Светлана Успенская

Посмертная маска любви

Мне снится сон…

Мне часто снится этот сон. Я иду по улице, ступая легко и непринужденно, как ангел. Светит полная дебелая луна, заливая мир призрачным ломким светом. Деревья шушукаются за спиной, как взволнованные девушки, и дома сплетаются крышами где-то над головой. Я иду по улице и знаю, что она ведет меня в Никуда. Я знаю, что в этом Никуда, там, где перспектива сужается в бесконечную линию и улица превращается в туннель, ждет меня легкая фея в платье из перистых облаков, тонкая, легкая и соблазнительная — восхитительное марево в темной ночи.

И я иду к ней, протягивая жаждущие ее бесплотного тела руки, парю, отрываясь от земли, я настигаю ее, милое, удивительное видение. Я уже ощущаю пальцами тонкий шелк ее воздушного платья, вижу, как в выпуклом глазном яблоке отражается лунный диск, вдыхаю ее легкое озоновое дыхание. Я почти счастлив… Меня томит невыразимо сладкое чувство, в нем все — и любовь, и тоска, и знание близкой потери, и неверие, и беспомощность, и слабая, невыносимо слабая надежда избежать того, что произойдет…

Но вот платье тает под моей рукой, лунные волосы превращаются в жесткую гриву, глаза наливаются кровью, и тихий зловещий смех отчетливо, как стаккато, рассыпается по темной улице. Мне становится страшно — я обнимаю уже не бесплотную фею, подернутую флером невинности и ласки, а смеющийся камень с кровавыми глазами. Камень сжимает меня в объятиях, сдавливает грудную клетку с нечеловеческой силой — становится трудно дышать. Я кричу — но не слышно ни звука, я отталкиваю каменного идола — но понимаю, что сил для борьбы у меня нет. Объятия становятся все крепче и крепче, все теснее сжимается кольцо каменных рук. Я вырываюсь и бегу по улице, взывая о помощи.

Окна домов открыты, в них я вижу лица друзей. Вот на первом этаже у окна стоит Сашка Абалкин и молча смотрит на меня чужим, равнодушным взглядом. Я кричу, молю его о спасении — он не отвечает. Хохоча, каменный идол приближается к окну, в котором стоит Сашка, закрывает ставни и рисует мелом крест, перечеркивая окно накрест. И я понимаю — Сашки больше нет…

А в доме напротив — Колька Ломакин в белой рубашке, которую шевелит ночной ветерок, рядом в окне — Славка Гофман, за ним выглядывает стриженная под ноль голова Славки Бешеного. Я вижу их сочувственные лица, в страхе бегу к ним, оглядываясь и спотыкаясь. Мне кажется — они меня спасут. Но каменное чудовище с равнодушной ухмылкой закрывает очередное окно, перечеркивая его. Потом следующее — там, где стоит Игорь Копелян. Потом — еще, еще и еще…

И вот я остаюсь совершенно один на пустынной темной улице, и у меня за спиной — только Она. Я обессилел, и у меня нет даже смелости бояться. Я хочу бежать, но ноги с трудом, как ватные, отрываются от земли. Я решаю драться, машу руками, обороняясь, но руки наливаются стотонной тяжестью. А Она растет, разбухает, увеличивается в размерах, и уже брезгливая усмешка ее занимает полнеба, а багровые глаза сияют как два прожектора.

Я падаю на землю, и на меня наваливается каменная тяжесть. И я понимаю — все, это конец… И так мне становится тоскливо, так безысходно плохо, что страх уходит, остается только злость и ненависть. Да, только злость и ненависть. Иссушающая злость и испепеляющая ненависть. Я ненавижу эту каменную безнадежность, и я убью это несущее гибель чудовище… Я бросаюсь ему навстречу и наталкиваюсь на гранитный холод его тела, я колочу это каменное тело кулаками, так что разбитые в кровь костяшки пальцев немеют…

Но вдруг жалящий смех рассыпается пригоршней горошин, раздается звон битого стекла, огромная каменная стена передо мной рушится, превращаясь в прозрачные осколки с острыми краями, — и вот я, опустив руки, уже стою над разбитым зеркалом. Я победил Ее… Да, я победил… Но во мне нет опьяняющей радости, во мне — серый пепел, унылая горечь потери и снова — тоска. Тонкая струйка алой крови, извиваясь, как раненая змея, выползает из-под осколков и обвивается вокруг моих ног. Мне больно. О Боже, как мне больно! Я вспоминаю фею в облачном платьице, и боль пронзает меня насквозь…

От этой боли я просыпаюсь.

Глава 1

Меня зовут Сергей Копцев. Друзья зовут меня Серегой, мама — Сереженькой, знакомые девушки — Сережей. В школе уважительно величали Копом. Коп, по представлениям, почерпнутым из американских боевиков третьей руки, — это нечто невероятно крутое, с округлыми бицепсами величиной с голову годовалого младенца, выдающейся вперед челюстью закоренелого бандита и куриными мозгами, достаточными, чтобы проломить головы паре воинствующих личностей злобного вида.

Впрочем, без ложной скромности — я не вполне соответствую своей кличке. Внешностью меня Бог не обидел, за что я ему премного благодарен, но на самом деле я далеко не такой отменный кулинар, как Ван Дамм, и его любимые отбивные с кровью не в моем вкусе. Так, могу вмазать по челюсти, если надо, — кому охота, подходите. Но скажу как на духу, приключения в духе Рембо, Рокки и прочих маленьких гигантов большого экрана оставляют меня равнодушным.

В общем, далек я от идеала девиц со школьной дискотеки — хотя рост у меня выше среднего, но бицепс от трицепса с трудом могу отличить. Как вы уже поняли, на приключения, связанные с опасностью для жизни, меня не тянет, ведь больше всего на свете я люблю покой и хорошую пищу. Меня никак нельзя отнести к тем типам, у которых под задницей сто ежей и все они ползают, — эти ребята плохо спят по ночам, если с ними какое-то время чего-нибудь не случается. Вместо авантюр я люблю завалиться на диван с книжкой и выключиться из повседневности, невнимательно пережевывая бутерброд с повидлом. А еще люблю встречаться со старыми верными друзьями из нашей бригады, а при встрече откушать с ними бутылочку-другую какого-нибудь горячительного напитка из благородных. Вот это — в моем вкусе.

Однако «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» — это старикан Данте сказал про меня. Это прямо-таки сюжет моей истории. Правда, лес покажется кое-кому не столько средневеково-сумрачным, сколько обыкновенным, среднерусским… Но кажется, я забегаю вперед.

Итак, С. Копцев. Холост. Беспартиен. Образование ниже среднего (шутка юмора). Занимался я в своей жизни всем помаленьку — чем только не занимался! — даже приторговывал на рынке женскими сумками «Made in Урюпинск» одно время. И по свету поколесил достаточно, деньжат малость срубил — на пару лет хватит. Трудовая автобиография у меня богатая: шатался по Сибири с разведпартией геологов, ловил рыбу на Сахалине и даже короткое время состоял генеральным директором одного небольшого акционерного общества. В принципе акционерным обществом нашу организацию трудно было назвать, единственное, что мы имели в наличии, — это хорошую бумагу фабрики Гознак и высококачественный цветной ксерокс, но именно благодаря такому скудному инвентарю я сейчас имею возможность жить безбедно. В общем, я, как говорится, свободный художник. Так, ничего серьезного, кое-где пописываю, кое-что почитываю, кое-где подрабатываю… В моем активе, например, одноактная пьеса с названием «Мертвые сраму не имут», в которой герой, с трудом продравшись через заросли цветистых фраз типа «Быть или не быть — вот в чем петрушка!», вскрывает себе вены, произнося нудный тридцатистраничный монолог в духе Джойса. Короче, Шекспир задохнулся бы от зависти, конечно, если бы умел балакать по-русски и связался со мной на предмет «дать почитать».

Жизнь в родном муравейнике еще с малолетства казалась мне на удивление скучной и обыкновенной. В серую муть московских будней всегда хотелось добавить хоть немного перца и соли. Хотелось муската и амбры, ванили и корицы, хотелось белого неба Африки и зелени девственных лесов Амазонки, вечных снегов Памира и голубизны Карибских островов, желтого света лондонских улиц и парижской бурой глины на ботинках. Бурно хотелось, до сладкой дрожи в коленках. А вместо этого — пресный среднерусский суррогат, необходимость бороться за копейку и — скука. Ну тогда я и отправился побродить пару лет по белу свету, деньжат заколотить, чтобы пару лет пожить, не беспокоясь о монете. Бродил, бродил, да так загулял, что вернулся в родные пенаты только через несколько лет — и как будто попал в другую Вселенную.

Вот теперь живу на отшибе большого города, замкнувшись в четырех стенах обыкновенной московской квартиры. Времени у меня навалом, его некуда девать. Некуда размотать эти бешеные 86 400 секунд в сутки. Только и радости в жизни, что, бросив заниматься самоанализом, отправиться, например, к Славке Бешеному, прихватив бутылку белоголовки.

Кстати, Славку Толенкова мы прозвали Бешеным еще в классе восьмом, за то, что он дрался как взбесившийся бык — без оглядки, неистово, яро. Его глаза наливались злостью, он бестолково махал руками, как мельница, не чувствуя боли, ударов, разбитого носа и вкуса крови во рту. Мы уважали Славку за эту способность впадать в состояние почти ритуального транса и прозвали его Бешеным, чтобы отличить от другого Славки, Маленького — так мы называли нашего Гофмана. Славка Гофман был на самом деле небольшого роста, кареглазый, с бурной порослью соломенных кудрей на макушке, в нашей одновозрастной компании он был самым молодым, отставая от нас на целых два года. Поэтому мы и относились к нему как к ребенку — несерьезно, но с тайной нежностью и легкой иронией.

Мы — это наша компания. Двенадцать друзей, двенадцать ухмыляющихся физиономий со старой черно-белой фотографии, двенадцать молодых, полных сил парней, объединенных еще со школы полусмешной-полусерьезной, немного карикатурной затеей. Затеей, которая имела металлический привкус трофейного оружия, найденного в болотах после войны, привкус ветхого мундира из бабкиного сундука, аромат чужого языка, похожего на удар хлыстом, — и острую притягательность запретного плода. Это мы, двенадцать, — Шестая штурмовая бригада, «шутц штафельн».

Днем, в школе, все мои приятели прилежно носили пионерские галстуки или комсомольские значки, активно участвовали в общественной жизни, честно помогали переходить старушкам улицу и вообще выказывали себя примерными учениками и последователями дела партии (а партия тогда еще была, и дело у нее тоже было), но после занятий сбрасывали с себя маски пай-мальчиков, доставали фуражки с высокой тульей и черные эсэсовские мундиры, выволакивали из гаражей старенькие мопеды и новые мотоциклы «ИЖ-Планета» и носились по нашему микрорайону, нагоняя на обывателей панический ужас. Ревели мотоциклы, обдавая случайных прохожих бензиновой гарью, ветер трепал одежду, швырял в лицо пригоршни холодного дождя, блестели лужи, вбирая в себя операционный свет фонарей, а мы мчались по притихшим улицам черной стремительной стаей — грозной, безжалостной, способной на все. И нашу Шестую бригаду боялись все.

«Шестая» — словечко вовсе не для красоты. И вовсе не потому, что на свете существовало еще пять подобных бригад. Нет, мы были тогда, наверное, единственными в своем роде (это сейчас полно молодежных организаций типа гитлерюгенда). Шестая бригада — потому что мы все обитали в Шестом микрорайоне Бирюково и там же боролись с другими подростковыми бандами, охраняя свою территорию от набегов нежелательных гостей. Мы были охраной «своего» микрорайона и «своих» жителей и одновременно — грозой и ужасом всех окрестных обалдуев из Пятого и Седьмого, которые изредка вызывали нас выяснить отношения стенка на стенку, по старинке, но неизменно терпели позорное поражение.

Штурмовая бригада — это название мы откопали в учебнике истории. Так назывались в начале тридцатых охранные отряды молодых нацистов, которые постепенно переросли в первые регулярные подразделения «третьего рейха». Нам нравилось чувствовать себя особенными, не похожими ни на кого крутыми парнями, вот мы и стали именоваться штурмовиками. Словосочетание «шутц штафельн» будоражило кровь, запретные ритуалы фашизма вызывали интерес. Наперекор оголтелой пропаганде, льющейся с экрана, они выглядели страшно и вместе с тем притягательно.

А штурмовой наша бригада называлась вовсе не из каких-либо особых соображений, а только потому, что все тогдашние подростки бредили фильмом «Семнадцать мгновений весны» и засыпали с именами Штирлица и Мюллера на устах. Ничего более привлекательного, чем разгуливание в черной эсэсовской форме и вскидывание руки в нацистском приветствии, мы себе представить не могли. Ни «Майн кампф», ни Ницше, ни Шпенглера никто из нас никогда не читал — тогда нельзя было даже представить, что где-то можно достать эти книги, — зато «Семнадцать мгновений» цитировались нами с любого места и даже с любой буквы.

Между собой мы называли нашу бригаду — «четвертый рейх», смутно припоминая из новейшей истории, что «третий» уже был. Наша команда безоговорочно подчинялась строжайшей дисциплине, и даже фюрер у нас был свой, местный. Правда, должность фюрера из-за обилия желающих покомандовать была выборной, всего на месяц, зато целый месяц в году любой из нас мог вкусить аромат власти, испытать всю тяжесть ответственности за судьбу бригады и насладиться безоговорочным подчинением соратников.

Сейчас мне смешно и немного грустно вспоминать о той серьезности, с которой мы вступили в эту игру. Нам было по пятнадцать, каждый из нас уже хоть раз задумывался над тем, как и зачем он явился в подлунный мир и как победить неистребимую скуку своего существования. Мы нуждались в том, чтобы наше содружество освятилось какой-нибудь тайной, хоть самой завалященькой, и не нашли ничего лучшего, чем поднять, фигурально выражаясь, упавшие в пыль времен черные знамена. Правда, прикрывалась бригада целями важными и даже почти благородными — борьбой со всякими юными отморозками, которые зарились на нашу территорию.

За короткое время команда, которая с трех человек уже увеличилась до двенадцати, дала понять мелким хулиганским ватагам, кто в районе хозяин. Едва только добровольные помощники из числа младших школьников доносили: «Наших бьют!» — как Шестая бригада поднималась по тревоге, одевалась в униформу, садилась в скрипящие кожей седла железных коней и мчалась, разрезая упругий ветер, выяснять отношения с нападавшими.

После одной-двух массовых драк дело уже никогда не доходило до мордобития — едва только издалека слышался мотоциклетный рев, как слабонервные хулиганы из Седьмого микрорайона улепетывали со всех ног, в ужасе бросая на месте преступления отобранный у пацанов магнитофон, футбольный мячик или что-нибудь в этом духе. Совершать подобные мелкие дела бригаде необходимо было для поддержания авторитета среди местных аборигенов, хотя, надо сказать, на самом деле мы были далеко не Робин Гуды.

В общем, команда вела в основном ночной образ жизни, стараясь не раздражать гневливых пенсионеров и ветеранов войны, которым нацистская униформа и свастики на рукавах были как кость в горле. Мало кто знал, что на самом деле скрывается за внешне вызывающим антуражем, на людях демонстрировать профашистские ритуалы было просто опасно — обычно наши ребята выглядели не страшнее участников милитаристской игры «Зарница». Поэтому местные жители не стремились нас сдать в милицию, понимая, не будет нашей бригады — найдется другая шайка, которая, может, будет и покруче, и поопаснее. И вместо скрипящей кожи и мопедов у них будет ножичек в кармане, заточенные отвертки и велосипедные цепи.

Но все это «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой» — а встретились мы снова лет через десять после распада нашей Шестой бригады. Встретились — и все закрутилось!..

Забавно было смотреть, как мальчишки с прозрачным пухом над верхней губой забурели, посолиднели, приоделись в костюмы от Версаче, в галстуки от Дживанши, обзавелись машинами, квартирами, некоторые — умопомрачительно прикинутыми женами, визжащими детьми, счетами в банках, собственными, большими и маленькими, делами и делишками, и в конечном счете все обрюзгли, поскучнели и изрядно постарели. Немного выбивался из общего благополучно-буржуазного фона, кажется, только я один со своим полубогемным образом жизни, своей бородой, вывезенной с Сахалина, и давно укоренившейся привычкой выискивать пышные эпитеты по каждому случаю в надежде вставить их в свой очередной опус.

Наше новое объединение началось так.

Вернувшись в Москву после трехгодичного сидения в тайге (не путать с отсидкой на зоне!), обалдевая от нового, нарядно-европейского облика столицы, я брел по Кузнецкому, широко открыв рот, как робкий колхозник из глубинки, впервые приехавший на Выставку достижений народного хозяйства. Искоса рассматривая в зеркальной витрине потертые джинсы и видя отражение жалких клочков растительности на подбородке, которые еще недавно казались роскошной бородой, я начал понимать, что вид дикого таежного лесоруба диссонирует с современными московскими представлениями о настоящем мужчине. И мне уже хотелось с этим своим видом немедленно расстаться.

Около какого-то сверкающего зеркальным стеклом офиса меня окликнул шикарно прикинутый тип в мягком пальто, шляпе, с кожаным кейсом, по виду — управляющий банка, не меньше. Я с трудом узнал в холеной физиономии, лоснящейся довольством, лисью мордочку Артура Божко. Это действительно был он, все такой же верткий и подвижный как ртуть. Артур оказался главой небольшой преуспевающей нотариальной конторы, расположенной поблизости, за тяжеленной дубовой дверью с золотой ручкой, с вежливым секьюрити при входе. Он был, как всегда, весел, бодр и быстр на решения.

— Серый, ты откуда такой?! Где тебя черти носили, старый бес?! — завопил он, с трудом выискав на моей физиономии те слабые подростковые черты, которые еще хранились в его памяти.

Не веря своим глазам, мы долго хлопали друг друга по плечам, как будто старались выбить из одежды пыль.

— Ты-то, ты-то! — радостно бормотал я. — Забурел, ох забурел!

— А ты, Cepera! — вторил мне Артур. — Старый пень! Бороду отрастил — ни за что не узнать!

— А наши-то, наши-то где? — восторженно лепетал я.

В ответ Артур весело скалил зубы.

— Да кто где… Разъехались по разным районам, крутятся кто как может… Жены, детишки пошли. У меня двое спиногрызов. И еще теща — упокой ее Господи. Ну и жена, конечно… Короче, жизнь не останавливается.

— Ну надо же! — изумлялся я. Пока я шатался по задворкам империи, думая, что здесь, в родных пенатах, все осталось по-прежнему, эти парни времени даром не теряли. — Черт, интересно на наших посмотреть! Надо бы встретиться, Артур! А?

— Неплохо было бы. — Артур задумался на какую-то долю секунды. — Слушай, есть идея! Колька Ломакин недавно ресторан открыл, классное заведение, уютный подвальчик, музыка, французская кухня, а обслуга!.. Движение бровей понимают! Я недавно был в Париже, забегал поужинать в знаменитое кабаре «Лидо». Так вот я тебе скажу, это «Лидо» — гнусная забегаловка по сравнению с Колькиным «Петухом», почти как грязная рюмочная около вокзала по сравнению с «Прагой». Повар у него — настоящий француз, такое майстрячит, что хочется превратиться в один огромный желудок! А какие у него девчонки в кордебалете — у!

— Какие? — заинтересовался я.

— Буфера — во! — Артур выставил локти, как будто обхватил руками большой арбуз. — Из одежды — только перья на голове. И телефоны свои дают свободно, без комплексов…

— Хочу! — закричал я. — И немедленно! Ну вы тут барствуете!

— Да уж, не стоим на месте, сам понимаешь, крутимся, крутимся… Да я и сам, скажу тебе, не бедствую…

Я посмотрел на его зачинающееся кругленькое брюшко, галстук с мелкими желтыми тараканами по красному полю и понял, что Артур не врет. Да и зачем ему врать?

— Короче, заметано, — тряхнул мою ладонь Артур. — Вот классно будет, если наша компания снова склеится! Как там это дело называлось?.. Ну, помнишь, на чердаке еще собирались…

— Шестая бригада, — сказал я.

— Во прикол!.. Да, были дни веселые… Ну ладно, бегу — дела. До встречи!

— Пока.

И, махнув рукой, Артур погрузился в белую «Волгу», взревел мотором, и вскоре его шарабан исчез в плотном потоке машин.

Если обратиться к историческим истокам событий, то бригаду сколотили мы трое: Игорь Копелян, Эдик Савоськин и я. В мельчайших подробностях я помню, как это было…

Еще недавно в каждом спальном районе столицы находились целые кварталы домов, полностью заселенных рабочими, которые лет за двадцать выслуживали прописку и квартиру, — короче, лимитчиками. После окончания школы детишкам из рабочего района открывалась прямая дорога во всевозможные ПТУ и СПТУ, пополнять ряды пролетариата, а до этого момента они убивали время тем, что, объединившись в мелкие банды, стреляли мелочь у детишек и распивали «Жигулевское» у фанерного ларька за рынком. Естественно, после пива ребятам хотелось подвигов. Перевернутые скамейки в детском садике и пара расквашенных носов — ерунда, конечно, но если нос вдруг оказывается твой, то начинаешь испытывать законное желание возмездия. А как справиться со стаей в одиночку? Давно в нас уже зрела мысль объединиться в защиту собственных носов и кое-чего другого.

Особенно гремела в нашей округе бригада Касьянова — Касьяна, или Косого, как мы его пренебрежительно называли. Касьян прославился тем, что за свои неполные восемнадцать успел сделать уже две ходки на зону и несколько сизых наколок на плече — надпись «ЛОРД» («легавым отомстят родные дети») и двуглавого орла, похожего на внезапно раздвоившуюся курицу из бирюковского универсама. Глаз Касьяну подбили еще в детском возрасте, кажется, камешком в песочнице, но об этом как-то не принято было говорить — в бригаде Косого считалось, что их главаря изуродовали охранники на зоне, и это казалось несомненным признаком мужественности.

Банда Касьяна наводила ужас на окрестные дома своим беспредельно наглым поведением. Место их ежедневного сбора находилось обычно в детском садике, но, когда Косого и его приятелей выкуривали оттуда дружинники, Касьян со товарищи перемещался на чердаки. Именно из-за чердака мы с ним и схлестнулись.

Куковали мы как-то на крыше чердака нашей девятиэтажки среди голубиного пуха, летающего в раскаленном воздухе, на горе прелых вещей и порванного картона, который натащили сюда бомжи. Солнечный луч отвесно спускался через прореху в крыше, и в его столбе парили колеблемые горячим июльским воздухом пылинки.

Чердак всегда был излюбленным местом наших встреч. Дома гундели вечно недовольные предки, дома ни выкурить сигаретку, тем более косячок, ни перекинуться в картишки, ни побазарить на вечные темы без риска нарваться на вечную присказку раздраженных родителей: «Учились бы лучше, чем целыми днями ваньку валять». Родители хронически не понимали, что лето и каникулы созданы именно для того, чтобы бездельничать. Не ботаники же мы, в самом деле, чтобы протирать штаны за пыльными учебниками за девятый класс, благополучно канувший в Лету. Впрочем без дела нам было довольно скучно. Ну сходили пару раз на рыбалку, ну сшибли стольник на разгрузке вагона с сигаретами, ну искупались пару раз в холероопасном пруду в парке — ну а дальше-то что? Скучно нам было… Ну и выползли мы на крышу позагорать.

Солнце жгло спину. Раскаленное железо плавило пятки сквозь подошву легких матерчатых туфель. Облака наваливались на крыши, цепляясь мягким брюхом за иглу телебашни. Город плавал где-то внизу, в сизой приторной дымке, нехотя ворочаясь, как разбуженный динозавр.

Когда дело было уже после обеда, на чердаке послышались странное кряхтение, мелодичный звон бутылок и чьи-то сиплые матюки. Мы глянули через чердачное окно вниз — это был Косой со своими собутыльниками. Они явно готовились к ночной пирушке с девицами: притащили ящики с пивом, жратву, старый транзистор и ворох тряпья, чтобы было на чем поваляться. Такой расклад нас не устраивал. По негласному уговору между окрестными пацанами этот чердак был железно наш. На чужие мы не лезли, но и на свой не пускали. Здесь на гвозде, вбитом в стропила, висела старенькая гитара, на которой до распухших пальцев мы упражнялись по вечерам. Здесь мы обычно обсуждали свои дела и скатывали домашку по алгебре. Здесь мы порой пробовали запретных сладостей жизни — курили и пили красненькое, здесь же скрывались от опеки предков и жалились друг другу на жизнь…

— А ну, брысь отсюда, малявки, — цыкнул Косой, увидев наши хмурые физиономии. — Чтоб я больше вас не видел.

— Да пошел ты, — завелся с пол-оборота Игорь Копелян, — сами катитесь отсюда, пока целы. Это наше место!

Игорь вообще-то по жизни был довольно спокойный парнишка, но тут его кавказская натура не сдюжила, и он отчего-то взъелся. Может, оттого, что его тыл прикрывал Эдик Савоськин с его метром девяносто и вторым взрослым по самбо.

У Касьяна от удивления оба глаза сошлись к переносице. Он картинно поднял выгоревшие брови, обернулся к нам, медленно прочистил заскорузлым пальцем слуховой проход и нагло просипел:

— Или это шавка на улице брешет, или я сильно удивляюсь!

Его команда угодливо захихикала. Мы напряглись. Я чувствовал спинным мозгом — будет драка. Нас было только трое, их — пятеро с заточками и велосипедными цепями. Силы были не равны. Я невзначай поднял с пола обломок кирпича, у Эдика Савоськина опасно заходили желваки под кожей.

— Это твоя мать брехала, когда под лавкой лежала, — со спокойной улыбкой парировал Копелян.

— Ах ты, жидовская морда! — сразу же, без времени на раздумья заорал Косой и в запальчивости кинулся на Игоря, однако на полпути наткнулся на железный кулак Савоськина и больно об него ударился.

— Не лезь, — пробурчал Эдик, медленно багровея.

— Мочи их, гадов! — истерически взвизгнул Касьян и вынул из кармана финку. Вся свора как по команде бросилась на нас.

Тут-то мне и пригодился обломок кирпича. Точно завершая баллистическую кривую, он приземлился на лоб белобрысого парня с сальными волосами. В пыль, растертую ногами дерущихся, упала первая капля черной густой крови. Закипел неравный бой.

Отступая, наша троица постепенно подобралась к ящику с бутылками и начала прицельно метать «Жигулевское». В воздухе пряно запахло пивными дрожжами, захрустели осколки битого стекла.

Шайка Косого, избалованная всеобщим страхом, парализовавшим округу при их появлении, не ожидала от нас такой активности. Но в тот день звезды явно благоволили к нам. Минут через пятнадцать чердак внезапно опустел, и мы уже загоняли в угол мокрого от пива и пота борьбы сильно трусившего Касьяна, который, не видя своих сподвижников, был бы рад убраться восвояси, но никак не мог. Он отступал, хрустя зеленым бутылочным стеклом, и робко приговаривал, вытирая рукавом кровь под носом:

— Мужики, ну чё вы?.. Мы ж пошутили…

Касьян был торжественно взят в плен, связан по рукам и ногам и брошен на гору грязного тряпья. Мы сели неподалеку и, любовно глядя на пленника, стали размышлять, что с ним делать.

— Надрать задницу так, чтоб блестела, и выкинуть отсюда, — добродушно предложил Эдик Савоськин. — Чтоб боле неповадно было.

— А завтра он встретится со своими дружками и сделает тебе то же самое, — сказал Игорь. — Нет, надо, чтобы Косой надолго запомнил. И чтоб не лез больше. Может, запереть его здесь, пусть полежит пару дней, подумает над своим поведением.

Согнувшийся крючком Касьян лежал на куче тряпья и злобно извивался, перемежая униженные просьбы страшными угрозами и обещаниями отомстить. Где-то в темном углу чердака, мрачно поблескивая зелеными зрачками, его причитаниям вторил разнобой кошачьих голосов.

— Нет, ребята, — задумчиво пробормотал я. — Просто избить этого придурка — слишком банально. Надо проявить фантазию, применить творческий подход…

— Ну примени, — ухмыльнулся Копелян. — Ты предложил — тебе и карты в руки.

Меня внезапно осенило.

— Эдик, ты в соседнем подъезде живешь. У тебя валерьянка дома есть? Дуй за ней! Только мигом!

Через пять минут Савоськин вернулся с коричневым пузырьком в руках. Я в это время заботливо снимал с Касьяна его стоптанные кроссовки. Тот угрюмо пинался и, злобясь, от угроз перешел к матерной брани. Его босые желтые ступни молочно светились в полумраке чердака. Кошачий вой постепенно усилился.

Я деловито присел на корточки, смочил валерьянкой носовой платок и нежно и старательно провел им по огрубевшим ступням Косого.

— Ой, ты чё делаешь! Ой, щекотно! Ой, не могу, — заерзал Касьян и засмеялся утробным придурочным смехом.

К месту действия стали постепенно стекаться заинтересованные запахом кошки.

Когда пузырек с валерьянкой закончился, я лениво бросил:

— Пошли позагораем, ребята, пусть Касьян отдохнет.

Как только мы удалились на приличное расстояние, несколько возбужденных кошаков разом набросились на благоухавшие валерьянкой ступни Касьяна и стали их старательно облизывать шершавыми языками.

— Ой, не могу!.. Ха-ха! Ой, мужики, пустите! Ой!.. Ай!.. Щекотно!.. Не могу!.. Ой, не могу!

Выбравшись через слуховое окно на крышу, наша троица мирно улеглась на горячих жестяных листах и продолжила прерванный появлением бандитской шараги моцион. В небесной высоте паутинка облаков образовывала приятный для глаз затейливый узорчик. Солнце жарило вовсю, от его горячих объятий клонило в сон. Монотонный шум города то и дело разнообразили приглушенные вопли Косого, доносившиеся снизу, как будто из-под ватного одеяла.

Минут через двадцать вопли стали как будто глуше и истеричнее. Мы забеспокоились.

— Надо его развязать, ребята, а то еще крыша у него сдвинется… Государству потом корми его, балбеса такого, — заботливо нахмурился я, и мы пошли проведать пленника.

Тот уже только тихо скулил в изнеможении и дергался на подстилке, как припадочный. По чердаку как угорелые носились друг за другом совершенно ошалевшие от валерьянки коты, и глаза у них были решительно безумные.

— Дуй-ка ты отсюда, дружок, — ласково сказал Игорек, протягивая Косому штиблеты. — И не суйся сюда больше. Не надо.

Тот, уже пошатываясь, как пьяный, пробирался к лестнице.

— Ну, ты изобретателен, Серый, — восхитился Савоськин, когда дробный топот Косого затих в подъезде. — Прямо как Мюллер! Тебе бы в гестапо работать.

— Тебе тоже, с такими-то кулаками — заплечных дел мастером, — любезно парировал я.

С той поры Касьян обходил Шестой микрорайон за три версты и своим бандитам тоже отсоветовал с нами связываться.

После этого случая мы решили, что никого не боимся. Просто бояться — это ниже нашего достоинства. К тому же вместе мы — сила. И вот тогда-то Копелян, Савоськин и я основали Шестую штурмовую бригаду. Подобно древним братствам, мы скрепили основание нашей бригады присягой. Первым нашим вождем, фюрером, был избран Игорь Копелян. Символом нашего объединения стала свастика. Мы носили ее на рукаве, вскидывали руку в нацистском приветствии и дружно кричали «Хайль!», ни на минуту не задумываясь о той подоплеке, которую несет с собой вся эта дешевая атрибутика. Для нас было главным, что в жизни все было красиво, как в кино. Мы вступили в игру, окончания которой не мог предугадать никто. Для нас это была только игра.

Глава 2

Через неделю после случайной встречи с Артуром, как и было запланировано, наша компания собиралась в «Красном петухе».

Сам хозяин, Колька Ломакин, встречал нас у входа в ресторан с приветливо распростертыми объятиями. Я с трудом узнал в этом дородном джентльмене с четко обозначившейся вертикальной морщиной между бровями того мечтательного, немного застенчивого парня, красневшего при любом крепком слове. Теперь Коля носил усы, компенсируя этим волосяным покровом недостаток растительности на голове, — небольшая аккуратная лысина уже перебралась со лба на затылок, грозя вскоре слиться с шеей, а серые четкие складки около рта говорили о тяготах его ресторанного бизнеса.

Приветливый метрдотель усадил меня за большой круглый стол в самом центре зала (это слегка напомнило мне наши сборища на чердаке). Вечер только начался. Гостей было еще мало. То и дело к дверям подкатывали блестящие длинные машины, и я с трудом узнавал в респектабельных господах, блещущих золотыми запонками и бриллиантовыми перстнями, бывших членов бригады, некогда пивших вкруговую коктейль из самого дешевого вина и самого разбавленного пива в нашем районе.

Все были в сборе. Дым стоял коромыслом. Звенели бокалы, вился сигаретный дымок, заманчиво благоухали кушания на столе. Мне что-то рассказывали, о чем-то спрашивали, что-то объясняли — и я слушал, обводя глазами одиннадцать самых классных в мире парней. Такими знакомствами в сфере бизнеса любой мог бы гордиться. Судите сами.

Ну, Коля Ломакин — гостеприимный хозяин «Красного петуха», — конечно же в полном порядке, об этом говорили уютная обстановка сводчатого зала с подсвечниками под старину, изысканные яства, от которых ломился стол, ненавязчивая мелодия джаза и активное порхание официантов вокруг нас. Про Артура Божко я даже не говорю — по его буржуйскому виду и так все ясно.

Наш бессменный начальник контрразведки Сашка Абалкин, пройдя через многие перипетии реорганизационных махинаций, стал директором маленького, но очень удаленького банка, что позволяло ему, не очень-то высовываясь на опасную поверхность, проводить свои дни в благословенном труде на благо собственного кармана.

Когда в ресторанный зал вползли три огромных шкафа с выдающимися челюстями характерного бандитского вида, а после них, сияя желтизной огромных нательных крестов, вкатились два колобка, я не поверил собственным глазам. Ба! Кто бы мог подумать — Юра и Шура, братья Палей собственной персоной в сопровождении преданных телохранителей! Артур уже предупредительно шепнул мне, что с близнецами об их бизнесе говорить не стоит — опасно. Братья подвизались в одной ОПГ (организованной преступной группировке, как пишут в газетах) и были там на очень видных ролях. Что ж, каждый выбирает свой путь к благосостоянию, и я не могу сказать, что путь близнецов был намного длиннее или намного опаснее, чем, например, путь Абалкина.

Славка Гофман, прозванный Славкой Маленьким, стал директором фирмы «East food ltd.», которая поставляла продукты питания из Европы, — ну вы понимаете, мясо от бешеной английской коровки и все такое… Славик так и не смог растолстеть на своем бизнесе, оставаясь таким же щуплым и маленьким, как и раньше. Почти все его предки, русские немцы, давно уже перебрались в благополучную Германию, а он все еще коптил унылое московское небо, продавая направо и налево сыр, говядину и перезрелые куриные окорочка.

Больше всех, откровенно сказать, меня удивил Игорь Копелян. Наш черноглазый и кудрявый Игорек, нежный, чувствительный и страшно интеллектуальный, стал священником!

Когда, сидя боком к вращающейся двери, я углом глаза заметил, что в зал входит скромно одетый, с длинными черными кудрями мужчина, которого вел под руку сияющий Ломакин, я немного удивился: чего здесь надо этому странному типу в сером растянутом свитере и потертых брюках с пузырями на коленях? Не ошибся ли он, часом, адресом?

— А, Игорек, — обнимая вошедшего, весело крикнул Славка Маленький и, ехидно подначивая, осведомился: — Что же ты сегодня не в своей парадной рясе?

— Пастырское облачение не для светских заведений, сын мой, — прогудел Копелян, скромно опуская глаза долу, приглушая живой блеск угольно-черных глаз. — Оно предназначено для служения в храме.

— Игорь! — Я был поражен.

Копелян оказался настоятелем недавно открывшейся в селе Троепольском церкви Благовещения Божьей Матери и главой богатого подмосковного прихода. Теперь он звался отцом Амвросием. Нет, по-моему, я всегда чувствовал в нем какую-то склонность к общению с потусторонними силами! Просто теперь он отдался ей целиком и полностью. Он был женат, но теперь овдовел и не распространялся об этой стороне своей жизни.

Принципиально длинноволосый Ринат Максютов, естественно, стал художником, впрочем, он им всегда был. После беглых приветствий Ринат сунул мне в ладонь приглашение на персональную выставку в одной из самых престижных галерей Москвы. К тридцати годам его тонкое кареглазое лицо сделалось еще тоньше и еще желтее, а сам он стал еще суше и как-то болезненнее. Он только-только начал входить в моду как концептуальный художник, и его произведения уже украшали стены некоторых столичных банков, а пара-тройка лубочных картинок с пышными русскими Венерами на ностальгическом фоне березок и церковных луковок уже отправились красоваться на стенах новых русских вилл на Средиземноморье.

Антошка Загорский — технический гигант и гениальный математик с задатками Эйнштейна — стал именно тем, кем от него, в конце концов, и ожидали, — скромным программистом на жестком окладе в одной из компьютерных фирм. Впрочем, ему большего, кажется, и не нужно было. Он всегда был поглощен чем-то таким интеллектуально-техническим, в бригаду попал по чистому недоразумению, да так и остался в ней, привлеченный теплой атмосферой, близостью к мотоциклетным моторам и возможностью тихо пить пиво на уютном сухом чердаке.

Славка Бешеный (Толенков) из тонкошеего подростка с вороватыми глазами превратился в накачанного амбала с борцовским разворотом плеч, перебитым носом и пудовыми кулаками, на фоне которых его голова казалась ненужным маленьким аксессуаром. Он служил телохранителем у Сашки Абалкина и, судя по всему, разучился говорить вовсе, только мрачно сопел, враждебно взирая на мир глубоко вдавленными в череп глазками.

— И сегодня охраняешь своего шефа от друзей? — поинтересовался я у Славика.

— Сегодня не мое дежурство, — мрачно пробасил он и уткнулся в тарелку — наверное, смутился: мол, ему давно уже перевалило за четвертак, а он все еще на побегушках у собственного приятеля.

Эдик Савоськин, один из патриархов нашей бригады, оказался удачливым владельцем небольшого автосервиса и при этом — примерным семьянином. Толстый, тихий, неповоротливый и немногословный, он целыми днями со своими напарниками копался в моторах, а по воскресеньям варил кашку для своих троих детей. Судя по его виду, Эдик был вполне счастливым отцом семейства. Он стал еще толще, еще застенчивее, чем десяток лет тому назад, и весь вечер смущенно прятал под столом свои руки с траурной каемкой ногтей.

Вечер разгорался. Взрывы хохота становились все громче, содержимое бокалов опустошалось все быстрее. Мы уже выпили за встречу, за каждого из присутствующих в отдельности, за то, чтобы наша дружба не распадалась никогда… После громкого тоста на сцену выбежали красавицы, одетые только в перья на голове и воздушные шарики. Выстроившись, как солдаты на плацу, они принялись так бурно махать ногами, что я опасался, как бы одна из золоченых туфелек не оказалась в моем салате (Salad d’endive et de celebri, если верить меню, — не знаю, что это такое). Артур не врал, буфера у них были что надо — по два кило чистого силикона на душу. Оставалось лишь добыть телефон одной из красоток после представления… Официанты, как мухи, все быстрее вились вокруг нашего столика, направляемые одним движением бровей сурового хозяина, сигаретный дым сгущался в воздухе, оркестр играл все резче и громче.

Действительность уже казалась мне разукрашенной розовым цветом, а друзья — самыми расчудесными мужиками на всем белом свете, когда дверь в ресторан, тихо вращаясь, вытолкнула в зал тонкую женскую фигурку в серебристом облегающем платье.

Бокал с шампанским застыл около моего рта. Что-то в этой женщине показалось мне смутно знакомым, навевающим странные, тревожные воспоминания. Я толкнул локтем Артура Божко и кивнул:

— Кто это?

Артур близоруко прищурился, глядя на вошедшую, и тут же расплылся в слащавой пьяной улыбке:

— А, ма-де-му-а-зель! Что ж вы пожаловали в нашу мужскую компанию? — Он с трудом вывалился из-за стола и приник слюнявым ртом к узкой оголенной руке. — Ребята, нас посетила п-прекраснейшая из всех земных и небесных фей! П-пусть она осветит своим присутствием пьяную оргию в этом чудесном вертепе!

Женщина холодно улыбалась, глядя на него и мимо него.

— Ты?.. — Раскрасневшийся Абалкин грозно нахмурил брови и пытался встать, но покачнулся, задел бокал, и хрусталь брызнул во все стороны солнечным звуком. — Что тебе нужно?..

С блуждающей улыбкой женщина медленно подошла к столу, оглядела красные лица всех собравшихся, улыбнулась еще высокомернее и спокойно опустилась на стул, который тут же предложил ей соткавшийся из воздуха официант. Пронзительный взгляд прозрачных серых глаз на долю секунды остановился на мне и тут же скользнул мимо. Мне показалось, что среди запахов пищи, винных испарений и сигаретного дыма в густом чадном воздухе кабака пахнуло лесом, прелью, свежим запахом — не то ландыша, не то черемухи.

Я ее узнал. Это была Инга.

Она стала еще красивее, чем была. Стройная аристократическая фигура, королевская осанка, завораживающий пронзительный взгляд — все это невольно притягивало взор. Ее серебристое платье ниспадало шуршащими складками, и я вспомнил странную картинку, нарисованную давным-давно Ринатом: парящий в небе демон с таким же пристальным взглядом, блуждающей потусторонней улыбкой, в воздушном, с глубокими складками одеянии. За десять лет она изменилась полностью и в то же время почти совсем не изменилась. «Красивая, — только и успел подумать я, едва освободившись от наваждения. — Зачем она здесь?»

Как бы почувствовав мой вопрос, Ринат наклонился ко мне и шепнул:

— Ты знаешь, Абалкин ведь был женат на ней. Недавно разошлись… Наверное, пришла выкинуть перед муженьком очередной фортель…

Я смотрел на нее во все глаза. Черт подери, когда возвращаешься оттуда, где женщины курят пачками «Беломор», ходят в телогрейках, стуча негнущимися кирзачами, и ругаются матом виртуознее любого алкоголика, появление особы в вечернем платье с открытыми плечами способно вызвать ступор не только у меня.

Она заметила на себе мой взгляд. Повернула голову… В ушах сверкнули маленькие каплевидные камни… Улыбнулась… Опустила глаза… Подняла глаза… Протянула мне тонкую прохладную руку со звенящими браслетами, которую я сжал своей красной заскорузлой лапищей, и обронила, смотря прямо в глаза расширенными зрачками прозрачных глаз:

— Здравствуй, Сергей.

Я ошеломленно молчал…

Чтобы понять, кем была для нас Инга, надо совершить небольшой экскурс в историю Шестой штурмовой бригады…

Через год после основания в ней уже состояло двенадцать человек. Далее расширяться не имело смысла. Во-первых, тайна, поделенная на двенадцать, уже перестает быть тайной и ее притягательность пропадает — что за удовольствие состоять в легальном обществе типа ДОСААФ, посещать собрания и подчиняться принципам демократического централизма? Кроме того, нашему расширению положил конец последний звонок в школе. Постепенно все мы разбрелись кто куда, кого забрили в армию, кто отправился в институт…

Итак, нас было двенадцать. Тот самый заброшенный чердак стал штабом Шестой бригады, главной Ставкой «четвертого рейха». Мы украсили его картинами, постелили вытертый ковер, найденный на свалке, поставили канцелярский стол, украшенный алым бархатом из Ленинской комнаты. Коты и кошки отныне не допускались в родные пенаты и были вынуждены слоняться по крыше и угрожающе мяукать на нас сверху. Над столом висел герб бригады — ласково улыбающийся череп в обрамлении берцовых и прочих костей (вместо традиционных колосьев), под ним расправил крылья черный орел, держащий в лапах свастику. Герб разработал наш художник, Ринат Максютов. Тогда он рисовал исключительно картины в паталогоанатомическом духе, они украшали нашу Ставку — поперечные балки и стропила крыши приятно разнообразили своим округлым видом желтоватые черепа, ласково улыбавшиеся зубастыми челюстями, изящные хрупкие скелеты протягивали с картин тонкие дрожащие руки, жалобно моля о дружбе. Все эти ужасы сдабривались умеренным количеством двуглавых орлов и знаменами с золотой бахромой, сшитыми из черного сатина по рупь сорок за метр. Но все это был только внешний, довольно примитивный антураж…

Основной материальной ценностью нашей организации был объявлен заржавленный «шмайссер» образца 1939 года, вытащенный из смоленского болота. Его притащил Артур Божко откуда-то из Смоленской губернии, из своей родовой деревни. Он стащил его у полоумного деревенского деда, вез в столицу на электричке, бережно завернув в старые полотенца. Дед десяток лет назад поднял автомат с илистого дна заросшего ряской лесного озера и долго пытался приспособить для охоты, но в один прекрасный день, спрятав его на сеновале, потом просто не смог отыскать — Артур тайно увез реликвию в столицу.

К «шмайссеру» прилагались два десятка патронов разного калибра, собранных по полуобвалившимся землянкам в лесах, где проходила линия обороны, погнутая каска немецкого солдата с круглым пулевым отверстием, проржавевшая походная фляжка для воды, винт от немецкого «мессера», почти сгнивший в земле, и ветхий мундир итальянской армии времен Второй мировой — его купили по сходной цене на «блошином» рынке, польстившись на вполне почтенный возраст и моральную близость к немецкой форме. Все эти исторические реликвии составляли «золотой фонд» бригады. Мы приводили на чердак своих приятелей и млели, когда они благоговейно разглядывали наши экспонаты, волнуясь от близости к настоящей, а не показной истории.

Все, что мало-мальски имело отношение к «третьему рейху», трепетно собиралось и хранилось, как некая драгоценность. В особой папке лежали вырезки из газет со статьями о фильме «Семнадцать мгновений весны», фотографии Тихонова, Табакова, Броневого в форме немецких офицеров. Друг к другу мы обращались только по званию. Например, после исторического изгнания Касьяна с чердака я звался не иначе как «группенфюрер СС Мюллер» или, по-дружески, просто «герр Мюллер». Игорь Копелян стал гауляйтером Москвы, близнецы Юрка и Шурка — рейхсфюрерами, Славка Гофман — оберштурмбаннфюрером, и только тихоня и молчальник, скромняга Загорский был всего лишь простым оберлейтенантом — он с прохладцей относился к любым званиям.

Естественно, такие важные господа, как гауляйтер Москвы или рейхсфюрер, не могли передвигаться пехом, и постепенно бригада обзавелась железными конями, моторизировалась, приобрела солидность и вес благодаря тому, что носилась по району шумной, ревущей, пахнущей бензином стаей. Этот запах, запах бензина, запах силы, свободы и ветра манил нас сильнее любых, даже самых дорогих французских духов, чьим ароматом привлекали нас длинноногие сверстницы, — что нам было до них, наши железные друзья благоухали куда лучше! От их бензинового запаха нервы пели, как туго натянутые струны, дрожали коленки от желания сорваться с места и пулей полететь по узким улицам, распугивая обывателей.

Для парадных выходов у членов бригады была особая форма, срисованная по памяти с героев знаменитого фильма. Ее шила для нас сеструха Артура Божко, Ленка, которая в то время училась в швейной путяге и остро нуждалась в пошивочной практике и деньгах. Эта форма нам обошлась очень недешево, она включала в себя черный строгий мундир со всеми положенными нашивками и эмблемами, широчайшие галифе и фуражку с высокой тульей. Мы надевали ее по особо торжественным случаям, но в основном она мирно пылилась в шкафу, и родители пребывали в младенческом неведении, полагая, что это костюмы для школьной самодеятельности.

Наши сверстники, не принятые в бригаду, в минуты досуга довольствовались «ершом» или «отверткой» или чем-нибудь столь же банальным и напивались вдрызг в подвалах и подъездах. Мы же занимались этим исключительно в благородной обстановке, на чердаке. Конечно, в частной жизни члены бригады не брезговали традиционными веселящими напитками, но для торжественных заседаний готовили «настоящий немецкий шнапс» — отвратительное пойло на основе банальнейшего самогона. Мы сами стряпали его, смешивая портвейн, водку и пиво в самых невероятных пропорциях, наивно думая, что именно таким должен быть напиток настоящих мужчин. После этой адской смеси на следующий день жутко раскалывалась голова — так приходилось расплачиваться за тягу к коктейлям.

А в общем-то все было весело и довольно безобидно. Ну собирались по вечерам на чердаке, ну носились на мотоциклах, ну хранили старый немецкий автомат, ну дрались иногда, если в том была необходимость, ну наряжались пару раз в форму — так мы же никому не мешали. Пришло время, и мы выросли из подростковых одежек и сами собой вылечились от детской болезни.

Ничто не вечно под луной — началом конца бригады стало появление среди нашей до этого исключительно мужской компании некоей женской персоны. Говорят, чтобы пустить корабль ко дну, достаточно поместить на него одну из представительниц прекрасного пола (верность этого положения мы проверили на собственной шкуре). Это блестяще удалось Абалкину, который в то время был фюрером Шестой бригады, пользовался неограниченной властью и поэтому получил исключительное право приводить на наши заседания кого угодно, по своему усмотрению. Беда заключалась в том, что именно в этот момент Сашка безоглядно и безрассудно влюбился.

Она появилась на нашем чердаке одним прекрасным апрельским вечером, когда в воздухе распространялось томное благоухание тополей и запах ожившей от спячки земли бередил чувствительные ноздри. От нее пахло, не то черемухой, не то ландышами, и чем-то пронзительно свежим и бесконечно манящим повеяло в затхлом воздухе нашего чердака.

Она была тонкой и молчаливой, с трепетным взглядом серых глаз и тревожно дрожащими розовыми губами. Светлый пух коротких волос делал ее похожей на одуванчик.

— Инга, — смущенно представилась она, и тихий голос потерялся в нашем настороженном молчании.

— Ребята, Инга хочет посмотреть, чем мы здесь занимаемся, — краснея, пробормотал Сашка Абалкин. Он понимал, что идет против нас всех. Зачем посвящать какую-то девицу в наши дела? Да будь она хоть сама Мэрилин Монро…

Наши близнецы, Шура и Юра Палей, многозначительно переглянулись: все ясно, Сашка решил покрасоваться перед своей пассией. Ну покатал бы ее на мопеде — и дело с концом, так нет, притащил девчонку сюда. Не место здесь всяким бабам. Конечно, он сейчас наш атаман, и никто не имеет права выступить против его решения…

Каждый из нас один месяц в году имел право вкусить всю пряную остроту власти и мог притащить в нашу компанию кого угодно, хоть самого дьявола… Но все дело в том, что посещение гостем Ставки всегда означало его принятие в бригаду, а мы давным-давно договорились, что женской ноги никогда не будет на нашем чердаке… Но тогда все как один промолчали — не выяснять же отношения при посторонних… Точнее, при посторонней.

Именно тогда, кажется, нам впервые показалась наша затея глупой и детской, ритуалы и звания — надуманными и, попросту говоря, идиотскими, а все в целом — скучным и неестественным. Хотя сама Инга скромно молчала, сидя в кругу, и, как все, медленно тянула «шнапс», но ее пронзительные глаза то и дело останавливались поочередно на каждом из нас, храня в глубине презрительную усмешку. Мы почему-то чувствовали себя великовозрастными дуралеями.

Постепенно компания стала собираться все реже и реже. Навалились выпускные экзамены, кое-кого забрили в армию… Мы как-то внезапно повзрослели и отдалились друг от друга, хотя отношения между нами были все еще очень теплые. Так Шестая бригада практически прекратила свое существование.

Последним выбранным фюрером бригады был я. И, чувствуя на себе ответственность за судьбу нашего объединения, я долго еще пытался сцементировать мужскую дружбу, разрушенную временем и какой-то бабой. Дружить-то мы в общем-то не переставали, но собирались все реже и реже, отдавая предпочтение уютным барам и кафе, где пили уже, естественно, не самопальный «шнапс», а чистый ликер «Малибу», джин «Бифитер» или, на худой конец, обычную «Столичную» с соленым огурчиком.

А потом и вовсе все разбежались кто куда.

Вечер в ресторане «Красный петух» подходил к концу. Машины разъезжались одна за другой. Мы прощались на крыльце, многократно лобызая друг друга и давая клятвенные обещания встречаться хотя бы раз в месяц и вообще не забывать друзей. Самое утомительное в такого рода попойках — не головная боль на следующее утро, а вот эти пьяные слезы и слюни, если, ты, конечно, еще в состоянии их замечать.

Раздетый, я вышел под дождь и механически курил одну сигарету за другой, жадно вбирая грудью влажный апрельский воздух, полный запахов перепревшей листвы. В этом году весна не баловала нас теплом, но смутное брожение природы чувствовалось даже в центре города.

Ломакин стоял на крыльце, с однообразной усталой улыбкой провожая гостей. Славка Гофман (Маленький) уже мирно дрых на заднем сиденье такси, куда его погрузили после безуспешных попыток добудиться.

Один из близнецов, Юра Палей, подошел ко мне и по-свойски хлопнул по плечу, приветливо обнажая в улыбке желтоватые зубы:

— Вот что, Серый, ты, как я погляжу, сейчас без работы и без капусты… Верно?

— Да что-то вроде того. — У меня действительно не было особенных занятий, кроме мании изводить по ночам невероятное количество бумаги. — Но ты не переживай, денег на выпивку мне пока хватает.

— Ну смотри… Если хочешь, мы с Шуркой тебя устроим кое-куда, нам свой человек позарез нужен… Работа не пыльная, но, не скрою, иногда постреливают… Но ты ж понимаешь, кто не рискует, тот…

— Ничего не пьет, — пошутил я и сжал в ладони визитку с выбитыми золотом витиеватыми буквами. — Спасибо, я подумаю.

— Думай, — донеслось из окна джипа удачливых близнецов, и бронированный «шевроле», прошуршав шинами по мокрому асфальту, мгновенно растворился в зыбкой темноте переулков.

Прощание продолжалось, грозя затянуться до рассвета…

— Пока, Серега. Жду тебя на выставке в «Gallery-art». — Ринат тряхнул мою руку и загрузился в одно такси с почти трезвым Савоськиным. — И свою подругу прихвати, если она у тебя есть!

— Будет! — пообещал я и махнул им вслед.

Абалкин протянул мне свою мягкую холеную руку:

— Ну бывай, Серый. Звони… Я, конечно, не Господь Бог и даже не его скромный служитель, как наш Копелян, но тоже кое-что могу… Если тебе что нужно, звони, я всегда рад.

Он направился к своей машине, где нетерпеливый шофер давно прогревал мотор. На Сашкином сером пиджаке уже расплывались первые капли весеннего дождя. Распахнув дверцу машины, он вдруг резко остановился, как будто вспомнил что-то важное, вернулся и, дыша на меня смешанным запахом перегара и изысканного французского одеколона, горячо зашептал:

— Слушай, Серега, что я тебе скажу… Хочу предупредить по-дружески… Ты не думай, что я ревную или что там… Короче, я видел, она положила на тебя глаз… Я это сразу заметил… Я наизусть знаю все ее повадки…

— Ты о чем? — Я сделал вид, что не понял.

— Брось, Серега, ты прекрасно знаешь, о чем это я… Тебя здесь слишком долго не было и вообще… Ну, короче, ты с ней поосторожнее… Она, знаешь ли, не из тех, кто… Ну, короче, не буду тебе в уши петь, ты мужик взрослый, сам все увидишь, но я тебе скажу… На собственной шкуре испытал… Короче, будь осторожнее, Серега… Ты сам понимаешь, десять лет — не хухры-мухры… Ну давай…

Он, как мешок, тяжело плюхнулся на заднее сиденье машины и небрежно бросил шоферу: «Домой». Дверца пухлого, словно щеки шестимесячного дитяти, «вольвешника» захлопнулась, сквозь тонированное стекло невозможно было различить Сашкино лицо. Машина, взвизгнув колесами, скрылась в дождевом мареве, подмигнув мне габаритными огнями. Больше Сашки Абалкина я никогда не видел.

Я остался стоять на крыльце под неоновой вывеской с бегущими огнями и какой-то оранжевой курицей, которая раз в пять секунд судорожно дергала ощипанными крыльями. Мне было жарко. Дождь немного холодил лицо, застревая в бороде серебряной взвесью.

Я думал о ней. Перед моими глазами стояла, не уходила серебристая фигура и сияло высокомерной улыбкой лицо, как будто скопированное с давно потерянного рисунка.

Швейцар с легким поклоном распахнул двери. Она вышла в чем-то пушисто-меховом, небрежно накинутом на плечи. Мне показалось, она знала, что я буду ее ждать, — по губам скользнула легкая усмешка и быстро спряталась где-то в сияющей темноте глаз.

— Проводи меня, — скорее приказала, чем попросила она.

Я промолчал. А что я мог сказать, если она сразу же узнала обо мне гораздо больше, чем знал о себе я сам, и больше, чем я сам, мог себе признаться!

Подъехала машина, такая же серебристая, как ее хозяйка, даже подшофе я узнал благородные очертания «порше».

Мы молча сели в автомобиль. Машина мягко тронулась, и вдоль окна поплыли расплывавшиеся в тумане фонари. На первом же светофоре я почувствовал, что руки мои самопроизвольно тонут в мягком душистом меху, а губы жадно ищут влагу прохладного рта…

Конечно же все невнятные пьяные предостережения Сашки Абалкина мигом вылетели у меня из головы, которая сладко кружилась от тонкого запаха ландыша. Я ничего не знал и не хотел ничего знать. Я хотел знать только ее…

Она мягко отстранилась от меня и, нащупав своей узкой прохладной рукой мою горячую ладонь, еле слышно прошептала, заглядывая прямо в душу своими бездонными глазами:

— Никогда не верь ничему плохому обо мне… Слышишь, никогда!

За окном мелькали пригородные поселки, дачные домики, заколоченные на зиму, черные хвойные леса, березы, истекавшие прозрачным соком… «Дворники» ездили по стеклу, размазывая капли дождя, то и дело мелькали фонари, расплывавшиеся в туманном мареве как огромные светящиеся кляксы.

Машина застыла на железнодорожном переезде. Шлагбаум был опущен, тревожно мигал красный сигнал…

Моя голова все больше и больше кружилась от запаха ландыша, руки гладили тонкую прохладную кожу плеч, а ненасытные губы жадно пили дыхание нежного рта… Я ничего не знал и не хотел ничего знать. Я хотел знать только ее…

Глава 3

Глубокая ночь. Большой загородный дом из красного кирпича, похожий на средневековый замок. Около парадного входа (круглая застекленная ротонда с шатром из красной черепицы) стоят две машины — серебристый «порше» и темный «БМВ». Унылый мелкий дождь сеется над домом. В узких бойницах средневековых башен скользят блики света…

Комната, обставленная громоздкой дубовой мебелью. Окна плотно занавешены тяжелыми шелковыми портьерами. Мягко мечется пламя в камине, бросая беглые отблески на стены из светлого дерева…

В глубоком кресле около огня сидит молодая женщина, задумчиво наклонив голову к плечу. Бокал красного вина кажется черным в ее тонкой руке. Кольцо сверкает на пальце, от полированных граней разбегаются разноцветные блики. Большие, кажущиеся в полумраке темными глаза задумчиво смотрят на огонь — и будто бешеная рыжая лисица скачет в них то вверх, то вниз. Женщина маленькими глотками пьет вино, а около ее ног разлеглась огромная черная собака и лениво зевает, открыв розовую пасть.

Женщина пьет вино… Пламя скачет в камине, ветер завывает за окном, бросая в стекло пригоршни холодной воды. Собака щурится на огонь…

Женщина пьет вино…

Бокал почти пуст. Голова клонится набок, большие глаза сонно слипаются, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Собака щурится на огонь…

Бокал падает из ослабевшей руки и катится по ковру. Собака вздрагивает и настороженно поводит ушами. Женщина крепко спит…

Собака спокойно закрывает глаза. На глянцевых боках хрусталя скачут огненные сполохи…

Звучат приглушенные коврами шаги. Камин почти погас. Темная фигура входит в комнату, собака тревожно поднимает голову, но потом, вздохнув, как человек, опускает ее на лапы.

Умелые руки раздевают женщину, укладывают ее на ковер, скручивают кольцо с пальца, прячут его в карман.

Собака внимательно наблюдает за всем происходящим из-под тяжелых век.

Те же руки поднимают канистру с бензином, обливают ковер, мебель, спящую женщину, стены, камин.

Собака, обеспокоенная резким тревожным запахом, недовольно ворчит.

Те же руки прикрывают за собой дверь, щелкают зажигалкой, бросают ее в узкую щель между косяком и дверью. В мгновение ока комната вспыхивает огнем.

Собака с воем мечется за дверью, пытаясь спастись от пламени, больно кусающего лапы.

Горит ковровая дорожка в коридоре, горят обшитые вагонкой стены, горит деревянная мебель.

Огнем объят весь первый этаж. Дубовая лестница, ведущая наверх, мансарда, чердак…

Не включая ни фар, ни габаритных огней, «БМВ» отъезжает от дома, пару раз взвыв мотором на размытой дождем дороге, и сразу же исчезает в затуманенной непогодой лесной чаще.

Дом полыхает, как свечка, выбрасывая в небо огромные багрово-желтые языки пламени. С треском лопаются стекла узких готических окон. Объятые огнем балки отлетают к лесу и там догорают, потрескивая и шипя. Рушатся перекрытия крыши. Моросит дождь, но он не может погасить пожар. Небо над домом розовое, как будто уже начался рассвет.

Одна из горящих балок падает на близко стоящую машину. Пламя лижет серебристые бока «порше». Серебристая краска на боках автомобиля чернеет и сходит пластами. Но порыв ветра швыряет пламя ввысь, и машина загорается, не в силах противостоять огненной страсти. Охваченная пламенем, она через минуту взрывается, и грохот отдается в лесу долгим эхом.

С визгом из окна выпрыгивает собака. Ее длинная шерсть тлеет, лапы обожжены. Собака катается по грязи и от промозглой весенней влаги шерсть слегка дымится. Болят обожженные бока. Собака жалобно скулит, но не уходит от горящего дома…

Дом догорает. Уже обвалилась крыша, прогорев дотла. От роскошного особняка остается лишь дымящийся закопченный остов. Усилившийся дождь безжалостно гасит огромные оранжевые цветы. Собака не уходит. Она зализывает раны и жалобно воет, глядя на сгоревший дом. Ее плач сливается с воем ветра, запутавшегося в верхушках вековых елей…

Дом догорает. Языки пламени становятся все меньше, сизый дым пожара прижимается к земле. Небо на востоке слегка светлеет, дождь стихает — начинается новый день.

Собака, жалобно скуля и припадая на обожженную лапу, уходит в лес.

Помню, что посреди ночи я проснулся оттого, что Инга встала.

— Ты куда? — сонно пробормотал я, нащупав рядом с собой пустую, еще теплую простыню.

Вместо ответа, она прижалась ко мне прохладным ртом и выскользнула из комнаты.

Во рту было сухо, как посреди Сахары в раскаленный полдень. Страшно хотелось пить. Я нашарил на столике около кровати бокал вина (мы пили его вечером, когда поднимались в спальню) и жадно осушил его. Чуть горьковатый вкус коллекционного напитка не утолил жажды, но вставать и искать воду совершенно не было сил. Я снова уронил голову на подушку…

Мне снились цветные, яркие, ласковые сны. Сначала — берег моря, нежное солнце, волны, что-то невнятно бормочущие у ног, прохладная лазурь небес, горячий песок, пересыпаемый ленивой рукой. Рядом со мной — она. Золотоволосая голова запрокинута назад, лицо повернуто к солнцу, глаза блаженно закрыты, острые маленькие зубы прикусывают нижнюю губу. Ветер шевелит волосы цвета льна, отбрасывая их на спину.

Становится все жарче, солнце припекает. А ласковая лазурь моря так близко — она шепчет, манит меня, подкатываясь к ногам прохладной волной. Я хочу подойти к воде и не могу. Не могу даже просто пошевелить рукой — как будто меня кто-то всего опутал невидимыми веревками.

Солнце становится все жарче и все беспощаднее… Оно лижет меня своим раскаленным языком, и от его укусов становится больно. Я сплю и понимаю, что сплю, что нужно, наконец, проснуться — и тогда прекратится это безжалостное солнце. Но нет сил поднять веки — как будто кто-то склеил их высококачественным клеем.

Солнце уже не просто лижет мне бока, оно грызет ногу, как разъяренная собака. Оно превращается в истерически воющего пса, и этот пес остервенело гложет мою ногу. Я хочу оттолкнуть его. Но у меня нет сил даже пошевелить рукой. Я вес еще сплю.

Еще одна собака вгрызается в мой живот… Что за ерунда! Да здесь их целая стая. Что я им, «Педигри», в самом деле! Я делаю новую попытку подняться. Такое впечатление, что к рукам и ногам кто-то привязал стокилограммовые гири.

Я сажусь на постели и пытаюсь разлепить глаза. Голова такая тяжелая, как будто она высечена из гранита. Сквозь щелочки сонных век я тупо гляжу на постель. Быстрые оранжевые языки бегут по сброшенному на пол одеялу. Простыня с одного конца тлеет.

Спальня освещена странным мерцающим светом. Сизые клочья дыма сгущаются под потолком. Жарко, страшно жарко… Я понимаю, что дом горит. Надо встать. Надо встать и идти, но почему-то тело совершенно не слушается меня.

Наконец через силу я поднимаюсь и иду к двери. Ковровая дорожка тлеет подо мной, но я почти не чувствую боли. Толкаю дверь, но она не поддается, кажется, заперта. Я задыхаюсь от дыма, натужно кашляю, и это отнимает у меня последнее желание выбраться отсюда. Я приваливаюсь к стене и закрываю глаза. Я в огненной ловушке — эта мысль немного отрезвляет меня.

Шатаясь, я приближаюсь к окну. Огонь подступает и сзади, и сбоку… Мне все хуже и хуже. Голова тяжелая, как у памятника, совершенно ничего не соображает. Краем меркнущего сознания я отмечаю — угарный газ… Лопается от жара оконное стекло, и последним решающим усилием я переваливаюсь через подоконник…

Прохлада мокрой травы ошарашивает меня своим нежным объятием, и тут же острая боль в груди всаживает в сердце кол. Волосы тлеют — кажется, как будто на голову надели огненный колпак. Сверху сыплются снопы искр, кусая голое тело, как тучи разъяренных огненных мошек. В воздухе носятся черные хлопья сажи — похоже на черный снег, думаю я (надо же, у меня еще находятся силы подбирать сравнения).

Прижавшись щекой к мокрой холодной земле и черпая от нее силы, я отползаю. Острый кол в сердце мешает мне ползти, но я, извиваясь всем телом, как хвост отрубленной ящерицы, все равно тянусь к черному частоколу леса, цепляясь за жухлые, пряно пахнущие кусты… Мне плохо, меня тошнит. Мне хочется вывернуться наизнанку, и я бурно содрогаюсь, прижимаясь всем телом к земле.

Последнее, что улавливает гаснущее сознание, — отдаленный гулкий взрыв и яркая вспышка света. Дождь нежно гладит меня по щеке, и я забываюсь. Последняя мысль, встающая поперек сознания, — мысль, которую я не успеваю додумать: «Где она?..»

Дождь лижет щеку спасительно прохладным языком…

В деревне, которая находилась километрах в трех от загородного особняка Абалкиных, заметили пожар только под утро, часов в пять, когда пора было доить коров. Но поскольку ни мужиков, ни телефона в деревне не было, то, пока обслужили коров (не стоять же скотине недоенной), пока собрались на станцию, пока дошли, пока позвонили, пока приехала пожарная машина из депо километров за пятнадцать, дом уже догорел и пожар прекратился сам собой.

Меня нашли у самой кромки леса, голого, грязного, бесчувственного, и доставили в районную больницу. Там я провалялся почти две недели, изнывая от одиночества и ожогов. Пышный букет из диагнозов украшал мою историю болезни — перелом двух ребер, отравление угарным газом, ожоги II–III степени. Как говорится, «пустячок, а приятно»… Лечение мне назначили самое оптимистическое, больше понадеявшись на здоровый молодой организм.

Все это время одна неотвязная мысль не давала мне покоя: что произошло, что случилось? Отчего начался пожар? Упала на ковер случайная искра из камина? Рассыпался сигаретный пепел? Загорелась проводка? О том, что Инга погибла в огне, я узнал не сразу — скорее догадался сам по характерным недомолвкам и молчанию врачей.

Я думал о ней, представлял ее последние минуты…

Она проснулась, почувствовав что-то неладное, спустилась вниз и бросилась тушить пожар. Но пока она боролась с пламенем, тщетно призывая меня на помощь (а я в это время дрых как бесчувственное бревно — вот идиот, нализался как свинья!), огонь подкрался к ней сзади и отрезал путь к отступлению.

Терзаемый воспоминаниями, я представлял, как она мечется, оглаживаемая оранжевыми языками, как хрупкая фигурка извивается от огненных укусов, как золотистые волосы сливаются с золотым пламенем, чернеют, опадают. Как обугливаются руки, ноги, как корчится от боли прекрасное тело, чарующую прелесть которого я только-только успел познать, — и мне становилось жутко и больно. Потерять человека, едва найдя его, — что может быть ужаснее этого!

Я перебирал по крупицам весь короткий вечер перед пожаром, и в моих глазах все еще стояла ее воздушная фигурка в серебристом платье, тонкие руки со звенящими браслетами на запястьях, бездонный омут глаз, в котором метался огонь зажженного камина. Я перебирал в уме все те немногие слова, которыми мы обменялись, — нам не нужно было говорить, мы понимали друг друга, даже когда молчали. В моем мозгу, как заезженная пластинка, бесконечно звучала фраза, которую она прошептала в машине, изо всех сил сжимая мою руку: «Никогда не верь ничему плохому обо мне. Никогда!..» Я вспоминал тот миг, когда впервые увидел ее в дверном проеме ресторана, в сигаретном дыму, в полумраке тусклых светильников, среди звуков негромко канючившего джаза, — силуэт, вырезанный из серебряной фольги и вставленный в черную бархатную оправу ночи, молния, распоровшая агатовую замшу грозового неба.

Я бесконечно вспоминал ее — и мне было больно.

Одним прекрасным, прозрачным от холода утром приехал навестить меня Артур Божко. Он был, как всегда, энергичен и деятелен, пытаясь расшевелить заодно и меня.

— Старик, ты выглядишь как малосольный огурчик только что из рассола! — Судя по тону, которым были сказаны слова, это был комплимент. — Кончай здесь прохлаждаться! Неужели здесь, в глухомани, настолько хорошенькие медсестрички, что тебе захотелось задержаться на недельку-другую? Или тебя на лоне природы осенило вдохновение?

Артур привез одежду… Мы вышли в старый парк, прилегавший к больничному дворику. Он был полон шорохов пробуждающейся после зимней спячки земли, хруста ломких веток и тихого ветра, запутавшегося в высоких прозрачных кронах. Рваные тучи скользили по небу, и в редкие голубые просветы иногда вырывался хрупкий солнечный свет. Листья столетних дубов, скрюченные в коричневые спирали, еще висели на ветках, раскачиваясь от ветра, но почки деревьев уже постепенно набухали, ожидая только первого теплого дня, чтобы разродиться зеленым пухом.

— Как Сашка? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— В шоке, — коротко бросил Артур, разгребая носком ботинка ворох черных листьев. — Ее пока не разрешают хоронить… Ну, ты понимаешь, вся эта муторная процедура опознания… В общем, милиция что-то тянет, и вообще все это ужасно…

— Ее нашли? — Я напрягся. — Она не до конца?..

Я хотел сказать «сгорела», но внезапно вязкий язык как будто запутался в зубах.

— Да, если то, что нашли, еще можно назвать телом, — мрачно хмыкнул Артур. — Обугленные останки — немного костей, Сашка рассказывал… Ужас!..

Моя микроскопическая надежда на то, что она выбралась из огненного плена, надежда, которая подспудно, под гранитной махиной стопроцентной уверенности еще слабо тлела, теперь превратилась в дым. Лучше не верить в хорошее, чтобы потом не разочаровываться.

— Старик, расскажи-ка, наконец, что там у вас произошло. — Артур внезапно посерьезнел. — Ну, как ты очутился у нее, я примерно представляю… Сценарий мне в общем-то известен…

Я напрягся еще больше. Мне не нравился тон, которым произнес эти слова Артур. Он же, заметив, что я насупился, проронил:

— А, ну да… Помню твою повышенную чувствительность: о мертвых либо хорошо, либо ничего, да?.. Но понимаешь, старик, тебя слишком долго не было здесь, и за это время произошли некоторые вещи, которые… Ладно, не буду сплетничать… Хочу только сказать, что ты многого не знаешь о ней. Не всё такое и не все такие, какими кажутся с первого взгляда…

Я не слушал его… Обожженная кожа руки еще помнила ее прикосновения. «Не верь ничему плохому обо мне… — шелестели в воздухе притихшего парка негромкие слова. — Никогда!»

— Cepera, эй!.. Ты что, заснул, что ли? — Артур уже с минуту теребил меня за рукав. — Ну так что же, собственно, произошло? Ну?

Пришлось рассказывать. Вечер перед трагедией я из скромности опустил.

— Да, собственно, ничего… Я еле-еле проснулся среди ночи. В комнате было полно дыма, и даже кровать уже тлела. Я попытался выбраться, но дверь, кажется, была заперта…

— Заперта? — Жиденькие брови Артура поползли вверх.

— Ну да… Может быть, ее заклинило от огня…

— Н-да, странно… Слушай, а она что?

— Ее не было в комнате… Может быть, она почувствовала запах дыма или треск пламени и решила взглянуть. А потом не смогла выбраться…

— Ну а ты, ты ничего не чувствовал? Ни запаха дыма, ничего?

— Ты знаешь, голова была такая тяжелая… Мы же весь вечер до этого пили в ресторане… Потом я, правда, протрезвел, но проснуться все равно почему-то не мог… Спасибо еще, очнулся, когда начала гореть кровать… Вывалился в окошко, как куль с картошкой, и отполз подальше к лесу. Не иначе как сам Господь Бог потряс меня за плечо и шепнул на ухо: «Вставай!»

— С такими мыслями тебе, пожалуй, лучше в священники податься, как Игорьку, — хмыкнул Артур. — Буду к твоей ручке под благословение подходить… Но что и говорить, Серега, ты счастливо выбрался из ада, рад за тебя, поздравляю!

— Не с чем. — Мне не понравилось хихиканье Артура и упоминание ада. Что-то в этом было слишком близко стоящее к правде. Что-то было…

— Да, кстати, ты знаешь, Сашка Абалкин свою собаку отыскал, Норда, — оживившись, начал рассказывать Артур. — Бегал в лесу грязный, бедняга, обожженный, испуганный пес. Он его забрал к себе, сейчас лечит.

