.

Была, разумеется.

Они помолчали. Каждый из них мог рассказать кучу историй на сей счет. На глазах Ледникова адвокат, который не смог развалить дело об убийстве – доказательства были железные, свидетелей полно, – тянул деньги с родителей молоденького убийцы, уверяя их, что он «зарядит» всех, кого нужно. Мало того, он умудрился брать с них даже после приведения приговора в исполнение. Парня уже расстреляли, но известия об этом еще не поступило, а адвокат все добирал деньги с несчастных родителей, прекрасно зная, что его подопечного нет на свете… Другой адвокат родителям осужденного на смертную казнь послал из Москвы телеграмму: «Добился изменения приговора». Те на радостях перечислили ему огромную сумму. При этом формально он не соврал, потому как действительно добился мелочной поправки в приговоре. Но на исход дела это все равно не повлияло! Он знал адвокатов, которые убеждали заключенных продать квартиры. Мол, за такую огромную взятку их наверняка освободят, а он, адвокат, точно знает, кому надо дать. Заключенные давили на несчастных родственников: «Продайте квартиру!» Те продавали, не догадываясь, что деньги шли в карман адвокату. И никто уже не узнает, был ли с ним в доле следователь или судья? Или это были просто сказки, и он все присвоил себе.

Отец помассировал висок пальцем, словно у него разболелась голова.

– Самое же опасное, что речь теперь не о том, чтобы спасти невиновного, отыскать смягчающие обстоятельства… Нет, главной доблестью многих адвокатов стало умение развалить дело, чтобы спасти убийцу, выиграть процесс любой ценой… А правда сама по себе совершенно не интересна, она только мешает…

Ледников вспомнил командировку в Ставрополь, где в следственном изоляторе сидело существо по фамилии Гасанов… Этот был садист самый натуральный, настоящий изувер. В изоляторе, где, благодаря огромным деньгам, которые туда ему передавали, Гасанов, окруженный прихлебателями и шестерками, чувствовал себя хозяином и как-то в приступе злобы вырвал глаз сокамернику, который, как ему показалось, сделал что-то не так. Ему грозил новый солидный срок. А потом вдруг выяснилось: опера из изолятора установили, что глаз вырвал кто-то другой, а Гасанов и вовсе отличается примерным поведением… Тем бы все и закончилось, но один из заключенных, доведенный до отчаяния, написал кровью записку о беспределе в камерах и просто выбросил ее из автозака, когда его везли на допрос. К счастью, записку кто-то подобрал и отнес в прокуратуру.

Ледникова и его старого приятеля капитана Прядко отправили в Ставрополь разобраться, потому что на местных надежды не было. Быстро выяснилось, что за чудом с глазом стоял адвокат Гасанова, который состоял при его брат-миллионере. Именно адвокат возил операм деньги, ящики с коньяком, дарил их женам драгоценности. Именно он добился, чтобы они состряпали новое дело. Оперов раскололи моментально, потому как все лежало на поверхности, а вот адвокат Гасановых остался в стороне. Правда, через какое-то время его нашли за городом в собственной машине с полиэтиленовым мешком на голове. Но это, что называется, была уже другая история.

Была у Ледникова с тем же капитаном Прядко и другая командировка – в Мурманск. Там арестовали уголовного авторитета по кличке Типун. Имелись данные, что он знает, где находится тайник с большим количеством оружия, включая автоматы и гранатометы. Прядко тогда сработал виртуозно, убедил Типуна показать, где тайник. Уже собрались ехать за оружием, был готов конвой, машина, но неожиданно появился адвокат, вернее, адвокатесса, которой кто-то стукнул про поездку. Она пишет Типуну записку: «Откажись от поездки. На тебя навесят лишние статьи». И Типун тут же дал задний ход. Схрон, между прочим, так и не нашли. Сколько народа потом положили из этого оружия? Прядко орал тогда на адвокатессу так, что Ледников боялся, как бы он ее не удавил. А она смотрела на него кукольными глазками – у вас своя работа, а у меня своя…

Отец вздохнул:

– Помню, ко мне зашел перед каким-то совещанием Келлер-старший и тоже стал жаловаться на адвокатов, так сказать, новой формации… Говорил, что подозреваемые сейчас боятся порой адвоката больше, чем следователя, прокурора, суда… Потому что адвокат напрямую связан с уголовным миром. Какой-нибудь бандит, может, и готов рассказать следствию, кто заправляет в банде, назвать главного отморозка. Но он молчит, потому что на допросе присутствует его адвокат, нанятый на деньги этого самого отморозка. Обо всех показаниях он тут же доложит тем, кто его нанял. Скажи лишнее – убьют в камере еще до суда.

– А чего это вздумал тебе, прокурорскому, жаловаться?

– Честно говоря, я не сразу понял, чего Келлер так разволновался. Собственно, о том, что многие адвокаты стали посредниками между чиновником и своими клиентами, уже давно было всем известно. Мало того, они не просто посредничают, нет. Одних склоняют к взяткам, а других на них раскручивают. При этом солидная часть сумм, разумеется, оседает в их собственных карманах.

Отец какое-то время помолчал, словно переживая заново давний разговор. Потом продолжил:

– А потом Келлер стал очень горячо говорить об отношениях адвокатов с криминальными авторитетами и ворами в законе. Он-то хорошо знал, что конечный этап этого пути один. Адвокат, связавшийся с такими персонажами, не понимал, что всегда будет для них лишь юридическим «халдеем», с которым, как с банальным официантом, все дозволено, который все стерпит. Каким бы великим ловкачом адвокат себя ни считал, у него не было шансов выиграть эту партию, потому что в любой момент на его юридическое хитроумие или ловкость могли ответить бейсбольной битой, ножом или выстрелом из пистолета. А старший Келлер знал старую истину: «Не связывайся с братками, не давай им советов, потому что при первом же подозрении – подвесят за язык. Или просто так убьют, как станешь не нужен. Потому что ты для них все равно – халдей. Был и останешься».

– Ну, тут он абсолютно прав.

– В какой-то момент я все-таки сообразил, почему старик Келлер пришел ко мне с этой исповедью. Видимо, Келлер-джуниор вступил на тот самый путь, с которого нельзя свернуть, а осторожные мудрости отца воспринимал как старорежимную глупость. В общем, Келлер-старший панически боялся, что сын неминуемо вляпается в какую-нибудь дурную историю. Боялся и в то же время надеялся, что вот уж тогда-то он придет к отцу за помощью… Обычные надежды стариков, еще пытающихся проявить себя в новые времена, но не представляющих, как это сделать, – грустно улыбнулся отец.

– Он что, сказал тогда, что боится за сына?

– Нет, впрямую не сказал. Я потом навел кое-какие справки. Келлер-джуниор принципиально брался только за самые громкие и скандальные дела. Он защищал воров, коммунистов, дельцов, проворовавшихся чиновников… Ему было все равно – виновны они или нет, убивали сами или стали жертвами, крали или их подставили… Важно было прогреметь, прозвучать, попасть в газеты и на телеэкраны. Ведь в глазах окружающих он – законник и занят защитой закона. Но при этом – человек, который может закон обойти, потому как знает, что надо сделать, чтобы остаться безнаказанным.

– А ты случайно не помнишь, кто из его подопечных мог иметь дела с Муромским? Чтобы сегодня предъявить права на часть наследства?

– Нет. Я им вплотную не интересовался. Это была не моя епархия. Да и не до него было. – Отец внимательно посмотрел на Ледникова. – Ну, будем считать, что лирическая прелюдия завершена, вечер воспоминаний подошел к концу. Так что было нужно этому недостойному потомку славного адвокатского рода Келлеров от тебя?

– Ты не поверишь, но он предлагал мне сотрудничество.

– И какого рода?

– Ну, скажем так, удерживать госпожу Согдееву от неразумных поступков, если она будет обращаться за содействием… Всего-навсего. Причем, именно только если будет обращаться сама.

– И?

– Разумеется, я ему ничего не обещал.

Отец покачал головой:

– Что-то это все мне сильно не нравится. Тебя зачем-то пытаются втянуть в чужую игру, где тебе к тому же не известны главные игроки…

– Ну, кое-кто известен. Во-первых, это наша las Meigas… Затем госпожа Морьентес и ее защитники. Собственно, не известен лишь третий – тот, кого представляет Келлер-джуниор…

– Тебе все это нужно?

– Нет, конечно. Но что я могу сделать? Они просто приходят и просят о помощи или содействии. Я посылаю их подальше… Вот и все.

Глава 8

Claro como el agua de xochimilco

Чист как сажа

Расставшись с отцом, Ледников решил выполнить данное ему обещание – погрузиться в жизнь настоящего отдыхающего, которому все по барабану. Для этого он приобрел толстую испанскую газету, а потом нашел пустую скамейку под пальмой. Устроившись на ней, он принялся методично изучать газету, как какой-нибудь очумевший от безделья отдыхающий изучает московские газеты в Сочи или Крыму.

Начал он, разумеется, с футбола. Узнав все об очередном витке великого противостояния «Реала» и «Барсы», он углубился в статью, которая извещала, что в ближайшее время парламент Каталонии запретит корриду на своей территории. Ибо это варварское зрелище, развращающее людей. Однако, как подмечал журналист, депутаты руководствуются скорее не любовью к животным, а политическими соображениями, желанием отмежеваться от всего, что в мире отождествляется с Испанией. Ведь в Испании корриду называют «национальным праздником», что самолюбивым каталонцам совсем не нравится. Коррида сближает их с остальными испанцами, а ведь Каталония была и будет более прогрессивной, культурной и европеизированной, чем другие провинции.

За всем этим обычный сепаратизм: отказываясь от того, что называется «corrida», Каталония сохранила «correbous», то есть «бегущий бык». Это не национальное, а именно каталонское развлечение, в основе которого – наслаждение от издевательств над тем же самым быком. Сие развлечение практикуется в разных видах. Один из них заключается в том, что животному на рога цепляют «bou embolat» – «горящие шары». Бык, обезумевший от дикой боли, причиняемой его мозгу от горения рогов, бежит по улицам города и сносит все на своем пути в отчаянной попытке убежать от пламени.

Из-за ограждений за ним весело наблюдает прогрессивный, культурный, европеизированный каталонский народ. Дикому ликованию нет предела. Это шоу привлекает огромное число туристов, жаждущих в XXI веке посмотреть на подобную диковину. А туристы – это деньги, замечал автор, который явно был болельщиком «Реала», а не «Барсы». Зажег быку рога, пустил его по улицам города и греби деньгу – дешево и сердито. Сберегли каталонцы и другое развлечение – сбросить бедное животное в море, чтобы веселиться, наблюдая, как бык пытается спасти свою жизнь. Такие праздники проводятся во многих каталонских поселках, и для их отмены требуется гораздо больше любви к животным и политической смелости, чем для отмены «национального праздника» Испании, грустно усмехался автор.

Уразумев, чем принципиально в глазах каталонца различается «corrida» от «correbous», Ледников вздохнул, посмотрел на безоблачное небо и снова погрузился в чтение.

На сей раз его внимание привлекло небольшое эссе известного испанского писателя. А писал он о том, что население Испании неумолимо сокращается, что скоро испанцы превратятся в самую дряхлую нацию на земле. А в это время население южных соседей, того же Марокко, столь же стремительно растет, как и желание есть и жить так, как едят и живут в Испании, стране, где для сбора овощей нужно ввозить эквадорцев, а починить кран в ванной может только польский сантехник… Удивительное дело: университеты каждый год выбрасывают миллионы безработных без малейших перспектив, но днем с огнем не сыщешь белого каменщика… Чтобы исправить положение, придется открыть страну для иммигрантов, причем без всяких ограничений. Они не только не помешают, они – спасут. Испанцам волей-неволей придется принять всех этих африканцев, мавров, латиносов, украинцев, что тянутся в страну в поисках счастья, пророчествовал писатель, они смешаются с нашими детьми. В Испании появятся полицейские-негры, клерки-мексиканцы, военные мавры, как в других странах. Что-то мы потеряем, а в чем-то непременно выиграем. Испания получит новые силы, чтобы существовать и развиваться.

Наши внуки сойдутся с африканцами и туарегами, правнучки будут синеглазыми мулатками с гибкими колумбийскими телами… А все эти ревнители расовой чистоты могут отправляться ко всем чертям. Нравится им или нет, но в один прекрасный день их дочь забеременеет от жениха-перуанца, а какой-нибудь Родриго Кортес назовет свою внучку Долорес Абдулла Нгобо…

Впечатлил финал эссе. А подавать испанским националистам судно в доме престарелых будет уж точно араб, предрекал автор. Вот ему-то пусть и рассказывают о методах «лингвистического погружения» и прочих способах приобщения к испанской культуре. Посмотрим, станет ли он слушать!

Тема была знакомой. Ледников и сам теперь просыпался по утрам в Москве от криков на каком-то азиатском языке и скрежета, сводившего зубы. Это дворники, завезенные московскими властями с каких-то гор, обсуждая что-то свое родное, везли московский мусор на какой-то самодельной тележке, живо напоминавшей о временах самого раннего Средневековья.

С ними вести разговоры о «лингвистическом погружении» было столь же продуктивным занятием, сколько и с арабом, приносящем судно в испанском доме престарелых.

Ледников не успел погрузиться в размышления о грядущих перспективах великого переселения народов, которое обуяло весь мир, потому что почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он поднял глаза, и у него вдруг сжалось, а потом сильно забилось сердце. Темноволосая женщина сидела в остановившейся в нескольких шагах от него открытой «мазде», положив вытянутые руки на руль, и смотрела на него. Он снова поразился ее сходством с Разумовской. Если бы она вдруг насмешливо сказала что-то вроде: «Мальчуган, тебе что, особое приглашение нужно?» – он бы ничуть не удивился.

Но женщина ничего не сказала. Она просто вышла из машины и пошла в его сторону. И походка у нее была что надо, как выражаются некоторые деятели искусств, волнительная…

Нурия села рядом и с улыбкой сказала:

– А вы теперь вылитый добропорядочный буржуа на отдыхе, которому ни до чего нет дела… «Черт подери, она разговаривает со мной так, будто мы давным-давно знакомы». Мало того, словно он перед ней в чем-то провинился и даже что-то там должен.

– Стараюсь, – лениво сказал Ледников, нарочно принимая еще более вольную позу. – Да и странно было бы, если бы я старался вести себя иначе.

– Ну почему? Кстати, не все ваши соотечественники ведут себя так.

– Да что вы?

– Представьте себе. Вчера в редакцию, где я ра ботаю, зашла женщина, русская, и оставила для меня диск с данными про сеньора Арчилова. Там очень интересные факты. Видимо, она читала мои статьи и тоже не хочет, чтобы преступник оказался на свободе.

– Есть женщины в русских селеньях, – сказал Ледников.

А что, спрашивается, еще он мог сказать? Но заканчивать разговор так быстро не хотелось и он спросил:

– А вы, наверное, тоже горячая противница корриды?

– Разумеется! – фыркнула Нурия. – Наконец-то у нас не будет этого варварского, позорного развлечения.

– А как же «correbous»? Уставной совет Каталонии почему-то считает возможным сохранить это зрелище? Тоже весьма не вегетарианское…

– Речь идет о сохранении этой традиции только там, где она уже существует. А заводить «correbous» там, где ее до сих пор не было, не разрешается. Приходится учитывать, что у этой традиции – глубокие корни, уходящие в историю нашего народа.

Ну, разумеется, корни глубокие. Правда, у традиционной корриды они намного глубже, но она национальный праздник всей Испании, и это ее самый страшный порок.

– Скажите, Нурия, а сардану вы танцуете?

Она смерила его пылающими глазами:

– Конечно. А почему вы об этом спрашиваете?

– Просто я бы с удовольствием посмотрел на вас, когда вы танцуете. Думаю, это была бы впечатляющая картина.

Сардана – один из самых странных танцев, который Ледникову довелось видеть. Было это в Барселоне. Оркестр, большей частью из духовых инструментов, располагался на возвышении перед порталом собора и играл довольно быструю мелодию. А на просторной площади двигались пять-шесть хороводов с поднятыми вверх руками. В них было человек по двадцать-тридцать. Они мерно двигались под музыку, делая ногами простые и однообразные движения. Они именно двигались, а не плясали. Причем каждый вокруг сложенной в центре горки из курток, плащей и сумок. Словно язычники вокруг священного костра или дерева. У людей не было цели повеселиться. В танце не было никаких вольностей – каких-либо лихих прыжков, затейливых коленцев, неожиданных вскриков. Люди не улыбались, а были старательны и сосредоточенны. Весь смысл действа был в том, чтобы быть точно таким же, как все. Так что был это вовсе и не танец. Сардана больше всего походила на ритуальное действо, на отточенный веками обряд, подтверждающий принадлежность каждого человека в хороводе к каталонскому сообществу. Сомкнутые руки, гордо поднятые над головами, неразрывный круг – зримое выражение объединяющей этих людей глубинной идеи, недоступной и непонятной другим. Вступать в этот хоровод у человека постороннего особого желания не возникало. Один из туристов, наблюдавший, как и Ледников, за сарданой со стороны, сказал, что это похоже на сиртаки. Но тут было другое. Больше всего сардана напомнила Ледникову чеченский зикр. Этот ритуально-обрядовый хоровод в бешеном темпе, состоящий из самых простых движений, когда люди в кольце двигаются друг за другом в едином темпе, был мощной психологической процедурой, сплачивающей людей воедино, превращающий их в «своих». Правда, зикр исполняют только мужчины, а в сардане всегда много женщин, причем уже не самых молодых, то есть с вполне определенной психикой…

– Сегодня вечером я улетаю в Москву, – прервала его воспоминания Нурия.

– Вот как. Надолго?

– Нет, всего на несколько дней… Может быть, вы хотя бы подскажете кого-нибудь, к кому я могла бы обратиться там за информацией? И кто согласился бы мне помочь? – несколько даже высокомерно спросила Нурия. Ледников помолчал. Вряд ли кто-то из официальных представителей Следственного комитета или прокуратуры захочет говорить с ней откровенно. Нужен кто-то, кто занимался Сатрапом и его связями, но сейчас не связан рамками службы…

– Может быть, надо заплатить? – нетерпеливо спросила она. – Ведь у вас там теперь все делается за деньги. Я готова. – Нурия смотрела на Ледникова чуть ли не с холодным презрением.

– Не думаю, что вы располагаете средствами, которые могут серьезно помочь в Москве, – рассмеялся он. – Я дам вам телефон моего знакомого, который был в курсе дел Сатрапа, сейчас он, правда, лицо неофициальное… И еще телефон человека, возглавляющего частное Бюро криминальных расследований.

– Я могу сослаться на вас?

– Разумеется. Иначе они просто не станут говорить с вами. Во всяком случае, более или менее откровенно.

– Ну что ж, спасибо и на этом, – сказала она.

– У вас есть хватка. Я бы даже сказал бульдожья, если бы не боялся вас обидеть…

– А вы знаете, сколько в Испании безработных? Особенно среди молодых? Работа стала привилегией для избранных. Тысячи профессиональных журналистов не знают, куда пристроиться. Молодые журналисты ищут возможность устроиться хотя бы практикантами и согласны работать даже бесплатно. Девушкам порой приходится надеяться не на талант, а на большие глаза и губы «аля Анджолина Джоли»… К счастью, у меня есть своя тема, я знаю русский язык, что у нас редкость. Но все равно, мне надо работать как проклятой.

– По-русски еще говорят «лезть из кожи вон» или «вертеться как белка в колесе»…

– Белка… – усмехнулась Нурия. – По-испански говорят «hechar los higados», то есть «выплевывать печенки». Или «hechar las asaduras» – «выворачивать внутренности».

– Грубовато.

– Зато куда точнее. Всего доброго!

Она стремительно встала и пошла к машине, а Ледников все время глядел ей вслед и не мог отвести от нее глаз.

Глава 9

Dar gato por liebre

Дать кота вместо зайца

Завидовал ли он Ледникову тогда, когда узнал его, в университетские годы?

Да пожалуй, что и нет. Точно нет. Скорее, удивлялся тому, как удачливо и благополучно может складываться все у человека, причем, похоже, без всяких стараний с его стороны. Привлекателен, удачлив, а главное, сразу всех располагает к себе, опять же ничуть не прилагая для этого каких-либо усилий. А еще, несомненно, умен и талантлив. А еще за спиной – мощная фигура отца. Иногда даже мелькала мысль: и куда все это одному, мог бы и поделиться!

Удивление переросло в раздражение, когда у Ледникова завязался пылкий роман с Анной Разумовской, при взгляде на которую у Аркадия Келлера тогда холодели до покалывания кончики пальцев. Это было уже чересчур! Потому что Разумовская была той, о которой он, Аркадий, мечтал. Мечтал не просто как о женщине, обладание которой обещало невозможное с другими блаженство, он ясно понимал, что Разумовская, с ее породой и умом, придала бы его жизни совсем другое дыхание, иную высоту. Но Ледников отнял ее навсегда, потому что абсолютно ясно было – у них с Разумовской не обычный студенческий романчик, тут люди сплели свои жизни намертво, так тесно, что другому нечего рассчитывать вместиться между ними, надеяться, что когда-то это чувство иссякнет и можно будет этим обстоятельством воспользоваться. Нет, эти будут любить и мучить друг друга всегда. Так что оставь надежду всяк, кто рядом…

Нельзя сказать, чтобы Аркадий страдал долго, нет, он был не из таких, утешение нашлось достаточно скоро. Но вот некий счет к господину Ледникову у него с той поры остался. И он знал, что если карты когда-нибудь лягут соответственно, то счет сей он предъявит.

Он был уже достаточно известным и вполне не бедствующим адвокатом, когда им овладела мысль, что пора бы решить все свои финансовые вопросы радикальным образом, чтобы деньги перестали играть решающую роль в его жизни и работе. Для этого нужна была серьезная сумма, которая обеспечивала бы независимость в делах, а также вилла в Испании, которая давно уже нравилась ему больше всех других стран. Работать в Москве только по делам, которые интересны, а жить большую часть времени в Испании – таков был вкратце план. Тогдашние адвокатские гонорары этот уровень не обеспечивали…

И тут ему предложили взяться за дело Тутаева. Разговор был откровенный – ему сказали, Тутаева надо любой ценой спасти от обвинений в пытках и убийстве молодой девушки. И объяснили, что сделать это в принципе нетрудно – его подельник Грибанов, уголовник с психическими нарушениями, готов взять всю вину на себя. С ним проведена соответствующая работа, ему доходчиво объяснили, что в таком случае ему будет гарантирована защита, поддержка на зоне, хорошо заплатят его семье. Смертная казнь в связи с психическим нездоровьем ему не грозит, а размер срока мало зависит от того, пойдет ли он один или вместе с Тутаевым. Даже наоборот, если он будет утверждать, что убивали вместе, то судить будут за групповое убийство, а это еще хуже…

Все эти вопросы уже обговорены и решены. Дело упирается в следователя по фамилии Ледников, который провел кучу экспертиз и ведет дело к обвинению в убийстве и пытках обоих – и Тутаева, и Грибанова. Подобраться к Ледникову никак не удается, и тут вдруг выясняется, что Келлер учился вместе с Ледниковым… Словом, Келлер должен попытаться договориться с Ледниковым, как старый товарищ, объяснить ему ситуацию, рассказать, что осуждение Тутаева убьет его мать, довести до сведения, что денег не пожалеют. А всего-то надо потерять или не предъявлять кое-какие экспертизы, которые подтверждают причастность Тутаева к смерти девушки. Ее все равно не вернешь, а парню и его семье сломают всю жизнь.

