Эдуард Асадов

Дума о Севастополе (сборник)

Стихотворения

Не спорьте, сограждане, о политике!

Не спорьте, сограждане, о политике!

Ведь сколько бы люди ни кипятились,

Но не было случая, чтоб согласились

Сторонники всяких проблем и критики.

Застолье. Плетутся словес узоры,

Все гости светлеют от доброты,

И вдруг, словно спичка, зажглись раздоры.

Снова политика! Крики, споры

До яростной злобы, до хрипоты!..

Испорчен и напрочь растерзан вечер.

Зачем? И какая была нужда?

Но в душах мгновенно погасли свечи,

И вместо хорошей и доброй встречи —

Шипы, оскорбления и вражда.

Страна моя! Споры за веком век,

Кто всыпал нам перец такой напасти,

Чтоб чуть не с рождения наш человек

Жил вечной политикой вместо счастья.

А где-то извечно стремились жить,

Трудиться. И, глядя веселым взглядом,

Влюбляться, и вздорить, и вина пить,

Оставив политику дипломатам.

И можно подумать, что только мы,

Воюя и мучаясь беспрестанно,

Задуманы, чтоб извлекать из тьмы,

Как чертиков, разных политиканов.

Когда-то эсеры, меньшевики,

За ними – гранитные партократы,

А дальше – шумящие демократы,

Что также стремятся срывать вершки.

Политики борются и ловчат,

Политики втайне вовсю шуруют.

А люди доверчиво митингуют

И чуть ли не сами же лезут в ад.

И будем мы верить или не будем —

Политики станут грести к себе.

Ах, милые, бедные наши люди,

К чему ж нам быть пешками в их борьбе?!

И, право, чем больше проходит лет,

Тем чаще мы с горечью убеждаемся,

Что смысла нам в этих всех играх нет

И мы тут лишь донорством занимаемся.

Политикам снятся чины и власть.

А нам неужель до сих пор не видно,

Что силы свои, и сердца, и страсть

Ну попросту тратить на них обидно!

На выборы, что ж, мы прийти – придем

И искренно, честно проголосуем,

А дальше – гори все сплошным огнем!

И мы о вас, право, не затоскуем!

За городом речка журчит лесам,

О суетных нуждах не беспокоясь.

И женщина звонко смеется там

Птицам, теплу, золотым лучам,

Стоя в цветах луговых по пояс.

А вон, под распахнутым небосводом,

В ярко-тугом серебре реки,

Ребята, шустрые, как мальки,

Брызгаясь, с визгом ныряют в воду…

К черту же грохот пустых речей!

Любящий взгляд, и твой труд, и дети —

Вот что, бесспорно, всего важней,

Ради чего стоит жить на свете!

1993

Наш вечный День Победы

С каждым годом он дальше и дальше идет

От того, легендарного сорок пятого,

Горьким дымом пожаров и славой объятого,

Как солдат, что в бессрочный идет поход.

Позади – переставший визжать свинец,

Впереди – и работа, и свет парадов,

В его сердце стучат миллионы сердец,

А во взгляде горят миллионы взглядов.

Только есть и подлейшая в мире рать,

Что мечтает опошлить его и скинуть,

В темный ящик на веки веков задвинуть,

Оболгать и безжалостно оплевать.

Растоптать. Вверх ногами поставить историю.

И, стараясь людей превратить в глупцов,

Тех, кто предал страну, объявить героями,

А героев же вычеркнуть из умов.

Только совесть страны не столкнуть с откоса.

И, хоть всем вам друг другу на голову встать,

Все равно до Гастелло и Зои с Матросовым

Вам, хоть лопнуть от ревности, не достать.

День Победы! Скажите, теперь он чей?

Украинский, таджикский, грузинский, русский?

Или, может, казахский иль белорусский?

Полный мужества праздник страны моей?!

Разорвали страну… Только вновь и вновь

Большинству в это зло все равно не верится,

Ибо знамя Победы никак не делится,

Как не делится сердце, душа и кровь.

И какими мы спорами ни кипим,

Мы обязаны знать, и отцы, и дети,

День Победы вовек для нас неделим,

Это главный наш праздник на целом свете.

День Победы! Гремит в вышине салют.

Но величье, весь смысл его и значенье

Для народов земли до конца поймут,

Может быть, лишь грядущие поколенья!

Вот идет он, неся свой высокий свет.

Поколенья будут рождаться, стариться,

Люди будут меняться, а он – останется.

И шагать ему так еще сотни лет!

1993

Россия начиналась не с меча!

Россия начиналась не с меча,

Она с косы и плуга начиналась.

Не потому, что кровь не горяча,

А потому, что русского плеча

Ни разу в жизни злоба не касалась…

И стрелами звеневшие бои

Лишь прерывали труд ее всегдашний.

Недаром конь могучего Ильи

Оседлан был хозяином на пашне.

В руках, веселых только от труда,

По добродушью иногда не сразу

Возмездие вздымалось. Это да.

Но жажды крови не было ни разу.

А коли верх одерживали орды,

Прости, Россия, беды сыновей.

Когда бы не усобицы князей,

То как же ордам дали бы по мордам!

Но только подлость радовалась зря.

С богатырем недолговечны шутки:

Да, можно обмануть богатыря,

Но победить – вот это уже дудки!

Ведь это было так же бы смешно,

Как, скажем, биться с солнцем и луною,

Тому порукой – озеро Чудское,

Река Непрядва и Бородино.

И если тьмы тевтонцев иль Батыя

Нашли конец на родине моей,

То нынешняя гордая Россия

Стократ еще прекрасней и сильней!

И в схватке с самой лютою войною

Она и ад сумела превозмочь.

Тому порукой – города-герои

В огнях салюта в праздничную ночь!

И вечно тем сильна моя страна,

Что никого нигде не унижала.

Ведь доброта сильнее, чем война,

Как бескорыстье действеннее жала.

Встает заря, светла и горяча.

И будет так вовеки нерушимо.

Россия начиналась не с меча,

И потому она непобедима!

Ленинграду

Не ленинградец я по рожденью,

И все же я вправе сказать вполне,

Что я – ленинградец по дымным сраженьям,

По первым окопным стихотвореньям,

По холоду, голоду, по лишеньям,

Короче: по юности, по войне!

В Синявинских топях, в боях подо Мгою,

Где снег был то в пепле, то в бурой крови,

Мы с городом жили одной судьбою,

Словно как родственники, свои.

Было нам всяко – и горько, и сложно.

Мы знали: можно, на кочках скользя,

Сгинуть в болоте, замерзнуть можно,

Свалиться под пулей, отчаяться можно,

Можно и то, и другое можно,

И лишь Ленинграда отдать нельзя!

И я его спас, навсегда, навечно:

Невка, Васильевский, Зимний дворец…

Впрочем, не я, не один, конечно, —

Его заслонил миллион сердец!

И если бы чудом вдруг разделить

На всех бойцов и на всех командиров

Дома и проулки, то, может быть,

Выйдет, что я сумел защитить

Дом. Пусть не дом, пусть одну квартиру.

Товарищ мой, друг ленинградский мой,

Как знать, но, быть может, твоя квартира

Как раз вот и есть та, спасенная мной

От смерти для самого мирного мира.

А значит, я и зимой, и летом

В проулке твоем, что шумит листвой,

На улице каждой, в городе этом

Не гость, не турист, а навеки свой.

И всякий раз, сюда приезжая,

Шагнув в толкотню, в городскую зарю,

Я, сердца взволнованный стук унимая,

С горячей нежностью говорю:

– Здравствуй, по-вешнему строг и молод,

Крылья раскинувший над Невой,

Город-красавец, город-герой,

Неповторимый город!

Здравствуйте, врезанные в рассвет

Проспекты, дворцы и мосты висячие,

Здравствуй, память далеких лет,

Здравствуй, юность моя горячая!

Здравствуйте, в парках ночных соловьи

И все, с чем так радостно мне встречаться.

Здравствуйте, дорогие мои,

На всю мою жизнь дорогие мои,

Милые ленинградцы!

Дума о Севастополе

Я живу в Севастополе. В бухте Омега,

Там, где волны веселые, как дельфины.

На рассвете, устав от игры и бега,

Чуть качаясь, на солнышке греют спины…

Небо розово-синим раскрылось зонтом,

Чайки, бурно крича, над водой снуют,

А вдали, пришвартованы к горизонту,

Три эсминца и крейсер дозор несут.

Возле берега сосны, как взвод солдат,

Чуть качаясь, исполнены гордой пластики,

Под напористым бризом, построясь в ряд,

Приступили к занятию по гимнастике.

Синева с синевой на ветру сливаются,

И попробуй почувствовать и понять,

Где небесная гладь? Где морская гладь?

Все друг в друге практически растворяется.

Ах, какой нынче добрый и мирный день!

Сколько всюду любви, красоты и света!

И когда упадет на мгновенье тень,

Удивляешься даже: откуда это?!

Вдруг поверишь, что было вот так всегда.

И, на мужестве здесь возведенный, город

Никогда не был злобною сталью вспорот

И в пожарах не мучился никогда.

А ведь было! И песня о том звенит:

В бурях войн, в свистопляске огня и стали

Здесь порой даже плавился и гранит,

А вот люди не плавились. И стояли!

Только вновь встал над временем монолит —

Нет ни выше, ни тверже такого взлета,

Это стойкость людская вошла в гранит,

В слово Честь, что над этой землей звенит,

В каждый холм и железную волю флота!

Говорят, что отдавшие жизнь в бою

Спят под сенью небес, навсегда немые,

Но не здесь! Но не в гордо-святом краю!

В Севастополе мертвые и живые,

Словно скалы, в едином стоят строю!

А пока тихо звезды в залив глядят,

Ветер пьян от сирени. Теплынь. Экзотика!

В лунных бликах цикады, снуя, трещат,

Словно гномы, порхая на самолетиках…

Вот маяк вперил вдаль свой циклопий взгляд…

А в рассвете, покачивая бортами,

Корабли, словно чудища, важно спят,

Тихо-тихо стальными стуча сердцами…

Тополя возле Графской равняют строй,

Тишина растекается по бульварам.

Лишь цветок из огня над Сапун-горой

Гордо тянется в небо, пылая жаром.

Патрули, не спеша, по Морской протопали,

Тают сны, на заре покидая люд…

А над клубом матросским куранты бьют

Под звучание гимна о Севастополе.

А в Омеге, от лучиков щуря взгляд,

Волны, словно ребята, с веселым звоном,

С шумом выбежав на берег под балконом,

Через миг, удирая, бегут назад.

Да, тут слиты бесстрашие с красотой,

Озорной фестиваль с боевой тревогой.

Так какой это город? Какой, какой?

Южно-ласковый или сурово-строгий?

Севастополь! В рассветном сияньи ночи

Что ответил бы я на вопрос такой?

Я люблю его яростно, всей душой,

Значит, быть беспристрастным мне трудно очень.

Но, однако, сквозь мрак, что рассветом вспорот,

Говорю я под яростный птичий звон:

Для друзей, для сердец бескорыстных он

Самый добрый и мирный на свете город!

Но попробуй оскаль свои зубы враг —

И забьются под ветром знамена славы!

И опять будет все непременно так:

Это снова и гнев, и стальной кулак,

Это снова твердыня родной державы!

Спасибо

За битвы, за песни, за все дерзания

О, мой Севастополь, ты мне, как сыну,

Присвоил сегодня высокое звание

Почетного гражданина.

Мы спаяны прочно, и я говорю:

Той дружбе навеки уже не стереться.

А что я в ответ тебе подарю?

Любви моей трепетную зарю

И всю благодарность сердца!

Пусть годы летят, но в морском прибое,

В горячих и светлых сердцах друзей,

В торжественном мужестве кораблей,

В листве, что шумит над Сапун-горою,

И в грохоте музыки трудовой,

И в звоне фанфар боевых парадов

Всегда будет жить, Севастополь мой,

Твой друг и поэт Эдуард Асадов!

России

Ты так всегда доверчива, Россия,

Что, право, просто оторопь берет.

Еще с времен Тимура и Батыя

Тебя, хитря, терзали силы злые

И грубо унижали твой народ.

Великая трагедия твоя

Вторично в мире сыщется едва ли:

Ты помнишь, как удельные князья,

В звериной злобе отчие края

Врагам без сожаленья предавали?!

Народ мой добрый! Сколько ты страдал

От хитрых козней со своим доверьем!

Ведь Рюрика на Русь никто не звал.

Он сам с дружиной Новгород подмял

Посулами, мечом и лицемерьем!

Тебе ж внушали испокон веков,

Что будто сам ты, небогат умами,

Слал к Рюрику с поклонами послов:

«Идите, княже, володейте нами!»

И как случилось так, что триста лет

После Петра в России на престоле, —

Вот именно, ведь целых триста лет! —

Сидели люди, в ком ни капли нет

Ни русской крови, ни души, ни боли!

И сколько раз среди смертельной мглы

Навек ложились в Альпах ли, в Карпатах

За чью-то спесь и пышные столы,

Суворова могучие орлы,

Брусилова бесстрашные солдаты.

И в ком, скажите, сердце закипело?

Когда тебя, лишая всякой воли,

Хлыстами крепостничества пороли,

А ты, сжав зубы, каменно терпела?

Когда ж, устав от захребетной гнили,

Ты бунтовала гневно и сурово,

Тебе со Стенькой голову рубили

И устрашали кровью Пугачева.

В семнадцатом же тяжкие загадки

Ты, добрая, распутать не сумела:

С какою целью и за чьи порядки

Твоих сынов столкнули в смертной схватке,

Разбив народ на «красных» и на «белых»?!

Казалось: цели – лучшие на свете:

«Свобода, братство, равенство труда!»

Но все богатыри просты, как дети,

И в этом их великая беда.

Высокие святые идеалы

Как пыль смело коварством и свинцом,

И все свободы смяло и попрало

«Отца народов» твердым сапогом.

И все же, все же, много лет спустя

Ты вновь зажглась от пламени плакатов,

И вновь ты, героиня и дитя,

Поверила в посулы «демократов».

А «демократы», господи прости,

Всего-то и умели от рожденья,

Что в свой карман отчаянно грести

И всех толкать в пучину разоренья.

А что в недавнем прошлом, например?

Какие честь, достоинство и слава?

Была у нас страна СССР —

Великая и гордая держава.

Но ведь никак же допустить нельзя,

Чтоб жить стране без горя и тревоги!

Нашлись же вновь «удельные князья»,

А впрочем, нет! Какие там «князья»!

Сплошные крикуны и демагоги!

И как же нужно было развалить

И растащить все силы и богатства,

Чтоб нынче с ней не то что говорить,

А даже и не думают считаться!

И сколько ж нужно было провести

Лихих законов, бьющих злее палки,

Чтоб мощную державу довести

До положенья жалкой приживалки!

И, далее уже без остановки,

Они, цинично попирая труд,

К заморским дядям тащат и везут

Леса и недра наши по дешевке!

Да, Русь всегда доверчива. Все так.

Но сколько раз в истории случалось,

Как ни ломал, как ни тиранил враг,

Она всегда, рассеивая мрак,

Как птица Феникс, снова возрождалась!

А если так, то, значит, и теперь

Все непременно доброе случится,

И от обид, от горя и потерь

Россия на куски не разлетится!

И грянет час, хоть скорый, хоть не скорый,

Когда Россия встанет во весь рост.

Могучая, от недр до самых звезд,

И сбросит с плеч деляческие своры!

Подымет к солнцу благодарный взор,

Сквозь искры слез, взволнованный и чистый,

И вновь обнимет любящих сестер,

Всех, с кем с недавних и недобрых пор

Так злобно разлучили шовинисты!

Не знаю, доживем мы или нет

До этих дней, мои родные люди,

Но твердо верю: загорится свет,

Но точно знаю: возрожденье будет!

Когда наступят эти времена?

Судить не мне. Но разлетятся тучи!

И знаю твердо: правдой зажжена,

Еще предстанет всем моя страна

И гордой, и великой, и могучей!

1993

Родине (Лирический монолог)

Как жаль мне, что гордые наши слова

«Держава», «Родина» и «Отчизна»

Порою затерты, звенят едва

В простом словаре повседневной жизни.

Я этой болтливостью не грешил.

Шагая по жизни путем солдата,

Я просто с рожденья тебя любил

Застенчиво, тихо и очень свято.

Какой ты была для меня всегда?

Наверное, в разное время разной.

Да, именно разною, как когда,

Но вечно моей и всегда прекрасной!

В каких-нибудь пять босоногих лет

Мир – это улочка, мяч футбольный,

Сабля, да синий змей треугольный,

Да голубь, вспарывающий рассвет.

И если б тогда у меня примерно

Спросили: какой представляю я

Родину? Я бы сказал, наверно:

– Она такая, как мама моя!

А после я видел тебя иною,

В свисте метельных уральских дней,

Тоненькой, строгой, с большой косою —

Первой учительницей моей.

Жизнь открывалась почти как в сказке,

Где с каждой минутой иная ширь,

Когда я шел за твоей указкой

Все выше и дальше в громадный мир!

Случись, рассержу я тебя порою —

Ты, пожурив, улыбнешься вдруг

И скажешь, мой чуб потрепав рукою:

– Ну ладно. Давай выправляйся, друг!

А помнишь встречу в краю таежном,

Когда, заблудившись, почти без сил,

Я сел на старый сухой валежник

И обреченно глаза прикрыл?

Сочувственно кедры вокруг шумели,

Стрекозы судачили с мошкарой:

– Отстал от ребячьей грибной артели…

Жалко… Совсем еще молодой!

И тут, будто с суриковской картины,

Светясь от собственной красоты,

Шагнула ты, чуть отведя кусты,

С корзинкою, алою от малины.

Взглянула и все уже поняла:

– Ты городской?.. Ну дак что ж, бывает…

У нас и свои-то, глядишь, плутают.

Пойдем-ка! – И руку мне подала.

И, сев на разъезде в гремящий поезд,

Хмельной от хлеба и молока,

Я долго видел издалека

Тебя, стоящей в заре по пояс…

Кто ты, пришедшая мне помочь?

Мне и теперь разобраться сложно:

Была ты и впрямь лесникова дочь

Или «хозяйка» лесов таежных?

А впрочем, в каком бы я ни был краю

И как бы ни жил и сейчас, и прежде,

Я всюду, я сразу тебя узнаю —

Голос твой, руки, улыбку твою,

В какой ни явилась бы ты одежде!

Помню тебя и совсем иной.

В дымное время, в лихие грозы,

Когда завыли над головой

Чужие черные бомбовозы!

О, как же был горестен и суров

Твой образ, высоким гневом объятый,

Когда ты смотрела на нас с плакатов

С винтовкой и флагом в дыму боев!

И, встав против самого злого зла,

Я шел, ощущая двойную силу:

Отвагу, которую ты дала,

И веру, которую ты вселила.

А помнишь, как встретились мы с тобой,

Солдатской матерью, чуть усталой,

Холодным вечером подо Мгой,

Где в поле солому ты скирдовала.

Смуглая, в желтой сухой пыли,

Ты, распрямившись, на миг застыла,

Затем поклонилась до самой земли

И тихо наш поезд перекрестила…

О, сколько же, сколько ты мне потом

Встречалась в селах и городищах —

Вдовой, угощавшей ржаным ломтем,

Крестьянкой, застывшей над пепелищем…

Я голос твой слышал средь всех тревог,

В затишье и в самом разгаре боя.

И что бы я вынес? И что бы смог?

Когда бы не ты за моей спиною!

А в час, когда, вскинут столбом огня,

Упал я на грани весны и лета,

Ты сразу пришла. Ты нашла меня.

Даже в бреду я почуял это…

И тут, у гибели на краю,

Ты тихо шинелью меня укрыла

И на колени к себе положила

Голову раненую мою.

Давно это было или вчера?

Как звали тебя: Антонида? Алла?

Имени нету. Оно пропало.

Помню лишь – плакала медсестра.

Сидела, плакала и бинтовала…

Но слезы не слабость. Когда гроза

Летит над землей в орудийном гуле.

Отчизна, любая твоя слеза

Врагу отольется штыком и пулей!

Но вот свершилось! Пропели горны!

И вновь сверкнула голубизна,

И улыбнулась ты в мир просторный,

А возле ног твоих птицей черной

Лежала замершая война!

Так и стояла ты: в гуле маршей,

В цветах после бед и дорог крутых,

Под взглядом всех наций рукоплескавших —

Мать двадцати миллионов павших

В объятьях двухсот миллионов живых!

Мчатся года, как стремнина быстрая…

Родина! Трепетный гром соловья!

Росистая, солнечная, смолистая,

От вьюг и берез белоснежно чистая,

Счастье мое и любовь моя!

Ступив мальчуганом на твой порог,

Я верил, искал, наступал, сражался.

Прости, если сделал не все, что мог,

Прости, если в чем-нибудь ошибался!

Возможно, что, вечно душой горя

И никогда не живя бесстрастно,

Кого-то когда-то обидел зря, —

А где-то кого-то простил напрасно.

Но пред тобой никогда, нигде, —

И это, поверь, не пустая фраза! —

Ни в споре, ни в радости, ни в беде

Не погрешил, не схитрил ни разу!

Пусть редко стихи о тебе пишу

И не трублю о тебе в газете —

Я каждым дыханьем тебе служу

И каждой строкою тебе служу,

Иначе зачем бы и жил на свете!

И если ты спросишь меня сердечно,

Взглянув на прожитые года:

– Был ты несчастлив? – отвечу: – Да!

– Знал ли ты счастье? – скажу: – Конечно!

А коли спросишь меня сурово:

– Ответь мне: а беды, что ты сносил,

Ради меня пережил бы снова?

– Да! – я скажу тебе. – Пережил!

– Да! – я отвечу. – Ведь если взять

Ради тебя даже злей напасти,

Без тени рисовки могу сказать:

Это одно уже будет счастьем!

Когда же ты скажешь мне в третий раз:

– Ответь без всякого колебанья:

Какую просьбу или желанье

Хотел бы ты высказать в смертный час?

И я отвечу: – В грядущей мгле

Скажи поколеньям иного века:

Пусть никогда человек в человека

Ни разу не выстрелит на земле!

Прошу: словно в пору мальчишьих лет,

Коснись меня доброй своей рукою.

Нет, нет, я не плачу… Ну что ты, нет…

Просто я счастлив, что я с тобою…

Еще передай, разговор итожа,

Тем, кто потом в эту жизнь придут,

Пусть так они тебя берегут,

Как я. Даже лучше, чем я, быть может.

Пускай, по-своему жизнь кроя,

Верят тебе они непреложно.

И вот последняя просьба моя:

Пускай они любят тебя, как я,

А больше любить уже невозможно!

День Победы в Севастополе

Майский бриз, освежая, скользит за ворот,

Где-то вздрогнул густой корабельный бас,

Севастополь! Мой гордый, мой светлый город,

Я пришел к тебе в праздник, в рассветный час.

Тихо тают в Стрелецкой ночные тени,

Вдоль бульваров, упруги и горячи,

Мчатся первые радостные лучи,

Утро пахнет гвоздиками и сиренью.

Но все дальше, все дальше лучи бегут,

Вот долина Бельбека: полынь и камень.

Ах, как выли здесь прежде металл и пламень,

Сколько жизней навеки умолкло тут!..

Поле боя, знакомое поле боя,

Тонет Крым в виноградниках и садах,

А вот здесь, как и встарь, – каменистый прах

Да осколки, звенящие под ногою.

Где-то галькой прибой шуршит в тишине.

Я вдруг словно во власти былых видений.

Сколько выпало тут вот когда-то мне,

Здесь упал я под взрывом в густом огне,

Чтоб воскреснуть и жить для иных сражений.

О мое поколенье! Мы шли с тобой

Ради счастья земли сквозь дымы и беды.

Пятна алой зари на земле сухой —

Словно память о тяжкой цене победы.

Застываю в молчании, тих и суров.

Над заливом рассвета пылает знамя…

Я кладу на дорогу букет цветов

В честь друзей, чьих уже не услышать слов

И кто нынешний праздник не встретит с нами…

День Победы! Он замер на кораблях,

Он над чашею Вечное вскинул пламя,

Он грохочет и бьется в людских сердцах,

Опаляет нас песней, звенит в стихах,

Полыхает плакатами и цветами.

На бульварах деревья равняют строй.

Все сегодня багровое и голубое.

Севастополь, могучий орел! Герой!

Двести лет ты стоишь над морской волной,

Наше счастье и мир заслонив собою!

А когда вдоль проспектов и площадей

Ветераны идут, сединой сверкая,

Им навстречу протягивают детей,

Люди плачут, смеются, и я светлей

Ни улыбок, ни слез на земле не знаю!

От объятий друзей, от приветствий женщин,

От цветов и сияния детских глаз

Нет, наверно, счастливее их сейчас!

Но безжалостно время. И всякий раз

Приезжает сюда их все меньше и меньше…

Да, все меньше и меньше. И час пробьет,

А ведь это случится же поздно иль рано,

Что когда-нибудь праздник сюда придет,

Но уже без единого ветерана…

Только нам ли искать трагедийных слов,

Если жизнь торжествует и ввысь вздымается,

Если песня отцовская продолжается

И вливается в песнь боевых сынов!

Если свято страну свою берегут

Честь и Мужество с Верою дерзновенной,

Если гордый, торжественный наш салют,

Утверждающий мир, красоту и труд,

Затмевает сияние звезд вселенной.

Значит, стужи – пустяк и года – ерунда,

Значит, будут цветам улыбаться люди,

Значит, счастье, как свет, будет жить всегда

И конца ему в мире уже не будет!

1984

Прощай, Ленинград…

Мой строгий, мой ласковый Ленинград,

Ты вновь теперь назван Санкт-Петербургом.

Не важно: я рад иль не очень рад,

Но я, как и в юности, – твой солдат,

Оставшийся самым вернейшим другом.

А почему я не слишком рад?

Скажу откровенно и очень честно:

Царь Петр был велик. Это всем известно.

Но был ли во всем абсолютно свят?

И Русь, как коня, на дыбы вздымая,

Он мыслил по-своему рай и ад.

И, головы русским стократ срубая,

Пред немцами шляпу снимал стократ.

И грозно стуча по сердцам ботфортами,

Выстраивал жизнь на немецкий лад.

И Русь до того наводнил Лефортами,

Что сам был, возможно, потом не рад.

Слова, с увлеченностью чуть не детской:

Гроссбух, ассамблея, штандарт, Шлиссельбург,

И вот, в честь святого Петра – Петербург,

Вся Русь – как под вывескою немецкой!

Потом и похлеще пошло житье:

Царей на Руси – ни единого русского!

Все царские семьи от корня прусского

Да немцы голштинские. Вот и все.

– Ну что тут нелепого? – скажут мне. —

Сложилось все так, как оно сложилось. —

Что ж, пусть. Но скажите тогда на милость,

Могло быть такое в другой стране?

Могли бы английские или французские

Короны столетиями носить

Дворянишки, скажем, заштатно-прусские,

Которым и дома-то не на что жить?!

Чтоб где-то в Иране, в Канаде, в Китае ли

В креслах для самых больших чинов

Сидели, судили и управляли бы

Такие премьеры, что и не знали бы

Ни стран этих толком, ни языков?!

Ответят: – Зачем так шутить безбожно?

Народ, государственность – не пустяк! —

А вот на Руси – даже очень можно!

И можно, и было как раз вот так!

И разве, скажите мне, разрешили бы

Придумывать где-то для городов

В Норвегии, Швеции иль Бразилии

Названья из чуждых им языков?

У нас же пошли из немецких слов

Названия всяческие вывертывать:

Ораниенбаум, Кронштадт, Петергоф,

Затем – Оренбург, а в Москве – Лефортово.

Затем граф Татищев сей путь продлил

И город, что встал на седом Урале,

Велел, чтоб Екатеринбургом звали

И к царственным туфелькам положил.

О, нет. Никакой я не ретроград.

И ханжества нет во мне никакого,

И все-таки «град» – это слово «град»,

И я ему, право, как брату, рад,

А «бург» – чужеродное сердцу слово!

И вот, словно в залпах «Авроры» тая,

Прошедший сквозь семьдесят лет подряд,

В блокаду не дрогнувший Ленинград

Уходит, главы своей не склоняя!

Как сказочный крейсер, гонимый прочь,

Все флаги торжественно поднимая,

Плывет он в историю, словно в ночь,

Своих неразумных сынов прощая…

Плывет, отдавая печаль волнам,

И в громе оркестров слова рыдают:

«Наверх вы, товарищи! Все – по местам!

Последний парад наступает…»

1991

Запоминайте нас, пока мы есть!

Запоминайте нас, пока мы есть!

Ведь мы еще на многое сгодимся.

Никто не знает, сколько мы продлимся,

А вот сейчас мы с вами, рядом, здесь.

Кто мы такие? В юности – солдаты,

Потом – трудяги, скромно говоря,

Но многие торжественные даты

Вписали мы в листки календаря.

Мы победили дьявольское пламя

И вознесли над пеплом города.

Видать, нам вечно быть фронтовиками:

И в дни войны, и в мирные года!

Зазнались? Нет, смешно и ни к чему!

Нам не пришло б и в голову такое.

Когда пройдешь сквозь самое крутое,

Тогда плюешь на эту кутерьму.

Что нам чины, восторгов междометья!

Да мы их и не ведали почти.

Нам важно, чтоб смогли вы обрести

Все то, что мы достигли в лихолетья.

А чтобы жить нам светлою судьбою

И взмыть под звезды выше во сто раз —

Возьмите все хорошее от нас,

А минусы мы унесем с собою…

Мы вечно с вами толковать бы рады,

Но всех ветра когда-то унесут…

Запоминайте ж нас, пока мы тут,

И нас по письмам познавать не надо!

Когда ж потом, в далекие года,

Воспоминаний потускнеют нити,

Вы подойдите к зеркалу тогда

И на себя внимательно взгляните.

И от взаимной нашей теплоты

Мир вспыхнет вдруг, взволнованный и зыбкий.

И мы, сквозь ваши проступив черты,

Вам улыбнемся дружеской улыбкой…

Солдат

Меж стиснутых пальцев желтела солома,

Поодаль валялся пустой автомат,

Лежал на задворках отцовского дома

Осколком гранаты убитый солдат.

Бойцы говорили, не то совпаденье,

Не то человеку уж так повезло,

Что ранней зарей в полосе наступленья

Увидел гвардеец родное село.

Чье сердце не дрогнет при виде знакомой

До боли, до спазмы родной стороны!

И тяжесть становится вдруг невесомой,

И разом спадает усталость войны!

Что значили парню теперь километры?!

Ждала его встреча с семьей на войне,

В лицо ему дули родимые ветры,

И, кажется, сил прибавлялось вдвойне!

Но нет, не сбылось… Громыхнула граната…

Капризен солдатской судьбы произвол:

Две тысячи верст прошагал он до хаты,

А двадцать шагов – не сумел… не дошел…

Меж стиснутых пальцев солома желтела,

Поодаль валялся пустой автомат…

Недвижно навеки уснувшее тело,

Но все еще грозен убитый солдат!

И чудилось: должен в далеком Берлине

Солдат побывать, и, как прежде в бою,

Он будет сражаться, бессмертный отныне,

Бок о бок с друзьями шагая в строю.

За мысли такие бойцов не судите,

Пускай он в Берлин и ногой не ступил,

Но в списках победных его помяните —

Солдат эту почесть в боях заслужил!

Помните!

День Победы. И в огнях салюта

Будто гром: – Запомните навек,

Что в сраженьях каждую минуту,

Да, буквально каждую минуту

Погибало десять человек!

Как понять и как осмыслить это:

Десять крепких, бодрых, молодых,

Полных веры, радости и света

И живых, отчаянно живых!

У любого где-то дом иль хата,

Где-то сад, река, знакомый смех,

Мать, жена… А если неженатый,

То девчонка – лучшая из всех.

На восьми фронтах моей отчизны

Уносил войны водоворот

Каждую минуту десять жизней,

Значит, каждый час уже шестьсот!..

И вот так четыре горьких года,

День за днем – невероятный счет!

Ради нашей чести и свободы

Все сумел и одолел народ.

Мир пришел как дождь, как чудеса,

Яркой синью душу опаля…

В вешний вечер, в птичьи голоса,

Облаков вздымая паруса,

Как корабль плывет моя Земля.

И сейчас мне обратиться хочется

К каждому, кто молод и горяч,

Кто б ты ни был: летчик или врач,

Педагог, студент или сверловщица…

Да, прекрасно думать о судьбе

Очень яркой, честной и красивой.

Но всегда ли мы к самим себе

Подлинно строги и справедливы?

Ведь, кружась меж планов и идей,

Мы нередко, честно говоря,

Тратим время попросту зазря

На десятки всяких мелочей.

На тряпье, на пустенькие книжки,

На раздоры, где не прав никто,

На танцульки, выпивки, страстишки,

Господи, да мало ли на что!

И неплохо б каждому из нас,

А ведь есть душа, наверно, в каждом,

Вспомнить вдруг о чем-то очень важном,

Самом нужном, может быть, сейчас.

И, сметя все мелкое, пустое,

Скинув скуку, черствость или лень,

Вспомнить вдруг о том, какой ценою

Куплен был наш каждый мирный день!

И, судьбу замешивая круто,

Чтоб любить, сражаться и мечтать,

Чем была оплачена минута,

Каждая-прекаждая минута,

Смеем ли мы это забывать?!

И, шагая за высокой новью,

Помните о том, что всякий час

Вечно смотрят с верой и любовью

Вслед вам те, кто жил во имя вас!

Могила Неизвестного солдата

Могила Неизвестного солдата!

О, сколько их от Волги до Карпат!

В дыму сражений вырытых когда-то

Саперными лопатами солдат.

Зеленый горький холмик у дороги,

В котором навсегда погребены

Мечты, надежды, думы и тревоги

Безвестного защитника страны.

Кто был в боях и знает край передний,

Кто на войне товарища терял,

Тот боль и ярость полностью познал,

Когда копал «окоп» ему последний.

За маршем – марш, за боем – новый бой!

Когда же было строить обелиски?!

Доска да карандашные огрызки,

Ведь вот и все, что было под рукой!

Последний «послужной листок» солдата:

«Иван Фомин», и больше ничего.

А чуть пониже две коротких даты

Рождения и гибели его.

Но две недели ливневых дождей,

И остается только темно-серый

Кусок промокшей, вздувшейся фанеры,

И никакой фамилии на ней.

За сотни верст сражаются ребята.

А здесь, от речки в двадцати шагах,

Зеленый холмик в полевых цветах —

Могила Неизвестного солдата…

Но Родина не забывает павшего!

Как мать не забывает никогда

Ни павшего, ни без вести пропавшего,

Того, кто жив для матери всегда!

Да, мужеству забвенья не бывает.

Вот почему погибшего в бою

Старшины на поверке выкликают

Как воина, стоящего в строю!

И потому в знак памяти сердечной

По всей стране от Волги до Карпат

В живых цветах и день и ночь горят

Лучи родной звезды пятиконечной.

Лучи летят торжественно и свято,

Чтоб встретиться в пожатии немом,

Над прахом Неизвестного солдата,

Что спит в земле перед седым Кремлем!

И от лучей багровое, как знамя,

Весенним днем фанфарами звеня,

Как символ славы возгорелось пламя —

Святое пламя Вечного огня!

Письмо с фронта

Мама! Тебе эти строки пишу я,

Тебе посылаю сыновний привет,

Тебя вспоминаю, такую родную,

Такую хорошую, слов даже нет!

Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,

Немного лентяя и вечно не в срок

Бегущего утром с портфелем под мышкой,

Свистя беззаботно, на первый урок.

Грустила ты, если мне физик, бывало,

Суровою двойкой дневник украшал,

Гордилась, когда я под сводами зала

Стихи свои с жаром ребятам читал.

Мы были беспечными, глупыми были,

Мы все, что имели, не очень ценили,

А поняли, может, лишь тут, на войне:

Приятели, книжки, московские споры —

Все – сказка, все в дымке, как снежные горы…

Пусть так, возвратимся – оценим вдвойне!

Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,

Застыли орудья, как стадо слонов;

И где-то по-мирному в гуще лесов,

Как в детстве, мне слышится голос кукушки…

За жизнь, за тебя, за родные края

Иду я навстречу свинцовому ветру.

И пусть между нами сейчас километры —

Ты здесь, ты со мною, родная моя!

В холодной ночи, под неласковым небом,

Склонившись, мне тихую песню поешь

И вместе со мною к далеким победам

Солдатской дорогой незримо идешь.

И чем бы в пути мне война ни грозила,

Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!

Я знаю, что ты меня благословила,

И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!

1943

На исходный рубеж

– Позволь-ка прикурить, земляк!

Склонились… Огонек мелькает…

– Да легче ты. Кури в кулак.

Опять патруль ночной летает.

С утра был дождик проливной,

Но к ночи небо чистым стало,

И в щелях, залитых водой,

Луна, качаясь, задрожала…

Шли по обочине гуськом,

Еще вчера был путь хороший,

А нынче мокрый чернозем

Лип к сапогам пудовой ношей.

Стряхни его – ступи ногой,

И снова то же повторится.

А утром с ходу прямо в бой…

– Эй, спать, товарищ, не годится!

Пехотный батальон шагал

Туда, где лопались ракеты,

Где высился Турецкий вал,

Еще не тронутый рассветом.

Все шли и думали. О чем?

О том ли, что трудна дорога?

О доме, близких иль о том,

Что хорошо б поспать немного?

Не спят уж третью ночь подряд,

Счет потеряли километрам,

А звезды ласково горят,

И тянет мягким южным ветром…

Конец дороге. Перекоп!

Но сон упрямо клеит веки…

Видать, привычка в человеке:

Ночлег бойцу – любой окоп.

Посмотришь – оторопь возьмет.

Повсюду: лежа, сидя, стоя,

В траншеях, в ровиках – народ

Спит, спит всего за час до боя!

Все будет: грохот, лязг и вой…

Пока ж солдатам крепко спится.

Глядят луна да часовой

На сном разглаженные лица.

1944

Вернулся

Другу Борису

Сгоревшие хаты, пустые сады,

Несжатые полосы хлеба.

Глазницы воронок зрачками воды

Уставились в мутное небо.

В разбитой часовенке ветер гудит,

Пройдя амбразуры и ниши,

И с хрустом губами листы шевелит

В изжеванной временем крыше.

Все рыжий огонь пролизал, истребил,

И вид пепелища ужасен.

Лишь дождь перевязкой воды исцелил

Осколком пораненный ясень.

К нему прислонился промокший солдат.

Вокруг ни плетня, ни строенья…

Не выскажешь словом, как тяжек возврат

К останкам родного селенья!

Нет сил, чтоб спокойно на это смотреть.

Такое любого расстроит.

Солдат же вернулся сюда не жалеть, —

Пришел он, чтоб заново строить!

1946

Прислали к нам девушку в полк медсестрой

Прислали к нам девушку в полк медсестрой.

Она в телогрейке ходила.

Отменно была некрасива собой,

С бойцами махорку курила.

Со смертью в те дни мы встречались не раз

В походах, в боях, на привале,

Но смеха девичьего, девичьих глаз

Солдаты давно не встречали.

Увы, красоте тут вовек не расцвесть!

На том мы, вздыхая, сходились.

Но выбора нету, а девушка есть,

И все в нее дружно влюбились.

Теперь вам, девчата, пожалуй, вовек

Такое не сможет присниться,

Чтоб разом влюбилось семьсот человек

В одну полковую сестрицу!

От старших чинов до любого бойца

Все как-то подтянутей стали,

Небритого больше не встретишь лица,

Блестят ордена и медали.

Дарили ей фото, поили чайком,

Понравиться каждый старался.

Шли слухи, что даже начштаба тайком

В стихах перед ней изливался.

Полковник и тот забывал про года,

Болтая с сестрицею нашей.

А ей, без сомнения, мнилось тогда,

Что всех она девушек краше.

Ее посещенье казалось бойцам

Звездою, сверкнувшей в землянке.

И шла медсестра по солдатским сердцам

С уверенно-гордой осанкой.

Но вот и Победа!.. Колес перестук…

И всюду, как самых достойных,

Встречали нас нежные взгляды подруг,

Веселых, красивых и стройных.

И радужный образ сестры полковой

Стал сразу бледнеть, расплываться.

Сурова, груба, некрасива собой…

Ну где ей с иными тягаться!

Ну где ей тягаться!.. А все-таки с ней

Мы стыли в промозглой траншее,

Мы с нею не раз хоронили друзей,

Шагали под пулями с нею.

Бойцы возвращались к подругам своим.

Ужель их за то осудить?

Влюбленность порой исчезает как дым,

Но дружбу нельзя позабыть!

Солдат ожидали невесты и жены.

Встречая на каждом вокзале,

Они со слезами бежали к вагонам

И милых своих обнимали.

Шумел у вагонов народ до утра —

Улыбки, букеты, косынки…

И в час расставанья смеялась сестра,

Старательно пряча слезинки.

А дома не раз еще вспомнит боец

О девушке в ватнике сером,

Что крепко держала семь сотен сердец

В своем кулачке загорелом!

1947

Трус

Страх за плечи схватил руками:

– Стой! На гибель идешь, ложись!

Впереди визг шрапнели, пламя…

Здесь окопчик – спасенье, жизнь.

Взвод в атаку поднялся с маху.

Нет, не дрогнул пехотный взвод.

Каждый липкие руки страха

Отстранил и шагнул вперед.

Трус пригнулся, дрожа всем телом,

Зашептал про жену, про дом…

Щеки стали простынно-белы,

Сапоги налились свинцом.

Взвод уж бился в чужих траншеях,

Враг не выдержал, враг бежал!

Трус, от ужаса костенея,

Вжался в глину и не дышал.

…Ночь подкралась бочком к пехоте,

В сон тяжелый свалила тьма,

И луна в золоченой кофте

Чинно села на край холма.

Мрак, редея, уходит прочь.

Скоро бой. Взвод с привала снялся.

Трус уже ничего не боялся, —

Был расстрелян он в эту ночь!

1948

Морская пехота

Пехота смертельно устала

Под Мгой оборону держать.

В окопах людей не хватало,

Двух рот от полка не собрать.

Двадцатые сутки подряд

От взрывов кипело болото.

Смертельно устала пехота,

Но помощи ждал Ленинград.

И в топи, на выступе суши,

Мы яростно бились с врагом.

Отсюда ракетным дождем

Без промаха били «катюши».

Да, было нам трудно, но вскоре

Ударил могучий прибой,

И на берег хлынуло море

Тяжелой, гудящей волной.

Штыки, бескозырки, бушлаты,

На выручку друга, вперед!

Держитесь, держитесь, ребята!

Морская пехота идет!

Врагу мы повытрясли душу,

А в полдень под тенью берез

Сидели наводчик «катюши»

И русый плечистый матрос.

Костер сухостоем хрустел.

Шипел котелок, закипая.

Матрос, автомат прочищая,

Задумчиво, тихо свистел…

Недолог солдатский привал,

Но мы подружиться успели,

Курили, смеялись и пели,

Потом он, прощаясь, сказал:

– Пора мне, братишка, к своим,

В бою я, сам знаешь, не трушу.

Ты славно наводишь «катюшу»,

И город мы свой отстоим.

Дай лишнюю пачку патронов.

Ну, руку, дружище! Прощай.

Запомни: Степан Филимонов.

Жив будешь, в Кронштадт приезжай.

А коли со мною что будет,

То вскоре на кромку огня

Другой Филимонов прибудет —

Сын Колька растет у меня.

Окончилась встреча на этом.

Военная служба не ждет.

На новый участок с рассветом

Морская пехота идет.

Погиб Филимонов под Брестом,

О том я недавно узнал.

Но сын его вырос и встал

В строю на свободное место.

Вот мимо дворов, мимо кленов

Чеканно шагает отряд.

Идет Николай Филимонов

Среди загорелых ребят.

С обочин и слева и справа

Им радостно машет народ:

Идет наша русская слава —

Морская пехота идет!

1949

Моему сыну

Я на ладонь положил без усилия

Туго спеленатый теплый пакет.

Отчество есть у него и фамилия,

Только вот имени все еще нет.

Имя найдем. Тут не в этом вопрос.

Главное то, что мальчишка родился!

Угол пакета слегка приоткрылся,

Видно лишь соску да пуговку-нос…

В сад заползают вечерние тени.

Спит и не знает недельный малец,

Что у кроватки сидят в восхищенье

Гордо застывшие мать и отец.

Раньше смеялся я, встретив родителей,

Слишком пристрастных к младенцам своим.

Я говорил им: «Вы просто вредители,

Главное – выдержка, строгость, режим!»

Так поучал я. Но вот, наконец,

В комнате нашей заплакал малец.

Где наша выдержка? Разве ж мы строги?

Вместо покоя – сплошные тревоги:

То наша люстра нам кажется яркой,

То сыну холодно, то сыну жарко,

То он покашлял, а то он вздохнул,

То он поморщился, то он чихнул…

Впрочем, я краски сгустил преднамеренно.

Страхи исчезнут, мы в этом уверены.

Пусть холостяк надо мной посмеется,

Станет родителем – смех оборвется.

Спит мой мальчишка на даче под соснами,

Стиснув пустышку беззубыми деснами.

Мир перед ним расстелился дорогами

С радостью, горем, покоем, тревогами…

Вырастет он и узнает, как я

Жил, чтоб дороги те стали прямее.

Я защищал их, и вражья броня

Гнулась, как жесть, перед правдой моею!

Шел я недаром дорогой побед.

Вновь утро мира горит над страною.

Но за победу, за солнечный свет

Я заплатил дорогою ценою.

В гуле боев, много весен назад,

Шел я и видел деревни и реки,

Видел друзей. Но ударил снаряд —

И темнота обступила навеки…

– Доктор, да сделайте ж вы что-нибудь!

Слышите, доктор! Я крепок, я молод. —

Доктор бессилен. Слова его – холод:

– Рад бы, товарищ, да глаз не вернуть.

– Доктор, оставьте прогнозы и книжки!

Жаль, вас сегодня поблизости нет.

Ведь через десять полуночных лет

Из-под ресниц засияв, у сынишки

Снова глаза мои смотрят на свет.

Раньше в них было кипение боя,

В них отражались пожаров огни.

Нынче глаза эти видят иное,

Стали спокойней и мягче они,

Чистой ребячьей умыты слезою.

Ты береги их, мой маленький сын!

Их я не прятал от правды суровой,

Я их не жмурил в атаке стрелковой,

Встретясь со смертью один на один.

Ими я видел и сирот, и вдов,

Ими смотрел на гвардейское знамя,

Ими я видел бегущих врагов,

Видел победы далекое пламя.

С ними шагал я уверенно к цели,

С ними страну расчищал от руин.

Эти глаза для Отчизны горели!

Ты береги их, мой маленький сын!

Тени в саду все длиннее ложатся…

Где-то пропел паровозный гудок…

Ветер, устав по дорогам слоняться,

Чуть покружил и улегся у ног…

Спит мой мальчишка на даче под соснами,

Стиснув пустышку беззубыми деснами.

Мир перед ним расстелился дорогами

С радостью, горем, покоем, тревогами…

Нет! Не пойдет он тропинкой кривою.

Счастье себе он добудет иное:

Выкует счастье, как в горне кузнец.

Верю я в счастье его золотое.

Верю всем сердцем! На то я – отец.

1954

Шли солдаты

Вдоль села, держа равненье,

Мимо школы, мимо хат,

Шел с военного ученья

По дороге взвод солдат.

Солнце каски золотило,

Пламенел колхозный сад.

Свой шуршащий листопад

Осень под ноги стелила.

До казарм неблизок путь,

Шли, мечтая о привале,

Только песню не бросали —

С песней шире дышит грудь.

Возле рощи над рекою

Лейтенант фуражку снял,

Пот со лба смахнул рукою

И скомандовал: – Привал!

Ветер, травы шевеля,

Обдавал речной прохладой.

За рекой мычало стадо,

А кругом поля, поля…

От села дымком тянуло,

Рожь косынками цвела.

Песня крыльями взмахнула

И над рощей поплыла.

Снял планшетку лейтенант,

Подошел к воде умыться.

– Разрешите обратиться, —

Козырнул ему сержант.

– Там девчата говорят,

Что рабочих рук нехватка.

Нам помочь бы для порядка,

Кто желает из солдат?

Взводный молвил: – Одобряю.

Только время нас не ждет.

Но коль просит целый взвод,

В счет привала – разрешаю.

Рожь качалась впереди

И приветливо шепталась:

– Ну, гвардейцы, прочь усталость,

Кто желает, выходи!

Не жалели рук ребята.

Как грибы, скирды росли.

Восхищенные девчата

Надивиться не могли.

После крепко руки жали,

Угощали молоком,

Шумно с песней всем селом

До плотины провожали.

Солнце село в отдаленье,

На воде дрожал закат.

Шел с военного ученья

По дороге взвод солдат.

1954

Стихи о солдатской шутке

Из чьих-то уст взлетела над кострами,

На миг повисла пауза… И эхо

Метнулось в лес широкими кругами

Солдатского раскатистого смеха.

Ой, шутка, шутка – выдумка народа!

Порой горька, порой солоновата,

Ты облегчала тяготы похода,

Гнала тоску окопного солдата.

Случись привал, свободная минутка

В степи, в лесу на пнях бритоголовых,

Как тотчас в круг уже выходит шутка,

Светлеют лица воинов суровых.

Повсюду с нами в стужу и метели,

В жару и грязь по придорожным вехам

Шагала ты в пилотке и шинели

И с вещмешком, набитым громким смехом.

Звучал приказ. Снаряды землю рыли.

Вперед, гвардейцы! Страха мы не знаем.

Что скромничать – мы так фашистов били,

Что им и смерть порой казалась раем…

Все позади: вернулись эшелоны,

Страна опять живет по мирным планам.

Мы из винтовок вынули патроны,

Но выпускать из рук оружье рано.

Взвод на ученье. Грозен шаг у взвода.

А в перекур веселье бьет каскадом.

Ой, шутка, шутка – выдумка народа!

Ты снова здесь, ты снова с нами рядом.

Кто нерадив, кто трудности боится,

Ребята дружно высмеять готовы.

И вот сидит он хмурый и пунцовый

И рад бы хоть сквозь землю провалиться…

И в мирный час, как в час войны когда-то,

Солдат наш свято долг свой исполняет.

Что б ни стряслось – солдат не унывает,

И всюду шутка – спутница солдата.

В кругу друзей, свернувши самокрутку,

Стоит солдат и весело смеется.

Но грянь война – враг горько ошибется:

В бою солдат наш гневен не на шутку!

1955

Новобранцы

Тяжелые ранцы,

Усталые ноги.

Идут новобранцы

По пыльной дороге.

Ремни сыромятные

Врезались в плечи.

Горячее солнце

Да ветер навстречу.

Седьмая верста,

И восьмая верста.

Ни хаты, ни тени,

Дорога пуста.

Броски, перебежки,

Весь день в напряженье.

Упасть бы в траву

И лежать без движенья.

Нет сил сапога

Оторвать от земли.

Броски, перебежки,

«Коротким, коли!»

О милой забудешь,

Шутить перестанешь.

Сдается, что так

Ты недолго протянешь.

Проходит неделя,

Проходит другая,

Ребята бодрее

И тверже шагают.

И кажется, ветер

Гудит веселее

И пот утирает

Ладонью своею.

Ремни уж не режут

Плеча, как бывало.

Все чаще, все звонче

Поет запевала.

Светлее улыбки,

Уверенней взгляд,

И письма к любимой

Все чаще летят.

От выкладки полной

Не горбятся спины.

Былых новобранцев

Уж нет и в помине.

Широкая песня

Да крепкие ноги.

Шагают солдаты

Вперед по дороге!

1955

Рассказ о войне

В блиндаже, на соломе свернувшись,

Я нередко мечтал в тишине,

Как, в родную столицу вернувшись,

Поведу я рассказ о войне.

Развалюсь на широком диване,

Ароматный «Казбек» закурю

И все то, что обдумал заране,

Слово в слово родным повторю.

Расскажу им про белые ночи,

Не про те, что полны вдохновенья,

А про те, что минуты короче,

Если утром идти в наступленье.

Ночи белые чуду подобны!

Но бойцы тех ночей не любили:

В эти ночи особенно злобно

Нас на Волховском фронте бомбили.

Вспомню стужу и Малую Влою,

Где к рукам прилипали винтовки,

Где дружок мой, рискнув головою,

Бросил немцам в окопы листовки.

Не сработал «моральный заряд»,

Немцы, видно, листков не читали.

Девять раз мы в атаку вставали,

Девять раз отползали назад.

Только взяли мы Малую Влою,

Взяли кровью, упорством, штыками,

Взяли вместе с германской мукою,

Складом мин и «трофейными» вшами.

Расскажу, как убит был в сраженье

Мой дружок возле Волхов-реки,

Как неделю я был в окруженье

И в ладонь шелушил колоски.

Я настолько был полон войною,

Что, казалось, вернись я живым,

Я, пожалуй, и рта не закрою —

И своим расскажу и чужим.

Переправы, походы, метели…

Разве вправе о них я забыть?!

Если даже крючки на шинели —

Дай язык им – начнут говорить!

Так я думал в холодной землянке,

Рукавом протирая прицел,

На разбитом глухом полустанке,

Что на подступах к городу Л.

Только вышло, что мы опоздали.

И пока мы шагали вперед,

Про войну, про суровый поход

Здесь немало уже рассказали.

Даже то, как мы бились за Влою,

Описали в стихах и романе

Те, кто, может быть, был под Уфою

Или дома сидел на диване.

Только нам ли, друзья, обижаться,

Если первыми тут не успели?

Все же нам доводилось сражаться,

Все же наши походы воспели!

Значит, мы не в убытке в итоге,

И спасибо за добрые книжки.

Еще долго любому мальчишке

Будут грезиться наши дороги…

А рассказы? И мы не отстанем,

И расскажем, и песню затянем.

А к тому же нашивки и раны —

Это тоже стихи и романы!

Снова песни звенят по стране.

Рожь встает, блиндажи закрывая.

Это тоже рассказ о войне,

Наше счастье и слава живая!

1955

Я поэт сугубо молодежный

Друзья мои! Понять совсем не сложно,

Зачем я больше лирику пишу,

Затем, что быть сухим мне просто тошно,

А я – поэт сугубо молодежный,

И вы об этом помните. Прошу!

Я рассказал бы, как цеха дымятся,

Познал бы все, увидел, превзошел,

Когда б в свои мальчишеских семнадцать

Я на войну с винтовкой не ушел.

Да вышло так, что юность трудовая

В судьбу мою не вписана была.

Она была другая – боевая,

Она в аду горела, не сгорая,

И победила. Даром не прошла!

Я всей судьбою с комсомолом слился,

Когда учился и когда мечтал.

Я им почти что даже не гордился,

Я просто им, как воздухом, дышал!

Я взял шинель. Я понимал в те годы,

Что комсомол, испытанный в огне,

Хоть до зарезу нужен на заводе,

Но все же трижды нужен на войне.

Над лесом орудийные зарницы,

А до атаки – несколько часов.

Гудит метель на сорок голосов,

Видать, и ей в такую ночь не спится.

А мой напарник приподнимет бровь

И скажет вдруг: – Не посчитай за службу,

Давай, комсорг, прочти-ка нам про дружбу! —

И улыбнется: – Ну и про любовь…

И я под вздохи тяжкие орудий,

Сквозь треск печурки и табачный дым

Читал стихи моим пристрастным судьям

И самым первым критикам моим.

К чему хитрить, что все в них было зрело,

И крепок слог, и рифма хороша.

Но если в них хоть что-нибудь да пело,

Так то моя мальчишечья душа.

Давно с шинелей спороты погоны

И напрочь перечеркнута война.

Давно в чехлах походные знамена,

И мир давно, и труд, и тишина.

Цветет сирень, в зенит летят ракеты,

Гудит земля от зерен налитых.

Но многих нету, очень многих нету

Моих друзей, товарищей моих…

Горячие ребята, добровольцы,

Мечтатели, безусые юнцы,

Не ведавшие страха комсомольцы,

Не знавшие уныния бойцы!

Могилы хлопцев вдалеке от близких,

В полях, лесах и в скверах городов,

Фанерные дощечки, обелиски

И просто – без дощечек и цветов.

Но смерти нет и никогда не будет!

И если ухо приложить к любой —

Почудится далекий гул орудий

И отголосок песни фронтовой.

И я их слышу, слышу! И едва ли

В душе моей затихнет этот гром.

Мне свято все, о чем они мечтали,

За что дрались и думали о чем.

Всего не скажешь – тут и жизни мало.

Есть тьма имен и множество томов.

Мне часто ночью грезятся привалы

И тихие беседы у костров.

А мой напарник приподнимет бровь

И вдруг промолвит: – Не сочти за службу,

А ну, дружище, прочитай про дружбу! —

И улыбнется: – Ну и про любовь…

И я, навек той верою согрет,

Пишу о дружбе в память о друживших

И о любви – за них, недолюбивших,

За них, за тех, кого сегодня нет.

Горячие ребята, добровольцы,

Мечтатели, безусые юнцы,

Не ведавшие страха комсомольцы,

Не знавшие уныния бойцы!

Итак, друзья, понять совсем не сложно,

Зачем я больше лирику пишу.

Затем, что быть сухим мне просто тошно,

А я – поэт сугубо молодежный,

И вы об этом помните. Прошу!

1964

Велики ль богатства у солдата?..

Велики ль богатства у солдата?

Скатка, автомат, да вещмешок,

Да лопатка сбоку, да граната,

Да простой походный котелок.

А еще родимая земля —

От границ до самого Кремля.

1966

Статистика войны

О, сколько прошло уже светлых лет,

А все не кончается горький след.

И ныне для каждой десятой женщины

Нет ни цветов, ни фаты невесты.

И ей будто злою судьбой завещано

Рядом навечно пустое место…

Но пусть же простит нас она, десятая.

Мужчины пред ней – без вины виноватые:

Ведь в тяжкие годы в моей стране

Каждый десятый погиб на войне.

Безмолвье – ему. Безнадежность – ей.

Только бы все это не забылось!

Только бы люди стали мудрей

И все это снова не повторилось!

1974

Неприметные герои

Я часто слышу яростные споры,

Кому из поколений повезло.

А то вдруг раздаются разговоры,

Что, дескать, время подвигов прошло.

Лишь на войне кидают в дот гранаты,

Идут в разведку в логово врага,

По стеклам штаба бьют из автомата

И в схватке добывают «языка».

А в мирный день такое отпадает.

Ну где себя проявишь и когда?

Ведь не всегда пожары возникают,

И тонут люди тоже не всегда!

Что ж, коль сердца на подвиги равняются,

Мне, скажем прямо, это по душе.

Но только так проблемы не решаются,

И пусть дома пореже загораются,

А люди пусть не тонут вообще!

И споры о различье поколений,

По-моему, нелепы и смешны.

Ведь поколенья, так же как ступени,

Всегда равны по весу и значенью

И меж собой навечно скреплены.

Кто выдумал, что нынче не бывает

Побед, ранений, а порой смертей?

Ведь есть еще подобие людей

И те, кто перед злом не отступают.

И подвиг тут не меньше, чем на фронте!

Ведь дрянь, до пят пропахшая вином,

Она всегда втроем иль впятером.

А он шагнул и говорит им: – Бросьте!

Там – кулаки с кастетами, с ножами,

Там ненависть прицелилась в него.

А у него лишь правда за плечами

Да мужество, и больше ничего!

И пусть тут быть любой неравной драке,

Он не уйдет, не повернет назад.

А это вам не легче, чем в атаке,

И он герой не меньше, чем солдат!

Есть много разновидностей геройства,

Но я бы к ним еще приплюсовал

И мужество чуть-чуть иного свойства:

Готовое к поступку благородство,

Как взрыва ожидающий запал.

Ведь кажется порой невероятно,

Что подвиг рядом, как и жизнь сама.

Но, для того чтоб стало все понятно,

Я приведу отрывок из письма:

«…Вы, Эдуард Аркадьевич, простите

За то, что отрываю Вас от дел.

Вы столько людям нужного творите,

А у меня куда скромней удел!

Мне девятнадцать. Я совсем недавно

Окончил десять классов. И сейчас

Работаю механиком комбайна

В донецкой шахте. Вот и весь рассказ.

Живу, как все. Мой жизненный маршрут

Один из многих. Я смотрю реально:

Ну, изучу предметы досконально,

Ну, поступлю и кончу институт.

Ну, пусть пойду не узенькой тропою.

И все же откровенно говорю,

Что ничего-то я не сотворю

И ничего такого не открою.

Мои глаза… Поверьте… Вы должны

Понять, что тут не глупая затея…

Они мне, как и всякому, нужны,

Но Вам они, конечно же, нужнее!

И пусть ни разу не мелькнет у Вас

Насчет меня хоть слабое сомненье.

Даю Вам слово, что свое решенье

Я взвесил и обдумал много раз!

Ведь если снова я верну Вам свет,

То буду счастлив! Счастлив, понимаете?!

Итак, Вы предложенье принимаете.

Не отвечайте только мне, что нет!

Я сильный! И, прошу, не надо, слышите,

Про жертвы говорить или беду.

Не беспокойтесь, я не пропаду!

А Вы… Вы столько людям понапишете!

А сделать это можно, говорят,

В какой-то вашей клинике московской.

Пишите. Буду тотчас, как солдат.

И верьте мне: я вправду буду рад.

Ваш друг, механик Слава Комаровский».

