Евгения и Антон Грановские

Фреска судьбы

Все вещи в мире представляют собой шифр. Вся природа является просто шифром и секретным письмом.

Блез Виженер «Трактат о шифрах»

Волхвы не боятся могучих владык.

А.С. Пушкин

Пролог

Погода была скверная. Моросил легкий дождик, и майору УГРО Синицыну, на котором в отличие от его молодого коллеги не было головного убора, приходилось вжимать голову в плечи, дабы уберечься от холодных капель, норовивших закатиться за воротник. Когда это не помогало, Синицын сердито поводил плечами и произносил недовольным голосом:

— Дерьмо, а не погода.

Никто из оперативников с ним не спорил — глупо отрицать очевидное.

Майор Синицын был невысоким, лысеющим человеком с усталым лицом и ухоженными черными усами, которые, судя по их длине и пушистости, призваны были компенсировать недостаток растительности на голове.

Подрагивая от пронизывающего ночного ветра и переминаясь с ноги на ногу, оперативники уныло составляли протокол осмотра места происшествия. А место было, прямо скажем, дрянное. Под ногами — грязь, впереди, прямо перед капотом увязшей в грязи машины, — обрыв, ведущий к кромке воды, черным гудроном мерцающей внизу. Того и гляди соскользнешь в темноте с крутого берега и сломаешь себе шею.

Машина — «Лада» девятой модели — стояла с открытыми дверцами.

— Астахов, посвети сюда! — мрачно приказал майор Синицын.

Лейтенант Астахов направил луч фонаря в салон машины.

— Тэк-с, — проговорил майор, оглядывая салон «девятки» цепким взглядом старого сыщика. — Записывай. На сиденье водителя большое темное пятно… Предположительно крови. — Синицын всунул голову в салон машины и прищурил тяжелые веки. — А тут у нас что?.. Твою мать! — выругался он вдруг. — Астахов, пиши. Три отрезанных или отрубленных человеческих пальца. Записал?

— Угу.

Синицын зябко передернул мокрыми плечами, вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Теплее ему от этого не стало. Из темноты как черт из табакерки вынырнул молодой оперативник с возбужденным лицом.

— Товарищ майор, только что выяснили: машина принадлежит профессору Тихомирову Аскольду Витальевичу.

— Профессору? — Синицын вынул изо рта дымящуюся сигарету и почесал ногтем нахмуренный лоб. — Какого черта он здесь делал? И в такой час! До города два часа пилить.

— Может, на рыбалку приехал? — предположил молодой оперативник.

— С тростью вместо удочки? — с убийственным сарказмом поинтересовался Синицын.

— А кто их, ученых, знает, — пожал плечами молодой. — Все ученые — чудаки.

— Но не сумасшедшие. Кто нашел машину?

— Рыбаки и нашли. Приехали сюда на «вечернюю зорьку». Они ждут в машине.

Из-за сизой тучи выбралась ущербная луна, и стало немного светлее. К Синицыну подошел пожилой эксперт:

— Иван Палыч, пальчики-то того… откушены.

— Откушены? — Левая бровь майора поползла кверху. — Как откушены? Кто же это мог их откусить?

— Полагаю, что человек, — ответил судмедэксперт.

Майор метнул в него недовольный взгляд, и тот поспешно пояснил:

— Не зубами, конечно. Кусачками. Судя по всему, Тихомирова пытали.

— Товарищ майор! — послышался бодрый голос лейтенанта Астахова. — Тело нашли. Только что выловили из воды.

Синицын вздохнул, в последний раз затянулся сигаретой и швырнул ее в траву. Сизое облако дыма зависло во влажном воздухе белесым клубком, приняв очертания какого-то невиданного зверя.

1. Вздорный профессор

(За двенадцать часов до убийства)

Марго увидела его сразу. Профессор стоял перед Спасским собором и, задрав голову, разглядывал его темные купола.

— Аскольд Витальевич, здравствуйте! — окликнула его Марго.

Профессор Тихомиров обернулся и, прищурившись, посмотрел на журналистку. Это был невысокий, коренастый человек с едва наметившимся брюшком, седовласый и спокойный.

Марго подошла к нему и представилась:

— Я Маргарита Ленская. Журналистка. Вы назначили мне здесь встречу, помните?

— А, да-да, — кивнул Тихомиров и хотел было приветливо улыбнуться, но, по всей вероятности, передумал. — Вы опоздали, — сказал он довольно сухо.

Марго глянула на часики и с улыбкой проговорила:

— Всего на три минуты.

— Это были моитри минуты, — уточнил Тихомиров. — Ладно. Я как раз собирался зайти внутрь. Составите мне компанию?

— С удовольствием.

Тихомиров, тяжело опираясь на трость, заковылял к деревянной двери собора. Марго последовала за ним.

Два часа назад Марго позвонила профессору, чтобы договориться с ним насчет интервью. Тихомиров на просьбу о встрече ответил каким-то невразумительным сопением, потом сказал: «Боюсь, нам с вами не о чем говорить» — голосом рокочущим и недовольным, словно Марго была некрасивой поклонницей, вымаливающей у него свидание.

Так бы и не состояться встрече, но, как говорится, старик не на ту напал. Если Марго чего-то хотела, то всегда этого добивалась. Такой уж у нее был характер. Она могла преследовать человека неделями, доставать его звонками, просьбами, требованиями, до тех пор, пока измученный преследованием «контрагент» не сдавался на волю победительницы. И тогда уже Марго не церемонилась.

Профессор Тихомиров сопротивлялся хоть и упорно, но недолго. «Если вам некуда девать время, приезжайте в Андроников монастырь, я буду там сегодня в десять часов», — сухо сказал он и положил трубку. «Попался!» — со сдержанной улыбкой профессионального игрока в покер подумала Марго, запихивая телефон в сумочку.

Отправляясь на встречу, Марго до последнего момента верила, что Тихомиров просто рисуется, а на самом деле будет рад поводу поговорить о своей новой книге, а заодно и прорекламировать ее как следует. Но, заглянув профессору в глаза и наблюдая теперь его квадратную, непреклонную спину, обтянутую коричневой замшей куртки, журналистка поняла, что слухи о невыносимом характере профессора нисколько не преувеличены.

«Чепуха, — самоуверенно сказала себе Марго. — И не таких раскручивала».

Внутри собора царил полумрак, было прохладно, тихо и безлюдно. За прилавком, уставленным иконками, свечами и крестами, сидела пожилая женщина в темном платке. Поздоровавшись с ней, Марго и профессор прошли к алтарной части. Около минуты Тихомиров молча разглядывал стены храма, о чем-то размышляя, затем проговорил, не глядя на Марго:

— Удивительная церковь. Здесь нет ничего лишнего. Скупая, строгая красота. Никакого восточного буйства красок.

С алтарных икон спокойно и сдержанно смотрели лики святых. Тихо потрескивали свечи в медных подсвечниках.

— Слишком уж аскетично, вам не кажется? — подала голос Марго.

Тихомиров бросил на нее быстрый, недоверчивый взгляд и сказал:

— Когда-то эти стены были украшены фресками Андрея Рублева и Даниила Черного. Но, как видите, сейчас от них ничего не осталось, кроме двух небольших фрагментов. Вон там, на откосах окон.

Марго всмотрелась в темные своды алтаря, перевела взгляд на узкие окна, сквозь которые пробивался дневной свет, но так ничего и не разглядела.

— А зачем их уничтожили?

— Считается, что фрески сильно пострадали от времени и в конце восемнадцатого века их решили заменить, — ответил профессор с грустью в голосе. — Но, по-моему, это полная чушь.

— Почему?

Тихомиров посмотрел на Марго как на идиотку.

— Да хотя бы потому, что новые фрески на месте уничтоженных так и не появились. Разве вы сами не видите?

Марго снова посмотрела на серые, унылые стены храма. И сейчас, по истечении двухсот лет, кое-где на стенах все еще виднелись следы зубила. Судя по всему, работа была проделана нешуточная.

— Так ваша новая книга об этом? — осторожно спросила Марго, зная по рассказам коллег, что Тихомиров не любит приоткрывать завесу тайны над исследованиями, в которых еще не поставил финальную точку.

Вместо ответа Тихомиров рассеянно пробормотал:

— Что-то я устал. Пойдемте в сквер. — И тут же заковылял к выходу.

Они вышли из храма. Прошли в молчании по монастырскому дворику и, оказавшись за белой монументальной стеной монастыря, неторопливо зашагали по бетонной дорожке сквера.

Тихомиров шел, слегка прихрамывая и опираясь на тяжелую лакированную трость с металлическим набалдашником. Марго приходилось умерять поступь, чтобы идти с ним в ногу. Она была примерно одного роста с профессором, но благодаря длинной шее и прямой, как у балерины, осанке выглядела намного выше. Волосы у Марго были черные, но еще черней были ее глаза — большие, блестящие, по-кошачьи раскосые.

Остановившись в двух шагах от скамейки, Тихомиров покосился на Марго и вдруг сказал:

— Боюсь, что разговора у нас с вами не получится. Мне просто нечего вам рассказать. Я ведь предупреждал вас по телефону.

«Чтоб тебя черти съели, старый упрямец», — подумала Марго, а вслух сказала, стараясь придать своему низкому, хрипловатому от бесчисленного количества выкуренных сигарет голосу как можно более мягкую интонацию:

— Аскольд Витальевич, наших читателей очень интересуют ваши изыскания. Разве вы пишете не для них?

— Я пишу для себя, — ответил Тихомиров. — И вообще, устному слову я предпочитаю печатное. В книге все будет описано доскональнейшим образом, каждое утверждение будет всесторонне обосновано.

— Но благодаря интервью аудитория вашей книги расширится!

Морщинистая щека старика дернулась.

— Не думаю, что это так уж важно, — сухо сказал он. — Кому нужно — прочтут и так. Остальные меня не интересуют.

— Ну хорошо, — сдалась Марго. Несколько секунд она молчала, соображая, чем же еще можно взять несговорчивого профессора. Потом решила идти ва-банк и заговорила, проникновенно понизив голос. — Ну хорошо. А если я вам скажу, что этот материал нужен мне? Мне, лично. Что мне очень нужны деньги, и это интервью — реальный шанс их получить?

Тихомиров окинул ее холодноватым взглядом, пожал плечами и сказал:

— Это ваши проблемы. И, откровенно говоря, мне на них плевать. — Он переступил с ноги на ногу и поморщился. — Вы не против, если мы присядем?

Такого откровенного хамства по отношению к себе Марго не доводилось наблюдать очень давно. Надо было сказать в ответ что-то резкое и насмешливое, но сразу Марго не нашлась, а когда нашлась, нужный момент уже был упущен.

На скамейке, между прочим, уже сидел человек — молодой священник в рясе, с крестом на шее и с книгой в руках. Он мельком посмотрел на подошедших и снова опустил взгляд в книгу.

Тихомиров смахнул со скамейки мусор и сел. Марго уселась рядом. Пригладила смуглой ладонью складку на длинной цветастой юбке. Тихомиров покосился на ноги Марго, затем вынул из пачки «Кэмела» сигарету и вставил ее в сухие губы.

Марго посмотрела, как он прикуривает, и почувствовала злость. Стоило тащиться сюда через всю Москву, чтобы получить «вежливый отлуп»! «Нет, братец, я тебя прокачаю по полной программе», — подумала Марго, хмуря черную бровь.

— Аскольд Витальевич, скажите хотя бы: эта книга будет такой же скандальной, как и предыдущая? Ходят слухи, что вы совершили новое открытие.

— Я кое-что открыл, это правда, — сказал профессор, щуря голубые выцветшие глаза. — Рукопись почти закончена. — Он скосил взгляд на кончик сигареты и немного помолчал. А когда заговорил, глаза его блеснули сухим, злорадным блеском: — Представляю, как взбесится наше академическое сообщество, когда книга увидит свет.

«Ага!» — подумала Марго и быстро спросила:

— О чем будет ваша книга?

— Это будет настоящая бомба, — ответил Тихомиров. Затем искоса посмотрел на Марго и добавил: — Но говорить о ней рановато. Дождитесь публикации, и сами все увидите. Скажу только, что речь идет о фресках Рублева. Тех самых, на месте которых теперь лишь голые стены.

«Это уже что-то, — подумала Марго. — Качай его, Маргоша. Качай!»

— Правильно ли я поняла, что в своей книге вы опровергаете официальную версию уничтожения фресок? — поинтересовалась она невинным голосом.

На сухих губах профессора появилось подобие злобной усмешки.

— Так называемая «официальная версия» не выдерживает никакой критики. Поверьте — в этих стенах… — профессор ткнул дымящейся сигаретой в сторону Спасского собора —…скрыта большая тайна.

Марго начала выходить из себя. Вот уж любитель побродить вокруг да около. А может, просто набивает себе цену? Все-таки мужчина, хоть и старик, а мужчины существа тщеславные. Поскольку вежливый тон не срабатывал, Марго решила попробовать действовать от противного. Она кашлянула в кулак и произнесла невиннейшим голосом:

— Некоторые ученые считают, что все ваши гипотезы — всего лишь фантазии свихнувшегося неудачника, который пытается привлечь к себе внимание.

Марго ожидала взрыва, однако взрыва не последовало.

— Это их личное мнение, — сказал Тихомиров, равнодушно пожимая плечами. — Что же касается меня… Et si omnes scandalizati fuerint in te, ego nunquam. «Если даже все отрекутся от тебя, то я — никогда». Евангелие от Матфея.

— От Марка, — ясно и отчетливо поправил его незнакомый голос.

Профессор и Марго повернули головы. Молодой священник, как и прежде, держал в руках раскрытую книгу, однако на страницы больше не смотрел. Он смотрел на профессора Тихомирова.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь в разговор, — с улыбкой произнес незнакомец. — Вы впрямь считаете, что фрески Рублева были уничтожены по чьему-то злому умыслу?

— А почему вас это интересует? — подозрительно прищурился на незнакомца Тихомиров.

Тот слегка смутился.

— Дело в том, что мне официальное объяснение тоже кажется не совсем обоснованным. Можно узнать, какую гипотезу выдвигаете вы?

— Если вы слышали наш разговор, то, вероятно, поняли, что я не люблю предавать свои гипотезы огласке до их окончательной доработки и публикации, — сурово ответил Тихомиров.

— Что ж, в таком случае прошу меня извинить.

— Ничего страшного. — Профессор внимательно вгляделся в лицо священника и вдруг смягчился, как если бы убедился, что незнакомец не представляет для него никакой опасности. — Вы здесь служите?

Молодой священник качнул головой.

— Нет. Но я люблю тут бывать.

Профессор кивнул и сказал:

— Прекрасное место. Э-э… Простите, вас как зовут?

— Андрей Берсенев. Дьякон Андрей Берсенев.

— Скажите, отец Андрей, вам никогда не казалось странным, что русские иконописцы почти не рисовали волхвов? А ведь картина впечатляющая: верблюды, погонщики, ослепительная звезда в небе, темная пещера, три грузные фигуры, склонившиеся над младенцем. Мистерия, пронизанная ощущением умиления и какого-то особого душевного комфорта. Ведь в европейском искусстве это одна из главных тем, не правда ли?

Дьякон подумал и ответил:

— Мне кажется, причина в сложившейся традиции. Православный мир всегда больше внимания уделял Пасхе, нежели Рождеству.

Тихомиров кивнул:

— Да, есть такое мнение. Однако, когда разглядываешь старинные иконы, складывается впечатление, что русские иконописцы сознательно обходили эту тему стороной. Словно кто-то сильный и могущественный сказал им — «нельзя».

Тихомиров швырнул окурок в урну и принялся хлопать себя по карманам, негромко приговаривая:

— Ах ты, черт. Неужто опять…

— Что случилось? — спросила Марго.

Голос профессора зазвучал растерянно и жалобно.

— Да вот, понимаете… — забормотал он, все еще хлопая себя по карманам. — Собирался зайти в книжный и купить пару книжек, но позабыл бумажник дома. Как обидно. Теперь придется возвращаться сюда через всю Москву и терять целый день.

— Да, не повезло, — сказала Марго, втайне злорадствуя над вредным профессором.

Следует отметить, что Марго, при всей своей доброте и отзывчивости, была девушкой мстительной, обид она, как правило, не прощала никогда и никому. Тем более не собиралась прощать какому-то старикашке с раздутой репутацией, возомнившему о себе черт знает что.

«Получи на пироги», — мстительно подумала она. Но неожиданное вмешательство человека в рясе все испортило.

— Если хотите, я могу вам одолжить, — предложил молодой дьякон.

Профессор удивленно на него посмотрел.

— Правда?

— Конечно, — подтвердил тот с добродушной улыбкой. — А вы вернете мне деньги, когда вам будет удобно. Или пришлете по почте. Сколько вам нужно?

— Полагаю, рублей семьсот.

Отец Андрей достал из черного портфеля, лежащего на коленях, кожаный бумажник, отсчитал семьсот рублей и протянул их профессору.

— Благодарю вас! — сказал профессор, без всякого смущения принимая деньги. — Вы сэкономили мне кучу времени. Простите, я ведь, кажется, так и не представился. Аскольд Витальевич Тихомиров, историк, профессор культурологии.

— Очень приятно.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Куда прислать деньги? — поинтересовался профессор.

Отец Андрей продиктовал адрес, и профессор Тихомиров записал его в маленький блокнот.

Не успел профессор убрать блокнот в сумку, как в кармане у него запиликал телефон. Тихомиров извинился, достал из кармана мобильник, откинул пальцем крышку и прижал трубку к уху.

— Слушаю… — Некоторое время профессор действительно внимательно слушал, при этом усталое лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Затем решительно произнес: — Нет, это не пойдет… Нет-нет… А уж это как вам будет угодно!.. Что вы сказали?.. Ах вот как!.. Ну хорошо, я приеду.

Он убрал телефон. Посмотрел на Марго и сказал растерянно:

— Ну вот. Мне пора идти. Интервью у нас с вами не получилось, но я ведь предупреждал заранее.

«В гробу я видела твои предупреждения, старый осел», — недовольно подумала Марго, но руку профессору все-таки пожала, даже какое-то подобие улыбки из себя выдавила.

Тихомиров тем временем обратился к дьякону:

— Еще раз спасибо, отец Андрей. Жаль, что у меня так мало времени. Было бы чрезвычайно интересно с вами побеседовать.

Он поднялся со скамейки, вскользь взглянул на Марго, как-то неловко повел плечами, словно опять говоря: «Я же предупреждал», затем повернулся и, тяжело опираясь на трость, заковылял прочь.

Дьякон проследил за ним взглядом, затем посмотрел на Марго.

— А вы, простите…

— Даже не пытайтесь, — сердито сказала Марго, наморщив носик. — Вы не в моем вкусе. — Она встала со скамейки, закинула сумку на плечо. Посмотрела на сигарету, дымящуюся в пальцах дьякона, и с усмешкой поинтересовалась: — А разве священникам можно курить?

— Вы прямо как мой духовник, — улыбнулся дьякон. — Знаете, как он говорит? «Курение — внешний признак внутренней расслабленности и несобранности. А мы призваны держать наготове светильники и масло, а не пачку сигарет и зажигалку».

— И что, он прав?

— Кто знает, — с улыбкой ответил дьякон. — Кто знает…

* * *

«Вот так когда-нибудь пойдешь стричься и выяснится, что голову дома оставил».

Аскольд Витальевич шагал к книжному магазину, ритмично и сухо постукивая тростью по асфальтовой дорожке. Это ж надо — забыть бумажник дома! До такой степени рассеянности Тихомирову еще не приходилось доходить. И какой унизительной неприятностью все закончилось! Аскольд Витальевич всегда был нелюдим и демонстративно независим. Обращаться к чужому человеку за помощью (а тем более в таком щепетильном вопросе, как деньги) было для него настоящей пыткой. Но — пришлось.

В последние дни Аскольд Витальевич был сам не свой. Душа, привыкшая идти на поводу у разума, проявила вдруг строптивость и отказывалась ложиться в прокрустово ложе дисциплины, к которому за долгие годы научной работы она должна была бы уже давно привыкнуть. Душа, эта маленькая упрямица, была полна ликованием. И, следует признать, у нее имелись для этого все основания.

Мировая известность, деньги, путешествия, а самое главное — признание коллег, приправленное острым перцем черной зависти, — вот какие категории вспыхивали теперь в мозгу у Аскольда Витальевича с легкой подачи ликующей, распоясавшейся души. Все это было теперь достижимо, и не просто достижимо — а совсем близко. Протяни руку и возьмешь. Открытие, к которому Тихомиров пришел после двух лет упорной работы, обещало стать настоящей сенсацией. Шутка ли — Аскольд Витальевич вручит человечеству щедрой, бескорыстной рукой дар, о котором это чертово человечество даже не помышляло!

Человечество отвыкло от чудес. В его истории давно не случалось ничего экстраординарного. «Что ж, придется его слегка расшевелить!» — с наслаждением думал теперь Аскольд Витальевич.

Остроту наслаждения усиливало и ощущение опасности, которой веяло от этого открытия. Профессор чувствовал себя охотником, ступившим случайно на чужую территорию и сделавшим удачный выстрел. Добыча в руках, осталось лишь незаметно ее вынести, пока хозяин охотничьих угодий далеко. Удастся ли? Ответа на этот вопрос Тихомиров не знал. Однако при мысли об этом страшном, невидимом «хозяине» сердце его сладостно сжималось, как сжимается оно у всякого мужчины, ввязавшегося в великолепное, но рискованное предприятие, угрожающее не только его благополучию, но и жизни.

Тихо звякнул дверной колокольчик, и профессор оказался внутри небольшого, уютного книжного магазина. Он с удовольствием втянул ноздрями запах книг — запах краски, клея, пыли и времени. Затем подошел к прилавку и достал из кармана деньги. При взгляде на купюры Тихомиров вспомнил лицо молодого дьякона и вдруг подумал: «А не судьба ли мне его послала?» Профессор считал себя отличным физиономистом, и внешность отца Андрея произвела на него замечательное впечатление.

«Ну посмотрим, посмотрим», — сказал себе Аскольд Витальевич.

Продавец куда-то запропастился. Ожидая его появления, Тихомиров взял с прилавка глянцевый журнал и принялся машинально его перелистывать. Одна из рекламных картинок привлекла его внимание. На фотографии был изображен молодой жизнерадостный человек с собакой-далматинцем на поводке. Эта картинка напомнила Тихомирову об одном давнем знакомом. Воспоминание было не то чтобы неприятным, но с привкусом тоскливой горечи. Профессор досадливо крякнул и положил журнал обратно на прилавок.

Разглядывая гравюру, висевшую на стене магазина, он вдруг заметил на темном, бликующем ее стекле нечто тревожное. Это было отражение одинокой человеческой фигуры. Тихомиров обернулся и посмотрел сквозь стеклянную витрину. На той стороне улицы, прямо напротив магазина, стоял высокий человек в черной куртке. Он просто стоял, ничего не делал, но внутри у Тихомирова все похолодело.

«Неужели? — пронеслось у него в голове. — А может, я ошибся? Мало ли для чего он там стоит? Может, он кого-нибудь ждет?»

— Вы что-то хотели? — окликнул профессора негромкий голос продавца.

Тихомиров вздрогнул и уставился на молодого человека в бейсболке со старомодной надписью «Лучший подарок — книга».

— Э-э… Добрый день.

Аскольд Витальевич снова посмотрел на стекло гравюры. Отражение человека никуда не девалось. Неожиданно Тихомиров понял — это конец. Понял какой-то глубинной стороной души, той темной, радужно мерцающей стороной, которая знает всё и про всё и к чьему мнению разум почти никогда не прислушивается.

На Аскольда Витальевича накатило тоскливое отчаяние, кожа на голове вспотела, сердце сбилось с ритма, перемежая удары какими-то жуткими, захватывающими дух провалами, словно падая в невидимые воздушные ямы.

— Вы хотите что-то купить? — поинтересовался продавец, с легким недоумением разглядывая бледное, потное лицо Тихомирова.

Голос продавца опять вывел профессора из забытья. Чтобы подавить страх, ему пришлось призвать на помощь всю свою волю.

— Э-э… Да, — пробормотал Тихомиров.

Одной секунды, разделяющей эти два коротких слова, хватило, чтобы в голове у Тихомирова появился четкий план действий.

«Я всегда выгуливаю пса в одно и то же время, — зазвучало у него в голове. — В девять часов выхожу из дома и иду на бульвар. Таков мой ежевечерний моцион».

— В девять часов, — пробормотал Тихомиров. — Как это кстати.

Аскольд Витальевич взял с прилавка журнал и взволнованно спросил:

— Сколько это стоит?

— Пятьдесят рублей, — ответил продавец.

— Беру! И еще… Мне нужен альбом художника Джотто и… — Тихомиров на мгновение задумался и уверенно договорил: —…Книга Фридриха Ницше «По ту сторону добра и зла» есть у вас?

— Пятьсот двадцать рублей, — ответил продавец, произведя в голове мгновенный расчет.

Тихомиров протянул продавцу деньги. Тот отсчитал сдачу, затем принялся упаковывать книги в большой полиэтиленовый пакет.

«Но кому? — напряженно и мучительно соображал Тихомиров, глядя на ловкие, умелые пальцы продавца. — Кому?!»

Внезапно перед внутренним взором профессора возникло ясное и чистое лицо молодого дьякона, с которым он познакомился всего час назад. Стоит ли доверять своей интуиции? А вдруг дьякон окажется негодяем или того хуже — дураком? Тихомиров еще колебался, когда продавец поставил на прилавок пакет с книгами.

«Ты всегда полагался на свою интуицию, — сказал профессору внутренний голос. — И она никогда тебя не обманывала. К тому же — других вариантов все равно нет. Ты всегда по-свински относился к людям. Ты одинок и никому не нужен, никто из тех, кого ты знаешь, не захочет тебе помочь».

— Ну, значит, так тому и быть, — кивнул своему внутреннему голосу Аскольд Витальевич.

— Вы что-то сказали? — осведомился продавец.

— Да. Я хочу, чтобы вы доставили эти книги по адресу, который я вам укажу. Это возможно?

Продавец улыбнулся.

— Не вопрос. Доплатите сто пятьдесят рублей и оставьте адрес.

Аскольд Витальевич достал из кармана пиджака блокнот, вырвал листок и протянул его продавцу:

— Вот. Пришлите книги по этому адресу.

— Андрей Берсенев, — прочел продавец вслух. — Четвертая улица Марьиной Рощи, дом девять дробь…

— Умоляю, нельзя ли побыстрее?

Продавец пробежал пальцами по клавиатуре кассового аппарата, вынул чек и протянул его профессору:

— Доставка в течение дня.

— Благодарю вас. — Тихомиров сунул чек в карман и повернулся, чтобы идти. Человек в черной куртке по-прежнему стоял на той стороне улицы.

«Господи, мне нужен еще час! — жалобно взмолился Аскольд Витальевич, глядя на незнакомца в черной куртке и обращаясь к всемогущему неведомому существу, которое повелевало этим миром. — Всего час! Час на то, чтобы заехать домой, а потом посетить два-три места… перед тем, как всё будет кончено. Неужели я не заслужил такую малость?»

Он снова повернулся к продавцу:

— Простите, у вас есть листок и ручка?

— Восемь рублей, — бесстрастно ответил тот.

Профессор протянул руку и нервно произнес:

— Дайте!

* * *

Марго Ленская сидела в баре и пила красное вино, заедая его оливками. Рядом с ней, за полированной деревянной стойкой бара, сидел рослый мужчина с небритыми щеками и скептичной усмешкой, словно наскоро пришпиленной к ярко-красным, капризно изогнутым губам.

— Слушай, Ленская, — говорил небритый мужчина высоким, хрипловатым голосом, — на кой черт тебе все это надо?

— Ты это о чем?

— Сама знаешь о чем. Пашешь с утра до вечера, носишься по городу, высунув язык. Ты ведь красивая баба. Стоит тебе только свистнуть, и богатые кобели сбегутся со всей округи.

Марго усмехнулась, блеснув белоснежной полоской зубов.

— Хватит, посвистела. Теперь хочу нормальной человеческой жизни. К тому же мне нравится моя работа.

— Ну если ты считаешь свою жизнь нормальной, то…

— Ларин, кончай, — поморщилась Марго. — Ты сам-то почему этим занимаешься?

Ларин подумал и пожал плечами:

— Не знаю. Наверно, чтобы показать себе, что я все еще на что-то гожусь. Ну не бизнесом же мне заниматься в самом деле.

— Да уж, бизнесмен из тебя был бы неважный, — усмехнулась Марго. — Хотя попробовать стоило бы. Тебе ведь еще нет сорока?

— Три месяца как стукнуло, — ответил Ларин. — Знаешь, что говорил по этому поводу Омар Хайам?

— Что?

— «Мужчина, перешагнувший сорокалетний рубеж, натыкается на два неприятных момента. Когда он в первый раз не может во второй. И когда он второй раз не может в первый».

— Ну это не про тебя. У тебя на физиономии написано, что ты суперсамец.

Ларин усмехнулся.

— Звучит неплохо. Давай-ка за это и выпьем.

Он отсалютовал Марго бокалом и отхлебнул пива.

— Слушай, а что там у тебя за история с Закаевым?

— С Закаевым? — По чистому лицу Марго пробежала тень. Она пожала плечами и недовольно ответила: — Никакой истории. Просто я должна ему деньги.

— Деньги… — Ларин облизнул губы. — И как ты умудрилась вляпаться? Ты ведь знаешь, что они делают с должниками, которые отказываются платить. Сколько ты задолжала?

— Много, — небрежно ответила Марго. — Но большую часть долга я уже вернула, осталась самая малость.

— Если хочешь, я тебе одолжу, — предложил Ларин.

Марго упрямо качнула головой:

— Нет.

— Ленская, не глупи. Я не потащу тебя за эти деньги в постель. Это просто дружеский жест.

— Я сказала: нет.

Ларин вздохнул.

— Упрямая как черт.

В сумке у Марго загудел мобильник. Марго с досадой отставила бокал и достала трубку. Глянула на экранчик и наморщила нос:

— Легок на помине.

Ларин вопросительно на нее посмотрел.

— Турук? — тихо спросил он.

— Угу. Хочешь послушать?

— Давай.

Марго включила громкую связь.

— Ленская, какого черта? — прорычал из трубки грозный и картавый голос редактора Турука. — Что вы мне прислали?

— Статью, которую вы заказывали, — невозмутимо ответила Марго.

— И куда я это помещу — в рубрику «Ваш досуг»? Маргарита, я не требую от вас сенсации. Но нам нужна интересная статья, написанная популярным языком. Читателей интересует новая книга Тихомирова. Понимаете вы это?

Марго промолчала, и Турук, вздохнув, добавил:

— В общем так: или вы приносите мне статью, которая меня устроит, или я расторгаю с вами договор.

— У нас с вами нет никакого договора, — напомнила Марго. — Я фрилансер.

— В таком случае мы предпочтем больше не иметь с вами дел.

Ларин вытаращил глаза и, гримасничая, покачал головой. Марго показала ему язык и открыла было рот, чтобы дать Туруку достойный отпор, но редактор опередил ее.

— Ленская, у вас есть четыре дня, — сказал он. — Если к понедельнику вы не напишете текст, я…

— К понедельнику статья будет готова, — холодно оборвала его Марго.

— Очень хорошо. В таком случае жду вашего звонка.

Редактор отключил связь. Сунув мобильник в сумку, Марго сделала глоток вина и, забросив в рот оливку, принялась с таким остервенением ее жевать, словно это было ухо редактора Турука.

— Марго, если хочешь, я могу…

— Тс-с! Заткнись! — Взгляд Марго, до сих пор рассеянно и сердито блуждавший по залу, остановился, зрачки слегка расширились, а черные брови изумленно взлетели вверх. — Дорогуша, сделай-ка погромче!

Бармен послушно взял пульт и клацнул пальцем по кнопке.

…Труп профессора Тихомирова был найден на берегу Истринского водохранилища, неподалеку от водонапорной башни. Следственные органы считают, что еще рано делать какие-либо выводы. Однако, по одной из версий, смерть ученого напрямую связана с его научными публикациями. В частности — с новой книгой, рукопись которой бесследно исчезла. А теперь к другим новостям…

Марго отвернулась от телевизора и сглотнула слюну.

— Запахло сенсацией? — осведомился Ларин.

— Вроде того, — сказала Марго.

Она залпом допила вино и облизнула губы. Затем поставила пустой бокал на стойку и поднялась со стула.

— Не забудь выставиться, когда получишь премию Боровика! — сказал Ларин.

Марго состроила ему рожу, бросила на барную стойку мятую купюру и поспешно зашагала к выходу.

Ларин некоторое время смотрел ей вслед.

— Хорошая баба, — пробормотал он. — Но несчастная. Впрочем, как все они.

Он отвел от двери равнодушный взгляд и снова занялся своим пивом.

2. Таинственные знаки

Дверь квартиры была приоткрыта. Марго распахнула ее пошире и скользнула внутрь, однако в ту же секунду перед ней вырос милиционер.

— Вы к кому? — неприветливо осведомился он.

— К майору Синицыну. Я Ленская, он должен был вам сказать.

Милиционер кивнул и посторонился, пропуская Марго в прихожую.

В прихожей Марго не задержалась, а прямо прошла в кабинет профессора, откуда доносились приглушенные голоса. Майор Синицын, стоявший к двери спиной, резко обернулся.

— А, явилась не запылилась, — проворчал он. — Между прочим, я запретил журналистам входить в квартиру.

— На меня это не распространяется. Я была женой твоего племянника.

— Вы были женаты всего год, — напомнил Синицын.

— Верно, — кивнула Марго. — Но это был самый тяжелый год в моей жизни.

Молодой оперативник хмыкнул, но Синицын строго на него посмотрел, и тот стер улыбку с лица.

— Ладно, черт с тобой, — сказал Синицын. — Только не путайся под ногами и веди себя тише воды ниже травы.

Марго послушно кивнула.

Лицо у Синицына было усталое и озлобленное. Дома его ждали толстая жена и целый выводок плачущих и кричащих детей, которых он обожал; ради них он готов был закрыть глаза на некоторые «несовершенства нашей жизни», чем Марго частенько пользовалась.

Оглядевшись, Марго достала из кармана маленький цифровой фотоаппарат и взяла его на изготовку. Однако майор Синицын, привлеченный жужжанием объектива, нахмурился и отрицательно покачал головой.

— Бутылка коньяка, — загадочно произнесла Марго.

Морщины на хмуром лице сыщика разгладились.

— Пару снимков — не больше, — милостиво разрешил он.

Марго окинула кабинет цепким, внимательным взглядом, и фотоаппарат резво защелкал в ее руках. Походив по комнатам и сделав с десяток снимков, Марго снова подошла к Синицыну, который вышел на кухню перекурить.

— Расскажи, что произошло у водохранилища? — попросила Марго. — Есть что-нибудь такое, о чем не сказали по телевизору? Какая-нибудь интересная деталь? Может, преступники оставили в машине какой-нибудь знак, вроде «черной кошки»?

Произнося свой маленький монолог, Марго произвела левой рукой почти неуловимое движение, и новенькая купюра, хрустнув, перекочевала из ее кармана в карман майора Синицына. Сыщик покосился на карман, потом на прикрытую кухонную дверь, за которой все еще работала следственная бригада, затем дернул уголком рта и сказал:

— Даже если я тебе скажу, ты не сможешь использовать это в статье. Это секретная информация.

— Разумеется, — кивнула Марго. — Но это поможет мне составить общую картину происшествия.

Синицын немного помолчал, давая журналистке почувствовать, какая нешуточная борьба происходит в его душе. Еще одна шуршащая купюра, присоседившись к своей предшественнице, положила конец нравственным мучениям старого сыщика. Он вздохнул и сказал:

— Пальцы. Мы нашли в машине пальцы.

— Пальцы? — эхом отозвалась Марго. В ее карих глазах полыхнули искорки.

Синицын кивнул:

— Да. Их откусили кусачками.

— Выходит, прежде чем убить Тихомирова, его пытали?

— Выходит, что так.

— А…

— Больше я ничего не могу тебе сказать. Ты все сфотографировала?

— Да.

Синицын красноречиво посмотрел на дверь, давая понять, что лимит времени, выделенный Марго на ознакомление с интерьером квартиры, исчерпан.

* * *

Оказавшись на улице, Марго некоторое время постояла у подъезда, обдумывая все, что увидела и услышала в квартире профессора. Затем неторопливо прикурила тонкую сигаретку от позолоченной зажигалки и обвела двор прищуренным взглядом. Тут длинные ресницы Марго дрогнули, и она удивленно проговорила:

— Дорогуша, а ты-то как сюда попал?

На скамейке сидел молодой мужчина в рясе. Марго подошла к нему, остановилась напротив и с ухмылкой произнесла:

— Отец Андрей, если не ошибаюсь? Вас-то каким ветром сюда надуло?

Отец Андрей встал со скамейки, вежливо поздоровался и сделал приглашающий жест рукой:

— Присаживайтесь.

— Спасибо, — ответила Марго. Она села на скамейку и небрежно забросила ногу на ногу. — Ну? И что вы здесь делаете?

— Пытаюсь исправить ошибку, — спокойно ответил дьякон, скользнув взглядом по голому бедру журналистки в разрезе длинной юбки.

— Какую ошибку? — спросила Марго.

— Ошибку, которую… Простите, как вас зовут?

— С утра была Марго.

— Рита?

— Нет. Марго.

— Видите ли, Марго, профессор Тихомиров купил книги, но по рассеянности назвал в магазине мой адрес. Мне их доставили сегодня. — Тут отец Андрей легонько пристукнул пальцами по пакету, лежащему на скамейке. — Я решил вернуть книги владельцу, для чего и приехал сюда. Но следователь сообщил мне, что профессор погиб.

— Он вас не обманул, — сказала Марго. — И что вы теперь намерены делать?

— Если не объявится наследник, передам книги в церковную библиотеку, — ответил дьякон, пожимая плечами.

Марго стряхнула с сигаретки пепел и фыркнула:

— Какие сложности. Почему бы вам не оставить их у себя?

— Я за них не платил, они мне не принадлежат.

— Надо же, какая щепетильность! Если хотите, я их заберу. Меня-то уж точно совесть мучить не будет. — Она покосилась на пакет. — Что за книги? Ценные?

— Альбом итальянского художника Джотто и книга Фридриха Ницше.

— Ну это мне точно не понадобится, — проговорила Марго, исподволь разглядывая дьякона.

Это был мужчина высокого роста, худощавый и широкоплечий. Темные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб. Дьякон был чисто выбрит, смугл и красив той неброской, мужественной красотой, которую чаще можно встретить в дамских любовных романах, чем в жизни.

— Ну а вы? — спросил отец Андрей. — Что будете делать вы?

— В каком смысле? — не поняла Марго.

— В прямом. Не зря же вы сюда пришли. Вероятно, вы задумали что-то вроде журналистского расследования? Я прав?

Марго улыбнулась.

— Вы опасный человек, дьякон. Можно сказать — попали в самую точку. Если вы не в курсе — рукопись последней книги Тихомирова пропала. Было бы неплохо ее разыскать.

— И вы знаете как?

Марго тряхнула головой:

— Нет, но узнаю. А вообще странно все это, — проговорила она после паузы, покосившись на пакет с книгами. — Не понимаю, как Тихомиров мог ошибиться с адресом?

— Мне это тоже кажется странным, — сказал дьякон. Он посмотрел спокойным взглядом на кофр, болтающийся у журналистки на плече, и спросил: — Вы фотографировали в квартире профессора?

— Я? С чего вы взяли?

— Ваш фотоаппарат, — кивнул на кофр отец Андрей. — Не для красоты же он у вас висит. Наверняка успели сделать пару-тройку снимков.

«А он непрост. Определенно, непрост», — подумала Марго.

— Хотите посмотреть?

Дьякон вежливо склонил голову:

— Если позволите.

— Валяйте, смотрите. На них все равно нет ничего интересного.

Марго достала из кофра фотоаппарат и протянула его дьякону.

— Пользоваться-то хоть умеете?

— Спасибо, разберусь, — ответил дьякон.

Несколько минут отец Андрей внимательно изучал снимки, а Марго изучала его лицо, которое казалось ей все более интересным. Наконец Марго надоело ждать, и она спросила:

— Ну как? Нашли что-нибудь любопытное?

Вид у дьякона был задумчивый.

— Когда были сделаны эти снимки? — спросил он.

— Минут двадцать назад. А что?

— Тут есть кое-что… странное, — пробормотал он.

— Что именно?

Отец Андрей прищурил такие же карие, как у Марго, глаза и сказал:

— Часы.

— Часы? — удивилась Марго.

Дьякон кивнул:

— Да. Похоже, они остановились.

Он двинул рычажок, увеличив изображение на экране, и протянул фотоаппарат Марго. Она посмотрела на снимок и небрежно пожала плечами.

— Что же тут странного? Если вы не знали, с часами такое иногда случается.

— Это кабинет профессора Тихомирова, не так ли? — уточнил дьякон.

— Да. И что?

— Кухонные часы показывают такое же время. И в гостиной тоже.

Марго просмотрела несколько кадров.

— Да, вы правы, — удивленно протянула она. — На всех часах одно и то же время. Девять часов одиннадцать минут. Может, это какое-нибудь излучение? Радиация или еще что-нибудь?

Дьякон едва заметно усмехнулся, и Марго покраснела.

— А что тогда? — спросила она.

Отец Андрей подумал и ответил:

— Я думаю, Тихомиров сам их остановил.

— Да ну? Вот уж ни за что бы не догадалась. И зачем ему это понадобилось?

— На этот вопрос я пока ответить не могу.

Некоторое время они сидели молча, обдумывая увиденное. Внезапно внутри у Марго заурчало. Закоренелый гастрит, как языческий идол, присосавшийся к желудку, требовал очередного жертвоприношения.

— Слушайте, батюшка, — заговорила Марго, — тут поблизости есть бар. Что, если мы зайдем и съедим чего-нибудь? А не хотите есть, так просто выпьете кружечку пива.

— Я не люблю пиво, — сказал дьякон.

— И не надо. Просто посидите рядом и поглазеете на симпатичных девчонок. Надеюсь, ваша вера выдержит столь тяжелое испытание?

— Моя вера выдерживала и не такое, — ответил отец Андрей.

— Ну тогда вперед!

Бар, о котором говорила Марго, оказался двухэтажной стекляшкой неподалеку от Белорусского вокзала. Он стоял аккурат напротив белоснежной старообрядческой церкви, и два этих здания глядели друг на друга своими фасадами, как два непримиримых врага, взявшие тайм-аут перед последней, решающей схваткой.

Узкий Бутырский вал был перетянут полотнищами с рекламой прохладительных напитков, дарующих человеку вечную молодость, а также ипотечных контор, обещающих огромные кредиты под весьма умеренные проценты, которые как раз успеешь выплатить перед тем, как лечь в гроб и накрыться крышкой.

Изнутри бар выглядел как пародия на церковь. На столах мягко потрескивали свечи, вставленные в бутылки из-под шампанского. Барная стойка напоминала алтарь. Вместо икон в полумраке бара тихо мерцали экраны телевизоров, передающие беззвучный поединок между нью-йоркской «Никс» и лос-анджелесской «Лейкерс», до которого никому из присутствующих не было дела.

Марго подумала, что дьякон смутится, но по его виду никак нельзя было сказать, что он смущен. Смущены были скорей посетители бара. Они тут же уставились на молодого священника, поблескивая из полумрака зала десятками крысиных глазок — кто с усмешкой, кто с легким недоумением. Впрочем, прошла минута, другая, и барная публика потеряла к дьякону всяческий интерес и вернулась к своим кружкам, бокалам и рюмкам.

— Это мой любимый бар, — сказала Марго, едва они уселись за столик. — Конечно, он слегка напоминает вокзальную забегаловку. Но зато, если хочешь пообщаться с Богом по-свойски, за кружкой пива, — лучше места не найти.

— Как это? — не понял дьякон.

— А вы посмотрите туда, — сказала Марго и показала пальцем на широченное окно, занимавшее собой всю стену.

Дьякон обернулся. В окно была видна белая старообрядческая церковь, с фасада которой мягко и печально глядел лик Христа.

— Такое ощущение, что нас за столом трое, правда? — улыбнулась Марго. — Это единственное место в мире, где можно выпить с Богом по кружечке пива и поговорить о жизни. Сам он, конечно, вряд ли что-нибудь скажет, зато отлично умеет слушать.

— Вы атеистка? — прищурившись, спросил дьякон.

— Увы, — ответила Марго. — Мы живем в эпоху, когда пухом из ангельских крыльев набивают подушки. Хотя лично вам я завидую. Верующий человек — это как почтовая открытка с разборчивым адресом. А если человек точно знает, что его письмо дойдет до адресата, это избавляет его от неопределенности и связанных с ним мучений.

Отец Андрей улыбнулся.

— Вы всегда так напыщенно выражаетесь? — осведомился он.

Марго покачала головой.

— Нет. Только когда хочу произвести впечатление на мужчину. Кстати, можно мне посмотреть книги?

Марго думала, что дьякон заартачится и опять начнет нудить про то, что книги ему не принадлежат, а значит, он не имеет права и т. д. и т. п., но отец Андрей повел себя как вполне нормальный человек. Он поднял с пола тяжелый пакет, вынул книги и положил их на стол.

Марго пододвинула к себе альбом Джотто, откинула тяжелый бархатный переплет и стала неторопливо листать роскошные мелованные страницы с репродукциями фресок великого итальянца.

— Черт! — воскликнула она вдруг.

Отец Андрей нахмурился и глянул на книгу. Марго держала в пальцах небольшой листок бумаги. Она протянула его дьякону:

— Батюшка, вам нужно на это посмотреть!

Дьякон взял листок. На белом листе размашистым почерком было написано:

ПОМОГИТЕ!

Отец Андрей поднял на Марго удивленный взгляд.

— Что это значит? — спросил он.

— А вы не поняли? Тихомиров ничего не перепутал, он прислал вам книги сознательно! Он просил у вас помощи, понимаете?

Дьякон пребывал в явном замешательстве.

— Но… каким образом я могу помочь? — растерянно спросил он.

Марго дернула острым плечом.

— Понятия не имею. Знаете что… Вы пока подумайте, а я пойду попудрю носик. Никуда не уходите.

В туалете Марго достала из сумки мобильный телефон, быстро пробежалась пальцем по кнопкам и прижала его к уху.

— Слушаю вас, — раздался в трубке недовольный, картавый голос редактора Турука.

— Алло, Турук. Вы, конечно, слышали, что профессор Тихомиров погиб.

— Конечно, — сказал Турук.

— Мое интервью стало для него последним.

— Похоже на то.

— Разве после его смерти мои «акции» не поднялись в цене?

— Не думаю. В вашей статье нет ничего, что пролило бы свет на тайну его гибели.

— Я думаю, что Тихомирова убили из-за его рукописи.

— И вы можете это доказать?

— Я журналист, а не сыщик.

— В таком случае я найду сыщика и поручу эту работу ему.

Марго нервно облизнула губы.

— Что будет, если я добуду вам эту информацию? — спросила она.

Турук выдержал паузу и ответил серьезным, строгим голосом:

— Я помещу вашу статью на первую полосу.

— Я не об этом, — нетерпеливо сказала Марго. — Я хочу знать, на какой гонорар могу рассчитывать?

— Ах, вот вы о чем. — Турук снова помолчал. Затем четко и ясно проговорил: — Если материал будет сенсационным, я заплачу вам в три раза больше обычной ставки.

Марго прикинула в уме цифру и сказала:

— Ловлю вас на слове.

Она отключила связь и бросила телефон в сумку, тихо проговорив: «Чтоб тебя три дня пучило, старый дурак».

Когда Марго вернулась к столику, отец Андрей по-прежнему задумчиво разглядывал записку.

— Ну как? — поинтересовалась Марго, усаживаясь за столик. — Все буквы знакомые или нашлись неизвестные?

Дьякон поднял на Марго спокойный взгляд, посмотрел на ее нос, словно и впрямь ожидал, что он будет в пудре, для чего-то нахмурил брови и строго сказал:

— Марго, вы запомнили, какую страницу Тихомиров заложил этим листком?

— Конечно! — Марго взяла альбом, быстро его пролистала в поисках нужной страницы, затем перевернула и пододвинула к дьякону: — Вот на этой.

— Вы это точно помните?

В ответ Марго лишь усмехнулась.

На репродукции была изображена сцена поклонения волхвов. Старец Иосиф и Мария с младенцем Иисусом сидели под деревянным навесом. По левую руку от Марии стоял ангел. Первый волхв, седовласый и седобородый, опустился на колени и благоговейно прикоснулся губами к пеленке младенца. Младенец Иисус смотрел на незнакомца спокойно, без всякого страха. Остальные два волхва ждали своей очереди, сжимая в руках дары. Слуга за их спинами успокаивал волнующихся верблюдов.

— «Поклонение волхвов», — медленно проговорил дьякон. Затем поднял взгляд на Марго и спросил: — Вы помните, какое время показывали часы в доме Тихомирова?

— Конечно, помню. Я же не склеротик. Девять одиннадцать.

— Девять одиннадцать, — негромким эхом отозвался дьякон. — Мне кое-что пришло в голову. У вас есть перо?

— В смысле — ручка? Конечно. Я ведь журналистка.

Вооружившись ручкой, дьякон что-то быстро нацарапал на салфетке и протянул ее Марго. На салфетке было начертано:

IX–XI

— Это что? — не поняла Марго.

— Время, которое показывали часы в квартире Тихомирова, записанное римскими цифрами. Девять одиннадцать. Вам это ничего не напоминает?

— Нет. А вам?

Отец Андрей слегка смутился.

— Ну мне это слегка напоминает инициалы Иисуса Христа, — сказал он.

Марго снова посмотрела на салфетку. Хмыкнула.

— Значит, остановив часы, профессор Тихомиров намекнул нам, что вся эта история как-то связана с Христом?

— Записка с просьбой о помощи косвенно это подтверждает, — сказал дьякон. — Ею была заложена страница с репродукцией «Поклонение волхвов». А это евангельский сюжет.

— Ну да, я знаю. А как насчет Ницше? Зачем он прислал вам книгу Ницше?

Отец Андрей задумчиво сдвинул брови.

— Вообще-то, у меня есть одна идея… — пробормотал он. — Вы готовы прогуляться?

— Да. Только допью вино.

— Допивайте скорей. Я должен вам кое-что показать.

* * *

Бодрый вид и такой же бодрый тон голоса давались Марго нелегко. Четыре месяца назад она порвала отношения с любовником, связь с которым продолжалась так долго, что Марго начинала даже подумывать: «А что, если мы…» Тут в ее ушах звучал марш Мендельсона, а перед глазами проезжал длинный кортеж белоснежных лимузинов, украшенных разноцветными лентами.

Марго однажды уже была замужем, давно, лет пять назад. Прожив в браке около года, она вдруг поняла, что супруг ее — полное ничтожество и к тому же — совершенный болван. Разбросанные повсюду вещи, вечный футбол по телевизору, пиво по пятницам в компании пошляков-сослуживцев, звучная отрыжка после сытного ужина и воскресная сигара, неистребимая вонь от которой, несмотря на отчаянные усилия кондиционера, стояла в квартире аж до среды… Поначалу все это забавляло Марго, но в конце концов стало страшно ее раздражать.

«А может, он просто дурак?» — все чаще стала думать она, глядя на самодовольную и пустую улыбку мужа. И в конце концов решила — да, точно дурак. А решив, тут же подала на развод.

И вот теперь, спустя пять лет, густо насыщенных любовными приключениями и незамысловатыми романами, она снова стала подумывать о браке.

По всей вероятности, мысли о браке, даже если женщина не говорит о них вслух, отчетливо отображаются на ее лице. И характер избранника Марго, довольно успешного бизнесмена и веселого человека, стал стремительно меняться в худшую сторону. Улыбка все реже появлялась на его губах, шутить он стал как-то однобоко и скучно. Его уходы становились все более продолжительными.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — сообщал Марго любезный женский голос из трубки, и в этом голосе журналистке все чаще слышалась скрытая насмешка, словно их произносила не виртуальная барышня-робот, а вполне реальная соперница, сидящая на коленках Ее Мужчины и весело с ним перемигивающаяся. Не в силах больше это терпеть, Марго решила раз и навсегда расставить все точки над «i».

— Если хочешь уйти, я тебя не держу, — сказала Марго своему избраннику в один из вечеров. — Мы спим вместе так долго, что давно друг другу надоели.

— Ты правда так думаешь? — тревожно спросил избранник.

«Ага, клюнул», — с удовлетворением подумала Марго, а вслух сказала:

— Конечно. А ты разве нет?

Несколько секунд он напряженно вглядывался в лицо Марго, словно подозревал в ее словах подвох, и только убедившись, что она говорит искренне (как же все-таки глупы эти мужики!), облегченно вздохнул и сказал:

— Как хорошо, что ты сама об этом заговорила. А я все думал, с чего начать…

Потом он еще что-то говорил про то, что их отношения зашли в тупик, что любой мужчина полигамен по сути, что Марго, конечно, великолепная девушка и классная любовница, но на свете слишком много женщин… Ну и так далее. Марго его почти не слушала. Она сидела на диване, с бесстрастной улыбкой глядя на его шевелящийся рот, и думала:

«Вот и все».

И чем больше она об этом думала, тем тоскливее делалось у нее на душе. И когда он спросил:

— Значит, без обид?

Марго ответила спокойным голосом, почти не сознавая того, что говорит:

— Конечно, без обид.

— Вот и отлично! Позванивай мне иногда, хорошо?

— Хорошо, — ответила Марго.

Он поднялся с кресла, поцеловал ее в щеку холодными губами и ушел, жутко довольный собой и тем, что разрыв был таким несложным и почти приятным. А Марго… Марго достала из бара бутылку «Мартини», выпила ее в полном одиночестве, а потом легла в постель и проревела всю ночь горькими, пьяными слезами; душа ее была полна ненависти к жестокому миру и жалости к себе.

На другой день, глядя в зеркало на свое помятое, опухшее от слез лицо, Марго сказала себе:

— Больше никогда.

И она начала борьбу. Она лелеяла в душе ненависть к своему «бывшему», подбрасывала в топку воспоминаний все новые и новые факты его подлости, которые в изобилии находила в их общем прошлом, и вскоре не без удивления поняла, что действительно его ненавидит. Время продолжало лечить. Ненависть сменилась презрением, презрение — равнодушием. И вскоре Марго осознала, что опять свободна.

Спустя недели три после разрыва Марго прочла в каком-то журнале, что лучший способ начать новую жизнь — это плюнуть на мужиков и заняться собой любимой. А начинать перемены нужно с собственной внешности.

Поразмыслив часок и позвонив куда следует, Марго направилась в банк с твердым намерением перевести некоторую сумму (не будем называть какую) на счет отделения пластической хирургии. Она давно была недовольна формой своего носа и теперь решила заняться им вплотную, чтобы оставить старую внешность в прошлом со всеми его бедами и несчастьями и войти в будущее с новым лицом.

В банке Марго с удивлением выяснила, что все ее счета аннулированы, кредитные карточки, подаренные ей ее избранником, превратились в бессмысленный пластиковый мусор…

Так Марго вернулась в журналистику.

Ей пришлось начинать все сначала, но старые знакомства и литературные способности помогли, и вскоре Марго стала желанным автором во многих глянцевых изданиях. Писала она бойко, а ее выпады в адрес мужского пола были полны редкой наблюдательности и неприкрытого сарказма. Читателям это нравилось.

Жизнь потихоньку налаживалась, но тут свалилась другая напасть. Однажды старый приятель Ларин пригласил Марго сыграть в покер. Марго тогда «наслаждалась» холостой жизнью и охотно пускалась в разного рода авантюры, лишь бы отвлечься от неприятных мыслей. Неожиданно игра затянула Марго. В первый раз ей повезло. Повезло и во второй. А в третий Марго, поверившая, что удача будет сопутствовать ей вечно, пошла на большой риск и, как это часто бывает, проигралась в пух и прах.

Соперник, человек пожилой, солидный и добродушный, был готов простить Марго долг. «Вы женщина, а я не воюю с женщинами, — сказал он, поигрывая фишками. — Отдадите, когда захотите. Ну а не захотите…» Тут он лишь равнодушно пожал плечами.

Любая другая на месте Марго обрадовалась бы такой возможности, но только не Марго. Увидев снисходительную улыбку на лице противника, она почувствовала себя уязвленной и сердито ответила:

— Мне поблажки не нужны. Через три дня деньги будут у вас. И перестаньте ухмыляться как дурак.

Улыбка исчезла с губ противника.

— Хотите играть по-мужски? Пожалуйста, — сказал он. — Если через три дня денег не будет, я поставлю вас «на счетчик».

Разговор, таким образом, был окончен.

Марго совершенно не представляла, где достать денег, и была в отчаянии. Она хотела посоветоваться с подругами, но ни одной не оказалось в городе. Куда-то подевался и Ларин. Подвернувшийся знакомый рассказал Марго, что есть возможность занять деньги у одного богатого чеченского бизнесмена, и Марго, не колеблясь ни минуты, тут же к нему обратилась.

«Только верни ему долг в срок, иначе он тебя не пожалеет», — предостерегал старый знакомый. Марго, как всегда, пропустила предостережение мимо ушей. Она давно уже жила одним днем и была слишком самоуверенна и беспечна, чтобы думать о будущем. И будущее ей этого не простило.

Однажды на пороге ее квартиры выросли два темноволосых нукера, похожих на доберманов, и вежливо поинтересовались, не намерена ли она вернуть долг Аслану Рамзановичу. Марго была не намерена. Тогда один из нукеров-доберманов, тем же вежливым и спокойным голосом, сообщил Марго, что Аслан Рамзанович дает ей еще несколько дней, и если долг не будет возвращен, Аслан Рамзанович вырежет ей сердце и съест его на завтрак.

После чего оба нукера удалились, а Марго забралась с ногами на диван, обхватила коленки руками и задумалась о своем безотрадном будущем. Слова нукеров можно было бы принять за браваду, но несколькими днями раньше Марго навела справки и узнала, что Аслан Рамзанович всегда выполняет свои обещания. И если он пообещал съесть ее сердце, то, скорей всего, так оно и будет.

Однако Марго не собиралась сдаваться. Работая с утра до ночи и с ночи до утра, она довольно быстро сумела вернуть Аслану Рамзановичу большую часть долга, но оставшаяся часть вместе с набежавшими процентами висела над ней дамокловым мечом.

Находились, конечно, желающие помочь ей — не женщины, а мужчины (потому что у кого ж еще деньги, как не у мужчин). Одни предлагали деньги с пакостной улыбкой на физиономиях, недвусмысленно намекая на необходимость «ответного хода», другие, такие как Артур Ларин, — из искренних дружеских побуждений. Но Марго твердо решила не принимать от мужчин помощи. Возможно, она поступила глупо и недальновидно, но ведь главной чертой характера Марго была отнюдь не дальновидность, главной чертой ее характера было упрямство.

Кстати, о Ларине. Одно время он ухаживал за Марго, но Марго быстро расставила все точки над «i», заявив, что между ними не может быть ничего, кроме дружбы. И Ларин смирился. Он вообще отличался наплевательским отношением к миру. Есть восторженные натуры, которые смотрят на мир как бы сквозь телескоп и, куда ни глянут, всюду видят лишь звезды да серебристые туманности.

Но есть и такие, которые разглядывают мир через микроскоп, и в их представлении человеческое общество — не более чем скопище копошащихся микробов. К числу таких циничных наблюдателей относился вечно небритый и неизменно насмешливый Артур Ларин. Но Марго он нравился, по большей части тем, что не скрывал своего презрительно-равнодушного отношения к миру. Он был единственным мужчиной, с которым Марго могла дружить, и, как ни странно, Ларин ценил это.

Но вернемся к нашей истории.

С тех пор как Марго и отец Андрей вошли в бар, на улице заметно похолодало. Небо затянули низкие тучи, начал накрапывать дождь. На фоне темного неба одиноко колыхалась растяжка с рекламой кока-колы. Миновав Большой театр, Марго и дьякон спустились в подземный переход и через минуту вынырнули с другой его стороны. Отец Андрей остановился и сказал:

— Вот мы и пришли.

— Куда пришли? — не поняла Марго.

Он показал на большое, ярко освещенное здание:

— Взгляните на это.

— На что? Я ничего не вижу, кроме гостиницы.

— Она-то нам и нужна. Видите мозаику на фасаде гостиницы?

Марго задрала голову и прищурилась.

— Что-то вижу.

— Она сделана из майолики, — продолжил дьякон. — Называется «Поклонение божеству». Фреска Джотто из альбома Тихомирова называется «Поклонение волхвов». Похоже, правда?

— Допустим. Но при чем тут Ницше?

— Сейчас плохо видно, но на фасаде есть надпись. Вон там, над третьим этажом, видите?

Марго снова прищурилась и попыталась прочесть надпись на фасаде гостиницы.

— Что-то про диктатуру пролетариата? — неуверенно проговорила она.

— «Только диктатура пролетариата способна освободить человечество от гнета капитала». Это цитата из Ленина. Но раньше на ее месте была другая. Там было написано: «Опять старая истина: когда выстроишь дом, то замечаешь, что научился кое-чему».

— Весьма познавательно, — сказала Марго. — Но при чем тут профессор Тихомиров и его книги?

— Это цитата из Ницше, — просто ответил дьякон.

* * *

— Цитата из Ницше? В центре Москвы? — недоумевала Марго. — Как она здесь оказалась?

— По прямому указанию «спонсора проекта» — Саввы Морозова, — ответил дьякон.

— Откуда вы вообще узнали про эту цитату?

— Мне ее показывал отец. Еще когда я учился в школе.

— Ясно, — кивнула Марго. — Итак, подведем итоги. Профессор Тихомиров отправил вам призыв о помощи и оставил три подсказки. Первая — инициалы Иисуса Христа. Вторая — фреска «Поклонение волхвов». Третья — книжка Ницше. Эти три подсказки привели нас сюда, к гостинице «Метрополь». Так?

— Так, — кивнул дьякон.

— И что мы будем делать дальше? Разберем гостиницу по кирпичику?

— Полагаю, нужно войти внутрь и посмотреть, что будет.

Марго почесала ноготком переносицу, еще раз осмотрела фасад гостиницы, повернулась к отцу Андрею и сказала:

— Тогда какого черта мы здесь стоим? Пойдемте скорее!

Она схватила дьякона под руку и нетерпеливо потянула его к тяжелой деревянной двери отеля.

Войдя в холл, они остановились и осмотрелись. Тут и впрямь было на что посмотреть. По стенам мерцали зеркала. Под потолком висела огромная хрустальная люстра. Все говорило о роскоши и состоятельности тех немногих счастливчиков, которые способны, не поморщившись, выложить четыреста долларов в сутки за номер с плюшевыми креслами и потемневшими от времени пейзажами на стенах.

— Роскошно, — сказала Марго. — Только что мы будем делать дальше? — Она взглянула на стойку и вдруг шепнула: — Смотрите! Мне показалось или портье подал нам знак?

— Мне кажется, он вам просто улыбнулся, — сказал дьякон. — Это его работа — улыбаться посетителям.

— Эта улыбка не похожа на дежурную, — возразила Марго. — Знаете что, давайте подойдем и спросим, что его так развеселило.

Она взяла дьякона под руку и решительно направилась к стойке.

— Добрый день! — снова улыбнулся ей портье. — Вы пришли за конвертом?

— Вообще-то, мы… — начал было отец Андрей, но Марго не дала ему договорить.

— Да! — кивнула она и незаметно дернула дьякона за рукав рясы. — Он у вас?

— Конечно, — ответил портье, нагнулся, немного порылся под стойкой, затем все с той же приветливой улыбкой на румяном лице положил на стойку белый конверт из плотной бумаги.

— Нам нужно где-то расписаться? — поинтересовалась Марго.

Портье качнул аккуратно причесанной головой:

— Нет.

— Значит, мы можем его забрать?

— Конечно! Он ведь ваш!

Марго взяла конверт со стойки и взвесила его на ладони. Посмотрела на портье и спросила:

— А что в нем?

— Понятия не имею, — ответил тот.

— Кто его оставил?

Куцые бровки портье взлетели вверх.

— Как? — удивленно сказал он. — А вы разве не знаете?

Марго нетерпеливо поморщилась.

— Послушай, дорогуша, тебе что, лень лишний раз пошевелить языком? Ну хорошо…

Новенькая десятидолларовая купюра в мгновение ока перекочевала из сумочки Марго в карман брюк портье.

— Итак, кто его оставил? — снова спросила Марго.

— Конверт мне дал старик, — с готовностью отчеканил портье. — Невысокий, седой. У него еще была трость… такая — с круглым набалдашником.

— Профессор Тихомиров?

Портье пожал плечами:

— Не знаю. Он не представился. Сказал только, что за конвертом придут женщина и мужчина. Женщина будет красивая. Вот такая, как вы. А мужчина… — Портье перевел взгляд на отца Андрея, — мужчина священник.

Марго вновь схватила дьякона за руку и потащила его к креслам. Усевшись, она тут же принялась вскрывать конверт. Вскрыла и с величайшей осторожностью достала из него сложенный листок бумаги. Так же осторожно развернула его, изучила сперва с одной стороны, затем — так же внимательно — с другой. Протянула отцу Андрею:

— Взгляните!

Дьякон взял листок и внимательно его осмотрел.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Это же страница из журнала.

— Угадали.

На одной стороне листа была изображена рекламная картинка — мужчина, прогуливающийся по парку с белой пятнистой собакой. Рекламировались непромокаемые ботинки немецкой фирмы «Страус». «Все путем!» — гласил рекламный слоган. На другой стороне листа, поперек какого-то текста, шариковой ручкой было написано: «Памятник Гоголю!»

— Что вы об этом думаете? — поинтересовалась у дьякона Марго.

— Если следовать той же логике, которая привела нас сюда, то можно предположить следующее: возле памятника Гоголю мы встретим человека с собакой на поводке.

— Ага, — усмехнулась Марго. — Но лишь в том случае, если придем к памятнику Гоголя в непромокаемых ботинках фирмы «Страус».

Отец Андрей улыбнулся, затем еще раз взглянул на картинку и сказал:

— Возможно, и так. Кстати, это не просто собака, это далматинец. Весьма приметная порода. Полагаю, нам с вами не помешает прогуляться до памятника Гоголю. Вы как, со мной?

— Я? — Марго возмущенно фыркнула. — Это скорей вы со мной, а не я с вами!

— Пусть так, — покорно согласился дьякон. — Но знаете, в Москве ведь есть два памятника Гоголю. Один — на Гоголевском бульваре, второй — во дворе дома на Никитском. Какой из двух выберем?

— Тот, что на Гоголевском, разумеется.

Дьякон посмотрел на журналистку с сомнением.

— Можно узнать — почему? — вежливо осведомился он.

Марго подумала и ответила:

— Потому что я так хочу.

3. Человек с далматинцем

Вечерело. Темные тени деревьев падали на красную гравийную дорожку Гоголевского бульвара, образуя причудливые переплетения. Народу было мало. Изредка встречались влюбленные парочки, жавшиеся друг к другу на обшарпанных скамейках, как большие замерзшие птицы. Впрочем, вечер был не таким уж и холодным.

Пойдя по темной аллее бульвара, Марго и отец Андрей остановились перед бронзовым Гоголем, вдохновенно вскинувшим руку в направлении рекламного щита с полуголой красоткой, показывающей, как ловко она умеет управляться со стиральной машиной. Бронзовый, жизнерадостный истукан больше походил на Хлестакова, нежели на самого меланхоличного из русских писателей. Марго посмотрела на памятник, зябко поежилась и сказала недовольным голосом:

— Ну вот он, ваш памятник. И что дальше?

— Дальше будем ждать, — ответил дьякон.

— Сколько?

— Пока не знаю. Давайте присядем.

Они уселись на скамейку. Минута прошла в молчании. Марго зевнула.

— Скажите хоть, чего мы ждем? — спросила она, доставая из сумочки сигареты.

— Не чего, а кого. Уверяю вас, если онздесь появится, мы его сразу узнаем.

Они еще немного помолчали. Марго сидела в глубокой задумчивости, забыв про сигарету, дымившуюся в ее тонких пальцах. Брови ее скорбно сошлись на переносице, темно-карие глаза смотрели растерянно и грустно. Можно было предположить, что это место напомнило ей о чем-то — о чем-то таком, что она тщетно пыталась забыть. Дьякон тоже погрузился в задумчивость. Изредка он искоса поглядывал на Марго, но ничего не говорил.

— Вы женаты? — спросила вдруг Марго, поворачиваясь к дьякону.

— Нет, не женат, — спокойно ответил отец Андрей. Казалось, он ничуть не удивился вопросу.

— Не видите смысла в институте брака?

— Напротив, если в мирской жизни есть какой-то смысл, то он заключается в институте брака и семьи.

Марго покусала нижнюю губу и спросила:

— Тогда почему?

— Просто мне не повезло, — так же спокойно ответил дьякон. — Не удалось встретить женщину, с которой я захотел бы прожить всю жизнь.

— Для брака это необязательно, — сказала Марго. — Многие женятся и по более пустяковому поводу.

— Боюсь, что это не мой случай, — ответил дьякон.

Подул ветер. Марго подняла воротник плаща, посмотрела на часики и вздохнула.

— И сколько нам еще ждать? — поинтересовалась она.

Отец Андрей невозмутимо поднял руку и тоже посмотрел на часы.

— Сейчас без десяти девять, — сказал он. — Давайте подождем еще двадцать минут.

— А что будет через двадцать минут?

— Девять часов, одиннадцать минут, — ответил дьякон.

Марго прищурила карие глаза.

— Думаете, время на остановившихся часах Тихомирова как-то связано с тем, что должно произойти здесь? — недоверчиво проговорила она.

— Через двадцать минут мы это узнаем, — ответил дьякон.