— Норд — это такой здоровый водолаз? — Я смутно припомнил какую-то черную лохматую махину, лежащую в тот вечер на ковре возле камина. До собак ли мне тогда было?..

— Да, породистый пес! И умный!.. Помню, придешь — в дом всегда впустит, а обратно — ни-ни, пока хозяева не прикажут. Как он вырвался из огня — ума не приложу…

— Так же, как и я, наверное…

— А Сашку жаль. — Артур вздохнул. — Только решил, что удачно завязал со своей семейной жизнью, как вот те на… Много крови она ему попортила… И вообще, отношения у них были… Она его трясла, как грушу…

— Как это?

— Ну, предъявляла претензии.

— Какие?

— Финансово-экономические — денег требовала при разводе. Обычное дело, когда расходишься с бабой, она пытается тебя ободрать как липку — на память… Да к тому же такое событие, как пожар, — сюрприз не из приятных. Эта дачка на полмиллиона баксов тянула. «Порше» — машина тоже не из дешевых… Да вообще, для делового человека хуже нет, чем быть замешанным в такой истории.

— В какой истории?

— Ну, вообще, милиция интересуется, и шумиха к тому же… Ее многие наши знали, и причем довольно близко…

Я уже не слушал его…

То, что мне сообщил Артур об отношениях Инги с ее мужем, сидело в моем мозгу странной, не дающей покоя занозой. Что меня зацепило — сам не знаю, ведь ситуация-то совершенно обычная — люди разлюбили друг друга и решили разойтись. Естественно, что все, что между ними было хорошего, давно ушло, а осталось — гниль, грязь, сор, дрязги. Артур, ясно как дважды два, на стороне Сашки, друг все-таки… Естественно, об Инге он говорит то, что ему бывший муж в уши напел. Судя по тому, что Абалкин хотел поведать мне после нашей встречи в ресторане, — он был о ней не самого лучшего мнения. Я его понимаю. Понимаю, но поверить не могу. И не хочу. И поэтому не буду верить.

Вернувшись домой, я набрал номер телефона Абалкина. Наступила уже глубокая ночь — впрочем, насколько я помню, Сашку поздние звонки никогда не раздражали. Разговор предстоял не из приятных. Ясно, что он будет злиться. Друг в постели его жены, хотя и бывшей, — ситуация пикантная до отвращения. Но прятаться от разговора я не хочу. Не хочу темноты в отношениях, косых взглядов и недоговоренности. Не хочу прятаться за спину женщины, тем более мертвой. Не хочу бегающих глаз при встрече и нехотя протянутой руки. Именно поэтому я ему и звоню…

— Не извиняйся, не надо. — Сашка был беспросветно мрачен, но держал себя в руках. Его бас звучал в трубке раскатами, как отдаленный гром. — То, что ты был с ней, — это твое личное дело, и меня это не касается… Но я же тебя предупреждал, Серый, ты же помнишь… И на черта тебе все это сдалось? Но в общем я рад, что ты выбрался оттуда.

— Я тоже…

— Что, в конце концов, произошло — не имею ни малейшего представления. Артур мне рассказал, что ты тоже ничего не помнишь… Думаю, неисправная проводка. Дожди и все такое… Короткое замыкание — и пошло-поехало… Милиция меня трясет чуть не каждый день. Погано это все… Надо бы замять шумиху, пока меня совсем не закопали… Блин, вот вляпался я… По уши!

— Ну ты держись, — только и нашелся я что сказать.

— Держусь.

— Ну будь.

— Пока. Я рад, Cepera, что ты выбрался… — И он положил трубку.

Следователь — субтильный юнец из районной прокуратуры — пытал меня битых два часа, пытаясь выудить неизвестно что. В каких я был отношениях с покойной, да как я оказался в загородном доме, да что мы пили, да что делали, когда я заметил дым и огонь, не было ли подозрительных личностей около дачи, не видели ли мы чужую машину, когда подъезжали к дому, какие отношения у Абалкина с Ингой, какие отношения у меня с Абалкиным, ревновал ли Абалкин свою жену ко мне — и всякая прочая мутотень.

Наконец он перестал ходить вокруг да около и намекнул, что есть основания подозревать поджог, и поинтересовался, что я думаю по этому поводу. Я сказал, что ничего не думаю, потому что не представляю, кому это все было нужно. Следователь тонко усмехнулся в крысиные усы и не ответил…

Неприятное дело — вызовы в милицию. Я с облегчением вздохнул — хорошо еще, что, по всей вероятности, меня, как одну из пострадавших сторон, не подозревают в поджоге. Естественно, если бы я подпалил дом, то, уж наверное, нашел бы способ слинять до начала пожара и не стал бы жариться, как карась на раскаленной сковородке, — надеюсь, следователь до этого докумекает. А если бы я хотел отвести от себя след? Стал бы я ломать себе ребра и терпеть ожоги? Зная себя, я со всей ответственностью могу заявить — не стал бы. Подозревать меня в членовредительстве может только помешанный на подозрениях псих.

А если на минутку представить, что я захотел бы побаловаться огнем… Если уж мне нужно было бы поджечь дом, я бы вообще не стал бы светиться на месте преступления. Не стал бы садиться в ее машину — ведь нас могли видеть из ресторана, могли видеть случайные прохожие. Сделал бы тихо-мирно свое черное дело и слинял бы пешочком через лес, пока дождь не кончился — чтобы следы размыло. Хотя сколько бы я шел до электрички по незнакомой местности ночью — одному Богу известно. Небось до сих пор кружил бы вокруг сгоревшего дома, как ворон над пепелищем.

Нет, кажется, ни с какой стороны меня нельзя заподозрить в происшедшем — и слава Богу. Надо надеяться, следователь не совсем уж последний дурак, хотя и из сельской прокуратуры. И вообще, по-моему, идея с поджогом — мертворожденное дитя, бред слишком бдительных сыщиков.

Да и мотива для поджога у меня нет — мне незачем было расправляться с Ингой или наносить материальный ущерб школьному другу. Кажется, с этой стороны я чист, аки стеклышко, вымытое средством для мытья хрусталя. Уж скорее со мной кто-то хотел расправиться — но кто? И зачем?..

Вдруг ужасная мысль заставила меня побледнеть: есть кому и есть зачем! Я похолодел от собственной догадки…

Конечно, он метил не в меня… Конечно, на меня ему было наплевать по большому счету. Какой-то захудалый воздыхатель — мелкая соринка, попавшая в глаз. Но я помешал бы выполнить его план. Тщательно рассчитанный, великолепно задуманный план, выверенный до миллиметрика, до микрона.

Естественно, задуманное нельзя было совершить в обыкновенной московской квартире — полно бдительных старушек, которые звонят по 01, даже если на лестнице просто пахнет сгоревшей по недосмотру капустой. Конечно же при малейшей струйке дыма через пять минут под окнами стояли бы пожарные с брандспойтом, а через десять — тертые московские сыщики осматривали бы труп и делали соответствующие выводы.

А здесь — полный простор для действий. Дом стоит на опушке густого леса и отделен от мира его непроницаемой черной стеной. Глухое время, ранняя весна, в округе — ни души. Ни тебе случайно проезжающих машин, ни случайных грибников, плутающих по лесу… Правда, зарево могли увидеть в соседней деревне, но кто это сделал, был уверен — не побегут слякотной ночью спасать чужую недвижимость. Дураков нет!

Правда, в кадре появляюсь я — досадная маленькая неприятность. И к сожалению, не настолько пьян, чтобы дать себя зажарить на медленном огне. Ну что ж, извини, Серега, но придется тебе отправиться на тот свет, и без всяких базаров… Так вот почему дверь в спальню на втором этаже была заботливо закрыта на замок!

Пока мы с Ингой предавались взаимным ласкам, он стоял за дверью и ждал, когда сможет выполнить свое черное дело. Он выжидал, когда мы заснем. Он не стал убивать нас в одной постели — слишком уж слащавый конец был бы у этой истории. И не слишком естественный — милиция смогла бы заметить повреждения у обгоревших трупов.

А как все замечательно, как правдоподобно! Ее нашли на первом этаже, сказал следователь, — она будто бы разжигала камин, от которого и занялся пожар. Или, предположим, проверяла проводку — ее закоротило от осенних дождей, глупость несусветная! Да этот дом был построен так добротно, на совесть, что туда и капелька дождя не могла бы просочиться!

А может, все было не так… Он ее выманил вниз… Пригласил будто бы для разговора, а потом… Потом убил… И поджег дом. Я выбрался, мне повезло — молодец, Серега, я рад за тебя. Мне, конечно, было бы немного жаль, если бы ты отбросил коньки, но что поделаешь, се ля ви, есть в жизни вещи, которые дороже мифической дружбы. Но если уж выбрался — что ж, живи, парень, радуйся жизни, радуйся, что выбрался из этого пылающего ада…

Как же он узнал, что мы поехали в загородный дом, ведь мы могли бы остаться в городе? Следил за нами от самого ресторана? На узкой лесной дороге свет фар следом идущей машины был бы отлично виден. Впрочем, ему незачем было зажигать фары, достаточно отслеживать движение габаритных огней впереди и выполнять все действия шофера впереди идущей машины. Огоньки повернули направо — и ты крутишь руль вправо, огоньки исчезли — значит, спуск, нажми на тормоз, осторожно, дорога скользкая, дождь… У иномарок мотор тихий, как шепот влюбленных, — тот, кто занят дорогой или немного навеселе, его не услышит. Конечно, он следовал за нами, выжидая удобный момент…

А еще изображал из себя пьяного… Ясно для чего — чтобы отвести подозрения. И алиби к тому же — все видели, что он лыка не вяжет, значит, ночью отсыпался. Шофер увез его домой, значит, сможет подтвердить алиби хозяина. Стоп, а что же шофер? Если он его сам вез за город — лишний свидетель, нет, не верю. Как же тогда? Тьфу, ясно, задача для дошкольников — отъехал пятьдесят метров, шофера отправил домой, а сам сел за руль и стал следить.

Но тогда алиби у него нет, шофер скажет, как было… Но скажет ли? Свидетельствовать против хозяина ему смысла нет. Ясно, будет молчать как рыба.

И причина его поступка ясна — деньги. Божко что-то трепал о финансовых претензиях Инги. Все ясно, он решил «одним махом двоих побивахом» — и сохранить капитал, и покончить с затянувшимися отношениями. Как просто: нет человека — нет проблемы. Но не получилось: человека нет, а проблема осталась, плюс милиция начала копать. Концы не удалось припрятать, какая беда!..

Но собака!.. А как же собака, показывавшая чудеса сообразительности и выучки? Почему она не защитила свою хозяйку? Почему она не лаяла?

И я понял, почему не лаяла собака, — она прекрасно знала вошедшего.

Глава 4

Как ему было тошно в последнее время! Он несколько лет уже жил в состоянии непрерывной тошноты. Он не мог избавиться от этого навязчивого ощущения — оно стало постоянным спутником его жизни, таким же постоянным, как стыд, ненависть, боль.

Сидя на заднем сиденье бронированного автомобиля, Александр Абалкин возвращался домой, в свою роскошную пятикомнатную абсолютно пустынную квартиру, туда, где тихо, незаметно, боясь потревожить хозяина, скулила угольно-черная собака, сдирая с обожженных лап повязки с лечебной мазью.

В последнее время, чтобы заглушить непрерывное чувство сосущей тревоги, он заставлял себя работать по шестнадцать часов в сутки. Неимоверными усилиями, адским трудом он сколотил приличный капитал. Его банк преуспевает. Конечно, ему не раскрутиться бы так быстро и не удержаться на плаву, если бы не поддержка братьев Палей. Под их мощным покровительством дела идут как нельзя лучше, деньги крутятся немалые, клиенты валят валом — и какие клиенты!

Конечно, неприятно чувствовать себя обязанным кому-то, хотя бы и школьным друзьям, — но что поделать?.. Попытка тактично освободиться из-под навязчивой опеки близнецов закончилась неудачно. Ему намекнули, что на шахматной доске он, в конце концов, лишь беспомощный король и без защиты может делать только шаг вперед да шаг влево — не уйти ему далеко без мощного прикрытия пробивных фигур.

Но они его плохо знают. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь! Близнецы не в курсе многих деталей его денежных операций. Они, конечно, регулируют самые крупные финансовые потоки, протекающие через банк, но мелочей не касаются. А между тем мелочи подчас дают куда больше прибыли, чем крупные махинации. Эти мелочи принесли ему ту кругленькую сумму, которая рассредоточена по нескольким хранилищам. Одно из них дома, в этой самой квартире — толстый несгораемый сейф, надежно вмурованный в стену метровой толщины. Да, хорошо строили в прошлом веке! Это вам не хлипкая перегородка современного блочного дома! Ему, Александру Абалкину, не страшны ни грабители, ни вездесущие налоговые инспектора, ни братья Палей — его капитал надежно спрятан, и даже Инга, пусть земля ей будет пухом, не сможет до него добраться, как бы ей этого ни хотелось!

Часть накопленных денег обращена в акции надежных предприятий на предъявителя, часть — в драгоценности, есть и немного наличности. Совсем немного, равно столько, чтобы в случае необходимости срочно выехать за границу по поддельному паспорту и не чувствовать себя там стесненно. Там, в маленьком швейцарском городке у подножия Альп, его ждет симпатичная вилла с бассейном, теннисным кортом, небольшой оранжереей и надежной системой охраны — настоящая мечта удалившегося от дел российского бизнесмена. Правда, вилла пока еще оформлена на Ингу, но теперь, после ее смерти, не будет никаких проблем с перерегистрацией. Но не сразу он займется этим, не сразу… Пусть волнения улягутся, пусть все успокоится… Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло… Ужасные мысли, конечно, но не ужаснее ли было постоянно думать об одном и том же, будучи не в состоянии ни на что решиться…

Машина, посигналив охраннику у ворот на въезде, въехала во двор. Под прикрытием телохранителей Абалкин вышел из автомобиля и направился в подъезд. Давно уже он без охраны ни шагу — обложен, как волк, не знает, откуда ждать удар. Если близнецы что-то пронюхали — милости от них не жди! И сентиментальные воспоминания о светлых днях юности не помогут — табачок-то врозь!

Лифт привычно зажужжал, поднимаясь вверх. Охранники первыми вышли из кабины, открыли дверь, бегло осмотрели лестничную площадку, квартиру и кивнули Абалкину: все нормально, мол… Жалобно повизгивая, из комнаты появился Норд, прихрамывая на все четыре лапы.

Кивком отпустив охрану, Абалкин наклонился над собакой:

— Как дела, дружище?

Пес уткнулся холодным носом в ладони хозяина и приветливо махнул хвостом.

Бедная собака! Чудом удалось ему спастись из огня. Зато теперь Норд будет жить с ним. Домработница выгуляет его днем, когда нужно, накормит, а ему будет хоть с кем поговорить длинными осенними вечерами. Да и как телохранитель пес тоже отлично справится, пусть только лапы заживут и бок…

А завтра опять идти в милицию. Он уже устал от пристального внимания этих пинкертонов. Какого черта они копают, ловили бы лучше бандитов! Он чувствует, кто-то хочет свалить все на него. Но нет, черта с два! Абалкин пока крепко держится на ногах, не подкопаются. Но если только он чуть-чуть пошатнется… Его враги не преминут воспользоваться этим и сровняют его с землей. А сыщики только рады будут закрыть дело на таком приятном для них варианте… Да, ссориться с близнецами сейчас слишком опасно, того и гляди захотят подтолкнуть в спину. Пусть заглохнет сначала история с поджогом.

Телефон так оглушительно заорал в тишине пустой квартиры, что Абалкин вздрогнул. Звонил Копцев.

Через несколько минут разговора Абалкин с облегчением бросил трубку.

Беседа не из приятных. Особенно противен этот соболезнующий, извиняющийся тон. Так разговаривают с родственниками тяжелобольных или умерших. Ему-то, Сереге, всего не расскажешь — он просто не поймет, да и не нужно ему всего знать. Серега переживает, боится, что он будет считать его своим врагом. Было бы из-за чего! Подумаешь, оказался с бывшей его женой в одной кровати — полная чушь. Да хоть с самим Папой Римским!

Еще и Серега вляпался в эту историю… Черт! Предупреждал же его русским языком, не лезь, не суйся — не послушал! Как был, так и остался упрямым, ну прямо среднеазиатский ишак. Чуть не сгорел, дурилка! И надо было это ему? Жизнью рисковал, и только для того, чтобы перепихнуться лишний раз вечерком. Не мог, что ли, подыскать себе более приемлемый объект? Черт, если б знать, что так получится, то не дал бы ему с ней уехать. Придумал бы что-нибудь, отговорил бы… Серега не знает всего, что накрутилось здесь за последнюю пару лет. Мечтатель! Всегда он был таким доверчивым щеночком с идеалистическими взглядами на мир, где ему выжить в нашей жестокой среде. Ну да ладно, все, что ни делается, все к лучшему…

Пора бы уже сменить шифр на замке сейфа, давно он его не менял. Не упомнишь все эти комбинации цифр и букв, и так на работе числа скачут как бешеные, а тут еще в голове держи… Но он придумал свой собственный метод. Это просто, как и все гениальное! Ему нужны всего восемь цифр и две буквы. Берешь книгу (сейчас он пользуется обыкновенным томиком Пушкина), первые две или три цифры — номер страницы, далее — номер первой буквы на странице (например, «А» — один, «Б» — два, «В» — три и так далее) потом — номер второй буквы, и так, пока не заполнятся все восемь цифр. А две последние буквы — соответственно следующие по порядку. Очень просто и удобно.

Вот сейчас сорок четвертая страница. «Упиваясь неприятно хмелем светской суеты, позабуду, вероятно, ваши милые черты…» Соответственно шифр будет такой… Черт, где же листок с алфавитом… Ага, вот он… Так, ясно — 44201609ВА. Отлично! Следующий шифр — 45320622АЛ. «Я ехал к вам, живые сны за мной вились толпой игривой, и месяц с правой стороны сопровождал мой бег ретивый». И наверное, никому в жизни не расшифровать, будь он даже семи пядей во лбу. И главное, как естественно: на письменном столе томик Пушкина с закладкой. А вдруг он жить не может без великого русского поэта?

Закрыв книгу, Абалкин устало опустился на диван. Какой длинный сегодня день! Сейчас он плюхнется в ванну-джакузи — вода успокоит его, снимет стресс. Еще лучше его успокоили бы нежные объятия любимой жены, но что поделать — нет у него сейчас жены… Грубо, но в точку — его жену на том свете черти с фонарями ищут. Как бы эти черти не начали и его искать…

Сейчас он приготовит джин-тоник и ляжет в джакузи. И вода приласкает его лучше женских рук.

Вскоре включенная на полную мощность струя с грохотом запенилась, и комната наполнилась паром. Абалкин прошел на кухню, насыпал псу целую миску еды, себе налил бокал коктейля и бросил в него кусочек льда. Отлично!.. Холостяцкая жизнь несет в себе некоторые преимущества — например, одиночество. А поговорить можно и с собакой. Даже лучше с собакой — не сможет ответить гадостью.

Захватив махровую простыню, Абалкин отключил телефон (чтобы не дергаться попусту), вошел в ванную и с удовольствием погрузился в голубоватую колеблющуюся воду. Блаженство! Он вынырнул, устроился поудобнее, пригубил бокал. Мокрая рука его потянулась к тумблеру. Какой бы сегодня режим выбрать… Ладно, какая разница!

Голубой тумблер мягко поддался усилию пальцев. Мотор тихонько зажужжал, струи воды побежали вдоль ног, вскипая пузырьками воздуха. Но блаженно расслабившееся тело вдруг внезапно выгнулось дугой и стало корчиться судорогами. Мокрые руки лихорадочно цеплялись за край ванны, ноги молотили воду, голова дергалась, и выпученные глаза светились безумной болью.

Через несколько секунд тело обмякло, распрямилось, опустилось на дно. Руки разжались. Голова ушла под воду. Остановившиеся серые глаза смотрели сквозь прозрачную толщу воды и ничего не видели. Волосы шевелились на голове, колеблемые затихающими струями воды.

Почти сразу же истерически замигал и погас свет. Стало темно… Темно и тихо.

Через некоторое время темная фигура, звякнув ключами, осторожно скользнула в дверной проем. Фонарик выхватывал небольшой пятачок пола, тени испуганно шарахались от светлого луча. Мягко скрипнув, отъехала в сторону книжная полка, открывая дверцу вмурованного в стену сейфа. Тусклые отсветы металла озарили руки в перчатках.

Тихо поскуливая, из кухни вышла собака и, приветливо махнув хвостом, легла на ковре.

Зашелестели страницы книги. Закладка упала на пол, спланировав, как самолетик. Мягкие пальцы в перчатках плавно прокрутили диск. 45320622АЛ. Сорок пятая страница. «Я ехал к вам, живые сны за мной вились толпой игривой, и месяц с правой стороны сопровождал мой бег ретивый». Неслышно щелкнув, дверца сейфа распахнулась. Те же проворные руки раскрыли бумажный пакет и стали перекладывать содержимое сейфа. Луч фонарика дрожал и метался по стенам.

Дверца захлопнулась. Жужжа, книжная полка встала на место. Фонарик, щелкнув, погас.

Темная фигура выскользнула в дверь. Собака зевнула, поднялась и, вздыхая, вернулась на кухню. Паркет чуть слышно скрипнул под ее лапами и затих.

Снова стало темно и тихо.

Целый день я ходил по редакциям, предлагая свои новые рассказы о жизни моряков с рыболовецкого траулера «Находка». Но предложение не рождало спрос. Значительно актуальнее оказалась повесть о трудной жизни наркоманов, принесенная каким-то прыщавым юнцом с сальными волосами. Утомленный борьбой с существованием, без рук, без ног я добрался до кровати.

Зазвонил телефон. Это был Коля Ломакин. Голос у него звучал как-то испуганно и неправдоподобно громко.

— Ты уже знаешь? — спросил он.

— Скорее всего, нет, — спокойно ответил я, но по голосу Ломакина стало ясно — что-то случилось.

— Сашка умер.

— Что за ерунда? — отмахнулся я от сказанного, как от назойливой мухи. — Какой Сашка? Абалкин? Я только вчера вечером с ним говорил, он был в полном здравии.

— Да, а потом умер. Прямо в ванной… Мы несколько секунд молчали.

— Сердечный приступ? — спросил я и тут же осекся. Какой сердечный приступ? Сашка — спортсмен, пудовые гири кидал как яблоки — и сердечный приступ. Ерунда!

— Поражение электрическим током.

— Что?!

— Лежал в джакузи, мотор закоротило на корпус. Несчастный случай, похоже… Но менты зашевелились, наверное, думают, заказное убийство, окопались у Сашки дома. И добиться от них чего-либо совершенно невозможно, молчат в интересах следствия.

— Думаешь, действительно случайность?

— Ничего я не думаю, — сердито ответил Ломакин. — Опасно много думать.

— И что теперь? — Сказать, что я был ошарашен, — это значит ничего не сказать.

— Теперь похороны. И конечно же вызовы в милицию. Думаю, тебя тоже потревожат, будь готов.

— Всегда готов, — автоматически пошутил я. В голове вертелась единственная назойливая мыслишка, и я ее высказал вслух: — Колька, если это… Ну, ты понимаешь… То кто это может быть?

— Не знаю. — Голос Ломакина звучал глухо. — Может, по своим делам его убрали…

— По каким делам?

— Серый, это не телефонный разговор — во-первых, а во-вторых, я сам знаю не больше тебя. Я в его дела никогда не лез. Мое дело — сторона. Если что, пусть близнецы с ним сами разбираются. Я свою башку под пулю не хочу подставлять… Поминки после похорон будут в моем ресторане. Если надо будет помочь, на тебя можно рассчитывать?

— Конечно, — автоматически согласился я.

— Ну тогда пока.

— Пока…

Естественно, меня тоже вызвали для беседы. Кажется, за последнюю неделю я в милиции стал бывать чаще, чем в бане. Если дела пойдут таким образом, придется там навеки поселиться… Впрочем, я пытался использовать свои визиты не для того, чтобы дать информацию следователю, а чтобы ее самому от него получить. Может быть, смерть Сашки как-то связана с гибелью Инги?

Кажется, «следак» почувствовал мое любопытство, выходящее за рамки приличия, насторожился, но виду не показал. Наверное, планировал сам поймать меня на чем-нибудь. Ну и черт с ним! Ко мне он не подкопается, даже если будет рыть со всех сторон. Я ничего не могу ему сообщить, потому что сам ничего не знаю. Я даже не знаю, где Абалкин жил в последнее время. И тем более не мог ничего предпринять против него, даже если бы и хотел. Но все дело в том, что я против Сашки ничего не имел. Впрочем, у меня были свои соображения насчет того, кто хотел с ним расквитаться, однако я предпочитал помалкивать. Хотя какие соображения — так, смутные догадки…

Следователь копал в основном в направлении личной жизни Абалкина. Ну ясно, если я чуть не сгорел в постели его бывшей жены, то у меня, если смотреть формально, были веские причины недолюбливать Сашку. Тем более я мог бы думать, что именно Абалкин поджег дом, хотя бы из ревности. Что ж, я действительно одно время так и считал. Одна неприятность — у меня не было алиби на позавчерашний вечер. Кто, кроме меня самого, мог подтвердить, что я ночью разговаривал с Абалкиным, а потом мирно лег спать и не покидал собственной постели до утра? Только сам Сашка. Но этот участник диалога никак не мог засвидетельствовать истинность моих слов, потому что был банально мертв. Значит, мое алиби было под большим вопросом.

Следователь как бы между прочим поинтересовался, считаю ли я, что Абалкин был способен на месть из чувства ревности. Но тут я никак не мог ему помочь. Все мои практические познания из этой области чувств конспективно выражались в трагедии Шекспира «Отелло» — и не более того. Мои же личные соображения были гораздо менее выразительны. Меня утешало только то, что Абалкин, если, конечно, дом поджег именно он, совершенно не хотел меня убивать. И даже обрадовался, что мне удалось спастись из огня. И конечно, не стал бы на меня покушаться вновь.

Не знаю, что у него там не клеилось с близнецами, не буду фантазировать, но, наверное, нашлось бы еще немало людей, которые не пожалели бы сил, чтобы отправить банкира на тот свет. По моим понятиям, профессия финансиста в том и заключается, чтобы отнимать деньги у одних и отдавать их другим, а это, естественно, не всем по вкусу. Впрочем, я не слишком разбираюсь в банкирах… Но странно, убийство Абалкина (а «следак», кажется, уже не сомневается в том, что это было тщательно запланированное убийство) совершенно не похоже на обычную схему таких преступлений, известную до мелочей, — снайперская винтовка, расстрел из параллельно движущегося автомобиля, засада на узкой дороге или, на худой конец, компромат, переданный в официальные органы. Нет, это было какое-то странное, нетипичное убийство, на убийство совсем непохожее…

В том, что меня заинтересовала катавасия с поджогами и поражением током, не было ничего удивительного, — еще бы мне не заинтересоваться, если я едва не отбросил коньки по чьей-то злой прихоти. Начистить бы этому типу морду за такие дела! Чтоб неповадно было…

Я узнал адрес Абалкина и по нахалке проник в квартиру, прикидываясь лохом. Охранникам дома наврал, что из милиции, а ментам, которые возились в квартире, перерывая все вверх дном, — что меня послал следователь Костенко для ознакомления с местом происшествия. Они, конечно, обалдели от такой наглости, но, пока звонили, пока отыскивали Костенко, пока выясняли, посылал ли он меня к ним, пока возмущались моей наглостью, я уже рассмотрел все, что меня интересовало, и даже успел перекинуться парой фраз с понятыми. Ничего особенного я там не увидел.

В комнате стоял распахнутый сейф, замаскированный под книжную полку. Сейф был пуст. Интересно, хранилось ли в нем что-нибудь? Один из понятых, пожилой пугливый старичок с ушами, заросшими сивым волосом, шепнул мне, что милиция полдня вскрывала металлический ящик сантиметровой толщины, пока, наконец, не додумалась разрезать металл автогеном. Там ничего интересного не нашли, кроме каких-то бумажек с водяными знаками, документов на сгоревший загородный дом, нотариальных разрешений и прочих официальных бумаженций.

Потихоньку я даже прогулялся в направлении ванной — интересно же, где произошло убийство… Джакузи как джакузи, на мой взгляд, — я их не очень-то много видел.

Норд сидел привязанный к кухонной двери и смотрел на меня печальными, совершенно человеческими глазами. Он даже не реагировал, как положено собаке, на множество людей, наводнивших квартиру, сновавших туда-сюда, бесцеремонно хлопавших дверями и громко перекликавшихся в комнатах. Мне казалось по его мудрым глазам, что он очень много знал. Слишком много даже для собаки.

До кучи неплохо было бы разведать, что думают о последних событиях наши герои из ОПГ близнецы, подумал я. И решил прикинуться валенком, чтобы что-нибудь выудить из Юрки и Шурки. Или хотя бы по интонации их голоса определить, насколько они огорчены смертью нашего общего друга. Предлог для встречи лежал на поверхности.

У братьев Палей оказалась шикарная резиденция в помещении престижного ночного клуба «Monkeys». Был день, и по клубу сновали только прилежные уборщицы с пылесосами. Солидный швейцар, по виду полковник в отставке, смерил меня высокомерным взглядом аристократа — он за версту чуял, перед кем нужно прогибаться, а перед кем не стоит.

— Юрик! — Я напустил на себя скромно-просительный тон. — Помнишь, ты говорил, что тебе свои люди нужны… Ты еще не передумал? Я готов…

Выставив свой округлый живот, шевеля короткими пальцами ежик бритых волос на голове, Юрик сидел за столом в офисе и жевал губами сигарету — он в который раз на моей памяти бросал курить.

— А? Ну да. — Юрка был поразительно задумчив.

Я всегда замечал, что без своей второй половины — брата — он становился куда менее сообразительным. Близнецы были похожи, как два яйца от одной курицы, но разница в возрасте целых пятнадцать минут отчего-то кардинально повлияла на их способность мыслить. У Шурика она была все же немного более развита, и, может быть, именно поэтому мы всегда легко отличали их друг от друга, несмотря на внешнее сходство. Близнецы всегда и все делали вместе, а теперь, очевидно, вместе занимались криминальными делами. Интересно, девушек они тоже «напополам» окручивают, подумал я…

Юрка, почесывая голову, вздохнул:

— Да-да, конечно, надо подыскать тебе что-нибудь… Не бойся, без дела не останешься, — покровительственно изрек он. Кажется, ему нравилась роль босса. Кто бы мог подумать, ведь было время, за сигаретами в ларек бегал… Ну да ладно, пусть тешится, разыгрывает из себя крутого.

— А Шурик чем сейчас занимается? — спросил я, только чтобы поддержать разговор.

— Шурик? — Юрка замялся. — Ну-у, в основном занимается похоронами. Хотим сделать все по высшему разряду. Гроб заказали с музыкой, семь штук баксов стоит — из Англии выписали. Памятник на кладбище забацаем из цельного куска розового мрамора и скульптуру рядом поставим — плачущий ангел. Отлично будет!

— А что ты думаешь насчет Инги?

— Насчет Инги?.. А что Инга? — Юрка пожал плечами. — Слушай, я, конечно, понимаю тебя, как мужик мужика, но мой совет — брось ты эти сантименты. Ну подумаешь, перепихнулся с бабой — а сырости!.. Сашка мне жалко, вот кого… Сашок — он был о-го-го какой мужик!

— А кто его, как ты думаешь? — Я пристально всматривался в бездонно-пустые глаза Палея.

Юрка нахмурился и тяжело засопел:

— Если б я знал, мы давно бы эту падлу урыли… Я б мог еще понять, если б ему пулю в лоб пустили, — это по-мужски как-то, солидно, а то надо же, изврат какой — электричество к латунному сливу подвести! Двести двадцать вольт — волосы хоть у кого дыбом встанут! Сволочи, кинули фазу от мотора и спокойно дождались результата. Ни пыли, ни шуму, ни выстрелов… Не, не могу я понять всего этого…

Оказывается, они знают, что произошло, и даже более того, знают, как это произошло. Такая осведомленность в технических деталях убийства показалась мне несколько странной, а проявления горечи по поводу смерти друга — преувеличенными. Впрочем, насколько я знаю Юрку и Шурку, несмотря на золотые цепи, которые сейчас болтаются на их круглых животах, они не стали бы делать хорошую мину при плохой игре, хотя бы эта игра и стоила свеч, — у них просто не хватило бы на это соображаловки.

— А что менты? — продолжал я свой мини-допрос.

Юрка нахмурился:

— Трясут. Под нас копают. В банке ревизия. Шороху!

— А как у тебя насчет алиби? — Мой голос звучал как можно более равнодушно.

Юрка внимательно посмотрел на меня:

— А тебе-то что?

Я с равнодушным видом пожал плечами:

— Ничего, если копают, надо алиби иметь. Я так думаю.

Юркин взгляд чуть смягчился.

— Да есть алиби… Десяток девок в клубе подтвердят, что мы с Шуриком здесь всю ночь крутились. Но все равно неприятно… Столько бабок нужно выложить, чтобы отмазаться! Да, кажется, кое-кому очень хочется, чтобы мы на нарах отдохнули, а они пока похозяйничали вместо нас… Впрочем, тебе это не интересно…

— Нет, почему же, очень интересно… А кому хочется?

Юрка сделал вид, что не слышал вопроса:

— А за работу ты, Серега, не переживай, вот проводим Сашку в последний путь, сразу же тобой займемся. Скучать не будешь…

У меня мурашки побежали по спине от его ласкового «тобой займемся». И куда это я лезу? И зачем мне это? Сам не пойму!

Сашку убил человек, который имел доступ в квартиру, это ясно как дважды два. Дом охраняемый, консьержка всех в лицо знает. Значит, возможны варианты: домработница, телохранители. В квартиру мог проникнуть только тот, у кого были ключи. Этот человек вошел днем, когда Абалкин находился на работе, спокойно покопался в моторчике джакузи и отправился восвояси. Этот человек был уверен в успехе — Сашка живет один, ванной пользуется один, осечки быть не может. Этот человек хорошо знал, где живет его жертва, знал его привычки и вообще всю обстановку накануне убийства. Более того, или его хорошо знала охрана дома, или он хорошо знал, как обойти охрану, чтобы его не заметили. Этот человек — свой. Этот человек хорошо знал, где находится загородный дом и как туда попасть. И еще он хорошо знал, что делает, когда обливал бензином деревянные перекрытия…

Что, если встретиться с домработницей?

Адрес домработницы я выцыганил у следователя Костенко под тем предлогом, что хочу забрать у нее собаку Абалкина. Зачем старушке такой огромный пес? Ее пенсии, наверное, на прокорм этой животины не хватит. На самом деле меня интересовало, что мне могла поведать эта старушка о последнем дне жизни своего хозяина. Вряд ли, конечно, она замешана в убийстве — иначе она давным-давно сидела бы в КПЗ. Следователь Костенко тоже кашу не даром ест и лаптем щи не хлебает.

Воображаемая мною старушка-божий одуванчик оказалась довольно моложавой женщиной дородно-добродушного вида. Ее огромная грудь колыхалась в вязаной кофточке, как большое животное, посаженное в мешок. По-моему, женщины таких объемов и такого добродушно-хозяйственного вида просто не способны на преступление — или я ничего не понимаю в женщинах…

Я узнал от нее все, что хотел, за пять минут — она с готовностью выложила мне все, что знала, плюс свои богатые домыслы. Через полчаса я уже вел на поводке прихрамывающего Норда, направляясь к себе домой.

Итак, домработница (хозяйка, как она себя называла) работала у Абалкина уже года четыре, приходила на несколько часов в день убраться, приготовить еду, выгулять пса. В день перед смертью Сашки все было как обычно — она ушла около шести часов вечера. Джакузи не включала — ей это незачем, у нее дома есть ванная. Следов пребывания незнакомого человека в квартире не заметила.

Ключи от пятикомнатных хором существовали в двух экземплярах — у нее и у хозяев. Инга не жила в этом доме уже около полугода, но у нее имелся еще один комплект — она приходила иногда забрать кое-какие вещи. Ничего плохого хозяйка ни об Инге, ни о Сашке не могла сказать — только пару раз утерла платочком заслезившийся глаз.

Единственное, что меня заинтересовало, — осенью, где-то полгода назад, мотор от джакузи ломался. Нет, ничего страшного не было, просто он перестал работать и пришлось вызывать специалистов из сервис-центра. С ними разговаривала сама молодая хозяйка. Специалисты наладили механизм и дали гарантию на полгода. И надо же — через полгода такая катавасия! К несчастью, молодая хозяйка погибла, и теперь никто не может рассказать, что эти «сантехники» там нахимичили… Но целых полгода ванна функционировала отлично!

После посещения домработницы я позвонил Славке Бешеному. В конце концов, он официальный охранник Абалкина, и интересно узнать его мнение по поводу последних событий. Но Славка твердил как заведенный, что гибель Сашки, мол, несчастный случай, трагедия, в которой нет ничего криминального.

— И вообще, в тот день было не мое дежурство, — запальчиво оправдывался он. — А ребята, я их всех прекрасно знаю, действовали строго по инструкции — осмотрели лифт, лестничную клетку, квартиру и ушли. В инструкции не сказано, что телохранитель должен проверять, работает ли ванна в квартире клиента. — В голосе Славки слышалось еле скрываемое раздражение. Очевидно, его уже достали с подобными вопросами.

— А ты-то сам чем занимался в тот день? — невинно, как бы между прочим, поинтересовался я.

— Что ты хочешь сказать? — По голосу было слышно, как Славка напрягся. — Что это я его?.. Да?

— Брось заводиться, Славка, — примиряюще произнес я. — Я ж просто так…

— Да на даче я был! Картошку сажал! С тещей! — со злостью выкрикнул в трубку Славка. — Хочешь, телефон ее дам, позвони… И соседи видели! От кого, от кого, а от тебя, Серега, я не ожидал такой подлянки…

— Прости, Слав, сам понимаешь, такие события… И меня тоже в милицию таскают… У кого хошь голова пойдет кругом… — извинился я.

Итак, Бешеный ничего не знает, и ключей у него нет. Значит, свободный комплект, судьба которого сейчас неизвестна, был только у Инги. Впрочем, сделать слепок очень легко, достаточно только пару минут подержать ключ в руках.

Следующий звонок был следователю Костенко. На его откровенность я не надеялся, больше рассчитывая на то, что он обалдеет от моей наглости и выболтает что-либо дельное. Дело о поджоге загородного дома было недавно передано из области в Москву и слито с делом об убийстве Абалкина.

Насколько я помнил, у Инги в замке зажигания висела огромная связка ключей. Скорее всего, в этой связке было собрано все — и ключи от квартиры, и от машины.

Я прикрыл глаза, напряженно вспоминая минуты того, в полном смысле слова незабываемого вечера… Та-ак… Когда мы подъехали к загородному дому, то минут пять не выходили из машины — целовались. Потом поднялись на крылечко, я обнимал ее, ее руки были свободны. Да, кажется, свободны… Я бы запомнил, если бы у нее в руках гремела увесистая связка. Обязательно запомнил! Потом она набрала кодовый замок, и дверь дачи открылась. Значит, ключи оставались в машине. Даже если машина горела — ну, минут двадцать, чему там гореть дольше, — то ключи должны были висеть в замке зажигания.

Следователь сосредоточенно буркнул в трубку свое обычное:

— Костенко слушает.

— Скажите, а в сгоревшей машине были ключи от квартиры Абалкина? — спросил я с места в карьер.

— Ключи? Какие ключи? — расслабленно удивился Костенко и тут же спохватился: — Ах, ключи! Нет, а что… — И тут же он строго добавил: — В интересах следствия я не могу вам ничего сказать.

Я удовлетворенно положил трубку — значит, ключей они не нашли.

Напрягая свои мозги, я пытался выцарапать из них все, что когда-либо читал в детективах по поводу замков и их вскрытия. Мои гениальные до безобразия идеи заключались в следующем. Что значило исчезновение ключей из машины Инги? Это значило вот что: слепок делать нерационально — никогда дубликат не будет вполне соответствовать оригиналу, и, значит, на замке останутся царапины. Царапины — это наводка. А зачем давать сыщикам наводку? В конце концов, они могут откопать слесаря, который делал дубликат, а слесарь укажет на заказчика. Не проще ли добыть третий комплект ключей и таким образом увести следствие в сторону бывшей жены?

Но бывшая жена почти месяц как сгорела… О чем это говорит? Не о том ли, что поджог дома и смерть Абалкина — дело одних и тех же рук? Тот, кто убил Ингу, умело свалил подозрения на ее бывшего мужа. Милиция так и не смогла с достоверностью установить, виновен ли он в поджоге, — по многим внешним признакам выходило, что виновен… Итак, думал преступник, Абалкина обвиняют в смерти жены. А смерть самого Абалкина помешает следствию установить поджигателя, тем более что и гибель Сашки была замаскирована под несчастный случай…

Наверное, если бы Абалкин не добрался до должности управляющего банка, никто бы и не стал копаться, почему супердорогая, супернадежная джакузи вдруг стала драться током. Именно в этом просчет убийцы… Если бы Сашка был обыкновенным рабочим, например, завода «Серп и молот», дело бы закрыли еще в тот же день, когда нашли тело, плавающее в ванне. Но он не был обыкновенным рабочим. К тому же обыкновенные рабочие не имеют дурной привычки нежиться в джакузи. И возможно, именно поэтому они живы и здоровы, а Сашки нет на этом свете…

Но зачем неизвестному поджигателю, который укокошил Абалкина, убивать ни в чем не повинную Ингу? Я даже остановился, пораженный этой мыслью. Сашке-то убрать жену была прямая выгода — деньги и все такое прочее. Но безобидную, запутавшуюся в жизни Ингу — кому и зачем понадобилось убивать?! Да еще и меня вместе с ней?

Гадал и мучился я недолго. Ответ напрашивался сам собой — чтобы завладеть ключами от квартиры и убрать банкира. Инга и я — мы были только досадным препятствием на дороге преступника (или преступников). Он (или они) замахивался на Сашку и по пути убрал(ли) нас…

Мучительные рассуждения опять завели меня в очередной тупик. Хорошо, преступник убил Ингу из-за ключей, но зачем надо было поджигать дом? Ведь никем не охраняемая машина стояла на улице, и в замке зажигания совершенно свободно болтались вожделенные ключи? Пришлось придумать ответ и на этот вопрос: чтобы никто не хватился ключей. Инга могла сообщить Сашке о пропаже, возможно, потребовала бы от него другой комплект, Сашка насторожился бы и, вероятно, захотел бы сменить замки, что совсем было не на руку преступнику… А так все тип-топ: Инга молчит, Сашка молчит тоже, один я по странному стечению обстоятельств разгуливаю на свободе и задаю дурацкие вопросы. Впрочем, на свободе разгуливает еще и преступник. Но кто он? Я долго и бесплодно мучился этим вопросом, пока не задремал.

Когда я уже засыпал, то услышал, как под дверью тихо поскуливает Норд, — наверное, тоскует по своей прошлой жизни… Бедняга… Ничего, привыкнет…

И я провалился в черную бездну.

Глава 5

Юрка Палей не обманывал — они действительно устроили все по высшему разряду. Похороны были организованы раздражающе дорого, с купеческим размахом, помпезно, с претенциозной роскошью. Даже кто-то с телевидения крутился на кладбище, и посверкивали вспышки фоторепортеров… В таких похоронах не хватало только одного — искренности.

Впрочем, от кого ее требовать, — не от тех ли, кто приложил руку к гибели Абалкина? Я подумал, может быть, среди этих черных фигур, темной шевелящейся массой столпившихся вокруг рыжей ямы, стоит тот, кто совершил убийство… И возможно, не одно. Вот он смотрит на дело рук своих — какие мысли посещают его в этот миг? Думает ли он о той выгоде, которую принесла ему смерть Сашки? Терзается ли запоздалыми муками совести? Или он спокоен, не думая совершенно ни о чем, ничего не ощущая, кроме редкого майского дождя, сеющегося сквозь дымку низких облаков?

Удовлетворив свою меланхолию такими риторическими вопросами, я отошел в сторону от того места, где уже минут сорок гремели гневно-скорбные речи ангажированных плакальщиков.

Я сел под березку, привалившись спиной к ее шершавому, с черными рубцами стволу, и уставился невидящим взглядом в дымчатую даль. Нет, никогда мне не узнать правды об этих двух смертях, что прошли мимо, задев меня своим черным крылом. Никогда… Да и надо ли в этом копаться?

Мой беспорядочно блуждающий взор привлекла молодая женщина с черным платочком на шее, которая, печально опустив голову, стояла немного в стороне от основной массы народа. Она была примерно такого же возраста, как я, точнее, как все мы, бывшие члены Шестой бригады, хрупкая и почему-то очень отчужденная. Это меня сразу же как-то расположило к ней. Я чувствовал себя таким же одиноким, как она, несмотря на одиннадцать самых лучших в мире друзей. «Уже десять, — с горечью подумал я. — Сашки-то нет…»

А девушка все стояла, не шелохнувшись, ее плащ то и дело вздымали порывы северного ветра. Из-под черной вуали, спускавшейся со шляпки до густых бровей вразлет, пытливые глаза исподтишка рассматривали людей, толпящихся у гроба, из которого, как и обещал Юрик, лилась печальная, вытягивающая жилы музыка.

Наверное, любовница Абалкина, решил я и автоматически отметил: ничего себе, хорошенькая…

Она действительно была красива. Черные волосы цвета воронова крыла лежали вдоль щек с налетом нежного румянца, а глаза были такие синие, что я различал их цвет даже издалека. В ней было что-то восточное, японское, что ли, но без той характерной желтизны, свойственной монголоидной расе, — мелово-бледное лицо с кожей, свойственной больше блондинкам. Яркие глаза и жгуче-черные волосы составляли привлекающий внимание контраст.

Когда началось прощание с Абалкиным, важно возлежащим в своем английском гробу за семь тысяч долларов, она подошла последней, наклонилась, едва коснулась лба покойника, легко сжала его восковую руку — и какая-то мимолетная тень легла на ее лицо. И я мог бы поклясться, что она улыбается, если бы через секунду девушка не достала из сумочки платок и не приложила его к глазам, отходя в сторону. Ее плечи чуть заметно вздрагивали.

Она стояла неподалеку от меня, прикусив зубами и без того припухлую губу, как бы пытаясь не разрыдаться. Измятый платок выскользнул из ладони, упал к ногам, и тут же его подхватил ветер, относя в сторону.

Я галантно поднял платок и приблизился ней. Хороший повод познакомиться (говорят, на кладбищах происходят самые удачные встречи). Интересно, кто она Абалкину… Судя по всему, ее никто из собравшихся не знает.

— Возьмите, — мягко произнес я, протягивая белый матерчатый комок. — Ваш платок совсем испачкался, позвольте предложить вам свой.

— Спасибо. — Она с благодарностью взглянула на меня полными слез глазами.

В уме я уже подбирал роскошные сравнения для ее синих глаз. Вот некоторые, пришедшие на ум: лазуритовый камень, оправленный в черненое серебро густых ресниц, бирюза того редкого оттенка, который можно найти только у камней, вывезенных с величественного Памира, сапфиры чистейшей воды из чилийских копей, достойные украшать только короны царей, синева вечереющего неба — в том месте, на востоке, где безоблачная дневная лазурь густеет и из-под нее проглядывает торжественный бархат ночи…

Кстати, в ее ответе был слабый, еле различимый иностранный акцент. Это меня удивило.

— Вы хорошо знали его? — осторожно спросил я, кивая на покойника. Интересно, не ошибся ли я насчет акцента.

— О да, хорошо. (Нет, не ошибся!) Очень, очень хорошо. — Она печально опустила взгляд. В голосе звучала грусть.

— Он был мой друг, — добавил я.

— Он был мой друг тоже очень много.

— В смысле очень близкий?

— Да, да, довольно близкий… Но не бойфренд, нет… Просто друг. — Английский акцент был, что говорится, ей к лицу.

— Вы из Англии? — напрямик спросил я. Интересно, откуда у Абалкина могли появиться английские друзья?

— Из Англии? О нет, нет! Я американка, город Вашингтон, штат Вашингтон.

— Извините, я не представился… Сергей Копцев. Временно не работающий литератор.

— О, вы писатель? — Она с интересом вперила в меня синий взгляд. — Всегда мечтала познакомиться с русским писателем! Но боюсь, вы пьете много водки.

— Немало, — согласился я. — Но в остальном я не Чехов, не Достоевский и даже не Лев Толстой. К сожалению… А как вас зовут?

— О, извините, я не представилась. Кэтрин Мэйфлауэр… Я работаю в русском бюро AEN. Журналистка.

— Кэтрин… Какое прекрасное имя! Жену Уильяма Блейка тоже звали Кэтрин, и, надо сказать, она его очень любила.

— Вы читали Блейка?

— А что, с трудом верится? Вот слушайте… Правда, это не слишком вяжется с похоронами…

Мама, мама дорогая! В церкви холодно зимой,

А врата земного рая отпираются в пивной.

Там приятней, чем в соборе, там всегда царит уют,

А в обители небесной даже кружки не нальют!

Слезы девушки мгновенно высохли, и, еле сдерживаясь, она негромко прыснула в кулак. Разговор становился все оживленнее. На нас уже стали обращать внимание. Неплохо было бы уйти отсюда. Кажется, эта бодяга с речами растянется еще часа на два…

— Мы с вами почти коллеги… — Я с удовольствием пожал ее узкую руку. Она была холодна как лед.

Почему-то мне не верилось, что у Абалкина была любовница — американская журналистка. Просто не хочется в это верить, подумал я, а вслух сказал:

— Вы, по-моему, совсем замерзли. Церемония заканчивается, не хотите ли выпить чашечку кофе? Я знаю приличное кафе неподалеку.

— С удовольствием.

И мы тихо слиняли под прикрытием широких спин охраны братьев Палей.

Мы сидели в маленьком кафе, у окна, за которым непрерывно змеился мокрый хвост из блестящих машин. Кэтрин грела в руках маленькую чашечку, над которой вился ароматный пар. Разговор трепыхался вокруг нелепой смерти нашего общего друга.

— А вы знали его жену? — спросила меня Кэтрин.

Я почему-то смутился и опустил глаза. Вот уж чего-чего, а не ожидал от себя подобной стеснительности! Но не рассказывать же малознакомой красивой девушке, что мы с женой покойного чуть было не сгорели в одной постели.

— И да и нет, — туманно выразился я.

— Почему и да и нет? — Она не отводила от меня пристального испытующего взгляда. Трудно было врать под таким взглядом.

— Едва мы познакомились, как она трагически погибла при странных обстоятельствах…

— О да, я что-то слышала об этом. Кажется, она сгорела…

— Можно сказать и так… — Мне не хотелось вспоминать об этом кошмаре, сидя в уютном кафе.

Было бы неплохо тактично перевести разговор на другое, например, на наше знакомство. В качестве переходного варианта никакие идеи в голову не лезли, кроме сетований на погоду, и я выдавил из себя сакраментальную фразу, которая годилась бы для абсолютно любого собеседника любого пола, национальности и вероисповедания:

— Погода сегодня не слишком радостная, дождь с самого утра… Скажите, Катя…

— Катья? — немного удивилась Кэтрин. — О да, я знаю, это фамильярный вариант моего имени по-русски… Хорошо, пусть будет Катья… Тогда как же мне называть вас? Скажите, господин Копцев, а как вас зовут ваши друзья, ваша мама?

— Ну, по-разному, — замялся я и скромно добавил: — Обычно знакомые женщины зовут меня Сережей.

— О! Серожа! — восхитилась моя собеседница. — Прекрасное имя! Такое — как это по-русски? — благозвучное! О’кей, я тоже буду называть вас Серожей! Хорошо?

Я немного нахмурился — показалось, что мое в принципе довольно приличное имя звучит в ее заграничных устах как-то примитивно деревенски.

— Нет, Сережа — это очень скучно, — возразил я, — зовите меня лучше по-французски, Серж. Или с итальянским акцентом — Сержио.

— Ну, как хотите, — уступила моя собеседница.

Она достала из сумочки пачку сигарет (я тут же щелкнул своей фирменной зажигалкой — драконом, из пасти которого изрыгалось синее пламя) и, закурив, тихо спросила, задумчиво глядя на тлеющий кончик:

— Она была красивая? — Упорный взгляд держал меня на привязи, не давая уйти от ответа.

— Инга? Ну… Да, пожалуй, красивая… Но не такая красивая, как вы. — Я был доволен, что вывернулся и сумел даже выдавить из себя комплимент.

— Мне рассказывали, что она была… как мне говорили, crazy — сумасшедшая… И очень, очень злая…

— Да ну, не верьте. — Я откинулся на спинку стула.

Почему уже третий человек за короткое время рассказывает мне о том, что Инга была, мягко говоря, стервозной особой? Я вспомнил блестящую от дождя дорогу, черной лентой уходящую в глубь леса, усыпляющее ерзанье «дворников» по лобовому стеклу, мою руку на прохладной узкой руке и тихие проникновенные слова: «Никогда не верь плохому обо мне… Никогда!» И потом — поцелуи, шуршание серебристого платья, черное забытье глубокого сна и — огненный плен пылающего дома.

Я поежился от воспоминаний и тихо произнес, мрачно глядя на размытые контуры автомобилей в сером окне:

— Нет, не надо верить всему дурному, что говорят люди… Тем более ее уже нет на этом свете…

Вечером мне позвонил Эдик Савоськин. Его голос звучал глухо и озабоченно.

— Ходят слухи, что братья предлагают тебе вступить в дело? — напрямик спросил он.

— Вроде бы был такой разговор, — туманно ответил я.

— Откажись. — Савоськин был, как всегда, груб и прямолинеен.

— Почему?

— Слушай, тебя здесь давно не было, ты же ничего не знаешь, — раздраженно начал Эдик. — Пока ты по свету шлялся, тут знаешь какие дела накрутились?! Так что поверь старому другу: откажись и живи себе спокойно.

— Какие дела? — Разговор становился час от часу интереснее.

— Какие, какие… Такие! — Эдик явно злился, что приходится мне все растолковывать. — Сам не можешь сообразить?

— Не могу.

— Ну ты, блин… Тебе того раза показалось мало? Понравился запах подпаленной шкуры? Я тебе говорю, радуйся, что ноги унес! Рядом с Сашкой лежать хочешь? Так не думай, рядом не положат, не тот калибр. В лучшем случае найдут тебя в лесу…

— А в худшем?

— А в худшем — вообще не найдут. Я-то сам по глупости с ними связался, так теперь уж не чаю уйти от них, за горло держат. Да что я тебя уговариваю! Видно, тебе белые тапочки поскорее примерить хочется!

— Стоп, Савоськин, не злись. Ты, вообще, что, меня насчет близнецов предупредить хочешь?

— Ну!

— Так я не дурак, сам давно все понял. А за заботу спасибо. Но белые тапочки мне пока еще рано покупать.

— Ну смотри… И вот еще что… Ты, я заметил, такую фигуристую дамочку сегодня подцепил…

— Ну…

— Ты знаешь, я ее недавно видел… Как бы тебе сказать?..

— Ну и что? Я тоже ее видел.

— Да ты послушай… Я видел ее! Она пыталась войти в квартиру, где раньше жила Инга. Ты же понимаешь, квартира опечатана после всего, что случилось, в ней никто не живет. Может, она из ФСБ?

— Да хоть из ЦРУ, — легкомысленно отозвался я. — А ты-то сам что делал около квартиры Инги?

— Не беспокойся, я ни за кем не шпионил. Так, заходил к одному своему клиенту, должок стребовать. Понимаешь, эту хату Инге сосватал именно я, когда они с Сашкой решили разбежаться, — одна моя клиентка сдавала недорого надежным людям. А позавчера иду мимо — смотрю женщина в замке копается. Увидела меня — отошла от двери, отвернулась и сделала вид, будто ищет что-то в сумочке. Подозрительно!

— Ты ошибся, Эдик, — сказал я почти нежно. Кажется, у Савоськина обострение недавно приобретенной болезни — мании преследования. — Это была не она. Кэтрин не могла входить в квартиру женщины, которую даже никогда не видела. Ты ошибся, Эдик.

— Не веришь, потому что не хочешь верить, — мрачно отрезал Савоськин. — Не хочешь верить — не верь. Мое дело маленькое — я тебя предупредил. А там — как знаешь.

Короткие гудки в трубке запищали остро и тревожно. Я еще несколько секунд меланхолически выслушивал их, задумчиво крутя телефонный шнур. Потом бросил трубку и побрел на кухню класть шампанское в морозилку. Скоро ко мне должна была прийти Кэтрин Мэйфлауэр.

— Катя Майский Цветок, — перевел я ее имя и фамилию и улыбнулся. Ну и дурацкие видения у этого Савоськина!

Пели автомобильные шины, наматывая километры на спидометре, гладкое пригородное шоссе расстилалось ровной широкой лентой, уходящей в темноту. Свет фар выхватывал из подступающего к обочинам мрака очертания деревьев. То и дело появлялись встречные машины, в основном длинные грузовики-фуры, слепили ярким светом. Что за отвратительное дело — езда по ночам, то и дело приходится переключаться с дальнего света на ближний — это ужасно муторно!

Эдик Савоськин прислушался. Мотор работал ровно, успокаивающе гудел — нет прекраснее музыки на свете, чем гул хорошо отрегулированного двигателя. Машина неплохая, почти новая, а досталась задешево — Колька Ломакин потер крыло и загнал ему по дешевке… А сам сейчас рассекает по городу на новой «ауди». Что ж, правильно, директор ресторана должен ездить на солидной машине… «Вот немного войду в силу и себе какую-нибудь иномарочку покруче отхвачу…» — подумал Савоськин и улыбнулся.

Он устроился на сиденье поудобнее, отцепил ремни безопасности (при его толщине это сущие муки), включил магнитолу. Шкала настройки осветилась зыбким зеленоватым светом, полилась тихая завораживающая музыка.

Савоськин улыбнулся. Сегодня пятница, трудовая неделя позади. И какая тяжелая неделя! Позади смерть Абалкина и его похороны, неприятный разговор с близнецами, мучительные два дня, отведенные на раздумья, и еще один разговор — последний. «Нет!» — сказал он им твердо.

Он был горд своим решением. Он не будет потворствовать их грязным делишкам, он не хочет вступать в конфликт с законом, а потом отсиживаться за решеткой за кого-то. У него трое детей, и он хочет, чтобы дети знали — их отец честный человек. Пусть он трудяга, простой мужик, умеющий только работать до седьмого пота, но он честный человек. И никакие посулы и запугивания не смогут его свернуть с прямого пути…

Эдик мотнул головой. Уже поздно, он устал, чертовски хочется спать… Он работал целый день — вытягивал битую «пятерку». Хозяин обещал хорошо заплатить за срочную работу. Что ж, Эдик свою работу сделал. Сделал честно и добросовестно. Честность и добросовестность — это его фирменный знак, кредо его автосервиса. Хозяин «пятерки» расскажет о нем другому, тот — третьему, и к нему потянутся клиенты. Ведь честность и добросовестность — такие редкие качества в наше время!

У него уже сейчас есть постоянные клиенты. Конечно, их пока не так много, всего-то десятка два едва наберется, но и это уже неплохо. Он работает уже чуть больше двух лет, а уже какой успех! Он почти полностью вернул близнецам свой долг — они давали ему сумму «на обзаведение хозяйством». Савоськин прекрасно помнил, как это было…

Он долго не хотел идти к братьям на поклон — интуитивно сторонился всего нечистоплотного, криминального. Жена уговорила — что ж, всю жизнь прозябать механиком в гараже, работать на чужого дядю, пора заводить собственное дело. А как заводить, если нужен начальный капитал… Короче, переломив себя, он пошел.

Разговаривал с ним Шурик. Несмотря на то что близнецы были похожи друг на друга, как серые кошки ночью, старший брат, Шурка, всегда был значительно хитрее.

— Не переживай, Савоськин, — сказал он. — Войдешь в полную силу — отдашь. Мы подождем, сколько нужно… Сколько? Ну пять лет, семь… Я знаю тебя, ты не обманешь старого друга… А встанешь на ноги — при случае, может быть, нам с Юркой поможешь, чего-нибудь поремонтируешь!

Конечно, радостно думал тогда Савоськин. О чем речь! Отрихтовать, покрасить машину, отрегулировать двигатель старым школьным друзьям — нет базара! Сделает все мигом и совершенно бесплатно. Эдик Савоськин никогда не забывает добра.

Тогда он еще не знал, о какого рода помощи идет разговор…

Все началось с того, что три месяца назад братья попросили его взять на работу еще одного механика. У Эдика уже работали двое — отличные парни, работящие, честные. Он пообещал им взять их в долю, когда раскрутится, — и они старались вовсю. На третьего работы просто не было. Но пришлось уступить братьям. И что тут началось!

По ночам неизвестные молодцы с опасно оттопыренными карманами подгоняли к автосервису шикарные иномарки. Днем новый механик возился с этими автомобилями, травил металл кислотой, негромко стучал молоточком — перебивал номера на кузове, шасси, двигателе. Потом загонял машины в горячий бокс на перекраску. Через пару дней приезжали те же мордатые молодцы, вешали на машину новые, с иголочки номера и забирали тачки, не сказав Эдику ни здрасьте, ни до свидания, как будто он здесь был никто.

К хозяину новый механик относился без должного пиетета, как равный, — очевидно, понимал, что ему ничего не грозит. Эдик, естественно, сразу допер, чем занимается его подчиненный и чем это грозит ему самому, Эдику. Он вызвал новенького для разговора и недвусмысленно намекнул, что пора завязывать с угнанными тачками, его сервис — не бандитская контора, и темные делишки здесь проворачиваться не будут.

— Говори с близнецами, — лениво ответил ему новый механик и сплюнул сквозь зубы. — Мое дело маленькое…

Только тогда Эдик понял, какого рода услуг от него ожидали благодетели. Понял и испугался. И возмутился. И решил прекратить все эти темные делишки на подвластной ему территории.

И сразу же, на следующий день, в сервисе появился зеленый бронированный «шевроле» близнецов. Шурка бросил ключи от машины механику:

— Посмотри-ка, сделай, что надо…

Тот мгновенно испарился, как будто дематериализовался.

— Как дела, Эдик? — ласково спросил Савоськина младший братец. — Как твой бизнес? Растет, расширяется?

Эдик настороженно молчал. Он понимал, зачем они к нему пришли…

Черт! Что за мутотень передают по радио! Можно сдохнуть от тоски или заснуть за рулем. Ничего, еще километров тридцать до поворота на дачу, где отдыхают летом жена и детишки. Дети, наверное, уже спят, набегались за день… Эдик расплылся в улыбке. Он везет им продукты, игрушки, книжки. Он знает, как только его машина запрыгает по выбоинам деревенского проселка, они пулей выскочат из постелей и со всех ног кинутся его встречать: «Папка приехал!..»

Встречная машина неожиданно вынырнула из-за горки, обдав ослепительным светом дальних фар, — Эдик вздрогнул. Что-то он совсем замечтался, расслабился. Надо покрутить гетеродин, найти что-нибудь повеселее…

Они дали ему несколько дней на раздумье. Или он будет работать на них, или пусть сворачивает свой бизнес. Ну и что, что деньги он уже вернул?.. А проценты? Знает ли он, какие набежали за это время проценты? То-то и оно… Но если только он согласится работать на них, отбоя от клиентов не будет. За работу ему будут платить хорошо. Так хорошо, что все заветные мечты Савоськина сразу исполнятся. Он сможет арендовать здание больше того, что сейчас занимает, купит самую лучшую аппаратуру, да и жене на норковую шубу останется, и детишкам на молочишко…

А если нет… Они не уточняли, что будет, если он не согласится, — зачем пугать школьного друга? Они были уверены, что он согласится. Какой дурак откажется от такого заманчивого предложения!

Но вчера, сразу же после разговора с Копцевым, он позвонил им и сказал: «Нет». Проценты он выплатит, а насчет остального — извините.

«Как бы не пришлось пожалеть, Эдик!» — предупредил его один из братьев, в голосе прозвучала недвусмысленная угроза. «Не пожалею», — уверенно ответил Савоськин.

Если бы Серега все это знал, он бежал бы от близнецов как черт от ладана. Ну кто бы мог подумать, что так повернется старая дружба… Теперь от этой дружбы недвусмысленно попахивает смертью. Да что там попахивает — несет! Недаром он предупредил Копцева насчет этой черноволосой девицы — очень подозрительная девица. Со стороны видно было, что на похоронах она специально возле Сереги все время вертелась, старалась, чтобы он на нее обратил внимание. Интересно, что ей надо было в квартире Инги? Может быть, Инга просто была ее подругой, стоит ли поднимать шум по такому пустячному поводу?

Однако смешно думать, что у Инги Абалкиной могли быть какие-нибудь подруги. Разве что такие же издерганные, капризные стервы, как и она сама. Вот «друзей» у нее было навалом!.. Она и его, Савоськина, пыталась охмурить, но он не поддался. У него жена, дети, бизнес, и его смазливым личиком не заманишь. Как только она почувствовала, что не на того напала, — и сразу же как с цепи сорвалась, попыталась перессорить его со всеми друзьями. Но мужскую дружбу не так-то легко порушить — не вышло. Он знает из косвенных намеков, это была именно ее идея — использовать предприятие Савоськина под переделку угнанных машин. Во всяком случае, ее задушевная дружба с братьями ни у кого не вызывала ни малейших сомнений.

Ну да Бог с ней… Пусть земля ей будет пухом… Хорошо, что простачок Серега не успел с ней близко сойтись. Она и ему бы жизнь изрядно подпортила…

Теперь все будет хорошо. Эдик уверен, близнецы ему ничего не сделают, побоятся… Он же не чужой, он же все-таки из своих. Он чувствует, теперь все пойдет как надо…

Скоро он будет на месте. Сначала пост ГАИ, потом поворот на деревню. Еще километров десять, не больше. При такой скорости — минут пять.

Из-за поворота выворачивала неповоротливая, тяжело груженная фура. Габаритные огни были выключены — водитель под покровом темноты объезжал по проселку пост ГАИ. Дальний свет фар выхватил крупную надпись по борту «BERNARD & СО». «Козел, дорогу перегородил», — мелькнула мысль.

Чуть сбросив газ, Савоськин вывернул рулевое колесо — справа от фуры еще оставался узкий коридорчик, метра три, в самый раз, чтобы проскочить. Но его «семерка», не меняя направления движения, неслась прямо на крупную синюю надпись «BERNARD & СО». Эдик безостановочно крутил руль, но автомобиль летел прямо в белый борт грузовика. Рука надавила на сигнал.

«Конец!» — мелькнула мысль за долю секунды до столкновения. Пронзительный вой сирены. Автомобиль врезался точно в пролет между колесами грузовика и затих. Крыша машины собралась гармошкой, разбитая голова Эдика Савоськина упала на руль. Раскрытые глаза неподвижно смотрели в одну точку. В них белым зрачком застыла полная яркая луна.

Глава 6

Я проснулся рано утром и лежал, глядя в потолок. Кэтрин ушла, как только рассвело, — вызвала по телефону такси и уехала. «Мне еще статью писать», — улыбнулась она в ответ на упрашивания, чмокнула в щеку, оделась и вышла. Я так и не спросил у нее то, что намеревался спросить…

Как только она вошла в квартиру, Норд, такой недоверчивый и строгий с незнакомыми людьми, кинулся к ней и облизал все лицо огромным розовым языком. Я смотрел на него с удивлением: он, солидный, в возрасте пес, совершенно потерял свое собачье достоинство и вел себя как последняя болонка.

— Он узнал меня, Сержи, — смеялась Кэтрин. — Норд узнал меня!

Ее тонкие руки тонули в густой собачьей шерсти. Они ласково теребили пса, тянули его за уши, пухлые губы целовали черную кнопку носа и шептали какие-то нежные английские глупости: «Му darling, my dear puppy, my small silly puppy, kiss your mummy…» А Норд, позабыв о своем выдержанном, нордическом характере, позволял ей проделывать все это и только утомленно махал хвостом.

Надо ли говорить о том, как я ему завидовал!

— Ты, наверное, часто бывала у Абалкина, — вынужден был сказать я, наблюдая за подобной идиллией.

На мой суровый мужской вкус, не склонный к сантиментам, сцена нежности несколько затянулась. Я тоже требовал внимания! Конечно, у меня нет такой густой длинной шести, как у Норда, но в остальном я очень неплох.

— О да! — ответила она и замолчала.

Мы болтали с ней о тех малозначительных пустяках, которые зачастую кажутся важными. Норд лежал у ног Кэтрин и преданно буравил ее своими бархатными глазами, трепетно следя за каждым ее движением.

Мне нравилось слушать ее. Я улыбался, смотря на нее со странной, ранее незнакомой нежностью. Она так мило произносила слова, едва заметно коверкая их, подчас так странно строила предложения — русский язык в ее устах звучал какой-то неземной необыкновенной музыкой, романтичной и сладкой.

Она неохотно, уступая моему любопытству, рассказала о себе. Я узнал про ее предыдущую жизнь вкратце, пунктиром: училась в университете, потом работала в газете, ездила по всему свету с репортерскими заданиями, была в Мексике, в Африке, в Индии и в Японии.

— Мои предки из Японии, — сказала она.

Я не удивился этому, в ее облике сквозило что-то восточное: цвет и разрез глаз вполне европейские, как и черты лица, но уголки век совсем чуть-чуть поднимаются к вискам, как крылья бабочки, и волосы как у японок с картин Хокусаи: черные, гладкие, блестящие. Я вспомнил рисунки из сборника «Эротическое искусство Востока» и чуть было не покраснел от своих мыслей.

— Мой отец наполовину японец, — пояснила Кэтрин. — Он и мама погибли в автокатастрофе.

— Значит, у тебя нет никого из близких в Америке? — участливо спросил я.

— У меня в Америке есть друзья, у меня есть дом, у меня есть работа. Я счастлива.

— А любимый человек у тебя есть в Америке? — бестактно спросил я и тут же одернул себя — куда лезешь, дурак.

Но Кэтрин спокойно ответила, как будто речь шла о том, есть ли, например, у нее дома кошка:

— Нет, сейчас я не имею бойфренда. Это место не занято.

Ее слова я истолковал как приглашение к действию…

До глубокой ночи я рассказывал ей о своих путешествиях, о своих друзьях и о нашей Шестой бригаде, с детской хвастливостью упоминая о том, что был ее последним фюрером. Она улыбалась, когда я описывал наши приключения, полночные гонки на мотоциклах, возню с трофейным оружием и самопальными мундирами «от Ленки Божко». Она восторженно блестела глазами, когда я живописал все фазы борьбы с бандой Касьяна, и согласно кивала, когда я втолковывал ей, что никакого антикоммунистического пафоса в нашей бригаде и сроду не водилось — так просто хотелось повыпендриваться перед сверстниками, пощеголять красивой формой, попугать оружием. В самом деле, ведь не красноармейцами же нам представляться — и так нам усердно и в школе, и дома вдалбливали в головы, что мы, юные ленинцы, продолжатели их дел. К тому же почти всем шла строгая черная форма, перехваченная на талии портупеей, галифе, высокие сапоги — даже увалень Савоськин казался в ней похожим на человека.

— Савоськин? — переспрашивала Кэтрин, сосредоточенно морща лоб.

— Ну, такой высокий, плотный, — описывал я Эдика, — он еще стоял через пару человек слева от тебя…

— Не помню. — Она недоуменно пожимала плечами и продолжала внимательно слушать меня.

И мы продолжали болтать дальше.

Иногда Кэтрин переспрашивала непонятные ей слова, интересовалась, не читали ли мы книгу о тайной истории «третьего рейха» Луи Повеля и Жака Бержье «Утро магов», не были ли связаны с газетами профашистских организаций и с «коричневыми» организациями за рубежом. Я отвечал ей, что тогда, больше десяти лет назад, в доперестроечную эпоху подобного чтива еще не было, о фашистах мы почти ничего не знали, а придумывали все сами, насмотревшись фильмов о войне.

В конце моего рассказа Кэтрин посерьезнела и задумалась, прищурив глубокие потемневшие глаза. Не отрываясь, она смотрела на колеблющееся пламя свечи. Тени на стене испуганно дрожали. Я осторожно тронул ее руку. Кэтрин вздрогнула.

— Что с тобой? — спросил я, глядя не ее четкий профиль.

— Ничего. — Глаза с пляшущим в глубине зрачка пламенем свечи остановились на мне, как будто пытались проникнуть в мозг. — Я сейчас подумала, что… Ты знаешь, такие игры обычно не заканчиваются хорошо.

— Почему? — Я едва заметно улыбнулся — она хотела сказать «добром не кончаются» или «заканчиваются плохо». Ох, эти милые ошибки в русском языке! — Почему, интересно, они «не заканчиваются хорошо»?

— Потому что они заканчиваются плохо. Иногда — очень плохо, — произнесла она не допускающим возражения тоном.

Я тщетно пытался спрятать скептическую улыбку.

— Не смейся, — сказала Кэтрин очень серьезно. — У нас, в Штатах, людей, которые запятнали свое имя «красно-коричневыми» связами, в приличных домах даже на порог не пустят, не возьмут на работу в государственные учреждения, в крупный банк или на биржу. У нас это — дурной тон.

— У нас это тоже не приветствуется, — подтвердил я, — но, Господи, это же была шутка малолетних придурков, которым нечего делать! Кто в наше время обращает на это внимание? Тем более сейчас, когда кругом такой бардак!

— Не знаю, не знаю, — с сомнением протянула Кэтрин. — И это в вашей стране, где столько жертв и от «коричневого» режима, и от «красно-коричневого»… Кажется, в один прекрасный день все это может вызвать большой резонанс, если внезапно всплывет на поверхность.

— Каким образом? — спросил я. — Слабо представляю.

— Ну, подумай сам, — медленно сказала Кэтрин, сосредоточенно глядя на огонь оплывавшей свечи. — Возьмем, к примеру, недавний случай — гибель банкира Абалкина. Если информация о том, что директор крупного банка состоял в профашистской организации, попадет в газеты — это может вызвать большой общественный и даже экономический резонанс.

— Каким образом? — ухмыльнулся я. — Всем, ну или почти всем, известно, что Абалкина убрали близнецы или их сподручные. Обычные криминальные разборки — что-то они там не поделили между собой.

— Ну, это еще, как говорится в хорошей русской поговорке, вилами по воде писано… А каким образом достичь желаемого резонанса — могу объяснить.

— Будь добра, — хмыкнул я.