Я распахнул окно и полной грудью

Вдохнул прохладу в предвечерней мгле.

Ах, как же славно, что такие люди

Живут средь нас и ходят по земле!

И не герой, а именно герои!

Давно ли из Карелии лесной

Пришло письмо. И в точности такое ж,

От инженера Маши Кузьминой.

Да, имена… Но суть не только в них,

А в том, что жизнь подчас такая светлая,

И благородство, часто неприметное,

Живет, горит в товарищах твоих.

И пусть я на такие предложенья

Не соглашусь. Поступок золотой

Ничуть не сник, не потерял значенья.

Ведь лишь одно такое вот решенье

Уже есть подвиг. И еще какой!

И я сегодня, как поэт и воин,

Скажу, сметая всяческую ложь,

Что я за нашу молодежь спокоен,

Что очень верю в нашу молодежь!

И никакой ей ветер злой и хлесткий,

И никакая подлость не страшна,

Пока живут красиво и неброско

Такие вот, как Слава Комаровский,

Такие вот, как Маша Кузьмина!

Песня о мужестве

Памяти болгарской пионерки Вали Найденовой посвящаю

Автор

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Э. Багрицкий

Я эту поэму с детства читал,

Волнуясь от каждой строки,

Читал и от боли бессильно сжимал

Мальчишечьи кулаки.

Я шел по проулку вечерней Москвой,

Зажженный пламенем темы,

И, словно живая, была предо мной

Девочка из поэмы.

Те строки бессмертны. Но время не ждет.

И мог ли я думать, что ныне

Судьба меня властной рукой приведет

К другой, живой Валентине?!

Нет прав на сомненье, – смогу не смогу? —

Когда невозможно молчать!

Я помню. Я в сердце ее берегу.

Я должен о ней рассказать!

Пусть жизнь эта будет примером для нас

Самой высокой мерки.

Но хватит. Пора. Начинаю рассказ

О маленькой пионерке.

1. Новая пациентка

Машина. Рессоры тряские…

Больница. Плафонов лучи…

Русские и болгарские

Склонились над ней врачи.

Лечиться, значит, лечиться!

Сердца неровный стук,

Худенькие ключицы,

Бледная кожа рук.

Дышала с трудом, белея

В подушках и простынях,

Лишь галстук на тонкой шее

Костром полыхал в снегах.

Отглаженный, новенький, красный,

Всем в мире врагам – гроза,

Такой же горячий и ясный,

Как девочкины глаза.

Кто-то сказал: – Простите,

Но он ей может мешать.

Прошу вас, переведите:

Что лучше пока бы снять.

Но Валя сдержала взглядом

И с мягким акцентом: – Нет!

Пожалуйста. Снять не надо.

Он мне хорошо надет!

Клянусь вам, он не мешает!

Вот, кажется, все прошло.

Он даже мне помогает,

Когда совсем тяжело.

Откинулась на подушки,

Сердце стучит, стучит…

Русская доктор слушает,

Слушает и молчит…

Сердце, оно тугое,

Оно с кулачок всего,

А это совсем иное:

Измученное, больное,

Ни сил, ни мышц – ничего!

Порок. Тяжелый и сложный.

Все замерли. Ждут тревожно.

Может, побьем, победим?

Но вывод как нож: безнадежно,

Пробовать было бы можно,

Когда бы не ревматизм.

А вслух улыбнулась: будет,

Полечимся, последим.

Вот профессор прибудет,

Тогда мы все и решим.

Боли бывают разными:

То острыми вроде зубной,

То жгут обручами красными,

То пилят тупой пилой.

А ей они все достались.

Вот они… снова тут!

Как волки, во тьме подкрались,

Вцепились разом и рвут.

Закрыла глаза. Побелела.

Сомкнутый рот горяч…

А свора кромсает тело.

Сдавайся, мучайся, плачь!

Но что это? Непонятно!

Звон в ушах или стон?

Песня? Невероятно!

Похоже, что просто сон.

«Орленок, орленок, мой верный товарищ,

Ты видишь, что я уцелел.

Лети на станицу, родимой расскажешь,

Как сына вели на расстрел».

Доктор губу закусила:

– У девочки, видно, бред. —

Та смолкла. Глаза открыла.

И ясно проговорила:

– Доктор, поверьте. Нет!

Врач на коллег взглянула.

Одна шепнула: – Прошу! —

Тихо на дверь кивнула:

– Выйдем, я расскажу.

2. Рассказ о Валином дедушке

Дед был у Вали солдатом,

Трубил мировую войну.

Контужен был на Карпатах,

Потом был в русском плену.

Вот там и была развеяна

Ложь короля, как дым.

Развеяна правдой Ленина

И словом его живым.

Когда ж довелось вернуться им

К селам родных Балкан,

Он стал бойцом революции

И совестью партизан.

Был дерзким, прямым, открытым,

Смертником был – бежал.

Сам Георгий Димитров

Не раз ему руку жал.

А в час, когда на Балканы

Фюрер прислал «егерей»,

Их встретили партизаны

Вспышками батарей.

Однажды у Черных Кленов,

В бою прикрывая брод,

Упал партизан Найденов

На замерший пулемет.

Вдруг стало безвольным тело,

Повисла рука, как плеть.

И с хохотом посмотрела

В лицо партизану смерть…

Один на один с врагами.

Недолго осталось ждать.

Сейчас его будут штыками

Мучительно добивать.

И все-таки рано, рано

Над ним панихиду петь!

Раны – всего лишь раны.

И это еще не смерть!

Как он сумел и дожил?

Никто теперь не поймет.

Но только вдруг снова ожил

Замерший пулемет.

Всю ночь свинцовой струею,

Швыряя фашистов в снег,

Стрелял одною рукою

Израненный человек!

Потом в партизанской землянке

Фельдшер молчал, вздыхал,

Трогал зачем-то склянки

И, наконец, сказал:

– Рука никуда не годится.

И нужно срочно… того…

Короче, с рукой проститься,

А у меня – ни шприца,

Ни скальпеля, ничего!

Только вот спирт да ножовка,

Бинт да квасцов кристалл,

Да, может, моя сноровка,

Ну вот и весь «арсенал»!

Без капли новокаина

От боли возможен шок…

– Но я покуда мужчина!

И вот еще что, сынок:

Когда-то в красной России

Мне дали характер без дрожи.

Не надо анестезии!

Водки не надо тоже.

Теперь приступай к задаче

И брось, молодец, вздыхать.

Мы боль победим иначе,

Как все должны побеждать.

Он встал под низким накатом,

В холодный мрак поглядел

И голосом хрипловатым

Вдруг тихо-тихо запел.

От боли душа горела

И свет был сажи черней.

От боли горело тело…

А песня росла, гремела

Все яростней, чем больней!

Летела прямо к порогу,

Вторя ночной пальбе:

«Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе!»

Вот так, только щурясь глазом,

Он боль, как врага, крушил.

Не застонал ни разу.

Выдержал, победил!..

Кончив, болгарка смолкла.

В комнате – тишина…

Плыла кораблем сквозь стекла

Матовая луна.

Тени на шторах дрожали

И таяли, как туман…

– Вот каким был у Вали

Дед ее, партизан.

До самой своей кончины

Ни разу не отступал.

Таким он вырастил сына

И внучку так воспитал!

Наверно, таких едва ли

Сломят беда или страх.

Вот откуда у Вали

Этот огонь в глазах.

Все боли выносит стоически,

А если совсем прижмет,

Закроет глаза и поет,

Русские песни поет —

И самые героические!

Русская врач невольно,

Встав, отошла к окну.

– Я все поняла. Довольно.

И лишь одно не пойму:

Там в бурях держались стойко

Солдаты: отец и дед.

А тут ведь ребенок только,

Девчушка в двенадцать лет!

– Вы верно сейчас сказали.

И разница лет не пустяк.

Но если спросите Валю,

Она вам ответит так:

«Нельзя нам, не можем гнуться мы,

Если не гнулись отцы.

Потомки бойцов Революции

Тоже всегда бойцы!»

3. Профессор, я поняла…

– Прошу приподнять изголовье!

Вот так. До моей руки. —

Профессор нахмурил брови,

Сдвинул на лоб очки.

К лопатке прижался ухом.

Сердце, ровней стучи!

Сзади немым полукругом

Почтительные врачи.

Смотрит кардиограмму.

Молчание, как гроза…

А там возле двери – мама…

Нет, только ее глаза!

Огромные и тревожные,

Они заполняют весь свет!

Скажите: можно ли? Можно ли?

Или надежды нет?!

Профессор глядит на дорогу,

На клены, на облака.

Наука умеет многое,

Да только не все пока…

Сердце девочки лапами

Сжал ревматизм, как спрут.

Еле живые клапаны,

Тронь – и совсем замрут.

Глаза… Они ждут тревожно.

Ну как им сейчас сказать

О том, что все безнадежно,

Не сложно, а невозможно,

И нечего больше ждать?!

И все-таки пробовать будем!

На край кровати присел:

– Давай, Валюта, обсудим

Подробности наших дел!

Беседовал непринужденно

О будущем, о делах,

Пошучивал бодрым тоном

И прятал печаль в глазах.

Хотел улыбнуться взглядом,

А душу боль обожгла…

– Все ясно, доктор… Не надо.

Спасибо. Я поняла…

4. Последнее утро

Сколько воздуха в мире,

Кто подсчитать бы смог?

Над Африкой, над Сибирью

Огромный течет поток.

Он кружит суда морские,

Несет паутинок вязь,

И клены по всей Софии

Раскачивает, смеясь.

Сколько воздуха в мире,

Разве охватит взор?

Он всех океанов шире

И выше громадных гор.

Он все собой заполняет,

Он в мире щедрей всего.

Так почему ж не хватает

Маленьким легким его?!

Распахнуты настежь стекла

В залитый солнцем сад.

Листва от росы намокла,

Птицы в ветвях свистят.

Ползет по кровати солнце,

Как яркий жук по траве.

Томик о краснодонцах

Раскрыт на шестой главе.

Сегодня сердце не знает,

Как ему отдохнуть.

Колотится, замирает,

Всю грудь собой заполняет

И не дает вздохнуть!

Боли бывают разными:

То острыми вроде зубной,

То жгут обручами красными,

То пилят тупой пилой.

Вот они под знаменами

Злобных фашистских рот

Мерными эшелонами

Двигаются вперед.

Но сердце все-таки бьется,

Упорное, как всегда.

Тот, кто привык бороться,

Не сломится никогда!

Пусть боль обжигает тело!

Бой не окончен. И вот

Она поднялась, и села,

И, брови сведя, запела,

Прямо глядя вперед.

Трубы поют тревогу,

К светлой зовя судьбе:

«Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе!»

Халаты, бледные лица,

Но что в их силах сейчас?

Бессильно молчит больница,

Не подымая глаз.

В приемной коврик от солнца,

Ползет по стеклу мотылек…

А из палаты несется

Тоненький голосок.

И столько сейчас в нем было

Красных, как жар, лучей,

И столько в нем было силы,

Что нету ее сильней!

Пусть жизнь повернулась круто,

Пускай хоть боль, хоть свинец, —

До самой последней минуты

Стоит на посту боец!

Полдень застыл на пороге,

А в коридоре, в углу,

Плакал профессор строгий,

Лбом прислонясь к стеклу…

Голос звучит, он слышен,

Но гаснет его накал,

Вот он все тише… тише…

Дрогнул и замолчал…

Ползет по кровати солнце,

Как яркий жук по траве.

Томик о краснодонцах

Раскрыт на шестой главе.

Стоят в карауле клены

Недвижно перед крыльцом.

Склоняет весна знамена

В молчании над бойцом.

И с этой печалью рядом

Туманится болью взгляд.

Но плакать нельзя, не надо!

В ветре слова звучат:

«Нельзя нам, не можем гнуться мы,

Когда не гнулись отцы.

Потомки бойцов Революции

Тоже всегда бойцы!»

Она не уйдет, не исчезнет,

Ее не спрятать годам.

Ведь сердце свое и песню

Она оставила нам.

Вручила, как эстафету,

Той песни огонь живой,

Как радостный луч рассвета,

Как свой салют боевой!

Вручила в большую дорогу

Мне, и тебе, и тебе…

«Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе!»

1964

«Я проснулся утром и сказал…»

Я проснулся утром и сказал:

– Видел я сейчас забавный сон.

Будто был я нынче приглашен

Дятлом на какой-то птичий бал.

Хором песни пели петухи,

Лес кивал зеленою листвой,

А пингвин, малюсенький такой,

Вдруг прочел Есенина стихи.

Ты журнал с улыбкою закрыла,

Сладко потянулась, как всегда,

И, зевнув, спокойно перебила:

– Лес… пингвин… Какая ерунда!..

Ты смешна – прости, коли обижу.

Сон совсем не безразличен мне.

Днем живу во тьме я, а во сне,

А во сне я, понимаешь, вижу.

Дым отечества

Как лось охрипший, ветер за окошком

Ревет и дверь бодает не щадя,

А за стеной холодная окрошка

Из рыжих листьев, града и дождя.

А к вечеру – ведь есть же чудеса —

На час вдруг словно возвратилось лето.

И на поселок, рощи и леса

Плеснуло ковш расплавленного света.

Закат мальцом по насыпи бежит,

А с двух сторон, в гвоздиках и ромашках,

Рубашка-поле, ворот нараспашку,

Переливаясь, радужно горит.

Промчался скорый, рассыпая гул,

Обдав багрянцем каждого окошка.

И рельсы, словно «молнию»-застежку,

На вороте со звоном застегнул.

Рванувшись к туче с дальнего пригорка,

Шесть воронят затеяли игру.

И тучка, как трефовая шестерка,

Сорвавшись вниз, кружится на ветру.

И падает туда, где, выгнув талию

И пробуя поймать ее рукой,

Осина пляшет в разноцветной шали,

То дымчатой, то красно-золотой.

А рядом в полинялой рубашонке

Глядит в восторге на веселый пляс

Дубок-парнишка, радостный и звонкий,

Сбив на затылок пегую кепчонку,

И хлопая в ладоши, и смеясь.

Два барсука, чуть подтянув штаны

И, словно деды, пожевав губами,

Накрыли пень под лапою сосны

И, «тяпнув» горьковатой белены,

Закусывают с важностью груздями.

Вдали холмы подстрижены косилкой,

Топорщатся стернею там и тут,

Как новобранцев круглые затылки,

Что через месяц в армию уйдут.

Но тьма все гуще снизу наползает,

И белка, как колдунья, перед сном

Фонарь луны над лесом зажигает

Своим багрово-пламенным хвостом.

Во мраке птицы словно растворяются.

А им взамен на голубых крылах

К нам тихо звезды первые слетаются

И, размещаясь, ласково толкаются

На проводах, на крышах и ветвях.

И у меня такое ощущенье,

Как будто бы открылись мне сейчас

Душа полей и леса настроенье,

И мысли трав, и ветра дуновенье,

И даже тайна омутовых глаз…

И лишь одно с предельной остротой

Мне кажется почти невероятным:

Ну как случалось, что с родной землей

Иные люди разлучась порой,

Вдруг не рвались в отчаянье обратно?!

Пусть так бывало в разные века.

Да и теперь бывает и случается.

Однако я скажу наверняка

О том, что настоящая рука

С родной рукой навеки не прощается!

И хоть корил ты свет или людей,

Что не добился денег или власти,

Но кто и где действительное счастье

Сумел найти без Родины своей?!

Все что угодно можно испытать:

И жить в чести, и в неудачах маяться,

Однако на Отчизну, как на мать,

И в смертный час сыны не обижаются!

Ну вот она – прекраснее прекрас,

Та, с кем другим нелепо и равняться,

Земля, что с детства научила нас

Грустить и петь, бороться и смеяться!

Уснул шиповник в клевере по пояс,

Зарницы сноп зажегся и пропал,

В тумане где-то одинокий поезд,

Как швейная машинка, простучал…

А утром дятла работящий стук,

В нарядном первом инее природа,

Клин журавлей, нацеленный на юг,

А выше, грозно обгоняя звук,

Жар-птица – лайнер в пламени восхода.

Пень на лугу как круглая печать.

Из-под листа – цыганский глаз смородины.

Да, можно все понять иль не понять,

Все пережить и даже потерять.

Все в мире, кроме совести и Родины!

1978

Ночная песня

Фиолетовый вечер забрался в сад,

Рассыпая пушинками сновиденья.

А деревья все шепчутся и не спят,

А деревья любуются на закат,

И кивают, и щурятся с наслажденьем.

«Спать пора», – прошептал, улыбаясь, вечер,

Он приятелю синим платком махнул,

И тогда, по-разбойничьи свистнув, ветер

Подлетел и багровый закат задул.

Покружил и умчал по дороге прочь.

Сразу стало темно и пустынно даже.

Это в черных одеждах шагнула ночь

И развесила мрак, как густую пряжу.

И от этой сгустившейся темноты,

Что застыла недвижно, как в карауле,

Все деревья, все травы и все цветы

Тихо-тихо ресницы свои сомкнули.

А чтоб спать им светло и спокойно было

И никто не нарушил бы тишину,

Ночь бесшумно созвездья вверху включила

И большую оранжевую луну.

Всюду блики: по саду и у крылечка,

Будто кто-то швырнул миллион монет.

За оврагом притихшая сонно речка,

Словно мокрый асфальт, отражает свет.

У рябины во мраке дрожат рубины

Темно-красным огнем. А внизу под ней

Сруб колодца, как горло бутыли винной,

Что закопана в землю до вешних дней.

В вышину, точно в вечность, раскрыты двери.

Над кустами качается лунный дым,

И трава, будто мех дорогого зверя,

Отливает то синим, то золотым…

Красота – все загадочней, ярче, шире,

Словно всюду от счастья висят ключи.

Тонко звезды позванивают в эфире…

И затмить красоту эту может в мире

Лишь любовь, что шагнет вдруг к тебе в ночи.

1976

Звезды живут, как люди

Ну как мы о звездах судим?

Хоть яркие, но бесстрастные.

А звезды живут по-разному,

А звезды живут, как люди.

Одни – будто сверхкрасавицы —

Надменны и величавы.

Другие же улыбаются

Застенчиво и лукаво.

Вон те ничего не чувствуют

И смотрят холодным взглядом.

А эти тебе сочувствуют

И всюду как будто рядом.

Взгляните, какие разные:

То огненно-золотые,

То яркие, то алмазные,

То дымчатые и красные,

То ласково-голубые.

Нельзя отыскать заранее

Единой для всех оценки:

У каждой свое сияние,

У каждой свои оттенки.

Людская жизнь быстротечна.

Куда нам до звезд?! А все же

И звезды живут не вечно,

Они умирают тоже.

Природа шутить не любит,

Она подчиняет всякого.

Да, звезды живут, как люди,

И смерть свою, словно люди,

Встречают не одинаково.

Одни, замедляя ход,

Спиной обратясь к Вселенной,

Скупо и постепенно

Гаснут за годом год…

И, век свой продлить стараясь,

Темнеют, теряя цвет,

В холодный кулак сжимаясь,

Тяжелый, как сто планет.

Такая не улыбнется,

И дружбы с ней не свести.

Живет она, как трясется,

И «Черной дырой» зовется,

Погаснув в конце пути.

А кто-то живет иначе,

А кто-то горит не так,

А кто-то души не прячет,

Огнем озаряя мрак.

И, став на краю могилы,

К живым пролагая мост,

Вдруг вспыхнет с гигантской силой,

Как тысяча тысяч звезд…

И все! И светила нет…

Но вспышки того сияния

Сквозь дальние расстояния

Горят еще сотни лет…

1976

Лесная река

Василию Федорову

Пускай не качает она кораблей,

Не режет плечом волну океана,

Но есть первозданное что-то в ней,

Что-то от Шишкина и Левитана.

Течет она медленно век за веком,

В холодных омутах глубока.

И ни единого человека,

Ни всплеска, ни удочки рыбака…

В ажурной солнечной паутине

Под шорох ветра и шум ветвей

Течет, отливая небесной синью,

Намытой жгутами тугих дождей.

Так крепок и густ травяной настой,

Что черпай хоть ложкой его столовой!

Налим лупоглазый, почти пудовый,

Жует колокольчики над водой…

Березка пригнулась в густой траве.

Жарко. Сейчас она искупается!

Но платье застряло на голове,

Бьется под ветром и не снимается.

Над заводью вскинул рога сохатый

И замер пружинисто и хитро,

И только с морды его губатой

Падает звонкое серебро.

На дне неподвижно, как для парада,

Уставясь носами в одну струю,

Стоят голавли черноспинным рядом,

Как кони в едином литом строю.

Рябина, красуясь, грустит в тиши

И в воду смотрится то и дело:

Сережки рубиновые надела,

Да кто ж их оценит в такой глуши?!

Букашка летит не спеша на свет,

И зяблик у речки пришел в волненье.

Он клюнул букашкино отраженье

И изумился: букашки нет!

Удобно устроившись на суку,

Кукушка ватагу грибов считает.

Но, сбившись, мгновение отдыхает

И снова упрямо: «Ку-ку, ку-ку!»

А дунет к вечеру холодком —

По глади речной пробегут барашки,

Как по озябшей спине мурашки,

И речка потянется перед сном.

Послушает ласково и устало,

Как перепел выкрикнет: «Спать пора!»

Расправит туманное одеяло

И тихо укроется до утра.

Россия степная, Россия озерная,

С ковыльной бескрайнею стороной,

Россия холмистая, мшистая, горная,

Ты вся дорога мне! И все же, бесспорно, я

Всех больше люблю тебя вот такой!

Такой: с иван-чаем, с морошкой хрусткой

В хмельном и смолистом твоем раю,

С далекой задумчивой песней русской,

С безвестной речушкой в лесном краю.

И вечно с тобой я в любой напасти —

И в солнечных брызгах, и в черной мгле,

И нет мне уже без тебя ни счастья,

Ни песни, ни радости на земле!

1971

Старый «газик»

Вокруг поляны в песенном разливе

Как новенький стоит березнячок.

А в стороне, под липой, говорливо

Тугой струей играет родничок.

Гудят шмели над заревом соцветий…

И в эту радость, аромат и зной,

Свернув с шоссе, однажды на рассвете

Ворвался пыльный «газик» городской.

Промчался между пней по землянике,

В цветочном море с визгом тормознул

И пряный запах мяты и гвоздики

Горячим радиатором втянул.

Почти без воскресений, год за годом,

Дитя индустриального труда,

Мотался он меж складом и заводом,

А на природе не был никогда.

И вот в березах, будто в белом зале,

Стоял он, ошарашенный слегка,

Покуда люди с шумом выгружали

Припасы и котел для пикника.

Кидали птицы трели отовсюду,

Вели гвоздики алый хоровод,

И бабочка, прекрасная, как чудо,

Доверчиво садилась на капот.

Усталый «газик» вряд ли разбирался,

Что в первый раз столкнулся с красотой.

Он лишь стоял и молча улыбался

Доверчивой железною душой.

Звенели в роще песни над костром,

Сушились на кустарнике рубашки,

А «газик», сунув голову в ромашки,

Восторженно дремал под ветерком.

Густеет вечер, вянет разговор.

Пора домой! Распахнута кабина.

Шофер привычно давит на стартер,

Но все зазря: безмолвствует машина.

Уж больше часа коллектив взволнованный

Склоняется над техникой своей.

Однако «газик», словно заколдованный,

Молчит, и все. И никаких гвоздей!

Но, размахавшись гаечным ключом,

Водитель зря механику порочит.

Ведь он, увы, не ведает о том,

Что старый «газик» просто нипочем

Из этой сказки уезжать не хочет!

1975

Высота

Под горкой в тенистой сырой лощине,

От сонной речушки наискосок,

Словно бы с шишкинской взят картины,

Бормочет листвой небольшой лесок.

Звенит бочажок под завесой мглистой,

И, в струи его с высоты глядясь,

Клены стоят, по-мужски плечисты,

Победно красою своей гордясь.

А жизнь им и вправду, видать, неплоха:

Подружек веселых полна лощина…

Лапу направо протянешь – ольха,

Налево протянешь ладонь – осина.

Любую только возьми за плечо,

И ни обид, ни вопросов спорных.

Нежно зашепчет, кивнет горячо

И тихо прильнет головой покорной.

А наверху, над речным обрывом,

Нацелясь в солнечный небосвод,

Береза – словно летит вперед,

Молодо, радостно и красиво…

Пусть больше тут сухости и жары,

Пусть щеки январская стужа лижет,

Но здесь полыхают рассветов костры,

Тут дали видней и слышней миры,

Здесь мысли крылатей и счастье ближе.

С достойным, кто станет навечно рядом,

Разделит и жизнь она и мечту.

А вниз не сманить ее хитрым взглядом,

К ней только наверх подыматься надо,

Туда, на светлую высоту!

1971

Весенняя песня

Гроза фиолетовым языком

Лижет с шипеньем мокрые тучи.

И кулаком стопудовым гром

Струи, звенящие серебром,

Вбивает в газоны, сады и кручи.

И в шуме пенистой кутерьмы

С крыш, словно с гор, тугие потоки

Смывают в звонкие водостоки

Остатки холода и зимы.

Но ветер уж вбил упругие клинья

В сплетения туч. И усталый гром

С ворчаньем прячется под мостом,

А небо смеется умытой синью.

В лужах здания колыхаются,

Смешные, раскосые, как японцы.

Падают капли. И каждая кажется

Крохотным, с неба летящим солнцем.

Рухлядь выносится с чердаков,

Забор покрывается свежей краской,

Вскрываются окна, летит замазка,

Пыль выбивается из ковров.

Весна даже с душ шелуху снимает:

И горечь, и злость, что темны, как ночь,

Мир будто кожу сейчас меняет.

В нем все хорошее прорастает,

А все, что не нужно, долой и прочь!

И в этой солнечной карусели

Ветер мне крикнул, замедлив бег:

– Что же ты, что же ты в самом деле,

В щебете птичьем, в звоне капели

О чем пригорюнился, человек?!

О чем? И действительно, я ли это?

Так ли я в прошлые зимы жил?

С теми ли спорил порой до рассвета?

С теми ли сердце свое делил?

А радость-то – вот она – рядом носится

Скворцом заливается на окне.

Она одобряет, смеется, просится:

– Брось ерунду и шагни ко мне!

И я (наплевать, если будет странным)

Почти по-мальчишески хохочу.

Я верю! И жить в холодах туманных,

Средь дел нелепых и слов обманных,

Хоть режьте, не буду и не хочу!

Ты слышишь, весна? С непогодой – точка;

А вот будто кто-то разбил ледок, —

Это в душе моей лопнула почка,

И к солнцу выпрямился росток.

Весна! Горделивые свечи сирени,

Солнечный сноп посреди двора,

Пора пробуждений и обновлений —

Великолепнейшая пора!

1970

Таежный родник

Мчится родник среди гула таежного,

Бойкий, серебряный и тугой.

Бежит возле лагеря молодежного

И все, что услышит, несет с собой.

А слышит он всякое, разное слышит:

И мошек, и травы, и птиц, и людей,

И кто что поет, чем живет и чем дышит, —

И все это пишет, и все это пишет

На тонких бороздках струи своей.

Эх, если б хоть час мне в моей судьбе

Волшебный! Такой, чтоб родник этот звонкий

Скатать бы в рулон, как магнитную пленку,

И бандеролью послать тебе.

Послать, ничего не сказав заранее.

И вот, когда в доме твоем – никого,

Будешь ты слушать мое послание,

Еще не ведая ничего.

И вдруг – будто разом спадет завеса:

Послышится шишки упавшей звук,

Трещанье кузнечика, говор леса

Да дятла-трудяги веселый стук.

Вот шутки и громкие чьи-то споры,

Вот грохот ведерка и треск костра,

Вот звук поцелуя, вот песни хором,

Вот посвист иволги до утра.

Кружатся диски, бегут года.

Но вот, где-то в самом конце рулона,

Возникнут два голоса окрыленных,

Где каждая фраза – то «нет», то «да».

Ты встала, поправила нервно волосы,

О дрогнувший стул оперлась рукой,

Да, ты узнала два этих голоса,

Два радостных голоса: твой и мой!

Вот они рядом, звенят и льются,

Они заполняют собой весь дом!

И так они славно сейчас смеются,

Как нам не смеяться уже потом…

Но слушай, такого же не забудешь,

Сейчас, после паузы, голос мой

Вдруг шепотом спросит: – Скажи, ты любишь?

А твой засмеется: – Пусти, задушишь!

Да я, хоть гони, навсегда с тобой!

Где вы – хорошие те слова?

И где таежная та дорожка?

Я вижу сейчас, как твоя голова

Тихо прижалась к стеклу окошка.

И стало в уютной твоей квартире

Вдруг зябко и пусто, как никогда.

А голоса, сквозь ветра и года,

Звенят, как укор, все светлей и шире…

Прости, если нынче в душе твоей

Вызвал я отзвук поры тревожной.

Не плачь! Это только гремит ручей

Из дальней-предальней глуши таежной.

А юность, она и на полчаса —

Зови не зови – не вернется снова.

Лишь вечно звенят и звенят голоса

В немолчной воде родника лесного.

1963

Весна в лесу

Дятлы морзянку стучат по стволам:

«Слушайте, слушайте! Новость встречайте!

С юга весна приближается к нам!

Кто еще дремлет? Вставайте, вставайте!»

Ветер тропинкой лесной пробежал,

Почки дыханьем своим пробуждая,

Снежные комья с деревьев сметая,

К озеру вышел и тут заплясал.

Лед затрещал, закачался упрямо,

Скрежет и треск прозвучал в тишине.

Ветер на озере, точно в окне,

С грохотом выставил зимнюю раму.

Солнце! Сегодня как будто их два.

Сила такая и яркость такая!

Скоро, проталины все заполняя,

Щеткой зеленой полезет трава.

Вот прилетели лесные питомцы,

Свист и возню на деревьях подняв.

Старые пни, шапки белые сняв,

Желтые лысины греют на солнце.

Сонный барсук из норы вылезает.

Солнце так солнце, мы рады – изволь!

Шубу тряхнул: не побила ли моль?

Кучки грибов просушить вынимает.

Близится время любви и разлук.

Все подгоняется: перья и волос.

Зяблик, лирически глядя вокруг,

Мягко откашлявшись, пробует голос.

Пеной черемух леса зацвели,

Пахнет настоем смолы и цветений,

А надо всем журавли, журавли…

Синее небо и ветер весенний!

1950

Маленькие герои

В промозглую и злую непогоду,

Когда ложатся под ветрами ниц

Кусты с травой. Когда огонь и воду

Швыряют с громом тучи с небосвода,

Мне жаль всегда до острой боли птиц…

На крыши, на леса и на проселки,

На горестно поникшие сады,

Где нет сухой ни ветки, ни иголки,

Летит поток грохочущей воды.

Все от стихии прячется в округе:

И человек, и зверь, и даже мышь.

Укрыт надежно муравей. И лишь

Нет ничего у крохотной пичуги.

Гнездо? Смешно сказать! Ну разве дом —

Три ветки наподобие розетки!

И при дожде, ей-богу, в доме том

Ничуть не суше, чем на всякой ветке!

Они к птенцам всей грудкой прижимаются,

Малюсенькие, легкие, как дым,

И от дождя и стужи заслоняются

Лишь перьями да мужеством своим.

И как представить даже, что они

Из райских мест, сквозь бури и метели,

Семь тысяч верст и ночи все, и дни

Сюда, домой, отчаянно летели!

Зачем такие силы были отданы?

Ведь в тех краях – ни холода, ни зла,

И пищи всласть, и света, и тепла,

Да, там есть все на свете… кроме родины…

Суть в том, без громких слов и укоризны,

Что, все порой исчерпав до конца,

Их маленькие, честные сердца

Отчизну почитают выше жизни.

Грохочет бурей за окошком ночь,

Под ветром воду скручивая туго,

И что бы я не отдал, чтоб помочь

Всем этим смелым крохотным пичугам!

Но тьма уйдет, как злобная старуха,

Куда-то в черный и далекий лес,

И сгинет гром, поварчивая глухо,

А солнце брызнет золотом с небес.

И вот, казалось, еле уцелев,

В своих душонках маленьких пичуги

Хранят не страх, не горечь и не гнев,

А радость, словно сеятель посев,

Как искры звонко сыплют по округе!

Да, после злой ревущей черноты,

Когда живым-то мудрено остаться,

Потокам этой светлой доброты

И голосам хрустальной чистоты,

Наверно, можно только удивляться!

Гремит, звенит жизнелюбивый гам!

И, может быть, у этой крохи-птицы

Порой каким-то стоящим вещам

Большим и очень сильным существам

Не так уж плохо было б поучиться…

1993

Дикие гуси (Лирическая быль)

С утра покинув приозерный луг,

Летели гуси дикие на юг,

А позади за ниткою гусиной

Спешил на юг косяк перепелиный.

Все позади: простуженный ночлег,

И ржавый лист, и первый мокрый снег…

А там, на юге, пальмы и ракушки

И в теплом Ниле теплые лягушки.

Вперед, вперед! Дорога далека,

Все крепче холод, гуще облака,

Меняется погода, ветер злей,

И что ни взмах, то крылья тяжелей.

Смеркается… Все резче ветер в грудь,

Слабеют силы, нет, не дотянуть!

И тут протяжно крикнул головной:

– Под нами море! Следуйте за мной!

Скорее вниз! Скорей, внизу вода!

А это значит – отдых и еда! —

Но следом вдруг пошли перепела.

– А вы куда? Вода для вас – беда!

Да, видно, на миру и смерть красна.

Жить можно разно. Смерть – всегда одна!..

Нет больше сил… И шли перепела

Туда, где волны, где покой и мгла.

К рассвету все замолкло… Тишина —

Медлительная, важная луна,

Опутав звезды сетью золотой,

Загадочно повисла над водой.

А в это время из далеких вод

Домой, к Одессе, к гавани своей,

Бесшумно шел красавец турбоход,

Блестя глазами бортовых огней.

Вдруг вахтенный, стоявший с рулевым,

Взглянул за борт и замер, недвижим.

Потом присвистнул: – Шут меня дери!

Вот чудеса! Ты только посмотри!

В лучах зари, забыв привычный страх,

Качались гуси молча на волнах,

У каждого в усталой тишине

По спящей перепелке на спине…

Сводило горло… Так хотелось есть!..

А рыб вокруг – вовек не перечесть!

Но ни один за рыбой не нырнул

И друга в глубину не окунул.

Вставал над морем искрометный круг,

Летели гуси дикие на юг,

А позади за ниткою гусиной

Спешил на юг косяк перепелиный.

Летели гуси в огненный рассвет,

А с корабля смотрели им вослед, —

Как на смотру – ладонь у козырька, —

Два вахтенных – бывалых моряка.

1964

Пеликан

Смешная птица пеликан:

Он грузный, неуклюжий,

Громадный клюв, как ятаган,

И зоб – тугой, как барабан,

Набитый впрок на ужин…

Гнездо в кустах на островке,

В гнезде птенцы галдят,

Ныряет мама в озерке,

А он стоит невдалеке,

Как сторож и солдат.

Потом он, голову пригнув,

Распахивает клюв.

И, сунув шейки, как в трубу,

Птенцы в его зобу

Хватают жадно, кто быстрей,

Хрустящих окуней.

А степь с утра и до утра

Все суше и мрачнее.

Стоит безбожная жара,

И даже кончики пера

Черны от суховея.

Трещат сухие камыши…

Жара – хоть не дыши!

Как хищный беркут над землей,

Парит тяжелый зной.

И вот на месте озерка —

Один засохший ил,

Воды ни капли, ни глотка.

Ну хоть бы лужица пока!

Ну хоть бы дождь полил!

Птенцы затихли. Не кричат.

Они как будто тают…

Чуть только лапами дрожат

Да клювы раскрывают.

Сказали ветры: «Ливню быть.

Но позже, не сейчас».

Птенцы ж глазами просят: «Пить!»

Им не дождаться, не дожить.

Ведь дорог каждый час!

Но стой, беда! Спасенье есть,

Как радость, настоящее.

Оно в груди отца, вот здесь!

Живое и горящее.

Он их спасет любой ценой,

Великою любовью.

Не чудом, не водой живой,

А выше, чем живой водой, —

Своей живою кровью.

Привстал на лапах пеликан,

Глазами мир обвел

И клювом грудь себе вспорол,

А клюв, как ятаган!

Сложились крылья-паруса,

Доплыв до высшей цели,

Светлели детские глаза,

Отцовские – тускнели…

Смешная птица пеликан:

Он грузный, неуклюжий,

Громадный клюв, как ятаган,

И зоб – тугой, как барабан,

Набитый впрок на ужин…

Пусть так. Но я скажу иным

Гогочущим болванам:

– Снимите шапки перед ним,

Перед зобастым и смешным,

Нескладным пеликаном!

1964

Лебеди

Гордые шеи изогнуты круто,

В гипсе, фарфоре молчат они хмуро.

Смотрят с открыток, глядят с абажуров,

Став украшеньем дурного уюта.

Если хозяйку-кокетку порой

«Лебедью» гость за столом назовет,

Птицы незримо качнут головой:

Что, мол, он знает и что он поймет?!

…Солнце садилось меж бронзовых скал,

Лебедь на жесткой траве умирал.

Дробь браконьера иль когти орла?

Смерть – это смерть, оплошал – и нашла!

Дрогнул, прилег и застыл, недвижим.

Алая бусинка с клюва сползла…

Долго стояла подруга над ним

И, наконец, поняла!..

Разума птицам немного дано,

Горе ж и птицу сражает, как гром.

Все, кому в мире любить суждено,

Разве тоскуют умом?

Сердца однолюбов связаны туго:

Вместе навек судьба и полет,

И даже смерть, убивая друга,

Их дружбы не разорвет.

В лучах багровеет скальный гранит.

Лебедь на жесткой траве лежит.

А по спирали в зенит упруго

Кругами уходит его подруга.

Чуть слышно донесся гортанный крик,

Белый комок над бездной повис,

Затем он дрогнул, а через миг

Метнулся отвесно на скалы вниз.

…Тонкие шеи изогнуты круто,

В гипсе, фарфоре молчат они хмуро.

Смотрят с открыток, глядят с абажуров,

Став украшеньем дурного уюта.

Но сквозь фокстроты, сквозь шторы из ситца

Слышу я крыльев стремительных свист,

Вижу красивую гордую птицу,

Камнем на землю летящую вниз.

1963

Стихи о рыжей дворняге

Хозяин погладил рукою

Лохматую рыжую спину:

– Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,

Но все же тебя я покину.

Швырнул под скамейку ошейник

И скрылся под гулким навесом,

Где пестрый людской муравейник

Вливался в вагоны экспресса.

Собака не взвыла ни разу,

И лишь за знакомой спиною

Следили два карие глаза

С почти человечьей тоскою.

Старик у вокзального входа

Сказал: – Что? Оставлен, бедняга?

Эх, будь ты хорошей породы…

А то ведь простая дворняга!

Огонь над трубой заметался,

Взревел паровоз что есть мочи,

На месте, как бык, потоптался

И ринулся в непогодь ночи.

В вагонах, забыв передряги,

Курили, смеялись, дремали…

Тут, видно, о рыжей дворняге

Не думали, не вспоминали.

Не ведал хозяин, что где-то

По шпалам, из сил выбиваясь,

За красным мелькающим светом

Собака бежит, задыхаясь!

Споткнувшись, кидается снова,

В кровь лапы о камни разбиты,

Что выпрыгнуть сердце готово

Наружу из пасти раскрытой.

Не ведал хозяин, что силы

Вдруг разом оставили тело

И, стукнувшись лбом о перила,

Собака под мост полетела…

Труп волны снесли под коряги…

Старик! Ты не знаешь природы:

Ведь может быть тело дворняги,

А сердце – чистейшей породы!

1948

Ледяная баллада

Льды все туже сжимают круг,

Весь экипаж по тревоге собран.

Словно от чьих-то гигантских рук,

Трещат парохода стальные ребра.

Воет пурга среди колких льдов,

Злая насмешка слышится в голосе:

– Ну что, капитан Георгий Седов,

Кончил отныне мечтать о полюсе?

Зря она, старая, глотку рвет,

Неужто и вправду ей непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем лейтенант повернет обратно!

Команда – к Таймыру, назад, гуськом.

А он оставит лишь компас, карты,

Двух добровольцев, веревку, нарты

И к полюсу дальше пойдет пешком.

Фрам – капитанский косматый пес,

Идти с командой назад не согласен.

Где быть ему? Это смешной вопрос!

Он даже с презреньем наморщил нос,

Ему-то вопрос абсолютно ясен.

Встал впереди на привычном месте

И на хозяина так взглянул,

Что тот лишь с улыбкой рукой махнул:

– Ладно, чего уж… Вместе так вместе!

Одежда твердеет, как жесть, под ветром,

А мгла не шутит, а холод жжет,

И надо не девять взять километров,

Не девяносто, а девятьсот!

Но если на трудной стоишь дороге

И светит мечта тебе, как звезда,

То ты ни трусости, ни тревоги

Не выберешь в спутники никогда.

Вперед, вперед по торосистым льдам!

От стужи хрипит глуховатый голос.

Седов еще шутит: – Ну что, брат Фрам,

Отыщешь по нюху Северный полюс?

Черную шерсть опушил мороз,

Но Фрам ничего – моряк не скулящий,

И пусть он всего лишь навсего пес —

Он путешественник настоящий!..

Снова медведем ревет пурга,

Пища – худое подобье рыбы.

Седов бы любого сломил врага:

И холод, и голод. Но вот цинга…

И ноги, распухшие, точно глыбы.

Матрос, расстроенно-озабочен,

Сказал: – Не стряслось бы какой беды.

Путь еще дальний, а вы не очень…

А полюс… Да бог с ним! Ведь там, между прочим,

Все то же: ни крыши и ни еды…

Добрый, но, право, смешной народ!

Неужто и вправду им непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем капитан повернет обратно!

И, лежа на нартах, он все в метель,

Сверяясь с картой, смотрел упрямо,

Смотрел и щурился, как в прицел,

Как будто бы видел во мраке цель,

Там, впереди, меж ушами Фрама.

Солнце все ниже… Мигнуло – и прочь…

Пожалуй, шансов уже никаких.

Над головой полярная ночь,

И в сутки – по рыбине на двоих.

Полюс по-прежнему впереди.

Седов приподнялся над изголовьем:

– Кажется, баста! Конец пути…

Эх, я бы добрался, сумел дойти,

Когда б на недельку еще здоровья…

Месяц желтым горел огнем,

Будто маяк во мгле океана.

Боцман лоб осенил крестом:

– Ну вот и нет у нас капитана!

Последний и вечный его покой:

Холм изо льда под салют прощальный,

При свете месяца, как хрустальный,

Зеленоватый и голубой…

Молча в обратный путь собрались.

Горько, да надо спешить, однако.

Боцман, льдинку смахнув с ресниц,

Сказал чуть слышно: – Пошли, собака!

Их дома дела и семейства ждут,

У Фрама же нет ничего дороже,

Чем друг, что навеки остался тут,

И люди напрасно его зовут:

Фрам уйти от него не может!

Снова кричат ему, странный народ,

Неужто и вправду им непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем Фрам хоть на шаг повернет обратно!

Взобрался на холм, заскользив отчаянно,

Улегся и замер там, недвижим,

Как будто бы телом хотел своим

Еще отогреть своего хозяина.

Шаги умолкли… И лишь мороз

Да ветер, в смятенье притихший рядом,

Видели, как костенеющий пес

Свою последнюю службу нес,

Уставясь в сумрак стеклянным взглядом.

Льдина кружится, кружат года,

Кружатся звезды над облаками…

И внукам бессоннейшими ночами,

Быть может, увидится иногда,

Как медленно к солнцу плывут из мрака

Герой, чье имя хранит народ,

И Фрам – замечательная собака,

Как черный памятник вросшая в лед.

1969

Вечная красота

Устав от грома и чада,

От всей городской тесноты,

Человеку порою надо

Скрыться от суеты.

И степи любя, и воды,

Ты все-таки верь словам,

Что лес – это «храм природы».

Лес – он и вправду храм!

И нету на свете средства,

Дающего больше сил.

Ведь с самого малолетства

Он нас красоте учил.

С малиной, с речонкой узкой,

С травами до небес,

Разлапистый, русский-русский,

Грибной и смолистый лес.

В июньское многоцветье

Кинувшись, как в волну,

Скрытый от всех на свете,

Вслушайся в гул столетий

И мягкую тишину.

Взгляни, как рассвет дымится,

Послушай, как синь лесов

Проворней, чем кружевницы

Плетут, расшивают птицы

Трелями всех тонов.

Между кустов склоненных

Паук растянул антенну

И ловит завороженно

Все голоса вселенной.

На рыжем листе букашка

Смешно себе трет живот,

Шмель гудит над ромашкой,

Как маленький самолет.

А в небе, чуть слышный тоже,

Сиреневый хвост стеля,

Летит самолет, похожий

На крохотного шмеля.

И вновь тишина такая,

И снова такой покой,

Что слышно, как пролетает

Листик над головой…

Клены прямые, как свечи,

Стоят перед стайкой ив,

Лапы друг другу на плечи

Ласково положив.

От трав, от цветов дурманных

Почудится вдруг порой,

Что можешь, став великаном,

Скатать, как ковер, поляну

И взять навсегда с собой.

Волшебный снегирь на ветке

С чуть хитроватым взглядом

В красной тугой жилетке

Сидит и колдует рядом.

И вот оживают краски,

И вот уже лес смеется.

За каждым кустом по сказке,

И в каждом дупле – по сказке,

Аукнись – и отзовется…

Как часто в часы волнений

Мы рвемся в водоворот,

Мы ищем людских общений,

Сочувствия, утешений

Как средства от всех невзгод.

А что, если взять иное:

Стремление к тишине.

Душе ведь надо порою

Остаться наедине!

И может, всего нужнее

Уйти по тропе туда,

Где жаром рябина рдеет

И в терпком меду шалфея

Звенит родником вода;

Туда, где душе и глазу

Откроется мудрый мир

И где на плече у вяза

Волшебный поет снегирь.

1970

Красота народа

Наконец-то в числе реликвий

Оказались в стране моей

Древний Суздаль, Ростов Великий,

Деревянная вязь Кижей!

Наконец наступили годы

Величаво-седую стать,

Красоту, мастерство народа

Из забвения воскрешать!

Кружевную и величавую,

Белопенную, как прибой,

Неразлучную с русской славою,

С русской радостью и бедой.

Возродить и навек взметнуть

Все, что дорого нам и свято.

Жаль вот только, что не вернуть

То, что прахом легло когда-то.

Сколько яркого озарения

Древних зодчих – певцов труда,

В исторических потрясениях

Бурей сорвано навсегда!..

Впрочем, были еще любители

Штурмовщины и крайних мер.

Где сегодня Христа Спасителя

Храм невиданный, например?

Он стоял над Москвой-рекою,

Гордо вскинув свою главу,

Белым лебедем над водою,

Русской сказкою наяву!..

Кто вернет устремленный в небо,

Что горел, в облаках паря,

Древний храм Бориса и Глеба,

Алый, праздничный, как заря?

И снесли до чего ж умело!

Даже гид не найдет следа.

Как же славно, что с этим делом

Ныне кончено; навсегда!

Но сейчас не об этом хочется!..

Слава Богу, поди спроси,

Сколько ярких шедевров зодчества

Ныне радует на Руси!

Тех, что стройно-легки, как птицы,

Будь то башня, собор иль храм,

У создателей чьих учиться

Не грешно бы в любой столице

И сегодняшним мастерам.

И смогли ведь. Вершили чудо —

Удивишься аж за версту!

Так храните же, люди, всюду

Эту светлую красоту!

И отлично, что комсомольцы

Возрождать взялись старину

С той же страстью, с какой добровольцами

Мчались прежде на целину.

И когда средь новейших зданий,

Прежних красок вернув наряд,

Словно древние могикане,

Храмы праздничные стоят

И горит на заре лучисто

Золотой пожар куполов, —

Лишь таращат глаза туристы,

Не найдя подходящих слов.

А слова будто светом брызжутся,

Даже кружится голова.

Только вслушайтесь: «звонница», «ризница»

Жар малиновый, не слова!

И горды мы, горды по праву

У порогов священных мест.

Словно книги великой главы —

Бородинское поле славы,

Севастопольский комплекс славы,

И Мамаев курган, и Брест!

И сверкают в лучах рассвета

Песней мужества и труда:

Монументы Страны Советов,

Космодромы и города!

Вот вам старое, вот вам новое,

Ну так что же, что рядом, что ж?!

Все ведь кровное, все – история,

Ничего ведь не оторвешь!

Потому так светло и бережно

Нынче связаны навсегда

День вчерашний и день теперешний,

Как с былинным Кремлем звезда!

1970

Дорожите счастьем, дорожите!..

Дорожите счастьем, дорожите!

Замечайте, радуйтесь, берите

Радуги, рассветы, звезды глаз —

Это все для вас, для вас, для вас.

Услыхали трепетное слово —

Радуйтесь. Не требуйте второго.

Не гоните время. Ни к чему.

Радуйтесь вот этому, ему!

Сколько песне суждено продлиться?

Все ли в мире может повториться?

Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз…

Разве будет это тыщу раз!

На бульваре освещают вечер

Тополей пылающие свечи.

Радуйтесь, не портите ничем

Ни надежды, ни любви, ни встречи!

Лупит гром из поднебесной пушки.

Дождик, дождь! На лужицах веснушки.

Крутит, пляшет, бьет по мостовой

Крупный дождь в орех величиной.

Если это чудо пропустить,

Как тогда уж и на свете жить?!

Все, что мимо сердца пролетело,

Ни за что потом не возвратить!

Хворь и ссоры временно отставьте,

Вы их все для старости оставьте.

Постарайтесь, чтобы хоть сейчас

Эта «прелесть» миновала вас.

Пусть бормочут скептики до смерти.

Вы им, желчным скептикам, не верьте —

Радости ни дома, ни в пути

Злым глазам, хоть лопнуть, – не найти!

А для очень, очень добрых глаз

Нет ни склок, ни зависти, ни муки.

Радость к вам сама протянет руки,

Если сердце светлое у вас.

Красоту увидеть в некрасивом,

Разглядеть в ручьях разливы рек!

Кто умеет в буднях быть счастливым,

Тот и впрямь счастливый человек!

И поют дороги и мосты,

Краски леса и ветра событий,

Звезды, птицы, реки и цветы:

Дорожите счастьем, дорожите!

1968

«Стремясь к любви, ты ищешь красоты…»

Стремясь к любви, ты ищешь красоты.

Смотри ж, не ошибись. Ведь так случается,

Что самые прекрасные черты

Не взгляду, а лишь сердцу открываются!

Заколдованный круг

Ты любишь меня и не любишь его.

Ответь: ну не дико ли это, право,

Что тут у него есть любое право,

А у меня – ну почти ничего?!

Ты любишь меня, а его не любишь.

Прости, если что-то скажу не то,

Но кто с тобой рядом все время, кто

И нынче, и завтра, и вечно кто?

Что ты ответишь мне, как рассудишь?

Ты любишь меня? Но не странно ль это!

Ведь каждый поступок для нас с тобой —

Это же бой, настоящий бой

С сотнями трудностей и запретов!

Понять? Отчего ж, я могу понять!

Сложно? Согласен, конечно, сложно,

Есть вещи, которых нельзя ломать,

Пусть так, ну а мучиться вечно можно?!

Молчу, но душою почти кричу:

Ну что они – краткие эти свидания?!

Ведь счастье, я просто понять хочу,

Ужель как сеанс иль визит к врачу:

Пришел, повернулся – и до свидания!

Пылает заревом синева,

Бредут две медведицы: Большая и Малая,

А за окном стихает Москва,

Вечерняя, пестрая, чуть усталая.

Шторы раздерну, вдали – темно.

Как древние мамонты дремлют здания,

А где-то сверкает твое окно

Яркою звездочкой в мироздании.

Ты любишь меня… Но в мильонный раз

Даже себе не подам и вида я,

Что, кажется, остро в душе завидую

Ему, нелюбимому, в этот час.

1982

Прогулка

Мы шли по росистой тропинке вдвоем

Под сосен приветственный шорох.

А дачный поселок – за домиком дом —

Сползал позади за пригорок.

До почты проселком четыре версты,

Там ждут меня письма, газеты.

– Отправимся вместе, – сказала мне ты

И тоже проснулась с рассветом.

Распластанный коршун кружил в вышине,

Тропинка меж сосен петляла

И, в речку сорвавшись, на той стороне

Вползала в кусты краснотала.

Смеялась ты, грустные мысли гоня.

Умолкнув, тревожно смотрела.

И, каюсь, я знал, что ты любишь меня,

Ты чувства скрывать не умела.

Цветущий шиповник заполнил овраг,

Туман по-над лугом стелился.

Любой убежденный ворчун-холостяк

В такое бы утро влюбился!

Я ж молод, и ты от меня в двух шагах —

Сердечна, проста и красива.

Ресницы такие, что тень на щеках.

Коса с золотистым отливом.

Трава клокотала в пьянящем соку,

Шумела, качаясь, пшеница.

«Любите!» – нам ветер шепнул на бегу.

«Любите!» – кричали синицы.

Да плохо ли вдруг, улыбнувшись, любя,

За плечи обнять дорогую.

И я полюбил бы, конечно, тебя,

Когда не любил бы другую.

Для чувств не годны никакие весы,

К другой мое сердце стремится.

Хоть нет у нее золотистой косы

И явно короче ресницы.

Да что объяснять! И, прогулку кляня,

Я пел, я шутил всю дорогу.

И было смешно тебе слушать меня

И больно, пожалуй, немного.

Тут все бесполезно: прогулка, весна,

Кусты и овражки с ручьями.

Прости, я другую любил, и она,

Незримая, шла между нами.

1954

Золотая осень

Твой звонок раздался так нежданно

Из былых, почти забытых лет,

Словно бы из снежного бурана

Кто-то внес сияющий букет.

И чтоб душу, видимо, встряхнуть,

Тот букет вдруг вздрогнул и раскрылся:

Голос твой совсем не изменился.

Впрочем, только, может быть, чуть-чуть.

От волненья или от смущенья

Я твоих почти не помню слов.

Помню только гул сердцебиенья

Да в виски ударившую кровь.

Вспоминаю: как же мы кипели,

Сколько звезд к нам сыпалось сквозь тьму,

Как же мы восторженно звенели.

Почему ж расстались? Почему?

Ревности отчаянная вьюга…

Если ж молвить, правды не губя,

Есть в оценках два различных круга:

Молодость все валит друг на друга,

Зрелость обвиняет лишь себя.

Но сегодня даже и не главное,

Кто и в чем был в прошлом виноват.

Есть и в осень астры златославные,

И в ненастье праздничный закат!

Главное сегодня – это снова

Вместо будней, мелочей и зла

Голос твой, возникший из былого,

И волна горячего тепла.

Только кто откроет нам секрет:

Встретимся ль мы близкими? Чужими?

Что откроем мы в житейском дыме?

И какими стали мы, какими?

Ведь промчалось мимо столько лет!..

В молодости будни многоцветны,

Но, увы, в калейдоскопе дней

Измененья рядом – незаметны,

Измененья врозь – куда видней…

Нет при встречах мудрого посредника.

Значит, надо, чувств не загубя,

Прежде чем взглянуть на собеседника,

Посмотреть сначала на себя…

Впрочем, говорю и понимаю:

Все это – сплошная ерунда,

Ибо настоящая звезда

Никогда на свете не сгорает.

Все, что есть хорошего во мне,

Что в тебе прекрасного осталось, —

Это все не мелочь и не малость,

Это песнь на сказочном коне!

Это вечной радости полет,

Что звенит, годам не уступая,

Это лавр, растущий круглый год,

Ветер ароматом наполняя.

Это неба алые края,

Что пылают в незакатный вечер.

Ну, а проще, это ты и я

И сердец взволнованная встреча!

1992

Женщина сказала мне однажды…

Женщина сказала мне однажды:

– Я тебя люблю за то, что ты

Не такой, как многие, не каждый,

А духовной полон красоты.

Ты прошел суровый путь солдата,

Не растратив вешнего огня.

Все, что для тебя сегодня свято,

То отныне свято для меня.

В думах, в сердце только ты один.

Не могу любить наполовину.

Мир велик, но в нем один мужчина,

Больше нету на земле мужчин.

Мне с тобою не страшны тревоги,

Дай мне руку! Я не подведу.

Сквозь невзгоды, по любой дороге

Хоть до звезд, счастливая, дойду!

…Годы гасли, снова загорались

Вешними зарницами в реке.

И слова хорошие остались

Легкой рябью где-то вдалеке.

И теперь я должен был узнать,

Что весь мир – курорты с магазинами

И что свет наш заселен мужчинами

Гуще, чем я мог предполагать.

А потом та женщина, в погоне

За улыбкой нового тепла,

Выдернула руку из ладони

И до звезд со мною не дошла…

Жизнь опять трудна, как у солдата.

Годы, вьюги, версты впереди —

Только верю все же, что когда-то

Встретится мне женщина в пути.

Из таких, что верности не губит,

Ни рубля не ищет, ни венца,

Кто, коли полюбит, то полюбит,

Только раз и только до конца.

Будет звездным глаз ее сияние,

И, невзгоды прошлого гоня,

В синий вечер нашего свидания

Мне она расскажет про меня.

– Как же ты всю жизнь мою измерила?

Ворожила? —

Улыбнется: – Нет,

Просто полюбила и поверила,

А для сердца – сердце не секрет!

И пройду я, тихий и торжественный,

Сквозь застывший тополиный строй.

Словно праздник, радостью расцвеченный,

Не постылый вновь и не чужой.

И, развеяв боль, как горький пепел,

Так скажу я той, что разлюбила:

– Нынче в мире женщину я встретил,

Что меня для счастья воскресила!

1958

Трудная роль

В плетеной корзине живые цветы.

Метель за морозным окном.

Я нынче в гостях у актерской четы

Сижу за накрытым столом.

Хозяин радушен: он поднял бокал

И весело смотрит на нас.

Он горд, ведь сегодня он в тысячный раз

В любимом спектакле сыграл.

Ему шестьдесят. Он слегка грузноват,

И сердце шалит иногда,

Но, черт побери, шестьдесят не закат!

И что для артиста года?

Нет, сердце ему не плохое дано:

Когда он на сцену вступает,

Лишь вспыхнет от счастья иль гнева он

Пять сотен сердец замирает!

А радость не радость: она не полна,

Коль дома лишь гости вокруг,

Но рядом сидит молодая жена —

Его ученица и друг.

О, как же все жесты ее нежны.

Ее красота как приказ!

Он отдал бы все за улыбку жены,

За серые омуты глаз.

Все отдал бы, кладом кичась своим, —

Прекрасное кто же не любит!

Хоть возрастом, может, как дым, седым,

Брюзжаньем и чадом, всегда хмельным,

Он вечно в ней что-то губит…

Сегодня хозяин в ударе: он встал,

Дождался, чтоб стих говорок,

И, жестом свободным пригубив бокал,

Стал звучно читать монолог.

Минута… И вот он – разгневанный мавр!

Платок в его черной ладони.

Гремит его голос то гулом литавр,

То в тяжких рыданиях тонет…

В неистовом взгляде страдальца – гроза!

Такого и камни не вынесут стона!

Я вижу, как вниз опуская глаза,

Бледнеет красивая Дездемона.

Но, слыша супруга ревнивые речи,

Зачем без вины побледнела жена?

Зачем? Ведь в трагедии не было встречи!

Зачем? Это знаем лишь я да она.

Я тоже участник! Я, кажется, нужен,

Хоть роли мне старый Шекспир не отвел.

Я был приглашен и усажен за стол,

Но «роль» у меня – не придумаешь хуже!

Ты хочешь игры? Я играю. Изволь!

И славно играю, не выдал ведь злости.

Но как тяжела мне нелепая роль

Приятеля в доме и честного гостя!

1949

Одна

К ней всюду относились с уваженьем, —

И труженик, и добрая жена.

А жизнь вдруг обошлась без сожаленья:

Был рядом муж – и вот она одна…

Бежали будни ровной чередою.

И те ж друзья, и уваженье то ж,

Но что-то вдруг возникло и такое,

Чего порой не сразу разберешь.

Приятели, сердцами молодые,

К ней заходя по дружбе иногда,

Уже шутили так, как в дни былые

При муже не решались никогда.

И, говоря, что жизнь – почти ничто,

Коль будет сердце лаской не согрето,

Порою намекали ей на то,

Порою намекали ей на это…

А то при встрече предрекут ей скуку

И даже раздражатся сгоряча,

Коль чью-то слишком ласковую руку

Она стряхнет с колена иль с плеча.

Не верили: ломается, играет.

Скажи, какую сберегает честь!

Одно из двух: иль цену набивает,

Или давно уж кто-нибудь да есть…

И было непонятно никому,

Что и одна – она верна ему!

1962

Оценка любви

Он в гости меня приглашал вчера:

– Прошу по-соседски, не церемониться!

И кстати, я думаю, познакомиться

Вам с милой моею давно пора.

Не знаю, насколько она понравится,

Да я и не слишком ее хвалю.

Она не мыслитель и не красавица.

Такая, как сотни. Ничем не славится.

Но я, между прочим, ее люблю!