Келлер согласился. Особых проблем он не увидел, в конце концов, наше дело предложить, ваше дело – отказаться. Он взялся и… не сумел. Просто не сумел предложить Ледникову деньги. При встречах вертелся, пыхтел, проклинал себя, но так и не решился. Почему? Он долго потом думал на сей счет, но ничего утешительного ему так в голову и не пришло. А признаться себе, что просто струсил, побоялся, представляя себе, чем ответит Ледников, не мог. Так и вертелся сам перед собой, потея от бессильной злости. Но счет его к Ледникову вырос уже многократно.

Больше они по делам не сталкивались.

Через какое-то время ему предложили заняться делом бывшего опера управления по борьбе с организованной преступностью Алексея Петрухина, неожиданно для всех обвиненного как участника в похищении людей с целью получения выкупа. Самое пикантное состояло в том, что, еще служа в органах, Петрухин участвовал в раскрытии нескольких этих самых похищений с целью выкупа и даже получил за это медаль «За отвагу» и грамоту из рук министра, а после выхода в отставку уже как частный детектив раскрыл несколько подобных преступлений. История была мутная – то ли Петрухин вычислял похитителей, то ли работал на них, то ли его решили подставить, чтобы избавиться от слишком усердного сыщика…

Предложение защищать Петрухина поступило через посредника, истинный заказчик был не известен, гонорар предложили нормальный, но не более того, однако какое-то невнятное чувство подтолкнуло Келлера – берись.

Прежде чем начать работать с подзащитным, он основательно влез в его прошлые дела и подвиги. Через знакомого следователя, с которым они обменивались кое-какими услугами, ему даже удалось ознакомиться с делом Петрухина. И выяснилось следующее.

Как-то вечером Ядвига Семеновна Вишневская попросила сына студента-медика Кирилла погулять с собакой. Едва он вышел из подъезда с таксой по кличке Чапа, как чьи-то сильные руки в перчатках зажали ему рот, скрутили руки за спину…

Кирилла затолкали на заднее сиденье машины, а когда тронулись, грубо разжали рот и влили в горло чуть ли не бутылку водки. Кирилл скоро вырубился. По двору бегала и повизгивала перепуганная Чапа.

Через час в квартиру Вишневских позвонили. Это был сосед сверху – он обнаружил во дворе трясущуюся от холода и повизгивающую от страха Чапу. Ядвига Семеновна Вишневская с недоумением смотрела то на радостно шмыгнувшую в квартиру Чапу, то на соседа, который рассказывал, что нашел собачку у подъезда, одну, а Кирилла не видел…

Ядвига Семеновна была женщина сильная, пре успевающая, но не очень счастливая. У нее был свой небольшой фармакологический бизнес, отнимавший все ее время и силы, и не было мужа, который несколько лет назад погиб в авиакатастрофе. Она так и осталась одинокой женщиной со всеми вытекающими последствиями. Завести на глазах уже подросшего сына нового мужчину она и помыслить не могла, в ее жизни, кроме Кирилла и работы, ничего, собственно, и не было. Ну, разве что ласковая Чапа с масляными добрейшими глазами…

Когда поздним вечером ей позвонили, она уже понимала, что с Кириллом произошло что-то жуткое. Пугающе грубый мужской голос потребовал за возвращение сына три миллиона долларов.

– Я заплачу, только не трогайте Кирилла! – торопливо, захлебываясь прокричала Ядвига Семеновна. – Но у меня нет столько! Я не соберу…

– Не морочьте мне голову! Мы знаем, сколько у вас на счетах денег.

У нее оборвалось сердце.

– Вы же мать, неужели вам деньги дороже сына? Единственного сына, студента, отличника, спор смена… – хохотнули в трубке. Ядвиге Семеновне стало совсем плохо.

– Кстати, если хотите, можете идти в милицию. Они все равно ничего сделать не смогут. Мы знаем, как ведутся такие дела… Все. Позвоним через три дня.

Увы, таких денег на руках у Вишневской не было: бизнес в последнее время приносил одни убытки, контракты не выполнялись, долги росли.

Она в отчаянии бросилась в милицию, написала заявление, однако скоро поняла, что большого желания искать сына у милиционеров нет. Случайно услышала, как один из них сказал другому в коридоре, что пацан наверняка инсценировал похищение, чтобы раскрутить мамашу на бабки. Надоест прятаться, сам выйдет. И вообще эти самопохищения уже задолбали… Но о-то знала, что ее сын на такое пойти не мог.

Похитители позвонили, как и обещали, через три дня. Услышав, что денег нет, пригрозили убить сына. А потом смилостивились – ищи, мамаша, бабки, мы подождем, только ты хорошо ищи…

Разумеется, Ядвига Семеновна, фирма которой не могла позволить себе иметь собственную профессиональную службу безопасности, начала искать людей, которые могли бы помочь освободить сына. Во время очередного визита в милицию один из сотрудников отвел ее в сторону и тихо сказал:

– Есть один человек… Он профессиональный опер, занимался именно похищениями людей, грамоты и медали за это получал, но пару лет назад вышел в отставку… Связи, опыт все при нем… Поговорите с ним, может, возьмется. Фамилия его Петрухин. Зовут Алексей Германович. Если он что-то найдет, мы подключимся…

Вишневская бросилась к Петрухину. Он ей сразу понравился. Спокойный, уверенный в себе мужчина примерно одних лет с Вишневской. Выслушав ее, сказал, что, судя по всему, похитители не садисты, сына не тронут, с ними можно торговаться… И в принципе он готов этим делом заняться.

Петрухин произвел на Вишневскую такое впечатление, что она сразу предложила ему место начальника торопливо учрежденной службы безопасности своей компании с приличной зарплатой. Разумеется, заниматься он будет только поисками сына…

Женщина энергичная и самостоятельная, Вишневская поставила одно условие – он должен постоянно держать ее в курсе расследования. Петрухин, подумав, согласился. И приступил к работе.

Как он доложил Вишневской, работать предстоит в двух направлениях – в переговорах сбивать цену выкупа и одновременно искать похитителей. Как? Начать с похожих преступлений. Похитителей можно будет вычислить по почерку.

На связь представитель похитителей выходил по скайпу через Интернет по ноутбуку сына и появлялся на экране в маске, пугавшей Вишневскую до судорог. Обычно рядом с ней в таких случаях был Петрухин, но он стоял чуть в стороне, чтобы его не было видно на экране. Однажды похититель вдруг потребовал повертеть веб-камерой на ноутбуке, чтобы он мог видеть все помещение. Ясно было – хочет проверить, нет ли кого рядом с Вишневской. У той заколотилось сердце, но Петрухин не растерялся – он моментально рухнул на пол и замер у ног Вишневской. Похититель удовлетворенно хмыкнул, когда она покрутила ноутбук, и сказал, что надо спешить. Пока они не хотят никому причинять вреда, но, как бизнесмен, она должна понимать, что время – это деньги. Пока сына кормят бананами и апельсинами, но скоро могут начать пальцы и уши резать и присылать мамаше…

Вишневской опять стало плохо. Но Петрухин успокоил – просто пугают, судя по всему, на такое они не пойдут. Потому как по информации, которую он раздобыл с помощью бывших коллег из милиции, эти похитители к кровавым жестокостям не прибегают. То есть у него уже появились конкретные подозреваемые… За ними несколько похищений детей бизнесменов. Их так же держали довольно долго, по несколько месяцев, в каких-то подвалах, а после получения выкупа, который оказывался значительно меньше первоначально названных сумм, просто выталкивали из машин на пустынном шоссе…

Расследование требовало немало денег, но Ядвигу Семеновну траты не смущали. К тому же она, уставшая от одиночества, уже скоро стала испытывать к Петрухину, спокойному, сильному, никогда не теряющемуся мужику, вполне определенные женские чувства. Ежевечерние «доклады» Петрухина очень быстро стали ритуалом, без которого она не могла обходиться. А потом один из затянувшихся докладов закончился тем, что Вишневская и Петрухин стали любовниками. И случилось это прямо в ее рабочем кабинете.

События развивались именно так, как и предсказывал Петрухин. Похитители постепенно сбавляли сумму выкупа и уже опустили до миллиона. А Петрухин установил, что глава банды находится за границей и команды поступают оттуда. Он даже вычислил его давних знакомых, через которых получил информацию, что жизни Кирилла пока ничего не грозит. Вишневская уже не могла ждать. Ее мучили страх за сына и стыд, что она в это страшное время завела себе любовника, отказаться от которого у нее уже не было сил. Нервы ее были на пределе. И Петрухин, поняв, что тянуть с расследованием уже нельзя, предложил собрать какую-то посильную сумму и предложить ее похитителям. У них тоже заканчивается терпение, предположил он, и поэтому они согласятся на реальные деньги, пусть и не такие, на которые рассчитывали сначала.

Его расклады оказались верными. Бандиты согласились на двести пятьдесят тысяч долларов, которые набрала Вишневская. Деньги упаковали в сумку, и Петрухин выбросил ее из окна ранней первой электрички на указанном километре, который ему назвали по мобильнику буквально за минуту до этого.

А Кирилла в тот же день вытолкнули из машины на обочину шоссе. Добравшись домой, он рассказал, что держали его, судя по всему, в подвале гаража Где-то за городом. Спал он на матрасе, брошенном на бетонный пол, причем было понятно, что до него там держали кого-то другого. Подвал был разделен надвое решеткой с толстыми прутьями. Через решетку Кирилла кормили – в основном лапшой быстрого приготовления. За ним следили через видеокамеру, прикрепленную на потолке. Кирилл рассказал, что вел себя намеренно спокойно, старался отключаться и побольше спать – «Иначе можно было сойти с ума». Его не трогали, хотя как-то один из охранников и пригрозил отрезать пальцы. Кирилл тогда сказал: «Дайте я сам отрежу. Я – медик и сделаю так, чтобы не было заражения». У охранника глаза вылезли на лоб…

Дело было закончено, когда Петрухин спросил, надо ли ему заниматься им дальше и искать похитителей, чтобы вернуть деньги, Вишневская резко воспротивилась. Черт с ними, с деньгами, как-нибудь выпутается. Ее больше волновало, что теперь будет у них с Петрухиным. Она сама предложила ему пожениться. Петрухин ответил, что надо какое-то время подождать. Теперь есть Кирилл, и надо посмотреть, какие у них сложатся с ним отношения… На том и порешили.

А через какое-то время Петрухина арестовали. По обвинению в похищении людей.

Случилось вот что. В ходе розыска еще одного похищенного наследника богатого бизнесмена опера в который раз прослушивали кассеты с записью переговоров с похитителями. Как раз в этот момент в комнату зашел сотрудник другого отдела и, услышав голос на пленке, воскликнул:

– О, это же Лехи Петрухина голос!

Опера только переглянулись. Потому что сами все это время мучились – голос вроде знакомый, но вот чей? А тут сразу как пелена с глас спала – точно, Петрухин! Стали поднимать другие материалы – на них тот же самый голос. Не веря в происходящее, провели экспертизы в разных учреждениях. Ответ был один и тот же – в том, что голос принадлежит Петрухину, уверенность процентов семьдесят… Вспомнились и другие сомнительные истории.

Несколько лет назад, еще до увольнения Петрухина из органов, брали двух бандитов во время получения выкупа. Брали со стрельбой, с погоней. Бандиты оказались то ли акробатами, то ли альпинистами – уходили чуть ли не по вертикальным стенам. Но взяли. А потом одного из них, причем явно главного, с поддельным паспортом следователь просто отпустил, сочтя, что «доказательств его причастности к похищению нет, задержанный – просто свидетель происшедшего, а бежал от милиции потому, что сильно испугался… А то, что паспорт поддельный, якобы выяснилось после того, как преступника отпустили». Другая история. Взяли человека как главного организатора похищения. И он тоже ушел – зашел с милиционерами за сигаретами в магазин по дороге и сбежал через черный ход…

Оба раза в делах мелькали крупные суммы, которые задержанные предлагали операм за освобождение. Оба раза и следователь, и милиционеры, упустившие преступников, ушли с работы… И оба раза в делах участвовал Петрухин.

Вот такая сложилась картина. Вишневская в открывшееся не хотела верить – ее чувства к Петрухину были сильнее предъявленных ему обвинений. Она буквально осаждала следователя, стараясь объяснить, какой замечательный человек Петрухин, умоляла Келлера сделать все, чтобы Петрухина освободили, обещала ему деньги помимо гонорара…

Собственно, защита не была делом слишком трудным. У обвинения было немного прямых улик, поэтому главное было – заставить суд усомниться в том, что на записях голос Петрухина. Сделать это удалось, проведя несколько дополнительных экспертиз, которые подтвердили, что прямой уверенности в том, что голос принадлежит Петрухину нет. Ну и всячески выпячивая обстоятельство, что специалист в расследовании похищений никогда не стал бы сам лично вести переговоры о выкупе по телефону, прекрасно зная, что они пишутся… Сыграло свою роль и душераздирающее выступление на суде Вишневской, в восторженных тонах описавшей доброту и честность начальника ее службы безопасности.

В общем, Петрухина освободили в зале суда, а вечером Келлер встретился с посредником в тихом ресторане, который когда-то принадлежал одному из творческих союзов. Посредник, пожилой уже, насмешливо усталый мужчина, протянул Келлеру конверт, в котором был обговоренный гонорар, и чуть заметно растянул губы в улыбке:

– Деньги за работу нормальные, но на приличный дом в Испании, конечно, не хватит…

Аркадий удивленно посмотрел на собеседника – откуда он знает про дом в Испании?

Посредник улыбнулся еще шире:

– Не удивляйтесь, про дом в Испании вы сами сказали как-то мимоходом еще при нашем первом разговоре. А я запомнил. Утомительная привычка – запоминать все подряд, но бывает и полезной. Кстати, а вам не приходила в голову мысль, что этот бизнес, которым увлекся ваш бывший подопечный Петрухин, в принципе может быть практически абсолютно безопасным и по-настоящему прибыльным при соблюдении некоторых условий?

– Приходила, – не стал отпираться Аркадий. – Если правильно выбирать объект, если назначать сумму выкупа, точно зная, сколько за объект могут заплатить, если обходиться без ненужных жестокостей… Ошибка с Вишневской заключалась в том, что не выяснили предварительно ее финансовое положение, не просчитали, с какой суммой она в состоянии расстаться. Я, например, знаю людей, которые пошли бы на такие траты совершенно спокойно. Мало того, сделали бы все, чтобы при этом не привлечь внимания милиции. А вот покойный господин Муромский, несмотря на свои миллиарды, за своего сына не дал бы ни гроша…

Посредник слушал Аркадия доброжелательно и внимательно.

– Да-да, все верно. И этому самому Петрухину теперь придется расплатиться за самодеятельность. Сначала он сам выбрал объект, а потом сам же снизил сумму выкупа, не получив на это разрешения… Так что за ним теперь долг. В организации, с которой он сотрудничал, строгая дисциплина, не любят импровизаций, особенно если они заканчиваются неудачно…

Какое-то время ели молча.

– Впрочем, бог с ним, с этим Петрухиным, – небрежно отмахнулся посредник. – У меня к вам есть разговор куда более серьезный… Собственно, дело с Петрухиным было лишь проверкой. Мы наблюдали за вами все это время и пришли к выводу, что с вами можно иметь дело. Причем дело такого размера, что позволит вам иметь совершенно иные финансовые позиции в жизни…

Из того, что говорил посредник, можно было сделать два вывода. Либо он способен читать чужие мысли, либо эти мысли столь не оригинальны, что угадать их ничего не стоит.

– Под словом «мы» подразумевается организация, которая стояла за Петрухиным?

– Да, но Петрухин вовсе не основная сфера их деятельности. Так, случай. Подвернулся опер, решивший заработать, его и использовали. Там занимаются вполне солидным и легальным бизнесом. Что касается вашего доброго имени и репутации, которыми вы наверняка не хотите рисковать без особой нужды… Во-первых, можете судить по мне – и доброе имя, и репутация при мне, а ведь я достаточно давно сотрудничаю с этими людьми. Во-вторых, вам уже приходилось иметь дело с людьми куда более сомнительными… – Посредник ободряюще улыбнулся:

– К тому же мы с вами понимаем, что репутация адвоката в наше время зависит не от имени клиента, а от количества выигранных дел.

– Есть еще вопросы личной безопасности…

– Опять же можете судить по мне. Как видите, я жив и здоров. Просто есть договоренности, которые не нужно нарушать. И все.

– И все, – задумчиво повторил Аркадий. Разумеется, это далеко не все, но предложение выглядело чертовски привлекательным.

– Итак, ваше решение? Мы подошли к черте. К Рубикону, если хотите. Или мы останавливаемся и расходимся, или идем дальше. Со всеми вытекающими последствиями.

– А почему вы не возьметесь за дело сами?

– Ну, возраст уже… академический. И потом, там есть обстоятельства, которые делают вашу кандидатуру предпочтительней. Итак?

Аркадий пожал плечами:

– Я вас слушаю.

– Что и следовало ожидать, – удовлетворенно сказал посредник. – Уверяю вас, будет интересно. И весьма выгодно.

Глава 10

A todo trance

Любой ценой

Вечер Ледников решил провести без всякого умственного напряжения. Планы были вовсе не наполеоновские, тихие были планы – посидеть в кафе на набережной за бутылочкой пристойного испанского вина и просто поглазеть на текущую мимо курортную публику, среди которой попадались экземпляры вполне оригинальные и любопытные. В общем – погрузиться в блаженное состояние соглядатая чужой жизни, разглядывающего ее с со снисходительной и беззлобной улыбкой. Единственным темным пятном в этом тихом великолепии была возможность встретить ненароком Келлера или Леру с их далекими от него интригами. Но была и надежда, что они не возникнут тут или просто не заметят его.

Он уже облюбовал местечко в небольшом баре, когда какой-то потный тип, заросший жесткими и толстыми, как проволока, волосами до самых надбровных дуг, грубо оттолкнул его и плюхнулся на стул, делая вид, что просто не видит Ледникова.

– Эй! – вспылил Ледников. – Amigo! Ahijuna!

Это испанское словечко, посылавшее к черту, нравилось ему своим звуковым сходством с вполне определенным решительным русским выражением, в отличие от слишком киношной и карнавальной «caramba».

Потно-волосатый тип сделал вид, что ничего не слышит, а когда Ледников решительно взялся за гнутую спинку металлического стула, вдруг принялся орать, как резаный и звать на помощь:

– Socorro! Socorro!

Ледников еще не успел подивиться мгновенному превращению наглеца в труса, когда почувствовал сильный удар сзади по спине. Потом еще один. Кто-то сзади схватил его за горло. Не оборачиваясь, Ледников резко двинул локтем туда, где должна была располагаться рожа невидимого противника. И, судя по боли в локте и глухому вскрику, попал. Вот только противник был явно не один. Ему с двух сторон стали ломать за спину руки, повалили на землю и принялись цеплять наручники… Вывернув до боли шею, он разобрал, что над ним трудятся, сопя и ругаясь, трое невесть откуда взявшихся полицейских.

А заросший до бровей гад, развалясь на стуле, с ухмылкой наблюдает за происходящим.

Ухватки и манеры испанских полицейских Ледников знал достаточно хорошо, поэтому сопротивляться не стал. Чуть что, набежит еще десяток, и начнут управляться с тобой все хором.

Он спокойно, стараясь беречь от ударов голову, дал запихать себя в украшенную гербами со всех сторон полицейскую машину, надеясь, что в участке, куда его отвезут, все разъяснится. Хотя поведение волосатого гамадрила теперь выглядело явно подозрительным.

В участке Ледникова молча обыскали, выгребли все из карманов и просто запихнули в камеру, где, к счастью, никого больше не было. И забыли. Хорошо еще наручники сняли. Можно было, конечно, требовать адвоката, начальство, но время было уже позднее, и Ледников решил подождать с вопросами до утра. Тем более, что над вопросами надо было подумать. Хорошо еще, родители укатили на пару дней в Барселону, чтобы осмотреть творения безумного гения архитектуры Гауди. Надо будет постараться вывернуться до их возвращения. Совершенно ни к чему беспокоить их на отдыхе своими проблемами.

Следуя старому солдатскому правилу, когда-то давно вычитанному у Ремарка, Ледников, прежде всего, устроился поудобнее. Надо было успокоиться и посмотреть на случившееся хладнокровно, несколько даже со стороны. Тут же вспомнилось недавнее происшествие на Майорке, то есть в Испании же, с российскими яхтсменами. С одной стороны, отвлекает от стенаний о собственной горестной судьбе, а с другой – происшествие очень похоже на то, что случилось с ним, так что вполне в тему и навевает нужные мысли…

Итак, трех российских яхтсменов, участвовавших в престижной международной регате, задержали в Пальма-де-Мальорке. Ребята после тренировки пригнали яхту в порт, а сами пошли в ближайший бар – перекусить и выпить немного вина, что яхт сменам не возбраняется, тем более на курортном побережье, где все пьют вино как воду. Напиваться, разумеется, они не собирались – внутри команды есть жесткие правила, нарушать которые себе дороже… Мирно сели за столик и принялись ужинать. Прошло всего около получаса, то есть даже сугубо теоретически они не могли упиться до невменяемого состояния и взяться за подвиги, потребовавшие вызова полиции…

В общем, трое российских парней ужинают, как вдруг неожиданно двери бара распахиваются и в помещение врывается толпа полицейских. Именно толпа – штук восемь. Без всякого предупреждения, предъявления документов и каких-либо требований они набрасываются на мирно ужинающих яхтсменов и начинают их избивать. Те ничего не могут понять, лишь закрывают головы, по которым дубасят дубинками… О сопротивлении не могло быть и речи – во-первых, на них набросилась полиция, во-вторых, яхтсмены не боксеры и не борцы. Один из них весил около шестидесяти килограммов всего, другие чуть больше. Какие из них драчуны с полицией да еще в чужой стране…

После избиения их повязали и доставили в участок как особо опасных преступников.

Но Ледников хорошо знал одного из них, видел других, – нормальные, адекватные ребята, вовсе не конфликтные, дружелюбные.

В камере их продержали без всяких объяснений часов двенадцать, а потом появился говорящий по-русски адвокат, которого, видимо, заранее подыскали, – на Пальма-де-Мальорке вряд ли таких много. И сообщил сей адвокат вот что: «Вам всем грозит три года тюрьмы, ясно? Поэтому подписывайте немедленно вот эти бумаги, мы поедем в суд, признаетесь в нападении на полицейских, покаетесь, и вам присудят депортацию на родину и небольшой штраф». Кстати, как оказалось, пока яхтсмены сидели за решеткой, полицейские «сняли» в больнице свои побои и оценили нанесенный ущерб здоровью – от 250 до 650 евро на каждого участвовавшего в драке полицейского.

Наши уперлись – подписывать документы и признавать свою вину, о которой они ни сном ни духом, не будут, а на суде расскажут, как все было на самом деле. Адвокат, убедившись, что запугать парней сразу не удалось, тут же пропал. А полиция отвезла их в какую-то лабораторию на экспертизу, где взяли анализы на наркотики и алкоголь. И быстренько вынесли заключение, что все трое до сих пор чуть ли не мертвецки пьяны…

В конце концов, составив рапорты, полицейские все-таки выпустили парней до суда. Вновь появившийся адвокат ненавязчиво намекнул им, что, если бы полицейские захотели, они могли у них и белый порошок найти, объяснил, что в регате команда уже участие принимать не сможет, что нужно сознаться в нападении на полицейских в связи с опьянением и ждать решения суда, которое в случае признания вины и раскаяния не будет строгим.

Команда нашла другого адвоката, и его стараниями суд перешел из обвинительного процесса в договорной. Было предложено заключить мировое соглашение: команда платит небольшой штраф (соизмеримый с мифическими ранениями полицейских), а полицейский департамент не будет организовывать депортаций и предъявлять каких-либо претензий. В итоге на том и договорились. При этом с яхтсменов полностью была снята всякая уголовка. Российское консульство согласилось с таким исходом дела.