Время текло медленно. Марго то и дело поглядывала на часы. Чтобы унять волнение, она снова закурила. Выпустила аккуратное колечко дыма да так и застыла с открытым ртом. Отец Андрей вопросительно вскинул брови. Марго молча показала глазами. Он обернулся.

По темной аллее неспешной походкой шел высокий, толстый мужчина в клетчатом пиджаке. Седеющие волосы мужчины были всклокочены. Во всей его фигуре — несмотря на то, что одет он был вполне прилично — сквозило что-то глубоко запущенное, затрапезное. Словно обладатель клетчатого пиджака давно и основательно махнул на себя рукой. Высокий толстяк был совсем не похож на жизнерадостного молодца с рекламной картинки, однако на поводке он вел подвижного, поджарого пса далматинской породы.

Марго сглотнула слюну:

— Ну? — взволнованно спросила она. — И что мы будет делать дальше?

— Нужно подойти и заговорить с ним, — сказал дьякон.

— А если он пошлет нас к черту?

Отец Андрей качнул головой.

— Это вряд ли. Я просто подойду к нему и поинтересуюсь, помнит ли он профессора Тихомирова. А потом…

Марго округлила глаза.

— Вы с ума сошли? Кто же в подобных делах действует напрямую?

— А что вы предлагаете? — слегка растерявшись, спросил отец Андрей.

Марго насмешливо проговорила:

— Эх, батюшка, всему-то вас надо учить. Сперва нужно расположить его к себе, найти с ним точки соприкосновения, нащупать общую тему для разговора. Вы что, Дейла Карнеги не читали?

— Кого?

Марго махнула рукой:

— Ладно. Придется преподать вам мастер-класс. Учитесь, пока я жива.

Дьякон попытался что-то сказать, но Марго, не обращая на него внимания, вскочила со скамейки и решительным шагом направилась к человеку с далматинцем.

— Здравствуйте! — сказала она, подходя к толстяку и протягивая ему руку.

Мужчина остановился, удивленно посмотрел на Марго, затем перевел взгляд на протянутую руку.

— Вечер добрый, — пробасил он, неуверенно пожимая пальцы Марго своей огромной, неуклюжей лапой. — А вы, простите…

— Красивая собачка, — сказала Марго, глядя на пятнистого пса, с любопытством обнюхивающего ее ногу. — Это ведь далматинец?

Толстяк с любовью посмотрел на пса и широко улыбнулся:

— О да! Далматинец чистейшей воды!

— Забавный окрас, — сказала Марго. — В детстве у меня была такая же шубка — белая, с черными пятнами.

Толстяк нахмурился.

— Милая девушка, — снова забасил он, но уже далеко не так приветливо, как вначале, — возможно, мы знакомы, но я…

— Профессор Белкин, если не ошибаюсь? — услышал он над самым ухом и повернул голову.

При виде человека в рясе лицо толстяка стало еще более удивленным.

— Доцент Белкин, — поправил он. — А вы…

— Дьякон Андрей Берсенев. Мы с вами встречались на конференции в Калуге.

— Дьякон?.. А, да-да! — На пухлых губах толстяка появилась неуверенная улыбка. Он пристально вгляделся в лицо отца Андрея и облегченно вздохнул: — Теперь я вас действительно вспомнил. Это ведь вы читали доклад о раскопках на Кобяковском городище?

— Было дело, — сказал отец Андрей.

— Кхе-х! Ваша дискуссия с профессором Миллером была на редкость интересной! Хотя, как человек науки, должен сказать, что от ваших утверждений попахивает средневековой ересью. Простите, что не узнал вас сразу — все моя проклятая рассеянность. Представьте себе, сегодня утром, отправляясь на семинар, я перепутал аудитории. Аудитория пуста, как Царь-колокол, голова тяжелая — как чугунное ядро возле Царь-пушки. К тому же перед глазами все плывет. Нелепейшая ситуация! Сказать по правде, я почти запаниковал!

— Да что вы!

— Честное слово!

Отец Андрей и толстяк рассмеялись.

— Ну и как ваши дела? — поинтересовался дьякон.

— Чудесно, чудесно!

Марго кашлянула в кулак. Толстяк вздрогнул и испуганно на нее посмотрел.

— А что же, — пробормотал он, слегка наклоняясь к дьякону, — эта странная девушка с вами?

— Со мной, — кивнул отец Андрей.

Несколько секунд толстяк недоверчиво таращился на Марго, затем, будучи, видимо, по натуре человеком незлобивым и добродушным, решил сменить гнев на милость и улыбнулся.

— Что ж, раз такое дело… Вы меня представите вашей спутнице?

— Разумеется. Марго, знакомьтесь, это Владимир Иванович Белкин. Он историк.

Марго протянула толстяку руку.

— А я Марго. Просто Марго.

— Очарован! Весьма очарован! — Белкин, неуклюже поклонившись, поцеловал ей руку. — Как там у Горация? — снова забасил он. — «Эта понравится вмиг, а иная — с десятого раза».

Марго хотела ответить в том роде, что Гораций — ее любимый поэт и что она чрезвычайно рада познакомиться со столь умным и образованным собеседником, но дьякон опять все испортил.

— Владимир Иванович, вы слышали, что случилось с профессором Тихомировым? — прямо спросил он у толстяка.

— Да, слышал, — кивнул тот. — Прискорбно. Весьма прискорбно… Большая потеря для российской науки.

— Не далее как вчера утром, в сквере у Андроникова монастыря, мы с профессором беседовали о фресках Андрея Рублева, — продолжил дьякон, исподволь изучая лицо доцента Белкина. — Вернее, о том, что от них осталось.

— Андроников монастырь? — вскинул лохматую голову Белкин. — Так-так. Значит, Аскольд интересовался уничтоженными фресками? Любопытно.

— Вы с ним об этом говорили?

Белкин грустно покачал всклокоченной головой:

— Нет. Но Рублева я ценю и уважаю. Истинный был гений, не то что нынешние маляры. Какатум нон эст пикту [1]как говорили древние. — Историк вдруг бодро вскинул голову и вгляделся во тьму. — Кстати, насчет какатума — кажется, мой славный песик соорудил очередную вавилонскую башню в миниатюре. С вашего позволения я на минутку отлучусь.

— Конечно.

Профессор Белкин двинулся к присевшему под деревом псу, доставая на ходу из кармана полиэтиленовый пакет.

Марго сердито посмотрела на дьякона.

— Так вы с самого начала знали, кто это? — тихо спросила она.

— Я не был уверен, — ответил отец Андрей.

— Ясно. Послали меня к нему, чтобы выставить дурой?

— Вы не спрашивали у меня разрешения.

— Но вы могли бы сказать!

— Повторяю — я не был уверен. Кроме того, я пытался вас остановить, но вы меня не слушали.

Белкин вернулся, раскрасневшийся и улыбающийся.

— Если бы вы знали, как я рад нашей встрече, друзья! — пробасил он. — Есть, правда, одно досадное «но», которое слегка омрачает мою радость. Видите ли, мои дорогие, я себя сегодня неважно чувствую. Между нами говоря, меня слегка мутит. И в голове, знаете ли… словно колокол бухает. Уж не к непогоде ли, как вы думаете?

— Мне эти симптомы знакомы, — сказал отец Андрей. — Что, если нам зайти куда-нибудь и выпить по рюмке водки с горячей закуской? За встречу.

— Вы думаете? — с сомнением в голосе спросил Белкин.

— Как говорили древние, «противное следует лечить еще более противным», — ответил на это отец Андрей.

Белкин посмотрел на дьякона с явным одобрением.

— Что ж, может быть, может быть. Вот только… зачем же куда-то заходить? По рюмке водки мы можем выпить и у меня дома. Правда, горячую закуску вам обещать не могу. Закрома мои пусты.

— Эту проблему легко решить, — встряла в разговор Марго. — Тут поблизости есть гастроном. Зайдем в него и купим все, что нам нужно.

— Да будет так! — кивнул Белкин. — Гектор! Гектор, идем, мой мальчик! Наши добрые друзья пожелали угостить нас соленой лососиной и свежайшей бужениной! Я не могу им этого запретить!

Далматинец подбежал к хозяину и ткнулся ему в ладонь мокрым носом. Затем покосился на незнакомцев и нерешительно вильнул хвостом.

— Это друзья, малыш, — сообщил псу Белкин. — Будь с ними поласковее.

Далматинец словно только и ждал этих слов. Он подошел к отцу Андрею и ткнулся носом ему в колени. Отец Андрей погладил пса по голове. Марго тоже хотела погладить, но далматинец предостерегающе приподнял черную губу, и она торопливо отдернула руку.

— Хороший мальчик, — пробормотала она, натянуто улыбнувшись.

Несколько минут спустя троица подошла к гастроному. Белкин был оживлен и болтал без перерыва. Было видно, что толстяк чрезвычайно рад неожиданной встрече, обещающей ему приятный вечер. Перед дверью гастронома Белкин остановился и, предостерегающе подняв палец, провозгласил:

— Только умоляю вас, друзья, ни в коем случае не покупайте медовую с перцем! Я не смогу ее пить!

— Почему? — поинтересовалась Марго.

— Видите ли, моя милая, с этим связана одна неприятная история. В Средние века во Фракии существовало тайное общество мессалиан. Они заключили договор с силами ада. Их даже называли borboros — нечисть. Так вот, эти самые мессалиане в ритуальных целях пожирали младенцев. Но перед этим толкли их тела в ступе, перемешивая с перцем и медом.

Марго передернула плечами.

— Умеете вы подбодрить человека, — с досадой сказала она. — Только про салат ничего не рассказывайте, иначе сегодня вечером я останусь голодной. Водку-то вы хоть пьете?

— Водку — да, — улыбнулся Белкин. — Если вы не против, я постою здесь, — добавил он. — С собакой в магазин не пускают.

Марго и отец Андрей скрылись в гастрономе, а Белкин остался снаружи. Он стоял в рассеянной задумчивости. Пятнистая собака сидела рядом с ним, неподвижная и спокойная, как сфинкс. Влажный вечерний город был ярко освещен рыжими фонарями. Снова начал накрапывать дождь. Мимо, щупая мокрую дорогу фарами и надсадно гудя, проезжали машины. В воздухе пахло бензином, мокрыми листьями и прибитой пылью. Ярко сверкали вывески баров и магазинов.

— Москва, Москва… — пробормотал Белкин, провожая рассеянным взглядом пробегающие машины. — И куда же ты мчишься, дорогая?

Наконец с покупками в руках появились Марго и дьякон. Лицо Белкина просветлело, и он шагнул им навстречу.

* * *

Квартирка у историка Белкина оказалась небольшой, но уютной. На выцветших бежевых обоях висели картины и гравюры в изящных багетах. В углу маленькой гостиной стоял торшер на витой бронзовой ножке. Стеллажи, занимавшие одну из стен, были полностью уставлены книгами. Тут же стояли фотографии — в основном черно-белые, старые, в деревянных дешевых рамках. Сквозь стекла благостно и спокойно взирали на мир лица родственников и друзей доцента, многих из которых, по всей вероятности, уже не было в живых. Несмотря на идеальный порядок, а может — благодаря ему, комната имела какой-то странный, неживой и нежилой вид.

Показав гостям комнату, Белкин увлек их на кухню. По всему было видно, что в последние годы кухня стала самым обитаемым местом в квартире. Возле мусорного ведра, приютившегося в углу, выстроились разнокалиберные бутылки, как потрепанный отряд ополченцев, проигравших бой и сдавшихся на милость врагу.

Белкин перехватил взгляд Марго, слегка порозовел и заговорил быстрым, сбивающимся голосом, суетливо размахивая руками:

— Друзья мои, устраивайтесь поудобнее и не обращайте внимания на бардак. Особенно вы, Марго. Могу себе представить, какое омерзение вызывают у вас эти litora castis inimical puellis [2]С вашего позволения, я на пять минут отлучусь. Мне нужно переодеться к ужину.

Историк как-то нелепо хихикнул и бочком вышел из кухни.

Марго огляделась. На кухне и в самом деле было уютно. Над столом висел оранжевый абажур с длинной бахромой. К тому же за окном шумел дождь, и от этого сидеть в теплой кухне под оранжевым абажуром было вдвойне приятно.

Пока Белкин переодевался, Марго быстро нарезала закуску и разложила ее по тарелкам. Дьякон тем временем мелко порубил зелень и посыпал ею соленую красную рыбу. Вскоре вернулся и историк. Он был одет в строгий темно-синий костюм. В петлице пиджака красовалась китайская роза.

— О боги, какая красота! — прогудел Белкин, увидев накрытый стол. — Воистину женские руки способны делать чудеса!

— Перестаньте расточать комплименты, если не хотите остаться без ужина, — строго сказала ему Марго.

Ученый приподнял брови и улыбнулся:

— Вы не любите комплименты?

— Только заслуженные. А разложить мясо по тарелкам способен даже… даже ваш Гектор.

Услышав свое имя, пес, вошедший на кухню вслед за Белкиным, поднял голову и гавкнул. Марго вздрогнула, и Белкин строго сказал псу:

— Ну? И зачем ты, хулиган, пугаешь нашу гостью? Иди, попроси прощения.

Пес вильнул хвостом и с опущенной головой приблизился к Марго. Опасливо поглядывая на пса, она коснулась пальцами его белой, гладкой головы и сказала:

— Хороший песик. Иди к папочке.

Пес, однако, не спешил отходить.

— Вы ему понравились, — с мягкой улыбкой сообщил Белкин.

Марго пожала плечами.

— Конечно. Он же кобель.

Наконец сели за стол. Выпили по первой, закусили. Лицо Белкина слегка порозовело, хотя на нем по-прежнему лежала как бы печать запустения, такого же чистого и незыблемого, какое царило в гостиной.

— А вы, отец Андрей, простите, при какой церкви служите? — поинтересовался Белкин у дьякона, ловко подхватывая вилкой кусок буженины.

— Прислуживаю в храме святого Иоанна Предтечи, — ответил тот.

— Как же вас на все хватает — и лекции читать, и в храме э-э… работать?

— В храме я прислуживаю только по субботам и воскресеньям. В будни, с благословения Святейшего Патриарха, читаю лекции в университете. Занимаюсь миссионерской деятельностью. Если, конечно, это можно так назвать.

— Отчего же нельзя? — одобрительно прогудел Белкин. — В наше дикое время без миссионеров никак. Современный человек уверен, что ежели из крана сама собой льется вода, а микроволновая печь сама печет пирожки, то и вопрос первопричины бытия решается сам собой. Однако цивилизация, даже такая развитая, как наша, не способна заменить людям Бога.

— С развитой как раз все проблемы, — вздохнул дьякон.

Белкин посмотрел, прищурившись, на вилку и сказал:

— Вы правы. Люди смотрят на звездное небо и знают, что над головами у них летают не ангелы, а искусственные спутники. Человек умудрился наследить даже на Луне. Какие уж тут тайны!

— Значит, вы разочаровались в науке? — осведомился дьякон.

— Если считать, что я когда-то был ею очарован, то да, — с печальной улыбкой ответил Белкин.

— По-вашему выходит, что наука вредит человечеству? — спросила Марго, посчитав, что и для нее пришло время вмешаться в разговор.

— Телу, конечно, нет, — ответил, поворачиваясь к ней, Белкин. — Но душе — определенно.

— Если допустить, что в теле человека действительно есть душа, — с умным видом заметила Марго.

Белкин несколько секунд смотрел на нее в упор и лишь затем ответил:

— Все в мире говорит о ее наличии. В несовершенном мире мы грезим о совершенстве, в конечном — о бесконечности. Откуда в конечном теле это знание бесконечного? Ведь если человек всю жизнь ест соль и никогда не пробовал сахара, то вряд ли он сможет представить себе его вкус. А мы представляем, причем вполне определенно. Мы просто отвыкли доверяться своему чутью. А ведь чутье надежнее переменчивой и избирательной памяти.

— И все же я на стороне науки, — сказала Марго. — По крайней мере, благодаря ей я знаю, почему я не улечу в небо, как бы высоко я ни подпрыгнула.

— И почему же? — поинтересовался доцент Белкин.

— Потому что на меня действует земное притяжение, — веско ответила Марго.

Белкин поднял голову, посмотрел на муху, ползающую по потолку, показал на нее толстым пальцем и сказал:

— Хорошо, что муха об этом не знает.

Он подмигнул дьяконул и засмеялся.

— Да ну вас! — фыркнула Марго.

Дьякон улыбнулся, потом взял бутылку и разлил водку по рюмкам.

— Лейте до краев, так я скорее напьюсь! — весело сказал Белкин. — А когда я напьюсь, я буду ужасно забавен!

После четвертой рюмки Белкин хлопнул дьякона по плечу и с воодушевлением произнес:

— Друзья мои, как я рад, что вы заглянули ко мне на огонек! Я, видите ли, человек довольно одинокий. Нет, конечно, у меня есть дочь и так далее. Но… — Белкин вздохнул. — Должен признать, дочь заходит ко мне редко. Крайне редко. Что до жены, то мы с ней давно в разводе. Ужиться с ученым непросто. Друзья мои, давайте выпьем!

Выпив пятую рюмку, Белкин удалился в туалет. Воспользовавшись его отсутствием, Марго тихо и слегка раздраженно проговорила дьякону на ухо:

— Не знаю, как вы, а я ничего не понимаю. Почему Тихомиров указал на Белкина? Что этот толстяк от нас прячет?

— Возможно, он и сам об этом не знает, — ответил отец Андрей.

— Так что же нам делать? Не можем же мы сидеть тут до бесконечности.

— Это не понадобится. Все разрешится само собой, нужно только немного подождать. Дайте ему выговориться. Наберитесь терпения.

Седьмая рюмка окончательно развязала Белкину язык.

— Историки похожи на составителей каталогов редких книг, — разглагольствовал он, качая перед лицом толстым пальцем. — Те описывают книги, которые в глаза не видели, получая информацию из вторых рук и полностью доверяя ей. Вот так же и историки. Дело в том, что в мире крайне мало первоисточников. При составлении летописи человечества историкам приходилось иметь дело с копиями. Допустим, сидит в монастыре какой-нибудь монах и переписывает ветхие страницы, которые буквально рассыпаются у него в руках от старости… Ну или возьмем ситуацию попроще: на странице древней рукописи монах увидел пятно, сквозь которое он кое-как разобрал изречение, которое не вяжется с его моральным уставом. А теперь скажите мне: что мешает монаху внести изменения в текст? Так сказать, добавить отсебятины! — Белкин усмехнулся и сам себе ответил: — Ни-че-го.

— А как же совесть и ответственность перед потомками? — поинтересовалась Марго.

— Совесть? — Белкин улыбнулся. — Наш монах — человек верующий, и совесть диктует ему изменить строчки, которые он считает крамольными или неточными, в пользу собственных религиозных убеждений.

— И что, в истории много таких примеров?

— Да сколько угодно! — пьяно улыбнулся Белкин.

— А как же религиозные тексты? В них тоже есть ошибки? — усомнилась Марго.

— А как же! Вот вы, например, знаете, что до девятнадцатого века ветхозаветный пророк Моисей изображался в Библиях рогатым? «И егда схожаше Моисей с горы — рогато бе лицо его»! — процитировал Белкин, подняв палец.

— И кто же посмел наставить благородному старцу рога? — поинтересовалась Марго.

— Рога ему наставили первые переводчики Ветхого Завета, — ответил Белкин. — В арамейском тексте слово «керен» означает и «луч» и «рог» одновременно. Вот они и перевели вместо «лучистого лица» — «рогатое лицо». С греческого варианта Ветхого Завета делались переводы на другие языки, в том числе на итальянский и русский. Так Моисей обзавелся симпатичными рожками и носил их несколько столетий, пока в девятнадцатом веке ученые не сверили заново текст и не лишили старца этой сомнительной привилегии.

— Одна маленькая ошибка, и какие последствия, — задумчиво проговорила Марго.

— Именно! А вы говорите «история»! — Белкин развязно усмехнулся. — История — дама чопорная. Она блюдет себя, как старая дева, и не спешит показывать свои морщинистые прелести первому встречному.

Отец Андрей и Марго переглянулись.

— Про морщинистые прелести — это вы здорово, — похвалила Марго. — Но как же тогда разобраться, где правда, а где выдумка?

Белкин вытянул указательный палец и ткнул им себя в висок.

— Только так и никак иначе, — сказал он.

— Застрелиться, что ли? — удивленно вскинула брови Марго.

Белкин засмеялся:

— Ну почему же сразу застрелиться? Я совсем не это имел в виду. Просто, встречаясь с проблемой, нужно всегда обращаться за помощью к здравому смыслу.

Историк подцепил вилкой кусок рыбы и сунул его в рот.

— Для того чтобы посягнуть на общепринятую истину, нужна смелость, — изрек он, усердно работая челюстями. — И эта смелость была у профессора Тихомирова. Он не боялся осуждения со стороны академического сообщества.

— А что, академическое сообщество может здорово попортить ученому кровь?

— А как же! В сущности, наука — это та же религия. Адепты ортодоксальной науки не терпят ересей и готовы сжечь на костре любого, кто посягнет на «незыблемые» истины. В свое время инквизиторы так же поступали с еретиками. Конечно, я выражаюсь фигурально. Слава богу, в наше время никто никого не сжигает. Но лишиться уважения коллег, а вместе с ним и профессорской кафедры можно запросто.

Марго ткнула под столом отца Андрея ногой.

Отец Андрей тут же прямо спросил:

— Владимир Иванович, о чем была последняя книга Тихомирова?

Белкин печально усмехнулся:

— Дорого бы я дал за то, чтобы суметь ответить на этот вопрос. Но увы… Наши пути разошлись полтора года назад, когда я на заседании кафедры поддержал противников Тихомирова. С тех пор он даже руки мне не подавал.

Белкин горестно вздохнул и снова взялся за бутылку. Марго посмотрела, как он наливает, перевела взгляд на его раскрасневшееся лицо и вдруг сказала:

— Владимир Иванович, знаете, о чем я подумала? А что, если переводчики не ошиблись? Что, если лицо Моисея и правда обросло ужасными рогами? Или вернее — наростами, как после ожогов. Ведь Бог явился к нему в виде горящего куста?

Белкин поставил бутылку и удивленно посмотрел на Марго.

— Очень мудрая мысль, — сказал он. — Свет истины способен испепелить и самого сильного духом человека. «Бога скрывают семьдесят тысяч покровов света и тьмы. И если поднять эти покровы, даже я буду истреблен!»

Звонок в дверь заставил Марго вздрогнуть.

Белкин нахмурил брови и положил ей руку на ладонь.

— Не беспокойтесь, — мягко произнес он, глядя на журналистку красноватыми, блестящими от выпитого глазами. — Это, наверно, кто-нибудь из соседей. Они постоянно заходят ко мне за солью или сахаром. А взамен поливают цветы, когда меня нет дома.

— Почему именно к вам?

— Потому что я чудовищно запаслив.

Белкин добродушно засмеялся, затем поднялся из-за стола и, все еще посмеиваясь, направился в прихожую.

— По-моему, мы зря сюда притащились, — недовольно произнесла Марго, когда он вышел из кухни. — Только время впустую потратили.

— Вечер еще не закончен, — возразил отец Андрей. — Посмотрим, что будет дальше.

Скрипнула дверь, вслед за тем из прихожей послышались приглушенные голоса. Марго напрягла слух и услышала следующий милый диалог.

— Ну что ты на меня злишься, душа моя? — тихо пробубнил Белкин.

— Опять навел в дом алкашей? — ответил ему сварливый женский голос.

— Ну зачем ты так? Ко мне зашли старые друзья. Они вполне приличные люди.

— Приличные? А пьют за свои наличные?

— Как тебе не стыдно!

— Ты лучше тень свою постыди за то, что слишком черная. Ладно. На, держи. Чего смотришь, как волк на пучок редиски? Это тебе! С почты сегодня принесли. Все, мне пора. Развлекайтесь!

— Может, посидишь с нами, душа моя?

— Вот еще!

Дверь захлопнулась. В коридоре послышались шаркающие шаги Белкина, а вскоре и сам он появился на пороге.

— Соседка заходила, — сообщил историк смущенным голосом. — Вручила мне бандероль. Вот, полюбуйтесь — без обратного адреса. Принесли сегодня днем, пока я отсутствовал.

Белкин положил сверток на стол и, не зная, что предпринять, растерянно на него уставился.

— Может, вы посмотрите, что там? — подсказала Марго, сгорая от любопытства.

— Что? Ах да, конечно!

Белкин схватил сверток и попытался разорвать коричневую оберточную бумагу, однако толстые, неуклюжие пальцы профессора отказывались производить столь сложную манипуляцию.

— Дайте сюда, — сказала Марго.

Она в два счета справилась с оберточной бумагой и извлекла на свет божий толстую книгу в коричневом переплете.

— Что это? — пробормотал, щуря близорукие глаза, Белкин.

— Книга. «Словарь астронома». — Марго быстро пролистала страницы, затем посмотрела на форзац и сказала: — Здесь надпись. В стихах.

— Надпись? — недоуменно проговорил Белкин. — Будьте добры, прочтите вслух.

— Я не мастер читать стихи. Но раз вы просите — слушайте:

Года проходят. Близится конец.

На каждый гроб найдется свой жилец.

Не нужно плоть беречь — вот мой совет

(В бесстрашии большого смысла нет),

Коль бесы, а верней — полки червей

В подземных недрах лакомятся ей.

Не ад, не рай, а грусть на дне стакана…

Усмешка губ немого истукана…

— И снизу подпись: «Аскольд Тихомиров 10.54», — закончила Марго.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Белкин. — Какой истукан? При чем здесь истукан? Смахивает на какой-то розыгрыш. Да и стишок так себе.

— Да уж, не Шекспир, — согласилась Марго.

Историк тяжело опустился на стул, Марго же повернулась к дьякону:

— Что это за «десять пятьдесят четыре», как вы думаете? — тихо спросила она. — Дата?.. Но таких дат не бывает. Что же это все значит?

Отец Андрей подумал и ответил:

— Вы правы, это дата. А вернее — год. Тысяча пятьдесят четвертый.

Белкин качнул косматой головой, нахмурился и с усилием потер пальцами красный, складчатый лоб.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал он, стараясь задержать и собрать в кучу стремительно разбегающиеся мысли. — Зачем Аскольд прислал мне эту книгу? Я полтора года с ним не разговаривал и вдруг — книга. Как вы думаете, друзья, что означает этот удивительный подарок?

Марго хотела все ему объяснить, но, сообразив, что объяснения будут слишком долгими, а историк не в том состоянии, чтобы выдержать длинный монолог, махнула рукой.

— Это слишком долгая история, — сказала она. — Могу сказать одно: книга адресована не вам, хотя на конверте и стоит ваш адрес.

— Не мне? Кому же она адресована? — удивленно спросил Белкин.

— Нам. Мне и дьякону.

— Вам и… — Белкин отупело посмотрел на отца Андрея. Вновь потер пальцами потный лоб, для удобства слегка его нахмурив. — Гм… Признаюсь, я совершенно сбит с толку. Определенно мне следует пить меньше. Или, по крайней мере, перейти на более легкие напитки…

Он еще что-то бормотал, но Марго перестала его слушать. Она снова повернулась к отцу Андрею.

— Если это год, то что он означает? Что произошло в 1054 году?

Дьякон посмотрел на журналистку удивленно.

— Это одна из основополагающих дат в истории человечества, — сказал он.

Марго усмехнулась, как усмехается человек, которого только что упрекнули в невежестве, но который всем своим видом хочет показать, что не принимает упрека.

— Странно, что я о ней ничего не слышала, — с некоторым вызовом сказала Марго.

Дьякон ответил спокойно и твердо:

— Слышали. Но только позабыли. В 1054 году произошло разделение христианской церкви на православную и католическую.

— Вот оно что. И как это произошло? Напомните, а то я немного подзабыла.

— Папа Лев IX, пытавшийся закрепить свое влияние на Востоке, послал в Константинополь, к патриарху Керулларию, легатов во главе с кардиналом Гумбертом. Гумберт был человек нервный и высокомерный, он относился к Керулларию с явным неуважением, поэтому Керулларий не захотел вести с ним переговоры. Кончилось тем, что легаты написали на Керуллария акт отлучения и положили его во время богослужения на престол Софийской церкви.

— После чего кое-как унесли ноги из Константинополя! — добавил очнувшийся от забытья Белкин. — Друзья мои, простите, что перебиваю, но в тысяча пятьдесят четвертом году случилось еще одно событие. Однажды Тихомиров упоминал при мне эту дату… Если не ошибаюсь, именно в этом году случился огромный взрыв… Настолько огромный, что его наблюдали миллионы человек по всему земному шару!

Марго нахмурила тонкие брови.

— Если он был такой «огромный», то почему я нигде об этом не читала?

— Об этом можно прочесть здесь, — добродушно ответил Белкин и ткнул толстым пальцем в «Словарь астронома».

Тут набрякшие веки историка наползли на глаза, и он шумно зевнул. В борьбе пожилого доцента с хмелем побеждал хмель.

— Вы поняли, о чем он говорил? — быстро спросила Марго у дьякона.

— Кажется, да, — задумчиво ответил тот. — В тысяча пятьдесят четвертом году произошел взрыв сверхновой звезды. Такое иногда случается во Вселенной. При взрыве огромное количество энергии и вещества разлетается в стороны, и звезда начинает сиять в тысячу раз ярче.

— И такая звезда взорвалась в 1054 году?

— Да, — сказал отец Андрей. — В созвездии Тельца. Она ярко вспыхнула на небе, и свечение ее продолжалось несколько месяцев. От нее осталась Крабовидная туманность, которую и сейчас видно в телескоп. Огромное облако пыли, закрывающее часть звезд.

— И это облако имеет форму краба?

Дьякон улыбнулся.

— Вы все схватываете на лету. Еще пара таких лекций, и вас можно будет запускать в космос.

Марго скривилась.

— Не больно-то резвитесь, — пробурчала она. — Я знаю много такого, о чем вы даже не слышали, но не выпендриваюсь.

— Не сомневаюсь, — мягко сказал отец Андрей.

— Разделение христианства и вспыхнувшая в небе звезда, — задумчиво проговорила Марго. — На какое из двух этих событий намекал Тихомиров?

Тут раздался легкий всхрап. Это историка Белкина сморил алкоголь.

— Пожалуй, нам пора уходить, — сказал дьякон.

— Да, друзья мои… — очнулся вдруг от своей полудремы Белкин. — Я бы и рад еще посидеть, но не могу сосредоточиться. Следует признать, в последнее время я сильно устал… решать на выцветших страницах постылый ребус бытия… А вам желаю успеха. Если найдете клад или что-нибудь в этом роде, не забудьте поделиться.

Голова историка снова упала на грудь, и он громко захрапел.

4. Решение головоломки

— И что мы будем делать теперь? — поинтересовалась Марго у дьякона, когда они снова оказались на улице.

— Прежде всего давайте зайдем куда-нибудь и выпьем кофе, — предложил отец Андрей. — Нужно собраться с мыслями.

— И согреться. — Марго передернула плечами. Она огляделась по сторонам и заметила поблизости неоновую вывеску «Интернет-кафе». — Думаю, это то, что нам надо, — сказала она, кивнув в сторону кафе.

В кафе, по причине позднего часа, было пусто. К столику подошла сонная грудастая официантка, окинула Марго и дьякона равнодушным взглядом и сказала:

— Что будете заказывать?

— Мне «американо», — ответила Марго, зябко поеживаясь.

— Мне тоже, — сказал дьякон. Официантка хотела повернуться, чтобы идти, но тут дьякон легонько тронул ее за локоть и добавил: — Если можно, плесните в чашки немного коньяку.

— У нас из спиртного только пиво, — холодно сказала официантка.

Отец Андрей поглядел на нее своими карими мягкими глазами и сказал:

— Очень жаль. Мы сильно продрогли. Было бы неплохо выпить кофе с коньяком.

На секунду официантка задумалась, и тут произошло маленькое чудо. Официантка вдруг благосклонно улыбнулась дьякону и произнесла вполне доброжелательным голосом:

— Возможно, я смогу что-нибудь придумать.

Отец Андрей улыбнулся в ответ.

— Спасибо.

Когда официантка отошла к стойке, Марго, сощурив глаза, спросила:

— Как это у вас получается?

— Что именно? — не понял дьякон.

— Да вот это… Чем вы ее взяли?

— Не понимаю, о чем вы.

— Ладно, не хотите — не говорите. — Марго откинулась на спинку стула и сказала: — Вижу, вы пользуетесь успехом у официанток.

— Смею вас заверить, что не только у них, — спокойно ответил дьякон.

— Странно слышать такое от служителя церкви, — сказала Марго.

— Я не только служитель церкви, но и мужчина, — ответил отец Андрей, с улыбкой глядя на Марго. — Ничто человеческое мне не чуждо.

Марго отвела взгляд.

— А я-то думала, вы не представляете для меня опасности, — сказала она. — Вижу, с вами нужно держать ухо востро.

— А что, вы тоже клюнули на мои «чары»?

— Вот еще! — фыркнула Марго.

— Что ж, еще не вечер, — заметил отец Андрей. Марго хотела ответить, но дьякон уже принял деловой вид и сказал: — Не могли бы вы дать мне ручку и блокнот?

— Запросто.

После того как Марго выполнила его просьбу, отец Андрей склонился над блокнотом и принялся что-то записывать в столбик. Марго невольно залюбовалась его загорелыми, большими, красивыми руками, затем перевела взгляд на лист и увидела, что это стихи. Те самые, что были на форзаце «Словаря астронома».

— Думаете, это тоже ребус? — спросила Марго.

— Не думаю, а знаю. И кажется, я его уже разгадал.

— Да ну? И что же он означает?.. Хотя, постойте, не говорите. Дайте я сама попробую. Если у вас получилось, то и у меня получится.

Марго вырвала из рук дьякона блокнот и уткнулась взглядом в строчки.

— Итак, начнем сначала, — сказала она. — В стихотворении зашифровано послание, так? Это может быть… ну, например, акростих. Я иду правильным путем?

— Абсолютно, — кивнул дьякон.

— Если это акростих, первые буквы строчек должны складываться в фразу. — Марго пробежала взглядом по первым буквам строчек, тихонько шевеля губами, и покачала головой: — Нет, не подходит. Может быть, читать нужно не первые, а последние буквы?.. М-м… Нет, и так не получается. Что же это такое?

— Вы сдаетесь?

— Нет, но требую подсказки.

Отец Андрей улыбнулся:

— Ну хорошо. Это акростих, как вы правильно заметили. Но акростих перекрестный. Читать нужно по диагонали.

— Как это?

— Просто. Первая буква — первой строчки. Вторая — второй. Третья — третьей… Четвертая — четвертой. И так далее. Вот, смотрите.

Дьякон снова взялся за ручку и выделил следующие буквы:

Года проходят. Близится конец,

нА каждый гроб найдется свой жилец,

не Нужно плоть беречь — вот мой совет

(в беСстрашии большого смысла нет),

коль Бесы, а верней — полки червей

в подзЕмных недрах лакомятся ей.

Не ад, не Рай, а грусть на дне стакана…

Усмешка Губ немого истукана.

— Что получилось?

— ГАНСБЕРГ, — озадаченно хмуря брови, прочла Марго. Посмотрела на дьякона. — Похоже на название города.

— Да, похоже, — согласился тот. — А если разбить его на две части, то на имя.

— Ганс… Берг?

Дьякон кивнул.

— Хм… — Марго сдвинула брови. — И кто такой, по-вашему, этот Ганс Берг? Если он вообще существует.

— Не знаю, — задумчиво ответил отец Андрей. — Но полагаю, что его существование — если, конечно, он существует — как-то связано со смыслом стихотворения.

— А у него есть смысл?

Дьякон повернул голову и в упор посмотрел на Марго.

— Конечно, есть. Если исключить некоторые погрешности, вполне оправданные спешкой, то смысл получается следующий. Смерти не избежать, никакого потустороннего мира нет, а есть только тьма небытия. А все попытки человека корчить из себя храбреца перед лицом смерти — бесполезны, если не смешны. Поэтому нужно просто жить и не думать о том, что будет потом. Ну и все такое.

— Довольно банально, — заметила Марго.

— Да. За исключением последней строчки. Она здесь самая интересная, поскольку самая непонятная. Тихомиров говорит о каком-то истукане.

— Истукан… — задумчиво повторила Марго, глядя на листок со стихотворением. — Может, это памятник? Или какой-нибудь манекен?.. Знаете что, давайте позвоним Белкину и спросим, что это за Ганс Берг. Вдруг он знает?

— Что я знаю наверняка, так это то, что наш заслуженный историк спит, и спит крепко.

— Что же вы предлагаете? Обратиться в справочную службу?

Дьякон улыбнулся, затем повернул голову и, прищурившись, посмотрел на длинный ряд компьютеров, стоящих у стены. Марго проследила за его взглядом.

— Намекаете на Интернет? — с сомнением произнесла она. — Вряд ли что-то выйдет, но попробовать стоит. Оставайтесь здесь, дорогуша, а я сейчас!

Журналистка встала из-за стола и направилась к стойке управляющего. Минуту спустя она уже сидела за одним из компьютеров, уверенно отстукивая пальцами по клавишам.

* * *

— Как наши дела? — поинтересовался дьякон, когда Марго вернулась за столик.

— Вот, — ответила Марго, вручая ему блокнот. — Посмотрите, я все записала.

Отец Андрей взял блокнот и прочел вслух:

— Доктор Ганс Берг. Таксидермист. Владелец фирмы «Вечность». Адрес… — Он поднял взгляд на Марго и удивленно повторил. — Таксидермист?

— Угу, — кивнула Марго, допивая остывший кофе. — Вот вам и истуканы. Чучела, набитые соломой! Там, кстати, есть телефончик. Если хотите, можно позвонить этому Гансу-живодеру прямо сейчас.

— Уже поздно, — сказал отец Андрей. — Лучше позвонить завтра.

— Завтра? Да у меня никакого терпения не хватит дожидаться завтрашнего дня! Короче…

Марго забрала у дьякона блокнот и достала из сумочки телефон. Набрав номер, она некоторое время сосредоточенно прислушивалась к гудкам, затем сокрушенно проговорила:

— Не отвечает. Наверное, там уже никого нет. Или лег спать. Или… Алло!.. Здравствуйте! — Марго сделала круглые глаза. — Могу я поговорить с Гансом Бергом?.. Меня зовут Марго, фамилия — Ленская. Я хотела бы заказать вам… Что?.. Да-да, я понимаю… Да я не против. Когда скажете, тогда и подъеду… Что? Какое у меня животное? — Марго посмотрела на дьякона и усмехнулась: — Крупное животное… Да… Да… В восемь. О’кей, я поняла… И вам того же.

Она отключила связь и сунула телефон в сумку.

— Ганс Берг ждет нас завтра, в восемь утра!

— Что ж, у нас есть время еще раз все обдумать и решить, не зря ли мы ввязались в это дело. — Дьякон посмотрел на часы. — Уже поздно. Если не возражаете, я провожу вас до дома.

Спустя полчаса они стояли у двери квартиры Марго.

— Ну что, будем прощаться? — сказала Марго, с улыбкой глядя на смуглое, худощавое лицо дьякона.

— Да, — кивнул он. — Будем прощаться.

Они помолчали.

— Сложный был день, — снова заговорила Марго. — Кстати, я рада, что познакомилась с вами.

— Я тоже рад был узнать вас получше, — сказал дьякон. — В первую нашу встречу вы не очень мне понравились.

Ресницы Марго дрогнули.

— Почему? — спросила она почти обиженно.

— Вы слишком красивы, — виновато ответил отец Андрей. — Обычно красивым женщинам не достает либо ума, либо души и сердца.

— Здорово же вы натерпелись от красивых женщин, если у вас о них такое мнение.

— Да, было дело, — признал дьякон. — Но сегодня…

— Сегодня вы мною очарованы? — весело поинтересовалась Марго.

— Сегодня я в вас почти влюблен! — в тон ей ответил дьякон.

Оба засмеялись, но через несколько секунд снова замолчали. Последняя фраза оказалась слишком двусмысленной, дьякон понял это и слегка стушевался.

— Я… — начал он и снова не смог договорить.

— Вы что-то хотите сказать?

— Да. То есть… нет. Боюсь, я был сегодня слишком навязчив. Да и груб. Постоянно перебивал вас.

— Глупости. Ничего вы не перебивали. И потом, без вас я сроду бы не поняла подсказку про «Метрополь». Да и дождаться Белкина у меня терпения не хватило бы.

— Выходит, я вам помог, — улыбнулся дьякон.

— Выходит, да.

И они снова замолчали, а потом вдруг оба, как по команде, заговорили:

— Я хотел…

— Я собиралась…

И тут же смолкли, давая другому договорить.

— Совсем разучился разговаривать с женщинами, — досадливо произнес отец Андрей после паузы.

— Вы хотели сказать — «флиртовать»? — уточнила Марго.

— Возможно, и так, — признал дьякон.

— У вас будет время потренироваться. Завтра, когда мы продолжим наши поиски.

Дьякон кивнул:

— Да. Надеюсь, что так. Тогда… — Он посмотрел ей в глаза и договорил мягким, тихим голосом: — До завтра?

— До завтра, — ответила Марго.

Дьякон медленно, словно бы нехотя, повернулся и стал так же медленно спускаться по ступенькам. Марго вошла в квартиру и закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Еще некоторое время она стояла так, вслушиваясь в затихающие шаги дьякона и чему-то тихо улыбаясь в темноте прихожей…

На улице отец Андрей остановился, чтобы закурить. Несколько минут он стоял, глядя на черные силуэты деревьев, и курил. Фонарь освещал лоб и щеку отца Андрея, и в его тусклом, желтом свете лицо дьякона казалось мертвенно-бледным.

Наконец дьякон швырнул окурок в лужу, вздохнул и быстро зашагал к метро. Черная высокая фигура в длинном, развевающемся на ветру одеянии казалась загадочной, если не зловещей, и заставляла одиноких прохожих испуганно оглядываться. Один подвыпивший кряжистый мужичок, торопливо семенящий к дому по мокрому тротуару, даже перекрестился дьякону вслед, а потом, для верности, трижды сплюнул через левое плечо.

Впрочем, отец Андрей, погруженный в свои мысли, не обратил на него никакого внимания.

* * *

Когда отец Андрей лег в постель, было уже около трех часов ночи. В голову, как всегда, полезли всякие мысли, и дьякону пришлось проделать небольшое упражнение на расслабление, которому его научил на экуменическом семинаре один буддийский монах. В сон он погружался медленно, как в теплую воду, время от времени выныривая на поверхность, затем вновь плавно в него погружаясь.

Перед глазами дьякона заколыхалось желтоватое марево, из которого, все более оформляясь, проступила большая поляна, желтая от увядшей травы. Посреди поляны тянулась серая дорога с поблескивающими кое-где лужами. Сначала дорога была пустынна, затем вдалеке, почти на самом горизонте, появились четыре крошечные фигурки. Ветер донес до слуха обрывки их голосов: один — высокий, юношеский, второй — басовитый, взрослый.

— …до Москвы, — легким ветром пробежал по траве юношеский.

— …неблизко, — гудящим порывом отозвался взрослый.

Фигуры неуклонно приближались, но дьякон никак не мог разглядеть лица странников и от этого чувствовал непонятную тревогу. Прямо за спинами приближающейся четверки появилось темное облако. Оно стало быстро пухнуть. Облако становилось все темнее, и наконец, окончательно почернев, заполнило собой весь небосвод, а в его сердцевине заполыхали кровавые росчерки молний.

На поле и дорогу упала огромная тень, но люди, шагающие по дороге, этого не замечали. Нужно было их предупредить, но отец Андрей не знал как. Наконец они приблизились настолько, что стали различимы черты их лиц.

Отец Андрей смотрел на них как бы сверху, он словно парил в предгрозовом воздухе. Стараясь поближе разглядеть юношу, он птицей спикировал вниз — мелькнуло белое пятно лица, блеснули голубые искорки глаз… и дьякон проснулся.

Некоторое время он лежал в темноте, прислушиваясь к дождю за окном и пытаясь понять, почему странный сон оставил после себя такое тяжелое, неприятное впечатление. Затем включил свет, нашарил на тумбочке сигареты, щелкнул зажигалкой и закурил.

Несколько затяжек помогли успокоиться. Докурив, дьякон затушил сигарету в пепельнице, выключил свет, повернулся на бок и вскоре снова уснул. На этот раз — без сновидений.

Марго в эту ночь спала крепко. Ей снился деревянный дом в маленьком сибирском городке, доброе лицо мамы, ее руки, перепачканные мукой. Снилось, как она, еще совсем маленькая девочка, выдавливает рюмкой маленькие кружочки из раскатанного тонким слоем теста, как быстрые руки мамы укладывают на эти кружочки комочки фарша и ловко сворачивают их в фигурные мешочки. Потом по кухне полз теплый, уютный запах готовящейся еды. Вот папа ставит в холодильник бутылку водки. Мама хмурит брови, но папа твердо отвечает: «К пельменям сам бог велел».

Проснулась Марго с печальным и светлым привкусом ностальгии в душе.

Когда она была в ванной, из комнаты донесся звонок телефона. На ходу вытирая влажные волосы махровым полотенцем, Марго подошла к телефону и сняла трубку.

— Алло, Ленская? — окликнул ее заспанный, недовольный голос майора Синицына.

— Привет! — отозвалась Марго. — Что случилось?

— Ты вчера заходила в «Метрополь»?

— А что?

— Заходила или нет?

— Может, и заходила. А тебе что за дело?

— Советую тебе поскорее убраться из Москвы. И чем дальше, тем лучше. И приятеля своего не забудь прихватить.

— Какого приятеля?

— Того, что в рясе.

Марго откинула со лба влажную прядь и тревожно спросила:

— Да что случилось-то, ты можешь объяснить?

— Тебя и священника засняли на видеокамеру — там, в «Метрополе».

— В «Метрополе»?

— В «Метрополе», в «Метрополе».

— Ну и что? Мы просто беседовали с портье.

— Угу. Вскоре после вашего визита портье уехал домой, а там взял да и помер.

— Как помер?

— Перестал жить. Несчастный случай. Решил побриться кухонным ножом и случайно перерезал себе горло. Такое часто случается.

Марго почувствовала, как у нее вспотела ладонь.

— Какой кошмар, — хрипло проговорила она. — Я тут ни при чем.

— Мне плевать, при чем ты или нет. Дело веду не я. Тобой и твоим приятелем занялись ребята из следственного отдела ФСБ.

— При чем тут ФСБ?

— Это ты мне скажи. Слушай, Марго, во что ты опять вляпалась?

— Ни во что.

— А если подумать?

— О господи, Синицын! Да ни во что я не вляпалась!

— Ну тогда тебе нечего опасаться. Ложись обратно в постельку. Только не удивляйся, если через полчаса к тебе заедут гости и предложат примерить новенькие браслеты. Уверен: у них найдется твой размер. И твой друг священник без их внимания не останется. Кстати, кто он?

— Не твое дело.

— Ну тогда и твоя жизнь — не мое дело. Считай, что и этого звонка не было. Пока!

Марго еще с полминуты стояла перед телефоном с трубкой в руке, нахмурив брови и закусив нижнюю губу. Затем быстро набрала номер дьякона.

— Отец Андрей?

— Да, Марго, здравствуйте. Что-то случилось?

— Портье из «Метрополя» убит. Нас с вами ищут.

Дьякон помолчал.

— Что вы намерены предпринять? — спросил он после паузы.

— То же, что и раньше. Встречаемся возле метро и идем к доктору Бергу. И не забудьте переодеться. Джинсы, свитер, какая-нибудь куртка. Они будут искать человека в рясе.

— Понял. Но они могут узнать и вас.

— Не узнают, я сменю прическу. Через десять минут вы должны убраться из дома. Все, до встречи!

5. Великолепная четверка

1919 год, октябрь

Для заштатного городка с населением в двадцать тысяч человек шинок был не таким уж и скверным. Можно даже сказать — роскошным. Большой зал на двадцать с лишним столиков, сколоченных из прочных дубовых досок, такая же прочная высокая дубовая стойка, из-за которой выглядывала напомаженная, щекастая голова хозяина — маленького, юркого человечка в белой рубашке и шелковой, видавшей виды жилетке.

Шинок шумел многоголосым хором, дымил дюжиной прокопченных махрой мужских глоток. Дым из редких папирос и наспех свернутых самокруток нависал над столами мохнатыми шубами, а душный, спертый воздух шинка пьянил не хуже горилки.

В прошитом пьяными голосами тумане, подобно юрким подручным сатаны, сновали половые, держа на растопыренных пальцах подносы с выпивкой и закуской. Где-то за завесой дыма надсадно пиликала скрипка. На сцене, сколоченной из свежих сосновых досок, выступала заезжая знаменитость — певица Жозефина, больше известная как Евдокия Васина.

Публика состояла в основном из мужчин. Часть из них была одета в черные мундиры — форму бойцов армии батьки Махно, другая часть — в пиджаки, сюртуки, поддевки, меховые жилеты, в общем — в то, что бог послал. Роднила всех лишь хрустящая кожа портупей с болтающимися на бедрах кобурами.

В самом неприметном углу шинка, за столом, сидел черноволосый мужчина лет тридцати — тридцати пяти, худощавый, но с широкими плечами и мускулистой шеей. Щеки мужчины покрывала густейшая щетина. Черные усы потеряли былую ухоженность, но позорно обвиснуть не успели и все еще не без некоторой лихости топорщились в стороны. Взгляд у мужчины был мутноватый, общее выражение лица — флегматично-философическое. Одет черноусый был в светлое, сильно заношенное летнее пальто, в вороте которого виднелась белая, несвежая рубашка.

На столе перед ним стояла тарелка с ветчиной и вялым соленым огурцом, а рядом — наполовину пустой штоф самогонки. Чуть в стороне лежала светлая фетровая шляпа с мятыми широкими полями.

Мужчина не смотрел ни по сторонам, ни на сцену. Время от времени он флегматично наливал самогонку в кружку, выпивал и, крякнув, так же флегматично закусывал соленым огурцом. Казалось, мужчина был глубоко безучастным ко всему происходящему.

Взяв последнюю, высокую ноту, певица опустила голову и театрально скрестила руки на груди, обхватив пальцами худенькие плечи. Раздались редкие хлопки, выкрики «браво, Жозефина!». В этот момент двери шинка распахнулись, и на пороге, удивленно вглядываясь в махорочный туман, застыл молодой человек.

Внешность у молодого человека была совсем не подходящая для подобного места. Черный пиджачок, белая чистая косоворотка. Светлые волосы аккуратно зачесаны набок, на голове — гимназическая фуражка. По всему видать — бывший гимназист или что-нибудь в этом роде.

Молодой человек обвел зал любопытствующим взглядом, заметил свободное место и решительно к нему направился.

— Вы позволите? — вежливо осведомился он у черноусого.

Черноусый без всякого интереса скользнул взглядом по лицу юноши и едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Делайте как хотите, мне плевать». Расценив это как согласие, юноша сел, скрипнув расшатанным стулом. Несколько секунд он рассматривал черноусого, затем отвел глаза и начал с интересом оглядывать публику. Судя по всему, все это было ему в новинку.

Половой, рыжеволосый парень с тощим лицом, остановился перед столиком юноши и вежливо осведомился:

— Чего изволите?

— Мне… м-м… — Юноша задумчиво наморщил лоб. — А что у вас есть?

— Солянка, щи, котлеты по-киевски… — начал перечислять половой.

— Дайте солянку, — прервал его юноша. — И котлету. И еще… — Тут щеки молодого человека покрылись легким румянцем, и он бросил быстрый взгляд в сторону черноусого. — Самогонки, пожалуйста. Сто грамм.

Половой понимающе улыбнулся, кивнул, споро развернулся на каблучках и удалился.

Юноша продолжил изучение обстановки шинка. Между тем конферансье, одним прыжком вскочивший на струганую сцену, зычно объявил:

— Дамы и господа, к вашим услугам — кумир молодых девушек и престарелых дам! Отважный идальго итальянских и испанских предгорий, господин Петруччио Браккато собственной персоной! Встречайте!

Выдав этот высокопарный бред, конферансье, уставившись в зал и растянув губы в улыбку, энергично захлопал в ладоши.

Черноусый мужчина медленно поднялся из-за стола. Нахлобучил фетровую шляпу на голову и небрежным жестом сбросил с плеч пальто. Под пальто у него оказалась расшитая золотом белая кружевная рубашка, которая (несмотря на несколько потрепанный вид) все еще выглядела нарядной. Тонкая талия черноусого была обмотана широким черным поясом, за которым торчали белые костяные рукоятки ножей. Мужчина вышел из-за стола и неторопливой походкой направился к сцене.

Скрипочка заиграла туш.

Черноусый взошел на сосновый настил, провел рукой по деревянной доске, прибитой к задней стенке сцены, потом отошел на максимальное расстояние от нее и объявил хрипловатым, сочным баритоном:

— Кладу ножи на два вершка друг от друга!

Тут идальго чуть-чуть двинул правой рукой, и два ножа со свистом впились в деревянную доску.

Конферансье подбежал к доске, достал из кармана линейку и отмерил расстояние между ножами.

— Аккурат два вершка! — радостно сообщил он публике.

— Силен! Молодец! Метко бьет! — одобрила публика, наградив артиста редкими хлопками.

Конферансье выдернул из доски ножи и засеменил с ними к черноусому. Тот небрежно взял ножи, повернулся к доске спиной и объявил:

— Латинский крест!

Затем принял устойчивую позу, сосредоточился и метнул через плечо один за другим четыре ножа. Вонзившись в доску, ножи образовали правильный четырехугольник. Черноусый мельком обернулся, одобрительно сам себе кивнул, затем снова отвернулся от доски, пошевелил плечами и сказал:

— Il morso di un serpente! Укус змеи. В центр композиции!

Еще один нож, весело свистнув, вонзился в доску.

Конферансье сделал широкий жест рукой и крикнул:

— Изволите видеть, граждане господа, аккурат посередке! Следующая часть нашей программы — аттракцион «Испытай судьбу»! Господин Браккато желает повторить подвиг Вильгельма Телля! Желающего испытать судьбу прошу подняться на сцену!

Публика зашумела.

— Нет желающих! Нет таковых! Ищи дураков!

— Е-есть желающий! — сипло проревело из тумана.

От одного из столиков отлепился рослый мужчина с красной мордой. Одет он был в сильно заношенный мундир державной варты с оторванными знаками отличия.

— Я! — громко и пьяно проговорил мужчина. — Желаю испытать судьбу!

Красномордый тяжело взобрался на сцену и остановился перед метателем ножей.

— Полагаюсь на вас, господин идальго, — сказал он, сверля артиста налитыми кровью глазами. И тихо добавил: — Предупреждаю сразу, мусью, промажешь — мои ребята с тебя шкуру спустят.

— Молодец, Белаш! Давай! Не робей! — поддержала красномордого публика.

Красномордый глумливо раскланялся, затем отошел к доске, снял папаху, и конферансье, подобострастно суетясь, положил ему на голову большое желтое яблоко.

Идальго встал на краю сцены и вынул из-за пояса нож. Скрипочка заиграла тревожную мелодию, и публика, ожидая острых ощущений, притихла. Из тумана влажно поблескивали десятки выжидающих глаз.

— Скоро там? — крикнул, ухмыляясь, красномордый. — Или передумали, господин Бракка…

В воздухе свистнуло, блеснуло, и пронзенное ножом яблоко со стуком упало на дощатый пол.

— Браво! — крикнули из зала. — Ай да идальго! Метко бьет, стервец! Аккурат в яблочко!

Красномордый потрогал голову, посмотрел на расколотое яблоко. Щека его дважды дернулась, рот приоткрылся. Он сглотнул слюну, повернулся к метателю ножей и хрипло, с напускной веселостью произнес:

— Ну что, господин идальго, выходит, судьба ко мне благосклонна. Идемте выпьем по стаканчику первача. Я угощаю.

Артист нахмурился и отрицательно мотнул головой. Красномордый ухмыльнулся:

— Бросьте, идальго. Моя жизнь была в ваших руках. Теперь мы с вами почти что родственники. Извольте пройти за мой столик, если не хотите, чтоб я затаил на вас обиду.

Артист подумал, пожал плечами, повернулся и стал неторопливо спускаться по ступенькам. Красномордый двинулся за ним. Он чуть-чуть посторонился, давая пройти поднимающейся на сцену Жозефине, а когда она прошла, шлепнул ее по ягодице и со смехом проговорил:

— А ну, братва, какие тут любители персиков — налетай!

Шутка была встречена грубым хохотом и непристойными выкриками. Несколько секунд Жозефина в упор смотрела на красномордого, затем, ни слова не говоря, размахнулась и влепила ему звонкую пощечину.

Изумленная физиономия красномордого стала похожа цветом на вареную свеклу.

— Мне? — хрипло и гневно проговорил он, выкатывая на певицу красные, мутные глаза. — По роже? Ординарцу батьки по роже? Да я тебя… — Он схватил девушку за руку и рывком притянул к себе.

Жозефина вскрикнула и заколотила кулачками по его груди, вызвав у публики новый приступ веселья.

— Давай, Белаш! — ревела публика. — Покажи этой б…!

Красномордый, пользуясь поддержкой публики, прижал певицу к себе и звучно поцеловал ее в губы.

— Эй! — крикнул вдруг из зала высокий голос. — Не слышите, что ли? Господин с красной рожей, я к вам обращаюсь!

Белаш ослабил хватку и удивленно завертел головой.

— Что такое? — недоуменно спросил он.

— Поднимать руку на женщину — низко! — повторил тот же голос.

— Чего-о?

Из махорочного тумана вынырнул молодой человек.

— Бить беззащитную женщину — это низость. А вы — негодяй и подлец!

Несколько секунд красномордый изумленно смотрел на юношу в гимназической фуражке. Затем ухмыльнулся и проговорил:

— Ишь какой выискался. «Низко» ему. А ты кто такой, что мне указываешь? Я вот сейчас сниму ремень и отхлестаю тебя по тому месту, каким ты табуретку к полу прижимаешь. Не слишком «низко» будет, а?

Публика одобрительно загоготала.

Лицо юноши вспыхнуло, словно ему на щеки плеснули киновари.

— Милостивый государь, повторяю: вы — подлец! — громко и четко объявил он.

Белаш оттолкнул от себя певицу и двинулся на юношу.

— Ну все, хлопцы, — глухо рычал он. — Играйте траурный марш. Сейчас я этому щенку уши отстрелю.

Он уже был в шаге от наглого юноши, когда ленивый голос за его спиной произнес:

— Эй, Белаш!

Голос этот — негромкий и спокойный — был такого рода, что на него невозможно было не оглянуться. Красномордый остановился как вкопанный и медленно повернул голову. Черноусый метатель ножей, до сих пор стоявший возле сцены, смачно зевнул, показав два ряда белых, крепких зубов, и сказал:

— Силен лаять на щенка, а ты поучи волка.

— Господин идальго? — хрипло проговорил Белаш, таращась на артиста и как бы его не узнавая. — А вы какого черта лезете? Может, хотите ответить вместо него?

— Хочет молодой кочет, — ответил на это метатель ножей. — А взрослый петух как решит, так и вскочит.

С этими словами он достал из кармана брюк вороненый «маузер» и брякнул его на край сцены. Белаш обвел взглядом притихшую публику, снова посмотрел на метателя ножей и осклабился.

— Фигурно выражаетесь, господин артист. Что ж, ваши уши не хуже, чем у этого щенка. Я с удовольствием их вам отстрелю.

Белаш выхватил из кобуры «кольт» и наставил его на метателя ножей.

— Это что же, хлопцы, дуэль? — оживилась публика.

— Делаем ставки! — послышались голоса. — Ставлю «маузер» на Белаша!

— Отвечаю персидским кисетом!

— Серебряные часы на Белаша!

— Латунные шпоры! Шапку! Золотую цепку! — перебивая друг друга, возбужденно загалдели мужчины.

Белаш приблизил свое пухлое, красное лицо к черноусой физиономии метателя ножей и поинтересовался с холодной и колючей уверенностью в голосе:

— Со скольких шагов предпочитаете драться, господин идальго?

Черноусый небрежно подвигал подбородком — влево и вправо — махнул рукой, обозначая расстояние от двери до стойки.

— Господа, господа! — заволновался хозяин шинка. — Прошу вас, успокойтесь! У меня приличное заведение! Хотите убивать друг друга — воля ваша, но, ради бога, делайте это на улице!

Белаш даже не посмотрел в его сторону, лишь брезгливо поморщился и бросил через плечо:

— Пшел прочь, вахлак! Я продырявлю этого наглеца прямо здесь. Здесь нагадил, здесь и ответит. Вы как, господин Петруччио? Не брезгуете деревянным настилом? Или вам удобней на свежую травку?

Артист небрежно пожал плечами и зевнул.

— Прекрасно! — сказал Белаш. — В таком случае — на позицию!

Хозяин прижал ладони к груди и жалобно проблеял:

— Господа, умоляю вас, цельтесь поточнее! Ванька, — повернулся он к половому, — убери бутыли с полок! И крепче держи, свинья! Уронишь — башку откручу!

— Ну что, господин идальго, — сказал Белаш, — готовы?

Вместо ответа артист снова зевнул. Публика притихла. Из-за ближайшего столика вскочил казак и крикнул:

— Стреляться будете по моей команде! По шестому шагу от барьера! Приготовьтесь!

Белаш и артист повернулись друг к другу спинами.

— Пошли! Один… Два… — считал шаги казак.

Дуэлянты двинулись к противоположным стенам шинка. Но выстрелить им было не суждено. На третьем шаге дверь шинка распахнулась и через порог, озирая задымленную залу гневным взглядом, переступил невысокий человек в кителе.

— Прекратить! — властно крикнул он. — Немедленно!

— Батько! — выдохнуло несколько глоток.

Вошедший был щуплым человеком с длинной гривой черных волос и бледным, нервным лицом. На переносице его поблескивали кругляшки очков в серебряной оправе.

Он остановился перед черноусым и, бегло осмотрев его, спросил:

— Кто таков?

Артист, в свою очередь, смерил атамана спокойным взглядом и ничего не ответил.

— Это идальго, циркач, — с готовностью объяснил Белаш. — Ножи в деревяшку кидает.

Атаман бросил на Белаша недобрый взгляд, затем прищурил на метателя ножей сухие, блестящие глаза и уточнил:

— Артист?

— Так точно, батько, артист, — снова пояснил Белаш.

Уголки губ вошедшего слегка дернулись.

— Почему молчит? Немой?

— Да нет, батько, наоборот, — шибко разговорчивый. Сеял смуту. Контрреволюционер!

— Господин военный, — быстро заговорил, выдвинувшись вперед, юноша в фуражке, — этот человек…

— Молчать! — жестко приказал атаман. Снова повернулся к красномордому Белашу и спросил: — Мальчишка с ним?

— Так точно, батько, с ним.

— Обоих в сарай, — быстро распорядился атаман. — Если действительно сеяли смуту — на рассвете расстреляем.

— Верно, батько, — одобрительно вякнул Белаш. — К стенке их, и делу конец!

Атаман вперил в Белаша острые и цепкие, как рыболовные крючки, глаза, и тот осекся.

— С тобой мы позже разберемся, — сухо проговорил он.

— Батько, я…

Атаман его больше не слушал, он взял с ближайшего стола бутыль с горилкой и вышел из шинка.

* * *

Артист лежал на охапке сена, закинув ногу на ногу, и с задумчивым видом разглядывал носок сапога. Сапог этот явно и недвусмысленно «просил каши». Юноша стоял подле него с убитым видом.

— Ну вот, — бормотал юноша. — Видите, как все получилось. — Он вздохнул и взъерошил ладонью светлые волосы. — Это все из-за меня. Ну ничего, ничего. Вы только не расстраивайтесь. Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Артист посмотрел на него снизу вверх и ничего не сказал.

— Спасибо, что не остались в стороне, — продолжил спотыкающимся от смущения голосом юноша. — Я бы, конечно, и сам справился, но раз уж вы вступились…

Артист по-прежнему молчал. Юноша покраснел еще больше.

— Одним словом — спасибо, — сказал он и протянул черноусому руку.

— Спасибо — не шоколадка, во рту от него не сладко, — сказал артист и надвинул на глаза шляпу.

Юноша еще несколько секунд подержал руку, затем, спохватившись, убрал ее за спину.

— Собственно, об этом я и хотел с вами побеседовать, — вновь заговорил он. — Видите ли, я пробираюсь в Москву, и мне нужен спутник. Или, вернее сказать, помощник. Время сейчас смутное, дорога полна опасностей. Вы только не подумайте, что я трушу! Нет! Просто… Я не имею права рисковать своей жизнью без особой надобности. Ну то есть я хотел сказать, что… Одним словом…

Юноша совсем запутался и с надеждой посмотрел на артиста, надеясь, что тот придет ему на помощь и задаст какой-нибудь наводящий вопрос. Тот, однако, совсем не спешил прийти ему на помощь.

— В общем, я предлагаю вам сопровождать меня до Москвы, — выдохнул юноша. — Не за бесплатно, разумеется. Пока я вам заплатить не могу… — Артист приподнял шляпу и посмотрел на юношу. — Но потом деньги появятся, — поспешно добавил тот. — Правда!

Черноусый немного помолчал, затем сказал без всякого выражения:

— Простите, что напоминаю, но, кажется, завтра утром нас собираются расстрелять.

— Да-да, я помню, — кивнул юноша. — Но я почему-то думаю, что ничего страшного не случится.

Артист с любопытством взглянул на юношу из-под шляпы. Тот сконфузился.

— Просто я верю, что… Одним словом… верю, и все. Итак, что вы решили, господин артист? Вы мне поможете?

Тот подумал и сказал:

— Нет.

— Но почему?

— Завтра утром нас расстреляют, а трупы бросят в лесу. Фантазировать на тему счастливого освобождения я не хочу. Но за предложение спасибо.

Юноша немного постоял молча, затем вдруг сказал:

— Господин артист, а хотите пари?

— Какого рода? — осведомился тот.

— Если нам каким-то образом удастся избежать казни, вы будете сопровождать меня до Москвы. А если нет…

— То вы проводите меня до райских врат и замолвите за меня словечко перед апостолом Петром?

— Идет, — кивнул юноша. — Ну что, по рукам? Вам нечего терять, если нас все равно расстреляют.

— Резонно, — сказал артист. Он протянул руку, и они скрепили пари рукопожатием.

Артист прищурился и спросил:

— Позвольте все же поинтересоваться — зачем вам надо в Москву?

— Есть дело, — уклончиво ответил юноша.

— Тайна? Уж не клад ли вы собираетесь там найти?

Юноша покачал головой:

— Нет. Как раз наоборот. Мне, видите ли, нужно кое-что туда доставить. Одну вещь.

— Вещь? — Артист окинул взглядом невысокую фигуру юноши. — Но ведь при вас ничего нет, я видел, как вас обыскивали.

— Обыскивали, но… В общем, все это не имеет значения. То, что я собираюсь доставить, они отнять не в силах. Потому что…

Договорить юноша не успел. За дверью сарая послышалась какая-то возня. Заскрежетал замок, дверь со скрипом распахнулась, и в сарай, сопровождаемое тычком приклада винтовки в спину, ввалилось что-то огромное, шумное и темное. Дверь захлопнулась, замок снова тяжело брякнул о доски, и стены сарая сотряслись от громогласного баса:

— Чтоб вам повылазило, черти!

Огромный человек шумно плюнул в дощатую дверь, затем повернулся, прищурился в полумрак и недовольно произнес:

— Какого черта? Кто здесь?

— Мы, — ответил ему из полумрака неуверенный юношеский голос.

— Какие такие «мы»?

— Пленные, — тихо ответил тот же голос.

— Пленные? — Верзила шагнул на голос и остановился. — Вот те на! — удивленно воскликнул он. — Безусый юнош! А вы-то чего натворили?

Гимназист смущенно улыбнулся.

— Назвал бандита подлецом, — признался он. — А господин артист вызвал бандита на дуэль. Только выстрелить не успел, главарь помешал.

— «Артист», говорите? Который тут артист? — Верзила осмотрелся и остановил взгляд на метателе ножей, который со спокойным видом продолжал разглядывать свой дырявый сапог.

В свою очередь, юноша внимательно изучал вновь прибывшего. Новичок был размером с хорошего быка и чрезвычайно упитан. Как говорится — кровь с молоком. Лицо у него было широкое, однако черты приятные и не без некоторого благородства. Мужественный вид слегка портили полноватые, чувственные губы, но тяжелый подбородок, с ямочкой посередине, с лихвой возмещал этот недостаток. Одет верзила был в старомодный темно-зеленый бархатный камзол.

— Значит, артист, — басовито проговорил новичок и усмехнулся. — Ну-ну. Нынче кого только не встретишь. Два дня назад я угостил тумаками одного венецианского дожа. А за день до этого имел удовольствие дать по физиономии английскому мистеру, который воровал у меня кур.

Метатель ножей никак не отреагировал на замечания здоровяка. Тот еще некоторое время разглядывал артиста, затем повернулся к двери и озадаченно поскреб лапой в затылке.

— Жрать охота, мочи нет, — сообщил он. — Быка бы сейчас съел. Господа, вы не знаете, во сколько здесь подают ужин?

Юноша вздохнул и сказал:

— Боюсь, что тут его вообще не подают.

— Как так «не подают»? Черт знает что такое! Эй, вы! — Здоровяк громыхнул огромным кулаком по двери, да так, что задрожал весь сарай. — Тащите ужин или я разнесу вашу халупу к чертовой матери!

— Ось разишовся, бисов сын, — послышался из-за двери сонный голос часового. — Нэ балуй, чуешь?

— Сала принеси, чучело!

— Нема сала.

— Ну тогда картошки!

— Нема картопли.

— «Картопли»… Вот чучело! Ну так знай: не лягу спать, пока не поужинаю!

— А мени сдается, шо вы таки ляжете спать голодным, — не без иронии ответил часовой.

Здоровяк смачно сплюнул на пол.