Умчался приветливый мой сосед,

А я вдруг подумал ему вослед:

Не знаю, насколько ты счастлив будешь,

Много ль протянется это лет

И что будет дальше. Но только нет,

Любить ты, пожалуй, ее не любишь…

Ведь если душа от любви хмельна,

То может ли вдруг человек счастливый

Хотя бы помыслить, что вот она

Не слишком-то, кажется, и умна,

И вроде не очень-то и красива.

Ну можно ли жарко мечтать о ней

И думать, что милая, может статься,

Ничем-то от сотен других людей

Не может, в сущности, отличаться?!

Нет, если ты любишь, то вся она,

Бесспорно же, самая романтичная,

Самая-самая необычная,

Ну словно из радости соткана.

И в синей дали, и в ненастной мгле

Горит она радугой горделивою,

Такая умная и красивая,

Что равных и нету ей на земле!

1973

Стихи о несбывшейся встрече

Я решил сегодня написать

О любви и трепетном свиданье.

Парень будет нервничать и ждать,

Только я не дам ему страдать —

Девушка придет без опозданья.

Щедрым быть – так быть им до конца

Я, как Бог, смету над ними тучи

И навек соединю сердца!

Пусть твердят, что это редкий случай.

Я сейчас такой наверняка

Оттого, что, веруя сердечно,

Жду в четыре твоего звонка

И хороших слов твоих, конечно.

Ждет и парень, молча прислонясь

К синему газетному киоску.

Вытащил часы в десятый раз

И зажег вторую папироску.

Ничего, всему наступит срок:

Будут звезды и счастливый вечер.

Вот сейчас раздастся твой звонок,

И она шагнет к нему навстречу.

Но за часом час ползет вослед,

Свет фонарный заиграл на лужах,

А звонка все нет, все нет и нет…

И на сердце хуже все и хуже…

И во мраке, не смыкая глаз,

Парень ждет и только брови хмурит,

На часы глядит в двухсотый раз

И уже вторую пачку курит.

Эх, дружище, ты меня прости

За мою нескладную затею!

Я ж все к счастью думал привести,

Только сам остужен на пути,

А кривить душою не умею.

Если сердце не в ладу с пером —

Я с собою не играю в прятки.

Знаешь, друг, мы лучше подождем,

Вдруг мы зря тревогу эту бьем,

Вдруг да будет все еще в порядке?!

Новый день по крышам семенит…

Нет, неладно что-то получается,

Видно, потеряв последний стыд,

Телефон предательски молчит

Да еще как будто улыбается.

Что ж, неужто вышло не всерьез

То, что было так светло и ясно?

Неужели все оборвалось

И стихи о счастье понапрасну?!

Пятый день… Десятый день идет…

У любви терпение безмерно:

Днем и ночью парень ждет и ждет,

Ждет упрямо, преданно и верно.

Только сколько на планете зла?

Ничего от счастья не осталось.

Так она к нему и не пришла.

Очевидно, дрянью оказалась.

1969

Вторая любовь

Что из того, что ты уже любила,

Кому-то, вспыхнув, отворяла дверь.

Все это до меня когда-то было,

Когда-то было в прошлом, не теперь.

Мы словно жизнью зажили второю,

Вторым дыханьем, песнею второй.

Ты счастлива, тебе светло со мною,

Как мне тепло и радостно с тобой.

Но почему же все-таки бывает,

Что незаметно, изредка, тайком

Вдруг словно тень на сердце набегает

И остро-остро колет холодком…

О нет, я превосходно понимаю,

Что ты со мною встретилась любя.

И все-таки я где-то ощущаю,

Что, может быть, порою открываю

То, что уже открыто для тебя.

То вдруг умело галстук мне завяжешь,

Уверенной ли шуткой рассмешишь,

Намеком ли без слов о чем-то скажешь

Иль кулинарным чудом удивишь.

Да, это мне и дорого и мило,

И все-таки покажется порой,

Что все это уже, наверно, было,

Почти вот так же, только не со мной.

А как душа порой кричать готова,

Когда в минуту ласки, как во сне,

Ты вдруг шепнешь мне трепетное слово,

Которое лишь мне, быть может, ново,

Но прежде было сказано не мне.

Вот так же точно, может быть, порою

Нет-нет и твой вдруг потемнеет взгляд,

Хоть ясно, что и я перед тобою

Ни в чем былом отнюдь не виноват.

Когда любовь врывается вторая

В наш мир, горя, кружа и торопя,

Мы в ней не только радость открываем,

Мы все-таки в ней что-то повторяем,

Порой скрывая это от себя.

И даже говорим себе нередко,

Что первая была не так сильна,

И зелена, как тоненькая ветка,

И чуть наивна, и чуть-чуть смешна…

И целый век себе не признаемся,

Что, повстречавшись с новою, другой,

Какой-то частью все же остаемся

С ней, самой первой, чистой и смешной.

Двух равных песен в мире не бывает,

И сколько б звезд ни поманило вновь,

Но лишь одна волшебством обладает,

И, как ни хороша порой вторая,

Все ж берегите первую любовь!

1965

Позднее счастье

Хотя чудес немало у земли,

Но для меня такое просто внове,

Чтоб в октябре однажды в Подмосковье

Вдруг яблони вторично зацвели!

Горя пунцово-дымчатым нарядом,

Любая роща – как заморский сад:

Весна и осень будто встали рядом,

Цветут цветы, и яблоки висят.

Весна и осень, солнце и дожди,

Точь-в-точь посланцы Севера и Юга.

Как будто ждут, столкнувшись, друг от друга

Уступчивого слова – проходи!

Склонив к воде душистые цветы,

В рассветных брызгах яблоня купается.

Она стоит и словно бы смущается

Нагрянувшей нежданно красоты:

– Ну что это такое в самом деле!

Ведь не девчонка вроде бы давно,

А тут перед приходами метели

Вдруг расцвела. И глупо и смешно!

Но ветер крикнул: – Что за ерунда!

Неужто мало сделано тобою?!

При чем тут молода – немолода?

Сейчас ты хороша как никогда,

Так поживи красивою судьбою!

Взгляни, как жизнь порою отличает:

В пушисто-белом празднике цветов

Багряный жар пылающих плодов…

Такого даже молодость не знает!

Тебя терзали зной и холода,

Кому ж, скажи, еще и погордиться?!

Вглядись смелее в зеркало пруда,

Ну разве ты и вправду не царица?!

Так прочь сомненья! Это ни к чему.

Цвети и смейся звонко и беспечно!

Да, это – счастье! Радуйся ему.

Оно ведь, к сожаленью, быстротечно.

1975

Сердечная история

Сто раз решал он о любви своей

Сказать ей твердо. Все как на духу!

Но всякий раз, едва встречался с ней,

Краснел и нес сплошную чепуху.

Хотел сказать решительное слово,

Но, как на грех, мучительно мычал.

Невесть зачем цитировал Толстого

Или вдруг просто каменно молчал.

Вконец растратив мужество свое,

Шагал домой, подавлен и потерян,

И только с фотографией ее

Он был красноречив и откровенен.

Перед простым любительским портретом

Он смелым был, он был самим собой.

Он поверял ей думы и секреты,

Те, что не смел открыть перед живой.

В спортивной белой блузке возле сетки,

Прядь придержав рукой от ветерка,

Она стояла с теннисной ракеткой

И, улыбаясь, щурилась слегка.

А он смотрел, не в силах оторваться,

Шепча ей кучу самых нежных слов.

Потом вздыхал: – Тебе бы все смеяться,

А я тут пропадай через любовь!

Она была повсюду, как на грех:

Глаза… И смех – надменный и пьянящий.

Он и во сне все слышал этот смех

И клял себя за трусость даже спящий.

Но час настал. Высокий, гордый час!

Когда решил он, что скорей умрет,

Чем будет тряпкой. И на этот раз

Без ясного ответа не уйдет!

Средь городского шумного движенья

Он шел вперед походкою бойца,

Чтоб победить иль проиграть сраженье,

Но ни за что не дрогнуть до конца!

Однако то ли в чем-то просчитался,

То ли споткнулся где-то на ходу,

Но вновь краснел, и снова заикался,

И снова нес сплошную ерунду.

– Ну, вот и все! – Он вышел на бульвар,

Достал портрет любимой машинально,

Сел на скамейку и сказал печально:

– Вот и погиб «решительный удар»!

Тебе небось смешно, что я робею.

Скажи, моя красивая звезда:

Меня ты любишь? Будешь ли моею?

Да или нет? – И вдруг услышал: – Да!

Что это? Бред? Иль сердце виновато?

Иль просто клен прошелестел листвой?

Он обернулся: в пламени заката

Она стояла за его спиной.

Он мог поклясться, что такой прекрасной

Еще ее не видел никогда.

– Да, мой мучитель! Да, молчун несчастный!

Да, жалкий трус! Да, мой любимый! Да!

Дорожная встреча

Было нас трое в купе одном:

Моряк, богатырски храпевший над нами,

И мы – это я и волгарь-агроном,

Плечистый, с застенчивыми глазами.

Мы с ним толковали о ржи и о гречке.

И я, немного в том смысля порой,

Нет-нет, да и важно вставлял словечко, —

Знай наших, хоть я, мол, и городской!

До книг, до стихов добрались мы потом.

Но он не смотрел мне восторженно в рот,

А стал вдруг цитировать стих за стихом, —

Знай тоже, мол, наших, хоть я – полевод!

Ложились мы в первом часу, вероятно.

И тут, отвернувшись на миг, из блокнота

Он вынул потертое женское фото,

Взглянул, улыбнулся и спрятал обратно.

– Так, так! – прогудел вдруг раскатистый бас.

Проснулся моряк, усмехнулся, зевая. —

Красавицу прячете? Молодая?

Женаты, конечно? По опыту знаю,

Проведает женка – ох, перцу ж и даст!

Слегка растерявшись, тот выключил свет.

С минуту иль две была тишина.

Потом он ответил: – А тайны и нет —

Это жена. Вы не смейтесь, сосед.

Честное слово, это жена.

– Простите, – моряк пробасил смущенно.

Понятно. Бывал в положенье таком.

Счастливое время… Молодожены…

– Да нет, мы двенадцатый год живем.

И чувствуя, видно, как подняли брови

Оба соседа, он в тишине

Стал говорить вдруг просто, с любовью,

С любовью… о собственной о жене.

Как встретил в клубе ее впервые,

Как в первый раз сказал ей: «Жена…»,

Какие глаза у нее озорные

И как хорошо смеется она.

– Немного капризная, правда, бедовая,

Балую тоже и сам порой,

Орехи очень любит кедровые,

Чуть не мешок вот везу домой.

Был на Урале в командировке,

Две недели дано мне было.

А я в полторы достал сортировки… —

Моряк улыбнулся: – И снова к милой?

Мы с флотским шутили, острили зубато,

Но было нам вроде неловко немного.

Ну так, словно были мы в чем виноваты

Пред теми, с кем нас разлучила дорога.

Он вышел в Бекетовке. Снова мрак

Гудел от вагонной дрожи.

– Хороший парень, – сказал моряк, —

Душевный парень, и все же…

Таких, к сожаленью, жены порой

Не очень-то любят и ценят не очень.

Зря раньше срока он едет домой.

Всякое может застать, между прочим…

Он выкурил трубку и вновь – храпака.

Бывалому всюду родная каюта!

А мне не спалось. От слов моряка

Стало грустно вдруг почему-то.

И впрямь не слишком ли часто бывает,

Что многие странно живут порой:

На чувства холодом отвечают,

На холод – нежностью и тоской?

Не знаю, как будет попутчик наш встречен,

Не ведаю, что у него за жена,

Но мне захотелось вдруг в этот вечер

Сказать, чтоб смогла услышать она:

– Послушайте, незнакомка далекая!

Не знаю: хорошая вы или скверная,

Сердечная, добрая или жестокая,

Но то, что любимая, – знаю наверное!

Поймите: в вагоне, соседям на час

Обычно не лгут никогда. Зачем?

Вас любят! А это один только раз

Встречается людям, и то не всем!

Поэтому, если вы любите тоже,

Привет вам сердечный!.. Но если вдруг

Сосед мой недаром меня встревожил

И встретится с болью ваш лучший друг,

Стойте тогда! Удержитесь от взгляда,

От тайных улыбок и тайных встреч!

Поймите: любовь не оплевывать надо,

А либо отвергнуть, либо беречь!..

Прислушался: ровно сосед мой дышит.

Он рядом – и то услышать не мог.

А до нее километры дорог…

Все верно. И все-таки вдруг услышит?!

1961

Ее любовь

Артистке цыганского театра «Ромэн»

Ольге Кононовой

Ах, как бурен цыганский танец!

Бес девчонка: напор, гроза!

Зубы – солнце, огонь – румянец

И хохочущие глаза!

Сыплют туфельки дробь картечи.

Серьги, юбки – пожар, каскад!

Вдруг застыла… И только плечи

В такт мелодии чуть дрожат.

Снова вспышка! Улыбки, ленты.

Дрогнул занавес и упал.

И под шквалом аплодисментов

В преисподнюю рухнул зал…

Правду молвить; порой не раз

Кто-то втайне о ней вздыхал

И, не пряча влюбленных глаз,

Уходя, про себя шептал:

«Эх, и счастлив, наверно, тот,

Кто любимой ее зовет,

В чьи объятья она из зала

Легкой птицею упорхнет».

Только видеть бы им, как, одна,

В перештопанной шубке своей,

Поздней ночью спешит она

Вдоль заснеженных фонарей.

Только знать бы им, что сейчас

Смех не брызжет из черных глаз

И что дома совсем не ждет

Тот, кто милой ее зовет.

Он бы ждал, непременно ждал!

Он рванулся б ее обнять,

Если б крыльями обладал,

Если ветром сумел бы стать.

Что с ним? Будет ли встреча снова?

Где мерцает его звезда?

Все так сложно, все так сурово,

Люди просто порой за слово

Исчезали бог весть куда.

Был январь, и снова январь…

И опять январь, и опять…

На стене уж седьмой календарь.

Пусть хоть семьдесят – ждать и ждать!

Ждать и жить! Только жить не просто:

Всю работе себя отдать,

Горю в пику не вешать носа,

В пику горю любить и ждать!

Ах, как бурен цыганский танец!

Бес цыганка: напор, гроза!

Зубы – солнце, огонь – румянец

И хохочущие глаза!..

Но свершилось: сломался, канул

Срок печали. И над окном

В дни Двадцатого съезда грянул

Животворный весенний гром.

Говорят, что любовь цыганок —

Только пылкая цепь страстей.

Эх вы, злые глаза мещанок,

Вам бы так ожидать мужей!

Сколько было злых январей…

Сколько было календарей…

В двадцать три – распростилась с мужем.

В сорок – муж возвратился к ней.

Снова вспыхнуло счастьем сердце,

Не хитрившее никогда.

А сединки, коль приглядеться,

Так ведь это же ерунда!

Ах, как бурен цыганский танец,

Бес цыганка: напор, гроза!

Зубы – солнце, огонь – румянец

И хохочущие глаза!

И, наверное, счастлив тот,

Кто любимой ее зовет!

1966

Преступление и наказание

Однажды парком в предзакатный час

Шла женщина неспешно по дороге.

Красавица и в профиль, и в анфас,

И в глубине зеленоватых глаз —

Одна весна и никакой тревоги.

Была она как ветер молода,

И, видимо, наивна до предела,

Иначе б непременно разглядела

Три тени за кустами у пруда.

Не всем, видать, предчувствие дано.

Тем паче если не было примеров

Чего-то злого. В парке не темно,

И шла она уверенно в кино

Без всяческих подруг и кавалеров.

Но быть в кино ей, видно, не судьба:

Внезапно с речью остроэкзотичной

Шагнули к ней три здоровенных лба

С нацеленностью явно эротичной.

Один промолвил, сплюнув сигарету:

«Она – моя! И споров никаких!»

Другой: «Ну нет! Я сам сожру конфету!»

А третий хмыкнул: «Мы красотку эту

По-дружески разделим на троих!»

Закат погас, и в парке стало хмуро.

Вдали сверкнули россыпи огней…

«Ну, хватит! Брось таращиться как дура!

Ступай сюда в кусты!» И три фигуры,

Дыша спиртным, придвинулись плотней.

«Ребята, что вы?!»… Голос замирает,

А трое смотрят хмуро как сычи.

«Вы шутите? Ну что вас раздирает?!» —

«Мы шутим? Да серьезней не бывает!

Снимай же все, что надо, и молчи!»

Один дохнул: «Заспоришь – придушу!

Сейчас исполнишь все, что нам угодно!

Чтоб выжить – покажи, на что способна!»

Она вздохнула: «Ладно… Покажу!»

Неторопливо сбросила жакетку

И первому, уже без лишних фраз,

Ребром ладони яростно и метко

По горлу – словно сталью: раз! И раз!

И вновь – удар! «Теперь души, скотина!»

И тут буквально чудо наяву:

Почти со шкаф величиной, мужчина

Как сноп мгновенно рухнул на траву!

Другой, взревев, рванулся к ней навстречу,

Но тут – прием и новый взмах рукой!

И вот уже второй за этот вечер

Как бык уткнулся в землю головой…

А третий, зло зубами скрежеща

И целясь впиться в горло пятернею,

Вдруг резко вырвал нож из-под плаща

И прыгнул кошкой с бранью беспощадною.

Она же резко вымолвила: «Врешь!»

И, сжавшись, распрямилась как пружина.

И вот, роняя зазвеневший нож,

На землю третий грохнулся детина.

И тут, покуда, ползая ужом,

Они стонали, мучаясь от боли,

Она, как вспышка воплощенной воли,

Шагнула к ним с подобранным ножом.

«Ну что, мерзавцы? Отвечайте, что?!

Насильничать решили? Дескать, сила?

Скажите же спасибо мне за то,

Что я вам жизни нынче сохранила!

Сейчас я вновь в кинотеатр иду,

А ровно через два часа – обратно.

Однако же прошу иметь в виду:

Чтоб даже духу вашего в саду

Здесь просто близко не было. Понятно?!

А притаитесь где-то за кустом,

Тогда, клянусь, что я на этом месте

Лишу вас вашей жеребячьей чести

Вот этим самым вашим же ножом!

А если ж вдруг найдете пистолет,

Намного хлеще сыщете ответ:

Ведь я кладу почти что пулю в пулю

И рисковать вам даже смысла нет!»

Чуть улыбнувшись, строго посмотрела,

Губной помадой освежила рот,

Неторопливо кофточку надела

И легким шагом двинулась вперед.

Шла женщина спокойно и упрямо,

И строгий свет горел в ее глазах,

А сзади три насильника и хама,

Рыча от боли, корчились в кустах…

О, люди! В жизни трудно все предвидеть!

И все-таки не грех предупредить

Мужчин, способных женщину обидеть

И даже силу где-то применить:

Чтить женщину есть множество причин:

Когда умом, да и силенкой тоже

Она сегодня часто стоить может

И двух, и трех, и пятерых мужчин!

8 марта 1995

Маэстро

Счастливый голос в трубке телефонной:

– Люблю, люблю! Без памяти! Навек!

Люблю несокрушимо и бездонно! —

И снова горячо и восхищенно:

– Вы самый, самый лучший человек!

Он трубку, улыбаясь, положил.

Бил в стекла ветер шумно и тревожно.

Ну что сказать на этот буйный пыл?

И вообще он даже не решил,

Что хорошо, а что тут невозможно?

Ее любовь, ее счастливый взгляд,

Да, это праздник радости, и все же

На свете столько всяческих преград,

Ведь оболгут, опошлят, заедят,

К тому ж он старше, а она моложе.

Ну что глупцам душа или талант!

Ощиплют под чистую, как цыпленка,

Начнут шипеть – Известный музыкант,

И вдруг нашел почти наивный бант,

Лет двадцать пять… практически девчонка…

Но разве чувство не бывает свято?

И надо ль биться с яркою мечтой?

Ведь были же и классики когда-то,

Был Паганини в пламени заката,

Был Верди. Были Тютчев и Толстой.

А впрочем, нет, не в этом даже дело,

И что такое этажи из лжи

И всяческие в мире рубежи

Пред этим взглядом радостным и смелым!

Ведь если тут не пошлость и не зло

И главный смысл не в хмеле вожделений,

А если ей и впрямь его тепло

Дороже всех на свете поклонений?!

И если рвется в трубке телефонной:

– Люблю, люблю! Без памяти! Навек!

Люблю несокрушимо и бездонно! —

И снова горячо и восхищенно:

– Вы самый, самый лучший человек!

Так как решить все «надо» и «не надо»!

И как душе встревоженной помочь?

И что важней: житейские преграды

Иль этот голос, рвущийся сквозь ночь?

Кидая в ночь голубоватый свет,

Горит вдали последняя звезда,

Наверно, завтра он ответит «нет»,

Но нынче, взяв подаренный портрет,

Он по-секрету тихо скажет «да»!

1984

Они студентами были…

Они студентами были.

Они друг друга любили.

Комната в восемь метров – чем не семейный дом?!

Готовясь порой к зачетам,

Над книгою или блокнотом

Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем.

Она легко уставала,

И, если вдруг засыпала,

Он мыл под краном посуду и комнату подметал,

Потом, не шуметь стараясь

И взглядов косых стесняясь,

Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал.

Но кто соседок обманет,

Тот магом, пожалуй, станет.

Жужжал над кастрюльным паром их дружный

осиный рой,

Ее называли «лентяйкой»,

Его – ехидно – «хозяйкой»,

Вздыхали, что парень – тряпка и у жены под пятой.

Нередко вот так часами

Трескучими голосами

Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь.

И хоть за любовь стояли,

Но вряд ли они понимали,

Что, может, такой и бывает истинная любовь!

Они инженерами стали.

Шли годы без ссор и печали.

Но счастье – капризная штука, нестойко порой, как дым.

После собранья, в субботу,

Вернувшись домой с работы,

Жену он застал однажды целующейся с другим.

Нет в мире острее боли.

Умер бы лучше, что ли!

С минуту в дверях стоял он, уставя в пространство взгляд.

Не выслушал объяснений,

Не стал выяснять отношений,

Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул назад…

С неделю кухня гудела:

«Скажите, какой Отелло!

Ну целовалась, ошиблась… Немного взыграла кровь.

А он не простил – слыхали?»

Мещане! Они и не знали,

Что, может, такой и бывает истинная любовь!

1960

Трусиха

Шар луны под звездным абажуром

Озарял уснувший городок.

Шли, смеясь, по набережной хмурой

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – хрупкий стебелек.

Видно, распалясь от разговора,

Парень между прочим рассказал,

Как однажды в бурю ради спора

Он морской залив переплывал.

Как боролся с дьявольским теченьем,

Как швыряла молнии гроза.

И она смотрела с восхищеньем

В смелые, горячие глаза…

А потом, вздохнув, сказала тихо:

– Я бы там от страху умерла.

Знаешь, я ужасная трусиха,

Ни за что б в грозу не поплыла!

Парень улыбнулся снисходительно,

Притянул девчонку не спеша

И сказал: – Ты просто восхитительна,

Ах ты, воробьиная душа!

Подбородок пальцем ей приподнял

И поцеловал. Качался мост,

Ветер пел… И для нее сегодня

Мир был сплошь из музыки и звезд!

Так в ночи по набережной хмурой

Шли вдвоем сквозь спящий городок

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – хрупкий стебелек.

А когда, пройдя полоску света,

В тень акаций дремлющих вошли,

Два плечистых темных силуэта

Выросли вдруг как из-под земли.

Первый хрипло буркнул: – Стоп, цыпленки!

Путь закрыт, и никаких гвоздей!

Кольца, серьги, часики, деньжонки —

Все, что есть, на бочку, и живей!

А второй, пуская дым в усы,

Наблюдал, как, от волненья бурый,

Парень со спортивною фигурой

Стал, спеша, отстегивать часы.

И, довольный, видимо, успехом,

Рыжеусый хмыкнул: – Эй, коза!

Что надулась?! – И берет со смехом

Натянул девчонке на глаза.

Дальше было все, как взрыв гранаты:

Девушка беретик сорвала

И словами: – Мразь! Фашист проклятый! —

Как огнем, детину обожгла.

– Наглостью пугаешь?! Врешь, подонок!

Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь! —

Голос рвется, яростен и звонок:

– Нож в кармане? Мне плевать на нож!

За убийство «стенка» ожидает.

Ну а коль от раны упаду,

То запомни: выживу, узнаю!

Где б ты ни был – все равно найду!

И глаза в глаза взглянула твердо.

Тот смешался: – Ладно… Тише, гром… —

А второй промямлил: – Ну их к черту! —

И фигуры скрылись за углом.

Лунный диск, на млечную дорогу

Выбравшись, шагал наискосок

И смотрел задумчиво и строго

Сверху вниз на спящий городок,

Где без слов по набережной хмурой

Шли, чуть слышно гравием шурша.

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – «слабая натура»,

«Трус» и «воробьиная душа».

1963

«Сатана»

Ей было двенадцать, тринадцать – ему,

Им бы дружить всегда.

Но люди понять не могли, почему

Такая у них вражда?!

Он звал ее «бомбою» и весной

Обстреливал снегом талым.

Она в ответ его – «сатаной»,

«Скелетом» и «зубоскалом».

Когда он стекло мячом разбивал,

Она его уличала.

А он ей на косы жуков сажал,

Совал ей лягушек и хохотал,

Когда она верещала.

Ей было пятнадцать, шестнадцать – ему,

Но он не менялся никак.

И все уже знали давно, почему

Он ей не сосед, а враг.

Он «бомбой» ее по-прежнему звал,

Вгонял насмешками в дрожь

И только снегом уже не швырял

И диких не корчил рож.

Выйдет порой из подъезда она,

Привычно глянет на крышу,

Где свист, где турманов кружит волна,

И даже сморщится: – У, сатана!

Как я тебя ненавижу!

А если праздник приходит в дом,

Она нет-нет и шепнет за столом:

– Ах, как это славно, право, что он

К нам в гости не приглашен!

И мама, ставя на стол пироги,

Скажет дочке своей:

– Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,

Зачем нам твои враги!

Ей – девятнадцать. Двадцать – ему.

Они студенты уже.

Но тот же холод на их этаже.

Недругам мир ни к чему.

Теперь он «бомбой» ее не звал,

Не корчил, как в детстве, рожи.

А «тетей Химией» величал

И «тетей Колбою» тоже.

Она же, гневом своим полна,

Привычкам не изменяла

И так же сердилась: – У, сатана! —

И так же его презирала.

Был вечер, и пахло в садах весной.

Дрожала звезда, мигая…

Шел паренек с девчонкой одной,

Домой ее провожая.

Он не был с ней даже знаком почти,

Просто шумел карнавал,

Просто было им по пути,

Девчонка боялась домой идти,

И он ее провожал.

Потом, когда в полночь взошла луна,

Свистя, возвращался назад.

И вдруг возле дома: – Стой, сатана!

Стой, тебе говорят!

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?!

Значит, встречаешься с ней?!

С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!

Не смей! Ты слышишь? Не смей!

Даже не спрашивай почему! —

Сердито шагнула ближе

И вдруг, заплакав, прижалась к нему:

– Мой! Не отдам, не отдам никому.

Как я тебя ненавижу!

1964

Стихи о маленькой зеленщице

С утра, в рассветном пожаре,

В грохоте шумной столицы.

Стоит на Тверском бульваре

Маленькая зеленщица.

Еще полудетское личико,

Халат, паучок-булавка.

Стоит она на кирпичиках,

Чтоб доставать до прилавка.

Слева – лимоны, финики,

Бананы горою круто.

Справа – учебник физики

За первый курс института.

Сияют фрукты восточные

Своей пестротою сочной.

Фрукты – покуда – очные,

А институт – заочный.

В пальцах мелькает сдача,

В мозгу же закон Ньютона,

А в сердце – солнечный зайчик

Прыгает окрыленно.

Кружит слова и лица

Шумный водоворот,

А солнце в груди стучится:

«Придет он! Придет, придет!»

Летним зноем поджарен,

С ямками на щеках,

Смешной угловатый парень

В больших роговых очках.

Щурясь, нагнется низко,

Щелкнет пальцем арбуз:

– Давайте менять редиску

На мой многодумный картуз?

Смеется, словно мальчишка,

Как лупы, очки блестят,

И вечно горой из-под мышки

Толстенные книги торчат.

И вряд ли когда-нибудь знал он,

Что, сердцем летя ему вслед,

Она бы весь мир променяла

На взгляд его и привет.

Почти что с ним незнакома,

Она, мечтая о нем,

Звала его Астрономом,

Но лишь про себя, тайком.

И снились ей звезды ночные

Близко, хоть тронь рукой,

И все они, как живые,

Шептали: «Он твой, он твой…»

Все расцветало утром,

И все улыбалось днем

До той, до горькой минуты,

Ударившей, точно гром!

Однажды, когда, темнея,

Город зажег огни,

Явился он, а точнее —

Уже не «он», а «они»…

Он – будто сейчас готовый

Разом обнять весь свет,

Какой-то весь яркий, новый

От шляпы и до штиблет.

А с ним окрыленно-смелая,

Глаза – огоньки углей,

Девушка загорелая

С крылатым взлетом бровей.

От горя столбы качались,

Проваливались во тьму.

А эти двое смеялись,

Смеялись… невесть чему.

Друг друга, шутя, дразнили

И, очень довольны собой,

Дать ананас попросили,

И самый притом большой.

Великий закон Ньютона!

Где же он был сейчас?

Наверно, не меньше тонны

Весил тот ананас!

Навстречу целому миру

Открыты сейчас их лица.

Им нынче приснится квартира,

И парк за окном приснится.

Приснятся им океаны,

Перроны и поезда,

Приснятся дальние страны

И пестрые города.

Калькутта, Багдад, Тулуза…

И только одно не приснится —

Как плачет, припав к арбузу,

Маленькая зеленщица.

1965

Подруги

Дверь общежитья… Сумрак… Поздний час.

Она спешит, летит по коридору,

Способная сейчас и пол и штору

Поджечь огнем своих счастливых глаз.

В груди ее уже не сердце бьется,

А тысяча хрустальных бубенцов.

Бежит девчонка. Гулко раздается

Веселый стук задорных каблучков.

Хитро нахмурясь, в комнату вошла.

– Кто здесь не спит? – начальственно спросила.

И вдруг, расхохотавшись, подскочила

К подруге, что читала у стола.

Затормошила… Чертики в глазах:

– Ты все зубришь, ты все сидишь одна!

А за окошком, посмотри, весна!

И, может, счастье где-то в двух шагах.

Смешная, скажешь? Ладно, принимаю!

На все согласна. И не в этом суть.

Влюбленных все забавными считают

И даже глуповатыми чуть-чуть…

Но я сейчас на это не в обиде.

Не зря есть фраза: «Горе от ума».

Так дайте же побыть мне в глупом виде!

Вот встретишь счастье и поймешь сама.

Шучу, конечно. Впрочем, нет, послушай,

Ты знаешь, что сказал он мне сейчас?

«Ты, говорит, мне смотришь прямо в душу.

И в ней светло-светло от этих глаз».

Смеется над любой моей тревогой,

Во всем такой уверенный, чудак.

Меня зовет кувшинкой-недотрогой

И волосы мои пушит вот так…

Слегка смутилась. Щеки пламенели.

И в радости заметить не смогла,

Что у подруги пальцы побелели,

До боли стиснув краешек стола.

Глаза подруги – ледяное пламя.

Спросила непослушными губами,

Чужим и дальним голос прозвучал:

– А он тебя в тайгу не приглашал?

Не говорил: «Наловим карасей,

Костер зажжем под старою сосною,

И будем в мире только мы с тобою

Да сказочный незримый Берендей!»

А он просил: подругам ни гугу?

А посмелее быть не убеждал?

И если так, я, кажется, могу

Помочь тебе и предсказать финал.

Умолкла. Села. Глянула в тревоге.

Смешинок нет, восторг перегорел,

А пламя щек кувшинки-недотроги

Все гуще белый заливает мел…

Кругом весна… До самых звезд весна!

В зеленых волнах кружится планета.

И ей сейчас неведомо, что где-то

Две девушки, не зажигая света,

Подавленно застыли у окна.

Неведомо? Но синекрылый ветер

Трубит сквозь ночь проверенную весть

О том, что счастье есть на белом свете,

Пускай не в двух шагах, а все же есть!

Поют ручьи, блестят зарницы домен,

Гудя, бегут по рельсам поезда.

Они кричат о том, что мир огромен

И унывать не надо никогда,

Что есть на свете преданные люди,

Что радость, может, где-нибудь в пути,

Что счастье будет, непременно будет!

Вы слышите, девчата, счастье будет!

И дай вам Бог скорей его найти!

1970

Джумбо

Джумбо – слон. Но только не простой.

Он в морской фарфоровой тельняшке,

С красною попоной, при фуражке

И с ужасно мудрою душой.

Джумбо – настоящий амулет:

Если Джумбо посмотреть на свет,

То проступит надпись на боку:

«Я морское счастье берегу!»

В долгом рейсе Джумбо развлечет,

Хвост покрутишь, – и, сощуря, взгляд,

Джумбо важно в танце поплывет

Пять шагов вперед и пять назад.

А душа подернется тоской —

Руку на попону положи,

Слон смешно закрутит головой:

Дескать, брось, хозяин, не тужи!

А хозяин у него отныне

Ленинградец – русский капитан,

Тот, что спас из воющей пучины

Тринидадский сейнер «Алькоран».

И хозяин, сгорбленный, как вяз,

Утром в бухте, огненной от зноя,

Долго руку капитану тряс

И кивал седою головою:

– Я сдаю… Отплавался… Ну что ж!

Не обидь. Прими от старика.

Ты ведь русский, денег не возьмешь.

Вот мой друг… Ты с ним не пропадешь.

Джумбо – верный спутник моряка!

Вправду, что ли, дед наворожил?

Но когда попали у Курил

Прямо на пути тайфуна «Бетси»,

Некуда, казалось, было деться,

Но корабль вдруг чудом проскочил!

И с тех пор ненастье иль туман —

Капитан, слоненка взяв в ладони,

Важно спросит: – Ну, беду прогоним? —

Тот кивнет: – Прогоним, капитан!

Но сегодня к черту ураганы!

Нынче не в буране, не во мгле,

Джумбо с капитаном на земле

В ленинградском доме капитана.

И когда под мелодичный звон

Джумбо танцы выполнил сполна,

Восхищенно ахнула жена:

– Это ж – просто сказка, а не слон!

Знаешь, пусть он дома остается.

В море качка – смотришь, разобьется.

Если он и вправду амулет,

Для него ведь расстояний нет.

Моряки почти не видят жен.

Тверд моряк, а ведь не камень тоже…

Кто его осудит, если он

Милой отказать ни в чем не может?!

И теперь на полке у окна

Слон все так же счастье бережет.

А хозяйка больше не одна,

Джумбо тоже терпеливо ждет…

Годы, годы… Встречи и разлуки…

Но однажды грянула беда.

Люди – странны. Люди иногда

Делают нелепые поступки.

То ли муха злая укусила,

То ль от скуки, то ли от тоски,

Только раз хозяйка пригласила

Гостя на коньяк и пироги.

В звоне рюмок по квартире плыл

Запах незнакомых сигарет.

Гость с хозяйкой весело шутил,

А глаза играли в «да» и «нет»…

Вот, отставив загремевший стул,

Гость к ней мягко двинулся навстречу.

Вот ей руки положил на плечи,

Вот к себе безмолвно потянул…

Где-то в море, не смыкая глаз,

Пишет письма капитан в тоске,

Пишет и не знает, что сейчас

Все, чем жил он всякий день и час,

Может быть, висит на волоске.

И уже не в капитанской власти

Нынче абсолютно ничего.

Видно, вся надежда на него,

На слона, что сберегает счастье!

Никогда перед бедой грозящей

Верный друг нигде не отступал.

Слон не дрогнет! Даже если мал,

Даже если он не настоящий…

Гость уже с хозяйкой не смеются.

Он тепло к плечу ее приник.

Губы… Вот сейчас они сольются!

Вот сейчас, сейчас… И в этот миг

Ветер, что ли, в форточку подул,

В механизме ль прятался секрет?

Только Джумбо словно бы вздохнул,

Только Джумбо медленно шагнул

И, как бомба, грохнул о паркет!

Женщина, отпрянув от мужчины,

Ахнула и молча, не дыша,

Вслушивалась, как гудят пружины,

Точно Джумбо гневная душа.

Медленно осколок подняла

С надписью свинцовой на боку:

«Я морское счастье берегу!»

Лбом к окну. И точно замерла.

Где-то плыли, плыли, как во сне,

Пальмы, рифы, мачты, будто нити…

Руки – холод, голова – в огне…

Но спокойно гостю, в тишине,

Медленно и глухо: – Уходите!

В Желтом море, не смыкая глаз,

В ночь плывет хозяин амулета…

Только, видно, кончился рассказ,

Если больше амулета нету.

Нет. Как нет ни шагу без разлук.

Есть лишь горсть фарфора и свинца.

Правда ль, сказка… Но замкнулся круг.

Хорошо, когда бывает друг,

Верный до осколка, до конца!

1968

Итог

Да, вы со мною были нечестны.

Вы предали меня. И, может статься,

Не стоило бы долго разбираться,

Нужны вы мне теперь иль не нужны.

Нет, я не жажду никакой расплаты!

И, как ни жгут минувшего следы,

Будь предо мной вы только виноваты,

То это было б полбеды.

Но вы, с душой недоброю своей,

Всего скорее, даже не увидели,

Что вслед за мною ни за что обидели

Совсем для вас неведомых людей.

Всех тех, кому я после встречи с вами,

Как, может быть, они ни хороши,

Отвечу не сердечными словами,

А горьким недоверием души.

1973

Ах, как же мы славно на свете жили!..

Ах, как же мы славно на свете жили!..

До слез хохотали от чепухи,

Мечтали, читали взахлеб стихи,

А если проще сказать – любили!

Но не бывает на свете так,

Что жизнь всегда тебе улыбается,

Какой-нибудь штрих, ну совсем пустяк —

И радость словно бы уменьшается.

Ваш старенький, самый обычный дом

Казался мне мудрым, почти таинственным,

И как же хотел я быть в доме том

Единственным гостем, одним-единственным!

Но только я с жаром в ладони брал

Ласковость рук твоих невесомых,

Как в дом, будто дьявол их посылал,

С громом и шутками набегал

Добрый десяток твоих знакомых.

И я, у окошка куря весь вечер,

Должен был, собранный, как в бою,

Слушать развязные чьи-то речи

Иль видеть, как кто-то тебе на плечи

Кладет фамильярно ладонь свою?

Ах, как мне хотелось, наделав бед,

Хлопнуть по лапищам этим длинным!

Но ты говорила мне: – Будь объективным,

Ведь это ж приятель мой с детских лет.

В другую каверзную минуту

Ты улыбалась: – Угомонись!

Будь объективным и не сердись,

Это товарищ по институту.

Ты только не спорь, а люби и верь. —

И я не спорил и соглашался.

И до того уже «достарался»,

Что чуть ли не сам отпирал им дверь.

И так, может, длилось бы целый век,

Но сердце не вечно уму внимает,

И если ты искренний человек,

Сердце все-таки побеждает.

И раз, дойдя уже до отчаянья,

Я дверь размашисто растворил

И вместе с бутылками всю компанию

С громом по лестнице проводил!

Прав или нет я – не мне судить.

Но в чувствах немыслимо быть пассивным.

Тут так получается: либо любить,

Либо быть объективным!

1972

Хмельной пожар

Ты прости, что пришел к тебе поздно-препоздно,

И за то, что, бессонно сердясь, ждала.

По молчанью, таящему столько «тепла»,

Вижу, как преступленье мое серьезно…

Голос, полный холодного отчуждения:

– Что стряслось по дороге? Открой печаль.

Может, буря, пожар или наводнение?

Если да, то мне очень и очень жаль…

Не сердись, и не надо сурового следствия.

Ты ж не ветер залетный в моей судьбе.

Будь пожар, будь любое стихийное бедствие,

Даже, кажется, будь хоть второе пришествие,

Все равно я бы к сроку пришел к тебе!

Но сегодня как хочешь, но ты прости.

Тут серьезней пожаров или метели:

Я к цыганам-друзьям заглянул по пути,

А они, окаянные, и запели.

А цыгане запели, да так, что ни встать,

Ни избыть, ни забыть этой страсти безбожной!

Песня кончилась. Взять бы и руки пожать.

Но цыгане запели, запели опять —

И опять ни вздохнуть, ни шагнуть невозможно.

Понимаю, не надо! Не говори!

Все сказала одна лишь усмешка эта:

– Ну, а если бы пели они до зари,

Что ж, ты так и сидел бы у них до рассвета?

Что сказать? Надо просто побыть в этом зное,

В этом вихре, катящемся с крутизны,

Будто сердце схватили шальной рукою

И швырнули на гребень крутой волны.

И оно, распаленное не на шутку,

То взмывает, то в пропасть опять летит,

И бесстрашно тебе, и немножечко жутко,

И хмельным холодком тебе душу щемит.

Эти гордые, чуть диковатые звуки —

Словно искры, что сыплются из костра,

Эти в кольцах летящие крыльями руки,

Эти чувства: от счастья до черной разлуки…

До утра? Да какое уж тут до утра!

До утра, может, каждый сидеть бы согласен.

Ну а я говорю, хоть шути, хоть ругай,

Если б пели цыгане до смертного часа,

Я сидел бы и слушал. Ну что ж, пускай!

1971

Вечер

За раскрытыми окнами бродит весна,

Звездный купол, мигая, над домом повис.

На соседнюю крышу уселась луна

И глядит в мою комнату, свесившись вниз.

Не беда, если в городе нет соловьев, —

Наверху у соседа запел патефон.

Ветер дышит таким ароматом цветов,

Словно только что был в парикмахерской он.

Я сижу, отложив недописанный стих,

Хитрый ветер в окно мою музу унес.

Лишь большая овчарка – мой преданный пес —

Делит вечер и скуку со мной на двоих.

– Ты, Барон, не сердись, что дремать не даю.

Мы остались вдвоем, так неси караул. —

Положил мне на рукопись морду свою,

Покосился на сахар и шумно вздохнул.

– Был ты глупым, пузатым, забавным щенком,

Свой автограф писал ручейком на коврах.

Я кормил тебя фаршем, поил молоком

И от кошки соседской спасал на руках.

Стал ты рослым и статным, кинжалы – клыки.

Грудь, как камень, такая не дрогнет в бою.

А влюбившись в красивую морду твою,

Много сучьих сердец позавянет с тоски.

Мы хозяйку свою отпустили в кино,

До дверей проводили, кивнули вослед

И вернулись обратно. А, право, смешно:

В третий раз «Хабанеру» заводит сосед!

Я немного сегодня в печаль погружен,

Хоть люблю я и шум, и веселье всегда.

Одиночество – скверная штука, Барон,

Но порой от него не уйдешь никуда.

Новый год, торжество ль первомайского дня

Когда всюду столы и бокалов трезвон,

Хоть и много на свете друзей у меня,

Письма редки, почти не звонит телефон.

Но с хозяйкой твоей пятый год день за днем

К дальней цели иду я по трудным путям.

А какой мне ценой достается подъем,

Ни к чему это знать ни чужим, ни друзьям.

Нам с тобой не впервой вечера коротать.

Смех и говор за окнами смолкли давно.

Надо чайник поставить, стаканы достать —

Скоро наша хозяйка придет из кино.

Ветер, сонно вздыхая, травой шелестит,

Собираясь на клумбе вздремнуть до утра.

Звездный купол, мигая, над миром висит.

Спать пора…

1950

«Солдатики спят и лошадки…»

Солдатики спят и лошадки,

Спят за окном тополя.

И сын мой уснул в кроватке,

Губами чуть шевеля.

А там, далеко у моря,

В полнеба горит закат

И, волнам прибрежным вторя,

Чинары листвой шуршат.

И женщина в бликах заката

Смеется в раскрытом окне,

Точь-в-точь как смеялась когда-то

Мне… Одному лишь мне…

А кто-то, видать, бывалый

Ей машет снизу: «Идем!

В парке безлюдно стало,

Побродим опять вдвоем».

Малыш, это очень обидно,

Что в свете закатного дня

Оттуда ей вовсе не видно

Сейчас ни тебя, ни меня.

Идут они рядом по пляжу,

Над ними багровый пожар.

Я сыну волосы глажу

И молча беру портсигар.

1960

Улетают птицы

Осень паутинки развевает,

В небе стаи, будто корабли —

Птицы, птицы к югу улетают,

Исчезая в розовой дали…

Сердцу трудно, сердцу горько очень

Слышать шум прощального крыла.

Нынче для меня не просто осень —

От меня любовь моя ушла.

Улетела, словно аист-птица,

От иной мечты помолодев,

Не горя желанием проститься,

Ни о чем былом не пожалев.

А былое – песня и порыв.

Юный аист, птица-длинноножка,

Ранним утром постучал в окошко,

Счастье мне навечно посулив.

О, любви неистовый разбег,

Жизнь, что обжигает и тревожит!

Человек, когда он человек,

Без любви на свете жить не может.

Был тебе я предан, словно пес,

И за то, что лаской был согретым,

И за то, что сына мне принес

В добром клюве ты веселым летом.

Как же вышло, что огонь утих?

Люди говорят, что очень холил,

Лишку сыпал зерен золотых

И давал преступно много воли.

Значит, баста! Что ушло – пропало.

Я солдат. И, видя смерть не раз,

Твердо знал: сдаваться не пристало,

Стало быть, не дрогну и сейчас.

День окончен, завтра будет новый.

В доме нынче тихо… Никого…

Что же ты наделал, непутевый,

Глупый аист счастья моего?!

Что ж, прощай и будь счастливой, птица!

Ничего уже не воротить.

Разбранившись – можно помириться,

Разлюбивши – вновь не полюбить.

И хоть сердце горя не простило,

Я, почти чужой в твоей судьбе,

Все ж за все хорошее, что было,

Нынче низко кланяюсь тебе…

И довольно! Рву с моей бедою.

Сильный духом, я смотрю вперед.

И, закрыв окошко за тобою,

Твердо верю в солнечный восход.

Он придет, в душе растопит снег,

Новой песней сердце растревожит.

Человек, когда он человек,

Без любви на свете жить не может.

1960

Финал

Мой друг, что знал меня в бою,

Среди пожаров, бурь и гроз

И знал потом всю жизнь мою,

Однажды задал мне вопрос:

– Прости, скажи мне откровенно,

Коль весь твой дом – сплошная ложь,

Зачем же ты живешь с изменой?

К чему с предательством живешь?

Он прав. Он абсолютно прав.

Ведь если быть принципиальным,

То глупо в мусоре банальном

Жить, счастье напрочь растеряв.

Пора! И все же как же так:

Годами в звании поэта

Я столько раз давал советы,

А нынче сам спускаю стяг…

И нет трудней, наверно, темы,

Ведь как-никак других учить

Намного проще, чем лечить

Свои нелегкие проблемы.

А впрочем, нет. Ведь дело шло

Давно к развязке. И решенье

В душе созрело и ждало

Лишь своего осуществленья.

Одно обидно, что не рань,

А поздний вечер смотрит в воды.

И жаль почти до слез на дрянь

Зазря потраченные годы.

Сомнений нет, что злая дрожь

Пронзает даже эти стены,

Всю жизнь взиравшие на ложь,

Хищенья, подлости, дебош

И бесконечные измены.

При этом мучило одно:

Что имя Лидия судьбою,

Бог знает прихотью какою,

Столь разным женщинам дано.

Одно – как горная вода

Звенит о маме, той, чьи взоры

С любовью, лаской и укором

Сияли мне сквозь все года.

Зато другая много лет,

Хоть и звала себя женою,

Была холодной и чужою,

С такой бесчувственной душою,

Что и сравнений даже нет.

Мне скажут: «В чем тогда причина?»

Стоп! Понял! Сразу говорю:

Я все терпел во имя сына,

За эту глупость и горю.

Ведь где любви ни грана нет,

То все – и взрослые, и дети —

Страдают на земной планете

Наверно, миллионы лет.

И, накипевшись в душном мраке,

Я обращаю к миру глас:

Какие б ни велись атаки,

Не соглашайтесь, люди, в браке

Без чувства жить хотя бы час!

И в лжи, в неискренних улыбках

Не будет счастья, хоть убей.

Умнейте ж на чужих ошибках —

Свои намного тяжелей!

Коль есть большое – берегите

От лжи и пошлого житья.

А счастья нету – не тяните,

А рвите, беспощадно рвите

Вот так, как это сделал я.

Хотя и с большим опозданием…

1990

Серебряная свадьба

У нас с тобой серебряная свадьба,

А мы о ней – ни слова никому.

Эх, нам застолье шумное созвать бы!

Да только, видно, это ни к чему.

Не брызнет утро никакою новью,

Все как всегда: заснеженная тишь…

То я тебе звоню из Подмосковья,

То ты мне деловито позвонишь.

Поверь, я не сержусь и не ревную.

Мне часто где-то даже жаль тебя.

Ну что за смысл прожить весь век воюя,

Всерьез ни разу так и не любя?!

Мне жаль тебя за то, что в дальней дали,

Когда любви проклюнулся росток,

Глаза твои от счастья засияли

Не навсегда, а на короткий срок.

Ты знаешь, я не то чтобы жалею,

Но как-то горько думаю о том,

Что ты могла б и вправду быть моею,

Шагнувши вся в судьбу мою и дом.

Я понимаю, юность – это юность,

Но если б той разбуженной крови

Иметь пускай не нажитую мудрость,

А мудрость озарения любви!

Ту, что сказала б словом или взглядом:

– Ну вот зажглась и для тебя звезда,

Поверь в нее, будь вечно с нею рядом

И никого не слушай никогда!

На свете есть завистливые совы,

Что, не умея радости создать,

Чужое счастье расклевать готовы

И все как есть по ветру раскидать.

И не найдя достаточного духа,

Чтоб лесть и подлость вымести, как сор,

Ты к лицемерью наклоняла ухо,

Вступая с ним зачем-то в разговор.

И лезли, лезли в душу голоса,

Что если сердце лишь ко мне протянется,

То мало сердцу радости достанется

И захиреет женская краса…

Лишь об одном те совы умолчали,

Что сами жили верою иной

И что буквально за твоей спиной

Свои сердца мне втайне предлагали.

И, следуя сочувственным тревогам

(О, как же цепки эти всходы зла!),

Ты в доме и была, и не была,

Оставя сердце где-то за порогом.

И сердце то, как глупая коза,

Бродило среди ложных представлений,

Смотрело людям в души и глаза

И все ждало каких-то потрясений.

А людям что! Они домой спешили.

И все улыбки и пожатья рук

Приятелей, знакомых и подруг

Ни счастья, ни тепла не приносили.

Быть может, мне в такую вот грозу

Вдруг взять и стать хозяином-мужчиной

Да и загнать ту глупую «козу»

Обратно в дом суровой хворостиной!

Возможно б, тут я в чем-то преуспел,

И часто это нравится, похоже,

Но только я насилий не терпел

Да и сейчас не принимаю тоже.

И вот над нашей сломанной любовью

Стоим мы и не знаем: что сказать?

А совы все давно в своих гнездовьях

Живут, жиреют, берегут здоровье,

А нам с тобой – осколки собирать…

Сегодня поздно ворошить былое,

Не знаю, так или не так я жил,

Не мне судить о том, чего я стою,

Но я тебя действительно любил.

И если все же оглянуться в прошлое,

То будь ты сердцем намертво со мной —

Я столько б в жизни дал тебе хорошего,

Что на сто лет хватило бы с лихвой.

И в этот вечер говорит с тобою

Не злость моя, а тихая печаль.

Мне просто очень жаль тебя душою,

Жаль и себя, и молодости жаль…

Но если мы перед коварством новым

Сберечь хоть что-то доброе хотим,

То уж давай ни филинам, ни совам

Доклевывать нам души не дадим.

А впрочем, нет, на трепет этих строк

Теперь, увы, ничто не отзовется.

Кто в юности любовью пренебрег,

Тот в зрелости уже не встрепенется.

И знаю я, да и, конечно, ты,

Что праздник к нам уже не возвратится,

Как на песке не вырастут цветы

И сон счастливый в стужу не приснится.

Ну вот и все. За окнами, как свечи,

Застыли сосны в снежной тишине…

Ты знаешь, если можно, в этот вечер

Не вспоминай недобро обо мне.

Когда ж в пути за смутною чертой

Вдруг станет жизнь почти что нереальной

И ты услышишь колокольчик дальний,

Что всех зовет когда-то за собой,

Тогда, вдохнув прохладу звездной пыли,

Скажи, устало подытожа век:

– Все было: беды и ошибки были,

Но счастье раз мне в жизни подарили,

И это был хороший человек!

1970

Худшая измена

Какими на свете бывают измены?

Измены бывают явными, тайными,

Злыми и подлыми, как гиены,

Крупными, мелкими и случайными.

А если тайно никто не встречается

Не нарушает ни честь, ни обет,

Ничто не случается, не совершается

Измена может быть или нет?

Раздвинув два стареньких дома плечом,

С кармашками окон на белой рубашке,

Вырос в проулке верзила-дом,

В железной фуражке с лепным козырьком,

С буквами «Кинотеатр» на пряжке.

Здесь, на девятом, в одной из квартир,

Гордясь изяществом интерьера,

Живет молодая жена инженера,

Душа семейства и командир.

Спросите мужа, спросите гостей,

Соседей спросите, если хотите,

И вам не без гордости скажут, что с ней

По-фатоватому не шутите!

Она и вправду такой была.

Ничьих, кроме мужниных, ласк не знала.

Смеялись: – Она бы на зов не пошла,

Хоть с мужем сто лет бы в разлуке жила,

Ни к киногерою, ни к адмиралу.

И часто, иных не найдя резонов,

От споров сердечных устав наконец,

Друзья ее ставили в образец

Своим беспокойным и модным женам.

И все-таки, если бы кто прочел,

О чем она втайне порой мечтает,

Какие мысли ее посещают,

Он только б руками тогда развел!

Любила мужа иль не любила?

Кто может ответить? Возможно – да.

Но сердце ее постепенно остыло.

И не было прежнего больше пыла,

Хоть внешне все было как и всегда.

Зато появилось теперь другое.

Нет, нет, не встречалась она ни с кем!

Но в мыслях то с этим была, то с тем…

А в мыслях чего не свершишь порою.

Эх, если б добряга, глава семейства,

Мог только представить себе хоть раз,

Какое коварнейшее злодейство,

Творится в объятьях его подчас!

Что видит она затаенным взором

Порой то этого, то того,

То адмирала, то киноактера,

И только, увы, не его самого…

Она не вставала на ложный путь,

Ни с кем свиданий не назначала,

Запретных писем не получала,

Ее ни в чем нельзя упрекнуть.

Мир и покой средь домашних стен.

И все-таки, если сказать откровенно,

Быть может, как раз вот такая измена —

Самая худшая из измен!

1968

Любовь, измена и колдун

В горах, на скале о беспутствах мечтая,

Сидела Измена худая и злая.

А рядом под вишней сидела Любовь,

Рассветное золото в косы вплетая.

С утра, собирая плоды и коренья,

Они отдыхали у горных озер

И вечно вели нескончаемый спор —

С улыбкой одна, а другая с презреньем.

Одна говорила: – На свете нужны

Верность, порядочность и чистота.

Мы светлыми, добрыми быть должны:

В этом и – красота!

Другая кричала: – Пустые мечты!

Да кто тебе скажет за это спасибо?

Тут, право, от смеха порвут животы

Даже безмозглые рыбы!

Жить надо умело, хитро и с умом.

Где – быть беззащитной, где – лезть напролом.

А радость увидела – рви, не зевай!

Бери! Разберемся потом.

– А я не согласна бессовестно жить.

Попробуй быть честной и честно любить!

– Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха!

Да есть ли что выше, чем радость греха?!

Однажды такой они подняли крик,

Что в гневе проснулся косматый старик,

Великий Колдун, раздражительный дед,

Проспавший в пещере три тысячи лет.

И рявкнул старик: – Это что за война?!

Я вам покажу, как будить Колдуна!

Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры,

Я сплавлю вас вместе на все времена!

Схватил он Любовь колдовскою рукой,

Схватил он Измену рукою другой

И бросил в кувшин их, зеленый, как море,

А следом туда же – и радость, и горе,

И верность, и злость, доброту, и дурман,

И чистую правду, и подлый обман.

Едва он поставил кувшин на костер,

Дым взвился над лесом, как черный шатер,

Все выше и выше, до горных вершин,

Старик с любопытством глядит на кувшин:

Когда переплавится все, перемучится,

Какая же там чертовщина получится?

Кувшин остывает. Опыт готов.

По дну пробежала трещина,

Затем он распался на сотню кусков,

И… появилась женщина…

1961

Две красоты

Хоть мать-судьба и не сидит без дела,

Но идеалы скупо созидает,

И красота души с красивым телом

Довольно редко в людях совпадает.

Две высоты, и обе хороши.

Вручить бы им по равному венцу!

Однако часто красота души

Завидует красивому лицу.

Не слишком-то приятное признанье,

А все же что нам истину скрывать?!

Ведь это чувство, надобно сказать,

Не лишено, пожалуй, основанья.

Ведь большинство едва ль не до конца

Престранной «близорукостью» страдает.

Прекрасно видя красоту лица,

Душевной красоты не замечает.

А и заметит, так опять не сразу,

А лишь тогда, смущаясь, разглядит,

Когда все то, что мило было глазу,

Порядочно и крепко насолит.

А может быть, еще и потому,

Что постепенно, медленно, с годами,

Две красоты, как женщины в дому,

Вдруг словно бы меняются ролями.

Стареет внешность: яркие черты

Стирает время властно и жестоко,

Тогда как у духовной красоты

Нет ни морщин, ни возраста, ни срока.

И сквозь туман, как звездочка в тиши,

Она горит и вечно улыбается.

И кто откроет красоту души,

Тот, честное же слово, не закается!

Ведь озарен красивою душой,

И сам он вечным расплеснется маем!

Вот жаль, что эту истину порой

Мы все же слишком поздно понимаем.

1975

Кольца и руки

На правой руке золотое кольцо

Уверенно смотрит людям в лицо.

Пусть не всегда и счастливое,

Но все равно горделивое.

Кольцо это выше других колец

И тайных волнений чужих сердец.

Оно-то отнюдь не тайное,

А прочное, обручальное!

Чудо свершается и с рукой:

Рука будто стала совсем другой,

Отныне она спокойная,

Замужняя и достойная.

А если, пресытившись иногда,

Рука вдруг потянется «не туда»,

Ну что ж, горевать не стоит,

Кольцо от молвы прикроет.

Видать, для такой вот руки кольцо —

К благам единственное крыльцо,

Ибо рука та правая

С ним и в неправде правая.

На левой руке золотое кольцо

Не так горделиво глядит в лицо.

Оно скорее печальное,

Как бывшее обручальное.

И женская грустная эта рука

Тиха, как заброшенная река:

Ни мелкая, ни многоводная,

Ни теплая, ни холодная.

Она ни наивна и ни хитра

И к людям излишне порой добра,

Особенно к «утешителям»,

Ласковым «навестителям».

А все, наверное, потому,

Что смотрит на жизнь свою, как на тьму.

Ей кажется, что без мужа

Судьбы не бывает хуже.

И жаждет она, как великих благ,

Чтоб кто-то решился на этот шаг,

И, чтобы кольцо по праву ей,

Сняв с левой, надел на правую.

А суть-то, наверно, совсем не в том,

Гордиться печатью или кольцом,

А в том, чтоб союз сердечный

Пылал бы звездою вечной!

Вот именно: вечной любви союз!

Я слов возвышенных не боюсь.

Довольно нам, в самом деле,

Коптить где-то еле-еле!

Ведь только с любовью большой, навек

Счастливым может быть человек,

А вовсе не ловко скованным

Зябликом окольцованным.

Пусть брак этот будет любым, любым:

С загсом, без загса ли, но таким,

Чтоб был он измен сильнее

И золота золотее!

И надо, чтоб руки под стук сердец

Ничуть не зависели от колец,

А в бурях, служа крылами,

Творили бы счастье сами.

А главное в том, чтоб, храня мечты,

Были б те руки всегда чисты

В любом абсолютно смысле

И зря ни на ком не висли!

1973

На крыле

Нет, все же мне безбожно повезло,

Что я нашел тебя. И мне сдается,

Что счастье, усадив нас на крыло,

Куда-то ввысь неистово несется!

Все выше, выше солнечный полет,

А все невзгоды, боли и печали

Остались в прошлом, сгинули, пропали.

А здесь лишь ты, да я, да небосвод!

Тут с нами все – и планы и мечты,

Надежды и восторженные речи.

Тебе не страшно с этой высоты

Смотреть туда, где были я и ты

И где остались будни человечьи?!

Ты тихо улыбаешься сейчас

И нет на свете глаз твоих счастливей.

И, озарен лучами этих глаз,

Мир во сто крат становится красивей.

Однако счастье слишком быстротечно,

И нет, увы, рецепта против зла.

И как бы ни любили мы сердечно,

Но птица нас когда-нибудь беспечно

Возьмет и сбросит все-таки с крыла.

Закон вселенский, он и прост и ясен.

И я готов на все без громких слов.

Будь что угодно. Я на все согласен.

Готов к пути, что тяжек и опасен,

И лишь с тобой расстаться не готов!

И что б со мною в мире ни стряслось,

Я так сказал бы птице быстролетной:

Ну что же, сбрось нас где и как угодно,

Не только вместе. Вместе, а не врозь.