Признаться, поведение испанской полиции осталось для всех загадкой. Что было за ним? Может, сыграло роль то обстоятельство, что накануне была обезврежена бомба, заложенная под днищем полицейского автомобиля недалеко от их казармы? Допустим, полицейские проводили облаву и наши просто попали под раздачу… Или наших парней с кем-то спутали? А возможно, полицию просто навели на них, чтобы вывести из соревнований? Настучали, что это члены знаменитой «русской мафии», терроризирующей побережье. Ну, в общем, какая-то причина все же была…

Ледникова тоже вполне могли подставить по такому сценарию. Но кто и зачем?

Самое умное и уместное в этой ситуации было – постараться как можно быстрее заснуть, чтобы не морочить себе голову ненужными мыслями и подозрениями. Надо быть свежим с утра, когда понадобятся силы для того, чтобы разобраться в происходящем и противостоять наезду, который, судя по всему, неминуем. Знать бы еще, со стороны кого и в чем его обвинят… И что предложат…

Но не спалось, в голову лезли какие-то странные, совершенно неуместные и лишние мысли. Так вдруг вспомнилось, что во время первой поездки в Испанию в городке Сантильяна-дель-Мар он оказался в частном музее, где была собрана и бережно хранилась внушительная коллекция средневековых орудий пыток из разных стран Европы. Многие из этих чудовищных орудий были подлинные, то есть пропитанные за века использования кровью несчастных жертв, а часть – реплики, тщательно и с любовью воссозданные по старинным рисункам и чертежам. При воссоздании учитывалась каждая мелочь – так что хоть сейчас пытай…

Этот самый Сантильяна-дель-Мар был словно специально создан для такого музея. В городе, полностью сохранившем облик мрачной и кровавой эпохи, кажется, не было ни одного современного здания. Тут прошлое Испании, которое невозможно себе представить без Святой инквизиции, словно возвращалось в свои права. В самом музее, с названием Museo de la Inquisicion, кроме мерзких инструментов и приспособлений, глядя на которые, можно было потерять веру в разумность людей, красовались еще восковые фигуры палачей и их жертв, обильно политые красной краской, то есть были воссозданы сцены пыток. Фигуры были невыдающегося качества и небольших художественных достоинств, но, может, именно из-за этого производили особо гнетущее впечатление – под пытками то, что оставалось от людей уже нельзя было назвать человеческим телом.

Глядя на все эти ко́злы, к которым привязывались допрашиваемые, дыбы, на которые их вздергивали, кресла с железными шипами, на которые усаживали, металлический шкаф с шипами внутри, в котором запирался узник, плети, щипцы, так называемую «кошачью лапу», с помощью которой можно было сорвать с допрашиваемого кожу, «испанский сапог» и прочие изощренные изобретения человеческой фантазии, невольно думалось: хорошо, что сегодня такого нет. Но Ледников по своему опыту знал – и сегодня существуют зверства, ничуть не уступающие этим…

Тщедушный, но деловитый экскурсовод, который чувствовал себя среди этих орудий и механизмов примерно как у себя на кухне дома, рассказывал:

– А сейчас мы посмотрим «стол пыток», который применялся практически во всех странах Западной Европы, а не только испанской инквизицией… Напомню, кстати, что инквизиторы имели право применять только три вида пыток, не более. Инквизиции в соответствии с ее догмами дозволялось лишь «пытать веревкой, водой и огнем». То есть можно было использовать пыточный стол или дыбу, растягивая мышцы и дробя кости, часами вливать в человека воду или поджаривать его на медленном огне. Все эти пытки по официальной трактовке считались «бескровными»… А вот «испанский сапог», «кошачью лапу», щипцов или кнута испанская инквизиция никогда не применяла. Ими пользовались в обычных гражданских судах по всей средневековой Европе…

Поглядев на призадумавшихся посетителей, носатый экскурсовод блеснул бесовским взглядом глубоко запрятанных под лоб глаз:

– Не надо думать, что Испания отличалась от других стран какой-то особой жестокостью и свирепостью. Вся Европа пользовалась этими приспособлениями… Была испанская гаррота – удушающий ошейник, и были венецианские тиски для сплющивания головы приговоренного… Да и вообще человечество находило применение пыток вполне разумным и законным на протяжении многих веков. Пытки оправдывали еще древние греки в античные времена. Сам Аристотель говорил, что с их помощью следует добывать показания в судах. Человечество посвятило очень много времени и усилий ума совершенствованию практики пыток. В Древнем Риме, например, были разработаны правила пыток. Во-первых, тот, кто приводит их в исполнение, не обязательно садист, то есть получающий от них удовольствие. Это просто работа. Применять пытки нельзя было и в присутствии несовершеннолетних. Если подвергаемый пыткам сознавался, то истязания немедленно прекращались…

Экскурсовод облизнул красным языком влажные губы и продолжил:

– Особого расцвета и совершенства законодательство, регламентирующее область применения пыток, достигло в Испании в период действия Святой инквизиции… Палачу давались строгие инструкции, которые он был обязан неукоснительно выполнять. Пытка могла быть легкой, тяжелой или особо тяжелой. Им соответствовали три степени допроса. При легкой пытке палач просто демонстрировал допрашиваемому свои орудия и приспособления… При этом он мог подробно описать сам процесс пытки. К примеру, рассказать, что в такой-то момент допрашиваемый будет испытывать адскую боль в суставах… Или что на таком-то этапе у него не выдержат и будут сломаны кости.

Если после этого морального истязания обвиняемый не признавался, палач переходил ко второй стадии – к тяжелой пытке. Человека раздевали догола, чтобы он чувствовал себя особо беспомощным и уязвимым, связывали и укладывали на козлы или подводили к дыбе… Если он и тут не признавался, начинался особо тяжелый этап – собственно пытка как таковая… Надо сказать, сеньоры, тогдашние правила пыток и казней учитывали при выборе наказания состав преступления. Например, в Испании была особая пила, которой распиливали пополам осужденных за гомосексуализм…

В какой-то момент Ледникову удалось выбраться из этих липких и неотвязчивых воспоминаний и заснуть. Однако видения не оставляли. Во сне он вдруг увидел себя в мрачном подземелье, где под потолком трещали и коптили горящие факелы. За узким столом сидели несколько человек в сутанах, и в одном из них, самом главном, судя по всему, он вдруг узнал тщедушного экскурсовода с бесовским взглядом. Экскурсовод холодными глазами смотрел на человека, который сидел напротив на грубом табурете. На человеке была какая-то ряса с капюшоном, надвинутом на глаза.

Экскурсовод сказал что-то палачу, тот подошел к обвиняемому и сорвал с головы капюшон.

Густая волна волос рассыпалась по плечам, и Ледников, к ужасу своему, узнал Нурию Жоффрен… Экскурсовод что-то спрашивал, Нурия только отрицательно качала головой. А потом вдруг Нурия оказалась лежащей на станке, а ее нога зажата между двумя досками. Палач взял несколько деревянных клиньев и стал молотом вгонять их в специальные гнезда… Страшный вопль Нурии разнесся по всему подземелью…

Ледников вырвался из кровавой мглы сна и какое-то время лежал, приходя в себя, чувствуя, что весь покрыт холодным потом. Ну, понятно, почему ему приснилась пытка «испанским сапогом» – все из-за этого музея в Сантильяна-дель-Мар, который он Зачем-то вспомнил! Но почему его подсознание привело туда именно Нурию?.. И что это, черт побери, значит!

Глава 11

Toro corrido

Бык, который участвовал в корриде (стреляный воробей)

Сеньор Рамон больше всего походил на доброго деревенского дедушку, любителя вкусно поесть и выпить доброго винца. Тут было все: и седая, вернее, сивая грива до плеч, и громадные усы, и печальные навыкате глаза, и вислые бульдожьи щеки, и печальная, мудрая улыбка. Но представлял этот дедушка, судя по всему, не сельскую полицию курортного городка, а спецслужбы, так что верить его грустным глазам не стоило.

Сеньор Рамон с болью поведал Ледникову, что избитые им полицейские и добропорядочный испанский гражданин Луис Ареола – судя во всему, так звали волосатого гамадрила – были осмотрены еще вчера в местной больнице. Составлен протокол о хулиганстве, сопротивлении властям, нанесении телесных повреждений. Так что сеньору Ледникову грозит весьма приличное наказание за дебош в общественном месте и нападение на полицейских. Испанский суд с такими вещами шутить не любит.

После этого сеньор Рамон устало прикрыл глаза, грустно улыбнулся и замолчал, давая Ледникову время осмыслить услышанное.

После недолгого размышления Ледников, который после ночных размышлений был совершенно готов к такому повороту сюжета, подчеркнуто миролюбиво сказал:

– Сеньор Рамон, я выслушал вас очень внимательно. Весьма. Видимо, теперь моя очередь выразить свое отношение к тому, что произошло. Я могу выразить самый решительный протест, потребовать адвоката, потребовать предоставить мне возможность связаться с российским посольством…

Сеньор Рамон пожал плечами:

– Разумеется. Но мы еще не осматривали ваши личные вещи…

– И не нашли в них подозрительный белый порошок, – засмеялся Ледников.

– Наркотики – это совсем не смешно, – хладнокровно заметил сеньор Рамон. – А еще мы не осматривали дом, в котором вы живете сейчас…

– Ну да, а там можно найти склад оружия или лабораторию по производству наркотиков, – согласно кивнул Ледников. – Давайте не будем тратить время на пустые разговоры про мифический порошок и склад оружия. Считайте, что я оценил серьезность ваших намерений. Поэтому перейдем к делу. Я хочу знать, что вам от меня надо? Зачем была провернута эта… операция по моему задержанию? С какой целью? Может быть, мы вовсе даже не враги? Может быть, вас ввели в заблуждение на мой счет?

Сеньор Рамон согласно кивнул головой и сложил руки на животе.

– Вам знакома сеньора Нурия Жоффрен? Журналистка?

«Ага, – подумал Ледников, – что-то начинает проясняться».

– Именно знакома. Мы виделись один раз несколько дней назад. Она приезжала ко мне сюда по рекомендации моего московского друга.

– Зачем? Что ее интересовало?

– Интересовала ее информация о так называемой «русской мафии» в Испании, о которой она пишет в своей газете. В частности, информация о воре в законе Арчилове по кличке Сатрап, который сейчас пребывает под испанским судом и ждет приговора. Сеньора Жоффрен опасалась, что приговор может быть слишком мягким, поэтому хотела до вынесения приговора опубликовать в своей газете разоблачительный материал о Сатрапе. Она собиралась лететь для этого в Москву и просила меня порекомендовать ей источники информации.

– И вы…

– Я назвал ей двух своих знакомых, которые могут ей помочь в этом деле. Один из них независимый журналист, другой бывший следователь. И мы расстались. Я даже не знаю, вернулась ли она из Москвы.

Сеньор Рамон шумно вздохнул:

– Вернулась. Она прилетела, села в аэропорту в свою машину и… пропала. Мы не можем найти ее уже несколько дней.

– Ясно…

Значит, этот сон, в котором Нурию пытают испанским сапогом, приснился ему вовсе не просто так. Это было предчувствие, которое он не раз гадал…

– А вы – последний человек, с которым она виделась перед отлетом, – внушительно подняв палец, сообщил сеньор Рамон. – К тому же ее пустую машину обнаружили неподалеку от вашего дома.

– Понятно.

Хотя понятного в этой истории было совсем немного. Например, откуда полиции известно, что она была у Ледникова перед отлетом? Если сама Нурия не могла этого сказать? Значит, за ней следили? Зачем и кто? Следил, а потом сообщил в полицию…

Ледников невольно встал, потом снова сел.

Сеньор Рамон вроде бы сонно следил за ним из-за полуопущенных век. Однако взор его был остер и холоден.

– У меня только один вопрос: откуда вы узнали о том, что Нурия была у меня? – быстро спросил Ледников. – Кто вам об этом сообщил?

Сеньор Рамон чуть заметно усмехнулся:

– Странные вопросы для специалиста в нашем деле, каковым вы являетесь. Я не обязан на них отвечать. Это тайна следствия. Так вы ничего не желаете сообщить о сеньоре Жоффрен? Предупреждаю, если вы будете молчать, вас ждут серьезные неприятности.

– Послушайте, сеньор Рамон! Вы, как я понимаю, уже покопались в моей биографии, знаете, кто я.

Сеньор Рамон невозмутимо кивнул. Глаза его были невинны, как у ребенка.

– Мы знаем, кем вы были и кто ваш отец, – многозначительно сказал он. – Понимаем, что когда он узнает о вашем задержании, то предпримет всяческие усилия, прибегнет к старым связям, которые у него есть в Испании. Но вы должны понимать, что Испания не Россия, здесь у нас дела делаются по-другому.

– Хочется верить.

– И вообще родственные связи не гарантия добропорядочности, – добродушно сказал сеньор Рамон. – Возможно, вы помните, в какие истории оказывались замешаны сыновья премьер-министров Англии и Франции? Так что хорошая родословная и почтенные родители еще ничего не гарантируют.

– Ну, хорошо, давайте поговорим как профессионалы. Почему вы так легко поверили в то, что я могу быть причастен к ее исчезновению?

– А я этого не говорил.

– Но сочли нужным устроить самую настоящую провокацию с привлечением полиции, дабы задержать меня. А теперь шантажируете и запугиваете. Почему вы просто не спросили меня, что я знаю о сеньоре Жоффрен? У вас что, есть доказательства моей причастности к «русской мафии»? Моего сотрудничества с Сатрапом, на которого собирала материалы сеньора Жоффрен?

– Мы еще не копались в ваших делах подробно, но если вы будете упорствовать…

Надо сказать, несмотря на топорность всей истории, сеньор Рамон не выглядел упертым самодовольным упрямцем. С ним, судя по всему, можно было говорить и даже договариваться.

– Сеньор Рамон, у меня к вам предложение.

– Наконец-то, вы поняли, что не надо упорствовать!

– У нас с вами два варианта. Либо я начинаю борьбу за свое освобождение, привлекая все возможности – хорошего адвоката, шум в прессе, новые экспертизы, наше посольство, связи отца… И все ваши силы уйдут на эту борьбу. Вам будет не до исчезновения сеньоры Жоффрен, которую, судя по всему, надо спасать. Либо вы отпускаете меня, и я постараюсь сделать все, чтобы выяснить обстоятельства ее исчезновения. Разумеется, держа вас в курсе. И рассчитывая на вашу помощь. Я предлагаю вам честное сотрудничество.

Сеньор Рамон изобразил на лице задумчивость.

– Не тратьте время зря, – напирал Ледников. – Женщину нужно спасать. Шантажом и силой вы из меня ничего не выколотите. А вот сотрудничать я готов. И уверяю вас, я знаю о нравах русской мафии побольше вашего!

– Чего ради вы будете нам помогать, если не имеете к этому никакого отношения?

– Ну, вам, испанцу, думаю, не надо объяснять, как должен вести себя мужчина, гордость которого задета? Вернее, оскорблена! Меня подставили, а я никому не позволю использовать себя как пешку в чьей-то грязной игре. Это раз. И два – сеньора Жоффрен произвела на меня самое благоприятное впечатление, хотя и является поклонницей «Барсы»… А вот вы, сеньор Рамон, сдается мне, мадридист?

– То, что я болею за «Реал», не имеет в данной ситуации никакого значения, – пробурчал сеньор Рамон.

– Но все-таки приятно сознавать, что мы оба «реалисты», – подмигнул Ледников.

Глава 12

Ahi, fue troya

Это была Троя (ну и пошло-поехало)

Начало всякого расследования – рутина, неизбежная и предсказуемая, как программа «Время». До зевоты известная последовательность одних и тех же шагов и действий, поиск ответов на одни и те же вопросы. Круг знакомств жертвы, враги, угрозы, мотивы преступления, возможные свидетели…

Ну и так далее, согласно отработанной веками и описанной в учебниках по теории и практике ведения следственных действий. Потом появляются зацепки, подозреваемые, версии, рабочие и фантастические, которые порождаются отчаянием и усталостью…

На сей раз рабочая версия, вполне готовая к разработке, лежала на поверхности. Кто еще мог быть заинтересован в исчезновении Нурии, которая летела из Москвы с материалами, способными повлиять на суд, кроме самого Сатрапа и его людей?

Так что начинать нужно было тут. В любом случае. Хотя, конечно, не стоит отбрасывать и другие варианты. Но этот, самый вероятный, нужно было отработать в любом случае.

Что же мы имеем?

Человек, которого в испанских газетах высокопарно именовали «главарем русской мафии самого высокого ранга» и «самым охраняемым заключенным Испании», давно уже пребывал в изоляции. Его держали в камере площадью около 10 квадратных метров, которая находилась под круглосуточным наблюдением. Соседние камеры слева и справа из соображений предосторожности держали пустыми. Из этой камеры его через определенное время переводили в другую, все из тех же соображений. А раз в несколько месяцев переправляли в другую тюрьму, чтобы он не успел наладить каких-либо контактов с сотрудниками тюрьмы. Гулял он один. Очень редко ему разрешали встречу с женой и детьми. Еще он встречался со своими испанскими адвокатами.

Мог ли приказ о похищении Нурии отдать лично Сатрап? Тут возникали большие сомнения. Не потому, что он в принципе не способен, пребывая в тюрьме, передавать свои распоряжения на волю. Какие-то каналы он вполне мог отыскать через тех же охранников. Но тут все было проделано слишком быстро.

Решение могли принять люди из его окружения, оставшиеся на свободе и, как сообщил сеньор Рамон, предпринимавшие уже усилия, чтобы вытащить Сатрапа из кутузки. Усилия эти не увенчались успехом. Вот с установления людей из окружения Сатрапа, способных принимать столь серьезные решения, и надо было начинать.

За парой всем известных подручных Сатрапа давно уже плотно следили люди сеньора Рамона, так что вряд ли они могли организовать похищение… Однако были еще так называемые «спящие» – доверенные лица, которые руководили бизнесом Сатрапа в его отсутствие. Они действовали через подставных лиц, нигде не светились, но установить их, конечно, можно было. Только для этого требовалось время. А его-то и не было. Нужно было срочно отыскать источники, которые могли знать «спящих», так сказать, в лицо.

И тут Ледников вспомнил о Ринате. Это был одноклассник его друга, он работал в Мадриде в отделении громадной страховой компании, действовавшей по всему миру. Эти ребята собирают, отцеживают и хранят массивы информации о клиентах, причем как реальных, так и перспективных. Кто? Где? Когда? А также с кем, по какому случаю, по каким расценкам, с какими откатами?.. Как говорил приятель Ледникова, ЦРУ, КГБ и Моссад им в подметки не годятся. Ну, разве что таинственное и всемогущее NSA, Агентство национальной без опасности США, занимающееся сбором информации по всему миру на основании анализа коммуникационного трафика зарубежных стран, можно было поставить рядом с ним. Наверное, тут было преувеличение. Но вряд ли большое. Если сегодня частные армии и частные военные подразделения все чаще оказываются эффективнее вооруженных сил государств, то что уж говорить об организациях разведывательного толка.

Ринат вспомнился еще и потому, что он занимался в свое время Муромским-старшим и его наследством, а потому ему можно было предложить кое-какие сведения на сей счет взамен на информацию о «спящих» Сатрапа… Он, конечно, друг друга, но просто так ничего не скажет.

Потом Ледников позвонил сеньору Рамону и сообщил, что ему нужно срочно вылететь в Мадрид. В ответ последовала тягостная пауза весьма неодобрительного свойства. Посмаковав угрожающую тишину, Ледников сказал, что сеньор Рамон может послать с ним своих людей, только пусть они не мешают. На том и порешили.

Ринат был по-прежнему нездорово толст и ослепительно белобрыс. Несмотря на мадридский зной, щеголял в шелестящем кремовом костюме, в котором плавился, как мороженое в стаканчике.

Встреча состоялась в чудном парке Ретиро на берегу озера, вокруг которого толклась масса людей, бренчали на гитарах уличные музыканты, а бесчисленные предсказатели судьбы обещали раскрыть будущее…

Двое испанцев средних лет, сопровождавших Ледникова на всем пути в Мадрид, были явно люди сеньора Рамона. И Ледников нисколько не удивился, увидев их в парке. Впрочем, они не мешали.

Когда Ледников рассказал, что его интересует, Ринат на какое-то время ушел в себя. Он исходил потом, наливался краской и что-то подсчитывал, видимо решая, стоит ли раскрывать все свои карты.

– Старик, речь идет о жизни молодой женщины, – настойчиво поторопил его Ледников. – Ее могут убить.

Ринат посмотрел на него ничего не выражающими глазами. Он давно уже жил в мире, где чья-то жизнь не является самой большой ценностью. В этом мире господствовала своя иерархия.

– Кстати, я узнал кое-что по наследству Муромского… Информация любопытная.

Мотнув отвислыми щеками, Ринат быстро взглянул на Ледникова. Сообщение прошло и было усвоено.

Судя по всему, поведал Ринат, постаревший и подуставший от дел Сатрап решил всерьез осесть в Испании, добиться для детей гражданства и заниматься вполне легальным бизнесом. Вот только делать он мог только то, чем занимался всю сознательную жизнь – воровать и вымогать. К тому же было его окружение, которое привыкло жить по своим понятиям. Плевать на закон, чувствовать себя выше других входило в их кодекс чести. В Испании Сатрап быстро создал целое хозяйство – строительная фирма в Каталонии, несколько фирм в Аликанте и Коста дель Соль. Они занимались скупкой земельных участков и недвижимости на побережье, затем «подряжали» свои же фирмы для строительства роскошных домов и коттеджей, которые потом выставлялись на продажу. Занимались также автозаправочными станциями, гостиничным бизнесом, скупали рестораны… Ну и, разумеется, давали взятки местным чиновникам, чтобы ускорить процессы.

– А что испанцы?

– Испанцы сначала просто очумели от количества русских с сумасшедшими деньгами и желанием иметь золотые краны в ванной. А потом они пригляделись к ним и очумели уже от страха. Тем более, что российские спецслужбы, от которых бандиты и киллеры бежали в Испанию, просветили их на сей счет. И если в России всех этих бандитов пачками отправляли в тюрьму, то здесь только присматривались. Гражданская гвардия и полиция стали вести за ними тайное наблюдение. Надо сказать, что поначалу их деятельность в Испании не вызывала особых подозрений. Они стремились стать здесь благонамеренными гражданами, но… Естество понемногу стало брать свое.

Началась торговля живым товаром, похищения людей… Причем похищали в Москве, а деньги шли сюда. Ну, естественно, из Москвы стали поступать сигналы в местную полицию.

– Сатрап не может руководить из испанской тюрьмы своим хозяйством. Значит, есть исполняющие обязанности?

– Двое. Первый – Отар Телиани. Мерзкий тип. Проститутки и похищения – это было по его части. Сатрап поставил одно условие – все похищения только в Москве или Петербурге, женщины тоже только наши. Испанки и испанцы – неприкосновенны.

– Но Сатрап уже давно в тюрьме.

– В том-то и дело. В его отсутствие у Отара просто могло снести крышу. У него же мания величия.

– А кто второй «спящий»?

– О, это персонаж любопытный. Зовут его Олег Красавин. Ходят слухи, что он крутился в свое время в избирательном штабе Ельцина.

– Кто там только не крутился. И все с коробками из-под ксерокса под мышкой.

– Красавин, когда его об этом спрашивают, закатывает глаза и глубокомысленно улыбается, откидывая длинные волосы… Очень подходящая для него фамилия, кстати. Он вообще такой весь… голубоватый. Но это только внешне. По ухваткам. На деле у него с ориентацией все в порядке. Есть жена, дети. Он в Испании уже очень давно, почти пятнадцать лет. Испанский для него теперь как родной, масса знакомств, в том числе и среди людей известных. Сначала занимался мелким бизнесом, что-то продавал то ли в Узбекистан, то ли в Казахстан… Но без особого успеха. А потом у него вдруг появились деньги, он даже стал спонсировать свою жену, которая считает себя выдающимся дизайнером. И это неожиданное благополучие как-то так совпало с появлением в Испании Сатрапа.