— Тьфу, кретины! И ты кретин, и атаман твой — самый кретинский кретин! — сообщил он часовому. Затем отвернулся от двери и задумчиво проговорил: — Да, видать, это надолго. Если, конечно, не расстреляют поутру. — Потом снова огляделся, остановил взгляд на юноше и сказал: — Господа, раз уж мы оказались в заточении вместе, давайте, что ли, познакомимся? Позвольте представиться — Павел Афанасьевич Пирогов. Как говорится, прошу любить и жаловать.

— Алеша Берсенев, бывший гимназист, — представился молодой человек. — А это, — он кивнул в сторону своего «сокамерника», — господин Петруччио Браккато. Он артист. Мастер ножа и пистолета.

— А-га, — неопределенно произнес здоровяк, подозрительно глядя на черноусого.

— Господин Пирогов, — вновь заговорил Алеша, — позвольте узнать: за что вас сюда?

Здоровяк приосанился.

— Представьте, господа, — забасил он, — эти идиоты ввалились ко мне в дом и сказали, что реквизируют его. Видит бог, я человек спокойный, но терпеть такое… — Здоровяк насупил брови и красноречиво покачал головой.

— И что же вы сделали? — поинтересовался Алеша.

— Что! Вышвырнул их к чертовой матери на улицу! Двое ничего, оклемались. А вот третий… Перестарался я малость, погорячился. Тех двоих с крыльца спустил, а третьего — в окно попросил. Упрямый был, сволочь. Вот шею себе и свернул.

Артист приподнял шляпу и с интересом посмотрел на Пирогова. Затем снова надвинул шляпу на глаза. А Алеша спросил притихшим голосом:

— Но ведь они, наверное, были вооружены?

— А как же! — подтвердил Пирогов. — Только я у них винтовки отобрал. Горячий я, с детства это у меня. Матушка, царствие ей небесное, всегда мне говорила: «Через горячность ты свою, Павлуша, пострадаешь». Как в воду глядела, — грустно заключил он. — Однако, господа, как урчит в желудке. Этак и с голоду недолго помереть.

Алеша печально улыбнулся.

— Не волнуйтесь, господин Пирогов, нас все равно расстреляют.

— Ну, это еще когда будет, — возразил тот. — Да и потом, господин гимназист, не знаю, как вы, а я предпочитаю отправиться на аудиенцию к Господу Богу с сытым желудком. Еще неизвестно, чем кормят в раю, и кормят ли там вообще. Эй, как вас там! Господин Петруччио! Вы хоть говорить-то умеете?

— Много говорить — себе могилу рыть, — флегматично ответил идальго, не поднимая с глаз надвинутой шляпы.

— Резонно, — согласился Пирогов. Повернулся к Алеше и деловито осведомился: — Он всегда такой?

— Насколько я могу судить — да.

— Ну что ж, господа… — Пирогов вздохнул. — Значит, до утра нам тут вместе куковать.

Он отошел наконец от двери и, щелкнув суставами, улегся в углу на большую охапку сена. Минут пять верзила ворочался, вздыхая и причитая, потом затих. Еще через несколько минут из угла послышался его громкий, жизнеутверждающий храп.

* * *

Женщина была высокая, тонкая, с точеным, бледным лицом и замысловатой прической.

— Нестор, — тихо позвала она.

Махно, сидевший за столом над потертой картой, не откликнулся.

Женщина встала с кресла, подошла к нему сзади и обвила его короткую шею своими тонкими белыми руками.

— Нестор, — повторила она.

— Что? — сухо сказал Махно, не отрываясь от работы.

— Ты в самом деле хочешь их убить?

— Кого?

— Этого мальчика. И… артиста.

— Они сеяли смуту и ответят за это по законам революционного времени, — не отрываясь от карты, сказал Махно.

— Ты ведь знаешь, что это не так. Они вступились за женщину. Это благородно.

— Это глупо. А за глупость нужно платить.

— Ох, Нестор, Нестор… — Женщина провела тонкими пальцами по длинным волосам мужчины. — Что с тобой сделало это скотское время.

Она секунду помедлила, затем наклонилась, поцеловала его мягкие волосы и тихо сказала:

— Нестор, я прошу тебя, отпусти их.

— Нет, — коротко ответил он.

— Этот мальчик — он ведь совсем еще ребенок.

— Он смутьян.

— Он храбрый и благородный юноша. Он не побоялся осадить твоего зарвавшегося ординарца.

— Белаш — боец революции, — сухо ответил Махно. — А этот щенок — недобиток буржуйский, семя Каиново. И заступник его такой же. Попадись мы им — они бы с нами не церемонились.

На чистом белом лбу женщины обозначились мелкие морщинки.

— Нестор, пожалей хотя бы мальчика.

— Нет.

— Это твое последнее слово?

— Последнее.

Женщина убрала руки с шеи Махно. Снова помедлила, затем сделала еще одну попытку. На этот раз она говорила холодно:

— Нестор, отпусти мальчика, если хочешь, чтобы сегодня ночью мы были вместе.

Махно поднял голову от карты, удивленно посмотрел на женщину.

— На тебе одной свет клином не сошелся, — сказал он.

Женщина отвечала с недоброй усмешкой:

— Это мы еще посмотрим.

— Смотри сколько хочешь, это твое право, — сказал Махно и, дернув щекой, снова склонился над картой на столе.

Ночь пришла холодная и ветреная. Иногда сквозь тучи слабо мерцала луна, словно единственная уцелевшая золотая пуговица на заношенном, грязном сюртуке.

Тонкая, гибкая тень скользнула по белой стене хаты и снова нырнула в темень.

— Хто це? — спросил часовой, насторожившись. — Хто це иде? А ну — ответь!

— Это я, Серко. Я, Галина Андреевна.

Женщина подошла к сидящему на бочке у стены сарая пожилому казаку.

— Караулишь, Серко?

— Так, пани, — ответил он и передернул плечами. — Стэрэжу.

— Озяб поди?

— Трохи змерз.

— А я тебе чаю горячего принесла.

Женщина поставила на землю медный чайничек. Казак улыбнулся в седые усы:

— Дуже дякую, пани. Правда, мне б чего погорячей…

— А я и самогонку принесла. Вот, Серко, возьми. — Она протянула казаку пузатую бутылку.

— Ось дякую, пани. Ись прийди Страшный суд, Богу за вас молыти буду.

— Ладно, я пойду. А ты, Серко, карауль.

— Добре, пани!

Женщина повернулась и вновь двинулась по направлению к хате. Казак проводил ее благодарным взглядом, потом вздохнул, вынул зубами пробку из бутылки и, собравшись с духом, отхлебнул пару глотков.

— Добре… — повторил он и ткнулся носом в рукав.

Вскоре в ночи раздался его негромкий, сиплый храп.

И снова по белой стене хаты скользнула тень. Тонкие пальцы вынули из черного мундира часового ключ. Тихо брякнул тяжелый замок, дверь сарая приоткрылась.

— Эй! — тихо окликнула женщина. — Эй, вы!

— Что такое? — раздался из черноты сарая заспанный голос.

— Ради бога, тише. Выходите. Дверь открыта.

Послышался легкий шум. В дверном проеме показалась большая, взлохмаченная голова Пирогова. Он удивленно посмотрел на женщину, затем перевел взгляд на спящего казака и спросил:

— Что с ним?

— Он спит, — ответила женщина. — Я дала ему снотворного. Выходите.

Пленники вышли на улицу. Неуверенно огляделись.

— Забор слева, — сказала женщина. — За ним поле, а дальше лес. В лес они за вами не пойдут.

Артист шагнул к спящему казаку, быстро склонился и вынул у него из-за пояса револьвер.

— Могу я узнать, как зовут нашу спасительницу? — спросил Пирогов.

Немного поколебавшись, женщина тихо ответила:

— Галина Андреевна.

— Галина, — блаженным голосом повторил Пирогов. — Сударыня, если когда-нибудь судьба снова сведет нас с вами, клянусь честью, я…

Артист тронул его за плечо:

— Кончайте трепаться. Надо идти.

— Жаль, что мы не встретились при более благоприятных обстоятельствах, — прочувствованно сказал женщине Пирогов. — Позвольте хотя бы поцеловать вашу ручку. На прощание.

Пирогов по-медвежьи неуклюже склонился над женщиной, сгреб ее ладонь в свою пятерню и прижал к губам. Спящий казак заворочался во сне, и женщина пугливо отдернула руку.

— Идите, — сказала она. — До рассвета вас не хватятся. И умоляю вас, не попадайтесь больше Нестору. Второй раз он вас не упустит, уж будьте уверены. Да, и вот еще — возьмите.

Женщина ткнула в руки Пирогову узелок.

— Здесь немного еды. Картошка, сало, хлеб — все, что смогла собрать.

— О, мадам, если б вы знали, как я…

— Пора! — нетерпеливо прервал его излияния артист.

Казак снова тревожно застонал во сне.

— Идите с богом! — Женщина коротко перекрестила беглецов, повернулась и быстро зашагала к хате. Пирогов проводил ее печальным взглядом. Потом вздохнул и заспешил за товарищами. Несколько секунд спустя три тени перелезли через плетень и растворились во тьме.

* * *

Полуденное солнце светило и грело еще вполне по-летнему. В пожухлой траве стрекотали кузнечики.

Алеша Берсенев открыл глаза, зевнул и приподнялся на локте. Несколько секунд он растерянно смотрел по сторонам, явно не понимая, где он и как сюда попал. Затем взгляд его прояснился, и он улыбнулся. Небо над оврагом было голубым и свежим, словно его только что вымыли. Алеша сел, протер глаза кулаками, посмотрел на артиста, грудь которого равномерно вздымалась, а лицо было прикрыто шляпой. Затем перевел взгляд на широкую спину Пирогова. Тот сидел на примятой траве и, задрав голову, смотрел на голубое небо.

— Пирогов! — окликнул его Алеша. — Вы что же это, совсем не спали?

Широкая спина слегка шевельнулась. Потом раздался вздох и печальный голос произнес:

— Какая женщина…

— Вы это о нашей спасительнице? — уточнил Алеша.

— О ней. Встретил бы такую в былое время — повел бы к венцу не раздумывая.

— А если бы она с вами не пошла?

Пирогов слегка повернул голову, покосился на Алешу и недоуменно спросил:

— Как это?

Алеша махнул рукой. Затем протянул руку к платку и развязал узелок.

— Держите. — Он бросил вареную картофелину Пирогову.

— Благодарю.

Как только запахло копченым салом, артист вдруг слегка пошевелился и втянул ноздрями воздух. Потом поднял руку и приподнял шляпу.

— А вот и наш молчаливый итальянец проснулся, — с усмешкой приветствовал его пробуждение Пирогов. — Присоединяйтесь к нам, господин Браккато. Говядину по-флорентийски вам предложить не могу, но украинское сало ничем не хуже. Особенно если учитывать обстановку.

Артист сел, потянулся, затем взял из узелка картофелину и принялся неторопливо ее очищать.

Некоторое время они ели молча.

— Вы куда собираетесь идти, господин Берсенев? — поинтересовался Пирогов, жуя горбушку черного хлеба.

— В Москву.

— В Москву-у? Должен вам сказать, Алеша, что это весьма опасная затея.

— Да, я знаю. Но идальго вызвался меня сопровождать. — Алеша вытер рот рукавом. — А вы? Куда пойдете вы?

— Понятия не имею, — пожал медвежьими плечами Пирогов. — Домой мне возвращаться нельзя — это точно.

— Что же вы намерены делать?

— А черт его знает. Может, с вами пойду. Если повезет и махновцы не перехватят, запишусь в армию генерала Деникина.

— Зачем?

— Я потомственный дворянин, — гордо произнес Пирогов. — А долг каждого дворянина — помочь генералу избавить Россию от красной плесени.

Алеша смерил здоровяка насмешливым взглядом.

— А вы когда-нибудь служили?

— В армии-то? — Пирогов покачал головой. — Нет. Мечтал в детстве попасть в кадетский корпус, да мамаша, царствие ей небесное, не пустила. А вы зачем в Москву?

— Так. Нужно по одному делу.

Пирогов внимательно посмотрел на Алешу и собрался было уточнить насчет этого загадочного «дела», но наверху оврага послышался какой-то шум, и несколько комочков сухой земли упали на узелок.

Артист выхватил из кармана револьвер и выставил его перед собой. Над краем оврага показалась человеческая голова.

— Оставаться на месте! — крикнул артист и прицелился в голову.

— Не стреляйте, товарищи! — жалобно проговорила голова, блеснув круглыми очками.

— Товарищи? — пробасил Пирогов, свирепо прищуривая глаза. — Где это вы тут нашли товарищей?

— Виноват… господа. — Лицо незнакомца просияло. — Господа! — воскликнул он, весь показываясь из-за края оврага. — Ей-богу, я рад вас видеть!

Артист по-прежнему держал его на прицеле.

— Господа, — быстро заговорил незнакомец, — вы должны меня понять, в наше время приходится быть осторожным. Тем более в этих местах. Верите ли, за последних четыре дня я побывал в трех населенных пунктах — и в каждом своя власть. В наше время, чтобы выжить, нужно быть хитрым, как лис.

Пирогов усмехнулся.

— А вы, стало быть, хитры, как лис? — осведомился он у незнакомца.

— Стараюсь, — ответил тот. Он посмотрел на развязанный узелок с харчами, сглотнул слюну и сказал: — Прошу прощения, что помешал. Вы, я вижу, обедаете.

— Спускайтесь к нам! — дружелюбно пригласил Алеша. — Господин Браккато, пожалуйста, спрячьте оружие.

— Я бы с этим не торопился, — тихо и сурово сказал Пирогов. — Вдруг этот тип — большевистский шпион. Мы отвернемся, а он нам — нож в спину.

Незнакомец растерянно посмотрел на Пирогова.

— Помилуйте, господа, у меня и ножа-то никакого нет, — проговорил он.

Алеша махнул рукой.

— Да ну вас, Пирогов, ей-богу. Что вы пугаете человека? Разве не видите, это же типичный русский интеллигент.

Незнакомец, явно польщенный таким определением, слегка приосанился и поправил пальцем очки. Артист помедлил несколько секунд, внимательно разглядывая незваного гостя, затем убрал револьвер в карман.

— Ну вот, — с облегчением сказал Алеша. — Теперь вы можете спуститься.

Незнакомец осторожно, хватаясь руками за пучки пожухлой травы, спустился в овраг. Серое пальто его было сильно испачкано, протертые на коленях штаны выглядели жалко и неприлично. На вид человеку было лет сорок или около того. Узкий подбородок покрывала колючая рыжеватая бородка. Глаза смотрели сквозь стекла очков дружелюбно и с какой-то редко встречаемой мягкостью.

— Кто вы? — спросил его Алеша. — И как сюда попали?

Незнакомец улыбнулся.

— Отстал от поезда. Хотел срезать дорогу через лес, но заблудился. Думал, совсем пропаду, но, по счастию, услышал ваши голоса. Господа, я так рад, что встретил вас! Вы позволите мне с вами посидеть? Сказать по чести, я очень устал за последние дни.

— Куда же вы направлялись? — поинтересовался Алеша.

Незнакомец неопределенно махнул рукой и сказал:

— Куда глаза глядят. В силу сложившихся обстоятельств я совершенно свободен от оков оседлой жизни. — Он поправил пальцем очки и спросил: — А вы куда держите путь?

Алеша посмотрел на своих провожатых и не совсем уверенно произнес:

— Вообще-то, мы направляемся в Москву.

— В Москву? О, это очень большое путешествие! Большое и… — Взгляд незнакомца наткнулся на развязанный узелок. Он судорожно сглотнул слюну.

— Хотите картошки? — предложил Алеша.

— Благодарю вас, но я совсем не голоден, — поспешно сказал незнакомец. — Сегодня утром я сытно позавтракал.

— Глупости. Ничего вы не позавтракали. — Алеша взял из узелка картофелину и протянул гостю. — Вот, держите.

— Но я вовсе не…

— Держите и не спорьте.

Судя по тому, с какой жадностью незнакомец уплетал картофелину, сытный завтрак, о котором он говорил, был выдуман. Съев картофелину, незнакомец тщательно облизал пальцы, затем улыбнулся и вдруг сказал, обращаясь почему-то к Пирогову:

— Господа, а позвольте мне путешествовать с вами.

— Вот еще, — фыркнул Пирогов. — Много вас на дармовые-то харчи.

— Как вам не стыдно, Пирогов! — гневно осадил его Алеша. — Человек просит, а вы! Конечно, присоединяйтесь. Как вас зовут?

— Миронов, — представился незнакомец. — Евгений Александрович. Бывший учитель. Честное слово, господа, я вас не обременю. Просто буду держаться рядом, и все.

Пирогов смерил его щуплую фигуру недоверчивым взглядом и, неожиданно смягчившись, сказал:

— Ладно, черт с вами. Может, когда и сгодитесь. Я читал, что с помощью линз огонь можно разжечь. Правда, сам никогда не пробовал, не довелось.

Миронов улыбнулся.

— Если задумаете разводить костер — мои очки к вашим услугам, — добродушно ответил он.

* * *

Нестор Махно взвесил шашку на ладони, проверяя ее балансировку.

— Хороший подарок! — Он слегка отвел руку в сторону и резко рубанул шашкой воздух. — Ай, хороша! Я ваш должник, комиссар!

— Пустяки, — ответил ему человек в серой шинели и кожаной фуражке, сидевший по другую сторону стола. Он был худощав, бледен и тонкогуб. Небольшие, глубоко посаженные глаза смотрели из-под почти голых надбровных дуг настороженно. Руки бледнолицего покоились в карманах шинели, воротник был поднят, как будто человек опасался сквозняков. — Я слышал, вы задержали мальчишку. — Голос его звучал глухо и сипло, отдаваясь в ушах у Махно неприятным поскребом. — Гимназиста.

— Мальчишку? Гимназиста? — Махно посмотрел на гостя и прищурился. — А почему вы им интересуетесь?

Человек в шинели, не вынимая рук из карманов, резко подался вперед.

— Мне нужен этот мальчишка!

— Нужен? — Махно усмехнулся. — Остыньте, товарищ Глазнек. Я его отпустил. Еще утром.

— Как? — Кадык на шее комиссара дернулся. — Как отпустили?

— Вот так, просто. Я не воюю с детьми.

— С детьми? — Серый человек недобро осклабился. — Щенок обвел вас вокруг пальца, как…

— Я сказал — остыньте, — резко оборвал его Махно. — Кажется, это не я у вас в гостях, а вы у меня.

Комиссар снова откинулся на спинку стула. Руки его по-прежнему покоились в карманах шинели. Он посмотрел на Махно исподлобья и спросил:

— Вы его хотя бы обыскали?

— А чего это вы им так интересуетесь?

— Обыскали или нет? — повысил голос комиссар.

Щека Махно нервно дернулась.

— Сбавьте обороты, Глазнек. Я не терплю, когда на меня повышают голос. Последний, кто это сделал, лишился языка. Я вырвал его собственными руками.

Комиссар крепко сжал зубы, на скулах у него заиграли желваки. Несколько секунд он молча смотрел на Махно, затем плечи его слегка обмякли, и он сказал:

— Простите, я не хотел грубить. Так было при нем что-нибудь или нет?

— Что, например? — уточнил Махно, в скучающих глазах которого зажглось любопытство.

— Что-нибудь… необычное.

— Туманно выражаетесь, Глазнек. Нет, при нем не было ничего необычного. Ни оружия, ни денег, ни бумаг. Ничего, что могло бы вас заинтересовать.

— Когда вы его отпустили?

— На рассвете. — Махно наткнулся на холодный взгляд комиссара и недобро прищурился. — Не понимаю, зачем он вам понадобился? Это простой мальчишка. Он не может угрожать делу революции.

— Он владеет важной информацией, — сказал комиссар. — У меня к вам личная просьба. Если он попадется вашим людям — дайте нам знать. Наша благодарность не будет иметь границ.

Комиссар вынул правую руку из кармана шинели и положил на стол бархатный мешочек, стянутый бечевкой.

— Это вам. Подарок.

Махно поднял брови.

— Как? Еще один?

— В знак дружбы, — пояснил комиссар.

Махно криво усмехнулся, взял мешочек, ослабил веревку и с любопытством в него заглянул.

— Дорого вы цените этого щенка, — задумчиво проговорил он. — Неужели он и впрямь того стоит?

— Для кого как, — ответил комиссар.

— Хорошо. — Махно снова затянул мешочек и спрятал его в карман. — Считайте, что мальчишка у вас в руках.

Комиссар поднялся из-за стола.

— Уже уходите? — с усмешкой поинтересовался Махно, разглядывая долговязую и сухую, как мертвое дерево, фигуру комиссара.

— Да, мне пора.

— Можете остаться на обед, — предложил Махно.

— Нет времени. Еще раз простите за вторжение.

— Ничего. — Махно насмешливо дернул щекой. — Одним делом занимаемся. Что-то еще? — спросил он, заметив, что комиссар медлит и словно бы о чем-то раздумывает.

— Да, — ответил тот. — Просьба. Не могли бы вы выдать нам мандат, чтобы мы могли беспрепятственно продвигаться через ваши кордоны?

— Мандат? Это запросто.

Махно достал из стола лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу, быстро набросал несколько строк и подмахнул их подписью. Протянул бумагу гостю:

— Держите.

Комиссар Глазнек скользнул по строчкам взглядом.

— Годится? — поинтересовался Махно, насмешливо следя за ним.

— Вполне. Спасибо.

Глазнек спрятал мандат в карман шинели, кивнул Махно, повернулся и направился к двери.

— Эй, комиссар! — окликнул его Махно.

Тот остановился и обернулся.

— Что?

— Забыл сказать. Мальчишка ушел не один, с ним еще двое. Один очень опасен.

— Кто такой?

— Представляется итальянцем.

— Итальянцем? — Тонкая губа комиссара слегка приподнялась, как у пса. — Очень интересно. Его вы тоже «отпустили»?

Махно, не выносивший насмешек, слегка побледнел. Комиссар это заметил и примирительно произнес:

— Ладно. Надеюсь на вашу помощь. Всего хорошего.

Он бесшумно, как тень, выскользнул за дверь, плотно притворив ее за собой.

Из соседней комнаты, кутаясь в белый ажурный платок, вышла Галина. Махно сидел вполоборота, положив локоть на стол и опустив голову. Лицо его было бледным, в глазах застыла злоба.

Заслышав шаги Галины, он поднял голову, пристально на нее посмотрел, затем снова уткнул взгляд в пол и тихо процедил:

— Сволочи.

Галина подошла к Махно и положила ему руку на голову.

— Шваль, плесень, — устало сказал Махно. — И еще называют себя революционерами. Ты его видела?

— Да. А кто он?

Махно скривил губы и презрительно произнес:

— Комиссар. С особым мандатом. Поймал бы гниду в поле, лично бы удавил.

— Но ведь они твои союзники, — тихо сказала Галина.

— Союзники, — ухмыльнулся Махно. — Пока бьем буржуев — союзники. А потом… Вот погоди, сперва разделаемся с белыми, потом и до большевиков дело дойдет. Народ не с ними, Галя, он со мной. Я, а не они реальная сила.

Галина вынула из кармана кофты склянку с таблетками и протянула Махно.

— Выпей лекарство, Нестор.

— Убери! — Махно выхватил из руки женщины склянку и швырнул ее об стену. — Мальчишка ему понадобился, а! Только с детьми и могут воевать, ироды!

Галина насторожилась.

— Ты про какого мальчишку говоришь? — тихо спросила она. — Про того, которого Серко упустил?

— Про него.

— Зачем он им?

— А я почем знаю? — Махно болезненно наморщился. — Ч-черт, проклятая мигрень… — Он взял ладонь женщины и положил ее себе на лоб. Потом проговорил нежно, поглаживая кончиками пальцев тонкую руку женщины. — Будь со мной, Галя. Успокой мою мятежную душу. Дай мне покоя. Не могу больше. Устал.

Галина обняла голову Махно и прижала ее к груди.

— Все будет хорошо, — тихо проговорила она, целуя атамана в мягкие волосы.

— Народ со мной, а не с ними, — глухо пророкотал Махно. — Мужики со мной. Я для них и хлеб, и воля.

— С тобой, Нестор. Конечно, с тобой.

Махно вскинул голову и посмотрел на женщину пылающими глазами. — Только когда ты рядом… — пробормотал он со слезами на глазах. — Только когда ты рядом…

— Конечно, милый, конечно.

— Будь сегодня со мной рядом.

— Буду. Всегда буду.

Через пять минут атаман успокоился. Галина взяла с ночного столика вязанье и села в кресло. Махно разложил на столе карту и, подергивая щекой, принялся ее изучать.

Галина смотрела на Махно, задумчиво склонившегося над картой, на его портупею, деревянную кобуру, на ученический циркуль в его руке — и никак не могла отделаться от ощущения нарочитости всего происходящего.

Когда Галина была маленькой, к ним в дом часто приезжали ее кузены. Объединившись с ее младшими братьями, они постоянно устраивали военные игры. Делились на две команды, а затем бегали по саду с деревянными ружьями и кинжалами, нанося друг другу «неизлечимые раны» (так они любили выражаться). Потом матушка звала всех есть клубнику со сливками. Ружья и кинжалы немедля отставлялись в сторону, а «раненые» и «убитые» герои наперегонки неслись к огромной тарелке с клубникой. А разделавшись с лакомством, все шли купаться на реку — довольные, бодрые, дружелюбные и говорливые.

И вот теперь, спустя годы, глядя на Махно и его бойцов, Галина все время вспоминала мальчишеские игры и никак не могла отделаться от мысли, что сейчас все — то же самое. Та же гордость, та же спесь, та же жажда самоутверждения, тот же азарт — с той лишь разницей, что кровь теперь проливалась по-настоящему.

То же ощущение нарочитости происходящего возникало у Галины, когда Махно заводил свои разговоры про «народ».

Галина никак не могла понять, чем именно крестьянин лучше дворянина. Тем, что у крестьянина меньше собственности и денег? Ну хорошо. Допустим. Но ведь есть, во-первых, зажиточные крестьяне. А во-вторых — нищие (в полном смысле этого слова) дворяне. С ними-то как? Почему Махно охотно оказывает помощь сытому крестьянину, а голодного дворянина приказывает отвести в лес и расстрелять?

Можно предположить, что нынешние обнищавшие дворяне расплачиваются за грехи предков. Ну ладно. Вроде бы разобрались. Но пройдут два-три поколения, и потомки нынешнего бедного дворянина и зажиточного крестьянина вновь поменяются местами. А еще через два-три — опять. И опять. И так до бесконечности. И что же? Каждые пятьдесят-семьдесят лет одна половина жителей страны будет резать и расстреливать другую? И в этой социальной мстительности — главный смысл существования великой нации?

Галина покачала головой. Нет. Она отказывалась верить этому бреду. Просто воевать легче и интереснее, чем полоть грядки с клубникой. Взрастет клубника или нет — еще неизвестно. Вероятность же срубить шашкой голову богатому землевладельцу и завладеть его имуществом несравненно выше.

Глупые, глупые мужчины… Видно, и правда, здравый смысл в этой стране остался только у женщин. Галина посмотрела на Махно долгим, задумчивым взглядом, потом вздохнула, опустила глаза на вязанье и бойко заработала спицами.

* * *

— Смотрите, — тихо сказал Пирогов. — Кто это там едет?

Он слегка раздвинул рукой кусты, чтобы Алеше и артисту лучше было видно.

По дороге ехали всадники. На гнедом жеребце восседал прямой, как палка, человек в серой шинели и кожаной фуражке, на околыше которой мерцала кроваво-красная большевистская звезда. У него было чуть вытянутое, бледное, с землистым оттенком лицо с какими-то неопределенными, словно подтертыми ластиком чертами. Глаза не то черные, не то темно-серые, глубоко посаженные и какие-то тусклые, будто матовые.

Он повел носом вправо и влево — как бы принюхиваясь, и вдруг остановил лошадь прямо напротив кустов, где прятались Алеша Берсенев и его спутники. Кончик носа у человека был острый, ноздри — тонкие, трепещущие.

Всадники проехали мимо, но один из них остановился рядом с бледнолицым. Этот был широкоплечий, кряжистый, в черной, сильно заношенной фуражке. Он выправил коня и спросил:

— Что случилось, товарищ Глазнек?

— Ничего. Показалось, — ответил тот тихим, сипловатым голосом.

Кряжистый огляделся по сторонам и сказал:

— Мальчишка не мог далеко уйти.

— Верно, не мог, — ответил бледнолицый.

— Думаете, эти двое все еще с ним?

— Не знаю.

Конь под широкоплечим слегка взбрыкивал. Широкоплечий осадил его и раздраженно произнес:

— Черт! Вымотался, сил нет! Задница — будто на маслобойне побывала! И голова раскалывается. Дернул же меня черт с батькой пить.

Бледнолицый недобро на него прищурился.

— Он вам уже «батька»?

— Бросьте, комиссар. Я ведь это так сказал — к слову. Черт, как же все-таки болит задница. Честное слово, поймаю сучонка — на ремни порежу! Самолично! Столько мучений из-за какого-то щенка. Скажите хоть, что такого важного он тащит?

Бледнолицый промолчал.

— Военная тайна? — с легкой усмешкой осведомился широкоплечий.

Комиссар и на этот раз не ответил.

— Ох, тайны, тайны… — проворчал широкоплечий. — Наверно, тащит пуд золота. Не иначе.

Он стегнул лошадь и поскакал догонять своих товарищей. Комиссар проводил его холодным, оловянным взглядом, затем еще раз внимательно посмотрел на кусты, отвернулся и медленно тронул лошадь.

Только когда всадники скрылись из глаз, когда затих перестук лошадиных копыт, Пирогов решился заговорить.

— Фу, пронесло, — облегченно произнес он. — Уберег Господь от расправы. — Он повернулся к Алеше. — Ну? И какого черта вы им понадобились? Они ведь о вас говорили?

— Я… не знаю, — тихо ответил Алеша.

— Идальго, вы слышали? Евгений Александрович, вы слышали? Он «не знает». А кто знает?

Артист поднялся на ноги и сказал:

— Отстаньте от него. Вы же видите, парень напуган.

— Напуган? А я не напуган? Я, может быть, еще больше напуган! Видели, как он на кусты смотрел? Я думал, он мне прямо в душу заглядывает! Никогда не видывал таких глаз… А вы-то что молчите, господин Берсенев? Признавайтесь — что это за дьявол за вами охотится?

— В самом деле, Пирогов, — мягко заговорил Миронов, поблескивая стеклышками очков, — вы же видите — Алеше плохо. Вот станет лучше, и он, может быть, вам все расскажет. Правда, Алеша?

— Правда. — Алеша тяжело поднялся на ноги, изо всех сил стараясь сдерживать подкатившую к горлу тошноту. — Только я не знаю, что рассказывать. Я никогда прежде его не видел.

— Тогда хотя бы скажите, что вы несете в Москву, — потребовал Пирогов. — Мы с вами, и мы должны это знать. Вы ведь что-то несете?

Алеша стоял, держась рукой за ствол березы, с бледным измученным лицом. Лоб его покрывали мелкие капли пота.

— Пирогов, если вы от него не отстанете, я вас застрелю, — тихо пообещал артист.

Пирогов встретился с ним взглядом, и тут же поспешно отвел глаза.

— Да я так только спросил, — сказал он, пожимая плечами.

— Извините, господа… — пролепетал вдруг Алеша и, закрыв рот руками, поспешил за деревья. Там его вырвало.

6. Странный чучельник

Москва, апрель 2004 года

Утро выдалось пасмурным. Моросил дождь. Возле метро толклись продавцы семечек и орехов, пенсионеры, сующие прохожим рекламные листки, представители политических партий, раздающие листовки с фотографиями улыбающихся или, напротив, деловито-сосредоточенных кандидатов.

Марго удивленно посмотрела на отца Андрея, на его высокую, подтянутую фигуру.

— Сойдет, — сказал она. — Даже на человека похожи стали.

— Вы находите?

Дьякон, одетый в белую рубашку и вельветовое черное полупальто, вытряхнул из пачки сигарету и угрюмо вставил ее в рот. Его темные волосы и даже брови были влажными от дождя, но он не обращал на это никакого внимания. Марго раскрыла было зонт над его головой, но он отрицательно качнул головой.

Дорога к дому, в котором находилась мастерская Берга, заняла минут десять. К черной железной двери вели две широкие ступеньки. Синяя табличка с золотыми буквами, привинченная к двери, сообщала:

ТАКСИДЕРМИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ «ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ»

Взойдя на крыльцо, Марго нажала на черную кнопку замка, и железная дверь с тихим писком приоткрылась.

Шагнув внутрь, Марго и отец Андрей оказались в довольно тесном помещении, напоминавшем предбанник или сени. Справа — окно, выходящее во двор, слева — пластиковая стойка. Левее стойки, на квадратной колонне из гипсокартона красовалась коричневая табличка, на которой золотыми буквами было оттиснуто:

ПРИЕМ ЗАКАЗОВ с 8.00 до 17.00

— Никого нет, что ли, — проговорила Марго и постучала кулачком по пластиковой стойке.

Откуда-то из глубины помещения послышались звуки шагов. Шаги были шаркающими, неуверенными, словно из темной глубины коридора к ним приближалась спеленатая в бинты мумия. Наконец в дверном проеме показался сутулый человек с одутловатым, желтым лицом, совершенно лысый, с неприятными голубыми глазами, скуластый и морщинистый. Он был в клетчатой рубашке-ковбойке и старомодном жилете. На шее у мужчины красовался широкий вязаный шарф, скрывающий подбородок и нижнюю часть желтых, словно вылепленных из воска, щек.

Мужчина подошел к стойке, оглядел визитеров, остановил цепкий взгляд на Марго, разлепил узкие бледные губы и медленно произнес:

— Чем могу быть полезен?

Голос у него был глуховатый, шамкающий.

— Вы доктор Берг? — спросил отец Андрей.

Человек слегка склонил голову и сказал:

— Да, это я.

— Мы бы хотели с вами поговорить.

— Поговорить о заказе?

— О профессоре Тихомирове, — сказал дьякон.

В голубых глазах доктора Берга, в самой их глубине, полыхнул неясный огонек, который через мгновение потух, словно на него накинули кусок брезента.

— Здесь я принимаю заказы, а не беседую, — медленно отчеканил он. — Вы будете делать заказ?

— Нет, мы не будем делать заказ, — сказал отец Андрей.

— В таком случае не смею вас задерживать.

Доктор Берг сделал вялое движение, словно собирался повернуться и уйти, но тут в разговор вмешалась Марго.

— Вообще-то, заказ есть, — сказала она.

Доктор Берг повел лысой головой и вопросительно на нее посмотрел.

— Какого рода? — осведомился он.

— Хочу сделать чучело вот из этого господина! — Марго кивнула подбородком в сторону дьякона. — Сколько мне это будет стоить?

Доктор Берг сморщил сухие, узкие губы, что, по всей вероятности, означало усмешку, и сказал:

— Я делаю чучела из умерших или погибших животных. Насколько я могу судить, этот господин еще жив.

— Предлагаете мне его умертвить? — поинтересовалась Марго.

— Необязательно. Можно дождаться естественной кончины.

Марго подумала и кивнула:

— Годится. Не возражаете, если я подожду здесь?

Доктор Берг снова усмехнулся, пожевал немного губами, затем поправил шарф и сказал:

— У вас есть чувство юмора. Это хорошо. По крайней мере, мне не будет скучно. Будьте любезны, нажмите на кнопку и заблокируйте дверь. Я не хочу, чтобы нас отвлекали.

Марго сделала как он просил. Таксидермист кивнул, затем откинул стойку, повернулся и бросил через плечо:

— Идите за мной.

Кряхтя и покашливая, он двинулся в глубь мастерской. Марго и дьякон пошли за ним.

— Так, значит, вы друзья профессора Тихомирова? — спросил доктор Берг, проходя по длинному коридору, освещенному красноватым светом ламп, отражающихся на гладком черепе Берга розовыми, сочными бликами.

— Скорее приятели, — сказал отец Андрей.

— Гм… Быть приятелем профессора Тихомирова — это уже характеристика. Он не любил людей, не отличался покладистым характером и терпеть не мог праздной болтовни. Если он вас отличил, значит, вы и впрямь достойны этого. Ну вот мы и пришли. Входите. Да входите же, не бойтесь.

Оказавшись в мастерской, Марго и отец Андрей замерли на месте. Повсюду — на стеллажах, на столе, на стенах — стояли, лежали, сидели и висели чучела животных. Оленьи головы с выпученными глазами, маленькие пушистые зверьки, замершие в напряженных позах, словно на мгновение прервавшие свой стремительный бег, оцепеневшие кошки и даже одна маленькая обезьянка, протянувшая навстречу гостям сморщенные черные ладошки.

В воздухе пахло какими-то химикалиями. Запах был тяжеловатый, но не неприятный. Посреди мастерской, возле стола, уставленного баночками с клеем и красками, стояло чучело большого черного пса с оскаленной, клыкастой пастью. Чучело было почти готово, но там, где полагалось быть глазам, зияли две черные дыры.

— Какой ужас, — пробормотала Марго, посмотрев на пса, затем перевела взгляд на шкурку какого-то грызуна, распластанную на столе, и с придыханием повторила: — Ужас!

— Всего лишь изнанка нашего мира, — пожал плечами доктор Берг. — Каждый из нас может стать объектом вскрытия. И в этом смысле мы ничем не лучше этих бедных зверушек.

— Бедных? А я-то думала, вы дарите им «вечную жизнь».

— Скорее вечную смерть, — вяло произнес доктор Берг. Он перевел взгляд на дьякона и вдруг спросил: — Вы ведь священник?

— Я дьякон, — ответил отец Андрей. — Как вы догадались?

— Вижу. У меня на вашего брата глаз наметанный. Смотрите на людей так, словно книгу читаете, да такую, в которой наперед известно, чем всё закончится. Хотя… человеческая жизнь — наука несложная. Все совершают одни и те же ошибки, все мечтают об одних и тех же преступлениях, и все ложатся в одинаковые гробы. Разница лишь в сорте древесины и в количестве венков.

— У вас слишком мрачный взгляд на вещи, — сказал отец Андрей.

Доктор Берг посмотрел на него искоса.

— Трезвый взгляд и не может быть иным, — холодно произнес он. — Впрочем, у нас с вами слишком разные профессии, чтобы мы смогли договориться. Я вижу смерть в жизни, а вы пытаетесь узреть жизнь в смерти. И вашу мнимую зрячесть я называю слепотой. Кстати, вы собираетесь беседовать стоя или все-таки сядете в кресла?

Марго и дьякон послушно уселись в кресла. Марго повела головой и вдруг побледнела. В самом темном углу мастерской стояло еще одно чучело. Марго облизнула губы и тихо проговорила:

— Кошмар… Что это за чудовище?

— Где? А, это. — Доктор Берг улыбнулся. — Cerberus Vulgarius собственной персоной.

— И что, он действительно существует?

— Конечно. Правда, всего в двух экземплярах. Один — в моей мастерской, второй — в шестой главе дантовского «Ада».

Трехзевый Цербер, хищный и громадный,

Собачьим лаем лает на народ,

Который вязнет в этой топи смрадной.

Его глаза багровы, вздут живот,

Жир в черной бороде, когтисты руки.

Он мучит их и кожу с мясом рвет,

А те под ливнем воют, словно суки.

Заметив недоумение на лице Марго, доктор Берг усмехнулся и пояснил:

— Это шутка. Туловище ирландского волкодава, правая голова — ротвейлера, левая — павиана, а та, что в центре, — бенгальского макака.

— А почему она с рогами?

— Потому что я так захотел. Как говорил Остап Бендер, «я так вижу». Все, что вы наблюдаете в этой комнате, на семьдесят процентов плод моей фантазии и лишь на тридцать — реальные существа. Даже когда речь идет о простой кошке. Поворот головы, выражение глаз, характер — все это плод моих усилий. Видите этого белого кота? Он свихнулся. Стал бросаться на хозяев, а по ночам сидел под диваном и завывал от ужаса. А теперь он смирный и добродушный. Гораздо лучше, чем был при жизни. — Доктор Берг протянул руку, погладил чучело белого кота и тихо добавил: — Как ни странно, некоторым смерть к лицу. И это относится не только к животным.

Задумчиво вздохнув, доктор Берг откинулся на спинку кресла и побарабанил пальцами по крышке стола. Его пальцы, пухлые, бледные, подвижные, словно жили своей собственной, отдельной от остального тела, жизнью. Казалось, они вслушиваются в беседу, исподволь обнюхивают собеседника, как лапки-рецепторы какого-нибудь огромного членистоногого насекомого.

Таксидермист взял со столика трубку, чиркнул спичкой и неторопливо ее раскурил. В воздухе запахло сухой травой. Запах был приятный, теплый, обволакивающий. Доктор Берг выпустил изо рта клуб дыма, покосился на дьякона и сказал:

— Вижу, я вам не нравлюсь.

— Не нравитесь, — признался отец Андрей.

— Еще бы. Мы ведь с вами из разных ведомств, и ведомства эти вечно враждуют друг с другом. Хотя, по сути, занимаются одним и тем же. Живи мы лет пятьсот назад, вы бы с удовольствием изжарили меня на костре. Не правда ли?

— Может быть, — сказал дьякон.

— Но нынче руки коротки! — Берг разразился тихим смехом.

— И не жалко вам потрошить бедных зверюшек? — спросила Марго, у которой мурашки пробежали по спине от этого зловещего смеха.

— Жалко? — Доктор Берг покачал головой. — Нет. Это всего лишь трупы, а не объекты для скорби или жалости. Мертвая плоть. Еще мертвее, чем те аппетитные тушки, которые вы покупаете на рынке, чтобы употребить их в пищу.

— Фу, — сказала Марго. — Я думала, мои друзья — циники, но в сравнении с вами они просто дети.

— Вы спросили, я ответил, — невозмутимо произнес доктор Берг.

Марго протянула руку и с опаской коснулась пальцами чучела белого кота.

— Мягкий, — сказала она. — А как вы их делаете?

— Сам процесс не так уж сложен. — Доктор Берг пыхнул трубкой. — Для начала мастерю небольшой эскиз из пластилина. Показываю его заказчику. Если выбранная поза его устраивает, леплю зверя из глины в натуральную величину. Делаю матрицу для папье-маше. После выклейки матрицы бумагой ее необходимо покрыть лаком и хорошенько просушить. А уж затем на соединенные части корпуса из папье-маше монтируется шкура зверя.

— И сколько могут храниться такие чучела?

— При правильном уходе — вечность. — Доктор Берг пососал трубку, посмотрел на дьякона, потом снова на Марго, прищурился и сказал: — Итак? Чем обусловлен ваш интерес к Тихомирову и чем я могу вам помочь?

— Я пишу о профессоре Тихомирове статью, — сказала Марго.

— Вот как? Так вы журналистка?

— Да.

Берг дернул уголком рта.

— Не люблю журналистов. По мне уж лучше священник, чем журналист. Так что вы хотите узнать, госпожа журналистка? Не стесняйтесь, спрашивайте. Возможно, я вам отвечу.

— Вы были близко знакомы с Тихомировым? — спросила Марго.

— Когда-то мы дружили, — сказал доктор Берг. — Правда, с его стороны эта дружба носила несколько деспотичный характер. Он был старше меня на десять лет, и я долгие годы выслушивал его гипотезы и доводы с большим почтением. Даже когда сам перестал заниматься наукой. А однажды, это было года два назад, я взбунтовался.

— Из-за чего?

— Вы, конечно, помните, как несколько лет назад Манежную площадь разрыли экскаваторами?

Марго кивнула:

— Конечно. Там строили подземный торговый комплекс.

— Именно. Так вот, при раскопках были найдены остатки Моисеевского монастыря, который когда-то стоял на этом месте.

— Никогда об этом не слышала.

Берг усмехнулся:

— Не сомневаюсь. Вы ведь журналистка. — Он перевел взгляд на отца Андрея. — Ну а вы, святой отец? Вы-то об этом слышали?

— Слышал, — сказал отец Андрей, и по лицу его пробежала тень. — Там нашли не только монастырь, но и монастырское кладбище, на котором были погребены тела монахинь.

— Не просто тела, а мумифицированные тела! — поправил таксидермист. — Они были забальзамированы. Причем весьма и весьма искусно, это я вам говорю как профессионал.

— Вы что, их видели? — прищурилась Марго.

Доктор Берг выпустил облако дыма и посмотрел сквозь него на Марго.

— Видел. И даже участвовал в эксгумации тел монахинь. На правах члена экспертной группы.

— И как? — спросила Марго.

Доктор Берг едва заметно усмехнулся:

— Что — как?

Марго поняла несуразность своего вопроса и слегка смутилась.

— Как прошла эксгумация? — тихо сказала она.

— Нормально. Но потом работа сразу застопорилось. Приехали важные чины из московской мэрии и сообщили, что в наших услугах больше не нуждаются. Попросту говоря — указали нам на дверь.

— И что вы сделали?

— То есть как «что»? Выполнили указание. Мы ведь законопослушные граждане своей страны.

— Хамство какое, — возмущенно произнесла Марго и повернулась к дьякону: — Отец Андрей, вам это не кажется странным?

Дьякон пристально смотрел на таксидермиста.

— Что произошло с телами монахинь? — спросил он.

— Тела исчезли, — ответил Берг. — До нас дошли слухи, что их увезли за город, в Ракитки, и там похоронили. Все произошло в чрезвычайной спешке, даже пресса толком не успела ни о чем пронюхать.

— Странно, — сказала Марго. — А эти мумии, о которых вы говорили… они представляли научный интерес?

— Безусловно, — кивнул доктор Берг. — Мумии сохранились великолепно. Дорого бы я дал, чтобы изучить состав бальзамирующих веществ.

— Но чиновники должны были понимать, что они совершают преступление против науки, — неуверенно произнесла Марго.

— Должны были, — согласился Берг. — Но, видимо, не понимали. Я считал, что виной всему нерадивость российских чиновников. Однако профессор Тихомиров видел в этом нечто большее. Помнится, мы крепко поспорили.

— Тихомиров считал, что тела монахинь спрятали умышленно?

— Да, это его буквальные слова.

— У него были причины так думать?

Доктор Берг задумался, затем отрицательно качнул лысой головой и сказал:

— На мой взгляд — никаких. Видите ли, Тихомиров был не только историк, его интересовали и архитектура, и живопись, и филология. Правда, интерес его носил несколько мистический оттенок. Ему повсюду мерещились тайны.

— Какие тайны? — спросила Марго.

Таксидермист перевел на нее взгляд и усмехнулся:

— Весьма значительные. Тайны столетия, тысячелетия. Другие его не интересовали.

— Но академические ученые поднимали его на смех.

— Разумеется. А что еще им оставалось? Книги Тихомирова неплохо продавались, и для многих это было поводом для лютой ненависти и зависти.

— Над какой тайной он работал последние месяцы? — спросил отец Андрей.

Доктор Берг пожал круглыми, обтекаемыми плечами.

— Понятия не имею. Возможно, это было как-то связано с монахинями… Не знаю.

Он выпустил изо рта облако дыма причудливой формы. Марго посмотрела, как облако расплывается в воздухе, нахмурила лоб, перевела взгляд на таксидермиста и спросила:

— А что случилось с Моисеевским монастырем? Его разрушили большевики?

Доктор Берг вынул изо рта трубку, внимательно на нее посмотрел, затем снова вставил в рот и сказал:

— А это пусть вам батюшка расскажет. Монастыри — по его ведомству.

Марго повернулась к дьякону:

— Что случилось с монастырем, отец Андрей?

Дьякон ответил неохотно:

— В конце восемнадцатого века его упразднили, а потом снесли.

— Зачем?

— Есть несколько версий. По одной из них, в Москве не хватало мест для торговли. По другой, негде было разместить полк солдат.

— И только-то? И для этого понадобилось сносить целый монастырь? И строить торговые ряды на монастырском кладбище?

— Других версий у историков нет, — сдержанно ответил дьякон.

— Его сровняли с землей по прямому царскому указу, — пояснил доктор Берг. — А мы до сих пор все валим на коммунистов. Кстати, Тихомиров как-то обмолвился, что монахинь Моисеевского монастыря называли «хранительницами». Впрочем, что именно они хранили, Тихомиров не сказал. Я посчитал все это обычным тихомировским бредом и не придал ему большого значения.

— Он больше никогда о них не вспоминал? — спросила Марго.

— При мне нет, — ответил Берг. — Вскоре после того разговора мы поссорились. Мне надоела трепотня про тайные заговоры. Я так ему и сказал. Тихомиров, естественно, вспылил, обозвал меня «дешевым шкуродером»… — Трубка потухла, и таксидермисту снова пришлось ее разжечь. — Забавно, — пыхнул он дымом, — но я даже не спросил ваших имен. Как вас зовут, милая?

— Марго.

— Рита?

— Не Рита, а Марго. Если назовете меня Рита, я выцарапаю вам глаза.

— Я это запомню. Ну а вы, уважаемый? Как зовут вас?

— Андрей Берсенев.

— Андрей Берсенев, — повторил таксидермист, словно пытался прочнее запомнить это имя.

Дьякон взглянул на часы, и доктор Берг насмешливо спросил:

— Вы, я вижу, торопитесь?

— Да, — ответил дьякон.

— Что ж… — Таксидермист пожал округлыми плечами. — Я вас не задерживаю.

— Задерживаете, — сказал дьякон, и в голосе его послышались металлические нотки. — У вас есть что-то, на что нам необходимо взглянуть.

— Вот как? Интересно… Впрочем… Допустим, у меня и впрямь кое-что есть. Но почему я должен показывать это вам? Предположим, я просто не хочу. Не силой же вы меня заставите?

— Если придется — заставлю силой, — сказал отец Андрей.

Некоторое время таксидермист молча разглядывал лицо дьякона, словно обнаружил в его внешности неожиданные и интересные черты. Потом кивнул и сказал:

— Верю. Вы человек действия. И хватка у вас, судя по всему, железная. Но есть одно «но». Что, если я возьму и достану из кармана скорняжный нож? В умелых руках этот нож — страшное оружие.

Дьякон покачал головой и сказал:

— Не достанете. Убийство — дело суетливое, сопряженное со множеством проблем. А вы человек ленивый. И потом, оно не представляет для вас ни практического, ни теоретического интереса. Вы использовали этот нож тысячи раз.

— Но не на живом человеке, — возразил доктор Берг.

— А разве для вас есть разница?

Несколько секунд Берг молчал, затем засмеялся.

— Вы правы. Убийства меня совершенно не вдохновляют. Вчера вечером я получил от Тихомирова бандероль.

Марго подалась вперед:

— Бандероль?

— Да. Тихомиров решил поздравить меня с днем рождения и, зная мою любовь к поэзии, прислал мне подарок.

— По крайней мере, это логично, — сказал дьякон.

— Несомненно, — кивнул таксидермист. — Особенно если учесть, что день рождения у меня в конце декабря, а сейчас апрель.

Доктор Берг выдвинул верхний ящик стола, достал из него серый толстый конверт и протянул отцу Андрею. Однако Марго оказалась проворнее — она выхватила конверт из белых пальцев таксидермиста и нетерпеливо его вскрыла. В конверте лежала старая, потрепанная книжка.

— «Роза и Крест». Пьеса Александра Блока, — прочла Марго на обложке. Она посмотрела на отца Андрея и вяло усмехнулась. — Если так пойдет и дальше, дня через три мы с вами соберем приличную библиотеку.

Доктор Берг выслушал ее тираду с любопытством. Голова его была склонена набок, дряблая щека покоилась на шерстяном шарфе.

Марго раскрыла книгу.

— Тут кое-что написано, — сказала она и взглянула на таксидермиста: — Что это значит?

Тот развел руками:

— Увы, моя милая, я не в состоянии ответить на этот вопрос. К тому же ваш спутник только что убедительно доказал, что книга адресована не мне.

Марго нахмурила тонкие брови и протянула книгу отцу Андрею. Тот взял книгу и, так же, как и Марго, внимательно ее осмотрел. Затем положил книгу на стол, взял конверт и внимательно изучил. Марго ждала с напряженным вниманием. Наконец она не выдержала.

— Ну что же вы молчите, дьякон? Объясните мне, что все это значит?

— Я не знаю, — ответил отец Андрей.

На форзаце книги красовалась надпись, сделанная мелким, убористым, но очень отчетливым почерком:

«RU — WINGDINGS»

И ни слова больше.

— Ну что же вы, дьякон? — с грустной усмешкой поинтересовалась Марго. — Неужто пришли в замешательство? А я думала, вас невозможно сбить с толку.

Отец Андрей молчал.

— Ну а вы, доктор? — повернулась Марго к Бергу. — Вы-то что об этом думаете?

Таксидермист также не спешил с ответом. Он постучал чашей трубки о край пепельницы, вытряхивая прогоревший табак, и принялся неторопливо забивать ее новым табаком.

— Ясно, — сказала Марго. — Мужчины натолкнулись на непреодолимое препятствие, и прочная лодка мужского самолюбия дала течь. Придется думать самой. Итак, начнем сначала. Прежде всего RU. Если я что-то в чем-то понимаю, то RU в сетевой терминологии означает «Россия». Что же касается слова «Wingdings» — то тут еще проще. Это название компьютерного шрифта.

— В самом деле, — удивленно проговорил отец Андрей. — Как я мог об этом забыть?

— Почему-то меня это не удивляет, — фыркнула Марго. — Было бы неплохо проверить наши домыслы на практике, но в этом склепе вряд ли найдется компьютер.

— Отчего же, — сказал доктор Берг. Он протянул руку к нижнему ящику стола, выдвинул его и извлек на свет миниатюрный серебристо-серый лэп-топ.

Марго одобрительно кивнула.

— Машинка что надо, — сказала она. — Надеюсь, аккумулятор заряжен?

— Он всегда заряжен, — ответил таксидермист, аккуратно кладя лэп-топ на стол.

Марго, не церемонясь, пододвинула компьютер к себе, откинула крышку и бодро застучала пальцами по клавиатуре, комментируя свои действия.

— Итак, набираем две буквы — «R» и «U». Теперь выделяем их и переключаемся на шрифт Wingdings. Хм… Получилось интересно…

Она развернула компьютер так, чтобы отцу Андрею и доктору Бергу был виден монитор. На белом поле монитора красовались два значка:

КЛИШЕ

— Звезда и крест, — сказал отец Андрей. — Кажется, вчера мы уже беседовали об этих вещах.

— Да, — кивнула Марго. — С историком Белкиным.

— С Белкиным? — эхом отозвался таксидермист.

Марго и дьякон повернули головы и с любопытством на него уставились.

— А вы что, его знаете? — подозрительно спросила Марго.

— Знал когда-то, — спокойно ответил доктор Берг. — Он ведь историк? Когда-то был неплохим ученым, но я слышал, что он спился. Так о чем вы с ним говорили?

— Не ваше дело, — отрезала Марго.

— Мы говорили о взрыве сверхновой звезды 1054 году, — сказал отец Андрей. — И о другом событии, случившемся примерно в то же самое время.

— О разделении христианской церкви на католическую и православную?

— Да.

— Гм… — Таксидермист поправил на горле шарф и облизнул сухие губы. — Действительно, звезда и крест, — задумчиво пробормотал он. — Но как связаны эти события? Кроме чисто хронологического совпадения, конечно?

— Тот же вопрос я задаю и себе, — сказал дьякон.

— Вы полагаете, что в этой звезде и в этом кресте заключена какая-то тайна?

— Безусловно, — ответил отец Андрей. — Тихомиров говорил, что совершил открытие, которое способно произвести бурю в академических кругах.

Доктор Берг поморщился:

— А, бросьте. На болоте не бывает никаких бурь. Буря — привилегия морей и океанов. Кстати, может, взрыв сверхновой звезды был предзнаменованием церковного раскола? — Доктор поднял руку и задумчиво поскреб ногтем лысину. — Да нет, чушь какая-то. Ничего не могу придумать.

— Неудивительно, — едко произнесла Марго. — Умные мысли брезгуют вашим восковым котелком. Порядочного варева в нем не сваришь. А вот у меня идея есть.

— Какая? — одновременно спросили отец Андрей и доктор Берг.

— Вы забыли про одну важную деталь. «R» и «U» — это не просто буквы. «R» и «U» — это Россия. Значит, крест и звезда связаны с Россией. Если что-то и произошло в 1054 году, то это произошло здесь, на этой земле. Может быть, даже в Москве.

Таксидермист и дьякон переглянулись.

— А вы не так безнадежны, как я полагал, — с улыбкой произнес доктор Берг.

— Вы удивлены? — Марго презрительно усмехнулась. — В таком случае держитесь крепче, сейчас вы вообще свалитесь со стула. Вы только что рассказывали о монахинях Моисеевского монастыря, который сровняли с землей двести лет назад. И о мумиях, которые мэрия Москвы поспешила закопать в землю — подальше от любопытных глаз. И о том, что профессор Тихомиров считал действия чиновников заговором. А теперь внимание — гипотеза! Что, если крест и звезда связаны с этими самыми монахинями? Профессор Тихомиров называл их «хранительницами». Что, если они хранили какую-то тайну? И что, если с ними расправились именно из-за этой тайны? Как вам такая гипотеза, господа?

— Ну это всего лишь допущение, — пожал плечами доктор Берг.

— Но в этом допущении есть смысл, — сказал дьякон.

— Не больше, чем в любом другом, — возразил доктор Берг.

С полминуты таксидермист сидел молча, обдумывая слова Марго, затем сказал:

— Если честно, мне все это кажется полной ерундой. Книги Тихомирова грешат ошибочными гипотезами, поэтому вряд ли способны всерьез кого-то заинтересовать. Разве что какого-нибудь маньяка, такого же одержимого, как и сам Тихомиров. Но из-за книжек не убивают. Тем более из-за таких вздорных, как у Тихомирова.

— Но профессор чувствовал, что его жизни что-то угрожает! — взволнованно сказала Марго.

Доктор Берг снова пожал плечами и небрежно заметил:

— Может быть. У Тихомирова была типичная мания преследования. Но, вижу, вы с дьяконом настроены решительно. И знаете что? Кажется, я могу вам помочь.

— Как?

Доктор Берг прищурил выцветшие глаза.

— Я вот сейчас заговорил о мании преследования и кое-что вспомнил. Если мне не изменяет память, у профессора Тихомирова был ученик — аспирант Иван Солнцев. Вы о нем что-нибудь слышали?

Марго покачала головой:

— Нет.

— Странно… Странно, что Белкин не рассказал вам о нем. Впрочем, какое дело старому выпивохе до какого-то там аспиранта. Так вот, кажется, этот субъект — Иван Солнцев — сошел с ума, и его, как нетрудно догадаться, отправили в сумасшедший дом. На Канатчикову дачу. Кстати, если уж рассматривать надпись на форзаце книги Блока как указание к действию, то здесь… — Доктор Берг ткнул пальцем в потрепанную книжку, лежащую на столике, — Тихомиров прямо указывает на Солнцева.

— Каким образом? — не поняла Марго.

Таксидермист усмехнулся и перевел взгляд на отца Андрея:

— Дьякон, вы ей объясните или мне это сделать?

— Крест можно толковать как звено решетки, — сказал дьякон. — Тогда звезда и крест — это аспирант Солнцев за решеткой.

— Великолепно! — улыбнулся таксидермист, по-кошачьи щуря глаза. — Как раз в духе Тихомирова!

Доктор Берг откинулся на спинку кресла и пыхнул трубкой.

— Навестите его, — сказал он. — А потом расскажите мне о вашей встрече. Если у этой истории есть продолжение, мне будет чертовски любопытно его услышать.

— Пожалуй, вы правы, — после короткого размышления сказал отец Андрей. — Не возражаете, если мы заберем книгу с собой?

Доктор Берг пожал плечами:

— Даже если возражаю, вы все равно не примете мои возражения в расчет.

Прощание было не слишком долгим и не слишком теплым. Марго уже вышла в коридор, когда доктор Берг окликнул отца Андрея.

— Дьякон! — громко сказал он.

Отец Андрей обернулся.

— Скажите, как вы боретесь с отчаянием? — сверля дьякона выцветшими, почти белесыми глазами, осведомился он. — Молитвами? Или, может быть, водкой?

— У верующего человека нет причин для отчаяния, вот все, что я могу вам сказать. — Отец Андрей повернулся и вышел в коридор.

— Вранье! — крикнул ему вслед таксидермист. — Вы такой же бедолага, как и прочие! Или думаете, что ваша ряса — это что-то вроде плаща-невидимки и смерть пройдет стороной? Уверяю вас — от нее не скроешься!

Когда я умру, не рыдайте над гробом,

И надпись не режьте на камне,

Бутылкой вина окропите могилу,

Скажите: «Хороший был парень!»

Берг засмеялся — тихим, сухим, надтреснутым смехом. Смехом мертвеца…

Оказавшись на улице, отец Андрей взял Марго под руку и негромко проговорил, словно опасался, что слова его могут быть услышаны человеком, который остался по ту сторону железной двери, в пропахшем химикалиями склепе:

— Вы были правы, когда сказали, что крест и звезда могут быть связаны с Россией. Существует предание, что в 1054 году в Византию отправилась делегация из Руси.

— Делегация? Зачем?

— Чтобы подтвердить свою приверженность православию.

Марго взмахнула ресницами.

— И что, эти люди добрались до Византии?

— По всей вероятности, да. Думаю, Константинопольский патриарх Керулларий, только что разругавшийся с римским посланником Гумбертом, был чрезвычайно рад поддержке Древнерусского государства.

— И как человек благородный не смог отпустить делегатов без подарка, — закончила его мысль Марго.

Отец Андрей остановился как вкопанный и изумленно посмотрел на Марго.

— Что? — насмешливо спросила она. — Неужели это не пришло вам в голову? Эх, мужчины, мужчины. И на что вы только годитесь? Люди обмениваются подарками, чтобы выразить друг другу свою признательность, это нормально. А тут такой повод! Да ведь ежу понятно, что Керулларий щедро одарил русских.

Отец Андрей легонько провел ладонью по нахмуренному лбу, затем посмотрел на журналистку мягким взглядом и сказал:

— Вам кто-нибудь говорил, что вы чудо?

— Конечно! Тысячу раз! Но я рада, что и вы это заметили.

— Можете считать, что у меня только что открылись глаза.

— Замечательно! В таком случае в ближайшие несколько часов оставляйте их широко открытыми. Кстати, у вас есть план? Куда мы теперь направимся?

— К одному моему знакомому, — ответил дьякон. — Когда-то он был моим научным руководителем. Он ученый-культуролог. Фамилия его Северин.

— А я думала, что мы будем искать аспиранта Солнцева, — сказала Марго.

— Будем, но позже. Сперва заедем к Северину. Во-первых, это недалеко…

— А во-вторых?

— А во-вторых, я проспал и не успел выпить кофе. А без кофе я не человек, — с улыбкой ответил дьякон.

Взгляд Марго смягчился.

— А этот ваш Северин — он что, варит хороший кофе?

— Лучший кофе в Москве, — ответил дьякон.

— Тогда какого черта мы стоим? Идем скорее!

После того как за визитерами закрылась тяжелая железная дверь, доктор Берг минут двадцать сидел в глубокой задумчивости, забыв даже про свою трубку. Потом качнул головой и передернул плечами, как купальщик, выбравшийся из воды на ветер, посмотрел на чучело черного пса и произнес:

— А ведь этидокопаются. Точно докопаются.

Доктор Берг поднялся с кресла, придерживая рукой шарф на горле. В углу мастерской, возле вешалки, он снял домашние мокасины и переобулся в туфли. Затем неторопливо сменил жилет и шарф на свитер. Тут взгляд его упал на складной скорняжный нож, лежащий на тумбочке. Взяв нож, доктор Берг сложил его и сунул в задний карман брюк. Надев плащ, он повернулся к двери, и тут словно из-под земли перед ним выросла темная фигура, и сильный удар кулаком в лицо отшвырнул таксидермиста к вешалке.

Доктор Берг ударился спиной о вешалку, выхватил из кармана нож, выщелкнул пальцем лезвие и махнул своим оружием перед лицом противника — рослого, сутуловатого мужчины. Противник отшатнулся — лезвие ножа вспороло воздух в миллиметре от его лица. Доктор Берг сделал еще один выпад и едва не попал противнику в шею, однако тот и на этот раз сумел увернуться.

— Молодец! — усмехнулся доктор Берг, держа нож на изготовку и не сводя глаз с противника.

— Бросьте нож, — потребовал тот.

— Не раньше, чем вспорю тебе брюхо, дьявол. Ну давай, иди сюда! Из тебя получится неплохое чучело!

Таксидермист снова бросился вперед, однако противник легко отклонился в сторону, затем — так же легко, и даже не без некоторого изящества, — захватил руку таксидермиста и вывернул ее. Нож со стуком упал на пол. А в следующее мгновение на пол повалился и сам доктор Берг.

Противник наклонился и подобрал нож. Попробовал пальцем лезвие, затем присел рядом с таксидермистом на корточки и глухо проговорил:

— Теперь мы поговорим… хранитель.

* * *

— Ну что тут у вас?

— Сами посмотрите, товарищ майор.

Синицын вошел в комнату и завертел головой. Глаза его не успели привыкнуть к полумраку, и он не сразу разглядел то, на что ему указывал капитан. А когда разглядел, вздрогнул и подался от неожиданности назад, да так, что налетел на уставленный флаконами журнальный столик. Флаконы посыпались со столика на пол.

— Чтоб тебя! — выругался Синицын, с трудом удержав равновесие.

— Впечатляет, да? — мрачно усмехнулся оперативник.

— Да уж, — проговорил Синицын.

Доктор Берг сидел в кожаном кресле с высокой спинкой. Руки его были прикручены к подлокотникам кресла стальной проволокой. Свитер и рубашка таксидермиста были задраны к шее. Из вспоротого бледного живота торчали окровавленные пучки соломы. Под креслом поблескивала большая черная лужа. Лицо таксидермиста было опущено вниз, словно он задумчиво разглядывал свой живот.

— Похоже, кто-то пытался сделать из него чучело, — сказал оперативник. — Повелитель царства мертвых на своем троне!

— Может, ты перестанешь ухмыляться? — сурово осадил его майор Синицын.

— Извините, товарищ майор.

Майор повернул голову влево, и у него отвисла челюсть от изумления.

— Забавная зверюшка, правда? — сказал оперативник. — Я где-то читал, что таксидермисты любят так шутить. Голову от одной зверюги пришивают к телу другой. По мне так вот эта псина гораздо страшнее.

Оперативник кивнул подбородком в сторону чучела большого пса, таращившего на незваных гостей пустые, черные глазницы. Синицын, не отвечая, подошел к телу таксидермиста и осмотрел его.

— Палыч, давай-ка приступай, — задумчиво сказал Синицын.

Судмедэксперт, седой, сухонький старичок, присел рядом с трупом и раскрыл чемоданчик с инструментами. Несколько минут он возился с телом, затем повернулся и сказал:

— Это интересно.

— Что? — спросил Синицын.

— Когда ему взрезали живот, он был еще жив.

Майор пожевал губу, потом спросил:

— От чего он умер?

— Вероятней всего, от потери крови, — ответил эксперт, ковыряя блестящим инструментом окровавленную солому. — По всему видать, сердце у шкуродера было здоровое. Если, конечно, убийца не колол ему обезболивающее. Кстати, пытали его вполне профессионально, по всем правилам пыточной науки. Сперва загоняли под ногти деревянные щепки. Потом отхватили кусачками мизинец. Вот, видите? Аккурат по суставу первой фаланги. Ну а затем наш Малюта Скуратов потерял терпение, задрал клиенту свитер и вспорол ему живот.

— Чем он орудовал?

— Скорняжным ножом. Вот он, милый, рядышком лежит. Разрез сделан весьма умело. Лезвие рассекало ткани поэтапно — кожу, жировой слой, мышцы… Думаю, у доктора Берга было время тщательно изучить строение собственного организма. Жаль, что воспользоваться этим знанием он уже никогда не сможет.

Эксперт усмехнулся, однако Синицын, судя по кислой физиономии, не находил это забавным.

— Когда наступила смерть? — спросил он.

— Около двух часов назад, — ответил эксперт.

Майор посмотрел на блестящую лужу крови под креслом и почувствовал тошноту. Ему вдруг до смерти захотелось глотнуть свежего воздуха.

— Вы тут заканчивайте, а я пойду перекурю, — глухо проговорил он, доставая из кармана сигареты.

— Подождите, майор. Тут есть еще кое-что интересное. — Эксперт посветил фонариком на руку доктора Берга и пояснил: — Я засучил ему рукава, чтобы проверить вены, и вот что нашел.

На сгибе левого локтя доктора Берга виднелась небольшая, выцветшая татуировка в виде звезды с шестью лучами.

— Видите? Это звезда. А теперь взгляните сюда. — Эксперт направил луч фонарика на другую руку. — Вот, смотрите. На том же самом месте.

На сгибе правой руки таксидермиста майор разглядел такую же блеклую татуировку, но уже в виде латинского креста.

— Звезда и крест, — тихо проговорил Синицын, разминая в пальцах сигарету.

— Да, звезда и крест, — подтвердил эксперт. — Возможно, это что-то значит. А может, он наколол их просто для красоты.

— По-вашему, это красиво? — сухо осведомился Синицын.

— По-моему, не очень, — ответил эксперт. — Но вкусы могут быть разными.

Взгляд Синицына упал на окровавленный пучок соломы, торчащий из живота таксидермиста. Он вновь почувствовал тошноту.

— Вернусь через две минуты, — сказал Синицын и, провожаемый насмешливым взглядом эксперта, направился к выходу, морщась и тихонько приговаривая под нос: «Что за поганый мир…»

7. Крест и звезда

Профессор Северин вынул трубку изо рта и широко улыбнулся:

— Ба! Сам господин Берсенев! Ну входи-входи! — Он посторонился, чтобы впустить дьякона, и тут увидел Марго. — Да ты не один. Как зовут твою прекрасную спутницу?