1982

Ветер над Истрой

Женщина стоит на берегу.

Свежий ветер, раздувая платье,

Распахнул ей бойкие объятья,

А она на это ни гу-гу.

Потрепав ей волосы и плечи

И пускаясь в развеселый пляс,

Он ей как заправский ловелас

Шепчет в уши ветреные речи,

Глянув то на бусы, то на талию

И азартно-весело свистя,

Он ее уже полушутя

Пренахально называет Галею…

Кто-то вдруг, смешинки не тая,

Скажет: «Ишь ты! Как он строго судит!»

Нет, скажу я, дорогие люди,

Дама эта все-таки моя…

Скажу вновь: «Так в чем же тут кручина?»

Ветер – это вроде пустяка!»

– Ну уж нет, кручина иль причина,

Только ветер все-таки мужчина,

Не трава, не верба, не река…

Пусть познает гнев мой в полной мере,

Я ему за дерзость отомщу

И, закрыв все форточки и двери,

В непогоду в дом не допущу.

И начнет он, унижаясь, маяться,

О моральном кодексе вопить,

В грудь стучать и благородно каяться

И под дверью жалобно скулить.

Ночь придет, и лунный диск покатится

Золотым кольцом за небосклон.

И моя законная красавица

Будет видеть уже пятый сон.

Над лицом задумчиво-усталым

Голубых созвездий торжество.

Виден нос над строгим одеялом,

Край щеки и больше ничего…

Вот тогда-то, может, в пору сонную

Я гуляку праздного прощу —

Строго приоткрою дверь балконную

И неслышно в комнаты впущу…

Пусть же бывший ветреник-повеса

Гонит в дом веселый кислород

С запахами трав, реки и леса

И за то, как в праздничную мессу,

В утреннюю песню попадет!

Весь мой век со мной хитрили женщины,

Что в любви клялись мне навсегда.

Только верность, что была обещана,

Позже, втайне, словно бы развенчана,

Уходила, как в песок вода…

Вот зачем, уверовав в объятия,

В первый раз теперь за столько лет,

Я уже коснуться даже платья

Ни ветрам, ни человечьей братии

Не позволю. Ну вот нет и нет!

1991 Красновидово

Маленький гимн жене

Галине Асадовой

Она потому для меня жена,

Что кроме нежности до рассвета

Была она свыше одарена

Стать другом и верным плечом поэта.

Конечно, быть нежной в тиши ночей

Прекрасно. Но это умеют многие.

Но вот быть плечом на крутой дороге,

Любовью и другом в любой тревоге —

Это редчайшая из вещей!

А впрочем, о чем разговор? К чему?

Ведь это постигнет отнюдь не каждый.

Понять меня сможет лишь тот, кому

Вот так же, как мне, повезет однажды.

Сказал и подумал: хватил же я!

Ну разве другим мой совет поможет!

Ведь женщин таких, как жена моя,

И нет, да и быть на земле не может!

12 апреля 1990 г. День космонавтики Переделкино

Муза

Не везет мне сегодня что-то:

Столько было вчера идей,

А сейчас не идет работа,

Ну не ладится, хоть убей!

Ветер спел: – Наберись терпенья! —

Э… Да что ты там не тверди —

Если спряталось вдохновенье,

Значит, толку уже не жди!

То шагаю по кабинету,

То сердито сажусь за стол.

Сам шепчу себе по секрету:

– Музы нет. Ну вот нет и нету!

Кто ж так подло ее увел? —

Только Музе, как видно, ныне

Стало совестно в стороне

И как утреннюю богиню

Вдруг тебя привела ко мне.

От горячей плиты, от жара

На мгновенье оторвала

И к хандре моей в виде дара

Вдруг торжественно подвела.

Что подарено? Что обещано?

Чем за искренность оделять?

Вы же с Музою обе женщины,

Вам ли этого не понять?!

И в домашнем пушистом платье,

Словно в добром и светлом сне,

Ты, как лебедь, вплыла ко мне

И сомкнула тепло объятья.

Ни на миг меня не прервав,

Обожгла, словно зноем лета

И, сердечно поцеловав,

Тихо вышла из кабинета.

И свершилось! Сверкнуло чудо!

Все, что жадно душа ждала,

Вдруг явилось, как ниоткуда,

И работа пошла, пошла!

И, как в сказочно-ярком танце,

По машинке, свершая труд,

Бьют чечетку упруго пальцы,

Чувства строки живые льют.

И на ветер усевшись лихо,

Муза, снова влетев в окно,

Улыбнувшись, сказала тихо:

– Мне ж смотреть на тебя смешно:

Ждешь ты Музу душой тщеславною

И не ведаешь, вот беда,

Что ведь муза-то, может, главная

Твоя нежная, твоя славная —

Та, что рядом с тобой всегда! —

Жаль, что те, кто стихи слагают,

Строят верфи и города,

Муз, что души их согревают,

Как ни странно, не замечают

В доме собственном никогда…

1992

Годовщина

Перед гранитной стелою стою,

Где высечена надпись о тебе.

Где ты сейчас: в аду или в раю?

И что теперь я знаю о тебе?

Сейчас ты за таинственной чертой,

Которую живым не пересечь,

Где нынче вечно-тягостный покой

И не звучит ни музыка, ни речь…

Уж ровно год, как над тобой – трава,

Но я, как прежде, верить не хочу.

Прошу: скажи, ты слышишь ли слова,

Что я тебе в отчаяньи шепчу?!

Стою как возле вечного огня.

Уж ровно год нас мука развела.

Как ты его, Рябинка, провела

Там, в холоде и мраке, без меня?

Но я приду и вновь приму, любя,

То, что когда-то было мне дано,

Ведь все, что там осталось от тебя,

Другим уже не нужно все равно…

А ждать не трудно. В это верю я,

Какой там год суровый ни придет —

С тобой там мама рядышком моя,

Она всегда прикроет, сбережет…

Нам вроде даже в числах повезло,

Ведь что ни говоря, а именины.

Апрель. Двадцать девятое число.

Сегодня именинницы Галины…

Ты нынче там, в холодной тишине…

И не помочь, хоть бейся, хоть кричи!

А как ты птиц любила по весне…

И яркие рассветные лучи…

На даче, в нашем сказочном раю,

По-прежнему под шумный перезвон

Они все прилетают на балкон

И ждут хозяйку добрую свою…

Перед гранитной стелою стою,

Прости мне все, как я тебе прощу.

Где ты сейчас: в аду или в раю?

А впрочем, я надежды не таю:

Мы встретимся. Я всюду отыщу!

1998

Не уходи из сна моего

Не уходи из сна моего!

Сейчас ты так хорошо улыбаешься,

Как будто бы мне подарить стараешься

Кусочек солнышка самого.

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

Ведь руки, что так меня нежно обняли,

Как будто бы радугу в небо подняли,

И лучше их нет уже ничего.

Не уходи из сна моего!

В былом у нас – вечные расстояния,

За встречами – новых разлук терзания,

Сплошной необжитости торжество.

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

Теперь, когда ты наконец-то рядом,

Улыбкой и сердцем, теплом и взглядом,

Мне мало, мне мало уже всего!

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

И пусть все упущенные удачи

Вернутся к нам снова, смеясь и плача,

Ведь это сегодня важней всего.

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

Во всех сновиденьях ко мне являйся!

И днем, даже в шутку, не расставайся

И лучше не сделаешь ничего.

Не уходи из сна моего!

1994

Разрыв

Битвы словесной стихла гроза.

Полные гнева, супруг и супруга

Молча стояли друг против друга,

Сузив от ненависти глаза.

Все корабли за собою сожгли,

Вспомнили все, что было плохого.

Каждый поступок и каждое слово —

Все, не щадя, на свет извлекли.

Годы их дружбы, сердец их биенье —

Все перечеркнуто без сожаленья.

Часто на свете так получается:

В ссоре хорошее забывается.

Тихо. Обоим уже не до споров.

Каждый умолк, губу закусив.

Нынче не просто домашняя ссора,

Нынче конец отношений. Разрыв.

Все, что решить надлежало, решили.

Все, что раздела ждало, разделили.

Только в одном не смогли согласиться,

Это одно не могло разделиться.

Там, за стеною, в ребячьем углу,

Сын их трудился, сопя, на полу.

Кубик на кубик. Готово! Конец!

Пестрый, как сказка, вырос дворец.

– Милый! – подавленными голосами

Молвили оба. – Мы вот что хотим… —

Сын повернулся к папе и маме

И улыбнулся приветливо им.

– Мы расстаемся… совсем… окончательно…

Так нужно, так лучше… И надо решить.

Ты не пугайся. Слушай внимательно:

С мамой иль с папой будешь ты жить?

Смотрит мальчишка на них встревоженно.

Оба взволнованы… Шутят иль нет?

Палец в рот положил настороженно.

– И с мамой, и с папой, – сказал он в ответ.

– Нет, ты не понял! – И сложный вопрос

Каждый ему втолковать спешит.

Но сын уже морщит облупленный нос

И подозрительно губы кривит…

Упрямо сердце мальчишечье билось,

Взрослых не в силах понять до конца.

Не выбирало и не делилось,

Никак не делилось на мать и отца!

Мальчишка! Как ни внушали ему,

Он мокрые щеки лишь тер кулаками,

Никак не умея понять: почему

Так лучше ему, папе и маме?

В любви излишен всегда совет.

Трудно в чужих делах разбираться.

Пусть каждый решает, любить или нет,

И где сходиться, и где расставаться.

И все же порой в сумятице дел,

В ссоре иль в острой сердечной драме

Прошу только вспомнить, увидеть глазами

Мальчишку, что драмы понять не сумел

И только щеки тер кулаками.

1961

Не бейте детей!

Не бейте детей, никогда не бейте!

Поймите, вы бьете в них сами себя,

Неважно, любя их иль не любя,

Но делать такого вовек не смейте!

Вы только взгляните: пред вами – дети,

Какое ж, простите, геройство тут?!

Но сколько ж таких, кто жестоко бьют,

Вложив чуть не душу в тот черный труд,

Заведомо зная, что не ответят!

Кричи на них, бей! А чего стесняться?!

Ведь мы ж многократно сильней детей!

Но если по совести разобраться,

То порка – бессилье больших людей!

И сколько ж порой на детей срывается

Всех взрослых конфликтов, обид и гроз.

Ну как же рука только поднимается

На ужас в глазах и потоки слез?!

И можно ль распущенно озлобляться,

Калеча и душу, и детский взгляд,

Чтоб после же искренно удивляться

Вдруг вспышкам жестокости у ребят.

Мир жив добротою и уваженьем,

А плетка рождает лишь страх и ложь.

И то, что не можешь взять убежденьем, —

Хоть тресни – побоями не возьмешь!

В ребячьей душе все хрустально-тонко,

Разрушим – вовеки не соберем.

И день, когда мы избили ребенка,

Пусть станет позорнейшим нашим днем!

Когда-то подавлены вашей силою,

Не знаю, как жить они после будут,

Но только запомните, люди милые,

Они той жестокости не забудут.

Семья – это крохотная страна.

И радости наши произрастают,

Когда в подготовленный грунт бросают

Лишь самые добрые семена!

1990

«Всегда, везде, еще с утра…»

Всегда, везде, еще с утра,

Скользя на лыжах или санках,

В лесу, на лагерных полянках,

Шумя, резвится детвора.

Ах, как светла душа лучистая,

И жизнь ясна как раз, два, три.

У ребятни веселье чистое,

Как луч, звенящий изнутри.

А взрослые живут иначе.

Тут все: и горе, и грехи,

И труд, и праздник, и стихи,

И сердце то поет, то плачет.

Не все у них светло и дружно:

То – день, то – мрак, то серый дым.

И им подчас бывает нужно

Веселье подогреть спиртным.

У стариков же тлеют души

Уже без бурь и лишней смелости.

У них все лучшее – в минувшем,

В далеком детстве или зрелости.

И память штопает портнихою

Цветистый плащ былых желаний.

У стариков веселье тихое,

Чтоб не спугнуть воспоминаний.

1990

Артистка

Концерт. На знаменитую артистку,

Что шла со сцены в славе и цветах,

Смотрела робко девушка-хористка

С безмолвным восхищением в глазах.

Актриса ей казалась неземною

С ее походкой, голосом, лицом.

Не человеком – высшим божеством,

На землю к людям посланным судьбою.

Шло «божество» вдоль узких коридоров,

Меж тихих костюмеров и гримеров,

И шлейф оваций, гулкий, как прибой,

Незримо волочило за собой.

И девушка вздохнула: – В самом деле,

Какое счастье так блистать и петь!

Прожить вот так хотя бы две недели,

И, кажется, не жаль и умереть.

А «божество» в тот вешний поздний вечер

В большой квартире с бронзой и коврами

Сидело у трюмо, сутуля плечи

И глядя вдаль усталыми глазами.

Отшпилив, косу в ящик положила,

Сняла румянец ватой не спеша,

Помаду стерла, серьги отцепила

И грустно улыбнулась: – Хороша…

Куда девались искорки во взоре?

Поблекший рот и ниточки седин…

И это все, как строчки в приговоре,

Подчеркнуто бороздками морщин.

Да, ей даны восторги, крики «бис»,

Цветы, статьи «Любимая артистка!»,

Но вспомнилась вдруг девушка-хористка,

Что встретилась ей в сумраке кулис.

Вся тоненькая, стройная такая,

Две ямки на пылающих щеках,

Два пламени в восторженных глазах,

И, как весенний ветер, молодая.

Наивная, о, как она смотрела!

Завидуя… Уж это ли секрет?!

В свои семнадцать или двадцать лет

Не зная даже, чем сама владела.

Ведь ей дано по лестнице сейчас

Сбежать стрелою в сарафане ярком,

Увидеть свет таких же юных глаз

И вместе мчаться по дорожкам парка.

Ведь ей дано открыть мильон чудес,

В бассейн метнуться бронзовой ракетой,

Дано краснеть от первого букета,

Читать стихи с любимым до рассвета,

Смеясь, бежать под ливнем через лес…

Она к окну устало подошла,

Прислушалась к журчанию капели.

За то, чтоб так прожить хоть две недели,

Она бы все, не дрогнув, отдала!

1963

Маленькие люди

Цветистая афиша возвещает

О том, что в летнем цирке в третий раз

С большим аттракционом выступает

Джаз лилипутов – «Театральный джаз».

А кроме них, указано в программе,

Веселый ас – медведь-парашютист,

Жонглеры-обезьяны с обручами

И смелый гонщик – волк-мотоциклист.

Обиднейшее слово – лилипуты,

Как будто штамп поставили навек.

Как будто все решает рост. Как будто

Перед тобой уже не человек!

Нет, я живу не баснями чужими

И не из ложи цирковой слежу.

Я знаю их обиды, ибо с ними

Не первый год общаюсь и дружу.

Вот и сегодня тоненько звенят

В моей квартире шутки, смех и тосты.

Нет никого «больших», как говорят,

Сегодня здесь лишь «маленькие» гости.

Тут не желанье избежать общенья,

И не стремленье скрыться от людей,

И вовсе не любовь к уединенью —

Тут дело все и проще и сложней…

Мы часто пониманье проявляем

Там, где порой оно и ни к чему.

Случается, что пьяному в трамвае

Мы, чуть ли уж не место уступая,

Сердечно улыбаемся ему.

А к людям очень маленького роста

И очень уязвимым оттого,

Кому на свете жить не так уж просто,

Нет, кроме любопытства, ничего!

Бегут им вслед на улицах мальчишки:

– Эгей, сюда! Смотрите-ка скорей! —

Ну, хорошо, пусть это ребятишки.

А взрослые! Намного ли мудрей?

Порой, прохожих растолкав упрямо

И распахнув глазищи-фонари,

Какая-нибудь крашеная дама

Воскликнет вдруг: – Ах, Петя, посмотри!

И, все смекнув, когда-то кто-то где-то

С практично предприимчивой душой

На нездоровом любопытстве этом

Уже устроил бизнес цирковой.

И вот факиры, щурясь плутовато,

Одетых пестро маленьких людей

Под хохот превращают в голубей

И снова извлекают из халата.

И вот уже афиша возвещает

О том, что в летнем цирке в третий раз

С большим аттракционом выступает

Джаз лилипутов – «Театральный джаз».

И тут нелепы вздохи или лесть.

Мелькают дни, за годом год кружится,

А горькая незримая граница,

К чему лукавить, и была и есть.

Но сквозь рекламу и накал страстей,

Сквозь любопытство глаз и пустословье

Горят для вас с надеждой и любовью

Большие души маленьких людей.

1967

Цвета чувств

Имеют ли чувства какой-нибудь цвет,

Когда они в душах кипят и зреют?..

Не знаю, смешно это или нет,

Но часто мне кажется, что имеют.

Когда засмеются в душе подчас

Трели по-вешнему соловьиные,

От дружеской встречи, улыбок, фраз,

То чувства, наверно, пылают в нас

Небесного цвета: синие-синие.

А если вдруг ревность сощурит взгляд

Иль гнев опалит грозовым рассветом,

То чувства, наверное, в нас горят

Цветом пожара – багровым цветом.

Когда ж захлестнет тебя вдруг тоска,

Да так, что вздохнуть невозможно даже,

Тоска эта будет, как дым, горька,

А цветом черная, словно сажа.

Если же сердце хмельным-хмельно,

Счастье, какое ж оно, какое?

Мне кажется, счастье как луч. Оно

Жаркое, солнечно-золотое.

Назвать даже попросту не берусь

Все их – от ласки до горьких встрясок.

Наверное, сколько на свете чувств,

Столько цветов на земле и красок.

Судьба моя! Нам ли с тобой не знать,

Что я под вьюгами не шатаюсь.

Ты можешь любые мне чувства дать.

Я все их готов, не моргнув, принять

И даже черных не испугаюсь.

Но если ты даже и повелишь,

Одно, хоть убей, я отвергну!.. Это

Чувства крохотные, как мышь,

Ничтожно-серого цвета.

1972

Баллада о ненависти и любви

1

Метель ревет, как седой исполин,

Вторые сутки не утихая,

Ревет, как пятьсот самолетных турбин,

И нет ей, проклятой, конца и края!

Пляшет огромным белым костром,

Глушит моторы и гасит фары.

В замяти снежной аэродром,

Служебные здания и ангары.

В прокуренной комнате тусклый свет,

Вторые сутки не спит радист,

Он ловит, он слушает треск и свист,

Все ждут напряженно: жив или нет?

Радист кивает: – Пока еще да,

Но боль ему не дает распрямиться.

А он еще шутит: мол, вот беда —

Левая плоскость моя никуда!

Скорее всего, перелом ключицы…

Где-то буран, ни огня, ни звезды

Над местом аварии самолета,

Лишь снег заметает обломков следы

Да замерзающего пилота.

Ищут тракторы день и ночь,

Да только впустую. До слез обидно.

Разве найти тут, разве помочь —

Руки в полуметре от фар не видно?!

А он понимает, а он и не ждет,

Лежа в ложбинке, что станет гробом.

Трактор, если даже придет,

То все равно в двух шагах пройдет

И не заметит его под сугробом.

Сейчас любая зазря операция,

И все-таки жизнь покуда слышна.

Слышна, ведь его портативная рация

Чудом каким-то, но спасена.

Встать бы, но боль обжигает бок,

Теплой крови полон сапог,

Она, остывая, смерзается в лед,

Снег набивается в нос и рот.

Что перебито? Понять нельзя.

Но только не двинуться, не шагнуть!

Вот и окончен, видать, твой путь.

А где-то сынишка, жена, друзья…

Где-то комната, свет, тепло…

Не надо об этом! В глазах темнеет…

Снегом, наверно, на метр замело.

Тело сонливо деревенеет…

А в шлемофоне звучат слова:

– Алло! Ты слышишь? Держись, дружище!

Тупо кружится голова…

– Алло! Мужайся! Тебя разыщут!..

Мужайся? Да что он, пацан или трус?!

В каких ведь бывал переделках грозных.

– Спасибо… Вас понял… Пока держусь! —

А про себя добавляет: «Боюсь,

Что будет все, кажется, слишком поздно».

Совсем чугунная голова.

Кончаются в рации батареи.

Их хватит еще на час или два.

Как бревна руки… Спина немеет…

– Алло! – это, кажется, генерал. —

Держитесь, родной, вас найдут, откопают…

Странно: слова звенят, как кристалл,

Бьются, стучат, как в броню металл,

А в мозг остывший почти не влетают…

Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле,

Как мало, наверное, необходимо:

Замерзнув вконец, оказаться в тепле,

Где доброе слово да чай на столе,

Спирта глоток да затяжка дыма…

Опять в шлемофоне шуршит тишина.

Потом сквозь метельное завыванье:

– Алло! Здесь в рубке твоя жена.

Сейчас ты услышишь ее. Вниманье!

С минуту гуденье тугой волны,

Какие-то шорохи, трески, писки,

И вдруг далекий голос жены,

До боли знакомый, до жути близкий!

– Не знаю, что делать и что сказать.

Милый, ты сам ведь отлично знаешь,

Что, если даже совсем замерзаешь,

Надо выдержать, устоять!

Хорошая, светлая, дорогая!

Ну как объяснить ей в конце концов,

Что он не нарочно же здесь погибает,

Что боль даже слабо вздохнуть мешает

И правде надо смотреть в лицо.

– Послушай! Синоптики дали ответ:

Буран окончится через сутки.

Продержишься? Да?

– К сожаленью, нет…

– Как нет? Да ты не в своем рассудке!

Увы, все глуше звучат слова.

Развязка, вот она, – как ни тяжко,

Живет еще только одна голова,

А тело – остывшая деревяшка.

А голос кричит: – Ты слышишь, ты слышишь?!

Держись! Часов через пять рассвет.

Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?!

Ну есть ли хоть шанс?

– К сожалению, нет…

Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет.

Как трудно последний привет послать!

И вдруг: – Раз так, я должна сказать! —

Голос резкий, нельзя узнать.

Странно. Что это может значить?

– Поверь, мне горько тебе говорить.

Еще вчера я б от страха скрыла.

Но раз ты сказал, что тебе не дожить,

То лучше, чтоб после себя не корить,

Сказать тебе коротко все, что было.

Знай же, что я дрянная жена

И стою любого худого слова.

Я вот уже год, как тебе неверна

И вот уже год, как люблю другого!

О, как я страдала, встречая пламя

Твоих горячих восточных глаз. —

Он молча слушал ее рассказ.

Слушал, может, последний раз,

Сухую былинку зажав зубами.

– Вот так целый год я лгала, скрывала,

Но это от страха, а не со зла.

– Скажи мне имя!.. —

Она помолчала,

Потом, как ударив, имя сказала,

Лучшего друга его назвала!

Затем добавила торопливо:

– Мы улетаем на днях на юг.

Здесь трудно нам было бы жить счастливо.

Быть может, все это не так красиво,

Но он не совсем уж бесчестный друг.

Он просто не смел бы, не мог, как и я,

Выдержать, встретясь с твоими глазами.

За сына не бойся. Он едет с нами.

Теперь все заново: жизнь и семья.

Прости. Не ко времени эти слова.

Но больше не будет иного времени. —

Он слушает молча. Горит голова…

И словно бы молот стучит по темени.

– Как жаль, что тебе ничем не поможешь!

Судьба перепутала все пути.

Прощай! Не сердись и прости, если можешь.

За подлость и радость мою прости.

Полгода прошло или полчаса?

Наверно, кончились батареи.

Все дальше, все тише шумы… голоса…

Лишь сердце стучит все сильней и сильнее!

Оно грохочет и бьет в виски.

Оно полыхает огнем и ядом.

Оно разрывается на куски!

Что больше в нем: ярости или тоски?

Взвешивать поздно, да и не надо!

Обида волной заливает кровь.

Перед глазами сплошной туман.

Где дружба на свете и где любовь?

Их нету! И ветер, как эхо, вновь:

Их нету! Все подлость и все обман.

Ему в снегу суждено подыхать,

Как псу, коченея под стоны вьюги,

Чтоб два предателя там, на юге,

Со смехом бутылку открыв на досуге,

Могли поминки по нем справлять?!

Они совсем затиранят мальца

И будут усердствовать до конца,

Чтоб вбить ему в голову имя другого

И вырвать из памяти имя отца!

И все-таки светлая вера дана

Душонке трехлетнего пацана.

Сын слушает гул самолетов и ждет.

А он замерзает, а он не придет!

Сердце грохочет, стучит в виски,

Взведенное, словно курок нагана.

От нежности, ярости и тоски

Оно разрывается на куски.

А все-таки рано сдаваться, рано!

Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?

Но тут ведь на карту не жизнь, а честь.

Чудо? Вы скажете, нужно чудо?

Так пусть же! Считайте, что чудо есть.

Надо любою ценой подняться

И, всем существом устремясь вперед,

Грудью от мерзлой земли оторваться,

Как самолет, что не хочет сдаваться,

А, сбитый, снова идет на взлет!

Боль подступает такая, что, кажется,

Замертво рухнешь в сугроб ничком!

И все-таки он, хрипя, поднимается.

Чудо, как видите, совершается!

Впрочем, о чуде потом, потом…

Швыряет буран ледяную соль,

Но тело горит, будто жарким летом,

Сердце колотится в горле где-то,

Багровая ярость да черная боль.

Вдали сквозь дикую карусель

Глаза мальчишки, что верно ждут,

Они большие, во всю метель,

Они, как компас, его ведут.

– Не выйдет! Неправда, не пропаду! —

Он жив. Он двигается, ползет.

Встает, качается на ходу,

Падает снова и вновь встает…

2

К полудню буран захирел и сдал,

Упал и рассыпался вдруг на части.

Упал, будто срезанный наповал,

Выпустив солнце из белой пасти.

Он сдал, в предчувствии скорой весны,

Оставив после ночной операции

На чахлых кустах клочки седины,

Как белые флаги капитуляции.

Идет на бреющем вертолет,

Ломая безмолвие тишины.

Шестой разворот, седьмой разворот,

Он ищет… ищет… И вот, и вот —

Темная точка средь белизны.

Скорее! От рева земля тряслась.

Скорее! Ну что там: зверь, человек?

Точка качнулась, приподнялась

И рухнула снова в глубокий снег…

Все ближе, все ниже… Довольно! Стоп!

Ровно и плавно гудят машины.

И первой без лесенки прямо в сугроб

Метнулась женщина из кабины.

Припала к мужу: – Ты жив, ты жив!

Я знала… Все будет так, не иначе!.. —

И, шею бережно обхватив,

Что-то шептала, смеясь и плача.

Дрожа, целовала, как в полусне,

Замерзшие руки, лицо и губы.

А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы:

– Не смей… Ты сама же сказала мне…

– Молчи! Не надо! Все бред, все бред!

Какой же меркой меня ты мерил?

Как мог ты верить?! А впрочем, нет,

Какое счастье, что ты поверил!

Я знала, я знала характер твой.

Все рушилось, гибло… Хоть вой, хоть реви!

И нужен был шанс, последний, любой.

А ненависть может гореть порой

Даже сильней любви!

И вот говорю, а сама трясусь,

Играю какого-то подлеца

И все боюсь, что сейчас сорвусь,

Что-нибудь выкрикну, разревусь,

Не выдержав до конца.

Прости же за горечь, любимый мой!

Всю жизнь за один, за один твой взгляд,

Да я, как дура, пойду за тобой

Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад!

И были такими глаза ее,

Глаза, что любили и тосковали,

Таким они светом сейчас сияли,

Что он посмотрел в них и понял все.

И полузамерзший, полуживой,

Он стал вдруг счастливейшим на планете.

Ненависть, как ни сильна порой,

Не самая сильная вещь на свете!

1966

«И что же это в людях за черта…»

И что же это в людях за черта:

Сердечность, что ли, ценят нынче дешево?

Ну сколько ты ни делаешь хорошего,

В ответ тебе – ну просто ни черта!

Хороших душ достаточно у нас,

Но как-то так частенько получается,

Что всех теплее тот и улыбается,

Кому ты нужен попросту сейчас.

А сделаешь хорошее ему —

И кончено! Как будто отрубил.

Теперь уже ты больше ни к чему,

И он тебя почти и позабыл.

И как-то сразу горько оттого,

Что сам себя ты вроде обманул.

Кому-то взял и душу распахнул —

И в общем, неизвестно для чего!

Так стоит ли для этих или тех,

Как говорится, расшибаться в прах?!

Не лучше ль плюнуть попросту на всех

И думать лишь о собственных делах?

Вот именно: души не волновать,

Жить для себя, неслышно, как скупец.

Слегка черстветь и что-то наживать,

Но если так вот свинством обрастать,

То ведь начнешь же хрюкать, наконец!

Нет, все равно оно не пропадет —

Однажды совершенное добро.

Как не ржавеет в мире серебро,

Так и оно когда-то да сверкнет.

И ты, идя среди добра и зла,

Не одинок в отзывчивой судьбе.

Признайся сам: ведь добрые дела

Когда-то кто-то делал и тебе.

Ведь коли жить и сердцем не скудеть,

Познаешь все: и радости, и снег.

Но если ты – хороший человек,

То стоит ли об этом сожалеть?!

1971

Он настоящим другом был

У парня был хороший друг,

Задорен и смешлив.

Был друг как друг, но как-то вдруг

Стал тих и молчалив.

Проведал парень: у него

Был тяжко болен сын.

– Держись! – сказал он. – Ничего,

Ведь ты же не один.

Он продал мотоцикл без слов

Какому-то дельцу.

Кровь подошла? Даешь и кровь

Курносому мальцу.

Потом, когда прибой похвал

Приветственно гудел,

Он лишь плечами пожимал,

Сердился и краснел,

Как будто людям говорил:

За что хвалить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!

Друг раз кого-то зло поддел

И, смяв, перешагнул.

И парень вспыхнул, не стерпел,

Он друга взял и вздул.

Когда же кто-то упрекал

Потом в толкучке дел,

Он лишь плечами пожимал,

Сердился и краснел,

Как будто людям говорил:

Зачем корить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!

Зимой пошли на лыжах в лес.

Вот мостик и разъезд.

Вдруг, охнув, друг упал на рельс,

А в ста шагах – экспресс!

Уж бьет прожектор по глазам!

Он к другу подлетел,

Он друга вниз столкнул, а сам

Не спрыгнул. Не успел…

Потом был час, нелегкий час,

Прощанье и венки,

И митинг, и десятки глаз,

Застывших от тоски.

В речах сказали, что герой,

Что храбро пролил кровь,

А он лежал простой-простой,

Чуть приподнявши бровь,

Как будто людям говорил:

Зачем хвалить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!..

1968

Белые розы

Сентябрь. Седьмое число —

День моего рождения.

Небо с утра занесло,

А в доме, всем тучам назло,

Вешнее настроение!

Оно над столом парит

Облаком белоснежным.

И запахом пряно-нежным

Крепче вина пьянит.

Бутоны тугие, хрустящие,

В каплях холодных рос.

Как будто ненастоящие,

Как будто бы в белой чаще

Их выдумал дед-мороз.

Какой уже год получаю

Я этот привет из роз.

И задаю вопрос:

– Кто же их, кто принес? —

Но так еще и не знаю.

Обняв, как охапку снега,

Приносит их всякий раз

Девушка в ранний час,

Словно из книги Цвейга.

Вспыхнет на миг, как пламя,

Слова смущенно-тихи:

– Спасибо вам за стихи! —

И вниз застучит каблучками.

Кто она? Где живет?

Спрашивать бесполезно!

Романтике в рамках тесно.

Где все до конца известно —

Красивое пропадет…

Три слова, короткий взгляд

Да пальцы с прохладной кожей:

Так было и год назад,

И три, и четыре тоже…

Скрывается, тает след

Таинственной доброй вестницы.

И только цветов букет

Да стук каблучков по лестнице.

1969

Вечер в больнице

Лидии Ивановне Асадовой

Бесшумной черною птицей

Кружится ночь за окном.

Что же тебе не спится?

О чем ты молчишь? О чем?

Сонная тишь в палате,

В кране вода уснула.

Пестренький твой халатик

Дремлет на спинке стула.

Руки, такие знакомые,

Такие… что хоть кричи! —

Нынче, почти невесомые,

Гладят меня в ночи.

Касаюсь тебя, чуть дыша.

О Господи, как похудела!

Уже не осталось тела,

Осталась одна душа.

А ты еще улыбаешься

И в страхе, чтоб я не грустил,

Меня же ободрить стараешься,

Шепчешь, что поправляешься

И чувствуешь массу сил.

А я-то ведь знаю, знаю,

Сколько тут ни хитри,

Что боль, эта гидра злая,

Грызет тебя изнутри.

Гоню твою боль, заклинаю

И каждый твой вздох ловлю.

Мама моя святая,

Прекрасная, золотая,

Я жутко тебя люблю!

Дай потеплей укрою

Крошечную мою,

Поглажу тебя, успокою

И песню тебе спою.

Вот так же, как чуть устало,

При южной огромной луне

В детстве моем, бывало,

Ты пела когда-то мне…

Пусть трижды болезнь упряма,

Мы выдержим этот бой.

Спи, моя добрая мама,

Я здесь, я всегда с тобой.

Как в мае все распускается

И зреет завязь в цветах,

Так жизнь твоя продолжается

В прекрасных твоих делах.

И будут смеяться дети,

И будет гореть звезда,

И будешь ты жить на свете

И радостно, и всегда!

22 ноября 1984

Отцы и дети

Сегодня я слово хочу сказать

Всем тем, кому золотых семнадцать,

Кому окрыленных, веселых двадцать,

Кому удивительных двадцать пять.

По-моему, это пустой разговор,

Когда утверждают, что есть на свете

Какой-то нелепый извечный спор,

В котором воюют отцы и дети.

Пускай болтуны что хотят твердят,

У нас же не две, а одна дорога,

И я бы хотел вам, как старший брат,

О ваших отцах рассказать немного.

Когда веселитесь вы или даже

Танцуете так, что дрожит звезда,

Вам кто-то порой с осуждением скажет:

– А мы не такими были тогда!

Вы строгою меркою их не мерьте,

Пускай. Ворчуны же всегда правы.

Вы только, пожалуйста, им не верьте, —

Мы были такими же, как и вы!

Мы тоже считались порой пижонами

И были горласты в своей правоте,

А если не очень-то были модными,

То просто возможности были не те.

Когда ж танцевали мы или бузили,

Да так, что срывалась с небес звезда,

Мы тоже слышали иногда:

– Нет, мы не такими когда-то были!

Мы бурно дружили, мы жарко мечтали.

И все же порою – чего скрывать! —

Мы в парты девчонкам мышей совали,

Дурили, скелетам усы рисовали,

И нам, как и вам, в дневники писали:

«Пусть явится в срочном порядке мать!»

И все-таки в главном, большом, серьезном

Мы шли не колеблясь, мы прямо шли,

И в лихолетье свинцово-грозном

Мы на экзамене самом сложном

Не провалились, не подвели.

Поверьте, это совсем не просто —

Жить так, чтоб гордилась тобой страна,

Когда тебе вовсе еще не по росту

Шинель, оружие и война.

Но шли ребята назло ветрам

И умирали, не встретив зрелость,

По рощам, балкам и по лесам,

А было им столько же, сколько вам,

И жить им, конечно, до слез хотелось.

За вас, за мечты, за весну ваших снов

Погибли ровесники ваши – солдаты:

Мальчишки, не брившие даже усов,

И не слыхавшие нежных слов,

Еще не целованные девчата.

Я знаю их, встретивших смерть в бою,

Я вправе рассказывать вам об этом,

Ведь сам я, лишь выживший чудом, стою

Меж их темнотою и вашим светом.

Но те, что погибли, и те, что пришли,

Хотели, надеялись и мечтали,

Чтоб вы, их наследники, в светлой дали

Большое и звонкое счастье земли

Надежно и прочно потом держали.

Но быть хорошими – значит ли жить

Стерильными ангелочками?

Ни станцевать, ни спеть, ни сострить,

Ни выпить пива, ни закурить,

Короче: крахмально белея, быть

Платочками-уголочками?!

Кому это нужно и для чего?

Не бойтесь шуметь нисколько.

Резкими будете – ничего!

И даже дерзкими – ничего!

Вот бойтесь цинизма только.

И суть не в новейшем покрое брюк,

Не в платьях, порой кричащих,

А в правде, а в честном пожатии рук

И в ваших делах настоящих.

Конечно, не дай только Бог, ребята,

Но знаю я, если хлестнет гроза,

Вы твердо посмотрите ей в глаза,

Так же, как мы смотрели когда-то.

И вы хулителям всех мастей

Не верьте. Нет никакой на свете

Нелепой «проблемы» отцов и детей,

Есть близкие люди: отцы и дети!

Идите ж навстречу ветрам событий,

И пусть вам всю жизнь поют соловьи.

Красивой мечты вам, друзья мои!

Счастливых дорог и больших открытий!

1968

Сердца моих друзей

Генералам Виктору Чибисову, Александру Горячевскому, Борису Сергееву, Юрию Коровенко

Пришли друзья. Опять друзья пришли!

Ну как же это славно получается:

Вот в жизни что-то горькое случается,

И вдруг – они! Ну как из-под земли!

Четыре честно-искренние взора,

Четыре сердца, полные огня.

Четыре благородных мушкетера,

Четыре веры в дружбу и в меня!

Меня обидел горько человек,

В которого я верил бесконечно.

Но там, где дружба вспыхнула сердечно,

Любые беды – это не навек!

И вот стоят четыре генерала,

Готовые и в воду, и в огонь!

Попробуй подлость подкрадись и тронь,

И гнев в четыре вскинется кинжала.

Их жизнь суровей всякой строгой повести.

Любая низость – прячься и беги!

Перед тобой четыре друга совести

И всякой лжи четырежды враги!

Пусть сыплет зло без счета горсти соли,

Но если рядом четверо друзей

И если вместе тут четыре воли,

То, значит, сердце вчетверо сильней!

И не свалюсь я под любою ношею,

Когда на всех и радость, и беда.

Спасибо вам за все, мои хорошие!

И дай же бог вам счастья навсегда!

7 апреля 1997 г. Переделкино

Электрокардиограмма

Профессор прослушал меня и сказал:

– Сердчишко пошаливает упрямо.

Дайте, сестрица, мне кардиограмму,

Посмотрим-ка, что он напереживал.

Маленький белый рулон бумаги,

А в нем отражен твой нелегкий путь.

Зубчики, линии и зигзаги —

Полно, профессор, да в них ли суть?!

Ведь это всего только телеграмма,

Но телеграммы всегда сухи.

А настоящая «сердцеограмма»,

Где все: и надежда, и смех, и драма,

Вот она – это мои стихи!

Откройте любую у них страницу —

И жизнь моя сразу к лицу лицом:

Вот эта военной грозой дымится,

А та сражается с подлецом.

Другие страницы – другие войны:

За правду без страха и за любовь.

Ну мог ли, профессор, я жить спокойно,

Как говорится, «не портя кровь»?

И разве же сердцу досталось мало,

Коль часто, горя на предельной точке,

Из боли и счастья оно выплавляло

Все эти строчки, все эти строчки.

Итак, чтоб длиннее была дорога,

Отныне – ни споров, ни бурных встреч.

Работать я должен не слишком много,

Следить за режимом умно и строго,

Короче, здоровье свое беречь.

Спасибо, профессор, вам за внимание!

Здоровье, конечно же, не пустяк.

Я выполню все ваши указания.

Куренью – конец, говорю заранее.

А жить вот спокойно… увы, никак!

Ну как оставаться неуязвимым,

Столкнувшись с коварством иль прочим злом?

А встретившись где-нибудь с подлецом,

Возможно ль пройти равнодушно мимо?!

Любовь же в душе моей, как всегда,

Будет гореть до скончания века.

Ведь если лишить любви человека,

То он превратится в кусочек льда.

Волненья? Пусть так! Для чего сердиться?

Какой же боец без борьбы здоров?!

Ведь не могу ж я иным родиться!

А если вдруг что-то со мной случится,

То вот они – книги моих стихов!

Где строчка любого стихотворенья,

Не мысля и дня просидеть в тиши,

Является трассой сердцебиенья

И отзвуком песни моей души!

1975

Вечер в Ереване

Осенний вечер спит в листве платана,

Огни реклам мигают на бегу,

А я в концертном зале Еревана

В каком-то жарком, радостном тумане

Кидаю душу – за строкой строку.

И как же сердцу моему не биться,

Когда, вдохнув как бы ветра веков,

Я нынче здесь, в заоблачной столице

Армении – земли моих отцов.

А во втором ряду, я это знаю,

Сидит в своей красивой седине

Воспетая поэтом Шаганэ,

Та самая… реальная… живая…

И тут сегодня в зареве огней

Вдруг все смешалось: даты, дали, сроки…

И я решаюсь: я читаю строки,

О нем стихи читаю и о ней.

Я написал их двум красивым людям

За всплеск души, за песню, за порыв

И, ей сейчас все это посвятив,

Волнуюсь и не знаю, что и будет?!

В битком набитом зале тишина.

Лишь чуть звенит за окнами цикада.

И вот – обвал! Гудящая волна!

И вот огнем душа опалена,

И вот уж больше ничего не надо!

Да, всюду, всюду чтут учителей!

Но тут еще иные счет и мера.

И вот букет, размером с клумбу сквера,

Под шум и грохот я вручаю ей!

А ей, наверно, видится сейчас

Батумский берег, чаек трепетанье,

Знакомый профиль в предвечерний час,

Синь моря с васильковой синью глаз,

Последнее далекое свиданье.

Вот он стоит, простой, русоволосый,

К тугому ветру обернув лицо.

И вдруг, на палец накрутивши косу,

Смеется: «Обручальное кольцо!»

Сказал: «Вернусь!» Но рощи облетели.

Грустил над морем черноокий взгляд.

Стихи, что красоту ее воспели,

К ней стаей птиц весною прилетели,

Но их хозяин не пришел назад.

Нет, тут не хворь и не души остуда,

И ничего бы он не позабыл!

Да вот ушел в такой предел, откуда

Еще никто назад не приходил…

Шумит в концертном зале Еревана

Прибой улыбок, возгласов и фраз.

И, может быть, из дальнего тумана

Он как живой ей видится сейчас…

Что каждый штрих ей говорит и значит?

Грохочет зал, в стекле дробится свет.

А женщина стоит и тихо плачет,

Прижав к лицу пылающий букет.

И в этот миг, как дорогому другу,

Не зная сам, впопад иль невпопад,

Я за него, за вечную разлуку

Его губами ей целую руку —

«За все, в чем был и не был виноват».

1969–1971

Шаганэ

Шаганэ ты моя…

С. Есенин

Ночь нарядно звездами расцвечена,

Ровно дышит спящий Ереван…

Возле глаз, собрав морщинки-трещины,

Смотрит в синий мрак седая женщина —

Шаганэ Нерсесовна Тальян.

Где-то в небе мечутся зарницы,

Словно золотые петухи.

В лунном свете тополь серебрится,

Шаганэ Нерсесовне не спится,

В памяти рождаются стихи:

«В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог».

Что же это: правда или небыль?

Где-то в давних, призрачных годах

Пальмы, рыба, сулугуни с хлебом,

Грохот волн в упругий бубен неба

И Батуми в солнечных лучах…

И вот здесь-то в утренней тиши

Встретились Армения с Россией —

Черные глаза и голубые,

Две весенне-трепетных души.

Черные, как ласточки, смущенно

Спрятались за крыльями ресниц.

Голубые, вспыхнув восхищенно,

Загипнотизировали птиц.

Закружили жарко и влюбленно,

Оторвав от будничных оков,

И смотрела ты завороженно

В «голубой пожар» его стихов.

И не для тумана иль обмана

В той восточной лирике своей

Он Батуми сделал Хороссаном —

Так красивей было и звучней.

И беда ли, что тебя, армянку,

Школьную учительницу, вдруг

Он, одев в наряды персиянки,

Перенес на хороссанский юг!

Ты на все фантазии смеялась,

Взмыв на поэтической волне,

Как на звездно-сказочном коне,

Все равно! Ведь имя же осталось:

– Шаганэ!

«В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог».

Что ж, они и вправду не открылись.

Ну а распахнись они тогда,

То, как знать, быть может, никогда

Строки те на свет бы не явились.

Да, он встретил песню на пути.

Тут вскипеть бы яростно и лихо!

Только был он необычно тихим,

Светлым и торжественным почти…

Шаганэ… «Задумчивая пери»…

Ну, а что бы, если в поздний час

Ты взяла б и распахнула двери

Перед синью восхищенных глаз?!

Можно все домысливать, конечно,

Только вдруг с той полночи хмельной

Все пошло б иначе? И навечно

Две дороги стали бы одной?!

Ведь имей он в свой нелегкий час

И любовь, и дружбу полной мерой,

То, как знать, быть может, «Англетера»…

Эх, да что там умничать сейчас!

Ночь нарядно звездами расцвечена,

Ровно дышит спящий Ереван…

Возле глаз собрав морщинки-трещины,

Смотрит в синий мрак седая женщина —

Шаганэ Нерсесовна Тальян.

И, быть может, полночью бессонной

Мнится ей, что расстояний нет,

Что упали стены и законы

И шагнул светло и восхищенно

К красоте прославленный поэт!

И, хмелея, кружит над землею

Тайна жгучих, смолянистых кос

Вперемежку с песенной волною

Золотых есенинских волос!..

1969

«Эх, жить бы мне долго-долго!..»

Эх, жить бы мне долго-долго!

Но краток наш бренный век.

Увы, человек не Волга,

Не Каспий и не Казбек.

Когда-нибудь путь замкнется,

И вот на восходе дня

Город мой вдруг проснется

Впервые уже без меня.

И критик, всегда суровый

(Ведь может же быть вполне),

Возьмет да и скажет слово

Доброе обо мне.

И речи той жаркой градус

Прочтут и почуют люди.

Но я-то как же порадуюсь,

Если меня не будет?

И чем полыхать на тризне,

Сердечных слов не жалея,

Скажите мне их при жизни,

Сейчас мне они нужнее!..

1974

Рассказы

Фронтовая весна

Удивительное я получил сегодня письмо. Удивительное! Нет, ничего необычного поначалу в нем вроде бы не было. Стандартный белый конверт, и обратный адрес мелким убористым почерком: Серпухов, 2-й Малый проезд… Турченко.

Сколько таких вот добрых и сердечных посланцев получил я за эти годы от моего старинного фронтового друга Ивана Романовича. Вначале, в первые послевоенные годы, они были краткими и ласково-деловитыми: «Дружище Эдуард! Работы по горло! Кручусь, как хорошо отлаженный мотор. В Москву все нет времени выбраться. Но о тебе помню и очень скучаю. Сима и ребята здоровы, шлют тебе могучий привет и зовут в гости. Приглашаю и я от всей души. Брось хоть на пару дней свои студенческие дела и приезжай. Накормлю таким обедом, что целый год помнить будешь! Жду. Обнимаю и целую. Твой Иван Турченко».

Письма были искренние и от всей души. А что до обещания «лукулловского» обеда, то в довольно голодноватые послевоенные годы, особенно ощутимые в студенческой бытности, такое гастрономическое обещание было отнюдь не лишним. Тем паче, что фронтовой мой товарищ Турченко, инженер-пищевик по профессии, должность занимал по тем временам прямо-таки сказочную: он был директором мясокомбината в Серпухове. И все-таки без тени ханжества скажу, что хоть и уписывал с большим удовольствием роскошнейшие борщи с ветчиной и неправдоподобно огромные котлеты, ездил я к Ивану Романовичу и Симе, правда, из-за недостатка времени довольно редко, главным образом ради них самих, их душевного тепла и добросердечия. С годами, когда время стало брать понемножечку свое, а был Иван Романович старше меня на добрых восемнадцать лет, и кипучий темперамент его несколько поутих, то и письма стали обстоятельней и длинней. А после того, как, устав от своей профессии, кляузной и суматошной, перешел он на другую, более спокойную работу, письма его уже окончательно вошли в полноводно-спокойное русло.

Иногда мы встречались с ним в Серпухове, чаще в Москве, а еще чаще обменивались предпраздничными открытками и письмами. И я за долгие годы привык к его не всегда многословным, но постоянно оптимистичным и веселым посланиям. Их было довольно много, и они чем-то походили друг на друга, как солдаты в строю. Но сегодняшнее письмо… Нет, начало его было таким же, как и в предыдущих письмах. О домашних делах, о жене, о детях и прочее… А в конце… А в конце была приписка:

...

«Эдуард Аркадьевич! (Иногда для разнообразия он обращался ко мне по отчеству.) Помнишь ли ты село Первоконстантиновка, что возле Перекопа? Вспоминаешь ли, как мы жили там в период фронтового затишья в ожидании новых и грозных боев? Наверное, ты помнишь, как ждал я там на войне писем от моей Симы. Ведь я, как тебе известно, женился на ней как раз перед самой войной. И прожили мы с ней практически всего ничего. Она скучала и присылала мне на фронт нежные и тоскливые письма. И вот, намереваясь как-то мне помочь и желая немного развеселить Симу, ты стал присовокуплять к моим посланиям еще и забавные, жизнерадостные приписки от себя. Помнишь ли ты еще эти свои молодые, добрые и веселые послания? Абсолютно уверен, что нет! А они, должен тебе доложить, сохранились и лежали все эти годы вместе с моими фронтовыми письмами в заветной шкатулке у Симы. Хочу доставить тебе удовольствие и вкладываю в конверт твои веселые строки, которые Сима моя берегла столько лет, что и считать даже страшно. Можешь сказать ей за это спасибо. Сердечно обнимаю и целую тебя. Твой Иван Турченко. Серпухов. 5 марта 1985 года.

P. S. А еще вкладываю в конверт письмо от Пети Бондаренко. Того самого крошечного Пети, которого мы когда-то катали на спине и весело перебрасывали с рук на руки. Надеюсь, ты его не забыл! Прочти внимательно письмо, которое он мне написал, и сделай хорошее дело. Вслед за мной напиши этому самому Пете несколько теплых слов. Теперь, как видишь, он уже вырос и стал аж помощником капитана. Лихой моряк! С удовольствием съездил бы в Первоконстантиновку и дальше в Крым, прошелся бы по тем местам, где мы с тобой воевали когда-то. Да, видно, теперь уже не соберусь. Эх, время, время! Куда задевались молодые мои годы?! Еще раз сердечно обнимаю тебя.

Твой Иван Романович».

И вот из пузатого конверта, как из дупла, на стол ко мне выпархивают белокрылыми птицами треугольнички писем. Их целых четыре. Пятое письмо от Пети. Перечитываю прилетевшие ко мне из далекой-предалекой фронтовой юности чуть пожелтевшие от времени листочки. Я читаю, и словно бы начинает растворяться, затихать и уплывать куда-то там за окнами огромный, многомиллионный город. Ни плечистых, упершихся в небо зданий, ни бесконечных шумных машин, ни прохожих… Перед мысленным взором моим другие дали, другое время, иные края… Фронтовая весна! Весна моей удивительной и неповторимой молодости. Где ты сейчас?! Дай мне руку, отзовись! Поговори со мной своим звонким молодым голосом!

Какое все-таки счастье, что есть у человека память. Неисчислимы ее богатства. Она помогает высветить до донышка всю нашу жизнь, возвращает, казалось бы, навсегда утерянное и подчас дорогое, поддерживает, окрыляет, помогает еще лучше, вернее понять себя и других, порой сжимает сердце щемящей болью, иногда обжигает его буйной радостью, а еще она помогает точней всякого компаса понять и выверить правильность избранного пути. А самое важное заключается в том, что она в любой момент и любое количество раз мгновенно воскрешает любую картину пережитого, любые лица, имена, события. Уберите, отнимите у человека память – и сразу как бы исчезнет третье измерение. Пропадет глубина. И станет жизнь словно бы плоскостной, как намалеванный на листе картона рисунок.

Каждый год приходит на землю весна. Каждый год согревает она и будит в душах людских надежды. Дарит улыбки и чуточку опьяняет сердце. Однако фронтовая весна особенная, иная. В военные годы их было ровно четыре. И каждая трудна и памятна, вероятно, по-своему. И каждая заслуживает особого разговора. А больше всего, наверное, та, последняя, весна сорок пятого, о которой столько было уже сказано и спето и сколько будет написано еще! И все-таки, произнося фразу «фронтовая весна», я сразу же вспоминаю почему-то только одну. Ничем особенным, быть может, не примечательную, но почему-то мне удивительно дорогую. Я говорю о весне 1944 года. Из голубой и дымящейся дали которой прилетели сейчас ко мне и уселись на стол белокрылыми птицами письма фронтовых лет…

Я беру их попеременно и осторожно сажаю к себе на ладонь. Ласково разглаживаю пальцами их крылья. И они сидят тихо-тихо, тоже, наверное, взволнованные этой встречей. А я сижу долго и молча. Думаю и удивляюсь. Неужели это они, те самые птицы, которых я послал когда-то, целых сорок лет назад, из украинского села Первоконстантиновка, что в трех километрах от Перекопа, в такую тогда неправдоподобно далекую Москву! От свинцово-серых вод Сиваша к голубовато-прозрачным струям Москвы-реки:

...

«Дорогая Сима!

Я хочу от всего сердца поблагодарить Вас за все горячие письма, которые Вы шлете нашему Ивану Романовичу. Поверьте, здесь на фронте каждое письмо из дома целый праздник. Ну, а уж такие, как Ваши, – вдвойне! И можете быть спокойны: он этого заслуживает. Пишите, пишите ему и помните, что каждым письмом Вы словно бы кладете новый кирпичик в домик вашей любви. Разумеется, что и каждое его письмо тоже. И когда он вернется домой, то над вашими головами вознесется такой дворец, что будут завидовать потомки! А еще сердечное спасибо Вам за те душевные приветы, которые Вы посылаете мне почти в каждом письме к мужу. Не знаю, что он Вам обо мне писал, но кажется мне, что явно перехвалил. Впрочем, ладно, пусть хвалит. Когда бранят, это хуже. Вот сижу я сейчас за столом в хате, пишу Вам это письмо, а он собирается укладываться спать и подозрительно на меня косится. Должно быть, ревнует. Ну ничего. Пускай. От этого любовь будет еще сильней. Сам попросил написать меня несколько строк и сам же теперь, кажется, сожалеет. Ему хочется спать, а я мешаю, ибо сегодня я дежурный по дивизиону и мне спать нельзя. Ну ничего. Пусть потерпит. Симочка! Вы пишете ему хорошие, нежные, но какие-то очень уж грустные письма. Понимаю: разлука это разлука. Но все равно грустить не надо. Вы же сами видите: победа не за горами! И все будет обязательно хорошо. Сегодня Иван Романович получил сразу два Ваших письма. В одном из них лежала Ваша новая фотография. Он сначала долго любовался ею сам, а потом расщедрился и поставил ее на стол для всеобщего обозрения. Так сказать, друзьям на зависть.

Эх Симочка! Написал бы Вам еще, но, к сожалению, кончается бумага. А Иван Романович, видимо все из той же ревности, бумаги мне больше не дает. Но ему это обойдется дорого. Потому что если человек пишет письмо, то он молчит. Верно? А если он ничего не пишет, то как он в таком случае себя ведет? А очень просто: он курит и разговаривает. А я дежурный, мне хочется разговаривать, и спать Ивану Романовичу теперь уже не придется долго! А чтобы окончательно его наказать, я поворачиваю Вашу фотографию в свою сторону. И теперь Вы с приветливой улыбкой смотрите уже не на него, а на меня. Ничего, пусть немного пострадает, раз не дает бумаги.

Ура, Симочка! Кажется, супруг Ваш все осознал и раскаялся. Залез к себе в полевую сумку и протянул мне еще целый лист бумаги! В таком случае давайте еще поговорим. Сейчас начало марта. У Вас в Москве еще, наверное, не стаял снег, а тут вовсю набухают почки, а звезды такие яркие и большие, что кажутся раза в три крупней, чем над российскими крышами. А что касается сна, то в этом смысле мне ужасно везет. Вчера всю ночь прокуковали, вытаскивая застрявшую машину, а сегодня я дежурю. Ну что Вам, Симочка, еще написать? Хотите, немного повеселю? К нам в бригаду, в соседний дивизион, из штаба дивизии перевели девушку, лейтенанта медслужбы, лет так примерно двадцати. Очень симпатичную. Представляете, какой эмоциональный взрыв: одна девушка на всю бригаду! Все офицеры ухаживают наперебой. А я – нет. Я гордый. В принципе, конечно. Ну, а в частности, подумал и решил, а почему бы с нашим лейтенантом Гедейко (он с ней знаком) взять да и не сходить в те края. Ну, и не ухаживая, конечно, отчего бы взять да и не познакомиться с симпатичной докторшей? И вот подшил белоснежный подворотничок, начистил шинель, сапоги. Ординарец мой Романенко надраил пуговицы и пряжку до совершенно дикого блеска, хоть жмурь глаза. И вот, представьте, я выпустил наружу вороненый чуб, ушанку набекрень и, весь начищенный и шикарный, вышел из хаты. Погода великолепная! Пахнет солоноватой водой и почками… Теплынь! А главное – тишина, ну как будто бы никакой войны. Только вдали над Турецким валом взлетают ввысь разноцветные ракеты. А звезды так близко, что рукой достать можно… И показалось на минуту, что нет никакой войны, а просто весна. Однако грязь, Симочка, на дорогах здесь такая, что не каждый танк проберется. Мокрый чернозем – это намного тяжелей глины. И вот вышел я из хаты. Оглянулся вокруг, и захотелось мне, от избытка чувств, одарить человечество какой-нибудь радостной песней. И только я расправил удалые плечи и набрал в легкие воздуха, как тотчас же вдруг оступился, поскользнулся, руками взмахнул… и бац! Трах! Со всего размаха грохнулся в лужу. Какие при этом я произнес слова, Симочка, я писать Вам, конечно, не буду. Не все должна фиксировать история. А словарь на войне не всегда белоснежен. И хоть никуда я уже в этот вечер не пошел, но настроение все равно осталось хорошим. Мы с Иваном Романовичем, Гедейко и Синегубкиным дружно пили вечером чай и вспоминали Москву, Ленинград и всех наших домашних и друзей. Вот, Симочка, пока и все. Иван Романович уже крепко спит. Пора и мне заканчивать письмо и идти проверять посты. Спокойной ночи! Пишите всем нам почаще, и до скорых встреч!

С весенним приветом Эдуард Асадов.

3 марта 1944 года, 4-й Украинский фронт».

Письма, письма… Вот они – живые свидетели, весточки с той далекой и такой памятной нам войны… Они шелестят сейчас в моей руке и словно бы силятся заговорить. Но я их понимаю. Понимаю отлично, ибо знаю куда больше, чем они могут мне рассказать. Война была суровой, трудной, порой даже мучительно-тяжкой. Однако в письмах ничего этого нет. Я уже говорил и хочу повторить снова удивительную вещь: ни на войне, ни тем более после нее о самом трудном, горьком и тяжком мы, как правило, старались не говорить. Всего этого и так было свыше меры. Нам хотелось разрядиться душой, пошутить, улыбнуться, снять напряжение озорным словцом. О, великая сила жизни! Сила, которая находит, выкристаллизовывает и выхватывает даже в черном холоде войны веселые крупицы. Так легче было воевать и потом, много позже, вспоминать о войне. Вот почему фронтовые письма наши скорей улыбались, чем охали и грустили.

Вот я обмолвился, например, в письме всего в двух словах о машине, с которой мы прокуковали всю ночь. Сказал вскользь и забыл. Больше не вспомнил. И писать в письмах о симпатичной девушке и весенних почках хотелось куда больше, чем перебирать в памяти трудное, горькое, злое. Но вот сейчас, много-много лет спустя, я могу рассказать, что стояло за коротенькой фразой: «Прокуковали с машиной всю ночь». А дело было так.

Село Первоконстантиновка, где мы стояли, находилось от Перекопа напрямую примерно в трех-четырех километрах. От Перекопа же до Армянска, где стояли немцы, было еще километра два-три. Так что расстояние от передовой до нашего села составляло не больше пяти-шести километров. И артснаряды долетали до нас, что называется, с удовольствием и без всяких затруднений. Однако с боепитанием у противника дела обстояли все сложней и сложней. Через Турецкий вал он был, как в мешке, намертво перекрыт нами в Крыму. Доставлять же снаряды по морю, когда в воздухе теперь уже господствовали мы, стало более чем затруднительно. Поэтому постепенно огонь по нашему селу становился все реже и реже, а вскоре прекратился почти совсем. Под постоянным же обстрелом враг держал теперь в основном две точки. Ворота через Турецкий вал против Армянска, сквозь которые шли наши части, вклинившиеся в оборону врага, получали технику, боепитание и продукты. И земляную плотину через Сиваш, по которой из тылов шла вторая дорога к тем же воротам. Немецкий расчет и педантизм демонстрировались тут прямо-таки во всей красе. По земляной перемычке и в ворота вражеские снаряды методично круглые сутки ложились через равные промежутки времени.