— Например, информация о членстве Абалкина в «коричневой» организации, пусть хотя бы молодежной, попадает в прессу. Естественно, те круги, которым банк Абалкина мешает спокойно функционировать, или его конкуренты мгновенно поднимают вой: мол, наш, русский, банк финансируется западными профашистскими организациями, и истинная задача теневых владельцев банка — дестабилизировать обстановку в стране и вызвать правительственный переворот, который приведет к власти «красно-коричневые» круги… Такая информация даже не потребует документального подтверждения — вся ее суть в моральной подоплеке.

— Ну и что? — Я недоуменно пожал плечами.

— А вот что. — Кэтрин, скрестив на груди руки, медленно прошлась по комнате. — Правительство, обеспокоенное шумихой, отзывает часть кредитов от банка Абалкина или вообще решается временно отобрать лицензию на проведение финансовых операций — впредь до полного выяснения обстоятельств. Банк и та промышленная группа, которая стоит за ним, терпят гигантские убытки. Счета клиентов заморожены — естественно, они недовольны и пытаются оттянуть свои капиталы в более надежные места. Банк не допускается к залоговым аукционам, на которых можно по дешевке скупить лакомые кусочки госсобственности, — еще прямые убытки. Под шумок не возвращаются уже выданные кредиты, и соответственно госкредиты тоже на замке. В итоге — огромный ущерб, который не компенсируется ничем, никем и никогда, потому что имя банка, гарант стабильности, втоптано в грязь, и ему уже никогда не подняться. А затрат — всего ничего, небольшая статья в центральной прессе. Очень эффективно для конкурентов.

— Но статьи-то не было, — резонно возразил я и поправился: — Во всяком случае, я ничего такого не слышал.

— Не было? — переспросила Кэтрин. — Тогда, возможно, Абалкина убрали только затем, чтобы она не появилась.

— Ну да! — удивился я. — Да кто станет пачкаться из-за какой-то статьи, которая будто бы вызовет шумиху! К тому же в нашей стране… Когда воруют миллиардами и ходят в героях, когда воры в законе становятся губернаторами… Никого и не удивит подобная мелочевка. Максимум — просто пожмут плечами. Кто в жизни не ошибался!

— Но ведь его все-таки убили! Значит, было за что!

— Да, убили, — согласился я. — И его жену убили, Ингу, бывшую, правда, жену. Но это совершенно из другой оперы. Это дело рук своих. Ее просто убрали.

— Убрали? — Кэтрин вопросительно подняла брови.

— Ну, убили, убрали — так иногда говорят по-русски… Убрали, прикончили, хлопнули, порешили, укокошили… Короче, лишили жизни насильственным путем. А может, и не насильственным… Может быть, мы напрасно спорим с тобой, и все это обыкновенный несчастный случай.

Я улыбнулся и притянул к себе Кэтрин, чтобы, наконец, закончить этот дурацкий разговор.

— И ты уверен в том, что смерть Абалкина случайна? — отстраняясь, спросила Кэтрин без малейшей тени улыбки. — Случайно вокруг слива из ванны был намотан токонесущий провод? Нет, не думаю. Когда-нибудь ты поймешь, что я была права… Но как бы не было слишком поздно…

— Посмотрим, — смеясь, отмахнулся я и начал разливать по бокалам шампанское, еще остававшееся в бутылке. В голове шумели и лопались веселые пузырьки. — Выпьем за нас с тобой. — Хрусталь отозвался на прикосновение бокалов веселым звоном.

— Да, выпьем за нас с тобой, — сказала Кэтрин. И мы выпили.

Норд внимательно следил за нами черными блестящими глазами. Правда, потом, когда я обнял Кэтрин и стал целовать ее запрокинутое лицо, он тактично отвернулся мордой к стене и сделал вид, что спит. Умная собака!..

О новой трагедии, случившейся накануне, мне сообщил Артур Божко. Мы с Кэтрин собирались идти в театр, и пока было время, я освежался под душем после первого жаркого майского дня.

— Кэтрин, сними, пожалуйста, трубку! — прокричал я из ванной, наскоро вытираясь. — Я мигом!..

— Кто это у тебя? — удивленно спросил Артур, как только я подошел к телефону.

— Так, одна знакомая, — неохотно буркнул я.

— Я ее знаю?

Ну и нахал, терпеть не могу подобную наглость, даже от друзей!

— Думаю, что нет! — По моему голосу и кретин бы понял, что я не в восторге от подобных вопросов.

— Ладно, познакомишь при встрече…

Черта с два! Еще чего! Если Артуру понравился голос моей подруги, то это не обязывает меня на всех парах спешить их знакомить…

Плохую новость я выслушал молча.

Потом прошел в комнату, налил стакан водки и залпом выпил. Я не мог поверить в случившееся.

— Что произошло? — Голос Кэтрин вывел меня из задумчивости. Она выглядела встревоженной.

Я молча смотрел на нее, не в силах выговорить страшное слово — «погиб», и только смог выдавить из себя невразумительное:

— Ничего.

Я мерил шагами комнату, как будто старался как можно скорее пробежать положенное расстояние, — так легче думалось. Точнее, не думалось вовсе… Обрывки бессвязных мыслей скакали в голове, как блохи, перепрыгивая с собаки на собаку.

Итак, Савоськин попал в аварию. Ночью. На великолепной, просторной, почти пустынной дороге. Версия ГАИ — заснул за рулем и не заметил разворачивающуюся фуру. Несчастный случай. Обыкновенный, банальный несчастный случай, каких бывает сотни за год. Не чья-то злая воля, а, можно сказать, перст судьбы.

А ведь накануне он звонил мне, пытался о чем-то предупредить. Но о чем конкретно? Торопясь перед приходом Кэтрин, я даже не дал ему толком высказаться. Хотя знал, что Эдик зря болтать не станет. Он ведь пытался предупредить меня, а погиб сам!

Несчастный случай? Не слишком ли удачно он вписался в события последних дней? Интересно, меня предупреждает человек, который в тот же вечер гибнет в автокатастрофе. Этот человек много знал? Наверное, слишком много, больше, чем ему было положено знать. Да уж не подстроено ли все это?

Я еще быстрее заходил по комнате. Разворачивающаяся на ночной дороге фура — как насчет правдоподобности и естественности событий? Ехал, ехал себе спокойно, не засыпал, а тут вдруг заснул — и на тебе, как назло, фура поперек дороги… А если бы никакой фуры не было? Ну, съехал бы в кювет, может быть, даже врезался бы в дерево… Остался бы жив?

Не дает мне покоя эта случайная фура на дороге… Не верю я в случайности. Опыт показывает, что слишком много в последнее время случайностей. «Случайная» искра в доме — и пожар, от которого погибла Инга и чуть не откинул коньки я сам. «Случайное» замыкание на корпус ванны — и смерть Сашки Абалкина. И вот теперь — «случайная» фура.

А что, если все это подстроено? Но кем? И как? Нет, трезво оборвал я себя, такое организовать и осуществить невозможно. Допустим, достать фуру — раз плюнуть, поставить поперек дороги — тоже. Но как подгадать момент, чтобы в нее врезалась именно машина Савоськина? Для этого должно соблюдаться единственное условие — шоссе должно быть абсолютно пустынным. Причем долгое время! Долгое время, а здесь счет шел на секунды!

Нет, это все нереально. Да, здравый смысл твердит мне, что смерть Савоськина — действительно трагическая случайность.

В мозгу внезапно всплыл недавний разговор с Кэтрин. Как там она говорила? О компромате, о том, что если всплывет информация о нашей штурмовой бригаде, то это вызовет шум, что случайность с Абалкиным вовсе не случайна. А Савоськин-то здесь при чем? Тьфу, черт, ерунда какая-то… Бред! Я не верю в то, что кому-то наша детская игра поперек дороги встала. Но я не верю и в случай. Хотя бы потому, что мне пока не предоставлялась возможность поверить. Не верю!

Из задумчивости меня вывел телефонный звонок. Он был настолько резким, что даже Норд вздрогнул, поднял голову и тихо зарычал.

— Мы ждем тебя вечером в клубе «Monkeys», — прошелестел в трубке тихий голос. — Приезжай, есть разговор.

Это был голос Шурки Палея.

В клубе дым стоял коромыслом. Там развлекалась золотая молодежь, обкуренная травкой, обпитая экстази, обколотая героином. Истерически гремела музыка, поражая слуховой аппарат страшным количеством децибелов. Но все бурное веселье было только вывеской, внешней стороной — в задних комнатах клуба было тихо и вполне уютно, именно там вершились важные дела.

Войдя в уютное помещение без окон, я попал в небольшую теплую компанию, главная часть которой мне была хорошо знакома. Там находились братья Палей, Артур Божко, Слава Бешеный. На заднем плане маячили еще несколько горилл, судя по всему, телохранители.

Старший братец, сверкая огромной золотой цепочкой, спускавшейся чуть ли не до пупка, поднялся мне навстречу, слегка обнял и ласково похлопал по спине — очевидно, это был знак соболезнования и дружеского расположения.

— Что делать, все мы внезапно смертны, лицемерно вздохнул Артур и опустил глаза.

Воцарилось тягостное молчание. Когда минута памяти погибших закончилась, Шурик начал первым.

— Ты знаешь, Серега, что наш общий покойный друг Эдик возглавлял автосервис, — сказал он, посматривая в мою сторону. — Но ты, наверное, не знаешь, что бизнес его раскрутился с нашей подачи…

Я молчал. Пусть раскрывают свои карты первыми. У меня-то и карт нет.

— Так вот, — продолжал Шурик, — со смертью нашего общего друга Эдика автосервис остается без хозяина, а наши деньги, вложенные в него, — без оборота. И вот что мы решили, памятуя недавний разговор с тобой, Серега… — Он сделал выразительную паузу. Что они решили, мне казалось, я уже примерно представлял. — Мы решили — бери это дело на себя!..

Мне не трудно было сделать вид, что я одновременно скорблю, радуюсь и горд оказываемым мне доверием. Боюсь, только актер из меня совсем никудышный.

— Ну, решай, Серый, мы ждем. — Шурик навис прямо надо мной своим круглым животом.

Я для виду помолчал, как будто борясь с естественным волнением и благодарностью, и выпалил:

— Я согласен.

У меня были свои соображения на этот счет.

В тот же день старший близнец представил меня в качестве нового хозяина автомастерской. Два механика в синих комбинезонах туго натянутой струной вытянулись перед начальством, то есть передо мной. Третий как стоял руки в карманах, так и остался стоять, расслабленно покуривая сигаретку. Интересный фрукт, подумал я. Ну что ж, хотя хозяин я липовый, но не на того напал этот тип, руки в карманах держать не дам!

По тому, как перед уходом переговаривались Шурка и заинтересовавший меня механик, я сразу допер, что этот бледнолицый балбес был их человеком. А иначе с чего бы это им совать ему в руку зеленые бумажки, издалека напоминающие доллары? Дороговато за обыкновенный техосмотр получается!

Все полагающиеся бумаги на вступление в должность оформил тут же Артур Божко, понимающе мне при этом подмигнув. Как удобно! У близнецов и нотариус свой, всегда готовый к выезду на место! А я-то думал, чего это Божко так перед братьями стелется? Оказывается, они его непосредственные начальники…

Входил в курс дела я не долго. Собственно говоря, некуда входить было. Делать я ничего не умел, должен был только подписывать бумаги и наблюдать за работой механиков. От нечего делать, чтобы убить время, я стал наводить порядок в конторке, где Савоськин держал свои бумаги.

Зевая, я раскрыл толстый журнал учета, куда Эдик заносил все данные об автомобилях, поступивших в ремонт. Журнал был аккуратно разграфлен, в ровных столбцах значились марка, номер автомобиля, фамилия владельца, дата постановки машины в гараж мастерской, дата выдачи оной владельцу, произведенный ремонт и сумма оплаты, полученная с клиента. И вся эта добрая сотня страниц исписана аккуратным бисерным почерком. Учет как в банке! Да, Эдик Савоськин трепетно подходил к делу, налоговая инспекция не подкопается.

Флегматично хлопая слипающимися после бессонной ночи глазами, я механически перелистывал журнал учета, скользя мутным взглядом по зеленоватым страницам. Вдруг знакомое имя бросилось в глаза. Графа «фамилия владельца». Точно, «Толенков В.А., «ВАЗ-2109», 21.05.97–23.05.97. Замена игольчатого подшипника КП». КП — коробка передач, что ли? И подпись лица, выполнившего работу… Этим лицом был сам Эдик.

Я напряг всю свою память. Когда это было — 21.05? Ну-ну, так оно и есть, 21-е — вторник, 22-е — получается, среда. В среду, 22 мая, и убили Абалкина… А что делал в это время Толенков? Правильно, был на даче, сажал картошку. А как он мог попасть на дачу, если его машина была в ремонте?

Я задумался. Смутное беспокойство шевелилось во мне, как мышь в подполе. Наверное, мои домыслы ничего не стоят — на дачу можно отправиться и на электричке. Но неужели драгоценная картошка не может подождать и двух дней, пока машина не вернется из ремонта?

Узнать месторасположение деревни, где находится дача Толенкова, оказалось пустяковым делом — я наврал Божко, что Слава Бешеный мне срочно нужен, а в городе его нет, а потом сделал вид, что ехать раздумал.

А сам поехал.

Зачем я приперся в такую глухомань — даже я сам не понимал. Наверное, не давало покоя царапающее ощущение чужой лжи. Дом, стоящий над заросшим кувшинками прудом, с садом и зеленым забором, как описывал мне Божко, я нашел быстро.

Оставив такси поодаль, за пригорком, я прошелся пешком по деревне, стараясь не попадаться на глаза местным жителям. Вот и дом. Вот огород около дома, кусты смородины, клубника, малина — на даче Толенкова никакая картошка не росла!

Конечно, это ровным счетом ничего не значило. Абсолютно ничего не значило — кроме того, что алиби Славки украсилось маленьким вопросиком. Очень маленьким вопросиком, просто микроскопическим. Но само алиби никто не мог опровергнуть. Кроме, естественно, самого Толенкова.

Мы с Кэтрин становились все ближе друг другу. Нам было вместе хорошо, и мы встречались почти каждый день, то в каком-нибудь уютном кафе, то у меня дома, и иногда с трудом расставались под утро.

Когда Кэтрин приходила в мою квартиру, Норд, радостно повизгивая, выбегал ей навстречу и ластился, стараясь облизать широким шершавым языком все лицо. Я, в свою очередь, старался не отставать от него. Я тоже выбегал ей навстречу, и если бы у меня имелся хвост, то наверняка опередил бы Норда по частоте вращения этой частью тела. И конечно же я был бы тоже не прочь облизать Кэтрин все лицо, если бы она мне это позволила. Но в любом случае я не стал бы скрести задними лапами ковер и припадать на передние, призывая Кэтрин поиграть. И естественно, я ни за что не стал бы грызть ее туфли на остром каблуке — не тот у меня характер, не тот…

Откладывая от встречи к встрече, я все порывался в минуты откровенности рассказать ей о своем разговоре с Савоськиным, но что-то мне как будто все время мешало. Не хотелось вносить в наши отношения нотку подозрительности.

— Где же ты живешь? — спросил я ее, когда она уходила от меня, по своей привычке, поздно ночью.

— Снимаю квартиру. — Кэтрин назвала адрес и, выдержав паузу, спросила напрямик, мило коверкая предложение: — Ты хочешь быть у меня дома?

— Да, я хочу быть у тебя дома, — с легкой обидой произнес я. — Могла бы, в самом деле, и сама пригласить меня в гости, что ж мне приходится навязываться как последнему…

— Идем. — Она уже стояла в дверях одетая, позвякивая ключами.

— Прямо сейчас? — Я был удивлен. На улице гремела гроза, и, честно говоря, не хотелось вылезать из теплой постели.

Через полчаса такси остановилось перед обыкновенной шестнадцатиэтажкой в спальном районе. Мы поднялись на лифте и вошли в квартиру. Я вошел, благоговейно стараясь не дышать.

Стандартная однокомнатная квартира. Пишущая машинка «Оливетти» на столе, диктофон, фотоаппарат, початая пачка бумаги. В машинку заправлен лист. На нем начало статьи. Я наклонился и прочитал:

«More contacts with America.

By Katrin Mayflower, our Moscow correspondent.

History is a strange thing. Everything in it depends on the cosmic movement of the masses, yet in certain instances; so much depends on just one person, on his intellect, culture, inspiration and, above all, his innate intuition.

But I hope that the contacts between Russian Mafia and American merchant of «white lady» will bi interrupted by…»

Говорила мне мама в детстве: учи английский язык!.. Однако пару слов я все-таки перевел. Слова «Russian Mafia» в переводе не нуждаются, да и с «white lady» все ясно: «белая леди» — так называют героин в определенных кругах…

Вздохнув, я отошел от стола… Прошелся вдоль стены, задрав голову, рассматривал семейные фотографии. Вот Кэтрин с отцом и матерью, ей лет шестнадцать на снимке, совсем еще девчонка. Я исподтишка взглянул на нее. Пожалуй, она не слишком изменилась. Только вот лицо похудело и стало более строгим, но бутон полных губ остался таким же тугим, и глаза все еще сияют небесной синевой. А отец ее действительно похож на самурая — жесткий взгляд из-под хищных бровей, гладкие блестящие волосы, зачесанные назад, желтоватая кожа. Впрочем, Кэтрин, кажется, пошла в мать…

— Ты смотришь на моего отца? Думаешь, насколько я похожа на него? — Легкая рука незаметно опустилась мне на плечо, и я вздрогнул от неожиданности.

— Да, кажется, вы не слишком похожи…

— А вот посмотри, здесь мы играем в теннис. — Она протянула мне снимок в рамке.

Большой белый дом с плоской крышей, на заднем фоне — бассейн с прозрачной водой. Немолодая женщина в кресле-качалке, ноги укутаны пледом. А вот — Кэтрин, кепка надвинута на лицо, рука взметнулась, отбивая мяч, короткая юбчонка открывает загорелые ноги.

— Да у вас шикарная хата! — не сдержался я.

— Хата? — не поняла Кэтрин.

— Ну, дом… Дом отличный. — Я отложил снимок в сторону. — А более поздние фотографии у тебя есть?

— Поздние?

— Ну да, там где тебе лет двадцать три — двадцать пять…

— Зачем?

— Просто хочется посмотреть.

— Есть, но нужно искать. Свари пока кофе.

Я послушно отправился на кухню с тайным намерением узнать, чем питаются американские журналистки. Оказалось, что тем же, чем и все остальные. Да еще и плохо питаются, в холодильнике — голяк. Полбанки засохшего майонеза и три яйца с мятыми боками. Я вздохнул, разжиться явно нечем…

— Ты голоден? — спросила Кэтрин, входя на кухню. В руках у нее были снимки. — Извини, я дома бываю редко, питаюсь в «Макдоналдсе».

— По твоей фигуре не видно. — Наливая кофе, я удачно разродился комплиментом.

— Вот смотри, — сказала Кэтрин, подсаживаясь ко мне. — Это сафари в Кении. Я писала о национальном парке Амбосели, на границе с Танзанией.

Я держал в руках яркий красочный снимок. На нем Кэтрин стояла в шортах, опираясь одной рукой на ружье. Пол-лица у нее было закрыто большими солнечными очками. На заднем плане виднелись глинобитные африканские хижины.

— Неужели ты сама убила льва?

— Нет, — улыбнулась Кэтрин, — на нашу группу журналистов выделили одну козу и одну старую антилопу, которую все равно пришлось бы усыпить… А вот это — Индия. Мы в индийской школе. Фотография не слишком удачная. Я здесь совсем крошечная, слишком много детей, все хотели с нами сняться. А вот это — Таиланд, подпольная плантация опийного мака.

На этом снимке лицо Кэтрин закрывала огромная ковбойская шляпа.

— И больше у тебя нет фотографий? — спросил я разочарованно.

— Нет. — Кэтрин вздохнула. — Мой архив хранится дома, в Америке.

— Ты, наверное, богатая невеста? — шутливо спросил я, возвращая тоненькую пачку. — Такой дом… Вот возьму и женюсь на тебе. И уеду с тобой в Америку…

Лицо Кэтрин стало жестким, совсем как у ее отца на фотографии.

— Я не понимаю таких шуток.

Это была победа — она сказала эту фразу совершенно без акцента.

Глава 7

Позвонила жена Савоськина и попросила о помощи — необходимо было привезти машину, на которой разбился Эдик, и раздеть ее, то есть снять для продажи все детали, которые уцелели после столкновения.

Вечером автокран выгружал смятую консервную банку, которая некогда носила гордое название «семерки», во двор автосервиса, уже и так битком набитый ржавым железом.

Я подошел к автомобилю. Было тяжело и жутко представлять на месте шофера грузное тело Савоськина, воображать, как оно корчится от боли, когда в грудную клетку со страшной силой вдавливается рулевое колесо, разламывая хрупкие ребра, как голова откидывается назад и ломаются хрупкие позвонки шеи… На сиденье водителя виднелись бурые и черные пятна — кровь от порезов вылетевшими боковыми стеклами…

Я скосил глаза на механиков. Если кто-то из них и испытывал подобные чувства, то никак этого не демонстрировал.

— Начинайте разбирать, — бросил я Толику и Коляну, — а Вася пусть занимается своим делом.

Вася презрительно хмыкнул в мою сторону: мол, и без тебя знаю, чем мне заниматься, и подался перебивать номера на «тойоте» последней модели, которую вчера вечером пригнали в гараж бравые ребята с оттопыренными оружием карманами.

— Хозяин, а хозяин. — Тихий голос вывел меня из бесконечного созерцания собственных брюк.

— Что такое?

Это был Толик. Его глаза возбужденно блестели.

— Пошли со мной, кое-что покажу.

Мы вошли в ангар, где в углу, за подъемниками, за сварочным оборудованием, тоненько звучал молоточек. Развороченная «семерка» была похожа на модернистскую скульптуру, творение рук безумного скульптора. Отдать ее, что ли, Ринату Максютову для одной из его концептуальных композиций?..

Молоточек перестал стучать, притаившись.

— Смотрите сюда, шеф. — Изогнувшись, Толик заполз в салон между острыми, как бритва, краями разрезанного железа и показал пальцем куда-то в глубь машины: — Вот.

— Ну и что? — ничего не понимая, удивился я.

— Вы видите, вот здесь рубчик?

— Ну?

— Потрогайте пальцем. Шершавое, да? Прямо рядом с разломом. Это не заводской брак.

— А что это?

— Подпилено.

— Ну и что?

— Ну как вы не понимаете, — для Толика все это было очевидно, — если рулевая сошка подпилена, то при резком вращении рулевого колеса она может не выдержать нагрузки и переломиться. И тогда машина потеряет управление. Видите, сошка сломана как раз в том месте, где виден надпил?

— Значит, ты думаешь, что кто-то подпилил ее?

Толик пожал плечами, как бы говоря: выводы делай сам.

— А кто это мог быть?

Толик выразительно молчал. Я задумался. Обошел машину, колупнул ногтем кусочек отвалившейся краски, кивнул подбородком:

— Давно она у него?

— Недели три назад Эдик ее пригнал.

— Откуда?

Толян пожал плечами:

— У кого-то купил, кажется.

— У кого, знаешь?

— У какого-то своего знакомого.

— У какого знакомого?

— Вроде бы из ваших кто-то… Вроде тот, что в ресторане работает, с лысиной. Он потер эту тачку и решил загнать ее по дешевке, а себе купил новую «ауди».

Меня как будто обожгло током: «Работает в ресторане… Загнал по дешевке… Новая «ауди»… Недавно я видел Ломакина на новой «ауди»…»

— Где обычно стояла машина?

— Когда в гараже, когда возле дома.

— Но ремонтировал-то он ее здесь?

— Здесь.

— Сам?

— Сам, конечно… Эдик свою машину никому бы не доверил.

Я помолчал, пытаясь осознать услышанное.

— Скажи-ка, Толя, а долго можно было вот так ездить с подпиленной сошкой?

Толик многозначительно почесал затылок:

— Да как повезет… Можно сразу же гробануться, а можно еще месяцок-другой покататься… До первого крутого поворота…

— Ясно…

Хотя мне было абсолютно ничего не ясно.

Молоточек застучал снова.

— Послушай, — сказал я Кэтрин как можно более беззаботным и равнодушным тоном. — А ты ведь тогда, в кафе, соврала мне, что не знала Ингу…

Мы нежились на пляже в Серебряном Бору. Кэтрин сидела в шезлонге, подставляя солнцу лицо. Ее глаза закрывали большие солнечные очки. Я не видел ее глаз, и это мешало мне разговаривать.

— Дорогой Сержи, — улыбнулась Кэтрин, не оставляя и доли секунды для подозрительной паузы. — Насколько я знаю русский, для корректной беседы рекомендуется применять глаголы «обманывать», или «лгать», или «сочинять», потому что «врать» — это грубая разговорная форма. Так меня учили в Иллинойском университете.

— Хорошо. Ты мне лгала? Сочиняла? Выдумывала? Забивала баки? Лила пулю? — начал злиться я. Что за привычка уходить от ответа!

— «Разводила турусы на колесах». Я помню это прекрасное выражение из учебника по русскому… Нет, я не врала тебе. Я просто не говорила тебе всю правду. Это разные вещи, не так ли?

— По-моему, это одно и то же, — сердито буркнул я.

Кэтрин снова едва заметно улыбнулась.

— Не злись, Сержи, — сказала она нежно. На горячее от солнца плечо легла ее прохладная рука. — Я не знала, как ты ко всему этому отнесешься. Я боялась, что ты не поймешь меня…

— А ты не боишься, что я не пойму, когда ты скрываешь от меня важные вещи? Ты ведь приходила в квартиру, где жила Инга, уже после ее гибели. И пыталась открыть дверь!

— Неужели ты шпионил за мной еще до нашего знакомства? — Тонкие брови вразлет гневно взметнулись вверх.

— «Шпионить» — это очень грубая разговорная форма, — передразнил я. — Я не шпионил. Я случайно узнал об этом от своего друга. Он видел, как ты пыталась открыть дверь.

— И что же он не остановил меня? Я надеюсь, твой друг не подумал, что я взломщица? — Кэтрин иронически усмехнулась. — Да, я пыталась проникнуть в квартиру, где жила Инга, не буду спорить.

— Зачем? — Мягко говоря, я был изумлен.

— Чтобы найти одну вещь, принадлежащую, кстати, мне.

— Какую?

— Тебе действительно важно это знать?

— Ну естественно, говори, не томи.

— Это кассета с записью.

— Какой записью?

— Записью встречи местной русской мафии и ее зарубежных представителей.

— ?

— Они разрабатывали новые пути транспортировки наркотиков из Таиланда в Америку через Россию, а также обсуждали возможности нелегальных поставок оружия и ядерного топлива. Это очень, очень важная кассета.

Я поднялся и сел на песок и изумленно смотрел на Кэтрин во все глаза. Ничего себе! Я нахожусь рядом с той бурной жизнью, которую наблюдал разве что с экрана телевизора! И я ничего не знаю об этом! А Кэтрин!.. Кэтрин, которая деловито стучит по вечерам на своей машинке, Кэтрин, которая с диктофоном разъезжает по Москве в поисках материала для своей газеты, красивая Кэтрин, которая вот сейчас лежит со мной рядом, нежная Кэтрин, которая, кажется, не сможет побороть и сонную осеннюю муху, тоненькая, хрупкая Кэтрин, которую я могу поднять одной рукой и держать так на весу хоть весь день, — эта Кэтрин борется с русской мафией! Ну и ну!

Очевидно, вид у меня был очень уж ошарашенный. Кэтрин рассмеялась своим мелодичным смехом:

— Похоже, ты удивлен, Сержи?

— Не то слово! — Мои глаза по величине, наверное, спорили с куриным яйцом высшей категории. — А откуда у тебя взялась эта кассета?

— Это мой профессиональный секрет, Сержи, — покачала головой Кэтрин. — И даже тебе я не могу рассказать.

— А почему она вдруг оказалась у Инги?

— Я думала, что она у Инги… Думала, потому что в сейфе Абалкина ничего не оказалось.

— У Сашки в сейфе? — У меня перехватило дыхание.

— Да, он хранил кассету у себя, потому что мою квартиру могут в любой момент обыскать, а меня убить. А у него был надежный сейф, и, кроме того, он был вне подозрений, ведь он работал на них. Ты не знал?

— Ну, кое о чем и я догадывался. — Я многозначительно кивнул — и мы не лыком шиты! — Так, значит, вот из-за чего его убили… Тогда при чем тут твои предположения о том, что его убрали из-за «коричневого» прошлого?

Кэтрин выразительно молчала, предоставляя обо всем мне догадываться самому.

— А если кассета все еще находится в квартире у Инги? — предположил я.

— Это я и пыталась узнать. — Кэтрин пожала плечами. — Но мне не удалось проникнуть в квартиру — ключи не подходили.

— Давай попробуем вместе, — загорелся я. — Со мной мы на сто процентов влезем туда!

— Уже не имеет смысла, — отрицательно качнула головой Кэтрин.

— Почему? — Мне страшно хотелось прослушать вожделенную кассету. Наверняка там будет маленький ключик к убийству Абалкина. А может быть, и к поджогу дома…

— Потому что те, кто охотился за ней, наверняка уже побывали в квартире Инги и все перерыли вверх дном. И нашли кассету.

— А если нет?

— Глупая трата времени. — Кэтрин опять откинулась в шезлонге и подставила лицо солнцу. Весь ее вид показывал, что она больше не расположена обсуждать эту тему.

Некоторое время я лежал спокойно, переваривая сказанное. Глаза механически следили за белым парусом серфера, который то ложился на воду, то опять вставал над темной гладью реки и несся по волнам, как крыло огромной птицы. Солнце слепило глаза и жарило, как в Африке.

Уткнувшись носом в покрывало, я размышлял. Итак, Кэтрин отдала кассету на хранение Сашке. Теперь можно выстроить новую цепочку событий. Например, Инга могла взять кассету из сейфа вместе с какими-нибудь своими документами — ведь у нее были ключи от квартиры, да и от сейфа, наверное, тоже. Просто прихватила заодно… Она не представляла всей взрывоопасной ценности этой кассеты. Возможно, те, кому она была позарез необходима, вышли на Ингу и потребовали возврата, но она заартачилась, возможно, потребовала денежную компенсацию — все, кто хорошо знал ее, твердили в один голос, что она могла выкинуть и не такое коленце!

А что же потом? Ингу убили, обыскали весь дом в поисках кассеты и подожгли его, чтобы скрыть беспорядок после поисков или следы преступления. А я-то в это время мирно дрых себе наверху, в спальне, не подозревая, какие дела творятся на первом этаже!..

Потом, не найдя кассету у Инги, они переключились на Сашку. Абалкин небось прикинулся шлангом, заливал: мол, какая кассета, да не знаю ничего такого, ребята, да вы что, да я свой в доску… И его решили убрать. И убрали. Убрали, не очень-то стараясь замести следы преступления, — и не такие дела творятся в спешке.

А потом… Что же было потом? Нашли ли они кассету? Судя по тому, что и Эдик погиб при очень странных обстоятельствах, то нет… Стоп! Да, при чем здесь Савоськин? Может, ему Абалкин отдал на хранение кассету? А почему именно ему? Он же, собственно говоря, довольно мелкая пешка во всей этой истории… А может быть, именно потому, что мелкая — лучше всего привлечь к делу совершенно невинного человека. Но они как-то проведали о том, что он знает, и…

Голова шла кругом. Какой-то запутанный клубок преступлений, их целей и причин, мне вовек в этом не разобраться. Может, хоть милиция до чего-нибудь допрет… Годика через два… Когда уже поубивают всех, кто мало-мальски причастен к этому делу. А вдруг и Кэтрин… И меня тоже… Такая мысль взбодрила меня лучше, чем водные процедуры зимой на свежем воздухе. Да, в ней есть что-то очень привлекательное. Чувствуешь собственную значимость, хотя при этом и остаешься круглым дураком, потому что абсолютно ничего не понимаешь в происходящем.

Я встал, стряхнул с себя налипшие травинки, щепки и шелуху подсолнечника. Надо слегка отвлечься, я, кажется, зациклился на своих дурацких мыслях.

— Пошли купаться. — Я предложил Кэтрин руку и рывком помог ей встать.

— Будешь спасать меня, Сержи, ведь я плохо плаваю. — Смеясь, Кэтрин побежала к воде.

Да, фигурка у нее была такая, что все мужчины на пляже враз повернули головы, как псы по команде инструктора по собаководству.

Мы были уже в воде, когда последняя из беспокоивших меня мыслей всплыла в голове, требуя объяснения.

Я нырнул, проплыл под водой метров пять, увидел смутные очертания белого тела в ярком купальнике, обхватил его, вынырнул, отфыркиваясь, как водяной, и, борясь с противной водой, заливавшей мне рот, на одном дыхании выдохнул:

— Скажи, Кэтрин, в этом как-то замешаны братья Палей?

Кэтрин взвизгнула, вырвалась из моих объятий и брызнула мутной речной водой. И, ничего не сказав, поплыла по-собачьи к берегу, яростно шлепая по воде руками.

Подозрительная гибель Савоськина не давала мне покоя еще несколько дней. Каким боком подходил погибший Эдик к делу о похищении кассеты? Неужели он что-то знал и поэтому его убрали? Что же такое он мог знать? Эти вопросы я задавал себе, бесконечно ворочаясь по ночам, как жаркое на вертеле, вместо того чтобы спать младенчески невинным сном.

Постепенно мне удалось убедить себя, что, как всегда, я все преувеличиваю, сваливая подозрительные факты в одну кучу. Может быть, Савоськин тут и ни при чем вовсе, и кассеты он никакой не знал, а убрали его по каким-то своим делам, может быть, наказали за строптивость. И гибель его не имеет ни малейшей связи ни с пожаром в загородном доме, ни с убийством Абалкина, просто она совпала с ними по времени, связалась в один нераспутываемый узел — а я ломаю голову почем зря. А на самом деле наверняка все гораздо примитивнее. Ведь частенько мы ищем сложное решение, тогда как все гениальное просто…

Я позвонил Славе Гофману. Он по роду своей продуктовой деятельности часто виделся с Ломакиным и мог сообщить сведения о его тачке. Действительно, Коля ездил на новой «ауди» темно-синего цвета. Действительно, недавно у него была вишневая «семерка», но он помял крыло и загнал ее Савоськину.

— Да и вообще, машина эта оказалась неудачной, — вздохнул Слава Маленький.

— Что значит — неудачной?

— Ломалась она у Кольки часто, крыло он потер, потом и Эдик вот на ней разбился… Да и угоняли ее как-то…

— Угоняли?

— Да, прямо из двора увели… Буквально на минуту Колька поднялся домой, выглянул в окно — и увидел, как его тачка от него уезжает.

— А потом? Как он ее отыскал? Милиция нашла?

— Ха, милиция! — Слава пренебрежительно хмыкнул. — Покатались на ней и бросили недалеко от дома. Пацаны, наверное, развлекались…

— И давно это было?

— Да на майские праздники, наверное. Ну, Колян после этого и решил ее загнать по дешевке. И точно, машина неудачная оказалась, чертом меченная…

Последние слова Славки меня разозлили. Что за ерунда, да что они все как сговорились, о несчастье поют. Не верю я в несчастные случаи! Ну не верю!

Итак, здесь было над чем задуматься.

Ломакин продал машину Эдику. Неужели он сбыл ее с рук с уже испорченным рулевым управлением? С его стороны это было рискованно, ведь Эдик профессионал, мог легко заметить неисправность! Да и зачем Ломакину делать такую подлянку другу? Не по приказу ли всемогущих близнецов?

Кроме того, Савоськин мог и не взять машину. Впрочем, если бы он отказался покупать «семерку», они могли испортить другую, хотя бы ту старую «копейку», на которой он тогда ездил. Например, угнали бы и через дня два подбросили, как и рассказывал Славка. Наверняка с «семеркой» они так и сделали. Спокойно, без помех покопались, а потом подогнали машину к дому: мол, забирайте. Какой хозяин не будет рад найти свой обожаемый автомобиль!

Стоп! Они могли проделать все это и не ставя Ломакина в известность, только зная, что тот собирается сбыть машину с рук. Таким образом, выходит, прямое подозрение в гибели Эдика, если вопрос о его убийстве когда-нибудь поднимет милиция, падает на Кольку! Ведь как будут рассуждать менты, если фокус с рулевым управлением раскроется: Ломакин подпилил сошку и продал машину другу, соблазнив приятеля очень низкой — по знакомству! — ценой. И то, что Эдик проездил на этой тачке порядочно, прежде чем попасть в аварию, значило только, что покушавшийся старательно отводил подозрения от себя, отсрочив время «Ч», — естественно, чтобы труднее было обвинить его в покушении.

Может быть, эти типы задумали именно так, чтобы повесить подозрение на Ломакина и отвести его от настоящего убийцы? В том, что убийца существует, я уже почти не сомневался. Я даже был уверен, что он действует не один. Более того, я был уверен, что их двое. Может быть, конечно, они совершают преступления чужими руками, может быть. Но все равно рано или поздно они должны выдать себя. Но боюсь, что это может случиться слишком поздно…

Однако другая, не менее разумная мысль мгновенно перечеркивала все мои предыдущие рассуждения. А что, если Эдик — только случайная жертва? В конце концов, не такая уж он и важная птица. По сравнению с Колькой, а? Может быть, эти типы метили как раз в Ломакина? Испортили ему тачку, ждали пока он угробится на ней, а он сделал такой финт ушами и загнал ее. Не дожидаясь, пока поперек пути станет фонарный столб, или дерево, или разворачивающаяся на шоссе фура. Расстроил замыслы преступника… Точнее, преступников.

Но как с этим стыкуется пропавшая кассета Кэтрин? Знает ли Ломакин о ее существовании? Может быть, его и пытались убрать только затем, чтобы потом без шума и пыли покопаться в вещах? Но не удалось, меч отсек неповинную голову, фигурально выражаясь. Надо поговорить с Колькой. Только он сможет прояснить сумбур в моей голове. Если захочет, конечно…

У нашей дружной команды, кажется, теперь новый вождь, даже два вождя, мрачно размышлял я. Они подмяли под себя всех некогда преданных друг другу друзей, заставили их работать на свой карман, обтяпывать темные делишки, а теперь аккуратно убирают ненужных людей, не слишком умело инсценируя несчастные случаи. Они убрали Ингу (правда, я пока не понимаю зачем), убрали Абалкина и, какая разница по ошибке или нет, убрали Эдика. Кто же будет следующий в их списке?

В силу своих профессиональных обязанностей Ломакин вел ночную жизнь, и поэтому его голос в девять часов утра звучал сонно и неприветливо.

— Ты что, Серый, какая кассета? — недовольно буркнул он, одним ударом разрубив все путаные словеса, которыми я оплетал его минут десять.

Еще несколько минут я талдычил что-то про Абалкина, Ингу, Эдика, тщательно избегая называть имя Кэтрин, намекал на близнецов, неискусно запугивал и вообще вел себя как подросток, играющий в детектива.

Продолжительный зевок был мне ответом.

— Скажи, Коля, какие отношения у тебя с Юркой и Шуркой? — наконец спросил я, не отваживаясь на более прямой вопрос.

— Отличные. Я с ними — не разлей вода, — ответил Ломакин и добавил: — Ну все, утомил, Серега… Ладно, я пошел досыпать… Не бери в голову… — И повесил трубку.

Глава 8

Солнце проникало даже сквозь плотно задернутые шторы. В комнате было душно — наверное, на улице совсем распогодилось. Ночная гроза принесла долгожданную прохладу, но часам к двенадцати дня солнце уже раскалило город в своей адовой печке. Ну и погодка! Надо включить кондиционер, выпить снотворное и попытаться заснуть. Он должен быть всегда в форме. Наступили трудные деньки, сейчас надо держать нос по ветру — не знаешь, что в следующий момент случится…

Накинув скользкий прохладный халат, Николай Ломакин щелкнул кондиционером и, чуть-чуть отогнув штору на окне, выглянул на улицу. Да, жарит порядком, как в духовке, воздух дрожит, волнами поднимаясь от нагретого асфальта. Кажется, все вроде бы тихо: в песочнице щебечут дети, дремлют на скамеечке пенсионеры, девочка-подросток гуляет с палевым догом. Его синяя «ауди» — конфетка в яркой обертке — стоит в тени раскидистого тополя, и никто на нее не покушается. Наверное, угонщики думают — хозяин крутой, поймает — в гроб вгонит, на такого напороться — себе дороже.

Ох, скорее бы все закончить и уехать отсюда… Надо рвать когти, пока ему самому их не вырвали. Ломакин улыбнулся — что за дурацкий каламбур пришел ему в голову! Еще рано удирать без оглядки, сначала надо подготовить запасной аэродром, а это не так просто… Никто, никто не знает о его планах, ни единый человек! Но близнецы, бдительные, как животные во время охоты, чуют спинным мозгом, где поджидает их ловушка. То, что он задумал, очень опасно. Очень!..

Еле слышное жужжание кондиционера успокаивало своей монотонностью. В воздухе повеяло свежестью — ох, хорошо! Ломакин лег на постель и прикрыл глаза ладонью. Черт, Копцев своим звонком разбудил его, теперь не заснуть… И что это он забеспокоился? Ему-то что?..

Нес ахинею про какую-то кассету… О чем это он? Смешно даже думать, что Абалкина пришили из-за какой-то кассеты. Ерунда! Уж он-то, Ломакин, знает, какие дела крутились вокруг банка. Точнее, не знает, а имеет представление — знать что-либо об этом слишком опасно. Но он об этом ни-ни, все это его не касается. Господи, скорее бы закончить со всеми делами и слинять как можно дальше!..

А Абалкина было за что убирать… Да хотя бы из-за того непогашенного кредита, который он перевел на Запад, откусив себе солидный ломоть… А Инга? Она-то тут при чем? Кажется, у Копцева от расстройства все смешалось в голове — впечатлительный он очень. Если он будет так бегать, гоношиться, то может спугнуть близнецов, и тогда все планы самого Ломакина рухнут в одночасье. Надо намекнуть кое-кому, чтобы его осадили…

Николай взял трубку радиотелефона и набрал номер.

— Артур? — Голос его немного охрип — в такую жару это немудрено, постоянно приходится пить минералку со льдом, иначе изжаришься. — Кажется, Копцев что-то знает… Ну об этом, да… Он парень горячий, глупый, может наломать дров. Пусть ему намекнут, чтобы он не в свои дела не лез… Да-да, пусть его придержат чуток… Да нет! Я думаю, что просто после того, как немного поджарился, он боится всего… Да нет, не надо… Пооботрется — сам все поймет. И успокоится… Конечно ерунда! Нет, он парень надежный, так, попервости ерзает. Ну, нормалек… Будешь сегодня в «Обезьянах»?.. Я вечером заеду… Да, с этим… Ну пока…

Итак, кажется, он подстраховался. Пусть они творят что хотят, его дело сторона. Надо только выждать еще недельку, и все. Последнюю недельку! Деньги, которые уплатил ему этот грузин за «Красного петуха», пока лежат у Антошки Загорского. Пусть лежат, там их никто не тронет. Антон, кроме своих компьютеров, ничего не знает, ничего не видит — и слава Богу. Настанет день, Ломакин заберет свои деньги, сядет на самолет — и ту-ту! Что-что, а лежать в гробу с музыкой, как Сашка, ему не улыбается.

Встав с кровати, Николай достал из шкафа строгий светлый костюм и начал одеваться. На сегодня у него запланированы кое-какие дела, а потом, к обеду, надо появиться в «Красном петухе», и пусть все думают, что он еще его хозяин. Ни в коем случае нельзя нарушать заведенный порядок. Пусть все идет так, как шло в последний год.

Повязав галстук, Ломакин открыл «дипломат», бросил в него толстую пачку долларов, перехваченную тесемкой, небрежно прикрыл ее бумагами и, допив стакан минералки, вышел из квартиры. Сначала нужно заехать в «Monkeys», отдать деньги близнецам (это их доля прибыли в выручке ресторана), потом отвезти бумаги в налоговую, заехать в продуктовую фирму и заключить договор на поставку лососины. Исключительно хорошие продукты в «East food ltd.», солидная контора, никогда не подсовывают товар второй свежести. Наверное, потому, что там заправляет Слава Маленький. Не станет же он впаривать своему другу лежалый товар!

Впрочем, его это почти уже не касается. То-то заварится каша, когда он, Ломакин, в один прекрасный день исчезнет, а в ресторане появится новый хозяин, толстый грузин из Ростова! Вот будет рожа у этого грузина, когда к нему заявятся близнецы и потребуют свою долю! Пусть грызутся потом друг с другом — уже без него…

Он теперь только управляющий, таков его договор с новым владельцем, но пока все должны думать, что он по-прежнему хозяин. И поэтому вести себя он обязан как хозяин.

Бросив «дипломат» на заднее сиденье, Ломакин сел в машину и повернул ключ зажигания. Мотор завелся с пол-оборота. Все думают, что он эту машину купил, — xa-xa!.. Вот еще, станет он тратить такие бешеные бабки перед тем, как свалить за бугор! Он просто арендовал «ауди» в одной автомобильной конторе. Правда, это обходится ему недешево, зато возможные подозрения в том, что он намерен сбежать, если они, конечно, уже возникли у близнецов, должны исчезнуть… И квартира его уже продана, он доживает в ней последние дни. Да, за пыль в глаза приходится платить по тройному тарифу!

А близнецы, кажется, что-то уже заподозрили… Хитрые, черти! Подослали к нему ту рыжую девицу, длинноногую стерву с огромными глазищами. Ишь шпионка тоже мне! Так и зыркает, так и зыркает, как будто прожигает насквозь своим взглядом! Того и гляди вынюхает что-нибудь и доложит своим боссам. И тогда пощады не жди…

Что-то в ней есть смутно знакомое… Где-то он ее видел, что ли… Она работает официанткой только второй день, но такое впечатление, как будто она в ресторане уже сто лет. В первый же день он ее увидел на кухне — трепалась с шеф-поваром, наверное, вытягивала из него сведения о нем. А вчера он видел, как эта девица выходила из кладовой, где хранились продукты. Ворует она их, что ли? Да не похоже… Он проверил, когда эта рыжая уходила домой, ее сумка была пуста. Маленькая дамская сумочка с обычным барахлом — помада, расческа, зеркало, противозачаточные таблетки. И диктофон. Сначала он подумал — плейер, но потом догадался — диктофон. И сразу все понял…

Как уж тут не понять! Пожалуй, надо быть идиотом, чтобы не дойти до этого. Когда ему неделю назад позвонил Шурка и попросил взять на работу знакомую дамочку, оставшуюся на мели, он сразу заподозрил неладное. Заподозрил, но виду не подал. Пусть попробует что-нибудь разузнать — дело-то уже давно сделано!

Она намекнула одному из официантов, что была любовницей близнецов (интересно, которого из них? Или двоих сразу?). Такое заявление сразу прибавило ей весу среди персонала. Все официанты сразу поняли, что с этой особой лучше не ссориться, и стали перед ней лебезить — тьфу, противно-то как!

Где-то он ее все-таки видел… Но где?

Закончив с текущими делами, Ломакин приехал на Никитскую. В «Красный петух» он вошел со служебного входа — ресторан еще был закрыт. В темной прохладе сводчатых залов, оформленных под кабачок в стиле средневековой Франции, было чисто и тихо. Сегодня шеф-повар, Франсуа Бижу, настоящий француз из Дижона, приглашенный по контракту на три года, должен приготовить новое меню.

Каждый месяц меню ресторана обновлялось на девяносто процентов — в этом был залог того, что посетителям не надоест здесь бывать. В оставшиеся десять процентов входили те блюда, которые пользовались устойчивым спросом у клиентов и заказывались постоянно. Эту идею придумал сам Ломакин. И она уже около трех лет приносила ему неплохой доход.

За занавесью тяжелого бордового бархата мелькнули рыжие волосы и белая наколка… А, следит за ним, стерва… Вынюхивает! Уж не собирается ли она докладывать близнецам, что он опаздывает на работу? Уж не должен ли он отчитываться перед ней, что делал все утро и где был?..

Кстати, белые чепчики, кружевные передники, платья с открытыми плечами и тяжелые тупоносые башмаки — это тоже его идея. Франция в его ресторане должна быть настоящей, неподдельной. Он сам рисовал эскизы форменной одежды, проведя немало времени в залах Музея изобразительных искусств — изучал полотна мастеров во Французском зале.

Официантки с полуоткрытой грудью, одетые в средневековые костюмы, официанты в пышных воротниках привлекали посетителей не меньше, чем сама французская кухня. Надо признать, этой рыжей стерве костюм идет как никому другому, очень уж соблазнительны два розовых полушария, заключенные в тугой корсет платья! Неудивительно, если через месяц-другой ее сманит какой-нибудь толстосум, любитель подобных прелестей. Что ж, ему, Ломакину, это уже будет до лампочки!

По пути он заглянул на кухню. Франсуа Бижу, поджарый француз с тонкими веревочками усов, возился около огромной, размером с двуспальную кровать, плиты. Клубы белого ароматного пара сгущались под потолком. Николай повел носом. Да, он не раз убеждался, что Франсуа стоит тех денег, которые ему платят. Настоящий виртуоз плиты! Уже от одного запаха слюнки текут! Впрочем, это естественно, ведь он не завтракал сегодня, живот подводит от голода.

— Ну как, Франсуа? — спросил Ломакин, подходя к повару.

Тот обернулся, весело скаля белые крупные зубы под черными усами.

— Хорошо, шеф! Лососина просто великолепна! Как говорится по-русски — пальчики оближешь!

— Когда закончишь — сервируй и подай мне в кабинет. Насчет продуктов я уже договорился, завтра утром придет машина…

— Отлично, шеф, через полчаса все будет готово!

«Прекрасно! Все идет как всегда… Все идет по плану», — думал Ломакин, направляясь в свой кабинет.

Мимоходом он проверил чистоту скатертей на столах, понюхал цветы в вазах — не пахнет ли гнилью, провел рукой по полировке рояля — нет ли на нем пыли. Все было отлично. Скатерти белые, цветы свежие, рояль сиял лаковыми боками. Часа через три в «Красный петух» придет старый пианист и заиграет котильоны, экосезы, менуэты — все будет изысканно, элегантно, стильно. А все-таки жалко, что его здесь скоро уже не будет! Жалко, что творение его рук достанется какому-то грузину, который придет на все готовенькое. И как пить дать, первым делом в меню появится кислый шашлык, а потом вся утонченная французская атмосфера исчезнет, и «Красный петух» превратится в одну из тех кавказских забегаловок, которые в изобилии расплодились в последнее время.

Вздохнув, Ломакин вошел в свой прохладный кабинет. Испуская ароматный пар, на столе стояли прекрасно сервированные блюда — повар постарался на славу! Запотевшее вино охлаждалось в ведерке со льдом, листок меню, только что отпечатанный, предупредительно покоился рядом.

Николай ослабил узел галстука, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Пора приступать к дегустации. Черт, как хочется есть! Ну, сейчас он по достоинству оценит искусство Франсуа Бижу!

Итак, что у нас сегодня… Лососина со спаржей, утка, фаршированная шампиньонами по-лангедокски, салат из лангустов «Гавр», консоме «Яблоки любви» (Consomme au Pommes D’Amour), морской налим в белом вине по-марсельски, розовый торт «Изабель» и так далее. Ко всему этому великолепию — белое и красное коллекционные вина. Нет, пить вино он сегодня не будет, разве что глоточек, чтобы оттенить специфический вкус рыбы.

Критически оглядев сервировку блюд, Николай выписал на листочек рекомендации повару по оформлению — слишком много красного цвета в сервировке — и принялся за еду. Все было просто прекрасно, но особенно восхитительной ему показалась утка по-лангедокски. Отличный тонкий вкус, великолепный аромат, удачно подобраны специи — они отменно оттеняют вкусовой букет. Надо сказать официантам, чтобы они рекомендовали к утке красное «Шато де роз» восемьдесят седьмого года. Прекрасное дополнение!

Ломакин вышел на кухню, чтобы лично поблагодарить повара:

— Все просто чудесно, Франсуа. Утка — божественна, верх кулинарного искусства.

Польщенный повар расплылся в улыбке:

— Благодарю, хозяин.

Вернувшись в кабинет, Ломакин достал бумаги. Надо проверить бухгалтерию, чтобы новому хозяину ресторан достался в полном ажуре. А остальное — не его забота…

Некоторое время он сосредоточенно работал, сопоставляя цифры, перелистывая бумаги, пока не поймал себя на мысли, что ему страшно хочется пить. Он налил себе минеральной воды из бара в кабинете и осушил залпом стакан. Жажда не проходила, более того, она становилась еще более мучительной. Сухое горло горело огнем.

«Что такое, — мучился Ломакин, — это все рыба… После нее всегда хочется пить…» Он еще несколько минут заставлял себя работать, пока вдруг не почувствовал, что из-за полуденной духоты ему трудно дышать. Странно, ведь кондиционеры работают на полную мощность… «Я, наверное, переел…» Он еще некоторое время пытался смотреть в бумаги. Но цифры расплывались, в глазах темнело.

Что такое?.. Пить… Как хочется пить… Минералка в баре уже закончилась. Николай поднялся, чтобы сходить в кладовую за новой бутылкой, но пронзительная желудочная резь пригвоздила его к стулу. Некоторое время боль корежила тело мучительными спазмами, но потом вырвало, и стало немного легче.

Воздуха в комнате, казалось, становится все меньше и меньше. Упав со стула на ковер, Николай лихорадочно шевелил губами, как рыба, вынутая из воды, никак не мог отдышаться… Что-то не то, подумал он, надо вызвать врача… Беспорядочно цепляясь за мебель, он с трудом встал на колени и пополз к столу. В глазах было темно, в черноте расплывались концентрические оранжевые круги. Грудь под рубашкой была вся мокрая от пота. В углу рта показался белый комок слюны.

Холодные как лед руки нашарили трубку. Резкое частое дыхание вырывалось болезненными приступами. Ослабевшие пальцы наугад тыкали кнопки телефона. «Алло, алло!» Трубка глухо молчала в ответ. Новый приступ боли скрутил ослабевшее тело. Казалось, кто-то воткнул в живот острый нож и поворачивает его там по часовой стрелке… Из обступившего со всех сторон мрака соткалась зыбкая фигура и, подойдя к нему, начала сдавливать горло зелеными, длинными, как щупальца спрута, пальцами. Ломакин еле слышно захрипел — пытался позвать на помощь… Это она, рыжеволосая стерва… Он сразу узнал ее зеленые руки утопленницы. Сейчас она затянет его под воду, в болото, и там расправится с ним…

Ничего не видя перед собой, он пополз к двери. Но два упыря с тонкими поросячьими хвостами, поросшими шерстью, схватили его, завертели и, хохоча, вонзили ему в живот осиновый кол. Слабый крик вырвался из задыхающейся груди. А рыжеволосая стерва уже сидела на нем сверху и душила, душила, щекоча лицо своими пышными волосами…

Последним усилием воли Николай приподнялся и, нащупав ручку двери, нажал на нее. Дверь не поддавалась. Упыри обступили его со всех сторон. Они скакали вокруг, хохоча, а рыжеволосая стерва тянула его в темный омут. Ломакин еще некоторое время сопротивлялся, отгоняя визжащую нечисть, а потом обессиленно рухнул в болотистую черную жижу и затих.

Когда его нашли, он уже не дышал.

Лицо повара было бледным и испуганным. Галльская веселость слетела с него, как луковая шелуха, уступив место животному страху.

Я понимал его. Бижу боялся, что его обвинят в отравлении хозяина и посадят в одну из ужасных русских тюрем, о которых он столько слышал. Но, слава Богу, вроде бы обошлось… Его не посадили — просто сняли показания и отпустили. И забрали все продукты из кладовой и холодильника для анализа.

Я разговаривал с ним. Оправдываясь даже передо мной, он рассказывал, что все приготовленные блюда он обычно пробует. Все — но только не утку, утиное мясо он вообще не переваривает, поэтому утка по-лангедокски осталась без его внимания. Да и как ее пробовать, не нарушив внешний вид птицы? А хозяину так понравилось новое меню, так понравилось!.. Он так хвалил его перед смертью, а ведь Франсуа так старался! Он не виноват, честное слово, не виноват! Он не хотел отравить хозяина! Наверное, что-то не то с грибами… И Бог мой, что могло бы случиться, если бы он, Франсуа, отведал бы эту утку! О его бедная французская мама, о его бедный французский папа, и его бедная сестренка, и его племянники… Что было бы с ними!..

Неподвижного Кольку Ломакина нашел на полу один из официантов. Придя на работу, он хотел позвонить домой, но обнаружил, что телефон молчит, — по всей видимости, нарушена линия. Официант удивился и направился в кабинет предупредить хозяина, где и нашел его в луже рвотных масс. Этот пожилой гарсон, как на французский манер назывались служащие ресторана, служил в «Красном петухе» уже около трех лет, с самого открытия, и был непритворно огорчен безвременной кончиной хозяина.

Телефонный кабель был перерезан чьей-то заботливой рукой — только этот мелкий факт противоречил логической картине несчастного случая.

Спустя полчаса после обнаружения трупа приехали «скорая» и милиция, ресторан закрыли для посетителей, и закипела работа. Бедного Франсуа допрашивали часа три, выпытывая, какие отношения у него были с хозяином. А Франсуа только твердил: «Ему так понравилось новое меню, господин полицейский, так понравилось!»

Франсуа дрожал передо мной как осиновый лист, будто в моей власти было посадить его в кутузку. Его усы печально опустились, он даже начал заикаться. «О, как я хочу вернуться в милую солнечную Францию, — бормотал он, — там люди не умирают, поев в ресторане. А в этой холодной ужасной России не знаешь, чего ждать в следующую минуту…» Я его очень хорошо понимал. Очень хорошо.

Допросили всех, кроме новой официантки, которая два дня назад поступила на работу. Она исчезла, как сквозь землю провалилась. А как ее найти, никто не знал или не отваживался сказать. Отозвав меня в угол, администратор ресторана шепнул мне по секрету, что ее рекомендовали на работу братья Палей. Да я и не сомневался, что это их рук дело. Но чем и зачем отравили Ломакина? Куда подсыпали яд? Этого я не знал. На эти вопросы могла ответить только экспертиза.

Через несколько дней, когда было готово медицинское заключение, я внимательно изучал листочек с неровными каракулями, добытый у родственников погибшего, — его содержимое потрясло меня.

Это опять был «несчастный случай»!

Причина смерти — отравление грибами. Шампиньон ложный весенний — «Amanita phalloides var vernalis». Все выглядело предельно просто. Еще бы — утка, фаршированная шампиньонами, по-лангедокски. А шампиньоны-то — ложные! Их отличить от настоящих может только специалист, уж никак не повар, буде он даже кулинарным гением.

Латинское название, «Amanita phalloides», аманита фаллоидес, звучало торжественно, как реквием, как хорал, как слова погребальной католической молитвы. Едва отойдя от шока, я принялся рассуждать. Мозги мои вращались неповоротливо, парализованные ужасом, отказывались верить в случившееся… А ведь я знал это, я ведь чувствовал… Звонил ему, пробовал предупредить. Он не понял меня или не захотел понять. «Какая кассета, Серый?» — сказал он и зевнул в ответ. И в тот же вечер погиб…

Не значит ли это, что его телефон прослушивается? Они побоялись, что Ломакин рано или поздно выложит мне про кассету, и убрали его… Но почему его, а не меня? Ведь я явно лишний во всей этой истории! Я не знаю участников их криминального альянса, точнее, знаю весьма приблизительно, не знаю их целей, их средств. Может быть, я нужен для отвода глаз?

Фу-ты, в жизни не разобраться в этом хитросплетении смертей, событий, недомолвок. Однако куда деваться, ведь следующей жертвой могу быть я…

Итак, Колькина лебединая песня называлась Amanita phalloides, шампиньон ложный весенний. Сейчас как раз весна — правда, с большой натяжкой, конец мая. Наверное, и грибы эти можно найти при большом желании. И прислать в ресторан вместе с настоящими…

Все было задумано очень тонко, они действовали наверняка. Ну скажите на милость, кто из служащих ресторана обладает достаточными познаниями в микологии, чтобы отличить обыкновенный шампиньон от ложного весеннего? Думаю, никто… Могло быть большее количество жертв, если бы повар или кто-нибудь из персонала попробовали стряпню. Очевидно, покушавшийся на Ломакина был неплохо осведомлен в рецептуре фаршированной утки по-лангедокски. Бижу говорил мне, что, в отличие от большинства грибных блюд, утка по-лангедокски фаршируется только сырыми грибами, которые потом томятся внутри птичьей тушки в собственном соку (при таком способе приготовления, кстати, действие яда становится во много раз сильнее, чем при обычной тепловой обработке). Такой способ готовки придает мясу птицы изысканный, ни с чем не сравнимый вкус. Да, вкус этой утки Ломакин теперь ни с чем не сможет сравнить!

Все было отлично продумано: вероятность того, что кто-нибудь из служащих ресторана отважится продегустировать блюдо, была минимальной — вряд ли кто-нибудь решился отведать хоть крылышко утки перед тем, как ее попробует хозяин. К тому же и внешний вид блюда мог пострадать — это, насколько я понимаю в ресторанных изысках, форменное святотатство! А повар утиное мясо не ест — об этом прекрасно знал убийца!

Стоп, оборвал я себя, а если все-таки несчастный случай? Я, конечно, не верю в это, но вдруг?.. Вдруг Кэтрин права, вдруг действительно настало время отвечать за наши детские игры? И вот уже какой-то опытный садовник принялся выкашивать нашу бригаду, как давно заросшую дикой травой лужайку, до которой все не доходили руки?

Чепуха, резко обрываю я себя. Сейчас не время забивать себе мозги вопросами и догадками, сейчас требуются собранность, сила воли, присутствие духа. Иначе следующей жертвой могу быть я!

Основным поставщиком продуктов в «Красный петух» оказалась фирма «East food ltd.» — об этом сообщил мне администратор ресторана, немолодой солидный мужчина с трясущимися руками. Он также поведал мне сногсшибательную новость, что вчера объявился новый владелец этого «предприятия питания», какой-то толстый грузин, — оказывается, «Красный петух» был продан еще месяц тому назад и до сих пор сделка держалась в тайне!

Интересно, знали ли об этом братья, сразу же подумал я. По всему видно, что не знали или узнали недавно. Иначе разве стали бы они убирать Ломакина — курицу, которая несла им золотые яйца!

Чтобы выяснить, откуда могли появиться в ресторане ядовитые шампиньоны, я узнал адрес, откуда поступали продукты в ресторан. Возможно, в механизме доставки грибов кроется какая-нибудь зацепка. Ну и физиономия у меня была, должно быть, когда я услышал, что президентом «East food ltd.», главного поставщика ресторана «Красный петух», оказался Слава Гофман!

Естественно, он ни сном ни духом не ведал, как все это могло случиться. Естественно, он закупает грибы большими партиями у какого-то подмосковного хозяйства, и никогда за три года его работы не было случаев отравления. Естественно, его контору уже прошерстила милиция, и сейчас он белого света не видит от ужаса — рушится репутация фирмы, завоеванная с таким трудом! Кто теперь будет покупать у Славика продукты, зная, что они могут оказаться отравленными!

Но трудно было поверить в то, что из подмосковного хозяйства поступили ядовитые грибочки. Даже если это и так, то милиция в конце концов и без меня докопается до виновника, а я со временем об этом узнаю. Оставался еще один вариант: а что, если грибы подменили уже в ресторане? Ведь все служащие знали, что шеф будет дегустировать новое меню, где среди прочих изысканных кушаний содержится одно грибное блюдо. Да и заменить в холодильнике настоящие шампиньоны ложными, наверное, не представляло больших технических трудностей. Этот вариант я признал наиболее вероятным. Но кто из служащих мог совершить подмену? Если посмотреть со стороны, вроде бы формальное подозрение падает на повара. Он готовил блюдо, но сам его не пробовал — чего же больше! Одно «но» — зачем иностранцу покушаться на хозяина? Никакого резона. Абсолютно никакого.

Это мог сделать кто-нибудь из персонала. Если отравитель — умный человек, то, совершив убийство, он затаился бы, не подавая никаких признаков беспокойства. Ходил бы на работу, соболезновал, шушукался с официантами, переживал. Вряд ли он стал бы исчезать, как это сделала пресловутая рыжеволосая официантка, которую будто бы подослали в ресторан близнецы, — слишком уж ее исчезновение выглядит подозрительно. Слишком — если только эта официантка не уверена на сто и один процент, что ее не найдут.

Чем дальше в лес, тем больше дров — я все глубже закапывался в подозрения, вопросы, страхи и внезапные догадки. Времени у меня было навалом, в «своем» автосервисе я появлялся только периодически и поэтому начал время от времени подумывать, отчего бы самостоятельно не наказать убийц, которые, кроме всех своих пакостей, не так давно имели наглость покуситься и на меня лично.

Но сначала мне нужно было собрать достаточное количество улик против них, а для этого мне нужна была помощница. Я подумал о Кэтрин. Кажется, она подходящий вариант. Во-первых, она женщина и вроде бы незаинтересованный человек, не осведомленный в закулисных интригах нашей компании, ее можно использовать как связную. Если она согласится, конечно. Во-вторых, эти действия, возможно, помогут ей разобраться с тем, куда пропала ее кассета.

— Прости, Сержи, — выслушав меня, сказала Кэтрин извиняющимся тоном, — я уезжаю в командировку, срочное задание. Я рада бы тебе помочь, но…

— Я понимаю… Скажи, это связано с поисками кассеты?

— Я не могу тебе сказать, Сержи… Прости…

Что ж, придется мне действовать в одиночку…

С предложением встретиться и поговорить о последних событиях я обзвонил всех, кроме, естественно, всемогущих близнецов Палей и нашего Антона Загорского — он в это время отдыхал на юге. Впрочем, вряд ли он мог заинтересовать убийц. Очень уж он был занят своими компьютерами…

Глава 9

Добросовестно намяв бока, меня бросили в полутемную камеру КПЗ, не позаботясь об адвокате или о соблюдении маломальской законности, хотя бы и формальной. Скучать в одиночестве мне не пришлось — на полу душной камеры валялся оборванный мужичонка, нестерпимо воняющий мочой, по виду типичный бомж, да еще мое пребывание в камере скрашивала пара подростков, звенящих металлическими цепями, и какой-то жуликоватого вида нацмен с тонкими усиками, попавшийся на незаконных валютных операциях. Пятым в этой разношерстной компании оказался я.

Нестерпимо болела вывернутая рука. Под глазом расплылся фиолетовый синяк, закрыв темной шторкой половину обозреваемого пространства, под носом, наверное, было черно от крови, рубашка висела на плечах клочьями, а брюки воняли машинным маслом — короче, своим обликом я удачно вписывался в теплую компанию обитателей КПЗ.

Ребята, которые меня обрабатывали, явно знали толк в подобных задержаниях. Они не столько спрашивали меня о чем-то, сколько добросовестно молотили кулаками мое обмякшее тело, хотя я, естественно, и не пытался оказывать сопротивление — не в моем вкусе бороться с ветряными мельницами. Не стоило им так стараться — укус гюрзы не мог придать мне больше смирения, чем их старательные побои. За что меня бьют — я не понял, но смутно догадывался, почему меня задержали…

Когда после долгого перерыва я появился в автосервисе, там работа шла полным ходом, как будто я и не исчезал на несколько дней. Теперь уже все трое моих подопечных добросовестно трудились на ниве перебивания номеров и перекрашивания угнанных машин. Заправлял всем тот самый ушлый тип, ангажированный братьями, а Толик и Колян ему с радостью подчинялись, подогретые перспективой непыльного приработка.

Надо ли говорить, что я не вмешивался в бурную деятельность своих подчиненных. Моей заботой было создать хоть какую-то видимость законной работы автосервиса. Кроме того, Юрик и Шурик не должны были обвинить меня в отлынивании от обязанностей директора. Этими-то обязанностями я и занялся.

Когда к вечеру после трудового дня с распухшей от бумаг головой я уже собирался сваливать домой, в гараж ворвалась бригада мускулистых молодчиков, одетых в штатское. Ни слова не говоря, они повалили меня на пол и принялись избивать. Я и пикнуть не успел, как оказался в машине, которая по непонятной прихоти автомобилестроителей была снабжена решетками на окнах. Что стало с моими подчиненными — я не знал.

Пролежав ночь в камере, тщетно ловя пересохшим ртом густой воздух, полный человеческих потовыделений, я выработал линию поведения. Итак, я решил прикинуться лохом, все отрицать и валить на механиков почем зря. Да я и на самом деле не слишком много знал…

Утром меня вызвали на допрос. Старлей, фамилию он пробормотал неразборчиво, предъявил мне обвинение в угоне и перепродаже машин, слегка поспрашивал и, видя, что я старательно валяю ваньку, отправил меня дальше отлеживаться в камеру. Не слишком-то он старался выведать у меня интригующие подробности моей преступной деятельности…

На следующий день повторилось то же самое… Ночью я лежал без сна на полу камеры (там было прохладнее) и соображал, старательно вспоминая Уголовно-процессуальный кодекс, особенно те его статьи, которые касались таких сторон преступной деятельности, как угон и перепродажа машин. По моим скромным расчетам, в самом благоприятном случае мне светило лет пять, а если им удастся повесить на меня организацию группы, то и больше. Чем не преступная организация — трое механиков и один индивидуум, ни фига не смыслящий в автомобилях! Единственное, что меня радовало, — вроде бы в убийстве они пока не могли меня обвинить. Хотя… если постараться…

Размышляя о перспективах на будущее, я старался быть оптимистом. Из тюрьмы я выйду, когда мне будет лет тридцать пять. Ну что ж… Напишу мемуары о своей жизни на зоне. Материала будет навалом! Хотя, кажется, подобное чтиво сейчас не пользуется особой популярностью… Как там говорят, это будет моя первая ходка!..

С такими жизнерадостными мыслями я заснул почти под утро. Количество народу в КПЗ все увеличивалось. Порой вспыхивали драки, что несколько разнообразило скуку камерной жизни.

На третий день меня с извинениями отпустили.

Теперь я уже совсем не понимал, что происходит.

— А, ты уже дома! — обрадованно прожурчал в трубку Юрка Палей и «попросил» приказным тоном: — Вечером ждем тебя в клубе, есть базар…

Вечером, как было приказано, я прибыл в клуб «Monkeys». Синяк под глазом у меня стал жовто-блакитным, словно украинский стяг, рука почти прошла, а так в целом я был ничего — прямо молоденький огурчик с грядки. Воздух свободы, пыльная московская гарь, казался мне самым прекрасным ароматом на свете. Правда, радость возвращения из КПЗ несколько искажала мысль о том, что, судя по последним событиям, свобода моя могла в любой момент внезапно закончиться, едва вернувшись в мои объятия.

Юрка и Шурка сидели в задней комнате клуба, мирно попивая коньячок.

— Садись, Серый, — приветливо прорычал Юрка, когда я заглянул в комнату.

Телохранители, в том числе Слава Толенков, грозно и молчаливо возвышавшиеся на заднем плане, изобразили на своих бульдожьих физиономиях некое подобие улыбки. Это выглядело так же нелепо, как будто пыталась улыбнуться каменная глыба.

— Сейчас подъедет Артур, и обсудим создавшееся положение, — вздохнул Юрка и придвинул мне коньяк. Я взял рюмку в ладони, понюхал ее, приложился губами к краю, но пить не стал — кто знает, не всыпали ли они туда чего.

Мое лицо, напоминавшее цветом палитру художника-абстракциониста, отдающего предпочтение оптимистичным милицейским тонам, вызвало всеобщий приступ жизнерадостности.

— Да-а, неплохо они тебя обработали, — весело бросил мне Толенков. — Если бы не Юрка, закатали бы они тебя лет на пять, не меньше!

— Юрка? — Я был удивлен.

— Ну да, это ж он тебя вытащил, — уважительно посматривая на младшего брата, произнес Толенков.

Я был поражен. Никак не ожидал от близнецов подобной любезности.

Юрка снисходительно похлопал меня по плечу:

— Не дрейфь, Серега, прорвемся! Ничего страшного, кто-то дознался, что у тебя стоят угнанные тачки, и капнул ментам. Они ребята быстрые, сначала делают, потом думают, вот и повязали всех. Но теперь все в полном ажуре, можешь завтра приступать к работе.

— Как это?

Юрка усмехнулся:

— Как обычно. — И, видя мою растерянность, добавил: — Не бойся, все уже утрясли. Они больше тебя не тронут. Просто ребята не знали, что это наш сервис, вот и погорячились. Правда, дело затянулось, потому что мне не сразу доложили о случившемся, — сам понимаешь, дела такие творятся… Не до мелочей! А иначе ты бы уже в тот же вечер пил дома чай… со своей синеглазой милашкой! — Юрка подмигнул мне.

Я замер. Итак, они знают о Кэтрин… Хорошо, что она сейчас в командировке, значит, ей пока ничего не угрожает. Пока… А вдруг она уже вернулась, пока я болтался в тюрьме, и они… — Сердце покатилось вниз от беспокойства. Но тут же я одернул себя: нет, если бы Кэтрин вернулась, то, конечно, она непременно позвонила бы мне.

Я сделал вид, что пропустил мимо ушей последнее замечание. Пусть они думают, что я пока ни о чем не догадываюсь.

Ни слова не говоря, Слава Толенков зачем-то вышел из комнаты. Я проводил его настороженным взглядом.

— А позвали мы тебя вот зачем… — Юрка сделал многозначительную паузу. — Пора вводить тебя в курс дела… Сам понимаешь, такие события творятся, что просто диву даешься. Сдается мне, под нас подкапываются. Кому-то мы сильно мешаем… И соответственно, кто-то нам сильно мешает… И мы даже догадываемся, кто это. — Тут мне показалось, что он выразительно взглянул в мою сторону.

Все ясно… Они знают о Кэтрин и надеются с моей помощью ее нейтрализовать. Возможно, они думают, что кассета с записью в ее руках, но, поскольку ее сейчас в городе нет, они надеются через меня напасть на ее след. Черта с два!.. Надо делать вид, что я соглашаюсь с ними… Что ж, сначала поторгуюсь относительно условий, потом будто бы соглашусь. Надо найти способ, чтобы предупредить Кэтрин… О Господи, да где она сейчас пропадает?

— Ситуация аховая! Наших людей убирают одного за другим, как котят. — Юрка со злостью рубил воздух ребром пухлой ладони. — Я знаю, кому не нравится наша деятельность. Эти ребята думают, что им теперь все можно… Что ж, мы тоже не лыком шиты… И за каждого нашего человека мы положим по десять ребят Касьяна!

— Касьяна? — оживился я, услышав знакомое имя. — Того самого?

— Да, того самого, — мрачно хмыкнул Юрка.

— Он еще жив?