— Марго, — сказала Марго.

— Марго-о? Очень приятно. — Северин, склонив седую голову, галантно поцеловал девушке руку. — Добро пожаловать в мою скромную берлогу.

По пути в гостиную Марго с любопытством разглядывала Северина. Красный халат до пят, черная флибустьерская бородка, густые седые волосы, откинутые назад, блестящие черные глаза и красные губы, изогнутые в мефистофельской усмешке.

— Простите за беспорядок, — сказал Северин. — Жена уехала к матери в Днепропетровск, а из меня хозяин неважный.

Он усадил гостей на диван, а сам остался стоять, попыхивая трубкой с длинным мундштуком. Марго тотчас уставилась на клетку с большим попугаем, который, в свою очередь, повернул голову и так же пристально уставился на нее круглым глазом.

— Полагаю, вы не откажетесь от кофе? — спросил Северин.

— Не откажемся, — ответила Марго.

— Тогда я оставлю вас на несколько минут. А вы пока осмотрите комнату — на стенах есть любопытные гравюры.

Северин ушел на кухню, напевая под нос:

А может быть, в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр вам подавал манто…

Марго дождалась, пока его голос достигнет кухни, и тихо спросила у дьякона:

— Он точно преподаватель культурологии?

— А что?

— Больше похож на пирата. Трубка, попугай. Как его, кстати, зовут?

— Северина — Игорь Федорович. А попугая — Бенвенуто.

— Полундра! — гаркнул попугай, услышав свое имя, и принялся со свистом и щелканьем раскачиваться на трапеции.

Марго поднялась с кресла, подошла к клетке и тихонько постучала пальцем по железным прутьям.

— Бенвенуто! — окликнула она птицу. — Эй, Бенвенуто!

— Давай поцелуемся! — предложил попугай. — Еще разок! Еще разок!

Марго засмеялась.

— А этот попугай знает толк в жизни, — весело сказала она.

— У Северина молодая жена, — объяснил дьякон.

— Тогда все ясно. — Марго снова постучала пальцем по решетке и сказала: — Хочешь меня поцеловать, шалун? Тогда иди поближе.

Попугай вновь принялся раскачиваться на трапеции и вдруг объявил:

— Я слишком стар для этих фокусов! Слишком стар!

Марго вздохнула:

— Вот так вы все, мужчины. На словах хороши, а как дойдет до дела — так в кусты.

— В кусты! — то ли подтвердил, то ли потребовал попугай. — В кусты!

В гостиную с подносом в руках вошел Северин.

— Беседуете? — осведомился он. — Надеюсь, этот крашеный пингвин не выболтал никаких семейных тайн?

— Только самую малость, — с улыбкой ответила Марго.

— Будешь болтать — сварю из тебя суп, — пригрозил Северин попугаю и поставил поднос на журнальный столик.

Марго и отец Андрей принялись за кофе, а профессор Северин разжег свою трубку с длинным мундштуком и воззрился на дьякона сквозь облако дыма.

— Ну-с? Так что привело вас в мою скромную обитель? Потребность в общении, жажда знаний или еще что-нибудь?

— Игорь Федорович, нам нужна консультация, — сказал дьякон. Он поставил чашку с кофе на блюдце, достал из кармана листок бумаги и протянул его профессору: — Что вы можете сказать об этих символах?

Северин взял листок, поднес его к глазам и близоруко сощурился.

— Солнце и крест? Ну, это очень древние символы. Если вы видели репродукции египетских фресок, то наверняка заметили, что фараоны и боги часто держат в руках крест с петлей наверху. Вот такой.

Северин достал из кармана халата золотую ручку и быстро нарисовал на листе бумаги значок:

— Это «анх», — пояснил он. — Ключ от врат, ведущих к божественному знанию. Петля символизирует вечное начало, а крест — мудрость. Если перенестись из глубокой древности в относительно недавнее прошлое, то мы увидим, что похожий символ держит в руках российский самодержец.

Северин нарисовал еще один значок:

— Царская держава, — сказал отец Андрей.

Северин кивнул:

— Совершенно верно. Шар, а на нем — крест. А теперь взгляните на это.

Северин снова взялся за ручку, и на листе появился третий рисунок.

— О, это я знаю! Это «веселый Роджер»! — воскликнула Марго. — Знак пиратов Карибского моря!

Северин улыбнулся.

— Я вижу, у вас имеются глубочайшие познания в области культурологии, — насмешливо сказал он. — И, разумеется, вы правы. Череп в данном случае — это шар, звезда, солнце. Кости соответственно крест. А теперь еще один рисунок — из совсем уж недавнего прошлого. — Северин начертил на листке аккуратный прямоугольник и старательно вписал в него два значка.

— Советский флаг! — узнала Марго. — Перекрещенные серп и молот вместо креста, да?

— Опять угадали. — Северин ткнул ручкой в рисунок и сказал: — Вообще, звезда и крест — это два основополагающих символа человечества.

— Но ведь крест — это символ христианства, — заметила Марго.

Северин покачал седой головой:

— Не только. Я вам уже говорил о фараонах. Но если копнуть еще дальше, получается совсем уж завораживающее зрелище. Дело в том, что крест и круговая спираль были символами древнейшего божества — Ваала. Он почитался в Финикии, Палестине и Сирии, затем его культ распространился на Запад: в Египет, Грецию… Культы, связанные с изображением креста и круговой спирали, существовали еще во времена палеолита. А это пятнадцать тысяч лет назад! Вы знаете, что такое дольмены?

— Ну это такие древние каменные сооружения, вертикально стоящие огромные глыбы, накрытые плоской плитой, — ответила Марго и покосилась на дьякона.

Северин кивнул:

— Совершенно верно! Вес некоторых глыб достигает ста тонн. Дольмены находят по всей планете. Каким образом и, главное, для чего были возведены эти древнейшие сооружения на земле, доподлинно неизвестно. Ученые, как это часто бывает, предпочитают игнорировать их существование. А между тем планы дольменов схожи. Они представляют собой круговую спираль с крестом в центре. Аналогичным образом выглядят и геометрические мандалы в шаманизме и буддизме. Похожим образом выглядит и древнеирландский квест — знак поиска.

— Квест? — оживилась Марго. — Я обожаю игры «квесты».

Северин выпустил изо рта клубок дыма и пожал плечами:

— В компьютерных играх я мало смыслю. Вернемся к кресту и кругу. Одним из ключевых для двадцатого века символов, сочетающих в себе крест и круговую спираль, была фашистская свастика. Этакий закрученный в спираль крест. В свою очередь, фашисты заимствовали его у магов Древней Индии и Древнего Ирана.

Трубка Северина забулькала. Он резким движением вытряхнул из трубки влагу и снова вставил ее в рот.

— Хотите я вам покажу кое-что интересное? — предложил Северин. Не дожидаясь ответа, он поднялся с дивана, подошел к стеллажам с книгами, провел пальцем по корешкам и, найдя нужную книгу, вынул ее. Вернулся с книгой к креслу.

— Значит, вы думаете, что человек на кресте — это символ христианства, — сказал он, листая страницы книги.

— До сих пор я в этом не сомневалась, — сказала Марго.

— Тогда взгляните сюда.

Он протянул журналистке раскрытую книгу с цветной иллюстрацией на странице. На иллюстрации был изображен крест с петлей. По обе стороны петли виднелись человеческие руки. Они сжимали солнечный диск. Слева и справа от креста сидели на коленях две женщины.

— Что это такое, как вы думаете? — поинтересовался у девушки Северин.

— Не знаю, что это такое, но сильно смахивает на христианское распятие. А эти две женщины под распятием — две Марии. Мать Христа и его подруга Мария Магдалина.

— Все верно, — кивнул Северин. — Но если вы думаете, что это иллюстрация к Новому Завету, вы ошибаетесь. Это рисунок из древнеегипетской «Книги мертвых». И нарисован он за полторы тысячи лет до рождения Христа.

— И кто же на нем изображен?

— На кресте — бог Осирис. А две женщины возле креста — это жена и сестра Осириса Исида и ее сестра Нефтида. Обратите внимание: здесь мы имеем то же магическое сочетание — крест и солнце.

Марго посмотрела на отца Андрея — он был невозмутим. Она перевела недоверчивый взгляд на Северина.

— Мне кажется, что все это очень странно, — сказала она.

Северин кивнул, затем откинулся на спинку кресла, задумчиво пососал мундштук трубки и сказал:

— У американского психолога Лири есть гипотеза о некоем едином информационном поле. Он назвал его «поле сознания». О чем-то подобном говорил и английский физик Бом. Согласно их теориям наш мозг — что-то вроде радиоприемника. И вот он ловит определенную волну. Неясные образы: крест, распятый Бог, мать с убитым Богом на руках, женщины, сидящие у креста… Возможно, все эти «вечные» образы посещали в видениях древних пророков, предсказателей и жрецов за тысячи лет до пришествия Христа.

Марго выслушала слова профессора с напряженным вниманием, затем повернулась к дьякону и спросила:

— А вы что об этом думаете, отец Андрей?

— Я думаю, что это возможно, — спокойно ответил тот.

Щеки Марго слегка порозовели.

— Получается, что история с Христом приходила к человечеству в снах и пророчествах за тысячи лет до того, как она приключилась? — взволнованно спросила она.

— Получается, что так, — сказал Северин. — Удивительный факт: проходят тысячелетия, а человечество во всех уголках земли с поразительной навязчивостью воспроизводит одни и те же образы. Как будто всех нас преследует один и тот же сон. Как будто он пытается напомнить нам о чем-то, о чем мы давно позабыли. И в центре этих образов — крест и круг. Впрочем, все это слишком сложные материи, и мы с вами не будем их касаться.

— Почему?

— Да хотя бы потому, что за эти фантазии я могу получить по шее от своих коллег-ученых! — со смехом ответил Северин.

Еще минут пятнадцать Марго и Северин болтали о всякой всячине, успев обсудить цены на жилье в Москве и Днепропетровске, а также коснуться таких важных тем, как морганатический брак и средняя продолжительность жизни мужчин в России. Отец Андрей слушал их терпеливо, но сам молчал. В конце концов он кашлянул в кулак, привлекая внимание, и вежливо спросил:

— Игорь Федорович, у вас ведь на кухне есть телефон?

— Да, конечно.

— Могу я им воспользоваться?

— Пожалуйста.

— Попытаюсь разузнать о Солнцеве, — сказал отец Андрей журналистке и поднялся с кресла.

Оставшись одни, Марго и Северин с улыбкой посмотрели друг на друга.

— Еще кофе? — предложил Северин.

— Нет, спасибо.

— Как хотите. Кстати, Марго, могу я узнать, зачем вы задаете мне все эти вопросы?

Марго покосилась в сторону кухни, задумчиво постучала ногтями по чашке.

— Я брала интервью у профессора Тихомирова, — сказала она. — И вскоре он погиб. Вернее, его убили. Я хочу узнать — за что.

— Вот как, — неопределенно проговорил Северин. — Да, я знал Тихомирова. Но не с лучшей стороны. Это был довольно вздорный, завистливый и упрямый человек, верящий в свои собственные фантазии больше, чем в голос разума. Он любил разгадывать загадки. Но еще больше любил их задавать.

— Рукопись его последней книги пропала, — сказала Марго. — Мы считаем, что он ее спрятал перед тем, как… умереть.

Северин усмехнулся и почесал мундштуком трубки переносицу.

— Забавно, — проговорил он. — А как с этим связан Андрей?

— Я веду журналистское расследование, а дьякон мне помогает.

— Ясно, — кивнул Северин. — Андрей всегда был добрым юношей. — Северин пососал трубку, затем вежливо произнес: — Может, поведаете мне о своих изысканиях подробнее? Честное слово, я никому не расскажу.

Марго колебалась.

— Ну же! — поторопил ее Северин. — Изнываю от любопытства.

— Хорошо, я расскажу. Дело вот в чем…

Марго подробно рассказала Северину об интервью с профессором, о своем знакомстве с отцом Андреем, о книгах, которые Тихомиров прислал дьякону, об историке Белкине, о посланиях на форзацах книг и о страшном таксидермисте, черпающем вдохновение в разговорах о смерти.

За спиной у Марго вежливо кашлянули. Марго обернулась. Отец Андрей стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и с хмурым видом смотрел на Марго.

— А, батюшка, — улыбнулась Марго. — Уже поговорили?

— Поговорили. Нам пора двигаться.

Марго посмотрела на Северина и вздохнула:

— Да, мы спешим. У нас еще куча дел.

— Ну, дела есть дела, — развел руками Северин. — Жаль, что мало посидели. Будет время и желание — заходите.

— С удовольствием! — сказала Марго, подавая Северину руку и пожимая его сухую, сильную ладонь.

На улице дьякон был молчалив и хмур.

— Что это с вами? — спросила Марго. — Вы узнали про аспиранта Солнцева? Он действительно лежит в психушке?

— Да. Но сегодня мы с ним увидеться не сможем. Он наказан. Помещен на сутки в надзорную палату. Выпустят только завтра.

— Ясно. Вы договорились о посещении?

— Договорился. — Отец Андрей помолчал, затем посмотрел на Марго и сказал: — Нам с вами нельзя возвращаться домой. Нужно будет где-то переночевать.

— Тогда почему мы не остались у Северина? Квартира большая, жена у тещи. И сам он очень милый человек. Мне кажется, он был бы не против.

— Он хороший человек, но слишком любопытный. И абсолютно не умеет держать язык за зубами.

— Правда? — Марго покраснела. — По-моему, я рассказала ему больше, чем нужно.

— Да, я слышал.

— Но вы сами виноваты. Вы не должны были оставлять меня с ним одну.

— Я не думал, что вы так болтливы. Журналисты добывают информацию, но не делятся ею с каждым встречным. Так я считал до встречи с вами.

Брови Марго возмущенно взлетели вверх.

— По-вашему, я плохая журналистка? Замечательно! Я — дура набитая, а вы белый и пушистый. Ну и оставались бы с Севериным, раз такой умный, а я бы сама все разузнала про Солнцева. Я вас на кухню не посылала. Вы со мной даже не посоветовались!

— Я…

— Я-я! Только и знаете, что о себе. В какой-то миг мне показалось, что вы не такой, как другие. Что вы особенный. А вы… вы такой же болван, как мой бывший муж.

Марго отвернулась и надула губы. Дьякон выглядел слегка ошеломленным. С полминуты он молчал, затем смущенно произнес:

— Марго, я не хотел вас обидеть. Иногда меня заносит и я говорю не то, что нужно. Это все нервы. Вы меня… простите?

Марго изогнула губы в холодной усмешке и ответила:

— Я подумаю.

Проводив гостей, Северин остановился перед стеллажами с книгами. Сунув руки в карманы халата и сжимая в зубах потухшую трубку, он стоял и о чем-то размышлял. Взгляд Северина был устремлен на корешок одной из книг, на котором золотыми буквами было оттиснуто: Тихомиров А.В. «Ретроника и ошибки истории».

Северин протянул руку и снял книгу с полки. Откинул обложку и взглянул на фотографию автора. Со снимка на него смотрел пожилой седовласый человек с одутловатыми щеками и тяжелым подбородком. Взгляд небольших светлых глаз был спокоен и холодноват.

— Ну? И чего ты добился? — спросил Северин у фотографии. — Амбиции, азарт, страсть, нетерпение, желание славы и признания… А теперь ты лежишь в гробу и всем на тебя плевать. Когда уляжется шумиха вокруг убийства, все о тебе забудут. А раз так — грош цена всем твоим прозрениям и догадкам, старый дурак. Забвение, полное забвение — вот что тебя ждет. Впрочем, как и всех нас.

Северин вздохнул, закрыл книгу и швырнул ее в корзину для бумаг, стоявшую возле стола.

8. Алеша Берсенев знакомится со смертью

1919 год, октябрь

Старенькая телега, за которой из кустов наблюдали четыре пары настороженных глаз, одиноко тряслась по ухабам дороги, жалобно поскрипывая колесами. Плотный рыжебородый мужик шел рядом, держа лошадь под уздцы, второй — в каком-то странном зеленом картузе — сидел на телеге и сворачивал самокрутку.

— Хорошая телега, — сказал Пирогов. — Может, остановить их?

Алеша вздохнул:

— Опасно. Вдруг они махновцы?

Пирогов внимательно вгляделся в мужичков и покачал всклокоченной головой:

— Да нет, не похожи. Те все в черном, наглые и уверенные. А эти просто деревенские оборванцы. Как думаете, идальго? Выйти к ним?

— Можно и выйти, — равнодушно произнес артист. — Но риск, конечно, есть.

— А, будь что будет! — сказал Пирогов и раздвинул кусты рукой.

Мужики вскинули головы на шум.

— Здорово, мужики! — поприветствовал их Пирогов, шагая к телеге. — Далеко ли путь держите?

Мужики переглянулись.

— В деревню идем, — сказал рыжебородый.

Алеша, артист и Евгений Александрович вышли из кустов. Мужики смотрели на них, раскрыв рты.

— А вы кто ж такие будете? — спросил один из них, справившись с удивлением.

— Мы странствующие артисты, — ответил за всех Пирогов. — Даем представления в деревнях и городах.

Мужики снова переглянулись.

— Издалека странствуете? — поинтересовался, прищуриваясь, один.

— Издалека, — ответил ему Пирогов. — А как до вашей деревни, далеко?

— Верст пять будет. А что?

— Не подвезете нас?

Мужик в зеленом картузе обвел четверку угрюмым взглядом и с сомнением произнес:

— Уж больно вас много. Все не уместитесь.

— Всем и не надо, — сказал Пирогов. — У нас тут один ногу подвернул, его бы посадить. А мы рядышком пойдем.

Евгений Александрович, опираясь на сучковатую палку, выдвинулся вперед, виновато улыбнулся и сказал:

— Сам не знаю, как так вышло… — И грустно посмотрел на травмированную ногу.

— Так как, возьмете нас? — осведомился Пирогов.

— Отчего же не взять. Возьмем.

Пирогов и артист подвели страдальчески вздыхающего Миронова и помогли ему взобраться на подводу.

— Ну как, Евгений Александрович? — спросил Алеша. — Вам удобно?

— Вполне, — смиренно ответил бывший учитель.

— Может, вам дерюжку подстелить? — поинтересовался Зеленый Картуз.

— Нет-нет, друзья, все в порядке, — поспешно заверил его Миронов. — Прошу вас, не обращайте на меня внимания. Вы сделали все, что могли, чтобы облегчить мои страдания.

— Ну как знаете. Н-но, пошла!

Мужик хлестнул лошадку вожжами по тощему крупу, и она снова зашевелила копытами. Артист, Пирогов, Алеша и рыжебородый мужик шли рядом с телегой. Рыжебородый искоса на них поглядывал.

Евгений Александрович пристроил больную ногу на свернутую дерюгу. Некоторое время он смотрел на затылок мужика, правящего лошадкой, затем сказал:

— Простите, вы не подскажете, какая власть сейчас в вашей деревне?

— С утра была офицерская, — не оборачиваясь, ответил мужик. — А какая сейчас — кто ж его знает.

— А вам какая нужна? — спросил рыжебородый.

Миронов повернулся к нему:

— Да нам, собственно, без разницы. Мы, будучи артистами, стоим в стороне от политики.

Мужик усмехнулся, затем звучно высморкался в пыль дороги, вытер нос рукавом и сказал:

— Оно, конечно, дело хозяйское. Но нынче и в стороне накладно стоять. Все одно к стенке поставят — не те так другие.

— Да, свинское время, — снова подтвердил Евгений Александрович. Он слегка порозовел и приосанился от гордости, что нашел общий язык с мужиками, и со скромной горделивостью поглядывал на своих молчаливо плетущихся за подводой друзей.

— Стало быть, вы своим ремеслом на жизнь зарабатываете? — спросил мужик в зеленом картузе.

— Да, — ответил Миронов.

— И как? На пропитание хватает?

— Ну с голоду пока не умерли, — с улыбкой ответил Миронов.

— Ясно. Харчами платят али как?

— Когда как. Иногда харчами.

— А в городе, наверное, и деньгой звонкой случается получить?

— Иногда случается, — сказал Миронов. Но тут же, смущаясь, добавил: — Впрочем, редко. Весьма редко.

— Да-а, — протянул мужик. — В наше время много не заработаешь. Скоро своим трудом зарабатывать совсем разучатся. Будут только друг у дружки отбирать. У кого ружье, за тем и правда. Так ведь?

Евгений Александрович вздохнул:

— Вы правы. Тяжелое время. Античеловеческое.

Зеленый Картуз обернулся и посмотрел на рыжебородого. Тот незаметно кивнул.

— Тут неподалеку ручей, — сказал рыжебородый. — Надо бы лошадь напоить. Вы как, не шибко торопитесь?

— Нет, — ответил Миронов.

— Тогда свернем ненадолго. Заодно и сами передохнем.

Держа лошадь под уздцы, рыжебородый свернул подводу на едва заметную лесную тропу. Минут пять шли молча.

— Тпру! — сказал вдруг мужик в зеленом картузе.

Лошадка остановилась.

— Что случилось? — встревожился Алеша.

— В самом деле, почему встали? — спросил, утирая пот с толстого, усталого лица, Пирогов. Он повертел головой и недовольно добавил: — Я что-то не вижу тут никакого ручья.

— А его тута нема, — сказал мужик в зеленом картузе.

— Как нема? А где же он?

— А нигде.

Щербато усмехнувшись, мужик достал из-под полы обрез и наставил его на Пирогова. Рыжебородый последовал его примеру, и теперь уже два обреза смотрели воронеными дулами на путешественников. Артист потихоньку полез рукой в карман, но рыжебородый приметил это.

— А ну, вынай руку из кармана! И подойди к другим. Живо!

Артист повиновался.

— Господа, — жалобно заговорил Миронов. — Но это же глупо. Нам с вами нечего делить. Я взываю к вашему разуму!

— Тебя забыли спросить. А ну, господа хорошие, выворачивай карманы! — Зеленый Картуз направил обрез на артиста. — Ты первый, шляпа!

Артист вынул из кармана револьвер и положил его на телегу. Рыжебородый присвистнул.

— Таперича отойди! — прикрикнул он.

Артист отошел. Мужик взял револьвер и взвесил его на ладони.

— Добрый «маузер», — одобрительно сказал он. Откинул барабан, посмотрел на медные головки патронов и защелкнул его обратно. — Добрый «маузер», — повторил он. — С полным барабаном. — Мужик ткнул револьвером в сторону Пирогова. — Теперь ты.

Пирогов вынул из кармана амбарный ключ и сморщенную маленькую картофелину и положил все это на телегу.

— Одежу тоже сымай, — приказал мужик.

— Не понял.

— Сымай, говорю, одежу.

Пирогов насупился; нехотя стянул с себя бархатный камзол и положил его на подводу, оставшись в грязной белой рубашке.

— Теперь ты, хлопчик.

Алеша выложил из карманов носовой платок, огрызок яблока, несколько медных монеток.

— Шо? Это все?

— Все, — кивнул Алеша.

— Фуражку клади.

Алеша снял фуражку и положил на дерюгу.

Зеленый Картуз покосился на кучку вещей, лежащих на дерюге, и дернул уголком рта:

— Негусто. Что ж вы такие бедные, господа артисты? А еще говорили, что вам звонкой монетой платят.

Артист и Пирогов посмотрели на Миронова. Евгений Александрович покраснел и дрогнувшей рукой поправил очки.

— Друзья, это я так, к слову… — промямлил он.

— «К слову», — передразнил его мужик. — Надо ж понимать, чего можно говорить, а чего нельзя. Ну что нам теперь с вами делать?

— В самом деле, — хмуро и тихо сказал Миронову Пирогов. — До седых волос дожили, а не знаете, что за свои слова нужно отвечать.

Евгений Александрович потупился. Он выглядел совершенно несчастным.

— Ну ладно, ребята, — забасил Пирогов. — Вы забрали все, что у нас было, — это ваш улов. У нас возражений нет. Теперь мы можем идти?

— Нет, не можете. Стойте здесь, а нам с кумом надо перекинуться парой словечек.

Рыжебородый подошел к Зеленому Картузу и стал тихо с ним переговариваться. Однако, несмотря на предосторожности мужиков, путешественникам было слышно каждое их слово.

— Что будем с ними делать? — спросил рыжебородый.

— Отпускать нельзя, — ответил Зеленый Картуз. — Паны из благородных, офицерам пожалуются.

— Пожалуются, — подтвердил рыжебородый. Он покосился на путешественников и сказал: — Придется здесь оставить.

— Да. Придется, видать.

Рыжебородый повернулся к путешественникам.

— А ну-ка, господа хорошие, встаньте кучней.

— Друзья мои, вы совершаете ошибку! — дрогнувшим голосом воскликнул Евгений Александрович. — Мы вам не враги!

— Да я ж с тобой, пан, и не спорю, — добродушно сказал рыжебородый. — Ты, может, и хороший человек, но время нынче такое.

— Идальго, сделайте что-нибудь, — в отчаянии проговорил Алеша. — Они ведь нас убьют.

— Похоже на то, — ответил артист.

— Эй! — прикрикнул Зеленый Картуз. — А ну, кончай шептать!

Алеша повернулся к Пирогову:

— Пирогов, а вы-то что стоите?

— А что я могу сделать? — развел руками тот. — У них оружие.

— Свечку-то хоть за нас в церкви поставите? — громко спросил у мужиков артист.

— Будьте уверены, — с ухмылкой ответил ему Зеленый Картуз. — За упокой, как и полагается. Ну прощевайте, господа.

Мужик вскинул обрез. В тот же миг что-то просвистело, и мужик хрипло выдохнул: «Кхах!».

Артист одним прыжком перемахнул через подводу и оказался за спиной у рыжебородого. В его руке блеснул нож. Рыжебородый дернулся, выронил обрез и схватился руками за горло. Между его судорожно сжатыми пальцами показалась кровь. Артист оттолкнул мужика от себя, и тот упал ничком в траву.

Зеленый Картуз по-прежнему стоял возле телеги, опустив ружье, и изумленно таращился на белую рукоять ножа, торчащую у него из груди. Вокруг рукояти ножа расползалось темное пятно.

— Это что же… — тихо проговорил Зеленый Картуз и поднял взгляд на артиста: — Ты что же… меня убил?

Мужик покачнулся, загреб рукой воздух и, не удержав равновесия, тяжело повалился на землю. Несколько секунд из его открытого рта вырывались хриплые вздохи, потом он затих.

Артист вытер нож об одежду рыжебородого, обернулся и коротко сказал:

— Надо спрятать тела.

— Они мертвы? — с ужасом прошептал Евгений Александрович.

— Надеюсь, что да, — ответил артист.

— Вы их… убили? — не то спросил, не то констатировал Алеша.

— Вы удивительно прозорливы. — Артист наклонился, схватил рыжебородого за ноги и, пятясь задом, потащил его в кусты. — Пирогов, берите второго! Да смотрите, не испачкайтесь кровью.

Пирогов не двинулся с места. Он стоял, ошеломленно глядя на мужика, из груди которого торчала белая рукоять ножа.

— Черт бы вас побрал, Пирогов! — яростно крикнул артист. — Да беритесь же!

Пирогов вышел наконец из оцепенения и двинулся к лежащему на траве телу.

* * *

— Это было ужасно, — тихо проговорил Миронов. — И эта кровь… Как много в человеке крови…

— Да, немало, — также тихо ответил ему Пирогов. Он покосился на артиста и сказал: — А идальго молодец. Ловко управился.

— Дождался, значит, благодарности-то? — с усмешкой произнес артист. — А то небось в звери меня записали.

— Что вы, идальго, мы же понимаем… — Алеша встретился с ним взглядом и тут же отвел глаза. — Вы себя нормально чувствуете?

— Для того, кто только что убил двоих человек, вполне прилично, — ответил артист. — Почему вы так на меня посмотрели?

— Просто… Вы сделали это так, как будто и раньше… — Алеша запнулся.

— Убивал людей? — договорил за него артист. — Нет. Я никогда прежде не убивал людей. Это в первый раз. Теперь вам спокойней?

Алеша сглотнул слюну и тихо произнес:

— Вы не должны себя ни в чем винить, господин Браккато. Это была вынужденная мера.

— Они бы нас точно жалеть не стали, — неуверенно поддакнул Евгений Александрович.

— Полно вам о них говорить, — поморщился Пирогов. — Умоляю, господа, выберите для разговора другую тему, от этой уже тошно. Вы знаете, когда-то, лет пять назад, будучи в Париже, я влюбился в артистку кабаре. Я увидел ее на сцене и буквально потерял голову. Я послал ей корзину белых роз и… — Пирогов осекся. — Что с вами, господин Берсенев? Вы плачете?

Алеша вытер рукавом глаза.

— Нет, вам показалось.

Далеко впереди послышался топот копыт.

— Черт, — с досадой проговорил Пирогов. — И спрятаться-то некуда. Что будем делать, идальго?

— Остановите лошадь, — сказал артист.

Пирогов натянул вожжи, и лошадка встала.

— Что теперь?

— Полезайте под дерюгу и ведите себя тихо. Так, будто вы покойник. Вы, Миронов, берите в руки вожжи. Алеша — прочь с телеги.

Когда ватага всадников приблизилась, Пирогов смирно лежал под дерюгой, а прочие стояли рядом с телегой, напустив на себя печальный вид. Атаман в сбитой набок черной папахе осадил коня.

— Что везете? — хрипло крикнул атаман.

— Тела убитых солдат, — сказал артист, сняв шляпу и смиренно прижав ее к груди. — Везем на родину хоронить.

— А ну, хлопцы, шапки долой! — скомандовал атаман.

Он сдернул папаху и осенил себя крестом. Остальные всадники последовали его примеру.

— Если хотите, можем вас сопроводить, — предложил атаман.

Артист вздохнул и грустно ответил:

— Да нет, не стоит. Нам тут недалеко.

— Ну как хотите! С богом, хлопцы!

Атаман стегнул коня, и отряд умчался, подняв за собой облако пыли.

Как только стук копыт стих вдали, дерюга зашевелилась, и из-под нее выглянула пухлая физиономия Пирогова.

— Ушли? — настороженно спросил он.

— Да, — ответил Алеша. — Ускакали.

— Фу ты черт. Думал, и впрямь в труп превращусь. Хорошо хоть заглянуть под дерюжку не догадались. Кто это был?

— А черт их знает, — ответил артист, нахлобучивая шляпу на голову. — Какая-то банда. Нынче их много развелось.

Пирогов выбрался из-под дерюги, выбил ладонью из камзола пыль и чихнул.

— Ну спасибо вам, господин итальянец, — сказал он, утирая платком нос. — В мертвецы меня записать — каково, а?

— Между прочим, он спас вам жизнь, — напомнил Алеша.

— Ну да, спас, — нехотя согласился Пирогов. — Впрочем, это они из страха уважают мертвецов. Обидеть мертвеца — плохая примета.

— Почему?

— Да потому что мертвец может отомстить. Придет во время боя и сделает так, что шальная пуля полетит тебе прямиком в лоб.

Алеша нахмурил брови и с сомнением спросил:

— Как же он это сделает?

— А я откуда знаю? — пожал медвежьими плечами Пирогов. — Как-нибудь сделает. Может, дунет на нее.

— На летящую пулю? — продолжал сомневаться Алеша.

Пирогов кивнул:

— Ну да. Мертвецы не подчиняются законам физики. А лихие люди очень суеверны. Каждый день ведь под смертью ходят.

Пирогов быстро перекрестился. Алеша посмотрел на него и вздохнул.

— Вы, Пирогов, неглупый с виду человек, а верите во всякую чушь, — сказал он.

— Может, чушь, может, нет, — ответил Пирогов. — Кто знает? Вот и товарищи бандиты предпочитают подстраховаться. Ох, матушки Пресвятые Угодницы, когда же все это кончится…

И Пирогов снова перекрестился, еще истовее, чем прежде.

* * *

Пегая лошадка постукивала по дороге копытами. Телега, поскрипывая, катилась вперед. Мерное поскрипывание настроило друзей на философский лад, и вот уже десять минут Алеша и артист вели друг с другом задушевный разговор.

— Я избегаю мыслить, — говорил артист. — От чрезмерных размышлений человек тупеет.

— В этом есть рациональное зерно, — соглашался с ним Алеша. — Но это касается только сухого, логического размышления. А если размышление прочувствовано?

— Тем более, — отвечал артист. — Если в сухом размышлении есть хоть какая-то польза, то прочувствованные размышления заводят человека в тупик. Чувствующий человек всегда пессимист, и рано или поздно он натыкается на стену и сознает себя обманутым.

— Только если не приходит к Богу, — сказал Алеша. — Я, впрочем, тоже не люблю думать. У меня бывают какие-то тонкие чувства, но я никак не могу их ухватить и заключить в оболочку мысли. Все остается на уровне ощущений. Даже не ощущений, а… как бы это лучше сказать… предощущений.

Артист неопределенно хмыкнул и осведомился:

— Так вы, стало быть, поэт?

— Очень хотел бы им быть, — краснея, признался Алеша. — Но бог не дал таланта.

— Недостаток таланта легко возмещается усердием и трудолюбием, — ответил на это артист. — В нашем мире чугунная задница предпочтительнее чуткого уха. А другого мира еще никто не придумал.

Лошадка, понуро повесив несоразмерно большую голову, уныло перебирала копытами по пыльной дороге. Повозку потряхивало на камнях и выбоинах.

— Вот взять хотя бы нынешнюю ситуацию в России, — после непродолжительного молчания вновь заговорил артист. — Что, по-вашему, движет большевиками — сухой расчет или чувства?

Алеша подумал и ответил:

— Думаю, им с избытком хватает и того, и другого. Черные чувства, а вместе с ними — злобный, мстительный расчет. Обида, тщеславие, жажда разрушения…

— Вот видите: выходит, черные чувства самые сильные, они и впрямь способны перевернуть мир, — сказал артист таким голосом, словно Алеша подтвердил его мысли. — Тогда как светлые не выходят дальше персональной человеческой души. Именно поэтому мрачные души так легко делаются политиками, а на пути к успеху и вовсе избавляются от чувств, заключая себя в прочный панцирь мыслительных рассуждений. А светлые пишут никому не нужные стишки, а потом умирают — разочарованные, опустошенные, недовольные собой и окружающим миром.

— Это вы так говорите, потому что в вашей душе нет веры, — сказал Алеша, замечая, что начинает сердиться, и удивляясь этому.

Артист, однако, ответил без всякой насмешки, а как бы даже с тихой, потаенной грустью:

— Что поделать. Веру не заказывают по почте и не получают в виде красиво упакованных бандеролек. Вера обычно сваливается человеку на голову неожиданно. Как кирпич.

— Вы ждете, что свалится и на вас?

Идальго покачал головой:

— Нет. Вероятность такого попадания слишком мала. Нужно дойти до высшей степени отчаяния, благости или злодейства, чтобы заслужить такой подарок.

— Странно вы говорите, — задумчиво заметил Алеша. — Ну отчаяние и благость я еще понимаю, но как же злодейство?

— Вы еще молоды, чтобы это понять, — сказал артист. — Бог любит злодеев. Не ухмыляйтесь, господин гимназист, это так и есть. Если душа способна достичь крайней степени зла, то она способна достичь и крайней степени добра. Той самой благости, о которой вы говорили.

— Это у вас не душа, а какой-то адский маятник получается, — возмущенно сказал Алеша. — То влево, то вправо, то к греху, то к святости.

Артист пожал плечами:

— Да ведь так и есть. Во времена эллинов душа человеческая находилась в относительном равновесии. Понадобилось придумать христианство, чтобы основательно ее раскачать.

— Простите, что вмешиваюсь, господин идальго, — скромно сказал Евгений Александрович и поправил сползшие на нос очки. — Но, по-вашему, получается, что христианская религия — это что-то вроде грандиозного эксперимента над человеческой душой.

— А разве не так? — вскинул бровь артист. — Впрочем, господа, я устал от этого разговора и не слишком желаю его продолжать.

Артист демонстративно зевнул и надвинул шляпу на глаза.

— Вот это дело! — отозвался притихший Пирогов, который чувствовал себя во время «умных разговоров» чрезвычайно неуютно. — По мне, господа, весь ваш спор не стоит выеденного яйца. Все теории — одинаковое дерьмо! И мыслительные, и чувственные. Переустраивать мир? Благодарю покорно, мы теперь и сами грамотные. Нужно просто держаться устоев и жить так, как жили наши предки. Как говаривала моя покойная матушка, царствие ей небесное, «поигрались — и будет». Так-то. Н-но, старая дохлятина! Пошевеливай копытами, пока не продали татарам на колбасу!

Когда стало вечереть, съехали с дороги в лес. Продрались сквозь заросли на небольшую лужайку, окруженную с трех сторон колючим кустарником, там и расположились. Неподалеку нашли небольшой ручеек. Напились сами, напоили лошадку. После долгих колебаний и споров решились разжечь костер.

— Господа, я вас умоляю — не переусердствуйте, — просил осторожный Пирогов. — И жгите только сухой хворост, иначе будет много дыму.

Поначалу Пирогов пытался прикрывать языки пламени своим камзолом, но когда от камзола потянуло жженой вонью, прекратил это занятие, вздохнул и, обреченно бросив: «Будь что будет», совершенно успокоился. А вскоре артисту даже пришлось осаживать толстяка, чтобы тот, охочий до тепла, не спалил весь собранный хворост разом.

Артист нашел в телеге котелок. Евгений Александрович нарвал смородиновых листьев и мяты для чая. А Алеша, побродив с полчаса по окрестностям, насобирал грибов.

Грибы пожарили на веточках, которые очень ловко выстругал артист, и съели. Потом пришла очередь чая. Пить пришлось прямо из котелка, пуская его по кругу, но это обстоятельство никого не расстроило.

— Ох, господа, как же я люблю тепло, — сказал Пирогов, напившись чаю и развалившись перед костром. Лицо у него было потным и довольным. — Помню, когда маленький был, в доме натопят так, что мухи дохнут, а я под двумя одеялами сплю. Самому жарко, а ничего, терплю — уж больно уютно под пуховыми одеялами спать.

— А я любил на печке спать, — мечтательно произнес Евгений Александрович, поблескивая стеклышками очков, по которым пробегали рыжие всполохи пламени. — У нас в доме была огромная печь. Поначалу там детвора спала, а потом, когда дети с женой уехали, сам перебрался. Мне ведь уже за сорок, господа. Я совсем старый человек. Кстати, никто не знает, который сейчас час?

Пирогов достал откуда-то небольшие серебряные часы и сказал:

— Два часа ночи.

— Что это у вас? — поинтересовался артист.

— Часы, как видите, — ответил Пирогов.

— Роскошная вещица.

— Вы находите? — Пирогов пожал плечами. — Да, мне и самому так кажется. Люблю, знаете ли, красивые вещи. А эта вещь обладает для меня двойной ценностью. Это, господа, память о большой любви.

— Я давно подозревал, что вы пользуетесь успехом у слабой половины человечества, — заметил артист и подмигнул Алеше.

Пирогов, однако, не заметил иронии.

— Да, господа. Что есть, то есть, — ответил он, выпятив грудь и слегка подбоченясь. — Глупо отрицать очевидное.

— Удивительно, как у вас бандиты их не забрали? — раздумчиво проговорил артист.

— Часы-то? А у меня есть потайной кармашек… Только умоляю, господа, не просите меня сказать, где. Все равно не скажу.

— Да уж, — согласился артист. — Я заметил, что вы чрезвычайно предусмотрительный человек. Вот и картофелину от общества про запас укрыли.

— Да какая уж там картофелина, — ничуть не смутившись, ответил Пирогов. — Так, пустячок… Таким и таракана не накормишь.

Минут пять болтали о разном, потом как-то так получилось, что Алеша и артист заговорили о религии. Артист был настроен в этом вопросе скептически.

— Любая религия, даже ваше хваленое христианство, пытается прежде всего напугать человека, — доказывал он Алеше. — Внушить человеческому стаду ужас перед грехом. Для того-то и понадобился Страшный суд. Фигура судьи всегда выглядит несколько зловеще, не правда ли?

Алеша покачал головой:

— Нет, неправда. И насчет стада вы неправду говорите. Потому и Суд, что судья имеет дело с человеком. С человеком, а не с толпой. Толпа неподсудна, это теперь всякому известно. Толпа всегда права, даже когда она творит гнусные и ужасные вещи. Бог не интересуется толпой, его интересует человек — конкретный, индивидуальный. Господь как судья рассматривает каждого человека в отдельности и выслушивает каждого в отдельности. Потому-то у каждого человека на земле личные отношения с Богом. Потому-то каждый и может сказать ему «Ты». Ибо знает, догадывается, что будет услышан.

— Интересная теория. — Артист усмехнулся. — Значит, это хорошо, что Бог — судья?

— Конечно! — с жаром ответил Алеша.

— А кто же на этом процессе адвокат?

— Известно кто — дьявол! Этот всему найдет оправдание, потому он нам и ближе, потому и теплее.

Артист помолчал, потом проговорил с непонятным раздражением:

— Слишком уж ваш Бог холоден да суров.

— Он принял за нас смерть на кресте и вправе требовать, — горячо сказал Алеша. — Своей смертью Он дал нам второй шанс и, кроме того, четкие указания — как нам поступать. Дальше все зависит от своеволия человека. Мы вольны в выборе своих поступков, разве не так?

Артист внимательно посмотрел на Алешу и покачал головой, как бы говоря: «Далеко же тебя, брат, занесло».

Некоторое время сидели молча, глядя на догорающие угли. Потом заговорил Евгений Александрович — тихим, грустным голосом:

— Знаете, Алеша, а я ведь до всей этой заварухи учителем работал. Впрочем, я вам уже говорил. Да-с… И начальство меня ценило. Посудите сами: водку я не пил, на товарищей не доносил. Ну и по финансовой части… Одним словом, был «на хорошем счету». Смешно, правда?

— Почему смешно? Вовсе не смешно! Да если хотите знать, Россия на таких, как вы, держится! На честных, ответственных и умных!

— Умный возит, а дурак наверху елозит, — сказал артист, ковыряя щепкой в зубах.

— Глупости! — фыркнул Алеша. — И откуда вы только берете все эти ваши пошлые присказки?

— Отсюда, — сказал артист и постучал себя щепкой по лбу. — Видите ли, молодой человек, когда я был таким же юным и наивным, как вы, я тоже верил в человеческую доброту. Мне пришлось здорово обжечься, чтобы поумнеть. Думаете, я всегда был циником? — Артист покачал головой. — Уверяю вас, нет. Когда-то я даже писал стихи.

— Вы? — недоверчиво проговорил Алеша.

— А что — непохоже? «Ночь пахнет лавром и лимоном…» Все мы в молодости мним себя поэтами.

— Вот и сочиняли бы себе про лавры и лимоны. Пошлости-то эти к чему? «Умный возит, дурак елозит»… Срам.

Алеша поворошил палкой угли. Евгений Александрович посмотрел на искорки, взлетающие кверху, и сказал:

— Алеша, как вы считаете — этот ужас когда-нибудь кончится?

— Должен кончиться, — убежденно ответил Алеша.

Евгений Александрович улыбнулся.

— Я тоже так думаю. Но это может растянуться на долгие годы. А мы с вами, к сожалению, можем и не дожить. — Он тяжело вздохнул. — Я, видите ли, не верю в то, что доживу до старости. Натуры, подобные мне, умирают в молодом возрасте. Вы помните Лермонтова? Как это он сказал?.. «Теперь остынувшим умом разуверяюсь я во всем». Вот что-то подобное происходит и со мной.

— За все, как турок иль татарин,

Судьбе я равно благодарен.

У Бога счастья не прошу

И молча зло переношу. —

подал вдруг голос артист.

— Да, вы правы, — сказал Миронов. — Как бы я хотел обладать вашим умением воспринимать все стойко и объективно, господин идальго. Но нет… Видно, моя планида движется по иной траектории.

Евгений Александрович вздохнул и поднялся на ноги.

— Пойду пройдусь. А вы, Алеша, ложитесь спать. Завтра будет тяжелый день.

Миронов повернулся и неспешно направился к черным деревьям.

— Далеко не ходите, — сказал ему вслед артист. — Заблудитесь — ищи вас потом.

— Не волнуйтесь, господин идальго, я не настолько беспомощен, чтобы заблудиться в трех соснах.

Одинок я, нет отрады.

Стены голые кругом,

Тускло светит луч лампады

Умирающим огнем… —

раздался из тьмы голос Миронова.

Вскоре голос затих. Артист и Алеша немного посидели молча. Несмотря на то что рядом жизнерадостно и беспечно похрапывал Пирогов, на душе у обоих было мрачно и тревожно.

Артист взял палку и поворошил угли. Отбросил палку и сказал:

— Учитель прав. Эта власть еще долго продержится, попомните мое слово. И на наш век хватит, и нашим детям останется. Если они у нас когда-нибудь народятся, конечно.

— Вы думаете, народ и дальше будет терпеть такие издевательства? — спросил, не глядя на него, Алеша.

— Еще как будет. Наш народ сто изморов перетерпит. И еще спасибо комиссарам будет говорить за то, что не до конца убили.

— Вы ядовитый человек, идальго. Ваши слова могут отравить самую высокую душу. Вам вообще лучше поменьше говорить.

— Что я и делаю, — равнодушно произнес артист.

Алеша помолчал. Затем кашлянул в кулак и тихо сказал:

— Можно вас спросить?

— Валяйте.

— Почему вы вступились за меня? Там, в шинке.

Артист усмехнулся.

— Признаться, и сам не знаю. Слишком уж противная харя была у этого Белаша. Я, видите ли, не переношу самодовольства в любых его проявлениях. Ладно, господин Берсенев, давайте-ка ложиться спать.

— А Евгения Александровича не дождемся?

— К чему? Мне кажется, он хочет побыть один. В любом случае далеко ходить он не станет. Тем более с хромой ногой.

— Да, это вряд ли, — согласился Алеша. — Что ж, давайте спать.

* * *

Евгений Александрович сидел на корточках под высоким кленом со страдальчески сморщившимся лицом. Последние годы он испытывал сильные проблемы с пищеварением, но своим новым товарищам об этом, понятное дело, рассказывать не стал. Стыдно. Даже ушел подальше, чтобы они, не дай бог, чего-нибудь не услышали.

Боль была такая резкая, что бывший учитель еле сдерживался, чтобы не застонать.

«Вот ведь напасть, — думал он. — И какая постыдная напасть. У других болезни как болезни, а у меня… Что же я за человек такой… Что же за неудачное создание…»

Встав минут через десять и застегнув ремень на брюках, Миронов немного прошелся, чтобы разогнать кровь в затекших ногах. Левая вывихнутая нога еще немного побаливала, но уже не так сильно, как два часа назад.

Привалившись плечом к дереву, Евгений Александрович задрал голову и посмотрел на черные ветви деревьев, заслонявшие темно-синий небосвод с мириадами звезд.

— Одинок я, нет отрады… — тихо прошептал он. — Для чего мы созданы на свете? Куда идем? И почему так много зла причиняем друг другу вместо того, чтобы совместно бороться с одиночеством и холодом жизни?

Небо, как всегда, хранило молчание: равнодушно мерцали далекие, непостижимые звезды. Дунул ветер, и Евгений Александрович поежился. «Надо возвращаться», — подумал он. Евгений Александрович обернулся и внезапно ему сделалось страшно. Черные деревья обступали его стеной со всех сторон без единого просвета. И тут Евгений Александрович с изумлением понял, что он забыл направление, в котором ему следует идти.

«Главное не паниковать, — твердо сказал он себе. — Я не мог отойти далеко. Костер ведь где-то рядом».

Евгений Александрович снова оглянулся по сторонам, и ему показалось, что он узнал старую ель, мимо которой проходил, когда шел сюда. Немного поколебавшись, Миронов двинулся в направлении ели, миновал ее и побрел, тяжело опираясь на палку, дальше. Растительность становилась все гуще, так что ему приходилось уже продираться сквозь молодую поросль. Потом он наткнулся на огромные заросли каких-то колючих кустов и в недоумении остановился.

— Этих кустов здесь быть не должно, — сказал себе Евгений Александрович. — Однако же они есть. Это значит, что я иду неправильно. Куда же мне следует идти?

Бывший учитель снова посмотрел по сторонам. Подумал и опять сказал вслух, стараясь подбодрить себя уверенным голосом:

— Нужно вернуться к тому месту, откуда я начал. К той самой полянке. Там я быстро разберусь.

Евгений Александрович повернул обратно. Он шел минут пять или чуть более, полянка должна была появиться, но отчего-то не появлялась. Наткнувшись на кустарник, бывший учитель остановился. Кустарник был поразительно похож на тот самый, от которого он так стремительно удалялся. «Не тот ли самый это кустарник?» — подумал Евгений Александрович и вдруг испытал прилив панического ужаса. Он вспомнил деревенские легенды о том, что лесные ведьмы кружат странников на одном и том же месте, пока те не потеряют силы.

«Но я в любом случае не мог уйти далеко от нашего лагеря, — убежденно сказал себе Миронов. — В конце концов я могу покричать. Меня наверняка услышат».

Эта мысль ободрила бывшего учителя. Евгений Александрович уже собрался было крикнуть, даже воздуху в легкие набрал, но вдруг представил себе ухмыляющиеся лица Пирогова и артиста и поспешно закрыл рот. Евгению Александровичу была невыносима мысль о том, что товарищи станут думать о нем как о слабом и ничтожном человеке. Мало того, что подвернул ногу и им пришлось тащить его на себе несколько верст, так еще и заблудился в трех соснах. Позор, настоящий позор. Нет, кричать совершенно невозможно. По крайней мере, до тех пор, пока есть надежда выйти к лагерю самостоятельно.

И Евгений Александрович снова пошел, избрав направление почти наугад. Он шел очень долго — полчаса или даже больше, пристально всматриваясь во тьму и надеясь увидеть отблески костра. Потом свернул и пошел в другую сторону и шел еще с полчаса.

В конце концов, окончательно утомившись, он остановился и присел на траву. Ужас в сердце сменился глухим отчаянием.

«Зря я тогда не крикнул, — чуть не плача от сознания своего бессилия, подумал Евгений Александрович. — А теперь и кричать бесполезно. Я забрел так далеко, что никто не услышит».

Однако, несмотря на такие пессимистические мысли, сердце еще хранило надежду, а потому Евгений Александрович поспешно встал, набрал полную грудь воздуха и крикнул что есть мочи:

— А-а-а-у-у-у! Пирого-ов! Алеша-а! Отзовите-есь!

Эхо ужасающим гулом прокатилось по ночному лесу, и Миронов замер с похолодевшим сердцем. Где-то во тьме захохотал филин, и бывший учитель почувствовал, как по коже его забегали ледяные мурашки.

— Господи, что же делать… — тихо простонал он.

Оставаться на месте было совершенно невыносимо. «Нужно идти. Когда долго идешь, обязательно куда-нибудь придешь».

И Евгений Александрович снова пошел. Он шел не останавливаясь, шел долго и упорно. Блуждание по ночному лесу совершенно измотало его. Нога опять распухла и каждый раз, когда он ступал на нее, протестовала острой болью. Лицо бывшего учителя было расцарапано ветками. Очки все время сползали по мокрой от пота переносице на самый кончик носа и норовили упасть.

Страх придавал Евгению Александровичу силы, однако в конце концов Миронов почувствовал, что не может больше идти. Он решил сесть на траву и подождать рассвета. Благо до него оставалось недолго.

«Главное — не отчаиваться, — убеждал себя, привалившись спиной к дереву и хрипло дыша, Евгений Александрович. — Когда рассветет, ориентироваться станет проще. Куда-нибудь да выйду. Человек всегда куда-нибудь выходит».

Он снял очки, протер их полой пиджака и снова водрузил на нос. И тут сердце Евгения Александровича радостно подпрыгнуло. Вдалеке он увидел слабый отблеск огня. Отблеск исчез, но Миронов напряженно вглядывался во тьму, и вскоре опять его увидел. Сомнений быть не могло — примерно в полуверсте от Евгения Александровича кто-то жег костер. Наверняка это были его друзья. Слава богу, они не потушили костер на ночь. А ведь артист собирался. Да нет, они, конечно же, специально этого не сделали. Они давно хватились Евгения Александровича и теперь ищут его. Волнуются. Алеша, наверное, места себе не находит. Да и артист тоже. Он хоть и разыгрывает из себя жестокого и сурового воина, на самом деле человек добрый и отзывчивый.

Евгений Александрович поднялся на ноги и, опираясь на палку, заковылял на огонь. Пройдя немного, он вдруг подумал, что друзья наверняка ищут его, обыскивают каждый куст. Нужно им покричать. Непременно покричать. Теперь-то уже стыдиться нечего.

Евгений Александрович набрал полную грудь воздуха и крикнул:

— Алеша! Я здесь! Это вы?!

— Да-а, — пронеслось по черной листве деревьев, словно это сам ветер выдохнул. — Идите к на-ам! Сюда-а!

Звали явно с той стороны, где был костер.

— Я иду! — крикнул Евгений Александрович и радостно заковылял к костру, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. — Иду!

Языки пламени были отчетливо видны в предрассветной синей мгле. Вдруг костер вспыхнул ярко-ярко, словно в него специально подбросили сухих веток. «Друзья облегчают мне задачу, — понял Евгений Александрович. — Сомнений нет. Какие молодцы!»

Теперь уже не страх и отчаяние, а радость и предвкушение встречи с друзьями прибавили Евгению Александровичу сил. Наконец он раздвинул ветви деревьев и вывалился из темноты леса на широкую, освещенную светом костра поляну. От костра к нему двинулись люди, подхватили его под руки и, спотыкающегося, почти потерявшего от усталости сознание, подвели к костру.

— Господа… — бормотал, улыбаясь, словно пьяный, Евгений Александрович. Слезы застили ему глаза. — Как я рад… Алеша, идальго…

Его усадили на какое-то бревно. Туман перед глазами слегка рассеялся. Евгений Александрович посмотрел на друзей и вдруг оцепенел.

— Э-э… — нечленораздельно проговорил он, с изумлением оглядывая незнакомые лица.

— Не бойтесь, вы среди друзей. — Говорящий был худощав и бледен. Он нагнулся и внимательно разглядывал лицо Миронова неподвижными, как у змеи, глазами. — Вы потеряли много сил, — сказал незнакомец, — выпейте это.

В губы Евгению Александровичу ткнулось железное горлышко фляги, в рот что-то потекло, горячая волна обожгла язык и горло. Миронов закашлялся и слабой рукой отстранил от себя фляжку.

— Не надо… больше… — пробормотал он, откашлявшись.

— Вам лучше? — осведомился незнакомец.

Миронов кивнул:

— Да.

— Кто вы? Куда направляетесь?

— Я… заблудился.

— Отбились от своих?

— Да, — снова кивнул Евгений Александрович. — То есть… нет. Не отбился. Я был один. Пошел по грибы и потерялся.

— Как вас зовут? — поинтересовался незнакомец.

— Евгений Александрович Миронов… Я бывший сельский учитель.

— А что, Евгений Александрович, нынче так принято у бывших учителей — ночью в лесу грибы искать?

— Я не собирался искать их ночью, — промямлил Евгений Александрович. — Когда я вышел, был день. Но потом так внезапно стемнело… Я думаю, это просто счастье, что я на вас наткнулся.

— Конечно, счастье, — подтвердил незнакомец. — И для вас, и для нас. Меня зовут комиссар Глазнек. Не видели ли вы кого в лесу, Евгений Александрович?

Только теперь Миронов признал в незнакомце таинственного всадника, который напустил такого страху на Алешу. Бледное, костистое лицо комиссара покрывали резкие морщины. Глаза, утонувшие в глубоких впадинах, смотрели пристально и неподвижно.

— В ле… в лесу? — снова промямлил Евгений Александрович. — А кого я там мог увидеть? Там, кроме деревьев, ничего нет.

Комиссар Глазнек усмехнулся.

— А мне вот доподлинно известно, что в лес вы свернули не один, — сказал он. — С вами были еще трое. Могу я узнать, куда они подевались?

Евгений Александрович почувствовал такой ужас, что у него похолодели ладони, однако сделал над собой усилие и сказал почти спокойным голосом:

— Не понимаю, о чем вы говорите, господин комиссар. Я был один.

— Один, значит? Забавно. — Комиссар посмотрел на черный неприступный ряд деревьев, затем снова повернулся к Миронову и, усмехаясь, изрек: — Человек приходит в мир одиноким и уходит одиноким. Скажите, Евгений Александрович, вы смерти боитесь?

— Кто же ее не боится, — ответил, слегка заикаясь, бывший учитель.

— Что страшного вы в ней находите?

— Что и все — неизвестность.

Комиссар кивнул:

— Да, на этот счет ни у кого из смертных не может быть уверенности. А вы хотели бы знать, что находится по ту сторону?

— По ту сторону чего? — не понял Евгений Александрович.

— По ту сторону смерти, разумеется.

— Э-э… Конечно… Как всякий человек…

— Я вам предоставлю такую возможность, — без всякого юмора сказал комиссар.

— Я вас не пони…

— Сейчас поймете.

Глазнек размахнулся и ударил Миронова по лицу нагайкой. Миронов вскрикнул и закрыл лицо руками. Комиссар хлестнул его нагайкой по рукам, а потом еще раз и еще.

— Хватит! — взмолился бывший учитель. — Умоляю, хватит!

Но комиссара этот крик не остановил, он продолжал избивать Евгения Александровича. Миронов повалился на землю, но град ударов не прекратился. Лицо, волосы, шея и руки Евгения Александровича были в крови. Нагайка била хлестко… Наконец комиссар остановился, но вовсе не затем, чтобы перевести дух. Он выглядел бодрым и неуставшим. Казалось, упражнения с нагайкой взбодрили его, влили в его бледное тело очередную порцию жизненной силы.

— Ну? — спокойно поинтересовался он. — Теперь вы расскажете мне о своих друзьях? Или предпочитаете молчать?

— Господи, — заплакал бывший учитель. — Я ничего… ничего не знаю…

Глазнек внимательно посмотрел на Миронова и вдруг спросил:

— Вы когда-нибудь слышали, как с людей снимают перчатки?

— Что?.. Перчатки?

— Это очень просто, но в то же время эффективно. Сначала в котелке кипятят воду. Потом руки пленника опускают в кипящую воду. Кожа на руках начинает…

— Хватит! — простонал Евгений Александрович. — Ради бога, хватит!

— Да, — неожиданно согласился комиссар. — В самом деле, зачем рассказывать вам теорию, если можно ознакомить вас с практикой? Товарищ Чепурнов! — позвал он.

— Я тут! — ответил невысокий кряжистый человек в такой же, как и у комиссара, кожаной фуражке, подходя ближе к костру.

— Поставьте на огонь котелок с водой.

— Зачем?

— Поставьте!

— Сделаем.

Кряжистый повернулся, чтоб идти, но комиссару, видимо, пришла в голову новая идея.

— Хотя нет… — сказал он. — Лучше свяжите этого упрямца и подвесьте к дереву. И позовите ко мне Свиридова. Надеюсь, он еще не разучился работать палкой. Да, и одолжите ему свой черкесский нож — авось пригодится.

— Ножом я бы и сам мог, — сказал Чепурнов.

Комиссар покачал головой.

— Нет. У вас он со второго удара дух испустит. Тут нужен настоящий мастер. Давайте, товарищи, займитесь. Мне надо, чтобы через пятнадцать минут он мне на все вопросы ответил и еще умолял бы его выслушать.

— Сделаем, — снова пообещал Чепурнов.

Он взял плачущего и постанывающего Евгения Александровича за плечи и рывком поднял с бревна, а комиссар Глазнек отошел в темень и закурил.

* * *

Солнце палило нестерпимо, совсем не по-осеннему. Роса с пожухлой травы совершенно испарилась. Кострище из черных обугленных палок и каких-то несгоревших тряпок выглядело жалко и наводило на мысли о пожаре и разорении.

Артист наклонился и поднял с земли разбитые круглые очки. Показал их Алеше и сказал:

— Он был здесь.

Алеша взял очки, но тут же выронил их. Посмотрел на артиста испуганно и тихо проговорил:

— Это что же? На них кровь?

— Да, — ответил артист и добавил: — Похоже, его сильно избили. Или даже пытали.

— Как пытали? — холодея от ужаса, прошептал Алеша.

— Обыкновенно. Видите эти пятна на траве? Это кровь. Отсюда его тащили… — Артист проследил взглядом по траве примятый след. — Вон к тому дереву. — Он показал пальцем в сторону старого дуба, росшего почти на самом краю обрыва.

Алеша немного постоял, словно собирался с духом, затем нерешительно направился к дубу. Спокойный артист и молчаливый, растерянный Пирогов поплелись за ним. Они подошли к дубу. Алеша посмотрел на толстые ветви, на пятна крови под дубом и тихо спросил:

— Что было потом?

— Потом? — Артист испытующе посмотрел на Алешу. — Вы точно хотите это знать?

— Да.

— Судя по всему… его сбросили с обрыва в реку.

Алеша пристально посмотрел на артиста, словно отказывался верить в такую жестокость, затем шагнул к краю обрыва и вгляделся в воду.

— Здесь быстрое течение, — сказал, медленно подходя, артист. — Его наверняка отнесло. Если только они не привязали к его ногам камень. В любом случае искать не имеет смысла.

— Он умер?

— А вы как думаете?!

Подошел хмурый и встрепанный Пирогов.

— Алеша, идальго прав, — пробасил он виновато, но в то же время настойчиво. — Мы не сможем его найти. К тому же здесь небезопасно. Его мучители могут быть где-то рядом.

Алеша вытер грязным кулаком сухие, блестящие глаза. Повернулся и резко спросил:

— Зачем они его пытали?

— Кто знает? — пожал плечами артист. — Может, расспрашивали о нас. Мы ведь с вами беглые преступники. А может, просто куражились.

— Как это — куражились? — с ужасом спросил Алеша.

— Просто. Выпили горилки и…

— Помолчите, идальго, — оборвал его Пирогов. Он обнял Алешу за плечи и мягко сказал: — Идемте, мой друг. Мы ничем уже не сможем ему помочь. Идемте.

Они медленно побрели к телеге. Поравнявшись с телегой, Пирогов обернулся к артисту и вдруг сказал:

— Зря вы велели потушить костер.

— Вот как? — Артист дернул уголком рта. — Кажется, это вы пытались прикрыть пламя своим роскошным опереточным камзолом.

— Я понял всю бесполезность этой затеи и оставил костер в покое. А вы…

— Перестаньте, господа, — попросил Алеша.

Пирогов замолчал. Но молчал он недолго. Покосившись на артиста и заметив, что тот усмехается в усы, Пирогов налился кровью и презрительно проговорил:

— Давно хотел вам сказать, господин итальянец, не так уж вы и сильны. Вся ваша сила в ножичках да в этом вашем пистолетике. Без них вы ничто. Зеро. Абсолютный нуль.

— Вы в самом деле так думаете? — спокойно осведомился артист.

Пирогов не удостоил его ответом, лишь сплюнул себе под ноги. Артист и на этот раз остался невозмутим, но его губы слегка побелели, а на щеках проступили пятна румянца.

— Вот что, Пирогов, — спокойно и устрашающе внятно проговорил артист, — вы сейчас же заберете свои слова обратно.

— Я? Обратно? — Пирогов усмехнулся и проговорил, сощурив глаза: — А жирно вам не будет, господин циркач?

На этот раз гневная бледность тронула и щеки артиста.

— Сейчас я покажу вам пару фокусов без ножей и пистолетов, — сказал он.

— Сделайте милость! — ответил Пирогов.

Артист снял с головы шляпу и отбросил ее в сторону. Пирогов широко расставил ноги, приняв боевую стойку, и слегка пригнул голову, глядя на артиста пылающими глазами. Он почти на голову возвышался над противником, но тот, несмотря на худощавую фигуру, был очень широк в плечах и мускулист.

Артист сделал слабое движение рукой, и этого оказалось достаточно, чтобы Пирогов, взревев, как медведь, ринулся в атаку. Он с разбегу налетел на артиста, сшиб его с ног и подмял под себя. Но в последний момент, уже коснувшись спиной земли, артист как-то сумел извернуться и выскользнуть из-под огромной туши. Он в мгновение ока вскочил на ноги и нанес Пирогову сокрушительный удар кулаком в голову. Любого другого такой удар мог бы если и не убить, то лишить сознания, но череп Пирогова был сделан из чрезвычайно крепкого материала. Пошатнувшись, он снова ринулся в атаку.

Алеша смотрел на дерущихся удивленно, затем удивление сменилось полным равнодушием; он повернулся и опять отошел к реке. Сел на краю обрыва и стал смотреть на воду. У него за спиной слышались пыхтенье противников и звуки наносимых ударов.

— У Бога счастья не прошу и молча зло переношу, — тихо проговорил Алеша, глядя на серую воду.

Минут через десять Алеша поднялся на ноги, отряхнул штаны и побрел к телеге. Противники все еще боролись. Правда, борьба их носила теперь весьма специфический характер. Сцепившись мертвой хваткой и тяжело дыша, они смотрели друг другу в глаза. Лица обоих бойцов были перепачканы кровью. Одежда потемнела от грязи. Но сдаваться ни один из них, похоже, не собирался. Алеша остановился возле противников, равнодушно на них посмотрел и поинтересовался:

— Долго еще?

— Скоро… закончим… — свирепо пообещал, пыхтя и обливаясь потом, Пирогов.

— Да… Недолго осталось… — так же свирепо подтвердил артист.

— Как хотите, — пожал плечами Алеша. — Можете оставаться здесь хоть до второго пришествия.

Он отвернулся и отошел от них. Еще около минуты противники стояли в полном молчании. Первым заговорил артист.

— Господин Пирогов… — сказал он, хрипло дыша, — прошу прощения, что отнимаю вас от столь важного дела… но… вам не кажется, что мы выглядим несколько… нелепо.

— Кажется… — так же хрипло ответил ему Пирогов.

— Возможно, нам стоит… временно прервать турнир… и заключить перемирие?

— Я не против, — ответил Пирогов.

— Можете ли вы гарантировать, что если я расцеплю руки, вы тут же последуете моему примеру?

— Можете на меня рассчитывать.

Противники расцепили объятия и выпрямились. Некоторое время они стояли друг против друга, восстанавливая сбившееся дыхание, затем артист произнес:

— Позвольте вам заметить, господин Пирогов… Если вы станете рассказывать о том, что ходили на медведя в одиночку, я этому поверю.

— Со своей стороны я утверждаю, что вы просто рождены для подобной охоты, — сказал Пирогов.

Обменявшись таким образом комплиментами, бывшие противники пожали друг другу руки и вместе отправились к реке — смывать с лица и с одежды следы недавней битвы.

Алеша посмотрел им вслед и тихо всхлипнул.

— И они говорят, что я ребенок, — проговорил он дрогнувшим голосом. — Миронова убили, замучили до смерти, а их не интересует ничего, кроме собственных амбиций. Они уже забыли о нем. Словно его никогда не было. Словно он не надеялся на них, не рассчитывал на их защиту… Как же так?

Алеша отвернулся.

За спиной послышались голоса. Артист и Пирогов возвращались с реки, весело и беззаботно беседуя.

— Ну что, мой юный друг, пора в дорогу! — сказал, подходя к телеге, Пирогов.

— Да, Алеша, пора убираться отсюда, — поддакнул артист. — Мы и так задержались здесь. С вами все в порядке? — Артист внимательно всмотрелся в лицо Алеши.

Алеша ничего не ответил. Артист и Пирогов переглянулись.

— Алеша, — снова заговорил артист, — если вы думаете, что я забыл о Евгении Александровиче, вы глубоко ошибаетесь. Надеюсь, что мне еще представится шанс доказать вам это.

— Не надо ничего доказывать. — Алеша вытер рукавом мокрые глаза. — Евгений Александрович был хорошим, но очень беззащитным человеком. Он на нас рассчитывал, а мы… Мы не смогли его уберечь.

За спиной у Алеши глубоко и мучительно вздохнул Пирогов.

— Ладно, — сказал Алеша. — Ладно, господа. Пора ехать.

9. Имена волхвов

Москва, апрель 2004 года

— Ларин, это отец Андрей. Мы с ним переночуем у тебя, не возражаешь?

Небритый блондин оглядел дьякона с ног до головы и сказал:

— Нисколько. Ты же знаешь, Марго, мой дом — твой дом. — Он закрыл за гостями дверь. — Надевайте тапочки и топайте в комнату. А что случилось-то?

— За нами гонится ФСБ, — объяснила Марго, снимая туфли.

— Фээсбэ-э? И что ты натворила на этот раз? Украла из супермаркета шоколадку?

— Почти.

В комнате у Ларина царил беспорядок. Стол был завален книгами и тетрадями. На стуле стояли треснувшая чашка с недопитым чаем и пепельница, доверху набитая окурками. На диване валялся грязный носок. Пылесос не касался замусоренного ковра недели три, если не больше. Короче говоря, бардак кругом был невероятный, но хозяина квартиры это, похоже, ничуть не смущало.

— Располагайтесь, — радушно пригласил он, смахнув носок с дивана. — Кстати, сегодня вечером я решил как следует напиться. Не составите мне компанию?

— Только если не будешь ругаться матом и бегать по квартире голым, — сказала Марго.

— У меня сегодня не то настроение, — сказал Ларин.

— Оно у тебя всегда не то, — с улыбкой заметила Марго. — А болтать будешь много?

— Только в те моменты, когда не буду пить. А пить я буду много и часто.

Марго посмотрела на отца Андрея.

— Ну что, дьякон? Поддержим товарища в его праведной борьбе с зеленым змием?

Отец Андрей улыбнулся и ответил:

— До вечера еще далеко.

Ларин поднял руку и посмотрел на часы.

— В этом доме вечер наступит через сорок минут, — сообщил он.

Отец Андрей взглянул на него с любопытством.

— Вы так легко распоряжаетесь временем?