Шофер 1-й батареи Гришин, которому нужно было перевезти со склада смазочные материалы и горючее в расположение части, увидев, что обстрел с вражеской стороны на какое-то время утих, решил не объезжать Сиваш, а проехать в батарею самым кратчайшим путем через перемычку. Однако он не учел, что с дальних наблюдательных постов плотина немцам была довольно хорошо видна. И едва Гришин подъехал к плотине, по нему открыли огонь. Место было пристрелянное, и первый же снаряд разорвался метрах в двадцати от кабины. Осколки хлестнули по радиатору и капоту. От неожиданности Гришин вывернул руль влево, хотел притормозить, но машина, едва не перекувырнувшись через радиатор, стала, круто кренясь на правый бок, съезжать и сваливаться вниз под обрыв к воде. Гришин был опытнейшим шофером и, сделав нечеловеческое усилие, сумел удержать машину от падения и не дать ей перевернуться. Затем она передними колесами вкатилась в серую вонюче-густую сивашскую грязь по самый радиатор и замерла. Гришин остался цел, но был расстроен и обозлен, как дюжина дьяволов.

Сейчас я прерву на несколько минут свое повествование. Для лучшей характеристики Гришина расскажу о нем любопытный эпизод. До войны «на гражданке» он был шофером московского такси. Работал превосходно. Машину знал и любил. Будучи шофером второго класса, готовился сдавать на первый. А это уже механик. Но тут разразилась война. И все четыре военных года Гришин постоянно досадовал, что не успел сдать этот свой экзамен. Не хватило всего одного дня. Экзамен был назначен на понедельник 23 июня, но его отменила война.

Маленький, жилистый, приглаживая узкой, крепкой ладонью черный ежик волос, он иногда с шутливым раздражением говорил:

– Ну что бы Гитлеру начать войну на недельку позже! Двадцать третьего июня у меня экзамен, а двадцать второго война. И все кобыле под хвост. И на кой черт столько готовился!

– Ничего, – возражали ему, – кончится война, и досдашь на механика. Не горюй, все еще впереди!

– Ну уж нет, – с досадой сплевывал Гришин, – ни хрена не выйдет! Пусть после войны баранку крутит другой. А я в летчики двину. Уже решено. Самолет – это повыше, чем такси. По воздуху буду раскатывать. Ни тебе паршивых дорог, ни инспекции.

Не знаю, годился ли Гришин в летчики, но шофером он был прирожденным и, как говорится, без дураков.

А любопытный эпизод произошел у меня с ним примерно за месяц до указанных событий. Впрочем, это я только сейчас называю эпизод этот любопытным и даже забавным, а в тот момент мне было совсем не до смеха.

Однажды меня вызвали в штаб бригады. И начштаба гвардии майор Смирнов протянул мне запечатанный пакет с документами и отдал распоряжение, в качестве офицера связи, отвезти его в штаб дивизии. В штабе свободных машин не было. Иду к себе в батарею. Водитель Акулов из рейса еще не вернулся. А второй шофер, Ермоленко, открыв капот, вытащив карбюратор и еще какие-то машинные внутренности, занимался ремонтом. Командир первой батареи Бучнев, коренастый, веселый, с нагловатыми цыганскими глазами, шумный и оживленный как всегда, хлопнув меня по плечу, предложил:

– Да бери моего Гришина! Сам знаешь, артист, а не шофер. Довезет не качнет, стакана не расплещет. В общем, ас высшего класса. Еще будешь благодарить!

Сели, поехали. И действительно, водителем Гришин был отменным. Вся в густой черной грязи, с разбитыми колеями и изгрызенная снарядными воронками, наша фронтовая дорога даже для опытного водителя, прямо скажем, была не сахар. И все-таки Гришин проехал все тридцать грязнющих километров, как по нотам, словно по шоссе.

В дивизии сдал документы. Начальник штаба, неразговорчивый, лысоватый, могучего телосложения подполковник, принимая пакет, равнодушно зевнув, сказал мне, что командира дивизии сейчас нет. И ответный пакет будет, вероятнее всего, завтра утром. А пока устраивайтесь в какой-нибудь соседней хате. Мы вас известим.

Так мы и поступили. Нашли дом, разместились. Перекусили. После ночных походов на огневые за Перекопом и нервных напряжений последних дней вдруг мучительно захотелось спать. Приказав Гришину отдыхать и быть все время поблизости от машины, прилег на скамью и едва положил голову на полевую сумку, как сразу же, точно рыба под лед, ушел в густой и тяжелый сон. Проспал я, по моим подсчетам, часа полтора. А проснулся оттого, что кто-то деликатно трясет меня за плечо. Открываю глаза, поднимаю голову – штабной писарек:

– Вас вызывают в штаб.

Оказалось, что командир дивизии уже приехал и пакет для нашего комбрига готов. Вручая его мне, все тот же хмуроватый начштаба сказал:

– Пакет срочный. Поэтому постарайтесь вручить его еще засветло полковнику Черняку. Счастливого пути!

Выхожу из штаба. Иду к машине. Гришина на месте нет. Ни в кабине, ни в кузове, ни вообще в обозримом пространстве не видать и не слыхать. Нервничаю, злюсь. Пытаюсь выяснить, в чем дело. И тут вышедший из штаба все тот же молоденький писарек, улыбчивый и говорливый, сказал мне, что шофер мой встретил тут неожиданно товарища детства. И что они скрылись вон там, в голубой пристроечке при штабной кухне. Иду туда. Распахиваю дверь и замираю на месте. Сидит мой Гришин в обнимку со штабным поваром перед бутылкой с каким-то зельем и пьянехонек так, что, как говорится, через губу не плюнет.

– Гришин! – в ярости рявкнул я. – Это что тут у вас происходит?

Вопрос был явно риторическим, так как происходящее было настолько очевидным, что все слова отпадали сами собой. Видимо, в глазах моих стоял такой буйный гнев, что кровь от багрового лица Гришина стала медленно отливать. Безвольно обмякший рот слабо задвигался, и он, безуспешно пытаясь встать, хрипловатым шепотом спросил:

– Что-нибудь срочное?

– Срочное? – взревел я. – А ты что же думаешь, это я пришел к тебе пить самогон? Надо немедленно ехать в бригаду. А ты… А ты!..

– Так ведь сказали же… что по-е-дем ут-ром… – смешно пришепетывая, выдавил Гришин. – Ну раз на-до, зз-на-чит, на-до… Я сей-час…

– Что сейчас? Куда сейчас?! – задыхаясь от гнева, снова прокричал я. – Да тебе сутки отсыпаться надо, а потом под трибунал, да и меня вместе с тобой, за то, что недоглядел!

Опираясь руками о крышку стола, Гришин с напряжением встал:

– Простите… товарищ… гвардии… лейтенант… Друг детства… Вот встретил… в кои-то веки… довелось… За одной партой… сидели… Но вы не сомневайтесь… Доедем в лучшем… виде… Это я на земле… в плохом виде… Это верно… А за рулем буду как… огурец… Не сомневайтесь… Клянусь головой… Проверено… Мне бы вот только… в кабину забраться… Поверьте, прошу… Осечки не будет… А если… что не так… сдайте под трибунал!

Выхода у меня не было. Пакет нужно доставить в срок. Пусть едет сколько сможет. А не сможет, дальше буду голосовать или пойду пешком. А с Гришиным разберемся позже. Товарищ его детства, плотный и мордастый ефрейтор, оказался более трезвым. Видимо, не малое значение имел тут добротный поварской харч. Ежеминутно извиняясь, он подхватил Гришина под мышки и повел, а точнее, поволок к сиротливо стоящему «газику». Вид у этого «газика» был, как показалось, грустный-грустный, как у лошади, что ожидает на ветру подгулявшего хозяина.

Я торопился. Страшился лишь одного: как бы не увидели эту «прелестную картину» из окон штаба. Дорога пустынная, фронтовая. Никакой милиции нет. Черт с ним! Пусть едет. Где застрянет, там и застрянет. Ладно! В душе же сурово бранил себя за то, что так не к месту уснул. Ну, а с другой стороны, не ходить же мне за ним по пятам. Не ребенок. Подбежал откуда-то еще боец, и вместе с поваром они приподняли и усадили Гришина в кабину. И сразу же, вероятно боясь, что выпадет обратно, захлопнули дверцу. Злой и полный самых недобрых предчувствий, я сел рядом. У меня ни малейших сомнений не было в том, что машина будет рыскать, пойдет зигзагами по дороге и вообще начнет выделывать черт знает что, застревая в каждой колдобине.

Но произошло чудо. Чудо, которого я и по сей день не могу толком объяснить. По всем заключениям врачей и по любой милицейской инструкции хмельной человек за рулем – явление тяжкое. Это носитель беды, кандидат в инвалиды и вообще не водитель. Но тут на глазах у меня произошло немыслимое: машина мягко завелась, затем плавно и без толчков аккуратно двинулась вперед. И шла в буквальном смысле как по ниточке. Осторожно, замедлив ход, сползала в рытвины и ухабы, умно и экономно, напрягая свои железные мышцы, с ревом взбиралась наверх и снова шла вперед, выбирая самый удобный путь и обходя все встречные препятствия.

Гришин почти лежал на руле и смотрел вперед, если так можно сказать, почти одним глазом. Но его руки и ступни ног жили и двигались словно бы совершенно отдельной от него жизнью. И если бы меня потом спросила самая строжайшая комиссия: заметил ли я хоть какую-нибудь разницу между Гришиным, ехавшим вперед, и Гришиным, возвращавшимся обратно? – я бы чистосердечно ответил, что нет. Точнее, в движении машины не замечалось разницы, хотя сам-то Гришин, не будем лукавить, был очень даже не тот.

А рассказал я об этом эпизоде вовсе не для того, чтобы поощрить подгулявших людей садиться за руль. Немало раз в те же самые годы и много лет спустя я был живым свидетелем самых драматических происшествий, случившихся именно вот по такой питейной причине. А поведал я об этом случае лишь как о факте редкостном, исключительном, если хотите. Только и всего.

Бывают вот такие невероятные вещи. Ну так же, например, как в московском госпитале в Теплом переулке, где я после ранения лечился. Лежал у нас в палате раненый танкист Саша Юрченко. Он горел вместе с танком, его чудом спасли друзья. Обожжен он был страшно. Не буду описывать подробностей. Скажу лишь, что вместе с кожей лба и бровями у него сгорели и глаза. Из органов чувств осталось самым острым обоняние. То ли оно было таким у него от природы, то ли после ранения приобрело остроту, не знаю. Но в смысле обоняния ему, вероятно, мог бы позавидовать любой сыскной пес. Всякий предмет, попадавший ему в руки, он не ощупывал пальцами, а тотчас же подносил к носу и говорил:

– Так, деревянная коробочка… Из сосны. Нет, извиняюсь, из клена. Причем из старого… Из кленовой доски.

Или так:

– Ага, сестричка мне тут положила на тумбочку таблетки. Так, так… Это, – подносит таблетку к носу, – это стрептоцид. А это что?.. Ага, это пирамидон.

Ребята закрывали глаза, нюхали сами лекарства. Нет вроде бы никакой разницы, и вообще ничем, пожалуй, не пахнут. Пытались снова перепутать их и просили Сашу опознать. Думали, что он угадывает случайно. Но Саша тут же рассеивал все сомнения:

– Это, хлопчики, тройчатка, вот это белый стрептоцид, а это красный.

Палата у нас была большая, на двадцать пять человек. Во второй половине дня к ребятам, особенно к москвичам, частенько приходили гости. И когда Саша был в добром расположении духа (а веселым он был почти всегда), он устраивал такие шутки.

После обеда уйдет в коридор. Потом сестра заберет его на перевязку. В палате его нет часа полтора-два. За это время наберется немало посетителей. Они тихо шепчутся у кроватей. В центре за столом ребята режутся в шашки. Один читает книгу, другой что-то задумчиво мурлычет под нос. Идет обычная палатная жизнь. Но вот сестра привела с перевязки Сашу Юрченко. Саша ухмыльнется, встанет в дверях, поведет, принюхиваясь, носом и громко скажет:

– Так, очень приятно! В палате у нас женщины. Одна вот здесь, – уверенный жест рукой, – другая вот тут, а третья… Минуточку… Ага, вот тут, – снова абсолютно точный жест рукой.

Следует сказать, что не ошибался Саша при этом ни разу. Женщины чувствовали себя неловко, смущались, даже порой обижались. Однажды одна веселая дама, жена раненого художника Телепнева, расхохотавшись, сказала:

– Ну, Сашка, шут тебя задери! В прошлый раз ты меня даже смутил немного. Думаю, моюсь-моюсь, всегда вроде чистенькая. Неужели, думаю, мало? Так сегодня, перед тем как сюда прийти, веришь ли, специально с утра в баню сбегала, даже попарилась всласть. Ну, решила, теперь-то уж Сашка на меня перстом не укажет. Не может этого быть. Так ведь на тебе, указал, как припечатал! Просто чудеса! Как это ты ухитряешься?

Под общий хохот Саша важно сказал:

– Я не только нюхом, я душой вас чувствую, прекрасные вы мои. Я же молодой, неженатый. Вот думаю о красавицах днем и ночью и чувствую их сердцем за версту.

Отшучивался Саша Юрченко, но секрета своего не выдавал. Может быть, сам не мог объяснить его толком. Не один он был молодым в палате и не один он мечтал о красавицах, однако чутья такого не было ни у кого.

Возможно, что и Гришин обладал подобным «талантом» и ощущал в себе вот такое шоферское «чутье дороги». Очень даже может быть. Ибо привел машину к месту назначения чисто и аккуратно, как на блюдечке. Но вот вылезти из кабины самостоятельно уже не мог. А уж о том, чтобы добраться до хаты, что называется, «своим ходом», нечего было и думать. Друзья с хохотом и шутками вынули его из кабины и, стараясь, чтобы не увидел комбат Бучнев, увели бедолагу спать.

Но вернемся к происшествию на плотине. Обвинять Гришина в том, что «газик» его с насыпи сковырнулся в Сиваш, было бы попросту несправедливо. Когда перед радиатором мчащейся машины с грохотом разрывается снаряд и осколки хлещут по капоту и кабине, не шелохнуться, не вздрогнуть и даже чуточку не вильнуть рулем практически невозможно. Надо еще отдать должное мастерству и выдержке Гришина уже за то, что он не дал машине перевернуться вверх колесами, как это вполне могло случиться, не погубил «газик» и не разбился сам. Тем не менее его надо было выручать.

Комбат 1-й батареи Бучнев сделал мне когда-то дружеское одолжение и дал машину для поездки в дивизию. Теперь, по законам дружбы, помочь ему должен был я.

О том, чтобы вытаскивать гришинскую машину днем, нечего было и думать. Плотина была пристреляна, и фашисты переколотили бы тут нас, как цыплят. Однако и ночью следовало работать осторожно, в полной тишине, без фонарей и цигарок.

Я не буду подробно описывать эту довольно напряженную и сложную операцию. Скажу лишь, что досталось нам крепко. Машину, переднюю часть которой всосала по самый радиатор густая, липкая и вонючая сивашская грязь, вытаскивать приходилось почти вручную. Вторая машина, которую мы подогнали, одна управиться была не в силах. Она буксовала в раскисшем грунте, тянула назад и каждую минуту могла сорваться с перемычки вниз, туда, вслед за первой.

Видимо, заподозрив какое-то движение, враг стал снова швырять на плотину снаряды. И стоя по колено в грязи, мы, заслышав вой приближающегося «гостинца», вынуждены были падать и телом и лицом прямо в эту густую и зловонную жижу. Затем подыматься и, упираясь, толкать руками и плечом изо всех сил застрявшую машину, а потом, от новых осколков, опять шлепаться в грязь.

Вымокли и перемазались мы в эту ночь так, что нас поутру и за людей-то принять было невозможно. И когда на рассвете машины уже стояли на плотине, кто-то, а из-за грязи даже нельзя было разобрать кто, кажется, сам Гришин, оглядев всех, возбужденно матернулся и сказал:

– Ну, и чудища, не приведи бог! Жаль, что не видят нас немцы, а то от страха посмывались бы до самого Севастополя!

«Прокуковали всю ночь с машиной» – вот и все, что написал я об этом случае в письме к жене моего друга Симе. И я, кажется, понимаю, отчего так происходит. Почему о весенней ночи и смешном падении в лужу я рассказывал так подробно, в то время как тяжелый эпизод уместился в одной суховатой фразе. Дело в том, что человек, как мне кажется, в сущности своей жизнелюбив. Смысл его жизни – в созидании, в труде, в радости, а тяжелые испытания, страдания, боль – это все вынужденное, временное, чужеродное. Разрушения и муки чужды человеческой душе, всему его существу, каждой клеточке его мозга и тела, в то время как радостная работа, улыбка, смех – точно так же, как доброта и сердечность, – это все компоненты счастья. А человек, как сказал Чернышевский, как раз именно для счастья и создан. Вот и весь секрет.

Поэтому мне не только тогда, но и сейчас хочется вспоминать не столько трудные (их было в избытке) события и дела, сколько какие-то веселые и добрые эпизоды. Пускай их было во много раз меньше, но они все-таки были, черт побери! И наша солдатская память с удовольствием собирает их по крупицам.

Весна… Короткая военная весна в трех километрах от Перекопа. И меньше чем за три месяца до самых трудных долгих событий. Была передышка, короткая вешняя передышка перед тем, как всем нам снова ринуться в бой. И ничего существенного, кажется, в эти месяцы не произошло, но и теперь, спустя столько лет, встречаясь с другом моим Иваном Романовичем Турченко за чашкой чая (именно за чаем, так как вина мой товарищ практически не пьет) и мысленно обращаясь к минувшим дням, мы частенько вспоминаем Перекоп, Сиваш… И ту короткую фронтовую весну…

Я смотрю сейчас из своего далекого далека сквозь десятилетия на эту фронтовую весну, на село Первоконстантиновка, что весело и беспорядочно рассыпалось полукольцом вокруг Сиваша, на крайнюю хатку возле мельницы, засмотревшуюся в недвижную холодную воду, и на хозяйского сына, двухлетнего карапуза Петю Бондаренко, который мчится сейчас через двор за кошкой. На Пете всего только коротенькая рубашонка до пупа, а он, часто перебирая покрасневшими от холода короткими ножками, чешет по февральскому снегу за котом, и хоть бы хны! Идущий навстречу ему Иван Романович нагибается, подхватывает карапуза под мышки и, усадив холодной помпешкой на большую теплую ладонь, высоко поднимает его, хохочущего, в небо и, щелкнув пальцем по тугому голому животу, весело говорит:

– Эх, и лихой казак будет Петя Бондаренко! Непременно станет или на коне скакать, или в самолете летать. Ты хочешь летать в самолете?

– Хочу! – на весь двор орет двухлетний казак. Турченко подмигивает мне и серьезно говорит казаку:

– А сейчас полететь хочешь?

– Хочу! – еще громче орет Петя.

И тогда Турченко, перехватив героя под мышки, пару раз качает и швыряет молодца мне. Петя летит несколько метров по воздуху и, болтая красными, как у гусачка, ножками, восторженно визжит. Я ловлю казака, поворачиваю, тоже раскачиваю пару раз и швыряю назад к Ивану Романовичу. Новый хохот и новый визг. Немного побросав, мы вносим озябшего Петю в хату, и он, устремившись в кухню к матери, бурно шумит:

– Ачу азаком, отком! – что в переводе на обычный язык означает: «Хочу казаком, летчиком!»

Мать его, невысокая, рыхлая, рано постаревшая женщина, проводившая на фронт мужа и старшего сына, грустно улыбается и, смахнув слезу, гладит «летчика» по голове. У нее есть еще один сын – Ваня. Ему двенадцать лет. Это тихий и очень серьезный мальчик, рано познавший и заботы и лихолетья войны. И несмотря на свои малые годы, он в доме мужчина, хозяин, хлебороб. И мать во всем с ним советуется. Она и двое ее сыновей живут в комнатке при кухне, где печь и лежанка и где им относительно тепло и спокойно.

Единственная же в доме просторная комната отдана нам – четырем офицерам и трем нашим ординарцам. Офицеры – это я, Турченко, Гедейко и Синегубкин, а ординарцы – Романенко, Мельников и Тимонин. И живем мы сейчас в невообразимой для войны роскоши, под крышей и в тепле, где мы можем снять на ночь сапоги и ремень, расстегнуть и даже снять гимнастерку и, придя с холода, согреться на великолепной печи! А обедать мы можем не где-нибудь там на бруствере окопа, а на самых настоящих скамейках и стульях, сидя за столом, над которым техник-лейтенант Юра Гедейко подвесил автомобильную фару с лампочкой и присоединил ее к трофейному аккумулятору. Так что по вечерам у нас, кроме обычного светильника из снарядной гильзы, в самые торжественные моменты зажигается еще и электричество. Крохотное, но электричество, а главное, свое!

Помню, комбат Бучнев, зайдя к нам в гости и впервые увидев эту иллюминацию, весело сверкнул своими шальными цыганскими глазами и, хлопнув планшеткой по колену, восхищенно сказал:

– Шикарно живете, черти заморские! Для такого фейерверка вам тут только еще красавиц недоставало.

На что наш «электрический бог» Юра Гедейко, уже совсем обнаглевший от похвал, важно заклеивая цигарку и словно бы ни к кому не обращаясь, спокойно ответил:

– Ну что ж, и красавицу пригласим. Это для нас не проблема…

И ведь действительно через несколько дней пригласил, но об этом чуть позже.

А пока… А пока я снова вглядываюсь сквозь призму времени в эту далекую военную даль. Пристально смотрю в лица однополчан, заново их вспоминаю и узнаю.

Вот комната в соседней хате, где готовлю я с хлопцами к празднику 23 февраля, буквально на ходу, номера художественной самодеятельности. «Артисты» волнуются. Москвичи Корочкин и Миронов репетируют инсценировку рассказа Чехова «Хирургия», а грузин Герман Шангелая ищет полегче сапоги, готовясь танцевать лезгинку. Но никаких подходящих для такой цели сапожек в батарее, конечно же, нет. И старшина Лубенец убежденно говорит огорченному солисту:

– Ты, Герман, главное, не тушуйся. Ребята свои, и никто даже и внимания не обратит, какие там у тебя «джимми», хромовые или кирзовые. А самое основное – это то, что при твоей могучей силе ты и в железных сапогах танцуешь как бог! Честное слово!

Рядовому Корочкину роль сельского дьячка удивительно подходит. Морщинистое (в батарее он самый старший) бабье лицо его, перевязанное платком, принимает буквально паническое выражение, когда Володя Миронов (сельский эскулап) в перепачканном бензином и маслом переднике, взятом из автолетучки, вооруженный огромными плоскогубцами, надвигается на него с грозным намерением удалить коренной зуб. И когда он, войдя в роль, начинает уже не понарошке яростно заталкивать здоровенные плоскогубцы обалделому дьячку в рот, тот, отталкивая его, уже не по тексту, возмущенно орет:

– Да ну тебя к черту! Ты же у меня и язык и весь рот выдерешь. Товарищ лейтенант, да он же ни фига в искусстве не смыслит. Что я ему, кувалда, что ли!

– Смыслю, еще как смыслю! – не сдается Миронов. – А ты раскрывай рот, как положено. А то я куда тебе щипцы, под хвост, что ли, засовывать буду!

А огненно-рыжий Шангелая, не договорясь со старшиной, теребит меня со своей проблемой:

– Нэт, нэ могу понять. Товарищ лэтенант, ну как я буду танцевать лэзгинку в этой кирзе? Мнэ же на цыпочки становиться надо! А в этих сапогах толко заборы ломать, а не крутить лэзгинку!..

Ах, как внимательно всматриваюсь я сейчас в эти лица!.. Особенно вот в эти два, что справа: немного курносое, с маленьким шрамом на левой щеке, совсем мальчишеское – Володи Миронова и красивое, слегка горбоносое, с большими агатовыми глазами – Германа Шангелая. Через три дня, великолепно выступив на импровизированном концерте, они будут смущенно краснеть и улыбаться под восторженные аплодисменты товарищей. А еще через месяц… Подумать только, через месяц всего в бою за Турецким валом сложат они навсегда свои удалые, веселые головы…

Как же мы бурно, как блистательно наступали в ту фронтовую весну 1944 года! Подумать только, весь Крым, от Перекопа до Севастополя, был освобожден всего за месяц с небольшим. Более двухсот озаренных ярким солнцем, политых потом и кровью километров, и только за месяц!.. И это при упорном фашистском сопротивлении, при отчаянных боях на каждом опорном рубеже, при всей силе германской огневой техники. Почему мы так победоносно шли? Да потому, что за плечами было три года войны. Три года вражеского глумления над нашей землей, над ни в чем не повинными людьми, над самой жизнью. Мы не могли уже больше ни терпеть, ни ждать. В мозгу, в каждой клеточке любого бойца и командира словно бы сконцентрировался и рвался наружу опаляющий душу огонь. Огонь гнева и ненависти к врагу. Он стучался в сердца к нам, он звал нас вперед, призывал ускорить победу. И этот громадной силы ратный дух, страстное желание победить и вера в торжество справедливости без всяких громких слов сотворяли настоящие чудеса.

Вернусь к моим гвардейцам и к замечательным нашим хлопцам Володе Миронову и Герману Шангелая.

Готовился прорыв укреплений врага по всей линии фронта. Один из самых ответственных участков предстоящей операции был здесь, на подступах к Армянску. Наша огневая позиция находилась прямо против города. Позади за спиной в двухстах метрах Турецкий вал, впереди, меньше чем в трех километрах, на горизонте виднелся Армянск. А точнее, его развалины. Но оборона там у врага мощная, и сопротивляться он будет здесь до последнего солдата.

Ночью отдельными небольшими порциями нам удалось переправить через ворота боевую технику и снаряды. Всю ночь укрепляли и заряжали установки. Ребята работали, отдавая все: и нервы, и силы, и душу. Понимали, что от нашего залпа в огромной мере зависит прорыв укреплений врага. А еще понимали все, что надо спешить. Да, спешить и спешить под прикрытием темноты. Как только взойдет солнце, все будет видно как на ладони. Ведь вокруг не то что кустика или деревца – крохотной травинки не сыщешь. И оттуда, с вражеской стороны, виден не только каждый твой шаг, но, можно сказать, и каждый твой вздох.

Володя Миронов работал в паре с Германом Шангелая. Обычно снаряд М-31 несут вчетвером. Вместе с ящиком он весит более ста килограммов. А Шангелая с Мироновым проделывали эту работу вдвоем. И получалось это у них хорошо главным образом по причине могучих бицепсов Германа.

О силе Шангелая надо сказать несколько слов особо. Герман был невысок ростом, жилист и худощав. И не производил впечатления очень сильного человека. Однако на самом деле в батарее не было сильнее его никого. Однажды тяжело груженная машина застряла в глубочайшей грязи при въезде в городок Асканья Нова. Со всех сторон, как пчелы улей, ее облепили бойцы. Грузовик гудел, рычал и выл, пытаясь выбраться из жидкого месива. И когда уже собрались разгружать машину, для того чтобы порожняком вызволить из грязевого плена, а потом загрузить вновь, к старшине Трофимову обратился пришедший из наряда Шангелая:

– Товарищ старшина, зачэм врэмя тэрять. Сгружат, разгружат… Мартишкин труд, ей-богу! Туда-сюда… Надо толко поднажат харашэнко, и все!

– Ну так вот ты пойди поднажми, и все! – огрызнулся старшина, окидывая недоверчивым взглядом худощавую фигуру бойца. – А без тебя нам никак бы не догадаться, как это можно вытолкнуть машину из грязи. Мы ведь с луны свалились!

Но Герман, словно бы не замечая иронии старшины, затянул на шинели потуже ремень и не торопясь, вразвалку подошел к машине. Затем, встав боком, чуть присел и, упершись плечом в задок грузовика, повелительно крикнул:

– А ну, гвардия, падхады, навалысь! Раз, два, взяли!

И хлопцы, словно бы наэлектризованные этим уверенным голосом, стряхнув усталость, кинулись вдруг разом к машине. Ухватились, уперлись, нажали. И на глазах стало происходить почти чудо: безнадежно сидевшая по самый дифер в густой грязи машина, словно влекомая какой-то новой, неведомой силой, вдруг ожила и начала медленно выползать вверх. Ребята упирались изо всех сил, это верно. Но главной причиной успеха был Шангелая. И это сразу же бросалось в глаза. Весь он словно бы превратился в какую-то могучую стальную пружину. Лицо, обычно розовое, на этот раз побагровело, глаза сузились, а губы побелели. И упирался он в задок грузовика с такой силой, что на какой-то миг показалось, что это он один и выталкивает машину из тяжелой грязи.

В другой раз в селе Григорьевка, когда рядом не оказалось под рукой никого, он крепко обнял, оторвал от земли и поставил на борт грузовика почти полную столитровую бочку с горючим. И я теперь вспоминаю, что в любой работе Герман не щадил себя и выкладывался, как говорят, до конца. И лезгинку танцевал так, что захватывало дух, и в бою был там, где всего трудней. И за что бы ни брался, все делал очень серьезно, обстоятельно и важно.

Таким же, под стать Герману, и в работе, и в бою был и Володя Миронов, с той лишь разницей, что делал все весело, с улыбкой и смешком.

И в этом своем последнем бою работали Миронов и Шангелая как одна душа – уверенно, горячо и лихо. Зарядив свою установку, они кинулись помогать другим. В орудийном расчете старшего сержанта Ананьева одна из рам была плохо закреплена. Ананьев нервничал, ворчал, чертыхался. Пытался заново просунуть болт в сместившиеся боковые отверстия. Наступал рассвет. Вражеский обстрел усиливался, и от этого напряжение возрастало. Увидев неполадки у командира орудия Ананьева, Шангелая подскочил к его установке, уперся стальным плечом в тяжело груженную раму и сумел ее приподнять, а Ананьев с Мироновым втолкнули в оба отверстия закрепляющий болт. Поблагодарить ребят Ананьев не успел. Совсем рядом разорвался один снаряд, затем другой, третий. Загремела команда: «Всем в укрытие!»

Удивительная штука война! Трагическое и комическое соседствуют в ней зачастую почти рядом. В бою был ранен ефрейтор Рассыпнов. И веселого тут, разумеется, ничего нет. Но вот куда был ранен, это уже иной разговор. Рассыпнов был солдатом медлительным и осторожным. И когда прозвучала команда «Всем в укрытие!» и солдаты горохом посыпались вниз, Рассыпнов не сразу сиганул в траншею. Задержавшись на пару секунд на бруствере, он нагнулся, высматривая поудобнее место для прыжка вниз. И в этот-то самый момент, когда он находился в согбенной позе, небольшой осколок снаряда, проносясь мимо по касательной, угодил ему в то самое, ни в каких песнях не воспетое, выпяченное место. Рассыпнов подскочил, охнул и, на этот раз уже не выбирая места, торопливо, как ныряльщик, кинулся вниз. Через несколько минут, с задранной гимнастеркой и спущенными галифе, стоя перед санинструктором Башинским, Рассыпнов сокрушенно говорил:

– Ну, ты подумай! У меня вечно все не так, как у других людей. Родился двадцать девятого февраля. День рождения – раз в четыре года. Жениться собрался двадцать седьмого июня, а двадцать второго как раз война. И свадьба моя накрылась. И теперь вот смотри куда ранен… Глупей не бывает! Хороших людей ранит кого в руку, кого в грудь, а меня ты видел куда? Как мне про такое ранение рассказать? Ведь оборжут, скажут – от врагов удирал… Тьфу ты! Вот напасть!

Перевязывая Рассыпнова пониже спины, невозмутимый Башинский меланхолично басил:

– Ну шо ты зажурывся? Шо зажурывся? Хиба ж там нэ поймут, что ты кровь пролил на войне, а не на печке! А суженую твою як кличут?

– Ну, Ленка зовут, а что?

– А шо, а шо!.. А то, дурья башка, что зробылось у тэбе дило ще добре. Могло быть еще хуже.

– Хуже? Да куда ж еще хуже? Ну скажи, куда?

– Погоди, не ерепенься. Слухай сюды. Тэбе куда ранило? У «казенну часть», ну конечно, це нэ в ногу и нэ в грудь, это так, но тильки то скумекай, что садануло бы тебя нэ с этой, а с той стороны, с самой, значит, главной, и шо тогда? А тогда ты своей Ленке, хоть ты генералом приди с войны, ни на дух будешь не нужен! Какой ты тогда будешь муж? Никакой. А так ты придешь при полном оружии! А остальное все ерунда. А колы еще тебе и медаль яку-нибудь навесят, так про зад твой и вовсе не вспомнит никто… Нэ переживай!

Вражеский обстрел ослаб. Все снова кинулись к установкам. До залпа оставались считанные минуты. Батарея была почти готова к бою. Оставалось только вывинтить из головной части снарядов эбонитовые пробки и заменить их взрывателями. Обычно работу эту проделывают заранее на земле после разгрузки снарядов. Но сейчас из-за непрерывного обстрела риск детонации был слишком велик, и решено было завинтить взрыватели лишь перед самым залпом.

Работа кипела. Необходимо было спешить. Слева над Турецким валом начал прорезываться багровый диск солнца. Опасность обнаружения батареи утраивалась. Но вот работа почти готова. Осталось вынуть из окопа и вкрутить последний ящик взрывателей. Боец на дне траншеи что-то замешкался. Герман Шангелая птицей слетел к нему вниз. Поднял над головой ящик, протянул его Миронову:

– Держи, Володя!

Еще секунда, и он снова уже наверху. Затем, взяв с двух сторон ящик за ручки, они кинулись к батарее. Кинулись, но… не добежали… Крупный вражеский снаряд с воем грохнулся прямо между ними, как раз в ящик взрывателей. Попадание точное и прямое. И никакие силы уже не могли спасти этих замечательных ребят. На том месте, где только что стояли Миронов и Шангелая, вырос огромный столб дыма, пламени и земли… И вот странно: снаряд попал в ящик со взрывателями совершенно точно, как раз между бойцами, но Володя Миронов был убит одним осколком, всего одним, а от Германа Шангелая нашли только голову и правую руку. Ту славную «борцовскую», как шутливо называл ее сам Герман, с юных лет увлекавшийся вольной борьбой.

А еще через несколько минут прогремел наш могучий гвардейский залп. Залп, который, взламывая фашистскую оборону на подступах к Армянску, открывал проход нашим войскам на самом трудном участке. И швыряя в розовую небесную синеву наши огненные хвостатые ракеты, солдаты батареи, сжав зубы, как бы салютовали в память о двух прекрасных товарищах и бойцах – Володе Миронове и Германе Шангелая…

Вот я вспоминаю сейчас об этих ребятах. Вспоминаю и думаю: какая это, в сущности, безобразнейшая вещь – война! Сплошная гигантская трагедия, которая, словно бы гора из песчинок, состоит из сотен, из тысяч, из миллионов личных, индивидуальных трагедий, вот таких, как у Володи Миронова, Шангелая, Вити Семенова и великого множества таких же молодых и еще не видевших жизни ребят. О своих «радостях» я уже даже не говорю.

Как мало, наверно, я успел узнать о своих бойцах. В суровой и торопливой суете фронтовых будней, к сожалению, так и не нашлось времени обстоятельно поговорить с каждым. Герман Шангелая обожал лошадей и спорт. Володя Миронов, оказывается, страстно любил фотографию и мечтал быть оператором в кино. Об этом я узнал от его товарищей много позже. И вот, едва мы заговорили сейчас о фотографиях и кино, как память моя сразу же выхватила один короткий фронтовой эпизод.

Вижу его ярко-ярко, как цветной кинокадр. Залитый золотисто-розовым солнцем Турецкий вал за две недели до нашего наступления. Я с группой бойцов размечал за валом против Армянска будущие огневые позиции. Пришли мы сюда еще затемно через ворота. Но вернуться обратно тем же путем на этот раз не получалось. К утру враг открыл по воротам интенсивный обстрел. Решили его переждать. Забрались в окопчик, устроились поудобней. Закурили. Повели неторопливый разговор.

Сидевший у противоположной стороны окопа комвзвода лейтенант Борис Синегубкин серьезно и неторопливо, как и все, что он в жизни делал, свернул «козью ножку» и закурил. Вспыхнувшая спичка еще ярче осветила его лицо. Надо сказать, что на кончике носа Бориса всегда находилась крохотная, с просяное зернышко, красная точка. То ли родимое пятнышко, то ли еще что-то в этом роде. Круглолицый казах Сулейменов с откровенным любопытством устремил на нее взгляд. Заметив это, Синегубкин усмехнулся:

– Ну что, Сулейменов, интересно? – И чуть подмигнув нам, с напускной серьезностью добавил: – А известно ли вам, Сулейменов, что разглядывать пристально нос начальства уставом строго запрещено? – И видя замешательство солдата, все с той же непроницаемой серьезностью вздохнул: – Впрочем, ладно. Могу, если хотите, объяснить вам происхождение этой достопримечательности. Видите ли, Сулейменов, когда я был еще крошкой и спал на кроватке во дворе, прилетела однажды синица и клюнула меня в нос. Вот с тех пор так оно и осталось.

Все засмеялись, а Сулейменов растянул в улыбке и без того круглое лицо свое до совершенного полнолуния, сощурил раскосые глаза и фыркнул:

– Ну да, шутите!

– Зачем шутить, – серьезно сказал комвзвода. – Рассказываю все как есть.

Стоявший во весь рост в окопе Миронов оглядел окрестности и со вздохом сказал:

– А между прочим, вокруг ни одной птички. Хоть бы одна чирикнула. Всех стрельбой распугали.

Я взглянул на лоснящееся лукаво-добродушное лицо Сулейменова и проговорил:

– Зачем всех? В Первоконстантиновке я видел недавно здоровенного дятла. Он примостился на ветке возле того самого места, где, сидя на подножке грузовика, спал на посту часовой Сулейменов. Дятел подобрался к часовому совсем близко и долго выбирал место, куда бы поудобней его клюнуть, чтобы разбудить. Ваше счастье, Сулейменов, что вовремя подошел я и прогнал ваши сновидения, а то бы вам несдобровать. Он бы вам покрупнее память оставил! А я вам всего лишь наряд вне очереди. Намного легче!

Еще немного пошутили и стали вылезать из окопа. Обстрел ворот не прекращался. И тогда я дал команду перелезать через Турецкий вал. Кстати, два слова тем, кто никогда не видел Перекопа. И хотя он выкопан был в давние времена, но и в наши дни производил довольно внушительное впечатление.

Сам Турецкий вал не слишком высок. Вероятно, метров в семь-десять, не больше. Но если прибавить к нему с другой, наружной, стороны еще и ров, который круто, почти вертикально обрывается вниз метров еще на двадцать, а может быть, и больше, то впечатление получается весьма и весьма внушительное. А теперь мысленно оснастите вал мощной артиллерией и сплошными пулеметными гнездами – и вам трудно будет представить, что такое огнедышащее сооружение люди могут взять штурмом. А Перекоп брали, и брали дважды: и в Гражданскую войну, и потом, в Великую Отечественную. И совершали эти подвиги не легендарные богатыри, а простые ребята, которые свято верили в правоту своего дела и самозабвенно любили Родину. Ну вот такие хотя бы, как Володя Миронов, Герман Шангелая, Витя Семенов, Гришин, Синегубкин и тысячи, тысячи других.

Участок Турецкого вала, где мы находились, был взят нашими войсками еще осенью 1943 года. Но враг был рядом, что называется в двух шагах. И перебираться прямо через вал было не только изнурительно трудно, но и опасно. Говорят, что теперь он в значительной мере осыпался, измельчал. Но тогда, повторяю, преодолевать его было не просто. Во-первых, карабкаться или спускаться по отвесной, почти тридцатиметровой стене с оружием и в полной амуниции, с риском свернуть себе шею, было не самым большим удовольствием. А во-вторых, гребень Перекопа находился под постоянным пулеметным и автоматным обстрелом со стороны врага. А посему преодолевать гребень вала всегда старались мобильно и без задержек.

Однако Миронов, когда мы в это солнечное теплое утро перебирались через Турецкий вал, вдруг уселся на самом гребне и, подставив лицо свежему вешнему ветерку, восхищенно сказал:

– А красота-то какая, товарищи! Вот если останусь жив, приеду сюда после войны с фотоаппаратом и увековечу места боев и всю эту красотищу! – Потом застенчиво улыбнулся и добавил: – Ну и всех, кто останется жив и приедет, сниму тоже.

Но замыслам этим осуществиться было уже не суждено. О гибели Миронова я уже рассказал выше. А вспоминаю его снова живым, наверное, потому, что ни в памяти моей, ни в душе друзья мои не умирают никогда!

Бегут годы. Пылает над тихим Перекопом за рассветом рассвет. Ультрамариновой синевой сияет над Крымом мирное небо. Насквозь пронизанные радужными лучами и ласковым шумом, набегают на берега изумрудно-теплые волны. До опьянения терпко, душисто и радостно цветут по весне, словно громадные птицы, разметав розовато-белые крылья, яблоневые и персиковые сады. Шумят и смеются на пляжах разноцветные купальщики. Беззаботно смеются дети.

Но никогда, никогда не придут сюда многие из тех, кто сражался когда-то за мирное это небо, за радостный детский смех, за красоту природы. У них было множество имен: Константин Кочетов, Николай Пермяков, Алексей Бурцев, Миронов, Шангелая, Семенов, и еще, и еще, и еще… Всего около двадцати миллионов, отдавших за мирное наше счастье самое дорогое, что имеет человек, – свою жизнь. Будем же делами нашими достойны их мужества!

Фронтовая весна сорок четвертого года. Февраль, март, апрель. Вы скажете мне, что февраль – это зимний месяц? Что ж, в Ленинграде, в Москве или в Брянске так оно и есть. Дует пронзительный ветер и кружит, стеля вдоль полей и дорог, колючие тучи снега. А тут, у ворот Крыма, февраль был не тот. Не зимний. Весь февраль и март задиристо-яркое солнце бойко отражалось в лужах и в агатово-черных отвалах грязи совсем по-весеннему.

Какими же были мы тогда упрямыми, сильными и веселыми! А главное, молодыми! Мы умели, там где надо, не дрогнув, стоять под пулями, по нескольку суток не спать, меся сапогами густую, как деготь, грязь, и даже пылко влюбиться в случайно увиденную сельскую девчонку или строгую, но улыбчивую регулировщицу на дороге. Но поводов для таких эмоций было у нас, конечно же, редкостно мало. Война есть война. Впрочем, об одном веселом лирическом эпизоде я сейчас расскажу. Ибо какая весна без лирики, пусть даже фронтовая!

В село Первоконстантиновку на соседнюю с нами улицу прибыл однажды пехотный полк. Очевидно, это были свежие резервы для предстоящего вскоре наступления на позиции врага под Армянском. Ревели и буксовали в липкой грязи машины. Раздавались отрывистые слова команды. Батальоны, повзводно и поротно, с шутками, смехом и гамом размещались по хатам. К вечеру усталый полк поужинал и заснул. А наутро через нашу улицу проплыло дивное виденье. Нет, виденье, конечно, прошагало и, кстати сказать, довольно уверенно, как говорится, на своих двоих, обутых в аккуратные начищенные сапожки. Но каждому из нас, честное же слово, показалось, что проплыло оно буквально по воздуху, почти не касаясь земли. И было сие виденье молоденькой черноглазой докторшей, старшим лейтенантом медицинской службы, и прехорошенькой до того, что не хватало воздуха, чтобы перевести дух. Стоявший в этот момент рядом со мной у хаты начхим дивизиона лейтенант Семен Ульяненко толкнул меня яростно локтем в бок и, провожая виденье ошарашенно-долгим взглядом, восхищенно сказал:

– Ух ты! Вот это да! Сон наяву! Заснуть, умереть и проснуться в слезах! Нет, ты подумай только, что творится! Постой, куда же она пошла? Ага, вон в ту крайнюю хату… Знаешь, давай минут пяток-десяток покурим, поглядим, авось пойдет обратно. Ну, и попробуем выяснить что и как?!

Красавица докторша пробыла в хате не пяток и не десяток минут, а с добрых полчаса. Однако, выйдя из хаты, к нашему удовлетворению, направилась обратно тем же самым путем. Невысокого роста, стройная, туго затянутая ремнями в ладно подогнанную офицерскую шинель, шла она, чуть покачивая округлыми бедрами, не глядя по сторонам и старательно перепрыгивая в своих начищенных сапожках через все лежащие впереди лужи. И когда она почти поравнялась с нами, Сеня Ульяненко неожиданно сделал вдруг шаг вперед и, краснея от собственной храбрости, с напускной развязностью сказал:

– Я прошу вас меня извинить, но что-то в этом селе я вас прежде никогда не видел!

Докторша, вздрогнув, остановилась, смерила бедного Сеню высокомерным взглядом, посмотрела на меня, затем снова на него и насмешливо сказала:

– Удивительно мудрое наблюдение! Особенно если учесть, что полк наш, как вы сами видели, прибыл только вчера.

Чувствуя, что Ульяненко, пуская пузыри, пойдет сейчас ко дну, я поспешил к нему на выручку:

– Пожалуйста, не сердитесь на одичавших вдали от цивилизации людей. Мой друг просто занервничал, когда вас увидел. Вы же врач, а врачи обязаны быть гуманными. Поймите, вот стоит он здесь битый час и вопрошает небо:

– Господи! Как же ее могут звать? Как ее зовут?!

Женщина капризно дернула плечиком и, снова усмехнувшись, сказала:

– Ну к чему такое сложное вступление? Докладываю: старший лейтенант медицинской службы Сергеева. А чтобы избавить вас от дальнейших расспросов, добавлю, что ходила я вон в тот дом, чтобы помочь заболевшей женщине. Теперь, я надеюсь, все? – И шагнув мимо посторонившегося Ульяненко, с тем же неприступным видом пошла вперед.

– Нет, не все! – вдруг каким-то обиженным голосом крикнул ей вслед Семен. – А имя-отчество ваше как?

Женщина обернулась и, согнав с лица надменное выражение, засмеялась вдруг просто и весело:

– А зовут меня Елена Николаевна. Мне двадцать три года, и я из Москвы!

В напряженной торопливости фронтовых будней эпизод этот мог забыться и кануть в Лету навсегда. И наш веселый двухминутный разговор, вероятнее всего, не имел бы никакого продолжения, если бы не одно обстоятельство. Через день пришел приказ, по которому огневые силы нашего дивизиона срочно перебрасывались для возможного поддержания боевых действий наших частей на соседний участок фронта, где обстановка внезапно осложнилась. В подобных случаях за старшего в расположении части обычно оставался начштаба дивизиона старший лейтенант Борис Лихачев. Красавец, балагур и сквернослов. Но сейчас он заболел, и своим заместителем в расположении части комдив майор Хлызов назначил меня. Я огневик. И оставаться, хоть и временно, на месте начальника штаба ужасно не хотел. Но характер у командира дивизиона был крут, и возражать ему без особых причин, по общему мнению, не рекомендовалось.

Итак, основная часть дивизиона на рассвете снялась и ушла за добрые сто километров. А у меня впереди было три-четыре дня тихой и прямо-таки лучезарной жизни. И одна из привлекательнейших сторон ее заключалась для меня в том, что после ряда бессонных ночей, во время которых совершались утомительные походы за Перекоп на огневую, появилась заманчивая перспектива выспаться всласть!

Но едва, позавтракав и забравшись на печь, я собрался «припухнуть» два-три блаженных часа, а то и больше, как в хату стремительно ворвался начхим Ульяненко и стал энергично тормошить меня за ногу:

– Слушай, черт тебя побери! Вставай! После войны отоспишься. Да очнись же скорей! Я точно узнал координаты той москвички… Ну, хату, где она сейчас живет… Это же рукой подать отсюда… Ну, шагов двести, не больше!

– Какой москвички? – хмуро отозвался я, садясь и протирая глаза. – Не шуми, ну чего ты петушишься?

– Как то есть какой? Будто не понимаешь! Да той же докторши, ну вот что тогда улыбалась.

– Ну, во-первых, я не помню, чтобы она особенно нам улыбалась, – проговорил я, спуская ноги с печи и закуривая. – А во-вторых, если уж ты решил познакомиться с ней, так пошел бы и повидался. Тем более имя знаешь. Зовут ее Елена Николаевна. А меня-то чего тормошишь?

– Нет, ты погоди, постой… – переходя на ласковый тон, вкрадчиво заговорил Сеня. – Просто так идти совершенно бесполезно. Тем более что у них там и своих гусаров полно. Тут, понимаешь, премудрость нужна и деликатность, конечно… Ну, давай, шут тебя дери! Слезай с печки! Хватит спать!

Сон окончательно прошел. А взъерошенный вид Ульяненко так развеселил меня, что я засмеялся и спрыгнул с печи.

– Ну давай, начхим, придумывай свою «дымовую завесу»!

После непродолжительного и веселого обсуждения самых хитромудрейших и сложнейших способов покорения докторской красоты, которые по громоздкости или нереальности последовательно отбрасывались один за другим, решено было остановиться на самом надежнейшем и простейшем: сегодня, если красавица вновь пойдет вдоль наших домов, чтобы навестить свою пациентку, мы вновь как бы невзначай остановим докторшу и постараемся поразить ее воображение красивыми и проникновенными речами. Один на такой разговор Ульяненко по трусливости духа не соглашался ни за какие блага на земле. Беседа же эта, как он полагал, была необходима, так сказать, «для затравки», для начального впечатления.

Главный же «стратегический» удар, как надеялся тот же Сеня Ульяненко, должен быть нанесен на следующий день утром. Поутру же решено было поступить так: один из нас забирается на печь или укладывается на скамью и, укрывшись шинелью, становится «больным». Другой, напустив на лицо беспокойство и скорбь, отправляется прямым путем к прекрасной врачихе и приглашает ее к «несчастному страдальцу». Затем после ее лечения и советов «больной» медленно и в то же время достаточно энергично начинает поправляться, а затем, ощутив в себе могучую силу медицины, сходит со смертного одра и с просветленной улыбкой пополняет ряды ее поклонников. Просто и вместе с тем гениально!

Но кому со скорбным видом ложиться, как говорится, «под образа», а кому отправляться на переговоры, это мы долгое время не могли утрясти. Сказываться больным Ульяненко не хотелось. В этом случае его шансы по части покорения врачихиного сердца, как он думал, становились значительно ниже моих.

– Я, значит, буду лежать да охать, а ты будешь ей улыбаться, тары да бары, а потом провожать пойдешь? Нет, это мне не светит, – хорохорился он. Однако перспектива быть фельдъегерем, глашатаем и послом светила ему еще меньше. Отвага его в любовных делах была, если так можно сказать, заочно-теоретической. И необходимость идти на переговоры с глазу на глаз с капризной и насмешливой докторшей повергала его почти в ужас. Я начинал сердиться:

– Слушай, Семен! Ты давай либо в кузов, либо из кузова! Сам же распетушился. Не дал мне спать, а теперь крутишься, как пропеллер. В общем, давай выбирай: либо ты посланник, либо больной! А не то – ну тебя к шуту, и я пойду спать!

Ульяненко мучительно наморщил лоб, словно решая великий вопрос, а затем изрек:

– Ладно, хворать буду я. А на переговоры ступай ты. Главное, пригласить, а там видно будет!

Итак, решение наконец принято. Но тут неожиданно возник новый вопрос: чем Ульяненко должен заболеть? Грипп его не устраивал.

– Во-первых, несколько дней проваляться придется. Во-вторых, температура нужна, а где ее взять? Да и вообще мне это не годится. Мне надо, чтобы я сразу поправиться смог.

Больной зуб тоже был отметен сразу:

– Это что же, я буду мычать и молчать? Нет, это тоже не пойдет! Я разговаривать должен!

Мысль об отравлении и расстройстве желудка вызвала у него сатанинский смех:

– Ну, здравствуйте, добрый день! Это чтобы я с такой красавицей разговор про кишки да горшки повел? Да никогда в жизни!

И тут меня осенило:

– Послушай, а аппендицит?

– Что аппендицит? – уставился на меня Сеня.

– Приступ аппендицита, – воодушевленно продолжал я. – И благородно, и хорошо. И очень даже скоро пройти может.

– А в госпиталь не увезут? – недоверчиво спросил Семен. – Там ведь у этих резаков все просто: раз-два, и под нож угодить можно!

– Да нет, – с видом полного знатока заверил его я. – После первого приступа в больницу никогда не везут. Говорят, это надо, чтобы второй или третий.

Ульяненко повеселел:

– Вот это, пожалуй, годится! Однако постой, а где помещается этот самый аппендицит? На какой точно стороне?

Ни санинструктора Башинского, ни военфельдшера Гончаренко в расположении части сейчас не было. Но после совместных раздумий мы справедливо пришли к заключению, что он находится где-то с правой стороны под ребрами. Итак, с теоретической частью конец!

А на следующее утро, согласно плану, я с озабоченно-серьезным лицом отправился к медицинскому божеству в царство йода, компрессов и шприцов.

Был ли я влюблен в Елену Николаевну? По-настоящему, пожалуй, нет. Но сказать, что она мне не понравилась, значило бы встать в какую-то фальшивую позу. Докторша, без всяких скидок, была удивительно хороша. Думаю, что и в мирные дни в Москве любой человек, встретивший ее на шумной улице, в фойе театра или в библиотеке, с удовольствием задержал бы на ней пристальный, а может быть, даже и восхищенный взгляд. Тем более здесь, на войне, в потонувшем в вешней распутице прифронтовом селе, где, кроме сурово-озабоченных и рано постаревших от горя и бед молчаливых хозяек, никаких молоденьких лиц вообще почти нет, впечатление от такой красоты было воистину подобно удару грома.

Я шел, внутренне подобравшись, заранее предчувствуя неприязненные взгляды пехотных офицеров и солдат. Как-никак, она была их однополчанкой, а я чужаком, и ревнивое отношение с их стороны было бы абсолютно естественным. Но судьба вдруг улыбнулась мне вместе с выглянувшим из-за туч краешком теплого солнца. Навстречу мне, чуть покачиваясь в бедрах и деловито ступая своими начищенными сапожками, шла сама Елена Николаевна: осиная талия, словно влажная вишня глаза и белозубая улыбка. Не доходя до меня с десяток шагов, она еще раз одарила меня улыбчивой вспышкой и серебристым своим голосом прозвенела:

– Куда это вы направляетесь? Уж не к нам ли в полк? По делу или в гости?

Мы стояли почти посреди дороги на территории пехотного полка. От близлежащих хат на меня и впрямь довольно недружелюбно посматривали офицеры их части. Еще бы! Сколько удалых сердец пересушила, вероятно, в этом полку красивая докторша! А тут вдруг какой-то пришлый офицер! Я вполне допускаю, что, встреться я им после этого где-нибудь поздним вечером в темноте, они обошлись бы со мной не совсем деликатно… Положение было сложным. Явись у Елены Николаевны хотя бы тень недоверия, и миссия моя провалилась бы с треском. Все зависело от первых фраз.

Деловито поздоровавшись и напустив на лицо еще более озабоченный вид, я с суровой грустью проговорил:

– Да нет, Елена Николаевна. Я к вам по серьезному делу.

– По серьезному? – Ее тонкие, будто нарисованные бровки птицами взметнулись ввысь. – Что случилось? Кто-нибудь заболел?

– Вот именно, – печально подтвердил я. – Мой товарищ, лейтенант Ульяненко. Помните, который тогда с вами разговаривал?

– Так… И что же с ним стряслось?

– Да кто его знает… – огорченно развел я руками. – С ночи мучится. Лежит и корчится от боли.

– А где болит?

– Да где-то вот тут, – снова тяжко вздохнул я и не очень уверенно ткнул себя пальцем в правый бок.

– Так. А боль непрерывная или схватками?

Я подумал и на всякий случай сказал:

– Кажется, и так, и так.

– Хорошо, – кивнула она. Тонкие бровки теперь уже почти сошлись над переносицей. – Подождите меня минутку. Я сейчас!

Она повернулась и почти бегом заторопилась к своей хатке.

Теперь офицеры смотрели на меня менее враждебно. Скорей даже с любопытством. Через несколько минут докторша вновь появилась на дороге, чуть раскрасневшаяся от быстрой ходьбы (и от этого ставшая еще красивей), с большой медицинской сумкой, перекинутой через плечо. И была она так встревожена и так доверчиво-хороша, что я готов был провалиться сквозь землю, гневно проклиная и Ульяненко, и всю нашу идиотскую затею. Однако отступать уже было поздно, и я заспешил вслед за докторшей, всем сердцем надеясь лишь на то, что Ульяненко сумеет исполнить придуманную нами хворобу правдиво и благородно.

Но действительность грубейшим образом развеяла в пух и прах и веру мою в справедливость, и желание отныне вступать хотя бы в какие бы то ни было серьезные соглашения с Семеном. То, что я увидел, распахнув галантно перед докторшей дверь, повергло меня в шоковый ужас и заставило вместе с докторшей замереть – похлестче, чем в знаменитой сцене из «Ревизора».

Новоявленный «больной» не стонал от боли, не корчился и вообще не лежал под шинелью, а, напротив, побритый и розовощекий, с белоснежным подворотничком и надраенными до солнечного блеска пуговицами и сапогами, он пренахально улыбался, сидя за накрытым столом. А перед ним с непозволительной роскошью дымились в блюде принесенные хозяйкой вареники, желтело на тарелке сало, бордово пылала миска с вареной свеклой и чесноком, возле которой лежал почти целый каравай хлеба. А в самом центре стола стояла даже бог весть как и где добытая небольшая бутылка с самогоном.

– А где же больной? – пораженно пролепетала Елена Николаевна, в первую минуту, видимо, еще не поняв ничего и озабоченно взглянув на пустую лежанку.

А у меня язык прилип к гортани. Я сразу же сообразил все и не решался даже перевести дух.

– А больной вот он – я!.. – с идиотской улыбкой произнес Семен. – Немножко полежал и поправился. И теперь для полного возвращения сил будет хорошо, если мы дернем по глоточку за нашу встречу и немножко подзакусим.

Теперь поняла все и докторша. Ее красивые черные глаза сузились и почти побелели. Из них полыхнул испепеляющий огонь:

– Так это что? Розыгрыш, издевка?! Это такие у вас муки и схватки в правом боку! Спасибо за приглашение. До свиданья!

Напрасно побагровевший Ульяненко, вскочив, пытался что-то объяснить, – красивая докторша, хлопнув дверью, уже бежала через двор к калитке. Я едва за ней поспевал. На улице, чуть успокоясь от быстрой ходьбы и все еще продолжая негодовать, Елена Николаевна, не оборачиваясь, кидала через плечо:

– Я не камень и не ханжа. Я все могу понять. Даже если я кому-то понравилась… Тоже понимаю… Но зачем же этот дурацкий фарс? И вообще, что я вам, игрушка какая-нибудь, что ли?! Впрочем, и я хороша. Помогите, аппендицит под правым ребром!.. Вы бы еще обнаружили его в желудке! Ну ладно. Ничего… Переживем!

Я молчал. Да, собственно, что можно сказать в такой ситуации? И шагая за разгневанной докторшей, чертыхаясь про себя, мысленно обещал посчитаться с Семеном. И вдруг новая неожиданность: вспышка бурного гнева прошла у моей спутницы так же внезапно, как и началась. Неожиданно повернувшись ко мне и еще розовая от недавнего раздражения, она вдруг звонко расхохоталась и сказала:

– А вы, а вы… Ну и артист! Честное слово, вот спектакль!.. Печальное лицо, трагический взгляд. Доктор, помогите. Страдает мой друг. Пойдемте, я вас прошу!.. И вдруг этот ваш расфуфыренный «жених»: «Здравствуйте, прошу к столу!» Обалдеть можно!

«Ага, расфуфыренный жених», – злорадно подумал я, и на душе стало чуть полегче. И желание обрушить при встрече на голову Ульяненко мощный набор цветистых эпитетов несколько поутихло. Захотелось даже быть великодушным.

– Не сердитесь, Елена Николаевна. Он не хотел вас обидеть.

– Ах вот как! – снова вспыхнула докторша. – Просто шутка? Отлично! – И вдруг рассмеялась вновь: – Операция «Красный крест, или Покорение незнакомки». Ну, а теперь признавайтесь, какова ваша роль во всей этой мистификации? И если хотите, чтобы я вас простила, расскажите откровенно все и до конца.

«Ну ладно, – мысленно прорычал я в адрес Сени Ульяненко. – Коварно предал меня, теперь не взыщи!» И с грустным вздохом поведал докторше о нашей лукавой затее.

Очевидно, моя покаянная исповедь была милостиво принята, потому что, лукаво сощурившись, она задала мне вдруг новый вопрос:

– Ну, а теперь скажите, только уж абсолютно честно, кто же из вас двоих действительно мечтал о встрече со мной?

Коварный Ульяненко был сейчас полностью у меня в руках. Мне ничего не стоило сказать о нем пару иронических фраз и переключить внимание красавицы на себя. Возможно, ренегат Сеня этого и заслуживал, но я перестал бы, наверно, себя уважать, если бы корыстно воспользовался такой возможностью. И глядя прямо в глаза Елене Николаевне, я честно ответил:

– Оба. И он, и я! И это абсолютная правда.

Еще вчера, да, только еще вчера, я даже не помышлял о том, чтобы ухаживать за этой докторшей, но сейчас уже искренне верил, что этой встречи ждал больше всего именно я. О том, что бог войны именуется Марсом, я знал из древней мифологии еще со школьной скамьи. Осведомлен был и о богинях любви и красоты – Венере и Афродите. Но вот существовал ли когда-нибудь военный бог любви? Вот именно, не владыка мирных и ласковых кущ, а самый что ни на есть настоящий бог любви на войне, в латах, с мечом и любовными стрелами, – этого я не знал. Но если таковой был, то в этот день он отвернул свой светлый лик от лицемера Ульяненко и душевно обратил его ко мне, потому что, пройдя еще шагов двадцать и одарив меня загадочно-пристальным взглядом, Елена Николаевна сказала:

– Ну, а если вы действительно хотите меня видеть, так приглашайте, только без всяких фокусов и друзей. Я тоже человек и вроде бы даже женского рода, хотя об этом во фронтовой обстановке порой почти забываешь.