— Еще как жив! Сколотил себе банду уркаганов и теперь отбивает у нас самые богатые точки. Его недавно короновали на вора в законе. Он давно на нас зуб имеет, сам понимаешь…

Я понимал не все. Неужели близнецы сшиблись с Косым и из-за этого полетели головы наших ребят? Не заговаривает ли Юрка зубы, пытаясь убедить меня, что убийства — это проделки банды Косого, который еще лет пятнадцать назад поклялся каждого из нашей команды собственноручно уложить в могилу? С него станется…

Ну-ну… Сейчас Юрка начнет лить пулю: мол, нам всем грозит опасность…

— Я думаю, они на этом не остановятся, — продолжал младший братец. — Нам всем грозит или пуля в лоб, или перо в спину…

Один угол моего рта пополз вверх в кривой ухмылке. Ну что я говорил?.. А сейчас, наверное, он начнет убеждать меня, что Кэтрин заслана из враждебной ему группировки для выведывания наших планов.

— А что касается…

Юрка застыл на полуслове: дверь распахнулась, и в комнату ворвался Толенков с выпученными, как у совы, глазами. Губы у него тряслись, а лицо было белее свежей побелки.

— Что такое? — Юрка замер, ожидая ответа.

Слава с трудом раскрыл рот и просипел внезапно охрипшим голосом:

— Артур… Погиб… Только что… — В его глазах застыл ужас.

Внутри меня все помертвело. Итак, еще одна жертва. Пятая по счету.

Целый день он мотался по городу, утрясая кое-какие дела, — поручения братьев выполнять не так-то легко… Надо было разузнать, как, когда и кому Ломакин продал ресторан, где спрятал деньги, куда собирался удрать и кто ему помогал. Сейчас Артур ехал в клуб, где его давно ждали.

Время поджимает, а еще пилить через весь город… Дело к вечеру, пробки на Садовом — можно сойти с ума…

«Дипломат», доверху набитый двадцатидолларовыми банкнотами, лежал рядом, на переднем сиденье.

Артур покосился на него… Обычный кейс, обтянутый дерматином. А внутри!..

Да, в их среде убивают еще и за меньшие деньги. А здесь… Он пока не считал, сколько здесь, но даже беглым взглядом видно — гораздо больше, чем доля братьев, вложенная в дело. Что и говорить, Коля Ломакин вел нечистую игру. За это и поплатился…

Близнецы будут довольны им, Артуром. Как он быстро и качественно справился с поручением! Сейчас с братьями опасно ссориться — они, как разъяренные быки, раненные матадором, прут напролом, и их не остановит никто. Они напуганы последними событиями, каждую секунду ожидают удара в спину и поэтому будут работать на опережение.

Братья ли убрали Колю Ломакина или кто-то другой, Артур не знает. Эта сторона дела его не касается. Его обязанности — бумаги. Он только выполняет поручения и получает за хорошую работу деньги. Хорошие деньги за хорошую работу.

Да, кажется, близнецы перешли кому-то дорогу, думал Божко. Их людей убирают методично, виртуозно, не спеша и без нервотрепки. Эти ребята — настоящие мастера, работают чисто. Все маскируют под несчастный случай. Их не особенно заботит, кто прав, кто виноват, кто замешан в деле, а кто нет, — коса косит всех без разбору. Так можно и самому попасть под ее очередной взмах… Хорошо бы сейчас смыться на некоторое время…

Но неужели Касьян настолько поумнел, что научился работать чужими руками, не вызывая прямых подозрений на себя? Нет, на него это не похоже. Это не его стиль. Его манеры — пара «АКМ» и шквальный огонь на какой-нибудь бандитской разборке. Косой не настолько умен, чтобы чужими руками таскать каштаны из огня. Если только у него не появился в последнее время умный советчик. Тогда кто же этот мудрый тип? Кому еще пришлась не по вкусу их дружная команда — один за всех и все за одного? Кому еще охота уложить их рядком по могилкам? Кому?..

Вот и Коля тоже — что-то почувствовал и решил выйти из игры. Тихо загнал ресторан и вознамерился отойти от дел. Что ж, на его месте Артур сделал бы то же самое… Только он не на его месте, а на своем, и он не может так поступить. Один шаг в сторону — и что будет с его семьей? А ведь у него дети, жена, тесть с тещей, куча родственников в Москве. Нет, он не может так поступить…

Машина чуть не ткнулась носом в бампер впереди идущего автомобиля. Ну так и есть, он застрял.

Артур покосился на черный «дипломат». В такой пробке грабануть его проще простого — открыть дверцу, выкинуть его на дорогу, потом «дипломат» в руки — и вперед, дворами уйти от преследования. И ищи-свищи потом. Но, слава Богу, кажется, никто не знает, что он везет с собой такие огромные бабки…

Комбинация, провернутая им, была не из сложных… Коля хранил кейс на даче у Загорского — пару вопросов словоохотливой старушке и кое-какие случайные фразы навели его на верную мысль. Правда, пришлось тащиться в деревню, поработать мозгами, чтобы выяснить, где спрятан кейс, но теперь все уже позади — задание выполнено, и полмиллиона баксов мирно покоятся по его правую руку. Близнецы да и сам всесильный Рэм останутся довольны.

Интересно, через кого Косой убирает их людей? Должен же быть кто-то, кто добывает сведения о людях близнецов?

Скорее всего, они работают через Копцева, решил Артур. Как только Коп появился в Москве, так сразу и началась вся эта заваруха с убийствами. Только зачем они для начала убрали Ингу? А, все ясно, чтобы сделать Копцева тоже пострадавшим. Чтобы никто не мог заподозрить его в работе на чужую бригаду.

Ах этот Копцев, ах этот тихоня! Неисправимый романтик со сказочкой о вечной дружбе на устах! Кто бы мог подумать, что этот простофиля ведет хитрую двойную игру. Да он сам, Артур, еще недавно обсмеял бы этого человека, покрутив пальцем у виска. А теперь…

Да, все замыкается на Копцеве. Недаром давеча Серега ему звонил, предлагал всем встретиться, обговорить. Молол что-то про Шестую бригаду — надо же, вспомнил эту чепуху. Артур-то уж сам давно позабыл. Господи, какие они тогда дураки были, занимались такой ерундой, вместо того чтобы учиться делать деньги. Сегодняшние пацаны на такое не купятся. Их любимая игра — «бабки». Их интересует зелень… Зелень, зелень и еще раз зелень… Да и кого она нынче не интересует? Разве что таких романтических чудаков, как Загорский. Святоша Копелян и тот небось снимает нехилые бабки со своих прихожан. Да еще и прикрывает это благочестивыми намерениями!

Но близнецы не такие дураки, чтобы ждать, когда их всех вырежут. Да и Ломакин предупреждал Артура насчет Сереги… Правда, ясно не сказал, что к чему, но намекнул. А намек иногда стоит дороже многих объяснений.

Ловко Серега отвел от себя подозрения тем, что загремел в кутузку! Мол, я из своих, ребята, сам пострадал. На самом деле все это было придумано, чтобы снять с него подозрения. Подумаешь, фингал под глазом поставили — фингал только украшает настоящего мужчину. А он, Артур, целый день вчера потратил, чтобы вытащить его из КПЗ, — как Юрик приказал. Тот, кто капнул ментам, понимал, что сейчас, после всех потерь, Рэм ни за что не смирится с утратой сервиса. И братья постараются вытащить Копцева из кутузки. Хотя бы для того, чтобы выйти через него на заказчиков.

Одно странно — в РУОПе сказали, что звонила какая-то баба… Солидные люди женщин в такие дела не вмешивают — язык у них как помело. Вот и он, Артур, старается своей жене ничего не рассказывать, но нет-нет, а она из него что-нибудь и вытянет. И кто знает, где и что она треплет своим языком…

Ну, слава Богу, все, почти приехали. Осталось повернуть во двор, протиснуться в узкий проезд к служебному входу в клуб, и все…

Артур свернул в переулок и нажал на газ, чтобы скорее миновать узкое место, — если навстречу кто-нибудь вылетит, двум машинам здесь не разъехаться, слева забор и бетонные блоки ограждения, справа — стена. Придется сдавать задом, маневрировать…

Ну так и есть… Кто-то прется навстречу. О, да это «шевроле» близнецов… Куда же они мчатся, вот дурни! Здесь двоим не разойтись!..

Рванув с места, огромный джип мгновенно набрал скорость и вылетел в переулок навстречу белой «Волге». Тонированные стекла «шевроле» были темны. Широкая зеленая машина загородила узкий проезд, хромированная защита на капоте угрожающе сверкала. Джип несся навстречу «Волге», даже не пытаясь затормозить. Водителю, наверное, были хорошо видны расширенные от ужаса глаза Артура.

Но это же верная смерть… За долю секунды до столкновения через лобовое стекло Божко смутно различил чьи-то знакомые черты. Неужели… Он потянул ручку двери, чтобы выскочить из салона, но в этот миг огромная махина легко, как листок бумаги, смяла капот «Волги». Стойка двери изогнулась и сплющила череп Артура. На сиденье закапали черные тяжелые капли…

С шипением надулись подушки безопасности в салоне джипа. Его дверь отлетела в сторону, из кабины выскочил человек в плаще и бросился к «Волге». Тело Божко мягко вывалилось на мусорную кучу, нелепо взмахнув руками. По виску змеилась струйка свежей крови.

Из пыльного полуподвального окна клуба виднелось белое пятно изумленного лица.

Одним движением руки человек в темных очках и длинном плаще выхватил из салона «дипломат» и, не оглядываясь, бросился в арку проходного двора.

Струйка крови медленно перебралась с виска на щеку, а оттуда скользнула вниз и затерялась в куче мусора…

Бледное лицо в подвальном окне исчезло.

Когда мы подбежали к месту аварии, Артур уже не дышал.

Я осторожно перевернул его на спину и приложил ладонь к левой стороне груди… Бесполезно! Остекленелые глаза смотрели прямо мне в лицо, как будто хотели, но ничего не могли сказать.

— Ну-ка, Шершавый, бери ребят, прочеши все дворы. Этот псих не мог далеко уйти. Достать из-под земли, — приказал Шура Палей, и охранники, на бегу нащупывая в карманах стволы, бросились врассыпную.

Я остался на месте столкновения.

Юрка обошел изуродованный джип, пнул ногой помятое колесо и уныло присвистнул: теперь шикарному бронированному зверю, пожалуй, место разве что на свалке.

Осторожно перешагнув через ноги Артура, старший брат всунул голову в салон «Волги».

— Ну? — спросил Юрка.

— Ничего нет. — Шурка с отвращением вытирал ладони. — Черт, все руки испачкал…

Его руки были багровыми от крови.

— Пошли, — бросил Шурка, не оборачиваясь.

— А он? — Я кивнул на Артура.

— Оставь… Пошлю людей, они сделают все, что нужно.

Мы молча вернулись в клуб.

Минут через сорок возвратились запыхавшиеся телохранители во главе с Толенковым. Слава только обескураженно разводил руками — они никого не нашли.

«Опять несчастный случай, — вертелось у меня в голове, — несчастный случай, несчастный случай».

Все было настолько ужасно, что меня пробрал мелкий противный истерический смех. «Несчастный случай, — стучали молоточки в голове, — несчастный случай…»

Всем же, кроме меня, было не до смеха. Братья послали опросить веселящийся в клубе народ, не видел ли кто чего. Сидя в комнате, мы угрюмо ждали результатов — опять ничего!

Охранники, из тех, что постоянно тусуются при входе в клуб, указали нескольких посетителей, только что пришедших на дискотеку, — девица с парнем и стильная дамочка в темных очках. Никто из них ничего такого не видел. Парочка, явно обкуренная до поросячьего визга, просто не могла въехать в то, чего от них добиваются, а дамочка оказалась изрядно пьяной и усердно выворачивала наизнанку свои внутренности в дамской комнате. Толенков на всякий случай зафиксировал координаты свидетелей и отпустил их восвояси.

— Надо искать раненого. Обойдем все больницы, «Скорые», травмпункты — перетрясем всех, кто поступил этой ночью, но выясним, какая гнида это сделала, — предложил Шершавый.

— Умолкни. — Шурка был явно раздражен. — Этот тип целехонек, как пасхальное яичко.

— Да ты что, после такого удара?!

— Фигня. — Шурка мрачно цедил густой, цвета мореного дуба коньяк. — Семь тонн джипа против полутора тонн «волжаны»… Плюс подушки безопасности… Да этот тип даже не поцарапался! Тихо смылся, пока вы ворон ловили. Максимум — синяками отделается.

— На кого думаешь, Юрик? — осторожно спросил Толенков.

— Не знаю. — Младший братец тоже налил себе полную рюмку коньяку и с жадностью присосался к ней.

— Угнать хотели, — предположил старший. — Ты же, козел, всегда ключи в замке зажигания оставляешь. «Кто посмеет, да я раком поставлю того, кто посмеет»! — передразнил он брата.

— Сам козел! — взвился младший. — Ты последний из машины выходил, мог хотя бы сигнализацию врубить.

— А ты что, сам не мог, блин!..

Разгорелся спор. Я сидел тише мыши и пытался соображать. Слова «несчастный случай» вертелись в голове по циклу, привязавшись, как мотив дурацкой песенки. Почему-то не давала покоя мысль, что вроде бы существует в природе какая-то группа «Несчастный случай», и мой мозг тщетно пытался связать ее существование с последними событиями. Связь рвалась, как гнилая веревка, и домыслы рассыпались в прах.

Что это я, в самом деле, сижу, как будто это меня не касается, это может показаться подозрительным, надо выдавить из себя хотя бы пару членораздельных звуков.

— А они могли его… того… — Я не договорил. Недоговорка прозвучала многозначительно.

Юрка почесал затылок. От жары и коньяка его лицо покраснело, как у рака, и лоснилось от пота. Ежик волос на голове стоял дыбом.

— Черт его знает?.. А зачем?

— Чтобы забрать то, что Артур нашел у Ломакина! — высказал предположение Толенков.

— Вообще — да. — Юра посмотрел на своего телохранителя уважительно, как на умного. — Артур звонил нам пару часов назад. Сказал, что есть результаты. И что такого он мог откопать?

— Но кто знал, кроме нас, что он здесь появится? Никто! — резонно возразил младший.

— А может, он сам трепанул кому-нибудь, — предположил старший.

— Ну да, ты что, Артура не знаешь? Из него лишнего слова клещами не вытянешь… Надежный парень!

— Был, — заметил Толенков.

— Ну да, был…

Мы помолчали.

— Вот что, мужики, надо разбираться. Надо найти этого ублюдка, — начал старший близнец.

— Урою его! Так урою, что его затошнит от вкуса собственных мозгов во рту! — вскинулся младший.

— Тихо! Вот что, Серый, ты у нас человек новый, подозрений не вызываешь. Походи, поспрашивай, где Артур сегодня болтался… Адресочки мы тебе дадим… Мы-то все на виду, а ты пока на заднем плане вертишься, тебе проще. А мы уж займемся всем остальным. Давай действуй!

Таким образом, я получил от бандитов мандат на проведение собственного расследования.

Моя радость была непритворной — Кэтрин вернулась! Живая, здоровая, даже немного загорелая, как будто все это время она нежилась под южным солнцем. Я наслаждался ее тихим теплом и, кажется, был почти счастлив. Почти — когда удавалось отогнать все мысли, кроме одной: как мне хорошо! Я рядом с ней, понимающие, внимательные глаза участливо смотрят на меня, волосы разметались по подушке, прохладная рука успокаивающе покоится на моей груди, и, кажется, весь огромный враждебный мир остался за стенами этой комнаты, и мы недосягаемы для него.

— Я заметила, у тебя появились боевые ранения, — говорит Кэтрин, проводя пальцем по моему нижнему веку.

Мой синяк почти сошел — так, ерунда, как будто кто-то капнул желтоватой краской на кожу.

— Да, всего лишь избили в милиции, — небрежно бросил я.

— О, в милиции! — с ужасом в голосе повторила Кэтрин. — Как, Сержи, неужели ты нарушил закон?

Интонация, прозвучавшая в ее вопросе, меня развеселила. Я, конечно, слышал, что американцы страшно законопослушные, но, прожив несколько лет в нашей стране, нельзя же так по-детски удивляться, что человек ни за что попадает в кутузку.

— Немного, Кэтрин, совсем немного. — Смеясь, я пытался успокоить ее. — Точнее, если бы я не нарушил, меня, наверное, убили бы…

— Кокнули? — через силу улыбнулась Кэтрин.

— Да, пришили, прикончили, пристукнули, укокошили, почикали… И так далее… Я не хотел нарушать закон, Кэтрин. Но мне надо узнать, почему убивают моих друзей.

— Неужели кто-нибудь погиб еще, Сержи?

Я рассказал ей все, что происходило за время ее отсутствия, все, что наблюдал собственными глазами…

Кэтрин смотрела расширенными неподвижными зрачками куда-то в темноту. Мне казалось, что она что-то видит там, за черной непроницаемой мглой, которая окутала комнату душным покрывалом.

— О чем ты думаешь? — наконец отважился я нарушить молчание.

Кэтрин перевела на меня блестящий отраженным светом луны взгляд:

— Что? Я думаю, это не последняя жертва, Сержи. Я думаю, что, пока не поздно, тебе надо выйти из игры. Уехать, затаиться. Тогда они тебя не достанут. Это твой единственный выход. Попадание в милицию — это только начало.

— Мрачноватое начало, — мрачно заметил я и спросил: — А ты? Тоже уедешь?

— Я останусь. Я должна остаться.

— Ну вот еще… Тогда и я останусь. Да и не верю я в то, что можно безнаказанно совершить пять убийств подряд… Чем больше преступлений, тем больше следов. Тем легче найти преступника.

— Это в теории. А на практике… Никто и искать не будет.

Мы помолчали.

— А ты хочешь и дальше искать свою кассету? — спросил я.

Кэтрин едва заметно повела плечом:

— Не в кассете дело.

— А в чем?

— Тут замешаны очень важные люди.

— Братья?

— Нет. Те, кто стоит за ними.

— За ними кто-то стоит? Кто? Ты знаешь?

Кэтрин опять повела плечом:

— Это люди гораздо более сильные и более умные, чем те, кого ты подозреваешь. Братья — это пешки. Мелкие бандиты. Насколько я знаю ваш жаргон, шестерки. Нет, они тоже уйдут в свое время.

— Куда?

Кэтрин промолчала. Мне было ясно уже из ее молчания, куда уйдут братья.

— Эти люди… Они не остановятся… Слишком много поставлено на карту. Поэтому я и говорю тебе — уезжай.

— Но ведь ты тоже рискуешь, — возразил я.

— Я пойду до конца, — твердо произнесла она.

Я смотрел на нее и верил, что она пойдет до конца.

Глава 10

Солнце — слепящий раскаленный шар, выкатившийся из топки, оно светит вовсю, и по плечам как будто растекается расплавленное золото. Хорошо отвлечься от всех неприятностей и лежать целыми днями на песке, закрыв глаза солнечными очками, хорошо сидеть у воды, бездумно уставясь на говорливый прибой, лижущий гальку своим шершавым языком.

А вечером, когда немного спадает жара, — как славно пройтись вдоль набережной, зажав в руке бутылку холодного пива, и чувствовать на себе поощряющие взгляды хорошеньких девушек! Они, казалось, только и ждут того, что к ним подойдут и заговорят: долгие взгляды из-под опущенных ресниц, на загорелых лицах — белозубые улыбки…

И как хорошо, что Москва и все, что с ней связано, отделены от него полутора тысячами километров. Позади кошмар последнего месяца, чувство бессилия и сопутствующее ему неприятное ощущение вины. Что и говорить, противно чувствовать себя виноватым оттого, что ты продолжаешь жить, когда твои друзья погибли… Но что поделать, все мы смертны!

Антон Загорский присел за столик открытого летнего кафе, поправил очки, то и дело сползавшие с носа, и заказал себе бутылку пива. Отлично, в жару — холодное пиво, можно ли о чем-нибудь еще мечтать? Летняя ночь полна волшебных запахов моря и нагретой за день травы, равномерный шум прибоя успокаивает, навевая сладкие грезы, ясные чистые звезды подмигивают, глядя на землю с высоты. Через пятнадцать минут подадут порцию великолепного бараньего шашлыка, сбрызнутого легким виноградным вином. Нет, на свете еще осталось кое-что, ради чего стоит жить!

Но две недели в одиночестве он здесь явно не высидит. Прошло только три дня, а ему уже захотелось общества. С квартирной хозяйкой не больно-то весело болтать, а подходящей девицы для более тесного знакомства он пока не приметил. Точнее, девиц-то навалом, но они бродят в основном парочками, а ему нужен абсолютно свободный и независимый экземпляр. Как и он сам.

Предлагал же он Кольке Ломакину рвануть на пару на юга, но тот что-то затормозил: мол, дела, ресторан не на кого оставить, да и не время сейчас отдыхать… Отчего ж не время? Июнь — великолепное чистое море, цены еще не взлетели вверх с той же легкостью, как фольга от шоколадки, поднятая ветром. Ну да Бог с ним, с Колькой. Пусть плавится в раскаленной Москве, если ему охота…

А все-таки неплохо было бы очутиться здесь с другом. Подцепили бы парочку симпатичных девчат, покуролесили немного, было бы о чем зимой вспомнить!.. Загорский налил себе полный бокал красного ароматного вина и с аппетитом вонзил белые крепкие зубы в дымящийся шашлык. О, какая вкуснятина! Это не те вонючие угольки из приблудных Шариков, которые в изобилии продаются горбоносыми продавцами в Москве около метро. Веточка кинзы, кокетливо прикрывающая сочащиеся соком поджаренные кусочки, удачно дополнила пряным вкусом мясо, а пожар, пылающий во рту, утихомирил глоток ароматного домашнего вина.

Такая острая пища возбуждает в мужчине желание и толкает его на подвиги. Женщины кажутся более красивыми, чем они есть на самом деле, отчего-то тянет говорить им те милые глупости, от которых они соглашаются идти на край света (и более того — в постель). Ах, эти женщины на курорте! С точеными телами цвета светлой бронзы, с пышными формами золотистого цвета, с хрупкими фигурами цвета молочного шоколада, улыбающиеся, смеющиеся женщины (ни капли грусти в сияющих глазах!), светловолосые и брюнетки, с волосами цвета баклажана и с волосами ярче, чем красное дерево, — невозможно решить, какая из них лучше, хочется иметь всех их сразу и каждую в отдельности! Были бы у него такие длинные руки, чтобы ими обнять все разморенные южным солнцем и беззаботностью тела, было бы у него несколько пар неутомимых губ, чтобы перецеловать всех до единой, было бы у него несколько тел, чтобы находиться с каждой женщиной и не упустить ни одной!

«Да, теперь я понимаю турков, — размышлял Загорский, обводя блестевшим от вина и сытости взглядом зал ресторана. — Гарем — вот выход для настоящего мужчины! И не четыре жены, как прописал Мухаммед, а сорок сороков! И еще бы к гарему наложниц — несть числа… Но что это я, — усмехнулся Антон. — У меня пока и одной нет…»

Он еще раз оглядел зал, задерживая влюбленный взгляд на всех особах моложе тридцати лет, которых в зале было, впрочем, немного. Кроме того, они все находились со своими спутниками. Они смеялись, потягивали вино, курили и казались небожительницами, на минуту спустившимися на землю.

Вздохнув, Загорский достал бумажник, вынул из него купюру и положил под тарелку. Перед сном неплохо прогуляться вдоль моря, полюбоваться на лунную дорожку, такую гладкую, будто кто-то рассыпал серебро, вдохнуть полной грудью чистейший горный воздух и, может быть, даже искупаться около камней, где вода таинственно фосфоресцирует, стекая с замшелых валунов.

Он вышел из кафе. Вслед ему журчала мягкая музыка оркестра, а огни курортного города уже рассыпались по склонам гор, сжимавших долину в ласковых тисках. Крупные, как соль, звезды неподвижно висели над головой, и небо, казалось, можно было потрогать рукой и ощутить его мягкий бархат.

Дорожка к морю вилась вдоль высокого забора. Кусты рододендрона, обвитые плющом, мирно шелестели от легкого ночного бриза, подступая слева. Антон спускался, легко и непринужденно перепрыгивая с камня на камень.

Вдруг кусты как-то бурно зашевелились, и послышался чей-то сдавленный, придушенный крик.

— Кто здесь? — Загорский остановился, насторожившись. Тело застыло в предчувствии опасности, руки автоматически сжались в кулаки.

— Помогите! — раздался слабый женский вскрик. Ни минуты не раздумывая, Антон нырнул в глубь шевелящихся кустов. Путаница веток и листьев на минуту ослепила его, и он бестолково забарахтался, пытаясь вырваться из их цепких объятий.

— А-а-а! — Слабый крик повторился, и в ту же секунду ветки как будто расступились, и оцарапанный, взъерошенный, но готовый к борьбе Загорский свалился прямо на чье-то тело, смутно белевшее в темноте. Его очки при падении свалились на землю, и он бестолково шарил по траве пытаясь нащупать оправу. Вместо этого рука нащупала что-то упругое и горячее, на ощупь похожее на женскую грудь. Впрочем, это была на самом деле обнаженная женская грудь.

Загорский смутился и убрал руку.

Белокурая девушка с ежиком коротких волос плакала, сидя на земле.

— Что с вами? — Загорский тщетно всматривался в темноту близорукими глазами.

Девушка всхлипнула:

— Он напал на меня…

Наконец Загорскому удалось нашарить оправу ногой и быстро нацепить очки на нос. Мутный мрак слегка рассеялся, и при свете полной луны ему представилось очаровательнейшее женское существо с разлетевшимися от ветра короткими волосами, милым жестом врожденной стыдливости прижимавшее к груди разорванное платье.

— Вы ранены? — с рыцарской готовностью, многократно усилившейся от привлекательного вида спасенной девушки, отозвался Загорский.

— Кажется, нет… — Девушка смущенно прикрывала грудь рукой. — Он порвал мне платье! О Господи, как я пойду домой?

Загорский чувствовал в себе силы для немедленного преследования насильника, хотя, конечно, ему больше хотелось остаться с девушкой, однако вино и молодой барашек толкали его на подвиги.

— Куда он побежал, вы видели? Какой он из себя?

Девушка слабо махнула рукой в сторону плотной стены кустов:

— Туда… Ах, не оставляйте меня, я боюсь!

— Конечно, я не оставлю вас одну, — с готовностью согласился Антон. Черт возьми, великолепно чувствовать себя спасителем очаровательных девушек! Он решительным жестом расстегнул рубашку и начал снимать ее.

Девушка испуганно отпрянула, ее глаза округлились непритворным ужасом — Антон догадался, что его не так поняли.

— Оденьтесь, — рыцарским жестом протянул он рубашку. — Вы ведь не можете идти в таком виде по городу. Не бойтесь, я вас провожу.

— Спасибо, — с благодарностью выдохнула прелестная особа. — Не знаю, что бы со мной было без вас!

Они шли по набережной. Оля боязливо куталась в рубашку своего спасителя и, казалось, немного дрожала не то от пережитого страха, не то от вечерней прохлады. На них обращали внимание: они представляли собой странную пару — высокая девушка в порванном платье и в мужской рубашке, накинутой на плечи, и полуголый молодой человек в треснутых очках и с расцарапанным до крови лицом.

— Что же вы, Оля, одна по вечерам ходите? — с полным правом на любопытство спросил Загорский. Он чувствовал себя по крайней мере Шварценеггером.

— Хотела срезать дорогу к берегу и пошла по тропинке. Он на меня сзади напал и потащил в кусты… Ой, я не знаю, что бы со мной было, если бы не вы… — Девушка с благодарностью и восхищением взирала на него большими бархатными глазами.

— Да, если бы мне не приспичило в это время искупаться, пожалуй, вам пришлось бы несладко…

Черт возьми, романтическая ситуация, размышлял Загорский, и эту ситуацию необходимо развить. Хорошо, что Оля оказалась хорошенькой, крокодил в юбке его, кажется, огорчил бы… Впрочем, вряд ли на крокодила в юбке стали бы нападать местные горячие парни. Хоть бы она отдыхала без друга! Наверное, она и в самом деле приехала сюда одна! А иначе разве стала бы девушка по вечерам разгуливать в одиночестве!

Догадка нуждалась в немедленном подтверждении.

— Вы здешняя? — спросил Антон, аккуратно обнимая девушку одной рукой. Его жест должен был означать многое — и готовность к дальнейшей защите, и желание уберечь спутницу от прохладного ночного бриза, и желание продолжить внезапно начатое знакомство. Оля немного напряглась — это напряжение пробежало как электрическая искра под тонкой тканью рубашки, но через секунду она расслабилась и даже немного прижалась к нему — это был благоприятный знак. Это означало, что она доверяет ему и не против дальнейшего знакомства.

— Нет, я не местная, я из Москвы, — чуть слышно прошептала она.

— Какое приятное совпадение, и я тоже! А где вы живете? В каком районе? — обрадовался Антон. Ну надо же было ехать на юг, чтобы познакомиться там с землячкой!

— На Юго-Западе.

— А я в Медведкове. Вы одна отдыхаете?

— Да, удалось вырваться на недельку. Вчера только приехала, сняла комнату, и тут такое случилось… Хоть уезжай.

— Ну-ну, ничего, — снисходительно заметил Антон. — Теперь я буду лично эскортировать вас и никому не дам в обиду. Вы согласны, Оля?

— Согласна…

Ему показалось, что она еще теснее прижалась к нему. Он чувствовал, как под его собственной рубашкой мягко и тревожно бьется ее сердце. И это ощущение нравилось ему.

Они остановились около калитки частного дома, увитого виноградом по самую крышу.

— Давайте встретимся утром на пляже, — робко предложил Загорский. — У камней, там, где разрушенный волнолом.

— Хорошо, — согласилась Оля.

Они постояли немного, помолчали. Кажется, девушка чего-то ждала от него.

— Какая великолепная лунная ночь, — прохрипел внезапно севшим голосом Антон.

— Да, очаровательная, — с готовностью подтвердила Оля.

Вдалеке шуршали колесами по шоссе машины, за забором надрывался лаем сторожевой пес.

Наконец, видя, что ее спаситель ни на что не может решиться, Оля приникла к его губам осторожным поцелуем. Антон обрадовался: зеленый свет дан, а дальнейший путь ему хорошо известен. Он поднял ее на руки и, ударом ноги распахнув калитку, внес в дом…

Просто великолепно, что у нее оказалась комната с отдельным входом!

Они встретились утром на пляже. Оля, несмотря на вчерашнее приключение в кустах, казалась просто очаровательной. При солнечном свете она выглядела на все сто, правда, чуть старше, чем ночью, — и это тоже нравилось Антону.

— О, да у тебя боевые шрамы. — Она ласково провела пальцем по его щеке.

— Да ну, ерунда, — отмахнулся Загорский. Царапины от вчерашних кустов разукрасили его лицо багровыми полосами. Он снял очки, теперь они были ему не нужны — во внешних данных своей подруги он был уверен, а до остального ему нет дела…

Целыми днями они валялись на пляже, вечером ходили в ресторан или в бар, долго сидели за бутылочкой вина, болтая обо всем на свете. Оля обладала редким для женщины даром — она умела слушать. Она слушала терпеливо и внимательно, изредка задавая вопросы, которые показывали ее заинтересованность. А Загорский рассказывал ей обо всем: о своей работе, о своей доброй и ласковой маме, о своей бабушке, о своих друзьях, о своем лучшем друге Кольке Ломакине, владельце шикарного ресторана «Красный петух» («Лучшая французская кухня, повара из Франции»). Раззадоренный ароматным вином «Изабелла», он пел соловьем, рассуждая о том, что нет ничего прекраснее на свете настоящей мужской дружбы…

— Ну уж, — неожиданно скептически отозвалась Оля на его последние слова. — Знаю я вашу мужскую дружбу… Все это только на словах, за бутылкой водки, а на деле вы, мужчины, готовы друг другу перегрызть горло почище зверей. Из-за всего — из-за женщин, из-за карьеры, но прежде всего — из-за денег! В основном — из-за денег!

Антон возмутился. Неужели можно подвергать сомнению их с Ломакиным дружбу? Да они с детского сада — не разлей вода! Да они друг за друга — горой!

— Тем не менее твой друг, владелец ресторана, — богатенький Буратино, — парировала Оля, цедя багровое, как тучи на закате, вино. — А ты — бедный программист!

Тщетно Загорский доказывал, что не в деньгах счастье, что, кроме денег, в жизни есть еще и интересная работа, и миллион других прелестей, которые невозможно купить за деньги. Что Коля тысячу раз предлагал ему стать администратором ресторана «Красный петух» в надежде обрести верного и надежного помощника, но Антон отказался. Зачем это ему надо? Зачем ему головная боль? Зачем ему становиться на скользкую дорожку, обстреливаемую со всех сторон? Нет, ему и так хорошо… А что до денег, то что может явиться более ярким примером доверия, чем та кругленькая сумма, которую отдал ему на хранение его друг…

Оля фыркнула:

— Подумаешь, пару миллионов дал тебе подержать, а ты уже раздуваешься в размерах!

— Между прочим, — гордо парировал Загорский, — эта пара миллионов занимает стандартный «дипломат» почти доверху. И не деревянными, а натуральными гринами!

Он с удовольствием увидел, как глаза Оли изумленно расширились. Но она тут же пренебрежительно дернула плечом и скептически заметила, подливая ему вина:

— Если это и так, то уж извини, не понимаю, чем твоя квартира надежнее банка? Или сейфа? Что-то мне мало верится!

— Верь не верь, а оказывается, что надежнее… Во-первых, всю сумму можно забрать сразу и наличными, в любой момент — хоть днем, хоть ночью. А в банке могут и не выдать ее по первому требованию. Да еще и тайна вклада, сама понимаешь, не слишком-то у нас соблюдается… Во-вторых, сейф в банке априори означает место, где хранятся ценности, и, следовательно, представляет лакомый кусок для воров. А кому придет в голову грабить бедного программиста?

— Ну, знаешь, есть такие квартирные грабители, которые не гнушаются стащить драные подштанники у столетней старушки, а уж таким чемоданчиком точно не побрезгуют!

— А кто тебе сказал, что я храню его дома? — Пары вина сгущались в голове разошедшегося Загорского. Он уже не мог остановиться… Бархатные ласковые глаза смотрели на него так внимательно и нежно… Мягкая рука доверчиво покоилась в его ладони, а впереди была ночь, полная страсти и неги… — Я держу его в надежном месте, специальный тайник в подполе, на даче… Никто об этом не знает. Надежно, как в банке…

— Верю, верю… Послушай. — Оля придвинулась к нему ближе. Он чувствовал, как ее волосы щекочут его лицо, от этого ему становилось жарко и весело. — Пойдем отсюда, а? Пошли купаться! Ночью, голыми… Хочешь?

— Хочу, — с готовностью согласился Загорский. — Пошли!

Он встал, слегка покачнулся. Ресторанные столики завертелись вокруг, а стойка бара почему-то придвинулась вплотную. Ритмичный гул музыки звучал как будто вдалеке, хотя динамики стояли около столика.

— Ты знаешь, у меня первый разряд по плаванию, — слегка заплетающимся языком говорил он Оле, которая выводила его из ресторана. — Меня, между прочим, на Всесоюзные соревнования брали, а я не поехал!.. На фига мне эти соревнования сдались, если я и так плаваю, как… как… — Он почему-то не мог вспомнить, как кто.

— Как топор? — рассмеялась Оля.

— Да, как топор, — покорно согласился Загорский. — Ой, нет, что ты… Как рыба!.. Да, как рыба!.. Селедка!

— Пряного посола?

— Ну почему сразу пьяного? Я не пьяный. Просто мне весело…

Они быстро спускались вниз по тропинке к морю. По той самой тропинке, около которой недавно состоялось их романтическое знакомство. Антона слегка заносило вправо, но справа был забор, и поэтому он, ударившись плечом, сразу же возвращался на первоначальную траекторию.

Наконец спуск закончился, и они вышли на пляж. Пляж был совершенно пуст. Немного штормило, волны с грохотом накатывали на берег, потом нехотя отползали, шипя пеной, чтобы в следующую минуту обрушить на гальку новый удар. Огромные валуны около пристани были почти полностью скрыты бурлящей водой. По небу неслись рваные тучи, в их просветы выглядывал тревожный серп луны и виднелось звездное небо. От пронизывающего влажного ветра Загорский немного протрезвел, но своей решительности и бесшабашности не потерял. Чуть пошатываясь, он с серьезным видом стал расстегивать брюки.

— Люблю шторм! — прокричала Оля, стоя по колено в воде. Ее сбивали с ног и толкали в спину волны, окатывая с ног до головы кипящей пеной, но она только смеялась. Платье в одно мгновение промокло и прилипло к бедрам, но она этого как будто не замечала, что-то возбужденно крича в темноту.

Антон аккуратно сложил одежду на берегу, как будто собирался спать, и придавил ее сверху камнем, чтобы не унес ветер. Остывшая галька холодила ступни. Он, дрожа от ветра, приблизился к кромке прибоя, и ледяная волна сразу же окатила его с ног до головы.

Оля уже стягивала с себя абсолютно мокрое платье.

— Здорово, правда? — закричала она, стараясь заглушить грохот бурного моря. — Давай до буйков и обратно!

— Ха, до буйков! — презрительно хмыкнул Загорский. — До буйков даже ребенок доплывет. Я — до сетей и обратно.

— Я с тобой! — крикнула Оля. Она уже по пояс зашла в воду и с трудом удерживалась на ногах под напором волн.

Метрах в ста от буйков находилась песчаная коса. Вода в тихие дни там хорошо прогревалась, и на отмель приходила греться рыба. Местные жители обычно ставили там переметы, а хорошие пловцы доплывали до сетей, чтобы постоять и отдохнуть на косе, чуть ли не в середине Черного моря.

Ежась от пронизывающего ветра, Антон решительно вошел в воду и поплыл. Волны его тянули назад, но он, рассекая под углом пенистый гребень, упорно продвигался в открытое море. Проплыв метров тридцать, он еле-еле различил среди горбящейся черной воды буек, который то подпрыгивал на волнах, то исчезал из виду. Уцепившись за его скользкую вершину, Антон огляделся. Очков на нем не было, и все, что находилось далее вытянутой руки, терялось в ревущем и бурлящем мраке.

— Эгей! — прокричал он, одной рукой держась за буек, а другой махая в темноту. Тело отдыхало, взмывая вверх-вниз на волнах, как на качелях.

Через несколько минут светлое пятно показалось в темноте — взмахивая среди волн руками, к буйку медленно приближалась Оля. Она тяжело дышала. Сейчас, с мокрыми волосами, она напоминала русалку, вынырнувшую из пенящихся волн.

— Ну как? — задорно спросил Антон.

— А ты отлично плаваешь! — улыбалась Оля, одной рукой держась за бакен. Здесь, вдали от прибоя, можно было более-менее спокойно разговаривать — рев волн и свист ветра не заглушали человеческой речи.

— Поплыли дальше?

— Нет, я хочу отдохнуть. — Оля легла на воду, запрокинув к небу лицо. — Отличная погодка!

— Ну тогда жди меня здесь. Я доплыву до сетей и вернусь, — задыхаясь, сказал Загорский.

Ему хотелось, чтобы эта девушка удивилась его храбрости, его умению плавать, его бесшабашности. Хмель уже почти совершенно прошел, осталась только уверенность в собственных силах и жажда подвига.

Он оттолкнулся от бакена и поплыл в открытое море.

— Эй, может, не надо? — крикнула ему вслед девушка, качаясь на волнах, как в лодке.

Но Антон уже не слышал ее.

Он плыл все дальше и дальше, с удовольствием ощущая собственную силу и желание бороться со стихией. Но уже минут через двадцать плечи как будто онемели от ударов ледяной воды, ноги двигались механически, руки с трудом поднимались над поверхностью.

Пора бы уже начаться отмели… Главное, нащупать ногами дно, тогда можно будет встать на косу и немного передохнуть. А обратно плыть легко, волны сами понесут его к берегу. Антон принял вертикальное положение и попробовал встать на ноги. Но ноги сразу же провалились в ледяную черную бездну, а рот захлестнуло соленой пеной. Антон инстинктивно забарахтался, выбираясь на поверхность. Внезапно набежавшая масса воды сильным ударом перевернула его и закрутила в своем холодном брюхе. На несколько секунд он утратил ориентировку в пространстве…

Черт подери, где же эта чертова отмель… Он попытался приподняться над водой и оглядеться — ничего! Волны — и дальше сплошная черная темень. Берег терялся в чернильном пронзительном мраке. Ни огонька, ни проблеска света. Черт, он же без очков слепой как крот… Но где-то здесь должна быть эта проклятая отмель. На ней и волны должны быть выше, и гребешки у них больше… Бурно работая руками, Антон огляделся. Волны вокруг выглядели совершенно одинаково — ровные черные горбики всюду, куда ни кинешь взгляд. Он еще сильнее заработал руками и поплыл… Она такая широкая, эта чертова отмель, ее невозможно проскочить…

Некоторое время ему казалось, что он продвигается вперед, но на самом деле, выбившись из сил, он продолжал барахтаться на одном и том же месте. Поняв, что далее изображать из себя дельфина бессмысленно, Антон развернулся и поплыл к берегу, стараясь согласовать гребки с направлением волн.

Так он плыл несколько минут, пока ему не показалось, что волны стали как будто круче. «Отмель», — догадался он и попробовал встать на ноги. Но ноги опять ушли вертикально вниз, его захлестнуло волной, вдоль тела скользили какие-то веревки, похожие на водоросли. Антон изо всех сил заработал руками, но на плечи тоже налипли водоросли, мешая двигаться. «Сети, это сети, — догадался он и обрадовался: — Значит, я на отмели…» Но ноги не могли нащупать твердое дно — под ними податливо расступалась холодная черная масса воды.

Он сделал еще несколько гребков, немея, руки отказывались подниматься, уставшие ноги не могли освободиться из плена. Чувство усталости и безразличия постепенно овладело им. Антон еще раз попытался освободиться от веревок, раздирая их руками, но его сразу же накрыла масса соленой воды, забившись в рот, в нос, в глаза. Отфыркиваясь, на несколько секунд его голова показалась над волнами, сделав последний глоток воздуха, а потом скрылась в черной толще воды и больше уже не появлялась на поверхности…

Утром на песке нашли аккуратно сложенную одежду, придавленную камнем, чтобы не унес ветер, а к обеду рыбаки и спасательная лодка вытащили сети. В них огромной безжизненной рыбой распласталось тело Антона Загорского.

Разбитая белая «волжанка» Артура Божко безобразной грудой железа высилась во дворе «моего» автосервиса.

Я заехал на работу, чтобы «полюбоваться» этим печальным зрелищем в надежде, что оно натолкнет меня на какую-нибудь очередную гениальную мысль. Около помятой консервной банки, очертаниями слабо напоминающей автомобиль, суетились механики, откручивая уцелевшие детали. Рядом, в углу, с приплюснутой мордой стоял разбитый «шевроле». Он ждал своей очереди. Подушки безопасности в нем сдулись, капот отъехал как-то странно вниз, лобовое стекло прогнулось и висело мятой простыней. В общем-то джип не очень сильно пострадал, но все же от былого великолепия престижной машины в нем осталось немного.

Последствия кратковременного тюремного заключения ничуть не сказались на моих подчиненных — разве что меньше стало шуток и мата в мастерской. Да и веселиться было не с чего — Артура хорошо знали как полномочного представителя близнецов. И его машина здесь часто ремонтировалась, и сам он был в курсе всех дел автосервиса. Он пользовался у моих подчиненных непререкаемым авторитетом, гораздо большим, чем я сам. Я был для них всего лишь подставной куклой, матрешкой, которую можно легко заменить любой другой деревяшкой…

Засунув руки в карманы и мрачно насвистывая похоронный марш, я меланхолически наблюдал за работой механиков. Они тихо переговаривались, не обращая на меня никакого внимания. Чего я ожидал от их работы — я сам не понимал. Может быть, рассчитывал, что они обнаружат следы злоумышленной порчи автомобиля и это натолкнет меня на какую-то идею? Впрочем, сама ситуация ДТП исключала всякую возможность неисправности — налицо была преступная халатность водителя «шевроле» или его злой умысел.

Я присел на старые шины в углу заваленного железом двора. Перед глазами все еще стояла кровавая картина — Артур, лежащий на мусорной куче, и черная змейка, медленно уползающая под горку картофельных очисток. Перед глазами вставало раздраженное, недовольное лицо Шурки — вряд ли такое выражение можно наблюдать у человека, заказавшего убийство своего лучшего друга. Впрочем, как мне казалось, для человека, который только что вытаскивал еще теплый труп лучшего друга и соратника, на его физиономии было слишком мало горя…

Помнится мне, когда в тот день за час до происшествия я заходил в клуб, «шевроле» спокойно стоял около заднего входа, и на него, кажется, никто не покушался. Но может быть, уже тогда за тонированными стеклами прятался коварный убийца… Может быть, он уже держал руку на ключе зажигания, и его нога нетерпеливо пробовала педаль газа, может быть, он уже ждал того мгновения, когда из-за поворота Крапивенского переулка покажется белая морда артуровской «Волги», и тогда он мгновенно вылетит навстречу, сметая все на своем пути блестящей семитонной махиной.

— …Если бы он не пытался вылезти, наверняка остался бы жив. — В мое сознание вторглись приглушенные голоса — это переговаривались между собой механики. — Скорость-то была небольшая, не успел еще джипец разогнаться на крутом повороте.

— Да-а, — подтвердил голос со знакомой хрипотцой — это вступил в разговор Толян. — Не смог Артур выскочить, секунды не хватило, ему бошку-то и смяло стойкой двери. А сидел бы на месте — максимум, ребра рулем поломало бы, но жив бы остался…

Тяжелый вздох сопровождал эту своеобразную поминальную молитву.

— И надо же, позавчера только я копался в его тачке, он просил меня опережение зажигания выставить, а теперь ему на том свете опережение зажигания до фонаря… — Колю, кажется, потянуло на философию. — Только триста кэмэ и успел проехать…

— А ты откуда знаешь, сколько?

— А я накануне трос спидометра подтягивал, запомнил…

Я навострил уши. Триста километров за сутки — куда же это Артур мотался в свой последний день? Что он делал, чем занимался, где был?.. Я тихо слинял с «работы» и отправился навестить жену Артура Божко. Триста километров за день — это слишком много даже для такого мегаполиса, как Москва. Не правда ли?

Очаровательная женщина с легкомысленными кудряшками на лбу старательно рыдала, припадая к моему плечу. Я знал, что вчера у нее с визитом побывали братья и обещали ей пожизненную материальную поддержку, так что в ее рыданиях мне почему-то чудилась твердая уверенность в завтрашнем дне. Я уже перестал доверять кому-либо, подозревая весь мир в криминальном сговоре. Почему бы и жене Артура в нем не поучаствовать?

— Это все из-за нее, — причитала вдова, аккуратно вытирая белоснежным платочком что-то в углу глаза. Предполагалось, что там должна была находиться положенная по ситуации слезинка. — Да-да, это все из-за этой суки…

— Из-за кого? — не понял я. — Кого вы имеете в виду?

— Из-за этой стервы, бывшей жены вашего Абалкина… Укокошила мужа, но этого ей показалось мало… Принялась за других…

У бедняги, кажется, все смешалось в голове — конечно, это вполне простительно. От горя, говорят, даже иногда сходят с ума.

— Вы, кажется, что-то путаете, — мягко прервал я ее. — Она погибла почти два месяца назад…

— Да? — Белоснежный узкий лобик под кудряшками недоуменно сморщился, а подчеркнуто красные губы нехотя разжались. — Ну все равно… Не она сама, так с ее подачи… И вообще, мне кажется, это вы что-то путаете… Я ее недавно видела в бутике Пако Рабанна. Я вообще редко ошибаюсь… Та же походка, та же стервозная ухмылочка — я ее и на том свете узнаю! Когда она пыталась вбить клин под моего Артура, я ее сразу предупредила, что выцарапаю ей ее паршивые глаза вот этими своими руками. — Пылкая вдова продемонстрировала мне свои длинные, как у китайского мандарина, покрытые черным лаком ногти. — Но она все-таки добралась до него!

Я тяжело вздохнул — что за адское занятие беседовать со слегка сдвинувшейся от горя и ревности женщиной!

Почему-то неприятно было слышать от нее об отношениях Артура с Ингой. Почему-то мне не хотелось верить ей. Маленький верткий Артур отличный парень был, конечно, — но «был»… А Инга… Царственно-прекрасная, великолепная Инга… Инга в серебристом платье с открытыми плечами, Инга в серебристом длинном авто — на ее лицо падают отсветы фар от встречных машин, — Инга в полумраке холодного вечера возле камина, Инга на огромной постели при зыбком свете ночника — длинное великолепное тело без малейшего изъяна, не тело, а идеальное представление о теле, — задыхающийся шепот, полузакрытые глаза, разметавшиеся по подушке волосы, и постоянным рефреном повторяющаяся фраза: «Не верь ничему плохому обо мне», фраза, звучавшая как завещание.

Даже Кэтрин, милая Кэтрин… Кэтрин, которая всегда рядом со мной, так, что протяни руку — и можно дотронуться до ее бархатной кожи, — даже она не может сравниться с Ней. Точнее, не может сравниться с моими воспоминаниями о Ней…

Не люблю, когда лапают грязными руками мою мечту. Если бы передо мной сидел мужчина, я бы просто набил ему морду. Но дама… Да еще и вдова друга… Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и твердо произнес:

— Боюсь, что вы ошибаетесь. Да, вы ошибаетесь. Примите мои искренние соболезнования, но вы ошибаетесь.

А куда мотался в последний день своей жизни Артур, она не знала…

Глава 11

Сто лет, казалось, я не видел свою подругу и чертовски по ней соскучился. Норд, по всей видимости, также разделял мои чувства — в этом вопросе мы с ним быстро спелись. Когда я целовал Кэтрин, Норд тяжело вздыхал, но тактично отводил глаза, демонстрируя свое непонимание, как можно заниматься подобными глупостями, вместо того чтобы отправиться на кухню и вдоволь насладиться моложавой курицей с прекрасными округлыми формами. Когда же Кэтрин ласково трепала его, теребя густую шесть, он влюбленно облизывал ее лицо огромным шершавым языком и мимоходом косил на меня влажными черными глазами. В его взгляде явственно читалось удовлетворение моим недовольно-ревнивым видом.

Черта с два я дам этой псине возможность отбивать у меня девушку! Посиди-ка ты, дружок, один, пока я буду заниматься устройством своей личной жизни, решил я и направился к Кэтрин с огромным букетом шевелящихся роз, еще влажных от брызг легкого дождя. Они пахли немного тревожно и вместе с тем радостно, предвещая волшебную ночь после долгой разлуки.

Кэтрин благодарно уткнула нос в розовые кущи и пробормотала через лепестки, шипы и стебли:

— Сегодня ты похож на влюбленного.

— Ты считаешь, что в этой роли я глупо выгляжу?

Она рассмеялась:

— Кому везет в любви, не везет во всем остальном… А мне сейчас позарез нужно везение!

Я нахмурился — Кэтрин не считала нужным вводить меня в курс своих дел, а сам я не лез, предпочитая кормиться недомолвками и намеками. Что ж, когда захочет, расскажет сама…

Под легким пеньюаром у нее оказалось великолепное загорелое тело и две белые полоски от купальника…

— Пока я занимался таким привычным для меня делом, как похороны очередного друга, ты, по-моему, времени не теряла, — с грустью произнес я, проводя пальцем по резкой границе загорелой кожи.

Кэтрин приподнялась на локте, насмешливо прищурила свои фиалковые глаза, глядя на мою обиженную физиономию.

— Это входит в мои профессиональные обязанности, Сержи. — Лукавые губы, еще красные и влажные от поцелуев, изогнулись в улыбке. — Это была самая малая и самая приятная часть моей работы. Вот за такие моменты я и люблю ее!

— А за что ты любишь меня? — мрачно выдавил я из себя. — Если, конечно, к твоим чувствам применимо такое расхожее понятие, как любовь.

— За то, что ты настоящий мужчина, из тех, кто не сует нос в чужие дела… Хотя, очевидно, тебе этого безумно хочется. Не так ли, Сержи?

Я промычал в ответ нечто утвердительное.

— И еще за то, что, если я тебя попрошу, ты не откажешься помочь даже в самом рискованном деле, — добавила она, лукаво поглядывая на меня. — Да, Сержи?

— Ну-у… Ну да, вообще-то…

— Я так и знала! — Кэтрин расслабленно вытянулась на кровати, закинув руки за голову. — Должно быть, твои слова означают согласие?

Я немедленно парировал:

— А твои, должно быть, означают просьбу?

— Да, означают, Сержи. — Кэтрин приподнялась на локте, и ее густые черные волосы упали на лицо. Глаза из-под полупрозрачной завесы смотрели ласково и требовательно. — Очень означают.

О, эти милые ошибки в русском языке! Хорошо, если бы Кэтрин никогда не научилась говорить как коренная москвичка, смягчая согласные и грубо акая, — тогда бы ее речь потеряла для меня львиную долю своего обаяния.

Я тяжело вздохнул. Куда мне еще лезть, в какие дебри международного криминала? Я и так уже вляпался по самые помидоры, как говорится… Пять трупов и впереди — неизвестность, что день грядущий нам готовит. Но просьба любимой женщины — закон.

— Что нужно делать? — уныло спросил я.

Перед глазами уже стояла картина: непроходимые подмосковные джунгли, тропические болота среднерусской полосы, тучи злобных комаров — и я с рейнджерской повязкой на голове и пулеметом на плече отправляюсь разнести к чертовой бабушке базу международного синдиката по торговле наркотиками. Вот я проползаю между кочками, утомленный, искусанный комарами, пью воду из лужицы, выслеживаю боевиков наркомафии, застигаю врасплох их боевой отряд и ураганным огнем своего пулемета уничтожаю превосходящие во много раз силы противника…

Но вот я ранен и, истекая кровью, с трудом отползаю в кусты. Кэтрин рыдает надо мной, перевязывая рану на голове своим бюстгальтером, порванным на мелкие кусочки. Она клянет себя за то, что попросила меня о помощи. Я шепчу последние слова: «Прощай, любимая», и ее плачущее лицо постепенно расплывается перед моими глазами. Сознание покидает меня, и я тихо испускаю дух под ближайшей елкой… Чертовски жалко себя!.. Если не ошибаюсь, это будет шестая по счету смерть в нашем коллективе…

— Ты должен всего-навсего пойти в баню. — До меня медленно, как до жирафа, доходили слова Кэтрин. — И положить вот эту штуку, куда я тебе скажу.

На ее ладони лежал какой-то небольшой черный кругляшок, по внешнему виду — колесико от детского самосвала с усиками.

— Что это за блямба? — Я повертел в руках колесико.

— Подслушивающее устройство. Жучок. — Кэтрин положила подбородок на мое плечо и вопросительно уставилась в лицо своими синими «прожекторами».

Я недоуменно молчал. Посещение бани как-то не вписывалось в образ действий бравого рейнджера. Не говоря уже о том, что банные прелести не входят в число удовольствий, коим я привержен. Не вижу ничего замечательного в том, чтобы сначала дать избить себя веником, а потом, рискуя подхватить воспаление легких, шлепнуться в ледяную воду и восторженно орать при этом, как будто тебя кастрируют. К тому же в парной всегда невыносимо жарко и полно голых мужиков неэстетичного вида. Вот женская баня — это я понимаю… Впрочем, я там не был.

— Я бы могла сама, — оправдывалась Кэтрин, — но, понимаешь, я женщина и в мужском обществе могу фигурировать только в определенном качестве…

— В каком? — глупо спросил я и тут же спохватился: — А, ну да… В этом качестве я тебя не пущу туда… Уж лучше я сам…

— Вот видишь. — Кэтрин с облегчением выдохнула. — Я знала, что ты согласишься…

— А зачем тебе это надо? — Лучше бы мне, конечно, не задавать подобных вопросов, но должен же я знать, за какую идею погибну во цвете лет.

Кэтрин посчитала мой вопрос закономерным и согласно кивнула:

— Понимаешь, завтра должна состояться встреча представителей американской мафии и кое-кого из местной братвы, как сейчас называет бандитов пресса. Будут обсуждаться условия транспортировки героина через нашу страну. Через вашу страну, — поправилась она и грустно улыбнулась. — Я так долго здесь работаю, что уже считаю Россию своей страной…

— Я понял, — оборвал я ее, показывая чудеса сообразительности, до которых далеко даже Норду. — И ты хочешь записать их базары на пленку…

— Да, ты очень догадлив, мой русский бой-френд. — Кэтрин осторожно провела пальцем по моей небритой щеке. — Это будет очень ценная информация. Если, конечно, ты сделаешь то, что я тебя прошу.

Я поднялся с постели и начал деловито натягивать рубашку. Нежности закончились, пора уже переходить к делу.

— Когда, где и как?

— Завтра, Калашниковские бани, Малахитовый зал, любой из столиков возле бассейна. Но, честно говоря, я плохо представляю, как тебе удастся туда проникнуть, — там должны в это время готовиться к важной встрече. Разве что через смежный Бирюзовый зал. — Кэтрин озабоченно нахмурила брови. Ее лицо стало жестким и сосредоточенным, как у ее отца на той семейной фотографии на книжной полке.

— Ладно, попробую прорваться, — вздохнул я. — Объясни-ка лучше, как эта штуковина крепится…

В шикарной обстановке Калашниковских бань я чувствовал себя глубоко посторонним человеком. В Бирюзовом зале все места, как назло, были забронированы, удалось взять билеты только в Изумрудный зал, на другом конце огромного железобетонного оздоровительного комплекса около МКАД.

Завернувшись в простыню, я уныло сидел на бортике бассейна, тупо уставившись в колыхавшуюся воду. Плавно разрезая смуглым телом голубую гладь, в воде резвился Ринат Максютов, который милостиво согласился разделить со мной адову муку, которая называется отчего-то «русская баня».

Однако Ринат, хотя и не был русским по рождению, по всей видимости, получал истинное наслаждение от водных процедур (причем за мой счет). Он нырял, проплывал под водой метров пять, потом появлялся около противоположного бортика, отфыркиваясь, как морж. От его бурных упражнений дробились отражения статуй в воде и билась о зеленую кафельную стенку мелкая голубая волна. Потягивая холодный джин-тоник, от которого страшно сводило зубы, я тупо размышлял, как мне попасть в Малахитовый зал, и мимоходом пытался оценить художественные и прочие достоинства полуодетых наяд, украшавших собой всю эту пошлую банную экзотику.

— Эй, над чем задумался, Серый? — крикнул мне Ринат. — Айда в парилку, у нас еще полчаса осталось.

— Не, давай уж ты без меня. Мои мозги не выдержат еще раз такого перепада температур и расплавятся, а они мне дороги как память.

— Эх ты, а еще любителем пара назвался… Ну тогда я пошел. — Ринат вылез из бассейна и, шлепая мокрыми пятками, направился в парилку.

— Слушай, Ринат, один вопрос есть. — Мне внезапно пришла в голову идея.

— Валяй!

По мосластой фигуре Рината стекали потоки воды, длинные прямые волосы черными сосульками облепили спину, тонкая шея, жилистая, как у старого петуха, была как будто сплетена из веревок. Я почему-то вспомнил, кто-то мне намекал, что Ринат из девушек и юношей предпочитает последних. Голубой, короче… Это, конечно, его личное дело, но интересно, врут или не врут? Узнать у него самого, что ли?

Но на эту скользкую тему разговор затевать было как-то неудобно, поэтому я ограничился следующим вопросом:

— Ты Артура когда в последний раз видел?

— Когда? — Угольные брови задумчиво сошлись на переносице, напоминая черную чайку. — Не помню… Недели две назад — он ко мне в мастерскую забегал.

— А что ты думаешь о его гибели?

— Что думаю? — Ринат недоуменно пожал плечами. — Думаю, не повезло парню. А что такое?

— А вообще, что ты думаешь? Ну, про Сашку, про Эдика, про Колю?

— Что я могу думать? — нахмурился Ринат. — Всякому свой черед… Как говорится — каждому овощу свой сезон. И вообще, кончай, Серый, мне настроение портить своими дурацкими вопросами. Радуйся, пока твоя очередь не подошла! Я же радуюсь!

— Оно и видно… А я не могу, — вздохнул я и сказал: — Ну, ты идешь в парилку?

— Да, сейчас. — Ринат отжал свои длинные волосы, как выкручивают полотенце при стирке, и попросил: — Ты пока пивка возьми в баре, о’кей?

— Ладно. — Я нехотя поднялся.

Момент для действий казался подходящим, тянуть дальше с заданием Кэтрин было невозможно.

Когда Ринат скрылся за дверью парилки, я вышел в холл, где находились стойка бара и пара столиков. Там можно было узнать, как пройти в Малахитовый зал.

Бармен популярно описал мне дорогу, указывая куда-то в глубину здания острым ножом, которым он только что строгал лимон. Это был противный тип с масленым взглядом черных трусливо бегающих глаз. Жучок больно врезался в мою ладонь — с такой силой я сжимал его, давая выход своему внутреннему напряжению.

Примерно полчаса я добросовестно плутал по коридорам и лестницам. Какой идиот придумал такое количество закоулков, коридорчиков и ответвлений, раздевалок, барных стоек, бассейнов, парилок и саун, тренажерных залов и соляриев, массажных кабинетов и парикмахерских? Хорошо еще, что народу было немного в связи с ранним временем, и я не так сильно мозолил чужие глаза.

Наконец я попал в Малахитовый зал. Мне бы ни за что не догадаться, что он Малахитовый, несмотря на художественно выполненные зеленые разводы на стенках и на наяд в тогах бутылочного цвета около журчащего фонтана в углу. Но на глаза попались прекрасно сервированные столики около мраморного бассейна — очевидно, здесь уже все было готово к приему дорогих гостей.

Прилепить жучок под крышку центрального стола оказалось делом нескольких секунд, и через мгновение, пулей вылетев из Малахитового зала, с колотящимся сердцем я спешил по коридорам в обратном направлении. В этот момент мне, пожалуй, впервые неожиданно пришла в голову разумная мысль о том, что, увы, я не гожусь в шпионы. Ну не доставляет мне удовольствия подобная работа!

Однако задание было выполнено, миссия закончена, можно было сматывать удочки. А Кэтрин, думал я, наверное, сидит сейчас где-то неподалеку и настраивает свой приемник, готовясь записывать переговоры.

Рината в Бирюзовом зале я не нашел — наше время закончилось, и он, очевидно, уже отправился восвояси, удивляясь, куда это я запропастился. Бедолага, не дождался обещанного пива!

Когда я выходил из одной парилки в другую (в ту, которая находится непосредственно на улицах нашего города в разгар летнего сезона), уже начался съезд важных гостей. Я понял это по тому, как быстро меня выпроводили на улицу предупредительные ребята с коротким ежиком на голове и массивными челюстями жвачных животных. Карманы их брюк подозрительно оттопыривались. На стоянке около входа блестели лаком новенькие иномарки с бронированными фарами, пухлые по последней моде, как щеки шестимесячного младенца. Мое внимание привлек огромный зеленый джип, носом стыдливо уткнувшийся в стенку дома. Он напомнил мне очертания одной знакомой тачки, немолодой, но еще очень и очень даже ничего, имевшей одновременно двух спутников жизни, таких же широких, как и ее толстый зад, и превратившейся недавно в груду искореженного железа. «Быстро же близнецы купили себе новую колымагу», — удивился я и поскорее слинял огородами, то и дело ожидая, что за моей спиной раздастся пистолетный выстрел. Если честно, я чувствовал себя дураком. Ну и втянула меня Кэтрин в передрягу, спасибо ей за это огромное!..

Мое отвратительное настроение усилила маленькая неприятность — второй день я не мог найти свою любимую зажигалку, подарок знакомого мичмана из Находки. Прелестная была вещица — в форме дракона. Если щелкнуть его хвостом, то из зубастой пасти вырывалось пламя. Мелочь, конечно, но почему-то к мелочам особенно привыкаешь. Самое разумное объяснение, которое я мог себе придумать, — выронил зажигалку в бане, когда раздевался. Или ее свистнули у меня. Сомнения мучали меня — очень уж солидное это заведение, Калашниковские бани, мелочь по карманам небось не тырят. Можно было, конечно, вернуться и поспрашивать у персонала, но инстинкт самосохранения удерживал меня от этого шага.

Вечером после своих банных похождений я позвонил Кэтрин и голосом человека, который только что совершил нечеловеческой силы подвиг, осведомился:

— Ну как?

Я ожидал признания, восхищения, изумленных возгласов, падения ниц, целования стоп и восторженных молитв.

— Никак, — обрубила Кэтрин. Ее голос был как никогда мрачен.

Я удивился:

— Что произошло?

— Ровным счетом ничего. — Речь Кэтрин звучала холодно и зло, как будто я был в чем-то виноват. — Штатная проверка места встречи… Выдрали с мясом и выкинули, наверное.

Я расстроился. Мой героизм вышел пшиком.

— Но ты не расстраивайся. — Голос Кэтрин смягчился. — Я сама виновата, могла бы это предположить… Но ничего, так просто они от нас не уйдут. Вчерашняя встреча все равно не состоялась, кто-то важный не смог вылететь из Штатов из-за урагана Паулина, и, я надеюсь, у нас еще будет шанс взять этих типов на диктофон…

«У нас» — вот что меня насторожило. «У нас» — это означало новый раунд борьбы с международной наркомафией. А если мы продули первый бой, то на какой успех можно рассчитывать еще? Нет, это дружное «у нас» приводило меня в уныние.

Между всеми этими событиями я продолжал выяснять, чем занимался Артур в последний день своей жизни. Из наших в тот день его не видел никто. Впрочем, наших-то осталось всего ничего — Слава Гофман, Ринат, Игорь Копелян и я. Да, еще Антошка Загорский, его я пока не видел. И все ребята клятвенно заверяли меня, что с Артуром сто лет не встречались. Естественно, автоматически исключались близнецы, Слава Толенков и я, как непосредственные участники событий. Конечно, это не снимало с братьев Палей моих личных подозрений в их причастности к смертям друзей. Доказательств у меня не было, но не следователь же я, в самом деле!

Телефон Загорского отозвался надтреснутым голосом столетней бабули. Она надсадно горланила в трубку, стараясь перекричать собственную глухоту:

— Але, але, хто это? Это хто?

На все мои вопросы об Антошке трубка подозрительно скрипела: «Кто это?» — и это были самые членораздельные слова из тех, что удалось от нее услышать. Порученное мне дело требовало личного контакта, и поэтому я не медля отправился к черту на кулички, в Медведково, где и обитал наш гигант мысли Загорский вместе со своей мамой и престарелой бабушкой.

— Отдыхает Антошка-то… В Сочах он… Уж скоро вернется, через неделю приходи, — залпом выпалила столетняя бабулька, подозрительно разглядывая меня в щелку, образованную дверной цепочкой.

— Бабушка, а скажите, никто дня три назад к Антону не заходил? — спросил я для очистки совести. Добиться положительного результата у старушки, которая еще недавно, с десяток лет назад, выглядела деятельной и вполне разумной пожилой леди, казалось нереальным.

— Нету Антошки, тебе говорю, — стояла на своем бабка.

— Да я понимаю. — Я тщетно старался не раздражаться. — Друг к нему не заходил, не помните?

— Друг? Какой друг? А хто тебе нужен?

— Артур. Артур Божко…

— Нет у нас такого!

— Ну, может, помните, такой кудрявый, шустрый такой… Три дня назад… Был он у вас? Ну, помните?..

— А, помню, помню, — оживилась старушка. — Был здесь друг его, к Антошке приходил… И что это наш Тошка вдруг всем понадобился?.. А ты чё же, тоже за чемоданом приехал?

— За чемоданом? — Я удивился.

— Так вот, ключей от дома у меня нет, — не замечая моего изумления, продолжала бабка. — Отдала я их твоему другу, обещал занести вечером. Ищи-свищи его теперь!..

Я старательно переваривал полученные сведения. Шарики в моей черепушке вращались медленно, но верно.

— И чё это Колька свой чемодан в нашем доме хранит? — как будто сама с собой продолжала беседовать старушка. — Чё ему, своей квартиры мало? Ходют теперь, все звонки оборвали…

— Кольки Ломакина чемодан? — До меня доходило очень туго.

— Его, его… Антошка, как уезжал в Сочи, наказал мне ключи от дома ему отдать, чтобы вещи он свои забрал. Я и выдала их вашему Кольке… А он, поганец эдакий, не несет. Вот уж всыплю этому паршивцу! И не посмотрю ни на что! Я его еще пацаненком помню, в коротких штанишках бегал…

— Вы же сказали, что вы ключи Артуру отдали. — Я постепенно начал терять нить разговора.

— Не, не путай меня, Кольке же! Кудрявый такой!

— Да нет, бабушка, кудрявый — это Артур Божко. А Коля Ломакин, наоборот, высокий такой, с небольшой лысиной… Был…

— О-ой, — вздохнула бабка, светя на меня водянисто-голубым глазом из дверной щели. — Не знаю, запутал ты меня совсем. Короче, нет у меня ничего, сами меж собой разбирайтесь. Вот Антошка вернется, с ним выясняй. А я знать ничего не знаю…

Еще битых полчаса я старательно выспрашивал, где находится родовое поместье семьи Загорских и как туда можно проехать, а еще через час уже сидел в дальней электричке, грыз чебурек, источавший пронзительный запах жареных котят, и тупо размышлял над полученными от бабушки Антона сведениями.

К исходу двухчасовой поездки они кое-как систематизировались и утрамбовались в моем мозгу.

Итак, в последний день своей жизни Артур взял у бабки Загорского ключи и отправился за чемоданом, будто бы принадлежащим Кольке, если я правильно понял старушку (такое впечатление, что все люди для нее были на одно лицо). Бабуля поведала, что внучек ее, ныне блаженствующий на берегу Понта Эвксинского, просил выдать ключи лично Ломакину по первому его требованию, что она и сделала ничтоже сумняшеся, вручив их Артуру. Вот и доверяй после этого таким божьим одуванчикам собственные тайны…

Теперь ясно, откуда на спидометре артуровской «Волги» появились лишние триста километров! В последний день своей жизни Артур катался в Воробьянку, за чемоданом Ломакина. Интересно, знал ли он о существовании кейса до посещения квартиры Загорских или догадался об этом после слов словоохотливой бабушки? И что в кейсе было такого важного, что Артур, не раздумывая, помчался за ним в такую даль?

Точно помню, что, когда я подбежал к «Волге» сразу же после столкновения, там уже не было никакого чемодана. Близнецы взять его не могли — мы оказались возле машины одновременно. Толенков? Или кто-то из охраны, например, Шершавый? Нет, эти типы, кажется, настолько послушны своим главарям, что вряд ли осмелились бы заныкать без них что-либо важное. Хотя… Что я могу знать об игре, которую ведет каждый из них? Хотя бы Толенков… Тихий-тихий такой, а в тихом омуте, как известно…

Я шел по узкой тропинке, которая вилась по густому лесу, темному и молчаливому, как будто притаившемуся от моих шагов. Косые лучи солнца с трудом проникали сквозь плотную завесу еловых шатров, мох мягко пружинил под ногами, и то и дело около пней мелькали жизнерадостные шляпки развесистых мухоморов.

Дом Загорских я нашел быстро по особой примете, сообщенной мне старушкой, — черной, расщепленной надвое молнией березе. Это было ветхое сооружение с подслеповатыми окнами и заброшенным яблоневым садом. По крайней мере снаружи создавалось впечатление, что здесь никто не жил.

Я перепрыгнул через покосившийся забор и прошел по заросшей дорожке к дому. Скрипучая щелястая дверь послушно отворилась от легкого прикосновения. Сорванный ржавый замок болтался на щеколде. Оглянувшись, я вошел в сени. В нос ударил густой дух нежилого деревенского дома — пахло мышами, сенной трухой и как будто бы гнилой картошкой.

— Эй, есть тут кто? — крикнул я, осторожно ступая по рассохшимся половицам.

На мое приветствие дом отозвался мышиным шорохом и скрипом.

Я вошел в комнату. После яркого света глаза с трудом привыкали к темноте. Лучи солнца едва пробивались в крошечные, не более носового платка, окна. Толстый слой махровой паутины облепил углы. Я споткнулся и чуть не растянулся на полу — около печки были рассыпаны дрова, целая охапка. Какие-то ржавые кастрюли и чайники, незатейливая кухонная утварь, старые вещи, рухлядь — все валялось в живописном беспорядке. Странно, ведь огород около дома выглядит прополотым, ставни на окнах целы, значит, здесь бывают, здесь живут, почему же такой беспорядок в доме?..

Я присел на корточки. Провел пальцем по полу — слой пушистой пыли. Обвел пальцем разломанную раму от картины — сверху слоя пыли нет, а вот на ребре — пожалуйста. А ведь должно быть наоборот, ведь пыль садится на горизонтальные поверхности. Значит, кто-то трогал эти вещи совсем недавно. Кто-то перевернул здесь все вверх дном. Кто это был? Вдруг сам Артур?

Настороженно оглядываясь, я обошел большой неуклюжий стол. Внезапно моя нога потеряла опору и с грохотом провалилась куда-то вниз. Инстинктивно я схватился за край стола и повис в воздухе над черным провалом. Запах гнилой картошки резко усилился. «Погреб», — догадался я. Подтянулся на руках, сел на пол, свесил ноги вниз и задумался. Сейчас бы фонарик или, на худой конец, зажигалку… Как бы пригодился сейчас мой дракончик! Так я и знал, когда вещи внезапно теряются, они сразу же становятся нужны позарез…

Я ощупью пробрался к печке — может быть, удастся найти что-нибудь горючее. Среди вороха щепок для растопки и старых газет руки нашарили нечто, похожее на коробок. Так и есть — спички! Мне чудовищно повезло!

Спички отсырели, и прошло немало времени, пока одна из них, злобно шипя на меня, не изволила загореться. Я зажег от нее газету, потом какие-то щепочки, потом сухие веточки, пока, наконец, не удалось поджечь тряпку, намотанную на полено. С импровизированным факелом я спустился в подпол.

Ноги в ботинках мгновенно ушли в зловонную черную жижу. Чадящее скользкое пламя едва освещало маленькую каморку с испариной на потолке. Огромный сундук, в котором, очевидно, раньше хранились продукты, валялся перевернутый на земле, узкий лаз за ним входил горизонтально в стену. Я просунул руку в черную дыру — оттуда, сердито пискнув, выскочила мышь, испуганно взглянула на меня бусинками глаз и, шустро перебирая лапками, юркнула под сундук.

К моему великому разочарованию, в тайнике ничего обнаружить мне не удалось. Я решил уже вылезать наверх, подошел к стремянке, но ботинок, вымазанный скользкой грязью, неожиданно слетел со ступеньки и попал на что-то острое и твердое, лежащее в грязи. Я нагнулся, преодолевая отвращение и позывы рвоты, погрузил руку в липкую жижу, нащупал это что-то и быстро поднялся наверх. Наверху я обтер тряпкой вещицу и поднес ее к свету.