— В своем доме я имею над ним полную власть, — ответил Ларин. — Время лишает человека волос и зубов, превращает в прах его кости. Если все, что я могу сделать в отместку — это плюнуть на минутные стрелки, то я проделаю это с наслаждением.

Ровно через сорок минут Ларин, как и обещал, открыл бутылку водки. Марго сообразила кой-какой обед из того, что нашла в холодильнике. А холодильник у Ларина оказался забит всякой бесперспективной с точки зрения нормального человека всячиной — полупустыми банками с восточными соусами, остатками салатов, недоеденными котлетами, соленой капустой и даже двумя пакетами с гавайской смесью (оба пакета были вскрыты, но почему-то не выпотрошены).

Когда Марго накрыла на стол, Ларин удивленно поскреб пальцами небритую щеку, посмотрел на Марго и спросил:

— Это ты все нашла в моем холодильнике?

— Да. Не ожидал?

Тот покачал головой:

— Нет. А я с утра думаю — чего бы такого пожрать. Уже собирался заказывать обед из ресторана, да жаба задавила. Ты волшебница, Ленская. Ты просто волшебница.

Они сели за стол. По телевизору, который Ларин наотрез отказался выключить, сообщив, что под новости у него улучшается процесс пищеварения, показывали горящие дома и раненых детей.

Марго поморщилась, а Ларин сказал, брезгливо выпятив губу:

— Какая наивность и какая необразованность — требовать от мира справедливости. Сам Христос называл сатану «князем мира сего». А апостол Павел пошел еще дальше, назвав дьявола «богом сего мира». Глупо спорить с такими авторитетами. — Ларин залпом выпил водку, крякнул и хотел вытереть губы рукавом рубашки, но Марго сунула ему в руку салфетку и встала из-за стола:

— Пойду попудрю носик, — сказала она. — А вы пока поговорите.

Проводив Марго взглядом, Ларин повернулся к дьякону.

— Позвольте спросить, батюшка, вы как относитесь к истории?

— Терпимо, — ответил отец Андрей.

— А к философии?

— Хуже.

— Почему?

— Не люблю мудрствовать.

— Вот как. А разве разум не помогает вам принимать верные решения?

— Разум — всего лишь слуга души. И не самый расторопный. Я больше доверяюсь инстинктам.

— Выходит, вы человек действия?

— Да, — кивнул дьякон. — Я человек действия.

— Гм… А я, вы знаете, люблю поковыряться в собственных мыслях. Хотя… в наше время это самое никчемное из занятий. Сколько ни пялься, кроме пустоты все равно ничего не увидишь. А колупать эту пустоту, копаться в ее нюансах — глупо и банально. Хотя именно этим я и занимаюсь. А с другой стороны, чем еще заниматься в этой жизни? Марго сказала вам, что я пишу роман?

Дьякон покачал головой:

— Нет.

— А я пишу.

— И о чем он?

— Трудно сказать. Там много философии, размышлений. Достаю из души гадость и выплескиваю ее на бумагу. Так сказать, делюсь с читателем опытом кропотливого самоанализа.

— В этом есть смысл? — поинтересовался отец Андрей.

— До встречи с вами я думал, что есть, — с усмешкой сказал Ларин. — Будем считать, что вы открыли мне глаза, батюшка. Но чем же еще заниматься, если не самим собой? О чем еще размышлять?

— Некоторые размышляют о Боге, — ответил дьякон.

— Верно! Займусь Богом. Он и классом повыше будет. — Ларин снова налил себе водки. — Да здравствуют священники и здоровые инстинкты! О, а вот и Ленская! — воскликнул он, увидев входящую Марго. — Маргоша, мы тут пьем за здоровые инстинкты. Выпьешь с нами?

— Гитлер тоже призывал к здоровым инстинктам, — заметила Марго, усаживаясь за стол.

Ларин хохотнул.

— Детка, если ты думаешь меня этим задеть, то ты ошибаешься. — Ларин отсалютовал отцу Андрею рюмкой и выпил. Зажевал водку салатом и снова обратился к дьякону: — Кстати, как вы относитесь к фатуму? Вы верите в судьбу?

— Я верю в божественное провидение, — ответил дьякон.

— А есть разница?

Отец Андрей кивнул:

— Конечно.

Да и когда мы от пророков слышали

Благие вести? Только боль и страх

Оракулы сулят… —

процитировал он.

— Верно, — пробормотал Ларин, глядя на дьякона изумленным взглядом. — Только боль и страх… А с провидением разве не так?

Дьякон покачал головой:

— Нет. Христианское провидение предлагает человеку свободу выбора пути, а фатум — лишь страх перед неизвестностью.

Ларин отвел взгляд.

— Пожалуй, мне и впрямь стоит заняться вашим Богом, — пробормотал он.

Тут в разговор вмешалась Марго, которой порядком надоело, что мужчины, болтая о разных глупостях, игнорируют ее присутствие.

— А я читала другое, — сказала она. — Я читала, что Иисус, из ненависти к фатуму, поднялся на небо и разрушил расположение сфер. Чтобы люди перестали обращаться за советом к звездам.

— Это было очень неблагоразумно с его стороны, — съязвил Ларин. — Представляешь, какой кавардак там теперь творится?

Марго хотела ответить на остроту, но в этот момент в прихожей мелодично запиликал домофон.

— Кого там нелегкая принесла, — ворчливо проговорил Ларин. — Вы, ребята, не волнуйтесь. Кто бы это ни был, я его выпровожу.

Он поднялся с дивана и, пошатываясь, прошел в прихожую.

— Да! — послышался из прихожей его сердитый голос. — Кто это?.. А, черт… Да нет, все в порядке. Поднимайтесь — открываю.

Ларин вернулся, встал в дверях и виновато произнес:

— Маргоша, прости меня подлеца, но к нам поднимаются гости. Я совсем забыл, что пригласил их.

— Что за гости? — встревоженно спросила Марго.

— Чета Барышевых, ты их знаешь. Респектабельный лицемер и его шлюшка жена. Я бы послал их к свиньям, но не могу. У этих поросят большие связи, которыми я предполагаю воспользоваться для раскрутки своей будущей книги.

— Но ведь Барышев вроде простой художник?

— Ты отстала от жизни, детка. Теперь он — модный галерист и по совместительству главный редактор глянцевого журнала.

В дверь позвонили.

— Ага, приперлись, — сказал Ларин, красноречиво провел ладонью по шее, повернулся и ушел в прихожую.

Через минуту он вернулся в комнату в сопровождении высокого модно стриженного мужчины в дорогом костюме и смазливой блондинки в вечернем черном платье с глубоким декольте, открывающем роскошный силиконовый бюст.

— Ну, знакомьтесь, — сказал Ларин. — Этот вот серьезный господин — отец Андрей. Он священник. А Марго вы и без меня знаете.

— Игорь Барышев, — представился мужчина, пожимая дьякону руку.

Блондинка расцеловалась с Марго, затем одарила отца Андрея ослепительной улыбкой.

— Меня можете звать Вероника, — сказала она. — Я супруга этого напыщенного пижона. Пока еще супруга.

— Никогда не поздно это изменить, — холодно заметил Барышев, протягивая Ларину пакет.

Ларин выгрузил из пакета четыре бутылки французского шампанского, баночку черной икры и несколько мясных и рыбных нарезок.

Ларин окинул взглядом их наряды и поинтересовался:

— Что за парад, старички? Отмечали «золотую» свадьбу?

— Что ты, Ларик, мы не так молоды. Золотая свадьба была у нас в прошлом году, — сострила блондинка. — Мы к вам прямо с презентации новой коллекции Биккембергса. Бог мой, что это была за вечеринка! Представьте себе столы, сплошь уставленные…

— Дорогая, это никому не интересно, — оборвал ее муж.

— И все-таки это был настоящий…

— Ты можешь говорить о чем-нибудь другом, кроме вечеринок?

Блондинка пожала голыми плечами:

— Не нравится — не слушай. Между прочим, на этой вечеринке я встретила Швыдкого. И знаете, что он мне сказал? Что мне очень идет это платье и что я самая красивая самка на вечеринке. Представляете? Он так и сказал — «самка»!

Блондинка залилась смехом. Барышев неприязненно посмотрел на жену, затем повернулся к дьякону и сказал:

— Не обращайте внимания. У нее скоро критические дни, а в их преддверии она сильно глупеет от переизбытка гормонов.

— Ты просто завидуешь моему умению расслабляться, — сказала блондинка.

— С чего тебе расслабляться, если ты никогда не напрягаешься? — язвительно ответил Барышев.

Супруги одарили друг друга ядовитыми взглядами.

— Хватит скандалить, старички, — осадил их Ларин. — Давайте за стол!

За столом Барышев вел себя чинно и солидно. Блондинка же, наоборот, старалась (скорей по привычке, чем умышленно) всеми способами привлечь к себе внимание. Ее внушительный бюст то и дело норовил вывалиться из декольте.

— Вечно у тебя в квартире срач, Ларин, — брезгливо надула она нижнюю губу. — Женился бы хоть, что ли? Что ни говори, а в браке есть свои плюсы.

— Да, я вижу, — ухмыльнулся Ларин.

— Это ты про Игорька? Просто мне не повезло. Возможно, ты окажешься более везучим.

Муж блондинки никак на это не отреагировал. Марго кашлянула и спросила у него:

— Игорь, так чем ты сейчас занимаешься?

— У меня несколько новых проектов, — солидно ответил Барышев.

Ларин хмыкнул:

— Проекты! Какие к свиньям проекты? Единственный проект, который должен интересовать человека, это его собственная жизнь.

— Мои проекты и есть моя жизнь, — возразил Барышев.

— Куда деваться, — усмехнулась Вероника. Она отпила шампанского, пристально посмотрела на дьякона и провела кончиком языка по кромке бокала.

— А что за проекты? — вежливо поинтересовался у гостя отец Андрей.

Барышев повернулся к нему и приосанился.

— Недавно мы учредили премию за лучшее отображение современной действительности в живописи и литературе, — ответил он.

— Угу, — насмешливо кивнул Ларин. — Собирается кучка высоколобых болванов и дают друг другу премии, которые кроме них никому не нужны.

— И что, уже определился лидер? — вежливо спросил дьякон.

Барышев усмехнулся:

— О да.

— И кто он?

— Один психолог, сделавший глубокое исследование, посвященное транснациональным корпорациям.

— Охота кому-то писать об этом дерьме, — тут же отозвался Ларин, намазывая икру на хлеб.

Барышев посмотрел на него с укором.

— За транснациональными корпорациями будущее, — веско произнес он.

— Точно! — кивнул Ларин. Он откусил от бутерброда и добавил с набитым ртом: — Я всегда говорил, что будущее — за концлагерями, в которых люди сведены до уровня функций, которые они выполняют.

— Люди зарабатывают в крупных компаниях деньги, — возразил Барышев. — Что же тут плохого?

— Угу. А перед тем, как приступить к работе, поют гимн родной корпорации и молятся своду правил корпоративного поведения, который заменяет им Библию. — Ларин налил себе водки и брезгливо заметил: — Черт с ним с Западом, пусть гниет, но зачем навязывать это русскому человеку? Зачем тащить сюда дерьмо из-за бугра? Своего, что ли, мало?

Барышев слегка побагровел. Он хотел сказать что-то гневное, но отец Андрей его опередил.

— А что за журнал вы редактируете? — вежливо поинтересовался он у Барышева.

— У нас культовый журнал для богемы, — гордо ответил Барышев. — Мы работаем для истеблишмента общества, для самых продвинутых его слоев.

Ларин наморщился:

— Ей-богу, приятель, меня сейчас стошнит. Какая к черту «богема»? Какая на хрен «культура»? Все, что вы сделали, это очертили свою аудиторию, обозвали ее истеблишментом и показали рекламодателю, чтобы он знал, за что платит деньги. Валяете человечество в дерьме, так хоть не лицемерьте.

— Мы пишем о культуре и к тому же…

— Об ублюдках, наворовавших денег, об их новых яхтах, бутиках и любовницах. Кто, как, у кого и сколько раз. А вообще, ты прав. Людям нужно вешать лапшу на уши, иначе они заскучают и начнут резать друг другу глотки. Люди ведь, по сути, недалеко ушли от зверей.

— В своем глобальном отрицании ты доходишь до абсурда, — сердито сказал Барышев. — Недалеко ушли? А искусство? А история в конце концов?

— История человеческой тупости, алчности и жестокости — вот что такое ваша «великая история», — с неожиданной жестокостью произнес Ларин. Потом тряхнул головой и, как-то странно усмехнувшись, добавил: — Нет, ей-богу, я бы все учебники истории побросал в огонь. Спалил бы их к чертовой матери собственными руками! А взамен раздал бы детишкам по листку бумаги с одной-единственной фразой: «Человек — это жестокая скотина, которой нравится мучить и убивать». — Тут Ларин выпучил глаза и громко икнул. — Что-то меня развезло, братцы… Видишь ли, друг Барышев, если ты не боишься вида крови, это еще не значит, что ты великий полководец. Если так уж хочется кромсать и потрошить людей, стань врачом. По крайней мере, врач всегда знает, когда нужно остановиться.

— Господа, не могли бы вы дымить на кухне? — наморщился Барышев, увидев, что отец Андрей и Вероника собираются закурить. — Золотце, ты ведь знаешь, я не выношу табачный дым.

— Пойдемте, дьякон, — сказала Вероника, презрительно глядя на мужа, — он нас все равно отсюда выкурит своим нытьем.

Стоять на кухне под открытой форточкой после духоты гостиной было особенно приятно.

— Вы пришли сюда с Марго? — осведомилась Вероника, пытливо глядя дьякону в глаза.

В одной руке у нее была дымящаяся сигарета, в другой — покрытый стразами мобильный телефон, с которым она, похоже, никогда не расставалась.

— Да, — ответил отец Андрей.

— Вы с ней любовники?

Дьякон удивленно на нее посмотрел и покачал головой:

— Нет, не любовники.

— Что же вы так покраснели? Постойте… У вас волосок на губе. Нет, не здесь. Давайте я уберу.

Протянув руку к лицу отца Андрея, Вероника вдруг прижалась к дьякону упругим бедром. Он слегка отпрянул, но наткнулся на стенку и оказался зажатым в угол.

— Что это вы от меня шарахаетесь? — улыбаясь, спросила Вероника. — Неужели я такая страшная?

— Вовсе нет, — ответил дьякон, хмуря брови.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что в комнате ваш муж.

Вероника посмотрела на дьякона удивленно.

— И что с того? Думаете, ему не наплевать? Мой муж самовлюбленный болван. Он может думать и говорить только о себе. — Она провела тыльной стороной ладони по щеке отца Андрея. — А вы симпатяга. Вы правда священник?

— Я дьякон.

Вероника приблизила свои губы к губам отца Андрея.

— Никогда не спала со священником, — произнесла она, горячо дыша ему в лицо. — Мне кажется, это должно быть забавно.

Левая рука Вероники скользнула по животу дьякона.

— Нам пора вернуться в комнату, — сказал отец Андрей.

Улыбка Вероники стала кривой.

— Послушайте, дорогуша, хватит корчить из себя недотрогу. Я же знаю, чем монахи занимаются по ночам в своих кельях. Публичный дом в сравнении с этим — просто Диснейленд.

— Вы слишком много выпили, — сказал отец Андрей и отвел ее руку от своего живота.

— А вы слишком мало, — ответила Вероника. — Ладно, черт с вами. Позвоните мне, когда созреете. Мой номер есть у Ларина. Кстати, я знаю пару фокусов, от которых мужики просто лезут на стенку.

— Я это запомню, — сказал дьякон.

— Запомните, дорогуша. Запомните.

Отец Андрей затушил сигарету и подошел к двери. Вероника проследила за ним насмешливым взглядом.

— Замороченный какой-то, — тихо пробормотала она, когда дьякон вышел. — Ну и хрен с ним. — Она прислушалась к звукам, долетавшим из гостиной. — А этот все разглагольствует, — с ненавистью проговорила Вероника, услышав голос мужа. — Болтун несчастный. В постели бы так языком работал.

Вероника взяла со стола пульт и включила телевизор. Рассеянно взглянула на экран, хотела отвести взгляд, но вдруг остановилась. Некоторое время она смотрела на экран телевизора, при этом лицо ее делалось все удивленнее и удивленнее. Поняв наконец, в чем дело, Вероника опасливо покосилась на прикрытую дверь кухни, затем поднесла к глазам телефон и, повторяя шепотом цифры, быстро набрала номер, указанный на экране телевизора.

— Алло… — тихо сказала Вероника в трубку. — Я хочу сообщить про двух людей… Про священника и журналистку, которых вы…

Кто-то крепко взял ее за руку и аккуратно вынул из пальцев телефон.

Вероника испуганно обернулась.

— Ларин! Что ты делаешь?

— Спасаю тебя от неприятных последствий.

Ларин выключил телефон. Положил его на стол. Вероника смерила его холодным взглядом.

— Ты знаешь, что эти двое — бандиты? — спросила она.

Ларин усмехнулся, дунул в патрон папиросы и вставил ее в уголок рта.

— Детка, они такие же бандиты, как мы с тобой.

— Но за тебя не обещали вознаграждение, — возразила Вероника.

— Вознаграждение? Зачем тебе вознаграждение? Твой муж богат.

— Он скуп, и ты об этом знаешь.

Ларин покачал головой:

— Он не скуп. Просто ты слишком много тратишь.

— Может быть, и так. Но иначе я не умею. Мне нужны деньги, Ларин.

— Они всем нужны.

Несколько секунд Вероника молча на него смотрела, ожидая, что он еще что-нибудь скажет, затем тряхнула волосами и решительно произнесла:

— Ладно. Я знаю, что делать.

Она взяла со стола телефон и направилась с ним к ванной.

— Если ты вызовешь милицию, я скажу, что ты звонила по моей просьбе, — сказал ей вслед Ларин. — И по просьбе Барышева. Премию придется разделить на три части, а это не ахти какие деньги.

Вероника остановилась в дверях. Медленно повернулась к Ларину.

— Это нечестно, — сказала она подрагивающим от ярости и обиды голосом.

— В этой жизни все нечестно, — ответил Ларин. — Обещаю тебе, я сделаю все, чтобы ты как можно дольше не видела этих денег. Ты знаешь, это в моих силах.

— Но почему?

— Неважно.

Вероника вгляделась в лицо Ларина, и вдруг ее темные, аккуратные бровки взлетели вверх.

— Ты к ней неровно дышишь! — воскликнула она. — Черт, как это я раньше не замечала! А я думала, такие, как ты, неспособны любить. Интересно, а когда ты развлекался со мной, ты меня тоже любил?

— Я не хочу это обсуждать, — сухо ответил Ларин.

Лицо Вероники стало злым и некрасивым.

— Ладно, не напрягайся, — ядовито проговорила она. — Мне только интересно, почему она? Что такого ты в ней нашел, чего нет во мне?

Ларин несколько секунд молчал, потом ответил с неожиданной серьезностью:

— Она хороший человек.

— Вот как? — Казалось, Вероника не верит своим ушам. — Хороший? С каких это пор тебе стали нравиться хорошие люди? Раньше ты их просто презирал.

На переносице Ларина появилась вертикальная складка.

— Я уже сказал, что не хочу это обсуждать, — произнес он.

Белокурый локон упал Веронике на лоб. Она оттопырила нижнюю губку и яростно на него дунула.

— Ты не можешь мне указывать, — сказала она. — Я все равно сделаю как хочу.

Ларин пожал плечами:

— Пожалуйста. Но тогда я кое-что расскажу твоему мужу, и он вышвырнет тебя на улицу, как блудливую кошку.

Лицо Вероника одеревенело. Она прищурила глаза и медленно процедила сквозь зубы:

— Ты этого не сделаешь.

— Сделаю, — спокойно ответил Ларин.

Несколько секунд Вероника размышляла, потом кивнула своим мыслям и произнесла с холодной усмешкой:

— Кажется, я поняла.

— Что ты поняла?

— Ты хочешь сам заграбастать все денежки. Поэтому и запрещаешь мне звонить.

Ларин брезгливо поморщился.

— Мне плевать на деньги.

— Тогда зачем? Неужели все это для того, чтобы затащить эту сучку в постель?

Ларин ничего не ответил.

— Эй! — послышался из гостиной зычный голос Барышева. — Вы где там? Решили уединиться, голубки?

Вероника повернул голову на голос, затем посмотрела на Ларина и сказала с холодной отчетливостью:

— Берегись, Ларин. Я тоже умею быть злой.

— В этом с тобой никто не сравнится. — Ларин швырнул папиросу в раковину и небрежно обнял Веронику за талию. — Пойдем в комнату, детка, нас уже заждались.

* * *

— Ну тебя и развезло, Ларик, — насмешливо сказала Марго спустя полчаса. — Ладно Барышев напился, он хоть художник, а ты-то куда?

— Художник! — криво ухмыльнулся Ларин. — Художник — это человек, который при слове «масло» вспоминает о холсте, а не о бутерброде.

— Однако я тебя не понимаю, Артур, — пьяно заговорил Барышев. — Ты хочешь сказать, что я плохой художник?

— Дерьмо ты, а не художник, — ответил ему Ларин.

Барышев слегка побледнел. Облизнул губы и кивнул:

— Ясно. Значит, я дерьмо. А ты — герой. Послушай, герой, а ты не боишься, что я дам тебе по роже?

— Ты? — Ларин покачал головой. — У тебя кишка тонка. Еще тоньше, чем единственная извилина в твоей корпоративной башке.

Ларин вдруг напрягся и громко рыгнул. Барышев презрительно усмехнулся и изрек, показывая на Ларина вилкой:

— Полюбуйтесь, господа, вот он — человек. Мыслящее существо. «Я мыслю, значит, я существую»!

— Пускай другие мыслят… — проговорил Ларин. — Мне достаточно того, что я существую. И вообще я… никогда… потом… и вообще…

Он тяжело вздохнул, закрыл глаза и спустя несколько секунд захрапел.

— Барышев, не обращай на него внимания, — примирительно сказала Марго. — Он просто напился.

Барышев грустно покачал головой:

— Нет, Марго, он просто свинья. Я всегда это знал. Он плюет на людей. Они для него игрушки, средство против скуки. Думаешь, он сейчас не соображал, что говорил? Прекрасно соображал. Он наблюдал за мной. Ему было интересно, как я себя поведу.

— Не выдумывай.

— Попомни мое слово, Марго, ты еще дождешься от него сюрпризов. И что-то мне подсказывает, что сюрпризы эти не будут приятными. Ладно, нам пора. Дорогая, ты как? — обратился он к жене. — Способна шевелить ногами или сдать тебя в вытрезвитель?

— Очень смешно, — хмыкнула Вероника. (После похода на кухню она была молчаливой и задумчивой.)

— Ну тогда хватай сумочку и пошли. Мы и так уже засиделись в этом разбойничьем шалмане. Прости, Марго, к тебе и дьякону это не относится.

Вслед за мужем Вероника встала из-за стола. Прощаясь, она как-то странно смотрела на Марго и отца Андрея, словно пыталась разглядеть за их чистыми лицами какую-то грязную, порочную изнанку, которую, возможно, постоянно ощущала в своей собственной душе. Но Марго и дьякон были слишком уставшими, чтобы обратить внимание на этот странный взгляд.

* * *

Закрыв дверь за гостями, Марго и отец Андрей вернулись в комнату. Дьякон посмотрел на храпящего Ларина и сказал:

— По крайней мере, в одном он нас не обманул.

— В чем? — не поняла Марго.

— Обещал надраться и надрался.

Марго улыбнулась.

— Вы его недооцениваете, батюшка. Держу пари, что через полчаса он проснется и будет трезв как огурчик.

В глазах дьякона застыло сомнение, но Марго оказалась права. Уже через двадцать минут Ларин поднялся и сиплым, невнятным голосом потребовал себе кофе. А выпив чашку, протрезвел настолько, что потребовал вторую.

— Я думал, водка отключит вас до утра, — сказал ему дьякон.

— Я для нее слишком крепкий орешек, — изрек Ларин и сунул в рот папиросу.

Взгляд у него был еще довольно мутный, но вторая чашка кофе исправила и это. Пока Ларин разделывался с кофе, отец Андрей достал из сумки альбом Джотто и принялся неторопливо его листать. Взгляд дьякона был задумчивым и сосредоточенным.

Марго некоторое время поглядывала на него, потом не выдержала и спросила:

— О чем вы думаете?

— О наших поисках, — ответил дьякон. — Последняя подсказка — это крест и солнце.

— И еще — Россия, — напомнила Марго. — Кажется, мы пришли к выводу, что монахини Моисеевского монастыря хранили какую-то реликвию. И что эту реликвию нашел профессор Тихомиров. Ну или, по крайней мере, напал на ее след.

— Возможно, — задумчиво проговорил дьякон. — Но что это была за реликвия? И как она попала в Россию?

— Ну как раз с этим все понятно, — сказала Марго, махнув рукой. — Вы же сами говорили мне о русской делегации, которая направилась в Константинополь в 1054 году. Они поклонились в ножки патриарху Керулларию, заверили его в том, что католичество — бяка и что сами они остаются православными. Патриарх расчувствовался и подарил им какую-то игрушку. Они притащили ее в Россию. С тех пор эта игрушка хранится тут. Нам с вами осталось ее найти — и дело в шляпе. А найти ее нам помогут крест и солнце. Вот над этими значками и поломайте голову вместо того, чтобы разглядывать картинки.

Отец Андрей прищурил глаза на Марго, едва заметно покачал головой и снова опустил взгляд в альбом Джотто, лежащий на его коленях. Внезапно лицо дьякона просветлело, он положил альбом на стол и повернул его к Марго.

— Взгляните на молодого волхва, — сказал он и пристукнул пальцем по репродукции. — На того, у которого нет бороды.

— А что с ним не так? Волхв как волхв. Хотя… — Темные брови журналистки слегка приподнялись. — Если я что-то в чем-то понимаю, то этот волхв… женщина?

Тут Ларин, до сих пор сидевший молча и словно бы пребывающий в дреме, поднял голову, сонно моргнул, тряхнул головой, сгоняя одурь, и сказал:

— Старушка, я не совсем в курсе того, о чем ты говоришь. Вернее — совсем не в курсе… Если честно, мне это даже неинтересно. Но должен тебе заметить, что среди волхвов не было женщины.

— Посмотри сам, если не веришь.

Ларин посмотрел на фреску.

— Гм… — Он почесал грязными ногтями щетинистую щеку. — Да, действительно, баба. Ваш Джотто не слишком-то придерживался церковных канонов.

— В этой фреске есть еще одна странность, — сказал дьякон. — По преданию, все три волхва были восточными царями, но короны есть только у двух из них. У женщины-волхва и у мужчины, который стоит рядом с ней.

— Удивительно! — сказала Марго. — Кстати, батюшка, волхвы ведь пошли поклониться младенцу Иисусу, когда увидели в небе ослепительную звезду?

Дьякон кивнул:

— Да, звезду Рождества.

— Звезда Рождества и младенец Христос… Это ведь те же звезда и крест?

— Безусловно, — сказал дьякон, со спокойным любопытством глядя на Марго, словно пытался угадать — насколько далеко она продвинется в своих рассуждениях. Марго между тем продолжала:

— Итак, первая звезда спыхнула на небе, когда родился Иисус. Это звезда Рождества. Вторая — в 1054 году, когда христианство разделилось на две ветви. Выходит, что два самых значительных события в истории христианства ознаменовались тем, что в небе загорались новые звезды. Вы знаете, батюшка, мне в голову лезут совершенно дикие мысли.

— Какие, например? — поинтересовался отец Андрей.

— Как, вы говорите, звали волхвов?

— Мельхиор, Бальтазар и Гаспар, — ответил дьякон.

Тут в разговор снова встрял Ларин. Кофе привел его в порядок, и он выглядел абсолютно трезвым, хотя и уставшим.

— В Евангелии их имен нет, — сказал Ларин. — Да и сами волхвы упоминаются только в одном из четырех Евангелий. Мне это всегда казалось странным. Скажите, отец Андрей, как получилось, что трое евангелистов ничего не знали о звезде Рождества?

Марго посмотрела на дьякона.

— Он прав?

Отец Андрей кивнул:

— Да. Сцена поклонения волхвов упоминается только в Евангелии от Матфея. Причем не указано ни количество волхвов, ни их имена.

— Тогда откуда все знают, что их было трое? И откуда все узнали их имена?

— Из так называемой «Арабской книги детства», — ответил дьякон. — Она появилась через несколько столетий после смерти Иисуса. Там впервые были названы имена волхвов. Мельхиор, Бальтазар и Гаспар. С тех пор весь мир называет их именно так.

Марго наморщила лоб и спросила:

— И никто не знает, кем они были и откуда пришли?

— Никто, — ответил дьякон.

— Две звезды… — пробормотала Марго, потирая лоб пальцами. — Одна — на заре нашей эры, вторая — в 1054 году. А что, если это… — Она тряхнула головой. — Да нет, бред.

— Вам пришло в голову, что это могла быть одна и та же звезда? — сказал вдруг дьякон.

Марго остановила на нем удивленный взгляд.

— Да. Вы тоже об этом подумали?

— Последние часы я только об этом и думаю, — ответил дьякон.

— Но разве такое возможно? Вы сами сказали, что звезда Рождества и волхвы упоминаются только в Евангелии от Матфея. В других Евангелиях о них нет ни слова.

— О них вообще никто больше не вспоминает, — подал голос Ларин. — Ни евангелисты, ни апостолы. Кстати, как вы это объясните, дьякон?

— Могут быть разные причины, — ответил отец Андрей. — Но, признаться, кроме откровенной ереси, мне ничего в голову не приходит.

— Тогда поделитесь с нами вашими еретическими мыслями, — попросил Ларин. — Не бойтесь, нас с Маргошей они нисколько не покоробят.

— А хотите, я сама угадаю, какие мысли лезут вам в голову? — спросила Марго. И, не дожидаясь ответа, выдала: — Помните, профессор Белкин рассказывал нам, что в Средние века рукописи часто переписывались и редактировались? В том числе и рукописи святых писаний. А что, если в Евангелие от Матфея попал кусок из более позднего текста? Тогда понятно, почему этого куска нет в других Евангелиях. И тогда получается, что звезда Рождества — это вспышка сверхновой звезды, которая произошла в 1054 году. Потом какой-то монах-переписчик взял да и вставил этот кусок в текст Евангелия от Матфея. Что вы на это скажете?

— Ну хорошо, — хмурясь, сказал отец Андрей. — Предположим на минуту, что вы правы и в Евангелие от Матфея попало описание взрыва сверхновой звезды 1054 года. В принципе это могло быть. После разделения церквей многие источники уточнялись и редактировались. Но что вы тогда скажете о волхвах? Они ведь тоже могли попасть в Евангелие вместе со звездой — перенестись из злополучного 1054 года на тысячу с лишним лет назад. Кем же они были?

Марго вновь посмотрела на репродукцию Джотто.

— Царь, царица и еще один человек без короны, — задумчиво проговорила она. — Не знаю, как вам, а мне на ум приходит русская делегация, которая направилась в 1054 году из Руси в Константинополь.

— Как раз в то время, когда в небе вспыхнула сверхновая звезда, — сказал Ларин. — Намекаешь, что волхвы могли быть русскими?

— А почему бы нет? — пожала плечами Марго. — Как там их звали?

— Мельхиор, Бальтазар и Гаспар, — ответил дьякон. — Как вы, должно быть, заметили, в этих именах нет ничего русского.

Ларин вдруг хлопнул ладонью по столу и громко объявил:

— Ребята, у меня есть идея! Только не расстреливайте меня сразу. В университете я занимался древнерусской историей. И вот я тут подумал: а что, если Мельхиор на самом деле не Мельхиор, а Малка?

— А Малка — это кто? — поинтересовалась Марго.

Ларин ткнул пальцем в репродукцию Джотто:

— А вот он. Вернее — она. Женщина-волхв с короной на голове. Княгиня Малка, мать князя Владимира.

Марго тихо ахнула.

— Это что же… Тогда получается, что волхв Бальтазар — это князь Владимир? Влад-царь? Так вот почему они в коронах. А Гаспар? Кем, по-твоему, был третий волхв Гаспар?

— Владимир и Малка могли двигаться в Византию через земли хазар, — сказал Ларин. — Там к ним вполне мог присоединиться какой-нибудь хазарский вельможа. Царь хазар, или хазар-царь. Коротко — хаз-царь. Гаспар! Вот вам и третий волхв. Правда, тут есть одно «но», — неохотно прибавил Ларин. — В 1054 году князь Владимир уже почти сорок лет как был мертв. Не говоря уж о его матери. Как быть с этим?

Марго повернулась к отцу Андрею:

— Помните, что писал про историю профессор Тихомиров? Что мировая история верна максимум на шестьдесят процентов. Остальные сорок — плод фантазии историков. В хронологию вполне могла вкрасться ошибка.

— Хронологический сдвиг, — кивнул, дымя папиросой, Ларин. — Я где-то читал про такую фигню.

Марго была взволнована.

— Итак, к каким выводам мы пришли? — нетерпеливо заговорила она. — В 1054 году в небе вспыхнула сверхновая звезда. И в то же время из Руси в Византию к патриарху Керулларию, обиженному католиками, отправилась русская делегация. Так сказать, чтобы поддержать его морально. Керулларий, конечно, был рад поддержке. С католиками он только что разодрался, а тут подоспели наши. Просто бальзам на его израненную душу. Растрогавшись, он вручил русской княгине, ее сыну и хазарскому царю какую-то драгоценную реликвию. И те увезли ее с собой. — Марго победно посмотрела на отца Андрея. — Ну? Что вы на это скажете, батюшка?

— Ничего определенного, — сдержанно ответил тот. — Надеюсь, что беседа с аспирантом Солнцевым что-нибудь нам прояснит.

— Вы правы. К тому же на него указал и сам профессор Тихомиров. Помните? «Звезда и крест — это Солнцев за решеткой». В подсказках Тихомирова нет ничего случайного, в этом мы уже убедились.

— Солнцев? — отозвался, задумчиво пыхтя папиросой, Ларин. — А кто такой Солнцев?

Марго повернулась к Ларину:

— А вот это, Ларик, не твое дело.

* * *

Вероника Барышева пила шампанское прямо из горлышка. Она была уже порядком пьяна, но останавливаться не собиралась. Барышев, сидевший за рулем красной «Ауди», покосился на жену и поморщился.

— Мне не понравилось, как ты себя вела, — сухо произнес он.

Вероника молчала.

— Ты заигрывала с дьяконом прямо у меня на глазах, — сказал Барышев. — Ты перешла все границы.

Вероника фыркнула.

— Кто бы говорил. Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься по вечерам в своем долбаном офисе?

— Ты перешла границы, — упрямо повторил Барышев. — Я должен тебя проучить.

— Проучить? — Вероника рассмеялась. — Интересно. И что ты мне сделаешь? Поставишь меня в угол? А может, лишишь сладкого? О, милый, я этого не переживу. Ты же знаешь, как я обожаю сладкое!

Машина резко затормозила.

— Выйди из машины, — не глядя на жену, сказал Барышев.

— У тебя что, крыша поехала?

— Выйди, — ледяным голосом повторил Барышев.

Вероника усмехнулась:

— Думаешь, не выйду? Да легко! И плевать я на тебя хотела, понял?

Она распахнула дверцу и выбралась наружу, по-прежнему держа в руках початую бутылку шампанского.

Машина тронулась с места.

— Чтоб тебя «КамАЗ» сбил, свинья! — крикнула Вероника ей вслед. — Чтоб тебя поезд переехал! Без тебя обойдусь, сволочь!

Отхлебнув из бутылки, Вероника подняла руку и вяло посигналила проезжающей машине. Та остановилась в двух метрах от девушки. Вероника поежилась от холодного порыва ветра и направилась к машине.

— Куда вам? — спросил водитель.

— К маме!

Водитель удивленно на нее посмотрел.

— Я спрашиваю — какой адрес?

— А, ты про это. Дмитровское шоссе. Рядом с «Молодежкой».

— Садитесь.

— Сколько возьмешь?

— Нисколько.

— Как это?

— Мне по пути.

Вероника недоверчиво воззрилась на водителя.

— Бесплатно я не поеду, — твердо сказала она.

— Хорошо. Тогда двести рублей.

— Двести? А чего так много? Давай за сто пятьдесят, тут же почти по прямой.

— Хорошо. Садитесь.

Вероника открыла дверцу, но снова замешкалась. Что-то ей в этом водителе не нравилось. Водитель недовольно вздохнул и проговорил усталым голосом:

— Девушка, вы едете или нет? Если нет — закройте дверцу и отойдите от машины.

Вероника продолжала колебаться. Она попыталась разглядеть в полумраке салона лицо водителя, но ей это не удалось. Но время шло, и нужно было что-то решать.

— Ладно… — Вероника неуклюже забралась в машину. — Только не вздумайте ко мне приставать, ясно? У меня в сумочке газовый пистолет.

— Хорошо, что предупредили. Захлопните дверцу поплотней.

«Ну и пусть, — думала Вероника, хмуро поглядывая на вечернюю улицу. — Переночую у мамы. Надо бы ей позвонить, а то вдруг она куда-нибудь намылилась… А, ладно, она всегда дома. Нет, каков сволочь, а!.. Ничего, все равно приползет. Как миленький. Всегда приползал и сейчас приползет. Еще и денег с него на новую шубу под это дело вытрясу. Сразу прощать, конечно, не стану, пусть сперва поваляется в ногах. Гниденыш… А шубку хочется, очень хочется. В среду видела… Черт, где это мы со Светкой были?.. А, неважно. Все рано купит. А не купит — подам на развод».

Мысли о новой шубке подействовали на Веронику ободряюще. Она поднесла к губам бутылку, чтобы отхлебнуть, но тут машина резко затормозила, и горлышко бутылки больно стукнуло Веронику по зубам. Вероника застонала и прижала ко рту ладонь. На глазах у нее выступили слезы.

— Черт! Где тебе права выдавали, валенок? — глухо проговорила она, морщась от боли. Затем удивленно глянула на улицу. — Почему мы остановились?

— Надо поговорить, — спокойно произнес водитель.

Вероника вытаращила на него глаза.

— О чем?

— О вас, Вероника.

Удивление Вероники перешло в изумление.

— А ты… а вы кто? — хрипло спросила она.

Водитель улыбнулся.

— Я ваш друг, — сказал он. — Не пытайтесь меня вспомнить. Мы не знакомы. У вас есть для меня информация, за которую я готов заплатить.

— Заплатить? — Вероника, успевшая уже взять себя в руки, развязно усмехнулась. — Тогда вы точно мой друг. А о чем я должна вам сообщить?

— Час назад вы звонили по телефону. К сожалению, вам не дали договорить.

— Правда? Что-то я не припомню, чтобы я вам звонила. Кто вы вообще такой?

Незнакомец достал из кармана удостоверение. Раскрыл его и показал Веронике.

— Так вы…

— Где они? — перебил он.

— Кто?

— Журналистка и священник. Вы ведь звонили, чтобы сообщить мне о них.

— А почему вы… То есть я не… — Блеклые, глубоко посаженные глаза водителя неподвижно смотрели на нее из-под почти лысых надбровных дуг. Внезапно Веронике стало страшно. — Черт, да с чего вы решили, что я куда-то звонила? — с напускной храбростью заговорила она. — Никуда я не звонила, ясно? И вас не знаю и знать не хочу! И вообще мне нужно идти!

Она попыталась открыть дверцу, но незнакомец схватил ее за руку.

— Сидеть! — глухо рявкнул он.

Вероника вскрикнула, и тут же рука незнакомца сдавила ей шею, а его холодная ладонь заткнула ей рот.

— Тихо, — проговорил незнакомец, приближая к ней лицо. — Тихо. — Он втянул трепещущими, тонкими ноздрями ее запах. — От тебя хорошо пахнет, девочка.

Во время борьбы лямка платья сползла с белого плеча Вероники, и левая грудь выскочила из декольте. Незнакомец посмотрел на грудь, усмехнулся, провел по груди растопыренной пятерней, сжал пальцами сосок. Вероника дернулась.

— Тихо… — вновь проговорил незнакомец и чуть сильнее сдавил ей шею. Вероника замерла.

Рука незнакомца мяла ей грудь, грубо, сильно, бесцеремонно. Из глаз Вероники потекли слезы, она сдавленно заплакала. Казалось, страшного незнакомца это завело еще больше. Он оставил в покое грудь Вероники и запустил руку ей между ног.

Горячее дыхание незнакомца обжигало Веронике щеку.

— Тебе ведь это нравится, сучка? — тихо произнес незнакомец.

Вероника словно оцепенела. Ее дыхание стало хриплым и частым. По телу пробежала волна сладострастной истомы. Она свела бедра, крепко сжимая руку незнакомца, и несколько раз дернулась всем телом.

Наконец незнакомец отпустил ее и откинулся на спинку сиденья. Вероника сидела, прикрыв глаза.

— А теперь поговорим о священнике и журналистке, — услышала она негромкий, глуховатый голос незнакомца.

* * *

Когда утром Марго проснулась и, позевывая, вышла в гостиную, Ларин уже сидел в кресле с мрачным лицом и пил черный кофе, обхватив чашку обеими ладонями. Он был небрит и непричесан. Завидев Марго, Ларин глянул на нее исподлобья и сказал:

— А, спящая красавица. Проснулась наконец.

Марго протянула руку:

— Дай глотнуть.

Отхлебнув кофе, она села в кресло и закурила. Ларин посмотрел, как она прикуривает, и сказал:

— Большинство женщин, которых я знаю, по утрам выглядят так, словно их лицами всю ночь натирали паркет. А ты ничего.

— Это макияж, — сказала Марго. — Забыла смыть вечером.

Ларин прислушался к шуму воды, доносившемуся из ванной, где плескался под душем отец Андрей, затем слегка наклонился к Марго и сказал:

— Слушай, Маргоша, я хотел с тобой поговорить. Ты уверена, что можешь доверять этому типу?

— Какому типу? Ты про отца Андрея, что ли? — Марго недоуменно нахмурилась. — Кажется, вчера ты говорил, что он тебе понравился.

— Вчера я был пьян. Поверь мне, лапа, я умею разбираться в людях. Сдается мне, что твой дьякон — никакой не дьякон.

Сигарета замерла в пальцах Марго.

— С каких пор ты стал таким подозрительным?

— С тех пор, как заглянул ему в глаза, — ответил Ларин.

Марго усмехнулась.

— И что ты там увидел? Языки адского пламени?

— Что-то вроде этого. — Ларин откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел журналистке в глаза. — Он тебя обманывает, золотце. Использует в своих целях.

— В каких?

— Это зависит от того, чем вы занимаетесь.

— Чушь! — мотнула головой Марго. — Болтаешь сам не знаешь что.

Ларин улыбнулся.

— Ого! Похоже, ты всерьез им увлечена. Кстати, душа моя, ты заметила, каким взглядом он смотрел вчера на Веронику? Просто пожирал ее глазами. А пока ты пыталась помирить нас с Барышевым, они с Вероникой уединились на кухне. Как думаешь, чем они там занимались?

Марго неприязненно поморщилась.

— Ларин, перестань.

— Когда он вернулся, ворот его рубашки был испачкан губной помадой, — продолжил Ларин. — И не только ворот. Думаю, нашей милой Веронике пришла мысль опуститься перед батюшкой на колени. И совсем не для того, чтобы просить у него отпущения грехов.

— Что ты несешь, Ларин?

— Не веришь? Тогда обыщи карманы его пиджака. Уверен, ты найдешь там какой-нибудь забавный сувенир вроде женских трусиков.

Марго смотрела на Ларина недоуменно, с легким оттенком брезгливости.

— Не будешь? — прищурился он. — Тогда это сделаю я.

— Нет. Не смей!

Но Ларин уже запустил руку в карман пиджака дьякона.

— Что это? Записка! — Ларин поднес листок к носу и понюхал. — Пахнет духами, — с усмешкой сообщил он. — Ну-ка, прочитаем, что здесь написано. «Позвони мне завтра вечером. Вероника». Ого, тут и номер телефончика имеется!

— Прекрати, — холодно сказала Марго. — Ты мне противен.

— Странно, что я, а не он. Впрочем, женская логика не поддается объяснению.

— Ты зарвался, Ларин, — сухо проговорила Марго. — Ты перегнул палку.

Когда дьякон вышел из ванной, Марго встретила его гневным возгласом:

— Ну слава богу! Вы там что, кита мыли?

— Я был в душе от силы минут пятнадцать, — растерянно ответил отец Андрей.

— А показалось, что целую вечность. Одевайтесь скорей! Мы уходим!

Дьякон вопросительно посмотрел на Ларина, но тот в ответ лишь пожал плечами, как бы говоря — «женская душа — загадка».

Через десять минут дьякон и Марго были на улице. Марго выглядела рассерженной, и дьякон усиленно пытался сообразить — чем же он мог ее расстроить? Пару раз он пытался обратиться к ней за объяснениями, но она отвечала ему короткими, холодными фразами, отбивающими всякую охоту продолжать беседу.

В то время как они шагали, ежась от встречного ветра, по улице, Артур Ларин сидел у себя дома на мягком диване и размышлял. Он нисколько не нервничал, мысли его текли размеренно и неспешно.

«Что же она в нем нашла? — думал Ларин. — Определенно дьякон не дурак. Не смазлив, но и не урод. Честен, но разве в наше время это достоинство?»

Ларин покачал головой.

«Нет, этот парень не из нашего круга. Хочешь оказаться в дураках, возьми себе в друзья священника. Как там он сказал?.. Здоровые инстинкты? Нет, приятель, не на того напал. Здоровые инстинкты — худший враг разума. Равно как и нездоровые. И вообще, как отличить здоровые инстинкты от нездоровых? Убежать от опасности — это ведь здоровый инстинкт? А остаться и помочь человеку, который попал в беду, рискуя собственным здоровьем, — это как же? Тоже здоровый инстинкт? А что же тогда «нездоровый»? Нет уж, ребята, я за ясный, трезвый ум. Обладать в наше время трезвым умом — настоящий подвиг. Слишком много гадости приходится брать на душу. Но меня это не пугает».

Ларин посмотрел на свое отражение в стеклянной дверце старинного буфета. Усмехнулся.

«Теперь возьмем меня. Внешность вполне себе ничего. Глаза, брови, подбородок… Так мог бы выглядеть убийца из какого-нибудь голливудского триллера. Впрочем, кто из нас в душе не убийца? Итак, ясный ум против здоровых инстинктов. Интересно, кто кого одолеет? Пока счет один-ноль в его пользу. Но еще не вечер, друг мой, еще не вечер».

* * *

Марго запихала в рот последний кусочек пирожного и запила его последним глотком кофе. Лишь после этого лицо ее просветлело, а из глаз исчез холодок. Она откинулась на спинку стула и закурила.

Дьякон посмотрел, как она прикуривает, и решил, что теперь, когда Марго снова обрела благостное расположение духа, самое время расставить все точки над «i».

— Не понимаю, почему мы ушли в такой спешке? — сказал отец Андрей. — У нас ведь куча времени.

— У меня больной желудок, — ответила Марго. — Мне нужно было срочно позавтракать.

— Теперь понятно. Если бы вы объяснили это раньше, я бы не стал…

Марго махнула на дьякона сигаретой.

— Да ладно вам, батюшка, не напрягайтесь. Или вас беспокоит, что Ларин обиделся?

— Он показал себя очень гостеприимным хозяином, — сказал отец Андрей.

Марго усмехнулась.

— Да уж. Знаете что — давайте не будем о нем больше говорить.

— Хорошо. Если вам так… Что случилось? Куда вы смотрите?

Глаза Марго уставились на что-то за спиной у дьякона, ее тонкое лицо слегка побледнело. Отец Андрей обернулся и увидел, что в кафе вошли трое мужчин.

Оглядев зал, они зашагали к столику, за которым сидели дьякон и Марго. Шли неторопливо, враскачку, как охотники, знающие, что дичь уже в ловушке и никуда не сможет убежать. Двое из них, молодые еще парни, сели за соседний столик, а третий, коренастый, лет сорока, с большими залысинами на лбу, опустился на стул рядом с Марго.

— Ну здравствуй, красавица, — спокойно, почти равнодушно произнес он. Бросил на дьякона небрежный взгляд и так же небрежно сказал: — Иди-ка покури минут пять в туалете. Нам с Марго надо поговорить. Ну чего сидишь? Сигареты закончились? Я тебе дам.

Незнакомец вынул из кармана пачку сигарет и протянул дьякону. Несколько секунд мужчины смотрели друг другу в глаза, затем отец Андрей перевел взгляд на Марго и спокойно спросил:

— Хотите, я вышвырну его отсюда?

Она нервно качнула головой:

— Нет. Все нормально. Я его знаю.

— Ты слышал? — с тем же ледяным равнодушием произнес незнакомец. — Девушка сказала, что все нормально. Давай, брат, оставь нас одних.

Дьякон вопросительно посмотрел на Марго. Та кивнула. Дьякон нехотя поднялся из-за стола и направился к выходу.

Когда он вышел из кафе, незнакомец достал из кармана телефон, нажал на кнопку вызова и сказал в трубку:

— Алло, Аслан? Она здесь… Да, даю. — Он протянул телефон Марго: — Это тебя.

Марго взяла трубку, облизнула пересохшие губы и сказала:

— Здравствуй, Аслан.

— Здравствуй, красавица, — ответил из трубки хрипловатый, негромкий голос. — Давно жду тебя в гости. Почему не заходишь, э?

— Много дел.

— Каких таких дел? Зачем от меня прячешься?

— Я не прячусь, Аслан. Нужная сумма будет у меня через неделю.

— Через неделю? — Повисла пауза. — Это долго, Марго. Очень долго.

— Раньше никак не получится.

Несколько секунд в трубке слышалась только тишина. Затем негромкий, хриплый голос произнес:

— С огнем играешь, красавица. Если в понедельник я не получу свои деньги, мои нукеры отрэжут тебе голову. Ты меня поняла?

— Я поняла тебя, Аслан. Деньги будут. Но до понедельника пусть твои нукеры не мозолят мне глаза.

— Хорошо. Только не вздумай убегать. Из-под земли достану. Передай трубку Алмазу.

Марго вернула телефон хозяину. Тот взял трубку и прижал ее к уху.

— Аслан? — сказал он в трубку. — Да… Да, хорошо.

Он убрал телефон в карман, посмотрел на Марго и сказал спокойным, почти равнодушным голосом, словно обращался к покойнику:

— Не прячься, я найду. Я всегда нахожу.

— Да, я знаю, — сказала Марго.

Он сделал знак своим людям, после чего все трое поднялись со стульев и вышли из кафе. Марго достала из пачки сигарету и вставила ее в обескровленные губы. Пальцы ее слегка подрагивали. Прикурить получилось только с третьей попытки.

Отец Андрей стоял возле двери кафе под мелким, моросящим дождем. Ворот его вельветового полупальто был поднят, руки опущены в карманы. Лицо дьякона было хмурым и сосредоточенным. Когда дверь за его спиной скрипнула, он быстро обернулся. Троица медленно вышла из кафе. Когда предводитель компании поравнялся с дьяконом, дьякон громко спросил:

— Уже поговорили?

Незнакомец остановился, посмотрел на отца Андрея и сказал:

— Да, поговорили.

— Все обсудили?

— Да.

— Это хорошо. Потому что, если я еще раз увижу вас рядом с Марго, я…

Дьякон оставил фразу незаконченной.

— Что ты сделаешь? — прищурив черные недобрые глаза, уточнил незнакомец.

— Ничего. Просто мне придется преподать вам пару хороших уроков. А поскольку учитель из меня никакой, вам это может не понравиться.

Парни молча двинулись на дьякона, но вожак остановил их движением руки. Он с полминуты изучал лицо отца Андрея, после чего медленно произнес:

— Ты смелый. Это мне нравится. Может быть, когда-нибудь встретимся.

Вожак повернулся и направился к машине. Парни двинулись следом, как два верных пса, готовых перегрызть горло любому, на кого укажет рука хозяина. Возле машины вожак обернулся и еще раз пристально посмотрел на дьякона. Потом сделал знак замершим на месте парням, и все трое забрались в машину.

Когда отец Андрей вернулся за столик, Марго казалась спокойной и беспечной.

— Кто это был? — спросил дьякон, усаживаясь рядом с ней.

— Так, один знакомый, — небрежно ответила Марго.

На смуглых скулах отца Андрея заиграли желваки. Он заговорил неожиданно резким голосом:

— Не морочьте мне голову, Марго. В какие темные дела вы впутались?

— Ни в какие. И вообще, с чего вы решили, что можете повышать на меня голос?

— Эти люди опасны, — сказал отец Андрей.

— Опасны? Да с чего вы взяли?

— Я не слепой. Это ведь бандиты, да?

— Не говорите того, чего не знаете, — холодно ответила Марго. — Это просто один мой давний знакомый.

— Знакомый? Вот как. Вы всегда так бледнеете, когда встречаетесь с «давними знакомыми»?

— Да ничего я не бледнею! Просто в зале такое освещение.

Марго замолчала. Молчал и дьякон, буравя лицо журналистки пылающими глазами.

— Ну хорошо, — не выдержала она. — Тут в общем-то нет никакой тайны. Просто я должна деньги одному человеку. Эти парни — его люди, только и всего.

— Много должны? — коротко спросил дьякон.

— Для кого как.

— А для вас?

— Для меня много.

— И как думаете расплачиваться?

— Найду рукопись Тихомирова и узнаю, кто его убил. За статью мне пообещали большой гонорар.

— А если не получится?

— Тогда и буду думать, как выкрутиться. И хватит меня допрашивать. Вы доели? Отлично. Расплачивайтесь, и пошли отсюда. Меня до смерти достала здешняя музыка.

10. Слепой ворон

1919 год, осень

У Пирогова заурчало в желудке, и он покосился на своих товарищей — не заметили ли? Есть хотелось неимоверно. Последние полчаса Пирогов пытался навести Алешу и артиста на мысли о еде, но те словно не слышали его. Вместо того чтобы подумать о хлебе насущном, эти ненормальные вновь болтали о всяких отвлеченных пустяках. «Будто они сделаны не из той же материи, что и я, — сердито думал Пирогов. — Словно им совсем не ведом голод. Хотя… черт их знает, этих сумасшедших! Может, они питаются холодным ветром?»

Пирогов поежился.

«Дьявол! Не знаю, как у них, а у меня от этого ветра, кроме противного сквозняка в желудке, никакого пополнения».

— Шевели копытами, старая кляча! — прикрикнул Пирогов на лошадку и стегнул ее вожжами, чтобы хоть как-то выпустить пар.

Лошадка дернулась было вперед, однако уже через минуту вновь заковыляла скособоченным, инвалидным шагом, понурив большую, неуклюжую голову.

— В скором времени, — болтал между тем артист за спиной у Пирогова, — человек совсем откажется от искусства. Вместо картины повесит на стену какую-нибудь закорючку и будет уверять, что это не просто закорючка, а настоящий вызов Богу, чувству или на худой конец консерватизму предков.

— Такого не может быть никогда, — возражал ему Алеша. — Человек не удовлетворится голым вызовом, ему нужна красота.

— Красота? Господа критики расскажут вам, что эта закорючка красива, и совершенно убедительно обоснуют свою точку зрения. Они вам подскажут нужный угол зрения. В конечном итоге вы получите удовольствие не от закорючки, а от этого самого «угла зрения». Закорючку можно повернуть и так, и этак, а можно вообще нарисовать на ее месте другую — это абсолютно не будет иметь значения. Главное — мысль, которую эта закорючка призвана иллюстрировать.

Алеша ответил с холодком в голосе:

— Мне кажется, нужно быть бесчувственным кретином, чтобы отказаться от живописи и перейти к подобным закорючкам. Человек никогда не откажется от красоты.

— Еще как откажется! И обоснует свой отказ с чрезвычайной легкостью. Придумает, например, что живопись как искусство полностью себя исчерпала. Что писать картины в реалистической манере после Тициана и Рембрандта не имеет смысла. Лучше ведь все равно не напишешь. Тем более для изображения реальности как таковой существуют фотография и синематограф.

— Глупость какая, — поморщился Алеша. — Любой поймет, что дело тут не в реалистичности изображаемого, а в преломлении божественного света через призму конкретной человеческой души. А ваши фотографические снимки к тому же не имеют цвета.

— В таком случае они с успехом заменят графику. Хотя, я слышал, уже появились фотографии в цвете. А если нет, так скоро появятся. Этот идиотский научный прогресс не стоит на месте, он постоянно подбрасывает нам что-нибудь новенькое, чтобы мы не заскучали и не стали слишком много думать. В скором времени благ будет так много, что человеческой жизни не хватит, чтобы все перепробовать.

Пирогов, которому показалось, что разговор свернул наконец-то на гастрономическую тему, обернулся и хотел вставить слово, но артист заговорил вновь:

— Однажды я наблюдал занятную сцену. Один ростовский толстосум ради потехи затащил в ресторан двух оборванных бродяг. Выставил на стол роскошные закуски и сказал, что они могут есть все, что хотят, но не более пяти минут. Один бродяга придвинул к себе блюдо с фаршированным молочным поросенком и стал неторопливо его поедать. А второй стал бегать вокруг стола, отрывать от разных кушаний по куску и пихать себе в рот. Через пять минут первый отодвинул пустое блюдо и со счастливым видом поблагодарил помещика за вкусное угощение. Второй хотел сделать то же самое, но вместо слов благодарности его обильно вырвало…

— О-о-о, черт! — взревел, не выдержав, Пирогов. — Это издевательство когда-нибудь прекратится? Клянусь честью — если я не поем в ближайшие полчаса, я буду грызть эту рогожу!

— Вам повезло, Пирогов, — с усмешкой сказал артист. — Видите, там, на горизонте? Это деревня. Там вам наверняка удастся чем-нибудь…

— Там пожар! — воскликнул вдруг Алеша, привставая с телеги. — Это ведь дым? Пирогов, погоняйте! Быстрее!

— К чему эта спешка? — недовольно огрызнулся Пирогов.

— Мы должны быть там! Обязательно должны! У меня предчувствие!

— Да чего ради нам мчаться на пожар? Мы что, брандмейстеры?

— А ну вас с вашими вопросами! Отдайте вожжи!

И Алеша с такой неожиданной силой выдернул вожжи из рук Пирогова, что толстяк чуть не свалился с телеги.

— Н-но, пошла! — крикнул Алеша, погоняя лошадь.

Пирогов вынужден был схватиться за борт телеги, чтобы не вывалиться, и возмущенно посмотрел на артиста.

— Вы видели? Этот юноша — настоящий сумасшедший, точно вам говорю.

Артист с какой-то странной серьезностью посмотрел на спину Алеши и ничего не ответил.

* * *

Когда они въехали в деревню, пожар полыхал вовсю. Дом стоял на отшибе, и никто из собравшихся мужиков и баб явно не собирался его тушить.

Лошадка еще не успела остановиться, а Алеша уже соскочил с повозки.

— В хате есть люди? — крикнул он на бегу. — Ну, быстро! Говорите! — Алеша подбежал к ближайшему мужику, обхватил его за плечи и хорошенько встряхнул.

Мужик посмотрел на Алешу пустыми глазами и пробормотал:

— Семейство. Мать и дите.

— Что же вы тут стоите!

Алеша оттолкнул от себя мужика и бросился к пылающему дому. Пирогов попытался ухватить его за полу пиджака, но не успел. Алеша с разбегу вбежал в горящий дом. Пирогов неуверенно двинулся за ним, но артист положил ему руку на плечо.

— Вы не поможете, — твердо сказал он.

Пирогов остановился, не отводя расширенных глаз от пылающей хаты.

— Сейчас рухнет, — тихо сказал артист.

Пирогов стряхнул руку артиста со своего плеча, повернулся к мужикам и крикнул:

— Воду, черти! Воду тащите! Э-э, чтоб вас!

Он схватил какого-то мужика за шиворот и потащил его к колодцу.

Из дверного проема вырвался ворох искр, а вслед за ним, подобно дьяволу, вылетающему из ворот преисподней, из дома выскочил Алеша с дымящимся свертком на руках.

Пирогов бросил мужика и кинулся ему навстречу. Алеша споткнулся и упал на колени. Пирогов хотел забрать сверток, но Алеша крепко прижал его к груди. Лицо, руки и одежда его были испачканы сажей.

— Слава богу, жив! — быстро проговорил Пирогов, снимая камзол и набрасывая его на дымящуюся спину Алеши.

Артист вырвал из рук подоспевшего мужика ведро воды, оттолкнул Пирогова и вылил воду Алеше на спину.

Алеша весь сжался, спасая от воды сверток, который держал в руках. Послышался какой-то булькающий высокий звук. Сверток зашевелился. Алеша откинул край тряпки, и на путешественников глянуло красное, сморщенное личико.

Пирогов показал на личико пальцем и изумленно промычал:

— Э-э…

Артист протянул руки:

— Давайте младенца сюда. Нужно его осмотреть и перепеленать.

Алеша нехотя подчинился. Артист положил ребенка на траву и принялся аккуратно разворачивать пеленку. Алеша подошел к нему и заглянул через плечо.

— Ну? Как? — тихо спросил он.

— Плохо дело, — ответил артист, осматривая дрожащего, хлюпающего ребенка. — С такими ожогами и пятнадцати минут не проживет.

— Этот ребенок не должен умереть, — твердо сказал Алеша.

— Должен, не должен, — поморщился артист. — Дети, увы, умирают, и довольно часто.

— Этот ребенок не должен умереть, — повторил Алеша.

Он вдруг сбросил с себя пиджак и принялся стягивать мокрую рубашку. Рубашка никак не хотела сниматься.

— Ну что же вы стоите, Пирогов! — чуть не плача крикнул Алеша. — Помогите же мне!

Пирогов поспешно схватился за рубашку и стал тянуть ее на себя.

— Ну куда же вы тянете! — воскликнул Алеша. — Вверх! Вверх!

Наконец рубашка сползла с мокрого тела Алеши, обнажив белые, незагорелые ключицы и безволосую грудь. Талия его была перемотана какой-то серой, замусоленной тряпкой. Алеша принялся с остервенением ее разматывать. Пирогов стоял с испуганным и растерянным видом, желая помочь, но не зная как. Стянув с себя тряпку, Алеша присел на колени и протянул ее артисту.

— Вот! Запеленайте его в это!

Тот посмотрел на тряпку, потом перевел взгляд на Алешу и глухо и отрывисто проговорил:

— Уберите. Это не поможет. Вы только усугубите его страдания.

— Тогда я сам!

Алеша поспешно расстелил ткань на траве, взял ребенка из рук артиста, положил его на тряпку и принялся неумело пеленать. Артист наблюдал за его действиями с легким удивлением. Пирогов — с благоговейным испугом. Поодаль, переминаясь с ноги на ногу, вытягивая шеи, но не решаясь подойти, стояла толпа деревенских.

Вскоре работа была закончена. Завернутый в ткань младенец затих.

— Помер, что ли? — тихо спросил Пирогов.

— Нет, дышит, — ответил Алеша.

— Все равно малышу не выжить, — сказал артист, вглядываясь в красное личико ребенка. — Вы только продляете его мучения.

Младенец заворочался и тихонько захныкал. Затем открыл глаза и посмотрел на Алешу. Неожиданно на его красном личике появилось что-то вроде улыбки, на пухлых щеках заиграли ямочки. Алеша протянул руку и осторожно погладил младенца по голове. Ребенок тихо и довольно загугукал.

— Пирогов, подержите его, пожалуйста, — попросил Алеша. — Мне нужно умыться.

На руках у Пирогова младенец продолжил угукать, чем привел толстяка в совершеннейший экстаз.

Алеша тем временем сходил к колодцу и умылся. Вернулся — мокрый, красный, возбужденный. Остановился возле деревенских жителей, все еще толкущихся поодаль и наслаждающихся зрелищем догорающей, затянутой клубами черного дыма хаты, и громко сказал:

— Эй! У этого малыша есть родственники? Кто-нибудь может забрать его к себе?

Народ безмолвствовал.

— Я спрашиваю — может кто-нибудь забрать к себе ребенка и позаботиться о нем? — повторил Алеша еще громче и сделал шаг к толпе.

Люди слегка отшатнулись, затем стали расходиться, стараясь не встречаться с Алешей взглядом. Через минуту от толпы остался всего один старик.

— Вы хотите забрать ребенка? — спросил его Алеша.

Старик покачал лысой головой.

— Чего же вы стоите?

— Никто его не возьмет, — сказал старик дребезжащим голоском. — В деревне голодно. Скотину и хлеб офицеры забрали. А этот мало что младенец, так еще и обгоревший.

— Со здоровьем у него все будет хорошо, — сказал Алеша. — Он поправится.

Старик усмехнулся, обнажив гнилые остатки зубов.

— Ну да, поправится. Как же. Ты знаешь что… В городе есть приют, как раз для таких малюток, как он. Свези его туда, коли есть охота. А здесь ему не жить. Только до города он у вас все одно не дотянет. Мария, мать его, гулящая была. И этого не знамо от кого прижила. Вот теперь Бог ее и покарал.

— Глупости! — сердито сказал ему Алеша. — Что вы можете знать о Божьем провидении!

— Что все знают, то и я, — ответил старик. — Греховодила мамка, теперь малышу за грехи ее ответ держать. Он ведь даже не крещеный у нее. Две недели уж как народился, а в церковь снести все недосуг было дуре. Теперь вот в аду жариться будет.

— Сами вы будете жариться в аду! — крикнул Алеша. — Не хотите помочь, так убирайтесь отсюда к чертовой матери!

Алеша вытер рукой мокрый, перепачканный сажей лоб и повернулся к товарищам.

— Надо бы ему молока раздобыть, — сказал он. — Идальго, вы не могли бы этим заняться?

— Я? Конечно. Безусловно. — Артист поднялся с корточек, огляделся и зашагал к самой чистой и основательной хате.

Вернулся он минут через десять, держа в руках маленькую глиняную крынку и старую перчатку из желтой, сморщенной кожи.

— Это для удобства, — объяснил он Алеше. — Надо проделать в пальце дыру, и малыш сможет сосать, как через соску. Насчет чистоты не беспокойтесь, помыл и обработал самогонкой.

— Самогонкой? — оживился Пирогов. — Где это вы ее взяли?

— Где взял, там больше нет. Алеша, вы когда-нибудь кормили младенца?

Алеша покачал головой:

— Нет.

— Тогда, будьте добры, передайте ребенка мне, а сами отойдите в сторонку, чтобы не отвлекать. И Пирогова с собой прихватите. Я не могу управляться с двумя младенцами одновременно.

— Пойдемте, — сказал Пирогову Алеша. — Попробуем раздобыть какой-нибудь еды. Думаю, в этом деле от нас с вами будет больше проку.

* * *

Сестра милосердия оказалась маленькой, молодой женщиной с подвижным лицом и птичьими повадками. В углу ее рта лихо дымилась папироса.

— Позвольте представиться — Павел Пирогов! — пробасил Пирогов, делая что-то вроде поклона. — А это…

— Откуда он у вас? — спросила сестра, прищурившись на Алешу и на посапывающий сверток, который он держал в руках.

— Мать погибла в пожаре, — сказал Алеша, — а родственников нет.

— Совсем никого?

— Никого.

— Представьте себе, — снова встрял в разговор Пирогов, — совершеннейший сирота. К тому же…

— Он у вас обгоревший? — резко спросила сестра милосердия, не обращая внимания на галантный лепет Пирогова.

— Да, — ответил Алеша.

— Надо его осмотреть. Дайте!

Сестра взяла младенца из рук Алеши, положила его на стол и, не вынимая папиросу изо рта, быстро и ловко распеленала.

— Грязненький, но ожогов нет, — сказала она. Провела пальцами по животу младенца, улыбнулась. — Совсем здоровенький.

— Быть того не может, — сказал артист. — Посмотрите внимательней. У него должны быть ожоги по всему животу.

Сестра вновь, на этот раз гораздо тщательней, осмотрела младенца.

— Нет, все в порядке. Вам, мой милый, показалось.

— Разрешите взглянуть?

Артист и Пирогов склонились над младенцем.

— В самом деле целый, — изумленно проговорил Пирогов.

Артист же ничего не сказал, только растерянно почесал пальцем переносицу.

— Ну? — обратился к нему Алеша. — Что вы на это скажете, господин итальянец?

— Вероятно, мы ошиблись с диагнозом. Приняли грязь за ожоги.

— Определенно, — кивнул Пирогов. — Развели панику на пустом месте.

Младенец, словно поняв, что говорят о нем, запищал и задрыгал ножками.

— Чудесный ребенок, не правда ли? — широко улыбнулся Пирогов и как бы невзначай тронул сестру за талию.

— Нужно перепеленать его в чистую пеленку, — сказала сестра. Посмотрела на грязную тряпку, в которую был завернут младенец, и брезгливо добавила: — А эту дрянь выбросить.

— Не надо ничего выбрасывать, — сказал Алеша. — Я ее заберу.

— И на кой ляд она вам сдалась? — поинтересовался Пирогов.

— Нужна.

Ребенка запеленали в чистое, а грязную тряпицу Алеша аккуратно свернул и положил в карман.

— Нам пора, — сказал артист сестре. — Спасибо, что приняли малыша.

— Я не гарантирую, что он выживет, — сухо ответила сестра. И сурово добавила, стряхнув с папиросы пепел: — В нынешних-то условиях.

— Этого никто не может гарантировать, — сказал артист. — Но вы, по крайней мере, постараетесь.

— Вы нас просто спасли! — прогудел Пирогов. — Позвольте узнать, добрая самаритянка, как ваше имя?

— Мое имя не имеет к делу никакого отношения, — отрезала сестра. — И кстати, уберите руку с моего бедра. Это вам не подставка.

Пирогов досадливо крякнул, но убрал руку и постарался замаскировать смущение развязной улыбкой.

— Нам нужно ехать, — повторил артист. — Спасибо за все, сестра.

— Помогай вам Бог! — сказала в ответ сестра милосердия и перекрестила путешественников.