Свершилось! Вот он, перст божий, избравший именно меня! Прости, Сеня, но ты сам погубил все. Пусть неудачник плачет! Я тут помочь не могу!

В этот момент мы проходили мимо хаты, в которой жил я с офицерами нашей батареи: Турченко, Синегубкиным и Гедейко. Сейчас моих товарищей не было. Они вернутся только через два дня. Остановившись, я распахнул калитку и широким жестом предложил моей спутнице войти.

– Ага, вы тут живете? Очень мило! И такая ветхозаветная мельница рядом! Но только сейчас мне некогда. Спасибо! – И увидев мое огорченное лицо, добавила: – А вот вечером, часиков в восемь, я, пожалуй, к вам в гости и приду. Только если, конечно, будете очень ждать…

Нет, день был воистину потрясающим! Совершенно свободный вечер на войне, прекрасная докторша назначила мне свидание. И над крышами кружилась в порывах теплого ветра наступающая крымская весна. Все военные и невоенные боги были в этот день так добры! И прощаясь с Еленой Николаевной, я нес всякую восторженную чепуху и всей своей макушкой, всем сердцем чувствовал, как сияет над моей головой счастливая звезда избранника. И свет ее был столь прекрасным, что сразу погасил мой гнев на коварного Семена. А когда, войдя в хату, я увидел его виновато-растерянное лицо, то ощутил даже почти прилив нежности. Похлопав приятеля по плечу, я многозначительно произнес:

– Не переживай, Сеня. Фортуна изменчива. Сегодня она благосклонна ко мне, завтра озарит улыбкой тебя. А что же ты к самогону не прикоснулся? Так сказать, для поправки здоровья.

– Да ну его к черту! – отмахнулся Семен. – От него буряком за версту воняет. Однако постой, что это ты про фортуну мне какие-то байки рассказываешь? Она, что же, тебе слова какие-нибудь там говорила? Или как?

– Какие-нибудь слова?.. – надменно ухмыльнулся я. – Нет, Сеня, тут все гораздо сложнее и больше! Только это пока секрет. Впрочем, о подробностях прочтешь потом в газетах…

Фронтовая весна 1944 года. Моя последняя фронтовая весна… Скромное украинское село Первоконстантиновка. Ее глинобитные мазанки белыми чайками расселись в степи вокруг Сиваша. Одна хатка почти как две капли воды напоминает другую. И все-таки у каждой по каким-то едва уловимым приметам свое, непохожее на других лицо. Ибо никто и никогда домиков этих не путал. Несмотря на это, я в тот вечер все-таки волновался. Отыщет ли докторша указанный ей дом?

В хате нашей, как я уже говорил, кроме офицеров, жили еще три ординарца: Мельников, Романенко и Тимонин. Сейчас двое из них – Мельников и Романенко были тут. Но я нашел для них массу дел. Они, понимающе улыбнувшись, исчезли.

Стрелки часов, которые двигались на фронте намного быстрее, чем в мирные дни, на этот раз ползли медленнее, чем повисшие над крышей облака. Я стою у калитки, боясь пропустить прекрасную докторшу, и, дымя самокруткой, нетерпеливо поглядываю на циферблат. Сквозь облачные разрывы на меня недоверчиво поглядывает круглолицая, как живущая напротив солдатка, желтовато-розовая луна.

– Ну что, ждешь?.. – словно бы позевывая в кулак, лениво вопрошает она. – А она вот возьмет и не явится. Ухажеров-то у нее, слава богу, ведь вон сколько!..

Я отворачиваюсь, закручиваю новую самокрутку и вновь собираюсь взглянуть на часы.

– Здравствуйте! – раздается за моей спиной мелодичный и чуть прерывистый от быстрой ходьбы голос. – Это вы меня ждете? Спасибо. Очень тронута! Но я почти не опоздала. Десять-пятнадцать минут во фронтовых условиях не в счет.

Чувствую, что от смущения я краснею в темноте, словно школьник. Хорошо, что этого не видать. Говорю какие-то веселые слова и стараюсь быть храбрым и независимым, приглашаю мою гостью в дом. Эх, если бы знала черноглазая докторша, что загорелому «бывалому» и «решительному» офицеру едва только минуло двадцать лет и что это его первое в жизни свидание! И он, этот уверенный в себе офицер, отчаянным образом тушуется и судорожно старается придумать, что надо говорить в подобных обстоятельствах.

Причина же этого заключалась в том, что в школьные годы я был книжником, фантазером и озорником. До самозабвения любил театр, занимался художественным словом, писал стихи, крутился на турнике. Какие-то девчонки мне иногда нравились. Но вот влюбиться по-настоящему я так ни разу и не успел. Ну а дальше война… и фронт… И какие уж там свидания!

В хате я усадил красавицу на единственный в доме приличный стул. Принес ей чаю и, усевшись по другую сторону на колченогий табурет, завел разговор о Москве. Господи! А о чем же ином я мог заговорить с ней тогда? Передо мной была землячка, москвичка! Которая, как тут же выяснилось, родилась и прожила всю жизнь на близком сердцу моему Гоголевском бульваре. И училась в Первом медицинском, можно сказать, в трех кварталах от моего дома.

Москвичей в дивизионе нашем почти не было. Ну, может быть, два-три человека на всю часть. И то один из них, солдат и комсорг нашей батареи Витя Семенов, погиб осенью сорок третьего в бою у поселка Карачекрак. А тут вдруг за тысячи километров от родного дома прекрасная докторша, да еще из Москвы, и что самое главное – из одного с тобой района!

Я не могу сейчас дословно пересказать наш разговор. Он был эмоциональным, сумбурным и наполовину, наверно, состоял из жестикуляций и междометий. Я шутил, задавал ей какие-то вопросы, рассказывал о маме, о школе, о друзьях. Вспоминал любимые фильмы, спектакли – и говорил, говорил о Москве! И я был радостно убежден, что для нее, как и для меня, только одни названия улиц и переулков: Арбат, Сивцев Вражек, Кропоткинская, Гоголевский бульвар, Метростроевская, улица Веснина – звучат как самая дорогая симфония.

Я ходил по комнате, подкрепляя слова горячим взмахом руки, подливал ей чаю, угощал бутербродами с маслом и американской консервированной колбасой из офицерского доппайка, улыбался ее шуткам и снова говорил, говорил… И хотя, как уже было сказано, повторить нашей беседы я бы дословно уже не мог, но одно обстоятельство помню великолепно: за весь вечер не только не сделал ни единой попытки поцеловать прекрасную докторшу, но даже не посмел прикоснуться к ее руке. Да мне это и в голову не приходило. О, храбрая, чистая и наивная моя молодость! Во-первых, любой смелый жест мог мою гостью обидеть, а во-вторых (а это самое главное), сегодня ведь только первая встреча, а дальше будут еще и еще…

Красивые влажные женские глаза смотрели на меня ласково и загадочно… И самое прекрасное было еще впереди!.. Эх, голубая романтика, как трудно тебе бывает порой! Ни сияющих далей, ни розовых фламинго, ни восторженных встреч – ничего не было… Все прекрасное оборвалось в тот же вечер неожиданно и глупо.

Я совершенно не чувствовал, как летело время, и мог проговорить вот так, может быть, до самого утра. Но внимательные глаза Елены Николаевны, вероятно, замечали все. Внезапно, отведя рукав своего защитного платья на запястье, она взглянула на крохотные часики и, словно бы меняя пластинку, строгим и деловитым голосом сказала:

– Ого! Уже двенадцатый час. Мне пора! – И словно бы перешагнув через возможные возражения, решительно встала, подошла к двери и попросила, как приказала: – Подайте мне, пожалуйста, шинель, и я пойду. Завтра ужасно много дел.

Чувствуя себя несколько обескураженным, я подал докторше шинель и, смущаясь неизвестно отчего, предложил:

– Если вы не против, я сейчас вас провожу. Можно?

– Ну что ж, проводите, – милостиво согласилась она, словно бы абстрагируясь, толкнула дверь и вышла за порог.

Я взял ее под руку и по инерции продолжал еще оживленно говорить. Но Елена Николаевна была задумчива, молчалива, и разговор, не клеясь, угасал, как сырая солома…

Возле дома, где жила моя спутница, не было ни души. Очевидно, все спали. И едва мы остановились, как Елена Николаевна внезапно повернулась ко мне и с какой-то иронически-подчеркнутой вежливостью произнесла:

– Большое спасибо за прекрасный вечер. С вами было исключительно приятно провести время, как с товарищем! – И захлопнув за собой взвизгнувшую дверь, исчезла в хате. Последние слова «как с товарищем» она выговорила медленно, по слогам: «Как с това-ри-щем!» – и с какой-то издевательской интонацией.

Несколько секунд я обалдело молчал, словно оглушенный. В первое мгновение мне хотелось броситься к двери, постучать, о чем-то спросить, поговорить, объясниться. Но затем я взял себя в руки и тихо пошел обратно.

Несмотря на близость передовой, стояла редкая тишина. Тучи рассеялись, и по-южному большая луна залила Первоконстантиновку таинственно-зыбким светом. Над Турецким валом периодически вспыхивали и осыпались лепестками, как цветы, то красные, то желтые, то голубые ракеты. Швейными машинками постукивали вдали пулеметы. Прошелестел над головой и разорвался где-то далеко за селом тяжелый снаряд. Как видно, наша давняя, не раз испробованная хитрость работала и тут. Разложенные за селом пустые ящики из-под снарядов и разный прочий хлам немцы опять принимали за артиллерийский склад.

Я шел назад через огороды, мягко ступая по прошлогодней ботве. А в голове у меня, словно азбукой Морзе, ритмично выстукивались слова: «Как с то-ва-ри-щем, как с то-ва-ри-щем…»

И еще мелькнула вдруг мысль: эх, с Борей Багратуни такая бы штука не произошла. Борис в этом плане не мне чета!.. Кто такой Борис Багратуни? Об этом я расскажу потом.

Я знаю, что о сердечных встречах с друзьями делиться не полагается. Но это свидание?! Да и есть ли тут вообще хоть какой-то секрет? Чепуха, и все!

Первым отреагировал на этот несостоявшийся роман Семен Ульяненко. Услышав мой короткий рассказ, он с веселой злостью хлопнул себя по колену и заорал:

– О, це дела! А ты еще ругал меня за самогон! Ну хорошо, самогона не надо. Но сантименты заводить для чего? Тут не слова нужны, а совсем наоборот! Понял? Вот так!

Можно было подумать, что сам Сеня был отважнейшим донжуаном.

– Да ну тебя к шуту! – рассердился я. – Иди вот сам и доказывай! – И надев ушанку, отправился к себе.

Однако не все думали так, как Семен. Вернувшиеся через два дня мои товарищи по батарее рассудили иначе. Командир взвода Боря Синегубкин заметил:

– Смелая дама! А я тоже, между прочим, при первом свидании не решился бы обниматься. Какие тут могут быть «боевые атаки»! Да что мы, индийские петухи, что ли? Не понимаю!..

Хитроватый Гедейко, щурясь и шевеля, как кот, рыжеватыми усами, поучал:

– Ну, в петухах быть тут, конечно, ни к чему. Но и миндальничать тоже, пожалуй, глупо. У тебя, Эдик, в душе стихи да романтика. Поэзия. А тут, брат, нужен скептицизм. И хитрицизм. Проза. Понятно? Кое-что тут все-таки было надо… – И он многозначительно пошевелил пальцами в пустоте.

Я снова вознегодовал:

– Ну, а если нету чувств, если нужны простейшие вещи, тогда зачем ей было идти ко мне, в чужую часть? У нее в полку, слава богу, сколько гусаров! И есть боевые интересные ребята. Я видел сам!

Всех примирил старший лейтенант Турченко. Иван Романович был женат, многоопытен и годился практически нам в отцы. Разница в восемнадцать лет – вещь серьезная.

– Не нужно, товарищи, спорить, – добродушно улыбаясь, заговорил он. – Я раза два мельком ее видел. Убежден, что она не такая уж и лихая натура, какой хотела показаться. И в этот день могла быть просто не в настроении. Конечно же, я полагаю, что и ваша шуточка с Ульяненко тоже даром не прошла. Женщина она молодая, красивая. А кругом война да смерть. Может быть, и дрогнула душа и возжаждала горячих эмоций. А тут ты, Эдуард, с пылким взором и жарким словом… А у себя в части ей заводить роман, вероятно, сложно. Тут же ведь все на виду. Пойдут разговоры, ссоры, обиды… Ну, а на то, что она не оценила твоей романтической души, не надо сердиться. Может быть, она и вправду устроена проще тебя, ну практичнее, что ли… Как она была настроена, я точно не знаю. Но все-таки я, Эдуард, полностью на твоей стороне. На войне отношения должны быть такими же светлыми и чистыми, как в мирные дни, никак не меньше! И уверяю тебя, что когда-нибудь она обязательно пожалеет, что сказала тебе такие слова. И я убежден, что даже захотела бы написать, будь у нее твой адрес. Красота ведь тоже не всегда умна. Ну, и закончили разговор!..

Фронтовая весна 1944 года… Почему мне хочется сейчас остановить быстро летящие кадры памяти именно на ней? Потому, вероятно, что короткая эта весна была единственной относительной передышкой среди горьких и кровопролитных боев этой войны. Я не случайно сказал относительная, так как опасного и трудного было немало и тут, но по сравнению с прежними и будущими боями была она, как я уже сказал, словно бы небольшой передышкой. Передышка, когда мы не только готовили огневые под свистом пуль и осколков, не только падали под взрывами снарядов в густую сивашскую грязь, но еще и находили время для улыбки и смеха, порой зубастого, порой озорного.

Это был период, когда все армии, корпуса и дивизии нашего фронта подтягивали тылы, подвозили боеприпасы, наращивали боевую мускулатуру, собирая силы в единый кулак перед решительным штурмом укреплений врага в Крыму. И мы, конечно же, превосходно знали о предстоящих боях, знали и о том, что для многих из нас они могут оказаться последними. И быть может, именно потому вот это предгрозовое затишье казалось нам таким привлекательно-дорогим. Каждое письмо из дома волновало, пожалуй, еще больше, чем всегда, каждая дружеская беседа была особенно доверительной. А самый маленький повод для улыбки зачастую превращался в дружный заразительный смех.

Сколько добрых, серьезных и веселых споров, например, было вокруг Гедейкиной женитьбы! Когда я в начале этой главы говорил о том, что единственным женатым и многоопытным человеком среди нас был Иван Романович Турченко, то я фактически был прав. Почему фактически? Да потому, что формально в батарее нашей был еще один женатик, техник-лейтенант Юра Гедейко. Дело в том, что если бы в ту пору на какой-нибудь солидной комиссии нашего электротехника спросили: женат он или нет, то, вероятнее всего, растерявшись от подобного вопроса, Юра пожал бы плечами и ответил: «Не знаю…» Надо признаться, что Юре его семейное положение и в самом деле представлялось чем-то таинственным и туманным.

Следует пояснить, что около года назад техник-лейтенант Гедейко находился в Вологде на одном из военных заводов в должности военпреда. В задачу его входило принимать от представителей завода боевое оружие, следя за его качеством и соблюдением всех технических нормативов. О том же, что произошло в сердечной жизни молодого ленинградца, я, пожалуй, рассказывать воздержусь. Думаю, что будет лучше, если сделает это сам Юра. Рассказ из первых рук всегда убедительней и точнее. А как это сделать? Да очень просто.

Вот я включаю сейчас, словно прожектор, свою память, которая работает у меня пока почти безотказно, и высвечиваю кусочек далекого прошлого. Представьте себе, что раздвигается занавес и на вас повеяло солоноватым прохладным ветерком, в котором горьковатый запах дыма смешался с запахом влажной соломы на крышах, зеленых ветвей и почек…

Перед вами село Первоконстантиновка, что в нескольких километрах от Перекопа. На окраине села, возле мельницы, что задумчиво засмотрелась в студеную воду Сиваша, небольшая под соломой хатка в три окна. Слева – маленькая комната с печным зевом, где живет хозяйка, справа – вторая, большая комната, где живут офицеры нашей батареи. То есть мы. Обстановка предельно проста. Мебель? Ее трудно назвать даже скромной. Ее практически почти нет. Деревянная старая кровать, на которой спит старший из нас – Турченко, маленький хромоногий, покрытый растрескавшейся клеенкой стол, единственный обшарпанный венский стул, две скрипучие табуретки да малюсенький хозяйственный шкафчик в углу. Есть еще беленная известью лежанка, на которой спит Синегубкин, и теплая русская печь, на которой спим мы с Гедейко.

Сейчас вечер. Окончился обычный прифронтовой день. Сегодня чистили и смазывали оружие и проверяли и протирали боевые установки. Сейчас отбой. Солдаты в двух соседних хатах, балагуря, укладываются спать. Турченко перед крохотным зеркальцем, старательно намыливая щеки, бреется. Боря Синегубкин, сидя у стола и подперев щеку рукой, задумчиво грызет кончик карандаша. Он составляет план завтрашних учений взвода. Я только что обошел боевые расчеты и, повесив шинель, с наслаждением пью горячий чай.

Юра Гедейко, свесив ноги с печи и сонно зевая, завертывает свою, наверное, миллионную в жизни цигарку. Курит он круглосуточно, почти без перерывов. Даже утром, едва разлепив глаза и не успев еще умыться, первым делом сует в рот самокрутку. Сейчас, когда я пришел и, потирая руки, уселся пить чай, Юра философствовал с Синегубкиным:

– Вот ты, Борис, любопытствуешь, женат я или нет? Да черт его знает! Я и сам затрудняюсь ответить на этот вопрос. Ну посудите, ребята, сами. Значит, так: живу в Вологде и служу военпредом. Работа – нельзя сказать, чтобы счастье для ума и души, однако ничего, дышать можно. С утра принимаю технику, спорю с заводскими инженерами, а вечером даже в киношку успеваю смотаться. Иногда бывали даже неплохие фильмы. Особенно, если из довоенных, ну там «Последняя ночь», «Чапаев» или «Мы из Кронштадта». И все бы, братцы мои, ничего, да с харчишками туговато. Паек-то ведь не фронтовой, в тылу рацион поменьше. Ремешок почти на последнюю дырочку затянул. А второй минус – это то, что в душе словно как кошки нагадили: все твои товарищи на фронте, а ты вроде как сачок, в тылу окопался и груши околачиваешь. Ладно, думаю. Месяцок еще потерплю, а потом, к весне, буду проситься на фронт. Питались же мы по талончикам в заводской столовой. Супец, сами знаете, крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а котлету впору хоть в лупу разглядывать. Ну ничего, терплю. И вдруг мне как-то раз ребята говорят: «Слушай, Юр, у заведующей столовой завтра день рождения отмечаться будет. Сколько стукнет ей лет, неизвестно, да и абсолютно не важно. Главное в том, что будет небольшой домашний банкет, так сказать. И ты приглашен тоже. Понятно?» Я говорю: «Простите, господа! Но я с ней почти не знаком. Ну, несколько раз видел ее в столовой. Такая важная, симпатичная, завивочка шестимесячная. Губки бантиком и худосочием не страдает. Один раз оказался с ней рядом в кино и даже до дома дошел вместе. Полчаса поговорили. Помню, что зовут, кажется, Катей. Вот, собственно, и все». А они гогочут: «Ну так чего же ты застеснялся? Оказывается, ты с ней отлично знаком! Во всяком случае, тебя она помнит и приглашает. Пошли, и не валяй дурака!» Ладно, думаю, давай пойду. Может, после столовских дохлых харчишек посытней подкормлюсь. Как-никак, директриса! Понимать надо! Ну, а насчет пожрать, так я и в мирное время мимо рта ложку не проносил, а тут такой случай! Ну ладно. Прихожу, сажусь. Компания небольшая, но дружная. Сидят, пьют… И угощение, скажу вам, братцы мои, как в лучшие довоенные времена. Тут тебе и мясо, и заливная рыбка, и черт знает что еще!

Серые глазки у Юры блаженно щурятся, рыжеватые усики шевелятся плотоядно.

– А я от столовских-то прозрачных щец, видимо, отощал и после первой же рюмки захмелел ощутимо. И показалась мне Катя, ну хозяйка дома, значит, красавицей из красавиц. И я после первого танца бух на кушетку с ней рядом! Говорю какие-то комплименты и вообще беспокойно дышу. Еще выпили по рюмке, и она, смотрю, пожимает мне руку, смеется и обращается прямо на «ты». Ну ладно, думаю, на «ты», так на «ты». Значит, парень я хоть куда! А еще думаю, может, поймет она, что такого красавца неплохо бы в столовке подкармливать поплотней. Нет, серьезно. Жизнь есть жизнь. Протанцевал я с ней еще, пока ноги танцевали. В голове у меня музыка, кавардак и вообще сплошной туман. А Катя все время рядом. Угощает и улыбается. Что мы там с ней говорили, я уж теперь не помню. Единственно, что запомнил, так это то, что мы с ней на кухне минут двадцать возле примуса целовались. И не столько, кажется, целовал ее я, сколько она меня. Она дородная, краснощекая, а я перед ней как былиночка, как стрючок. Ну какой из меня поцелуйщик!

Мы с Синегубкиным и Турченко слушаем и хохочем почти до слез, представляя, как пышнотелая Катя, обхватив могучими руками тщедушного интеллигентика, целует его с такой страстью, что штукатурка сыплется с потолка. Юра чешет затылок и вздыхает:

– Вам смешно, а мне тогда было не до смеха. Впрочем, нет, не до смеха мне было уже потом. А в тот вечер я расшумелся и разошелся, как заправский улан. Хохотал, острил, хвастался. А потом в голове – ну совершенный дым и чад. Однако сквозь эту дымовую завесу нет-нет да и проступали островки сознания. Так, сквозь грохот радиолы, песни, сплошной чад и звон, запомнились вдруг и проступили, как из тумана, крики: «Горько! Горько!» А я соображаю: кутить так кутить, шутить так шутить. Расхожусь и хорохорюсь еще больше и еле послушным языком говорю: «Ну… раз го-о-рь-ко… значит, на-до цело-вать-ся…» И целуюсь с Катей вовсю… А потом снова шум, гам и межпланетный мрак. Ничего не помню… Просыпаюсь на следующий день и ничего не пойму: где я и зачем? Лежу на огромной пуховой подушке, под синим шелковым одеялом в белоснежном пододеяльнике, над головой хрустальная люстра от утренних лучей розовым отсвечивает… Ну, в общем, мистификация какая-то, и только! Голова тяжелая, как свинцом налита. И тут входит в комнату эта самая Катя. В розовом халате и папильотках на голове.

– Проснулся, – говорит, – Юраша? Вот и молодец! Вставай, сейчас кофе пить будем!

А мне неловко. Не знаю куда деваться.

– Да нет, спасибо, – отвечаю, – извините, извините, побегу, очень много дел. Там у себя чаю и напьюсь.

Катя встала посреди комнаты, руки в бока.

– То есть как это у себя? – спрашивает. – Какие такие это еще «у тебя» да «у меня»? А здесь, по-твоему, что?

Я окончательно растерялся и бормочу:

– А здесь, Катя, ваша квартира. Простите за то, что оказался тут у вас. Раскис вчера, видно. Сейчас побегу.

– Как побегу? Куда побегу?! – пораженно восклицает Катя. – Юрашенька, да ты здесь кто?

Теперь уже удивляюсь я.

– Как кто? – говорю. – Ваш гость. Короче говоря, знакомый.

Она руками всплеснула, подходит и этак озабоченно-ласково спрашивает:

– Юрашенька! А у тебя, часом, не жар? Или у тебя память отшибло? Ты что же, забыл, кто ты здесь у меня?

– А кто? – холодея, спрашиваю я. И чувствую, что язык от страха еле ворочается.

– Как кто? – ахает Катя. – Муж ты мой, вот кто! А я жена твоя! Мы же свадьбу вчера с тобой справляли… Или забыл, как целовал меня и какие слова говорил? – И в слезы…

Мы хохочем так, что едва не сползаем с табуреток на пол. Гедейко скребет небритую щеку и вздыхает:

– Вам, подлецы, смешно, а я чуть богу душу не отдал. И главное, как все произошло, не пойму. То ли ребята подстроили, то ли само вдруг так вышло, так сказать, по ходу дела. Уснул холостым, а проснулся женатиком. Как в жуткой сказке.

Турченко, добривая щеку, снисходительно говорит:

– Я не понимаю, а чего было расстраиваться? В тепле, в чистоте, да еще рядом такая роскошная женщина. Радоваться надо, а он, видите ли, чуть богу душу не отдал!

Говорит Иван Романович задумчиво и степенно, и не поймешь, то ли он это в шутку, то ли всерьез.

– Да какая там роскошь? – визжит возмущенный Гедейко. – Добрых шесть пудов чистого веса, да плюс дьявольский темперамент! А у меня полгода назад аппендицит вырезали и вообще от местных харчей ветром качает.

Теперь мы уже ржем так, что чуть не задуваем пламя светильника.

– Да, ситуация… – перестав смеяться, произносит наконец Борис. И мечтательно добавляет: – А все-таки побыть хотя бы денек в такой «ситуации» не так уж и плохо…

– Вот, вот! – сурово рычит с печки Юра. – Денек, оно, конечно, неплохо, да к тому же если тебя при этом еще и не женят. А вот если бы у тебя сначала вырезали аппендицит, потом подержали на ихних столовских харчах, а потом поженили на такой вот шестипудовой Кате, у которой, кстати сказать, по причине чрезмерного питания ничего иного в голове нет, кроме страстей и поцелуев, поглядел бы я, что от тебя бы тогда осталось!

– Тихо! – стучу я по столу. – Кончай базар! Все эмоции потом. А ты, Юра, не тяни, а досказывай.

– А чего тянуть? – снова вздыхает Гедейко. – Я практически все уже досказал. В общем, пили, ели, веселились – посчитали, прослезились. Женили меня. И ведь как здорово сделали, я даже ахнуть не успел. Там среди гостей, как потом оказалось, сидела ее подружка из ЗАГСа. Так она мне даже печать в удостоверении поставила. Все чин по чину. Не придерешься!

– Ладно разглагольствовать про печать, – говорит начхим Ульяненко. Он пришел к нам в гости, тоже слушает и чуть не валится на пол от смеха. – Ты лучше нам про медовый месяц расскажи!

Гедейко прикуривает новую самокрутку от старой и, пуская из ноздрей, как паровоз, мощные струи дыма, мрачно говорит:

– М-да… Медовый месяц… Не медовый это был месяц, братцы мои, а самый что ни на есть хреновый. Радости, они всегда ведь кончаются быстро. А в подобных условиях тем паче… Стал я бояться вечеров, хуже всякой муки. Вернется Катя моя с работы, накормит ужином. Правда, кормежка уже не столовская, врать не буду. Но все равно по части силы и лирических страстей сравняться мне с ней никак невозможно. А она уберет посуду, набросит халат, а сама уже на подушки косится.

– Юраша, ну давай уже спать ляжем. А, Юрашенька, поздно ведь…

А я от страха все разные дела придумываю. Разложу на столе различные технические справочники, бумаги, нахмурюсь и говорю:

– Извини, пожалуйста, Катя. У меня был очень трудный день. И к утру мне надо проделать большую работу. Составить техническую документацию и сделать важных выписки. Ты ложись, спи… Я приду, приду…

Катя вздыхает, ложится и через каждые десять-пятнадцать минут таким томным голосом вопрошает:

– Юрашенька, ну ты скоро? Господи, эти твои бумажки тебе интереснее, чем я?

Я озабоченно отвечаю:

– О чем ты говоришь, дорогая! Ты интереснее всех на свете бумаг. Ты спи пока, спи!..

Ну, черт побери, не могу же я признаться, что для меня это пышное ложе буквально как эшафот! Что каждый вечер при виде Катиных габаритов душа у меня уходит в пятки и что больше всего я мечтаю о том, чтобы снова уехать к ребятам на фронт.

Дружный хохот покрывает последние слова Гедейко, Турченко тоже смеется и отводит бритву от щеки:

– Тише, негодные. Вот разошлись. Я же из-за вас порежусь.

– Ну, а через месяц, – кончает Гедейко, – как раз пришел приказ мне ехать формироваться в часть. Вот и вся моя эпопея.

– Слушай, – говорю я Юре, – как же все-таки понять? Без тебя тебя женили, и тем не менее ты все равно теперь уже супруг?

– А что делать? – вздыхает печально Гедейко. – Печать-то вот она, смотри. Никуда не денешься.

– Стоп! – приходит мне в голову внезапная мысль. – Зачем тебе эта чепуха? Вот садись сейчас за стол и напиши этой своей Кате честное и откровенное письмо. Так, мол, и так. Супружество наше было абсолютной ошибкой и липой. Спасибо за приятную жизнь. Но любви у нас не было и нет. А посему брак наш теперь считаю бессмысленным. Извини, прости… Ну и прочее в таком роде. И кончай эту волынку!

Юра медленно слезает с печи, надевает сапоги и неуверенно говорит:

– Ты знаешь, Эдик, я и сам об этом думал. Действительно, зачем мне этот дурацкий брак? В самом деле, вот сяду сейчас и напишу!

– Подождите, Гедейко! – говорит Турченко, заканчивая бритье. – Не нужно слушать скороспелых советов. Развестись никогда не поздно. А пока у вас есть жена. Какой-никакой, а все-таки близкий человек. Случись с вами что-нибудь, заболеете или ранят, будет кому написать. В Ленинграде, кажется, у вас ведь не осталось никого? Ну вот! Поэтому не надо горячиться, и во всем разберетесь сами.

Гедейко, который только что уселся за стол и принялся за письмо, отодвигает чернила и ручку:

– А в самом деле. Ну чего я спешу? Расстаться никогда не поздно.

– Как же не поздно? – на этот раз горячусь я. – К чему тебе этот нелепый фарс? Жить надо правдиво. Ты ее не любишь. Она тебя тоже. А вот представь себе, возьмет твоя пышногрудая Катя да и пригуляет где-нибудь на стороне ребенка. А виноват будешь ты! А как же иначе, ты муж, значит, и папочка! Что тогда? А ведь это вполне возможно!

– И то правда, – мрачно соглашается Гедейко. – Боюсь, что ей это ничего не стоит.

– Вот именно! – восклицаю я. – Тогда садись и пиши!

Гедейко скребет затылок и вновь принимается за письмо.

– Эх, Гедейко, Гедейко! Ну к чему спешить? – снова говорит рассудительный Иван Романович. – Они же все вас сейчас разыгрывают. Ей-богу, ну зачем вашей Кате обзаводиться сейчас ребенком? Да она, может, действительно вас любит? Кстати, фотография ее у вас есть? Было бы очень интересно взглянуть.

– Есть, – снова отодвигая письмо, вздыхает Юра. – Могу показать.

Он вытаскивает из бумажника фотографию в открытку величиной и протягивает ее нам. На фотографии пышная, вполне миловидная женщина лет тридцати. Пухлые щеки, симпатичный чуть вздернутый нос, тонкие подведенные брови и полные оголенные руки в перстнях. И хоть выглядит она вполне привлекательно, что-то недоброе, я бы даже сказал – холодновато-хищное, проглядывает во всех ее чертах. Впрочем, не знаю. Может, так показалось только мне.

Ульяненко и Синегубкин неопределенно мычат. Зато Турченко вновь берет ее под защиту, и непонятно опять, то ли он шутит, то ли говорит всерьез:

– Ну вы посмотрите, Гедейко, – держа на вытянутой руке карточку Кати, продолжает он. – Симпатичная, привлекательная. И наверняка любит вас! А может быть, это действительно ваше счастье?

Но мы не сдаемся:

– Постой, а что она тебе там написала, можно прочесть?

Гедейко скребет небритую щеку и, отворачиваясь, говорит:

– Черт с вами, читайте!..

Лаконичная надпись на обороте гласит: «Мужу Юри от жены Кати». Так и написано: не Юре, а Юри.

– Ничего себе интеллект! – хохочу я. – Великолепно: «Мужу Юри от жены Кати». Главное ведь, чтобы ты не перепутал, что она не соседка и не теща, а именно жена. И что зовут ее Катя. Садись, пиши и не валяй дурака! Ты же умный человек, интеллигент. А это же тетя с кухни.

– Да ну вас всех к дьяволу! – возмущенно вопит Юра. – Ладно, разберусь потом. Утро вечера мудренее. А сейчас пойду спать!

И он мрачно лезет на печку.

Потом, много месяцев спустя, когда я уже раненый лежал в госпитале в Москве, он пришел меня навестить. После долгих разговоров, когда он стал уже прощаться, собираясь уйти, я вдруг вспомнил и, улыбнувшись, спросил:

– Постой, Юра, а как супруга твоя в Вологде, дождалась тебя или нет? Ну, помнишь: «Мужу Юри от жены Кати».

Гедейко тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Да ну, совершенная чепуха! Ты был абсолютно прав. Она действительно нашла другого. Какого-то двухметрового здоровенного тыловика. Ведь нравятся же дурам всегда дылды. И написала мне, чтобы я больше не приезжал… И осталось у меня теперь от этой женитьбы, милый мой, всего-навсего вот что… – И вынув из бумажника, он протянул мне обожженный клочок фотографии. – Это все, что осталось от Кати. Так сказать, «клочок несостоявшегося счастья». Вот так-то, дружище!..

– Зачем же ты бережешь этот клочок?

Юра мрачно сказал:

– Так, чтоб о женском коварстве подольше помнить. Как говорится, умный учится на чужих ошибках, а болван на своих. Ну прощай, до встречи. Приезжай когда-нибудь в Ленинград!

Удивительно и непредсказуемо складываются порой человеческие судьбы и пересекаются людские дороги. В последний раз мы встречались с Юрой Гедейко весной 1945 года. Затем на много лет потеряли друг друга из вида. И я потом даже не знал: жив он еще или нет? И вдруг нечаянный сюрприз: весной 1986 года в одном из концертных залов Ленинграда на сцену приходит записка: «Дорогой Эдик! Сижу в зале и с огромным удовольствием слушаю, как бурно встречают тебя ленинградцы. Спасибо за стихи, за прекрасный вечер. До острой боли вспоминаю нашу фронтовую молодость. Обнимаю и целую тебя. Твой Юра Гедейко». В конце же ни адреса, ни телефона… Ничего.

Честно говоря, я был уверен, что он подойдет ко мне после вечера. Но он, как выяснилось потом, постеснялся, поскромничал и не подошел. Не буду утомлять читателей рассказом о том, как я разыскивал Юру Гедейко. Поиски мои осложнились тем, что я забыл его отчество. Да и разве бывает отчество в юности?! Я почему-то думал, что он Михайлович, а он оказался Зиновьевичем. Но славные работники ленинградского адресного стола все-таки отыскали мне моего Юру.

И вот мы сидим с ним в моем гостиничном номере – друзья, встретившиеся через столько лет!.. Из ресторана мне притащили какую-то бутылку вина, но она стоит почти нетронутой. Мы хмелеем от теплоты встречи, разговоров, воспоминаний. Юра… впрочем, нет, теперь уже Юрий Зиновьевич, солидный инженер с небольшой полнотой и неторопливой серьезной речью. Да, у него все хорошо: семья, дом, работа… Хотя насчет «хорошего дома» это, пожалуй, многовато. Живет Юра до сих пор в коммуналке и по скромности своей все еще не может выбраться в отдельную квартиру.

Юра смеется:

– Да пес с ней, с этой квартирой! Не в этом, в конце концов, счастье. Тем более что в будущем году все-таки обещают что-то сделать. Главное, что вот встретились. Это куда важней! Я ведь бывал на твоих вечерах и прежде… Почему не подходил? Да просто по дурости. А вдруг, думаю, ты зазнался и начнешь важничать: что да кто?.. Спасибо, что ошибся. Это хорошо, что ты жира себе не нарастил ни на пузе, ни в душе. Ну, а как Турченко? Борис Синегубкин? Ты кого-нибудь встречаешь?.. Ну расскажи, расскажи.

И мы вспоминаем и рассказываем, рассказываем и вспоминаем вновь…

В конце же встречи я, как хозяин, спохватываюсь:

– Смотри, у нас стоит армянское вино, а мы с тобой даже за встречу еще не выпили!

Гедейко застенчиво улыбается:

– Ну и бог с ним, с этим вином. Я ведь никаких вин с послевоенных лет, можно сказать, категорически не пью. Да и ты, я смотрю, не мастер по этим делам. Ну давай, чтобы не быть ханжами, поднимем бокал за встречу, да и довольно.

– Погоди, погоди, – смеюсь я, – а как же раньше? Если не ошибаюсь, тебя при помощи Бахуса женить изволили. Карточку помнишь: «Мужу Юри от жены Кати». Так было или не так?

Юра смущенно улыбается, а затем, посерьезнев, вдруг говорит:

– А ты знаешь, после этого случая я, можно сказать, ничего уже и не пью. Уж очень скверная это штука – хмель. Человек перестает быть самим собой! – И вдруг опять улыбается: – Жаль, постановления насчет вина в те годы еще не было. Многим бы оно пригодиться могло. Впрочем, не поздно и сейчас. Не знаю, как в других городах, а у нас в Ленинграде немало голов остудило, особенно в среде молодежи. Нет, честное слово, и зачем этот хмель, если на свете столько прекрасного!

Мы с Галей проводили его пешочком через весь Ленинград. А он шел и с удовольствием философствовал о непреходящих земных ценностях.

Одного только в суматохе дел я не успел узнать. А именно: одарил ли Ленгорисполком фронтовика-офицера Юрия Зиновьевича Гедейко самой что ни на есть «преходящей» земной радостью в виде ордера на отдельную квартиру, которого он ожидает столько лет?..

Первый снег, или Два снеговика (Из дневников)

Сегодня 30 декабря 1978 года. Вот уже несколько дней в Переделкино, как и во всем Подмосковье, лежит и не тает новорожденный снег… Пожалуй, он знает, что является первым, и это ему, очевидно, очень нравится. Он лежит, раскинувшись на мягкой желтой листве, на высохших травах, словно малыш в удобной постели, и настроение у него, кажется, отменное. Он сверкает на утреннем солнце самой что ни на есть первозданной белизной и улыбается влажно и беззаботно. В воздухе для декабря теплынь, всего три градуса ниже нуля.

Я гуляю, как всегда, по своей нахоженной дорожке от пятачка перед Домом творчества до калитки на улице Серафимовича. И у меня на душе тоже как-то необычно светло и покойно. Словно и нет на свете ни споров, ни недугов, ни огорчений. А если и есть что-нибудь, то исключительно одни только удачи, хорошие друзья и приятные сообщения о включении в планы издательств моих новых книг.

Ни ветерка. Он тоже, видимо, ощутив торжественную красоту нынешнего утра, не шумит, не крутится, а стоит на цыпочках в кустах, поджимает попеременно озябшие ноги, но не решается нарушить эту тихую радость. Спасибо ему!

Однако снег хотя и молодой, хотя и первый, но инстинкт самосохранения у него, кажется, есть. Улыбаясь весело солнцу, он вместе с тем чувствует, что излишняя доверчивость на первых порах – плохая гарантия от невзгод. Поэтому периодически он как бы опускает штору и вызывает пополнение в виде пушистых воздушных десантов. И тогда между небом и деревьями повисают мириады крохотных невесомых парашютиков. Бесчисленные полки пушисто и важно опускаются на березы, тополя и скамейки. Причем совершенно бесшумно, как и полагается настоящему десанту. И тогда, почувствовав себя вновь уверенно и отбросив занавес, при этом став еще белее и прекраснее, первый снег снова улыбается солнцу доверчиво и лукаво…

Я гулял, заложив руки за спину, привычным маршрутом. Сто двадцать метров туда и столько же обратно. Дорожка так знакома, что о ней почти не думаешь, а думаешь о многом, о разном, едва ли не обо всем… Воистину безграничен полет человеческой мысли. Кто скажет, о чем может думать человек, шагая по дорожке в такое вот улыбчивое белоснежное утро? О войне?! Да, как ни парадоксально это может показаться кому-то, но думал я о войне. А точнее, об одном эпизоде, об одном только дне из многих сотен других. Причем не кровавом, а чем-то даже по-своему светлом. Впрочем, очень удивляться не надо. Определенная нить в этих раздумьях была и ассоциативность ощущений, видимо, тоже. Первый снег… Да, вот именно первый снег. И возник в моей памяти один эпизод, который произошел едва ли не в этот же самый день ровно тридцать пять лет тому назад, а именно в декабре 1943 года под Перекопом.

А вспомнился мне этот далекий военный зимний день не только по ассоциации с нынешним первым снегом, а еще, вероятно, и потому, что этот день – один из очень немногих, оставивший в душе, ну, романтическое ощущение, что ли. Хотя слова «война» и «романтика» почти полностью исключают друг друга, в этом я абсолютно убежден. И если находятся еще люди, которые спустя многие годы пытаются в романах, спектаклях или киносценариях романтизировать какие-то эпизоды войны, то с полной ответственностью говорю, что все это кощунство, фальшь и больше ничего. Я прошел войну с начала и почти до конца, воевал на севере и на юге, видел светлые и черные дни и знаю, что говорю. День же, о котором я вспомнил сейчас, конечно же, никакая не романтика. Просто вот такое ощущение возникло у меня в душе, так как день этот был единственным, когда я, может быть, на несколько минут заглянул и шагнул в детство, в то далекое, невозвратное, довоенное, при воспоминании о котором еле ощутимо сжимается сердце. И еще запомнился мне этот день, видимо, потому, что тогда я впервые увидел будущую героиню моей поэмы «Шурка».

Но расскажу по порядку, хотя событий-то, в сущности, в этот день не произошло почти никаких. Осенью 1943 года войска 4-го Украинского фронта, командовал которым генерал армии Толбухин, прорвали на одном из участков у Перекопа мощную оборону врага и заняли кусок Турецкого вала против Армянска. Заняли, закрепились, но дальше ни с места! Враг уцепился за Армянск, что называется, всеми лапами и впился крепче, чем клещ. Так и стояли на протяжении нескольких месяцев друг против друга две армии в каком-то напряженно-злом равновесии, выбирая, однако, момент, чтобы, собравшись с силами, отчаянно рвануться вперед.

Вражеская оборона проходила через Армянск. Впрочем, Армянска-то практически никакого давно уже не существовало, а возвышались одни саманные и каменные развалины. Перед Армянском – наша пехота. За ней – противотанковые и легкие батареи. За ними – Турецкий вал, хмуро поглядывающий в ров глубиной, вероятно, этажей в пять или шесть, если измерять масштабами зданий. Ну, а за Турецким валом резервы пехоты, танковые, артиллерийские и другие подразделения и части.

Наша 30-я батарея дислоцировалась в селе Первоконстантиновка, что напрямую от Перекопа на Сиваш. По ночам, когда это требовалось командованию, мы вывозили наши установки через ворота за Турецкий вал. Устанавливали перед Армянском километрах в двух и давали наш знаменитый мощный ракетный залп, от которого ходуном ходила, как при небольшом землетрясении, земная твердь на много километров вокруг. После залпа бойцы, обливаясь от напряжения потом, быстро грузили ракетные установки на машины, так как с наступлением рассвета на открытом месте при великолепной видимости от нас не оставили бы и следа. Потери, конечно, были и тут, но основной состав, как говорили у нас, сберегался. Затем, все еще возбужденные перенесенной опасностью и вконец усталые, возвращались в село, наскоро ели и буквально проваливались в каменный сон…

Впрочем, в самые напряженные времена иногда приходилось и оставаться на месте и, врывшись в землю, пережидать осатанелый огонь. И тогда все складывалось намного сложней, и потери росли куда ощутимей!..

Бывали ли тихие дни? Бывали. Но, разумеется, относительно «тихие», фронтовые. А этот отличался даже от них…

Всю ночь сыпал неправдоподобно белый, густой, нескончаемый снег. Первый и такой редкий в этих краях. И кто знает, не он ли в какой-то мере был причиной того, что, ослепленный его радостно-тихой и покойной белизной, фронт молчал? Молчал с обеих сторон. Ни пулеметных очередей, ни автоматной дроби, ни глухого кваканья мин… Тишина… Исчезла разъезженная грузовиками черноземная грязь дорог. Пропали, будто сами по себе захлопнулись, зияющие пасти воронок. Как по волшебству скрылись перекопанные, в пятнах грязной ботвы огородики и участки полей. Все, буквально все властно, празднично и тихо закрыл пушистый-препушистый, до рези в глазах сверкающий под солнцем снег. Даже ступать на него было жалко.

И тут в бригаду из дивизии с офицером связи пришел приказ. В нем сообщалось, что, по имеющимся сведениям, зажатый в Крыму враг собирается сделать отчаянную попытку вырваться из тисков, и скорее всего именно на нашем участке. Двум дивизионам нашей бригады было приказано разбить огневую позицию в двух километрах от Первоконстантиновки, как раз между селом и Перекопом, зарядить установки, взять под прицел полосу земли за Турецким валом от ворот и влево метров на пятьдесят на тот случай, если пехота наша не удержит врага и тот подойдет к Перекопу. Короче говоря, чтобы его накрыть, и точка.

Приказ пришел в 10.30 утра, а уже меньше чем через час мы появились на огневой. Поставили по буссоли установки. Зарядили. Ждем. Никакого приказа открывать огонь нет. Да бог весть когда будет, так как на передовой – тишина полнейшая, ну буквально как будто и войны никакой нет. Впрочем, такая тишина и умиротворяла, и беспокоила. Всякое может быть… На то война…

Но прошел час, прошел другой. Передовая словно спит богатырским сном. Ни выстрелов, ни ракет. Напряжение с людей стало понемногу сползать. Закурили, заулыбались, начали помаленьку шутить, ходить друг к другу «в гости». Бойцы от орудия к орудию, ну а офицеры из батареи в батарею. Однако окончательно расслабиться у заряженных орудий нельзя. Каждую секунду может прозвучать приказ «Огонь!». Поэтому, чтобы в несколько прыжков добежать до орудия, люди далеко от своих мест не отходили, а встречались где-то посередине, так сказать, на «нейтральной» полосе.

С электротехником лейтенантом Юрой Гедейко мы, прогуливаясь, зашли на батарею старшего лейтенанта Ульяненко. Обменялись новостями и предположениями. Постояли, покурили, пошли назад. Юра Гедейко был ленинградцем. Впрочем, почему «был»? Он и сейчас есть и живет в том же, лучшем, по его мнению, городе на земле. Мне исполнилось двадцать, Юре – двадцать три. Молодость! Но на людях Юра страшно любил важничать, хотя в тесной компании вел себя как чудила и балагур. День был таким приветливо-тихим, а снег блестел так светло и заманчиво, что я не удержался. Отстав от Гедейко, я, как в детстве, озорно нагнулся, слепил увесистый снежок из влажного хрустящего снега и, прицелившись, запустил им в спину Юре. А Юра, как я уже сказал, на людях держался солидно. Вздрогнув от неожиданности, он тут же взял себя в руки и, медленно обернувшись, важно заметил:

– Что за ребячество, в самом деле! И к тому же бойцы смотрят, неудобно.

Юра подчинялся мне по должности. И я, смеясь, возразил:

– Ничего, бойцы поймут. А за то, что оговариваешь начальство, держи еще! – И швырнул ему в спину второй влажный и упругий шарик.

Гедейко заворчал еще интенсивней. Его короткие белесые усы зашевелились и затопорщились буквально как у рассерженного кота. Казалось, что он в довершение всего сейчас еще и зашипит. Но топорщился и вертел своими желтоватыми зрачками он, в общем-то, зря. Так, для важности. И характер имел незлобивый. Однако бормотание и сердитая жестикуляция Гедейко рассмешили даже невозмутимого Ульяненко.

– Ты смотри, как он кипятится! – растягивая слова, задумчиво сказал он. И вдруг, широко осклабившись, нагнулся, а затем, выпрямившись, запустил в Юру крепким, как стекло, холодным снарядиком. Но промахнулся, и снежок, брошенный довольно сильно, прокатившись по пушистой белизне, сразу увеличился в несколько раз. Тогда я подошел к нему и просто так, без всякой цели стал тихо катить этот комок сапогом, наблюдая, как он все увеличивается и увеличивается в размерах.

Нет, о том, что идет война, я не забывал ни на секунду, да если и захотел бы, не смог. Она сидела в каждой нашей клетке подсознательно, сама собой. И о том, где я нахожусь, помнил тоже. Но вокруг была такая тишина, а снег был такой влажный и веселый, что я и сам не заметил, как катил уже, упираясь рукавицами, здоровенный снежный ком, оставляя позади, как ковровую дорожку, полосу зеленовато-бурой, стеклянно блестевшей травы.

Перестав ворчать, Юра Гедейко вдруг тоже улыбнулся и, скатав второй шар, чуть поменьше, поднял и поставил его на мой. Подошел командир четвертого орудия, никогда не улыбающийся старшина Трофимов. Небольшого роста, широкоплечий и смуглый, он постоял, слегка раскачиваясь на широко расставленных ногах с каблука на носок. Несколько минут смотрел своими черными смородинками неодобрительно на «лейтенантское баловство», и вдруг его суровое лицо изобразило нечто подобное озорной ухмылке. И со словами: «Погодите трошки. Тут же головы не хватает. А солдат без головы – не солдат!» – он быстро скатал третий шар и водрузил его сверху. Все с любопытством посмотрели на снежного «человечка». И хотя никто этого не показывал, но кто знает, сколько сердец сладко сжалось, быть может, при воспоминании о чем-то мирном, далеком, былом…

А он стоял возле второго орудия, вытянув в сторону Перекопа желтую щепочку-нос и словно бы вглядываясь куда-то в даль. Ни дать ни взять маленький часовой, да и только! Сходство с часовым еще усилилось, когда кто-то приставил к его плечу вместо винтовки палку, а Гедейко повесил через плечо подобранную в овражке старую, мокрую противогазовую сумку. И в довершение «экипировки» мой ординарец Романенко, выудив из какой-то воронки проржавелую, мятую, но все еще не потерявшую боевого вида каску и застенчиво улыбаясь, надел ее на «голову» новоиспеченному солдату.

– Ну вот тебе и еще один боец в отделении, – сказал я Трофимову. – Принимаешь?

Старшина без улыбки осмотрел критически снеговичка и спокойно ответил:

– Отчего же не принять. Принять можно, особенно если поставите на табачное и водочное довольствие.

Что было потом?.. А потом, взглянув влево, я увидел метрах в ста пятидесяти от нас, возле батареи Шатилова, толпу офицеров, которые оживленно беседовали и громко смеялись. Среди них я узнал кое-кого из штаба бригады. Так сказать, «бригадное начальство». Спросил у всезнающего Гедейко:

– Не знаешь, Юра, что там за народное вече? И в честь чего?

Тот покровительственно усмехнулся:

– Ты, брат, словно с луны спустился. Это они вокруг Шуры гусарят. Два дня как из дивизии в нашу бригаду перевели. Теперь будет военфельдшером второго дивизиона.

– Какая Шура? Ты ее знаешь?

– Знаю, конечно. Еще в Москве, когда ходил по делам в штаб дивизии, поболтал с ней несколько минут. Если хочешь – могу познакомить, но…

– А я вовсе этого и не хочу.

– И прекрасно. Всегда одобряю гордость души. Но я с ней поздороваюсь, а то невежливо. Слушай, пойдем сейчас к Шатилову. У этого комбата самый крепкий табак в бригаде. Ему жена присылает. Не самосад, а бешеный бульдог. Пока ты закуришь, я поприветствую Шуру. Ну и тем же манером обратно. Всех-то и дел пять-десять минут. Кстати, залпа, как я понимаю, все равно сегодня не будет. За Турецким валом – ни гугу.

Я согласился, и мы пошли к Шатилову. Проходя к батарее Шатилова мимо группы шумящих и хохочущих офицеров, я впервые увидел Шуру. В рыжей ушанке, чуть заломленной набекрень, в ладно подогнанной офицерской шинели и новеньких щеголеватых ремнях, она стояла в тесном кольце остривших наперебой офицеров и, что-то отвечая, одаривала их иногда улыбками. «Ну вот, – подумал я с какой-то маленькой неприязнью, – начнет теперь огороды городить. Пойдут «раздоры между вольными людьми».

Была ли она красива? Я бы этого не определил. Во-первых, сравнивать ее у нас, в общем-то, не с кем. Во всей нашей бригаде служили всего две женщины. Одна машинистка в штабе – высокая, худая и молчаливая, состоявшая к тому же при законном своем супруге, старшине взвода разведки, лихом и чубатом вояке по фамилии Куликов. А так как в штаб бригады без вызова почти никто и никогда не ходил, то о ее существовании как бы и не вспоминали. Вторая женщина – повариха нашего комбрига Черняка. Толстая, примитивная и до неприличия вульгарная. Она отчаянно румянилась, щурила глаза и, ловя на себе порой солдатские взгляды, вызывающе хохотала. Открыв дверь штаба, она, абсолютно пренебрегая уставными субординациями, склабясь, громко возвещала:

– Майор, идите обедать, полковник уже ждут!

Начальник штаба, интеллигентный и сдержанный майор Смирнов, конфузливо оглядывался на приникших к бумагам писарей, хмурил брови и молча кивал головой, никогда не делая ей замечаний. Быть может, происходило это из-за врожденной деликатности майора, а может быть, и по иной причине. Поговаривали, что повариха сия заглядывала к полковнику несколько чаще, чем этого требовал желудок. Впрочем, слухи – это только слухи, и меня, кстати, они интересовали меньше всего.

Но вернусь к рассказу о Шуре. Она была, безусловно, запоминающейся сразу и прочно. Спокойное волевое лицо, светлые глаза, темные брови да прядь пепельных волос и улыбка, вдруг, как солнце в хмурую погоду, неожиданно озарявшая ее лицо добротой. Быть законченно красивой, мне кажется, ей мешала чуть заметная скуластость, которую, впрочем, вскоре перестаешь замечать.

Что было характерным во всем ее облике? Условно я бы ответил, пожалуй, так: определенность. Есть люди, которые говорят, думают и поступают, если так можно сказать, импульсивно. Или, как теперь модно говорить, спонтанно. Такие люди могут без конца колебаться, принимать самые неудачные порой решения, а затем сделать, что называется, бросок назад. А есть люди, которые словно бы знают и то, как надо себя держать, и что для них годится, а что неприемлемо никогда. И если порой и ошибаются тоже, то как бы вполне осознанно. Вот такой была Шура. Нет, она не была рациональной. Могла и вспыхнуть, и сказать даже резкость. Но она была, несмотря на молодость, с какими-то определенными, ясными взглядами, убеждениями, принципами. Возможно, этой твердости и определенности способствовало и то обстоятельство, что детство и юность у нее были трудными. Маленькие ладони огрубели от труда, и жизнь она узнала не из книг, а, что называется, из первых рук. Но обо всем этом я, разумеется, узнал гораздо позже.

А в тот день я запомнил лишь туго схваченную ремнями стройную фигурку, выбившуюся из-под рыжей ушанки пушистую прядь волос, сдержанную улыбку и глаза… Вот они, пожалуй, запомнились больше всего. Большие, серые и внимательные, они оставались строгими и тогда, когда хозяйка их улыбалась. У них словно бы была своя автономная, недремотная жизнь, как у часового, который обязан быть собранным до предела и внимательно смотреть вокруг в то время, как товарищи его устало и весело расположились на отдых.

Гедейко подошел к ней и поздоровался. Они немного поговорили. Идя по тропе и не сбавляя шага, боковым зрением я заметил, как она, продолжая разговаривать с Юрой, проводила меня внимательным взглядом.

Когда запыхавшийся Гедейко догнал меня, я спросил:

– Обо мне что-нибудь говорил?

– Да нет, – ухмыльнулся Юра, – просто она спросила, кто ты, и поинтересовалась, много ли у нас в дивизионе таких сердитых.

Вот таким было мое первое, если так можно сказать, «визуальное» знакомство с Шурой, которой, возможно, давным-давно уже нет в живых и которая спустя три десятилетия обрела свою вторую жизнь, став героиней моей поэмы «Шурка». Впрочем, тогда я об этом, конечно, и не думал. Больше того, закуривая из необъятного кисета Шатилова табак, такой же крепкий и могучий, как сам комбат, из гордости даже не оборачивался в ту сторону, где наперебой оттачивали остроту своих языков несколько осатаневших от изнурительных будней моих товарищей-однополчан…

Наш снежный «часовой» по-прежнему недвижно стоял у трофимовского орудия. Пока мы ходили к Шатилову, кто-то из бойцов вставил ему вместо глаз патронные гильзы от ПТР, сделал рот и приладил что-то вроде импровизированных погон. Так что выглядел «боец» совсем молодцевато!

Простояли мы на огневой до самой темноты, но пальбы за Турецким валом не слышалось, а команды «Огонь!» связисты так и не передали.

А еще через час от комбрига пришел приказ разрядить установки, погрузить все на машины и вернуться назад в село. Об этом не без удовольствия сообщил нам командир дивизиона гвардии капитан Хлызов. Плечистый и веселый, он подмигнул нам своим единственным глазом (второй был стеклянный) и, улыбнувшись, добавил:

– И скажите спасибо, что сейчас не сорок первый год, теперь мы хозяева в воздухе, а то хрен бы простояли мы вот так весь день целехонькие в чистом поле! Ну, а теперь по машинам!

Моторы зафыркали, заурчали, и тяжело груженные «ЗИСы» стали гуськом выползать на дорогу. Старшина нашей батареи Лубенец с картонным ящиком из-под сухарей беспомощно оглядывался по сторонам, ища места, куда бы его приткнуть. Человек он был чистоплотный, и мусора нигде не терпел. Увидев снегового «бойца», он, улыбнувшись, подбежал к нему и поставил ящик возле его деревянной «винтовки»:

– Стой, солдат, охраняй!

Судьба, подарившая нам такой редкий и тихий день, расщедрилась и на громадную яркую луну. К тому же молочно-белый снег делал эту ночь светлей едва ли не вдвое.

Когда шофер вырулил на шоссе и я взглянул на бывшую огневую, то что-то тихо сжалось в моей груди: в пустынной, залитой лунным светом степи одиноко стоял наш маленький снеговичок. Он стоял в надвинутой на самый лоб проржавелой каске, крепко сжимая свою «винтовку», и не мигая смотрел через Сиваш в ночную звездную даль, за которой едва виднелись контуры Перекопа. Возле него стоял ящик из-под сухарей, который ему доверили, и за сохранность «боевого имущества» можно было не волноваться.

Удивительная вещь человеческая память! Но еще загадочнее ее избирательность. Тихий, почти без выстрела день на войне – это такая редкость, ну а маленький снеговой «солдат» – так это вообще единственный, может быть, за всю мою фронтовую жизнь трогательный эпизод. Ни до, ни после ничего подобного не случалось, да и какие там еще снеговички на войне! А вот вспомнил я сегодня именно о нем, а не о грозных сражениях и нелегких боях. Но почему? Думаю, что скорее всего потому, что душа словно бы отторгает от себя тяжелое, мучительно жгущее тебя изнутри.

Но вернемся к первому снегу. К тому, с которого я и начал этот рассказ. К мирному, пушистому и доброму, который выпал в Подмосковье в декабре 1978 года. Я говорю сейчас о Подмосковье лишь потому, что в городе его моментально раскатали машины, и при температуре минус 3–5 градусов могучее дыхание моторов и домов обратило снег в жидкую грязь. Свое возьмет он несколько позже, когда на подмогу к нему придет ядреный мороз. А сейчас он мирно и спокойно разлегся лишь по всему Подмосковью. Лежит и в сгущающихся вечерних сумерках кажется загадочно-голубым…

Память и в самом деле великая вещь. То, о чем я рассказал выше, заняло несколько страниц, а в мозгу все это «прокрутилось» в виде ряда быстро сменяющих друг друга кадров.

И выйдя гулять уже во второй раз, вечером, я почувствовал себя на мгновение словно бы затерявшимся где-то в мировом пространстве. Над Переделкином стояла какая-то первозданная тишина. Снег сыпался удивительно медленный, пушистый и влажный… В саду Дома творчества не было ни души. Все его обитатели либо писали, либо читали, либо смотрели телевизор. Я снял перчатки, нагнулся и сжал в ладонях пригоршню снега. Он захрустел влажно и весело. И вдруг, не знаю почему, но я подошел к краю дорожки и покатил тугой комочек по целине. Он, как молодой щенок, принявший игру, радостно пискнул и двинулся вперед, переваливаясь с боку на бок, с удовольствием увеличиваясь в размерах. Я надел перчатки и покатил ком уже всерьез. Теперь это был не щенок, а, пожалуй, целый увесистый медвежонок. «Медвежонок» не попискивал, как щенок, а, толстея на каждом сугробе, скрипел и покряхтывал довольно солидно. Наконец, глуховато рявкнув и раздобрев, остановился окончательно.

Я поставил его у края дорожки, сверху водрузил второй шар, поменьше, а вслед за ним третий. Затем, набрав веток осенней травы, занялся, так сказать, «художественным» оформлением человечка. Но на этот раз это был уже не солдат, а самое что ни на есть мирное существо. И к плечу снеговичок прижимал не винтовку, а миролюбивую дубовую ветвь с позванивающими заледеневшими листочками. А из нагрудного кармана кусочек коры торчал как обложка самой настоящей записной книжки.