Это был японский глиняный дракончик — моя зажигалка.

Перерыв дом от подвала до чердака, я ничего более ценного, чем собственная зажигалка, не нашел, наскоро отмылся в бочке с мутной дождевой водой и поспешил на электричку.

Находка из подвала сильно озадачила меня. Что бы это значило? Я смотрел в окно, на убегающие вдаль садовые домики, пригородные платформы и пытался воссоздать в памяти события последних дней. Когда погиб Божко, была ли у меня тогда зажигалка — не помню. Мог ли сам Артур оставить ее в заброшенном доме, когда приехал туда за чемоданом, если она каким-то образом оказалась в его руках? Вряд ли. В последний раз я видел Артура недели за три до гибели, а тогда зажигалка находилась еще у меня, это точно. Помню, мы сидели с Кэтрин на кухне, и она щелкала дракончиком, щуря глаза на голубое пламя…

А если я случайно посеял зажигалку? Но где? В ночном клубе, у близнецов? Тогда кто привез ее в эту Богом забытую Воробьянку? Ну ясно, тот, кто, как и я, искал чемодан… Мои подозрения множились и разрастались. Каждый, буквально каждый из тех, с кем я встречался в последнее время, мог прикарманить моего дракона. А народу за последние дни я перевидал порядочно. Если хотя бы я мог точно сказать, когда дракона у меня не стало… Но, увы…

Если не Артур оставил зажигалку в подвале (в чем в глубине души я не был уверен), это может значить только одно — кто-то параллельно со мной ищет чемодан Ломакина. Так что же все-таки находится в этом виртуальном чемодане? И куда он исчез?

Задумчиво глядя сквозь мутное стекло, я тяжело вздохнул: как в сказке, иду, не знаю куда, ищу, не знаю что… Вспоминая свои хаотические действия в последние дни, мне казалось, что долгое время я гоняюсь за огромной птицей, которая притворяется раненой, припадает на ногу, бестолково взмахивает крыльями, пытаясь взлететь, но, как только я подступаю к ней и пытаюсь схватить блестящий хвост, — перья проскальзывают между пальцев, птица взлетает, хохоча и курлыкая, усаживается на ветке неподалеку и кокетливо ждет, когда я снова приближусь к ней, чтобы в ту же секунду, заворожив меня своей кажущейся доступностью, отлететь, заманивая в глухую непроходимую чащу.

— Я поймаю тебя, проклятая курица, — грозно пообещал я кому-то в темноту, когда за черным стеклом электрички появился освещенный перрон вокзала.

Две девицы опасливо покосились в мою сторону, принимая, очевидно, за тихого идиота. Но даже для идиота я казался себе недостаточно умен. Особенно когда, придя домой, услышал на автоответчике приглушенный страхом и бессилием голос: «Антон погиб… Утонул в море… Как и когда — неизвестно, но, очевидно, это несчастный случай».

«Несчастный случай, несчастный случай…» Я глупо улыбался, глядя в глухую пустоту внутри себя. По моим щекам, кажется, текли слезы.

Глава 12

Удалось узнать немного — в шторм купался в пьяном виде с какой-то девицей. Его вещи нашли на берегу, а девица, по всей видимости, безболезненно смылась. Квартирная хозяйка заявила о пропаже клиента, только когда закончились оплаченные вперед курортные дни, а до этого неопознанный труп молча покоился в морге, ожидая опознания. В это время я прохлаждался, естественно, у Кэтрин, Ринат занимался какой-то постмодернистской акцией, Слава Гофман боролся с конкурентами на рынке ложных шампиньонов, а близнецам, очевидно, до фонаря была смерть какого-то программиста. В день гибели Загорского его видели в ресторане с какой-то особой, которую потом тщетно пыталась отыскать милиция. Впрочем, я думаю, они не особенно-то и старались — мало ли курортников тонет в пьяном виде…

Ну что я могу сказать о чувствах, обуревавших меня после этого известия… Ничего, кроме детской фразы: «Когда я узнал об этом, я очень расстроился…» Как описать тот страх, что помимо воли растекался по жилам, поднимался вверх и держал за горло мертвой хваткой, не отпуская ни днем, ни ночью, без перерыва на обед или на сон? Как описать то непрерывное зудящее чувство бессилия, которое выбивало почву из-под ног, пеленало безразличием крепче, чем новорожденного младенца. Как передать всю гамму предчувствий, озарений и бессмысленных догадок, то и дело потрясавших меня? Под какую музыку напеть тот безумный припев, возвращавшийся ко мне снова и снова, — имя ему «несчастный случай».

И до какой степени Кэтрин казалась мне правой, когда говорила, что смерть Сашки Абалкина не случайна. Слишком уж она была нетипичная, непохожая на те происшествия, которые украшают уголовную хронику в столичных газетах. Она — ключ ко всем остальным смертям. И за ней косяком идут несчастные случаи, замаскированные под убийство, убийства, замаскированные под несчастные случаи, — все это, как звенья одной цепи, выстраивается в единую логическую картину.

Мысль о том, что все происходящее — чья-то расплата с участниками нашей штурмовой бригады, постепенно принимала во мне характер стопроцентной уверенности. Неужели эту кашу заварил сам Касьян, получив в руки почти неограниченную власть вора в законе, главаря одной из крупнейших криминальных группировок столицы, неужели Косой мстит таким образом, задавшись целью вырезать нас всех подчистую? Но, вздохнул я, зачем ему сдался тихоня Загорский? Вряд ли Касьян даже знал о его существовании.

Черт подери, нелепица какая-то… А может быть, это дело рук каких-то экстремистских организаций, которые расправляются с моими друзьями по политическим соображениям? Но такие организации обычно афишируют себя, хотя бы в пропагандистских целях, — нет, кажется, это слишком нереально. Однако черная, слепая, безжалостная сила вырастала на горизонте, как смерч, и грозила смести меня, микроскопическую песчинку, попавшую в губительный водоворот.

— Ты понял, что я была права, Сержи? — покачала головой Кэтрин, внимательно выслушав меня. — Я не хочу тебя пугать, но, кажется, зря ты не послушался моего совета и не уехал. Возможно, последние события — это чья-то тщательно продуманная игра.

— Наверное, ты права. — Я мрачно перебирал отполированные миллионами касаний деревянные бусы, лежавшие на ее столе, кривая ухмылка исказила половину лица. — И если я смотаюсь, то, возможно, мне удастся протянуть еще пару десятков лет в страхе и неуверенности. А это не жизнь. Будь что будет. Лучше уж я останусь здесь. Интересно, сколько мне осталось? День, два, неделя?.. Тот, кто поджарил меня на медленном огне в загородном доме Абалкина, вряд ли успокоится…

Я подошел к окну. Асфальт блестел дождем, капли барабанили о жесть карниза, отбивая какую-то африканскую мелодию.

В глаза бросился лист, заправленный в машинку. Ну, так и есть: «More contacts with America». В глаза опять бросилось словосочетание «Russian Mafia». Я хмыкнул — ха, русская мафия… Потусторонние силы — вот самая непобедимая мафия, сто очков форы любому киллеру…

— Неужели ты за целый месяц так и не дописала статью, Кэтрин? А я-то думал, что у американских журналистов поточный метод производства, ни дня без строчки…

Лист бумаги как будто даже пожелтел от времени и света.

— Очень мало времени. — Кэтрин следила за мной внимательным взглядом. В синеве ее глаз посверкивали темные настороженные отблески. — Материала не хватает.

— Все-таки чем ты занимаешься, Кэтрин? — В моем голосе против воли прозвучал настороженный интерес, который мне не удалось скрыть. — Почему ты ничего не рассказываешь мне о себе? Я хочу все знать! Чем ты живешь, что думаешь, с кем встречаешься, где бываешь…

— Зачем, Сержи? — Голос Кэтрин звучал мягко, но чуткая осторожность проглядывала в нем сквозь кошачью податливую ласку.

— Нам лучше поговорить начистоту, — мрачно произнес я. — Ты думаешь, я ничего не вижу и ни о чем не догадываюсь? Ты где-то пропадаешь неделями, твоя статья уже месяц не дописана, ты осведомлена о встречах наркомафии, а меня используешь для установки жучков в шикарных банях… Что я могу думать о тебе после этого, Кэтрин?

— И что же ты думаешь, Сержи? — Неожиданно ее настороженность пропала, как будто испарилась под жаркими лучами солнца, в глазах, плавно поднимающихся уголками к вискам, веселыми бесенятами заплясали смешинки. — Я знаю, что ты думаешь обо мне, Сержи…

— Что же?

— Наверное, ты думаешь, что я американская шпионка и должна завербовать мало удачливого русского литератора, чтобы он работал на ЦРУ. — Она иронически фыркнула, не сдержавшись.

Не удержавшись, я улыбнулся в ответ — Кэтрин читала мои мысли лучше, чем раввин комментирует Талмуд, кажется, она знала обо мне больше, чем я сам мог себе признаться. И в то же время я испытал некоторое облегчение — ее насмешка как будто разбивала мои подозрения, развеивала их в прах.

— А что, это не так? — Я улыбнулся через силу.

— К сожалению, нет. — Кэтрин почти в открытую смеялась. — Если бы это было так, наверное, тогда моя зарплата соответствовала бы моим трудозатратам. Но я всего-навсего скромная журналистка, с детства мечтавшая о Пулитцеровской премии. И надо сказать, я все-таки получила ее за серию статей о незаконных махинациях вокруг конного спорта и о бутлегерах. Хочешь посмотреть мой диплом?

— Хочу, — с вызовом сказал я.

Она подошла к шкафу, села на пол, поджав ноги по-турецки, и достала папку с золотым тиснением. В ней лежал украшенный цветными завитушками лист, на нем готические буквы, образуя затейливую вязь, складывались в надпись «Katrin Mayflower». Кэтрин благоговейно провела пальцами по плотной бумаге.

— Это свидетельство о получении Пулитцеровской премии. Мне присудили ее четыре года назад, когда я работала в маленькой газете в Нью-Йорке. — Ее голос срывался от волнения, акцент стал заметнее (если бы она с таким придыханием произносила мое имя, я бы с радостью боролся для нее хоть бы и со всей мафией мира!). — После этого мне предложили пятигодичный контракт с Агентством вечерних новостей, AEN, — неплохая карьера для моих неполных тридцати! Я сама попросилась в Россию — это очень тяжелый участок работы, но мне в то время нужна была тяжелая работа…

Она замолчала. Я сел рядом с ней на пол и дружески положил ей руку на плечо. Мне показалось, что Кэтрин готова заплакать.

— Понимаешь, — продолжала она как будто через силу, — тогда я только что рассталась с близким человеком, и лишь адски тяжелая работа могла заглушить эту боль… Я в России уже три года… Ты не знаешь, что для меня значат эти три года… Три года я стучалась о бетонную стену, пока стена не начала вдруг поддаваться. И вот цель была уже близка, я добыла важные свидетельства против международной преступной организации — и вдруг мои записи в один прекрасный день пропадают…

— Ты говоришь о кассете? — спросил я.

Кэтрин вздрогнула:

— О кассете? О какой кассете? Ах да, и о ней тоже. Но кассета — не главное… Вот посмотри…

Она вытащила из ящика целую кучу пожелтевших газет. Они рассыпались по ковру, как огромные желтые листья в осеннем парке.

— Это статьи, опубликованные на родине. А это — в местной, русской прессе. — Она протянула мне потертый лист «МК». Я пробежал глазами мелкий газетный текст и задержался глазами на подписи: «Кэтрин Мэйфлауэр, корреспондент AEN в Москве».

— Неужели ты еще сомневаешься, Сержи? — неожиданно спросила она меня, кладя руки мне на плечи.

Я растерянно смотрел на нее. В глубокой бирюзе глаз закипали горячие слезы, веки немного припухли. Она напоминала незаслуженно обиженного ребенка — и одновременно человека, который непременно хочет меня убедить в своей правоте.

— Нет, Кэтрин, нет… Не сомневаюсь. — Я покрывал частыми быстрыми поцелуями ее лицо. — Я тебе верю, Кэтрин… Я верю тебе так, как не верю никому, даже самому себе…

Слава Гофман не сразу открыл мне дверь. Сначала он долго разглядывал меня в глазок, потом подозрительно выспрашивал, один ли я пришел. Только после этого загремели замки, дверь распахнулась, и хмурая фигура, опасливо заглянув через мое плечо, неприветливо пробормотала:

— Проходи скорее, чего стоишь…

Железная дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, и я очутился в чернильно-темной прихожей.

— Ну, чего тебе? — Слава явно не был в восторге от свидания со мной.

— Поговорить надо. — Я нерешительно огляделся. Темнота и негостеприимность хозяина сильно смущали меня.

— Говори.

Мы прошли в такую же темную комнату.

— Ты бы хоть портьеры раздвинул, — с наигранной веселостью начал я. — Сидим как в склепе…

Славу даже передернуло от моего высказывания. Он бухнулся в кресло и с мрачной недоверчивостью уставился на меня. В полумраке белки его глаз опасно блестели. Я заметил, что он одет в костюм и ботинки, как будто собирался уходить из дому.

— Тебя что, Шурка прислал? — подозрительно спросил он. В воздухе сгущалось и росло напряжение.

— С чего ты взял? — искренне удивился я. — Я сам… Да ты что, Слав, я ведь, наоборот… Слушай, давай шторы раздвинем, невозможно разговаривать.

Я решительно встал и направился к окну.

— Сиди! — За моей спиной раздался сухой металлический щелчок.

Я оглянулся. В руке Славы слабо поблескивал вороненый ствол.

— Славик, ты что, обалдел? — Я застыл в полуобороте.

— Сядь и не делай резких движений. — Его голос звучал твердо и тихо.

Подчиняясь, я плюхнулся на стул.

— Вот так-то лучше. — Слава немного расслабился, но оружия из рук не выпустил.

— Слушай, — миролюбиво начал я, — кажется, это не лучший твой день, я, пожалуй, пойду отсюда…

— Говори, зачем пришел… Ты ведь теперь на посылках у братьев, шестерка хренова.

Надо ли говорить, что его слова не доставили мне никакого удовольствия.

— Славик, ты что? Я же к тебе как к другу, а ты…

— Как к другу… — Мрачная ухмылка расползлась по темному лицу моего собеседника. — Не ты ли вчера палил в меня как в друга из-за угла?

— Да ты что, Славик…

— Да ладно, ладно… Знаю, что не ты. — Дуло пистолета постепенно опускалось вниз — я почувствовал некоторое облегчение и даже облокотился затекшей спиной на спинку стула. — А то хрен бы я тебя впустил сюда…

— А что произошло-то?

— Что произошло? — Слава дернул головой и разразился целой серией демонически-мрачных усмешек. — Он еще спрашивает… Ничего особенного. Совершенно ничего особенного! Просто дело, наконец, дошло и до меня… Помнишь, мы говорили с тобой после того, как погиб Коля Ломакин? Я тебе тогда чуть не поверил. Думал, ерунда, несчастный случай… А вот теперь и со мной чуть было не произошел «несчастный случай»…

— Тебя пытались убить?

— Пытались… — Слава опять передернулся всем телом. — Попытка — не пытка… В меня вчера стреляли…

— Кто? Когда? — Я даже привстал от изумления.

— Сиди. — Дуло пистолета опять глядело черным оком прямо мне в лицо. — Я так просто им не дамся! Через час здесь будут телохранители из агентства, они проводят меня на самолет. Я улетаю! К черту вас всех, я улетаю!..

— Куда?

— Так я тебе и сказал… Ничего, ты здесь посидишь часика три, а пока выберешься отсюда и добежишь до своих хозяев, я уже буду в голубом небе. Извини, Серый, но придется погостить тебе у меня. Может быть, конечно, это не входит в твои планы…

— Славка, да ты что, меня в заложники берешь, что ли? — Я прямо обалдел от такого поворота событий.

— Называй как хочешь. — Славка говорил тихим, но твердым голосом. — Но я теперь никому не верю.

— Да что с тобой стряслось, в конце концов, ты можешь объяснить? Поверь, я ведь ни сном ни духом…

— Ничего такого, Серый. Ничего такого… Просто очередь, наконец, дошла и до меня. Кое-кто очень сильно захотел отправить меня на тот свет… Вчера я, по счастью, остался жив, но если задержусь здесь хоть на пару часов, то свидание с тем светом в конце концов состоится…

— Ты видел человека, который в тебя стрелял, Славка?

— Конечно видел, Серый… Я ведь не слепой. И сдается мне, ты очень неплохо знаешь этого человека… Очень неплохо!

— Кто он? Косой? Или Юрка? Шурка?

— Нет! Неужели ты еще не допер, что близнецы не занимаются грязной работой, Серый? Для этого у них есть мелкие шавки вроде тебя…

Я с трудом сдерживался, чтобы не двинуть ему в морду. Но меня останавливал черный глазок пистолета, с дьявольским упорством глядевший мне прямо в лицо.

— Это был Толенков, — продолжал Славка, издевательски посматривая на меня. — Я узнал его сразу. Он не очень-то и скрывался, был уверен в успехе… Но я недаром служил в ВДВ, меня голыми руками не возьмешь. Эта закалка — на всю жизнь… Мне удалось выбить у него вот эту пушку. — Он кивнул на пистолет. — Толенков не ожидал сопротивления. Он думал, что я покорно позволю пристрелить себя, как ягненка, убаюканный сказочками о вечной дружбе. Но я не такой дурак, чтобы дать застрелить себя… От близнецов, говорят, не уйдешь… Но от Толенкова я уйду. Понял? Уйду!

— Почему, Славка? Почему они хотят убрать тебя?

— Потому что, наконец, настала и моя очередь, Серый. А почему они убрали Эдика, Сашку Абалкина, Артура, Колю и, наконец, даже безобидного Антошку Загорского?

— Нет, Славка, ты путаешь. Антон сам виноват, — твердо сказал я. — Насчет остального — не знаю, но Антошка — это недоразумение в чистом виде. Он купался пьяный в шторм.

— Ты уверен, Серый? Ты уверен? — Славка снизил свой голос до свистящего шепота, грозно и торжественно звучавшего в полумраке. — Скажи мне, Серый, как часто ты видел пьяным Антошку Загорского?

— Никогда.

— Вот видишь! Да он, кроме пива, ничего никогда не пил… И у него был разряд по плаванию… Но он им почему-то мешал. Ты не знаешь, чем он им мешал, Серый?

Я только смутно догадывался об этом.

— А ты знаешь, Славка?

— И я не знаю. — Славка поигрывал пистолетом в руке. — Я знаю только, что я им не угодил. Я видел эту рыжую стерву, которая убрала Колю Ломакина. Не знаю, как уж она это сделала, это ее дело, но меня волнует, что они попытались свалить убийство на меня. Будто это моя фирма прислала ядовитые грибы в «Красный петух». И мотив они мне тоже придумали — застарелая ревность.

— К кому? — удивился я.

— Ты ее знаешь. — Славка мрачно ухмыльнулся одной половиной рта. — Ты с ней провел чуть было не последнюю ночь своей жизни…

— Инга? — ошеломленно пробормотал я.

— Да. — Славка, прищурившись, наблюдал за моей реакцией. — Она уже на том свете, но, как ни странно, она тоже замешана в этой свистопляске… И знаешь что я тебе скажу? Слава Богу, что ее больше нет. Иначе все сложилось бы еще хуже.

— Куда уж хуже?.. Но неужели Инга тоже была… — Язык не поворачивался договорить фразу.

— Моей любовницей? — докончил за меня Славка. — Да, и не только моей… Она прыгала в постель к одному только затем, чтобы сразу же перекочевать из нее к другому. Не знаю, остался ли кто-нибудь из нашей компании, кого бы она не использовала… Разве что Загорский — он был слишком занят, чтобы обращать на нее внимание… Даже Игорь Копелян, наш святоша, и тот пытался скрыться от нее в семинарии, чтобы избавиться от слишком навязчивого внимания. Не знаю, удалось ли это ему…

— Что ты говоришь, Славка!

— Ровным счетом ничего особенного, — холодно и равнодушно парировал Гофман. — Мы с ней даже собирались пожениться после развода с Сашкой. Но Инга уже на пороге ЗАГСа слиняла от меня к Ломакину — и слава Богу, что слиняла! Может быть, если бы этого не случилось, то это я сейчас гнил бы на Востряковском кладбище, а не Коля… Однако берегись, Серый, когда-нибудь очередь дойдет и до тебя…

Раздался резкий звонок в дверь, я даже подпрыгнул от неожиданности.

— Спокойно! Сиди на месте, — тихо произнес Славка, не отводя от меня черного дула, подошел к окну и, осторожно отогнув край портьеры, выглянул на улицу.

Звонок повторился.

— Встань лицом к стене, руки за голову, — приказал мне Гофман, махнув пистолетом.

— Славка, да ты что!.. — возмутился я.

— Без глупостей. — Голос его звучал холодно и тихо. — И учти, я держу тебя на мушке.

Пришлось подчиниться. Я уткнулся носом в обои и сцепил руки за головой. Все равно, если это пришли убивать Славку, то заодно и меня отправят на тот свет.

Славка крадучись подошел к двери.

— Кто там? — спросил он негромко, прильнув к глазку.

Я оглянулся. Его рука с пистолетом была вытянута в мою сторону.

— Назовите пароль, — так же тихо произнес он, приникнув к двери.

Ответ пришедших, очевидно, удовлетворил его. Щелкнул замок, отъехал в сторону засов, звякнула цепочка.

В комнату вошли двое парней в длинных плащах, с металлическим взглядом глубоко вдавленных в череп глаз.

— Ну что, поехали, хозяин? — хладнокровно произнес один из них, окинув спокойным равнодушным взглядом и меня, и пистолет в руке Славки, и тут же добавил, кивнув в мою сторону подбородком: — А этого куда?

— Свяжите его, веревку возьмите в ванной, — приказал Славка. В его голосе явно сквозило облегчение.

Я разозлился. Ну Славка, ну друг называется! А я ему еще сочинения давал списывать в школе! После этого он — гад ползучий, дрянь, сено, пропущенное через лошадь!

Подспудно я понимал, что моя ярость слепа и глупа. Если бы я испытал то же, что и он вчера, когда в него стреляли, то же, что он испытал, когда ждал, что его придут убивать, я бы, наверное, вел себя так же, если не хуже. Что ж, его можно было понять… Но мне от этого не было легче.

— Только не слишком туго, — снисходительно добавил Славка. — Чтобы часа на два хватило.

Ну что ж, и на том спасибо…

Телохранители притащили толстую бельевую веревку и начали умело меня связывать, переворачивая, как бесчувственную куклу. В запястья и щиколотки болезненно впились узлы, локти почти сошлись за спиной.

— Что вы делаете, сволочи, — незлобиво сказал я им, — я ведь не акробат, в самом деле, чтобы так выгибаться…

— И рот ему закройте чем-нибудь, — попросил Славка голосом капризного клиента.

— Гад ты, Славка! — только и успел крикнуть я, как мне с силой разжали зубы и запихнули в глотку грязное полотенце. Оставалось лишь надеяться, что полотенце было не для ног.

Обмотанный веревкой, изогнувшийся, как дождевой червяк, я лежал на ковре и только бестолково мычал, поводя глазами из стороны в сторону. Славка уже натягивал плащ, пушку он деловито сунул в карман — я его больше не интересовал. Небольшой чемодан стоял наготове около дверей.

Я скосил глаза в его сторону — мне показалось, что на черных глянцевых боках объемного кейса желтело пятнышко подмосковной глины. Я еще яростнее замычал, пытаясь вытолкнуть языком кляп.

— Гляди, как извивается, — с добродушной улыбкой заметил один из телохранителей. — Прямо как телка за сто баксов в постели. — Он весело хмыкнул, с откровенным интересом наблюдая за мной.

— Перенесите его на диван, — деловито бросил Славка, доставая из кармана небольшой нож.

У меня все помертвело внутри. Сейчас меня зарежут, как младенца, а я даже не смогу сопротивляться! Вот и верь после этого людям…

Телохранители подняли меня за ноги и за плечи и бросили на диван. Славка, подошел к изголовью, нагнулся надо мной, раскрыл нож и — одним махом перерезал телефонный провод, идущий к красному аппарату, который находился на расстоянии высунутого языка от моей головы.

— Прощай, Серый, — тихо произнес Гофман, по-свойски похлопав меня по плечу. — Передай привет своим хозяевам… Пусть не ищут меня, бесполезно…

Я бестолково замычал в ответ.

Хлопнула входная дверь, раздалось звяканье ключа в замке, потом взревел мотор автомобиля во дворе — и все смолкло. Я лежал спеленатый, как младенец, и бессмысленно глядел в потолок. На кухне равномерно капала вода.

Освободиться от веревок мне удалось действительно не раньше, чем через два часа. Все это время я ерзал по дивану, пока не свалился на пол, сгибался, терся узлом о стулья и устал так, как будто все это время провел в «качалке», кидая пудовые гири. Я вспотел, как мышь под метлой, извозился в пыли, но в итоге все же вылез из Славкиных тенет и присел отдохнуть.

В это время самолет с этим придурком на борту, наверное, был уже в воздухе.

Я сидел, тяжело дыша и туго соображая, что же мне теперь делать и куда отправляться.

Внезапно в полнейшей тишине загремели ключи в замке.

Гигантским скачком, который бы сделал честь олимпийскому чемпиону по прыжкам в сторону, я отпрыгнул в угол и затаился за креслом. Черт! Надо было сразу же драпать из этой меченой квартирки и не ждать, сидя как телок, пока Толенков припрется кончать Славку. А может быть, это Гофман сам возвращается, чтобы прикончить свидетеля?

Железная дверь с медленным скрипом отворилась, в полумрак зашторенной комнаты шагнула темная фигура в плаще. Осторожно скрипя половицами, она сделала несколько шагов, нагнулась, подняла с пола бельевые веревки и в задумчивости остановилась.

— Кэтрин! — обрадованно крикнул я и шагнул из своего укрытия.

Женщина в плаще испуганно вскрикнула и оглянулась. Что-то непонятное и блестящее с металлическим лязгом упало на пол — это был небольшой черный пистолет.

Глава 13

Кажется, через час-другой он выпутается из передряги… Вооруженная охрана по бокам придает ему уверенности. Теперь сам черт ему не страшен. Через час регистрация в Шереметьеве, таможня — а там уже рукой подать до мирной Германии, где его ждет целая толпа любящих родственников. За пределами страны его никто искать не будет — это птицы не того полета… Пока так называемые друзья не перережут друг друга, он посидит в Мюнхене, а потом спокойно вернется и продолжит свой продуктовый бизнес в фирме «East food ltd.», прямые поставки экологически чистых продуктов из Германии. Какое ему дело, что здесь происходит, — ситуация такая, что надо срочно спасать собственную шкуру, запахло жареным…

Слава Гофман спускался вниз по лестнице. Впереди шел один из телохранителей, тот, что потоньше, держа руку наготове, в кармане. Другой амбал, потолще, пыхтел сзади, с чемоданчиком в руках. Да, эти ребята из агентства, по всему видно, знают свою работу…

Первый телохранитель вышел из подъезда, оглядев наметанным глазом двор, и открыл заднюю дверцу «Волги». Шофер запустил двигатель. Слава сунулся было сесть рядом с водителем, но телохранитель молча положил ему руку на плечо и властно кивнул подбородком на заднее сиденье: мол, твое место там. Слава покорно втиснулся назад, по бокам его прижали мощные тела охраны, и в ту же секунду машина рванулась с места.

Ему было тесно сидеть с двумя огромными тушами по бокам. Пистолет больно вдавился в бедро, с другой стороны его больно притиснуло ребро чемодана, который охранник держал на коленях. «Как же достану «ПМ», если понадобится? — растерянно подумал Слава и тут же успокоил себя: — Не понадобится…»

Конечно не понадобится, а пушку он незаметно выкинет непосредственно в аэропорту, перед прохождением контроля. «ПМ», который он вчера выбил из рук Толенкова, наверное, уже «грязный»… Надо будет подстраховаться, стереть с него свои отпечатки…

Нет, в аэропорту освобождаться от оружия слишком опасно — там везде следящие камеры, размышлял Слава. Найдут в урне оружие, просмотрят видеозаписи и мгновенно установят, кто его туда подкинул. И тогда прости-прощай — въезд в страну ему будет заказан, его бизнес накроется медным тазом. А если еще повесят на него какую-нибудь мокруху… Никто ведь не будет разбираться!

Слава вытянул шею — машина выруливала из двора на оживленную улицу. Сбоку мелькнули зашторенные окна его квартиры.

Эх, слишком поздно он спохватился… Надо было сообразить, что к чему, еще когда близнецы укокошили Ломакина и подкатили к нему со своими претензиями: мол, это он помог Коле продать ресторан. А на самом деле он ни сном ни духом… Эх, если бы он раньше сообразил, чем дело обернется, не было бы вчерашней перестрелки, не было бы подосланного с разведцелями Копцева, не пришлось бы срочно рвать когти, оставляя незаконченными массу текущих дел. Да и деньги у него здесь остаются немалые — с собой он не может взять большую сумму, это вызовет ненужные осложнения в аэропорту…

Что же делать с оружием?.. Поручить избавиться от него телохранителям? Хрен знает, кто они такие, наверняка работают в стачке с ментами. Он им отдаст пушку, а они заложат его… Нет, надо как-то самому… Надо самому. Но как?

Машина притормозила на светофоре. Слава повернул голову — рядом застыла темная иномарка с тонированными стеклами. В голове крутились недавно виденные кадры из вечерней сводки происшествий по городу: на перекрестке расстреляли какого-то чиновника, машина с убийцами скрылась. И картинка — труп на сиденье, голова закинута назад, весь салон багровый от свежей крови. А что, если и его так…

Вроде бы нечего беспокоиться — с обеих сторон его прикрывает охрана, но вдруг… Прямо напротив его головы — темное стекло иномарки… Слава напрягся и незаметно втянул голову в плечи.

Фу-у! Кажется, пока пронесло. Машина тронулась. Иномарка отстала. Слава взглянул в окно: кажется, свернула в переулок. Телохранители сидели как ни в чем не бывало. Их присутствие немного успокаивало, но мысль о возможном преследовании все еще беспокойно шевелилась в голове. Нет, он успокоится, только когда пройдет таможенный контроль в аэропорту…

Автомобиль бесстрашно, с предельной скоростью мчался вперед по разделительной полосе, оставляя за собой медленно ползущие попутные машины. «При такой езде преследование будет слишком заметно, — подумал Слава. — Кто еще решится так гнать? Но только бы нас не остановила ГАИ…»

Телохранитель справа, заметив его беспокойство, снисходительно добавил:

— Не переживай, хозяин. Все будет нормально, успеем.

Это слово «нормально» пришлось по душе Славе. Не «хорошо», не «отлично», не «прекрасно», а именно «нормально». Да, пусть все будет нормально… Но что такое «нормально» в их понимании? Пара выстрелов — это нормально?

Пока есть время, надо придумать, как избавиться от пушки, маялся Слава. Может, попросить остановиться на обочине и скинуть ее в кусты? Минусы — найдут, снимут отпечатки пальцев, кроме того, далеко уходить от дороги нет времени, да и телохранители его одного не выпустят из машины из соображений безопасности. Кроме того, опять-таки эти ребята могут его заложить, могут сдать его, если увидят, что он пытается избавиться от оружия.

Слава сосредоточенно прокручивал в мозгу возможные варианты… И на фига он взял пушку с собой? Правда, еще полчаса назад без оружия ему было как-то хреново, но теперь и с ним не слишком спокойно.

Что же делать, что делать? Как спрятать концы в воду? Концы в воду… Концы в воду…

Да, концы в воду — вот что ему нужно! Если сбросить «ПМ» в водоем — вряд ли его потом найдут на дне. Тем более на дне Москвы-реки, да там ила метра два, не меньше! В этом деле лучше перестраховаться. Отлично, он попросит остановиться на каком-нибудь мосту: мол, плохо стало, выйдет из машины и незаметно скинет пушку в воду. Вся операция займет пару секунд, не больше. И никакого риска — два шага в сторону от машины, достать пистолет и… Ну и черт с ними, с телохранителями, пусть видят! Никто никогда не найдет пистолет на дне…

Слава вспомнил, что по пути есть подходящий мост. То что надо: мост высокий, река в этом месте широкая, есть обочина — можно остановиться.

Он заблаговременно стал готовиться к остановке. Зажал рукой рот, выпучил глаза, изображая непреодолимую тошноту. Несколько раз вытирал рукой пот со лба, тяжело вздыхал. Он так увлекся игрой, что и вправду почувствовал себя плохо.

«Скорей бы мост, скорей бы мост…» — думал он, жадно ловя ртом воздух.

— Нехорошо, хозяин? — сочувственно спросил один из телохранителей. — Ничего, потерпи, скоро будем на месте…

Машина бодро вырвалась за город, справа от дороги протянулась ярко-зеленая пойма реки.

«Уже скоро», — подумал Слава и слабым голосом попросил:

— Остановите.

Он все точно рассчитал: от момента просьбы до остановки машина проедет километра полтора, не меньше — скорость большая плюс время на реакцию водителя…

Водитель послушно сбросил газ, машина снизила скорость.

— Нельзя, — жестко сказал охранник. — Останавливаться не будем.

Начался подъем на мост.

— Остановите, мне плохо! — закричал Слава. За стеклом потянулся черно-белый частокол мостового ограждения.

Водитель не знал, как поступить. Автомобиль медленно катился вдоль бордюра.

— Останавливаться нельзя, — начал объяснять телохранитель, — для вашей же безопасности…

— Остановите, я сказал, — жестко проговорил Слава, и машина, въехав на мост, послушно взвизгнула тормозами. — Я на одну минуту.

— Нельзя, — резко обрубил тип, который сидел справа от него. — Выходить из машины нельзя.

— Слушай, друг, давай вылезай, — усталым голосом произнес Слава, — под мою ответственность…

Только после этого громила справа открыл дверцу и вышел, небрежно держа Славкин чемоданчик в одной руке. Он презрительно смотрел на клиента — своим упрямством и капризами тот портил всю их прекрасную, отточенную работу.

Слава, пошатываясь, подошел к перилам моста и прислонился к ограждению, одной рукой доставая пистолет. Со стороны проезжей части его частично прикрывал охранник.

Пистолет уже перекочевал из кармана в потную ладонь. Внизу текла ровная, металлического цвета лента реки.

Все случилось одновременно — визг тормозов, выстрелы, крик. Охранник огромной тушей свалился под ноги, брошенный чемодан отлетел на пару метров. Задыхаясь от испуга, Слава рухнул на землю. Его рубашка мгновенно намокла, стала теплой и липкой. Из темной иномарки, притормозившей за их машиной, выскочила темная фигура в плаще.

Подбежав к нему, человек в плаще отвалил тело охранника, мигом обшарил карманы истекавшего кровью Славы, подобрал чемодан и пушку и на ходу прыгнул в иномарку.

Иномарка, взревев мотором, умчалась…

На мосту стали останавливаться машины. Кто-то спешил к распростертым на земле телам.

Из «Волги» вылез бледный как полотно водитель, он был цел, но напуган до смерти. Второй охранник корчился на заднем сиденье, зажимая рукав плаща, — его легко ранили.

Слава был еще жив. Он лежал на спине, пытаясь различить лица, участливо склоненные над ним, но они отдалялись от него, расплывались, сливались в одну сплошную серую пелену.

— Вот и моя очередь, — прошептал он обескровленными губами, плавно опускаясь на самое дно омывавшей его черной реки. — Вот и моя очередь…

— Что ты здесь делаешь, Кэтрин? — обрадованно бормотал я, обнимая свою подругу. Она дрожала от напряжения, испуга и радости.

— Я искала тебя, Сержи, я искала тебя, — шептала Кэтрин, жадно покрывая поцелуями мое лицо. Я отвечал ей тем же.

Ее веки припухли, как будто она долго плакала, и я чувствовал даже через ткань рубашки, как бьется ее маленькое сердце, трепеща от пережитого волнения.

— Как ты догадалась, что я здесь? — Я снимал с нее плащ, продолжая самозабвенно целовать лицо, руки, шею.

— Я пришла к тебе, чтобы выгулять Норда, и нашла на столе вот это… — Она достала из кармана смятый листок.

Это был клочок бумаги, вырванный из моей записной книжки. Я исписал его, когда подводил баланс живых и мертвых своих друзей. На нем стояли следующие буквы:

«Сл. М. Сл. Б.?

Ю. и Ш. П.?

P.M.

И.К.

«.

Я сунул листок в карман. Прильнув ко мне, Кэтрин лихорадочно шептала, и ее голос срывался от волнения:

— Я поняла, что это… Ты выписал всех, кто остался в живых, и решил встретиться с ними. Я долго думала, кто такой Сл. М. В твоей книжке были два Славы, и я решила идти к тому, чей адрес нашла первым. Прости, что мне пришлось рыться в твоих вещах, прости, Сержи, но я так волновалась за тебя…

— Ничего, Кэтрин, ничего. — Целуя ее длинную шею, я увлек ее на диван и принялся стягивать платье. — Но больше не делай так, это опасно… Если бы ты пришла раньше, то не знаю, чем бы все закончилось…

— Что здесь было, Сержи?

— Ничего особенного, золотко мое, ничего особенного…

— Я так боялась за тебя, Сержи… После всех этих событий я так боялась за тебя…

Я ответил на ее слова глубоким поцелуем. Пережитое волнение давало о себе знать — мне страстно хотелось ее. Так хотелось, как будто от этого зависела вся моя жизнь. Чувство опасности еще больше подхлестывало желание, и Кэтрин, казалось, разделяла его… Мы ласкали друг друга с исступлением приговоренных к повешению. Мы лежали на чужом диване, в чужой квартире, в которую в любую минуту могли ворваться убийцы с оружием наперевес, и занимались любовью так страстно, как последние люди на земле в последний момент жизни…

Я опомнился только тогда, когда напряжение схлынуло и Кэтрин затихла на диване с блаженно опущенными веками.

Черный пистолет валялся на полу, как игрушка, забытая беспечным ребенком, а его дуло все еще угрожающе скалилось в мою сторону.

— Одевайся, — негромко сказал я, сполз с дивана и поднял пистолет. Это произведение оружейного искусства выглядело не больше того, что был в руках у Славы Маленького. Я повертел холодный ствол. Это «ПМ». Какая пушка была у Славы, я не мог с точностью сказать — в комнате тогда было слишком темно… Да и не важно это… Но откуда оружие у Кэтрин?

— Откуда он у тебя? — деловито осведомился я, натягивая брюки.

— Что? Пистолет? А, ерунда, — отмахнулась Кэтрин, с трудом вползая в узкое платье. Я смотрел на ее кремовый живот, извивавшийся как у турецкой танцовщицы. — Мне его дал один коллега из французского журнала… В России без оружия нельзя, я давно это поняла…

Застегнув на спине платье, Кэтрин впрыгнула в туфли, накинула еще влажный от дождя плащ, потом натянула на руки тонкие перчатки и спокойно бросила мне:

— Давай-ка его сюда, мне нужно вернуть…

Я безропотно подчинился. Откуда у француза русский пистолет, я не стал спрашивать — мало ли… Но вообще, конечно, никогда не думал, что иностранные журналисты бродят по Москве вооруженные до зубов. Особенно такие симпатичные, как Кэтрин…

Мы осторожно вышли из квартиры. Позвякивая, связка ключей болталась в замке двери.

— Наверное, твой друг забыл их, когда уходил. Наверное, он очень торопился, — опередила мой вопрос Кэтрин. — Я не стала звонить, когда увидела, есть ключи… И сразу подумала — случилось что-то неладное.

Она закрыла квартиру и опустила связку ключей в карман.

— Зачем? — только и спросил я.

— Не оставлять же ее открытой, — разумно ответила Кэтрин и стремительно зацокала каблуками вниз по лестнице. — Если ничего не случится, вернем хозяину. А если что-то случится…

— То что?

— Там полно твоих отпечатков пальцев. Понимаешь?

Я вздохнул. Чего уж тут не понять?..

Когда я вернулся домой после бурных событий этого дня, было уже темно. Все это время мы обсуждали с Кэтрин создавшееся положение, я рассказывал ей то, что узнал от Славки, когда находился у него в заложниках. С трепетом внимая моему рассказу, Кэтрин ахала и смотрела на меня расширенными от удивления глазами.

— Они сменили стиль, — говорил я, нервно расхаживая по комнате. — Сначала они маскировали убийства под несчастные случаи, но теперь это уже стало ненужным… Теперь они играют в открытую. Они сменили стиль, значит, они нервничали, чего-то боялись… А если они начали бояться, то, значит, скоро начнутся ошибки, неудачи и тогда они раскроют себя сами!

— Кто это они, Сержи? — спрашивала Кэтрин, удивленно пожав плечами. Кажется, она еще не хотела отказаться от своей идеи насчет связи происходящего со старыми делами, идеи, что и говорить, логически стройной, но не страдающей правдоподобием.

— Кто? Братья и тот, кто стоит за ними… Толенков — это их шестерка, ясно как дважды два… Касьян — вряд ли это он. Но есть еще кто-то, кого они называют Рэм, я слышал раза два это имя в разговоре… Кто такой Рэм, не знаю… И зачем ему надо всех отправлять на тот свет — ума не приложу…

— Рэм… Рэм… — Кэтрин взволнованно заходила по комнате, напряженно морща лоб. — Где-то я уже слышала это имя… Что-то такое знакомое…

— Прочитала в газетах, — предположил я. — Или услышала от Абалкина.

— Нет, нет… Не это… Что-то из истории. — Кэтрин, припоминая, схватилась рукой за лоб и вдруг воскликнула: — Ну точно, так и есть! Вспомнила!

— Ну? — Я с ожиданием смотрел на нее.

— У Гитлера в тридцатых годах был сподвижник по организации штурмовых отрядов по кличке Рэм, потом он, кажется, стал имперским министром. Отъявленный негодяй, фанатичный, жестокий, хваткий. Он мог бы стать фюрером, если бы Гитлер не утопил его в собственной золотой ванне незадолго до начала войны, в так называемую «ночь длинных ножей».

— Ну и что? — пожал я плечами. — Какое отношение это имеет к нам?

— Не знаю, — задумчиво произнесла Кэтрин. — Пока не знаю. Но кажется, какая-то смутная связь существует.

— Абсолютно не существует. По-моему, ты слегка путаешься в событиях, — критически заявил я.

— Это ты сам — как это по-русски? — мешаешь божий дар с яичницей. Если рассуждать на основе здравого смысла, убийство Абалкина, автокатастрофа, в которой погиб Божко, отравление Ломакина, гибель Загорского — это совершенно разные случаи, понимаешь?.. От неизвестности ты начинаешь впадаешь в панику, но давай рассуждать логично: если кто-то убил одного из твоих друзей, то, конечно, это не значит, что он же прикончил и остальных… Однако я тебя понимаю, иногда и мне начинает казаться, что ты прав, — здесь чувствуется единая рука. Но откуда она тянется? — Кэтрин многозначительно посмотрела куда-то в темное окно, и от ужаса догадки мурашки забегали по моему туловищу, от седьмого шейного позвонка до копчика…

Когда я вошел в свою хату, телефон надрывался от заливистого настырного звонка, но как только пискнул автоответчик, на другом конце провода сразу же бросили трубку — кто-то не желал разговаривать с автоответчиком. Кто-то желал разговаривать только со мной.

Через полчаса я вернулся из душа, смыв с себя многотонную усталость, и телефон заорал вновь, требовательно раздирая ночную тишину пронзительными воплями.

— Кому это неймется?.. — Я со злостью схватил трубку и крикнул в нее злое «алло».

— Здравствуй, Серый, — зашелестел чей-то знакомый голос на том конце провода. — Как поживаешь, Серый? А? Чем занимаешься?

— Да так, — пробормотал я, наморщив лоб, мучительно пытаясь вспомнить, кому принадлежит голос.

Между тем трубка продолжала угрожающе шелестеть:

— Ты, друг мой, кажется, суешь нос в чужие дела… Юрка просил передать тебе, что если так дело пойдет, то он с тобой поссорится. И что это за идея пришла тебе в голову — прицепить жучок в бане? Решил поиграть в шпионов, да? Детство в попе заиграло?

До меня, наконец, дошло, кому принадлежит голос. Конечно, это Толенков, черт бы его побрал…

— Завтра в час чтобы ты был в клубе «Monkeys», понял? Есть разговор.

Я молчал в ответ. Мне не нравился приказной тон, которым он говорил со мной. Очень не нравился.

— Не слышу, — продолжала трубка, — ты понял?

— Ну. — Пришлось ответить утвердительно.

— Вот и не рыпайся, — резюмировал Толенков. — Не то быстро присоединишься к остальным… Понял? Ну?

— Ясно, — покорно согласился я.

Трубка запикала в ответ короткими гудками. Не выпуская телефон из рук, я откинулся в кресле и замер. Угроза была слишком недвусмысленна, чтобы ей пренебречь. Итак, они узнали, что жучок в бане — это моя топорная работа. Топорнее и быть не может… Но я же не дипломированный специалист Академии ФСБ, и даже книжки про шпионов не люблю…

Но откуда они узнали? Ну, мало ли откуда… Им мог сказать об этом Ринат, который парился вместе со мной и, наверное, не думал скрывать этот факт от друзей. Они могли опросить официанта в баре, банщиков, гардеробщиков. Конечно, у меня не столь запоминающаяся внешность, как у чемпиона мира по греко-римской борьбе Александра Карелина, но и этого хватит для опознания. Замечательно работает бандитская контрразведка!

Кэтрин, спохватился я. Как же Кэтрин? Вдруг они уже выяснили, что это по ее заданию я работал. Вдруг они охотятся за ней и завтра потребуют, чтобы я ее сдал!

Я схватился было за телефонную трубку, но тут же оборвал себя — спокойствие, только спокойствие… Кэтрин сейчас, наверное, спит, зачем будить ее среди ночи и пугать беспочвенными домыслами? Вот прогуляюсь завтра в «обезьяний клуб» и там выясню, что к чему. А пока нечего пороть горячку, нечего…

«А если они уже схватили Кэтрин? — пришла в голову паническая мысль. — Нет, не может быть, я только что от нее», — успокаивал я себя. Если даже я пока гуляю на свободе, то Кэтрин тем более, ведь там, в бане, ее не было, там был я. Завтра с утра я обязательно постараюсь ее предупредить, а сегодня… «Сегодня» уже кончилось.

Весь сон с меня слетел. Я отыскал пульт телевизора, нажал кнопку, и свечение голубого экрана слегка смягчило гнетущее одиночество моего страха. Я пощелкал по каналам, но везде — новости, политика, Чечня… Кому нужна Чечня в двенадцать часов ночи да еще при разгулявшихся нервишках?.. Шестой канал. «Дорожный патруль». Что ж, если ничего лучше нет… Буду держать руку на пульсе событий большого города.

Я уселся в кресле поудобнее.

Замелькали кадры. Пожар… Автокатастрофа… Убийство торговца наркотиками… Разбойное нападение на магазин…

И вот в кадре — проезжая часть шоссе с разметкой, мигающие машины «Скорой» и милиции и голос за кадром: «Сегодня в семь часов вечера на семьдесят втором километре МКАД было совершено убийство. По свидетельству очевидцев, автомобиль «БМВ-520» синего цвета остановился на Луговском мосту. Вышедший из машины мужчина хладнокровно расстрелял пассажиров стоявшей на обочине «Волги» и скрылся. В городе и области был объявлен план «Перехват-Центр», но результатов он не дал. Один из пассажиров «Волги» убит, двое ранены, водитель не пострадал…»

И крупным планом — залитое кровью лицо Славы Маленького, еще чье-то тело на асфальте, с задранной на животе рубашкой, — в нем я узнал телохранителя, который смеялся, когда я извивался, связанный, на полу.

Внутри меня как будто что-то рухнуло и покатилось вниз. Они достали его. Они все-таки достали его!..

Картинка в телевизоре давно сменилась, поползли титры, а я все еще неподвижно сидел, глядя на пустой экран. Перед глазами стояло лицо Славы с мертвыми, холодными глазами.

Но диктор сказал, что погиб только один человек. Кто из них — Славка или его телохранитель?..

Неужели уже седьмой труп за последние неполные три месяца? Неужели нас осталось только… Загибая пальцы, я пересчитал, сколько осталось человек из нашей бригады. Получилось пятеро, кроме меня. Я мрачно хмыкнул: если не включать убийц, Толенкова и близнецов, в свой круг, тогда нас осталось только трое — Игорь Копелян, Ринат и я. И еще Кэтрин…

Кэтрин!

Глава 14

Пронзительный свет бестеневых ламп заливал операционную голубоватым тревожным светом.

— Скальпель, зажим, еще зажим, — негромко произнес хирург, глядя на операционное поле из-под толстых роговых очков.

Бесшумные исполнительные медсестры скользили вокруг стола, подавая инструменты.

Изнурительная двухчасовая операция подходила к концу. Округлая черная пуля, вынутая из живота пациента, покоилась на белой салфетке на столике.

— Иглы, шьем, — негромко бросил хирург. — Как он?

— Давление шестьдесят на восемьдесят, пульс сорок, — через секунду отозвалась медсестра.

— Нормально. Выдержит, — произнес хирург и через некоторое время добавил: — Снимайте наркоз… Уже заштопали. Пять кубиков для стимуляции сердца.

Медсестра достала шприц.

Врач с облегчением снял марлевую повязку, стянул резиновые перчатки и принялся мыть руки. Этот хирург считался лучшим специалистом Склифа именно по огнестрельным ранениям. Огнестрельные брюшной полости — это была его «коронка». И врач был доволен — они спасли парня, вытащили его прямо с того света.

Больного везли на каталке в реанимацию. Его голова в кровавых ссадинах (ерунда, касательное ранение) слегка подрагивала от толчков и неровностей пола.

Отделение реанимации, куда привезли раненого Славу Гофмана после операции, располагалось на первом этаже.

— Пить, — прошептал Слава, в тумане наркоза едва различая над собой склоненное лицо медсестры.

Лицо исчезло, и его губ коснулось что-то освежающее. Но пить ему не дали, чуть смочили губы (при полостных операциях пить нельзя), и медсестра ушла. В зыбком свете, льющемся из коридора, угадывались черные ящики аппаратуры, в глубине палаты светился экран, по которому, слабо пища, ползла светящаяся точка.

Слава плавал в вязком полузабытьи, то приходя в сознание, то погружаясь в звенящий кошмаром сон. Пару раз в светлый проем двери проскальзывала медсестра, легкая рука касалась запястья, проверяя пульс, смачивала губы, потом медсестра бесшумно исчезала, как белое полуночное привидение.

Перед рассветом тихие коридоры реанимационного отделения совсем обезлюдели, больные, даже самые тяжелые, забылись зыбким предрассветным сном, и наступила такая плотная ватная тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом.

Легкий шелест шагов по коридору не мог бы разбудить даже сторожевого пса, страдающего бессонницей, и тем более его не услышала дежурная по отделению, которая крепко спала, уронив голову на руки. Петли двери осторожно скрипнули, в предрассветном густом сумраке появилась хрупкая фигура в белом халате с марлевой повязкой на лице. Огромные темные глаза глядели поверх марли внимательно и уверенно.

Слава Гофман бредил — действие последнего укола заканчивалось, его мучили послеоперационные боли, живот горел изнутри неугасимым огнем, а пересохшие губы беспомощно хватали воздух.

Светлая фигура заботливо наклонилась над кроватью и тут же испуганно отшатнулась — с подушки на нее умоляюще глядели черные, блестящие лихорадочным блеском глаза.

— Пить. — Пересохшие губы с трудом разжались. Запавшие в глазницах глаза неотрывно смотрели на склонившее лицо.

Ресницы над марлевой повязкой успокаивающе взметнулись и опустились, легкие прохладные пальцы выпростали горячую руку больного из-под простыни. В воздухе запахло спиртом, и Слава почувствовал прохладное касание к нежной коже локтевого сгиба.

— Пить, — снова разомкнулись обескровленные губы.

— Сейчас, сейчас, — прошелестел в ответ нежный голос.

Медсестра скользнула к столу около окна, чуть слышно звякнуло стекло стакана. Потом опять шелест одежды — и в дно жестяной раковины громко ударила струя воды из-под крана.

— Пить, — жадно шептал Слава.

— Да, да. — Белая фигура снова склонилась над постелью, заботливо приподняла одной рукой голову, а другой поднесла воду к губам.

Зубы стукнули о край стакана, холодная, еще пузырящаяся влага, как холодный ожог, освежила полость рта и скользнула в горло. После нескольких жадных глотков голова обессилено опустилась на подушку, и губы разжались вновь:

— Пить!

— Сначала укол…

Легкий звук обломанного горлышка ампулы, фонтанчик из поднятой вверх иглы — и несколько капель жидкости из шприца капнули на лицо. Холодное прикосновение иглы к коже, легкая царапающая боль — и по венам как будто разлилась вожделенная прохлада.

— Пить. — Губы уже не шептали, они только мелко вздрогнули и сразу же застыли на меловом лице. Веки устало сомкнулись, напряженное тело обмякло под тонкой простыней, частое дыхание стало реже и тише.

Заботливая рука опустилась на покрытый мелкими бисеринками пота лоб, задержалась там на несколько секунд и скользнула ниже, к веку. Зрачок был неподвижен.

Снова зашумела тугая струя воды — быстрая белая тень ополоснула стакан, взяла шприц и вскрытую ампулу, чутко застыла у двери, вслушиваясь в утренние звуки больницы, и через секунду выскользнула в коридор, прикрыв за собой чуть скрипнувшую створку.

Даже лежащая под капельницей недремлющая старушка из палаты напротив не расслышала дробный стук удаляющихся по коридору шагов. Но старыми бессонными глазами старушке все же удалось заметить край белого халата и рыжеватые волосы, заколотые на затылке под высоким колпаком.

«Небось девчонки из травмы поболтать заходили к нашим медсестрам, — подумала старушка, потому что больше ей не о чем было думать. — А может, из кардиологии… Наши-то, из реанимации, в белых халатах не ходят… Наши-то все в зеленых, как в операционном блоке. А эти, из кардиологии, они в белом…»

И старушка уверенно нажала кнопку вызова медсестры. Ей нужно было подать судно.

Так начиналось хмурое дождливое утро первого августовского дня.

Я достал из кармана потертый листок из записной книжки, найденный Кэтрин на моем письменном столе, и, мрачно взглянув на косые корявые буквы, в спешке нацарапанные на коленке, вычеркнул первые инициалы списка. На листочке осталось пять коротких строчек, первые две из них украшали грозно изогнутые вопросительные знаки.

Итак, из тех, на кого я мог опереться, живыми пока оставались Ринат, Игорь Копелян и я. Причем большие сомнения возникали у меня в отношении последнего из этой троицы, то есть в отношении себя самого. Судя по ночному звонку, пребывать в состоянии биологической целостности мне предстояло очень недолго.

Не надеясь на лучшее, я позвонил в справочную Склифа. Равнодушная служительница Эскулапа поведала мне, что больной Гофман умер после операции, очевидно, сердце не выдержало. Но это было уже не важно — их работа была бы не слишком хороша, если бы они дали ему выкарабкаться…

Но почему они сменили стиль? Почему? Зарвались? Поспешили? Надоело играть в «несчастные случаи»? Я терялся в лавине неразрешимых вопросов. Мне становилось страшно. Стыдно признаться, но мне становилось страшно!..

Выйдя из леса, черной громадой подступившего к железнодорожному пути, я шел по цветущему разнотравьем лугу. В воздухе жужжали мухи, носились оголтелые слепни, как метеориты, и, несмотря на высокое полуденное солнце, над ухом мерзко зудел комар. Вдали, через луг, за купой деревьев, за серыми домиками, виднелась высокая колокольня и крытый новой жестью купол церкви. Туда-то я держал курс.

— Отец Амвросий в храме, — доверчиво поведала мне ветхая старушка, выйдя из деревянного флигеля. — Сегодня Успение Богородицы. Утреннюю службу уже отслужили.

Я чуть было не спросил ее, кто такой отец Амвросий, но вовремя сообразил, о ком речь. Эта добровольная служительница культа, пожалуй, не поймет, если я начну ей объяснять, что мы с преподобным учились вместе в школе и частенько любили заниматься тем, что подрисовывали усы и бороды святым угодникам в учебнике по истории Древней Руси. И преподобного тогда звали не отец Амвросий, а Игорь Копелян, и отличался он от нас, пацанов, разве что большей впечатлительностью во время экзаменов и непонятной, ничем не обоснованной любовью к кошкам.

А теперь поди ж ты, он почти святой! Теперь он забронировал себе местечко на небесах, и как только прозвенит звоночек отправления (не могу гарантировать, что это будет именно звонок, а не выстрел), так он тут же прямым курсом отправится в горнюю обитель к Отцу Небесному и будет с доброй улыбкой наблюдать за тем, как мы, проклятые грешники, умираем от перегревания на раскаленных сковородках в аду.

Интересно, хмыкнул я, в наш век научно-технического прогресса, наверное, и адские пытки уже модифицированы, грешников мучают одетые в спецодежду из асбеста черти — специально обученный персонал, прошедший непременные курсы повышения квалификации раз в два года и сдавший зачет по технике безопасности специальной комиссии из райского министерства. Грешников теперь выдерживают в специальных автоклавах или в печах с большой пропускной способностью, что позволяет максимально увеличить КПД обработки грешнико-единицы и уменьшить до минимума ее время.

Наверное, железные крючья, которыми так грозно потрясают демоны на средневековых картинах, уже давно не применяются для пыток. Теперь в чистых, просторных залах стоят аккуратные автоматы современного дизайна, выполненные по импортной технологии, и в зависимости от персонально заданной программы пыток обрабатывают грешников — пилят их алмазными дисками, прижигают кожу клеймами из легированной стали, сдирают с грешных тел кожу специальными профессиональными корнцангами.

И грешники довольны — их обслуживают вежливо, качественно и в срок. При таком высокотехнологичном производстве сокращается число недоделок, отсутствуют вечные жалобщики, ранее донимавшие начальство адской организации своими претензиями: мол, у меня кожу не до конца содрали, висит неэстетичными лохмотьями, мол, иголки из-под ногтей забыли вынуть, мол, пережарили на сковородке — один бок обуглился, а другой не пропекся… На все виды выполняемых работ выдается вечная гарантия. И все довольны, все смеются…

Предаваясь таким вольнодумным мыслям, я вступил под прохладные своды храма. Это была довольно известная церковь, построенная до революции на средства какого-то купца-миллионщика после смерти его дочери. Воздвигнута она была в честь иконы «Благовещение Божьей Матери», которая уже лет восемьдесят пылилась в запасниках Третьяковской галереи. Со временем церковь сильно обветшала, покривилась, но в последние годы как будто воспряла духом — следы полувекового запустения, следы разрушения и тлена соперничали с торжественной позолотой и яркостью красок нового иконостаса, лишаи облупившейся штукатурки соседствовали с сочными цветами отреставрированных фресок.

Особый запах, запах свечей, елея и еще чего-то потустороннего витал в прохладном сумраке придела. Я с трудом прикрыл за собой тяжелые, кованные железом двери и вздрогнул от звука собственных шагов. С боязливым трепетом оглядывая сумрачные лица святых мучеников, я прошел к иконостасу и, робко перекрестившись, заглянул в алтарь. В пучке света, падающего откуда-то сверху, я разглядел черную коленопреклоненную фигуру, застывшую перед темной доской. Рядом, шипя и излучая испуганный свет, дрожала тонкая свеча.

Я не решился окликать Игоря. Тот молился истово, самоуглубленно, отгородясь от суетного света в моем лице, часто осенял лоб широким крестом и земно кланялся, шепча какие-то торжественные древние слова. До меня долетали лишь короткие обрывки фраз: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его…»

Снаружи сумрачной церкви сияло ласковое солнце, пахло горячей травой и сеном, здесь же, внутри, было тихо, мирно, отрешенно. Снаружи убивали всех и вся, убивали тайно и явно, не стесняясь в выборе средств и не размениваясь на сантименты, убивали, как хороший фермер режет кур к Пасхе — быстро и в больших количествах. А отец Амвросий молился, как будто ничего этого он не знал.

Мне надоело ждать — я добирался до Троепольского два часа, в животе у меня бурчало так, что по церкви разносилось протяжное эхо, руки оттягивала сумка со шмотками, а ноги затекли от жары и неудобного положения… Я зевнул. Благоговение прошло. Часовая стрелка на будильнике тянулась к двенадцати. Где-то за окном протяжно прокричал петух, и залаяла собака в деревне. Мне стало скучно.

Я тактично кашлянул, скромно опустив глаза долу. Никакого эффекта.

Я раскашлялся, как хронический курильщик сразу после подъема утром, но перед первой сигаретой. Черная фигура не поднималась с колен…

Я надрывно кашлял, как больной на последней стадии скоротечной чахотки.

Постепенно во мне закипало раздражение. Ему тут хорошо отсиживаться в тишине и в безопасности, думал я. К нему не придут однажды темной ночью и не утопят в ванной, в него не будут стрелять из проходящего мимо «БМВ» и не подадут отравленных грибков на ужин. Его не будут таранить шеститонным джипом, и, уж конечно, он не утопится в море, в изрядном подпитии плавая с симпатичной девчонкой. И уж совсем невероятно, чтобы его дом подожгли, скрывая следы преступления.

Ничего этого не случится, потому что он священник. Он персона, имеющая статус абсолютной неприкосновенности даже для бандитов вроде наших близнецов. Никто не будет пачкаться убийством этого человека в черной рясе с окладистой бородой древнего пророка. Что с него взять, кроме позолоченного паникадила и пары черных досок прошлого века, из тех, что не успели сжечь в печке во время войны? Кроме того, у нашего отца Амвросия прямая телефонная связь с Господом Богом, и если уж над нашей Шестой бригадой действительно распростер крылья черный ворон, кричащий «Nevermore», то ему все равно ничего не грозит — у Игоря железный блат там, наверху, архангелы за него замолвят словечко, если понадобится. Уж за него-то я спокоен на все сто!

Вот за кого я волнуюсь, так это за себя. Ну и за Кэтрин, естественно… А все, что сейчас мне нужно от Игоря — это оставить свои шмотки и получить позволение на ночь пристроить свои кости в этой святой обители или где-то рядом. Дома мне нечего ждать. Норда, слава Богу, удалось пристроить соседке, о нем позаботятся. А я не самоубийца, чтобы сидеть у себя дома и дожидаться, когда мой череп украсится еще одной, лишней дырочкой диаметром примерно миллиметров пять. Я хочу на время затаиться здесь, под мощным прикрытием Святой Церкви и самого отца Амвросия, моего друга еще со школьных пеленок. И еще я хочу под этим прикрытием совершать кое-какие телодвижения по спасению своей личной шкуры, своей подруги и немногих, оставшихся в живых приятелей.

А Игоря они не тронут. Конечно не тронут.

Когда он увидел Копцева через полуоткрытую створку царских врат, то расстроился — только что, в миг неистовой молитвы, ему показалось, что он достиг чаемого спокойствия души, добился смирения плоти, и ему не хотелось, чтобы кто-нибудь разрушал его с таким трудом воздвигнутую безмятежность. Но, услышав дурацкий искусственный кашель и увидев улыбающуюся физиономию, которая своей жизнерадостностью контрастировала с благоговейной тишиной и торжественной обстановкой храма, все накопленное во время долгого смирения раздражение вспыхнуло в нем с отвратительной силой. Отец Амвросий чуть было не закричал от боли и омерзения к людям, которые насильно тянут его в мир, из которого он рвется уйти.

— Игорь, я к тебе… Приютишь? — нагло, как показалось священнику, произнес Копцев, улыбаясь.

А он не был готов видеть именно его. Отказывался от встречи, потому что боялся разговора о Ней, воспоминаний, одобрительных мужских оценок, зная, что не выдержит этого, что это будет для него как соль, посыпаемая на язву. Но долг пастыря, долг приходского священника обязывал впустить просящего, помочь ему, наставить на путь истинный. Он обязан был обратиться к заблудшей овце со словом Божьим. И отец Амвросий через силу раздвинул обескровленные губы и треснувшим голосом ласково сказал:

— Входи, сын мой. Храм открыт для тебя во всякое время…

Он решил быть с ним ласковым и смиренным. Такое поведение требовало от отца Амвросия огромного присутствия духа, а он не мог обнаружить его в себе, потому что недавно достигнутое спокойствие потребовало чудовищного напряжения духовных сил, оставив после себя пустоту и усталость.

— Мне бы переночевать у тебя, если можно, — просительно проговорил Копцев и вновь смущенно улыбнулся — понял, наверное, что помешал.

Сделав над собой усилие, отец Амвросий решился быть гостеприимным и кротко произнес:

— Мой дом открыт для всякого путника.

Его глаза смотрели поверх вошедшего. В темноте около восточного входа, там, где еще недавно висела драгоценная икона «Благовещение Божьей Матери», он заметил согбенную фигуру в черном платке, поднимавшую смутное лицо во вдохновении молитвы.

Сердце замерло и упало — это с новыми силами воспрянул бес, который еще три минуты назад был, казалось, надолго укрощен. И отец Амвросий вздохнул, страдальчески морща брови:

— Пойдем, Сергей, покажу тебе мои покои.

Выйдя из сумрачной церкви, они окунулись в тугой разгоряченный воздух августовского полдня.

— Я у тебя ненадолго, не переживай, — утешающе, с наигранной веселостью бормотал Копцев, бросив в угол свои вещи. — Наехали они на меня, понимаешь?

Отец Амвросий согласно кивнул. Его мысли были заняты загадочной фигурой, увиденной в церкви, а губы беззвучно шептали: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного… И не введи во искушение…»

— Они Славку Гофмана застрелили, понимаешь, — продолжал Копцев, — они уже и до меня добираются… Мне ночью Толенков звонил, приглашал для разговора…

Отец Амвросий слушал проплывающие мимо его сознания слова и, соглашаясь, механически кивал. А перед глазами вновь вставала фигура в церкви, тонкие руки, осеняющие крестом лоб.

«Это не наваждение, ведь бес не может креститься, — размышлял священник. Эта мысль приободрила его. — Наверное, случайная богомолка зашла. — И тут же он спохватился: — А церковь-то я не запер! Там же серебряная утварь, иконы!» Он вышел в сени, кликнул церковного сторожа, Савельича, живущего рядом, и попросил его запереть храм.

Через некоторое время Савельич возник в дверях, звеня связкой ключей, и степенно доложил, что все, мол, батюшка, в полном порядке, храм заперт.

Успокоенный отец Амвросий вновь обратился к гостю…

Они сидели, за скромной трапезой. В сущности, ел один Копцев, намазывая толстые куски черного хлеба натуральным деревенским маслом и заедая все это свежей зеленью с огорода. Запотевшая от холода кринка молока дожидалась своей очереди.

Копцев с набитым ртом пытался что-то рассказывать, бурно жестикулируя пучком петрушки… Что-то о своей последней встрече с Гофманом, когда его, Серегу, ни за что связали и заперли. Отец Амвросий смиренно смотрел мимо него, в пустоту, и ощущал в душе уже не возмущение, испуг или ярость, а полное беспредельное равнодушие.

— Ты представляешь, Игорь, — объяснял Сергей, захлебываясь словами, — Славку порешили прямо на глазах у всех! Пристрелили, как загнанного лося. Затравили. По описанию свидетелей, кажется, это был Толенков. Кто сидел за рулем — не знаю, но кандидатов на роль водителя в шайке близнецов — уйма. А Гофман еще был жив, когда его привезли в Склиф… Умер после операции…

— Не ропщи, Сергей, — равнодушно промолвил отец Амвросий, глядя немигающим взглядом в угол, где около иконы в богатом окладе смиренно теплилась лампадка. — Все там будем.

— Да что ты говоришь? — возмутился Копцев так, что даже перестал двигать челюстями. — Выходит, когда нас всех перережут, как кроликов, ты милостиво помолишься за наши души, да?

Его собеседник не отвечал, продолжая неподвижно глядеть на ровный свет лампады.

— Тебе плевать, что у Артура Божко и Эдика Савоськина осталась куча детей? Тебе плевать, что скоро эти головорезы доберутся, например, до меня? Тебе плевать, что они могут убить половину людей этого города, а мы будем только испуганно блеять, как кроткие ягнята: мол, какой ужас, какой кошмар?!

Отец Амвросий, наконец, с усилием оторвался от созерцания иконы и перевел измученный раздумьями взгляд на собеседника. Лицо Копцева побелело от гнева — он был в бешенстве.

— Я знаю, почему ты так спокоен! — почти кричал он, сжимая в руке нож с застывшим на лезвии слоем желтого масла. — Они тебя купили, я знаю! Они давали тебе пожертвования на реставрацию, а ты отпевал их братков, погибших в бандитских перестрелках! Ты, служитель Церкви, куплен так же, как и менты, как врачи! Но ты боишься признаться в этом разговоре со мной, ты уверен, что тебя не тронут!

Отец Амвросий обессиленно опустил веки: его обеспокоил поток несправедливых обвинений, но для оправданий не находилось слов. Бескровные губы с трудом разжались и обречено прошептали:

— Не ропщи на Бога, Сергей. Неисповедимы его пути. Мы все там будем…

— Ну вот, началось, — уныло произнес Копцев и опять принялся за бутерброд. Бурная тирада, очевидно, нисколько не сказалась на его аппетите. — Старая сказочка, где-то я ее уже слышал! Я сыт этой мутью по горло! Я в нее не верю!

— Ты можешь верить или не верить, это дело твоей совести, — устало произнес отец Амвросий. — Но тому, кто примет кару за грехи свои здесь, в земной юдоли слез, страдание зачтется на небесах…

— Ты сам веришь этому, а, Игорь? — насмешливо спросил Копцев. — Неужели ты веришь, что если Сашке Абалкину подвели фазу к джакузи, то он попадет в рай? Что Эдик Савоськин, при всех его прекрасных душевных качествах, станет святым оттого, что кто-то подпилил на его машине рулевую сошку? Что Славе Гофману скостят несколько лет поджаривания на огне, если его расстреляли? По-моему, это смешно!

Отец Амвросий вздохнул. Ему страшно не хотелось выбираться из скорлупы своего отчаяния, но его заставляли, бросая вызов. И он должен был принять этот вызов.

— Сын мой, — мягко начал он, стараясь не раздражаться, — все мы грешники, все мы запятнали себя неверием и страшными провинностями и вынуждены нести за это расплату. Господу угодно ужасной гибелью наших друзей показать оставшимся в живых путь спасения. Тем, кто изберет этот путь волею своею или по наущению чьему-либо, несомненно, даруется благословение Господне. Мы должны смиренно принять все тяготы судьбы и нести по жизни свой крест, как Господь наш Иисус Христос нес свой крест на Голгофу…

Лицо священника покрылось болезненным румянцем, глаза загорелись фанатичным огнем, а жилистые сухие руки сжались в страстном порыве. Он заговорил громче, воодушевляясь:

— Ты помнишь, Сергей, наше давнее служение Сатане в человеческом обличье, ты помнишь наши языческие игры, наше неверие в Господа, наше юношеское презрение к нему. За эти грехи мы рано или поздно должны понести расплату. И еще за то, что мы отвергли и затоптали Бога в своей душе, подобно язычникам презирая его благодать, за то, что отринули веру как постыдный предрассудок, достойный лишь слабых людей, за то, что наслаждались приобщением к сатанинской организации, — мы должны понести кару уже сейчас. Кого-то это коснется раньше, кого-то позже, но никто не избегнет своей участи…

— А ты? Как расплатишься за это ты, Игорь? — спросил Копцев. — Или ты уже замолил все свои грехи на сто лет вперед?

Отец Амвросий болезненно сморщился и, страдальчески понизив голос, произнес:

— Я расплачиваюсь за это каждый день, каждый час, каждую минуту… В минуты малодушия, которое иногда охватывает меня так же, как и обыкновенного человека, я молю Господа о даровании мне смерти, как самого вожделенного блага. В силу наложенного на меня сана и священнических обязанностей я не должен даже помышлять об этом, однако насколько бы мне было легче, если бы я оказался на месте одного из наших погибших друзей… Но Богу угодно, чтобы здесь, на земле, каждую секунду, каждый, даже самый короткий, миг я нес ад в своей душе, — и я смиряюсь перед его волей. А вам, вам, слепым ягнятам, не желающим лицезреть своего пастыря и припасть к его стопам… — Он судорожно вздохнул, раскаты густого баса уверенно и грозно звучали в небольшой комнате, оглушая слушателя. — Вам суждено всем погибнуть в слепоте и заблуждении, если вы не покаетесь! Вы должны отринуть ад, взращенный по недомыслию в своей душе! Вы должны отвергнуть дьявола, смущающего ваш разум неверием! Вы должны стойко принять гибель, если она суждена вам во искупление грехов, и благодарить за это Господа, как за блаженнейшее испытание, ведущее вас в горнюю обитель! Вы должны покаяться!..

Внезапно в комнате наступила тягостная тишина, звенящая в ушах последними словами.

Копцев сидел за столом притихший и задумчивый. Но через несколько секунд после того, как смолк голос отца Амвросия, он встрепенулся, провел рукой по лицу, как будто смахивая невидимую паутину и спокойным голосом как ни в чем не бывало сказал:

— Так я не понял, Игорь… Можно у тебя пожить пару дней или нет?..

Отец Амвросий устало опустил глаза, побледнел и, помолчав несколько секунд, безразлично произнес:

— Конечно, Сергей. Мой дом всегда открыт для тебя…

Мы договорились встретиться с Кэтрин в Петровском Пассаже, в кафе, из которого прекрасно просматривался вход в магазин. Неоспоримое преимущество этого кафе состояло еще и в том, что при любом подозрительном типе, который попытался бы расстрелять меня из автомата, я мог бы удрать через противоположный выход на Неглинную.

В последнее время, кажется, мы слишком увлеклись игрой в шпионов, и, честно говоря, после дня, проведенного под прицелом Славы Гофмана, после чудесной встречи с Кэтрин у него в квартире, после кадров «Дорожного патруля», запечатлевших раненого друга на мостовой, я немного мандражировал… Ведь, кажется, лишь одному мне и, может быть, Кэтрин, известно, какой я, в сущности, классный парень! И не совсем зануда, и не жмот… Однако типам, которые занимаются столь хлопотным делом, как убийство, нет никакого дела до личных качеств клиента. При случае они расправятся со мной с таким же удовольствием, с каким в тот момент я уписывал пиццу за столиком кафе и цедил джин-тоник из банки.

Пицца была великолепна! К исходу второй порции я даже стал жалеть, что обладаю только одним желудком, да еще ограниченного размера, что не позволяет мне бесконечно наслаждаться едой. Охлажденный джин-тоник освежал лучше, чем океанский бриз, и поэтому настроение мое стало неуклонно изменяться в лучшую сторону, несмотря на появление Кэтрин и ее пренебрежение требованиями конспирации — она приветливо помахала мне рукой в перчатке, еще находясь в дальнем конце зала.