Когда подвода отъезжала от крыльца приюта, она крикнула:

— Эй! Как вас там? Постойте! Как его зовут?

Пирогов поспешно натянул вожжи. Лошадка остановилась, и путешественники переглянулись.

— Про имя-то мы спросить совсем забыли, — тихо сказал Пирогов.

— Его фамилия Берсенев! — крикнул сестре артист. — Зовут Алексей!

Алеша возмущенно дернул его за рукав, но тот отмахнулся.

— Запомнили? Алексей Берсенев!

— А отчество?

— Пишите — Алексеевич! — снова крикнул артист. Затем повернулся к Пирогову и коротко распорядился: — Поехали! Ну же!

И повозка снова загромыхала по ухабам.

Когда отъехали подальше, Алеша сердито спросил у артиста:

— Зачем вы ей соврали?

— Благодаря моему вранью младенец получил имя и фамилию, — спокойно ответил тот. — А то назвали бы человека каким-нибудь Бездомным или Подкидышевым. Или еще какую-нибудь мерзость придумали бы.

Они взобрались на телегу.

— Странно, — с задумчивой полуулыбкой произнес Алеша, удобнее устраиваясь на рогоже. — Получается, что теперь на свете два Алексея Берсеневых.

— Не льстите себе, — откликнулся артист. — В одной только Москве Берсеневых штук сорок наберется. И половина из них Алексеи.

— То не в счет, я ведь про них ничего не знаю, — возразил Алеша.

— Вы и про этого ничего не знаете. А ну как вырастет живодер или палач. Как тогда запоете?

— Не говорите глупости, — нахмурился Алеша. — С чего ему вырастать палачом? Нет. Он будет достойным гражданином своей страны. Может быть, архитектором. А может, поэтом.

— А может, чиновником-казнокрадом, — подлил дегтя артист. — В чинах и в летах, в почтении и в достатке.

— Лично я бы от такой участи не отказался, — заметил Пирогов, берясь за вожжи. — Все лучше, чем стишки кропать да голой задницей сверкать. Пошла, милая! Пошла!

Он стегнул вожжами по крупу лошадки, и она лениво заковыляла по пыльной дороге крохотного городка с кривыми улочками и такими же кривыми домами, во многих из которых уже никто не жил.

Вскоре путешественники выехали на большак и двинулись прочь от города. Через полчаса Пирогов проворчал:

— Едем, едем… А ничего по сторонам не меняется. Одни осины да березки. Бесконечная равнина. И чего делим, непонятно. Тут ведь на всех хватит. Придумали тоже воевать, будто других забот нет.

— В гражданской войне, как и в любой войне вообще, есть свое благо, — сказал артист.

Пирогов посмотрел на него как на сумасшедшего, усмехнулся и спросил:

— Это какое же?

— Она наполняет жизнь людей смыслом, — ответил артист. — Одним дает идею, за которую не жалко и умереть, других наполняет бешеным желанием выжить. Всем находится дело. А вот представьте себя, что войны закончатся и наступит полное благолепие. Люди будут жить припеваючи, есть вволю, развлекаться в ресторациях, на маскарадах и на бегах. Испытав пресыщение от одних развлечений, они будут придумывать все новые и новые. Они станут покупать себе новомодные вещи и украшения, потому что не захотят отстать в этом от соседей. Они будут гоняться за удовольствиями и вещами, как сумасшедшая собака гоняется за собственным хвостом, кусая пустоту.

Говоря, артист все больше входил в раж.

— Со временем, — с мрачным удовольствием продолжал он, — им наскучит даже искусство. Ведь искусство рождается из желания противостоять несовершенству и ужасу мира. Из желания создать свой собственный вариант гармонии. Но наступит время, когда жизнь больше не будет ужасать людей. Они станут относиться к окружающему миру как к собственному дивану, на котором удобно лежать, а единственная проблема — чтобы не затекли бока. Впрочем, людям некогда будет отдыхать. Жизнь у них будет насыщенная, быстрая и пестрая. Как колесо, по которому бегает ручная белка. Но внутри этого колеса ничего, кроме пустоты. Даже настоящего удовольствия. Ведь истинную ценность жизни может дать только ее хрупкость и уязвимость.

Артист закончил свой монолог, и Пирогов насмешливо поинтересовался:

— А это вы для кого сейчас говорили? Если для юноши, так он давно спит. А если для меня, так не стоило и трудиться.

— Я говорил это для себя, — сухо сказал артист.

— А-а, ну если для себя, тогда ладно. Хотя, говорят, разговаривать с собой — весьма опасная привычка. Грозит расстройством рассудка.

Артист ничего на это не ответил и в продолжение последующего часа не издал ни звука.

* * *

Кони под юнкерами были рослые, горячие, не в пример пегой лошадке, запряженной в телегу, которая при виде красавцев жеребцов совсем оцепенела.

— А ну стоять! — крикнул один из юнкеров, гарцуя перед телегой. — Кто такие?

— Мы? — сонно ответил за всех Алеша.

— А вы тут видите еще кого-то? — иронично осведомился юнкер, поглядывая на путешественников черными мышиными глазками.

— Мы никто. Просто люди. Отстали от поезда.

Юнкер обратился к своему спутнику — пухлому, вальяжному, на вид совершенно неповоротливому:

— Смотри-ка, Коля, кажется, мы с тобой поймали большевистских шпионов.

— Мы не шпионы, — сказал Алеша. — Я бывший гимназист Алексей Берсенев.

— Гимназист? Занятно! — Юнкер указал нагайкой на артиста и насмешливо поинтересовался: — А этот, в дурацкой шляпе, тоже гимназист?

— Он итальянский циркач, — объяснил Алеша.

— Вот как? А поскладнее ничего придумать не могли? Слыхал, Коля, «циркач», да еще и итальянский!

— Почему бы и нет? — флегматично отозвался пухлый юнкер. — Нынче какого только сброда на дорогах не встретишь.

— Позвольте, я… — заговорил было Алеша, но юнкер с мышиными глазками оборвал его грубым окриком:

— Молчать! Какое задание выполняете?

— Никакого, — ответил, начиная сердиться, Алеша. — Просто ходим по деревням и городам в поисках заработка.

Пухлый юнкер убрал в карман какую-то коробочку, шмыгнул носом и сказал:

— Митя, по-моему, они говорят правду.

— Это ты так думаешь, — возразил ему юнкер с мышиными глазками. — Я всегда говорил, Коля, что ты чрезмерно доверчив. Будь добр, подержи этих темных личностей на прицеле, пока я их обыщу.

Юнкер слез с коня и подошел к телеге. Ростом он оказался с Алешу или даже чуть пониже. Вблизи безусое лицо юнкера выглядело совсем юным.

— Поднимите руки, — приказал он артисту.

Тот покорно поднял руки. Юнкер быстро его обыскал и вытащил из кармана пальто револьвер.

— Ага! — торжествующе воскликнул он и показал револьвер своему напарнику. — Видишь, Коля, я был прав.

— Ничего не «ага», — сердито возразил ему Алеша. — Это оружие для самообороны.

Юнкер иронично уставился на Алешу.

— Что вы говорите! Значит, в целях самообороны? Обороны от кого? От офицеров добровольческой армии? Может, еще что-нибудь скажете?

— Скажу! — вспылил Алеша. — Скажу, что вы балбес!

— Что-о? — Юнкер выкатил на Алешу черные, круглые глазки. — Это я балбес? Коля, ты слышал, он обозвал меня балбесом! — Юнкер рванул из кобуры револьвер. — Ах ты… Да я тебя…

За спиной у Алеши раздался тяжелый перестук копыт, вслед за тем зычный голос крикнул:

— Что там такое, юнкер?

На вороном коне гарцевал красивый, лощеный офицер. Юнкер вытянулся перед ним в струнку.

— Да вот, господин подпоручик, красных шпионов поймали, — доложил он.

— Шпионов?

— Так точно. Этот вот, — юнкер показал нагайкой на артиста, — врет, что итальянец.

Пирогов глянул на гарцующего офицера и сделал шаг вперед.

— Господин юнкер, не горячитесь, — приветливо заговорил он. — Я думаю…

— А вы куда лезете? — оборвал его нервный юнкер. — Думаете, у меня и для вас пули не найдется?

— А ну-ка, отставить! — осадил юнкера подпоручик. И поморщился: — Не передовая, а комната для детских игр. Документы имеются?

Алеша хотел ответить, но юнкер его опередил:

— Никак нет. Пустые совершенно.

— Оружие?

— У этого вот был револьвер.

Юнкер протянул подпоручику револьвер артиста. Подпоручик взял револьвер, небрежным движением откинул барабан, вытряхнул патроны на землю и зашвырнул револьвер в кусты.

— Кто такие? — резко спросил он у путешественников.

Алеша выступил вперед и произнес:

— Господин офицер, клянусь честью, мы не шпионы. Я бывший учащийся гимназии Алексей Берсенев. А это мои друзья.

Пирогов сделал неуклюжий поклон и громко пробасил:

— Позвольте представиться — Павел Афанасьевич Пирогов, потомственный дворянин. Горю желанием вступить в освободительную армию и принести пользу родному отечеству.

— Дворянин, значит. — Подпоручик едва удерживал гарцующего на месте скакуна. — Гм… А это кто таков? — кивнул он подбородком на артиста, смиренно стоявшего за спиной у Алеши.

— Это господин Браккато, — сказал Алеша. — Он итальянец.

— Итальянец? — Офицер внимательно посмотрел на артиста и вдруг быстро проговорил: — Lei и davero italiano? Non raconta ball [3]?

Артист снял шляпу и приложил ее к груди.

— Si, sono italian [4], — вежливо сказал он.

Офицер окинул взглядом его широкоплечую фигуру.

— Ah, l’Italia, il sogno di ogni poeta! Ma come siete finito in Russia? E in un periodo tanto torbid [5]?

— Non lo so neanch’io, — ответил артист. — Forse, il destin [6].

— Devo riconoscere che il sul destino le ha fatto uno scherzo davvero di cattivo gust [7].

Артист мягко улыбнулся и снова надел шляпу на голову. Офицер перевел взгляд на юнкера:

— Похоже, и впрямь итальянец.

— Что прикажете с ними делать, господин подпоручик?

Офицер несколько секунд размышлял, потом сказал:

— Значит, так. Берите их под белы руки и ведите к штабному вагону. Генерал сегодня хандрит. Будет ему развлечение. Приказ понятен?

— Так точно.

— Выполняйте. Честь имею, господа! — откозырял офицер и ускакал прочь на своем вороном, горячем скакуне.

Нервный юнкер сердито посмотрел на Алешу.

— Повезло вам, господин гимназист. Благодарите судьбу, что у подпоручика сегодня хорошее настроение, а у генерала хандра. Будь моя воля, я бы самолично поставил вас к стенке и расстрелял.

— Ты, Митя, сегодня весь день чепуху говоришь, — заметил со своего коня флегматичный юнкер. — Это на тебя так порошок подействовал. Из иных приличных людей он настоящих зверей делает. Ты, Митя, из их числа.

Нервный юнкер метнул в товарища едкий взгляд, но ничего ему не ответил.

— Чего стоите? — прикрикнул он на пленников. — Двигай вперед!

Флегматичный на минуту замешкался, чтобы достать из кармана коробочку и проделать несколько привычных движений. Затем убрал коробочку в карман, рысью нагнал всю честную компанию и перевел коня на шаг.

— Господа, — обратился он к путешественникам. — Вы хоть знаете, с кем будете иметь честь общаться?

— Подпоручик сказал, что нас ведут к генералу, — ответил за всех Алеша.

— К «генералу», — добродушно передразнил флегматичный юнкер. — Это не просто генерал. Вам о чем-нибудь говорит имя Слащев?

Алеша посмотрел на Пирогова.

— Да, конечно! — поспешно ответил тот. — Говорят, это героический человек!

Флегматичный таинственно усмехнулся и посмотрел по сторонам.

— Ну так я скажу вам по секрету, господа, — снова заговорил он, понизив голос, — генерал-майор Слащев вовсе не Слащев.

— А кто же он? — спросил Алеша.

— Обещаете хранить секрет?

— Конечно.

— Генерал Слащев на самом деле великий князь Михаил Александрович. Наследник российского престола! Только это между нами, господа.

Алеша удивленно раскрыл рот, а нервный юнкер недовольно поморщился и сказал:

— Ты, Коля, нынче перебрал с порошком. Повторяешь всякие глупые слухи. Ладно, солдаты в эту чепуху верят, но ты-то…

— При чем тут солдаты? — обиженно ответил флегматичный. — Если хочешь знать, один из офицеров мне это подтвердил. В приватной беседе.

— Это кто же, интересно?

— Я же говорю — беседа была приватная. Я не имею морального права открыть тебе его имя.

— Вот и видно, что ты врешь.

— Я? Вру? Хочешь перекрещусь?

— Ну перекрестись.

— Вот те крест! — сказал флегматичный и энергично перекрестился.

— Я видел, Коля, как ты перекрестился, — сурово сказал ему нервный юнкер. — Не справа налево, как православный человек, а слева направо, как латинянин.

— Да какая к черту разница?

— Ты это сделал нарочно, чтобы за свои слова перед Господом не отвечать.

— Да ну тебя с твоим занудством.

Несколько минут ехали молча. Затем флегматичный юнкер, который отчего-то вдруг сделался словоохотливым, заговорил снова.

— Я рад, господа, что вы не большевики, — улыбаясь, сказал он. — Мне бы не доставило удовольствия вас убивать.

— А вы убиваете всех большевиков? — поинтересовался Пирогов.

— Разумеется. А как иначе? Что вы будете делать с чертом, если увидите, что он склонился над постелью вашей спящей матери?

— Коля дал обещание убить своими руками сто большевиков, — пояснил путешественникам нервный юнкер.

— И сколько уже убили? — поинтересовался Пирогов.

— Двадцать три, — спокойно ответил пухлый юнкер. — Причем троих из них я заколол штыком.

— Коля очень силен, — вновь сказал нервный юнкер. — И очень ловок в сражении, несмотря на свою комплекцию и флегматичность.

— Охотно верю, — сказал вялым голосом Пирогов.

Минут через двадцать достигли железнодорожной станции. Генеральский вагон стоял отдельно на путях.

Четверо дюжих казаков под руководством худенького, смазливого офицера в белой кубанке с красным верхом и великолепной белой черкеске тщательно обыскали путешественников, после чего отошли, давая им дорогу к ступенькам вагона.

* * *

— А, вот и гости пожаловали!

Генерал-майор обернулся от стола, возле которого стоял, склонившись над картой, выпрямился и шагнул им навстречу.

На плече генерала сидел черный, как ночь, ворон с желтым клювом. Глаза ворона были подернуты белой слепой пленкой.

— Господин генерал-майор… — начал было рапортовать офицер в кубанке, но Слащев остановил его жестом:

— Будет. Сам познакомлюсь. Проходите, господа! Присаживайтесь к столу! Нет, не сюда, а вот к этому — он у меня обеденный.

Путешественники расположились вокруг большого круглого стола красного дерева, посреди которого стоял графин с водой и плетеная вазочка, доверху наполненная фруктами.

— Уселись? Вот и молодцы.

Слащев пересадил ворона с плеча на шкаф, а сам выдвинул кресло и медленно, стараясь не потревожить вытянутую вперед ногу, в него опустился. Алеша во все глаза разглядывал знаменитого генерала. Это был высокий, худощавый человек, одетый в белый щегольской мундир необычного покроя и лиловые рейтузы. В бледном лице его не было ничего примечательного, кроме разве что глаз — светлых, блестящих и каких-то оцепеневших, словно их залили жидким стеклом. Слащев был довольно привлекателен собой, но в губах его было что-то неприятно насмешливое и в то же время жестокое, будто два этих состояния постоянно присутствовали в нем, соревнуясь между собой.

— Ну рассказывайте, — заговорил Слащев приятным голосом, с любопытством оглядывая путешественников. — Куда путь держите? Откуда странствуете?

— Мы… — начал было Алеша, но тут в горле у него запершило, и он смущенно кашлянул в кулак. Потом хрипло проговорил: — Странствуем в поисках лучшей жизни, господин генерал. Ищем, где бы пригодиться.

— Я, похоже, уже нашел! — неожиданно громко сказал Пирогов, привлекая к себе все взоры. — Ваше превосходительство, позвольте мне сражаться с большевиками под вашими знаменами!

— Сража-аться? — насмешливо протянул Слащев, разглядывая пухлую физиономию Пирогова и его грузную, медвежью фигуру. — А вы стрелять-то хоть умеете?

— Приходилось, — со значением ответил Пирогов.

— Где?

— В лесу.

— По куропаткам и вальдшнепам?

— Отчего же? Я и на кабана ходил. В одиночку. Однако, ваше превосходительство, мне кажется, что это не имеет значения. По моему твердому убеждению, каждый честный человек в России должен вступить в схватку с большевизмом.

— Да. Вы, я вижу, честный человек. Обговорим это позже. Ну а что вы, молодой человек? Какие планы у вас?

— Боюсь, что я не гожусь для военной жизни, — сказал, краснея, Алеша.

Слащев прищурил прозрачные глаза:

— Больны, что ли?

— Нет. Просто… особенности характера.

— Ясно. Значит, предпочитаете наблюдать схватку со стороны и ждать, чем все это кончится?

Щеки Алеши вспыхнули.

— Нет, вы не так меня поняли. Я не поэтому. Дело в том, что мне крайне необходимо попасть в Москву.

— В Москву-у? И за какой такой надобностью?

— Мой отец, умирая, поручил мне добраться до нашей московской квартиры и… — Тут Алеша запнулся.

— Что же вы, продолжайте. У вас там кто-то остался?

— Да… Сестра… Нужно позаботиться о сестре. У нее никого нет, кроме меня.

— Ну да, ну да, — задумчиво покивал Слащев. — Прошу извинить, если задаю неуместные вопросы. Я тут совсем одичал. Как там у Лермонтова в «Герое нашего времени»?.. «Жизнь в армии скучная, по полгода слова «здравствуйте» не услышишь, одно только «здравия желаю». Как-то так, да? А вы, я вижу, давно не спали в постели? Где изволите проводить ночи?

— В сарае, — со скромной и гордой улыбкой сказал Пирогов. — Предводитель бандитов Махно хотел нас расстрелять, но мы сбежали.

— Сбежали от атамана Махно? — не поверил своим ушам Слащев. — Как? Каким образом?

Пирогов покосился на артиста, затем снова перевел взгляд на генерала и смущенно произнес:

— Помогла одна добрая самаритянка.

— Женщина? — задумчиво переспросил генерал Слащев, и по лицу его скользнула тень улыбки. — Ну конечно. Шерше ля фам. Стало быть, в гостях у Махно вам не понравилось. Надеюсь, я не дам вам повода упрекнуть меня в отсутствии гостеприимства. Кстати, у меня есть отличный коньяк. А на закуску — сыр, ветчина и фрукты.

Пирогов скромно потупил глаза и сказал:

— Господин генерал, с нашей стороны было бы настоящим хамством отказываться от такого угощения.

Слащев засмеялся и повернулся к Алеше.

— Ну а вы, господин гимназист?

— Я, собственно, не голоден. А коньяк не пью вовсе.

— Отчего же?

— Алкоголь притупляет разум и ослабляет душу, — выпалил Алеша.

— Вот как? Это вам кто сказал?

— Отец. Он был врачом. Хорошим врачом, — добавил Алеша.

— Не сомневаюсь, — криво усмехнулся Слащев. — Но вот что я вам скажу, молодой человек: никогда не слушайте врачей. Они с молодости напуганы видом разверстого человеческого тела и мыслят категориями сугубо анатомическими. Разум и душа не числятся по их ведомству. Никита! — позвал он. — Прикажи там — пусть принесут коньяк и закуску!

Смазливый ординарец кивнул, выглянул из вагона и сказал несколько слов караулящим казакам.

Слащев меж тем переключил внимание на артиста.

— А что, этот молчаливый господин действительно итальянец? — поинтересовался он у Алеши.

— Да, — ответил Алеша.

— Жаль, что я не говорю по-итальянски, а то бы поболтали. Как же его сюда занесло?

— Он артист. Показывает представления.

Слащев усмехнулся:

— Самое время. Нынче вся Россия — один сплошной цирк. Справа — клоуны, слева — дикие звери. Только укротителя и конферансье нет — обоих сожрали. Слава тебе господи, скоро всей этой смуте придет конец. Выбьем большевичков из России и заживем. А, Степан, заноси!

Черноусый казак прошел в вагон и поставил на стол поднос с коньяком и закуской. Смазливый ординарец в белой кубанке подал генералу знак, тот кивнул и сказал:

— Степан, ты пока здесь побудь. У Никиты есть дела снаружи.

— Слушаюсь! — откозырял казак.

Ординарец вышел из вагона.

— Ну-с, господа, приступим? — Слащев разлил коньяк по стаканам и раздал стаканы гостям. — Вы, молодой человек, напрасно морщитесь, — сказал он Алеше. — Попробуйте, вам понравится. Тем более за Россию выпить — святое дело. Давайте-давайте, поднимайте!

Алеша нехотя взял свой стакан.

Вопреки его ожиданиям пить коньяк оказалось делом вовсе не противным. Особенно в сравнении с горилкой, которую Алеша попробовал ради интереса в том проклятом шинке. С первых же глотков по телу пробежала теплая волна, а губы сами собой сложились в улыбку.

— Вижу, коньяк пришелся вам по вкусу! — засмеялся Слащев. — Выпейте еще!

Алеша выпил. Пока Слащев беседовал о чем-то с Пироговым, он прислушивался к себе, отмечая новые ощущения. Ощущения были приятными. Пирогов говорил что-то о бандитах, которые захватили его дом, о том, что «в наше тяжелое время каждый русский дворянин должен», ну и так далее.

Если до сих пор Алеша смотрел на генерала с опаской и даже испугом, то теперь коньяк придал ему храбрости, поэтому, воспользовавшись паузой в разглагольствованиях Пирогова, он решил задать вопрос, который чрезвычайно его интересовал.

— И как скоро вы намерены выбить большевиков из России? — громко спросил Алеша.

Слащев посмотрел на него насмешливым взглядом и ответил:

— Ну совсем скоро не получится. Слишком много болванов окопалось в ставке. А почему вы спрашиваете?

Алеша облизнул губы и изрек:

— Мне кажется, вы проиграете эту войну.

Побледневший Пирогов ткнул Алешу локтем в бок и испуганно зашептал ему что-то на ухо. По лицу Слащева пронеслось как бы темное облако, но он тут же улыбнулся и спросил:

— Отчего же так, господин пророк? Отчего же непременно проиграем?

— Оттого что вы — воинство Херлы, — твердо ответил Алеша. — Блуждающие призраки.

— Херлы, говорите? — Слащев усмехнулся и подмигнул притихшему Пирогову. — Уж не ругаться ли изволите, господин гимназист?

— Вы — неприкаянное войско, — сказал Алеша опьяневшим голосом. — Вот вы зовете народ воевать за единое и неделимое отечество, а народ не понимает, что это такое. Для русского крестьянина отечество — это надел земли с избой посередине. А рядом — река с рыбой и лес с грибами.

Слащев презрительно дернул губой.

— Банальная точка зрения, — холодно сказал он.

Алеша насупился.

— Ну хорошо, — примирительно проговорил Слащев. — Какой же лозунг вы предлагаете взамен? Свобода, равенство и братство?

— Я думаю, что нужный лозунг висит в каждой русской избе, — сказал Алеша. — Это икона, а под ней — фотокарточка царевича Алексея. Плюс — надел земли, дающий работу и пропитание.

— То есть ваш лозунг — за царя, веру и землю, так я понимаю? — прищурился Слащев.

— Мне кажется, это единственный лозунг, с которым можно победить. Дайте крестьянам землю, веру — в качестве нравственной опоры и царя-защитника, и крестьяне, а их в нашем отечестве большинство, пойдут за вами все как один.

— Прекраснодушная сказочка, — отрезал Слащев. — В нашем крестьянине не больше истинной веры, чем в гнилом пне. Это во-первых. А во-вторых: взгляните на наше белое воинство! Во всем корпусе едва ли десятая часть верует в Бога. Остальные — атеисты и позитивисты похлеще Маркса. И потом, мой юный друг, исход в битве решает не вера, а сила, решительность и внезапность. Это я вам утверждаю по собственному опыту.

— Решительность есть и у красных, — не сдавался Алеша. — Сила их растет. А воевать грамотно вы их сами научите. И тогда вам придет конец.

Лицо генерала помрачнело, а слепой ворон на шкафу, словно почуяв перемену в настроении хозяина, заворочался, щелкнул клювом, будто глотку прочистил, и вдруг гаркнул:

— Р-расстрелять сволочей! К чер-ртовой матери!

Алеша, артист и Пирогов изумленно уставились на ворона. Слащев протянул руку, пригладил птице перья широкой ладонью, и ворон снова успокоился.

— Расстрелять мы их всегда успеем, Калхасушка, — мягко сказал Слащев. — Но прежде нужно выслушать. Россия держится не на набожных мужичках, господин гимназист, а на дворянах и офицерах, имеющих понятие о чести. Вот вы читали рассказ Тургенева «Конец Чертопханова»?

— Читал… Но плохо помню.

— Когда у русского дворянина не остается ничего, кроме чести, честь становится метафизической величиной. А то, что говорите вы, глупость. Вредная глупость. — Слащев провел ладонью по усталому лицу, затем поднял голову к слепому ворону и с мрачной веселостью осведомился:

— Ну а ты как думаешь, Калхас?

— Вздернуть! — решительно и веско ответил ворон. После чего сомкнул клюв и замолчал.

— И все-таки я с вами не… — начал было Алеша, но тут Пирогов яростно пнул его под столом ногой, и он, поперхнувшись, замолчал.

Алеше вдруг стало душно. Он дернул ворот рубашки.

— Прошу прощения, господин генерал-майор…

— Яков Александрович.

— Яков Александрович, — послушно повторил Алеша. — Где здесь туалет?

— Вам плохо? Выйдите из вагончика и пройдите налево.

— Благодарю вас.

Алеша выбрался из душного вагона, зашел за угол, чтобы не видеть подозрительных физиономий казаков, и вдохнул полной грудью воздух. Однако это слабо помогло. «Сейчас бы ополоснуть лицо холодной водой», — подумал Алеша. И тут же услышал поблизости веселый плеск воды.

На вытоптанном, пахнущем мазутом пятачке земли стояли несколько сдвинутых китайских ширм. Из-за них-то и раздавался плеск.

Алеша хотел пройти мимо, но не удержался — уж больно заманчиво плескала вода. Он подошел к ширме и тихонько заглянул в щелку. Над тазом с водой, стоявшим на табуретке, склонился какой-то человек. По лежавшей на втором табурете белой кубанке с красным верхом Алеша понял, что это ординарец генерала Слащева — Никита. Алеша увидел гибкую, белую спину юноши с рядом позвонков и двумя ямочками на пояснице.

Ординарец выпрямился и повернулся к табурету, чтобы взять полотенце. И тут пораженный Алеша явственно увидел перед собой белую женскую грудь с двумя маленькими розовыми сосками. Он отпрянул от щелки, попятился, споткнулся о камень и сел на землю, больно ударившись копчиком о шпалу. Из глаз брызнули слезы.

— Кто здесь? — окликнули из-за ширмы.

Алеша хотел убежать, но не успел. Край ширмы отодвинулся и на бывшего гимназиста глянули два чудных зеленых глаза.

— А, это вы, — усмехнулся «ординарец». — Чего надо?

— Я… Я просто проходил мимо.

— Мимо проходил? А угодил сюда? — Девушка (а в том, что это была девушка, Алеша убедился окончательно и бесповоротно) вдруг отодвинула рукой легкую створку ширмы. На мгновение Алеше показалось, что он стоит в Лувре перед статуей Венеры Милосской, так ослепило его нагое женское тело. Он смотрел и не мог оторваться.

Девушка усмехнулась.

— Нравится? — спросила она хрипловатым голосом.

Алеша судорожно сглотнул слюну.

— Что?

— То, что вы видите.

— Нет… То есть… Да, конечно. — Он поспешно отвернулся. — Простите меня, я не хотел… Я не должен был…

Алеша повернулся и хотел убежать, но она окликнула его:

— А ну постой!

Алеша остолбенел под этим властным окриком. Он замер, словно его прибили к месту гвоздями.

— Можешь обернуться, — сказала девушка. — Я уже одета.

Алеша обернулся и посмотрел на девушку. Она стояла в шелковом красном халате, надетом на влажное тело, и улыбалась.

— Подойди сюда!

Алеша и на этот раз не посмел отказаться. Он на негнущихся ногах, как загипнотизированный, приблизился к девушке. Она внимательно всмотрелась в его лицо и задумчиво проговорила:

— Совсем еще ребенок. — Затем подняла вдруг руку, и Алеша невольно отпрянул. Девушка улыбнулась, блеснув полоской белоснежных зубов. — Ну-ну. Не бойся, я тебя не обижу. — Короткие каштановые волосы девушки были влажными, капельки воды блестели на длинной белой шее, и это еще больше завораживало Алешу. Она коснулась пальцами его щеки и задумчиво произнесла: — Еще даже не бреется. Совсем ребенок. Сколько тебе лет, мальчик?

— Се… семнадцать, — ответил Алеша. И, по своей привычке всегда говорить правду, поспешно добавил: — Скоро будет.

— Может быть, и будет. А может, и не будет, — сказала девушка. — В наше время мужчины долго не живут. Некоторым, правда, удается, но ты не из них. На тебе уже стоит помета.

Алеша, завороженный красотой девушки, не понимал ни слова из того, что она говорила.

— Какая помета? — машинально переспросил он.

— Смерти, какая. Я это в мужчинах сразу вижу.

— Откуда?

— Оттуда. Как тебя зовут?

Алеша улыбнулся.

— Алексей.

— Алеша, значит. — Улыбка девушки стала грустной. — Как Алешу Карамазова. И такой же херувимчик с виду. А хочешь я тебя поцелую, Алеша?

— Нет. Я, собственно…

— Брось. К чему стыдиться? Здесь же никого нет, и никто нас не увидит.

Алеша хотел возразить, что человеку необязателен свидетель, чтобы испытать стыд, но не успел. Девушка обхватила его щеки ладонями, слегка пригнула его голову и крепко, по-мужски, поцеловала в губы. Рот у нее был теплый, ароматный и влажный. Полы халата распахнулись от движения, в лицо Алеше повеяло запахом фруктового мыла, он весь затрепетал и потянулся к ней, но девушка засмеялась и отпрянула.

— Ишь, какой горячий! Такой юный, а уже мужчина. — Она запахнула разошедшиеся полы халата и снова посмотрела на Алешу. Насмешливо улыбнулась. — Я слышала, вы поспорили с генералом. Это вы зря. Яков Александрович не любит, когда ему перечат.

— Я его не боюсь, — с вызовом сказал Алеша.

— И зря. Его следует бояться. Особенно такому нежному птенцу, как вы. — Увидев, как вспыхнули щеки Алеши, она с улыбкой добавила: — Впрочем, вы совсем не птенец. Целоваться, по крайней мере, уже умеете. Наверно, и с женщиной уже знались. У вас, гимназистов, это быстро случается. Ну, ступайте. Мне нужно одеться. И будьте осторожны в своих высказываниях. Ступайте, я сказала!

* * *

В вагон Алеша вернулся, слегка покачиваясь от пережитого потрясения. Он молча сел за стол, налил себе коньяку и молча выпил. Пирогов и Слащев о чем-то яростно беседовали, поэтому не обратили на него внимания. (Вернее сказать — генерал что-то яростно объяснял Пирогову, а тот с испуганной улыбкой на побелевших губах согласно кивал головой.)

— Яша, ты позволишь мне разбавить вашу компанию женским присутствием? — спросили вдруг от двери.

Слащев обернулся.

— А, это ты, моя радость! Скорей иди к нам! Вот, позволь тебе представить наших гостей. Этот вот — артист, итальянец. Он ни хрена не понимает по-русски, но зато посмотри, какие у него усы! Рядом с ним — храбрый помещик Пирогов. Я собираюсь взять его к себе в корпус в чине полковника! А этот вот — самый интересный экземпляр, бывший гимназист Алексей Берсенев.

Пирогов вскочил со стула и поцеловал девушке руку. Артист приподнялся и вежливо кивнул. Алеша тоже слегка привстал, бросил на девушку быстрый взгляд и улыбнулся. Девушка поздоровалась с артистом и Пироговым, однако взгляд ее в это время был направлен на Алешу.

— И чем же он интересен? — с улыбкой спросила она у Слащева.

— Кто? Гимназист? О! Видишь ли, дорогая, этот юноша — один из последних экземпляров вымирающего вида.

— Какого вида?

— Русских правдоискателей. С религиозно-мистическим уклоном, разумеется!

— С мистическим? — усмехнулась девушка. — Даже так?

— Представь себе, родная, полчаса назад он напророчил мне поражение от красных. Как тебе такой финт?

— Смелый мальчик.

— Еще какой смелый! Мне бы дюжину таких в корпус, и мы бы гнали краснопузых до Северного полюса без остановки. Кстати, ты забыла назвать нашим гостям свое имя. Позволь я это сделаю за тебя. Господа, вот эта девушка, которая стоит перед вами, зовется Нина. Это самое прекрасное создание на земле! И, между прочим, моя жена.

— Оч-чень приятно! — шаркнул под столом ногой Пирогов и снова хотел подняться, но тут лицо его оцепенело — он вдруг узнал в девушке недавнего смазливого офицера, которого Слащев по-простому называл Никитой.

— То есть это как же… — промямлил Пирогов.

— Что? Знакомое лицо? — Слащев засмеялся. — Поразил я вас? Нина выполняет роль моего личного ординарца. И не смотрите, что она женщина. Я за нее трех боевых офицеров отдам. Садись, милая, выпей с нами.

Девушка села на стул.

— Хороша, правда? — Слащев наклонился и поцеловал девушку в губы, затем повернулся к гостям. — Полгода назад на Акмонайских позициях я был ранен. Три пулеметные пули. Две в живот, одна в легкие. Село, в которое меня, полуживого, привезли, заняли красные. И быть бы мне сейчас адъютантом у сатаны, если бы не Нина. Она прискакала в село, взвалила меня на лошадь и догнала отряд. А потом несколько суток не отходила от моей постели, пока я сражался со смертью. Если я и победил тогда, то только благодаря ей. Теперь она моя жена.

— Прекрасная история! — восторженно воскликнул Пирогов, с подобострастным любопытством разглядывая девушку.

Слащев вновь усмехнулся.

— О да! История беззаветной, всепобеждающей любви. Не каждый мужчина может похвастаться чем-то подобным, правда?

— Правда, — кивнул Пирогов, не отводя глаз от девушки. — Следует признать, господин генерал-майор, что ваша жена — сущий ангел.

— Вы правы. Я до сих пор гадаю, чем заслужил такое счастье? Значит, я зачем-то понадобился Богу, раз Он послал ко мне своего ангела-хранителя. Это заставляет о многом задуматься, вы согласны?

— И на многое развязывает руки, — заметил Алеша.

Слащев уставился на Алешу блестящими, холодными глазами.

— То есть я хотел сказать, что…

— Я вас понял, — сказал Слащев с какой-то злой насмешливостью. — Вы наверняка слышали легенды о моей жестокости. Признаться, я и сам иногда думаю — откуда это во мне? Не то чтобы я жалел, наоборот, я рад, что во мне нашлись силы для подобных поступков. Но иногда, знаете, что-то вот тут… — Он слегка коснулся пальцами груди. — Но признайте, господа, что в том не моя вина. Мои действия вынужденные. Так сказать, ответный ход.

— Это самая удобная формула для оправдания жестокости, — вновь заметил Алеша, исподлобья поглядывая на Нину.

Слащев тряхнул головой:

— Отнюдь нет. Эта формула легко может успокоить разум, но не душу. Разум вообще легко поддается на уговоры. И чем логичнее доводы разума, тем упрямее и неподатливее становится душа.

Генерал-майор взял бутылку и разлил коньяк по стаканам. Поднял свой стакан и посмотрел сквозь коньяк на пламя свечей.

— Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, — проговорил он тихим, уставшим голосом. — Дом, развалившийся сам в себе, падет… Жаль, что эти идиоты не читают Библию. — Он покосился на Алешу и пьяно улыбнулся. — Вот я уже заговорил об общем доме. Право, господа, это закончится тем, что я поступлю на службу к краснопузым.

— Яша, не говори глупостей, — поморщившись, сказала Нина.

— А что? Или они не такие же русские, как мы?

— Они бесы, Яша. Страшные бесы.

— Бесы? Хм… Это верно. Жаль, что нельзя превратить их в свиней, как это сделал Иисус. То-то знатно бы получилось.

Слащев залпом допил коньяк, сунул в рот кружочек лимона и скривился. Затем поднялся из-за стола и, прихрамывая, отошел в угол вагона. Там он долго что-то искал в выдвинутом ящичке комода. Нина посмотрела на его спину и сказала:

— Яша, хватит тебе уж на сегодня.

— Почему? — спросил он, не оборачиваясь.

— Эта дрянь может свести в могилу даже тебя.

Тут генерал обернулся, и Алеша увидел его бледное, покрытое потом лицо.

— Во мне пять немецких пуль, и ни одна из них меня не убила, — отрывисто и сухо произнес он. — И ты думаешь, что меня свалит какой-то дурацкий порошок?

Нина отвернулась от него. Посмотрела на Пирогова и спросила с напускной веселостью:

— Значит, желаете вместе с нами бить красных?

— Желаю! — воскликнул Пирогов, не сводя с Нины пылающих глаз.

— Но способны ли вы на это?

— Смею вас уверить — более чем. Дайте мне шашку и коня и позовите сюда роту краснопузых. Выкошу всю роту до голого места!

— Вы смелый мужчина. И очень… крупный.

Пирогов приосанился.

— Вы не поверите, мадам, но в детстве я не отличался крупными размерами. Даже отставал от сверстников в развитии. Все началось в четырнадцать лет. За один год я подрос на четыре вершка и набрал в весе почти пуд! Вот тогда для меня все и переменилось — сверстники стали смотреть на меня с уважением.

— Ну, вы прямо Илья Муромец! — рассмеялась Нина. — Чтобы такому молодцу наесться да напиться, нужно лишить провианта целый полк.

— Это точно! — захохотал Пирогов. — Пить и есть я здоров!

Слащев вернулся за стол.

— Яша, — обратилась к нему девушка, — налей господину помещику коньяку. Да не жалеючи, до самых краев. Я хочу посмотреть, так ли он хорош на деле, как на словах.

Слащев внимательно посмотрел на Нину, затем, ни слова не говоря, взял бутылку и наполнил стакан Пирогова до самой кромки.

— Ну, господин помещик! — снова весело заговорила Нина. — Готовы ли вы выпить до дна за мое здоровье?

— Еще как! — с энтузиазмом воскликнул Пирогов.

Алеша тронул его за локоть:

— Пирогов, не надо. Вы и так пьяны.

— А ну вас с вашим нытьем! — Пирогов сгреб в пятерню стакан и торжественно поднял его перед собой. — Пью ваше драгоценное здоровье, сударыня!

Запрокинув голову, Пирогов в три больших глотка опустошил стакан. Грохнул стаканом об стол.

— Уф-ф! Хорошо!

— Лихо, — похвалила Нина. — А теперь за здоровье его превосходительства белого генерала Якова Александровича Слащева!

Слащев удивленно покосился на супругу, неопределенно хмыкнул, но и на этот раз ничего не сказал и снова наполнил стакан Пирогова до краев.

— Не пейте, — вновь попросил Алеша. — Вам же самому потом будет плохо.

Пирогов вновь от него отмахнулся.

— Оставьте ваши наставления для итальянца. Русскому человеку от алкоголя нет никакого вреда. Одна только польза.

— Верно, — поддакнула Нина.

Пирогов хлопнул второй стакан. Крякнул и вытер рот рукавом камзола.

— Ну а вы? — обратился Слащев к Алеше. — Вы так и не допили. Если не ошибаюсь, тот тост был за процветание России?

Алеша молча взял свой стакан, секунду помедлил, затем решительно опрокинул его в рот. Минуту спустя в голове у Алеши помутилось, все вокруг застлал какой-то зыбкий, теплый, прозрачный туман. Алеша попытался сосредоточить взгляд на канделябре, но канделябр с шестью пылающими свечами пополз куда-то в сторону, как огромный бронзовый таракан.

«Что это со мной? — испуганно подумал Алеша. — Наверное, я напился. Так вот как это бывает! Все вокруг кружится… И все совсем ненастоящее… Господи, да ведь это сон! Как же я раньше не догадался, что это сон!»

Неожиданно ему стало хорошо. Из тумана вынырнуло бледное, улыбающееся лицо генерала Слащева. Его губы беззвучно шевелились, а откуда-то со стороны нараспев донеслось:

Утомленные зрители

Молча кутались в шубы.

И какая-то женщина

С искаженным лицом

Целовала покойника

В посиневшие губы

И швырнула в священника

Обручальным кольцом…

«Это голос Слащева, — сказал себе Алеша. — А такое ощущение, что поют где-то сбоку. Как же это получается? А, все равно».

И никто не додумался

Просто стать на колени

И сказать этим мальчикам,

Что в бездарной стране

Даже светлые подвиги —

Это только ступени

В бесконечные пропасти,

К недоступной весне…

Басовито подпевая генералу, Пирогов вдруг стал заваливаться на бок, и если бы артист его не подхватил, то непременно свалился бы со стула.

— Похоже, господин здоровяк надрался, — усмехаясь, сказал Слащев. — Уходила ты его, душа моя.

— Он сам себя уходил, — возразила Нина.

На Алешу вновь наполз теплый туман. Он пошатнулся, но тут кто-то сунул ему в руку стакан с чем-то холодным, и Алеша стал пить. Холодная волна освежила рот и приятно прокатилась по пищеводу. Только выпив весь стакан до дна, Алеша понял, что у волны этой вкус крепкого сладкого кофе. В голове у него слегка прояснилось.

— Ну, вы как? — услышал он рядом голос Нины. — С вами все в порядке?

— Д-да, — ответил Алеша.

Он хотел поблагодарить девушку за кофе, но, пока собирался с мыслями, усталый голос Слащева произнес прямо у него над ухом:

— Подите, господа. Я устал от бесед. Да и вам нужно отдохнуть.

— Мы можем идти? — сказал Алеша, едва ворочая языком.

— Идите. Должен с сожалением признать, что никакие вы не красные шпионы. Но если я ошибся — берегитесь. Из-под земли достану и вздерну на ближайшем фонарном столбе. Благо столбов в России, в отличие от всего остального, еще предостаточно.

Слащев еще что-то говорил, но Алеша его больше не понимал. Он чувствовал, что проваливается в какой-то черный, бездонный колодец. «Вероятно, я умираю», — подумал Алеша и, поняв, что не испытывает страха от этой мысли, радостно улыбнулся, приветствуя свою преждевременную и легкую кончину.

* * *

И снились Алеше Берсеневу мятущиеся по небосводу черные тени и среди них одна — самая черная, снились Алеше рокот станков и дым, валящий из заводских труб, и в этом дыму, как внутри огромного бесформенного сосуда из дымчатого стекла, — два войска. (Обдумывая позже свой сон, Алеша не сомневался, что два воинства — это белая и красная армии. Его слегка тревожил лишь непонятный символ, какой он прежде встречал на картинках в книге господина Щербатского «Индуизм и буддизм». Это был крест, но крест необычный. Лучи его на краях сгибались в одном направлении, напоминая согнутые в локтях руки. От этого креста исходила такая же опасность, как и от большой красной звезды, всходившей на горизонте, и Алеша чувствовал тревогу.)

Подул теплый ветер, пронизанный запахом пороха и озона, и разогнал облака. Алеша увидел белую железную кровать, а на кровати — старого, лысого человека. Кожа на острых скулах мужчины была сухая, желтоватая и вся в мелких морщинах. Бурая бородка, пронизанная сединой, словно изъеденная плесенью, была вскинута вверх. В раскосых глазах застыли боль и безумие. Тут перед Алешей раскрылась как бы невидимая дверца, и он, мгновение поколебавшись, скользнул в эту дверцу. Внутри было темно и холодно, однако в темноте иногда возникали там и тут всполохи. И вдруг пустота вздрогнула и запульсировала, как большой черный червь, и на Алешу волной накатила смертельная тоска, а перед глазами вспыхнуло красное — РЕВОЛЮЦИЯ!

Алеша посмотрел на свою онемевшую руку — она была желтой и морщинистой, словно сделанной из отсыревшего пергамента. Ноготь большого пальца был неприятно синий, с белесой каймой. Алеша понял, что лежит в постели и что от него пахнет мочой и потом.

Слева скрипнул стул, Алеша повернул голову и увидел усатого человека. От усатого веяло опасностью, и Алеша понял, что до смерти его боится. К страху примешивалось еще что-то… но что именно — Алеша не успел понять, так как усатый заговорил.

— Как ви себя чувствуете? — мягкой скороговоркой поинтересовался он.

Лицо его было темным, кожа усыпана крошечными точечками, словно подверглась атаке сотен микроскопических червей.

Алеша хотел заговорить, но вместо этого из горла его вырвалось невразумительное мычание. Звуки никак не хотели складываться в слова. Алеша чувствовал почти физическую боль, будто лепил эти слова из каких-то рассыпающихся комков, парящих в пустоте. Сгустки эти все время ускользали, и Алеше приходилось до боли напрягать разум, чтобы удержать их.

— Хо… рошо, — выдохнул наконец Алеша — не потому, что это являлось правдой, а потому, что слово это было легче всего произнести.

Алеша (а вернее, тот, кем он сейчас был) попытался приподняться с подушки, но усатый Иосиф (отчего-то Алеша знал, что его зовут Иосиф) сделал предостерегающий жест.

— Лежите, лежите. Вам нэльзя вставать… Клянусь, ваше тело нэ умрет.

«Тело не умрет? — насторожился Алеша. — Почему он сказал «тело не умрет», а не «вы не умрете»? Что это значит? Разве возможно жить телу без души? «Дело! — догадался Алеша. — Он сказал дело, а не тело. Ну конечно! Как же может быть иначе?»

Алеша почувствовал облегчение. Он вдруг ясно увидел свое «тело», лежащее в каком-то хрустальном саркофаге, и в сердце у него тоскливо засаднило. Странное видение уплыло, рассеялось. Алеша почувствовал, как по его лбу пробежало какое-то насекомое. Пробежало и повисло на веке. Черноусый достал из кармана грязный, мятый платок и промокнул Алеше лоб.

— Ви вспотели, Владимир Ильич, — сказал он. Затем оглянулся на дверь, придвинул стул поближе к кровати, склонился над Алешей и тихо заговорил. Он говорил что-то про революцию, про смерть, про врагов… Вместе со словами изо рта черноусого вылетало смрадное дыхание, словно рот этот был отдушиной, выведенной на поверхность из глубокого склепа с чем-то гниющим, разлагающимся.

— Все будет хорошо, — жарко шептал черноусый с легким кавказским акцентом. — Они хотят сделать из вас посмешище, огородное пугало. Но я этого нэ допущу. Вы уйдете великим вождем пролетариата. Гением человечества, а не старым маразматиком с висушенными мозгами. — Черноусый воровато оглянулся, затем поднял кверху короткий, волосатый палец, ткнул им в направлении потолка и со значением добавил. — Это Онмне сказал!

При слове «он» Алеша почувствовал, как всего его обволокло чем-то тревожным и зловещим. В комнате стало холодно. Алеша передернул высохшими, старческими плечами. Он! Не тот ли это голос, который он слышал иногда у себя в голове? Голос, который придавал ему уверенности и сил, когда и то и другое было на исходе.

Громко хлопнула створка форточки. В комнату ворвался ветер, подхватил с пола мусор и закружил его в черном вихре, вихрь этот постепенно разрастался, пока не поглотил все вокруг. А когда он рассеялся, Алеша увидел, что они сидят на вершине огромной горы. Вокруг горы сгустились черные тучи, пронизанные кровавыми всполохами и раскатами грома. Рыжеватые волосы на голове Иосифа слегка шевелились от порывов ветра. Вдруг на его рябое лицо упала тень. Он завороженно уставился темными глазами куда-то за спину Алеши и судорожно сглотнул слюну.

— Это он… — прошептал Иосиф.

Чье-то ледяное дыхание, подобно порыву ветра, обожгло Алеше затылок, и вслед он услышал шепот, который скользкой, холодной змеей вползал ему в уши, пробирался в душу и цепенил ее, покрывая белой, колкой изморозью.

— Вы слышите? — сказал Иосиф. — Пришло время браться за работу.

Усатый Иосиф поднялся с камня, на котором сидел. Его огромная черная фигура затмила собой горизонт.

— Надя, — слабым, старческим голосом позвал Алеша. — Надю…ша.

Наваждение рассеялось. В комнату вошла грузная, невысокая женщина в сером платье и коричневой кофте. Сальные седые волосы женщины были гладко зачесаны назад. Ее выкаченные глаза прижимались к линзам круглых очков, как рыбы прижимаются носами к стеклам аквариума.

— Ну, мне пора, — сказал Иосиф. — Поправляйтесь, Владимир Ильич. Нам с товарищами очень вас нэ хватает.

Надежда Константиновна шумно втянула воздух ноздрями, посмотрела на трубку в руке Иосифа и нахмурилась.

— Иосиф Виссарионович, вы опять курили? Ну как же так?

— Что вы, Надежда Константиновна, — Иосиф заговорщицки подмигнул Алеше. — Трубка потухла. Я ее по привычке держу. Знаете, чтобы руки чем-нибудь занять. — Поправляйтесь, — повторил Иосиф и снова подмигнул Алеше, словно мрачная ирония этой фразы была понятна только им двоим.

* * *

Алеша проснулся внезапно, сразу. Он ощутил ее присутствие еще до того, как увидел, до того, как почувствовал ее пьянящий запах. И даже храп Пирогова, доносившийся с другого конца комнаты, не мог сбить его с толку.

— Ну же! — тихо прошептала она. — Поцелуй меня!

— Зачем? — услышал Алеша свой голос.

— Глупенький. Для чего, по-твоему, целуют женщин?

Она взяла руку Алеши и положила себе на грудь. Алеша ощутил под пальцами теплую, бархатистую кожу.

— На вас нет одежды? — проговорил он.

— Конечно, нет.

— Но зачем вы ее… сняли?

Нина тихо засмеялась в темноте.

— Тебе не нравится? Помнится, днем ты нарочно подглядывал в щелку, а теперь недоволен.

— Я…

— Помолчи. Просто лежи. Я все сделаю сама.

Она стала целовать Алешу в грудь своими мягкими губами. На Алешу накатила сладостная истома. Он задрожал.

— Вы не должны… — проговорил он. — У вас ведь муж…

— Но я хочу, — сказала она хриплым голосом. — А если я чего-то хочу — я это беру. И тебя возьму, потому что…

Тут Нина произнесла такие слова, от которых Алешу бросило в пот.

— Такие слова не для женщин, — сказал он.

— Может быть. Но я давно забыла о том, что я женщина. Дай мне вспомнить.

— Как можно о таком забыть?

— Чтобы убивать, женщина должна о многом забыть. Я тебе нравлюсь?

— Вы самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал.

— Врешь. Но приятно врешь. А теперь помолчи…

Через несколько минут Нина сжала бедрами чресла Алеши и тихонько застонала. Потом вся разом обмякла, скатилась с Алеши и, тяжело дыша, легла на спину. Полежав так немного, она взяла со столика папиросу и спички. Закурила и выпустила белое облако дыма.

— Я у тебя первая женщина, правда? — спросила она хрипловатым, негромким голосом.

— Правда, — ответил Алеша и покосился на Нину. — Вы не любите Слащева, так зачем же вы с ним живете?

Нина повернулась и внимательно посмотрела на Алешу.

— Кто тебе сказал, что не люблю? Очень люблю. Больше жизни люблю.

— Зачем же вы тогда… со мной?

Она глубоко затянулась папиросой, посмотрела на дым и тихо проговорила:

— Вопросы, вопросы… Почему вы, мужчины, не можете просто жить? Зачем задаете так много вопросов?

— Вероятно, потому что хотим знать наверняка, — неуверенно произнес Алеша.

Нина усмехнулась.

— Ничего нельзя знать наверняка. В жизни все страшно перепутано. Непонятно, где что. Ты думаешь, что ты делаешь добро, а получается наоборот. — Она стряхнула пепел с папиросы прямо на пол. — Вот Яша любит цитировать из «Фауста». Там, где дьявол вечно хочет делать зло, а получается добро, знаешь?

— Да.

— Я думаю, это очень верные слова, потому что они про жизнь.

— Но вы… — Алеша говорил с трудом, он никак не мог подобрать нужных слов. — Вы же со мной не просто так? Вы же испытывали ко мне какие-то чувства? Или вы это… от скуки?

Нина улыбнулась в пустоту.

— Дурачок. Когда-нибудь, лет через пять, тебе в голову перестанут лезть подобные глупости. Ты научишься брать от жизни то, что хочешь, и не задавать вопросов. Хотя… Вот Яша, с виду спокойный и сильный, а почти каждую ночь просыпается в поту. Если бы не спирт да кокаин, давно бы с ума сошел. Но себе в этом не признается. Даже любит рассуждать о том, что заповедь «не убий» придумали слабые люди, чтобы оправдать свою немощь и нерешительность.

— Как это?

— Просто. «Тяга к убийству исконно присуща человеку, она входит в состав его крови, — проговорила Нина, подделывая голос Слащева. — Звери убивают только тогда, когда они изнемогают от голода, а человек — когда он изнемогает от желания убить. Но только сильный человек способен признаться себе в этом и решиться на убийство. Слабый будет блеять о божьих заповедях и тому подобной ерунде, которую он сам себе и придумал».

Нина зевнула и сладко потянулась. Алеша смотрел на нее завороженно.

— Слащев и в самом деле в это верит? — тихо спросил он.

— Послушаешь, так верит. Уж очень убежденно говорит. Да и на расправу скор. А вот по ночам… когда слабеет духом…

— Но ведь получается глупость, — усомнился Алеша. — Если верить вашему мужу, выходит, что человек убивает ради самого акта убийства, а не ради достижения каких-то целей.

— Ц-ц-ц. Ну, чего ты размитинговался? — Нина протянула руку и погладила Алешу по голове. — Ну да, он так и считает: никаких высших целей и идей не существует, человек придумывает их в оправдание собственной жестокости. Он просто хочет убивать и ничего не может с собой поделать.

Алеша обдумал слова Нины и сказал:

— Если все так, как вы говорите, вашему мужу приходится жить в очень страшном мире.

— Не ему одному, — пожала плечами Нина. — Мы все в этом мире живем. Только не признаемся себе. Ох, мне было так хорошо, а ты все испортил своими разговорами. — Нина решительно затушила папиросу об хромоногий столик и поднялась с постели. — Мне пора.

Стройная фигура девушки четко обрисовалась на фоне синего окна. Алеша вновь почувствовал томление. Он схватил Нину за руку.

— Останьтесь! Я прошу!

Нина повернулась и попробовала разглядеть во тьме его лицо. Тихо проговорила:

— Если Яша узнает, что я здесь была, он может тебя убить.

— Пусть, — сказал Алеша. — Я не боюсь.

— Смелый мальчик… Ну хорошо. Пожалуй, я останусь еще на пять минут.

— На пять? Всего на пять?

Нина снова села на кровать. Погладила Алешу ладонью по щеке, затем провела теплой рукой по его животу, опустилась ниже и насмешливо сказала:

— С такой ретивостью тебе и двух минут будет много. — Она наклонилась и поцеловала Алешу в губы.

* * *

— Уф, — пыхтел, отдуваясь, Пирогов. — Слава богу, живы. Я уж думал, все, крышка.

Он хлестнул лошадку вожжами, и она прибавила ходу.

— В каком смысле «крышка»? — не понял Алеша.

— В прямом. Занюхался генерал-то.

— Как это — «занюхался»?

— Под кокаином, — приглушенным голосом объяснил Пирогов. — Глаза совсем оловянные. А пальцы все рукоятку «маузера» поглаживают. Бережно этак.

— А я и не заметил, — сказал Алеша.

— А я, признаться, только на эти пальцы и смотрел. Мог ведь и пальнуть, скотина. Спасибо Господу, уберег. — Пирогов поднял руку, чтобы перекреститься, но передумал.

Артист, свесивший ноги с телеги и задумчиво разглядывающий выбоины дороги, поднял голову и с тем же задумчивым видом проговорил:

— Да, Слащев человек странный. Власть любит, мессией себя мнит. А между тем батьке Махно завидует. Хочет, чтобы его не просто боялись, но любили. Как батьку Махно. Поэтому и перед нами гоголем ходил, все понравиться хотел.

— Это точно, — поддакнул Пирогов. — Видели, как он на отражение свое в зеркале поглядывал? То так повернется, то этак. Прямо не генерал, а Нарцисс.

— Меж тем Слащев опасен, — сказал артист. — Очень опасен.

— Я и говорю, опасен, — кивнул на это Пирогов. — Хорошо еще, ноги унесли! Я уж, признаться, и не чаял.

Алеша встретился взглядом с артистом и отвел глаза. Он понял, что артист знает о ночном посещении Нины.

За спиной послышался перестук копыт.

— Эй! — окликнул их громкий голос. — Эге-гей!

Путешественники обернулись. Со стороны вокзала к ним стремительно приближался всадник. Пирогов придержал вожжи и судорожно сглотнул слюну.

— Ну вот, сглазил, — сокрушенно проговорил он. — И кто меня, дурака, за язык тянул? — Он покосился на артиста и неуверенно произнес: — Может, дадим деру?

— Не имеет смысла, — ответил артист. — Догонит.

Всадник, черноусый, рослый казак, подскакал к телеге и загарцевал около нее.

— Господа, генерал-майор пожелал сделать вам подарок! — пробасил он, наклонился и протянул Алеше плетеную корзинку, прикрытую сверху полотенцем.

— Передайте Якову Александровичу нашу благодарность, — сказал Алеша.

— Передам!

Всадник хлестнул лошадь и унесся, растаяв в облаке поднятой пыли.

Друзья с облегчением посмотрели ему вслед, затем воззрились на корзинку.

— Что там? — нетерпеливо поинтересовался Пирогов.

Алеша снял полотенце и присвистнул.

— Ого! Щедр генерал. Хлеб, сыр, ветчина… Тут даже штоф водки имеется.

— Водки? — оживился Пирогов. — А ну-ка, покажите. — Он заглянул в корзинку, достал бутылку, вынул зубами пробку, недоверчиво понюхал, затем отхлебнул прямо из горлышка, крякнул и выпучил глаза. — Уф-ф! Действительно, водка. Ай да генерал! Сразу видно образованного человека, не то что Махно. Господин циркач, не хотите приложиться?

— Не сейчас, — ответил тот.

— Да, вы правы. Оставим до вечера. — Пирогов еще раз отхлебнул, тряхнул головой и плотно закупорил горлышко пробкой.

Последующие десять минут ехали молча. Неомрачаемое лицо Пирогова приняло странно озабоченный вид. Про вожжи он, казалось, совсем забыл, и пегая лошадка плелась по дороге сама собой. Вдруг Пирогов резко натянул вожжи, и повозка остановилась. Пирогов повернулся к Алеше и сказал:

— Вы знаете, а ведь я, пожалуй, останусь.

— Как это? — не понял Алеша. — Где останетесь?

— Да здесь, у Слащева. — Пирогов вздохнул и повел медвежьими плечами. — Посудите сами, господа, ну куда мне идти? Дома нет, жены и детишек тоже, осталась одна только родина. Буду воевать с красными.

— Вы это серьезно? — все еще не верил своим ушам Алеша.

— Вполне, — ответил Пирогов.

Алеша повернулся к артисту, ожидая с его стороны колкостей и острот, но вместо этого тот, к полному изумлению Алеши, произнес короткую, но прочувствованную речь.

— Господин Пирогов, это слова настоящего мужчины и дворянина, — сказал он почти торжественно. — Не думал, что вы на это способны, и рад, что ошибся. Вот вам моя рука, Пирогов!

Он протянул толстяку руку, и тот с жаром ее пожал.

— Так жаль с вами расставаться, друзья, — расстроенно произнес Пирогов. — А давайте со мной! Нет, правда, господа! Будем вместе бить красную нечисть! Алеша, вы как?

Алеша покачал головой.

— Нет, Павел Афанасьевич, воевать я не пойду.

— Почему?

— Мне нужно в Москву. Если я доберусь до Москвы, я принесу родине гораздо больше пользы, чем на передовой. Только не спрашивайте меня ни о чем. Я не могу вам сейчас ничего рассказать. Лучше давайте обнимемся на прощание.

— Давайте!

Они крепко обнялись. Пирогов всхлипнул, разжал объятия и повернулся к артисту.

— Ну а вы, господин Браккато?

— Я бы с радостью, но я дал слово Алексею, что буду сопровождать его до самой Москвы.

— Да, вы правы, — согласился Пирогов. — Его нельзя оставлять одного. Берегите его, идальго.

Пирогов соскочил с телеги.

— Мы можем вернуться и подвезти вас, — предложил Алеша.

Пирогов мотнул всклокоченной головой.

— Нет, не стоит. У вас впереди дальняя дорога, а возвращаться — плохая примета. Сам дойду. Надеюсь, мы еще когда-нибудь свидимся. И тогда я… Тогда мы… А, чего там! — неожиданно махнул он рукой и отвернулся, чтобы скрыть выступившие слезы. — Ну, прощайте!

Пирогов хлопнул лошадку ладонью по крупу, повернулся и, не произнося более ни слова, зашагал обратно к вокзалу. Алеша и артист с минуту смотрели Пирогову вслед, потом циркач отвернулся, взял в руки вожжи и сказал:

— Ну вот, теперь нас только двое.

— Да, — отозвался Алеша. — Двое.

— Поехали, что ли?

— Да, идальго. Надо ехать.

Артист шлепнул лошадку вожжами по крупу, и она бодро засеменила копытами по пыльному большаку.

* * *

— Что же вы мне ничего не говорили про вашу сестру? — поинтересовался артист.

— Потому что нет никакой сестры, — ответил Алеша.

— Так это вы нарочно Слащеву наплели?

— Да, — признался Алеша. — Я проговорился про Москву и понял, что нужно врать дальше, иначе он не отстанет.

— А ваш батюшка? Он действительно умер? Или это тоже вранье?

— Нет, это правда, — грустно ответил Алеша. — Он умер несколько дней назад.

— Как это случилось?

Алеша снял фуражку, пригладил ладонью светлые непослушные волосы, снова накрыл их фуражкой и сказал:

— Мы были в Севастополе. Хотели уплыть из России в Турцию, а потом перебраться в Париж, у нас там родственники. Но потом кое-что случилось, и мы решили вернуться в Москву. То есть отец решил вернуться, но не успел.

— Что произошло?

— Мы зашли в ресторацию пообедать… В городе тогда был настоящий кошмар. На рынках открыто торговали кокаином. По улицам ходили девочки… ну, знаете, такие… и совсем молодые, моложе меня… В общем, творился сущий ужас. Я совсем не хотел есть, но отец сказал, что нужно хорошенько подкрепиться перед дорогой. В ресторации, куда мы зашли, проходило заседание литературно-артистического общества. Поэты читали стихи, но было почему-то очень много пьяных.

— На таких сборищах всегда много пьяных, — сказал метатель ножей.

— И там был один артист, — продолжил Алеша, задумчиво глядя на проплывающие мимо деревья. — Господин Вертинский. Вы его наверняка знаете.

— Тот, что распевает песенки в костюме Пьеро?

— Ну да. Только в тот раз он был в черном фраке. И, вероятно, болен, потому что кашлял в платок и был очень бледен.

— С артистами это случается и без болезни, — заметил циркач.

— Господин Вертинский спел песню о юнкерах… Знаете, о тех, которые погибли в Борщаговке. «Я не знаю, зачем и кому это нужно? Кто послал их на смерть беспощадной рукой?» Публика приняла его очень хорошо. Были аплодисменты, слезы. Но тут один офицер… штабс-капитан, по-моему… поднялся со своего места и потребовал, чтобы Вертинский спел «Боже, царя храни». Очень грубо потребовал. И тогда один гражданский… совсем сухонький старичок… подбежал к штабс-капитану и закричал, чтобы тот убирался к чертям на передовую — воевать с большевиками. А потом влепил штабс-капитану пощечину. Штабс-капитан взял со стола бутылку и замахнулся на старика. Мой отец вскочил из-за стола, подбежал к офицеру и схватил за руку. Но другая рука у офицера была свободна. Он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил отцу в грудь. Вот и все.

Алеша замолчал.

— Его арестовали? — спросил артист после паузы.

— Того офицера? Да, гвардейский патруль увел его из ресторана. А мой отец умер у меня на руках.

— Н-да, не повезло… — Артист, сам не любивший утешений и никогда не умевший утешать, отвернулся и стал смотреть на дорогу.

— Перед смертью папа велел мне отправляться в Москву, — продолжил Алеша.

— Значит, у вас есть миссия? — тихо спросил артист.

— Да. И чрезвычайно важная.

Артист покосился на Алешу.

— Может, хотя бы намекнете — что вы хотите доставить в Москву?

Алеша вздохнул.

— Я бы с радостью, но не могу. Это не моя тайна, вы же понимаете. Вы только не обижайтесь на меня, господин идальго.

— Я не обижаюсь. Значит, никаких денег у вас в Москве нет. Чем же вы собирались мне заплатить?

— У нас в квартире кое-что осталось. Серебро столовое, венецианское стекло… Мебель с инкрустацией, несколько фарфоровых и бронзовых безделушек. Если все это продать…

Идальго усмехнулся.

— Думаю, что все это продали без вас. А скорей всего, просто растащили.

— И теперь вы не захотите мне помогать? — осторожно спросил Алеша.

Артист усмехнулся.

— Напротив, теперь я сделаю это с еще большим удовольствием.

Алеша несколько секунд молчал, потом смущенно спросил:

— Почему?

Артист пожал плечами.

— Я к вам привык, — весело произнес он. — И разрази меня гром, если я не довезу вас до Москвы.

11. Иван Солнцев

Москва, апрель 200… года

Двери «комнаты для свиданий» со скрипом распахнулись, и на пороге, пугливо озираясь, застыл высокий, худой мужчина. Его длинные волосы нуждались в расческе, на щеках колосилась четырехдневная белесая щетина. Одет мужчина был в спортивные штаны и какую-то нелепую грязно-белую, растянутую чуть ли не до колен футболку с кроваво-красной надписью «Winner».

Из-за худого плеча мужчины выглядывал приземистый пухлый санитар с красным круглым лицом.

— Вот, Иван, — сказал он голосом сухим и блеклым, — это твои гости. Поздоровайся!

Худой мужчина уставился на дьякона дикими, затравленными глазами, затем перевел взгляд на Марго — его веки дрогнули, а рот слегка приоткрылся. Марго с улыбкой поднялась ему навстречу.

— Ну, здравствуй, Ваня! — весело сказала она. — Что же ты молчишь? Не рад меня видеть?

Она шагнула к худому мужчине, взяла его за руки и посмотрела ему в глаза.

— Ну? — снова заговорила Марго. — Неужели не узнал? Я Марго, твоя двоюродная сестра.

— Ма…рго, — повторил худой.

Санитар за его спиной подозрительно прищурился.

— Марго, — повторил худой мужчина. — Сестричка! — Вдруг он сжал руки Марго в своих длинных, костлявых пальцах и хорошенько встряхнул их. Затем обернулся к санитару и быстро проговорил: — Это Марго! Моя сестра! Ну, чего стоишь, чучело? Женщин никогда не видел? Мы с сестрой не виделись два года, дай же нам поговорить!

Санитар осклабился.

— А разве я мешаю?

— Конечно! Мне нужно многое ей рассказать, а когда я вижу твою красную рожу, я могу думать только о бифштексе с кровью. Ступай прочь, кусок говядины!

— Что-то ты сегодня разрезвился, — процедил сквозь зубы санитар, сжимая огромные кулаки, покрытые рыжеватой шерстью.

Марго достала из сумочки десятидолларовую бумажку и протянула санитару. Тот обернулся по сторонам и сказал:

— Вообще-то, это нежелательно. Но так и быть. — Бумажка утонула в его кулаке. — Только недолго. У нас скоро тихий час.

— Ступай, смерд! — напутствовал его Иван Солнцев. — И нагрей воды к моему приходу — я буду принимать ванну!

Санитар мрачно покачал головой и вышел из комнаты. Проводив его взглядом, Солнцев повернулся к Марго и с ухмылкой произнес:

— Ну что, сестричка, может, поцелуемся для начала?

— Перебьетесь.

Солнцев засмеялся. Затем взглянул на дьякона и поинтересовался:

— А вы кто такой? Тоже родственник? Постойте, не отвечайте. Дайте-ка угадаю. Вы э-э… мой троюродный брат Анастас, сбежавший из дома двадцать пять лет назад из-за религиозных разногласий с бабушкой Ксенией и поступивший на службу в швейцарскую гвардию его Святейшества папы римского Иоанна Павла II! Я прав?

— Не совсем, — сказал отец Андрей. — Но близко. Мы друзья Аскольда Витальевича Тихомирова.

— Вот оно что. И как он поживает?

— Никак, — сказала Марго. — Профессор Тихомиров умер.

Вид у аспиранта Солнцева был не то чтобы расстроенный, но какой-то рассеянный.

— Умер, значит… Ай-яй-яй. А мне не сообщили. Стало быть, вы его друзья?

— Да, — сказала Марго. — Мы его друзья.

— Так-так. Хорошо. У вас есть сигарета?

Марго посмотрела на табличку «Курить запрещено» и неуверенно произнесла:

— Здесь ведь не курят.

— Я и не собираюсь. Дайте, если не жалко.

Марго достала сигарету, протянул ее Солнцеву. Тот взял сигарету, поднес ее к носу, понюхал и блаженно проговорил:

— Запах свободы! — Затем сунул сигарету в рот и стал ее жевать, энергично работая челюстями. — Так, стало быть, вы его друзья? — снова сказал он.