– А что между ними общего?

– Думаю, Сатрап искал человека, который знает Испанию, местные порядки и лазейки и поможет ему тут обосноваться. Этакий зам по Испании. А вывести его на Красавина могли люди из Грузии, ведь он там известен не только как вор в законе, но и как спонсор ведущих политиков. Это сейчас они называют его преступником и заочно осудили на двадцать лет. А когда они только шли к власти, деньги брали у него весьма охотно. Когда Сатрапа арестовали, именно Красавин стал зачищать следы. Проводил обмен собственников с помощью подставных лиц, некоторые компании были ликвидированы, другие сменили названия, менялись счета, переводились деньги из банка в банк… Но все равно хозяйство Сатрапа посыпалось, от него откусывали кусок за куском – и в Москве, и в Испании. Обычная история, когда хозяин оказывается в местах, отдаленных от событий. Так что Сатрапу, если он не хочет остаться с голой задницей, надо срочно выбираться на волю. И адвокаты ему говорили, что это вполне реально.

«А тут появляется Нурия со своими разоблачениями, вздохнув, подумал Ледников. Но как подручные Сатрапа ее выследили? Неужели сигнал пошел из Москвы?»

– Так что там у нас с наследством Муромского? – нетерпеливо оборвал его мысли Ринат. Видимо, он решил, что пора и ему получить свою порцию знаний о темных сторонах жизни. – Вроде бы там все идет к мировому соглашению, и все добро поделят между мамашей и сыном.

Ледников подержал паузу, а потом многозначительно сообщил:

– Там объявился новый претендент.

И замолчал. Надо было набивать цену.

– Как интересно! – сразу оживился Ринат. – И чего же он хочет?

– Свою долю большого пирога.

– А основания? У него есть какие-то основания требовать?

Ледников улыбнулся. Ринат так взволновался, что вот-вот закипит и забулькает.

– Он утверждает, что помогал Муромскому на заре его предпринимательской деятельности и тот остался ему сильно должен.

– Вот оно что, – задумчиво закатил глаза Ринат.

– Так что сей господин считает, что имеет право на приличный кусок, весьма приличный.

– И кому же он предъявляет претензии?

Ледников опять подержал паузу. За Ринатом было весьма забавно наблюдать – внешне это была аморфная куча, как выражался один знакомый, а внутри шла бешеная работа – прикидывались кандидатуры, считались варианты, возможные убытки и прибыли…

– Ну, так как он понимает, безутешная испанская вдова, окруженная знойными испанскими адвокатами, пошлет его подальше, а еще может и местную полицию на него натравить, то он наехал на вторую сторону…

– На спятившего сыночка Рафаэля и его опекуншу госпожу Согдееву, – уточнил Ринат. – Что ж, вполне разумно… Они – граждане российские, а судя по сегодняшним настроениям в Испании, им тут особого сочувствия ждать не приходится…

– Так что госпоже Согдеевой, учитывая болезнь Рафаэля, приходится держать оборону в одиночку, – подвел итог Ледников. – И трудно сказать, насколько ее сил хватит.

– Ну, она девушка сильная, – не стал беспокоиться за судьбу Леры Ринат. – С характером вполне мужским. Так кто же на нее все-таки наехал?

Ледников развел руками:

– Признаться, не интересовался. На нее вышли представители этого человека и предложили… свою помощь. В борьбе за наследство. Мол, сначала надо выиграть в суде, а потом разберемся, кому что достанется.

– Ну, понятно, – покивал головой Ринат. – Сначала помогут, а потом станут обдирать как липку.

– Пожалуй, что и так, – не стал спорить Ледников. Да и с чем тут было спорить.

– И на кого они, эти люди, похожи? Бандиты? Криминал? – Ринат выжидательно смотрел на Ледникова.

«Стоит ли ему говорить про адвоката Келлера», – подумал Ледников. И решил, что пока хватит откровенностей. Всего хорошего должно быть в меру. Если Ринат понадобится еще, то надо иметь в запасе что предложить ему на обмен. Потому как Ринат иной формы сотрудничества не признает – только натуральный обмен.

– Не знаю, – развел руками Ледников. – Об этом надо поинтересоваться у сеньоры Согдеевой. Я в эту историю, признаться, встревать не желаю. Другое дело вы, ваша контора… Девушка нуждается в помощи и готова за это заплатить в случае успеха. А Муромский-старший был вашим клиентом. Так что судьба его наследства вам должна быть небезразлична. Попробуйте с ней связаться, она, по-моему, ищет сочувствия и содействия.

Ринат промокнул платочком вспотевший лоб.

– Тут все зависит от степени рисков. Если там уголовщина, то это одна история, одни риски… Если там деловые отношения – другая.

– Чего не знаю, того не знаю, – скромно сказал Ледников.

У него была такая привычка – не выкладывать никому ничего до конца. Что-то оставлять только для себя. Возможно, привычка дурная, но что поделаешь. Как сказал поэт, «привычка свыше нам дана, замена счастию она…» В данном случае речь, конечно, не о счастье, просто не надо, чтобы Ринат знал чрезмерно много. Узнав про Келлера, он мог самостоятельно выйти на него. И кто знает, с какой целью. Во всяком случае, это могло помешать планам Ледникова. А этого уже достаточно, чтобы держать язык за зубами. Не считая иных соображений.

– А что касается сочувствия, которого ищет, как вы говорите, сеньора Согдеева, то человек, который ввязывается в борьбу за миллионы, должен забыть о существовании таких понятий, – жестко сказал Ринат. – Содействие – возможно. Но только на основе вполне конкретных договоренностей.

– Вот ведь как у вас все устроено, – удрученно покачал головой Ледников.

– Не только у нас, – хмыкнул Ринат.

– А где еще?

– Во всем мире.

На этом глобальном умозаключении и расстались.

Глава 13

Baile de negros

Танец негров (драка)

В темноте проникнуть в дом оказалось совсем несложно – окно в ванной было открыто. Видимо, люди, жившие на этой улице, а это были крутые мужики с постсоветского пространства, ворочавшие большими делами, не опасались за сохранность своего жилища. Практически весь первый этаж занимала просторная гостиная, уставленная кожаными диванами и креслами светло-фисташкового цвета и массивной мебелью в старинном стиле.

На второй этаж вела, разумеется, винтовая лестница. Ледников быстро поднялся наверх – посмотреть на всякий случай, что там находится.

Две спальных комнаты с туалетами и небольшой кабинет с просторным письменным столом, на котором красовался тонюсенький серебристый ноутбук «Макинтош» и фотография длинноносой девочки с восточными глазами лет двенадцати. Рядом, нарушая гармонию, чернела бейсбольная бита. Ледников подержал ее в руке и решил взять с собой. На всякий случай.

Спустившись вниз, он убедился, что дверь в гостиной открывается внутрь, и устроился в кресле дожидаться хозяина для серьезного разговора.

Его, этого самого хозяина, Ледникову приходилось видеть пару раз в Москве, когда Отар Телиани проходил по делу о «похищении человека группой лиц по предварительному сговору из корыстных побуждений с целью получения материальной выгоды». Это был не человек, а злое и жестокое хищное животное без каких-либо смягчающих обстоятельств. Вместе с двумя сообщниками он среди бела дня в центре Москвы, на Смоленской площади похитил бизнесмена Джонни Силагадзе. Бедняжка Джонни, который, надо отдать ему должное, тоже был тот еще тип, сидел в машине и ждал жену, отправившуюся в роскошный магазин неподалеку. К машине подошли несколько человек, которыми руководил Телиани, вытащили Джонни из «мерседеса» и запихали в микроавтобус, притормозивший рядом. Сначала его привезли в кафе, которое принадлежало родственнику Телиани, и в подвале жестоко избили как раз бейсбольными битами. Потом Джонни, который уже мог только стонать, перевезли на съемную квартиру, откуда позвонили его жене и потребовали выкуп – полмиллиона долларов. Ну, и дали послушать стоны супруга.

Жена бросилась по знакомым и собрала половину суммы. Джонни отцепили от батареи и выволокли на улицу. Телиани сказал, что на сбор оставшейся части он дает два дня.

Когда стало ясно, что собрать деньги не удастся, жена уговорила Джонни пойти в милицию. Задержать Телиани и его охранников не составило большого труда – они и не скрывались. Были уверены, что Джонни в милицию не пойдет, так как это были «их» дела…

«По жизни», так сказать, Джонни занимался перепродажей загородных домов, и вымогатели посчитали, что он им задолжал, потому как они нашли ему несколько выгодных клиентов. Потом в деле появились: покупатели-чеченцы, связанные с боевиками, спецслужбы, которым якобы нужно было платить отступные, чтобы они не посадили всю компанию вместе, продажа партии оружия, которая была отправлена из Одессы в грузинский порт Поти накануне начала войны в Южной Осетии… В общем, много чего интересного появилось. Но все это были лишь оперативные данные и неподтвержденные показания некоторых фигурантов дела, однако адвокаты Телиани давили на это обстоятельство, намекая, что, наказав такого персонажа, как Джонни, продававшего оружие врагам России, обвиняемые чуть ли не оказали услугу российскому государству.

Телиани во время следствия и суда молчал, повторяя только по наущению своих адвокатов, одну фразу – «Обвинение против меня полностью сфабриковано». Когда Джонни похищали, он находился совсем в другом месте, и вообще впервые его видит. Свидетели же стали отказываться от своих показаний, прослушки телефонов вдруг оказались недостоверными, дело вернули на доследование, подсудимых выпустили. И скоро Телиани оказался в Испании в команде Сатрапа, в банде которого он начинал свою уголовную деятельность. Представить себе, что в Испании он зажил мирной и добропорядочной жизнью, можно было, только потеряв всякую связь с действительностью. Топтать людей и получать от этого удовольствие было для него такой же естественной потребностью как жрать и пить. Похищение Джонни было, пожалуй, самой мирной акцией из всех, что числились за этим скотом. О том, как он обращался с несчастными девушками, которых здесь превращали в проституток, даже думать было тошно. Он насиловал их лично или, развалясь в кресле, наблюдал, как это делают его подручные скоты…

Раздался шум мотора, по окнам полоснул свет автомобильных фар, и во двор въехала машина. Это явно был хозяин.

Ледников бесшумно поднялся и встал у входной двери так, чтобы оказаться у него за спиной, когда тот войдет. Он не боялся, что Телиани будет не один. В противном случае его должны были предупредить звонком по мобильному.

Когда дверь распахнулась и прямо впереди него оказалась грузная фигура, Ледников, не медля не секунды, обрушил удар биты чуть пониже затылка. Шею он сломать не боялся, потому что у Телиани такой части тела практически не было – его лысая башка лежала на плечах, как арбуз на столе.

Телиани, хрюкнув, растянулся на полу. Ледников моментально сковал ему руки за спиной наручниками. Потом подтащил тяжеленную тушу к дивану, взгромоздил туда мордой к спинке и туго завязал Телиани глаза полотенцем, которое предусмотрительно захватил на кухне.

Придя в сознание, батоно Телиани, таким образом, обнаружит себя стоящим у дивана на коленях со связанными руками и ничего не видящими глазами. Это должно было произвести на него впечатление. Подобные вещи вообще работают. Американцы знают в них толк. Например, раздевают допрашиваемого догола или сажают его на стул у которого одна ножка сломана… Долго такого не выдерживают.

Устроившись за спиной Телиани с битой в руке, Ледников стал дожидаться, когда он очухается. Тот пришел в себя довольно быстро – зверь был сильный, хотя уже и покрылся основательным слоем жира.

Когда Телиани застонал и заворочался, Ледников вспомнил, что не придумал еще, в качестве кого он будет с ним беседовать. В качестве голоса с небес? Представителя испанской полиции? Конкурента? Сотрудника родного КГБ?

И вдруг само собой произнеслось по-испански:

– Где моя сестра?

Телиани затих. Потом негромко спросил:

– Кто ты?

Ледников ткнул концом биты в затылок:

– Отвечай на вопрос. Где моя сестра?

– Какая сестра? Я не знаю… Что тебе надо в моем доме?

– Слушай меня внимательно. Ты со своими людьми похитил мою сестру, журналистку, когда она прилетела из Москвы…

– Зачем?

– У нее были материалы против твоего хозяина. Если с сестрой что-то случилось, лучше тебе сразу сдохнуть. Если она жива, говори, где она!

– Я не знаю ничего про твою сестру. Клянусь матерью!

– Поклянись своей дочкой. Но сначала подумай, что с ней будет, если ты не скажешь, где моя сестра.

Телиани завозился, замычал от страха:

– При чем здесь моя дочь! Слушай, я не трогал твою сестру. Сатрап ничего не говорил про нее! Он не доверяет мне теперь… Все, что касается суда, он обсуждал только с этим… Красавиным. Он теперь доверяет только ему! Это мог сделать только он! Клянусь!

– Значит, тебе не жалко свою дочь… Думаешь, ты один поставляешь девочек в бордели?

Телиани заскрипел зубами.

– Я не трогал твою сестру! Я не знаю, кто она! Ну, поверь же мне!

Ледников встал. Пожалуй, этот палач действительно не при делах. Нурия попала в другие лапы. Теперь с этим животным надо было поговорить помягче – они сразу реагируют на смену тона.

– Ладно, допустим, это сделал не ты. Но ты должен был что-то слышать про это…

– Ничего. Поверь, ничего. Я уже три месяца ничего не слышал от Сатрапа и не общался с ним. Теперь все идет через Красавина. Это он платит охранникам в тюрьме, чтобы те передавали Сатрапу записки. И звонит Сатрап теперь только ему…

Телиани что-то еще говорил, мотая головой, но Ледников его уже не слушал. Он вышел из дома. У ворот уже стояли несколько полицейских машин, а рядом с одной из них красовался сеньор Рамон собственной персоной.

– Говорит, что не знает, – покачал головой Ледников.

– Ему стоит верить?

– Боюсь, он действительно не знает.

– Но мы с ним все-таки поработаем… – многозначительно пообещал сеньор Рамон.

– Берите его. А я пока займусь вторым, он живет здесь неподалеку.

– И что вы намерены ему сказать? – скептически спросил сеньор Рамон.

– Я намерен его напугать.

– Чем?

– Расскажу ему о том, какое будущее его ждет. Это должно произвести на него впечатление.

Сеньор Рамон ничего не сказал. Хотя у него наверняка были свои соображения на сей счет. Он только спросил:

– Сколько вам потребуется времени?

– Немного. Совсем немного. О смысле жизни я с ним беседовать не собираюсь.

Глава 14

Caer como una bomba

Упасть, как бомба

Олег Красавин, судя по всему, был закоренелым метросексуалом. Он наверняка был им еще до появления самого этого термин, введенного лет пятнадцать назад каким-то британским журналистом. Им британец обозначил современных мужчин, тратящих уйму времени и денег на свой внешний вид и ведущих соответствующий образ жизни. Метросексуал посещает спа-салоны, красит ногти бесцветным лаком и даже иногда бреет ноги. Метросексуал – это нечто противоположное «мачо», потному, вонючему, грубому самцу. Он поклонник всего модного, богатого, стильного. Обыватель обычно не отличает метросексуала от гея, что вполне объяснимо, но это ошибка. Метросексуал может быть любой сексуальной ориентации. Вот и у Красавина была вполне благополучная семья.

Из-за позднего времени и жары Красавин предстал перед Ледниковым в шелковом японском халате.

– Это вы мне звонили? – осведомился он. – Чем обязан в столь поздний час? Учтите, у меня мало времени, я рано утром улетаю.

Ледников прошел в дом. Это было настоящее логово метросексуала – изящная мебель, самая навороченная техника, картины на стенах, тьма каких-то безделушек.

– Олег Венедиктович, я задам вам пару очень конкретных вопросов и рассчитываю получить на них столь же конкретные ответы.

– А прежде не могли бы вы объяснить столь же конкретно, кто вы такой? И кого вы представляете?

– Вы еще не догадались?

– Кое-какие соображения у меня есть… Но хотелось бы услышать что-то и от вас.

– Ну, извольте… Я – представитель российских спецслужб, оказывающий содействие испанским правоохранительным органам. А они, как вы наверняка знаете, сейчас проводят несколько оперативных мероприятий против так называемой «русской мафии» в Испании. Наверное, слышали? Операция «Шмель» и так далее…

– Да, кое-что я слышал, разумеется. Но какое отношение имею я ко всему этому? Кстати, у меня есть впечатление, что испанцы действуют порой очень грубо, не слишком утруждая себя доказательствами…

– Действуют так, как им позволяет закон. Могу вас просветить. Согласно испанскому законодательству, следствие имеет право лишить человека свободы в «превентивном», предварительном порядке на срок до двух лет. В особых случаях этот срок, если суд не готов вынести приговор, может быть продлен еще на два года… Представляете? Можно провести в заключении четыре года до разрешения судьи выйти под залог или до его решения о прекращении дела ввиду недостатка доказательств и улик…

Лицо Красавина застыло.

– Уверяю вас, четыре года в испанской тюрьме – это серьезно. Конечно, это не наша Бутырка, но для человека впечатлительного и привыкшего к определенному уровню комфорта удовольствие хилое…

Ледников демонстративно обвел глазами жилище Красавина.

– Во всяком случае, раем она не покажется. А учитывая, какой политический резонанс приняло дело «русской мафии», что поставлено на кон, вряд ли стоит рассчитывать на благожелательность испанской Фемиды. Испанский суд, как известно, самостоятелен и неподкупен, но судьи тоже люди. И они тоже испанцы, которые сейчас сильно запуганы «русской мафией»…

– Простите, так при чем здесь я? – дрогнувшим голосом спросил Красавин.

Ледников улыбнулся. – Да какая разница, – махнул он рукой. – При том вы или при этом? Все это так – несущественные детали. Можете считать, что вам не повезло и вы попали под поезд. Или под грузовик… Что вам больше нравится? Согласитесь, глупо человеку, попавшему под грузовик, спрашивать: а при чем здесь я? Так уж сложилось.

– Но…

– Никаких «но», Олег Венедиктович. Я же вам объясняю – все уже произошло. Знаете, как в дурном кино? Человеку наносят удар и говорят: падай, ты убит. И он падает. Так вот я пришел сказать вам, что грузовик уже стоит у ворот вашей чудесной обители. Хуже того – мотор уже ревет, как в песне поется… Я пришел дать вам последний шанс попытаться выбраться из-под его колес.

– Я не понимаю вас! – чуть ли не взвизгнул Красавин.

Ну, что ж, пациент готов давать признательные показания, оценил его состояние Ледников. Но, пожалуй, стоит ему еще немного пощекотать нервы.

– Кстати, наденьте, наконец, штаны, – издевательски посоветовал он Красавину. – В вашем чудном халатике только по испанской тюрьме слоняться, а не вести серьезный разговор.

Красавин покраснел и скрылся за дверью. Наверняка, как у всякого закоренелого метросексуала, у него была огромная гардеробная комната, где были развешаны и разложены его бесчисленные наряды.

Но, как оказалось, в гардеробной Красавин хранил не только наряды, потому что он появился в штанах и рубашке, но с пистолетом в руках. Он направил его на Ледникова и по возможности мужественным голосом даже не сказал, а про кричал:

– Убирайтесь! Иначе я пристрелю вас, а полиции скажу, что вы проникли в мой дом и угрожали. И мне ничего не будет!

– Вот и помогай людям, – огорчился Ледников. – Ты их выручить хочешь, а они на тебя с пистолетом… Полицию вам, кстати, вызывать не придется. Они уже здесь и ждут моего сигнала, чтобы ворваться в дом. И если вы в меня выстрелите, они представят совсем иную версию событий, от которой вам не поздоровится.

Красавин заметно обмяк и опустил руку с оружием. Ледников подошел к нему и просто отобрал у него пистолет, как у ребенка.

– Пусть эта штука побудет у меня. Кстати, она вам совсем не идет. Не ваш стиль.

– Что вам от меня надо? – чуть не плача пробормотал Красавин.

– Мне надо, чтобы вы рассказали, где находится похищенная людьми Сатрапа испанская журналистка, на днях прилетевшая из Москвы. Надеюсь, она жива. Потому что иначе… Иначе можете считать, что ваша жизнь прекращена. Нормальная человеческая жизнь. Потому что оставшиеся дни вы будете гнить в тюрьме.

– Но я ничего не знаю! Какая журналистка? Какой Сатрап? О чем вы?

Ледников вздохнул:

– Господи, что за люди… А господин Арчилов вам тоже не знаком? С ним вы тоже никогда не встречались?

Красавин опустил голову.

– Вас, между прочим, знающие люди считают его «правой рукой».

– Хорошо, я… Да, я с ним знаком. Несколько лет назад один мой знакомый из Азербайджана, занимающий солидный государственный пост, попросил меня помочь своему другу и компаньону, который решил обосноваться в Испании. Но при этом совершенно не знает, как здесь ведутся дела, не знаком с нужными людьми…

– Ваши собственные бизнес-проекты в то время пребывали в весьма печальном состоянии, и вы решили взяться за это дело. Тем более, что вам посулили хорошие деньги. А еще больше можно было получить, так сказать, в процессе, по ходу дела…

– Если вы знаете, то зачем спрашивать?

– Чтобы вы знали, что я знаю. И не пытались врать. Врать-то вы все равно будете, но учитывайте, что я все-таки знаю о вас достаточно много.

– Да, я вел его дела. Но это был обычный бизнес.

– Да-да, рестораны, бензозаправки, недвижимость… И вас ничего не смущало? Например, такие персонажи, как Телиани, этот зверь в образе человеческом.

– Я не имел с ним никаких дел. А сам Арчилов казался вполне добропорядочным человеком. Грубоватым, но… Среди крупных бизнесменов мне приходилось встречать и куда больших хамов.

– Не сомневаюсь.

– Поймите, я только помогал правильно организовать бумаги компании, знакомил его с испанскими чиновниками…

– А когда его арестовали, прибрали все к своим рукам.

– А иначе бы все развалилось, пошло прахом. Нужно было готовить балансы, заниматься административной работой, не потерять проекты, которые еще не заблокировала прокуратура… дело должно крутиться. Меня умоляла об этом его семья. Жена буквально рыдала и готова была встать на колени, потому что они могли остаться вообще без средств к существованию. Звонили люди из Москвы, просили помочь «брату»…

– И вы бросились помогать. Как мне рассказали испанские коллеги, пытались подкупить судью, давали взятки охранникам…

– Это все клевета!

– Возможно. Меня это не интересует. Разбирайтесь с испанцами сами. Меня интересует пропавшая журналистка. Потому что после того, как суд объявил перерыв и пошли слухи, что Сатрапа могут выпустить под залог, она решила, что не допустит этого. И отправилась в Москву, чтобы набрать материалы о Сатрапе. И немедленно опубликовать их, чтобы суд потерял желание выпускать его под залог. По возвращении в Испанию она пропала. Покинула самолет, села в свою машину и пропала.

Красавин как завороженный смотрел на Ледникова.

– Естественно предположить, что это было нужно Сатрапу и его людям, которые готовили его побег из Испании в случае выхода под залог. Испанская полиция так и предположила. Сейчас они просто в бешенстве, потому что гибель соотечественницы им не простят. Мне с огромным трудом удалось уговорить их, чтобы они позволили мне встретиться с вами. Встретиться, чтобы убедить в необходимости рассказать, где сейчас находится журналистка. Это единственная возможность облегчить вашу участь. Единственная и последняя.

На глазах Красавина проступили слезы. Он вдруг зарыдал.