Кэтрин в темных очках и в шляпе с широкими полями напоминала шикарную роковую женщину из американского боевика категории «В». Ну, в крайнем случае, журналистку, которая следит за своим объектом наблюдения и старается не засветиться. Об этом я не замедлил сообщить ей, после того как Кэтрин, мимоходом чмокнув меня в щеку и обдав запахом дорогих иноземных духов, присела на краешек пластмассового стула, готовая при малейшей опасности вспорхнуть и бабочкой-белянкой умчаться в душный зной раскаленных улиц.

Выслушав мою пышную тираду, Кэтрин недовольно поджала кроваво-красные губы и мрачно заметила:

— Если у тебя еще есть силы, чтобы шутить, надеюсь, их хватит на то, чтобы немного подумать над своими шутками?

— Я целыми днями тем только и занимаюсь, что думаю.

— Вот как? — холодно осведомилась Кэтрин. Она, кажется, все еще дулась из-за того, что я ее обозвал роковой дамой категории «В», и поэтому смотрела на меня как на муху, невесть как попавшую в ее стакан. Она не замечала, что градус моего веселья неуклонно рос с увеличением количества джин-тоника в желудке. — И каковы же результаты твоей бурной мыслительной деятельности?

— Результаты нулевые, — уныло вздохнул я. — Ты знаешь, иногда мне даже начинает казаться, что в моем черепе по недосмотру родителей нет и половины того, чем должен обладать среднестатистический мужчина средних лет. И это меня начинает печалить…

— Да, я давно заметила у тебя нехватку серого вещества и чудесную прямизну извилин, — ехидно подтвердила Кэтрин. — Не волнуйся, кажется, у тебя это врожденное. Но, по правде говоря, я считаю, что для настоящего мужчины и этого количества слишком много. А тем более для человека, добывающего себе пропитание поставкой третьесортного чтива в провинциальные журналы…

Она намекала на роскошную историю о трех близняшках, разлученных в роддоме и впоследствии воссоединившихся, — недавно я удачно продал эту ахинею в альманах «Птицы Приполярья». Лицо мое обиженно вытянулось, наверное, у меня был такой вид, как будто корова лягнула копытом в живот, потому что Кэтрин наконец улыбнулась и снисходительно добавила:

— Ну-ну, Сержи, ты же знаешь — порядочные люди на правду не обижаются… Давай поговорим о делах.

— Давай, — процедил я сквозь зубы. Только до отказа набитый желудок мешал мне на нее сильно обидеться. Зачем портить волнующий процесс переваривания пищи ссорой с любимой девушкой? Тем более, что пицца может оказаться последней из съеденных в моей жизни…

— Послушай, Сержи, — примирительно начала Кэтрин, поглаживая своей тонкой рукой, на которой трогательно проступали голубые прожилки вен, мою мохнатую лапу. — Понимаешь, ты единственный в этом городе, на кого я могу положиться… Ты единственный в этой стране, о ком я знаю, что он не связан с наркомафией. Ты единственный человек в мире, который, я знаю, не задумываясь, сунет свою голову в пекло, если я его об этом попрошу…

Последнее замечание я бы назвал притянутой за уши гиперболой, но, черт возьми, как приятно хоть раз в жизни услышать о себе что-то хорошее. И я, расслабленный потреблением коктейля, расплылся в младенческой улыбке, как мягкотелое беспозвоночное животное:

— Да, Кэтрин… Да, ты права! Я именно тот, о ком ты говоришь!

Отцу Амвросию было тридцать лет. Уже три года он пребывал в должности настоятеля храма Благовещения Божьей Матери в селе Троепольском. После семинарии он скоропостижно женился на дочери своего духовного наставника и при его покровительстве распределился в престижный подмосковный приход недалеко от столицы. Несмотря на молодость и нерусскую внешность — бурная копна кудрей на голове, по-восточному темное лицо, алые, мягкие, почти женские губы, пышная ухоженная борода, благоухающая одеколоном «Хаттрик», — прихожане любили и уважали своего настоятеля и доверчиво делились с ним своими бедами, горестями и печалями.

Матушка Ирина, супруга отца Амвросия, красивая молодая женщина, увлекающаяся иконописью, умерла через год после их свадьбы, во время родов. Младенец прожил на свете всего полчаса и отправился вслед за матерью на небеса, так и не издав положенного крика, возвещающего о рождении нового человека. После смерти жены и сына отец Амвросий замкнулся в себе, стал нелюдимым и мрачным. Со временем он почти справился со своим горем, но второй раз так не женился, несмотря на настоятельные требования вышестоящего церковного руководства.

Отныне вся его жизнь протекала в молитве и для молитвы, в спасении души и для спасения души. Земные люди, его прихожане, интересовали отца Амвросия теперь много меньше, чем положено было по должности, и после смерти жены он выполнял обязанности священника как-то автоматически, не вкладывая в обряды душу. Он крестил, венчал, отпевал, претворял хлеб и вино в плоть и кровь Христову, а мысли его были далеко, не на земле, не на небе, они невольно тянулись к Ней.

Он не поражался уже, как раньше, своей способности творить чудо освящения, совершение евхаристии не приводило его, как раньше, в состояние просветления и чудесного умиления, служба, которую он обычно служил с ощущением восторга, воспаряя душой к Богу, стала только утомительной необходимостью. Он забыл свои честолюбивые мечты о духовной карьере, об обещанном друзьями покойного тестя переводе в столичный храм, о начатом еще при жизни жены исследовании трудов Нила Сорского, которое, по его замыслу, должно было стать лучшей из современных книг о столпах православия.

Теперь он жил, все время мысля о Ней, молясь о Ней и молясь об освобождении от Нее, от Ее невидимого ежесекундного присутствия. Если бы Она была жива, ему было бы намного легче справиться со своим духовным недугом. Тогда все было бы проще — Она была бы для него только греховной женщиной из плоти и крови, вожделение к которой ему необходимо побороть. Тогда в его борьбе, в его страдании была бы немалая толика от подвига, от борьбы с бесом соблазна, от почетного противостояния сатанинскому наваждению. Но она перестала быть обыкновенной земной женщиной. Ее телесная оболочка исчезла, однако с исчезновением оной его муки совсем не уменьшились, а, наоборот, чудовищно возросли. Теперь только мысли о Ней, не смиряемые постом и молитвой, властвовали над ним во всякое время дня и ночи. Эти мысли с еще большей дьявольской силой овладевали им после того, как он думал, что победил их верой, молитвой, смирением.

Даже в семинарию он поступил лишь затем, чтобы доказать самому себе и Богу, что он сильнее человеческих слабостей. Новое призвание захватило его, временно вытеснив воспоминания о Ней. После семинарии, после женитьбы на Ирине и рукоположения в сан в его душе наконец настало просветление. В этот период своей жизни он чувствовал себя настоящим русским священником, чистым душой, любящим «всех малых сих», не жалеющим сил для служения Господу, несущим слово Его людям.

Постепенно мучения и постоянная борьба с самим собой, с мыслями о Ней отступили на второй план. Бес, вошедший в ее ангельский образ, наконец перестал смущать и соблазнять его, появляясь лишь иногда, в самые черные дни, чтобы испытать его крепость. Этот бес рассыпался под сводами сумрачной церкви бубенчиками ангельского смеха, смущал его знакомыми чертами, мельком различаемыми под платком какой-нибудь прихожанки, терзал воспоминаниями весной, когда опьяняюще пахло талой землей и набухшими почками и матушка Ирина ставила на стол скромный букет подснежников.

Ему казалось, что с годами соблазн слабел, уменьшался и обещал рассыпаться и исчезнуть навсегда. Отец Амвросий несколько раз встречал Ее, она приезжала к нему в церковь исповедаться и заодно проверить свою власть над ним, но встречи не приносили ему ожидаемых мучений — после них он ощущал себя просветленным и сильным как никогда, замечая, что постепенно начинает относиться к ней не как к женщине, не как к ниспосланному ему свыше испытанию, а как к дочери, как к заблудшему человеку, погрязшему в грехе и нуждающемуся в спасении. Так продолжалось лишь до смерти жены. С гибелью Ирины стройный мир душевного и духовного благополучия, с таким трудом воздвигнутый отцом Амвросием, был разрушен. И его испытание началось вновь. Бес не погиб, он только временно затаился, чтобы позже, отыскав прореху в защитной броне, вновь овладеть всеми мыслями отца Амвросия и его душой.

И сразу же после смерти жены, не давая передышки, с утроенной силой принявшись соблазнять воспоминаниями, появился его демон, блаженный и ужасный демон в женском обличье. Он являлся по ночам, витая в темноте как незримый дух, являлся днем, в церкви во время службы. Он не исчезал после сотворения креста. И отец Амвросий понимал — это не сатанинское наваждение, не внешняя сила, стремящаяся сбить его с праведного пути. Бес глубоко внутри, в сердце, и его не выгонишь крестом, постом и молитвой, он не исчезнет после бичевания. Он врос в его душу, обвил ее, как плющ обвивает древо, и пьет из него соки. Избавиться от него можно, лишь срубив само древо, то есть самого отца Амвросия.

Но в Православной Церкви самоубийство — самый страшный из грехов, потому что человек, посягая на свою жизнь, вложенную в него Богом, замахивается на божественное предопределение. Этот грех не замолишь. А если самоубийством кончает жизнь священник — в глазах Церкви это преступление вдвойне. И тогда отец Амвросий решил оставить служение в храме и уйти в монастырь, о чем и подал прошение выше. Ему не позволили, мотивируя это какими-то высшими политическими соображениями. И пришлось ему остаться один на один со своей болезнью.

И даже после Ее ужасной, адской гибели ожидаемое облегчение не наступило. Наоборот, лик ее, лишенный телесной конкретности, плавился в тигле его воображения и беззастенчиво принимал то образ Богородицы, то святой Магдалины. Теперь ее лицо взирало на него со старинных икон, блестя выпуклыми белками глаз, слепя золотым нимбом над головой.

Отец Амвросий мучительно размышлял, пытаясь отыскать и себе, и ей оправдание. Ведь Мария Магдалина тоже много возлюбила, и ей простилось. Может быть, и Ей простится? Может, в ее похоти, в ее жадности была какая-то затаенная Божья искра, желание не просто любить, а возлюбить и пойти за это на костер? Может быть, ее не поняли, оттолкнули, погасили Божий огонь, осветивший ее душу? А за одну эту искорку простится много грехов… Мысли о Ней как о святой были кощунственны, но блаженны. И он предавался им с упоением и болью.

Отец Амвросий не роптал, изнуряя себя неистовыми молитвами. Ведь лишь молитвой, постом и физическими лишениями он победит беса, притаившегося в его душе. Он, всегда любящий неплохо поесть, теперь даже в дни, не предназначенные для поста, питался только черным хлебом и водой. Он похудел, почернел. Его глаза горели почти безумным внутренним огнем, но бес не отступал, он еще больше ярился и досаждал отцу Амвросию, не оставляя его ни на миг.

Смерти друзей проходили незамеченными мимо него. Но каким-то дальним, еще свободным от борьбы с Ней уголком сознания, он понимал, что это расплата за то, что когда-то они все участвовали в фашистской бригаде, поклонялись олицетворенному злу. И спасение от кары — приобщение к Христу, думал отец Амвросий. А, кто из них захочет пожертвовать своей свободой неверия, чтобы спасти душу? Кто из них захочет испытать лишения, чтобы очиститься от скверны? Пожалуй, никто. И он, как священник, тоже не может их спасти, потому что быть спасенным против воли нельзя. А неустанно проповедовать, объяснять, вести к Богу этих упрямых, жадных до денег и телесных утех самовлюбленных ослов у него нет времени — он должен бороться со своим бесом. И эта борьба требует его всего без остатка.

В результате нашей приятной душещипательной беседы с Кэтрин в Петровском Пассаже не более чем через тридцать минут я уже тащился по направлению к станции «Кузнецкий мост». Мне предстояло в душном вагоне трястись на другой конец города. Плечо оттягивала черная сумка, а в ней болталась тяжелая железная коробка странной формы, больше всего напоминающая консервную банку. Это было очередное подслушивающее устройство Кэтрин.

Вместо того чтобы отправиться к Ринату и попытаться сколотить с ним коалицию против близнецов или, на худой конец, прощупать настроения в стане врага, я должен был тащиться к черту на кулички, чтобы прицепить эту консервную банку к днищу какого-то автомобиля, на котором будто бы катался очередной барон наркомафии. В моем кармане валялся замусоленный листок, на котором прихотливая рука Кэтрин, явно не знакомая с основами топографии, изобразила план охраняемой автостоянки. Туда мне и предстояло проникнуть под покровом темноты.

Машина — синяя иномарка неизвестной породы («Да не разбираюсь я в этих железных монстрах», — капризно бросила Кэтрин) — должна была обитать где-то в районе Выхина. Опознать ее я должен был по цвету и по номеру. Затем в мои обязанности входило прицепить банку к днищу автомобиля со стороны водителя и тихо слинять через забор — и отныне любовь благодарного человечества будет мне обеспечена.

Я нехотя тащился в толпе гуляющего и жующего народа и с тоской думал о предстоящем поручении и о безрадостных перспективах собственной жизни… Особенно в лом мне было тащиться куда-то на окраину, искать автостоянку, лезть через забор… Ведь, черт побери, я же сказал ей, что сейчас обитаю у Игоря, а это два часа езды до Троепольского! Но Кэтрин сделала вид, что пропустила мое замечание мимо ушей, — кажется, даже без собственного согласия я уже записан в добровольные помощники американского президента.

Волею судеб мой путь пролегал мимо ночного клуба «Monkeys». В памяти всплыл ночной разговор с Толенковым и недвусмысленное приглашение для генеральных переговоров. Выпитые в кафе пять банок джин-тоника настолько преисполнили меня пофигизмом, что я всерьез начал подумывать, не зайти ли на огонек к близнецам. Внимание внезапно привлек новехонький четырехколесный зеленый динозавр, высовывающий свою морду из подворотни около служебного входа в клуб. Он, как доисторическое ископаемое животное, грозно посматривал на меня бронированными фарами, как будто хотел сожрать живьем.

В мозгу, отуманенном изрядным количеством алкоголя, внезапно зародилась блестящая комбинация, достойная лучших умов американского ЦРУ. Зачем ехать черт-те куда, кричало все во мне, зачем вступать в конфликт с работниками автостоянки, придирчиво охраняющими железных коней, если здесь, в десяти метрах от меня, стоит прекрасный, абсолютно неохраняемый экземпляр, несомненно, достойный пристального внимания самой красивой и загадочной американской журналистки в России! Ведь близнецы Палей тоже связаны с наркомафией! Они ездят на съезды крутых в бани, они занимаются торговлей наркотиками, они подмяли под себя значительную часть города, и, кроме того, они, возможно, виноваты в гибели моих друзей!

И если я прицеплю подслушивающее устройство к их железному другу, то убью сразу двух зайцев. Во-первых, окажу несомненную услугу Кэтрин и удостоюсь ее пожизненной признательности, а во-вторых, смогу быть в курсе событий и планов мафиозных близнецов, в чем состоит, естественно, и мой непосредственный интерес. Так без труда и без особого риска для жизни я смогу узнать, что они замышляют. При одном условии, конечно, — если близнецы все свои дела будут обсуждать в машине. Уровень алкоголя в крови уверенно убеждал меня, что момент самый что ни на есть подходящий и нечего сомневаться!

Надо было дождаться, пока стемнеет. Но пока дымные сумерки не заволокли город, пришлось курсировать по окрестным кабакам и поддерживать свой высокий жизненный тонус немереным потреблением алкоголя. «Все смешалось в доме Облонских», — писал классик, и совершенно аналогично все смешалось у меня в желудке. Когда я не мог уже отличить большой палец руки от собственного носа, наконец-то стемнело, и, покачиваясь, будто от сильного ветра, мое бренное тело короткими галсами двинулось по направлению к ночному клубу.

Я легко пришвартовался к зеленому динозавру (меня шатало как будто от усталости). Под высокое брюхо этого танка мог, не наклоняясь, войти ребенок школьного возраста, и я, стукаясь головой о какие-то железки и тяжело кряхтя, без труда заполз под него на коленях. Тяжело сопя и чертыхаясь, я прилепил консервную банку к днищу (магнит присосался намертво — не оторвать) и по-быстрому отчалил, дав прощальный гудок.

«А нам все равно, а нам все равно!» — пел я, размашисто шагая по ночным притихшим улицам. В Троепольское ехать было уже поздно, и я направился к Ринату, ощупью, как безнадежно слепой, отыскивая дорогу на Ордынку и поминутно впадая в кратковременное забытье.

— Ты что? — вопросительно уставился на меня Ринат, когда мой покачивающийся силуэт возник в проеме двери.

— Нормалек! — прохрипел я и рухнул на пол. Мне было очень худо.

Глава 15

— Господе, Царю Небесный, утешителе, душе истины, приди и вселися в ны, и очисти ны от скверны, и спаси, блаже, души наша. Очисти от скверны людской, обуревающей мя… — молился отец Амвросий, стоя у чадящей лампады. Сверху вниз на него взирало с обычной кротостью и смирением тающее в темноте черное лицо Богородицы.

От голода его слегка тошнило, кружилась голова, и сладко тянуло вниз где-то возле сердца. От недавнего всплеска эмоций внутри было как-то пусто и легко…

Он поднял кверху глаза, напоминающие омут. Ему показалось, что коричневые губы на иконе слегка раздвинулись в улыбке, и отец Амвросий возрадовался: она видит его тоску и понимает ее, Она избавит его от изнурительных каждодневных мучений и возвестит его просветлением. Отец Амвросий уже почти достиг того светлого состояния духа, когда душа с любовью и сожалением взирает с высоты на мирскую тщету, устремляясь к небесам. Он поднял глаза с выступившими на них слезами благодарности и стыда, но вдруг через пелену влаги, размывающую контуры предметов, ему показалось, что сквозь скорбный лик Богородицы проступило другое, знакомое лицо с насмешливым пронзительным взглядом. Губы как будто искривились в сладострастной улыбке и что-то прошептали ему.

Отец Амвросий вздрогнул, вытер тыльной стороной ладони лоб и воззрился на икону. Но на него с печалью взирало сверху просветленное лицо Пречистой. Сухая жилистая рука потянулась ко лбу. Перекрестившись несколько раз, шепча слова очистительной молитвы, он встал на колени и начал бить поклоны. Но как только на секунду взгляд его отрывался от образа, как ему вновь начинало казаться, что Богоматерь улыбается той, особенной, улыбкой — улыбкой, которую он столько лет пытался, но не мог забыть…

Ко всенощной собралось немного людей — несколько сельских прихожан и почитателей священнического дара отца Амвросия из окрестных сел. Среди них были важные лица, на чьи пожертвования и жила церковь (Копцев был частично прав, говоря, что существование храма поддерживается криминальными средствами). Среди свечей в церкви отец Амвросий различил высокую фигуру посланника близнецов Палей, их личного телохранителя Шершавого.

Исполняя обязанности пастыря и гостеприимного хозяина, священник после службы вышел к прихожанам поговорить, сказать ласковое слово. Смиренно тупя глаза в землю, Шершавый, как и другие, подошел за благословением и смиренно произнес, вручая священнику газетный сверток.

— Прими, батюшка, на нужды храма… От всей нашей братвы. Помолись за упокой…

Отец Амвросий принял сверток, поблагодарил его, благословил верующих, сам погасил свечи в алтарной части храма и запер церковь.

Темная густая ночь зажгла над землей мириады крупных звезд. «Звезды — очи Бога», — вспомнил отец Амвросий, ступая по мокрой от росы траве. Было холодно, август так вызвездил небосклон, что он казался белым. Звенели цикады в траве. Неподалеку, за лесом, прогрохотала последняя электричка из Москвы.

«Не приехал Сергей, — устало подумал священник. — Испугался нашего спора или заночевал в другом месте… Ну да Господь с ним… Помолюсь на ночь да лягу спать…»

Он опустился на колени перед образом. Его качало от усталости, веки утомленно опускались, но вновь и вновь он заставлял себя шептать знакомые привычные слова. И опять повторилось давешнее видение — опять ему подмигивала и сладострастно улыбалась Богородица Одигитрия.

«Даже в образе Пречистой женский лик смущает меня», — горестно подумал отец Амвросий и решил вернуться для молитвы в церковь. Он затеплил самую малую лампадку и опустился на колени, то и дело осеняя себя крестом.

Он молился долго и старательно. Время бежало незаметно, обтекая его со всех сторон невидимой рекой. В храме было тихо, в неплотно прикрытые двери доносились неясные шорохи, шелест травы, треск веток от неожиданно взлетевшей с дерева птицы.

Вдруг легкое шуршание послышалось совсем рядом, как будто кто-то провел сухой веткой по каменному полу. Отец Амвросий оглянулся. Никого.

«Наверное, мыши… Надо завести кота…» — мелькнуло в голове, и он зашептал чуть громче, чтобы отвлечься от земных звуков:

— Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…

После слов «царствие Твое» шорох повторился вновь, уже чуть ближе и яснее. Отец Амвросий поворотил свое осунувшееся, освещенное зыбким светом лампады лицо — вдоль алтаря, шурша белой воздушной тканью, скользила фигура, сотканная из бликов и теней.

Отец Амвросий попытался было подняться с колен, но ноги затекли, отказались повиноваться, и он покачнулся. Голова мучительно кружилась, в глазах темнело, но белая бесшумная тень виднелась в сумраке придела отчетливо и резко.

— Господи, возьми, возьми меня… — прошептал он, чтобы огородиться от видения. Но видение не исчезало, оно скользило в глубине церкви, там, где за кованой железом дверью начинался ход на колокольню.

Отец Амвросий сделал несколько шагов вперед и остановился, как зачарованный. Привыкшие к свету лампады глаза мгновенно ослепли в темноте и смутно различали только белое колеблющееся пятно. Светлая тень как будто слабо махнула ему рукой, повернувшись вполоборота. Под белой тканью проступало скорбное лицо Богородицы, ее горестно поджатые губы, опущенные долу, страдающие глаза.

«Она! Это она! Это Дева Мария! Она явилась, чтобы спасти меня!» — радостно всколыхнулось утомленное сердце священника, слезы умиления выступили на глазах, а пересохшие губы зашептали:

— Богородице, дево, радуйся!..

Он изо всей силы сжал наперсный крест и с улыбкой надежды направился к призраку. Слезы застилали глаза, разум мутился, не в силах поверить в чудесное явление. Он шел, и каждый шаг был как будто шагом в небеса — шагом надежды, просветления, избавления.

Дверь на колокольню едва слышно скрипнула, шорох шагов стих, замирая где-то вверху. Отец Амвросий, тяжело ступая, начал подниматься по ступеням на колокольню. Ему казалось, что откуда-то сверху, чуть ли не с неба, льется ослепительно яркий свет, а от летящей впереди него фигуры, которая поднималась, не касаясь ногами ступеней, исходит золотое свечение. И он шел за ней, не чувствуя ни собственного тела, ни собственной души, — легкий, как дыхание ветра, безмерно счастливый. Ему казалось, что он уже умер, и это его счастливая душа летит к Пастырю, чтобы войти в его сияющий небесный чертог.

Легкий ветерок, доносивший запахи теплой земли и травы, освежил лицо и тронул белую развевающуюся одежду. Призрак уже взошел на колокольню и повернулся, ожидая, когда он поднимется. Мертвенный свет луны обливал его холодным свечением, и он казался бы вылепленной из гипса статуей, если бы не шевелились от ветра складки белых одежд.

Отец Амвросий поднялся на последнюю ступень колокольни и застыл в нерешительности, боясь приблизиться к чуду. Его руки сжимали наперсный крест, а губы восторженно шевелились.

Призрак протянул к нему руки. Глаза его чернели на меловом лице огромными бездонными пятнами, а тонкие губы сияли печальной улыбкой.

— Иди, — не услышал, а скорее угадал отец движение губ.

Он сделал шаг навстречу. Луна, выкатившись из-за тучи, облила колокольню торжественным сиянием. На миг стало светло почти как днем.

Но вдруг священник в ужасе отпрянул. Он узнал тонкое лицо, пронзительный взгляд немигающих глаз, улыбку, кривящую губы, он увидел то лицо, которое изо всех сил старался забыть. Этот грешный лик он боялся, ненавидел и страстно желал.

— Нет! — прошептал отец Амвросий, отступая назад. Пальцы с предсмертной силой впились в острые ребра креста. — Нет, — шептал он, крестом отгоняя наваждение.

Но видение не исчезало. Наоборот, оно подступало к нему все ближе и ближе. Он чувствовал запах травы и земли, и запах тлена, и запах чужого тела, и у него страшно закружилась голова от этого.

— Нет! — прошептал он, поднимая руку, чтобы сотворить крест, но рука не поднималась, налившись свинцовой тяжестью и бессилием.

— Пойдем, — шептали знакомые губы. — Пойдем…

— Нет. — Ему казалось, что он закричал, но только еле слышное сипение вырвалось из горла.

Видение поднялось на парапет колокольни и протянуло руку. Покоряясь, он взял холодную руку в свою ладонь, и до самой последней клеточки тела его обжег пронзительный холод.

— Это ты, — подумал или прошептал он. — Ты возвращаешься за мной…

— Да… Иди, — услышал он легкий шепот и посмотрел туда, куда простиралась белая рука. Ему показалось, что прямо с колокольни к сияющей в чернильном небе луне расстилается гладкая, ослепительно светлая дорога, а там, в ее конце, сияет любовью всепрощающий лик Вседержителя.

— Иди, — прошептало видение и отпустило его руку.

Он постоял на парапете несколько секунд и, протянув ладони к сверкающему кротостью и любовью лицу в вышине, легко шагнул на дорогу, ведущую в небо.

Глава 16

Когда вечером следующего дня я, мужественно преодолевая похмельный синдром, вернулся в Троепольское, в сенях меня встретили рыдающие лица древних старух, мрачная физиономия церковного сторожа Савельича, негромкие распоряжения врача и горестный гомон в доме.

Игорь лежал на кровати белый как мел. Его померкшее лицо, обрамленное черными, как гудрон, кудрями, утопало в подушке. Ссохшееся, худое, как щепка, тело едва приподнимало одеяло.

— Что случилось? — испуганно спросил я, обращаясь к одной из старух, окружавших дом. Они напоминали черных воронов, слетевшихся к трупу лошади. Они каркали и кружились во дворе, переходя с место на место, их черные одежды произвели на меня ужасное впечатление.

— Батюшка наш… — всхлипнула одна из них. Отец Амвросий… Помирает…

— Почему? Отчего? Он же еще вчера был здоров… — Я хотел добавить «как бык», но вовремя замолчал.

— Ночью сегодня… — всхлипнула старушка. — С колокольни упал… Все косточки себе переломал. Сейчас кончается…

— Да вы что?! Что за ерунда?! — Я был ошарашен. — А зачем он на колокольню полез?

— Кто его знает, милок?.. Без сознания батюшка наш, ничего не говорит. Может, по хозяйственной надобности что-то…

— Ночью? — поразился я. — По хозяйственной надобности?! А почему в больницу не везут?

— Нельзя, врач говорит. По дороге помрет, пусть уж лучше в родимом доме, под образами отойдет, все ж лучше…

— Пришел в себя, пришел! Сейчас прощаться будет, — прошелестело в толпе.

Я попытался было проникнуть в комнату, где лежал Игорь.

— Вы куда? — встал на пороге врач.

— Я родственник, — нагло заявил я и прошел к кровати.

Отец Амвросий лежал, бессмысленно уставя глаза в потолок.

— Игорек, это Сергей. — Я осторожно тронул желтую руку, лежащую поверх одеяла. — Что случилось? Скажи, это они? Да? Они?

Огромные миндалевидные глаза остановились на моем лице. Мне на секунду стало жутко. В их черном бездонном озере я как будто видел чей-то чужой, жуткий и холодный взгляд. Оттуда прямо мне в глаза взирала смерть.

— Игорек, ты слышишь меня? — Я вновь тронул ледяную руку. — Это они, скажи!

Бескровные губы разжались, прозрачный пузырь слюны возник в черной щели рта и беззвучно лопнул.

— Кто это был, Игорь? — произнес я. — Скажи, кто тебя так?

Его губы сомкнулись, глаза заволоклись страшной непрозрачной пеленой и остановились, как будто силясь различить что-то за моей спиной.

Я оглянулся. Но там никого не было. И я понял смысл этого взгляда в пустоту…

Я отпустил безжизненную руку, вышел из дома и перед десятками встревоженных лиц, с ожиданием и надеждой глядящих на меня, произнес, сосредоточенно смотря в землю перед собой:

— Отец Амвросий умер…

Старушка, одна из тех любопытных особ, которые, как кошки, лезут лапой в любую щелку, где видят маломальское шевеление, с охотой рассказывала мне:

— Всенощную он служил — лица на нем не было… Уж не заболел ли, думали мы с Марьей Петровной… Из Москвы гости были, те, что на колокол отцу Амвросию деньги давали… А он, сердешный, словно не в себе был, светел лицом, ликом строг и как будто душой уже в другой мир смотрел. Чувствовал свою смертыньку…

Холодом продрало мне спину. Я поежился. «Чувствовал смертыньку…» Неужели и он ощущал, как стремительно сжимается кольцо, охватывая горло железным холодным обручем, как текут, отщелкивая секунды, последние часы, как все ближе и ближе подступает к нему белая стена, без выбоинки, без кирпичика, белая стена, за которой — ничего… А может быть, он просто тихонько сдвинулся после смерти жены, от одиночества и бесконечных молитв, как говорится, «креза пошла»? Ведь когда я его видел в последний раз, он был почти не в себе — разъяренный фанатик с безумными глазами. Проповедь мне такую задвинул, пытался в свою веру обратить, заставить покаяться…

— Тот, что был из Москвы, пачку денег батюшке вручил за поминовение усопших. Потом уехали все, а он в дом пошел, мы видели… А Марья Петровна мне и говорит: гляди, мол, Наталья, на колокольне белое свечение будто… Поглядела я, и правда, батюшки светы, будто что-то белое колышется. Жутко нам стало… Неужто, думаем, ангел Господень на землю к нам спустился, церковь нашу своим дыханием освятить… А луна-то такая, за весь год только однажды такая луна и бывает, крупная да ядреная. А потом думаем, это колокол новый недавно повесили, свет-то на его боках и играет и нам сияет, как будто ангел летит, крылышками машет… А потом глядим — будто бы как черная птица на землю спустилась… А утром уж Савельич наш пошел к заутрене церковь прибирать и нашел батюшку Амвросия… Лежал он, сердешный, грудями к земле припав, уж почти и не дышал…

Поскольку в последние дни постоянного места жительства у меня не было, мы договорились с Кэтрин, что я буду связываться с ней по утрам, до половины одиннадцатого. На этот раз я топтался возле метро «1905 года», ожидая, пока необъятных размеров дама найдет в себе силы вырваться из душных объятий таксофонной будки. Дело в том, что периметр кабины в точности соответствовал габариту пожилой леди, и поэтому существовала реальная возможность, что дама уйдет вместе с кабиной, будучи не в силах избавиться от ее тесных объятий.

Но все закончилось благополучно, пыхтя и ругаясь, дама вылилась через незначительную щель в виде двери, и я занял освободившееся место. До конца связи оставалось не более десяти минут.

Я три раза набирал номер. Три раза долбаный автоответчик сигналил мне в ухо и требовал оставить свое сообщение. И каждый раз я пронзительно орал, пытаясь докричаться: «Кэтрин, возьми трубку, нам надо поговорить!» Но лишь презрительное молчание было мне ответом.

Прожорливое чудовище под названием «таксофон» сожрало все мои жетоны и не пожелало их выплюнуть, несмотря на требовательные стуки по корпусу. Наконец прохожие пригрозили вызвать милицию, и я, испугавшись самосуда, свалил.

Настроение мое, и без того поганое, испортилось вконец. Что случилось с Кэтрин? Почему она не отвечает? У нее дела или с ней что-то стряслось? Я не находил себе места от беспокойства. А может быть, у нее просто служебная командировка? Или нет времени? «О Господи! — молился я. — Только бы с ней все было в порядке! Только бы с ней все было хорошо!»

Мрачное расположение духа, вызванное смертельным дыханием преследования, которое я непрерывно чувствовал на своем затылке, завладело мной полностью. Моральное состояние стало отвратительно низким. Я стал бояться людей. Шел по улице, воровато оглядывался, чтобы определить, не следит ли кто-нибудь за мной, спускался в метро, плыл по течению толпы в переходах, потом резко разворачивался, шел обратно с встречным потоком и вновь выплывал на поверхность. Однако все мои антишпионские потуги были напрасны. Никто за мной не следил, никому я не был нужен.

И хуже всего, что мне совершенно некуда и не к кому было податься. Некоторые бывшие друзья стали врагами, а некоторые погибли. У меня остался только один друг, товарищ и даже брат — Кэтрин. Но я не мог ее найти.

Неожиданно гениальная мысль, достойная Шерлока Холмса, мисс Марпл, Ната Пинкертона, Эркюля Пуаро и всех остальных сыщиков, вместе взятых, осветила мой мозг, опасно напрягшийся в ожидании опасности. Московское бюро AEN — вот выход из создавшегося положения! Или она там, в бюро, или там знают, где она. Во всяком случае, они должны располагать сведениями, жива ли хотя бы она!

Я потратил штук десять жетонов и час времени, чтобы выяснить телефон гнезда американских журналистов. Трубку поднял какой-то мужчина, который со знакомым мне американским акцентом сначала долго требовал, чтобы я поведал ему свою информацию, а потом, чувствуя, что не добьется от меня ничего путного, пробормотал, что никакой мисс Мэйфлауэр здесь нет и в ближайшее время не ожидается.

Следующий звонок туда же привел к более ощутимому эффекту. На сей раз мне довелось разговаривать с какой-то девушкой, судя по отсутствию всякого акцента, из местных. Она более сочувственно отнеслась к моим мольбам и ответила, что мисс Мэйфлауэр сейчас здесь нет, и где она обретается в данный момент, никому не известно.

— Пожалуйста, узнайте, что с ней, — умолял я самым жалобным из того набора голосов, который имелся в моей коллекции. — Это очень важно! Ее телефон не отвечает, и я боюсь, что с ней что-то случилось.

Наконец мои слезные мольбы проняли даже такую бесчувственную личность, как секретарша на телефоне. Тяжело вздохнув, девушка мило пообещала, что попробует узнать и чтобы я перезвонил ей через часик.

Битый час с бурно колотящимся от дурных предчувствий сердцем я бродил по городу и ломал пальцы в безмолвном отчаянии. Кроме того, я изрядно докучал своими просьбами высшим силам, кто бы они ни были, надеясь, что меня услышат.

— Мисс Мэйфлауэр в данный момент находится в отпуске на родине, в Соединенных Штатах, — успокаивающе проговорила девушка в телефонную трубку. — Что ей передать, когда она вернется?

— Ничего, — растерянно пробормотал я и чуть было обескураженно не нажал рычажок автомата, но вовремя спохватился: — Как же она в отпуске, когда я два дня назад видел ее в Москве…

— Ничем не могу помочь, — оборвала меня девушка заготовленной фразой.

Я что-то истерически забормотал об опасности для жизни, о борьбе с наркомафией и прочих детективных штучках. Очевидно, это проняло даже секретаршу. Она тяжело вздохнула: «Подождите» — и пропала минут на двадцать.

Когда я уже затек от беспрерывного стояния на одной ноге в тесной кабине, трубка удивленно забулькала:

— Мисс Мэйфлауэр больше не работает в московском бюро AEN. После отпуска ее, по ее просьбе, командировали в одну из африканских стран, где она, по всей видимости, и находится в данный момент…

Бормотнув невнятное «спасибо», я ошарашенно бросил трубку.

Что все это значит? Какая африканская страна, черт побери? Отпуск — это еще я могу понять, но командировка в африканскую страну? Чертовщина какая-то!

Я долго пытался разложить по полочкам полученные сведения. Но от этого мое беспокойство ничуть не уменьшилось, а даже возросло. Конечно, они могли сообщить мне то, что она сама просила говорить тем, кто будет ее требовательно разыскивать. Это даже необходимо, поскольку Кэтрин постоянно ходит по лезвию бритвы между двумя мафиями — нашей и американской. Теперь мне понятно, почему у нее уже третий месяц лежит недописанная статья «More contacts with America»! Просто ей сейчас нет необходимости сдавать материалы в редакцию — она, как бы это выразиться, ушла в подполье.

А это значит что? Это значит, что американская журналистка Кэтрин Мэйфлауэр может быть вовсе не американская журналистка, а, например, агент ФБР, работающий по спецзаданию в нашей стране. А иначе откуда у нее те совершенные средства подслушивания, которыми она меня исправно снабжает? Конечно, оттуда, из этого источника… А работа в бюро AEN — это только крыша для Кэтрин. Но какое мне дело до всего этого? Главное, чтобы она была жива…

Нет, все-таки, наверное, она журналистка — Пулитцеровская премия, статьи в «МК», в «Вашингтон пост»… Фотографии из разных стран… Хотя почему бы агенту ФБР не иметь репортерскую крышу, которая позволяет почти безнаказанно влезать во все щели? Впрочем, какая мне разница? Кэтрин — это Кэтрин, она мне дорога. Она мне настолько дорога, что я сам боюсь в полной мере почувствовать, насколько. Что-то уж очень сильно я за нее волнуюсь. Даже сам удивляюсь!

И тут же, без всякого логического перехода, я стал вспоминать синие глаза, гладкие волосы цвета воронова крыла, точеную фигурку, неширокие бедра, грудь, едва вздымающую гладкую ткань длинного свитера, немного загорелую кожу и светлую полоску купальника на ней… Черт побери! Добившись такой женщины, я, вместо того чтобы защитить ее от опасностей и невзгод, то и дело теряю из поля зрения. А ведь опасность так и ходит за ней по пятам! Я вздохнул — однако и за мной она ходит тоже… И если Кэтрин хотя бы знает источник опасности, то я могу только предполагать. Конкретных фактов у меня нет. Почти нет…

Бездумно блуждающий взгляд случайно упал на очередной таксофон, попавшийся на пути. Рука в кармане нащупала последний жетон. Полный философской грусти и тоски по любимой, я набрал номер и задумался, печально глядя на обширную лужу, вольготно раскинувшуюся на асфальте. Ее глянцевая поверхность то и дело вздрагивала от редких капель дождя…

— Да, — неожиданно каркнул в ухо сухой, неприветливый голос.

— Кэтрин! — обрадованно завопил я. — Ты жива, моя малышка!

Задней частью мозга я сообразил: «Она не в настроении». А что такое Кэтрин не в настроении, я знал на собственной шкуре. Это смерч, тайфун, цунами. Это — прищуренные холодные глаза, резкий голос и пять цистерн самой ядовитой желчи, изливаемой на голову провинившегося типа.

— Кэтрин, милая моя, я так волновался, куда ты пропала? — смущенно забормотал я.

Опыт в произношении ласковых слов у меня не слишком богатый, но сейчас я почувствовал, что без него мне ну просто никуда! Как бы помогло мне сейчас это умение! Такое, как у тех мужественных парней с выдающимися вперед подбородками, от любого, самого короткого слова которых женщины в кино обычно млеют и позволяют делать с собой что угодно…

— Хочешь, я расскажу тебе анекдот?.. — скороговоркой проговорил я, чтобы разрядить грозовые разряды, крепнувшие в голосе Кэтрин. — Очень смешной анекдот… Обхохочешься! Я слышал его в электричке два дня назад… Короче, встречаются француз, англичанин и русский… Можно уже смеяться…

Кэтрин молча выслушала анекдот. Даже вежливого смешка я не услышал в ответ. Зато услышал другое:

— Я тоже хочу рассказать тебе анекдот. Тоже очень смешной. Ты тоже обхохочешься. Анекдот прямо с тебя писан…

— Давай, — с облегчением произнес я. Кажется, головомойка откладывается. — Слушаю.

— Русский приехал в Америку, приходит на пляж во Флориде, думает: да я такой парень, американки мне должны на шею вешаться! Ходит по пляжу час, два, никто на него внимания не обращает. Думает — в чем дело? Видит, стоит американец, плюгавенький, узкоплечий заморыш, а девушки вокруг него так и вьются, так и вьются! Говорит русский американцу:

— Джон, раскрой свой секрет, почему к тебе так женщины липнут? Что ты для этого делаешь?

Тот ему отвечает:

— Я использую для этого картофелину.

— ?

— Просто кладу ее в плавки, и от девчонок отбоя нет.

Отлично! Русский на следующий день купил самую большую картофелину, положил ее в плавки, вышел на пляж и ждет, когда девушки побегут к нему знакомиться. Девушки — наоборот, все от него разбегаются. Тогда Иван у американца и спрашивает:

— Слушай, Джон, я все сделал, как ты велел, но это почему-то не помогает.

Посмотрел на него Джон и говорит:

— Дурак ты, Иван! Я картофелину спереди в плавки кладу, а ты куда?..

Кэтрин выжидательно замолчала, давая мне время отсмеяться. После нескольких вежливых хихиканий я сказал ей:

— Анекдот прелестный! Только не понимаю, почему он ко мне относится…

Кэтрин выдержала небольшую паузу и ласково произнесла:

— Ты положил картофелину не в то место, мой дорогой!

— Что ты говоришь, Кэтрин?

— Да, совсем не в то место… Почитай сегодняшние газеты, милый. Почитай сегодняшние газеты…

Выскочив из автомата, я с нехорошим предчувствием в душе побежал под дождем к метро. Там, в переходе, я приобрел толстую пачку газет самого разного толка, уединился в скверике и начал нетерпеливо листать шуршащие страницы с круглыми пятнами расплывшейся влаги.

Так, публичные казни в Чечне… Строительство нефтепровода… Перестановки в правительстве… Покушение на высокопоставленного государственного чиновника… Нет, все это не то, все это ко мне не относится… А, вот, уголовная хроника!

Мельком взглянул на серо-черную некачественную фотографию и углубился в текст.

«Вчера в центре города взорван автомобиль криминальных авторитетов, главарей волгоградской преступной группировки, братьев Палей, известных в криминальной среде под кличкой Близнецы!

Около часа ночи братья Палей с двумя телохранителями вышли из ночного клуба «Monkeys», служившего традиционным местом встреч волгоградской ОПГ (организованной преступной группировки), сели в принадлежащий им бронированный джип «шевроле» и выехали по направлению к дому. Примерно через пятнадцать минут пути взрывное устройство, заложенное под сиденьем водителя, сработало. Взрыв, эквивалентный четыремстам граммам тротила, превратил машину авторитетов в груду искореженного металла.

Один из братьев Палей, Юрий, сидевший на месте водителя, погиб мгновенно, другой, Александр, умер спустя шесть часов в больнице. Еще двое человек, находившиеся в автомобиле, Виктор Степанцов, по кличке Шершень, и Алексей Кондратенко, по кличке Кондрат, получили ранения средней тяжести и находятся сейчас в институте Склифосовского».

Я опустил газетный лист и тупо уставился на урну около скамейки.

Что это? Дурацкий розыгрыш? Газетная утка? Первоапрельский репортаж?

Я посмотрел на число — нет, вроде бы все правильно. И в то же мгновение ужас ледяной рукой схватил меня за горло.

И они тоже! И до них дошла очередь… Те, кого я боялся больше всего, те, кого я обвинял во всех смертных грехах, на кого сваливал гибель моих друзей, — погибли! Теперь из нашей Шестой бригады осталось только трое.

Что же, в конце концов, происходит? Все это случилось в ту же ночь, когда погиб и Копелян! Неужели и Игоря и близнецов убил один и тот же тип? Или типы? Нет, убийца не мог одновременно оказаться в двух местах. А если их двое? Вполне… Но если смерть братьев можно кое-как обосновать криминальными разборками, то смерть священника ни в какие ворота не лезет… Странно…

Интересно, что говорит по этому поводу милиция? Я поднял газетный лист и с жадностью набросился на расплывающиеся под дождем строчки.

«Представитель ГУВД сообщил, что взрыв машины Близнецов относится к тем криминальным разборкам за передел в столице, новая волна которых прокатилась по городу в последние дни. Он сообщил, что взрывное устройство, заложенное под машину авторитетов, имело принципиально новый технический характер и сработало от тепла, выделяемого в резонаторе выхлопной трубы. При температуре выше семидесяти градусов плавкий предохранитель, препятствующий срабатыванию взрывного устройства, переходит в жидкое состояние, и взрывчатое вещество детонирует. Московские специалисты из технической лаборатории впервые познакомились с этим типом взрывного устройства и пока не могут с определенностью сказать, где и когда применялись подобные конструкции».

Я в ужасе схватился за голову.

Нет, это какое-то безумие! Кажется, мне все это снится в дурном сне. Сейчас ущипну себя за ногу и проснусь…

Изо всей силы я сжал кожу на запястье и вскрикнул от боли. Нет, версия сна отпадает как неперспективная… Что же тогда остается? Остается, что я сам, лично, вот этими вот руками убил двоих человек, двоих своих друзей!

В отчаянии я запустил руки в вихры. Неужели это правда? Неужели действительно я убил человека, двоих человек? И еще двоих ранил. Я опять уткнулся в газету… Да, все правильно. Место и время сходится. Джип «шевроле» тоже не так уж часто встретишь на улицах… Но ведь она говорила, что это всего-навсего подслушивающее устройство. Не знала? Ошиблась? Кому же оно предназначалось на самом деле? Ведь она рисовала на бумажке план, писала номер… Ведь это не я… Я не хотел… Она сказала…

Я порылся в карманах. Черт, где же он?.. Вытащив из кармана гору всякого мусора, я нашел замусоленный, потертый листок, на котором Кэтрин рисовала мне план автостоянки. Но бледные карандашные линии мне ни о чем не говорили.

Отбросив бумажку, я закрыл лицо ладонями. Как там Копелян говорил?.. Каждый несет в душе тот ад, который может и должен вынести. Неужели же на мою долю досталось такое испытание — убить двоих своих друзей. Неужели это сделал я? Неужели я это вынесу?

Новая мысль ошпарила меня кипятком: а если меня найдут? Тогда меня посадят, как пить дать. И что я буду говорить? Что я не хотел? Что я виноват, но исправлюсь? И почему я не послушался Кэтрин, почему мне взбрело в голову засунуть взрывное устройство в джип близнецов, а не, как планировалось, в чью-то синюю иномарку! Я вспомнил тот нежный теплый вечер, когда я бродил из кабака в кабак, накачиваясь спиртным, не подозревая, чем закончится милая шутка с подслушивающим устройством. Поиграл в шпионов, кретин…

Я с размаху ударил себя по черепу. Стало больно, но эта боль только усугубила душевные муки. Господи, что со мной будет, когда меня арестуют за убийство!

Дождь пошел сильнее. Он остудил разгоряченное лицо, намочил ежик волос на голове. Я решил, надо взять себя в руки. Что толку упиваться отчаянием? Нужно сопротивляться. В таком состоянии меня можно брать голыми руками, а я и не пикну. Нет, посмотрим, удастся ли им меня взять… Живым я не дамся… Никто не видел, как я ошивался вокруг клуба «Monkeys», а если и видел, то там было темно, а в темноте все кошки серы.

Алиби хорошо бы мне иметь… Да, с этим заминка. Но алиби мне обеспечит Кэтрин — скажет, что я был в тот вечер с ней, и дело с концом! Однако Кэтрин — заинтересованное лицо… Если узнают, из какого источника ко мне попало взрывное устройство, тогда алиби разлетится к чертям собачьим! Еще и припаяют 63-ю статью, или какая там теперь, за измену родине. Ну конечно, ведь я работал на американскую разведку! Да меня с руками и ногами оторвут в ФСБ, чтобы под мое головотяпство получить парочку лишних орденов! Вот так вот иметь неформальные связи с американскими журналистками!

А что, если мне сказать, что я ночевал у отца Амвросия в Троепольском? Днем меня видели в деревне, многие могут подтвердить. Тогда они спросят, чем я занимался ночью. Скажу — спал, знать ничего не знаю, ведать не ведаю… А если Игорь Копелян все-таки убит? А вдруг нет? А вдруг это было как раз самоубийство?.. Он ведь сам говорил, что хочет умереть…

Все равно, как ни крути, я наследил и там, и там. Если меня не поймают за организацию покушения на близнецов, то наверняка свалят еще и до кучи убийство священника. Да, если уж покопаться, то мои «пальчики» наверняка найдут и в квартире убитого Славы Гофмана! И вообще, я так намельтешил за последние два месяца, что мою скромную персону может не заметить только человек, страдающий хронической слепотой.

Я застонал еще громче. Парочка старичков, он и она, с удивлением оглянулись на меня и скорее засеменили по лужам прочь. Вид, наверное, у меня был дикий и подозрительный. Такого типа с внешностью маньяка ничего не стоит задержать любому постовому милиционеру.

Да при чем тут постовой милиционер? От него еще можно кое-как отбиться… А вот если меня захочет поставить на ножи братва из волгоградской ОПГ — вот это будет песня! Лебединая песня!

От новой перспективы, раскрывшейся передо мной во всем своем блеске, подозрительно защипало глаза. Я обложен, как волк, со всех сторон. За гибель близнецов будут мстить бандиты волгоградской группировки. То, что они меня вычислят, сомнений нет, у них и человек-невидимка не уйдет незамеченным, не то что я… С другой стороны, скоро на меня начнет охоту милиция.

Что же выгоднее? Сдаться властям или ждать, когда снимут шкуру братки из ОПГ? Если я приду с повинной в милицию, то меня сразу же сунут в тюрьму, а там для бандитов вздернуть за хвост убийцу их главарей не составит ни малейшего труда. Но если я останусь на свободе — меня просто пришьют без суда и следствия. Где же лучше умереть, в тюрьме или на свободе? Я занялся решением такого не совсем обыденного вопроса и нашел достойный ответ на него: буду помирать на свободе!

Кэтрин права — не туда я положил картофелину… Эх, не туда!

Глава 17

— Послушай, Ринат, надо что-то делать, — озабоченно сказал я, входя на чердак двухэтажного дома, недавно оборудованный Максютовым под стильную квартиру-мастерскую.

Мурлыкая бессвязную песенку, Ринат рассматривал какую-то темную полусгнившую доску со светлыми пятнами краски.

— А что такое? — Он мимолетно взглянул в мою сторону, что должно было означать повышенное внимание.

— Ты что, не понимаешь? — хмыкнул я, присаживаясь на низкую тахту и автоматически беря в руки кипу пожелтевших от времени и света рисунков, которые валялись на низком столике возле окна.

— Не-а. — Ринат лучился счастьем и довольствием. — Посмотри-ка сюда, Серый…

Он повернул ко мне черную доску, кое-где местами даже как будто подернутую паутиной и пылью.

— Твое новое гениальное произведение? — вежливо спросил я, стараясь быть любезным к хозяину, — ведь я собирался погостить у него несколько дней, а он еще даже не знал об этом.

— Ты что, Серый?! Ну ты даешь! Это же шестнадцатый век! Дионисий!

— Вот как? — вежливо удивился я. — А я думал, что ты принес эту доску для растопки камина… Но в общем, похоже, что эта картинка четыреста последних лет провела в земле. Но я как-то по простоте душевной думал, что Дионисий — это древнегреческий бог.

— То Дионис, темнота! — с негодованием произнес Ринат. — А Дионисий — древнерусский иконописец, классик, средневековый гений. Послабее, конечно, чем Рублев, но…

Я вернулся на тахту и занялся рисунками. Среди пейзажей, натуралистических зарисовок человеческих внутренностей и отдельных частей тела (утеха для каннибала) из беспорядочных мазков неожиданно выплыло смутное, далекое женское лицо, которое я уже постепенно стал забывать.

Мое сердце болезненно сжалось. Я тяжело вздохнул и вернул рисунки на столик. Не время заниматься будоражащими тоску воспоминаниями. Сейчас я должен быть собранным и решительным как никогда…

Ринат что-то говорил, любовно и трепетно поглаживая по краям черную доску, как величайшую драгоценность.

— …«Благовещение Божьей Матери», — донеслось до меня как будто с того света.

Что-то знакомое, слабо дернулся я, где-то я слышал такое словосочетание. Да какая разница где?..

Ринату рассказывать о своих «подвигах» и подозрениях я не стал — он просто не слушал меня, занятый своим Дионисием. Не больно-то и хотелось…

Оглядываясь, как неопытный воришка, вытащивший свой первый кошелек на рынке, я брел по улицам. Меня толкали в толпе, и я шарахался от людей, как прокаженный, иногда мне казалось, что из проезжавшей мимо на тихом газу машины кто-то целился из пистолета. При более тщательном рассмотрении дуло пистолета оказывалось ручкой от мужского зонтика, а целившийся им в меня бандит — примерным отцом семейства в автомобиле, доверху набитом орущими детьми.

Как я им завидовал, всем этим спокойным, уверенным в своем будущем людям, которые беззаботно жевали мороженое, читали газеты, не боясь наткнуться на очередное сообщение об убийстве в газетах! Они были уверены в своем завтра — чего я не мог сказать о себе. По крайней мере, у них была надежда избежать тюрьмы, а меня подобные оптимистические упования давно уже покинули.

Я шел к Кэтрин. Мы договорились отправиться с ней в квартиру Славы Гофмана и стереть мои отпечатки пальцев, которых там было более чем достаточно.

Засунув руки в карманы, я шел, стараясь держаться подальше от проезжей части. В правом кармане куртки мирно покоился охотничий нож, привезенный еще в студенческие годы с Севера. Оружие, конечно, не ахти какое, но шкуру какому-нибудь бандиту попортить можно запросто. Я подумывал о пистолете, который видел у Кэтрин. Может быть, она будет столь любезна, что одолжит его своему старому другу, попавшему в смертельную передрягу? Об этом нам предстояло еще поговорить.

Еще мне хотелось, чтобы она ответила, по какой такой счастливой случайности мне в руки попалось взрывное устройство, да еще и какой-то суперпередовой технологии, да еще и эквивалентное четыремстам граммам тротила — небольшой домик можно разнести, не то что машину.

— Я все тебе объясню, Сержи, — спокойно ответила мне Кэтрин, как будто она не чувствовала за собой абсолютно никакой вины — ну прямо ангел из пасхальной мистерии. — Может быть, мы встретимся завтра? — предложила она.

— Сегодня, — отрезал я. — Только сегодня. Иначе завтра ты будешь носить мне передачи в заведение со старинными культурными традициями, вроде «Матросской тишины»…

— Хорошо, Сержи, — устало согласилась она. — Я тебя понимаю. Пусть будет, как ты хочешь…

Какой-то шелест послышался мне в трубке — будто кто-то старательно прикрывал ее ладонью и что-то шептал в сторону.

— Кэтрин! — крикнул я.

Она немедленно отозвалась:

— Да, Сержи!

— Ты одна?

— Одна, — ответила она мне, выдержав микроскопическую паузу.

Такую паузу в спокойном состоянии я ни за что бы не заметил, но при том нервном расстройстве, которое постепенно перерастало в маниакально-депрессивный психоз, эта пауза привела к взрыву подкожного ужаса.

— Ты точно одна? — насторожился я.

— Да, — твердо ответила Кэтрин.

Я купил в переходе толстую газету, специализирующуюся на криминальной хронике, — почитаю в метро, пока буду пилить через весь город на Юго-Запад. Уткнуться в занимательное чтиво — все же лучше, чем коллекционировать случайные взгляды пассажиров и с мучительным бесплодием размышлять, удастся ли мне встретить рассвет завтрашнего дня на свободе.

Едва только я развернул шуршащие листы с обилием кровавых фотографий, как взгляд сразу же наткнулся на самое интересное: «Новые подробности взрыва около шикарнейшего ночного клуба!» О Господи! Мое преступление не оставляет меня ни на мгновение!

Я углубился в чтение.

«По сведениям, полученным из наших источников в ГУВД, получена информация о человеке, который может быть причастен к взрыву машины лидеров волгоградской ОПГ Близнецов. Охрана ночного клуба «Monkeys» утверждает, что в вечер, предшествующий гибели братьев Палей, на мониторах слежения они видели подозрительную личность среднего возраста, которая неоднократно приближалась к джипу «шевроле». Поскольку видимый ими человек явно находился в нетрезвом состоянии и по внешнему виду напоминал бомжа, то охранники клуба решили не принимать никаких мер к прохожему. Службой безопасности клуба переданы все видеозаписи, снятые в течение последнего месяца, и сейчас в ГУВД работают над идентификацией возможного преступника. Кстати, мониторная система охраны клуба была установлена сразу после того, как неизвестные преступники пытались угнать джип авторитетов.

Из конфиденциальных источников нашей газете стало известно, что волгоградская бригада и ее неофициальный покровитель, криминальный авторитет по кличке Рэм, обещали ответить кровавым террором против лиц, развязавших новый беспредел в Москве».

Я огорченно хмыкнул. Час от часу не легче! Если уж они поклялись!.. Хорошего не жди…

А кто же такой Рэм? Может быть, именно он и руководит всем этим ералашем, дирижирует адской свистопляской, избавляется от ненужных людей? Ну, Юрка и Шурка — это моя личная ошибка, великодушно согласился я. Положим, Абалкина они убрали из-за того, что что-то не поделили в банке. Ломакин продал ресторан и отказался платить им мзду — годится под эту версию. Божко — это случайность, Савоськин — чтоб не рыпался, Саша Гофман им тоже чем-то не угодил.

Стоп! Трезвые мысли взяли вверх. А Загорский, а Игорь Копелян? Их-то за что? Их смерть на криминальные разборки не спишешь — безобиднейшие, милейшие люди… Неужели и вправду в этих эпизодах мы имеем дело с классическим несчастным случаем? Или все же кто-то расправляется с членами нашей бригады чужими руками?

Но кто такой Рэм? Почему-то мне не давал покоя этот тип, что-то такое знакомое чудилось в странной кличке.

Я достал из кармана катышек бумаги и развернул его. У листочка был такой вид, как будто его пропустили через корову и достали с противоположной стороны. Старательно разгладив листок на коленях, я достал ручку и вычеркнул лишние строки.

Теперь запись выглядела следующим образом:

«Сл. М.

Сл. Б.?

Ю. и Ш. П.?

P.M.

И.К.

«.

Надписи на нем располагались с какой-то пугающей регулярностью. Итак, из всей Шестой бригады в живых осталось только трое: Толенков, Ринат Максютов и я. Негусто. А скоро и того меньше будет…

Я смотрел на листочек и шептал про себя, как ребенок, который учится читать по складам: «Кто же такой Рэм? Рэм… Рэм… Рэм… Рэ-эм…»

Холодный пот внезапно струйкой побежал вниз вдоль позвоночника. Кажется, я знаю, кто такой Рэм… Болван, как я раньше не догадался? Это открытие валялось у меня под ногами! Рэм — это же наш художник, специалист по хорошеньким мальчикам, гениальный творец современного искусства — Ринат Максютов, а по инициалам — Рэм! Неужели это он творит свои черные дела, прикрываясь чужими спинами! Это он!

Вот почему у меня исчезла зажигалка в бане — и ее Ринат выронил, когда забирал чемодан Ломакина из подвала. Вот почему он исчез из бани, когда я ненадолго вышел, — он просто спешил в зал для более высоких гостей! Вот почему близнецы мгновенно вычислили, что это именно я прикрепил жучок, — ведь Ринат был там собственной персоной и, может быть, даже наблюдал из-за двери, как я цепляю устройство! И эти типы решили окоротить меня, когда я слишком часто начал мелькать на их горизонте. Понятно теперь, откуда в мастерской Максютова икона «Благовещение» из Троепольской церкви, — не из-за нее ли убили отца Амвросия?

Господи, да я же провел несколько дней, держа свою башку у тигра в пасти, да еще и кусал при этом хищника за язык — рассказывал ему о своих подозрениях и планах! Он же знает про Кэтрин! Он с ней расправится, обреченно подумал я, и сердце покатилось куда-то вниз.

Мое лицо с панически расширенными глазами отражалось в черных стеклах вагона. Вдруг за стеклами посветлело, поезд въехал на станцию. Двери вагона разъехались, и я автоматически шагнул на платформу.

Все, я приехал… Дальше ехать некуда!

На нетерпеливые нажатия кнопки лифт не спешил спускаться вниз, натужно рыча и хлопая дверями где-то вверху. Задыхаясь от волнения, я бегом взлетел на девятый этаж. Сердце бешено колотилось в груди, подпрыгивая до самого горла, и грозило вот-вот выскочить изо рта.

На мой встревоженный долгий звонок дверь квартиры мгновенно отворилась, приглашая войти внутрь, и я, не раздумывая, шагнул в темную прихожую. «Лампочка перегорела», — автоматически констатировал я, но вдруг в бок ткнулось что-то твердое, и за спиной послышалось тяжелое, с запахом перегара дыхание.

— Тихо, — приказал мне негромкий голос. — Без шума.

Чувствуя в нежной ложбинке между ребрами холодный металл — не требовалось большого ума догадаться, что это ствол оружия, — я шагнул в комнату.

Там находились три широкоплечих амбала с круглыми черепами неандертальцев и широкими плечами питекантропов. Еще один их собрат, также принадлежавший к тупиковой ветви эволюции, подгреб к месту сбора с кухни. Челюсти его мерно двигались, а вдавленные глубоко в щеки глазки выглядели как две изюминки, попавшие в сдобную булочку.

Честно говоря, я порядком струхнул, увидев «приветливо» оглядывающие меня незнакомые лица и продолжая чувствовать твердый палец пистолета в опасной близости от сердца, где-то между шестым и седьмым ребром.

— Привет, ребята! — сердечно поздоровался я. — Я, кажется, не вовремя зашел… Может, я лучше в другой раз, а?..

— Пощупай его, Крот, — бросил питекантроп, фамильярно тыкавший мне стволом в печень, одному из своих приятелей, чей широкий разворот плеч затенял окно не хуже плотной занавески.

В таком же презрительном молчании меня поставили лицом к стене и обшарили.

Печальным взглядом я проводил свой ножик, на который так надеялся, — он нашел себе пристанище в чужом кармане.

— Готово, Пыжик, — доложил голос за моей спиной.

Опустив руки, я повернулся. То, что я увидел перед собой, повергло меня в шок.

На стуле около окна сидела Кэтрин. Ее блузка была порвана на плече, локти связаны за спиной, а колени привязаны толстым шпагатом к стулу. Ее испуганное лицо немного припухло от слез, грудь взволнованно вздымалась, а огромные васильковые глаза смотрели на меня с надеждой и безмолвной мольбой.

— Сержи! — тихо вскрикнула она и попыталась привстать, но тут же обессиленно упала на стул. — Сержи! Беги!

Слишком поздно она решила предупредить меня, слишком поздно… От дружеского толчка в спину я полетел на пол примерно в паре шагов от нее, но в полете зацепился за тахту и с грохотом подкатился к ногам Кэтрин.

— Что это за придурки? — пробормотал я, медленно вставая.

— Люди Рэма, — шепнула мне Кэтрин. — Ищут того, кто подорвал их хозяев. Молчи, Сержи, делай вид, что ничего не знаешь…

— Что вы там воркуете, птенчики? — Парень со странной кличкой Пыжик отправил меня в угол точно отработанным ударом. Я скорчился на ковре, как будто у меня сильно болел живот. Кулаки у этих ребят, очевидно, были вытесаны из гранита.

— Ты один приперся? — спросил Крот, поднимая меня за шиворот, как нашкодившего котенка, и ставя на ноги. Я слегка покачивался, наверное, со стороны могло показаться, что в комнате дул сильный порывистый ветер силой баллов семь.

— Нет, с мамой, — прохрипел я, выплевывая на пол кусок сломанного зуба.

Физиономия у Крота вопросительно вытянулась.

— Он шутит, — одной половиной лица улыбнулся Пыжик. Его улыбка вызвала во мне странные ассоциации. С таким же успехом мог улыбаться Медный всадник. — Мальчик шутит, Крот… Покажи ему, что мы тоже умеем шутить…

После удачной «шутки» Крота я надолго доверчиво приник щекой к полу. Этим шутникам, наверное, казалось, что лежа я внимательно вслушиваюсь, чем занимаются соседи Кэтрин этажом ниже, но на самом деле я пребывал в отключке.

Когда мой зрачок вновь выкатился из-под века и обрел способность различать окружающие предметы, первое, что я увидел, — это легкие женские гантели, находившиеся на расстоянии вытянутой руки от моего носа.

Я слегка подтянул ноги к животу, встал на четвереньки и тихо застонал. Мой стон, очевидно, доставил садистское удовольствие мордоворотам, потому что они громко заржали. Пока они покатывались со смеху, гантели сами прыгнули мне в руки. Через секунду одна железяка полетела по направлению к ближайшему клиенту, а другой я начал действовать как молотком, расчищая себе дорогу.

Мне всегда твердили о преимуществах внезапного нападения в драках. Сейчас я воочию убедился, что такие преимущества не выдуманы, они действительно существуют и даже мало-помалу приносят свои плоды — вот уже Крот лежал в позе раненого героя и из его рассеченного виска струилась кровь, Чижик, выпучив глаза, пятился как рак к стене, а другие два неандертальца, забыв про огнестрельное оружие, слабо отмахивались от моих ударов, как от укусов надоедливого слепня. Кэтрин визжала от восторга, восхищаясь моей отвагой.

Но радость победы вкусил я несколько преждевременно. Пара умелых ударов в солнечное сплетение несколько охладила мой пыл. Гантель вылетела из рук, и пришлось обороняться просто кулаками, а это, согласитесь, менее эффективное орудие. Но парочку носов мне удалось все же расквасить и парочку зубов разлучить со своими владельцами, после чего я снова отправился отлеживаться в угол.

Я долго сопел, захлебываясь собственной кровью, пока черную толщу забытья не прорезал чей-то тонкий знакомый голос:

— Ну хватит… Устроили здесь ринг… Забирайте и несите в машину…

Заботливые руки подхватили меня и бережно потащили куда-то. Я мягко качался в воздухе, и мне казалось, что я плыву где-то высоко в небе и белые кудрявые, как овечки, облачка обтекают меня справа и слева…

Внезапно я пришел в себя, как будто под нос сунули вату с нашатырным спиртом, — резко запахло бензином и выхлопными газами. Я приоткрыл глаза — два старательных типа запихивали меня в багажник старого черного «жигуленка», который стоял, прижавшись задом к подъезду. Если бы они хоть догадались сначала вытащить из багажника канистру и запаску, может быть, им удалось бы утрамбовать мое длинное тело, но они слишком спешили и поэтому долго и безуспешно боролись с ногами, пытаясь положить мне их на голову. Еще два амбала стояли на стреме и не выпускали из подъезда любопытных жильцов.

Кричать я не мог, губы не шевелились — не нужно было смотреться в зеркало, чтобы понять, что рот заклеен скотчем. Руками я не мог двинуть — локти и запястья были связаны за спиной. Оставалось только протестующе мычать, но на мои слабые стоны никто не обращал внимания.

Наконец мое тело утрясли, прижав ноги к голове, а лицо — к давно нечищенным ботинкам. Затем крышка багажника с обреченным звуком захлопнулась, и «жигуленок», взревев мотором, рванул с места.

От резкого запаха и тряски я снова отключился…

Глава 18

С трудом выплывая из бесконечного забытья, я чуть заметно пошевелился и попытался распрямить затекшее тело. Ноги, скрипя и похрустывая, вытянулись. Застонав в полный голос от тупой боли, я с трудом сел и попробовал разлепить глаза. Веки вроде бы поднялись, но ни один квант света не проникал в зрачок — там, где я находился в данный момент, было темно, как на том свете.

Может быть, это уже преисподняя, подумал я, но тело болело так сильно, как, по моему мнению, после смерти болеть уже не может. Пошевелив руками (вроде бы ничего, еще худо-бедно двигаются), я пошарил вокруг себя и определил, что сижу на чем-то сыпучем, холодном и сыром.

Темно было, хоть глаз выколи! И пахло чем-то таким, какой-то влагой и гнилью, что ли… Кряхтя, я поднялся на ноги, постоял чуть-чуть, привыкая к вертикальному положению, и сделал шаг вперед. Ничего, кажется, я еще не забыл, каким способом перемещаются в пространстве прямоходящие обезьяны… Вытянутые руки ткнулись в мягкую сырую стену в потеках воды, а ноги угодили в лужу. На ощупь, как слепец, я пробирался вдоль стены, пытаясь нашарить окно или дверь. Ничего похожего на выход из этой преисподней не наблюдалось.

Тогда я сел и задумался. Кажется, пришло время немного напрячь свои мозги и определить, где я очутился. То, что я сидел около какой-то стены, правда скользкой и мокрой, не оставляло сомнений. Вне сомнения, скользкая стена находилась в помещении — к этому выводу приводил и анализ затхлого, неподвижного воздуха, который вязко забивал ноздри и скорее мешал, чем помогал дышать.

Вновь поднявшись на ноги, я оттолкнулся от стены и вытянутыми руками наткнулся на другую стену, такую же мокрую и противную. Еще несколько минут я кружил вокруг своей оси, как кот за консервной банкой, привязанной к хвосту, пока меня не осенило, что я нахожусь в круглом помещении, не более полутора метров в диаметре.

Я колупнул ногтями стену… От нее отвалился приличный кусок, рассыпавшийся в руках мягкими влажными комками. «Земля», — постепенно дошло до меня, и не могу сказать, что я сильно обрадовался, совершив это открытие. Короткая цепочка логических рассуждений вела к выводу, что я нахожусь в каком-то подвале или колодце, что я еще жив, не очень голоден, но очень сильно избит и потому не в лучшей физической форме.

Как я сюда попал? Обрывки недавних событий, скачущие в голове как диафильмы, напомнили мне связанную Кэтрин, драку с гантелями, четверых питекантропов в черной «Волге», и в мозгу сразу всплыл тошнотворный запах бензина. От таких воспоминаний меня чуть не вырвало.

Значит, эти дурни притащили меня и бросили в подвал. По всей видимости, я в гостях у их главаря, Рэма. То бишь у Рината. А может, не у Рэма, а, наоборот, у Касьяна? Узнал, подлюка, что я связан с близнецами, и решил меня к ногтю прижать. Из наших-то осталось всего ничего, больше ему не на ком отыграться. Но зачем я-то ему нужен? Разве что по старой памяти, отомстить за тот случай на чердаке. Но и это вряд ли… Скорее уж Рэм на меня зубы точит.

Во всяком случае, меня бросили сюда дожидаться чести быть представленным главарю бандитов официально. И вот, сидя на мокрой земле, я трепетно ожидаю аудиенции у его величества, короля волгоградской ОПГ, который по совместительству рисует голых баб. Интересно, неужели эти гориллы помогают ему еще и в живописи? Например, подсказывают цветовое решение или поставляют натурщиц с Тверской…

Кажется, предстоит небольшая прочистка мозгов… Я пошарил в карманах. Что у меня есть для самообороны? Руки нащупали свернутую в восемь раз газету и ручку. В другом кармане я обнаружил своего потрепанного дракончика. Отлично, как говорится, то, что доктор прописал! Зажигалка мне сейчас необходима, как луч света в темном царстве.

Пламя вырвалось из пасти дракона и осветило круглые стены, блестящие от воды, и неровный пол. Теплые отблески огня отразились в лужицах под ногами. Я поднял зажигалку повыше — агатовое горло трубы уходило вертикально вверх и заканчивалось черной дырой где-то высоко над головой. Нащупав ногой кочку повыше, я встал на нее, вытянув руку, как легкоатлет с олимпийским огнем, — но безрезультатно, все тот же непроглядный мрак над головой.

Ну точно, они бросили меня в колодец! Вот придурки, подумал я. Интересно, как они будут меня доставать отсюда, чтобы отбуксировать на допрос, или как там у них называется?.. Ну, короче, должны же они меня поспрашивать, зачем и по чьему приказу я засунул взрывное устройство под задницу их главарям! Может быть, они кинут мне вниз веревочную лестницу, и я должен буду как идиот карабкаться по ней? Ну нет, фиг вам, не буду. Мне и здесь хорошо! Тихо и комары не кусают. А если эти типы полезут за мной, чтобы доставить силой, то я с удовольствием перебью их поодиночке. Правда, это не избавит меня от нелицеприятного разговора с их боссом.

Я сел на кочку и задумался. Надо выбрать тактику защиты. Глупо запираться, конечно, лепить, что взрывное устройство под машину подложил не я, — любое сличение видеозаписи с оригиналом даст безусловно положительный результат. Тут-то они меня и подвесят за яйца! Да, как говорит Жириновский, однозначно — отрежут хвост по самые уши… Пока есть время на раздумья, надо придумать легенду, по чьему заказу я все это совершил. Но самое ужасное, что они уже знают про Кэтрин…

Кэтрин… Что сейчас с ней? Где она? Меня захлестнула волна щемящей тревоги. Неужели они ее пытали? Били — это точно, порванная блузка и все такое… Я вспомнил испуганное лицо, ужас, застывший на самом дне ее глаз, и чуть было не закричал от ярости и бешеного желания вырваться из западни. Что сейчас с Кэтрин? Что с ней? В ноющих от боли висках пульсировала тревога. Эта тревога мешала мне сосредоточиться, выбивала из колеи. Кэтрин — вот мое самое слабое место. Кэтрин — они сделают со мной все, что угодно, и я даже не пикну.

Хорошо бы узнать, кто меня сейчас охраняет… Наверное, кто-то из этих питекантропов с деревянными кубиками вместо голов. Ну и кулаки у них… Вспомнив их мастерские удары в солнечное сплетение, ласковые поглаживания по почкам, нежные вправления нижней челюсти, любящие тумаки по голове, я тихо застонал. Если они так же обращались с Кэтрин, я их убью!..

В тяжелых раздумьях прошло часа четыре, не меньше. Время я не мог определить — часы намертво застыли на двух сорока пяти, стекло пошло расходящимися лучиками. Как показывает жизненный опыт, перед дракой лучше снять часы и положить их во внутренний карман, жаль только, я редко прислушиваюсь к жизненному опыту. В темноте же, обступившей меня как липкое душное покрывало, времени не существовало вообще. Оно расползалось под руками, как клочья гнилой ткани, оно то растягивалось в бесконечные секунды, то сжималось, постукивая в такт ударам сердца. Хоть бы проблеск света над головой, хоть бы какое шевеление наверху — но все глухо, Ни шороха, ни шепота, ни шелеста, только мое собственное сопение, шум крови в висках и темнота.

Примерно часов через шесть сидения на холодной кочке, от которой мои брюки и соответствующее место стали невыносимо мокрыми и окоченевшими, во мне начала подниматься тихая паника… Они что, не собираются меня допрашивать? Зачем тогда я здесь торчу, черт побери? А кормить меня, они что, тоже не собираются? Может быть, они думают, что я до сих пор в отключке, и поэтому не торопятся с ужином? А я ведь могу похудеть в этой пещере!