— Да, мы его друзья, — вынуждена была повторить Марго. — А вам неинтересно узнать, как он умер?

— Полагаю, его убили, — ответил Солнцев, продолжая жевать сигарету.

— Откуда вы знаете?

— Тихомиров был выдающейся личностью, а таких общество не терпит. Оно их уничтожает, чтобы потом безболезненно присвоить себе их идеи. К тому же профессор сам всегда говорил, что когда-нибудь его убьют.

— Кто убьет? — все больше удивляясь, спросила Марго.

Аспирант пожал плечами.

— Не знаю, я не спрашивал. Он много чего говорил, и часто не по существу. Такой уж был человек… разносторонний.

Марго посмотрела на дьякона, словно спрашивая у него разрешения, он кивнул.

— Перед смертью, — сказала тогда Марго, — Тихомиров работал над книгой о фресках Андрея Рублева в Спасском соборе Андроникова монастыря.

— В Спасском соборе нет фресок Рублева, — отрезал аспирант.

— Мы знаем. Их уничтожили несколько столетий назад. Как раз об этом он и писал.

— Может быть, может быть, — задумчиво проговорил аспирант. — Чего же вы хотите от меня? Зачем я вам понадобился? Ведь не ради моих прекрасных глаз вы сюда пришли?

— Рукопись Тихомирова пропала, — мягко сказал отец Андрей. — Перед смертью он прислал мне две книги, в одну из которых была вложена записка с просьбой о помощи.

— Гм… Записка?.. Забавно. Как это на него похоже. И что же, он написал вам, где спрятал рукопись?

Дьякон покачал головой.

— Нет. Но мы решили, что книги — это что-то вроде загадки или, вернее, ребуса, который…

— Ребус? — Солнцев тихо засмеялся. — Узнаю старика. Так вы разгадали этот ребус?

— Выражаясь языком компьютерных игроков, мы прошли несколько уровней. И теперь…

— И теперь вы у меня, — кивнул аспирант. — Потому что я — ваш очередной уровень. Верно?

— Верно.

Солнцев достал пальцами изо рта коричневую массу, понюхал ее и снова сунул в рот.

— Расскажите мне об этом подробнее, — попросил он. — С чего вы начали и к чему пришли?

Отец Андрей вкратце пересказал аспиранту историю поисков рукописи. Тот слушал внимательно, изредка кивая. По мере продвижения рассказа лицо Солнцева становилось все мрачнее и мрачнее.

— Вам не позавидуешь, — сказал он, выслушав. — Крайне запутанная история. Хотя, как показывает практика, самые запутанные истории имеют самые простые объяснения. У вас уже есть гипотеза?

— По поводу чего? — уточнил дьякон.

— Ну как же. Тихомирова убили из-за рукописи — так вы считаете. Что такого крамольного мог написать профессор, чтобы заслужить лютую смерть?

— Мы считаем, что речь в рукописи шла о каком-то артефакте, — сказал отец Андрей.

— То есть — о какой-то вещи, — уточнил Солнцев. — И что же это за вещь, как вы думаете?

— На этот счет у нас нет абсолютно никаких предположений.

— Плохо. Ведь подсказки, оставленные Тихомировым, предельно ясны. Вам не кажется, что вы просмотрели очевидное?

— Что именно?

— Это вы мне скажите.

— У нас нет времени, чтоб гадать, — вмешалась в разговор Марго.

— Зато у меня его полно. — Солнцев сплюнул на пол желтую слюну, размазал ее тапкой и сообщил: — Врачи запрещают мне курить. И в этом вопросе, в отличие от многих других, я их целиком и полностью поддерживаю. Никотин делает меня нервным. У меня начинают дрожать пальцы, я становлюсь неуправляемым. А неуправляемый человек опасен для общества. Кстати, пример профессора Тихомирова ясно это доказывает. Так что вы решили об этом… артефакте?

— Мы пришли к выводу, что предмет, о котором писал Тихомиров, хранился в Моисеевском монастыре, — сказала Марго.

— Тепло, — одобрительно кивнул Солнцев. — Вероятно, сестричка, ты скажешь мне, откуда он взялся?

— В 1054 году в Константинополь отправилась русская делегация, чтобы подтвердить приверженность православию. В благодарность Константинопольский патриарх подарил русским какую-то реликвию.

— Еще теплее, — снова кивнул Солнцев. — Продолжай, пожалуйста.

Марго пожала плечами.

— Мы думаем, что вокруг этой реликвии развернулась борьба. И борьба эта длится по сей день.

— Так-так. — Аспирант лукаво прищурил глаза. — Ну а при чем же здесь иконописец Рублев?

— Мы считаем, что на стенах Спасского собора в Андрониковом монастыре он изобразил историю русских волхвов, получающих от патриарха Керуллария дар.

— Как в комиксах?

— Что-то вроде того, — усмехнулась Марго.

Солнцев выплюнул изо рта табачинку и поморщился:

— Отвратительно. Жевать еще ничего, но глотать… — Он вытер рот ладонью, посмотрел на Марго из-под челки соломенных волос и сказал: — Если не возражаете, я вам тоже кое-что расскажу. Но сначала вопрос: вы что-нибудь знаете о деятельности масонских лож в России?

— Совсем мало, — ответил отец Андрей.

— А вы? — поинтересовался аспирант у Марго.

— Только то, что во всей современной московской архитектуре проглядывает масонская символика. Об этом писал один мой приятель-журналист. Он провел журналистское расследование и искренне уверен, что мэр Москвы и его ближайшие подручные — масоны.

— Ваш приятель довольно прозорлив. Видите ли, друзья мои, с давних пор в России существовала некая тайная организация… Я, разумеется, изложу вам суть дела грубо и весьма приблизительно, но таков уж формат нашей беседы. Итак, с давних пор в России существовала некая тайная организация. В разные времена она называлась по-разному. «Орден Люцифера», «Орден Света», ну и еще с дюжину разных названий. Есть предположение, что активными членами этого Ордена были многие цари из династии Романовых.

— Так это по их приказу со стен Спасского собора сбили фрески Рублева! — догадалась вдруг Марго.

Аспирант снисходительно улыбнулся.

— Не знаю, сестричка, но именно этой версии придерживался профессор Тихомиров. Будучи членами тайной организации, Романовы хотели переписать русскую историю в соответствии с принципами, провозглашенными в уставе организации. Они хотели скрыть факт посещения Византии русскими князьями-волхвами. И особенно — факт получения ими в дар от патриарха Керуллария некой таинственной реликвии. К слову сказать, многовековую охоту членов Ордена Света за этой реликвией нельзя назвать удачной. Уничтожив монахинь-хранительниц и сровняв с землей Моисеевский монастырь, предмет своих вожделений они так и не нашли.

— Так значит, реликвия и впрямь хранилась в Моисеевском монастыре?

— Это всего лишь гипотеза, сестричка, — ухмыляясь, ответил Солнцев. — Но, как каждая гипотеза, она имеет право на существование. Фрески Рублева — не единственные уничтоженные. Зубила и молотки стучали по всей стране. Не буду пересказывать вам всю историю Ордена Света, скажу лишь, что его членами были многие знаменитые люди. Вельможи, ученые, писатели, поэты… История Ордена знала падения и взлеты. Последний из таких взлетов произошел в 1917 году, и все вы о нем слышали. Тогда магистры Ордена считали свою победу окончательной и бесповоротной, но со временем оптимизма у них поубавилось.

— Чего добивался Орден? — спросила Марго.

— Ну, это же понятно. Свет разума! Технический прогресс, духовное и интеллектуальное развитие человечества! В общем, программа и устав Ордена близки к масонству. Они даже часто называли себя масонами, чем, конечно же, льстили масонству, которое в России было скорее декоративным, чем активным движением. Главным своим врагом Орден всегда считал религию, ну и церковников, само собой разумеется.

— Почему? — спросила Марго.

Аспирант ласково посмотрел на журналистку и мягко произнес, словно обращался не к взрослому человеку, а к ребенку:

— Ну, посуди сама, сестренка. Ведь именно церковники оболванивают людей, лишают их мечты о прекрасном, гармоничном государстве во главе с мудрым государем, заставляют их с тревогой смотреть в будущее, отвлекают от преобразовательной деятельности во благо прогресса и так далее. Зная это, можно понять, с какой ненавистью Орден относится к любому подтверждению божественной природы основателя христианства. Ордену несколько веков подряд противостояли люди, которые называли себя «хранителями».

— И они несколько веков хранили реликвию, полученную делегатами от патриарха Керуллария?

— Именно так.

— Так что это была за реликвия? — нетерпеливо спросила Марго, поглядывая на часы.

— Как? Вы до сих пор не догадались? — Аспирант смотрел на них удивленно и недоверчиво. — Вы когда-нибудь слышали о Туринской плащанице?

— Конечно, — кивнула Марго. — Это ткань, в которую завернули Христа после снятия его с креста. На ней остался отпечаток его тела, похожий на негатив фотопленки. Его лицо, фигура. Природа этого изображения до сих пор неизвестна.

— Правильно, — кивнул Солнцев. — Так вот, Туринская плащаница — это плащаница смерти. А теперь представьте, что существует другая плащаница — плащаница жизни. Ну? Поняли, о чем я?

Марго прищурила карие глаза.

— Не совсем.

— Но ведь это же очевидно! — улыбнулся, глядя на нее, Солнцев. — Тихомиров дал вам не подсказку, он дал вам прямой ответ на все ваши вопросы. Вы же сами говорили мне о символах. Крест и…

— Солнце, — нетерпеливо подсказала Марго. — Оно же — звезда. И что дальше?

Аспирант досадливо поморщился.

— Вы так и не поняли. Этот символ — не солнце. Не звезда. Это всего-навсего…

— Роза, — сказал вдруг дьякон.

Аспирант посмотрел на него одобрительно.

— Какая роза? — обескураженно спросила Марго, переводя взгляд с аспиранта на дьякона и обратно. — При чем тут роза? О чем вы вообще говорите?

— О книге Александра Блока, которую Тихомиров прислал доктору Бергу, — спокойно ответил дьякон. — «Роза и Крест». Мы с вами совершенно не обратили внимания на ее название.

Марго снова посмотрела на Солнцева.

— Он прав? — тихо спросила она.

Аспирант улыбнулся и кивнул:

— Абсолютно!

— Но какая связь между розой и христианством?

— Связь прямая, — ответил дьякон. — В «Арабском Евангелии детства» есть рассказ о том, как Мария развесила на засохшем кусте роз пеленки младенца Иисуса. И засохший куст тут же расцвел.

— Постойте… Погодите… — Марго наморщила лоб. — Туринская плащаница — это плащаница смерти, поскольку в нее завернули Христа сразу после снятия его с креста. Это значит, что плащаница жизни…

— Тот самый кусок материи, в который младенца Иисуса завернули сразу после рождения, — сказал, улыбаясь, аспирант. — Пеленка. Простая детская пеленка.

— С ума сойти! — ахнула Марго.

— Это еще не все, — сказал Солнцев, довольный реакцией Марго. — Вот, послушайте-ка. «Случилось же так, что когда родился Иисус, пришли вдруг с востока волхвы. Поклонились они младенцу Христу и дары свои поднесли. Взяла тогда Мария одну из пелен Его и на память им подарила».

Марго в некотором изумлении смотрела на аспиранта, стараясь переварить только что услышанное. Затем снова обратилась к дьякону:

— Он и сейчас не врет? — поинтересовалась она.

Отец Андрей покачал головой:

— Нет. Он процитировал апокрифическое Евангелие от Фомы. Там дальше рассказывается о том, как волхвы принесли пеленку Иисуса домой и показали ее людям.

— Совершенно верно, — поддакнул Солнцев. — А чтобы доказать ее божественное происхождение, бросили ее в огонь. «Когда же погас огонь, вынули пелену такой, как прежде была, будто вовсе огонь ее не касался».

— Так вот какую реликвию берегли «хранители», — тихо и взволнованно сказала Марго.

Аспирант кивнул.

— Да. Пелена — это не просто кусок материи. Это доказательство божественной природы Христа. Как известно, апостол Павел излечивал людей от смертельных болезней полой своего плаща. Представьте, на какие чудеса способна эта маленькая тряпица.

— И вы действительно верите в ее существование?

— Верю или не верю — какая разница? — с небрежной усмешкой ответил Солнцев. — Я все равно никогда ее не увижу. И тем более не попробую на зуб. Хранители тысячу лет берегут свою реликвию как зеницу ока. И если уж воины «Ордена Люцифера» не смогли ее заполучить, то мне и подавно не светит.

Аспирант сплюнул на пол коричневую табачную слюну. Вытер рот ладонью и снова заговорил:

— Кстати, профессор Тихомиров как-то рассказывал мне, что «хранителей» можно узнать по татуировкам на предплечьях. Если не ошибаюсь, на левом предплечье у них — звезда, на правом — крест. Это своего рода напоминание о том времени, когда пелена попала в руки русских делегатов. Тысяча пятьдесят четвертый год — год звезды и креста.

В приемный покой, скрипнув дверью, вошел санитар. Аспирант вздрогнул и испуганно на него уставился.

— Ну все, ребята, пора, — сказал санитар. Он подошел к Солнцеву и положил ему на плечо широкую ладонь с толстыми красными пальцами. — Вставайте, ваше величество.

— Мы еще не закончили, — небрежно сказал ему Солнцев. — Отправляйся в свою комнату, смерд! И не показывайся, пока я тебя не позову!

— Как скажете, ваше величество.

Санитар грубо схватил Солнцева за тощее плечо и одним рывком поставил его на ноги.

— Постойте! — окликнула его Марго. — Я мало вам заплатила? Возьмите вот… — Она протянула ему еще одну купюру.

Санитар презрительно посмотрел на деньги и сказал:

— Уберите это, дамочка. Если через пять минут пациент не будет в палате, меня уволят. Да и ему придется несладко, вы уж мне поверьте.

— Но вы не можете его вот так увести.

— Ошибаетесь, дамочка. Могу, еще как могу.

— Поди прочь, смерд! — гневно крикнул на санитара Солнцев и топнул ногой.

Санитар влепил ему затрещину и насмешливо произнес:

— Шевелите ногами, ваше величество, пока есть чем шевелить.

Он потащил аспиранта к двери. Марго вскочила с кресла:

— Солнцев! О чем вы не успели сказать? О каком символе вы говорили?

Дверь распахнулась и захлопнулась за Солнцевым и страшным санитаром. Однако тут же снова приоткрылась, и в образовавшемся проеме показалась красная физиономия санитара.

— Если не хотите проблем, покиньте помещение, — сухо сказал он. — И чем быстрее, тем лучше. И не вздумайте никому рассказывать про деньги. Иначе…

— Иначе что? — с вызовом спросила Марго.

— Иначе я сверну вашему сумасшедшему братцу шею. И спишу это на несчастный случай.

Дверь опять закрылась, на этот раз окончательно и бесповоротно.

* * *

Марго была возбуждена. Она разглагольствовала громким голосом, размахивая сигаретой и совершенно забыв про остывающий кофе.

— Итак, тысячу лет назад русские делегаты получили в дар от патриарха Керуллария пеленку Христа! — с жаром говорила Марго. — А они привезли ее в Россию. Звучит как бред, вы не находите?

— С точки зрения атеиста, все на свете является бредом, — спокойно заметил дьякон. — Даже само существование человека на земле.

— А с точки зрения верующего?

— С точки зрения верующего, на земле возможны чудеса. А чудеса, как известно, не считаются ни с законами физики, ни с установленной историками летописью человечества. Ибо любое научное знание относительно и заведомо содержит в себе ошибки, просчеты и неточности.

— И вы правда верите, что пелена Христа здесь, в России?

Отец Андрей пожал плечами:

— Профессор Тихомиров в это верил. А что касается меня, то я вполне могу это допустить.

— Но где она может быть? Как нам ее найти?

— Боюсь, что у меня нет ответов на эти вопросы, — ответил дьякон.

— Тогда что мы будем делать дальше?

Дьякон задумчиво посмотрел на осунувшееся, бледное лицо Марго и сказал:

— Для начала вам бы не мешало немного отдохнуть.

— К черту отдых! — вспылила Марго. — Если я не раскручу это дело и не докопаюсь до правды, нукеры Аслана разрежут меня на куски!

— Ну, этого я не допущу, — спокойно сказал отец Андрей. — К тому же у вас есть в запасе еще несколько дней. — Дьякон сделал глоток кофе и добавил: — Мы взяли след и долго по нему шли. Теперь мы знаем, чей это след и что именно мы ищем. Это немало.

— Но мы потеряли этот след. Дальше он никуда не ведет.

Отец Андрей обхватил смуглыми пальцами подбородок и нахмурил брови.

— Раз уж мы воспользовались аналогией с охотой, — задумчиво сказал он, — то и поступать будем как охотники. Что делают охотники, когда теряют след?

— И что же делают охотники?

— Они возвращаются на исходное место и начинают все сначала.

— Вы уверены?

— Не совсем. Но мы с вами поступим именно так. Вернемся в квартиру Тихомирова и еще раз тщательно ее осмотрим. Теперь мы точно знаем, что ищем, и будем внимательнее в наших поисках.

— Но оперативники там все уже перерыли, — возразила Марго. — Вероятность найти что-то после них ничтожна. И еще вопрос: как мы туда попадем? У нас ведь нет ключей.

— Предоставьте это мне, — загадочно ответил отец Андрей. Он посмотрел на часы: — Встречаемся через полтора часа во дворе дома, где жил Тихомиров.

— А что я буду делать эти полтора часа?

Отец Андрей пожал плечами.

— Придумайте что-нибудь. Походите по магазинам. Или просто посидите тут, полистайте журналы. — Он кивнул в сторону стеллажей с журналами и книгами.

— Легко вам говорить. А если меня кто-нибудь узнает и сдаст в милицию?

— Не узнает. На фотографиях, которые показывают по телевизору, у вас совсем другая прическа.

— Но лицо-то то же, — возразила Марго.

— К счастью, да, — улыбнулся дьякон. — Но с этой прической вы совершенно неузнаваемы.

— А если все-таки меня арестуют? — настаивала Марго.

Дьякон развел руками.

— Ну, значит, такова Божья воля. Главное, ничего не рассказывайте о нашем плане, а я сделаю все, чтобы вас вытащить. Держите деньги — расплатитесь с официантом, когда будете уходить. Да, и еще — купите где-нибудь фонарик; боюсь, у меня не хватит на это времени.

Всучив Марго несколько купюр, дьякон встал из-за стола, махнул ей на прощание рукой и быстрой походкой направился к выходу.

* * *

Двор был освещен одним-единственным фонарем, бросающим желтый, тусклый конус света на мокрую дорогу и деревянную скамейку. Марго заметила высокую фигуру дьякона издалека. Он стоял возле скамейки и курил, поглядывая по сторонам. Завидев журналистку, отец Андрей отшвырнул окурок и двинулся ей навстречу.

— Вы достали фонарик?

— Да. Вот. — Марго показала дьякону фонарик. — Годится?

— Вполне. А как насчет ножа?

— Но…жа? — Марго сглотнула слюну. — Зачем?

— На случай, если придется отбиваться от врагов, — сухо ответил дьякон.

— От вра… Да ну вас!

Дьякон тихо засмеялся, затем взял Марго под руку, и они двинулись к подъезду.

Возле квартиры профессора Тихомирова они остановились. В подъезде было тихо и пусто. Отец Андрей достал из кармана связку с несколькими металлическими крючками, подмигнул Марго и склонился над замочной скважиной. Из-за его широкой спины Марго не видела, чем он там занимается, только слышала звон отмычек. Прошло около двух минут.

— Ну что? Не получается? — тревожно спросила Марго.

Отец Андрей не ответил. Он продолжал работать.

Спустя еще минуту Марго снова не выдержала:

— Ну что там? Никак?

— Помолчите, вы меня отвлекаете, — сказал отец Андрей.

Внизу громыхнули створки лифта.

— Кто-то вошел в лифт, — хриплым шепотом сообщила Марго.

Отец Андрей не ответил.

Лифт загудел и стал подниматься вверх.

— Он едет наверх! — взволнованно проговорила Марго.

Отец Андрей по-прежнему молчал, неторопливо орудуя отмычкой.

Лифт заскрежетал где-то рядом.

— Совсем рядом, — прошептала Марго полным ужаса шепотом.

В этот момент дверной замок сухо щелкнул. Дьякон распахнул дверь и спокойно сказал:

— Входите. Только молча.

Марго юркнула в темную прихожую. Дьякон последовал за ней. Закрыв дверь на замок, он сказал:

— Доставайте фонарик. Только не светите в сторону окон.

Марго достала фонарик и нажала на кнопку. Сноп белесого света ударил в кухонное окно.

Отец Андрей взял ее за запястье и отвел фонарь от окна.

— Я не хотела, он сам, — виновато прошептала Марго.

— Бывает. Дайте-ка его мне.

Марго хотела возразить, но отец Андрей вынул фонарик у нее из пальцев. Следуя за лучом света, они прошли в кабинет профессора.

— Задерните шторы, — приказал отец Андрей.

— Чего это вы раскомандовались? — проворчала Марго, однако сделала, как он велел.

Луч фонарика заскользил по полкам с книгами, затем переместился на стол и обследовал его, потом скользнул по стене.

— Что это? — тихо воскликнула Марго. — Вы видите?

— Вижу, — спокойно ответил дьякон.

Под неярким лучом фонаря на стене возникли светящиеся буквы, сложившиеся в два слова:

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ

— Флуоресцентная краска, — объяснил отец Андрей. — При дневном свете ее не видно, поэтому оперативники и не заметили надпись.

— Похоже, ваша интуиция вас не обманула, — дрожащим от волнения шепотом сказала Марго. Она подошла поближе и потрогала одну из букв пальцем. — Обалдеть. Прямо как в детективных романах. И что это значит? Что за фантастическая симфония?

Отец Андрей ответил задумчиво:

— Я плохо разбираюсь в классической музыке, но, если мне не изменяет память, это симфония французского композитора Гектора Берлиоза.

— Точно! — воскликнула Марго. — Как я могла забыть! Я ведь училась в музыкальной школе!

— Если вы и дальше будете так кричать, у вас появится прекрасная возможность возглавить тюремный оркестр, — заметил дьякон.

— Извините, — прошептала Марго. Она снова провела пальцем по надписи и проговорила: — Но я все равно не понимаю, что это значит?

Луч фонарика скользнул к противоположной стене и высветил пианино.

— Вы сказали, что учились в музыкальной школе, — тихо сказал дьякон. — Умеете играть на этом?

— На пианино? Когда-то я получила вторую премию на городском смотре пианистов, — гордо сообщила Марго. И поспешно добавила: — Первые всегда отдают кретинам, которые умеют льстить.

— Ну, вы-то точно не из их числа, — сказал дьякон. — Боюсь, что вам придется продемонстрировать мне свой талант.

— Проде… Как это? — изумилась Марго, когда до нее дошел весь смысл сказанного. — Прямо здесь?

Отец Андрей кивнул:

— Да.

— Это что, шутка?

— Вовсе нет. Вы должны сыграть на этом пианино.

— А как же тюремный оркестр?

— Я согласен рискнуть, — сказал отец Андрей.

Марго фыркнула.

— Он согласен! А меня вы не спросили?

— Спрашиваю сейчас. Вы согласны уйти отсюда, не разгадав загадку, и потом всю жизнь мучиться и проклинать себя за нерешительность?

— Слишком радикальная постановка вопроса, — сказала Марго. — Хотя… Если уж священник готов рискнуть, то журналистке сам бог велел.

— Не богохульствуйте.

— Простите, святой отец.

— Бог простит. — Луч фонаря сдвинулся чуть левее, высветил стопку нот. — Поищите среди них «Фантастическую симфонию», — скомандовал дьякон.

Марго подошла к стопке и несколько минут перебирала нотные альбомы, шепча под нос названия музыкальных пьес. Наконец повернулась к дьякону и показала ему тонкую тетрадку:

— Вот! «Фантастическая симфония».

— Ставьте ее на пюпитр, садитесь и играйте.

Марго колебалась.

— Мне все-таки кажется, что это чересчур, — неуверенно произнесла она.

— Вы хотите разгадать загадку или нет?

Марго еще немного помедлила, затем вздохнула:

— Ладно, черт с вами. Мне самой жутко любопытно узнать, что из этого выйдет.

Она села на стул и открыла крышку пианино, поставила раскрытую тетрадь на пюпитр. Пальцы Марго зависли над клавишами.

— Ну же, — спокойно сказал дьякон. — Начинайте. И ничего не бойтесь. Пока я рядом, ничего страшного не случится.

Неожиданно для себя Марго почувствовала, что слова дьякона вселили в нее уверенность. Даже не столько слова, сколько тот невозмутимый тон, которым они были произнесены. Марго мягко коснулась пальцами клавиш.

В темной квартире пианино заиграло неожиданно громко. От испуга Марго хотела остановиться, но дьякон положил ей ладонь на плечо, и, ободренная этим жестом, она продолжила играть. Она успела сыграть всего несколько тактов, когда внутри пианино что-то громко щелкнуло, отозвавшись глухим звоном струн (Марго испуганно отдернула руки), ноты со шлепком упали с пюпитра на клавиатуру, передняя панель пианино дрогнула и со скрипом выехала вперед.

Несколько секунд Марго и отец Андрей изумленно смотрели на выдвинутую панель. Первой заговорила Марго.

— Так, — сказала она. — Признавайтесь, вы знали, что это случится?

— Нет, — ответил дьякон. — Но что-то подобное я предполагал.

— Что делать дальше?

— Суньте руку в щель.

Марго протянула руку, но тут же ее отдернула.

— А собственно, почему все время я? Я и ноты ищи, я и на пианино играй. Сделайте хоть раз что-нибудь сами.

— Трусиха, — сказал дьякон и решительно запустил пальцы в щель. Щель, однако, оказалась слишком узкой для его большой ладони. Отец Андрей вынул пальцы, показал их Марго и произнес:

— Как видите, размер большеват.

— Вот так всегда, — сказала Марго. — Самую опасную работу приходится делать женщинам.

Узкие пальцы Марго без труда скользнули в щель, а вскоре там оказалась и вся ладонь — до самого запястья. Марго принялась шарить в тайнике, сосредоточенно хмуря брови.

— Было бы неплохо, если бы вы комментировали свои действия, — заметил отец Андрей.

— Пожалуйста. Я сунула руку в щель. Если мне ее оторвут, виноваты в этом будете только вы.

— Это я понял. Дальше. Что вы нащупали?

— Пока ничего… Совсем ничего… Хотя… — Голос Марго дрогнул. — Я что-то чувствую, — сказала она.

— Что именно? — насторожился отец Андрей.

— Похоже на листок бумаги.

— Попробуйте его ухватить.

— Сейчас… Черт… — Марго поморщилась. — Неужели у Тихомирова были такие маленькие руки?.. Нет… Никак не ухватить.

— Дайте я попробую, — потребовал дьякон.

— Но у вас ведь «размер большеват».

— Ничего.

Марго с облегчением вынула ладонь из щели. Отец Андрей тщательно ощупал выдвинутую панель.

— Похоже, петли заклинило, — сказал он. — Шире она не откроется.

— Что же делать?

Отец Андрей ухватился пальцами за край, сосредоточился и вдруг с силой дернул панель на себя. Раздался оглушительный хруст. Пианино возмущенно загудело всеми своими струнами.

— Вы с ума сошли! — крикнула Марго, но слова ее потонули в устрашающем скрежете.

Секунду спустя отец Андрей поставил оторванную деревянную панель на пол, взял фонарик и посветил внутрь пианино.

— Вот он, ваш листок! Берите его скорей!

Марго сунула руку в утробу пианино, схватила белый листок бумаги и поднесла его к фонарику.

— Тут что-то написано! — воскликнула она. — «Светлый дар Керуллария следует искать…»

Лампочка фонарика мигнула и погасла.

— Что случилось? — спросила Марго.

— Не знаю, — раздался из темноты негромкий голос дьякона. — Наверно, лампочка перегорела. А может, батарейки кончились.

— Вы его потрясите.

— Уже тряс.

— Постучите о ладонь.

— Стучал.

— Сейчас… — Раздался шорох. Вспыхнувшее пламя зажигалки озарило лицо Марго, которое в подрагивающем свете пламени казалось лицом восточной прорицательницы.

— Ладно, оставьте, — сказала Марго. — Я и так прочту. — Она поднесла язычок пламени к листку бумаги и стала читать: — «Светлый дар Керуллария следует искать…»

Язык пламени лизнул край листа. Бумага мгновенно вспыхнула в руках у Марго. Она вскрикнула и уронила листок на пол. Не успела она сообразить, что произошло, а отец Андрей уже затоптал огонь ботинком. Комната снова погрузилась во тьму.

— Что же я наделала! — с ужасом произнесла Марго.

— Вы не виноваты, — ответил ей из темноты голос отца Андрея. — Бумага пропитана специальным воспламеняющимся составом. Вероятно, профессор Тихомиров хотел быть уверен, что при необходимости сможет быстро уничтожить листок. Вы не выронили зажигалку? Нужно посмотреть, что осталось от записи.

Марго чиркнула зажигалкой. Дрожащий язычок огня осветил обугленный лист бумаги, лежащий у ног дьякона. Дьякон нагнулся и поднял его.

— Да, негусто, — хмуро сказал он.

— Дайте посмотреть!

Дьякон передал записку девушке.

— «Светлый дар Керуллария следует искать на пересечении торговли, политики, науки и религии, там, где…» О черт, тут угол сильно обгорел. Остались только четыре буквы — «вз…» и «на…» И ниже еще один обрывок фразы — «на северо-западной стороне».

За окном послышался нарастающий шум автомобиля. Машина подъехала к подъезду и остановилась. Дьякон быстро подошел к окну и выглянул на улицу.

— Надо уходить, — сказал он. — Мы наделали много шума.

— Вы правы. — Марго сложила листок пополам и сунула его в карман джинсов. — А куда мы пойдем?

— К вашему другу Ларину, — ответил дьякон. — Почему вы морщитесь? Ах да. Вы же с ним, кажется, поссорились?

Марго нахмурилась и сердито произнесла:

— Ничего мы не поссорились. Просто мне противно с ним разговаривать.

— С чего бы это вдруг?

— Так, ни с чего. Но раз вы хотите, пойдем к Ларину. Думаю, он будет рад. Хотя он наверняка где-нибудь шляется, и мы поцелуем закрытую дверь.

* * *

Целовать закрытую дверь Марго не пришлось. Ларин оказался дома. Увидев Марго на пороге своей квартиры, он остолбенел, но секунду спустя бросился к журналистке, заключил ее в объятия и отпустил уйму комплиментов, касающихся ее внешности и ее новой прически (Марго всего-навсего зачесала волосы назад и собрала их в «хвост»).

— Э, ребята, да вы промокли, — заметил Ларин. — Ну-ка, проходите в комнату. Примем по мензурке вискаря в качестве терапевтического средства.

От «вискаря» гости, однако, отказались, и Ларин заварил для них чай из сушеных ягод шиповника, которые ему не то с Алтая, не то из Сызрани прислал кто-то из родственников. За чаем Марго рассказала Ларину о посещении квартиры Тихомирова. Выслушав рассказ Марго, Ларин объявил, что самое время начать «мозговой штурм» и попросил ее прочесть вслух текст записки.

Марго достала из кармана листок и прочла:

— «Светлый дар Керуллария следует искать на пересечении торговли, политики, науки и религии». Это все, что уцелело, — пояснила она.

— Негусто, — сказал Ларин. Он запрокинул голову и задумчиво побарабанил пальцами по подбородку. — Торговля и политика… Где же они пересекаются? На фондовой бирже, что ли? — Он мотнул головой. — Да нет, чушь. Биржа тут ни при чем, там и не пахнет никакой религией. Но тогда где? — Ларин посмотрел на Марго. Она пожала плечами. Он перевел взгляд на отца Андрея. Тот нахмурил брови, но ничего не сказал.

— Н-да, что-то с мозговым штурмом у нас не ладится, — констатировал Ларин.

— Для того чтобы устроить мозговой штурм, нужно как минимум иметь мозги, — изрекла Марго.

— Не будь так самокритична, — сказал Ларин. — С мозгами у нас у всех все в порядке. Но загадка слишком… неопределенная. Ну, допустим, что политика — это Кремль. Так? Так. Тогда наука — это…

— МГУ! — сказала Марго. — Университетское здание на Моховой! Оно как раз напротив Кремля!

— А что, действительно. — Ларин задумчиво пошевелил бровями. — Университет находится как раз напротив Кремля. А как насчет религии?

— Да там вокруг полно церквей! — сказала Марго. — Взять хотя бы Кремлевские соборы. И потом, когда-то на Манежной площади стоял Моисеевский моныстырь. Дьякон, подтвердите!

Отец Андрей кивнул и произнес утрированным баском:

— Истинно глаголит отроковица.

— Сами вы отроковица, — фыркнула Марго. И снова повернулась к Ларину. — Давай рассуждать дальше. С одной стороны у нас Кремль, так? С другой — университет. С третьей — Кремлевские соборы. Что находится между ними?

Ларин задумался.

— Неужели Манеж? — предположил он.

— Вот именно — Манеж!

— А как быть с торговлей? Помимо политики, религии и науки должна быть торговля.

— А торговый комплекс на Манежной площади!

Ларин покачал головой и возразил:

— Он появился совсем недавно.

— Да, но когда-то, в былые века, на Манежной площади стояли торговые ряды. Дьякон, подтвердите! Только не обзывайте «отроковицей».

— Подтверждаю, — кивнул отец Андрей.

— Манеж, манеж, манеж… — быстро проговорила Марго. — Дьякон, вы помните Гектора Берлиоза?

Отец Андрей кивнул, а Ларин поинтересовался:

— Какого Берлиоза?

— Того самого, композитора. Автора «Фантастической симфонии». Так вот, когда я училась в музыкальной школе, нам рассказывали, что в девятнадцатом веке… точно не помню, когда… Берлиоз приезжал в Москву и дал для москвичей грандиозный концерт, на котором было то ли десять, то ли двадцать тысяч зрителей.

— Ну и что?

— Да то, что концерт этот проходил в Ма-не-же. — Марго откинулась на спинку кресла и обвела мужчин торжествующим взглядом. — Кодом к тайнику была симфония Берлиоза, так? Так. Я думаю, Тихомиров выбрал этого композитора далеко не случайно. Получается, что имя Берлиоза связывает тайник со зданием Манежа. Есть тут и еще одна связь. Вспомните Моисеевский монастырь, в котором хранилась реликвия. Он ведь находился практически на том же самом месте, где нынешний Манеж! Получается, что реликвия столетиями не покидает одного и того же места. Меняются времена, строятся новые здания, а она всегда там — поблизости от Кремля.

— Значит, вы считаете, что реликвия спрятана в Манеже? — задумчиво проговорил отец Андрей.

— Конечно! Ведь все сходится. Осталось наведаться в Манеж и забрать ее.

— Скоро ночь, — напомнил отец Андрей. — Как мы туда проникнем?

Марго задумалась.

— Кажется, я знаю как, — сказала она после минутного размышления. — У меня есть один знакомый — он важный чин в службе противопожарной безопасности Москвы. Если я попрошу, он сделает нам с вами удостоверения, и мы нагрянем в Манеж с внеплановой проверкой противопожарной безопасности. Как вам такая идея?

— Несмотря на кажущуюся бредовость, в целом идея неплохая, — сказал Ларин. — Но почему ты решила, что он тебе поможет, этот твой приятель?

— За ним числится один старый должок. Что вы на меня так смотрите, отец Андрей? Я не единственная должница в Москве. Или вам не нравится, что мы снова будем врать?

— Мне это не нравится, но я готов смириться, — ответил дьякон.

— Вот и отлично. Я сейчас же позвоню своему приятелю. Кстати, Ларин, у тебя есть цифровой фотоаппарат? Понадобятся наши фотографии.

— Фотоаппарат есть.

— Сфотографируем наши рожицы и отправим их моему приятелю по электронной почте. Он все сделает. А если не сделает… — Марго оставила фразу незаконченной, но по ее зловещей усмешке стало понятно, что в случае отказа сотрудничать ничего хорошего приятеля-пожарника не ждет.

— Только ты имей в виду, что я с вами туда не пойду, — сказал Ларин. — Я слишком ленив для того, чтобы ползать по полу Манежа и простукивать паркет.

Марго пожала плечами.

— Я и не собиралась тебя брать.

— Вот и славно. — Ларин задумчиво посмотрел на Марго и с усмешкой проговорил: — Если Ленская настроена решительно — жди беды. Интересно, Манеж застрахован?

12. Новый агасфер

1919 год, осень

В плен к красным Алеша и артист попали в Курске. Случилось все буднично и невыразительно. На станции к ним подошли люди в шинелях и попросили предъявить документы. Никаких документов у путешественников, ясное дело, не оказалось. Их обыскали. У артиста отняли револьвер, который он отыскал в траве сразу же, как только покинул вагон генерала Слащева, а у Алеши — ржавый перочинный нож, который юноша подобрал на дороге для самообороны.

Трое дюжих матросов с винтовками отвели путешественников в здание вокзала. Алешу втолкнули в маленькую комнатку без мебели с зарешеченным окном, а артиста повели дальше по коридору.

Оглядевшись, Алеша сел на тощий соломенный тюфяк и стал ждать. Прошло около часа, а за ним все еще никто не приходил.

«Что же это значит? — думал Алеша. — Они забыли обо мне? Или дожидаются, пока приедет начальство? И куда они увели артиста? А может, его расстреляли? — пронеслось вдруг в голове у Алеши. Но он тут же отогнал от себя эту мысль как вздорную и безосновательную. — Нет, — покачал он головой. — Нас не могут расстрелять, поскольку мы ничего плохого не совершили. Нужно просто немного подождать, и все решится само собой».

Тем временем этажом ниже, в просторном кабинете с высоким потолком, за широким столом, в желтом кожаном кресле сидел человек. Он был в зеленом мундире, мясистый нос его украшало позолоченное пенсне. Звали человека Иван Степанович.

По другую сторону стола, на хромом, скрипучем стуле, сидел светлоусый мужчина в матросской форме. Звали его Калюжный. Он был помощником Ивана Степановича. Начальник с озабоченным видом просматривал какие-то бумаги, а матрос Калюжный пил чай, время от времени вытирая влажные усы ладонью.

На столе у Ивана Степановича зазвонил телефон. Он снял с рычага черную трубку и сказал в раструб солидным, начальственным голосом:

— Я вас слушаю. — Тут по лицу Ивана Степановича пробежало нечто вроде ряби и он озабоченно повторил: — Юноша? Почти мальчик?.. Да, есть такой. А что, собственно… Нет, еще нет… Да, конечно. Он никуда не убежит. Это невозможно… Понял… Понял… Хорошо.

Иван Степанович положил трубку на рычаг. Матрос Калюжный вопросительно на него посмотрел. Поскольку начальник молчал, матрос спросил прямо:

— Ну, что там?

— Звонили из «чрезвычайки», — хмуро ответил Иван Степанович. — Говорят, что мальчишка — белогвардейский шпион, пробирающийся с важным донесением. Говорят, особо опасен, приказано усилить надзор.

— Странно, — сказал матрос Калюжный, по лицу которого также пробежало нечто вроде ряби. — А на вид так беззащитный воробушек. — Он несколько секунд подумал и сказал уверенным, деловым тоном: — Ты знаешь, Иван Степаныч, мне кажется, что они ошиблись. Не может он быть таким уж опасным.

— Да-да, — задумчиво проговорил Иван Степанович, теребя пальцами пухлый нос. — Но ты, Колюжный, приставил бы к комнате еще одного человечка. Так, на всякий случай. А ну как это действительно он?

— Хорошо, Иван Степаныч, я распоряжусь.

— Ты уж не подведи меня, Калюжный.

Матрос кивнул, затем встал и направился к двери.

— Слышишь, Калюжный? — окликнул его Иван Степанович. — Ты там распорядись, чтобы ему еды принесли. И пусть у него шнурки из ботинок вынут. Мальчишка впечатлительный, не дай бог повесится.

— Сделаю, — сказал матрос.

«Черт, что же делать? Думай, Берсенев, думай. — Алеша сидел на тюфяке, обхватив голову ладонями. — Надо отсюда выбираться, — говорил он себе. — Но как? Что бы на моем месте сделал идальго? Он бы достал откуда-нибудь из потайного места нож и метнул сквозь дверную щель в часового. Черт, что за чушь я говорю? Он бы не смог просунуть нож в щель. Но какой-то выход должен быть. Обязательно должен. Я не могу погибнуть. Ни в коем случае. Только не сейчас!»

Возле двери послышалась какая-то возня. Алеша убрал руки и прислушался. Возня стихла.

— Должно быть, показалось, — тихо проговорил Алеша, но тут же убедился, что не показалось.

Дверной замок сухо щелкнул, и дверь со скрипом приоткрылась. В образовавшемся проеме возникла черноусая голова артиста. Он подмигнул Алеше черным глазом и сказал:

— Ну, господин гимназист? И долго вы еще намерены сидеть?

— Идальго! — радостно выдохнул Алеша. Он вскочил с тюфяка и бросился к двери.

— Тише, — осадил его артист, оглядываясь назад. — Постарайтесь не производить шума.

Несмотря на призыв к спокойствию, Алеша все-таки не удержался и обнял артиста.

— Ну-ну, — сказал тот, похлопывая Алешу по плечу. — Оставьте чувства на потом. Сейчас должен действовать разум. — Он мягко отстранил от себя Алешу. — Слушайте внимательно, Алексей. Возле крыльца стоят две лошади — гнедая и вороная. Вы сядете на гнедую, я возьму себе вороную. Выезжаем со двора и скачем по направлению к рощице. Помните, где это?

— Да.

Артист наклонился к распростертому на полу часовому и забрал у него револьвер.

— Возьмите это. — Артист протянул револьвер Алеше. — Если кто-то встанет у вас на пути — стреляйте.

Алеша испуганно посмотрел на револьвер и покачал головой:

— Нет. Я не могу. Вы же меня знаете, он мне будет только обузой.

— Вы правы, — сказал артист. Только сейчас Алеша увидел, что в другой руке он сжимает второй револьвер. — Ладно, разберусь сам. Теперь идем. Держитесь за мной.

Они двинулись по коридорчику к лестнице. Внизу послышались голоса приближающихся людей. Артист жестом остановил Алешу и выглянул из-за угла. Тут же отпрянул, поднял перед собой револьверы и прошептал:

— Ну, сейчас заварится каша. Помните, что я вам говорил. На гнедую лошадь и — к роще.

— Я помню, помню, — взволнованно прошептал Алеша.

Голоса приближались. На лестнице послышались тяжелые шаги.

— Ну, с богом, — прошептал артист и вышел из-за угла.

В следующую секунду Алеше показалось, что от поднявшегося грохота у него лопнули барабанные перепонки. Раздались крики и стоны. Все вокруг застлали клубы вонючего порохового дыма.

— Быстро вниз! — крикнул ему артист.

Они побежали вниз. Алеша почти оглох от шума выстрелов. Он видел перед собой только спину артиста и старался не отставать. Внизу они перепрыгнули через тела трех мужчин, один из которых — светловолосый, усатый, в испачканной кровью матросской одежде — был еще живой.

— Куда? — простонал он и попытался схватить Алешу за ногу. Артист быстро обернулся, и тут опять громыхнуло. На лбу у матроса появилась аккуратная красная точка. Алеша оцепенел от ужаса, но артист схватил его за рукав и крикнул:

— На улицу! Быстро!

Алеша на негнущихся ногах побежал на улицу. Навстречу им выскочили два человека с винтовками. Артист вытянул руки и открыл по ним огонь из двух револьверов. Один из них словно споткнулся и упал, с размаху ткнувшись лицом в землю. Второй присел на колено и прицелился из винтовки, но выстрелить не успел — пуля артиста сразила и его.

Артист быстро отвязал лошадей и крикнул:

— Гнедая! Живей!

Алеша подбежал к гнедой лошади, сунул ногу в стремя и взобрался в седло. В здании раздались крики, послышался звон разбитого стекла.

— К роще! — услышал Алеша голос артиста.

Алеша пришпорил лошадь, и они галопом поскакали к роще. Из окон по ним начали стрелять. Алеша слышал, как свистят пули возле его головы. Рощица стремительно приближалась.

— Быстрей! Быстрей! — кричал артист.

Лошади хрипели под ними и брызгали пеной.

Сколько времени они скакали — Алеша не смог бы сказать. Он потерял счет времени и думал лишь о том, как бы не отстать от маячившего впереди вороного коня с черноусым седоком.

Наконец, когда Алеша уже валился из седла от усталости, артист придержал коня. Измученный Алеша тут же последовал его примеру.

— Ну, кажется, оторвались, — сказал артист, оглядываясь. — Давайте на эту тропу!

Они свернули с дороги на лесную тропу. Проехали еще немного и свернули на другую. Здесь артист пустил коня шагом.

— Ну, как вы? — спросил он у Алеши. — Вы не ранены?

Алеша оглядел себя и покачал головой:

— Кажется, нет.

— Однако и бледны же вы, — заметил артист. — Прямо как мертвец.

— А вы наоборот, — слабым голосом проговорил Алеша. — Таким живым я вас никогда еще не видел.

— Опасность заставляет меня острее чувствовать вкус жизни.

Алеша снял фуражку и вытер запястьем пот со лба.

— Давно хотел вас спросить, идальго, где вы научились так стрелять?

— Там же, где метать ножи, — ответил артист. — Я три года жил в Америке. Работал на золотых приисках в Калифорнии, потом перегонял лошадей… Да много чем занимался. Мечтал разбогатеть, но, увы, не преуспел.

— Ведь вы на самом деле итальянец?

Артист покачал головой:

— Нет. Но итальянская кровь в моих жилах течет. Равно как и испанская. Моя бабка была дочерью неаполитанского купца и испанской танцовщицы. Дед привез ее в Россию, когда ей не было и семнадцати… Ба, да на вас лица нет! Вас что, мутит?

— Слегка, — тихо ответил Алеша. — У меня перед глазами до сих пор стоит тот матрос.

— Какой матрос? — не понял артист. — А, вы про того большевика. Да, он чуть было вас не сцапал. Не приди я на помощь, худо бы вам пришлось. Испугались?

Алеша хотел объяснить артисту, что лицо матроса стоит у него перед глазами вовсе не из-за испытанного страха, что его более всего поразило, как легко и быстро человек расстается с жизнью. Маленькая точка в центре лба — и человек уже не человек, а груда холодеющего мяса. Одно мгновение — и все мысли, чувства, желания и страсти человека улетучиваются из обмякшего тела. Все это Алеша хотел высказать артисту, но вовремя остановился. Разве такое объяснишь?

— О чем задумались? — поинтересовался артист.

— Так, ни о чем, — вяло ответил Алеша.

— За нами наверняка погоня. Нам надо отойти подальше, а потом избавиться от лошадей. В нескольких верстах отсюда узловая станция. Можно попытаться сесть на поезд до Орла. А если повезет, то и до самой Москвы. Смотрите, что я прихватил у наших друзей.

Артист достал из кармана пальто золотой портсигар с треугольным бриллиантовым вензелем и показал его Алеше.

— Откуда это?

— Со стола моего мучителя, — ответил артист.

— Мучителя? — Алеша поднял на него глаза. — Вас пытали?

— Так, несколько зуботычин да пара ударов сапогом по ребрам, — небрежно ответил артист. Пошевелил плечом и поморщился: — Хотя ребро он мне, похоже, все-таки сломал. В любом случае внакладе я не остался. Этот портсигар доведет нас до самой Москвы.

Они ехали по узкой лесной тропке еще полчаса, после чего артист сказал:

— Здесь можно бросить коней. Дальше пойдем пешком.

* * *

Иногда жизнь преподносит нам страшные сюрпризы. Кровь, пот, выстрелы, боль, кровожадные звери в человечьем обличье — все это можно пережить, имея в душе хотя бы частицу веры в добрую природу человека. Но предательство близкого человека, в которого верил как в самого себя (и даже больше, чем в самого себя), способно поколебать самую стойкую душу и испепелить самые радужные надежды.

И что думать о мире и человеке, если сидишь за грязным столом, покрытым чернильными пятнами, и видишь перед собой улыбающееся лицо дьявола, а по правую руку от него — своего верного товарища, который (как переварить такой парадокс?) не раз спасал тебе жизнь, а теперь стал этому дьяволу помощником?

Бледное лицо артиста выглядело больным. Усы его больше не топорщились в стороны, а вяло обвисли по краям рта, твердый очерк губ размяк и потерял форму.

В душе у Алеши царило смятение. Он посмотрел на дьявола в серой шинели, сидевшего за обшарпанным столом, потом перевел взгляд на артиста, разжал пересохшие губы и тихо произнес:

— Вы меня предали, идальго?

— Можно сказать и так, — услышал он в ответ.

— Зачем вы это сделали?

— Помните, я как-то говорил вам о том, что Бог любит злодеев?

— Да. Но я не совсем понял.

— Кажется, Достоевский где-то написал, что если Бога нет, то можно людей резать. Я хочу к этому прибавить, что если у человека нет настоящей веры, то он не имеет права творить добро. Иначе все это лишь фальшь и обман. Желание избежать проблем. Пустое самолюбование!

Артист мучительно наморщил сухой лоб. (За последние дни он сильно отощал. Щеки метателя ножей прилипли к черепу, из небритой, щетинистой шеи проглоченным угловатым камешком торчал кадык.)

— Большинство людей за всю свою жизнь не делают ни настоящего добра, ни настоящего зла, — продолжил артист. — Так, одни пустяки, облегчающие существование. Там чуток подмазал, там чуток оторвал — вот и вся метафизика их жизни. А я утверждаю, что если человек не способен ни на добро, ни на зло, если он просто живет себе, коптит воздух, то он и не человек вовсе.

— Что же он такое?

— Ни то ни се, ни рыба ни мясо. Одна человеческая оболочка с ветошью внутри.

— И вы не захотели быть ветошью?

— Человек, если он хочет быть человеком, должен на что-нибудь решиться! — возбужденно проговорил артист. — Если не на добро, так на зло. Зло ведь тоже требует храбрости и самоотдачи, оно требует напряжения всех душевных сил, а значит, возвышает человека над самим собой. Зло — только настоящее, осознанное, сопряженное с риском, — выводит человека из безликой, равнодушной, ни на что не способной толпы призраков.

Дьявол в серой шинели повернул костлявую голову и с любопытством посмотрел на артиста. Тот, впрочем, не обращал на него никакого внимания, он смотрел только на Алешу и говорил только для него.

— Сколько слов, и все это лишь для того, чтобы оправдать обыкновенный мерзкий поступок, — презрительно произнес Алеша.

Лицо артиста, и без того бледное, стало белым как полотно.

— Вы не слушали, что я говорю, — сказал он.

— Отчего же? У вас не получилось достучаться до Бога, и тогда вы решили войти в соглашение с дьяволом, чтобы убедиться, что хотя бы дьявол существует.

— Не совсем так. Но вы сумели ухватить суть. — Глаза артиста сверкали. Он был словно в жару. — Вспомните эту историю! — сказал, нет, почти выкрикнул он. — В толпе, окружившей Христа, стояли десятки человек. Они не принимали никакого участия в великой мистерии, ради которой, возможно, и родились на свет. Они просто стояли и смотрели. Безликие статисты, такие же мертвые и равнодушные, как камни или песок. Лишь Агасфер ударил Христа, лишь он обратил на себя внимание изнемогающего от человеческих мучений Бога. И только он, единственный из всей толпы, заслужил наказание. И тем самым получил надежду и право на спасение. Вспомните наш разговор про маятник! Помните?

— Помню. Вы говорили, что христианство — это испытание души, и если маятник качнулся в одну сторону, то он способен качнуться и в другую. Если человек способен на крайнее зло, значит, он способен и на крайнее добро. Если он способен отбросить веру, то он способен ее и обрести.

— Видите, вы все понимаете! — почти вскричал артист, возбужденно сверкая глазами. — Человечество теряет способность совершать поступки. Злые, добрые — не в этом дело. Прежде жизнь постоянно ставила человека на край, заставляла на что-нибудь решиться. Сейчас человек проживает жизнь как призрак. Он избегает выбора, избегает задумываться о своем предназначении и заботится лишь о том, чтобы окружить свою ничтожную жизнь мало-мальским комфортом. Даже умирая, он не задумывается о том, во что он превратил тот материал, который был даден ему при рождении.

— Вы говорите о душе?

— Конечно! Ради того, чтобы высечь из куска мрамора прекрасную статую, скульптор вынужден бить по нему молотком и зубилом. Любой из этих ударов способен уничтожить заготовку, расколоть ее пополам. Риск огромен! Но только пойдя на риск можно добиться чего-нибудь. Только так возможно создать что-нибудь действительно стоящее!

— Боюсь, что в данном случае вы не рассчитали силу удара, — спокойно сказал Алеша.

— Может быть. Но если это так, я почувствую раскаяние и душевную муку. А раскаяние — первый шаг к вере, а значит — к спасению.

Алеша отвернулся от артиста.

— Что ж, — тихо сказал он, — надеюсь, вы сумеете правильно распорядиться своими тридцатью монетами.

— Я не брал денег, — устало сказал артист. — Деньги здесь совершенно ни при чем.

— Отчего же ни при чем? — заговорил вдруг комиссар Глазнек, с интересом слушавший их беседу. — Очень даже при чем. Мы обещали вознаграждение за поимку этого субъекта, и вы его получите. Прямо сейчас.

Глазнек достал из кармана шинели кожаный мешочек и брякнул его на стол перед артистом.

— Вот, держите. Здесь много. Хватит, чтобы добраться до Севастополя или Феодосии и покинуть Россию. Если вы, конечно, захотите.

Артист посмотрел на мешочек и брезгливо поморщился.

— Я не возьму их.

— Это ваше право, — пожал плечами Глазнек. — Свою работу вы уже сделали. Если не хотите этих денег себе, раздайте их беспризорным. Вот и свершится добро, о котором вы так много говорите.

— Вы меня не поняли, — холодно проговорил артист.

— Не понял? — Глазнек пожал плечами. — Ну, извините. Кстати, вы здесь больше не нужны. Убирайтесь к черту — с деньгами или без.

Артист поднялся со стула. Плечи его ссутулились, голова понурилась. Он уже не казался так широк в плечах, как прежде. Словно с него сдунули плоть, как снег, как ненужный прах, оставив одну лишь костлявую суть.

— Прощайте, Алеша, — тихо сказал артист. — Пыток не бойтесь. Для таких, как мы с вами, пытки — это благо. Поверьте мне. Они помогут вам узнать о себе гораздо больше, чем вы узнали за всю прошедшую жизнь.

Он нахлобучил на голову шляпу, повернулся и побрел к двери.

Алеша смотрел на его сутулую спину, и в голову ему лезли нелепые и неуместные мысли. Подумалось вдруг, что артист прав и что поступок, на который он решился, избавил его от всего лишнего, яснее проявил его сущность, обострил ее.

«Что я такое думаю? Меня скоро убьют, а я оправдываю его? Или я поддался его сумасшествию, заразился им?»

Алеша протер кулаками глаза. Когда он их открыл, артиста в комнате уже не было.

— А награду так и не взял, — задумчиво проговорил Глазнек. — Хотите взглянуть, что там? — Не дожидаясь ответа, комиссар взял мешочек, развязал желтыми ногтями тесемку, перевернул мешочек и высыпал его содержимое на стол. Вместо монет на стол посыпались какие-то ржавые железки. Глазнек засмеялся — резким, сухим, отрывистым смехом, похожим на собачий лай. — Ну как? — весело сказал он. — Хороша шутка? А вы и впрямь подумали, что я ему заплачу?

Алеша ничего не ответил. Комиссар смахнул железки в ящик стола и закрыл его на ключ. Потом уставился акульими глазами на Алешу.

— Ну-с, — сказал он, — а теперь давайте поговорим. У вас есть кое-что, что вам не принадлежит.

— У меня нет ничего, что принадлежит вам, — произнес Алеша.

Комиссар осклабился.

— Я не собираюсь соревноваться с вами в остроумии. Извольте расстегнуть рубашку.

— Нет, — твердо сказал Алеша.

— Нет? — Глазнек приподнял бровь. — Что ж, я был готов к такому ответу. — Он вынул из кобуры пистолет и направил его на Алешу. — В последний раз спрашиваю — вы расстегнете рубашку?

— Нет, — повторил Алеша.

— Воля ваша, — сказал комиссар, быстро перегнулся через стол и ударил Алешу рукоятью пистолета по голове.

Алеша рухнул вместе со стулом на пол и глухо застонал.

— Отдайте мне пелену, — потребовал Глазнек. — Вы же знаете, я не могу взять ее сам.

Скрипнула дверь, в проеме показался Чепурнов.

— Что случилось, товарищ комиссар?

— Зайдите, — не поворачивая головы, сказал ему Глазнек. — Вы мне понадобитесь.

Чепурнов вошел в комнату и притворил за собой дверь. Прошел, настороженно поглядывая на чекиста, к столу. Глазнек по-прежнему на него не смотрел, его холодные, неподвижные глаза словно примерзли к лицу скрючившегося на полу Алеши.

— Нож при вас? — сухо спросил Глазнек.

— Да, — ответил Чепурнов. — А чего нужно делать?

— Я хочу, чтобы вы вырезали мальчишке глаза, — медленно проговорил комиссар.

Чепурнов облизнул сухие, в трещинках губы и сказал с сомнением в голосе:

— Зачем сразу глаза-то? Может, начать с пальцев? Или с ушей?

— Делайте как я приказал, — сухо ответил Глазнек.

— Ну глаза так глаза. — Чепурнов подошел к Алеше и присел перед ним на корточки. Медленно, как бы нехотя, достал из ножен клинок. Поднес его к лицу Алеши и спокойно проговорил: — Слышь, парень? Ты извини. Время нынче такое.

Холодное лезвие ножа коснулась Алешиного века.

— Не надо… — хрипло простонал Алеша. — Я… отдам вам ее.

Глазнек сделал знак Чепурнову, и тот убрал нож от глаз Алеши.

— Хорошо, — сказал Глазнек. — Я знал, что вы образумитесь.

Алеша, морщась от боли, сел на полу и задрал рубашку. Затем размотал с тела грязную тряпку и протянул ее Глазнеку.

— Это она? — спросил тот.

— Да.

— Не думал, что она такая… обычная.

— А вы чего ожидали? — усмехнулся Алеша. — Нимба? Золотого сияния?

— Нет, конечно. Но… Хотя вы правы. Во что еще могла завернуть младенца жена простого плотника?

— Какого плотника? — не понял Чепурнов.

— Неважно. Поверьте мне, Чепурнов, лучше вам этого не знать.

Комиссар отпер ящик стола, положил в него тряпку, снова запер его на ключ, а ключ положил себе в карман.

— Ну? — опять заговорил он, глядя на пленника. — А что же мне делать с вами?

— А вы разве умеете делать что-нибудь, кроме расстрелов? — сказал Алеша.

— Видите ли, — с усмешкой проговорил Глазнек, — недавно мы получили приказ беречь патроны. Поэтому в последнее время предпочитаем топить наших врагов в реке.

— Значит, вы меня утопите?

— Я бы с удовольствием выделил для вас пулю, но революция уравняла всех граждан в правах, и я не могу предоставить вам такую привилегию. Чепурнов, выведите отсюда этого молодого человека и прикажите своим людям отвести его к реке.

— Утопить, что ли? — спросил Чепурнов.

Глазнек холодно на него посмотрел:

— А у вас есть другие варианты?

— Нет, — покачал головой Чепурнов.

— Ну так какого черта вы задаете мне эти вопросы?

* * *

Чепурнов вывел Алешу во двор. Два бойца сидели на поваленном дереве и курили самокрутки.

— Свиридов! Дронов! — окликнул их Чепурнов. — Подите сюда!

Бойцы поднялись с бревна и подошли.

— Возьмите этого молодца и… — Чепурнов встретился с Алешей взглядом и вдруг осекся. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Так что с ним сделать, товарищ командир? — спросил один из бойцов. — В расход, что ли?

— Не надо, — ответил Чепурнов, сглотнув слюну. — Я… сам. Сам все сделаю. А вы идите, отдыхайте.

Один из бойцов выдвинулся вперед.

— Товарищ командир, дайте я ему как следует руки свяжу, чтоб не убег. А то паренек шустрый. Сиганет в кусты и поминай как звали.

— Хорошо. Вяжи. Веревка есть?

— Да найдем.

Боец ушел в сарай и вскоре вернулся с веревкой. Он подошел к Алеше, завел ему руки за спину и крепко их связал. Деловито осмотрел узел, кивнул и удовлетворенно произнес:

— Таперича не убежит, будьте покойны.

— Молодец, свободен. — Чепурнов слегка толкнул Алешу в спину рукой. — А ты давай иди. Ступай, сказал!

Алеша покорно побрел к реке.

— Сколько тебе годков-то? — спросил Чепурнов, когда они немного отошли.

— Шестнадцать с половиной, — ответил Алеша.

Чепурнов вздохнул:

— Молодой еще совсем. Как же ты в это вляпался?

— Я просто пытался вернуться в Москву, — ответил Алеша.

— А что у тебя там?

— Дом.

— Дом, — эхом отозвался Чепурнов. — Да, брат, дом — великая вещь. У меня тоже дом был. И дом, и жена, и сын… Вот такой, как ты. Разве что чуток постарше.

— И где они теперь? — спросил Алеша.

— Теперь-то? — Чепурнов усмехнулся. — Дом бандиты спалили. Жену забили насмерть, когда узнали, что я в Красную армию подался. А сын… Сына я сам убил, своими руками.

— Как убили?

— В бою. Он у белых служил. Я-то ведь по погонам рубил, а не по человеку. Только опосля разглядел, когда он уже в траве лежал. Он еще жив был, когда я возле него присел. Велел мне себя не винить. Сказал, что прощает… Добрый был парень. Даже помирая, не себя, а меня жалел.

Впереди показался поросший травой обрыв, а за ним замерцала серая кромка воды.

— Ну вот. Пришли, — сказал Чепурнов. — Встань-ка на самый край.

Алеша подошел к краю обрыва. Глянул вниз, и сердце у него учащенно забилось.

«Я не могу умереть, — пронеслось в голове у Алеши. — Это невозможно. Невероятно, чтобы меня не стало, чтобы все, что я чувствую, вижу, мыслю — чтобы все это превратилось в воздух и пыль».

— Я не могу умереть, — сказал Алеша вслух.

Чепурнов у него за спиной усмехнулся.

— Да ну? А я вот сейчас перебью тебе палкой ноги и сброшу в воду. Тогда и посмотрим, можешь ты умереть или нет. Плавать-то хоть умеешь?

— Что?

— Я спрашиваю: умеешь плавать?

— Умею.

Чепурнов оглянулся, достал из кармана нож и быстро перерезал веревку.

— Не разжимай пока рук. Как толкну, сразу ныряй и плыви. Только не шуми слишком. Плыви вправо, там будут камыши, спрячешься в них. Сможешь просидеть в камышах до темноты — будешь жить. Все понял?

— Да.

Чепурнов помолчал.

— Как думаешь, Страшный суд есть? — неожиданно спросил он.

— Не знаю. Должен быть, — ответил Алеша.

— Да, вопрос сложный. Диалектический. — Чепурнов вздохнул. — Готов? Ну, с богом, — и толкнул юношу в спину.

Алеша набрал полную грудь воздуха и кинулся с обрыва в реку.

* * *

Пробраться в вагон, конечно же, не удалось. Зато в распоряжении Алеши было прекрасное, обдуваемое всеми ветрами место на крыше вагона. Ехать с ветерком было совсем не страшно, даже весело.

На третьем часу поездки Алеша попросил соседа присмотреть за ним (чтобы не свалился во сне с крыши) и задремал. Проспал несколько часов кряду. У Серпухова стал накрапывать дождь, и Алеша проснулся от того, что холодные капли стекали ему за шиворот. Он поежился и обхватил бока руками. Не помогло. Дождь между тем усиливался. Один из мужиков, сидевший неподалеку, стянул с себя всю одежду, свернул ее и спрятал под задницу, а сам сидел под дождем голый. Капли хлестали по его побелевшему от холода лицу, но он не выглядел расстроенным. Даже наоборот — улыбался.

— Вот дурковатый, — проворчал сосед Алеши, глядя на голого мужика. — К Москве, считай, уже не жилец.

— Может, он закаленный, — предположил, стуча зубами, Алеша. — Существуют разные методы.

— Ага. — Сосед окинул взглядом скрюченную фигуру Алеши и сказал: — А ты, часом, сам-то не болен? Выглядишь погано.

— Простыл немного, — пояснил Алеша. — В реке перекупался.

— В реке? Это сейчас-то? — Сосед зябко передернул плечами: — Видать, ты такой же ненормальный, как и этот.

Алеша вяло улыбнулся, но ничего не ответил. Губы свело холодной судорогой.

Когда совсем стемнело, поезд остановился на каком-то полустанке. Дождь немного утих.

— Хорошо бы слезть да где-нибудь обсохнуть, — сказал Алеше сосед.

— А что, мы остановились надолго? — хрипло спросил Алеша. Он уже не чувствовал своего окоченевшего тела.

Сосед раздумчиво поскреб черным ногтем небритый подбородок и сказал:

— Да кто ж его знает? Может, надолго, а может, нет. Людишек тут трется много. Вот так слезешь с крыши, а обратно уже не заберешься — место займут. Нет, здесь будем сидеть. Бог даст, через часик тронемся.

Сосед поднялся на ноги, подошел к краю вагона, расстегнул портки, крикнул: «А ну, православные, расступись!» и деловито помочился вниз.

Через полчаса дождь прекратился. Голый мужик достал из-под себя спасенную одежду. Сначала насухо обтерся какой-то тряпкой, похожей на грязный бабий платок, потом принялся не спеша одеваться. Натянул на себя кальсоны, штаны и шерстяную кофту. Алеша с завистью смотрел на него из-под сломанного козырька фуражки.

Мужик достал пиджак из «чертовой кожи», повертел его в руках, затем вдруг повернулся к Алеше и проговорил:

— А ну, сынок, накинь!

Изумленный Алеша хотел было отказаться, но не смог. На этот раз не из-за судороги, а из-за душевной слабости. Уж больно уютно и тепло выглядел этот пиджак.

— Чего сидишь? Бери, раз дают. Второй раз, чай, не попросят, — с завистью сказал ему сосед.

Алеша натянул пиджак и задрожал от обступившего выстуженное тело парного тепла.

* * *

Москва поразила бывшего гимназиста. Она еще более одичала за тот год, что Алеша ее не видел. В прошлом году на Лубянской площади шла бойкая торговля халвой, папиросами, пряниками, даже какими-то носками и ковриками. Торговцы громко расхваливали свой товар, прямо как на восточном базаре. Нынче Лубянская площадь являла собой мрачное зрелище.

На площади стояло несколько помятого вида мужчин с какой-то поношенной одеждой в руках, которую они, по всей вероятности, пытались продать.

Неприятную картину усугублял мелко моросящий дождь, словно бы затягивающий серый городской ландшафт тонкой проволочной сеткой.

Кое-где на улицах тоже торговали, и тоже тряпьем. Среди торгующих попадались жалкие старухи интеллигентного вида — в треснувших пенсне и заношенных до противного лоска бархатных шляпках. Мимо старух проходили, топоча сапогами, матросы и рабочие с винтовками. Вид у них был суровый и властный. На прохожих они смотрели со снисходительным интересом и слегка свысока, как новые хозяева на старых слуг. Прохожие же старались не встречаться с ними взглядами, прошмыгнуть мимо, приняв униженный ссутуленный вид, свидетельствующий о том, что никакой опасности для дела революции они не представляют.

Изредка проезжали машины с военными. В некоторых сидели какие-то странные женщины в шинелях или кожаных пальто. На головах у них были фуражки со звездами.

Алеша прошел мимо синематографа, возле которого толклась толпа безобразно одетых и подвыпивших мужчин и женщин. Какая-то женщина крикнула ему вслед скабрезность и пьяно захохотала. Остальные ее поддержали.

«Господи, — с отчаянием думал Алеша, — что же такое творится с Москвой? Откуда повылезали все эти чудовища? Какое гнилостное болото их всех породило?»

На улицах лежал мусор. Дома выглядели какими-то неухоженными и заброшенными. Возле одного из особняков стояла изуродованная мебель — кресла и диваны с оторванной обивкой, шкафы и часы с дырами в тех местах, где полагалось быть инкрустации.

Увидев свой дом, Алеша почувствовал, как к горлу подкатил ком. Всего ничего времени-то прошло, а казалось, что уехал он из этого дома целую вечность назад — так все вокруг переменилось. Возле подъезда стояли солдаты в заношенных шинелях и курили папиросы. Алеша с тяжелым сердцем прошел мимо.

На грязный, неухоженный, голодный город спускались сумерки. На Тверской Алешу пробил озноб. Он пошевелил плечами, огляделся по сторонам и увидел покосившуюся вывеску «Кафе поэтов». Рассудив, что там можно погреться, Алеша открыл тяжелую деревянную дверь и шагнул внутрь.

Зала была небольшая и тесно набитая народом. Алеша пробрался на свободный стул, сел, пробормотав слова извинения двум молодым людям, которых пришлось слегка потеснить (один из них сурово посмотрел на Алешу сквозь круглые стеклышки очков, а второй весело ему подмигнул).

На эстраду выбежал молодой человек с вьющимися каштановыми волосами. Он обвел всех светлыми, лучистыми глазами и заговорил неуместно веселым голосом.

— Товарищи! Друзья! Я с удовольствием представляю вам нашего следующего гостя. Многие из вас хорошо его знают, а те, кто не знает его лично, безусловно, знают его стихи. Осмелюсь утверждать, что он лучший поэт современности, хоть иные из присутствующих могут это оспорить. Прошу вас, друзья, встречайте — Сергей Есенин!