– Но я не знаю! Я не имею к этому никакого отношения!.. Помогите мне! Спасите меня!.. Ведь я ни в чем не виноват.

Ледников смотрел на него без всякой жалости. Сколько он уже видел таких, как Красавин, юристов, бизнесменов, журналистов, следователей, решивших, что они вполне могут пойти на сделку с уголовниками и спрятать все концы в воду. Но расплата всегда наступала. И чаще даже не потому, что правда выходила наружу, а потому, что их заставляли платить по полной те, кому они продались.

– Значит, вы мне ничего не скажете?

Красавин всхлипнул:

– Мне нечего сказать, поймите! Нечего!..

– Ну, что ж, тогда подождите немного и за вами пожалуют.

Ледников встал, потянулся и направился к выходу. Открыл дверь. На минуту задержался в дверном проеме. Выразительно посмотрел на Красавина и сказал:

– Не беспокойтесь, ждать долго не придется – вас возьмут прямо сейчас.

На Красавина было жалко смотреть. Но Ледников холодно добавил:

– А что касается того, в чем вы виноваты, а в чем нет… Надо было понимать, что, как только вы согласились участвовать в делах такого персонажа, как Сатрап, возможность подобного развития событий стала практически неизбежной. Уже тогда все было решено.

Выслушав его рассказ, отец хмуро сказал:

– Самое разумное, что ты можешь предпринять, – ближайшим рейсом улететь в Москву.

– Но ты же понимаешь, я не могу это сделать. Женщина пришла ко мне за помощью и после этого пропала. Я не могу после этого скрыться, как напуганный щенок. Да и испанцы тогда получат право считать, что я в чем-то виноват. Отец хмуро молчал. Ледников знал, что он прекрасно понимает его.

– И что же ты намерен делать? – наконец, спросил отец.

– Думать. Кое-что в этой истории меня смущает. И сильно.

– Например?

– Например, у меня сложилось впечатление, что ни Телиани, ни Красавин к похищению не причастны.

– Ты им поверил? – удивился отец.

– Дело не только в этом. Если мыслить хоть немного спокойно и трезво, это похищение совершенно не на руку самому Сатрапу. Еще день-другой, и газеты взорвутся. Русская мафия похищает испанскую журналистку!.. Это будет тот еще тарарам. А подозрения, разумеется, падут на Сатрапа. И тогда мало ему не покажется… Все его уверения о добропорядочности летят к чертям. И ожидать снисхождения суда ему не придется. Наоборот, суд только ожесточится.

– И что же получается?

– Если исключить какие-то личные мотивы, то… Мы живем в эпоху поголовных провокаций. Вполне можно предположить – похитить Нурию могли именно с целью поднять скандал вокруг Сатрапа.

– Чтобы помешать ему выйти из тюрьмы?

– Например.

– Мудреная комбинация для обыкновенных бандитов, – не спешил соглашаться отец.

– Да в том-то и дело, что мы имеем дело не с обыкновенными бандитами. Тут чувствуются люди тонкие, мыслящие…

– Ну, допустим… Но может быть и другой вариант. Другие мотивы… Ты о них думал?

– Думал. Уже давно идет грызня вокруг оставшихся без присмотра хозяина владений Сатрапа. На его охране сидел Красавин. С помощью провокации, связанной с похищением Нурии, легко подставляется и он…. Подставляется – и выводится из дела.

– Неплохо задумано, – признал отец. – А что ты можешь сделать в такой ситуации? Не забывай, ты в чужой стране, у тебя нет никаких полномочий, тебя в любой момент могут упрятать в тюрьму как какого-нибудь яхтсмена.

– Я могу думать и сопоставлять данные. В конце концов, мы с тобой знаем о прошлом Сатрапа куда больше испанских судей и полицейских. И к тому же знаем, как он делал свои дела. Как и главное – с кем. Надо разгадать, кто стоит за похищением, а дальше испанцы разберутся сами. Сеньор Рамон шутит не будет.

Отец встал, прошелся по комнате.

– Ну, хорошо. Давай прикинем, что к чему… А ты мог бы узнать, какую информацию журналистка раздобыла в Москве?

– Попробую. Хотя…

– Что?

– Думаю, дело в этом. Тут весь расчет не на саму информацию, а на скандал, который поднимется вокруг самого факта похищения.

– Пожалуй, ты прав. Только матери ничего не говори, – сказал отец. – Пусть отдыхает.

– Об этом ты мог и не предупреждать.

– Да, кстати. Не хотел к тебе лезть с воспоминаниями о прошлом, но…

У отца был пунктик. Он считал, что старость наступает в то время, когда человек начинает жить не собой и своими делами, а жизнью других – детей и внуков. А еще один симптом старости – постоянные воспоминания о прошлом, в которые старики впадают автоматически, даже не замечая этого, без всякой нужды и повода. Поэтому он следил за собой и старался говорить о прошлом только при реальной надобности. Видимо, тут как раз был такой момент.

– Но что?

– Но мне кажется, есть смысл вспомнить про Муромского-старшего и начало его славных дел…

Ледников недоуменно пожал плечами. С чего вдруг? При чем здесь Муромский-старший?

– Помнишь, в его окружении был такой Хаким?

– Ну, вроде был.

– Этот Хаким занимался тем, что решал вопросы… И у него была своя бригада для таких дел. Ты покопайся там, покопайся… Глядишь, и всплывут персонажи, знакомые тебе по сегодняшним событиям.

– Но ты можешь хотя бы намекнуть, кто именно?

– Подумай сам. Я не хочу навязывать тебе своего мнения. Мало ли какая глупость может взбрести в голову старому отставнику.

– Ладно, не наговаривай на себя.

– Зато если окажется, что мы оба подумали одно и то же… Два таких орла не могут ошибаться одновременно, – усмехнулся отец.

Глава 15

El asunto tiene muelas

Дело имеет коренные зубы (это дело нешуточное)

Испанские полицейские в бронежилетах и масках работали так же жестко и решительно, как российские омоновцы. Среди ночи они врывались в роскошные виллы, вытаскивали из постелей заспанных людей и волокли в машины. Кое-кого выводили с полотенцами, наброшенными на головы, чтобы задержанные остались неузнанными.

Ледников узнал бычью морду Телиани, бессмысленно и жалко улыбавшегося Красавина.

Потом на экране телевизора появился суровый и сосредоточенный сеньор Рамон.

Он сообщил, что операция против русской мафии проводится одновременно в нескольких курортных городах Испании. Полиция давно вела наблюдение за этими людьми, однако нужно было собрать необходимые доказательства, чтобы соблюсти закон. К тому же было необходимо выявить тех испанских чиновников, которые за взятки оказывали содействие русским мафиози.

Сеньор Рамон сделал многозначительную паузу и продолжил:

– Возможно, оперативная работа длилась бы еще какое-то время, однако исчезновение мужественной и честной испанской журналистки Нурии Жоффрен заставило полицию принять решительные меры. Как известно, Нурия Жоффрен боролась за то, чтобы Испания не была прибежищем для преступников из других стран. И в частности, для преступников из России. Она исчезла после своей поездки в Москву, где собирала материалы, связанные с судебным процессом над членами русской мафии, идущим сейчас в Испании. Можно смело предполагать, что собранная информация оказала бы серьезное влияние на ход процесса. И потому, собственно, Нурия Жоффрен была похищена сразу после возвращения на родину.

Тут последовала еще одна пауза. Надо отдать должное сеньору Рамону, он знал, как вести себя перед телекамерами.

«Теперь, после проведенных арестов, полиция рассчитывает узнать, кто конкретно стоит за похищением, и найти сеньору Жоффрен. Мы все молимся за то, чтобы она была жива»…

Когда новости закончились, люди в баре, куда Ледников завернул выпить чашку кофе, разом заговорили. Естественно, отпуская сильные выражения в адрес этих русских, которые решили, что в Испании им все позволено, потому что у них во всех карманах пачки денег, которые они не известно откуда берут.

Ну да, не известно, подумал Ледников. Прекрасно известно. Просто некоторых испанских чиновников, которые помогали всем эти «тамбовским» и «ореховским» бандитам устроиться здесь, больше интересовало количество денег, которое осядет на их собственных счетах, а не происхождение этих самых денег.

– Как тут у нас оживилась жизнь с вашим появлением, Валентин Константинович! Просто все бурлит!

Ледников поднял глаза. Перед ним стоял Аркадий Келлер с оскаленными зубами. Если это и была улыбка, то совсем недобрая.

– Я присяду?

– Да ради бога.

Келлер сел и уставился на Ледникова. Губы его были плотно сжаты.

– Черт знает что творится в нашем захолустье! Аресты, автоматы, маски-шоу… Прямо летят самолеты и пушки палят!

– Ну-ну, не надо преувеличивать, – отмахнулся Ледников. – Подумаешь, задержали пару человек!

– Да не скажите… Тут не парой человечков пахнет, а спецоперацией. И началась она с вашим приездом.

– Совпадение. Бывает.

– Не думаю… Знаете, городишко тут маленький, все на виду, так что ваше сотрудничество с полицией не осталось незамеченным. Так кто же вы теперь, Валентин Константинович Ледников? Тайный агент Кремля? Или Интерпола?..

– Ну, Аркадий Генрихович Келлер, если я тайный агент, то докладывать вам о своем задании не уполномочен. А вот ваш интерес к происходящим событиям наводит на размышления…

– Да какой там интерес! Так, праздное курортное любопытство. А то подыхаешь тут от скуки, и вдруг – такой детектив!

Они смотрели друг на друга с губами, растянутыми подобием улыбки. За этой гримасой у каждого скрывался весьма и весьма серьезный вопрос.

– А что это вы так вдруг разволновались? – прищурился Ледников. – Какое вам дело до криминального авторитета, сидящего в тюрьме, и его подручных? Вам-то что? У вас здесь, насколько я понимаю, другие интересы. Война за испанское наследство. Или я чего-то не так понимаю?

Келлер шумно выдохнул, как спортсмен, сбрасывающий напряжение перед началом поединка.

– Вы правы. Просто, знаете, весь этот шум играет на руку нашим противникам по процессу.

– Каким же это образом?

– Ну, уже пошли разговоры, что наследство Муромского, если его отдадут сыну, может оказаться в руках пресловутой «русской мафии», о которой, как мы с вами знаем, у испанцев вполне превратное представление… Так что эти театральные аресты бьют, хотите вы этого или нет, по всем русским в Испании. Может, просветите: ждать ли продолжения? И к чему готовиться?

Ледников добродушно рассмеялся:

– Хороший же из меня тайный агент, если я буду всем рассказывать детали секретных операций!

– Да, действительно, – легко согласился Келлер. – Кажется, я не совсем понимаю, с кем говорю.

– Да вы не обижайтесь, Аркадий Генрихович. Просто мне нечего вам сказать на сей счет. Кстати, с Лерой Согдеевой я говорил.

– Да? – не стал скрывать своего удивления Келлер. – И о чем же?

– Как о чем? – чуть ли не с обидой спросил Ледников. – О том, о чем вы просили с ней переговорить. Сказал ей, что наследство, которое она планирует получить для Рафы, слишком велико, чтобы она справилась с его управлением. Нужна помощь других людей, солидных, знающих, как обращаться с большими деньгами. Тем более, сам Рафа недееспособен и вполне вероятно никогда не будет уже таковым. А ей из-за этого наследства придется всю жизнь сражаться. Причем в схватках без правил, где нет места сочувствию и благородству. В общем, доложил, прямо как вы учили…

У Келлера чуть дрогнули губы.

– От вас не знаешь, чего ждать, Валентин Константинович, – сказал он. И прозвучало это как угроза.

– Честности, Аркадий Генрихович, всего лишь честности. Знаете, в одной книжке американского писателя у главного героя спрашивают: «А в чем твой рэкет? Никак не могу понять, в чем твой рэкет?» А он отвечает: «Мой рэкет – честность». Занятно, правда?

– Правда, – согласился Келлер. – Тут действительно есть о чем подумать. Ну, мне пора. Не буду отвлекать вас от ваших секретных дел.

Келлер шел к выходу, а Ледников смотрел ему вслед и думал: он что-то затеял… Но что? Установить это надо бы как можно скорее…

Расплатившись, он выбрался из бара и побрел под палящим солнцем к дому, пытаясь собрать воедино всю информацию последних дней. Арестовав сразу ораву подозреваемых и ничуть не стесняясь того обстоятельства, что кого-то наверняка прихватили просто так, для политического пиара и демонстрации собственной решимости, сеньор Рамон сделал то, что он мог и должен был сделать. Нормальный ход, если учитывать давление, которое оказывает на него испанская пресса.

Но самому Ледникову надо было проделать иную работу, ту, на которую сеньор Рамон вряд ли был способен.

Дома он залез в Интернет и прошерстил несколько хорошо известных ему сайтов. Конечно, сеть – это, как известно, большая помойка и доверять сваленным там грудам информации и кучам домыслов глупо. Но он знал, как с этим добром обращаться, кому можно верить, а кому нельзя. К тому же он и сам знал достаточно много, чтобы, сопоставляя собственные знания и залежи сплетен, слухов и злонамеренной дезинформации, вдруг поймать момент, как в детском калейдоскопе, и сложить картинку, которая слишком похожа на истину, чтобы ее можно было не принимать во внимание.

Потом он вынул из холодильника бутыль с водой, в которую выдавил лимон, задернул в спальне шторы, включил вентилятор, повалился на постель и прикрыл глаза. Оставалось дождаться, когда мозг, который все это время набирал обороты, выдаст нужный результат.

Итак, отец считает, что какие-то концы надо искать в тех баснословных уже временах, когда Муромский-старший в безвольно развалившейся России закладывал основы своего состояния. Примчавшись в Москву из скучной Испании, куда он перебрался после женитьбы на испанке и где ему не давали развернуться – даже собирались посадить! – он начинал в каком-то полуподвале, который стал именоваться банком. И были там телефон, сейф и секретарша, готовая на самые разнообразные услуги. А потом в этом учреждении появился Хаким, известный криминальный авторитет, с которым Муромский познакомился во время пребывания в местах не столь отдаленных, куда его отправили за мошенничество. Хаким предложил Муромскому сотрудничество – он со своей бригадой берет на себя вопросы безопасности банка и получает за это свой процент от прибыли. К тому же Хаким кладет в банк свои деньги, которые таким образом должны перестать быть грязными. Работа закипела.

Дел хватало обоим. Муромский имел нюх на деньги. К тому же в той обстановке развала государства, можно было, например, приобрести право на работу с долгами бывших социалистических или развивающихся стран и получать на этом тысячи процентов прибыли. А Хаким улаживал проблемы, которых тоже было в достатке. Решал самыми разными способами, порой весьма брутальными, включая угрозы, похищения, физическое насилие. Муромский физически не мог расставаться с деньгами, которые попали в банк. Для этого он шел на любой обман, а иногда даже рисковал головой. Несколько раз Хаким спас его от весьма жестоких наездов. Однажды разъяренные клиенты с ножами собирались отрезать ему уши прямо на рабочем месте, в другой раз там же ему намеревались раздробить голени принесенными с собой ломиками. Когда Хаким убеждал его, что есть люди, с деньгами которых так играть не стоит, он только отдувался:

– Если будем всем возвращать деньги, что же нам останется?.. А вообще-то, это твои вопросы, друг мой, ты их и решай.

И Хаким решал, не стесняясь в средствах.

Банк становился все солиднее, Муромский пролез в ряды пионеров и идеологов молодого российского бизнеса, его уже стали приглашать в Белый дом и Кремль на какие-то встречи и мероприятия. Фигура Хакима стала портить реноме банка. О том, что он не собирается больше пребывать в банке, который связывают с Хакимом и его сумрачными молодцами, Муромскому заявил его ближайший партнер и компаньон Олег Согдеев. Да и сам Хаким, надо отдать ему должное, понял, что его времена прошли. Он тогда уже принял решение перебраться в Испанию и предложил Муромскому расстаться по-хорошему – пусть он только выплатит ему его долю. А доля эта была весьма приличной.

Перед Муромским встали две проблемы – Согдеев и Хаким. Скоро Согдеев нелепо погиб – упал с балкона в сочинской гостинице. А через пару недель машину Хакима, вернувшегося из Испании, обстреляли по дороге из аэропорта в Москву.

Знающие люди говорили, что Муромский счел оптимальным решить обе проблемы одним способом – избавившись от людей, эти проблемы представлявшие. Причем Согдеева он убрал руками Хакима – попросив того оказать ему последнюю услугу и пообещав сразу после этого рассчитаться окончательно. Разумеется, Хаким должен был отправиться на небеса вслед за несчастным Согдеевым, но ему просто повезло – его только ранили. Ну и, конечно, Хаким сразу сообразил, кто хочет избавиться от него, – не такой уж это был сложный ребус.

Между ним и Муромским началась самая настоящая война. Но преимущество в ней было на стороне Муромского. Во-первых, за ним уже стояла такая служба безопасности из бывших сотрудников спецслужб, что справиться с ней было нелегко даже Хакиму и его подручным. А во-вторых, Муромскому надо было Хакима просто убрать, а тому надо было предварительно заставить Муромского выплатить причитающиеся ему деньги. Боевые действия длились несколько месяцев и окончились гибелью Хакима – его пристрелили в Греции. Причем о пребывании его там знали только самые доверенные люди. Из чего следует, что эти самые доверенные оказались не самыми верными.

Но каким образом в эту историю вписывается Сатрап?..

Утром позвонила мать и попросила срочно зайти. Голос у нее был, как обычно, спокойный, но в нем чувствовалось какое-то напряжение. Явно что-то произошло. Сполоснув лицо, Ледников помчался в гостиницу.

Мать открыла дверь и улыбнулась ему ободряюще, словно пытаясь поддержать.

– Что произошло? – с тревогой спросил Ледников. Пока он торопливо вышагивал по узким улочкам городка, чего только не пришло ему в голову. – С отцом что-то?

Мать покачала головой:

– С нами все в порядке. Просто… Представь себе, мы чуть не утонули… Ледников застыл в недоумении. Родители, конечно, были уже немолоды, но оба плавали вполне прилично и до сих пор могли провести в воде черт знает сколько времени.

– Вернее, нас чуть не утопили, – все так же спокойно объяснила мать.

– Кто?

– Иди к отцу, он на балконе и все тебе расскажет. А я в аптеку спущусь, посмотрю что-нибудь из лекарств. У нас обоих подскочило давление. Мы как-то были не готовы к таким приключениям.

Отец сидел в кресле на балконе, закинув ноги на столик, и смотрел на море, которое на горизонте так плавно переходило в небо, что найти границу между ними было почти невозможно. Только если внимательно присмотреться. Похоже, отец именно этим и занимался – пытался понять, где кончается вода и начинается воздух. Занятие весьма философское. И вид у него был соответствующий – умиротворенно-отсутствующий.

Ледников оперся руками о металлическую ограду балкона и тоже какое-то время молча смотрел туда, где вода сливается с небом. Потом, не оборачиваясь, спросил:

– Что значит – вас чуть не утопили?

– Значит, вполне могли утопить, – рассудительно ответил отец. Но Ледникову было не до философствований.

– Ты можешь по-человечески рассказать, что случилось? Нашутиться мы еще успеем.

– Могу, – покладисто сказал отец. – Рассказываю. Мы с матерью решили покататься на водном велосипедике… Ну, знаешь, такая штука с педалями?

– Представляю.

– Встаем мы рано, поэтому прокатиться решили пока еще народ не раскачался после ночных гуляний. Море было почти пустынное, пляж тоже… Поехали. Красота неописуемая – солнце только всходило. Тишина, какая-то особенная свежесть… В общем, хочется жить и не умирать никогда. А потом появился он.

– Кто? – повернулся к нему Ледников. – Ты его узнал?

– Катер. Появился катер. Вон оттуда, – отец ткнул пальцем за спину. – Он просто беззвучно летел параллельно берегу. И это тоже было очень красиво – белый катер на фоне восходящего солнца. Мы остановились и смотрели, как он мчит… А потом я понял, что он заворачивает в нашу сторону. Сначала я ничего плохого не подумал – может, просто хотят помахать рукой таким же ранним пташкам? А потом сообразил, что он вполне может проехаться по нам, по нашим головам… И даже намерен это сделать. Но когда я сообразил, что нам грозит, изменить уже было ничего нельзя. Он летел на нас, и что мы могли сделать на своем велосипедике?.. Пуститься в бегство? Кричать? Звать на помощь? Кого?

Отец пожал плечами.

– Единственное, что мне пришло в голову – надо прыгать в воду и нырять как можно глубже. Не знаю, что бы это дало… Честно говоря, мы уже и это не успевали сделать – он был совсем рядом… А потом он просто свернул в сторону и в последний момент проскочил мимо в паре метров от нас… Каким-то чудом нас не перевернуло волной… Так и умчался… Вот, собственно, и вся история.

Отец снова принялся изучать линию горизонта.

– История хоть куда! Как мать?

– Вроде бы нормально… Главное, она считает, что это была просто случайность. Какие-то загулявшие люди решили полихачить и просто не справились с управлением… И слава Богу, что она так думает!

– Но ты так не считаешь?

– Это был наезд. Точно рассчитанный и хладнокровный. Он свернул в самый последний момент… Я даже думаю, что за нами следили. Время было слишком неподходящее для случайных встреч.

– То есть тебя хотели запугать… Но кто?

– А может быть, и не меня…

– А кого тогда? Не мать же!

– Тебя.

Ледников недоуменно уставился на отца.

– Меня?

– Да, тебя. Таким вот образом тебя решили предупредить.

– О чем?

– То ли ты забрался куда-то слишком глубоко, то ли подобрался к кому-то слишком близко… Так что будь осторожен.

В словах отца, пожалуй, было кое-что похожее на правду, но Ледникова больше волновала другая версия событий.

– А что если наезжали все-таки на тебя. Тут сейчас толпы людей, у которых могут быть к тебе, как они сами выражаются, предъявы… Ты возбуждал против них дела, отправлял за решетку, добивался выдачи в Россию… Тебе могли просто элементарно мстить.

– Могли, – спокойно согласился отец. – Но тогда бы они точно убили, а не пугали. Похоже, что это все-таки твои клиенты, мой милый…

– Ладно, не будем препираться. Сойдемся на том, что оба хороши.

– Да уж, сочтемся славою, ведь мы свои же люди…

– Вопрос – что теперь делать? Думаю, самое разумное – вам с матерью ближайшим рейсом улететь в Москву.

– А ты?

– Я закончу здесь свои дела.

Отец внимательно посмотрел на Ледникова. Ясно было, что теперь уже не до шуток.

– Твои дела здесь становятся слишком опасными.

– Не думаю. Если мои предположения верны, то мне ничего не грозит. К тому же я могу принять кое-какие превентивные меры сам. Люди, которые позволяют шутить с нами таким образом, очень скоро поймут, что делать этого не стоило. К тому же я могу обратиться в испанскую полицию. Думаю, сеньор Рамон не даст меня в обиду. Во всяком случае, на данном этапе, когда я ему нужен.

Отец пристально посмотрел на Ледникова:

– Ну, смотри. Только не переиграй.

– Ты же знаешь, я предпочитаю загребать жар чужими руками, – засмеялся Ледников.

– Кто бы говорил, – вздохнул отец. – Ладно, давай сменим тему. В конце концов, мы живы и здоровы. И кое на что способны. Ты покопался в делах Хакима времен его работы на Муромского?

– Да.

– И?

– Есть соображения.

– Мне тоже кое-что вспомнилось…

– До наезда или после? – усмехнулся Ледников.

– Во время, – хмыкнул отец. – Знаешь, когда этот катер летел на нас, удивительно многое вспомнилось… – Вот так у них, у Ледниковых, принято отделываться шутками в самые неподходящие для этого моменты.