Я задрал голову к предполагаемому отверстию в колодце и крикнул:

— Эй, вы, там, наверху! Э-ге-ей!

Эхо ответило мне моим собственным голосом, и от его троекратного «ей-ей-ей», прокатившегося от отверстия вверху до пола, мне стало жутко.

— Алло, гараж! — крикнул я, сложив ладони рупором. — Эй, вы, там, наверху! Крот, зови начальника, сдаваться хочу! Где мой лучший друг, товарищ и брат Рэм?! Отведите меня к нему, я хочу исповедаться в грехах!

Глухое презрительное молчание.

— Алло, ребята! Кончай, в самом деле! — надрывался я. — Пожрать киньте! В туалет выпустите! Дайте узнику произнести последнее слово! Эгей! Алло!

Далее я перешел на непарламентарные выражения, сопрягая их в невыразимо виртуозных комбинациях, но все мои стилистические потуги остались без внимания. Только ватная пронзительная тишина и чернильная темнота находились со мной в сыром колодце.

— Козлы! Уроды гипсовые! Отрыжки пьяного бомжа! — наоравшись, с тихим негодованием заключил я, усаживаясь обратно на свою кочку, давно сформировавшуюся из сырой глины точно по форме моей задницы. — Грязь под ногтями свиновода!.. Даже воспитанники дома умственно отсталых — Спинозы по сравнению с этими придурками! Гнусные ублюдки из семей хронических олигофренов! Одна извилина у них — и та ниже спины! Мозги из низкосортного железобетона — и тех недодали наполовину!..

Но восхищаться моими высокохудожественными сравнениями могли только трупы мышей, попавших в колодец еще при его строительстве — их твердые мумифицированные тела я различил на полу при помощи зажигалки.

Внезапно разумная мысль посетила мой отчаявшийся ум и успокаивающе погладила по головке — наверное, сейчас ночь или раннее утро, все нормальные люди мирно посапывают в своих теплых кроватках, и, конечно, в их числе и эти дебилы, которые приволокли меня сюда. Вот почему они не отзываются — хрючат, наверное, как дети, и дела им нет до оголодавшего узника. Что ж, придется подождать, пока эти кретины продерут свои сонные вежды и выпустят меня отсюда, хотя бы для того, чтобы к вечеру замочить втихаря где-нибудь в лесу под елочкой.

Но я им просто так в руки не дамся, не на таковского напали, мрачно размышлял я, прокручивая в уме возможные варианты своего ближайшего будущего. Я еще попью их крови, я им вправлю мозги! Буду блефовать! И ка-ак я буду блефовать, чертям тошно станет! Скажу с презрительной ухмылкой, что если со мной что-либо случится, то аудиозаписи их мафиозных переговоров отправятся в соответствующие инстанции. Пока они будут проверять, разбираться, выяснять, что за записи и существуют ли они на самом деле, я дам деру от них. В самом деле, должен же быть отсюда какой-то выход!

Я подошел к стене колодца, щелкнул зажигалкой, ковырнул пальцем стену. Сухая глина посыпалась вниз с мышиным шелестом. Я задумчиво почесал колючий подбородок. Конечно, подвиги графа Монте-Кристо не в моем вкусе, но, на худой конец, можно попробовать отсюда выбраться при помощи собственных ногтей, благо они у меня твердые и крепкие.

Выберусь отсюда, думал я, и во мне разрасталась странная уверенность в справедливости этой мысли. Выберусь!

Несмелое августовское утро началось с неторопливого тихого дождя. Тяжелые холодные капли мерно отбивали такт, ударяясь о жестяной карниз, в приоткрытое окно вливался прохладный влажный воздух, вздымая легкую занавеску на кухне. После недавних утренних заморозков листва на канадских кленах покрылась легчайшим налетом желтизны — это было первое предвестие осени. Старушки около метро уже торговали пушистыми шарами багряных георгинов и лохматыми астрами, похожими на разноцветных болонок самых нежных пастельных оттенков.

Несмотря на свойственное ему чуткое ощущение красоты, Ринат не любил осень. Ему претило роскошное увядание природы. Его воротило от самоварного золота берез, грубых красок покрасневших осин, испуганно трясущих на ветру пятаками круглых листьев. В долгие промозглые вечера внутри становилось грустно и пусто от горьковатого запаха костра, разжигаемого во дворе прилежным дворником дядей Петей. После летней грубой зелени отчего-то было мучительно тоскливо смотреть на жухлую траву газонов, неживую, похожую на свалявшиеся лобковые волосы пожилой проститутки.

Гораздо больше ему нравилось строгое великолепие среднерусской зимы, ее глухие, сдержанные тона, скромное очарование грязноватого мартовского снега, первый мальчишеский пух майских лесов. А осень… Осень отвратительна разнузданным половодьем ярких красок, животным предсмертным плодородием, оголтелой жадностью, жадностью женщины в последнем приступе бабьего лета. Осень, думал Ринат, перезрелая сорокалетняя тетка, с массивным задом, огромной грудью, вскормившей стада алчущих потомков, развратница, жадно тянущая к любому свои густо накрашенные кармином губы. Осень — предсмертный оргиастический взрыв природы, приманка плодородия, обман, пустота разродившегося лона…

Ему не нравится осень, может быть, потому, что ему вообще противны те женщины, во внешности которых бурно доминирует яркое половое начало, которые страстно ждут оплодотворителя, чтобы после торжествующего акта совокупления уничтожить его смертоносным ядом, подобно самкам скорпиона. Его тошнит от их неистового желания любви, может быть, он боится их всепожирающей жадности. Женщинам мало только тела, им подавай все, что есть у мужчины, — время, деньги и, в первую очередь, его бессмертную душу…

Многие уверены, что он голубой. Нет, он не голубой. Ему одинаково нравятся и мужчины, и женщины, ведь секс для него давно уже существует вне пола, он универсален, отделен от традиционной, навязшей в зубах половой полярности — именно это сейчас супермодно. В конце двадцатого века смешно быть моносексуалом, сейчас секс превращается просто в специфическую форму взаимоотношений между любыми двумя человеческими особями, независимо от пола. Теперь это не бурные страсти Ромео и Джульетты, Элоизы и Абеляра, Гойи и герцогини Альба. Это акт между двумя инфузориями-туфельками, которым природа еще не успела навязать половые различия. И какая разница, кто инфузория по паспорту, мужчина или женщина?.. Именно сейчас наступает эра гермафродитов, недаром греки считали гермафродитов богочеловеками, вознося им божеские почести. А греки, в отличие от современных человекообразных обезьян, понимали толк в красоте…

Ему, Ринату, как художнику, вообще не нравятся люди, которые являются яркими, типичными представителями своего пола: женщины-вамп, при взгляде на которых всплывает в памяти все некогда слышанное о родах и абортах — постель, залитая кровью, и жирный склизкий младенец какого-то сизого цвета, присосавшийся к огромной груди; или мужчины с круглыми бицепсами, вызывающие в памяти освежеванные туши быков — торжество мяса над духом, торжество формы над содержанием, торжество пола над общечеловеческим. Ему нравится тонкая, одухотворенная красота, в которой угадывается холодность сонной зимы, первая робость и ласка апрельского солнца, освежающая прохлада летнего дождя. Такую красоту можно встретить разве что у белокурых юношей астенического телосложения и редко, очень редко — у северных женщин того строгого мученического облика, который характерен для древнерусского живописного канона.

Сегодня ему даже странно вспомнить, что совсем недавно, года два назад, он чуть было не женился — так захватила его та женщина, которую он теперь тщетно пытался забыть. Она казалась ему такой, какую он рисовал в своих картинах, — хрупкий тонкорукий подросток, не мальчик, не девочка, унисексуальный человек, космическое дитя, опутанное сетями цивилизации. Она была его идеальной моделью, его мечтой — длинное узкое бедро, немного широковатые плечи пловчихи, узкая рука, гибкие пальцы пианистки, тонкая прозрачная кожа с голубоватыми прожилками вен — все это само просилось на полотно.

Он писал с нее страстно, запоем, писал и с натуры, и по памяти, в разлуке и во время их редких встреч. Он писал с нее пришельцев для своей эпопеи «Космические войны» (наверняка уж инопланетяне-то давным-давно решили проблему пола, преодолели его узы): среди хаоса и темноты первобытного мира, в бушующей стихии праматерии (или постматерии), среди летающих человеческих внутренностей и обломков нашего вечного мира, несомые солнечным ветром парят две фигуры в белых одеждах с огромными удивленными глазами первооткрывателей… Он рисовал с нее и Елену и Париса для заказанных ему иллюстраций «Илиады» — кудрявый воин, потрясающий копьем, у него тонкое лицо подростка и хрупкая фигура, очертания которой теряются в складках белого хитона, маленький эльф, порхающий с цветка на цветок среди ужасов кровавой битвы…

Потом, когда они почти разошлись, он нарисовал ее по-другому. Сквозь обманчивый облик унисекса он различил скорпионшу с милым обличьем — огромное чудовище, пожирающее мужчин. Эта картина — одна из лучших его работ.

За круглым столом восседает жирная бабища с чертами плодовитой матери семейства. Перед ней на тарелке лежит крошечный обнаженный человек, с которым эта дама умело расправляется при помощи ножа и вилки, — еще живая голова его с искаженными ужасом чертами наколота на зубец вилки, аккуратно расчлененное тело полито кетчупом и посыпано мелко порезанной зеленью петрушки. И главное, зрителю непонятно — кетчуп это или кровь… А внутри женщины копошатся съеденные ею люди… Еще несколько жертв, ожидая своей участи, лежат на блюде, украшенные лимонными дольками и кусочками живой плоти. У одного из мужчин с лицом великомученика (полнейшее сходство с супругом прототипа картины!) во рту веточка петрушки, вместо глаз вставлены оливки — все это напоминает дореволюционное барское пиршество, когда сытая челядь вносит в залу поросенка, фаршированного гречневой кашей.

Короче, «чудище обло, озорно и лаяй». Но самое замечательное — выражение лица каннибалки, холодное и деловитое, равнодушное и пресыщенное, жадное и вместе с тем царственно-великолепное. А голова человека, наколотая на вилку, — это голова его самого, Рината. На блюде и внутри женщины — лица многих его друзей… Теперь уже многих нет в живых — «иных уж нет, а те далече…».

Когда она увидела его картину «Наслаждение» на выставке в «Gallery-art», она сразу поняла, кого он изобразил, несмотря на полнейшее несходство общих черт. В чем, в чем, а в его творчестве она великолепно разбиралась!

Она приблизилась к нему, пахнув дорогими духами, — их запах был ему незнаком, слишком долго они не виделись, и с улыбкой, змеящейся по устам, прошептала:

— Кажется, я тебя еще не скушала, а?.. Но, судя по твоему натюрморту, ты, бедняга, сам торопишься оказаться в уютной атмосфере моего желудка! К сожалению, пока близкое знакомство с ним я не могу тебе гарантировать! Но только пока!

И тут же, как только к ним приблизился ее дородный супруг, в солидном костюме, при галстуке и с бриллинтовыми запонками, она беззаботно защебетала:

— Грандиозный успех, Макс! Глазунов по сравнению с тобой бездарный мазилка, ты на голову превзошел его своими иллюстрациями к «Илиаде»! Не удивлюсь, если тебя в один прекрасный момент выдвинут на лауреата Госпремии! Рафаэль по сравнению с тобой — первоклашка. Ты видел, Сашок, какие глаза у его возлюбленной из «Наслаждения»? — обратилась она к супругу. — В них бездна ада, в них райское наслаждение злом. Глаза врубелевского «Демона», только намного лучше! Это русские «Цветы зла»! И ты знаешь, я, кажется, узнала и твое лицо, милый, внутри этой ужасной женщины!

— Да? По-моему, ты ошибаешься, детка, — холодно парировал супруг, отходя к другим полотнам.

— Макс, ты гений, я всегда это говорила. — Улыбаясь, она перешла к другой картине. — Но без меня ты остался бы вопиющей бездарностью! Это как раз тот редкий случай, когда модель сделала художника, а не наоборот.

И, одарив его своей американизированной улыбкой в пятьдесят два зуба, она царственно развернулась и ушла.

После разговора Ринат еще рассеянно принимал благодарности, но внутри у него стало как-то пусто и тоскливо от прозвучавшей в ее словах недвусмысленной угрозы. А может быть, он, как всегда, преувеличил значение ее слов? Позже, конечно, он выкинул этот эпизод из головы, приписав его ярости брошенной женщины, но иногда в его ушах звучал свистящий шепот и в памяти всплывали дьявольские глаза с насмешливым прищуром.

Потом были рецензии в газетах. Разные — и хулительные, и хвалительные. Кое-кто из критиков разглядел в его «Наслаждении» аллегорическое воплощение современной цивилизации, пожирающей души человечества тягой к материальному достатку. А один тип даже дописался до того, что увидел в облике главной персоналии ни много ни мало — мать-сыру землю, родящую, кормящую и принимающую людей в свое лоно, а из этого сделал прямой вывод о корневой близости художника Максютова древним славянским оргиастическим культам.

Да, Она — это чудовище, его злая муза, его коварная Фрина Мегарянка! Второй такой, как она, хочется верить, больше нет и не будет. И слава Богу, что не будет!.. Та модель, что приходила к нему два дня назад позировать для серии античных рисунков, конечно, сильно напоминает Ее, но эта натурщица — только бледное, слабое подобие, карикатура на его идеал, чьи обгорелые останки давно покоятся в могиле. Ну что ж, на безрыбье, как говорится…

Свернувшись клубочком, чтобы было теплее, и постелив на кочку свернутую в несколько раз «Криминальную хронику», я привалился к сырой стене колодца и задремал. Спал я недолго и некрепко — все чудилось во сне, что кто-то кричал и звал меня сверху. Я выплывал из обморочного полусна, пытался орать что-то в ответ, но тишина вновь отвечала мне только чавканьем собственных ботинок в желтой грязи и тихим шорохом осыпающейся со стен глины.

Очнулся я, совсем задубев от холода, и решил, что уже настало утро. По самым скромным подсчетам прошли уже сутки с момента моего заточения, а я все еще находился в неведении относительно того, что со мной собираются делать мои тюремщики. Постепенно надежда начала угасать, и, я, кажется, стремительно терял способность увидеть хотя бы один, самый завалященький фотон, невесть как пробравшийся в подземелье.

Несколько упражнений помогли слегка разогреть заиндевевшие конечности. Желудок, устав требовать от своего хозяина пищу, уже давно перестал бурчать и уже только тихонько ныл, выпрашивая у меня хоть корочку хлеба. Но что я мог предложить своему верному, безотказному другу, всегда так регулярно и в срок переваривавшему еду, — увы, ничего! Только влажную газету, на которой я провел ночь (или день), но, думаю, от такого питания он отказался бы категорически.

Следующие часа два я развлекался, издавая жалобные и не очень крики, оглашая унылыми завываниями мокрое подземелье, как первосортное английское привидение. Вскоре пришлось перейти к угрозам — ноль эмоций в ответ. К обеду у меня начались галлюцинации. Перед мысленным взором вставала тарелка с мамиными варениками, горяченькими, со сметанкой. Тарелка постепенно увеличивалась в размерах, превращаясь в огромный таз, который не поместился бы и в прожорливого борова.

Потом сладостные видения вареников сменились призраками котлет и фантомами цыплят. Через пару часов сладких грез я снизил планку своих требований и решил ограничиться созерцанием буханки черного хлеба, которая неотступно стояла перед моим внутренним оком, вызывая приступы младенческого слюнотечения.

Все еще надеясь на милость победителей, я пытался отогнать видения громогласными вызовами охранников, но все было тщетно.

— Что они там, перемерли все, что ли? — разозлился я и замер от свежей неприятной мысли, чудом навестившей мою голову, несколько затемненную страстным желанием жрать.

А что, если они действительно там все перемерли? Может, этих придурков, людей Рэма, вырезали всех до одного эти, как их там, ну, из банды Касьяна? Или наоборот, люди Рэма перерезали прихвостней Касьяна — знать бы точно, кто меня схватил. Как там у них бывает, что-то вроде кровной мести за порушенных братков… Что же мне теперь, тут сидеть до голодной смерти?

Я решил действовать. Хотя тело уже изрядно ослабело от воздержания и напоминало высохшие мощи, но, собрав остатки воли в кулак, я решил бороться до последнего. Щелкнул зажигалкой. Обошел свою камеру по периметру и по диаметру, ковырнул стены. От бодрых мыслей о подкопе пришлось сразу же отказаться — слишком уж много времени займет это грязное дело. Графа Монте-Кристо хотя бы регулярно кормили, а я вынужден питаться только собственным желудочным соком.

Самое реальное и разумное решение, к которому я постепенно пришел, — попробовать выдолбить ступени в грунте и по ним подняться наверх. Диаметр колодца был достаточно мал, и я мог бы вскарабкаться по ступеням, опираясь для устойчивости одной рукой на противоположную стенку колодца. Попробовав совершить то же самое по гладкой стене, я неизбежно свалился бы обратно — влажная глина была скользкой, как мыло.

Не хотелось портить маникюр, поэтому, выковыряв из земли небольшую щепочку, я бурно принялся за работу. Мою трудоспособность увеличивала в несколько раз мысль о том, что там, наверху, может оказаться что-нибудь съестное, например заплесневелый сухарик или картофельные очистки. А если там отыщется еще и сигарета, хотя бы до половины выкуренная, — я буду на седьмом небе! Мысль о куреве взбодрила меня даже больше, чем мысль о еде.

Первые пять ступеней, располагавшихся до уровня двух метров, дались без особого труда. Но дальше работа пошла менее успешно. Приходилось действовать в раскорячку, вися, как паук, над пропастью. Опираясь ногами в только что вырытую ступеньку, а рукой — в противоположную стенку, я чувствовал себя акробатом, севшим на шпагат между двух тумб, с той маленькой разницей, что мои опорные ноги то и дело разъезжались по скользкой глине и грозили загреметь вниз, обрушив всю работу.

В тяжелом физическом труде время текло незаметно и чувство голода как будто притупилось. Время от времени я отдыхал, спустившись вниз по ступеням и с тоской взирая вверх. Зажигалка моя все больше чахла и дохла, и я с ужасом думал о том мгновении, когда она погаснет и мне придется работать без малейшего кусочка света.

Утешала только мысль, что колодец не может быть бесконечным. Если бы он шел вертикально от самого центра земли, то в нем было бы гораздо жарче, чем я ощущал. По моим техническим расчетам, он мог быть пять, ну, максимум, семь метров глубиной. В Подмосковье грунтовые воды обычно залегают близко к поверхности, это я знаю по собственному опыту — несколько лет назад мы копали с батяней колодец на даче и нам хватило зарыться на четыре метра, чтобы достичь воды.

А что, если здесь горка?.. А что, если здесь какая-то геологическая аномалия и колодец гораздо глубже?.. Нет, не может быть, утешал я себя, посасывая влажный комок глины, чтобы утолить жажду (из лужицы, натекшей на дне колодца, я опасался пить, предполагая, что упавшие туда и полуразложившиеся мыши подействуют на мой хрупкий организм не лучшим образом). Обычно люди селятся там, где вода подходит близко к поверхности. А иначе зачем рыть колодец в чистом поле? Не для меня же лично!.. К тому же колодец явно незакончен, еще даже не достигнут водоносный слой, а иначе я плавал бы здесь, как утка в проруби.

Со вздохом я вновь поднимался с кочки и принимался за работу. О том, что меня ждет наверху, я старался не думать. А вдруг они завалили вход в колодец?! Это значит — я погребен здесь на всю оставшуюся жизнь. Только после своего заточения я начал понимать, что чувствуют люди, погребенные заживо. Их ощущениям не позавидуешь!..

Сколько часов я вкалывал — не имею ни малейшего представления. Щепка моя давным-давно сломалась, и теперь я ковырял землю ногтями, а зажигалку включал только на короткое время, чтобы оценить тот объем строительных работ, который еще предстоит освоить. Честно говоря, мне он представлялся бесконечным. Я перестал колупать землю только тогда, когда, выбившись из сил, почувствовал, что пространство вращается вокруг меня все быстрее и быстрее, а глиняные стены сдавливают мой мозг в тесных объятиях…

Ринат подошел к стене мастерской, вдоль которой стояли незаконченные работы, выбрал среди хаоса холстов с карнавально-пестрыми мазками одну небольшую картину, белое полотно с четко прочерченным летящим контуром, и поставил ее на мольберт.

Это Артемида, богиня охоты, прекраснокудрая дева в развевающейся тунике. Она летит по лесу со своими подругами, чтобы настичь Актеона и превратить его в оленя за то, что тот подсматривал, как богиня-девственница купается в лесном ручье, — грех вполне простительный, с мужской точки зрения.

Да, рисунок неплох, совсем неплох! Ринат отошел и немного прищурился. Хорошо удалась вот эта линия — плавный изгиб небольшой груди опускается к бедру и переходит в стройное, узкое, почти мальчишеское бедро. Чувствуется, что икра напряжена, — вот тот неуловимый момент бега перед тем, как мышцы сократятся, нога оттолкнется от земли, и Артемида взлетит в прыжке. За ее спиной колчан со стрелами, в руке — изогнутый лук…

Но какая линия бедра! Такой линии мог бы позавидовать и сам Модильяни! Кто спорит, у этой модели такие совершенные линии тела, как будто ее изображение само ложится на бумагу. Давно он не встречал такого характерного типажа. Очень давно. С тех пор, как…

На сегодня у него запланирован следующий рисунок — Артемида натягивает лук, чтобы поразить Актеона стрелой. Самое интересное — уловить труднодостижимый момент первого расслабления мускулов рук, которое последует за спущенной стрелой. Специально для этого рисунка он арендовал у знакомого бизнесмена спортивный арбалет со стрелами. Надо будет заставить эту девицу постоять пару часов в напряжении, с натянутой тетивой. Интересно, выдержит ли она? Она не профессиональная модель, это ясно. Любительница. В свой прошлый приход не могла выдержать и четырех часов, вся изломалась. Молчала, правда, но он же не слепой! Но тело у нее — без сомнения, античное! Тело — на все времена, для всех веков и народов!

В свой прошлый приход она раздеться отказалась. Странно, что за несовременная скромность? Должна же, кажется, представлять, что ее зовут не на блины и что существуют некоторые особенности профессии, издержки, так сказать. Правда, тогда ему не нужна была обнаженная натура, вполне хватило драпировки, изображающей тунику. Но если уж так повезло и он в кои веки нашел подходящую модель, можно поработать еще и над Артемидой, купающейся в ручье.

Он уже представляет рисунок в малейших подробностях — богиня наклонилась и, зачерпнув воду, льет ее на грудь. Спина изогнута, волосы рассыпались по плечам. Крупные капли влаги на бедрах, на животе, глаза полуприкрыты в сладострастной неге. Вода — вот лучший, ласковейший и единственный любовник богини-девственницы. Туника брошена на берегу. В кустах наполовину видна обнаженная фигура Актеона, он опирается напряженной рукой о землю, его рот вожделенно приоткрыт, он любуется прекрасной Артемидой. И — закатное розовое солнце подкрашивает осторожным золотом всю картину. Отлично!

Разглядывая набросок, Ринат напряженно свел брови на переносице, мучительно пытаясь что-то припомнить. Где-то у него есть рисунок, похожий на ту самую совершенную линию, где-то есть… Неужели он повторяет самого себя? Если это так, то это ужасно. Он не из тех мазилок, которые, однажды найдя удачный прием, без конца пережевывают его в своих произведениях, выжимая из него все, что только возможно. Если это действительно так — то это его личное падение!

Все еще хмурясь, Ринат начал искать, задумчиво перебирая старые акварели, горой наваленные на низком столике около окна. Но когда же он это делал?.. А вдруг ему только кажется, что это его личная находка? Вдруг он бессознательно скопировал кого-то из старых мастеров? В иллюстрациях к книге, конечно, это может сойти незамеченным, но если такое появится на персоналке (персональной выставке), сразу «доброжелатели» зашипят: «Исписался, копирует классиков, перепевает сам себя!» Вспомнить хотя бы кошмарные бельма больных базедовой болезнью с полотен Глазунова — не это ли ужас беспомощной руки, которая ничего не может выжать, кроме привычного контура?

Но где же тот рисунок?.. На пол полетел ворох пожелтевших ватманов: мальчик, вынимающий из ноги занозу, мальчик, играющий в «бабки», мальчик, стреляющий из лука, — старые ученические работы из Античного зала Музея изобразительных искусств. Нет, все не то! «А был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?» — вспомнил он и вытащил кипу эскизов к «Наслаждению». Да, пожалуй, где-то здесь…

Сначала он хотел нарисовать Ее в прямом, неаллегорическом виде. Его привлекал контраст между ангельской внешностью и сатанинским злом, которое он в ней различал. Вот она откинулась на стуле, хохочет, человеческие головы, наваленные на тарелке, как апельсины, исполнены ужаса и обреченности. А вот она подносит ко рту гроздь винограда и тянется к ней прекрасными губами, виноградинки — это тоже человеческие головы. И каждая из них томится в предсмертной муке, ожидая того сладчайшего и ужаснейшего мгновения, когда их коснутся, лобзая, нежные жалящие уста… Вот другой эскиз — человечья голова, как сказочный колобок, катится прочь, охваченная ужасом, а она, преследуя, легко бежит за ней, парит в воздухе, шаловливая, как будто ребенок, догоняющий мячик. Да, вот он, тот самый миг отрыва от земли, полета. Вот она, та самая линия бедра, которая всплыла на его недавнем рисунке. Как странно, что возвращается через годы…

Интересно, откуда эту девицу выкопал Славик? Сказал, что знает ее давно, бедной женщине нужно подработать, у нее двое детей и муж умер, нет средств к существованию. Конечно, он не мог отказать другу. Ринат согласился только из вежливости, чтобы, часик поработав для виду, сказать, что она ему не подходит, и, заплатив дамочке минимальную сумму «за простой», отказаться от дальнейших сеансов.

Когда эта натурщица пришла к нему, он сначала не разглядел в ней ничего особенного. Да в общем-то и настроения работать не было, после затянувшейся вечеринки трещала, раскалываясь надвое голова. Но потом, как это часто бывает, рука разошлась, разработалась, голова прошла, и процесс творчества захватил его целиком, вызывая в душе привычный восторженный подъем, когда чувствуешь, что все получается, что ты на верном пути.

В упоении работой он даже несколько раз раздраженно прикрикнул на бедную женщину, которая валилась с ног, одеревенев от одной и той же позы. Он гонял ее по студии, заставляя высоко подпрыгивать, чтобы уловить то трудноуловимое сокращение мускулов, которое поднимает тело над землей. Эта многодетная мать отказалась раздеться, не понимая, что она для него — только тело. Несколько сот отлично работающих мышц — и ничего более! Не женщина даже, а скорее гипсовая модель, но только обладающая чудесной способностью двигаться.

Завтра (она должна прийти к обеду) он извинится перед ней за свое недавнее раздражение, предложит кофе, ласково поговорит о ее детях. Потом они поработают немного над Артемидой с арбалетом, а потом он предложит ей попробовать себя в качестве обнаженной натуры, объяснив, что если ее тело подойдет ему, то можно будет заключить долгосрочный договор для работы. Она должна понять, такие условия ей самой выгодны.

Перехватив длинные черные волосы тугой резинкой, чтобы не мешали работать, Ринат стал готовиться к сеансу. Выбрал из вороха драпировок, наваленных на стуле, белоснежную полосу скользкого шелка с широкой каймой, умело задрапировал ею небольшую античную статую, стоявшую в углу мастерской. Кажется, эта ткань хорошо подойдет к ее буйным кудрям цвета воронова крыла, восточному разрезу глаз и пухлой алости губ…

Скорее бы завтрашний день, скорее бы утро, скорее бы она пришла! Только бы она не опоздала, ему так хочется работать! Давно у него не было такого подъема, больше полутора лет… Но как хочется работать с ней!

Продолжительный сон освежил уставшие члены. Надо ли говорить, что здоровый труд и лечебное голодание привели к тому, что я мирно почивал, не отвлекаясь на просмотр видеоснов. Утром (а в моем представлении было уже утро), поднявшись по осыпающимся ступеням на достигнутую накануне высоту, я увидел смутное изображение потолка над головой и сразу же приободрился. К тому же грунт стал значительно суше, и удерживаться на нем стало легче. Кажется, мой рабский труд уже стремительно приближался к своему логическому концу. Но что будет в конце — свобода или новое бесконечное сидение в подземелье, — я не знал и старался об этом не думать.

Примерно на уровне шести метров кончиками пальцев вытянутой руки я мог достать доски, которыми был заложен колодец. Вися в немыслимой позе, я пробовал было сдвинуть доски в сторону, но чуть не свалился вниз, потеряв равновесие. Мне не хватало буквально парочки ступеней. Пальцы заработали с удвоенной силой.

Вскоре я уже висел примерно на высоте метров семи, упираясь головой в мокрые доски с крупными каплями сконденсированной влаги. Небольшого усилия оказалось достаточно, чтобы сдвинуть в сторону самую крайнюю, боковую, доску, но центральные пока не поддавались. К моему величайшему удивлению, в щель, образованную краем колодца и его крышкой, я не увидел долгожданного проблеска дневного света, и свежий воздух не заполнил до отказа мои легкие.

В чем дело? — недоумевал я. Бред какой-то! Неужели колодец не закончился и меня ждет продолжение приключений, вторая серия, так сказать?

Кряхтя, я с трудом сдвинул плечами многокилограммовый груз, наваленный сверху на доски, и уцепился руками за край. Подтянуться на руках и перекинуть ногу оказалось делом двух секунд, и через мгновение я уже стоял на твердой сухой земле и недоуменно оглядывался, не понимая, где нахожусь. К тому же следовало опасаться нападения сзади на тот случай, если меня все-таки охраняют.

Вертикальная полоска света, которую не разглядел бы и крот, но которую мгновенно различил в подземном сумраке мой изголодавшийся по свету зрачок, вызвала взрыв щенячьего восторга — значит, я все-таки на поверхности! Чахнущий дракончик из последних сил осветил квадратное огромное помещение, сложенное, как бомбоубежище, из огромных бетонных блоков. Большие, квадратные окна, забранные монолитными железными ставнями, горы строительного мусора, лопаты, носилки, песок и щебень под ногами — все это говорило о том, что я нахожусь в недостроенном доме, охраной здесь и не пахнет, равно как и едой, но это значит, что до свободы или до смерти — четыре шага (как поется в песне). По недавней моде колодцы в дачных поселках стали делать прямо в домах, чтобы не нужно было издалека качать воду для бытовых нужд. В таком-то недостроенном обиталище я и оказался. Вот почему мои стенания никто не слышал — они не распространялись дальше наглухо закрытого дома.

Я подошел к окну, заглянул в щелочку между железным ставнем и стеной и с радостью увидел в нее зеленую кромку леса, серое, низко нависшее над землей небо и залитое дождем стекло. Свобода так близка и так желанна!

Я подергал ставни — гиблое дело, сделано на века, здесь поможет только автоген. Огромные массивные петли, металлические прутья, наваренные вместо замка, — можно, конечно, попробовать перепилить их, но это еще часов десять муторного рабского труда на голодный желудок. Нет, меня это не вдохновляет.

Кстати, о желудке! Я обследовал помещение. Еды — никакой, одна радость — пачка «Кэмела» со сломанной сигаретой внутри, наверное, строители устраивали перекур. Я сел на кучу щебенки и жадно затянулся. Отлично! Через две минуты я стану совсем нормальным человеком!.. Но после второй затяжки голодный желудок взбунтовался, стал бурно сокращаться, грозя всяческими катаклизмами. Я нашел в ведре остатки воды, в которой замешивали цемент, и напился. А пожевать можно будет чего-нибудь на огороде, когда я отсюда выберусь…

Борьба с дверью закончилась моим полнейшим фиаско. Дверь оказалась чуть ли не бронированной и к тому же запиралась снаружи на амбарный замок, однако после недолгих поисков я обнаружил в потолке бомбоубежища люк, едва прикрытый досками. К стене была прислонена аккуратная лестница, и, не долго раздумывая, я взобрался на второй этаж и очутился в светлой, довольно уютной комнате.

Неяркий свет пасмурного дождливого дня внезапно ослепил глаза, уже привыкшие к мраку подземелья, я зажмурился и чуть было не грохнулся вниз от неожиданности. Но на улице стремительно вечерело, и вскоре черная августовская ночь грозила упасть на землю. Мне это было на руку.

Среди хлама, наваленного на полу, после недолгих поисков удалось откопать банку тушенки с засохшим на дне жиром и плесневелый батон цвета молодой майской травки. Нет, сидя в колодце, мой нос явно чувствовал сквозь шестиметровый слой земли, что наверху меня ждет кое-что вкусненькое… Выцарапав жир из банки, я намазал его на хлеб и в одно мгновение умял батон, который в обычном состоянии скорее очутился бы в мусорном ведре, чем в моем желудке.

Я осмотрел себя. В таком виде появиться на людях казалось положительно невозможным. Я был грязен, как будто последнюю неделю жизни провалялся в сточной канаве, что, впрочем, было недалеко от истины. Мне совершенно необходимо было умыться, привести в порядок руки и, желательно, побриться. Конечно, можно было и не бриться, ведь знакомые девушки всегда утверждали, что трехдневная щетина мне к лицу, в ней я выгляжу мужественным первопроходцем диких лесов Амазонии.

Наевшись и очистив по мере сил руки и физиономию, я решил, что настало время экипироваться. Порывшись в куче тряпья, сваленного на раскладушке, руки выудили одежку прямо по размеру. Это был старый потрепанный армейский бушлат в масляных пятнах и такие же брюки защитного цвета. Бледно-голубая футболка оттеняла благородную голубизну моей физиономии, приобретенную в сыром колодце, однако делала меня похожим на зека. Что ж, повышенный интерес к моей особе столичной милиции был мне обеспечен. Одна надежда — если я прихвачу вот этот старенький рюкзачок, то могу сойти за одичавшего дачника. Кстати, не обманул ли меня слух — вдали только что прогрохотал поезд.

Ударом замотанного тряпкой кулака я разбил стекло, осторожно вынул осколки из рам и, бдительно оглядевшись по сторонам, спрыгнул на землю. Почти совсем стемнело, и можно было не бояться, что меня кто-то увидит из соседних, более обжитых домов. Сорвав с грядки какой-то зеленый пучок и сжевав его почище кролика, я торопливо зашагал на звук железной дороги. Где находился этот Богом забытый поселок, в котором я провел не лучшие дни моей жизни, я не имел ни малейшего представления, а спрашивать было, естественно, не у кого.

Великая штука свобода, радостно размышлял я, размашисто шагая по лесу. Сравнится ли какое-нибудь другое жизненное ощущение с ее немного горчащим, но таким сладостным вкусом? Ни женская любовь, ни слава, ни удача, ни тем более какие-то презренные деньги — ничто не стоит ее, это я могу вам заявить как человек временно лишившийся и вновь обретший ее.

О свобода! Ты — факел, сияющий в ночи, указующий путь заблудившемуся путнику. О свобода! Ты — путеводная звезда, ведущая нас к новым берегам. О свобода! Ты — чудесная сладость бытия, не сравнимая ни с одним наслаждением, доступным человеку. Немногим ты достаешься в удел, немногие могут упиваться тобою ежесекундно. Мечтая о тебе в судорожных снах, мы живем без тебя, ощущая внутри себя гнетущую пустоту и ужасную ненужность. Ибо ты — воздух, без которого человек загибается в три минуты. Ты — кровь, струящаяся по нашим жилам бурными толчками. Ты — смысл нашего существования и его единая цель. Ты, ты, ты…

Знал бы я, в ту минуту восторженно приветствуя свое освобождение, что недолго, совсем недолго осталось гулять мне на свободе!..

Глава 19

Брякнула крышка несгораемого сейфа, зашуршало полотно, падая на пол. Запахло разбавителем для красок, и этот резкий аромат, смешавшись со свежестью ночного дождя, вызвал в Ринате приступ тоски и странного тревожного беспокойства. Яркий свет электрических ламп соперничал с приглушенным светом, лившимся с застекленного потолка мансарды. Опять шел дождь, опять хмурое небо заглядывало сквозь крапчатые стекла мансардных окон, мрачно клубились облака над городом.

Для разгона Ринат решил поработать над старыми эскизами, чтобы перед сеансом с натурщицей немного «расходилась» рука. Но работа валилась из рук, его мутило от одного взгляда на бумагу, и он решил взбодриться, осторожно достав из сейфа икону.

Особые условия хранения — вот что было камнем преткновения для заключения договора между ним и патриархией, которая передала ему для реставрации «Благовещение Божьей Матери». Конечно, не обошлось без интриг, но ему давно хотелось поработать с этим гениальнейшим произведением древнерусского искусства, которое искусствоведы приписывали кисти самого Дионисия. Ему, традиционно играющему роль демиурга, мастера, творца, хотелось на короткое время стать смиренным подмастерьем, робким учеником, скромным монастырским иконописцем, чтобы шаг за шагом, мазок за мазком прочувствовать всю картину, все переливы цвета, полутона, неземной колорит, ту характерную игру цвета, которая придает лицу Девы Марии особое свечение святости. Ощутить воздушную ломкость крыльев архангела Гавриила, возвестившего Марие о Божьей благодати, и священный восторг природы перед приходом Христа, и весь дух русского древнего благочестия, который струился от иконы мощным энергетическим потоком.

Для того чтобы ему передали для реставрации икону, пришлось все огромное помещение, которое он оборудовал под мастерскую, снабдить сигнализацией, купить несгораемый сейф, чтобы в случае пожара, наводнения или ограбления спасти это бесценное произведение искусства. Зато теперь он мог наслаждаться святыней в одиночестве, бесконечно угадывая те невидимые неопытному взгляду нюансы, которые отличают мощную умелую руку истинного художника от руки посредственного оформителя.

Этот заказ достался ему с таким трудом! Отец Амвросий, священник церкви Благовещения в селе Троепольском, его старинный друг, недавно трагически погибший при загадочных обстоятельствах, лично просил патриархию о предоставлении права на реставрацию именно Максютову. И только после долгих уговоров и тайных нажимов через особые каналы с ним заключили договор, а иначе икону реставрировали бы в иконописных мастерских Лавры. И вот теперь он полный, правда временный, ее хозяин! Он влюблен в нее как в женщину, только во много раз сильнее. Он может бесконечно рассматривать плавные линии фигур, контуры скорбных лиц — святых лиц, с бесплотными телами, тяжелыми веками мучеников, с тонкими губами, не знающими иных страстей, кроме одной — любви к Богу.

Теперь, после гибели Игоря, что будет с иконой, неизвестно… Ее могут отобрать в любой момент, но могут в обычной бюрократической неразберихе забыть о ней на долгие годы. И может быть, только через несколько лет в канцелярии найдут бумажку — договор на реставрацию и опомнятся. Все это зависит от случая, от сиюминутного расположения звезд, и поэтому Ринат, не зная, сколько пробудет у него «Благовещение» — день, неделю или год, спешил насладиться его обладанием.

Поставив икону на мольберт, он сел на тахту и задумался, глядя на воздушно-удлиненную фигуру Девы Марии (пропорция тела один к десяти, характерная для Дионисия и всего русского Предренессанса пятнадцатого века) в синем платье, драпировавшемся крупными складками. Она, молитвенно сложив руки, смотрела на Гавриила, и в ее огромных глазах уже как будто стояли невидимые миру слезы. Кого-то ему напоминает ее вылепленное из света и тени лицо… Кого-то, реально жившего на земле, — может быть, просто лицо в толпе, случайно выхваченное на эскалаторе быстрым фотографическим взглядом художника?

А может быть, лицо Богоматери смотрит на него так скорбно, потому что предвидит его судьбу? Недаром Копцев все уши прожужжал о заговоре, который будто бы возник против их Шестой бригады. Серега сейчас занят тем, что бьется, как окунь на крючке. А если ты уже на крючке, какой смысл совершать лишние телодвижения? Лучше «не суетиться под клиентом».

От грустных размышлений немного разболелась голова. Ринат сжал виски холодными пальцами. Прочь дурные мысли, его все это абсолютно не касается. Романтические бредни! Никто не виноват, что все его друзья погрязли в криминальных делах, которые вершили близнецы, — им захотелось лишних, непыльных денег. Никто не виноват в этом, кроме них самих. Никто их на аркане не тащил в эту среду, в которой шаг вперед, назад или в сторону карается смертью. Никто не заставлял их отмывать грязные деньги, заработанные наркотиками, проституцией, продажей оружия. Все события последних лет так стремительно завязались в один огромный клубок, что стоило потянуть за одну ниточку, и весь клубок мгновенно рассыпался ворохом неожиданных смертей.

Уж с ним-то, Ринатом, ничего не случится, это точно. Он благоразумно не ввязывался в грязные дела с братьями Палей. Тогда, два года назад, они предложили ему принять участие в переправке на Запад старинных икон и некоторых картин, полученных при ограблении провинциальных музеев. Планировалось, что он в своей мастерской будет наносить поверх старых полотен слой какой-нибудь ультрамодной живописи, чтобы на таможне их признали за новодел. А потом за границей их очистят от слоя современной краски и анонимно продадут на аукционах «Кристи» или «Сотби», а скорее всего, сплавят в руки коллекционеров, не доводя картину до публичных торгов.

Тогда он с негодованием отказался. И оказался совершенно прав. Именно тот отказ давал ему уверенность в том, что его никак не коснется серия этих ужасных смертей, которая, по версии Сереги Копцева, выстраивалась в стройную логическую цепочку, ведущую прямиком к одному человеку. К кому, интересно? Хоть к самому дьяволу, его это совершенно не касается!

Хорошо, что Копцев не ночевал у него сегодня. С утра прожужжал бы все уши своими подозрениями, испортил бы настроение на весь день. К тому же скоро придет натурщица, они смогут нормально поработать, не заботясь о том, что кто-нибудь им помешает. И женщина будет меньше смущаться, и он сам сможет полностью погрузиться в работу.

Интересно, куда же запропастился этот ненормальный? А вдруг с ним что-то случилось? Ринат пожал плечами, отгоняя поселившееся с утра беспокойство. Что с ним может произойти, закрутился с какой-нибудь девчонкой, он парень легкомысленный, любит порхать с цветочка на цветочек.

Погрузившись в размышления, Ринат внезапно вздрогнул — раздался негромкий стук в дверь. Он взглянул на часы. Натурщица? Половина первого, еще рановато. Он положил икону в сейф, закрыл его на ключ и опустил связку в глубокий карман халата.

— Кто? — осторожно спросил он, прислушиваясь к звукам из-за двери.

— Это я, Ринат Бахтиярович, — раздался тонкий голос. — Мы с вами договаривались на сегодня… Извините, что я пришла немного раньше, чем мы условились, — сказала она, входя в квартиру и стряхивая мокрый плащ в темных потеках воды, — удалось с соседкой договориться, чтобы она с детьми посидела.

— Проходите, раздевайтесь, грейтесь, — улыбнулся Ринат, приглашая ее войти в студию. — Хотите чашечку кофе? Надеюсь, ваши дети здоровы. Пожалуйста, в кресло, отдыхайте, переодевайтесь. А я пока подготовлюсь к работе…

Он попросил ее встать на одно колено, красиво расправил тунику, собранную ремешком на талии и падавшую широкими складками на стройные бедра, — богиня в пылу погони настигла оленя и сейчас целится в него. Несколько черных, упрямо вьющихся прядок он немного смочил водой и опустил на лоб. В этих прядках, прилипших ко лбу, все — и пот долгой погони, и жажда убийства, и азарт трудной добычи, и кровожадность настоящего охотника, убивающего животное не ради пищи, а ради удовольствия…

Он вновь залюбовался ее спортивной фигурой, вылепленной для бега и плавания, а не для рождения орущих детей. И удивился, не заметив на этом теле черт, которые говорили бы о том, что его обладательница целыми днями варила еду, стирала белье, нянчила своих отпрысков и гоняла с тяжелыми сумками по оптовым рынкам в поисках самых дешевых продуктов.

— Пожалуйста, поднимите арбалет повыше, — попросил Ринат и, увидев, как напряглись на руках крепкие шарики мускулов, улыбнулся: — Тяжело, да? Так надо, хорошо, что тяжело. Это настоящий спортивный арбалет, а не игрушка для детей дошкольного возраста. Из него можно убить живого оленя, а не только воображаемого, поэтому осторожней, пожалуйста. Хотя вы и Артемида в данный момент, но я-то не ваш Актеон… Вот сюда вы вкладываете стрелу, вот так натягиваете тетиву и держите, ясно?

Натурщица молча кивнула. Она вообще говорила очень мало.

— Так, хорошо, — мягко одобрил Ринат, отходя в сторону. — Нет, нет, голову повыше, повыше подбородок. Я вам говорю, подбородок выше! — Незаметно для себя он начал раздражаться. — Ну вот, теперь нос задрали, как будто олени летают в облаках, а не ходят по земле. Я же вам объяснял, вы — древняя богиня, девственница, не знающая мужчин, а вы горбитесь! Забудьте, что вы многодетная мать, что у вас пьяница муж, что у вас в холодильнике два протухших яйца на ужин. Я, конечно, выражаюсь отвлеченно. Нет, не годится, опустите арбалет.

Натурщица с облегчением опустила тяжелое оружие. Ринат нервно расхаживал по комнате, возбужденно взмахивая кистями длинных рук:

— Поймите, пожалуйста, натурщица, хорошая натурщица, должна быть хорошей актрисой, должна быть гениальной актрисой, если хотите! Она должна играть телом, должна играть несколько часов подряд один и тот же образ, в одном и том же ракурсе, что гораздо тяжелее, чем оттарабанить свою роль на сцене за два часа. Поэтому, милочка, еще раз: никаких опущенных плеч, никакого выпяченного живота, никакого вихляющего бедра. Постойте полчаса, как я вас прошу, и я вас озолочу! Поняли?

Женщина молча кивнула, сцепив губы.

— Ну, поехали! — Ринат опять начал ставить руку и голову так, как ему хотелось, ласково приговаривая: — Ну потерпите, моя милая, постарайтесь для искусства… Кроме того, стараясь для искусства, вы постараетесь еще и для собственного кармана… Вот так, вот так… Хорошо! — заключил он, окидывая фигуру сторонним взглядом и спеша, пока женщина еще не устала, запечатлеть в своей памяти ту линию мышц, которая еще не обмякла, не исчезла после нескольких часов статического напряжения.

Теперь Артемида стояла боком к нему, и ее греческий профиль сохранял напряженное жестокое выражение.

Ринат механически стал наносить несколько штрихов на ватман, но искомого ощущения удачи не наступало. Он подправил рисунок, оглядел его и с негодованием отшвырнул в сторону — все не то, ерунда какая-то, он совсем не так видел эту сцену. Лица охотницы почти не видно и поэтому нет ощущения сладострастной жестокости, а одно тело не может это выразить. Нет, ему непременно нужно что-то еще!

Он подошел к натурщице и поставил ее так, чтобы поток света, падающего с потолка, освещал ее лицо.

Еще несколько умелых штрихов на новом куске ватмана, и он понял — вот оно! Ринат принялся увлеченно работать, то и дело окидывая натурщицу внимательным, почти влюбленным взглядом. Она находилась от него метрах в четырех, и Ринат отчетливо различал каждую морщинку возле виска, каждый сосудик на тонкой коже, каждую ресницу ее широко распахнутых глаз.

Ее темные зрачки неотрывно смотрели на него, руки едва заметно дрожали, натягивая тетиву, стрела была направлена в угол.

Ринат увлеченно работал, механически отмечая про себя, что кожа на висках у нее тонкая и прозрачная, а на лице слой косметики, совершенно лишний. И вот, наконец, та линия, которая составляет всю его славу, все его достояние, — настоящая максютовская линия, которая продолжается даже там, где ее уже нет на рисунке, она парит в воздухе, приковывая взгляд, она уводит взгляд туда, где обозначен центр картины, к лицу, на котором под черным грифелем проступает азарт, жестокость, беспощадность…

Он не заметил, как арбалет слегка вздрогнул и острие стрелы чуть-чуть приподнялось. Он не видел, как тетива опасно напряглась и задрожала, тревожно вибрируя от натяжения. Он не видел, как ресницы дрогнули, веко опустилось, темный глаз хищно прищурился, губы сжались в еле сдерживаемом напряжении. А когда он заметил, то обрадовался и едва успел проговорить:

— Да-да, вот теперь то, что нужно…

Он наконец поймал то мгновение, когда после вылета стрелы мышцы опадают, и первая судорога расслабления проходит по телу. Он поймал это мгновение на сотую долю секунды, потому что еще через долю секунды был уже мертв — просвистев в воздухе, выпущенная стрела впилась ему в голову, как рассерженная злая оса.

Кровь мгновенно хлынула, застилая свет, ослабевшие ноги подогнулись, и художник рухнул на пол бесформенным мешком, беспомощно разбросав руки.

Натурщица хладнокровно опустила арбалет, встала с колен, разминая застывшие ноги. Обойдя распластавшееся на полу тело, она спокойно сбросила тунику и начала переодеваться.

Через минуту она приблизилась к входной двери и негромко бросила в темную щель:

— Быстрее!

Высокая мужская фигура, боязливо оглядываясь, вошла в мастерскую и нерешительно застыла на пороге.

— Ключ в кармане халата, — прошептала натурщица. Она приблизилась к мольберту. С белого листа на нее смотрело ее собственное лицо, искривленное сладострастно-жестокой гримасой.

Женщина слегка улыбнулась, аккуратно сложила лист пополам и не глядя сунула его в карман плаща.

Заметив наброски, которые валялись на столе около окна, она подошла к ним, задумчиво зашелестела бумагой. Потом тонкая рука уверенно погрузила толстую беличью кисть в черную краску, и жирные смоляные мазки накрыли жесткое лицо Артемиды-охотницы непроницаемой маской.

— Ты все? — спросила она мужчину, слегка ежась от прохладного воздуха, ворвавшегося в распахнутую дверь. — Пошли?

— Да, — негромко ответил тот, застегивая сумку.

За ними еле слышно хлопнула входная дверь…

Когда электричка прибыла на Киевский вокзал и вместе с такими же, как я, дачниками первобытнообщинного вида я выгрузился из вагона, от прекрасного настроения не осталось и следа. Промозглая дождливая ночь сеяла мелкую водяную взвесь прямо в лицо, прилично одетые люди брезгливо косились на меня, а бдительные служительницы в метро отказывались впустить бесплатно, грозя милицией, — денег, понятное дело, у меня не оказалось.

Но самое ужасное — я не знал, куда мне идти. Домой? К Кэтрин? К Ринату, то бишь уголовному авторитету по кличке Рэм, который спит и видит, как бы меня пришить? В памяти всплыло, как Кэтрин рассказывала про какого-то сподвижника Гитлера с похожей кличкой, ну, того начальника штаба штурмовых отрядов, который погиб в золотой ванне в «ночь длинных ножей». В нашей штурмовой бригаде «ночь длинных ножей» длится уже четыре месяца. И ванна тоже уже фигурировала…

Я присел на скамейку в скверике около вокзала, меланхолически глядя на ровную блестящую фонарями гладь Москвы-реки, и задумался. Можно отправиться домой, отъесться, отоспаться, отмыться, наконец, а уже потом, утром, что-нибудь придумать на свежую голову… Но если боевики Рэма или Касьяна, приехав за моим хладным трупом в дачный поселок, из которого я благополучно выбрался, не найдут оного, то куда же они отправятся в поисках моего тела? Конечно, ко мне домой! И там они возьмут меня чистенького, тепленького со сна, голенького… Нет, домой я не пойду. Я могу пойти к Кэтрин. Но где она, что с ней? Я мучительно хотел это знать и одновременно боялся узнать худшее. Если бандиты были у нее только лишь затем, чтобы выцепить одного меня, то, скорее всего, она сейчас в полном порядке, и, явившись к ней домой, я могу опять навлечь на свою любимую очередную банду головорезов.

Оставалось отправиться прямо в логово их босса. Уж там-то они точно меня не ждут! У них фантазии не хватит додуматься, что вместо того, чтобы отсыревать в колодце, я припрусь прямо к их главарю. А на моей стороне будет преимущество внезапного нападения. Только к какому боссу мне податься, к Касьяну или к Рэму? Где обитает первый, я не знаю, а со вторым у меня особые счеты.

Насколько я мог заметить, прожив у Рината несколько дней, его никто не охранял. Значит, встретившись с ним один на один, я имел прекрасные возможности для опережающего удара. Ринат, то бишь Рэм, никогда не отличался большими бицепсами, и при прочих равных условиях физическое превосходство было бы на моей стороне. Я все больше склонялся к этому абсурдному шагу, который привлекал меня своей аристократической бесшабашностью. («Романтик, — всегда говорила обо мне моя бабушка. — Неисправимый романтик!» Кому-кому, а бабуле моей можно было верить.) Итак, перебросив на спину абсолютно ненужный мне лично рюкзак, необходимый, однако, для маскировки, я направился на Ордынку.

К двухэтажному купеческому домику, притаившемуся в одном из узких переулочков под шатром пожелтевших канадских кленов, я вышел дворами. Окна мастерской не горели — значит, или хозяина не было дома, или он мирно спал в кроватке. И тот и другой вариант были мне на руку. Если его нет дома — прекрасно, где-то у него валяются мои шмотки, да и ванна, надеюсь, функционирует… Если же хозяин спит, то, пока он будет продирать глаза и выплывать из своих сладких снов, я завладею ситуацией и смогу диктовать свои условия.

Попасть в закрытую квартиру на чердаке для меня не составило ни малейшего труда. Всего-то третий этаж, тьфу! Бросив на землю ненужный рюкзак, я взобрался на клен, росший вплотную к розовому домику, лет сто назад принадлежавшему, должно быть, толстому купчине первой гильдии, пробрался по толстой ветке на крышу и через минуту уже пытался рассмотреть через заляпанные дождем стекла мансардных окон, что творится внутри мастерской. Без толку. Темень — хоть глаз выколи, даже мое зрение, изощренное долгим заключением в колодце, отказывалось что-либо различать.

Я достал из кармана увесистый кусок кирпича, который загодя прихватил на стройке по дороге, и ударил по стеклу. Толстые осколки посыпались вниз с ужасным грохотом, гремевшим в ночи, наверное, от Химок до Южного Бутова.

Я прислушался. Тихо. Пока тихо. Сбросив вниз острые осколки, торчавшие из рам наподобие зубьев, я перекинул ноги через раму и спрыгнул вниз. Грохот падения смешался со звоном раскрошенного стекла. Ожидая атаки из темноты, я настороженно замер. Однако все было тихо. Только мое собственное свистящее дыхание раздавалось в ночной тишине, и кровь отдавала в виски громовыми раскатами.

Отлично! Кажется, Рината нет дома, от такого грохота проснулся бы и глухой. Споткнувшись обо что-то мягкое, при призрачном свете московской светлой ночи я подошел к стене и стал шарить руками в поисках выключателя. Через минуту вспыхнул яркий, ослепительно яркий свет. Я зажмурился.

Из слепоты я выбирался постепенно. Сначала пытался смотреть, прищурив один глаз, потом другой, потом оба. Потом, решив не напрягаться, наскоро заглянул в спальню — несмятая кровать пуста, обошел комнаты, заглянул даже в кладовку — никого. Тогда я спокойно прошел на кухню, сделал себе огромный бутерброд, постоял в ванной под горячим душем и, завернувшись в махровую простыню, стал бродить по комнатам в поисках одежды.

Уже более-менее оклемавшийся, я вошел в мастерскую, смело взирая на мир широко распахнутыми глазами.

— Где-то валялась моя сумка. — Деловито бормоча, я оглядывал огромную комнату. То, что я там увидел, повергло меня в шок.

Посередине мастерской в огромной черной луже, в которой поблескивали осколки стекла, лежал человек, разбросав в стороны руки. Из его глаза торчала тонкая палка с оперенным концом, лицо было залито кровью. По длинным волосам я узнал в человеке Рината. Огромные кровавые следы вели из мастерской в коридор.

Не смея пошевелиться, несколько минут я только судорожно двигал кадыком, то и дело сглатывая накопившуюся слюну. Потом дикий приступ неожиданной тошноты вывернул желудок наизнанку, я упал на колени и долго корчился, извергая потоки только что проглоченной пищи.

Свежий ночной воздух и мелкий дождь, ворвавшийся в разбитое мансардное окно, привели меня в чувство. Я поднялся на ноги, подошел к телу и осторожно присел около него. Бледная рука, до которой я, преодолевая отвращение, едва посмел дотронуться пальцами, оказалась мертвенно-холодной и неподвижной. Он умер задолго до моего прихода.

Я оглядел мастерскую. На полу валялся огромный лук, слишком большой для того, чтобы быть бутафорским. Пустой мольберт, брошенные грифели на полу. Куски ткани с орнаментом вдоль кромки. Гипсовые головки, слепки с античных статуй. Рисунки на столике, которые шевелил ветер. Я подошел и взял один из них в руку. Девушка на одном колене с натянутым луком, лицо замазано черным. Еще девушка — бежит, коротенькое платье развевается ветром. Профиль под черной маской. Еще та же девушка в коротком платье улыбается из-под черной маски…

Какой-то тревожный шорох раздался за спиной. Я оглянулся. Прямо мне в лицо смотрело черное дуло пистолета. Еще одну такую же черную точку я заметил около косяка открытой двери.

— Лицом к стене, руки за голову, — негромко и твердо бросил мне парень, обеими руками державший массивную пушку.

Я ошеломленно замер, не в силах двинуться. Сквозняк из разбитого окна шевелил рисунки, один из них подлетел к трупу и, взволнованно дрожа, как будто платком, прикрыл оскаленное лицо, залитое кровью.

— Лицом к стене, руки за голову, — повторил парень, явно нервничая, — черный ствол так и прыгал в его руках. У него был девичий румянец во всю щеку и восторженное лицо юного следопыта.

Я медленно повернулся спиной и послушно уткнулся лицом в обои. Опытные руки, хорошо знающие свое дело, обхлопали меня вдоль тела. Естественно, ничего под влажной простыней он не обнаружил — все имеющееся в наличии оружие находилось у меня в плавках.

— В машину его, — услышал я позади себя. — Линюков, вызывай дежурную бригаду криминалистов. Красовский, найди понятых… Ну что, голубчик, попался? Да повернись ты… Покажи личико, Гюльчатай. — Развеселившийся парень с пистолетом деловито засовывал пушку в кобуру.

Я медленно повернулся к ним лицом.

Следователь прокуратуры, к которой меня доставили из СИЗО, носила бравую фамилию Молодцова и, кажется, вполне соответствовала ей. Она была одной из тех лихих особ, которые так импонировали нашему великому классику Некрасову («Коня на скаку остановит» и так далее), но мне внушали священный ужас. Когда она буравила мою физиономию своим взглядом, сделанным из великолепной легированной стали высшей марки, дрожь неприкрытого страха пробегала вдоль всего тела от макушки до пят.

У нее были прекрасные волосы ультрамодного баклажанового цвета и пистолет на правом боку, хотя эта приятная особа была одета «по гражданке» — в английский костюм из тех, что носят проводницы в поездах или стюардессы Аэрофлота в рекламе стирального порошка. Фигура у нее была замечательная, и я решил при случае ввернуть соответствующий комплимент, может быть, это хоть немного поможет мне в дальнейшей судьбе.

Надо ли говорить, что эта дама видела во мне лишь неразумного преступника, который бестолково запирается, не желая признавать очевидные вещи, вместо того чтобы честно признаться в содеянном и предстать перед «нашим советским судом, самым гуманным судом в мире». Естественно, не желал признаваться в том, чего не совершал, и внутренне уже начал готовиться к ВМН (высшей мере наказания).

При первом же романтическом свидании в прелестной комнатке, на окнах которой по дикой фантазии архитектора были вмонтированы решетки с палец толщиной, Молодцова Т.Г. предъявила мне обвинение, подписанное прокурором, и мягко, в деликатной форме дала понять, что дело, считай, уже раскрыто и доказано и осталось только выполнить кое-какие не имеющие особого значения формальности — ведь меня застукали, как говорится, с поличным. В СИЗО добрые люди, имевшие три и более ходки на зону, научили меня, как нужно вести себя со «следаками», самое благоразумное — запираться во всем, даже в очевидных вещах, иначе расколют и, как пить дать, повесят чужой «мокряк».

И я добросовестно запирался. Нет, я, конечно, сознался в проникновении в чужую квартиру, в похищении продуктов из холодильника, в незаконном использовании чужого душа, но только не в убийстве. В чем угодно, только не в убийстве.

— Послушайте, Копцев, — мягко втолковывала Молодцова, фамильярно выпуская струю дыма прямо мне в лицо, — при вынесении приговора суд учтет ваше чистосердечное признание и искреннее раскаяние…

— При вынесении смертного приговора? — с дрожью в голосе уточнял я, и от безысходности меня бросало то в жар, то в холод.

— Ну зачем же так сразу? — слабо протестовала Татьяна Георгиевна. — Вам грозит всего от семи до двенадцати, если удастся доказать умышленное убийство. Законы у нас мягкие… При хорошем поведении вам могут назначить и место заключения поближе к дому, и колонию общего режима, и свидания дадут. Вы ведь литератор?

— Да вроде бы, — уныло признался я.

— Будете писать заметки в местную многотиражку «На свободу — с чистой совестью», и вам сбавят года три за хорошее поведение. Вернетесь лет через… восемь честным человеком… Хотя я лично в это мало верю, — закончила она пессимистически.

— Да не убивал я его! — со слезой в голосе кричал я, в порыве искренности стуча себя кулаком в грудь. — Понимаете, не убивал! Он был мой друг, с чего бы это я стал его убивать?

— А иконка, мой юный друг, иконка? Иконка-то пропала! — сардонически улыбаясь моей истерике, парировала Т.Г. — Ценная икона! — Она посмотрела на листочек. — «Благовещение Божьей Матери», автор предположительно Дионисий, конец пятнадцатого — начало шестнадцатого века… А, что скажете, Сергей Владимирович?

— Ну и куда, по-вашему, я ее дел?

— Сообщнику передали.

— А что, у меня и сообщник был? — удивился я.

— Очевидно, да.

— И кто же он, позвольте узнать?

— Вам виднее, милый юноша, вам виднее, — ласково, как мать родная, улыбалась Т.Г.

В отчаянии я чуть было не схватился руками за волосы.

— Послушайте, но ведь должны же быть какие-нибудь отпечатки пальцев, следы… Ну не может же быть так, чтобы ничего не осталось!

— Конечно есть, Сергей Викторович, — еще нежнее улыбалась Т.Г., — ваши отпечатки и ваши следы. Самое главное — это отпечатки пальцев на орудии убийства, спортивном арбалете. Эта улика стоит всех прочих, и слава Богу, что вы даже не потрудились ее уничтожить. Кроме того, вы нечаянно наступили в лужу крови и ваши прекрасные четкие следы зафиксированы вот на этих фотографиях.

Она протянула мне пачку черно-белых снимков.

— Но послушайте, — защищался я, — я же вам объясняю, как все было… Я пришел к своему другу за вещами…

— Странная манера ходить к друзьям через окна… К тому же через те, которые находятся на сигнализации, — заметила Молодцова. — Но это так, к слову… Извините, я прервала вас, продолжайте, продолжайте…

— Я не знал, что они на сигнализации, — оправдывался я. — Иначе черта с два полез туда…

— Еще бы!

— Да поймите же, я не знал, что Рината убили, просто не заметил. Иначе ни за что бы я тогда не остался там, в одной квартире с трупом, и хрен тогда ваши ребята меня поймали бы. Сначала я принял душ, а потом только наткнулся на мертвое тело. Поверьте мне, в квартире никого не было… Я увидел, что Ринат мертв, и даже не понял отчего… А потом нашел этот огромный лук…

— Арбалет. Спортивный арбалет…

— Ну да… И взял его в руки, чтобы рассмотреть, что это за штука такая. Поэтому на нем есть отпечатки пальцев, понимаете?

— А как же!

— А следы я на полу оставил, когда пробирался в темноте по комнате. Я же не знал, что там лужа крови.

— Вот как? — холодно заметила Молодцова. — Предлагаю вам иную версию ваших подвигов. Хотите?

— Валяйте, — уныло согласился я.

— Вы приходите к своему другу днем, когда он работает над рисунками. Видите, что он один, ситуация благоприятная, знаете, что у него хранится старинная икона огромной ценности. Ведь один из ваших друзей, священник Амвросий, также погибший при загадочных обстоятельствах, наверное, говорил вам о ней, когда вы гостили у него в Троепольском?

— Не помню, — хмуро буркнул я. — Когда я гостил у него в Троепольском, меня больше заботила сохранность собственной шкуры, а не какая-то там древняя икона.

— Вот как? — не поверила Молодцова. — Допустим. Но теперь-то вас интересовала именно икона! Вы убиваете своего друга из арбалета, достаете икону из сейфа и уходите, захлопнув за собой дверь. Не так ли?

— Нет, не так, — протестую я.

— Хорошо, а как? Расскажите вашу версию.

— Я его не убивал.

— Отлично! Но это я уже слышала… Итак, идем дальше. Икона у вас в руках или в руках у вашего сообщника, что почти одно и то же, и теперь уже вас заботит непосредственно само преступление — достаточно ли чисто вы его совершили. И вы решаете вновь проникнуть в квартиру Максютова и замести следы, которые в горячке могли не заметить. Вы проникаете в мастерскую через мансардные окна и, полагая, что у вас в запасе куча времени, сначала делаете свои дела — едите, моетесь, — а потом, когда вы хотите уже заняться непосредственно уничтожением улик, вас застают на месте преступления сотрудники милиции. Не правда ли, логично?

— Великолепно, — хмуро одобряю я ее монолог и тут же замечаю с мольбой в голосе: — Только все это неправда, поймите же вы! Я его не убивал!.. Поймите, если бы я даже и убил его, то ни за что не стал бы возвращаться на место преступления, даже если бы забыл там свой паспорт.

— Но вы вернулись!

Я тяжело вздохнул. Не женщина — гранитная скала на крутом байкальском берегу…

— Ну посудите сами, если бы я пришел уничтожить улики, разве стал бы я набивать себе желудок, мыться, вести себя, как будто нахожусь у себя дома?

— Почему бы нет? Возможно, вы специально запланировали оставить в мастерской Максютова свою одежду, которая вполне могла бы принадлежать бомжу. Тогда у следствия появилась бы ложная версия, что убийство — дело рук случайно попавшего в квартиру бродяги, и вы рассчитывали на это. Ваше вчерашнее поведение вполне вписывалось в эту задумку. Да, в остроумии вам не откажешь!

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил я и с тяжелым вздохом спросил: — А что, на сейфе тоже есть мои отпечатки?

— К сожалению, нет, — вздохнула Молодцова. — Очевидно, вы их успели стереть до прихода наших сотрудников.

— Вот видите! — обрадовался я. — Уж если бы я действительно занимался уничтожением улик, то в первую очередь стер бы свои отпечатки сначала с арбалета, как орудия убийства, а потом уже с сейфа, не правда ли?

— Логично, — милостиво согласилась Т.Г. — Но поведение неопытных преступников иногда трудно поддается логическому осмыслению. А вы неопытный преступник, как я понимаю, иначе сразу же после убийства Максютова, не выходя из мастерской, вы постарались бы уничтожить все улики.

— Я не преступник, — буркнул я. — То есть, конечно… — Тут я немного замялся, вспомнив, что на моей неспокойной совести смерть братьев Палей и не так уж я чист перед законом, как бы мне того хотелось. Пожалуй, для защиты пора было перейти в наступление. — А вдруг Рината убили его же братки, вы этого не допускаете, Татьяна Георгиевна? У бандитов вообще принято рассчитываться со своими… Или банда Касьяна на него наехала, у них давняя война идет.

— Какие братки, какие бандиты? — удивилась Молодцова.

— Ну как же, — пожал я плечами, — всем известно, что Ринат Максютов был главарем волгоградской преступной группировки. Я читал об этом в газете. Вот в этом и нужно искать следы преступления.

— Максютов? — Тонко выщипанные брови Т. Г. удивленно поползли вверх. — В первый раз слышу! Вы бредите, молодой человек. Меньше нужно читать желтой прессы. Я не открою вам служебной тайны, если скажу, что главарем так называемой волгоградской преступной группировки является вор в законе Иван Ремизов, по кличке Рэм, который сейчас временно находится на свободе и даже здравствует, в отличие от вашего бедного друга…

Как рыба, вынутая из воды, я ошеломленно приоткрыл рот. Черт побери! Да как же это так? Рэм — это Ремизов, а не P.M., Ринат Максютов! Прикрыв от слепого бешенства глаза, я ошарашен-но соображал. Если бы не дурацкая идея о том, что пресловутый Рэм — это Ринат, я мог бы предупредить его, и, может быть, он был бы сейчас жив! И уж конечно, я не стал бы лазить к нему в мастерскую через мансардные окна!

Мрачные мысли противными буравчиками закопошились в голове. Вот я и остался один, последний недобиток из Шестой штурмовой бригады. Всех положили чьи-то умелые руки, только меня одного они пожалели пока, оставили догнивать заживо в тюрьме, повесили на меня ужасное преступление — убийство собственного друга… Впрочем, может быть, надо мной сжалятся и расстреляют… К тому же на моей совести — смерть братьев Палей, бедных невинных ягнят с кровожадными мордами бульдогов… Стоп! Но ведь Толенков тоже пока жив-здоров, если я не ошибаюсь, и даже разгуливает на свободе…

— Кажется, я знаю, кто убил Рината, — потухшим голосом прошептал я.

— Позвольте узнать подробнее? — вежливо осведомилась Железная леди прокуратуры Центрального административного округа, мадам Молодцова.

— Это Вячеслав Толенков. Это мог быть только он. Это его рук дело, я чувствую…

— Какие у вас основания подозревать этого человека? — оживилась Т.Г., беря карандаш на изготовку и приготовившись записывать. — Улики?

— Улик у меня никаких. Я знаю… Я уверен!

Т.Г. разочарованно откинулась на стуле и презрительно обронила:

— И только-то?

Не слыша ее, я продолжал, шевеля губами как во сне:

— И еще ему помогала женщина… Я не знаю, кто она… Наверное, Ринат рисовал ее, когда к нему пришел Толенков. И они убили его… Ее рисунки я видел на столе возле окна… Но лицо было закрашено черной краской, наверное, чтобы не узнали… Черная маска, как будто черная маска…

Т.Г. тяжело вздохнула, что-то записала на клочке бумаги и заметила:

— Об этом мы и без вас давно знаем… Тоже не дураки…

Настала моя очередь ехидно удивиться:

— Неужели?

Смерив меня холодным взглядом, Т.Г. нажала кнопку звонка на своем столе и деловито бросила, когда отворилась обитая дерматином дверь и в комнату неспешно вошел сержант внутренних войск с массивной кобурой на боку. Я поднялся, привычно сцепив за спиной руки.

— Уведите его… В камеру…

В камере было душно, но не жарко. Старожилы утверждали, что сейчас наступили самые кайфовые для отсидки дни — летняя жара схлынула, а зимний холод еще не наступил, и поэтому здесь еще можно кое-как существовать. Теперь у меня был повод оптимистически рассуждать, как славно, что я загремел сюда именно сейчас, а не в сорокаградусную летнюю жару. А уж до зимы меня или выпустят, или засудят.

Узнав, что я сижу по мокрому делу, сокамерники, разношерстный опытный народец, прониклись ко мне опасливым уважением, по крайней мере, даже бывалые блатари не пытались пока сделать из меня свою шестерку. На все мои уверения в своей полной невиновности Штурман, некоронованный вор в законе, севший за серию дерзких налетов на сберкассы и обменные пункты, согласно кивал и мудро замечал:

— Правильно говоришь, сынок… Конечно…

Сначала по наивности я полагал, что это широкие плечи и костистые кулаки помогли завоевать авторитет в камере, где на двадцати квадратах размещались тридцать два озлобленных, потерявших людской облик человека. Но потом мне шепнули, что на самом деле, как только меня сюда доставили, пришла малява от какого-то авторитетного лица, где рекомендовалось меня не прессовать и поберечь для каких-то неясных целей.

Едва попав на нары, я сразу же почувствовал непреодолимое отвращение к тюремному быту. Сначала некоторый интерес вызывали обитатели камеры, представлявшие причудливое смешение самых различных психологических и физических типов, судеб и преступлений. Это было бы любопытно, если бы я очутился в камере во время кратковременной экскурсии, а не по обвинению в убийстве. Но причина пребывания в этом заведении не внушала мне радужного взгляда на будущее, и поэтому настроение стремительно падало до нуля. Ни в какие конфликты я не лез, в разговоры не вступал, свои права особо не качал, но и не спускал никому ни малейшей попытки ущемить оные.

Целыми днями я сидел, пялясь в крошечную «решку» (окошко под потолком), и меланхолически размышлял над тем, как мне выкарабкаться из той ямы дерьма, в которую влез по собственной глупости (а может быть, меня туда умело загнали опытные погонялы). Во всяком случае, я был уверен, что о моем подвиге, за участие в котором мне действительно грозил немалый срок, взрыве джипа, товарищ Молодцова пока не знает, а значит, не знают пока и в СИЗО. Но если узнают — мне придется худо, братки из волгоградской группировки меня на ножи поставят за то, что я отправил близнецов на тот свет и еще двоих их прихвостней покалечил. И доказательств они, в отличие от Молодцовой, не потребуют…

В один далеко не прекрасный день, когда я возлежал на втором ярусе продавленной, как лодка, шконки и моя шестичасовая вахта сна подходила к концу (в СИЗО не хватало мест, и заключенные спали по очереди), сквозь сон я заметил какое-то шевеление в камере и возбужденный шепот:

— Смотри, «конь» пришел! Доставай скорее!..

— Глазок прикройте, козлы, вертухаи заметят…

— Взял?.. Кому?..

— Штурману…

Потревоженный пронзительным шепотом, я уютно свернулся калачиком и перевернулся на другой бок. Сквозь сладкую предрассветную дрему (в четыре часа дня) мне казалось, что все происходит с кем-то другим, не со мной, что все это только сон, который в момент пробуждения бесследно исчезнет, не оставив ни малейшего следа…

Мне снилась Кэтрин, ее бледное лицо, густые ресницы, щекочущие щеку, если прижаться лицом к лицу, звучал ее голос с чуть заметным, таким бесконечно милым акцентом и неистребимыми ошибками в русском языке… Мне снились ее угловатые плечи, родинка на левой груди, трогательная цепочка позвонков вдоль гибкой спины, ее запах, так живо воскрешающий весь пряный сумбур наших редких ночей… Я готов был всю ночь напролет плавиться в горячих объятиях своих снов, бормоча ее имя.