Публика жидко зааплодировала. На эстраду, споткнувшись о ступеньку, взошел невысокий, скуластый блондин лет двадцати пяти в белой шелковой рубашке и темном галстуке, завязанном бантом. По шальному взгляду его было видно, что он слегка пьян. Блондин ослабил пальцами ворот рубашки, потом повел подбородком из стороны в сторону, словно и ослабленный ворот продолжал давить ему на горло. Затем вскинул светлую голову, слегка отвел в сторону руку и начал читать — хрипло, с каким-то истерическим надрывом, словно был чем-то сильно обижен:

Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей, —

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.

Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта.

Не хочу восприять спасения

Через муки Его и крест:

Я иное постиг учение

Прободающих вечность звезд!

Я иное узрел пришествие —

Где не пляшет над правдой смерть.

Как овцу от поганой шерсти, я

Остригу голубую твердь!

Протянусь до незримого города,

Млечный прокушу покров.

Даже Богу я выщиплю бороду

Оскалом моих зубов.

Языком вылижу на иконах я

Лики мучеников и святых.

Обещаю вам град Инонию,

Где живет божество живых!

Концовку блондин прочел особенно надрывно, переходя уже на неистовый и хриплый вскрик.

На этот раз публика зааплодировала более живо. Алеша, однако, хлопать не стал. От стихов блондина на душе у него стало еще чернее и тоскливее. Некоторое время Алеша сидел задумчиво. Потом вдруг его отвлекли от размышлений слова сидящего рядом молодого человека, того, что был в круглых очочках.

— В феврале прошлого года генерал фон дер Гольц оккупировал всю Латвию, — тихо говорил очкарик. — И что, вы думаете, сделала латышская армия? Что сделали сорок тысяч обученных нами и вооруженных нами стрелков? Стали сражаться за свою родину? Черта лысого! Они ее бросили к свиньям и в полном составе переправились в красную Россию — сражаться за упрочение большевистской власти. Стали ее костяком, хребтом и клыками. Э, да что говорить. Они и сейчас для себя самую кровожадную работу нашли. В ВЧК. Трупы замученных людей оттуда телегами вывозят, я сам видел.

— Дело не в латышах, хоть они, конечно, скоты каких мало, — так же тихо возразил ему сосед. — Юденич готов был из Питера большевиков поганой метлой вымести. И вымел бы, если бы ему Маннергейм помог. Но Маннергейм требовал независимости для финнов, а Деникин ему отказал. Какой финский дурак после этого Белой армии помогать станет? А ведь был шанс, еще как был.

— Да, своих дураков в России тоже всегда хватало, — признал очкарик.

— А мне кажется, — неожиданно для себя встрял в их разговор Алеша, — что все беды в России оттого, что интеллигенты от религиозной веры отвернулись. Да не просто отвернулись, а на смех ее подымать стали.

Оба молодых человека удивленно на него уставились. Потом тот, что в очочках, скривил губы и поинтересовался:

— Вы что, блаженный? При чем тут вера? Верой мужика в деревне не накормишь. Да и нет ее вовсе, этой вашей веры. Не существует в природе. Все это выдумка слабых людей, не сумевших принять бессмысленности жизни.

— Один мой знакомый говорил, что веру можно обрести только сразу, всю, целиком, — задумчиво проговорил Алеша.

— Повторяю вам: веру получить нельзя по одной простой причине — ее не существует. Можно однажды почувствовать себя верующим, а затем всю жизнь поддерживать в себе эту иллюзию. Причины могут быть разными. Но главная — слабость, желание обрести опору. Так человек, оставшийся в открытом море, держится возле плавающей на воде спички, хотя знает, что спасти его она не может. Но она дает впечатление опоры и надежды.

— Но если это так, то человек неспособен и на полное неверие, — с улыбкою сказал второй молодой человек.

— Именно так, — кивнул очкарик.

— И что же ему остается — болтаться между верой и неверием?

— Такова человеческая участь.

Внезапно Алеше показалась ужасно противной самодовольная, лоснящаяся физиономия очкарика.

— Простите, господа, — сказал он, встал со стула и стал пробираться к выходу.

На улице стало совсем темно. На углу дома стоял невысокий человек в поношенном пальто и задумчиво глядел на то, как косые дождинки врываются в луч фонаря. Подойдя поближе, Алеша узнал его — это был тот самый поэт из кафе. Как же его?.. Есенин, так кажется.

Алеша прошел было мимо, но человек окликнул его и спросил:

— Вы, кажется, из «Кафе поэтов» идете?

Алеша остановился, удивленно посмотрел на поэта и ответил:

— Да.

— Я вас там видел. У вас единственного из всей публики был недовольный вид. Вам не понравились мои стихи?

— Нет, — честно ответил Алеша.

— Потрудитесь объяснить, что именно вам в них не понравилось?

— Они мне кажутся глупыми, — откровенно ответил Алеша. — Что умного в том, чтобы грозить Богу кулаком? Это даже дети несмышленые умеют.

— Гм… Но людям нравится. Вы и сами должны были видеть.

— Я и не возражаю. Вероятно, я просто плохо разбираюсь в поэзии.

— А кто вам нравится? Чьи стихи вы находите достойными?

— Пушкин, Лермонтов, Баратынский…

— Нет, из нынешних! — перебил поэт.

— Я нынешних плохо знаю, — ответил Алеша. — До революции читал книжку Осипа Мандельштама. «Камень», кажется. Я, впрочем, не большой любитель…

— Что же такое есть у Мандельштама, чего нет у меня?

— Даже не знаю. Он пишет как человек, имеющий понятие о чести и культуре… О жизни и смерти… О ценности человеческого опыта и человеческой жизни перед лицом истории… Впрочем, я не мастер говорить, простите.

Есенин пристально смотрел на Алешу. Лицо его было недовольным.

— Вы плохо одеты, хотя видно, что вы не нищий, — сказал Есенин. — Вы бродяга?

— Нет. Я… — Алеша замялся.

— Вам бы не мешало умыться и почистить одежду. Вам есть куда пойти?

— Честно говоря, нет.

— Где же вы собираетесь ночевать?

— Пока не знаю.

— Опасно разгуливать по городу ночью одному. Если хотите, я могу пустить вас к себе на ночлег.

Алеша изумленно посмотрел на поэта и пробормотал:

— Я был бы вам чрезвычайно благодарен.

— Но у меня есть одно условие, которое может вас насторожить, — сказал Есенин.

— Условие? — Алеша покраснел. — Простите… Я слышал, что в Москве есть такие люди, но сам бы ни за что… То есть я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но я…

Поэт пребывал в замешательстве. Потом вдруг запрокинул светловолосую голову и засмеялся.

— Вот дает! Вы что, приняли меня за педераста?

Алеша совсем стушевался.

— Я не хотел вас обидеть… — промямлил он, но поэт хлопнул его по плечу и весело сказал:

— Не беспокойтесь, на вашу драгоценную честь я покушаться не стану. А условие мое таково: вы выслушаете стихи, которые я вам буду читать, и если ни одно из них вас не впечатлит, открыто мне об этом скажете. Но только искренне, без вранья. Идет?

— Идет, — ответил Алеша, отказываясь верить своему счастью.

— Ну тогда пошли. А то я совсем озяб, пока с вами говорил.

Есенин жил в маленькой, холодной комнате с кроватью, стулом и маленьким столом. На полу лежал свернутый в рулон матрас.

— Располагайтесь. Это, конечно, не царские хоромы, но жить можно.

Он усадил Алешу на кровать, прямо перед столом. Потом взял со стола перевернутую железную миску — под ней лежало большое яблоко. Есенин протянул яблоко гостю.

— Вот, держите яблоко. Сейчас еще что-нибудь поищу.

— Пожалуйста, не трудитесь. Я не голоден.

— Чепуха! — Поэт прошел к полке, поискал что-то в картонном ящичке, вернулся к столу и бросил на столешницу белый сухарь: — Угощайтесь! На меня не смотрите, я наелся в кафе эклеров с чаем.

Пока Алеша грыз сухарь, макая его в кружку с водой, Есенин читал ему стихи. Стихи были задушевные, с хорошей рифмовкой, богатыми и неожиданными метафорами.

— Ну? — спросил поэт, закончив чтение. — Каково?

Алеша подумал и сказал:

— Мне нравится то, что вы уважительно относитесь к деревне. Только мне кажется, что вы слегка преувеличиваете. Деревня еще сто лет не исчезнет. И никакие железные кони ее не вытопчут. Главное, чтобы голода не было, а с остальным народ сам разберется. Сейчас много других проблем — более важных.

— Это каких же, к примеру? — прищурился поэт.

— Что станет с человеческой душой, — смущенно ответил Алеша. — Посмотрите, что вокруг творится. Люди убивают друг друга за просто так, по привычке. Это уже не Россия, а какой-то хаотично кружащийся адский мрак, засасывающий в себя людей.

— Но из этого мрака может родиться новое будущее — светлое, человечное, когда люди будут жить в братстве и любви!

— Из адского мрака не может выйти ничего светлого, — возразил Алеша.

— А вы слыхали когда-нибудь об очистительном огне?

— Слыхал. Но этот огонь не очищает, а выжигает людские души дотла. Как можно построить светлое будущее на крови и страданиях людей? Это все равно что построить кабак на кладбище, где лежат замученные дети.

Алеша передернул плечами, его снова начало знобить.

— Вы говорите спорные вещи, но как-то очень убедительно, — сказал, подумав секунду, Есенин. — Как вас зовут? Алеша? Давайте-ка выпьем, Алеша. — Есенин наполнил стаканы вином и поставил бутылку на пол. Поднял стакан и сказал задумчивым голосом: — Давайте выпьем за деревню, за простых, добрых людей. За то, чтобы все это когда-нибудь кончилось и жизнь вошла в нормальное русло.

Алеша взял стакан. Они чокнулись и выпили. Есенин взял со стола яблоко и насильно вложил его Алеше в ладонь.

— Закусите, а то опьянеете.

Алеша поблагодарил и надкусил яблоко за зеленый бок. Оно было кислым, и у Алеши сразу свело скулы. Внезапно он почувствовал, как в голову ему мягко ударил хмель. Мир вокруг подернулся легкой пеленой. Под волосами выступил жаркий пот, а по спине пробежал озноб.

Есенин закурил папиросу, швырнул спичку в горшок с каким-то желтым цветком и спросил:

— Вам совсем негде жить?

— Я в Москве ненадолго, — ответил Алеша, чувствуя, как по телу пробежала волна тепла. — Мне нужно кое-что сделать.

— Что сделать?

— Я не могу вам сказать. Это приватное дело.

— Понимаю, — кивнул Есенин. Глаза у поэта были прищурены, папироса дымила в углу рта. — Налить вам еще?

— Нет. Не стоит.

— Бросьте, это же не самогонка! Ну давайте, подставляйте стакан, не ломайтесь. Я люблю поговорить с незнакомыми людьми, а мы ведь с вами толком не знакомы. Вы, видимо, религиозный человек? Вот, послушайте-ка.

Есенин поднял руку с распахнутой пятерней и, не вынимая дымящейся папиросы изо рта, проревел:

Радуйся, Сионе!

Проливай свой свет!

Новый в небосклоне

Вызрел Назарет!

Новый на кобыле

Едет к миру Спас!

Наша вера — в силе!

Наша правда — в нас!

— Как вам такое богохульство? Впечатляет, а! — сверкнул он голубыми глазами.

Алеша покачал головой:

— Не очень. Вера не может быть в силе. Иначе самые святые люди на земле — это насильники, разбойники да убийцы. И правда вовсе не в нас. Вернее, она в нас, но до нее еще нужно доискаться.

— Чего ж ее искать, коли она внутри?

— По дороге к ней зверь сидит. Чтобы до человека в себе добраться, нужно сначала этого зверя убить.

— А коли он вас, тогда что?

— Тогда все, конец, — ответил Алеша.

Есенин улыбнулся. Улыбка у него была светлая и добрая.

— Вы, Алеша, говорите как поэт, — сказал Есенин. — Что еще вас смущает в моих стихах?

— Меня смущает вызревший новый Спас. Я давно заметил: отчего-то большевики, отрицая в корне религию, видят в своем явлении миру второе пришествие Христа. Видимо, они считают, что это оправдывает их поступки.

— Вас смущает размах? — прищурился на него Есенин.

Алеша покачал головой:

— Нет. Зло любит действовать с размахом и шумом. Только так оно может сойти за подобие добра. Камерность ему противопоказана.

Есенин воткнул докуренную папиросу в горшок с цветком и тут же зажег новую.

— Да, второе пришествие… — пробормотал он, о чем-то размышляя. Глянул из-под светлой челки на Алешу и задорно произнес: — Приди сейчас Иисус, его бы в Чека мобилизовали и форменную фуражку со звездой вместо тернового венца на голову нахлобучили бы… Вы так и не надумали еще выпить?

— Нет. Меня и от первого бокала мутит.

— Мутит? От вина? — Поэт насмешливо блеснул зубами. — Да вы счастливчик. А меня вот мутит без вина.

Поэт снова наполнил свой стакан и снова его опустошил, запрокинув голову с золотыми локонами. Когда он поставил пустой стакан на стол и опять вставил папиросу в рот, в лице его появилось что-то трагическое. Не такое пронзительное, как в те моменты, когда он читал стихи, а что-то незвонкое, непроясненное, глубоко отчаянное.

— Бегаем, суетимся, а все одно помирать, — с горечью сказал он. — Вот я недавно в столице, а уже скучно. Скучно от всех этих рож, от всех этих раскрашенных баб. Здесь все с притязаниями. Перед всеми нужно из себя что-то корчить. Все тут из кожи вон лезут, чтобы обратить на себя внимание, перехватить кусок славы или пожрать за чужой счет. И все только самими собой озабочены. Не смотрите так, я знаю, что говорю. Россия для них просто декорация. Даже сейчас — Россия погибает, а они кривляются и скачут. Демонов каких-то призывают… Фениксов… И все радуются, радуются… Чему?

Есенин немного помолчал, затем стряхнул с папиросы пепел и сказал:

— Знаете, что самое скверное? Что я прижился, принял правила игры. Значит, я такой же, как они. Но ведь я поэт! Как такое может быть, а?

— А вы попробуйте быть другим, — предложил Алеша.

Есенин покачал головой.

— Не примут. А не примут — ни книжки не дождешься, ни доброго слова. Будешь, как сыч, под свечкой по ночам корпеть, а потом стишки свои коровам да птичкам читать. А к вечеру в печку их сунешь, потому что все бесполезно. Я этого дерьма нахлебался досыта. Нет, уж лучше суета, уж лучше игра. Здесь, по крайней мере, весело. — Есенин вздохнул. — Если бы еще с души не воротило от этого балагана…

— Беспросветная какая-то у вас философия, — задумчиво сказал Алеша. — С такой философией только головой в петлю.

— Ну уж нет, не дождетесь, — весело произнес Есенин. — Пусть пошляки и графоманы вешаются, а поэту не пристало.

— Тогда сопьетесь, — сказал Алеша.

— Это вряд ли, — снова возразил Есенин. — Я сочиняю стихи. Мне без этого и жизнь не жизнь, а из пьяного какой же сочинитель? Писать стихи лучше всего трезвым.

— А в балаган ходить — пьяным, — сказал Алеша.

Есенин хотел что-то возразить, но тут в дверь постучали.

— Кого еще нелегкая принесла, — проворчал Есенин. Он перевел взгляд от двери на Алешу и сказал: — Ежели что, вы — мой брат из деревни. Поняли?

Алеша кивнул:

— Да.

Есенин подошел к двери и нарочно громко и развязно спросил:

— Кто там еще?

— Это я, — послышался из-за двери женский голос. — Зина.

Есенин откинул крюк с петли. Распахнул дверь.

— Зиночка! Как я рад вас видеть! Проходите, не стойте на пороге!

В комнату вошла стройная девушка в коричневом пальто. Посмотрела на Алешу, нахмурилась. Есенин запер дверь, повернулся и широким жестом указал на Алешу.

— Вот, Зина, познакомьтесь — это Алеша. Он бывший гимназист, а ныне бродяга, как и я.

Девушка кивнула Алеше, затем повернулась к Есенину и тихо произнесла:

— Он что, на всю ночь у вас останется?

Есенин склонился к ее уху и ответил что-то.

— Но ведь мы договаривались, — с тихим возмущением проговорила девушка. — Вы сами меня пригласили.

Есенин поскреб рукой в затылке, покосился на Алешу и ответил виновато-шутливым голосом:

— Ну видите, милая, я совсем об этом забыл. Поступил как полная свинья, согласен.

Алеша поставил стакан на стол и встал с кровати.

— Мне пора идти, — сказал он.

— Что? — оборотился к нему Есенин. — Что значит «идти»? Вы же мой гость!

— Я совсем забыл, мне нужно навестить сегодня одного человека, — сказал Алеша.

— Но на улице ночь!

— Я знаю. Но он ждет меня. Я должен попасть к нему еще сегодня.

Есенин вновь поскреб в затылке.

— Даже не знаю, что вам сказать…

Девушка легонько ткнула Есенина кулачком в бок.

— Ну если только вам действительно нужно идти… — пожал он плечами.

— Чрезвычайно нужно, — подтвердил Алеша.

— Ну хорошо. Только обещайте зайти ко мне на следующей неделе в гости. Обещаете?

— Да.

— В понедельник ко мне приедет один друг. Вам с ним интересно будет поговорить. Приходите обязательно!

Распрощавшись с поэтом и его дамой, Алеша вышел из комнаты. Он пошел было к лестнице, но тут на него накатил приступ головокружения, и он вынужден был прижаться лбом к холодной стенке.

— Ну не дуйся, зая, — послышался из-за двери приглушенный голос Есенина. — Лучше обними меня покрепче!

— Опять ты приводишь в комнату всякий сброд, — ответил ему сердитый девичий голос. — А вдруг он какой-нибудь анархист или того хуже, эсэр?

— Плюнь, не заморачивайся. Иди ко мне. Какие у тебя губы…

Алеша уныло побрел к темной лестнице. Его пугала сама мысль о том, что нужно сейчас выходить на темную, промозглую улицу, где гуляет осенний, пронизывающий до костей ветер.

Через пять минут, шагая по обезлюдевшей Тверской, Алеша остановился возле театральной афишной тумбы и вдруг разразился сухим, мучительным кашлем. От кашля у него снова закружилась голова. Он почувствовал жаркую ломоту во всем теле и через секунду потерял сознание.

13. Схватка

Москва, апрель 200… года

Когда Марго и дьякон подошли к Манежу, он уже был закрыт для посетителей. Воздух был темно-синим, влажным. Желтые гирлянды фонарей гроздьями опутывали площадь.

Как ни странно, попасть в Манеж оказалось делом не таким уж и сложным. Удостоверения сотрудников противопожарной службы сработали безупречно. Марго и отец Андрей получили доступ во все помещения здания. Охранники — четверо седовласых мужчин пенсионного возраста — предложили посетителям чаю, а получив вежливый отказ, ничуть не расстроились и снова уселись на диван перед экраном своего телевизора, потеряв к посетителям всяческий интерес. Это и понятно — ведь по телевизору показывали футбол.

— Ну вот, я же говорила, — сказала Марго дьякону, когда они отошли от охранников на достаточное расстояние, — Манеж в нашем полном распоряжении.

— Да. Просто удивительно.

— В России живем, — небрежно дернула плечом Марго. — Итак, с чего начнем?

— Предлагаю вскрыть пол в просмотровом зале.

— Смешно, — кивнула Марго. — Может, еще и стены молоточком простучим?

— Не нравится — предлагайте сами.

Марго немного подумала и сказала деловым тоном:

— Для начала разделимся. Первый этаж я беру на себе, а вы займитесь вторым. Не забывайте — нам нужна северо-западная сторона. Кстати, где она? — Марго завертелась на месте, определяя северо-западную сторону. — Ага. Вон там. — Она указала пальцем на одну из стен. Там и будем искать.

Она тут же направилась к своей стене, но дьякон удержал ее за руку.

— Постойте.

— Что еще? — недовольно обернулась Марго.

— Помните те четыре буквы, которые остались от сгоревшей строчки?

— Помню. Там было «вз» и «на». А что? У вас появились какие-то мысли на этот счет?

— Появились. Что, если «вз» и «на» — это «взобраться на»? Или «взойти на»?

Марго нахмурила брови и подергала тонкими пальцами маленький подбородок.

— Может быть… И куда мы, по-вашему, должны взобраться?

Отец Андрей указал взглядом на потолок.

— Вы хотите сказать — на крышу? — удивилась Марго.

— Под крышей располагаются деревянные фермы, — ответил дьякон. — Посетителям Манежа туда путь закрыт. Прекрасное место для тайника.

— Черт, а ведь и правда. Никто, кроме ремонтников, туда никогда не поднимается, да и те раз в десять лет. Лучшего места не найти. Значит, нам нужны эти фермы, с северо-западной стороны. Это значительно сужает поиски. Я ведь вам говорила, что интуиция подскажем нам план действий!

— Вы слишком сильно ей доверяетесь.

Подняться на фермы оказалось сложнее, чем Марго себе представляла. Пришлось карабкаться по узкой, грязной лестнице. Потом шагать в тусклом свете пыльных желтых лампочек по каким-то скрипучим балкам, рискуя подвернуть ногу. Из-за поднявшейся пыли Марго поминутно чихала. Глаза у нее слезились, в затхлом воздухе висела застарелая кислая вонь. Когда они оказались наверху, Марго оглядела огромные деревянные фермы, держащие кровлю, и брезгливо передернула плечами.

— Что это за дрянь тут всюду? — недовольно поинтересовалась она у дьякона.

— Это махорка, — объяснил отец Андрей. — Ею здесь все посыпают уже двести лет.

— Махорка? — Марго посмотрела на темную, толстую балку, похожую на покрытую пылью слоновью ногу. — Разве это не такая штука, которую курят?

— Курили когда-то. А теперь рассыпают против сырости.

— Каменный век какой-то, — проворчала Марго и снова чихнула. — Есть же современные средства.

— Видимо, дедовский способ надежнее.

Где-то в глубине послышался шум, а вслед за тем — растревоженный голубиный клекот. Захлопали крылья, и запах стал еще более затхлым, пыльным и кислым.

— Черт… — простонала Марго. — И почему я должна этим дышать?

— Потому что хотите найти реликвию, прославиться и заработать уйму денег, — ответил отец Андрей. — Кстати, время поджимает. Пора браться за работу.

— Да, реликвия. Знать бы еще, как она выглядит.

— Найдете — узнаете. За работу! Вы берите левый сектор — от этой балки до той. — Дьякон показал до какой. — А я — отсюда и до того дальнего угла. Тщательнее заглядывайте между балок. И ощупывайте стыки. Если что-нибудь найдете — зовите.

— Хорошо. Вы тоже.

Они разошлись по своим участкам и принялись за поиски. Через двадцать минут Марго окликнула дьякона.

— Кажется, я что-то нашла!

Отец Андрей распрямился, вытер руки о джинсы и подошел к Марго.

Марго показала ему кусок грязной ткани.

— Это лежало вот тут — между балкой и железным креплением, — сказала она. — Похоже на простую тряпку.

— Это и должна быть простая тряпка, — сказал отец Андрей.

— Да, конечно. Но как мы узнаем, она это или нет?

Дьякон нахмурился, похоже, этот вопрос сильно озадачил и его.

— Вопрос трудный, — сказал он наконец. — В любом случае возьмем ее с собой. И ее, и ту тряпицу, которую нашел я. — Он вынул из кармана пальто свернутый кусок ткани и показал его Марго. Она потрогала ее пальцем и сказала:

— Вы это тоже тут нашли?

— Да. Уверен, это не последние. Я не строитель, но думаю, что тряпки могли использоваться для уплотнения стыков. Как пакля или ветошь.

— Да, может быть. А что, если мы вернемся домой с горой ненужной ветоши?

Отец Андрей улыбнулся:

— Это будет большим разочарованием. Кладите свою тряпицу в сумку, а я положу свою. И продолжим поиски.

В тот момент, когда Марго и отец Андрей убирали свои находки в холщовую сумку дьякона, в дверь Манежа вошли двое мужчин. Один из них был высокий, худощавый, с неприятно-бледной кожей и блеклыми холодными глазами. На лице второго играла скептическая ухмылка. Бледный показал охранникам раскрытое удостоверение. По всей вероятности, оно произвело на охранников необычайно сильное впечатление, поскольку они тут же напустили на себя серьезно-озабоченный вид и вытянулись перед посетителем в струнку.

— Где они? — коротко спросил бледнолицый.

— Осматривают залы, — ответил один из охранников. — Вас проводить?

— Сами разберемся. Закройте дверь и никого не выпускайте. Оружие есть?

Охранники переглянулись.

— Газовое, — ответил один из них.

— Увидите их — открывайте стрельбу на поражение.

Охранник слегка побледнел.

— Да, но по инструкции мы не… — начал было он, но бледнолицый сухо его перебил.

— Я — ваша инструкция, — сказал он. — Если не выполните приказ — вылетите отсюда к чертовой матери без выходного пособия и с волчьим билетом. Я вам это обещаю.

Бледнолицый грубо отодвинул с дороги охранника и решительным шагом двинулся в глубь Манежа. Его спутник, светловолосый, небритый, с наигранной веселостью подмигнул охраннику и сказал:

— Правда в силе, брат.

После чего повернулся и бодро зашагал за бледнолицым.

Войдя в зал, оба посетителя осмотрелись.

— Ну что, майор? Сразу наверх? — спросил небритый.

Майор Стеклов (а именно так звали бледнолицего) холодно на него прищурился и ответил:

— Вы же сами сказали: «Взобраться наверх». «Северо-западная сторона».

— Ну да. Но… — Небритый замялся. — Вы ведь их не убьете?

— Убью? — Майор покачал головой. — Нет, Ларин, я их не убью. Мне нужна пелена, а не они.

— Это вы сейчас так говорите. А потом скажете, что они слишком много знают. Да и я, кстати, тоже. Так всегда в кино бывает.

— Если даже я вас убью, это для вас ничего не изменит, — сказал майор Стеклов. — Вы сами мне говорили, что уже мертвы.

— Говорил, — согласился Ларин. — Но это была фигура речи.

— За фигурой надо следить, даже если это всего лишь фигура речи.

Майор Стеклов повернулся и зашагал к лестнице. Ларин засеменил следом.

Марго и отец Андрей были так поглощены своей работой, что не заметили прихода незваных гостей. Майор Стеклов усмехнулся, глядя на то, с каким усердием они ощупывают стыки и крепления, поднял руки и негромко им поаплодировал.

— Браво! — сказал он. — Бульварная журналистка и священник за работой. Я знал, что совместный труд сближает, но не думал, что настолько.

Марго поднялась с корточек и вытерла со лба пот. Глаза ее были прикованы к лицу Ларина. Как ни странно, удивления в них не было.

— Я знала, что ты нас предашь, — презрительно проговорила она.

— Правда? — Ларин усмехнулся. — Мне так не кажется.

— Я чувствовала.

— Вот это уже ближе к истине.

— Но… почему?

Ларин пожал плечами.

— Ну а чего ты хочешь? Этот человек приставил к моей голове пистолет. Я вынужден был согласиться.

— Это подло, Ларин, — сказала Марго дрогнувшим голосом.

— Ну да, подло, — согласился Ларин. — Но и интересно. Ты ведь знаешь, я всегда был в некотором роде экспериментатором.

— Но это подло, — гневно повторила Марго.

Ларин скривился, словно у него вдруг разболелся зуб.

— Подлец или герой — какая разница, — неприязненно проговорил он. — Кончают-то все одинаково: крышкой гроба и похоронным маршем. Да, кстати, познакомьтесь… — Ларин повернулся к своему спутнику. — Это майор Стеклов. Он из ФСБ.

Марго перевела взгляд на майора, словно только что его увидела.

— Я пришел забрать у вас то, что вам не принадлежит, — глуховатым голосом сообщил майор. — Дайте мне сумку.

— Не отдавайте! — крикнула дьякону Марго. — Они не имеют права!

— Ошибаетесь, — сказал ей майор. — У меня есть полномочия на ваше задержание и обыск. Но я не хочу применять силу. Отдайте мне сумку, и я вас отпущу.

— Отпустите?

Он кивнул:

— Да. Я не воюю с женщинами и священниками. Вы уйдете, но перед этим дадите себя обыскать. Я должен быть уверен, что вы ничего отсюда не унесете.

— Обыска-ать? — насмешливо протянула Марго. — И насколько тщательным будет обыск? Вы что, запустите руку мне под кофточку и будете меня лапать?

— Это необходимая мера, — спокойно сказал майор. И добавил без всякой иронии: — Она лишена какого бы то ни было эротического подтекста.

— Вот как. — Марго прищурила карие глаза. — Значит, мое тело лишено для вас эротического подтекста? А вам не кажется, что заявлять такое женщине — форменное хамство? Ларин, — обратилась Марго к бывшему приятелю, — в роли подонка ты уже побывал. Не хочешь попробовать другую роль?

— Не вижу в этом смысла, — равнодушно ответил Ларин.

— Ты ведь сказал, что ты экспериментатор. Вот и попробуй для разнообразия сделать что-нибудь хорошее.

— Такие эксперименты я оставил в далеком прошлом.

Марго сознательно тянула время, надеясь, что дьякон, стоявший у нее за спиной, что-нибудь придумает. Майор это понял и прищурил холодные, блеклые глаза.

— Сейчас я досчитаю до десяти, — сказал он. — Если за это время вы не передадите мне сумку, я возьму ее сам. Если вы вздумаете оказывать сопротивление, последствия для вас будут самыми плачевными. — Он достал из-за пояса черный автоматический пистолет и направил его на дьякона. Затем облизнул серым языком бледные губы и начал отсчет: — Один… Два… Три…

Голос майора звучал спокойно и размеренно, как у автомата, и от этого ледяного спокойствия Марго сделалось страшно.

Когда счет дошел до семи, Марго оглянулась на отца Андрея. «Ну, что же вы!» — говорил ее полный отчаяния взгляд.

— Восемь… — продолжал считать майор. — Девять…

— Дэсять! — отчетливо произнес за его спиной чей-то низкий, грубоватый голос.

Майор обернулся. Из-за деревянной балки вышел невысокий, лысоватый мужчина. В руке новый гость сжимал черный пятнадцатизарядный «глок», дуло которого было направлено майору в грудь.

— Клади пушку на пол, — приказал он.

Майор наклонился и положил пистолет на присыпанный махоркой пол. Выпрямился и уставился на пришельца холодными, немигающими глазами.

Несколько секунд все молчали. Марго переводила изумленный взгляд с майора на «гостя» и обратно. Ларин по-прежнему усмехался, но ухмылка его стала какой-то вялой и невыразительной.

— Кто вы такой? — сухо спросил незнакомца майор. — И как сюда попали?

— Так же, как ты, — через двэрь, — ответил мужчина с легким кавказским акцентом. Он посмотрел на дьякона и сказал: — Я же говорил, что еще встретимся. Вот и встретились. Аслан! — позвал он кого-то, чуть повернув голову, но не отводя взгляд от майора. — Они у меня на прицеле. Можешь выходить.

Из-за балки вышел еще один человек. Он был так же невысок, как и первый, но худощав и узколиц. Волосы у него были седые, щеки гладко выбриты. Небольшие черные глаза смотрели спокойно и безжалостно.

— Аслан! — выдохнула Марго.

Седовласый посмотрел на нее и прищурился.

— Да, красавица, я. Давно не виделись, э? Думал, и не узнаешь.

Майор повернулся к Марго и резко спросил:

— Кто они такие?

— Этот вот — Аслан Рамзанович Межидов, московский бизнесмен, — ответила Марго. — А этот — его телохранитель.

Майор посмотрел на Межидова и холодно произнес:

— Какого черта вам здесь нужно, московский бизнесмен?

Межидов молчал, с интересом разглядывая майора, как разглядывают в зоопарке редкого, экзотического зверя.

— Я думаю, он пришел сюда за своей частью «пирога», — сказала Марго. — Правильно я говорю, Аслан? Твои парни следили за мной, и ты решил, что тут есть чем поживиться?

— Угадала, красавица, — спокойно и невыразительно сказал седовласый. Он достал из кармана сигару и вставил ее в рот. Прикурил от спички и выпустил облако дыма — и все это почти в полной тишине. Майор, не отрываясь, смотрел на телохранителя Межидова, вернее, на его руку, сжимающую «глок». Марго опустила глаза в пол и о чем-то размышляла. Отец Андрей смотрел на Межидова. Межидов перехватил его взгляд, вынул изо рта сигару и сказал: — Не волнуйтесь, дьякон. Я не собираюсь воевать с Богом. Я заберу сумку и уйду. Остальное меня не касается. Можете перегрызть друг другу глотки, я не буду вам мешать.

— Вы не заберете сумку, — сказал майор Стеклов. — Она вам не принадлежит.

Уголки губ Межидова дрогнули. Он посмотрел на майора и спокойно произнес:

— Марго должна мне деньги. Будем считать, что она просто возвращает мне долг.

— Аслан, в сумке нет денег, — тихо сказала бандиту Марго.

— Может быть, и нет, — отозвался он. — Но там есть что-то, за что я смогу их получить.

— Не будьте идиотом, — резко проговорил майор Стеклов. — Эта вещь нужна только мне. Вам никто за нее не заплатит.

Межидов повернулся к своему спутнику, вынул изо рта сигару и что-то насмешливо сказал ему по-чеченски. Тот сипло засмеялся и коротко ответил на том же языке. Седовласый вновь повернулся к майору.

— Я сказал, что если никто не заплатит, то ты сам заплатишь, — перевел он. — Ты ведь захочешь вернуть свою вещь, да?

Несколько секунд фээсбэшник молчал, ощупывая холодным взглядом узкое лицо Межидова, словно проверял его на прочность. Потом сказал — тихим, глуховатым голосом:

— Вы не знаете, с кем связались. У вас будут большие неприятности.

— Э, — усмехнулся Межидов. — Я не боюсь неприятностей. Это они меня боятся, да? Давайте сумку, дьякон. Я считать до десяти не буду. Просто сделаю так… — Он слегка махнул рукой. — И мой человек продырявит вам головы. Не верите — спросите Марго.

Майор Стеклов вопросительно посмотрел на журналистку.

— Он это сделает, — негромко подтвердила она.

— Да, — сказал Межидов. — Я это сделаю. Бросайте сумку сюда, дьякон.

Бандит протянул руку.

— Хорошо, — сказал отец Андрей. — Ловите!

Он резко швырнул сумку в Межидова. Увернуться чеченец не успел — сумка попала ему в голову. Межидов вскрикнул и выронил сигару. Телохранитель, повинуясь инстинкту, бросился ему на помощь и на мгновение опустил свой зловещий «глок». Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы майор Стеклов прыгнул на пол, схватил пистолет и нажал на спусковой крючок.

Загрохотали выстрелы, раздались крики, началась полная кутерьма. Телохранитель оттащил Межидова за балку и открыл огонь по лежащему на полу майору, тот ответил ему таким же градом пуль. Воздух наполнился дымом, пылью, летящими во все стороны щепками. Марго упала на пол и, укрывшись за балкой, отчаянно попыталась дотянуться до сумки, которая валялась рядом с Межидовым. Дьякон пытался оттащить Марго, чтобы убрать ее из зоны обстрела, но она упиралась. Предатель Ларин сидел на корточках, испуганно обхватив голову руками и зажмурив глаза.

— Горит! — крикнул вдруг отец Андрей.

Марго вскинула голову и увидела яркие языки пламени, взвившиеся вверх. Видимо, сигара, выпавшая изо рта Межидова, подожгла сухие щепы и махорку, рассыпанные повсюду. Пламя занялось почти мгновенно и распространялось по полу с чудовищной быстротой. В нескольких местах оно уже перекинулось на деревянные балки ферм.

— Остановитесь! — крикнул майор Стеклов. — Перестаньте стрелять! Надо убираться отсюда!

— Брось ствол! — заорал в ответ телохранитель Межидова.

Майор швырнул пистолет на пол.

— Я бросил оружие, — громко сказал он, выглянул из-за балки и поднял руки.

Громыхнул выстрел — пуля выбила из балки веер сухих щепок. Майор снова спрятался.

— Сиди там, пока мы не уйдем! — крикнул ему телохранитель. — И не высовывайся!

— Хорошо! — отозвался майор. — Только быстрее, иначе мы все сгорим!

Телохранитель вывел из-за балки Межидова. Лицо у того было залито кровью, он слегка пошатывался. Телохранитель провел своего босса к выходу. Они стали спускаться по лестнице вниз — сначала Межидов, за ним телохранитель. Вдруг Межидов остановился (теперь над лестницей торчала только его седая, испачканная кровью голова) и крикнул:

— Сумка! Забери сумку!

Он попытался вылезти обратно, но телохранитель толкнул его вниз. Межидов закричал что-то по-чеченски, но телохранитель ответил ему таким же гортанным, неистовым криком, схватил его за плечо и потащил вниз. Как только оба скрылись, майор выскочил из-за балки и бросился к сумке, но споткнулся и растянулся на полу в полный рост. Марго увидела, что штанина на его левой ноге взмокла от крови. Майор повернулся к предателю Ларину и закричал во всю глотку, перекрывая гул и треск огня:

— Сумка! Хватайте сумку!

Ларин вскочил на ноги, секунду постоял, словно соображая, что нужно делать, затем повернулся и побежал к выходу.

— Стой! Стой, сволочь! — кричал ему вслед майор. Он попытался подняться, но вскрикнул от боли и снова упал.

Марго рванулась из объятий отца Андрея.

— Пустите! — крикнула она. — Я должна забрать… — Она закашлялась от дыма.

— Нет, — ответил дьякон. — Там опасно.

— Но я должна!

Марго забилась в руках дьякона, как разъяренная кошка, но он держал крепко.

— Су-умка… — хрипло стонал майор, пытаясь ползти. — Возьмите су-умку…

Марго снова закашлялась. Дым теперь был повсюду. Дьякон зажал журналистке лицо платком, подхватил ее на руки и понес к выходу, наугад пробираясь сквозь плотную клубящуюся завесу. Марго еще пробовала вырваться, но уже не так яростно, как несколько секунд назад. Кашель душил ее, и она не могла бороться в полную силу.

Когда дьякон и Марго выбежали из Манежа, пламенем уже была охвачена вся кровля здания. Вокруг бегали какие-то люди, валил дым, раздавались крики. Обессилевшая от удушья Марго хотела сесть на асфальт, но отец Андрей ей не дал. Он снова поднял ее на руки и понес прочь от Манежа и нес до тех пор, пока они не оказались на безопасном расстоянии. Марго опустилась на бордюр и опять зашлась сухим, хриплым кашлем. Только через несколько минут она сумела восстановить дыхание и немного отдышаться.

— Отпустило? — спросил отец Андрей, заглядывая ей в лицо.

— Да, — сказала Марго.

— Можете идти?

— Да.

— Тогда вставайте. Нам нужно убираться отсюда.

Марго подняла на него покрасневшие, полные слез глаза и отчаянно прошептала:

— Но… сумка.

— Ее уже не спасти, — хмуро ответил дьякон. — Так же, как и майора Стеклова.

Марго повернулась и посмотрела на объятое пламенем здание Манежа. Затем потерла грязными пальцами мокрые глаза и что-то хрипло прошептала.

— Что? — не понял отец Андрей.

— Не судьба, — повторила Марго, слегка повысив голос.

— Да. Видимо, так, — согласился дьякон и протянул девушке руку. — Вставайте, Марго. Вставайте, милая.

Марго взяла его за руку и поднялась на ноги.

* * *

Три дня спустя, в ясный, погожий полдень, отец Андрей и Марго сидели на каменной ступеньке Лобного места. В правой руке у Марго дымилась сигарета, в левой она держала банку холодного пива. Разрез на длинной юбке Марго открывал ногу ровно настолько, сколько требовалось для того, чтобы любой прохожий мог оценить не только изящество ее щиколотки, но и стройность ее крепкого бедра. На тонком запястье журналистки поблескивали разноцветные браслеты. Дьякон был в свитере и вельветовом пиджаке. Он не курил, чем слегка удивил Марго.

— Мы здесь уже пятнадцать минут, а вы до сих пор не закурили, — сказала она.

— В последнее время я недолюбливаю дым и все, что с ним связано, — ответил отец Андрей.

Марго засмеялась.

— Я вас понимаю. Пожалуй, и я брошу. — Она затушила окурок о ступеньку и щелчком ногтя швырнула его на брусчатку Красной площади. Повернулась к дьякону и сказала:

— Вы не давали о себе знать целых два дня. И я до вас никак не могла дозвониться. Чем вы были заняты?

— Были кое-какие дела, — уклончиво ответил дьякон.

— Вы слышали — Ларин пропал? Говорят, собрал вещички и съехал с квартиры.

— Куда?

— Неизвестно, — ответила Марго. — Я же говорю — пропал.

— А как ваш долг Межидову?

— Долга больше нет. На следующий день после пожара я получила по почте конверт без обратного адреса. В нем был чек на приличную сумму и записка с просьбой навсегда забыть о Тихомирове и обо всем, что с ним связано. Этих денег хватило, чтобы расплатиться с Межидовым. И еще кое-что осталось.

— Значит, статьи не будет? — спокойно спросил дьякон.

Марго покачала головой:

— Нет. Я хотела заработать немного денег, и я их заработала. Так или иначе. А неприятности мне не нужны.

— Безусловно, — согласился дьякон. — Интересно все-таки, кто прислал вам деньги?

— Понятия не имею, — пожала плечами Марго. — Да и не хочу этого знать. Вам не нравится дым, а меня тошнит от тайн и загадок.

Они помолчали.

— Ну? — снова заговорила Марго. — Так что с вами случилось? Что вы хотели мне рассказать?

— Не знаю, нужно ли вам это теперь, — неуверенно проговорил дьякон.

В карих глазах Марго зажглось любопытство.

— По телефону вы сказали, что это важно, — сказала она.

— Тогда я еще не знал, что ваше журналистское расследование закончено. И что вы больше не интересуетесь этим делом.

— Вы, я вижу, совсем не знаете женщин, — с легкой усмешкой сказала Марго.

— А что я должен о них знать?

— Женский характер переменчив. Может быть, когда-нибудь… когда это снова станет актуальным… — Марго не договорила и улыбнулась.

Дьякон внимательно на нее посмотрел, подумал о чем-то и кивнул:

— Хорошо. Я расскажу…

А было вот как. Дьякон вышел из дома часов в восемь утра. Прошел по двору и собирался свернуть к автобусной остановке, но тут его окликнули. Отец Андрей обернулся и увидел, что из припаркованного к бордюру черного «Мерседеса» выглядывает незнакомый человек.

— Вы Андрей Берсенев? — спросил человек.

Дьякон ответил утвердительно.

— Не могли бы вы сесть в машину? С вами хотят поговорить.

— Через час у меня заседание кафедры, — сказал на это дьякон. — Я не могу его пропустить.

— Вы успеете, — заверил его незнакомец. — А если нет — заседание перенесут.

— Как перенесут?

— Просто. Найдут причину и перенесут.

Отец Андрей задумался. Ситуация была слишком интригующей, чтобы он мог вот так запросто повернуться и пойти дальше. Тем более что у черного «Мерседеса» были правительственный номер и мигалка, что само по себе обещало сделать поездку интересной.

— Вы не пожалеете, — доброжелательно сказал незнакомец. Затем высунул голову, посмотрел, нет ли кого рядом, снова повернулся к отцу Андрею и добавил, понизив голос: — Это касается Ордена Света и пропавшей пелены.

После этих слов отец Андрей больше не колебался.

Человека, который сидел за рулем, звали Никита, давать какие-либо пояснения он отказался, а на вопрос дьякона: «Куда мы едем?» ответил просто: «Тут недалеко».

Черный «Мерседес» выехал со двора и резво покатил по шоссе, расчищая себе «маячком» колею в потоке машин. В какое-то мгновение отец Андрей встретился с водителем взглядом в зеркальце заднего обзора. Глаза у того были слишком холодные и слишком проницательные для простого водителя. Кроме того, одет странный водитель был в дорогой костюм, а на правом запястье у него поблескивали золотые часы. Ехали в молчании. Меньше чем через двадцать минут «Мерседес» свернул на Воздвиженку и вскоре остановился возле серого особняка, построенного в псевдомавританском стиле и украшенного размноженным изображением раковины, напоминающей эмблему нефтяной корпорации «Шелл».

— Выходите из машины и поднимайтесь по крыльцу, — сказал странный водитель. — Там вас встретят.

И действительно, стоило дьякону войти в особняк, как с плюшевого красного кресла поднялся высокий блондин в таком же элегантном костюме, как у водителя. Поздоровавшись с дьяконом, мужчина попросил его следовать за собой.

Они поднялись по мраморным ступеням, покрытым красной ковровой дорожкой, пошли по светлому, просторному коридору и остановились перед дубовой дверью с позолоченной бронзовой ручкой, стилизованной под плавно изогнутый стебель с цветком розы. Блондин распахнул дверь и сказал:

— Входите и садитесь, где вам будет удобнее.

Отец Андрей вошел в светлый кабинет, отделанный ореховым деревом. Дверь, мягко щелкнув замком, закрылась за его спиной.

Дьякон осмотрелся, скользнул взглядом по картинам Айвазовского, развешанным по стенам, затем подошел к старинному креслу, обтянутому облупившейся кое-где коричневой кожей, и, секунду поколебавшись, сел.

Ждать пришлось недолго. Через две минуты небольшая дверь, вделанная в деревянную панель стены, открылась, и в кабинет бодрой, деловой походкой вошел мужчина в зеленом кашемировом свитере и коричневых вельветовых брюках.

— Ну здравствуйте, отец Андрей! — весело сказал мужчина и протянул дьякону руку.

Отец Андрей встал с кресла и пожал протянутую руку. Он старался казаться спокойным, хотя был очень удивлен.

— Позвольте, вы ведь…

— Да, да, — кивнул мужчина. — Это я.

Дьякон смотрел на лицо, которое десятки раз видел по телевизору, и не мог до конца поверить, что все это происходит наяву. По телевизору это лицо чаще всего выглядело официально-строгим, иногда — снисходительно-насмешливым. Но сейчас оно было светлым, улыбчивым, с печатью мягкого добродушия.

— Простите, что пригласил вас таким необычным образом, — сказал хозяин орехового кабинета. — Я знаю, что вы любите загадки. Каюсь — мне очень хотелось вас заинтриговать.

— Вам это удалось, — сказал дьякон.

Мужчина засмеялся и сделал рукой широкий жест:

— Садитесь.

Отец Андрей опустился в кресло. Хозяин кабинета сел напротив — на коричневый, массивный, старомодный кожаный диван.

— Чай? Кофе? — предложил он.

— Кофе, — сказал отец Андрей. — С сахаром и лимоном, если можно.

— Можно. Можно даже плеснуть в кофе немного коньячку, как вы любите. — Хозяин кабинета лукаво подмигнул отцу Андрею. Затем снял трубку с черного бакелитового телефона и коротко приказал:

— Два кофе, лимон, сахар, коньяк.

Едва он положил трубку, как небольшая дверь распахнулась, и в кабинет вошел высокий блондин, выглядевший как брат-близнец того блондина, который привел дьякона в этот кабинет. Он молча поставил поднос с серебряным кофейником, чашками и вазочками на стол, щелкнул каблуками туфель, повернулся и молча вышел.

Хозяин кабинета взял кофейник и наполнил обе чашки густым, ароматным напитком. Пододвинул одну к отцу Андрею.

— Угощайтесь!

Кофе, как и следовало ожидать, был великолепным. После первого же глотка отец Андрей почувствовал, что кровь быстрее заструилась по его жилам, а тело наполнилось силой и легкостью. Он удивленно посмотрел на чашку и сделал еще один глоток.

— Отличный кофе! — похвалил дьякон.

— Да, неплохой, — согласился хозяин кабинета.

— Как мне к вам обращаться? — поинтересовался отец Андрей. — По имени-отчеству?

— М-м… — Хозяин кабинета задумчиво потер пальцем сухую, загорелую щеку. — Пожалуй, зовите меня просто «магистр». Так будет и короче, и вернее.

— Магистр, — тихо повторил дьякон. — Магистр, могу я узнать, зачем вы меня сюда… пригласили?

— Я хотел поговорить с вами о том, что произошло в Манеже, — сказал хозяин орехового кабинета, внимательно разглядывая лицо дьякона. — Грустная история, правда? Вот что бывает, когда люди берутся за что-то, что им не по зубам.

— Кого вы имеете в виду?

Магистр дернул уголком губ.

— Неважно. Важно другое. Вы, надеюсь, уже догадываетесь, какую организацию я представляю?

— Орден Люцифера?

Хозяин орехового кабинета тонко усмехнулся.

— Можно и так назвать. Хотя лично я предпочитаю — «Орден Света». Звучит не так зловеще, правда? — Магистр посмотрел на часы. — У меня не так много времени, поэтому говорить буду конкретно и по сути. У нас могущественная организация, господин Берсенев. Можно сказать, что с нами весь цвет нации. Не верите?

Магистр взял со стола пульт, направил его на телевизор и нажал на кнопку. Экран мягко замерцал.

— Это вручение правительственных наград деятелям искусств и политики, которое прошло недавно в Кремле, — прокомментировал магистр.

На экране телевизора появилась сцена, перед которой в удобных креслах сидели люди, известные всей стране. Политики, актеры, режиссеры, литераторы.

— Вы видите? — быстро проговорил магистр, глядя на дьякона такими же мерцающими и переливчатыми, как экран телевизора, глазами. — Теперь вы понимаете, какая мы сила?

— Да, — сказал дьякон. — Вижу. Но вам не удалось заполучить пелену.

Магистр поморщился, словно вспомнил о чем-то неприятном, и выключил телевизор.

— Пелена сгорела, — сказал он с легким вздохом. — Оно и к лучшему. Я никогда не верил в ее чудодейственные свойства, но в нашей стране много темных и невежественных людей. Представьте, что было бы, если бы они поверили. Если уж иконы «лечат», то что говорить о пеленке того, кого они считают Богом! Цивилизация, батюшка, вещь хрупкая. Одна маленькая и на первый взгляд незначительная деталь способна вновь ввергнуть нас в пучину средневекового мракобесия. Со всеми ее ангелами, демонами, ведьмами и кострами. Не знаю, как вам, а мне эта перспектива представляется чудовищной. И я намерен противостоять ей любыми способами.

— Тихомирова вы убили из тех же соображений? — поинтересовался дьякон.

Брови магистра сошлись на переносице.

— Он не должен был погибнуть. Майор Стеклов переусердствовал. Никто не застрахован от дураков, даже мы.

— Но пелена…

— Да забудьте вы про свою пелену! — досадливо воскликнул магистр. — Я говорю вам о реальном деле. О кропотливой работе по усовершенствованию политического устройства мира, о внедрении в сознание людей понятия о новых духовных опорах. Я говорю вам о прогрессе — зримом и неуклонном. О достижении высочайшей гармонии между людьми внутри общества, которое мы в конце концов построим. О счастье для всех без исключения.

— Цель отрадная, — сказал отец Андрей. — Но я сильно сомневаюсь в ее достижении.

Магистр удивленно приподнял бровь, затем, как бы что-то вспомнив, кивнул:

— А, ну да. Вы же дьякон, церковный человек. Кстати, насчет Иисуса. Он ведь не был богом. Верьте мне — утверждая это, я руководствуюсь надежными источниками, которые недоступны для большинства людей. Однако он был очень неглупым человеком. Согласен, у него были кое-какие… необычные способности. Но он не единственный, кто ими обладал. Учение Иисуса несет вред, поскольку это учение для избранных. Духовный фашизм, если хотите. А мы несем свет в каждый дом. Я подчеркиваю — в каждый. — Магистр облизнул губы и насмешливо прищурил глаза. — И потом, ну что это такое «Царство Божье»? И почему нужно непременно умереть, чтобы попасть в эту загадочную область?

— Я думаю, речь в данном случае идет о душе, — тихо сказал дьякон. — О работе над собственной душой. Только над ней, а не над переустройством всего мира.

— Вот и вы туда же, — досадливо проговорил магистр. — Как вы не можете понять? Все люди заслуживают жалости и внимания. Мы несем свет так называемому «среднему человеку». Нормальному обывателю с нормальными человеческими устремлениями и желаниями. Хватит революций, мы этого добра хлебнули с лихвой. Хватит романтических бредней. Хватит «великих дерзновений». История показывает, что все эти дерзновения заканчиваются ничем. Да здравствует нормальный средний человек, который мечтает о счастье и довольстве — физическом и духовном. Мы несем людям стабильность и уверенность в завтрашнем дне. У-ве-рен-ность, понимаете?

Дьякон ничего не ответил, лишь сделал глоток кофе. Хозяин орехового кабинета проследил за его движением, снова посмотрел на часы и сухо спросил:

— Итак, вы с нами или нет?

— А у меня есть выбор? — поинтересовался дьякон.

— Разумеется. Выбор есть у каждого. Никто не будет вас преследовать, если вы откажетесь стать одним из нас. Живите своей жизнью, как жили раньше.

— А если я кому-нибудь расскажу?

— Да ради бога, — усмехнулся магистр. — Не вы первый, не вы последний. Никто не обратит на ваши откровения никакого внимания. Люди ведь заняты только собой, они даже по сторонам не смотрят. Ну? Так как — вы с нами?

Отец Андрей обвел задумчивым взглядом кабинет.

— А почему мы встретились здесь? — поинтересовался он. — Здесь у вас что-то вроде штаба?

— Может, да. А может, нет. — Магистр скользнул взглядом по потолку и стенам. — Этот дом построил купец Арсений Морозов, — сказал он. — Между прочим, родственник Саввы Морозова, того самого, который построил гостиницу «Метрополь». Помните? Ведь, кажется, с нее и начались ваши приключения.

— Морозовы были членами Ордена Света?

— А вы как думаете? — Вслед за дьяконом магистр оглядел стены кабинета и улыбнулся. — Этот особняк не зря называется Домом Дружбы народов, — сказал он. — Наша работа не стеснена географическими рамками, мы действуем везде. Во всех странах мира. Мы — реальная сила. У нас нет национальности, потому что мы — это свет. А свет светит всем одинаково.

— Вы заговорили о гостинице «Метрополь», — тихо сказал дьякон, — и я вспомнил о портье.

— О том, которого убил майор Стеклов? Но ведь с вас, кажется, сняли все обвинения.

— Сегодня утром я прочел в Интернете, что убит доктор Берг, — тем же тихим голосом сказал дьякон.

— Доктор? Какой доктор? — Магистр наморщил лоб. — А, вы о таксидермисте? Ну, эта жертва, в отличие от предыдущей, не была случайной и невинной. Доктор Берг был врагом нашего общества, и мы долго его искали.

— Он был хранителем?

Магистр кивнул:

— Да. Так они себя называют. Их очень немного, но они здорово портят нам кровь. Но давайте вернемся к вам. Вы, дьякон, человек умный и решительный. В наших рядах вы можете принести много пользы людям. И, смею вас заверить, мы вам в этом поможем. Так сказать, полностью раскроем ваш потенциал. Вы не будете «пешкой», вы — фигура сильная. Выражаясь простым человеческим языком, вы сможете сделать неплохую карьеру. Условие одно — вы должны быть с нами. Ну как? Заманчивую перспективу я вам обрисовал?

— Да, говорили вы неплохо, — согласился отец Андрей. — Но я отвечаю на ваше предложение отказом.

— Так-так. — Магистр побарабанил по столу сухими пальцами. — Значит, не убедил. Жаль. Я считал вас более разумным человеком. Видимо, меня дезинформировали.

— Видимо, так.

— Тем не менее вы мне понравились, — сказал магистр. — И я оставляю вам возможность передумать. Я уверен, что это не последняя наша встреча. А сейчас прошу меня извинить — дела государственной важности. Всего хорошего!

Хозяин орехового кабинета поднялся с дивана, кивнул дьякону и быстро зашагал к двери.

* * *

— Ну а потом, — продолжил свой рассказ дьякон, — меня проводили до выхода, и я поехал в университет. Кстати, заседание кафедры действительно перенесли. На целый час. По прямому распоряжению заведующего кафедрой.

Марго усмехнулась, протянула к лицу отца Андрея пальцы и, пошевелив ими в воздухе, прогудела насмешливым басом:

— «У нас дли-инные руки»!

— Что-то в этом роде, — кивнул дьякон.

— Н-да, история. — Марго опустила руки и вздохнула. — А все-таки жалко, что она пропала.

— Вы о пелене? Да, жаль. Хотя… Кто знает. Возможно, ее там никогда и не было, — задумчиво произнес отец Андрей. — Может быть, пелена находится в другом месте. Лежит себе — целая и невредимая. Возможно, она даже гораздо ближе, чем мы думаем.

— По вашему тону можно подумать, будто вам нравится, что она там лежит, — заметила Марго.

— Почему бы и нет? Лично меня это вполне устроило бы.

Марго отхлебнула пива и покосилась на дьякона. Он нахмурил брови и о чем-то задумался. На смуглом, открытом лбу дьякона прорезались тонкие морщинки. Такие же морщинки пролегли вокруг его рта.

— У вас есть сигарета? — спросил отец Андрей, не выходя из задумчивости.

— Да. Вот, держите.

Журналистка дала дьякону сигарету, и он машинально сунул ее в рот.

— Можно огня?

Марго достала из сумочки зажигалку. Рыжий язычок пламени взвился вверх. Дьякон прикурил и с наслаждением вдохнул табачный дым. Потом посмотрел на голубое небо, на солнце, на сияющие купола церквей, улыбнулся и сказал:

— Думаю, все будет хорошо.

— Что? — не поняла Марго. — Что будет хорошо?

Дьякон посмотрел на нее, прищурившись, и весело повторил:

— Да все. Кстати, как насчет того, чтобы поужинать сегодня в ресторане? Я вас приглашаю.

Эпилог

Москва, осень 1919 года

Красная площадь была пустынна и холодна в этот ранний, серый час. Алеша шел по неровной брусчатке, сунув руки в карманы и дрожа всем телом. Поравнявшись с Лобным местом, он остановился. Здесь, как и повсюду в Москве, царил беспорядок. После давнего артиллерийского обстрела несколько облицовочных плиток были отколоты от парапета Лобного места и валялись на грязной брусчатке. Там и сям лежали кучки песка и щебня. Возле одной из плиток стояло небольшое ведерко, из которого торчал мастерок. По всему было видно, что рабочие бросили начатую работу и отправились куда-нибудь пьянствовать. А может, их забрали в ВЧК и расстреляли за нерадивость, кто знает. В наше время проще расстрелять человека, чем выругать или научить.

Алеша стоял возле Лобного места, смотрел на отвалившиеся плитки и в голове его отчетливо звучал голос отца.

— Запомни главное, сын, — говорил доктор Берсенев. — Пелена эта должна храниться в самом сердце страны, на пересечении торговли, религии, науки и политики. Место это должно быть символически связано с Иерусалимом и горой Голгофой, на которой был распят Иисус. Любой многовековой символ несет в себе мистический заряд, способный поколебать поле человеческого сознания. Это факт, который я бы назвал научным, не будь он так далек от интересов современной науки.

— Ты врач, а так пренебрежительно отзываешься о науке, — усомнился Алеша.

— Я знаю ее настоящие возможности, — отвечал доктор Берсенев. — Запоминай дальше. Место такое в Москве есть. В былые времена в Вербное воскресенье российский патриарх въезжал в Кремль верхом на лошади через Спасские ворота…

— Как Христос въезжал в Иерусалим!

— Именно. Кремль — это символический Иерусалим. Голгофа, на которой произошло распятие, располагалась за городской стеной. Наша голгофа также находится за стеной Кремля. Ты уже догадался, о каком месте я говорю?

— Конечно! Это Лобное место на Красной площади!

— Да, это Лобное место. Помимо пересечения четырех направлений человеческой деятельности — торговли, политики, науки и религии — в этом месте также сходятся воедино и два основополагающих символа человечества — солнце и крест. Круг Лобного места, изображающий голгофу, и крест распятия на нем.

— Крест, вписанный в круг, — тихо проговорил Алеша, живо представив себе этот геометрический рисунок.

— Да, все сходится. Символы, порожденные человеческим сознанием, всегда возвращаются обратно к человеку, — продолжил доктор Берсенев, — но уже обладая мистическим зарядом. Запомни раз и навсегда: любая человеческая мысль действенна. Я глубоко убежден, что если миллион человек в одно и то же мгновение подумают о дожде, с неба тотчас же польется дождь.

— Даже если бы на нем не было облаков?

— Даже если бы не было облаков, — кивнул отец. — Если большевизм когда-нибудь породит нового Бога, то его мощи будут храниться именно на Красной площади. Люди перенесут их туда, сами до конца не осознавая истинной подоплеки своего деяния. Такое уж это место. Ты понял все, что я сказал?

— Да.

— Повтори.

Алеша стал повторять со скучающим видом:

— Лобное место символизирует гору Голгофу, на которой распяли Иисуса. В месте, где оно находится, сходятся четыре луча: политика, торговля, наука и религия. По четырем основным видам деятельности, которыми занят человек.

— Почему ты усмехаешься?

— Потому что… мне все это кажется немного нелепым. Я как-то не очень в это верю.

— Это неважно, сын. В данном случае вера имеет второстепенное значение, главное — действие. Ты должен сделать все так, как я тебе рассказал. Конечно, лишь в том случае, если я сам не сумею.

— Но почему мы не можем увезти пелену за границу?

— Ее место в Москве. В сердце страны и города. Кроме того, я видел кое-что… во сне.

— Во сне? — Алеша посмотрел на отца с удивлением. — С каких это пор ты стал верить снам?

— С тех пор, как они начали сбываться, — ответил отец.

Алеша подумал и спросил:

— Но как я это сделаю? Мне что, долбить Лобное место молотком? Или взорвать его динамитом?

— Этого я не знаю. Но я знаю, что ответ найдется сам собой — там, на месте. Провидение поможет тебе все сделать правильно.

И вновь Алеша не удержался от усмешки.

— До сих пор мне не приходилось иметь дело с Провидением, — заметил он.

— Это тебе только так кажется. Впрочем, сейчас не время и не место для теологических дискуссий. Сейчас важно только действие. Обыкновенный человеческий поступок. Твой поступок.

— Но ты говорил, что у тебя есть товарищи. Неужели, кроме тебя, никого не осталось?

Лицо доктора Берсенева помрачнело.

— Никого, — глухо проговорил он. — Только мы вдвоем — ты и я.

— Я все-таки надеюсь, что ты сам все сделаешь и что мне не придется стоять, как дураку, посреди Красной площади и ждать Божьего гласа, — сказал Алеша.

— Не властны мы в самих себе… — тихо проговорил отец. Улыбнулся и погладил Алешу по голове, совсем как маленького. — Перед дорогой нам нужно хорошенько подкрепиться. Сейчас приведу себя в порядок и отведу тебя в ресторацию!

Доктор Берсенев засучил рукава, взял с полочки бритву и повернулся к умывальнику. На сгибах его локтей виднелись две тусклые татуировки, виденные Алешей сотни, если не тысячи раз — шестиконечная звезда и латинский крест. Знаки хранителей.

— Не властны мы в самих себе, — пробормотал Алеша, оглядывая Лобное место.

«Но как же я буду тут работать? — растерянно думал он. — Прямо здесь, у логова зверя!»

За спиной у Алеши послышался шум. Он обернулся. Черный «Паккард», рыча, как голодный зверь, катил через пустынную площадь к Спасским воротам Кремля.

Алеша хотел бежать, но удержался. Если побежишь, тогда точно погонятся. А так, может, и пронесет. Алеша присел на ступеньку Лобного места и стал с озабоченным видом разглядывать свои сапоги.

Сумрачный человек, сидевший в черном «Паккарде», тронул шофера за плечо и негромко сказал:

— Ну-ка притормози.

Шофер нажал на педаль тормоза. Человек приник носом к стеклу и, близоруко сощурившись, посмотрел на одинокую, скрюченную фигурку, сидевшую на ступеньке Лобного места.

— Кто это там сидит? — спросил он.

— Где? — Водитель повернул голову. — А, это. Кажись, рабочий. Да, точно рабочий. Я его вчера тут видел. Старшие, видать, ушли, а этого мальца раствор сторожить оставили.

— Раствор? — Узкие губы неприязненно скривились на землисто-бледном лице. — Черт знает что такое. Рядом с правительственным учреждением такой беспорядок. А ну-ка выйди и скажи этому бездельнику, чтобы брался за работу. И чтобы к обеду все было закончено. Иначе я лично им займусь.

— Я-то скажу, но он, верно, старших дожидается. Один-то поди и не возьмется.

— У тебя есть револьвер?

— Так точно. Вы же сами мне его выдали.

— Ты знаешь, как им пользоваться?

— Да.

— Ну так иди и не задавай глупых вопросов.

— Слушаюсь, товарищ Глазнек.

Шофер открыл дверцу и выбрался из машины. Зябко передернул плечами, поднял ворот тужурки и двинулся к Лобному месту. Парень испуганно глядел, как он приближается.

— Слышь, малый? — окликнул его водитель. — Ты ремонтник?

— Я?.. Да. А что?

— Ну так слушай. Чтобы к обеду работа была сделана. Если не выполнишь, пойдешь в расход. Это приказ комиссара. Видишь, вон он — в машине сидит. Все понял?

— Да.

— Тогда хватай мастерок и за работу. — Шофер глянул через плечо на машину и добавил, понизив голос: — Ты, сынок, лучше сделай, как он велит. Черта гневить себе дороже. Сможешь?

— Смогу.

— Ну давай.

Водитель повернулся и мелкой рысцой побежал обратно к машине.

— Что так долго? — сухо спросил комиссар Глазнек.

— Да пока втолковал…

Комиссар отвернулся от Лобного места, зевнул, обнажив желтые клыки, и небрежно произнес:

— Трогай.

Машина дернулась с места и резво покатила по брусчатке площади. Спустя минуту зев Спасских ворот раскрылся и поглотил ее. Площадь снова стала пустынна и холодна.

Алеша огляделся — нет ли кого вокруг. Быстро скинул пиджак, снял грязную толстую рубашку, провонявшую потом, затем ухватил пальцами рваный край подкладки и оторвал длинный лоскут. Затем снова огляделся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, сунул руку в дыру и достал из-за подкладки свернутую грязную тряпицу…

Работать было тяжело. Тело ломило, окоченевшие пальцы плохо слушались. То и дело прошибал пот, который тут же сменялся ознобом, да таким сильным, что зуб на зуб не попадал. Алеша мысленно благодарил отца за прозорливость. Года два назад отец обучил его некоторым приемам ремонтно-строительных работ. Отец любил все делать своими руками и пытался привить любовь к ручному труду своему сыну. Приохотить не получилось, но кое-какие ремесленные навыки Алеша усвоил.

Когда Алеша клал последнюю плитку, к Лобному месту подошли трое рабочих с опухшими лицами.

— Эй! — неуверенно окликнул Алешу один из них, самый старший по виду. — Ты чего это тут?

— А, бездельники, — усмехнулся Алеша. — Работу вашу доделываю по приказу наркома. — Он вытер со лба пот рукавом рубашки.

Мужики переглянулись.

— Так мы это… — снова заговорил старший. — Мы бы и сами… К обеду бы аккурат и управились.

— Теперь точно управитесь. Тут работы на полчаса осталось. — Несмотря на смертельную усталость, Алеша изо всех сил бодрился. — И не забудьте место убрать, — сурово сказал он. — Имейте в виду, сам товарищ Троцкий работу принимать будет. Оставите после себя мусор — пойдете в расход. Ясно выражаюсь?

— Да уж куда яснее.

Пока Алеша надевал пиджак, мужики продолжали топтаться на месте, озадаченно на него поглядывая.

— Откуда ж ты будешь? — не без боязни спросил наконец старший.

Алеша кивнул головой в сторону Кремля:

— Оттуда, отец.

— Вот оно как. А куда ж теперь?

Алеша кивнул в другую сторону и сказал:

— Туда.

— Понятно.

— Ну прощайте. Смотрите, ребята, инструменты после работы не бросайте, это теперь народное достояние. Ясно выражаюсь?

Подул ветер. Алеша поднял воротник пиджака, сунул руки в карманы и побрел по площади. Мужики молча смотрели ему вслед, пока он не скрылся из вида.

— Чудеса, да и только, — проговорил старший.

— Нешто правда, сам Троцкий работу проверять будет? — спросил с тревогой в голосе самый младший.

Старший пожал плечами и ответил:

— Кто ж его знает? Может, и проверит. Нынче все может быть. Время такое.

Молодой рабочий подошел к парапету Лобного места, провел шершавой ладонью по белокаменной плитке и сказал:

— А хорошо положил. Ровно.

— Да, неплохо, — отозвался старший.

Поднявшийся ветер поволок по брусчатке обрывок газеты, окурки папирос и прочий мусор, подхватил все это, весело закружил в спираль и понес прочь — через пространство, через время, бог знает куда.

Примечания

1

Нагажено — не нарисовано (лат.).

2

Берега, враждебные чистым девам (лат.).

3

— И что же, вы действительно итальянец? Не врете? (итал.).

4

— Да, я итальянец (итал.).

5

— Ах, Италия, мечта поэта… Но как же вас занесло в Россию? И в такое смутное время? (итал.).

6

— Сам не знаю. Вероятно, судьба (итал.).

7

— Должен заметить, что ваша судьба сыграла с вами весьма скверную шутку (итал.).

Content

Евгения и Антон Грановские
Фреска судьбы

Пролог

1. Вздорный профессор

2. Таинственные знаки

3. Человек с далматинцем

4. Решение головоломки

5. Великолепная четверка

6. Странный чучельник

7. Крест и звезда

8. Алеша Берсенев знакомится со смертью

9. Имена волхвов

10. Слепой ворон

11. Иван Солнцев

12. Новый агасфер

13. Схватка

Эпилог

Примечания