– Так вот, – уже серьезно продолжил отец. – Вспомнилось мне, что у Хакима тогда был молодой подручный, которому он доверял.

– Сдается мне, доверял чрезмерно.

– Вот именно. Ходили упорные слухи, что Хакима убрали с помощью близкого к нему человека.

– Думаешь, искать надо тут?

– Если других идей нет, надо отрабатывать ту, что пришла в голову. Даже если она неверна, что-то может возникнуть по ходу дела.

– Вполне может быть. Но вам лучше все-таки уехать. Не дай бог, мать догадается, что это было покушение, хоть и показательное…

– Да знаю я, знаю.

Глава 16

Parte del leon

Часть для льва (львиная доля)

Оставшись в одиночестве Константин Кириллович попытался привести свои мысли в порядок. Однако ему пришлось признаться себе, что утреннее приключение произвело на него сильное впечатление. Смерти он никогда не боялся, обходясь незатейливым афоризмом, что пока мы живы, смерти нет, а когда она есть, нет уже нас… Что-то в этом роде. Думал, когда приходилось почему-либо размышлять на сей счет, только о том, как его смерть скажется на близких. Вот и теперь подумать об отъезде нужно было не из-за страха за себя. Не приведи Господь, если что-то случится с женой… Или с ним, но на ее глазах!

Сын был прав – старых знакомых с «предъявами» в Испании оказалось с избытком. И хотя времени с тех пор, как он оставил службу, прошло немало, среди них были персонажи, для злобы которых срока давности не существовало.

Он не любил вспоминать последние годы службы, которые пришлись на лихие девяностые, но сегодня под влиянием пережитого утром избавиться от нахлынувших воспоминаний не удавалось. Они всплывали в сознании беспорядочно, никак не связанные друг с другом…

Криминал всего постсоветского пространства открыл тогда для себя Испанию. И дело было не только в роскошных пляжах, шикарных виллах, девушках в бикини, финиках с оливками и прекрасном вине. В Испании обнаружились замечательные возможности для надежного вложения и отмывания «грязных денег». Многие местные банки, особенно мелкие, долгое время были весьма неразборчивы в клиентах, не требовали никаких деклараций, подтверждений легальности доходов. В результате в некоторых курортных поселках возникли целые улицы с обитателями весьма подозрительной наружности и весьма специфического поведения. Дома, машины, яхты – все у них было самое дорогое и роскошное. Ну и соответствующие манеры.

Как-то около тридцати таких новопоселенцев провели встречу на огромной яхте, специально арендованной для этого мероприятия. У испанской полиции, которой российские органы сообщили, что готовится самая натуральная встреча воров в законе только на испанской территории, оказались на руках свидетельства и документы, из которых следовало, что новопоселенцы делили сферы влияния в Средиземноморье и заключали соглашения, кому что принадлежит. Вечером они развлекались с четырьмя десятками девиц, которых им доставили на сей раз с Украины и из Молдавии. Когда полученные сведения просочились в прессу, скорые на язык газетчики прозвали мероприятие «Ялтинской конференцией» по аналогии со встречей Сталина, Черчилля и Рузвельта, деливших послевоенный мир.

Регулярно побережье облетал слух о каком-то особом чудачестве этих людей. Так, не получив официального разрешения устроить у себя на вилле фейерверк, один из новых сеньоров, державший в Москве оптовые рынки, снял зал в самом шикарном отеле только для того, чтобы во дворе отеля все-таки посмотреть на фейерверк. Наутро его телохранитель явился платить по счетам, в руках у него был мятый пластиковый пакет с пачками денег.

Время от времени приезжие по старой привычке выясняли отношения, оставляя на улицах трупы. Полиция реагировала вяло – ведь разбирались пока между собой. Поначалу основным промыслом новопоселенцев в Испании была поставка проституток с постсоветского пространства, которых беспощадно обирали. Затем последовало неизбежное – наркотики, контрабанда, вымогательство, подкуп должностных лиц и отмывание преступных доходов. В общем, список известный.

Бандиты помельче не брезговали и добычей не столь солидной. Полиция как-то задержала группу граждан, которая занимались похищениями своих соотечественников, живущих и работающих в Испании. Похищали, а потом под пытками вымогали деньги. Преступники проживали большей частью в курортном городе Торревьеха, который порой называют криминальной столицей Испании. В компьютерах задержанных обнаружилась информация о десятках состоятельных соотечественников, об их доходах, адресах, семейном положении, членах семьи. То есть работали основательно.

А еще превращали российских граждан фактически в рабов на местных плантациях. Традиционно сбор цитрусовых, который длится с конца ноября до самого марта, был здесь делом потомственных бригад из Марокко и сельских регионов Испании. Однако в последние годы согласных на изнуряющую работу в поле становилось все меньше и меньше. Новопоселенцы предложили фермерам свои услуги в поставке бессловесной и бесправной рабочей силы с постсоветского пространства.

Механизм обращения в рабство оказался безумно прост, но работал бесперебойно. В провинциальном российском или украинском городе объявлялась контора, которая приглашала нуждающихся сограждан на полевые сезонные работы под синим испанским небом за хорошие деньги. Правда, сначала нужно заплатить самим – за поездку и оформление документов. Люди наскребают заветную тысячу долларов, занимая-перезанимая, оставляя в залог дома и квартиры. Добравшись под видом туристов до Испании, еще четыреста долларов отдают за самое дешевое жилье, а потом еще сто за воду и свет. На этом их траты не заканчиваются – то якобы надо дать взятку, то заплатить штраф за нарушение договора. В результате после адской работы «негры» оказывались еще и должны своим благодетелям. Фактически это был рабский труд.

Готовя документы на сей счет для испанских властей, Константин Кириллович встретился с женщиной, которая нанялась на заработки в Испанию с единственной целью – собрать деньги на покупку компьютера для сына. Как началось с бесконечных выплат еще в России, так и продолжилось в Испании, где женщину встретил молодой человек с ухватками бандита, который объявил, что будет заниматься дальнейшим ее трудоустройством, но за это ему надо заплатить пятьсот евро. Денег у женщины практически не было, пришлось отдать все наличные и поклясться вернуть остальное после того, как заработает. Она работала в поле с 8 утра до 8 вечера. В двухкомнатной квартирке с ней жили еще семь российских баб, задавленных нуждой на родине. Платить за квартиру и коммунальные услуги им пришлось самим. Даже рабочей одежды с собой у них не было, поскольку, чтобы таможенники поверили, что перед ними туристки, женщины везли с собой только купальники и легкие платья.

В общем, по окончании каторжных работ в конце месяца женщина получила на руки после выплаты всех «обязательных платежей» 12 евро… За тысячи километров от дома она осталась без денег и обратного билета. Работодатели предложили пойти подработать в какой-то самый дешевый бордель для нелегалов из Африки, поскольку в таком возрасте в заведение рангом повыше ее не возьмут.

Этой женщине вернуться помогло российское консульство. И вот тогда, глядя в бездонные выплаканные глаза этой невольницы на испанской плантации, которая еще несколько лет назад преподавала филологию в российском университете, Константин Кириллович вдруг подумал, что темно будущее народа, который обрекает своих женщин на такую судьбу, позволяет так обходиться с ними…

Но тогда перед ним был хотя бы человек. Несчастный, обиженный и оскорбленный, но человек. Большей же частью, занимаясь российскими бандитами, осевшими в Испании, ему приходилось иметь дело и не с людьми вовсе, а зверями в облике человеческом. Такими, как братья Щенниковы…

Их обвиняли в нескольких десятках убийств, не говоря уже про иные подвиги. Взять их не могли долго, потому что у них были свои люди в органах. А когда взяли, то начались чудеса – вдруг с братьев сняли наручники и разрешили посетить ночной клуб, дабы «попрощаться с близкими», как объяснили потом оперативные работники. В клубе опера тоже присоединились к «прощавшимся», да так увлеклись, что просто «не заметили», как братья исчезли… История по тем временам, когда вся система тряслась и качалась, вполне обычная.

Объявились братья в Испании, оглядевшись занялись «делами». Поначалу испанцы никак не реагировали на требования задержать их и выдать в Россию – все им не хватало доказательной базы. Иногда их, правда, задерживали, но тут же от пускали.

Со временем, когда такие, как Щенниковы, показали себя во всей красе уже под испанским солнцем, ситуация переменилась. Испанцы поняли, что кровавые преступления, которые совершали в России новые владельцы шикарных вилл в курортных городках, вовсе не выдумки российских спецслужб. Тем более новопоселенцы стали активно налаживать связи с местным криминальным миром – в Малаге, Льеде, Жероне, Тенерифе, на Мальорке…

К тому же из прослушанных и записанных переговоров вдруг выяснилось: «русская мафия» в той же Марбелье занимается уже вовсе не проститутками и рабами на плантациях, а поставкой оружия в Южную Америку, Ливию, Ирак… И это не все. Эти люди успешно внедряются в европейские финансовые сферы, а их финансовые возможности, похоже, практически не ограничены…

Тут уже стало не до шуток. Испанской полиции пришлось принимать экстренные меры. Начались облавы, операции под красивыми названиями, суды, посыпались приговоры, решения об экстрадиции. Глядя как-то по телевизору процесс доставки из жаркой Барселоны в холодную Москву закованных в наручники братьев Щенниковых, которых привезли прямо в майках и шортах, Константин Кириллович невольно вспомнил сколько сил ему лично пришлось потратить в свое время, добиваясь от испанцев их выдачи… А сколько еще таких же натуральных бандитов он и сегодня мог встретить не только в Испании, но и во Франции, в Италии, в Греции!.. От всех не спрячешься, да ему такое никогда и не приходило в голову.

В этот момент вернулась жена. Она протянула ему таблетку и стакан воды. Глядя на ее усталое после пережитого утром лицо, Константин Кириллович подумал, что прятаться ни от кого он не будет, но о самом близком человеке побеспокоиться обязан.

Глава 17

Cabeza de turco

Голова турка (козел отпущения)

В новостях рассказывали о новых достижениях испанской полиции. Какого-то очередного члена русской мафии в ходе операции по розыску Нурии Жоффрен засовывали в полицейский автомобиль. Когда человек обернулся, Ледников узнал Аркадия Келлера.

Затем на экране уже привычно появился усталый, но сосредоточенный сеньор Рамон. Он доложил, что русский адвокат является одним из руководителей организованной преступной группировки, возглавляемой криминальным авторитетом Георгием Арчиловым, известным под кличкой Сатрап, и занимался разработкой планов освобождения Арчилова из тюрьмы. Ни больше ни меньше. Ай да Аркадий! Далеко пошел…

– Мы понимаем, что арест российского адвоката вызовет большой шум. В том числе и политический. Но у нас есть все основания для ареста, – сурово рассказывал сеньор Рамон. – Отношения между адвокатом Келлером и подсудимым Арчиловым имеют давнюю историю. Адвокат защищал этого человека еще в то время, когда тот совершал преступления в Москве. Постепенно эти отношения расширялись, становились все доверительнее. Адвокат Келлер стал не только давать своему клиенту юридические советы, но и сделался полноправным членом организации, которую тот возглавлял. Можно сказать, вошел в доверие к боссу. Но при этом держался в стороне и всячески скрывал, что работает на Арчилова. Сеньор Рамон сделал многозначительную паузу.

– Когда босс оказался в испанской тюрьме, адвокат Келлер занимался тем, что анонимно нанимал испанских адвокатов для его защиты. По существу он был тайным связным между Арчиловым и его сообщниками в России и Испании. Приезжая в Испанию из России, он привозил с собой крупные суммы денег для передачи сообщникам, которые рассчитывали с помощью подкупа добиться освобождения своего босса… Он обещал родственникам подсудимого, что скоро тот будет на свободе. И, судя по тому, как шел суд в последнее время, у него были на то основания. А материалы, которые готовила к публикации журналистка Нурия Жоффрен, могли резко перевернуть ход судебного процесса. Сеньора Жоффрен очень мешала этому адвокату, если его можно так называть…

Ледников сделал звук погромче.

– Могу сообщить, – еще больше посуровел сеньор Рамон, – что в ходе последних обысков у членов группировки были обнаружены автоматическое оружие и боеприпасы. Что может свидетельствовать о том, что группировка собиралась отомстить за арест своего главаря и готовила покушения на высокопоставленных сотрудников испанских силовых структур…

Здесь Ледников даже присвистнул. По поводу покушения сеньор Рамон явно загибал. Но, с другой стороны, все это было в рамках правил игры – это не утверждение, а просто предположение, которое на какое-то время еще больше развязывает ему руки. Нормальный ход.

Тут позвонил отец.

– Ты телевизор случайно не смотришь?

– Так, одним глазом. А что?

– Ну, как впечатления?

– Впечатления сильные.

– Откуда наш сеньор Рамон всего этого набрался? Я имею в виду – про Келлера? Тут работал кто-то из наших сограждан… И сработал очень ловко. Чувствуется класс.

– Интересно – кто?

– Уж не ты ли? – засмеялся отец.

– Знаешь, у меня была такая мысль, но я не успел – слишком поздно сообразил, что Келлер мог быть связан с Сатрапом в прошлом…

И тут в дверь позвонили, причем, как выразился русский писатель-классик, позвонили беспрекословной рукой. Поэтому Ледников ничуть не удивился, увидев у калитки двух полицейских с мрачными лицами. Подумал только, будут ли его задержание снимать на камеру и стоит ли накинуть на голову большое банное полотенце.

Но полицейские повели себя достаточно мирно. Как оказалось, их прислал сеньор Рамон, который хочет срочно видеть сеньора Ледникова. Отказываться от приглашения не было ни резонов, ни возможности, и Ледников проследовал к полицейской машине.

Лицо сеньора Рамона, к которому его провели, было усталым, осунувшимся. Он вовсе не выглядел победителем, только что осуществившим грандиозную операцию по задержанию пустившей щупальца по всей Испании русской мафии.

– Они ни в чем не сознаются, – пробурчал сеньор Рамон, когда они с Ледниковым остались вдвоем. – Твердят, что не имеют никакого отношения к исчезновению журналистки.

– А похитители?.. Они никак не проявлялись? Никаких требований?

Сеньор Рамон мотнул головой.

– И никаких следов? Ее никто не видел?

– Пассажиры рейса, которых мы опросили, не помнят ничего необычного. В аэропорту тоже все было буднично. Сеньора Жоффрен быстро прошла паспортный контроль и отправилась к стоянке, где оставила перед отлетом в Москву свой автомобиль. Села в него и уехала. Больше ничего. – Сеньор Рамон поднял на Ледникова свои печальные глаза.

– Честно говоря, я надеюсь, вы можете тут что-то прояснить. Вы же лучше меня знаете всю эту публику, знаете обычаи русских…

Вступать в надоевшую и бессмысленную дискуссию о том, что окружение Сатрапа называть русским, значит впадать в заблуждение, Ледников не стал. Сеньору Рамону явно было не до того.

– Может быть, подоплека тут в ином, – предположил он. – А значит, и мотивы похищения иные. И заказчики тоже.

– Что вы имеете в виду?

– Мы исходили из того, что похитители не хотели появления статей сеньоры Жоффрен, которые могли повлиять на решение суда по Сатрапу… И похитили ее именно поэтому. То есть это друзья или близкие Сатрапу люди.

– Ну да…

– А что если это сделали его враги?

– Враги?

– Да, враги Сатрапа.

– Но зачем? Зачем им мешать появлению публикаций, разоблачающих Сатрапа? Где логика?

Ледников вздохнул:

– Давайте представим себе, что могла привезти из Москвы сеньора Жоффрен? Какие такие страшные материалы? Ну, рассказы о прошлых подвигах Сатрапа, которые он совершал уже много лет назад в Грузии и Москве… Они что, сильно заинтересовали бы испанский суд? Тем более, что это были бы именно истории, тянущие на газетные публикации, а не официальные юридические документы. Скорее, это было интересно испанской публике, а не суду, которому нужны факты. Причем факты, касающиеся деятельности Сатрапа в Испании… Вряд ли сеньора Жоффрен привезла такие материалы из Москвы.

Сеньор Рамон задумчиво покивал головой.

– А вот исчезновение испанской журналистки, которая много писала о процессе, резко меняет ситуацию. Особенно сразу по возвращении из Москвы, откуда она привезла какие-то материалы, о которых никто не имеет представления…

– Кроме вас, – тихо сказал сеньор Рамон.

– В смысле? – не включился Ледников.

– Вы же сами только что рассказали, какие материалы могла раздобыть сеньора Жоффрен… И вы подсказали ей людей, к которым она обращалась в Москве. Вы говорите, в них не было ничего опасного для Сатрапа, но почему я должен этому верить?

«Так, – подумал Ледников, – видимо, все-таки придется закутывать голову полотенцем, когда меня возьмут под белы руки и поведут в испанское узилище. Он явно недооценил старикана Рамона, решив, что тот устал, разочарован и не знает, что делать. У старикана явно что-то на уме. Но что? Что-то он знает, вернее, узнал.

– Сеньор Рамон, могу я задать вам один вопрос?

– Попробуйте.

– Что послужило причиной ареста адвоката Келлера? Что вас толкнуло на это? Откуда вы узнали, что Келлер связан с Сатрапом и работает на него?

– Это секретная информация, – строго сказал сеньор Рамон, и лицо его стало значительным и надменным, как у надгробного памятника.

– Понятно. Кто-то вам, говоря по-русски, на него настучал…

– Да нет, вам еще не все понятно. Мне стало известно еще кое-что…

– И что же?

– Оказывается, вы хорошо знакомы с адвокатом Келлером… Вы вместе учились и встречались с ним уже здесь… Откуда я знаю, о чем вы говорили во время ваших встреч? Что обсуждали? Не расскажете?

Ледников задумался. Рассказывать что-либо было еще рановато. Старикан играет втемную, и кто знает, что у него там, на его уме испанского полицейского.

– Вы понимаете, что теперь я могу с чистой совестью упрятать вас в тюрьму к вашему студенческому приятелю? – сеньор Рамон откинулся на спинку стула и посмотрел на Ледникова весьма выразительно. – Может, тогда вы станете пооткровеннее? И перестанете испытывать терпение испанской полиции?

«Ну, если бы терпение уже закончилось, подумал Ледников, я давно уже был в тюрьме, а не вел тут душеспасительные разговоры. Все-таки старикан Рамон был серьезный и честный полицейский, он чувствовал, что версия о похищении Нурии подручными Сатрапа не выглядит неуязвимой. Поэтому он подстраховал себя от упреков в бездеятельности, арестовав бригаду сатраповцев. А с другой стороны, он чувствует, что Нурию найти таким образом вряд ли удастся. И все-таки надеется, что Ледников может подсказать новый вариант следствия… Так что терпение его еще не закончилось. Но и надеяться на то, что оно бесконечно, не стоит».

– Сеньор Рамон, я понимаю, что будь на вашем месте другой следователь, он мог бы упрятать меня за решетку, – примирительно сказал Ледников.

– Я не делаю этого вовсе не из любви к вам. Я все еще рассчитываю на вашу помощь.

– У меня есть некие соображения, но прежде мне хотелось бы проверить кое-что – не хочу указывать вам на сомнительный след.

– Вы опять темните, – пробурчал сеньор Рамон.

– Нет, просто не хочу забивать вам голову сомнительными подозрениями. Не могли бы вы ответить на два моих вопроса?

– Вы забываете, кто из нас ведет официальное расследование…

– Я помню. И тем не менее. Вы не скажете все-таки, откуда к вам пришла информация по Келлеру? О том, что он работает на Сатрапа? Я уже спрашивал об этом, но…

– Это тайна следствия, – отрезал сеньор Рамон. Но Ледников не собирался отступать.

– Поверьте мне – это очень важно. Это был анонимный сигнал? Звонок? Письмо по электронной почте?

Тяжелые веки сеньора Рамона медленно опустились. Что можно было принять за подтверждение.

– А информация о моих связях с Келлером? Она пришла из того же анонимного источника?

Веки тяжело опустились еще раз.

Глава 18

Martillar en hierro frio

Бить молотом по холодному железу

По давней, еще с юношеских лет возникшей привычке Ледников проигрывал про себя предстоящую встречу. Представлял себе, как он будет вести себя, с чего начнет, как отреагирует на встречные реплики, перебирал возможные реакции противника. Чем острее предстоял разговор и серьезнее борьба, тем тщательнее отыгрывал он варианты. Сюрпризы неизбежны, потому что противник у него серьезный, а его позиции не слишком сильны, но чем меньше будет неожиданностей, тем лучше… Простое правило: если ты решил вмешаться в схватку, действуй изо всех сил.

Он остановился у невысокой каменной ограды белого цвета, за которой виднелась небольшая лужайка и двухэтажный белый дом, утопавший в зелени. На металлической калитке темно-коричневого цвета висела телекамера. Встав прямо перед ней, он позвонил.

Через какое-то время на широком крыльце по явился мужчина. На нем были черные джинсы, черная майка и черные очки. Сандалии на босу ногу тоже были черные. Этакий весьма характерный прикид для персонажа определенного сорта и весьма определенного рода занятий.

Мужчина сбежал по ступенькам и подошел к калитке. Он был достаточно молод, лет тридцати, и слишком светловолос для испанца.

Какое-то время они молча рассматривали друг друга.

– Мне нужно поговорить с Валерией Олеговной, – по-русски сказал Ледников.

– Вряд ли она сейчас сможет принять вас, – вежливо, но с чуть заметной издевкой произнес светловолосый. – Она очень занята.

– Скажите ей, что моя фамилия Ледников. И что этот разговор в ее интересах и интересах господина Муромского.

– Боюсь, что она все-таки…

– А вы не бойтесь. Скажите, что, если она не поговорит со мной, тогда вместо меня сюда пожалует полиция.

Светловолосый задумчиво пошаркал ногой по земле.

– Подождите.

– Долго я ждать не буду, – крикнул Ледников ему в спину.

Надо отдать должное светловолосому – долго ждать не пришлось. Он вернулся довольно скоро и молча распахнул перед Ледниковым калитку.

Ледников прошел в дом. Весь первый этаж занимала просторная гостиная с потолком, уходящим под самую крышу. Лестница с металлической оградой поднималась на второй этаж, где было несколько дверей, ведущих в многочисленные спальни. Гостиная была так густо уставлена цветами, пальмами и прочими растениями, что походила не на комнату, а на оранжерею или зимний сад.

– Подождите здесь.

Светловолосый любитель черного цвета кивнул на кожаный диван темно-вишневого цвета и поднялся наверх. Через какое-то время из двери, за которой он исчез, появилась Лера.

На ней было то самое легкое платье, в котором она приходила к Ледникову той самой ночью. Эта девушка рассчитывает все ходы, подумал он, и учитывает каждую мелочь.

Лера легко сбежала по лестнице. Сейчас она подойдет и поцелует меня, подумал Ледников и вспомнил, каким страстным и гибким было ее тело той ночью. Но она села напротив него и устало вздохнула:

– Извини, но… Ты действительно попал в не самый удачный момент.

Мы уже на ты, отметил Ледников. А впрочем, глупо было бы выкать друг другу после такого.

– Рафаэль очень плохо себя чувствует, его опять мучают ужасы, и нам никак не удается его успокоить, – объяснила Лера.

– Нам?

– Да, нам с Антоном. Он открывал тебе… Это друг Рафаэля еще со школы. Помогает мне ухаживать за Рафаэлем…

– Бескорыстно?

– Нет, мы платим ему деньги.

– Это ты его нашла?

– Нет. Рафаэль вспомнил о нем и попросил меня его разыскать… А почему тебя Антон так заинтересовал? Ведь ты пришел не ради него?

Действительно, одернул себя Ледников, пора возвращаться к тем сценариям, что ты продумывал, когда шел сюда. Дался тебе этот самый Антон!

– Я пришел ради тебя.