Я уже собрался распрощаться с человечком и уйти, как вдруг за спиной моей раздались торопливые шаги. Это возвращалась к себе в коттедж поэтесса Новелла Матвеева. Поздоровавшись со мной, она с улыбкой сказала:

– Господи, какой славный снеговичок! Просто прелесть!

Новелла Матвеева обладала и фантазией, и своеобразным вкусом, и красочным восприятием мира. Почему-то вдруг подумалось, что снеговичков ей ни в детстве, ни позже никогда и никто не дарил. Детство и юность у нее, как я слышал, были сложными и не такими уж радостными, а женщине, наверное, надо, чтобы хотя бы когда-то ей кто-нибудь подарил маленького снеговичка. Волею случая снеговичок мой оказался возведенным как раз против окон ее коттеджа. И тогда с галантной учтивостью я повернулся к уже не юной поэтессе и сказал:

– Этот снеговичок не простой, а волшебный. И я с удовольствием дарю его вам. Теперь он будет охранять ваши окна и вашу музу от всех невзгод и несчастий. Можете на него положиться и всегда ему доверять!

Кажется, она была глубоко тронута.

Вот, собственно, и все о двух моих снеговичках. Один остался там, в далекой ночи у холодных вод Сиваша. И, может быть, погиб на заре при артобстреле – маленький, но упрямый. Второй пока жив. Он верно несет свою вахту и чуть слышно похрустывает на ночном морозце в пушистом подмосковном саду.

Шура

Моя фронтовая весна, как она далека от меня сегодня!.. И как непохожа на безоблачные весны нынешних парней и девчат!.. А они, чудаки этакие, не в силах зачастую этого понять, оценить, прочувствовать.

В груди у нас кипела жизнь. И в угаре боев, между злобными оскалами войны, мы все же ухитрялись шутить и улыбаться. К смерти, как и к счастью, привыкнуть нельзя, а острота ощущений со временем притупляется. Можно выработать в себе умение упрямо смотреть смерти в глаза, не сгибать перед ней шею. Но абсолютно бесстрашных, равнодушных к смерти людей не бывает. Да и не может быть. Инстинкт самосохранения – это естественное чувство человека, как любого живого существа. Твердая воля, осознанная необходимость риска – высокая победа сознания над инстинктом. И мы этими качествами владели вполне.

Смеяться, шутить буквально в нескольких сантиметрах от смерти, честное слово, ярчайшее подтверждение нравственного здоровья и воли. А смерть – вот она, рядом. Прошелестел над головой и грохнул за деревней снаряд, поражая мнимый артиллерийский склад. А поймет немец ошибку, подвернет наводчик прицел на одно деление меньше, и останутся от нас рожки да ножки…

Вечерами мы часто ходим за Перекоп на подготовку огневых позиций. Размечаем места установок, роем аппарели, траншеи, ходы сообщений. Отсюда пойдет наступление на Армянск, на Ишунь и дальше до самого Севастополя.

Перекоп… Сколько жизней, наших и не наших, навеки умолкло тут! Земля вокруг жесткая, каменистая, без капли воды. А на Турецком валу насыпная, значительно мягче. И в дыму, в суетливой спешке боев здесь не раз погребали убитых. Собственными глазами видел, и это могут подтвердить оставшиеся в живых мои друзья, как торчали на земляном валу в воротах против Армянска из одной стены немецкий сапог, из противоположной стены обнаженная кисть руки, потемневшая до оливкового цвета. Чья она? Чужая, своя? Неизвестно.

Возвращаясь к утру после напряженного труда и обстрела, усталые донельзя, подкрепившись горячей кашей и чаем, тут же валились спать. Но молодость – это молодость! Проснувшись через несколько часов, мы уже снова готовы были и улыбаться, и воевать. Жадно читали долгожданные вести из дома, пристально вглядывались в знакомый до боли почерк матери, подруги или сестры. Читали и перечитывали крылатые треугольники по многу раз.

Стихи я писал с раннего детства, а точнее, с восьми лет. Писал их и дома, и в школе, и везде где придется. Писал, конечно, и на войне. Вот так, вернувшись однажды с огневой и получив ласковое письмо от мамы, я решил написать ей ответ в стихах. Сидел на печи, поджав по-турецки ноги. Рядом, разметавшись, сладко посапывал Юра Гедейко, внизу на лежанке во сне что-то бормотал Борис Синегубкин, а мне не спалось.

Положив тетрадку на противогаз, я после долгих раздумий написал первые слова:

Мама! Тебе эти строки пишу я,

Тебе посылаю сыновний привет,

Тебя вспоминаю, такую родную,

Такую хорошую, слов даже нет!

Помню, что писал эти стихи с каким-то остро-щемящим чувством нежности и тоски по дому, по мирной жизни, по маме, по Москве.

Мы были беспечными, глупыми были,

Мы все, что имели, не очень ценили,

А поняли, может, лишь тут на войне:

Приятели, книжки, московские споры, —

Все – сказка, все в дымке, как снежные горы…

Пусть так, возвратимся – оценим вдвойне!

А кончалось стихотворение твердыми и уверенными словами:

И чем бы в пути мне война ни грозила,

Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!

Я знаю, что ты меня благословила,

И утром, не дрогнув, я в бой ухожу.

Да, удивительной порою бывает судьба человека, книги, стихотворения. Начал писать я эти строки в селе Первоконстантиновка еще осенью 1943 года и, конечно же, не мог даже и предположить, что письмо это спустя многие годы станет экспонатом Центрального музея Вооруженных Сил СССР. Не знал я в тот вечер еще и другого, а именно того, что слова: «И утром, не дрогнув, я в бой ухожу», – окажутся впоследствии в какой-то мере пророческими, ибо ранен я был в последнем своем бою 4 мая 1944 года ранним утром, в 6 часов…

Моя далекая военная молодость, фронтовая моя весна, как ты далека от меня сегодня, но как памятна мне и теперь!.. Ученые говорят, что с самого своего рождения биологически и психологически человек уже бывает запрограммирован. В строго определенное время он учится узнавать людей, улыбаться, сидеть, ходить, разговаривать. Отнимите, пропустите хотя бы один из этих моментов, и все пойдет кувырком.

Как-то я прочел в журнале статью о том, как совсем недавно в индийских джунглях охотники нашли двух девочек, неизвестно как попавших в логово горного барса и выкормленных в этой звериной семье. Ну почти все точь-в-точь, как в известной книге Киплинга. Впрочем, нет, в чем-то очень существенном совсем почти не так. Знакомый каждому с детства Маугли развивался, можно сказать, совершенно гармонично и нормально. Больше того, он даже превосходил по целому ряду качеств своих людских собратьев, ибо с одинаковым совершенством владел почти всеми навыками и зверя и человека. Так описывалось в красивой сказке. А в жизни? А в жизни было совсем не так. Девочки выросли вместе с барсами, бегали так же, как и они, на четвереньках, точно так же визжали и выли. Когда их обнаружили, им было уже по двенадцать лет. Сроки, отпущенные на то, чтобы малыш учился ходить, думать и разговаривать, давно прошли. А точнее, ушли на то, чтобы выучиться бегать, как их четвероногие братья, и так же, как и они, научиться есть пищу, рычать и выть. Девочек привезли в город. Вымыли, одели, обращались с ними ласково, поместили в интернат вместе с другими детьми, учили их всем человеческим навыкам, а главное, речи, но не добились почти ничего. И через год, и через два девочки по-прежнему стремились бегать на четвереньках, а научиться разговаривать так никогда и не смогли. Вскоре они погибли.

Велики могучие силы природы, и каждый из нас ее дитя. И в каждом заложены, запрограммированы ее законы. В юности, и в этом нет никаких сомнений, запрограммирован человек на волнения сердца, на первые свидания, на любовь. У ребят и девушек моего поколения черная рука войны безжалостно перечеркнула всю эту, быть может, самую счастливую пору человеческой жизни. В школьные годы я ни разу не был сколько-нибудь серьезно влюблен. Слишком много во мне еще оставалось озорного мальчишества. А потом война, как один бесконечный бой, грохот снарядов, смертельная усталость, гибель друзей. О каких свиданиях и чувствах сердечных могла тут идти речь!

И думается мне, что вся энергия молодой души, острая тоска, радость встреч и счастье признаний волею судьбы остались в нас, как в сказке о спящей царевне, словно бы законсервированными, нерастраченными, вечными. Да, именно вечными, потому что все, что не расплескано было в юности, потом уже полностью из сердец не ушло. Не потому ли мое поколение, все, кто потом возвратился с войны, с таким молодым задором и силой трудились, возрождали страну и сделали так много прекрасного! И не потому ли до седых волос они удивляли мир своей способностью бурно и молодо радоваться, остро переживать, верить, созидать, сражаться и любить!

Да, в человеке с рождения заложено все. И хоть война завалила нашу юность тяжелыми булыжниками беды, все равно порой то там то сям, даже в дымные горькие дни, нет-нет да и пробивались зеленые и робкие ростки радости. Нет, я говорю не о пустячной радости мимолетных встреч, а о чем-то трепетном, радостном и дорогом, что запоминается в сердце надолго, а может быть, и навсегда.

Не очень удачное свидание с прекрасной докторшей забылось очень быстро, а если и вспоминалось, то лишь с улыбкой, как веселый, забавный эпизод. Ибо там не обнаружилось того, что лежит в основе подлинной встречи: чувства. И все-таки праздничным светом души в те дымные и трудные дни судьба меня одарила.

Я тебя почти что позабыл,

В спешке дней все реже вспоминаю,

И любил тебя иль не любил —

Даже сам теперь уже не знаю.

Но когда за окнами пройдут

С боевою песнею солдаты

Или в праздник прогремит салют,

Отмечая воинские даты, —

Вот тогда я, словно бы с экрана,

Вижу взгляд твой серо-голубой,

Портупею, кобуру нагана,

Рыжую ушанку со звездой…

Легкая, упрямая фигурка.

Дымные, далекие края.

Шурка, Шурка! Тоненькая Шурка —

Фронтовая молодость моя!

Это строки из моей поэмы «Шурка». Но у поэзии свои законы. И те оттенки и грани жизни, которые становятся темой для стихов, не всегда годятся для прозы. И наоборот, у прозы есть свои средства выражения, возможности и горизонты, которые поэзия охватить не может.

А о девушке этой, мне кажется, рассказать обязательно стоит. И не потому, что такие воспоминания в какой-то мере могут мне быть приятны, а потому что многим вступающим сегодня в жизнь молодым людям знакомство с характером этой девушки тоже не помешает. А запомнилась она теми достоинствами, которые я больше всего ценю в женской душе: верностью, правдивостью, безграничной силой чувств. Вот почему так близок мне этот образ, и вот отчего считаю нужным рассказать о ней, даже столько лет спустя.

Начну разговор с того, что категорически отвергаю утверждение некоторых доморощенных философов о том, что представление о нравственности у каждого последующего поколения становится все более раскованным и свободным. Если бы это было так, то, не говоря уже о тысячелетней истории, человечество наше, даже прошагав через последние два-три столетия, в моральном отношении непременно бы пришло к самому что ни на есть первобытному состоянию. Однако этого не случилось, да и, конечно же, не случится никогда. Во все формации и временные эпохи были и шекспировские Джульетты, и бальзаковские куртизанки, и Анны Каренины, и Бетси Тверские… Я лично абсолютно убежден, что подлинная любовь во все века была и будет и высочайшей вершиной красоты, и антиподом всего мелочного, низкого, пошлого.

В начале двадцатого века знаменитая американская танцовщица Айседора Дункан, полемизируя с некоторыми своими критиками пуританского толка, впадая в пылу сражений иногда в противоположную крайность, утверждала примерно следующее: почти все разговоры о высоких моральных категориях есть не что иное, как самое откровенное ханжество. Любая, даже сверхнравственная женщина потому и сохранила свою порядочность, что не попадала в способствующие искушению ситуации и не подвергалась серьезным обольщениям и соблазнам. Доля правды, я полагаю, в подобных рассуждениях есть, но только доля. Ибо тому, что существуют и совершенно иные характеры и представления о жизни, я являюсь сам живым свидетелем.

Не секрет, что на войне, где через неделю, через день, а то и через час тебя может уже и не быть, человеку особенно хочется испытать хотя бы на миг какие-то радостные эмоции. И что тоже не трудно понять, смотрит он на них отнюдь не так строго, как в мирные дни. И вот там, в пороховых дымах, под непрерывный аккомпанемент снарядов и мин, после боя или изнуряющего многокилометрового пути, что может быть ближе и дороже для горячей души воина, чем сверкнувший неожиданно ласковый взгляд, и что того удивительней и даже невероятней – хмельной, обжигающий поцелуй, подаренный вдруг судьбой. И долго потом, а порой и всю жизнь, вспоминает боец эту краткую и нежданную радость.

Что же касается женщин, то о них я сказал бы так: не просто женщине на войне. И не только потому, что бывает она нередко в трудных боевых условиях, которые подчас нелегко выдержать и мужчине, а еще и потому, что находится женщина, как правило, среди мужчин одна, день за днем, месяц за месяцем, а то и год за годом… Никаких иных женщин вокруг нет, она одна, а мужчин много, и почти каждый старается заговорить, пошутить, понравиться.
Не секрет также, что в самых сложных, экстремальных условиях особенно ярко и отчетливо проявляются все основные качества души человека: отвага и трусость, благородство и эгоизм, черствость и доброта. Чисто женские качества тоже высвечиваются на войне четко и ярко, как под рентгеном. Я думаю, что любой из моих читателей не раз наблюдал, как оживляется порой женщина дома, в санатории или на работе, когда ей вдруг начинает оказывать знаки внимания какой-нибудь симпатичный мужчина, а то и сразу несколько словоохотливых знакомых. В эти минуты женщина почти преображается, становится моложе, если ей уже не двадцать и не двадцать пять, красивее, если не слишком уж хороша, во много раз разговорчивее и добрее, если в обычное время молчалива и холодна. А теперь представьте себе двадцатилетнюю девушку, которой готовы говорить комплименты, ухаживать и даже, может быть, пылко влюбиться не один, не два и даже не двадцать два, а двести два и сколько угодно молодых, полных эмоций офицеров, сержантов и солдат. Тут не только разбегутся глаза, но и голова может пойти кругом. И чего греха таить, такое бывало. Как писал когда-то Константин Симонов:
Я не сужу их, так и знай.

На час, позволенный войною,

Необходим нехитрый рай

Для тех, кто послабей душою.

Однако были и другие. Не знаю, больше их насчитывалось или, наоборот, меньше, но они существовали, шагали со всеми и в дождь, и в снег по дорогам войны. Это было важно и хорошо. Являясь для ребят своеобразным эталоном женского достоинства и чести, они как бы помогали верить в тех далеких, оставленных дома жен и невест, простые и сердечные письма от которых так дороги на войне.

В бригаде нашей, состоявшей примерно из тысячи человек, женщин числилось всего две. Одна из них – повариха при штабе бригады. Звали ее Настей. Небольшого росточка, она казалась состоящей из трех шаров разной величины, поставленных друг на друга, к которым прикреплены толстенькие руки и ноги. Добавьте к этому веселые маленькие глаза, румяные щеки и самодовольную, от уха до уха, глуповатую улыбку. Кормила повариха только штабное начальство. Чистку картошки и всю черновую работу выполняли бойцы – дежурные по кухне. Передовой она никогда не видела и в глаза, жизнь у нее по фронтовым меркам была самая что ни на есть курортная. Привлекательностью Настя не отличалась, и в мирное время на нее вряд ли кто-нибудь обратил бы серьезное внимание. Но здесь, в бригаде, в окружении такого количества мужчин, да еще находясь в двух шагах от начальства и, как поговаривали, не без кое-какого успеха, она буквально лоснилась и сияла от сознания собственного величия. Ходила Настя, виляя пышными бедрами, так, что казалось, пусти ее в узкий ход сообщения, она бы шла, оставляя за собой широкий просторный путь. Устремленные на нее веселые взгляды ребят ужасно ей нравились. И чем больше зрителей находилось вокруг, тем бедра ее выписывали более крутые вензеля. При этом краснощекое лицо светилось истинным счастьем. И если начальства поблизости не обнаруживалось, хлопцы с удовольствием начинали с ней зубоскалить.

– Настя, а Настя, – окликал ее из-за плетня, где хлопцы чистили оружие, какой-нибудь бывалый сержант, – можно вас на минутку?

Настины бедра начинали выделывать уже совсем невероятные зигзаги.

– Кому Настя, а кому и Настасья Харитоновна, – жеманно отвечала она и весело фыркала в кулак.

– Настасья Харитоновна, – брал под козырек гвардеец, – разрешите к вам один вопрос?

– Ну, что дальше? – останавливалась словоохотливая Настя и, уперев толстенькие руки в бока, вызывающе смотрела на сержанта. – Вот она я, в полном комплекте! В чем дело?

– Ну как же, – восклицал пораженно сержант, – почему это вдруг вы идете одна и без всякой охраны?

– А зачем охрана? – сияла всеми ямочками румяная Настя. – Не такая уж я птица.

– То есть как не птица! – с притворным ужасом восклицал гвардеец. – Да вы, может, всякой птицы в двести раз важней.

Навалившись пышным бюстом на затрещавший плетень, повариха смешливо спрашивала:

– А чего это во мне вдруг такого дорогого? Хотелось бы знать.

– Да как же так, – ухмылялся сержант, разглаживая пушистые усы. – Двести килограмм мужского удовольствия!.. Упрут, не успеешь оглянуться, а ведь жалко!

Хлопцы гоготали, а Настя, не смущаясь и хохоча громче всех, жеманно отвечала:

– Ну, во-первых, не двести, а всего восемьдесят семь, а во-вторых, можете быть спокойны, вам лично ни грамма не перепадет.

– Ну, где мне! – под общий хохот возражает сержант. – Чтобы вас покорить, сколько котелков каши съесть надо. Где мне! Я не про себя. Страшно, что такое счастье спереть могут.

Настасья Харитоновна сияет. Это множество устремленных на нее мужских глаз, кокетливые разговоры, шутки да и, как говорят, не только шутки – это ее неприхотливое счастье, своеобразный высший пик ее жизни.

Не была строга с представителями мужского пола Настасья Харитоновна. Да, особенной строгостью в своей армейской бытности она не отличалась. Но о разбитном и беспечном ее характере говорю я сегодня без резких слов и прокурорских интонаций. Конечно, было бы великолепно, если бы пронесла она через всю свою жизнь какую-то большую и нерасплесканную любовь. Но все дело в том, что любовь-то истинная и всепобеждающая дается в жизни далеко не всем.

Да, я много наблюдал жизнь и с полнейшей убежденностью могу сказать: любить на свете способен далеко не каждый человек. Любовь – это тоже своеобразный талант, и счастлив тот, кому дано испытать это прекрасное чувство. А что делать тем, кому эта великая радость не дана? Надеть монашеские одежды? Или, может быть, кинуться безоглядно в сплошной разгул? Да нет же, конечно, крайности тут не нужны. Но люди, которым судьба, может быть, не подарила большого, довольствуются зачастую гораздо меньшим.

Если в мирные, спокойные дни мы, как мне кажется, вправе быть более щепетильными и строгими к проявлениям всякого рода нравственных блужданий, то в той, тяжелейшей, экстремальной обстановке, какой являлась война, не будем громить Настасью Харитоновну и многих, и многих, подобных ей, слишком уж гневными словами. Нет, расхожая в военные дни пошловатая концепция о том, что «война все спишет», не подойдет нам никак. Война ничего не списывает, да и не может списать. Но женщин, не сумевших сберечь себя и свою честь в светлой неприкосновенности, не будем пригвождать к столбу и метать в них стрелы. Там, на фронте, они были, как правило, неплохими поварихами, связистками, медицинскими сестрами. И сделали немало большого и нужного для нашей победы. Ну, а за какие-то их бабьи слабости взыскивать с них строго не будем. Не нужно этого делать.
Я сказал, например, что жизнь у Настасьи Харитоновны, по сравнению с теми, кто постоянно находился на передовой, была курортной. Да это только в сравнении с самой передовой, ну а в сравнении с той обстановкой, в которой многие пребывали в глубоком тылу, жизнь ее выглядела и опасной и трудной. Попадала она и под бомбежки и под артобстрелы, да и всякого иного военного лиха хватила немало. А ведь каждая бомбежка и каждый обстрел – это жизнь, поставленная под вопрос, когда в течение одной секунды ты уже можешь не быть, и домой к тебе пойдет короткая похоронка. Будем же к ним снисходительны еще и потому, что все те, кто выжили и вернулись домой, испили потом в той или иной степени довольно горькую чашу бытия… Возвратившись с фронта и столкнувшись уже с новыми, юными и ярко оперившимися красивыми девчатами и женщинами, они сразу же потеряли все свои царские привилегии и из праздничных птиц, какими почитали себя, сразу же превратились в самых простых, сереньких и будничных пташек. И не одну горькую слезу уронила в подушку потом, после войны, вот такая Настасья Харитоновна или иная фронтовая связистка или сестра… А та радость, которую подарили они, быть может, кому-то из офицеров или солдат, надолго запомнилась и украсила дни этих воинов. Ведь многим из них так и не довелось дожить до настоящей и светлой любви. И Константин Симонов сказал об этом очень верно:
А им, которым в бой пора

И до любви дожить едва ли,

Все легче помнить, что вчера

Хоть чьи-то руки обнимали.

Я считаю себя обязанным рассказывать обо всех этих делах и событиях чистую правду, потому что время, увы, неудержимо летит вперед, все меньше и меньше остается на свете фронтовиков – живых свидетелей бурных и трудных лет. А на смену им приходят люди, знающие о войне понаслышке или из газет и кадров кино и для цветистости сюжета способные сотворить все, что угодно.

Но вернемся к прерванному разговору о Шуре и высказыванию знаменитой американской танцовщицы… О веселой и разбитной поварихе я заговорил не случайно, а для того, чтобы сопоставить ее, точнее, противопоставить таким девушкам, как Шура, которых тоже на нашей земле немало. Поднимать же проблемы цельности души, нравственной красоты и чести обязательно нужно. А в свете нынешних льющихся с Запада бесконечных попыток одурачить нашу молодежь утверждениями о каких-то новых и чуть ли не самых прогрессивных проблемах морали, проповедующих так называемую «свободную любовь», а на деле возвращающих человека к самым примитивным инстинктам, такой разговор необходим вдвойне. Меньше всего я собираюсь что-то проповедовать или что-то внушать, ибо самые убедительные аргументы на свете подсказывает, как правило, сама жизнь.
Женщины типа Настасьи Харитоновны всегда несколько примитивны и довольно всеядны. Но всеядность в любых областях человеческого бытия ведет к нивелировке эмоций и к упрощенной притупленности наших чувств. Отведайте за обедом хотя бы по ложке пятнадцать блюд, и вы не вспомните вкуса ни одного из них. Сбегайте попеременно на двадцать различных свиданий, и все они сольются для вас в какой-то сплошной лирический калейдоскоп. Всеядность – это самоедство, своеобразный грабеж самого себя. Когда-то, говоря об искусстве, я написал двустишие, которое, как мне кажется, может вполне подойти к данному разговору:
Не количеством должен художник гордиться:

Даже сто воробьев – все равно не жар-птица!

Да, американская танцовщица права лишь отчасти. Степень и сила искушения играют свою роль, но не везде и далеко не всегда. Думаю, что убедительным примером этого обстоятельства как раз и является Шура, а точнее – гвардии лейтенант медицинской службы, военфельдшер 30-й Гвардейской артминометной Перекопской бригады. Фамилии ее я называть не хочу, так как в образе этом нашли отражение славные черты многих и многих девушек в серых шинелях, прошагавших сквозь дымы и бури по трудным дорогам войны.

Если говорить относительно соблазнов, то, доживи до тех дней Айседора Дункан, она непременно бы признала, что более убедительные поводы для искушения женской души, чем те, о которых мы сейчас говорим, трудно себе просто представить. Я уже говорил выше и хочу еще раз подчеркнуть и сказать вновь о том, в каком напряженном и сложном положении оказывается подчас совсем еще молоденькая девчонка, шагнувшая из теплого домашнего уюта не только в самую грозную на земле войну, но и в постоянное мужское окружение, где на нее, как я уже говорил, день за днем и месяц за месяцем устремлены сотни самых различных мужских глаз: добрых и недобрых, веселых и озорных, чувственных и влюбленных.

Шура, несмотря на всю свою женственность, обладавшая удивительно цельным и твердым характером, не признававшим ничего случайного, мелкого и пустого, тоже проходила сквозь все эти улыбки, шутки и взгляды, но поразительно свободно и легко. Она держалась со всеми непринужденно и просто, улыбалась, шутила и в то же время очень четко давала почувствовать ту незримую грань, отделяющую уважение от фамильярности, за которую никому и никогда перешагивать не позволяла. Как она сумела это сделать, не знаю, но постепенно между нею и всем остальным мужским населением бригады установились на редкость светлые и сердечные отношения.

Конечно, как всякая цельная натура, Шура мечтала, вероятно, о настоящей дружбе, любви и счастье. Но, по-видимому, не на войне, не теперь, а где-то в мирном будущем, прекрасном и далеком… И как-то само по себе получилось так, что, не выделяя персонально никого и в то же время готовая помочь в беде или на поле боя каждому и любому, она постепенно стала чем-то вроде любимицы бригады.

Памятуя о строгости Шуры, а может быть, втайне чуть-чуть и досадуя на нее за это, комбриг наш, уже давно потерявший волосы, но не потерявший кое-какие гусарские замашки, однажды на офицерском собрании, где обсуждались планы предстоящих боевых операций, напомнив, видимо для поднятия духа, положение о наградах, неожиданно пошутил, сказав, что, кроме всех прочих, он представит еще к награде того, кто сумеет покорить неприступное сердце нашей прекрасной Шуры, и при этом одарил ее лучезарной улыбкой. Полковник наш был храбрым и знающим офицером, но за душевную черствость и высокомерный характер в бригаде его любили не очень. И как выяснилось позже, Шуриной взаимности он добивался давно и довольно активно. Но это так, к слову.

За что бригада так уважала Шуру? За женскую порядочность и строгость? Да! За смелость в бою? Несомненно! Но существовала еще и третья, не менее важная, так сказать, глубинная, причина. Почти у каждого из гвардейцев оставалась дома любимая девушка, невеста, жена, и хоть они сами зачастую этого и не сознавали, но вот эта порядочность и честность Шуриной души укрепляла в них веру в надежность и преданность таких бесконечно далеких, а от этого еще более близких и дорогих, милых женских глаз.

Давние, дальние годы… Ковыльно-просторные степи Тавриды. Серая, как из единого куска стали, неподвижно-холодная вода Сиваша. За гребень Турецкого вала в дымных разрывах медленно и устало вползает расплавленный огненный диск. В небе пушистой стаей бегут и бегут облака…

Село Первоконстантиновка. Тихие побеленные хатки, долговязые силуэты колодезных журавлей, первые клейкие почки, доверчивые и внимательные девичьи глаза…

Молодость моя фронтовая! Сейчас она далеко-далеко и в то же время удивительно близко. Вспыхнула в памяти очередная зарница, и в двух шагах от себя я вижу Шуру, плотно затянутую в ладную офицерскую шинель. Приветливое округлое лицо, пушистая прядь, выбившаяся из-под меховой ушанки, надетой чуть-чуть набекрень. Прямой нос, словно нарисованные брови, внимательные серые глаза и чуть приоткрытые губы, готовые не то улыбнуться, не то сказать что-то важное и большое. Действительно ли она была хороша или мне это в ту пору так уж казалось, не знаю, – вероятнее всего, и то и другое вместе.

Мы стоим на окраине села в теплых закатных лучах и говорим, говорим, говорим… Нет, я вовсе не считал себя самым завидным женихом в бригаде. Были офицеры и много старше меня по званию, да и покрасивее, наверно, тоже попадались ребята. Один, например, комбат Извозчиков из 4-го дивизиона чего стоил! Честно говоря, я редко встречал такие правильные и красивые черты лица: беломраморная кожа, черные брови, волосы и глаза, маленький нос, щеки, губы – все словно вырезано искусной рукой ваятеля. Что-то задумчиво-нежное, почти женское светилось в этом лице. Периодически сталкиваясь с ним по служебным делам, я всякий раз исподволь любовался, глядя на это лицо. И характер, по-моему, у него превосходный. Будь я женщиной, непременно бы в него влюбился.

А начштаба нашего дивизиона, старший лейтенант Борис Лихачев, красавец с нагловато-веселыми глазами, сквернослов и балагур, но человек предобрейший. Да мало ли на ком можно остановить свою душу и взгляд! Нет, я тоже, наверное, был не из худших. И теперь, после ранения, вероятно, могу об этом говорить, не рискуя прослыть нескромным. И все же дело заключалось не в этом. А в том, что Шура, как и большинство порядочных людей на земле, решала сердечные дела, исходя из старинной народной мудрости: «Не по хорошему мил, а по милому хорош».

Познакомил меня с ней Юра Гедейко, который однажды вечером, когда на передовой было затишье и у нас никаких боевых операций не предвиделось, чтобы скоротать время, вдруг предложил:

– Давай сходим в первый дивизион к Шуре и попросим у нее что-нибудь почитать.

Скажу откровенно, что пошел я с ним не с очень большой охотой. Мне казалось, что возле нее, как возле куста шиповника, жужжит и кружится немало боевых шмелей, и был удивлен, когда мы застали ее в хозяйской комнате, сидящей у стола за чтением какого-то затрепанного журнала, в то время как в соседней комнате за стеной офицеры, склонясь над двумя шахматистами, никого и ничего не замечая, шумно и яростно обсуждали каждый очередной ход.

Гедейко подмигнул мне:

– Шура умеет поставить себя как надо.

Но в чем состоит это умение, я, честно говоря, в ту пору понять не мог. А продемонстрировала мне одну из граней этого искусства уже много-много лет спустя, в мирные дни, в Прибалтике, на скамеечке санатория, молодая пианистка Люся Бреславская.

За деревьями парка тихо шуршало море. Птицы, окончив рабочий день и собираясь на ночлег, пели как-то особенно задорно и дружно. Из дальнего конца парка, где находилась танцверанда, приглушаемые листвой, периодически слабыми волнами докатывались до нас плавные звуки музыки.

С Люсей мы познакомились недавно. Она самозабвенно любила музыку, а так как я музыку люблю тоже, то с удовольствием отвечала на мои многочисленные вопросы. Люся, по единодушному мнению отдыхающих, была здесь одной из самых интересных женщин. И почти все мужчины, проходя мимо, непременно раскланивались и старались с ней заговорить. Одни приглашали ее на танцы, другие в кино, третьи – просто погулять у моря. И если бы не мое присутствие, многие из них обязательно уселись бы рядом с нею на эту скамью. Такая бесцеремонность начала меня сердить. Она явно мешала так интересно начавшемуся разговору.

– Однако, – вздохнул я, – успехом, Люсечка, вы пользуетесь тут изрядным. Ни один из курортных рыцарей не пройдет мимо. Все прямо-таки сгорают при виде вас.

Люся сначала весело расхохоталась, а потом, после задумчивого молчания, неожиданно вдруг заметила:

– Мне очень нравятся ваши стихи. Вы превосходно разбираетесь в человеческих душах. Но хотите, и я открою вам один маленький секрет? Так сказать, наш сугубо женский. Видите, на какие жертвы иду. Ну, хотите? – И, улыбнувшись, добавила: – Вижу, что задела ваше любопытство. Ну, хорошо, слушайте… Неужели вы в самом деле думаете, что все проходящие мимо мужчины останавливаются и заговаривают со мной вот так произвольно, сами по себе?

– Ну да, – удивился я. – А как же еще?

– Эх, наивный вы человек, – ласково потрепала меня по руке Люся. – Хорошо, я признаюсь вам. Но только, чур, никому нигде меня не выдавать. Это только вам.

– Спасибо, Люся. Я весь внимание.
– Ну так вот, – на этот раз уже без всякой улыбки продолжала она. – Останавливаются передо мной все эти рыцари и гусары прежде всего потому, что так хочу я сама. То есть я держу сейчас себя так, что приветливым взглядом, улыбкой, короче говоря, всем своим видом как бы поощряю их на знакомство, кокетливый разговор, приглашение. И если говорить откровенно, тут ничего особо хитрого нет. Можно вести себя так, что каждому будет превосходно видно, хочешь ты такого общения или нет.
– Любопытно, – признался я. – Вы знаете, как-то я никогда об этом не думал.

– Ну вот, – вновь засмеялась Люся, – видите, и я смогла вам чем-то послужить. А чтобы вы окончательно убедились в правоте моих слов, вот сейчас я буду вести себя совершенно иначе. Давайте продолжим разговор, а вы обратите внимание, будут мужчины останавливаться возле меня или нет.

И произошло буквально чудо. Идущих по-прежнему мимо нас рыцарей сердечных прогулок, танцев и кино внезапно вдруг словно бы подменили. Теперь они, проходя, спокойно скрипели подошвами по песку, не задерживаясь, не замедляя шагов. Иногда вежливо здоровались и, получив такой же вежливый ответ, шли дальше, каждый по своим делам. И ни один из них ни разу не заговорил, не пошутил, не улыбнулся.

– Ну как, – голосом экспериментатора горделиво спросила Люся, – теперь все ясно?

– Спасибо за урок, – восхищенно поблагодарил я. – Вы просто артист и великий мим.

– Да нет, – спокойно ответила, поднимаясь, Люся, – это просто кусочек обычной жизни. Но теперь, я думаю, ваша очередь пригласить меня на моцион вдоль моря и назад. – И засмеявшись, добавила: – Я пройдусь с удовольствием.

Вот так, ничего сложного и все вроде просто, но как благодарен я Люсе за этот чистосердечный и искренний разговор.

Полагаю, что, не ведая на сей счет ни о каких теоретических выкладках, да тем паче еще на войне, двадцатилетняя Шура чисто интуитивно обретала это искусство соблюдения необходимой дистанции. Уважение к человеку зависит прежде всего от него самого, ибо оно целиком и полностью определяется кодексом его морали и поведением среди окружающих людей. Думаю, что эта истина действительна в любой обстановке и во все времена.

Увидев нас с Гедейко, Шура отложила недочитанный журнал, поднялась из-за стола и в ответ на наше приветствие, улыбнувшись, сказала:

– Спасибо, что навестили. Чай будете пить? У меня есть еще московская заварка.

От чая мы отказались, и после обычного в таких случаях разговора обо всем и ни о чем я попросил у Шуры что-нибудь почитать. Она на минуту задумалась, а затем, улыбнувшись одними глазами, положила на стол две книги.

– Вот все, что у меня осталось, выбирайте. Правда, есть еще «Овод» и «Вешние воды», но они ходят по рукам.

Одна – толстенная, в синем коленкоре с броским названием через всю обложку: «Акушерство», вторая – тонкая, в коричневой обложке, вытертая по углам: Пушкин, «Евгений Онегин». Я протянул руку за Пушкиным, а Гедейко, кивнув на синий учебник, с деланным ужасом спросил:

– Шурочка, да неужто ты у наших гвардейцев собираешься принимать роды?

– Ладно, не остри, – засмеялась Шура, – а то, если будешь много говорить, тебя первого и отправлю в какой-нибудь тыловой роддом. А учебник этот завалялся у меня в чемодане еще с мирных времен. Вот так и вожу по всем фронтам, а выбрасывать жалко. Думаю, после войны пригодится. Вон сколько жизней война унесла. А дети – цветы жизни, – а затем, взглянув на меня и меняя разговор, добавила: – А мы, между прочим, с вами земляки. Вы из Москвы, а я из подмосковной Лопасни. Километров шестьдесят друг от друга. Можно сказать, соседи.

– Вот по-соседски и приходи к нам в гости, – вмешался в разговор Юра. – Мы с Эдуардом приглашаем тебя от всей души. А то он у меня все время о тебе спрашивает.

Я двинул его дружески кулаком в бок, отчего он преувеличенно взвыл, и мы вывалились на улицу. По дороге домой Гедейко вдруг посерьезнел и задумчиво сказал:

– А ты знаешь, очень славная она, эта Шура. Мне кажется, она из тех, кто в любой, даже самой горькой и тяжкой обстановке неколебимо верит в какие-то святые вещи, абсолюты и принципы. И хотя у нас в бригаде она сравнительно недавно, я знаю ее еще со времен формирования в Москве. До перевода к нам она служила в санчасти дивизии. Ну и там не пожелала сложить своих женских принципов перед каким-то начальством, и в результате, как не трудно понять, возникли различные сложности, конфликты, придирки – ну и в конечном итоге перевод сюда… А все-таки это хорошо, что у нее такой характер. И стихи она любит. Между прочим, ты извини, но как-то в разговоре с ней я показал ей твое стихотворение о маме «Письмо с фронта». По-моему, оно ее впечатлило.

Получив нового тумака, он обиженно рявкнул:

– Слушай, иди-ка ты по всем адресам! Вместо того, чтобы сказать мне спасибо…

– Ну ладно, – примирительно обнял я Юру, – не сердись, это я так, от авторской скромности, что ли.

Тучи рассеялись, ярко-звездное небо поднялось высоко-высоко, и в каждой лужице на дороге посверкивало по серпику месяца. В крупных лужах он казался большим, а в мелких – совсем крохотным.

А через несколько дней в гости к нам на батарею пришла Шура. Никогда не забуду многозначительно лукавой физиономии Гедейко, который явился сообщить мне об этом. Я проводил занятия в одном из орудийных расчетов и на жестикуляцию Юры сначала не обратил внимания. Тогда он подошел ближе и заговорщицки зашептал мне на ухо:

– Слушай, там Шура к нам пришла и, насколько я понимаю, не ради нас с Турченко. Ты тут еще надолго?

Я мог закруглиться в любой момент, но, чувствуя, что начинаю по-идиотски смущаться, с суровой деловитостью ответил:

– Хорошо, спасибо. Я, наверное, скоро закончу и приду.

Не помню, что уж я там дальше говорил, но занятия продолжались. Минут через десять Гедейко вернулся снова и опять тихо, но уже возмущенно зашептал:

– Послушай, мы там занимаем ее как можем. Я уже израсходовал весь свой репертуар, и она, по-моему, явно собирается уходить. Давай я тут тебя подменю.

Всепонимающий Володя Миронов, тот самый Володя, который станет гвоздем программы 23 февраля, а в первомайские дни уже не будет числиться в списках батареи, вдруг, как-то светло улыбнувшись, проговорил:

– Товарищ гвардии лейтенант, мы все уже отлично поняли, ведь мы бойцы-мудрецы. Зачем вам задерживаться, если вас там ждут.

И сказал он это так хорошо, что было уже не важно, понял он меня или нет. И рассмеявшись, я скомандовал:

– Встать! А теперь вольно! И можете быть свободны.

И пошел в соседнюю хату, вслед за Гедейко. Не знаю, что больше всего взволновало Шурину душу, то ли Юрины добрые слова обо мне, то ли какая-то глубокая внутренняя симпатия, то ли мои стихи, которые, кажется, ей серьезно понравились. Но она и вправду пришла, в основном, видимо, ради меня. Да Шура и не очень это скрывала. Надо признаться, что, будучи на редкость искренним человеком, она в каждом своем поступке и слове была очень естественна и пряма.

Мы было заговорили с ней на «вы», но Гедейко сразу же положил этому конец.

– Нет, товарищи, никакой официальности. Ты знаешь, Шура, если будешь разговаривать с ним на «вы», то он покроется инеем и вообще никаких стихов не будет читать.

– А я, кстати, вовсе и не собираюсь этого делать, – рассердился я. – Тоже, нашел стихотворца!

– Нельзя! – вдохновенно возразил Юра. – Важничать не моги. Может, Шура на девяносто процентов ради этого и пришла. Ведь ты понимаешь, она, она…

Но Шура, порозовев, перебила Гедейко:

– Не надо так сразу смущать человека. Может быть, не теперь, а потом… – И повернувшись ко мне, добавила: – А я и вправду очень хотела бы послушать стихи. Ну, хорошо, пусть, когда вам, то есть тебе, это самому захочется.

– Стоп! – зашумел Гедейко. – Раз духовная пища отменяется, угощаю пищей натуральной. Колбаса, сыр, ветчина, свежие помидоры, яблоки и груши. Прошу к столу.

– Ну что-то ты уж совсем заврался, – почесал затылок Борис. – Соленый огурец раздобыть, пожалуй, еще можно, а вот насчет сыра и ветчины – я даже забыл, как они пахнут.

– Ну что ж, сейчас вспомнишь, – хмыкнул Юра и, вынув из кармана, развернул иллюстрацию, изображавшую натюрморт со сказочными яствами. Он прилепил литографию к столу и широким жестом вновь пригласил: – Прошу! Пожалуйста, Боря, хочешь – ешь, хочешь – нюхай на здоровье, мне не жаль!

Все дружно расхохотались, и разговор покатился затем по самому непринужденному руслу. А стихи в этот вечер я все-таки читал, но значительно позже, когда пошел провожать Шуру домой. И кажется, произошло это даже без ее просьбы, как-то само собой.

Сколько лет прошло с тех пор, а я как сейчас вижу ее серые, большие, широко распахнутые мне навстречу, внимательные глаза. Мы стоим на окраине села у одинокой, еще без листьев вербы, и я, глядя за Турецкий вал, куда-то в багряно-сизую даль, читаю свои стихи, а она, покусывая высохшую ветку, все глядит и глядит на меня пытливо и словно бы удивленно. В багряно-розовом пламени заката она кажется мне сейчас особенно торжественной и красивой…

Вечерами, после отбоя, когда все подразделения погружались в сон, мы бродили с Шурой по безмолвному селу. Рассказывали друг другу о себе, иногда о чем-то спорили, шутили, а иногда просто молча шли рядом, с удовольствием ощущая локоть друг друга. Время от времени, когда мы проходили мимо расположения какой-нибудь батареи, от чернильной тени дерева или дома неслышно отделялась вдруг фигура часового с автоматом наперевес и звучало короткое:

– Стой! Кто идет? Пропуск!

Я называл пропуск, выслушивал отзыв, часовой исчезал так же неожиданно, как и появлялся, и мы шли дальше и говорили, говорили, говорили…

Теперь, через много лет, вспоминая эти вечера, я спрашиваю иногда себя: а что было самым характерным для этих наших встреч? И неожиданно для себя отвечаю: серьезность! Да, как это ни покажется странным на первый взгляд, но именно серьезность. Никто ни с кем не кокетничал, никто никого не искушал и не соблазнял, не возникало той милой и глубокомысленно-бездумной чепухи, которой заговаривают порой почти до одури друг друга влюбленные. Не было и бесконечных недомолвок, выяснений и обид. А было такое ощущение, что встретились в штормовом море грохочущих военных событий неожиданно две души – и разных, и в то же время очень похожих, – и от этой встречи стало им удивительно хорошо, так хорошо, что уж лучше и не бывает. А так как хорошее и радостное на войне случайность и почти анахронизм, то в каждой из них словно бы дрожит тревожное ощущение, что долго так не может быть, что все это кончится, кончится непременно. И от этого удлинялись прогулки по вечерам, и каждую встречу хотелось сделать все дольше и дольше…

Написал я эти слова и вдруг подумал, а ведь найдется, непременно найдется всезнающий скептик, который ухмыльнется и скажет: «А не приукрашиваете ли вы тут что-нибудь: задушевные разговоры, стихи?.. Что же, у вас там не было ни объятий, ни поцелуев?» Милый мой скептик! Ну зачем мне хоть что-нибудь тут приукрашать?! Я скорее преуменьшаю события. Ведь протянутые для поцелуя губы, которые говорят правду и только правду, сердце, переполненное обжигающе-горькой нежностью, и простые, но вынутые из самых глубоких тайников души слова – разве могут они бросить хоть какую-то тень на такую вот встречу! Напротив, они сделают ее лишь полнее, светлее и ярче. Были, милый мой скептик, и поцелуи, и объятья. Наверное, мы не простили бы себе никогда, если бы их не было. Уже одно то, что через такие долгие-долгие годы я вспоминаю об этих встречах с такой теплотой и благодарностью, подтверждает абсолютную правоту моих слов. Ведь дело даже не в том, что делают люди, а в том, что стоит за каждой их фразой и жестом, иными словами, что вкладывают они в любой свой поступок и слово.

А о первом нашем поцелуе сказать обязательно надо. И надо хотя бы уже потому, что это был первый поцелуй в моей жизни. Да, первый, если не считать поцелуев родных, ну и двух-трех школьных детских поцелуев, за которыми стояло больше радостного любопытства, чем каких-либо уверенных чувств. Впрочем, это я только теперь так откровенно говорю про свой первый поцелуй, а тогда я, наверно, скорее бы умер, чем признался друзьям, а тем более Шуре в такой своей первозданной наивности. Еще бы, шутка сказать: двадцать лет за плечами, гвардии лейтенант, три года войны, командую батареей – и вдруг воистину первый в жизни поцелуй!.. Но что было, то было, и выкинуть слова из песни нельзя.

Мы стоим в желто-буром от прошлогодней травы поле далеко за селом. Шура, я и огромная, словно остывшее солнце, луна. Шура рассказывает мне о своем трудном, полусиротском детстве. Жадная, вечно крикливая мачеха. Ласковый, но жалкий от постоянного пьянства отец. Он был хорошим фельдшером, но с работы его без конца увольняли за нетрезвые глаза и дрожащие руки. Больше всего на свете Шура любила книги. А еще ей нравилось мечтать. И от домашних дрязг и скандалов она вместе с младшей сестрой Марией часто убегала либо за речку, либо уезжала в Мелихово, в чеховский сад.

– Ты знаешь, – задумчиво говорила она, глядя в темнеющую даль, и в блестящих ее зрачках, периодически сменяя друг друга, отражались разноцветные вспышки ракет над Турецким валом, – мне нравился там не столько музей, сколько чеховский сад. Небольшой, но ужасно уютный. И сторож, добряк такой, всегда нас пускал. Да еще иногда попросит: «Посидите тут, девочки, за меня, а я на часок отлучусь». Вот ты Чехова любишь, я знаю, но ты даже представить себе не можешь, какая это большая разница – читать рассказы его дома или вот здесь, прямо в чеховском саду. Ну просто совершенно особенное ощущение. Вот так и кажется, что выйдет он сейчас из-за сирени в наброшенном на плечи пальто, с палочкой, тихонечко кашлянет и спросит: «Нуте-с, так что читаете, барышни?» Вот кончится война, давай съездим туда вместе, согласен? – И со вздохом добавила: – Если, конечно, уцелеем…

Помолчала и тихо произнесла:

– Сегодня утром хлопца из батареи Радыша в госпиталь отвозила. На прошлой неделе за Перекопом осколком ранило в ногу. В санчасть идти отказался, да и рана вроде бы пустяковая. Обработать санинструктору как следует не дал: «Ладно, заживет, как на собаке». А сегодня приковылял ко мне: «Вот, товарищ лейтенант, взгляните, ранка чуточку барахлит». А какой там барахлит, я чуть за голову не схватилась. Нога – как бревно. Сепсис. И вид прескверный, синевой отливает, не пошла бы гангрена. Ну, взяла машину – и в госпиталь. И парень молодец, ни по дороге, ни когда копались у него в ноге, не пикнул. А там, в палатах, каких только ранений нет!.. Скорей бы с войной покончить.

Передернула плечами:

– Б-р-р, хватит об этом!.. А лунища-то какая красивая, прямо как в сказке. – Взяла меня за руку и посмотрела в глаза: – Знаешь, сделай одолжение, почитай мне еще стихи!

Сквозь давние годы и далекие километры вижу я, как стоит она, залитая загадочным лунным светом, слегка распахнув шинель и склонив чуточку голову, слушает мои стихи. За спиной широкая темная даль. Свежий ветерок перестал кружить. Может быть, тоже слушает горячие, но не очень умелые мои строки. Кончил читать. Шура подошла совсем, совсем близко и положила мне на плечи ладони… Как мы поцеловались? Не знаю, не могу сказать. Помню лишь, как хмельно перехватило дыхание и горячо застучало сердце. И еще помню, что шапки наши, свалившись, полетели на землю, почти слившись с почерневшей травой. И мы оба, взволнованные и смущенные, отряхивая их в руках, почему-то сразу же стали смотреть на часы и заторопились обратно.

И снова я слышу иронический вздох мудрейшего скептика: «О чем идет речь? Неужто вы и вправду хотите показать нам вот этакие чистые-пречистые отношения двух влюбленных на войне? Не лакируете ли вы жизнь? Тем более что речь идет о фронтовой обстановке!»

Милый мой скептик! Ради каких-то приятных воспоминаний не стоило бы вести вообще такой разговор. Вопрос о соотносительности моральных категорий и справедливом толковании нравственных ценностей, как и вообще разговор о подлинной и мнимой красоте, был, есть и всегда будет одним из актуальных вопросов бытия. И я утверждал и не устану утверждать впредь, что действительные убеждения и ценности ни от каких условий и обстановки зависеть не могут и не должны.

Да, вы правы, рассказывая о Шуре, я действительно хочу говорить об открытой и честной душе. Ибо речь идет не о пуританском ханжестве или монашеском аскетизме. Отрицать все женское и мужское в людях воистину смешно. Речь тут у нас идет об отношениях настоящих и действительно больших. Ведь что такое любовь? Высокие слова? Предложение руки и сердца? ЗАГС? Печати в паспорте? Да, как итог, как финал, – безусловно, и это. И все-таки ЗАГС и печать, если так можно сказать, лишь документальная фиксация отношений, причем вовсе не гарантирующая от ошибок. А сами отношения? Подлинные чувства? Они ведь возникают до их формальной фиксации. Разве не так? Так что же, если по не зависящим от вас обстоятельствам такой документальной регистрации нет, значит, не может быть и любви? Какая ерунда! Любовь – это прежде всего подлинные чувства. Бумаги потом. И так в жизни случилось, что глубина взволнованных чувств у нас была, а бумаг так и не было…

Село Григорьевка. От Первоконстантиновки оно километрах в трех. Когда начнется прорыв вражеских укреплений под Армянском, отсюда кратчайший путь через перемычку к воротам в Крым. Наступления еще нет, но оно, как говорится, висит в воздухе. А перед крупными операциями всегда активизируется разведка. И не только наша, но и разведка врага. А посему нужна комендантская служба. Приказом комендантом гарнизона комбриг назначил меня.

– Смотрите, Асадов, – наставляет он, постукивая карандашом по карте и глядя своими холодными серыми глазами куда-то вдаль, – от вас в значительной степени зависит спокойствие расположенных в Григорьевке подразделений. Немцы в Крыму, как в мешке, поэтому способны на все. Следовательно, бдительность прежде всего. Задерживать всех подозрительных. О любых происшествиях докладывать лично мне.

Вид у него неважный. Стариковские щеки обвисли, под глазами мешки, на руках набухшие вены. Странный он человек. Есть в нем и доброта, но не помню случая, чтобы когда-нибудь он улыбнулся или приветил кого-нибудь теплым словом.

Отдаю честь и иду организовывать комендатуру и караульную службу гарнизона. Теперь я начальство. После комбрига в Григорьевке второй человек. На разводе дежурный по бригаде комбат старший лейтенант Радыш, козырнув, громко рапортует, а затем, подмигнув, тихо спрашивает:

– Я припухну пару часов в караульном помещении. Ночью ни черта не пришлось поспать. Возражений нет?

Улыбаюсь:

– Ладно, валяй спи! Приятных тебе сновидений.

От пограничников, которые движутся вместе с нами вслед за наступающим врагом, приходит старший лейтенант Лукин. Он мне нравится. Высокий, синеглазый, плечистый, и всегда улыбка во весь рот. Сейчас он сосредоточен, почти суров:

– Слушай-ка, отойдем на пару слов. – Вынимает большой зеленый блокнот и, заглянув в него, говорит: – Передай вашим особистам и сам имей в виду, сейчас мне передали сведения с той стороны, понятно? Завтра, в крайнем случае послезавтра линию фронта должен перейти матерый диверсант-разведчик. Фамилия – Ночкин Алексей Яковлевич. Тридцати шести лет. Рост – сто восемьдесят. Волосы черные. На левом виске шрам. И не помню точно, но кажется, на правой руке нет половины мизинца. Скажи своим ребятам, пусть завтра глядят в оба.

Потом широко улыбается и неожиданно заявляет:

– А погодка-то хороша! Сейчас бы на коня, в ночное. Или на рыбалку закатиться. В такую погоду по вечерам великолепно клюет. – Затем, словно выключив улыбку, серьезно добавляет: – Ну ладно, будем держать связь. Если понадобится, дай знать. А пока пойду к своим.

Крепкими, почти железными пальцами он пожимает мне руку и, поправив фуражку, упругой походкой идет прочь. Я тоже иду инструктировать начальника караула, обхожу вместе с ним посты, а затем, разбудив сладко спящего Радыша, отправляюсь к себе. И только в хате, сняв портупею с пистолетом и повесив на гвоздь шинель, с хрустом потягиваюсь и чувствую, как устал.

Вежливо постучавшись, вошла хозяйка – маленькая, опрятная, очень подвижная старушка с умными и удивительно добрыми глазами. Она полька. Зовут ее Виктория Францевна. Сын ее, сельский учитель, ушел на фронт в первые дни войны. Дом Виктории Францевны находится на бойком месте. Прямо у шоссе. И всякого военного, который постучится к ней, чтобы узнать дорогу или попросить напиться воды, она обязательно спрашивает:

– Прошу прощенья у пана (слово «прощенье» она произносит очень мило, через «ч» и в большинстве слов ставит ударение на первом слоге)… Прошу прошченья у пана, но не видел ли он где-нибудь на войне солдата Яновского? Станислава Яновского. Такой высокий, красивый… И глаза синие-синие…

Спросит и с надеждой смотрит на собеседника. Заметив же его отсутствующий взгляд, торопливо добавляет:

– И песни он хорошо поет – польские, украинские, русские. Не встречали?

И услышав отрицательный ответ, мелко крестится и тихо шепчет:

– Ну дай ему, пан бог, здоровья и счастья, чтобы мать не забывал и живым вернулся домой.

И с этого же, собственно, вопроса началось и наше с ней знакомство десять дней назад, и я глубоко благодарен ей за теплоту души и за сердечные рассказы по вечерам о Польше, о далекой своей юности и о первой светлой и горькой любви. Она была набожна и по вечерам, раскрывая молитвенник, пела. Это было любопытное для меня открытие. Я не знал, что большинство католических молитв не читают, а поют. И в этом заключалось что-то трогательное и задушевное.

Сейчас она вежливо постучалась и вошла ко мне, как всегда в голубом фартуке, чистая, аккуратная, со стаканом горячего чая в руке. И я уже знал, что это не простой чай, а чай, заваренный по ее рецепту из каких-то особенных трав, снимающих усталость и приносящих человеку покой. Она застенчиво улыбается:

– Вот прошу, пан, товарищ лейтенант, чай и лепешка с медом. Не откажите. Может, и моего Станислава покормят где-то добрые люди. Да и вы матушки вашей не забывайте, почаще пишите ей письма. Для матери письмо от сына – счастье.

Она отвернулась и вышла, и я заметил, как наполнились влагой ее глаза. Писем от сына она не получает уже давно, и тревога в ее сердце растет и прибавляется с каждым днем, хоть она и не показывает вида. Так и не узнаю я никогда, вернулся ли домой после войны ее любимый Стась. Хорошо, если бы это было так!..

Моя далекая фронтовая весна… Воистину, как все-таки короток человеческий век! Кажется, так еще недавно, ну почти вчера, стояла наша 30-я гвардейская бригада в деревне Григорьевка, готовясь к напряженным и грозным боям, а уже пролетело с тех пор так много лет, что даже и считать не хочется…

Сегодня с шумом барахтаются и плещутся в зеленоватой морской воде и поджариваются на пылающем солнце не только совсем еще юные мальчишки и девчонки, но даже их взрослые папы и мамы, тоже никогда не видевшие войны. И по временам, приезжая сюда, лежа где-нибудь на прибрежных камнях, я с удовольствием слушаю веселый визг малышни, самую что ни на есть добродушную курортную болтовню, взволнованный женский смех и думаю: а что было бы здесь, когда бы не мы и не десятки, не сотни, не тысячи моих товарищей по войне, которые отдали все свои силы, а многие кровь и даже самою жизнь вот за этого малыша с огромным красным яблоком в руке, за ту вон загорелую девчонку, что, выскочив недавно из моря, обсыхает на солнце и, надев соломенную шляпу с необъятными полями и положив на колени книгу, с любопытством читает, может, того же Жюля Верна, которого так любил ее ровесник, комсорг нашей батареи Витька Семенов, так и не вернувшийся с войны. И вот за тех влюбленных, что сидят сейчас на большом камне, тесно прижавшись друг к другу, счастливо о чем-то шепчутся и радостно смотрят в морскую даль. Да, за всех этих веселых, жизнерадостных и красивых людей, за эту вот щедрую землю, за мирный и солнечный день, а в конечном счете, за счастье! И ничего-то не надо солдатам тех далеких военных дней, кроме того, чтобы хранили люди светлую и добрую память о них. И сквозь шум прибоя, разноголосье людей и пение транзисторов я вслушиваюсь, вглядываюсь в синевато-дымную даль минувших лет и вспоминаю, вспоминаю…

Таврида. Село Григорьевка. 1944 год. Март.

Погасив свет и сняв маскировку, я распахнул окно в прохладный свежий вечер. Сижу и с удовольствием пью душистый чай Виктории Францевны, который «как рукой снимает усталость». Думаю о доме, о маме, о Москве. Да, Виктория Францевна тысячу раз права. Нужно чаще писать письма матерям. Вот завтра же непременно и напишу. А почему, собственно, завтра? Мало ли что может до завтра случиться?.. Лучше напишу сегодня перед сном.

Дом Виктории Францевны стоит в двадцати шагах от асфальтированного шоссе, которое бежит к перемычке и оттуда через ворота в Крым, на Армянск и дальше, прямое, как стрела, на Симферополь. Когда-то здесь, вероятно, густо мчались машины с туристами, с фруктами, суперфосфатом и зерном. Сейчас оно довольно пустынно. Войска и техника давно прошли на исходные рубежи, и по шоссе теперь редко-редко пробегает машина. Шофера не слишком спешат. Во-первых, дороги впереди всего-то километра четыре. А во-вторых, там, совсем рядом, почти рукой подать – фронт. Передовая. И туда не очень-то спешат…

Я пью ароматный горячий чай и размышляю: пойти ли мне сейчас к своим на батарею или завалиться пораньше спать? Не так уж часто получается хорошенько выспаться на войне.

Внезапно через раскрытое окно слышу четкие, быстрые шаги и окрик часового:

– Стой! Кто идет?

Как-никак, я пока «начальство». На стене почти профессионально выполненная солдатами стройбата из прямоугольного листа железа вывеска, которая смотрит прямо на шоссе. На ней по голубому полю большими красными буквами: КОМЕНДАНТ. У дверей, с винтовкой к ноге, часовой. А внутри дома – дежурный, которого я отпустил сейчас спать. Все чин по чину, как положено у начальства! Мне это немного забавно, но я превосходно веду свою роль: держусь солидно, с достоинством.

На окрик часового: «Стой! Кто идет?» – веселый Шурин голос.

– Из штаба. Самый главный генерал! Пропуск нужен или можно так?

Шуру в бригаде знают все. И часовой остановил ее только так, для проформы. Он улыбается:

– Пожалуйста, проходите, товарищ генерал! – и вытягивается во фронт.

Следует сказать, что Шура в эту пору стала, что называется, героем дня. Она получила боевую награду. А ордена и медали в те дни давались чрезвычайно редко. Потом, когда наши войска, перейдя границу, неудержимо покатились к Берлину, они посыпались как из рога изобилия. А до этого на полк или бригаду награжденных было, как правило, два-три, от силы пять, но не больше.

Примерно месяц назад во время разбивки огневых позиций и подготовки батареи к бою ранили комбата из первого дивизиона старшего лейтенанта Малышева. А произошло это так: когда заряжали установки, не хватило снарядов. По какой-то причине последняя машина с боеприпасами не подошла. Ждать ее было никак нельзя. Наступал рассвет, и батарея на гладкой местности, где нет ни куста, ни деревца, просматривалась превосходно. Я уже говорил, что проход через Турецкий вал враг обстреливал постоянно и методично. К рассвету обстрел усилился. Не дождавшись снарядов, на батарее заволновались, и, выругав вполголоса неповоротливого шофера, Малышев кинулся на железнодорожную насыпь, а по ней к воротам. Делать это следовало осмотрительно: выждать разрыв и затем двигаться перебежками. Малышев погорячился и, сраженный осколком, свалился на насыпь, лицом вниз. Он хотел было приподняться, но не смог и вновь уронил голову. Положение его становилось критическим. Снаряды падали то справа, то слева один за другим. И не успел никто опомниться, как к насыпи бросилась стремительная фигурка. Пригибаясь и падая в момент разрывов, Шура быстро приближалась к неподвижно лежавшему комбату. Все, затаив дыхание, следили за этим отчаянным рывком. Вот она добежала, с трудом перевернула Малышева, расстегнула на груди шинель. Но тут – новый разрыв снаряда, совсем рядом. И почти оглушенная, Шура упала, прикрыв раненого собой. Затем потянула его с насыпи еще, еще и еще и сползла вместе с ним в большую бомбовую воронку. Обнажила на плече рану, обработала и ловко перетянула бинтами. Разомкнула стиснутые зубы и дала раненому напиться из фляги с водой. Малышев открыл глаза, слабо улыбнулся:

– Ну, Шура, спасибо. Вроде бы жив.