Но, просыпаясь, с отупелой тоской видел сизый дым, плавающий по камере слоистыми облаками, остывшую баланду в мисках и кружки с чифирем, слушал мат, шлепанье карт по голым доскам стола, крики: «Масть пошла!», «Червового туза зажал, падла!» — вдыхал запах параши и немытых тел, спрессованных на маленьком пятачке цементного пола, привычно вздрагивал от лязганья ключа в замке камеры, гадая, что это — вызывают кого-то на допрос или очередной обыск. От тяжелой, до чертиков обрыдшей действительности некуда было спрятаться, и даже из блаженного забытья законного сна меня нагло вытаскивали, грубо тряся за плечо, вот как сейчас, после того как в камеру через окно заскочил «конь» — записка.

— Эй, хлопец, вставай, у Штурмана дело до тебя есть!

Это был Вован, мелкая шестерка, на цирлах бегавшая перед Штурманом и исполнявшая все его приказания. Я хотел было слегка вмазать ему по физиономии, чтобы не мешал досыпать, но услышанное имя подняло меня с постели и отрезвило быстрее, чем холодный душ. Неподчинение камерному авторитету в моей ситуации означало надевание себе петли на шею и даже намыливание ее — а этого я не мог себе позволить.

Обтерев ладонью лицо, чтобы прогнать остатки сладких видений, как будто умываясь, я соскочил со второго яруса и вопросительно уставился в тот угол, где Штурман восседал на своей единоличной, только ему принадлежавшей шконке, где он спал, когда ему было угодно, хоть днем, хоть ночью, резался в карты и полновластно вершил дела чуть ли не всей тюрьмы.

Штурман приглашающе указал взглядом на место рядом с собой. Его черное от щетины и врожденного загара лицо, все изрезанное ранними морщинами и шрамами, было сосредоточенно и серьезно.

— Тут малява мне пришла от верного человека, Коп, — деловито и негромко произнес Штурман, когда я присел рядом с ним.

Я молчал. Пусть говорит, если что имеет сказать.

— Тут и насчет тебя есть пара строк, — многозначительно добавил Штурман.

В камере дым стоял коромыслом, за столом шла бурная игра, и к нашему разговору никто не прислушивался, даже подсадные, про которых все давно знали, — они не смели вникать в дела авторитета. От такого любопытства их не спас бы даже их крестный, «кум», то бишь начальник оперчасти.

— Тут тебе предлагают соскочить при случае, — равнодушно произнес Штурман, не глядя мне в лицо, как будто все это его мало касалось и мне предлагали всего лишь партию в домино, а не уголовно наказуемое деяние — побег.

— Кто? — осмелился спросить я.

— Тебе виднее, Коп, кто может тебе это предложить…

— Отсюда не сбежишь, — мрачно заметил я.

— Отсюда — нет. Но соскочить, если тебя повезут на допрос, или в суд, или на место, можно. Так что готовься, тебя будут ждать.

— А когда? — наивно спросил я.

— Этого и папаша Господь Бог не знает, — хмыкнул Штурман, по-домашнему прихлебывая из кружки чифирь. — Готовься, тебе дадут знать.

— А от кого, от кого записка? — вопрошал я, тщетно пытаясь разобраться в ситуации.

— Эй, Буряк, не хочешь со мной перекинуться по маленькой? — как будто не слыша моего вопроса, крикнул Штурман кому-то в самую гущу сизого дыма. Серая фигура с готовностью подскочила и засеменила в наш угол, на ходу тасуя колоду.

Я понял, что аудиенция закончена, и полез на койку досыпать положенный мне час. Но сон напрочь вылетел из головы. «Что это, подстава? — думал я. — Или кто-то действительно обо мне заботится? Неужели кому-то выгодно, чтобы я был на свободе? Зачем? Чтобы не выдал про взрыв близнецов? Или чтобы повесить на меня новые преступления? Или чтобы единолично расправиться со мной? Кто эта «добрая душа»? За спасибо такие дела не делаются, значит, мне придется расплачиваться чем-то? Но чем? Разве что собственной жизнью…»

Я ворочался с боку на бок и не мог сосредоточиться, чтобы принять решение. Слова Штурмана означали, что при первой возможности мне устроят побег, и в моей власти решить, сорвусь ли я или по собственной воле останусь куковать на нарах. Побег до суда, если, конечно, он окажется неудачным, только ухудшит мою и без того отвратительную ситуацию. А удачный побег? Вся оставшаяся жизнь пройдет в страхе, я буду шарахаться от любого железнодорожника в форменной одежде, опасаясь снова загреметь за решетку.

Но кто этот тайный доброжелатель? Зачем, кому я нужен там, на воле? Знакомых среди криминальных авторитетов у меня нет, кроме покойных близнецов. Разве только, может быть, Шершавый по заказу Рэма, чтобы учинить надо мной самосуд? Или Касьян, чтобы безнаказанно поиздеваться надо мной? Но для этого не нужно организовывать такое малоперспективное дело, как побег. Достаточно переправить маляву Штурману и можно с уверенностью искать меня на том свете — я просто упаду ночью во сне с койки и сломаю себе шею.

А вдруг это Кэтрин? Может быть, у ФБР или ЦРУ, где она там служит, есть связи в российских тюрьмах? Может быть, это она пытается меня вытащить?

Кэтрин!.. Такая мысль несказанно меня умилила. О, если бы это действительно было так! Из-за этого и помереть не жалко!..

Дверь камеры отворилась, и контролер внутренней службы крикнул, перекрывая гул и мат тридцати человек:

— Копцев, на выход… К адвокату…

Я мгновенно слетел со второго яруса и, привычно заложив руки за спину, вышел из камеры.

«Неужели уже началось? — с замиранием сердца думал я. — Неужели?»

Глава 20

Адвокат оказался индифферентным молодым человеком шкурного вида. На его носу сверкали стеклами стильные очки в дорогой оправе, но ноги в стоптанных кроссовках он предпочитал не высовывать из-под стола. Он мне сразу почему-то не понравился. Слишком шустрый и слишком уверенный в себе тип, подумал я. Однако послушаем, что он скажет…

— Меня зовут Борзятников Игорь Петрович, — представился он, протягивая мне руку.

Рука у него оказалась холодной и цепкой. Странная птица этот Борзятников. И фамилия характерная — как говорится, Бог шельму метит.

— Я, кажется, не просил вас об услугах, — дипломатично начал я, рассматривая его золотой «Паркер» на столе и обшарпанный «дипломат» рядом.

— Вы не просили, — отозвался адвокат. — Зато об этом просили ваши друзья. Они же и оплачивают мои услуги.

— Вот как? — удивился я. — А мне еще недавно казалось, что у меня нет друзей… Если вы не в курсе, по странному, я бы даже сказал, где-то роковому стечению обстоятельств мои друзья все на данный момент, увы, безнадежно мертвы.

— Очевидно, не все они мертвы, не все, — утешил меня Борзятников, доставая из «дипломата» шикарную кожаную папку с золотым тиснением с кучей бумаг, газетных вырезок и типографских бланков.

— Могу я в таком случае узнать их имена? — осторожно спросил я.

— Не можете. К сожалению, совсем не можете…

— Почему?

— Это одно из условий моего нанимателя.

Подобная скрытность пришлась мне не по вкусу, и я резко заметил, поднимаясь на ноги:

— Тогда я вынужден отказаться от ваших услуг и от услуг неизвестных мне людей… Разговор окончен, вызывайте конвой.

Борзятников удивленно уставился на меня из-под золоченых очков и заметил:

— С вашей стороны это совершенно неблагоразумно.

— Это мое дело!

— Речь идет о вашей свободе, — туманно заметил адвокат и осторожно добавил: — О вашей возможной свободе в самом ближайшем времени…

Я задумался. Слишком красиво звучит это короткое слово «свобода», чтобы от него отмахнуться, как от мухи.

— Тогда могу я хотя бы узнать пол вашего нанимателя? Это мужчина или женщина?

— Я согласую ответ на этот вопрос с вашими друзьями и сообщу вам его при следующем свидании.

— Боюсь, что в таком случае оно не состоится, — гордо отрезал я и твердо направился к двери.

Но мой надменный взгляд случайно упал на свернутую газету, которая одним краем вылезала из-под папки с бумагами Борзятникова. На ней я увидел серо-черный край какого-то снимка и крупный заголовок статьи вверх ногами. Судя по тону «шапки», это была молодежная газета, недавно выросшая из комсомольских штанишек и поэтому невероятно наглая. Аршинными буквами заголовок гласил: «Американская журналистка в лапах русских медведей!!!» — и мелкими буквами ниже: «Московское бюро AEN в ужасе».

Я плюхнулся на стул, как будто мне подрубили ноги, и севшим голосом произнес, стараясь казаться равнодушным:

— Я очень соскучился по свежим газетам… Разрешите взглянуть, — и протянул руку к папке. — Хочется узнать прогноз погоды на завтра, а то у меня давление, знаете ли, скачет…

Борзятников недоуменно уставился на мою руку, но потом сообразил, кивнул и даже растянул губы в некоем судорожном подобии улыбки:

— Ах это… Пожалуйста, пожалуйста… Купил, знаете ли, в метро, любопытно взглянуть иногда…

Я схватил газету и с жадностью бросился читать. После первой же строчки меня прошиб холодный пот волнения.

«Московское бюро AEN в ужасе — пропала восходящая звезда американской журналистики 28-летняя Кэтрин Мэйфлауэр. «Российская действительность страшнее кошмаров Хичкока, — заявил руководитель бюро господин Дэмпси. — Американское правительство сделает соответствующее заявление, если госпожа Мэйфлауэр не будет в ближайшие дни найдена. Постсоветская Россия по условиям работы журналистов является страной наивысшего уровня сложности, опережая многие страны третьего мира…»

Господин Дэмпси намекнул, что, возможно, данная акция является, очевидно, одной из серии похищений иностранных журналистов в Чечне и на Северном Кавказе с целью выкупа, однако наотрез отказался сообщить, какими материалами Кэтрин Мэйфлауэр занималась в Москве. Господин Дэмпси заявил, что любая информация о госпоже Кэтрин Мэйфлауэр будет соответствующим образом вознаграждена.

Мы же, русские коллеги Кэтрин, надеемся, что наши доблестные силы правопорядка все-таки установят, куда, когда и при каких условиях исчезла г-жа Мэйфлауэр, а также приложим все силы для самостоятельного журналистского расследования этого прискорбного случая».

Рядом с заметкой была помещена фотография — настолько серая и мутная, что Кэтрин не узнала бы даже родная мать, не говоря уже о случайном свидетеле похищения.

— Позвольте, я вернусь в камеру, — возвращая газету, мрачно сказал я Борзятникову. — Не могу я сейчас обсуждать собственные дела…

Тот спорить не стал, но выразил надежду, что в следующий раз я буду сговорчивее, и меня увели.

В камере меня встретил знакомый, ставший почти уже родным, характерный человеческий гул, который звучал гораздо тише, чем звенящая тишина моего внутреннего отчаяния.

«Ну вот я узнал, что с ней, — мрачно думал я, хлебая баланду и не замечая ее мерзкого тараканьего вкуса, от которого меня всегда мутило. — Меня бросили в колодец, а ее повезли к Рэму… к Ремизову… Я-то, дурак, считал, что это из-за меня они пачкались, что я был их единственной целью. Меня кинули в колодец, как использованную тряпку, и забыли, а она… а ее… — Я с холодным отчаянием сжал виски. — Узнали про ее расследование и сцапали, а меня — в колодец… А когда я утек от них, нашли и решили отсюда выцепить, чтобы устроить очную ставку или что-то в этом роде. А потом пристрелить обоих… Меня — за близнецов… Ее — за то, что она собирала против них сведения… Что же делать? Что делать?..»

Кроме истерических причитаний, в ту минуту я ни на что не был способен. Мозги, пораженные отчаянием, шурупили медленно, но все же худо-бедно шурупили…

Эти бандиты даже наняли для меня этого крысенка-адвоката, чтобы тот сделал меня более сговорчивым, прислали маляву: мол, готовы устроить побег. Ну да, они все точно рассчитали, какой же дурак откажется рвануть из тюрьмы, если ему светит статья за умышленное убийство! А потом они меня возьмут за жабры, я буду трепыхаться, как неопытный малек в желудке матерой щуки, когда мне продемонстрируют Кэтрин с приставленной к виску пушкой.

Кэтрин… Я бессильно сцепил холодные руки и чуть было не закричал от отчаяния. Что они сделали с ней? А вдруг они убили ее?.. Изнасиловали? Искалечили? Вдруг они ее пытали? Милую, хрупкую Кэтрин… Я даже не сомневаюсь, что она не сказала им ни слова обо мне, но надолго ли хватит у нее силы воли выдержать издевательства бандитов?

«Я должен бежать, — решил я. — Пусть я попаду к ним, и они меня прикончат, но я должен хотя бы попробовать спасти ее. Может, нам удастся выкрутиться на пару…»

Приняв окончательное решение, я отозвал Штурмана в сторону и сообщил ему максимально равнодушным тоном:

— Скажи там кому надо… Я согласен.

Штурман молча кивнул, и его изрезанное морщинами лицо осталось таким же спокойным и непроницаемым, как всегда.

— Послушайте, юноша, — задумчиво произнесла Молодцова, грустно подпирая свою баклажановую голову твердой наманикюренной ручкой. — А вы совсем не такой простачок, каким кажетесь на первый взгляд…

Я не знал, как расценить ее слова, — как завуалированный комплимент моим умственным способностям или потенциальную опасность. Поэтому, скромно потупив глаза, я молчал, ожидая продолжения.

— Да и в камере, как мне сказали в оперчасти, к вам отнеслись неожиданно снисходительно… И адвокат ваш собаку съел на уголовных делах… И вообще, голова у вас неплохо варит… Вон как вы ловко пытались направить следствие на путь натурщицы с арбалетом…

— Вы что-нибудь узнали про нее? — с замиранием сердца спросил я.

— А вот вопросы здесь задаю я! — Т.Г. хищно прищурилась, и ее тонкие губы сжались в кровавую узкую полоску. — Да, мы кое-что узнали… Например, о том подозрительном эпизоде, когда вы едва не сгорели на даче человека, жена которого погибла при пожаре, а сам он умер через каких-нибудь две недели в собственной ванне… И про попытку убить еще одного своего приятеля, когда вы хладнокровно расстреляли его на глазах у десятка людей по дороге в аэропорт!.. И про ваши художества в Троепольском… И венец вашей преступной деятельности — взрыв «шевроле» у клуба «Monkeys». Я уже не говорю про такие мелочи, как перебивание номеров краденых иномарок в автосервисе, которым вы одно время руководили! Ну что, хотите и дальше выслушивать прискорбный список ваших дел?

— Нет, — спокойно ответил я. — Потому что все это не имеет ко мне ни малейшего отношения!

— Да что вы говорите? — саркастически усмехнулась Молодцова. — И убийство Максютова тоже не имеет к вам никакого отношения?

— Имеет. Косвенное.

— Ну, допустим, эпизод с поджогом дачи нам пока трудновато будет инкриминировать вам, — задумчиво продолжала Молодцова. — И смерть банкира Абалкина, замаскированную под несчастный случай, — тоже… И для того, чтобы с уверенностью сказать, что это вы расстреляли Гофмана, еще надо провести ваше опознание… Но уж извините, в Троепольском-то вы достаточно наследили! Там вас признают множество свидетелей. Ваше появление у священника 15 августа и его трагическая кончина в ночь с 15-го на 16-е слишком уж логично объединяются в один ряд… И я даже расскажу вам, как эта печальная ночь повлияла на смерть человека, также считавшегося вашим другом, Максютова…

— Ну и как же?

— А вот как! — Молодцова одернула синий форменный костюм и широким мужским шагом прошлась по кабинету. — Вы приехали в Троепольское, чтобы украсть икону «Благовещение Божьей Матери». Вы сбросили с колокольни священника, но похитили не икону, а ее более современную копию, выполненную еще до возвращения настоящего образа из фонда Третьяковской галереи Православной Церкви. Ведь вы тогда еще не знали, что настоящая икона передана для реставрации Максютову! Вы взяли копию (она исчезла аккурат на следующий день после убийства священника), но потом, очевидно, после консультации у специалистов, поняли, что ошиблись, и решили убрать Максютова, потому что именно у него в тот момент находилась икона. Так вы и поступили, как говорится, ничтоже сумняшеся!.. Я правильно рассказываю? — осведомилась Молодцова.

— Наверное. — Я равнодушно пожал плечами. — Но только все это ко мне не относится.

— Неужели?

— Да, не относится! — подтвердил я. — Во-первых, об иконе я вообще до недавнего времени не имел никакого представления и не знал, что она существует в природе. Конечно, это недоказуемо, но ладно, пусть… Во-вторых, ночь с 15-го на 16 августа я провел не в Троепольском, а у Максютова и, следовательно, не мог похищать копию и убивать Игоря Копеляна. Если бы Ринат был жив, он подтвердил бы мои слова!

— Максютов совершенно мертв, подтвердить ваши слова не может, и поэтому вы предлагаете мне поверить вам! — иронически хмыкнула Т.Г.

— Запишите, пожалуйста, в свои бумаги, — вежливо попросил я, — что я, Копцев С.В., признаюсь только в том, что ошибочно подложил взрывное устройство в автомобиль «шевроле», принадлежащий членам волгоградской преступной группировки. Есть видеозапись того, как я это делал, и рано или поздно вы определите, что на ней именно я, в этом эпизоде действительно бесполезно запираться. Но если в ночь с 15-го на 16 августа я подложил взрывное устройство под машину близнецов, то как я мог в это же время убить Игоря Копеляна и взять копию из церкви? А если я не убивал Копеляна и не брал копии, то соответственно я не убивал Максютова и не похищал настоящей иконы. Я логично рассуждаю?

— Ничего… Дальше!

— А что касается убийства Гофмана — тут уж, извините, я невинен как ангел. Свидетели меня не опознают, потому что я его не расстреливал… А насчет перебивания номеров — это совсем ерунда. Я был только зиц-председателем бывшей конторы Савоськина, как мсье Фунт из «Золотого теленка», а делами там заправляли братья Палей. Это вам подтвердит кто угодно из мастеров. Так что все вопросы — к ним. А относительно остальных, как вы говорите, эпизодов — смерти Абалкина и гибели его жены — я вообще не имею ни малейшего понятия, кто это сделал!

— Ну хоть что-то вы признаете! — обрадовалась Молодцова. — Надеюсь, ваше признание — только начало!

— Это конец, — печально произнес я. — Потому что после такого признания, наверное, мне уже не жить…

— Да, молодой человек, — заметила Т.Г. — Судя по анкетным данным, я на целых десять лет вас старше, но за пятнадцать лет работы в органах я еще не встречала человека, который бы столько натворил и избежал бы наказания, не избежите его и вы.

— На десять лет? — деланно удивился я и из последних сил выжал из себя неуклюжий комплимент: — А я думал, вы меня намного младше. И во много раз умнее… Но, кажется, я ошибся…

Меня повезли на следственный эксперимент в клуб «Monkeys». Им хотелось, чтобы я изобразил на местности, где стоял автомобиль, откуда я шел, как прикреплял взрывное устройство к днищу, сколько времени все это заняло, и заодно понаблюдать, как мой демарш смотрелся на мониторах клуба.

На место меня доставили в милицейском «газике». Надежды на относительную свободу перемещения во время эксперимента не оправдались — моя левая рука была пристегнута наручниками к запястью молодого сержанта с роскошными пшеничными усами, которым бы позавидовал сам Буденный.

Клуб «Monkeys» был непривычно тих и печален. Металлические шторы на окнах были опущены, представительный швейцар на входе отсутствовал — наверное, волгоградские братки сменили место своей дислокации.

Перед внимательными лицами сотрудников милиции я изображал, как шел к машине и цеплял консервную банку к днищу. Мои подвиги фиксировала видеокамера, а буденновский сержантик следовал по пятам, как верная собака на поводке. В качестве взорванного джипа близнецов фигурировал милицейский «жигуль», приткнувшийся около узкого служебного входа в клуб.

Пока я рассказывал, сопровождая свое повествование высокохудожественными деталями, которые сделали бы честь любому детективу, мы с сержантом незаметно оказались за «жигулем», около низкой двери, ведущей в подвал. Пока я что-то бормотал, показывая вдаль свободной рукой, сержантик вдруг негромко охнул и повалился на колени, увлекая меня за собой. Я еще не понял, что случилось, как чьи-то сильные руки уже втащили меня в темное помещение, за обитую железом дверь клуба, и знакомый голос прохрипел на ухо:

— Быстрее, Серега, сматываемся!..

Буквально сразу же запели милицейские пули, расщепляя деревянные косяки и отскакивая от металла дверей. Я почувствовал, как соскользнул с моего запястья наручник. Сдавленный голос прошелестел в темноте: «Бежим!» — и, кубарем скатившись по ступеням, мы помчались по длинному узкому коридору, в конце которого виднелся слабый просвет.

За спиной уже громыхала ломаемая дверь и слышались приглушенные крики:

— Заходи с парадного! Двое на чердак!

Мой спутник тяжело дышал, гремя ботинками по коридору, а сзади пыхтел в затылок еще один тип, подталкивая меня в спину стволом оружия. Мы выскочили в полосу света, и в ту же секунду сзади раздался истошный крик:

— Стой! Стрелять буду! — Фонтанчик пыли от первого выстрела припорошил лицо, высоко запели пули, кроша кирпич над головой.

Тип за спиной внезапно охнул, повалился на меня, хватая руками одежду, и я неожиданно рухнул на землю, потеряв равновесие. Что-то горячее, густое и липкое заструилось по рукам и быстро пропитало рубашку.

— Серега, быстрее! — крикнул тот, что бежал впереди. Он выскочил в светлый квадрат, повернув ко мне искаженное лицо. В его руках поблескивал черный пистолет. Это был Толенков.

— Где Шершавый? — крикнул он и в ту же секунду, все поняв по моему лицу, мгновенно исчез через дыру в потолке.

А по коридору грохотали усиленные эхом милицейские шаги, все чаще пели пули, отбивая куски штукатурки.

Я перемахнул через перила и помчался вслед за Толенковым вверх по лестнице жилого дома.

На чердаке нас уже ждали. Едва наши головы показались в люке, быстрые пули защелкали вокруг, и я увидел, как за стропилами крыши смутно маячат две серые фигуры, а в их руках опасно вздрагивает от выстрелов оружие.

Толенков вдруг повис, одной рукой держась за чердачную лестницу, а другой за свой бок, стремительно темневший прямо на глазах, как будто под рубашкой раздавили спелый помидор.

— Вниз! — бросил Славка, сползая на лестничную площадку. Он дернулся, пытаясь бежать, но сразу же осел и тихо выдавил, тяжело дыша: — Ну все, Серый, приплыли…

Пистолет выпал из его руки.

Я захлопнул чердачный люк и быстро задвинул ржавый засов. Снизу приближался топот преследования, а те двое на чердаке тщетно дергали крышку люка. Ржавый засов старчески дребезжал, но не поддавался.

Я подтащил обмякшего Толенкова к окну и взглянул вниз — пятый этаж, пожарной лестницы нет. Действительно приплыли… Рядом, наискосок от подъездного окна — балкон соседней квартиры, перепрыгнуть на него — пара пустяков, всего один шаг.

Я вылез на подоконник и втащил за собой Толенкова. Ну и тяжелый, черт! Прямо горилла в брюках…

— Славка, соберись, прыгаем!

Толенков в ответ только простонал что-то невнятное. Я с трудом перевалил его студенистое тело через подоконник. Через секунду одна моя нога уже находилась между прутьями балконного ограждения, а другая висела над пропастью. Рывком я перевалил Толенкова через перила и плюхнулся вслед за ним.

В комнату мы проникли через разбитое стекло балконной двери. Здесь можно было слегка отдышаться. В квартире, обставленной стильной мебелью, на наше счастье, никого не оказалось.

— Беги, Серега, — сипел Славка, заваливаясь на бок. Его лицо было белым как известка, а губы синели прямо на глазах. — Уходи, я тебя прикрою…

Он приподнялся на локте и в то же мгновение выстрелил в направлении окна — в проеме балконной двери показалась бледная тень преследователя. Тень мгновенно присела и затаилась.

— Я никуда не пойду, — прохрипел я, тяжело дыша. — Ты как?

— Хреново… Я уже не жилец… Беги…

— Может, еще прорвемся? — Кровь из рассеченной раны на лбу заливала лицо, и я плохо видел сквозь розовую пелену.

— Я — пас, — прохрипел Толенков, задыхаясь. — Теперь твоя очередь… Расправься с этой бабой… От меня ей передай вот это. — Он приподнялся на локте и опять выстрелил в окно.

Раздался грохот в коридоре — менты ломали дверь.

— Какая баба? — спросил я, вытирая подолом рубашки кровь. — Ты о ком?

— Беги, Серега… Она втянула меня… Мне больше не жить…

Выстрел из окна чуть не уложил меня — пуля прожужжала около головы и попала в телевизор. Серый экран пыхнул и рассыпался осколками. Шкафообразный тип под два метра ростом уже прочно обосновался на балконе и теперь изредка постреливал из-за косяка.

Я оттащил Толенкова под прикрытие стола, а сам выполз в коридор. Пока они ломают дверь, попробую прорваться через черный ход.

Но дверь черного хода уже дрожала от дружных милицейских ударов. Я проскользнул на кухню. Глянул вниз из окна — ни балкона, ни пожарной лестницы. Все, кранты… Надо выходить с поднятыми лапками, сдаваться… Отирая покрытый испариной лоб, я прислонился спиной к широкой трубе внутреннего мусоропровода на кухне. Из комнаты доносились хлопки одиночных выстрелов — Толенков еще отстреливался.

Я рванул кухонный стол, схватил топорик для рубки мяса и выломал крышку мусоропровода. Конечно, я не худышка, но, кажется, все же смогу пролезть… Для верности я еще несколько раз рубанул края отверстия. Черная дыра пахнула на меня тошнотворным духом сгнившей пищи. Испуганные черные тараканы бросились врассыпную.

Выстрелы из комнаты смолкли — это означало, что Славка мертв. Значит, и мне нечего медлить, сейчас здесь появится тот громила с балкона.

Я перебросил ноги в дыру, ерзая, как мышь под метлой, вклинился в узкую трубу и повис на руках, держась за острый край мусоропровода. Ноги болтались в воздухе.

Рухнула дверь в прихожей, загремели отдаленные шаги по коридору. Закрыв глаза, я отпустил руки и полетел вниз, изредка тормозя плечами о наросты мусора, выросшие на стенках. Через секунд пять полета мое тело мягко ухнуло в огромный контейнер с мусором. Пискнув, откуда-то снизу выскочила огромная крыса и скрылась в темноте.

Задыхаясь от вони, я выпрыгнул из бака. Кажется, все нормально, ноги целы, можно драпать. У меня преимущество в несколько секунд — тот тип с балкона в такую щелку не влезет со своими габаритами… Значит, пока они сообразят, пока спустятся вниз…

Я выбрался через подвальное окошко и, шурша кустами сирени, густо росшими вдоль дома, стал пробираться по двору.

Кажется, они меня упустили…

Сгибаясь в три погибели под прикрытием сирени, я поспешил убраться из опасного района и вскоре, обессиленный, окровавленный, задыхающийся от бега, рухнул в тихом скверике внутри соседнего двора. С одной стороны меня защищала стена железной «ракушки», а с другой — густой бурьян.

Но такое укрытие казалось мне ненадежным. Если какой-нибудь любопытный ребенок, играя в казаки-разбойники, влезет сюда, то явно удивится, увидев в зеленой травке окровавленный труп, благоухающий нечистотами. Поэтому, настороженно оглядываясь по сторонам, я залез в «ракушку», опустил железную створку и блаженно затих, устало приникнув щекой к куче промасленного тряпья. Я ждал темноты…

Вечером, очнувшись от кратковременного забытья, отдаленно напоминающего сон, я выбрался из своего убежища. Дородная, чисто промытая луна освещала небольшой дворик с черной норой подворотни. Полные лужи после прошедшего недавно дождя сверкали отраженным от окон светом. Я подошел к лужице, которая показалась мне поглубже, и с удовольствием ощутил на своем лице прохладное касание влаги… Быстрым шагом, испуганно шарахаясь от черных теней прохожих, я зашагал по улице, засунув руки в карманы. Было холодно.

К дому Кэтрин я добрался в тот тревожный предрассветный час, когда краешек неба на востоке постепенно начинает розоветь, а свет звезд становится ярче, чем ночью, чтобы через несколько минут побледнеть и слиться с голубоватым предрассветным фоном… Только у Кэтрин я чувствовал себя в относительной безопасности — наверняка около моего дома с нетерпением юного любовника меня поджидает милицейская засада.

Девятый этаж — какая прелесть! Не надо даже мучиться, изобретая, как проникнуть в квартиру. У Кэтрин вот уж точно нет сигнализации (по крайней мере, еще недавно не было), и мне не грозит быть застуканным нарядом милиции.

Шатаясь от усталости и перенапряжения, я не спеша поднялся по лестнице, проник на чердак, вылез на крышу. Немного постоял, размышляя над тем, как за последние несколько дней мне осточертели крыши, лестницы, чердаки и, в особенности, мансардные окна. Потом прошелся по краю, примерился, где балкон нужной мне квартиры, и легко спрыгнул на железобетонный козырек над балконом… Глянул вниз. Хорошо, что темно, предутренний туман обвивает землю, и подножие дома теряется в невнятной мгле — иначе было бы слишком страшно.

Я лег на живот, перевесил ноги через край козырька, перевалился ниже и затем, чуть покачиваясь, повис на руках. Подо мной мирно спали девять этажей обыкновенного панельного дома.

Как славно, что квартирная хозяйка Кэтрин не удосужилась застеклить балкон! Иначе пришлось бы будить жильцов неприятным звоном битого стекла. Болтнув ногами в воздухе, я приземлился прямехонько на пол и отдышался — отлично, осталось совсем немного… Моя рука мягко надавила на хлипкую дверь, задвижка, державшаяся на одном шурупе, вылетела с коротким металлическим лязгом, и я, грохоча ботинками, как начинающий домушник, ввалился в комнату. Было темно и тихо. Совсем тихо. Так тихо, как это бывает только утром, перед рассветом. Я включил свет.

В комнате как будто ничего не свидетельствовало о разыгравшейся здесь недавно трагедии с похищением, в которой я лично участвовал. Все было в порядке, вещи стояли на своих местах, словно хозяйка вышла на минутку за хлебом, ожидая гостей. В небольшой вазочке перед зеркалом даже розовели цветы — хризантемы с томительно горьковатым осенним запахом. Совсем свежие.

Настороженно вслушиваясь в тишину, я с отвращением разделся, одежду запихнул в мусорное ведро и отправился в ванную мыться. После пребывания в мусоропроводе от меня несло, как от ассенизатора с тридцатилетним стажем.

Из рассеченной на лбу раны еще сочилась кровь. Я распахнул аптечку в коридоре и вывалил все ее содержимое на пол в поисках йода. Анальгин, противозачаточные таблетки, но-шпа, бинт, вата… Но что это? В моей ладони очутилась аккуратная коробочка с нарисованным на ней огромным, как будто удивленным глазом и надписью «Контактные линзы».

Неужели Кэтрин близорука? Никогда не замечал!.. На ладонь вывалились зеленые, синие, черные, коричневые и даже желтые кружочки. Зачем это ей? — растерянно подумал я и, забыв про желание смазать рану йодом, ссыпал всю эту роскошь обратно в коробочку и задумался.

Пора уже, наконец, экипироваться. Если меня здесь застукают, то пусть я буду хотя бы не в голом виде, как в прошлый раз. Где-то здесь должна валяться моя старая рубашка и рваные джинсы, в которых я как-то помогал Кэтрин чинить кран на кухне… Из шкафа вывалилась гора женского тряпья. Ого, футболка — это то, что надо. Спортивные брюки — тоже неплохо, правда, будут коротковаты, но ничего… Я оделся и почувствовал себя значительно увереннее.

Но где же моя рубашка? Может, Кэтрин зашвырнула ее на шкаф, чтобы при случае было чем вымыть пол? Я вытянул сверху картонную коробку с легким налетом пушистой пыли и запустил в нее руку. То, что я извлек оттуда, привело меня в кратковременный ступор — моя рука сжимала чей-то скальп! При ближайшем рассмотрении скальп оказался обыкновенным париком — такой прекрасный рыжий парик с роскошными мягкими кудрями. Потом за ним последовали русая коса, блондинистые накладные букли, черные кудри знойной брюнетки, последним на дне коробки остался лежать синий, почти до конца выдавленный тюбик. Я взял его в руки и ошарашенно прочитал вслух ярко-зеленую надпись:

— «Клей для париков».

Далее мелким шрифтом следовала инструкция: «Нанести небольшое количество клея по периметру парика, распределить тонким слоем, выждать не более трех минут, надеть. Внимание: состав водорастворим, горюч. Не нагревать выше пятидесяти градусов. Не разбирать. Беречь от детей».

— Что за ерунда! — Я отшвырнул коробку и задумался. Пора было кое-что прояснить…

Я подошел к столу, чтобы включить настольную лампу. Около пишущей машинки с началом английской статьи о русской мафии, которую я давно уже выучил наизусть, небрежно валялась сложенная пополам половинка ватмана. Автоматически я развернул листок и уставился на серый грифельный рисунок.

На нем была уже знакомая мне девушка с арбалетом, прекрасноокая охотница, застывшая на одном колене. Тетива натянута, стрела вот-вот готова сорваться и взлететь. Жесткие губы… Хищное выражение лица… Восточный разрез глаз… Это была Кэтрин!

Я закрыл глаза, вспоминая, как будто кошмарный сон, слова умирающего Толенкова. Передо мной вставало его меловое лицо. «Я — пас… Теперь твоя очередь… Расправься с этой бабой… От меня ей вот это. — Славка стреляет в окно. И потом: — Она втянула меня… Мне больше не жить…»

Я не верил своим собственным мыслям, я не верил листку бумаги, который дрожал в моей руке. Я не верил самому себе…

С ненавистью и тяжестью в груди, презирая себя самого за то, что собирался сделать, я сел в кресло, поставил на колени телефон. Противно кружилась голова, все плыло и таяло перед глазами. Неужели она… Она… Она… Я чувствовал себя предателем…

За окном уже совсем рассвело. Хлопали двери подъезда — люди спешили на работу. Во дворе рычали моторами разогреваемые машины, соседи за стенкой включили магнитофон с жизнерадостной мелодией.

Я набрал номер справочной:

— Будьте добры, телефон следователя прокуратуры Молодцовой Татьяны Георгиевны.

— Год рождения?

Я задумался, просчитал кое-что в уме и уверенно сказал:

— 1958-й…

Снова набрал номер.

— Татьяна Георгиевна? Простите, что беспокою вас в такую рань… Это Копцев Сергей, ваш подопечный… Да-да, тот, что сбежал… Вы когда на работу приходите? К девяти? Я буду вас ждать. Да, оформите мне, пожалуйста, явку с повинной… Да, я надумал сдаться… Да, я знаю, кто убил Максютова… Да, у меня есть улики… Вы хотите узнать, кто это?.. А вы сидите или стоите?.. Только не падайте со стула, пожалуйста!.. Это американская журналистка Кэтрин Мэйфлауэр!

Вздрогнув от резкого звука за спиной, я замер на полуслове — в коридоре явственно хлопнула входная дверь.

— Положи трубку, — послышался негромкий, очень знакомый голос. Я обернулся.

На пороге комнаты стояла Кэтрин. В ее волосах блестели капли дождя, а в руках опасно поблескивал черный пистолет.

Я опустил трубку.

Мы оба молчали, глядя друг на друга. Я — напряженно и со страхом, она — холодно и спокойно, как будто на что-то решаясь.

Я привстал с кресла.

— Сиди, — отрезала Кэтрин, и я плюхнулся обратно, завороженно глядя прямо в черную бездну дула.

Не опуская пистолет, она молча прошла в комнату, устало бросила сумку на стол и, все еще продолжая целиться в меня, одной рукой выдернула шнур телефона.

— Я мог бы догадаться раньше, — обронил я, следя за ней.

— Возможно. — Кэтрин присела бочком на край стола и снова уставилась на меня жутким оценивающим взглядом. Кажется, она раздумывала, пристрелить меня прямо сейчас или дать еще немного помучиться.

— Ты хочешь меня убить? — мгновенно пересохшими губами прошептал я.

— Неплохая мысль, — холодно бросила Кэтрин. — Жаль, что она пришла мне в голову слишком поздно…

Легкий американский акцент совершенно исчез из ее речи. Теперь это был голос, абсолютно точно и правильно произносивший слова, это был голос, своей правильностью достойный дикторши Центрального телевидения. Теперь ей уже не нужно было притворяться передо мной. Да и правда — зачем, если у нее в руках пистолет и она через пять минут отправит меня на тот свет…

— Что ты хочешь сделать? — напряженно спросил я. Где-то я читал, что убийцам следует заговаривать зубы перед тем, как они тебя собираются прикончить. Будто бы они от этого мягчеют и проникаются жалостью к своим жертвам, отчего им как бы трудно становится их убивать.

— Да вот, думаю пока, как с тобой поступить… Самолет только через четыре часа, а сидеть два часа с трупом очень скучно. К тому же утро, соседи услышат выстрелы… Даже не знаю… — Она с сомнением посмотрела в мою сторону. — Хотя, конечно, можно стрелять через подушку…

— Давай посидим просто так. Поболтаем, — мило улыбаясь, предложил я. — Расскажи мне, зачем ты все это делала.

— Зачем тебе это знать?

— Да так… Интересно все-таки… И вообще, любопытно узнать, как зовут женщину, с которой прожил четыре месяца. Хотя бы перед смертью.

— А ты еще не догадался? — холодно улыбнулась моя бывшая любовь и добавила: — Ну что ж, последнее желание приговоренного — закон для его палача…

Не выпуская пистолет, наморщив от напряжения и боли лоб, левой рукой она сняла свои роскошные, густые, цвета воронова крыла волосы. Под ним оказался ежик коротких светлых волос, как будто только недавно отросших после стрижки наголо. Немного наклонив голову и нахмурив брови, она подцепила ногтем что-то в углу глаза, и через секунду на ладонь выпали две синие контактные линзы.

Я смотрел на нее во все глаза. Сквозь знакомый и еще недавно такой привычный облик постепенно начали проступать далекие, полузабытые черты другой женщины…. Женщины, у которой прохладные руки, которая пахнет подснежниками и талым снегом, которая умеет целовать так, что корчишься в ее постели от сладостного огня…

Устало помассировав припухшие веки, она взглянула на меня ледяными серыми глазами и, не опуская пистолет, каким-то севшим голосом произнесла:

— Ну как тебе бал-маскарад?

Я судорожно сглотнул комок слюны, вставший поперек горла.

— Отлично! — Я смотрел на нее во все глаза, не зная, что еще сказать. В голове вертелся только один вопрос. И я задал его: — Как тебе удалось тогда остаться живой?

— Легко! — Инга спокойно откинула голову на спинку кресла и теперь смотрела на меня из-под опущенных ресниц. Пистолет она все так же держала в руке. — Вышла через дверь и уехала на машине.

— Но ведь… Ведь машина сгорела… Ведь нашли твое обуглившееся тело! — изумленно воскликнул я. — То есть не твое, конечно… Но чье тогда?

— Слушай, у тебя, по-моему, предсмертный приступ любознательности, — с легким раздражением произнесла Инга. — Зачем тебе это знать? Не лучше ли умереть в блаженном неведении?..

— А все-таки, расскажи, — настаивал я, чтобы выиграть хотя бы десять лишних секунд жизни. — Тем более, кажется, я больше никому не смогу рассказать про твои подвиги. Почему бы тебе не поделиться со мной воспоминаниями?

— И правда, почему? Ну ладно… Уговорил… Только вот что… Чтобы мне было спокойнее, я, пожалуй, сначала лишу тебя возможности сопротивляться, а потом…

Переложив пистолет в левую руку, Инга, не спуская с меня настороженного взгляда, одной рукой открыла сумочку, достала приготовленный шприц, в котором плескалась розоватая маслянистая жидкость, и приблизилась ко мне. Ствол пистолета уперся в висок, неприятно холодя кожу. Я дернулся.

— Ну, не надо, Сержи, — мягко сказала Инга голосом той, другой, женщины, которая затапливала меня своей головокружительной нежностью в короткие душные ночи этого жаркого лета. — Не заставляй меня разбрызгивать твои мозги по комнате… Просто ты часа три не сможешь шевелиться, но твоя голова будет светлой и ясной.

Едва моя рука дернулась, чтобы выбить у Инги пистолет, как игла впилась в предплечье, и сразу же по телу прокатилась горячая волна, плавившая кости и превращавшая мышцы в студенистую безвольную массу. С горловым бесполезным стоном я обмяк в кресле, не понимая, что происходит со мной.

Ласково потрепав меня по щеке, Инга с облегчением бросила пистолет на стол, потянулась, как будто встала после долгого сладкого сна, растрепала короткие волосы и весело бросила в мою сторону:

— Ну, так-то лучше! Теперь можно спокойно попить кофейку… Жаль, конечно, что ты не составишь мне компанию… — Она лучилась удовольствием. — Как тебе укольчик? Пойми, Сержи, что я влила в тебя целых полторы штуки баксов так называемого АТТ, и проникнись гордостью! Я с такими трудностями отыскала этот препарат на черном рынке, и он мне влетел в копеечку! К сожалению, одной дозы обычно хватает только на три-четыре часа. Но ты не переживай, через три часа я гарантирую тебе быструю и безболезненную смерть…

— Что со мной? — прохрипел я, пытаясь хотя бы пошевелить пальцами, — бесполезно, такое впечатление, что от моего некогда бодрого и дееспособного тела осталась одна голова, а прочие органы растворились, превратившись в комок пушистой медицинской ваты. Я кулем полулежал в кресле и с ужасом наблюдал за своей мучительницей, которая безбоязненно передвигалась по комнате, наслаждаясь своей безопасностью, и, кажется, в этот момент совершенно не собиралась меня убивать.

Она деловито распахнула шкаф, достала халатик, чистое белье (я следил за ней глазами, мучительно узнавая в ней движения и черты Кэтрин, женщины, которая исчезла так внезапно и так бесповоротно, в какое-то одно мгновение) и бросила мне, улыбаясь:

— Я быстренько в душ, а потом мы с тобой попьем кофейку и поболтаем… У меня была чертовски сложная неделя… Пришлось переводить свои капиталы в швейцарский банк, а это, знаешь ли, не так легко, Сержи… Ну, не скучай…

И она упорхнула, спокойно оставив пистолет на столе.

Я смотрел на черный вороненый ствол и от злости кусал губы, не в состоянии сдвинуться с места. Может быть, крикнуть? Соседи услышат, вызовут милицию, ведь люди так близко от меня — за тонкой панельной стенкой. Они умываются, бреются, едят утренний омлет, провожают детей в школу и уверены в том, что хоть как-нибудь проживут сегодняшний день. Я же, бессильный, как спеленатый младенец, уверен, что сегодняшний день — последний в моей жизни, хотя мой мозг отказывается верить в это!

Я попытался крикнуть — но только неясный хрип вырвался из горла. Губы уже не двигались, словно застыли на морозе, дышать стало трудно, как будто грудную клетку заковали в гипсовый корсет… Я понял, что это конец, — я в полной и безоговорочной власти у этой стервы с ангельским лицом. Я у нее в плену…

Вода в душе шумела недолго…

Совершенно не стесняясь меня, Инга вошла в комнату. В распахнутом халатике виднелось крепкое гибкое тело с дрожащими яблоками грудей, плоский живот никогда не рожавшей женщины и сильные ноги поклонницы тенниса. На матовой коже блестели, переливаясь и дрожа, крупные капли влаги. Что-то негромко напевая под нос, она сбросила махровый халат и стала одеваться, деловито морща лоб, когда ее руки перебирали гору тряпок. Я смотрел на мальчиковую стрижку, делавшую шею длиннее и тоньше, на длинное гибкое тело, тонкие сильные руки — и чувствовал, что, если бы она захотела, я мог бы ее простить. Конечно, это безумие, но я смог бы вынести даже безумие…

Облачившись в костюм, Инга, наконец, вспомнила обо мне и бросила в сторону, не ожидая ответа:

— Ну как дела? Ты не скучал без меня, Сержи? — и со смехом снова вышла из комнаты.

Так разговаривают с кошкой — ласково и безразлично, не ожидая ответа. Так разговаривают с фотографией погибшего человека — без надежды услышать отклик.

Аромат кофе, приплывший с кухни, защекотал ноздри. Инга появилась с бутербродом и чашкой и удобно уселась передо мной. Она не торопилась, приникая губами к чашке и изредка поглядывая на стенные часы…

Она говорила не со мной, бесчувственной куклой, набитой опилками и способной только дико вращать глазами, она говорила сама с собой — так говорят на исповеди, так рассказывают попутчику в поезде историю своей жизни — с уверенностью, что выслушают, поймут и забудут… Забудут навсегда…

Глава 21

— Я задумала сделать это давно… Что именно, ты спросишь? Исчезнуть, раствориться, поменять жизнь, как меняют вытершиеся на сгибах перчатки. Я хотела не просто начать новую жизнь — я хотела стать другим человеком, с другой внешностью, в другой стране, с другими людьми. Я хотела забыть все — детство с вечно пьяным отцом и пришибленной матерью, юность с вечными проблемами безденежья, не слишком удачную супружескую жизнь, и вообще, все, что составляло опостылевшее прошлое некоей особы по имени Инга Абалкина…

Конечно, кое-кому моя жизнь под крылышком банкира Абалкина покажется верхом женского счастья — личные деньги, поездки за границу, лучшие шмотки из престижнейших парижских Домов моды, спортивная машина стоимостью под сто тысяч долларов, поклонение мужчин. И при этом — относительная свобода. Свобода в том, чтобы выйти из дому, пойти в кино, завести любовника, принять дозу для расслабления… И полное отсутствие другой свободы, которую я и признаю истинной, — без необходимости лгать, скрываться, ловчить, приспосабливаться к привычкам одного человека и думать, что о тебе скажет другой, бояться, что удобная жизнь может в один прекрасный момент кончиться, — например, в случае, если муженьку моему, покойному Сашке, вздумается завести себе любовницу, а той вдруг приспичит занять мое место…

И вот, озверев от лжи и скуки, я решила полностью освободиться от осточертевшей мне жизни и начать все заново, набело, с чистого листа. Но, как ты понимаешь, Сержи, без денег такую жизнь не начнешь, тем более за границей. А считать копейки — это не в моем вкусе… Вот я и решила сначала собрать достаточную сумму, а потом под чужим именем, чтобы не иметь проблем с проживанием в Европе, уехать отсюда для той самой новой, незнакомой жизни.

Всю вашу дурацкую шайку под названием Шестая бригада я знала как облупленную. Еще тогда, в шестнадцать лет, я умирала со смеху, глядя, с какой серьезностью вы занимаетесь своими высосанными из пальца играми, достойными постоянных клиентов клиники Кащенко. И еще тогда меня больно укололо то, как вы отнеслись к моему появлению, — как к досадной помехе, разбивающей ваше мнимое мужское братство. И еще тогда мне пришла в голову идея, что было бы неплохо отомстить вам за кривые ухмылки и косые взгляды в мой адрес.

И вот, по прошествии нескольких лет, момент назрел, я решила, что неплохо было бы вашу бригаду немного пощипать, тем более что у многих парней в вашей компании водились деньжата, и немалые. Но чтобы иметь полную свободу действий, свободу от любых, даже малейших, подозрений, Инга Абалкина должна была бесследно исчезнуть и вместо нее должна была появиться другая женщина, не имеющая ни малейшего отношения к ней, не вызывающая подозрений. Дело было за малым — надо было подыскать достойную кандидатуру, которая, с одной стороны, хотя бы мало-мальски походила на меня, пусть самыми общими параметрами — рост, вес, возраст, а с другой — имела бы свободный выезд за границу. Остальное довершила бы косметика и небольшая пластическая операция по изменению формы лица и глаз…

И вот я нашла такую кандидатуру. Это была американская репортерша Кэтрин Мэйфлауэр, которая обреталась в Москве, поскольку была одержима единственной целью — разоблачением русской мафии. Мне было легко с ней подружиться — пара намеков на близость к интересующим ее мафиозным кругам, и она прилипла ко мне намертво. У меня было достаточно времени, чтобы изучить Кэтрин, ее жизнь, ее походку, одежду, повадки, научиться подражать ее акценту и даже коверкать русскую речь. Я досконально изучила ее прошлую жизнь. Ее детство, ее работа в бюро AEN стали моим детством и моей работой. Ее родители — моими родителями. Даже если бы кто-либо из коллег Кэтрин и встретился со мной, то, думаю, они признали бы во мне госпожу Мэйфлауэр — с английским у меня никогда не было проблем, тем более последние три года, обдумывая свою аферу, я занималась с университетским преподавателем, а речь Кэтрин, ее язык, ее взгляды на жизнь, ее любимые книги и ее биографию я знала в совершенстве. Маскировка не потребовала сильного напряжения с моей стороны. Я ждала только нужного момента.

И вот момент настал. Я совершенно случайно узнала, что Коля Ломакин, который непродолжительное время состоял в моих кавалерах, задумал тайно продать ресторан и удалиться от дел. Пятьсот тысяч баксов — слишком лакомый кусок, чтобы я могла пропустить его мимо рта! Но сначала мне нужно было влезть в шкуру этой дурочки Кэтрин и избавиться от своего законного супруга, который рано или поздно мог бы узнать меня и в овечьей шкуре. За остальных кандидатов на тот свет я не беспокоилась — мужчины, как я давно заметила, страшно не наблюдательны. Если женщина сменила блузку — им кажется, что она полностью переоделась, а если женщина перекрасила волосы или надела парик — им кажется, что перед ними другая женщина.

Я проверяла этот факт несколько раз на своем покойном супруге и, смею тебя заверить, добилась прекрасных результатов — он проходил мимо меня, как будто мимо незнакомого человека, а потом очень удивлялся, когда я рассказывала ему, что сидела за соседним столиком в ресторане и собственными глазами видела, как он миловался с очередной своей пассией… Но при близком контакте, конечно, номер с переодеванием и пластической операцией провалился бы, уж кто-кто, а мой законный супруг наизусть знал все заветные места моего тела, и это знание я никак не могла бы выбить из его головы.

Так вот, удобный момент настал. Как совершить долгожданную метаморфозу, я давно уже придумала. Я узнала, что Кэтрин взяла отпуск для поездки на родину и две недели ее гарантированно никто не хватится, — такой момент нельзя было упускать. Родителей или мужа у нее не было, так что с этой стороны я была абсолютно застрахована, но на всякий пожарный через знакомого охранника в американском посольстве пришлось отправить факс с сообщением, что госпожа Мэйфлауэр командирована в Южную Африку по собственной просьбе.

Но, кроме безопасности, мне нужна была еще и правдоподобность, чтобы никто не мог сомневаться, что в сгоревшем доме находится именно Инга Абалкина, и никто другой…

Спектакль был разыгран как по нотам. Ты сразу же клюнул на меня — как я и ожидала… Впрочем, если бы не ты — то кто-нибудь другой… Например, хотя бы Божко — какая разница, вы все воображаете, что между ног у вас райские кущи, способные осчастливить любую женщину… С десяток человек видели, как из ресторана мы уехали вместе. Такой момент нельзя было упускать… Поздно ночью я позвонила Кэтрин и сказала, чтобы она срочно ехала ко мне на дачу, ее ждет один интересный человек, связанный с русской мафией. Для этой безумной такие слова были все равно что сыр для оголодавшей мыши… Когда она приехала, ты уже спал наверху — небольшая доза клофелина только поспособствовала твоему крепкому сну. Кэтрин тоже оказалась милой послушной девочкой — безропотно выпила вино и вырубилась, как я и ожидала.

Все было очень просто. Я достала пару канистр бензина из машины — ну и тяжеленные они были, сволочи, попробуй побегай с двадцатью килограммами наперевес по винтовым лестницам огромного дома! Один щелчок зажигалки — и полыхнуло будь здоров! Потом я села спокойно в машину Кэтрин и уехала с дачи. Честно говоря, ни твоя судьба, ни судьба абалкинской любимой собачонки, Норда, меня особенно не волновали, я была уверена, что вы вскоре окажетесь на небесах…

Но я ошиблась… Не знаю, к сожалению или к счастью…

Как я и ожидала, узнать в сгоревшей Инге Абалкиной американку Кэтрин было невозможно, к тому же я заблаговременно позаботилась и изъяла свою больничную карточку, где фиксировались все визиты к стоматологу — чтобы затруднить идентификацию трупа по зубам. А ты, чудом выбравшись из огня, естественно, подтвердил как на духу, что находился в ту ночь со мной вдвоем.

Случилось все, как я и рассчитала. Кэтрин сгорела, как безмолвная овечка, у меня оказалась в распоряжении ее машина, ее квартира, ее документы и ее облик. Две недели провалялась я в загородной косметической клинике с совершенно синим, опухшим от операции лицом, но зато через месяц вышла оттуда совершенно новым человеком — опытный хирург приподнял углы глаз к вискам, сделал нос плоским, как у японки, натянул кожу на скулах, введя небольшие силиконовые подушечки. Теперь отступать было некуда.

Небольшой грим и парик цвета воронова крыла, довершили начавшееся перевоплощение, и теперь меня бы никто не узнал, даже мой родной папаша-алкоголик, который и сейчас еще сшибает на чекушку у пивной около «Сокола». Единственное, что было действительно неудобно, — то, что парик мог от воды или пота намокнуть и отклеиться от кожи, поэтому, занимаясь с тобой любовью и водными процедурами в Серебряном Бору, приходилось всегда быть на стреме. Однако я с честью выдержала это испытание — ну и нервные последние полгода у меня были! Но вернемся к нашим баранам…

Я получила полную свободу действий, но, чтобы насладиться ею, сначала нужно было избавиться от бывшего супруга, что и было сделано мною с огромным удовольствием.

Пропуск в бывший дом, где я прожила целых пять лет, у меня, естественно, был, были и ключи от квартиры. Небольшая операция с джакузи конечно же моих рук дело — правда, я терпеть не могу возиться со всякими проводами и панически боюсь электричества. Но что не сделаешь ради идеи! Когда как-то зимой, когда у нас сломалась ванна, приходили специалисты для ремонта мотора, я хорошенько разузнала от них, как, что и с чем соединять. Также я прекрасно знала привычку своего супруга нежиться в джакузи перед сном и рассчитывала на это, чтобы неспешно покопаться в домашнем сейфе, где хранились несколько сот тысяч баксов на черный день и документы на виллу в Швейцарии. Правда, несчастный случай оказался шит белыми нитками, но меня это не особенно волновало — сейчас любое убийство банкира сваливают на заказуху, и мне не стоило беспокоиться из-за чрезмерной догадливости милиции…

Потом настала очередь пощипать Ломакина. Я рассчитывала, что он не будет хранить чемоданчик с полумиллионом баксов в банке, и, в общем, оказалась права. Угнать его машину для меня было парой пустяков, за триста тысяч я наняла спившегося автослесаря, и он подпилил на ломакинской «семерке» рулевую сошку. Но к сожалению, временно потеряв связь с членами вашей дурацкой бригады, я не могла знать, что буквально сразу же после угона Коля продал свой битый рыдван Савоськину. Поэтому в принципе не моя вина, что Эдик разбился… Зла я на него не держала, хотя он и видел, как я пыталась войти в свою бывшую квартиру, чтобы взять кое-какие вещи, и это могло мне помешать… Ну да раз так получилось… Бог с ним!..

Моя теория о том, что меня никто не узнает, блестяще подтвердилась во время похорон Абалкина, на кладбище, где мы с тобой и «познакомились». Ты, несмотря на то что месяц назад провел со мной бурную ночь, принял меня за совершенно незнакомую женщину, и я тогда подумала — неплохо заиметь осведомителя в стане врага, это может пригодиться… Кроме того, в физиологическом плане мне нужен был постоянный любовник, который мог бы помочь мне расслабиться. Ты был совсем неплохим кандидатом на эту роль… Ну-ну, Сержи, не обижайся. В моих устах это звучит как комплимент, поверь…

Выяснить, где Ломакин прячет свои деньги, я никак не могла, но рассчитывала, что они лежат в сейфе ресторана «Красный петух». Пришлось побывать у него дома с разведкой (у меня был слепок ключей от квартиры), но безрезультатно, поэтому, сделав парочку предварительных звонков, мне пришлось устроиться в эту французскую забегаловку официанткой. Но Ломакин был слишком осторожен и ключи от кабинета никому не доверял. Тогда я решила его убрать, он мне мешал. Нет человека — нет проблемы, рассуждала я, а полмиллиона баксов бесследно пропасть не могут, и где бы они ни были — я их найду! Склонность к ботанике помогла мне в этом. Ложные шампиньоны, собранные на Лосином острове, я смешала с настоящими, узнав от повара, который охотно ко мне клеился, что готовится новое меню и в нем есть блюдо с грибами.

К сожалению, денег в сейфе не оказалось, Ломакин умер, узнать у него о спрятанных капиталах было уже невозможно, и я задумалась… Мой план был под угрозой срыва. Я знала, что Ломакин состоит в дружеских отношениях с Загорским, и сделала ставку на то, что этот полоумный изобретатель в курсе всех дел своего приятеля.

Загорский в это время отдыхал на юге, о гибели Ломакина он ничего не знал, и я немедленно вылетела в Сочи. Мне удалось заново познакомиться с Антоном, инсценируя изнасилование, от которого он меня будто бы спас. Мне пришлось обхаживать его чуть ли не неделю, пока он не проболтался в подпитии, что хранит кейс с полумиллионом баксов в подвале на своей дачке…

Не моя вина, Сержи, что Загорский пошел купаться пьяным и утонул. Тут, как мне кажется, произошел действительно несчастный случай. Я ведь не тащила его в воду, он полез сам!

Вернувшись домой, я первым делом разузнала, где дача Загорского, и сразу же рванула туда. Но мне катастрофически не повезло, я опоздала на каких-нибудь полчаса — белая, очень знакомая «Волга» уже отъезжала от дома. Я спустилась в подвал, проверила, что чемодана там нет, — и при этом в спешке выронила зажигалку, которую ты у меня как-то оставил, и помчалась догонять Божко. Но что я могла с ним сделать на дороге, преследуя его колымагу на новеньком «БМВ» Кэтрин? Не нападать же на него на глазах у тысяч людей, могли ведь и поймать…

Я решила, что деньги Артур обязательно повезет близнецам и последняя возможность перехватить их — только при подъезде к клубу. Я обогнала его машину, оставила «БМВ» за два квартала в глухом тупике и минут пять нервно поджидала приезда Артура в «шевроле» в узком переулке около служебного входа. Я все рассчитала — мощный «кенгурятник» на джипе и подушки безопасности защитили бы меня от удара, а пока Артур находился бы в шоке от столкновения, я безболезненно изъяла бы у него кейс с деньгами и смылась. Максимум, что ему грозило, — пара переломанных ребер и сотрясение мозга, не больше…

И все было бы так, как я задумала, но в последнее мгновение Артур попытался выскочить из машины и по нелепой случайности прямым путем отправился на тот свет. Без помех я вынула кейс и спокойно скрылась в клубе, понимая, что меня будут искать по всем окрестным улицам, но никак не в «Обезьянах».

К сожалению, мне опять не повезло — Толенков из подвального окна видел столкновение и обнаружил меня, когда я самозабвенно отплясывала в клубе рок-н-ролл. Я удачно спрятала от него кейс с деньгами в дамском туалете, однако пришлось пообещать ему половину доли, если он скроет все от близнецов и выпустит меня. Мне удалось убедить его, что я знаю, где Божко спрятал деньги Ломакина, — у Гофмана. Толенков не стал кочевряжиться и даже согласился мне помогать… К тому же он одно время был моим любовником и даже, как ни странно, обрадовался, что я внезапно воскресла. Это именно он предложил план, как подставить тебя в бане с жучком и отвести от себя подозрение братьев. К сожалению, Слава был труслив и невыносимо жаден… Поэтому когда я решила от него освободиться и изъять свою законную половину ломакинских денег, то передо мной не стояло дилеммы, оставить его и дальше коптить небо или отправить к праотцам. Ты спутал мои карты. Но об этом в свое время…

Я отдала Толенкову синий «БМВ» Кэтрин, и мы договорились, что он возьмет на себя Славу Маленького, — это дало бы мне короткую передышку для новой аферы. Толенков настаивал, что Гофмана нужно убрать, чтобы без спешки покопаться в его вещах. Я долго сопротивлялась, но Толенков упорствовал с бараньей настойчивостью — пришлось согласиться, и, очевидно, зря. Этот дурак стрелял в него и не попал — а еще был телохранителем у моего мужа! Гофман становился очень опасен, потому что мог обратиться в милицию или раскрыть все близнецам, но, слава Богу, он предпочел тихо смыться.

Я всегда была против применения огнестрельного оружия! Много шуму, а результата ноль. По-моему, адски трудно попасть с во-от такого большого расстояния во-от такой маленькой пулечкой в во-от такое маленькое сердечко… Я всегда старалась все точно рассчитать, а потом действовать, и теперь ужасно жалею, что связалась с этим костоломом Толенковым! Без него все было бы и тише и надежнее… Это он заставил меня преследовать Гофмана по дороге в аэропорт, боясь, что тот скроется с деньгами Ломакина (а денежки-то я давно спрятала в надежном месте!), это он заставил меня подняться в квартиру после убийства, чтобы проверить, нет ли там припрятанных денег, — в это время он ждал меня в машине во дворе. Как ты знаешь, вместо денег я совершенно неожиданно обнаружила там твою персону. Впрочем, нам это было даже выгодно — ты оставил кучу своих «пальчиков», в том числе и на «ПМ», из которого Толенков расстрелял Славу. При возникшем подозрении можно было подкинуть в твою квартиру пистолет и свалить убийство Гофмана на тебя, тем более что твое алиби не мог подтвердить никто, разве что я сама…

До сих пор кусаю локти, что я связалась с такой бестолочью, как Толенков. Я рисковала из-за него жизнью за рулем «БМВ» во время расстрела на мосту, а он даже не смог как следует прикончить Гофмана. Пришлось мне лично довершать начатое дело… Слоновья доза сердечного средства — и Слава прямым ходом отправился на небеса. И заметь, без стрельбы, взрывов и прочей мужской пиротехники. Все чисто, стерильно, безопасно. Оправдание — сердце не выдержало. Опять мой любимый несчастный случай!

Но дальше Толенков не угомонился и вознамерился расквитаться с близнецами. Мне это было, конечно, совершенно ни к чему, это не вписывалось в мои дальнейшие планы — я знала, что у нашего попика в Троепольском есть такая икона, за которую западные коллекционеры отвалят не меньше лимона гринами — а это очень неплохой куш… Наш отец Амвросий оказался легкой добычей — колеблющийся огонек свечи, белое одеяние (я изображала саму себя, вернувшуюся с того света) — и он сам бросился с колокольни, мне даже не пришлось толкать его в спину… Игорек Копелян всегда был таким впечатлительным мальчиком. За что и поплатился…

Постепенно события закручивались в тугой узел, и мне становилось трудно управлять ими. Толенков требовал расправы с близнецами, его жадность и трусость разгорались все больше и больше, и тогда я решила, что пришло время от него избавиться, к тому же «БМВ» покойной Кэтрин, разъезжавший по Москве, тоже представлял собой определенную опасность. Не люблю громких взрывов, но иногда они все же необходимы… Короче, я решила убрать Толенкова твоими руками.

Но кто же знал, что ты надерешься до безобразия и прицепишь взрывное устройство, за которое я выложила почти десять тысяч баксов, под задницу этим бритоголовым дурачкам, вместо того чтобы подсунуть его Толенкову! Если бы я знала, что так случится, то заранее придумала бы, как заодно сорвать изрядный куш с близнецов. Не пачкаться же зазря!

Но события развивались уже без моего участия. Поневоле начинаешь задумываться, что моя собственная, высосанная из пальца идея о том, что рано или поздно смерть настигнет всех членов вашей штурмовой бригады, начала сбываться самым неожиданным образом!

К сожалению, ценной иконки, которую я рассчитывала добыть после визита к Амвросию, на месте не оказалось, там висела какая-то дешевая подделка, не имеющая ни малейшей ценности (как объяснил один искусствовед, когда я притащила ему эту мазню), а настоящее «Благовещение Божьей Матери» оказалось переданным на реставрацию нашему гению, Леонардо Недовинченному, которого я знала как облупленного, — Максютову. Выкрасть икону из мастерской было невозможно — сигнализация, сейф и прочие дурацкие штучки… Здесь требовалась разведка боем и мое личное участие. Но теперь мне мешал уже ты — ты поселился у Рината, совал свой нос в любую щелку, да еще и бегал ко мне со всеми своими подозрениями. И более того — начал даже меня подозревать! Меня!

Твое заключение в колодце мне обошлось совсем недорого — меньше штуки баксов за все. Но какой был спектакль! Я видела, как ты косился на мою расстегнутую кофточку, и на языке у тебя вертелся один-единственный вопрос: не изнасиловали тебя, дорогая? Нет, дорогой, не изнасиловали! Зато я избавилась от твоей навязчивой опеки и несколько истерического участия в событиях.

Что было дальше, ты, наверное, догадываешься… По необходимости целясь в лоб из арбалета нашему гению, я не могла упустить такую уникальную возможность и влепила стрелу аккурат в глаз, который, надо признаться, уже с удивлением узнавания рассматривал мои прелести. Правда, повторяю, лужи крови не в моем вкусе… Ранее я планировала обездвижить Рината тем самым уколом, который в конечном счете достался тебе, а потом уже отравить газом, инсценируя самоубийство. Но так уж получилось, пришлось пустить немного красной жидкости…

Забрав икону, мы с Толенковым (а именно он открывал сейф, не все же мне одной стараться) тихо слиняли. Я даже не предполагала, что все сложится так удачно и убийство Рината повесят на тебя. И уж конечно, я не предполагала, что эта сволочь Толенков задумает играть против меня, чтобы забрать все деньги, а самому выйти сухим из воды. Пока я занималась переправкой иконы дипломатическим багажом в Австрию, он вдруг вспомнил, что ты его старинный друг, решил тебя вытащить из тюрьмы и привлечь к игре против меня. Двое мужчин против бедной, беззащитной женщины — тебе не кажется, что это не слишком-то благородно?

Но Толенкову не удалось навредить мне! Как там говорится — кто с мечом придет, от меча и погибнет! Я слышала о перестрелке в клубе и о двух трупах, найденных там. Но вообще-то я надеялась, что один из этих трупов — твой, и поэтому даже не волновалась за дальнейшее. Но наверное, кому-то из приятелей Толенкова повезло гораздо больше, чем тебе… Повезло потому, что он уже умер, а тебе еще только предстоит не слишком приятный переход в мир иной. Но уж о том, чтобы он обязательно случился, я позабочусь сама…

А потом… Деньги у меня есть, вилла в Швейцарии, икона уже в надежном месте… Симпатичная пожилая парочка австрийских дипломатов поможет мне пройти через зеленый коридор в аэропорту, и — прости прощай, немытая Россия!

Отставив в сторону пустую чашку, Инга потянулась, деловито посмотрела на часы и сказала озабоченным голосом:

— Ого, нужно торопиться… А я еще без грима…

Буравя ее умоляющим взглядом беспомощного щенка, я надеялся на чудо — на милицию, на мадам Молодцову, врывавшуюся в комнату с эскадроном бойцов СОБРа, на соседку, пришедшую занять соли, на землетрясение, на всемирный потоп… Но чудо не спешило появиться. И я покорно ожидал своей участи, издавая горлом только бессвязные умоляющие хрипы…

Через несколько секунд Инга надела парик, подкрасилась и внезапно превратилась вновь в прежнюю Кэтрин — Кэтрин, к которой я так привык, милую женщину с гладкими черными волосами и синими глазами, красиво приподнятыми к вискам.

Кэтрин, то есть Инга, деловито собрала небольшой чемоданчик, просто, как зажигалку, сунула в карман небольшой пистолет, а потом, оглядев меня оценивающим взглядом, достала из сумки небольшую коробочку, завела ее, как часы, и легким ударом туфли отправила прямо под кресло, в котором я валялся бесформенным ватным кулем. Очевидно, это было взрывное устройство.

— Ну все, — с облегчением произнесла она. — Финита ля комедия!.. Через два часа я буду уже в воздухе, как, впрочем, и ты. — Она деловито подкрасила губы, взяла в правую руку сумочку, а в левую — чемодан.

Я смотрел на нее затравленным взглядом гибнущего животного.

— Ну что, Сержи, — ласково произнесла Инга, то есть Кэтрин, подходя ко мне. — Прощай! Не надо, не провожай меня! До встречи на том свете!

Она легко чмокнула меня в щеку, подхватила чемодан и, уже стоя в дверях, обернулась ко мне и сказала:

— И, пожалуйста, не обижайся на меня… Сам понимаешь, что я не могу поступить иначе. Логика событий того требует. Ты — тринадцатая и последняя моя жертва, включая Кэтрин… Прощай! Ты остался один из всех! Или один за всех?.. Прощай!

За ней гулко хлопнула входная дверь.

Описать те два часа моей жизни, которые легко могли бы стать последними, у меня нет ровно никаких сил. Я был песчинкой мироздания, травинкой под колесами самосвала, мыслящим тростником, которого ломали снова и снова…

Бомба под моим креслом все тикала и тикала, а я не мог пошевелиться, чтобы достать ее, не мог убежать или хотя бы отползти… Мне достались в удел семь тысяч двести бесконечно длинных и бесконечно коротких секунд, и самое ужасное, что я знал — они действительно последние. Прямо перед глазами висели часы с кукушкой. Кукушка каждые полчаса вылетала из своего домика и издевательски хохотала мне в лицо. А там, под креслом, небольшая коробочка все тикала и тикала… Тикала и тикала… Тикала и тикала… Я чувствовал, как медленно схожу с ума…

Вот кукушка вылетела в третий раз, и это означало, что жить мне оставалось меньше получаса…

А Кэтрин, то есть Инга… Инга, то есть Кэтрин… Я как будто видел внутренним взором, как она проходит паспортный контроль в аэропорту, идет через «зеленый коридор», стоит на взлетной полосе, ожидая посадки в лайнер, и ветер бросает ей в лицо пригоршни мелкого сентябрьского дождя…

…А часы все тикали и тикали…

Оставалось двадцать пять минут до взрыва. Я попытался пошевелить рукой… К каждому пальцу была как будто привязана пудовая гиря, но все-таки они едва заметно оторвались от мягкой обивки кресла и на мгновение повисли в воздухе — кажется, действие укола начало ослабевать. Еще минут через пять я мог дернуть рукой (до взрыва оставалось десять минут), потом шевельнул ногами и, попытавшись рывком встать, беспомощно свалился с кресла на пол…

…Последний раз оглядев серую землю с зависшей над далеким городом дымкой, Кэтрин села в самолет. Летчики грели двигатели перед взлетом….

…Но это было уже что-то! Я пробовал ползти, ноги и руки беспомощно волочились, мешая телу перемещаться, но мне все же удалось сдвинуться сантиметров на двадцать. Часы показывали пять минут до взрыва…

…«Внимание! Дамы и господа! — торжественно сказала вышколенная стюардесса. — Пристегните привязные ремни! Ladies and gentlemens! Attention please!..»

Кэтрин послушно пристегнулась и, улыбаясь, смотрела в окно на серое здание аэропорта…

…Еще двадцать сантиметров… Четыре минуты…

…Самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу…

…Еще немного, еще двадцать сантиметров. Три минуты…

…Взвыли моторы, и белоснежный лайнер застыл в предстартовом ожидании…

…Еще сантиметров двадцать… Две минуты…

…Разбег по дорожке… Дрожание фюзеляжа… Спокойные лица пассажиров… Спокойное лицо Кэтрин…

…Еще полметра… Одна минута…

…Та немного тревожная минута, когда шасси отрывается от земли… Счастливая улыбка Кэтрин…

…Минута закончилась… Я прикрыл голову руками… Часы, размеренно тикающие под креслом, внезапно остановились и оглушительно затихли. Взрыва не было!..

…Самолет медленно, натужно набирал высоту… Кэтрин прислушалась — какое-то странное сипение в салоне слева. Может быть, кажется? Самолет заваливается на левое крыло… Ее улыбка испуганно сползла с лица…

…Три минуты после взрыва, четыре минуты после взрыва… Взрыва не было! Я перевернулся на спину! Силы понемногу возвращались, но встать я пока не мог — лежал на спине и счастливо пялился в потолок, не веря в то, что еще жив…

…Стюардесса с приклеенной улыбкой на губах проследовала туда и обратно по салону. Кэтрин проводила ее тревожным взглядом. Самолет еще сильнее завалился на левое крыло, и все в салоне накренилось. Сипение усилилось. Француженка впереди что-то весело щебетала своему спутнику, показывая в иллюминатор на серо-желтую землю с редкими пучками зеленого леса… Самолет выпрямился, а потом снова лег на левое крыло… Кэтрин испуганно огляделась…

…Я подполз к телефону, вставил вилку в розетку, набрал, изнемогая от собственного бессилия, номер…

…Самолет начал снижение… Кэтрин испуганно привстала. Стюардесса с приклеенной улыбкой усадила ее на место:

— Не волнуйтесь, самолет выполняет маневр…

… — Это Копцев… Она только что вылетела в Цюрих…

Язык еле ворочался во рту…

…Вновь в окошке показались серебристые ангары аэропорта… Пассажиры удивленно залопотали на всех языках мира… Кэтрин вжалась в кресло.

— Дамы и господа! По техническим причинам, в связи с неисправностью двигателя, самолет произвел вынужденную посадку в аэропорту Шереметьево. Экипаж самолета приносит свои извинения за задержку. Просим освободить салон и пройти в здание аэровокзала. О вылете рейса будет объявлено дополнительно…

Я потом видел кадры видеозаписи задержания Инги Абалкиной в аэропорту Шереметьево…

Вот ее напряженная фигура стоит у окна в зале ожидания… Двое сотрудников в штатском приближаются к ней… Она видит их, мгновенно оборачивается, и маленький черный пистолет в ее руке беззвучно подрагивает от выстрелов… Потом она падает…

Лужа крови на бетонном полу… Она лежит лицом вниз, как будто плачет в подушку…

Я вот что думаю… Может быть, она совсем не хотела, чтобы та чертова машинка под креслом взорвалась? Ведь могла же она меня запросто пристрелить, но не сделала этого… Может быть, я был для нее не просто удобным парнем Сержи, который удовлетворял ее «физиологические потребности»? Ведь было же еще что-то?.. Ведь было же!.. («Романтик! Неисправимый романтик», — говорила обо мне моя бабушка, и, кажется, она была права…)

Но как я могу забыть слова, которые как будто приснились мне одним тихим апрельским вечером: «Никогда не верь ничему плохому обо мне! Никогда…»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Светлана Успенская
Посмертная маска любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21