– Наконец-то я услышала это, – чуть насмешливо улыбнулась она. – Признаться уже не надеялась…

– Да, я пришел спасти тебя.

– От чего?

– От тюрьмы. Где ты окажешься через пару часов, если… Если вы не отпустите Нурию Жоффрен. Только не говори мне, что с ней что-то случилось! Тогда для тебя все кончено.

Лера медленно покачала головой.

– Что? Что ты хочешь сказать? Она что… мертва?

Лера опять покачала головой. И тихо сказала:

– Я ничего о ней не знаю.

– Ты лжешь.

– Я говорю правду.

– Нет, ты лжешь! Ты лжешь, как привыкла лгать всегда, каждое мгновение! Ты и в постели притворяешься – лжешь, думая только о том, что тебе выгодно в данную минуту.

– Я не знаю о ней ничего.

– Послушай, послушай меня внимательно. Ты обречена. Я ничего не могу для тебя сделать. Только в одном случае, если вы немедленно освобождаете Нурию! Немедленно!

– Ты все время говоришь – вы… Кого ты имеешь в виду?

– Откуда я знаю. Но ты же не могла похитить ее сама! В одиночку!.. Значит, есть кто-то еще! Может, этот самый Антон! Лера с непонятной улыбкой покачала головой:

– А почему ты все-таки решил, что это сделала я?

– Потому что больше это сделать было некому. Все указывает на тебя. Эти деньги Муромского свели тебя с ума! Ты уже ни о чем другом не можешь думать и готова идти к ним по трупам.

– Нет, ты ошибаешься…

– Да! Ты умная, хитрая, но ты переступила грань и уже не можешь остановиться. Слушай, слушай меня внимательно! Когда на тебя наехал Келлер, которого нанял Сатрап, ты стала бороться. Ты решила добиться, чтобы Сатрап остался за решеткой как можно дольше. Ведь это Сатрап тот серьезный человек, который хочет, чтобы ты отдала ему наследство Муромского.

– Ты узнал… Я так и думала.

– Я знаю не только это. Я знаю, что Сатрап был подручным у бандита Хакима, когда тот работал с Муромским. И я думаю, это они убили твоего отца, когда Муромский решил от него избавиться.

Лера сидела, обхватив плечи руками, и слегка раскачивалась, словно пытаясь успокоить мучавшую ее боль.

– Но потом между Муромским и Хакимом началась самая настоящая война. И Муромский сделал то, что умел лучше всего, – он купил Сатрапа, которому Хаким слишком доверял, и тот просто продал своего хозяина, подставил его под пули. Но он не знал, что Муромский обманет и его. И не заплатит ни гроша. Сатрап много лет пытался добраться до Муромского, но… Муромский стал для него птицей слишком высокого полета. Зато когда Муромский отправился на тот свет, он решил отобрать свое у его наследников. С его испанской женой он благоразумно связываться не стал. А вот ты со своим свихнувшимся подопечным показалась ему вполне подходящей фигурой для шантажа. Но он не знал, с кем связывается…

Ледников невольно усмехнулся наивности Сатрапа.

– Он не знал, что ты будешь бороться зубами и ногтями. Что ты пойдешь на любую подлость, но не отдашь свое какому-то там бандиту… И ты начала действовать. Действовать так, как примитивный бандит Сатрап не мог себе и представить. Сначала ты решила сделать все, чтобы он не вышел из тюрьмы. Ты просто отнесла в редакцию, где работает Нурия Жоффрен, пламенная противница «русской мафии» в Каталонии, материалы про Сатрапа. И Нурия их опубликовала. Но на суд это не произвело никакого впечатления. Тогда ты решила, что нужны другие способы. И тут тебе повезло. Во-первых, Нурия решила бороться с Сатрапом и дальше, а во-вторых… Тут объявился по дьявольскому совпадению я… И ты решила включить меня в свои манипуляции. А уж когда Нурия обратилась ко мне за помощью! Чтобы перепугать испанцев посильнее, можно и меня связать через Келлера с Сатрапом! Ты лепила заговор не хуже сталинских следователей…

Лера слушала Ледникова молча, с каким-то отсутствующим видом.

– А потом ты решила, что похищение Нурии – вот бомба, которая заставит всю Испанию возненавидеть Сатрапа и требовать его осуждения. А тут опять удача – Нурия летит в Москву за новыми материалами по Сатрапу. А перед этим встречается со мной, с человеком который знаком с Келлером и мог продать ему душу вместе с потрохами…

Лера посмотрела на Ледникова глазами, полными слез, но ничего не сказала. Только опять опустила голову.

– Дождавшись возвращения Нурии, вы взрываете бомбу – похищаете ее. Твой расчет блестяще оправдывается. Полиция начинает хватать окружение Сатрапа, пресса кричит о его злодеяниях… Ясно, что суд в такой ситуации вынесет ему самый строгий приговор. Но тебе же всего мало. Тебе нужно добить врага, разнести в клочья. Ты сообщаешь в полицию про Келлера – извещаешь, что он работает на Сатрапа. А потом стучишь и на меня…

– Зачем? – тихо спросила Лера. – Зачем на тебя?

– Затем, что ты не можешь остановиться, ты уже такая же сумасшедшая, как твой разлюбезный Рафаэль!

Ледникову вдруг на мгновение стало стыдно от своего заливистого напора, но он сразу же подавил этот стыд. Тут не до него.

– Зачем? Затем, что ты знаешь, что, в отличие от испанской полиции, которая не представляет, с кем имеет дело в твоем лице, я могу разгадать, кто за всем этим стоит. Затем, что ты знаешь – я буду искать Нурию, потому что ты использовала меня, заманивая ее в ловушку!.. Затем, чтобы банда заговорщиков, работающих на Сатрапа, выглядела в глазах бедных испанцев еще страшнее и могущественнее!.. Твой порочный ум работает без остановок. И не знает усталости. Ты никогда не остановишься сама. Тебя можно только остановить. И я намерен это сделать.

– Знаешь, после того, что между нами было, я не могла донести в полицию на тебя. Не могла… Поверь мне хоть в этом.

Лера сидела, буквально сжавшись в комочек, беззащитная и напуганная. Ледникову вдруг на какое-то мгновение стало не по себе – жалость опять резанула его. Ведь эта женщина совсем недавно стонала в его объятиях. Надо было взять себя в руки. Нельзя ей позволить запутать себя. Она изображает из себя невинность, но ты лучше других знаешь, на что она способна. Вспомни труп парня на полу лондонского вокзала. Она соблазнила, обманула его и по сути подставила под пули полицейских. Точно так же она поступила бы и с тобой. И поступит, если ты поверишь ей. А несчастная Нурия, что сделали с ней!..

– Ты можешь мне не верить, но я не причастна к похищению этой бедной журналистки…

Ледников вскочил, взял ее за плечи, сильно встряхнул. Так сильно, что она даже поморщилась от боли.

– Прекрати, наконец, лгать. Или ты уже не способна говорить правду?

Торопливо, словно захлебываясь и даже не пытаясь вытирать слезы, она заговорила:

– Я хотела использовать ее возможности, но больше ничего. Да, я отнесла материалы в редакцию, оставила их там для нее… И все! Но ее статьи вышли, а суд просто не обратил на них внимание… Я поняла, что зря надеялась. Но когда появились сообщения, что она пропала, когда начались аресты подручных Сатрапа, я решила, что ситуацию надо использовать, и сообщила в полицию про Келлера… Вот и все.

– Ладно. Я вижу, что душеспасительные разговоры тут неуместны. Значит, так… Я даю тебе три часа. Через три часа Нурия должна быть на свободе. И никаких других условий. Если через три часа она не будет освобождена, я выложу все свои соображения полиции, и тогда они займутся тобой по-настоящему. И ты поймешь, что это такое.

Когда в дверях он обернулся, то увидел, что она смотрит на него с печалью и нежностью.

«Все-таки удивительная женщина, – думал он, сидя в баре за бокалом сангрии. Ему казалось, что он предусмотрел и проиграл про себя все ее возможные реакции и был готов ко всему. Но все пошло не так как он себе это представлял. – И все-таки я сделал то, что должен был сделать, с усмешкой подумал он. Я с ней сладил, несмотря ни на что. Но она была хороша, чертовски хороша…

И, что уж там скрывать, ему очень хотелось ей поверить. Поверить, что она ни в чем не виновата. Больше того – хочется до сих пор.

Глава 19

El corazon no es traidor

Сердце – не предатель

А потом раздался звонок по мобильному, и глухой, явно искаженный голос торопливо пробормотал по-русски:

– Улица Бокерия, дом номер четырнадцать, комната на втором этаже…

До старинной улочки было рукой подать. Здание под номером четырнадцать оказалось заброшенным и полуразрушенным. Здесь могли обитать только бродяги, потерявшие человеческий облик. По загаженной лестнице Ледников поднялся на второй этаж. Перед ним был длинный коридор с десятком дверей. Он распахнул первую и оказался в комнате с ободранными обоями, обломками мебели и каким-то тряпьем, наваленным на полу. Вторая комната оказалась ничуть не лучше.

В третьей на ветхом стуле сидела женщина с завязанными глазами и связанными руками и ногами.

Это была Нурия.

Она повернула голову в его сторону, но ничего не сказала. Видимо, за время заточения она устала задавать вопросы, на которые не следовало ответов.

Ледников осторожно снял с ее глаз повязку. Она на мгновение взглянула на него, а потом крепко зажмурила глаза, отвыкшие от света. Она так и сидела с закрытыми глазами, пока Ледников развязывал веревки на руках и ногах.

– Это вы? – тихо спросила она.

– Да. Все позади, Нурия, все позади. Как вы себя чувствуете?

– Не могу понять… Пока.

– Это нервы. Как с вами обходились?

– Сносно. Во всяком случае, никакого насилия. Меня держали в каком-то подвале, я даже не представляю где…

– А как вас похитили? Кто?

– Я ничего не помню… В аэропорту я села в машину, и вдруг какой-то сильный запах… И я потеряла сознание. Потом я сообразила: видимо, кто-то прятался сзади.

– Вас, судя по всему, усыпили.

– Но кто? Зачем?

– От вас ничего не требовали?

– Нет, со мной даже не разговаривали. Появлялся какой-то человек в маске и приносил еду. Вот и все. А час назад примерно меня привезли сюда… Это из-за материалов, которые я везла из Москвы?

– Не думаю. Вы сами по себе большая ценность. Из-за вас разгорелся такой скандал, что никакие материалы против Сатрапа уже и не нужны.

– Мы можем выйти отсюда? Тут такой запах…

Сеньор Рамон на полицейской машине примчался минут через пять после того, как Ледников ему позвонил. Через несколько минут примчалась машина скорой помощи, и Нурию увезли в больницу.

– И откуда вам стало известно, что она здесь? – сурово спросил сеньор Рамон. – Вы понимаете, что все это выглядит подозрительно?

– Еще как.

– Так как вы это объясните?

В этот момент сеньору Рамону позвонили. Выслушав позвонившего, он посерел лицом и смачно выругался. Ледников молчал, справедливо решив, что сеньор Рамон сам решит, как продолжить разговор. И он его продолжил:

– Только что полиция нашла труп молодой женщины. Недалеко отсюда… – Сеньор Рамон угрюмо посмотрел на Ледникова. – Есть основания считать, что она русская…

– А что с ней случилось?

– Трудно сказать сразу. Возможно, задушена… Если хотите, поедем со мной. Может быть, поможете ее опознать. Не удивлюсь, если и она вам знакома…

Тело нашли в кустах в десятке метров от дороги. Платье было разорвано, ноги бесстыдно раскинуты, голова неестественно свернута в сторону.

Это была Лера. И это было то самое платье, в котором она приходила к Ледникову ночью.

– Изнасилована? – спросил сеньор Рамон полицейских, куривших в сторонке.

– Судя по всему.

– Ладно, подождем криминалистов. Но тут, похоже, все ясно – изнасиловали, а потом задушили.

Сеньор Рамон подошел к Ледникову:

– Ну? Она вам знакома?

– Да. Это Валерия Согдеева.

– Погодите… Это не та женщина, которая судится из-за наследства утонувшего русского олигарха?

– Да, это она.

– Господи, что ее сюда занесло?

«Занесли, – мысленно поправил сеньора Рамона, Ледников. – Никаких следов борьбы. Значит, тело привезли на машине и спрятали в кустах. И если это так, то вы, господин Ледников, вполне вероятно, следующий…»

Глава 20

Andar con rodeos

Ходить кругами (ходить вокруг да около)

– Мне это не нравится, – решительно сказала мать. – Мне не нравится, что мы улетаем, а ты остаешься. После всего, что тут случилось… – Я остаюсь, чтобы помочь полиции. Так что буду под ее бдительным присмотром. Со мной ничего не может случиться. Лети спокойно.

Ледников обнял мать и поцеловал в лоб. Уже объявили посадку на московский рейс, пассажиры шумно двинулись к выходу. Отец, державшийся подчеркнуто спокойно, решительно сказал:

– Ну, все, нам пора. Довольно причитать. Через несколько дней он тоже будет в Москве, отец сказал это чуть более сурово, чем требовалось. Из чего следовало, что он по-прежнему не в восторге от того, что Ледников остается. – Не забывай, о чем мы говорили, – негромко сказал он, наклонившись к Ледникову.

В машине Ледников думал о том, что он тоже мог бы сейчас лететь в Москву вместе с родителями, и все были бы этому только рады. И сеньор Рамон тоже. Потому что полицию вполне устраивала версия, что Лера стала жертвой каких-то обдолбанных наркоманов или мелких воришек, которых во время курортного сезона здесь появляется множество. Они шляются по местным городкам, ночуют на улицах или в заброшенных домах, так что поймать их очень и очень сложно. Это двадцать лет назад в здешних местах преступности почти не было. Сейчас сюда в сезон слетаются преступники всех мастей – от мелких жуликов до налетчиков, наркоторговцев и профессиональные вымогателей, похищающих состоятельных отдыхающих для получения выкупа. Этим занимаются как граждане Испании, особенно цыгане, так и алжирцы, марокканцы, румыны…

Хотя теперь появились и шакалы посерьезнее. Недавно удалось задержать болгарскую банду, которая проникала в дома и квартиры по ночам, одурманивала спящих наркотическими веществами и забирала деньги и ценные вещи. Они вполне могли и убить, если сталкивались с сопротивлением. А недавно задержали «гастролеров» из-за океана – из Аргентины. Главарь банды жил здесь постоянно и выбирал объекты для нападений. «Бойцы» же приезжали в курортный сезон на короткий срок по туристской визе. Они нападали на гостиницы, ювелирные магазины, на состоятельных отдыхающих, которых зверски пытали, чтобы получить деньги и ценности. Брали только наличные и ювелирные изделия. Награбленное увозили на родину, а на замену одних «гастролеров» приезжали другие… В общем, от нынешних преступников можно ожидать чего угодно.

Истории о былом благолепии и нынешнем беспределе Ледников выслушал за распитием доброго испанского вина в крохотном кабачке, куда сеньор Рамон пригласил его отметить освобождение Нурии Жоффрен. Вино там подавали в старинных кувшинах. Ледников хорошо понимал его благодушное настроение. Если бы заточение Нурии затянулось, старому полицейскому не поздоровилось бы. Газеты и телевидение стерли бы его в порошок. Зато теперь он был на коне. Нурия на свободе, а кто именно ее похитил – вопрос следующий. Пройдет время, и он забудется. Во всяком случае, вокруг него не будет шума и можно будет, не торопясь, заниматься с задержанными. Даже если они и не причастны к похищению, грехов за ними достаточно.

Что же касается убийства Леры… Сеньор Рамон многозначительно пошуршал усами. Черт подери, но и здесь сразу запахло политикой. Пресса тут же напомнила о процессе по наследству и стала гадать, кому была выгодна смерть Леры. И получалось, что сеньоре Морьентес – добропорядочной испанской вдове отправившегося в мир иной олигарха… Потому что Лера была практически единственной защитницей интересов недееспособного Рафаэля Муромского. Как признался сеньор Рамон, когда принесли очередной кувшин вина, полиция окажется в очень сложном положении, если выяснится, что следы ведут к сеньоре Морьентес. И совсем иное дело, если подтвердится, что Лера стала случайной жертвой то ли наркоманов, то ли грабителей…

– Нет, конечно, если у нас будут факты, то… – шевелил усами сеньор Рамон. – Но… Вы же понимаете…

Понять все это было несложно. Ситуация, знакомая следователю в любой стране мира. Но он, Ледников, уже не следователь. И у него теперь своя история. Которая, как он чувствовал, еще не закончилась. Потому как в ней было некое темное место, о котором напомнил отец. Вернее, это было не темное место, а темный персонаж, который пока никем не принимался во внимание.

Несколько лет назад Ледникову пришлось лететь в Лондон, чтобы помочь своей знакомой, оказавшейся в весьма неприятной ситуации. Как потом выяснилось, история была связана с прогремевшей на всю Европу сделкой по приобретению пакета акций знаменитой британской компании RWG. Компания, которая полтора столетия строила эксклюзивные яхты, оказалась на грани разорения. Акции собирался приобрести не кто иной, как Рафаэль Муромский, в то время только закончивший институт. По сути это было его первое самостоятельное движение в бизнесе. Деньги на сделку, разумеется, обещал дать Муромский-старший. Возможно, ему захотелось посмотреть, получится ли что-либо у беспутного сыночка. Вдруг в нем обнаружится наследственная деловая хватка?

Перед отлетом Ледников по привычке собрал на всякий случай всю доступную информацию о семействе Муромских. Конкретно о Рафе ему многое поведал приятель из спецслужбы, следивший по долгу службы за новыми владельцами огромных состояний и их потомством, которое должно было получить эти капиталы в наследство. Информация наводила на размышления.

В дорогой частной школе Рафа был одним из лидеров в компании таких же наследничков. Рафа был физически очень слаб, но брал наглостью, хитростью, умением спрятаться за спины других. А еще он был мстительный. Обиды и унижения запоминал навсегда и мстил, но не сразу, а выбрав подходящий момент. Причем самыми разными способами. Кого закладывал учителям, на кого натравливал приятелей посильнее. Мог подбросить наркотики, а потом заложить. Когда подрос, стал прибегать к услугам мужиков из службы безопасности банка отца. Пару непонятливых придурков аккуратно припугнули так, что мало не показалось. Сами охранники, конечно, руки не марали, а организовали драку в кегельбане с какой-то шпаной, после которой одного из обидчиков Рафаэля родителям пришлось везти для лечения за границу.

Входил в компанию и некий Антон Стригин. В отличие от Рафы, сильный и ловкий, он поначалу был чуть ли не главным авторитетом в компании этих раздолбаев. Но отец его потерял свое дело в результате рейдерского захвата, и положение Стригина в компании сразу пошатнулось – там деньги родителей считали не хуже, чем на Уолл-стрит. Стригин сильного характера не обнаружил – чтобы не выпасть из круга, незаметно превратился в исполнителя желаний и поручений Рафы, который набирал все большую силу в компании. Соответственно росту состояния Муромского-старшего.

В студенческие годы Рафа и его порученец Стригин жили обычной для этого круга жизнью – наркотики, девицы, дорогие машины, курорты… Вроде бы обошлось без уголовщины, хотя кто его знает, что там случалось за высокими заборами особняков.

– Паразиты, от которых ни толку, ни пользы не будет, – рассказывал Ледникову приятель. – Вырожденцы чертовы! Всего второе поколение, а уже вырожденцы. Из них идет дурная энергия, разлагающая все вокруг. Когда папаша этому мерзавчику Рафе квартиру в Лондоне подарил, он стал среди девок победнее кастинги устраивать – на поездку в Лондон. Вез со своим приятелем Стригиным туда сразу нескольких. Оплачивал проезд, проживание, подарки… Что они там с этими девками вытворяли, можешь себе представить. При этом от девок-то ничего не скрывалось, все знали, как расплачиваться придется, но все равно они в очереди выстраивались…

После окончания института отец пристроил Рафу в свой банк. Не обремененный никакими обязанностями, он жил то в Москве, то в Лондоне, а потом вдруг объявился в качестве покупателя RWG…

А вот Антон Стригин после окончания института затерялся – дела его отца шли все хуже, сам он мог рассчитывать только на должность рядового клерка, типичного представителя офисного планктона. В общем, он вывалился из круга таких, как Рафа.

Это имя, Антон Стригин, мелькнуло потом, когда Ледников просматривал дело бывшего опера Петрухина, который, как считали многие, уйдя в отставку, занялся тем, с чем боролся будучи на службе, – похищением людей. Причем специализировался он на детях богатеев, для которых миллион долларов выкупа не самая большая проблема.

Так вот оказалось, что у Петрухина был дальний родственник – некто Антон Стригин, в юности тусовавшийся в компании богатых юнцов и прекрасно знавший, кто из них чего стоит и за кого родители не пожалеют пресловутый миллион.

Однако защищавший Петрухина адвокат Келлер сумел добиться от суда оправдания своего клиента. А что касается Стригина, то он, благодаря усилиям того же Келлера, и вовсе к суду не привлекался – его участие в похищениях сочли недоказанным.

И вот теперь рядом с Рафой возникает его одноклассник по имени Антон, а поблизости плетет свои сети адвокат Келлер… А последнее время адвокат Келлер занимается наследством Рафы, стараясь оттяпать от него огромный кусок для своего клиента по имени Сатрап…

Слишком много совпадений, чтобы это были только совпадения. И для того чтобы уверенность была стопроцентной, Ледников быстро сгонял в Интернет – он хорошо помнил, что во время лондонской истории там мелькало множество фотографий Рафы. В том числе и в компании школьных друзей. Когда он отыскал эти фотографии, все сомнения пропали. Зато появились основания потолковать с Антоном Стригиным поплотнее.

Глава 21

Garbanzo negro

Черный горох (паршивая овца)

Он опять вышел весь в черном и явно не расположен был говорить.

– Вы не вовремя, – процедил он. – Я еле успокоил Рафу, с ним была истерика.

– С чего бы это? – холодно спросил Лед ников.

– Вы что, не знаете, что случилось с Лерой!

– Я-то знаю. Но вам-то что до нее?

– Послушайте…

– Нет, это ты меня послушай, Стригин. И слушай внимательно. Я задам тебе несколько вопросов, а ты мне на них ответишь. Понял? Только не вздумай врать. Я знаю правильные ответы. И задам тебе эти вопросы только для того, чтобы проверить, способен ли ты говорить правду. Ты меня понял? Пошли в дом.

Стригин решил не спорить. Идя следом за ним, Ледников заметил, что волосы у него не столько светлые от природы, сколько выкрашены прядями.

В доме Ледников уселся на то же место, где сидел, разговаривая с Лерой. Стригин устроился напротив, закинул ногу на ногу.

– Так вот, Антон Стригин, слушай меня внимательно. Я тебе расскажу кое-что о твоей собственной жизни. Для того, чтобы ты понял, какое дерьмо эта самая твоя жизнь.

Лицо Стригина застыло. Потом он попытался презрительно усмехнуться, но получилось у него плохо.

– Когда твоя холуйская служба у Рафы в студенческие годы закончилась, ты оказался на мели. И все, чего ты хотел – вернуться в мир богатеев и жить этой сладкой жизнью, ничего не делая. В таком состоянии тебя обнаружил дальний родственник Петрухин, специалист по похищениям. Не знаю, то ли он предложил тебе использовать твои знания этого мира, то ли ты сам предложил свои услуги… Собственно, какая разница!

Ты искал клиентов – детишек, за которых много дадут, причем не поднимая особого шума. Какие-то ваши подельники их похищали. А Петрухин отслеживал действия или бездействие милиции. Все шло хорошо, но вот суммы, что вы зарабатывали, оказались невелики. Потому что, как выяснилось, Петрухин работал на какого-то большого дядю, который жил в Испании и забирал деньги себе…

Ледников внимательно наблюдал за реакцией Стригина. Тот все это время без особого успеха пытался делать невозмутимое лицо.