Шура деловито застегивала сумку:

– Ладно, спасибо потом. А жить будешь до ста лет, не меньше. Вон ребята ваши бегут. Сейчас организуем носилки и доставим в расположение в лучшем виде.

За этот бой, за находчивость и решимость, Шура получила медаль «За отвагу»…

Она стремительно вошла в дом, чуть задохнувшись от быстрой ходьбы. Еще с порога спросила:

– Здравствуй, ты почему это сидишь в темноте? Ага, снял маскировку и дышишь прохладой? Ну что ж, прекрасно, не стоит зажигать огня. Так даже лучше, легче говорить по душам.

Села рядом. Под луной серебристо сверкнула ее новенькая медаль. Долго молчали, глядя в густеющую синеву за окном. Притянув ее за плечо, я тихо спросил:

– Ну, признавайся честно, соскучилась?

Она не отстранилась и ничего не ответила. Смотрела, как я закуриваю, и, заметив, что собираюсь выбросить горелую спичку за окно, вынула ее из моей руки и, положив в блюдце, опять села рядом.

– Аккуратность нужна даже на войне. – И снова, помолчав, задумчиво сказала: – Вот ты спросил, соскучилась ли я о тебе? Да нет, ничего-то таким словом не объяснишь. Соскучилась, не соскучилась… Скоро наступление, сам понимаешь, какие будут бои… Вот я проснулась вчера и подумала: не время сейчас, чтобы тосковать, любить, мучиться. Ну, а если это пришло? Я никогда прежде не любила. Меня фактически даже не целовал никто. Никаких романов я не ищу, не хочу, ты это видел сам, а вот сейчас поняла, и совершенно твердо и ясно, что я люблю, и мне не стыдно первой говорить об этом. Любишь ты меня или нет, все равно это уже ничего не изменит. Вот в книгах часто пишут про первую любовь, а я это вроде бы и понимаю и в то же время не могу понять. Если говорят – первая любовь, значит, бывает вторая и третья? Не знаю, я не мудрец, возможно, бывает и так, но для меня это исключено. Не будет у меня ни второй, ни третьей… Ты только пойми меня верно, я не хочу тебя связать или обязать, постой, не перебивай… Вот ты подарил мне вчера стихотворение, я не великий знаток в стихах, но строки, написанные сердцем, чувствую хорошо. Ты очень светлые сказал мне слова, и, что бы ни случилось, они будут со мной всюду. Да, сейчас абсолютно не время для всяких поцелуев и встреч, война есть война, да и счастье – беззащитная штука и на войне постоянно зависит от любого осколка и пули. Дома, в училище, в институте можно ждать и год, и два, и три, а тут каждую секунду может оборваться все…

Она взяла мою руку и вдруг заплакала:

– Ты прости, я, наверно, глупая, но у меня все время такое предчувствие, что вместе нам победу встретить не суждено. Нет, я не за жизнь боюсь, ты знаешь, я не труслива, а вот за это счастье, такое хрупкое…

Я погладил ее волосы и сказал:

– Ничего, пропасть мы с тобой не должны. Я еще подарю тебе книгу стихов, а ты меня будешь лечить от насморков.

Она смахнула слезинки и засмеялась:

– Ты все шутишь? Впрочем, это хорошо. Дай бог, чтоб так оно и было. – Она посмотрела вдаль каким-то мечтательным, странным взглядом, придвинулась ближе и попросила: – Обними меня крепко-крепко, вот так!..

Затем встала, тихо захлопнула окно, опустила маскировку и зажгла светильник из снарядной гильзы, стоявший на столе. Положила мне руки на плечи:

– Мне только двадцать, а кажется, что прожила гораздо больше, наверно, потому, что война. И все время опасность: и на дорогах, и в поле, и даже с неба. И ты не ведаешь, что будет с тобой через неделю, завтра, сейчас… Не знаю, уверен ли ты в своей любви, но о себе я знаю твердо, что люблю тебя так, как никто еще на свете никого не любил и любить не будет. И это до конца моих дней. А еще я знаю, что сейчас мы рядом с тобой, что я твоя и останусь тут у тебя до утра.

Она задула коптилку и прошептала:

– Господи, как же я тебя люблю!..

Налетел ветер, зашумел в ветвях деревьев, закружил прошлогоднюю листву, прошуршал на амбаре соломой и умчал в поле рассказать ракитам подслушанный разговор…

Ну вот и все или почти все о Шуре – тоненькой девушке с лейтенантскими погонами на плечах и горячим искренним сердцем. И я думаю, что все, не исключая и самого строгого скептика, согласятся со мной в том, что большое и настоящее всегда останется настоящим и большим в любых, даже самых экстремальных условиях.

К великому сожалению, горькие предчувствия Шуры сбылись, и через два, всего через два месяца война разлучила нас навсегда.

Иван Семенович Стрельбицкий

Ачерез несколько дней познакомился я с человеком, который волею судьбы, спустя многие годы, встретился мне снова и стал для меня одним из самых дорогих людей на земле. Вы приготовились услышать какое-нибудь женское имя? Увы, я готов воздать должное каждому любящему сердцу на свете и все-таки вынужден сказать, что вряд ли какая-нибудь женщина в мире любила меня так, как любил этот человек. И рассказ этот так и следует назвать: Иван Семенович Стрельбицкий.

Когда я произношу его имя, в сердце моем тотчас же поднимается горячая волна благодарности, нежности и любви. Мой дорогой, мой светлый Иван Семенович! Сколько бы ни прожил я на земле, вы всегда будете жить в моей памяти и душе.

Апрель 1944 года. После наших гвардейских залпов пехота прорвала укрепления врага, ворвалась в Армянск и, развивая успех, стремительно пошла дальше, все вперед и вперед.

Армянск. Это теперь есть современный Армянск, и раньше был довоенный Армянск, а в те фронтовые дни никакого Армянска не существовало. Высились лишь груды развалин одноэтажных глинобитных домов. А перед ними несколько линий немецких окопов, колючая проволока и трупы, трупы врагов. Трупов этих возле Армянска валялось много. Один немец лежал поперек обочины на холме ногами к шоссе. Кто-то из озорства стащил с него штаны… И хоть смерть не очень располагает к веселью, но тут солдаты всех родов войск, проходя и проезжая мимо, сплевывали, ухмылялись, а то и произносили пару скабрезных фраз.

Укатанное до асфальтового блеска грунтовое шоссе идет вперед и вперед. Враг катится в обратном направлении. Повсюду царит возбуждение. С безоблачного неба, радуясь нашему приходу, от уха до уха улыбается солнце. Но вот – стоп! Наступление приостановилось. Впереди Ишунь. Там закрепился враг. Но надолго ли? Нет, теперь нас уже не остановить!..

В линзах солнце дымное дробится,

Степь – как скатерть с блюдцами озер.

Мы берем Ишуньские позиции.

Впереди, как в сводках говорится,

«Полный стратегический простор».

Ни куста, ни крыши, ни забора,

Широта, простор и благодать.

Только лупят из того «простора»

Так, что от свинцового напора

Головы порою не поднять.

Ну а мы, однако, поднимали.

Как смогли? У господа спроси!

Но таким огнем прогромыхали,

Что земля качнулась на оси!..

Начался штурм Ишуньских позиций с залпа нашей 30-й, теперь уже Перекопской, гвардейской артминометной бригады. Ночевали прямо в степи. Ровиков и землянок не рыли. Знали, что с рассветом уйдем вперед.

Старшина батареи Лубенец откуда-то из своих хозяйственных недр раздобыл и поставил большую брезентовую палатку. Ночь была холодная, и в палатке всего, может быть, градуса на два теплее, чем в степи. В гости к нам из соседнего дивизиона неожиданно пришла Шура. Принесла несколько пачек трофейных галет.

– Угощайтесь, товарищи, грызите, тренируйте зубы. Они вам еще пригодятся.

Галеты и впрямь были такими твердыми, что хоть забивай гвозди. Но что для молодости твердая галета? Чепуха. Хрустели каменными трофеями, шутили:

– Дела у Гитлера, видать, дрянь. При такой жратве он много не навоюет. С пупка сорвет.

Воентехник Гедейко жестом фокусника двумя пальцами вытащил из кармана пачку немецких сигарет.

– А курево, думаете, лучше? – Раскрыл пачку. – Прошу, прошу, пробуйте, не стесняйтесь. Ну, как? Барахло? В том-то и дело, что барахло! Между прочим, там и табака-то никакого нет.

Кто-то возразил:

– Ну уж это ты, пожалуй, загнул. Как это нет табака?

Юра весело подмигнул желтым, как у кота, глазом:

– Ловкость рук и никакого мошенничества! Берут тонкую папиросную бумагу, пропитывают ее специальным никотиновым составом, сушат, нарезают, и все. Кури и не возражай!

Лежавший на спине Борис Синегубкин, дожевывая галету, усмехнулся:

– Ну что ж, курите! А для меня, слава богу, таких проблем уже больше нет. Вот уже второй месяц, как не курю, и не тянет.

– Это ты малость поторопился, – серьезно вздохнул Гедейко. – Вот покурил бы теперь такой дряни, отвык бы сразу, и бросать не надо. Вот у нас ленинградский «Беломор» или «Казбек» фабрики Урицкого, это да! Эх, Ленинград! Как он теперь там, после блокады? Трудно. Ну да ладно, кажется, война теперь пошла на лад.

На рассвете двинулись на огневую. До нее насчитывалось километров шесть. В нашей батарее машин не хватало. Грузовик Акулова забарахлил. Ермоленко обещал наладить его к обеду. Поэтому решили установки перевезти на машинах, а личному составу идти пешком. Я построил и повел своих гвардейцев по шоссе.

А все-таки любопытный вокруг ландшафт: степь и озера, озера и степь. Большинство озер совсем маленькие. Интересно, соленая в них вода или нет?.. Но отвлекаться и бежать к ним некогда. Вперед, вперед!

Мимо летят машины других дивизионов и батарей. Из одной высунулся комбат старший лейтенант Радыш. Увидел меня, весело осклабился:

– Пехоте привет!

Я грожу ему рукой:

– Ладно, голубчик, шути! Застрянешь когда-нибудь на дороге, я тебе это припомню!

Гвардейцы мои хохочут. Машины летят, летят… На одной из них на подножке Шура. Стоит возле опущенного бокового стекла, держась рукой за дверцу кабины. Другую, улыбнувшись, приветственно подняла вверх. Настроение у всех приподнятое. Ведь вперед, вперед же идем, товарищи! Сколько все отступали да отступали, а теперь вперед! А самое главное, обратного пути не будет!

Это даже хорошо, что мы нынче не едем, а шагаем пешком. Шесть километров – ерунда, пусть ребята разомнутся-разогреются, злее будут работать. Особенно хорошо вышагивает самый щеголеватый человек в батарее старшина Андрей Лубенец. Сапоги у него не кирзовые, а яловые и в любую погоду начищены до зеркального блеска. Продолговатое лицо с тонкими, чуть изнеженными чертами, под пушистыми ресницами карие, ласковые глаза. В какое бы село ни пришлось нам зайти, он всегда ухитрялся найти себе ночлег там, где жила самая ядреная молодая хозяйка. На войне, конечно же, не танцуют, и все-таки исключения бывают и тут. И если в каком-нибудь освобожденном селе, в наспех подметенном клубе, случится вдруг с местными девчатами импровизированная танцулька под баян, то у старшины Лубенца тут соперников не бывает. С томной печалью глядя в глаза какой-нибудь сельской красавицы и прижимая ее нежно к груди, он выделывал своими надраенными сапожками такие вензеля, что все просто диву давались. Да, танцевать он любил и отдавался этому делу с таким упоением и страстью, что затанцовывал своих розовощеких партнерш едва ли не до обморока.

Но коварна порой фронтовая судьба. Шагает вперед старшина Лубенец и не ведает о том, что, кажется, в свои двадцать пять лет оттанцевался он уже на всю остальную жизнь, ибо всего через три недели будет тяжело ранен в обе ноги.

Иван Семенович Стрельбицкий. Да, когда я про себя или вслух произношу это имя, горячая волна любви и нежности заливает мне душу. О человеке, который закончил свое земное существование, обычно говорят так: его с нами нет. Про Ивана Семеновича я так сказать не могу. Для меня он всегда есть и всегда будет, пока я хожу по земле. Не так уж часто доводилось мне встречать людей такого светлого ума, духовной красоты, скромности и благородства. Но вернусь к моему рассказу.

Ишуньские позиции. Огневая нашей батареи справа, метрах в пятидесяти от шоссе. И нужно спешить, ибо враг все усиливает и усиливает обстрел. Командир взвода лейтенант Синегубкин докладывает:

– У старшины Боткина с первой установкой ерунда получается. Все время дает крен влево, проверяли по уровню. Никак не могу понять почему.

Бегу к Боткину. Быстро выясняем и находим причину. А она пустяковая, только волнением и спешкой можно ее объяснить. В разные отверстия слева и справа всунуты стальные штыри. Быстро устраняем неполадки.

Распрямляюсь и неожиданно вижу, как к огневой стремительно приближается армейский «виллис». За рулем лихой чубатый шофер, рядом красивый, моложавый артиллерийский генерал, а позади него ординарец и адъютант. Едва машина остановилась, как генерал распахнул дверцу, легко и упруго спрыгнул на дорогу. Я никогда его прежде не видел, но почему-то сразу решил, что это он – генерал Стрельбицкий.

О командующем артиллерией 2-й гвардейской армии говорили много, мешая правду с легендой. Рассказывали о его поразительной храбрости и присутствии духа.

Во время боя к батарее одного из артиллерийских полков прорвались фашисты. Они обложили батарею с трех сторон и решили непременно ее захватить. Положение было критическим. Снарядов почти не осталось. И молодой неопытный комбат растерялся, дрогнул. Велел прицеплять орудия к машинам. И в этот момент на батарею примчался запыхавшийся «виллис» генерала Стрельбицкого.

– Отступать? Сдавать позиции? Ни с места! Развернуть орудия на прямую наводку!

Затем, отодвинув комбата и спокойно стоя под непрерывным огнем врага, стал отдавать уверенные команды. И батарея не сдалась, выдержала, выстояла до подхода пехоты. А генерал, как рассказывали потом, даже не выбранил молодого комбата, а, сказав ему несколько строгих, но ободряющих фраз, махнул приветственно артиллеристам рукой и уехал.

Рассказывали, что, несмотря на свое высокое положение, он никогда не гнушался пообедать с бойцами из одного котелка. Он любил солдат и в боях, и в походах был с ними по-суворовски строг, но отзывчив и справедлив.

И вот генерал Стрельбицкий у нас на огневой. С генералами на фронте встречаться приходится не часто. Помните, как у Твардовского:

…Генерал – один на двадцать,

Двадцать пять, а может статься,

И на сорок верст вокруг.

А тут не просто генерал, а еще такой прославленный военачальник, как Иван Семенович Стрельбицкий. На всю жизнь запомнил я его в тот день. Вот он, словно бы сфотографирован в моей памяти: стоит в нескольких шагах от «виллиса», статный, высокий, в артиллерийской шинели, туго перетянутой ремнями. На одном боку кобура с пистолетом, на другом – планшетка. Роговые очки, аккуратно подстриженные усы, фуражка, красивое волевое лицо. И было ему в ту пору, как я узнал позже, всего сорок три года.

Самую малость струхнув, подтягиваю ремень, оправляю шинель и бегу к нему для доклада. Он предостерегающе поднял руку:

– Не надо, продолжайте работать.

Лицо строгое, а в карих глазах из-под очков словно бы искорки из костра – веселые озорные смешинки. Продолжаем готовить установки к бою. Хлопцы, чувствуя на себе генеральский взгляд, работают как черти. На разрывы снарядов почти никто не обращает внимания. Еще бы! Ведь сам командующий артиллерией стоит и спокойно наблюдает за нами.

Обстрел усилился. Адъютант стал что-то горячо говорить генералу, и тот, еще немного помедлив, сел в машину. Поймав мой напряженный взгляд, он одобрительно кивнул головой, словно бы говоря: «Ну что ж, работали уверенно, хорошо, все в порядке». Шофер, выжав скорость, рванул машину вперед.

Только тут я пришел в себя и ткнул Синегубкина пальцем в бок.

– Ну что ж, Борис, вроде не оплошали! Впрочем, начальству видней.

Но вскоре на батарею начался артиллерийский и авиационный налет, и о встрече с генералом мы на время забыли…

Вновь я встретился с Иваном Семеновичем уже через неделю, возле штаба дивизии, куда послан был с бумагами из бригады. Он вышел из штаба в сопровождении нескольких офицеров. Генерал что-то продолжал говорить на ходу, офицеры почтительно козыряли:

– Так точно! Будет исполнено! Есть!

Легко взлетев на сиденье высокого «виллиса», словно кавалерист на коня, генерал, видимо, собрался отдать распоряжение шоферу, но, увидев меня, остановил сержанта, положив ему руку на плечо. Улыбнулся, поманил меня пальцем к себе:

– Ну, как воюете? Да, я помню, помню, гвардейцы у вас работают хорошо. В прошлый раз залп дали более чем прилично. – На миг сбросил генеральский тон, чуть улыбнулся: – Кстати, а сколько вам лет?.. – Задумчиво посмотрел куда-то вдаль… – Молодой… У меня дети тоже вашего возраста.

Затем лицо его стало вновь озабоченным, он кивнул головой, дверца захлопнулась, и машина, с места набрав скорость, словно ракета, ушла вперед…

Была у нас еще и третья встреча. 3 мая 1944 года. В селе Мамашаи, на подступах к Севастополю. Последняя наша встреча с Иваном Семеновичем на войне…

Праздничный майский день 1984 года. Вокруг празднично все: и флаги, и музыка, и погода. Вверху ни облачка. Прозрачный небосвод раздвинулся, поднялся высоко-высоко. И в воздухе такая веселость, яркость и теплота, что кажется, будто на небе не одно солнце, а два или даже целых три. И в этом радостном море морского ветра, музыки и света серебристая «Волга», стремительно несущаяся вдоль асфальтированного шоссе, как огромный дельфин, то ныряет в прохладную, полную ароматов долину, то как на гребень волны налетает на лобастый бугор. На придорожном щите мелькнула афиша красными и синими буквами: «ЭДУАРД АСАДОВ, вечер поэзии». А филармоническая машина несется все дальше и дальше, в Качи, где мне предстоит встреча с курсантами летного училища и городской молодежью. Словоохотливый шофер Толя, словно заправский гид, поясняет:

– Проезжаем село Орловка. Между прочим, тут неплохой виноград, а главное, отличный яблоневый сад.

Что-то острое и горячее обжигает вдруг сердце.

– Стоп, – обращаюсь я к Толе, – подожди. Это село называлось прежде Мамашаи?

Он тормозит и удивленно пожимает плечами:

– Я тут работаю всего пять лет. Впрочем, подождите, сейчас поглядим.

Он вытаскивает из-под сиденья какой-то видавший виды путеводитель и долго его листает, приговаривая по временам:

– А ну-ка, проверим, а ну-ка, проверим! – Затем ткнув куда-то пальцем, торжественно возвещает: – Ага, вот! Все верно, Эдуард Аркадьевич, Орловка – это бывшее село Мамашаи.

Мамашаи. Я расстегиваю тугой ворот рубашки и, задумавшись, молчу. Затем прошу недоумевающего Толю свернуть на несколько минут в это село.

Какой же яркой бывает память у человека!.. Вот в такое же точно утро и в тот же самый день на этой дороге при выезде из села разговаривал я с генералом Стрельбицким. Страшно даже сказать, сколько лет пролетело, а кажется, что происходило это только вчера.

Старшина Лубенец был ранен в обе ноги. И ранен как раз в тот момент, когда вместе с бойцом Мельниковым собирался возвратиться по ходам сообщения с огневой назад в батарею.

Прошлой ночью нас постигла беда. Большая беда. С Микензиевых гор немцы засекли нашу огневую, расположенную в долине Бельбека, после первого же гвардейского залпа. И всю ночь 2 мая обстреливали и бомбили нас отчаянно и беспощадно. К утру батарея была почти полностью выведена из строя.

Картина вырисовывалась горькая. Сплошные воронки, искореженные рамы установок, порванные провода связи и повсюду хаотично разбросанные ящики со снарядами. Но бывают же чудеса такие – иногда для детонации снаряда достаточно даже одной, самой крохотной гранаты, а тут целую ночь батарею обстреливали и бомбили – и ни один снаряд не разорвался. Ясно было, что в ближайшие дни стрелять нам никак не придется.

Артналет мог повториться в любой момент. В целях безопасности я распорядился большинство людей отправить по ходам сообщения в тыл. Остальным же разбирать и сортировать снаряды и установки.

Старшина Лубенец с бойцом Мельниковым принесли ребятам в термосах обед. Должность у старшины хозяйственная, и бывает он на огневой не так уж часто. Поэтому, придя сюда, Лубенец, словно бы возмещая свой пробел, горячо и с удовольствием помогал хлопцам сортировать снаряды, перетаскивать рамы и восстанавливать блиндажи. Собираясь уходить, он повесил молчаливому Мельникову термос на спину и протянул кому-то из ребят пачку своей махорки. Сам старшина не курил и махру свою охотно дарил самым отчаянным курякам. И в этот момент разорвавшийся снаряд швырнул его наземь. Даже без фельдшера стало ясно видно, что перебиты обе ноги. Его приподняли. Он сел, посмотрел на свои ноги, тоскливо усмехнулся:

– Ну вот, хлопцы, и оттанцевался ваш старшина.

Затем откинулся назад и, прикрыв глаза, постепенно впал в забытье. Снять с него туго надетые щеголеватые яловые сапоги оказалось практически невозможным. Любое, даже слабое прикосновение вызывало у старшины острую боль. Он чуть приоткрывал мутные глаза и хрипло просил:

– Не троньте, не надо!

С каждым часом ему становилось все хуже… Дорога простреливалась насквозь. Но и ждать было тоже нельзя. Санинструктор Башинский с бойцами подняли носилки со старшиной и осторожно поставили их в кузов грузовика. Шофер Акулов закрыл борта. Сесть в кузов со старшиной я разрешил только Башинскому. Лишних людей не требовалось. Надежда возлагалась на то, что без груза машина проскочит дорогу быстрей. Но в пути оказалось, что это не совсем так. На дороге попадалось множество камней, рытвин и воронок. Машину трясло, и каждый толчок причинял старшине сильнейшую боль. Он глухо просил Башинского:

– Скажи Акулову, чтоб тише… Ведь не ящики же везет.

Пришлось погасить скорость, и это чуть нас не погубило. По машине открыли огонь. Несколько осколков и пуль оставили на бортах следы. Но людям все-таки повезло. Не пострадал никто.

В Мамашаях справа, через несколько домов после въезда в село, стоял медсанбат. Свернув к нему с дороги, Акулов осторожно притормозил. Я побежал внутрь, чтобы предупредить о старшине и взять с собой санитаров. А когда вернулся, то увидел возле грузовика уже знакомый армейский «виллис». Перед грозно нахмуренным генералом стоит, вытянувшись и каменно замерев, перепуганный насмерть Акулов.

Увидев меня и не дав мне отрапортовать, генерал сурово спросил:

– Ехали из Бельбекской долины?

– Так точно, товарищ командующий артиллерией! Привезли в госпиталь раненого старшину Лубенца.

Генерал неожиданно побагровел:

– Решили побравировать лихостью, лейтенант? Рискнуть собой и людьми? А известно ли вам, что по этой дороге днем проезжать нельзя? Почему не дождались ночи?

И сказав про себя: «Господи, пронеси грозу!» – я, поедая глазами начальство, четко доложил:

– Про дорогу, товарищ генерал, знаю. Батарею нашу разбили и вот ранили старшину. Он потерял много крови. До ночи было рискованно ждать.

Гнев командующего, кажется, стал проходить.

– Ждать было рискованно, а ехать не рискованно? Где тут логика, позвольте спросить?

На выручку неожиданно пришел сам Лубенец. С носилок, на которые перекладывали его санитары, он, вдруг приподняв голову, со слабой улыбкой сказал:

– Так ведь довезли же, товарищ генерал, и вроде бы даже живого.

Генерал Стрельбицкий поправил очки, чуть улыбнулся:

– Ишь ты, какая круговая порука. Хорошо. Несите его в санбат.

Нет, все-таки добрым человеком был наш командующий артиллерией. Не хлопнул дверцей и не уехал, как бы сделало иное начальство, а стоял на дороге и заботливо следил за тем, как разворачиваются и вносят санитары раненого старшину в санбат. Смотрел на эту сцену и я, смотрел и не знал, что через какие-то сутки всего, на рассвете, вот так же, на этих же самых носилках, эти же самые санитары понесут в санбат и меня…

Но вот задумчивость с лица генерала сошла, и он, подозвав меня, приказал доложить обстановку в долине Бельбека. Задав еще несколько вопросов по различным аспектам, генерал вынул из планшета карту и сделал несколько пометок. Затем спросил:

– Какое принято решение?

Я доложил:

– Передать снаряды с моей батареи на батарею старшего лейтенанта Ульяненко, где существует нехватка снарядов.

Он попросил уточнить на карте местоположение ульяненковской батареи и одобрительно кивнул головой.

– Решение правильное. Артподготовка начнется в 6.30 утра. А начнется она с залпа ваших батарей. Распоряжение вы получите.

Затем, вырвав из блокнота листок, генерал быстро написал на нем несколько фраз и передал адъютанту:

– А это комбригу 30-й. – Потом, повернувшись ко мне, добавил: – И помните, лейтенант, залп надо дать точно в срок. От него зависят сотни человеческих жизней.

Я вытянулся и козырнул:

– Я понял, товарищ генерал. Приказ выполним точно в срок.

Он широко улыбнулся и как-то вдруг, совсем не по-уставному, мягко сказал:

– Ну что ж, как говорится, с богом, желаю удачи!

Никогда еще со мной так сердечно не говорило начальство, да еще такое большое.

– А обратно на огневую сумеете проскочить? – озабоченно спросил генерал.

Воодушевленные его вниманием, мы почти одновременно с Акуловым отрапортовали:

– Так точно! Машина теперь пустая. Непременно проскочим.

Он кивнул и еще раз сказал:

– Желаю удачи!

Через десятки лет спасибо вам, дорогой Иван Семенович, за теплые ваши слова. И за другие, удивительно светлые встречи, которые были еще впереди и о которых в ту пору я, конечно же, ничего не знал…

Иван Семенович Стрельбицкий… Сколько лет прошло с тех пор, а в памяти моей все живет эта сцена нашего прощания на дороге. И краски ее не померкнут никогда.

Вот машина наша, свернув налево, уходит по шоссе от Мамашаев в сторону Севастополя, а на скрещении дорог, залитый ярким солнечным светом, отойдя на несколько шагов от своего «виллиса», стоит генерал-лейтенант Стрельбицкий. Впрочем, нет, генерал-лейтенантом он стал уже после войны. В те дни он был еще генерал-майором, стройным, красивым и таким еще молодым, ибо что такое сорок три года для генерала!

Он стоит и, чуть сощурясь, смотрит нам вслед. И кажется мне, что взгляд этот светится задумчивой добротой. Смотрю на него из кабины и я. Смотрю и не знаю, что это может быть последний человек, которого я видел перед ранением…

Причудливо складываются порой жизненные коллизии. Зрительно Иван Семенович запомнил меня хорошо, а вот фамилию мою знал не совсем точно. Правда, известно это мне стало много позже.

А случилось так: на Ишуньских позициях Иван Семенович обратил внимание на работу нашей батареи, и то, как я руководил подготовкой ее к бою, очевидно, произвело на него хорошее впечатление. Вернувшись в штаб армии, он вспомнил, что не успел спросить фамилию комбата. Вызвал к себе радиста и велел через штаб дивизии передать запрос об этом в бригаду. Но позиции наши в это время бомбили, и связь у радистов получилась неважной. То ли наши радисты передали нечетко, то ли армейские услышали неотчетливо, но командующему артиллерией доложили, что фамилия комбата – Асадчий. Так он себе эту фамилию и записал…

А сейчас я позволю себе несколько пренебречь хронологией и к военным событиям вернуться немного позже. Мне хочется проложить сейчас незримую эстакаду на много лет вперед. Словно гигантская радуга, перекинется она почти через три десятилетия и опустится концом своим в Москве на Кутузовский проспект в 1971 год.

Балкон моей квартиры на седьмом этаже выходит прямо на Москву-реку. Внизу вдоль Украинского бульвара выстроились в молчаливую шеренгу молодцеватые зеленокудрые тополя. Впереди в ту и другую сторону беспрерывно снуют пестро иллюминированные разноцветные речные трамваи, и бывалые экскурсоводы, глуша оробевших туристов могучими мегафонами, раскатистыми голосами возвещают: «Внимание, товарищи, слева по борту вы видите знаменитую фабрику Трехгорной мануфактуры, славной своими революционными и трудовыми традициями… Справа современное здание гостиницы «Украина»… Ее высота… длина… ширина…» Следует ряд впечатляющих цифр. «А еще дальше, обратите внимание, шедевр современной архитектуры – великолепное здание Совета Экономической Взаимопомощи, или, как принято говорить для краткости, – СЭВ».

В этот вечер я, как всегда, вышел на балкон и сидел, погруженный в свои мысли… Пароходы сновали все реже, машин тоже поубавилось внизу. Наступала тихая московская ночь, ну, относительно тихая, конечно. В Москве полной тишины не бывает. Я люблю это время, в которое отсутствует сутолока и суета. В нем есть что-то даже философское, что ли…

В эту минуту зазвонил стоящий на письменном столе телефон. Я шагнул в комнату и взял трубку. Очень приятный мужской голос с низкими вибрирующими нотами попросил к телефону меня. Что-то неуловимо знакомое показалось мне в этом голосе, но что именно, я вспомнить сразу не смог. Однако для того, чтобы разговор наш стал читателю понятен, должен кое-что объяснить. Правда, того, о чем собираюсь сказать ниже, я в ту пору, конечно же, еще не знал.

Дело же состояло в следующем. О молодом лейтенанте, сражавшемся у стен Севастополя, командующий артиллерией не забыл. Надо сказать, что у него вообще была удивительно светлая и цепкая память. После освобождения Севастополя, несмотря на всеобщую праздничную сумятицу, передвижение частей, автоколонн и соединений, он все-таки пытался навести обо мне справки, и кто-то сообщил ему, что в боях под Бельбеком командир батареи был тяжело ранен, рассказали, как именно произошел этот бой и как раненого лейтенанта отвезли в госпиталь, где он, как стало кому-то известно, скончался от ран. Но не таким был человеком Иван Семенович Стрельбицкий, чтобы вычеркнуть из памяти того, кого он считал когда-то хорошим солдатом.

В послевоенные годы ему часто доводилось выступать перед воинами различных частей, и, рассказывая о войне, делясь своими знаниями и опытом, он, повествуя о разных фронтовых эпизодах и называя имена наиболее отличившихся командиров и бойцов, непременно упоминал и имя лейтенанта Асадчего. В 1971 году генерал-лейтенант Стрельбицкий был приглашен в одну из частей Московского гарнизона. Там выступали артисты Москонцерта. Иван Семенович внимательно слушал, как артист читал стихи поэта-фронтовика Эдуарда Асадова. Книги Асадова он читал и прежде, но только сейчас в голову ему пришла вдруг одна внезапная мысль: рассказать поэту Асадову о молодом лейтенанте Асадчем, который командовал под Севастополем батареей. А так как Иван Семенович был человеком энергичным и никаких дел в долгий ящик откладывать не любил, то, узнав через справочную телефон поэта, позвонил ему сразу же, невзирая на поздний час. Вот так и раздался в моей квартире ночной звонок.

А дальше произошел такой диалог. Цитирую его почти дословно:

– Простите, вы поэт Эдуард Асадов?

– Да, совершенно верно.

– С вами говорит генерал-лейтенант артиллерии Стрельбицкий. Вы фронтовик, и у вас есть немало славных стихов, написанных о войне. И вот мне хотелось бы рассказать вам об одном интересном юноше, который командовал батареей под Севастополем. Фамилия его была Асадчий.

И тут, к моему удивлению, собеседник мой стал рассказывать мне обо мне же самом. Честно говоря, я не сразу все это сообразил и слушал сначала со все возрастающим интересом, так как разговор шел о местах и боях, очень для меня знакомых. А когда понял вдруг, что речь-то идет обо мне, неожиданная волна тепла и благодарности залила мою душу.

– Иван Семенович, – преодолевая волнение, с трудом произнес я, – Иван Семенович… а вы меня не узнаете?

В первую минуту он удивленно умолк, а озаренный вдруг внезапной догадкой, воскликнул:

– Дорогой мой, да неужели же это ты?!

– Я, Иван Семенович… А вы помните, как мы прощались с вами там на дороге у села Мамашаи 3 мая 1944 года? Это было как раз перед самым моим ранением, меньше чем за сутки.

Он заволновался еще больше.

– Ах ты мой милый! А я же думал, что ты погиб. – Затем неожиданно, как-то совсем по-отцовски, назвал вдруг меня Эдиком: – Дорогой мой Эдик, я звоню тебе с Никитской площади и сейчас, сейчас к тебе приеду!

– Славный мой Иван Семенович, – отвечаю я, – уже ночь на дворе. Давайте как-то оба успокоимся, а завтра с утра и назначим встречу.

Так мы и порешили. И встреча действительно состоялась на следующий день. И была она такой горячей и светлой, что я просто не возьмусь ее сейчас описать! Почему она оказалась такой взволнованной? Почему мы почувствовали друг к другу столько взаимных симпатий? Не знаю, и разве можно это каким-либо образом скрупулезно объяснить?! Возможно, Иван Семенович, встречая там в Крыму, на огневых позициях, двадцатилетнего веселого, черноглазого лейтенанта, вдруг проникся к нему какими-то добрыми чувствами. Но может быть, это только мой домысел? Имея в семье одних дочерей (а мужчины, тем более военные, всегда мечтают о сыне), он, вполне вероятно, подумал, что вот этот горячий и жизнерадостный комбат вполне мог бы быть его сыном. Во всяком случае, смотрел он на меня с какой-то большой, почти отцовской симпатией. Прочитав же мои стихи и встретясь со мной после войны, был как-то глубоко взволнован и потянулся ко мне горячо и сердечно.

Что же касается меня, то такой вот горячий душевный огонь, а человек я на редкость впечатлительный, не мог не вызвать ответных благодарных и радостных чувств. Отца своего помню мало, ведь, когда он ушел из жизни, мне не сравнялось еще и шести, и с детских лет я всегда остро чувствовал отсутствие отцовского слова, отцовской поддержки, отцовских любящих глаз. Отношение же Ивана Семеновича ко мне на протяжении многих лет являло собой как раз те самые, еще не испытанные мной, настоящие отцовские чувства. Это не громкая фраза, нет. За те десять лет, что мы встречались с ним после войны, я могу с абсолютной убежденностью сказать, что не каждый отец с такой любовью относился к своему сыну, с какой Иван Семенович относился ко мне!

Я уже говорил, что на протяжении долгого периода мы жили с ним по соседству, на расстоянии менее одного квартала друг от друга. Днем мы часто говорили по телефону, а вечером в условный час он почти ежедневно приходил к моему дому, чтобы пойти со мной гулять. С каждым днем все больше и больше сближаясь, мы делились сокровенными мыслями, рассказывали друг другу о настоящем и о давнем, пережитом. И надо признаться, что нам абсолютно не мешала в этих общениях разница в двадцать с лишним лет. Напротив, каждый привносил в эту дружбу что-то индивидуальное, свое.

Рассказчиком Иван Семенович был великолепным. И всегда удивлял меня остротой и яркостью суждений, покорял большим чувством юмора. Одна из отличительных особенностей прекрасных людей заключается в том, что со временем память о них не только не тускнеет, но, напротив, с каждым днем становится все глубже, красочнее и ярче. Она обрастает все новыми и новыми подробностями и в зависимости от масштабов этого человека становится зачастую либо семейным преданием, либо легендой, либо славой. Иван Семенович Стрельбицкий, по моему глубочайшему убеждению, заслуживал всех этих трех свойств памяти.

Раз в пять лет, в четвертый и девятый год каждого десятилетия, 9 мая, в одном из лучших залов Севастополя, в Матросском клубе, помимо всех праздничных мероприятий происходит торжественная научная конференция, на которой присутствуют все наиболее уважаемые люди города и заслуженные фронтовики. Кульминационным моментом этой конференции является чтение Приказа Верховного Главнокомандующего генерала армии Толбухина по случаю освобождения Севастополя. Слушая приказ, я всегда с тайным замиранием сердца ожидаю особенно волнительных для меня строк. Идет перечисление войск и соединений, принимавших участие в героическом освобождении города.

В президиуме и в зале – генералы, адмиралы, офицеры нашей армии и флота. Почти у каждого от плеча и до плеча грудь сияет и тоненько позванивает золотом и серебром наград. И хоть каждый давно уже выучил весь этот приказ наизусть, тем не менее слушает его всякий раз словно бы заново. Чуть откинувшись на спинку стула и полуприкрыв глаза, каждый ждет того мгновения, когда назовут его армию, корпус, дивизию, полк. И вспоминает, вспоминает, вспоминает… Удивительные это минуты, минуты, когда фронтовики словно бы встречаются со своей молодостью – боевой, отважной, невозвратимой. Не так уж часто выпадает им на долю такая минута, всего только раз в пять лет. А жизнь ведь такая короткая. На прошлой перекличке их было гораздо больше. А сколько будет еще через пять лет, и еще?.. Поэтому – внимание! Прошу вас, не хлопните дверью, не скрипните стулом, не отвлеките их каким-нибудь словом… Тише, тише… Не мешайте им вспоминать…

И точно так же, как мои фронтовые побратимы, я внимательно слушаю слова приказа. Вспоминаю, волнуюсь и жду… Знакомый по военным сводкам всем пережившим войну, густой и бархатный голос диктора Левитана перечисляет названия наиболее отличившихся дивизий, полков и бригад. И по мере того, как список этот все ближе и ближе продвигается к названию моей части, я чувствую, что волнуюсь все больше и больше. Но вот, наконец, воздают должное и ей. Голос диктора гремит: «30-я гвардейская Перекопская артминометная бригада…» И всем существом своим я словно бы ощущаю грохот салюта, и в грохоте этом дань уважения моей бригаде, всем моим товарищам, а значит, и мне.

И все же главная минута моя еще не пришла. Я сижу и жду, когда назовут его имя – имя одного из самых прекрасных для меня людей – генерала Ивана Семеновича Стрельбицкого. И оттого, что в этом зале его нет и не будет уже никогда, волнение мое удваивается. И вот над притихшими рядами, над президиумом, партером и амфитеатром, раскатистый голос возвещает: «Артиллеристы генерал-майора (тогда он был еще генерал-майором) Стрельбицкого…» И при упоминании этого имени грустно и ласково улыбаются его фронтовые друзья: генерал-лейтенант Вениамин Митрофанович Домников, генералы Сергеев, Черешнюк, Карапетян, и я чувствую, как сладко и больно сжимается мое сердце.

Редкостный это был человек: крупный военачальник, в годы войны не раз бывавший в кабинете у Сталина, в быту удивительно скромный, а порой даже застенчиво-мягкий…

Вечерами мы прогуливались с ним по Украинскому бульвару от Кутузовского проспекта до набережной Шевченко и говорили, говорили, говорили… Конечно, в годы войны между нами была дистанция огромного размера: командующий артиллерией, генерал – и я, просто-напросто скромный лейтенант. И это естественно. И все-таки, если в условиях фронтовой железной субординации Иван Семенович, несмотря на свою строгость, а порой даже и суровость, умел быть и чутким и отзывчивым человеком, то теперь, в условиях самых мирных, благородство, деликатность и красота его души открывались с каждым днем все новыми и новыми гранями. Вот бывает так, хоть и редко, что отыщут друг друга в этом огромном мире две очень похожих и близких души, горячо потянутся друг к другу, и дружбу их, словно редкостный в мире сплав, ни огнем, ни стужей, ни даже временем ни разрушить, ни разбить невозможно.

Прожил Иван Семенович богатую и яркую жизнь. И рассказчиком, надо сказать, был превосходным… Мы неторопливо шагаем с ним по Украинскому бульвару. На одном его конце гул Кутузовского проспекта, на другом – веселая музыка и гудки речных пароходиков и трамваев, а посредине тихий, немолчный и ласковый говорок красавиц рябин, березок и кленов.

Я люблю слушать Ивана Семеновича и, беседуя с ним, всегда стараюсь вывести его на какой-нибудь особенно живой и интересный разговор. И он охотно идет мне навстречу, рассказывает, делится, вспоминает…

С особым волнением ведет он рассказ о подольских курсантах, моих сверстниках, совсем еще юных артиллеристах. Осенью сорок первого, когда танковая армада Гудериана, обойдя Тулу, вырвалась на шоссе, ведущее прямо к Москве, обстановка здесь сложилась для нас критическая. Нужно было перекрыть шоссе и удержать врага хотя бы на двое суток. Удержать любой ценой до подхода основных сил. И миссия эта выпала на долю молодых мальчишек, курсантов Подольского артиллерийского училища, начальником которого, в звании полковника, состоял Иван Семенович Стрельбицкий.

Безусые молодые мальчишки – их подняли по тревоге, построили на плацу и коротко объяснили задачу. А задача была почти непосильной для совсем еще не обстрелянных юных бойцов. И тому, кто неуверен и слаб, разрешили остаться. Но строй не покинул никто. И я отлично представляю, как трудно приходилось ему, начальнику училища, очень ясно сознающему весь трагизм положения, отдавать эту команду: «На плечо и шагом марш!» Слишком неравными выглядели силы в предстоящем бою. С одной стороны, могучий моторизованный кулак, танковые асы, за спиной у которых покоренная Европа, с другой – необстрелянные курсанты, вчерашние школьники, с винтовками и гранатами в руках. Да, они вскинули оружие на плечо и шагнули навстречу врагу в синюю ночь, в жаркий огонь, в свое бессмертие. Почти никто из них не вернулся назад, не увидел вновь материнских глаз, не коснулся губ девушки. Впрочем, такими молодыми были эти ребята, что и девушками-то большинство из них не успели обзавестись.

В печати, по радио, на лекциях мы часто слышим и всуе повторяем самые внушительные числа погибших, раненых и без вести пропавших солдат. От частого повторения числа эти в какой-то степени потускнели и просто примелькались в нашем сознании. А ведь за каждой, буквально за каждой единичкой этих колоссальных чисел живой человек со своей судьбой, надеждами и мечтами. У него билось в груди упругое молодое сердце. Его ждали в семье, и он кого-то любил, в кого-то верил и о ком-то скучал.

Вот и эти подольские курсанты, почти мальчики, в течение нескольких дней ставшие бесстрашными мужчинами ради счастья Родины, закрыли собой Москву и стали легендой, невыплаканными слезами матерей, весенними цветами в подмосковных полях, сухими колонками статистических цифр. Он любил этих мальчишек, написал о них проникновенную книгу, был главным вдохновителем сооружения мемориала в их честь и сделал еще очень много хорошего для того, чтобы память о них не померкла вовек.

Зимними пушистыми вечерами прогуливались мы с ним по хрустящему снежку, и Иван Семенович делился со мной своими думами, планами и рассказывал, рассказывал, рассказывал…

Вернувшись в начале 50-х годов из командировки в одно из восточных государств, где он находился не то в качестве советника, не то военного наблюдателя, Стрельбицкий был принят в Кремле Сталиным. Докладывая о грандиозных событиях, происходивших в этой стране, Иван Семенович чистосердечно рассказал о своих сомнениях по поводу одного известного политического деятеля, некоторые поступки которого находились зачастую в непонятном противоречии с теми высокими словами, которые произносил он по адресу нашей страны.

Помню, как, рассказывая мне все это, Иван Семенович вдруг остановился и воскликнул:

– Конечно, Сталин очень сложный человек. Была у него масса и плюсов и минусов, но в остроте и меткости суждений равных ему поискать… Выслушав меня, он отошел от окна, задумчиво прошелся по кабинету, затем, сощурясь, приподнял руку с трубкой и, усмехнувшись, сказал со своим обычным кавказским акцентом: «Да, я это знаю. В сущности, человек этот очень напоминает редиску. Снаружи он красный, а изнутри – белый».

Иван Семенович Стрельбицкий… Мой фронтовой батька или мой «папа Ваня», как ласково я называл его иногда про себя. Порой же, оставаясь с ним вдвоем, я тоже именовал его так. При этом он улыбался и, растроганно обняв меня, говорил:

– С удовольствием принимаю этот титул. Ты, Эдик, для меня и вправду как сын, даже еще ближе. Потому что у нас с тобой, во-первых, огромное духовное единство, во-вторых, позади много общих фронтовых дорог, ну, а в-третьих, я просто тебя люблю. Тебя и твои стихи…

Зимним вечером я медленно иду по Украинскому бульвару в Москве. Вот тихий заснеженный сквер, за ним набережная Шевченко. Вверху молчаливые тополя и звезды, внизу журчащая, еще не покрытая льдом Москва-река. Я неторопливо шагаю по знакомым местам и вдруг, оторвавшись от воспоминаний, задаю себе вопрос: что было самым главным, самым определяющим в душе и характере Ивана Семеновича? И почти тотчас же отвечаю: огромная честность, беззаветная любовь к родной стране и к людям, мужество и доброта. Его высшей радостью было приносить радость другим: кого-то поддержать, кому-то помочь, где-то восстановить справедливость.

Помню, как счастлив был он 6 марта 1974 года, явившись утром ко мне с пачкой газет. В это утро в «Комсомольской правде» напечатали его большую статью обо мне, которая называлась «Рейс сквозь смерть». И радовался он этой статье, честное же слово, даже больше, чем я.

Везде и всегда, когда бы ни доводилось ему выступать перед слушателями, он горячо и взволнованно говорил о других и почти никогда о себе. Я мог бы вспоминать о нем часами, не уставая и не останавливаясь ни на минуту. Может быть, когда-нибудь я напишу о нем книгу.

А сейчас… А сейчас я тихо иду по вечерней Москве и вспоминаю моего фронтового батьку, генерал-лейтенанта артиллерии Ивана Семеновича Стрельбицкого, человека удивительно красивой и светлой души.

Севастополь

Вечно дорогой и вечно близкий моему сердцу город. Наша дружба состоялась не в бездумный час, не под шорох ласковых волн и не в кущах мирных садов, нет! Родилась наша дружба на поле боя и в тяжкий час. И скреплена эта дружба кровью. А такая дружба тверже самой крепчайшей стали. Такая дружба навечно.

В майские дни, каждые пять лет, к торжественным датам освобождения города, а зачастую и гораздо чаще, я приезжаю сюда. Приезжаю, чтобы вновь шагнуть в свою фронтовую юность, постоять в глубоком и долгом молчании на поле боя, пройтись по улицам города, вдыхая пронизанный тонким ароматом садов и водорослей морской ветер, положить цветы к подножию обелиска Славы 2-й Гвардейской армии на Корабельной стороне, улыбнуться рассветным лучам в Стрелецкой бухте у Херсонеса, а потом возложить цветы и низко склонить голову перед Вечным огнем на Сапун-горе в память о погибших товарищах и друзьях.

Севастопольцы удивительно светлые и чуткие люди, и они свято хранят память о тех, кто сражался за этот город. А больше всего о тех, кто отдал за него свою жизнь. Здесь, на Сапун-горе, находится Музей героической обороны и освобождения Севастополя, где торжественно хранятся простые и вместе с тем бесценные реликвии тех боевых и немеркнущих лет.

Здесь не забыта и моя фронтовая судьба. И я всеми нервами слышу, как методисты-экскурсоводы Нина Ананьевна Неврова и Алла Александровна Носова, ведя по залам группы экскурсантов, говорят:

– А вот этот стенд посвящен одному из освободителей города, бывшему командиру гвардейских минометов, поэту-фронтовику Эдуарду Асадову. Вот его полевая сумка, которая была с ним в тот день, когда он был ранен, фотографии, книги…

Пусть не посчитают меня нескромным за то, что позволил себе упомянуть об этом стенде. Нет, я абсолютно далек от таких чувств. Просто считаю для себя высочайшей честью быть удостоенным внимания и памяти моих друзей-севастопольцев. И здесь, на Сапун-горе, в торжественном молчании, как солдаты в строю, застыли танки, пушки, самоходные орудия, минометы.

Особенно волнуют меня встречи с «катюшами» – боевыми установками М-13 и М-30. Прихожу к ним, словно к живым людям, как приходят к боевым и дорогим друзьям, с которыми пройдено столько нелегких дорог. Раньше уже говорилось о том, с каким волнением встретился я в послевоенные годы здесь в Крыму со старым грузовичком «ЗИС-5». Однако волнения эти ни в какое сравнение не идут с той острой, обжигающей почти до слез трепетной радостью, которую я испытал в мирные дни, впервые подойдя вот здесь, на Сапун-горе, к «катюшам».

Вот спарки, или, как их еще называют, направляющие, на которых я десятки, сотни, а может быть, и тысячи раз устанавливал и закреплял ракетные снаряды. Вот до боли знакомая и привычная мне консоль с корзинкой панорамы. Вот бронещит, подъемный и поворотный механизмы… Все-все до такой степени привычно и знакомо, что даже перехватывает дыхание!..

И мне кажется, нет, я даже почти уверен, что они все чувствуют и взволнованы сейчас этой встречей не меньше, чем я. И когда бы я ни приехал в Севастополь и сколько бы раз ни пришел сюда, острота впечатлений не стирается, не гаснет. Она остается такой же горячей и трепетной, как всегда.

Севастополь! Мой замечательный, гордый город, высокая слава нашей страны! И самое главное, что это не патетика и не громкие слова, – это история, правда, жизнь. И стоя здесь, на Сапун-горе, под торжественным майским солнцем, вновь и вновь вспоминаю моих боевых друзей – тех, кому не удалось дошагать до Дня Победы и дожить до этих радостно-мирных дней: Костю Кочетова, Колю Пермякова, старшину Фомичева, Володю Миронова, Германа Шангелая и еще многих и многих других. С горячей нежностью вспоминаю и моего «фронтового батьку», командующего артиллерией 2-й Гвардейской армии генерал-лейтенанта Ивана Семеновича Стрельбицкого. И возлагая цветы к подножию Вечного огня, я мысленно повторяю их дорогие и светлые имена.

Севастополь! Да, я люблю этот город. Люблю горячей, негасимой любовью – и не только за его высокую славу и мужество, и не только за овеянные ветром истории площади, проспекты, форты и бастионы, и не только за могучий флот, которым гордится наша страна и на кораблях которого я такой частый гость, – я люблю его за жителей города, да, прежде всего за замечательных севастопольцев, о которых должен сказать еще несколько слов.

Люди здесь удивительные! Когда я брожу по улицам города, то у меня такое ощущение, что нахожусь среди близких и родных людей. Со мной здороваются, спрашивают о делах, планах совсем незнакомые люди. Впрочем, почему незнакомые? Абсолютно знакомые. Ведь они севастопольцы!

Вот три девчонки подбежали на площади Ушакова:

– Эдуард Аркадьевич, мы студентки из Приборостроительного. Спасибо вам за синее небо над головой, за Севастополь, за стихи! Пожалуйста, приходите к нам в институт!

А вот группа моряков на Графской пристани. Улыбаются, окружили:

– Эдуард Аркадьевич, извините, что беспокоим. Завтра мы уходим в море. Разрешите нам просто пожать вам руку. Счастья вам и долгих, долгих лет.

И заторопились куда-то дальше.

А вот мой давний-давний знакомый, капитан второго ранга, журналист Боря Гельман:

– Эдуард Аркадьевич, редакция газеты «Флаг Родины» приглашает вас хоть на десять минут на дружеский разговор. Сказали, что если я возвращусь без вас, то просто не пустят меня в редакцию. Так что уж, пожалуйста, не подведите, а то они, злыдни, чего доброго, и вправду не впустят.

Шофер такси. Зовут его Виктор Иванович, фамилии я не спросил. Когда я, подъехав к музею на Сапун-горе, хотел расплатиться, неожиданно отрицательно затряс головой:

– Какие деньги, да что вы! Со мной ехал Эдуард Асадов, я же об этом рассказывать буду. Это вам спасибо, а вы деньги…

А когда я все-таки настоял на своем, вздохнул:

– Ну ладно, что с вами делать. Жаль вот, что книжки вашей у меня с собой нет. – Вынул водительские права: – Если можно, распишитесь хоть здесь. Большой вам удачи!

И вот такая сердечность, такое тепло повсюду, буквально на каждом шагу. И говорю я об этом не гордости ради, абсолютно нет, а ради радости большой и высокой. Ведь для них я не только поэт, а еще и воин, сражавшийся за Севастополь, – значит, близкий человек, свой, почти родственник. И в какие бы края ни забросила меня беспокойная творческая судьба, я всегда и всюду помню о вас, дорогие мои севастопольцы!

Всех ярче, всех жарче вы запомнились мне весной 1984 года. 9 мая – ровно сорок лет со дня освобождения Севастополя. Этот праздник не забуду я до конца своих дней. Раз в пятилетие в майские дни к датам, кончающимся на четверку и девятку, со всех концов Советского Союза приезжают в Севастополь фронтовики. Приезжают, чтобы со слезами на глазах, радостно и взволнованно обнять своих старых друзей-однополчан, чтобы пройтись по улицам города и возложить цветы к обелискам и могилам тех, кто не дожил до мирных победных дней.

7 и 8 мая группами и в одиночку они посещают памятные места, оживленно вспоминают события минувших лет: «А помнишь?.. А помнишь?.. А помнишь?..» И радуются похорошевшим улицам, новым зданиям, прекрасным и могучим кораблям. И ко всей этой светлой радости прибавляется лишь одна капелька грусти: время не ждет, оно беспощадно. И с каждым пятилетием приезжает их сюда все меньше и меньше. Фронтовики смыкают ряды. Они держатся твердо. Но боль утрат не изгладить, не забыть, не стереть. А тем, кому выпало еще жить на земле, нужно и за себя, и за них сделать массу очень важных и необходимейших дел: воспитывать, отдавать весь свой ум, знания и опыт молодым, тем, кому строить и охранять завтрашний день страны.

И вот 9 мая. День нашей общей Победы. А для севастопольцев это двойной праздник. Это еще годовщина освобождения города. В 8 утра на площади перед Домом офицеров собираются фронтовики. На этот раз их пришло сюда около шести тысяч. Не так уж мало. Впрочем, увы, и не очень-то много… В общей сложности полдивизии от целого фронта. Ну и пусть, ничего! Поседевшие головы гордо вскинуты вверх, на каждой груди от плеча до плеча горят, пылают и звенят фронтовые ордена и медали. С боевыми, видавшими виды и опаленными в сражениях знаменами они строятся по армиям, дивизиям и полкам. И пусть нынче в «армии» вместо пятидесяти тысяч всего только две тысячи человек, а в «полку» полтораста или того меньше, – внушительность и торжественность шествия все равно те же. Звучит музыка марша. Построившись в колонны, фронтовики шагают вперед. Их ровно шесть тысяч. Они идут на площадь Нахимова, где состоится торжественный митинг.

Предвижу несколько удивленные вопросы: «Шествия ветеранов? Митинг? Это все, конечно, хорошо, превосходно. Но что же тут необычного? В общем-то, вполне знакомые вещи».

Подождите, друзья мои, не торопитесь, и вы поймете меня до конца. Замерли на площади Нахимова колонны фронтовиков. С трибуны через мощные усилители гремят над просторами площади и примыкающих улиц взволнованные и горячие речи. Выступают маршалы, адмиралы, солдаты, партийные работники, рабочие и студенты.

И вот наступает самая торжественная минута: Минута молчания в память о тех, кто погиб, кто отдал свою жизнь за этот мирный день, за бездонное синее небо, за красоту, за цветы… Все, кто стоит на трибуне, на площади, на бульварах, на проспектах и улицах, короче говоря, весь город опускается на одно колено. Над головами плывет траурная мелодия. У многих в глазах стоят слезы. В суровой печали бьются сердца… Словно ветер пролетел по рядам:

– Прошу встать!

И усиленная множеством репродукторов команда:

– К торжественному маршу! Побатальонно! На одного линейного дистанция! Первый батальон прямо! Остальные направо! Шагом марш!

На площадь выплескивается могучая медь оркестра. Вздымаются ввысь развернутые знамена. Построившись по армиям, дивизиям и полкам – двинулись по улицам Севастополя фронтовики. А что произошло потом, не высказать даже словами! Все жители Севастополя, все, от мала до велика, выстроились в несколько рядов вдоль центральных улиц, по которым шагали фронтовики. Над всеми проспектами и площадями, над набережными и бульварами, над палубами боевых кораблей грохочет горячая музыка марша.

Я вместе с генерал-лейтенантом Вениамином Митрофановичем Домниковым возглавляю шествие 2-й Гвардейской армии. Мы идем с ним, взявшись за руки, и за нами несут боевые знамена, а дальше колонны, колонны фронтовиков… Музыка широким прибоем бьется в стены домов и разлетается музыкальными брызгами. Колонны идут вперед, а вокруг творится что-то невообразимое: все возбужденно кричат, приветственно машут руками, фронтовикам дарят цветы, нет, не дарят, их просто забрасывают цветами, цветов так много, что они будто бы душистой стеной падают прямо с неба. В руках букеты, на плечах цветы, люди вынуждены шагать прямо по цветам, по сирени, гвоздикам и розам. Со всех сторон грохочут аплодисменты. С тротуаров скандируют: «Слава! Слава! Слава!» Со всех сторон в слезах бросаются женщины, обнимают, целуют, протягивают детей.

Думаю, что никогда никаких римских триумфаторов не встречали так, как встречали и приветствовали севастопольцы своих фронтовиков. С двух сторон в несколько рядов живые шпалеры людей. И так на всем протяжении от площади Нахимова до Сапун-горы. По радости, по бурному накалу чувств создавалось впечатление, что нет никаких сорока лет, что Севастополь освободили только вчера, даже сегодня, может быть – час назад! Генерал Домников отнюдь не сентиментальный человек, но я чувствую, как вздрагивает сейчас от напряжения его рука, как дрожит от волнения голос. Да и все, все, кто идет сейчас по улицам, не в силах сдержать слез.

И сколько бы я ни прожил еще на земле, этого бурного шквала музыки, цветов, горячих слов, слез, радостных криков, улыбок и любви не забуду уже никогда!

Спасибо вам, друзья севастопольцы, великое вам спасибо!

...

1978–1987 годы

Content

Эдуард Асадов
Дума о Севастополе (сборник)

Стихотворения

Не спорьте, сограждане, о политике!

Наш вечный День Победы

Россия начиналась не с меча!

Ленинграду

Дума о Севастополе

Спасибо

России

Родине (Лирический монолог)

День Победы в Севастополе

Прощай, Ленинград…

Запоминайте нас, пока мы есть!

Солдат

Помните!

Могила Неизвестного солдата

Письмо с фронта

На исходный рубеж

Вернулся

Прислали к нам девушку в полк медсестрой

Трус

Морская пехота

Моему сыну

Шли солдаты

Стихи о солдатской шутке

Новобранцы

Рассказ о войне

Я поэт сугубо молодежный

Велики ль богатства у солдата?..

Статистика войны

Неприметные герои

Песня о мужестве

«Я проснулся утром и сказал…»

Дым отечества

Ночная песня

Звезды живут, как люди

Лесная река

Старый «газик»

Высота

Весенняя песня

Таежный родник

Весна в лесу

Маленькие герои

Дикие гуси (Лирическая быль)

Пеликан

Лебеди

Стихи о рыжей дворняге

Ледяная баллада

Вечная красота

Красота народа

Дорожите счастьем, дорожите!..

«Стремясь к любви, ты ищешь красоты…»

Заколдованный круг

Прогулка

Золотая осень

Женщина сказала мне однажды…

Трудная роль

Одна

Оценка любви

Стихи о несбывшейся встрече

Вторая любовь

Позднее счастье

Сердечная история

Дорожная встреча

Ее любовь

Преступление и наказание

Маэстро

Они студентами были…

Трусиха

«Сатана»

Стихи о маленькой зеленщице

Подруги

Джумбо

Итог

Ах, как же мы славно на свете жили!..

Хмельной пожар

Вечер

«Солдатики спят и лошадки…»

Улетают птицы

Финал

Серебряная свадьба

Худшая измена

Любовь, измена и колдун

Две красоты

Кольца и руки

На крыле

Ветер над Истрой

Маленький гимн жене

Муза

Годовщина

Не уходи из сна моего

Разрыв

Не бейте детей!

«Всегда, везде, еще с утра…»

Артистка

Маленькие люди

Цвета чувств

Баллада о ненависти и любви

«И что же это в людях за черта…»

Он настоящим другом был

Белые розы

Вечер в больнице

Отцы и дети

Сердца моих друзей

Электрокардиограмма

Вечер в Ереване

Шаганэ

«Эх, жить бы мне долго-долго!..»

Рассказы

Фронтовая весна

Первый снег, или Два снеговика (Из дневников)

Шура

Иван Семенович Стрельбицкий

Севастополь