– А потом случилась история с похищением Кирилла Вишневского, на которой вы погорели. Большие дяди, на которых вы работали, нашли адвоката Келлера, и он вас с Петрухиным спас. Но если Петрухин стал отработанным материалом, то ты, Антон Стригин, оказался нужен. Потому как дяди затеяли большую игру с наследством олигарха Муромского, в которой самую важную роль играл Рафа Муромский, твой дружок по юношеским проделкам и безобразиям. Тебя привезли в Испанию и в какой-то из моментов, когда на Рафу нашло недолгое просветление, ты втерся ему в доверие и стал жить здесь… Видимо, напомнил ему ваши пакостные подвиги в студенческие годы…

Но ты не просто жил, ты был агентом Келлера. Доносил ему обо всем, что делает Лера Согдеева, что она собирается предпринять… Но быть просто доносчиком, тебе показалось мало. К тому же ты понимал, что если наследство заграбастают Сатрап и Келлер, тебе мало что обломится, совсем мало… А может обернуться еще хуже – ведь ты свидетель, никому не нужный. А как с такими поступают, ты уже знал.

В общем, ты посчитал, что лучше, если наследство достанется Рафе. С ним ты сможешь договориться. Но тут тоже было препятствие – Лера Согдеева…

Знаешь, Стригин, большие деньги обладают способностью ослеплять. Они сводят с ума. Люди, которые вчера мечтали о тысяче баксов, вдруг очумевают, когда им кажется, что они могут получить миллионы. Миллиона, о котором они вчера и думать не могли, им становится мало и они готовы пойти на все, чтобы получить два… А если три!..

Ледников покачал головой.

– В общем, ты стал играть в свою игру – весьма сложную и запутанную. С одной стороны, ты работал на Келлера и его клиента Сатрапа. С другой – ты был заинтересован в победе Рафы, а значит, должен был помогать Лере, которая защищала его интересы. Но, просчитал ты, в какой-то момент, когда победа Рафы будет уже предопределена, Леру надо будет устранить, чтобы она ни на что не претендовала…

– Не знаю… – облизнул пересохшие губы Стригин.

– Я вот не знаю, кому пришла в голову идея похитить журналистку… Думаю, Лере… Такие замысловатые комбинации – ее стиль. Наверное, она что-то сказала об этом, а ты, вспомнив прошлое, организовал похищение. То ли сам, то ли с помощью каких-то отморозков, которых здесь сейчас пруд пруди… Ты слышал, как я потребовал от Леры освободить журналистку, и понял, что пора сделать это, потому что Сатрап уже не выберется из этой переделки. Во всяком случае, в ближайшие лет десять. И Лера уже только мешает. Она уже не нужна, от нее можно избавится…

– Господи, как вы не понимаете?!..

– Чего?

– Все не так! То есть что-то так, а на самом деле все по-другому…

Вдруг наверху хлопнула дверь.

Глава 22

Pedro fue a empujar margaritas

Педро отправился выталкивать маргаритки (Педро умер)

Подняв глаза, Ледников увидел, что у решетки на втором этаже стоит человек. Он не сразу узнал его. Да это было немудрено. Последний раз он видел его в Лондоне, когда обезумевший от страха и пережитого ужаса тот выл в темной комнате, сжавшись клубком, будто зародыш в утробе.

На сей раз Рафа был в шикарном шелковом халате и пестром шейном платке. Он явно пополнел за это время, волосы его были зализаны назад, как у истинного кабальеро, и лоснились. На нездорово одутловатом лице не хватало только фатовских усиков.

– Рафа, ты же спал! – встревоженно сказал Стригин.

– Спал. Но проснулся. Слышу, у нас гости. Вот решил поздороваться… – Рафа уже спускался к ним по лестнице, держа руки в карманах халата.

«Он выглядит совершенно нормальным, подумал Ледников. Только вот малоподвижный образ жизни ему на пользу явно не идет».

Рафа подошел к ним, улыбнулся, потом вынул руку из кармана…

Ледников не сразу понял, что в руке у него небольшой пистолет. А потом Рафа поднес пистолет к виску Стригина и нажал на курок. Стригин дернулся и с открытым ртом откинулся на спинку дивана.

Рафа повернулся к Ледникову. Лицо у него было безумно спокойно. Безумно.

«Если он начнет стрелять, сделать ничего нельзя, соображал Ледников. Разве что валиться на пол и попробовать нырнуть под пулю. Но все равно шансов ноль. Одна надежда, что он не такой уж опытный стрелок. Хотя черт его знает!..»

Рафа с любопытством смотрел на Ледникова, водя дулом из стороны в сторону. Ну что – бросаться на пол башкой вперед и будь что будет?

– Давайте-ка пойдем вон туда, – Рафа кивнул на диван у окна в другом конце громадной комнаты. – Мне нужно с вами переговорить.

– Труп мешать не будет? – осведомился Ледников. Рафа улыбнулся:

– Да мы недолго. Ничего с ним не случится. Но если вас смущает, то…

Он покрутил головой, потом сдернул со столика скатерть и набросил ее на лицо Стригина.

– Так лучше?

«Пожалуй, с нырянием можно и погодить, – подумал Ледников. – Если бы он хотел выстрелить, то выстрелил бы сразу. Но, судя по всему, у него есть какая-то мысль, которую он хочет мне объяснить».

Когда они уселись друг против друга – Ледников на диване, Рафа в кресле с пистолетом в руке, – последовал весьма неожиданный вопрос:

– А вы, кажется, давно «Гамлета» не читали?

– Давно, – не стал спорить Ледников. Тем более, что это была истинная правда.

– Вот видите. А если бы читали, то, может быть, и нашли ошибку в ваших логических построениях…

– Какую?

– Во всем, что вы говорили Лере и этому… – он показал дулом на труп Стригина, – было много верного, но был изъян. Громадный, решающий!

Рафа укоризненно покачал головой. И продолжил:

– Так вот вернемся к нашему Гамлету… «I am but mad northnorthwest; when the wind is southerly I know a hawk from a handsaw…» Перевести?

– Не стоит. «Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли».

– Браво! Теперь вы понимаете?

– Хотите сказать, что сегодня у нас южный ветер…

– И опять браво! С вами приятно иметь дело. Надоели дураки. Но дело не только в том, что такой ветер сегодня. Дело в том, что южный ветер здесь вообще бывает куда чаще, чем норд-норд-вест… А вам это так и не пришло в голову…

– И на старуху бывает проруха… Кстати, давно это с вами случилось?

– Что именно?

– Благотворное влияние южного ветра давно почувствовали?

– Довольно. Еще в Лондоне.

– А Лера? Она знала об этом? О ваших метаморфозах?

– Разумеется. Собственно, это ее идея – оставаться для всех ненормальным. Мне, разумеется, вовсе не хотелось корчить из себя психа. Но она убедила меня, что так выгоднее… для нас. Вы же знаете, она умела плести комбинации.

«Знать одно, а вот разгадывать – совсем другое», – подумал Ледников. Но пора было двигаться дальше.

– И все-таки я не понимаю ваших отношений, – сокрушенно признался он. – Ну, ладно, когда вы, скажем так, нездоровы, при норд-норд-осте… Она опекает вас, защищает ваши интересы. А вот при южном-то ветре? Кем она была для вас?

Рафа посмотрел на него высокомерно. И так же высокомерно сказал:

– Она была единственной женщиной, которую я любил.

– Ага, – недоверчиво протянул Ледников. Рафа дернулся, словно ужаленный.

– Вам этого не понять.

– Признаться, понять это нелегко. Ведь она как-то рассказала мне, что вам – еще до того, как задул нордост, – хотелось просто поиметь ее… Вам это было очень нужно – поиметь любовницу своего отца. И вообще поиметь кого-то – это было самое большое удовольствие для вас, подлинная радость и наслаждение. Причем сделать это надо было так, чтобы еще унизить человека, нагадить ему в душу…

Говоря это, Ледников внимательно следил за Рафой. Нужно было понять, насколько он владеет собой. Сначала его лицо окаменело, а потом исказилось судорогой. Но он справился с собой.

– Мало ли какие комплексы мучают юнца! Юношеские фантазии бывают удивительно мерзкими. Вспомните свои. Ну!.. Что вам хотелось тогда?..

– Сейчас речь не обо мне.

– Ага! – торжествующе ухмыльнулся Рафа. – Боитесь признаваться. Ну да ладно, черт с вами! А что касается Леры. Да, поначалу мне хотелось сделать ей больно, потому что она просто не замечала меня. Я был для нее никем. Но потом все переменилось. Она стала для меня единственным близким человеком. Единственным! Последним! Мы строили с ней планы, мечтали путешествовать после получения наследства… Но потом появился этот мерзавец адвокат с предъявой от Сатрапа…

– Кстати, вы знаете, что Сатрап вполне мог быть причастен к убийству Олега Согдеева – отца Леры?

– Догадывался. Как вы сами понимаете, мой отец мне об этом не говорил. Как и о своей роли в этой истории.

– А Лера? Она это подозревала?

– Что именно?

– Что вы – сын убийцы ее отца? Что он сделал это руками Сатрапа?

– Она была слишком умна, чтобы не думать о таком раскладе. Но ведь прямых доказательств не было. Даже ваша прокуратура ничего не доказала.

– И тогда вы вступили в борьбу с Сатрапом и Келлером…

– Разумеется. Что мы должны были отдать им деньги? Вернее, мои деньги.

– Скажите, похищение журналистки – ваших рук дело? Лера буквально клялась мне, что она не имеет к этому отношения.

– А, – отмахнулся Рафа. – Какая разница! Она как-то сказала, что если бы эту журналистку похитили, то все подозрения пали бы на Сатрапа и тогда ему не поздоровилось бы. А я запомнил.

– И кто это сделал? Стригин? Как специалист по похищениям?

– Да нет, он мог только следить и доносить. Мне доносить про Леру, Келлеру – про нас с Лерой… Здесь, в Испании, есть люди, которые работали в службе безопасности банка отца, когда я был еще школьником. Это профессиональные ребята, я обратился к ним. Сначала они не хотели с этим связываться. Не хотели рисковать своей спокойной испанской жизнью. Но когда узнали, что журналистку надо просто похитить и спрятать на несколько дней, не причиняя никакого вреда здоровью, согласились. Работа-то плевая – усыпить и спрятать в подвале, а потом выпустить.

Рафа вдруг насупился. Он прикусил губу, глаза его беспокойно стали шарить по комнате. «Уж не северный ли ветер задул», – подумал Ледников.

Пора было что-то предпринимать. Рафа не зря стрелял Стригину в висок. Вложи Стригину пистолет в руку и нарисуется весьма убедительная картина самоубийства. Как в нее вписать Ледникова? Очень просто – пристрелить из того же пистолета. А потом вызвать полицию и сказать, что был наверху, услышал шум, выстрелы, спустился вниз, а тут два трупа… Полиция не станет особо разбираться, что тут делали эти русские, от которых в последнее время столько хлопот. Наверняка, не поделили какие-то грязные деньги. В результате один убил другого, а потом застрелился сам – русская душа, как известно, загадочна и темна. А больше в доме никого не было. Не подозревать же бедного сумасшедшего, который все это время находился наверху, потому что уже второй день чувствует себя особенно плохо – у него обострение душевной болезни.

План, пожалуй, не безупречный, но для сума сшедшего вполне даже ничего. Да и какая Ледникову разница, поверит в эту историю испанская полиция или нет, если он уже получит пулю, а то и не одну, потому что начинающий заводиться и злиться Рафа вряд ли обойдется одним выстрелом. Будет палить по-женски – пока патроны не кончатся.

– А знаешь, ведь это ты убил ее, – с ненавистью глядя на Ледникова, сказал Рафа. – Да-да, именно ты.

– Вот как, – вежливо удивился Ледников. Оказывается, они уже перешли на ты.

Судя по ходу мысли и тону Рафы, дело двигалось к развязке. Прежде чем начать стрелять, ему еще надо почувствовать себя правым. Странная мысль для закоренелого мерзавца. Ну да душа человеческая – потемки.

– И как же я это сделал?

– Ты разрушил нашу жизнь. Она была единственным человеком, которому я мог доверять. Единственным! Самым близким. Как и я для нее.

– Ну…

– Что ну?!.. Не веришь. А ты поверь! Да, вот так все повернулось. Мы были врагами, а потом оказалось, что нас только двое. Только двое – и страшный мир вокруг. Где мать, моя мать, ненавидит своего сына!.. А потом объявился ты, и она стала другой. Она стала другой. Я чувствовал, что она уже не принадлежит только мне, что другой человек занимает ее мысли. Да она и не могла это скрыть. Она стала проговариваться. Стала убеждать меня, что ты нам поможешь… Но я-то видел, что она уходит, закрывается, что она уже не моя… И на кой мне эти миллионы, если она уже чужая! А потом Стригин рассказал мне, что она была у тебя ночью и чем вы занимались… Вот тогда я и решил! Сначала я хотел, чтобы ты просто убрался отсюда. Для этого мы наехали на твоих родителей, чуть не утопили их. Но ты все никак не хотел угомониться.

«Отец тогда был прав», – невольно отметил про себя Ледников.

– Я понял, что она может расколоться. Во всем признаться тебе. И тогда я нанял людей…

– Ты приказал ее изнасиловать перед смертью?

Рафа неестественно расширившимися зрачками уставился на него:

– Если бы не ты, она была бы живой!

И сейчас. Ледников издевательски захохотал.

– Сынок, не рассказывай мне басни, – зло сказал он, с презрением глядя Рафе в глаза. – Кого ты хочешь обмануть! Меня? Или себя?.. И все равно не поверю ни одному твоему слову. Все это вранье. Что я не знаю вашу породу? И про тебя я знаю слишком много, чтобы ты мог меня развести на эти слюнявые сказки! – Ледников даже смачно сплюнул на ковер. Демонстративно.

– Такие, как ты, не способны любить! Она была просто нужна тебе. Потому что она боролась за твои деньги. И вообще без нее твоя мамочка давно упрятала бы тебя в сумасшедший дом… Но ты никогда не доверял ей до конца! Никогда. Ты не мог поверить, что человек может любить другого и жертвовать всем ради него. Потому что сам на это не способен. Ты все время был уверен, что она притворяется, обманывает тебя… Что когда вы получите деньги, она украдет их и скроется. И знаешь, почему ты так думал?

Рафа неотрывно смотрел на него безумными глазами. Рука его, сжимавшая пистолет, тряслась, на лбу выступили капли пота.

– Ты думал так, потому что знал – тебя не за что любить. Тебя можно только ненавидеть или бояться.

– Нет, я верил, что мы с ней…

– Да никогда ты не верил в это! Ты только и ждал момента, когда можно будет избавиться от нее! Ты рассчитывал сделать это после суда по наследству. Хотел избавиться от нее, когда получишь деньги!

– Нет, – промычал Рафа. – Нет!

– Да! – злорадно протянул Ледников. – Да. Не знаю только, как бы ты это сделал… Выгнал на улицу без гроша? Или предложил пойти в прислуги за копейки? А? Так что ты придумал? Что ты приготовил для нее? Для единственной женщины, которая тебя пожалела?

Рафа смотрел на Ледникова выпученными глазами, на губах его выступила пена.

– А-а-а… – негромко завыл он. Завыл так, как выл тогда, в Лондоне.

Вой его становился все громче. Он выл и мотал головой из стороны в сторону, как заведенный, уставившись в потолок. Руки его бессильно упали по сторонам, пальцы разжались, и пистолет вывалился на ковер.

Ледников встал и отбросил его ногой в сторону. На всякий случай.

Какое-то время он смотрел на Рафу, потом отошел к окну.

Он вдруг ощутил страшную усталость. Слава богу, его расчет оказался верен. Прежде чем Рафа начнет стрелять, надо было просто довести его до такой степени злобы, чтобы больная психика его не выдержала. Нужно было, как во время пытки испанским сапогом, забивать клинья в его сознание все глубже и глубже… Пока оно не сломается. Конечно, тут был риск. Ведь Ледников не знал, в каком состоянии психика Рафы находится на самом деле и что она способна выдержать. Но другого выхода просто не было.

В конце концов, он не Господь Бог, чтобы по своему желанию вызывать северный ветер.

Глава 23

En dia de juicio

В судный день

Как сообщает наш корреспондент Нурия Жоффрен, во вторник Национальная судебная палата Испании огласила приговор по одному из дел «русско-грузинской мафии», главным фигурантом которого является гражданин Грузии Георгий Арчилов, которого в материалах следствия называют вором в законе по кличке Сатрап. Этот влиятельный криминальный авторитет обвинялся в отмывании денег и участии в организованной преступной группе. Схожие обвинения были предъявлены и другим подсудимым. Всего по делу проходили восемь человек, в том числе адвокат Арчилова россиянин Аркадий Келлер. Последнего, несмотря на все заверения, что он прибыл в Испанию, чтобы защищать интересы своего клиента, тоже обвинили в отмывании денег.

Однако доказать это в суде не удалось, и адвоката Келлера полностью оправдали. Зато его клиент Арчилов был приговорен к семи годам лишения свободы. Ближайший помощник преступного авторитета Олег Красавин – к четырем годам.

Наш корреспондент Нурия Жоффрен отмечает, что обвиняемого Арчилова признали виновным только в отмывании денег, суд посчитал, что его членство в преступной группировке не доказано. Следствие обвиняло Арчилова в том, что он организовал преступную группу, которая через сеть созданных в Испании компаний отмывала средства, полученные преступным путем. Источником нелегальных доходов был, по мнению следствия, игорный бизнес, контрабанда наркотиков и оружия, «крышевание» – криминальная защита интересов предпринимателей в различных сферах экономической деятельности, вымогательство и похищения людей в России и других странах бывшего СССР. Все остальные фигуранты дела и были членами этой группировки.

В деле фигурировали еще трое граждан Испании, которые за взятки помогали преступным операциям.

При этом, как с возмущением отмечает Нурия Жоффрен, вероятнее всего, преступник Арчилов, которого скандально выпустили до суда под залог, в испанскую тюрьму уже не попадет – ему зачтут четыре года, уже проведенные в следственном изоляторе, и просто выдворят из страны. В то время как одного из его подельников, причастного к отмыванию незаконно полученных доходов, в России осудили реально к девяти годам лишения свободы.

«Да, эту поклонницу сарданы так просто не остановишь», – подумал Ледников. С сайта каталонской газеты, на который он после возвращения из Испании повадился заглядывать, на него смотрели пылающие, неумолимые глаза Нурии Жоффрен.

А потом позвонил художник Тимофей и сообщил, что с ним только что связалась по скайпу «наша боевая каталонская подруга», как он выразился, и завтра она прилетает в Москву. И, кстати, специально спрашивала, сможет ли она увидеть сеньора Ледникова.

– Она сказала, что ей надо что-то у тебя уточнить относительно какого-то наследства, – объяснял явно подвыпивший художник. – Что там за испанское наследство, а? Про какого-то сумасшедшего сатрапа мне что-то объясняла… Я так ничего и не понял. Ты уж разберись, а? А то она житья не даст. Она девка крутая. Я ее даже боюсь немного.

«Вот и еще одна las Meigas на мою голову свалилась», – подумал Ледников. И не очень-то огорчился…

Сноски

1

В названиях глав использованы известные латинские выражения.

2

Здесь и далее использованы рекомендации из учебно-методического пособия для следователей «Следственные действия: психология, тактика, технология».

3

В названиях глав использованы испанские идиомы (присущие только данному языку обороты речи) и фразеологизмы (устойчивые словосочетания) разных эпох.

Content

Александр Звягинцев
Швейцарские горки. Испанский сапог (сборник)

Швейцарские горки

Пролог Quem di diligunt, adolescens moritur Любимцы богов умирают молодыми

Глава 1 Turpe senex miles Грустное зрелище – старый солдат

Глава 2 Peractis peragendis Исполнив то, что следует исполнить

Глава 3 Cum morair, medium solvar et inter opus Пусть смерть настигнет меня среди трупов

Глава 4 Sibi bene facit qui facit amico Кто помогает другу, тот помогает себе

Глава 5 Est quadam prodire tenus, si non datur ultra Следует продвинуться хоть немного, если нельзя зайти далеко

Глава 6 Locus delicti Место преступления

Глава 7 Ignorantia non est argumentum Отрицание не есть доказательство

Глава 8 Latet anguis in herba В траве скрывается змея

Глава 9 Accidit in puncto, quod non speratur in anno В один миг случается то, на что не надеешься годами

Глава 10 Nullum sine auctoramento malum est Нет зла без выгоды

Глава 11 Scire nefas Знать не дозволено

Глава 12 Ne moremur! Не будем медлить!

Глава 13 Clavus clavo pellitur Клин клином вышибают

Глава 14 Quae nocent, docent Что нам вредит, то нас и учит

Глава 15 Contra spem spero Надеюсь вопреки надежде

Глава 16 Me mortuo terra miscetur igni А после моей смерти пусть земля смешается с огнем

Глава 17 Aut viam inveniam, aut faciam Найду дорогу, или проложу её себе сам

Глава 18 Gladiator in arena capit consilium Гладиатор принимает решение прямо на арене

Глава 19 Cave, ne quidquam incipias, quod post poeniteat Так поступай, чтоб после не жалеть

Глава 20 Lupus non mordet lupum Волк волка не убивает

Глава 21 Non volet in buccas tuas assa columba Жареный голубь сам тебе в рот не залетит

Глава 22 Nucleum qui esse vult, frangit nucem Кто хочет съесть орех, должен разбить скорлупу

Глава 23 Periculum in mora Опасность в промедлении

Глава 24 Dura necessitas Суровая необходимость

Глава 25 Abiit, non obiit Ушел, но не сгинул

Глава 26 Infectis rebus Не совершив должного

Глава 27 Nemo peccat invitus Никто не грешит против своей воли

Глава 28 Urbi defuit orbis Где замыкается круг

Испанский сапог

Глава 1 El diablo sacudio su poncho Дьявол сбросил свою накидку (все выплыло на свет божий)

Глава 2 Aguzar las pasiones Разжигать страсти

Глава 3 Vaya tios! Знай наших!

Глава 4 Porier sal en la mollera Насыпать соль на затылок (Вправлять мозги)

Глава 5 Anndar a monte Идти горой (Пойти по плохой дорожке)

Глава 6 Cacarear у no poner huevos Кудахтать и не нестись (Наобещать с три короба)

Глава 7 Anqui el que no corre vuela Здесь тот, кто не бежит – летит (простаков нет)

Глава 8 Claro como el agua de xochimilco Чист как сажа

Глава 9 Dar gato por liebre Дать кота вместо зайца

Глава 10 A todo trance Любой ценой

Глава 11 Toro corrido Бык, который участвовал в корриде (стреляный воробей)

Глава 12 Ahi, fue troya Это была Троя (ну и пошло-поехало)

Глава 13 Baile de negros Танец негров (драка)

Глава 14 Caer como una bomba Упасть, как бомба

Глава 15 El asunto tiene muelas Дело имеет коренные зубы (это дело нешуточное)

Глава 16 Parte del leon Часть для льва (львиная доля)

Глава 17 Cabeza de turco Голова турка (козел отпущения)

Глава 18 Martillar en hierro frio Бить молотом по холодному железу

Глава 19 El corazon no es traidor Сердце – не предатель

Глава 20 Andar con rodeos Ходить кругами (ходить вокруг да около)

Глава 21 Garbanzo negro Черный горох (паршивая овца)

Глава 22 Pedro fue a empujar margaritas Педро отправился выталкивать маргаритки (Педро умер)

Глава 23 En dia de juicio В судный день

Сноски